— Ты всегда была такой. С самого детства я тебя терпеть не могу.

Кана Арима метнула острый взгляд на Акане Курокаву, словно намереваясь убить.

Ее блестящие, красивые темные волосы, внимательный взгляд. Стройные, длинные конечности. Изысканная женская фигура, идеально сочетающаяся с элегантной блузкой с бантом и юбкой-русалкой.

Внешность Аканэ Курокавы была поразительной; ее данные позволяли ей быть успешной моделью. Это был тип спокойной красоты, которой Кана не обладала.

Однако Аканэ, казалось, не считала себя особенно красивой; такое поведение заставляло окружающих воспринимать ее как «элегантную», «обладающую добродетелью скромности», «идеальную японскую женщину». Все эти аспекты сводили Кану с ума.

Но больше всего раздражала эта «элегантность» — сторона, которую Аканэ никогда не показывала Кане.

— Это я тебя терпеть не могу. Ты всегда такая самодовольная.

Аканэ, которая всегда вела себя как леди перед другими, по какой-то причине всегда говорила все, что думала, при столкновении с Каной.

— Что? Когда это я была самодовольной?

— Ты вообще осознаешь себя? Каждый раз, когда ты дышишь, ты пытаешься навязать себя в разговоре.

Острый взгляд Аканэ был направлен прямо на Кану.

— Ты явно пыталась показать свое превосходство, говоря такие вещи, как «Он и я практически друзья детства» и «Я знаю его лучше всех».

— Но это же чистая правда, наши отношения с ним начались раньше.

— Даже если у вас были отношения, я уверена, что они были нежеланными. К тому же, вы не общались все это время.

Увлекшись ситуацией, Аканэ смотрела свысока на маленькую Кану.

Эта девушка такая раздражающая. Кана начала скрежетать зубами.

Как могла девушка с такой склонностью к резкости занять первое место во всех крупных рейтингах популярности? Мужчины, поддающиеся обману, — это одно, но настоящая загадка — как даже женщины так ее любят. Неужели люди в наши дни действительно настолько слепы?

— Кстати... — сказала Кана с обиженным лицом. — Разве ты не слишком хвастаешься в последнее время? Ты постоянно публикуешь посты, намекая на свои свидания с ним.

— А? — Аканэ уставилась на Кану с озадаченным видом. — Ты читаешь мои посты? Ты, кажется, слишком интересуешься для кого-то, кто «не может меня терпеть».

— Аргх! — Кана почувствовала себя загнанной в угол неожиданным ответом Аканэ. Однако она не собиралась отступать.

— Я имею в виду, я не могу не заметить, когда твои последние посты такие смешные. Это как наблюдать за пробуждением юной девы, открывшей для себя поэзию. Например, что это за «Как лепестки, разнесенные ветром, мои чувства рассеялись. С каждой нежной улыбкой, что угасает, весна опускается на мою грудь». Девушка, это слишком! Я едва могу дышать.

— Ах... — пробормотала Аканэ, ее щеки покраснели. Даже она понимала, насколько нелепыми были такие посты.

— Это было просто моей попыткой войти в роль для следующего драматического сериала, мое агентство... То есть, Кана-тян! Мы договорились не затрагивать личную жизнь здесь.

— «Каждый раз, когда я смотрела в твою улыбающуюся лицо, мое сердце было как ветер персиков». Это просто вершина вымысла. Что вообще такое «ветер персиков»? Лучше я сделаю скриншот, это будет такая неловкая память в будущем.

— Кто бы говорил! Твоя «перцовая тренировка» — вот настоящая неловкая память!

Теперь очередь Каны была получать удар. Она мучилась, словно старая рана открылась.

— Ты любишь это вспоминать, да? Эта песня разлетелась с полок, так что это круто, а не неловко.

— Ах, но ты была такой милой тогда. Ты двигала попой вот так, пела и танцевала с этим перцем...

— Ладно, ладно! Хватит! Ни слова больше!

Кана скрестила руки перед лицом, образуя большой крест, блокируя замечание Аканэ. Ее разум не мог вынести больше этого обсуждения.

С другой стороны, смущение Аканэ было не меньше — её уши покраснели до кончиков. Обычно она выглядела хладнокровной и невозмутимой, но сейчас её лицо пылало.

— Ладно, не вижу смысла продолжать, — пробормотала она.

Кана бросила взгляд на настенные часы в репетиционной комнате — уже десять вечера. Они пришли сюда в восемь, что означало, что на этот бессмысленный спор ушло два часа.

— Ха-а… — Кана глубоко вздохнула. — Кажется, мы слегка переборщили.

— Ага, — отозвалась Аканэ, поднося руки к вискам, словно у неё разболелась голова. — Хотя это всего лишь должна была быть обычная этюдная тренировка…

Кана Арима и Аканэ Курокава были выбраны на главные роли в постановке, премьера которой намечалась на следующий месяц. «Сёстры в терновнике» — новая работа известного режиссёра, история о двух сёстрах, влюблённых в одного мужчину.

С момента их последнего совместного проекта прошло уже несколько лет. Тогда, в фильме «Пятнадцатилетняя ложь» Таиси Готанды, они ещё только начинали строить свою актёрскую карьеру. Теперь же обе стали признанными молодыми актрисами с крепко сложившейся репутацией.

Как бы Кане ни хотелось этого признавать, им действительно нужно было немного попрактиковаться вне репетиций, чтобы снова научиться чувствовать друг друга в кадре. С этой мыслью она два дня назад нехотя предложила Акане позаниматься вместе. Та сразу же согласилась и забронировала для них репетиционный зал, принадлежащий театральной труппе «Лала Лай», в которой она состояла.

Встретившись здесь, они решили разыграть этюд, чтобы лучше прочувствовать своих героинь. Темой выбрали сюжет, схожий с тем, что был в фильме: «Две сестры, влюблённые в одного мужчину».

Однако стоило им начать, как упражнение мгновенно скатилось в их обычные препирательства. О планах они быстро забыли, а следующие два часа превратились в перепалку, где каждая выплёскивала всё, что накопилось на душе.

— Эх… — Кана вздохнула, осознавая, насколько бессмысленно они потратили время. — Кажется, я слишком наивна. Думала, что теперь, когда мы стали взрослее, всё будет по-другому, но мы по-прежнему как вода и масло.

— Ага, — усмехнулась Аканэ. — Ты, как и раньше, со своим жалким и скверным характером.

— Тебе язык не прищемить, да? Почему ты только со мной такая резкая?

— О чём ты? Я веду себя естественно со всеми. Может, это у тебя восприятие искажённое?

— Единственное, что здесь искажено, — это твоя упрямость.

Кана надулась и снова вперилась в Акану взглядом. Та, не моргнув, уставилась в ответ. Это был вызывающий, дерзкий взгляд — ни одна не собиралась уступать.

— И характер у тебя просто замечательный, — с сарказмом протянула Кана.

Аканэ жутко раздражала, но у них не было времени на эти бессмысленные дуэли взглядами. Обе занятые актрисы, обе востребованы — и ни одна не может позволить себе тратить время на детские споры.

Похоже, Аканэ подумала о том же, потому что первой отвела взгляд.

— Давай уже возьмёмся за дело.

Кана лишь лениво пожала плечами:

— Ну да…

Этот синхрон тоже был для них привычным.

Кана запрокинула голову, глядя в потолок.

— Надеюсь, с этим спектаклем всё будет в порядке…

— Это даже немного ностальгично. Напоминает мне одно прослушивание.

— Прослушивание? — Кана наклонила голову. — Ты про это?

— Нет, — покачала головой Аканэ. — Гораздо более давнее.

— Неужели… про то, где была Богиня?

— Ага, то самое.

— Понятно…

Тёмные глаза Аканэ сузились, словно она смотрела в далёкое прошлое.

Кана тоже принялась копаться в своих воспоминаниях.

Её прошлое полно горьких моментов.

Чтобы актриса смогла по-настоящему погрузиться в роль, ей нужно не просто забыть о своём прошлом, а уметь отстраняться от него. Если не держать дистанцию, даже случайная эмоция может исказить созданный образ.

Но сейчас на лице Аканэ отражались привязанность к прошлому и сожаление о болезненных воспоминаниях. Выражение, которое было бы трудно передать в сценарии.

— Ты всегда была такой. С самого детства терпеть тебя не могу.

Кана Арима сверлила Аканэ Курокаву резким взглядом охотника, выслеживающего добычу. Её цель? Сияющие, прекрасные темные волосы, вдумчивый взгляд и длинные, стройные ноги. Изящная женственная фигура, которую идеально дополняли блузка с бантом и юбка-русалка, придающие образу зрелости.

«Ну, если говорить чисто о внешности, то да, она сногсшибательна. Захотела бы — стала бы успешной моделью». Аканэ Курокава обладала той безмятежной красотой, которой не было у Каны.

И всё же Аканэ, казалось, не считала себя какой-то особенной красавицей. Благодаря такому поведению за ней закрепилась репутация «элегантной», «наделенной добродетелью скромности» и «идеальной японской женщины» (1). И всё это до безумия бесило Кану.

[П. П. Идеальная японская женщина известная как «Ямато-надэсико» (яп. 大和撫子) — это традиционный идеал женщины характеризующийся скромность, верность, мудрость и покорностью. Она ставит интересы семьи выше личных, умело ведет хозяйство, поддерживает мужа и воплощает женственность следуя патриархальным ценностям.]

Однако больше всего раздражала эта самая «элегантность» — сторона, которую Аканэ никогда не показывала ей.

— Это я тебя здесь терпеть не могу. Вечно ты мнишь о себе невесть что.

Перед другими Аканэ всегда вела себя как истинная леди, но почему-то с Каной она никогда не лезла за словом в карман.

— Что? Это когда это я «мнила о себе»?

— У тебя совсем нет самообладания? В каждом разговоре ты пытаешься меня перещеголять.

— Ты явно пыталась выставиться, заявляя вещи вроде «Мы с ним, по сути, друзья детства» или «Я знаю его лучше всех».

— Разве говорить правду теперь преступление? Мы близки с детства, всё просто.

— Пожалуйста, ты скорее была пиявкой, от которой он не мог избавиться. И давай честно: мы обе знаем, что всё это время вы особо и не общались.

«Опять она за своё, строит из себя великую». Аканэ фыркнула, свысока поглядывая на миниатюрную фигуру Каны.

«Эта дрянь — сущая заноза в заднице». Кана стиснула зубы.

Как девушка, столь открыто резкая с ней, умудрялась занимать первые строчки во всех рейтингах популярности? То, что мужчины велись на это — полбеды, но главная загадка заключалась в том, почему она нравилась даже женщинам. Неужели люди в наши дни настолько слепы?

— Кстати… — Кана скривилась от негодования. — Не слишком ли ты зазвездилась в последнее время? Понавыкладывала кучу постов, хвастаясь вашими свиданиями.

— А? — Аканэ озадаченно уставилась на Кану. — Ты следишь за моими постами? Какая завидная заинтересованность для той, кто «терпеть меня не может».

— Аргх! — Кана почувствовала себя загнанной в угол из-за быстрого ответа Аканэ. Однако отступать она не собиралась.

— Просто я не могу пройти мимо, когда твои посты такие смехотворные! Это похоже на пробуждение юной девы, открывшей для себя поэзию. Типа, что это вообще такое? «Мои чувства — как почки, разносимые ветром. Пока нежные улыбки опадают лепестками, в моём сердце расцветает весна». Дорогая, это чересчур! От этой приторности можно задохнуться.

— Ах… — Аканэ запнулась, её щёки покраснели, как панцирь лобстера. Глубоко внутри она, вероятно, и сама понимала, насколько кринжово выглядели те записи.

— Я просто пыталась войти в образ для следующей дорамы! Моё агентство… в смысле, Кана-чан! Мы договаривались не приплетать сюда личную жизнь!

— «Один лишь вид твоей улыбки стал персиковым бризом для моего сердца». Настоящая высокая литература! «Персиковый бриз»? Что это вообще значит? Надо заскринить; я ни за что не дам тебе забыть эти посты.

— Чья бы корова мычала! «Гимнастика с болгарским перцем» — вот где настоящий кринж!

— Акх, — ответный выстрел попал точно в цель. Кана поморщилась и скорчилась от боли — задели старую рану.

— Любишь ты это припоминать, да? Песня разлетелась с прилавков, а значит, это круто, а не кринж.

— Ах, но ты была такой милой тогда. Вот так крутила бедрами, когда пела и танцевала со всеми этими перцами…

— Ладно, ладно! Хватит! Всё! Ни слова больше!

Кана скрестила руки перед лицом в виде большой буквы «Х», прерывая тираду Аканэ. Её разум больше не мог выносить этого обсуждения.

С другой стороны, Аканэ тоже было изрядно не по себе; её уши пылали, и даже обычно невозмутимый профиль стал пунцовым.

— Да, нет смысла продолжать этот спор.

Взгляд на часы в репетиционном зале показал, что уже 10 вечера. Они вошли сюда в восемь, а значит, последние два часа были потрачены на бесплодную перепалку.

— Эх, — Кана тяжело вздохнула. — Мы, возможно, немного перегнули палку.

— Да, — сказала Аканэ, прижимая ладони к вискам, будто у неё разболелась голова. — Хотя это должен был быть просто обычный этюд (2).

[П. П. Есть несколько видов этюдов. В данном случае, как не сложно догадаться, это «Актерский этюд». Что это? Короткая импровизационная сценка (обычно до 5 минут) используемая для тренировки актерской техники развития воображения и органичного поведения на сцене.]

Кана Арима и Аканэ Курокава были выбраны на главные роли в постановке, премьера которой должна была состояться в следующем месяце. Пьеса под названием «Сестры-шипы» была новой работой известного режиссёра и рассказывала историю любви двух сестер к одному и тому же мужчине.

В последний раз они снимались вместе несколько лет назад в фильме «15 лет лжи» режиссёра Тайши Готаны. За это время Кана и Аканэ построили солидную актерскую карьеру и стали считаться одними из самых талантливых молодых актрис в индустрии.

«Как бы мне ни было неприятно это признавать, нам нужно попрактиковаться вне репетиций, чтобы сработаться, раз уж прошло столько времени». С этой мыслью Кана два дня назад неохотно пригласила Аканэ на частную репетицию. Аканэ согласилась и тут же забронировала зал. Помещение, в котором они находились, принадлежало театральной труппе «Лала Лай», членом которой была Аканэ.

Когда они встретились, то договорились выполнить этюд, чтобы прочувствовать роли. Тема соответствовала сюжету: «Две юные сестры, влюблённые в одного мужчину».

Однако вскоре после начала этюд перерос в типичную для этой парочки перепалку. Планы были забыты, и следующие два часа превратились в возможность высказать друг другу всё, что накопилось на душе.

— Эх, — вздохнула Кана, осознав, сколько времени они потратили впустую. — Похоже, я была слишком наивна. Думала, теперь, когда мы стали старше, это сработает, но мы ни капли не изменились. Мы с тобой всё так же, как вода и масло.

— Верно? — отозвалась Аканэ с горькой усмешкой. — У тебя всегда был этот жалкий и скверный характер.

— У тебя вообще фильтров нет, да? Почему ты только со мной такая резкая?

— О чем ты? Я со всеми веду себя одинаково. Наверное, это у тебя восприятие искажено.

— Единственное, что здесь искажено — это твое упрямство.

Кана надулась и снова уставилась на Аканэ, которая ответила тем же, не желая отступать. Это был дерзкий, решительный взгляд девушки, которая отказывалась проигрывать Кане.

— Ну и характер у тебя.

«Аканэ ужасно бесит, но у меня нет времени на эти гляделки. Мы обе — занятые знаменитости, нельзя больше тратить время на такое ослиное упрямство».

Аканэ, видимо, согласившись с этой мыслью, отвела взгляд и сказала:

— Давай посерьезнее.

Кана пожала плечами:

— Ладно…

Даже эта их синхронность была для них далеко не в новинку. Кана вздохнула, глядя в потолок.

— Я беспокоюсь за спектакль. Всё ли будет в порядке?

— Это чувство… оно вызывает ностальгию. Напоминает мне о том прослушивании.

— Прослушивании? — Кана наклонила голову. — Ты имеешь в виду кастинг для этой пьесы?

— Нет-нет, — Аканэ покачала головой, не меняя выражения лица. — Я о гораздо более старом.

— Более старом? Неужели… то самое, с «богиней»?

— Именно оно.

Темные глаза Аканэ сузились, словно она всматривалась в далекое прошлое. Кана тоже начала копаться в глубинах своей памяти.

«Наше прошлое просто переполнено горькими воспоминаниями».

Актриса должна запечатывать прошлое, отстраняться и изолироваться от него, чтобы роль могла захватить самые потаенные уголки её сердца. Иначе даже малейшая случайная эмоция может просочиться и осквернить созданный ею образ.

Однако в выражении лица Аканэ читались одновременно и привязанность к прошлому, и сожаление о горечи тех дней. Это был загадочный взгляд, который было бы трудно описать словами в сценарии.

— Я хочу стать актрисой, как Кана-чан! Это моя мечта!

Аканэ Курокаве было всего восемь, когда она произнесла это в интервью для театрального журнала.

Вполне предсказуемый ответ для того времени. Тогда в Японии мало кто не знал знаменитую девочку-актрису Кану Ариму, если такие люди вообще существовали. У неё были огромные сияющие глаза, ангельская миловидность и невинная, как у ягнёнка, улыбка, дополненная мастерски отточенным умением плакать в кадре. Неудивительно, что «гениальная юная актриса, способная разрыдаться всего за десять секунд», решительно покорила сердца японских семей.

Она мелькала в прайм-тайм драмах ежедневно. Не говоря уже о детских развлекательных шоу, образовательных программах и постоянном участии в рекламе игрушек, детской одежды и многого другого. Кана Арима стала иконой для девочек поколения Аканэ.

«Я лучше буду как Кана-чан, чем как принцесса из сказки». Аканэ была далеко не единственной девочкой, которая так думала в то время.

И это не были пустые слова: она прикладывала реальные усилия, чтобы стать похожей на своего кумира.

Она подстригла волосы под каре до плеч и начала носить мягкую, воздушную одежду в западном стиле, ни на шаг не расставаясь со своим фирменным беретом. Она старалась выглядеть точь-в-точь как «Кана-чан».

Сколько Аканэ себя помнила, подражание было её глубокой страстью, единственной вещью, которой она могла отдаться целиком.

«Что этот человек любит? Что он чувствует? Что ненавидит? Что заставляет его злиться?» Аканэ полностью погружалась в чужие эмоции и дотошно разбирала внутреннее устройство чужого разума. Результат получался настолько точным и живым, что грань между ней и тем, кого она играла, стиралась.

Однажды, когда она повторяла реплики Каны Аримы из телесериала, её поведение изменилось настолько резко, что родители лишились дара речи: «Ты была совсем как Кана-чан».

Заметив способности дочери, родители Аканэ стали всячески поощрять её занятия театром. В итоге она попала в детскую театральную труппу «Гортензия», где с рвением посвятила себя актерскому мастерству, тренируясь каждый божий день.

«Я хочу быть как Кана-чан. Хочу стоять с ней на одной сцене и сниматься на ТВ. Хочу быть её подругой». Её сердце пылало смесью энтузиазма и эгоистичных фанатских мечтаний, которые подстегивали её старания.

Именно поэтому встреча с «оригиналом» шокировала её так, как ничто другое в жизни.

— Да всем плевать на актерскую игру.

— Ненавижу таких, как ты. Хватит мне подражать!

Всё это произошло во время кастинга для юных актрис, организованного телеканалом. Аканэ наконец-то исполнила мечту всей жизни — встретила Кану Ариму во плоти. Но всё пошло совсем не так, как она себе представляла.

Поведение Каны так и сочилось гневом и презрением. Она заявила, что результаты прослушивания подстроены в её пользу, а затем холодно оттолкнула Аканэ.

«Кана-чан», которой Аканэ всегда восхищалась, жульничала на кастинге. И заявляла, что в этой индустрии популярная девчонка важнее качества игры.

И тогда Аканэ, наивная девочка, не знавшая суровых реалий шоу-бизнеса и искренне боготворившая «гениальную Кану Ариму», была отвергнута своим кумиром, бросившим на прощание: «Я тебя ненавижу».

Маленькой Аканэ казалось, что её мир перевернулся с ног на голову.

«Кана-чан никогда бы такого не сказала».

Та Кана-чан, за которую Аканэ болела по ту сторону экрана, была человеком, который во всех смыслах наслаждался игрой. Она могла осветить сцену лучезарной улыбкой или наполнить печальный момент потоком слёз.

Такое исполнение должно идти от сердца. Тот, кто верит, что «игра не имеет значения», не смог бы так сыграть.

«Почему Кана-чан наговорила такого? Я не понимаю. С ней что-то случилось? Должно быть, да».

Чем больше она пыталась осмыслить ситуацию, тем больше запутывалась.

Неудивительно, что кастинг закончился провалом. Аканэ застыла перед комиссией, не в силах даже назвать своё имя, и получила мгновенный отказ. Кану-чан, разумеется, выбрали. И решение это не имело никакого отношения к таланту. В последующие дни Аканэ погрузилась в уныние. Она не могла думать ни о чем, кроме Каны. Не могла сосредоточиться ни на школе, ни на репетициях.

«Я тебя ненавижу». «Хватит мне подражать». Слова Каны, сказанные в тот день, продолжали преследовать её.

«Я дура; наверное, поэтому и не могу понять Кану-чан. Терпеть не могу, когда чего-то не понимаю. Более того, я очень хочу знать. Мне нужен ответ». Аканэ мучилась, пока эти мысли крутились у неё в голове.

Именно в это время, её последней зимой в начальной школе, до Аканэ дошли новости о том самом прослушивании.

※

Перед станцией на линии Сэтагая стояло большое многофункциональное здание. Внутри него был зарезервирован театральный зал.

Шло третье воскресенье февраля, вокруг здания завывал холодный ветер. Закутавшись в пальто и шарф, Аканэ смотрела вверх. Её темные волосы, которые она пыталась спрятать, развевались на северном ветру, пока она шла вперед, делая один тяжелый шаг за другим.

В руке она сжимала лист бумаги формата А4: «Уведомление о прослушивании на роль героини в новой пьесе Сюго Нидзино». Остальную часть страницы занимала схема проезда.

Она тщательно следовала указаниям: в вестибюль, в лифт, на нужный этаж. И всё же тревога не отпускала её ни на секунду. Даже зайдя так далеко, она сомневалась: было ли это решение правильным?

По правде говоря, Аканэ вообще не хотела приходить. Одного слова «кастинг» было достаточно, чтобы в памяти всплыли фразы Каны: «Я тебя ненавижу» и «Хватит мне подражать».

Она даже не была уверена, стоит ли ей продолжать заниматься театром. Мысль о том, что она пришла в эту индустрию по такой поверхностной причине — просто из желания быть в одном мире с Каной-чан, — начала сильно тяготить её.

И всё же у неё была причина притащить себя сюда: просьба, от которой она не могла отказаться.

Человеком, убедившим её, была Окамура, руководительница театральной труппы «Гортензия». Окамуре-сан было под тридцать, за её плечами было более пятнадцати лет сценического опыта; она была для Аканэ и наставником, и старшей сестрой, которой та доверяла.

— Понимаешь, это прослушивание для следующей постановки Сюго Нидзино. Я бы очень хотела, чтобы ты представляла на нём «Гортензию».

По словам Окамуры-сан, спектакль курировал человек по имени Сюго Нидзино — легенда театрального мира. Ему было уже за шестьдесят, и его репутация выходила за рамки «гения»; его считали волшебником — тем, кто готов потратить вечность на создание истории, которую хочет поведать миру. Он терпеть не мог спонсоров и любых третьих лиц, пытавшихся хоть как-то ограничить его творчество, поэтому выбрал нестандартный путь: он брал всё в свои руки — сценарий, режиссуру, кастинг, даже сбор средств и управление площадками.

Результатом была бескомпромиссная работа, отточенная до совершенства и осыпанная похвалами критиков не только в Японии, но и за рубежом. У него появилась целая армия преданных фанатов среди любителей театра.

Методы подбора актеров у Нидзино-сана тоже были из ряда вон выходящими. Его кастинги были такими, каких не увидишь больше нигде.

Огромное количество актеров, ставших знаменитыми после того, как он их открыл, было свидетельством его зоркого глаза. Одним из таких примеров была Юра Катаёсэ (1), которая сейчас получает главные роли в фильмах и сериалах. Нидзино заметил её талант, когда она ещё училась в начальной школе, и, казалось, предвидел её звездный час.

[П. П. Это у которой звёзды в глазах были и её Камики того, ну вы поняли]

— Пьесы Сюго Нидзино — это ворота в мир первоклассных актеров, — объясняла Окамура-сан. — Конкретно для этой ищут девочек-подростков. Вероятность того, что победительница станет следующей прорывной актрисой, огромна. И он не приглашает абы кого. Это особый случай. Нидзино-сан обратил внимание на «Гортензию» и специально выделил одно место для нас.

Услышав это, Аканэ смогла лишь спросить:

— Почему? Почему вы доверяете такой важный кастинг именно мне?

— Потому что я верю, что у тебя хватит навыков, чтобы справиться. А почему же ещё?

Окамура-сан мягко улыбнулась. Не из лести, а с искренней уверенностью.

— Я уверена, ты сможешь; никто не отдается делу так, как ты.

— Но… — Аканэ не могла поднять глаз. Трудно было признаться, что после того инцидента с Каной-чан она не могла выкладываться в игре на полную.

«Действительно ли это нормально — давать мне настолько важный шанс?»

Почувствовав беспокойство Аканэ, Окамура-сан нежно погладила её по голове.

— Всё хорошо, — сказала она. — Я знаю, что в последнее время ты сама не своя. Но я знаю тебя, Аканэ-чан, и уверена, что ты через это пройдешь.

«Это невозможно», — подумала Аканэ, но промолчала. Она не могла пренебречь той верой, которую Окамура-сан в неё вложила.

— Ничего страшного, если провалишься, — добавила Окамура-сан. — Просто воспользуйся этим как возможностью проверить свои силы и получить удовольствие от игры. Что скажешь?

После того как наставница так настаивала, отказать было невозможно. И вот Аканэ шла к залу, скрывая свою тревогу.

В лифте она тяжело вздохнула.

«Смогу ли я вообще когда-нибудь снова получать удовольствие от игры?»

Для неё актёрская игра всегда заключалась в подражании, в способности пропускать через себя чужие сердца и души. До недавнего времени это было лишь невинным развлечением. Но теперь каждая попытка давалась ей с огромным трудом и тревогой.

«Действительно ли это нормально — подражать другим? Не оскорбляю ли я их этим?»

Слова Каны-чан «Хватит мне подражать» преследовали её. Чем больше она старалась играть, тем сильнее эти упреки сжимали её сердце.

Аканэ вздыхала снова и снова. «А что, если я провалюсь?»

Двери лифта с мелодичным звонком разъехались. Она прибыла на этаж с конференц-залами. Похоже, местом встречи был не сам театр.

«Я не хочу этого делать… но я должна».

Аканэ заметила дверь с табличкой «Зал ожидания для участников прослушивания» и робко открыла её. Внутри небольшой комнаты площадью около 11 квадратных метров стояло несколько рядов складных стульев, на которых сидели шесть девочек. В тот момент, когда она переступила порог, все они разом взглянули в её сторону, словно сканирую.

«Похоже, они тоже на кастинг». Все девочки в комнате были примерно того же возраста, что и Аканэ, — от десяти до четырнадцати лет.

— О боже, ты, должно быть, Аканэ-сан? Та девочка из «Гортензии».

Неожиданно спокойным тоном одна из девочек заговорила с Аканэ. У неё была пышная прическа «совиж», точеное лицо, как у куклы, и фарфорово-белая кожа. Кажется, это Эмили Такафудзи-сан из «Сна Луны», еще одной детской театральной труппы. Аканэ слышала, что для тринадцати лет у неё невероятный актерский опыт, а также талант к моделингу и съемкам в рекламе. Она была самой яркой восходящей звездой среди актрис поколения Аканэ.

Своими прекрасными глазами, похожими на мраморные шарики, она с интересом разглядывала лицо Аканэ.

— Как удивительно. Значит, пригласили даже таких девочек, как ты.

«Ты здесь, хотя у тебя нет никаких особых достижений». Аканэ отчетливо прочитала это между строк.

— Ну, э-э… — пробормотала Аканэ. С давних пор у неё была черта: она легко тушевалась перед другими девочками с такой сильной энергетикой и делала шаг назад. Она понимала, что это проблема, но никак не могла её исправить. — Ну, моей труппе пришло приглашение, так что…

— А, так это то, что называют «заполнением квоты».

Девочка, сидевшая рядом с Эмили, злорадно рассмеялась над её колким замечанием.

— Ну же, Эмили, перестань. Тебе нужно быть добрее в словах, а то ты слишком сильно на неё давишь.

Эта девочка со светло-каштановыми волосами, должно быть, Рико Судзуми. Она тоже из «Сна Луны», как и Эмили-сан. Аканэ помнила, что осенью прошлого года та играла роль внебрачной дочери неверного мужа в дневной драме. Еще одна знаменитая юная актриса в этой комнате. Она выглядела довольно взрослой для сверстницы Аканэ, а её броский макияж внушал опасения.

— Ах, я слышала об этом; это что-то вроде «места из жалости».

Рико ехидно хихикнула, удостоверившись, что Аканэ это видит.

— Ой, прости-прости. Я просто слышала об этом раньше, вот слова сами и вырвались.

«Что мне делать в такой ситуации?» Аканэ выдавила фальшивую, нервную улыбку. — Хе-хе…

«Я и близко не добилась того, чего они, и у меня нет такой яркой внешности. Моему присутствию здесь нет оправданий, кроме «заполнения квоты». Я не имею права ни злиться, ни грустить».

«Всё, что мне нужно сегодня сделать, — это занять свое место и не путаться ни у кого под ногами», — подумала Аканэ, садясь на стул, но тут же вздрогнула от звука открывающейся позади двери.

— Э? — выдохнули участницы, их глаза округлились от изумления. Все пристально уставились на кого-то за спиной Аканэ.

— Подождите, это что…

Аканэ, поддавшись общему настроению, оглянулась через плечо и увидела невысокую девичью фигуру. В тот момент, когда она узнала это лицо, её сердце пропустило удар. Маленький рост, необычайно большие глаза, бант и мягкое платье с оборками — всё это в сочетании с её визитными карточками: стрижкой каре и беретом.

— К-Кана-чан…

Аканэ ни за что не перепутала бы это прелестное личико. Девочка была не кем иным, как Каной-чан — Каной Аримой.

※

Решение Каны Аримы принять участие в кастинге было принято совсем недавно. В тот день в гостиной она буквально оцепенела. Прямо перед ней стояла её мама; она хмурилась, глядя на дочь устрашающим взором разгневанного божества, и кипела от ярости.

— Итак, Кана-чан! Ты подумала о том, что натворила?

Её голос, пропитанный яростью, эхом разносился по дому.

— Ну почему? Почему ты не понимаешь, сколько бы раз я ни объясняла?

«Сколько бы ты ни говорила, я не могу понять то, что лишено логики. Что я сделала не так на этот раз? Почему мама злится на меня? Почему она не понимает, что я не понимаю?» Эти вопросы крутились в голове Каны. Но она по опыту знала, что если произнести их вслух, станет только хуже; поэтому она держала их при себе.

«Раньше всё было иначе. Мама была намного добрее».

Кана подавила эмоции глубоко внутри и извинилась:

— Прости. Мне жаль, что с агентством так вышло… Мне правда очень жаль.

— Одного «прости» недостаточно! Это происходит снова и снова, потому что ты не слушаешь, что я говорю!

Мама сорвалась: она схватила телефон, стоявший на столе, и выплеснула свою злость на него, швырнув аппарат в стену. Раздался жуткий звук, корпус треснул.

«Еще один разбитый телефон». Кана уставилась на трещину и вздохнула. У мамы во время истерических припадков вошло в привычку крушить телефоны. Возможно, она уже стала зависимой от этого ощущения: вырывания провода из розетки.

Это был уже четвертый раз за год, когда Кана получала от неё нагоняй.

В первый раз — когда её сняли с детской кулинарной передачи после пяти лет участия.

Во второй — когда пришли новости, что новая песня Каны, выпущенная в прошлом месяце, не попала даже в топ-50 чартов.

В третий — когда на интернет-форуме появилась ветка под названием «Кана Арима сдулась».

И вот теперь, в четвертый раз — из-за письма от агентства Каны.

[Мы с сожалением сообщаем вам, что наш офис принял решение не продлевать контракт с госпожой Каной Аримой (номер контракта: XXXXX). После тщательного обсуждения мы пришли к выводу, что ваши цели и цели данного офиса не совпадают. Мы глубоко признательны за всё ваше сотрудничество до настоящего момента и молимся за ваши успехи в будущем].

Другими словами, агентство заявило: «Кана Арима не подходит нашей компании. Поэтому мы её увольняем».

Агентство детских актёров, естественно, работает с детьми, и большинство из них достигают пика популярности лет в семь. Так что расторжение контракта с той, кто уже почти пошла в среднюю школу, как Кана, было вполне предсказуемым результатом. Но, само собой разумеется, это извещение заставило маму, при всей её гордости, буквально вскипеть.

— Кана-чан не старается! Вот что говорит агентство! Даже я не вижу твоих усилий! Почему ты выбрасываешь все мои труды на помойку? Ты хоть представляешь, сколько своей жизни я принесла в жертву ради тебя?

Мама швырнула конверт с письмом Кане в лицо. Конверт, брошенный в лицо, не причиняет физической боли. Даже если бы её оттолкнули, она бы это вынесла. Однако слова пронзали её сердце, оставляя глубокий шрам, который причинял долгую и невыносимую муку.

— Послушай, Кана-чан, ты правда хочешь, чтобы твоя мать страдала еще сильнее? Если нет — начни относиться к делу серьезно.

«Я не хотела делать тебе больно, мама». Даже если бы Кана сказала это, её бы не услышали. Ведь Кана хотела стать лучше. Она настойчиво отдавала всю свою душу делу, и всё ради того, чтобы доставить маме радость.

Однако мир жесток. По-настоящему жесток. Кана начала понимать: как бы усердно она ни работала, никто не оценит её стараний.

Конечно, Кана Арима какое-то время была популярной юной актрисой. Восхваляемая за ангельскую внешность и гениальный талант, непобедимая «Кана-чан». Всей душой Кана любила ту маму из прошлого: всегда улыбающуюся, всегда болеющую за неё.

Но это было тогда, когда её возраст еще исчислялся однозначным числом. Примерно в то время, когда она пошла в начальную школу, её перестали приглашать на главные роли в драмах. К десяти годам её перестали звать в прайм-тайм и, конечно же, даже в двухчасовые спецвыпуски.

Её звонкое прозвище «Гениальная юная актриса, способная разрыдаться за десять секунд» осталось в прошлом. Публике не было дела до «ребёнка-звезды», чей расцвет миновал.

Вместе с тем, как угасала слава Каны, менялась и её мама.

— Что-то ты в последнее время совсем обленилась.

— Ты точно вкалываешь до седьмого пота? Другие девочки, похоже, именно так и делают.

— Устала от репетиций? Хватит быть такой бесхребетной. Я слышала, настоящие таланты могут не спать по трое суток подряд.

По мере того как доходы Каны уменьшались месяц за месяцем, придирки становились всё чаще. Каждое слово было как глубокий порез на теле. «Я хочу сделать мою любимую маму счастливой. Почему же всё идет наперекосяк?» Отчаяние и смятение сжимали её юное сердце.

В результате Кана яростно цеплялась за любую возможность поработать, которая ей выпадала. Она бралась за развлекательные шоу, музыку, позировала для рекламы детской одежды, занималась озвучкой и даже участвовала в кулинарных программах и радиоэфирах. Кана принимала любое предложение от агентства, забыв о своем имидже. Кана Арима больше не была актрисой — она стала «универсальным артистом».

Однако итогом стало забвение. «Универсальность» звучит красиво, но на деле она просто распылила свои силы. Бездумное хватание за огромное количество заказов не гарантировало мгновенного успеха. Что бы она ни делала, те славные и триумфальные дни «Каны-чан» не возвращались.

Напротив, её половинчатые попытки преуспеть во всем сразу вызвали лишь критику: «Какие вообще цели сейчас у Каны Аримы? Похоже, душа у неё больше не лежит к актерству». Даже те немногие фанаты, которые искренне ценили её талант, не глядя на популярность, один за другим теряли надежду.

Реакция агентства была беспощадной. Причина, указанная в письме, была ясна: «Кана Арима больше не привлекает публику; вкладываться в неё — плохая инвестиция».

Эта формулировка была ей до боли обидна. «Я не потеряла обаяние. Я всё еще способна на многое». Однако чувства матери по поводу увольнения выходили далеко за рамки «обиды». Она чувствовала себя униженной. Мать смотрела на Кану и сурово отчитывала её за бездарность.

— Это всё потому, что ты вечно отлыниваешь. Хватит позорить мать, ладно?

Кане нечего было ответить.

«Всё верно. Это всё моя вина, и точка. Всё потому, что я плохая девочка и опозорила маму».

На глаза Каны навернулись слезы, но она быстро их подавила. С этого момента Кана играла роль «хорошей девочки». Она начала играть роль «той, кто не плачет».

— Ну почему всё так обернулось? — мать дотронулась до носа Каны и начала ворчать с отвращением. — Прости, что ты родилась с таким носом. Это ты в отца пошла.

По словам матери, нос Каны особенно сильно напоминал нос её отца. Он был трудоголиком. В памяти Каны он остался коммерсантом, который вечно разъезжал по миру и почти не появлялся дома. Судя по всему, он ушел из семьи к другой женщине.

Мать уставилась в пол, бормоча:

— А ведь я пожертвовала своей жизнью, чтобы родить тебя.

Она говорила это каждый раз, когда её раздражение Каной достигало точки кипения. В этих словах крылась пугающая мысль: «Лучше бы я тебя не рожала». Кана каждый раз чувствовала, как острое лезвие вонзается в неё, когда слышала это.

Судя по всему, в молодости мать сама стремилась попасть в шоу-бизнес. Тогда она видела шанс исполнить мечту, став «Мисс Кампус» в колледже и мелькая в журналах как модель-любитель. Однако она оказалась на распутье, забеременев от мужчины, с которым тогда встречалась. Мысли о замужестве, родах и воспитании ребенка делали её цели недосягаемыми. Она мучилась вопросом: следовать за мечтой или родить ребенка от человека, чей доход был гораздо выше её собственного. После долгих колебаний мать отказалась от мечты и решила родить Кану.

Слушать эту историю Кане было невыносимо. Если бы она не родилась, маме не пришлось бы отказываться от своих стремлений.

— Кана-чан, мама верит, что ты воплотишь её мечту вместо неё, ты понимаешь?

Каждый раз, когда ей задавали этот вопрос, Кана могла лишь покорно кивать.

— Мама, прости. В следующий раз я буду стараться ещё сильнее.

Стискивая зубную боль в груди, Кана насильно растягивала уголки губ в улыбке, твердя себе: «Не плачь. Маме сейчас тяжелее, чем мне».

Двенадцатилетняя Кана продолжала самозабвенно играть роль «хорошей девочки».

※

«Каждый день я молюсь, чтобы рассвет не наступал, лишь бы эта мирная ночь длилась вечно».

Когда наступала ночь, Кана проверяла, погашен ли свет в гостиной — знак того, что мама легла спать. Только тогда её сердце могло немного отдохнуть, и она начинала шептать, успокаивая себя и сдерживая давящую боль в груди.

В итоге она не сомкнула глаз ни на минуту.

«Что мне сделать, чтобы мама снова стала счастливой? Как мне ей угодить?» — эти мысли роились в голове.

На следующий день Кана с трепетом вошла в гостиную, где её ждал сюрприз.

— Ой, Кана-чан, доброе утро!

В полном контрасте с вчерашним днём, мама была в прекрасном настроении. На ней был новенький фартук, а улыбалась она ярко, как подсолнух летом. Кухня наполнилась ароматом свежего хлеба. На столе стояли поджаренный бекон, нежный омлет и яркий салат.

Мама была не из тех, кто часто готовит. Обычно их еда была либо куплена в супермаркете, либо заказана доставкой.

«Что случилось, раз мама готовит в такую рань?» — гадала Кана, подходя к столу. Мама так и сияла, глядя на неё.

— Мама узнала просто отличные новости!

— Отличные новости?

— Да. И особенно для тебя, Кана-чан.

«У меня нехорошее предчувствие».

Мать указала на экран своего смартфона; на её лице читалось крайнее довольство. На экране было открыто письмо с темой: [Относительно прослушивания на роль героини в следующей пьесе Сюго Нидзино].

— Сюго Нидзино…

Даже Кана слышала это имя. Эксцентричная личность с репутацией «режиссера-волшебника». Быть выбранным им — гарантия успеха в индустрии.

Согласно письму, это был кастинг для его новой пьесы. Информация была доступна только узкому кругу лиц — это было закрытое прослушивание только по приглашениям.

«Откуда мама это взяла?» Пока Кана недоуменно качала головой, мать гордо выпятила грудь.

— Я узнала об этом от одного знакомого театрального режиссера.

Мама давно находила удовольствие в налаживании связей внутри индустрии. Она хваталась за любую возможность, которую давала работа Каны, чтобы всучить свою визитку. Возможно, так она наслаждалась миром шоу-бизнеса, о котором всегда грезила. Обычно она лишь настраивала людей против себя, и её сторонились, но каким-то чудом ей удавалось заполучить стоящие контакты. Под «знакомым театральным режиссером» мог подразумеваться только один человек.

— Если ты снимешься в этой пьесе Сюго Нидзино, ты точно станешь популярной. И агентство пересмотрит свое решение.

— Но, мам… — Кана осторожно подбирала слова, поглядывая на лицо матери. — Этот режиссёр невероятно знаменит; на такой кастинг не зовут кого попало.

Мать ответила с улыбкой:

— Всё будет хорошо. Ты ведь та самая «Кана-чан», в конце концов. Маленькая актриса номер один в Японии. Поверь в себя. Уверена, они как минимум позволят тебе пройти прослушивание.

«Всё не так просто, мам», — воскликнула Кана про себя. Мама была оторвана от реальности. Она и близко не была так популярна, как та думала. Её золотое время давно прошло.

— Если переживаешь, просто дай маме словечко замолвить перед этим режиссером, Нидзино. Он тебя примет.

— Нет, в этом нет необходимости.

Кана покачала головой. Это её проблема. Она не могла больше доставлять маме хлопот.

— Я пойду. И я выиграю этот кастинг.

Кана произнесла это твердо, вызвав улыбку на лице матери.

— Вижу, ты уверена в себе. Приятно слышать.

— Да, не волнуйся.

Внутри она была в ужасе, сдерживая холодный пот. Какое там «пройти» — маловероятно, что ей вообще разрешат участвовать. Это было невозможно. Однако отвергнуть идею матери было нельзя. Сейчас та была в добром расположении духа, но если бы Кана возразила, она бы снова впала в ярость, чего Кане хотелось избежать любой ценой.

По крайней мере, если ей удастся пройти, характер мамы наверняка улучшится. Кана внимательно изучила экран смартфона, запечатлевая в памяти нужную информацию.

«Мне нужно взять всё в свои руки. Потому что никто другой руку помощи мне не протянет».

※

Наконец настало третье воскресенье февраля. Прослушивание Сюго Нидзино должно было пройти в театральном зале Сэтагая.

Кана, впервые за долгое время, внутренне собралась и с боевым настроем направилась к месту проведения. Однако возникла проблема, которую она предвидела: на пути к лифту её бесцеремонно остановили.

— Я же сказал: нельзя.

Вход преграждал мужчина лет тридцати в очках без оправы, надетых поверх всклокоченных волос, и в куртке с надписью «персонал». Вероятно, Сюго Нидзино нанял его специально для этого прослушивания.

— Участвовать могут только те девочки, которые получили приглашение от Нидзино-сана. А у тебя его, как я вижу, нет.

Лицо Каны вспыхнуло под его устрашающим взглядом. «Проваливай. Тебя не звали» — вот как звучали его слова для неё.

Тем не менее она заставила себя вытерпеть это; отступать было нельзя. Подавив клокочущую в груди обиду, она нацепила маску спокойствия, отбросив стыд.

— Вы должны позволить мне пройти. Просто впустите меня. Я всё объясню Нидзино-сану позже.

— И ты думаешь, я тебя впущу только на этом основании? — сотрудник раздраженно покачал головой.

Но Кана не могла сдаться. Ей во что бы то ни стало нужно было получить роль в этой пьесе. Ради мамы, ради самой себя. Она должна была заставить обожаемую всеми «Кану-чан» воскреснуть.

— Клянусь, я играю лучше любой из тех, кто там сидит. Вы не пожалеете.

Кана удерживала на лице свою искусно выделанную улыбку, которую могла изобразить без малейших усилий. Холодный пот она прятала в крепко сжатых кулаках.

Мужчина слегка вздрогнул. «Мою игру не получится просто так проигнорировать». Кана почувствовала прилив сил от его реакции. Если она продолжит давить, он, скорее всего, позволит ей увидеться с Сюго Нидзино.

Когда забрезжила надежда, в дело вмешался пожилой сотрудник, который не смог пройти мимо шумихи.

— Что здесь за шум?

— Да вот… эта девочка. Настаивает, что хочет пройти прослушивание и встретиться с Нидзино-саном.

Мужчина постарше тяжело вздохнул и начал озадаченно всматриваться в лицо Каны.

— Эй, ты. Я тебя где-то видел; ты та девчонка, которая была повсюду на ТВ несколько лет назад. Как же тебя звали?

Сотрудник узнал её лицо, но не смог вспомнить имя. Это было унизительно. Кана подавила кипящее раздражение и ответила:

— Кана Арима.

— О, точно, Кана Арима, — мужчина кивнул, наконец вспомнив.

«Неужели имя Каны Аримы стало пережитком прошлого даже для театралов?» Сама эта мысль причиняла ей боль.

— Послушай, ты ничего не добьешься таким эгоизмом, — сказал сотрудник изнуренным тоном, почесывая затылок. — Скажу максимально мягко: у тебя и твоей матери репутация сущих заноз. Вечно ведёте себя эгоцентрично и ни во что не ставите персонал. Многие в театральной среде просто наотрез отказываются с вами работать.

Кана закусила губу, стараясь выдержать эти резкие слова, направленные в её адрес.

— И главная причина — твоё поведение.

Кана, разумеется, знала о своей репутации «черной овцы» в индустрии. Это прослушивание было далеко не первым случаем, когда её куда-то не пригласили. И она прекрасно понимала, почему.

На пике своей популярности Кана вела себя крайне заносчиво. Она могла заявить режиссёру прямо в лицо: «Ваш фильм скучный», а с помощником режиссёра обращалась как со слугой, заставляя покупать ей закуски и прочее. Она делала всё, что хотела.

Однако в то время Кана ни капли не считала свои действия неправильными. С её точки зрения, высокомерие было естественным при её статусе. Мама говорила ей, что она должна вести себя как взрослая, состоявшаяся актриса, чтобы другие не смели смотреть на неё свысока.

«Всё верно, я гениальная юная актриса, перед которой все лебезят. Они знают своё место, так что я могу делать что угодно», — вот каким было её мышление.

К счастью, две встречи заставили Кану пересмотреть свои взгляды.

Первой была встреча с одним юным актёром. Тот мальчик показал пугающе сильную игру в своем первом же фильме, хотя был младше Каны. Именно он по-настоящему заслуживал звания гения. Благодаря ему Кана отбросила тщеславную мысль о том, что она сама — единственная в своём роде.

Второй была встреча с режиссером того же фильма, Тайши Готаной. Он предупредил заносчивую Кану: «Относись к окружающим лучше, если хочешь задержаться в этой индустрии».

Тогда Кана, будучи еще совсем ребёнком, наконец осознала, что её отношение к людям было скверным. Оглядываясь назад, она понимала, что это было чистое самодурство. Миру плевать на оправдания вроде «я не знала» или «я была всего лишь ребёнком». Эта индустрия продаёт образ и держится на нём.

С того момента Кана начала работать над собой. Она училась следить за реакцией окружающих, считывать атмосферу в комнате и делать всё возможное, чтобы органично вписаться в коллектив.

Однако было уже слишком поздно.

В шоу-бизнесе избавиться от дурной славы всё равно что пытаться отстирать масляное пятно. Сколько ни мой, сколько ни три оно не исчезает. Разница лишь в том, что в реальном мире не существует отбеливателя.

Образ Каны в голове сотрудника был именно таким: грубая и невоспитанная девчонка. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.

— В общем, иди домой. Я не хочу, чтобы ты доставляла неудобства участницам или Нидзино-сану.

— Я не могу уйти. Пожалуйста, — мама ждет дома, вверив мне свои мечты. Я не могу вернуться с пустыми руками.

Кана сделала шаг вперёд и подняла голову. Мужчина нахмурился.

— Эй, отодвинься.

— Пожалуйста, позвольте мне пройти прослушивание. Просто впустите меня.

Кана опустилась перед ним на колени, а затем склонилась в глубоком поклоне, касаясь лбом и ладонями пола.

— Э? — сотрудники в изумлении застыли.

— Ч-что ты творишь?

— Если меня выберут на главную роль, я обещаю показать такую игру, которая приведёт толпы зрителей. Поэтому, пожалуйста, дайте мне шанс!

Сотрудники лишились дара речи. Двенадцатилетняя девочка, та самая пресловутая Кана Арима, стоит на коленях и умоляет. Они совершенно не знали, как на это реагировать.

В этот момент издалека послышались аплодисменты.

— Очень хорошо. Это выглядит интересно.

Кана подняла голову и посмотрела на источник звука. На диване рядом с лифтом сидел пожилой джентльмен. У него были пронзительные глаза, усы и волосы с проседью. Всё это сочеталось с худощавой фигурой, напоминающей иссохшее дерево.

— Кто бы мог подумать, что Кана Арима способна настолько отбросить гордость? Пожалуй, я позволю тебе участвовать из уважения к такой решимости.

Джентльмен встал и медленно направился к Кане. Из-за травмы левой ноги он шёл с тростью, опираясь на неё правой рукой. Сотрудники удивленно уставились на него.

— Но, Нидзино-сан…

— У нас семь участниц; я не против, если их станет восемь.

Этот пожилой человек, Сюго Нидзино, едва заметно улыбнулся. Кана наконец поняла, кто стоит перед ней.

Нидзино посмотрел на Кану и сказал: «Пожалуйста, встань». Она подчинилась. Откашлявшись, он продолжил:

— Кана Арима-сан, ты действительно хочешь участвовать в моём прослушивании, несмотря ни на что?

— Да.

— Победитель этого кастинга будет определен не на основе прошлой карьеры, а по заслугам. Ты это понимаешь?

— Разумеется, — Кана решительно кивнула. — Именно поэтому я здесь: чтобы получить главную роль благодаря своим навыкам.

Нидзино удовлетворенно кивнул. Затем он пристально всмотрелся в лицо Каны и мягко произнес:

— Мне нравится взгляд твоих глаз. Ты кажешься другой, не такой, как когда была пьяна от собственного таланта. Мне нравится этот голод.

Кана склонила голову:

— С-спасибо…

Разве это было чем-то, за что стоит хвалить?

— Тогда встретимся в зале. Буду ждать от тебя убийственной игры.

Нидзино внезапно рассмеялся и повернулся к ней спиной. Глядя ему вслед, Кана медленно выдохнула с облегчением.

«Так вот он какой, режиссер-волшебник Сюго Нидзино. Спокойнее, чем я ожидала. Что он прячет за этой едва уловимой улыбкой? Нужно быть начеку».

Кана внутренне приготовилась к борьбе.

Девочкой, которая только что вошла в комнату ожидания, была Кана Арима — Кана-чан.

Аканэ уставилась на неё, опешив. Кана-чан нахмурилась в ответ:

— Что? Есть проблемы? Ты вообще кто?

Она вела себя так, будто они никогда не встречались. Аканэ запаниковала под её немигающим взглядом.

«Неужели?.. — подумала Аканэ. — Неужели Кана-чан забыла обо мне или даже не узнала?»

Даже если бы она захотела, Аканэ не смогла бы выкинуть из головы тот момент. По сей день он время от времени являлся ей в кошмарах. Однако для Каны-чан всё было иначе. Для неё это, вероятно, была незначительная встреча, которая быстро стёрлась из памяти.

«Честно говоря, мне следовало это предвидеть».

С тех пор прошло уже несколько лет. В то время фанаты Каны-чан исчислялись тысячами, если не десятками тысяч по всей стране. Среди них Аканэ была лишь очередной безымянной последовательницей в толпе, кем-то, о ком естественным образом забываешь после случайной стычки.

К тому же нынешний облик Аканэ разительно отличался от прежнего. С того дня, как Кана-чан сказала ей: «Хватит мне подражать», Аканэ изо всех сил работала над сменой имиджа. Она отказалась от каре в пользу длинных волос до самой спины и сменила миленькие девичьи наряды на элегантную блузку и длинную юбку.

Избавившись от всего «кановского», она теперь выглядела как совершенно другой человек.

Поэтому Аканэ, надеясь завязать разговор, подошла к Кане-чан как к незнакомке.

— П-приятно познакомиться, Кана-чан. Я Аканэ Куро…

— Прости, — оборвала её та. — Послушай, мне не интересно заводить подружек среди других актрис.

С этими словами Кана-чан подошла к складному стулу и резко села, будто ничего не произошло. Она уткнулась в телефон с угрюмым и суровым выражением лица. Трудно было понять, злится она или нет. Но той улыбки, что когда-то сияла на ТВ, не было и в помине.

Аканэ вздохнула и заняла одно из свободных мест.

«Я немного волнуюсь. Никак не ожидала встретить Кану-чан снова. Чувствую, как возвращаются воспоминания о том дне, а вместе с ними и тот самый комок в груди. Не знаю, смогу ли я в таком состоянии пройти прослушивание».

Все взгляды в комнате были прикованы к Кане-чан. Послышался шепот: «Это та самая девочка», «Гениальная актриса, которая плачет за десять секунд».

Эмили Такафудзи и Рико Судзуми не были исключением: они перешёптывались, украдкой поглядывая на неё. Эмили поприветствовала Кану-чан с лучезарной улыбкой:

— Привет! Ты ведь Кана Арима, верно? Приятно познакомиться. Я Эмили Такафудзи. Мне очень понравилась твоя игра в «Распавшейся семье».

Аканэ лишилась дара речи от такой неприкрытой лести. Разительный контраст с тем, как обошлись с ней самой. «Вот что люди называют приторным голосом».

— Вот-вот! — поддакнула Рико Судзуми, столь же фальшиво. — Не говоря уже о «Гимнастике с перцем», ты там была просто прелесть. Я постоянно смотрела и подпевала.

— О, вот как? — отозвалась Кана-чан с безразличным видом. — Ну, сейчас это всё не имеет значения.

— Н-не имеет значения?

Глаза Эмили округлились. Её тщательно выверенная попытка подлизаться была холодно отвергнута.

— Извините, — сказала Кана-чан, мельком взглянув на Эмили. — Я пытаюсь сосредоточиться. Вам двоим стоит сделать то же самое.

Столкнувшись с таким холодным приемом, Эмили и Рико нехотя отступили, бормоча: «Да кем она себя возомнила?», «Ну и высокомерие».

— И я еще потратила время, чтобы с ней заговорить!

— Неудивительно, что её больше никуда не зовут; этот трюк со слезами — единственное, что она умеет.

Эмили и Рико продолжали сыпать оскорблениями так громко, что даже Кана-чан могла их слышать. Её безразличие явно задело их за живое. В противовес им, лицо Каны-чан не дрогнуло. Она сохраняла всё то же недовольное выражение, не отрываясь от телефона всё время, пока была в комнате. Спокойная и собранная, она, вероятно, воспринимала их слова как незначительное жужжание насекомых.

«Совсем как я помню», — подумала Аканэ. Стойкость духа Каны-чан вызывала восхищение, и Аканэ очень хотела этому научиться.

«К тому же игра Каны-чан не ограничивается одними слезами. Это даже не главный её козырь. Они вообще удосужились посмотреть её работы?» — недоумевала Аканэ.

※

Через десять минут после появления Каны-чан дверь открыла женщина лет двадцати и, поклонившись, произнесла:

— Прошу прощения. Мы глубоко признательны всем вам за то, что вы нашли время поучаствовать в этом прослушивании, организованном господином Нидзино.

Эмили и Рико мгновенно перестали болтать и приняли серьезный вид. Глядя на них, нельзя было и заподозрить, что мгновение назад они поливали грязью Кану-чан. Для популярных юных актрис «играть в серьезность» было проще простого.

— Я раздам сценарий для прослушивания.

Сотрудница начала выдавать каждой участнице по буклету.

Аканэ принялась листать страницы сразу же, как только получила свою копию. Сценарий был коротким, около десяти скрепленных листов. Судя по всему, пьеса длилась примерно три минуты.

Пьеса под названием «Ссора» включала всего двух персонажей: Мужа и Жену. Беглый просмотр показал, что сюжет строится вокруг перепалки между героями в их гостиной.

«Странно, — подумала Аканэ. — Насколько я помню, следующая пьеса Сюго Нидзино должна быть о девочке-подростке. А здесь единственные персонажи — Муж и Жена. Что происходит? Почему нам дают прослушиваться на роль юной девушки, заставляя играть взрослую пару?»

«Может быть… — размышляла Аканэ. — Может, это не совсем обычное прослушивание. У этого странного подхода наверняка есть цель. Что организатор хочет вытянуть из участниц с помощью этой истории?»

[П. П. Как будто класс превосходства перевожу, честное слово]

— Пожалуйста, уделите 30 минут ознакомлению со сценарием. После этого вас отведут в зал для выступления.

— Простите, — подала голос Эмили Такафудзи, подняв руку. — В сценарии указаны роли Мужа и Жены. Мы сможем сами выбрать роль?

— Мне жаль. Я не могу ответить на этот вопрос.

— А? — Эмили изумленно захлопала глазами от такого резкого заявления; остальные участницы последовали её примеру, не веря своим ушам.

Сотрудница просто добавила: «Таковы инструкции Нидзино», — и вышла из комнаты.

«Понятно». Аканэ пришла к выводу. Режиссер Сюго Нидзино известен своим нестандартным подходом. Значит, это его способ проверить нас. Возможно, прослушивание устроено так, что роли будут распределяться случайным образом. В результате мы вынуждены досконально знать обе роли. Любая, кто заучит только одну, скорее всего, провалится. Тип актрисы, которую он ищет, — это та, кто может охватить сценарий целиком, а не только свои реплики.

Мимолетный взгляд на Кану-чан показал, что та уже глубоко погрузилась в текст. Её губы шевелились, она тихо повторяла каждую строчку.

«Мне тоже нужно постараться». Аканэ перевела взгляд на сценарий.

Начиная с точки зрения Мужа, затем переходя к Жене, Аканэ погружалась в диалог, тщательно прочувствовав каждую реплику и выстраивая в голове образы обоих. Она кропотливо закладывала фундамент, чтобы не имело значения, дадут ли ей роль Мужа или Жены.

Однако спустя тридцать минут Аканэ ждал шок. Роль, которую им отвели, не имела отношения ни к тому, ни к другому.

※

Аканэ была поглощена сценарием. Время летит удивительно быстро, когда ты сосредоточен, так что 30 минут на чтение пролетели в мгновение ока. Затем сотрудница вернулась и провела Аканэ и остальных в место проведения кастинга — театральный зал на нижнем этаже здания.

Зал был самым маленьким в здании, вместимостью менее 300 человек. Он был добротным и крепким, с новенькими колоннами и полами. Даже неопытному глазу были заметны тщательно продуманные освещение и звук. Всё казалось слишком сложным и дорогим для обычного прослушивания.

На сцене стояли мужчина и женщина лет сорока. Мужчина в свитере с высоким горлом был стройным и высоким. Женщина в переднике мягко улыбалась. Оба казались знакомыми. Аканэ услышала, как Кана-чан, стоящая прямо за ней, ахнула.

— Погоди, это что, Дзюнити Мисава и Нанако Накамура?

Услышав их имена, Аканэ тоже вспомнила, что оба были выдающимися фигурами в кино и сериалах. Дзюнити Мисава, популярный актёр, прославился на всю страну благодаря многолетней роли напарника главного героя в детективной драме. Его обаятельные черты лица пользовались огромным успехом у женщин. Тем временем Нанако Накамура, начинавшая как модель, десять лет назад получила награду как лучшая актриса за главную роль в «Воспоминаниях лилии».

Для Аканэ они были ветеранами сцены совершенно иного уровня. Почему такие именитые актеры стояли на сцене? Пока Аканэ размышляла об этом, сотрудница обратилась к участницам:

— Это Мисава-сан и Накамура-сан, вы будете играть вместе с ними. Мисава исполнит роль Мужа, а Нанако — роль Жены.

— Э? — глаза Эмили расширились. — Это довольно роскошный кастинг для обычного прослушивания. Сюго Нидзино действительно оправдывает свою репутацию.

Эмили Такафудзи восхищённо вздохнула.

Аканэ разделяла это чувство. Однако мысль о выступлении с такими опытными актёрами также наполнила её ужасом. «Значит, если я выберу роль Жены, я буду играть с Дзюнити Мисавой, а если роль Мужа — с Нанако Накамурой. Наверное, так».

Тем не менее следующие слова сотрудницы разбили эти ожидания вдребезги.

— Роль, которая вам назначена — «Атмосфера». Вы выйдете на сцену вместе с Мисавой-саном и Накамурой-саном и исполните роль Атмосферы в рамках пьесы «Ссора».

Аканэ не поверила своим ушам. «Атмосфера? Это наша роль? Что это вообще значит?»

Остальные участницы были в таком же замешательстве. Они растерянно переглядывались, приговаривая: «Что она имеет в виду под Атмосферой?», «Этого нет в сценарии», «Что именно мы должны делать?».

В этот момент из зрительного зала донесся негромкий смех. Источником был худощавый джентльмен с седыми волосами, сидевший в центральном секторе. Это был режиссёр Сюго Нидзино. Аканэ легко узнала его по фотографиям в театральных журналах.

Неудивительно, что его называют волшебником, раз он придумывает такие непредсказуемые задачи. И, похоже, он наслаждался замешательством участниц. Между тем Кана-чан, в отличие от остальных, не выказала никакого беспокойства. Она коротко кивнула и произнесла:

— Атмосфера, значит… Ладно.

Кана-чан, опираясь на свой многолетний опыт, похоже, имела представление о том, что нужно делать.

— Внимание всем, — сотрудница начала вызывать участниц.

— Я объявляю порядок выступлений. Первая — Рин Нагаяма-сан. Вторая — Эмили Такафудзи-сан. Третья — Аканэ Курокава-сан.

Услышав свое имя, Аканэ почувствовала, как сердце екнуло. Третий номер — это было раньше, чем она рассчитывала; она не была уверена, что успеет придумать образ для выступления вовремя.

«Атмосфера… Что я вообще должна делать?»

※

Две недели назад, вскоре после завершения одного из спектаклей в театральной труппе «Лала Лай», Тайки получил электронное письмо.

Тема: Запрос на участие в качестве эксперта на прослушивании.

Тайки Химекаве,

Приносим извинения за внезапное сообщение. Мы проводим прослушивание для нашей следующей пьесы и были бы рады приветствовать вас в качестве эксперта. Ваш богатый опыт и превосходные актерские способности могут послужить ценным ориентиром для участников. Более того, ваш взгляд наверняка поможет нам принять более верное решение. Подробности прослушивания приведены ниже.

«Какая морока», — было первым впечатлением Тайки от письма. Начнём с того, что Тайки всё ещё учился в средней школе. Он был достаточно занят школой и актерской работой (хотя нельзя сказать, чтобы он прилагал много усилий к первому).

«Просто проигнорирую и удалю», — подумал Тайки. Но когда его палец уже занёсся над кнопкой, взгляд зацепился за имя отправителя: «Режиссёр Сюго Нидзино».

Нидзино был хорошо знаком Тайки. Два года назад он играл главную роль в одном из его спектаклей, «Тени пианино». Это была история об измученном молодом пианисте, которого и воплотил Тайки. Работа была высоко оценена критиками, и даже сам Тайки был удивлён результатом. Казалось, его актерский диапазон тогда неосознанно расширился.

По этой причине Тайки испытывал к Нидзино определённую благодарность как к режиссёру.

«Какое везение! Пара правок в графике — и я свободен. Не понимаю, что он во мне нашёл, раз зовёт в жюри, но, думаю, будет интересно хотя бы краем глаза на это взглянуть». У Тайки был глубокий интерес к просмотру выступлений талантливых людей, независимо от возраста.

«Почему бы и не сходить; может, увижу что-то действительно стоящее».

С этой мыслью Тайки ответил на письмо: «Буду, если проснусь».

※

Когда настал назначенный день, Тайки утром сел на линию Дэн-эн-тоси, вышел на станции перед нужным зданием и направился в зал. Войдя, он увидел Сюго Нидзино, который махал ему с одного из зрительских мест.

— О, Химекава-кун, спасибо, что пришел.

— Спасибо, — Тайки слегка поклонился и подошёл к зрительскому сектору.

— Присаживайся, — предложил Нидзино. Тайки спокойно сел рядом с ним.

Нидзино одарил его приветливой улыбкой:

— Прошу прощения, что пригласил тебя, несмотря на твой плотный график.

— Да ничего, всё нормально. Я всё равно был свободен.

— Конечно… — Нидзино покрутил ус. — Я слышал, ты весьма занят. Хотя это вряд ли удивительно, учитывая, что ты сейчас — самая многообещающая молодая звезда.

— Ну, допустим, — ответил Тайки, слегка озадаченный. Его реакция не была вызвана скромностью; Тайки просто не интересовали внешние оценки.

В глубине души он считал себя просто «театральным человеком». Он выходил на сцену, потому что ему это нравилось. Похвалы и награды не вызывали в нем сильных эмоций.

Нидзино прекрасно знал эту сторону характера Тайки.

— В этом весь Химекава-кун, — заметил он, слегка пожав плечами. — Я слышал, ты получил главную роль в новом фильме режиссёра Масанори Симы. Удивительно, ведь одни лишь спектакли «Лала Лай» в этом сезоне — уже большая нагрузка.

— Ну, насчет этого… я выделяю время на отдых, иначе я устаю.

«Никогда не перенапрягайся» — таково было кредо Тайки.

Когда ему было пять лет, Тайки потерял обоих родителей в результате шокирующего двойного самоубийства. Его отношение к жизни сформировалось под влиянием психологических трудностей, которые он пережил после того события. Он спрятал своё травматичное прошлое «в бутылку», изолировав его от своей жизни.

«Развлекайся, когда происходит что-то весёлое. Это всё, что мне нужно от жизни».

Тот же принцип он применял и к репетициям. Когда они приносили удовольствие, это часто приводило к неожиданно сильным результатам.

— Но всё же… — спросил Тайки. — Подхожу ли я для этого? Я никогда раньше не был экспертом на кастингах. Тем более я всё ещё школьник.

— Разумеется. Более того, я считаю, что твой свежий взгляд — это именно то, что нам нужно.

Согласно письму, целью нынешнего прослушивания был выбор юной актрисы на роль главной героини в новой пьесе Нидзино.

— К тому же… — Нидзино озорно улыбнулся, что больше подошло бы мальчишке-проказнику, чем мужчине его лет. — Я уверен, что как минимум одно выступление тебя заинтригует. В этот раз к нам пришла потрясающая девочка.

— Ну, хм… — Тайки огляделся. — А кроме меня есть другие эксперты?

— Нет, судить будем только мы с тобой. Слишком много людей получится просто бесполезный шум.

— А, — Тайки был опешен. — Это большая ответственность.

— Тебе не о чём беспокоиться; просто говори первое, что придет в голову. Самый лучший отзыв — тот, что бьёт прямо в цель.

— Что ж, это обнадеживает.

— В любом случае, просто наслаждайся зрелищем, будто ты обычный зритель.

Нидзино перевёл взгляд на сцену, где уже были расставлены декорации. Там стояли диван и обеденный стол; шкаф, кухня и кондиционер дополняли фон, давая понять, что действие будет происходить в гостиной.

Затем из-за кулис вышли двое выдающихся актеров, заявленных на роли второго плана.

Дзюнити Мисава с суровым видом устроился на диване. Тем временем Нанако Накамура в переднике стояла перед кухней, позади Мисавы. Согласно сценарию, они, играя роли Мужа и Жены, должны были начать ссору.

— Ого, — Тайки невольно вздохнул от удивления. — Вам не обязательно было так стараться и звать таких «шишек». Зачем?

— Мы давно знакомы. Я попросил их, и они были более чем рады помочь.

Нидзино говорил так, будто в этом нет ничего особенного. Но Тайки понимал, насколько это впечатляюще. Дзюнити Мисава и Нанако Накамура были знаменитыми актерами, чей график, без сомнения, был расписан по минутам.

— У них больше свободного времени, чем люди думают. Но да, это будет весело.

— Будь я девчонкой, я бы и сам попробовал поучаствовать, — рассмеялся Тайки.

Затем он пролистал сценарий, который вручил ему Нидзино. Участницам кастинга предстояло играть роль «Атмосферы» на той же сцене, где будут ругаться эти двое.

— Кстати, что это за роль такая, «Атмосфера»?

В ответ на вопрос Тайки Нидзино лишь слегка усмехнулся.

— Ну, кто знает?

— Это… это загадка?

— Я не придумывал точного ответа на этот вопрос. Актрисы вольны предлагать свои собственные интерпретации.

«Ну и жестокий же он тип», — подумал Тайки. Будь он на месте актрис, он бы, наверное, заорал: «Да пошли вы к черту с таким заданием».

По сути, прослушивание проверяло не только актерские навыки, но и способность интерпретировать и выражать сценарий. Режиссёр оценивал не просто игру, но и их потенциал как сценаристов и постановщиков.

Тайки прекрасно понимал, что это невероятно трудная задача.

Для актёра самая сложная команда: «Делай что хочешь». Играть в пьесе без сценариста или режиссёра всё равно что плыть по океану без карты и компаса. В лучшем случае закончишь кораблекрушением или будешь бесцельно дрейфовать.

— В любом случае, всё, что им нужно сделать, — это сделать пьесу интересной, и ничего больше.

— Интересная пьеса, значит?

«Этот старик — садист», — подумал Тайки. Сюго Нидзино — самый выдающийся режиссёр Японии. Ожидать, что кто-то сможет его развлечь, запредельное требование. Ранее играя в одной из его пьес, где он получал исчерпывающие инструкции, Тайки отчетливо понимал всю сложность задачи.

— Сомневаюсь, что найдутся девочки, способные на такое.

— Если не найдутся — что ж, не повезло. Просто проведу еще одно прослушивание и продолжу поиски. Но знаешь… — Нидзино откинулся назад, его глаза сияли детским азартом, пока он смотрел на сцену. — У меня предчувствие, что в этот раз она придёт.

— Было бы здорово, — Тайки переключил внимание на сцену.

«Ну, я посмотрю, но не буду особо надеяться. Если существует девочка, способная развлечь Нидзино, то она, безусловно, гений. Из тех гениев, которых в мире по пальцам пересчитать».

※

— Почему? Скажи мне, почему ты всегда приходишь поздно?!

— Потому что я занят работой. Оставь меня в покое!

— Вечно эта отговорка с работой. Ты просто сваливаешь на меня всё хозяйство, чтобы развлекаться с другими женщинами!

Тайки молчал, внимательно наблюдая за сценой. Там Дзюнити Мисава и Нанако Накамура, заметно покраснев, осыпали друг друга проклятиями. Неверный Муж и Жена, сомневающаяся в каждом его шаге, столкнулись в конфликте, и оба актера идеально передавали взрывоопасную ситуацию.

«Они ветераны своего дела, и это сразу видно. Реализм, который они привносят в ссору, мгновенно погружает в историю. Если бы это было открыто для публики, одно это выступление уже стоило бы билета».

На контрасте с ними участница кастинга легко танцевала на краю сцены.

Согласно документам, это Эмили Такафудзи, 13 лет. Состоит в молодежной театральной труппе «Сон Луны». Кажется хорошо воспитанной, красивой девочкой с точеным лицом. «Кстати, кажется, я видел её в каких-то драмах и рекламе недавно».

Эмили Такафудзи, отдельно от перепалки двух ветеранов, легко двигалась по сцене, будто танцуя. Стоя под кондиционером, она иногда раскидывала руки и покачивалась из стороны в сторону.

— Что она делает? — Тайки был озадачен.

Нидзино заинтригованно кивнул:

— Хм. Возможно, она изображает поток воздуха из кондиционера.

— Ветер?.. А, ну да, «движущаяся атмосфера».

— Это один из вариантов интерпретации. У детей бывает весьма своеобразное воображение.

— Ха-ха, — тихо рассмеялся Нидзино с едва заметной ухмылкой, пристально наблюдая за игрой Эмили Такафудзи.

— Я не совсем это понимаю, но… — Тайки кивнул. — Она решила подойти к заданию «Атмосфера» с прямолинейным ответом.

— Да, это небо и земля по сравнению с первой девочкой.

«Хотя это прозвучало резковато», — подумал Нидзино, усмехнувшись.

Девочка, выступавшая перед Эмили Такафудзи, самая первая участница, показала куда более жалкое зрелище. Казалось, она просто вышла на сцену и ничего не делала. От начала и до конца, не произнеся ни строчки и не сделав ни единого движения, она просто стояла. Видимо, её способом изобразить Атмосферу была попытка растворить свое присутствие и слиться с окружением.

Что ж, такая отговорка была понятна. «Атмосфера» — роль, которую трудно пощупать. И из всех возможных вариантов «ничего не делать» был самым простым и неоригинальным выбором. Однако в таком случае, какой смысл актёру вообще находиться на сцене? Работа актёра — что-то транслировать. За это им платят. Если они не могут ничего выразить, они бесполезны.

С этой точки зрения можно сказать, что Эмили Такафудзи, двигая телом, чтобы изобразить «поток воздуха из кондиционера», хотя бы пыталась бороться.

— Хм, — Нидзино откинулся на спинку кресла, коснувшись губ. — Эмили Такафудзи довольно опытная юная актриса. У неё есть дар захватывать внимание аудитории.

— Она занимается танцами? У неё неплохо получается, — заметил Тайки.

— На самом деле, многие сотрудники ожидают, что выберут именно её. В конце концов, в её поколении ни у кого нет более успешной карьеры.

На сцене ссора между Мужем и Женой приближалась к кульминации.

— Да, у меня полно интрижек на стороне! Но имей же сострадание!

— Сострадание? Ты понятия не имеешь, через что я прохожу!

— И чего ты вообще от меня хочешь?!

Дзюнити Мисава в роли Мужа прокричал: «Я на пределе!». Нанако Накамура, игравшая Жену, ответила: «Я тоже!» и разрыдалась.

— Я больше не могу так жить.

— Тогда, думаю, нам лучше расстаться.

— Ты серьезно?

Муж холодным взглядом уставился на плачущую Жену.

Даже когда напряжение в пьесе достигло пика, выступление Эмили в роли Атмосферы продолжалось в тех же легких, необычных танцевальных движениях, а её лицо оставалось безмятежным. Пьесу окутало странное чувство. Яростная перепалка супругов резко контрастировала с изящным танцем Атмосферы. Если Эмили добивалась именно такого эффекта, то это заслуживало внимания.

— Это интересно, — пробормотал Нидзино с восхищением.

В итоге Эмили Такафудзи выдержала это монотонное исполнение до самого конца. Чтобы вот так, не дрогнув, играть «ветер из кондиционера» до финального занавеса, требовалась определенная смелость. Это нельзя было не признать.

«Может, этот кастинг ещё принесет сюрпризы», — подумал Тайки, аплодируя выступлению Эмили.

※

Кана Арима вместе с другими кандидатками наблюдала за происходящим из зала. Обычно на прослушиваниях участникам не позволяют смотреть выступления друг друга, но у Сюго Нидзино были свои правила. Позволяя им наблюдать, он, вероятно, стремился создать атмосферу соперничества.

И действительно, выступление Эмили произвело на остальных сильное впечатление.

— Невероятно! В этом вся Эмили-чан!

— Какой прелестный танец!

— Такие движения… может, мне тоже попробовать нечто подобное?

Девочки, сидевшие рядом с Каной, были в восторге, их глаза сияли. Эмили Такафудзи, казалось, полностью очаровала их.

Конечно, с точки зрения Каны, эта девочка была грациозна. И её танец заслуживал уважения. Сама идея изобразить Атмосферу как блуждающий ветер была неплохой. «Однако я не собираюсь это копировать».

Во-первых, это кастинг. Простое повторение чужой идеи не впечатлит судей. Это путь к провалу. Кроме того, Кану не особо зацепила игра Эмили. Та выложилась на полную, чтобы интерпретировать само слово «атмосфера», но на этом всё. Эмили не подумала о пьесе как о едином целом. Этот «парящий ветер» и роли Мужа и Жены конфликтовали друг с другом. С одной стороны танец, с другой — бытовая ссора. Получилось разрозненное зрелище, которое Кана не желала повторять.

«Когда придёт моя очередь, я предложу совсем другой подход». Но был ли кто-то еще, кто разделял мысли Каны? Кана взглянула на Аканэ Курокаву. Та пристально смотрела на сцену, где стояла Эмили. Однако при ближайшем рассмотрении стало ясно, что её взгляд вовсе не сфокусирован на девочке. На самом деле Аканэ как будто не видела ничего перед собой. Её лицо было неподвижным и лишенным эмоций, как маска театра, но, пока она продолжала сосредоточенно что-то шептать под нос.

«Эта девчонка… она полностью в трансе». Кана сразу поняла, что происходит с Аканэ. Среди актёров есть те, кто впадает в такую концентрацию, наблюдая за чужой игрой: они погружают свои сердца в мир пьесы и полностью отключаются от реальности. Даже со стороны была видна эта пугающая сосредоточенность. «Её можно ущипнуть за щеку, и она, скорее всего, не заметит. Я думала, она просто послушная тихоня, но с таким лицом… похоже, как актриса она что-то нащупала».

— Ну давай, покажи, на что способна.

Кана скрестила руки на груди, наблюдая за Аканэ. В её позе читалось снисхождение и абсолютная уверенность в себе, словно она молча заявляла: «Валяй, тебе всё равно не сравниться с моим талантом и опытом». В тот момент Кана ещё не понимала: эта робкая маленькая девочка станет главным препятствием в её карьере и её величайшей соперницей.

※

Тайки Химекаве стало скучно. Он смотрел, как Эмили Такафудзи покидает сцену, и вздыхал, прикрыв глаза. «Неужели кто-то еще покажет что-то получше? Надеюсь на это, я ведь пожертвовал своим драгоценным выходным».

Мельком он заметил, как третья девочка уже выходит на смену Эмили. Распорядительница объявила её имя:

— Аканэ Курокава. Пожалуйста, выходите.

Услышав своё имя, девочка, Аканэ Курокава, кивнула и вступила на сцену. У неё была стройная, гибкая фигура, темные волосы и проницательный взгляд. Её одежда и осанка явно говорили о хорошем воспитании; от неё веяло интеллектом.

«В ней нет ничего кричащего, но если её огранит мастер, она засияет. Её мама, должно быть, красавица», — подумав это, Тайки вдруг осознал, что оценивает её как на свидании вслепую. Такие мысли всегда посещали его при виде девушки, к которой он чувствовал симпатию. Дурная привычка, унаследованная от покойного отца, над которой он сам часто подшучивал.

Девочка подошла к Дзюнити Мисаве и Нанако Накамуре и быстро поклонилась. Выражение её лица было несколько застывшим, вероятно, от нервов. В этом было своё очарование. С другой стороны, Нидзино, сидевший рядом, наблюдал за Аканэ Курокавой с очень серьезным лицом.

— Эта девочка из молодежной театральной труппы, которая меня заинтересовала.

— Заинтересовала?

— Из тех, что очень тщательно взращивают своих актёров. Называется «Гортензия».

— А, — Тайки кивнул. «Каким уровнем таланта нужно обладать, чтобы заинтересовать Нидзино? По крайней мере, надеюсь, она покажет что-то поинтереснее «ветерка» Эмили».

Как только Тайки об этом подумал, персонал закончил подготовку сцены. Нанако Накамура (Жена) уперла руки в бока и начала сердито смотреть на Дзюнити Мисаву (Мужа).

— Почему? Скажи мне, почему ты всегда приходишь поздно?!

Согласно сценарию, Муж, сидя на диване, начал оправдываться. Однако в тот момент, когда Нанако Накамура снова открыла рот, Аканэ Курокава оказалась прямо подле неё.

— Ты наверняка опять ходил к той женщине, не так ли?

— Э? — Тайки нахмурился. Роли «Атмосферы» нет в сценарии. Значит, эта реплика — импровизация, которую добавила Аканэ Курокава. Девочка стояла рядом с Нанако, копируя её позу с руками на бедрах и бросая обвиняющие взгляды на Мужа.

Аканэ Курокава зеркально подражала Жене. «Что она делает?» — гадал Тайки, наблюдая за тем, как Дзюнити Мисава начал свою следующую реплику, вываливая на Жену кучу оправданий.

— Потому что я занят работой. Оставь меня в покое! Серьезно, посмотри на себя, опять ты за своё. Вот поэтому женщины такие несносные.

Аканэ Курокава переместилась за спину Дзюнити Мисавы и пожала плечами, будто вся эта ситуация ей до смерти надоела. Снова импровизация — на этот раз она была словно переводчиком скрытых эмоций Мужа. Затем Аканэ вернулась и встала за спиной Жены.

— Вечно эта отговорка с работой. Ты просто сваливаешь на меня всё хозяйство, чтобы развлекаться с другими женщинами!

— Разумеется. Это же очевидно. Я кожей чувствую этот мерзкий запах, исходящий от тебя.

Аканэ из-за спины Жены сверлила Мужа взглядом, полным недоверия. Это лицо было воплощением супруги, сомневающейся в верности мужа.

«Вот оно что», — Тайки пришел к выводу. Аканэ Курокава транслировала чувства и Мужа, и Жены. Это было похоже на то, как если бы она добавляла авторское повествование в сценарий, состоящий только из диалогов. Даже Нидзино был впечатлен:

— А вот это великолепно. Я хоть и сказал, что на этот вопрос нет конкретного ответа… Но, честно говоря, я сам наметил для себя один «эталонный ответ».

— Эталонный?

— Лично я определяю Атмосферу как настроение сцены. А это настроение складывается из слияния состояний разума всех присутствующих.

— Хм… — Тайки выглядел озадаченным. — Для меня это сложновато… Это типа: «Если всем в сцене весело, то и атмосфера весёлая»?

Нидзино кивнул.

— Да, именно так. Выразить атмосферу «Ссоры» через актёрскую игру… То, что делает Аканэ Курокава, по сути, берёт эту Атмосферу и делает её выпуклой, акцентирует её.

— Да, действительно.

Тайки поправил очки и уставился на сцену. Пока Муж и Жена по очереди переходили в наступление, Аканэ развивала их сокровенные мысли.

— Прямо сейчас эта девочка напрямую выражает то, что бушует в душах рассерженной пары. Значит, это и есть Атмосфера?

— И всё же, — Нидзино, явно завороженный, не отрывал взгляда от игры Аканэ, — способность играть внутренние эмоции обеих сторон не входила в мои планы. В лучшем случае я надеялся, что кто-то сыграет хотя бы одну из них.

— Кто бы мог подумать, что придет девочка, способная играть за обоих?

— Какая приятная ошибка в расчетах, — произнес Нидзино.

Само по себе членство в молодежной театральной труппе, привлёкшей внимание Нидзино, уже чего-то стоило. Эта юная особа, Аканэ Курокава, проявила недюжинное мастерство, лишь додумавшись до такой концепции исполнения, но и сама её актёрская игра была чем-то из ряда вон выходящим. То, как она синхронизировалась с Мисавой (Муж) и Накамурой (Жена) вплоть до каждого вдоха, не позволяло и мысли допустить, что она играет с ними впервые.

Тайки почувствовал, как по телу пробежала дрожь возбуждения.

«Эта девчонка просто нечто».

Аканэ Курокава разобрала пьесу «Ссора» на мелкие, легко усваиваемые детали. Странно, но Муж и Жена, казалось, получали удовольствие, даже выкрикивая свои реплики.

— Да, у меня полно интрижек! Но имей же сострадание!

И когда Муж повысил голос, Аканэ Курокава мгновенно отразила его негодующее выражение лица.

— Я хожу в эти хостес-бары не потому, что хочу этого. Почему ты не можешь понять? Клянусь, все женщины одинаковы!

Лицо Аканэ исказилось от гнева; она была на одной волне с Мужем. Едва заметно приподнятая бровь, движения головы, чуть более низкий тон голоса, всё было идентичным. Несмотря на разницу в возрасте и поле, казалось, будто рядом стоят два одинаковых человека.

— Понятно, — пробормотал Тайки. — Эта девочка выдающаяся. Её восприятие, и способность к воссозданию поразительны. Она идеально копирует и воспроизводит актёров прямо перед собой, вплоть до мимики и манер, улавливая даже индивидуальные нюансы их игры. Я бы точно так не смог.

— Вы с ней актёры разного типа, в конце концов, — прошептал Нидзино, не сводя глаз со сцены. — Воспринимать и воссоздавать, как ты и сказал — в этом талант Аканэ Курокавы. Даже взрослому было бы трудно достичь такой точности, а добиться этого в её возрасте — поистине исключительное достижение. Она определенно не обычная актриса.

На глазах у всех Муж, Жена и «Атмосфера», выражающая их внутренние эмоции, создали довольно любопытное зрелище. Простая супружеская ссора превратилась в причудливо захватывающий микрокосм, очаровавший всех присутствующих.

«Она настоящая тёмная лошадка. Не ожидал встретить сегодня такого талантливого человека», — лицо Тайки смягчилось, приняв удовлетворённое выражение.

Кана Арима, увидев Аканэ Курокаву на сцене, была ошеломлена.

«Что это вообще такое?»

«Среди актёров моего возраста есть девочка с такими навыками, и она до сих пор не попала на радары индустрии?»

Она вспотела от досады, сердце билось всё сильнее, а нетерпеливое, раздражённое чувство капля за каплей растекалось по телу.

Кана была не единственной, кто пребывал в шоке. Персонал, готовивший театр, другие участники, Эмили Такафудзи и все остальные были прикованы к страстному выступлению Аканэ Курокавы.

«Она в одиночку идеально отыгрывает и Мужа, и Жену».

Одной из обязанностей актёра является «удерживать внимание зрителя прикованным к пьесе», по крайней мере, так считала Кана. И она, несомненно, чувствовала эту способность в Аканэ Курокаве. Девочка не просто выделялась на общем фоне; напротив, она находилась в естественной гармонии с обеими ролями.

В голове Каны зазвонил тревожный колокольчик. Инстинкты предупреждали: Аканэ Курокава — это угроза.

«Внешность у неё заурядная, характер неброский. Вероятно, поэтому она до сих пор не стала популярной. Обычная история среди детей-актёров. Конечно, у неё всё еще есть шероховатости. Шансы, что она победит меня один на миллион».

«Но она гений, без всяких сомнений. Я никогда раньше не видела ни одной девочки своего возраста, способной наступать мне на пятки и целиться клыками в горло, опираясь лишь на чистое усердие».

«Я не вынесу мысли о проигрыше этой девчонке».

Глубоко в груди Кана почувствовала прилив инстинктивной решимости: «Я не могу позволить себе проиграть ей. Это больше не ради кого-то другого; это ради меня самой».

Но халтурное выступление против такой соперницы не пройдёт. Кана вновь собралась с духом и решила: «Я нырну в это с головой, без тормозов».

Тем временем в голове у самой Аканэ Курокавы не было ничего, кроме роли Атмосферы. Она была настолько поглощена игрой, что даже не замечала реакции зала.

Если Муж злился — Аканэ злилась. Если Жена плакала — Аканэ плакала. Чтобы передать эмоции каждого, Аканэ заполняла сцену своим присутствием и движениями.

Её мысль была проста: «Атмосфера — это настроение пьесы».

Однако эта идея не была её собственной. В памяти Аканэ всплыла колонка, которую она прочитала в театральном журнале много лет назад. Автором той колонки был не кто иной, как Сюго Нидзино. Она называлась «Актёр, управляющий атмосферой спектакля».

Как для режиссёра, поставившего бесчисленное множество пьес за десятилетия, для меня нет ничего более захватывающего, чем встреча с актёром, способным управлять атмосферой по собственной воле. Их способности выходят за рамки простого чтения текста по сценарию; почти как по волшебству, они могут притянуть взгляды аудитории и погрузить их в мир истории.

Во-первых, чтобы считаться актёром, управляющим атмосферой, недостаточно просто умело произносить реплики. Нужно полностью погрузиться в роль. Вместо того чтобы играть, нужно стать ролью так, чтобы зритель потерял грань между реальностью и вымыслом. Дыхание, движение глаз, мимика, всё это краеугольные камни формирования атмосферы.

Кроме того, крайне важно быть в синхроне с партнёрами. Спектакль не состоит из одного человека; между актёрами существует невидимая связь. Гибкость в изменении своей игры в соответствии с движениями и репликами коллег вдыхает в атмосферу пьесы еще больше жизни.

Именно в этот момент очарование исполнительского искусства сияет по-настоящему.

По сути, Аканэ Курокава никогда не забывала этих слов. Колонка Нидзино глубоко врезалась ей в память. Там Нидзино-сан определил Атмосферу как способность нести настроение всей пьесы.

«В таком случае, возможно, суть этого прослушивания тоже заключается в передаче настроения спектакля», — заключила Аканэ.

И вот она, через свои реплики и движения, представляла чувства своих партнеров: Мужа и Жены. Для Аканэ актерская игра заключалась в ношении чужой маски; иными словами — в «подражании». И для человека с её врожденным даром к имитации этот подход был идеальным.

Аканэ встала позади Жены и вывела её разочарование на свет.

— Всегда одни и те же разговоры, почему ты не понимаешь?!

Она крепко сжала кулаки и топнула ногой, приняв преувеличенно гневную позу. Веря, что это отражает внутреннюю ярость Жены, Аканэ воплощала это в своей игре.

«Это действительно весело», — чувствовала Аканэ. Она и представить не могла, что играть в резонансе с первоклассными актерами — это так захватывающе. Когда она шла на сцену, в голове мелькали сомнения: «А что, если я всё испорчу?». Но теперь эта неуверенность полностью исчезла.

Пока на ней была чужая маска, она могла забыть о собственном хрупком сердце. Со временем она почти забыла об этом, но подражание другим всегда было её величайшей радостью.

«Может быть, Окамура-сан из «Гортензии» видела Аканэ насквозь и, чтобы помочь ей преодолеть эмоциональный блок, отправила её на этот кастинг… или, возможно, я слишком много накручиваю».

Впрочем, это не имело значения; сейчас всё, чего она хотела — это наслаждаться игрой до самого конца. Это была единственная мысль в голове Аканэ: дирижировать Атмосферой вместе с Мужем и Женой.

— Эй, Нидзино-сан, — вполголоса заговорил Тайки Химекава. — Какие роли эта девочка играла до сих пор?

— Насколько я знаю, до настоящего момента она не получала никаких крупных ролей, — ответил Нидзино. — Кроме постановок «Гортензии», она появлялась только в эпизодических ролях на ТВ.

— Звучит как чудовищная растрата таланта, — Тайки нахмурился. — Такая одаренная девочка, и так глубоко зарыта.

— В конце концов, её ещё никто не открыл. Это особенно часто случается среди детей-актёров. СМИ склонны отдавать предпочтение легкоусвояемой, привлекающей внимание посредственности, а не гениям, которые по-настоящему талантливы, но менее эффектны.

— Вот почему необходимы прослушивания, спонсируемые такими чудиками, как вы.

— Ну, можно и так сказать. Хотя «чудик» — это, пожалуй, чересчур, — Нидзино мягко улыбнулся.

На сцене пьеса «Ссора» достигала кульминации. Муж в исполнении Дзюнити Мисавы уставился на Жену с изможденным лицом.

— Тогда, думаю, нам лучше расстаться.

— Ты серьезно?

Аканэ Курокава встала между спорящей парой. Она скрестила руки на груди, взглянула на лица обоих и затем с высокомерным выражением лица фыркнула: «Хмпф».

— Ну и валяй, ты же ничего не можешь сделать сам.

Таким образом, она выступала в роли интерпретатора душевного состояния и Мужа, и Жены. В основе их яростного спора лежала общая тщеславная мысль: «Без меня они ничто; я им нужен». По сути, её интерпретация заключалась в том, что это был спор между двумя одинаковыми людьми. Выражая это через свою роль Атмосферы, она подвела под сценой окончательную черту.

— Фью-и-ить, — Тайки инстинктивно свистнул от изумления. — А вот это было интересно.

— Да, превзошло все ожидания.

Нидзино захлопал в ладоши с удовлетворенной улыбкой.

На сцене Аканэ Курокава поспешно и вежливо поклонилась. Она начала нервничать, и её лицо стало совершенно красным. В этот момент она выглядела как обычная застенчивая девочка, а вовсе не как гений, выдававший столь фантастическую игру мгновение назад.

«Внешность обманчива», — подумал Тайки.

— Что ж, думаю, у нас есть победитель.

— Ещё нет, — ответил Нидзино на замечание Тайки, улыбаясь. — Не будем торопиться с выводами; нам ещё нужно увидеть все выступления. Кроме того, та интересная девочка, о которой я упоминал, ещё не выходила на сцену.

— Подождите, Курокава — это не она?

«Значит, участница, за которую ручался Нидзино, ещё впереди. Честно говоря, мне не терпится её увидеть».

Может ли кто-то превзойти выступление Аканэ Курокавы? Трудно представить. Даже Тайки понимал, что ему пришлось бы нелегко, получи он такую задачу.

«Это выступление задрало планку невероятно высоко. Потребуется что-то поистине исключительное, чтобы переплюнуть его».

Тайки гадал, какое выступление покажет та девочка, о которой говорил Нидзино. За его бесстрастным видом скрывалось нетерпеливое предвкушение.

※

Весь зал взорвался аплодисментами.

Аканэ Курокава не сразу поняла, что хлопают именно ей, отчасти из-за дезориентации после полного погружения в роль. Это было похоже на возвращение из другого мира. «Они злятся? Я сделала что-то не так и не заметила этого?» — мимолетное чувство паники захлестнуло её.

Аканэ поспешила уйти со сцены. Повернувшись спиной к зрительному залу, она направилась к местам, зарезервированным для участников. Оказавшись там, она почувствовала, как изменилась окружающая атмосфера. Эмили Такафудзи, Рико Судзуми и все остальные смотрели на неё с изумлением.

— Честно говоря, это было впечатляюще.

Голос принадлежал Кане-чан. Она искоса взглянула на Аканэ и продолжила говорить с неизменным выражением лица:

— Я думала, ты просто серая мышка, но ты выдала по-настоящему сильную игру.

— Ах, ну… С-спасиб…

— Но… — Кана-чан перебила её прежде, чем Аканэ успела выразить благодарность. — Извини, но проигрывать я не намерена.

— Э?

— Этот кастинг… ни за что его тебе не отдам. Победителем буду я.

Заявление Каны-чан ошарашило Аканэ. Это прозвучало почти как объявление войны.

«Кана-чан признала во мне соперницу?» — Аканэ нервно сглотнула.

Следом для Тайки Химекавы прошел ещё один тоскливый, ничем не примечательный час. После Аканэ Курокавы последовала череда посредственных выступлений.

Одна из участниц, подобно самой первой девочке, просто стояла в оцепенении, не зная, что делать, и вскоре покинула сцену. Другая же вчистую скопировала «танец Атмосферы» Эмили Такафудзи.

Реакция Тайки была сухой: «Что и следовало ожидать». Что ж, видимо, это и есть стандарт для нынешнего поколения актрис; Аканэ Курокава была лишь исключением. В конце концов, задание Нидзино оказалось слишком сложным.

По крайней мере, седьмая участница, Рико Судзуми, была по-своему интересна. Как только занавес открылся, она уверенно выкрикнула: «Я — атмосфера!», чем вызвала улыбки у партнеров по сцене и персонала. Вместо того чтобы фокусироваться на качестве игры, она стремилась удивить публику и выделиться. Тайки не считал это плохой идеей.

Тайки открыл баночку колы, которую Сюго Нидзино принес во время перерыва, и сделал глоток. Газ выходил, и вкус постепенно становился слабее. «Видимо, атмосфера играет роль во всём, будь то кола или этот кастинг».

— Следующий кандидат, входите.

Сотрудник позвал участницу и получил короткое «Поняла» в ответ. Когда девочка поднялась на сцену, Тайки показалось, что она выглядит знакомо. На её каре был надет берет, а девичье платье скрывало маленькое тело.

— Эта девочка… как её там звали?

— Кана Арима-сан, — ответил Нидзино. — Гениальная девочка-актриса, которая пару лет назад штурмом взяла всю страну. Ты же помнишь её, верно?

— О, да, припоминаю, — кивнул Тайки. — Но в последнее время о ней ни слуху ни духу. Я и не знал, что она всё ещё в актёрском бизнесе.

— Да, похоже на то.

— Так значит, она ваша фаворитка?

— Хм-м, — Нидзино издал легкий смешок. — Верно. Это она.

— Удивительно. Я думал, её уже никто не воспринимает всерьез, ведь её звёздный час как ребёнка-актрисы далеко в прошлом.

— В этом-то и весь интерес, — Нидзино смотрел на Кану с довольным видом. Он продолжил, словно размышляя вслух: — Гениальная маленькая актриса, видящая, как карьера ускользает из рук, использует вновь вспыхнувшее пламя в сердце, чтобы дать последний бой. Разве не захватывающе гадать, что она сможет показать?

По словам Нидзино, Кана Арима дошла до того, что кланялась в пол, лишь бы попасть на это прослушивание. Для Тайки это стало новым сюрпризом. Он не знал подробностей, но такой подход казался достойным уважения. Разительный контраст с той дурной репутацией, что её окружала.

— Люди вроде неё, познавшие, каково это, когда твоя стойкость доведена до предела, способны порой выдать захватывающую и глубокую игру. Ты ведь понимаешь это, Химекава-кун?

На вопрос Нидзино Тайки кивнул: «Да, пожалуй».

Тайки и сам подходил под это описание. Когда-то он потерял родителей в результате двойного самоубийства. Эта трагедия нанесла тяжелый удар по его психике, оставив в памяти выжженный след. Но именно по этой причине Тайки мог использовать это воспоминание на сцене. Знакомый с чувством разума, доведенного до грани, он мог воспроизвести его. «Мальчик, способный выразить меланхолию человеческого сердца» так называли его в СМИ. Впечатляющая слава Тайки Химекавы в его возрасте, к лучшему или к худшему, была результатом пережитой жизненной драмы.

— Я верю, что у Каны Аримы тоже есть свой багаж душевных переживаний.

Тайки поставил банку колы у ног и сосредоточился на сцене.

«Что покажет нам загнанная в угол гениальная девочка-актриса?» — эта мысль заинтриговала и его.

Тем временем сама героиня с тревожным выражением лица опустилась на колени прямо в центре сцены. Из этой позиции и Дзюнити Мисава (Муж), и Нанако Накамура (Жена) оказывались в её поле зрения. Очевидно, таков был её план — начать выступление отсюда.

Как только сотрудник подал знак, «Ссора» началась в восьмой раз.

— Почему?! Скажи мне, почему ты всегда возвращаешься поздно?!

— Потому что я занят работой. Оставь меня в покое.

Как и раньше, между парой вспыхнул спор. Дзюнити Мисава и Нанако Накамура демонстрировали свой опыт: несмотря на то, что они повторяли пьесу восьмой раз, их игра не стала менее острой. Ссора велась так же интенсивно, как и в начале.

Однако было одно явное отличие от предыдущих семи презентаций: здесь была Кана Арима. Дрожа всем телом, она вклинилась в их спор.

— Папа? Мама? Почему вы всегда выглядите такими страшными?

Тайки невольно ахнул. В тот момент, когда Кана Арима подала голос, чувство напряжения, отсутствовавшее в прошлых показах, наводнило пьесу.

— Мне страшно… Пожалуйста, перестаньте ругаться…

Её голос звучал слабо и сбивчиво. Казалось, Кана Арима играет роль ребёнка этой пары.

— Хм-м, — Тайки скрестил руки. — Что она задумала? Разве участники не должны были играть Атмосферу? — в его голове начали всплывать вопросы.

— Папа сегодня постарался прийти домой до того, как я лягу спать. Давайте будем добрыми друг к другу.

Кана Арима с надрывом в голосе умоляла их обоих. Однако Жена в исполнении Нанако Накамуры, даже не взглянув в её сторону, закричала пронзительным голосом:

— Вечно эти отговорки про работу! Ты просто сваливаешь на меня всё хозяйство, чтобы развлекаться с другими бабами!

— Нет у меня никаких других баб! Хватит уже этих обвинений!

И, конечно же, Дзюнити Мисава тоже никак не ответил Кане Ариме.

Это было естественно. Ребёнка, которого играла Кана, не было в сценарии, и оба актёра, как профессионалы своего дела, оставались верны тексту, не реагируя на импровизацию, чтобы сохранить беспристрастность прослушивания.

Кана Арима должна была прекрасно осознавать этот факт, и всё же она продолжала играть так, будто ей всё равно. Не смущенная безразличием Мужа и Жены, она еще сильнее форсировала свою игру.

— Папа, мама. Пожалуйста, послушайте меня. Перестаньте ругаться!

Кана Арима втиснулась между ними, но ни один из них не посмотрел на неё. Как и диктовал сценарий, пара могла лишь злобно смотреть друг на друга. Казалось, Кана Арима придумала роль этого Ребёнка именно с учетом такого безразличия.

Сидя рядом с Тайки, Нидзино погладил бороду.

— О, понятно, — преисполненный волнением, он внимательно продолжал наблюдать за Каной на сцене.

— Какой неожиданный ход с её стороны.

— Ход? Что вы имеете в виду?

— Похоже, её интерпретация «Атмосферы» — это «существовать, но не иметь присутствия».

— Существовать, но не иметь присутствия?

Что ж, в японском языке слово «атмосфера» иногда использовалось именно в таком ключе; существовали идиомы вроде «слиться с фоном», описывающие кого-то как неважного или никчемного. В этом смысле можно сказать, что ребёнок, которого родители полностью игнорировали, был именно таким типом «атмосферы».

Тайки согласно закивал и сосредоточился на игре Каны. Она подняла глаза на Мужа и Жену, её захлестнули эмоции и паника. В этот момент она была просто ребенком, бессильным перед дракой, разворачивающейся перед глазами, и она воплощала этого ребёнка как Атмосферу.

Нидзино, сидевший рядом, а также все остальные сотрудники не сводили глаз с «Атмосферного Ребёнка» в исполнении Каны Аримы. Её новаторская интерпретация сценария захватила всех.

«Я не могу оторвать от неё глаз. Что это за чувство?»

Такова была мощь её игры. Годы опыта, колоссальное усердие и непрестанные раздумья о философии театра, всё это было очевидно в её игре.

Сочувствие, вызванное сырой искренностью её исполнения; её динамичный, выверенный и тревожный темп; её поразительные движения, пронзающие сердце, и уязвимость, преследующая психику зрителя — это были навыки того уровня, до которого Аканэ Курокаве ещё предстояло расти.

Вот что люди называют мастерством.

Если подумать, была ли идея «Атмосферного Ребёнка» такой уж оригинальной? С точки зрения чистой интерпретации Аканэ Курокава всё еще была впереди. Идея Каны не была революционной, скорее это была стратегия, которую никто из участников до сих пор не догадался выбрать.

Однако она заставила эту идею казаться оригинальной.

Рассуждая рационально: она взяла то, что должно было стать обычной задумкой, и заставила людей думать: «Это так уникально!» и «Как никто не додумался до этого раньше?». В искусстве такое случалось сплошь и рядом. Часто то, что изначально считалось революционной идеей, при ближайшем рассмотрении оказывалось просто более удачной мыслью. А в сочетании с мастерством это «удачно» становилось гениальным.

И именно это делало выступление Каны Аримы — превращало «удачное» в звёздное.

«Как любопытно», — подумал Тайки. На сцене Кана Арима была Атмосферой, которую игнорировали родители; но игнорировать её саму — это единственное, чего не мог сделать ни один человек в зале.

— Похоже, ты всё ещё в форме, гениальная девочка-актриса.

Тайки выпрямился и приковал всё внимание к пьесе. Дрожь возбуждения, точно такая же, как во время выступления Аканэ Курокавы, пробежала по его спине.

※

«Кана-чан…»

Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан, Кана-чан.

Для постороннего глаза взгляд Аканэ Курокавы в этот момент напоминал взгляд преданного фаната, взирающего на своего идола.

«Потрясающе, великолепно! Как она умудряется так приковывать к себе внимание своей игрой? Ни секунды скуки, каждое мгновение наполнено смыслом! Она полностью поглощает Мисаву-сана и Накамуру-сан! Вот она — та Кана-чан, которую я знаю!»

Несмотря на то что Аканэ знала характер Каны и получала от неё болезненные уколы, в глубине души она оставалась навязчивой фанаткой. Она просто не могла не прийти в восторг, видя подлинное мастерство Каны-чан.

Однако затем она вспомнила, что всё еще находится на прослушивании. Первым делом она откашлялась; вторым — сделала несколько глубоких вдохов; а затем отделила свое сознание от окружения, как делала это на сцене. Успокоив разум, она начала оценивать выступление Каны взглядом профессиональной актрисы.

— Сегодня я выложилась на школьном марафоне. Даже заняла десятое место. Ты слушаешь?

«Атмосфера», которую играла Кана-чан— ребенок, невидимый, словно воздух, была такой жалкой маленькой девочкой. Неважно, как сильно она пыталась заявить о себе; ни Муж, ни Жена даже не удосужились взглянуть в её сторону. Одного вида этой сцены было достаточно, чтобы сердце сжалось от боли.

— Да, у меня полно интрижек! Но имей же сострадание!

— Сострадание? Ты понятия не имеешь, через что я прохожу!

— Так чего ты вообще от меня хочешь?!

Дзюнити Мисава сорвался на крик; Кана-чан мгновенно задрожала от страха. Слёзы скопились в уголках глаз, увлажняя её бледное лицо.

«Ах! Она здесь главная героиня», — подумала Аканэ. Если бы это была реальная пьеса, сочувствие зрителей вызвали бы не Муж и не Жена, а Кана-чан.

Так было всегда. В конце концов, Кана-чан была известна как «гениальная девочка-актриса, способная заплакать за десять секунд». Её искренняя, реалистичная игра рождала у публики чувства: «Как мне её жаль» и «Я хочу ей помочь».

«Кана-чан просто невероятная!» — Аканэ издала вздох изумления. Это не был тот тип игры «невинного ангела», который она так любила, но она не могла отрицать: это еще одна грань, которой Кана-чан овладела в совершенстве.

— Вы… вы меня ненавидите? Папа, мама…

Слезы покатились по её лицу. Один из её коронных приемов, её «акт плача». Они оставляли бесчисленные дорожки на крошечных щеках — то, что Аканэ раньше видела только через экран. Но теперь, наблюдая за этим вживую, Аканэ поймала себя на мысли:

«Неужели эти слезы только для вида?»

Каждая капля падала с таким весом. Когда они, теплые, разбивались о пол, Аканэ почти казалось, что она чувствует их у своих ног.

Она могла бы просто восхищаться поразительной игрой, говоря себе: «Это непобедимая Кана-чан», глядя на неё глазами фаната. Но, стоя здесь как коллега-актриса, она заметила странную аномалию. Могла ли эта игра основываться на реальном жизненном опыте? Взгляд Аканэ сфокусировался не на жалкой девочке на сцене, а на личности по имени Кана Арима.

«Эти слёзы самой Каны Аримы?»

«Она правда плачет, а не просто играет? Может быть, что-то мучает её, какая-то невидимая рана, и эти слёзы прорываются сквозь трещину в разбитом сердце?» Аканэ не сводила глаз с Каны Аримы.

Конечно, она знала, насколько велик актёрский дар Каны. Проливать слёзы, идентичные настоящим, было ей вполне по силам. И всё же по какой-то причине Аканэ не могла воспринять эти слёзы как фальшь.

«Что, если в этом крошечном теле скрыта невыразимая боль?»

Аканэ не могла избавиться от этого предчувствия.

※

Кана Арима горько рыдала.

— Папа, мама, почему вы всегда ссоритесь? Это я виновата? Я была плохой девочкой?

Вытирая слезы, Кана взглянула вверх, на свет софитов.

«Как давно я не проливала слёзы перед зрителями вот так? Полгода, год?.. А ведь еще недавно, на сцене или перед камерами, я была той самой востребованной «гениальной девочкой-актрисой, способной заплакать за десять секунд».

Несколько лет назад на презентации какой-то пьесы ведущий ТВ-шоу спросил её: «Кана-чан, как тебе удаётся так искусно плакать?» С микрофоном у лица она ответила что-то вроде: «Прежде чем я успела осознать, это стало почти второй натурой». В памяти всплыло, как и ведущий, и коллеги-актёры рассыпались в похвалах: «Не зря тебя зовут гением».

Однако «стало второй натурой» было не совсем верным определением.

То, что Кана делала на сцене, было выплеском её настоящих эмоций. То, что она представляла там, было ничем иным, как её собственной чистой сущностью. Там, где не было риска осуждения, где не нужно было ничего скрывать, она могла обнажить свою подлинную печаль.

Долгое время Кана не могла жаловаться в личной жизни; конечно, всё было ради мамы. Если это приносило радость маме, то Кана, как бы она ни ненавидела работу, как бы ни изматывал её график, должна была носить маску преданной девочки, обожающей свой труд.

Кана, смеявшаяся за кулисами, была ложью.

Кана, плакавшая на сцене, была настоящей.

Только во время выступлений Кане разрешалось давать волю своим истинным чувствам. Только на сцене или под прицелом камер маску «хорошей девочки» можно было снять. Именно поэтому она любила актерство; именно поэтому она так в него ушла. Ей позволяли чувствовать радость. Ей позволяли плакать. Не было работы, которую она любила бы больше, чем быть актрисой. «Я хочу быть здесь вечно. Я не хочу возвращаться в ту так называемую реальность». Для Каны Аримы мир актерской игры был местом комфорта больше, чем любое другое место на свете.

Тот мир, где нужно улыбаться, как бы мама ни срывала на тебе злость. Тот мир, где нужно чувствовать горечь потери работы, печаль изгнания из агентства и ответственность за заботу о рыдающей матери. «Я не хочу туда возвращаться». Вымышленный мир актерства был единственным местом, где Кана могла пролить слезы, которые так долго сдерживала.

Перед ней Дзюнити Мисава и Нанако Накамура в ролях Мужа и Жены продолжали неистово грызться.

— Какой смысл вообще говорить? Я ни капли тебя не понимаю!

— Может, потому что ты даже не пытаешься? Как насчет того, чтобы хоть раз включить мозги?

В какой-то момент их игра начала напоминать ей ссоры собственных родителей. Как давно это было? Когда мама сорвалась на папу, крича, что он ей изменил или что-то в этом роде.

Но была ли это целиком вина отца? Кану переполняли сомнения. Разве у папы не было причин хотеть сбежать от мамы? Она не могла выгнать эту мысль из головы.

В то время мама тратила заработанные Каной деньги как воду. Казалось, ей доставляло удовольствие покупать дорогую косметику, путешествовать и ходить по клубам. В конце концов, отцу стало противно видеть, как мама живет на широкую ногу, притворяясь знаменитостью.

Сама Кана не видела ничего плохого в маминых тратах. В конце концов, если деньги, заработанные её тяжелым трудом, так радовали маму, это было чудесно. Однако отношение Каны к этому лишь сильнее разжигало гнев отца.

— Ты хоть понимаешь, что творишь? Пользуешься добротой Каны вот так!

Конечно, мама огрызалась. Ничего она не ненавидела больше, чем упреки.

— Я забочусь о том, чтобы Кана могла удержаться в этой индустрии! Ты хоть представляешь, как устроен шоу-бизнес? Нужно делать вложения, иначе на тебя будут смотреть свысока! И ты обвиняешь меня в том, что я трачу её деньги? Что, хочешь, чтобы она потеряла свой статус? Не смей совать свой нос, когда сам и пальцем о палец не ударил!

И с этого момента они начинали буквально рвать друг друга на части.

Тогда Кана отчаянно притворялась, что ничего не происходит. Полная противоположность Ребенку, которого она играла сейчас. Тихо избегая гостиной, она делала вид, что не слышит их перепалок. Для Каны гостиная не была местом для теплого ужина; скорее это был ад на земле, где её семья уничтожала саму себя. Останься она там, её, вероятно, спросили бы: «Ты на чьей стороне?»

Слезы в той ситуации, скорее всего, только усложнили бы жизнь родителям. Придя к такому выводу, она обходила это место стороной. Был ли этот выбор правильным? Она не знала.

В итоге папа ушел. После этого мама стала всё больше и больше вмешиваться в работу Каны. Вот и всё.

«Без папы одиноко, но это проблема между ними двумя».

В то время само её присутствие воспринималось как воздух.

Кана перевела взгляд на Мужа и Жену и сорвалась на крик:

— Папа, мама, посмотрите на меня. Пожалуйста, посмотрите на меня!

Возможно, именно эти слова она жаждала прокричать в тот день. Сейчас она воплощала жестокий, но приносящий облегчение, бесконечный поток подавленных и бездонных эмоций, застрявших в её сердце, словно налет.

«Как же это, должно быть, здорово», — мысленно вздохнула Кана. «Наверное, это чудесное чувство — иметь возможность выражать свои эмоции как тебе угодно перед родителями. Я бы сама никогда так не смогла».

С этой мыслью она продолжала проливать потоки слез.

※

Тайки Химекава в глубине души был изрядно потрясен плачем Каны Аримы. Печаль «Атмосферного Ребенка», которого она играла, сжала его сердце, и по телу пробежали сильные мурашки.

«Я слышал, в шоу-бизнесе у неё наступила полоса затишья. Какая чудовищная трата таланта. Даже в «Лала Лай» нечасто встретишь людей, способных на игру такого уровня».

Выступление Каны Аримы близилось к завершению. И Тайки был не единственным, кто хотел увидеть больше.

— Энергетика, которую она излучает, в корне отличается от предыдущих семи участников; это поразительно.

— Верно, — кивнул Нидзино. — Все предыдущие участники, включая Аканэ Курокаву, за основу брали идею ссоры Мужа и Жены как ядро пьесы. И, исходя из этого, они пытались развить свои роли Атмосферы, думая о том, как они подключатся к этому ядру.

— И, собственно, именно такое исполнение я и предвидел, — продолжил Нидзино. — Однако Кана Арима пошла в противоположном направлении. Она использует ссору Мужа и Жены, чтобы сделать свою роль Атмосферы самой заметной вещью на сцене. Теперь спектакль полностью под её контролем.

— Вот как оно бывает; несмотря на то, в каком плачевном состоянии её карьера, её не зря называют «гениальной девочкой-актрисой».

— Думаю, слово «плачевное» ей никогда не подходило. Посмотри в эти глаза; это глаза настоящей актрисы.

«Наверное, так и есть», — подумал Тайки. Все присутствующие в комнате сотрудники были прикованы взглядами к её игре. Её большие круглые глаза сияли и искрились, словно чистейший драгоценный камень.

— Почему вы никогда не слушаете то, что я говорю? Папа, мама…

Кана Арима зашлась в прерывистом, бесконечном плаче.

«Сколько раз я слышала её прозвище «Гениальная девочка-актриса, способная заплакать за десять секунд», но никогда не воображала, что она способна выдать настолько живой, искренний крик. Такое исполнение невозможно без соразмерной глубины чувств».

— Ссориться — это плохо! Пожалуйста, прекратите!

Не обращая внимания на крик Каны Аримы, Жена в исполнении Нанако Накамуры взвизгнула:

— Я больше не могу так жить.

— Тогда, думаю, нам лучше расстаться.

— Ты серьезно?

Свет гас, и по мере того как сцена погружалась в сумрак, пьеса подходила к концу. Тихие всхлипы Каны Аримы были единственным звуком, разносившимся по залу. Меланхоличный финал и опустившийся занавес оставили после себя драматическое послевкусие, словно говоря: «И голос ребёнка так и останется не услышанным родителями».

В итоге Дзюнити Мисава и Нанако Накамура завершили пьесу, ни на секунду не повернув головы в сторону Каны. На этот раз вместо «спорящей пары» они воплотили образы «жестокосердных родителей, безразличных к своему дитя». Вероятно, это произошло потому, что Мисава и Накамура были насильно втянуты в то видение спектакля, которое навязала им Кана Арима.

В театральном мире есть люди, способные своим исполнением диктовать волю коллегам по сцене, не оставляя им иного выбора, кроме как подчиниться. Для таких людей есть одно слово: харизматики. И проблески этой харизмы отчетливо ощущались в этой гениальной девочке.

Тайки посмотрел на сцену и тяжело выдохнул.

— Чёрт, она просто безумна.

Можно было ожидать, что её навыки притупятся за время застоя, но она осталась столь же талантливой, как и прежде. На эту игру было просто чертовски приятно смотреть.

Даже Нидзино с удовлетворенным видом то и дело кивал:

— О боже, какая дилемма. Это прослушивание оказалось невероятно урожайным.

— Вы имеете в виду Аканэ Курокаву и Кану Ариму?

— Да, обе они невероятно талантливы. Трудно сказать, кто из них был лучше.

Эти двое явно были лучшими из лучших. Тайки разделял это мнение.

— Они — совершенно противоположные типы. С одной стороны, Аканэ Курокава с её исключительным восприятием и способностью сливаться с окружением; с другой — Кана Арима, которая бесцеремонно затаскивает остальных на своё поле. Одно их сравнение уже захватывает.

Среди так называемых гениев актёрской игры выделяли несколько типов; «Одержимые» и «Самоутверждающиеся» — вот два подходящих термина.

«Одержимые» (их еще называют иммерсивными типами) способны полностью становиться своей ролью. Такие актёры сливают своё сознание с сознанием персонажа. Когда они играют, это не результат тщательного обдумывания каждого шага. В их случае, если актёр — это железо, то роль — это программное обеспечение, которое работает автоматически после запуска. Судя по увиденному, Тайки чувствовал, что Аканэ Курокава относится именно к этому типу.

С другой стороны, Кану Ариму можно классифицировать как «самоутверждающийся» тип. Такие актёры через мощное выражение своих эмоций способны приковывать к себе все взгляды. Они обладают талантом вести за собой не только зрителей, но и партнёров по сцене. Конечно, это дано не каждому; такая способность требует неистовой звёздной харизмы.

Зачатки обоих талантов чувствовались в этих девочках. Каждая из них — нежданное сокровище. Тайки вздохнул. «Если представится случай, я бы хотел когда-нибудь сыграть с ними».

— Курокава или Арима… выбор одной из них в корне изменит атмосферу всей пьесы.

— И снова ты прав, Химекава-кун. Именно так.

— И именно поэтому выбор так труден, — Нидзино нервно улыбнулся.

По его словам, встретить столько ярких талантов на одном кастинге — большая редкость.

— И конечно, дело не только в них двоих. Эмили Такафудзи-сан и Рико Судзуми-сан тоже выдали отличные перформансы. Кого бы я ни выбрал, спектакль получится интересным.

— Можно сказать, что для человека на вашем месте это «приятная проблема».

— Верно. Это действительно сложно.

Нидзино поглаживал бороду, задаваясь вопросом: «И что мне теперь делать?». В его облике не было тревоги, скорее, лицо светилось восторгом. Тайки прекрасно понимал это чувство. Отсеивать столько талантов на одном прослушивании казалось расточительством.

— А, в таком случае, у меня есть идея.

Тайки поделился с Нидзино внезапной мыслью. Это была спонтанная идея, но он не считал её плохой.

— Серьезно? — Нидзино выслушал его с глубоким интересом. — А это… звучит очень заманчиво.

Одобрение было мгновенным.

— Решено, идём этим путём, — сказал он, улыбаясь.

— А вы времени даром не теряете, — ответил Тайки с ответной улыбкой.

Оба они, тайком продолжая перешептываться в своих креслах, походили на двух мальчишек-проказников, замышляющих очередную шалость. На самом деле Тайки искренне намеревался «проверить на прочность» этих двух девочек своей идеей.

Станет ли эта затея для Аканэ Курокавы и Каны Аримы шансом или суровым испытанием? Даже Тайки не был уверен.

«Понятия не имею. В этом-то и всё веселье».

※

Вскоре после выступления Кана-чан вернулась на своё место. Аканэ Курокава невольно украдкой взглянула на неё. Слишком реалистичный плач вызвал в ней чувство беспокойства. Глаза Каны-чан, опухшие от слёз, стали ярко-красными, как у кролика. Однако в выражении её лица не было и следа грусти; напротив, она выглядела слегка расслабленной.

«Видимо, я всё-таки ошиблась. Вид Каны-чан ни капли не изменился».

Заметив пристальный взгляд Аканэ, Кана-чан нахмурилась.

— Что? Какие-то проблемы?

— Ах! — Аканэ запнулась. Она не могла спросить: «Те слёзы только что были настоящими?». Ведь Кана-чан её недолюбливала.

Пока Аканэ колебалась, к ним подошла сотрудница.

— Сообщаю вам, что результаты прослушивания определены.

В комнате ожидания сразу стало шумно. Эмили Такафудзи и Рико Судзуми переглянулись: «Да ладно!», «Уже?». Аканэ тоже не ожидала такой скорости. Не прошло и десяти минут с момента окончания восьмого выступления — выступления Каны-чан. Она рассчитывала прождать результата как минимум час.

С другой стороны, с такими важными вещами нельзя спешить. Возможно, для судей выбор был очевиден.

— Итак, я объявляю тех, кто прошел дальше.

Сотрудница сделала паузу. Послышались судорожные вздохи и звуки сглатывания. Каждый втайне надеялся услышать своё имя.

«Я хорошо знаю это чувство. Я пришла сюда скорее ради других, чем ради себя, но теперь, приложив столько усилий, я хочу, чтобы мои старания получили признание».

Сотрудница обвела взглядом участниц и четко произнесла:

— Эмили Такафудзи-сан.

Сразу после этого в комнате поднялся гул. «Ожидаемо», «Всё-таки она» — шептались вокруг. Сама Эмили довольно ухмыльнулась, словно говоря: «Это естественно». Учитывая её популярность и карьеру, выбор казался логичным.

Но для Аканэ такой результат выглядел странно. «Если кого и выбирать, то это Кану-чан», — подумала она.

Сама же Кана-чан застыла с выражением «А?». Лицо её стало мертвенно-бледным, Аканэ никогда не видела её такой. Словно она услышала весть о конце света.

«Как это вообще возможно? Если судить по способности захватывать внимание публики, Кане-чан нет равных среди её поколения. Одно это должно быть очевидным».

Если смотреть ТВ, да, Эмили сейчас в моде. Но Кана-чан показала куда более поразительную игру. Это не могло быть предвзятым мнением Аканэ, это должно быть ясно любому зрителю.

«На что вообще смотрели экзаменаторы?» — Аканэ недовольно нахмурилась.

Сотрудница продолжила:

— И… Кана Арима-сан. Рико Судзуми-сан.

Кана-чан снова широко раскрыла глаза. Как и Аканэ. Рико Судзуми, чьё имя тоже назвали, ровно как и все остальные, явно нашли ситуацию странной. Почему имён несколько? Разве это прослушивание не на одну роль?

Среди поднявшегося шума сотрудница добавила:

— И наконец, Аканэ Курокава. Вы все прошли.

Аканэ не верила своим ушам. Неужели действительно назвали её имя?

«Что здесь происходит?»

— Прошу тех, чьи имена не были названы, покинуть помещение. Прошедших же я ознакомлю с инструкциями по поводу второй фазы прослушивания.

Неудачливые кандидатки ушли с поникшим видом. Аканэ было жаль их, но ещё больше её тревожило то, что ждало впереди. Вторая фаза? Оказалось, кастинг еще не окончен. Она не помнила, чтобы в объявлении говорилось о нескольких этапах. Кана-чан, Эмили-сан и Рико-сан выглядели не менее озадаченными.

Первой голос подала Эмили-сан:

— Что это значит? Я слышала, что прослушивание состоит из одного этапа.

— Так и было. Однако возникли непредвиденные обстоятельства.

— Непредвиденные обстоятельства?

Пока Эмили недоуменно склоняла голову, раздался мужской голос:

— А, прошу прощения.

В дверях показался пожилой джентльмен с тростью. Это был организатор кастинга, Сюго Нидзино-сан.

— Изначально моим планом было выбрать героиню за одно испытание. Однако вы все продемонстрировали актёрское мастерство, превзошедшее мои ожидания. В итоге сделать выбор таким образом стало невозможно.

«Мастерство, превзошедшее ожидания». Услышав это, Аканэ почувствовала неловкое, но приятное покалывание. Режиссёр уровня Нидзино похвалил их игру. Это был повод для искренней радости. Лица Эмили и Рико тоже посветлели.

Единственной, кто сохранял суровый, напряженный вид, была Кана-чан. Её глаза кричали об отчаянном желании пройти кастинг любой ценой. Она пристально посмотрела на Нидзино-сана:

— Значит… вы собираетесь провести еще одно испытание и выбрать героиню по его итогам?

— Именно так, — кивнул Нидзино. — Второй этап пройдет в новом формате. Мы намерены оценить ваши способности под другим углом.

— Под другим углом?

— Да, эту идею предложил другой экзаменатор, — Нидзино хитро улыбнулся, обнажив зубы.

«Значит, есть кто-то ещё, кроме Нидзино-сана».

Для Аканэ, которая считала Сюго Нидзино режиссёром, любящим держать всё под личным контролем, это стало сюрпризом. Кому бы он доверился настолько, чтобы сделать экзаменатором?

Откашлявшись, Нидзино по очереди посмотрел на оставшихся участниц и спокойно объявил:

— Второй этап состоится примерно через месяц. Это время нужно вам для подготовки.

— Подготовки? — переспросила Рико Судзуми.

— Да. На второй фазе вы будете выступать парами.

«Выступать парами?» — Аканэ нахмурилась. С кем ей придется играть? С профессионалом, как сегодня, или с кем-то из участниц? Последний вариант пугал. Если не считать саму Аканэ, оставалось три варианта, и ни с кем из них она не была близка.

С Эмили или Рико еще можно было сработаться. Проблемой была Кана-чан. Аканэ не могла представить партнёрство с ней иначе, как тернистый путь. Не обращая внимания на беспокойство Аканэ, Нидзино продолжил объяснения:

— Первую пару составят Эмили Такафудзи-сан и Рико Судзуми-сан.

Нидзино мягко улыбнулся им. Как она и думала, пары формируются из участниц. Раз Эмили и Рико вместе, значит, методом исключения…

Аканэ инстинктивно повернулась к Кане-чан. Её большие круглые глаза, всё еще красные от слез, пристально смотрели в ответ. Аканэ сглотнула. Даже когда их взгляды встретились, лицо Каны не дрогнуло. Злилась она или грустила — Аканэ не понимала. Секунду спустя Кана резко и недовольно отвернулась.

Нидзино-сан снова откашлялся:

— А вторую пару составят Аканэ Курокава-сан и Кана Арима-сан.

Услышав своё имя рядом с именем Каны-чан, Аканэ почувствовала, как сердце пропустило удар.

— На втором этапе эти две пары будут выступать раздельно. Как и в первой фазе, распределение ролей и режиссура остаются на ваше усмотрение.

В этот момент Кана-чан подняла руку:

— У меня вопрос.

— Слушаю, — подбодрил её Нидзино.

— Я поняла, что мы играем парами. Но в итоге на роль героини выберут только одного человека, верно?

— Да, верно, — Нидзино продолжил с явным удовольствием в голосе: — Ваш партнер — это одновременно и союзник, и соперник.

Сложная связь. Аканэ и представить не могла, что у них с Каной-чан будут такие отношения.

— Пожалуйста, используйте это время, чтобы поладить и подготовиться, — весело улыбнулся Нидзино. «Мне кажется, или он смотрит именно на меня?»

«Не думаю, что смогу поладить с Каной-чан». Аканэ чувствовала, как внутри неё расползается мрачная тревога.

Услышав своё имя в списке прошедших участников, Кана Арима не почувствовала особой радости. Она уже предвидела необходимость второго этапа. Увидев выступление Аканэ Курокавы, она убедилась, что экзаменаторам будет непросто выбрать победителя.

Как только Сюго Нидзино закончил объяснения, сотрудники начали раздавать каждому прошедшему участнику распечатку формата А4. В ней были указаны дата и время следующего прослушивания, а также приписка о том, что сценарий будет выслан по почте позже.

— Хмм… — пробормотала Кана Арима, пробегая глазами по листку.

«Какую роль нам дадут в следующий раз? Снова оригинальный сценарий?»

Пока Кана пребывала в недоумении, сотрудник добавил:

— Сценарий второго этапа взят из одной из невыпущенных работ Сюго Нидзино. Как сообщалось ранее, вы и ваш партнёр вольны сами решать, кто какую роль будет играть. У вас будет один месяц на подготовку. Пожалуйста, спланируйте свои выступления соответствующим образом.

«Нужно будет прийти к соглашению с партнёром по разным вопросам. Иными словами, они, скорее всего, хотят проверить ещё и умение общаться вне сцены. Это не мой конёк, но выбора особо нет».

— Каждой паре на выступление будет отведено примерно 15 минут. Мы берём на себя ответственность за фон и массовку. В то же время, такие вещи, как костюмы и реквизит, остаются на ваше усмотрение.

— Ого! — от этих слов у Каны на секунду перехватило дыхание.

«Нам дадут столько времени? Не говоря уже о том, что каждая пара сможет сама выбрать подходящие костюмы и реквизит». Для неё это звучало как серьезное, официальное прослушивание, разительный контраст с первым этапом. Естественно, Кана сделала вывод, что к этому нужно подойти с предельной профессиональностью.

— В случае возникновения дополнительных вопросов, просим направлять их в административный комитет.

Закончив объяснения, сотрудник отпустил участников.

«Где мне достать костюм?» — Кана слегка заволновалась. Сначала она подумала воспользоваться связями в своем прежнем агентстве, но тут же вспомнила о недавнем увольнении: придется искать другой путь.

Бросив мимолетный взгляд на Эмили Такафудзи и Рико Судзуми, она увидела, как те уже вместе выходят из зала, весело переговариваясь.

— Куда пойдем праздновать?

— Может, в Старбакс?

— Отличная идея!

Они продолжали улыбаться друг другу, демонстрируя естественную связь двух актрис из одной театральной труппы.

«Ну, полагаю, мне тоже нужно хотя бы немного сблизиться со своим партнёром, если я хочу иметь хоть какой-то шанс».

Кана перевела взгляд на Аканэ Курокаву, но та сразу же избежала зрительного контакта.

— Ах, — вздохнула Кана.

Надо же было, чтобы именно эта девушка стала её напарницей. Для Каны проход Аканэ во второй этап был предрешён после того уровня мастерства, что она продемонстрировала. Однако в то же время Кана предчувствовала, что играть с ней будет непросто. Эта честная и простая манера поведения выдавала в ней тепличную девочку, воспитанную в любящей семье. Её характер был полной противоположностью характеру Каны; поладить с ней будет отнюдь не просто.

«Но так или иначе, общение — это ключ к совместному выступлению». Кана решилась, встала со своего места и подошла к Аканэ Курокаве с коротким:

— Эй.

Девушка на секунду вздрогнула, выпрямилась и робко покосилась на Кану. На её лице отразилась паника, будто она увидела опасного зверя.

«Неужели я настолько пугающая? Что за странная девчонка! Почему она так напугана? Она же на целую голову выше меня», — подумала Кана.

Сдержав раздраженный вздох, она попробовала заговорить снова:

— Ну что, похоже, теперь мы в паре.

— А-а-а, да… наверное.

Аканэ неуклюже выдавила подобие механической улыбки, но через мгновение снова уставилась в пол, избегая любого контакта глазами.

«Она меня ненавидит?» — задалась вопросом Кана. «Не могу придумать ни одной причины, по которой она бы так меня избегала. Но в любом случае, важно лишь то, что теперь мы партнёры. Я должна найти способ достучаться до неё, если хочу надеяться на хорошее выступление».

— Кхм, — начала Кана. — У тебя есть что сказать? По тебе видно, что есть.

— Э? — Аканэ лишилась даров речи.

«Значит, я попала в самую точку. У неё на лице крупными буквами написано: «Я хочу что-то сказать»».

— Тебе не кажется, что работать вместе, имея претензии друг к другу, будет неудобно? Я считаю, чем раньше мы во всём признаемся друг другу, тем лучше.

От слов Каны у Аканэ сердце ушло в пятки, а голос превратился в повторяющееся заикание.

Кана понятия не имела, что девушка хочет сказать, но была полна решимости извиниться, если ситуация не сдвинется с мёртвой точки. Не то чтобы ей нравилось склонять голову, когда она даже не знала, в чем провинилась, но сейчас она была полна решимости следовать совету режиссёра: «Относись к окружающим лучше». Для неё сейчас не было ничего важнее, чем пройти это прослушивание.

Однако следующие слова Аканэ застали Кану врасплох.

— Н-ну, есть одна вещь, которую я хочу спросить… Кана-чан, почему ты плакала в тот момент?

— Что? — Кана не поверила своим ушам. — Что ты вообще несёшь так внезапно?

— П-просто… во время твоего выступления… — продолжала Аканэ, и её голос дрожал. — Казалось, что ты так сильно страдаешь, Кана-чан. И-и я подумала, не случилось ли с тобой чего-нибудь…

Кана оцепенела от поразительной проницательности Аканэ.

Всё было именно так: «слёзы» Каны не были игрой. Они были лишь публичным проявлением чувств, которые она изо всех сил подавляла глубоко внутри.

В каком-то смысле это было даже иронично. Сколько раз её называли «Гениальным ребёнком, способным заплакать за десять секунд», хотя в реальности даже обычный человек мог бы это сделать. Слёзы Каны Аримы ни капли не были актёрской игрой.

«И всё же, я совершенно не обязана делиться этим с кем-то другим. Мысль о том, что девочка, выросшая в счастливой семье, вроде Аканэ Курокавы, узнает об этом, особенно раздражает. Я скорее унесу этот секрет в могилу, чем буду терпеть, как такая, как она, смотрит на меня с жалостью».

В итоге она предпочла солгать.

— Я просто играла. Я сделала это, потому что так было нужно.

— Правда? — Аканэ нахмурилась. — Я знаю, как хорошо ты умеешь плакать, Кана-чан. Просто… видеть твоё плачущее лицо вживую… это казалось слишком реалистичным.

— Конечно нет, это… это не так.

— Может быть… — продолжала Аканэ. — Кана-чан, тебе тоже есть что сказать?

— Что сказать?

— Есть ли что-то, чем ты отчаянно хочешь поделиться, но не можешь из-за каких-то обстоятельств?

Кана сглотнула. На что эта девчонка намекает?

Аканэ продолжала стойко смотреть на Кану. Эти глаза, сияющие как жемчужины, казалось, видели Кану насквозь.

— К-Кана-чан, если есть что-то, что ты хочешь обсудить, я вся во внимании.

— Что?

— Просто… мне кажется, нас поставили в пару не просто так. Так что, если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассчитывать на мой совет. Обещаю никому не рассказыв…

— Ничего нет, — отрезала Кана. — С чего бы мне вообще о чём-то тебя просить?

— Э…

— Может, поостынешь с такими разговорами, когда мы только-только стали партнёрами? Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня как на какую-то подружку в тот же день, когда мы встретились.

Кана понимала, что говорит резко. Однако она не хотела, чтобы кто-то вторгался в её личное пространство.

— Ах… — Аканэ побледнела от отповеди Каны. — М-мне очень жаль…

— На сегодня хватит. Мне нужно отдохнуть.

Кана повернулась к Аканэ спиной и заявила:

— Я свяжусь с твоей труппой, как только мы получим сценарий.

Она забрала свои вещи и поспешно ушла, не удосужившись сказать ни «до свидания», ни слова больше.

Множественные деликатные вопросы Аканэ, безусловно, в какой-то мере разозлили её. Но то, что она чувствовала сильнее всего — это был страх перед проницательным взглядом Аканэ. Страх того, что образ «Каны Аримы», который она выстраивала до этого момента, может рухнуть.

※

Придя домой, Аканэ Курокава первым делом бросилась в свою комнату, накрылась с головой одеялом и, крепко обняв плюшевого мишку, тяжело вздохнула:

— А-ах…Я снова это сделала… Сболтнула лишнего.

Тщательно обдумывая свои слова, сказанные из самых лучших побуждений, она понимала: со стороны Каны-чан это, вероятно, выглядело беспардонным давлением. Аканэ не была для Каны-чан даже близким человеком. Та ясно дала это понять ещё давным-давно, бросив: «Я тебя ненавижу».

Вполне естественно, что Кана-чан разозлилась, услышав от Аканэ: «Ты можешь на меня рассчитывать». Ну как можно было так феерично не угадать с моментом?

«В этом деле я полный ноль», — подумала Аканэ.

В школе всё было так же. Несмотря на желание сблизиться с другими, ей никогда не удавалось нащупать социальные границы в дружбе. А из-за постоянных пропусков по причине репетиций или выступлений она и вовсе стала кем-то вроде «призрака».

Оторвав голову от медведя, она взглянула на книжную полку. Там ровными рядами стояли вводные книги по психологии: «Как понимать других людей», «Бихевиористика для чайников», «Основы детской психологии» и многие другие. Все эти книги Аканэ просила купить родителей.

Как Кана-чан, человек, который по всем правилам должен искренне любить сцену, могла смириться с подтасованным прослушиванием и даже заявить ей в лицо: «Актерская игра не имеет значения»? Аканэ больше всего на свете хотела разгадать эти противоречивые чувства.

Она намеревалась просто прочесть учебник и немного изучить предмет, но так и не смогла до конца понять причину. Будь то Кана-чан из прошлого или та, которую она встретила только что, — как бы Аканэ ни пыталась рационализировать её поступки, та оставалась для неё полной загадкой.

«Я не понимаю, потому что я дура. Вот и всё». Аканэ искренне в это верила. Какой толк зазубривать всю эту информацию, если она не способна правильно её применить?

«Как, ну как мне понять чувства других людей? Как сблизиться с ними, не вызывая гнева?»

Пока эти тревоги терзали её разум, незаметно пролетело немало времени. За окном сгустились ночные сумерки, температура упала, и в комнате стало зябко. Слабый аромат рагу просочился в дверь, заставив её желудок заурчать, верный знак того, что мама уже готовит ужин на кухне.

В этот момент в дверь постучали.

— Аканэ, ты там?

Это был голос папы. Он был занятым человеком, постоянно пропадал в командировках, но всегда старался проводить выходные за весёлым семейным столом. Вероятно, он пришёл позвать Аканэ к ужину.

— Да, — ответила Аканэ, выбираясь из постели, включая свет и открывая дверь.

— Скоро ужин.

«Папа!» Осаму Курокава слыл в округе мягким и дружелюбным мужчиной средних лет. Высокий и стройный, с плоским животом, несмотря на свои «за сорок», он сохранил хорошую физическую форму с юности. Аканэ втайне очень гордилась внешностью отца, хотя никогда не говорила об этом вслух. Его волосы недавно начали слегка редеть, но это только добавляло ему шарму.

— А, я-я сейчас приду.

— А? — услышав ответ, папа наклонил голову, поняв, что что-то не так. — Что-то случилось? Ты выглядишь такой подавленной.

— Э-э, н-ничего, всё в порядке.

— У тебя волосы растрёпаны, — папа указал на её голову. — Каждый раз, когда тебе плохо, ты тут же зарываешься в одеяло и начинаешь вздыхать. Так что гнездо на голове — верный признак того, что тебе не по себе.

Заметив отцовскую дедукцию, Аканэ инстинктивно коснулась волос, заикаясь:

— А-а… — точно, как он и сказал, на голове был полный беспорядок.

«Как неловко».

— От тебя действительно ничего не скроешь, папа.

— Ха-ха-ха, — он мягко улыбнулся. — Ну, скажем так, чтобы каждый день иметь дело с подозреваемыми, нужно соображать чуть быстрее.

Папа, несмотря на внешность, был выдающимся полицейским офицером, занимавшим пост старшего суперинтенданта в департаменте полиции Токио. Он обожал повторять одну и ту же заезженную шутку: «Я суперинтендантен для суперинтендантства», хотя недавнее повышение сделало этот каламбур бесполезным, из-за чего он немного грустил. Впрочем, папины шутки и так никогда не были смешными, так что мир немногое потерял.

Его невозмутимый вид контрастировал с репутацией руководителя бесчисленных расследований самых тяжких преступлений. Ходили даже серьезные разговоры о том, что в будущем он может занять пост генерального суперинтенданта столичной полиции. Для такого человека разглядеть барьеры Аканэ было детской забавой.

— Итак… — папа обеспокоенно посмотрел на дочь. — Что случилось? Я спрашивал маму про прослушивание, вроде бы всё прошло успешно.

— П-просто…

Аканэ поначалу колебалась, но затем решительно выложила всё, что её грызло. Скрывать это дальше значило лишь зря волновать родителей; признание было самым разумным вариантом.

Аканэ пригласила папу в комнату и усадила его на кровать. Сама она придвинула стул от рабочего стола и села напротив. Сделав глубокий вдох и очистив разум, она начала описывать всё, что произошло между ней и Каной-чан:

— Н-ну…

Её объяснения не ограничились событиями сегодняшнего дня; она не упустила ни одной детали, от нынешнего отношения Каны-чан до того, что произошло много лет назад, когда их пути пересеклись впервые. Рассказывать о своих неудачах во всех подробностях было унизительно, но видя, как внимательно и молча слушает отец, Аканэ довела свой длинный рассказ до конца. Когда она закончила, папа посмотрел на неё с признательностью в глазах и сказал:

— Понятно. Актёрство— штука непростая, да?

— Да, и это всё моя вина. Если бы я не была такой социально неловкой.

Когда Аканэ начала по привычке заниматься самобичеванием, папа покачал головой:

— Это вовсе не так. По мне, ты явно растёшь над собой; помни, что мама всегда поддерживает тебя в этом. Но не всегда всё идет гладко, все иногда ошибаются.

Добрые слова отца мягко коснулись сердца Аканэ; осознание того, что кто-то признает её усилия, наполнило её искренней радостью.

«Да, даже если в школе или в театре мне было плохо столько раз, я могла идти дальше благодаря им — маме и папе», — подумала она.

— Тогда… — спросила Аканэ. — Как мне понять Кану-чан? Как вообще понимать других людей?

— Понимать других людей… Ну, это далеко не просто. Даже если ты зароешься в книги по психологии, это не превратит тебя в телепата, читающего мысли.

Папа закрыл глаза, погрузившись в раздумья, и задумчиво хмыкнул, медленно покачивая головой. Наконец он открыл глаза и спросил:

— Ты ещё помнишь, как я давным-давно рассказывал тебе, что такое профайлинг?

— Да, — Аканэ кивнула. Когда ей было около пяти лет, она брала у папы одну из его книг по профайлингу. — Это про расследование преступлений, верно? Помню, там объяснялось, как составить портрет преступника на основе косвенных улик.

— Верно. Это одна из методик расследования, разработанная ФБР. Ища закономерности в прошлых преступлениях и используя жизненный опыт и психологические принципы в качестве основы, можно сделать выводы о возрасте, образе жизни и даже чертах личности виновного. Эту технику уже давно применяют в расследованиях и у нас в Японии.

Аканэ помнила, как была в восторге, когда впервые услышала об этом. Профайлинг казался ей способом сделать процесс создания образа персонажа гораздо более точным. Она думала, что это идеальный метод для проработки роли в пьесе. Однако в той книге, что она брала у папы, были лишь самые базовые принципы, без подробностей о специфических методах полиции. Поэтому её попытки применить это в актерской игре тогда провалились.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Когда пытаешься узнать другого человека, нет ничего важнее объема информации.

Папа вытащил из кармана ручку и блокнот. Два инструмента, которые он всегда держал при себе на случай, если нужно что-то записать по работе (этот метод он предпочитал приложениям в смартфоне).

Он начал записывать в блокнот: «Кана Арима, возраст: 12 лет», «Самая известная роль: Разлагающаяся семья», «Самая популярная песня: Пеппер-воркаут» и так далее, пока не дошёл до фразы «Актёрство не имеет значения», к которой приписал вопросительный знак. Он резюмировал всё, о чем Аканэ рассказала минуту назад.

После этого папа начал раскладывать листки на кровати, поместив в центр запись «Кана Арима, 12 лет». Её пьесы, её роли в дорамах, её музыкальная карьера… В итоге кровать Аканэ была полностью усеяна информацией, касающейся Каны-чан.

«Прямо как в детективном сериале», — подумала Аканэ. Точь-в-точь как те сцены, где на доску в офисе лепят кучу данных о жертвах и подозреваемых. Кровать Аканэ превратилась в штаб по проведению «Операции Кана Арима». Девушка невольно вздохнула от восхищения.

— Как круто. Так вот как выглядит настоящий профайлинг. Я даже не замечала, сколько всего знаю о Кане-чан.

— Ещё нет, — папа покачал головой. — Этого далеко не достаточно.

— Не достаточно?

— Человек состоит из множества слоев информации, так что вполне естественно, что тебе понадобится её очень много, если ты хочешь понять, что скрывается за внешней оболочкой. Её любимая еда, любимые предметы в школе, как она проводит свободное время и куча всего другого. Только объединив все эти крошечные следы знаний, ты сможешь составить примерный набросок её истинного характера.

— По сути, профайлинг, подобно статистике, основывается на массиве данных, — продолжал папа. — Даже когда тебе кажется, что ты много знаешь о человеке, это лишь верхушка айсберга.

Папа взял листок с надписью «Самая популярная песня: Пеппер-воркаут» и добавил:

— Например… Кана-чан пела «Пеппер-воркаут», но задумывалась ли ты когда-нибудь о том, что на самом деле она может ненавидеть болгарский перец?

— Постой, она его не любит?

— Терпение, я привожу воображаемый сценарий.

Папа приложил пальцы к щеке с кривой ухмылкой.

— Представь ситуацию: Кана-чан не любит перец. И исходя из этого, попробуй додумать: «Если это так, то зачем ей петь эту песню?» Размышляя над такими вещами, ты можешь наткнуться на зацепки. Это важнейший компонент профайлинга.

«Теперь я понимаю». Пазл в голове Аканэ начал складываться. То, что она была давней фанаткой, давало ей иллюзию глубокого знания Каны-чан, но теперь эта иллюзия рассыпалась. На деле такие вещи, как вкусовые предпочтения Каны-чан и многие другие её особенности, были ей совершенно незнакомы.

— В таком случае… — Аканэ выпрямилась. — Как мне собрать информацию о ней?

— Хороший вопрос. Есть много способов добыть сведения. Во-первых…

Когда папа уже собирался начать объяснение, из гостиной донесся голос мамы, разнесшийся по всему дому:

— Эй, вы двое! Рагу остывает. Живо за стол!

Услышав усталый голос мамы, Аканэ и папа инстинктивно переглянулись. Поняв, что он совершенно забыл о своей цели позвать дочь к ужину, отец почесал затылок с крайне смущенным видом.

— Что ж, давай прервемся и вернемся к этому после ужина.

— Хорошо, — Аканэ кивнула и поднялась со стула. Теперь, благодаря папе, в её голове не осталось и следа от прежней тревоги.

«Я должна узнать больше о Кане-чан». Это желание переполняло её сердце.

※

Спустя три дня после завершения первого этапа сценарий пьесы наконец доставили в дом Каны Аримы.

— «Богиня-покровительница», похоже, таково название.

Сценарий, который только что принесли, теперь был в руках матери. Как только Кана закончила его читать, она услышала: «Дай-ка мне взглянуть».

Когда Кана сообщила маме, что прошла первый этап, реакция была более чем будничной, будто девочка просто выполнила привычную работу по дому. Для матери все эти разговоры о том, как Кана «отчаянно пресмыкалась на земле», были лишь детскими выходками. Всем своим видом она безмолвно отвечала: «Ну, разумеется, ты прошла; удивительно было бы, если бы нет».

Глаза матери горели нетерпением, пока она жадно изучала текст.

«Лучше бы ты так сильно не вникала», — подумала Кана, хотя это тоже было обычным делом. Мать, вечно тревожная, просто не могла удержаться от того, чтобы не проверить каждую мелочь, касающуюся дочери; пытаться остановить её было всё равно что спорить со стеной.

— Главные героини — крестьянская девушка и Богиня… Похоже на классическую басню, где добродетельную крестьянку спасает божество.

В общих чертах это и было сутью «Богини-покровительницы». Пьеса состояла из трёх актов.

В первом акте описывались обычные будни деревни. На окраине скромного поселения стояла статуя богини, обветшавшая от времени. Все жители деревни давно перестали обращать на неё внимание; и лишь одна крестьянская девушка продолжала проявлять искреннюю преданность, счищая со статуи пыль. Со временем статуя глубоко привязалась к ней, а девушка, в свою очередь, прониклась к богине глубокой любовью.

Во втором акте на деревню обрушивается страшный пожар. Сцена, в которой забвение и пренебрежение статуей Богини привели жителей к огненной гибели. Посреди хаоса крестьянка ищет спасения у статуи, и Богиня дарует его, чудесным образом вырывая её из пылающего кошмара.

В третьем, заключительном акте, теперь уже одинокая девушка, оставшись единственной выжившей, обращает свою благодарность к Богине, а та клянется отныне и навеки защищать её.

В конце даже не нужно было добавлять «И жили они долго и счастливо», настолько это было очевидно. Типичная поучительная сказка для детей, где добро вознаграждается, а зло наказывается.

Мама закрыла сценарий и посмотрела на Кану.

— Если я правильно помню, вы с той другой девочкой должны сами договориться, кому какая роль достанется.

— Да, нам так и сказали.

— Тогда сделай так, чтобы роль Богини досталась тебе.

Мать продолжала говорить в своей непреклонной манере:

— Судя по тому, что я увидела в сценарии, Богиня — безусловно, самый заметный персонаж; всё внимание будет приковано к ней. Так что ты обязана сыграть её, если хочешь пройти прослушивание.

«Так ли это на самом деле…» — размышляла Кана.

Она понимала логику матери, но, зная экзаменатора, интуиция подсказывала ей: всё не будет так просто, как «Сыграй самую важную роль и победи». Заметная роль или нет, каждая была ключевым компонентом пьесы. Любитель мог бы пойти на такое примитивное решение, но трудно было представить, чтобы Сюго Нидзино выбрал столь поверхностный подход.

Несмотря на свои мысли, Кана знала, что ни одна из них не дойдет до матери, если она решит их высказать. Поэтому, давно научившись просто подыгрывать, она кивнула и сказала:

— Хорошо, я так и сделаю.

К счастью, девочка, с которой она была в паре, Аканэ Курокава, не казалась той, кто будет стоять на своём под давлением. Кане нужно будет лишь немного надавить, и та сразу согласится отдать ей роль Богини.

«Просто соглашайся с тем, что говорит мама, и нам не придется покупать новый телефон».

— Правда? Тебе лучше отнестись к этому серьезно, Кана-чан.

«Подойдет что угодно, лишь бы у мамы не случился очередной срыв». Это была единственная мысль в голове Каны в тот момент.

※

Аканэ Курокава стояла на коленях у ног Каны-чан и, используя лоскуток ткани в качестве реквизита, притворялась, будто старательно полирует её.

— Сегодня погода немного пасмурная, но это не мешает тебе сиять так же прекрасно, как и всегда, моя Богиня.

В этот момент лицо Каны-чан озарилось дружелюбной улыбкой, пока она пристально смотрела на коленопреклоненную Аканэ.

«Как и всегда — безупречна. От неё исходит идеальная энергия», — подумала Аканэ. Несмотря на обычную тренировочную одежду, Кана-чан идеально передавала величественное присутствие Богини, плод её зрелого актёрского мастерства. Даже если место, где они находились — репетиционный зал театральной труппы «Гортензия», было Аканэ более чем знакомо, она начала ощущать обволакивающее чувство, будто они и впрямь находятся на окраине деревни.

— Пусть все смеются надо мной, но ведь ты покровительница этой деревни, верно, моя Богиня? Если мы не проявим к тебе должного почтения, божественная длань непременно обрушится на нас.

В этот миг Аканэ старательно играла роль крестьянской девушки, продолжая чистить «Богиню». Роль, которую взяла на себя Кана-чан.

Кана Арима связалась с Аканэ через несколько дней после окончания первого этапа. Звонок раздался вечером, как раз когда Аканэ репетировала в «Гортензии». Кана-чан позвонила на номер труппы, как и обещала. «Я хочу начать готовиться ко второму этапу, так что скажи, когда ты свободна». Аканэ ответила, что сможет в субботу — день, когда график Каны-чан тоже был свободен.

Госпожа Окамура, глава труппы, мягко дала свое разрешение: «Можете пользоваться репетиционным залом в свободное время; он полностью в вашем распоряжении». Казалось, она проявляет к Аканэ и её напарнице особое расположение. «Огромное вам спасибо, я это очень ценю».

Дни прошли, и наступили выходные. И вот, Аканэ наконец встретилась с Каной-чан лицом к лицу, чтобы начать подготовку. Кана-чан вошла в зал, сразу сделав заявление, которое удивило Аканэ:

— Поступим так: я буду Богиней, а ты — крестьянкой.

— Что? — Аканэ была сбита с толку.

— Послушай меня, — продолжала Кана-чан. — У меня гораздо больше сценического присутствия, так что я больше подхожу на роль Богини. А роль крестьянки как раз впору кому-то кроткому, вроде тебя. С этим не поспоришь.

«Похоже, она не примет отказа и не пойдет на компромисс. Она может быть довольно властной», — подумала Аканэ. У неё были свои соображения на этот счет, однако выражение лица Каны-чан было суровым. Перечить ей было бесполезно, да Аканэ и не испытывала такого желания. Поэтому, как и предложила Кана-чан, Аканэ согласилась на роль крестьянки. На лице Каны-чан промелькнуло облегчение; то же самое почувствовала и Аканэ. Уладив этот вопрос, они вместе изучили сценарий и сделали первые шаги в репетиции.

Несколько минут спустя, с нежной улыбкой на лице, Кана-тян посмотрела сверху вниз на Аканэ:

— Какая же ты прелестная девушка.

— М-моя Богиня… Ты заговорила со мной?

Аканэ пошатнулась, едва не упав. В этот момент она была честной и доброй «крестьянской девушкой» лет четырнадцати-пятнадцати. Каждый день, помогая родителям на ферме, эта благочестивая юная особа с преданностью чистила статую Богини. Именно на этом анализе Аканэ строила свой образ.

Их репетиция шла так гладко, что даже не верилось, будто они делают это вместе впервые. Похоже, все прежние опасения Аканэ оказались беспочвенными.

Более того, актерские навыки Каны-чан были глубоко отточены, не говоря уже о том, насколько интуитивно понятным было взаимодействие с ней в кадре. От того, в какой момент она произносила свои реплики, до того, как передавала эмоции движением глаз, её техника была исключительно отшлифована. Играть с ней было в разы легче, чем с любой другой девочкой из «Гортензии».

— Ты слышишь мой голос — это одно уже доказывает чистоту твоего сердца. Во всей этой деревне нет ни единой души, подобной тебе.

— Э-это правда?.. Но тогда… разве тебе не одиноко, когда не с кем больше поговорить?

Аканэ подняла взгляд, произнося реплику крестьянки:

— Могу ли я что-то сделать для тебя? Я хочу служить тебе, моя Богиня, всем своим существом.

— Одного этого твоего порыва более чем достаточно. Пока ты продолжаешь служить мне столь усердно, ты будешь под моим благословением.

Обе девочки идеально вошли в свои образы и достигли высокого уровня резонанса. Аканэ могла по пальцам пересчитать случаи, когда её репетиции с кем-то другим шли настолько гладко с самого начала.

«Кана-чан поразительна, правда», — думала Аканэ. Игра рядом с ней давала Аканэ чувство уверенности, похожее на то, что она испытывала, когда делила сцену с двумя ветеранами на первом этапе.

Когда они закончили первый акт, Кана-тян сказала: «Давай сделаем небольшой перерыв», и тихо вздохнула, пока на её лбу начали медленно проступать капли пота.

— Ну, что ты думаешь о нашем выступлении на данный момент?

Кана-чан покосилась на Аканэ.

— Раз уж ты спросила… Я правда думаю, что ты отлично справляешься с ролью доброй богини. Вот только…

— Только что?

Глаза Каны-чан мгновенно сузились, впившись в Аканэ, которая замерла на месте, как лягушка под взглядом змеи. В памяти вспыхнули воспоминания о том, как Кана-чан кричала на неё в прошлом, и она инстинктивно отвела взгляд.

— Э-э, я имела в виду… ничего!

— А? — Кана-чан нахмурилась еще сильнее. — Что значит «ничего»? Ты явно что-то заметила; у тебя это на лице написано.

— П-правда?..

— Разве я не говорила тебе, что работать, когда у нас есть претензии друг к другу, не получится? Так что давай, выкладывай всё как есть.

Кана-чан подошла к Аканэ так близко, что их лица почти соприкасались. Несмотря на невысокий рост, она обладала удивительно подавляющей энергетикой. Казалось, пребывание в индустрии развлечений с самых пеленок отточило её умение оказывать давление на собеседника.

Пока Аканэ стояла, загнанная в угол и не зная, как спастись, из угла репетиционного зала донесся голос:

— Она права, знаешь ли. Если есть что сказать — говори. Так всем будет проще.

Это был мужской голос. Не раздумывая, Аканэ обернулась на звук и увидела незнакомца.

Юноша выглядел чуть старше Аканэ. Он был довольно высоким, в очках, поношенном худи и джинсах, а его растрепанные волосы, не то стильная прическа, не то просто беспорядок, дополняли его небрежный образ. И всё же в нем чувствовалось что-то смутно знакомое.

Парень прислонился к стене, не сводя глаз с Аканэ и её напарницы.

«Кто это? Как долго он здесь стоит? Он вообще из «Гортензии»?»

Аканэ выглядела озадаченной. Посреди её замешательства Кана-чан вдруг указала на него пальцем:

— А! Ты же тот актер, который играл главного героя в «Пианисте теней».

Этой подсказки хватило, чтобы в памяти Аканэ всё встало на свои места.

— Тайки Химекава-сан?!

— Приветик, — в ответ на слова Аканэ юноша, Химекава-сан, поздоровался в своей летаргической манере, слегка наклонив голову: — Приятно познакомиться.

Тайки Химекава был элитой среди всех многообещающих молодых актеров. Его труппа, театральная компания «Лала Лай», была настолько востребована, что билеты на их постановки раскупались на много дней вперед.

«Что такой популярный человек, как Химекава-сан, делает здесь?»

Кана-чан сразу перешла к допросу:

— Ты что здесь забыл? Получаешь какое-то извращенное удовольствие, шпионя за двумя школьницами, маньяк недоделанный?

— Эй, Кана-чан, это немного чересчур…

Не чувствуя ни капли страха, Кана-чан выдала замечание настолько резкое, что Аканэ в ужасе сжалась. Химекава-сан же не проявил ни тени гнева; он лишь почесал затылок со вздохом:

— Нет, ты всё не так поняла. Просто у меня был разговор с представителем «Гортензии». Вот я и заглянул.

— С представителем? Вы про госпожу Окамуру?

— А, да, кажется, её так звали, — Химекава-сан кивнул, отвечая на вопрос Аканэ. Тот же кивок ясно давал понять, что он не намерен объяснять, что именно планировал обсуждать с Окамурой-сан.

Но почему он пришел именно сюда?

— К сожалению, я её не нашёл, — Химекава-сан пожал плечами. — И вот, когда я уже собирался уходить домой, наткнулся на кое-что любопытное и решил заглянуть.

«Кое-что любопытное? Он о нашей репетиции к прослушиванию? Я так сосредоточилась, что даже не заметила, как он наблюдает».

— Вы смотрели нашу репетицию?

— С самого начала.

— Странный ты тип! — Кана-чан посмотрела на него с изнуренным видом. — Не вижу ничего захватывающего в том, чтобы подглядывать за незнакомцами.

Однако выражение лица Химекавы-сана не изменилось; он лишь поправил очки, проговорив:

— Да нет… Мне не в тягость смотреть, как играют другие, я уж такой человек. К тому же, я имею отношение к прослушиванию Нидзино-сана, так что для меня вы не совсем незнакомки.

— Э? — Аканэ не поверила своим ушам. Он только что произнес имя Нидзино-сана?

У Каны-чан была такая же реакция: они обе синхронно переглянулись.

— Вся эта репетиция была для «Богини-покровительницы», верно? Для второго этапа.

— Верно, — кивнула Аканэ.

— Значит, вы тоже знаете сценарий?

— Ага, просмотрел мельком.

Затем Химекава-сан взглянул на Кану-чан, а после снова перевел взгляд на Аканэ.

— Ваша Богиня уж больно добрая, не находите?

— Добрая?

— Прошу прощения? — Кана-чан наклонила голову. — На что ты намекаешь? Что плохого в том, чтобы изобразить Богиню доброй?

— Ну, я не говорю, что это плохо само по себе, просто… Черт, как бы это выразить? Просто изображать Богиню из этого сценария только доброй… как бы сказать, концы с концами не сходятся.

— Не сходятся?

— Как бы это выразить? Что-то в этом меня коробит.

Сказав это, он пробормотал «ой» и прикрыл рот рукой.

— Сболтнул лишнего. Нидзино может меня за это отчитать. Лучше прикушу язык.

— А? Да что с тобой не так?

Кана-чан свирепо нахмурилась, но его это, похоже, совершенно не задело. Пробормотав «Пожалуй, пойду домой», он направился к выходу. Однако перед самым уходом он воскликнул «А!» и посмотрел на Аканэ.

— Забыл сказать: то, что ты хотела обсудить — выкладывай всё честно. Это элементарный этикет при совместной игре.

Этикет. Аканэ была застигнута врасплох этим словом. Всё было именно так, как сказал Химекава-сан. Возможно, Кана-чан протестовала именно потому, что Аканэ, скрывая свои мысли, по сути вела себя грубо.

— Поняла, — кивнула Аканэ.

Химекава-сан, так и не дав понять, услышал он её или нет, махнул рукой: «Увидимся», — и вышел из зала.

«Он кажется таким вялым и неуловимым. И всё же от него исходит аура гения. Ну, говорят же, что все первоклассные актеры со своими причудами, и он явно не исключение».

— И что это было?

Когда звуки шагов Химекавы-сана окончательно стихли, лицо Каны-чан снова приняло недовольное выражение.

— Что за разговоры про то, что «Богиня не добрая»? Какой смысл давать советы, если ты выражаешься так туманно?

— Ну… — Аканэ покачала головой. — Возможно, он имел в виду, что в нашем подходе еще есть над чем поработать. По крайней мере, я так поняла его слова.

— А? — Кана-чан нахмурилась в ответ. — Что?! Значит, у тебя всё-таки были замечания!

Снова оказавшись под прицелом Каны-чан, Аканэ на секунду замерла.

«Нет, снова отступать нельзя». Передумав, Аканэ крепко сжала кулаки. Кана-чан была актрисой, с которой ей предстояло делить сцену; высказать то, что на уме — это базовый этикет. Именно об этом её предупредил Химекава-сан.

Аканэ сделала глубокий вдох и собралась с духом.

— Н-ну, это не совсем замечание. Но у меня возникло определенное впечатление при чтении сценария.

— Определенное впечатление? — Кана-чан наклонила голову.

— Да, — Аканэ кивнула, смело глядя Кане в глаза. Наконец-то она набралась храбрости. Она изложит свои мысли во всех подробностях, пока её точка зрения не станет ясна.

— Ну, я слушаю…

В итоге их разговор затянулся до самого заката.

Тот день навсегда врежется в память Аканэ. Это был первый раз, когда она твердо стояла на своем перед лицом Каны-чан. Их первое честное столкновение «сердце к сердцу». Если бы не то, что произошло в тот вечер, ни Аканэ, ни Кана-чан не стали бы теми женщинами, которыми они являются сегодня.

Люди и правда никогда не знают, какой сюрприз им приготовила жизнь.

С наступлением марта холода и не думали отступать; над деловым районом не переставая лил монотонный, мелкий ледяной дождь. В тот день Тайки Химекава направился к тому самому многофункциональному зданию перед вокзалом. В одном из его залов проходил второй этап прослушивания в проект Сюго Нидзино.

На сцене разворачивалась пьеса «Богиня-покровительница» в исполнении дуэта актрис Эмили Такафудзи и Рико Судзуми. Их выступление близилось к концу второго акта: сцена, где деревню охватило пламя, а актёры массовки в отчаянии кричали: «Пожалуйста, спасите нас!», «Бегите, спасайте свои жизни!»

Посреди этого хаоса крестьянская девушка стояла на коленях, моля Богиню о спасении.

— О моя Богиня, услышь мою молитву. Если так пойдёт и дальше, пламя поглотит всю деревню; прошу, протяни руку и спаси нас.

В центре сцены Рико Судзуми, вжившаяся в роль крестьянки, отчаянно умоляла о помощи. Её костюм, простое грубое платье с передником на талии, все в саже, говорил о том, что она только что бежала из огня. Они действительно продумали даже мельчайшие детали. Рико сложила руки перед грудью и склонилась с мертвенно-бледным лицом.

«Довольно реалистичная игра», — восхитился издалека Тайки. В отличие от первого этапа, где она не произвела особого впечатления, сейчас было очевидно, сколько сил она вложила в подготовку. Вероятно, она репетировала сценарий снова и снова.

То же самое можно было сказать и о её партнерше, Эмили Такафудзи, игравшей Богиню.

— К сожалению, спасение этой деревни выше моих сил. Её гибель в эту самую ночь предрешена.

Тон её голоса был спокойным, но величественным. На ней было белое одеяние, изящно подчеркивающее силуэт, и сияющая золотая тиара. Каждое её движение было наполнено возвышенным, божественным благородством. Демонстрировать столь мощное присутствие в возрасте всего тринадцати лет было, безусловно, трудной задачей.

— О небо… — крестьянская девушка в исполнении Рико выглядела так, будто жизнь покинула её тело. То, как она передала выражение лица, поглощенного отчаянием, было впечатляющим.

Затем Эмили Такафудзи одарила ее любящим взглядом.

— Ты, безусловно, добродетельная девушка. Ты прилежно служила мне, своей Богине; за это я протяну руку, чтобы спасти твою жизнь, и только твою.

Эмили указала пальцем в сторону угла сцены.

— На этом пути тебя не настигнет опасность. Беги туда, не оглядываясь ни влево, ни вправо, пока не достигнешь воды. Там ты будешь в безопасности от пламени.

— Я… я глубоко благодарна вам, моя Богиня.

Рико Судзуми, игравшая крестьянку, встала, поблагодарила Богиню и побежала к краю сцены. Убегая, она прикрывала рот рукой и наклоняла тело вперед, стараясь не наглотаться дыма. Ещё один признак того, что они тщательно спланировали сцену.

Занавес закрылся, ознаменовав окончание второго акта. Третий акт и финальная сцена должны были начаться после короткого перерыва.

Как и на первом этапе, Тайки сел на одно из свободных мест рядом с Сюго Нидзино, который посмотрел на него и спросил:

— Что думаешь? Эти две девочки справились лучше, чем мы ожидали, не находишь?

— Да, пожалуй, — кивнул Тайки. — Что ж, их опыт налицо. Они ни разу не дрогнули, всё выступление прошло довольно гладко.

— Ты прав. Будь это обычное прослушивание, они бы получили проходной балл.

Это простое замечание ясно дало понять, что Нидзино не был полностью удовлетворен.

«Этот человек действительно никогда не довольствуется малым», — подумал Тайки.

Занавес снова открылся; Эмили Такафудзи в роли Богини стояла в центре сцены с мягким выражением лица. Чёрные пятна на лице и платье говорили о том, что она провела всю ночь в огне. Из угла сцены к ней подбежала Рико Судзуми, выкрикивая: «Моя Богиня!»

— Ты в порядке?

Рико развязала передник и опустилась на колени перед Богиней. Используя его как полотенце, она принялась неустанно вытирать каждый сантиметр тела и лица Богини.

— Ах, вы так испачкались.

— Спасибо. У тебя поистине доброе сердце. Я рада, что хотя бы ты выжила.

Эмили Такафудзи, в истинно божественной манере, одарила её нежной улыбкой, полной любви. После этого она сообщила девушке, что та осталась единственной выжившей в деревне.

— Бедное дитя. Однако отныне тебе не о чем беспокоиться. С этого момента я буду твоей вечной защитницей.

— М-моя Богиня…

— Успокой своё сердце. Ты больше никогда не будешь одинока.

Рико прижалась к ногам Богини, вцепившись в них. Слёзы катились по её лицу, когда она громко зарыдала от радости и облегчения.

— Да. Отныне я буду служить вам вечно, никогда не покидая вас.

Эмили продолжала улыбаться своей неизменной обожающей улыбкой, нежно похлопывая Рико по спине. Зрелище, полностью соответствующее названию «Богиня-покровительница».

Занавес закрылся, завершая третий акт. Эмили Такафудзи и Рико Судзуми смогли довести своё выступление до конца без заметных ошибок. Нидзино, сидевший рядом с Тайки, захлопал в ладоши.

— Они проделали отличную работу; могу с уверенностью сказать, что их игра строго соответствовала сценарию. То, что они выдающиеся актрисы для своего поколения, неоспоримо.

— Однако одного «выдающегося» для вас недостаточно, верно, Нидзино-сан?

— Именно, — ответил Нидзино, и на его лице появилась хитрая, довольная улыбка. — Я бы предпочел увидеть игру, которая действительно выходит за рамки возможного. Что-то, что разрушает наши представления о пределе. Это эгоистичное желание, пожалуй, но, думаю, оно знакомо каждому, кто связан с театром.

— Что ж, мне не терпится увидеть, что приготовили те двое.

Тайки снова перевел взгляд на сцену, где реквизит третьего акта один за другим заменяли на декорации первого. Новая пара, Кана Арима и Аканэ Курокава, готовилась начать своё выступление.

※

За несколько мгновений до этого Кана Арима готовилась к прослушиванию в гримёрке.

Полностью переодевшись в костюм, она взяла ручное зеркало, ровно нанесла помаду и сомкнула губы. «Нанесение макияжа у меня уже на уровне мышечной памяти», — подумала она про себя.

Несколько лет назад она могла доверить это дело лучшим стилистам, но теперь всё стало не так просто; после её «падения с олимпа» самостоятельная работа над гримом и костюмами стала обычным делом. И это прослушивание не было исключением. Она пришла сюда как участница, а значит, должна была вооружиться собственными силами.

«Это обидно, но такова моя жизнь. Путь только один — вперёд; ну же, Кана, соберись», — подбодрила она себя.

Бросив взгляд на соседний стол, она увидела Аканэ, которая смотрела на разложенную перед ней косметику, явно не понимая, что с ней делать. На экране смартфона, который она держала в руке, виднелся текст: «Как наносить сценический грим на щёки?». Похоже, она пыталась научиться этому прямо на месте.

— Боже мой, и что мне с ней делать?

Кана вздохнула и пододвинула свой стул прямо к Аканэ.

— Хватит; просто дай мне косметику. Я сама тебя накрашу.

— Э? — на мгновение Аканэ замерла от неожиданности, но быстро пришла в себя и кивнула, хотя и выглядела слегка смущенной с неловкой улыбкой.

— Да, думаю, так будет лучше. Пожалуйста, Кана-чан.

— Хорошо, что ты понимаешь. И вообще, этот грим слишком сложен для новичков.

Кана взяла кисть и тон и начала наносить их на лицо Аканэ, тщательно следя за тем, чтобы распределить всё равномерно.

«При всех моих ворчаниях, как бы ни было неприятно это признавать, эта девочка великолепна». Когда она приблизилась к Аканэ, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, эти мысли невольно полезли Кане в голову. Аккуратные брови, точеный носик, нежные щёки. Проще говоря, она была ослепительна; казалось, её лицо было создано для того, чтобы поражать публику со сцены.

Весь театральный грим был рассчитан на то, чтобы выделяться под светом софитов, делая черты лица актёров ярче. Однако теперь Кана задавалась вопросом, нужно ли это вообще такому точеному лицу.

И как будто этого было мало, у неё были длинные стройные конечности и прекрасная фигура. Её внешность выходила за рамки актрисы и достигала модельного уровня. Похоже, Бог и впрямь выбирает любимчиков.

— Это несправедливо… — невольно произнесла Кана вслух.

Аканэ растерянно переспросила: «А?»

— П-прости, Кана-чан. Это действительно несправедливо, что я просто пользуюсь твоей помощью с гримом и ничего не даю взамен.

— Нет, я не об этом.

«Чёрт возьми», — пробормотала Кана. Мало того что Аканэ была красавицей, она ещё и оказалась, по сути своей, очень добродетельным человеком. Кана была уверена, что они с этой девушкой — полные противоположности, и осознание этого раздражало её до глубины души.

«Уверена, она настоящая сердцеедка», — мелькнуло у Каны. Аканэ Курокава красива, умна и добра. Кажется, придраться не к чему. Честно говоря, последнее, чего бы она хотела, — это иметь такую девушку в качестве соперницы в любви.

— Если подумать… — сказала Кана, нанося румяна на щеку Аканэ. — У тебя есть парень?

— Что? — в этот момент Аканэ вскрикнула довольно странным голосом. — П-п-парень? Конечно нет! Мне… мне всего двенадцать!

— И что? В наше время для девочек нашего возраста это не такая уж редкость.

— Правда? — Аканэ замерла на месте, пораженная словами Каны.

Конечно, Аканэ была настолько «домашней» девочкой, насколько это можно было судить по её поведению. Сама мысль о парне была для нее совершенно чуждой. Это подтверждение заставило Кану почувствовать лёгкое облегчение.

Когда Кана приподняла её подбородок, Аканэ воспользовалась случаем, чтобы спросить:

— А как насчет тебя, Кана-чан?

— Ну, у меня тоже никого нет, — мгновенно ответила Кана. — Но я считаю свою работу своего рода возлюбленным.

— Работу? — Аканэ выглядела озадаченной. — Постой, я думала, у тебя в последнее время почти нет работы, или я ошибаюсь?

Безыскусный комментарий Аканэ задел за живое. Кана криво усмехнулась:

— Да, ужасно, правда?

В последние дни Аканэ, к лучшему или к худшему, не лезла за словом в карман. Вероятно, это было результатом того дня в репетиционном зале «Гортензии», когда они обе выложили всё на чистоту. С тех пор она, в отличие от прежних времен, говорила Кане всё, что думала.

— Тогда… — продолжила Аканэ. — Есть ли какой-нибудь мальчик, который привлёк твоё внимание?

— Нет, ни одного.

Кана покачала головой, и этот жест Аканэ внимательно подметила; её взгляд стал острым, как у детектива на допросе.

— Правда? Потому что ты выглядишь так, будто лжешь. Неужели тебе действительно никто не интересен?

— Нет, не интересен; я серьёзно.

Это она сказала вслух, но правда заключалась в том, что в глубине души был один мальчик, который заинтересовал Кану: актёр-ребёнок, которого она встретила однажды давным-давно. Если оставить в стороне такие понятия, как «любовь» или «привязанность», этот мальчик был первым, кто всплывал в памяти при мысли о ком-то особенном. До сих пор она задавалась вопросом, остался ли он в актерской индустрии.

— Хм… Судя по твоей реакции, это кто-то, кого ты давно не видела. Может быть, этот парень, который тебя интересует, — друг детства или что-то в этом роде?

Вопрос Аканэ заставил сердце Каны пропустить удар. «Эта девчонка чертовски проницательна; где она только этому научилась?»

— Э-это вовсе не так…

В тот момент, когда Кана почувствовала себя загнанной в угол, из-за двери гримерки донеслись голоса.

— О боже, наше выступление было просто идеальным.

— Точно, уже ясно как день, что одна из нас победит. Мне даже немного жаль тех двоих.

Это были Эмили Такафудзи и Рико Судзуми; их выступление закончилось, и они, как обычно, непринужденно болтали, входя в гримерку. Там взгляд Эмили остановился на Кане и Аканэ.

— Теперь ваша очередь. Помните, главное — это стараться изо всех сил.

Она светилась уверенностью, улыбаясь с полной убежденностью в своей победе. Кана инстинктивно почувствовала неприятный осадок. Немного славы хватило, чтобы Эмили задрала нос. Явление, которое может случиться с любым актером. Кана видела в Эмили черты своего прошлого «я», что вызывало у неё легкое чувство неловкости за другую.

«Просто не давай ей того, чего она хочет». По этой причине Кана попыталась проигнорировать Эмили, но Аканэ внезапно открыла рот.

— Да, мы постараемся. Именно поэтому наше выступление будет лучше вашего.

Без малейшего намёка на колебания или сдержанность Аканэ заявила о себе. Она весело и искренне улыбалась, глядя прямо на Эмили Такафудзи. У Эмили и Рико отвисли челюсти, будто они увидели привидение. Они не могли и предположить, что Аканэ будет настолько прямолинейна.

«Она как будто стала совсем другим человеком», — подумала Кана. Эта кроткая и легко ранимая девочка теперь обладала взглядом выдающейся актрисы. За прошедший месяц она наконец-то выбралась из своей скорлупы.

И конечно, она была не единственной, кто изменился. У Каны тоже произошло свое озарение.

— О боже, а ты остра на язык. Тебе лучше исправить свой характер, если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули из этой индустрии.

— Эй, у меня хороший характер, — сказала Аканэ, надувшись. Но это выглядело очень нарочито, словно она просто изображала незрелую реакцию, которую ожидают от ребёнка её возраста.

— Ага, именно так и говорят люди с хорошим характером, — ответила Кана, глядя на Аканэ с измученным выражением лица.

Ей было забавно перебрасываться колкостями с Аканэ. Взглянув на Эмили и Рико, Кана дерзко рассмеялась.

— Мы покажем вам, как выглядит по-настоящему идеальное выступление.

※

Десять минут спустя над театральным залом раздался голос сотрудника.

— Следующую презентацию представят Аканэ Курокава-сан и Кана Арима-сан. Просим их на сцену.

«Этот день наконец настал.» Тайки Химекава выпрямился. Он был в восторге от возможности присутствовать на сегодняшнем прослушивании, особенно ради их выступления.

Разумеется, выступление Эмили Такафудзи и Рико Судзуми не было плохим. Однако то, что лично ему было интересно увидеть, — это дуэт Аканэ Курокавы и Каны Аримы.

В прошлом месяце, когда он заглянул к ним в репетиционный зал «Гортензии», они, казалось, придерживались консервативной интерпретации. Того же подхода, который только что использовала предыдущая пара.

«Нашли ли они способ продвинуть свою игру дальше?» Помня о том, как они подошли к первому этапу, он питал определенный оптимизм: они наверняка сумеют обмануть его ожидания.

Сидевший рядом Нидзино пробормотал: «Я с нетерпением жду этого», и его волнение было заметно невооруженным глазом.

— Аканэ Курокава-сан — актриса «одержимого» типа, и Кана Арима-сан — «самоутверждающегося». Я просто не могу представить, что могут создать вместе две актрисы с такими контрастными чертами. Будет ли это потрясающее зрелище или полный провал? Кто знает.

— В каком-то смысле вы делаете большую ставку.

— Да. Объединить их в пару было рискованным шагом, но время от времени нужно рисковать, чтобы получить что-то по-настоящему стоящее.

Нидзино устремил взгляд на сцену; его глаза заискрились мальчишеским азартом.

— Ну что ж, занавес открывается.

Тяжелые шторы медленно разошлись, обнажая сцену. Пьеса «Богиня-покровительница» начиналась с первого акта, где статуя Богини стояла на окраине деревни.

Когда свет сфокусировался на центре сцены, Тайки вздрогнул. Там, неподвижно, стояла Аканэ Курокава. Когда он видел их в прошлом месяце, она играла роль крестьянской девушки. Это могло означать только то, что их планы изменились. Теперь Аканэ была Богиней, занявшей место в центре.

И всё же, больше всего Тайки удивила не смена ролей; выбор её платья был тем, чего он никак не ожидал.

— Что это за платье?

На Аканэ Курокаве было иссиня-черное платье. Покрытое черным кружевом в готическом стиле, оно излучало потустороннюю и зловещую ауру. Разница с предыдущей Богиней в белом, которую только что сыграла Эмили Такафудзи, была как между днём и ночью.

Стоя на коленях подле этой темной Богини, крестьянская девушка в исполнении Каны Аримы усердно протирала статую лоскутом ткани.

— Ах, как они могли допустить, чтобы такое прекрасное лицо покрылось грязью? Уж я постараюсь вычистить его как следует. Ведь вы, моя Богиня, всегда присматриваете за нами.

Кана Арима напевала под нос, самозабвенно занимаясь чисткой Богини.

— Пусть все смеются надо мной, но ведь вы — покровительница этой деревни, верно, моя Богиня? Если мы не проявим должного почтения, божественная длань непременно покарает нас.

В этот миг Богиня, Аканэ Курокава, посмотрела вниз на крестьянскую девушку и, приподняв уголки губ, ухмыльнулась.

— Какая же ты и впрямь прелестная девочка.

При виде этой ухмылки по спине Тайки мгновенно пробежал холодок, а на лбу выступил холодный пот. «Страшно.»

Первым чувством, охватившим его, был ужас. Эта ухмылка на её лице вызвала бы то же самое у любого, кто её заметил. Сама её природа в корне отличалась от интерпретации Богини Эмили Такафудзи.

Однако Кана Арима, игравшая крестьянку, продолжала вести себя так, будто сквозившее в этой ухмылке зло прошло мимо неё. Она лучезарно улыбалась, чистая в своих помыслах, направляя на Богиню взор, полный обожания, что наполняло сцену жутким, сверхъестественным чувством.

Рядом с Тайки Нидзино тихонько усмехнулся: «Хо-хо…»

— Похоже, эти девочки оправдали мои ожидания.

— Ожидания?

— Просто смотри дальше.

«Что эти девушки пытаются изобразить на сцене?» Прежде чем он успел это осознать, глаза Тайки оказались прикованы к игре.

※

Крестьянка, Кана-чан, подняла глаза, пристально глядя на Богиню, Аканэ.

— М-моя Богиня… Вы заговорили со мной?

— Ты слышишь мой голос; одно это доказывает чистоту твоего сердца. Во всей этой деревне нет ни единой души, подобной тебе.

Аканэ смотрела на Кану-чан с нежной, обожающей улыбкой. Телом и душой она была Богиней, древним божеством, давно забытым деревней и ныне общающимся с простой девушкой.

Прожив всё это время в абсолютном одиночестве, Богиня нашла в крестьянке единственного человека, с которым могла бы связаться. Но что, если чувства, которые одинокая Богиня питала к девушке, не ограничивались простой добротой?

Именно это Аканэ пыталась объяснить Кане-чан в тот день.

— Какое-то впечатление?..

В репетиционном зале «Гортензии» Кана-чан расспрашивала Аканэ.

Это было в тот день, когда Химекава-сан заглянул к ним, посмотрел на репетицию и, бросив фразу о том, что в сценарии «что-то не сходится», ушёл домой.

В тот момент Аканэ разделяла его чувства. Она уловила в истории определенный подтекст. Поэтому она кивнула озадаченной Кане-чан: «Да».

— Эта история… тебе не кажется, что по сути своей это ужасно жестокая сказка?

— Жестокая? — Кана-чан наклонила голову.

— Что ты имеешь в виду? Разве в конце девушка не получает награду за то, что искренне служила Богине изо всех сил? А жители деревни, пренебрегавшие Богиней, в итоге были наказаны. Это типичная поучительная басня, понятная даже ребёнку. Что в ней «жестокого»?

— Ну, это, конечно, один из вариантов интерпретации, — сказала Аканэ, открывая сценарий. — Но можем ли мы с уверенностью сказать, что девушка в конце была вознаграждена?

— А?

— Я имею в виду, все остальные жители сгорели заживо, верно? Не думаешь ли ты, что остаться единственной выжившей в родном краю — это душераздирающе?

Кана-чан нахмурилась, выслушав Аканэ. Она коснулась подбородка, погрузившись в раздумья.

— Ну, да… пожалуй.

— Когда Химекава-сан сказал, что не видит Богиню просто доброй, я думаю, он имел в виду именно это. У неё были не только благие намерения, когда она чудесным образом спасла девушку.

— Не только благие намерения? — Кана-чан тщательно обдумывала слова Аканэ. — Тогда ради чего?

— Это лишь моё мнение, но я представляю, что Богиня хотела монополизировать девушку.

— Монополизировать? — недоверчиво переспросила Кана-чан. .

Однако Аканэ не могла истолковать историю иначе.

Крестьянская девушка была единственной важной ценностью с точки зрения Богини. И дело не только в том, что она была единственным человеком, с которым та могла наладить связь. Девушка была единственным существом, которое слепо слушало бы её и следовало за ней несмотря ни на что.

Богиня подстроила всё так, чтобы девушка полностью оказалась в её руках. Поэтому она устроила пожар во втором акте, используя идею очищения от зла других жителей как предлог, чтобы сделать девушку своей и только своей.

— Сделав это, она смогла внушить девушке мысль, что она её союзница, при этом полностью подчинив её себе. Её действия больше похожи на поступки демона, чем богини.

— Да, в этом есть смысл, — Кана-чан оставалась мрачной. — Теперь, когда ты об этом заговорила, это кажется именно тем, что мог бы написать Сюго Нидзино. Старик обожает такой саркастичный подход к анализу сюжетов.

— Правда? — Аканэ криво усмехнулась. — Посмотри на название: «Богиня-покровительница». Оно словно создано, чтобы обмануть читателя. Это действительно история о любви, но о любви извращенной и нарциссической.

— Если произнести это вслух, то да, всё сходится, — Кана-чан шумно вздохнула. — Как ты и сказала, это действительно жестокая сказка.

То, что поначалу казалось стандартной басней, при ближайшем рассмотрении показало совсем иную сторону. Словно озорные помыслы того, кто это написал, крупица за крупицей выходили наружу.

— И по этой причине… — Аканэ, борясь с сильной тревогой внутри, продолжила, — я считаю, что именно ты должна играть крестьянку, а не я.

— Что?

Кана-чан снова наклонила голову с недоумением на лице. «Что эта девушка пытается сказать?»

※

Прослушивание Каны Аримы и Аканэ Курокавы перешло во второй акт.

В сцене, где деревню поглощает пламя, а жители кричат от отчаяния, крестьянская девушка в исполнении Каны отчаянно пытается спастись.

— А-ах! Мне нужно добраться до Богини как можно скорее!

Кана выбежала из глубины сцены, почти задыхаясь. Её глаза были устремлены только на Богиню, она не смела смотреть ни вправо, ни влево; Богиня была для неё важнее деревни и семьи. Каждый жест Каны выражал слепую, фанатичную преданность крестьянки.

Наконец она достигла статуи и простерлась ниц.

— Моя Богиня, услышь мою молитву. Если так пойдет и дальше, деревня сгорит дотла; молю, протяни руку и спаси нас.

— К несчастью, спасение этой деревни выше моих сил. Её уничтожение в эту самую ночь предрешено.

Аканэ Курокава, облаченная в свои чёрные одеяния, произнесла это неземным тоном. В движении её губ промелькнуло подобие ухмылки, выдававшее её истинные желания. В этой усмешке на миг просочилась болезненная радость: «И тогда ты будешь только моей», — прежде чем быстро исчезнуть.

Игра Аканэ была экспертного уровня. Даже Кана порой ловила себя на мысли, что видит перед собой не девушку, а настоящую злую богиню. Сцена словно поглотила ту кроткую Аканэ и породила совершенно иную личность. «Вижу, как сильно ты обожаешь играть», — подумала Кана.

Для этой девушки похвала окружающих или деньги не имели значения. Истина была проста: Аканэ Курокава обожала актёрское мастерство; она с головой погружалась в любую роль.

«Честно говоря, я ей завидую. У меня нет сомнений, что Аканэ станет актрисой, которую все полюбят. Полная противоположность моей судьбе».

— Ты — воистину добродетельная дитя, — Аканэ посмотрела на Кану сверху вниз. — Ты усердно служила мне, своей Богине; за это я протяну руку, чтобы спасти твою жизнь, и только твою.

Аканэ нацепила безмятежную улыбку, указывая на край сцены.

— На этом пути тебя не настигнет опасность. Беги в ту сторону не оглядываясь, пока не доберешься до воды. Там ты будешь в безопасности от огня.

— Я… я глубоко благодарна вам, моя Богиня.

Кана сделала ровно то, что велела Богиня; она побежала, ни на секунду не усомнившись в её словах.

«Как же это жалко», — думала Кана. Эта крестьянка и понятия не имеет, что Богиня относится к ней как к инструменту для удовлетворения своей нарциссической любви. Как набитая дура, она продолжает верить в Богиню как в единственную спасительницу.

«До безумия похоже на взгляд в зеркало. И подумать только, как я оскорбилась, когда та девчонка указала мне на это».

— Я считаю, что именно ты должна играть крестьянку, а не я.

— Что? — три недели назад, во время их разговора в репетиционном зале «Гортензии», Кана недоуменно наклонила голову. Почему Аканэ предложила ей эту роль? Это не укладывалось у неё в голове.

— Да, я вполне понимаю твою мысль о том, что Богиня хочет забрать девушку себе. Но почему тогда играть её должна я?

— Ну… — Аканэ попыталась объясниться, но осеклась на полуслове, явно колеблясь и не сводя глаз с Каны. Однако это длилось лишь пару секунд; она взяла себя в руки и заговорила. — Потому что ты — марионетка… Совсем как эта крестьянка.

— Марионетка?

Слова Аканэ не имели для Каны ни капли смысла, она лишь недоуменно смотрела на неё, но Аканэ сохраняла суровое выражение лица.

— Твоя мама… она использует тебя как свою марионетку, Кана-чан.

«Я? Марионетка для мамы? О чем, чёрт возьми, болтает эта девчонка?»

— Эй, погоди секунду, на что это ты намекаешь?

— Это ведь причина, по которой ты выгораешь, делая в этой индустрии всё, что только можно? Причина, по которой ты даже заставляла себя участвовать в подставных прослушиваниях. Не из-за денег или славы. Всё потому, что так сказала твоя мама, разве нет?

— А-ах…

Внезапно под этим пристальным взглядом Кана почувствовала, будто в её сознании что-то треснуло.

— Да что ты вообще обо мне знаешь? Хватит нести чепуху, не лезь не в свое дело.

Но повышенный тон Каны не подействовал на Аканэ; она осталась спокойной и кивнула.

— Но я знаю. Я провела расследование.

— Расследование?

— Я очень хотела узнать о тебе побольше, Кана-чан. Поэтому я расспрашивала многих людей. Начала с других девочек из твоего бывшего агентства и сотрудников телепрограмм, где ты работала. И за любую зацепку, что всплывала в разговорах, я цеплялась и шла дальше.

«Папа учил меня: чтобы собрать информацию, нужно использовать любую ниточку», — продолжала Аканэ.

— И тогда я наконец поняла, что твоя мама постоянно вмешивалась в твою работу. Вот почему ты бралась за музыку и развлекательные шоу, верно? Ты просто продолжала работать, не имея выбора и постоянно оглядываясь на её реакцию.

Кана сглотнула. У этой девочки было рвение, которого никто не ожидал бы встретить у ребёнка.

С одной стороны, узнать о ней и её матери было возможно, если потратить время. Но как простая 12-летняя девочка, ровесница Каны, смогла раскопать всё это за такой короткий срок? Ведь они только познакомились.

«Эта Аканэ Курокава… я приняла её за обычную честную и кроткую девчушку, но я никогда так не ошибалась. От неё кожа мурашками покрывается».

— Т-ты серьезно? Ты хоть понимаешь, что это поведение сталкера? Зачем тебе заходить так далеко…

— Я уже сказала: я очень хотела узнать. Это прослушивание значило, что мы будем на одной сцене. И я сосредоточилась на том, что тебя так тревожит, потому что хотела быть тем, кто сможет тебе помочь.

— Не лезь не в свое дело! — резко оборвала её Кана.

«Я вполне способна сама решать свои проблемы. Я даже на колени готова была встать, чтобы попасть на это прослушивание. Не говоря уже о том, что всё, что касается мамы, — это только наше с ней дело».

— Ты совсем меня не понимаешь. Я работаю не из-за мамы или чего-то подобного. Я делаю это по своей воле; я работаю только для себя.

— Да, с твоей точки зрения это может выглядеть именно так, — продолжала Аканэ, и выражение её лица ничуть не изменилось. — Крестьянка из этой пьесы наверняка ответила бы так же: что-то вроде «Это я присматриваю за Богиней; это мой выбор; она не принуждает меня ни к чему».

— На что ты намекаешь?

— Кана-чан, её власть над тобой проникает в самые глубины твоего сердца. Как и крестьянку, тебя превратили в марионетку; ты живёшь не ради себя.

Беспощадные и неприкрашенные слова Аканэ снова вызвали в голове Каны жгучее чувство. Словно темное пламя начало пожирать её мозг. Она в исступлении схватила Аканэ за воротник.

— Что с тобой не так? Тебе нравится выставлять других дураками? Прекрати!

— Ты злишься, потому что это попало в цель, верно? О человеке можно многое сказать по тому, что он любит и что заставляет его злиться.

Её глаза горели интенсивностью и мраком сумерек, молча пронзая Кану. В них не было ни осуждения, ни жалости. Девочка просто продолжала смотреть на неё с нечитаемым, бесстрастным выражением.

— Ты очень добрая, Кана-чан. И именно из-за этой доброты ты продолжаешь стремиться быть той «Каной-чан», которую хочет видеть твоя мама. Поэтому ты подавила в себе ту часть, которая дорожила актерством, и начала отчаянно заставлять себя заниматься музыкой, ТВ-шоу и любой другой работой, которая попадалась.

То, что сказала Аканэ, при всей своей странности, было правдой. По этой причине Кана яростно сжала кулаки, пытаясь скрыть свои чувства.

Не было ничего, что она хотела бы делать больше, чем играть. Сцена была местом, где она могла излить свои эмоции, не заботясь о чужом мнении. Как было бы хорошо, если бы она могла просто посвятить себя истинному мастерству, которое оттачивала годами. Но мир не был идеальным; всё не всегда идет так, как хочется. Ей приходилось молчать и глотать грязь, которую в неё бросали. «И всё же, почему-то эта девочка…»

В тот момент, размышляя о ситуации, в которой она оказалась, в памяти Каны всплыло старое воспоминание.

«Тот человек говорил странные вещи… что-то о том, что это прослушивание подстроено специально для твоей победы, Кана-чан».

Эти слова она услышала от одной девочки давным-давно. Та была примерно того же возраста, с такой же прической и в похожем берете. Типичное зрелище среди детей-актеров: фанатка Каны Аримы.

Кана столкнулась с ней, когда сама была намного младше; это случилось во время прослушивания на роль в теледраме. То прослушивание было лишь формальностью. С самого начала телеканал и агентство Каны договорились, что роль достанется ей.

Говоря прямо, всё было куплено.

В тот момент девочка, совершенно не подозревая об этом, пыталась заговорить с Каной. Одно из ярких воспоминаний — то, насколько горькой ей тогда показалась вся эта ситуация.

Первая причина заключалась в том, что сама Кана ненавидела идею купленных ролей. Её гордость не выносила мысли о том, чтобы получать роль таким образом.

«Я стремлюсь стать лучше», — Кана гордилась этим фактом. «Пока все остальные в школе играют на площадке, я тренируюсь. Я прохожу через все неудачи, разочарования и успехи. Всё это для того, чтобы трогать сердца людей; всё это ради моей игры.

Прослушивание — это место, где я могу проверить всё это на деле. Место, где мои усилия подтверждаются или опровергаются. Провалить его — всё равно что признать свои труды напрасными. Это как если бы на тебя смотрели свысока.»

Мама, взглянув на Ай Хошино, когда-то сказала:

— Посмотри на неё, Кана-чан, эта женщина получила роль только благодаря связям. Тебе, такой выдающейся актрисе, нет нужды перенимать что-либо у таких грязных личностей.

Это было в те времена, когда Кана была «Гениальной девочкой-актрисой», когда она была успешна, когда мама была доброй.

Однако годы шли, предложений становилось всё меньше, и мама менялась вместе с обстоятельствами. Она, когда-то презиравшая связи, начала сама приносить Кане предложения о подставных прослушиваниях.

Именно тогда Кана поняла, что её прежней мамы больше не существует.

— Ну же, Кана-чан. Для телеканалов важна не хорошая актриса, а популярная.

— Я выбила эту работу специально для тебя, Кана-чан. Не вздумай её упустить.

То, как она это говорила, не оставляло Кане возможности отказаться. «Не ной. Не расстраивай маму. Слушайся её. Ты обязана.»

Конечно, на прослушивании были и другие девочки. Их приглашали просто для создания иллюзии настоящего конкурса. И некоторые из них были с родителями.

Девочка, чей наряд копировал стиль Каны, пришла со своей мамой. Они весело держались за руки и радовались, как семья на пикнике. Мама той девочки нежно ей улыбалась.

— Не забудь получить удовольствие от игры.

— Как я и говорила, неважно, пройдешь ты или нет, главное — чтобы тебе было весело.

Услышав это, девочка радостно закивала. Эта улыбка была такой чистой; она, вероятно, никогда не слышала, чтобы мама на неё кричала.

«Наверняка у них дома за ужином так тепло».

И всё же, эта счастливая девочка была здесь, подражала ей, боготворила её. «Какая ирония. Ничего хорошего из подражания такой, как я, не выйдет.»

Кана осквернила саму суть прослушивания, повернулась спиной к своей страсти, актерству, и стала марионеткой, следящей за реакцией матери. Даже пошла на то самое подставное прослушивание, которое так презирала.

Эмоциональный хаос, который Кана чувствовала в тот день, было невозможно описать словами.

— Тот человек говорил странные вещи… что это прослушивание подстроено для твоей победы. Но это ведь недоразумение, правда? Ты бы никогда не сделала ничего такого грязного, верно, Кана-чан?

С каким невинным лицом она это спрашивала. К тому моменту она уже должна была знать, что эта индустрия закрывает глаза на подобные вещи.

— А если и так?

Лицо девочки застыло.

«Вот на какое поле боя ты себя бросаешь: индустрия, завязанная на корысти, где процветают трусы. Ты не выживешь в этом мире, не зная этого, так что я преподам тебе урок: это индустрия фальши».

— Кана-чан, тебя это устраивает?

— Да, а почему нет? Так я получаю работу.

«Нет. Нет. Этому нет оправдания. И всё же рот говорит прямо противоположное тому, во что я верю. Если я попытаюсь это отрицать, то что я вообще здесь делаю? Я уже предала свою гордость ради чего-то столь жалкого; кто я теперь? И кто моя мама? Я должна подыгрывать. Я и так уже больше товар, чем настоящий артист. Просто сделай так, чтобы всё прошло гладко; найди способ обойти острые углы. В конце концов, я здесь просто для того, чтобы продаваться. Ничего не говори; просто уступи. Это единственный путь для меня, мой единственный выбор.»

— Всем плевать на актёрскую игру.

Она отреклась от того, чем дорожила больше всего.

Именно эти слова мама когда-то выкрикнула ей в лицо. Кана яростно повторила те же слова, что когда-то разорвали её сердце пополам, пытаясь убедить саму себя.

«Она предпочла бы не смотреть той девочке в глаза. Насколько та искренняя, как подлинно она, кажется, дорожит игрой, совсем как я когда-то. У неё те же глаза, что были у меня, — глаза человека, который и представить не мог, что ступит на этот грязный путь.»

— Что-то не так, верно? — она говорила так, будто пыталась переубедить Кану. — Ты ведь не веришь в это на самом деле?

«Опять эти глаза. Боготворящие и умоляющие. Какой же дурой можно быть? Эта девочка — безнадежна.»

— Я уже перестала получать роли из-за своего скверного характера; вся моя гордость тоже отправилась на помойку. Что, по-твоему, ты получишь, поклоняясь такой ищейке, помешанной на деньгах, как я?

Кана сбила шляпу с головы девочки.

Эта шляпа была символом «Гениальной девочки-актрисы Каны Аримы», эмблемой обожания той девчушки. Кана перечеркнула всё, что она олицетворяла.

— Терпеть не таких, как ты.

Эти яростные слова были адресованы не той девочке, а самой Кане. Больше всего на свете она ненавидела людей, подобных себе.

«Даже не пытайся стать такой, как я. Не приходи сюда. Эти мучения того не стоят. Здесь нет счастья. Оставайся там, где ты есть. Иди своим путем».

Таковы были раскаленные эмоции, которые она испытывала к той девочке в тот день. Она завидовала счастливой жизни, которая, казалось, была у неё. Это была её форма доброты как ветерана индустрии. Её отчаяние от того, что пути назад нет.

— Хватит мне подражать!

После этих слов девочка полностью замолчала. Кана на мгновение сглотнула, повернулась к ней спиной и зашагала прочь. Лицо девочки было залито слезами; Кана же отчаянно сдерживала свои.

«У той девочки мама, должно быть, такая добрая. Представляю, она не давит на неё, когда злится. Бьюсь об заклад, после прослушивания она нежно её обняла. А в моем случае всё, что я получу за провал, — это невыносимое разочарование, печаль до крика и желание получить хотя бы одно объятие от кого угодно».

«Почему, почему мама не может меня любить?»

Кана чувствовала, как все горькие воспоминания того времени с новой силой всплывают в её сердце.

— Все эти разговоры о том, что тебе плевать на игру… Это ведь была ложь, верно?

Юная девушка, стоявшая прямо перед её глазами, Аканэ Курокава, больше не была той, кто молча проглотит слова Каны.

— Да. В тот день я нацепила маску. Но опять же, другого выхода не было.

Кана решительно уставилась на Аканэ.

— Ну и что с того, что я предпочла бы играть? Всё пошло прахом, так что я делала то, что должна была. В конце концов, это была моя вина, что Кана Арима стала неудачницей. Ничья больше. У меня не было права даже пытаться притворяться, что это не так. С самого начала это всегда была моя вина.

— Это действительно правда? Неужели это действительно была только твоя вина, Кана?

— А?

— Неужели только из-за тебя предложений о работе становилось всё меньше?

— На что ты намекаешь? — фыркнула Кана. — Разве тут есть о чём спорить? Я позволила славе ударить мне в голову и вела себя как капризный ребёнок, пока почти в каждом уголке индустрии не захотели иметь со мной ничего общего. Я больше никому не нужна, всё просто.

— Да, я знаю это, — кивнула Аканэ. — Но это не твоя вина, что ты стала «паршивой овцой» в индустрии.

— И что даёт тебе такую уверенность?

— Это естественный вывод после разговоров со множеством людей. Если быть точнее, избегать хотели не тебя; избегать хотели твою маму.

Кана молчала, но слова девушки отозвались в ней знакомым эхом. Аканэ продолжала объяснять с тем же бесстрастным выражением лица:

— Твоя мама, похоже, из тех, кто не может удержаться от того, чтобы постоянно совать нос в твой рабочий процесс. Всё это время она лезла в планы агентства, жаловалась режиссерам, затевала ссоры с продюсерами телеканалов и так далее. Другими словами — типичная «сценическая мать». И судя по всему, она была такой довольно долго.

— Это… Это просто потому, что мама хочет для меня лучшего.

— Её намерения в начале могли быть похожи на это. Но я читала книги, в которых описываются ситуации по всему миру, когда родители пытаются контролировать действия своего ребенка, в глубине души желая лишь удовлетворить собственные прихоти. Они настаивают: «Это ради моего ребёнка», помыкая детьми как им вздумается и проецируя на них свои несбывшиеся мечты. Для таких людей есть один термин: токсичные родители.

Кане было нечего ответить. «Помыкать детьми как вздумается, проецируя несбывшиеся мечты» — это звучало в точности как описание мамы.

— Но в любом случае, — продолжала Аканэ. — Действия твоей матери явно перешли черту. Сотрудники закономерно начали воспринимать её как занозу в одном месте. Мне не хотелось бы этого говорить, но причина, по которой мнение о том, что «с Каной Аримой трудно работать», распространилось так широко, на мой взгляд, почти полностью лежит на ней.

Кана молчала, но пристально свирепо смотрела на Аканэ. Однако Аканэ не задрожала и не отвела взгляд. Она приняла всё это, не дрогнув.

Даже Кана понимала это раньше. Со временем у мамы сложилась репутация скандалистки. Она помнила, как люди из агентства и сотрудники ТВ выказывали признаки того, что сыты по горло её выходками.

Однако Кана, из-за чувства вины за то, что «украла» мамины мечты, смотрела в другую сторону. Если бы её не существовало, у мамы, возможно, был бы хороший шанс пробиться в индустрии. Думая об этом, Кана понимала, что у неё уже вошло в привычку не отстаивать себя.

— Но она не виновата во всем. Все жаловались на то, как отвратительно и эгоистично я вела себя с окружающими, когда была маленькой.

— Но разве ты не переняла такое поведение у неё? Дети постоянно наблюдают за родителями. Тебе не кажется, что ты считала такой эгоцентризм нормой только потому, что видела, как она это делает?

«Это не…» Она не могла этого опровергнуть. В словах Аканэ не было ни капли лжи.

Когда она была маленькой, главной причиной, по которой она вела себя так самовлюбленно и беззаботно, было убеждение, что именно так всё и устроено. Она подражала маме. Что в этом могло быть плохого? Лишь со временем стать изгоем для множества людей — это было по-настоящему болезненным воспоминанием.

— Это было ужасно, верно? — выражение лица Аканэ смягчилось. — Из-за действий твоей матери ты становилась всё более и более изолированной. Даже твой отец ушёл из дома, судя по тому, что я слышала, хотя в агентстве об этом не говорили прямо. Тебе не к кому было обратиться; неудивительно, что единственным выходом для тебя было держаться за неё.

— И какое тебе до этого дело? — перебила её Кана. — Да, мне достались худшие карты в жизни. Мне не нужно, чтобы кто-то мне об этом напоминал. Чего ты этим добиваешься? Тебе весело загонять меня в угол?

— Вовсе нет; у меня не было намерения давить на тебя. Я всё равно не могу вмешаться в твои отношения с матерью. Я просто хотела донести до тебя, что ты можешь использовать это в своих интересах.

— В интересах? — Кана наклонила голову.

На мгновение она казалась совершенно потерянной. Но затем пришло осознание. Аканэ сказала ей, что она марионетка, совсем как крестьянка из пьесы.

— То есть, ты пыталась сказать, что я должна играть крестьянку, потому что могу использовать свой жизненный опыт в игре?

— Да, — Аканэ кивнула с тем же нейтральным выражением лица. — Ты похожа на ту крестьянку: плачешь в полном одиночестве, и у тебя нет другого выбора, кроме как цепляться за материнскую фигуру Богини.

— Ты любишь говорить такие вещи с этой уверенной миной, не так ли?

— Да, в конце концов, это то, чему я научилась. Я столько всего разузнала о тебе и обдумывала каждую деталь. Иногда мне даже кажется, что я понимаю твои чувства лучше, чем когда-либо понимала свои собственные.

Аканэ сказала это шутливым тоном, издав слабый смешок.

— У тебя уже есть всё необходимое для подготовки к роли. Я считаю, тебе стоит извлечь из этого максимум.

— Извлечь максимум? Ты…

Лицо Каны непроизвольно выразило шок. Говоря о её обстоятельствах, Аканэ не выказывала жалости и не критиковала её; всё, что она сделала, — это предложила Кане использовать свою боль, чтобы дать её актерской игре расцвести.

«О, теперь я поняла». До Каны наконец дошло. «Эта девчонка — помешанная на театре».

У Каны уже было предчувствие, когда она наблюдала за ней на первом этапе: снаружи Аканэ выглядела как благородная отличница, но, кажется, у неё в голове не хватало пары винтиков. Её образ мыслей был совершенно безумным.

— Не говоря уже о том… — продолжала Аканэ. — Я подозреваю, что эта тема была выбрана специально для тебя, Кана-чан.

— Для меня?

— Когда замешан Сюго Нидзино, возможно всё. Я не удивлюсь, если он, зная о твоей ситуации, подсунул этот сценарий с намерением, чтобы ты «вскрылась» в нём.

Эта мысль показалась Кане логичной. Возможность того, что всё это было подстроено, вполне укладывалась в рамки характера того язвительного режиссера, о котором шла речь.

— Но, — Кана избегала прямого взгляда на Аканэ. — Я не могу играть крестьянку. Моя роль должна быть ролью Богини.

— И почему же?

Кана прикусила язык. Если бы она объяснила причину, это было бы равносильно признанию поражения и подтверждению всех выводов Аканэ. Впрочем, молчание привело к тому же результату; такая умная девушка, как Аканэ, могла читать её эмоции в тот момент как открытую книгу.

— Потому что так велела твоя мама? Потому что она решила, что эта роль более заметная?

На такое точное замечание у Каны оставался лишь один вариант — кивнуть: «Д-да…»

— Я… я не могу снова её подвести. Я должна сделать так, как она сказала. Я больше не хочу причинять ей боль.

— Вот как? — Аканэ легко вздохнула. — Думаю, в твоём случае избежать её гнева действительно важнее, чем выдать великую игру.

Слова Аканэ пронзили Кану и полоснули по сердцу, как острое лезвие. Почему это было так больно? Она знала ответ.

«Моя игра, моя мать…» Это был «слон в комнате», которого Кана старательно не замечала.

— Это страшно, верно? Идти против матери, должно быть, ужасающе; я могу представить, почему ты предпочла бы больше никогда не слышать её криков.

Рот Аканэ было уже не остановить. Её застенчивая аура, которая была при первой встрече, давно испарилась. Теперь она больше не подбирала слова.

Она анализировала каждую частичку другого человека и препарировала его сердце. Неужели она и раньше пыталась так сближаться с людьми?

— Мысль о разрыве связей с ней, вероятно, звучит абсолютно кошмарно…

«Однако, — подумала Кана, — среди всего сказанного, эта девушка допустила одну роковую ошибку.»

※

Кана-чан затряслась в смехе, плечи её подпрыгивали: «Ха-ха-ха».

«Что происходит?» Аканэ Курокава попыталась вглядеться в лицо Каны-чан, но та вдруг сорвалась на крик, хохоча ещё громче: «Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

За этим смехом скрывалась отчетливая обида. Аканэ инстинктивно сглотнула.

— Боже мой! Ты действительно ни черта не соображаешь!

Кана громко вздохнула; выражение её лица заострилось. Её пугающие глаза впились в Аканэ, полные смеси разочарования и презрения.

— Так ты думала, что сможешь понять других людей, просто раскапывая информацию о них?

— Э?

— Как ты и сказала… — Кана-чан фыркнула, — мама и правда бывает не в себе. То, сколько проблем она доставляла окружающим, как в итоге стала изгоем, и особенно то, как после всего этого она осталась твёрдо уверена в своей правоте.

— Но если это так…

Прежде чем Аканэ успела договорить, Кана-чан перебила её: «Однако!»

— В отношении неё ты была права, и на этом всё. Обо мне ты не имеешь ни малейшего представления; ты просто во власти иллюзии.

— Иллюзии? Что ты имеешь в виду?

Аканэ не позволила себе сломаться под давлением и настойчиво возразила.

Когда она пыталась изучить Кану-чан, она исчерпала все доступные источники. Опросила бесчисленное количество людей и систематизировала информацию по-своему. Как же её вывод о том, что Кану-чан заставили занять положение, в котором она не могла противостоять матери, мог быть неверным?

— Я очень внимательно слушала всё, что папа рассказывал мне о профайлинге. Это объективный аналитический метод, основанный на статисти…

— О, так это профайлинг?

Глаза Каны-чан сузились, она холодно уставилась на неё.

— Значит, именно на основе этого твоего «профайлинга» ты решила, что я бедная девочка, которая боится мамочки, и что во всём плохом в моём характере виновата она?

— И что? — Кана загнала Аканэ в угол. Она смотрела на неё взглядом, острым как нож. — И результат, который ты получила: я держусь за маму, потому что до смерти её боюсь.

— Да, — Аканэ попыталась кивнуть в ответ, но Кана-чан повысила голос прежде, чем у той появился шанс.

— Какая же ты идиотка!

Крик Каны эхом разнёсся по комнате. От её угрожающего вида всё тело Аканэ задрожало.

— Всё не так просто. Люди не такие пустые.

Кана-чан вдруг крепко схватила Аканэ.

— Ты действительно ничего не знаешь. Дай угадаю. Твоя семья такая добрая. Каждый раз, когда тебе нужна помощь, они рядом. Каждый вечер вы все вместе наслаждаетесь вкусным рагу за столом. Как же это чудесно, правда? Никогда не чувствовать, что твоё сердце умирает от голода по крохе нежности.

— Насчёт этого…

— Кто-то вроде тебя никогда, никогда не сможет понять, что я чувствую!

Аканэ не смогла опровергнуть слова Каны. Она никогда всерьёз не задумывалась над этой стороной медали, но мама и папа действительно вырастили её в любви. В отличие от Каны-чан, она выросла в счастливой семье; это было неоспоримо.

Кана продолжала, её голос дрожал:

— Ты знаешь, каково это? Осознать, что твой отец изменил, и в итоге перестать считать это чем-то плохим? Видеть, как твоя мама спокойно относится к подкупленному прослушиванию, и тебе, как её дочери, тоже быть с этим согласной? Почему бы тебе не объяснить мне, зачем я это делаю?

Вопрос Каны поверг разум Аканэ в шок. По какой причине она не стала бы перечить родителям? Она не могла придумать никакого другого ответа, кроме страха перед ними.

— Ну… — Аканэ попыталась выдавить ответ из глубин сознания. — И-из-за их промывки мозгов?

— Заткнись с этой чушью! — закричала Кана, отталкивая Аканэ так, что та упала на спину.

«Почему Кана-чан так злится?» Среди боли и замешательства это была единственная мысль, занимавшая Аканэ.

Кана яростно смотрела на Аканэ, лежащую на полу.

— Разве ты не должна быть умной? Тогда почему ты не можешь понять такую простую вещь?

— Н-ну… — Аканэ шумно сглотнула и продолжила. — Я ничего не могу поделать. Профайлинг не всегда работает. Если в собранных данных есть ошибка, это может исказить образ человека, который…

— Опять эти разговоры! От кого ты это набралась? От своего любимого папочки?

Тон Каны-чан стал ледяным, от чего по спине Аканэ пробежал холодок.

— Значит, ты развлекаешься этой игрой в профайлинг, называешь чужих родителей токсичными и при этом делаешь вид, что тебе не всё равно. Бьюсь об заклад, это очень увлекательная игра.

— Делаю вид? У меня не было таких намерений…

В глубине души Аканэ просто хотела понять Кану-чан. Она хотела сблизиться с ней, узнать больше о её чувствах. Это всё, чего она хотела.

Однако этим желанием она, похоже, глубоко оскорбила Кану.

— У тебя нет собственного «я», верно? Вот почему ты чувствуешь потребность так легко притворяться другими.

— Что?

— У тебя нет своих мыслей. Ты ничего не можешь сделать в одиночку. Тебя так легко задеть, что ты прячешься в чужую оболочку, как трусиха. Это же очевидно: все эти разговоры о желании понять других — лишь предлог, чтобы защитить себя, потому что ты не хочешь, чтобы ранили твои собственные чувства.

От резкого заявления Каны-чан мысли Аканэ помутились.

«У тебя нет индивидуальности. Поэтому ты пытаешься изучать других, пытаешься им подражать». Кана-чан ударила в то самое место, которое Аканэ и сама смутно ощущала раньше. Как она и сказала, Аканэ Курокава была безнадежно хрупким человеком, которого легко ранить. Она не могла отрицать, что имитация была одним из способов, которыми она пыталась отвлечь внимание от своего слабого «я».

Вот почему она когда-то начала восхищаться «Каной-чан», почему желала быть похожей на ту, казалось бы, чудесную девочку, которая озаряла всех своей сияющей улыбкой.

Однако та самая Кана-чан теперь холодно смотрела на неё, словно она была хуже мусора.

— Неудивительно, ведь ты ненормальная. Дай угадаю, в школе ты чувствуешь себя не в своей тарелке; ты просто не воспринимаешь чувства других людей. И поэтому ты тратишь время, пытаясь разобраться, как люди думают.

«Ты просто пытаешься прикидываться человеком», — выплюнула Кана.

Не было слов, чтобы описать шок Аканэ. Для неё это прозвучало так же, как: «Ты не человек».

«И всё же…» Мысли не покидали её. Многие из этих обвинений попали в цель. Тонкая работа чужих сердец казалась ей чуждой. Это была просто часть её жизни. Постоянные недопонимания из-за того, что она не улавливала мелких намёков, раздражение окружающих как результат. Всё это стало рутиной, к которой она привыкла. Поэтому она и старалась знать больше; она стремилась к тому, чтобы её не ненавидели.

«Я не хочу оставаться одна; это страшно». Это чувство, засевшее в её жилах, управляло её сердцем. Поэтому её мысли привели к выводу: «Кана чувствует то же самое, что и я. Она боится, что мама её бросит.»

«Кана-чан, возможно, права. Может, я и не человек. Неспособность понимать других людей может означать, что я ненормальная.»

Когда её разум подошел к этому выводу, по всему телу пробежало леденящее ощущение.

«Я ненормальная. Вот почему мне так трудно сблизиться с Каной-чан или кем-либо ещё.»

— Знаешь что? Я всегда сражалась своими силами. Мне никогда не приходилось брать чужое, в отличие от тебя.

Кана-чан продолжила: «Я наконец-то поняла».

— Я просто тебя ненавижу. Терпеть не могу твой стиль игры и твой образ жизни. И у меня нет желания копаться в чужих семейных делах с помощью какого-то недоделанного профайлинга.

Заявления Каны-чан были суровыми, для ушей Аканэ они звучали как смертный приговор.

«Моим единственным желанием было узнать о ней побольше; я и подумать не могла, что причиню ей такую боль. До этого момента я не осознавала, что попытка ворваться в чужое сердце может так сильно оскорбить.»

У Аканэ не было сил даже поднять голову. Единственное, что она видела, — это всё более обильные слёзы, пропитывавшие деревянный пол.

※

Кана Арима заметила, что Аканэ Курокава дрожит, и пренебрежительно фыркнула.

«Да, части её анализа были точными, пугающе точными. Но она провалилась, будучи наивной, как ребёнок. Вся её предпосылка была неверной. Она не может меня понять.»

— Я… Я следую за мамой не потому, что боюсь её; это нелепо.

«Всё, чего я хочу, — это чтобы меня обняли и сказали: «Ты молодец, Кана-чан». Я просто хочу быть любимой ею, как и любой другой ребёнок.»

Это было всё.

Кана была уверена, что Аканэ не сможет понять её эмоций. В конце концов, как она вообще могла объяснить это желание быть любимой родителями, которое сохранялось, несмотря на все издевательства, пережитые ею в жизни?

Все вещи, которые были недосягаемы для неё, были поданы Аканэ Курокаве на блюдечке с голубой каемкой. Как эта девушка могла хотя бы надеяться понять её разочарование?

В носу у Каны закололо. Она попыталась сдержать слёзы, которые, казалось, вот-вот брызнут из глаз.

«Не плачь вне сцены. Не дай маске упасть.»

Пока она пыталась сдержаться, Аканэ начала бормотать.

— Верно, я ненормальная. Как ты и сказала, Кана-чан, я не понимаю чужих эмоций, ни капли.

Аканэ, всё ещё на полу, крепко сжала кулаки. Её тонкие руки продолжали дрожать.

— Но всё, что ты сказала, относится и к тебе, Кана-чан!

— А?

— Свысока смотреть на других, будто ты их насквозь видишь. И даже доходить до того, чтобы называть их уродами. Кем ты себя возомнила?

Заплаканные глаза Аканэ с неприязнью уставились на Кану.

Кана на мгновение опешила. Она никогда раньше не видела у этой девушки ничего подобного — взгляда явной враждебности.

— Ты тоже понятия не имеешь, Кана-чан. О том, как сильно всё, что ты наговорила, ранило меня.

— Что «в прошлом»? Начни уже говорить как нормальный человек.

Аканэ тяжело дышала; она отвернулась и бросила короткий ответ: «Ну и ладно!»

Кана шумно и разочарованно вздохнула.

— Хорошо, пусть будет так, как ты сказала. У меня тяжелый характер. Мне не нужно, чтобы кто-то говорил мне об этом.

Аканэ шмыгнула носом, а затем произнесла: «О, точно», и продолжила.

— Очевидно, в тебе есть что-то неправильное. Думаю, идея о том, что кто-то вроде меня может понять тебя, Кана-чан, была ошибкой с самого начала.

Тон её голоса сквозь слёзы ясно указывал на её неприятие Каны.

«Этот разговор больше не имеет отношения к прослушиванию», — подумала Кана. Она и Аканэ Курокава были несовместимы во всём, вплоть до самой сути. Пьеса с участием их обеих была обречена на провал с самого начала.

Пока Кана размышляла над этим, Аканэ вдруг выпалила:

— Мы обе ненормальные, ни я, ни ты, Кана-чан. Именно поэтому эта пьеса идеально нам подходит.

— В конце концов, этот сценарий тоже ненормальный, — продолжала бормотать Аканэ с непоколебимым выражением лица.

— А? — Кану смутило услышанное.

«Эта девушка, даже будучи эмоционально раздавленной до слёз, всё ещё была полна решимости играть вместе с тем самым человеком, который только что это сделал.» Весь этот абсурд поразил Кану. «Что, черт возьми, у неё в голове?»

— Ты уверена, что всё ещё хочешь играть со мной?

— Абсолютно. А что?

Аканэ вытерла слёзы рукавами костюма, который надела для репетиции, и посмотрела на Кану.

— Ты такая раздражающая, Кана-чан. Ты мне больше не нравишься, ни капельки. Но даже так, это не имеет никакого отношения к актёрской игре.

— Не имеет отношения?

— Ты сама это сказала. Я слабый человек; я ненавижу, когда мне больно. Поэтому я убегаю в свои «имитации». Для меня это всегда было игрой и ничем больше.

— Игрой и ничем больше… Да ладно тебе, не пытайся казаться крутой.

— То же самое относится и к тебе, Кана-чан.

Аканэ впилась взглядом в Кану, словно видела её насквозь, за маской. Даже если её профайлинг был еще сырым, с её интуицией шутить не стоило.

— Я не знаю, что ты чувствуешь к своей маме и почему продолжаешь делать то, что она говорит. Я понятия не имею.

— Однако, — продолжила Аканэ. — Если ты пришла на это прослушивание только потому, что она этого хотела… Тогда это еще одна причина для тебя играть крестьянку.

— Ты всё еще настаиваешь на это?…

— Послушай! — Аканэ перебила Кану. — Если мы будем следовать плану, который я придумала, крестьянка гарантированно будет сиять на сцене ярче всех.

— Что ты имеешь в виду?

Аканэ начала объяснять свою стратегию озадаченной Кане. Её способность четко излагать свою позицию, несмотря на то, что она была ровесницей Каны, продолжала удивлять последнюю.

План Аканэ, по сути, был полностью сосредоточен на том, чтобы сконцентрировать всё внимание на крестьянке. Если бы всё пошло по плану, Кана практически гарантированно прошла бы прослушивание. Она некоторое время молчала, тщательно обдумывая это, прежде чем спросить Аканэ:

— Но тебя это устраивает?

— Конечно, почему нет?

— Если мы это сделаем, Богиня окажется в тени. Для тебя это будет сплошным минусом.

— И что? Мне всё равно, — ответила Аканэ с безразличным выражением лица. — У меня с самого начала не было желания проходить это прослушивание.

— Что? — Кана мгновенно отреагировала, скривившись. — Тогда ради чего ты вообще репетируешь?

— Сначала это было потому, что моя театральная труппа получила приглашение. По крайней мере, так я чувствовала тогда. Но теперь само пребывание на сцене доставляет мне такой восторг. Совсем другая причина, нежели у тебя, Кана-чан,— Аканэ криво усмехнулась. — Но не волнуйся, во втором этапе я выложусь на полную. Я хочу создать нечто потрясающее, уж поверь.

— Да уж, ну ты и чудачка.

— Э? — Аканэ нахмурилась, глядя на вздыхающую Кану. — Чудачка? Ты опять относишься ко мне как к какому-то отклонению?

— В некотором смысле, — Кана пожала плечами. — Тебя, похоже, не слишком заботит похвала. В каком-то смысле это талант.

— Что? Но у меня нет…

— Если ты скажешь, что у тебя нет таланта, ты заслуживаешь взбучки от всех актёров мира.

Кана фыркнула от смеха.

— У тебя есть талант. Талант улавливать суть другого человека и воспроизводить её. Его ещё нужно долго шлифовать и взращивать, но как только ты научишься правильно его использовать, он станет мощнейшим оружием в твоем арсенале.

«Не мне говорить: «О, если бы я родилась с таким талантом». Я давно поняла, что я не одаренная актриса. Бесполезно думать о том, что могло бы быть иначе. Я должна играть теми картами, которые мне сдала жизнь, если хочу иметь хоть какой-то шанс на победу.»

В этот момент слегка озадаченная Аканэ уставилась на неё.

— Что теперь? — спросила Кана.

— Просто… — Аканэ замялась, потирая щёку, явный признак смущения. — Ты застала меня врасплох. Ты первый человек, который сказал мне это.

Судя по всему, Аканэ никогда не осознавала уровень своего таланта. Вот уж действительно — зарывает талант в землю.

— Хм… — Кана пристально посмотрела на Аканэ. — Чудачка, без сомнений.

— У-у! — Аканэ надулась. — Если ты настаиваешь на этом, то ты сама большая чудачка. Я бы никогда не догадалась, что ты окажешься такой маменькиной дочкой.

— Маменькиной дочкой? Ну и наглость.

При неожиданном повороте разговора Кана сердито посмотрела на Аканэ.

— Ага, я тебя ненавижу. Должна признать, у тебя есть талант, но что более важно — я тебя терпеть не могу.

— Спасибо, Кана-чан. О лучшем комплименте я и мечтать не могла.

Аканэ расплылась в широкой ухмылке.

— Я тоже столкнулась с разочарованиями. Ты совсем не похожа на ту девочку, которую я видела по телевизору в прошлом.

— Да ну? — Кана искоса взглянула на Аканэ. — Это значит, ты смотрела мои программы?

— Немного. Но я не была фанаткой или вроде того. Я никогда не восхищалась тобой, Кана-чан, ни разу в жизни.

Аканэ заговорила быстрее, отвернув голову.

— Но всё равно. В каком-то смысле я даже рада, что встретила настоящую Кану-чан. Может быть, когда-нибудь ты встретишь других людей, которые тоже оценят тебя всю целиком, даже эту скверную сторону.

— Опять ты за своё. Ты пытаешься надо мной издеваться?

— Конечно!

Аканэ засмеялась, высунув язык. «Эта девушка в конечном счёте хороший человек. Мои первые впечатления о ней были ошибочными».

«Она могла бы идеально сыграть злую Богиню», — вот в чем была убеждена Кана в тот день.

※

Всё внимание Тайки Химекавы было приковано к представлению, которое разыграли две девочки.

В Богине, воплощенной Аканэ Курокавой, сквозило желание обладать девочкой-крестьянкой в интерпретации Каны Аримы. Поскольку их игра строилась вокруг такого прочтения сценария, Тайки не мог не ждать с тревожным предвкушением, к чему приведет финал.

В этот миг действие перешло в третий, заключительный акт. Адская ночь миновала, и единственная выжившая, крестьянка, вернулась к Богине.

— Богиня! Вы в порядке?

Кана Арима отчаянно выбежала из угла сцены; грим создавал впечатление, будто она с головы до ног покрыта сажей.

Она быстро подбежала к Богине и упала на колени, ничто другое не было достойно её внимания. Достав из фартука лоскут ткани, она принялась отчаянно оттирать тело Богини: «О небеса, посмотрите, как вы испачкались».

«Теперь я понимаю», — прошептал про себя Тайки.

В её поведении чувствовалось отчаяние куда более сильное, чем в предыдущем исполнении этой роли Рико Судзуми. Казалось, разрушение деревни почти не тронуло её; значение имела только Богиня.

— Хм… — Нидзино, сидевший рядом, сосредоточенно смотрел на сцену, завороженный не меньше. — Это берёт совсем иную ноту по сравнению с предыдущей парой. Эта крестьянка выглядит как рабыня.

— В каком-то смысле это завораживает, — Тайки скрестил руки на груди. — Пластика Каны Аримы не сильно отличается от того, что делала Рико Судзуми. И всё же это создает совершенно иную атмосферу.

— Это результат того, как они выстроили взаимодействие персонажей во втором акте. С того самого момента они уже подавали отношения Богини и крестьянки как связь суверена и вассала. Тончайшие сдвиги в интонациях и жестах — всё сошлось в этой точке.

— Эти двое действительно всё продумали.

«Интересно», — подумал Тайки. Они уделили достаточно времени концептуализации своих образов.

На лице Богини в исполнении Аканэ появилось упоенное выражение, когда она посмотрела на крестьянку сверху вниз.

— Спасибо. У тебя поистине доброе сердце. Я рада, что из всех людей выжила именно ты.

— Что?.. — девочка подняла голову. — Только я выжила?

— Верно. Всех остальных жителей поглотило пламя.

Богиня произнесла это так, будто они просто поплатились за свои поступки.

— Жалкое дитя. Однако отныне тебе не о чем беспокоиться. С этого момента я буду твоей вечной покровительницей.

Атмосфера внезапно исказилась, превращаясь в тьму, подобную чёрной дыре, когда фасад нежной привязанности рухнул. Богиня со всем своим изяществом коснулась кончиками пальцев щеки крестьянки.

— Успокой своё сердце. Тебе больше никогда не будет одиноко.

Её вкрадчивый тон поразил Тайки до глубины души. Улыбка, которой щеголяла Аканэ Курокава, была коварным, зловещим оскалом — полной противоположностью Богини Эмили Такафудзи.

Это была не та девочка, которую он встретил в репетиционном зале «Гортензии», по крайней мере, так казалось. Та, что прежде излучала кротость, теперь правила сценой своей дьявольской аурой. «Какое перевоплощение! Назвать её актрисой «одержимого типа» было в самую точку.»

Зловещее присутствие Аканэ Курокавы захватило не только Тайки, но и весь зал. Они впервые видели актрису, способную на игру такого уровня.

— Поразительно, — пробормотал Нидзино, откидываясь на спинку кресла. Его глаза были широко распахнуты. — И подумать только, что двенадцатилетняя девочка на такое способна. У неё беспрецедентный дар проникать в суть сценария и выражать её. Её чутье — не что иное, как гениальность.

«Похоже, Химекава-кун согласен со мной». Нидзино слегка усмехнулся, взглянув на Тайки, который нахмурился в ответ с выражением лица «Может, хватит?». Однако было неоспоримо, что он был ослеплен Аканэ Курокавой; эта девочка действительно обладала мистической способностью привораживать аудиторию.

— После первого этапа я поспешил с выводом, что только Арима может так выделяться, но теперь Курокава доказывает, что способна на то же самое.

— Скорее создается впечатление, что она впитывает стиль Аримы-сан.

— Понимаю, — Тайки кивнул, соглашаясь с замечанием Нидзино.

«Талант Аканэ Курокавы заключался в её непревзойденной способности распознавать и копировать. Логично, что она изучила и коллегу по сцене.

Чем больше эта девочка будет выступать, тем сильнее она будет эволюционировать. Возможно, мы наблюдаем рождение таланта поколения прямо сейчас», — подумал Тайки.

— Что ж, я вполне могу представить, как она скоро прославится.

— Согласен, сейчас Аканэ Курокава ближе всех к получению роли.

— А что насчет Аримы?

— Её игра неплоха, но, по сути, она не выходит за рамки подчиненной позиции по отношению к Курокаве-сан. Она помогает подчеркнуть чувство доминирования Богини, но не более того. К лучшему или к худшему, это всё еще кажется слишком привязанным к сценарию.

— И, судя по всему, ты хочешь чего-то, что выходит за эти рамки.

— Да, у этой девочки очень самобытный навык, и я бы хотел увидеть, как она его использует.

Нидзино ясно дал понять, что ждет от Каны Аримы чего-то особенного. Как он и намекал ранее, он ставил на неё все свои фишки. Тайки разделял это чувство. Он чувствовал, что у Каны Аримы припрятано что-то в рукаве. И у него было предчувствие, что она вот-вот выложит этот козырь.

«Ну, что ты нам покажешь, «гениальная маленькая актриса»?» — Тайки скрестил руки, внимательно наблюдая за пьесой.

※

Теперь Аканэ Курокава до мозга костей была Богиней.

Она не на сцене театрального зала; она среди пепла на окраине маленькой деревушки. Она кожей чувствует запах сажи.

Как Богиня, Аканэ пробудила в самой глубине своего существа нечто похожее на привязанность к Кане-чан, девочке-крестьянке перед ней. Любить и быть любимой, формировать её по своему желанию — вот её стремление.

Она уже не могла сказать, какая часть этих чувств принадлежала Богине, а какая ей самой; граница размылась из-за того, насколько сильно она погрузилась в свою имитацию.

— О, добродетельное дитя, сегодня я дарую тебе вечную любовь.

Аканэ с силой выразила ту жажду контроля, которую чувствовала Богиня внутри неё. Третий акт наконец достиг кульминации.

Из всего, что Аканэ Курокава знала о Кане Ариме, та отнюдь не была актрисой, к которой успех пришел случайно после одной удачной роли. Она была способна высвобождать мощный поток эмоций, вихрь яростной страсти. Она направляла эту способность через свою игру.

«Стань самой атмосферой. Поглоти всё вокруг. Заставь других актёров поблекнуть на твоём фоне. Сияй ярко, превращая всё остальное в прах».

Каждый раз, когда она играла с таким настроем, её присутствие становилось подобным солнцу.

«Такая последовательница, как я, знает это слишком хорошо. Лицо, говорящее: «Смотри на меня». Игра, заявляющая: «Смотри только на меня». Я хочу увидеть, как Кана-чан использует эту игру. Настал твой выход, Кана-чан», — Аканэ мысленно подмигнула девочке перед ней.

Это был момент, когда крестьянка должна была отвергнуть Богиню, осознать её истинные намерения и оплакать безвыходную ситуацию, в которой она оказалась. Таков был план, который Аканэ и Кана-чан тщательно разработали. Кана-чан должна была использовать свой козырь — мастерство плача, и эти слёзы стали бы свидетельством того, что крестьянка вырвалась из-под власти Богини.

Благодаря этому зрители поняли бы, что эта история — о росте крестьянки. Такова была цель Аканэ. Она всегда намеревалась отдать центр сцены Кане.

Как верная фанатка, она подготовила почву для сцены, где Кана могла бы проявить все свои способности.

— М-моя Богиня…

Наступила тишина. Губы крестьянки были сомкнуты, на сцене воцарилось безмолвие.

С этого момента сцена должна была перейти под её командование. Единственная сцена, которую Аканэ так жаждала увидеть.

Крестьянка подняла голову и посмотрела на Аканэ.

Аканэ сглотнула. Это выражение лица выражало смесь отвращения и ужаса перед Богиней. Это не было фирменным плачущим лицом Каны-чан.

Кана Арима испуганно улыбнулась.

— Да. Отныне я буду служить вам вечно, никогда не покидая вашу сторону.

Аканэ была ошеломлена. В этом выражении не было и следа протеста против Богини. Напротив, оно выражало состояние полной покорности.

Кана-чан сделала лицо человека, который смирился с контролем над собой, лицо несчастной, сломленной девочки.

Это рушило план. Если крестьянка останется послушной марионеткой злой Богини, то её персонаж не получит развития и, конечно, не окажется в центре внимания. Всё внимание достанется Богине.

«Почему, Кана-чан? Почему?»

«Просто… зачем, зачем?»

«Почему ты не делаешь то, что я хочу?»

В этот момент она почувствовала на себе пристальный взгляд из зала.

Нидзино Сюго широко раскрыл глаза — ей показалось, она почти слышит это со сцены.

Внезапно возникло ощущение, будто все кусочки её игры встали на свои места.

«Какое лицо я сейчас делаю? Улыбку радости Богини, которой удалось подчинить девочку? Какого персонажа я вообще теперь играю?»

Кана Арима на краткий миг улыбнулась так, что видеть это могла только Аканэ — словно подавая сигнал: «Какое славное у тебя сейчас лицо».

Аканэ увидела свое отражение в одном из аксессуаров на костюме крестьянки. «Что это за лицо? Неужели я так на неё смотрю?»

Это было лицо

Предвкушение, гнев и ненависть к себе — всё смешалось в этом облике. В нём была и спесь желания контролировать девочку, и разочарование от разбитых ожиданий.

Это не было лицом, которое показывают двенадцатилетней девочке, и всё же именно такое лицо Аканэ обратила на неё.

«Неужели человеческие эмоции могут выглядеть так безжалостно? Может ли один взгляд нести в себе столько смысла?»

Аканэ Курокава внезапно испытала глубокое потрясение, осознав, что её игра, кажется, вышла на новый уровень.

Это был мир Каны Аримы. Она силой втянула Аканэ в свои владения.

«Я чувствую, как внимание зрителей приковано к этому вихрю эмоций на моём лице. Я чувствую тяжесть их ожиданий».

Чем больше Аканэ старалась возвысить свою игру, чтобы соответствовать этим ожиданиям, тем больше Кана Арима растворялась в атмосфере.

То, что играла Кана Арима, было Атмосферой в истинном смысле этого понятия — нечто незримое, чьё присутствие даже не осознается.

Всё, что она делала — это подчеркивала сияние нового таланта, который только что проявился.

※

Зал погрузился в состояние мощного, но безмолвного восторга, когда занавес закрылся.

У Нидзино на лице была видна довольная улыбка, и даже персонал не мог говорить ни о чем, кроме Аканэ Курокавы. Но среди всего этого воодушевления Тайки Химекава чувствовал лишь скуку, бормоча: «Что это вообще было?»

Жалкая крестьянка явила покорную улыбку злой Богине. В состоянии глубокой вины и страха она даже не пыталась сопротивляться оковам.

Остался неприятный осадок. Это было полное расхождение с тем, как закончили свое выступление Такафудзи и Судзуми.

— Что думаешь?

Отвечая на вопрос Нидзино, Тайки поделился честным впечатлением: «Это выглядело жутковато».

— Злая Богиня Аканэ Курокавы полностью перетянула на себя внимание со второй половины. Вся пьеса, выстроенная вокруг неё, была выдающейся. Топовое исполнение, я бы сказал.

— Ты называешь это выдающимся, но по твоему лицу видно, что ты не удовлетворен.

Нидзино сделал точное наблюдение. Тайки почесал затылок: «Ну, просто…»

— Крестьянка… возникло чувство, будто потенциал этого персонажа был просто обрублен.

Козырь Каны Аримы, который Тайки так жаждал увидеть, не был использован вовсе. Он был безмерно разочарован; по-другому и не скажешь.

— Хм… — Нидзино задумался на мгновение. — Кана Арима-сан в конце внезапно потеряла темп. Может быть, потому что Аканэ Курокава-сан её поглотила?

— Так у вас тоже сложилось такое впечатление? Потому что это единственное объяснение, которое я могу себе представить.

На первом этапе Кана Арима полностью владела сценой. Несмотря на то, что она играла с опытными актерами, она всё равно умудрялась утверждать свое влияние и идеально воплощать роль «ребёнка, которого воспринимают как фон».

Однако мощная харизма первого этапа исчезла. Вместо этого она каким-то образом оказалась в тени Богини Аканэ Курокавы.

Будь это та Кана Арима, которую он знал, она должна была бы сожрать Аканэ Курокаву своей игрой. Прослушивание — это то самое место, где актёр сделает всё, чтобы не остаться незамеченным. Намеренно сдерживаться в такой обстановке — глупость. Кана, по крайней мере, должна была это понимать.

И всё же… Тайки задумался.

— А что, если эта игра была расчетливым ходом?

— Расчетливым? — Нидзино слегка наклонил голову. — Ты предполагаешь, что Арима-сан намеренно сдержалась в последний момент?

— Не могу объяснить, я и сам не уверен до конца. Но я подумал: а что, если она всё еще играла роль «атмосферы»?

В голове Тайки начала созревать догадка. Похоже на то, что Кана Арима изо всех сил старалась стать ступенькой для Аканэ Курокавы.

— Если это правда, то это заслуживает внимания.

«Но зачем так сдерживаться? Чтобы помочь близкой подруге? Я не могу придумать причину. И всё же мысль о том, что Кана Арима намеренно отступила в пользу Аканэ Курокавы, была единственной, которая казалась логичной.»

Были опытные актёры, способные намеренно принижать своё сценическое присутствие, чтобы их партнеры выглядели выигрышнее. Своими действиями они превращали себя в прожектор, освещающий коллег ярким светом.

Само собой разумеется, что это не тот навык, который есть у каждого. Занять подчиненную позицию так, чтобы твои партнёры заблистали, требовало огромной способности адаптироваться к любой ситуации и создавать химию на сцене. Это было недосягаемо для обычного ребёнка-актёра.

И всё же Кана Арима, судя по всему, только что проделала это на втором этапе. Это, в каком-то смысле, впечатляло больше, чем если бы она просто выделилась на сцене. Ведь это показывало, что, несмотря на возраст, она обладает навыком уровня опытного мастера — умением заставлять сиять других.

«Возможно, стоит позже более глубоко изучить её актёрские способности». Таков был вывод Тайки, с которым Нидзино не согласился.

— Даже если мы предположим, что такова была её цель, в битве нельзя склонять голову. Я хотел найти только одно: девушку с «голодом».

— С голодом?

— Арима-сан поклонилась до земли только ради шанса попасть на это прослушивание. В тот момент я почувствовал в ней неистовый голод и амбиции.

Нидзино разочарованно покачал головой.

— Мне ни в одной из моих пьес не нужна девчонка, которая прячется на сцене.

Услышав решение Нидзино, Тайки лишь пожал плечами: «Вот как?»

Он не считал взгляд Нидзино излишне жестоким. В конце концов, мир актёрства — это суровые джунгли, где выживают те, кто лучше всех использует своё обаяние, а те, кто не может — оказываются съедены.

— Значит, победитель этого прослушивания — Аканэ Курокава.

— Да, это моё решение, — Нидзино довольно кивнул. — Я имею в виду, ты видел её игру? В том выражении лица, казалось, отразились сразу все грани кармы, которую несёт человек.

Нидзино имел в виду самый финал выступления. Лицо, которое Богиня сделала после искренней клятвы девочки.

Вид этого выражения лица пробрал Тайки до костей.

Её жестокость наконец достигла точки кипения; даже зрители могли почувствовать чистую безнадежность крестьянки, закрадывающуюся в их мысли.

Если сравнивать сценарии, покорность крестьянки, казалось, разочаровала Богиню. Он задавался вопросом: была ли эта глубокая печаль и тотальное беспрекословное подчинение тем, чего она действительно желала? Эта сцена запечатлела момент, когда её сердце потеряло интерес, когда она подумала: «Как скучно». Где стало ясно, как она играет людьми, словно игрушками. Это определенно оправдывало название пьесы «Жестокая Богиня».

[П. П. Честно, хз, изначальным названием пьесы была «Богиня-покровительница», но тут именно «Wicked Goddess»]

«Трудно облечь это в слова, но в каком-то смысле это было чудо». К Тайки пришло понимание как к актеру.

В выражении лица Богини уже было что-то жуткое, но оно вышло за пределы божественного. Та игра, которая изображала сторону, неспособную на сочувствие, внезапно на мгновение показала зрителям чисто человеческое коварство.

«Нашим вниманием манипулировали — и всё через Кану Ариму.»

Нидзино продолжал возбужденно:

— Аканэ Курокава всё еще неограненный алмаз, но её скрытый потенциал огромен. Неудивительно, что ты, Химекава-кун, порекомендовал её в театральную компанию «Лала Лай».

— Ну, это правда.

Всё уже было согласовано с «Гортензией». Там с восторгом приняли предложение: «Пока Аканэ-чан не против, мы даем свое благословение». Именно из-за этого предложения Тайки и появился в тот день в репетиционном зале.

Если бы решал Тайки, он бы пригласил Кану Ариму вместе с Аканэ. Однако даже внутри «Лала Лай» было немало людей, которые терпеть не могли «ту самую Кану Ариму».

Поэтому, вопреки его желаниям, он смог порекомендовать труппе только Аканэ Курокаву.

«Дурная слава действительно может сильно осложнить жизнь. Какая огромная трата драгоценного таланта», — подумал Тайки.

— Однако это довольно странно, не находишь? — задумчиво пробормотал Нидзино. — Кто бы мог подумать, что встреча малоизвестной Аканэ Курокавы на одной сцене с бывшей гениальной актрисой-ребёнком Каной Аримой закончится вот так?

— Да, это было неожиданно.

Тайки кивнул, переводя взгляд на сцену, которую покидали Аканэ Курокава и Кана Арима.

Даже издалека по их лицам было видно, что чувства у них сейчас сложные.

— Одна вещь была очевидна: разница в опыте. Аканэ Курокава, может, и гений, но она всё еще не отшлифована. Говоря прямо, у неё пока нет того мастерства, чтобы тягаться с Каной Аримой, если бы та выложилась на полную. И всё же это произошло.

Взгляд на Аканэ Курокаву показал, что она смотрит вниз с мрачным выражением. Возможно, она всё еще переваривала только что показанную игру.

Но по её поведению казалось, что она уже поняла: её Богиня засияла так ярко лишь благодаря свету, который обеспечила Кана Арима.

«Она подстроилась под твой уровень мастерства. Это она тебя осветлила», — прошептал Тайки, глядя на Аканэ Курокаву.

Тем временем Кана Арима продолжала идти к зрительским местам прямо за ней. Тайки внезапно почувствовал некоторую симпатию к её угрюмому виду.

«Если бы она играла с кем-то, кто лучше неё, возможно, она смогла бы выложиться на полную. Возможно, результат был бы другим.

Если бы её партнер был на том уровне, когда ей не нужно было бы сдерживаться, Арима, вероятно, встретила бы пьесу во всеоружии. К сожалению, Аканэ Курокава этого уровня ещё не достигла.

Игра, в которой ты не можешь играть по-настоящему — это просто скучно. Я бы хотел когда-нибудь попробовать всерьёз сыграть с ней в настоящем столкновении, может быть, в какой-нибудь другой пьесе.

Постарайся не исчезнуть до тех пор, гениальная маленькая актриса.»

※

Кана вышла из зала через дверь за зрительскими местами, как и велел персонал. Она следовала за Аканэ Курокавой, и они пересекли коридор в полном молчании.

Выйдя в вестибюль, она увидела два знакомых лица: Эмили Такафудзи и Рико Судзуми. Они всё еще были в костюмах и стояли в углу, побледневшие и низко опустив головы.

Прямо перед ними стояла женщина лет пятидесяти в традиционном японском кимоно. Её стройная фигура и огромные, почти ящероподобные глаза резко выделялись на фоне холла.

— Вы обе меня разочаровали.

Женщина в кимоно сурово прищурилась, глядя на Эмили и Рико.

— Из всего, что я видела из зала, была лишь одна пара, показавшая поистине ошеломляющую игру. Выступление той девочки, Аканэ Курокавы, было особенно поразительным. По сравнению с ней ваша игра — не более чем посредственность. Вы опозорили имя «Сна Луны».

«А, понятно», — подумала Кана. Эта женщина была наставницей Эмили и Рико из агентства «Сон Луны». То, что ей позволили присутствовать на прослушивании, означало наличие связей с Нидзино.

Эмили и Рико были напуганы.

Кана слишком хорошо помнила, каково это — получать столь суровый выговор от взрослого.

Вероятно, эти девочки тоже ежедневно находились под колоссальным давлением. Может, их скверное отношение к конкуренткам и рождалось из этого чувства загнанности в угол.

Тем не менее, у неё не было желания утешать их. Они сами добровольно вступили в этот мир, где выживает сильнейший. А значит, им придется самостоятельно расплачиваться за свои неудачи.

«Впрочем, мне тоже есть за что расплачиваться», — вздохнула Кана.

※

За лифтовым холлом, мимо дамы в кимоно, отчитывавшей Эмили-сан и Рико-сан, было тихое место.

Там, в абсолютном безмолвии, где не было ни души, можно было наконец поговорить.

Аканэ вдруг обернулась и спросила:

— Почему?

Выражение лица Каны-чан не изменилось.

— Что? — бросила она. Она всё еще была в костюме крестьянки, на лбу поблескивали капельки пота.

Аканэ сделала шаг к ней.

— Почему ты не заплакала в конце?

Она должна была заплакать в той последней сцене. Последние три недели они неустанно репетировали именно этот план.

Однако Кана-чан, не выказывая ни капли вины, ответила:

— Чтобы улучшить постановку.

Великолепная постановка — это, несомненно, то, чего желала Аканэ. Но она не могла считать, что плач Каны-чан испортил бы её.

— Так нельзя! — Аканэ в упор посмотрела на Кану-тян. — Разве мы не договорились, что ты будешь главной? Тогда почему ты решила стать фоном для меня?

— Потому что ты играла отлично. И я подумала, что если я стану твоим отражённым светом, ты засияешь ещё ярче.

«О чем ты вообще говоришь?» Аканэ не верила своим ушам. Кана-чан говорит, что сделала это ради неё?

Кана-чан должна была выделяться в этой пьесе больше всех. У неё не было абсолютно никаких причин возвышать Аканэ.

— Нет, так неправильно. Кана-чан, ты должна была быть более эгоистич…

Не дав Аканэ закончить, Кана-чан покачала головой: «Нет, именно так это и делается».

— Это было необходимо, чтобы победить тех двоих.

Кана-чан сильно прикусила нижнюю губу; её лицо превратилось в сумятицу противоречивых эмоций.

«Неужели… неужели Кана-чан правда верит, что мы бы проиграли, будь она в центре внимания?»

— Неужели ты совсем не веришь в собственный талант?

— У меня нет таланта. Я не гений. Просто я так работаю.

— Нет, это выступление было неправильным. Кана-чан, твоя игра обычно более эгоцентричная… ошеломляющая, почти как солнце!

«Та игра, где ты сияешь ярче всех — именно это мне так нравилось, и всё же…» — кричало сердце Аканэ. — «Ведь я пришла в мир театра только потому, что боготворила такой стиль игры!»

— Кана-чан, такую тебя, с такой игрой… я… я ненавижу.

Аканэ сверлила взглядом Кану-чан, а та с невозмутимым видом ответила: «Понятно».

— Я тоже ненавижу твой стиль игры. Значит, это взаимно.

Сказав это, Кана-чан в одиночестве ушла в сторону гримёрки.

У Аканэ больше не осталось сил бежать за ней. В глубине души она чувствовала, как нечто, что она так долго и бережно хранила, с грохотом рассыпалось в прах.

В итоге, когда позже Нидзино-сан объявил её победительницей, Аканэ в самой глубине сердца не смогла найти в себе сил порадоваться этому случаю.

※

В ту ночь мать ударила Кану по щеке.

— Что? В каком смысле ты не прошла?!

Щека, куда пришелся удар, начала гореть всё сильнее. Но сердце Каны, напротив, онемело. Эта боль была ожидаемой. Она прекрасно понимала, что таков будет результат её рассказа о событиях дня.

— Разве я не говорила тебе взять более заметную роль Богини? И теперь ты заявляешь мне, что просто отдала её той девчонке, и она прошла?!

Кана покорно произнесла «Прости» и поклонилась.

Разумеется, она умолчала о том, что намеренно играла так, чтобы Аканэ Курокава выделялась больше. Сказать об этом означало бы подлить масла в огонь.

Сколько бы мама ни плакала, сколько бы ни требовала объяснений — это был её выбор и ничей больше.

Кана до конца придерживалась своей философии.

То, во что верила Кана Арима, было гармонией. Удовлетворением целого. Она желала служить произведению целиком. Если работу можно было улучшить хоть на йоту, она была готова стать той самой нитью в полотне. Даже если это шло ей во вред.

Если ей будет больно, это пойдет кому-то на пользу. Человек, который привил Кане такой образ жизни, стоял прямо перед ней.

— О, теперь я вижу. Все против меня! Все просто выбрасывают мои старания на помойку!

— Нет, это не так, мама!

Кана нежно обняла мать.

Кана поняла, что никто, кроме неё, не сможет позаботиться о матери — несчастной женщине с искаженным восприятием мира, которая всегда винит всех вокруг, чтобы защитить себя.

Обнимая бьющуюся в истерике мать, она смотрела в потолок; этот акт утешения стал привычкой, настолько въевшейся в плоть, что в нём уже не осталось души.

На мгновение она задумалась об Аканэ Курокаве. Эта девочка — та, кто действительно достоин называться гением. За тот почти месяц, что они провели вместе на репетициях, она убедилась в этом окончательно.

Её характер отнюдь не был характером обычного человека, и именно поэтому она могла использовать его для игры. Как и сказала Аканэ, для неё это всегда было игрой и ничем больше. Человек, живущий исключительно ради сцены.

И прежде всего, она наслаждалась игрой. Это чувство Кана Арима в себе больше не находила. Она завидовала этой девочке всем сердцем.

Она могла ненавидеть Аканэ, но как актриса та несла в себе необычайный свет, способный гореть ослепительно ярко. Было бы преступлением не вытолкнуть её на передний план. В момент прослушивания эта мысль завладела разумом Каны.

В конце концов, она не могла не дорожить актёрским мастерством. Попытки убедить себя в том, что «игра не имеет значения», были тщетными.

Проще говоря, Кана осветила Аканэ, последовав тому, во что верила.

Поэтому даже после того, как мама кричала на неё и ударила, она не проронила ни слезинки.

— Довольно, сколько ещё ты собираешься рушить мою жизнь, чтобы успокоиться?

Мать силой оттолкнула обнимавшую её Кану и тяжело вздохнула. Затем она с грохотом распахнула раздвижную дверь.

«Бах!» — гулкий звук эхом разнесся по комнате. Будь это прежняя Кана, этого звука хватило бы, чтобы она расплакалась.

— Лучше бы я тебя не рожала.

Мать только что произнесла слова, способные выжечь сердце. Атмосфера в комнате стала чуть холоднее.

Но теперь всё было в порядке. Какие бы ещё жестокие слова она ни бросала, они не ранили сердце Каны.

Благодаря той пьесе Кана поняла одну вещь.

Что в итоге и мама, и даже сама Кана — такие же, как та Богиня. Несчастные люди, которые возлагают свои ожидания на других, разочаровываются, когда всё идет не по их сценарию, и сгорают в ненависти к себе.

«Это я была слишком привязана. Я перестану цепляться за эту надежду быть любимой».

Эта мысль принесла ей облегчение. Она начала подумывать о том, чтобы ценить себя немного больше. Отныне ей нужно было лишь терпеть; остальное сделает время.

«В конце концов, я всё ещё ребёнок, у которого есть будущее».

Кана приподняла уголки губ в легкой ухмылке.

— Прости, мама. Обещаю, в следующий раз я буду стараться лучше.

И так Кана надела маску крестьянки, послушной дочери. Она решила продолжать дарить маме свою жалость так долго, как только сможет.

До того дня, пока покинутая Богиня, её мать, не устанет от неё.

— И победительницами в номинации «Лучшая женская роль» в этом году становятся… Аканэ Курокава и Кана Арима! Поздравляем обеих с этим выдающимся достижением.

В тот момент, когда ведущая произнесла эти слова, зал взорвался вспышками фотокамер.

Кана Арима инстинктивно изобразила улыбку; если она чему и научилась за те почти 20 лет, что на неё наставляли объективы, так это подделывать её максимально убедительно.

Пресс-конференция проходила в банкетном зале отеля в центре Токио. Сверкающие люстры на потолке, стены, украшенные дамастом, роскошный красный ковер под ногами и логотип «Японской театральной премии» за их спинами. В такой обстановке оказались Аканэ и Кана.

Недавно спектакль «Сёстры-шипы», где они обе сыграли главные роли, стал хитом. С премьеры и до закрытия все билеты были распроданы. Успех был настолько ошеломляющим, что постановку уже одобрили на новый сезон, который должен был начаться в следующем месяце. Как следствие, Кана и Аканэ удостоились чести стать лучшими актрисами года.

Ведущая обратилась к репортерам в зале:

— Аканэ Курокава-сан и Кана Арима-сан — актрисы, чьи исключительные карьеры начались ещё в детстве. В их послужном списке немало совместных фильмов и спектаклей. Я рада возможности взять у них интервью сегодня и узнать об их впечатлениях друг о друге.

— Кана Арима-сан, — ведущая переключила внимание на Кану. — Ваша первая совместная работа состоялась на прослушивании у Нидзино Сюго, того самого режиссёра «Сестёр-шипов», верно?

— Да, всё верно, — кивнула Кана.

Они впервые встретились с Нидзино Сюго, когда им было около двенадцать лет. К настоящему моменту они вместе участвовали в трёх его постановках (или в четырёх, если считать второй этап того самого прослушивания).

— Арима-сан, каким было ваше впечатление о Курокаве-сан в те времена?

— Дайте подумать… — Кана на мгновение задумалась.

«Что ж, стоит ответить честно».

— Она была очень странной девочкой. Готовой преследовать человека по пятам, чтобы подготовиться к роли. Это, пожалуй, описывает её лучше всего. Честно говоря, её присутствие иногда меня пугало.

— Погоди, Кана-чан, неужели обязательно выставлять всё в таком дурном свете? — запротестовала Аканэ, сидящая рядом, её голос звучал высоко и сбивчиво.

Среди репортеров пробежал смешок. Они решили, что Кана просто шутит. Никто из них не знал о привычке Аканэ к запредельно глубокому анализу личности.

Ведущая перевела взгляд на Аканэ:

— А вы, Курокава-сан, что думали об Ариме-сан?

Аканэ взглянула на Кану.

— Что она не только язвительный человек, но и обладает невероятно скверным характером. Я со счёта сбилась, сколько раз она заставляла меня плакать в те дни. Если уж на то пошло, то вместо «Гениальной девочки-актрисы, которая может заплакать за десять секунд», её прозвищем должно было стать «Гениальная девочка, которая заставит других рыдать за десять секунд», это ей подходит больше.

Зал рассмеялся ещё громче.

— Ты опять перегибаешь палку… — прошипела Кана.

Не дрогнув под ядовитым взглядом Каны, Аканэ продолжила:

— В прошлом мне казалось, что Кана-чан — человек, которого трудно понять. Но теперь я считаю, что проанализировать её совершенно невозможно.

— Совершенно невозможно?

— Она та актриса, которую я никогда не смогла бы сымитировать. Попробуйте заглянуть ей в душу, и каждый раз вы найдете там что-то новое. У неё огромный арсенал навыков; я даже не уверена, как её определить: свободолюбивая или, может быть, разносторонняя. По крайней мере, так вижу я. В конце концов, — добавила Аканэ, — никто не доставляет мне столько хлопот, сколько Кана-чан.

«Это что… была похвала?» — Кана проглотила колкость.

— Настоящая заноза здесь — это ты.

— Так что понять её было целью моей жизни в то время. Но, учитывая её извращенный характер и то, какая она странная, это был тот ещё вызов.

— А моей целью было держаться от этой девчонки как можно дальше. Её глаза меня пугали, — парировала Кана, чем вызвала новый взрыв смеха в зале. Для присутствующих это была лишь милая дружеская перепалка.

— У вас замечательная химия, — радостно продолжила ничего не подозревающая ведущая. — Время от времени я слышу слухи, что вы втайне ненавидите друг друга, но отсюда я ясно вижу, что вы близки с самого детства.

— Что? — Аканэ наклонила голову. — Но я действительно её ненавижу.

Кана, не теряя ни секунды, ответила с ухмылкой:

— А я ненавижу тебя в сто раз сильнее.

— Ну вот, опять вы за своё, — криво улыбнулась ведущая. — Что ж, две героини в вашей последней пьесе постоянно сталкивались лбами, так что, полагаю, это часть вхождения в роль.

Аканэ подхватила мысль и кивнула:

— Да, мы просто шутим. Мы даже репетируем вместе время от времени, верно, Кана-чан?

Вместо ответа Кана оттянула веко и высунула язык, заставив зал снова хохотать.

Были ли их отношения хорошими или плохими? Наверное, даже у них самих не было однозначного ответа. Скорее, они считали, что так даже лучше. Их связь не вписывалась в простые определения вроде «подруги» или «соперницы».

«Мы словно затянувшийся этюд», — подумала Кана.

Эта глубокая привязанность, от которой не избавиться, даже если попытаться. Иногда они просто две актрисы, отдающие себя одной пьесе. В другое время — соперницы в любви, влюбленные в одного парня. А в трудные минуты Аканэ могла быть близким другом, с которым можно разделить горе так, как ни с кем другим.

Это вечно меняющиеся отношения. За эти годы они примерили столько разных ролей. И этот этюд наверняка продлится еще долго.

— Ну, как бы это сказать… — Кана взяла микрофон. — Не могу отрицать, что я сегодня здесь благодаря этой девушке. Я твёрдо решила никогда ей не проигрывать.

— Верно, — подтвердила Аканэ. — Я тоже благодарна ей за то, что до сих пор в театре. Она была первой, кто указал мне на мой талант.

Кана мельком взглянула на Аканэ.

— В следующий раз я заберу этот приз единолично.

— Это мои слова, — ответила Аканэ с улыбкой, в которой читалась та же непоколебимая решимость.

В этот момент снова началась бешеная канонада вспышек. Фотографы ловили момент, когда они смотрели друг другу в глаза. «Решимость двух соперниц и то, что за ней стоит» — наверняка в газетах опять напишут какую-нибудь подобную чушь, подумали обе.

— Тогда, Курокава-сан, — обратилась ведущая к Аканэ. — Кому бы вы хотели посвятить эту награду?

— Раз уж вы спросили… Я бы хотела посвятить её своей семье, коллегам из студии «Лала Лай» и всем людям, которые присматривали за мной, когда я была ещё ребёнком в детской труппе.

— Уверена, все они очень рады, — ведущая усмехнулась и переключилась на Кану. — А вы, Арима-сан?

— Я посвящаю её своим коллегам по идол-временам. Эти девочки всегда были рядом в трудные минуты. И ещё… — Кана посмотрела прямо в камеру в первом ряду. — Я хочу выразить благодарность своей маме, которая всегда поддерживала меня с самого детства.

— Понимаю. Уверена, сейчас она просто в восторге.

Для ведущей это был лишь дежурный вежливый комментарий, который она произнесла с широкой улыбкой. Однако в глубине души Кана не была в этом уверена. Если её мать вообще узнает о награде, вряд ли это её хоть как-то тронет.

Спустя несколько лет после того прослушивания, когда Кана раздумывала, идти ли ей в старшую школу, мать уже потеряла к ней всякий интерес. Как только работа, связанная с образом «ребёнка-актрисы», иссякла, мать пришла к ней и сказала: «Твой дедушка повредил бедро, так что я переезжаю к нему, чтобы ухаживать за ним».

Для человека, который обожал вмешиваться во все аспекты жизни Каны, она исчезла поразительно быстро. Оставила Кану одну в этой квартире, а сама скрылась в провинции.

Итог: Кана осталась одна в мире шоу-бизнеса. Она примкнула к агентству «Strawberry Productions», посвятила себя работе идола в группе «B-Komachi» и одновременно изнурительно боролась за любые роли. Плоды её труда наконец созрели, и теперь она стоит на этой торжественной сцене.

Кана могла бы попробовать позвонить матери, но не ждала ничего, кроме равнодушной реакции. В каких бы пьесах она ни играла, какие бы награды ни получала, ответом всегда было вялое: «Ясно, ты молодец».

С тех пор как Кана переросла возраст «ребёнка-звезды», а мать перестала лезть в её дела, их отношения стали похожи на отношения совершенно чужих людей. Было так много всего, что Кана хотела высказать матери: какой эгоистичной и бессердечной та была, как ей хотелось, чтобы её любили сильнее.

Но всё это уже не имело значения.

«Хватит. Мать уже успела отбросить всякую привязанность к «Гениальной девочке-актрисе Кане Ариме». Так тому и быть; для нас обеих лучше оставить всё как есть.»

Кана постепенно осознала: «Мы с мамой — разные люди, и нам нужно стать независимыми друг от друга. Мама и так несчастный человек, не стоит загонять её в угол. Она просто смирится с тем, что мать слаба духом — сочтет это своего рода семейным милосердием.»

В конце концов, мать была ослеплена блеском индустрии. Она видела в Кане, на которую возлагала свои мечты, продолжение самой себя. И она отказалась от этой части себя. Возможно, ей стало душно пытаться удержать свои надежды, когда всё вышло из-под контроля.

Размышления об этом не вызывали у Каны гнева, только жалость.

«К тому же… — подумала Кана. — Я больше не играю ради неё. Если я сейчас живу и дышу, то ради гораздо более драгоценного чувства в моей груди».

Человек, с которым Кана больше всего хотела разделить радость, был тем, до кого уже нельзя было достучаться словами.

※

Пресс-конференция закончилась, ночь миновала, и вот теперь Аканэ Курокава неспешно прогуливалась по городу.

​Сегодня был выходной. Редкость, которой она не знала уже очень давно. Стояла ясная погода, и приятный зимний ветерок холодил кожу. Идеальный день для того, чтобы просто расслабиться и ни о чем не думать.

«​Сходить ли в кино на один из недавних блокбастеров или провести время за чтением в одном из любимых кафе?» Аканэ раздумывала над различными способами досуга, но в итоге выбрала чтение и неожиданно для себя задремала. Когда она проснулась, на улице уже вечерело.

​Жизнь в одиночестве постепенно превращала её в бездельницу, по крайней мере, ей так казалось. Раньше она никогда не позволяла себе так прожигать день, но мамы больше не было рядом, чтобы отругать её за это. Впрочем, при её плотном графике и постоянном недосыпе было вполне естественно, что редкие свободные дни проходили именно так. Она встала, накинула пальто и направилась к конкретному месту, до которого можно было легко дойти пешком.

​Спустившись на двух разных лифтах из своего жилого комплекса, она миновала лобби и после обычной десятиминутной прогулки вышла к самому заурядному пешеходному мосту.

​Остановившись посреди моста, она сделала два шага влево. Там она оперлась локтями о перила и положила на них лицо.

​Сумеречное небо освещало мост, то самое место, где она когда-то разговаривала с ним.

​«Сегодня я болтала с Руби-чан на телестудии», «Режиссёру снова не удалось сходить на свидание», [П. П. Блин, Тайши, мой мальчик, нет] «Кана-чан совсем не меняется…»

«​Когда я так говорю, могу слышать его ответы, по крайней мере, от того «него», что живет внутри меня.»

«​Разумеется, я просто разговариваю сама с собой, упорядочивая мысли. Это мой маленький ритуал; он помогает мне почувствовать, будто его душа всё ещё в этом мире.»

​На верхушке ближайшего столба каркнул ворон. Аканэ повернула голову и заметила девушку, чьи длинные волосы развевались на ветру.

​— Всё как обычно, да?

​Это была Цукуёми-чан, юная актриса, снимавшаяся в «15 лет лжи».

​С тех пор она сильно выросла и превратилась в пугающе ослепительную красавицу. Её наряд совсем не походил на форму местных школ; скорее, её полностью чёрная матроска больше подошла бы для похорон.

​Цукуёми-чан пристально посмотрела на меня с едва заметной улыбкой.

​— Тебя не касается, чем я занимаюсь в свой выходной.

​— Но это выглядит нездорово. Будто ты не можешь до конца принять его смерть.

«​Она обожает этот свой снисходительный смешок. Мы постоянно сталкиваемся, хотя никогда не договариваемся о встречах. Такое чувство, будто она давно за мной следит.

​Раньше я наводила о ней справки. У неё были загадочные, глубокие связи с семьей Хошино, поэтому я попыталась проверить её прошлое, и в итоге лишь разворошила осиное гнездо.»

​— Тебе не стоит даже думать о том, чтобы вернуть мертвых. Это ересь.

​— Даже если это ересь, способ ведь существует, верно?

​Она была частью мира оккультизма.

​«Рожденная в семье потомственных и высокопоставленных синтоистских священников, она была «девочкой без имени», принадлежащей миру, абсолютно чуждому мне. Миру, в котором, например, владели техниками, способными вселять воспоминания умерших в новорожденных.

​Если такие техники существуют, то, возможно, их можно воспроизвести.

​Может быть, я смогу встретиться с ним ещё раз.

​Цукуёми-чан вздохнула, будто видя мои намерения.»

​— Не уверена. Ты можешь ступить на путь, который ведет прямиком в ад.

​«Бросив эти слова, она направилась к чёрному «Сенчури», припаркованному у моста. Водитель, казалось, сердито нахмурился, глядя на меня.

​Я была готова отправиться в ад вместе с ним, если потребуется.

​Моя битва не окончена, ещё нет. Мне нужно изучить всё, что только можно, пока в этом не появится смысл. Только тогда, чувствую, я смогу наконец примириться со своим разбитым и скорбящим сердцем.»

※

Кана Арима сегодня снова стояла перед надгробным камнем, и на её лице застыла суровая гримаса, напоминающая лик гневного божества. От букета синих горечавок, который она принесла, исходил нежный аромат. Она возложила цветы и, не заботясь о приличиях, села на край плиты.

— Господи, тебе повезло, что ты этого не видишь. Мир всё такой же жестокий и грязный. Иногда я думаю, что, может, мне тоже стоило уйти пораньше, как ты. Но всё же, прикинь — я получила премию за лучшую женскую роль. Не думаешь, что для меня это чертовски крутое достижение?

Она продолжала говорить в пустоту.

— Ну, мы с Аканэ Курокавой разделили приз. Я не в восторге от этого, но всё равно хотела доложить, что достигла одной из своих целей.

— Но это еще не всё… — Кана приподняла уголки губ. — Я объезжу весь мир и буду работать в Голливуде. Я проживу жизнь до последнего вздоха и стану актрисой, определившей эпоху. Настолько влиятельной, что даже премьер-министр будет выражать соболезнования в связи с моей смертью, и обо мне будут говорить тысячи лет.

Она подняла голову к синему небу, которое молчало, но Кана продолжала изливать душу.

— Что думаешь? Завидуешь, да? Это всё вещи, которые ты больше не можешь сделать. Скажи мне, что завидуешь, что завидуешь моей жизни. Пожалей о содеянном, скажи: «О, если бы только я не умер».

Голос Каны становился всё слабее, и постепенно её привычная грубость отступила, давая волю истинным чувствам.

— Черт, это так бесит. Имел бы хоть каплю смелости вылезти оттуда, хоть зомби.

«Затем, еще раз…»

Когда она попыталась продолжить свою тираду, по её щеке скатилась одинокая слеза.

— Проклятье, нельзя так пренебрегать слезами актрисы. Интересно, ты когда-нибудь это понимал? В конце концов, я всегда плачу перед тобой.

Умение заплакать по щелчку пальцев больше не было частью арсенала Каны. Она не хотела, чтобы её образ актрисы ассоциировался с этим — это был её способ порвать с прошлым «ребенка-звезды».

«Прощай, я-плакса».

Так она думала, но сейчас её глаза были полны слез. Это были слезы скорбящего и разбитого сердца. Глубоко внутри оно всё еще хранило память о нем, не в силах оправиться от внезапной разлуки.

«Я никогда не смогу забыть».

Радость от встречи с ним снова, после всего, что она пережила в детстве. То, как она была счастлива, узнав, что он всё ещё играет. Она до сих пор отчетливо помнила моменты их юности.

— Я никогда не забуду.

Кана Арима рассмеялась сквозь слезы. «Я сделаю эту боль частью себя и пронесу её со смехом».

«Всё, через что я проходит, станет частью моей актерской игры. Будь то боль в груди или любые трудности — я использует всё это, чтобы пробиться в этом мире.»

«Просто смотри на меня. Я не забыла своё обещание».

«Я стану твоей звездой» — вот в чем я клялась тогда.»

«Тогда смотри».

«Упрямая и сильная Кана Арима.»

«Я стану звездой, ослепительной, как никто другой. Той, что сияет даже на самом ярком небосводе.»