В незапамятные времена, когда вселенная лишь пробуждалась ото сна,

Всевышний сотворил создание, чья сущность светом была полна.

Самаэль, первородное дитя, в сиянии своём затмил все звёзды,

Серафим пречистый, чьи помыслы были просты и возвышенны, как горные хребты.

Его крылья, белоснежней первозданных облаков в рассветный час,

Возносили его в выси, где не слышен был мирской глас.

Кудри его - чистое золото, ярче солнечного диска в зените,

А нимб над челом - словно из хрусталя небесного был отлит он.

Облачённый в ризы белые, расшитые лазурью океанов,

Он был прекрасен, как первый луч, пронзающий туман.

Возлюбленное чадо Создателя, десница Его верная,

В сердце Самаэля жила лишь любовь безмерная.

Лишь свет и добро, тепло и благодать

Знал он, не ведая, что может их предать.

Но рок неумолимый иначе распорядился,

И змий коварства в райский сад прокрался.

Искуситель древний, как сама вечность,

Явился непрошено на пир божественный.

Его укус, острее клинка дамасского,

Проник в разум чистейшего из ангельского.

Там, где прежде царствовал лишь эфир небесный,

Теперь поселился мрак бездны безвестной.

Так Самаэль преобразился в Люцифера, падшую звезду,

Восстал против небес, неся раздор и беду.

Его мятеж был яростен, как шторм на море,

Но не сокрушил он врат райских, к вящему горю.

За дерзновенный бунт был низвергнут с высот,

В темницу заключён, где вечности водоворот.

Миры и вселенные, сплетённые в цепь нерушимую,

Сковали его мощь, некогда непобедимую.

Теперь его облик - зеркало души мятежной:

Власы серы, как пепел пожарища безбрежного.

Очи пылают багрянцем неугасимых страстей,

А стопы босые ступают средь бурь и скорбей.

Одеяния его - ветхие лохмотья былого величия,

Напоминание о том, кем был он в обличии ином.

Над главой - чёрный нимб, подобный бездне ночной,

А за спиной шесть крыл, темнее тьмы самой.

Так пал Самаэль, став Люцифером на веки вечные,

Заточённый в клетку, что сплели силы предвечные.

Его повесть - предостережение всем живущим,

Кто дерзнёт восстать против сил всемогущих.

Но даже в падении он величествен и горд,

Бывший любимец небес, ныне изгнанник, тёмный лорд.

Властелин тьмы и отчаяния, символ душ непокорных,

Люцифер - имя, что эхом звучит в безднах чёрных.

Его судьба - урок для всех поколений грядущих,

О цене гордыни и последствиях решений гнетущих.

В каждом шорохе ночи, в каждом всполохе зарниц,

Люди слышат отголоски его падения без границ.

Он - вечный пленник, но и вечный искуситель,

Павший ангел, ставший легендой, мифов властитель.

Так история Самаэля-Люцифера течёт сквозь века,

Напоминая о том, сколь тонка грань добра и зла.

В каждом сердце таится искра его мятежного огня,

Предостерегая и маня, пугая и дразня.

Так шли столетья, время неустанно

Текло сквозь пальцы вечности песком.

И Люцифер, окованный обманом,

Томился в заточении своём.

Проклятье тяжкое, как цепи мирозданья,

Сковало сердце падшего творца.

Любви физической познать он не был в состоянье,

Лишённый нежности земного естества.

А грехи людские, словно стрелы ядом,

Пронзали душу, некогда светлей зари.

И каждый промах, каждый грех украдкой

Ложился тенью на его пути.

Все прегрешенья смертных, все пороки

В его душе скоплялись день за днём.

И тьма густела, заполняя строки

Той книги жизни, что писал с трудом.

Любовь, что прежде было его сутью,

Теперь лишь болью отзывалась в нём.

Он видел мир сквозь пелену безумья,

Где каждый грешник был его врагом.

Но чем чернее становилась бездна

Его души, израненной грехом,

Тем ярче вспышки памяти небесной

Терзали разум, словно острый гром.

Он помнил свет, что излучал когда-то,

И чистоту божественных высот.

Теперь же, падший, он не мог обратно

Вернуться в тот блаженный небосвод.

И с каждым веком, с каждым новым годом

Всё глубже погружался он во тьму.

Грехи людские были приговором,

Что исполнялся вопреки всему.

Не мог он чувствовать любви земной отраду,

Не мог познать объятий теплоту.

Лишь боль и скорбь ему служили платой

За дерзкий бунт, за гордость, за мечту.

Так Люцифер, творенье света бывший,

Всё глубже погружался в мрак ночной.

И каждый грех, на землю низошедший,

Был новой раной в битве роковой.

Но даже в этой тьме кромешной, вечной,

Таилась искра прежнего огня.

Она мерцала слабо, но сердечно,

Напоминая о былых днях.

И пусть проклятье не давало шанса

Изведать счастье и любви тепло,

Он всё же жил, храня воспоминанья

О том, что было и давно прошло.

Так Люцифер, плененный и забытый,

Нёс бремя грехов всех людских племён.

Его душа, страданьями омытая,

Чернела, словно беспросветный сон.

Но в глубине, под слоем тьмы густейшей,

Таилась тайна, что не знал никто:

Возможно, там, в душе его древнейшей,

Ждало спасенье, скрытое давно.

В глубинах вечности, где время не имеет власти,

Где звёзды гаснут и рождаются вновь,

Творец, исполненный божественной страсти,

К Люциферу вновь обратил свою любовь.

Всевышний, видя муки падшего созданья,

Решил предложить ему новый удел.

И голос Его, полный сострадания,

Сквозь бездну времён и пространства летел:

"О, Люцифер, моё дитя, мой первенец любимый,

Хоть пал ты низко, но любовь моя сильна.

Я вижу боль твою, твой путь непоправимый,

И предлагаю шанс начать всё вновь сполна.

Я заберу твои крыла, что ночи стали чернее,

И нимб, что тьмою окружил твоё чело.

Лишу тебя всех сил, что делали сильнее,

Чтоб ты познал, как быть простым дано.

В мир смертных я тебя отправлю, как младенца,

Без памяти о прошлом, без былых оков.

Ты будешь жить среди людей, как равный между равных,

Познаешь радость их и горечь их грехов.

Не будешь ты царём, не будешь и рабом ты,

Простым созданием средь множества других.

Быть может, там найдёшь ты искупленья ноты,

И вновь научишься любить среди живых."

Люцифер, внимая гласу своего Творца,

Застыл в раздумьях, взвешивая каждое слово.

Он понимал, что это шанс - начать с конца,

Стереть всё прошлое и возродиться снова.

Но страх терзал его: а вдруг, лишившись силы,

Он станет слаб и беззащитен, как дитя?

Как выживет он в мире, полном фальши и обмана,

Где каждый шаг грозит паденьем без следа?

И всё же, в глубине души измученной, уставшей,

Затеплилась надежда - слабый огонёк.

Возможность вновь познать любовь, забыть о павшем,

Манила, как в пустыне манит холодок.

Он вспомнил свет, что излучал когда-то,

И чистоту, что потерял в веках.

И понял вдруг, что это шанс расплаты

За все грехи, за весь былой свой крах.

"Я принимаю твой уговор, о Боже," -

Промолвил тихо падший Серафим.

"Пусть буду я на смертного похожим,

Лишённый сил, но, может быть, любим."

И в тот же миг божественною волей

Был Люцифер низвергнут в мир земной.

Без крыльев, без короны, словно голый,

Он стал одним из нас - живой душой.

Так начался путь нового созданья,

Что прежде было Утренней Звездой.

Теперь ему предстоит познать страданья

И радости обычной жизни той.

Кто знает, что найдёт он в мире смертных?

Познает ли любовь, найдёт ли путь

К искуплению, иль в сетях несметных

Земных соблазнов вновь утонет суть?

Лишь время может дать на то ответы,

И выбор, что он сделает в пути.

Ведь даже падший ангел может к свету

Вновь обратиться и себя найти.

В лоне Империи Римской, где боги сплелись,

Где старое с новым в едино слились,

Явился на свет он - дитя двух миров,

Луций - так назван он был средь основ.

Год четыреста пятидесятый от Рождества,

Когда христианство крепило права,

В семье, что Христа почитала как Бога,

Родился младенец, чья странна дорога.

Не знали родители, лаская дитя,

Что в нём воплотилась небесная стезя.

Что Люцифер сам, низвергнутый с трона,

Теперь среди смертных, без сил, без короны.

Луций рос быстро, был ловок и смел,

Но что-то иное в глазах он имел.

Там искра горела, там тлел уголёк,

Той памяти давней неясный намёк.

Империя Римская, величья закат,

Была для него и арена, и сад.

Здесь старые боги ещё не забыты,

А новая вера торит свои плиты.

В том мире, где прошлое с будущим вместе,

Где варвары с Рима сплетаются в песне,

Луций-Люцифер начинает свой путь,

Чтоб заново жизни познать эту суть.

Христианская вера - основа семьи,

Но в сердце мальчишки - все тайны земли.

Он чувствует связь и с огнём, и с водой,

С небесною твердью и с грешной землёй.

Никто не узнает в прилежном юнце

Того, кто когда-то блистал в вышине.

Лишённый всех сил, но не воли своей,

Он учится жизни средь простых людей.

Империя дышит, ещё велика,

Но чует Луций - близка её тьма.

И в этом сплетенье времён и миров

Он ищет свой путь, свою правду, любовь.

Так начался путь его - смертного ныне,

Того, кто был изгнан из горней святыни.

Луций - так назван он в мире людском,

Но имя другое сокрыто в нём.

В Империи Римской, среди христиан,

Где старых богов ещё слышен глас,

Он учится жить, он учится быть,

Чтоб душу свою от оков освободить.

Двенадцать лет, как миг в потоке вечности,

Прошли для Луция в объятьях простоты.

Он рос, не зная о своей отмеченности,

Среди полей, где зрели жизни всходы.

На фермах отца, где земля дышала,

Где солнце ласкало пшеничную гладь,

Трудился он, и сила в нём крепчала,

Учась у природы творить и созидать.

Мозоли на руках - как письмена судьбы,

Что пишет жизнь на коже трудовой.

Не ведал он, что был когда-то у мольбы

Всевышнего, теперь же - сын земной.

В гармонии с землёй и с небом синим,

Луций познал труда священный пот.

Ловил он рыбу в реках серебристых,

Пас овец, растил пшеничный колос гордый.

Отец учил его премудростям земным:

Как сеять зёрна, как ухаживать за стадом,

Как чтить богов и быть в ладу с другим,

Как радоваться жизни каждым взглядом.

А мать дарила нежность и тепло,

Лелея сына, словно дар небесный.

Не зная, что в нём скрыто существо,

Что прежде было ангелом чудесным.

Шли годы мирно, словно воды в реке,

Луций взрослел, мужал и креп душою.

Работал он с зарёю на заре,

Не ведая, что был звездой иною.

В полях бескрайних, где колосья шепчут,

Где ветер гладит золото хлебов,

Он находил покой и мир извечный,

Забыв на время про былых богов.

Здесь, на земле, среди простых забот,

Где каждый день - как новая страница,

Луций учился чувствовать, как пот

По коже льётся, как зерно родится.

Он познавал законы бытия:

Как всходит солнце, как приходит вечер,

Как зреет плод, как падает роса,

Как человек с природой вечно связан.

Двенадцать лет - как дюжина ступеней

К познанию себя и мира вкруг.

Луций не знал о прошлых прегрешеньях,

Он просто жил, как сын, как брат, как друг.

В труде и мире, в простоте сердечной

Он находил ту истину, что прежде

Была закрыта в выси бесконечной,

Где он парил в своём былом невежестве.

Так Люцифер, забывший имя древнее,

Жил Луцием в гармонии с землёй.

И эти годы, словно зёрна первые,

Взрастили в нём души росток живой.

Но впереди ждала его дорога,

Извилистая, как судьбы узор.

И эти годы были лишь прологом

К тому пути, что уготовил рок.

Шестнадцать вёсен минуло с тех пор,

Как Луций появился в мире бренном.

Но рок жестокий, словно приговор,

Обрушился на дом его мгновенно.

День этот чёрным стал в календаре,

Когда пришли сборщики податей.

Отец стоял, как древо на горе,

Не в силах откупиться от напастей.

Земля, иссохшая от зноя лет,

Не принесла обильного урожая.

В амбарах пусто, в закромах лишь след

От зёрен, что когда-то там лежали.

Налог на землю - бремя тяжкое для всех,

Но для крестьян - как петля на шее.

Отец молил отсрочки без помех,

Но власть была к мольбам его черствее.

Не внемля просьбам, стражи увели

Кормильца и опору всей семьи.

И в тот же день, без долгих проволочек,

Свершился суд - короткий и жесточе.

Казнь была скорой, как удар меча,

Что рассекает нить людского жития.

Луций застыл, от горя хохоча,

Не веря в то, что нет уже отца.

Мир рухнул в бездну, солнце почернело,

И время будто замерло на миг.

Шестнадцать лет - и вот судьба задела

Своим крылом, оставив страшный лик.

Луций стоял, не чувствуя земли под ногами,

Взор устремив в неведомую даль.

Там, где отец учил его годами,

Теперь лишь пустота и скорбь, печаль.

Несправедливость мира, словно камень,

Легла на сердце юного птенца.

И в нём проснулось что-то, будто пламень,

Забытый отблеск прежнего лица.

Он вспомнил вдруг о чём-то, что не знал,

О силе, что таилась в глубине.

Но мысль исчезла, словно лёгкий пар,

Оставив лишь вопросы в тишине.

Так Луций, сын простого землепашца,

Познал всю горечь жизненных невзгод.

И этот день стал новою отправной

Точкой в судьбе, что начала отсчёт.

Теперь он должен сам вести хозяйство,

Кормить семью и защищать свой дом.

Но в сердце зреет гнев и неприятие

Той власти, что карает бедняков.

Шестнадцать лет - и мир перевернулся,

Открыв изнанку жизни пред юнцом.

И Луций, тот, кто Люцифером был когда-то,

Стал сиротой с израненным лицом.

В семнадцать вёсен, после бед и горя,

Судьба Луцию улыбнулась вновь.

Как солнце, что встаёт над тёмным морем,

В его жизнь ворвалась живая любовь.

Аврелия - так звали ту девицу,

Что сердце юноши смогла пленить.

Прекрасна, словно утренняя птица,

Она сумела душу озарить.

Глаза её - как два озёрных омута,

В которых тонет взгляд, теряя путь.

А голос - песнь, что ветром с гор подхвачена,

Способен был тоску и боль согнуть.

Луций, узрев её, забыл невзгоды,

Забыл про горечь и утрату дней.

Аврелия, как вешние разводы,

Смыла печаль улыбкою своей.

Они встречались тайно на рассвете,

Когда роса ещё блестит в траве.

И мир вокруг, как будто на портрете,

Застыл в своей волшебной красоте.

Луций дарил ей полевые маки,

Плёл из ромашек нежные венки.

А девушка в ответ дарила знаки

Своей любви - горячей и живой.

Они бродили рядом по долинам,

Где ветер нёс прохладу с дальних гор.

И каждый взгляд, и каждый жест любимой

Для Луция был как немой укор

Всем бедам прошлым, всем ушедшим дням,

Где не было её улыбки ясной.

И сердце, вновь открытое ветрам,

Забилось в ритме радости прекрасной.

Аврелия же видела в Луции

Не просто парня с фермы по соседству.

Она узрела в нём огонь паучий,

Что не угас, несмотря на бедствия.

Их чувство крепло с каждым новым днём,

Как виноградная лоза весною.

Они мечтали быть всегда вдвоём,

Делить и радость, и печаль с собою.

Так Люцифер, забывший имя древнее,

Познал любовь земную в первый раз.

И эта страсть, как молния мгновенная,

Зажгла в нём то, что было скрыто в нас.

Он полюбил впервые, беззаветно,

Всем сердцем, всей душой, что есть в груди.

И эта любовь, чистая, заветная,

Открыла новый мир, что впереди.

Аврелия и Луций, два влюблённых,

Не ведали, что ждёт их в дни грядущие.

Они лишь знали: в чувствах обновлённых

Они нашли друг друга в мире сущем.

Так начался новый этап пути

Для падшего, что ныне смертным стал.

И в этой любви он сумел найти

То, что когда-то в небесах искал.

В объятьях лет, где юность расцвела,

Любовь Луция с Аврелией жила.

Два года счастья, словно дивный сон,

В котором каждый миг в другого был влюблён.

Весной бродили средь цветущих трав,

Букеты нежные друг другу собирав.

Он ей о травах мудрость открывал,

А мир вокруг, как будто, расцветал.

Жарким летом у прохладных вод

Они мечтали, глядя в небосвод.

В закатном золоте, среди полей,

Шептались о грядущих днях своих.

Осенней порой в поле трудились вместе,

Сбирая урожай, делясь благою вестью.

А вечерами, утомившись от трудов,

Вкушали плод своих земных плодов.

Зимой у очага, в тепле укрывшись,

Внимала дева сказам, затаившись.

Луций-рассказчик, дар в себе открыв,

Легенды древние из памяти творил.

Учились танцевать на праздниках села,

Где музыка народная влекла.

За агнцами ухаживали нежно,

Любовь даря созданиям безгрешным.

Дарили руки их любви творенья:

Резьбу по дереву и вышивки сплетенья.

В лесах бродили, тайны открывая,

Друг друга лучше с каждым днём узнавая.

Она - готовить, он - растить учил,

Обмен познаньем их объединил.

Соседям помогали в час невзгод,

Крепчала связь их средь земных забот.

О доме собственном мечтали вместе,

Где будут жить они в любви и чести.

Ссорились порой, но быстро мирились,

Прощеньем и любовью вновь делились.

Под звёздным небом, глядя в высоту,

Луций раскрывал миров им красоту.

Созвездий тайны ведал он без меры,

Сам не осознавая силу веры.

Невинны поцелуи поначалу были,

Но страсть и нежность вскоре пробудили.

Любовь их крепла, словно ствол могучий,

С годами становясь всё круче и живучей.

Два года пронеслись, как дивный миг,

В котором мир для них двоих возник.

Луций познал тепло земной любви,

А в нём Аврелия узрела свет зари.

Их счастье стало притчей на устах,

Деревня вся жила в благих вестях:

Когда ж помолвки час для них пробьёт?

А им казалось - вечность их не ждёт.

Так Люцифер, забывший имя прежнее,

Познал любви земное притяжение.

В Аврелии нашёл он свет и радость,

Изведав чувств безмерную сладость.

Девятнадцать вёсен минуло с рожденья,

Полгода счастья - словно сновиденье.

Но рок жестокий вновь нанёс удар,

И мир Луция рухнул, как кошмар.

На площади, где шум толпы кипел,

Где голос правосудия гремел,

Аврелию на плаху повели,

Отняв всё то, чем жили, чем цвели.

Безжалостный клинок взметнулся ввысь,

И крик Луция в небо устремись:

"За что?!" - но эхом лишь в ответ молчанье,

И боль утраты режет без признанья.

Толпа глазела, жадная до зрелищ,

Не ведая, что рушится то зданье

Любви, что строилось в тиши ночей,

Среди полей, лугов и тех речей.

Аврелия, прекрасна даже в смерти,

Взглянула на Луция в последний раз.

В глазах её - любовь, не злоба, верьте,

И шёпот губ: "Прощай" - в последний час.

Удар - и тишина накрыла площадь,

И время будто замерло на миг.

Луций застыл, не чуя боли тощей,

Лишь в сердце боль пронзила, словно крик.

Рассыпались мечты, как горсть песка,

Развеялись надежды, словно дым.

И та любовь, что так была близка,

Теперь лежала прахом перед ним.

Не ведал он за что, какой виной

Аврелия платила головой.

Несправедливость мира вновь явилась,

Забрав всё то, чем жизнь его светилась.

Стоял Луций, не чувствуя земли,

Взор устремив туда, где жизнь отняли.

И что-то в нём проснулось, словно пламя,

То, что дремало долгими годами.

Он вспомнил вдруг о чём-то, что не знал,

О силе, что таилась в глубине.

Но мысль исчезла, оставляя шквал

Эмоций, что кипели в тишине.

Так Луций, познавший любовь земную,

Вновь испытал всю горечь бытия.

И этот день стал гранью роковою,

Что разделила "до" и "после" для него.

Аврелии не стало - свет погас,

Оставив лишь воспоминаний след.

И Люцифер, забывший кто он есть,

Вновь ощутил всю тяжесть прошлых бед.

На площади, где казнь свершилась,

Осталась часть души Луция навек.

И в сердце боль и гнев соединились,

Меняя навсегда простого человека.

Стоял Луций, объятый горем страшным,

К палачу шагнул, вопрос задав:

"За что вы так уж с ней?!" - в отчаянье бесстрашном,

Ответа ждал, от боли задрожав.

Палач, холодный взгляд на юношу бросая,

Ответил, будто камни с уст роняя:

"Ведьмою та была, как Папа Римский рек.

Не будь она такой, спас Бог бы человек."

Луций, не веря, вновь вопрос вознёс:

"На чём основан был сей приговор?

Какие доказательства нашлись,

Что жизнь любимой оборвать смогли?"

"В её дому нашли чародея книгу," -

Палач ответил, словно ставя точку.

Но для Луция та фраза стала мигом,

Когда весь мир предстал в кровавой строчке.

Неверие и гнев в душе смешались,

Несправедливость била наотмашь.

За книгу лишь? За знания, что достались?

Аврелию сгубила эта блажь?

В уме его вопросы закружились:

Откуда книга? Кто подбросил зло?

Как мог один лишь том прервать все жизни,

Что так прекрасно вместе расцвело?

Он вспомнил вдруг те зимние вечера,

Когда рассказывал ей сказки у огня.

Быть может, в тех словах таилась та беда,

Что привела на плаху в этот скорбный день?

Сомнения и боль терзали душу,

Бессилие и ярость рвали грудь.

Как мог он допустить, чтоб книга рушить

Могла любовь и жизни юной суть?

Стоял Луций, не в силах осознать,

Как хрупок мир, как злобен рок судьбы.

Аврелии не стало, не вернуть назад,

А он остался, полон горькой мглы.

В тот миг в душе его что-то сломалось,

Былая вера рухнула во прах.

Он понял: то, во что всегда он верил,

Теперь лежит в кровавых пеленах.

Палач ушёл, оставив без ответа

Все те вопросы, что кипели в нём.

А Луций, тот, кто Люцифером не был,

Остался на площади, объятый злом.

Так начался новый этап пути

Для падшего, что смертным вновь страдал.

И в этой боли он сумел найти

Ту искру, что давно в себе скрывал.

Вдруг память хлынула потоком огненным,

И Люцифер восстал из праха тленного.

Лицо из пламени взметнулось к небесам,

Неся возмездие земным грехам.

Глас прогремел над площадью притихшей:

"Я - Люцифер, что был забыт и изгнан!

Теперь вернулся я, познав земную боль,

И каждый смертный здесь познает гнев и скорбь!"

Огонь взвился, достигнув туч небесных,

И Рим застыл в предчувствии зловещем.

"Полгода вам даю, о люди Рима,

Чтоб искупить вину неизгладимо!"

"Цена высока, но справедлива будет:

Сто тысяч душ невинных отпустите,

Рабов и пленных - всех освободите,

И каждый пусть свой грех тяжёлый судит."

"Постройте храм любви и милосердия,

Где каждый обретёт покой и веру.

Сожгите книги, что несут гонения,

И власть отдайте тем, кто чист и светел."

"Раздайте беднякам казну до грошика,

Пусть каждый сытым будет и одетым.

Откройте все темницы, все затворы,

И правду говорите без запрета."

"А если не исполните завета,

То Рим падёт, проклятьем поражённый.

Исчезнет он с лица земли навеки,

И не восстанет, пеплом опалённый."

Умолкнул глас, но пламя не угасло,

Напоминая всем о данном сроке.

Полгода - время краткое и властно,

Чтоб искупить грехи в людском потоке.

Люцифер, вновь познавший силу древнюю,

Взирал на Рим с небесной высоты.

В душе его боролись чувства гневные

С той человечностью, что знал в миру мечты.

Он ждал теперь, что выберут земные:

Искупят ли вину, познают ли любовь?

Иль Рим падёт, как башни ледяные,

Разрушенный проклятием богов?

Так начался отсчёт последних дней

Для Вечного, что мог исчезнуть враз.

И каждый в Риме, от рабов до королей,

Задумался о том, что значит данный шанс.

А Люцифер, вернувший память, силу,

Скорбел о той любви, что потерял.

Аврелия - та искра негасимая,

Что путь к возмездию ему открыла.

Когда двадцатая весна настала

Для Луция, что Люцифером стал,

Год четыреста двадцатый миновал,

И Рим, не внявший, час расплаты ждал.

Полгода минуло, как пыль сквозь пальцы,

Но гордый Рим не внял словам небес.

"То бред безумца!" - молвили страдальцы,

И продолжали жить, как прежде, без чудес.

Не отпустили пленных и рабов,

Не поделились златом с бедняками.

Не возвели храм милости, любови,

А лишь смеялись над "пустыми снами".

И вот, когда истёк отпущенный им срок,

Гнев Люцифера грянул, словно гром.

Огонь небесный землю вмиг обжёг,

И содрогнулся Рим под вечный стон.

Земля разверзлась, поглощая зданья,

Дворцы и храмы рушились, как карты.

И там, где был форум - лишь пепла груда,

Где Колизей стоял - лишь прах остался.

Тибр вышел из брегов, неся погибель,

Смывая то, что пламя не сожгло.

И там, где жизнь кипела ещё намедни,

Теперь лишь смерть раскинула крыло.

Великий Рим, империи столица,

Исчез с лица земли в единый миг.

Проклятье Люцифера, как десница,

Стёрло из мира гордый Рима лик.

Луций смотрел с небес на разрушенье,

Что сам призвал, терзаясь и скорбя.

В душе его боролись сожаленье

И гнев за ту, что отняли, любя.

Аврелии уж нет, и Рима тоже,

Лишь пепел там, где жизнь цвела вчера.

И Люцифер, познавший смертну долю,

Понял, что месть не исцелит утрат.

Так пал великий Рим в году четыреста двадцатом,

Исчезнув навсегда с страниц истории земной.

И Люцифер, вернувший силу и величье,

Остался вновь один с своей извечной болью.