Ранней весной среди красных стен и черепичных крыш, которые тянулись к небу, появилась пара свежих побегов зелени и розовых цветов, оживляя это строгое и торжественное место.

Весеннее солнце проникало через полураскрытые резные окна, но тепла от него было мало.

Снаружи доносились спешные шаги и взволнованный голос служанки:

— Госпожа!

Е Цин сидела на мягкой кушетке у окна. На ней не было ярко сверкающего золотом и блеском роскошного наряда императрицы, она была одета в простой наряд, а волосы не были уложены.

Скоро её должны были свергнуть, и она пыталась казаться как можно более жалкой.

Прислонившись к подушке с золотой вышивкой пионов и фениксов, она держала на руках персидскую кошку белоснежного цвета. Кошка с бирюзово-голубыми глазами как драгоценные камни была редкой породы.

Как и подобает императрице, Е Цин была красавицей с тонкими чертами, ясными глазами и нежным лицом. Её брови были тонки как листья ивы. Однако из-за юного возраста её лицо сохранило нотки детской миловидности.

Услышав, как её зовёт служанка снаружи, она только легонько погладила кошку на руках и спокойно произнесла:

— Разве это не просто высочайший указ о низложении императрицы? Зачем ты так паникуешь, Цзы Чжу? Не позорь дворец Чжаоян.

Е Цин была совершенно непоколебима как гора и спокойна как мудрый старый пёс.

Внутри себя она показала знак победы (V) и мысленно поставила себе десять баллов за актёрскую игру!

Слуги даже не догадывались, что в этой утончённой и изысканной императрице уже поменялась душа.

Е Цин была инженером-строителем и каждый день посещала строительные площадки во время работы над проектом. Однажды, от теплового удара она потеряла сознание и очнувшись, обнаружила себя в этом величественном дворце в теле хозяйки женской половины императорского дворца.

Проанализировав воспоминания прежней хозяйки тела, Е Цин поняла, что попала в исторический любовный роман, который недавно читала от скуки. В тот момент она почувствовала, что небо вот-вот рухнет на неё.

Тиран пёс–император был безумно влюблен в главную героиню, и, чтобы принудить её стать наложницей, использовал подлые приёмы. Несмотря на то, что героиня всегда отвечала ему холодом и не подпускала близко, он всё равно продолжал обожать её и лелеять.

Несколько дней назад наложницы пришли выразить своё почтение первоначальной императрице. Она угостила их цветочным чаем, который подарила императрица-мать. Однако, едва главная героиня вышла из дворца Чжаоян, как покрылась сыпью и потеряла сознание по дороге назад. Позже императорский врач сказал, что это аллергия на пыльцу.

Узнав об этом, пёс-император пришёл в ярость и отказался слушать объяснения императрицы. Он заявил, что она злобна и ревнива, а две служанки, подававших чай, были забиты до смерти.

Императрица тогда горько расплакалась и заболела. И вот, когда она снова открыла глаза, в её теле уже была Е Цин.

В оригинальной истории этот случай послужил поводом для того, чтобы император попытался низложить императрицу ради возвышения героини до статуса высшей наложницы.

Назначение и низложение императрицы касалось всего двора, и императрица-мать не позволила бы псу-императору поступить так опрометчиво. План пса-императора заключался в том, чтобы, угрожая низложением императрицы, договориться с императрицей-матерью. Он не низложит императрицу, но повышает статус героини до высшей наложницы.

Слушая приближающиеся шаги за дверью, Е Цин предположила, что уже пришли с указом о низложении, и специально произнесла напыщенные слова.

Ведь на самом деле её и не свергнут, но императрице следует держать марку!

В комнату вошла её старшая служанка Цзы Чжу, с тревожным лицом и вскрикнула:

— Госпожа, что за несуразицу вы говорите! Это евнух Ань пришёл с даром от его величества!

С невозмутимым выражением лица, словно истинный мастер спокойствия, Е Цин внезапно застыла.

Дар?

Неужели что-то пошло не так? Почему этот пёс-император не придерживается сюжета?

Не успела она осмыслить произошедшее, как старший дворцовый евнух пса-императора уже вошел в покои, сопровождаемый младшими евнухами, которые несли несколько красных лакированных сундуков. Старший евнух Ань Фу низко поклонился ей:

— Приветствую императрицу! Долгих лет вашему величеству!

Е Цин было всё это крайне подозрительно, но она сохранила невозмутимость:

— Евнух Ань, вы отправили вещи не в то место?

— Ох, ваше величество, о чем вы говорите? Его величество лично приказал пойти в кладовую и выбрать подарки! — пронзительно сказал Ань Фу. — Да вот хоть бы и этот кроваво-красный коралл! Он всегда украшал кабинет его величества, а теперь он приказал лично доставить его вам.

По его жесту младшие евнухи начали открывать сундуки, из которых сразу посыпались красные агаты и зелёные нефриты, ослепляя присутствующих блеском. Ань Фу с улыбкой продолжил:

— Его величество действительно думает об императрице.

Е Цин сразу покрылась мурашками от этих слов.

Нет уж, нет уж, мне совершенно не нужна эта его забота!

Пусть дальше погружается в свою мелодраматичную историю любви с героиней, а я всего-то хочу спокойно наслаждаться жизнью, есть и ждать смерти*!

*П.п. Есть и ждать смерти — отсутствие стимула к чему-либо.

Едва старший евнух Ань Фу ушел, как слуги во дворце Чжаоян сразу выпрямили спины и заговорили громче, чем обычно.

Императорский дворец — это такое место, где если человек обрел дао, его петухи и собаки возносятся на небо*.

*П.п. Если кто-то получил высокий пост, то его родственники и друзья тоже получают должности или повышения.

В отличие от своей служанки Цзы Чжу, которая сияла от счастья, Е Цин чуть не скукожилась от тревоги.

Её путь к высотам власти возможен лишь, если пёс-император вдруг отправится на тот свет, а она станет вдовствующей императрицей!

Скорее всего, всё это было устроено для отвода глаз, наверняка пёс-император пытается угодить императрице-матери.

Цзы Чжу, теперь вновь полная энтузиазма, не удержалась и предложила:

— Ваше величество, вы мать всей страны, как можно одеваться так скромно? Это не подобает вашему статусу! Позвольте мне привести вас в порядок, пусть император увидит вашу красоту и порадуется.

Ранее момо* Фан из дворца императрицы-матери приходила и сказала, чтобы вы пошли на уступки перед императором. Теперь, когда император первым пошел вам навстречу, было бы хорошо, если бы вы приготовили для него суп.

*П.п. Момо — кормилица, молочная мать, нянька, мамка.

Е Цин, которую в этот момент усадили перед зеркалом, скептически посмотрела на своё отражение и слегка сдвинула свои тонкие брови.

Сколько раз уже первоначальная императрица готовила блюда, сама шила одежду для пса-императора? И какой был результат?

— Всё равно он не захочет меня видеть, — холодно сказала она, смотря на своё юное, но не лишённое красоты лицо в медном зеркале. — К чему мне снова терять лицо перед всеми и становиться предметом насмешек наложниц?

Цзы Чжу погрустнела, но всё же не оставляла надежды:

— Ваше величество, ведь все женщины в этом дворце прошли через подобное. Стоит вам лишь зачать наследника, и никто не сможет вас затмить. Император хоть и был зол на вас в тот день, но сегодняшний дар, несомненно, можно считать извинением. Когда я провожала евнуха Ань, он сказал, что у императора снова разыгралась головная боль, и он всё это время отдыхает в своём кабинете. Госпожа, если вы отправите ему тонизирующий суп, то каменное сердце императора после стольких лет будет согрето благодаря вам.

Сын пса-императора? Это же совершенно неосуществимо.

Этот пёс-император настолько одержим своей избранницей, что готов хранить ей верность, и даже после восхождения на трон не стал устраивать очередной набор наложниц.

Но героиня — дочь преступника, и даже если император смог подделать её происхождение ради безопасности при дворе, обмануть императрицу-мать, мастера в дворцовых интригах, ему не удалось.

Императрица-мать не была биологической матерью императора, и чтобы обеспечить себе защиту в будущем, настояла на браке с девушкой из её семьи, чтобы таким образом сохранить влияние семьи Е при дворе.

Пёс-император заключил соглашение с императрицей-матерью. Она позволила героине стать наложницей в обмен на то, чтобы Е Цин стала императрицей. Затем император небрежно выбрал нескольких девушек из знатных семей, чтобы создать иллюзию «полного гарема».

Но с момента выбора наложниц прошло уже больше полугода, а пёс-император ни разу не удостоил визитом никого, кроме своей избранницы во дворце Юнхэ.

Конечно, наложницы мечтают о том, чтобы стать матерями наследников, но они ведь не могут просто так произвести на свет ребенка, верно?

Переместившись в тело оригинальной императрицы, Е Цин лишь хотела спокойно жить своей жизнью. Она совершенно не желала снова появляться перед псом-императором и привлекать к себе внимание:

— Я уже сказала, что не буду этого делать, — твердо заявила Е Цин.

Услышав решительный тон госпожи, Цзы Чжу поняла, что уговаривать дальше бесполезно, и обеспокоенно сказала:

— Но если императрица-мать спросит…

Эти слова и правда подействовали как грозный аргумент. Е Цин сразу задумалась. Вспомнив властную императрицу-мать в оригинальной истории, она поняла, что не осмелится так легко пойти против воли уважаемой императрицы-матери. Добрая и мягкая натура первоначальной императрицы едва ли позволила бы ей стать императрицей, если бы не поддержка императрицы-матери, родной тетушки.

Императрица-мать была её единственной опорой во дворце, и Е Цин не хотела терять своё «золотое бедро» сразу после переселения. Подумав, она наконец кивнула:

— Я всё ещё не совсем поправилась. Прикажи маленькой кухне, пусть приготовят суп и отнесут его… императору.

О, боже, читая роман, она привыкла ругаться на этого пса-императора, и теперь чуть не сказала это вслух.

Е Цин тут же, будто действительно больная, схватилась за грудь и кашлянула дважды.

Цзы Чжу, ничего не заподозрив, заботливо посмотрела на неё и с облегчением ответила:

— И правда, это будет лучше. Главное, что император увидит, что вы заботитесь о нём. Вам стоит отпустить своё негодование и не изводить себя. Если рассердитесь и навредите своему здоровью, пострадаете лишь вы сами.

Она тут же приказала младшей служанке рядом:

— Передай на маленькую кухню, чтобы сварили грушевый суп с ласточкиным гнездом и отнесли в кабинет его величества.

— Слушаюсь, — служанка присела в поклоне и вышла.

Цзы Чжу взялась за причёску Е Цин, умело собрав её волосы в изысканный «летящий пучок», а затем нанесла макияж. С макияжем её черты обрели заметное очарование, и её естественная красота раскрылась ещё ярче.

— С таким красивым макияжем, госпожа, жаль, если император не увидит вас сегодня, — вздохнула Цзы Чжу.

Е Цин чуть не поперхнулась.

Кто сказал, что она нарядилась ради этого пса-императора?

Для себя ведь тоже можно принарядиться! Или хотя бы переплюнуть ту прелестницу из соседнего дворца.

Не успела она подумать об этом, как Цзы Чжу добавила:

— Ваша красота не имеет себе равных. Разве может с вами сравниться эта притворщица из дворца Юнхэ!

Ну надо же, эта девушка, похоже, читает мои мысли!

Вспоминая события того дня, в душе Цзы Чжу всё ещё бурлило негодование:

— Наложница Су даже не сказала, что у неё аллергия на цветочный чай, специально сделала недовольное лицо, чтобы вас унизить! А потом ещё и упала в обморок как раз на той дороге, по которой император шёл в кабинет…

Слова Цзы Чжу пробудили в Е Цин воспоминания о том дне. Первоначальная императрица всегда была мягкой и уступчивой, никогда не унижала наложниц. Даже когда главная героиня и не прикоснулась к чаю, императрица ничего не сказала. Напротив, именно наложница Ян, подстрекая других, говорила, что героиня, пользуясь императорской любовью, не уважает императрицу-мать.

Тот цветочный чай был подарком от императрицы-матери, и заварили его по приказу императрицы. Отказ героини пить чай прямо на глазах у всех наложниц был явным неуважением как к императрице-матери, так и к императрице. Наложница Ян таким образом вынудила императрицу наказать героиню. Если бы та не наказала её, то потеряла бы авторитет не только сама, но и выставила бы императрицу-мать в плохом свете. Вот почему императрица приказала заставить героиню выпить тот чай.

Да, наложница Ян тут явно умело воспользовалась приемом «убить взятым взаймы ножом»*!

*П.п. Делать грязную работу чужими руками.

Такой простой план, а Цзы Чжу будто даже и не осознала ничего.

Е Цин попыталась вспомнить, что говорилось в оригинале о слугах императрицы, и с печалью поняла, что в романе её героине уделялось так мало внимания, что даже её прислуга оставалась безымянной. У злодейки наложницы Ян было больше сцен, её прошлое и характер были описаны намного подробнее.

Будучи дочерью первого министра, наложница Ян росла гордой и высокомерной. Считая, что императрица отняла у неё место, наложница Ян часто её унижала. Она привыкла быть властной и высокомерной во дворце. А узнав, что героиня удостоилась императорской любви, начала часто усложнять ей жизнь. Однако каждый раз пёс-император приходил на помощь героине со скоростью света.

Так что наложница Ян, по сути, была идеальной «помощницей» пса-императора и главной героини.

Распространенная проблема исторических любовных романов заключается в том, что всем, кроме главных героев, намеренно снижали уровень интеллекта.

В романе наложница Ян изображалась кузнечиком, который может только прыгать в слепую, готовая ради любви пса-императора буквально на всё.

Её собственный образ был настолько простым и очевидным, что надеяться на высокую мудрость от её слуг было бы наивно.

Е Цин почувствовала лёгкую печаль, думая о своем будущем.

— Мяу! — вдруг замяукала у неё на руках белоснежная персидская кошка и нежно прикусила ей палец своими молочными зубками.

Е Цин погладила её по мягкой шёрстке на шее. Кошка тут же задрала голову, зажмурилась и замурлыкала от удовольствия.

Ладно уж, ради кошки она была готова дожить до самого финала дворцовых интриг.

Солнечные лучи приятно согревали подоконник. Е Цин аккуратно перебралась на мягкую кушетку вместе с кошкой:

— Сегодня солнышко хорошее, пусть Фань Туань* вдоволь понежится на солнышке.

*П.п. Переводится как онигири — рисовые шарики с начинкой.

Прическа на голове была, конечно, красива, но уж слишком тяжела. В следующий раз надо будет попросить Цзы Чжу сделать что-нибудь полегче.

Е Цин старалась сохранять элегантную позу, полулежа.

Подушки мягкой кушетки были набиты гусиным пухом. Стоило присесть, как всё тело утопало в мягкой и гладкой шелковой ткани, словно лежало на облаке.

Её стремление к элегантности продлилось недолго, вскоре она приняла удобную позу и просто расслабилась.

С этого места у окна открывался отличный вид. Голубое небо, зелёные деревья, крыши с изогнутыми карнизами на фоне красных стен дворца. Солнце поднялось высоко и мягко согревало её.

Е Цин и её персидская кошка одновременно сузили глаза от удовольствия.

Рядом на низком столике стояли изысканные закуски. Цзы Чжу, заметив, как Е Цин любит тут полежать на солнышке, придвинула столик ближе, чтобы та могла дотянуться до угощений.

Наслаждаясь солнечными лучами, Е Цин вытянула свою «лапку», взяла одну из закусок и положила в рот.

Хрустнула корочка, и она прищурила красивые глаза, довольная, словно сытая кошка.

— Мяу! — персидская кошка мяукнула с завистью, её голубые глаза смотрели на хозяйку с мольбой.

Е Цин отломила кусочек и положила на ладонь. Кошка тут же принялась жевать. Она ещё была слишком мала, и её слабым зубкам приходилось нелегко.

Е Цин улыбнулась, глядя, как кошка старательно пережёвывает угощение. Она осторожно смахнула крошки с её усов.

Цзы Чжу смотрела на них и не могла скрыть грусти, вспоминая слухи. С трудом сдерживая эмоции, она всё же решилась заговорить:

— Я слышала от служанки из дворца Юнхэ, что недавно император подарил наложнице Су белую лису, присланную в качестве дани с севера.

Кошка на руках у Е Цин была подарком её кузена, присланным месяц назад.

Е Цин спокойно продолжила кормить персидскую кошку и рассеянно ответила:

— Новостей из дворца Юнхэ больше не приноси. Мы здесь, во дворце Чжаоян, живём своей жизнью за закрытыми дверями.

Первоначальная императрица была одержима псом-императором. И естественно следила за тем, что происходило во дворце Юнхэ, но Е Цин же это мало интересовало.

Цзы Чжу, не зная, что перед ней совсем другой человек, горестно склонила голову, стараясь скрыть слёзы:

— Слушаюсь, госпожа.

Раз императрица произнесла такие слова, значит, её сердце действительно было разбито.

Е Цин, лежавшая на кушетке, выглядела в глазах Цзы Чжу уставшей и подавленной.

Решив сменить тему на что-то более радостное, она сказала:

— В столице недавно открылся новый театр, в нём отлично ставят пьесу «Пионовая беседка». Госпожа, это же ваша любимая пьеса. Может, мне попросить дворцовое управление организовать представление здесь, во дворце Чжаоян?

У Е Цин было немного равнодушное выражение лица, но при этих словах она мгновенно оживилась.

Слушать пьесу? «Пионовая беседка»?

Разве это не тот эпизод из романа, когда главный герой тайком проник во дворец?!

О, главный герой был ещё тем невезучим парнем. Изначально он был молодым генералом из знатной военной семьи, и другом главной героини с детства. Их отношения были настолько крепкими, что они рано обручились. Однако отец главной героини выбрал неверную сторону в борьбе за трон среди принцев. И главная героиня в мгновение ока превратилась из дочери чиновника в дочь преступника.

Главный герой и не думал отказываться от неё, но героиня, боясь испортить ему карьеру, отказалась от него, превратив их отношения в трагическую любовь.

В конце концов, главный герой повел войска в поход, надеясь, что после получения военных заслуг он сможет попросить у императора разрешение на брак и тем самым развеять сомнения главной героини.

Кто бы мог подумать, что в той битве он потерпит сокрушительное поражение, и слухи о его гибели разлетятся по столице. Главный герой чудом спасся, но у него не хватило смелости вернуться домой к родителям. Скитаясь по разным местам, он, наконец, вернулся в столицу, где узнал, что главная героиня уже вошла во дворец в качестве наложницы. В этот момент он погрузился во мрак, и его захватило желание силой забрать её себе.

Спрятавшись среди труппы актеров, он проник во дворец, где захватил первоначальную императрицу, которая пришла послушать пьесу, и начал угрожать псу-императору убить императрицу, если он не отпустит главную героиню из дворца.

Пёс-император мог бы и не обратить внимания на судьбу императрицы, но это касалось репутации императорской семьи, и императрица-мать не позволила бы такому случиться.

Когда главные герои успешно сбежали из дворца, пёс-император выместил свою злобу на первоначальной императрице. Он думал, что это она вступила в сговор с главным героем, чтобы устроить такую ловушку. После этого он стал ещё больше пренебрегать ею.

Пёс-император вышел из дворца, чтобы найти главную героиню, и первоначальная императрица тайно последовала за ним. Внезапно на императора напали убийцы, и императрица заслонила его собой, приняв смертельную стрелу. Её жизнь угасла, как затухающий аромат благовоний.

Е Цин почувствовала странную тяжесть в груди, когда подумала о том, что императрица погибла, спасая пса-императора.

Возможно, это пережитые чувства прежней хозяйки этого тела.

Но Е Цин решительно не собиралась соглашаться с таким финалом!

Умереть ради спасения этого пса-императора? Ха, ни за что!

Переломным моментом в судьбе первоначальной императрицы был инцидент во время пьесы, и Е Цин намерена избежать этой части событий!

– Вход в императорский дворец для уличных актеров настолько сложен, что даже говорить нечего. К тому же я уже видела эту пьесу, в ней нет ничего интересного, – произнесла Е Цин, её лицо выражало скуку, и казалось, ничто не могло её заинтересовать.

Когда-то императрица пригласила труппу танцовщиц из города, чтобы отметить день рождения императора, но тот отругал её, сказав, что она потворствует расточительности во дворец.

Цзы Чжу подумала, что её госпожа боится опять подвергнуться осуждению императора, и быстро сказала:

– Совсем недавно наложница Ян пригласила эту труппу во дворец, чтобы они выступили. Они всё ещё здесь. Если вы захотите их услышать, достаточно одного слова, чтобы их позвали.

Что?! Значит, главный герой уже проник во дворец!

От шока Е Цин чуть не подавилась миндальным печеньем.

Дворец Чжаоян был её домом. Даже если она не заказывала представление, главный герой сможет легко узнать о её местоположении.

Е Цин внезапно почувствовала, что в её дворце стало небезопасно.

Из-за благовоний, что тлели в курильнице, доносился странный запах, от которого кружилась голова.

С обострившимся беспокойством Е Цин резко спросила:

— Кто зажег благовония? Разве я не говорила, что благовония во дворце запрещены?

Её совсем не привлекали древние увлечения, и каждый раз, когда она ощущала эти ароматы, у неё начиналось какое-то странное недомогание.

Младшая служанка, отвечающая за благовония, побледнела от страха и тут же упала на колени.

— Эти забывчивые служанки не слушают указаний. Я их сейчас накажу, – сказала Цзы Чжу, сделав выговор девушке, и добавила: – Госпожа плохо себя чувствует, позвольте я помогу вам дойти до внутренней комнаты, чтобы отдохнуть?

— Если я ещё немного полежу, то развалюсь на части, – сказала Е Цин, потирая ноющую голову. – Пойдем прогуляемся в императорский сад.

Возможно, главный герой, уже обдумывает, как пробраться во дворец Чжаоян, чтобы похитить её. Лучше будет уйти и спрятаться.

Автору есть что сказать:

Подсказки к прочтению:

1. Этот пёс-император имеет высокий уровень, совершенно черный внутри и снаружи, вся его сущность – темный уголок, однако впоследствии это изменится.

2. Героиня – это и есть первоначальная императрица, хотя сама она об этом пока не знает.

PS: История о том, как пёс-император после перерождения больше не хочет быть темным и, несмотря на усилия, сталкивается с трудностями, пытаясь вернуть жену.

Цзы Чжу, хоть и не поняла сути распоряжения, сразу велела дворцовым служащим приготовить паланкин.

Во дворце Чжаоян делами, вроде организации паланкина или повозки, занимался евнух по имени Лю Си, который раньше служил в императорской канцелярии. Неизвестно почему, но он отказался от той выгодной должности и пришёл служить во дворец Чжаоян, чтобы продемонстрировать свою лояльность. В то время первоначальная императрица только была назначена, и ей остро не хватало надёжных людей рядом, так что она сделала его старшим евнухом дворца Чжаоян.

Весь роман был полностью посвящен мелодраматичной любви главных героев, поэтому Е Цин мало что знала об этом евнухе Лю Си.

Но, похоже, Цзы Чжу не ладила с этим евнухом Лю Си.

Когда Е Цин вышла, она увидела, что Цзы Чжу снова ссорится с евнухом Лю.

Цзы Чжу была прямолинейной и выглядела раздражённой, тогда как Лю Си, напротив, держался очень любезно, с доброжелательной улыбкой.

Е Цин, проработав несколько лет в «жестоких реалиях» офиса, разбиралась в людях и сразу поняла, что этот евнух — хитрый лис, а Цзы Чжу не ровня ему.

Она не стала сразу спрашивать, из-за чего произошла ссора, а лишь приказала поднять паланкин.

Сопровождать Е Цин в Юйхуаюань* отправилась Цзы Чжу, и по дороге Е Цин спросила её:

— Что только что произошло между тобой и евнухом Лю?

*П.п. Юйхуаюань — императорский сад.

Цзы Чжу, наполовину смущённая, наполовину раздосадованная, ответила:

— Госпожа, это я плохо справляюсь. Вы назначили меня старшей служанкой дворца Чжаоян, а я не смогла как следует управиться с этими слугами. Этот евнух Лю куда-то отлучился, и паланкин пришлось готовить младшим евнухам дворца Чжаоян. А когда я попросила кухню приготовить для императора суп и доставить его, он и об этом не позаботился!

Об обычной еде, которую подавали императрице, и всё, к чему она прикасалась, заботилась Цзы Чжу лично. А вот за мелкие поручения вроде подготовки паланкина отвечал Лю Си.

Во дворце все знали, что императрица не в милости у императора. Раньше она часто приказывала готовить для него суп и посылала слуг, но он редко принимал её знаки внимания, и слуги привыкли вести себя лениво и увиливать.

Е Цин раздумывала об этом, но почувствовала, что что-то тут не сходится. Лю Си ведь раньше служил в канцелярии.

Евнухи, вышедшие из канцелярии, как правило, гораздо умнее и хитрее остальных. Вряд ли Лю Си не знал, что старший евнух императора только что сам лично приходил передать ей дары.

Если он действительно не знал об этом деле, то стоит задуматься, куда он в этот момент исчез.

В глубине дворца самые опасные — не те, кто громко лает, а те, кто, как ядовитые змеи, затаились рядом.

На губах Е Цин мелькнула кривая усмешка:

— Не волнуйся. Как только он сделает серьёзную ошибку, я его накажу. А вечером пусть кухня ещё раз отправит императору суп.

Она понимала, что если не будет выражать псу-императору никаких знаков внимания, то императрица-мать снова вызовет её на разговор.

Цзы Чжу, услышав это, сказала:

— Не беспокойтесь, госпожа, я уже снова велела кухне отправить императору суп.

Е Цин приподняла бровь и коротко ответила:

— Хорошо.

*

Императорский кабинет.

Светило солнце, но окна в комнате были плотно закрыты.

В помещении царил полумрак, младший евнух, склонившись в поклоне, стоял у подножия трона, боясь дышать. Курильница со звериной пастью рядом с ним испускала тонкие струйки дыма. Аромат, исходивший от благовоний, был чересчур насыщенным, и от него начинала побаливать голова.

На столе императора лежала высокая стопка мемориалов, которые молодой император, держа в руке кисть, бегло просматривал.

Император был необычайно красив. Его брови были изогнуты к вискам, а глаза были подобны звёздам. Его лицо было настолько прекрасным, что его можно было описать как великолепное. Но эта красота была острой и опасной, как ядовитый цветок, который манит к себе, чтобы одним прикосновением отравить насмерть.

Неизвестно, что он прочитал в мемориале, но император вдруг вспылил и швырнул все мемориалы на пол:

— Ничтожества! Все они бесполезны! За один бой потерять семь городов и эти люди, кроме как клянчить жалованье, на что-нибудь годны?

В порыве гнева император схватил тушечницу и запустил её на пол.

— Успокойтесь, ваше величество! — младшие евнухи, стоявшие рядом, попятились и с дрожью встали на колени.

После вспышки ярости император почувствовал ещё сильнее головную боль. Он вернулся на трон, сжав пальцами переносицу, а вокруг него сгустилась аура гнева, от которой никто не решался подойти ближе.

Ань Фу, вернувшись из дворца Чжаоян, увидел, что император снова в гневе. Он был потрясён и не осмелился раздражать императора, когда тот так зол. Он бросил взгляд на поднос с тонизирующим супом из дворца Чжаоян, колеблясь, стоит ли отдавать его сейчас.

Он всё ещё раздумывал, когда император нетерпеливо окликнул его:

— Ань Фу!

— Да, ваше величество! — Ань Фу вздрогнул от страха и шагнул вперед с подносом.

В последние дни у императора часто болела голова, и настроение стало всё более непредсказуемым. Даже он, служивший императору более десяти лет, уже не мог понять настроение императора.

Ань Фу не решился заговаривать об императрице и осторожно поставил суп на стол перед императором.

— Позови кого-нибудь, чтобы убрали здесь.

Глаза императора, с легким изгибом к уголкам, холодно блестели, словно закаленные льдом.

Взгляд императора остановился на супе, и в его глазах промелькнули противоречивые чувства.

— Императрица велела прислать это?

— Да, — Ань Фу, согнувшись в поклоне, едва удерживал улыбку, чувствуя, как спина от страха покрылась холодным потом.

Про разлад между императором и императрицей во дворце знали все.

Ань Фу уже был готов к тому, что император отыграется на нём, но, к его удивлению, император не сказал ни слова упрёка и даже поднял крышку и сделал глоток супа.

Однако это был только один глоток, после чего император снова нахмурился и, не сказав ни слова, вытер уголок губ ярко-жёлтой шелковой тканью.

Это означало, что он больше не будет пить, поэтому Ань Фу аккуратно убрал суп и передал его стоящему позади младшему евнуху, чтобы тот унес его.

Хотя император сделал только один глоток, это всё равно было огромной милостью. Ведь раньше он вообще не касался того, что присылали из дворца Чжаоян. Ань Фу решил, что позже отправит сообщение во дворец Чжаоян.

Изначально он служил императрице-матери, а потом попал на службу к императору. Императрица же была племянницей императрицы-матери, и та когда-то велела ему поддерживать императрицу.

Ань Фу мельком взглянул на выражение лица императора и, перебрав мысли сотню раз, решился рискнуть:

— Ваше величество, я навещал императрицу во дворце Чжаоян. Хотя она ещё больна, но, увидев ваш дар, заметно приободрилась. Кто ещё во дворце так искренне заботится о вашем здоровье, кроме императрицы…

Император вдруг усмехнулся, и Ань Фу поспешно осёкся, дав себе дважды пощечину.

— Простите меня, ваше величество, ваш слуга заслуживает смерти, ваш слуга слишком болтлив.

Ань Фу хотел ещё дважды ударить себя. Как он мог так оплошать и выдать императору, что поддерживает императрицу?

Теперь император подумает, что его подкупила императрица.

Обстановка была напряженной, когда вдруг снаружи раздался отчаянный крик:

— Ваше величество! Спасите мою госпожу!

— Кто посмел шуметь? — Ань Фу быстро подошёл к дверям и, изменив голос, прикрикнул на нарушителя.

— Евнух Ань, прошу передать его величеству, что императрица-мать велела нашей госпоже стоять на коленях перед дворцом императрицы, чтобы извиниться. Она уже простояла так перед дворцом Чжаоян четверть часа, но императрица так и не позволила ей подняться. Наша госпожа слишком слаба и не сможет вынести таких мучений! — старшая служанка наложницы Су, Мин Цуй, упала на колени перед дверьми, её рыдания были полны отчаяния.

Ань Фу не успел передать сообщение, как увидел, что император в ярко-жёлтом одеянии быстрым шагом вышел из кабинета.

Сяо Цзюэ холодно взглянул на служанку и резко произнёс:

— Веди.

Ань Фу понял, что дело принимает плохой оборот, и подумал, что императора и императрицу снова ждёт ссора. Но ему всё же не давало покоя, как столь мягкая и добросердечная императрица могла решиться причинить вред наложнице Су именно в такой момент.

*

Наслаждаясь солнечными лучами в императорском саду, Е Цин не догадывалась, что на неё надвигается беда.

Она рухнула на обшитую парчой кушетку, а рядом уютно устроилась персидская кошка.

По обе стороны от неё стояли служанки с большими веерами из пальмовых листьев. Они плавно покачивали ими, обдувая Е Цин лёгким прохладным ветерком с лёгким ароматом цветов. Всё было как нельзя более кстати.

Рядом с кушеткой на маленьком столике стояли фрукты и сладости. Стоило Е Цин бросить взгляд на то или иное угощение, как служанка тут же подавала ей кусочек прямо ко рту.

Даже у персидской кошки был свой слуга, который её кормил.

На открытой площадке перед ней девушки из императорского Музыкального управления играли на цитре и флейтах, а танцовщицы из Танцевального управления исполняли под музыку изящные танцы.

Каждая девушка из музыкантов и танцовщиц была очаровательной и изящной, они были подобны цветку. Е Цин считала, что все цветы в саду не могут сравниться с красотой этих девушек.

Настоящая жизнь на небесах! Неудивительно, что в истории было так много невежественных правителей, потерявших голову от таких удовольствий!

Тёплые лучи солнца согревали её, и вскоре Е Цин почувствовала дремоту.

Она погладила свою лениво потягивающуюся кошку и велела Цзы Чжу принести ей повязку на глаза.

Повязку на глаза изготовили по её просьбе. Несколько дней назад она описала Цзы Чжу, как та должна выглядеть, и она заказала её у императорских вышивальщиц. Е Цин восхитилась мастерством придворных вышивальщиц, повязка была почти точной копией той, что она носила в современном мире. Вышивальщицы даже добавили изящные узоры, Е Цин была очень довольна.

Надев повязку на глаза, Е Цин приготовилась к приятному дневному сну.

Закрыв глаза, она вскоре заметила, что звуки музыки вокруг неё затихли. Е Цин подумала, что это, вероятно, Цзы Чжу велела музыкантам остановиться, чтобы не мешать её отдыху. Она не придала этому значения, лишь шевельнула губами, чувствуя лёгкую жажду, и приказала:

— Цзы Чжу, дай мне кусочек груши.

Эти белоснежные груши из императорских запасов были крупные и сладкие, с обилием сока, идеально, чтобы утолить жажду.

Она с нетерпением открыла рот, как маленький птенец, ожидая, что ей подадут кусочек груши. Но время шло, а долгожданный кусочек всё не появлялся, что её весьма удивило.

Вокруг стояла подозрительная тишина. Е Цин уже хотела снять повязку, когда наконец кусочек груши поднесли к её рту.

Она приоткрыла рот и сделала небольшой укус, но тут обнаружила, что ей дали целую половину груши, а с её маленьким ртом она могла откусить лишь маленький кусочек.

Е Цин с зажатым в зубах кусочком груши сняла повязку и увидела перед собой огромную тень.

Сначала глаза не привыкли к яркому свету, и она на мгновение закрыла их, чтобы адаптироваться. Когда же она снова открыла глаза, то увидела перед собой… Э-э, человека в длинном тёмном халате, с золотыми драконами, извивающимися по краям ткани.

Император?

Е Цин медленно подняла взгляд, и её глаза остановились на лице Сяо Цзюэ, которое могло бы покорить весь мир. Она застыла на мгновение. Этот император действительно был красавцем! Если бы по шкале от одного до десяти можно было ставить оценки, она бы дала двенадцать.

Вот только взгляд у него был ледяной, пугающий до дрожи.

Слуги из дворца Чжаоян, включая Цзы Чжу, жались в сторонке, словно перепуганные перепела.

Неужели пёс-император только что скормил ей грушу?

Е Цин почувствовала, как к горлу подкатил комок, и нервно сглотнула. Она случайно откусила небольшой кусок груши, а оставшаяся большая часть выскользнула и упала на землю. У неё же во рту всё ещё оставался кусочек.

Е Цин оказалась в крайне неловком положении. По этикету она должна была сразу подняться и поклониться псу-императору. Держа кусок груши во рту, она не могла выплюнуть его перед императором, так как это было бы нарушением этикета, но и разжевать и проглотить его так же казалось не лучшим вариантом.

На несколько секунд уставившись в глаза псу-императору, Е Цин молча захрустела и разжевала грушу и проглотила её. Только после этого она поднялась и, следуя воспоминаниям о правилах придворного этикета, грациозно поклонилась.

— Приветствую, Ваше Величество.

Теперь Е Цин выглядела воплощением изысканности и скромности, как будто пару минут назад это была не она, развалившаяся на кушетке и лениво жующая грушу.

Сяо Цзюэ приподнял бровь. Е Цин готова была поклясться, что увидела презрение в глазах пса-императора!

— Императрица, можете не кланяться, — холодно произнёс он.

Е Цин выпрямилась, отошла в сторону и присоединилась к армии перепелов.

Сяо Цзюэ равнодушно спросил:

— Разве императрица не болеет? Как же вы оказались в императорском саду?

— Было немного душно и я решила выйти подышать свежим воздухом, — Е Цин тепло улыбнулась, хотя в её голове звучал тревожный голос: «Почему этот пёс-император вдруг оказался здесь?!»

— О, правда? — с лёгкой усмешкой сказал Сяо Цзюэ и прищурился. — Разве императрица не специально вышла сюда, чтобы избежать встречи с наложницей Су?

Е Цин едва успевала за его логикой. Какая связь между её выходом и наложницей Су?

Поддерживая мягкую и благородную улыбку, она спокойно ответила:

— Зачем мне нужно избегать сестру Су?

Сяо Цзюэ сузил свои узкие и длинные глаза, изучая её. Его взгляд был настолько пронзительным, что Е Цин почувствовала, как холод пробежал у неё по спине.

Он медленно произнёс:

— Мать-императрица издала указ, чтобы наложница Су встала на колени перед дворцом Чжаоян и попросила прощения. Она может встать только тогда, когда вы прикажете.

Е Цин была ошеломлена. Что? Такое было в оригинале? Почему она этого не помнит? Теперь, похоже, конфликт с главной героиней неизбежен, и пёс-император точно не даст ей спокойно жить.

Она мысленно проклинала себя за то, что не прочитала книгу внимательнее. Оригинал был историческим любовным романом, полным мест, к которым можно было придраться. Она забросила чтение, едва добравшись до середины, решив, что сюжет изобилует клише и скучными деталями. Так что детали многих сцен попросту вылетели у неё из головы.

Ей оставалось лишь натянуто оправдаться:

— Это… Я действительно ничего об этом не знаю.

Сяо Цзюэ приподнял уголок красивых губ в улыбке, полной сарказма или чего-то ещё, и неторопливо постукивал пальцем по спинке стула:

— Императрица утверждает, что не знает. Но вы знаете, что наложница Су простояла на коленях перед дворцом Чжаоян уже полчаса?

Его взгляд внезапно устремился на Е Цин. Его тёмные, холодные глаза казались бездонным колодцем. Они были совершенно спокойными, но одновременно напоминали водоворот, в который можно легко попасть и утонуть.

Е Цин поспешила отвлечься, избежав прямого зрительного контакта. После небольшой паузы она ответила:

— Сестра Су пострадала. Несмотря на то, что это вышло по недоразумению, я чувствую свою вину. Прошу императора наказать меня.

Каким бы ужасным человеком ни был этот пёс-император, она сама взяла инициативу и признала вину. Из уважения к императрице-матери он не станет наказывать её слишком жёстко.

Сяо Цзюэ некоторое время молча смотрел на неё, не говоря ни слова. Затем он с насмешкой сказал:

— Императрица настолько любима моей матерью, разве я осмелюсь вас наказывать?

Ну хоть это ты понимаешь.

Но то, что думаешь, одно, а говорить нужно другое. Однако внешне она не показывала ни тени недовольства и с достоинством ответила:

— Я не смею, — смиренно произнесла она.

Узкие глаза Сяо Цзюэ слегка прищурились. Он несколько мгновений внимательно разглядывал её, а затем произнёс:

— В таком случае императрица будет под домашним арестом два месяца.

Сказав это, он, сопровождаемый целой свитой, развернулся и ушёл.

Е Цин застыла на месте.

Он действительно меня наказал? Этот пёс-император играет не по правилам!

То, чего она боялась, всё равно произошло. Сюжет оригинального романа запустил события: два месяца домашнего ареста. Теперь её начинало беспокоить, что следом может начаться сцена похищения её главным героем.

После недолгих раздумий она сказала:

— Проверьте, чем в последнее время был занят евнух Лю.

Её не было во дворце Чжаоян, а наложница Су уже встала на колени у ворот её дворца. Неужели слуги дворца Чжаоян глупы и не догадались пойти искать её в императорском саду?

Более того, прошла четверть часа, прежде чем личная служанка наложницы Су отправилась в кабинет пса-императора с докладом. В результате пёс-император сначала прибыл во дворец Чжаоян и увидел наложницу Су, стоящую на коленях. Он отправил наложницу Су обратно в её покои, а уже потом пришёл в сад выяснять отношения. Е Цин не знала обо всем этом, пока император не пришел.

Если бы она была императором, то не поверила бы, что всё это чистое недоразумение.

Цзы Чжу, наконец, поняла, что к чему. Её охватил праведный гнев.

— Я разорву этого евнуха Лю на части!

Когда они вернулись во дворец Чжаоян, дворец уже был окружён императорской гвардией, и слугам запретили покидать его или входить внутрь.

Скорее это не обычный домашний арест, а содержание под стражей преступника.

Императрица целой страны подвергается такому обращению, что можно сказать, её честь и достоинство полностью утрачены.

Цзы Чжу даже расплакалась от обиды за Е Цин.

А вот сама Е Цин не особо переживала. Единственное неудобство заключалось в том, что теперь она не могла выйти прогуляться, но уровень её жизни оставался таким же.

Для такой солёной рыбы как она домашний арест? Пустяки!

Однако у Е Цин были некоторые сомнения. Если пёс-император просто хотел посадить её под домашний арест, зачем было окружать дворец гвардией?

Те, кто внутри, не могут выйти, а те, кто снаружи, не могут войти. Если подумать иначе, это даже похоже на… защиту?

Эта мысль её так потрясла, что она тут же отогнала её, считая слишком абсурдной.

— Госпожа, позвольте мне как-нибудь сообщить о вашей ситуации императрице-матери, пусть она заступится перед императором! — после того как поплакала, Цзы Чжу снова собралась и начала давать Е Цин советы.

Е Цин покачала головой:

— Сегодняшняя ситуация — наша ошибка, — она посмотрела на цветы в саду, её взгляд был рассеянным, но скрывал острый ум. — Похоже, в нашем дворце завёлся предатель.

Цзы Чжу тут же вскипела:

— Это наверняка евнух Лю Си!

В это время персидская кошка, игравшая в саду с бабочками, вдруг прыгнула к Е Цин на колени. Она медленно погладила её по спине и задумчиво произнесла:

— Позови сюда всех слуг дворца Чжаоян.

Когда все собрались, Е Цин притворно рассердилась, устроив настоящую сцену. Она метко разбила несколько дешёвых фарфоровых ваз, и их осколки разлетелись по полу.

Неизвестно, что больше напугало слуг, то, что дворец был окружён вооружёнными императорскими гвардейцами, или серьёзный гнев их госпожи, но все опустились на колени, дрожа от страха.

— Вы что, все умерли? Наложница Су встала на колени у ворот, а вы даже не удосужились прийти в сад и сообщить мне об этом?! — Е Цин резко поставила чашку с чаем на столик, которую только что принесла служанка.

Слуги молчали, не смея даже дышать.

Её взгляд упал на евнуха Лю, стоявшего впереди:

— Евнух Лю, я ведь высоко ценю тебя и доверила тебе управление дворцом Чжаоян. Так ты выполняешь свои обязанности?

Евнух Лю упал ниц, так низко, что его лоб коснулся пола. Голос его дрожал, а глаза были полны слёз:

— Ваш слуга заслуживает смерти! Я навредил императрице из-за своей глупости! Надеюсь, вы простите меня, учитывая, сколько лет я вам служу!

Е Цин резко швырнула чашку с чаем в его сторону. Кипяток разлился по полу, попав на него, и евнух Лю вскрикнул от ожога.

Слуги прижались к полу ещё ниже. Раньше императрица была доброй и никогда никого не наказывала. Некоторые ценили её мягкость, но многие считали, что её легко обмануть. Увидев её жесткие методы, все заволновались.

Е Цин поняла, что добилась нужного эффекта, и сказала глубоким голосом:

— Простить тебя? Наложница Су стояла на коленях перед моим дворцом полчаса! Где ты был всё это время?

Лицо Лю Си побледнело. Он пополз к её ногам и, схватившись за подол одежды, заплакал:

— Госпожа, я хотел помочь вам излить гнев на наложницу Су, поэтому велел ей стоять подольше. Но кто знал, что её старшая служанка меньше чем за четверть часа побежит в кабинет императора, чтобы попросить о помощи.

Этот старший евнух был далеко не прост. Сказал так, что и верность свою проявил, и вражду с наложницей Су подогрел, и разговор в сторону увёл.

Однако провести её было не так-то просто. Она тут же вернула разговор в прежнее русло:

— По твоим словам выходит, что всё это время ты находился во дворце Чжаоян?

Лицо Лю Си резко переменилось. Он запнулся, но всё же ответил:

— Да.

Е Цин перевела взгляд на остальных слуг, стоящих на коленях:

— Он говорит правду?

Слуги замялись. Евнух Лю давно держал дворец Чжаоян под своим контролем. Императрица мало вмешивалась в дела, а старшей служанке Цзы Чжу не удавалось обуздать его. Пойти против него значило обречь себя на месть.

Е Цин хотела подорвать авторитет евнуха Лю в глазах слуг дворца Чжаоян, поэтому она снова строго спросила:

— Что, все языки проглотили?

Никто не осмелился ответить. Тогда она усмехнулась, но её тон стал холодным:

— Раз вы так верны евнуху Лю, отправляйтесь с ним вместе в ведомство наказаний.

Эти слова заставили всех побледнеть. Одна из служанок в страхе подползла ближе:

— Докладываю Вашему Величеству, после того, как вы покинули дворец, евнух Лю отправился в канцелярию, чтобы поиграть в азартные игры с другими евнухами. Он вернулся только после того, как пришёл император.

Е Цин бросила холодный взгляд на Лю Си, но ничего не сказала. Евнух тут же разразился рыданиями, ударяя себя по щекам:

— Госпожа, я виноват! Больше никогда не осмелюсь играть в азартные игры!

Цзы Чжу принесла ей новую чашку чая. Е Цин сделала глоток, а затем спокойно произнесла:

— Когда я собиралась в императорский сад, я велела подготовить паланкин. Тебя и тогда не было. Ты ходил играть?

Когда Лю Си услышал это, его зрачки слегка сузились, как будто он пытался скрыть какую-то большую тайну, и поспешил ответить:

— Да-да, я был одурманен! Я заслуживаю смерти!

Е Цин всё время казалось, что с Лю Си что-то не так, но конкретно что, она не могла понять.

Она перевела взгляд на остальных слуг:

— Если Лю Си не был на месте, почему никто из вас не пришел в сад сообщить мне?

Все снова молчали.

Е Цин тяжело вздохнула. Изначально хозяйка этого тела почти не управляла дворцом, из-за чего Лю Си практически узурпировал власть. Кроме Цзы Чжу, вокруг неё, похоже, нет ни одного верного человека.

Решив избавиться от возможных предателей, она отдала приказ:

— Цзы Чжу, пусть императорская гвардия вызовет евнухов из Управления обрядов, а всех слуг дворца Чжаоян отправьте в прачечную.

Как только эти слова были произнесены, слуги во дворце испуганно расширили глаза. Хотя императрица и не была в милости, её статус был высок. Работая во дворце Чжаоян, они могли хитрить и лениться, а вне дворца могли говорить с другими слугами с гордостью. К тому же ежемесячное жалованье слуг дворца Чжаоян было выше, чем у слуг, обслуживающих других наложниц.

Некоторые слуги бросились к Е Цин с мольбой о пощаде.

Та служанка, которая ранее донесла на Лю Си, тоже в панике приблизилась:

— Госпожа, это не наша вина! Лю Си велел своим людям следить за нами и запрещал обращаться к вам без его разрешения.

Она не смела сразу сказать всё, потому что хотела послать одного из младших евнухов под началом Лю Си в императорский сад, но он отверг её предложение несколькими словами. Разгневавшись, она не пошла сообщить об этом Е Цин, а решила подождать, пока ситуация не обострится, чтобы посмотреть, как пострадают Лю Си и его подчинённые евнухи.

Е Цин тоже не была глупа. Хотя служанка ничего не сказала, она всё-таки частично догадалась о её намерениях.

Она устало потерла висок, не обратив внимания на мольбы. Её взгляд стал холодным, когда она обратилась к плачущему Лю Си:

— Даже если я тебя прощу, император этого не сделает. Стража! Уведите его. Всыпьте ему восемьдесят ударов палкой, а потом свяжите и отправьте во дворец Юнхэ.

В нынешней ситуации, хотя император уже наказал её, Е Цин всё равно должна объяснить, почему в то время не оказалась во дворце Чжаоян.

Она отправила людей, а как с ними поступить, пусть решает пёс-император.

Избавившись от Лю Си, ядовитой змеи, и его людей, Е Цин избавилась от одной проблемы. Однако её дворец оказался почти пустым, а из-за ареста новые слуги не могли быть доставлены. Поэтому пришлось оставить часть старой прислуги.

Убить курицу на глазах обезьяны*, по-прежнему очень эффективно.

*П.п. Наказать кого-то в назидание другим.

Оставшиеся во дворце слуги дрожали от страха, зная, что её трудно обмануть, и больше не смели хитрить и лениться.

После ужина Е Цин вышла прогуляться по небольшому двору своего дворца, поиграла с кошкой и вернулась в спальню, чтобы отдохнуть.

Сегодня Е Цин была так утомлена, что упала на свою большую кровать и больше не хотела двигаться.

Но почему-то её правый глаз всё время нервно подергивался.

— Левый глаз к деньгам, правый к беде… Я уже под домашним арестом, какие ещё неприятности могут меня ждать? — пробормотала она, пытаясь остановить дёрганье пальцем.

Вдруг снаружи раздался тихий стук в дверь.

Е Цин почувствовала, как сердце неожиданно замерло, и спросила:

— Что случилось?

— Ваше величество, это ваш суп из белых древесных грибов и жемчужин*, — ответила служанка за дверью.

*П.п. Жемчужины, я так поняла являются рисовыми шариками. Они так же продаются в банках уже готовые.

Это была привычка прежней хозяйки тела, выпивать перед сном чашку такого супа для лучшего сна.

После того как Е Цин перенеслась сюда, она наслаждалась этими привилегиями в полной мере. Однако сегодня на ужин она съела немного больше обычного.

Е Цин потрогала свой переполненный живот и с трудом отказалась:

— Унесите. Сегодня у меня нет аппетита.

После этих слов ответа от служанки не последовало, как и звука удаляющихся шагов. Е Цин ощутила что-то неладное.

Через мгновение служанка сама толкнула дверь и вошла. Она выглядела совсем незнакомой, и Е Цин точно знала, что во дворце Чжаоян такой служанки не было.

Её тревога усилилась.

Опыт многолетнего чтения романов подсказывал ей, что эта служанка явно была подослана.

— Как смеешь! — возмутилась Е Цин, стараясь выглядеть уверенно. — Кто позволил тебе входить без разрешения?

Служанка не стала тянуть с объяснениями. Она поставила поднос на стол и прямо сказала:

— Ваше Величество, вам не стоит беспокоиться. Мой хозяин лишь хочет предложить сделку Вашему Величеству.

В этой ситуации её мог искать только главный герой. Она ведь говорила об этом днём? Конечно, что должно случиться, то обязательно случится.

Императорская гвардия уже окружила дворец Чжаоян. Эта служанка явно проникла сюда заранее.

Раз уж она осмелилась прийти одна, значит, была абсолютно уверена в своих силах. Е Цин же находилась в уязвимом положении.

Чтобы оказать на служанку психологическое давление, Е Цин решила назвать имя её хозяина первой, чтобы показать, будто она всё давно знает.

С лёгкой, загадочной улыбкой, она произнесла:

— Шэнь Линь Юань действительно очень способный.

Лицо служанки слегка напряглось:

— Ваше Величество, вы действительно хорошо шутите. Фамилия моего хозяина — Гу.

Е Цин: «…»

Чёрт, она столько романов перечитала, что перепутала фамилию главного героя…

Сохраняя холодную и надменную улыбку, она перевела тему:

— Расскажи, в чём состоит сделка.

Служанка ответила:

— Помогите моей госпоже сбежать из императорского дворца.

Госпожа из рода Гу… Это же главная героиня Су Жу И.

Е Цин хмыкнула:

— Это мне не принесет никакой пользы, так что назвать это сделкой нельзя.

Лицо служанки слегка изменилось:

— Если наложница Су покинет дворец, вы станете первой в гареме. Разве этого недостаточно?

Если бы не желание сохранить образ, Е Цин закатила бы глаза.

— Даже если наложница Су покинет дворец, будет ли Его Величество рад моей особе?

Служанка не смогла на это ответить.

Е Цин почувствовала, что одержала верх, и с холодным спокойствием произнесла:

— Передай своему хозяину, что эта сделка мне не интересна.

Но неожиданно служанка шагнула вперёд, извинилась и сунула маленькую пилюлю в рот Е Цин, затем сжала ей челюсть и заставила проглотить ложку супа.

Служанка владела боевыми искусствами, её сила была намного больше, чем у Е Цин. Она даже пошевелиться не успела.

— Дерзость! — вскрикнула Е Цин, задыхаясь и пытаясь выкашлять пилюлю, но безуспешно. Она никак не ожидала, что служанка поступит так нагло.

Снаружи дворца Чжаоян внезапно зажегся свет, послышались крики и звон доспехов гвардейцев.

— Поймать убийцу!

Лицо служанки изменилось, и она угрожающе сказала:

— Ваше Величество, вы только что приняли яд, противоядие есть только у моего хозяина. Если вы не согласитесь сотрудничать, яд вас убьёт, вы умрёте от кровотечения из всех отверстий!

Снаружи уже раздавался стук в дверь.

— Ваше Величество, вы в порядке? — голос Цзы Чжу звучал взволнованно, почти со слезами.

Е Цин не торопилась отвечать, а тихо обратилась к служанке:

— Похоже, у меня нет выбора, но как я могу быть уверена, что у вас действительно есть противоядие?

Служанка ответила:

— В вашей ситуации вам придётся поверить.

Чёрт, переговоры провалились.

— Ваше Величество? — Цзы Чжу снова позвала, на этот раз громче.

Служанка предостерегающе взглянула на Е Цин, которая без лишних слов направилась к двери, но та преградила ей путь.

— Вы думаете, что мы просто блефуем? — прошипела служанка, прищурившись.

Е Цин бросила на неё холодный взгляд:

— Раз я уже отравлена, чего тебе бояться? Если они не увидят меня, ты думаешь, они так просто уйдут?

Служанка задумалась на несколько секунд, посчитав слова Е Цин разумными, и пропустила её, но всё равно оставалась в пределах трёх шагов.

Е Цин распахнула дверь и в свете огней увидела императора в длинном чёрном халате с вышитыми золотыми и красными драконами.

— Не знаю, чем вызван ваш столь поздний визит во дворец Чжаоян, Ваше Величество. Что случилось?

— Евнух, которого вы отправили во дворец Юнхэ, был отравлен час назад. А ещё, кажется, убийца побежал в эту сторону.

Ночной ветер колыхал широкие одежды императора, подчеркивая его стройную фигуру. Золотые и красные драконы, вышитые на его одежде, казались ожившими в свете огня.

Глаза Сяо Цзюэ задержались на руке Е Цин, слегка выглядывающей из широких рукавов. Его глаза сузились, и в следующую секунду он резко выхватил меч у ближайшего гвардейца и метнул его за спину Е Цин.

Е Цин почувствовала движение ветра у своего уха, а затем услышала звук, как острое оружие вонзается в плоть. Кровь из раны служанки брызнула на неё.

Гвардейцы тут же ворвались в комнату и схватили упавшую на пол раненую служанку. Цзы Чжу, вскрикнув, подбежала и поддержала Е Цин, которая почувствовала, как её руки и ноги стали ледяными, а тело ослабло.

Если бы не поддержка Цзы Чжу, она бы не смогла устоять.

В этой суматохе её сознание, напротив, прояснилось. Она даже заметила на полу прядь волос, которую Сяо Цзюэ отрезал брошенным мечом.

Фу! Пронесло!

Разговаривая с этим псом-императором, она специально указывала рукой за спину, стараясь не привлекать внимания служанки.

Хорошо, что у пса-императора острое зрение и он всё заметил.

Пока её мысли разрывали такие нелепые выводы, дыхание стало ощутимо тяжелее.

— Ранена? — раздался над головой холодный, бесчувственный голос.

Е Цин подняла голову, её взгляд встретился с поразительно красивым лицом Сяо Цзюэ. Она едва выдавила:

— Кажется, я отравлена.

Следом перед глазами потемнело, и она потеряла сознание.

*

Согласно закону переселений и путешествий во времени, путешественники не умирают так легко.

Е Цин полностью оправдала это правило. Когда она очнулась, её взгляд встретился с парой круглых голубых глаз.

— Мяу~~~ — персидская кошка, видя, что она открыла глаза, но лежала неподвижно, нежно замурчала и осторожно ткнулась пушистой головой в её лицо, потом даже вылизала её щёку.

Е Цин огляделась. Судя по обстановке, это была её спальня. Лениво зевнув, она протянула руку к кошке и потрепала её по голове.

Кошка, мурлыча, терлась о её запястье, явно наслаждаясь лаской.

— Напугала тебя, моя малышка. Это моя вина, — сказала она, мягко почесывая её за ухом.

В этот момент в комнату вошла Цзы Чжу. Увидев, что Е Цин пришла в себя, она заплакала от радости, поставила чашку с лекарством на стол и упала на колени рядом с кроватью.

— Госпожа, вы наконец очнулись!

— Почему ты плачешь? — Е Цин устало вздохнула. — Всё со мной хорошо, видишь?

— Если бы вы не очнулись сегодня, боюсь, все лекари из Императорской лечебницы поплатились бы головой! — пробормотала Цзы Чжу, утирая слёзы.

Почему этот эпизод настолько мелодраматичен?

Она попала в банальный мелодраматичный любовный роман, и все нелепые события происходят с ней?

— Всё действительно так плохо? — Е Цин поежилась, покрывшись мурашками.

— Вы были в беспамятстве три дня! Даже императрица-мать встревожилась. Сейчас все лекари из Императорской лечебницы заперты в императорском дворце! — воскликнула Цзы Чжу, а потом как будто что-то вспомнила. — Я сейчас же пошлю кого-нибудь сообщить императору, что вы очнулись!

Е Цин подумала о том, как пёс-император к ней относится, и поспешила остановить её:

— Император занят делами государства. Не стоит отвлекать его из-за такой мелочи.

Удерживать лекарей во дворце — это явно попытка угодить императрице-матери. Е Цин знала, что её собственная ценность в глазах пса-императора мала.

Но Цзы Чжу была неумолима:

— Госпожа, не думайте так! Император заботится о вас. Он всё это время ночевал в боковом помещении дворца Чжаоян. Сегодня утром он даже заходил к вам перед утренним собранием!

Эти слова ошеломили Е Цин. Неужели этот пёс-император так старательно разыгрывал этот спектакль ради императрицы-матери?

Или, может быть, пёс-император подозревает, что главный герой снова пошлёт людей за ней, и поэтому решил выжидать?

Е Цин перебрала в голове все возможные причины и всё равно считала их немного надуманными. Однако она не была настолько глупой, чтобы думать будто у пса-императора внезапно проснулась совесть, и он решил быть добрым к своей жене.

Пока она обдумывала всё это, Цзы Чжу уже отправила молодого евнуха с сообщением в императорский кабинет.

Когда Цзы Чжу вернулась, чтобы помочь Е Цин выпить лекарство, и, увидев, как Е Цин, хмурясь, пила его маленькими глотками, она почувствовала жалость.

— Госпожа, вы совсем себя не бережёте! Та служанка отравила вас, как вы могли так рисковать? Если бы глава Императорской лечебницы не нашёл противоядие, что бы мы делали?

Ха-ха, та служанка сказала, что только у Гу Линь Юаня есть противоядие, действительно ли это так?

А что, если служанка просто обманула её?

Более того, тогда сам пёс-император лично пришел во дворец Чжаоян ловить убийцу. В такой ситуации, если бы она попыталась увильнуть, это только усилило бы его подозрения.

Как супруга, Е Цин могла быть нелюбимой, но она ни в коем случае не могла позволить императору начать её подозревать. Отсутствие милости не угрожает жизни, а вот императорские подозрения — это верный путь к смерти.

В императорском дворце много лекарей и редких лекарственных трав. Зачем полагаться на противоядие из рук главного героя, если можно использовать свою власть, чтобы заставить кого-то создать противоядие?

Факты показали, что решение Е Цин было правильным.

Поскольку на душе стало легче, она даже нашла в себе силы выпить горькое лекарство без отвращения.

— В моей ситуации, если император поймёт меня неправильно, это станет самой большой проблемой, — спокойно произнесла она.

Цзы Чжу слегка помрачнела, осознав справедливость этих слов. Когда император прибыл из дворца Юнхэ во дворец Чжаоян ловить вора, он уже подозревал, что евнуха Лю Си убили люди, посланные императрицей. Если императрица после этого попала бы под контроль этой служанки и вызвала подозрения императора, объясниться было бы практически невозможно.

Е Цин не знала, о чём размышляет её служанка. Лаская кошку, она вдруг вспомнила о служанке, что напала на неё:

— А что с той служанкой?

— Говорят, у той служанки был спрятан яд в зубах. Когда её доставили в ведомство наказаний, прежде чем её успели допросить, она раскусила ядовитый мешочек и покончила с собой, — с легким вздохом ответила Цзы Чжу.

Е Цин, конечно, побывала на краю смерти, но по крайней мере доказала свою невиновность.

Услышав это, Е Цин на мгновение замолчала. Такая преданность, похоже, та служанка была смертницей.

Она изначально не хотела иметь ничего общего с главным героем и героиней, но теперь, когда она едва не потеряла свою жизнь. Как загнанный в угол кролик, который в отчаянии кусается, она не собиралась просто так это оставить.

Главный герой и героиня хотят быть вместе, но почему она должна быть их жертвой? Чем она это заслужила?

Гу Линь Юаню хватило смелости сбежать с Су Жу И, но не хватило мужества вызвать на поединок пса-императора?

Ха, трус!

Судя по текущему развитию сюжета, вскоре главные герои обязательно устроят трогательное свидание.

Глаза Е Цин оставались расслабленными, но в глубине этого спокойствия скрывался острый клинок.

*

Пока Е Цин пила лекарство, она выведала у Цзы Чжу, что за последние три дня охрана у дворца Чжаоян была снята, а запрет покидать дворец отменён. Однако в самом дворце режим усилили, и патрулирующих стражников как минимум вдвое больше, чем обычно.

Единственное, что она не могла понять, это почему служанка, отравив её, всё же хотела, чтобы она помогла вывезти Су Жу И из дворца? Яд не должен был подействовать так быстро.

Е Цин решила расспросить об этом лекаря, который её лечил.

Разобравшись с основными событиями, она осознала, как сильно проголодалась, и велела Цзы Чжу подать ей стол с маньчжурскими и китайскими блюдами.

После трёх дней на одних лекарствах Е Цин так проголодалась, что живот буквально прилип к спине.

Однако Цзы Чжу вернулась лишь с чашкой каши из ямса и лилий:

— Императорский лекарь сказал, что госпожа несколько дней не ела, и сейчас ей нельзя жирную и тяжелую пищу, нужно есть что-то мягкое и легкоусвояемое.

Смотря на скромное блюдо без намёка на масло, Е Цин с трудом проглотила кашу.

Едва она закончила, как раздался голос евнуха:

— Его Величество прибыл!

Цзы Чжу быстро вытерла ей рот платком и поправила волосы, прежде чем отойти в сторону.

Когда Сяо Цзюэ вошел, Цзы Чжу поспешно поклонилась. Император махнул рукой, приказывая ей удалиться.

Служанка вышла, закрыв за собой дверь.

Сяо Цзюэ придвинул стул и сел рядом с кроватью. Его взгляд скользнул по Е Цин сверху вниз.

Она ожидала услышать от пса-императора стандартные слова заботы и уже подготовила ответ. Но вместо этого услышала, как император с презрением сказал:

— Слишком глупо.

Автору есть что сказать:

Когда-нибудь в будущем:

Пёс-император: А-Цин, правильно ли я встал коленями на стиральную доску?Е Цин: Ха-ха!

Е Цин: «???»

Это потому, что она недостаточно жестока? Почему она постоянно не может угнаться за логикой этого пса-императора?

Видимо, из-за её слегка ошеломленного выражения лица взгляд Сяо Цзюэ стал ещё более презрительным:

— Даже в собственном дворце вас смогли отравить.

Даже у самой терпеливой Е Цин нервы начали сдавать. Она возразила:

— Ваше величество, я и подумать не могла, что даже несмотря на то, что дворец Чжаоян окружён вашими гвардейцами, какой-то воришка сможет проникнуть внутрь.

Пёс-император уловил сарказм в её словах, и его брови приподнялись:

— Яд, которым вас отравили, уже нейтрализован. Но в вашем теле есть ещё один вид яда, накопившийся за долгие годы. Чтобы полностью его устранить, потребуется некоторое время.

Увидев, как выражение лица Е Цин резко изменилось, Сяо Цзюэ остался доволен и, смотря ей прямо в глаза, добавил:

— Я приказал придворному лекарю сохранить это в тайне. Даже ваша старшая служанка ничего не знает.

Сердце Е Цин забилось чаще. Слова пса-императора явно намекали, что тот, кто отравил её, был кем-то из её ближайшего окружения!

В первую очередь она исключила вчерашнюю служанку, ведь если бы та уже давно травила её этим медленно действующим ядом, зачем было добавлять ещё один?

Следующим подозреваемым мог быть евнух Лю, но он не отвечал за её еду и одежду.

Может быть, это была Цзы Чжу? Нет, это просто невозможно!

Мысли роились в голове Е Цин, пока она случайно не встретилась взглядом с Сяо Цзюэ. То, что он сказал, звучало как слова заботы, но выражение его лица вызывало желание просто ударить его.

Как же ей захотелось размозжить голову этому псу-императору!

Однако это желание осталось лишь в её голове. Она покорно склонила голову и сказала:

— Благодарю Ваше Величество за всё, что вы для меня сделали.

Услышав это, Сяо Цзюэ слегка приподнял уголки губ, но понять, была ли это насмешка или что-то ещё, было невозможно:

— Чтобы выжить в этом дворце, вам нужно полагаться на себя.

Ха-ха, если не на себя, то на кого же ещё, на тебя, свинья?

Хотя в душе она думала иначе, на словах всё же послушно ответила:

— Ваше Величество правы.

После её слов Сяо Цзюэ больше ничего не добавил. Он встал и сказал:

— Хорошенько отдохните. Через три дня я заберу вас, чтобы вместе отправиться с визитом к императрице-матери.

Тск, в последнее время он так часто сюда приходил и это действительно было на показ для императрицы-матери.

Но она лишь спокойно согласилась, демонстрируя идеальный образ добродетельной императрицы.

Сяо Цзюэ слегка нахмурился. Его императрица в последнее время вела себя как-то странно.

*

Следующие два дня Е Цин действительно посвятила восстановлению здоровья.

Чтобы выяснить источник отравления, она приказала придворному лекарю проверить всё, что она ест, пьёт, использует или с чем соприкасается. Но источник яда так и не был найден.

Тогда Е Цин просто решила заменить все вещи в своих покоях.

Дни проходили спокойно, и вот настал третий день.

Едва она закончила завтрак, как пришла служанка с сообщением:

— Ваше Величество, вас пришли навестить наложницы.

Официально говорили, что Е Цин отравилась, потому что пришла в ярость, увидев, как дворец Чжаоян окружили стражники. Но после такого шума, когда все лекари были в её распоряжении, а император три дня провёл во дворце Чжаоян, скрыть это было невозможно.

Если хочешь поддерживать гармоничные отношения с наложницами, нужно хотя бы делать видимость.

Е Цин попросила наложниц подождать в передней комнате и, переодевшись в одежду, подходящую для приёма гостей, направилась к ним.

— Желаем здоровья, императрица! — хором поприветствовали её наложницы, как только она села.

— Не нужно лишних формальностей, садитесь, — ответила она.

Будучи воспитанной под надзором императрицы-матери, Е Цин обладала величественной осанкой и аристократичными манерами. Даже дочери высокопоставленных чиновников среди наложниц заметно уступали ей.

— Подайте чай, — приказала она.

Две служанки с подносами принесли чай и начали разливать его.

Пока это происходило, Е Цин внимательно осмотрела наложниц. Первая наложница слева от неё была одета ярко и смотрела высокомерно.

Однако её вкус в одежде был… сомнительным.

Она надела бирюзово-синюю черепаховую шпильку, наряд с перьями павлина у воротника, хотя на подоле перьев не было, а сам подол юбки был изумрудно-зеленого цвета. Поверх этого была ярко-синяя газовая накидка. Выглядело это нелепо… не то попугай, не то павлин.

Е Цин догадалась, что это, вероятно, наложница Ян. В оригинальном романе не было написано, что её вкус в одежде был настолько выдающимся.

Е Цин, боясь, что не сможет сдержать смех, быстро перевела взгляд на других наложниц. Остальные наложницы были достаточно скромными, все с внешностью от средней до выше средней, но никто не выделялся особенно.

Именно в этот момент Е Цин понял, что главная героиня не пришла!

В оригинале Су Жу И описывалась как неописуемая красавица, способная затмить всех. Её точно невозможно было бы не заметить среди других.

Наложница Ян тоже обратила внимание на отсутствие Су Жу И и тут же издевательски усмехнулась:

— Сестра Су сейчас в большой милости. Похоже, она даже забыла, что должна прийти к императрице, чтобы выразить почтение.

В её словах слышался откровенный вызов, очевидно, что наложница Ян специально пыталась поддеть Е Цин. Подобное случалось часто. Первоначальная императрица была мягкой и слабохарактерной, а наложница Ян, хотя и уступала ей в статусе, держалась надменно и вела себя вызывающе.

Е Цин спокойно ответила:

— Я болею, и не стоило вас всех беспокоить. Однако ваш визит говорит о вашей доброте, и я искренне признательна за это. Что касается сестры Су, она хрупка, а путь от дворца Юнхэ до дворца Чжаоян долог. Её отсутствие не должно быть поводом для упрёков.

Малышка, ты что, думаешь, что я зря смотрела все эти сериалы о дворцовых интригах в своё время?

Наложница Ян не ожидала такого ответа и почувствовала себя униженной. Её лицо исказилось в холодной улыбке:

— Императрица, надо сказать, весьма великодушна.

Е Цин, сделав глоток чая, спокойно сказала:

— Как императрица всей страны, я обязана быть такой. Сестра Ян, вы одна из четырёх главных наложниц, вам стоит быть более великодушной.

Смысл её слов был ясен: «Я — императрица, поэтому я великодушна. А ты, несмотря на свой статус, остаёшься мелочной».

Лицо наложницы Ян тут же налилось краской от гнева. Обычно это она заставляла других чувствовать себя униженными, но сегодня её саму поставили на место.

Остальные наложницы, поражённые столь непривычной твёрдостью императрицы, стали ещё более осторожными.

Е Цин посмотрела на часы и решила, что пора заканчивать визит. Но в этот момент вошла служанка и сообщила, что наложница Су пришла.

Наложницы, сидящие в зале, сразу же начали перешептываться и вести тихие разговоры. Они встречали тех, кто любит приходить с опозданием, но, чтобы вот так как наложница Су на целую чашку чая — такого они ещё не видели.

Все украдкой следили за реакцией Е Цин.

Е Цин слегка удивилась, но раз наложница Су уже пришла, она не могла просто отправить её обратно. Поэтому она приказала служанке привести наложницу Су.

Когда Су Жу И вошла, в глазах Е Цин мелькнуло изумление. Да, это действительно главная героиня. Одно только её лицо было способно заворожить.

Наложница Су была стройной и грациозной, с хрупкой красотой. Су Жу И была одета в простые белые одежды, что делало её образ ещё более возвышенным и чистым. Она словно ангел, спустившийся с небес. При каждом её шаге лёгкая ткань колыхалась, и это действительно напоминало плавные движения лотоса.

Но, кажется, она только что где-то была, потому что её туфли оказались в грязи.

Су Жу И вошла в зал, и, несмотря на десятки пристальных взглядов, ни тени смущения не появилось на её лице. Она грациозно присела в знак приветствия:

— Долгих лет жизни вам, императрица.

Её голос звучал мягко и мелодично.

— Пожалуйста, садитесь, — спокойно произнесла Е Цин.

Но Су Жу И упала на колени и с волнением сказала:

— Я виновата. Ваше Величество можете наказать меня как угодно, но прошу пощадите мою служанку.

Её слова были непонятны, и на лице Е Цин появилось выражение замешательства:

— Что наложница Су имеет в виду?

Су Жу И опустила глаза, её вид стал ещё более трогательным:

— В тот день, когда я, выполняя приказ, стояла на коленях у дверей дворца Вашего Величества, моя глупая служанка взяла на себя инициативу и пошла к императору. Это моя ошибка в её обучении. Прошу, пощадите Мин Цуй.

Мин Цуй была её старшей служанкой.

Наложницы вновь начали перешёптываться. Похоже, императрица наказала служанку наложницы Су.

Наложница Ян, получившая ранее отпор, тут же съехидничала:

— Наша императрица действительно великодушна.

Е Цин лишь холодно взглянула на неё и проигнорировала. Затем спросила Су Жу И:

— Ваша служанка разве подчиняется мне?

Су Жу И замерла и медленно покачала головой.

Е Цин рассмеялась от злости:

— Тогда почему вы стоите передо мной на коленях и просите пощадить её? Что это за представление?

Она ещё не успела разобраться с главными героями, а они уже начали строить ей козни? Действительно думают, что её легко обмануть?

Лицо Су Жу И побледнело, она сжала платок в руках, а в её глазах заблестели слёзы:

— Мин Цуй перевели в Холодный дворец, чтобы она служила отставным наложницам покойного императора.

После этих слов лица наложниц изменились.

Если наложницу отправят в Холодный дворец, у неё нет шансов на возвращение. Работа в Холодном дворце была хуже, чем в прачечной.

А в этом дворце, пожалуй, если кто-то и мог отправить служанку в Холодный дворец для выполнения работ, то это была только императрица.

Очевидно, грязь на обуви Су Жу И явно была набрана на пути к Холодному дворцу.

Какой ублюдок пытается подставить её? Е Цин мысленно оскорбила предков этого человека до восемнадцатого колена.

В сложившейся ситуации, даже если она скажет, что не отправляла служанку наложницы Су в Холодный дворец, никто ей не поверит.

Наложница Ян тут же громко рассмеялась:

— Теперь понятно, почему наша императрица так спокойна. Оказывается, она просто дала выход своему гневу рано утром!

Цзы Чжу, прекрасно понимая, что её госпожу пытаются оклеветать, воскликнула:

— Наложница Ян, будьте осторожны в высказываниях!

Наложница Ян сверкнула гневным взглядом, подошла к Цзы Чжу и с размаху дала ей пощёчину:

— Дрянь! Кто позволил тебе вмешиваться, когда я говорю?

Наложница Ян всегда отличалась своенравностью, пользуясь поддержкой своей семьи, и уже давно вела себя высокомерно во дворце. Остальные наложницы опустили головы, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание.

Е Цин не ожидала, что наложница Ян дойдёт до рукоприкладства. Она взглянула на распухшую от удара щёку Цзы Чжу, и её взгляд стал холодным:

— Наложница Ян, мои люди — не ваша забота.

Чем сильнее злилась Е Цин, тем больше удовольствия это доставляло наложнице Ян. Она фыркнула:

— Раз Ваше Величество не может управлять своими слугами, я с радостью сделаю это за вас.

Лицо Е Цин потемнело от гнева. Она взмахнула рукой, и чайная чашка со звоном разбилась у ног наложницы Ян.

Наложница Ян отпрянула в испуге и вскрикнула от неожиданности.

Остальные наложницы затаили дыхание.

Е Цин, сверля наложницу Ян холодным взглядом, произнесла:

— Вы ведь знаете, что я императрица. Нарушение иерархии и неуважение к старшим — это недопустимо. Раз первый министр Ян не смог воспитать наложницу Ян, то мне придётся сделать это самой. Эту пощёчину наложница Ян сама себя даст или мне придётся это сделать?

Наложница Ян задрожала от ярости и воскликнула:

— Вы смеете поднять на меня руку? Да ваш отец всего лишь мелкий чиновник третьего ранга, не достойный даже обувь моему отцу надеть!

Раздался звук пощечины…

Прежде чем наложница Ян успела договорить, она ощутила жгучую боль на щеке. Она замерла от неожиданности. Остальные наложницы тоже были шокированы этим внезапным поступком императрицы, боясь даже дышать.

Е Цин холодно сказала:

— Значит, первый министр Ян так высоко себя ставит? Не волнуйтесь, наложница Ян, всё, что вы сказали я передам императрице-матери и Его Величеству слово в слово.

Наложница Ян замерла, осознавая, что наговорила лишнего. Её лицо горело от удара, но холодный пот начал проступать на лбу.

Она прекрасно понимала: если императрица-мать узнает о её словах… лучше даже не представлять последствия. Ведь она только что оскорбила брата императрицы-матери!

В этот момент за дверью раздался голос евнуха Ань Фу:

— Его Величество прибыл!

Лицо наложницы Ян побледнело. Она бросила на Е Цин тревожный взгляд, в то время как Су Жу И, всё ещё стоя на коленях, с надеждой посмотрела на вход.

Она поклонилась Е Цин, её хрупкая фигура напоминала белую бабочку со сломанным крылом:

— Прошу милости у императрицы. Позвольте Мин Цуй вернуться.

Император Сяо Цзюэ вошёл в зал именно в тот момент, когда Су Жу И с изящной грацией склонилась перед Е Цин. В его глазах мелькнуло насмешливое выражение.

Он обвёл взглядом собравшихся наложниц, и те, соприкоснувшись с его взглядом, будто увидев привидение, опустили головы как можно ниже.

На лице наложницы Ян появилось выражение страха, которое Е Цин не могла описать словами. Её руки дрожали, сжимая шелковую ткань, как будто перед ней стоял не император, а какое-то страшное чудовище. Это сильно удивило Е Цин, и прежде чем она успела скрыть своё изумление, взгляд Сяо Цзюэ уже упал на неё.

Возможно, его позабавило её выражение лица, так как уголки его губ изогнулись в нечто среднее между усмешкой и улыбкой. Он спросил:

— Что здесь происходит?

Этот вопрос явно был адресован Е Цин, но в столь напряжённой обстановке она растерялась и не знала, как ответить.

Когда Су Жу И начала кланяться, Е Цин уже была сбита с толку. В оригинальном романе главная героиня была представлена как нежная, беззащитная и несчастная «маленькая белая лилия».

Почему же в реальном мире она совсем другая?

Неужели главные герои сговорились, чтобы сделать её мягкой хурмой*?

*П.п. Беззащитной и слабой.

У пса-императора была переменчивая натура. Е Цин не могла понять его настроения. Однако, вспомнив, что ей предстоит отправиться к императрице-матери выразить почтение, а значит «золотое бедро» близко, она не стала бояться и прямо сказала:

— Старшую служанку наложницы Су кто-то отправил в Холодный дворец, а сама наложница Су считает, что это сделала я.

Как только Су Жу И услышала эти слова, по её щекам покатились крупные слёзы. Она выглядела бледной и хрупкой, как фарфоровая кукла, готовая сломаться от одного прикосновения. Дрожащим голосом она сказала:

— Мин Цуй с детства служила мне. Именно я привела её во дворец. Мин Цуй неуклюжа, не знает дворцовых правил. Что бы она ни совершила, я готова понести за неё наказание.

Глядя на эту трогательную слабость, Е Цин неожиданно почувствовала себя злой императрицей. Не сдержавшись, она резко сказала Су Жу И:

— Тогда отправляйтесь в Холодный дворец вместо своей служанки! Почему вы рыдаете здесь? Это же не я её туда отправила.

Слова Е Цин заставили Су Жу И побледнеть. Она продолжала молча плакать, не произнося ни слова.

Цзы Чжу, перепугавшись, осторожно потянула Е Цин за рукав. Она понимала, что, хотя эти слова были сказаны в сердцах, в присутствии Сяо Цзюэ они могут выглядеть как проявление жестокости к наложнице Су.

Е Цин осознала, что была слишком импульсивной. Она бросила взгляд на пса-императора, но увидела, что он с явным интересом наблюдает за ней. Его глаза были тёмными и глубокими, словно он пытался что-то понять или подтвердить.

Её сердце забилось сильнее. Прежняя императрица была кроткой и никогда не защищала себя, даже если страдала от несправедливости. Она была тряпкой. Но её собственные действия были слишком необычными. Если простоватая Цзы Чжу могла ничего не заметить, то пёс-император наверняка что-то заподозрил. Если он узнает, что её душа заняла чужое тело, разве он не сожжёт её заживо?

Сердце Е Цин наполнилось страхом. Она корила себя за несдержанность.

Опустив голову, она сделала вид, что пытается быть как можно менее заметной. Наконец, взгляд императора, полный давления, переместился с неё.

Он посмотрел на Су Жу И с насмешкой, а может, и с презрением, и сказал:

— Эту служанку я наказал сам.

После этих слов лица всех присутствующих наложниц несколько раз изменились, но в итоге все приняли странное выражение спокойствия и безразличия.

Е Цин тоже удивилась. Почему Сяо Цзюэ решил наказать старшую служанку Су Жу И?

Но больше всех была потрясена Су Жу И.

Её лицо выражало ошеломление и неверие. Спустя долгое время она едва смогла вымолвить:

— Почему?

Слёзы крупными каплями катились по её щекам. Е Цин впервые видела, как кто-то может так красиво плакать. Её можно было описать только словами «Цветок груши, омытый дождем».

Это был первый раз, когда Е Цин видела взаимодействие пса-императора с главной героиней. Но что-то было не так. Взгляд Сяо Цзюэ на Су Жу И был холодным, в нём не было ни нежности, ни любви. Что немного не совпадало с её представлением об одержимом любовью тиране.

— Встаньте, — сказал он. Это были первые слова, которые он произнёс после входа в зал. Тон был совсем не мягким, даже холодным.

Су Жу И дрожала, но ответила:

— Пока Ваше Величество не позволит Мин Цуй вернуться, я не встану.

На лице Сяо Цзюэ появилась ещё большая насмешка:

— Тогда просто продолжайте стоять на коленях.

Слова императора заставили лицо Су Жу И побледнеть ещё больше.

Но Сяо Цзюэ больше не обращал на неё внимания. Он повернулся к Е Цин, и в его взгляде были интерес и нечто, что она не могла описать.

— Вы не забыли, что мы договорились сегодня вместе пойти к императрице-матери?

— Конечно, не забыла.

Пёс-император сегодня выпил не то лекарство? Он разве не помнит, что перед ним на коленях стоит его любимица?

Сяо Цзюэ сказал:

— Уже поздно, пора идти.

Он оглядел наложниц и бросил:

— Мои любимые наложницы могут возвращаться к себе.

Эти слова вызвали у наложниц выражение облегчения, словно они только что избежали беды. Только их взгляды, обращенные на Е Цин, изменились, в них появилось что-то иное, возможно, сочувствие, а может, жалость или даже... злорадство?

Это привело Е Цин в замешательство.

Беда! Неужели она читала поддельную книгу?

Наложницы быстро разошлись, только Су Жу И осталась на коленях и не поднималась.

Сяо Цзюэ, словно не замечая её, повернулся и направился к выходу, при этом не забыл напомнить Е Цин:

— Если мы ещё задержимся, опоздаем к императрице-матери.

Зрачки Су Жу И дрогнули, её хрупкое тело чуть не рухнуло на пол.

Служанка Су Жу И тут же закричала:

— Ваше Величество, госпожа с прошлой ночи в жару, её тело обжигающе горячее! Пожалуйста, Ваше Величество, помогите госпоже!

Услышав это, Е Цин ощутила смешанные чувства. С температурой и всё равно пришла сюда, да ещё и стоит на коленях, отказываясь встать. С её слабым здоровьем, если она вдруг упадёт в обморок, это, безусловно, будет выглядеть так, будто во всём виновата злодейка-императрица.

И, конечно же, главный герой снова возложит всю вину на неё.

В глазах Е Цин вспыхнул холодный блеск. Эти люди обращались с ней как с мягкой булочкой, которую можно мять как угодно. Если она не заставит их пролить немного крови, они, вероятно, не поймут, что она — колючий шарик.

Служанка обращалась к псу-императору, поэтому Е Цин ничего не сказала, ожидая, как он поступит.

Сяо Цзюэ лишь мимолётно взглянул на Су Жу И и сказал:

— Позовите императорского лекаря.

Служанка, видно, была весьма преданной. Слёзы катились по её щекам, и она закричала:

— Госпожа, пожалуйста, смягчите сердце перед Его Величеством! Вы же всю ночь играли на цине в саду, не обращая внимания на холод, чтобы выразить свои чувства Его Величеству!

У Е Цин по спине пробежали мурашки. Ай, как же изысканно! Даже в ссоре изливать свои чувства через музыку.

А… музыка?

В оригинальном романе оба главных героя были искусными музыкантами. В свободное время они часто играли на цине и флейте вместе, даже могли передавать друг другу сообщения через мелодии.

Главный герой, подготовив всё во дворце, перед тайной встречей с героиней играл на флейте, сообщая ей о своих планах. Героиня, беспокоясь за его безопасность, всю ночь играла на цине, умоляя его не рисковать и быстрее покинуть дворец. Но главный герой не мог отказаться от своих планов и на следующий день пробрался в покои Су Жу И, где они со слезами встретились.

Е Цин вздрогнула. Если ничего неожиданного не произойдет, сегодня Гу Линь Юань встретится с Су Жу И. Её взгляд стал ещё более настороженным.

Услышав слова той служанки, лицо Су Жу И мгновенно изменилось. Её взгляд стал злым, словно она готова была съесть кого-то. Она резко крикнула:

— Почему ты так болтлива!

Служанка, не понимая, почему госпожа вдруг так разозлилась, испуганно сжалась.

Сяо Цзюэ, как всегда, смотрел с насмешливым выражением, словно не слыша разговора позади. Вместо этого он взял Е Цин за руку и повёл её к выходу.

— Почему вы всегда так задумчивы?

Е Цин почувствовала себя растерянной. Казалось, она уже совершенно не понимает, что происходит.

Поведение пса-императора было странным. Разве Су Жу И не была его любимой? Почему она вдруг стала для него незначительной, как пятно крови на стене от раздавленного комара?

Даже сидя в императорском паланкине, мысли Е Цин были беспорядочными.

Она украдкой взглянула на Сяо Цзюэ.

Император, который, казалось, дремал, внезапно открыл глаза и поймал её взгляд.

— У императрицы есть что сказать? — спросил он спокойно.

Е Цин, опасаясь, что вокруг их слушают слуги, решила задать вопрос осторожно:

— Ваше Величество, вы поссорились с сестрой Су?

Лицо Сяо Цзюэ осталось бесстрастным, и он сухо ответил:

— Императрица слишком много думает.

Е Цин: «…»

Разговаривать с этим императором, действительно тяжело… не успеешь сказать и трех слов, как уже сердечный приступ.

Когда паланкин двинулся в путь, они больше не обменялись ни словом. На полпути Е Цин вдруг громко чихнула, и одна из её золотых шпилек выпала из причёски, упав прямо к ногам Сяо Цзюэ.

Император бросил на неё косой взгляд.

Е Цин сидела прямо, делая вид, что ничего не произошло.

Но неожиданно Сяо Цзюэ поднял шпильку и протянул её:

— Императрица уронила шпильку.

Е Цин:

— …Благодарю, Ваше Величество.

Этот парень действительно так любит смотреть на её смущенное лицо?

Сяо Цзюэ посмотрел на неё загадочно и вдруг сказал:

— Императрица сделала что-то плохое, что заставило её чихнуть?

Сердце Е Цин забилось быстрее, но на лице её было полное спокойствие:

— Ваше Величество, вы действительно умеете шутить.

Её план только начинал реализовываться. Неужели пёс-император уже разгадал его?

Скрывая своё беспокойство, Е Цин украдкой посмотрела на Сяо Цзюэ. Но он снова закрыл глаза и, казалось, задремал.

*

Наложница Ян, получив пощёчину от Е Цин, вышла из дворца Чжаоян, кипя от злости, и была готова убить кого-нибудь, чтобы выплеснуть гнев.

— Её отец всего лишь тупица, поднявшийся по родственным связям до третьего ранга. И она осмелилась дать мне пощёчину!

— Если бы не эта старая ведьма из дворца Чаншоу, она бы даже на порог дворца не попала!

Наложница Ян, привыкшая к вседозволенности и грубым высказываниям, ругалась, не думая, что говорит.

Её старшая служанка, сильно напуганная, со слезами на глазах попыталась унять её:

— Госпожа, если есть обида, давайте поговорим об этом в покоях. Здесь, пожалуйста, говорите поменьше…

Бац…

Наложница Ян, будучи вне себя, отвесила служанке пощёчину и злобно сказала:

— Ты кто такая, чтобы учить меня?!

Служанка, держась за лицо, всхлипывала:

— Рабыня не смеет…

Наложница Ян холодно фыркнула и пошла дальше. Впереди был перекрёсток, и, подойдя ближе, она услышала, как две дворцовые служанки говорят о ней.

— Ты не знаешь, какой наглой была наложница Ян, но после пощёчины от императрицы она даже не пикнула.

— Она просто глупая, позволила наложнице Су использовать себя как пешку и не поняла этого.

— Точно, ведь это была служанка наложницы Су, которую император отправил в Холодный дворец. Почему она поспешила помочь наложнице Су?

— Император всегда благоволил наложнице Су. Теперь у них просто ссора. Разве в прошлом году наложница Ян не получила большой плащ из рыжей лисы? Такая гордая была. А потом увидела, что у наложницы Су есть плащ из белой лисы, и прямо на месте выплеснула на неё чай. Император запретил наложнице Ян выходить из дворца на полмесяца. Чтобы загладить вину дочери, министр Ян подарил наложнице Су белую лисицу, присланную в качестве дани с северных земель.

Наложница Ян заскрежетала зубами от ярости и крикнула:

— Кто это сплетничает?!

Две служанки, убирающие двор, только тогда заметили её. Увидев наложницу Ян, они тут же упали на колени:

— Помилуйте нас, наложница Ян!

Наложница Ян тут же влепила пощёчину каждой и закричала:

— Эта мерзавка Су не стоит того, чтобы мой отец её ублажал! Что за глупость!

Она обернулась к своим слугам:

— Наказать этих негодяек! Дайте им по пятьдесят пощечин!

Оставив двух евнухов выполнять приказ, наложница Ян вместе со своими людьми отправилась во дворец Юнхэ.

*

Дворец Юнхэ

Су Жу И недолго простояла на коленях во дворце Чжаоян. Как только император и императрица ушли, Ань Фу подошёл и вежливо уговорил её вернуться во дворец Юнхэ.

— Императрица слишком несправедлива! Она нарочно устроила так, чтобы унизить госпожу перед всеми наложницами!

Вернувшись в свой дворец, служанка Су Жу И, Мин Лю, начала возмущаться. Вспоминая взгляды слуг из дворца Чжаоян, она до сих пор чувствовала стыд.

Глядя на свою госпожу, чья хрупкость была ещё более изящной, чем Си Ши*, Мин Лю с жалостью сказала:

— Госпожа, пожалуйста, не злитесь на императора. Стоит вам только уступить, и он снова будет слушать вас во всём.

*П.п. Си Ши — одна из четырех красавиц древнего Китая, была известна своей невероятной красотой, настолько, что даже когда она болела, казалась такой грациозной и привлекательной, что это ещё больше усиливало её очарование.

Три дня назад из дворца императрицы прислали евнуха, заявив, что он не донёс нужное сообщение, из-за чего наложнице Су пришлось долго стоять на коленях перед дворцом Чжаоян.

Мин Лю была уверена, что этот евнух — лишь пешка, подставленная императрицей!

Более того, едва они заговорили о наказании евнуха, как его тут же отравили. И самое главное, отравителя поймали во дворце Чжаоян. Разве это не очевидное доказательство вины императрицы?

Император лично пошёл ловить убийцу и случайно обнаружил, что императрица заболела.

После того случая наложница Су и император поссорились, и он больше не навещал её во дворце Юнхэ. На следующий день Мин Цуй была отправлена служить в Холодный дворец.

Мин Лю была уверена, что это был план императрицы! Но её госпожа, упрямая по натуре, не хотела уступать императору, из-за чего дворец Чжаоян одержал верх.

Су Жу И оттолкнула руку Мин Лю, пытавшуюся поддержать её, и с бледным лицом холодно усмехнулась:

— Что ты вообще знаешь?

Мин Лю от этой усмешки пробрал мороз. Она замерла, боясь сделать ещё один шаг.

Она поступила на службу после того, как Су Жу И вошла во дворец, и, хотя она старалась изо всех сил, наложница Су больше ценила Мин Цуй, потому что та была её служанкой ещё с тех времён, когда жила за пределами дворца. Это вызывало у Мин Лю зависть.

Теперь, когда Мин Цуй отправили в Холодный дворец, Мин Лю казалась огорчённой, но в глубине души она была очень счастлива. Теперь она была старшей служанкой во дворце Юнхэ.

Когда она увидела, как её госпожа, пошатываясь, направляется в свои покои, она наконец решилась снова подойти и помочь ей.

Когда они уже почти подошли к двери, наложница Су вдруг закричала:

— Уходите! Все уходите! Без моего приказа не входить!

— Госпожа, у вас ещё жар! Позвольте, я позову лекаря, чтобы он осмотрел вас, — предложила Мин Лю.

— В этом нет необходимости. Я устала и хочу немного отдохнуть, — ответила наложница Су тоном, не терпящим возражений.

Хотя Мин Лю показалось это странным, она почтительно поклонилась и вышла.

Су Жу И, дрожащими руками, наконец толкнула дверь и вошла.

Почти сразу же дверь за ней с грохотом захлопнулась.

Сердце Су Жу И дрогнуло.

— Ты всё-таки пришёл…

Дворец Чаншоу.

Е Цин считала, что императрица-мать должна быть седовласой и величественной старушкой, но оказалось, что она — красивая и благородная женщина.

Всё сходилось: женщины в древности выходили замуж в пятнадцать-шестнадцать лет, а императрице-матери ещё не исполнилось сорока. Благодаря хорошему уходу за собой она выглядела моложаво, но в её чертах сквозила строгая и сильная натура.

Е Цин вместе с Сяо Цзюэ поклонилась императрице-матери.

С тех пор как они поженились, императрица-мать впервые увидела их вместе в её дворце. Она была довольна и с улыбкой велела служанкам усадить их.

— Император всё время занят государственными делами и редко бывает у меня, — с улыбкой заметила императрица-мать.

— Государственные дела важны, но и о сыновней почтительности нельзя забывать, — ответил Сяо Цзюэ.

— Послушай, даже император пытается развеселить такую старуху, как я, — сказала императрица-мать с улыбкой, обернувшись к Е Цин.

— Матушка, вы так молоды и прекрасны, что я не вижу в вас ни капли старости, — Е Цин тут же поспешила осыпать её комплиментами.

Императрица-мать была для неё самой надёжной опорой в этом дворце. Она знала, что стоит держаться за неё крепко!

— Ну что за день сегодня! Все будто мёдом намазались, — отозвалась императрица-мать, хотя улыбка не сходила с её лица.

Обедать остались во дворце императрицы-матери. Во время трапезы та заговорила о наследниках.

— Император, тебе уже немало лет. В твои годы у покойного императора подрастало уже несколько детей, — вздохнула она. — Вам двоим пора бы уже подарить мне внуков.

Как мы дошли до этой щекотливой темы? Этот вопрос заставил Е Цин чувствовать себя неловко. Она, низко опустив голову, принялась возить палочками по рису в тарелке, стараясь не привлекать внимания.

На этот вопрос может ответить только Сяо Цзюэ.

Слегка нахмурив брови, он ответил:

— Матушка, в настоящее время императорский двор ещё нестабилен. Ваш сын считает, что сейчас нужно сосредоточиться на государственных делах.

— Разве потомки императорской семьи не связаны с императорским двором? — строго возразила императрица-мать. — Не оправдывайся передо мной этими пустыми доводами.

Сяо Цзюэ сжал губы и промолчал.

Вдруг Е Цин осенило, и она вставила:

— Матушка, это не вина Его Величества. Всё дело во мне, в последнее время я была больна и не смогла правильно организовать ночные посещения наложниц.

Императрица-мать хотела внуков, но Е Цин знала, что появления детей от пса-императора пока не предвидится.

Её слова не были в защиту пса-императора. В конце концов, без её участия он не мог завести ребёнка, и это всё равно бы привело к обвинениям в её сторону как императрицы лишь номинально.

Сказав это, она избежит чрезмерной критики со стороны императрицы-матери и сможет повысить свою репутацию перед псом-императором, ведь именно он является главным в императорском дворце.

После этих слов Сяо Цзюэ бросил на неё взгляд, в котором промелькнуло удивление.

Императрица-мать тяжело вздохнула:

— Не надо защищать императора. Я хоть уже и не вмешиваюсь в дела, но глаза и уши у меня всё ещё на месте. Хорошо знаю, в какие покои он ходил последние полгода с момента отбора наложниц.

Из-за этой темы за столом почти никто не ел, кроме самой Е Цин, которая пыталась сохранить видимость спокойствия.

Неловкую атмосферу прервал Ань Фу, вбежавший в зал в явной панике:

— Ваше Величество, случилась беда! Наложницы Ян и Су подрались!

Императрица-мать, за всю свою жизнь никогда не слышавшая о драках среди наложниц, гневно воскликнула, опередив императора:

— Это просто возмутительно! Они, будучи наложницами высшего ранга, совсем забыли о приличиях!

Е Цин не проронила ни слова, но её ладони взмокли от пота.

Она прекрасно знала, что дворцовые служанки, спровоцировавшие наложницу Ян, были подосланы ею.

Е Цин считала, что ничего не сделала, чтобы заслужить вражду наложницы Ян и наложницы Су, но те раз за разом пытались навредить ей. Наложница Ян и наложница Су давно ненавидели друг друга, и Е Цин лишь добавила масла в огонь.

С таким взрывным характером наложница Ян наверняка ринулась во дворец Юнхэ наложницы Су, чтобы разобраться. Если бы она застала наложницу Су с Гу Линь Юанем, она бы сделала всё, чтобы их отношения стали известны всем. В этом случае у Гу Линь Юаня остался бы только один выход — похитить наложницу Ян и шантажировать пса-императора, чтобы покинуть дворец.

Отец наложницы Ян был первым министром и обладал значительной властью. Похищение наложницы Ян заставило бы Сяо Цзюэ уступить и позволить влюблённым покинуть дворец.

Гнев пса-императора впоследствии бы обрушился на наложницу Ян, а Е Цин оказалась бы в безопасности и отомстила за прошлые обиды. Просто идеально!

У Е Цин был отличный план, однако реальность явно не соответствовала её ожиданиям. Она почувствовала себя немного неуверенно, когда встретила взгляд Сяо Цзюэ, полный насмешки и скрытого интереса.

Этот пёс- император, неужели он действительно что-то знает?

Е Цин, сохраняя видимость спокойствия, приветливо улыбнулась Сяо Цзюэ. Она выглядела уверенной, хотя внутри всё сжималось от страха.

В глазах Сяо Цзюэ промелькнуло ещё больше любопытства.

Императрица-мать приказала позвать наложниц Ян и Су.

Когда они вошли в зал, обе выглядели крайне неопрятно. Украшенные золотом и нефритом волосы наложницы Ян были растрёпаны, одежда разорвана. Су Жу И оказалась в ещё худшем состоянии, её волосы были распущены, на лбу виднелась кровь, лицо в слезах, и она вся дрожала, вызывая жалость.

Императрица-мать с гневом ударила по столу:

— Вы только посмотрите на себя! Где же здесь хоть капля достоинства императорской наложницы!

Су Жу И обычно просто плачет и молчит, намекая на свои обиды. Но сегодня она, вероятно, действительно пострадала и громко выкрикнула, плача:

— Прошу императрицу-мать восстановить справедливость! Наложница Ян без причины ворвалась в мой дворец, избила меня и даже хотела изуродовать моё лицо…

Когда покойный император выехал с инспекцией на юг, он привёз из Янчжоу худую наложницу. Та женщина была хитрой и умела мастерски играть на мужском сострадании, изображая слабость. Императрица-мать часто страдала от её козней и с тех пор презирала «бумажных красавиц», которые вечно пользовались подобной тактикой.

Су Жу И никогда не удостаивалась доброго взгляда со стороны императрицы-матери из-за своего хрупкого облика.

К тому же рядом с императрицей-матерью её красота, казалось, теряла своё сияние.

Императрица-мать лишь бросила холодный взгляд на Су Жу И и обратилась к наложнице Ян:

— То, что говорит наложница Су, правда?

Наложница Ян, обладая крепким телосложением, в начале драки доминировала. Но вдруг её суставы начали болеть, как будто что-то ударило по ним, и она не могла двигаться. Обычно она любила раздавать пощёчины, но Су Жу И, воспользовавшись её слабостью, вцепилась ей в руки и бока.

Эти места нельзя было показать на публике, но боль заставила глаза наложницы Ян наполниться слезами. Однако её способность выкручиваться не знала границ:

— Императрица-мать, будьте милостивы! Всё началось с того, что наложница Су оскорбила моего отца, который служит Его Величеству и Ханьлинь, не щадя себя. Я не смогла сдержать гнев, поэтому между нами завязалась драка.

— Ты клевещешь! — вскричала Су Жу И, буквально содрогаясь от ярости.

— Ты смеешь говорить, но не хочешь отвечать за свои слова!

Наложницы вновь начали ругаться и уже чуть было не подрались снова.

Императрица-мать резко осадила их:

— Довольно! Это позор! Обе возвращайтесь в свои покои и перепишите «Женская добродетель» по сто раз!

Наложница Ян знала, что была не права. Она не была уверена, сообщила ли Е Цин её слова императрице-матери. Особенно после того, как она позволила себе утренние оскорбления в адрес отца Е Цин. Боясь мести, она промолчала.

Су Жу И тоже не хотела продолжения конфликта, опасаясь, что Гу Линь Юань, спрятавшийся в её покоях, может раскрыть себя, что действительно создаст проблемы.

Обе женщины, потупив взгляд, покинули зал.

После их ухода императрица-мать обратилась к Сяо Цзюэ с упрёком:

— Посмотри на свой гарем! Во что он превратился?

Сяо Цзюэ бросил взгляд на Е Цин и ответил:

— Ваш сын приложит все усилия, чтобы навести порядок.

Е Цин не была уверена, что означал этот взгляд, но тут же поддержала разговор:

— Матушка, пожалуйста, успокойтесь. Это моя вина, я не смогла должным образом сдержать наложниц.

Императрица-мать осуждающе взглянула на Сяо Цзюэ:

— Императрица всюду защищает тебя, а ты не видишь её достоинств?

Почему снова обо мне? Е Цин внутренне вздохнула, но продолжила держать на лице безупречную улыбку.

— Матушка, вы совершенно правы, — ответил Сяо Цзюэ, ещё раз бросив взгляд на Е Цин. Его лисьи глаза с лукавым блеском заставили её насторожиться.

Сяо Цзюэ отправился заниматься делами в кабинет, а Е Цин осталась, чтобы побеседовать с императрицей-матерью.

— Недавно в твоем дворце случилась неприятность. Что произошло? — спросила императрица-мать, как только Сяо Цзюэ ушёл.

— Я была бесполезной и снова заболела, заставив матушку волноваться, — Е Цин не посмела упомянуть, что её отравил Гу Линь Юань.

Обвинение в покушении на жизнь императрицы повлекло бы тяжелое наказание для семьи Гу, а это было рискованно, ведь формально Гу Линь Юань считался мёртвым.

Е Цин мечтала лишь спокойно жить и ждать смерти, избегая лишних проблем. Провал сегодняшнего плана уже заставил её чувствовать себя некомфортно.

— Ты тоже хочешь обманывать меня, как это делает император? — холодно произнесла императрица-мать. — Если бы дело было лишь в твоей болезни, я бы не задавала этот вопрос!

Императрица-мать, мастер дворцовых интриг, была слишком опытной, чтобы её можно было одурачить несколькими словами.

Е Цин опустилась на колени:

— Тётушка, это всё моя вина. Я была отравлена давно, но даже не подозревала об этом.

Хотя яд, который ей дал Гу Линь Юань, был выведен, в её организме оставался другой яд. Е Цин не знала, откуда он взялся. Она решила воспользоваться моментом, чтобы озвучить это: императрица-мать, будучи старожилом дворца, наверняка лучше неё разбиралась в интригах.

— Отравлена! — голос императрицы-матери внезапно стал громче.

— Ах ты, ах ты! Сколько лет ты под моим крылом, а всё ещё не можешь позаботиться о себе! — в её голосе звучали одновременно боль и упрёк. — Поднимайся скорее.

Момо Фан, что находилась рядом с императрицей-матерью, помогла Е Цин встать.

Императрица-мать продолжила ругать её:

— Такое важное дело, и ты даже не подумала рассказать мне! Если бы с тобой что-то случилось... Ах...

Она не стала договаривать, лишь перебирала чётки и читала мантры.

Е Цин тихо сказала:

— Всё это из-за меня, я просто боялась, что матушка начнёт волноваться.

Императрица-мать вздохнула:

— Это я недосмотрела. Твоя кормилица ушла рано, а ты была ещё ребёнком. Ты не видела многих интриг, и рядом с тобой не оказалось опытной момо, чтобы помочь справляться с этими демонами. Момо Фан служит мне уже много лет, она опытный человек во дворце. Даже самые хитрые интриганы при её виде теряют свою маску. Я отправлю её в твой дворец, чтобы она помогала тебе.

— Момо Фан привыкла служить тётушке, а тётушка привыкла к её заботе. Лучше пусть она останется с вами, — ответила Е Цин.

Императрица-мать была человеком одиноким. Она с трудом пережила смерть предыдущего императора. Если забрать у неё момо Фан, у неё, возможно, не останется никого, с кем можно было бы поговорить по душам.

— У меня достаточно людей для присмотра, — вздохнула императрица-мать. — Когда момо Фан будет с тобой, я буду спокойна. Цин-эр, если в этом поколении семья Е так и не поднимется тогда действительно наступит закат семьи.

— Ты дочь семьи Е. Пока я жива, я могу тебя защищать. Но если я отправлюсь вслед за покойным императором, как ты сможешь выстоять в этом дворце без сильного семейного влияния за спиной?

— Я видела, как ты росла. Всё, что я говорю — для твоего же блага. Женщины в гареме, если у них нет сыновей, подобны ряске без корней*.

*П.п. Ряска — традиционный образ в китайской литературе, символизирующий одинокого человека без опоры и родного дома, которого несут волны судьбы.

Предки семьи Е были государственными служащими, но в поколении отца Е Цин не появилось ни одного выдающегося таланта. Семья держалась на плаву лишь благодаря связи с императрицей-матерью.

Если она хочет жить счастливо во дворце, не будучи фавориткой, ей придется положиться на поддержку своей семьи, если она потеряет покровительство императрицы-матери.

Если семья императрицы станет слишком могущественной, император начнет их подозревать. Но если они окажутся слишком слабыми, они не смогут быть для него полезными.

— Я приму к сведению наставления матери, — Е Цин поняла, что даже жизнь «соленой рыбы» была нелёгкой.

— Твоя мать подала прошение прийти в гости через несколько дней. Она не всегда понимает, что можно говорить, а что нет. Ты уже стала императрицей, так что должна сама понимать, какие слова стоит пропускать мимо ушей, — наставляла её императрица-мать.

Е Цин кивнула.

В воспоминаниях прежней императрицы она росла во дворце и не была близка с биологической матерью.

Время ещё позволяло, и Е Цин обсудила с императрицей-матерью несколько буддийских сутр, прежде чем вернуться.

Первоначальная императрица выросла рядом с императрицей-матерью, которая придерживалась поста и молилась Будде. Она впитала это окружение и хорошо понимала буддистские сутры.

Вернувшись во дворец Чжаоян, Е Цин отправила людей во дворец Юнхэ, чтобы разведать новости.

Гу Линь Юань получил такую прекрасную возможность и не покинул дворец? Е Цин не могла этого понять.

Момо Фан, тем временем, распекла слуг дворца Чжаоян и расспросила их о привычках Е Цин.

После тщательной проверки ничего подозрительного не нашлось.

Е Цин сидела на мягкой кушетке, наблюдая за персидской кошкой, которая играла с ярким шариком с бубенчиком на полу.

Кошка боялась незнакомцев, и когда момо Фан подошла ближе, она мигом бросилась в другой конец комнаты.

Но из-за того, что она бежала слишком быстро и была слишком круглой, она не успела повернуть и с грохотом врезалась в курильницу для благовоний.

Она, ошеломленная, поднялась, посмотрела на курильницу, потом на Е Цин, выглядя при этом одновременно глупо и жалко.

Е Цин не смогла удержаться от улыбки:

— Фань Туань, иди сюда скорее.

Персидская кошка осторожно посмотрела на момо Фан, обогнула её и подбежал к кушетке. Затем она прыгнула на колени к Е Цин.

Момо Фан, осмотрев курильницу в углу комнаты, нахмурилась:

— Госпожа, вы любите жечь благовония?

Служанка Цзы Чжу поспешно ответила:

— Раньше госпожа плохо спала и использовала успокаивающие благовония. Но после того, как она серьёзно заболела, благовония больше не зажигали.

Момо Фан бросила на Цзы Чжу сердитый взгляд:

— Почему ты не рассказала раньше такую важную новость?

Цзы Чжу, опустив голову, не смела сказать ни слова. Она знала, что момо Фан славилась своей строгостью. Она уже сталкивалась с этим, когда работала во дворце Чаншоу. Кроме того, тот факт, что она не сообщила об этом, действительно был её упущением.

— Во дворце Чжаоян много дел, а Цзы Чжу ещё молода. В будущем мне придётся во многом положиться на момо Фан, — сказала Е Цин, одновременно восхваляя момо Фан и защищая Цзы Чжу.

— Ваше Величество, вы слишком добры, — ответила момо Фан, смягчив тон. — Старуха вроде меня, раз попала во дворец Чжаоян, будет заботиться прежде всего о вашей безопасности.

Затем она обратилась к Цзы Чжу:

— Есть ли где-нибудь оставшаяся зола от благовоний?

— Золу убирают каждый день, так что сейчас её нет. К тому же ранее лекарь проверял благовония и сказал, что с ними всё в порядке, — ответила Цзы Чжу.

Момо Фан ничего не ответила, но велела принести чистую ткань и мягкую щётку.

Взяв щётку, она начала аккуратно вычищать остатки золы из всех щелей курильницы, собирая её на ткань.

Когда всё было готово, момо Фан сказала:

— Ваше Величество, пошлите кого-нибудь, чтобы пригласить надежного императорского лекаря.

Е Цин приказала Цзы Чжу отправиться за лекарем Ли, тем самым, который ранее обнаружил яд в её организме.

Лекарь Ли прибыл во дворец Чжаоян со своей аптечкой. Он понюхал золу, собранную момо Фан, и его лицо стало серьёзным. Затем он осторожно взял немного золы, попробовал её на вкус и тут же выплюнул, начав полоскать рот чаем.

Е Цин наблюдала за ним с удивлением и тревогой, ощущая, как учащается её дыхание.

— Ваше Величество, в этих остатках есть не только успокаивающие благовония, но и трава Манчжун! — сказал придворный лекарь Ли с таинственным выражением.

Е Цин и момо Фан обменялись взглядами. Последняя спросила:

— Что это за трава Манчжун?

Лекарь Ли объяснил:

— Трава Манчжун — это ядовитое растение. Его запах и свойства схожи с успокаивающими благовониями, но действует оно путём паралича нервов. Длительное использование приводит к накоплению токсинов в организме, что может угрожать жизни!

Цзы Чжу и момо Фан ахнули, а Цзы Чжу чуть не расплакалась:

— Как же теперь быть с нашей госпожой?

— Ранее я обследовал пульс Её Величества, и болезнь удалось выявить на ранней стадии. Уровень отравления невелик. Я не знал, какой именно яд проник в организм, поэтому выписал мягкое средство. Теперь, зная, что это трава Манчжун, я смогу назначить точное лечение, и выздоровление ускорится, — заверил лекарь Ли.

Эти слова немного успокоили Цзы Чжу и момо Фан.

Поблагодарив лекаря, Е Цин деликатно попросила его сохранить всё в тайне.

— Можете не беспокоиться, Ваше Величество. Это всего лишь лёгкое беспокойство, ничего серьёзного, — лекарь Ли, понимавший, насколько опасно разглашать подобные вещи во дворце, сразу заверил её, что ничего не скажет.

Его ответ был умным. Е Цин велела Цзы Чжу передать лекарю мешочек с золотом и сопроводить его из дворца.

Когда лекарь ушёл, момо Фан спросила с мрачным выражением лица:

— Кто обычно отвечает за благовония?

— Это Юй Чжу. Ранее она была подчинённой Лю Си, но несколько дней назад её отправили в прачечную, — ответила Цзы Чжу.

— Немедленно приведи её сюда, — приказала момо Фан.

Цзы Чжу, понимая, что дело серьёзное, кивнула и лично отправилась за Юй Чжу.

Когда она ушла, момо Фан повернулась к Е Цин и сказала:

— Ваше Величество, простите за дерзость. Вы правильно поступили, отослав неверных слуг, но это было неразумно. Ведь вы до сих пор не знаете, кто ваш настоящий враг. Убрав его приспешников, вы лишь устранили видимую угрозу, но не смогли предотвратить их следующих шагов.

— Ты абсолютно права, момо, — согласилась Е Цин, мысленно вздыхая. Пожилые люди в императорском дворце способны всё что угодно увидеть насквозь.

Через некоторое время Цзы Чжу вернулась с очень мрачным выражением лица:

— Госпожа, Юй Чжу мертва.

Е Цин и момо Фан немедленно изменились в лицах.

— Когда это произошло? — спросила Е Цин.

— Говорят, прошлой ночью. Встав, чтобы справить нужду, Юй Чжу упала в пруд, где полоскали белье. А утром её нашли уже белой как снег, — ответила Цзы Чжу, до сих пор испытывая дрожь от увиденного тела Юй Чжу.

— Ты уверена, что это Юй Чжу? — уточнила момо Фан.

Цзы Чжу энергично кивнула:

— Я лично видела, это была точно она.

Только что найденная ниточка вновь оборвалась.

Кто бы ни стоял за этим, он оказался гораздо хитрее, чем представляла себе Е Цин.

Она вдруг почувствовала, что дворец действительно место, которое пожирает людей.

Момо Фан, видимо, заметила её мрачные мысли, поэтому утешила:

— Госпожа, не беспокойтесь. Если это «маленький бес», то рано или поздно он себя раскроет.

Е Цин кивнула, но тяжесть на душе не уходила.

Почему так трудно быть соленой рыбой, которая живет тихой жизнью и ждет смерти?

Из-за этого инцидента дворец Чжаоян накрыли темные тучи, но эти тучи полностью рассеялись, когда вечером прибыл евнух Ань Фу.

Вернее, его прибытие вызвало радость у Цзы Чжу и других слуг дворца Чжаоян, в то время как Е Цин была окутана унынием.

Ань Фу принес устное распоряжение о том, что император пожелал видеть её в своей опочивальне.

Лицо Е Цин стало черным, как дно горшка. Этот пёс-император не должен поступать так коварно с благодетелем!

Она только утром защищала его перед императрицей-матерью, и вот так он отплатил ей?

Момо Фан, обычно строгая, тоже не смогла сдержать улыбку.

Слуги во всем дворце Чжаоян стали такими энергичными, словно им ввели куриную кровь. Все так и порхали с улыбками на лицах.

Е Цин была отправлена Цзы Чжу в ванну, где её купали в теплой воде с молоком, а после купания нанесли ароматный крем.

Она почувствовала себя куском жирного мяса, тщательно вымытым перед жаркой, и нервничала.

Момо Фан, будучи пожилым работником дворца, заметила, что у Е Цин всё ещё остались детские черты на лице. Она пожалела её и приказала нескольким служанкам сделать массаж, чтобы расслабить мышцы и успокоить нервы.

Е Цин уже была смущена. После того как несколько служанок сделали ей массаж по указанию момо Фан и ушли... Момо Фан напомнила ей о некоторых вещах, на которые следует обращать внимание во время секса.

Хотя в душе она была современной молодой женщиной, Е Цин, которая была одинока более двадцати лет, всё равно сильно покраснела.

Даже в этот момент она всё ещё пыталась найти повод, чтобы избежать встречи:

— Момо, кажется, у меня скоро начнутся женские дни, — слабо возразила она.

Момо Фан ответила:

— Госпожа, не волнуйтесь. Я посмотрела записи Цзы Чжу. До этих дней ещё около десяти дней.

Е Цин молча вздохнула, порылась в своей шкатулке с украшениями и нашла особенно острую шпильку и воткнула её в волосы.

Хотя пёс-император выглядит как человек, если в тот момент она всё ещё будет чувствовать отвращение, в худшем случае они умрут вместе.

Е Цин, словно ожидая падения в кипящее масло, сидела на иголках, пока луна не поднялась высоко в небо.

Роскошный паланкин с шестнадцатью носильщиками, украшенный двумя красными фонарями, остановился у ворот дворца Чжаоян. Это был символ приглашения на ночь с императором.

По дворцовым правилам, в первый раз, когда наложница ночует с императором, она должна идти в его опочивальню во дворец Чжаодэ. Главные наложницы ехали в паланкине, который несли четверо человек, а те, кто был ниже их по положению, ехали в маленьком паланкине, который несли двое.

Императрица является матерью страны и не обязана следовать этому правилу.

Именно из-за этой чести многие наложницы стремятся занять место императрицы, несмотря ни на что.

Ань Фу лично пришел за Е Цин, проявляя крайнюю почтительность:

— На границе неспокойно, государственные дела требуют времени. Его величество действительно не мог выделить время, чтобы приехать, но специально повелел мне доставить императрицу во дворец Чжаодэ.

Весенний ветер был прохладным, а наряд, выбранный для неё Цзы Чжу и момо Фан, был хоть и красивым, но недостаточно теплым.

Закутавшись в теплую накидку, Е Цин, под одобрительные взгляды служанок, дрожа от холода, уселась в паланкин.

Момо Фан, понимая важность момента, сунула Ань Фу набитый кошель:

— Благодарю вас, евнух Ань.

— Это моя обязанность, — ответил Ань Фу, отказываясь принять подарок. Он и момо Фан когда-то вместе служили императрице-матери. В те годы момо Фан часто наставляла его, позже он последовал за императором. Хотя они с момо Фан и стали реже общаться, их дружба сохранилась.

Короткая поездка в паланкине была удивительно гладкой. Прежде чем она успела что-либо осознать, они уже прибыли во дворец Чжаодэ.

Младшая служанка проводила её до внутренних покоев, но остановилась у двери:

— Опочивальня императора — место, куда нам вход запрещен. Ваше Величество, может войти сама, — почтительно сказала служанка.

Служанкам нельзя входить в покои?

Е Цин поинтересовалась:

— Тогда кто прислуживает Его Величеству в повседневной жизни?

— Отвечаю императрице, Его Величеству прислуживают евнух Хэ Шунь и несколько младших евнухов, — ответила младшая служанка.

Этот ответ удивил Е Цин.

Она отпустила служанку и вошла в опочивальню одна. Покои императора оказались далеко не такими роскошными, как она ожидала. Взгляд сразу упал на большую кровать и низкий столик. На столике лежала тарелка с закусками, а за ним была стена книжных полок, заполненных книгами.

У пса-императора ведь есть императорский кабинет, зачем ещё и здесь хранить столько книг?

Е Цин было интересно, но она боялась, что Сяо Цзюэ вот-вот войдёт, поэтому не осмелилась подойти и посмотреть.

Она осторожно села на край кровати, чувствуя себя как новобрачная. Но, присев, она поняла, что кровать очень жесткая и совсем неудобная.

Пёс-император не будет же сам себя так мучить, верно?

Прошло полчаса, в течение которых она сидела, терпеливо ожидая. Полчаса в древние времена были эквивалентны одному часу в наше время. Она просто почувствовала боль в шее.

Е Цин слегка повернула голову и посмотрела в сторону двери. Снаружи было тихо, и не было никаких признаков того, что кто-то собирается войти.

Ещё примерно четверть часа она сидела, её шея и спина затекли, а желудок громко урчал от голода.

Из-за нервов она почти не ужинала, а момо Фан, боясь, что ей ночью понадобится вставать, запретила пить много воды.

Быть императрицей и так мучиться, и дойти до такого жалкого состояния, Е Цин чувствовала, что её судьба действительно печальна.

Её взгляд жадно остановился на тарелке с закусками. Ну что ж, если съесть одну штучку, никто, вероятно, не заметит, верно?

Голод победил здравый смысл. Е Цин потянулась за закуской.

Сначала одну штуку, потом вторую... В конце концов, Е Цин нашла на книжной полке книгу и начала читать её, одновременно поедая закуски.

Большинство книг на этих полках были о способах управления страной, а также несколько редких экземпляров книг по военному искусству.

Е Цин признала, что её интересы не так высоки и изысканны, поэтому выбрала книгу по неофициальной истории и читала её с увлечением.

Последствием чтения книги и одновременного поедания закусок стало то, что Е Цин съела всё, даже не заметив этого.

Она взглянула на тарелку, на которой остались только крошки, и подумала, что управляющий дворцом Чжаодэ не слишком предусмотрителен.

Всего одна маленькая тарелочка, на которой так мало еды, что ей бы хватило лишь на перекус. Если бы пёс-император был голоден, ему и близко не хватило бы, чтобы наесться!

Е Цин смотрела на пустую тарелку, которая ей сильно мозолила глаза, и хотела найти место, чтобы её спрятать. Но хотя тарелка и была маленькой, на самом деле спрятать её было негде.

Если завтра утром младшие евнухи найдут эту тарелку при уборке, из тех, кто оставался здесь на ночь, будет только пёс-император и она, и тогда она потеряет всё своё достоинство.

Если просто оставить тарелку здесь, Е Цин сама чувствовала бы себя неловко, глядя на неё.

После долгих раздумий ей пришлось с высокомерным и холодным выражением лица выйти из опочивальни.

— Что угодно императрице? — спросила служанка у двери.

— Угощения Его Величества пришлись мне по вкусу. Пусть принесут ещё одну тарелку, — сказала Е Цин и, с высокомерным видом, вернулась в покои.

Вскоре младший евнух принес новую тарелку с закусками и унес старую.

Как и ожидалось от человека, служащего императору, увидев это, на лице младшего евнуха не отразилось ничего, кроме уважения.

Е Цин была очень довольна, считая, что слуги здесь настолько понимающие, что её поедание тарелки закусок не дойдёт до ушей пса-императора.

*

В это время в боковом зале дворца Чжаодэ император при свете лампы просматривал мемориалы.

Ань Фу, стоявший рядом, взглянул на небо и, вспомнив об императрице, которая ждала в опочивальне, осмелился сказать:

— Ваше Величество, уже полночь. Завтра будет утренняя аудиенция. Пора отдохнуть.

— Ситуация на границе требует срочных решений. Эти документы нельзя откладывать, — в глазах Сяо Цзюэ уже появились красные прожилки. Уставший, он потер лоб и приказал. — Ань Фу, принеси мне чашку крепкого чая.

— Это... — Ань Фу колебался снова и снова, но всё же напомнил: — Ваше Величество, вы забыли, что сегодня ночь, когда императрица должна спать с вами.

Рука императора застыла над бумагой. С явным интересом он спросил:

— Как дела у императрицы?

— Слуги говорят, что она просила принести ещё закусок. Больше ничего, — ответил Ань Фу.

— Закусок? — Сяо Цзюэ удивился этому ответу.

Он так долго не приходил. Эта женщина разве не должна была попытаться что-то узнать о нём?

Тск, эта женщина определённо привлекла его внимание.

Откладывая кисть с красными чернилами, Сяо Цзюэ сказал:

— Пойдем посмотрим.

Хотя это была всего одна фраза, Ань Фу уже засиял от радости.

*

Е Цин сидела на стуле, скрестив ноги, и держала в руках книгу неофициальной истории. Она была очень сонной, её голова клевала, как цыплёнок, клюющий зерно.

Сяо Цзюэ вошёл в покои, не позволив дворцовым слугам сообщить. Он застал такую картину, и на его лице мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка.

В этот момент книга выскользнула из рук Е Цин и упала на пол.

Звук сразу разбудил её. Увидев стоящего в дверях пса-императора, она так испугалась, что резко вскочила со стула.

Но из-за того, что ноги долго были скрещены, они онемели, и она рухнула на пол, чувствуя такую боль, что хотела свернуться в узел.

Черт, теперь я опозорилась, хуже некуда!

На лице Сяо Цзюэ появилось то самое выражение отвращения, которое Е Цин уже знала до боли хорошо. Он молча подошёл, заставил её вытянуть ноги и нажал на несколько акупунктурных точек.

Боль от онемения мгновенно утихла.

— Благодарю, Ваше Величество! — с неподдельной благодарностью произнесла она.

Она попыталась встать изящно, но увидела помятую книгу, на которой только что сидела, и всё её изящество улетучилось.

Пёс-император имел одну неоспоримую особенность, которую едва ли можно считать достоинством — он любил книги до безумия.

Видя, как лицо Сяо Цзюэ мгновенно омрачилось, Е Цин подняла книгу и попыталась разгладить её руками, но та всё равно не вернулась в прежний вид. Она осторожно предложила:

— Ваше Величество... Ваше Величество, мне очень нравится эта книга. Не могли бы вы подарить её мне, а я найду вам другой экземпляр?

Переводчику есть что сказать: Как думаете, что сделает император? Я уверенна, его действия вас удивят))

Лицо Сяо Цзюэ было мрачным, он молчал, а Е Цин чувствовала себя виноватой и ужасно неловкой.

Она понимала, что была не права, копалась в чужих вещах без разрешения. А ещё и села на книгу, смяв её… Ну не стыдоба ли?

Сяо Цзюэ долго и мрачно смотрел на неё, прежде чем наконец произнес:

— Раз уж императрице так нравится читать, эту книгу я ей дарю. Возвращать мне её не нужно. Я слышал, у императрицы красивый почерк, как раз сможете помочь мне с разбором некоторых мемориалов.

Е Цин: «!!!»

Этот пёс-император хочет сделать из неё ведьму, вмешивающуюся в политику!

Е Цин натянуто улыбнулась:

— Не стоит, пожалуй. Гарему не дозволено вмешиваться в государственные дела…

Сяо Цзюэ ответил:

— В поздние годы жизни у императора Гао-цзу часто болела голова, и все мемориалы за него разбирала наложница Дун, а император лишь вносил правки. Императрица столь образованна, я уверен, она тоже справится.

— Ваше Величество, вы преувеличиваете… Совсем преувеличиваете! — Е Цин улыбалась так, словно готова была заплакать.

В итоге пёс-император всё же заставил её работать.

Ань Фу думал, что император с супругой уже должны были отправиться ко сну, но внезапно увидел, как император, держа императрицу за руку, выходит из покоев. Веки у него нервно дернулись.

— Ваше Величество… это… — голос Ань Фу дрожал.

— Подай две чашки крепкого чая, — спокойно распорядился Сяо Цзюэ. — Императрица обеспокоена делами на границе, поэтому будет помогать мне с мемориалами.

В душе у Е Цин маленькая версия её самой тихонько плакала: «Это не я, я этого не делала, пёс-император, не говори чепуху!»

В этом династическом периоде к женщинам не относились чересчур строго, общественные устои напоминали эпоху Тан в её прежнем мире.

Хотя существовал запрет на вмешательство императорского гарема в политику, в истории всё же оставалась прекрасная история о наложнице Дун и императоре Гао-цзу.

Так что Ань Фу хоть и был удивлен, услышав, что императрица будет разбирать мемориалы вместе с императором, но в шок не впал.

Чтобы поскорее закончить и вернуться спать, Е Цин принялась за работу без лишних слов.

Она быстро пробежалась по датам подачи всех документов и разложила их по порядку. Те, что поступили раньше, она положила сверху на стопку, предназначенную для императора.

Это почти как помогать начальнику с организацией документов.

Сяо Цзюэ посмотрел на её действия, но ничего не сказал.

Выделив десяток более срочных мемориалов, оставшиеся Е Цин снова отсортировала по датам и провинциям согласно двойному методу сортировки.

Закончив, она сладко зевнула:

— Ваше Величество, я очень хочу спать…

Император, даже не подняв головы, продолжал просматривать мемориалы:

— На столе есть крепкий чай. Один глоток придаст вам энергии.

Е Цин: «…»

Она с трудом подавила желание выругаться.

— Но у меня больше нет работы! — сонно пробормотала она, еле-еле приоткрыв глаза. Вид у неё был очаровательно уставший.

Сяо Цзюэ взглянул на неё и увидев, какая она сонная, уже смягчился и хотел отправить её спать, но услышав её слова о том, что ей нечего делать, взглянул на кипу мемориалов перед собой. Его вредная натура взяла верх, и он приказал младшему евнуху, который стоял рядом:

— Принесите ещё один набор бумаги, кистей, чернил и тушечницу.

Через мгновение евнух почтительно поставил всё прямо перед Е Цин, которая уже собиралась прилечь и вздремнуть.

Она непонимающе посмотрела на Сяо Цзюэ.

— Императрица, помогите мне просмотреть мемориалы. Записывайте их краткое содержание, так я смогу разбирать их быстрее.

— …Я не умею.

Император лишь слегка улыбнулся:

— Ничего страшного, императрица может учиться постепенно.

Е Цин попыталась «притвориться мёртвой», но Сяо Цзюэ спокойно продолжал работу, не обращая на неё внимания.

Она наконец поняла. Этот пёс-император твёрдо намерен заставить её не спать!

С тяжким вздохом она взяла первый мемориал, прочитала его, а затем, мучительно подбирая слова, аккуратно записала суть на отдельный листочек и вложила его в мемориал.

Просмотрев несколько документов, она заметила, что пёс-император дает ей только малозначимые бумаги. По-настоящему важные военные дела он ей не доверяет.

Поняв, что перед ней лишь «низкого уровня» государственные дела, она стала меньше бояться.

Сяо Цзюэ изначально просто хотел подшутить над ней из-за своего вредного характера, но, увидев мемориалы с её записками, его глаза немного загорелись.

В нескольких фразах она умудрялась пересказать почти весь мемориал. Пусть в формулировках и были неточности, но для женщины, которая не сдавала государственных экзаменов, это было более чем достойно.

Однако вскоре император заметил, что она начала тянуть время.

— Императрица снова хочет спать? — спросил он.

Е Цин держала в одной руке кисть, а другой прижимала ладонь к животу и жалобно сказала:

— Я голодна…

Работа в ночное время действительно легко вызывает голод.

Сяо Цзюэ на секунду задумался, а затем распорядился:

— Пусть повара императорской кухни приготовят ночной перекус.

Позже, доедая большую свиную ножку, Е Цин ощутила абсолютное счастье.

Однако, потрудившись ещё около получаса, она начала то тут, то там что-то трогать и щупать.

— Императрица хочет ещё поесть? — оторвавшись от письма, спросил Сяо Цзюэ.

Е Цин покачала головой, выглядя совершенно несчастной.

Император бросил взгляд на небо, уже собираясь отпустить её в спальню, чтобы поспать, но тут услышал:

— Моя кошка осталась во дворце Чжаоян. Я скучаю по Фань Туань…

Сяо Цзюэ: «…»

Раз уж он заставил её бодрствовать большую часть ночи, отказать в таком скромном желании было бы несправедливо.

Однако если бы он позволил ей самой вернуться во дворец Чжаоян в столь поздний час, завтра в императорском дворце разнеслись бы всяческие сплетни. Поэтому он лишь бросил короткое распоряжение Ань Фу:

— Отправься во дворец Чжаоян и принеси кошку императрицы.

Когда посланцы из дворца Чжаодэ прибыли во дворец Чжаоян посреди ночи, слуги переполошились, решив, что случилось что-то серьезное. Узнав, что всего лишь нужно забрать кошку, момо Фан и Цзы Чжу почувствовали облегчение.

Цзы Чжу лично взяла персидскую кошку на руки и последовала за Ань Фу во дворец Чжаодэ.

Так как без вызова она не могла войти внутрь, Ань Фу поручил дворцовым слугам устроить её во внешнем зале, а сам с кошкой направился в кабинет.

Он только-только распахнул двери, собираясь доложить о своем прибытии, как заметил, что император поднес палец к губам, жестом приказывая молчать.

Ань Фу тут же замолчал и осторожно подошел ближе, держа в руках бамбуковую корзину с кошкой.

Лишь тогда он увидел, что Е Цин уже спала на маленьком столике.

Так как её щёчка покоилась на руке, не всегда заметная детская округлость лица теперь проявилась во всей красе, делая её черты особенно нежными и милыми. В её бровях всё ещё оставался намёк на детскую наивность, но красота лица уже расцветала.

Когда императрица-мать была молода, она была самой красивой женщиной в гареме. И как её родная племянница, Е Цин по праву унаследовала превосходные черты.

Возможно, из-за возраста её руки были не такими тонкими и изящными, как у других наложниц, а немного округлыми, отчего возникало непреодолимое желание взять их и слегка ущипнуть.

Красавиц во дворце всегда было предостаточно. Но тех, кто запоминался с первого взгляда, не так уж много. И Е Цин была именно из тех красавиц, которых можно запомнить с первого взгляда.

Ань Фу украдкой взглянул на императора и заметил, что тот тоже задумчиво смотрит на спящую императрицу. Сердце его наполнилось радостью, и он, едва заметно улыбнувшись, тихо сказал:

— Ваше Величество, я принес кошку императрицы.

Ань Фу видел, как император и императрица росли вместе, и прекрасно знал, что с самого детства сердце Е Цин целиком принадлежало Сяо Цзюэ.

Такое неподдельное чувство, другие наложницы не могли сравниться в этом.

Он искренне надеялся на счастье их двоих.

Император мельком взглянул на кошку и равнодушно сказал:

— Оставь её.

Ань Фу не успел даже полностью опустить корзину на пол, как персидская кошка, изящно выгнув спину, спрыгнула вниз.

Оказавшись в незнакомом месте, она тут же насторожилась, но почти сразу направилась к Е Цин и села рядом с ней, тревожно оглядываясь по сторонам. Глаза её блестели, придавая ей ещё более очаровательный вид.

Сяо Цзюэ беспокоился, что кошка начнет капризничать и разбудит императрицу, но неожиданно для него кошка, заметив, что хозяйка спит, даже не издала ни звука. Она лишь потерлась об неё, зевнула и уютно свернулась клубком у её ног.

Губы императора чуть дрогнули в слабой улыбке.

Эти двое, человек и кошка, действительно были похожи.

Ань Фу, заметив это, удалился вместе с евнухом, который прислуживал.

Император и императрица редко остаются наедине, поэтому слуги должны быть благоразумны и не стоять перед ними, мешая.

Эти его маленькие уловки, конечно, не ускользнули от взгляда Сяо Цзюэ, но тот решил не обращать внимания.

Пламя восьмиугольных дворцовых фонарей горело ярко.

Император тихо смотрел на спящую Е Цин и спустя долгое время произнес, словно обращаясь к самому себе:

— Ты такая глупая. За стенами дворца мир велик и необъятен. Разве нет там места, куда бы ты могла пойти? Зачем оставаться в этом холодном и опасном дворце?

Длинные ресницы Е Цин едва заметно дрогнули.

— Ваше Величество! Ваше Величество! — раздались приглушенные крики снаружи.

Сяо Цзюэ мельком взглянул на спящую Е Цин, но не стал спрашивать Ань Фу, в чем дело. Вместо этого он шагнул к дверям и негромко, но строго спросил:

— Что за шум?

Ань Фу, хотя и не хотел тревожить императора и императрицу, но это дело он не мог откладывать. С беспокойством на лице он сказал:

— Из дворца Юнхэ пришли вести о том, что наложница Су неожиданно начала кашлять кровью. Вызвали императорского лекаря, но её состояние ничуть не улучшилось… Боюсь, что наложница Су может быть на грани жизни и смерти.

Как только Сяо Цзюэ услышал это, его узкие глаза сверкнули холодным блеском. Он резко отстранил Ань Фу и стремительно направился к выходу.

Ань Фу тут же забыл обо всем остальном и, прихватив группу придворных служанок и евнухов, поспешил за императором.

А тем временем бедняжка Е Цин, забытая всеми, приподнялась, опираясь на онемевшие руки.

Окинув взглядом пустую комнату, она лениво зевнула.

Сначала она просто притворялась спящей, чтобы не работать, но потом действительно едва не задремала. Однако стоило псу-императору заговорить, как её дремота тут же улетучилась наполовину.

Она несколько раз прокрутила его слова в голове, но так и не поняла, что именно он имел в виду. Только одно было ясно — это точно не имело ничего общего с симпатией к ней.

А потом она услышала, что с наложницей Су случилась беда. Посмотрите на то, с какой тревогой пёс-император бросился прочь!

Е Цин дважды мысленно цокнула языком и вдруг осознала, зачем же он на самом деле позвал её на ночь.

Наверняка этот пёс-император поссорился с наложницей Су и решил вызвать у неё ревность. Только вот переиграл и довёл её до кровавого кашля.

Но даже после столь позднего зрелища сон всё равно оставался важнее.

Е Цин взглянула в сторону коридора. Конечно, сейчас здесь никого не было, можно было расслабиться и делать что угодно. Но без подушек и одеял ей как-то не хотелось себя мучить.

Прижав кошку к груди, она направилась в покои пса-императора, решив хотя бы там доспать до утра.

Едва выйдя из коридора, она столкнулась с придворной служанкой, охранявшей вход.

— Приветствую императрицу! Желаю Вашему Величеству счастья и здоровья! — служанка почтительно присела в поклоне.

— Не нужно формальностей, — сонно зевнула Е Цин и продолжила путь к спальне императора.

— Ваше Величество… — служанка нерешительно окликнула её. — Вы собираетесь отдыхать?

— Угу. Я немного устала, — снова зевнула Е Цин.

— Тогда, может быть, Ваше Величество согласится отдохнуть в заднем зале? — предложила служанка.

— В заднем зале? — переспросила Е Цин, не понимая, о чём идёт речь.

Словно боясь её гнева, служанка торопливо пояснила дрожащим голосом:

— В покои Его Величества нельзя входить без особого разрешения. Обычно наложницы, приглашённые на ночь, отдыхают в заднем зале. Ранее и наложница Су всегда останавливалась там.

Она пыталась польстить Е Цин, но явно не умела этого делать. Ведь кто станет сравнивать саму императрицу с любимой наложницей?

К счастью, Е Цин даже не придала этому значения. Её больше удивил сам факт.

Пёс-император так безумно любил Су Жу И, а в свои покои её не пускал, оставляя спать в заднем зале?

Тогда почему Ань Фу сразу привёл её в императорские покои? Что же он устроил на этот раз?

П.п. Как вам наказание от императора? В следующей главе он ещё больше "удивиться" от того какая странная императрица... Хэ... хэ...

Не сумев разобраться в причинах, Е Цин не стала ломать над этим голову.

Она ещё не успела дойти до заднего зала вместе с младшей служанкой, как навстречу ей с угодливой улыбкой вышел старший евнух дворца Чжаодэ — Хэ Шунь.

— Я как раз хотел пригласить Ваше Величество на ночлег в главный зал, а вы, оказывается, пришли сюда.

Этот евнух Хэ Шунь был приёмным сыном Ань Фу. Хотя у него и были такие связи, он сам по себе был умным и ловким, поэтому и смог закрепиться при дворце Чжаодэ.

— Разве мне не велели спать здесь? — Е Цин задала этот вопрос просто из любопытства, без какого-либо подтекста.

Но евнух Хэ Шунь, услышав это, моментально изменился в лице и поспешно сказал:

— Ваше Величество, конечно же, должны отдыхать в главном зале! Это моя вина, что я плохо контролирую подчинённых, и из-за их лени вы подверглись такому неудобству. Это непростительно!

С этими словами он злобно посмотрел на служанку, отчего та испуганно съёжилась и задрожала.

Е Цин понимала, что он только что был занят делами пса-императора, поэтому не стала заострять внимание на этом вопросе и оставила эту тему без внимания.

Главный зал и задний зал хоть и находились в одном дворце Чжаодэ, но по значимости различались.

Е Цин посчитала, что отдых в главном зале — это привилегия императрицы, ведь, как ни крути, она была матерью страны. Поэтому она не особо задумывалась об этом.

Вернувшись в покои пса-императора, она тут же рухнула на его жёсткую, словно камень, императорскую кровать.

Кровать была действительно жесткой, на ней лежал всего один тонкий слой хлопковой подстилки. Одеяло хоть и было из хорошей ткани, но по теплоте не шло ни в какое сравнение с шёлковым одеялом в её собственных покоях.

Привыкшая спать на мягком ложе, Е Цин долго ворочалась, словно блин на сковородке, не находя себе места. В конце концов, сон и вовсе улетучился.

Она начала подозревать, что пёс-император нарочно велел ей спать в главном зале, чтобы заставить её страдать.

До рассвета было ещё далеко, и, чтобы как-то уснуть, она решила пойти к книжной полке и найти «Государственную политику» и почитать.

Когда Е Цин училась в школе, всякий раз, когда у неё случалась бессонница, стоило ей взять в руки учебник, и не прочитав даже страницы, как сон тут же приходил.

«Государственная политика» была настолько скучной, сухой и трудной для понимания, что Е Цин была уверена — она заснёт моментально.

В зале горел лишь один фонарь в углу, так что она села у него и, пользуясь его светом, развернула книгу. Вдруг из неё выпал сложенный лист бумаги.

Подняв его, Е Цин увидела, что на нём записаны какие-то даты в случайном порядке. Первая из них — пятое апреля, до которого оставалось чуть больше месяца.

Она не понимала, что значат эти даты, и решила, что это, наверное, расписание пса-императора. Почитав некоторое время, она, как и ожидала, начала клевать носом. Она вложила лист бумаги обратно, закрыла книгу и вернула её на полку.

Из-за непривычной постели Е Цин проснулась очень рано.

У неё были черные круги под глазами, а поясница и спина ныли от жёсткой кровати.

В уме она уже тысячу раз прокляла пса-императора.

Узнав, что Цзы Чжу тоже находится во дворце Чжаодэ, она велела ей прийти и помочь с утренним туалетом.

Цзы Чжу всё это время была не в настроении, её глаза покраснели от злости. По всему было видно, что она уже слышала о том, что вчера ночью Сяо Цзюэ отправился во дворец Юнхэ.

Минувшей ночью именно Е Цин была вызвана на супружеское ложе, но посреди ночи император ушёл к другой женщине. Это было не просто унижение для неё как императрицы, если об этом узнают другие наложницы, то будут смеяться до упаду.

На обратном пути нельзя было ехать в обычном паланкине, который несут шестнадцать человек, нужно было сесть в паланкин*, символизирующий статус императрицы.

П.п. Фэннянь — паланкин императрицы, украшенный изображением феникса.

Е Цин так и не увидела пса-императора, не было даже Ань Фу. Вероятно, этот пёс-император всё ещё находился во дворце Юнхэ.

Евнух Хэ Шунь боялся, что она рассердится, поэтому служил ей с особым усердием. Он также подготовил щедрые дары, наполнив подарками несколько огромных сундуков.

Е Цин, прижимая к себе кошку, довольно прищурилась.

Хотя она провела почти всю ночь без сна, но ради такой награды стоило потерпеть!

Её личная казна с каждым днём становится всё полнее!

Во время поездки в паланкине обратно во дворец Чжаоян Е Цин, прислонившись к мягкой и удобной подушке, снова начала засыпать.

Цзы Чжу, заметив это, обеспокоенно сказала:

— Ваше Величество, потерпите ещё немного, мы почти прибыли во дворец Чжаоян.

Е Цин погладила кошку в своих объятиях, с трудом открыла глаза и сонно кивнула.

Если заснуть прямо в паланкине, это станет предметом насмешек.

Чтобы добраться из дворца Чжаодэ в Чжаоян, нужно было проехать через ворота Юэхуа.

Когда их процессия миновала Юэхуа, Е Цин заметила вдалеке стоящий паланкин.

Его сопровождали восемь служанок и четыре евнуха, именно таков был почётный эскорт наложниц.

На данный момент во дворце было только две таких наложницы: наложница Су и наложница Ян.

Но поскольку наложница Су сейчас болела, значит, впереди наверняка находилась именно наложница Ян.

Когда они приблизились, взгляд Е Цин упал на нарядное пятно, яркую красно-зелёную фигуру.

Кто же это мог быть, если не наложница Ян?

Е Цин была поражена необычным нарядом. Её одежда состояла из красного и зелёного, а на голове красный агатовый головной убор, что действительно делало её похожей на попугая!

Вчера императрица-мать наказала наложницу Су и наложницу Ян, приказав переписывать «Женская добродетель». Наложница Су ночью уже успела устроить представление, так что, выходит, и наложнице Ян не терпится проявить себя?

Согласно дворцовому этикету, если на дороге встречается кто-то с более высоким статусом, наложницы должны выйти из паланкина и выразить ему свое почтение.

Но Е Цин – императрица, так что ей самой никому кланяться не нужно. Спокойно сидя в паланкине, она ожидала, когда та подойдёт.

— Приветствую, Ваше Величество, — наложница Ян, которая ещё вчера открыто ссорилась с Е Цин, сегодня вела себя так, словно ничего не произошло. Однако насмешливый блеск в её глазах выдавал её истинные намерения.

— Если я не ошибаюсь, вчера императрица-мать наказала вам переписать «Женская добродетель» сто раз. Не утруждайте себя поклонами, лучше возвращайтесь и переписывайте дальше, — Е Цин лениво прикрыла веки и махнула рукой евнуху: — Вперёд.

Она прекрасно понимала, что у наложницы Ян на уме что-то плохое.

Но та не собиралась так просто отпускать Е Цин. Говоря с подчёркнутым сочувствием, но с явным сарказмом, она произнесла:

— Говорят, Ваше Величество имела честь провести ночь с Его Величеством? Это действительно великое благословение! Только вот утром я услышала, что Его Величество отправился на утреннее собрание из дворца Юнхэ сестры Су. Эти сплетники, конечно, заслуживают наказания… Ведь разве возможно, чтобы Его Величество оставил императрицу и отправился к другой супруге, правда?

Все её слова были направлены на то, чтобы унизить Е Цин.

Ведь за происходящим во дворце Чжаодэ следят десятки глаз, и малейшее движение тут же становится достоянием всего гарема.

Прошлой ночью императрица осталась в покоях императора. Этот паланкин, который несли шестнадцать человек, наверняка заставил многих наложниц завидовать, и, вероятно, они всю ночь не могли уснуть от ревности.

Но вот новость о том, что император покинул её ночью ради наложницы Су, стала настоящей сенсацией и поводом для пересудов.

Е Цин лениво оперлась локтем на подлокотник паланкина и, положив подбородок на тыльную тыльной стороной ладони, безразлично посмотрела на наложницу Ян:

— Наложница Ян?

Та тут же выпрямила спину, гордо выпятив грудь как пестрый петух. В конце концов, её семья была могущественной, и в гареме она никого не боялась.

— Вы недовольны тем, что вчерашняя пощёчина не сделала ваше лицо симметричным. Пришли просить, чтобы я закончила дело? — сказала Е Цин очень спокойным тоном.

Лицо наложницы Ян тут же побледнело от злости. Она холодно усмехнулась:

— Я всё же одна из четырёх главных наложниц. Если Ваше Величество осмелится поднять на меня руку, то пусть попробует!

Е Цин слегка кивнула, будто соглашаясь:

— Вы правы, дать вам пощечину было бы ниже моего достоинства.

— Вы!.. — наложница Ян задохнулась от гнева, но тут же вспомнила что-то и язвительно хмыкнула: — Судя по вашему усталому виду, Ваше Величество явно не сомкнули глаз этой ночью? Вам бы побыстрее вернуться и отдохнуть. Не хватало ещё, чтобы вы заболели от переутомления и переживаний!

Она пришла сюда только ради того, чтобы доставить Е Цин неприятности. Бросив эту колкость, она хотела было уйти, но вдруг сзади раздался низкий, холодный голос:

— Я и не знал, что наложница Ян так сильно беспокоится об императрице.

Спина наложницы Ян тут же напряглась. Она медленно повернула голову и увидела императора в ярко-желтом императорском халате, выходящего из ворот Юэхуа в окружении дворцовых слуг.

В одно мгновение её лицо побелело как мел, и она даже забыла, что должна поклониться.

— В-Ваше Величество… — запинаясь, пробормотала она.

Сяо Цзюэ был в той же самой одежде, что и вчера. Несмотря на холодное выражение лица, он не спал всю ночь, а налитые кровью глаза выдавали его усталость.

Е Цин прищурилась. Хм, похоже, этот пёс-император действительно только что вернулся из дворца Юнхэ.

Согласно правилам дворца, при встрече с императором, дворцовые служанки, евнухи и наложницы низшего ранга, должны преклонить головы и встать на колени. Наложницы с высоким рангом просто выполняют обычный поклон, и только после того, как император пройдёт, могут удалиться.

Е Цин сошла с паланкина и чинно поклонилась псу-императору.

Сяо Цзюэ прошел мимо наложницы Ян и посмотрел на Е Цин. Заметив тёмные круги под её глазами, сухо произнёс:

— Императрица, можете не кланяться, вчерашняя ночь была для вас утомительной.

Е Цин мысленно: «Ха-ха».

— Всё в порядке, это мой долг, — она, с кругами под глазами, как у панды, символически выразила заботу одной фразой: — Как сестра Су?

— Может есть и пить, и это хорошо, — отозвался Сяо Цзюэ.

Может есть и пить, и это хорошо…

Что за чёртово описание?!

У Е Цин дёрнулся уголок глаза.

— Я рада, что с сестрой Су всё в порядке. Тогда Ваше Величество не задерживайтесь, вам пора на утреннее собрание.

Очевидно, что она намекала ему скорее убраться.

Глаза Сяо Цзюэ сузились. Он перевёл взгляд на наложницу Ян, чьё лицо было смертельно бледным, а затем снова посмотрел на Е Цин:

— Старайтесь меньше с ней общаться. Вы и так не блещете умом, а если станете такой же глупой, как она, это будет большая проблема.

Е Цин: «…»

Наложница Ян: «…»

Какого черта этот пёс-император вообще говорит такие вещи о своих наложницах?!

Е Цин мельком взглянула на наложницу Ян, которая выглядела так, будто только что получила удар мощностью в сто тысяч очков. Внезапно ей даже стало немного жаль эту девушку.

— Ладно, вы все можете расходиться, — произнёс Сяо Цзюэ. Перед тем как уйти, он холодно посмотрел на наложницу Ян и добавил: — Наложница Ян нарушила правила дворцового этикета, проявила дерзость и неуважение, поэтому ей запрещается выходить из своего дворца на полгода.

Лицо наложницы Ян и без того бледное стало ещё белее.

Никогда в жизни она не терпела такого унижения! Опустив голову, она яростно стиснула зубы.

Е Цин, дочь мелкого чиновника третьего ранга, смеет командовать и наслаждаться жизнью, стоя у неё над головой!

Она ведь полагается на защиту императрицы-матери, верно? Если старуха уйдет в мир иной, посмотрим, будет ли Е Цин держаться так высоко!

При этой мысли в её глазах мелькнул злобный блеск.

Е Цин, конечно, ничего этого не знала. Как только император приказал им разойтись, она спокойно вновь уселась в свой паланкин и вернулась во дворец Чжаоян.

А Сяо Цзюэ остался стоять на месте, задумчиво глядя ей вслед.

— Что делала императрица после того, как я ушёл прошлой ночью? — спросил он.

Евнух Ань Фу почтительно ответил:

— Съела два ореховых печенья и легла спать.

Сяо Цзюэ:

— …Она умеет только есть?

Ань Фу не осмелился ответить на этот вопрос.

Сяо Цзюэ вдруг почувствовал необъяснимое раздражение.

Прошлой ночью он отправился во дворец Юнхэ, но сегодня специально выбрал дальнюю дорогу к утреннему собранию, чтобы встретить Е Цин и сказать ей несколько утешительных слов. В конце концов, вчерашней ночью он заставил её потерять лицо.

Но Е Цин сегодня ясно дала понять, что ему и вовсе не стоило утруждаться. Очевидно, её совершенно не волновало, где он провёл ночь.

Это осознание было похоже на крошечную занозу, застрявшую у него в сердце. Она не причиняла боли, но от неё было крайне неуютно.

Раздражение усилилось.

— Отправьте ей ещё подарков, — приказал он. — И выясните, чем императрица занималась в последние дни и с кем встречалась.

По дороге обратно во дворец Чжаоян Цзы Чжу явно была в приподнятом настроении, её спина выпрямилась ещё больше, походка стала уверенной.

Е Цин, заметив это, улыбнулась:

— Ты что, правда так рада?

Глаза Цзы Чжу сузились от широкой улыбки:

— Его Величество заботится о Вас, госпожа.

— …

Е Цин хотелось сказать: не надо меня этими словами дразнить.

Если бы не странное поведение пса-императора по отношению к Су Жу И, то всё было бы предельно ясно — обычная политика правителя.

Наказав наложницу Ян, он помог ей выпустить пар и удержал её на своей стороне, что равноценно обеспечению поддержки императрицы-матери. В противном случае, если бы она пожаловалась императрице-матери, та непременно наказала бы не только наложницу Ян, но и обратила внимание на ночной визит императора к Су Жу И. Тогда Су Жу И попала бы в немилость.

Вместо того чтобы гадать о намерениях Сяо Цзюэ на сегодня, Е Цин больше беспокоилась о том, разоблачили ли её прежний неудачный план. Она посылала людей разузнать, что происходит во дворце Юнхэ, но тамошние слуги держали язык за зубами и не выдали ни капли информации.

Если Су Жу И решилась на такой шум, чтобы заманить Сяо Цзюэ к себе, значит, Гу Линь Юань не был в её дворце.

Эта мысль вызвала у Е Цин ужасную тревогу.

Она планировала, чтобы главные герои похитили наложницу Ян и вывезли из дворца, но что-то пошло не так, и её план полностью провалился.

Чёртово небо! Неужели ей суждено стать пушечным мясом, над которым будут издеваться? Чуть не погибла, пыталась бороться, но снова терпит поражение и вот-вот окажется в руках главных героев?!

С этой горькой мыслью она вернулась во дворец Чжаоян.

Но не успела она войти, как пёс-император уже прислал ей множество даров.

Когда момо Фан узнала, что Сяо Цзюэ среди ночи отправился к Су Жу И, она пришла в ярости. Но, увидев подарки, чуть смягчилась.

— Госпожа, не печальтесь, — вздохнула она. — Раз Его Величество чувствует вину перед вами, значит, у вас есть над ним хоть какая-то власть. Даже если не будет любви, из-за чувства вины он не станет вас притеснять.

Как опытная женщина, видавшая немало придворных интриг, она видела слишком много непостоянств в этом мире.

Момо Фан не рассчитывала, что Е Цин сможет крепко держать сердце императора в своих руках. Чтобы выжить в Запретном городе, одной лишь любовью не обойтись; иногда чувство вины бывает полезнее, чем любовь.

Но до этой истины могли додуматься только умные.

— А-а, — зевнула Е Цин.

Момо Фан: «…»

Она вдруг почувствовала, что только что зря старалась.

Цзы Чжу сняла с головы Е Цин все украшения, а сама она медленно потянулась, потирая затёкшую спину после сна на жёсткой кровати, и поплелась к своему мягкому ложу.

— Я устала, немного вздремну.

Чтобы избежать всех опасностей и прожить жизнь спокойно, как соленая рыба нужно сначала набраться сил.

Увидев, как Е Цин держится за поясницу, Цзы Чжу и момо Фан обменялись понимающими и многозначительными улыбками.

Неважно, что произошло ночью, главное — их госпожа наконец-то разделила ложе с императором. А если ещё и ребёнок появится, вообще замечательно.

Если бы Е Цин знала, о чём они думают, она бы точно выплюнула три литра крови.

Разделила ложе?!

Это определенно страшное недоразумение!

Е Цин спала до полудня, пока Цзы Чжу не разбудила её.

Она хотела ещё поваляться, но Цзы Чжу сообщила, что прибыла госпожа Е. Только тогда Е Цин вспомнила, что императрица-мать упоминала о визите её матери.

Она нехотя поднялась, позволив служанкам одеть и причесать себя.

Пока её наряжали, Цзы Чжу рассказала сплетню: бывшая старшая служанка Су Жу И, сосланная в Холодный дворец, неожиданно умерла.

Е Цин сразу вспомнила Юй Чжу, которая погибла всего через пару дней после отправки в прачечную. Внутри неё поднялось странное чувство…

*

Госпоже Е было чуть больше тридцати. Видно, что в молодости она была красавицей, но годы всё же оставили свой след.

В сравнении с императрицей-матерью она выглядела значительно старше, морщины в уголках глаз ясно говорили о приближении старости.

Е Цин сидела на троне феникса. Госпожа Е поклонилась ей:

— Ваше Величество, я приветствую вас.

Даже мать и дочь, оказавшись по разные стороны дворцовых стен, должны были соблюдать этикет.

— Мама, пожалуйста, вставайте быстрее, — поспешно сказала Е Цин, жестом велев Цзы Чжу помочь ей.

Она пригласила мать сесть.

Первоначальная хозяйка тела не слишком много общалась с госпожой Е, и Е Цин сразу почувствовала её скованность.

Она решила первой заговорить:

— Раз уж вы сегодня здесь, как дела дома? Как отец и брат?

Семья Е была знатным родом, а ветвь, к которой принадлежала Е Цин, являлась её основной линией.

Её отец не отличался особыми талантами, но сумел дослужиться до министра Церемоний исключительно благодаря расположению императрицы-матери.

У Е Цин был старший родной брат по имени Е Цзянь Нань. С детства он не любил учёбу, предпочитая возиться с оружием.

Для семьи учёных, каковой являлась семья Е, это считалось недостойным поведением. Министр Е был недоволен таким сыном, а из-за того, что госпожа Е с детства его баловала, Е Цзянь Нань окончательно испортился. Теперь он целыми днями проводил время в компании столичных повес, развлекаясь скачками и соколиной охотой.

В оригинале романа смерть его сестры стала причиной, по которой он попытался отомстить Су Жу И, но в итоге был убит главным героем одним ударом. Настоящая судьба пушечного мяса.

Теперь, заняв тело первоначальной хозяйки тела, Е Цин испытывала сложные чувства. Да, Е Цзянь Нань был разгильдяем, но он действительно хорошо относился к сестре.

В конце концов, он её родной брат, и она не могла не желать ему добра.

Однако госпожа Е, услышав её слова, выглядела немного неестественно и лишь пробормотала:

— Всё хорошо, всё хорошо.

С таким ответом продолжать разговор было невозможно.

Чтобы избежать неловкости, Е Цин сменила тему:

— Осенью пройдут очередные экзамены на государственные должности. Брат собирается сдавать?

Хотя Е Цзянь Нань был никчёмным, семья Е принадлежала к сословию чиновников. Сколько бы он ни увиливал от учёбы, родители всё же заставили его сдать экзамен на сюцая*. Но дальше этого дела так и не продвинулись.

*П.п. Первая степень из трех в системе гос. экзаменов.

Глаза госпожи Е слегка сверкнули:

— Этот ребёнок ещё не определился с будущим. Я подумала, что ему стоит сначала жениться. Когда остепенится, сможет снова попробовать свои силы.

Сказав это, она взглянула на дочь с лёгкой надеждой:

— Собственно, я пришла во дворец, чтобы попросить помочь подобрать для Цзянь Наня достойную девушку.

Подобрать девушку?

Е Цин нахмурилась. В Запретном городе она не так много встречала дочерей чиновников, где же она найдёт подходящую кандидатуру?

Но потом, заметив выражение лица госпожи Е, она вдруг поняла. Мать вовсе не просит её искать, а просто хочет, чтобы она поспособствовала уже намеченному союзу.

Не желая ходить вокруг да около, Е Цин прямо спросила:

— Мама, говорите прямо. Кто приглянулся брату?

Госпожа Е наконец улыбнулась:

— Младшая дочь генерала Гу, главнокомандующего кавалерией.

Гу? Главнокомандующий кавалерии?

В голове Е Цин словно что-то взорвалось. Это же сестра главного героя!

Она поспешно сделала глоток чая, чтобы успокоиться, и только потом спросила:

— Мама, вы уже договорились с семьёй Гу о помолвке?

Госпожа Е слегка напряглась:

— Если бы всё уже было решено, я бы не пришла к императрице.

Похоже, госпожа Е надеялась, что дочь замолвит словечко перед псом-императором, чтобы он лично выдал высочайший указ о браке.

Голова у Е Цин тут же разболелась.

— Мама, в деле брака нельзя быть небрежными. Если семьи не подходят друг другу, потом будет много проблем.

Услышав её отказ, госпожа Е заметно нахмурилась:

— Испокон веков браки заключались по воле родителей и со слов свахи. Если император издаст указ, разве семья Гу посмеет его ослушаться? Наша семья — древний благородный род, какие могут быть разногласия с семьёй Гу?

В её голосе появились колкие нотки, и Е Цин это не понравилось. Однако, помня, что перед ней мать первоначальной хозяйки тела, она сдержалась и мягко ответила:

— Генерал Гу недавно потерял сына, теперь у него осталась лишь одна дочь, которую он холит и лелеет. Вряд ли он в этом году захочет выдавать её замуж. Если вы так спешите найти брату невесту, поищите кого-то ещё.

Госпожа Е сжала носовой платок, её руки непроизвольно напряглись. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но потом лишь вздохнула и жалобно произнесла:

— Ваше Величество с детства живёт во дворце в роскоши, и не знает, как тяжело нам. Наложницы вашего отца ведут себя так, будто я у них в услужении! Ваш сводный брат женился на дочери почтенного Чанъэня, а ваш отец говорит, что родному сыну подойдёт лишь дочь мелкого чиновника! Разве он не попирает нас с сыном?

Говоря это, она то сжимала зубы от обиды, то украдкой смахивала слёзы.

За это короткое время Е Цин успела понять, что её мать считает себя хитрой, но на деле глупа.

Поначалу слова госпожи Е заставили Е Цин почувствовать некоторое недовольство, но к концу речи она только тяжело вздохнула. Видеть в муже небо — вот трагедия женщин этого времени.

Цзы Чжу, заметив, что госпожа Е начинает раздражать её госпожу, поспешила налить ей чай и мягко сказала:

— Госпожа, пожалуйста, не говорите так. Жизнь нашей госпожи во дворце тоже нелегка. Недавно она тяжело болела…

Как только госпожа Е услышала, что Е Цин заболела, она вскочила и заплакала:

— Ах, моя бедная доченька! Ты так страдала, разве это не та мерзавка из дворца Юнхэ тебя довела?!

Стоило ей начать ругаться, как её лицо тут же исказилось от злобы.

Если бы Су Жу И сейчас была здесь, Е Цин ничуть не сомневалась, госпожа Е немедленно бросилась бы на неё с кулаками.

Боясь, что мать устроит скандал, Е Цин поспешно напомнила:

— Мама, мы во дворце.

Она намекала, что стоит быть осторожнее в словах.

Госпожа Е действительно поняла смысл, снова села на своё место и начала вытирать слёзы платком.

Е Цин терпеливо сказала:

— Мама, пока я остаюсь в этом дворце, в семье Е никто не посмеет вас унижать. Не стоит себя накручивать.

Воспоминания первоначальной хозяйки тела о родном отце были весьма расплывчаты. Помнилось лишь, что он был образованным и утончённым человеком.

А где есть образованный человек, там всегда будет и целый гарем, поскольку они часто считают себя знатоками изящного.

Чем больше женщин, тем больше интриг.

Глядя на свою мать, Е Цин не сомневалась: у госпожи Е совсем не было ни хитрости, ни выдержки. Она вспыхивала от малейшей обиды, а среди коварных наложниц это было верной дорогой к поражению.

Но в знатных семьях важнее всего был род и происхождение. Дети законных жен женились только на детях таких же законных жен, а дети наложниц могли рассчитывать лишь на брак с низкородными. Разница в социальном положении возможна только в случае, если незаконнорождённая дочь* высокого статуса выходит замуж за законного сына семьи низшего ранга.

*П.п. Незаконнорождёнными считаются дети от наложниц.

Поэтому, если незаконнорожденный сын семьи Е смог жениться на дочери знатного дома Чанъэня, то его невеста тоже наверняка была незаконнорожденной дочерью.

Когда госпожа Е услышала слова дочери, она снова расплакалась:

— Доченька, у нас с братом теперь только на тебя вся надежда! Девушка из семьи Гу… Я лично её видела, хорошая девочка. Она идеально подходит твоему брату!

Е Цин: «…»

Она вообразила, что оказавшись на месте главного героя и узнав, что её сестру так страстно желают, ей тоже стало бы противно и захотелось бы кого-нибудь ударить.

Глубоко вдохнув, она постаралась доходчиво объяснить:

— Мама, я же только что сказала, что в этом году семья Гу не будет устраивать свадеб.

Видя, что Е Цин по-прежнему отказывается, госпожа Е заметно занервничала и нетерпеливо заявила:

— И что с того? Как только император издаст указ о браке и заключат помолвку, можно и в следующем году провести свадьбу!

Опасаясь, что дочь не понимает всех выгод такого союза, она начала увещевать:

— В семье Гу всего одна дочь. Разве не очевидно, что всё самое лучшее они отдадут ей? Если она выйдет за твоего брата, генерал Гу наверняка поможет ему продвинуться по службе…

Е Цин почувствовала, как на виске запульсировала жилка.

Она больше не могла это слушать и резко оборвала мать:

— То есть вы хотите, чтобы брат жил за счет жены?!

Лицо госпожи Е мгновенно потемнело:

— Что ты говоришь, дитя? Он твой родной брат!

Е Цин прищурилась:

— Мама, скажите честно, девушка из семьи Гу вам приглянулась, или это брат захотел на ней жениться?

Глядя в тёмные глаза Е Цин, госпожа Е вдруг почувствовала, что не может солгать. Она запнулась:

— Я… я сама хотела найти девушку для твоего брата.

Неизвестно почему, но Е Цин испытала облегчение.

По крайней мере, её «брат» ещё не превратился в полное ничтожество.

Но если мать будет продолжать воспитывать его в том же духе, Е Цзянь Нань точно пропадет.

Глядя на госпожу Е, Е Цин больше не могла сдерживать раздражение:

— Мама, я не стану просить императора об этом императорском указе. Мой брат уже взрослый мужчина. Вместо того чтобы направлять его на путь совершенствования, вы всё время его балуете. Вы знаете только то, что сводный брат женился на девушке из благородной семьи. Но знаете ли вы, что ещё в возрасте двадцати лет он сдал экзамены и получил степень цзиньши*?

*П.п. Высшая ученая степень.

— Вы не помогаете брату, а только губите его!

К концу фразы голос Е Цин звучал всё более гневно, но, памятуя, что перед ней её «мать», она всё же не стала говорить слишком резко.

Но госпожа Е словно вспыхнула от этих слов. Вскочив на ноги, она гневно заявила:

— Гублю его?! Я его родная мать! Зачем мне ему вредить?! Я знаю, что ты близка со своей тетей, а она всегда была ко мне недоброжелательна! Неужели и ты теперь берёшь с неё пример и учишь меня? Я носила тебя десять месяцев, а теперь, как только ты попала во дворец, решила, что можешь мне указывать?!

— Госпожа, пожалуйста, следите за словами! — резко одернула её момо Фан.

Момо Фан изначально была служанкой, которую будущая императрица-мать взяла с собой из дома. Тогда госпожа Е только вышла замуж за господина Е, а императрица-мать ещё не вошла во дворец и была просто молодой девушкой.

Госпожа Е не ладила с императрицей-матерью и не раз терпела поражения в столкновениях с ней, так что даже момо Фан вызывала у неё опасения. После этого окрика госпожа Е перестала нести вздор.

Е Цин, чувствуя головную боль, потерла виски:

— Сегодня я плохо себя чувствую. Мама, возвращайтесь домой.

Это был явный намек, и после всего, что было сказано, госпожа Е сама не хотела оставаться.

Когда она вышла за дверь, Е Цин всё же велела Цзы Чжу собрать для неё несколько хороших вещей из дворца.

Момо Фан, заметив, что Е Цин продолжает растирать виски, поняла, что у неё болит голова. Подойдя, она принялась осторожно массировать ей виски:

— Госпожа, не принимайте слова госпожи Е близко к сердцу. Она всегда была такой, что на уме, то и на языке…

Е Цин могла описать госпожу Е всего тремя словами — «совершенно неразумная женщина».

Однако к делам Е Цзянь Наня она всё же проявила внимание.

Живя во дворце, она не знала, как сейчас поживает её брат и чем могла бы ему помочь.

Но Е Цин считала, что даже если министр Е и не был идеальным, он всё же желал добра своему законному сыну. Поэтому она решила отправить человека, чтобы передать министру Е сообщение.

Только в этот момент Е Цин осознала, что ей нужно найти доверенного евнуха во дворце. Ведь только евнухи могли общаться с чиновниками, и некоторые дела с их помощью было бы проще решить.

*

Не успела госпожа Е выйти из дворца, как новость об этом достигли ушей Сяо Цзюэ.

В тот момент он забавлялся, играя с маленькими золотыми рыбками в аквариуме, стоявшем перед ним на столе. Эти рыбки были невероятно красивого цвета.

Ань Фу не знал, с чего вдруг император решил завести золотых рыбок. Но ради этого он и ещё несколько младших евнухов потратил много усилий на озере Тайечи, прежде чем смогли поймать несколько золотых рыбок.

— Лицо госпожи Е было мрачным, когда она уходила? — бросая корм в воду, небрежно спросил Сяо Цзюэ. — А что с императрицей?

— Когда госпожа Е разговаривала с Её Величеством, всех слуг удалили. Но по словам служанки, стоявшей снаружи, кажется, между ними произошла ссора, — ответил Ань Фу.

Сяо Цзюэ нахмурился и вдруг потерял интерес к рыбкам. Высыпав оставшийся корм обратно в коробку, он взял лежавший рядом мемориал и стал просматривать его.

— В семье Е… похоже, нет никого, кто мог бы стать высшим чиновником.

Сердце Ань Фу пропустило удар.

Императрица-мать не раз упрашивала императора помочь семье Е, но он всегда оставался равнодушен. Неужели после одной ссоры госпожи Е с императрицей, он вдруг решил продвинуть их по службе?

В этот неподходящий момент он вдруг вспомнил слова «роковая женщина».

*

Позже, вечером, Сяо Цзюэ внезапно явился во дворец Чжаоян.

Е Цин заметила, что за Ань Фу следовали несколько евнухов, несущих целую стопку мемориалов. Она поняла, что император намерен провести ночь здесь.

Вспомнив о том, как вчера она до глубокой ночи помогала разбирать бумаги, Е Цин невольно поежилась.

Заметив её выражение лица, Сяо Цзюэ посмотрел на неё с таким знакомым презрением, что она даже не удивилась.

Взяв из рук Ань Фу небольшой аквариум, он протянул его ей:

— Я принес вам кое-что для развлечения.

Е Цин приняла аквариум, взглянула на золотисто-красных рыбок внутри, потом посмотрела на пса-императора, с легким недоумением в глазах.

Сяо Цзюэ некоторое время пристально смотрел на неё, но, не увидев ожидаемой реакции, его выражение лица стало слегка раздраженным:

— Не нравится? Тогда выкиньте.

Ань Фу тут же вмешался:

— Ваше Величество, эти рыбки — особый подарок от императора. Он долго мучился на озере Тайечи, чтобы их достать.

Хотя Е Цин не слишком понимала, зачем этот пёс-император вдруг решил подарить ей рыбок, она благоразумно поблагодарила его:

— Благодарю, Ваше Величество, мне очень нравится.

Сяо Цзюэ взглянул на неё, по-прежнему с бесстрастным выражением лица, но в глазах его раздражение явно уменьшилось.

— У вас ведь есть кошка, не так ли? — сказал он. — Пусть эти рыбки станут игрушкой для вашей кошки. Если погибнут, то просто прикажите поймать новых.

Персидская кошка, которая уютно устроилась на мягкой кушетке Е Цин, подняла голову, сверкнув своими ярко-синими глазами.

Е Цин опустила взгляд на маленьких золотых рыбок и на несколько секунд замерла.

Кажется, сюжет между ней и псом-императором немного не складывается…

Неужели всё озеро во дворце теперь в её распоряжении?

Поскольку Сяо Цзюэ остался во дворце Чжаоян, ужин, присланный из императорской кухни, оказался особенно роскошным. Они даже приготовили блюдо «Будда прыгает через стену»*.

*П.п. «Будда прыгает через стену» — знаменитый китайский суп фузцяньской кухни. Это суп, который состоит приблизительно из 30 ингредиентов и специй. Причем ингредиенты один экзотичнее и дороже другого. Это трепанг, абалон, акульи плавники и губы, перепелиные яйца, грибы, женьшень, оленье сухожилие, потроха животных, побеги бамбука и т.д. Считается один из самых дорогих супов в мире. Рецепт «Будда перепрыгивает через стену» придумали в эпоху династии Цин. Название намекало на крайнюю аппетитность блюда: мол, оно было столь ароматным, что сам Будда прервал бы медитацию и перемахнул через ограду, чтобы получить порцию.

Глядя на это блюдо, у Е Цин потекли слюнки. Блюдо готовилось на медленном огне, отличалось мягкой и нежной текстурой, имело насыщенный мясной аромат, но при этом было не жирное. Оно было просто восхитительно.

Видимо, заметив, как жадно она ест, Сяо Цзюэ сам невольно съел ещё полчашки риса.

Рядом стоящая Цзы Чжу отчаянно делала Е Цин знаки глазами, намекая, что ей стоит подложить еды императору, чтобы улучшить их отношения.

Но Е Цин, сосредоточившись на еде, совершенно не замечала этих намеков.

В конце концов, Цзы Чжу, чьи глаза уже начали судорожно дергаться от постоянных подмигиваний, сдалась.

Сяо Цзюэ задумчиво посмотрел на Е Цин:

— У императрицы в последнее время хороший аппетит.

Е Цин только что набила рот огромным куском абалона, когда услышала эти слова.

С набитыми щеками она была похожа на маленького хомячка.

Ей пришлось срочно проглотить пищу, чтобы ответить:

— Да, весьма хороший.

…Ой. Кажется, она подавилась.

Она уже собиралась налить себе воды, как перед ней вдруг оказался чашка, поданная большой рукой с чёткими, выразительными пальцами.

Е Цин взглянула на Сяо Цзюэ. Он ничего не сказал, но в его благородных чертах явно читалось едва заметное презрение.

Она поблагодарила, молча приняла чашку и сделала несколько глотков.

Так ужин закончился без особых происшествий.

После трапезы Сяо Цзюэ занял её покои, чтобы продолжить разбирать мемориалы. Е Цин чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, пока он находился рядом.

Цзы Чжу поставила аквариум с рыбками на стол, и вскоре персидская кошка заметила свою новую игрушку. Она запрыгнула на стол и начала пристально разглядывать золотых рыбок, её голубые глаза расширились от интереса.

Как только одна из рыбок подплыла ближе к поверхности, кошка вытянула лапу и попыталась поймать её. Рыбка тут же рванулась ко дну, а брызги воды разлетелись по всему столу.

Намочив шерсть и испугавшись, что Е Цин будет ругаться, кошка с виноватым видом взглянула на хозяйку.

Е Цин хотела было её отчитать, но, глядя на этот робкий и очаровательный взгляд, не смогла.

Она велела Цзы Чжу прибрать стол, а сама взяла негодницу на руки и принялась вытирать её шерсть.

Е Цин вытерла Фань Туань насухо и тут же отправилась прогуляться с ней во внутреннем дворе.

В её покоях были распахнуты окна, и Сяо Цзюэ мог видеть через них юную девушку, играющую с кошкой в саду.

В этом мрачном и неподвижном дворце она была яркой, жизнерадостной и полной жизни.

На мгновение в его глазах мелькнуло нечто мягкое, но в глубине зрачков по-прежнему царила тёмная, как ночь, бездна.

— В последние дни во дворце Чжаоян было что-то подозрительное? — тихо спросил он.

Из тени возник темный силуэт и, поклонившись, ответил:

— Прошлой ночью была попытка проникновения, но поскольку Её Величество отсутствовала, злоумышленники быстро ушли.

Спальня императора во дворце Чжаодэ охранялась настолько тщательно, что даже муха не смогла бы туда пробраться. Поэтому злоумышленники, разумеется, не осмелились сунуться туда.

Сяо Цзюэ лишь слегка кивнул:

— Продолжайте наблюдать за дворцом Чжаоян, и не привлекайте к себе внимания.

Темный силуэт почтительно ответил «да» и уже собрался исчезнуть, когда Сяо Цзюэ вдруг задал ещё один вопрос:

— Она всегда такая?

Темный силуэт замешкался, прежде чем осознал, что император говорит об императрице.

Этот вопрос поставил его в тупик. Он был назначен сюда всего несколько дней назад и знал о ней немного, поэтому, собравшись с духом, ответил:

— Её Величество… кажется, всегда смотрит на всё легко.

Рука Сяо Цзюэ, державшая кисть, замерла. Капля густых чернил сорвалась с кончика и испортила документ.

Смотрит на всё легко? Что вообще значит «смотрит на всё легко»?

Его взгляд снова метнулся к окну и остановился на Е Цин, сидящей на качелях.

Две служанки раскачивали её на качелях. Она была одета в роскошные золотисто-красные одежды, сияющие и привлекающие внимание. Она напоминала красную бабочку, взмахивающую крыльями, с неописуемой дерзостью и красотой.

Он знал, что она намеренно избегала его.

Раньше это было бы тем, о чём он мог только мечтать.

Но сейчас в груди почему-то разлилось необъяснимое раздражение.

*

Когда подошло время, даже если Е Цин не хотела, ей всё равно пришлось вернуться в спальню.

Она наклонила голову и посмотрела на Сяо Цзюэ, который продолжал просматривать мемориалы. Не осмелившись его беспокоить, она тихо отправилась в умывальную.

Когда она вышла, то уже была переодета в ночную рубашку.

Эту ночную рубашку подготовили в императорской швейной мастерской. Возможно, зная, что этой ночью Сяо Цзюэ останется здесь, слуги специально выбрали для неё алый наряд. Ткань была не только тонкой, но и вырез на вороте оказался необычно глубоким.

Ночью, одетая таким образом, она легко может вызвать недоразумения!

Е Цин мрачно нахмурилась и попыталась натянуть ворот выше.

Несмотря на то, что телу, в котором она оказалась, было всего семнадцать лет, оно уже обладало соблазнительными формами, включая пышную грудь.

Пока она сосредоточенно боролась со своей одеждой, Сяо Цзюэ, не слыша от неё ни звука, решил, что она нарочно прячется от него.

От этой мысли его раздражение усилилось. Он низким голосом произнес:

— Подойдите.

Е Цин, которая боролась со своей одеждой, внезапно напряглась.

Она утешила себя мысленно: «Ну, ладно, ладно, в конце концов, я императрица этого пса-императора. Если этим телом не воспользуется пёс-император, то никто больше не сможет».

Е Цин развернулась и медленно подошла к Сяо Цзюэ, на её лице было выражение готовности к самопожертвованию.

— Ты… — Сяо Цзюэ собирался что-то сказать, но, увидев её наряд, внезапно замолчал.

После нескольких секунд молчания он тихо добавил два слова:

— Такая толстая.

П.п. Охо-хо… представляю как от последней фразы у читателей подгорит одно место))

Не забывайте оставлять ваши душевные лайки и комментарии.

Е Цин: «!!!»

Какой у этого пса-императора вообще взгляд на женщин?! Это шикарное тело с аппетитными формами он называет толстым?!

Она глубоко вздохнула, напоминая себе, что не стоит злиться. Стараясь сохранять улыбку, она вежливо спросила:

— Ваше Величество позвали меня, чтобы обсудить что-то важное?

Красная ткань была легка и прекрасна, а белоснежная кожа по цвету соперничала со снегом.

Девушка слегка склонила голову, обнажив изящную линию шеи и утонченную ключицу. Влажная черная прядь волос небрежно сползла ей на плечо, придавая её образу легкую ленивую томность, смешанную с неуловимой соблазнительностью.

Сяо Цзюэ видел множество красавиц, и в его глазах все эти внешности давно утратили уникальность.

Но сейчас он, сам того не замечая, на мгновение замер, рассматривая её. А затем, словно находя забавным выражение её лица, лениво окинул её взглядом с головы до ног и наконец спокойно произнес:

— Очень красиво.

Это что, легендарный метод: сначала дать пощечину, а потом угостить конфеткой?

Но уже в следующую секунду Сяо Цзюэ бросил ей стопку мемориалов:

— Помогите мне выделить ключевые моменты в этих мемориалах.

Е Цин: «…»

Нет, это уже две пощечины перед одной конфеткой!

Взглянув на высокую стопку документов, Е Цин скривилась, как горькая тыква.

Зная ужасный характер пса-императора, она смиренно придвинула к столу вышитый пуфик, приказала служанке принести кисть, чернила, бумагу и тушечницу.

Цзы Чжу сначала подумала, что император внезапно вдохновился и решил нарисовать что-то для её госпожи, поэтому с энтузиазмом принесла лучшую рисовую бумагу и чернила разных цветов. Но, увидев, как её госпожа и император молча сидят друг напротив друга, каждый уткнувшись в свой мемориал, у неё на лице отразилось полное замешательство.

Кажется... это не совсем то, что она ожидала.

Поскольку это была покои Е Цин, Сяо Цзюэ не взял с собой придворного писца. Поэтому Е Цин попросила Цзы Чжу помочь ей растереть чернила.

Она сидела прямо напротив него, но поскольку была ниже ростом, да ещё и сидела на низком пуфике, император мог легко видеть… некоторые неописуемо прекрасные виды.

Цзы Чжу не осмеливалась смотреть на лицо императора, а Е Цин, спешившая закончить работу, чтобы быстрее лечь спать, полностью сосредоточилась на письме. В результате никто не заметил, как у хладнокровного императора кончики ушей покрылись легким румянцем.

Е Цин лишь отметила, что пёс-император почему-то сегодня часто просил подать ему чай.

Когда она наконец закончила писать основные моменты в первой стопке мемориалов, то зевнула, потирая затекшую шею.

Поглядев украдкой на Сяо Цзюэ, она заметила, что он сегодня продвигается по работе довольно медленно, прошло уже столько времени, а он разобрал всего несколько документов.

Возможно, сонливость придала ей смелости, и Е Цин, с темными кругами под глазами, словно у панды, слабо взмолилась:

— Ваше Величество… мне хочется спать.

Видимо, помня, что она прошлой ночью усердно работала, император на этот раз не стал приказывать приготовить крепкий чай. Вместо этого сказал:

— Императрица может идти отдыхать.

Из-за этих редких слов, в которых император проявил совесть, сонливость у неё даже немного развеялась.

Она поспешила рассыпаться в пышных комплиментах, сдерживая радость в душе. И стараясь сохранить элегантность и достоинство, медленно с грацией направилась к мягкой постели.

Когда Е Цин легла, Цзы Чжу тоже удалилась.

Ань Фу остался караулить у входа в покои. Если императору что-то понадобится, ему достаточно будет позвать.

Е Цин уснула почти мгновенно. Легонько перекатившись на бок, она больше не шевелилась.

Но посреди ночи её разбудила жажда.

Обычно перед сном она выпивала чашку сладкого жемчужного супа. Но, вероятно, момо Фан, зная, что сегодня здесь останется император, опасалась, что из-за лишней жидкости ей придется вставать ночью, поэтому решила не приносить суп.

В полусонном состоянии она хотела позвать Цзы Чжу, чтобы та принесла воды, но тут вспомнила, что Сяо Цзюэ всё ещё находится в её покоях. Поэтому слова застряли у неё в горле.

Она потрогала постель под другим одеялом, и почувствовала, что та холодная, похоже, никто там не лежал.

Пёс-император не остался в её покоях?

Неужели снова отправился во дворец Юнхэ?

Она надела туфли и подошла к столу, чтобы налить себе чаю. Чай обновляли каждые несколько часов, поэтому он был теплым. Только сейчас она заметила, что дворцовые фонари снаружи всё ещё горят.

Раздвинув занавеску, она выглянула наружу и увидела на столе аккуратно сложенные стопки мемориалов.

Раз мемориалы на месте, значит, пёс-император ещё здесь.

Она уже собиралась выйти и спросить у ночной служанки, но, подходя к двери, вдруг услышала из двора приглушенные голоса.

— …Если она продолжит буянить, пусть буянит. Мне любопытно, действительно ли она так стремится к смерти.

Этот холодный, зловещий голос, от которого пробегали мурашки по коже, несомненно, принадлежал псу-императору.

О чём он говорит?

Любопытство сгубило кошку. Е Цин осторожно проделала крошечное отверстие в резной деревянной двери с помощью пальца и, словно воришка, украдкой посмотрела наружу.

Под качелями, заложив руки за спину, стояли пёс-император и какой-то мужчина, чьего лица нельзя было разглядеть.

По одежде было понятно, что этот человек не стражник, но и евнухом он тоже не был, слишком уж был крепко сложен.

— Ваше Величество, если наложница Су умрёт, боюсь, нам не удастся заполучить то, что находится в руках Су Тайши*, — с ноткой сомнения в голосе произнёс мужчина.

— Этот старый лис долго не протянет.

— Ваше Величество, всё же стоило бы быть осторожнее. Люди Ань-вана** уже не могут усидеть на месте.

— Дворец Юнхэ уже связался с ними?

— После смерти старшей служанки наложницы Су там больше не происходило ничего подозрительного.

— Убила свою приближённую без всяких колебаний… Я, пожалуй, недооценил эту женщину…

П.п.* Тайши — великий учитель. Почетный титул старых авторитетных наставников. **Ван – в нашем случае это титул, который часто переводят как князь или принц.

Е Цин пришла в изумление. Разве наложница Су не была любимицей пса-императора? Почему всё звучит так, будто за этим скрывается какой-то заговор?

— Мяу~

Персидская кошка вдруг мяукнула, и Е Цин едва не подпрыгнула от страха.

Кошка увидела, что хозяйка проснулась, и тут же начала теребить её подол, требуя, чтобы та с ней поиграла.

Е Цин раздражённо отмахнулась от пушистой проказницы и снова попыталась подслушать разговор. Она снова приблизилась к отверстию, но обнаружила, что таинственный мужчина уже исчез, а пёс-император быстрым шагом направляется к её покоям.

Неизвестно, показалось ли это Е Цин, но ледяной взгляд пса-императора, казалось, встретился с её взглядом.

Сердце Е Цин пропустило удар. Она, кажется, услышала нечто совершенно секретное… А что, если теперь пёс-император решит её устранить?

Она отступила на два шага и поспешила к большой кровати за занавеской.

Эта занавеска с бусинами, если её задеть, будет качаться долго, но она не доходила до пола, оставляя расстояние более двух футов. Е Цин не осмелилась раздвинуть занавеску, а просто рухнула на пол и, перекатилась внутрь.

Оказывается романы и сериалы, которые она раньше смотрела, совсем не заслуживают доверия. Если герой подслушивал и случайно выдавал себя, то в этот момент появлялся кот, и подозрения не падали на героя. А вот у неё кошка решила выдать её в самый неподходящий момент! Почему же пёс-император не перестал подозревать её?

За считанные секунды до того, как дверь распахнулась, Е Цин успела аккуратно поставить свою обувь под кровать и завернуться в одеяло, словно кокон.

Раздался тихий скрип и Е Цин поняла, что пёс-император вошёл в комнату.

Сяо Цзюэ сначала посмотрел на крошечное отверстие в дверном полотне, потом на неподвижную занавеску, и прищурил свои глаза.

— Мяу~

Персидская кошка, боязливая к незнакомцам, увидев Сяо Цзюэ, насторожилась и выгнула спину.

Но император не обратил на неё внимания. Он раздвинул занавеску и вошёл во внутренние покои.

На кровати человек, укутавшись в одеяло, как личинка в коконе, дышал ровно и глубоко, и казалось, действительно крепко спал.

Император долго всматривался в её лицо. В его глазах отражались сложные, неразгаданные мысли.

Сначала Е Цин просто притворялась спящей, но вскоре… она действительно заснула.

На следующее день она проснулась только тогда, когда солнце уже стояло высоко. Потягиваясь, она решила, что опасность миновала. Но, повернув голову, она тут же увидела пса-императора, сидящего на мягкой кушетке перед кроватью и читающего книгу. От этого взгляда у неё пробежал холодок по спине.

Е Цин первой нарушила тишину:

— Ваше Величество, вы ещё не отправились на утреннее собрание?

Император поднял на неё взгляд, в котором невозможно было прочитать никаких эмоций:

— Сегодня выходной.

Разговор оборвался.

Вскоре в комнату вошла Цзы Чжу, сопровождаемая служанками, которые принесли воду для умывания.

Когда Е Цин сидела перед зеркалом, расчесывая волосы, внезапно в отражении появилось лицо пса-императора. От неожиданности у неё чуть не случился сердечный приступ.

Император взял у служанки деревянный гребень и спокойно произнёс:

— Я сам.

Император и императрица редко проявляли нежность, поэтому слуги дворца Чжаоян быстро ретировались.

Пальцы Сяо Цзюэ медленно скользили между черными, как смоль, волосами. Кончики его пальцев иногда касались кожи головы, и она почувствовала странный холодок, отчего её нервы непроизвольно напряглись.

Длинные пальцы Сяо Цзюэ подхватили прядь её волос:

— Какую причёску желает императрица?

Е Цин, глядя в зеркало, одарила его самой яркой и нежной улыбкой:

— Любая причёска, сделанная Вашим Величеством, будет мне по душе.

Она надеялась, что пёс-император уловит её отчаянное желание остаться в живых.

Сяо Цзюэ, глядя на улыбающуюся, как цветок, девушку в серебряном зеркале, на мгновение задумался:

— Тогда я решу за вас.

Е Цин почувствовала что-то странное в его словах. Только когда он закончил причесывать её, она осознала, что император уложил её волосы вовсе не в причёску, подходящую императрице или знатной даме, а в двойной пучок, который носили только незамужние девушки.

Сердце Е Цин замерло. Что имел в виду пёс-император?

— Я дам вам новую личность, и вы сможете покинуть дворец, — спокойно произнёс Сяо Цзюэ, всё это время глядя на её отражение в зеркале. Уголки его губ слегка приподнялись в улыбке, но выражение в глазах было трудноразличимым.

Е Цин была настолько ошеломлена его словами, что долго не могла прийти в себя. Что за планы скрываются за этими словами?

Ещё вчера он осыпал её дарами, а сегодня вдруг решил выдворить из дворца?

Она внимательно посмотрела на Сяо Цзюэ в зеркале и не упустила тот едва уловимый холод в его взгляде. Значит, он всё-таки догадался, что она подслушивала прошлой ночью?

Этот вопрос был проверкой? Ведь прежняя императрица так отчаянно его любила, что ни за что бы не согласилась покинуть дворец. А если она действительно слышала нечто важное, то, испугавшись, наверняка захотела бы сбежать.

Мысли лихорадочно метались в её голове.

Императрица, покинувшая дворец и скрывшая своё имя… Это выглядело абсурдно. Более того, пёс-император был непредсказуем. Пока она оставалась во дворце, её защищала императрица-мать, но если она уйдёт, семья Е определенно не сможет уберечь её, если пёс-император захочет избавиться от неё.

Если она так абсурдно покинет дворец, неизвестно, захочет ли семья Е принять её как дочь.

В любом случае, уход из дворца не сулил Е Цин ничего хорошего.

Она взглянула на своё отражение в зеркале и, очаровательно улыбнувшись, мягко ответила:

— Ваше Величество действительно хорошо шутит.

Сяо Цзюэ опустил взгляд, внимательно на неё посмотрел, а затем неожиданно наклонился вперёд, упершись руками в туалетный столик. Теперь он зажал её между собой и столиком, полностью лишив пространства для отступления.

Он лениво, будто лишённый костей, положил подбородок на плечо Е Цин, отчего она мгновенно застыла.

П.п. Вот любит этот пёс-император играть в кошки-мышки. Кстати, мне кажется, что название главы довольно двусмысленное. Это проверка от императора или самого императора? А может быть и два в одном. Не забывайте оставлять ваши душевные лайки и комментарии.

В зеркале отразились два лица: одно — прекрасное, но холодное, другое — очаровательное и невинное.

Поза, в которой они находились, была двусмысленной, но тон Сяо Цзюэ был ледяным:

— Я не шучу.

Сердце Е Цин бешено колотилось, её мысли путались. Она не знала, как ответить на слова пса-императора, и в порыве сказала:

— Я не в силах расстаться с Вашем Величеством.

Эти слова рассмешили пса-императора. Он засмеялся так, что слёзы выступили на глазах, отпустил Е Цин и сел обратно в кресло.

Е Цин едва заметно вздохнула с облегчением, её ладони были покрыты холодным потом.

— Ладно, не буду вас дразнить, скучно, — сказал Сяо Цзюэ.

Он пристально посмотрел на неё, его глаза были как глубокий колодец, тёмные и пугающие.

Когда Сяо Цзюэ, позавтракав во дворце Чжаоян, вернулся во дворец Чжаодэ, он снова прислал богатые подарки. Е Цин всё ещё была в замешательстве.

На этот раз подарков было больше, чем раньше, и они были настолько роскошными, словно император хотел, чтобы весь дворец знал, что императрица теперь в фаворе.

Она всё ещё не понимала, что задумал Сяо Цзюэ.

Возможно, это было её воображение, но после того, как она ответила, что не покинет дворец, в его взгляде появилось что-то новое.

Она не могла описать это, но одна только мысль об этом вызывала у неё дрожь.

Сегодня слуги дворца Чжаоян ходили так, будто их ноги едва касались земли. Вчера их ещё высмеивали, а сегодня они снова могли гордо поднять головы, и в их сердцах царило удовлетворение.

Е Цин напомнила Цзы Чжу, чтобы они не вели себя так, будто они петухи и собаки, которые вознеслись на небеса*.

*П.п. Напомню. «Если человек обрел дао, его петухи и собаки возносятся на небо» — если кто-то получил высокий пост, то его родственники и друзья тоже получают должности или повышения.

Излишнее бахвальство всегда приносит проблемы, лучше быть скромнее.

— Ваше Величество, в таком юном возрасте уже способна понять это, это действительно редкость, — похвалила Е Цин момо Фан, обычно скупая на похвалы.

— Чем раньше поймёшь, тем раньше смиришься. Не стоит ожидать слишком многого, чтобы в итоге не остаться с пустыми руками, — ответила Е Цин.

Момо Фан вздохнула:

— Ваше Величество ещё молоды, и император к вам благосклонен. Не думайте так.

*

После того как Сяо Цзюэ покинул дворец Чжаоян, он не пошёл в кабинет и не вернулся в свой дворец Чжаодэ, а вместо этого отправился в храм Джоканг.

Настоятель храма лично встретил молодого императора.

— Благодетель всё же пришёл, — сказал настоятель, худощавый старик с седыми бровями и бородой, выглядевший добродушным и милосердным.

Сяо Цзюэ был в простой одежде. Его лицо было красивым, но в выражении сквозила мрачность, и от него исходила аура, отталкивающая незнакомцев.

— Есть ли изменения в том предсказании, которое сделали императорские астрологи? — спросил Сяо Цзюэ.

Настоятель сказал:

— Амитабха. Если в вашем сердце, благодетель, уже есть ответ, зачем спрашивать меня?

— Разве не говорят, что Будда знает прошлое и настоящее? — холодно усмехнулся молодой император, излучая враждебность.

Настоятель вздохнул:

— Все живые существа находятся в круге перерождений. Их судьбы уже предопределена, а прошлые жизни — это всего лишь причина для настоящей жизни. Важно то, что мы имеем в настоящем.

Император раздавил чашку в руке, его лицо покрылось инеем. Он закрыл глаза, словно пытаясь успокоиться, и спросил:

— Может ли характер человека внезапно и резко измениться?

— У людей есть семь эмоций и шесть желаний. Из-за эмоций они страдают, из-за желаний — мучаются. Неспособность получить то, что хочешь, привязанность к тому, что дорого, всё приводит к страданиям. Если слишком погрузиться в одну из эмоций, характер изменится. Но если осознать истину, то не будет ни радости, ни печали, — ответил настоятель.

Сяо Цзюэ молчал, долго не говоря ни слова. Перед тем как уйти, он оставил мешочек с золотом и сказал:

— Продолжайте проводить обряды для её поминальной таблички.

Когда Сяо Цзюэ покинул комнату, в неё вошёл молодой монах и, увидев мешочек с деньгами, сказал:

— Наставник, вы говорили, что этот человек не верит в Будду, но каждый год он приходит и жертвует деньги.

Настоятель вздохнул:

— Да, он не верит в Будду, зачем же он просит у Будды кармического воздаяния?

Молодой монах сказал:

— Возможно, он хочет, чтобы Будда благословил благодетеля, чьё имя на поминальной табличке.

Услышав это, настоятель дрогнул, словно внезапно понял что-то, и на его губах появилась улыбка удовлетворения.

Он повернулся к статуе Будды в зале и поклонился:

— Будда милосердный, карма в круге перерождений всё же должна быть возмещена в перерождениях…

*

Е Цин ничего не знала о том, куда отправился Сяо Цзюэ. Персидская кошка сегодня уже несколько раз пыталась поймать золотых рыбок в аквариуме, превратившись в мокрую кошку и напугав рыбок, которые метались по аквариуму, почти доведя себя до головокружения.

Е Цин спасла несчастных рыбок от когтей Фань Туань и приказала Цзы Чжу отнести их в пруд с лотосами за пределами двора.

Она действительно боялась, что Фань Туань случайно проглотит одну из рыбок.

Когда она купала Фань Туань, то не раз ругала её. Эта кошка, прыгая на рыбок, вся пропахла рыбой, и Е Цин даже не хотела её брать на руки.

Был уже конец марта. Когда Цзы Чжу вернулась из Дворцового управления, получив ежемесячное жалованье для дворца Чжаоян, её лицо выглядело странно.

Е Цин подумала, что её кто-то обидел, и спросила:

— Почему у тебя такой вид?

Цзы Чжу, которая не умела скрывать свои мысли, сразу выпалила:

— Когда я получила жалованье, то зашла в прачечную, чтобы забрать одежду для дворца Чжаоян, и услышала, как несколько служанок обсуждали Юй Чжу.

Юй Чжу? Та самая служанка, которая загадочно утонула?

Е Цин слегка изменилась в лице и спросила:

— Что они обсуждали?

Цзы Чжу ответила:

— Сегодня день выдачи жалованья, и это также день, когда служанки могут встретиться с родственниками. Хотя Юй Чжу умерла, её жалованье за этот месяц всё равно выдали. Служанка, которая жила с Юй Чжу в одной комнате, Хэ Чжу, раньше тоже служила во дворце Чжаоян. Хэ Чжу знала брата и невестку Юй Чжу и решила передать им её жалованье. Но неожиданно брат и невестка Юй Чжу избили её, обвинив в том, что она украла жалованье Юй Чжу, так как раньше Юй Чжу передавала им десятки лянов серебра.

Императрица, как управляющая гаремом, была хорошо осведомлена о месячном жалованье для служанок и евнухов. Обычные служанки получали всего два ляна в месяц. Даже такая старшая служанка, как Цзы Чжу, получала только десять лянов. Откуда у Юй Чжу было столько денег?

Ранее следы отравления прервались на Юй Чжу.

Цзы Чжу ругалась:

— Это точно Юй Чжу, она брала взятки у других, мерзавка!

Е Цин тоже была напряжена. Ранее, когда они обыскивали вещи Юй Чжу, ничего подозрительного не нашли. Видимо, деньги ей передавали каждый раз, когда выдавали жалованье, а затем Юй Чжу передавала их своим родственникам, когда они приходили. Таким образом, полученные деньги невозможно было найти.

Е Цин слегка постучала пальцами по подлокотнику кресла, на её губах появилась холодная улыбка. Она взяла чашку чая и вылила её на одежду, которую только что принесла Цзы Чжу:

— Эту одежду стирали служанки, которые раньше работали во дворце Чжаоян? Они плохо её постирали. Пойди в прачечную и позови их всех сюда, чтобы перестирали!

Даже если Цзы Чжу была не самой умной, она поняла, что Е Цин хочет вызвать служанок, которые были близки с Юй Чжу, для допроса, но при этом скрыть истинные намерения. Она сразу же взяла одежду и отправилась в прачечную.

Служанки, которые раньше работали во дворце Чжаоян, быстро были вызваны и, дрожа, стояли на коленях.

Е Цин бросила на них взгляд и спросила:

— Каково это работать в прачечной?

Более умные сразу поняли, что Е Цин хочет помочь им уйти из прачечной, и начали кланяться, как сумасшедшие:

— Ваше Величество, умоляем, позвольте нам вернуться во дворец Чжаоян! Мы будем работать не покладая рук, чтобы отплатить вам!

— Довольно, хватит плакать, — Е Цин, поглаживая Фань Туань, медленно произнесла: — Вернуться во дворец Чжаоян невозможно, но я могу перевести вас из прачечной.

Среди них могли быть такие же, как Юй Чжу, и Е Цин не хотела оставлять их рядом с собой.

Прачечная была самым трудным местом, если не считать Холодного дворца. Служанки готовы были на всё, лишь бы уйти оттуда.

Более умные снова начали кланяться:

— Если Ваше Величество найдёт нам применение, мы непременно будем служить, не жалея жизни.

Достигнув своей цели, Е Цин больше не тратила времени на разговоры и тихо сказала:

— Я не собираюсь забирать ваши жизни. Мне просто нужно задать вам несколько вопросов. Кто из вас был близок с Юй Чжу?

Услышав имя Юй Чжу, лица служанок изменились.

Несколько служанок подползли вперёд на коленях:

— Мы были близки с Юй Чжу.

Е Цин кивнула и продолжила:

— Куда Юй Чжу обычно ходила за несколько дней до и после получения жалованья?

Служанки переглянулись, и наконец одна из них ответила:

— Юй Чжу была пугливой и редко общалась с людьми из других дворцов. Мы редко видели, чтобы она покидала дворец Чжаоян.

Е Цин прищурилась:

— А кого она видела во дворце Чжаоян? Серебро, которое пропало из моих кладовых, не могло же само по себе вырастить крылья и улететь.

Цзы Чжу, услышав это, удивлённо посмотрела на Е Цин, но быстро поддержала её:

— Кражи во дворце Чжаоян происходили уже давно, но мы не смогли найти никаких следов, поэтому императрица не предпринимала действий.

Связав это с тем, как брат Юй Чжу говорил, что она ежемесячно отправляет десятки лянов серебра домой, служанки быстро связали эту сумму с пропавшим серебром из дворца Чжаоян.

Е Цин хотела выяснить, откуда у Юй Чжу столько серебра, поэтому напрямую использовала ложь о краже во дворце Чжаоян, направляя мысли служанок в нужное русло.

После долгих раздумий Хэ Чжу, которая когда-то жила в одной комнате с Юй Чжу, наконец сказала:

— Кажется, Юй Чжу помогала евнуху Лю перепродавать румяна и пудру. Каждый раз, когда она собиралась встретиться со своим братом и невесткой, евнух Лю давал ей коробку с косметикой, чтобы её родственники помогли продать её.

У Е Цин дёрнулся уголок глаза. Обходными путями, но она всё-таки вышла на правду — Юй Чжу была человеком Лю Си.

Неужели именно хозяин Лю Си хотел её убить, подсыпав яд?

Е Цин отправила Хэ Чжу в императорскую кухню, а остальных служанок хорошенько припугнула. Лишь когда те поклялись, что не расскажут никому об их сегодняшнем разговоре, она позволила им уйти.

— Цзы Чжу, при обыске в комнате Лю Си нашли что-нибудь подозрительное? — потирая между бровями, спросила Е Цин.

Цзы Чжу покачала головой:

— Он был старой лисой, и замел следы очень тщательно.

Но момо Фан возразила:

— Не факт. Хоть я и недавно во дворце Чжаоян, но уже успела наслушаться всякого. Этот Лю был заядлым игроком. Почему бы не поискать зацепки среди его партнеров по азартным играм?

Эти слова словно озарили Е Цин. Она тут же приказала младшим евнухам из дворца Чжаоян под предлогом игры в азартные игры разузнать что-нибудь у приятелей Лю Си.

И неожиданно они действительно вернулись с чем-то стоящим.

В тот день, когда Е Цин была наказана псом-императором и заперта во дворце, Цзы Чжу отправила людей за паланкином, но Лю Си тогда отсутствовал. Позже, когда его призвали к ответу, он признался, что вышел поиграть в азартные игры.

Но по данным младших евнухов, в тот день он всего один раз ходил в канцелярию, чтобы сыграть в азартные игры.

То есть, когда готовили паланкин, Лю Си не было на месте, и с высокой вероятностью он встречался со своим хозяином.

Отследить подозреваемых по обычному кругу общения Лю Си было практически невозможно. Он был хитёр, и ловко поддерживал связи с людьми самых разных наложниц.

Но если проанализировать, кто был выгодополучателем и кто пострадал от действий Лю Си, картина начинала проясняться.

В тот день, когда наложница Су стояла на коленях у ворот дворца, евнух Лю внешне затруднял положение наложницы Су. Но в результате пёс-император наказал именно Е Цин. Получается, пострадала именно она!

Е Цин резко втянула холодный воздух:

— Лю Си — человек наложницы Су? Это наложница Су хочет мне навредить?

Момо Фан не успела ответить, как вдруг снаружи донёсся низкий, холодный голос:

— Кто осмелился навредить моей императрице?

Е Цин вздрогнула и обернулась к двери. Там она увидела Сяо Цзюэ, который с лёгкой, но многозначительной улыбкой на губах медленно входил внутрь.

Похоже, он намеренно не позволил слугам во дворце Чжаоян доложить о своем визите.

— Приветствую, Ваше Величество, — Е Цин встала и почтительно поклонилась Сяо Цзюэ, ощущая тревогу в сердце.

Отношение Сяо Цзюэ к Су Жу И было непонятным, но к ней самой было ещё более странным. Она не могла понять, что у него на уме.

— Не нужно церемоний, — сказал Сяо Цзюэ, пристально глядя на неё. Его губы, изначально изогнутые в полуулыбке, теперь изогнулись чуть более заметно. — Вы только что сказали, что наложница Су пыталась навредить вам?

Ладони Е Цин покрылись холодным потом. Момо Фан тоже знала, насколько сильно Сяо Цзюэ потакал наложнице Су, поэтому поняла, что дело принимает плохой оборот, и поспешила ответить за госпожу:

— Ваше Величество, императрица...

— Разве я разрешил тебе ответить?

Сяо Цзюэ поднял свои фениксовые глаза, и его пронзительный взгляд заставил момо Фан вздрогнуть. Она в страхе опустилась на колени.

Е Цин хотела заступиться за неё, но Сяо Цзюэ заговорил раньше:

— У меня есть вопрос к императрице. Остальные пусть выйдут.

Цзы Чжу и момо Фан беспокоились за Е Цин, но не смели ослушаться приказа. Они лишь с тревогой посмотрели на неё и вышли.

Сяо Цзюэ откинулся на резную спинку кресла и приподнял бровь:

— Расскажите, почему именно наложница Су навредила вам?

Е Цин поджала губы. В повседневной жизни она считала утомительным наносить макияж, поэтому всегда ходила с чистым лицом. Её влажные губы были бледно-розовыми, как лепестки персика, словно приглашая к поцелую. Сяо Цзюэ невольно задержал на них взгляд, его глаза потемнели.

Е Цин понимала, что этот хитрый пёс-император не даст себя провести. Поэтому она честно изложила всё, что узнала.

Сяо Цзюэ вертел чайную чашку в руке, но так и не сделал ни одного глотка. В его взгляде появилось нечто мрачное. Когда он снова посмотрел на Е Цин, ей показалось, что она уловила в его глазах не только удивление и восхищение, но и едва заметное чувство вины.

— Вы оказались не такой глупой, как я думал. Хотя и ненамного умнее.

Е Цин: «...»

Она точно обозналась. Какое там чувство вины? На этом парне и следа раскаяния нет.

Сяо Цзюэ подпер подбородок рукой, его глаза феникса скрывали нечто, что Е Цин не могла понять.

— Кто будет настолько глуп, чтобы использовать два вида яда одновременно?

После этих слов Е Цин окончательно поняла: Сяо Цзюэ уже знал, что той ночью отравить её пытались люди Гу Линь Юаня.

Она украдкой взглянула на пса-императора, которого можно было назвать «красавцем с сердцем змеи», и вдруг подумала, что он действительно великодушен. Ведь его голова уже зеленела от измен, а он оставался спокойным и невозмутимым.

*П.п. С сердцем змеи — бессердечный, злой и опасный.

Первоначальная императрица никогда не пересекалась с Гу Линь Юанем. Поэтому она не знала, пытается ли пёс-император её подставить. Она притворилась, что ничего не понимает, чтобы спасти свою жизнь:

— Ваше Величество, я не понимаю, о чем вы говорите.

Выражение лица Сяо Цзюэ снова стало непроницаемым. Е Цин забеспокоилась, но тут он неожиданно заговорил:

— Что же мне сказать, чтобы императрица поняла?

Е Цин: «...»

Она сдержанно ответила:

— Я всего лишь хочу выяснить, кто втайне пытался отравить меня и причинить мне вред.

Сяо Цзюэ услышав это, загадочно улыбнулся:

— Наложница Ян.

Е Цин резко расширила глаза.

— Но Лю Си служил другому хозяину, — добавил Сяо Цзюэ.

Наложница Ян уже давно стремилась к титулу императрицы. Е Цин ранее подозревала её, но такая скрытность не была в духе наложницы Ян. Учитывая, что Лю Си умер во дворце Юнхэ, ей казалось, что скорее виновата наложница Су.

Однако слова Сяо Цзюэ насторожили её ещё больше.

— Кто это был?

— Ань-ван.

Е Цин в изумлении уставилась на него.

Этот ответ действительно превзошел её ожидания, но, обдумав ситуацию, она осознала, что всё складывается в логичную картину.

Поскольку это исторический роман о любви, то, как обойтись без нескольких мужчин, готовых сражаться за любовь главной героини до последнего?

Ань-ван был одним из таких второстепенных персонажей. Он приходился родным младшим братом покойному императору, то есть был дядей пса-императора. Обладая мощной армией, он жаждал трона, и при этом был безумно увлечён красотой Су Жу И.

В оригинальном сюжете Ань-ван появлялся после того, как главные герои покидали дворец. Однако, похоже, Е Цин столкнулась с событиями, которые не были описаны в романе. Ведь Ань-ван наверняка готовился к перевороту не один день.

Наложница Ян хотела убить её, но руки замарали люди Ань-вана, что доказывало их сговор. А что, если смерть Лю Си во дворце Юнхэ тоже была связана с Ань-ваном? Может, наложница Су была его человеком? И она убила Лю Си, чтобы тот не успел выдать её?

Е Цин испытала страх от одной только догадки.

То, что пёс-император вдруг сообщил ей столько тайн, сначала открыло ей глаза, а затем заставило покрыться холодным потом.

— Ваше Величество, почему вы вдруг рассказываете мне обо всём этом?

Сяо Цзюэ некоторое время внимательно смотрел на неё, а затем внезапно на его лице появилась улыбка, словно он задумал какую-то шалость.

— Я не в силах расстаться с императрицей.

Хотя Е Цин понимала, что он сделал это нарочно, всё же почувствовала, будто в сердце что-то дрогнуло.

Это были её собственные слова, которые она говорила ему раньше.

Его истинные намерения уже не имели значения. Важно было то, что теперь она знала, с кем ей на самом деле предстоит бороться и кого следует опасаться. Она больше не будет столь же беспомощной, как прежде.

*

Е Цин приказала своим людям внимательно следить за тем, что происходит во дворцах наложницы Ян и наложницы Су. Слуги подумали, что она собирается бороться за благосклонность императора, и с воодушевлением принялись добывать новости из этих дворцов.

Но в итоге они приносили ей только сведения о Сяо Цзюэ, что сильно беспокоило Е Цин.

Император время от времени снова приходил во дворец Чжаоян, причём каждый раз без предупреждения. Однажды Цзы Чжу с воодушевлением рассказывала ей о той ночи, когда она впервые удостоилась чести провести ночь с императором. Сяо Цзюэ отправился во дворец Юнхэ, но даже не вошёл в покои, а просто задал лекарю несколько вопросов во дворе и ушёл. Е Цин всё ещё недоумевала, куда же отправился Сяо Цзюэ той ночью, если он не остался во дворце Юнхэ и не вернулся во дворец Чжаодэ. Как вдруг, к её удивлению, Сяо Цзюэ неожиданно появился у входа в покои.

Когда их взгляды встретились, он посмотрел на неё так, словно говорил: «Оказывается, императрица тайком следит за моими передвижениями». Е Цин стало так неловко, что ей захотелось провалиться под землю.

После долгих дней такой пытки ей, наконец, удалось услышать полезную информацию.

Первый министр Ян пришёл во дворец с визитом к наложнице Ян.

В оригинале романа министр Ян был хитрым старым лисом. Пользуясь своим статусом и тем, что служил уже при трёх императорах, он имея множество учеников при дворе, часто злоупотреблял своим положением и постоянно ставил палки в колёса псу-императору.

Если отец и дочь встретились, это явно не предвещало ничего хорошего.

Дворец Юннин.

Когда министр Ян вошёл в зал, наложница Ян в ярости разбивала всё, что попадалось под руку: фарфоровые вазы, нефритовые украшения.

Дворцовые служанки и евнухи, дрожа от страха, стояли на коленях. Никто не осмеливался подойти и остановить её.

— Что случилось, почему ты так злишься? — спросил он.

Министр Ян был высоким мужчиной, более семи чи (примерно 1,8 м) ростом. Он носил парадное одеяние высшего чиновника тёмно-пурпурного цвета с узорами из сосен и журавлей. Его лицо было худым, волосы и борода совсем седыми, а строгий взгляд придавал ему вид сурового старца. Из-за долгих лет, проведённых у власти, в нём чувствовалось величие, от которого невольно пробирал страх.

— Отец! — наложница Ян, увидев его, тут же перестала крушить всё вокруг и разрыдалась.

Министр Ян посмотрел на неё, но она только плакала и ничего не говорила. Тогда его строгий взгляд обратился к служанке:

— Что случилось с госпожой?

Он был чиновником на протяжении десятилетий, и его величие пугало даже придворных, что уж говорить о простой служанке. Она тут же рассказала всё, что знала:

— Несколько дней назад госпожу на глазах у всех наложниц ударила по лицу императрица. А когда она пошла выяснять отношения с императрицей, император наказал её шестимесячным домашним арестом.

Выслушав это, министр Ян помрачнел, затем повернулся к слугам, которые всё ещё стояли на коленях.

— Все вон.

Когда все ушли, он строго окликнул наложницу Ян:

— Бестолковая!

От этих слов наложница Ян заплакала ещё громче.

— Ещё смеешь рыдать? Ты наложница, а она императрица. Если она накажет тебя, ты обязана это принять!

Наложница Ян не смогла больше сдерживать свою обиду. Всё, что она долгое время копила в душе, вдруг вырвалось наружу. Она плакала и кричала:

— Так значит, вы отправили меня в этот дворец, чтобы я позволяла унижать себя? Я потеряла свою мать, когда мне было семь лет. Я знаю, что после её смерти вы перестали заботиться обо мне…

Раздался звук пощечины.

Резкий удар прервал её крик.

Министр Ян посмотрел на свою руку, которой только что ударил дочь. В его глазах мелькнуло сожаление, но голос остался жёстким:

— Я слишком тебя баловал! Посмотри на себя, что ты из себя представляешь?! Если бы императрица не была такой наивной, ты давно бы уже не раз погибла в этом дворце!

Услышав упоминание Е Цин, наложница Ян снова взорвалась:

— Императрица наивная? Да боюсь, что самый коварный человек во всём дворце — это она! То, как она раньше притворялась робкой и покорной в моём присутствии, было лишь игрой! Даже ту дрянь из дворца Юнхэ императрица заставила быть послушной!

Министр Ян спокойно ответил:

— Ты ведь понимаешь, что сейчас самый большой конфликт во дворце происходит между императрицей и наложницей Су? Ты ведь раньше действовала грамотно: использовала чужие руки, чтобы избавиться от врагов. Когда наложница Су была фавориткой, все думали, что именно императрица пытается ей досадить, а ты оставалась в стороне. Сейчас просто императрица и наложница Су поменялись местами.

Наложница Ян стиснула зубы от ярости:

— Я не могу стерпеть этого! Она что, правда возомнила себя всемогущей, раз уж стала императрицей? Как она посмела дать мне пощёчину?! Я должна выплеснуть свой гнев! Су Жу И, потеряв всю благосклонность, теперь ничего не стоит! Даже если умрёт в этом дворце, никто и пальцем не пошевелит!

В этот момент у наложницы Ян в голове внезапно вспыхнула идея и она взволнованно сказала:

— Отец, я придумала, как одним махом избавиться от Су Жу И, и свергнуть императрицу! Мы убьём Су Жу И и свалим вину на императрицу! Обвинение в убийстве наложницы — преступление, от которого даже императрица не отмоется!

Министр Ян покачал головой:

— Сегодня на утреннем собрании император внезапно заговорил о церемонии жертвоприношения на горе Тайшань. Два моих главнокомандующих были понижены в должности и отправлены в Шучжоу, а такое прибыльное дело как ремонт речных каналов Цзяннани, досталось старому кретину Е Тин Сю. Император так решительно чистит двор, что очевидно, его цель именно я. Если даже я вынужден затаиться, то тебе в императорском дворце тем более не стоит поднимать шумиху. Лучше пока понаблюдаем.

Именно это и было главной причиной его визита во дворец.

Министр Ян уже слышал о том, что наложница Ян была наказана. Но странность заключалась в том, что вскоре после её наказания император сместил с должностей двух его самых любимых учеников. Проведя много лет при дворе, министр Ян был крайне чувствителен к подобным вещам.

Хотя сам он был гражданским чиновником, но под его началом было бесчисленное множество учеников, а главнокомандующие в Лэйчжоу и Юйчжоу также были его людьми.

Именно потому, что он контролировал императора как в гражданских, так и в военных делах, он мог все эти годы безнаказанно делать при дворе всё, что ему заблагорассудится.

Однако теперь, когда Сяо Цзюэ всего лишь за одну незначительную ошибку отправил в ссылку его людей. И даже когда все чиновники, гражданские и военные, встали на колени, угрожая, Сяо Цзюэ не обратил на это внимания и открыто покинул двор, прекратив собрание.

Это был самый жёсткий и стремительный шаг императора со дня его восшествия на трон.

Министр Ян вдруг почувствовал себя неуверенно.

— Раз император ведёт себя так жестоко, то пусть не винит нас в беспощадности! — глаза наложницы Ян потемнели от злости. — Ранее Ань-ван…

— Замолчи! Не стоит больше говорить об этом! — резко оборвал её министр Ян.

Будучи осторожным человеком, он никогда не обсуждал подобные вещи в чужом месте.

Наложница Ян, однако, подумала, что министр Ян испугался методов императора, и с презрительной усмешкой сказала:

— С каких пор отец стал таким трусливым и осторожным в своих делах?

Министр Ян посмотрел на дочь со сложным выражением в глазах:

— Иногда я думаю, а не ошибся ли, отправив тебя во дворец.

Наложница Ян оглядела роскошный зал и громко рассмеялась:

— Отец, запомните: в этом мире, кроме императрицы, нет ни одного титула, который подошёл бы мне!

В итоге их разговор закончился на неприятной ноте.

После того как министр Ян покинул дворец, наложница Ян приказала своей старшей служанке привести в главный зал невзрачную служанку, отвечавшую за уборку во дворце Юннин.

Наложница Ян лениво возлежала на кушетке и рассматривала свои ногти, окрашенные в красный цвет соком бальзамина.

— Вернись и передай своему хозяину, что я согласна на его предложение.

Девушка подняла голову. У неё было совершенно ничем не примечательное лицо, в толпе такую не заметишь. Однако изгиб её рта был необъяснимо зловещим:

— Это решение только наложницы Ян или также министра Яна?

Лицо наложницы Ян мгновенно потемнело, и она со злостью смахнула со стола чашку чая.

— Моё решение! Или твой хозяин недоволен?!

— Госпожа, пожалуйста, успокойтесь, — сказала служанка. — Мой господин, разумеется, рад сотрудничать с вами.

Наложница Ян презрительно взглянула на неё:

— Лю Си мёртв. У твоего хозяина остались другие люди во дворце?

Служанка слегка улыбнулась:

— Об этом можете не беспокоиться.

Наложница Ян с искажённым от злобы лицом сказала:

— Яд, которым отравили Е Цин, подействует только через три-пять лет. К тому же из дворца Чжаоян удалили всех шпионов, а у меня закончилось терпение. Я хочу, чтобы Су Жу И умерла. А виновной, конечно же, должна быть наша добродетельная и благонравная императрица.

Услышав это, служанка опустила голову, скрыв в опущенных глазах тень презрения, и ответила:

— Слушаюсь.

П.п. Хочу сказать, что в следующей главе нам покажут черное сердце пса-императора в полной красоте. Это будет красочная и кровавая глава.

П.п. Хочу предупредить, что глава содержит кровавые сцены пыток. Так что не любящим такое, советую после слов императора «В темницу» пропустить остаток главы.

Голубь с привязанным письмом вылетел из дворца в ночной темноте, но, едва перелетев через стену, был перехвачен.

Командир императорской гвардии лично поймал почтового голубя и с этим трофеем постучался в двери императорского кабинета.

Сяо Цзюэ мельком взглянул на записку, снятую с лапки голубя, и его глаза наполнились насмешкой:

— Отправьте письмо адресату без изменений.

— Слушаюсь, — почтительно ответил командир.

Голубь снова был выпущен и долетел до одной из гостиниц в столице.

Слуга снял записку, поспешно вошёл в комнату, откуда доносились звуки музыки. В центре зала нежно и грациозно танцевали танцовщицы в лёгких полупрозрачных одеяниях.

— Господин, из дворца пришло письмо, — слуга приблизился к сидящему на почётном месте мужчине и прошептал ему на ухо.

Мужчина был облачён в пурпурное официальное одеяние, его фигура была мощной и высокой, а черты лица были грубоватыми и выразительными. Услышав слова слуги, он на мгновение замер с поднятым бокалом вина. Затем лёгким взмахом рукава дал знак музыкантам и танцовщицам удалиться.

Лишь когда зал опустел, он принял записку, пробежал её глазами и насмешливо фыркнул:

— Дочь министра Яна знает, как вести дела.

Один из его приближённых сказал:

— Министр Ян — старый лис. Если бы император внезапно не понизил в звании двух его командующих и не лишил его рычагов влияния, он бы ни за что не бросился к вам под крыло. Однако, судя по тому, как быстро он переметнулся, методы министра Яна вряд ли можно назвать выдающимися.

Мужчина ответил:

— Это его дочь согласилась сотрудничать с нами.

Другой приближённый задумчиво проговорил:

— Наложница Ян пошла на такой шаг, неужели министр Ян будет сидеть сложа руки и ничего не делать? Ваше Высочество, вы обладаете мощной армией, а если вы заручитесь ещё и поддержкой министра Яна, свергнуть императора будет проще простого.

Ань-ван холодно усмехнулся:

— У наложницы Ян такой ненасытный аппетит… Думаете, её отец будет менее требовательным, если вступит с нами в союз?

Приближённый сразу поинтересовался:

— И какие же условия она выдвинула в письме?

Ань-ван сделал глоток вина и усмехнулся:

— Она хочет убить наложницу Су и свалить вину на императрицу Е. А после того, как я свергну Сяо Цзюэ, мне придётся сделать её своей императрицей.

— Ха! Если императрица Е умрёт, опасаться со стороны её семьи будет нечего. Но вот императрица-мать весьма искусна в своих методах, с ней императору придётся несладко. А что касается наложницы Су… Если она умрёт, мы никогда не получим то, что находится в руках её отца, Су Тайши*, — покачал головой приближённый и вздохнул.

*П.п. Тайши – великий учитель. Почетный титул старых авторитетных наставников.

Ань-ван усмехнулся:

— Неужели я позволю какой-то глупой женщине угрожать мне? Она даже не знает, что наложница Су — мой человек. Наложница Су уже выяснила, что оставшиеся сторонники Чэн Вана заключены Сяо Цзюэ в темнице. Но темница расположена внутри императорского дворца, и не только охраняется с особой строгостью, но и её местоположение тщательно скрыто. Теперь, когда император уже заподозрил её, чтобы получить карту темницы, придётся действовать через наложницу Ян.

Приближённые в недоумении переглянулись:

— Что же теперь делать?

Ань-ван обмакнул палец в вино и начертил на столе три иероглифа. Когда приближённые взглянули на написанное, их лица вспыхнули восторгом:

— Гениально!

*

Императорский дворец. Уже прошла четвёртая стража ночи (больше 3-х часов ночи).

Ань Фу взглянул на часы перед императорским столом и с беспокойством произнёс:

— Ваше Величество, пора бы отдохнуть…

Сяо Цзюэ закончил читать последний мемориал, и на его губах появилась холодная улыбка:

— Сеть была расставлена достаточно долго, пора её затянуть.

Услышав это, Ань Фу понял, что император снова отправится в то место, и, поклонившись, удалился.

Вскоре командир императорской гвардии быстро вошёл с докладом:

— Ваше Величество, этой ночью мы снова поймали нескольких лазутчиков, пытавшихся выяснить расположение темницы!

Глаза Сяо Цзюэ потемнели:

— Значит, дядюшка уже не может усидеть на месте.

Он резко поднялся и отдал короткий приказ:

— В темницу.

*

Темница была погружена в вечный мрак. Свет факелов слабо освещал испачканные кровью стены. В ряд были аккуратно развешаны орудия пыток, и запёкшаяся на них чёрная кровь наводила ужас.

Напротив стены с орудиями пыток находилась относительно чистая камера.

В камере сидел старик с длинной седой бородой. Услышав приближающиеся шаги, он даже не открыл глаз, но спокойно произнёс:

— Ваше Величество, вы уже допрашивали меня несколько дней назад. И я повторяю: то, что вам нужно, не у меня.

Эти несколько дней назад… Именно в ту ночь, Е Цин оставалась в покоях императора.

Тогда, покинув дворец Юнхэ, Сяо Цзюэ провёл целую ночь в темнице, допрашивая оставшихся в живых сторонников Чэн Вана.

Но этот старик выглядел вполне ухоженным: одежда чистая, лицо тоже, очевидно, он не подвергался пыткам.

Тюремщик поставил перед камерой массивный резной стул. Император, одетый в чёрные одежды с вышитыми золотыми драконами, сел на стул. Вскоре тюремщик почтительно подал ему чай.

Молодой император был необычайно красив, но во взгляде его читался смертельный холод.

— Тайши, вы слишком волнуетесь. Сегодня я пришёл не для того, чтобы допрашивать вас, а просто, чтобы понаблюдать за пытками, — уголки его губ слегка приподнялись, и он говорил медленно и размеренно, но его глаза были холодны как лёд.

Су Тайши, встретившись с этим взглядом, ощутил внутренний трепет. Он знал, что император перед ним был далеко не простым человеком. Ещё когда он был принцем, не было такого заключённого, чьи уста он не смог бы раскрыть. Самое яркое воспоминание Су Тайши было о том, как тот казнил человека, сдирая кожу не ножом, а раскалённой цепью, слой за слоем снимая плоть с тела.

Сяо Цзюэ лёгким движением провёл крышкой чашки по поверхности чая.

Су Тайши почему-то почувствовал, что лёгкое движение крышки чашки напоминает ему, как цепь сдирает плоть с заключённого, и, отведя взгляд, больше не осмелился смотреть на императора.

Тюремщик выволок из глубины темницы человека, залитого кровью.

Руки и ноги того человека были закованы в кандалы, а железные цепи волочились по полу, издавая пронзительный скрежет.

Осуждённый едва дышал, но, завидев Сяо Цзюэ, собрал последние силы и прохрипел:

— Проклятый император! Ты умрёшь мучительной смертью!

Тюремщик тут же со всей силы хлестнул его железной плетью.

Тело заключённого мгновенно согнулось от боли.

В глазах Сяо Цзюэ скользнул холодный блеск. Он спокойно посмотрел на человека, покрытого кровавыми разводами, и медленно произнёс:

— Смогу ли я умереть хорошей смертью, ещё неизвестно. А вот ты, великий талантливый учёный Вэнь, точно не умрёшь спокойно.

Вэнь Чэн Дэ был первым на государственных экзаменах позапрошлого года и после вступления в должность работал под началом Су Тайши, которого считал своим наставником и благодетелем.

Он действительно обладал некоторыми талантами, но был упрямым и негибким, считая себя выше других. Он постоянно поучал других, ссылаясь на учения Конфуция и Мэнцзы, и большинство чиновников при дворе не желали иметь с ним дела. Он так же написал статью, специально высмеивающую Цзиньши, которые сдавали экзамен вместе с ним, в которой говорилось, что все они льстят и угождают, а двор — это болото, и лишь он один, как лотос, остаётся незапятнанным.

Те чиновники, которых он высмеял, дали ему прозвище — «великий талантливый учёный Вэнь», что было явной насмешкой.

Возможно, из чувства благодарности за поддержку и доверие Су Тайши, он всегда первым бросался на защиту наставника и с яростью нападал на его врагов.

— Тьфу! Ты сволочь, которая убила своего отца и брата, недостоин управлять великой империей Хань! Рано или поздно она падёт в руках такого негодяя, как ты! — разразился гневной тирадой Вэнь Чэн Дэ.

Глаза Сяо Цзюэ вспыхнули мрачной яростью. Он резко наступил сапогом с вышивкой из облаков на лицо Вэнь Чэн Дэ и холодно спросил:

— Во время переворота во дворце Хуэйюань именно Чэн Ван отравил покойного императора. Разве за отцеубийство и мятеж я не должен был казнить его? Вы, учёные, с вашими острыми языками, действительно удивляете меня своей способностью переворачивать правду с ног на голову.

Он перевёл взгляд на Су Тайши и с насмешкой добавил:

— Собаки, обученные Тайши, все такие свирепые?

Год назад именно Чэн Ван начал переворот, но в итоге он потерпел поражение.

Перед смертью старый император взглянул на свою первую жену и издал указ о передаче трона Сяо Цзюэ. Трое высших чиновников и пятеро министров, которые тогда поспешили на помощь императору, были на месте и могли подтвердить это.

Однако учёные, поддерживавшие Чэн Вана, продолжали обманывать самих себя, искажая правду.

— Тьфу! Проклятый император, если у тебя есть ко мне претензии, обрушь их на меня, но не трогай моего наставника! Тот, кто следует правильному пути, имеет множество помощников, а тот, кто сошел с него, не находит поддержки. Как бы ты ни взошёл на трон с помощью подлых методов, ты не сможет удержать власть, верно? — он с силой плюнул в сторону Сяо Цзюэ.

Крепкий мужчина, стоявший рядом с Сяо Цзюэ, мгновенно обхватил шею Вэнь Чэн Дэ железной цепью, и тот мгновенно побледнел, а его глаза закатились.

Только после знака императора он отпустил его. Вэнь Чэн Дэ рухнул на пол, тяжело хватая воздух.

Су Тайши опустил глаза, не осмеливаясь смотреть. Он не понимал, что задумал Сяо Цзюэ, который сегодня внезапно перевел его в эту камеру, и заставил наблюдать за пытками.

Сяо Цзюэ холодно посмотрел на него:

— Если я, потерявший путь, всё же смог взойти на трон, а вы, называющие себя праведниками, стали узниками, разве это не смешно?

В его глазах появилась тень насмешки:

— Ван Цзин, приступай к пыткам.

Ван Цзин, занявший пост командира императорской гвардии, был, естественно, доверенным лицом Сяо Цзюэ.

Как военный, Ван Цзин был намного крупнее и сильнее гражданских чиновников. Он сделал жест, и тюремщики тут же привязали Вэнь Чэн Дэ к столбу для пыток.

Ван Цзин сам взял плеть, обмакнул её в солёную воду, а затем, с свистом взмахнув, обрушил её на тело Вэнь Чэн Дэ, вновь разрывая плоть и разбрызгивая кровь.

Раны, пропитанные солью, причиняли невыносимую боль, и Вэнь Чэн Дэ закричал от мук. Однако его тело было уже слишком измождено, и применять к нему тяжёлые пытки не имело смысла. Прежде чем занять пост командира императорской гвардии, Ван Цзин работал в тюрьме при Ведомстве наказаний и прекрасно знал, как пытать человека так, чтобы сломить дух, но не довести до смерти.

Звук был пугающим, но удары наносили лишь поверхностные раны, главной целью было внушить страх заключённому, а также запугать других узников.

Сяо Цзюэ посмотрел на Су Тайши:

— Тайши, это ведь ваш последний и самый лучший ученик, не так ли?

В глубине темницы содержалось множество изменников, поддерживавших Чэн Вана. Раздирающие крики Вэнь Чэн Дэ так или иначе взволновали их.

Когда Сяо Цзюэ в этот момент заговорил, это стало ещё одним сокрушительным ударом по их душам.

Зачем они так упорно держатся, теряя семьи и близких? Вместо того чтобы оставаться верными умершему Чэн Вану, и терпеть пытки в этой темнице, не лучше ли было бы перейти на сторону нового императора?

Губы Су Тайши дрогнули. Он тоже понял это. Но лишь с болью в голосе произнёс:

— Чэн Дэ… Когда Небо возлагает на человека великую миссию, оно сначала испытывает его сердце и волю, изнуряет его плоть и кости…

— Учитель, я выдержу! — прохрипел Вэнь Чэн Дэ, захлёбываясь кровью. Он, очевидно, считал себя героем, хранящим верность своим идеалам. Он бесстрашно крикнул Ван Цзину: — Ну давай! Бей дальше!

Палач не мог позволить узнику так дерзить — это было бы равносильно провалу допроса. Лицо Ван Цзина оставалось бесстрастным, когда плеть снова рассекла воздух. Вэнь Чэн Дэ вновь взвыл от боли, взывая к отцу и матери.

Глаза Сяо Цзюэ сверкнули насмешкой:

— Похоже, Тайши не слишком заботится о жизни своего любимого ученика. А как насчёт его драгоценной дочери, госпожи Су?

Веки Су Тайши дёрнулись.

Но Вэнь Чэн Дэ взревел:

— Жу И у тебя?! Проклятый император, что ты с ней сделал?!

Сяо Цзюэ заинтересованно усмехнулся:

— Оказывается, моя наложница Су не только связана с Ань-ваном и сыном генерала Гу, но и давно знакома с великим талантливым учёным Вэнь Чэн Дэ.

— Тварь! Я убью тебя! Убью! — едва услышав, что Су Жу И стала наложницей императора, Вэнь Чэн Дэ обезумел.

— Слишком много шума. Раз не умеет говорить по-человечески, отрежьте ему язык, — будничным тоном распорядился Сяо Цзюэ.

Ван Цзин понимал, что Вэнь Чэн Дэ был всего лишь самонадеянным человеком, который всё равно не выдаст ничего полезного. Он без лишних слов врезал ему в челюсть, та с хрустом вылетела из сустава, и язык беспомощно вывалился. Одним точным движением ножа Ван Цзин отрезал его.

Темницу наполнили лишь приглушённые, захлёбывающиеся стоны Вэнь Чэн Дэ.

Лишь тогда Сяо Цзюэ продолжил:

— Пусть Су Тайши никогда не признавал меня, но его дочь, наложница Су, глубоко мне дорога. Она неоднократно умоляла освободить своего отца. Как я могу смотреть на страдания своей любимой? Су Тайши, попрощайтесь с вашими старыми друзьями. Пора вернуться и снова служить мне. Двор не может обойтись без великого Су Тайши.

Сказав это, Сяо Цзюэ приказал открыть дверь камеры, где находился Су Тайши.

Двое тюремщиков поддерживали Тайши Су, его тело всё ещё подрагивало.

Из глубины темницы донеслись яростные крики:

— Су Ши Чан, ты старый кретин!

— Твоя дочь давно продалась этому проклятому императору, наслаждаясь богатством и славой, предатель!

— Ты оправдал ожидания Чэн Вана?

— Этот старый пёс всё это время жил в сытости и довольстве! Я давно подозревал, что здесь что-то нечисто!

— Он не согласился служить императору только потому, что тот предложил ему слишком мало. А мы здесь гниём, пока он наслаждается роскошью, старый прихвостень-предатель!

Когда-то они все были союзниками, сражались за общее дело, но теперь каждый из них осыпал Су Тайши проклятиями.

Сначала в глазах Су Тайши вспыхнула злоба, но затем он опустил веки, словно смирившись.

Раньше он отказывался присягнуть Сяо Цзюэ не только из-за принципов, но и из-за своих расчётов. Он был уверен: та вещь, что была у него в руках, позволит ему выторговать для себя условия получше.

Но он недооценил нового императора.

Полгода назад Сяо Цзюэ привёл к нему его единственную дочь. Тогда Су Тайши подумал, что тот хочет использовать её как рычаг давления.

Дочь была не важнее той вещи, что он хранил. Он уже принял решение пожертвовать ею. Но не ожидал, что император, напротив, станет демонстративно осыпать её милостями, показывая, как сильно её ценит.

Издавна говорили: «даже героям сложно преодолеть чары красавицы». Су Тайши решил, что это даёт ему дополнительное преимущество. Но только теперь он понял, что эта мнимая милость была всего лишь частью тщательно спланированной ловушки.

— Вперёд! — грубо подтолкнул его тюремщик.

Су Тайши пошатнулся и оказался перед грязной, пропитанной сыростью камерой. Из-за решётки на него смотрели измождённые узники с всклокоченными волосами.

Видя, что его одежда аккуратна и чиста, и он совсем не похож на человека, перенёсшего страдания, многие заключённые ещё больше разозлились.

Они с яростным блеском в глазах непрерывно плевали в его сторону, словно готовы были вырваться и разорвать его на части.

— Су, ты проклятый предатель! Я буду ждать тебя в аду!

Су Тайши отступил на шаг. Как бы бесстрашно он ни держался раньше, сейчас его глаза всё же выдали страх.

Те, кто находился здесь, прошли через ад пыток. Их сердца переполнены ненавистью. Даже если он скажет, что император их обманывает, они ему не поверят.

Если бы он вошёл, его бы точно убили эти люди.

Су Тайши понял, что недооценил противника и что у него больше нет шансов на победу.

Раньше он мог вести себя гордо перед Сяо Цзюэ, потому что знал: император его не убьёт. Но эти люди не станут сдерживаться.

Пламя факелов освещало камеру слабо, но даже при тусклом свете он видел, как в волосах заключённых прыгают вши…

От одного взгляда на них он почувствовал зуд по всему телу.

— Чего стоите? Ведите Су Тайши внутрь, — спокойно сказал Сяо Цзюэ.

Стражники двинулись вперёд, но Су Тайши вдруг воскликнул в панике:

— Ваше Величество, а тигриный знак* вам больше не нужен?

*П.п. hǔfú — символ военной власти, часто используемый в древнем Китае как знак полномочий для управления войсками. Металлический знак с головой тигра.

Сяо Цзюэ спокойно произнёс:

— Тайши всего лишь попрощается со своими старыми друзьями, не стоит нервничать.

Су Тайши увидев, что его собираются затолкать в камеру, испуганно выкрикнул:

— Ваше Величество! Я отдам вам тигриный знак!

Сяо Цзюэ наконец сделал знак остановиться. На его лице заиграла холодная улыбка.

— Выведите Тайши, — спокойно распорядился он.

После этого всё пошло намного проще.

Су Тайши рассказал, где спрятана тигриный знак, и Сяо Цзюэ немедленно отправил своего доверенного человека за ним.

Когда оставшиеся сторонники Чэн Вана узнали, что Су Тайши предал их с самого начала, они начали яростно ругать его. Но затем один за другим последовали его примеру, надеясь обменять известные им секреты на высокие должности и богатство.

Это оказалось неожиданным, но очень полезным бонусом в поисках тигриного знака.

Однако мечты этих людей о высоких должностях и богатстве не сбылись. Император лишь распорядился перевести их в более просторные и чистые камеры.

Некоторые преступления, однажды совершённые, невозможно простить.

В те годы сторонники Чэн Вана, планируя мятеж, украли сто тысяч лян серебра, предназначенные для ликвидации последствий наводнения в Цзяннани, и потратили их на вербовку солдат. Двор годами безуспешно расследовал дело об этих пропавших деньгах. Никто и подумать не мог, что серебро было спрятано в доме одной из наложниц Чэн Вана.

Поздние годы правления предыдущего императора были отмечены его слабоумием и доверчивостью к клевете, что привело к гибели многих преданных и честных чиновников, ставших жертвами несправедливых обвинений. Коррумпированные чиновники покрывали друг друга, угнетая и обирая простой народ.

Хотя двор неоднократно снижал налоги, из-за того, что чиновники на всех уровнях требовали взяток, а местные чиновники творили беззаконие, народ продолжал жить в нищете и отчаянии.

Императорский двор выделял огромные средства для помощи пострадавшим от бедствий, но чиновники на каждом уровне удерживали свою долю, и до простых людей доходили лишь жалкие крохи от этих денег.

На границах империи положение было критическим. Солдатам не хватало жалования и провизии, потому что чиновники в столице плели интриги и задерживали поставки. В итоге тысячи воинов умирали не в бою, а от голода и холода на севере...

Сяо Цзюэ сам был на севере, когда служил военным инспектором. Он видел, как измученные солдаты, страдая от голода и холода, грызли кору с деревьев.

Он испытал там такие лишения, каких не знал за всю свою жизнь.

И он никогда этого не забудет.

Когда Сяо Цзюэ унаследовал этот трон, империя уже была прогнившей до самого основания.

Он усердно трудился и правил не ради великих достижений, а просто потому, что помнил: за перевалом Яньмэнь есть люди, которые ценой своих жизней защищают эти земли в лютый холод и снег.

Те, кто нашли вечный покой в снегах за перевалом Яньмэнь, никогда не предавали великую Хань. И он, как император этой страны, тоже не имел права предать их.

Когда он вышел из темницы, уже занимался рассвет.

Прищурившись, он смотрел на бледную полоску света над горизонтом. Лёгкий утренний ветерок развевал полы его одежды.

Ван Цзин, командир императорской гвардии, шедший за Сяо Цзюэ, на мгновение замер: ему показалось, что на лице императора он увидел печать усталости и одиночества.

— Сегодня день отдыха. Ваше Величество, может, вернётесь в покои и немного отдохнёте? — осторожно предложил он.

Сяо Цзюэ убрал все эмоции с лица и лишь спокойно ответил:

— Сейчас не время для отдыха.

Только что выйдя из темницы, он заметил, что его одежда пропиталась лёгким запахом крови. Сяо Цзюэ, чувствительный к запахам, сразу нахмурился, снял верхнюю одежду и бросил её подошедшему Ань Фу.

— Прикажи немедленно вызвать во дворец Ли тайфу, Чжао-гогуна, Ань-гогуна и генерала Шангуаня, — сказал он, затем ненадолго задумался и добавил: — И позови ещё министра Е.

*П.п. Гогун – титул, который часто переводя как Герцог. Насчет тайфу не уверена, это или один из высших министров или наставник наследника трона.

Ань Фу, долго служивший при дворе, знал, что первых четверых император нередко собирал для обсуждения государственных дел. Но почему внезапно понадобился министр Е?

Вспомнив недавние слова императора о том, что в семье Е больше некому занять высокую должность, сердце Ань Фу вдруг забилось быстрее. Неужели император решил повысить министра Е?

*

К тому времени, когда Сяо Цзюэ закончил обсуждение с министрами, на дворе уже был полдень.

Ань Фу хорошо знал характер своего господина и понимал, что его нельзя беспокоить, когда он обсуждает государственные дела с министрами. Поэтому он терпеливо ждал и только после ухода министров начал организовывать подачу обеда.

Но император, увидев это, лишь бросил:

— Не нужно. Я иду во дворец Чжаоян.

Ань Фу хотел было убедить его поесть, но, услышав эти слова, так удивился, что напрочь забыл о своих намерениях.

Неужели император действительно собирается сосредоточить всю свою благосклонность только на императрице?

Ань Фу был рад видеть подобное, поэтому поспешил приказать евнухам взять с собой все необходимые мемориалы. Сяо Цзюэ только недовольно нахмурился, но ничего не сказал.

Он заполучил тигриный знак и, казалось бы, должен был почувствовать облегчение. Но на сердце всё равно оставалась тяжесть. Эти невидимые горы, что давили на него, никуда не исчезли.

Он и сам не понимал, почему внезапно захотел увидеть Е Цин.

Возможно, только зная, что она жива и здорова, он сможет обрести покой…

*

Дворец Чжаоян.

Увидев, что император снова пришёл с мемориалами, Е Цин даже не удивилась.

Она думала, что Сяо Цзюэ снова заставит её работать, помогая ему просматривать мемориалы, поэтому заранее велела Цзы Чжу приготовить кисть и тушь. Но, вопреки ожиданиям, Сяо Цзюэ бросил кипу мемориалов в сторону и просто лёг на большую кровать в её покоях.

Е Цин застыла на месте. Этот пёс-император… Что он задумал?

Хочет переспать с ней?!

Пока она пыталась осмыслить происходящее, из внутренних покоев донёсся его уставший, хрипловатый, но почему-то неожиданно соблазнительный голос:

— Императрица.

— А? — растерянно отозвалась она.

— Идите сюда.

Эти два слова прозвучали низко, наполненные какой-то неясной… интимной ноткой.

Чёрт возьми! Он правда хочет переспать с ней?!

У Е Цин встали дыбом все волосы на теле.

Момо Фан лишь многозначительно улыбнулась, и мягко подтолкнула её вперёд, а затем ловко вышла и заботливо прикрыла за собой дверь.

Е Цин всё ещё не шевелилась.

— Императрица? — снова позвал Сяо Цзюэ, и в его голосе послышались нотки нетерпения.

Она попыталась отвертеться:

— Ваше Величество, вы, должно быть, устали. Может, сначала немного отдохнёте, а я тем временем разберу мемориалы?

Раздался тихий звон — это колыхнулась жемчужная занавесь перед кроватью.

Е Цин почувствовала, как сердце бешено заколотилось.

Сяо Цзюэ полулёжа откинулся на подушки, одной рукой отодвинул занавесь и спокойно посмотрел на неё своими тёмными глазами и тихо сказал:

— Подойдите.

Е Цин почувствовала в его голосе нотки, не терпящие возражений.

Судя по его настроению, если она не подойдет сама, он придет и унесёт её на руках.

Медленно, как черепаха, она поплелась к кровати.

— Ваше Величество, зачем вы позвали меня?..

Чёрт! Что за нелепую фразу она только что сказала?!

Е Цин готова была отдать всё, чтобы вернуть время на тридцать секунд назад.

Сяо Цзюэ с видом «красавца с сердцем змеи» мрачно смотрел на неё, словно считая, что нет необходимости отвечать на вопрос, и полностью проигнорировал его.

И хотя она нарочно тянула время, в итоге оказалась у самого края кровати.

Император, полный достоинства, с холодным изяществом освободил для неё половину кровати, и его взгляд говорил совершенно ясно: «Ложись».

Е Цин, словно рыба, обречённая на разделку, легла на кровать с выражением полной готовности пожертвовать собой.

Лицо Сяо Цзюэ, обычно холодное и неприступное, казалось, стало чуть мягче. Он полулёжа опёрся головой на руку, не сводя с неё пристального взгляда. В его глазах теперь не было прежнего леденящего холода, но взгляд всё равно оставался хищным, как у волка, готового в любой момент обнажить клыки и перекусить кому-нибудь шею.

Е Цин пролежала так довольно долго, крепко зажмурившись. Кроме того, что его взгляд вызывал у неё мурашки, других действий с его стороны не последовало.

Рассудив, что чем раньше она решится, тем быстрее всё закончится, она, махнув на всё рукой, решительно заговорила:

— Ваше Величество, вы…

— Не шумите. Просто полежите со мной немного.

Он опустил веки, его длинные ресницы отбрасывали на бледную кожу холодную изящную тень. На красивом, но суровом лице читалась явная усталость.

Е Цин некоторое время смотрела на него, и почему-то такой Сяо Цзюэ вызывал у неё странное чувство уязвимости.

Она быстро мотнула головой, прогоняя эту абсурдную мысль.

У каждого бывают моменты слабости, но у этого коварного и бессердечного пса-императора их точно не может быть.

Между ними оставалось расстояние в один кулак, и они лежали, словно две параллельные линии, не пересекаясь.

Рядом с таким грозным существом Е Цин совсем не хотелось спать. От скуки она начала считать бусины на занавеси у кровати.

Когда она дошла до двухсот двадцати восьмой, то услышала, что дыхание человека рядом стало ровным.

Осторожно повернув голову, она убедилась, что Сяо Цзюэ действительно уснул. Красивые тонкие губы были крепко сжаты, будто даже во сне он оставался настороже.

Когда-то она слышала, что те, кто даже во сне не разжимает губы, отличаются упрямством и глубоко укоренённым чувством тревоги.

Его длинные волосы, обычно тщательно завязанные, теперь свободно рассыпались. Из-за положения на боку край одежды слегка разошёлся, обнажая изящную линию ключиц. Наполовину скрытое чёрными прядями, его лицо было столь совершенным, что захватывало дух, а кожа отливала неестественной бледностью.

Как истинная ценительница красоты, Е Цин невольно застыла в восхищении.

Ей вдруг показалось, что пёс-император не человек, а демон.

Последствием её дерзкого желания стало то, что она, не удержавшись, протянула руку, чтобы коснуться лица императора.

Её пальцы были тёплыми, но лицо императора оказалось необычно холодным.

В момент, когда её пальцы коснулись щеки Сяо Цзюэ, скрытая за его холодным выражением лица уязвимость стала ещё заметнее. Почти неслышно он прошептал:

— Матушка…

Е Цин застыла, на мгновение забыв убрать руку.

У этого коварного и бессердечного императора есть мягкая сторона?

Но как только она пришла в себя, по спине вдруг пробежал холодок.

Она медленно подняла взгляд и увидела, что Сяо Цзюэ уже открыл глаза.

И теперь смотрел на неё… холодно и зловеще.

У Е Цин в тот же миг екнуло сердце. Она натянуто улыбнулась и пробормотала:

— Ваше Величество, вы проснулись?

Сяо Цзюэ не ответил, лишь опустил взгляд на её руку, которая всё ещё лежала у него на щеке.

Е Цин мгновенно убрала ладонь, но он успел её перехватить.

Он и так уже лежал на боку, а теперь чуть повернулся и с лёгкостью оказался сверху.

Красивое лицо, на котором невозможно было прочитать эмоции, оказалось пугающе близко.

Е Цин поклялась бы, что её сердце никогда ещё не билось так быстро, будто барабан грохотал внутри.

Сяо Цзюэ чуть приподнялся, задумчиво оглядел её лицо, а затем взгляд задержался на её губах, похожих на лепестки персикового цветка.

Его большой палец слегка надавил на её пухлую нижнюю губу, и прохладное прикосновение заставило всё тело Е Цин содрогнуться.

Глаза Сяо Цзюэ потемнели, но он быстро поднялся и приказал:

— Ань Фу, подай крепкого чая.

Сяо Цзюэ уже вышел из внутренних покоев, а Е Цин, обняв одеяло, сидела на кровати, всё ещё не в силах прийти в себя.

Её нижняя губа всё ещё оставалась немного прохладной, как будто на ней всё ещё ощущалось прикосновение пальца Сяо Цзюэ.

Е Цин отбросила все свои беспокойства и позвала Цзы Чжу, чтобы та помогла ей привести себя в порядок.

Когда она вышла в главный зал, Сяо Цзюэ уже сидел за столом, просматривая мемориалы. Рядом, с опущенной головой, почтительно стоял Ань Фу, держа в руках метелку.

После произошедшего Е Цин чувствовала себя неловко в присутствии Сяо Цзюэ, поэтому не стала с ним заговаривать, а просто устроилась на кушетке у окна, подставляя лицо солнечным лучам.

Вначале персидская кошка тоже боялась Сяо Цзюэ, но за эти дни она, кажется, привыкла к присутствию двуногого существа в доме и больше не выгибала спину при виде него. Она гоняла свой колокольчик по всему дому, а когда колокольчик закатывался под письменный стол, Сяо Цзюэ просил Ань Фу достать его.

Е Цин боялась, что персидская кошка помешает Сяо Цзюэ читать мемориалы, поэтому тихонько позвала:

— Фань Туань, иди сюда.

Как только кошка увидела в её руке золотистую, хрустящую рыбку, она моментально забыла про свою игрушку и, взмахнув хвостом, запрыгнула к ней на кушетку.

Голубые глаза, похожие на сапфиры, жадно уставились на лакомство.

— Мяу! — нетерпеливо мяукнула она, потянув лапкой её рукав.

— Поешь, а потом иди в сад ловить бабочек, — улыбнулась Е Цин, кладя угощение в её маленькую миску.

Кошка довольно заурчала, с аппетитом принявшись за еду. Е Цин нежно провела рукой по её пушистой, белоснежной шерсти.

Сяо Цзюэ поднял голову от документов и застал именно этот момент.

Он увидел, как Е Цин с довольным видом погладила кошку, затем взяла стеклянный бокал, стоявший на столе рядом, и сделала глоток.

Этот бокал был подарком от заморской страны — редкая вещь, но в дворце его никто толком не использовал. Для чайной церемонии больше подходил фарфор, а для вина драгоценные нефритовые чаши. А вот этот бокал оказался ни туда ни сюда: слишком велик для обычного питья, и без крышки, чтобы использовать его как чайник.

Внутри плескалась какая-то ярко-оранжевая жидкость, источающая приятный аромат.

Похоже, желая заговорить с ней, Сяо Цзюэ слегка приподнял бровь:

— Что за чай пьёт императрица?

— Это не чай, Ваше Величество, — ответила она. — Это цитрусовый сок.

Весной не так много вкусных фруктов, зато много мандаринов.

В то время ещё не существовало технологии выведения мандаринов без косточек. Хотя они были сладкими, в них было много косточек.

Е Цин посчитала, что чистить мандарин от кожуры слишком хлопотно, а аккуратно удалять белые волокна с мякоти ещё сложнее. Плюс, плевать косточки было бы неприлично, поэтому она просто попросила служанку выжать сок.

В современном мире цитрусовый сок не считается редким или дорогим продуктом, его высокая питательная ценность и содержание множества витаминов делают его незаменимым для здорового образа жизни. Правда, если не выжимать его самостоятельно или не покупать в дорогих заведениях, то в продаже чаще всего встречались напитки, разбавленные красителями.

Теперь, когда она оказалась здесь, в древности, Е Цин, естественно, решила насладиться всеми вещами, которых у неё не было раньше.

Заметив, что пёс-император проявил интерес, Е Цин велела Цзы Чжу налить ещё один бокал.

После того как Ань Фу проверил напиток серебряной иглой, Сяо Цзюэ поднял бокал и сделал глоток.

Сладковатый с лёгкой кислинкой, напиток оставлял во рту приятное, освежающее послевкусие.

— Вполне неплохо, — сказал он, медленно покручивая бокал в руках.

К тому же стеклянный бокал отлично подходил для такого напитка. Если налить сок в чайную чашку или в нефритовую чашу, то напиток закончится после пары глотков.

Сяо Цзюэ сказал:

— Императрица, у вас довольно оригинальный способ наслаждаться едой. Я слышал, что Южный Цзюньван недавно прислал партию вишни. Дворцовое управление, вероятно, ещё не распределило её по дворцам. Ань Фу, сходи и принеси две корзины, пусть императрица выжмет из неё сок.

Е Цин: «!!!»

Выжимать вишнёвый сок?! Этот пёс-император вообще серьёзно?!

Дворцовое управление работало с невероятной скоростью, и вскоре две большие корзины с ярко-красными вишнями были доставлены. Ягоды были размером с ноготь большого пальца, округлые, налитые соком, и выглядевшие исключительно аппетитно.

Е Цин не могла усидеть на месте. Этот размер и цвет — какое уж тут вишни, это явные черешни!

В прошлой жизни Е Цин была обычным офисным работником и не могла позволить себе роскошь есть черешни, а теперь, попав в другой мир, она наконец-то смогла исполнить свою мечту!

Перед лицом кулинарных искушений она выдала хвалебные речи, а потом отправилась на кухню, заявив, что хочет лично выжать вишнёвый сок для Сяо Цзюэ.

Цзы Чжу на кухне вместе с несколькими служанками тщательно мыла ягоды, удаляла косточки, обрывала стебли и толкла их в каменной ступке, чтобы отжать сок.

Е Цин же просто сидела рядом с тарелкой промытых ягод, с наслаждением поедая их и лениво наблюдая за процессом.

Когда сок был готов, она первой попробовала напиток, причмокнув губами.

Возможно, тут сработала старая поговорка: «Недоступное всегда кажется лучшим». Пока Е Цин только мечтала о черешневом соке, он казался ей чем-то божественным. Но стоило попробовать и оказалось, что напиток не такой уж и восхитительный. Более того, кислота просто сводила зубы!

Она хотела попросить Цзы Чжу добавить сахару, чтобы смягчить вкус, но тут же вспомнила, как в последнее время этот пёс-император часто дразнил её. Желая слегка ему отомстить, она схватила сок и направилась в зал.

— Ваше Величество, черешневый сок готов! Прошу, попробуйте, — с широкой, услужливой улыбкой сказала Е Цин.

Сяо Цзюэ, не поднимая головы от мемориалов, лишь равнодушно бросил:

— Поставьте на стол.

А он вообще собирается его пить или нет?

Е Цин, набравшись храбрости, добавила:

— Ваше Величество, попробуйте. Этот сок я выжала своими руками.

На этот раз Сяо Цзюэ всё же слегка поднял взгляд и кивком велел Ань Фу взять поднос.

Ань Фу, как обычно, проверил напиток серебряной иглой, затем почтительно передал его императору.

Сяо Цзюэ безо всякой опаски сделал глоток… и его лицо мгновенно застыло.

Мысленно Е Цин подумала, что сок настолько кислый, что даже тофу не укусишь*. Но внешне она сделала вид, что с нетерпением ждёт ответа:

— Как вам на вкус?

Сяо Цзюэ спокойно поднял чайную чашку и сделал глоток, смывая кислый привкус. Он бросил холодный взгляд на Е Цин и сказал:

— Императрица лично приготовила? Очень хорошо. Отлично.

Он сказал «очень хорошо», потом добавил «отлично», но почему-то его лёгкий тон вызвал у Е Цин неприятный холод по спине.

Она тут же пожалела, что вздумала дразнить этого демона в человеческом обличье.

Отложив кисть, Сяо Цзюэ пристально посмотрел на неё и медленно произнёс:

— Пятого апреля я отправлюсь на гору Тайшань для проведения церемонии Фэншань.

Дата показалась Е Цин смутно знакомой. Она припомнила, что видела её на том самом белом листке бумаги.

Обычно императоры устраивали церемонию Фэншань, только после значительных заслуг, чтобы вознести молитвы Небу и успокоить богов, демонстрируя стабильность государства и обильный урожай.

Однако сейчас в империи Хань царит внутренний и внешний хаос. Этот пёс-император взошел на трон менее двух лет назад и не имеет никаких значимых достижений. Какая, к черту, церемония Фэншань!

Е Цин нахмурилась. Сяо Цзюэ не похож на невежественного правителя, но его решение провести церемонию Фэншань в это время показалось ей странным.

— Почему Ваше Величество внезапно решило провести церемонию Фэншань?

Голос Сяо Цзюэ звучал небрежно:

— Пятое апреля — это начало лета. В этот день империя Хань ежегодно проводит праздник начала лета. Я считаю, что эта дата вполне подходит. А придворные астрологи подтвердили, что это благоприятный день для церемонии Фэншань на горе Тайшань.

Е Цин не помнила, чем примечателен сам пятый день апреля, но вот праздник начала лета — это да, это она хорошо знала.

В воспоминаниях прежней императрицы, в день начала лета, император всегда в сопровождении министров отправлялся на южную окраину столицы, чтобы провести церемонию приветствия лета. Все придворные чиновники надевали красные церемониальные одежды, украшали себя красными нефритовыми украшениями. Даже лошади и знамёна были исключительно алого цвета. По возвращении во дворец открывались ледяные хранилища, и лёд раздавался придворным в знак императорской милости.

И вот именно в этот день, согласно роману, первоначальная императрица погибла!

По сюжету пёс-император во время церемонии увидел Су Жу И, бросил всех и погнался за ней. Когда императрица подоспела на место, она случайно увидела, как бандиты выпустили стрелу. В порыве отчаяния она бросилась вперёд и заслонила собой императора, получив смертельную рану.

Вспоминая эту сцену, Е Цин почувствовала, как холод пробегает по её конечностям.

В этот момент Сяо Цзюэ протянул руку, легко приподнял её подбородок и, глядя в её расширенные глаза, медленно произнёс:

— Императрица, вы, кажется, не в восторге? Не переживайте, я возьму вас с собой.

Церемония Фэншань на горе Тайшань всегда была исключительно императорским ритуалом. Почему же он вдруг решил взять с собой её, номинальную императрицу? А что, если ей не удастся избежать проклятой судьбы, и она умрёт по дороге?

Е Цин почувствовала, что за переносом праздника начала лета на церемонию Фэншань, скрывается нечто большее.

Его отношение к ней сильно отличалось от того, что описывалось в романе. Е Цин не могла понять, в какой момент сюжет начал давать сбои. По всем канонам, предстоящая поездка на Тайшань — это важный поворотный момент, который полностью расходился с оригинальным сюжетом.

Если она хочет выжить, то самым безопасным решением будет остаться во дворце. Её многолетний опыт чтения романов подсказывал: в девяноста девяти процентах случаев, когда героиня покидает дворец, с ней обязательно что-то случается.

Поэтому Е Цин почтительно склонила голову и сказала:

— Это… боюсь, будет не совсем уместно. С древних времен императоры совершали церемонию Фэншань в одиночку. Я всего лишь женщина из внутреннего дворца. В истории ещё не было случая, чтобы кто-то из гарема участвовал в церемонии Фэншань.

Сяо Цзюэ посмотрел на неё с натянутой улыбкой:

— Тогда я создам такой случай.

Зачем этому псу-императору обязательно брать её с собой?

Е Цин отчаянно искала предлог, чтобы отказаться:

— Ваше Величество… В последние дни я чувствую себя неважно… Боюсь, что в дороге могу заболеть и создать Вашему Величеству ненужные хлопоты.

Сяо Цзюэ бросил на неё взгляд и сказал:

— Разве вы доставили мне мало проблем?

Е Цин: «…»

Будто угадав её мысли, он разжал пальцы, отпуская её подбородок, и небрежно добавил:

— Если императрица не желает ехать на гору Тайшань, это не проблема. Завтра отправляйтесь во дворец императрицы-матери с визитом. Независимо от того, какие новости услышите, позаботьтесь о том, чтобы она не покинула дворец Чаншоу.

Зрачки Е Цин непроизвольно сузились. Похоже, завтра во дворце произойдёт что-то важное.

*П.п. «Настолько кислый, что даже тофу не укусишь». Здесь используется гипербола: Тофу — это мягкий продукт, который легко разжевать, но, если даже его невозможно укусить из-за кислоты, это подчеркивает крайнюю степень кислого вкуса.

На следующий день Е Цин с самого утра отправилась во дворец Чаншоу, чтобы навестить императрицу-мать. Из-за вчерашних слов Сяо Цзюэ она почти не спала всю ночь, а потому, даже после утреннего туалета, выглядела весьма измождённой.

Когда она пришла во дворец Чаншоу, даже обычно строгая императрица-мать, увидев её бледное лицо, проявила редкое сочувствие:

— Женщина во дворце побеждает лишь благодаря терпению. Кто выдержит до конца, тот и окажется победителем. Императрице следует лучше заботиться о своём здоровье.

Е Цин покорно кивнула:

— Благодарю матушку за наставление.

Императрица-мать имела много осведомителей во дворце, так что она, конечно, знала, что Сяо Цзюэ несколько дней подряд оставался во дворце Чжаоян. Поэтому её отношение к Е Цин сегодня было особенно мягким:

— Несколько лет назад принцесса Хуайань приезжала во дворец навестить меня и подарила корень женьшеня, которому уже несколько сотен лет. Забери его, хорошенько укрепи своё здоровье. Как только ты поправишься, я смогу поскорее дождаться внуков.

Е Цин неловко улыбнулась, но ничего не ответила.

Казалось, что у императрицы-матери сегодня было особенно хорошее настроение, и она неспешно беседовала с Е Цин, ведя с ней лёгкую светскую беседу.

В ходе разговора Е Цин наконец поняла причину такой благосклонности — император внезапно начал оказывать её отцу особое доверие.

Более того, он поручил ему такое важное и прибыльное дело, как борьба с наводнениями в Цзяннани.

Е Цин вспомнила, что в оригинальном сюжете этим занимался министр общественных работ. В итоге он провалил задание, что привело к разрушительным наводнениям, сделало тысячи людей бездомными, а затем вспыхнула эпидемия, сделавшая жизнь людей невыносимой.

Министр общественных работ, отправленный на борьбу с наводнениями, был убит разъярённой толпой. В конечном итоге это привело к восстанию, которое окончательно разрушило и без того шаткую империю Хань…

Если её отец отправится на борьбу с наводнениями, то это будет равносильно самоубийству!

Одна только мысль об этом заставила Е Цин почувствовать головную боль.

Она осторожно спросила у императрицы-матери:

— А у отца раньше был опыт подобных дел?

Императрица-мать ответила без тени сомнений:

— Твой отец, будучи министром церемоний, никогда не занимался подобными делами. Подобные работы всегда выполняли люди из Министерства общественных работ.

Другими словами, её отец совершенно не разбирался в этом деле.

Е Цин уже могла представить себе мрачное будущее.

Она всё меньше понимала, что замышляет этот пёс-император. Зачем поручать борьбу с наводнениями человеку, который в этом ничего не смыслит?

Если только… Если только он не собирается поддержать семью Е.

Как только эта мысль возникла, Е Цин сразу же посчитала её нереалистичной.

Пока она размышляла, во дворец ворвалась одна из служанок, запыхавшаяся и с выражением ужаса на лице:

— Ваше Величество, императрица-мать, произошло несчастье! Наложница Су умерла!

Как Су Жу И могла умереть в это время?

Первой реакцией Е Цин было то, что эта новость ложь.

Несмотря на то, что императрица-мать была настоящим мастером дворцовых интриг в прошлом, она сначала была шокирована, но быстро взяла себя в руки.

— Умерла? Как это произошло? — спросила она.

Служанка дрожащим голосом ответила:

— Говорят, что… она была отравлена.

Как только прозвучало слово «отравлена», во дворце Чаншоу наступила такая тишина, что можно было услышать, как падает иголка.

Императрица-мать в гневе ударила по столу:

— Беспредел! Беспредел! Они что, считают этот дворец своим домом? Сначала императрица, теперь наложница Су! Эти преступники вообще ставят великую империю Хань во что-нибудь?!

Е Цин понимала, что императрица-мать разгневана не столько из-за смерти наложницы Су, сколько из-за того, что отравления во дворце происходят чуть ли не каждые три дня, а виновников так и не находят. Это уже было посягательством на императорскую власть!

Видя, как императрица-мать собирается лично отправиться во дворец Юнхэ, Е Цин вспомнила слова Сяо Цзюэ: «Независимо от того, какие новости услышите, позаботьтесь о том, чтобы она не покинула дворец Чаншоу».

Её охватил озноб. Неужели внезапное отравление Су Жу И связано с псом-императором?

Если Сяо Цзюэ велел им ни в коем случае не покидать дворец, значит, сейчас только во дворце Чаншоу можно быть в полной безопасности. За спиной Су Жу И стояли Гу Линь Юань и Ань-ван, а это означало, что во дворце сейчас столкнулись три могущественные силы.

Если они отправятся туда, то неминуемо станут пушечным мясом.

Когда императрица-мать уже собиралась отправиться в Юнхэ, Е Цин, собрав всю свою решимость, внезапно схватилась за голову и пошатнулась.

— Ваше Величество, что с вами?! — крикнула Цзы Чжу, её манера пугаться любого пустяка в этот момент оказалась как нельзя кстати.

Её громкий голос сыграл свою роль: императрица-мать тут же обратила внимание на Е Цин.

Бледное лицо Е Цин в этот момент выглядело особенно убедительно. Как только императрица-мать увидела её в таком состоянии, её сердце тут же сжалось от жалости.

Она тут же позвала одну из служанок, чтобы та помогла Е Цин лечь на мягкую кушетку, при этом непрерывно бормоча:

— Дитя моё, если плохо себя чувствуешь, то так и говори! Зачем терпеть и мучиться?

Е Цин стало немного совестно, но ради собственной безопасности ей не оставалось ничего другого, кроме как продолжать притворяться.

Она изо всех сил попыталась изобразить слабость:

— Простите, матушка, что заставила вас волноваться. Со мной всё в порядке.

— Твое лицо такое бледное, а ты говоришь, что всё в порядке! — императрица-мать забеспокоилась не на шутку. — Позвать лекаря! Скорее позовите лекаря!

Одна из старых служанок, сопровождавших императрицу-мать, словно что-то вспомнила, и её взгляд на Е Цин резко изменился. Она склонилась к императрице-матери и тихо сказала:

— Ваше Величество, последние несколько дней у императрицы не было аппетита, она выглядела утомлённой, а сегодня ещё и упала в обморок…

Императрица-мать вдруг вспомнила, что император уже несколько дней подряд проводит ночи во дворце Е Цин. В её глазах беспокойство сменилось восторгом:

— Цин-эр, ты не… ты не беременна?

Голос императрицы-матери стал громче на несколько тонов, и она продолжила кричать:

— Лекаря! Немедленно позовите лекаря!

Е Цин: «…»

Нет, как всё повернулось таким образом?

*

Императорский кабинет.

Сяо Цзюэ стоял перед книжным шкафом, заложив руки за спину. Окно было приоткрыто, но в комнате всё равно царил полумрак. Его фигура словно сливалась с тенью.

— Рыба уже на крючке, — с почтением доложил командир гвардии Ван Цзин.

Порыв ветра занес в комнату лепесток персикового цветка, и он мягко опустился к ногам Сяо Цзюэ. Бледно-розовый, он выглядел печально и одиноко.

Сяо Цзюэ сделал шаг вперёд, чтобы взять книгу, и, не задумываясь, раздавил лепесток подошвой. В его голосе чувствовалась лень, но под ней скрывался холодный металл:

— Крупная рыба ускользнула, не забудь расставить сети.

Ван Цзин кивнул:

— Ваше Величество, вы действительно обладаете даром предвидения. Не только наложница Су, но и наложница Ян тоже связана с Ань-ваном. Однако министр Ян очень осторожен, и до сих пор нам не удалось найти против него улик.

Сяо Цзюэ развернул свиток, бегло просмотрел его и сделал несколько пометок на пожелтевшей бумаге:

— Не спеши. Лиса всегда рано или поздно показывает хвост. Как дела у Ань-вана?

— Мы уже схватили человека, которого он спрятал во дворце наложницы Ян. После допроса в Ведомстве наказаний он признался во всём. Все люди Ань-вана, засевшие во дворце, были схвачены. Наложница Ян намеренно пыталась убить наложницу Су, чтобы обвинить в этом императрицу. Ань-ван дал наложнице Су снадобье, чтобы она смогла инсценировать свою смерть и покинуть дворец. Однако в это дело оказался вовлечён сын старого генерала Гу, Гу Линь Юань. До сих пор он скрывается во дворце Юнхэ и, похоже, не знает, что наложница Су была тайной фигурой, внедрённой Ань-ваном.

Ван Цзин, говоря последнюю часть, немного колебался.

Каким бы ни был расклад, но наложница Су официально являлась женщиной императора. Наличие мужчины в покоях наложницы — это то, что ни один император не смог бы стерпеть.

Но Сяо Цзюэ не выглядел удивлённым, как будто знал всё заранее и лишь спокойно сказал:

— Гу Линь Юань — талантливый военачальник. В той битве на границе полгода назад, если бы старые лисы не предали его и не слили военную информацию, он бы не потерял всю армию.

Сопровождая императора много лет, Ван Цзин, естественно, знал, кто из чиновников может быть полезен императору.

Старый генерал Гу заслужил всю свою славу благодаря своим подвигам на поле боя в молодости. Если говорить о преданных слугах, то семья Гу была одной из самых верных во всей империи Хань. С древних времён императоры доверяли таким преданным слугам, но проблема в том, что сын генерала Гу оказался замешан в связях с остатками сторонников Чэн Вана.

Можно сказать, что это был заранее спланированный заговор сторонников Чэн Вана, которые использовали сына старого генерала Гу, чтобы заставить его выбрать сторону.

Однако преданность — это не просто слова, она высечена в самой кости. Даже полгода назад, узнав о гибели своего любимого сына на поле боя, старый генерал Гу не проявил ни малейшего намерения предать великую империю Хань.

Ван Цзин понимал, что Гу Линь Юань смог проникнуть во дворец только потому, что император закрыл на это глаза из уважения к старому генералу.

Но слова Сяо Цзюэ заставили Ван Цзина задуматься, и он спросил:

— Что вы имеете в виду, Ваше Величество?

Губы Сяо Цзюэ изогнулись в лёгкой усмешке:

— Он пришёл во дворец ради женщины, не так ли? Тогда просто дай им покинуть дворец.

Хотя Ван Цзин знал, что император иногда действует нестандартно, его слова всё же ошеломили его на некоторое время:

— Ваше Величество, но наложница Су — дочь Су Тайши…

Сяо Цзюэ бросил на него взгляд. Ван Цзин мгновенно осознал, что сказал лишнее, и поспешно опустил голову:

— Простите, Ваше Величество, я превысил свои полномочия.

Сяо Цзюэ снова перевёл взгляд на свиток и безразлично добавил:

— Если он так легко поддаётся влиянию женщины, то мне нет смысла оставлять его.

Сяо Цзюэ предоставил Гу Линь Юаню и Су Жу И возможность покинуть дворец.

Причина, по которой такая женщина, как Су Жу И, смогла найти её, заключалась в том, что Ань-ван давал ей советы за кулисами. Су Жу И стала пешкой Ань-вана, но Сяо Цзюэ тоже использовал её, чтобы заполучить тигриный знак из рук Су Тайши.

Теперь, когда он был у него в руках, в этой битве Ань-ван уже наполовину проиграл.

В знак уважения к семье Гу Сяо Цзюэ отпустил Гу Линь Юаня. А Су Жу И стала для него испытанием.

Если Гу Линь Юань не позволит Су Жу И манипулировать собой, то, независимо от того, решит ли он вернуться в семью Гу или же предпочтет скрыться вместе с ней, Сяо Цзюэ не станет вспоминать прошлое.

Но если Гу Линь Юань ради одной женщины предаст императора и страну, тогда ни он, ни она не заслуживают пощады.

Ван Цзин благодарно сложил руки перед собой:

— Ваше Величество, я понял.

Когда он уже собирался уйти, Сяо Цзюэ внезапно сказал:

— Увеличь охрану дворца Чаншоу. Ни с императрицей, ни с императрицей-матерью не должно случиться даже малейшей неприятности.

Ван Цзин поклонился:

— Дворец уже полностью окружен тайной стражей, даже муха не пролетит.

Лишь после этого Сяо Цзюэ слегка кивнул.

Когда Ван Цзин ушел, в императорском кабинете воцарилась мертвая тишина.

За окном сияло теплое весеннее солнце, но атмосфера вокруг Сяо Цзюэ была мрачной и холодной.

Он взглянул на висящую на стене карту империи, и в его глазах появилось непроницаемое выражение.

Снаружи послышался легкий стук по оконной раме.

Сяо Цзюэ быстро собрал мысли и спросил низким голосом:

— Что случилось?

В окно влетела тёмная фигура, которая, приземлившись на одно колено, почтительно ответила:

— Весть о смерти наложницы Су уже разлетелась по всему дворцу. Все наложницы отправились во дворец Юнхэ, чтобы почтить её память.

Всё это было в пределах ожиданий Сяо Цзюэ. Он кивнул, показывая, что понял, и сказал:

— Продолжайте следить.

Однако тайный стражник не собирался уходить.

Сяо Цзюэ приподнял бровь:

— Что ещё?

Тайный стражник подумал о новостях, пришедших из дворца Чаншоу, и решил, что лучше сообщить об этом Сяо Цзюэ:

— Из дворца Чаншоу пришли новости: императрица беременна.

Лицо Сяо Цзюэ на мгновение исказилось.

— …Немедленно подготовить паланкин во дворец Чаншоу.

Автору есть что сказать:

Император: «Когда моя императрица успела наставить мне рога?!»

Переводчику есть что сказать:

Дамы, с праздником 8 марта! Желаю вам императора, но не такого, как пёс-император!

Когда наложница Ян узнала новость о том, что Су Жу И умерла от отравления, она была очень довольна, считая, что Ань-ван действовал весьма эффективно. Ей казалось, что она уже видит день, когда Е Цин больше не сможет подняться.

Однако, когда она, притворяясь скорбящей, добралась до дворца Юнхэ наложницы Су, то обнаружила, что перед дворцом было пустынно.

Не только императрица-мать и император отсутствовали, но и наложниц, пришедших выразить соболезнования, было совсем немного.

Наложница Ян была в шоке. Она так тщательно готовила этот план, а главные действующие лица даже не появились. Как же ей теперь разыгрывать этот спектакль?

Разве император и императрица-мать не должны были проявить хоть какое-то внимание к тому, что во дворце отравили наложницу?

Она остановила одну из наложниц, пришедших выразить соболезнования, и узнала, что все отправились во дворец Чаншоу, так как императрица беременна наследником, и наложницы пошли поздравить её.

Услышав это, наложница Ян чуть не упала в обморок от злости.

Императорские лекари ещё не добрались до дворца Чаншоу, но наложницы, пришедшие поздравить, уже чуть ли не сломали порог дворца.

Е Цин даже не знала, как новость распространилась так быстро.

Беременность? Это было огромное недоразумение, и она чувствовала себя крайне неловко.

Во дворце было принято объявлять о беременности только после трёх месяцев, чтобы не спугнуть ребёнка. Императрица-мать, обрадовавшись, увидела, как наложницы одна за другой приходят во дворец Чаншоу с поздравлениями. Вспомнив, что Е Цин, вероятно, ещё не достигла срока, она не позволила им увидеть её, а лишь оставила их в боковом зале пить чай.

Е Цин была на грани слёз, но не могла плакать. Похоже, что императрица-мать действительно верит, что она беременна.

Она лишь мягко сказала:

— Матушка, я просто плохо себя чувствовала в последние дни, и мало спала по ночам.

Императрица-мать, увидев её встревоженное лицо, подумала, что она боится, что не беременна. Пройдя через это сама, императрица-мать всё понимала и утешила её:

— Матушка понимает, матушка понимает. Подождём, пока лекарь осмотрит тебя.

Хотя она так говорила, её лицо всё ещё светилось надеждой.

Лицо Е Цин было так сильно сморщено от печали, что напоминало паровой пельмень. Она не могла больше смотреть на радостное лицо императрицы-матери и молча отвернулась, встретившись взглядом с Цзы Чжу, у которой глаза были полны слёз.

Цзы Чжу:

— Ваше Величество, у вас будет наследник! Наконец-то вы сможете выйти из тени!

Она сложила руки в молитве и начала кланяться перед статуей Гуаньинь в зале императрицы-матери:

— Будда, Нефритовый Император, богиня Сиванму, Авалокитешвара Южного моря, Богиня деторождения, Гуаньинь дарования детей, молю всех богов благословить мою госпожу и дать ей наследника!

Е Цин: «...»

Неужели рядом с ней не было ни одного адекватного человека?

Когда её сердце уже замерло от страха, снаружи вдруг раздался голос евнуха:

— Император прибыл…

Е Цин почувствовала сильное волнение в душе.

Пёс-император даже не прикасался к ней, как она могла быть беременна? Е Цин мгновенно почувствовала ещё большее смущение и мечтала провалиться сквозь землю.

— Император пришёл, — императрица-мать сегодня была в прекрасном настроении и не могла сдержать улыбку.

Сяо Цзюэ поклонился ей:

— Матушка.

Его взгляд упал на Е Цин, которая лежала, притворяясь мёртвой, и он тихо спросил:

— Что с императрицей?

Независимо от того, что думал пёс-император, Е Цин пришлось стиснуть зубы и ответить:

— Ваше Величество, я чувствую себя не очень хорошо, прошу прощения за беспокойство.

Императрица-мать, боясь, что Е Цин не беременна и что это окажется ложной надеждой, поддержала её:

— Посмотрите на этого ребенка, она так измождена в последнее время, что чуть не упала в обморок, когда вставала. Вот я и подумала вызвать лекаря.

Сяо Цзюэ равнодушно произнёс:

— А, — его холодный и колючий взгляд кружил вокруг головы Е Цин.

Е Цин боялась даже посмотреть на него.

Вскоре лекарь быстро вошёл во дворец Чаншоу. Расстояние от Императорской лечебницы до дворца было немаленьким, поэтому, пока лекарь добирался, наложницы уже успели занять все места.

На этот раз пришёл главный лекарь Императорской лечебницы. По пути младший евнух из дворца Чаншоу уже рассказал ему, в чём дело.

Ребёнок императрицы — это первый ребёнок в императорской семье, и здесь нельзя было допускать ошибок.

Главный лекарь поклонился императрице-матери и Сяо Цзюэ.

Императрица-мать уже не могла больше ждать и поторопила его:

— Быстрее проверьте пульс императрицы.

Главный лекарь почтительно кивнул, затем приказал служанке повязать красную нить для измерения пульса к запястью Е Цин, после чего положил три пальца на нить и сосредоточился на измерении пульса.

Все в комнате пристально смотрели на главного лекаря.

Е Цин сохраняла спокойное выражение лица, но в её глазах уже читалось полное отчаяние.

Она просто хотела избежать неприятностей, как же всё превратилось в такой огромный конфуз...

Её взгляд случайно встретился с взглядом Сяо Цзюэ.

Пёс-император смотрел на неё задумчиво, и было непонятно, о чём он думал.

Е Цин молча отвела взгляд, продолжая смотреть в потолок с отчаянием. Она только надеялась, что этот император не начнет сам себе что-то додумывать и не решит, будто она хочет воспользоваться случаем, чтобы через императрицу-мать попросить у него наследника.

Когда Е Цин уже готова была сгореть от неловкости, главный лекарь наконец завершил измерять пульс.

Императрица-мать поспешно спросила:

— Ну как?

Главный лекарь прекрасно понимал, чего ждет императрица-мать, и именно поэтому ему было так сложно заговорить. Но в таком деле он не мог позволить себе лгать, поэтому, сложив руки в почтительном жесте, ответил:

— Ваше Величество, у императрицы нет серьезных проблем со здоровьем. Возможно, в последние дни она не высыпалась, из-за чего появилась слабость в селезенке, а также излишний жар в печени, что и привело к упадку сил. Я выпишу императрице успокаивающий и укрепляющий отвар. После нескольких дней приема её самочувствие должно наладиться.

В глазах императрицы-матери промелькнуло разочарование, но, опасаясь, что Е Цин может расстроиться из-за того, что не забеременела, она всё же улыбнулась и сказала:

— Благодарю, лекарь.

После того как служанка увела лекаря, императрица-мать обернулась к Е Цин:

— Дитя мое, тебе нужно больше заботиться о своем здоровье. В ближайшие дни можешь не приходить ко мне с утренними приветствиями, а лучше хорошенько отдохни и восстанови силы.

Е Цин, подобно перепуганной перепёлке, пряталась под тонким одеялом, кивая головой.

Императрица-мать увидела её реакцию и решила, что та просто разочарована и опечалена. В покоях не было посторонних, поэтому она попыталась утешить её:

— Вы с императором ещё молоды. Когда придет время, ребенок обязательно появится, не нужно торопиться.

Е Цин хотела сказать, что вовсе не торопится, но в сложившейся ситуации могла только послушно кивнуть.

Императрица-мать полагала, что неудача с беременностью связана со смертью наложницы Су, будто её дух спугнул будущего наследника. Чтобы поскорее дождаться внука, она решила, что в ближайшие годы Е Цин не должна участвовать в похоронах. Поэтому организацию похорон наложницы Су она взяла на себя, даже не позволив Е Цин вмешаться.

*

Е Цин не знала о мыслях императрицы-матери. Эти дни она спокойно «восстанавливалась» в своих покоях, не интересуясь внешними событиями.

Пёс-Император был занят как никогда и почти не появлялся во дворце Чжаоян.

Но Е Цин всё ещё помнила, как императрица-мать упомянула, что министр Е отправляется в Цзяннань для борьбы с наводнениями. Она написала письмо домой, настоятельно намекая, что министру Е следует отказаться от этого назначения.

Однако борьба с наводнениями всегда сопровождалась огромными финансовыми вливаниями, что делало эту должность крайне прибыльной. Министр Е, разумеется, не хотел упускать такую возможность.

Е Цин чувствовала головную боль. Она не могла прямо сказать, что эта поездка обернется для него гибелью, поэтому придумала историю о борьбе между придворными фракциями. Время, проведенное за разбором мемориалов вместе с Сяо Цзюэ, позволило ей понять, кто именно в правительстве связан с первым министром Яном.

Министр общественных работ был человеком министра Яна, но Сяо Цзюэ в этот раз обошелся без его участия, вероятно, намереваясь ослабить позиции первого министра. Нынешняя сила семьи Е сейчас была определенно слаба, чтобы открыто противостоять первому министру Яну.

Е Цин объяснила это министру Е, и, похоже, тот наконец осознал, что семье лучше держаться в стороне. В ответном письме он выразил намерение отказаться от назначения.

Е Цин вздохнула с облегчением. Как бы то ни было, она жила в теле первоначальной императрицы, и зная будущее, не могла просто так смотреть, как умирает жадный отец первоначальной императрицы.

*

Тем временем наложница Ян всё пыталась строить козни, но так и не добилась ничего существенного.

Она устроила громкий скандал, требуя обысков во всех дворцах, чтобы найти виновного в отравлении наложницы Су, разыгрывая спектакль о глубокой сестринской любви. Однако, когда начался обыск, яд, которым была отравлена наложница Су, был найден прямо в её собственном дворце.

Все улики указывали на наложницу Ян, и оправдаться ей было невозможно. В результате она лишилась титула и была отправлена в Холодный дворец.

Сразу после того, как наложницу Су похоронили в Императорской усыпальнице, этот инцидент, казалось, был полностью исчерпан.

В один миг дворец лишился двух наложниц, а остальные женщины затаились, стараясь не привлекать к себе внимания.

Внешний мир с любопытством обсуждал эти события, но Е Цин чувствовала, что в деле с наложницей Ян и наложницей Су что-то не сходится.

План наложница Ян был слишком груб. Разве это не похоже на воров, которые кричат «держи вора»? С её характером, даже если бы она действительно отравила наложницу Су, то уж точно не оставила бы доказательства у себя во дворце. Напротив, она бы попыталась переложить вину на кого-то другого.

А во дворце был лишь один человек, которого она могла ненавидеть так же сильно, как наложницу Су, и это была она сама.

Если бы всё пошло по плану, наложница Ян отравила бы наложницу Су и свалила вину на Е Цин, убив сразу двух зайцев.

Но почему же тогда всё закончилось вот так? Е Цин не знала, помогла ли ей императрица-мать. Однажды, зайдя к ней, она вскользь упомянула эту историю. Ответ императрицы-матери тогда был таким, будто она знала, но в то же время и не знала.

Но если это была не она, то кто тогда мог за неё заступиться?

Пёс-император? Но Е Цин не могла придумать причину, по которой пёс-император мог бы ей помочь.

Когда появлялось свободное время, дни пролетали быстро, и вот уже наступила середина апреля.

День, когда Сяо Цзюэ должен был отправиться на гору Тайшань для церемонии Фэншань, был назначен на начало мая, в первый день лета. За две недели до этого события ночью Ань Фу пришел во дворец Чжаоян с императорским указом: императрице надлежит приготовиться к поездке, так как через несколько дней она отправится на гору Тайшань вместе с Сяо Цзюэ.

Е Цин застыла в изумлении:

— Разве император не говорил, что я могу не ехать?

Ань Фу, держа в руках метелку, смущённо ответил:

— Это… Я лишь передаю указ Его Величества, остального мне знать не дано.

Е Цин была в ярости из-за того, что пёс-император снова пошёл против своих слов и проявил чёрную неблагодарность.

В тот день ради того, чтобы не дать императрице-матери покинуть дворец Чаншоу, она попала в такую неловкую ситуацию!

Е Цин уже собиралась отправиться во дворец Чжаодэ, чтобы потребовать объяснений у пса-императора, но Цзы Чжу поспешно сообщила, что императрица-мать требует её немедленно прибыть во дворец Чаншоу, так как туда прибыла старая госпожа Е.

Старая госпожа Е была матерью её отца и императрицы-матери. Первоначальная хозяйка этого тела видела свою бабушку лишь несколько раз, но в воспоминаниях она казалась доброй старушкой.

Пока старый господин Е был жив, он заслужил звание верного министра. Большая часть богатства семьи Е была нажита именно при нём. К сожалению, его сыновья не оправдали ожиданий, и после смерти старого господина Е семья начала постепенно приходить в упадок, и только императрица-мать поддерживала её из дворца.

Старая госпожа Е в старости тоже не занималась делами, живя в покое. Теперь, когда она прибыла во дворец посреди ночи, это явно означало, что в семье произошло что-то серьёзное.

*

Когда Е Цин прибыла во дворец Чаншоу, главная служанка у входа, видимо, уже имела распоряжение императрицы-матери, потому пропустила её без доклада.

Она приподняла занавеску и вошла во внутренние покои, сразу увидев старую госпожу Е и императрицу-мать, сидящих на кушетке. Обе выглядели неважно.

Старая госпожа Е была полностью седой, одета в наряд супруги высшего чина. Из-за возраста кожа на её щеках обвисла, но она выглядела очень доброй.

Е Цин поклонилась обеим и тихо произнесла:

— Бабушка, тетушка.

Увидев внучку, старая госпожа Е немного успокоилась, в её взгляде смешались радость и горечь:

— Это ты, маленькая Цин? Последний раз, когда бабушка тебя видела, ты была вот такой крошечной, и тебе нужно было, чтобы бабушка тебя носила на руках…

Старая госпожа Е дрожащей рукой показала высоту, её глаза покраснели.

Слова матери тронули даже сильную и несгибаемую императрицу-мать. Говорят, что, попав во дворец, женщина навсегда теряет семью. Даже будучи императрицей-матерью, ей было не так просто увидеть своих родных.

Она сказала Е Цин:

— Подойди, пусть бабушка рассмотрит тебя хорошенько.

Е Цин не была человеком, легко поддающимся эмоциям, но в голосе старой госпожи Е слышались такие же интонации, как у её покойной бабушки, и это тронуло её сердце. Она подошла ближе, взяла старушку за руку и негромко произнесла:

— Бабушка.

— Хорошая девочка, хорошая девочка… — старая госпожа Е разрыдалась. — Вам было тяжело все эти годы во дворце…

Императрица-мать была сильной женщиной, и даже перед своей матерью не хотела показывать свою слабость. Её глаза покраснели, но она лишь отвернулась, чтобы вытереть слёзы.

После взаимных расспросов о здоровье и благополучии Е Цин наконец вспомнила о деле и спросила:

— Бабушка, вы приехали во дворец посреди ночи. Что-то случилось дома?

При этих словах старая госпожа Е снова почувствовала горечь и громко стукнула тростью о пол.

— Твой отец… попал в беду.

— Министр Е?

Разве она не помешала ему с работой по борьбе с наводнениями? Что могло случиться с ним в столице?

Е Цин была ошеломлена, прежде чем, наконец, спросила:

— Отец? Что случилось с отцом?

Старая госпожа Е, сдерживая слёзы, ответила:

— Он отправился в Цзяннань заниматься борьбой с наводнениями, но в последние дни там шли проливные дожди, вызвавшие селевые потоки. Они разрушили наполовину достроенную дамбу, и началось наводнение. Твой отец в тот момент находился на месте, следил за строительством, и его унесло водой. До сих пор неизвестно, жив он или мертв…

Сердце Е Цин болезненно сжалось.

Министр Е вовсе не послушал её совета! Всё-таки отправился в Цзяннань!

Старая госпожа Е приехала во дворец ночью просить помощи. Ведь, в конце концов, министр Е не справился с наводнением.

Если бы он действительно погиб во время борьбы с наводнениями, возможно, император не стал бы его наказывать. Но если он выживет, то обвинение в неудачной борьбе с наводнениями ему точно не избежать.

Сейчас наводнение в Цзяннане стало ещё более разрушительным, император, вероятно, будет в ярости. Единственными, кто мог бы заступиться за семью Е, были она сама и императрица-мать.

— Мама, не беспокойтесь, брат непременно будет в порядке, — утешила императрица-мать.

Сейчас самым высокопоставленным чиновником в семье Е был министр Е. Хотя он не мог сравниться с высшими чиновниками при дворе, он всё же поддерживал всю семью. Если бы министр Е погиб, в семье действительно не нашлось бы никого, кто мог бы взять на себя ответственность.

Старая госпожа Е с горечью сказала:

— У меня только один сын, Тин Сю! Он ведь ваш родной брат и отец! Юнь-эр, Цин-эр, прошу вас, умоляйте императора! Пусть он отправит больше людей на поиски Тин Сю!

Когда началось наводнение, местные жители остались без крова. Силы местных властей были ограничены: с одной стороны, они должны были заниматься эвакуацией беженцев, с другой — искать чиновников, унесённых водой. Когда семья Е узнала о происшествии с министром Е, все мужчины семьи вместе со слугами отправились в Цзяннань, искать его. Гораздо быстрее было бы, если бы император отправил войска на его поиски.

Императрица-мать тут же сказала:

— После такого происшествия император, несомненно, всё ещё в кабинете, обсуждая с министрами способы борьбы с катастрофой. Я сама отправлюсь в кабинет и попрошу императора отправить людей на поиски брата.

Старая госпожа Е плакала так долго, что её глаза опухли. С дрожащим голосом она сказала:

— Живым или мёртвым, но я должна увидеть своего сына ещё раз...

— Мама, не говорите таких мрачных слов! Брат, возможно, уже найден! Просто весть ещё не дошла до столицы! — сквозь слезы попыталась подбодрить её императрица-мать.

На фоне скорби старой госпожи Е и императрицы-матери Е Цин, напротив, выглядела спокойной.

Она спросила:

— Бабушка, вы знаете, в каком именно районе Цзяннаня отец попал в беду?

Хотя старая госпожа Е не понимала, зачем Е Цин это знать, она ответила:

— Перед отъездом из столицы твой отец пришел попрощаться. Он сказал, что направляется в Янчжоу и Луцзян, а на обратном пути заедет в наш старый дом в Уцзюне, чтобы отремонтировать могилу своего отца.

Говоря о том, что министр Е собирался отремонтировать могилу покойного старого господина Е, старая госпожа Е снова заплакала, затронутая воспоминаниям.

Е Цин не слишком хорошо ориентировалась в географии этого мира и не знала, какие именно уезды прилегают к Янчжоу и Луцзяну, поэтому сказала:

— Когда вы вернётесь домой, передайте братьям, которые ищут отца, чтобы они сначала обратились к местным властям в Луцзяне. Власти должны знать, в каком районе дамбу смыло водой. Пусть братья найдут местного проводника и начнут искать отца вниз по течению реки от места, где его унесло водой. Но если они пройдут через один уезд, пусть не идут дальше.

Если бы министра Е унесло водой через два уезда, то за такое долгое время в воде он бы точно не выжил.

Предположение Е Цин заключалось в том, что если министр Е всё ещё жив, то он, вероятно, застрял в одном из уездов ниже по течению от Луцзяна, ожидая помощи.

Если все, кто ищет министра Е, будут искать в этом районе, то шансы найти его увеличатся.

Старая госпожа Е, прожившая долгую жизнь, несмотря на горе, не собиралась сдаваться. Она быстро взяла себя в руки и кивнула:

— Я немедленно вернусь домой и передам сообщение Цзянь Наню и остальным!

Все говорят, что в момент тревоги разум затмевается беспокойством. Узнав о случившемся, семья Е наверняка погрузилась в панику. Возможно, Цзянь Нань и другие отправились в Янчжоу искать его наугад, ведь всё было затоплено, и они не знали местности.

Е Цин лишь с рациональной точки зрения указала на эти проблемы. Но удастся ли найти министра Е, всё ещё зависело от воли небес.

После того как она вместе с императрицей-матерью проводила старую госпожу Е из дворца, Е Цин подумала, что они направятся в императорский кабинет к Сяо Цзюэ. Однако императрица-мать велела ей вернуться во дворец и отдохнуть.

Не до конца понимая её намерения, Е Цин предложила:

— Тетушка, позвольте мне пойти с вами просить Его Величество о помощи.

Хотя её присутствие вряд ли сыграет решающую роль, но приложить усилия стоило.

Среди слуг, сопровождавших их, помимо Цзы Чжу, были только доверенные люди императрицы-матери, поэтому она не стала церемониться и прямо заявила:

— Сейчас император в кабинете обсуждает с министрами меры по борьбе с наводнением. Даже если мы пойдём туда, не факт, что нас примут. Император сейчас раздражён, и если мы пойдём туда с плачем, это только добавит ему раздражения.

Ночная прохлада, несмотря на приближающееся лето, заставила императрицу-мать плотнее закутаться в накидку. Она продолжила:

— Когда вернешься во дворец, пересчитай свои личные запасы и посмотри, сколько денег можно собрать. Завтра я велю семье Е передать во дворец документы на несколько лавок с рисом в столице, и тогда уже отправимся к императору.

Только теперь Е Цин осознала, что все слова, сказанные императрицей-матерью во дворце Чаншоу, были лишь для того, чтобы успокоить старую госпожу Е.

Только сама императрица-мать знала, сколько хитросплетений скрывалось за тем, как она смогла пройти путь от императрицы до вдовствующей императрицы.

Благодаря её намеку Е Цин поняла суть дела.

Ранее она уже анализировала для министра Е множество недостатков этого дела с наводнениями. Тот, несмотря на её предупреждения, всё же взялся за это дело, что ясно показывало, что министр Е был ослеплён выгодой, скрывавшейся за борьбой с наводнениями.

Борьба с наводнениями считалась выгодным делом, и в ней можно было нажиться.

Если бы министр Е справился с задачей, император, несмотря на его обогащение, закрыл бы на это глаза.

Но если бы он только нажился, а дело провалил, император, конечно, разозлился бы.

Императрица-мать не спешила просить за него именно потому, что не знала, был ли Е министр замешан в коррупции и если да, то в каком масштабе. Только выяснив это, можно было оценить, насколько суровым будет наказание.

Даже если бы министр Е действительно погиб во время борьбы с наводнениями, и Сяо Цзюэ не стал бы наказывать его за невыполнение обязанностей, императрица-мать всё равно должна будет выбрать подходящий момент, чтобы оказать Сяо Цзюэ поддержку и напомнить ему о заслугах семьи Е.

После наводнений плодородные земли будут разрушены, и у народа обязательно возникнет нехватка продовольствия. Тогда правительству придётся открыть хранилища и раздать рис.

Но в последние годы урожаи были плохими, и хранилища должны были снабжать армию за пределами перевала Яньмэнь, поэтому они не могли раздать много риса беженцам, лишь поддерживая их в состоянии, когда они не голодают, но и не сыты.

Именно в такой момент, если семья Е предоставит рис и деньги, это решит острую проблему императора.

Неудача в борьбе с наводнениями могла быть вызвана стихийными бедствиями, но предоставление риса и денег — это полностью человеческий фактор.

Е Цин невольно восхитилась: недаром императрица-мать столько лет сохраняет влияние, она всё видит насквозь.

У неё не было особых впечатлений о министре Е, её номинальном отце. Если говорить холодно, то если министр Е действительно брал взятки и погиб, она ни капли ему не сочувствует.

Но сейчас самая большая проблема в том, что если министр Е падёт и втянет за собой всю семью, то всех, кто с ней связан, вероятно, отправят в тюрьму, а их с императрицей-матерью тоже ждут непростые времена.

Сейчас императрица-мать делает всё возможное, чтобы сохранить семью Е.

Вернувшись во дворец Чжаоян, Е Цин велела слугам пересчитать всё, что находилось в её кладовых.

С детства выросшая во дворце, она получала множество наград и даров.

В её кладовых было много ценных вещей, но настоящих денег было не так много. Поэтому она велела Цзы Чжу оценить всё её имущество в пересчёте на серебро. В результате всех подсчетов оказалось, что её личные запасы составляют девяносто тысяч лянов серебра.

Цзы Чжу прекрасно понимала, что Е Цин делает это ради спасения министра Е, но, глядя, как она велит упаковать и передать все ценности, её сердце сжималось от боли, и она была готова расплакаться.

Подготовив деньги, Е Цин снова оказалась без дела, так как остальные вопросы взяла на себя императрица-мать.

Она размышляла, что дело министра Е, вероятно, также связано с первым министром Яном, ведь министр Е отобрал выгодное дело у его партии.

Ранее Е Цин поручила Цзы Чжу договориться с евнухом, который подавал чай Сяо Цзюэ в кабинете. Теперь во всём гареме, кроме императрицы, не осталось ни одной значимой наложницы. Евнух, конечно, хотел заслужить расположение императрицы, поэтому Цзы Чжу не пришлось прилагать особых усилий, чтобы получить информацию.

На следующий день, отправившись во дворец Чаншоу с утренним визитом, Е Цин велела слугам перенести все ценности из её кладовых к императрице-матери.

Императрица-мать упомянула бедствие, вызванное наводнением в Цзяннани, и вскользь заметила, что во дворце следует сократить расходы на еду, одежду и предметы роскоши, намекая, что наложницы должны собрать деньги для помощи пострадавшим.

Когда наложницы увидели десятки больших сундуков, которые Е Цин отправила, их лица исказились от злости. Раз уж сама императрица пожертвовала такую сумму, им просто невозможно было выделить меньше.

В итоге наложницы собрали значительную сумму денег.

Вернувшись из дворца Чаншоу в свой дворец Чжаоян, Е Цин как раз узнала, что император уже завершил утреннее собрание, но оставил нескольких министров в кабинете для обсуждения дел.

Всё, что произошло на утреннем собрании, евнух, подносивший чай Сяо Цзюэ, подробно пересказал Цзы Чжу, а та в свою очередь донесла информацию до Е Цин.

Министр Ян подал прошение о наказании министра Е, требуя, независимо от того, жив он или мертв, лишить его должности и запретить всем мужчинам семьи Е поступать на государственную службу.

Так как у министра Яна было множество сторонников в правительстве, многие поддержали его.

Единственным, кто заступился за министра Е, оказался Ли тайфу – близкий друг старого господина Е. Он был честным чиновником, и хотя у него было не так много учеников, он пользовался большим авторитетом в правительстве. Раньше власть в правительстве держалась в равновесии благодаря противостоянию Ли тайфу и министра Яна, но в последние годы влияние министра Яна и его сторонников усилилось, и равновесие было нарушено.

На утреннем собрании между Ли тайфу и министром Яном разгорелся жаркий спор, но в итоге всё закончилось тем, что Сяо Цзюэ разозлился и досрочно завершил собрание.

*

Сяо Цзюэ в последние дни был занят до предела. Он провёл всю прошлую ночь, обсуждая с министрами, стоит ли использовать запасы риса из армейских хранилищ, но так и не пришёл к решению.

А утром после собрания императрица-мать велела передать во дворец средства, собранные наложницами, а также документы на несколько лавок с рисом, принадлежащих семье Е.

Самыми богатыми людьми в столице были торговцы солью, но за ними стояли могущественные аристократические семьи.

Семья Е была умна: они понимали, что не смогут конкурировать с аристократическими семьями в торговле солью, поэтому сосредоточились на торговле рисом.

С полученными деньгами и рисом Сяо Цзюэ действительно мог решить острую проблему.

Просматривая списки пожертвований от наложниц, он обратил внимание на особенно длинный список из дворца Чжаоян. Просмотрев его до конца, он нахмурился и позвал Ань Фу:

— Половину пожертвований императрицы верните обратно.

Ань Фу знал, что в последние дни император был измотан проблемами наводнения. Он смущённо сказал:

— Ваше Величество… Эти списки уже были зарегистрированы в Управлении внутренних дел, прежде чем были переданы сюда.

Если вернуть половину вещей императрице, то откуда взять недостающую часть?

Он не сказал этого вслух, но Сяо Цзюэ уже понял, к чему тот клонит.

Проведя пальцами по вискам, он устало произнес:

— Верните ей половину. Разницу восполните из моих личных запасов.

После этих слов Ань Фу больше не стал спорить и почтительно ответил:

— Как пожелает Ваше Величество.

Чтобы сэкономить расходы, ежемесячные пособия наложниц во дворце были уменьшены.

Даже Е Цин, как императрице, теперь полагалось только два мясных блюда, два овощных и суп на каждый приём пищи. Если бы она захотела съесть что-то сверх этого, пришлось бы платить серебром.

Разнообразные закуски и лакомства, которые раньше были доступны, временно исчезли.

Но для Е Цин, как человека, пережившего переселение души, такое положение дел всё равно казалось вполне приемлемым. Пусть раньше её стол ломился от деликатесов и изысканных блюд, но в столь трудное время она понимала, что надо приспосабливаться. Она вовсе не считала себя изнеженной, поэтому по-прежнему ела с аппетитом и спала крепко.

Однако слуги во дворце Чжаоян воспринимали это совсем иначе. В их глазах казалось, будто Е Цин вынуждена туго затянуть пояс и жить в страшной бедности.

Поскольку Цзы Чжу считала, что каша из императорской кухни теперь сварена недостаточно тщательно, она сама готовила её для Е Цин на маленькой кухне дворца Чжаоян.

А момо Фан каждый раз во время еды отправлялась во дворец Чаншоу, а затем возвращалась с несколькими изысканными блюдами.

Сначала Е Цин не обращала на это внимания, но когда такие походы стали слишком частыми, она поняла, в чем дело.

То, что момо Фан стала ходить по дворцу, выпрашивая еду для неё, вызывало у Е Цин одновременно смех и слезы. Она ещё не успела сказать, чтобы та перестала бегать во дворец к императрице-матери, как та неожиданно прислала ей целый сундук с серебром.

Момо Фан, вытирая уголки глаз, с нескрываемым умилением сказала:

— Императрица-мать переживает за Ваше Величество. Она просит вас не мучить себя, а если захочется чего-нибудь, просто используйте серебро, чтобы заказать это на императорской кухне.

Е Цин подняла бровь. Это что же, императрица-мать так сильно устала от момо Фан, что просто откупилась от неё сундуком серебра?

Как бы то ни было, старания момо Фан нельзя было оставить без внимания, и в тот же день Е Цин заказала на кухне ещё одно дополнительное блюдо.

Но всего одно. Во-первых, она боялась, что не сможет съесть больше, а во-вторых, во всем дворце сейчас царил дух экономии, и как императрица она должна была подавать пример.

Но Е Цин и представить не могла, что уже после наступления комендантского часа Ань Фу, крадучись, словно заговорщик, явится во дворец Чжаоян с группой людей для того, чтобы вернуть половину пожертвованных ею вещей.

Перед тем как отправиться во дворец Чжаоян, Ань Фу не понимал, почему Его Величество отдал такой приказ. Однако, увидев, что в главном зале дворца Чжаоян не осталось ни одной фарфоровой вазы или дорогой безделушки, он не смог сдержать улыбки и чувства жалости.

Неужели императрица действительно отдала на пожертвования всё, что можно было вынести из дворца?

Он, можно сказать, наблюдал, как Е Цин росла, и знал, что она всегда была искренней. На этот раз она опустошила дворец Чжаоян, и, независимо от того, сделала ли она это намеренно или нет, если это задело сердце императора, то это был хороший ход.

Когда список пожертвованных вещей попала к императору, императрица-мать тоже его видела. Хотя она всегда защищала свою племянницу, на этот раз она не сказала ни слова, вероятно, желая проверить, проявит ли Сяо Цзюэ хоть немного мягкосердечия. И, как оказалось, не только проявил, но даже испытал искреннюю жалость к императрице.

Ань Фу почтительно склонился и, улыбаясь, произнес:

— Его Величество переживает за Ваше Величество. Вы уже отдали половину ценностей из дворца Чжаоян, и это великое проявление добродетели. Поэтому эту половину Его Величество приказал вернуть вам.

Действия пса-императора действительно стали неожиданностью для Е Цин. Когда она жертвовала всё, что можно было вынести из дворца Чжаоян, то ни о чем не думала. Кроме как о том, что она сама во дворце не замерзнет и не останется голодной, а потому эти вещи лучше обратить в серебро и помочь пострадавшим от наводнения в Цзяннане.

— Наводнение в Цзяннане принесло страдания народу. Всё, что я могу сделать — это внести этот скромный вклад, — честно сказала Е Цин.

Ань Фу, проработав так много лет при дворе и прекрасно овладев искусством лести, тут же ответил:

— Ваше Величество, вы так добродетельны, и заботитесь о народе, как о собственных детях. Это настоящее благословение для нашей великой империи Хань.

В конце концов, после потока похвалы со стороны Ань Фу, Е Цин была вынуждена принять возвращённые золотые и серебряные изделия.

Не зная, кажется ей это или нет, но она заметила, что среди возвращенных вещей были только те, которые пёс-император ранее подарил ей.

*

Похоже, что метод императрицы-матери сработал. На следующий день, во время утреннего собрания, Сяо Цзюэ назначил нескольких доверенных министров, чтобы они отправились в районы, пострадавшие от наводнения в Цзяннане для оказания помощи народу. Он также приказал отправить людей на поиски министра Е.

Однако первый министр Ян и его сторонники снова начали ставить палки в колеса. На глазах у всех, он открыто выступил против решения Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, я считаю, что за неудачу в борьбе с наводнениями в Цзяннане ответственность полностью лежит на министре Е, и его следует строго наказать!

На этот раз Ли тайфу даже не успел возразить, как Сяо Цзюэ уже с холодной усмешкой ответил министру Яну:

— Древняя мудрость гласит: «Находясь на высоком посту, беспокойся о народе». Министр Ян, находясь на высоком посту, вы когда-нибудь беспокоились о народе? Наводнение в Цзяннане оставило народ без крова и еды, а вы только и твердите о вине и наказаниях. Вы хоть нашли способ справиться с наводнениями? Даже наложницы знают, как экономить и жертвовать деньги на помощь пострадавшим. А что делаете вы?

Говоря это, Сяо Цзюэ становился всё мрачнее, в его глазах вспыхнул злобный огонь. Внезапно он поднялся и с яростью пнул стол:

— Кроме как спорить на собрании, вы вообще на что-то способны? Зачем вы мне вообще нужны?!

Все придворные тут же пали на колени и громко воскликнули:

— Мы признаём свою вину!

Умные люди понимали, что император, казалось бы, ругал всех чиновников, но на самом деле он ругал партию министра Яна.

Министр Ян долгие годы удерживал власть в своих руках, а с момента прихода к власти нового императора ему никогда так открыто не бросали вызов.

После окончания собрания многие чиновники стали бросать на него косые взгляды.

Однако министр Ян сумел сохранить невозмутимость. Но несколько министров, следовавших за ним, вышли из зала с искажёнными лицами:

— Император становится всё более дерзким!

— Министр Ян, может, наши люди в Цзяннане просто начнут действовать…

Чиновник не успел закончить, как министр Ян тут же прервал его:

— Не говорите об этом во дворце!

Чиновник с тревогой огляделся и, увидев, что министры шли группами по двое или трое, а рядом с ними никого не было, немного успокоился.

Министр Ян продолжил, не меняя выражения лица, словно обсуждал что-то совершенно обычное:

— Когда всё будет сделано, не забудьте подчистить следы.

Окружающие его министры в знак согласия склонили головы.

— Завтра все объявите себя больными и не приходите на собрание, — добавил он.

Сегодня император перед всеми министрами говорил о сборе денег для помощи пострадавшим, и министр Ян знал, что казна пуста. Война за пределами перевала ещё не закончилась, а в Цзяннане произошло наводнение. Теперь император мог рассчитывать только на то, что министры и столичные богачи пожертвуют деньги. Если они будут притворяться больными несколько дней и делать вид, что не знают о сборе средств, император, даже если будет злиться, ничего не сможет с ними сделать.

Когда они почти вышли за ворота дворца, они столкнулись с Ли тайфу.

Ли тайфу был значительно старше министра Яна, его волосы и борода были полностью седыми. Он был одет в пурпурные одежды придворного чиновника с вышитыми журавлями, символизирующими высший ранг, и держал спину прямо, как старое, но крепкое дерево.

Министр Ян понимал, что тот специально его ждал, и избежать встречи не получится. Поэтому он поздоровался:

— Ли тайфу.

Какими бы ни были их разногласия, приличия следовало соблюдать.

Ли тайфу внимательно посмотрел на него и произнёс:

— Двадцать лет пролетели в мгновение ока. Я до сих пор помню, как вы, министр Ян, с блеском прошли все экзамены и вошли в правительство.

Министр Ян склонил голову и ответил:

— Вы мне льстите, Ли тайфу.

Ли тайфу вздохнул:

— Сун Сюэ, не сверни с пути.

Сказав это, он развернулся и ушёл.

Сун Сюэ — это имя, которое министр Ян получил при достижении совершеннолетия. Сейчас при дворе лишь Ли тайфу мог позволить себе назвать его так.

Министр Ян ещё некоторое время стоял задумавшись.

Власть... Стоило лишь прикоснуться к ней, и уже невозможно было отпустить.

Свернуть с пути? Министр Ян усмехнулся. Новый император уже загнал его в угол, и отступать было некуда.

*

Цзы Чжу снова первой сообщила Е Цин новости из зала собраний. Узнав, что император отправил людей на поиски министра Е, она облегчённо вздохнула.

Если бы министр Е действительно получил крупную выгоду от борьбы с наводнениями, император не стал бы с ним так легко обходиться. Значит, пока что ему удалось избежать серьёзных последствий.

Однако душевное спокойствие Е Цин длилось недолго, его нарушила другая проблема.

Наводнение в Цзяннане было таким ужасным, а этот пёс-император всё ещё не отказался от идеи поездки на гору Тайшань для проведения церемонии Фэншань!

Вот почему у неё было чувство, что она забыла о чём-то важном. Оказывается, она забыла потребовать объяснений у пса-императора.

Если бы пёс-император отправился на гору Тайшань один, Е Цин не стала бы вмешиваться, как бы он ни рисковал. Но проблема в том, что он приказал ей ехать с ним!

Не говоря уже о том, что в оригинальной истории её смерть приходилась на день церемонии Фэншань, вспомнив о восстании беженцев после наводнения в Цзяннане, Е Цин почувствовала страх.

Что, если на пути их окружат разъярённые беженцы? Тогда она точно погибнет.

Когда Сяо Цзюэ на собрании объявил, что вскоре отправится на гору Тайшань для церемонии Фэншань, первым возразил Ли тайфу. Но император был непреклонен, и даже когда Ли тайфу пригрозил подать в отставку и удалиться в родные края, Сяо Цзюэ не изменил своего решения.

— Я еду на гору Тайшань, чтобы молить небеса о защите для нашей империи, — объявил он.

На следующий день Ли тайфу в знак протеста не появился на собрании.

В итоге, когда две влиятельные фигуры при дворе, Ли тайфу и министр Ян, отсутствовали, гражданские и военные чиновники на некоторое время остались без руководства.

Ситуация между императором и Ли тайфу выглядела так, будто их союз распался.

Когда же Сяо Цзюэ передал полномочия по управлению государственными делами Чжао-гогуну, чиновники поняли, что император и Ли тайфу действительно отдалились друг от друга. Ведь прежде подобные важные дела всегда поручались именно Ли тайфу.

*

Е Цин нашла возможность напомнить Сяо Цзюэ о том, что он обещал не заставлять её ехать на гору Тайшань.

В этот момент Сяо Цзюэ был занят чтением мемориалов. Услышав её слова, он лишь равнодушно бросил:

— Не помню такого.

Е Цин: «…»

Она никогда не встречала настолько бесстыдного человека!

Как бы она ни пыталась оправдаться, Сяо Цзюэ находил доводы, чтобы опровергнуть её слова. Видя, что он твёрдо намерен взять её с собой, Е Цин решилась на крайние меры: в ночь перед отъездом она нарочно съела большую дозу слабительного.

В итоге весь следующий день она почти не выходила из туалета.

Цзы Чжу и момо Фан были в ужасе. Они немедленно позвали придворного лекаря. Тот осмотрел её и сказал, что это расстройство желудка, а так же выписал лекарство. Однако Е Цин, желая избежать поездки с этим псом-императором, незаметно вылила лекарство.

Вечером, как только слухи дошли до Сяо Цзюэ, он тут же явился сам.

С момента наводнения в Цзяннане это был первый раз, когда он пришел во дворец Чжаоян.

После целого дня мучений Е Цин была полностью обессилена. Лицо её побледнело, и она лежала на постели, не в силах даже пошевелиться.

Единственное, что утешало её в этой ситуации — по крайней мере, ей больше не хотелось бежать в уборную.

Когда Сяо Цзюэ вошёл в покои, он увидел её, лежащую на кровати, как мёртвая рыба. Её кожа, и так светлая, из-за болезни казалась ещё бледнее. Неизвестно, плакала ли она, но её большие глаза были влажными, как у раненого животного.

Увидев Сяо Цзюэ, Е Цин попыталась встать, чтобы поприветствовать его, но из-за истощения от диареи она не могла пошевелиться. Она не была уверена, не переборщила ли она с дозой слабительного, но сейчас у неё было обезвоживание, и сил действительно не было.

Поэтому она лишь тихо пробормотала:

— Ваше Величество, простите, я плохо себя чувствую и не могу встать.

— Тогда не вставайте, — Сяо Цзюэ не сказал ни слова сочувствия, а лишь уселся на ближайший стул, его лицо было мрачным.

Е Цин предположила, что он раздражён тем, что она не сможет сопровождать его в поездке на гору Тайшань для церемонии Фэншань.

Она изо всех сил выдавила из себя пару слёз, чтобы выглядеть более хрупкой и жалкой, и тихо прошептала:

— Это всё моё слабое здоровье. Завтра уже нужно отправляться на гору Тайшань для церемонии Фэншань, а я заболела…

В конце её голос прозвучал особенно печально. Она подняла глаза и с мольбой посмотрела на Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, в моём состоянии ехать туда — плохая примета. Пожалуйста, позвольте мне остаться во дворце, переписывать буддийские сутры и молиться за благополучие великой династии Хань.

Сяо Цзюэ холодно посмотрел на неё:

— Почему императрица так противится поездке на гору Тайшань?

Потому что я боюсь умереть по дороге.

Но вслух сказать этого она не могла. Вместо этого, прижав руку к груди, сделала вид, будто ей очень плохо:

— Не то чтобы я не хотела, просто моё здоровье не позволяет…

Сяо Цзюэ тихо сказал:

— Если у вас болит живот, зачем вы держитесь за грудь?

Е Цин:

— …Просто в груди тоже ощущается тяжесть.

Сяо Цзюэ ничего не ответил, только окликнул за дверь:

— Ань Фу.

Тот, кто ждал снаружи, тут же вошёл в зал, держа в руках миску с какой-то чёрной жидкостью.

Сяо Цзюэ взял у него лекарство и жестом велел уйти.

Е Цин всё ещё не понимала, что задумал Сяо Цзюэ, но он уже подошёл к кровати, сел рядом, одной рукой приподнял её и подложил под спину мягкую подушку. Затем он, сам величественный император, взял ложку, перемешал лекарство и поднес её ко рту Е Цин.

Первая мысль Е Цин была не о том, что этот пёс-император вдруг снизошёл до того, чтобы покормить её с ложки, а о том, не яд ли это вообще.

Увидев, что она застыла, как глупая гусыня, Сяо Цзюэ приказал:

— Откройте рот.

Е Цин хотела спросить, что это за лекарство, но в последний момент вместо этого пробормотала:

— Ваше Величество, я сама…

Но она не успела договорить, как ложка с лекарством уже оказалась у неё во рту.

— Если вы выпьете это лекарство и не будете больше есть слабительное, к завтрашнему дню вам станет намного лучше, — Сяо Цзюэ произнёс это с совершенно бесстрастным лицом.

Е Цин была в шоке: пёс-император знал, что она съела слабительное, чтобы притвориться больной?

Испугавшись, она не осмелилась больше ничего говорить. Сяо Цзюэ кормил её лекарством, а она покорно открывала рот.

Они завершили процесс кормления в напряженной обстановке.

Когда всё было выпито, Сяо Цзюэ пристально посмотрел на неё и, с полной уверенностью в голосе, сказал:

— Императрица не хочет ехать на гору Тайшань, потому что боится, что в пути произойдёт нечто непредвиденное?

Е Цин почувствовала, что пёс-император в последнее время стал ещё более странным, но она не могла раскрыть свои истинные мотивы. Поэтому начала придумывать оправдания:

— Ваше Величество, я… я боюсь. Путь на гору Тайшань долгий и трудный…

Проще говоря, она не хотела страдать вместе с псом-императором.

Она решила, что если будет выглядеть как избалованная, капризная особа, это точно вызовет у него отвращение.

Сяо Цзюэ действительно нахмурился и сказал:

— Какая обуза.

Е Цин мысленно обрадовалась: если я обуза, то просто оставь меня здесь!

Но следующий его ответ разрушил все её надежды:

— Я не позволю вам страдать. Императрица может спокойно ехать со мной.

*

Лекарство пса-императора действительно оказалось действенным и на следующий день она почти полностью выздоровела.

С утра её вытащили из постели, чтобы она умылась, причесалась и нарядилась. Утром им предстояло пройти через ворота Хуанцзимень, и как императрица она не могла потерять достоинство. Цзы Чжу достала из сундука сложный церемониальный наряд с вышитыми фениксами и надела его на Е Цин, а затем нанесла на её лицо густой макияж.

Е Цин не очень понимала эстетику густого макияжа в этой эпохе. Её лицо было раскрашено так, что напоминало задницу обезьяны, и даже её родная мать вряд ли узнала бы её.

Когда приготовления закончились, её усадили в императорскую паланкин и доставили к воротам Хуанцзимень, где её уже ждали гражданские и военные чиновники.

С тех пор как она попала в этот мир, Е Цин впервые оказалась на таком величественном событии, и она была впечатлена. Говорили, что только охрана, сопровождавшая их, насчитывала пять тысяч человек.

Она просто прошла перед чиновниками вместе с псом-императором, а затем была отправлена в повозку.

По дороге она приоткрыла занавеску и мельком взглянула на столицу. Столица, как и во все времена, была великолепна.

Но, похоже, им не суждено было выехать без происшествий. На второй день пути у них сломалась повозка. Пёс-император, посчитал, что чинить повозку слишком хлопотно, и велел взять другую. Она была поменьше, но по комфорту ничуть не уступала прежней.

После смены повозки Е Цин заметила, что их охрана исчезла. Сяо Цзюэ теперь был одет, как зажиточный молодой господин, а одежда, которую для неё выбрала Цзы Чжу, выглядела, как у обычной девушки из простого народа.

Сначала Е Цин решила, что пёс-император опасается покушения и хочет избежать лишнего внимания, поэтому не придала этому большого значения.

Но когда они вместо горы Тайшань оказались в Янчжоу, Е Цин начала нервничать.

Пёс-император специально устроил такой крюк, но вовсе не ради церемонии Фэншань на горе Тайшань, а чтобы добраться до зоны наводнения в Цзяннане?

Ань Фу всегда сопровождал Сяо Цзюэ, но, видимо, чтобы сделать представление более убедительным, пёс-император оставил его с основной процессией, направляющейся на гору Тайшань.

Из слуг он взял с собой только здоровенного мужчину по имени Ван Цзин, а из её прислуги оставил лишь Цзы Чжу. Вчетвером они направились в пострадавший от наводнения район. Это, конечно, помогало не привлекать лишнего внимания, но вот с безопасностью всё было не так гладко.

Однако Е Цин предположила, что тайная стража пса-императора всё равно следовала за ними в тени.

Они должны были ехать на гору Тайшань, а оказались в Янчжоу. Если она никак на это не отреагирует, это будет слишком подозрительно. Поэтому она повернулась к сидевшему напротив псу-императору и спросила:

— Ваше Величество, разве мы не должны были отправиться на гору Тайшань?

Сяо Цзюэ, откинувшись на стенку повозки, закрыл глаза, чтобы отдохнуть:

— Раз императрица не хочет туда ехать, значит, не поедем.

Е Цин: «…»

Как это стало её виной?!

Она не хотела ехать на гору Тайшань, но какое это имеет отношение к тому, что пёс-император вдруг повёз её на юг?

Внезапно в её голове возникла мысль: а что, если церемония Фэншань на горе Тайшань с самого начала была прикрытием, а настоящей целью проклятого императора был юг? Он настаивал на том, чтобы взять её с собой, чтобы отвлечь внимание. В конце концов, если бы он поехал на гору Тайшань один, чиновники могли бы заподозрить неладное, а с ней, обузой, это выглядело более правдоподобно.

Если он устроил всё настолько тщательно, значит, эта поездка на юг, вероятно, была не простой.

Под таким углом стали всплывать многие странности, на которые она раньше не обращала внимания. Сяо Цзюэ определённо не был глупым правителем. Он лучше всех знал, на что способен министр Е. Борьба с наводнениями на юге была важным делом, и даже если он хотел ослабить первого министра Яна, у него было много других людей, которым можно было поручить это задание. Почему же тогда он назначил именно министра Е?

В оригинальном сюжете пёс-император не ездил на юг сам. Но сейчас он явно был подготовлен. Возможно, с его вмешательством проблему наводнения удастся решить…

— О чём задумалась императрица? — внезапно спросил Сяо Цзюэ.

Е Цин прикинула, какой была бы естественная реакция обычной императорской супруги, и с напускным волнением сказала:

— Благодарю Ваше Величество, за то, что поняли меня и отвезли в Цзяннань на поиски отца.

Сяо Цзюэ лениво приоткрыл веки, бросил на неё короткий взгляд и тут же снова закрыл глаза.

Он даже ничего не сказал, но Е Цин почувствовала исходящее от него лёгкое презрение.

Она была почти уверена, что, открой он рот, то опять бы уколол её чем-нибудь едким.

Неужели её актёрская игра была недостаточно хороша? Она тут же убрала с лица радостное выражение.

Повозка была небольшой. Раз она и пёс-император уже занимали место внутри, Цзы Чжу пришлось сидеть снаружи, рядом с возницей. А значит, поговорить с кем-то, чтобы развеять неловкость, не было никакой возможности.

После этого они долго ехали в полном молчании. От скуки Е Цин приоткрыла занавеску, взглянув наружу. Всё, что она видела, было пустынным и унылым.

Говорили, что Янчжоу был процветающим местом. Но сейчас от этого не осталось и следа. Дороги утопали в грязи, деревья по обеим сторонам дороги были повалены или вырваны с корнем.

Нетрудно представить, как страшно это место выглядело во время наводнения.

На дорогах встречались беженцы. Их одежда висела лохмотьями, лица были истощены, в глазах не было ни капли жизни. Одни тащили за собой целые семьи, другие брели в одиночку. Но у всех в глазах читалась одна и та же пустота и усталость.

Чем ближе они были к Янчжоу, тем больше становилось беженцев.

Когда повозка приближалась, беженцы расступались. Возможно, они устали просить милостыню, а может, их слишком часто прогоняли, поэтому теперь они просто безучастно наблюдали, как проезжает повозка.

Е Цин понимала, что наводнение принесло местным огромные бедствия. Но видеть это своими глазами совсем другое дело. До этого момента она воспринимала этот мир как что-то вымышленное. Поэтому даже зная о наводнении, она не испытывала особых чувств. Но сейчас она вдруг осознала, что всё здесь реально, и чувство беспомощности и грусти не покидало её.

Воздух вокруг стал тяжёлым и гнетущим.

И вдруг эту тишину разорвал жуткий, полный отчаяния крик. Он был похож на нож, который прорвал эту гнетущую оболочку, но вместо облегчения принес ещё больше боли и безысходности.

На повороте впереди на коленях стояла женщина в лохмотьях, крепко прижимая к себе ребенка, и рыдала так, что сердце разрывалось. Е Цин, увидев, как рука ребенка безвольно свисала, поняла, что, скорее всего, он уже мертв.

Плач женщины заставил лишь нескольких беженцев бросить на неё взгляд, но никто не подошел, чтобы утешить. У каждого хватало своих забот.

Е Цин почувствовала, как у неё сжалось сердце.

Она опустила занавеску и крепко зажмурилась, но горечь и тяжесть в душе не исчезали.

В их повозке был сухой паек, но его нельзя было раздавать. Беженцев здесь было уже слишком много, и запасов еды на всех не хватило бы. А если одни получат пищу, а другие нет, кто знает, на что способны люди, движимые инстинктом выживания?

Сяо Цзюэ, неведомо когда открывший глаза, увидев Е Цин в таком состоянии, с удивлением приподнял бровь. Эта женщина, похоже, не доставляла ему хлопот.

— Ваше Величество, разве продовольствие для помощи пострадавшим ещё не доставлено? — не выдержав, спросила Е Цин, снова открыв глаза.

Они сделали крюк и успели добраться до Янчжоу, а продовольственные лавки семьи Е были переданы во дворец задолго до этого. Продовольствие давно должно было поступить к народу.

Глаза Сяо Цзюэ вспыхнули холодом:

— Доклад о доставке продовольствия и серебра для помощи пострадавшим в Янчжоу уже давно отправлен в столицу.

Значит, продовольствие и деньги поступили в Янчжоу. Но почему же тогда эти люди выглядят так, словно не ели уже несколько дней?

Если чиновники решили поживиться в такой момент, значит, они действительно не уважают закон.

Но раз они осмелились на такое, значит, за их спинами кто-то стоит. Единственный, кто обладал такой властью при дворе, и о ком могла подумать Е Цин — это был министр Ян.

До Луцзяна оставалось полдня пути, но уже стемнело. Все постоялые дворы и таверны вдоль дороги были закрыты, владельцы, вероятно, сбежали вместе с семьями.

Они решили переночевать в одном из местных домов.

Проезжая мимо большого богатого дома, они заметили, что у ворот выстроилась длинная очередь беженцев. Ворота дома были плотно закрыты, но люди не расходились. Некоторые сидели прямо под карнизом, другие и вовсе легли прямо на улице.

Сяо Цзюэ послал Ван Цзина узнать, в чем дело. Оказалось, хозяин дома — господин Лю, известный в округе своей добротой человек. После наводнения он каждое утро и вечер открывал ворота и раздавал еду, поэтому беженцы выстраивались здесь в очередь каждое утро и вечер, надеясь получить хоть немного еды.

— Остановимся на ночь здесь, — сказал Сяо Цзюэ.

Ван Цзин кивнул и пошел стучать в ворота.

Увидев, что он одет прилично, беженцы поспешили расступиться.

После пары ударов по воротам тяжелая дверь приоткрылась, и из-за неё выглянул слуга. Окинув взглядом Ван Цзина и стоявшую у ворот повозку, он выслушал его просьбу и сказал:

— Подождите, я доложу господину.

Вскоре слуга вернулся, ведя за собой полного мужчину средних лет. Видимо, это и был господин Лю.

Сяо Цзюэ вышел из повозки вместе с Е Цин и перекинулся с хозяином дома несколькими вежливыми фразами.

Он представился как Ван Юй, сказав, что занимается торговлей, а его родители живут в районе Лудзяна. Узнав о наводнении, он решил вернуться, чтобы найти их.

— Молодой господин Ван так почтителен к своим старшим, неудивительно, что судьба наградила его такой красивой и добродетельной женой, — засмеялся господин Лю, исподтишка бросая взгляды на Е Цин.

В глазах Сяо Цзюэ мелькнула холодная тень.

Е Цин опустила голову, сделав вид, что ничего не заметила, и инстинктивно спряталась за спину Сяо Цзюэ.

Сяо Цзюэ заметил этот её жест, и уголки его губ чуть дрогнули.

Холодным и отстраненным голосом он ответил:

— Господин Лю, вы слишком добры.

Господин Лю задал ещё несколько вопросов, но Сяо Цзюэ отвечал сдержанно, не давая развить тему.

В итоге господин Лю предложил им три комнаты: одну для Сяо Цзюэ и Е Цин, одну для Ван Цзина и одну для Цзы Чжу.

Е Цин почувствовала, что господин Лю не совсем соответствовал её представлению о благодетеле. Его взгляд, который он бросил на неё у ворот, вызвал неприятное ощущение.

Когда служанка принесла чай и закуски, она не решилась сразу есть. Она достала из кармана небольшой сверток из кожи, внутри которого был слой шелка. На шелке были прикреплены несколько серебряных игл. Вынув одну, она проверила еду на яд. Убедившись, что игла не почернела, она наконец выпила чашку чая со спокойной душой.

Сяо Цзюэ сидел на стуле, полностью расслабившись, что было для него редкостью. Увидев её осторожность, он тихо усмехнулся.

Е Цин прекрасно понимала, что он смеется над её трусостью, но не стала обращать внимания.

Налив ещё одну чашку чая, она протянула ему:

— Господин, хотите чаю?

Сяо Цзюэ, похоже, нашел её обращение к нему довольно забавным. Он снова улыбнулся, протянул руку и принял чашку чая, а после сделал глоток.

Чай был двухлетней давности, сорта «Билочунь», но его не успели должным образом «разбудить», а заваривший его человек тоже не справился с задачей. Сяо Цзюэ, будучи знатоком чайного искусства, после одного глотка больше не смог пить.

А вот Е Цин пила чай просто, чтобы утолить жажду, и залпом выпила две чашки подряд.

Сяо Цзюэ пристально смотрел на неё, словно о чем-то задумавшись.

— Госпожа любит чай?

Е Цин как раз собиралась взять закуску, но, услышав его слова, на мгновение замерла. Обычно он звал её «императрицей», но сейчас вдруг заменил это обращение на «госпожа». В его голосе послышались новые, непривычные нотки.

Она почувствовала себя немного неловко, но всё же ответила:

— В целом, да.

После чего упрямо протянула руку к закуске.

Е Цин взяла её и принялась есть медленно, аккуратно, стараясь, чтобы её манеры выглядели изящными.

У этого тела был небольшой аппетит, оно быстро насыщалось, но также быстро снова становилось голодным.

Раньше, во дворце, помимо трех основных приемов пищи, у неё были различные закуски. А если вдруг проголодается, Цзы Чжу могла тут же приготовить для неё миску каши.

Но в последние дни, пока они были в пути, в повозке находился Сяо Цзюэ, и Е Цин не смела даже достать сухой паек, чтобы хоть немного утолить голод. Каждый день она мучилась, держась за живот, и чувствовала, что у неё вот-вот начнутся серьезные проблемы с желудком.

Сяо Цзюэ, услышав её ответ, сказал:

— Когда вернемся, я найду хороший чай и подарю его госпоже.

Он сказал «я»… Точнее, «твой муж»…

В тот момент, когда она глотала кусочек закуски, слова Сяо Цзюэ застали её врасплох, и она тут же подавилась.

В спешке она схватила чайник, налила себе чашку чая и залпом её выпила. Только тогда ей стало легче.

Вероятно, из-за того, что она только что подавилась. В уголках её глаз появились слезинки, и вместе с её выражением лица это выглядело ещё более трогательно.

Сяо Цзюэ вдруг вспомнил, как перед отъездом из дворца она жаловалась, что боится трудностей в дороге.

Его взгляд упал на её влажные розовые губы, глаза слегка прищурились, а их цвет стал совсем тёмным. Ему захотелось попробовать их на вкус...

П.п. Когда Сяо Цзюэ говорил госпожа, это так же можно перевести как супруга, фурэн. Поэтому появляется новый оттенок в их отношениях, делая обращение более личным и, возможно, намекающим на близость. Кому интересно, могу проспойлерить поцелует или нет 😊

Он не злился, просто вдруг задумался: «почему она такая хрупкая?»

Но, странное дело, эта хрупкость вовсе не раздражала. Подумав об этом, он протянул руку и легонько похлопал её по спине, словно утешая.

— Никто ведь у вас еду не отбирает, зачем так спешить?

— Просто закуски слишком сухие, — сухо оправдалась Е Цин.

Это была правда. Закуски в доме Лю, конечно, не шли ни в какое сравнение с теми, что были во дворце. Е Цин не считала себя капризной, но её желудок был явно другого мнения.

Сяо Цзюэ нахмурился, но промолчал.

Он молча наблюдал за ней: как она откусывает маленькие кусочки, запивая их чаем, как нахмуривает красивые брови, стараясь проглотить. Она напоминала маленького котёнка, только что отнятого от матери, который неумело пробует твёрдую пищу.

Это выглядело жалко, но в то же время… почему-то хотелось её подразнить.

Сяо Цзюэ отогнал внезапно возникшую странную мысль.

За последние дни они проехали немалый путь, а еда у них была самая простая, купленная в придорожных тавернах. Вспоминая, как в своё время в глуши ему приходилось жевать кору деревьев, он считал, что и такое питание вполне сносное.

Что удивительно: за всю дорогу Е Цин ни разу не пожаловалась.

— Просто потерпите ещё несколько дней, — сказал он вдруг, в его глазах мелькнула тень каких-то мыслей.

Е Цин, удивлённая внезапной заботой пса-императора, поспешно ответила:

— Со мной всё в порядке.

Между ней и этим человеком не было тем для разговора. Во дворце, по крайней мере, он был занят своими мемориалами, а она своей кошкой, и так можно было сосуществовать.

А теперь, когда псу-императору больше не нужно просматривать мемориалы, и она даже не взяла с собой Фань Туань. Стоило наступить тишине, как воздух наполнялся какой-то неловкостью.

На ужин господин Лю пригласил их в общий зал. За столом, помимо него самого, никого из его семьи не было.

На столе стояли миски с рисом и лепёшки. Еда была довольно скромной.

Господин Лю объяснил:

— Плодородные поля и дома были затоплены водой. Даже те, кому посчастливилось выжить, прошли через ад. Домашний скот тоже погиб. Теперь даже если у тебя есть деньги, мяса или овощей не достать. Цены на рис взлетели до небес. В такие тяжёлые времена наш дом может предложить лишь такие скромные блюда. Прошу прощения за нерадушный приём.

Говоря это, господин Лю вздыхал и выглядел искренне сожалеющим, что придавало ему облик настоящего благодетеля.

Сяо Цзюэ сказал:

— Господин Лю, вы слишком скромны. В нынешней ситуации горячий ужин уже роскошь. Мы заметили, что у вашего дома собирается множество беженцев. Говорят, вы ежедневно раздаёте им еду. Это поистине великодушно с вашей стороны.

— Стыдно, стыдно, — улыбнулся господин Лю. — Моя семья разбогатела на торговле с жителями Янчжоу. Теперь, когда случилось бедствие, я могу помочь лишь этим скромным вкладом.

Он пригласил их к столу:

— Мы слишком увлеклись разговором. Давайте есть, пока горячее.

Е Цин уже наелась закусками, так что особо голодной себя не чувствовала. Она взглянула на Сяо Цзюэ, он не притронулся к еде, и она тоже решила подождать.

В путешествии лучше быть осторожным. В присутствии господина Лю проверять еду серебряной иглой было бы неуместно.

Сяо Цзюэ, казалось, сочувствовал господину Лю:

— Многие зажиточные семьи уже покинули Янчжоу, спасаясь от бедствия. Почему вы не последовали их примеру? Теперь, когда цены на рис растут, а вы продолжаете раздавать кашу, надолго ли хватит ваших запасов? Мы слышали, что правительство уже выделило средства на помощь пострадавшим. Но беженцы, которых мы встретили, выглядели изможденными, будто им не хватало еды.

При этих словах господин Лю тяжело вздохнул:

— Всё наследие моих предков здесь, я не могу уехать. А что касается помощи… Еды едва ли хватит на беженцев в районе Лудзяна. Говорят, выделенный рис был старым, собранным несколько лет назад, и он уже заплесневел и сгнил! Беженцы, поев его, страдают от рвоты и диареи, а некоторые даже умерли! Какое несчастье!

Лицо Сяо Цзюэ мгновенно помрачнело:

— Заплесневелый рис?

У Е Цин ёкнуло сердце.

Рис, отправленный на помощь пострадавшим, поступал из их семейных лавок. Урожай этого года ещё не собрали, поэтому они отправили прошлогодний рис, но он никак не мог быть заплесневевшим или гнилым. Даже если бы семья Е не надеялась спасти министра Е, у них хватило бы совести не портить рис для помощи пострадавшим.

Кто-то хочет навредить семье Е!

Господин Лю продолжил:

— Именно так. Сейчас правительственные пункты раздачи каши всё ещё работают в районе Лудзяна, но беженцы больше не ходят туда. Лучше жевать корни и кору, чем пить ту кашу — неизвестно, выживешь ли после неё!

— Правительству нет дела до простых людей! — с горечью воскликнул господин Лю. — Говорят, что император даже не обратил внимания на наводнение в Цзяннане, все деньги пустил на церемонию Фэншань! Безжалостный тиран!

Тиран?

Е Цин украдкой взглянула на Сяо Цзюэ. Его лицо оставалось бесстрастным, несмотря на такие слова.

Вдруг ей стало немного жаль его. Он ведь так выматывался, стараясь справиться с бедствием, а из-за махинаций чиновников в глазах народа превратился в жестокого правителя.

Словно почувствовав её сострадание, Сяо Цзюэ протянул ей лепёшку:

— Супруга, съешьте это.

Е Цин: «…»

Пёс-император, конечно, абсолютно не заслуживает сочувствия!

Господин Лю, услышав слова Сяо Цзюэ, тут же убрал своё негодование и вновь заулыбался:

— Верно, верно, давайте есть.

Е Цин с натянутой улыбкой сказала:

— Благодарю, супруг.

Этот господин Лю вызывал у неё какое-то странное чувство. Она так и не стала есть, лишь лениво ковыряла палочками рис в миске.

Но её обращение привлекло внимание хозяина дома.

— Позвольте спросить, откуда родом госпожа Ван?

Е Цин промолчала, и за неё ответил Сяо Цзюэ:

— Моя супруга из Уцзюня.

Господин Лю улыбнулся:

— Ах, Уцзюнь — благословенное место. Семейство Е из Уцзюня дало стране уже двух императриц. Кстати, в этом наводнении пострадало множество уездов Янчжоу, но только Уцзюнь избежал бедствия. Люди говорят, что это потому, что там похоронен великий министр Е. Его заслуги и добродетель так велики, что сам Лунван* не осмелился затопить эти земли.

*П.п. Лунван – царь драконов, бог дождя.

Он сделал паузу, а затем как бы невзначай добавил:

— Говорят, что за борьбу с наводнением взялся старший сын покойного министра Е. Хотя раньше он служил в Министерстве церемоний… любопытно, почему вдруг решил заняться делами Министерства общественных работ?

Сначала он упомянул двух императриц из рода Е, а теперь намекнул, что министр Е вышел за пределы своих полномочий. Всё это звучало так, словно он пытался сказать, что в дела государства вмешивается гарем.

Е Цин насторожилась. Неужели этот старик сейчас назовёт её коварной императрицей?

Господин Лю зашел так далеко, но Сяо Цзюэ не поддержал его разговор, и лишь сказал:

— Мы, простые торговцы, не разбираемся в делах двора. Лишь бы в империи был порядок.

Господин Лю усмехнулся:

— Вы совершенно правы.

Внезапно Сяо Цзюэ посмотрел на Е Цин:

— Супруга сказала, что плохо себя чувствует, вам сейчас лучше?

Е Цин с недоумением взглянула на Сяо Цзюэ, и в тот же миг её осенило.

Она приложила руку ко лбу и вздохнула:

— Наверное, устала от долгой дороги. Голова всё ещё кружится…

Господин Лю тут же предложил:

— Тогда госпожа Ван, вам лучше отдохнуть.

Он позвал молодую служанку.

— Проводи госпожу в её покои.

Перед уходом Сяо Цзюэ взглянул на неё с лёгкой улыбкой:

— Идите.

Его взгляд говорил, что ей не о чем беспокоиться.

Пёс-император выгоняет её явно не просто так. А Е Цин и сама не хотела оставаться здесь. Взгляд господина Лю вызывал у неё неприятное ощущение.

Покинув зал, она поискала глазами Цзы Чжу, но не увидела её.

Служанка, сопровождавшая её, объяснила:

— В этом доме слуги получают еду по расписанию. Если не успеют вовремя, остаются голодными. Я велела вашей девушке идти на кухню.

— Госпожа, если вы плохо себя чувствуете, лучше вернитесь в комнату и отдохните. Я позже передам вашей служанке, чтобы она сразу пошла к вам, — услужливо предложила служанка.

Раз уж так, оставаться тут смысла не было.

Служанка выглядела худенькой и маленькой, поэтому Е Цин не видела в ней угрозы и согласилась.

Девушка сказала, что покажет ей дорогу, и хотя Е Цин прекрасно помнила, где находится её комната, отказываться было бы невежливо.

Служанка повела её через множество поворотов, и Е Цин заметила, что они всё дальше отходят от её комнаты. Наконец, она не выдержала:

— Ты уверена, что идёшь в верном направлении?

Служанка натянуто улыбнулась:

— Да, да. Просто дом большой, впереди поворот, и мы сразу окажемся на месте. Просто следуйте за мной.

Е Цин нахмурилась. Она была дипломированным инженером-строителем, и хотя специализировалась на мостах и дорогах, у неё был врожденный талант к архитектуре.

Дом господина Лю вовсе не был таким уж огромным, и она с первого взгляда поняла его планировку.

Её комната находилась в западном крыле, но служанка вела её в восточное.

Е Цин тут же осознала, что что-то не так. Она посмотрела на свой пояс и с притворной паникой воскликнула:

— Я потеряла свою нефритовую подвеску!

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла назад:

— Муж потратил на неё сотни лянов серебра! Если я её потеряю, он будет в ярости!

Служанка не ожидала, что Е Цин просто развернётся и уйдёт, и тут же занервничала. Она бросилась за ней и воскликнула:

— Госпожа, сначала вернитесь в комнату, а я поищу подвеску за вас.

— Ты поищешь? — возмутилась Е Цин, ускоряя шаг, — Эта подвеска стоит сотни лянов! А если ты найдёшь её и присвоишь себе?

Вот уже и резные ворота, ещё немного, и она окажется снаружи!

Но тут, с другой стороны, вошли две крепкие служанки.

Служанка тут же закричала:

— Скорее, остановите её!

Е Цин оглядела себя, её тонкие руки и слабые плечи не оставляли шансов в драке против этих женщин. Она и не собиралась с ними бороться.

Вместо этого она сделала вид, что возмущена:

— Что вы делаете? Так вот как господин Лю обращается с гостями?

Служанка, наконец догнав её, запыхавшись сказала:

— Наш господин добросердечный человек, он хочет отправить вас в место, где вам будет хорошо.

Е Цин связали руки шёлковой лентой и заперли в комнате.

Когда её впихнули внутрь, она увидела там ещё несколько девушек. Все они были красивы, каждая по-своему.

По одежде можно было понять, что одни были из богатых семей, а другие, скорее всего, беженки.

Е Цин почувствовала, что её мир рухнул. В такое время, когда люди страдают от бедствий, кто-то занимается торговлей людьми?!

Девушки с любопытством посмотрели на неё.

Она была воспитана в императорском дворце и выделялась среди них своей внешностью и осанкой.

— Ещё одна, — негромко сказала кто-то.

Поняв, что ей ничего не угрожает, Е Цин немного расслабилась. Она с самого начала чувствовала, что с господином Лю что-то не так. А коварный пёс-император, наверняка тоже это понял. Она только надеялась, что он скоро обнаружит её исчезновение.

Ведь если императрицу похитят и продадут, это будет слишком абсурдно.

Е Цин не была из тех, кто легко заводит знакомства. Она нашла уголок и присела. Осмотревшись, она заметила, что у всех девушек руки связаны не грубой верёвкой, а мягкими шёлковыми лентами. Очевидно, чтобы не повредить кожу. Это значило, что их готовили к продаже знатным людям.

Но одна из девушек, одетая в лохмотья, похоже, была беженкой. По какой-то причине её руки не были связаны.

Шёлк скользкий, узлы хоть и крепкие, но при желании можно попытаться развязать их друг другу. А эта девушка и вовсе могла помочь всем освободиться. Почему же они до сих пор связаны?

Она осторожно обратилась к девушке в желтом наряде, сидевшей рядом:

— Долго сидеть так неудобно, давай развяжем друг другу руки?

Та была примерно её ровесницей, и судя по одежде из богатой семьи.

Девушка в жёлтом лишь холодно усмехнулась:

— Бесполезно.

В этот момент к ним подошла та самая девушка в лохмотьях.

— Если слишком туго, я могу ослабить ленту.

Но девушка в жёлтом тут же вспыхнула:

— Кому нужна твоя фальшивая доброта!

Девушка в лохмотьях промолчала, просто немного ослабила ленту на руках Е Цин и тут же отошла обратно в свой угол.

Увидев недоумение на лице Е Цин, девушка в жёлтом раздражённо пояснила:

— Не думай, что она такая добрая! Мы уже пытались освободиться. Почти сбежали… И знаешь, кто нас выдал? Она! Она позволила этому старому негодяю Лю поймать нас обратно!

Слова девушки только усилили недоумение Е Цин. Ведь в такой ситуации любой нормальный человек думал бы о побеге.

Она продолжила расспросы. Выяснилось, что всех этих девушек похитили недавно. Говорили, что уже отправили одну партию девушек. Девушка в желтом была самой вспыльчивой и, судя по всему, занимала самое высокое положение среди них.

Она была дочерью семьи Ли, крупнейших торговцев чаем в Силине. Возвращаясь домой, она столкнулась с наводнением в Цзяннане. По пути она не нашла ни одной гостиницы и решила переночевать в доме Лю, но всех её слуг одурманили, а её саму заперли.

Услышав о семье Ли, Е Цин сглотнула. Неужели это та самая семья Ли из оригинального романа?!

— Как к вам обращаться, молодая госпожа? — осторожно спросила она девушку в желтом.

Девушка окинула её оценивающим взглядом, в котором читалась надменность:

— Ли Вань Вань.

Е Цин на мгновение онемела.

Ну и удача же у неё — стоило ей выйти из дворца, как она столкнулась с второстепенной героиней из оригинального сюжета.

В оригинальной истории, после того как Гу Линь Юань и Су Жу И сбежали из столицы, Ань-ван использовал отца Су Жу И как приманку. Чтобы не втягивать Гу Линь Юаня в свои проблемы, Су Жу И добровольно ушла с Ань-ванем. Гу Линь Юань бросился её искать по всему мир и по дороге услышал слухи о торговле молодыми девушками. Опасаясь, что Су Жу И может быть среди них, он без раздумий ворвался туда, уничтожая всех на своём пути. В итоге, Су Жу И так и не удалось спасти, но вместо этого он спас Ли Вань Вань.

Под сиянием ауры могущественного главного героя Ли Вань Вань с первого взгляда влюбилась в Гу Линь Юаня.

Но сердце Гу Линь Юаня целиком принадлежало Су Жу И. После множества отказов Ли Вань Вань со временем из гордой, яркой девушки превратилась в злодейку. Она стала главным препятствием на пути любви Гу Линь Юаня и Су Жу И, создавая между ними бесконечные недоразумения.

В конце концов, после долгих страданий главные герои всё же оказались вместе. Разъярённая Ли Вань Вань вышла замуж за Ань-вана, зная, что тот тоже любит Су Жу И. Руководствуясь принципом «если не могу получить, то уничтожу», она вместе с Ань-ванем начала преследовать Гу Линь Юаня...

Сюжет был таким мелодраматичным, что Е Цин даже не хотелось его комментировать.

Сейчас её больше беспокоило другое: неужели ей придётся пройти по канве этой истории?

Среди всех пленённых девушек Ли Вань Вань выделила лишь Е Цин как достойную внимания. Она сказала ей своё имя, но в ответ та не представилась. Это немного расстроило Ли Вань Вань, и она спросила:

— А как вас зовут?

Но прежде чем Е Цин успела ответить, как раздался громкий удар в дверь.

Все девушки в комнате вздрогнули и посмотрели в сторону двери.

На фоне света в дверях появился силуэт мужчины. Ночной ветер шевелил его белоснежную одежду, подчёркивая стройную фигуру. За его спиной во дворе на деревьях цветы собрались в густые пышные гроздья, источая лёгкий аромат, словно подчёркивая его благородный облик.

«Я только что о чём говорила? Неужели мне действительно придется следовать сюжету?» — подумала Е Цин.

Когда Гу Линь Юань подошёл ближе, все смогли разглядеть его лицо — прекрасное, словно нефрит, и изящное, как цветок гибискуса.

Как главный герой, Гу Линь Юань был действительно хорош собой.

Многие девушки в комнате застыли, завороженные его видом.

Насколько Е Цин помнила, первоначальная императрица никогда не встречалась с Гу Линь Юанем, но она не знала, видел ли он её, когда скрывался во дворце.

Сейчас, когда она оказалась в Цзяннане, а пёс-император действовал столь скрытно, ей совсем не хотелось раскрывать себя. Поэтому она просто опустила голову.

Гу Линь Юань медленно окинул взглядом всех девушек. Когда он дошёл до Е Цин, то заметил, что она упорно не поднимает глаз. Он хотел было подойти ближе, но, заметив, что она замужняя, передумал.

Не найдя Су Жу И, он нахмурился, его лицо выражало раздражение.

Он быстро перерезал шелковые ленты, связывающие девушек, и холодно сказал:

— Все в этом доме мертвы. Бегите, куда хотите.

Затем он развернулся и пошёл прочь.

Ли Вань Вань, как и ожидалось, крикнула ему вслед:

— Как тебя зовут? Ты спас мне жизнь, я хочу отблагодарить тебя!

Многие девушки навострили уши, но Гу Линь Юань не ответил и вышел за дверь.

Ли Вань Вань запаниковала и крикнула ему в спину:

— Меня зовут Ли Вань Вань! Если у тебя будут проблемы, ищи семью Ли, торговцев чаем из Силина!

После его ухода девушки, долгое время запертые в этой комнате, не сразу осознали, что действительно свободны.

Ли Вань Вань, будучи человеком вспыльчивым, первой делом развернулась и с силой дала пощёчину той самой девушке в лохмотьях:

— Если ты хотела быть проданной богачам, тебе следовало остаться здесь! Зачем было нас предавать?! Думаешь, все такие же ничтожные, как ты?!

После этого несколько других девушек тоже зло толкнули её, поддержав Ли Вань Вань. Но та ни слова не сказала в ответ и даже не пыталась защититься.

После короткой вспышки гнева девушки наконец покинули тесную комнату.

Е Цин осталась сидеть на месте. Во-первых, ночь была уже в разгаре, и она не знала, куда ей идти. Во-вторых, её охватило странное чувство подавленности…

Гу Линь Юань даже сюда добрался, чтобы найти Су Жу И. А где же пёс-император, с которым она пришла в этот дом? Неужели он не заметил её исчезновения? Или... он уже продал её?

Девушка в лохмотьях заметила, что Е Цин не уходит, поднялась и отряхнула пыль с одежды. Казалось, она говорила сама с собой, но в то же время обращалась к Е Цин:

— Мои родители погибли в наводнении. А я должна выжить. Если бы не жадные чиновники, сэкономившие на строительстве дамбы, её бы не смыло так легко… Говорят, этот Лю искал девушек для одного из Ванов. Нужно было собрать десять красавиц, прежде чем отправить их. Я должна подняться выше, чтобы отомстить за родителей...

Она горько усмехнулась:

— Но зачем я тебе всё это рассказываю? Вы рождены на небесах, а я в грязи. Вам этого не понять.

Услышав о жадных чиновниках, сердце Е Цин дрогнуло. Неужели был виноват министр Е?

Если это правда, то после всего, что она увидела на пути… Как ей теперь смотреть ему в лицо?

— О каких именно чиновниках ты говоришь? — осторожно спросила Е Цин.

Девушка язвительно рассмеялась:

— В Янчжоу все чиновники — воры! Все они заслуживают смерти!

С этими словами она выбежала из комнаты.

Е Цин некоторое время посидела на полу, скрестив ноги. Ей стало холодно, и, когда она попыталась встать, опираясь на стену, заметила, что в комнату вошёл ещё кто-то.

Это был Сяо Цзюэ.

О, так пёс-император всё-таки не продал её.

— Ты пришёл, — она хотела просто поприветствовать его, но почему-то у неё вырвалась именно эта фраза.

Лицо Сяо Цзюэ было мрачным. Осмотрев её и убедившись, что она не ранена, он внезапно подхватил её на руки.

Всю дорогу он молчал. Е Цин тоже не произнесла ни звука.

Во дворе стояло много стражников, многие из слуг господина Лю были либо убиты, либо связаны. Девушек, которые вышли раньше, отвели в Ямэнь для временного размещения.

*П.п. Ямэнь — она же управа или административное учреждение местных властей. Объединяет в себе функции суда, налогового управления, тюремного надзора и общего управления территорией.

Сяо Цзюэ принёс Е Цин обратно в их прежнюю комнату.

У входа стояла Цзы Чжу, её лицо было бледным как полотно. Увидев Е Цин, она на мгновение просияла, но, опасаясь Сяо Цзюэ, так и не решилась подойти.

Вернувшись в комнату и увидев, что она по-прежнему не разговаривает, лицо Сяо Цзюэ стало ещё более мрачным.

Е Цин не понимала, почему пёс-император злится. По логике, злиться должна была она, разве нет?

К тому же была уже глубокая ночь, и она смертельно хотела спать. Не обращая внимания на настроение императора, она просто легла, не раздеваясь, собираясь немного поспать.

Но Сяо Цзюэ резко схватил её и поднял:

— Нельзя спать!

Е Цин ошарашенно посмотрела на него.

Чего этот пёс-император добивается?

Она молча уставилась на него, явно требуя объяснений. Но он опять не сказал ни слова.

Чувствуя нарастающую усталость, она, сама не понимая почему, вдруг протянула руку и погладить его по голове.

Сяо Цзюэ, который ещё секунду назад был мрачнее тучи, вдруг застыл на месте. Его лицо по-прежнему оставалось холодным, но в выражении появилась странная растерянность.

— Я немного хочу спать, — зевнув, пробормотала Е Цин.

Точнее, она не просто немного хотела спать, а ужасно, невероятно хотела спать!

Сяо Цзюэ молча отпустил её, уложил обратно на постель и даже аккуратно накрыл одеялом.

— Тогда лежи и слушай меня.

— Угу, говори, — пробормотала она, почти закрывая глаза.

— Мы нашли твоего отца.

Эти слова мгновенно развеяли сон. Но увидев тяжёлое выражение на лице Сяо Цзюэ, сердце тревожно сжалось.

Неужели… нашли тело министра Е?

— Где он сейчас? — с надеждой спросила она.

— Он ранен, но несерьёзно. Сейчас находится в доме цензора* Хана.

*П.п. Цыши(cìshǐ) — окружной ревизор, цензор, или феодальный губернатор. Опять же всё зависит от династии. Решила оставить цензора.

В его глазах промелькнула тень. Он отправил немало людей, чтобы тайно защищать министра Е, но тот всё равно попал в засаду.

Видимо, собранные им доказательства заставили кого-то нервничать.

Узнав, что отец жив, Е Цин почувствовала огромное облегчение. Она не знала, где был Сяо Цзюэ до этого, но, подумав, догадалась, что, скорее всего, произошло что-то неожиданное.

А теперь, когда тревога ушла, её снова потянуло в сон.

— Спасибо, Ваше Ве… Спасибо, господин.

Она так привыкла к одному обращению, что даже сейчас едва не оговорилась.

Видя, как она борется со сном, Сяо Цзюэ смягчился:

— Спи.

Е Цин действительно больше не могла сопротивляться усталости. Как только он закончил говорить, она закрыла глаза и вскоре уснула, дыша ровно и спокойно.

Она всегда спит очень спокойно, как засыпает в одной позе, так и просыпается.

Окно в комнате оставалось открытым, ночной ветер проникал внутрь, наполняя воздух прохладой. Видя, как она непроизвольно втягивает шею в плечи, Сяо Цзюэ встал и закрыл окно.

Он долго смотрел на тёмное ночное небо, а затем его взгляд стал холодным.

Вся эта история с дамбой с самого начала была частью плана, который он и министр Е разработали вместе.

Министр Е казался посредственностью, но на самом деле был очень проницателен. Его карьера никогда не двигалась вверх по двум причинам: во-первых, потому что он не мог похвастаться выдающимися достижениями, а во-вторых, потому что у него не хватало смелости бороться за власть.

Власть партии первого министра Яна была сильна, и казалось, достигла пика влияния. На первый взгляд семья Е выглядела угасающей, но Сяо Цзюэ знал: они просто скрывали свои возможности.

В ранние годы правления предыдущего императора министр Ян еще не имел власти. Всё держалось на Ли тайфу и старом министре Е. Семья Е была родней императрицы, и их растущее влияние беспокоило императора. Поэтому прежний император начал продвигать первого министра Яна, чтобы ослабить семью Е. В конце жизни великий министр Е вернулся в родные края и умер в подавленном состоянии.

После его смерти министр Е начал вести себя ещё скромнее, чтобы развеять подозрения императора. Но императрица-мать была сильной женщиной. Боясь окончательного упадка семьи и не имея собственных детей, настояла, чтобы Сяо Цзюэ сделал Е Цин императрицей.

Императрицу, однажды назначенную, нельзя было просто так сместить без серьезных причин.

Семья Е уже дала двоих императриц, и министр Е, опасаясь, что их род окажется в центре политического урагана, стал ещё осторожнее, не стремясь выделяться. Из мужчин в семье на государственную службу поступил только его сын от наложницы, а законный наследник до сих пор был никем. Боковые ветви рода и вовсе занялись торговлей. Внешне семейство Е казалось незаметным, но на самом деле они уже монополизировали половину торговли рисом в великой империи Хань.

Поручив министру Е управление работами по борьбе с наводнением, Сяо Цзюэ знал, что сторонники министра Яна не останутся в стороне.

После начала наводнения министр Е намеренно распустил слухи о своем исчезновении, чтобы заставить противников расслабиться, а самому воспользоваться возможностью и закинуть сеть побольше.

Министр Е не разбирался в борьбе с наводнениями, поэтому строительные работы проводили люди, переведённые из Министерства общественных работ. Эти люди, разумеется, подчинялись первому министру Яну. Они крали государственные средства, использовали дешёвые материалы, и если бы это вскрылось, то всю вину они переложили бы на министра Е.

Теперь, когда министр Е считался пропавшим, а император якобы уехал на церемонию Фэншань, у сторонников министра Яна не было причин торопиться замести следы.

Поездка в Цзяннань преследовала две цели: во-первых, Сяо Цзюэ хотел лично завершить операцию, во-вторых, ему было важно увидеть реальное положение дел в стране.

Но визит в дом Лю привёл к неожиданному открытию — он наткнулся на следы сторонников Ань-вана.

Государственные запасы продовольствия, выделенные на борьбу с бедствием, попали в руки начальника округа Янчжоу Сунь Мин И, а тот, следуя указаниям первого министра Яна, перепродал их Ань-вану. И вместо них раздавал беженцам гнилой рис.

Дом Лю оказался одним из опорных пунктов Ань-вана. Пока Сяо Цзюэ и Е Цин за ужином вели разговоры с хозяином, Ван Цзин уже проник в кладовые и обнаружил мешки с рисом, помеченные фамильным знаком семьи Е. Это было то самое продовольствие, которое отправили из столицы для помощи пострадавшим.

Видимо, Ань-ван ещё не успел вывезти свою добычу.

Сяо Цзюэ не мог не признать, что у Ань-вана был отличный план.

Когда народ начинал роптать на власть, тут же появлялись «благодетели», такие как господин Лю. Они раздавали продовольствие, одновременно распространяя слухи как во дворце тонут в роскоши, а император и его министры совершенно не заботятся о судьбе простого народа.

Ань Ван скупал рис в огромных количествах и одновременно подстрекал народ. Его намерения были очевидны.

Сяо Цзюэ отправил Е Цин из-за стола пораньше, опасаясь, что при допросе господина Лю ему придётся прибегнуть к пыткам, которые могли бы напугать её. Но в итоге она всё равно оказалась в беде.

Цензор Янчжоу Хань Чжао Ин был его человеком. Когда Ван Цзин выяснил, что рис спрятан в доме Лю, он тут же известил цензора о необходимости прислать войска.

Но так как Сяо Цзюэ не отдавал приказа, они оставались в тени.

Когда он заметил подозрительные движения в доме Лю, то отправил людей на разведку и узнал, что туда ворвался Гу Линь Юань.

Оказалось, что господин Лю давно поставлял красивых женщин Ань-вану.

В тот же миг в его голове мелькнула мысль о Е Цин.

Он бросился к их комнате, но её там не оказалось. Тогда он направился на поиски того места, где держали пленниц.

Сяо Цзюэ не хотел признавать, что, пока искал её, испытывал неподдельную тревогу.

Но когда он, наконец, нашёл её, то на мгновение почувствовал облегчение. Правда, увидев, как она одиноко жмётся в углу, он почувствовал странную боль.

Как будто в его сердце была заноза, которая только что вонзилась глубже и причинила боль.

Она, кажется, что-то не так поняла, раз уж не хотела с ним говорить. Его обычно не волновало, что о нём думают другие. Но в этот раз он почему-то злился. Зная, что Е Цин беспокоится за своего отца, он мог только таким способом заставить её заговорить.

Вернувшись к постели, Сяо Цзюэ долго смотрел на её спящее лицо. Затем, не задумываясь, ткнул её в щёку.

Её щеки всё ещё сохраняли детскую пухлость — мягкие, упругие, словно касаешься облака из хлопка.

Наверное, из-за приятных ощущений он ткнул ещё раз. И ещё.

Е Цин во сне тихо всхлипнула, как маленький котёнок. От этого звука сердце Сяо Цзюэ непроизвольно дрогнуло.

Он быстро отдернул руку, бормоча что-то о глупости, но уголки его губ предательски приподнялись.

На самом деле, если в императорских покоях иметь такого человека рядом… Это совсем неплохо.

— Если ты переживёшь эту беду, я по возвращении восстановлю храм для этих плешивых ослов*, — тихо пробормотал он.

*П.п. Плешивый осел – ругательство, часто о буддийских монахах.

За окном раздался крик ворона. Лицо Сяо Цзюэ тут же стало холодным и суровым.

Он открыл дверь и вышел, бросив взгляд на Цзы Чжу, которая всё ещё стояла у входа.

Цзы Чжу, опустив голову, вся сотрясалась от волнения, избегая взгляда Сяо Цзюэ.

Сегодня вечером господин Лю устроил ужин. Она изначально ждала снаружи, пока вернётся Е Цин, но внезапно кто-то оглушил её, затащил в дровяной сарай и запер там. Именно Ван Цзин её нашёл и освободил.

— Не отходи от императрицы ни на шаг, — холодно приказал Сяо Цзюэ.

Цзы Чжу несколько раз поспешно кивнула, и почувствовала как камень с души свалился.

Император не наказал её.

*

Покинув дом Лю, Сяо Цзюэ отправился в уединённое место, после чего низким голосом произнёс:

— Выходи.

Из тени появился человек и, опустившись на одно колено, почтительно доложил:

— Ваше Величество, Су Тайши умер в темнице.

Брови Сяо Цзюэ резко сдвинулись:

— Кто его убил?

Он слишком хорошо знал этого старого лиса. Если бы Су Тайши хотел умереть, он давно бы покончил с собой, а не влачил жалкое существование до сих пор. Значит, его кто-то убил.

Как и ожидалось, тайный стражник ответил:

— Напавших было двое. Один погиб на месте, второго удалось схватить. Под пытками он признался, что их послал Ань-ван.

Лицо Сяо Цзюэ потемнело:

— Вы что, совсем бездельники?! Даже за темницей не можете нормально проследить!

Стражник молчал, не осмеливаясь оправдываться.

Императоров великой империи Хань на протяжении всех поколений втайне охраняли воины «Драконьей гвардии». Всего тридцать шесть человек, каждый из которых обладал выдающимися боевыми навыками. Куда бы ни отправился император, они следовали за ним. Их долг — защищать его даже ценой собственной жизни. Они не подчинялись даже его приказам, действуя исключительно по своему усмотрению.

Пока Сяо Цзюэ находился во дворце, Ань-ван не решался посылать убийц, опасаясь этих стражников.

Осознавая это, он подавил свой гнев и приказал:

— Удвоить охрану темницы. Усилить меры предосторожности в императорском дворце.

Стражник поклонился и скрылся.

Вскоре прибыл Ван Цзин. Увидев выражение лица Сяо Цзюэ, он спросил:

— Что-то случилось во дворце?

Сяо Цзюэ стоял, заложив руки за спину. Холодный лунный свет падал на его лицо, делая его черты ещё более ледяными.

— Су Тайши мёртв.

Ван Цзин был доверенным лицом, поэтому скрывать от него ничего не требовалось.

Несмотря на грубую внешность, Ван Цзин обладал тонким умом:

— Ваше Величество, не стоит беспокоиться. Для всех остальных он и так давно был мёртв. Тигриный знак уже у нас, а без него он ничего не значил.

— Именно поэтому убийство Су Тайши вызывает ещё больше подозрений, не так ли? — риторически спросил Сяо Цзюэ.

Ван Цзин на мгновение замялся.

Вспомнив, что сегодня здесь появился Гу Линь Юань, Сяо Цзюэ сузил глаза и усмехнулся:

— Так вот в чем был его замысел.

На недоуменный взгляд Ван Цзина он лишь сказал:

— Сделай так, чтобы генерал Гу узнал, что его сын жив.

Ван Цзин нахмурился:

— Ваше Величество снова хочет использовать Гу Линь Юаня?

— Если он не будет служить мне, он не должен служить никому. Понимаешь? — Сяо Цзюэ пристально посмотрел на него. — Выясни, где сейчас находится дочь Су.

Ван Цзин сразу всё понял. Теперь, когда Су Тайши был мёртв, его дочь, если захочет отомстить за отца, неизбежно присоединится к Ань-вану. Если она ещё и подтолкнёт Гу Линь Юаня, тот станет орудием в руках врага.

Ван Цзин даже почувствовал некоторое сожаление. Гу Линь Юань был талантливым человеком, выдающимся среди молодого поколения. Почему же он в итоге пал жертвой чувств?

*

На следующее утро Е Цин проснулась поздно и обнаружила, что в доме Лю остались только она и Цзы Чжу.

Слегка озадаченная, она спросила:

— А где император?

— Его Величество с цензором Ханем уехали осматривать русло реки, — ответила Цзы Чжу.

Е Цин кивнула. Весна переходила в лето, и в этот сезон дожди были частыми. Если не заняться укреплением берегов, ситуация могла ухудшиться.

— Он оставил для меня какие-то поручения? — спросила она.

Ведь в императорском дворце она привыкла беззаботно проводить дни, но теперь, когда пёс-император взял её с собой в район бедствия и сам активно занимался делами, она испытывала лёгкое чувство вины.

Цзы Чжу покачала головой.

Е Цин на мгновение растерялась, затем вспомнила, что всё ещё находится в доме Лю, и спросила:

— А что сделали с людьми господина Лю?

Вспомнив, как господину Лю вырвали глаза, Цзы Чжу невольно побледнела. Не желая расстраивать госпожу, она лишь сказала:

— Они торговали людьми. Всех арестовали и отправили в тюрьму.

Раз так, значит, дальше этим займутся власти. Е Цин не стала расспрашивать дальше.

Только вот она действительно проголодалась.

В этот момент раздался стук в дверь.

Цзы Чжу пошла открывать. На пороге стояла средних лет женщина в головном платке. В руках у неё был поднос с двумя мисками каши и тарелкой солений.

— Господин Хань утром велел передать это госпоже, — сказала женщина с лёгким янчжоуским акцентом.

Когда женщина сказала, что это поручение от господина Ханя, сердце Е Цин успокоилось.

Она лично поблагодарила её. О том, что вчера делали Сяо Цзюэ и остальные, Е Цин не знала. Какая сейчас обстановка снаружи, она тоже не имела понятия, поэтому решила расспросить женщину:

— Вы раньше служили в этом доме?

Женщина поспешно замахала руками. Она не знала, кем является Е Цин, но, видя её добродушие и мягкий характер, невольно разговорилась:

— Нет-нет, я с раннего утра примчалась из Лулина. Мой муж служит в Ямэне. С начала наводнения, он вместе с господином Ханем бегает повсюду, ноги в кровь стёр, пузыри уже несколько раз лопались. В Ямэне людей не хватает, так что я пришла помочь. Тяжёлую или грязную работу делать не могу, но вот сварить кашу или что-то в этом роде — это я умею.

Янчжоу оказался не таким, как говорила вчерашняя девушка, далеко не все чиновники здесь были корыстными негодяями.

Е Цин, держа в руках миску с кашей, почувствовала лёгкую грусть.

Вспомнив, что женщина упомянула нехватку людей, она вызвалась помочь:

— Тётушка, вам нужны ещё руки? Я могу поработать с вами.

Женщина утром видела, как цензор Хань с почтением относился к Сяо Цзюэ. Она догадалась, что Сяо Цзюэ — большой чиновник. Как же она могла позволить знатной даме заниматься чёрной работой?

— Госпожа, вы и так снизошли до того, чтобы приехать в нашу глушь, — сказала женщина с улыбкой. — Нам уже от этого радостно.

Раз женщина так ответила, Е Цин не стала настаивать. Видя её скованность, она отпустила её.

После завтрака Е Цин вместе с Цзы Чжу вышла на улицу, чтобы осмотреться. Она не собиралась уходить далеко, но, увидев охранников вокруг дома, поняла, что здесь безопасно.

Когда они дошли до переднего двора, то услышали гул голосов. Ворота были распахнуты настежь, а беженцы выстроились в длинную очередь за кашей.

Во дворе несколько столов были сдвинуты вместе, образуя длинный ряд. На них стояли большие котлы с кашей, а рядом корзины с паровыми булочками.

Каждый беженец получал миску каши и одну булочку.

Из кухни беспрерывно выходили солдаты, принося новые котлы, и уносили пустые.

Судя по всему, из-за разрушений от наводнения, строительство полевых кухонь заняло бы слишком много времени и сил. Поэтому власти решили устроить пункт раздачи еды прямо в доме Лю.

Е Цин заметила, что одна из женщин, раздающих кашу, так устала, что её руки тряслись. Когда она наливала кашу одному из беженцев, часть пролилась и обожгла ему руку. Очередь была длинная, но подменить её оказалось некому.

Е Цин догадалась, что эта женщина, скорее всего, тоже пришла помогать вместе с мужем.

Она почувствовала лёгкую горечь в сердце.

Да, наводнение принесло страдания беженцам, но и чиновники вынуждены были тяжело трудиться.

Жадные чиновники отвратительны, но далеко не каждый, кто занимает должность, заслуживает такого презрения.

Подойдя к женщине, Е Цин улыбнулась и сказала:

— Тётушка, отдохните немного, я вас подменю.

Женщина была так утомлена, что едва могла поднять руки. Услышав предложение, она с благодарностью кивнула, но, заметив, как изящно одета Е Цин и насколько благороден её облик, снова засомневалась:

— Как же так, госпожа, это не годится…

— Всё в порядке, я всего лишь ненадолго, — сказала Е Цин, беря у неё деревянный половник.

Цзы Чжу испугалась до слёз:

— Госпожа, позвольте мне!

— Нет, я справлюсь, — успокоила её Е Цин. — Давай ты будешь подавать миски, а если у меня устанут руки, тогда сменишь меня.

Цзы Чжу, видя решимость госпожи, не стала возражать. Она начала подавать миски и в то же время раздавать беженцам паровые булочки из корзины.

Солдаты, приносящие кашу, не знали, кто такая Е Цин. Они начали расспрашивать окружающих, но никто не мог сказать точно. Неизвестно, откуда пошёл слух, будто это супруга императорского посланника.

Беженцы, стоявшие в длинной очереди за кашей, увидев, что некоторым выдавали не только кашу, но и булочки, были удивлены:

— Сегодня в доме Лю ещё и булочки раздают?

— Это не дом Лю! Это чиновники раздают кашу!

— Да? А я слышал, что ещё недавно кашу раздавали в доме господина Лю.

— Кто тебе такое сказал? Вон, кашу раздают люди из Ямэня!

Один из беженцев, которых раньше подкупил Лю, поспешил снова поднять шум:

— Раньше-то кашу раздавали благодаря господину Лю! Но потом эти проклятые чиновники разграбили его дом! Они просто не могут терпеть, когда мы хоть немного живём лучше…

Но прежде чем он договорил, его вытолкнули из очереди.

— Говорят, что из столицы прибыл императорский посланник! И его жена лично раздаёт кашу!

— Жена посланника? Да ну! Я пойду посмотрю!

— Я только что получил кашу! Это правда, жена посланника сама раздаёт еду!

Беженцы наперебой лезли вперёд, пытаясь разглядеть «жену посланника». Крики беженца, подкупленного господином Лю, тут же утонули в общем шуме, никто больше не слушал его.

Когда Сяо Цзюэ вернулся после осмотра русла реки и услышал, что Е Цин раздаёт кашу, он слегка удивился.

Возле главных ворот толпились люди, тесно прижавшись друг к другу. Даже муха не смогла бы пробиться сквозь эту толпу. Тогда Сяо Цзюэ решил обойти и прошёл во двор через боковой вход.

Он не спеша прислонился к стене, лениво наблюдая за происходящим. Узкие глаза пристально следили за Е Цин, раздающую кашу беженцам. Может, солнце сегодня слишком слепило, но вдруг её улыбка показалась ему непривычно… чарующе прекрасной.

П.п. Ну всё, господа и дамы, наш пёс-император окончательно поплыл. К тому же они впервые перешли на ты… Прогресс. Императорский посланник – это скорее всего ревизор, инспектор или что-то такое.

Раздача каши не требовала больших усилий, но однообразное повторение движений вызывало усталость. Руки у Е Цин начали затекать, а на лбу выступила лёгкая испарина.

Она была слишком сосредоточена на раздаче еды и вовсе не заметила Сяо Цзюэ, стоящего неподалёку. Только когда Цзы Чжу случайно подняла голову, то тут же тронула Е Цин за руку и прошептала:

— Госпожа, вон там господин.

Е Цин обернулась и действительно увидела его у стены. Он всегда предпочитал носить тёмные одежды, но почему-то сегодня был одет в длинное одеяние цвета лунного света. На ткани была тайная вышивка, и, когда солнечный свет падал на него, на воротнике проступали едва заметные серебряные узоры.

Из-за стены тянулась цветущая ветка граната, её зелёные листья и алые цветы наполняли воздух весенним настроением. Сяо Цзюэ стоял, скрестив руки на груди, лениво прислонившись к стене. Обычно холодный и неприступный, сейчас он выглядел почти беспечным, напоминая юношу.

Неожиданно в голове Е Цин всплыли строки стихотворения:«Горы камней словно нефрит,Сосны в ряд словно изумруд.Юноша дивен и несравним,В целом свете подобных нет ему.»

— Госпожа, позвольте мне, — с улыбкой предложила Цзы Чжу, принимая из рук Е Цин деревянный половник.

Руки Е Цин и правда болели от долгой работы, поэтому она позволила Цзы Чжу занять её место.

Подойдя к стене, она оказалась перед Сяо Цзюэ. Но вот что сказать? Им и правда редко находилось, о чём поговорить.

Помедлив, она спросила:

— Утром Цзы Чжу сказала, что господин ушёл осматривать русло реки. Почему так быстро вернулись?

— Вода ещё не сошла полностью, можно было проверить только те места, где она уже спала, — спокойно ответил он.

Е Цин кивнула и вновь задумалась, о чём говорить дальше.

— Вы раздавали кашу? — неожиданно спросил он. В его представлении Е Цин всегда была хрупкой и избалованной.

— Да, я всё равно без дела сидела. Решила прогуляться и осмотреться. Увидела, что тут слишком много беженцев, а слуги, раздающие кашу, не справляются, вот и решила помочь.

День выдался жарким, и после работы у Е Цин на носу выступили капли пота. Щёки окрасились лёгким румянцем, делая её похожей на только что распустившуюся розу, нежную и очаровательную.

Е Цин унаследовала не черты родителей, а величественную красоту императрицы-матери. Лицо благородное и изысканное, но не вульгарное, красота яркая, но не вызывающая. Она словно величественный пион, затмевающий прочие цветы.

Сяо Цзюэ изучал её усталым взглядом, за которым скрывалось нечто, понятное только ему. Он хотел было вытереть пот с её лица, но вспомнил, что у него нет при себе платка.

Нахмурившись, он резко поднял руку. Е Цин инстинктивно хотела отстраниться, но он мягко приказал:

— Не двигайся.

Она замерла. Сяо Цзюэ слегка провёл рукавом по её лицу, стирая пот. Когда добрался до носа, сменил рукав на большой палец и бережно смахнул капли пота. Кожа оказалась неожиданно мягкой. Неосознанно он задержал палец на мгновение дольше, ощутив странное тепло в груди.

Кожа на кончике носа Е Цин была нежной, и его прикосновения вызвали болезненные ощущения. Она отстранилась от его руки и пробормотала:

— Больно.

Сяо Цзюэ с раннего детства занимался боевыми искусствами, его руки покрылись грубой кожей. К тому же два года он провёл на границе, где мороз разъел его пальцы до трещин. Хотя раны давно зажили, кожа на подушечках пальцев осталась невероятно грубой.

Он убрал руку, спрятав покалывающиеся пальцы в широком рукаве, и с ноткой презрения произнёс:

— Неженка.

И тут же, словно оправдываясь за свой поступок, он всё так же с оттенком презрения добавил:

— Вся в поту, противно.

Е Цин перевела взгляд на его рукав. Светлое одеяние, которым он только что вытирал ей пот, теперь украшало мокрое пятно.

Похоже, этот пёс-император ещё и чистюля. Хотя на самом деле она не просила его вытирать ей лицо! Но, раз уж он уже выразил своё отвращение столь явным образом, Е Цин только вздохнула и сказала:

— Раз уж я испортила господину одежду, позвольте мне постирать её.

На лице Сяо Цзюэ появилось лёгкое удивление. Он несколько секунд пристально смотрел на неё, а потом равнодушно бросил:

— Как хочешь.

После поспешного обеда Сяо Цзюэ снова ушёл. Говорили, что из-за наводнения начался оползень, заваливший дорогу в Луцзян. Цензор Хань возглавил работы по расчистке пути, а Сяо Цзюэ отправился лично проверить ход работ.

Держа в руках халат, который Сяо Цзюэ сменил, Е Цин наконец поняла, что сама нашла себе лишнюю работу.

С того момента, как она попала в этот мир, она сразу стала императрицей и жила в роскоши, где всё подавали «на блюдечке». Стирать одежду ей ещё не доводилось, да и вообще, как это делали в древности, если здесь не было ни стирального порошка, ни жидкого мыла?

Раньше по телевизору она часто видела, как женщины стирали бельё у реки, колотя по нему деревянными колотушками.

Но как человек современный в душе, Е Цин сомневалась, что таким способом можно отстирать одежду как следует. Пришлось ей обратиться за советом к Цзы Чжу.

Узнав, что госпожа собирается лично постирать одежду Сяо Цзюэ, Цзы Чжу одновременно обрадовалась и немного расстроилась. Радовало, что её госпожа наконец-то взялась за ум, но вместе с тем сердце сжималось от жалости. Путь на юг был трудным, скудная еда, плохие дороги, условия проживания оставляли желать лучшего, и Цзы Чжу искренне считала, что это было настоящим испытанием для Е Цин.

Она пошла к женщине, что утром приносила им еду, и попросила у неё мыльные орехи*. Заодно расспросила, где можно постирать вещи, и только затем повела туда Е Цин.

*П.п. Мыльные орехи — плоды мыльного дерева, традиционное моющее средство в древнем Китае.

Раньше местные жители могли брать воду из колодца как для готовки, так и для стирки. Но после наводнения воды не хватало даже для питья, поэтому о стирке в колодезной воде не могло быть и речи. Е Цин тоже не стала делать исключение.

Для её безопасности рядом находились шестнадцать стражников.

Прошло несколько дней после наводнения, и сейчас уровень воды начал спадать. Река, к которой они направились, оказалась чистой, и вода в ней не была такой мутной, как ожидала Е Цин.

На берегу лежала гладкая каменная плита, видимо, сюда часто приходили женщины, чтобы стирать бельё.

Следуя указаниям Цзы Чжу, Е Цин замочила одежду, затем вытащила и начала колотить по ней колотушкой по каменной плите. Цзы Чжу разломила мыльные орехи, вынула из них ядрышки и завернула в ткань, после чего сказала Е Цин отбивать именно этот участок.

И тут до неё наконец дошло. Так вот почему в исторических драмах показывают, как люди хаотично колотят одежду палками! Всё дело в мыльных орехах, которые были внутри одежды.

Эти мыльные орехи были чем-то вроде древнего стирального порошка.

Поскольку одежда Сяо Цзюэ и так была не слишком грязной, Е Цин быстро справилась. Да и сам процесс оказался довольно занимательным.

Цзяннань издавна был краем, что воспевался в стихах:

«Ярко-огненным красит взошедшее солнце цветы,А весна наделяет лазурью зелёную воду.»

*П.п. Строки из стихотворения Бо Цзюйи «Вспоминаю Цзяннань», перевод Александра Родсета.

Даже недавнее наводнение не смогло уничтожить эту красоту. После спада воды вокруг вновь зеленели горы и травы, всё дышало жизнью.

Возвращаться в дом Лю ей пока не хотелось, поэтому она решила немного прогуляться вдоль реки.

Наверное, сказалась профессиональная привычка — пока она любовалась пейзажем, её взгляд сам собой отметил ширину реки, угол наклона берегов. Единственное, чего она не могла определить без приборов — это глубину и скорость течения.

Эта река казалась слишком узкой, не похожей на основное русло в Цзяннане. Е Цин поинтересовалась у одного из стражников. Оказалось, он родом из Янчжоу.

— Это один из притоков реки Суйхэ. В засушливые годы вода из основного русла не даёт ей пересыхать. Но когда идут ливни, река быстро выходит из берегов. Из-за этого мост через неё почти каждый год смывает водой, и его приходится восстанавливать.

Эти слова заставили Е Цин задуматься.

По её оценке, ширина реки составляла около восьмидесяти метров. Если строить арочный мост, ширина слишком велика, чтобы выдержать нагрузку без дополнительных опор. Но для балочного моста, наоборот, русло было слишком узким, и его опоры могли бы затруднить отток воды во время паводков.

Оба варианта требовали немалых вложений, а ведь это был всего лишь небольшой городок недалеко от Янчжоу. Сам городок не был богатым, а река текла и вовсе на его окраине. Вряд ли местные жители захотят тратить крупную сумму на строительство моста.

Пока она размышляла, впереди показалась группа солдат, занимавшихся ремонтом моста.

По берегам валялись обломки древесины, что наглядно свидетельствовало — прошлый мост был буквально сметён потоками воды.

Неужели здесь использовали деревянный мост?

Е Цин некоторое время разглядывала обломки, затем спросила сопровождавшего стражника:

— Здесь всегда строили только деревянные мосты?

Тот не понял, почему госпожа так заинтересовалась этим вопросом, но ответил уважительно:

— Этот мост соединяет городок с несколькими деревнями по ту сторону реки. Обычно по нему ходят только жители деревень. Несколько лет назад власти пытались построить каменный мост, но его тоже разрушило наводнение. После этого решили делать деревянные мосты — так и восстанавливать проще, и средств экономится немало.

Е Цин снова перевела взгляд на реку и внезапно сказала:

— Здесь можно было бы построить понтонный мост.

Цзы Чжу сразу поняла, что речь идёт о каком-то мосте, но вот о каком именно, ей было неясно. Она тут же спросила:

— Госпожа, что это за мост?

Е Цин взглянула на неё и попробовала объяснить проще:

— Это мост, который плавает на поверхности воды.

В её прежнем мире понтонные мосты появились ещё во времена династии Чжоу и позже даже использовались в военных операциях на воде.

Построить понтонный мост довольно просто. Обычно вместо опор используют лодки или плавучие деревянные платформы, которые выстраивают в ряд поперёк реки. Корпус лодок служит основанием, сверху кладут балки и настилают мостовое полотно. Для соединения моста с берегом применяют настилы, чтобы компенсировать колебания уровня воды. Лодки фиксируют канатами из пальмы, пеньки, бамбука или железа, а также якорями из железа, меди или камня, которые закрепляют на дне реки и по берегам. Иногда используют оба способа одновременно. Такой мост легко адаптируется к изменениям уровня воды, его можно оперативно регулировать.

В Цзяннане наверняка было немало подобных мест, и Е Цин считала, что понтонный мост действительно стал бы экономичным решением.

Первоначальная императрица, выросшая в стенах дворца, конечно же, не разбиралась в подобных вещах. И неясно было, существовали ли в этом мире понтонные мосты. Она не хотела выдвигать идею безосновательно.

Тщательно обдумав, Е Цин решила: если в этом мире действительно ещё не знают о понтонных мостах, то после встречи с министром Е можно было бы поделиться с ним этой идеей и поручить его подчинённым заняться строительством.

Правда, она не знала, не наломал ли дров её так называемый отец. Если министр Е действительно совершил непростительный проступок, то особых чувств к нему она не испытывала. Однако, из уважения к памяти первоначальной хозяйке тела, ей, возможно, придётся просить пса-императора сохранить ему жизнь.

Как только эта мысль пришла в голову, её взгляд невольно опустился на деревянный таз, который держала Цзы Чжу.

Она недоумевала, что за странный приступ постиг пса-императора сегодня, раз он вдруг решил вытереть ей пот.

Возможно, её реакция была слишком замедленной, поэтому ранее она не чувствовала смущения, а теперь её щеки внезапно начали пылать.

При возвращении в дом она столкнулись лицом к лицу с цензором Ханем. Накануне ночью Сяо Цзюэ унёс её на руках в комнату, но, проходя через двор, она всё же мельком заметила цензора, так что теперь сразу его узнала.

Как императрица, она не могла первой приветствовать подданного.

Увидев её, цензор Хань явно засуетился, словно терзаемый каким-то неудобным секретом, и почтительно склонился в поклоне:

— Смиренный чиновник приветствует госпожу.

Хотя Е Цин и удивило такое поведение, она не придала ему значения, ответив:

— Не стоит церемоний, — и уже собралась пройти в свои покои, как…

— Госпожа, подождите! — неожиданно окликнул её цензор Хань, нарушив этикет.

Она остановилась и уже собиралась спросить, в чём дело, как вдруг из комнаты донёсся звон разбитого фарфора, а сразу за ним женский плач.

Автору есть что сказать:

Е Цин: Ха! Этот пёс-император прячет у себя женщину?! [берёт только что постиранную одежду и швыряет на землю, топча ногами]

Пёс-император: …Я не делал этого!

В их с Сяо Цзюэ комнате была женщина?

Разве она не ушла? Разве кто-то осмелился бы войти без разрешения, если только сам Сяо Цзюэ не находился внутри?

Е Цин замерла на секунду, размышляя, не стоит ли ей тактично удалиться, как вдруг дверь с грохотом распахнулась изнутри.

Молодая женщина с растрепанной прической, шатаясь, выбежала из комнаты. Её лицо было искажено ужасом, и она непрестанно кричала: «Спасите!»

Ошеломленная, она заметила людей во дворе и, присмотревшись, узнала цензора Ханя. Женщина с грохотом упала на колени перед ним, дрожа всем телом и заливаясь слезами:

— Милостивый господин! Пожалейте меня! Не посылайте меня обратно туда! Умоляю, пощадите!

Лицо цензора Ханя потемнело. Он бросил быстрый взгляд в комнату через приоткрытую дверь, но в сгущающемся вечернем свете разглядеть что-либо было невозможно.

Он холодно метнул взгляд на перепуганную служанку и приказал:

— Уведите её.

Е Цин с каждой секундой всё больше недоумевала. Что происходит? Цензор Хань… привёл женщину для Сяо Цзюэ? Но почему же та выбежала в таком ужасе?

Оглядевшись, Е Цин заметила ещё одну странность: охраны было как минимум впятеро больше обычного.

Она направилась к комнате, но цензор Хань тут же остановил её:

— Госпожа, прошу вас, не входите!

Е Цин остановилась и посмотрела на него:

— Почему?

— Там... сейчас не очень удобно, — замялся он, избегая взгляда.

Его уклончивый ответ заставил Е Цин едва заметно приподнять бровь. Не обращая внимания, она снова шагнула к двери.

— Госпожа! — цензор Хань попытался снова остановить её.

— Как ты смеешь! — гневно крикнула Цзы Чжу.

С того момента, как неизвестная женщина выбежала из комнаты, Цзы Чжу уже кипела от ярости. Этот господин Хань, такой благовоспитанный с виду, осмелился подсунуть женщину императору, пока её госпожи не было!

Когда Цзы Чжу отчитала его, цензор Хань, вспомнив о статусе Е Цин, не посмел больше препятствовать. На его лице отразилась тревога.

Переступая порог, Е Цин на секунду задумалась, затем сказал Цзы Чжу:

— Подай мне деревянный таз.

Чувствовалось, что в комнате творится неладное, и ей не помешала бы хоть какая-то защита. Пусть уж лучше с тазом, чем с пустыми руками.

Цзы Чжу не поняла, зачем он ей, но молча подала деревянный таз с одеждой Сяо Цзюэ.

Так, с маленьким деревянным тазом в руках, Е Цин вошла в комнату под тревожный взгляд цензора Ханя.

Внутри царил полный беспорядок, как будто здесь побывали грабители. Повсюду валялись осколки фарфора, столы и стулья были опрокинуты.

На полу виднелось кровавое пятно — возможно, оставленное той самой служанкой.

Неужели этот пёс-император вышел из себя?

Е Цин сглотнула, ощущая лёгкую дрожь.

Лучи заката, пробиваясь сквозь оконные решётки, заливали половину комнаты оранжево-красным светом, оставляя другую половину в глубокой тени.

Пёс-император сидел на скамеечке у кровати, низко опустив голову, так что лица не было видно. Но от него веяло ледяной, зловещей аурой, а его чёрные одежды почти сливались с наступающими сумерками.

Е Цин вдруг пожалела, что зашла. Возможно, ей не стоило входить. Вид у пса-императора был слишком пугающий.

Но было уже поздно. Пёс-император резко поднял голову. Его глаза были неестественно красными, будто налитые кровью. На висках вздулись вены, а лицо побелело, словно он изо всех сил что-то сдерживал и это причиняло ему боль.

Е Цин незаметно приподняла таз чуть выше. Если этот пёс-император сделает что-то не так, она ударит его по голове и убежит.

Раздался треск. Рука Сяо Цзюэ, лежавшая на деревянном изголовье, внезапно сжалась с такой силой, что прочная кровать из красного дерева... раскололась.

Е Цин почувствовала, как у неё похолодела спина. Её шея явно не прочнее этого изголовья... Вряд ли она выдержит такой захват.

Заметив, что пёс-император неотрывно смотрит на неё, Е Цин выдавила настолько неестественную улыбку, насколько это вообще возможно:

— Одежду постирала. Вот, принесла показать.

Она осторожно протянула таз в его сторону.

Увидев слегка влажную одежду, Сяо Цзюэ на мгновение смягчился.

Он приложил руку ко лбу, явно испытывая сильную боль, но голос остался ровным и спокойным:

— Благодарю императрицу за труды.

— Это... моя обязанность.

Е Цин, увидев, что он в сознании, немного успокоилась, но тут же заметила на его руке глубокую рану, из которой капала кровь.

Так это его кровь на полу? Взглянув на окровавленный осколок фарфора у его ног, она предположила, что он случайно порезался.

— Госпожа, с вами всё в порядке? — вдруг раздался встревоженный голос цензора Ханя за дверью.

Он уже какое-то время стоял снаружи, и из комнаты не доносилось ни звука. Его тревога росла с каждой секундой. Если с императором и императрицей что-то случится на его территории, то и десяти голов не хватит, чтобы искупить его вину!

Е Цин, заметив, что с Сяо Цзюэ что-то явно не так, не спешила отвечать. Она осторожно спросила:

— Мне ответить ему?

В глазах Сяо Цзюэ вновь закипела кровавая муть. Он схватил первое, что попалось под руку, и со всей силы швырнул это в сторону двери:

— Заткнись! Убирайся!

Е Цин вздрогнула от страха и тут же умолкла.

Цензор Хань, услышав яростный крик Сяо Цзюэ, поспешно замолк и больше не проронил ни слова.

Цзы Чжу только теперь поняла, что дело серьёзное. Она бросила вопросительный взгляд на цензора Ханя:

— Что вообще происходит?

Тот метался, как муравей на раскалённой сковороде, и жалобно ответил:

— Я и сам не знаю! Его величест... господин внезапно стал таким. Командир Ван только сказал привезти его сюда и, если ситуация выйдет из-под контроля... отправить к нему женщину. Сам же отправился за каким-то средством и обещал вернуться как можно скорее.

Цзы Чжу, выслушав его, ещё больше запуталась. Она ведь не служила во дворце Чжаодэ, и если у императора были какие-то тайные недуги — она о них не знала. Скорее всего, только евнух Ань и командир Ван были в курсе.

Но сейчас евнух Ань в пути, направляясь к горе Тайшань, а командир Ван бесследно исчез. Сердце Цзы Чжу сжалось от тревоги. Она стояла во дворе, беспомощно выглядывая, не смея приблизиться к двери, опасаясь разозлить императора ещё больше.

Вдруг в её голове всплыли воспоминания: когда-то во дворце Чжаодэ служанки то и дело погибали страшной смертью. Она думала тогда, что это из-за их проступков, но со временем во внутренние покои и вовсе перестали пускать служанок.

И вот теперь, когда всё стало на свои места, лицо Цзы Чжу побледнело. Теперь она стала беспокоиться за Е Цин ещё сильнее.

*

В комнате последний луч закатного света медленно угас, погрузив всё во тьму. Е Цин почувствовала, как сгущающаяся темнота будто сжимает её горло ледяными пальцами, затрудняя дыхание.

Сяо Цзюэ медленно поднял голову из темноты. Его кроваво-красные глаза вцепились в неё, а на губах играла странная усмешка — то ли насмешливая, то ли горькая:

— Чего ты боишься?

Его голос звучал спокойно, но выражение лица напоминало демона, жаждущего душу. Е Цин не сомневалась: стоит ей повернуться к выходу, и он сломает ей шею так же легко, как изголовье кровати.

Дрожа от страха, она втянула голову в плечи:

— Ты теряешь много крови.

Этот нелепый ответ заставил насмешку на лице Сяо Цзюэ окаменеть. Он будто растерялся:

— Разве не меня ты должна бояться?

Е Цин вдруг захотелось вскрыть ему череп и посмотреть, не заполнен ли он опилками. Вот сейчас он серьёзно собирается обсуждать, боится ли она его?

— Думаю, нам стоит сначала остановить кровь, — ответила она.

Возможно, была задета артерия — кровь у пса-императора текла пугающе обильно. Е Цин не боялась вида крови, но такие лужи крови всё же действовали на нервы.

Неизвестно, как именно работала логика Сяо Цзюэ, но он внезапно «понял»:

— Ты боишься крови?

Не то чтобы боялась, но сейчас объяснять это она не стала и просто кивнула.

Он посмотрел на свою стекающую кровью руку, и на его лице появилось выражение самоотвращения:

— Тогда останови её.

Е Цин оглядела разгромленную комнату — тут нечем было перевязать даже палец. Тогда она предложила:

— Я схожу, попрошу у них немного бинтов?

Она указала на дверь. Сяо Цзюэ долго смотрел на неё, прежде чем наконец издал снисходительное «М-м».

Его неожиданная покорность удивила её. Подойдя к двери, она велела цензору Ханю срочно принести кровоостанавливающую мазь и бинты.

Увидев, что Е Цин не ранена, цензор Хань побледнел — значит, пострадал сам император. Его лицо тут же побледнело, и он с максимально возможной скоростью приготовил всё нужное.

Они не осмелились войти в комнату, поэтому Е Цин взяла необходимые вещи у двери и отнесла их внутрь, чтобы перевязать раны Сяо Цзюэ.

Снаружи уже стемнело, и в комнате воцарилась кромешная тьма. Она зажгла две свечи на столе, чтобы хоть немного осветить всё вокруг.

Когда Е Цин присела, чтобы обработать рану Сяо Цзюэ, до неё наконец дошло, почему тот так долго медлил, прежде чем разрешить ей подойти к двери.

Стоило ей оказаться у выхода, она вполне могла бы попросту сбежать, но в тот момент эта мысль даже не пришла ей в голову.

Наверное, сказалась усталость от дороги — мозг совсем отключился, — с досадой подумала она, ловко завязывая бинт. Закончив, она даже сделала красивый бантик на его запястье.

Сяо Цзюэ всё так же сидел на скамеечке, не пытаясь встать. Е Цин же, засидевшись на корточках, почувствовала, как занемели ноги, и без церемоний опустилась прямо на пол.

— Как Ваше Величество умудрились так пораниться? — спросила она.

На висках Сяо Цзюэ снова выступили вены. От одного взгляда на это Е Цин стало не по себе, но его голос прозвучал ровно — будто он давно привык терпеть:

— Кровопускание... приносит облегчение.

Е Цин аж онемела от такого ответа.

Впервые в жизни она услышала столь... оригинальное объяснение.

Неужели у этого пса-императора склонность к самоповреждению?

В оригинальном романе он ведь был просто второстепенным персонажем, и ему не уделяли много внимания. Поэтому Е Цин действительно не знала, в чём тут дело.

Однако, наблюдая за ним, она заметила, что кожа Сяо Цзюэ постепенно покрылась лёгкой краснотой, будто от сильного перегрева. Но когда она перевязывала его руку, его кожа была совершенно холодной.

Она не удержалась и дотронулась до его лба. Он был пугающе холодным.

Е Цин остолбенела. Неужели у человека может быть настолько странная температура тела?

— Ваше Величество, вам… холодно? — спросила она. Может, у него жар? Хотя это мало походило на лихорадку.

Но Сяо Цзюэ неожиданно схватил её руку и резко притянул к себе, сжимая в объятиях так сильно, что кости затрещали.

— Жарко.

Е Цин почувствовала, что его объятия холодны, как ледяная пещера, а он тем временем бормотал: «жарко»?!

Неужели температура сожгла ему мозги?

Когда он начал беспорядочно стаскивать с неё одежду, она взорвалась:

— Ваше Величество!

Почувствовав сопротивление, Сяо Цзюэ остановился. Только прижался к ней сильнее и стал беспорядочно тереться, как потерявший рассудок:

— Так жарко…

Е Цин моментально покраснела. Неужели он принял то самое легендарное средство? Ведь в старомодных романах подобные клише между главными героями и второстепенными персонажами встречались сплошь и рядом.

Она ткнула его пухлой ладошкой в плечо:

— Ты принял не то лекарство?

Сяо Цзюэ, словно очнувшись, пришёл в себя от этих слов. А может, и не терял сознания вовсе — просто, зная, что рядом именно она, позволял себе быть слабым.

Он несколько секунд молча смотрел ей в глаза. После чего, он каким-то чудом понял, что она имела в виду. Его лицо тут же потемнело, и он холодно ответил:

— Просто… старая болезнь.

Но всё его лицо пылало красным, и даже эта попытка сохранить хладнокровие выглядела немного комично.

Е Цин мысленно скривилась: у кого вообще «старая болезнь» протекает вот так?! Сяо Цзюэ, будто прочитав её мысли, помрачнел ещё сильнее.

Пока между ними висело напряжённое молчание, дверь внезапно распахнулась. Покрытый дорожной пылью командир Ван Цзин ворвался внутрь, увидев сцену перед собой, поспешно опустил голову и протянул фарфоровый флакон:

— Простите… я вернулся с лекарством слишком поздно.

Сяо Цзюэ, не отпуская Е Цин, прошептал ей на ухо:

— Принеси.

Их крайне компрометирующая поза и так уже смутила Е Цин, а теперь она была замечена Ван Цзином!

С каменным лицом, демонстрируя всю императорскую холодность и величие, Е Цин поднялась и взяла флакон:

— Благодарю, командир Ван.

Тот склонился ещё ниже:

— Не стоит благодарности, это моя обязанность.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и передала флакон Сяо Цзюэ.

И только сейчас она заметила, как под кожей на его шее вздулись вены. Какую же адскую боль он терпит, чтобы сохранять такое спокойствие?

Внезапно на душе у неё стало горько. До чего же упрям этот человек...

Сяо Цзюэ высыпал из флакона ярко-красную пилюлю и без колебаний проглотил её.

И почти сразу его кожа стала ещё краснее. Даже на расстоянии Е Цин чувствовала, как от него исходил леденящий холод, пронизывающий до костей.

Но сам Сяо Цзюэ начал рвать на себе одежду, повторяя:

— Жарко… жарко…

— Что происходит?! Почему ему только хуже? — в панике воскликнула Е Цин, обращаясь к Ван Цзину.

— Ничего страшного... Это просто действие лекарства, — ответил за него Сяо Цзюэ. Затем он посмотрел на Ван Цзина: — Будь настороже в Инчжоу. Они, возможно, начнут атаку.

Ван Цзин кивнул в ответ.

Сяо Цзюэ с трудом попытался встать, но, не найдя опоры, тут же обмяк. Хорошо, что Е Цин успела его подхватить.

Стоило ей коснуться его руки, как её сразу передёрнуло — он был холодный, как кусок льда. Это вообще человеческая температура? Словно кусок мяса, пролежавший в её морозилке несколько дней.

На лице Ван Цзина отразилась тревога. Он обратился к Е Цин:

— Госпожа, состояние господина серьёзное. Его срочно нужно погрузить в холодный источник.

— А здесь поблизости разве есть холодные источники? — Е Цин дрожала от холода: на неё почти всем телом навалился пёс-император, и его тело излучало пронизывающий холод.

Этот вопрос поставил Ван Цзина в тупик.

Он вышел спросить у цензора Ханя, но тот ответил, что в этих краях холодных источников попросту нет.

— Обязательно нужен именно источник? Обычная холодная вода не подойдёт? — спросила Е Цин, поёживаясь от ледяного прикосновения императора.

Ван Цзин не знал, как ответить. Ведь раньше, когда у Сяо Цзюэ случались приступы, его всегда погружали именно в холодный источник в императорском дворце.

— Попробуем, — прошептал Сяо Цзюэ, по-прежнему опираясь на Е Цин. Его губы были бледны, как бумага, ни капли крови.

Тут Е Цин вспомнила о реке, где днём стирала одежду. Лето ещё не наступило, и ночью вода должна быть ледяной. Раз уж он всё время твердит, что ему жарко, пусть тогда и полежит в этой реке всю ночь.

Несколько чиновников повели их вперёд. Цензор Хань нес фонарь лично, по его виду было понятно, что сегодняшний день напугал его не меньше, чем остальных.

Сяо Цзюэ шёл окружённый плотной стеной стражников в чёрном.

Да-да, все те таинственные стражники, что обычно скрывались, теперь вышли на свет, защищая его.

Когда император вошёл в воду, тайные стражники образовали живую стену по обеим сторонам реки. Цензор Хань, опасаясь за его жизнь, выставил вокруг солдат, которые должны были дежурить всю ночь.

Е Цин сидела на той самой каменной плите, где днём стирала бельё, и размышляла о бренности бытия.

Вот уже половина ночи прошла в беготне туда-сюда. Она страшно устала и едва держала глаза открытыми.

Император хочет плескаться в холодной воде, так зачем ей сидеть рядом и мёрзнуть на холодном ветру?!

Она уже хотела робко спросить у него, можно ли ей пойти поспать, как вдруг увидела, что он, с закрытыми глазами, внезапно выплюнул кровь. В тот же миг сон как рукой сняло.

— Господин! — лицо Ван Цзина посерело.

Лунный свет струился по воде словно серебряная нить, а Сяо Цзюэ стоял в воде, с распущенными волосами. Его лицо казалось холодным и потусторонним, и на первый взгляд он был похож на небожителя, упавшего с небес… но кровавые подтёки у губ добавляли его облику нечто зловещее.

Он вдруг пристально посмотрел на Е Цин. Его губы слегка дрогнули, и он произнёс:

— Подойди.

Неясно, от холода ли, но у Е Цин начали подкашиваться ноги. Она взглянула на воду, озарённую лунным светом, и нерешительно покачала головой.

Лицо Сяо Цзюэ было мрачным, как вдруг он услышал её заикающийся голос:

— Там, в воде, о-очень холодно...

В одно мгновение его раздражение растаяло.

Он сам не знал, с какого момента эта женщина начала доводить его до злости... и в то же время способна была её так же мгновенно унять.

Сяо Цзюэ нахмурился и медленно подошёл к тому месту, где находилась Е Цин.

Увидев это, Ван Цзин нахмурился. Неужели Его Величество хотел…

Но в его нынешнем состоянии это невозможно!

Он с тревогой взглянул на Е Цин, внутри сжавшись от напряжения, но Сяо Цзюэ просто остановился у берега напротив неё и сказал:

— Дай мне руку.

— А? — Е Цин не поняла, но послушно протянула руку.

Сяо Цзюэ взял её за руку и снова закрыл глаза, сосредоточившись на медитации.

Возможно, из-за неяркого света луны Е Цин заметила, что лицо Сяо Цзюэ стало менее красным, а исходящий от него холод поутих.

Ван Цзин наблюдал за происходящим с неподдельным изумлением. Его взгляд несколько раз скользнул по сцепленным рукам императора и императрицы, он не мог поверить. Холодный яд в теле Сяо Цзюэ прежде с трудом подавлялся даже в холодных источниках во дворце. А теперь ему стало легче просто от того, что он стоит в реке рядом с ней?

В его взгляде на Е Цин появилось что-то новое.

Она же с запозданием осознала, что стала для императора чем-то вроде «живой батарейки».

Но плита, на которой она сидела, был высокой, и чтобы дотянуться до Сяо Цзюэ, приходилось наклоняться вперёд. Поза была неудобной, а холод от плиты проникал сквозь одежду.

Она жалобно шмыгнула носом:

— Ваше Величество, можно я схожу за одеялом?..

Сяо Цзюэ приоткрыл веки:

— Ван Цзин.

— Сейчас всё устрою! — тотчас отозвался Ван Цзин и поспешил обратно в дом.

Вскоре он вернулся вместе с Цзы Чжу и несколькими большими свёртками.

Они принесли три одеяла: два постелили на плиту, а третьим укутали Е Цин. Цзы Чжу предусмотрительно захватила ещё и ручную грелку.

Завернувшись в одеяло и прижав к себе грелку, Е Цин наконец почувствовала, что возвращается к жизни.

Сяо Цзюэ, заметив, как неудобно ей держать руку, отпустил её.

Но стоило ему отпустить руку, как подавленные потоки внутренней энергии снова взбунтовались. Он нахмурился:

— Ван Цзин, — глухо произнёс император, — отведи всех на тридцать шагов.

Ван Цзин никогда не спорил с решениями своего повелителя и лишь молча поклонился.

Когда тайные стражники отошли, Сяо Цзюэ посмотрел на Е Цин и, с трудом подавляя подступающую к горлу кровь, тихо сказал:

— Дай мне ногу.

Е Цин сидела, завернувшись в одеяло, а её обувь и носки лежали рядом. Она слегка растерялась — зачем псу-императору её нога? Но, видя его бледность, не стала спорить и молча высунула одну ногу из-под одеяла.

У неё были длинные ноги, и, когда она вытянулась вперёд, ступня как раз коснулась поверхности воды. Ночная река обжигала ледяным холодом, а кожа на ступнях была особенно чувствительной. Е Цин дёрнулась, словно её ударили.

Холодные, как лёд, ладони Сяо Цзюэ обхватили её ступню и вынули из воды.

Его руки были ненамного теплее воды. Е Цин почувствовала, будто босиком встала на лед посреди зимы. Холод пробрал её до костей, и она начала тяжело дышать.

У неё были маленькие, изящные ступни, не длиннее его ладони. Кожа на подъёме была гладкой, нежной, и в лунном свете выглядела молочно-белой. А стопы, редко знавшие долгую ходьбу, были особенно мягкими.

Сяо Цзюэ вдруг подумал, что вся она словно соткана из воды. Нет в ней ни одной частицы, что не была бы прекрасна. Он опустил взгляд на миниатюрную ступню в своей руке — слегка пухленькая, округлая, с милыми пальчиками, тесно прижатыми друг к другу, как створки морской раковины.

И вот эта ножка теперь принадлежит ему. Шёлковая кожа под пальцами, её прерывистое дыхание от холода... В ночной тишине у Сяо Цзюэ пересохло в горле, кадык судорожно двигался. Его пальцы непроизвольно сжались сильнее.

— Больно-о! — вскрикнула Е Цин. Это тело было особенно чувствительным к боли, слёзы чуть не брызнули из глаз. Зачем этот пёс-император вообще сжимает её ступню?! Это он от своих болей отвлекается, что ли?!

У Е Цин был характер, но высказать своё возмущение она не могла, поэтому оставалось только мысленно напоминать себе: перед ней тяжелораненый человек, больной, надо проявить сочувствие.

Но вдруг Сяо Цзюэ поднял голову. Его тёмный, недружелюбный взгляд устремился на неё, а хриплый голос прозвучал резко:

— Хватит хныкать.

Е Цин: «…»

Если бы ты не сжимал мне ногу, я бы и не стонала!

Однако Сяо Цзюэ, как ни в чём не бывало, снова закрыл глаза.

У Е Цин внезапно взыграл характер. Она резко выдернула из его рук свою измученную от холода ступню и спрятала обратно под одеяло.

Конечно же, этот жест вновь привлёк внимание Сяо Цзюэ. Встретившись с его мрачным взглядом, Е Цин, после мимолётной смелости, быстро струсила. Молча она протянула другую ногу:

— Немного замёрзла… Поменяем ногу.

Сяо Цзюэ ничего не ответил, только взглянул на её вторую ступню и взял её в ладони.

Ближе к рассвету Е Цин едва могла бороться со сном. Она уже не думала, мёрзнут ли ноги. Её голова всё чаще клонилась, как у клюющей зерно курицы.

Вдруг раздавшийся металлический лязг скрестившихся клинков заставил её вздрогнуть.

Е Цин вздрогнула и подняла голову. Небо было ещё серым, только начало светать. Откуда-то появилась группа людей в чёрной одежде. Все в масках, с оружием в руках, с явными намерениями убивать. Они стремительно приближались.

Она на мгновение запаниковала, но тут же успокоилась: «Закон жанра для попаданцев — обязательная встреча с убийцами и наёмниками».

Внешний периметр охраняли солдаты под командованием цензора Ханя. Однако эти солдаты явно уступали в подготовке нападавшим, вскоре часть убийц прорвала линию обороны. К счастью, их перехватили тайные стражники под предводительством Ван Цзина, и две группы смешались в жестокой схватке.

Обычные солдаты тоже хотели помочь, но не могли отличить, кто есть кто: убийцы были в чёрном, и стражники тоже. Потому солдатам пришлось довольствоваться атаками на тех убийц, что ещё не прорвались внутрь.

Видя, что Ван Цзин контролирует ситуацию Е Цин осознала свою бесполезность в этом бою и сосредоточила внимание на Сяо Цзюэ.

Пёс-император даже не открыл глаз, словно монах, погружённый в глубокую медитацию. Лишь тепло его ладони, ощутимое через ступню, свидетельствовало, что с ним всё в порядке.

Их путь держался в тайне… Как же утекла информация?

Е Цин перебирала в уме всех возможных врагов Сяо Цзюэ, пытаясь понять, кто мог прислать этих убийц.

— Господин, берегитесь! — внезапно раздался крик Ван Цзина сзади.

Е Цин обернулась и увидела: один из убийц прорвав окружение, устремился прямо к ним, сверкая ледяным блеском занесённого меча.

Ван Цзин отчаянно пытался догнать убийцу, но другие нападавшие преградили ему путь.

Е Цин всерьёз подумала, не пнуть ли сейчас пса-императора и не бежать ли прочь, но остановила себя. Что, если он сейчас в критической стадии восстановления внутренней энергии. Что, если её внезапный уход приведёт к тому, что пёс-император потеряет контроль и погрузится в безумие?

Может, убийцы, нацеленные только на императора, пройдут мимо неё? Или же сразу обрушат меч на Сяо Цзюэ?

В голове у неё пронесся вихрь противоречивых мыслей. Наконец Е Цин взглянула на неподвижного Сяо Цзюэ и осталась сидеть на месте.

Когда убийца занёс меч, она как раз закончила считать в уме даты.

Неловко получилось… сегодня ведь было пятое апреля.

Авторская ремарка: Героиня погибла. Конец истории. (собачья голова)

Ха-ха-ха-ха-ха! Те, кто пришёл сюда по заманчивому описанию главы, идите в угол и кайтесь в своих нечистых помыслах! (собачья голова)

П.п. Хочу сказать, что упоминание внутренней энергии унесло меня мыслями к культиваторам. Хм, судя по следующей главе эти мысли были не лишены смысла. У пса-императора оказались интересные способности. Пожалуй, стоит в тэги добавить что-то про сверхспособности. Как думаете, какие лучше добавить? Или давайте решим это под следующей главой.

Автор затейник, мне нравится всё больше и больше данная история.

Острое лезвие стремительно опускалось вниз, и Е Цин даже не успела понять, направлен ли удар на неё или на Сяо Цзюэ.

Раздался лёгкий свист и остриё меча, уже готовое вонзиться в её лицо, внезапно замерло. Тёмная повязка на лице убийцы пропиталась кровью, что красноречиво свидетельствовало: из его рта хлынула настоящая река алой жидкости.

Когда нападающий безжизненно рухнул на землю, Е Цин разглядела в его груди ледяную стрелу.

Это действительно был настоящий лёд. По мере того как тёплая кровь продолжала сочиться из раны, стрела медленно таяла.

Она повернула голову и увидела, что Сяо Цзюэ уже открыл глаза. Его взгляд, ленивый и опасный, напоминал взор благородного леопарда, наблюдающего, как глупая добыча вторгается на его территорию, и готового в любой момент перегрызть ей горло.

Очевидно, ледяная стрела была создана им, когда он с помощью внутренней энергии сжал воду и превратил её в лёд.

Он шаг за шагом вышел из воды. Ещё мгновение назад одежда липла к его телу, но к моменту, когда он ступил на берег, внутренняя энергия уже высушила ткань.

Вокруг него вихрился раскалённый ветер, развевая чёрные одеяния и пряди волос. Он излучал абсолютное превосходство истинного владыки.

Е Цин, находившаяся рядом, едва могла разомкнуть веки под напором этого вихря.

В книге пёс-император славился мастерством боевых искусств. И судя по происходящему сейчас, он действительно выглядит очень внушительно!

Она молча натянула одеяло повыше, прячась от жгучего ветра.

Оставшиеся убийцы, прорвавшиеся через охрану, переглянулись и атаковали Сяо Цзюэ с разных сторон.

Тот лишь встряхнул запястьем, и мягкий меч, обвивавший его руку, плавно соскользнул вниз. Под воздействием внутренней энергии он стал невероятно твёрдым и прочным.

Наблюдая из-под одеяла, Е Цин поражалась: каждый его удар выглядел небрежным, словно прогулка по саду, но неизменно пресекал атаки. Уже после трёх движений даже она, не разбираясь в боевых искусствах, поняла, что эти убийцы ему не ровня.

Один из них, заметив, что Сяо Цзюэ постоянно защищает Е Цин, вдруг задумался, сделал обманное движение, и обойдя Сяо Цзюэ, устремился прямо к ней.

Они находились у самой воды. Даже если бы Е Цин захотела убежать, бежать было некуда. Она стиснула зубы, отбросила одеяло и приготовилась прыгнуть в воду.

Но неожиданно её талию обвила сильная рука, и в тот же миг Сяо Цзюэ разрубил несущегося убийцу одним мощным ударом меча пополам.

Лезвие его меча выглядело тонким, как крыло цикады, но обладало ужасающей силой.

Даже с девушкой в руках, Сяо Цзюэ с лёгкостью уклонялся от атак убийц.

Он даже нашёл мгновение, чтобы опустить взгляд на Е Цин. Увидев её застывшее, будто испуганное выражение лица, он слегка нахмурил брови и тихо произнёс:

— Не бойся.

После этого его удары стали ещё более беспощадными.

Вскоре все нападавшие были уничтожены.

Последний оставшийся в живых, видя безвыходность положения и будучи тяжело раненым Сяо Цзюэ, в отчаянии попытался покончить с собой, перекусив себе язык, но император резким ударом ноги вывихнул ему челюсть.

Тайные стражники под командованием Ван Цзина все получили ранения, что уж говорить о солдатах цензора Ханя.

Ван Цзин, увидев, что с Сяо Цзюэ всё в порядке облегчённо выдохнул. Опустившись на одно колено, он с раскаянием произнёс:

— Это всецело моя вина. Именно из-за моей некомпетентности Ваше Величество оказалось в опасности.

Цензор Хань, увидев это, тоже встал на колени.

Сяо Цзюэ не удостоил их ответом, лишь холодно бросил взгляд на пленного и сказал:

— Ван Цзин, займись этим. Не важно, какими способами, но заставь его говорить.

— Есть, — откликнулся Ван Цзин.

Е Цин, которую Сяо Цзюэ держал в руках, словно перепуганного перепела, решила, что в такой момент лучше помолчать, любое слово только усилило бы неловкость положения.

Так, «украшая» собой фигуру императора, она и была доставлена обратно в дом господина Лю.

К счастью, на улицах в это предрассветное время почти никого не было, а тайные стражники благоразумно устремили взоры в землю, демонстрируя полную отрешённость.

Е Цин даже не чувствовала особого стыда от такого положения.

Вернувшись в дом, она съела миску рисовой каши с консервированным яйцом и постным мясом. После чего её буквально затолкали в повозку, направляющуюся в Луцзян.

Повозка покачивалась на неровностях дороги. Е Цин, лежа на мягкой подушке, делала вид, что спит, хотя сна не было ни в одном глазу.

Во-первых, потому что рядом сидел Сяо Цзюэ. Во-вторых, потому что к их окну то и дело подлетали почтовые голуби, которые, передав сообщения, тут же улетали.

Она предположила, что спешка императора с отъездом в Луцзян связана с какими-то событиями там. Сегодняшнее нападение доказало, что их местонахождение было раскрыто. Если пёс-император опоздает, то всё, ради чего он тайно покинул двор и отправился на юг, скрыв это от придворных, может быть потеряно.

— Ты, оказывается, весьма смела, — неожиданно произнёс Сяо Цзюэ.

Интуиция подсказывала Е Цин, что пёс-император говорил именно о ней.

Но ведь всю дорогу она только и делала, что притворялась спящей. Пёс-император был занят чтением донесений, доставленных голубями, а она никак себя не выдавала. Значит, его слова явно были не к ней обращены.

Е Цин спокойно продолжила притворяться спящей.

Вдруг она услышала лёгкий шорох и почувствовала, как подушка под ней немного прогнулась.

Кто-то зажал ей нос, лишая воздуха. Не имея возможности дышать, она была вынуждена открыть глаза. Сделав вид, будто только проснулась, Е Цин неловко поприветствовала пса-императора:

— Ваше Величество, дразните меня, даже поспать не даёте.

Эти неумелые актёрские потуги вызвали у Сяо Цзюэ лишь презрительную усмешку, однако почему-то в этот момент он вдруг разглядел в них какую-то наивную прелесть.

Но язык его никогда не отличался сладкозвучием, и первое, что он произнёс, было:

— Твои глаза так и бегают. Разве так выглядят спящие?

Е Цин: «…»

Пёс-император, ты умрешь, если дашь сохранить мне лицо?!

С натянутой улыбкой она попыталась сменить тему:

— Ваше Величество, что вы говорили ранее?

Сяо Цзюэ окинул её оценивающим взглядом и, заметив действительно уставший вид, приподнял её, уложив голову себе на колени, после чего произнёс:

— Сегодня утром, когда на нас напали убийцы, императрица, кажется, совсем не испугалась.

После этих слов он опустил взгляд на Е Цин и добавил:

— Если хочется спать — спи.

После таких слов ей вряд ли удастся уснуть.

— Ваше Величество, конечно же, я испугалась, — мягко сказала она. — Но мысль о том, что за моей спиной находились вы, придавала мне храбрости.

Эта фраза была такой приторной, что даже у самой Е Цин от неё по коже побежали мурашки.

Сяо Цзюэ, услышав это, лишь пристально посмотрел на неё, ничего не ответив, но выражение его лица ясно говорило: он поверил каждому слову.

Е Цин замолчала, погрузившись в самоанализ.

Сяо Цзюэ положил свою крупную ладонь ей на спину и начал легонько похлопывать, словно укачивая младенца:

— Спи.

После наводнения дорога была ухабистой, и повозка подпрыгивала на каждой кочке. Е Цин лежала, положив голову на колени Сяо Цзюэ, и чувствовала себя весьма неловко.

Как раз в момент её наибольшего замешательства повозку внезапно резко тряхнуло. Е Цин чуть не скатилась с сиденья, и Сяо Цзюэ, пытаясь её удержать, по нелепой случайности прижал ладонью её пышную грудь.

Едва он почувствовал под ладонью нечто нежное и упругое, как тут же отдёрнул руку, будто обжёгшись.

Лишившись опоры, Е Цин по инерции кубарем скатилась на пол повозки, шлёпнувшись лицом вниз.

Сяо Цзюэ сначала посмотрел на свою ладонь, потом на упавшую девушку и, наконец, схватив её за ворот, приподнял.

— Не ушиблась? — спросил он внешне спокойно, однако кончики его ушей предательски покраснели.

Е Цин, которую сначала схватили за грудь, а потом уронили лицом на пол, хотела бы высказать всё, что думает о его предках до восемнадцатого колена, но вместо этого только процедила:

— Со мной всё в порядке, Ваше Величество.

— Что там снаружи? — уже с раздражением спросил Сяо Цзюэ.

Возница, хоть и был опытным, но этот участок горной дороги недавно был затоплен. Дорога была покрыта вязкой грязью, и колеса глубоко увязли. Он уже несколько раз пытался вытолкать повозку, но безуспешно.

Зная, кто находится внутри, он почтительно ответил:

— Господин, колёса увязли в грязи. Сейчас я позову людей вытолкать повозку.

— Быстрее, — недовольно сказал Сяо Цзюэ.

— Есть! — поспешно откликнулся возница.

Е Цин понимала, что в этой ситуации винить особо некого.

Она привела в порядок одежду. Сяо Цзюэ всё ещё сидел рядом и, улучив момент, незаметно бросил взгляд на неё.

Одежда у Е Цин была вполне скромной, но в голове Сяо Цзюэ почему-то всплыл образ её нежных, белоснежных ног, увиденных прошлой ночью. Неужели вся её кожа такая же нежная и гладкая?

Эта мысль заставила его дыхание участиться.

Он был как голодный волк, вдруг понявший, что ягнёнок, которого он долго держал при себе, уже подрос и стал аппетитным. Его внимание теперь невольно притягивалось к этому ягнёнку, и он выжидал момента, чтобы разорвать его на части и поглотить.

Этот агрессивный взгляд был настолько явным, что Е Цин не могла сделать вид, будто не замечает его.

Однако, будучи одинокой всю свою жизнь, она не смогла распознать глубинный смысл в глазах Сяо Цзюэ. Ей это показалось скорее пугающим.

В голове у неё тут же завертелись всевозможные теории заговора. И, обдумав всё как следует, она пришла к выводу: раз она всё ещё служит императору чем-то вроде «живой батарейки», то он вряд ли станет избавляться от неё так скоро.

Тем не менее Е Цин осторожно переместилась в самый угол повозки, стараясь держаться как можно дальше от пса-императора.

Сяо Цзюэ лишь удивлённо приподнял бровь, решив, что она просто смущается, отчего кончики его ушей покраснели ещё сильнее, но ничего не сказал.

После того как повозку вытащили из грязи, они продолжили путь и лишь спустя два с лишним часа достигли Луцзяна.

Здесь последствия наводнения были ещё ужаснее. С горной дороги было видно, как многие дома и поля в низинах всё ещё затоплены водой. Вдоль дороги лежали тела людей и домашнего скота. В воздухе стоял тяжёлый запах сырости и гниения.

Е Цин лишь на мгновение приподняла занавеску и сразу же опустила её обратно.

Её лицо, размером с ладонь, побледнело — то ли от ужаса, то ли от чего-то ещё.

Сяо Цзюэ почувствовал неожиданную жалость и хотел утешить её, но, кажется, сама природа не наделила его талантом к утешениям, поэтому он лишь произнёс:

— Испугалась? На поле боя за перевалом Яньмэнь погибло в несколько раз больше людей.

Брови Е Цин сдвинулись, образуя складку, которую так и хотелось разгладить пальцем.

— Ваше Величество, — сказала она, — следует переселить пострадавших временно в другие места, а умерших нужно предать земле. Нам также следует найти способ избавиться от домашнего скота, погибшего в наводнении. Иначе может начаться эпидемия.

Сяо Цзюэ посмотрел на неё с неожиданным интересом и лёгким удивлением:

— Императрица совершенно права. Но откуда, интересно, у императрицы такие познания?

Как только он это спросил, Е Цин тут же пожалела о сказанном. Первоначальная императрица, воспитанная в глубинах дворца, вряд ли бы подумала о таком. Пёс-император, как и следовало ожидать, уже начал подозревать неладное. Пришлось срочно что-то выдумывать:

— В свободное время я читала различные неофициальные исторические хроники. В одной из них описывалось подобное наводнение, вот я и вспомнила.

— Какие именно хроники? — Сяо Цзюэ не так-то просто было обмануть. Его взгляд был пристальным, тяжёлым, словно хотел проникнуть в самую душу.

— Я прочла так много, что сейчас не могу вспомнить точно. Когда вернёмся во дворец, я обязательно найду её для Вашего Величества, — немедленно применила она тактику затягивания времени.

Сяо Цзюэ лишь задумчиво кивнул.

*

По прибытии Сяо Цзюэ вместе с цензором Ханем отправились с внезапной проверкой в управу, а Е Цин поехала одна в дом цензора Ханя.

— Не знала, что к нам едет столь высокая гостья. Простите, что не успели приготовиться к встрече, — с достоинством поклонилась госпожа Хань, чей наряд и весь облик излучали строгость. Следовавшие за ней служанки, видимо, заранее получившие наставления, стояли, потупив взоры, не осмеливались поднять глаз.

— Мы с супругом прибыли под видом простых путешественников. Госпоже Хань нет необходимости быть такой вежливой, — ответила Е Цин.

Госпожа Хань почтительно кивнула и лишь тогда осмелилась поднять взгляд. Увидев императрицу, она слегка замерла.

Императрица оказалась куда моложе, чем она ожидала. Несмотря на юный возраст, та излучала такое достоинство, какого не встретишь у обычных женщин. Даже в повседневной одежде её красота и благородство были очевидны.

Никогда прежде не общавшаяся с особами императорской крови, госпожа Хань двигалась с крайней осторожностью, проводя Е Цин в покои и не смея лишнего слова промолвить.

Комната была подготовлена сразу после получения известия от цензора Ханя. С первого взгляда Е Цин оценила, сколько стараний было вложено:

— Госпожа Хань, вы потрудились от души.

Та вспыхнула от неожиданной похвалы:

— Это лишь моя скромная обязанность. Если вам что-то понадобится, пожалуйста, дайте мне знать.

— Всё здесь прекрасно устроено, благодарю за гостеприимство, — ответила Е Цин.

И в этот момент снаружи раздался чарующий голос:

— Госпожа, слышала, у вас гости появились? А вы нам ни словечка об этом не сказали?

Лицо госпожи Хань мгновенно изменилось, выражая крайнее недовольство.

Она с явным смущением и ноткой стыда обратилась к Е Цин:

— Одна из наложниц моего дома проявила невоспитанность, заставив госпожу быть свидетелем этого неприглядного зрелища.

Сказав это, она лишь мельком взглянула на свою служанку, и та немедленно удалилась, поняв намёк.

Е Цин, будучи гостьей, не считала уместным вмешиваться в чужие семейные дела и лишь произнесла:

— Ничего страшного.

За дверью вскоре раздался грубый окрик служанки:

— Госпожа Лю, в доме уважаемый гость. Это не место для ваших выходок!

В ответ послышался приторный женский голос:

— Уважаемый гость? Сейчас, когда такие времена, кто к нам мог пожаловать? Мой господин всегда поручал мне принимать гостей! Хочу взглянуть, кто это удостоился тайного приёма у госпожи!

Снаружи началась толкотня.

В комнате лицо госпожи Хань стало ледяным.

Е Цин про себя удивилась: госпожа Хань не казалась бесхарактерной, как же она допустила, чтобы наложница вела себя так нагло?

Не успела она додумать мысль, как дверь с шумом распахнулась. Пара служанок силой расчищала проход, а за ними, покачивая бёдрами, вошла красивая женщина в розовом шёлковом наряде и алой короткой накидке.

Служанка, посланная госпожой Хань, была зажата в углу несколькими девушками помоложе.

Лицо женщины было пленительно красивым, с приподнятыми уголками глаз, от природы соблазнительными.

— Сестра, ты средь бела дня принимаешь гостей, да ещё и втайне. Если господин узнает, не подумает ли он, что ты ему изменяешь? — жеманно произнесла она, прикрывая рот рукой и бросая взгляд в сторону Е Цин. Но та стояла к ней боком, и лицо её разглядеть не удалось.

— Как ты смеешь! — вспыхнула Цзы Чжу, глаза у неё округлились от ярости. Хотя слова были обращены к госпоже Хань, они задели и Е Цин.

Госпожа Хань побледнела и поспешила извиниться:

— Прошу простить, это моя вина, я плохо воспитала своих наложниц, и потому она посмела столь дерзко нарушить границы приличий.

Наложница Лю, видимо, была избалована вниманием господина Ханя. Цензор Хань, будучи высокопоставленным чиновником в Цзяннане, уступал лишь начальнику округа Сунь Мин И и пользовался непререкаемым авторитетом в городе. Будучи его любимицей, она привыкла к всеобщему почитанию и вела себя даже более высокомерно, чем сама госпожа Хань.

Пользуясь расположением цензора Ханя, она не раз доставляла неприятности госпоже Хань. И полагая, что Е Цин — всего лишь гостья госпожи Хань, она надменно спросила:

— Смею спросить, откуда эта госпожа?

Репутация у неё за пределами дома была, мягко говоря, не лучшей, но её это мало волновало. Пока госпожа Хань оставалась живой, она была всего лишь наложницей. А какая репутация нужна наложнице? Знатные дамы, желая продвижения своим мужьям по службе, сами лезли к ней, умоляя замолвить словечко перед господином Ханем.

Наложница Лю прекрасно знала, чего хотела: ежедневно досаждать госпоже Хань, а лучше всего — довести до смерти, чтобы занять её место. Потому она цеплялась за любую возможность унизить госпожу Хань.

Госпожа Хань, судя по всему, давно охладела к своему мужу. Даже когда наложница вела себя нагло, она предпочитала закрывать на это глаза. Но сегодня было не то время и не тот случай, она не могла позволить наложнице Лю так бесчинствовать.

Голосом, полным ярости, госпожа Хань приказала:

— Кто-нибудь! Уведите эту наглую, не знающую своего места наложницу и заприте!

Слуги у двери переглянулись. Госпожа Хань давно перестала вмешиваться в дела дома, и сейчас большинство прислуги слушалось лишь наложницу Лю. А наложница пользовалась небывалой милостью господина, так что даже слуги не решались поднять на неё руку.

Несколько преданных слуг госпожи Хань хотели подойти, но наложницу окружали две дородные служанки, против них они ничего не могли поделать.

Е Цин, сидевшая во внутренних покоях, тихо заметила:

— В этом доме, похоже, совсем не знают, что такое порядок.

Сразу после её слов из комнаты вышли две служанки. Обе служанки были из тайных стражей, которых только сегодня утром к ней приставил Сяо Цзюэ. Они схватили наложницу Лю за руки и выволокли вон.

Служанки Лю попытались вмешаться, но стражи ловко подсекли их и ударили под колени, заставив с воплями рухнуть на пол.

Вышвырнув наложницу за дверь, одна из них, с родинкой у губ, холодно бросила:

— Вы — наложница в доме господина Ханя. Если осмелитесь ещё раз явиться сюда без спроса, уверяю вас, даже ваш господин не сможет вас защитить.

Наложница Лю сидела, ошеломлённая, на каменном дворике, не в силах прийти в себя. С тех пор как она стала наложницей господина Ханя, никто не смел и слова поперёк сказать. Но те две служанки с их странными приёмами внушили ей такой страх, что она не осмелилась продолжать устраивать беспорядки.

Её служанка подбежала, помогла ей подняться и сквозь зубы пробормотала:

— Они что, страх потеряли? Как они посмели с вами так обращаться...

Не успела она договорить, как кормилица госпожи Хань лично явилась с людьми. Они быстро связала наложницу Лю и, грубо подталкивая, повели в родовой храм стоять на коленях.

Наложница Лю, охваченная яростью и ужасом, закричала:

— Сун Вань Цин, ты злобная гадюка! Сама родить сына не смогла — вот и злишься! Ты просто завидуешь, что я родила господину первенца! Если ты посмеешь тронуть меня, не только господин тебя не простит, но и свекровь со свекром!

Кормилица метнула на неё злобный взгляд, прикрыла ей рот и потащила прочь. Воцарилась тишина.

В доме госпожа Хань, услышав проклятия наложницы Лю, с болью в глазах опустилась на колени и поклонилась Е Цин до земли:

— Прошу, простите меня...

Е Цин промолчала. За неё ответила Цзы Чжу, которая давно знала характер своей госпожи и, по всей видимости, поняла её настроение:

— Поднимитесь, госпожа. Моя госпожа просто любит тишину.

Госпожа Хань встала. Е Цин, не испытывая никакого интереса к их семейным дрязгам, прямо заявила:

— Слышала, мой отец сейчас находится в вашем доме. Я хочу его увидеть.

Госпожа Хань окинула взглядом присутствующих, убедилась, что вокруг только преданные ей люди, и опустила голову:

— Я немедленно всё устрою.

Заметив, как осторожно госпожа Хань говорила о министре Е, Е Цин задумалась. Сяо Цзюэ говорил ей, что министр Е лечится в доме господина Ханя, но, судя по сдержанной реакции хозяйки дома, это явно держалось в тайне.

Похоже, в доме далеко не все знают, что министр Е здесь. Более того, супруги Хань явно стараются это скрыть.

Вспомнив, как в доме Лю говорили, что правительство прислало для помощи пострадавшим лишь старый и испорченный рис, Е Цин сразу поняла: кто-то явно хотел смерти её отцу. Ведь даже они с Сяо Цзюэ прошлой ночью пережили нападение убийц.

Если министр Е умрёт, на него можно будет повесить любые преступления.

Поэтому его местонахождение сейчас должно оставаться в тайне. Иначе, ради собственной выгоды, кто-нибудь вполне может попытаться устранить его.

От этой мысли кровь в жилах Е Цин похолодела.

Она перевела взгляд на двух служанок и спросила:

— Император только сегодня утром сказал, что пришлёт мне двух служанок. Пока мы ехали, я не успела вас расспросить. Как вас зовут?

Девушки опустились на колени перед Е Цин и смущённо переглянулись.

Наконец, служанка с родинкой у губ ответила:

— Ваше Величество у нас… нет имён.

Они были тайными стражами, воспитанными при дворе с детства. У них были только номера, никаких имён.

Е Цин, осознав это, предложила:

— Хотите, я дам вам имена?

Обе девушки просияли, и с поклоном ответили:

— Благодарим Ваше Величество!

Е Цин ненадолго задумалась. Она не была мастером на выдумку, особенно когда дело касалось имён. После паузы она произнесла:

— У моей старшей служанки в имени есть иероглиф «Чжу» (Бамбук). Тогда и ваши пусть будут с этим иероглифом: Мо Чжу (Чёрный бамбук) и Вэнь Чжу (Изящный бамбук), как вам?

— Благодарим императрицу за имена! — хором ответили девушки. Та, что с родинкой, получила имя Мо Чжу.

— Помните, император сейчас путешествует инкогнито, — напомнила Е Цин. — Вне этих стен называйте меня просто госпожой.

Обе служанки почтительно склонили головы.

— Если что-то будет непонятно, спрашивайте у Цзы Чжу, — добавила она.

Цзы Чжу была старшей служанкой Е Цин, пусть не самой сообразительной, но безгранично преданной. В опасности та готова была отдать за госпожу жизнь. И Е Цин не могла позволить, чтобы та почувствовала себя ненужной.

В этот раз она покидала дворец в спешке, и Сяо Цзюэ понял, что ей не хватает людей. После ночного покушения он решил прислать двух стражей для её безопасности.

Поскольку эти две служанки были воспитаны дворцом как тайные стражи, они были беззаветно преданы только императору, но не обязательно ей. Е Цин прекрасно это понимала.

Она, конечно, будет полагаться на них, но не позволит им затмить Цзы Чжу. Пусть та не отличалась умом, зато её можно было научить.

Как говорится, доверять можно только тем, кто предан лично тебе.

*

В резиденции цензора Ханя для министра Е выделили отдельный небольшой дворик, охраняемый солдатами, так что простым людям доступ туда был запрещён.

Госпожа Хань отправилась в кабинет за личной печатью цензора, и только после этого офицер, командовавший охраной дворика, разрешил Е Цин войти.

От ворот шла выложенная каменными плитами галерея, ведущая к арочным воротам, украшенным резьбой. Ворота и прилегающая каменная стена были густо увиты плющом.

Подойдя к арочным воротам, Е Цин увидела человека, сидящего во дворе на складном стуле с книгой в руках.

— Останьтесь здесь, — тихо сказала она Цзы Чжу и Мо Чжу, которые сопровождали её. Обе послушно кивнули.

Лишь тогда Е Цин пошла вперёд и мягко позвала:

— Отец.

Первоначальная хозяйка тела и госпожа Е не были особенно близки, а с министром Е тем более. Воспоминания об их встречах можно было пересчитать по пальцам.

Услышав голос, министр Е обернулся, явно ошеломлённый.

Очевидно, он лишь знал, что у него есть дочь, ставшая императрицей, но не помнил ни её голоса, ни лица.

— Цин… Императрица? — сначала он назвал её по имени, но тут же поправился, осознав, что теперь она императрица и так обращаться неуместно.

Министр Е был высоким, представительным мужчиной, с густой бородой и утончённой внешностью учёного.

— Как ты оказалась в Цзяннане? — удивлённо спросил он.

— Наводнение в Цзяннане потрясло всю империю, — ответила Е Цин. — Даже Его Величество лично прибыл сюда.

Слова были наполовину правдой: Сяо Цзюэ действительно приехал, но тайно. Такой версией она хотела напугать отца, чтобы проверить, не замешан ли он в хищениях средств на борьбу с наводнением.

Услышав это, министр Е действительно выглядел ещё более потрясённым. Раз уж она здесь, значит и слова об императоре, скорее всего, не ложь.

Е Цин, заметив это, продолжила:

— Отец ведь понимает серьёзность ситуации. Когда пришла весть, что вас унесло потоком, бабушка лично пришла во дворец умолять меня и Императрицу-мать. А брат собрал мужчин из рода и поехал искать вас.

— Цзянь Нань?.. Этот негодник тоже приехал в Цзяннань? — неясно, чем руководствовался министр Е, но из всего сказанного он выхватил только эту фразу.

— А Цзянь Сун? Он тоже с ним?

Цзянь Сун был сыном министра Е от наложницы, получившим должность при дворе.

В этот момент Е Цин вдруг поняла, почему госпожа Е вела себя столь чрезвычайно неадекватно. Когда министр Е пропал без вести, первым, кто отправился на его поиски, стал Цзянь Нань. Но первое, о чем спросил отец при встрече, был его драгоценный внебрачный сын Цзянь Сун.

Видя, что она молчит, министр Е тоже осознал неуместность своих слов и смущенно пробормотал:

— Цзянь Нань вечно влипает в истории. Я просто боюсь, что он и здесь умудрится натворить дел...

Он добавил:

— А вот Цзянь Сун рассудителен и надежен. Если он будет рядом, то точно не позволит этому мальчишке бесчинствовать.

На губах Е Цин появилась холодная улыбка:

— Боюсь, вы разочаруетесь, отец. На юг приехал только старший брат, внебрачный брат с ним не поехал.

Почувствовав изменение в её тоне, министр Е слегка смутился, но всё же сказал:

— Что за «внебрачный брат»? Разве он тебе не брат?

Е Цин прикрыла глаза, не желая продолжать эту тему. Она сразу перешла к главному:

— Помнится, ещё до того, как вы взялись за это дело, я просила вас отказаться. Почему вы всё же согласились?

Вспомнив о своей договоренности с императором, министр Е ответил:

— У меня были свои соображения. Ты — женщина, зачем тебе во всё это лезть?

Слова министра Е заставили Е Цин задохнуться от гнева. Она рассмеялась от ярости:

— Ваши соображения? Ваши соображения заключаются в том, чтобы род Е обвинили в хищении средств на борьбу с наводнением? Чтобы дедушка даже в могиле стыдился, а бабушке в её годы пришлось ночью идти во дворец, где над ней смеялись в спину?

— Хищение средств?.. Да я их в глаза не видел! — воскликнул министр Е, тоже не сдержавшись.

Услышав это, Е Цин ощутила облегчение: значит, он не воровал.

Но её голос остался холодным:

— Однако ответственность за борьбу с наводнением лежала на вас. А теперь, когда Цзяннань захлестнуло катастрофой, кто будет за это отвечать?

Увидев, что министр Е молчит, Е Цин продолжила:

— Когда началось наводнение, тётя велела роду передать рисовые лавки государству. Но продовольственная помощь, отправленная из лавок Е в Цзяннань, состояла из заплесневелого старого риса.

На этом моменте министр Е ясно понял, что кто-то намеренно хочет сделать семью Е козлом отпущения.

— Я может и посредственный чиновник, но совесть у меня есть, — заявил он. — Родовые могилы семьи Е находится в уезде У, что под Янчжоу. Я не стал бы относиться к борьбе с наводнением легкомысленно.

Этим он ясно дал понять, что не присваивал средства.

Её лицо немного смягчилось.

— Я хочу встретиться с Его Величеством, — сказал министр Е.

— Его Величество уехал с господином Ханем инспектировать последствия наводнения в районах Луцзяна. Как только он вернётся, я передам ему вашу просьбу, — ответила Е Цин.

Министр кивнул в знак согласия. Официальный разговор был окончен, и между отцом и дочерью больше не нашлось ни слова.

— Отец, отдыхайте здесь спокойно и восстанавливайтесь. Я возвращаюсь, — сказала Е Цин и развернулась, чтобы покинуть двор.

Министр Е смотрел ей вслед. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но в итоге так ничего и не сказал.

Эта дочь не росла у него на коленях. С момента её рождения они едва ли обменялись парой слов. Хоть они и были кровными родственниками, эту пропасть между ними нельзя было игнорировать.

Выйдя из дворика, Е Цин почувствовала, как у неё защипало в глазах. Отношение министра Е пробудило в теле его первоначальной хозяйки давние эмоции.

Она мысленно сказала себе, что плакать не о чем. В этой жизни важно научиться принимать потери и обиды с невозмутимостью.

Эти родственные узы и так были слабы. Просто теперь она окончательно это осознала.

Е Цин больше тревожил старший брат Цзянь Нань, который в оригинальной истории погиб, пытаясь отомстить за неё. Как он там, в Цзяннане?

*

Госпожа Лю много лет пользовалась благосклонностью в доме господина Ханя, а слуги были ловкими и угодливыми, потому никто по-настоящему не заставлял её стоять на коленях в родовом храме.

Сразу после того как её туда доставили по приказу госпожи Хань, кто-то быстро развязал верёвки. Наложница Лю вспылила и принялась кричать, приказывая послать за господином Ханем, чтобы сообщить ему, как с ней обошлись.

Тут же сообразительный слуга бросился выполнять поручение.

Одна из её служанок сказала:

— Когда господин вернётся, этой Сун точно несдобровать.

Наложница Лю, сидя в кресле и обмахиваясь веером, вспомнила мельком увиденный профиль Е Цин и тех двух искусных в боевых искусствах служанок. В душе у неё поднялось странное раздражение:

— Интересно, какую же важную госпожу она принимала? Вид у той был весьма высокомерный.

— Кроме жён и наложниц из семьи Сунь, кто в Янчжоу мог бы быть выше по положению, чем наш господин? А та особа вовсе не похожа на кого-то из семьи Сунь, — заметила служанка.

Они как раз обсуждали это, когда кто-то сообщил, что пришёл старший брат госпожи Лю.

На лице госпожи Лю появилось раздражение, но она всё же велела впустить его.

Её старший брат Лю Чэн был одет в расшитый узорами шёлк с нефритовым поясом, но во всей его внешности чувствовалось что-то плутовское.

— Опять денег нет? — небрежно спросила она, продолжая обмахиваться веером.

— Сестра, на этот раз я не за деньгами, — поспешно ответил Лю Чэн.

— Тогда зачем ты пришёл? — прищурившись, спросила она.

Лю Чэн, потирая руки, ответил:

— На восточной окраине сегодня неожиданно обрушились построенные временные убежища для беженцев.

— Есть пострадавшие? — резко спросила Лю, но тут же сменила тон: — Ладно, какое значение имеют несколько грязных беженцев. Но, братец, раз уж взял деньги, хоть что-то делай. Если сейчас на тебя донесут, я не смогу защитить тебя перед мужем.

Лю Чэн заискивающе улыбнулся:

— Да кто в Янчжоу не знает, что господин Хань — честный чиновник? Я лишь немного сэкономил на строительстве убежищ, ничего страшного.

Вспомнив, зачем пришёл, он добавил:

— Просто в момент обрушения там находился молодой господин из столицы, кажется, по фамилии Е, из семьи торговцев рисом. Он тоже немного пострадал...

П.п. Насчет названия главы. Большое свиное копыто — это термин в китайском интернет-сленге. Его часто используется в шуточном или раздражённом контексте, обычно в адрес мужчин, которые: Не выполняют обещаний; Ведут себя инфантильно; Изменяют или грубят.

Услышав это, госпожа Лю вновь отругала Лю Чэна, а затем, обмахиваясь веером, лениво сказала:

— Какая семья Е? Их дело большое? Если человек влиятельный, устрой его получше, пошли подарки и извинись, а потом свали всю вину на чиновников, отвечавших за строительство убежищ. Если же из не знатной семьи, просто припугни его как следует.

Лю Чэн заискивающе улыбнулся:

— Я, собственно, так и собирался. Только парень этот совсем не понимает, как устроен мир. Недавно устроил скандал у пункта раздачи каши, кричал, что семья Е никогда не прислала бы гнилой рис. Его тогда стража выгнала. Недавно он сам поставил поблизости навес и начал раздавать кашу, ещё привёл лекаря, чтобы лечить заболевших беженцев. По его поступкам видно — упрямый дурак, никакой гибкости. Боюсь, он не поддастся на уговоры. А если он и впрямь дойдёт до зятя... Сестра, ты должна будешь за меня замолвить словечко.

— Ладно, ладно, ты ведь мой родной брат. Если с тобой случится что-то, разве я не помогу? — отозвалась госпожа Лю. — Только сейчас ты сам поосторожнее будь, не время для шалостей.

Лю Чэн тут же закивал соглашаясь. Вдруг, будто что-то вспомнив, он спросил:

— Говорят, сегодня в город вошёл отряд солдат? Это зять вернулся?

Госпожа Лю бросила на него взгляд:

— А тебе зачем знать?

Лю Чэн с кривой улыбкой потирал руки:

— Сама понимаешь, с этим обрушением мне теперь совсем неспокойно.

Госпожа Лю прекрасно знала, что от брата ожидать многого не приходится. Она отпила чаю и спокойно сказала:

— Муж пока не вернулся. Зато Сун Вань Цин сегодня принимала какую-то загадочную госпожу. Всё это очень подозрительно.

Вспомнив об этом, она снова разозлилась:

— Я всего лишь хотела посмотреть, а эта старая карга велела связать меня и поставить на колени в родовом храме! Пусть сначала на себя в зеркало посмотрит! Что она собой представляет в доме Хань? Пять лет в браке и ни одного ребёнка, а ещё пытается мной командовать!

Услышав, что госпожа Хань принимала некую госпожу тайком, глаза Лю Чэна загорелись, было видно, как в голове у него что-то крутилось. Он поспешил поддержать сестру:

— Не бойся этой ядовитой твари, сестра. У тебя есть сын, и зять тебя любит, а она только и держится за своё звание главной жены.

Госпожа Лю наигранно вздохнула с тоской:

— Мне и так тяжело быть наложницей. Пусть она и главная жена, но благодаря этому всё время пытается меня подавить. Если у неё тоже будет сын, боюсь, муж может охладеть к нам с сыном. У меня ведь в родне только ты один брат. Будь расторопнее, тогда я смогу укрепить своё положение в семье Хань.

— Понимаю, понимаю, — рассеянно ответил Лю Чэн. — Сестра, я просто хотел тебя предупредить. Мне нужно вернуться к пункту раздачи каши, там ещё дел по горло.

С этими словами он спешно ушёл. А госпожа Лю, взяв с блюда хрустящий финик, начала его жевать и ворчать:

— И чем он только всё время занят?

Едва Лю Чэн покинул дом, как слуги тут же доложили об этом госпоже Хань.

Обычно госпожа Хань не вмешивалась в домашние дела, но с тех пор как министр Е поселился в их доме, она стала осторожнее. Всюду расставила своих людей, опасаясь неприятностей.

— Зачем брат наложницы Лю явился в такое время? — спросила она, перебирая чётки из золотистого нанму. Последние годы она увлеклась буддизмом и превратила свои покои в подобие храма.

— За ним кто-нибудь следит? — настороженно уточнила она, ведь сейчас в доме находился важный гость, и она была особенно чувствительна к малейшим переменам.

— Отправили сына старухи Ван, что караулит боковые ворота, — ответила её кормилица. Затем, помедлив, добавила: — Ещё одно… Как только вы наказали наложницу Лю, она тут же послала кого-то с вестью к господину.

Услышав это, пальцы госпожи Хань замерли на чётках. На губах появилась горькая усмешка:

— Пусть делает, что хочет.

Вскоре слуга, следивший за Лю Чэном, вернулся с новостями, и они по-настоящему потрясли госпожу Хань: оказалось, Лю Чэн направился прямиком в резиденцию начальника округа Янчжоу — Сунь Мин И.

Госпожа Хань прекрасно знала, какие злодеяния творил Сунь Мин И за последние годы, притесняя народ. В доме цензора Ханя всегда ценили честность и избегали связей с подобными людьми. Поэтому их семьи не поддерживали отношений. А тут вдруг брат наложницы Лю отправился именно туда, что бы это ни значило, это было не к добру.

— Отправьте кого-нибудь к господину, — приказала она. — Пусть расскажут ему о брате наложницы Лю.

*

Цензор Хань сопровождал Сяо Цзюэ по наиболее пострадавшим от наводнения районам. Видя мрачное выражение лица императора, цензор Хань стал ещё более осторожным и почтительным. Когда они вернулись в управу и увидели несколько полных складов заплесневелого, старого риса, лицо императора стало холодным как лёд.

— Всё это по моей вине, — упал на колени цензор Хань. — Это я не доглядел, не сумел вовремя выявить подмену риса.

Реальная власть в Янчжоу принадлежала начальнику округа Сунь Мин И, а цензор Хань выполнял лишь надзорные функции. Если тот хотел что-то скрыть, у цензора Ханя почти не было шансов докопаться до правды.

Император не проронил ни слова и лишь направился к выходу в сопровождении свиты. Цензор Хань встал и поспешил за ним.

Одному из приближённых цензора Ханя первому попался на глаза тот самый слуга, которого наложница Лю отправила с доносом. Понимая, что наложница сейчас в фаворе, он не посмел медлить и сразу доложил об этом цензору Ханю.

Тот сначала подумал, что в доме что-то серьёзное случилось, но, узнав, что опять идёт склока между женой и наложницей, раздражённо выместил всю злость на своего приближённого и на слугу.

Слуга наложницы Лю, покрытый пылью и оскорблениями, был выгнан, а приближённый выслушал добрую порцию брани.

Вскоре прибыл слуга, посланный госпожой Хань. На этот раз приближённый, наученный горьким опытом, сначала расспросил о цели визита. Услышав, что дело касается наложницы Лю и её брата, он решил не беспокоить цензора Ханя этими женскими дрязгами.

Тем временем Сяо Цзюэ узнал о внезапном обрушении убежищ для беженцев и многочисленных пострадавших. Любой сведущий человек мог с первого взгляда понять: строительство велось с нарушениями, на всём экономили.

Цензор Хань обливался холодным потом. Совсем недавно он с гордостью хвастался Сяо Цзюэ, что, несмотря на наводнение, беженцы уже обеспечены жильём.

Сяо Цзюэ холодно спросил:

— Какое ведомство отвечало за строительство этих убежищ?

Погода в тот день была пасмурной и прохладной, но одежда на спине цензора Ханя уже промокла от пота. Он сгорбился и, дрожащим голосом, выдавил:

— Э… это было построено по моему распоряжению...

Сяо Цзюэ бросил на него взгляд, не сказав ни слова.

Цензор Хань вытер пот со лба и склонил голову ещё ниже.

Рядом с разрушенными убежищами стоял навес, возле которого собралась толпа беженцев. Сяо Цзюэ спросил:

— Что там происходит?

Цензор Хань, отсутствовавший в Луцзяне последние дни, не знал ответа. Ответ дал один из мелких чиновников при нём:

— Доложу господину, это навес для раздачи каши, поставленный семьёй Е.

— Семья Е? — удивился Сяо Цзюэ, слегка приподняв бровь.

Чиновник не знал, что перед ним сам император. Хоть он и чувствовал, что от этого человека исходит давление, всё же нашёл в себе смелость ответить:

— Ранее министр Е отвечал за борьбу с наводнением, но пропал без вести во время наводнения. Говорят, что его сын приехал из столицы и, обнаружив, что многие беженцы остаются без еды и лекарств, организовал этот пункт раздачи каши и лекарств. Он также пригласил лекаря для лечения заболевших лихорадкой и простудой.

— Пойдёмте посмотрим, — приказал Сяо Цзюэ.

Они подошли ближе. Беженцы, увидев чиновников, сами расступились, пропуская их.

Сяо Цзюэ шёл и наблюдал: в руках у беженцев были миски с кашей — жидкой, но из хорошего риса. Некоторые лежали на временных лежанках, а рядом кто-то кормил их лекарством из пиал.

Подойдя к месту приёма, он увидел лекаря, который как раз осматривал пожилую женщину. Даже когда Сяо Цзюэ встал прямо перед ним, тот не встал, а лишь сказал:

— Простите, господин. Но человеческая жизнь важнее формальностей. Я не могу прерваться, чтобы отдать вам должные почести.

— Ничего страшного, — ответил Сяо Цзюэ.

Он бросил взгляд на Ван Цзина. Тот понял и задал вопрос:

— Уважаемый, вы прибыли в Янчжоу добровольно, узнав о бедствии?

Лекарь выписал рецепт и передал его мальчику позади, чтобы тот пошёл варить лекарство, прежде чем ответил:

— Стыдно признаться, господин. Я всего лишь держал маленькую лавку в одном из переулков столицы. Даже если бы у меня было желание помочь, у меня не хватило бы лекарств для стольких пострадавших. Это молодой господин из семьи Е нашёл меня и убедил поехать в Янчжоу лечить людей.

Ван Цзин взглянул на Сяо Цзюэ и продолжил:

— Значит, расходы на лечение тоже оплачивает семья Е?

Лекарь кивнул:

— Именно так. Известные врачи столицы не пожелали ехать, и господин Е собрал по дороге менее знаменитых лекарей. Не скажу, что мы способны на всё, но с простудой и лихорадкой справимся.

Сяо Цзюэ бросил взгляд на большой навес и сказал цензору Ханю:

— У семьи Е навес построен добротно. Пусть они же возьмутся и за те убежища, что обрушились.

Лицо цензора Ханя покраснело, затем позеленело и, наконец, побелело. В конце концов, он почтительно ответил:

— Слушаюсь.

Неужели император больше не доверяет ему? Или это предупреждение? Несмотря на годы службы, цензор Хань не мог понять намерений Сяо Цзюэ.

Ван Цзин думал, что Сяо Цзюэ захочет лично встретиться со старшим сыном семьи Е, но тот задал лекарю лишь пару вопросов, после чего повернулся и ушёл. Ван Цзин был немного удивлён, но не осмелился ничего спросить.

Когда делегация ушла, оборванный слуга бросился к боковому навесу рядом с основным. Там, на длинной лавке, лежал молодой человек, лицо которого было прикрыто лотосовым листом.

— Молодой господин, императорский посланник ушёл, — сообщил слуга.

Молодой человек лениво потянулся одной рукой, в то время как другая, в шине, оставалась неподвижной. Пальцы его были тонкими и изящными, словно бамбуковые стебли. Его одежда, вымазанная за эти дни в грязи, уже давно потеряла первоначальный цвет.

Юноша сел, опираясь на стол, и с его лица соскользнул лотосовый лист, открыв лицо необычайной красоты. Черты лица можно было описать как изящные, с острыми бровями и яркими глазами, горящими как звёзды. Он был чист и свеж, как весенний ветер. Только вот выражение лица было беспечное, с оттенком хулиганской наглости.

— Ушёл? Ну, значит, не дурак, — пробормотал Е Цзянь Нань, выплюнув стебель травы, который жевал. Его глаза цветов персика лениво прищурились, уголки их чуть приподнялись.

Его личный слуга Янь Тай недоумённо спросил:

— Молодой господин, если он ушёл, значит, все наши труды и потраченные деньги пропали даром?

Е Цзянь Нань пнул его:

— Тупица! Мы построили навес, чтобы помочь беженцам и выведать, где отец. Или ты надеялся, что чиновники вручат тебе почётную табличку с красной лентой?

Слова Е Цзянь Наня прояснили всё для Янь Тая.

Они прибыли сюда, чтобы найти министра Е, но его не обнаружили. Зато увидели, что людям выдают только гнилой рис.

Е Цзянь Нань сразу задействовал рисовые лавки семьи Е по всему югу, велев доставить качественный рис. Организовал раздачу каши и пригласил лекарей.

Раньше беженцы роптали, обвиняя министра Е в присвоении средств, выделенных на борьбу с наводнением, но теперь все говорили о семье Е с благодарностью. Им больше не приходилось по крупицам собирать слухи о министре Е — среди беженцев находились те, кто видел его, а некоторые даже вызвались помочь в поисках.

Этот метод был куда эффективнее, чем действия столичных слуг, которые в чужом краю только и делали, что метались без толку, словно слепые мухи.

А построив навес рядом с казенным постройками, Е Цзянь Нань бросил вызов местным властям.

Раз уж чиновники подменили доставленный рис семьи Е, то семья Е доставит ещё. И если вдруг приедет императорский посланник, первым делом он обязательно восхитится добродетелями семьи Е.

А тот факт, что императорский посланник задал лишь несколько вопросов и сразу ушёл, говорит о том, что он не так уж прост — сразу понял истинную цель Е Цзянь Наня.

Теперь Е Цзянь Нань только надеялся, что тот чиновник окажется умелым и раскроет подмену риса.

— Молодой господин, мы уже много дней ищем господина, но всё безрезультатно. Продолжать поиски? — осторожно спросил Янь Тай.

Е Цзянь Нань тут же треснул его по лбу:

— Конечно продолжать! Как можно не искать?

Янь Тай, потирая лоб, больше не посмел возражать.

Раньше, стоило Е Цзянь Наню заговорить с отцом, министром Е, они тут же ссорились. Тот даже не раз грозился выгнать его из дома. Все слуги давно решили, что у них с отцом ужасные отношения. На этот раз, следуя за Е Цзянь Нанем в Цзяннань на поиски министра, они столкнулись с множеством трудностей. Долгие поиски не принесли никаких вестей, и большинство уже предполагало, что министр Е, возможно, погиб.

Хотя Е Цзянь Нань и молчал, он уже несколько ночей не сомкнул глаз. И Янь Тай искренне сочувствовал своему господину.

То, о чем говорил слуга, Е Цзянь Нань и так прекрасно понимал. Но раз тело министра Е не нашли, значит, он мог быть ещё жив. И единственное, что он мог сделать сейчас — продолжать поиски.

Отчитав слугу, он бросил взгляд на свою руку в шине, размышляя, не снять ли её.

В этот момент рядом раздался звонкий женский голос:

— А вот ты где! Я тебя обыскалась!

Лениво обернувшись, он увидел девушку, которую недавно спас под обвалом. Она держала в руках миску с дымящейся отваром и бежала прямо к нему.

— Батюшки, опять ты! — простонал Е Цзянь Нань, почувствовав головную боль.

Девушка была одета в жёлтые одежды из явно дорогой ткани. Черты её лица были нежными и прелестными — настоящая красавица. Но во взгляде сквозила некая высокомерная дерзость. Это была Ли Вань Вань.

Поставив миску на стол, она задрала подбородок и заявила:

— Ты ведь получил травму, спасая меня. Как я, в таком случае, могу бросить тебя? Когда приедет моя семья, я обязательно велю им щедро тебя отблагодарить.

Ранее Ли Вань Вань была спасена солдатами цензора Ханя. Дорога из Цзяннаня в Силин была долгой и опасной, поэтому она не решилась ехать одна, а лишь отправила письмо с просьбой прислать за ней людей. Поскольку цензор Хань возвращался в Луцзян, ей пришлось последовать за ним.

Сейчас в управе царила суета, и никто не мог выделить ей удобное жильё. Поэтому Вань Вань пришлось жить и питаться вместе с беженцами.

Девушка, выросшая в роскоши, не желала мириться с такими условиями. Она скорее умерла бы с голоду, чем стала есть грубую похлебку. Однако после дня голодовки терпеть больше не было сил, и она отправилась к навесу, где раздавали еду. В этот момент навес как раз обрушился, и поперечная балка чуть не придавила её.

Если бы не Е Цзянь Нань, который оттолкнул её в сторону, с её хрупким телом она бы либо погибла, либо осталась калекой.

Ли Вань Вань не была неблагодарной. Она не знала, кто такой Е Цзянь Нань, и, видя его в грязной одежде, приняла за простого бедняка. Она отстояла длинную очередь, чтобы получить у лекаря рецепт для лечения травмы, и сама сварила это лекарство. Людей, которые могли бы это сделать за неё, попросту не было.

Е Цзянь Нань уже знал, насколько эта девушка может быть назойливой. Он понимал: если он не выпьет это лекарство, она просто не отстанет. Поэтому он взял миску в одну руку и поднёс её к носу, чтобы понюхать.

Янь Тай, сразу понял, что господин проверяет, не подсыпали ли в отвар чего лишнего. Но увидев, как выражение лица Е Цзянь Наня изменилось, тут же насторожился. Он с подозрением взглянул на Ли Вань Вань.

Но тут Е Цзянь Нань произнёс:

— Ты это лекарство несколько раз испортила, а потом просто долила воды и снова сварила?

Лицо Ли Вань Вань тут же покраснело. Она выхватила у него миску и немного смущённо пробормотала:

— Я попрошу лекаря выписать новое и приготовлю ещё раз.

Сказав это, она, не оглядываясь, убежала.

Оказалось, тревога была ложной. Янь Тай улыбнулся:

— С виду она, конечно, высокомерная, но на деле у неё доброе сердце.

В глазах Е Цзянь Наня мелькнула грусть, и он неожиданно сказал:

— Как думаешь, если бы старик не отправил А-Цин в то место, была бы она такой же, как эта девушка?

Янь Тай растерялся:

— Молодой господин, наша госпожа стала самой знатной в Поднебесной. Это же счастье.

Е Цзянь Нань усмехнулся:

— Ты видел, какой старик трус? Даже если там, в этом прогнившем месте, с ней обойдутся несправедливо, разве он сможет за неё заступиться?

Он снова лёг на лавку, подложив руку под голову, и устремил взгляд в небо:

— Да я и сам ничем не смогу ей помочь.

Янь Тай застыл рядом, не зная, что сказать.

Тем временем вдали по улице промчался отряд солдат.

Навес, в котором находились Е Цзянь Нань и Янь Тай, как раз выходил на ту улицу. Е Цзянь Нань, заметив их, нахмурился и велел:

— Янь Тай, иди выясни, куда направляется этот отряд.

Янь Тай немедленно ушёл, и вскоре вернулся с новостями:

— Молодой господин, говорят, что это солдаты из резиденции начальника округа Сунь. Судя по направлению, они едут в дом цензора Ханя.

— Что ещё задумал этот старый хрыч? — Е Цзянь Нань загорелся интересом. Он сделал сальто с лавки и легко приземлился. — Пойдем посмотрим!

П.п. И снова у нас в названии интернет-сленг. Это выражение, описывает человека (обычно старшего брата), который фанатично оберегает свою младшую сестру.

Внезапно узнав, что резиденция цензора Ханя окружена солдатами, у Е Цин задёргался правый глаз.

Услышав эту новость в своих покоях, госпожа Хань растерялась и сильно занервничала. Она поспешно позвала слугу, которого ранее отправляла к цензору с сообщением, и спросила:

— Я велела тебе передать сообщение господину. Ты выполнил поручение?

Ранее слуга докладывал, что доставил сообщение, но нынешние обстоятельства заставили госпожу Хань усомниться в его словах.

Слуга, обычно выполнявший только самую чёрную работу, впервые получил такое важное поручение и теперь был в растерянности:

— Я… я действительно передал!

Кормилица госпожи Хань была женщиной с острым умом. Она сразу поняла, в чём может крыться проблема, и уточнила:

— Ты лично видел господина?

Слуга замер на мгновение, затем с испугом покачал головой.

Госпожа Хань тут же почувствовала, как злость подступает к горлу:

— Тогда с чего ты взял, что сообщение было передано?

Слуга поспешно поклонился:

— Я видел личного слугу господина, Чан Пина. Я передал слова ему, а он обещал доложить господину.

Кормилица вспыхнула от ярости:

— Конечно, эти слуги только и умеют, что льстить вышестоящим и обманывать тех, кто ниже!

Речь, разумеется, шла о личном слуге цензора Ханя.

Но простоватый слуга, дрожа от страха, залепетал:

— Госпожа, смилуйтесь! Этот ничтожный слуга и помыслить не смел обманывать хозяев!

Сейчас уже не было смысла винить бедного посыльного. Госпожа Хань, потерев ноющие виски, устало сказала:

— Ступай. Ты лишаешься месячного жалованья.

Слуга, понимая, что легко отделался за проваленное задание, снова низко поклонился и с благодарностью удалился.

Кормилица кипела от злости:

— Господин слепо потворствует этой Лю! Я же говорила — добром это не кончится!

Госпожа Хань с горькой усмешкой ответила:

— Пока мы с ним связаны узами брака, наши судьбы переплетены. В радости и в горе.

Кормилица, разрываясь между гневом и жалостью, всхлипнула:

— Как же наш старый господин мог выбрать такого зятя! У вас нет детей, а наложница родила наследника и теперь ведёт себя дерзко и вызывающе. Как же вам жить дальше?

Госпожа Хань с горькой улыбкой похлопала её по руке:

— Как жили, так и будем. А если совсем станет невмоготу — напишу прошение о разводе и уйду.

Семья Хань всегда славилась безупречной репутацией. Цензор Хань был молодым и подающим надежды чиновником, и держал лишь одну наложницу — Лю. Со стороны казалось, что госпожа Хань невероятно удачно вышла замуж. Но только она одна знала, насколько это было тяжело на самом деле.

Когда-то они с мужем действительно жили в гармонии, уважая друг друга. Но сейчас… она могла не видеть его месяцами. Вся юношеская любовь обратилась в пепел за долгие ночи тщетного ожидания, когда он так и не возвращался домой.

Госпожа Хань, воспитанная в знатной семье, была воплощением достоинства и изящества. Она не умела льстить и бороться за внимание. Мужчинам же, увы, всегда недоставало в ней той игривости, какой отличались девушки из простых семей — с их капризами, слащавыми речами и ревностью.

Свекор со свекровью поначалу были ею довольны. Но годы шли, а наследника она так и не родила. И теперь у старейшин неизбежно накопилось недовольство. Лю же, едва войдя в дом, уже через два года родила им внука. Старейшины, умиляясь внуку, начали больше благоволить наложнице.

Госпожа Хань предлагала мужу взять ещё наложниц, но он неизменно отказывался, утверждая, что в семье Хань не принято заводить многочисленных наложниц — одной вполне достаточно.

Она так и не поняла: то ли он старался сохранить её лицо, то ли просто боялся вызвать ревность у Лю.

Прошлого не вернуть. Чем светлее были воспоминания, тем горше была нынешняя реальность.

Многие ночи госпожа Хань проводила в слезах, промокая ими подушку. Она находила утешение лишь в одной мысли: «Видно, такова моя судьба».

Кормилица, растроганная её словами, сквозь слезы решительно сказала:

— Моя дорогая девочка, не говори глупостей. У каждого человека бывают трудные времена. Если семья Хань продолжит потворствовать этой наложнице, мы обратимся к твоим родителям и поднимем шум! Посмотрим, как они объяснят такое нарушение порядка, когда наложница возвышается над законной женой! Если у семьи Хань осталась хоть капля совести, им придется устранить эту женщину, оставив лишь ребенка!

— Обсудим это позже, — тяжело вздохнула госпожа Хань. — Сначала нужно разобраться с тем, что происходит сейчас.

Резиденцию окружили солдаты, и госпожа Хань должна была дать Е Цин какое-то объяснение.

Она направилась к гостье и сказала:

— Прошу, не беспокойтесь, госпожа. Я уже послала людей выяснить, в чём дело.

Е Цин лишь кивнула, сохраняя спокойствие и достоинство.

Вскоре привратник вошёл с докладом:

— Госпожа, человек, возглавляющий отряд солдат, говорит, что они прибыли по приказу, чтобы сопроводить благородную гостью.

Госпожа Хань нахмурилась:

— По приказу? По чьему приказу?

— Это… этого… они не сказали, — заикаясь, ответил привратник.

Госпожа Хань взглянула на выражение лица Е Цин и поднялась:

— Госпожа, подождите немного. Я сама выйду узнать, что происходит.

Е Цин тут же сказала:

— Мо Чжу, пойди с госпожой Хань и посмотри.

Мо Чжу владела боевыми искусствами и была сообразительной, поэтому Е Цин могла на неё положиться.

Мо Чжу кивнула в знак согласия.

Притворившись старшей служанкой госпожи Хань, Мо Чжу вышла с ней за ворота. Перед ними предстали ряды вооруженных солдат в доспехах. Во главе отряда стоял рослый командир с грубым, жестоким лицом, одним видом внушавший страх.

Господин Хань был гражданским чиновником, и до этого госпожа Хань никогда не сталкивалась с визитом военного в их дом. Она уже на семьдесят процентов была уверена, что это не люди её мужа.

Как женщина, привыкшая к жизни во внутренних покоях, она, конечно, испугалась при виде такой сцены. Но мысль о том, что императрица может попасть в руки этих людей, пугала её ещё больше.

Стараясь сохранять спокойствие, она спросила:

— Мой супруг сейчас занят ликвидацией последствий наводнения в Цзяннане. По какому праву вы, при свете дня, окружаете нашу резиденцию солдатами?

Лицо командира исказилось, становясь ещё свирепее. Он небрежно сложил руки в приветствии:

— Госпожа Хань, мои солдаты — люди простые. Мы лишь выполняем приказ — сопроводить благородную гостью из вашего дома в другое место. Если вы покорно позволите ей уйти с нами, мы не станем беспокоить ваш дом. В противном случае нам придется войти и обыскать резиденцию, и тогда не обессудьте, если что-то пострадает.

Его нетерпеливый тон не оставлял сомнений — это была угроза.

Госпожа Хань, собрав всю свою волю, ответила:

— Командир шутит. В моём доме нет никакой «благородной гостьи».

Мышцы на лице командира напряглись:

— Видимо, госпожа Хань вынуждает меня лично войти и провести обыск.

— Как вы смеете! — гневно воскликнула она. — Осмелитесь без разрешения обыскивать дом цензора? Не боитесь, что мой супруг донесёт об этом в столицу, и ваши головы полетят с плеч?

Эти слова возымели эффект. Командир стиснул зубы, сверкнул глазами и, подозвав одного из солдат, что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул, вскочил на коня и умчался.

Увидев это, госпожа Хань поняла, что командир пока не решится на штурм, и скомандовала:

— Закрыть ворота!

Когда ворота захлопнулись, её тело обмякло. Мо Чжу, стоявшая позади, вовремя поддержала её:

— Осторожнее, госпожа Хань.

— Спасибо, — прошептала та.

Вернувшись во внутренний двор, где разместили Е Цин, госпожа Хань пересказала всё, что произошло у ворот.

Лицо Мо Чжу стало серьезным:

— Госпожа, положение, боюсь, неутешительное. Неизвестно, как долго слова госпожи Хань будут сдерживать их.

То, что командир отправил гонца, скорее всего, означало, что он запрашивал указаний у своего начальства.

Е Цин спросила:

— Сколько их снаружи?

— По приблизительной оценке, не меньше пяти тысяч, — ответила Мо Чжу.

Сяо Цзюэ отправился на юг тайно, взяв с собой немного людей. У господина Ханя было не более тысячи солдат. Даже если бы они получили известие и сразу поспешили на помощь, это вряд ли бы помогло.

Е Цин не могла представить, кто, кроме начальника округа Янчжоу, мог мобилизовать такое количество войск.

Она не знала заранее о планах Сяо Цзюэ, но после недавнего разговора с министром Е убедилась, что тот не прикасался к деньгам, выделенным на борьбу с наводнением. Значит, в Янчжоу к ним мог быть причастен только начальник округа.

Интуиция подсказывала ей, что здесь кроется заговор.

Мо Чжу, боясь, что госпожа забеспокоится, поспешила успокоить:

— Госпожа, не тревожьтесь. Такая мобилизация войск в Янчжоу не пройдёт незамеченной. Господин скоро всё узнает.

Едва она договорила, как вбежал перепуганный слуга:

— Госпожа! Беда! Солдаты снаружи говорят, что если мы немедленно не выдадим человека, они войдут и начнут обыск!

На лице госпожи Хань отразилась паника.

Мо Чжу и Вэнь Чжу в один голос воскликнули:

— Мы защитим госпожу, даже если придется пожертвовать жизнью.

Услышав это, Цзы Чжу неожиданно предложила:

— Госпожа, я готова переодеться в ваши одежды и выйти вместо вас.

В комнате воцарилась тишина.

И действительно, Цзы Чжу по телосложению была очень похожа на Е Цин и была хороша собой. Если бы она вышла под видом госпожи, возможно, удалось бы их обмануть.

Е Цин, тронутая и опечаленная, сказала:

— Пока до этого ещё не дошло.

Цзы Чжу опустилась на колени и низко поклонилась:

— Госпожа, я последовала за вами на юг именно для того, чтобы защищать вас. Если с вами что-то случится, мне не искупить свою вину даже смертью.

Она знала, что никогда не отличалась умом и сообразительностью.

Но императрица всё равно держала её при себе, сделала её старшей служанкой. Раньше императрица-мать была против, но именно императрица уговорила её.

Императрица была простодушным человеком, ценящим старую привязанность. За годы службы Цзы Чжу привязалась к ней, а та, ценя их отношения, продолжала продвигать служанку. И единственное, чем она могла отплатить за это — это безграничная преданность.

Е Цин, вероятно, понимала мысли Цзы Чжу, и от этого ей становилось ещё больнее.

Глаза её слегка покраснели, и она твёрдо сказала:

— Встань.

Но Цзы Чжу не поднималась.

Вдруг снаружи послышался шум. Кормилица госпожи Хань подошла к дверям и строго спросила:

— Что за шум там поднялся?

Перепуганная служанка воскликнула:

— Солдаты снаружи начали ломать главные ворота!

Она говорила громко, так что все в комнате услышали её отчётливо.

Цзы Чжу с мольбой произнесла:

— Госпожа, позвольте мне выйти вместо вас.

Е Цин закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

Сейчас было не время разыгрывать сцену трогательной преданности между госпожой и служанкой.

Если солдаты ворвутся в резиденцию, неизвестно, что произойдет. Если они примут Цзы Чжу за императрицу, то, скорее всего, не станут с ней грубо обращаться. Это значило, что хотя бы на некоторое время она будет в безопасности.

Открыв глаза, Е Цин обратилась к госпоже Хань:

— Прошу вас, госпожа Хань, постарайтесь задержать этих солдат.

Госпожа Хань поняла по её взгляду, что та уже приняла решение, и сразу вышла.

Ради большей надёжности, после того как Цзы Чжу переоделась в наряд Е Цин, для неё самой нашли одежду, которую носят служанки в резиденции Хань.

Но её лицо было слишком ярким и запоминающимся. Поэтому она нарочно нарисовала себе на лице несколько веснушек, а у губ поставила крупную чёрную родинку. Теперь она походила на сваху, и вряд ли кто-то мог заподозрить в ней императрицу.

Когда Цзы Чжу выходила, Е Цин крепко сжала её руку и сказала:

— Не бойся. Я обязательно спасу тебя!

Цзы Чжу кивнула со слезами на глазах.

*

Когда Сяо Цзюэ узнал, что Сунь Мин И приказал окружить резиденцию Ханя, он всё ещё находился в здании управы.

Когда цензор Хань услышал это, его лицо побелело. Если с императрицей в его доме что-то случится, он даже не смел представить последствия.

Сегодняшний день явно был неудачным — все беды свалились на него разом.

Но перед Сяо Цзюэ он не смел показывать своих чувств и лишь поклонился:

— Я немедленно соберу людей и вернусь в свою резиденцию!

Сяо Цзюэ усмехнулся:

— А твои люди по количеству равны хоть половине тех, кто подчиняется Сунь Мин И?

Цензор Хань и сам понимал, что его план был подобен попытке разбить камень яйцом*, но лучшего решения у него не было.

*П.п. Пытаться разбить камень яйцом — браться за непосильную задачу, пытаться проломить стену головой.

Тогда Сяо Цзюэ сказал:

— Ван Цзин, возьми мою нефритовую подвеску и отправляйся в северную часть города.

Ван Цзин, приняв подвеску, сразу же ушёл.

Цензор Хань был озадачен. Северная часть города была заполнена беженцами, которых они только что посещали. Какую пользу могла принести императорская подвеска там?

Автору есть что сказать:

Ох, как же мне хочется поскорее показать «одержимого защитника сестры», но сюжет никак не двигается туда QAQ

Дорогие читатели, вы хотите, чтобы пёс-император героически примчался и спас красавицу, или чтобы старший брат Е показал, что он настоящий крутой защитник младшей сестры?

После того как Цзы Чжу увели, войска, окружившие резиденцию Хань, также отступили.

Госпожа Хань, опасаясь, что солдаты могут снова вернуться, предложила Е Цин и господину Е вместе спрятаться в потайной комнате.

Е Цин немного подумала и сказала:

— Госпожа Хань, велите своим надёжным людям собрать все ценные вещи в доме, а затем вместе с нами укройтесь в потайной комнате. Затем прикажите всем слугам отправиться к навесам для помощи пострадавшим от бедствия.

Госпожа Хань не поняла замысла Е Цин и спросила:

— Госпожа, слуги в резиденции, хоть и не самые умелые, но если солдаты ворвутся сюда, они хотя бы смогут немного задержать их.

Е Цин спокойно объяснила:

— Я вовсе не сомневаюсь в ваших слугах. Если отправить их к навесам для помощи, это создаст видимость, будто вся резиденция бежала. Если те люди придут снова и увидят, что в резиденции никого нет, они решат, что мы сбежали, и не станут долго задерживаться здесь. А если даже пойдут искать нас среди беженцев, то в такой толпе им не сразу удастся найти нужных людей. Это куда безопаснее, чем пытаться сопротивляться.

Собрать ценные вещи было нужно также для того, чтобы уменьшить потери.

Услышав это, госпожа Хань словно прозрела и тут же отдала соответствующие распоряжения. Её кормилица быстро собрала верных слуг, которые убрали все ценности в кладовую и заперли их на несколько дополнительных замков.

После того как резиденцию окружили солдаты обстановка в доме была тревожной. Госпожа Хань, не вдаваясь в подробности, велела слугам забрать всё самое ценное и спасаться бегством. В доме воцарилась паника, слуги и служанки схватили свои узлы и бросились вон.

Наложница Лю, находясь в родовом храме, узнала от слуги, что цензор Хань разгневался и вышел из себя. Услышав шум снаружи, она послала служанку узнать, в чём дело, и та сообщила, что дом недавно окружали солдаты, а госпожа Хань приказала всем слугам спасаться бегством.

Наложница Лю тут же запаниковала и, не думая ни о чём, вернулась в свою комнату, собрала все ценные вещи и приготовилась унести их с собой. Она даже прихватила документы на земли и лавки, принадлежащие резиденции Хань, чтобы обменять их на серебро.

Но служанка остановила её:

— Госпожа, если резиденцию Хань действительно конфискуют, все эти документы изымут в казну. Если мы унесём эти документы, нас могут схватить власти!

Услышав это, наложница Лю в страхе тут же бросила документы и, схватив только узел с драгоценностями, кинулась бежать.

— Госпожа, мы бежим в Сучжоу, чтобы забрать молодого господина? — спросила служанка, едва поспевая за ней.

Когда началось наводнение, цензор Хань отправил своих престарелых родителей в Сучжоу, а те, обожая внука, взяли с собой и сына наложницы Лю.

Наложница Лю сплюнула и выругалась:

— Если семейство Хань действительно совершило преступление, то и он будет виновен. Я к нему побегу? Это всё равно что искать смерти!

Неужели она готова бросить собственного сына?

Служанка хотела спросить, но не осмелилась.

*

Менее чем за полчаса все слуги резиденции Хань разбежались. Несколько преданных слуг с топорами и дубинками проводили Е Цин и госпожу Хань в потайную комнату.

Министр Е, услышав обрывки разговоров слуг, примерно понял, что произошло, когда резиденцию окружили. Первое, что пришло ему в голову — его местонахождение раскрыто, и те люди, вероятно, хотят заполучить то, что у него есть.

Он смотрел на Е Цин, которую впереди сопровождали две служанки, и несколько раз хотел заговорить, но так и не решился.

Госпожа Хань и её верные слуги вели Е Цин вперед, но в конце концов министру Е удалось незаметно приблизиться к ней.

Мо Чжу насторожилась, но, учитывая, что министр Е был отцом Е Цин, не стала его останавливать.

Министр Е тихо окликнул Е Цин:

— Цин-эр…

Е Цин слегка замедлила шаг и обернулась, молча взглянув на него в ожидании объяснений.

Увидев её лицо, покрытое веснушками, и большую чёрную родинку в уголке рта, министр Е почувствовал желание выколоть себе глаза. Он поспешно отвёл взгляд, достал из рукава толстую пачку писем и передал её Е Цин, понизив голос:

— Это то, что нужно императору. Храни их бережно.

С этими словами он обошёл Е Цин и пошёл вперёд.

Е Цин бросила взгляд на письма, слегка нахмурилась и молча спрятала их за пазуху.

Похоже, у министра Е и Сяо Цзюэ есть какой-то план.

То, что министр Е отдал письма ей, вероятно, было связано с опасением, что при обыске, если их поймают, к ней, как к женщине и императрице, отнесутся с большей осторожностью. Если она хорошо спрячет эти вещи, возможно, их не найдут.

Потайная комната в резиденции Хань была чрезвычайно хорошо скрыта, и даже если бы кто-то искал её, найти без усилий было бы невозможно.

Обретя убежище, госпожа Хань почувствовала, как ослабело её нервное напряжение, и лишь тогда осознала, как сильно она напугана. Она спросила Е Цин:

— Госпожа, что нам делать дальше?

Е Цин окинула взглядом всех, кто прятался в потайной комнате, и спокойно ответила:

— Ждать подкрепления.

Сяо Цзюэ не был глупцом. Если в Янчжоу происходит что-то необычное, он обязательно найдёт способ справиться с этим.

Раз уж они спрятались, не стоило бездумно выходить наружу.

Мо Чжу и другие, как тайные стражи императорской семьи, имели свои особые способы связи. Перед тем как укрыться в потайной комнате, Е Цин уже велела Мо Чжу оставить условные знаки в резиденции. Если Сяо Цзюэ и другие вернутся, они поймут, где их искать.

Сейчас Е Цин больше всего беспокоилась за Цзы Чжу. Как начальник округа Янчжоу узнал, что она находится в доме цензора? Хотели ли они использовать её, чтобы шантажировать Сяо Цзюэ?

А ведь сегодня был день смерти первоначальной императрицы… Мысли об этом тревожили Е Цин всё сильнее.

*

Цзы Чжу доставили прямо в резиденцию начальника округа. Возможно, опасаясь её статуса «императрицы», солдаты не посмели грубить и поселили её в довольно приличную комнату.

Снаружи комнату охраняли солдаты, а внутри несколько служанок неотрывно следили за ней.

Ладони Цзы Чжу были влажными от пота. Она сидела на стуле, выпрямив спину, изо всех сил стараясь не дрожать.

Единственное, что её утешало — это то, что на её лице всё ещё была полупрозрачная вуаль. Хотя толку от неё было мало, она всё же придавала ей некоторое чувство безопасности.

Прошло совсем немного времени, как за дверью послышались шаги, явно шло несколько человек.

Шаги остановились у двери, и раздался властный голос мужчины средних лет:

— Госпожа Су, она внутри.

— Благодарю вас, господин Сунь. Подождите немного, я войду и задам несколько вопросов, — ответил приятный женский голос.

Цзы Чжу показалось, что голос этот ей знаком, но она не могла вспомнить, где его слышала.

Дверь с лёгким скрипом открылась. Цзы Чжу мельком взглянула туда — и словно поражённая молнией, застыла.

На пороге стояла девушка в белоснежных одеждах. Её тонкая, хрупкая талия придавала ей сходство с нежной ивой, колеблемой ветром. Лицо же было настолько ослепительно прекрасно, что никакие слова не могли передать его совершенство. Однако в её причёске были воткнуты белые шёлковые цветы, словно она носила траур.

Разве наложница Су не умерла? Почему же она оказалась здесь, за пределами дворца?

Сердце Цзы Чжу забилось как бешеное, в голове царил полный хаос. Она быстро отвела взгляд и опустила голову.

Су Жу И вошла в комнату и увидела лишь силуэт Цзы Чжу. Поскольку фигура Цзы Чжу напоминала Е Цин, а лицо скрывала вуаль, Су Жу И почти сразу приняла её за императрицу. В её глазах зажглись ненависть и насмешка. Она сделала несколько изящных шагов вперёд и сказала:

— Императрица, давно не виделись. Как поживаете?

Цзы Чжу не посмела ответить, стоило ей заговорить, как её обман бы раскрылся.

Су Жу И подошла к ней и остановилась, смотря свысока. В её глазах пылала ненависть:

— В былые времена во дворце вы были так высокомерны, что одной своей фразой могли обречь меня на наказание. Всё, что вы и императрица-мать сделали со мной, я помню до мельчайших деталей! Императорская семья всегда умела играть в интриги, не так ли? Император притворялся, что благосклонен ко мне, лишь, чтобы выманить у моего отца тигриный знак. А когда получил его, тут же убил моего отца! Не хотите ли, императрица, угадать, зачем он привёз вас на юг?

Услышав, что Е Цин может быть в опасности, Цзы Чжу задрожала от страха.

Су Жу И осталась довольна её реакцией. Она громко рассмеялась и с насмешкой сказала:

— Просто подождите и увидите. Семья Е станет второй семьей Су!

В её взгляде вдруг мелькнула жалость:

— Мне вас даже жаль. Как можно быть столь преданной холоднокровному чудовищу, ничем не отличающемуся от животного? Знаете ли вы, почему при таком количестве женщин в гареме Сяо Цзюэ ни к одной из них не притронулся? Потому что он не способен на это! Ха-ха-ха! Вы хоть раз видели, в каком состоянии он бывает во время приступов? В эти моменты он даже хуже собаки! Сяо Цзюэ никогда не сможет иметь потомства! Пусть старая ведьма, императрица-мать Е, продолжает грезить о наследнике от дома Е — это не более чем мечты!

Цзы Чжу не ожидала услышать столько тайн из уст Су Жу И. Вспомнив о прошлом приступе Сяо Цзюэ, она задрожала ещё сильнее.

Тон Су Жу И вдруг стал мягче:

— Не бойтесь. Я знаю, вы человек простой, без хитростей. Большинство того, что происходило во дворце, было делом рук наложницы Ян и императрицы-матери. Я также знаю, что у вашего отца есть доказательства, способные погубить первого министра Яна. Как только император получит эти улики и избавится от министра Яна, он не станет благодарить семью Е. Он лишь начнёт бояться вас ещё сильнее и вырвет род Е с корнями. Отдайте мне эти доказательства, и я гарантирую процветание вашей семье. Как вам такое предложение?

Она протянула руку, чтобы приподнять подбородок «императрицы», но Цзы Чжу всё время уклонялась.

Потеряв терпение, Су Жу И резко схватила её за подбородок и рывком стянула вуаль с лица.

Увидев Цзы Чжу, лицо Су Жу И исказилось от ярости. Она взмахнула рукой и отвесила ей пощёчину:

— Какая же ты преданная собака!

От удара голова Цзы Чжу мотнулась в сторону, но, оправившись, она холодно ответила:

— Всё же лучше, чем быть бездомной дворнягой вроде наложницы Су!

Су Жу И, задетая за живое, потемнела лицом. Она молча смерила Цзы Чжу мрачным взглядом, резко развернулась и вышла из комнаты. Остановившись у дверей, она обратилась к ждавшему снаружи начальнику округа Янчжоу, Сунь Мин И:

— Разве так должны работать подчинённые господина Суня? Им было велено схватить императрицу, а они притащили её служанку?

Сунь Мин И был неразговорчивым мужчиной лет сорока с небольшим, с квадратным невозмутимым лицом. Он был крепче обычных чиновников благодаря многолетним занятиям боевыми искусствами.

Услышав обвинение, он нахмурился.

Сунь Мин И принадлежал к партии первого министра Яна. Из-за сотрудничества министра Яна с Ань-ваном по поводу продовольственной помощи, Ань-ван прислал своего человека для связи. Янчжоу был процветающим местом, и за годы службы Сунь Мин И нажил изрядное состояние. Женщины для него были просто игрушками. Поэтому, когда Ань-ван отправил сюда эту высокомерную красавицу, Сунь Мин И хоть и заглядывался на неё, но понимал, что прикасаться к человеку Ань-вана нельзя.

Когда нужно было веселиться, Сунь Мин И не отказывал себе, но и в делах никогда не допускал ошибок. Узнав, что его люди ошиблись и схватили не ту, он мрачно приказал:

— Всем, кто участвовал в захвате, выдать триста ударов палкой!

А затем, не теряя времени, распорядился отправить новый отряд в резиденцию Хань:

— Если не приведёте нужного человека, головами заплатите!

Су Жу И скользнула взглядом в сторону комнаты и спросила:

— Как господин Сунь намерен поступить с этой девушкой? Всё-таки она из дворца.

Поскольку они уже зашли так далеко, а министр Ян приказал убить Сяо Цзюэ прямо в Цзяннане, Сунь Мин И, естественно, не придавал значения служанке императрицы. Он ответил:

— Из-за наводнения в Цзяннане даже веселые кварталы опустели. Пусть доставит радость нашим воинам, которые в последнее время несли тяжёлую службу.

Когда он ушёл, Су Жу И бросила последний взгляд на дверь и холодно усмехнулась:

— Я же говорила, что верну всё, что вы мне должны, в тысячекратном размере!

Её семья была уничтожена, так почему же они должны жить лучше неё?

Если она не смогла получить желаемое, то и другие не заслуживают этого!

Если небеса несправедливы к ней, она сама добьётся справедливости!

После того как в резиденции Лю произошли перемены, Ань-ван узнал, что одна из его баз была уничтожена. Расследование показало, что Сяо Цзюэ отправился на юг, и он немедленно связался с министром Яном.

Чиновники нескольких уездов в районе Янчжоу уже были заключены в тюрьму, и министр Ян понял, что Сяо Цзюэ собирает доказательства против него. Он согласился объединиться с Ань-ваном, чтобы убить императора в Цзяннане и поддержать его в стремлении занять трон.

Захват Е Цин преследовал две цели: во-первых, использовать её для давления на Сяо Цзюэ, а во-вторых, Ань-ван, опасаясь многочисленных сторонников министра Яна и его влияния на государственные дела, хотел получить собранные министром Е доказательства преступлений первого министра.

С этими доказательствами Ань-ван получил бы контроль над первым министром Яном.

Ань Ван настолько доверял Су Жу И, что поручил ей лично вести переговоры с Е Цин, но даже он не ожидал, что пойманной окажется переодетая служанка Цзы Чжу.

*

Когда Сяо Цзюэ узнал, что из резиденции Сунь отправили войска к резиденции Хань, солдаты как раз обнаружили, что там никого нет. Узнав, что все обитатели дома бежали, командир отряда, опасаясь за свою голову, без лишних раздумий повел людей на север, в погоню.

Скорость, с которой люди цензора Ханя добывали информацию, совершенно не удовлетворяла Сяо Цзюэ. Нахмурив брови, он отдал единственный приказ:

— Остановите их.

Он уже был уверен, что Е Цин не в руках Сунь Мин И, а значит, больше не было нужды сдерживаться.

Ван Цзин с отрядом тайной стражи устроил засаду на улице, по которой должны были пройти солдаты. Когда те появились, их встретили взрывами, обратив в паническое бегство.

Пока солдаты Сунь Мин И, потрясённые взрывом, ещё не успели прийти в себя, отряд цензора Ханя внезапно напал на них, воспользовавшись замешательством.

Из пятитысячного отряда резиденции Сунь большая часть была мгновенно уничтожена, остатки в панике бежали обратно.

В небе пролетел ястреб, его крик одиноко прозвучал в вышине.

Сяо Цзюэ бросил взгляд в окно. Сегодня он был одет в черный халат, и холодный ветер врывался в окно, шевеля кожаные ремни на его одежде, придавая его облику непостижимую холодную и глубокую ауру. В глубине его глаз таилась зловещая тишина перед бурей.

— Наконец-то не выдержали.

Вскоре за дверью раздался взволнованный голос солдата:

— Господин! К юго-западу от Луцзяна замечено крупное войско, движущееся в нашем направлении!

Глаза цензора Ханя расширились от ужаса:

— Войско? Сколько их?

— По примерной оценке… около пятидесяти тысяч! — голос солдата дрожал, он явно никогда не видел такой внушительной силы.

Мозг цензора Ханя лихорадочно работал. Сяо Цзюэ прибыл сюда инкогнито, а значит, столь мощное войско не могло быть его. Да ещё и с юго-западного направления... Разве это не земли Инчжоу?

Сердце цензора Ханя ёкнуло, лицо его побелело. Он рухнул на колени:

— Ваше Величество! Положение критическое. Я немедленно отправлю людей сопроводить вас за пределы Янчжоу!

Но даже в такой обстановке Сяо Цзюэ оставался спокойным. Он медленно дописывал последние штрихи на листе белоснежной бумаги, словно происходящее за стенами его совершенно не касалось.

— Что за паника? — его голос был холоден и ровен, а бледные губы на безупречно красивом лице казались неожиданно яркими.

Цензор опустил голову, не осмеливаясь смотреть на императора: даже самые прекрасные женщины чувствовали бы себя ничтожными перед такой красотой.

— Ван Цзин, — позвал Сяо Цзюэ.

— Здесь! — отозвался тот, склонившись в поклоне.

— Готовь повозку. Мы отправляемся в резиденцию Хань за императрицей.

Отложив кисть, Сяо Цзюэ поднялся. В каждом его движении сквозила уверенность человека, для которого вся империя — лишь игрушка в его руках.

Когда император покинул комнату, цензор Хань осмелился взглянуть на оставленный на столе лист.

На нём крупными, исполненными несокрушимой мощи и скрытой остроты мазками было выведено:

«Под небом нет земли, что не была бы владением императора».

Надпись была прекрасна, но в текущих обстоятельствах цензору Ханю она казалась абсурдной. Когда у императора не было и тысячи солдат, как он мог противостоять пятидесятитысячной армии Ань-вана?

Автору есть что сказать:

Обещаю, в следующей главе брат и сестра встретятся~

Ожидание было долгим и мучительным.

Хотя Е Цин ранее утешала госпожу Хань, советуя спокойно ждать помощи, в её сердце всё равно копилось беспокойство.

Эта потайная комната изначально использовалась для хранения товаров и была обставлена просто и грубо.

Там, где сидела Е Цин, стояло несколько бамбуковых корзин. Просидев немного, она попыталась встать, но задела одеждой одну из корзин, и та покатилась в сторону. Потянувшись, чтобы её подхватить, Е Цин нечаянно уколола указательный палец об острый край тонкой бамбуковой щепки.

Резкая боль заставила её тут же отдёрнуть руку. Корзина упала на пол, а на пальце Е Цин выступила алая капля крови.

— Госпожа! — одновременно вскрикнули Мо Чжу и госпожа Хань. — Вы в порядке?

Е Цин стёрла каплю крови с пальца и слегка покачала головой:

— Ничего страшного.

Однако тревога внутри становилась всё сильнее.

Когда она уже не знала, куда деть себя от беспокойства, снаружи послышались странные звуки.

Грохот, звон, будто кто-то рыскал в поисках чего-то.

Все в комнате мгновенно замерли, затаив дыхание. Их взгляды устремились на вход в потайную комнату.

Мо Чжу и Вэнь Чжу тут же заслонили собой Е Цин.

Мо Чжу поднесла палец к губам и издала звук, похожий на мышиный писк. Но снаружи не последовало никакого ответа.

Е Цин заметила, как выражение лиц у Мо Чжу и Вэнь Чжу вмиг стало напряжённым и сосредоточенным — значит, за дверью точно были не люди Сяо Цзюэ.

Её сердце сжалось от страха.

Шум приблизился и наконец остановился прямо у двери в потайную комнату.

Е Цин невольно сжала рукав своей одежды. Она видела, как госпожа Хань побледнела, и хотела её утешить, но в такой ситуации любые слова были бесполезны.

Два громких удара в дверь заставили её задрожать.

Этот звук, казалось, поразил сердце каждого. Несколько слуг резиденции Хань нервно сглотнули, и, сжимая в руках топоры и дубинки, бесшумно двинулись к выходу. Мо Чжу и Вэнь Чжу тоже крепче сжали скрытое оружие.

Министр Е сидел на скамье, его ноги дрожали. Он непрестанно вытирал пот со лба рукавом.

Наконец раздался оглушительный удар, и засов сломался.

Яркий свет хлынул в постепенно открывающуюся дверь, но радости это не вызвало ни у кого.

Несколько слуг госпожи Хань с криками бросились вперёд.

Снаружи тут же поднялся гвалт, и раздался звонкий голос:

— Не бейте! Свои, свои!

Все в комнате растерянно переглянулись. Е Цин первой почувствовала неладное и крикнула:

— Стойте!

Слуги, выбегая наружу, снова захлопнули дверь. Е Цин направилась к выходу.

Мо Чжу опередила её и первой распахнула дверь. Быстро осмотревшись и убедившись, что угрозы нет, она позволила Вэнь Чжу сопроводить госпожу к выходу.

Потайная комната находилась за книжными полками в кабинете цензора Ханя.

Подойдя к выходу, Е Цин увидела, как в кабинете в беспорядке лежат слуги, которые только что бросились в атаку. Стоящие же люди больше походили на беженцев.

Но каждый из них держался уверенно — сразу было видно, что они искусные воины.

Взгляд Е Цин остановился на молодом человеке, сидящем на столе, закинув ногу на ногу. Его лицо было на редкость привлекательным, и хотя на нём была одежда, испачканная грязью, он производил впечатление необработанного, но драгоценного камня.

Пока Е Цин изучала его, он тоже окинул взглядом её и служанок.

Слегка склонив голову набок с ленивым видом, он поставил ногу на резной стул из жёлтого грушевого дерева с изображением цилиня и небрежно произнёс:

— Не волнуйтесь. Я здесь лишь за тем, чтобы найти одного человека.

— И кого же вы ищете? — спросила Е Цин. Почему-то этот мужчина не вызывал у неё чувства опасности.

Он поднял голову, и на его губах появилась светлая, поразительно красивая улыбка:

— Мою младшую сестру. Е Цин.

Е Цин: «…»

Она долго не могла вымолвить ни слова.

Но тут из-за её спины раздался рёв министра Е:

— Е Цзянь Нань, негодный сын!

Министр Е оттолкнул Е Цин и стремительно вышел вперёд. Увидев Е Цзянь Наня, вся его учёность, весь его утончённый облик были забыты. Он выглядел скорее как боевой петух перед схваткой и грозно выкрикнул:

— Ты только посмотри, что ты наделал!

При виде отца в глазах Е Цзянь Наня промелькнула искренняя радость. Он спрыгнул со стола:

— Значит, ты цел, старик.

Министр Е подошёл и с размаху ударил Е Цзянь Наня по спине:

— Ты что, смерти моей ждешь? Даже если я умру, семейное состояние тебе не достанется!

Радость на лице Е Цзянь Наня мигом исчезла под градом отцовских криков и замахов. Он отступил на шаг, легко увернулся от руки и с откровенным раздражением бросил:

— Разве здесь не должна быть младшая сестра?

В этот момент Е Цин произнесла:

— Старший брат.

Взгляд Е Цзянь Наня упал на её лицо, выражая изумление и недоверие. В конце концов на его лице появилась ослепительная улыбка:

— А-Цин выросла… Я даже не узнал тебя сразу.

Хотя девушка с веснушками и большой родинкой мало походила на ту фарфоровую куколку из его воспоминаний, при внимательном рассмотрении в чертах лица можно было найти сходство.

Разве это не просто веснушки? Их можно прикрыть пудрой.

Когда они вернутся в столицу, он обязательно найдёт умелого лекаря и избавит сестру от этой уродливой родинки.

Императорский двор — место, где многое решает внешность. Его младшая сестра с таким лицом наверняка хлебнула в нём немало горя.

Е Цзянь Нань твердо решил собрать лучших лекарей, чтобы избавить сестру от этих недостатков.

Е Цин и не догадывалась, какие мысли возникли в сознании брата из-за её нарочно изменённого лица. Она лишь спросила:

— Как ты нас нашел, старший брат?

Выражение лица Е Цзянь Наня внезапно стало серьезным. Он взглянул на сестру:

— Пойдем со мной. Ты должна кое-кого увидеть.

Сказав это, он первым направился к выходу.

Вслед за ним, не проронив ни слова, двинулись и мужчины, стоявшие в комнате.

В сердце Е Цин зародилось тревожное предчувствие. Она быстро пошла за братом, а Мо Чжу с Вэнь Чжу следовали по бокам.

Министр Е, не успевший до конца выплеснуть весь свой гнев, замер на месте. Госпожа Хань вышла из потайной комнаты, опираясь на кормилицу. Министр Е выглядел несколько смущенным. Он сердито хлопнул рукавами:

— Совсем забыли о приличиях!

С этими словами он тоже покинул комнату.

Е Цин и представить не могла, что их следующая встреча с Цзы Чжу будет такой...

Лоб Цзы Чжу был разбит, губы распухли, половина лица залита кровью.

Она была смертельно бледна, завернута в плащ и лежала на деревянной тележке, дыша еле-еле. Одна рука, высунувшаяся из-под плаща, была в разорванном рукаве, на запястье и предплечье виднелись синяки.

Нетрудно было представить, через что она прошла.

Е Цин не плакала. Её взгляд был пугающе спокойным. Она молча начала вытирать кровь с лица Цзы Чжу рукавом и тихо спросила, хотя голос её дрогнул:

— Это сделали люди из резиденции Сунь?

Вспомнив, что он видел тогда, сердце Е Цзянь Наня сжалось. Он кивнул:

— Я видел, как люди из резиденции Сунь направлялись сюда, и последовал за ними. Не ожидал увидеть, как они потащат эту девушку на тренировочный плац, где при всех начнут издеваться над ней… Она оказалась с очень твёрдым характером. Как только солдаты стали к ней приставать, она с размаху ударилась головой о каменную колонну. Видимо, пыталась покончить с собой.

Е Цин тихо кивнула. Глядя на засохшую кровь на лбу Цзы Чжу, она чувствовала, как глаза её наполняются слезами.

— Когда мои люди спасли её, она ещё была в сознании. Так я узнал, что ты всё ещё в резиденции Хань, — продолжил Е Цзянь Нань. — Она ещё просила передать тебе, чтобы ты остерегалась какой-то наложницы Су.

Е Цин глубоко вдохнула и подняла голову, подавляя слёзы. Её голос был тихим:

— Су Жу И?

Конечно, кроме Су Жу И, во дворце не было другой наложницы Су.

Пальцы Е Цин побелели от напряжения, глаза холодно сверкнули. Она горько усмехнулась:

— Я ошибалась.

С самого начала, попав в этот мир, она не воспринимала его всерьёз, считая всё игрой. Она знала все уровни этой «игры» и вместо того, чтобы участвовать в них, предпочла остаться в стороне, наслаждаясь спокойной жизнью.

Она избегала изначального сюжета, сторонилась главных героев, пряталась в своём тихом уголке и была словно беспечная солёная рыба.

Но поездка в Цзяннань, встреча с беженцами после наводнения впервые пробудили в ней сочувствие к этому миру.

И теперь она окончательно поняла: с момента её появления здесь, в глазах всех, она была императрицей из рода Е. Даже если она хочет жить в мире и не вмешиваться, ниточки, связывающие её с этим миром, всё равно колебались.

Она не строит козни, но другие не сводят с неё глаз!

Она хочет спокойной жизни, но те, кто защищает её, страдают и проливают кровь!

Это была уже не просто книга — это был мир, в котором ей предстояло жить.

К чёрту этих главных героев! Всё, что описано — это лишь история, рассказанная с их точки зрения. С чего бы ей подчиняться таким рамкам мышления?

Она больше не могла судить о людях здесь, опираясь на то, что помнила из оригинала. То, что написано на бумаге, всегда остаётся поверхностным и односторонним. А человеческая натура способна меняться под влиянием обстоятельств.

Возможно, в людях нет абсолютного добра или зла. Каждый барахтается в этом мире, словно в чане с краской. И никто не знает, каким цветом окрасится его душа в следующий миг.

Нет никакой спокойной, мирной жизни — есть лишь те, кто несёт тяготы ради твоего благополучия.

Чтобы защитить тех, кто ей дорог, Е Цин не могла больше оставаться в стороне.

Е Цин крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, в них уже читалось спокойствие. Она посмотрела на Е Цзянь Наня:

— В резиденции Хань оставаться небезопасно. Брат, помоги найти место, где мою служанку мог бы осмотреть лекарь.

Е Цзянь Нань немного подумал и ответил:

— У меня есть дом в южной части города. Сначала отвезём её туда, а потом я поеду за лекарем на северную окраину, в убежища для пострадавших.

Разыскивая министра Е, он жил среди беженцев в тех самых убежищах.

Он окликнул одного из мужчин:

— Бородач!

Это был высокий крепкий мужчина, чьё лицо наполовину скрывала густая растительность.

Он без труда подхватил Цзы Чжу на руки.

Все, кто сопровождал Е Цзянь Наня, были людьми из Цзянху, крепкими и искусными бойцами. Иначе им бы не удалось уйти целыми из резиденции Сунь.

Резиденция Хань больше не была безопасным местом. Опасаясь, что может случиться новое нападение, Е Цин предложила госпоже Хань отправиться с ними.

Едва они вышли к воротам, как увидели приближающийся конный отряд.

Впереди всех ехал человек в чёрном халате и золотой короне, величественный и холодный.

Следом за ним ехали Ван Цзин и цензор Хань.

Сяо Цзюэ окинул взглядом Е Цзянь Наня и министра Е, удостоверился в их родстве, и лишь тогда глубокая неприязнь в его глазах угасла.

Он повернулся к Е Цин, нахмурившись:

— Почему ты в таком виде?

В голосе звучала лёгкая насмешка, будто он пытался скрыть невольно проявившуюся заботу и нежность.

Е Цин слабо изогнула уголки губ, что с натяжкой можно было назвать улыбкой, и поприветствовала его:

— Когда в дом пришли солдаты арестовывать, я была вынуждена переодеться. Цзы Чжу приняли за меня, схватили и сильно избили. Я чувствую вину и хотела бы прежде всего найти для неё лекаря.

Взгляд Сяо Цзюэ упал на Цзы Чжу, и он резко нахмурился.

Её травмы легко могли быть истолкованы превратно. Лицо императора потемнело. Её приняли за Е Цин, но посмели с ней так обращаться… У этих людей, похоже, и впрямь не было страха!

Сяо Цзюэ не смел даже представить, что было бы, окажись на месте Цзы Чжу сама Е Цин…

Он хотел заговорить с ней, но та сохраняла холодную отстранённость.

Эта отстранённость разожгла в нём безымянный гнев, который некуда было излить. Даже если тот сжигал его изнутри, он мог только стиснуть зубы и терпеть.

— Полагаю, у Вашего Величества и у господина Ханя ещё много государственных дел. Я удаляюсь.

С этими словами Е Цин прошла мимо Сяо Цзюэ.

Мо Чжу и Вэнь Чжу переглянулись, и в глазах обеих читалось беспокойство.

Как и ожидалось, стоило Е Цин сделать несколько шагов, как за её спиной раздался сдержанный, но гневный голос императора:

— Стой!

Автору есть что сказать:

С Цзы Чжу всё в порядке~ Просто немного пострадала~

Е Цин остановилась. Сяо Цзюэ всё же был императором, и она не могла прилюдно ронять его достоинство.

Прежде чем она успела заговорить, Сяо Цзюэ произнёс:

— Люди, посланные из резиденции Сунь, уже обезврежены. Теперь здесь безопасно. С нами лекарь, пусть он осмотрит твою служанку.

Цензор Хань вновь проявил себя как опытный чиновник, немедленно распорядившись позвать лекаря.

Е Цин взглянула на бесчувственную Цзы Чжу и после недолгого молчания ответила:

— Благодарю Ваше Величество.

Это был знак, что она согласна на осмотр служанки.

Цензор Хань поспешил распорядиться, чтобы Цзы Чжу внесли в дом.

Когда его взгляд пересёкся со взглядом госпожи Хань, та лишь едва кивнула, сдержанно и холодно, словно они были давно знакомыми, но чужими людьми.

В груди цензора на миг кольнуло.

Но сейчас было не время для разговоров. Госпожа Хань распорядилась, чтобы кормилица и служанки пошли и оказали помощь. Кроме того мимолётного взгляда, она больше ни разу не посмотрела на мужа.

Е Цин и Сяо Цзюэ всё ещё стояли на месте.

Министр Е нахмурился, считая, что дочь ведёт себя непозволительно, позволяя себе капризы перед императором в такой момент.

С подобострастием он начал:

— Почтительно докладываю, что выполнил…

— Заслуги министра Е известны мне, — перебил его Сяо Цзюэ. — Удалитесь. Нам нужно обсудить с императрицей важные дела.

Министр Е, смущённо поклонившись, отступил.

Е Цзянь Нань приподнял бровь, наблюдая за этим.

Отношение императора к Е Цин было странным. Если это и была милость, то непохожая на милость. Если же нет — то и подавно.

Хотя сам он слыл человеком своенравным, однако в нужный момент знал, когда отступить. Сложив руки в поклоне, он удалился вместе со своими людьми.

Мо Чжу и Вэнь Чжу отошли на десять шагов и склонили головы, не осмеливаясь смотреть.

Сяо Цзюэ приблизился к Е Цин и протянул руку, чтобы стереть с её лица маскировку. Она будто хотела отстраниться, но всё же сдержалась.

Его огрубевшие пальцы коснулись её щеки, шершавые от старых трещин.

— Ты сердишься? — теперь его голос звучал спокойно.

Это спокойствие лишило Е Цин возможности выплеснуть накопившийся гнев.

Она лишь плотно сжала губы, не отвечая.

Сяо Цзюэ лишь вздохнул:

— Я не ожидал, что Сунь Мин И так быстро узнает, что ты в резиденции Хань.

Е Цин взглянула на него:

— Значит, кроме ошибки во времени, всё остальное Ваше Величество предвидел?

Выражение лица Сяо Цзюэ вновь стало холодным. Его взгляд, подобно воде в древнем колодце, казался невозмутимым, но таил глубину:

— Ты думаешь, что вся поездка в Цзяннань была сплошным расчётом с моей стороны?

Внешне его тон оставался ровным, но использование местоимения «я» вместо «мы» выдавало гнев.

— Я не смею так думать, — Е Цин склонила голову.

Раньше она полагала, что Сяо Цзюэ повёз её на юг лишь для правдоподобия поездки на гору Тайшань. Но теперь эта версия казалась натянутой.

Если всё действительно было ради правдоподобия, он мог просто вывезти её из дворца и спрятать где-нибудь в окрестностях столицы. Зачем вести так далеко?

Только когда солдаты пришли в дом за ней, Е Цин вдруг задумалась: а не использует ли её Сяо Цзюэ в качестве приманки?

Потрясённая состоянием Цзы Чжу и осознанием этого, она не смогла сдержать гнев, когда Сяо Цзюэ появился.

Сейчас же, немного успокоившись, она поняла: прямо бросать вызов этому псу-императору себе дороже. Пострадает только она.

— Я инспектировал положение беженцев в округе. Утечка информации о тебе — это действительно случайность, — сказал Сяо Цзюэ.

Он не привык объясняться. Сложность ситуации на юге невозможно было изложить в двух словах.

Для него и такие объяснения были редкостью.

— Поняла, — коротко ответила Е Цин.

Сяо Цзюэ резко нахмурился. Её кажущееся равнодушие в любой момент могло вывести его из себя.

Он сдержал гнев и уже собирался что-то сказать, когда Е Цин спросила:

— Скажите, Ваше Величество, наводнение в Цзяннане тоже было частью вашего плана?

Как только прозвучал этот вопрос, вокруг воцарилась гнетущая тишина.

Сяо Цзюэ посмотрел на неё пристально, его взгляд стал глубоким, а глаза были чёрны, как ночь без единой звезды.

— Почему ты спрашиваешь об этом? — его голос прозвучал тихо.

— Я просто поинтересовалась, Вашему Величеству не стоит обращать внимания, — Е Цин осознала, что переступила черту.

Однако, вспоминая все события их путешествия на юг, она не могла отделаться от мысли, что всё это было тщательно спланировано.

С виду казалось, будто они попали в ловушку, расставленную другими, но на самом деле Сяо Цзюэ незримо расставлял сети для тех, кто стоял за кулисами.

— И да, и нет, — ответил он.

Е Цин удивилась. Удивило не только то, что он вообще ответил на столь прямой вопрос, но и сам этот ответ.

— Все, удалитесь, — вдруг приказал Сяо Цзюэ.

Люди, которых привёл цензор Хань, ещё раньше удалились. Сейчас здесь остались только Мо Чжу, Ван Цзин и другие приближённые. Среди своих император говорил без утайки.

Но теперь он велел всем уйти.

Мо Чжу обеспокоенно взглянула на Е Цин, но рядом стоявшая Вэнь Чжу аккуратно потянула её за рукав, едва заметно покачав головой.

Хотя они недавно были подарены Е Цин в качестве служанок, ещё во дворце Сяо Цзюэ приказал им тайно защищать её.

Как тайные стражи, они прежде всего должны подчиняться, поэтому ослушаться императора они не смели.

Когда все отошли, Е Цин только тогда осознала, что происходит и ей стало страшно.

Ведь то, что она только что спросила… Это было слишком смело.

Каждый император, прочно сидящий на троне, не чурался тёмных методов. Но внешне он должен оставаться безупречным. А те, кто знал о его пятнах, обычно быстро оказывались перед владыкой загробного мира.

Сяо Цзюэ сделал шаг вперёд и Е Цин машинально отступила назад.

— Неужели в твоих глазах я именно такой человек? — уголки его губ тронула мягкая, но холодная улыбка.

Е Цин хотела покачать головой, но внезапно спиной упёрлась в каменного льва у ворот резиденции Хань. Отступать было некуда.

— Готов на всё ради цели? Пренебрегаю жизнями людей? Жесток и безжалостен? — с каждым словом его улыбка становилась всё шире. Он опёрся рукой о каменного льва над её головой.

Сначала она была немного напугана, но, увидев эту почти классическую позу «прижатия к стене», погрузилась в молчаливое недоумение.

Разве так должен развиваться сюжет?

— Ваше Величество! — вдруг раздался громкий голос. — Разведка докладывает: войска Ань-вана приближаются к Луцзяну!

На углу улицы Ван Цзин вздрогнул от крика Е Цзянь Наня, брошенного в самый неподходящий момент.

Только что Сяо Цзюэ отослал всех с таким грозным лицом, а теперь вот — молодой господин из семьи Е без всяких церемоний выкрикивает новости. Не прогневает ли он императора?

Сам разведчик, который передал сообщение, стоял поодаль, не смея поднять голову. Он просто пришёл с докладом, а теперь чувствовал, что атмосфера вокруг явно не та.

Прокричав, Е Цзянь Нань подошёл ближе и весело улыбнулся Ван Цзину:

— Его Величество велел не приближаться, но военные дела не терпят отлагательств. Я не нарушил приказ, но донёс информацию, можно сказать, помог командиру решить проблему. Благодарностей не требуется.

— Господин Е, вы и впрямь необычайно умны, — с кривой улыбкой ответил Ван Цзин.

— Вы мне льстите, — всё с той же невинной улыбкой отозвался Е Цзянь Нань.

Хотя его одежда была в грязи, сам он, стоя перед командиром, ни капли не выглядел жалко, в нём всё так же чувствовалось аристократическое достоинство.

Он и раньше заметил, что между его младшей сестрой и императором что-то неладно. Сейчас же, когда император отослал всех, а Ван Цзин и его люди перекрыли подходы, наблюдать стало невозможно.

Е Цзянь Нань опасался, что император сорвёт злость на Е Цин, потому изначально хотел устроить какую-нибудь сцену, чтобы отвлечь его. А тут как раз разведчик вернулся. Разве это не то самое, когда хочется вздремнуть, а тебе тут же приносят подушку*?

*П.п. Это китайская идиома, означающая, что что-то удачно происходит в нужный момент.

Пока Ван Цзин ещё сомневался, стоит ли докладывать, Е Цзянь Нань уже выкрикнул всё, что нужно.

Он с детства привык получать нагоняи. И если можно выменять собственную порку на то, чтобы сестру не тронули, он и правда был к этому готов.

Услышав этот пронзительный крик, Сяо Цзюэ нахмурился.

Е Цин, ещё мгновение назад погружённая в размышления, услышав слова о войсках Ань-вана, тут же отвлеклась.

В этом мире временная линия отличалась от оригинала. В книге восстание Ань-вана началось после наводнения в Цзяннане, когда бунты доведённых до отчаяния людей достигли пика. Поскольку в тот момент народ уже был полон недовольства к властям, войска Ань-вана получили широкую поддержку.

Ощутив прикосновение к своему подбородку, Е Цин очнулась и увидела приближающееся лицо Сяо Цзюэ.

— Ты действительно обладаешь талантом доводить людей до белого каления… — произнёс он, словно со вздохом. В голосе его неожиданно прозвучала тёплая нотка.

Чувствуя, как его лицо приближается всё ближе, Е Цин молча подняла руку, заслонившись:

— Ваше Величество, думаю, нам стоит поговорить.

Её реакция, похоже, позабавила его. Сяо Цзюэ смотрел на неё сверху вниз, молча приглашая продолжить.

— Будьте добры, сначала немного отодвиньтесь, — попросила Е Цин.

Глаза императора опасно прищурились.

— Хорошо, можно и так, — поспешно поправилась она.

Он стоял так близко, что дышал ей прямо в лицо. Е Цин казалось, что весь кислород вокруг уже давно стал чужим углекислым газом, и это было, мягко говоря, неприятно.

Она чуть отвернула голову, стараясь вдохнуть хоть немного свежего воздуха:

— Ваше Величество, вы ведь приехали сюда, чтобы бороться с наводнением. Предаваться похоти среди бела дня — это как-то… не к месту.

Сяо Цзюэ: «…»

Е Цин невинно хлопала глазами. Она ведь правильно поняла, этот пёс-император только что встал в позу «прижатия к стене», свойственную главному герою из любовных романов и явно собирался поцеловать её.

— Значит, по-твоему, главное, чтобы не днём? — неожиданно спросил Сяо Цзюэ.

— Я считаю… такие вещи стоит делать по взаимному согласию, — уголки губ Е Цин едва заметно дрогнули. Она и сама не поняла, как их разговор внезапно свернул на столь странный путь.

— Ты не согласна? — лицо императора мгновенно потемнело.

Этот пёс-император, как всегда, сфокусировался на самом неожиданном.

Сдерживая желание схватиться за голову, Е Цин ответила:

— Ваше Величество, может, сначала разберёмся с приближающимися войсками Ань-вана?

— Разве не ты начала этот разговор? — парировал он.

Е Цин опешила. Но если бы он не стал строить из себя героя романтической дорамы, она бы не стала нести такую чушь!

В конце концов она молча капитулировала, опустив голову с образцовым выражением раскаяния:

— Я признаю свою ошибку.

Сяо Цзюэ ничего не ответил. Он просто приподнял её подбородок, наклонился и легко коснулся её губ своими — всего на мгновение.

Прежде чем Е Цин успела опомниться, он произнёс:

— Не сердись. Всё, что нужно объяснить, я объясню, когда вернусь.

Е Цин не сразу поняла, что произошло. Неужели её первый поцелуй вот так просто исчез?

А эта ласковая, почти как убаюкивающая, интонация пса-императора… он будто обращался с ней, как с избалованным ребёнком. Словно она просто капризничала без причины.

Она глубоко вдохнула, собираясь высказать Сяо Цзюэ всё, что думает, но тот уже повернул голову в сторону переулка и выпрямился:

— Мятежники подняли восстание. Мне нужно проверить обстановку.

— …Хорошо, — ответила Е Цин.

Не время сейчас для пререканий.

— Возвращайся в резиденцию и отдохни. Я прикажу надёжно охранять это место, — сказал Сяо Цзюэ. Тон его был такой, будто он боялся, что она не захочет оставаться здесь, поэтому он дал обещание.

Зная, что резиденция Хань теперь в безопасности, Е Цин не собиралась из-за капризов искать другое убежище.

Она кивнула, и, уже когда Сяо Цзюэ развернулся, наконец вспомнила один важный момент, который всё это время ускользал от её внимания:

— Ваше Величество, Ань-ван лично ведёт войска, и они уже близко. В Луцзяне нет императорской армии. Как вы собираетесь противостоять им?

Она предполагала, что пёс-император, возможно, что-то подготовил заранее. Но перед лицом превосходящих сил противника любые приготовления теряли смысл.

Даже если у него были сотни тайных стражников, они не смогли бы остановить десятки тысяч солдат Ань-вана.

Сяо Цзюэ бросил на неё взгляд, уголки его губ слегка приподнялись, словно, её слова заботы немного подняли ему настроение:

— Не бойся.

Е Цин: «…»

Почему каждый разговор с этим псом-императором выматывал её?

Она ведь не боялась! Она просто беспокоилась за военную ситуацию! Если они погибнут здесь, в тысячах ли от столицы, даже похоронить их будет некому.

Ань Ван славился своей жестокостью. Вдруг ему придёт в голову выставить трупы императора и императрицы на городской стене…

Е Цин резко оборвала поток этих ужасных мыслей. Хватит пугать себя!

Видя, как она нахмурилась и побледнела, будто сейчас заплачет, Сяо Цзюэ вдруг смягчился. Он достал из-за пазухи кусочек янтаря на красном шнурке и протянул ей:

— Возьми.

— Что это? — Е Цин уставилась на золотистый камень, не понимая его намерений.

Сяо Цзюэ опустил глаза, и она не смогла разглядеть выражение в его взгляде. Во всём облике императора сквозила странная мягкость, но за этой мягкостью скрывалась непоколебимая решимость, величественная, словно гора Тайшань.

Он слегка улыбнулся, и на щеке у него едва заметно обозначилась ямочка:

— В тот год, когда я отправился на границу, ты сказала, что этот янтарь был освящён настоятелем храма Джоканг и должен приносить удачу. Ты просила меня всегда носить его при себе…

Он вдруг поднял взгляд, и глаза его изогнулись, напоминая изящные полумесяцы:

— Сейчас пусть побудет у тебя. А когда я вернусь, вернёшь мне обратно.

— Ва… Ваше Величество! Лучше возьмите его с собой! — Е Цин поспешно сделала шаг вперёд и попыталась вернуть ему подарок.

Объяснение пса-императора внезапно напомнило ей: этот янтарь был талисманом, который первоначальная императрица подарила ему.

С такими «обещаниями вернуться» она ни за что не могла его принять, хоть убейте.

Не то чтобы ей было всё равно, умрёт ли пёс-император... ну, не совсем всё равно, после стольких дней вместе она не могла оставаться равнодушной. Но самое-самое главное — если он погибнет, она станет вдовствующей императрицей павшей династии!

Одна только мысль о плене... Цзы Чжу, которую схватили вместо неё, уже подверглась таким мучениям.

Если династия падёт, а она окажется в заточении, как тогда ей защитить тех, кто дорог?

Боясь, что пёс-император станет отказываться, Е Цин решительно шагнула вперёд, распахнула его одежду и сунула янтарь обратно.

Сяо Цзюэ с детства занимался боевыми искусствами. Хотя с виду он казался худощавым, под тонкой тканью тело у него было вполне крепкое и рельефное.

Лето было уже близко, и он, страдая от жары, носил лишь верхнюю одежду и нижнее бельё. Рука Е Цин скользнула под верхнюю одежду, коснувшись его груди сквозь тонкую ткань.

Сяо Цзюэ мгновенно застыл. Хотя они уже спали в одной постели, каждый спал под своим одеялом, не касаясь друг друга даже краешком.

Единственный случай, когда они были по-настоящему близки — это во время его приступа. И вот теперь Е Цин так запросто засунула руку ему за пазуху. Даже если это было нечаянно, кончики его ушей моментально покраснели.

Он посмотрел на неё, и взгляд его потемнел. Схватив её пухлую руку, он провёл грубым пальцем по нежной коже и произнёс:

— Жди. Я вернусь.

Сейчас в голове у Е Цин крутилась только одна мысль, не убьёт ли их всех Ань-ван. Сяо Цзюэ уже скрылся за поворотом, а она только сейчас осознала, что произошло. Посмотрев на свои пальцы, которых коснулся пёс-император, она поспешно вытерла их об одежду.

Что-то здесь было не так. Этот пёс-император явно вёл себя странно!

Как только Сяо Цзюэ ушёл, к ней подошли Мо Чжу и Вэнь Чжу. Убедившись, что с госпожой всё в порядке, обе облегчённо выдохнули.

— Госпожа, пойдёмте в дом, — предложила Мо Чжу.

Е Цин беспокоилась о состоянии Цзы Чжу и хотела сама пойти к лекарю. Отбросив посторонние мысли, она кивнула и направилась к воротам резиденции Хань.

*

Когда Сяо Цзюэ подошёл к ожидавшим его людям, его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Однако Ван Цзин, много лет служивший ему, сразу понял, что император в хорошем расположении духа.

— Ваше Величество, лошади готовы, — доложил он, склонившись в поклоне.

Сяо Цзюэ сдержанно кивнул, его взгляд скользнул по стоявшему рядом Е Цзянь Наню. Он посмотрел на него лишь мимолётно и тут же отвёл взгляд, не сказав ни слова.

Ван Цзин незаметно выдохнул с облегчением, хорошо, что император не разгневался. Будь молодой господин Е ему неугоден, это могло бы плохо сказаться на его будущей карьере.

— Ваше Величество, — неожиданно окликнул его Е Цзянь Нань, когда тот уже собирался уйти.

Сяо Цзюэ бросил на него взгляд, исполненный врождённого величия, способный внушить трепет без малейшего признака гнева.

Е Цзянь Нань почтительно поклонился в приветствии. Хоть его одежда и была в грязи, от прежнего хулиганского вида не осталось ни следа. Черты его лица были утончённые, благородные, в нём чувствовалась лёгкая учёность — словно перед мудрым учителем предстал самый скромный и воспитанный из учеников:

— Как я слышал, Ань-ван переправляется через реку с войсками. Поскольку Ваше Величество не взяли с собой достаточного количества солдат, столкновение с его армией будет подобно попытке разбить камень яйцом. Я, хоть и не отличаюсь особыми заслугами, при сопровождении риса в Цзяннань сумел привлечь множество мастеров из Цзянху. Они готовы послужить Вашему Величеству.

Только теперь Сяо Цзюэ действительно посмотрел на него внимательно.

В столице о нём ходили дурные слухи. Знатные семейства считали его праздным гулякой, а министр Е и вовсе не скрывал раздражения в адрес сына.

Но, вспомнив, что видел того во время раздачи помощи пострадавшим, и сравнив его поведением сейчас, Сяо Цзюэ вдруг ощутил интерес. Министр Е… оказался интереснее, чем он думал.

Настоящий бездельник не сумел бы держаться перед ним с таким достоинством.

Министр Е, казавшийся посредственностью, на деле был хитрее хитрецов. Неужели он не видел истинной натуры собственного сына? Так зачем же он намеренно занижал его достоинства?

Подумав, Сяо Цзюэ ответил:

— Императрица была напугана. Вы останетесь в резиденции Хань и обеспечите её безопасность.

Это был отказ.

Е Цзянь Нань отступил назад и снова почтительно поклонился.

Сяо Цзюэ вскочил в седло и уехал. Ван Цзин последовал за ним, но перед отъездом всё же бросил взгляд на Е Цзянь Наня.

Чтобы занять пост командира императорской гвардии, требовались не только преданность, но и ум.

Надо признать, старший сын семьи Е был умён. Даже в столь неподходящий момент он сумел выбрать наилучший способ обратить на себя внимание императора. Отныне Сяо Цзюэ будет помнить его не просто как брата императрицы или столичного гуляку, но как рассудительного и находчивого человека.

Он упомянул про поставки риса от семьи Е не для того, чтобы снискать похвалу, а чтобы предложить императору людей, охранявших эти грузы. Казалось бы, он просто выражал преданность, но при этом ловко напомнил о своём вкладе.

Даже если Сяо Цзюэ и был недоволен его криком, теперь это не имело значения.

Ван Цзин мысленно восхитился. Молодой господин Е, несмотря на возраст, проявлял недюжинную проницательность. Со временем он непременно добьётся многого.

Когда император с сопровождением скрылся из виду, Е Цзянь Нань словно выдохся и лениво облокотился на стену.

Его слуга Янь Тай недовольно пробурчал:

— Молодой господин, что всё это значит? Вы же от чистого сердца хотели отправить Бородача Вэя и других помочь, а Его Величество даже не принял это...

Не успел он договорить, как получил щелбан от хозяина.

— Ай, молодой господин, вы опять меня ударили! — в обиде воскликнул Янь Тай, потирая лоб.

Е Цзянь Нань пнул ногой мелкий камешек и строго сказал:

— Как ты смеешь говорить об императоре за его спиной? Ты, я вижу, свою голову на плечах считаешь лишней?

После слов Е Цзянь Наня Янь Тай испуганно втянул голову в плечи и больше не осмелился пикнуть.

Однако его глаза хитро заблестели, словно он что-то вспомнил:

— Кстати, молодой господин, тот уважаемый господин, что приходил с инспекцией сегодня утром — это же был сам император!

Е Цзянь Нань цокнул языком:

— Неудивительно.

Он тут же распорядился:

— Пусть Бородач Вэй отправит людей разузнать о положении императора и Ань-вана.

Если Сяо Цзюэ сохраняет такое спокойствие, значит, у него наверняка есть войска под Луцзяном. То, что они до сих пор не появились, говорит лишь о его выдержке.

— Сделаю! — бодро ответил Янь Тай и поспешил исполнить приказ.

Когда он ушёл, Е Цзянь Нань, скрестив руки, направился ко входу в резиденцию Хань.

Утром погода была вполне приятная, но теперь небо затянули тучи, и в воздухе запахло дождём. Е Цзянь Нань посмотрел на небо и нахмурился.

Если в ближайшие дни снова хлынут проливные дожди, и случится очередное наводнение, жителям Янчжоу не выдержать такого удара стихии.

Он резко изменил маршрут и направился к лагерю на северной окраине, где размещались пострадавшие от бедствия. Сейчас, когда войска Ань-вана подступают, у чиновников, скорее всего, уже не дойдут руки до заботы о простом народе. Нужно срочно организовать меры по защите от наводнения.

Первые двадцать лет своей жизни Е Цзянь Нань прожил впустую, но отныне он намерен жить по-человечески.

С детства он знал, что не пользуется расположением. В учёбе он уступал младшему брату, в гонке за отцовскую благосклонность тоже проигрывал.

Наложница министра Е была хитрой и вовсю трудилась, чтобы испортить его репутацию среди знатных семейств.

Госпожа Е часто ругала и била его, упрекая в том, что он, старший сын, вечно оказывается в тени младшего.

Родственники смеялись над ними, говоря, что госпожа Е не может сравниться с наложницей, а он с незаконнорожденным сыном. Говорили, что если передать всё имущество Е Цзянь Наню, он всё промотает. Что они с матерью могут задирать нос только благодаря тому, что его сестра — императрица…

Е Цзянь Нань усмехнулся горько и саркастически.

Е Цин в императорском дворце защищала вовсе не их с матерью, а всю семью Е. Но, похоже, никто из этих людей этого даже не осознавал.

Старик во всём потакал своей наложнице, как будто ослеп от любви.

У той наложницы была дочь, младше Е Цин всего на два месяца. Она давно достигла брачного возраста, но для неё до сих пор не нашли жениха. Лишь в начале года, когда его младший брат женился на дочери знатного рода, Е Цзянь Нань от приятелей узнал, что в следующем году будет новый отбор наложниц, и семейство Е намерено отправить ещё одну дочь ко двору.

Наложница, должно быть, нашептала министру Е, что её дочь во дворце сможет поддержать Е Цин, чтобы та не страдала от одиночества.

Е Цзянь Нань чуть не расхохотался от злости. Разве поддержка заключается в том, чтобы подсунуть императору ещё одну женщину?

Он прекрасно понимал, что думала эта мать с дочерью. Она боялась, что Е Цин в будущем будет их притеснять, вот и решила отправить свою дочь в императорский дворец.

Именно тогда Е Цзянь Нань осознал: если он и дальше будет жить, как жил, он не сможет защитить ни одного из дорогих ему людей.

Те, кто годами издевался над ним, уже стали привычным фоном. Но теперь, когда даже его сестру, которую в юности отдали во дворец ради чести семьи, начинают втягивать в эти грязные интриги, этого он уже стерпеть не мог!

Он, по сути, ничего не сделал для неё за всю жизнь как старший брат. Разве что однажды в детстве купил ей засахаренных боярышников на палочке. И если теперь он сможет обменять свою полную трудностей половину жизни на её спокойное будущее, это вовсе не так уж плохо.

Когда Е Цин вошла в комнату навестить Цзы Чжу, та ещё не пришла в себя. Лекарь, ощупав пульс, выписал лекарства от травм и строго велел беречь силы и отдыхать.

Верхняя одежда Цзы Чжу была изорвана, но нижняя осталась цела. Е Цин сразу поняла: эти подонки, по крайней мере, не опозорили девушку. Она испытала облегчение, но в то же время её сердце сжалось от боли. Она поклялась себе, что больше такого не повторится.

Госпожа Хань, как хозяйка дома, распорядилась проводить лекаря и попыталась утешить Е Цин.

Сегодняшние события напугали и её, простую женщину, не привыкшую выходить за пределы женских покоев. Видя её усталость, Е Цин предложила отдохнуть.

Сама она тоже чувствовала себя измотанной. Вернувшись в комнату, она присела на кушетку у стены, облокотившись на мягкую подушку, размышляя о янтаре, который дал ей Сяо Цзюэ. Чем больше она об этом думала, тем меньше понимала его поступок.

Как в оригинальном произведении, так и в воспоминаниях первоначальной императрицы, Сяо Цзюэ всегда относился к супруге холодно и отстранённо. Почему же тогда он столько лет носил при себе амулет, подаренный ей?

Громкий стук прервал размышления Е Цин.

Она подняла глаза и увидела, что незапертое окно распахнулось от сильного ветра и с грохотом ударилось о раму.

— Сейчас закрою, госпожа, — сказала Мо Чжу и поспешила к окну.

Поскольку большинство слуг резиденции Хань разбежались, Е Цин не стала обременять оставшихся уходом за Цзы Чжу, а поручила Вэнь Чжу присматривать за ней из соседней комнаты. Поэтому сейчас рядом с ней оставалась только Мо Чжу.

— Неужели будет дождь? — Е Цин взглянула на нависшие чёрные тучи за окном и сердце её сжалось. Надев обувь, она быстро вышла за дверь.

На пороге её встретил сильный ветер. Она подняла руку, прикрывая глаза, и ощутила на коже холодные капли дождя, смешанные с пылью.

— Где мой брат и отец? — спросила она.

После начала лета по календарю наступал сезон ливней. После недавнего наводнения речные русла в Цзяннане всё ещё были заилены. Если теперь несколько дней подряд будет лить, последствия нового паводка трудно было даже представить.

— Молодого господина я не видела, а вот министр Е в своём прежнем дворе, — ответила Мо Чжу.

— Пойдём, навестим отца, — решила Е Цин.

Министр Е уже некоторое время отвечал за борьбу с наводнением. Хотя он и не был специалистом в этом, у него наверняка имелись необходимые документы.

Е Цин решила изучить особенности русел рек в районе Янчжоу, вдруг удастся найти способ предотвратить повторное наводнение.

Мо Чжу схватила зонт, захлопнула за собой дверь и поспешила за госпожой.

Ветер выл и свистел, раскачивая в саду молодые сосны так, что те гнулись почти к земле. Ливень ещё не начался, лишь отдельные капли смешивались с пылью. Боясь, что зонт порвёт ветром, Е Цин не позволил Мо Чжу раскрыть его.

Едва они вышли за пределы двора, как услышали крики и ругань.

— Сун Вань Цин! Ты гадюка!

— У меня есть сын! Посмей тронуть меня и пожалеешь!

— Моя сестра — наложница в этом доме, мать вашего молодого господина! Вы что, псы без глаз?! Меня, родного дядьку, посмели связать?!

……

Грубая брань резала слух.

Е Цин нахмурилась. Ранее в потайной комнате она беседовала с госпожой Хань и знала, что Сун Вань Цин — её девичье имя. Хозяйка дома произвела на неё весьма хорошее впечатление.

Уже тогда было видно, что наложница в резиденции Хань вела себя нагло, не иначе как от излишнего потакания со стороны главы дома. В романах и сериалах Е Цин больше всего ненавидела сюжеты, где мужья пренебрегали законными жёнами ради наложниц.

Какой бы ни была законная жена, с тысячей недостатков и миллионом изъянов, всё равно это та, кого ты взял в жёны по всем традициям и обрядам. Если же ты так глубоко привязан к своей наложнице, если ваши чувства крепче золота, то почему с самого начала не преодолел все препятствия, чтобы жениться именно на той, кто занимает главное место в твоём сердце?

Раньше Е Цин старалась держать себя в руках. Во-первых, нельзя было раскрывать свою личность. Во-вторых, она не знала, можно ли доверять госпоже Хань, потому не вмешивалась в чужие семейные дела.

Но теперь ей уже было всё равно. Она резко повернулась и сказала:

— Пойдём посмотрим.

За резными воротами с цветами, они увидели красивую женщину и плутоватого мужчину*, которых прижимали к земле служанки.

*П.п. Буквально — брови вора, глаза крысы; мерзкая физиономия; скользкий, вороватый, плутоватый.

Рядом валялись рассыпавшиеся узлы с драгоценностями.

Госпожа Хань сидела на красном резном кресле в галереи, рядом стояла её кормилица.

Заметив Е Цин, госпожа Хань поспешно встала, чтобы поприветствовать её:

— Мы потревожили вас, госпожа?

— Нет, мне показалось, что скоро пойдёт дождь, вот и вышла посмотреть, — сказала Е Цин, её взгляд остановился на госпоже Лю и мужчине: — Что здесь происходит?

Госпожа Хань опустилась на колени перед Е Цин:

— Госпожа, это я недоглядела, позволив этим двоим донести в резиденцию Сунь о вашем пребывании здесь.

Е Цин ожидала увидеть обычную семейную склоку между женой и наложницей, но слова хозяйки дома заставили её сердце ёкнуть.

Она была уверена, что её прибытие в этот дом прошло максимально скрытно. Как же тогда в резиденции Сунь узнали о ней? Она даже начала подозревать, что это сам Сяо Цзюэ намеренно подставил её как приманку.

А теперь всё прояснилось. Она вспомнила, как близка была Цзы Чжу к гибели, и лицо её стало ледяным.

Брат и сестра Лю, увидев, как госпожа Хань опустилась на колени перед этой молодой женщиной, даже будучи тугодумами догадались, что перед ними важная особа.

Изначально наложница Лю собиралась сбежать вместе со служанкой, но после недавнего наводнения в Цзяннане царил хаос, и она сообразила, что двум женщинам путешествовать по дороге небезопасно. Потому она вернулась за своим братом.

Брат и сестра уже покинули город, когда увидели приближающуюся армию Ань-вана, полностью перекрывшую пути к отступлению.

Хотя наложница Лю не понимала ситуации, её брат Лю Чэн давно был подкуплен Сунь Мин И и за деньги передавал в резиденцию Сунь сведения, полученные из резиденции Хань.

Лю Чэн и сам понимал, что переданная сегодня информация может обернуться бедой, но он страдал от игровой зависимости, а сумма, предложенная Сунь Мин И, была внушительной. Поэтому он стиснул зубы и всё же отправился обменять сведения на серебро.

Позже, во время бегства, увидев приближающееся войско и услышав от сестры, что резиденцию Хань собираются конфисковать, он по-настоящему испугался.

Выбраться из города было невозможно — оставалось только искать укрытие.

Однако едва они вернулись в город, как их тут же схватили слуги, отправленные госпожой Хань.

Наложница Лю тут же разразилась бранью, а Лю Чэн попытался грозно поддакивать, прикрываясь её спиной.

Появление Е Цин сразу остудило пыл обоих. Наложница Лю поспешно заговорила:

— Госпожа, меня оклеветали! Я ничего не знаю ни о каких сведениях, ни о резиденции Сунь!

— Я наложница в этом доме, и хозяйка ненавидит меня за благосклонность мужа. Будь он здесь, она не посмела бы так лгать!

— Госпожа, рассудите! Она хочет меня погубить, чтобы усыновить моего сына!

Она рыдала так красиво, что казалась хрупкой, как лепестки груши под дождём.

Её брат тоже пробормотал несколько слов в подтверждение.

Госпожа Хань вся тряслась от гнева:

— Госпожа, каждое слово, что я сказала — чистая правда!

— Правда? — тут же выкрикнула наложница Лю. — Доказательства где?

Кормилица госпожи Хань строго сказала:

— Слуга своими глазами видел, как твой брат только вышел из дома и тут же направился в резиденцию Сунь!

Наложница Лю посмотрела на брата:

— Старший брат, это правда, что они говорят?

Лю Чэн отчаянно замотал головой, словно погремушкой.

Наложница Лю презрительно скривилась:

— Кормилица У, я понимаю, вы кормилица хозяйки, и конечно, во всём будете за неё. Но раз обвинения, и свидетели ваши, как не предположить сговор? Даже если обратиться в суд, честный чиновник не осудит меня без доказательств!

Госпожа Хань так разъярилась, что указала на наложницу Лю пальцем:

— Хорошо! Отправим тебя в суд, как ты и хочешь!

Кормилица начала её успокаивать:

— Госпожа, не волнуйтесь. После пары ударов палкой эта мерзавка всё признает.

Даже связанная, наложница Лю не сбавила спеси. Она презрительно усмехнулась и обратилась ко всем во дворе:

— Слышите? Наша благочестивая госпожа, что молится Будде и ест постную пищу, хочет отправить меня в суд и выбить из меня признание пытками! Какому же Будде вы молитесь, госпожа?

Е Цин внезапно вмешалась:

— Госпожа Хань, у вас в доме все такие? Совсем не различают, кто выше, кто ниже?

Госпожа Хань, у которой от злости сжималось сердце, с бледным лицом ответила:

— Простите, госпожа, что вынуждены видеть это… Это моя вина, я плохо их воспитывала…

— Тогда я возьму это на себя. Мо Чжу, ударь её по лицу.

Мо Чжу ответила:

— Слушаюсь.

Две звонкие пощечины и лицо наложницы Лю моментально распухло.

Наложница Лю уставилась на Е Цин с ненавистью. Видимо, никто и никогда не обращался с ней так. Она уже хотела выкрикнуть проклятие, но Мо Чжу с быстротой молнии нажала на акупунктурную точку, лишив её дара речи.

Наложница Лю бешено вращала глазами, но не могла издать ни звука.

Е Цин холодно скользнула по ней взглядом и произнесла:

— Никакого уважения. От этого шума у меня начала болеть голова.

Госпожа Хань тут же предложила:

— Госпожа, прошу, садитесь.

Е Цин не стала церемониться. В такие моменты для расправы над негодяями важны величие и решительность.

Она величественно опустилась в резное кресло, которое ранее занимала госпожа Хань, опершись локтем на подлокотник и подперев голову рукой.

Наложница Лю испепеляла её взглядом.

Е Цин равнодушно заметила:

— У вашей наложницы красивые глаза. Вырвите их. У меня есть кошка, которая обожает играть с такими редкими вещицами.

Мо Чжу сделала шаг вперед, делая вид, что действительно собирается выполнить приказ. Наложница Лю, связанная по рукам и ногам, пыталась вырваться, но не могла даже шелохнуться. Её лицо исказилось от ужаса.

Её старший брат Лю Чэн стоял на коленях, дрожа как осиновый лист.

Умом он не блистал, но понимал: если правда раскроется, единственный шанс выжить — заступничество сестры перед цензором Ханем.

А если наложница Лю ослепнет, её красивое лицо потеряет всю ценность. Лю Чэн, будучи мужчиной, прекрасно знал мужскую натуру — разве взял бы цензор Хань наложницу, не будь она прекрасна? Если сестра станет слепой, кто тогда будет ходатайствовать за них?

Он торопливо выкрикнул:

— Не трогайте мою сестру! Если хотите кого-то наказывать — наказывайте меня!

Е Цин не знала о его тайных расчетах и даже удивилась. Этот вертлявый мужлан с хитрыми глазками-щелочками оказался неожиданно благородным.

Наложница Лю тоже не ожидала, что брат вступится за неё. Она была тронута до глубины души.

Госпожа Хань холодно произнесла:

— Именно ты ходил в резиденцию Сунь с доносом. Неужели думаешь, что избежишь ответственности?

Лю Чэн попытался увильнуть:

— Госпожа, такие слова на ветер не бросают. Если уж утверждаете, что я был в резиденции Сунь, предъявите доказательства.

Он был хитер — парой фраз вернул разговор к прежней точке.

На лице Е Цин появилось раздражение:

— Уведите их и дайте каждому по тридцать палок.

Бессовестных людей она видела, но таких беспринципных — ещё нет.

Тридцать ударов не убьют, но точно превратят их задницы в цветущие сады*.

*П.п. Дословно «задница расцветает» — означает сильные побои, так что задница становится красной.

— Это пытка! Вы хотите выбить признание! — вопил Лю Чэн, когда его волокли во двор.

Наложница Лю и сама бы завопила, но Мо Чжу ранее уже лишила её речи.

Е Цин почувствовала, как от визга Лю Чэна, похожего на предсмертные вопли свиньи, у неё разболелась голова. Поэтому она холодно приказала:

— Заткните ему рот. Пусть кричит только под ударами.

Вскоре со двора донеслись удары палок, перемежающиеся с пронзительными воплями наложницы Лю и её брата.

Сначала они ещё кричали, возмущались, взывали к справедливости, но после десятого удара по очереди начали взывать к родителям.

Е Цин отхлебнула чаю и на душе у неё стало легче.

Раньше, когда она читала романы, в них главная жена чаще всего была неприятным человеком, и даже если наложницы вытворяли что угодно, та всё сносила молча. А вот теперь, стоило ей увидеть, как наложница творит беспредел прямо у неё на глазах, Е Цин захотелось растереть их в порошок.

— Госпожа Хань, — обратилась она.

— Слушаю, госпожа, — госпожа Хань почтительно стояла рядом, опустив голову.

— Я не потерплю их безнаказанности. Раз уж они вопят, что нужны доказательства, пусть будут им доказательства. Всё же... речь идёт о любимой наложнице цензора Ханя, и мне нужно будет ему всё объяснить, — неспешно произнесла Е Цин.

— Ваше Величество слишком снисходительны к нашему дому. Я немедленно займусь поиском доказательств, — поспешно пообещала госпожа Хань.

Е Цин кивнула и дала указание:

— Проверить комнаты, где живёт наложница. Также места, куда её брат часто захаживал. И сам его дом. Отправьте туда людей, которым можно доверять. Пусть всё тщательно обыщут.

Они бежали в такой спешке, что если у них и были улики, то вряд ли они успели избавиться от них.

Госпожа Хань почтительно согласилась.

Е Цин кивнула с достоинством и направилась к министру Е.

По дороге Мо Чжу будто хотела что-то сказать, но не решалась.

Е Цин замедлила шаг и повернулась к ней:

— Что-то не так?

Мо Чжу наконец решилась:

— Госпожа, вы ведь могли и не помогать госпоже Хань, зачем вам брать на себя роль злодейки? В конце концов, это их семейные разборки.

Е Цин слегка улыбнулась и покачала головой:

— Ты не понимаешь.

На лице Мо Чжу отразилось недоумение.

Е Цин, испытывая симпатию к госпоже Хань, заговорила откровенно:

— По тому, как хладнокровно она вела себя, когда люди из резиденции Сунь пришли с солдатами, было видно, что она отнюдь не простушка. Она уступала наложнице, скорее всего, всё ещё надеясь на благосклонность мужа. И теперь не хочет выглядеть злодейкой, боясь, что это станет преградой между ними.

Мо Чжу не смогла удержать мысли при себе и возмутилась:

— Раньше я жалела госпожу Хань, а теперь думаю — сама виновата, нечего было терпеть.

Е Цин, повидавшая немало, ответила:

— Так говорят лишь трезвомыслящие. Но когда человек влюблен, даже зная, что это болото, не всегда может вырваться. Я бы хотела, чтобы госпожа Хань прозрела. Часто бывает, что держит нас в ловушке не кто-то другой, а мы сами.

По отношению к госпоже Хань у неё была лёгкая досада — досада за то, что та не борется.

С позиции женщины из современного мира всё казалось просто: потребовать у мужа развод и навсегда стереть его из жизни.

Но госпожа Хань была самой настоящей древней аристократкой, с детства впитавшей в себя идеалы: «муж — это небо». Такие глубоко укоренившиеся представления невозможно изменить парой слов. Е Цин понимала, что не имеет права навязывать свои взгляды госпоже Хань. Как бы она ни досадовала на её слабость или ни считала её жертвой обстоятельств, в глубине души она желала госпоже Хань счастливого конца.

Именно поэтому, заметив, что та колеблется в вопросе с наложницей Лю, Е Цин не сдержалась и вмешалась.

Если в результате этой истории цензор Хань лишится своей наложницы и начнёт жить с госпожой Хань в согласии, как в былые времена. То Е Цин, как посторонняя, не станет судить. Возможно, госпожа Хань будет довольна такой жизнью.

Если же у цензора Ханя мозги давно съела собака, и он продолжит пренебрегать женой, тогда, возможно, после всего этого госпожа Хань наконец-то очнётся.

Кроме того, Е Цин решила, что должна проявить немного решительности, чтобы её не сочли безвольной тряпкой.

Во время этого разговора они уже дошли до покоев министра Е.

Увидев Е Цин, министр Е не проявил особой радости.

Он стоял, заложив руки за спину, с суровым лицом, напоминая строгого учителя из конфуцианской школы.

— Чему тебя учили во дворце, если ты осмелилась грубить императору? Ты хоть понимаешь, что если император разгневается, вся семья Е будет погублена! — набросился он на Е Цин, едва та переступила порог.

Е Цин немного замедлила шаг, ничего не ответила, выбрала себе стул, села и только тогда спокойно сказала:

— Разве отец, будучи министром Церемоний, не знает принципа «Сначала правитель, потом родитель»?

Этим она напомнила министру Е, что является императрицей, и он не имеет права так с ней разговаривать.

Выражение лица министра Е внезапно стало уродливым.

Е Цин не питала к этому номинальному отцу никаких чувств и хотела лишь получить карты рек и материалы по регулированию водных потоков.

— Есть ли у вас карты с направлением рек и соответствующие записи? — спросила она.

— Зачем они тебе? — недовольство министра Е не угасло, но вопрос его озадачил.

— Императору нужно, — спокойно солгала она.

Услышав, что это требуется Сяо Цзюэ, министр Е поспешил к сундукам, где после непродолжительных поисков отобрал несколько книг и карт. Е Цин взглядом велела Мо Чжу взять их.

Получив нужное, Е Цин собралась уходить.

Она боялась, что ещё одна фраза и превратится в разъярённую фурию.

Но министр Е думал иначе. Он вдруг, будто между прочим, спросил:

— А те письма и доказательства, что я тебе отдал, ещё у тебя?

Е Цин скользнула по нему взглядом:

— Оставила в комнате.

Она тогда размалевала себе лицо, чтобы стать неузнаваемой, но Сяо Цзюэ сорвал с неё большую родинку, да и веснушки частично стёр. Вся маскировка пошла насмарку. Вернувшись в покои, она приняла ванну и переоделась, а пачку писем засунула под подушку.

Выходя, она побоялась дождя и не взяла их с собой.

Услышав это, министр Е сердито всплеснул руками:

— Ты не отдала их императору?!

Е Цин сдержалась, чтобы не закатить глаза, и ответила:

— Войска Ань-вана уже у границы. Император на передовой, сражается. Ему пока не до этого.

— Ань-ван поднял мятеж?! — от этой новости министр Е округлил глаза, что выглядело довольно комично.

Несмотря на то, что Е Цин с трудом терпела своего номинального отца, в этот момент она почувствовала лёгкое утешение, оказывается, не только она была в неведении относительно планов пса-императора. Даже министр Е не знал, что затевал Сяо Цзюэ.

— Всё пропало! Наверняка этот старый лис, первый министр Ян, заодно с Ань-ваном! — министр Е забегал по комнате, заложив руки за спину.

— У императора есть свой план. Не стоит паниковать, — вежливо утешила его Е Цин.

Министр Е с мрачным лицом произнёс:

— Если со мной здесь что-то случится, твой старший брат ни на что не годен. В будущем рассчитывать тебе придётся только на второго брата. Вы все дети семьи Е, должны поддерживать друг друга…

— Если старший брат «ни на что не годный», то почему он отправился на юг искать тебя? И где твой «перспективный» побочный сын? — Е Цин вспыхнула от этих слов и резко прервала его.

Переводчику есть что сказать:

Побежала править Ань Вана на Ань-вана, что-то никто не сказал мне о том, что я неправильно титулы пишу.

Министр Е, вероятно, не ожидал, что Е Цин ответит ему столь прямолинейно. Он замолчал, растерянно подбирая слова, и только спустя некоторое время пробормотал:

— Сун-эр ведь служит при дворе. Он занимает важную должность, поэтому, естественно, не смог выделить время на поездку в Цзяннань.

Е Цин безжалостно парировала:

— Перед тем как отправиться на юг, его величество прямо в зале заседаний спросил, есть ли желающие поехать в Цзяннань для борьбы с наводнением и оказания помощи народу? И по долгу службы, и из личных соображений твой побочный сын должен был поехать. Но он поехал? Нет. Зато старший брат, лишь услышав, что отца унесло наводнением, тут же собрал молодежь из рода и рванул на юг. Отец, я знаю, что сердце у всех несправедливо, но твое предвзятое отношение просто не знает границ!

Лицо министра Е покраснело, затем побледнело. Он всё же попытался оправдаться:

— Он с детства упрям, норовист, и весь свой колючий нрав унаследовал от твоей матери. Если бы я не держал его в строгости, неизвестно, во что бы он превратился. Если сын не воспитан — это вина отца. Я, как отец, должен быть строг с ним, но почему же, когда это звучит из ваших уст, вы называете это предвзятостью? Да если бы он был хотя бы наполовину таким же почтительным и благоразумным, как Сун-эр, это было бы благословением предков!

Е Цин глубоко вдохнула. Если бы это не был отец первоначальной хозяйки тела, она бы с удовольствием поколотила этого старика. Каждое его слово било точно в болевые точки.

— Будучи министром Церемоний, ты потакал наложницам, унижал законную жену, игнорировал разницу между законными и побочными детьми. То, что тебя до сих пор не обвинили — вот истинное благословение предков! А моя мать, как бы там ни было, твоя законная супруга! Подумай об этом хорошенько, отец!

Сказав это, Е Цин с грохотом хлопнула дверью и ушла.

Мо Чжу, не отличавшаяся болтливостью, даже не взглянула на министра Е и последовала за госпожой.

Министр Е пылая бешенством возмущённо выкрикнул:

— Возмутительно! Просто возмутительно!

Но когда Е Цин скрылась из виду, в его сердце закралась горечь.

Законная супруга... За все эти десять с лишним лет он и госпожа Е, встретившись, только и делали, что ссорились. В его памяти она была сварливой, неуступчивой женщиной, родом из семьи военных, едва умеющей читать, не понимающей высоких принципов. Глупой и неспособной к обучению, вечно ноющей и жалующейся.

Он уже не помнил, какой была госпожа Е в первые годы их брака.

Учёные мужи любили, чтобы прекрасные дамы подливали вино и добавляли благовония *.

*П.п. Идиома «Алые рукава добавляют благовония». Алые рукава — метафора прекрасной женщины (часто наложницы или служанки). Добавлять благовония — подразумевает изысканное времяпрепровождение: чтение, сочинение стихов в обществе красавицы, которая создаёт уют (подливает вино, поправляет благовония в курильнице).

Министр Е взял несколько наложниц, но любимой всегда оставалась та служанка, что когда-то прислуживала у него в кабинете. Это была госпожа Чжоу — мать Е Цзянь Суна.

Госпожа Чжоу была продана в дом семьи Е ещё ребёнком. У неё была красивая внешность, поэтому впоследствии её назначили прислуживать в кабинете молодого господина.

Тогда министр Е был ещё совсем юн, и со временем между ними вспыхнули чувства.

В его глазах госпожа Чжоу была всегда мягкой, разумной, к тому же образованной. Она никогда ни с кем не соперничала, всегда почтительно относилась к госпоже Е, в то время как та постоянно закатывала сцены. Это лишь усиливало его чувство привязанности к госпоже Чжоу.

Обрести красавицу, способную разделить с ним вино под луной и сочинять стихи среди снегов — вот о чем по-настоящему мечтал министр Е.

Он даже считал, что госпожа Чжоу куда больше похожа на настоящую благородную даму, просто ей не повезло с рождением.

У госпожи Е была дочь, ставшая императрицей, и отец-генерал. А у госпожи Чжоу не было никого, кроме самой себя. Ей не на кого было опереться.

Её дети тоже были послушными и умными. Они были во всем хороши, только не имели статуса законных наследников. Министр Е считал себя добрым отцом: он не мог дать им законного статуса, но во всем остальном старался обеспечить им лучшее.

Только если эти дети добьются успеха, госпожа Чжоу сможет жить, не завися от чужого мнения.

После смерти великого наставника Е он стал главой семьи, и хорошо запомнил его последние слова: «Не стоит высовываться, просто придерживайся середины».

Став во главе рода, он не знал, какой путь выбрать для семьи. Тогда-то и пришло озарение: раньше он считал великого наставника непреодолимой горой на своём пути. Но когда эта гора исчезла, вся его жизнь словно подошла к концу.

Единственная, кто понимал его, была госпожа Чжоу. На фоне грубости и прямоты госпожи Е её мягкость и заботливость особенно согревали сердце.

Сестра императрицы-матери, будучи сильной и властной, хотела возвысить род Е.

Но из всех сыновей подавал надежды только побочный сын. А императрица-мать всегда презирала побочных детей. И теперь его законная дочь, выросшая при дворе императрицы-матери, тоже смотрела на них свысока.

Министр Е почувствовал горечь в сердце. Он спрашивал себя: разве он мало учил и законных, и побочных детей?

Но так вышло, что Е Цзянь Сун оказался покладистым и прилежным в учебе, и поэтому он всегда относился к нему благосклонно. Е Цзянь Нань же с рождения был упрям, не любил учиться, предпочитая оружие книгам — разве это не позор для семьи ученых?

Он думал, что строгостью сможет исправить его скверный характер, но тот, похоже, унаследовал неисправимость госпожи Е.

За столько лет привычка бранить Е Цзянь Наня при каждой встрече стала его второй натурой.

Министр Е, заложив руки за спину, тяжело вздохнул.

Он ведь хотел, чтобы дети его были дружны, жили в мире и согласии. Но дети от законной жены никогда не могли по-настоящему принять побочных.

Законная дочь — императрица, ей не нужна его защита. У законного сына есть сестра-императрица и тётя — вдовствующая императрица. Даже если всю жизнь он будет вести себя как повеса, ему не грозит нужда. А вот побочные сыновья и дочери… Если он не будет их защищать, то у них не будет будущего.

Министр Е чувствовал, что никто не способен понять его страданий.

*

Вернувшись в свои покои, Е Цин выпила пару глотков чая, и только тогда её немного отпустило гнетущее чувство в груди.

Мо Чжу осторожно заметила:

— Госпожа, не злитесь так. Что, если вы навредите своему здоровью?

— Я не злюсь, — ответила Е Цин, потирая виски.

Она просто считала министра Е совершенно невыносимым. Какое же несчастье постигло первоначальную хозяйку тела и Е Цзянь Наня, что им достался такой отец.

Вдруг раздался глухой удар грома, и за окном хлынул проливной дождь.

Разгулялся сильный ветер, и крупные капли дождя с грохотом ударялись о ставни.

И госпожа, и служанка невольно отвлеклись.

Мо Чжу с беспокойством произнесла:

— Дождь слишком сильный.

— Есть ли какие-то новости от Его Величества? — спросила Е Цин.

— Пока никто ничего не передавал, — ответила Мо Чжу.

Е Цин не стала больше спрашивать. Её взгляд упал на книги и карты, что Мо Чжу положила на столик. Она распорядилась:

— Принеси сюда все книги и карты.

Сейчас самое важное — не допустить второго наводнения.

Е Цин и сама была не уверена, удастся ли это. Если дождь продолжится с такой силой, на рытье каналов и строительство дамб потребуется время, и неизвестно, успеют ли они.

Мо Чжу умела читать и знала, что эти книги содержали записи о водных ресурсах в Цзяннане. С недоумением в сердце она подала их Е Цин.

Ещё в своей прошлой жизни Е Цин приобрела дурную привычку: если не нужно было чертить, а только искать информацию, она любила устраиваться с ноутбуком на кровати.

Она разложила несколько карт на кровати, сначала изучила общее направление рек в Цзяннане на большой карте, затем отметила места, где уже были наводнения, сравнила с детализированными картами рельефа и примерно обвела несколько участков.

Затем в книгах она поискала методы регулирования этих участков рек.

Проблемы с реками в Цзяннане начались ещё при предыдущей династии. Раньше чиновники, присланные для решения проблемы, лишь строили дамбы, чтобы сдерживать наводнения. Но в сезон дождей уровень воды в реках поднимался, и большинство дамб просто сносило течением, и наводнение всё равно накрывало округу.

Позже один чиновник предложил строить водохранилища для накопления воды.

Этот метод оказался эффективным. В сезон дождей водохранилища накапливали воду, предотвращая переполнение рек и наводнения. А в засуху открывали шлюзы, и вода поступала в реки, не давая им пересыхать.

Однако строительные технологии того времени были ограничены. Водохранилища требовали регулярного обслуживания, и императорский двор ежегодно выделял огромные средства на ремонт шлюзов и дамб, опасаясь, что в следующем году они не выдержат напора воды.

Нынешнее бедствие в Цзяннане произошло именно из-за разрушения дамбы водохранилища.

Теперь, когда в верховьях реки Суй больше не было водохранилища, если дожди продолжатся, вода в реке поднимется, и новое наводнение станет неизбежным.

Разобравшись в ситуации, Е Цин встала, перенесла карту на стол и начала рисовать новые русла — каналы, по которым можно было бы искусственно направить часть потока воды.

Но, закончив черновой набросок, она сразу поняла, что в таких условиях это невыполнимая задача.

Это были древние времена, и рытье каналов вручную могло затянуться до следующего года.

В конце концов она отказалась от этого, казалось бы, идеального плана.

Сквозь окна то и дело проникали яркие вспышки молний, снаружи гремел гром, и сердце Е Цин всё сильнее сжималось. Никто не знал, когда закончится этот ливень.

Из внешних покоев донесся радостный возглас Вэнь Чжу:

— Госпожа! Его Величество вернулся!

Теперь, когда личность Сяо Цзюэ была раскрыта, по правилам этикета Е Цин должна была выйти и поприветствовать его.

Она накинула накидку и вместе с Мо Чжу поспешила к выходу.

На улице лил дождь и свирепствовал ветер.

Даже стоя на галерее, можно было почувствовать, как капли пробиваются внутрь.

На каменных плитах двора уже стояла вода почти в два пальца толщиной, а кустик мелколистного сандала так потрепало ветром, что его листья вывернулись наизнанку.

Дождевая вода, стекавшая с крыши, падала с карниза во двор, поднимая фонтанчики брызг.

— Здесь скользко, госпожа, будьте осторожны, — поддерживала Е Цин Мо Чжу, в то время как Вэнь Чжу шла рядом с зонтом.

— Где войска Ань-вана? — с нетерпением спросила Е Цин, желая поскорее понять, какова сейчас обстановка.

Мо Чжу всё это время находилась с ней в покоях и о происходящем снаружи ничего не знала. Вэнь Чжу ответила:

— Из-за сильного дождя армия Ань-вана не рискнула переправляться через реку и отступила к пику Паньюнь, где разбила лагерь.

Пик Паньюнь высоко возвышался над окрестностями, видимо, Ань-ван опасался нового наводнения.

— Наверняка Его Величество уже отправил сообщение в столицу. Остаётся лишь надеяться, что до окончания дождя подкрепление прибудет в Цзяннань, — Е Цин вдруг почувствовала странную благодарность к этому ливню.

Однако лицо Вэнь Чжу слегка изменилось:

— Восемьдесят тысяч солдат из императорской армии уже стоят лагерем в пригороде Луцзяна.

Е Цин оступилась, и если бы не Мо Чжу, она, возможно, упала бы.

Восемь… восемьдесят тысяч?! Этот пёс-император и впрямь хорошо всё скрывал!

Как такая огромная армия смогла дойти до Цзяннаня и осталась незамеченной Ань-ваном?

Она ускорила шаг, так как ей нужно было задать псу-императору множество вопросов.

Среди косых струй дождя в дальнем конце галереи показалась группа людей.

Во главе шёл человек в черных одеждах и золотой короне, с мечом Лунцюань* на поясе. Возможно, из-за того, что он только что вернулся с поля боя, от него исходила пугающая воинственная аура.

*П.п. Меч Лунцюань — один из самых знаменитых мечей в китайской истории, символ мастерства оружейников и культурного наследия Китая. «Лун» (龙) — дракон, «Цюань» (泉) — источник, что символизирует мифическую связь с драконьей энергией. Меч мог сгибаться на 90 градусов без повреждений и легко рассекал шёлковый платок, брошенный на лезвие.

Увидев издали Е Цин, Сяо Цзюэ чуть замедлил шаг, что-то приказал людям позади и те остались на месте, а он направился к ней один.

— Зачем вышла в такой ливень? — подойдя ближе, он убрал прядь волос с её лица, и грубые подушечки пальцев коснулись её щеки. Может быть, из-за холодного ветра, но Е Цин почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

— Услышав, что Ваше Величество вернулось, я вышла поприветствовать, — Е Цин присела в поклоне.

Сяо Цзюэ едва заметно улыбнулся. Лицо, ещё мгновение назад холодное, как лёд, внезапно смягчилось. Он лично помог ей встать:

— Мы не во дворце, не нужно церемоний.

Едва поднявшись, Е Цин заметила, что во главе группы стоит вовсе не Ван Цзин, а седовласый старый генерал, облачённый в боевые доспехи. Несмотря на возраст, его глаза были остры, как у орла, и весь его вид внушал уважение.

— Ваше Величество, вы собираетесь обсуждать государственные дела? — спросила Е Цин, взглянув на незнакомых чиновников. — Разве мы привели с собой армию в Цзяннань?

Сяо Цзюэ ответил:

— Войска привёл старый генерал Гу.

При дворе был только один генерал по фамилии Гу — отец главного героя.

Как старый генерал Гу оказался в Цзяннане?

Е Цин была полна вопросов, но сейчас явно было не время для них. Видя, что чиновники ждут, она не стала задерживать Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, лучше поскорее обсудите с министрами важные дела.

Сяо Цзюэ кивнул, и вспомнив что-то, добавил:

— Пошлите за министром Е, пусть тоже придет.

Е Цин поняла, что речь, скорее всего, пойдёт о борьбе с наводнением. Даже если она и была зла на министра Е, сейчас был не тот момент, чтобы упрямиться. Она ответила:

— Хорошо.

Сяо Цзюэ некоторое время смотрел на неё, а потом вдруг сказал:

— Жди меня вечером.

Сказав это, он развернулся и ушёл, оставив ошарашенную Е Цин стоять под ветром.

Эти слова пса-императора прозвучали как-то… многозначительно.

Автору есть что сказать:

Пёс-император: Жди меня вечером.

Е Цин (подперев щёку рукой): Ждать тебя, чтобы заставить стоять на стиральной доске?

После того как у пса-императора случился приступ из-за холодного яда, он стал вести себя странно.

Е Цин отогнала от себя сумбурные мысли и развернулась, чтобы вернуться обратно.

Совещание Сяо Цзюэ с министрами затянулось до глубокой ночи. Когда все стали расходиться, только старый генерал Гу остался на месте.

Лишь когда в комнате остались они вдвоём, генерал Гу вынул из-за пазухи нефритовую подвеску и протянул её Сяо Цзюэ.

— Ваше Величество, этот старый слуга… испытывает стыд, — Гу Янь Шань опустился на колени и не поднимался.

В подсвечнике горело пять свечей, и их свет отбрасывал на пол тень его коленопреклонённой фигуры, похожую на величественную гору.

Сяо Цзюэ поднялся и лично подошёл, чтобы помочь ему встать:

— Во время мятежа Ань-вана именно благодаря вам, генерал Гу, мы получили подкрепление. С момента моего восшествия на трон двор был нестабилен, и только благодаря вашей армии, охраняющей границы, я смог найти время для наведения порядка в управлении.

Эти слова лишь усилили чувство вины старого генерала перед новым императором.

Полгода назад его единственный сын, Гу Линь Юань, возглавил поход, но потерпел сокрушительное поражение в битве у перевала Яньмэнь, потеряв несколько городов. В столицу пришло известие, что Гу Линь Юань погиб на поле боя.

Эта весть потрясла всю столицу. Поскольку Гу Линь Юань считался мёртвым, император не наказал семью Гу, а лишь отправил новую армию для защиты границ. Однако недавно Гу Янь Шань неожиданно узнал, что его сын жив и, более того, ради женщины отказался от родителей и бежал на юг, в Цзяннань.

После известия о смерти сына жена генерала Гу чуть не ослепла от слёз. Узнав, что сын жив, старый генерал решил любой ценой найти его.

Добравшись до Цзяннаня, он расспрашивал местных и в конце концов нашёл сына. Но тот, разыскивая свою Су Жу И, мчался дни и ночи напролёт под дождями и ветром, и в итоге заболел. Местные приняли его за беженца и оказали помощь.

Когда Гу Янь Шань нашёл сына, у того был сильный жар, и он бредил, твердя, что должен найти свою Жу И. Разгневанный генерал приказал связать Гу Линь Юаня и собирался сразу же вернуться в столицу.

Но в этот момент ему принесли нефритовую подвеску, переданную Ван Цзином. Это был символ императорской власти, и её предъявление приравнивалось к личному присутствию правителя.

То, что Ван Цзин смог их найти, означало, что император прекрасно осведомлён об их передвижениях, а значит, знает и о том, что Гу Линь Юань жив.

Узнав о бедственном положении императора и увидев страдания жителей Цзяннаня, пострадавших от наводнения, Гу Янь Шань не мог остаться в стороне, когда Ань-ван поднял мятеж. Ради императора и народа он должен был выступить с войсками.

Единственное личное стремление, которое у него было, заключалось, вероятно, в надежде, что заслуги в спасении императора помогут ему вымолить прощение для единственного сына.

Гу Янь Шань носил титул генерала Пяоцзи (Генерал стремительной кавалерии). Среди военачальников лишь Го Да, удостоенный звания генерал Да (Великий генерал) покойным императором, стоял выше него. Во всём дворе не нашлось бы никого, кто осмелился бы оспаривать его авторитет.

Однако в последние годы правления прежний император, страдая паранойей, отобрал у генерала Го военную печать, и тот в гневе подал в отставку, отказавшись участвовать в дворцовых интригах. После восшествия на трон Сяо Цзюэ не раз пытался вернуть генерала Го ко двору, но безуспешно. Так семья Гу стала главной военной силой в стране.

Гу Янь Шань командовал двадцатью восемью генералами Юньтая* и имел при себе тигриный знак, дающий право приказывать стотысячной армии.

*П.п. В китайской истории и литературе «двадцать восемь генералов Юньтай» — это 28 выдающихся военачальников, которые помогли императору Гуан У основать династию Восточная Хань. В литературе этот термин часто используется в качестве символа преданной, элитной военной группировки, подконтрольной одному могущественному военачальнику.

Поскольку по всему Цзяннаню были размещены гарнизоны под командованием генералов Юньтай, он смог в кратчайшие сроки собрать армию и прийти на помощь императору.

Гу Янь Шань тяжело ударился лбом об пол. Всю жизнь он был верным слугой, и теперь единственным пятном на его репутации была просьба о сыне. Гордость закалённого в боях воина не позволяла ему легко просить об этом, и, прижав лоб к полу, он произнёс:

— Мой никчёмный сын потерпел поражение в битве полгода назад, чудом выжил, но не осмелился вернуться в столицу… Этот старый слуга испытывает стыд!

Он напрямую озвучил свою просьбу, надеясь на милость императора.

Сяо Цзюэ вновь попытался помочь ему встать, но тот упрямо не двигался. Император не стал притворяться, будто не знает, что Гу Линь Юань жив, и сказал:

— Мой дорогой генерал Гу, я помню все ваши заслуги перед империей. Но в той битве, которую проиграл молодой генерал Гу, сколько верных воинов империи Хань осталось лежать в снегах за перевалом Яньмэнь? Я должен дать этим мёртвым хоть какое-то объяснение.

В тот миг фигура Гу Янь Шаня заметно утратила былую уверенность.

Согласно законам великой империи Хань, Гу Линь Юаню грозила смертная казнь. Но заслуги его отца были неоспоримы, и императору важнее всего было сохранить баланс. Сохранить жизнь Гу Линь Юаню в обмен на верность генерала Гу — это был самый мудрый выбор.

Сяо Цзюэ сказал:

— Молодой генерал Гу погиб за пределами перевала, это известно всей столице. Невозможно, чтобы мёртвые возвращались к жизни. Но если генерал Гу в преклонном возрасте решит усыновить кого-нибудь… вряд ли кто посмеет осудить вас в этом.

Говоря о «воскрешении мёртвых», Сяо Цзюэ взглянул мрачно, его глаза потемнели, словно водовороты.

Гу Янь Шань сначала подумал, что император намекает ему на то, что надо убить собственного сына. Но услышав продолжение, ощутил словно тяжелый камень свалился у него с сердца.

Он ударился лбом об пол и с благодарностью воскликнул:

— Старый слуга благодарит Ваше Величество за великую милость!

— Молодой генерал Гу — талантливый полководец, — сказал Сяо Цзюэ вежливо. — Взращивайте его, и в будущем я буду полагаться на вашу семью.

— Старый слуга тронут, — громко и решительно ответил Гу Янь Шань. — Семья Гу готова ради Вашего Величества пройти через огонь и воду, даже если это будет стоить десяти тысяч смертей!

— Мой дорогой генерал, вы слишком почтительны. Война с мятежниками ещё не окончена, и в ближайшие дни мне придётся полагаться на вас. Уже поздно, отправляйтесь отдыхать, — Сяо Цзюэ помог генералу подняться.

Когда старый генерал ушёл, в комнату вошёл Ван Цзин.

— Ваше Величество, шпионы прислали донесение, — сказал он, передавая свёрнутую записку, только что снятую с ноги почтового голубя.

Сяо Цзюэ взял записку, пробежал глазами и тут же поднёс к пламени свечи. Бумага вспыхнула и в одно мгновение превратилась в пепел.

— Женщина, следующая за Ань-ваном — это дочь Су тайши. Именно она встречалась с людьми в доме Сунь Мин И, — его голос был холоден, а взгляд стал ещё мрачнее. Теперь было понятно, почему переодетую служанку, изображавшую Е Цин, раскрыли. Оказалось, к этому приложила руку Су Жу И.

— К счастью, Ваше Величество предусмотрительно отправили генерала Гу на юг, — сказал Ван Цзин, склонившись. — Иначе сегодняшнюю ситуацию было бы не разрешить.

Улыбка на лице Сяо Цзюэ стала ледяной:

— Прикажи тайно следить за Гу Линь Юанем.

— Ваше Величество считает, что он может попытаться сбежать к Ань-вану? — Ван Цзин задумался, а затем в испуге поднял глаза.

Император не стал ничего объяснять, лишь повторил:

— Просто следи за ним.

Ван Цзин поклонился и удалился, а Сяо Цзюэ бросил взгляд на песочные часы — была уже четвёртая стража (01:00 – 03:00).

Возвращаясь в покои, он увидел, что там всё ещё горит свет. Когда он подошел, стоявшая у двери Мо Чжу хотела поклониться, но Сяо Цзюэ остановил её жестом.

— Госпожа долго ждала, но, не дождавшись Вашего Величества, уснула, — тихо сказала Мо Чжу.

Сяо Цзюэ кивнул и толкнул дверь.

В комнате не было служанок. Мо Чжу, много лет служила тайным стражником, и знала привычки императора: тот никогда не позволял служанкам приближаться к себе. Даже в поездках, когда не было удобств, он предпочитал обходиться без посторонней помощи.

Сяо Цзюэ сначала хотел пройти в купальню, но неведомая сила заставила его подойти к кровати и взглянуть на Е Цин.

Она крепко спала, положив голову на мягкую подушку. Одеяло было натянуто до самого подбородка, так что видна была только её голова.

Из-за дождя госпожа Хань, опасаясь ночного похолодания, велела служанкам принести более тёплое одеяло.

Е Цин укуталась в него с головой, и её лицо раскраснелось от жары.

Сяо Цзюэ почувствовал зуд в сердце и не удержался, ткнул пальцем в её розовую щёку.

Ему казалось странным: Е Цин выглядела хрупкой, но её щёки при этом оставались пухлыми.

Он ткнул пару раз, а потом начал поглаживать подушечками пальцев.

Последнее время ему особенно нравилось трогать её лицо — оно было мягким и гладким, как застывшие сливки.

Может быть, из-за того, что его поглаживания стали причинять лёгкую боль, Е Цин во сне тихонько застонала, отвернула лицо и заодно ножкой скинула одеяло.

Сяо Цзюэ, пребывая в необычно хорошем настроении, хотел проявить великодушие и накрыть её снова. Но когда он увидел в свете свечи её белоснежную ножку, воспоминания о той ночи хлынули в его сознание.

Он вспомнил, каково это держать её изящную ступню в ладони. Уголки его губ дрогнули в улыбке, и он снова взял её ногу в руку.

Его грубые пальцы нежно перебирали её крошечные пальчики — мягкие, но упругие, как и она сама. Внешне беззащитная, но при контакте сразу выставляющая границы. Если на неё давить, она тут же оттолкнёт, не позволив причинить себе вреда.

Его взгляд скользнул к щиколотке. Широкий край её штанин выглядел неуместно, вызывая желание задрать их… а то и вовсе разорвать, чтобы увидеть, так ли нежна кожа и выше.

Сяо Цзюэ уже погрузился в свои мысли, когда вдруг ощутил, что что-то не так.

Он поднял голову и встретился взглядом с широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Е Цин проснулась и, опершись на руку, смотрела на него с выражением человека, увидевшего, как петух снёс яйцо.

Сяо Цзюэ невозмутимо потрогал её ступню ещё пару раз, прежде чем убрать руку.

— Ты сбросила одеяло, и ноги у тебя холодные. Я согревал их.

Он встал и направился в купальню:

— Спи дальше.

Возможно, потому что её только что разбудили, Е Цин была немного в полусне. Положив голову обратно на подушку, она закрыла глаза и вновь уснула.

Сяо Цзюэ не стал звать слуг разогревать воду и просто помылся холодной.

Когда он вернулся к кровати, то увидел, что дыхание Е Цин вновь стало ровным.

Он невольно дёрнул уголком глаза.

— Раньше я и не замечал, что ты так крепко спишь, — пробормотал он, словно себе под нос.

Хотя он так сказал, но понимал, что Е Цин в последние дни сильно устала, и в его сердце шевельнулась жалость. Иначе он бы не стал так осторожно одеваться, чтобы не потревожить.

Одеяло в резиденции Хань было широким, рассчитанным на двоих, и запасного не было.

Сяо Цзюэ, забравшись на постель, просто натянул угол одеяла на себя — он плохо переносил жару.

В тишине ночи дыхание Е Цин звучало особенно отчётливо. Сяо Цзюэ, обладая исключительным слухом благодаря боевому искусству, ощущал, будто оно раздаётся прямо у его уха.

Он закрыл глаза, пытаясь заснуть, но вскоре снова их открыл.

Раздражённо перевернувшись на бок, он уставился на профиль Е Цин.

Он привык оставлять в углу комнаты горящую свечу, и опущенные пологи кровати создавали уютный полумрак.

Он подпер голову рукой и продолжил разглядывать её.

Брови у неё были изящными, как ивовые листочки, хотя их и не подкрашивали. Длинные ресницы, изогнутые кверху, напоминали чёрную бабочку, сложившую крылья. Носик был маленький, и такой же нежный, как она сама, но переносица при этом довольно высокая.

Наконец его взгляд остановился на её губах — светло-розовых, как цветочный бутон, будто приглашающих к поцелую.

Осознав это, он уже провёл рукой по её длинным волосам, коснувшись шеи сзади, прежде чем поцеловать.

Когда он снова лёг, его дыхание было неровным.

Он взглянул на всё так же мирно спящую Е Цин, обнял её за талию и притянул к себе, но тут же понял, что совершил ошибку.

Его императрица отличалась пышностью не только в щеках.

Сяо Цзюэ, как будто работая с тестом, безмолвно отодвинул её обратно и начал читать про себя мантру для очищения разума.

Автору есть что сказать:

Пёс-император: Завтра вечером... Завтра я точно...

Е Цин: Точно что?

Пёс-император: …буду стоять на коленях на стиральной доске.

У Е Цин была маленькая привычка: каждое утро перед тем, как встать, она пару раз перекатывалась в одеяле, наслаждаясь последними мгновениями в любимой кровати.

Поскольку Сяо Цзюэ всегда вставал раньше неё, во время их путешествия Е Цин не стесняла себя в этом ритуале.

Поэтому, когда на следующее утро она проснулась, то полусонная, не открывая глаз, привычно завернулась в одеяло и начала перекатываться. Однако на этот раз после первого же переворота она наткнулась на что-то твёрдое.

Сознание Е Цин прояснилось. Все крупные кровати в древности были примерно одинакового размера, и два переворота обычно выносили её к краю. Почему же сегодня она наткнулась на препятствие уже после одного?

Она приподняла веки и увидела перед собой лицо пса-императора, уставшее, но по-прежнему сохраняющее брутальную привлекательность.

Глаза Сяо Цзюэ были тусклыми, под ними виднелись тёмные круги. За последние дни у него не было времени побриться, и на подбородке уже пробилась щетина. В целом он выглядел измождённым.

Е Цин задумалась: неужели император засиделся допоздна с министрами и заработал себе тёмные круги под глазами?

Заметив, что единственное одеяло полностью оказалось на ней, она на секунду смутилась, но тут же сделала вид, что всё в порядке, и накрыла пса-императора.

Боясь, что пёс-император начнёт придираться, она поспешно засунула руку под подушку и достала стопку писем, которые ей ранее передал министр Е.

— Вчера вечером я долго ждала, но так и не дождалась возвращения Вашего Величества. Эти письма с доказательствами вины я хотела передать ещё тогда, но не успела, — с искренним видом сказала Е Цин.

Сяо Цзюэ вернулся в покои поздно ночью. Из-за своих собственных поступков он не мог уснуть всю ночь и лишь на рассвете наконец-то сомкнул глаза.

Даже во сне он сохранял бдительность, поэтому, когда Е Цин начала ворочаться и кататься по кровати, он тут же проснулся.

— Благодарю императрицу за старания, — его голос был хриплым, с примесью сонливости. Он взял бумаги и бегло их просмотрел. Это были секретные письма сторонников министра Яна. С такими доказательствами свергнуть его не составит труда.

Во время помощи пострадавшим от наводнения в Цзяннане весь рис предоставила семья Е. Когда продовольственные поставки были подменены, Е Цзянь Нань организовал раздачу еды из новых поставок. Всё это Сяо Цзюэ видел. Вспомнив, как министр Е едва не погиб от рук убийц, он сказал:

— Министр Е на этот раз оказал стране великую услугу. По возвращении в столицу я непременно щедро его награжу.

Императрица-мать и без того уже намозолила ему уши просьбами возвысить семью Е. В государственных делах Сяо Цзюэ всегда придерживался своих принципов и не собирался продвигать бездарей ради чьей-то прихоти. Но теперь, когда у него есть повод, он не будет жадничать и отказывать семье Е в наградах.

Своими словами он хотел успокоить Е Цин и дать ей уверенность.

Он думал, она обрадуется, но та, наоборот, нахмурилась.

Сяо Цзюэ не хотел признавать, что этими словами пытался ей угодить, но отсутствие реакции всё же вызвало у него лёгкое раздражение.

— Что-то не так?

Е Цин подумала и ответила:

— Помогать правителю и заботиться о народе — прямая обязанность чиновника. Для моего отца большая честь быть полезным Вашему Величеству. Но у министра Яна множество учеников. Даже если он падёт, те, кто обязан ему, останутся при дворе. Если мой отец в такой момент резко пойдёт вверх, то станет мишенью. Он прожил половину жизни в тени и давно привык к спокойствию. Я боюсь, что он не сможет с этим справиться.

Говоря это, Е Цин не пыталась помешать карьере отца из-за личных обид.

Она всегда разделяла личное и служебное. Хотя её и злила слепота министра Е в семейных делах, больше она боялась, что, внезапно возвысившись, он потеряет опору и свернёт на дурной путь. Если он совершит ошибку, семье Е придёт конец.

По правде говоря, министр Е был способным человеком. Иначе он не смог бы под прикрытием глупости собрать доказательства коррупции министра Яна, несмотря на слежку. Но опыта ему всё же не хватало.

Как говорится: «На высоте холодно»*. Занять высокий пост одними хитростями невозможно. Если министра Е насильно вознесут, его быстро свергнут, и падение будет болезненным.

П.п. На высоте холодно — идиома, означающая, что высокое положение сопряжено с одиночеством и трудностями.

Услышав это, Сяо Цзюэ удивлённо посмотрел на Е Цин. Как император, он, разумеется, всё это понимал. Он просто думал, что Е Цин, как и императрица-мать, мечтает лишь о возвышении семьи Е, не задумываясь о последствиях.

Все мечтают о мгновенном успехе, забывая, сколько подготовки требует такой скачок.

«Маленькие шаги ведут к великим расстояниям, ручейки сливаются в океан» — простая истина, но немногие её понимают и следуют ей.

В конце концов, прямой путь куда привлекательнее извилистой и длинной дороги.

Сяо Цзюэ долго смотрел на Е Цин, а затем рассмеялся.

Она не понимала причины его смеха и лишь с недоумением смотрела на него.

Насмеявшись, он закинул руки за голову и лениво произнёс:

— Императрица против повышения министра Е?

Вопрос был слишком прямолинеен, и ответить на него было непросто. Ей Цин почесала в затылке:

— Может, Ваше Величество даст ему несколько почётных номинальных титулов?

Сяо Цзюэ снова рассмеялся:

— Пусть будет по воле императрицы.

Прошло около часа, прежде чем Е Цин, заметив, что время уже позднее, позвала Мо Чжу помочь ей умыться и причесаться.

Когда Мо Чжу наносила ей помаду, она внимательно разглядывала её губы и спросила:

— Госпожа, вы, часом, не страдаете от внутреннего жара? У вас губы припухли.

Е Цин сначала не обратила на это внимания, но теперь почувствовала лёгкое жжение.

Она попыталась рассмотреть себя поближе, но зеркало в резиденции Хань было медным и давало мутное отражение.

Как девушка, обучавшаяся на инженера-строителя, она никогда не интересовалась романтикой. Любовь? Ха! То ли профессиональные курсы недостаточно сложны, то ли залысина недостаточно очаровательна?

Поэтому Е Цин, одинокая с рождения, даже не подумала, что это последствия поцелуя, и пробормотала:

— Наверное, и правда, внутренний жар.

Когда она закончила утренний туалет, поднялся и Сяо Цзюэ.

Пёс-император не позволял служанкам прикасаться к себе, поэтому по правилам Е Цин должна была помочь ему одеться.

Мо Чжу хотела было остановить её, но, увидев, что Сяо Цзюэ не возражает, проглотила слова. В её глазах читалось удивление: неужели Его Величество и впрямь начал интересоваться женщинами?

Е Цин никогда не считала себя низкой, но, пытаясь надеть на пса-императора одежду, ей пришлось встать на цыпочки. В этот момент она возненавидела свой рост.

Этому телу ещё не исполнилось восемнадцати, может, есть шанс вырасти?

Пока она расправляла воротник псу-императору, мысли её уже унеслись куда-то далеко.

Сяо Цзюэ же украдкой поглядывал на её губы, и его выражение лица было слегка неестественным.

Сегодня на нём снова был чёрный халат, отличавшийся от вчерашнего лишь вышитыми на рукавах драконами и облаками. После застёгивания широкого кожаного пояса нужно было повязать ещё и шёлковый, таков был этикет для знати.

Кожаный пояс был жёстким и просто застёгивался. Шёлковый же требовал особого способа завязывания.

Первоначальная императрица никогда не помогала Сяо Цзюэ одеваться, и Е Цин не знала, как это делать. Она пыталась завязать его, но ничего не выходило.

Хуже всего, что сейчас она не могла позвать никого на помощь, оставалось только стиснуть зубы и разбираться самой.

Сяо Цзюэ ждал уже довольно долго и, наклонив голову, чтобы посмотреть, что она делает, замер.

Женщины южных провинций любили носить одежду с завышенной талией.

Из-за наводнения и дождей местные лавки были закрыты, и госпожа Хань не смогла найти для Е Цин новую одежду, поэтому дала ей несколько своих нарядов, ни разу не надетых.

Госпожа Хань была стройной, как и Е Цин, но у последней в некоторых местах были соблазнительные округлости. И одежда госпожи Хань оказалась ей маловата.

Сяо Цзюэ, смотря сверху вниз, видел манящую тень между её грудями.

Его дыхание участилось. Внезапно он взял Е Цин за подбородок и заставил поднять голову.

— Не умеешь завязывать? — его голос был хриплым.

Е Цин с невинным и немного растерянным видом кивнула.

Неужели пёс-император разозлился?

— Я никогда раньше не завязывала шёлковый пояс, — прошептала она.

Сяо Цзюэ провёл большим пальцем по её накрашенным губам, затем взглянул на оставшийся на пальце красный след, и почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

А её лицо оставалось таким невинным, что это только сильнее будоражило его.

Сяо Цзюэ глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и сказал:

— Я научу тебя. Но запоминай. Если в следующий раз не справишься — будешь наказана.

Е Цин мысленно выругалась. Она, императрица, почтительно помогает ему одеваться, а он ещё и придирается!

— Вот так нужно оборачивать, — Сяо Цзюэ взял её руки и показал, как завязать узел.

Его ладони были намного больше, чем у неё. Красные шёлковые нити скользили между их пальцами, создавая странное, почти интимное ощущение.

Завязав узел, он отпустил её руку.

— Запомнила? — спросил он.

Е Цин небрежно кивнула.

Тогда он развязал пояс:

— Тогда повтори.

Е Цин: «!!!»

Неужели псу-императору больше нечем заняться?

К счастью, хотя её руки и не отличались ловкостью, она справилась. Закончив, Е Цин облегчённо выдохнула.

Она подняла глаза на Сяо Цзюэ и увидела на его лице выражение сожаления.

Е Цин недоумевала: о чём он сожалел?

После завтрака дождь всё ещё шел. Сяо Цзюэ снова отправился обсуждать государственные дела с министрами.

Перед уходом он, словно сойдя с ума, велел Мо Чжу сходить к госпоже Хань и принести плотную тёплую одежду для Е Цин, якобы чтобы та не замёрзла.

Е Цин была в замешательстве. Хоть и шёл дождь, но ей совсем не было холодно!

К тому же её нынешний наряд с завышенной талией хоть и было немного тесным, но выглядело просто прекрасно! Ей совершенно не нужна эта забота со стороны пса-императора.

Пока Мо Чжу ходила за одеждой, Е Цин снова взялась изучать карту Цзяннаня.

Вчера Сяо Цзюэ упомянул, что Ань-ван с войском отступил к пику Паньюнь. Е Цин нашла этот пик на карте, изучила окружающий ландшафт и внезапно поняла — пик Паньюнь расположен прямо в центре котловины.

На юго-востоке котловины был проход под названием ущелье Гуаньмэнь. Это было словно дыра в дне чаши: сколько бы воды ни скопилось в котловине, она вытекала через ущелье, поэтому окрестности пика Паньюнь не затопляло.

Но сейчас вокруг пика были лишь пустоши. Если уровень воды поднимется, в ловушке окажутся лишь те, кто укрылся на пике.

Е Цин долго смотрела на ущелье, и в её голове вдруг мелькнула одна мысль. Мысль безумная, почти нереальная, и в то же время вызывающая одновременно восторг, и страх.

Это было ожидание инженера перед воплощением замысла и страх перед силой природы.

Е Цин не могла усидеть на месте и вышла из комнаты, чтобы найти Сяо Цзюэ, но столкнулась с возвращающейся Мо Чжу.

Лицо Мо Чжу было мрачным.

Обе служанки, данные Сяо Цзюэ, были сдержанны и редко проявляли эмоции, поэтому Е Цин спросила:

— Что случилось?

Мо Чжу ответила с гневом:

— Когда я пришла к госпоже Хань, там был цензор Хань. Они, похоже, сильно ссорились… Цензор даже ударил госпожу Хань по лицу.

Автору есть что сказать:

Разберёмся с этим недостойным отцом чуть позже.

Сначала проучим слепого Ханя — госпожа Хань идёт в наступление!

П.п. Следующее обновление будет не по графику, ухожу на недельку в отпуск. Не забывайте оставлять ваши душевные лайки и комментарии.

Е Цин резко нахмурила брови.

Цензор Хань, который обычно выглядел таким воспитанным и благородным, оказался тем, кто бьёт женщин за спиной?

Она тут же направилась к выходу:

— Пойдём посмотрим.

Мо Чжу вспомнила, что по приказу императора нужно было передать Е Цин тёплую одежду, но та уже ушла. Не теряя времени, Мо Чжу схватила плащ из внутренней комнаты и побежала за ней.

*

В главном дворе резиденции Хань.

Господин Хань смотрел на свою руку, которой только что ударил жену, в оцепенении.

Вчера, когда он сопровождал Сяо Цзюэ с инспекцией, слуга из дома доложил, что госпожа Хань связала наложницу Лю и велела ей стоять на коленях в родовом храме.

Тогда он был слишком занят и не придал значения. Позже, задержавшись на совещании с императором и министрами до глубокой ночи, он так и не успел выяснить, что произошло.

Однако утром он узнал, что наложнице Лю дали тридцать ударов палкой и тотчас отправился её навестить.

Наложница Лю, привыкшая к роскоши, после порки превратилась в «раздавленный помидор» и была брошена в дровяной сарай без лекарской помощи.

Увидев любимую наложницу в таком состоянии, цензор Хань разъярился. Наложница Лю, конечно же, разрыдалась и обвинила во всём госпожу Хань.

Так, в его глазах она мгновенно превратилась в «ядовитую змею».

Он ворвался к жене и с порога закричал:

— Мы столько лет в браке, а я и не знал, что ты способна на такую жестокость!

Госпожа Хань, только что вставшая с постели, вздрогнула, но тут же поняла, о чём речь.

Она, казалось, ожидала этого, но в её глазах всё равно читалась печаль. Сидя перед зеркалом, она расчёсывала свои длинные волосы и спокойно ответила:

— Что ж, теперь ты знаешь. Лучше поздно, чем никогда.

Это была лишь колкость, но цензор Хань воспринял её всерьёз и ударил жену по лицу.

Как раз в этот момент Мо Чжу пришла за одеждой и стала невольным свидетелем сцены.

Из-за присутствия посторонних госпожа Хань, даже с опухшей щекой и слезами на глазах, не позволила себе заплакать, чтобы сохранить последние остатки достоинства.

Она велела служанке отдать одежду Мо Чжу, и та поспешно удалилась.

Лишь тогда кормилица госпожи Хань, подбежала и прикрыла свою воспитанницу, вскрикнув:

— Девочка моя!

Она назвала её не «госпожой», а именно «девочкой». В этот момент в сердце кормилицы У госпожа Хань перестала быть замужней женщиной, а вновь стала той девочкой, которую она вырастила.

Кормилица У повернулась к господину Ханю, глаза её пылали:

— Ваша супруга пять лет заботилась о ваших родителях и управляла домом без единой ошибки. Когда вы отобрали у неё бразды правления из-за проблем с тканями в покоях наложницы Лю, она не проронила ни слова. Даже родителям своим при визите ничего не сказала. Мне не нужно вдаваться в подробности о том, сколько неприятностей произошло в резиденции пока наложница Лю управляла домом! Теперь, когда в доме почётные гости, брат наложницы Лю передал сведения в резиденцию Сунь, и гости едва не пострадали. Наложница Лю и её брат пытались сбежать, но были пойманы.

— Эти тридцать ударов наложнице Лю велела дать сама императрица! А вы, увидев её, даже не разобравшись, подняли руку на супругу. Неужели вы думаете, что у семьи Сун из Аньцина нет защитников?

Чем больше говорила кормилица У, тем сильнее разгорался её гнев.

Семья Сун была одной из самых влиятельных в Аньцине. Родители согласились на брак, впечатлившись репутацией семьи Хань. Господин Хань вошел в тройку лучших на государственном экзамене, он был молод и многообещающ. Тогда все говорили, что госпожа Хань счастливица.

Теперь же кормилица У лишь хотела оплакать её судьбу.

В таких «ученых» семьях, как Хань, унижения были особенно изощрёнными — тонкими и неочевидными, заставляющими глотать обиду молча.

Старая госпожа Хань была недовольна госпожой Хань, потому что та долгое время оставалась бездетной. В повседневной жизни, когда госпожа Хань приходила выразить почтение, старая госпожа встречала её вежливо, но с холодной отчужденностью. Время от времени она тяжело вздыхала и сокрушалась о своей несчастной судьбе, вспоминая, как в других семьях уже нянчат нескольких внуков от законных жён.

Служанка, прислуживавшая старой госпоже Хань, говорила:

— У вас уже есть старший внук...

На что та отвечала со вздохом:

— Но вот внука от законной жены так и не дождалась. Хотя бы внучку на руках подержать и то хорошо.

Госпожа и служанка, поддакивая друг другу, разве не намекали, что госпожа Хань бесплодна?

Когда наложница Лю приходила с сыном выразить почтение, старая госпожа Хань встречала её с теплотой, словно родную дочь.

Госпожа Хань терпела эти унижения бесчисленное количество раз, пока в конце концов не перестала посещать свекровь под предлогом болезни. Узнав об этом, цензор Хань обвинил жену в неуважении к старшим.

Услышав слова кормилицы У, цензор Хань оцепенел.

Чувство вины за пощечину сменилось ужасом при фразе: «брат наложницы Лю передал сведения в резиденцию Сунь, и гости едва не пострадали».

Если это правда, то вчерашний визит солдат Сунь обретал новый смысл. От этой мысли у него подкосились ноги.

Раскрыть местонахождение императора и подвергнуть опасности императрицу — за это не отделаться одной головой!

Он тут же спросил кормилицу У:

— Это правда? У вас есть доказательства, что брат наложницы Лю передавал сведения?

Кормилица У была возмущена тем, что цензор Хань и сейчас всё ещё пытается защитить наложницу Лю, и даже повторил те же слова, что вчера говорили брат с сестрой Лю. Она была в ярости.

Когда госпожа Хань услышала это, последний след печали на её лице исчез, остались лишь бесконечная горечь и ирония над собой.

Вчера, после слов Е Цин, она обыскала комнату брата наложницы Лю и нашла доказательства его вины.

Она сама ответила за кормилицу:

— Брат наложницы Лю проиграл в игорном доме тридцать тысяч лянов. Даже если она продаст все свои вещи, ей не покрыть этот долг. В конце концов, эту сумму выплатила резиденция семьи Сунь, на расписке всё было чётко написано чёрным по белому, а внизу стоял отпечаток пальца старшего брата наложницы Лю.

Семьи Хань и Сунь никогда не общались. Если Сунь заплатили за Лю Чэна, то между ними явно был сговор.

Цензор Хань представил, как столетняя репутация семьи рушится, и у него потемнело в глазах. Он указал на жену:

— Почему ты не пришла с этим сразу ко мне, а побежала к императрице?

В этот момент слёзы, сдерживаемые так долго, всё-таки потекли по лицу госпожи Хань.

Кормилица У, видя это, сердито сказала:

— Вчера госпожа, узнав, что брат Лю отправился в резиденцию Сунь, сразу послала к вам слугу! Если не верите, спросите своего личного слугу!

Цензор Хань тут же велел позвать слугу.

Его слуга Чан Пин, умевший читать настроения, сразу понял, что между хозяином и госпожой что-то не так.

Увидев, что щека госпожи Хань опухшая, у Чан Пина екнуло сердце и он поспешно опустил голову, не осмеливаясь больше смотреть.

Он слышал о наказании наложницы Лю и предположил, что супруги поссорились из-за этого.

Цензор Хань в волнении ходил по комнате, заложив руки за спину. Увидев Чан Пина, он спросил:

— Вчера госпожа посылала ко мне слугу?

Чан Пин почувствовал неладное и неуверенно ответил:

— Да... был один.

Цензор Хань схватил чашку с чаем и швырнул в него:

— Болван! Почему не доложил?

Чан Пин уклонился, но чашка всё равно задела его лоб, оставив кровавую рану. Он упал на колени:

— Господин, пощадите! Поскольку наложница Лю прислала слугу, и вы разгневались, я побоялся снова беспокоить вас.

Услышав это, цензор Хань разъярился ещё больше:

— Значит, вы все теперь решаете за меня? Эй, слуги! Тащите этого наглого слугу вниз и забейте насмерть палками!

Чан Пин, служивший ему годами, не ожидал такого приказа. Он бился лбом об пол, умоляя о пощаде:

— Господин, пощадите! Я столько лет вам верно служу, пощадите хоть на этот раз!

Цензор Хань зло рассмеялся и в ярости пнул его:

— Ты просишь пощады? Из-за тебя вся семья Хань под угрозой! Кто пощадит меня?

С криками Чан Пина уволокли.

Цензор Хань повернулся к жене, пытаясь смягчить выражение лица:

— Вань Цин, это самоуправство слуги, я действительно не знал, что ты отправила ко мне человека с сообщением.

Госпожа Хань чувствовала жгучую боль в щеке. Она смотрела на мужа, ожидая боли в сердце, но после слёз внутри осталась лишь пустота.

Если что и было, так это то, что поведение цензора Ханя сейчас казалось ей и нелепым, и жалким одновременно.

Когда семья Хань сваталась к ней, она украдкой разглядывала его через ширму. Тогда он был юным, полным амбиций, с умными глазами, в которых читались и мягкость, и сила.

Возможно, всё это время она любила лишь тот образ юного, дерзкого, каким он был в их первую встречу.

Она столько лет не могла его отпустить, потому что не хотела признавать, что тот молодой человек в белом из её воспоминаний исчез, растворился после многих лет взлетов и падений в чиновничьем мире. Теперь он даже не слышал её слов, и довольствовался лестью и слепой похвалой наложниц.

Того, кого она любила, больше не вернётся.

«Если бы жизнь всегда оставалась такой, как при первой встрече. Зачем же тогда осенний ветер печалится о расписном веере?»*

*П.п. Цитата из стихотворения Налань Синдэ, выражающая тоску по утраченной чистоте отношений. Я не сильна в стихах, простите за корявый перевод.

Госпожа Хань печально улыбнулась:

— Господин говорит мне всё это... ради чего? Лучше подумайте, как объясниться перед императрицей и императором.

Цензор Хань нахмурился от такого тона, но, понимая, что от этого зависит его карьера и судьба всей семьи Хань, проглотил гордость и спросил:

— Ты уже передала доказательства императрице, о которых говорила кормилица У?

Госпожа Хань догадалась о его мыслях и побледнела:

— Хань Чжао Ин, обман императора — преступление, караемое смертью!

Её прямота смутила цензора Ханя ещё больше, но он упрямо продолжал:

— Если из-за этого дела Его Величество разгневается, думаешь, семью Сун это не коснётся? Я знаю, что ты ненавидишь меня за то что я был холоден к тебе все эти годы, и тебе давно не нравится наложница Лю. Но если ты решила использовать это как повод, чтобы избавиться от неё, и не пожалеешь ради этого утопить всю семью Хань, я не позволю семье Сун выйти сухими из воды.

— Ты!.. — госпожа Хань затряслась от ярости, указывая на него дрожащим пальцем, но не могла вымолвить ни слова.

Даже кормилица У не ожидала, что когда всё дойдёт до открытого конфликта, этот всегда вежливый и обходительный человек окажется настолько бесстыдным.

Цензор Хань был опытным чиновником, знавшим толк в интригах.

Он прекрасно понимал все тайные интриги внутреннего двора. Все эти годы наблюдая, как госпожа Хань терпит унижения в доме, он безмолвно отстранялся. Он считал, что она слишком горда и высокомерна, и ждал, когда её гордыня сломается. В глубине души он полагал, что женщина должна зависеть от мужчины, а чрезмерная самостоятельность лишь отталкивает.

Кроме того, госпожа Хань уже много лет как вошла в семью, но всё ещё не могла забеременеть, а он ведь действительно хотел законного наследника. После того как наложница Лю родила ему старшего сына, госпожа Хань вернулась в родительский дом, обратилась к известным лекарям, принимала снадобья, но всё было без толку.

А женитьба — это, прежде всего, ради продолжения рода. А если женщина не способна рожать — считай, что жизнь её разрушена.

И вот цензор Хань нанёс последний удар:

— Вань Цин, мы прожили столько лет как супруги, я не хочу всё усугублять. Ты не родила, и мать уже давно велела мне развестись и взять другую. Только ради наших старых чувств я до сих пор держу тебя в доме. Ты ведь знаешь, насколько важна для семьи Сун её репутация. Думаешь, семья Сун примет опозоренную дочь? Отдай мне доказательства, я их уничтожу. Обещаю, ты навсегда останешься главной госпожой семьи Хань, никто не посмеет превзойти тебя. Император сейчас, словно дракон на мели, он остро нуждается в людях. И раз с императрицей всё в порядке, он не станет углубляться в это дело.

Госпожа Хань смотрела на него, словно впервые видела. Лицо её побледнело и она вся дрожала. Лишь кормилица У удерживала её от падения.

Вдруг за дверью прозвучал голос служанки:

— Прибыла благородная гостья.

Цензор Хань побледнел, но не посмел препятствовать Е Цин.

Когда Е Цин вошла, её взгляд тут же остановился на бледной госпоже Хань с распухшей щекой. Взглянув на цензора, Е Цин мысленно назвала его подлецом.

Цензор Хань поспешно поклонился:

— Приветствую императрицу.

Госпожа Хань, в полуобморочном состоянии, не сразу заметила Е Цин. Кормилица У помогла ей подняться для приветствия.

Е Цин села и посмотрела на цензора Ханя:

— Моя служанка сегодня приходила к госпоже Хань за одеждой и увидела, как вы ударили её. Господин Хань, разве ударить женщину — дело, достойное учёного мужа?

Цензор Хань не ожидал, что императрица окажется столь беспощадной, и с натянутой улыбкой проговорил:

— Ваше Величество, вы неправильно поняли, это был… несчастный случай…

Служанка подала Е Цин чай. Не обратив никакого внимания на цензора Ханя, Е Цин сделала глоток и лениво подняла глаза:

— Правда? Тогда, господин Хань, ударьте себя десять раз «случайно», чтобы я увидела.

— Это… — лицо цензора Ханя исказилось.

Неожиданно госпожа Хань упала на колени и поклонилась Е Цин:

— Ваше Величество, я уже пять лет живу в семье Хань, но не смогла родить. Прошу, позвольте мне уйти. Молю о милости, пусть господин Хань дарует мне письмо о разводе.

На какое-то мгновение Е Цин даже растерялась: не прошло и дня, а госпожа Хань вдруг так решительно пришла к мысли о разводе?

После слов госпожи Хань лицо цензора Ханя стало таким уродливым, что просто невыносимо для взгляда. Если семья Сун разорвёт с семьей Хань брачные отношения, чем он тогда сможет принудить госпожу Хань?

Он тоже поспешно откинул полу одежды и опустился на колени, и с выражением искренней мольбы заговорил:

— Ваше Величество, умоляю, не стоит! Госпожа Сун — моя законная супруга. Что с того, что у неё нет детей? В будущем я могу доверить ей воспитание ребёнка от наложницы. В семье Хань царит строгая мораль, и я никогда не разведусь со своей женой!

Сказав это, он повернулся к жене, лицо его было полно притворной любви:

— Вань Цин, мы с тобой прожили вместе пять лет, ты в силах выкинуть всё это из сердца, а я — нет! Помнишь, накануне Гуюй* ты говорила, что хочешь навестить своего брата в академии Чжулу? Как только вопрос с наводнением будет решён, я сам отвезу тебя туда.

*П.п. Гуюй — «хлебные дожди» (6-й из 24 сезонов лунного календаря, начинается 20-21 апреля).

Академия Чжулу находилась в Сучжоу, недалеко от Янчжоу. Её основала семья Хань, и она пользовалась большой известностью в Цзяннане.

Руки госпожи Хань, опущенные вдоль тела, слегка задрожали, а затем медленно сжались в кулак.

Цензор Хань угрожал ей братом.

Автору есть что сказать:

Кхм-кхм, а что если Хань-слепец на самом деле бесплоден… О-хо-хо!

П.п. И снова у нас в названии главы не простые слова, а пословица с ироничным оттенком. Она подчёркивает, что человек, который полностью утратил чувство стыда и совести, может добиться всего, потому что его уже ничто не ограничивает — ни мораль, ни достоинство. Часто используется как язвительный комментарий по поводу наглого или беспринципного поведения.

Как же тяжело возвращаться к работе и режиму после отпуска, и я совсем потерялась в книгах. Всё ищу шикарную новеллу про Цзянху, хочется перевести что-нибудь про сильных культиваторов.

В глубине души Е Цин, конечно же, надеялась, что госпожа Хань всё-таки решится на развод. Но, увидев, как внезапно господин Хань стал источать притворную любовь, она слегка опешила.

В старых любовных романах часто встречаются мерзавцы, которые «потеряв, понимают, что это была их судьба», и потом до конца жизни преследуют бывших жён.

Неужели и господин Хань, услышав о разводе, внезапно прозрел и перестал быть подлецом?

Говорят, даже честному судье трудно рассудить семейные дела. Хотя Е Цин и не питала особой симпатии к господину Ханю, она не могла напрямую решать за госпожу Хань. Она посмотрела на неё:

— А каково мнение госпожи Хань?

Госпожа Хань отчётливо, по слогам, твёрдо произнесла:

— Я хочу развода.

Если сегодня она уступит, значит, в будущем будет уступать снова и снова.

Госпожа Хань была не глупа: даже если семья Хань и вправду решит причинить вред её брату, на то, чтобы донести весть, потребуется время. Всё, что говорил господин Хань, было не чем иным, как запугиванием.

На лбу цензора Ханя вздулись вены:

— Сун Вань Цин!

Госпожа Хань обменялась взглядом с кормилицей У, а потом снова поклонилась Е Цин:

— Ваше Величество, мы нашли доказательства того, что брат наложницы Лю сговорился с семьей Сунь.

Кормилица У подала Е Цин расписку из игорного дома, где было указано, что резиденция Сунь погасила долг Лю Чэна в тридцать тысяч лянов серебра.

Прочитав расписку, Е Цин перевела взгляд с одного из супругов на другого.

Неужели госпожа Хань хотела передать доказательства, чтобы наказать наложницу Лю и её брата, а господин Хань, чтобы защитить наложницу, не дал это сделать, поссорился с женой и даже ударил её?

Тогда внезапная просьба о разводе становилась понятной.

Мысленно восстановив события, Е Цин посмотрела на цензора Ханя с презрением и поднялась с бумагой:

— Раскрытие местонахождения императора — серьёзное преступление. Я передам это дело на его рассмотрение.

Господин Хань хотел было возразить, но, услышав эти слова, лицо его сразу померкло, словно вся надежда рухнула.

*

Сегодня лил небольшой дождь, и не было ни намёка на просвет в небе. Сяо Цзюэ с одной стороны должен был быть начеку из-за возможного нападения со стороны армии Ань-вана, а с другой — вести совещания с министрами о мерах против наводнения.

Узнав, что Е Цин ищет его, он изначально хотел сначала обсудить с чиновниками методы управления водами, но, подумав, что те всё равно не придумают ничего путного в ближайшее время, позволил им продолжать обсуждение самостоятельно, а сам отправился к ней.

Слуги разместили Е Цин в соседней комнате.

Когда Сяо Цзюэ вошёл, первое, что бросилось ему в глаза — это как Е Цин сидела в том самом наряде, которое столь щедро подчёркивало её грудь. Его лицо помрачнело.

Заметив цензора Ханя и его жену на коленях, взгляд Сяо Цзюэ упал на мужчину и его лицо вмиг стало чёрным, как дно горшка.

Он метнул взгляд на стоявшую рядом с Е Цин Мо Чжу и у той по спине прошёл холодок.

Чт-что?.. Она ведь, вроде, ничего плохого не сделала? Тогда почему Его Величество так мрачно на неё смотрит?..

Е Цин, заметив недовольное выражение лица Сяо Цзюэ, решила, что он раздражён тем, что её дело прервало совещание, и, не желая мешкать, поспешно подала ему документ:

— Ваше Величество, то, что Сунь Мин И так быстро узнал о нашем прибытии в Янчжоу — дело рук брата наложницы господина Ханя. Он передал сведения.

Сяо Цзюэ, выслушав, посмотрел на цензора Ханя ещё холоднее.

Спина у того моментально промокла от ледяного пота. Он дрожащим голосом произнёс:

— Прошу Его Величество разобраться. Я и представить не мог, что этот подлец окажется предателем! Я был всегда предан Вам всей душой, пусть солнце и луна будут мне свидетелями!

Вспомнив, что накануне с Е Цин могло случиться непоправимое, лицо Сяо Цзюэ стало ледяным. Он хмыкнул:

— И как же брат ничтожной наложницы узнал, что императрица остановилась в твоём доме?

Цензор Хань был поставлен в тупик этим вопросом. Сдавленным голосом он пробормотал:

— Моя наложница слишком наивна и простодушна, она не остерегалась собственного брата. Вероятно, он и выведал у неё всё.

Наивна и простодушна?

Уголки губ Е Цин дёрнулись. Если бы не официальная обстановка, она бы с наслаждением плюнула в лицо цензору Ханю.

Госпожа Хань, всё это время стоявшая на коленях, при этих словах мужа лишь иронично криво улыбнулась.

Сяо Цзюэ не смягчился:

— Каковы были мои указания перед этой поездкой?

За окном дождь усилился. Гремел гром, сверкали молнии.

Капли пота со лба цензора Ханя капали на отполированную плитку пола. Дрожащим голосом он ответил:

— Сохранять в тайне Ваше местопребывание, ни в коем случае не допустить утечки.

— Вижу, цензор Хань ещё помнит об этом, — ледяным тоном произнёс Сяо Цзюэ. — Или, может, ты поручил своей наложнице принимать императрицу?

Как только прозвучали эти слова, капли холодного пота со лба цензора Ханя стали падать ещё чаще.

Императрица — мать всего государства, и только законная супруга может предстать перед ней. Даже если наложница чиновника пользуется безмерной благосклонностью, она всё равно лишь наполовину служанка.

Допустить, чтобы наложница принимала императрицу — значит не только унизить её достоинство, но и стать посмешищем.

Цензор Хань прекрасно это знал, поэтому и поручил госпоже Хань заниматься этим делом. Кто же знал, что даже при таких мерах всё пойдёт наперекосяк?

Он задрожал всем телом:

— Я не смел! Моя законная супруга принимала Её Величество!

Сяо Цзюэ устало потер себе лоб, на его лице появилась тень раздражения. Бросив взгляд на стоявшую на коленях госпожу Хань, он спросил:

— Где сейчас наложница и её брат?

Цензор Хань решил, что император намерен наказать наложницу Лю и её брата, но пока не трогает его дом.

Воспользовавшись нынешним тяжёлым положением Сяо Цзюэ, он решил рискнуть и попросить милости. Ударившись лбом о пол, он воскликнул:

— Они уже наказаны и заперты в дровяном сарае. Ваше Величество, в роду Хань поколениями был только один наследник! Наложница Лю родила мне старшего сына, умоляю Ваше Величество проявить милосердие и пощадить её!

Выражение лица Сяо Цзюэ стало задумчивым.

Ван Цзин, стоявший рядом, посмотрел на цензора Ханя сложным взглядом, если приглядеться, в нём читалась жалость.

Зачем же самому себе рыть яму перед императором?

Услышав слова цензора Ханя, Е Цин так разозлилась, что лицо у неё чуть ли не раздулось, как булочка на пару. Этот подлец даже в такой момент всё ещё не забывает свою любимую наложницу!

Она сказала:

— Раз уж господин Хань так душевно привязан к своей наложнице, а госпожа Хань только что просила меня помочь ей получить письмо о разводе, то, почему бы вам не написать его сейчас же?

Госпожа Хань довела дело до крайней точки, и цензор Хань был в ярости. Он и сам уже подумывал выдать ей письмо о разводе. Однако он не осмелился перечить Е Цин, поэтому лишь склонил голову и сказал:

— Как прикажете.

Эти слова ударили в сердце госпожи Хань, как тяжёлый молот.

С её глаз скатились две тихие слезинки, и она, поклонившись, сказала:

— Благодарю Вас, Ваше Величество.

Е Цин так разозлилась на цензора Ханя, что у неё в груди всё сжалось. Этот мерзавец говорил так, будто это она заставляет его развестись!

Покровительство наложнице, пренебрежение к законной жене — и ты ещё смеешь оправдываться!

Она посмотрела на Сяо Цзюэ. Увидев, что тот не возражает, сказала:

— Тогда пусть господин Хань немедленно примется за письмо о разводе.

Цензор Хань взглянул на Сяо Цзюэ, и тот кивнул:

— Пусть будет так, как говорит императрица.

Слуги быстро приготовили письменные принадлежности, и цензор Хань размашисто написал письмо о разводе.

Когда письмо оказалось в руках госпожи Хань, она почувствовала, будто все цепи, сковывавшие её долгие годы, вдруг упали. Не было особой печали, скорее чувство облегчения.

Последние пять лет в семье Хань были для неё не жизнью, а фарсом.

Увидев её спокойствие, цензор Хань почувствовал, как в нём поднимается злость, внутренний дискомфорт не давал покоя. Он сказал:

— Госпожа Сун теперь собирается уйти в монастырь?

В этих словах сквозила язвительность: мол, теперь, с разводом на руках, ей и жить-то негде.

Но Сун Вань Цин, не обратив на колкость внимания, лишь спокойно ответила:

— То, что произойдет со мной в будущем, не имеет никакого отношения к господину Ханю.

Эти слова заставили цензора Ханя замолчать.

Он жаждал выплеснуть свой гнев, но на него смотрели и император, и императрица, поэтому он мог только проглотить его.

Сун Вань Цин, поклонившись императорской чете, удалилась.

Цензор Хань тоже собрался уходить, как вдруг услышал:

— Ван Цзин, забери тех двоих, что передавали сведения Сунь Мин И, и допроси как следует.

Цензор Хань вздрогнул и тут же заволновался:

— Ваше Величество, наложница Лю невиновна!

Сяо Цзюэ больше всего ненавидел, когда ему угрожали. В первые месяцы после восшествия на трон, при дворе царил хаос, и старые хитрецы, опираясь на свой возраст и опыт, пытались унизить его, считая неопытным и неспособным управлять страной. Теперь из них остался только министр Ян, который всё ещё скачет вокруг.

И вот теперь цензор Хань внаглую попытался использовать нынешние трудности, чтобы выпросить милость для своей наложницы. Это действительно было глупо.

Сяо Цзюэ усмехнулся — ярко, пронзительно, но в этом блеске читалась опасность:

— Такая бурная реакция цензора Ханя заставляет меня подозревать, что вы были сообщниками.

Лицо цензора Ханя побелело, и он больше не осмеливался возражать.

Он всё это время находился рядом с императором и знал, насколько тяжким преступлением был заговор Сунь Мин И.

Если его самого признают сообщником, ему светит казнь с истреблением всего рода.

Убедившись, что его слова возымели эффект, Сяо Цзюэ спокойно добавил:

— Раз уж с наложницами господина Ханя возникли проблемы, следует провести тщательный обыск, чтобы не осталось поводов для пересудов.

На первый взгляд это звучало как предложение, но на самом деле было уведомлением о предстоящем обыске.

Ван Цзин склонился в поклоне:

— Слушаюсь.

Цензор Хань выглядел совершенно убитым горем.

Когда он удалился, Сяо Цзюэ повернул голову и посмотрел на Е Цин:

— Ты довольна?

Е Цин была очень зла:

— Все мужчины одинаковы! Посмотри, как он носится со своей наложницей!

Сяо Цзюэ смотрел на её надутый от злости вид и почему-то это показалось ему забавным. Он хотел было подразнить её, но его взгляд непроизвольно скользнул вниз и снова остановился на её выпирающей из тесной одежды груди.

Он тут же нахмурился:

— Я ведь велел тебе переодеться?

Е Цин растерянно посмотрела на него:

— Услышав, что цензор Хань ударил жену, я просто не могла сидеть сложа руки.

Сяо Цзюэ мысленно добавил к списку прегрешений цензора Ханя ещё один пункт — то, что из-за него императрица даже не успела переодеться.

На самом деле Е Цин никак не могла понять, почему император так враждебно относился к её наряду. Осмотрев себя, она не нашла ничего плохого и спросила:

— Разве мой наряд непригляден?

Сяо Цзюэ без зазрения совести солгал:

— Непригляден.

Е Цин: «...»

Проверено: у пса-императора напрочь отсутствует вкус!

Обиженно развернувшись, она уже дошла до двери, как вдруг вспомнила о своём утреннем плане по борьбе с наводнением и стремительно вернулась.

— Ваше Величество! У меня есть способ предотвратить наводнение и окружить мятежников!

Сяо Цзюэ сидел, и когда Е Цин подбежала к нему, он снова с изумлением уставился на её грудь, которая, казалось, вот-вот вырвется из тесного наряда.

Он почувствовал, как у него нагревается нос, и поспешно начал читать про себя мантру для успокоения.

Услышав её слова, он сузил глаза:

— У тебя есть план?

Е Цин кивнула, её лицо оживилось от возбуждения:

— Если перекрыть ущелье Гуаньмэнь, дождевая вода соберётся в низинах вокруг пика Паньюнь. В эти дни реки Цзяннани ещё поднимутся и, если направить воду в ущелье, пик Паньюнь окажется отрезанным водой со всех сторон.

Идея была поистине дерзкой.

Но при ближайшем рассмотрении в ней был смысл.

Сяо Цзюэ спросил:

— А если воды станет слишком много, она зальет пик Паньюнь и хлынет сюда?

Е Цин взяла кисть, которую ранее использовал цензор Хань, обмакнула её в тушь и начала рисовать на бумаге схему местности.

— Устье ущелья Гуаньмэнь очень низкое, даже если его перекроет вода, она всё равно поднимется только до половины высоты пика Паньюнь. А у нас тут местность выше, чем середина этого пика. При наводнении лишняя вода просто перельётся через верхнюю часть ущелья.

Данные о высоте гор и рельефе она взяла из нескольких книг.

Сяо Цзюэ долго молчал, обдумывая её предложение.

Когда Е Цин уже решила, что он считает её идею нелепой и безумной, он вдруг спросил:

— Кто придумал этот план?

Он с трудом верил, что она могла до такого додуматься. Перекрыть ущелье, направить русло — даже в Министерстве общественных работ не осмелились бы на столь смелый замысел.

Е Цин и не собиралась признаваться. Она солгала без тени смущения:

— Это мой старший брат велел передать Вашему Величеству.

Изначально она хотела приписать заслугу министру Е, но, вспомнив его поведение, передумала. Лучше уж продвинуть собственного брата.

Сяо Цзюэ вспомнил об эксцентричном характере Е Цзянь Наня и нашёл это правдоподобным.

— Твой брат знает как контролировать наводнение?

Ложь, как известно, порождает новую ложь.

С невозмутимым видом она продолжила обман:

— Брат сказал, что это ему поведал один странствующий мудрец.

И чтобы пёс-император не начал допытываться, кто этот мудрец, сразу же добавила:

— Но тот исчез сразу после того, как передал знания. Сказал, что путешествует по миру, неся спасение всем живым.

Сяо Цзюэ задумчиво посмотрел на неё:

— Вот как. Жаль, конечно.

Похоже, он собирался принять этот план. Е Цин успокоилась. Чтобы скрыть ложь, она под предлогом вышла, чтобы поговорить с братом.

Отправив людей собрать сведения, она узнала, что ночью сильный ветер чуть не унёс весь лагерь для пострадавших, и Е Цзянь Нань сейчас с рабочими восстанавливает его.

Е Цин велела передать ему, чтобы он пришёл.

Объясняя брату ситуацию, она снова воспользовалась легендой о мудреце, только теперь сказала, что тот открыл план ей самой.

Е Цзянь Нань сразу понял, что сестра хочет помочь ему получить должность при дворе.

Он опустил голову и был необычно молчалив.

— Что случилось, старший брат? — у Е Цин сложилось очень хорошее впечатление об этом старшем брате, и его молчание её обеспокоило.

Когда Е Цзянь Нань поднял голову, на его чистом, привлекательном лице играла улыбка, но Е Цин заметила лёгкое покраснение вокруг глаз.

— Твой брат — бесполезный человек, и заставил тебя обо всём беспокоиться. Но больше так не будет. Если у тебя что-то случится, ты сразу говори мне. Я смогу тебя защитить…

Он говорил это с необычайной серьёзностью.

У Е Цин неожиданно защипало в носу. Она вдруг почувствовала, что на грани слёз, и это показалось ей немного неуместным. Быстро вытерев уголки глаз, она постаралась, чтобы голос звучал спокойно:

— Я поняла.

Е Цзянь Нань улыбнулся:

— Из-за чего слезы?

Е Цин лишь покачала головой. Брат и сестра, словно по молчаливой договорённости, больше не сказали ни слова.

После жарких дебатов большинство министров отвергли план Е Цин. Но когда Сяо Цзюэ приказал использовать порох, чтобы взорвать склоны у ущелья Гуаньмэнь и перекрыть узкий проход, их возражения потеряли смысл.

Несколько старых министров начали кричать, что духи гор и рек разгневаются и снова нашлют на империю новое наводнение. После того как их прилюдно выпороли, подобные речи быстро стихли.

Семья Е, раздавая пищу пострадавшим, снискала среди народа большую славу. Чтобы завоевать ещё больше народной поддержки, Е Цзянь Нань распорядился распространить среди беженцев слухи о том, что Ань-ван поднял мятеж.

Когда страну терзают бедствия и беды, а императорский двор всеми силами старается помочь народу, Ань-ван, воспользовавшись моментом, поднимает восстание — беженцы готовы были затоптать его насмерть.

Слухи о бездарном императоре, отправившемся совершать обряд на гору Тайшань, пока народ умирал, рассыпались, когда стало известно, что Сяо Цзюэ лично приехал в Цзяннань бороться с наводнением и был окружён мятежниками.

Хотя у Ань-вана было немало людей, настраивавших население против императора, Сяо Цзюэ одним этим шагом перечеркнул все их старания.

Даже учёные мужи начали предполагать, что Ань-ван давно планировал мятеж и намеренно распускал слухи о плохом правлении императора. Тогда как император оказался заботливым правителем, лично приехавшим бороться с бедствием.

В одно мгновение Ань-ван стал мятежником, которого народ возненавидел до глубины души, а Сяо Цзюэ — мудрым правителем, пострадавшим от мятежных вассалов.

Обо всём этом Е Цин пока не знала. Дождь лил уже несколько дней подряд, и она так заскучала, что, казалось, скоро покроется плесенью.

Сун Вань Цин, получив на руки письмо о разводе, в тот же день собрала вещи и, попрощавшись, уехала в Аньцин с несколькими слугами из своего приданого.

Хотя дождь и не прекращался, дороги пока ещё оставались проходимыми. Через несколько дней они могли оказаться затопленными.

После того как войска Ань-вана разбили лагерь на пике Паньюнь, они узнали, что у Сяо Цзюэ в распоряжении восемьдесят тысяч солдат. И хотя бы ради сохранения репутации, они не могли позволить себе отступить без боя, поэтому полная блокада Янчжоу была прекращена. Жители боялись войны, и последние оставшиеся в городе богатые семьи, в спешке бежали, прихватив всё своё хозяйство.

Е Цин искренне восхищалась Сун Вань Цин. Раньше она немного злилась на неё за бездействие, но теперь поняла: если женщина по-настоящему решила уйти, то она становится холодной и твёрдой как сталь.

А вот цензор Хань устроил со своей наложницей целую драму о верности и любви.

После того как наложницу Лю подвергли допросу с пытками и бросили в тюрьму, цензор Хань стал щедро раздавать взятки тюремщикам. Он каждый день лично приносил мази, чтобы обрабатывать её раны. Просто трогательная картина «несчастные влюблённые, верные друг другу до конца».

Но сегодня утром Е Цин услышала новость, которая потрясла её: цензор Хань минувшей ночью ворвался в тюрьму. Когда стражи попытались его остановить, он принялся их пинать и толкать, а затем выхватил у одного меч и с невероятной яростью разрубил тюремную решётку.

— Вот это да, господин Хань осмелился на открытый тюремный побег! — Е Цин от изумления даже забыла прожевать свой финик.

Мо Чжу многозначительно покачала головой.

Е Цин уже собиралась расспросить подробнее, как Вэнь Чжу не удержалась и выдала всё:

— Это был не побег. Цензор Хань зарубил свою наложницу мечом.

Охренеть, вот это поворот!

Е Цин округлила глаза:

— Но вчера же он сам перевязывал ей раны?

Неужели это сцена в стиле старых романов: «Женщина, если ты и умрёшь, то только от моей руки»?

Мо Чжу с нескрываемым злорадством сказала:

— Говорят, что сын, которого наложница Лю родила цензору Ханю, на самом деле не его.

Связь, конечно, запутанная, но Е Цин быстро разложила всё по полочкам:

— Значит, наложница цензора Ханя ему изменяла? А сын от любовника?

Мо Чжу и Вэнь Чжу дружно закивали, как клюющие зерно цыплята.

Если бы не присутствие обеих служанок, Е Цин, пожалуй, захохотала бы в голос. Воистину, что посеешь, то и пожнёшь.

Любимая наложница этого мерзавца наставила ему рога!

А-ха-ха-ха-ха-ха!

— А как цензор Хань об этом узнал? — хоть это было не слишком благородно, но Е Цин не могла скрыть своего ликования.

Мо Чжу ответила:

— Цензор Хань боялся, что его наложница не выживет, и написал письмо своим пожилым родителям, которые уехали из города, чтобы они привезли ребёнка обратно. Но из-за переживаний цензор Хань заболел, и сопровождавший его императорский лекарь Ли при осмотре обнаружил, что тот вообще не способен иметь детей. Цензор Хань не поверил, ещё и обозвал лекаря Ли шарлатаном. Но каким-то образом эта новость всё равно просочилась.

— А чтобы унять все пересуды, он устроил проверку родства по капле крови со своим «старшим сыном», и это обернулось полным позором — кровь не смешалась, — Мо Чжу еле сдерживала смех, когда говорила последнюю часть.

П.п. Вот так подлый и мерзкий цензор Хань заплатил за свои действия. Следующая глава – окончательное падение цензора Ханя. Вы заметили, как «нагрелся нос» императора? Похоже тот чуть не пустил кровь носом. Ха-ха. В название главы у нас снова знаменитая фраза про «Надели зеленую шляпу», говорящая о том, что цензору Ханю наставили рога.

Приглашаю всех в свой канал в телеграмм — Odinokii_klen. Вдруг кому-то удобнее читать главы в телеграмме.

— Значит, цензор Хань в приступе ярости убил свою наложницу? — Е Цин почувствовала удовлетворение, но в глубине души на миг посочувствовала подлецу Ханю.

Как человек современный, Е Цин никогда не возлагала особых надежд на точность метода «проверки родства по капле крови». Сейчас её больше волновало другое: а что если внебрачный старший сын цензора Ханя на самом деле его родной, просто их группы крови не совпали, и поэтому кровь не смешалась. В итоге отец и сын станут злейшими врагами... Ай-яй, мама дорогая, одна мысль о таком повороте уже будоражила.

Е Цин поспешно отогнала от себя эти тёмные мысли.

Мо Чжу ответила:

— В резиденции Хань сейчас такой переполох, что даже театральные постановки отдыхают. Вот только жаль госпожу Хань, что она так и не увидела, как всё обернулось у её мужа и его любимой наложницы.

— Что тут жалеть! — тут же возразила Вэнь Чжу. — По-моему, госпожа Хань вовремя избавилась от страданий.

По сравнению с их заботами, дух сплетен в Е Цин пылал так ярко, что она едва могла сдержаться. Однако, помня о своём статусе, она старалась держаться достойно, потому с притворной скромностью задала вопрос:

— Говорят, «чтобы поймать вора, нужны улики, а чтобы поймать прелюбодеев — застать их вместе». Так что, нашли ли любовника наложницы Лю?

Ладно, возможно, вопрос прозвучал не слишком сдержанно.

Вэнь Чжу в последние дни сдружилась со служанками из резиденции Хань, так что добывать информацию ей было легко. Услышав вопрос, она тут же ответила:

— Убив свою наложницу, цензор Хань только тогда и спохватился, что любовник ещё на свободе. Поэтому сразу велел подвергнуть жестоким пыткам её брата. После пыток тот был полумёртв и сознался во всём. Сказал, что его сестра, попав в дом цензора Ханя, год пила разные снадобья для зачатия, а толку не было. Чтобы поскорее родить и укрепить своё положение, она и придумала план — зачать от другого. Брат сам свёл её с актёром из оперной труппы, и после нескольких встреч та забеременела. По странному совпадению, этот актёр был ещё и «зайчиком», его частенько звали выступать в резиденцию Сунь.

*П.п. Зайчик — это буквальный перевод, но в разговорной речи (особенно в старом Пекине) так же, обозначало мужчину с гомосексуальной ориентацией. Вот такой вот актеришка.

— Бесстыдница! Как ты смеешь такое говорить, оскверняя уши госпожи! — воскликнула Мо Чжу, поспешно одёрнув Вэнь Чжу.

Вэнь Чжу тут же шлёпнула себя по губам:

— Простите, госпожа! Я слишком разболталась!

Эта «дыня» оказалась слишком большой, и Е Цин была шокирована. Она притворилась спокойной и махнула рукой:

— Ничего.

В голове у Е Цин всё перепуталось. Она полагала, что речь идёт просто о скандальной наложнице. Но теперь казалось, что всё это было частью плана резиденции Сунь.

С той самой минуты, как наложница Лю решила зачать от другого, резиденция Хань уже попала в поле зрения семьи Сунь.

Неизвестно, какие чувства охватили бы цензора Ханя, если бы он всё понял. Но для Е Цин происходящее выглядело до крайности ироничным.

*

Цензор Хань, без сомнения, раскаивался до глубины души, аж кишки от горечи позеленели.

С того самого момента, как он узнал, что любовником наложницы Лю был любовник Сунь Мин И, он понял, что дело дрянь.

Сегодня Сяо Цзюэ обсуждал с министрами вопрос о строительстве канала, а цензор Хань простоял на коленях в соседней комнате всё утро.

Только когда обсуждение закончилось, Сяо Цзюэ зашёл к нему.

Не дожидаясь, пока император заговорит, цензор Хань с грохотом ударился лбом об пол:

— Ваше Величество, я виновен.

Сяо Цзюэ опустился на резное кресло из сандалового дерева, положил руку на подлокотник и начал постукивать по чайному столику из красного дерева:

— Мой дорогой цензор, наконец осознал свою вину? В чём именно ты провинился? Говори.

— Ваш подданный не разглядел людей вокруг, доверился недостойным и подвёл ваши ожидания, и чуть не позволил Её Величеству угодить в руки преступников. Ваш подданный заслуживает смерти! — цензор Хань прижал лоб к полу.

На лице Сяо Цзюэ появилась насмешка:

— Только в этом? Знаешь ли ты, какое наказание положено за хищение средств для помощи пострадавшим?

Цензор Хань вздрогнул и поспешно воскликнул:

— Ваше Величество! Клянусь именами всех предков семьи Хань, я ни в коем случае не присваивал средства, выделенные на помощь пострадавшим от бедствия!

Сяо Цзюэ бросил перед ним мемориал:

— Посмотри сам.

В сердце цензора Ханя возникло дурное предчувствие. Он медленно поднял бумаги и увидел перечень доказательств того, как Лю Чэн, получая от него задания, присваивал большую часть казённого серебра. Самые ранние случаи были аж три года назад. Последняя строка — как Лю Чэн, получив деньги на постройку убежищ для пострадавших, присвоил шестьдесят процентов суммы. Вспомнив, как император лично посещал эти убежища, цензор Хань почувствовал, что перед глазами потемнело.

Вчера он пытался замять дело с наложницей Лю и её братом, надеясь сохранить незапятнанную репутацию семьи Хань.

Дети знатных семей с детства впитывают идею, что семья превыше всего. Даже стремление к успеху в государственных экзаменах в первую очередь направлено на прославление рода, а уже потом на служение народу.

Учёные мужи, достигнув успеха, любят приписывать себе благородные помыслы, но нельзя отрицать, что в основе их поступков лежит эгоизм. Потомки знатных семей усердно изучают классиков и сдают экзамены именно ради продолжения семейной славы. Конечно, на людях они говорят о служении стране, но в глубине души каждый знает, ради чего старается.

Знатные семьи и их представители при дворе поддерживают друг друга: чиновник продвигает интересы семьи, а могущественная семья, в свою очередь, облегчает ему карьеру.

«В абсолютно прозрачной и чистой воде рыба не водится». Каждый император понимает связи между чиновниками и стоящими за ними родами, закрывая глаза на мелкие нарушения ради больших целей.

Цензор Хань считал себя неподкупным и честным чиновником, верным и императору, и народу. Он полагал, что император не станет придираться к его намерению сохранить репутацию семьи Хань. Но представленные доказательства коррупции буквально заставили его потерять лицо.

— Эт... Это... Ваше Величество! Я ничего об этом не знал! — перед бесспорными доказательствами цензор Хань оказался бессилен что-либо опровергнуть.

— Вчера ты ещё осмеливался просить за свою наложницу, не так ли? — Сяо Цзюэ холодно улыбнулся. В его словах не было насмешки, но цензор Хань ощутил, как его щеки вспыхнули от жара.

Он ударился лбом о пол:

— Я… признаю вину...

Сяо Цзюэ постучал пальцами по столику и небрежно произнёс:

— В твоём доме, цензор Хань, царит хаос. Сначала ты пренебрёг женой ради наложницы, теперь пошёл на поводу у клеветников и совершили большую ошибку. Учитывая многолетнюю преданность семьи Хань, я лишь отстраняю тебя от должности.

— Ваше Величество! — закричал цензор Хань, в его голосе звучала тревога. — Сейчас, когда войска Ань-вана стоят у ворот, прошу даровать мне возможность доказать преданность! Я готов быть вашим верным псом!

Узкие глаза Сяо Цзюэ сузились. Его лицо, прекрасное, словно высеченное из нефрита, ничего не выражало, но от него веяло ледяным холодом.

Когда цензор Хань попытался подползти на коленях ближе, перед ним встал Ван Цзин:

— Господин Хань, прошу вас удалиться.

Цензор Хань явно не желал уходить, поэтому Ван Цзин кинул взгляд на стоящих по бокам стражников, и те сразу подхватили его под руки и выволокли за дверь.

Дорожа репутацией, он не осмелился кричать, но его благородное лицо выражало полное поражение.

Лишь когда дверь закрылась, Сяо Цзюэ презрительно усмехнулся:

— Похоже, этим знатным семьям нынче живётся слишком уж праздно.

Ван Цзин стоял рядом, молча, склонив голову.

Цензор Хань, по сути, не ошибся: сейчас Сяо Цзюэ действительно нуждался в людях. Если бы он вёл себя скромнее, император мог бы закрыть глаза на то, что Лю Чэн прикрывался именем цензора и расхищал средства. Ведь за всё время службы цензор Хань не совершал серьёзных промахов.

Но его роковой ошибкой стала попытка шантажировать императора.

Вчера он нагло выпрашивал помилование для наложницы, рассчитывая, что Его Величество не станет придавать значения этому делу. А сегодня упоминал войска Ань-вана, намекая на незаменимость своих услуг.

Такая самоуверенность, незнание собственного места — вот что Сяо Цзюэ не мог простить. Отставка вместо казни — уже милость, дань уважения к прежним заслугам семьи Хань.

*

Цензор Хань, вернулся домой потерянный и разбитый.

Старый господин Хань с женой ждали его с раннего утра.

Старому господину Ханю было уже под шестьдесят, его волосы и борода полностью поседели. Он носил нефритовую шпильку на голове и темно-синее одежды с вышивкой в виде круглых цветов. Вид у него был учёный и благородный. Госпожа Хань была одета в ярко-синий наряд с узором из символов долголетия и счастья. По её лицу было видно, что она тщательно ухаживает за собой, но кожа всё же немного обвисла, из-за чего скулы казались резкими, и весь облик отдавал лёгкой суровостью.

Они метались в тревоге.

Увидев, в каком состоянии вернулся сын, они уже заранее поняли, что ничего хорошего не случилось. Но всё же, с робкой надеждой, отец спросил:

— Ин-эр, что сказал Его Величество?

— Отставка.

Это хриплое слово заставило их побледнеть.

— Ах, мой бедный сын! За какие грехи нам такое наказание?! Предки рода Хань взгляните же на это! — запричитала госпожа Хань на весь двор.

Старый господин Хань долго молчал, затем велел слугам принести свой старый придворный наряд.

Знатная семья не могла одновременно иметь двух высокопоставленных чиновников выше третьего ранга. Чтобы сын мог продвинуться, старый господин Хань несколько лет назад ушёл в отставку. Только после этого цензор Хань смог получить повышение. Изначально ему достаточно было прослужить в Янчжоу пять лет, после чего он мог вернуться в столицу и занять пост чиновника третьего ранга.

Но теперь, после всего случившегося, когда император лично приказал лишить его должности, о возвращении в чиновники можно было и не мечтать.

Цензор Хань понимал, что задумал его отец, и опустился на колени перед ним:

— Отец, я недостоин называться сыном! Но прошу вас, не ходите просить за меня.

Госпожа Хань сказала:

— Вся наша семья Хань верно служила, и Его Величество не откажет нам в этой просьбе. Во всём виновата эта мерзавка Лю! Разве императрица пострадала? Можно же просто свалить всё на брата и сестру Лю, а не доводить до отставки!

Цензор Хань закрыл глаза и с трудом выдавил:

— Её брат неоднократно получал назначения по моей рекомендации. Он присваивал казённые средства, и теперь все доказательства его преступлений находятся в руках императора.

Госпожа Хань, быть может, не понимала всей тяжести положения, но старый господин Хань, прослужив столько лет при дворе, знал цену этим словам.

Даже если забыть, что Лю Чэн был братом наложницы цензора Ханя, сам факт, что он получал задания через него, означал, что всю вину можно было свалить на Хань Чжао Ина.

Господин Хань в гневе дал сыну пощёчину:

— Глупец! Чему я тебя учил? Наложницу можно баловать ради забавы, но как ты мог продвигать её родню?

Стоило только вспомнить наложницу Лю, как оба старика начинали скрипеть зубами от ярости.

Лицо госпожи Хань исказилось от ярости. Будь наложница Лю сейчас рядом, она бы, пожалуй, набросилась на неё с кулаками:

— Эта шлюха! Наша семья Хань относилась к ней хорошо, а она?! Довела нас до такого! Проклятие! Настоящая злая звезда*!

*П.п. Дословно «звезда, приносящая гибель дому». Термин, обозначающий человека, который приносит несчастья, особенно утраты и скорбь.

С этими словами она зарыдала.

Лицо цензора Ханя напряглось, и глаза налились кровью. Он проговорил, отчеканивая каждое слово:

— Не упоминайте её имени.

Можно сказать, что все нынешние беды семьи Хань произошли из-за брата и сестры Лю.

— Госпожа! Маленький господин всю ночь плакал в дровяном сарае, куда его заперли. А когда утром служанка принесла еду, обнаружила, что у него сильный жар, — вбежала запыхавшаяся служанка.

— А этому ублюдку ещё еду приносят?! Да пусть сдохнет с голоду! — завопила госпожа Хань, не проявляя и капли прежней любви к внуку.

Мысль о том, что столько лет любимый внук оказался незаконнорожденным отпрыском наложницы, приводила её в бешенство. А теперь, из-за этой наложницы и её братца, её сын лишился должности. Госпожа Хань готова была выкопать труп наложницы Лю ши и подвергнуть его порке!

— Ни одна из них ничего хорошего из себя не представляют! — госпожа Хань распалилась ещё сильнее. — Эта Сун хоть и из знатной семьи, но при первой же проблеме взяла да развелась и сбежала? Настоящая неблагодарная тварь! Если бы такая дочь родилась в нашей семье Хань, я бы ей ноги переломала! Ни капли семейного воспитания!

Она повернулась к сыну:

— Сынок, не надо было тебе писать письмо о разводе!

Родители ещё не знали, что согласие на развод цензор написал по приказу Е Цин.

Теперь, услышав эти слова, цензор Хань почувствовал невыносимый стыд. Он резко воскликнул:

— Мама, хватит!

Автору есть что сказать:

Цзы Чжу: Императрице конец, Его Величество тоже бесплоден!

Позже Е Цин, глядя на свой растущий живот, начала паниковать.

Императрица: Ваше величество! Клянусь, я вам не изменяла! QAQ

Ну, а дальше будет история с подлым отцом~

П.п. Автор так жесток, про цензора Ханя далее ещё немного написала, а вот про ребенка нет. Жалко мальчишку.

Старая госпожа Хань хотела что-то ещё сказать, но цензор Хань уже, весь измотанный, ушёл к себе в комнату.

Она знала, что он не спал всю ночь, и, сжалившись над сыном, не стала больше задерживать его разговорами.

Дождавшись, когда он скроется за дверью, она повернулась к старому господину Ханю и сказала:

— Господин, я пойду поищу для вас придворную одежду. Сходите к Его Величеству и попросите за нашего Ин-эра. Ну не может же его служебная карьера закончиться таким образом!

Для подданного, являющегося к императору, надеть официальную придворную одежду — основа этикета.

Услышав это, старый господин Хань лишь вздохнул и покачал головой:

— В этом деле вина Ин-эра. Любые дальнейшие мольбы только разозлят Его Величество. С момента его поступления на службу всё шло слишком гладко. Он так и не постиг сути чиновничьего служения и отношений между правителем и подданным. Он действует сгоряча. Если говорить мягко — это юношеский пыл, но если честно — это заносчивость и высокомерие, основанное на таланте. Пусть он сам преодолевает эту преграду. Некоторые истины, если он и сейчас не поймёт, то позже всё равно с ними столкнётся.

Старая госпожа Хань расплакалась:

— Не говори мне все эти высокие слова, я в них ничего не понимаю! Я знаю одно — Ин-эр лишится должности! Если бы не эта мерзкая наложница Лю, что сбила его с пути, разве бы постиг наш род такой удар? Это же твой родной сын, а ты стоишь как посторонний!

— Это его вина, что он не умеет разбираться в людях, — строго отрезал старый господин Хань, сердито глянув на жену. — Если бы ты не потакала наложнице Лю, как бы она, всего лишь наложница, смогла устроить такой переполох?

— Сун была законной женой, но не родила ни одного ребенка! А я всего лишь хотела, чтобы она знала своё место. Чтобы сама попросилась развода, или дала бы Ин-эру взять ещё наложниц… — при упоминании потомства у госпожи Хань сердце сжалось от боли. Топнув ногой, она воскликнула: — Это же настоящее несчастье! Господин, давайте позовём хорошего лекаря осмотреть Ин-эра как следует. Разве может быть так, чтобы не было детей?

Даже в такой момент старая госпожа Хань не умела расставлять приоритеты. Старый господин Хань так разозлился, что не мог вымолвить ни слова. Он только указал на неё пальцем, а затем с гневом выпалил:

— Женщина есть женщина!

*

Цензор Хань лежал на широкой кровати у себя в комнате. Почти всё, что говорили его родители снаружи, он услышал.

С болью и унижением он натянул на себя одеяло, будто хотел спрятаться под ним.

Лёгкий аромат камелии на одеяле немного смягчил его тревогу.

Это был любимый запах благовоний госпожи Хань.

Раньше эта комната была их с госпожой Хань супружеской спальней, но он давно сюда не заходил.

С тех пор как три года назад наложница Лю забеременела, он переселился в её покои.

Теперь, после истории с изменой наложницы Лю, он не мог заставить себя ступить в её прежний двор.

Цензор Хань сам понимал, насколько всё происходящее было абсурдно и смешно. Теперь, в глазах окружающих, он, вероятно, выглядит как жалкий шут.

Он вытер уголки глаз с отчаянием, не желая давать волю слезам.

До того, как сегодня вскрылось дело Лю Чэна, он всегда считал себя хорошим чиновником.

Никто не знает сына лучше, чем его отец. Старый господин Хань был прав. Он вошел в тройку лучших на императорском экзамене, получил поддержку от семьи, и с тех пор его карьера шла слишком гладко. В результате он не умел читать лица людей и не желал заводить дружбу с коллегами. Опираясь на добродетельные традиции семьи Хань, он возомнил себя выше других.

Раньше, когда между ним и госпожой Хань ещё сохранялась взаимность, он страдал при дворе из-за своего высокомерия. Госпожа Хань мягко пыталась его предостеречь, но он не хотел её слушать, считал, что за её внешней добродетелью скрывается лицемерие.

Постепенно, после многих таких случаев, он перестал чувствовать, что может говорить с ней по душам.

Он знал, что, если расскажет ей о делах на службе, она не только не поддержит, но и начнёт наставлять, приводя цитаты классиков, обвиняя его в ошибках. Он не выносил такую госпожу Хань.

В тот момент у него уже была наложница Лю. Она была из бедной семьи, неграмотна, и не понимала учений Конфуция и Мэнцзы. Каждый раз, когда он жаловался ей на споры с коллегами, она всегда безусловно соглашалась с ним, осыпала похвалами, при этом ругая тех, кто был ему не по нраву.

Изначально цензор Хань понимал, что всё это просто приятные слова, к которым нельзя относиться всерьёз. Но со временем ему начало нравиться, что наложница Лю льстит ему. Рядом с ней он чувствовал себя великим учёным, всезнающим мудрецом.

Он всё дальше отдалялся от госпожи Хань. Не потому, что она ему надоела, а потому, что боялся — она увидит его истинное лицо, что он вовсе не так хорош, как пытается казаться.

Это как когда человек понимает, что не достоин прекрасного нефрита, и потому обманывает себя: мол, прекрасный нефрит — это всего лишь обычный камень, не стоящий внимания.

Госпожа Хань казалась мягкой, но в душе была крайне упрямой и гордой.

Он долго держал её в стороне, надеясь, что она склонит голову. Но эта, казалось бы, мягкая женщина, ни разу не уронила своей гордости.

То, что их отношения в итоге дойдут до развода, стало неожиданностью даже для самого цензора Ханя.

Когда он писал письмо о разводе, то сам не понимал, почему в сердце возникла острая боль, как будто игла кольнула. Он не был человеком жестоким, по крайней мере, перед другими всегда вёл себя как благородный и учтивый. Но сказанные тогда слова были настолько колкими, что даже теперь, оглядываясь назад, он не мог поверить, что это говорил он сам.

Он хотел удержать её, но не знал, что делать.

Когда в тот день госпожа Хань собрала вещи и ушла, он почувствовал пустоту в своем сердце.

Хотя за все эти годы он и не уделял ей особого внимания, и видел редко, но стоило ей уйти и весь мир как будто опустел.

Он чувствовал, что ему нужно было что-то сделать, чтобы отвлечься.

Он знал, что наложница Лю не выживет. В конце концов, она была той женщиной, которая делила с ним ложе столько лет и родила ему сына. Он хотел быть к ней добр до конца, ведь она действительно не знала, что натворил её брат.

Каждый раз, когда он навещал наложницу Лю, она плакала и просила спасти её. Он молчал. Позже она сказала, что хочет перед смертью увидеть сына.

Он догадывался, что, возможно, она хочет использовать ребёнка, чтобы вызвать у него жалость, а может, и вправду хотела увидеть сына в последний раз.

Он написал письмо, попросив привезти сына. Но из-за болезни всё вышло из-под контроля и стало причиной ещё больших проблем.

Цензор Хань вцепился в одеяло, с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

За всю свою жизнь он и представить не мог, что однажды даже дыхание будет сопровождаться ноющей болью в сердце.

Эта боль словно распространялась по телу с кровью, заполняя каждую жилку, голова кружилась, и казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Он с трудом поднялся, пошатываясь, подошёл к сундуку, стоявшему в комнате. В его памяти именно туда госпожа Хань складывала свою одежду.

Когда он открыл его и увидел внутри только свадебный наряд, расшитый пышными пионами, он словно окаменел.

Он ошеломлённо смотрел на искусно вышитый свадебный наряд и лишь спустя долгое время неловко протянул руку, чтобы бережно поднять его. В этот момент на него нахлынули воспоминания, которые он так старательно пытался игнорировать и забыть.

Наложница Лю была из бедной семьи и не могла даже близко сравниться с элегантностью госпожи Хань, воспитанной в знатной семье. Он не мог забыть то восхищение, которое испытал, когда впервые приподнял свадебное покрывало и увидел госпожу Хань — в алом наряде, с улыбкой в глазах и на губах.

Время, когда муж и жена жили в гармонии… те дни уже не вернуть.

Цензор Хань опустился на пол, прислонившись спиной к сундуку, и прижимая к себе наряд госпожи Хань, зарыдал, не в силах сдержать себя.

*

О всех этих сожалениях цензора Ханя Е Цин понятия не имела.

Она только что получила известие от Е Цзянь Наня, о том, что взрыв в ущелье Гуаньмэнь сразу привлёк внимание войск Ань-вана, и те сразу же заметили их действия.

К тому же из-за сложного рельефа ущелья и начавшегося дождя место установки взрывчатки оказалось неточным. В итоге взрыв провалился и не смог перекрыть проход.

А поскольку рытьё канала для отвода воды ещё даже не началось, да и точка разрушения оказалась не той, Ань-ван пока не понял их настоящей цели.

Брат с сестрой посовещались и решили сделать вид, будто они заняты восстановлением русла, чтобы Ань-ван подумал, будто они лишь стараются предотвратить возможное наводнение после ливней.

Е Цин всерьёз принялась за подготовку. С одной стороны, она изучала старые книги и записи по водному хозяйству, оставленные предшественниками, пытаясь понять, почему в этой местности так часто происходят наводнения, и какие меры применялись ранее. С другой стороны, поручила Е Цзянь Наню провести обследование на местности с группой людей.

В результате было установлено, что причина частых наводнений в нижнем течении рек на юге заключается в следующем: во-первых, в верховьях реки русло довольно узкое, а ландшафт холмистый, с резкими перепадами высот. В сезон дождей вода поднимается, течение становится стремительным, неудержимым, способным даже камни срывать с места. А вот в нижнем течении русло расширяется, местность равнинная, поток теряет силу, и принесённые сверху песок и ил начинают оседать, постепенно поднимая уровень дна. В паводковый период, когда вода с грохотом несётся с верховий, донный ил внизу не даёт вместить такой объём, и река начинает разливаться по берегам.

Наиболее эффективным способом устранения этой проблемы было бы расчистить дно нижнего течения и сузить русло. Однако при нынешнем уровне развития производства в великой Хань осуществить такую масштабную работу практически невозможно.

Особенно учитывая, что нижняя часть реки стала необычайно широкой, Е Цин поручила Е Цзянь Наню выяснить, с чем связано это расширение.

Оказалось, что местные жители издавна выгоняли скот пастись вдоль берега реки. Животные, подходя к воде, постоянно вытаптывали почву, и за годы это привело к тому, что берега сильно размылись. Когда ширина русла увеличилась до определённой степени, уровень воды стал совсем низким. Некоторые местные жители даже начали огораживать участки земли прямо в русле, чтобы выращивать там корни лотоса.

Из-за этого у Е Цин буквально голова пошла кругом. Она невольно восхитилась: технологии древних по преобразованию земель ничуть не уступают современным.

Что для них большая река? Немного подсыпали земли и вот уже собственный огород на месте русла.

Автору есть что сказать:

Госпожа Хань не вернётся, не надейтесь!

П.п. И снова про название главы. Подлец в названии — сленговое выражение в китайском языке, буквально «мужчина-мусор». Обозначает плохого, эгоистичного, нечестного, изменяющего или безответственного мужчину. Название следующей главы — Его Величество импотент.

В конце концов Е Цин начертила на карте кратчайший путь от главного русла реки Суй в Цзяннани до котловины, где расположен пик Паньюнь.

Для удобства орошения в засушливый сезон от реки Суй отходило множество разветвлений, и как раз одно из таких проходило вблизи котловины у пика Паньюнь. Однако в прошлом случилось сильное наводнение, котловину затопило, и местные власти велели перекрыть тот рукав реки Суй в месте её ответвления.

Теперь русло этой ветки всё ещё на месте, только воды там давно уже не было, и оно пересохло.

Е Цин велела Е Цзянь Наню с людьми расширить русло этой ветки. Поскольку разветвление было перекрыто, даже если река выйдет из берегов, потоки пойдут по главному руслу. Это означало, что при расширении русла не стоило опасаться внезапного наводнения, безопасность солдат, занимающихся рытьём, была обеспечена.

Весь ил, извлечённый из русла, можно будет вывезти и сбросить у входа в ущелье. Так они одновременно очистят дно и заблокируют проход, убивая двух зайцев одним выстрелом.

Выслушав замысел, Е Цзянь Нань молча уставился на сестру.

Обычно он казался ленивым, но когда смотрел серьёзно, в его паре ярких глаз исчезала вся легкомысленность и насмешливость, и взгляд обретал проницательную остроту.

— А-Цин, откуда ты знаешь всё это? — с сомнением спросил он.

Он не любил учёбу, но это не значило, что он был глуп. Методы борьбы с наводнением, подобные этим, если бы их можно было так легко придумать, давно бы уже были реализованы Министерством общественных работ.

Е Цин как раз дорисовывала схематичный план на бумаге, и, услышав это, её рука замерла, и капля густой туши с кончика кисти упала на бумагу.

Вопрос, который задал Е Цзянь Нань, действительно был настоящей головной болью для Е Цин в данный момент. Временно скрыть правду можно, но вечно обманывать не получится.

Она положила кисть на подставку и спокойно ответила:

— Я знаю, что у брата есть сомнения. Эти знания пришли ко мне не сами собой, всему меня научил один наставник. В последние годы положение семьи Е в императорском дворце ни улучшается, ни ухудшается и оттого только более неловкое и шаткое. Отец попал в беду, ввязавшись в борьбу с наводнением. За это его могут как помиловать, так и наказать. Я и тётя делаем всё, что можем ради семьи. Только так.

Е Цзянь Нань не знал, что министр Е поехал выполнять поручение Сяо Цзюэ.

Е Цин намеренно упомянула императрицу-мать, двусмысленно обрисовав ситуацию. Это должно было создать впечатление, что она и императрица-мать, узнав о беде министра Е, обратились к мудрецам ради спасения семьи.

Выслушав это объяснение, Е Цзянь Нань и впрямь больше не стал задаваться вопросом, откуда у Е Цин такие знания, он лишь с восхищением произнёс:

— Не знаю, кто тот мудрец, что смог придумать такую гениальную идею — засыпать ущелье и залить котловину, превратив её в озеро. Несомненно, это талантливый и выдающийся человек. Я бы с радостью встретился с ним лично.

Перекрыть ущелье и направить воду из реки Суй в сторону пика Паньюнь — разве это не создание озера путём засыпания ущелья?

Е Цин широко улыбнулась:

— Раз уж он мудрец, значит не гонится за мирской славой. А вот ты, брат, если в этом деле добьёшься успеха, и после возвращения в столицу Его Величество дозволит тебе занять государственный пост, в каком из шести министерств ты хотел бы служить?

Е Цзянь Нань, увидев её живой и заинтересованный взгляд, улыбнулся:

— Давайте поговорим об этом позже. Войска Ань-вана уже у границ, и о возвращении в столицу пока не может быть и речи.

Раз он так ответил, Е Цин не стала настаивать. Они продолжили обсуждение деталей будущих работ по рытью русла.

— Мы ведь открыто расширяем русло. Ань-ван не догадается? — Е Цзянь Нань нахмурился.

— Даже если догадается и спустит войска с пика Паньюнь, у Его Величества всё ещё есть восемьдесят тысяч солдат. В худшем случае мы сразимся насмерть. А пока важнее всего — взорвать скалы по обеим сторонам ущелья Гуаньмэнь, чтобы завалить проход, — указала Е Цин на карту.

Ручной труд при рытье русла слишком ограничен. Один ил не перекроет проход в ущелье.

— Когда проход будет завален, неважно насколько мы углубили русло. Главное — дождаться, пока река Суй поднимется, и тогда взорвем дамбу в засохшем ответвлении. Местность у пика Паньюнь — низина. Стоит расчистить путь, и половина воды из реки Суй хлынет туда. При отводе воды снизится нагрузка на нижнее течение, и наводнения не будет, — уверенно завершила она.

Е Цзянь Нань одобрительно закивал:

— Великолепно! Этот мудрец действительно велик. Он точно просчитал весь рельеф местности вдоль реки Суй.

Е Цин почувствовала себя неловко и поспешила сменить тему:

— Вот почему в военных трактатах есть выражение: «Из-под полога шатра управлять победами за тысячи ли».

Почему-то после этих слов Е Цзянь Нань будто остолбенел. И лишь спустя некоторое время, словно что-то осознав, громко рассмеялся:

— А-Цин права! В книгах есть не только «золотые чертоги для учёных» и «прекрасные девушки с лицом как нефрит», но и генералы, способные в одиночку противостоять тысячам!

П.п. Он использует поговорку: «Через чтение обретёшь золотые чертоги и красивую жену».

Даже когда он ушёл, Е Цин чувствовала себя немного странно.

Почему-то казалось, что с ним произошло что-то необычное.

Впоследствии, узнав, что Е Цзянь Нань, который с детства начинал страдать от головной боли при одном виде книг, вдруг принялся усердно штудировать военные трактаты, Е Цин не знала — то ли смеяться, то ли плакать.

*

Последнее время Сяо Цзюэ был занят до такой степени, что ноги не касались земли, а Е Цин от разработки плана работ, обследования местности и расчётов столь сильно изматывалась, что у неё волосы клочьями лезли*. Теперь, когда окончательный план наконец был готов, она хоть немного могла перевести дух.

*П.п. Ноги не касались земли — в жуткой спешке и без отдыха. «Волосы клочьями лезли» — образное выражение сильного стресса.

У Цзы Чжу были лишь поверхностные раны, и теперь, восстановившись, она вернулась к Е Цин, чтобы снова прислуживать ей.

Мо Чжу и Вэнь Чжу были весьма сообразительными девушками: как только Цзы Чжу вернулась, они молча стали выполнять работу второго уровня. Три девушки уживались прекрасно.

Но в этот день, когда Вэнь Чжу пошла во двор узнать новости о Сяо Цзюэ, а Мо Чжу отправилась на кухню за обедом, Цзы Чжу, явно обременённая мыслями, тихо сказала Е Цин:

— Госпожа, мне есть что сказать, но я не знаю, стоит ли мне это говорить.

— Ты столько лет при мне, есть ли что-то, чего ты не можете сказать? — удивилась Е Цин.

Цзы Чжу, услышав это, быстро подошла к окну и выглянула наружу. Убедившись, что никого нет, она закрыла окно и притворила дверь, в её движениях сквозила крайняя настороженность.

Видя такое, у Е Цин лицо тоже стало серьёзным. Что же такого должно было случиться, чтобы Цзы Чжу стала такой осторожной?

Цзы Чжу обернулась и, сдержанным тоном, произнесла:

— Я понимаю, что, если об этом узнает Его Величество, мне наверняка не сносить головы. Но я всё равно должна рассказать госпоже.

Чем серьёзнее говорила Цзы Чжу, тем больше напрягалась Е Цин. Внешне она сохраняла спокойствие, но незаметно уже несколько раз сглотнула, стараясь выглядеть невозмутимой:

— Просто скажи это.

— Когда меня, переодетую в госпожу, захватили мятежники и доставили в резиденцию Сунь, наложница Су сначала не поняла, что я притворяюсь госпожой. Она не сдерживалась и рассказала один секрет. Она сказала… что у Его Величества не может быть потомства.

Этот секрет Цзы Чжу хотела рассказать давно, но была ранена и не могла находиться рядом с Е Цин. Когда госпожа приходила её навестить, с ней всегда были Мо Чжу и Вэнь Чжу, а Цзы Чжу знала, кем те являются, и не осмеливалась говорить при них. Только сегодня она нашла возможность.

Глаза Е Цин округлились. Что происходит? В древние времена было так много бесплодных мужчин?

Она что же, столкнулась сразу с двумя такими?

Хотя с цензором Ханем и вышла неловкая история, но он всё-таки чиновник и отсутствие наследников у него ещё можно стерпеть. Но Сяо Цзюэ — император! Стоит только такому слуху просочиться, и едва ли придворные согласятся поддержать его как правителя.

— И Его Величество… как цензор Хань? — в изумлении спросила Е Цин.

Цзы Чжу покачала головой и выдала ещё одну шокирующую новость:

— Наложница Су сказала, что Его Величество до сих пор не прикасался ни к одной из своих наложниц. Сказала, что он вообще… не может.

Е Цин: Да ну нафиг!!!

Пёс-император, получается, импотент?

Вспомнив, как в дни «супружества» Сяо Цзюэ заставлял её до полуночи сортировать мемориалы, Е Цин подумала, что версия может быть правдоподобной.

Цзы Чжу с тревогой смотрела на госпожу:

— Госпожа, а когда вы делили ложе… не заметили ничего странного?

Е Цин не ответила, а строго сказала:

— Мы хоть и не во дворце, но авторитет императора по-прежнему неприкосновенен. Об этом больше ни слова! Если кто-то со скрытыми мотивами услышит это, я не смогу защитить тебя.

Цзы Чжу понимала, что это связано с тайной императорской семьи, и поспешно кивнула:

— Я провинилась, я уже всё забыла!

В преданности Цзы Чжу Е Цин не сомневалась, поэтому лишь махнула рукой, разрешая ей отойти. Но сама долго не могла прийти в себя от потрясения.

Она подумала, что, пожалуй, стоит с большим пониманием относиться к странностям пса-императора. А ещё, пожалуй, надо проявлять к нему побольше заботы. В конце концов, говорят же, у кого там «не работает», у того в голове тоже может быть не всё в порядке.

В дораме, что она раньше смотрела, евнухи из Восточной канцелярии были один другого безумнее — настоящие извращенцы.

Будем надеяться, что пёс-император ещё не дошёл до такой стадии.

Поздним вечером, когда Сяо Цзюэ вернулся, звёзды уже сияли в небе. И к своему удивлению, он обнаружил, что Е Цин, которая обычно в это время спала крепко и безмятежно, сегодня сидела на кушетке во внешней комнате и читала книгу.

На стоящем рядом подсвечнике горели три свечи, озаряя всю комнату тёплым светом.

После купания на Е Цин была лишь простая белая нижняя рубашка. Её ещё не до конца высохшие чёрные волосы свободно спадали на плечи, отчего её лицо казалось ещё белее, почти как из нефрита. За спиной у неё лежала мягкая подушка, в объятиях была ещё одна, которую она прижимала подбородком, а в руках она держала книгу.

Сяо Цзюэ, проживший более двадцати лет во дворце, давно привык к строгости этикета, и в движениях, и в осанке. Он ещё никогда не видел, чтобы кто-то читал в такой позе.

И, кто знает, может быть именно из-за того, как подбородок у Е Цин покоился на подушке, создавая выражение полной безмятежности, Сяо Цзюэ вдруг подумал, что, возможно, читать так и впрямь очень удобно.

Из-за этой позы её по-детски немного округлённые щёчки стали особенно заметны. В глазах Сяо Цзюэ промелькнула насмешливая тень улыбки.

Во времена династии Хань девушки обычно выходили замуж в пятнадцать. Осенью, когда пройдёт день рождения, Е Цин исполнится шестнадцать.

Среди её сверстниц уже немало тех, кто успел стать матерью, а она по-прежнему сохраняет наивную, девичью прелесть.

Если бы черты лица Е Цин полностью сформировались, то, по красоте, она бы ничем не уступала Су Жу И, которую в столице называли первой красавицей.

Но сейчас, глядя на неё, в сердце прежде всего поднималось чувство нежности и заботы.

Будь то её пухленькие щёчки или маленькие мягкие ладошки — всё вызывало умиление и невольную улыбку.

Сяо Цзюэ чувствовал, что в этот момент он был немного похож на садовника, у которого в саду рос самый лучший плод на свете. Он мечтал вкусить его каждый день... но, увы, плод ещё не дозрел.

Это было немного мучительно, но он должен был это вытерпеть.

Он не подошёл сразу, а, скрестив руки на груди, просто прислонился к дверному косяку и смотрел на свою маленькую императрицу.

Е Цин, заметив его в дверях, замерла, потом слегка склонила голову вбок и бросила на него взгляд.

Чего это пёс-император стоит в дверях да мёрзнет на ветру?

Её глаза были яркими и прозрачными, как вода, будто ничто в мире не могло испортить их чистоту.

Сяо Цзюэ неосознанно улыбнулся уголком губ, закрыл за собой дверь и подошёл ближе.

— Почему ещё не спишь? — спросил он, садясь рядом. И вся его накопившаяся усталость в ту же секунду словно испарилась.

Когда он опустил руку, она случайно скользнула по белоснежной ступне Е Цин.

Это было всего лишь лёгкое прикосновение, но ощущалось будто удар электрическим током.

Пальцы Сяо Цзюэ дрогнули, а Е Цин вздрогнула и судорожно дёрнулась, тут же спрятав ноги под подол.

Она не любила спать в шёлковых носках, так что после купания не стала их надевать.

Она украдкой посмотрела на него. На лице Сяо Цзюэ не отражалось никаких эмоций, но Е Цин всё равно почувствовала, будто он... не в духе.

Говорят, у мужчин, страдающих импотенцией, характер часто бывает вздорный, с перепадами настроения, да и странные наклонности у них тоже порой имеются.

Е Цин мысленно напомнила себе, что нужно проявлять понимание к людям с особенностями.

Стараясь загладить свой резкий жест, она отложила книгу, пододвинулась к нему и ответила на его вопрос:

— Я ждала возвращения Вашего Величества.

Это прозвучало уж слишком неправдоподобно, обычно она не проявляла такой заботы.

Сяо Цзюэ посмотрел на неё и приподнял бровь:

— Ты уже всё знаешь?

— ???

Что она знала? Про то, что пёс-император импотент?

Сердце у неё ёкнуло. Ведь Цзы Чжу рассказала ей об этом днём, а уже вечером Сяо Цзюэ был в курсе?

Подумав, она осторожно сказала:

— Как бы то ни было, я всегда буду на стороне Вашего Величества.

Плевать, пёс-император, стоит у тебя или нет, я всё равно не брошу тебя, ясно, о чём я?

Сяо Цзюэ, услышав это, явно пришёл в отличное расположение духа. Он протянул руку и нежно ущипнул её за щёку:

— Ничего страшного. Твой сводный старший брат как раз натворил дел, и теперь можно совершенно законно приуменьшить заслуги твоего отца в борьбе с наводнением.

Е Цин: ?!

Э-э-э... Похоже, она и пёс-император говорили совсем о разных вещах!

Даже если Е Цин и хотела знать, какую именно глупость натворил Е Цзянь Сун, она не посмела напрямую расспрашивать Сяо Цзюэ.

Вместо этого она обошла вопрос:

— Тогда как Его Величество планирует поступить с моим сводным братом?

Брови Сяо Цзюэ слегка сдвинулись, и он медленно ответил:

— У него близкие личные связи с учениками первого министра Яна, а также он отравил нескольких заключённых в тюрьме, которые могли бы дать показания против министра Яна. Если судить строго, то его действия ничем не отличаются от заговора с целью мятежа.

Е Цзянь Сун сдал экзамен два года назад, и получил степень цзиньши, но лишь в ранге «тун цзиньши»*, то есть помощника. И всё это время он работал под началом заместителя министра в Министерстве наказаний.

*П.п. Цзиньши — высшая учёная степень, присуждаемая после успешной сдачи императорского экзамена. Тун цзиньши — означает, что человек сдал экзамен, но не вошёл в число лучших, и формально считался на одну ступень ниже полноценных цзиньши.

Услышав слова Сяо Цзюэ, Е Цин неосознанно сжала кулаки.

Мятеж — это же преступление, за которое казнят все девять поколений семьи!

Хотя теперь она и числится в императорской семье, если всё пойдёт по худшему сценарию, весь род Е не сможет избежать ответственности.

Увидев, как она испугалась, Сяо Цзюэ ощутил в этом нечто забавное, но не стал её пугать и сказал:

— Этот вопрос я решу с учётом всех обстоятельств.

— Благодарю вас, Ваше Величество! — Е Цин вздохнула с облегчением.

Лишь бы это не затронуло весь род Е. Что до Е Цзянь Суна, она и не собиралась за него заступаться. К тому же Сяо Цзюэ уже дал самое мягкое возможное объяснение. Даже если бы она стала умолять, в вопросах принципов он не уступит ни на шаг.

Первоначальная императрица и род Е изначально не были особенно близки. А как к ней относились в самом доме Е, было ясно уже по поведению министра Е.

Сяо Цзюэ не знал, что творилось у неё в мыслях. Видя, что она молчит, он решил, что она беспокоится о семье, и не стал продолжать разговор. Он повернул голову и взглянул на песочные часы. Уже наступила третья ночная стража (с 11 до 1 часа ночи).

Он сказал:

— Я пойду в умывальню, а ты ложись спать.

Е Цин кивнула, а затем велела служанке подать горячую воду.

Когда Сяо Цзюэ закончил купаться и вышел, он обнаружил, что Е Цин всё ещё не спит.

Это показалось ему странным.

— Ваше Величество, позвольте мне вытереть вам волосы, — сказала Е Цин, зевая и подходя ближе.

— Раз уж так клонит в сон, почему не ложишься? — хоть он и сказал так, но при этом совершенно естественно протянул ей ткань.

В самом деле, на словах говорит «не надо», а вот тело ведёт себя очень честно и говорит «надо».

Уголки губ Е Цин дёрнулись, но она всё же вежливо продолжила льстить:

— Его Величество ежедневно обременены государственными делами, ваша покорная супруга может послужить лишь вот в таком малом.

Ага, как же!

Она просто подумала: если ляжет спать раньше пса-императора, дотянув до столь позднего часа, то получится зря мучилась? Раз уж так, то можно и ещё немного подождать.

Взгляд Сяо Цзюэ был тёмным и глубоким, он молча поджал губы.

Императоры испокон веков были подозрительны. А его подозрительность была ещё сильнее, чем у покойного императора.

По его мнению, действия Е Цин были попыткой заручиться его благосклонностью, чтобы затем вымолить пощаду для Е Цзянь Суна.

Если она вздумает заговорить, он ей точно не покажет хорошего лица*.

*П.п. Не показать хорошего лица — встретить холодно, сурово, без снисхождения, возможно с раздражением.

В сердце Сяо Цзюэ непоколебимо стоял ледяной человечек.

Но стоило почувствовать, как она мягко, с осторожностью вытирает его волосы, как пальцы её ненароком прикасаются к его коже… Сяо Цзюэ вдруг подумал, что просьба о пощаде — это не то, о чем нельзя было бы договориться.

Е Цин вытирала волосы пса-императора с таким усердием, словно терла мокрую шерсть большой псины. А так как у Сяо Цзюэ волосы были густые, ей пришлось изрядно потрудиться.

Иногда, опуская голову, она замечала, что пёс-император на удивление, выглядел вполне довольным.

Е Цин чувствовала себя... несколько странно.

Наконец, закончив сушку, она решила, что на сегодня предостаточно старалась, отложила ткань в сторону и с явной усталостью в голосе сказала:

— Ваше Величество, уже глубокая ночь. Пора отдыхать.

Сяо Цзюэ, всё это время ожидавший, когда она, наконец, заговорит о сводном брате, слегка опешил, услышав эту фразу.

Брови его вновь сдвинулись: это что, уловка «хочешь поймать — сначала отпусти»?

Похоже, его императрица куда хитрее, чем он думал.

Он бросил на неё взгляд и холодно отозвался:

— Хм.

Он слышал, что женщины особенно искусны в том, чтобы «умасливать» в постели. Неужели и его императрица задумала прибегнуть к этому?

Когда они легли в постель бок о бок, Сяо Цзюэ закрыл глаза и притворился спящим, но внутренне весь напрягся, внимательно прислушиваясь к каждому движению со стороны Е Цин. По всем расчётам, сейчас она должна была что-то предпринять.

Но он ждал и ждал, и дождался лишь ровного, спокойного дыхания Е Цин рядом.

Настроение Сяо Цзюэ испортилось. Он резко открыл глаза, повернул голову и стал пристально смотреть на мирно спящую Е Цин.

Что-то было не так. Как она могла просто лечь и уснуть, ничего не предприняв?

Неужели она и впрямь такая глупая, что напрочь забыла попросить его о пощаде?

Вспомнив её любовь поесть и поспать, Сяо Цзюэ решил, что эта версия вполне возможна, и великодушно решил её разбудить.

Он уже давно положил глаз на её пухленькие, беленькие ручки, потому поднял её руку и несильно, но заметно прикусил один из пальцев.

Во сне Е Цин тихо застонала, отдёрнула руку, перевернулась и полностью укуталась в одеяло, пробормотав невнятно:

— Фань Туань, не балуйся…

Во дворце, как только Фань Туань просыпалась, она не давала ей спать. Кошка либо усаживалась у подушки и начинала без конца мяукать, либо хватала зубами за одежду, будто пытаясь вытащить хозяйку из постели. Порой промахивалась и случайно прикусывала ей пальцы, но ни разу не прокусила до крови.

Поняв, что его приняли за ту глупую кошку, лицо Сяо Цзюэ стало ещё мрачнее. В ответ он попросту протянул руку и зажал Е Цин её крошечный носик.

Из-за того, что ей стало трудно дышать, Е Цин тихонько захныкала как котёнок.

Ей приснилось, будто Фань Туань укусила её за палец, и пошла кровь. Она хотела найти пластырь, чтобы заклеить ранку, и, как ни странно, умудрилась отыскать его даже в древности. Но пластырь оказался «с характером» и приклеился не к пальцу, а к ноздрям.

Е Цин изо всех сил пыталась сорвать с себя этот чёртов пластырь, но безуспешно.

В конце концов она проснулась от удушья, и уставилась округлившимися глазами на Сяо Цзюэ, который, приподнявшись, всё ещё зажимал ей нос.

Он убрал руку, ничуть не ощущая за собой вины, и медленно произнёс:

— Императрица, случайно не забыла сказать мне нечто важное?

Е Цин напряжённо попыталась что-то вспомнить, но тут же покачала своей маленькой головкой, выглядывавшей из-под одеяла.

Лицо Сяо Цзюэ стало ещё мрачнее.

Он недовольно лёг обратно:

— Тогда императрица может продолжать спать.

Е Цин и вправду бы с удовольствием уснула, но этот пёс-император разбудил её посреди ночи ради одного непонятного вопроса?!

Сколько бы она ни думала, так и не смогла понять, к чему всё это было.

В углу комнаты горела свеча. Днём она казалась незаметной, но была особенно яркой в темной ночи.

Е Цин решила, что, может быть пёс-император просто не может уснуть из-за света? В университете у неё была соседка, которая при малейшем свете не могла сомкнуть глаз и мучилась бессонницей.

Е Цин зашевелилась и встала:

— Я пойду погашу свечу в углу комнаты.

Неожиданно Сяо Цзюэ резко, почти в панике воскликнул:

— Не надо!

Он сказал это так громко, что Е Цин даже вздрогнула.

Сегодня на ночной службе была Мо Чжу. Услышав шум, она спросила снаружи:

— Ваше Величество? Госпожа? Что-то нужно?

Осознав, что его крик прозвучал чересчур несдержанно, Сяо Цзюэ плотно сжал губы в тонкую линию и промолчал. Е Цин же была вынуждена ответить:

— Всё в порядке. Возвращайся.

Только тогда Мо Чжу отступила.

Е Цин снова легла под одеяло. Сяо Цзюэ отвернулся и, как ни вертись, ей теперь был виден только его затылок.

Раньше, когда Сяо Цзюэ оставался на ночь в её покоях, он тоже всегда оставлял зажжённым один из дворцовых фонарей. Теперь же, казалось, это была вовсе не случайность.

Пёс-император боится темноты?

Е Цин почувствовала, что, похоже, снова раскрыла какой-то секрет.

— То, что случилось сегодня ночью, никому нельзя рассказывать, — хрипло произнёс Сяо Цзюэ, словно изо всех сил сдерживая себя.

— А зачем мне рассказывать, что Его Величество среди ночи разбудил меня по непонятному поводу? — небрежно произнесла Е Цин.

Она нарочно сказала это таким тоном, чтобы Сяо Цзюэ понял: его странное поведение она уже «забыла».

Ночь прошла спокойно.

На следующее утро, едва раскрыв глаза, Е Цин почувствовала, что на груди у неё тяжесть. Она хотела было повернуться, но тело словно оказалось придавленным.

Приглядевшись, она обнаружила, что пёс-император свернулся клубочком, словно младенец, и прижался к ней.

Он крепко обнял её за талию обеими руками, уткнувшись лицом ей в грудь, и мирно спал, словно нашёл надёжное укрытие.

Е Цин же в этот момент больше всего хотела влепить ему пару хороших щелбанов.

Мало того, что внаглую прижался, так ещё и спал в такой позе, что она всю ночь провела с тяжестью в груди и одышкой!

Она упорно боролась и, наконец, выбралась наружу, освободившись от пут пса-императора.

То ли от усталости, то ли по другим причинам, но даже при всей этой возне он не подал ни малейшего признака пробуждения.

Поэтому Е Цин стараясь не шуметь, привела себя в порядок.

Когда всё было приведено в порядок, она перешла в соседнюю цветочную залу, где выпила полчашки каши из белых древесных грибов и лотосовых семян. Пока у неё выдалась свободная минутка, Вэнь Чжу, которая ещё с раннего утра разузнавала новости о Е Цзянь Суне, поспешила поделиться ими.

Е Цзянь Сун за два года работы в Министерстве наказаний не получил ни одного перевода, что породило в нём недовольство — он считал, что его талант оказался зарыт в землю.

Чтобы хоть как-то продвинуться по службе, он стал искать всевозможные пути и связи. Один из его товарищей по экзамену, привлёк внимание министра Яна и теперь стремительно продвигался по службе. Это пробудило в Е Цзянь Суне зависть, и он отдал этому человеку немалую сумму серебра, попросив познакомить его с министром Яном.

Тот взял серебро, сказал, что постарается, и с тех пор пропал. И только совсем недавно снова появился и вышел на связь с Е Цзянь Суном. Он сказал, что в тюрьме Министерства наказаний содержатся двое заключённых, недовольных министром Яном, которые частенько сочиняли язвительные стихи, высмеивая его. Если бы Е Цзянь Сун смог избавиться от этих двоих, то, мол, непременно смог бы завоевать расположение первого министра.

Поскольку Е Цзянь Сун как раз служил в Министерстве наказаний и заведовал тюремным надзором, то провернуть такое дело для него не составляло труда.

После некоторых раздумий он подсыпал яд в еду и убил тех двоих.

Но как оказалось, эти двое были осведомителями самого министра Яна. Тот боялся, что под пытками они могут выдать его грязные дела, и решил избавиться от них, пока не стало поздно.

Но тюрьма находилась под строгим надзором: помимо надсмотрщиков из Министерства наказаний, по периметру дежурили императорские тайные стражи. Все посланные министром Яном убийцы раз за разом терпели неудачу, поэтому он стал искать путь изнутри.

Смерть этих двоих помогла министру Яну почувствовать себя ещё более безнаказанным, и на заседаниях он стал вести себя ещё наглее и самоувереннее.

К счастью, Сяо Цзюэ заранее распорядился, чтобы собранные министром Е доказательства вины министра Яна были немедленно доставлены в столицу и переданы Ли тайфу.

Вся затея с церемонией жертвоприношения на горе Тайшань и его мнимая ссора с Ли тайфу были на самом деле спектаклем, разыгранным для министра Яна.

Министр Ян был уверен, что теперь при дворе не осталось никого, кто бы осмелился ему противостоять. Но неожиданно Ли тайфу выступил, и не с пустыми руками, а с доказательствами его коррупции и сговора с Ань-ваном.

Поняв, что отвертеться не выйдет, министр Ян попытался поднять мятеж. Но его скромная личная охрана не могла сравниться со ста тысячами солдат из лагеря Сишань. Их смяли за считанные минуты.

Сейчас ситуация в столице уже стабилизировалась. Все приближённые первого министра Яна были заключены в тюрьму и ожидали, когда Сяо Цзюэ вернётся для допроса и вынесения приговора.

Неловкость же заключалась в том, что вместе с ними как соучастник мятежа был схвачен и Е Цзянь Сун.

Разобравшись в предыстории и всех деталях, Е Цин могла сказать только одно: «Так ему и надо».

Министр Е души не чаял в Цзянь Суне, до такой степени, что, кажется, его слепую любовь можно было отмерять Тихим океаном.

Другие молодые чиновники, сдавшие императорский экзамен и получившие степень цзиньши, обычно, сначала отправлялись на далёкие окраины в роли мелких чиновников. И только по итогам службы могли рассчитывать на возвращение в столицу.

А Е Цзянь Сун сдал экзамен всего лишь на «тун цзиньши». Однако министр Е приложил немало усилий, чтобы устроить его на реальную должность в Министерстве наказаний, позволив тем самым остаться в столице. Казалось бы, таких условий должно было быть достаточно, но ему всё было мало: сердце выше неба, а поступки — сплошной сумбур*.

*П.п. Идиома «Сердце выше неба, а поступки — сплошной сумбур» означает завышенные амбиции при отсутствии здравого смысла.

Е Цин ещё не успела переварить злость, как служанка пришла с докладом: прибыл министр Е.

Даже не включая голову, она могла догадаться, что министр Е пришёл просить за Е Цзянь Суна.

И хоть ей хотелось просто отказаться от встречи, в древние времена сыновняя почтительность и преданность роду были словно гора, способная раздавить человека. Всё-таки это были её родственники. Чтобы не вызывать сплетен и пересудов, Е Цин всё же согласилась принять министра Е.

Поскольку в прошлый раз отец и дочь расстались недружелюбно, нынешний визит министра Е сопровождался неизбежной неловкостью.

Е Цин велела слугам подать чай и, начав беседу, касалась исключительно вопросов борьбы с наводнением и обороны от армии Ань-вана, намеренно избегая темы Е Цзянь Суна.

После нескольких обменов репликами министр Е наконец не выдержал. Он держал чашку чая, словно собираясь сказать нечто примирительное, но не смог заставить себя опустить лицо*. И потому выражение его лица застыло в какой-то странной, неловкой гримасе:

— Императрица, должно быть, уже слышала о Сун-эре?

*П.п. Не может опустить лицо — не хватает смирения, чтобы унизиться, попросить о чём-то.

Обращение «императрица» в этом контексте уже означало, что он пришёл просить.

Е Цин вовсе не собиралась брать на себя это неприятное дело и сделала вид, что ничего не понимает:

— Что с ним? Я ведь в Янчжоу, а не в столице. Откуда мне быть в курсе всех новостей?

Министр Е не разбираясь, действительно ли Е Цин не в курсе или только притворяется, с видом глубокой скорби и отчаяния воскликнул:

— Он молод, порывист и неопытен. Его умышленно втянули в заговор люди из партии министра Яна. Его ошибочно приняли за одного из них и бросили в тюрьму Министерства наказаний.

Е Цин изобразила удивление:

— Неужели? Это и впрямь неприятность… Я слышала от императора, что министр Ян обвиняется в государственной измене, караемой уничтожением всех девяти поколений семьи. Отец, вы же принесли немалую пользу, собирая доказательства. По возвращении в столицу вас, по всем заслугам, ожидало бы повышение. Если теперь он окажется вовлечён в это дело, всё может обернуться большими потерями.

Как только зашёл разговор о самом болезненном, министр Е едва не разрыдался. Он воскликнул:

— Пока ещё не ясно, коснётся ли это всей семьи Е. Императрица, вы должна спасти семью Е!

— В деле такого масштаба, что я могу сделать? — с лёгким вздохом сказала Е Цин. — Разве только отец напишет письмо домой, чтобы старейшины семьи исключили моего сводного брата из родословной. Тогда он больше не будет иметь ни малейшего отношения к семье Е.

— Ты!.. — министр Е указал на неё пальцем, потрясённый до такой степени, что на мгновение даже лишился дара речи.

Е Цин с невинной улыбкой, будто действительно советуя от чистого сердца, произнесла:

— Его мать всё ещё живёт в семье Е, и это, боюсь, тоже может вызвать пересуды. Почему бы отцу не выслать наложницу Чжоу из дома? За поездку в Цзяннань у вас есть немалые заслуги, думаю, император вряд ли станет привлекать вас к ответственности за связь с братом. На данный момент это, пожалуй, самый разумный выход.

Министр Е с силой швырнул чайную чашку на низкий столик сбоку и, указывая на дочь, закричал:

— Какое у тебя жестокое сердце! Это же твой брат!

Е Цин с невинным выражением лица проговорила:

— Даже сын императора, нарушив закон, должен быть наказан наравне с простолюдином. Он совершил преступление, что же я могу сделать? Таков закон великой Хань. Почему отец укоряет меня?

— Как вообще могла семья Е родить такую дочь! — министр Е с гневом ударил по столику. — Мне вообще не следовало отправлять тебя во дворец! Все стремятся к процветанию своего рода, а ты, похоже, только и ждёшь, когда семья падёт!

Цзы Чжу вспыхнула от возмущения, услышав эти слова, и тут же резко ответила:

— Министр Е, будьте осторожны в своих словах! Как вы можете говорить такое императрице?

Министр Е и сам осознал, что был слишком резок. Придя немного в себя, он отвёл взгляд в сторону, лицо его при этом оставалось мрачным до крайности.

А вот Е Цин, вопреки ожиданиям, вовсе не разгневалась, напротив, она удивительно спокойно произнесла:

— Не понимаю, отчего отец считает, что падение одного незаконнорождённого сына означает крах всей семьи Е?

На эти слова министр Е не нашёлся что ответить. Е Цин, не торопясь, продолжила:

— Я ведь уже напоминала отцу о различии между детьми от законной жены и от наложниц. Но, похоже, мои слова тогда так и не были услышаны. Цензора Ханя сняли с должности, в том числе за то, что он возвышал наложницу, унижая законную супругу. Отец занимает пост министра церемоний и заведует придворным этикетом. Если найдутся те, кто подаст на вас донос, обвиняя в подобном же, неужели вы считаете, что кресло под вами так уж прочно стоит?

Министр Е, наполовину возмущённый, наполовину неуверенный, воскликнул:

— Твоего второго брата несправедливо бросили в тюрьму, а ты не только не собираешься ему помочь, но ещё и заводишь тут разговоры о разнице между детьми наложниц и законных жён! Неужели ты действительно хочешь спокойно смотреть, как он умирает в тюрьме?

Но и на это Е Цин ответила всё так же спокойно:

— Император — мудрый правитель. Если второй брат действительно невиновен, он непременно будет освобождён. Всем известно о моей принадлежности к семье Е. Если я выступлю с прошением в его защиту, пусть даже потом его оправдают и отпустят, разве кто-то из чиновников поверит, что всё произошло без моего вмешательства? Если меня обвинят в покровительстве собственной семье, разве смогу я и дальше сохранять своё положение при дворе?

Эти доводы были совершенно очевидны. И именно в такие моменты ей особенно важно держаться в стороне, иначе неизвестно, до чего доведут слухи из уст чиновников с языком как лотос, гниющий внутри*.

*П.п. «Язык как лотос, гниющий внутри» — метафора чиновников-клеветников, умеющих красиво говорить и ловко насаждать сплетни.

Но министр Е, похоже, и не задумывался об этом. Возможно, в его глазах детьми по-настоящему считались только сын и дочь наложницы Чжоу.

Глядя в спокойные, но холодные глаза Е Цин, министр Е внезапно почувствовал, что больше не в силах выдержать её взгляд.

Он искренне питал чувства к наложнице Чжоу и по-настоящему любил её детей. Он уделял им гораздо больше внимания и заботы, чем Е Цин и Е Цзянь Наню. Можно сказать, что только к ним он и относился как подобает достойному отцу.

В конце концов, это были дети, которых он растил собственными руками и некогда считал своей гордостью. И теперь, узнав, что Е Цзянь Суна бросили в тюрьму, разве мог он не терзаться?

Похоже, поняв, что просить за Е Цзянь Суна у Е Цин — дело безнадёжное, министр Е лишь сложил руки и почтительно сказал:

— Императрица — мать всего государства, и занята множеством дел. Старый министр не станет утруждать вас такими пустяками.

Сказав это, он развернулся и направился к выходу.

Служанки Мо Чжу и Вэнь Чжу, стоявшие рядом с Е Цин, нахмурились, а Цзы Чжу, особенно близкая к Е Цин, не смогла сдержать обиду:

— И как только у министра Е язык повернулся сказать такое!

Е Цин лишь взглянула на неё и спокойно произнесла:

— Раз уж я не сержусь, то с чего ты злишься?

Услышав это, Цзы Чжу почувствовала лишь горечь в сердце, но не осмелилась больше ничего сказать.

Когда министр Е вышел из комнаты, то столкнулся с Сяо Цзюэ, который стоял в коридоре, заложив руки за спину.

Он не знал, сколько времени император уже там находился и сколько из их разговора услышал.

Он поспешно склонился в поклоне, намереваясь приветствовать Сяо Цзюэ, но тот легким движением руки дал понять, что формальности не нужны, очевидно, не желая беспокоить Е Цин, оставшуюся в комнате.

Взгляд Сяо Цзюэ был холодным и равнодушным. Он лишь слегка приоткрыл губы и приглушённо произнёс:

— Следуйте за мной.

Министр Е вдруг почувствовал, как холодный пот начал катиться со лба. Он смахнул его рукавом, а затем нетвёрдыми шагами последовал за императором в кабинет.

Оказавшись там, Сяо Цзюэ достал из ящика секретное донесение и бросил его министру Е:

— Посмотрите сами.

Министр Е открыл донесение. Внутри находились векселя, которыми Е Цзянь Сун подкупал приближённых министра Яна, письменные показания одного из этих людей, а также доказательства покупки яда.

Каждое из этих доказательств подтверждало, что Е Цзянь Сун — сообщник министра Яна.

Министр Е почувствовал, как холод стремительно пробежал от макушки до пят, и всё его тело задрожало.

— Не слишком ли праздна служба в Министерстве церемоний? — небрежно спросил Сяо Цзюэ.

Министр Е в ужасе распахнул глаза и поспешно упал на колени:

— Ваше Величество, пощадите! Старый министр осознал свою вину!

Взгляд Сяо Цзюэ похолодел:

— Сейчас, когда обстановка в Янчжоу нестабильна, министр Е не должен выходить из дома без необходимости.

Это было негласное заключение под домашний арест, а также возможность обдумать свои ошибки и сделать надлежащие выводы.

Министр Е, обливаясь холодным потом, поспешно ответил:

— Слушаюсь.

Только тогда Сяо Цзюэ позволил ему удалиться.

Ван Цзин, стоявший в стороне, внешне сохранял полное спокойствие, но внутри был сильно удивлён.

Неужели Его Величество таким образом наказывает министра Е, чтобы отомстить за императрицу?

Это наказание нельзя назвать суровым, но в нынешней обстановке оно было применено более чем уместно.

Во-первых, в Цзяннане обстановка была нестабильной, и Сяо Цзюэ не мог позволить себе наказывать министра слишком сурово. Во-вторых, министр Е действительно немало послужил делу, да и к тому же он — отец императрицы. Семья Е — это лицо как императрицы, так и императрицы-матери. Как бы ни было, Сяо Цзюэ не мог позволить им потерять лицо.

Но, зная Сяо Цзюэ, Ван Цзин понимал: министр Е упустил свой шанс. О продвижении по службе теперь можно забыть, и даже пост министра церемоний, скорее всего, долго за ним не удержится.

*

Как только министр Ян был арестован, Ань-ван забеспокоился.

Но их армия даже не успела пойти на отчаянный бой, как спустя пять дней непрерывных дождей вновь началось наводнение.

Русло уже было углублено и расширено людьми под руководством Е Цзянь Наня. Однако финальный подрыв дамбы имел ключевое значение, и, опасаясь возможных осложнений, Е Цзянь Нань решил взять дело в свои руки и провести взрыв сам.

Когда уровень воды в реке Суй почти сравнялся с берегами, он с отрядом, захватив порох, поскакал к дамбе у разветвления реки.

Из-за непрекращающегося дождя земля была покрыта лужами. Чтобы уберечь порох от влаги, его плотно завернули в несколько слоёв промасленной бумаги.

Когда мешки с порохом были сложены у дамбы в подобие небольшой горки, Е Цзянь Нань водрузил в самую середину зонт из промасленной бумаги, после чего извлёк запал, заранее упакованный вместе с порохом в ту же промасленную бумагу.

Поскольку промасленный бумажный зонт закрывал от дождя, а ветра в тот момент не было, запал не промок.

Один из крепких мужчин, стоявших рядом, раскрыл над Е Цзянь Нанем зонт, а сам он достал из-за пазухи огниво.

Когда он уже собирался поджечь запал, другой рослый мужчина с густой бородой сказал:

— Господин, позвольте мне.

Если весь этот порох взорвётся одновременно, дамба будет уничтожена в один миг. А вот успеют ли они выбраться до того, как догорит запал — большой вопрос.

Е Цзянь Нань облизнул пересохшие губы, и на его лице появилась лёгкая дерзкая улыбка:

— Столько лет я у тебя учился боевому искусству, может, не всё освоил, но убегать-то точно научился!

Этот бородач в прошлом был человеком из Цзянху. Позже Е Цзянь Нань нанял его за большие деньги в качестве наставника по боевым искусствам. Поскольку министр Е был категорически против того, чтобы сын обучался боевым искусствам, все считали бородача всего лишь его конюхом.

На этот раз, отправившись на юг, Е Цзянь Нань сумел собрать столько мастеров боевых искусств исключительно благодаря этому бородачу.

Е Цзянь Нань бросил взгляд на уровень воды в реке Суй и сказал:

— Если будем тянуть дальше, наводнение просто захлестнёт всё вокруг.

Он потянулся взять из рук здоровяка промасленный бумажный зонт и распорядился:

— Вы все идите на тот берег и ждите там.

Здоровяк помедлил на мгновение, но, в конце концов, передал ему зонт.

Только бородач отказался уходить.

Е Цзянь Нань бросил на него косой взгляд:

— Бородач Вэй!

Бородач вскочил на стоявшего рядом коня и сказал:

— Господин, поджигайте. Как только запал загорится, я сразу затащу вас в седло.

Е Цзянь Нань знал, что тот мастерски владеет боевыми искусствами, и в такой момент действительно будет быстрее, если он подсадит его на коня, чем если бы он сам добирался и пытался вскочить в седло.

Вот только оставался вопрос — не станет ли конь, неся на себе двух взрослых мужчин, двигаться слишком медленно.

Он чувствовал в душе благодарность за такую преданность, и не медля больше ни секунды, чиркнул огнивом, поджёг запал и рванул к коню. Бородач Вэй мигом подхватил его в седло, и они ускакали прочь за пределы дамбы.

Как только задние копыта боевого коня покинули пределы дамбы, за их спиной раздался оглушительный, сотрясающий небо взрыв.

Без преграды в виде дамбы воды реки Суй, хлынули в высохшее русло, как небесная река, прорвавшая небеса, и устремились к котловине у пика Пань Юнь.

Оглушительный рёв воды будоражил кровь и заставлял сердца людей биться чаще.

Понимая, что план удался, Е Цзянь Нань и люди из отряда, разразились громким смехом под потоками проливного дождя.

Когда армия Ань-вана заметила, что поток воды начинает стремительно стекаться в их сторону и всё больше скапливаться, среди солдат тут же вспыхнула паника.

Лишь тогда Ань-ван наконец понял, что все эти дни армия великой Хань расширяла русло не для защиты от наводнения, а ради этого самого момента.

Если его войска будут зажаты в котловине у пика Пань Юнь, он будет полностью разгромлен. Осознав это, Ань-ван немедленно приказал войскам спуститься с пика и захватить город Янчжоу.

Сяо Цзюэ с войском уже давно занял позиции и лишь ждал, когда тот сам явится прямо в ловушку.

Всё шло по плану, пока внезапно на их пути не появился Гу Линь Юань.

Он попал в плен к Ань-вану, и тот пригрозил убить его, если Гу Янь Шань не отведёт войска.

С одной стороны — император, с другой — единственный сын. Гу Янь Шань оказался перед мучительным выбором и не знал, как поступить.

Автору есть что сказать:

Никудышный отец вернётся в столицу и страдания продолжатся!

Дождь лил как из ведра. Несколько десятков тысяч солдат выстроились в боевом порядке на пологом склоне, и вскоре земля под их ногами превратилась в месиво из жёлтой глины.

Боевые кони нервно перебирали копытами, их гривы полностью промокли под ливнем. Сидящий в седле генерал натянул поводья, пытаясь унять взволнованную лошадь.

Все воины промокли до нитки.

Сяо Цзюэ был облачён в боевые доспехи тёмно-золотого цвета и сидел верхом на своём ахалтекинском скакуне. По обе стороны от него стояли стражники, держащие над его головой церемониальный навес, пытаясь хоть как-то укрыть его от проливного дождя. Но толку от этого было мало, значительная часть его доспехов всё равно промокла.

Бурный поток воды разделил низину, расположенную между войсками. На противоположной стороне армия Ань-вана уже соорудила временную деревянную платформу. На ней, к распятию, был привязан человек в белом. Ливень насквозь промочил его одежду. Он склонил голову, а длинные, мокрые волосы закрывали лицо, так что невозможно было с уверенностью сказать, действительно ли это Гу Линь Юань.

Сяо Цзюэ прищурился и медленно произнёс:

— Разве я не приказывал тебе приставить людей, чтобы они охраняли Гу Линь Юаня?

Ван Цзин, сидевший на гнедой лошади позади императора, с видимым смущением ответил:

— Ваше Величество, я только что получил известие. Гу Линь Юань оглушил охранявшего его стражника, и даже тайных стражей вывел из строя. Так вот и сбежал...

Глаза Сяо Цзюэ потемнели, в них промелькнул холод.

«В семье военачальника не бывает никчёмных сыновей» — Гу Линь Юань обучался боевым искусствам у самого Гу Янь Шаня. В юности он даже поднимался в горы, чтобы обучаться у мастеров, так что его кунг-фу, разумеется, было на уровне. В прошлом году, в той битве за перевалом, если бы не козни со стороны партии первого министра Яна, из-за которых нарушилась поставка продовольствия и снаряжения, он бы и не потерпел сокрушительного поражения.

Сяо Цзюэ бросил взгляд на мужчину, привязанного к распятию на другой стороне. Его губы сжались в холодную прямую линию. Он уже давал тому шанс выжить. Если тот и теперь не образумился...

— Ваше Величество, нам стоит действовать? — спросил Ван Цзин, понизив голос.

Они находились не на передовой вместе с Гу Янь Шанем, а на приподнятом участке склона.

Ван Цзин не был уверен, какое решение в итоге примет Гу Янь Шань, и самым надёжным способом, по его мнению, было бы убить Гу Линь Юаня прямо сейчас.

— Глупец, — выругался Сяо Цзюэ.

Он бросил взгляд на ряды войск и произнёс:

— Найди кого-нибудь с громким голосом.

Ван Цзин был озадачен, но раз уж Сяо Цзюэ отдал такой приказ, значит, у него были на то причины. Он поклонился и пошёл к ближайшему отряду, приказав молодому офицеру выбрать самого голосистого солдата.

Солдата подвели к Сяо Цзюэ, и тот предстал перед императором в состоянии крайнего смущения и тревоги.

Сяо Цзюэ лишь сказал:

— Крикни в сторону врага: «Отпустите Гу Линь Юаня, а в обмен мы гарантируем Ань-вану целое тело*».

*П.п. Умереть с целым телом — значит получить достойное посмертное почтение.

В такой ситуации нужно было прежде всего удержать Гу Янь Шаня от отчаянного поступка. Если бы именно они убили Гу Линь Юаня в этот момент, тот, возможно, всю жизнь носил бы это как занозу в сердце.

Сердце мужчины принадлежит семье, государству и миру в целом, но прежде всего — семье.

Искусство правления императора зиждется не только на власти и строгости, но и на милосердии.

Солдат кивнул, уже готовясь открыть рот, как вдруг с передовой части лагеря раздался громогласный голос, эхом прокатившийся по обоим берегам реки:

— Вся страна знает, что мой сын ещё в прошлом году пал в бою за перевалом, оставив кости среди песков и вьюги! Пусть то сражение обернулось поражением, но он отдал жизнь за защиту великой Хань! Он не опозорил ни императора, ни народ Поднебесной, ни предков рода Гу! А вы, гнусные крысы, не смейте порочить его имя!

Старческое лицо Гу Янь Шаня было сурово и неумолимо. Каждая глубокая морщина на нём была словно высечена на каменной стеле — суровой и исполненной достоинства.

Он сидел верхом на коне, и даже несмотря на седину в волосах и бороде, его спина оставалась прямой, словно он сам был величественной горой, к вершине которой не взобраться.

Когда Сяо Цзюэ услышал эти слова, он слегка опешил, а затем крепче сжал поводья своего коня.

Выражение лица Ван Цзина тоже стало сложным, но больше всего в его взгляде читалось уважение.

Гу Янь Шань пожертвовал своим единственным сыном.

Ань-ван, услышав эти слова, расхохотался с насмешкой.

Он был родным братом покойного императора. Благодаря могуществу рода своей матери, после совершеннолетия Ань-ван получил титул и вместе с ней отправился в свои владения.

Хоть он и был членом императорского рода, в нём не чувствовалось ни капли благородства, соответствующего его высокому происхождению. Наоборот, от него веяло грубостью и разбойничьим нравом.

Он был ростом более девяти чи(больше 2х метров), в сияющие боевых доспехах. Его черты были грубы и резки, а борода придавала ему ещё большую грубость и свирепость.

— Гу Янь Шань, ты и от родного сына отказался, лишь бы служить цепным псом при юном императоре? — насмешливо бросил Ань-ван. — Если он и вправду умрет, кто же принесёт тебе чашу поминовения после смерти? Так чем ты, великий генерал Гу, отличаешься от тех безродных евнухов?

И, проговорив это, он снова расхохотался.

Его воины тоже разразились хохотом.

Кроме личной охраны Гу Янь Шаня, никто не знал, что Гу Линь Юань жив.

Несколько командующих, считавших Гу Янь Шаня своим наставником, не смогли вытерпеть таких оскорблений в его адрес и яростно закричали:

— Слыхали, ты из какой-то глухомани в Инчжоу? Ты, мятежник, в тех краях фекалиями питался, что ли? Наш господин всю жизнь провёл в боях, защищая великую империю Хань, а молодой генерал пал за перевалом, защищая страну. И после всего этого ты, тварь, недостойная даже быть псом или свиньёй, смеешь его позорить? В Цзяннане народ изнывает от бедствия, а ты поднял мятеж, пока Его Величество лично борется со стихией. Ты думаешь, этим доказал свою силу? Раз уж ты таков, почему же не повёл свои войска на север, отбивать города у варваров за Великой стеной?!

Эти слова воодушевили солдат под командованием Гу Янь Шаня. Восемьдесят тысяч воинов с гневом и единодушием закричали:

— Схватить Ань-вана! Уничтожить мятежников!

— Схватить Ань-вана! Уничтожить мятежников!

— Схватить Ань-вана! Уничтожить мятежников!

Ань-ван явно не ожидал, что всё обернётся таким образом. Он зловеще усмехнулся:

— Раз уж великий генерал Гу не признаёт, что это Гу Линь Юань, тогда я отрежу этому человеку голову и сделаю из неё ночной горшок!

С этими словами он большими шагами подошёл к распятью и с силой пнул Гу Линь Юаня в живот.

Гу Линь Юань всё это время пребывал в полубессознательном состоянии. Всё, что говорили Ань-ван и Гу Янь Шань, он слышал, но из-за действия лекарства не мог прийти в себя.

Жестокий и коварный удар Ань-вана в живот простимулировал его болевые рецепторы, и, наконец, он слабо приоткрыл веки.

Он бросил взгляд на крытую сине-зелёной парусиной повозку внизу у платформы и горько усмехнулся с оттенком самоиронии. Его глаза налились кровью, а по щекам стекала дождевая вода, так что было уже невозможно понять, дождь ли это или слёзы.

Этим утром он случайно подслушал, как солдат, разносивший еду, говорил, что император хочет с помощью наводнения загнать людей Ань-вана на вершину пика Паньюнь, а затем одним ударом покончить с ними. Зная, что Су Жу И находится у Ань-вана, он подумал, что она удерживается там против воли. Тогда он и сбежал, чтобы пробраться на пик и спасти её.

Добравшись до пика Паньюнь он нашёл Су Жу И. И до сих пор помнил её тогдашний жалобный, трогательный взгляд. Его сердце наполнилось состраданием. Она сказала, что согласна пойти с ним. Снаружи лил дождь, он промок до нитки, и она подала ему чашу горячего чая. Не подозревая ничего, он выпил и тут же рухнул на землю.

Перед тем как потерять сознание, он успел спросить:

— Почему?

Она лишь усмехнулась, спокойно и холодно:

— Император убил моего отца. Он — мой враг. А твой отец — его верный слуга. Как между нами может что-то быть?

Да, разве у них могло быть будущее?

Он был готов отказаться от всего ради неё. Даже если бы родители отреклись от него, он всё равно хотел бы увезти её далеко-далеко, в горы или леса, где они могли бы жить в уединении.

Но она уже была не та Су Жу И, что прежде. Теперь единственная цель, ради которой она живёт — это месть.

Если он встанет против неё, она сочтёт его врагом. Если поддержит, то станет врагом своему отцу. А если останется в стороне, то в её глазах он станет просто прохожим.

Ань-ван, увидев, как Гу Линь Юань не сводит взгляда с повозки, сразу понял, что тот смотрит на Су Жу И.

Кровожадно усмехнувшись, он со всей силы ударил Гу Линь Юаня в живот. Тот почувствовал, будто все внутренности у него перемешались, а горький привкус наполнил рот. Он попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался лишь обильно хлынувший поток крови.

Занавес повозки, казалось, дрогнул.

Ань-ван поднял его голову и с насмешкой хлопнул по щеке:

— Гу Линь Юань, ты дошёл до такой жалкой участи, что уже и подонком-то тебя назвать трудно. Родной отец от тебя отказался, любимая женщина презирает. Сегодня я тебя убью, считай, милость окажу, избавлю от мучений.

Гу Линь Юань сквозь пелену дождя бросил взгляд на другой берег, за стремительным потоком реки.

Гу Янь Шань тоже смотрел в эту сторону. Под проливным дождём отец и сын молча встретились взглядами.

В глазах Гу Янь Шаня отражались горы и реки, его взгляд был полон решимости и достоинства, скрывая за суровой маской глубокую скорбь.

Руки Гу Линь Юаня были привязаны к распятью, и он не мог преклонить колени. Его губы зашевелились, но даже стоящий рядом Ань-ван не расслышал, что он сказал.

На противоположном берегу бурной реки Гу Янь Шань на миг закрыл глаза, и пытаясь скрыть боль в голосе, громко крикнул:

— Принесите мой лук! Разве моего сына мог бы подменить какой-то безымянный выскочка?!

Вскоре один из воинов подал ему лук и стрелу.

Гу Янь Шань натянул тетиву и прицелился в Гу Линь Юаня, привязанного к распятью, но его руки едва заметно дрожали.

Со свистом стрела сорвалась с тетивы, и в тот самый миг Гу Янь Шань отвернулся.

Два военных лагеря находились на значительном расстоянии друг от друга. Если бы стрелял обычный лучник, стрела попросту не долетела бы до цели. Но сила в руках Гу Янь Шаня была поистине поразительной — пущенная им стрела вонзилась точно в левую грудь Гу Линь Юаня.

Тёплая кровь брызнула прямо в лицо Ань-вану.

С выражением умиротворения на лице Гу Линь Юань закрыл глаза, и его голова безжизненно поникла.

Ань-ван взвился, словно разъярённый леопард, черты его лица перекосились от гнева. Он ткнул пальцем в сторону Гу Янь Шаня и заорал:

— Гу Янь Шань, вот это да! И на родного сына руку поднял!

Грохот!

В небе раздался оглушительный гром.

Дождь усилился, вода в реке резко поднялась. Ещё недавно вода доходила лишь до пояса, теперь же она достигала уровня шеи.

Если сейчас начнётся битва, то, скорее всего, солдаты не успеют погибнуть от руки врага, их раньше смоет наводнением.

Поток воды добрался до колен боевых коней, и те, взволнованные, начали топать копытами, стремясь выбраться на возвышенность.

Вода поднималась пугающе быстро, и Ань-ван рассудил, что Сяо Цзюэ не осмелится приказывать войскам переправляться через реку силой. Сдерживая ярость, он рявкнул:

— Бейте в гонг, отступаем! Назад, на вершину!

Со стороны Сяо Цзюэ крутой склон тоже начал подавать признаки оползня, и он отдал приказ своим солдатам вернуться в лагерь.

Армия организованно отступила. Ван Цзин собрался было сопроводить Сяо Цзюэ, но заметил, что тот не сдвинулся с места и внимательно смотрел на генерала Гу, который всё ещё сидел верхом на лошади.

Ван Цзин сказал:

— Верность генерала Гу — благословение для великой Хань.

Взгляд Сяо Цзюэ упал на тело Гу Линь Юаня, которое до сих пор не убрали. Вода поднималась всё выше, людям из окружения Ань-вана и самим было трудно выбраться обратно в горы, никто и не подумал тащить труп.

Глаза Сяо Цзюэ потемнели, взгляд стал глубоким и непроницаемым, никто не знал, о чём он думает. Спустя мгновение он произнёс:

— Найди кого-нибудь с хорошими навыками плавания, пусть переправится и доставит тело обратно. И вызови придворного лекаря.

Ван Цзин был немало озадачен. Гу Янь Шань продемонстрировал верность императору, даже пожертвовал своим сыном. Помощь в возвращении тела сына стала бы для него небольшим утешением. Но зачем Его Величеству звать лекаря, если речь идёт о мёртвом человеке?

Ван Цзин не мог этого понять, но и не осмелился задавать лишних вопросов, он просто принял приказ и отправился искать подходящего человека. При таком бурном течении даже лучшие пловцы в армии не осмеливались бы пересечь реку.

Тогда он отправил людей поспрашивать среди пострадавших от наводнения: ведь те, кто родился в водных деревнях Цзяннаня и зарабатывал на жизнь умением обращаться с водой, плавали куда лучше солдат.

И действительно, нашлись смельчаки, готовые помочь.

Узнав об этом, Е Цзянь Нань поспешил на место с отрядом мастеров боевых искусств.

Когда несколько местных жителей увидели бурлящий поток воды, все покачали головами и сказали, что течение слишком сильное и переплыть невозможно.

Е Цзянь Нань обернулся к низкорослому мужчине, который пришёл с ним:

— Старик Юй, ты справишься?

*П.п. Юй, а дальше у автора Юй Тоу, что в данном случае можно перевести как «рыбья голова». Скорее всего это прозвище. Оставлю покороче, просто старик Юй.

Сухощавый коротышка с пронзительным взглядом взглянул на воду и сказал:

— Перебраться можно, но течение слишком сильное. Когда доберусь до противоположного берега, меня всё равно снесёт вниз по реке.

Е Цзянь Нань нахмурился. Он не мог позволить своим людям рисковать жизнью.

И вдруг он заметил стоявшую сбоку баллисту, которую ещё не успели убрать. Он вспомнил, как раньше Е Цин рассказывала ему о методах постройки понтонного моста. Для закрепления двух основных тросов обычно применяли метод пробивания с помощью арбалетных стрел.

У Е Цзянь Наня внезапно мелькнула идея, и он воскликнул:

— Придумал!

Он окликнул Ван Цзина, обговорил с ним детали, а затем распорядился, чтобы солдаты подтащили баллисту к берегу. К массивной стреле он привязал прочную пеньковую верёвку и выстрелил ею в ствол большого дерева на противоположном берегу. Конец верёвки на этой стороне закрепили намертво.

— Старик Юй, привяжи верёвку к поясу, а другой её конец завяжи вокруг веревки, натянутой над рекой. Так тебя не унесёт течением, — сказал Е Цзянь Нань.

Чтобы петля из веревки скользила по главной веревке как можно лучше, Е Цзянь Нань велел срезать кусок кожи с седла и обернуть его вокруг петли.

Старик Юй закрепил верёвку на поясе, и Е Цзянь Нань приказал привязать к его поясу ещё одну верёвку, её будут держать люди на берегу.

— Не перенапрягайся, — предостерёг его Е Цзянь Нань. — Если не получится, мы тебя сразу вытянем обратно.

Старик Юй рассмеялся:

— Если бы я даже с этим не справился, разве имел бы я право работать у господина?

Сказав это, он нырнул в воду словно рыба, вернувшаяся в свою стихию.

Его умение держаться на воде и впрямь было на высоте, вскоре он уже был на противоположном берегу.

Так как плыть вместе с Гу Линь Юанем было бы неудобно, люди на этом берегу нашли лодку. К ней закрепили верёвку, которую раньше использовали для страховки старика Юя, и добавили ещё одну, привязав её к корме.

Старик Юй, потянув за верёвку, привязанную к его поясу, подтянул лодку к себе.

Когда переносили Гу Линь Юаня, его руки, насквозь промокшие под дождём, были ледяными, но, возможно из-за того, что он только что умер, тело всё ещё сохранило немного тепла.

Старик Юй увидев, что в его теле торчит стрела, сначала хотел вытащить её, но, коснувшись груди, он ощутил крайне слабое биение.

— Он ещё жив?!

Это сильно поразило старика Юя, и он не осмелился вытащить стрелу. Вместо этого он осторожно перенёс человека в лодку.

Дождь лил так сильно, что глаза невозможно было открыть. Старик Юй стёр рукой дождь с лица, отвязал верёвку, соединявшую его пояс с основной веревкой, и привязал её к носу лодки, крикнув на другой берег:

— Тяните!

Верёвка, привязанная к корме лодки, была оставлена на противоположном берегу, именно для того, чтобы можно было подтянуть лодку обратно.

— Все вместе, тянем! — скомандовал Е Цзянь Нань.

С десяток крепких мужчин одновременно налегли на верёвку и начали тянуть её изо всех сил.

Лодка постепенно вошла в воду. Сам старик Юй не сел в неё, а шёл рядом, держась за борт. Так он мог удерживать лодку в равновесии, не давая бурной реке перевернуть её, и одновременно использовать её плавучесть, чтобы сэкономить силы.

Когда лодку вытащили на берег, Ван Цзин обменялся с Е Цзянь Нанем несколькими вежливыми фразами, прежде чем отправился в путь вместе с Гу Линь Юанем.

Слуга Е Цзянь Наня по имени Янь Тай самодовольно выпрямил спину. Он был слугой, и потому легко уловил в вежливых словах Ван Цзина нотки лести. Если даже приближённый к императору льстит его господину, разве это не значит, что господина ждут большие перспективы?

Только у старика Юя выражение лица не изменилось. Он ясно понял, что спасённый человек жив, но слова того командира носили слишком уклончивый, многозначительный оттенок. Старик Юй скитался по миру Цзянху долгие годы и знал, что иногда лучше держаться в тени, чтобы сохранить свою шкуру, поэтому не решился кричать, что тот человек всё ещё жив.

Но Е Цзянь Нань, зная его много лет, уловил его странное поведение. Когда Ван Цзин увёз тело, он спросил:

— Старик Юй, ты хочешь что-то сказать?

Старик Юй ответил:

— Тот, кого мы вернули, не умер.

Эти слова заставили Е Цзянь Наня нахмуриться.

Они не находились на поле боя и не знали, что там произошло, поэтому Е Цзянь Нань не имел представления, кого именно спас старик Юй.

Вернувшись в Янчжоу, он велел подчинённым выяснить это, и только тогда узнал, что тот человек был самозванцем, выдающим себя за родного сына генерала Гу.

Е Цзянь Нань промок под дождём, и Янь Тай подал ему чашку имбирного отвара.

Услышав донесение подчинённых, он почесал свежевыбритый подбородок и вдруг цокнул языком:

— Если самого командира императорской гвардии прислали за ним, значит человек спасённый стариком Юем и есть Гу Линь Юань, сомнений нет.

Сначала Янь Тай не понял, но, сообразив, резко побледнел:

— Сын великого генерала Гу инсценировал собственную смерть?!

Е Цзянь Нань стукнул его по лбу:

— Не кричи! Мы пока не знаем всех подробностей.

Янь Тай понял, что факт того, что Гу Линь Юань жив, надо держать в тайне, и, потирая лоб, сказал:

— Понял, хозяин.

После того как войска Ань-вана были успешно окружены с помощью наводнения, Сяо Цзюэ вместе с генералом Гу и другими важными министрами вернулся в военный лагерь. Е Цзянь Нань, опасаясь, что Е Цин будет волноваться, отправился в резиденцию семьи Хань, чтобы как можно скорее сообщить ей новости, и попутно обмолвился о деле Гу Линь Юаня.

Лишь тогда Е Цин вспомнила сюжет оригинального романа и всё, что происходило между главным героем и героиней. Большая часть романа была посвящена всевозможным недопониманиям между ними, страданиям и драмам, но в конце, несмотря ни на что они преодолели всё и соединились, преисполненные глубокой любви.

Она тщательно порылась в памяти и наконец вспомнила, что в романе у главного героя сердце расположено не так, как у обычных людей.

В романе, после побега из дворца, главные герои потеряли друг друга, и главный герой начал повсюду искать героиню. Когда он её наконец нашёл, оказалось, что она собирается выйти замуж за Ань-вана. Герой в ярости спросил её, в чём дело, а она сказала ему множество холодных, бездушных слов, что любит Ань-вана и чтобы он забыл о ней. Но на самом деле, Ань-ван угрожал жизнью её отца и заставил её согласиться на брак.

Герой пришёл в ярость, сорвал свадьбу и начал драться с Ань-ваном, но был ранен им с помощью скрытого оружия. Позже он ухватился за шанс и сбежал вместе с героиней. Ань-ван отправился за ними в погоню с солдатами, и в итоге они, сами того не понимая, убежали к самому краю обрыва. Поняв, что бежать некуда, герой решил умереть вместе с героиней. Но в последний момент не смог решиться на то, чтобы она погибла с ним, и уже собирался прыгнуть с обрыва один. В этот момент Ань-ван, всё ещё не уняв свою злобу, выстрелил ему в левую часть груди.

Получив стрелу в грудь и сорвавшись с обрыва, по всем законам он должен был погибнуть. Но благодаря «ауре главного героя» Гу Линь Юань чудом выжил.

Поскольку его сердце находилось с правой стороны, а внизу обрыва протекала большая река, он поплыл по течению и был спасён девушкой-рыбачкой.

Эта рыбачка — очередная N-ная второстепенная героиня. Как и положено по старомодным канонам любовных романов, она безоглядно влюбилась в Гу Линь Юаня. А Гу Линь Юань, думая, что главная героиня разлюбила его и переключилась на другого, впал в отчаяние. Пока рыбачка нежно и заботливо ухаживала за ним, у него начали возникать к ней особые чувства… В итоге она стала самым серьёзным камнем преткновения в отношениях главных героев после Ли Вань Вань.

Когда Е Цин с трудом разобралась с этой частью сюжет из оригинального романа, она была так шокирована, что чуть сердечный приступ не получила.

Но услышав, что стрела попала в левую сторону груди, она вдруг вспомнила про фатализм.

Даже если из-за её переселения в этот мир многое изменилось насильно, некоторые события всё равно продолжают развиваться по своей первоначальной траектории, пусть и с небольшими отличиями.

Например, ту роковую стрелу Гу Линь Юань получил уже не от врага, а от собственного отца.

Вот только неясно, было ли и в этой истории участие главной героини. Ведь в оригинале, после этого случая на грани жизни и смерти, Гу Линь Юань сильно изменился. При следующей встрече с героиней он вёл себя холодно и бессердечно, даже намеренно проявил нежность к рыбачке у неё на глазах, лишь бы отомстить и бла-бла-бла...

Старые любовные романы всегда идут по одному шаблону — главные герои по очереди мучают друг друга, один штамп громоздится на другой. Е Цин теперь только и могла, что винить себя: зачем у неё вообще рука дрогнула и потянулась открыть эту книгу?

— А-Цин? — обеспокоенно позвал Е Цзянь Нань, заметив перемену в выражении её лица.

Е Цин тут же прогнала свои мысли и выпрямилась:

— А?

— О чём ты думаешь? Я тебя уже несколько раз звал, а ты всё не отвечала.

— Эм... Я вот думаю, если сегодня действительно спасли единственного сына генерала Гу, боюсь, Его Величество сейчас ломает голову, как же быть с младшим генералом Гу, — выдумала Е Цин первую попавшуюся отговорку.

Е Цзянь Нань при этих словах нахмурился:

— Действительно сложная ситуация. Генерал Гу столько сделал для страны, да и сын у него один-единственный. Если Его Величество захочет наказать его, это действительно будет трудно. Но когда император велел переправиться через реку и спасти сына генерала, он тут же приказал позвать придворного лекаря. Похоже, всё же накажет не слишком строго.

И тут сам Е Цзянь Нань задумался.

В тот момент никто ещё не знал, жив ли Гу Линь Юань, зачем же тогда император велел позвать придворного лекаря?

— Брат, ты хочешь сказать, что Его Величество приказал позвать лекаря ещё до того, как младшего генерала Гу спасли? — Е Цин тоже быстро уловила суть.

Е Цзянь Нань кивнул:

— Тогда командир Ван приехал в лагерь для пострадавших искать людей, умеющих плавать, и заодно взял с собой придворного лекаря.

— Возможно, кто-то из солдат был ранен, — вымолвила Е Цин, но в глубине души была полна сомнений.

Сражения ведь не было, откуда бы взяться раненым?

Но ведь тогда Сяо Цзюэ ещё даже не знал, что Гу Линь Юань жив. Почему же сразу велел позвать лекаря?

Неизвестно, поверил ли Е Цзянь Нань в её выдуманный предлог, но он, по крайней мере, больше к этой теме не возвращался.

После его ухода Е Цин долго размышляла над этим одна, но так и не смогла до конца всё понять. Когда слуга сообщил снаружи, что Сяо Цзюэ вернулся, ей пришлось временно отложить свои мысли и выйти навстречу.

Сяо Цзюэ был облачён в тёмно-золотые доспехи, которых Е Цин прежде никогда не видела. Его волосы, которые обычно были частично собраны, теперь были полностью убраны. Несмотря на это, он не утратил внушительности, но стало меньше беззаботной утончённости и больше героического духа.

Он выглядел в этот момент как настоящий генерал с поля боя.

Е Цин невольно залюбовалась им, на мгновение застыла, и лишь потом опомнилась, присела в поклоне и произнесла:

— Ваше Величество, поздравляю вас с триумфальным возвращением.

— Не нужно церемоний, — в ровном голосе Сяо Цзюэ угадывалась сдержанная радость. Он раскинул руки и коротко велел:

— Сними доспехи.

Е Цин даже не сомневалась — это «сними доспехи» было адресовано именно ей.

Этот паршивый пёс-император с его вонючими замашками. Как же он любит помыкать ею.

Е Цин опустила голову и шагнула вперёд. Сначала она сняла наруч на его запястье, а затем начала снимать остальную броню, одну часть за другой.

Неясно, из-за того ли, что доспех делал его выше, но Е Цин почувствовала, будто этот пёс-император стал заметно выше и крупнее, чем обычно.

Она встала на цыпочки, чтобы снять с него последнюю часть доспеха. И про себя отметила, что эти доспехи действительно тяжёлые, неудивительно, что их снятие так её утомило.

Как только Мо Чжу взяла у неё из рук нагрудную часть доспеха, Е Цин вдруг почувствовала, как большая рука обняла её за талию.

— В-Ваше Величество? — Е Цин настолько растерялась, что даже заговорила с запинкой.

Мо Чжу и остальные служанки всё ещё в комнате и видят это, понятно!

Тьфу! Даже если бы их и не было, разве нормально вот так внезапно хватать человека, а? Этот пёс-император совсем уже?!

Увидев это, Мо Чжу с двумя другими служанками тактично опустили головы и вышли, не забыв заботливо закрыть за собой дверь.

У Е Цин вдруг сжалось сердце, ей показалось, будто её предали… эти её никчёмные, дрянные служанки.

— Позволь обнять тебя, — сказал Сяо Цзюэ, обняв её и второй рукой, а подбородок опустил ей на макушку. Он был высоким, и в такой позе буквально заключил Е Цин целиком в свои объятия.

Е Цин чувствовала себя неловко и спросила:

— Ваше Величество, что случилось?

Сяо Цзюэ долгое время держал подбородок у неё на голове, не двигаясь и не произнося ни слова.

Е Цин не могла разобраться, что творится у этого пса-императора в голове, поэтому тоже промолчала.

Неизвестно, сколько времени прошло, но у Е Цин уже начала затекать шея, прежде чем Сяо Цзюэ наконец отпустил её. Он поднял руку и коснулся её лица, мягко провёл по щеке пару раз — жест, который вполне можно было назвать нежным.

Но Е Цин всё равно была в полном замешательстве и напряжении.

Сяо Цзюэ смотрел на неё с улыбкой, но в глубине его взгляда скрывалось слишком много других чувств.

— Быть вот так, как сейчас… довольно неплохо.

Е Цин была в полном недоумении:

— Ваше Величество, что вы имеете в виду?

Сяо Цзюэ полностью стер с лица улыбку, и, хотя взгляд его оставался глубоким и серьёзным, в нём всё ещё таилась редкая мягкость:

— Ничего.

Е Цин решила, что сегодня этот пёс-император какой-то особенно странный.

К счастью, Сяо Цзюэ действительно только обнял её и отпустил. Потом он занялся делами прямо в комнате, а Е Цин устроилась с книгой, чтобы скоротать время.

В книге рассказывалась до ужаса избитая история: бедный учёный и дочь богатого семейства искренне влюблены, но их разлучает отец девушки. В итоге оба принимают яд и умирают, поклявшись встретиться в следующей жизни.

От этой нелепой мелодрамы у Е Цин по коже пошли мурашки.

Если уж в этой жизни не удаётся удержать своё, как можно надеяться на следующую? Неизвестно, смогут ли они встретиться снова.

Разве что... они оба смогли бы сохранить воспоминания о прошлой жизни.

Как только Е Цин подумала об этой возможности, в её голове вдруг всплыло сегодняшнее странное поведение пса-императора. Когда все были уверены, что Гу Линь Юань мёртв, он почему-то заранее позвал лекаря?

Кроме того, в оригинале праздник начала лета был днём, когда устраивали «встречу лета», а этот пёс-император зачем-то всё переиначил и под прикрытие жертвоприношения на горе Тайшань устроил поездку в Цзяннань для борьбы с наводнениями?

Чем больше об этом думаешь, тем страшнее становится.

Стоило ей только нащупать это направление, как в памяти начали всплывать детали, которые раньше ускользали от её внимания.

В оригинале пёс-император терпеть не мог прежнюю императрицу. Но после того, как сюда попала она, если трезво взглянуть на ситуацию, он на самом деле обращался с ней довольно неплохо.

Неужели… пёс-император тоже переродился?

И потому что в прошлой жизни прежняя императрица погибла, спасая его, он чувствует вину и решил хотя бы попытаться быть с ней мягче в этой жизни?

Эта мысль по-настоящему испугала Е Цин. Она медленно подняла голову и затаив дыхание, с напряжением посмотрела на Сяо Цзюэ.

Тот как раз сосредоточенно просматривал документы. Но, словно почувствовав её взгляд, поднял голову. Его узкие глаза, глубокие и тёмные, напоминали морскую бездну под ночным небом.

— Что случилось?

Как только Сяо Цзюэ задал этот вопрос, его лицо резко изменилось. Он внезапно схватился за грудь, а в следующую секунду изо рта хлынула кровь.

Кожа на его лице начала стремительно краснеть, так быстро, что это было видно невооружённым глазом.

Автору есть что сказать:

Обнимаю всех дорогих читателей, которые каждый день с таким трудом ждут новых глав. Автор скоро сдаёт промежуточные и итоговые экзамены. Учёба каждый день просто не даёт вздохнуть. К тому же ещё нужно сдавать курсовую работу. Я до того занята, что просто не чувствую себя живой. Пишу главы буквально между делом, отрывая минутки где только можно. Поэтому с графиком обновлений полный кавардак.

Могу лишь сказать вам одно: извините! В ближайшее время я постараюсь обновлять каждый день, но, увы, не могу обещать точное время выхода глав QAQ

Как только эта суета уляжется, автор обязательно наладит стабильный график обновлений!

P.S. Пёс-император действительно переродился, а А-Цин — это и есть та самая прежняя императрица. Просто она сама пока об этом не знает~

— Ваше Величество! — вскрикнула Е Цин, и поспешно отложив книгу с историями, подбежала, чтобы поддержать его.

Прикоснувшись к нему, она вновь почувствовала, как от него веет леденящим холодом.

Интуиция подсказывала Е Цин, что в этот раз приступ у Сяо Цзюэ был сильнее, чем в прошлый раз.

На лице Е Цин отразилось беспокойство, но сейчас она не могла найти холодного источника. На улице как из ведра лил сильнейший ливень. Вспомнив, как в прошлый раз Сяо Цзюэ стало легче, когда он сидел в реке, она тут же закинула его руку себе на плечо и, поддерживая, повела наружу:

— Ваше Величество, на улице сильный дождь. Пока выйдите под дождь, чтобы немного приглушить приступ.

У Сяо Цзюэ изо рта шла кровь, но даже в таком состоянии он нашёл силы утешить её:

— Не бойся, я не умру.

Е Цин не стала раздумывать и потащила его наружу.

От всего тела Сяо Цзюэ исходил холод. Его одежда, сшитая из мягкого шелка, теперь на ощупь стала холодной и жёсткой, возможно, из-за слишком сильного холода, исходившего от него.

Но при этом его лицо всё покраснело, а в выражении лица застыла такая мука, словно его сжигал огонь.

Невольно Е Цин вспомнила один закон из физики, который когда-то изучала: когда объект поглощает тепло, его температура понижается*. Температура тела Сяо Цзюэ снаружи была крайне низкой, но внутри — очень высокой. Возможно, это потому, что он впитал всё тепло вокруг, и оно сосредоточилось у него внутри?

*П.п. Такого закона не существует, так что это фантастический вымысел автора.

Когда они вышли под проливной дождь во двор, выражение лица Сяо Цзюэ стало уже не таким мучительным.

Однако дождь был слишком сильным, Е Цин простояла всего немного, а её одежда уже промокла насквозь.

Сяо Цзюэ сжимал одну её руку в своей, а второй она вытирала с лица воду. Когда заговорила, то поперхнулась водой, и голос её прозвучал гнусаво:

— Цзы Чжу, принеси мне зонт! Мо Чжу, скорей зови командира Вана!

Мо Чжу и Вэнь Чжу уже много лет служили Сяо Цзюэ, и сразу поняли, что у него снова приступ. А Цзы Чжу видела такое раньше, поэтому все трое сохраняли относительное спокойствие. Получив приказ, Мо Чжу сразу отправилась на поиски Ван Цзина, а Цзы Чжу и Вэнь Чжу принесли из дома большой зонт и раскрыли его над Е Цин.

Дождь лил так сильно, что становилось страшно. Промасленная бумага зонта почти не спасала, как будто её и не было.

Промокшая от дождя одежда прилипла к телу, и каждый раз, когда налетал порыв ветра, Е Цин начинала дрожать от холода.

Возможно, её собственные руки настолько оледенели под дождём, что она уже и не замечала, насколько ледяной была рука Сяо Цзюэ.

Почувствовав, что всё тело Е Цин слегка дрожит, Сяо Цзюэ приоткрыл глаза и увидел, что её лицо выглядит бледным и хрупким. Он нахмурился и отпустил её руку:

— Иди в дом.

Но Е Цин не сдвинулась с места, наоборот, схватила его за запястье.

Другую руку она поднесла к губам и подышала на неё, затем, дрожа, сказала:

— Я просто немного замёрзла. А твоя болезнь смертельно опасна.

Сяо Цзюэ пристально смотрел на неё. В его глазах, покрытых кровавыми прожилками, по какой-то причине отразилась печаль:

— Почему ты всё ещё такая глупая?

Е Цин поначалу чуть не рассердилась, но быстро одумалась. Возможно, Сяо Цзюэ сказал это, потому что бывшая императрица когда-то пожертвовала собой ради него, и он считал, что это было напрасно.

Это поставило её в затруднительное положение. В конце концов, в прошлом мире она рано и бесславно умерла, а затем переселилась в тело императрицы. Пользуясь её статусом, она жила в роскоши и комфорте, по сути, получила невероятное преимущество за счёт прежней хозяйки тела. А теперь, когда этот влюблённый пёс-император после перерождения перестал быть «псом» и захотел искупить вину перед прежней императрицей, оказалось, что та уже мертва.

Чем больше она об этом думала, тем более бредовой казалась вся ситуация.

Е Цин не могла заставить себя принять заботу пса-императора, зная, что та предназначалась не ей, а той, кого уже нет.

Но если просто взять и прямо сказать псу-императору, что она не первоначальная императрица, то в условиях древнего мира её, скорее всего, сочтут ведьмой или демоном, схватят и сожгут на костре. Даже если пёс-император поверит ей, он ведь был добр к ней только потому, что считал её прежней императрицей. А если узнает правду, с его непредсказуемым характером, она, возможно, всё равно умрет.

Принципы — это важно. Но её жизнь важнее.

Е Цин долго боролась с собой, но всё же не решилась рисковать собственной жизнью.

С долей иронии она сказала:

— Я ведь вообще-то довольно умная. Но если вы, Ваше Величество, и дальше будете меня так ругать, боюсь, действительно поглупею.

Эти слова вызвали у Сяо Цзюэ, в глазах которого ещё оставалась тень грусти, лёгкую улыбку. Он сдержанно сказал:

— Сегодня я впервые узнал, что ты такая бойкая на язык*.

*П.п. Масляные уста и скользкий язык — образно легкомысленный, несерьёзный в речи, болтун, шутник.

Бледные губы Е Цин с трудом изобразили подобие улыбки, но вскоре она снова опустила голову.

Ну и что ей на это сказать?

Эх, сплошное мучение.

К счастью, вскоре прибыл Ван Цзин.

На этот раз у Сяо Цзюэ приступ случился внезапно, но, благодаря прошлому опыту, Ван Цзин имел при себе запасное лекарство.

После того как Сяо Цзюэ его принял, его состояние заметно улучшилось. Хотя вздувшиеся вены на висках, по мнению Е Цин, всё ещё выглядели болезненно, выражение его лица стало спокойнее.

— Ваше Величество, приступы… стали происходить всё чаще, — сказал Ван Цзин, с явной осторожностью, будто чего-то опасался. — Когда вернёмся в столицу, всё же стоит вызвать знаменитого лекаря.

Сяо Цзюэ метнул на него холодный взгляд, даже без гнева от него веяло властностью:

— Я сам знаю, каково моё состояние.

Ван Цзин бросил взгляд на стоявших рядом Е Цин, Мо Чжу и остальных, и не стал продолжать разговор на эту тему.

А вот Е Цин вдруг стало любопытно: что же это за болезнь у пса-императора такая?

В оригинальном романе о ней не упоминалось, но она раньше слышала от Цзы Чжу, что Су Жу И прекрасно знала об этой болезни пса-императора. А вот прежняя императрица — нет. И от этой мысли Е Цин почувствовала кисловатое чувство несправедливости.

Пёс-император ведь просто использовал Су Жу И, чтобы заполучить тигриный знак у мятежного Су Тайши. С чего бы он стал посвящать Су Жу И в такую тайну?

Сяо Цзюэ не заметил, о чём думала Е Цин, и спросил Ван Цзина:

— Всё организовано?

Ван Цзин, сложив руки в знаке уважения, ответил:

— Я лично переправил их через реку.

Сяо Цзюэ кивнул и больше ничего не сказал.

Слушая, как они говорят намёками, Е Цин начала подозревать, что у пса-императора снова был какой-то план.

Шум дождя не стихал, холод накатывал волна за волной. Она не знала, сколько уже простояла под дождём, пока перед глазами внезапно всё не поплыло, а затем наступила темнота.

Как и следовало ожидать, после такого ливня Е Цин снова подхватила простуду, да такую, что слегла в постель.

На следующий день, когда она проснулась, у неё кружилась голова, нос был заложен, а горло болело. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Она и представить не могла, что ей станет так плохо после дождя.

Она начала себя корить, не стоило тогда быть такой упрямой.

Но если бы ей пришлось просто стоять и смотреть, как Сяо Цзюэ умирает у неё на глазах от приступа. Она бы просто не смогла быть такой бессердечной.

Так что страдать — единственное, что ей оставалось.

Чтобы принять лекарство, Мо Чжу с другими служанками приподнимали её, усаживая в полусидячее положение, и медленно кормили с ложки.

Оно было горьким и вяжущим. Е Цин предпочла бы сама взять чашу и залпом всё выпить, чем терпеть такую заботу и чувствовать, как горечь расползается по языку.

Но стоило ей только приподнять руку, как её пронзила резкая боль — запястье было обмотано белой тканью.

Е Цин опешила:

— Что с моей рукой?

Цзы Чжу опустила взгляд, явно избегая её взгляда:

— Вас укусил Его Величество.

— А?! — только и смогла вымолвить Е Цин.

Он что, и правда родился в год Собаки?!

Автору есть что сказать:

Е Цин: Моя рука!

Пёс-император: Гав!

Некоторые ранее заложенные намёки вскоре начнут раскрываться. Автор обязательно всё объяснит по ходу повествования ~

Огромное спасибо всем за вашу поддержку! Я постараюсь продолжать в том же духе!

— Его Величество чувствует себя лучше? Где он сейчас? — как бы ни ворчала она про себя, несмотря на вчерашний пугающий вид Сяо Цзюэ, Е Цин всё же сильно боялась, что с ним что-то случится.

— После того как Его Величество прошлой ночью потерял сознание, он до сих пор не очнулся, — в голосе Цзы Чжу тоже послышалась тревога.

Услышав, что пёс-император без сознания, Е Цин встревожилась ещё больше и спросила:

— Как такое могло случиться? А где Ван Цзин? Звали ли императорских лекарей осмотреть его?

— Командир Ван ещё прошлой ночью вызвал императорских лекарей к Его Величеству, — ответила Цзы Чжу, опустив голову и сжав руками края своей одежды. — Ночью был сильнейший ливень, а в горах за пределами Янчжоу повсюду раздавался волчий вой. Неизвестно, не затопило ли часть гор, из-за чего звери так жутко выли.

— Волчий вой? — удивилась Е Цин.

Цзы Чжу лишь побледнела и кивнула.

После того как вчера Е Цин потеряла сознание из-за простуды, Сяо Цзюэ велел отнести её обратно в покои и позвать лекаря. Но никто не ожидал, что как только раздастся волчий вой, болезнь Сяо Цзюэ выйдет из-под контроля и он бросится убивать всех подряд. Его пытались остановить тайные стражники, но многие были убиты или ранены, а вся дождевая вода во дворе стала алой от крови.

Е Цин лежала в обмороке на земле, и Цзы Чжу всего лишь хотела подойти, чтобы вытащить её из-под дождя. Но Сяо Цзюэ никому не позволил даже приблизиться. Он смотрел на Цзы Чжу свирепым взглядом, будто хотел содрать с неё кожу и вырвать кости. При одном воспоминании об этом Цзы Чжу начинала дрожать. Если бы не помощь Ван Цзина, император, возможно, тогда бы свернул ей шею.

Цзы Чжу смертельно боялась, что Сяо Цзюэ навредит Е Цин.

В тот момент Сяо Цзюэ был не в себе. Увидев, что Е Цин абсолютно неподвижно лежит на земле, он неуклюже, наполовину волоком, наполовину прижав к себе, поднял её. Обнаружив, что руки и ноги Е Цин совершенно ледяные, он, возможно, решил, что она уже умерла.

Он издал глухой, полный отчаяния рёв… и внезапно вонзил зубы в её руку.

В тот миг исходившие от него тьма, безмолвие и отчаяние, подобные плотным чёрным тучам, давили с такой силой, что невозможно было дышать. Он был словно одинокий волк, потерявший свою пару в северной пустыне.

Тёплая кровь хлынула ему в рот, и на мгновение в глазах Сяо Цзюэ мелькнул проблеск ясности. Но уже в следующий миг он, как и Е Цин, погрузился в беспамятство.

Увидев, как побледнело лицо Цзы Чжу, Е Цин с беспокойством спросила:

— Ты себя плохо чувствуешь?

Цзы Чжу с перепугу от неожиданной радости покачала головой:

— Благодарю за заботу, госпожа, со мной всё в порядке.

Раз она так сказала, Е Цин больше не стала расспрашивать и лишь сказала:

— Надо приказать воинам усилить охрану… кх-кх-кх… После наводнения, если волчья стая спустится с гор в поисках пищи, жители города окажутся в большой опасности.

Она закашлялась так сильно, что при каждом звуке казалось, будто горло вот-вот разорвётся:

— Позовите Ван Цзина. Я хочу передать ему кое-какие распоряжения.

Е Цин коснулась воспалённого, жгуче-больного горла и с досадой подумала: «Эта сильная простуда — настоящее мучение!»

Цзы Чжу, получив приказ, отправилась за Ван Цзином. И вскоре он уже был на месте.

Из-за плотной занавеси Ван Цзин склонился в поклоне:

— Смиренный подчинённый приветствует императрицу.

— Не нужно формальностей… кх-кх-кх… — голос у Е Цин был хриплым и надсадным. — Причин, по которым я позвала командира Вана, две. Первая — это волчья стая, собравшаяся в горах за пределами города. Прошу передать приказ: обеспечить безопасность жителей Янчжоу любой ценой. Вторая — болезнь Его Величества. Я слышала, что он без сознания с прошлой ночи. Вы давно при нём, должно быть, знаете больше других. Что это за болезнь такая у Его Величества?

— Императрица может быть спокойна. Я уже передал распоряжения об усилении охраны. Волчья стая за чертой города серьёзной угрозы не представляет. Более того… боюсь, скорее всего, это дело рук человека, — ответил Ван Цзин на первую причину. Что же касалось второй, то он ненадолго замешкался: — Болезнь Его Величества… он строго-настрого запретил мне разглашать что-либо. Я не смею ослушаться. Прошу императрицу не ставить меня в неловкое положение.

Разумеется, о тайных недугах императора могут знать лишь ближайшие приближённые. Е Цин не хотела ставить Ван Цзина в неудобное положение, потому переключилась на другое:

— Командир Ван, что вы имели в виду, говоря о человеческом вмешательстве?

Люди Ань-вана были уже заперты на пике Паньюнь. Ночью шёл сильный ливень, и путь вниз оказался затоплен паводком. Ань-ван, по идее, не мог уже пакостить.

Раз разговор дошёл до такой степени прямоты, Ван Цзин лишь сказал:

— Эта волчья стая тоже связана с болезнью Его Величества.

Е Цин слегка прищурилась, её ресницы опустились, и в полуоткрытом взгляде появилась чарующая глубина:

— Командир Ван, вы хотите сказать, что нынешний приступ болезни Его Величества — дело чьих-то рук?

Ван Цзин не ожидал, что она так быстро всё поймёт. На его лице мелькнуло изумление, но он тут же склонился в почтительном поклоне:

— Это так. Но пусть императрица не тревожится. Пульс Его Величества уже пришёл в норму. Я уже отправил людей в Долину лекарей, чтобы пригласить сюда искусного лекаря Фана.

По всей видимости, именно этот лекарь Фан лечил Сяо Цзюэ. У Е Цин не было о нём особых воспоминаний. Она только кивнула, потом посерьёзнела и спросила:

— Сколько человек сейчас знают о том, что Его Величество без сознания?

— Кроме меня и нескольких личных охранников, знают только три служанки при императрице, — ответил Ван Цзин.

Е Цин вздохнула с облегчением:

— Хорошо. Пока что держите это в тайне. И старого генерала Гу тоже не ставьте в известность.

Услышав это, Ван Цзин сразу понял, что имела в виду императрица.

Сейчас, когда две армии находятся в состоянии войны, если Сяо Цзюэ внезапно падёт, то боевой дух их войска рухнет наполовину.

Скрыть это от старого генерала Гу не было недоверием, а лишь мерой предосторожности на всякий случай. В конце концов, сам генерал Гу заслуживает доверия, но в надёжности его окружения оставались сомнения.

Особенно сын генерала Гу, чудом выживший после стрелы в грудь. После произошедшего Ван Цзин стал более настороженно относиться к Гу Линь Юаню.

О том, что Гу Линь Юань выжил, Е Цин ещё не знала, но, думая о текущем положении дел, всё больше тревожилась:

— Дождь идёт уже так долго… боюсь, он скоро утихнет. А когда паводок перестанет сдерживать врага,ещё неизвестно, какое жестокое сражение нас тогда ждёт…

Услышав это, взгляд Ван Цзина чуть изменился:

— Императрице не стоит волноваться. Его Величество заранее спланировал ход военных действий.

Е Цин с явным недоумением на лице спросила:

— Командир Ван, вы хотите сказать?..

Ван Цзин немного поколебался, но всё же рассказал ей о плане, который Сяо Цзюэ обсудил с Гу Янь Шанем:

— Молодой господин Е — человек исключительно сообразительный. Он привязал веревку к стреле и с помощью баллисты, перебросил её через поток воды на другую сторону пика Паньюнь. Его Величество направил туда тайных стражей, мастерски владеющих лёгкой поступью. Как только дождь прекратится, они сожгут запасы продовольствия Ань-вана.

Когда Ань-ван лишится продовольствия, а паводок, затопивший пик Паньюнь до середины, в любом случае не отступит раньше чем через день-два, боевой дух его армии за это время неизбежно сильно упадёт.

А к тому моменту, когда вода полностью отступит и начнётся сражение, их армия будет сыта и бодра, а войска Ань-вана голодны и ослаблены. Тогда исход сражения практически будет решён.

Выслушав это, Е Цин почувствовала с одной стороны удовлетворение от того, что Е Цзянь Нань гибко применил знания на деле, а с другой восхитилась продуманностью пса-императора.

Ранее она предложила затопить окрестности пика Паньюнь просто как способ спустить воду и временно заманить врага в ловушку. Но если ход Сяо Цзюэ с поджогом продовольствия удастся, армия Ань-вана обречена на сокрушительное поражение.

Сейчас, пожалуй, единственным непредсказуемым фактором остаётся странная болезнь пса-императора.

После того как Ван Цзин ушёл, Е Цин немного поразмыслила и всё же решила пойти навестить Сяо Цзюэ.

Слуги, полагая, что оба хозяина больны — у Е Цин тяжёлая простуда, а болезнь Сяо Цзюэ вообще неизвестна, — решили разместить их в разных покоях.

Она всё ещё была слаба от болезни, и Цзы Чжу поначалу пыталась отговорить её, но, видя настойчивость госпожи, не могла больше возражать и достала для неё тёплую шерстяную накидку с капюшоном.

Сегодня Е Цин была одета в белый, как цветы груши, наряд из ханчжоуского шёлка, с ниспадающими шелковыми узорами и вытканными цветами. Отделка воротника и рукавов была выполнена из серебристо-красной ткани, с изящной вышивкой в виде круглых цветочных узоров. Узкий пояс в три пальца шириной украшала подвеска в форме двух рыб. А поверх всего была наброшена ярко-красная шерстяная накидка. В этом образе изысканная простота сочеталась с благородством.

Сегодня дождь уже значительно утих, и лишь тихо моросил. Белые стены и серые черепичные крыши, обрамлённые яркой зеленью, дышали атмосферой настоящего южного дворика.

Ветерок, дувший навстречу, был ещё прохладным, но в нём чувствовался особенный аромат — смесь свежих цветов, травы и влажной земли. Это делало воздух особенно приятным.

Цзяннань, в каком бы обличье ни предстал, неизменно оставался восхитительным.

Покои, куда переселили Сяо Цзюэ, находились в этом же дворе. Достаточно было лишь свернуть за крытую галерею, защищённую от дождя и ветра.

У входа несли службу стражники в доспехах и с мечами, выглядело это весьма внушительно.

Цзы Чжу велела Мо Чжу поддерживать Е Цин, а сама выпрямилась и с достоинством пошла договариваться, демонстрируя поведение старшей дворцовой служанки.

Е Цин, заметив это, едва заметно улыбнулась. Она чувствовала, что Цзы Чжу сильно повзрослела.

Цзы Чжу вскоре вернулась. Стража не осмелилась их остановить, они почтительно поклонились Е Цин и пропустили её внутрь.

Эти покои, по всей видимости, изначально были гостевыми, и было видно, что их подготовили наспех и лишь временно.

Цзы Чжу и Мо Чжу не решились войти внутрь и остались ждать снаружи.

Е Цин обошла резную деревянную ширму и всего через несколько шагов оказалась во внутренних покоях.

Она сразу же увидела лежащего на кровати Сяо Цзюэ.

Цвет его лица был неестественно бледным, а вся обычная холодность и властность в этот момент исчезли без следа. Чёткие, изящные черты лица казались сейчас чистыми и прозрачными, как будто возвращёнными к природной невинности. Он выглядел настолько кротким и тихим, что в это трудно было поверить.

У этого человека и вправду такое лицо, которому позавидует любая женщина.

Вспомнив о его странной болезни, что вспыхивает без предупреждения, Е Цин почувствовала противоречивые эмоции. Она села у края кровати и поправила ему одеяло.

Сяо Цзюэ, пребывавший в забытье, вдруг нахмурился, на его лице появилось выражение боли, а губы зашевелились в бессвязном бреду, но Е Цин не смогла разобрать ни слова.

— Ваше Величество? Вам приснился кошмар? — наклонившись, тихо окликнула Е Цин.

Но Сяо Цзюэ не отреагировал на её голос. Спустя всего несколько мгновений на лбу у него выступил холодный пот.

Е Цин ничего не оставалось, как взять платок и вытереть ему лоб. Неожиданно Сяо Цзюэ резко схватил её за запястье и дёрнул вниз.

Не успев даже понять, что происходит, она рухнула прямо на Сяо Цзюэ, придавив рану на своей левой руке. От боли Е Цин едва не расплакалась и мысленно проклинала пса-императора, мечтая всыпать ему парочку щелбанов прямо на месте.

— Ты что, зараза, убить меня хочешь?! — слёзы блестели в её глазах, готовые вот-вот скатиться.

Е Цин ещё не успела подняться, как Сяо Цзюэ крепко обхватил её обеими руками. Он весь сжался в комок, словно ища защиты, и тесно прижался к Е Цин, будто прячась в её объятиях.

Когда Е Цин поняла, что пёс-император снова уткнулся лицом ей в грудь, её буквально перекосило от злости.

Да он ведь открыто лапает её, совсем стыд потерял!

— Мама… — пробормотал он, несколько раз потёршись о её грудь. На его лице было редкое выражение уязвимости, как у ребёнка, которого жестоко бросили.

С мрачным выражением лица Е Цин попыталась вырваться, но, увы, её попытка провалилась, и он только ещё крепче сжал её в объятиях.

Она уже вполне отчётливо чувствовала, как её грудь вот-вот сплющится в мясную лепёшку.

По всем канонам жанра, когда герой в романах показывает свою скрытую уязвимость, героиня должна растаять как масло на солнце и переполниться бесконечным состраданием.

Но Е Цин засомневалась в реальности происходящего. Как так вышло, что она, юная девушка, вдруг оказалась в роли матери пса-императора?

Погружённая в мрачные мысли, она вдруг услышала, как Сяо Цзюэ со злостью сквозь зубы процедил:

— Я никогда тебя не полюблю!

Е Цин: «???»

Она внимательно вгляделась в лицо Сяо Цзюэ и убедилась, что он спал.

Пёс-император что, во сне разговаривает?

Е Цин была ошеломлена. Как это она раньше не замечала такой особенности у пса-императора?

Тут же у неё проснулся интерес, и она, не задумываясь спросила:

— Кого ты не любишь?

Пёс-император в тот же миг замолк.

Похоже, снова провалился в сон. Е Цин с полушутливой интонацией пробормотала себе под нос:

— Я знаю, ты меня не любишь. Не волнуйся, я тоже тебя не люблю. По крайней мере, сейчас, я тебя уже не люблю.

К концу фразы в её голосе неожиданно прозвучала лёгкая грусть. Даже она сама не поняла, откуда она взялась.

Не сумев высвободиться из крепких объятий, сжимающих её талию, Е Цин решила хотя бы устроиться поудобнее и подремать. Неожиданно опустив глаза, она столкнулась с пристальным взглядом Сяо Цзюэ. Он смотрел на неё неотрывно, сверля холодными, хищными глазами.

Автору есть что сказать:

Пёс-император: Как эта чёртова женщина может меня больше не любить?!

А что скажет пострадавшая сторона?

Пострадавшая сторона (Е Цин): Очень, очень сильно жалею… QAQ

На лице Е Цин «зависло» спокойное выражение.

Она изо всех сил пыталась выдавить хоть пару слезинок, изобразить страдальческое лицо, готовое расплакаться, но её актёрские навыки оказались не на должном уровне: глаза заболели от напряжения, а слёзы так и не появились.

Пришлось переключиться на другое, она стала дёргать своими изящными бровями, и лишь так ей удалось кое-как изобразить страдальческое выражение лица.

— Ваше Величество, наконец-то вы очнулись, я так перепугалась!

От собственных слов Е Цин пробрало до мурашек.

На нервах она ляпнула фразу, которую позволила бы себе только жеманная наложница, но никак не благородная и величественная императрица.

Мысленно она обругала саму себя.

Похоже, Сяо Цзюэ тоже был ошеломлён её тоном, одновременно упрекающим и кокетливым. Он какое-то время смотрел на неё странным взглядом, потом будто что-то вспомнил, и вдруг его лицо потемнело:

— Что только что сказала императрица?

Неужели всё-таки не удалось обвести его вокруг пальца?

Внутренний «маленький человечек» Е Цин снова разрыдался в её душе.

Перед ней был пёс-император, почти наверняка переживший перерождение, и Е Цин не смела дать ему понять, что сама она поддельная императрица. Она сделала вид, будто совершенно спокойна, села ровно и поправила растрёпанную в борьбе причёску. Её уголки губ изогнулись — семь частей изящества, три части насмешки.

— Ваше Величество, во сне вы ведь сказали, что никогда не полюбите меня, — казалось, она говорила это тоном обиженной девчонки, капризно бросая: — Раз Ваше Величество меня не любит, зачем же мне любить вас?

В её глазах, влажных и сияющих, словно весенние цветы персика, будто расцвели самые прекрасные в мире лепестки. Кончики глаз слегка приподнялись, и едва заметная улыбка разлилась мягким светом, очаровывая, захватывая взгляд, словно манила плениться этой красотой.

Сяо Цзюэ на миг потерялся в её улыбке, и внезапно осознал, насколько обворожительной и завораживающей может быть женская прелесть.

Тонкие губы тронула едва заметная улыбка. Он резко перевернулся, притянув её к себе в объятия:

— А если бы я… полюбил…

Хлоп!

Он не успел договорить фразу, как Е Цин со всего размаху приложила ему лапой по лицу.

Сяо Цзюэ от удара опешил, застыл в растерянности и с нарастающей злостью уставился на неё.

Но тут он увидел, как Е Цин с глазами полными слёз, бережно держит свою перевязанную лапку, и словно раненый котёнок, жалобно говорит:

— Больно…

Когда пёс-император схватил её за руку и резко потянул к себе, его пальцы попали как раз на место укуса, и от боли у Е Цин слёзы хлынули сами собой. Она инстинктивно взмахнула рукой, пытаясь вырваться, и так нечаянно угодила прямо по лицу псу-императору.

Е Цин украдкой взглянула на Сяо Цзюэ, чьё лицо мрачнело всё больше. Она прекрасно понимала, что если придать её поступку серьёзный вес, то её легко можно обвинить в тяжком преступлении — пощёчине самому императору.

Такое обвинение слишком серьёзное, ей его не потянуть!

Настоящая «сильная девчонка» знает, когда прогнуться и когда распрямиться. Пожалуй, сейчас не стыдно немного унизиться ради спасения.

Слёзы текли ручьём по её щекам, и теперь они были самые настоящие, от боли.

Она слегка опустила голову, обнажив изящную, тонкую, белоснежную шею. Густые ресницы отбрасывали красивую тень на нежное нефритово-белое личико, на котором ещё не высохли дорожки слёз.

Слёзы на лице красавицы и впрямь были подобны картине «цветки груши под дождём», трогательной и нежной.

Взгляд Сяо Цзюэ опустился на её перевязанную руку. И вместе с тем начали возвращаться воспоминания перед его обмороком. Он знал, что его укус был отнюдь не лёгким. Гнев, ещё недавно застилавший лицо, растворился без следа, уступив место едва заметной жалости.

— Я прикажу императорскому лекарю снова обработать твою рану, — Сяо Цзюэ никогда не умел говорить мягко. Язык у него был острым от природы, а слова утешения и вовсе давались с трудом. Только вывернув душу наизнанку, он вымучил эту фразу, которая хотя бы звучала терпимо.

Е Цин подняла взгляд: глаза, омытые слезами, стали удивительно чистыми и яркими, длинные ресницы дрожали, удерживая крошечную прозрачную слезинку. Такой взгляд вызывал и умиление, и жалость.

— Ваше Величество, почему вы укусили меня? — этот вопрос Е Цин хотела задать уже давно.

Цзы Чжу лишь сообщила, что император укусил её, но причины не назвала. Вспомнив, что для пса-императора она, похоже, как живой источник энергии, Е Цин ощутила лёгкую печаль, глядя на собственное будущее. А вдруг пёс-император лечит свою болезнь её кровью? Вот уж полный бред!

Она совсем не хотела, чтобы отныне свиная печень стала её обязательным блюдом.

Услышав этот вопрос, взгляд Сяо Цзюэ потемнел, и он лишь ответил:

— Захотел укусить — взял и укусил.

Он слегка вскинул бровь и добавил:

— Разве императрица не слышала выражения «настолько красива, что её хочется съесть»?

Е Цин: «…»

Что, её только что откровенно дразнил пёс-император?!

Подразнив Е Цин, как котёнка, Сяо Цзюэ вдруг почувствовал странный прилив хорошего настроения. Он опёрся на кровать, собираясь подняться, но тут вспомнил её прежние слова и, с усмешкой в голосе сказал:

— Весь мир знает, что ныне я благоволю лишь к императрице, а она утверждает, что я её не люблю. Выходит, из-за забот о наводнениях и государственных делах я пренебрёг своей императрицей?

Тонкокожая Е Цин не вынесла его поддразниваний и возразила:

— Но ведь это Ваше Величество сами сказали.

— Когда это я такое говорил? — на губах Сяо Цзюэ ещё играла лёгкая улыбка, но, произнеся эти слова, он словно что-то осознал, и его взгляд потемнел, стал глубоким и задумчивым. Он словно неосознанно сказал: — Неужели я действительно сказал это во сне?

Он уже много лет не видел этот сон, но прошлой ночью он вновь приснился...

Те воспоминания, что он пытался стереть, словно мох в болотистой местности, тянулись к свету, расползались по израненной почве, и, стоило взглянуть, пестрили уродливыми пятнами.

Поистине отвратительные воспоминания.

Е Цин чутко уловила перемену в Сяо Цзюэ. Говорят, сны неподвластны человеку, как и слова, произнесённые во сне.

У императора наверняка было немало тайн. Если хоть что-то из них вырвется наружу во сне, неважно, сколько именно слов услышат посторонние, из-за своей подозрительности император, скорее всего перебьёт десятки тысяч невинных, чем позволит хотя бы одному человеку уйти, зная лишнее.

Если сейчас она станет отрицать, что слышала слова Сяо Цзюэ во сне, это только сильнее разожжёт его подозрения.

Е Цин притворилась рассерженной и с лёгким упрёком сказала:

— Я едва вошла, как услышала, что Ваше Величество никогда не полюбят меня. Неужели Ваше Величество действительно настолько мной раздражены?

— И только это я сказал? — взгляд Сяо Цзюэ стал глубоким, словно древний колодец, что годами не видел солнечного света, и от него по душе вдруг пробежал необъяснимый холодок.

— Я лишь ответила на слова Вашего Величества, и вы сразу проснулись, — Е Цин надула губки,изображая недовольство, и сказала слова, в которых было и правды вполовину, и притворства вполовину.

Чувствуя себя виноватой, она не посмела взглянуть Сяо Цзюэ прямо в глаза.

Сяо Цзюэ не ответил, а у Е Цин на душе стало тревожно. Она как раз размышляла, не признаться ли во всём, как вдруг кто-то обнял её сзади.

Император опустил голову в изгиб её плеча, его тёплое дыхание коснулось её шеи. Его взгляд стал пустым и расслабленным, словно у орла, долго парившего в небесах, когда он наконец-то нашёл ветку, где можно сложить крылья и почувствовать, что вернулся домой. Он тихо сказал:

— Не сердись. В этой жизни я могу предать весь мир, но тебя — никогда.

Это был его ответ на сказанные во сне слова «не люблю».

Хотя слова его звучали как клятва вечной любви, сказанные им столь спокойно и бесстрастно, они вдруг обрели оттенок фатальной безысходности, горькой обречённости и тихой печали.

Сердце Е Цин болезненно сжалось. Когда она пришла в себя, то ощутила, что глаза неприятно щипало от слёз.

Она торопливо провела ладонью по уголкам глаз, смахивая слёзы, и растерянно подумала: неужели это чувства прежней хозяйки этого тела?

Сяо Цзюэ нахмурился, увидев её слёзы:

— Почему ты опять плачешь?

Е Цин обернулась к нему и, не зная почему, ощутила в груди глухую, тягучую боль.

Она отогнала влажный блеск из глаз и с лёгкой улыбкой сказала:

— Ваше Величество, я ведь ваша императрица.

Сяо Цзюэ нахмурился ещё сильнее:

— И что же?

Она слегка склонила голову:

— Даже жена простолюдина не должна быть безмерно ревнивой. А я — мать государства, тем более обязана помнить о мере. Все ваши заботы я понимаю, и исполню свой долг — стану достойной императрицей.

Скрытый смысл её слов был в том, что, став императрицей, и получив титул самой возвышенной женщины под небом, она больше не нуждалась ни в каких его обещаниях. Даже если у него будет несметное число любимых наложниц, она не станет возражать.

Сяо Цзюэ хорошо к ней относился лишь потому, что в прошлой жизни первоначальная императрица пожертвовала собой, спасая его.

Настоящая императрица отдала ему сердце, чистое, без единой примеси. Если же теперь Сяо Цзюэ собирается ответить на эту искренность любовью, продиктованной лишь чувством долга и благодарности, то даже если бы та императрица была жива, она бы наверняка не захотела принимать любовь, прикрытую лишь словом «благодарность».

Те, кто любят без оглядки, всегда верят, что, отдав своё сердце, они непременно получат в ответ другое, столь же искреннее сердце.

Но чаще всего взамен получают лишь чувство вины и больше ничего.

С точки зрения Е Цин, Сяо Цзюэ просто превратил свою вину перед прежней императрицей из прошлой жизнив нынешнее показное обожание к той, что была прежней императрицей.

В груди у неё словно что-то сжалось, стало трудно дышать, и непонятная, беспричинная боль сдавила сердце.

Е Цин когда-то слышала фразу: самое прочное в памяти человека — не счастье, а утрата и печаль.

И, возможно, даже лучше, если Сяо Цзюэ сохранит эту вину в сердце навсегда, так он никогда не забудет какой доброй и преданной была прежняя императрица. А если он однажды решит, что расплатился за свою вину, то тень прежней императрицы, возможно, поблекнет в его сердце.

Сяо Цзюэ понятия не имел о мыслях Е Цин. Он лишь смотрел на неё мрачным, глубоким взглядом, по которому невозможно было понять, зол он или доволен, и только плотно сжатые губы выдавали какие-то эмоции.

Понимая, что уже зашла слишком далеко, Е Цин вытерла слёзы, и опустилась в почтительном поклоне:

— Ваше Величество, хорошенько отдохните. Я вернусь к себе.

Но, едва она повернулась, её резко схватили за руку и прижали к ближайшему столбу кровати.

Вероятно, Сяо Цзюэ ещё никогда не злился так сильно. Его грудь тяжело вздымалась, линии лица казались резче и холоднее обычного, а хищные фениксые глаза сверкали острой и глубокой яростью.

— Зачем ты сказала эти слова? — его голос был спокойным, как затишье перед бурей.

Видя его в таком состоянии, Е Цин ощутила в душе странное, горькое чувство.

Она не была склонна к слезам: разве что болезнь или сильная физическая боль могли вызвать у неё слёзы, в остальном она редко плакала. Но сегодня она разрыдалась так сильно, и уже начала подозревать, что превращается в настоящую плаксу.

Она с трудом выдавила улыбку:

— Ваше Величество, считайте, что я просто несла вздор.

— Вздор? — Сяо Цзюэ холодно усмехнулся. — Е Цин, выходит, в твоих глазах все мои обещания — пустой звук?

Он, казалось, был не на шутку зол, и Е Цин робко пробормотала:

— Я не смею.

Пёс-император, даже если ты решил отплатить добром за спасение, то делаешь это не с тем человеком, она ведь не та прежняя императрица из прошлой жизни.

Присвоила чужое тело и чужую личность, а теперь ещё и любимого человека настоящей хозяйки тела себе присвоить? Если всё действительно пойдёт по такому сценарию, Е Цин сама себя возненавидит до смерти.

— Не смеешь? — ярость Сяо Цзюэ уже невозможно было скрыть, и, похоже, он понял: сказанное ранее Е Цин «я тебя не люблю» было правдой.

Его императрица… действительно больше его не любила?

Такую мысль он никогда прежде не допускал. Е Цин была рядом с ним столько, сколько он себя помнил.

Он бесчисленное количество раз желал, чтобы она держалась от него подальше, но только сейчас впервые ощутил боль, словно острый нож вонзился ему прямо в сердце. Резкая, душная, невыносимо раздражающая боль от которой хотелось разнести всё, что было перед глазами.

Сяо Цзюэ закрыл глаза и с трудом заставил свой голос звучать мягче:

— Чего бы ты ни захотела, я всё для тебя достану.

Он никогда по-настоящему не любил никого, никогда не думал о том, чтобы искренне кому-то угодить, и уж тем более не умел утешать или говорить нежности. Поэтому эта единственная фраза, которую он смог придумать как слова любви, прозвучала неуклюже и даже смешно.

— Ваше Величество, прежде вы говорили, что я могу покинуть дворец… это было всерьёз? — после короткой паузы спросила Е Цин.

Глаза Сяо Цзюэ опасно сузились, и в его ровном голосе чувствовалась нарастающая, скрытая буря:

— Да.

Е Цин прикусила губу, но всё же вымолвила этот безумный, почти самоубийственный ответ:

— Тогда, когда мы вернёмся в столицу, Ваше Величество, считайте, что я погибла в Цзяннане.

Этими словами она фактически умоляла императора отпустить её.

Пёс-император видит в ней спасительницу из прошлой жизни и пытается таким образом рассчитаться за долг… Ну и как ей, спрашивается, жить с этим дальше?

Боясь, что её примут за демоническое существо и сожгут заживо, Е Цин не решалась признаться, что вернулась к жизни в чужом теле, и могла лишь надеяться, что этот способ позволит уйти как можно дальше.

Сяо Цзюэ хмыкнул с насмешкой:

— А если я не отпущу?

Е Цин в замешательстве широко раскрыла глаза:

— Раз уж Ваше Величество однажды дали слово, как же можно взять его обратно и поступить иначе?

Он схватил Е Цин за плечо, сжимая так, что вены на тыльной стороне ладони вздулись. Медленно приблизившись, он склонился так низко, что его тонкие губы почти коснулись жемчужно-белой мочки её уха:

— Я передумал.

Автору есть что сказать:

Бесполезный автор, как только берётся за любовные сцены, сразу застревает насмерть QAQ.

Эх, как обычно, любовные сцены доводят меня до облысения.

Сейчас А-Цин, возможно, всё ещё довольно медлительна и неуклюжа в вопросах чувств, а вот пёс-император явно был тронут. А вот насколько глубоко он уже тронут чувствами, автор постарается показать в дальнейшем развитии сюжета.

В прошлой жизни А-Цин натерпелась столько горя, так что в этой пусть пёс-император сначала побегает по «крематорию в погоне за женой» (прикрываю голову крышкой от кастрюли).

П.п. Дорогие читатели, не забывайте оставлять свои лайки и комментарии. А если среди вас найдется человек, который захочет приложить свою лапу к проекту в виде редактора, то буду безумно рада. Можете так же заглянуть в тг канал Odinokii_klen, там бывают анонсы будущих глав или даже арты. Например, рыдающий цензор Хань 😊

Е Цин уставилась на него во все глаза, а он — на неё, и несколько секунд они глядели друг на друга, не мигая.

Ну и ладно. Ты же император, пусть будет по‑твоему.

Пёс-император давил такой мощной аурой, что Е Цин и правда не хватало духу спорить с ним до конца.

Так что она, словно жалкий трусишка, только тихо выдала одно «О-о…».

В груди Сяо Цзюэ уже вскипела ярость, но Е Цин вдруг сдалась без боя, и его гневу на самом деле оказалось некуда выплеснуться.

А что значит это её безразличное «О-о…»?

На лице Сяо Цзюэ не хватало разве что таблички с надписью «взбешён».

Е Цин отчётливо ощущала: пёс-император так зол, что готов когтями стены царапать.

Они были слишком близко, и поза была немного неловкой, так что Е Цин, сохраняя невозмутимый вид, чуть подалась в сторону.

Но едва она сделала маленький шаг, как её снова обхватили за талию и вернули обратно. Сяо Цзюэ, глядя на неё сверху вниз, издал через нос короткое:

— Хм?

Е Цин хотела что-то сказать, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, но так разволновалась, что, едва открыв рот, подавилась собственной слюной и тут же разразилась душераздирающим кашлем:

— Кхе… кхе-кхе…

Раньше Сяо Цзюэ уже заметил, что её голос охрип, но, услышав те её слова, напрочь выбросил это из головы. Теперь, увидев, как Е Цин кашляет, он вспомнил, что вчера она попала под дождь, и мрачный оттенок на его лице стал ещё глубже.

Он одним движением обхватил талию Е Цин, уложил её на кровать, плотно закутал одеялом и крикнул в сторону двери:

— Ван Цзин!

— Ваше Величество, — откликнулась Мо Чжу, — командир Ван только что уехал за город встретить одного человека, и велел нам дожидаться здесь. Что прикажете?

Сяо Цзюэ нахмурился и приказал:

— Позовите сюда императорского лекаря.

— Не нужно, императорского лекарь уже осматривал меня прошлой ночью, — сказала Е Цин, продолжая кашлять.

Этот кашель и впрямь был странным: стоило только раз кашлянуть, как в горле будто застревал комок пуха, и она кашляла без конца.

Лицо Сяо Цзюэ всё ещё хранило следы гнева:

— Кто именно осматривал тебя прошлой ночью? Этот императорский лекарь — настоящий бездарь!

— Как говорится, болезнь приходит, словно гора рушится, а уходит медленно, словно шёлковая нить тянется. Сегодня утром я выпила лекарство и мне уже намного лучше, так что вины императорского лекаря тут нет, — поспешно сказала Е Цин, опасаясь, что он и впрямь разгневается на лекаря.

Сяо Цзюэ поднял свои глаза феникса:

— Раз уж знаешь, что больна, зачем тогда пришла?

На этих словах он сам на мгновение опешил. Она была больна, но первым делом пришла к нему. Что это может значить?

Увидев, как у пса-императора в глазах, ещё недавно полных ярости, вдруг появилось выражение озарения, а затем — нежности, Е Цин всем телом вздрогнула. Интуиция подсказывала ей, что пёс-император, похоже, опять сам додумал себе что-то ужасное.

Будучи современным человеком, Е Цин вообще не считала простуду какой-то серьёзной болезнью. К тому же, когда вчера у пса-императора случился приступ, он выглядел по-настоящему тяжело больным. И, как бы её ни воспринимали окружающие, всё же она — его императрица, а значит, по здравому смыслу, ей следовало прийти навестить его.

Когда Мо Чжу вошла в комнату вместе с лекарем, то увидела: император и императрица — один смотрел с нежностью, другая — с выражением, будто вся её жизнь поставлена под сомнение.

До этого она стояла в наружной комнате и смутно слышала, будто между императором и императрицей произошла ссора, но не решилась войти и вмешаться. А стоило ей уйти ненадолго, и что же? Эти двое, похоже, уже помирились?

Не только Мо Чжу пребывала в замешательстве, но и сама Е Цин была в лёгком ступоре.

Её прежняя манера разговаривать с псом-императором, должна была закончиться грандиозной ссорой. Как же всё вдруг так обернулось?

— Для меня большая честь снова увидеть Ваше Величество в этой жизни, — старческий голос вывел Е Цин из задумчивости.

Мо Чжу привела не императорского лекаря, а седовласого старца в сопровождении Ван Цзина.

Старец был одет в длинный халат серо-синего цвета, с белыми, как снег, бородой и волосами. А деревянная шпилька в волосах и лекарский ящик за спиной, придавали ему вид мудрого, возвышенного даосского отшельника или бессмертного небожителя.

Мо Чжу присела в поклоне:

— Я шла за императорским лекарем, но у угловых ворот увидела, что командир Ван привёл в резиденцию божественного лекаря Фана.

Это, по сути, объясняло, почему она не пошла за императорским лекарем.

Сяо Цзюэ лично подал руку, помогая старцу подняться:

— Господин, прошу, поднимайтесь.

Старец поднялся, взглянул на межбровье Сяо Цзюэ, и выражение его лица стало заметно серьёзным:

— Болезнь Вашего Величества, боюсь, терпеть отлагательств не может.

Е Цин, укутанная в одеяло, сохраняя невозмутимый вид, навострила уши.

Но Сяо Цзюэ ответил:

— Это давний недуг. Господин, осмотрите меня чуть позже, сперва взгляните на императрицу.

Е Цин, всё это время старавшаяся свести своё присутствие к минимуму, из-за этой фразы Сяо Цзюэ в одно мгновение оказалась в центре внимания всех.

На лицах Мо Чжу и Цзы Чжу отразилась радость: если императрица в милости, то и им, служанкам при ней, естественно, есть чему радоваться.

А вот у Ван Цзина выражение лица стало немного странным.

Ранее он встретил Мо Чжу, и, услышав, что она собирается позвать императорского лекаря, решил, что это для Сяо Цзюэ, и потому не стал заставлять её бегать лишний раз.

Он знал, что у Е Цин всего лишь простуда от переохлаждения, и попросил божественного лекаря Фана осмотреть её. Но, поскольку это была всего-навсего пустяковая простуда, Ван Цзин, знавший нрав лекаря Фана, немного опасался, что этот странный старик, который не берётся за лёгкие случаи, рассердится и уйдёт.

Божественный лекарь Фан бросил взгляд на лицо Е Цин, и в его глазах что-то быстро промелькнуло. Слегка взволнованный, он поставил свой лекарский ящик на стол, придвинул стул и сел у кровати:

— Прошу прощения за дерзость, но не могла бы императрица открыть рот?

Ван Цзин не был дворцовым евнухом, поэтому, когда лекарь Фан собрался осмотреть Е Цин, он вышел за дверь.

Взгляд лекаря Фана на Е Цин выражал и волнение, и тревогу. И, хотя она знала, что у неё всего лишь лёгкая простуда, его странное поведение всё же немного напугало её.

Зная, что китайская медицина требует осмотра, прослушивания, опроса и прощупывание пульса, она покорно открыла рот.

— Что-то тут не так… — пробормотал божественный лекарь Фан, посмотрев на её верхнее нёбо, и начал что-то непонятное бормотать себе под нос.

Закончив проверку пульса, он выглядел ещё более озадаченным и лишь перебирал пальцами бороду, не говоря ни слова.

Увидев перебинтованную руку Е Цин, он поднялся и, поклонившись Сяо Цзюэ, сказал:

— Ваше Величество, у старика есть дерзкая просьба.

— Господин, говорите смело, — лицо Сяо Цзюэ тоже постепенно стало серьёзным. Он изначально хотел, чтобы божественный лекарь Фан прописал Е Цин хорошее и быстродействующее лекарство от простуды, но по его поведению было ясно: в теле Е Цин, похоже, есть множество скрытых проблем.

После слов Сяо Цзюэ, божественный лекарь Фан тоже не стал ходить вокруг да около и прямо сказал:

— Старик хотел бы взглянуть на этот кусок марли на руке у госпожи.

Первая мысль Е Цин была: да чтоб меня, неужели так не повезло, и с этой марлей что-то не так?

После короткого раздумья Сяо Цзюэ кивнул.

Мо Чжу подошла и помогла Е Цин снять слой марли.

Когда марлю сняли, на запястье обнажились два ряда следов от зубов. Возможно, из-за того, что прокушенное место, снова закровоточило, вся рана стала тёмно-красной, и на фоне белой, словно нефрит, кожи запястья это выглядело особенно жутко.

Мо Чжу, родом из тайной стражи, лишь слегка нахмурилась, увидев это, тогда как Цзы Чжу прикрыла рот рукой, а её глаза наполнились состраданием.

Сяо Цзюэ молча смотрел на собственный «шедевр», взгляд его был глубок и тёмен, и никто не знал, о чём он думает.

— Это лишь поверхностная рана, ничего страшного, — сказала Е Цин ровно. — У меня просто простуда от переохлаждения, простите за беспокойство, господин.

Она так пыталась выудить информацию у лекаря Фана. Тот возился с таким загадочным видом, словно она заболела чем-то крайне серьёзным.

Божественный лекарь Фан лишь сказал, чтобы госпожа не тревожилась, а затем подошёл к своему лекарскому ящику и достал маленький глиняный кувшинчик.

Горлышко кувшина было замазано глиной, оставив лишь маленькое отверстие толщиной с большой палец.

Божественный лекарь Фан согнутым пальцем ритмично постучал несколько раз по горлышку кувшина, и из отверстия медленно высунулась белая толстая гусеница тутового шелкопряда.

Лекарь Фан пинцетом поднял комок ваты, сначала смочил его в чистой воде, а потом приложил к марле, перевязывавшей рану Е Цин, чтобы впитать немного крови.

Затем он поднёс этот комок ваты к толстой гусенице шелкопряда, и та словно заворожённая зарылась головой в этот кусочек окровавленной ваты. К тому времени, как гусеница шелкопряда вернулась в кувшин, на вате не осталось ни следа крови.

Увидев это, божественный лекарь Фан задумался и произнёс:

— Вот оно как… моё предположение верно.

В его взгляде трудно было скрыть волнение:

— Ваше Величество, для вашей болезни найдено противоядие!

Сяо Цзюэ взглянул на Е Цин, и интуиция подсказала ему, что это противоядие связано с ней.

На миг в его глазах мелькнула буря мыслей, но в итоге он лишь сказал:

— За столько лет я уже привык. Будет лекарство или нет — неважно.

Дожив до таких лет, божественный лекарь Фан лишь по лицу Сяо Цзюэ понял, что тот о чём-то беспокоится. Он хотел было сказать ещё пару слов, чтобы переубедить, но Сяо Цзюэ не дал ему этой возможности и спросил:

— Каково состояние здоровья императрицы?

Отказ Сяо Цзюэ был настолько очевиден, что на лице старика отразилось сожаление. Он ответил:

— Её Величество дважды в жизни была отравлена. Однако императрица в своё время съела плод маньло, и, хоть с тех пор прошло уже много лет, в её крови всё ещё сохранилось действие этого лекарства. Остатки яда в теле почти полностью исчезли.

Что ещё за плод маньло? Е Цин в недоумении подняла брови.

Сяо Цзюэ бессознательно сжал ладонь:

— Разве не говорили… что даже лоза маньло была уничтожена, и в мире больше нет плодов?

Божественный лекарь Фан вздохнул:

— Быть может, такова судьба! Ваше Величество — благословенный и великодушный человек, и лишь потому Небо послало к вам человека, связанного с вами узами судьбы.

Е Цин не поняла ни слова из их разговора.

Но она поняла, что её кровь, вероятно, полезна для болезни пса-императора. Сжав губы, она сказала:

— Господин говорит о каком-то плоде, но я ни разу его не видела, не слышала о нём и уж тем более не помню, чтобы ела.

Хотя она и знала, что в старомодных любовных романах встречаются всякие странные яды, но ощутить подобное на собственной шкуре было всё равно жутковато.

Божественный лекарь Фан, словно о чём-то задумавшись, сказал:

— Об этом, быть может, стоит спросить у вашего отца.

Пища во дворце проходит многоступенчатую проверку, прежде чем попасть на стол, так что Е Цин никак не могла съесть тот плод, находясь во дворце. Значит, она могла сделать это только за пределами дворца.

В три с половиной года её отдали на воспитание императрице-матери, и с тех пор каждый раз, когда она возвращалась домой, с ней всегда была воспитательница-мамка. Дворцовые мамки всегда были начеку и ни за что не позволили бы госпоже есть что-то, чего они и сами не знали. Если подумать так, то выходит, что тот плод она съела, скорее всего, ещё до того, как попала во дворец.

Раз в мире всё ещё существует плод маньло, значит, где-то сохранилась и лоза маньло. А если удастся найти хоть один такой плод, болезнь Сяо Цзюэ вполне можно будет вылечить.

Министра Е, находившегося под домашним арестом, вскоре вызвали.

Сяо Цзюэ лично допрашивал его во внешней комнате.

Министр Е изначально был полон тревоги, полагая, что император собирается наказать Е Цзянь Суна. Но вдруг, услышав, что его спрашивают о том, ела ли Е Цин в детстве что-то неизвестного происхождения, совершенно онемел.

Он и не помнил уже, как тогда выглядела его дочь, а уж, чтобы помнить, что она ела — это было бы странно!

Он раз за разом вытирая пот со лба, сухо сказал:

— Всем, что касалось еды, заведовала моя супруга. Я… не знаю.

Сяо Цзюэ потерял терпение и махнул рукой, велев ему уйти.

Не пойми зачем вызванный министр Е так же тихо и уныло был отправлен обратно.

Пока оставался проблеск надежды, Сяо Цзюэ не хотел отказываться от поисков и приказал отправить людей в резиденцию Е, чтобы разузнать новости.

Е Цин почувствовала, что Сяо Цзюэ намеренно скрывает от неё всё, что связано с этим плодом.

В другое время она бы и не стала принимать это близко к сердцу, но божественный лекарь, похоже, определил, что она когда-то съела этот самый плод, который полезен для болезни Сяо Цзюэ, а теперь его никак не найти.

Если уж и вправду такой плод больше не удастся найти, разве пёс-император не будет при каждом приступе болезни пить её кровь?

Она что, не в тот роман попала? Вдруг у неё появилось ощущение, будто она вот-вот станет маленькой милой супругой графа-вампира.

Е Цин отогнала прочь сумбурные мысли и велела тайком привести императорского лекаря.

Ей как минимум нужно было узнать, что это за плод маньло такой.

Императорских лекарей, сопровождавших их, было всего несколько человек, а этот перед ней был явно незнаком. Кхм… впрочем, главным образом он просто оказался слишком уж хорош собой.

Пришедший был в одежде придворного лекаря. Худой, с чертами лица, которые на первый взгляд нельзя было назвать ослепительными, но он был словно чашка зеленого чая, раскрывающая свой вкус со временем*. Чёрная родинка в форме слезинки у уголка глаза добавляла его элегантному облику опасной притягательности.

*П.п. Чем дольше пробуешь, тем больше вкуса.

После недавнего происшествия, когда во дворце её взяла в заложники служанка, Е Цин явно почувствовала, что этот императорский лекарь не настоящий.

Она была настороже, и Мо Чжу с Вэнь Чжу тоже с явной осторожностью следили за этим человеком.

Фальшивый императорский лекарь с непринуждённой уверенностью поклонился:

— Приветствую императрицу. Слышал, Ваше Величество, когда-то ели плод маньло?

Произнося эти слова, он приподнял уголки губ, вынул из рукава короткий клинок и маленький флакон:

— Когда у императора начался приступ яда Гу, я сразу догадался, что шишу* Фан непременно явится. Но не ожидал, что меня ждёт такой неожиданный трофей.

*П.п. Шишу — младший брат или младшая сестра учителя по школе/клану заклинателей.

Чёрт, да он же открыто собирается выкачать из неё кровь?!

К тому же оказалось, что болезнь императора, нападающая на него время от времени, вызвана ядом Гу! Е Цин была потрясена до глубины души.

Взгляд мужчины был цепким, как крюк, вонзавшийся прямо в неё:

— Я всё думал, откуда у императора такая невероятная удача — дважды пережил приступ яда Гу и остался целым и невредимым… Оказалось, всё из-за плода маньло.

Жадность в его глазах разрасталась, словно дикие сорняки.

— Значит, яд гу в его теле — твоих рук дело?!

Даже при том, что Мо Чжу и Вэнь Чжу были рядом, она чувствовала себя неуверенно. Этот мужчина сумел проскользнуть мимо всех уровней охраны и проник сюда, значит, он точно не простак.

Такой человек, как Сяо Цзюэ, всегда настороже. Если и его он сумел подставить, то силу этого человека уж точно нельзя недооценивать.

Е Цин изо всех сил пыталась вспомнить сюжет оригинального романа, но так и не нашла в нём ни одного персонажа, который бы соответствовал этому типу перед ней. Единственным человеком в романе, обладавшим впечатляющими лекарскими навыками, был мужчина с лицом, покрытым рубцами и прыщами, который всю жизнь ходил в маске. Очевидно, этот человек перед ней — не он, и непонятно, из какого закоулка он вообще вылез.

Услышав слова Е Цин, мужчина лишь усмехнулся:

— Он тебя оберегает, словно бесценное сокровище и при этом ни разу не сказал, что яд гу в его теле был посажен его родной матерью?

Автору есть что сказать:

Эх, у нашего император-сана было трагичное детство (разводит руками).

П.п. В мифах южных народов Китая Гу — это ядовитое насекомое или другое существо, выращенное особым способом: в сосуд помещают змей, скорпионов, пауков, сороконожек и прочую ядовитую живность. Они пожирают друг друга, пока в живых не останется одно — оно и становится «гу». Считалось, что оно носитель мощного яда и злого духа, способного подчинить или убить человека. В современных китайских веб-романах и сериалах Гу — это уже целый набор сюжетных штампов. Это может быть и живое существо-паразит и магический яд. Какой в нашем случае вид этого Гу не понятно.

Е Цин действительно была ошеломлена его словами.

Она ещё не успела прийти в себя, как снаружи раздался холодный властный голос:

— Если не знаешь, что следует говорить, а чего не следует, то зачем тебе вообще язык?

Мощная волна энергии меча распахнула плотно закрытую дверь, и Сяо Цзюэ, сопровождаемый Ван Цзином и отрядом стражников, появился в поле зрения Е Цин.

Эти стражники были без доспехов, все в тёмных одеждах, на поясе у каждого висел трёхфутовый меч Шосюэ*, и от каждого исходила холодная, мрачная аура убийцы.

*П.п. Шосюэ — северный снег.

Даже не обнажённые, клинки уже наполняли воздух лёгким запахом крови.

Мечи Шосюэ ковали из первоклассного железа лучшие мастера, их клинки были ослепительно белые, словно снег, отчего и получили своё название. Несмотря на то, что их называли мечами, они могли и рубить, как дадао*, и колоть, как длинные мечи. Объединив в себе достоинства обоих видов оружия, они стали совершенным инструментом для убийства. А теперь, когда контроль императорского двора над оружием стал особенно строг, такие клинки почти невозможно было увидеть не только среди простых людей, но и в мире Цзянху.

*П.п. Дадао — алебарда.

В глазах мужчины мелькнул страх вместе с досадой:

— Драконья гвардия?

Он обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на Е Цин, которую прикрывали две воинственные служанки. Отбросив все сомнения, он ринулся прямо к ней.

Зрачки Мо Чжу резко сузились, и она тут же метнула скрытое оружие, но мужчина увернулся с поразительной ловкостью и почти достиг Е Цин. Однако в следующий миг его колени предательски подломились, и он рухнул на них. Его руки обмякли и безвольно повисли вдоль тела, а короткий клинок и флакончик, которые он держал в руках, упали на пол, издав звонкое «дзинь».

Кровь медленно расползлась по полу из-под его одежды, а с обеих рук медленно потекли тонкие струйки из ран на плечах.

Всего одним ударом его руки и ноги были выведены из строя.

Меч Шосюэ, описав в воздухе круг, вернулся в руку драконьего гвардейца, стоявшего слева от Сяо Цзюэ.

С характерным звуком клинок вошёл в ножны, но убийственная аура не рассеялась. Пыль под ногами разлетелась во все стороны, а края его одежды взметнулись в воздух.

Е Цин заметила, что его одеяние отличалось от остальных воинов Драконьей гвардии: на плечах и манжетах были вышиты тёмные узоры с изображением цилиня, и, должно быть, это означало, что он — предводитель отряда.

Человек, пытавшийся захватить Е Цин взглянул на свои онемевшие, лишённые чувств ноги, и его глаза расширились в ужасе. Он поднял голову и медленно посмотрел в сторону выхода из комнаты:

— Я недооценил тебя. За всю историю великой династии Хань ни один император не смог подчинить себе Драконью гвардию, а ты сумел приручить этих демонов в человеческом облике? Заманить меня в эту ловушку — это ведь всего лишь хорошо разыгранный спектакль по «поимке черепахи в кувшине»*!

*П.п. Идиома «Поймать в кувшине черепаху» — легкая и верная добыча, проще простого.

Черепаха в кувшине?

Ну надо же, он ещё и отдаёт себе отчёт в своём положении?

Мышление Е Цин всегда отличалось своеобразием, и даже в этот критический момент всё её внимание было приковано именно к его последней фразе.

— Увести. После допроса — отрезать язык, — холодно распорядился Сяо Цзюэ, даже не обратив внимания на его слова.

Предводитель Драконьей гвардии сделал знак, и тут же двое гвардейцев подошли, схватили мужчину под руки и поволокли наружу.

Попав в руки Драконьей гвардии, не было ещё ни одного рта, который они не смогли бы заставить говорить.

Вспомнив, как заканчивали те, кого допрашивала Драконья гвардия, пленник похолодел от страха и выкрикнул в сторону Сяо Цзюэ:

— Я — личный ученик У Я Цзы! Мы с твоей матерью соученики! В вопросе нейтрализации смертельного волчьего яда гу* у меня куда больше уверенности, чем у старикана Фан И Хуэя, который всё никак не сдохнет!

*П.п. Смертельный волчий яд гу дальше буду сокращать до волчий яд гу.

Взгляд Сяо Цзюэ стал ещё холоднее. Внезапно он развернулся, выхватил меч Шосюэ из ножен ближайшего гвардейца и, развернув клинок, вогнал его в грудь пленнику:

— Заткнись!

Выражение лица Ван Цзина слегка изменилось. Ранее они получили сведения, что Ань-ван сумел переманить к себе единственного ныне живущего личного ученика У Я Цзы. Если бы этого человека удалось захватить, можно было бы не только получить больше информации о Ань-ване, но и найти способ нейтрализовать яд гу. Именно поэтому они намеренно оставили в охране резиденции слабое место, чтобы он смог пробраться внутрь.

Божественный лекарь Фан и зловещий лекарь У Я Цзы оба являлись учениками долины Лекарей. Однако божественный лекарь Фан специализировался на искусстве врачевания, а У Я Цзы — на искусстве гу. Эти два брата по учёбе враждовали всю жизнь, пытаясь выяснить, кто из них сильнее.

До тех пор, пока более двадцати лет назад, ученица У Я Цзы не создала волчий яд гу. Божественный лекарь Фан, потратив всю жизнь на поиски, так и не смог придумать способа нейтрализовать волчий яд гу. Всё это время он мог лишь искать способы подавления действия яда. Лишь в последние два года он обнаружил, что, возможно, нашёл путь к полному избавлению от яда гу, но главный и самый важный ингредиент для этого лекарства уже исчез с лица земли.

А этот тип был новым учеником У Я Цзы, которого тот принял уже после смерти своей ученицы. Он довольно хорошо разбирался в искусстве гу и всецело посвятил себя разработке волчьего яда гу, но, увы, до сих пор так и не добился успеха. Впрочем, о способе нейтрализации волчьего яда гу он, возможно, знал больше, чем лекарь Фан.

Сяо Цзюэ с самого начала догадывался, что его недавние приступы — дело рук этого человека. Именно он велел Ван Цзину привезти лекаря Фана из долины Лекарей. Во-первых, чтобы заставить этого человека самому попасться в расставленные сети. А во-вторых, чтобы пригласить лекаря Фана подавить яд гу в его теле.

Он ещё не знал тогда о том, что Е Цин когда-то съела плод маньло, и лишь предполагал, что злоумышленник наверняка нацелится на лекаря Фана и попытается на него напасть. В конце концов, со смертью божественного лекаря Фана, вывести волчий яд гу из тела Сяо Цзюэ будет некому.

Поэтому он отправил большой отряд, чтобы тайно охранять лекаря Фана. Но неожиданно этот тип узнал, что Е Цин ела плод маньло, и сразу нацелился на неё.

Так Сяо Цзюэ оказался здесь и, к счастью, успел вовремя.

Теперь же, с гибелью единственного ученика У Я Цзы, весь их план пошёл прахом.

Ван Цзин хотел сказать, что этот удар мечом, нанесённый Сяо Цзюэ в порыве гнева, того не стоил, но он также хорошо знал, насколько император не переносил, когда кто-то упоминал его мать.

Ведь, проведя достаточно времени во дворце, можно наслушаться всяких тайн.

А слух о матери императора, и впрямь был шокирующим…

*

Угроза была устранена, и Сяо Цзюэ нетерпеливо махнул рукой.

Драконья гвардия унесла тело, и вскоре даже пятна крови на полу были вытерты начисто.

Ван Цзин не решился оставаться рядом с Сяо Цзюэ в этот момент и благоразумно удалился.

Сяо Цзюэ скользнул взглядом по Мо Чжу и другим служанкам, и все без исключения тотчас покинули комнату.

Е Цин сидела, опершись на подлокотник кушетки, и её ноги слегка дрожали. Почему-то ей казалось, что пёс-император специально освобождает место, чтобы убить её.

Сяо Цзюэ шёл к ней медленно, расслабленно и казался совершенно другим человеком по сравнению с тем холодным и серьёзным, каким он был обычно.

У подножия кушетки было несколько ступенек, и Сяо Цзюэ просто сел на одну из них, мягко опустив голову Е Цин на колени.

— Ты дрожишь, — сказал он с улыбкой, в которой трудно было понять, то ли это насмешка, то ли горькая ирония над самим собой.

— Я немного замёрзла, — ответила Е Цин, и сама решила, что это чистая правда: сейчас ей казалось, что холод пробрал всё её тело до костей.

Сяо Цзюэ только тихо произнёс:

— О… Ты больна.

Некоторое время он неподвижно лежал, уткнувшись лицом в её колени, и только потом произнёс:

— Зачем вызывала императорского лекаря?

— Хотела узнать, что такое плод маньло, — ответила Е Цин.

Он слегка усмехнулся:

— Я расскажу тебе. Маньло на самом деле — это обычный плод с детоксицирующими свойствами. Растёт он в южных варварских землях, и его способность выводить яд на самом деле весьма мала. Местные жители в основном используют этот плод для изготовления благовоний, чтобы отпугивать насекомых. Дикие волки в горах иногда едят такие плоды, потому что у них в организме заводятся паразиты, а этот плод способен убить их.

Хотя Е Цин и не понимала, почему Сяо Цзюэ вдруг рассказал ей всё это, она всё же спросила в замешательстве:

— Если это не редкий и драгоценный плод, почему же его невозможно найти?

— Кто-то, чтобы уничтожить всю лозу маньло, сжёг всю юную степь, с тех пор его больше не находили, — сказал он, и в голосе его, казалось, прозвучала усталость.

У Е Цин сжалось сердце, и она не знала, что ещё сказать.

Видимо, заметив, что она молчит слишком долго, Сяо Цзюэ приподнял веки и посмотрел на неё:

— Почему не спрашиваешь?

Е Цин чуть помедлила, а потом осторожно провела рукой по его волосам:

— Найдём.

Сяо Цзюэ улыбнулся, и в этой улыбке трудно было разобрать смысл.

— Я расскажу тебе одну историю.

— Хорошо, — ответила она.

— Жила-была одна колдунья из Южных варварских земель. С детства её воспитывал чудаковатый мастер гу. Когда она выросла, ей захотелось отправиться в Центральные земли, чтобы попробовать себя в большом мире. Там она встретила мужчину, который относился к ней очень хорошо. Она не знала обычаев и правил центральных земель, и не слышала о «трёх сватах и шести свадебных обрядах». Мужчина сказал, что будет заботиться о ней всю жизнь, и она наивно в это поверила. Когда она забеременела, он отвёз её к себе домой. И только тогда она узнала, что он был не только её мужем, и что не только она носила под сердцем его ребёнка.

— В огромном, поражающем своим размахом доме она вела себя резко, невежественно и непочтительно. Другие жёны и наложницы насмехались над ней и всячески притесняли... Она думала, что муж всё так же будет её защищать, как и прежде. Но, увы, в его объятиях уже была новая любимая наложница и один лишь взгляд на неё вызывал у него отвращение. Однажды новая любимица мужа упала в пруд с лотосами и потеряла ребёнка на третьем месяце беременности. Все улики указывали на колдунью, и, даже несмотря на её беременность, её всё же бросили в заброшенный дом.

— Она была не знатного происхождения, но сумела выжить в заброшенном доме. Еда, которую ей приносили слуги, уже была испорченной, поэтому она сама жарила крыс и змей. Однажды слуга, что приносил еду, случайно это увидел и перепугался не на шутку. А когда слухи об этом разошлись, все стали говорить, что она — нечисть, любящая человеческое мясо.

— Проносив ребёнка все десять месяцев, она родила в заброшенном доме — и мать, и дитя были чудовищами, но всё же сумели там выжить. Однажды в год сильной засухи урожай погиб, и все стали говорить, что это она навела беду, что она непременно — порождение нечистых сил. Её муж наконец, снова вспомнил о ней, и вошёл во двор заброшенного дома. Но пришел он не для того, чтобы забрать её домой, а чтобы приказать сжечь заживо. И только тогда он узнал, что глупая женщина родила ему сына. Он в панике обратился в бегство.

— Разве дитя чудовища не чудовище само по себе? Неизвестно, какая любимая наложница нашептала ему на ухо, но в итоге он приказал сжечь и мать, и ребёнка. Тот заброшенный дом в одну из ночей превратился в сплошное море огня. Она, сломав ногу, всё же смогла спасти своего сына. После этого люди из большого дома больше её не видели, и решили, что она умерла. Только маленькое чудовище, что она родила, продолжало влачить жалкое существование.

— Маленькое чудовище было сыном того мужчины, и никто не осмеливался просто так лишить его жизни. Но чем его жизнь отличалась от собачьей? Возможно, даже у собаки жизнь была лучше, чем у него. Ведь он отнимал пищу у собак, а сыновья других жён, насмехаясь, ещё и гонялись за ним, забрасывая камнями. Скажи, разве не было бы лучше, если бы, то маленькое чудовище тогда умерло, избавившись от всех этих мучений?

Неожиданно упала капля слезы. В оцепенении Е Цин слушала и машинально крепко сжимала его руку.

Сяо Цзюэ тихо усмехнулся, и в его голосе не было ни грусти, ни обиды. Он продолжил:

— Никто не знал, что та женщина жива. Она готовила самую безумную месть. Через год она вернулась под видом танцовщицы. Когда муж потерял голову от её чар, она внедрила в него самый ядовитый в мире яд — волчий яд гу. Всякий раз, когда он оказывал милость женщине, яд пробуждался, и он, теряя контроль, в исступлении загрызал до смерти ту, кого только что ласкал. Каждый раз, когда яд гу проявлял себя, и он прикасался к женщине, его тело теряло часть сил и разрушалось, приближая его к смерти. Не стоит недооценивать женскую мстительность. Её муж никогда не ценил их общего ребёнка, поэтому она позаботилась о том, чтобы он остался без наследников. Она заразила волчьим ядом гу всех его детей, включая собственного сына. В жилах маленького чудовища текла кровь её мужа, и это тоже вызывало у неё ненависть.

— Чтобы муж не смог найти противоядие, она в одно мгновение сожгла все места в Южных варварских землях, где росли лекарственные травы, и сама погибла в огне. Волчий яд гу возобновлял своё действие каждые полгода сам по себе, и детей у того мужчины становилось всё меньше. Дожив до того дня, когда в его теле не осталось ни капли сил, он передал трон маленькому монстру…

— Ха, он и вправду думал, что чудовище, рождённое этой женщиной, не умрёт? Смешно!

Дойдя до конца истории, Сяо Цзюэ высоко изогнул уголки губ, словно и впрямь рассказывал о чьей-то чужой жизни.

Е Цин моргнула, и слёзы, скатившись из глаз, вернули ей ясность зрения.

Она соскользнула с кушетки, села рядом с ним на ступеньки и обняла его.

Сяо Цзюэ никак не отреагировал. Е Цин закатала рукав, обнажив белую и пухленькую часть руки. При её тонком телосложении даже слегка пухлые руки нисколько не придавали ей полноты.

Она с видом, будто жертвует собой ради великой цели, поднесла руку к его губам:

— Кусай.

Автору есть что сказать:

А-Цин: Пёс-император такой жалкий, пусть уж куснёт и выпьет немного крови.

Пёс-император: Я не хочу кусать руку. Я хочу…

Сяо Цзюэ слегка повернул голову, с улыбкой, в которой было и сомнение, и насмешка:

— Ты сейчас жалеешь меня?

Е Цин серьёзно посмотрела на него:

— Ваше Величество уже владыка всей Поднебесной. Лишь вы имеете право жалеть людей. Кто же осмелится пожалеть вас?

Сяо Цзюэ громко рассмеялся:

— Императрица верно говорит.

Ночью дождь прекратился, и в тёмно-синем небе показались редкие звёзды. Издалека время от времени доносилось кваканье лягушек, создавая редкое спокойствие.

Е Цин не очень умела говорить утешительные слова, поэтому просто обняла руку Сяо Цзюэ и сидела рядом с ним.

К счастью, пол в комнате был деревянный, и даже после столь долгого сидения не чувствовалось холода. Напротив, её стало клонить в сон. Она опустила голову на плечо Сяо Цзюэ и заснула, во сне всё её тело словно превратилось в мягкую глину и сползло вниз.

Сяо Цзюэ повернул голову и взглянул на её нежный профиль. Обхватив тонкую талию длинной рукой, он притянул её ближе, устроив так, чтобы ей было удобнее.

Острота в его глазах постепенно исчезла, уступив место усталости:

— А-Цин, в этой жизни мы должны жить хорошо.

Во сне длинные ресницы Е Цин слегка дрогнули.

В углу комнаты на подсвечнике догорала тонкая свеча.

Сяо Цзюэ смотрел, как она медленно тает, и в его чёрных, словно нефрит, глазах отражалось крошечное прыгающее оранжево-красное пламя.

Наконец с шипением свеча догорела, огонёк погас. И когда вся комната погрузилась в кромешную тьму, Сяо Цзюэ лишь инстинктивно обнял Е Цин крепче.

Спустя долгое-долгое время его глаза, наконец, привыкли к темноте. Даже сквозь зарешеченное окно он всё же различал, как горизонт вдали постепенно наливался багровым светом. В мягком рассветном свете, проникавшем внутрь, уже можно было различить очертания предметов в комнате.

Он как будто улыбнулся:

— На самом деле, ночь не так уж и страшна, правда? В конце концов, рассвет рано или поздно всё равно наступит.

Дыхание Е Цин было ровным, и она, казалось, крепко спала и не могла ему ответить.

Сяо Цзюэ подхватил её на руки, осторожно уложил на кровать и накрыл одеялом, а после этого покинул комнату.

Снаружи послышались шаги и приглушённый голос Ван Цзина:

— Ваше Величество, наши люди уже подожгли продовольственные запасы.

— Прикажи ещё трём тысячам элитных воинов подняться в горы на подмогу. Пусть несколько лучших командиров генерала Гу возглавят свои отряды и перекроют все дороги вниз с пика Паньюнь...

Они удалились, продолжая говорить, но Е Цин уже не могла их расслышать.

Она тупо смотрела на полог кровати, широко раскрыв большие тёмные глаза.

Изначально она заснула, облокотившись на плечо Сяо Цзюэ. Но поза оказалась не слишком удобной, и сон её был некрепким. Когда Сяо Цзюэ чуть изменил позу, она тут же проснулась.

Чтобы избежать неловкости, она притворилась спящей, но неожиданно услышала всё это.

Фраза Сяо Цзюэ: «А-Цин, в этой жизни мы должны жить хорошо» казалось, всё ещё звучала у неё в ушах.

Хотя она и раньше почти догадалась обо всём, но в тот момент, когда это подтвердилось словами, в её душе всё равно поднялись трудноописуемые, сложные и неясные чувства.

Эта ночь была обречена быть бессонной.

Разве рассказанная Сяо Цзюэ история — не о нём самом?

О том, что у императорского рода Сяо не может быть потомков, прежняя императрица, с детства жившая во дворце, никогда и не слышала.

В конце концов, вопрос императорских наследников касался судьбы династии, и, видимо, ещё со времён покойного императора всех, кто был в курсе, попросту убрали.

Е Цин когда-то слышала от момо Фан, что в юности императрица-мать Е не ладила с покойным императором и однажды в сердцах покинула дворец, отправившись на гору Утай сопровождать вдовствующую императрицу в молитвах. Когда же та скончалась, императрица-мать Е вернулась во дворец.

Если подсчитать по времени, именно в те два года отсутствия императрицы-матери Е во дворце как раз совпадали с периодом, когда мать Сяо Цзюэ, обезумев от жажды мести, отравила ядом гу императора и всех его сыновей.

Позже, когда императрица-мать Е вернулась во дворец, любимые наложницы покойного императора высокого ранга, одна за другой стали умирать от болезней, а приближённые евнухи и служанки тоже один за другим погибали из-за всевозможных несчастных случаев. В результате долгое время во дворце ходили слух о том, что императрица-мать Е проявила жестокость и тайно расправилась с теми наложницами. Что же до наложниц низшего ранга — покойный император перед смертью распорядился, чтобы они последовали за ним в могилу.

У императрицы-матери не было детей, и покойный император передал Сяо Цзюэ ей на воспитание.

Раньше Е Цин думала, что император просто чувствовал вину перед первой, законной супругой и сыном. Сяо Цзюэ, усыновлённый императрицей, считался её собственным сыном и имел высочайший статус, а у императрицы-матери Е на старости лет появилась опора.

Теперь, если вдуматься, становится по-настоящему страшно.

Покойный император уничтожил всех свидетелей! Он даже заставил императрицу-мать Е нести вину за него столько лет. Ведь те дворцовые слуги, что не знали о той истории, как ни посмотри, не могли заподозрить, что сам император поднял руку на своих наложниц. И все видели в императрице-матери Е главную победительницу.

На деле же императрица-мать Е вовсе не знала, что все сыновья императора были отравлены ядом гу. Она лишь сосредоточенно растила Сяо Цзюэ как будущего правителя, а втайне надеялась, что её род снова обретёт величие.

Е Цин могла лишь вздохнуть: старый император был поистине коварным и дальновидным.

В условиях, где приходилось бороться за жизнь, если бы Сяо Цзюэ сохранял наивность, он, пожалуй, уже умер бы бесчисленное количество раз. Разве мог он глупо поведать императрице-матери Е о яде гу? Ведь все дети императора были отравлены, а у него оставалось много братьев — и каждый из них жадно смотрел на трон.

Он не был родным сыном императрицы-матери Е, а та была женщиной властной и амбициозной. Если бы она узнала правду и возглавила род Е, чтобы возвысить одного из его братьев на трон, для него осталась бы лишь одна дорога — дорога к смерти.

Поэтому все эти годы Сяо Цзюэ держал всё в строжайшей тайне от императрицы-матери Е.

Но теперь Сяо Цзюэ открыл ей самую великую тайну императорского рода.

Сначала Е Цин не придала этому большого значения, но чем больше думала, тем сильнее её охватывал ужас.

Разве Сяо Цзюэ не боится, что она проболтается и выдаст эту тайну?

Если бы дело было только в её крови, нужной для приготовления противоядия, у него было тысяча способов добыть её — без таких признаний.

Или же это потому, что в прошлой жизни прежняя императрица ради него пожертвовала собой, и теперь он всецело доверяет своей императрице, вот и говорит об этом так открыто?

Е Цин тут же отвергла эту мысль.

Такой гордый человек, как Сяо Цзюэ, разве стал бы из-за чувства благодарности так просто раскрывать своё столь постыдное прошлое?

— Зачем же он рассказал мне всё это?..

Е Цин ломала голову над этим, но так и не смогла найти разумного ответа. Причитая, она накрылась с головой одеялом.

Она с трудом пролежала в постели лишь один час, и едва рассвело — поднялась сама.

Хотя небо уже прояснилось, после затяжных ливней ранее утро всё же оставалось прохладным.

Во дворе росла сирень, распустившаяся поздно, на её листьях блестели капельки росы. Недавние ливни обрушили её пышные цветы, усыпав землю лепестками, и лишь несколько упрямых бутонов ещё дрожали на ветках. На соседней сосне щебетала пёстрая птичка, и её живое чириканье будто развеяло часть мрачной атмосферы последних дождливых дней.

Небо над пиком Паньюнь всё ещё оставалось алым, словно там взошла утренняя заря.

Цзы Чжу не знала, что люди Сяо Цзюэ ночью напали на войско Ань-вана, и, щёлкнув языком, сказала:

— Странно! С чего это ранним утром красные облака вдруг поднимаются на западе?

— Возможно, грядёт какое-то большое событие, — ответила Е Цин.

Ань-ван лишился продовольствия, и его поражение было лишь вопросом времени. Сяо Цзюэ теперь нужно было лишь перекрыть пути отступления и истощить его боевой дух.

Дойдя до такого положения, разве у Ань-вана осталась хоть какая-то возможность переломить ход событий?

Но чем больше кажется, что победа уже в руках, тем легче допустить ошибку.

Е Цин долго размышляла, опустив взгляд, а затем спросила:

— Известно ли, где сейчас мой брат?

— Молодой господин Е в эти дни помогал чинить временные жилища для народа. А также, Его Величество выделил ему отряд, велев патрулировать Янчжоу, чтобы уберечь людей от диких волков, которые могут спуститься с горы, — ответила Мо Чжу.

Е Цин удивлённо приподняла бровь. Она и не знала, что Сяо Цзюэ решил использовать Е Цзян Наня. Возможно, именно вклад Е Цзянь Наня в руководстве рытья русла и мастерство, проявленное им при спасении Гу Линь Юаня в тот день, привлекли внимание Сяо Цзюэ.

Если же Е Цзян Нань таким образом вступит на чиновничий путь, Е Цин будет тому только рада.

Но в прошлый раз, когда она завела с ним разговор о его чиновничьей карьере, он намеренно сменил тему. Может, у него были иные планы.

— Передай ему сообщение с просьбой прийти ко мне, — сказала она после недолгого раздумья.

Увидев Е Цзянь Наня, Е Цин с удивлением обнаружила, что тот ранен.

На лбу у него была повязка, но всё же можно было увидеть, как на виске проступало пятно сочащейся крови.

Последние дни он, видимо, был слишком занят, что почти не брился: подбородок покрывала лёгкая щетина, глаза налились кровью, но выглядел он всё же бодро.

— Старший брат, что с тобой случилось? — Е Цин, увидев его в таком состоянии, ощутила горечь в сердце.

Взгляд Е Цзян Наня слегка помрачнел, но он беззаботно улыбнулся:

— Всего лишь случайно ушибся, ничего страшного.

— Сейчас действительно неспокойное время, но старшему брату всё же стоит поберечь здоровье, — настойчиво попросила Е Цин.

— Понимаю, — ответил Е Цзян Нань, будто немного смутившись от наставлений Е Цин, и неловко почесал затылок. Ранее с повязкой на лбу и колючей щетиной на подбородке в его облике ощущалась суровость, а теперь он выглядел почти по-детски простодушным.

Е Цин вздохнула в глубине души. Е Цзян Нань не был плохим человеком. Если он к кому-то привязывался, то всей душой. Его будущая жена будет поистине счастливой. Но его репутация в столице была настолько испорчена, что даже если он получит хоть какую-то маленькую чиновничью должность, разве найдётся благородная девушка, которая согласится выйти за него?

Подумав об этом, она снова невольно упрекнула министра Е. Ведь в делах государственной службы он был неглуп, а как доходит до дел внутреннего двора, то словно слепец.

— Наш сводный брат служил при Палате по уголовным делам и помогал первому министру Яну. Теперь, когда тот пал, его сочли сообщником и бросили в тюрьму, — спокойно произнесла Е Цин. — Я слышала, что император разгневался, и отец оказался втянут в его немилость: ему было велено оставаться под домашним арестом.

Е Цзян Нань с безразличным выражением лица, в котором, впрочем, сквозила тень насмешки, произнёс:

— Об этом деле я уже слышал от старика.

Рану на лбу он получил от удара чашкой — министр Е швырнул её в него, когда тот сказал, что Е Цзянь Сун сам напросился.

Е Цин не поняла, что именно он имел в виду. Подумав немного, она сказала:

— Старший брат, ты отличился в борьбе с наводнением и отражению врага. Его Величеству это известно. Почему бы тебе не воспользоваться случаем и не пойти на службу?

Е Цзян Нань не взглянул на неё, некоторое время он молча поглаживал резной подлокотник кресла, и лишь потом сказал:

— А-Цин, я ценю твоё доброе намерение. Но я человек упрямый и глуповатый, привык крепко держаться за свои принципы. Славы и положения мужчина должен добиться собственными усилиями. Если я не преуспел в учёности, то разве не могу найти себе путь в военном деле?

Е Цин сразу поняла, что он имеет в виду:

— Старший брат хочет отправиться на поле боя?

Она сильно нахмурилась:

— Поле боя полно смертельных опасностей, одно неосторожное движение может стоить тебе жизни…

— А-Цин, ведь наш дед завоевал половину своей славы в седле. И каким бы опасным ни было поле боя, всё равно ведь кто-то должен туда идти, не так ли? — На его лице проступила такая серьёзность, какой Е Цин ещё никогда прежде не видела. — Варвары давно тревожат наши границы. И как только император наведёт порядок в столице, он непременно обратит все силы на возвращение пограничных земель.

Некоторые слова Е Цзян Нань не высказал вслух: для чиновника, достигнуть должности, что была у первого министра Яна, — уже вершина власти. Однако Сяо Цзюэ сверг министра Яна без особых усилий.

А вот Ань-ван, имея большое войско в руках, заставлял Сяо Цзюэ действовать куда осторожнее.

С древних времён было так: у кого кулаки крепче — у того и слово весомее.

Если опираться лишь на родственные связи, то насколько высоко он поднимется — всё равно зависит лишь от воли императора.

Но если шаг за шагом он накопит военные заслуги, то получит всё, что заслужил. Тогда во дворце и за его пределами уже не скажут, будто семья Е возвысилась лишь благодаря покровительству императрицы и императрицы-матери.

В конце концов, Е Цин лишь вздохнула:

— Старший брат, с такими устремлениями ты внушаешь мне глубокое утешение.

Перед уходом Е Цзян Нань получил от Е Цин несколько поручений — присматривать повнимательнее за лагерем генерала Гу. Зная с какой одержимостью Гу Линь Юань относился к Су Жу И, Е Цин не могла быть уверена, что он так просто смирится. Если он вдруг сбежит и натворит бед, то это обернётся большой неприятностью.

До самого полудня с пика Паньюнь так и не пришло никаких известий.

Е Цин уже собиралась послать людей разведать, но неожиданно явился божественный лекарь Фан.

Она сразу догадалась, что дело наверняка касается волчьего яда гу в теле Сяо Цзюэ, и, как оказалось, она не ошиблась.

Первое, что сказал божественный лекарь Фан, было:

— Прошу вас, императрица, спасите Его Величество. Яд гу в теле Его Величества был посажен уже много лет назад, и каждый раз, когда он проявлялся, император лишь силой воли его сдерживал. Но у этих паразитов гу есть свой срок жизни, и те, что в теле Его Величества, из-за многократных насильственных пробуждений предателем, преждевременно состарились. Если они погибнут, боюсь, и дни Его Величества будут сочтены!

Зрачки Е Цин дрогнули:

— Паразиты гу в теле Его Величества… разве нельзя позволить им умереть?

Божественный лекарь Фан ответил:

— Не то чтобы совсем нельзя. Нельзя позволить им умереть естественным образом. Первоначальный паразит волчьего гу — это нитеобразный червь, обитавший в телах диких волков южных варварских земель. Перед смертью они выделяют ядовитую жижу, которая убивает хозяина. Поэтому до их гибели необходимо разработать противоядие.

— Значит, нужна моя кровь? — После стольких объяснений лекаря Фана, Е Цин поняла всю серьёзность дела и прямо сказала: — Тогда берите.

Но божественный лекарь Фан заколебался:

— Ваше Высочество лишь однажды съели плод маньло. Прошли годы, и неясно, сколько лекарственной силы осталось в вашей крови. Сколько именно крови потребуется — пока сказать невозможно…

Говоря это, он выглядел смущённым:

— Его Величество уже отказался от этого противоядия и строго приказал мне, старику, не упоминать об этом перед вами. Но я подумал: как бы то ни было, всё же стоит попробовать, а вдруг потребуется не так уж много крови с лекарственной силой маньло?

— Божественный лекарь, скажите прямо, примерно сколько крови нужно взять, — сказала Е Цин.

Будучи человеком крепкого здоровья и вовсе не склонной к мрачным мыслям, она не восприняла это слишком трагично. Если и впрямь понадобится много крови — поест побольше свиной печени и будет сдавать кровь частями.

Не может же этот старик сказать, что собирается высосать из неё всю кровь? Это было бы сущей чепухой.

Автору есть что сказать:

Эх, сегодня на экзамене я во всей полноте прочувствовала такую сценку:

Готовишься к экзамену и читаешь книгу: Ма Дун Мэй.

Закрыл книгу: Какая Дун Мэй?

Читаешь: Ма Дун Мэй…

Закрыл книгу: Ма Дун кто?

Читаешь: Ма Дун Мэй!

Закрыл книгу: Ма какая Мэй?

Читаешь: Ма Дун Мэй, Ма Дун Мэй, Ма Дун Мэй, Ма Дун Мэй.

На экзамене спрашивают: Сунь Хунлэй.

П.п. Ну вот, мы и узнали, что за разновидность яда гу была у императора. Я читала вместе с вами, так что терялась в догадках — паразиты это или просто магический яд. А ещё я напутала с названием этой главы и предыдущей. Кстати, бкрс выдал, что Сунь Хунлэй — киноактер. Интересно на кого учится автор?)

В следующей главе войско императора издевается над войском Ань-вана.

Божественный лекарь Фан, вероятно, и сам не ожидал, что Е Цин окажется такой решительной. Но, учитывая, что она была императрицей, драгоценной особой, он всё же замялся и сказал, что сперва нужно немного — всего лишь один маленький нефритовый флакон.

Этот флакон, который он достал, был даже меньше белого нефритового бокала, из которого Е Цин обычно пила вино. Она бросила взгляд и прикинула, что в него поместится самое большее двадцать пять миллилитров, и поэтому легко согласилась пожертвовать кровь.

Хотя Цзы Чжу знала, что это делается ради спасения императора, всё же, когда она перевязывала рану Е Цин после кровопускания, у неё глаза были полны слёз, и сердце сжималось от боли.

Божественный лекарь Фан с особым чувством воскликнул:

— Ваше Величество относится к императору с глубокой привязанностью и верностью. Я непременно отдам все силы, чтобы вылечить Его Величество!

Е Цин была в полном недоумении.

Она пожертвовала всего двадцать пять миллилитров крови — и это так растрогало их?

После ухода божественного лекаря Фана Цзы Чжу так и норовила поддерживать Е Цин при каждом её шаге.

Е Цин, с досадой коснувшись лба, сказала:

— Со мной всё в порядке, не нужно так переживать.

Цзы Чжу, упрямая и прямолинейная, со всей серьёзностью сказала:

— Госпожа, наше тело мы получаем от родителей, его нельзя повреждать без нужды. К тому же вы потеряли столько крови…

Е Цин была в полном замешательстве.

Как ей объяснить этим людям древности, то умеренное донорство крови даже полезно для здоровья?

*

Наводнение вокруг пика Паньюнь ещё не полностью отступило. Все припасы на горе сгорели дотла, и в войске Ань-вана царила паника.

Они хотели прорваться вниз с горы, но вода преградила путь, а лодок на горе не было. К тому же войска великой Хань стояли по другую сторону реки у всех проходов, в полной боевой готовности, явно ожидая, когда люди Ань-вана поплывут, чтобы потом разом их уничтожить.

Оставаться на горе — смерть. Попытаться прорваться — тоже не выход.

Многие в сердцах уже думали о бегстве, а кое-кто и в самом деле пытался сбежать.

Ань-ван в ярости казнил нескольких беглецов, но это не смогло задушить зародившийся в сердцах солдат страх. Всё равно солдаты небольшими группами продолжали убегать вниз с горы.

К полудню войска великой Хань у подножия горы развели костры и начали готовить еду.

Огромный котёл с наваристым костным бульоном стоял прямо у берега. Сегодня ветер дул в сторону пика Паньюнь, и аромат мясного супа долетал до противоположного берега. Армия Ань-вана на противоположной стороне только сглатывала слюну, глаза их смотрели на котёл жадно, чуть ли не загораясь зелёным светом.

Ван Цзин, получив донесение разведчиков, с радостным лицом вошёл в главный шатёр и доложил Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество действительно всё просчитали! Лишь стоило кухонным отрядам начать готовить еду прямо у берега, как запах перебросило через реку, и сбежавших у Ань-вана сразу стало больше.

Сяо Цзюэ в этот момент вместе с Гу Янь Шанем склонился над временным песчаным макетом, обсуждая план ночного сражения. Услышав слова Ван Цзина, он лишь слегка тронул уголки губ в улыбке и сказал:

— Сейчас это ещё пустяки. Под вечер дух в войске Ань-вана падёт куда сильнее. Всем передовым отрядам велите быть начеку, расслабляться пока рано.

— Слушаюсь! — Ван Цзин принял приказ и вышел.

Гу Янь Шань с восхищением посмотрел на Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество столь мудры и воинственны, что способны разработать такой тщательный план. Я в сравнении с вами ничтожен.

Сяо Цзюэ отметил на песчаном макете одно из речных устьев и сказал:

— Старый генерал Гу меня перехваливает, в военных делах я лишь слегка разбираюсь. На фоне вашего опыта это лишь «махание топором у ворот Лу Баня»*.

*П.п. «Размахивать топором у ворот Лу Баня» — соваться со своим мнением перед знатоками; брать на себя слишком много; хвастать своим искусством перед мастером.

Глаза Гу Янь Шаня, много повидавшие на своем веку, в своей усталой глубине не потеряли прежней остроты.

— Ваше Величество — воспитанник великого генерала Го Да. Если говорить о героях на поле боя, то ведь именно тогда, вместе с генералом Го Да, вы у перевала Яньмэнь с пятьюстами измождёнными солдатами, сумели сдержать двадцать тысяч воинов западных цянов. Такой подвиг со времён основания великой Хань, кроме генерала Го Да, ещё никто не совершал…

К концу речи в словах старого генерала Гу прозвучала явная тоска:

— В тот год, когда вы вернулись ко двору, великий генерал Го Да был лишён покойным императором тигриного знака. Я тогда всё ещё находился в пограничных землях. Генерал Го Да обходил каждого воина и подносил чашу вина. И лишь, осушив ту чашу, я понял: он сам попросил об отставке, возжелав уйти на покой и вернуться в родные края…

— С его уходом великая Хань словно лишилась руки. Место великого главнокомандующего оказалось пустым и не нашлось никого, кто смог бы его занять. Пустовало целых пять лет… Пять лет! И во что же превратилась великая Хань?!

Когда последние слова сорвались с его уст, Гу Янь Шань невольно закрыл лицо руками. Та скорбь, прозвучавшая в его голосе, была понятна лишь таким генералам как они, что полжизни провели в седле, рискуя жизнью.

Сяо Цзюэ сжал кулаки и молчал.

Гу Янь Шань понял, что его слова были неуместны. Овладев собой, он склонился и попросил прощения:

— Ваше Величество, простите меня за необдуманные слова. Я вовсе не имел в виду вас. Я видел, как вы изнуряете себя ради великой Хань. Просто, когда я думаю, о варварах, что нападают каждый год на пограничные заставы, о том, что у власти вероломные предатели, а верные чиновники уходят в отставку… В моём сердце… лишь горькая боль и сожаление!

— Осмелюсь дерзнуть! Прошу Ваше Величество призвать великого генерала Го вернуться на службу!

На этих словах он в волнении опустился на колени.

Сяо Цзюэ поспешно шагнул вперёд, чтобы поднять его:

— Старый генерал Гу, что вы делаете! Прошу, встаньте!

Но Гу Янь Шань не согласился подняться. На его лице смешались стыд и мольба:

— Мне поистине стыдно! Я не смею смотреть Вашему Величеству в глаза, и я не оправдал доверия великого генерала Го Да, данного им перед уходом с заставы. Его трое сыновей пали в боях на границе и покоятся в земле Яньшаня. А я воспитал такого непослушного сына… После возвращения в столицу я сам сдам тигриный знак и попрошу Ваше Величество даровать мне милость — позволить вернуться на родину!

Он тяжело ударился лбом о землю. Его величественная фигура, словно гора Тайшань, вдруг будто ослабла и съёжилась.

Император уже однажды пощадил Гу Линь Юаня, но тот, неисправимый, ворвался в лагерь Ань-вана и был схвачен им.

Гу Янь Шань думал, что стрелой в тот день он уже оборвал отцовско-сыновнюю привязанность и тем самым исполнил до конца свой долг верности императору. Но Сяо Цзюэ велел принести тело Гу Линь Юаня, и оказалось, что тот ещё был жив.

Сердце у человека всё же плоть, а не камень. Он уже однажды поднял руку на собственного сына, и даже если по-прежнему «досадовал, что железо не становиться сталью»*, Гу Янь Шань больше не смог бы повторить этого.

*П.п. С досадой ждать от человека слишком многого; злиться на неспособность оправдать надежды.

Он уже не смел просить милости у Сяо Цзюэ. Единственное, что приходило ему на ум — сдать военное командование и увезти семью обратно на родину.

Сяо Цзюэ тихо вздохнул:

— Генерал Гу, ещё неизвестно, согласится ли генерал Го вернуться на службу. А нынешняя великая Хань — ты сам всё видишь. На кого я могу опереться? Если ты уйдёшь именно сейчас, тогда я и в самом деле останусь один, безо всякой поддержки.

Гу Янь Шань со стыдом опустил голову.

Сяо Цзюэ сказал:

— Теперь, когда первый министр Ян схвачен, участь Ань-вана предрешена. Стоит лишь дождаться объявления результатов весенних императорских экзаменов, и в правительство вольётся свежая кровь. Столько лет великая Хань пребывала в смуте, но теперь всё постепенно возвращается на правильный путь.

Эти слова он говорил ещё и для того, чтобы дать Гу Янь Шаню надежду.

Такой чистый и преданный чиновники, как Гу Янь Шань, подал прошение уйти в отставку и вернуться в родные края. Случай с его семьёй был лишь одной из причин такого решения. Но куда более важной причиной стало то, что он окончательно разочаровался в императорском дворе.

В прежние годы, когда крылья Сяо Цзюэ ещё не окрепли, ему приходилось многое учитывать. Чтобы не привлекать к себе внимания, ему ничего не оставалось, кроме как позволить партии министра Яна расти в силе.

Теперь, когда сеть уже сомкнулась, после возвращения в столицу, настанет время для решительных мер по возрождению честного правления.

Что до слов Гу Янь Шаня о возвращении великого генерала Го Да, Сяо Цзюэ и сам об этом не раз думал.

Но он слишком хорошо знал этого человека. Когда трое его сыновей погибли на границе, он не пролил ни единой слезы. Лишь той ночью, сильно напившись, он с покрасневшими глазами бил себя в грудь и говорил:

— Мои сыновья погибли, защищая великую Хань. Живыми они были героями среди людей, мёртвыми стали героями среди духов! И я, их отец, горжусь ими!

Он защищал границы великой Хань с непоколебимой преданностью большую часть своей жизни, и даже потерял там своих трёх сыновей. Все воины почитали его как бога войны, но это лишь вызвало подозрения у покойного императора.

Это было на второй год после того, как Сяо Цзюэ отправился на границу. За перевалом Яньмэнь снег выпал сильнее, чем в прежние годы, а поставки провианта от двора задержались уже на целых полмесяца.

Всех боевых коней, которых ещё можно было зарезать, пустили под нож и сварили. Воины ели это мясо со слезами на глазах. Позднее, когда закончилась конина, они начали выдёргивать вату из своих зимних одежд, обматывать ею комки снега и целиком глотать.

За высокими стенами заставы стояли дикие, словно волки, свирепые западные цяны. А внутри заставы, воины великой Хань едва держались на ногах, опираясь на длинные копья.

Генерал Го Да, сжимая в руках донесение, присланное из столицы, на крепостной башне поднял голову к небу и расхохотался.

Он передал тигриный знак евнуху, прибывшему с императорским указом. Тот жеманный и надменный гордо отправился обратно во дворец.

Вскоре после этого провиант был доставлен на заставу.

Воины наелись досыта и напились, и в том бою, несмотря на огромное неравенство сил, они заставили западных цянов отступать шаг за шагом.

На пиру в честь победы воины собрались у костров, пили вино большими чашами, рвали мясо огромными кусками — и смеялись, смеялись все до единого.

Погибших на поле боя соратников было не счесть, но у оставшихся не было времени, чтобы печалиться и предаваться воспоминаниям.

Они не думали ни о далёкой родине, ни о седовласых родителях, ни о жёнах и детях — всё, что им оставалось, это изо всех сил пытаться выжить.

Сяо Цзюэ знал, что происходило в столице. Когда он нашёл генерала Го Да на крепостной башне, этот великан в девять чи ростом*, стоял посреди вьюги. Снег на его плечах и одежде уже собрался в такой толстый слой, что он почти превратился в статую.

*П.п. 9 чи ≈ 2,1 метра.

Его взгляд был устремлён на бесконечные чёрные горные хребты, тянувшиеся волнами внутри Великой стены.

Он сказал:

— Эта великая и прекрасная страна, как же она красива.

В густых сумерках даже самый искусный разведчик не мог бы отличить одну гору от другой. Но великий генерал Го Да называл их все без запинки:

— Смотри, это гора Гала. Вон там хребет Чанци, а дальше, за сигнальной башней, будет ущелье Байцю…

Он охранял границу на этой заставе целых тринадцать лет и досконально знал эти места — от горных вершин до крошечной травы у подножия.

И к концу речи тот, кого воины почитали словно божество, заплакал. Он не проронил ни единой слезы, когда потерял сыновей. Но в ту тёмную снежную ночь рыдал, не в силах остановиться.

Он кривил губы, словно пытаясь улыбнуться:

— Эту страну я больше не буду охранять!

Эти слова легли на сердце Сяо Цзюэ, словно тяжёлая гора. Столько лет прошло, а он всё никак не мог забыть ни интонацию, ни выражение лица, с которыми они были сказаны.

Он спросил его тогда:

— Генерал, если однажды я стану императором, вернётесь ли вы сюда, на границу?

Генерал Го Да лишь хлопнул его по плечу своей ладонью, широкой, как веер из тростника, и, указывая на скрытые в ночной тьме горы хребта Яньшань, сказал:

— Эти горы воздвигнуты на костях верных воинов великой Хань.

— Неважно, наступит ли этот день или нет. Ваше Высочество главное помните, что под снегами Яньшаня покоятся кости верных воинов. И если вы никогда не предадите великую Хань даже в малом, этого будет достаточно.

……

Гу Янь Шань уже давно покинул главный шатёр. Вспоминая тот давний эпизод, Сяо Цзюэ тяжело вздохнул.

Он сжал в руке тигриный знак из чёрного железа. Это был тот самый, о котором он ранее спрашивал у Су Тайши, тот самый, который в своё время отобрали у генерала Го.

В те годы тело покойного императора уже полностью разрушилось. Чэн-ван, благодаря многолетним тренировкам в боевых искусствах, был крепче других ванов, и волчий яд гу наносил ему вред значительно меньший, чем остальным. Он вступил в сговор с евнухами, близко служившими при покойном императоре, украл тигриный знак и готовил дворцовый переворот, чтобы провозгласить себя императором и затем, опираясь на всю мощь страны, отыскать противоядие от волчьего яда гу.

Позднее войска Чэн-вана потерпели поражение, а тигриный знак и вовсе бесследно исчез.

Теперь же тигриный знак оказался в руках Сяо Цзюэ. И второй целью его поездки в Цзяннань было — лично отправиться в родные земли генерала Го Да и просить его вернуться на службу.

Он прекрасно понимал, что, скорее всего, получит отказ, но всё же должен был попробовать.

П.п. Перевал Яньмэнь — это реальное место. Узкий горный проход, который был «северными воротами» Поднебесной. Кто контролировал перевал Яньмэнь, тот мог держать под контролем путь из степей в Центральную равнину. Это место — символ военных подвигов. В хрониках часто описывают, как генералы сдерживали там нашествия кочевников. Перевал был включен в систему Великой стены как важный военный узел.

Западные цяны — это общее название для ряда кочевых и полукочевых племён, населявших северо-западные окраины Китая.

С наступлением сумерек на берегу реки у пика Паньюнь, где стояла армия великой Хань, снова поднялся дым от костров.

На этот раз повара готовили уже не мясной суп, а прямо на огне жарили целого барана. Солдаты сидели вокруг костров, пили вино, ели мясо, и чувствовали себя невероятно счастливыми.

Аромат жареного мяса, унесённый вечерним ветром, достиг противоположного берега. В войске Ань-вана, где за целые сутки не удалось выпить даже глотка горячей воды, с разных сторон раздалось гулкое звучание сглатываемой слюны.

Солдаты, сбежавшие днём, тоже сидели в кругу и делили между собой зажаренного барана, а ещё, обернувшись к войску Ань-вана на противоположном берегу, кричали:

— Император предлагает сдаться. Любой, кто сдастся сейчас, не будет привлечён к ответственности!

Как только слова прозвучали, войско Ань-вана, и без того едва державшееся духом, больше не могло сопротивляться. Солдаты начали переходить реку вброд, густой вереницей, словно полчище чёрных муравьёв.

Узнав об этом, Ань-ван в ярости швырнул на землю жареного кролика, присланного с кухни, и даже наступил на него, громогласно выругавшись:

— Ничтожества! Всего лишь один день без еды и уже не в силах терпеть!

Личная стража, глядя на растоптанного Ань-ваном жареного кролика, лишь сглотнула слюну. Их провиант был полностью сожжён, и лишь после целого дня беготни по горам личная стража Ань-вана сумела добыть несколько диких зверушек.

Никто из них не смел есть добытое мясо — всё было предназначено для Ань-вана.

Увидев, что личный страж не сводит глаз с жареного кролика, Ань-ван разъярился ещё сильнее и с силой отвесил ему пощёчину:

— Это всё, на что ты способен!

Личный страж униженно склонил голову и не посмел возразить.

— В нынешних обстоятельствах что толку наказывать его? — Из-за широкой ширмы донёсся чистый женский голос, прозвучавший, словно небесная музыка.

Личный страж в трепетном страхе поднял голову и увидел, как из-за ширмы медленно вышла женщина в белых одеждах. Лицо её было столь прекрасно, что казалось неземным. На миг ему почудилось, будто перед ним бессмертная небожительница.

Позади Су Жу И служанка несла поднос с ещё одним жареным кроликом, только у того не хватало обеих задних лап.

Она слегка повернула голову и тихо велела:

— Раздели это мясо между воинами.

Служанка поклонилась, подошла к тому самому личному стражу и протянула ему поднос.

Тот, разрываемый страхом и радостью, не посмел протянуть руку, чтобы принять поднос, а лишь взглянул на Ань-вана.

Ань-ван недовольно нахмурился:

— Зачем отдаёшь им?

Су Жу И ответила:

— Воины ради вас идут на смерть. Конечно же, в сердце у вана есть желание разделить с ними и трудности, и радости. Просто вы рассердились на грубые уловки императора, и потому так сильно вспылили.

Су Жу И всё это время находилась за ширмой, и прекрасно слышала донесение разведчика о том, что армия великой Хань заманивает солдат жареным мясом, склоняя их к сдаче.

На её лице смешались и сострадание, и мягкость:

— Император великой Хань коварен и хитёр. Лучше всего у него получается сначала обещать, а потом забирать свои слова обратно. Так же он поступил и с моим отцом, и с теми министрами, что поддерживали Чэн-вана. Они тоже подвергались угрозам и соблазнам. Хотя мой отец был непреклонен, но, увы, нашлись люди, поверившие лживым речам пса-императора. Они выдали сведения, которые хотел пёс-император, но он тут же предал их и приказал казнить моего отца и всех остальных. А те воины, что сдались сегодня и ушли в лагерь великой Хань, вероятно, ещё не знают, что уже попали в пасть тигра…

Когда она дошла до этих слов, в глазах Су Жу И уже стояли слёзы, и глядя на неё, сердце у любого было готово разорваться.

Она вытерла уголки глаз и сказала:

— Если у вана есть хоть немного еды, то и вы не останетесь без куска. Возьми это мясо кролика и раздели его между воинами.

Если бы Ань-ван и сейчас не понял, что Су Жу И говорит всё это ради того, чтобы помочь ему укрепить боевой дух воинов, то он и впрямь был бы глупцом.

Когда страж снова посмотрел на него, Ань-ван слегка кивнул.

Страж тут же, преисполненный благодарности, взял поднос с кроликом и вышел.

Только после этого Ань-ван уставился на Су Жу И хищным, проникающим взглядом:

— Я думал, что после смерти Гу Линь Юаня ты больше никогда не захочешь иметь со мной дела.

При упоминании смерти Гу Линь Юаня на лице Су Жу И вновь проступила сдержанная скорбь:

— Ты же обещал, что не убьёшь его!

Ань-ван громко расхохотался:

— Так я и не убил. Это его собственный отец прикончил. Ты ведь сама опоила его лекарством, чтобы взять в заложники и вынудить старого пса Гу Янь Шаня отвести войска, разве не так?

Лицо Су Жу И побледнело, и она не стала отвечать.

Но Ань-ван и не думал останавливаться на этом. Он приподнял её изящный подбородок:

— Из-за чего ты печалишься? Неужели у тебя к нему ещё остались чувства?

Неизвестно, о чём он подумал, но Ань-ван усмехнулся:

— Гу Линь Юань и вправду был одержим тобой — не раз рисковал жизнью, чтобы найти тебя. Но это не скрывает того факта, что он трус! Он не думает ни о славе, ни о роде, и такой мужчина даже не способен обеспечить своей любимой женщине жизнь в богатстве и роскоши. Что же в нём есть такого, чтобы доверить ему свою жизнь?

Он ласково провёл ладонью по нежному лицу Су Жу И:

— Ты умная женщина, и знаешь, какой выбор будет для тебя наилучшим. Я понимаю, что в твоём сердце ещё осталось чувство вины перед ним, но это лишнее. Ведь если хранить это чувство вины, то оно лишь будет причинять тебе боль. Разве я не прав? Или, может быть, ты намеренно держишь эту вину в сердце, чтобы доказать самой себе, что ещё не лишилась совести? И, обманывая саму себя, оправдываешься тем, что у тебя не было иного выхода? Жу И, твоей безжалостности недостаточно, чтобы вершить великие дела.

Су Жу И отстранила его руку и холодно сказала:

— Всё, что есть, между нами, — лишь сделка. Ты обещал отомстить за моего отца!

Ань-ван лишь усмехнулся:

— Правда? А кто говорил мне, что выйдет замуж только в качестве главной супруги?

Су Жу И слегка поджала губы:

— Наш род Су — старинная знатная семья со строгими правилами. Дочерям рода Су не позволено становиться наложницами!

На мужественном лице Ань-вана проступила тень дьявольского очарования:

— А я думал, тебя привлекает трон императрицы — символ самой почитаемой женщины под небесами. Ведь ненависть твоя к императрице ничуть не меньше, чем к самому императору.

Лицо Су Жу И переменилось, и она с холодной усмешкой сказала:

— Кому нужен этот трон! Я столько страданий перенесла во дворце по милости тётки и племянницы из семьи Е! Мин Цуй, моя служанка, что с детства была при мне, была ими доведена до смерти. Как мне их не ненавидеть?

Она уставилась на Ань-вана:

— Что, думаешь, я пошла за тобой ради того, чтобы стать императрицей? Смешно! Раз уж у тебя с твоей ванфэй такая крепкая супружеская привязанность, возвращайся в Инчжоу, она тебя ждёт!

*П.п. Ванфэй — это официальный титул законной супруги вана.

Сказав это, она уже собиралась выйти из шатра, но Ань-ван обхватил её за талию, поднял на руки и понёс к ложу.

Он смотрел на её светлую нежную шею, и его дыхание становилось всё более тяжёлым:

— Моя милая Жу И, я же знаю, ты ко мне неравнодушна. Сжалься надо мной… отдайся мне.

Су Жу И с ужасом распахнула глаза:

— Ваше Высочество! Сражение вот-вот начнётся, что за нелепицу вы несёте?

Ань-ван усмехнулся:

— Ты так долго меня дразнила, что должна мне хоть что-то дать, верно?

На лице Су Жу И мелькнула паника, но она заставила себя говорить спокойно:

— Разве мы не условились, что после того, как ты взойдёшь на трон, мы сыграем пышную свадьбу? А сейчас, когда у меня ни имени, ни статуса, за кого ты меня принимаешь?

Ань-ван лишь ответил:

— Недаром ты дочь великого Су Тайши, у тебя и правда острый язык.

Он усмехнулся:

— Жу И, ты во всём хороша, только не стоило так открыто выставлять напоказ свои амбиции. Все красавицы восхищаются героями, а в твоём представлении лишь владыка Поднебесной достоин тебя, верно? Когда-то твои чувства к Гу Линь Юаню тоже были искренними, ведь тогда он был несравненным героем. Признай, тебе нравился не он сам как человек, а тот его образ, что называли героем.

Су Жу И спрятала мимолётную бледность лица и, очаровательно улыбнувшись, сказала:

— Ваше Высочество, вы говорите такие слова, потому что считаете своё поражение уже предрешённым?

Лицо Ань-вана мгновенно потемнело, и он с размаху ударил Су Жу И по щеке:

— Больше всего ненавижу женщин, которые мнят себя умными!

Су Жу И всё так же улыбалась:

— Похоже, я попала в самую точку.

Ань-ван некоторое время пристально смотрел на неё, и вдруг выражение его лица стало странным:

— Ты хочешь меня спровоцировать? Значит, ты просто не хочешь, чтобы я к тебе прикасался?

Он поднялся, снял со стойки поясной меч и направил острие прямо на Су Жу И, а в лице его сквозила насмешка:

— Лишившись этого лица, что ты будешь из себя представлять?

Когда клинок опустился, из шатра раздался пронзительный крик.

*

По мере того как беглецов становилось всё больше, советники Ань-вана придумали план: переодеть войско в беглецов, переправить через реку и уничтожить армию великой Хань, застигнув её врасплох.

Беглецам, переправлявшимся через реку, не разрешалось носить оружие.

Но при столь многолюдной переправе, да ещё с оружием, спрятанным за спиной, было бы чудом, если бы армия великой Хань этого не заметила.

Стрелы, словно ливень, обрушились на переправлявшееся войско, и вскоре пало множество людей.

Войско Ань-вана фактически завалило трупами участок переправы, и лишь потеряв целый авангард, наконец прорвалось на другой берег.

Но они были у подножья склона, тогда как армия великой Хань уже отступила на возвышенность. Ряд громадных валунов покатился вниз, сокрушив бесчисленное множество вражеских солдат.

С таким опытным полководцем, как Гу Янь Шань, закалённым в сражениях и державшим оборону, войско Ань-вана быстро лишилось духа: голод и усталость довершили дело, и поражение стало явным.

Отправить всё войско вниз с пика Паньюнь было лишь отвлекающим манёвром Ань-вана.

Без продовольствия, да ещё и на невыгодной местности, он, как человек, не раз водивший войска в бой, прекрасно понимал, что его шансы на победу ничтожны. Поэтому он бросил основные силы вниз, чтобы сдержать Гу Янь Шаня, а сам с горсткой приближённых скрылся по другой тропе.

До самой переправы они добрались без происшествий, и личная стража, следовавшая за Ань-ваном, почувствовала, что они избежали катастрофы. Однако Ань-ван тонко уловил неладное: весь путь оказался уж слишком лёгким. Словно кто-то нарочно вёл его дальше.

Несмотря на сомнения, в этот момент иного выбора не существовало.

Никто из их отряда не решился зажечь факел, и они продвигались вперёд в полумраке ночи.

Когда они проходили через густой лес, кони ни с того ни с сего начали спотыкаться, и всадники один за другим, с криками боли, попадали на землю.

Ань-ван понял, что, то, о чём он так беспокоился, наконец-то произошло. Он стиснул зубы и со всей силы хлестнул плетью, пытаясь прорваться сквозь окружение.

Но тут его боевой конь внезапно издал жалобное ржание, его передние ноги подломились, и Ань-ван, по инерции, был сброшен вперёд.

Шея тут же ощутила холод стали — несколько длинных мечей упёрлось ему в горло.

Вспыхнули факелы. Прищурившись, Ань-ван разглядел впереди императора в чёрно-золотых доспехах, на ахалтекинском скакуне, с холодным суровым лицом.

— Ночь холодна, роса обильна. Куда же держит путь мой императорский дядя? — Сяо Цзюэ слегка приоткрыл тонкие губы. В его холодности сквозила изящность.

Ань-ван усмехнулся:

— Мальчишка-император… выходит, я тебя недооценил.

— Дерзкий мятежник! Смерть у порога, а ты всё ещё упрямишься! — крикнул Ван Цзин. Он взглянул на Сяо Цзюэ и отдал приказ своим людям:

— Связать его!

Ань-ван же сказал:

— Племянник-император, мы столько лет не виделись… Дядя приготовил для тебя особый подарок.

Он сунул руку за отвороты одежды на груди, нащупывая что-то внутри.

Глаза Сяо Цзюэ сузились, он вдруг понял, что что-то не так, и громко крикнул:

— Остановите его!

Однако было слишком поздно. Ань-ван швырнул на землю громовую бомбу. С оглушительным «бум!» раздался взрыв, клубы дыма окутали всё вокруг, и во все стороны посыпались искры.

Несколько солдат, стоявших рядом с Ань-ваном, закашлялись так, что не могли открыть глаза. Они ощутили холод у горла, и сознание тут же покинуло их.

Когда дым рассеялся, на месте осталось лишь несколько солдат и труп одного всадника.

Лицо Сяо Цзюэ потемнело. Он уже собирался отдать приказ своим людям преследовать, но вдруг раздался резкий, пронзительный свист, и со всех сторон послышались волчьи завывания.

В кромешной тьме леса засверкало множество жутких бледно-зелёных глаз.

Один из солдат посветил факелом, и дикий волк, оскалив зловонные клыки, завыл и отступил на несколько шагов, не решаясь подойти к огню. Но в тот же миг позади него, из лесной тьмы, вырвался ещё один волк.

Солдаты и стая волков схлестнулись в яростной схватке.

Сяо Цзюэ сидел на своём боевом коне, и лицо его так стремительно бледнело, что это было видно каждому.

Знакомая боль вернулась — будто бесчисленные муравьи грызли его плоть изнутри, а под кожей вспыхнуло пламя, жгучее и невыносимое.

Издалека донёсся безумный хохот Ань-вана:

— Мальчишка-император, ты доволен моим подарком?

Увидев состояние Сяо Цзюэ, Ван Цзин сразу понял: болезнь снова дала о себе знать. Его лицо помрачнело, и он в панике машинально сунул руку за пазуху, нащупывая противоядие.

Но болезнь Сяо Цзюэ обычно давала о себе знать лишь раз в полгода, а лекарство, которое прежде дал божественный лекарь Фан, давно закончилось. Новое противоядие ещё не было готово, и под рукой у него оказался другой флакон.

Это лекарство днём прислал божественный лекарь Фан, сказав, что если с Его Величеством случится что-то непредвиденное, можно сперва дать ему это средство.

Он не стал задумываться о том, что находится в этом флаконе, и сразу протянул его Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, лекарство!

Сяо Цзюэ, решив, что это новое противоядие, изготовленное божественным лекарем Фаном, выдернул пробку и поднёс флакон к губам.

Когда флакон оказался ближе, он уловил слабый запах ржавчины. Жидкость коснулась языка и сладковато-рыбный привкус ударил по его вкусовым рецепторам.

С первым глотком крови, бушевавшее в теле волнение словно укротили. Точнее сказать, те крошечные твари, что терзали его изнутри, будто наткнулись на что-то и в панике бросились врассыпную.

Он даже не обратил внимания, подавлена ли болезнь, лишь смотрел на нефритовый флакон, и внезапно взгляд его стал пугающе глубоким.

— Ваше Величество, полегчало ли вам? — При свете факела Ван Цзин ясно видел, что багровый оттенок кожи императора заметно поблёк, а вздувшиеся вены на висках постепенно улеглись.

Сяо Цзюэ вновь закупорил нефритовый флакон, спрятал его за пазуху и холодным голосом спросил:

— Это дал божественный лекарь Фан?

Хотя болезнь явно была подавлена, лицо императора всё равно оставалось мрачным, и Ван Цзин ломал голову, не в силах понять причину. Он лишь кивнул в ответ на вопрос.

Сяо Цзюэ не стал более развивать тему. Его взгляд скользнул по солдатам, всё ещё сражавшимися с волчьей стаей, и он громко скомандовал:

— Волки боятся огня, облейте кусты с обеих сторон огненным маслом и подожгите!

В военном походе такие припасы, как огненное масло, всегда имелись.

Поскольку недавно прошёл ливень, лесной кустарник был влажным, и поджечь его можно было лишь с помощью масла.

Солдаты быстро принесли масло и вылили его на кусты. Когда в них полетели факелы, раздалось резкое шипение, и огонь с жадностью вспыхнул. Не прошло и мгновения, как пламя побежало вверх по стволам и взялось за кроны деревьев.

Волки, ещё недавно яростно нападавшие, завыли в ужасе, увидев кольцо огня, и, не думая больше о схватке, в панике бросились наутёк.

Солдаты подняли луки и, пользуясь моментом, пустили стрелы в убегающую стаю. Несколько волков рухнули замертво — малая, но всё же расплата за тех, кого стая загрызла раньше.

Сяо Цзюэ велел Ван Цзину оставить несколько человек, чтобы прибраться здесь, а сам повёл остальных в погоню за Ань-ваном.

В тёмной и тихой ночи неумолимый стук копыт звучал, словно смертный приговор, приближаясь всё ближе и ближе.

Там, где они проносились, взмывала чёрная стая ворон, и хриплые, зловещие крики птиц заставляли сердца сжиматься от страха.

После нескольких дней непрерывных дождей земля насквозь пропиталась водой, и Сяо Цзюэ с людьми без труда шёл по следам копыт, находя путь Ань-вана.

Когда отряд добрался до развилки, Сяо Цзюэ резко натянул поводья. Его чистокровный ахалтекинец встал на дыбы и, громко заржав, остановился.

Ван Цзин остановился следом, взглянул на широкую дорогу справа, где были отчётливы видны следы копыт, и сказал:

— Ваше Величество, судя по следам, он бежал в ту сторону.

Сяо Цзюэ взглянул на следы копыт и покачал головой:

— Эти следы не глубокие.

Его взгляд остановился на узкой тропинке слева:

— Ань-ван, должно быть, бежал этой дорогой.

Ван Цзин пригляделся и действительно заметил, что на широкой дороге справа следы копыт были не глубокие.

Когда на боевом коне сидит всадник, отпечатки копыт будут глубокими. А стоит человеку спешиться и следы становятся менее глубокими.

Похоже, Ань-ван намеренно пустил боевого коня по большой дороге, чтобы сбить их с толку.

Ван Цзин спешился и подошёл к узкой тропинке, чтобы осмотреться. У корней кустов, в вязкой после дождя грязи, следы шагов были ловко замаскированы, но не настолько, чтобы их невозможно было обнаружить.

Вернувшись к Сяо Цзюэ, он не смог скрыть волнения:

— Вон там, под кустами, есть следы. Всё оказалось именно так, как вы и предполагали, Ваше Величество — Ань-ван бежал именно этим путём!

Сяо Цзюэ сделал знак рукой, и всадники за его спиной первыми ринулись на узкую тропу.

Ань-ван всё это время не смел останавливаться. Отпустив коня на развилке, он изо всех сил бросился по узкой тропинке.

Хотя он изучал карты, они показывали лишь общие очертания местности и сильно отличались от реальной картины. К тому же все эти дни, запертый паводком на пике Паньюнь, он не имел возможности разведать окрестности и совершенно не знал рельеф в окрестностях Лулина.

Пробежав весь путь до конца на одном дыхании, он только тогда понял, что угодил в чёртов тупик!

Узкая тропинка заканчивалась у входа в ущелье Гуаньмэнь, над которым вздымался одинокий утёс, а внизу бушевала бездонная пучина реки.

Ань-ван, надеясь на удачу, побежал назад. Он рассчитывал, что Сяо Цзюэ уже во власти яда, а преследующие его солдаты непременно пойдут по следам копыт, и тогда у него ещё будет крошечный шанс на спасение.

Но не успел он далеко уйти, как услышал громовой стук приближающихся конских копыт. Ань-ван понял, что всё кончено, и сердце его похолодело.

Он затаился в кустах у тропинки.

Передовой отряд всадников, увидев, что тропа упирается в тупик, насторожился и начал тщательно прочёсывать окрестные кусты.

Увидев, что один из всадников направился к кустам, где он прятался, Ань-ван решил ударить первым. С громким криком он бросился вперёд и одним взмахом клинка перерезал горло солдату.

Стоило ему показаться, как солдаты тут же настороженно выстроились, образовав полукруг, и шаг за шагом начали сужать пространство вокруг него.

Ань-ван крепко сжал меч и, взревев, словно разъярённый леопард, кинулся в бой. Солдаты хоть и имели численное превосходство, никак не могли его одолеть.

Сзади вновь донёсся топот копыт.

На востоке поднялось солнце, и алое сияние рассвета заиграло на чёрно-золотых доспехах человека, ехавшего во главе отряда, — он выглядел словно божество, сошедшее в мир смертных.

Отблески доспехов Сяо Цзюэ были столь ослепительны, что Ань-вану пришлось прищуриться.

Его собственное боевое одеяние было изрезано в недавней схватке, лицо перепачкано кровью, а взгляд, устремлённый на Сяо Цзюэ, был наполнен звериной яростью. В этот миг он походил скорее на дикого зверя, чем на человека.

— Ты в порядке? — на лице Ань-вана отразилось недоверие.

— Похоже, дядя, надежды ваши не оправдались, — равнодушно произнёс Сяо Цзюэ.

За его спиной лучники уже подняли луки и ждали лишь приказа, чтобы в одно мгновение превратить Ань-вана в ежа.

Ань-вану было всё равно, избавился ли Сяо Цзюэ от яда или нет. Он понимал, что сегодня ему не суждено уйти живым. Внезапно он громко рассмеялся и направил окровавленный меч прямо на Сяо Цзюэ:

— С какой стати ты достоин занимать императорский трон?

— Несколько лет, проведённых на пограничной заставе, считаются опытом? — насмешливо бросил Ань-ван. — Великая Хань была завоёвана императором-основателем с мечом в руке. Передать её в руки такого немощного слабака, как ты, который не может владеть даже мечом, — значит погубить наследие, создававшееся веками!

— И разве ты не знаешь, что твоя коварная мамаша сотворила с императорской кровью? Император, не способный продолжить род, — не выставляй же себя посмешищем перед людьми!

Взгляд Ван Цзина, устремлённый на Ань-вана, был наполовину гневным, наполовину сострадающим. Гнев — из-за того, что Ань-ван посмел раскрыть старую тайну. Сострадание — потому что тот не ведал, какой страшный конец его ждёт за эти слова.

Но Ань-ван, казалось, всё ещё не осознавал этого. Он вызывающе ухмыльнулся Сяо Цзюэ:

— Мой дорогой племянник, осмелишься ли ты скрестить клинки со своим дядей? Покажи, каким трюкам ты научился за те два года на пограничной заставе!

Сяо Цзюэ ответил ему презрительным смешком. Его облик был слишком ярок, доспехи — слишком величественны, и эта усмешка породила зловещую, почти демоническую красоту.

— С какой стати мне тратить время на мертвеца? — он слегка наклонил голову, и даже этот простой жест был проникнут врождённым благородством и величием императорской крови.

— Пустить стрелы. — Эти два слова, холодные и чистые, прозвучали, подобно чистому звону, рождающемуся при соприкосновении нефрита и яшмы.

Бесчисленные стрелы устремились к Ань-вану.

Поначалу он ещё успевал уклоняться и кое-как отбивать их мечом. Однако после того, как стрела поразила его в руку, движения его замедлились, и вскоре ещё несколько стрел пронзили его тело.

Он отступил к самому краю пропасти.

— Мальчишка-император, ты... поистине беспощаден!

Он взглянул на потоки воды, низвергающиеся сверху в ущелье Гуаньмэнь. Они напоминали белоснежное шёлковое полотно, ниспадающее с самого неба. У подножия утёса водяная пыль скрывала всё из виду, и лишь оглушительный рёв водопада едва достигал ушей. Не составляло труда представить, что эта скала достигала поистине заоблачной высоты.

Ань-ван отбросил свой меч и, воздев лицо к небу, громко рассмеялся:

— Моя жизнь, Сяо Хуэя, принадлежит лишь мне одному!

С этими словами он бросился вниз с утёса.

Ван Цзин с подчинёнными подошёл к краю обрыва, чтобы осмотреть место, и обнаружил, что скала внизу поросла густым мхом и была чрезвычайно скользкой, спрятаться там было негде.

Затем он вернулся с докладом:

— Подтверждаю, что Ань-ван сорвался с утёса. До этого он уже был ранен несколькими стрелами, а высота этого обрыва, по меньшей мере, составляет несколько сотен чжан. Полагаю, он, несомненно, мёртв.

П.п. Чжан — это приблизительно 3.3 метра.

Ань-ван был мёртв, но на лице Сяо Цзюэ не появилось и тени радости. Он по-прежнему сохранял то же неприступное и холодное выражение лица:

— Пошли людей вниз на поиски. Вы должны вернуть его — живым или мёртвым.

Ван Цзин склонив голову, принял приказ.

Е Цин не видела Сяо Цзюэ уже целые сутки и с поля боя не было никаких вестей.

Она отправила Вэнь Чжу разузнать, но люди, находившиеся рядом с императором, держали язык за зубами так крепко, что ей не удалось выведать ни слова.

Е Цин, чувствуя тревогу, бесцельно бродила по территории резиденции Хань. Проходя мимо двора, где жил министр Е, она заметила, что он стоял у ворот и нетерпеливо поглядывал наружу. Он, похоже, хотел выйти, но мешали стражники у входа. Несмотря на то, что министр был явным трусом, ему всё же удавалось сохранять на лице надменное выражение утончённого учёного. Со стороны это выглядело до смешного забавно.

Увидев Е Цин, у министра Е явно загорелись глаза, и он громко крикнул:

— Ваше Величество!

В конце концов, он был её отцом. Раз министр Е уже так громко её позвал, то пройти мимо и не откликнуться, конечно, не было большой ошибкой, но выглядело холодно и бессердечно.

Она, подхватив шелк с узором из нарциссов, неспешно подошла ко входу в небольшой дворик министра Е. Двое стражников у ворот поспешно склонились:

— Приветствуем Ваше Величество.

— Не нужно церемоний, — протянула Е Цин, нарочно растягивая, и в этом звуке было всё величие императорского рода.

Она слегка повернула голову и посмотрела на министра Е:

— С какой целью господин министр позвал меня?

С той поры как они рассорились из-за дела Е Цзянь Суна, отец и дочь больше не встречались. Теперь же явная холодность Е Цин заставила министра Е чувствовать себя неловко.

Он сказал:

— Ваше Величество, позвольте пройти во двор и выпить чашечку чая.

Е Цин слегка приподняла веки:

— Если это снова из-за дела моего сводного брата, то я уже сказала, что всё решит Его Величество. Что касается государственных дел, то находясь в гареме, я не имею права вмешиваться.

За время заточения министр Е успел многое обдумать. Особенно, когда с запозданием осознал, что из-за проступка Е Цзянь Суна под угрозой оказалась и его собственная должность. В сердце его поднялась горечь и обида на сына.

Услышав тон Е Цин, он поспешно заговорил:

— Этот непутёвый сын сам навлёк беду. Как можно позволить, чтобы императрица за него заступалась!

Е Цин изумлённо приподняла бровь. Уж больно быстро министр Е поменял своё отношение.

Министр Е продолжил:

— То, что я хотел бы обсудить с Её Величеством, касается водных сооружений в Цзяннане.

Раз речь касалась столь серьёзного дела, Е Цин не видела препятствий пройти во двор на чашку чая.

Сяо Цзюэ приказал держать министра Е под домашним арестом, запретив ему покидать двор, но не запрещал кому-либо входить внутрь. Тем более, что вошла сама императрица, так что стражники у ворот не осмелились её остановить.

За хозяйством министра Е присматривал молодой слуга. Увидев, что Е Цин и министр уселись во дворе, он услужливо подал им чай.

Е Цин не притронулась к чаю и прямо сказала:

— Отец, если у вас есть что сказать, говорите прямо.

Министр Е потёр руки и неуверенно рассказал всю горькую историю своих трудов по управлению водными делами:

— Я, в таком возрасте, был вынужден разъезжать по делам, наткнулся на убийц Ань-вана и чуть было не лишился жизни. Разве всё это было не ради того, чтобы обеспечить семье Е достойное будущее?.. А теперь, после шума, поднятого недостойным сыном, и, судя по поведению Его Величества, похоже, мои заслуги не только не будут учтены, но и сама моя должность окажется под угрозой.

Выражение его лица стало печальным:

— Цин-эр, семья Е — это ведь и твоё лицо, и лицо императрицы-матери. Даже если недостойный сын тысячу раз виноват, нельзя же, чтобы вместе с ним подверглась наказанию вся семья Е!

Е Цин лишь подумала: «Наконец-то этот старый дурак понял, насколько всё серьёзно».

Она произнесла:

— Отец и сам знает, что министр Ян и его партия виновны в мятеже, а за измену полагается казнь до девятого колена! Я, как дочь рода Е, не могу вмешиваться и поднимать голос в таком деле. Всё будет решаться после возвращения ко двору, когда император посовещается с министрами.

Лицо министра Е заметно побледнело, и он снова принялся жаловаться о том, как много трудился и какие у него большие заслуги. Похоже, он рассчитывал, что его заслуги уравновесят проступки или, точнее говоря, в его представлении ошибки не могли перевесить заслуги.

Е Цзянь Сун получит лишь лёгкое наказание, а его собственные заслуги будут засчитаны.

Е Цин сдержала порыв закатить глаза и сказала:

— Его Величество всегда был строг и справедлив в наградах и карах. Но если уж говорить о заслугах, то поистине огромен вклад старого генерала Гу, который за тысячу ли поспешил поддержать трон и спасти императора.

Е Цин хотела использовать Гу Янь Шаня, чтобы надавить на министра Е и заставить его осознать, чего на самом деле он стоит.

Неожиданно министр Е проявил удивительное любопытство и, осторожно расспрашивая, сказал:

— Я слышал, в тот день, когда сошлись два войска, в лагере Ань-вана был пленный и что он сын генерала Гу. Разве сын генерала Гу не погиб на войне? Неужто тот пленный — внебрачный сын генерала Гу?

Е Цин на миг лишилась дара речи. Ей не было нужды открывать министру Е правду. С мрачным лицом она сказала:

— Разумеется, самозванец.

Министр Е с явным сожалением тяжело вздохнул:

— Очень жаль, что такому герою, как генерал Гу, пришлось хоронить своего сына…

Эти слова на миг охладили гнев Е Цин, и она уже готова была ответить. Но министр Е, поглаживая длинную бороду, произнёс:

— Вот потому-то настоящий мужчина должен иметь несколько жён и наложниц, чтобы род его ширился и продолжался. Иначе если род прервётся, то после смерти будет стыдно предстать перед предками.

Е Цин: «…».

Как можно столь извращённо рассуждать?

Она поняла, что если останется дольше, то не удержится от грубости. Резко взмахнув рукавами, она вместе со служанками ушла.

Министр Е, глядя, как Е Цин молча уходит, сперва опешил, а затем так разозлился, что лицо у него покраснело, а вены на шее вздулись:

— Есть ли дочери, которые так обращаются с отцом?

Идя по дороге, Е Цин всё ещё кипела от злости.

Она подумала, что зря вообще пошла к министру Е.

Задыхаясь от злости, она шла очень быстро.

За поворотом галереи она вдруг увидела отряд людей, быстро идущих навстречу. Во главе шёл человек в доспехах со шлемом под мышкой и с мечом Лунцюань на поясе. Несколько выбившихся прядей на лбу придали ему ещё больше мужественности. Его облик был поистине прекрасен и обладал неповторимым героическим духом.

— Ваше Величество!

Е Цин не могла объяснить, что именно почувствовала в тот миг. Наверное, это было похоже на то, как если бы ты стоял один в кромешной тьме бесконечной ночи, и вдруг в чёрном небе взрывается ослепительный фейерверк. Удивление и радость, вспыхнувшие вместе.

Сяо Цзюэ поднял голову и увидел её, стоящую в конце галереи.

Он зашагал к ней широким, стремительным шагом, и пара его фениксовых глаз была устремлена прямо на Е Цин.

Его взгляд был таким же спокойным и холодным, как всегда, но приглядевшись, можно было уловить оттенок чего-то хищного.

Это был взгляд, каким мужчина смотрит лишь на свою женщину.

Е Цин решила, что Сяо Цзюэ, как и в прошлый раз, подойдёт, чтобы обменяться с ней несколькими словами, поэтому с улыбкой шагнула ему навстречу.

Но внезапно он подхватил её на руки и понёс прямо в покои.

Автору есть что сказать:

Некто Цин: Помогите! Меня похищают!

Пёс-император: Кричи, кричи, сколько влезет, никто не придёт тебя спасать!

Некто Автор: Снято! Эта сцена закончена!

Пёс-император (с угрожающим взглядом): Я только что сыграл не слишком хорошо. Переснимем. И чтобы подлиннее…

Е Цин опешила. Спохватившись, она уже подняла «лапу», чтобы влепить пощёчину псу-императору, но усилием воли сдержалась.

Пусть столь грубое и властное обращение было для неё унизительно, но, оказавшись на руках у пса-императора, если она при всех начнёт ещё и яростно вырываться руками и ногами, то опозорится куда сильнее.

Вернувшись в покои, пёс-император одним движением прижал её к постели, а её давно приготовленная «лапа» свирепо взметнулась в атаку.

Но пёс-император перехватил её руку с поразительной лёгкостью.

Тонкокостное изящное запястье, с мягкой кожей и детской округлостью, оказалось в его ладони. На ощупь оно было гладким и упруго-мягким, словно самое нежное тофу, приготовленное поварами императорской кухни.

Сяо Цзюэ не удержался и слегка сжал её руку пару раз, украдкой сделав глубокий вдох. Он чувствовал, будто пальцы погружаются в упругую гладь, подобную сгущённому молоку: нежную и мягкую, от которой невозможно оторваться.

— Что значит эта свирепость? — Его чистый, чуть приглушённый голос должен был бы прозвучать как упрёк, но в нём слышался какой-то невыразимый, чарующий оттенок.

— Ваше Величество, вы так сжимаете, что у меня болит рука, — с упрёком пробурчала Е Цин нахмурившись.

Пусть она была не слишком проницательна, но всё же заметила, что взгляд пса-императора на неё уже не был таким, как прежде. В нём появилось нечто иное, и сегодняшний его поступок был дерзким и безрассудным.

Разве пёс-император не был… «несостоятелен» в этом плане? Тогда что всё это значит?

Е Цин с подозрением окинула пса-императора взглядом с головы до ног.

Её полный сомнений прищур был таким настойчивым, что Сяо Цзюэ никак не мог его проигнорировать.

Он опустил веки, и непозволительно длинные ресницы отбрасывали на них изящную тень:

— На что так пристально смотрит императрица?

Е Цин неловко откашлялась:

— Я лишь опасалась, что во время сражения Ваше Величество мог быть ранен.

— Нет, я не ранен, — ответил он.

Е Цин на миг растерялась, не находя, что сказать. Скользнув взглядом по до нелепости двусмысленной позе, — как он нависал над ней, прижав к кровати, — она попыталась подняться:

— Позвольте, я налью Вашему Величеству чашку чая?

Но рука императора, прижатая к её плечу, не двинулась. И пока он её не уберёт, подняться было невозможно.

Она нахмурилась и тихо позвала:

— Ваше Величество?

Сяо Цзюэ смотрел на неё слегка искоса, в его глазах таилась тёмная глубина, и невозможно было понять, что он задумал.

Лишь когда Е Цин позвала его во второй раз, рука, до того прижимавшаяся к её плечу, медленно скользнула выше, и шершавый большой палец нежно провёл по её бледно-розовым губам.

Она не пользовалась помадой, и лёгкий естественный розовый оттенок только подчёркивал её естественную красоту, словно лотос, распустившийся в прозрачной воде. Она напоминала пейзаж в свободном стиле, написанный рукой мастера. С первого взгляда поражала, а при внимательном рассмотрении в каждой линии и мазке обнаруживалось скрытое очарование.

Внезапно Сяо Цзюэ ощутил сухость в горле, и его голос прозвучал хрипловато:

— Я действительно немного жажду, но чая не хочу.

Пальцы, что гладили губы Е Цин, медленно скользнули по её щеке к уху, а затем легли ей на затылок. Он опустил голову и легко поцеловал её розовые губы, о которых так долго мечтал.

Е Цин вновь застыла, полностью ошеломлённая. А в голове, совсем не к месту, возникли нелепые мысли: стоит ли ей, как положено добродетельной женщине, яростно сопротивляться, или лучше чуть подыграть, а может, и вовсе замереть, притворившись бревном?

Но додумать до конца она не успела — Сяо Цзюэ уже прервал поцелуй.

Он долго молчал и лишь крепко удерживал её в объятиях, не делая больше ничего. Только дыхание его было не таким спокойным, как выражение лица.

Е Цин чувствовала, что он изо всех сил сдерживает что-то внутри себя.

— Впредь, если лекарь Фан снова осмелится просить у тебя крови — не давай, — Сяо Цзюэ поднял её руку, обмотанную бинтом. В его глазах читалась смесь жалости и досады.

Укус Сяо Цзюэ пришёлся на её левую руку. Божественный лекарь Фан попросил у неё немного крови, но в древности не было игл и шприцов, так что приходилось делать надрез, чтобы собрать кровь.

Чтобы правая рука оставалась свободной, Е Цин позволила божественному лекарю Фану сделать надрез на левой.

Так над следом от императорских зубов появилась ещё одна рубцовая метка.

— Разве моя кровь не способна исцелить Ваше Величество? — с лёгким недоумением спросила Е Цин.

— Нет. — Его ответ прозвучал глухо и безжизненно.

Он закрыл глаза, словно не желая, чтобы Е Цин смогла прочесть хотя бы отблеск его чувств.

Вспомнив слова божественного лекаря Фана о том, что ядовитые черви в его теле, похоже, близки к концу своей жизни, Е Цин невольно встревожилась. Лекарь Фан лишь говорил, что попробует использовать её кровь для создания противоядия, но результат пока оставался неизвестен.

Сяо Цзюэ был хорошим императором. Всего за неполные два года после восшествия на трон он уже начал постепенно выправлять тот хаос, что достался ему от предыдущего императора, возвращая великую империю Хань на верный путь.

Партия первого министра Яна была низвергнута, Ань-ван, обладавший военной мощью, тоже был повержен. Теперь оставалось лишь дать великой династии Хань восстановить силы, а затем сосредоточить их против племён за пределами границы и возвращение утраченных земель станет лишь вопросом времени.

Если бы он прожил дольше, то непременно стал бы мудрым правителем своего времени, с великими заслугами и свершениями.

Е Цин хотела спросить о тех самых червях в его теле, но слова застряли в горле.

Выражение лица Сяо Цзюэ ясно давало понять, что он не хочет обсуждать своё состояние, поэтому она решила расспросить об этом божественного лекаря Фана.

— Ваше Величество, мир огромен и полон диковинных цветов и редких трав. Плод маньло — вовсе не какое-то неслыханное сокровище, его непременно можно будет найти, просто такая возможность ещё не представилась, — её утешение звучало несколько неубедительно.

Сяо Цзюэ слегка улыбнулся, но ничего не ответил.

Вскоре снаружи раздался стук в дверь, а затем послышался немного колеблющийся голос Мо Чжу:

— Ваше Величество, божественный лекарь Фан просит аудиенции.

— Пусть ждёт в боковом зале.

Услышав, что в голосе Сяо Цзюэ нет ничего необычного, Мо Чжу с облегчением выдохнула: к счастью, она не прервала его в неподходящий момент.

Однако в душе Мо Чжу всё же зародилось сомнение: божественный лекарь Фан мог прийти и раньше, и позже, но почему-то явился именно после того, как Его Величество унёс императрицу в покои — словно сделал это нарочно.

П.п. К сожалению, в ближайшее время я буду занята, поэтому продолжение будет на следующей неделе. Во второй части нас будет ждать рассказ о яде Гу, что пояснит название главы и подробности об Ань-ване.

Божественный лекарь Фан просидел в боковом зале добрых полчаса, прежде чем дождался Сяо Цзюэ. Увидев, что на нём уже надет чёрный атласный халат с вышитым драконом, у него екнуло сердце. Сомневаясь, он всё же заговорил:

— Ваше Величество… Ваше состояние ещё не стабильно. Пусть императрица и ела плод маньло, но это вовсе не гарантирует полной безопасности. Вам ни в коем случае нельзя поддаваться порывам…

— Я знаю меру, — холодно перебил его Сяо Цзюэ.

Только после этих слов божественный лекарь Фан действительно успокоился.

Сегодня он тоже слышал волчий вой и предположил, что у императора вновь случился приступ яда гу. Потому осторожно спросил:

— Сегодня, когда яд проявился, Ваше Величество смог его сдержать, лишь выпив крови императрицы?

Сяо Цзюэ кивнул, но выражение его лица было мрачным:

— Это не может быть долговременным решением.

Божественный лекарь Фан уловил в его тоне нечто странное и настойчиво уточнил:

— Значит, после того как вы выпили кровь, возникли последствия?

Император помедлил, а затем всё же кивнул.

Он знал, что божественный лекарь Фан неизбежно спросит его, что это за последствия, и поэтому сказал прямо:

— Не забывай, лекарь Фан, что по своей природе это яд похоти.

Волчий яд гу представлял собой искусственно выращенных паразитов, отобранных с тела дикого волка и вскормленных ядами. И лишь выжившие становились «материнской» особью гу.

Эта материнская особь откладывала яйца, из которых выводились «дочерние» черви гу. Материнскую особь подселяют дикому волку, дочерние — человеку.

Изначально этот яд гу создала мать Сяо Цзюэ, чтобы отомстить покойному императору. Когда яд пробуждается, носитель дочернего червя ощущает, будто всё его тело пожирают мириады червей, испытывая невыносимые муки. В то же время волк, носивший материнского червя, входил в состояние неукротимой похоти. Связь между ними была такова, что человек, заражённый дочерним червём, мог облегчить свои страдания лишь через плотскую близость. Но каждый такой акт вёл к ускоренному разрушению тела.

Более того, если носитель дочернего червя всё же изберёт соитие, он не только впадёт в буйство во время акта и загрызёт насмерть своего партнёра, но и страдания от следующего приступа яда усугубятся многократно.

Это был выбор: либо терпеть муки и продлить свою жизнь, либо, обретя мимолётное наслаждение, столь же стремительно умереть.

Причина, по которой Сяо Цзюэ в последнее время так часто страдал от приступов волчьего яда гу, заключалась в том, что кто-то контролировал того самого дикого волка, в которого была подсажена материнская особь гу. Когда эта материнская особь впадала в состояние неукротимой похоти, то неизбежно и носитель дочернего паразита оказывался под воздействием.

Ранее он уже замечал, что, находясь рядом с Е Цин, мог облегчить мучения от яда гу. Но в этот раз, после того как он выпил её кровь, боль действительно ушла, зато в теле вспыхнуло иное — опасное, неудержимое пламя.

Он боялся даже представить, что будет, если это пламя накопится в его теле и однажды вырвется.

Лёжа рядом с Е Цин, он никогда не чувствовал, чтобы его сердце билось ровно.

Он словно постепенно начинал осознавать так называемую врождённую притягательность, которую женщина оказывает на мужчину.

Это была его женщина, та самая, которую он однажды потерял и теперь хотел лишь бережно лелеять, осыпая её всевозможной нежностью и заботой.

Но если однажды он потеряет контроль и собственными зубами разорвёт её шею… Он не смел даже думать об этом.

Выслушав слова Сяо Цзюэ, божественный лекарь Фан тоже надолго замолчал, а затем лишь произнёс:

— Я вернусь и хорошенько всё обдумаю. Ведь в любом деле всегда можно найти решение.

Веки Сяо Цзюэ слегка опустились, однако в его облике всё же чувствовалось непоколебимое давление:

— Больше не смей брать кровь у императрицы.

— Это… — божественный лекарь Фан немного замялся.

Взгляд Сяо Цзюэ стал ледяным:

— Если тело императрицы будет повреждено — ты за это ответишь.

— Я не посмею! — божественный лекарь Фан сразу понял, что тот настроен всерьёз, и торопливо поклонился в знак согласия.

— Ступай, — произнёс Сяо Цзюэ.

Божественный лекарь Фан немного поколебался, но всё же сказал:

— Тогда… Ваше Величество, не могли бы вы вернуть тот флакон, что я передавал ранее?

Он больше не мог просить у императрицы кровь, поэтому даже если во флаконе осталась хоть капля, он должен был беречь её, словно сокровище.

Сяо Цзюэ взглянул на лекаря и холодно ответил:

— Выбросил по дороге.

Лицо божественного лекаря Фана мгновенно исказилось болью, но он лишь низко поклонился и отступил.

После того как лекарь вышел за дверь, Сяо Цзюэ коснулся груди — и там, у сердца, лежал тот самый нефритовый флакон.

Он усмехнулся с оттенком самоиронии:

— На самом деле смерть вовсе не так уж страшна.

Но всё же… с какого-то момента, благодаря женщине с лучезарной улыбкой, он постепенно начал страшиться смерти.

Они встретились очень давно — по крайней мере, знали друг друга ещё в прошлой жизни.

Только жаль, что сердце его откликнулось слишком поздно.

*

Войско Ань-вана потерпело сокрушительное поражение, и два дня спустя Ван Цзин вместе с людьми обнаружил тело Ань-вана у подножия утёса.

Шесть стрел пронзили его плоть, тело разбухло и побелело в воде, но всё же можно было различить черты — это был он.

В Инчжоу Сяо Цзюэ заранее направил цзедуши*, чтобы тот выловил оставшихся приспешников Ань-вана.

*П.п. Цзедуши — военный наместник/губернатор. Обладал значительной военной и гражданской властью в своём округе.

Когда правительственные войска окружили дворец Ань-вана, во дворе осталась только его супруга с трёхлетним сыном на руках. Наложницы и слуги давно обратились в бегство, но в конце концов всех их со временем переловили.

Единственным, кому удалось ускользнуть от преследования, был старший сын Ань-вана — Сяо Юань Цин. Говорили, что, когда войско Ань-вана двинулось на Янчжоу, он скрытно примкнул к отцу, но тот, заметив его, отослал обратно.

Однако Сяо Юань Цин так и не добрался до Инчжоу. В то время царил хаос войны, так что никто не знал, куда он в итоге подался.

Вина за измену каралась смертью, и всех людей из дворца Ань-вана заковали и отправили в столицу на казнь.

В отличие от наложниц, что рыдали и причитали всю дорогу, законная супруга Ань-вана хранила молчание на протяжении всего путешествия. Но в ночь, когда ей сообщили о смерти мужа, она со всего размаху ударилась головой и умерла в комнате придорожной станции, где они остановились на ночлег.

Позднее, когда старшая служанка разбирала вещи супруги Ань-вана, она обнаружила, что та при себе хранила письмо о разводе.

Письмо было составлено ещё до начала мятежа Ань-вана.

Выходит, Ань-ван уже развелся с ней. И если бы не нашлось доказательств, что её род участвовал в мятеже, тогда её семья могла бы остаться невредимой. И она, отказавшись от ребёнка, могла бы спокойно жить дальше.

Но она этого не сделала.

Услышав о случившемся с супругой Ань-вана, Е Цин была глубоко тронута и долго не могла отойти от печальных мыслей.

Было очевидно, что супруга Ань-вана покончила с собой, последовав за ним из любви.

По её воспоминаниям, в оригинальном романе Ань-ван был негодяем — содержал целый гарем наложниц, да и с главной героиней у него были непонятные отношения.

И всё же он написал письмо о разводе. Было ли это лишь для того, чтобы расположить к себе Су Жу И, или он заранее предвидел поражение и хотел оставить жене возможность спастись и жить дальше даже после его смерти?

Е Цин не могла с уверенностью сказать, испытывал ли Ань-ван чувства к своей супруге.

Историю этих двоих, пожалуй, знали до конца только они сами.

Автору есть что сказать:

Кхм-кхм… я не решаюсь варить мясо, давайте просто насладимся ароматом бульона~

П.п. В китайском интернет-сленге это выражение означает: «Мы не будем писать откровенные любовные сцены, только намекнем на романтическую атмосферу». Используется в творческих кругах как шутливое обещание сохранить «пристойность». Цензура не щадит даже такие истории.

После смерти Ань-вана его резиденцию в Инчжоу конфисковали, а все, кто присоединился к восстанию, оказались в тюрьме.

Говорили, что в тот день, когда войска взяли пик Паньюнь, на горе обнаружили женщину. По словам солдат, служивших под командованием Ань-вана, это была его любимая наложница.

Когда Е Цин услышала об этом, она сразу догадалась, что той женщиной была Су Жу И.

Между ней и Су Жу И в той или иной степени всегда существовала неприязнь.

Раньше во дворце, первоначальная императрица, будь то нарочно или случайно, не раз страдала от козней Су Жу И. А та, в свою очередь, не могла рассчитывать на милость со стороны императрицы-матери.

Позже, когда Е Цин покинула дворец, Цзы Чжу была схвачена вместо неё и едва не подверглась позору. Этого Е Цин не могла простить.

Возможно, из-за своего современного мировоззрения она считала, что за обиды должен отвечать тот, кто их причинил. И потому разногласия между ней и Су Жу И следовало решать им самим. А использовать столь гнусный способ, чтобы опозорить её служанку… Как женщина, Е Цин могла лишь сказать, что это было чересчур.

Репутация и целомудрие — то, что могло прямо привести женщину этого времени к смерти. Е Цин страшно было представить, что бы случилось, если бы люди Е Цзянь Наня не успели спасти Цзы Чжу.

Вновь она увидела Су Жу И уже в тюрьме управы Янчжоу.

Много дней подряд шли дожди, и влажность в тюрьме была невыносимой. Стоило пройти по коридору и от сырых соломенных подстилок в камерах с обеих сторон тянуло запахом плесени.

В тюрьме было довольно темно: на стенах висело лишь несколько фонарей, отбрасывавших тусклые круги света.

Железная дверь камеры была вся изъедена ржавчиной, а замок, висевший на ней, выглядел столь же старым и потёртым.

Эта часть тюрьмы предназначалась для женщин, но заключённых здесь почти не было, поэтому Су Жу И выделили отдельную камеру.

Е Цин остановилась у двери и не спешила входить внутрь.

В углу камеры на соломе сидела женщина в белой тюремной одежде. Обхватив колени руками, она прислонила голову к стене, открывая идеально очерченный профиль. Выражение её лица оставалось спокойным, холодным и чистым, как лунный свет. Словно перед Е Цин была бессмертная, случайно забредшая в этот бренный мир.

Есть старая поговорка: «Истинная красота — в костях, а не в коже». Но, по правде говоря, Су Жу И обладала и тем, и другим.

П.п. Эта глубокая культурная концепция разделяет красоту на два уровня: «Кожа» — это внешняя, поверхностная красота: гладкая кожа, черты лица, макияж, мимолётная привлекательность. «Кости» — это внутренняя структура, каркас: выразительные скулы, гармоничный овал лица, хорошие пропорции, осанка — то, что создаёт уникальный облик и не увядает с годами.

Заметив кого-то у двери, Су Жу И повернула голову. И только тогда Е Цин увидела на её щеке шрам длиной в добрый цунь*. Рану до сих пор не обработали: на ней засохла корка крови, и издали казалось, будто по её щеке ползёт огромная сороконожка. Зрелище было жутковатым.

*П.п. 1 цунь приблизительно равен 3,3 сантиметрам.

Увидев, кто вошёл, Су Жу И изогнула губы в насмешливой улыбке:

— Ваше Величество, неужели вы пришли сюда посмеяться надо мной?

Её слова были язвительными и Е Цин не стала сдерживаться, лишь равнодушно улыбнулась и ответила:

— Ты не достойна того, чтобы я над тобой смеялась.

Насмешливая улыбка на лице Су Жу И застыла.

Иногда сильнее всего ранят не грубые слова, а глубоко укоренившееся презрение к тебе со стороны тех, с кем ты всю жизнь тайно соперничал и сравнивал себя.

Су Жу И, стиснув зубы, процедила:

— И чем ты так гордишься? Ты стала императрицей лишь потому, что тебе повезло родиться в нужной семье!

Она вперилась в Е Цин взглядом, и вся её зависть и обида обернулись сплошной болью и яростью:

— Е Цин, спроси себя, разве ты не до смешного глупа? В этом безжалостном и кровожадном дворце, если бы не покровительство императрицы-матери, ты бы уже тысячу раз умерла!

Словно не в силах понять эту несправедливую судьбу, она вдруг рассмеялась и тут же расплакалась:

— Такие, как ты, ничего не делая, с самого рождения окружены золотом и нефритом*. Конечно, ты не знаешь, что такое людское страдание. Императрица-мать прекрасно понимала, насколько император отягощён заботами, и сколько он повидал интриг и лжи. Поэтому тронуть его сердце могли лишь чистые и непорочные девушки. Вот почему она всегда оберегала тебя, не позволяя запачкать руки ни в чём скверном, чтобы ты навсегда оставалась наивной девочкой, не познавшей коварства мира. Так ты и прожила свои годы под её защитой. И единственной печалью для тебя было то, что император всегда скупился на свою благосклонность к тебе…

*П.п. Это классическая китайская идиома, описывающая высшую аристократию. Золото и нефрит — символы не только богатства, но и высшего статуса, чистоты и благородства в китайской культуре.

— А теперь, как и следовало ожидать, император всё же был тронут твоей смешной, жалкой «чистотой и невинностью».

Пошатываясь, Су Жу И поднялась с соломы, подошла к двери камеры и, схватившись за железные прутья, яростно затрясла их, истерично крича:

— Ты хоть знаешь, через что мне пришлось пройти?!

— Когда-то я была законной дочерью знатного чиновника! Всего одно ложное обвинение и в одно мгновение я стала дочерью преступника, на которую все смотрели с презрением! Госпожа Гу неоднократно унижала меня, специально выставляя на посмешище перед другими знатными девушками. Разве не потому, что считала меня недостойной Гу Линь Юаня?!

Су Жу И уронила голову на железные прутья и слёзы градом текли по её лицу.

Она, давясь слезами, прерывисто произнесла:

— Гу Линь Юань — трус! Даже если он любил меня, у него не хватило смелости пойти против матери. Он лишь тянул меня за собой и сам, как собака, виляя хвостом, униженно умолял госпожу Гу принять меня... Если бы я за него вышла, мне бы всю жизнь пришлось униженно пресмыкаться перед семьёй Гу, как побитой шавке!

В годы правления покойного императора влияние Су Тайши при дворе было не меньше, чем у нынешнего первого министра Яна.

Су Жу И, его законная дочь, с детства была окружена любовью и заботой. Её внешность была пленительной, а искусством музыки, шахмат, каллиграфии и живописи она овладела в совершенстве.

Во всей столице, если говорить о первой красавице и первой талантливой девушке, то несомненно — это была она.

В то время и Гу Линь Юань считался выдающимся среди молодых потомков знатных семей столицы. Семья Гу пользовалась особым доверием императора, а сам Гу Линь Юань благодаря своим военным заслугам, будучи совсем молодым, занял должность генерала.

Среди всех знатных девушек столицы брачного возраста не было, пожалуй, ни одной, чьё лицо не вспыхивало румянцем при одном упоминании о нём. Когда он триумфально возвращался из похода и проезжал через ворота Шэньумэнь*, вся улица от городских ворот до этих ворот была переполнена людьми.

*П.п. Шэньумэнь — северные ворота Запретного города.

Девушки из простых семей протискивались сквозь толпу, чтобы увидеть его, в то время как знатные девушки, заботясь о своей репутации, снимали комнаты в трактирах с видом на улицу и прятались за занавесками, чтобы наблюдать втайне.

Свахи буквально истоптали порог дома Гу, но Гу Линь Юань отвергал все предложения и, напротив, попросил родителей свататься к семье Су.

Когда их брак был решен, позавидовали все. Ведь это был союз равных по положению семей, талантливого юноши и прекрасной девушки, словно созданных друг для друга самой судьбой.

Благодаря высокому положению Су Тайши при дворе, куда бы Су Жу И ни пришла — будь то поэтический вечер или праздник цветов, — она всегда оказывалась в центре внимания знатных девушек.

Но однажды, на банкете, внимание всех знатных девушек вдруг обратилось к другой.

Су Жу И, стоя поодаль, разглядывала девушку, окружённую восхищённой толпой. Та и впрямь была редкой красавицей — словно сами небеса благословили её. В её чертах жила чистая, незамутнённая наивность, будто она никогда не знала в жизни ничего, что могло бы её огорчить.

Каждый человек хоть раз должен окунуться в горькую воду, но она словно выросла в мёде.

Позже Су Жу И узнала, что девушка — племянница императрицы. С детства она росла во дворце и была неразлучна с пятым принцем, которого императрица воспитывала при себе. Лишь ненадолго вернувшись в семью Е, она смогла найти время, чтобы посетить этот банкет.

Императрица не имела собственных детей и усыновила только пятого принца. Все были уверены, что, когда настанет время выбирать наследника, им непременно станет именно он.

Девушка из рода Е, естественно, считалась будущей невестой наследного принца. А когда император уйдёт из жизни, если не случится ничего непредвиденного — она станет императрицей.

Такое происхождение и возможности могли вызвать зависть у кого угодно.

В то время Су Жу И просто вздохнула: «Повезло девушке с судьбой». Даже подумала, что этот грязный, насквозь порочный императорский двор, как бы ни блистал снаружи, всё равно был полон тайн и трудностей, о которых не говорят. Быть хозяйкой в богатой резиденции куда спокойнее и вольготнее.

В этой жизни ей посчастливилось встретить Гу Линь Юаня, и он относился к ней с подлинной искренностью — этого ей было достаточно, чтобы считать себя счастливой.

Ещё до того, как сторонники Чэн-вана подняли мятеж, Су Тайши однажды намекнул ей, что если Чэн-ван взойдёт на трон, она, скорее всего, войдёт во дворец.

Брак между семьёй Су и семьёй Гу был лишь прикрытием, чтобы ввести императора в заблуждение. Поскольку Су Тайши поддерживал Чэн-вана, если бы их семьи действительно породнились, император неизбежно заподозрил бы неладное.

Однако, если семьи Су и Гу объявят о помолвке, это усыпит бдительность императора. В будущем, когда Чэн-ван станет императором, а Су Жу И и Гу Линь Юань ещё не успеют сыграть свадьбу, что помешает ей войти во дворец? И что сможет сделать с этим семья Гу? Разве посмеют они открыто осуждать императорскую семью?

Тогда Су Жу И категорически отказалась, однако в глубине души она испытала странное чувство удовлетворения. Она обладала достаточной красотой и талантами, чтобы войти во дворец, просто она сама не желала этого. Будь у неё такое желание, нефритовая печать императрицы, пожалуй, ещё не факт, что досталась бы девушке из рода Е.

Однако Чэн-ван потерпел поражение, Су Тайши попал в тюрьму, а поведение госпожи Гу по отношению к ней окончательно остудило сердце Су Жу И.

Тогда Ань-ван протянул ей оливковую ветвь: предложил стать его глазами и ушами в императорском дворце, а взамен обещал помочь вызволить из заключения её отца.

Случайная встреча с Сяо Цзюэ за пределами дворца была тщательно спланирована. В тот момент, когда молодой император с ледяным выражением лица неотрывно смотрел на неё, она поняла — половина дела сделана.

Благодаря её несравненной красоте не было мужчины, который смог бы по-настоящему устоять перед ней.

Её доставили во дворец. Сяо Цзюэ, невзирая на яростные возражения императрицы-матери, намеревался возвести её в титул наложницы.

Он не прикасался к ней, не разговаривал с ней, но щедро одаривал.

Поначалу она подозревала Сяо Цзюэ в скрытых мотивах, но, увидев, насколько он равнодушен к Е Цин и прочим наложницам, поняла — из всех женщин дворца император относится к ней лучше всего.

Это необъяснимое чувство, быть может, и есть женская природа: когда видишь, что женщина, чья красота не уступает твоей, но которая когда-то превосходила тебя, теперь оказалась ниже тебя, в сердце невольно рождается неописуемое чувство удовлетворения.

Такое чувство удовлетворения и превосходства порождало неудержимое желание похвастаться. И даже если после каждой такой «случайной» демонстрации её наказывала императрица-мать, одного взгляда на потухшее, словно безжизненное лицо Е Цин было достаточно, чтобы вновь почувствовать: возможно, судьба и не так уж сурова к ней.

Но теперь всё словно вернулось к исходной точке.

Нет — теперь всё стало даже хуже, чем прежде.

Е Цин больше не была девушкой из рода Е, которой прочили место невесты наследного принца. Теперь она возвышалась над всеми как императрица.

А она сама уже не благородная дочь знатного рода, а всего лишь узница.

Су Жу И почувствовала горечь и иронию, но её голос всё ещё был полон ненависти:

— В императорской семье нет ни одного порядочного человека! Этот пёс-император притворялся, будто любит меня, а сам обманом выманил у моего отца тигриный знак! Но небеса всё видят! Вас всех настигнет возмездие!

Е Цин молчала всё это время. Лишь когда крики Су Жу И стихли, она медленно подняла веки:

— Какое отношение ко мне имеют страдания, которые ты пережила, прежде чем войти во дворец?

Су Жу И резко выкрикнула:

— Это Сяо Цзюэ подставил сторонников Чэн-вана! Если бы на трон взошёл Чэн-ван, сейчас на моём месте оказалась бы ты!

Е Цин слегка покачала головой:

— Пусть даже то, что ты сказала, правда — разве ты не знаешь: победителей не судят? Нет никаких «если». Чэн-ван уже потерпел поражение. Твой отец был всего лишь гражданским чиновником, но в его руках оказался тигриный знак. Ты действительно думаешь, что он принадлежал ему? Даже когда Его Величество вернул тигриный знак, он всё равно оставил тебе путь к спасению. Когда Гу Линь Юань проник во дворец, император позволил вам уйти. Ты называешь Гу Линь Юаня трусом, не осмелившимся перечить своей матери. Но знаешь ли ты, как пишется «сыновняя почтительность»?

— Позже он, ради того, чтобы увезти тебя и начать новую жизнь, отрёкся даже от своих родителей. Почему же ты не захотела уйти с ним, а вместо этого примкнула к Ань-вану? В день, когда войска атаковали пик Паньюнь, Гу Линь Юань поднялся на гору, чтобы найти тебя, но был схвачен людьми Ань-вана. Я не буду судить, причастна ли ты к этому или нет. Но он даже пожертвовал ради тебя жизнью. Если ты и это считаешь недостаточным проявлением любви, мне больше нечего сказать. И теперь, оказавшись в таком положении, разве ты не сама навлекла на себя эту участь?

Су Жу И пристально смотрела на Е Цин, и в её взгляде блеснули ядовитые иглы:

— Сама навлекла? Ха-ха-ха… Её Величество, гляжу, тоже научилась красноречиво говорить! Месть за убийство моего отца неумолима*! Как только Сяо Цзюэ получил тигриный знак, он тут же убил моего отца! Я отомщу, чего бы мне это ни стоило!

*П.п. Идиома «Не жить вместе с врагом под одним небом» — пылать смертельной ненавистью.

Услышав это, Е Цин улыбнулась, но улыбка эта была лишена тепла:

— Ты без конца твердишь о мести за отца. Но когда мою служанку по ошибке схватили ваши люди — как же ты тогда с ней обошлась?

Зрачки Су Жу И слегка сузились, и она возразила:

— Я лишь раскрыла её личность! Приказ отдал начальник округа Сунь, при чём здесь я?

Е Цин равнодушно посмотрела на неё ледяным взглядом и велела стоявшему рядом тюремщику:

— Здесь слишком сыро и холодно. Переведите госпожу Су в мужскую часть тюрьмы.

Тюремщик застыл, ошарашенный, но ослушаться не посмел. Он лишь поспешно кивнул в знак согласияи действительно направился к двери, чтобы открыть камеру.

Разделение на мужскую и женскую части тюрьмы было введено для того, чтобы удерживать от зверских поступков тех, кто давно потерял человеческий облик. Теперь, когда Ань-ван был мёртв, судьба его сторонников была под вопросом — никто не знал, выживут ли они.

Для них она была всего лишь любимой наложницей Ань-вана. Эти неотёсанные мужланы не станут уважать женщину, которую считают игрушкой. Если её переведут туда…

Перед глазами Су Жу И вдруг всплыла сцена того дня, когда солдаты тащили Цзы Чжу и рвали на ней одежду. И только теперь она по-настоящему ощутила тот ужас, что тогда застыл в её глазах.

Су Жу И, потеряв самообладание, закричала:

— Е Цин, я не думала, что ты можешь быть такой жестокой! А Сяо Цзюэ знает, какая ты на самом деле?!

Мо Чжу, следовавшая за Е Цин, мгновенно шагнула вперёд и ударила её по лицу. Прозвучала звонкая пощёчина и Мо Чжу холодно произнесла:

— Дерзкая мерзавка! Осмелилась оскорбить императрицу?!

И только после этого Е Цин неторопливо заговорила:

— Я всего лишь проявила заботу о госпоже Су, хотела помочь ей перейти в другую камеру. Почему же госпожа Су так себя ведёт?

Су Жу И даже не заметила, как начала дрожать. С усилием сохраняя видимость спокойствия, она сказала:

— Тогда была опозорена всего лишь служанка!

В глазах знати человеческая жизнь, как правило, ничего не стоит.

Автор есть что сказать:

Пёс-император: Моя дорогая жена, послушай меня. Я ведь и правда никого, кроме тебя, не любил…

П.п. Автор в названии использует идиому «Рассчитаться после осеннего урожая». Означает — дождаться удобного момента, чтобы свести счеты; подождать до поры до времени, чтобы отомстить.

В глазах Е Цин сверкнул леденящий холод.

— Госпожа Су теперь всего лишь жалкая узница.

Эти слова лишили Су Жу И дара речи.

Железные цепи загремели — тюремщик открыл решётчатую дверь, двое вошли внутрь, схватили Су Жу И за руки и потащили наружу.

Су Жу И знала, что значит выйти отсюда. Она мёртвой хваткой вцепилась в железные прутья и злобно крикнула в сторону Е Цин:

— Ты не можешь так со мной поступить!

Е Цин стояла у входа. Похоже, фитиль настенной лампы почти догорел, и свет, падая на её лицо, становился то ярче, то тусклее, не давая разглядеть выражения её глаз. Она спокойно сказала:

— Надо всё-таки преподать госпоже Су урок. Людей, что рядом со мной, нельзя трогать по своему желанию.

Тюремщик потерял терпение. Увидев, что Су Жу И не отпускает решётку, он со всей силы ударил её по пальцам. От боли Су Жу И вскрикнула и, не выдержав, инстинктивно разжала руки.

Двое потащили её из камеры. Уже за дверью она, не думая ни о чём, отчаянно рванулась к Е Цин. По её лицу было видно, что она была готова погибнуть вместе с ней.

Но, не успев вырваться из рук тюремщиков, она получила удар ногой под колени и её ноги тут же обмякли.

Тюремщики потащили её дальше — в сторону мужской части тюрьмы.

Су Жу И обернулась. После недавней борьбы её волосы растрепались и падали на лицо, а искажённое злобой выражение, вместе с уродливым шрамом, совсем лишило её былой красоты.

— Е Цин, всё, что я пережила сегодня, воздастся тебе стократно и тысячекратно! Даже если окажусь в царстве мёртвых, я всё равно пожалуюсь владыке Янь-вану на твои злодеяния! — истерично закричала она.

Мо Чжу гневно нахмурилась и приказала тюремщикам:

— Если она всё ещё не умеет держать язык за зубами, бейте её по лицу до тех пор, пока рот не развалится. Посмотрим, осмелится ли она ещё оскорблять императрицу!

Е Цин молчала. Старший тюремщик понял приказ Мо Чжу как её волю, кивнул в знак согласия и велел подчинённым исполнять. Через мгновение один тюремщик подошел ближе, и раздался первый звонкий удар.

Тюремщик бил со всей силы. Щёки Су Жу И быстро распухли, а уголки рта окрасились кровью.

Глаза наполнились слезами, но она по-прежнему смотрела на Е Цин с ненавистью.

Е Цин, взяв с собой Мо Чжу и Вэнь Чжу, подошла ближе. Она одной рукой сжала подбородок Су Жу И и сказала:

— Жизни других для тебя ничего не стоят, а вот жизнь госпожи Су поистине драгоценна, не так ли? Когда ты мучила мою служанку, тебе ведь было всё равно? А теперь, когда я лишь отплатила тем же, госпожа Су уже полна ненависти?

Су Жу И не смогла ответить на этот вопрос.

Е Цин больше не хотела тратить время. Отдёрнув руку, она приказала тюремщикам:

— Отведите госпожу Су внутрь.

Мужские камеры были битком набиты заключёнными. Запах плесени, смешанный с потом, стоял в воздухе, и душил всех вокруг.

Когда заключённые увидели, как тюремщики ведут женщину с хорошей фигурой, они отреагировали, словно голодные волки, долго не видевшие мяса. Их жадные, похотливые взгляды заставляли содрогаться от страха.

Один из тюремщиков открыл ближайшую дверь и бросил Су Жу И внутрь.

Заключённые в камере поначалу не поняли, что задумали тюремщики, и на миг застыли. А потом разразились жутким, безумным хохотом.

С тех пор как эти люди вступили в армию, им почти не выпадало случая прикоснуться к женщине.

Су Жу И была похожа на кусок жирного мяса, брошенный голодной стае волков. Толпа мужчин стала приближаться к ней. Казалось, бесчисленные руки тянулись, чтобы коснуться её лица, разорвать на ней одежду. От этих взглядов, полных звериной жестокости, Су Жу И не выдержала и разрыдалась, издавая пронзительные, отчаянные крики.

Чем громче она кричала, тем сильнее возбуждались заключённые.

В других камерах заключённые, с растрёпанными волосами и грязными лицами, повисли на решётках, не сводя глаз с происходящего. До её ушей доносились грубые, пошлые выкрики.

— Я человек Ань-вана! Не смейте так себя вести! — отчаянно закричала она.

— Сучка, ты давно уже довела меня до кипения своим развратным видом! — с ухмылкой выкрикнул один из заключённых с грубым мясистым лицом. Когда-то он служил в авангарде под командованием Ань-вана.

Е Цин всё это время стояла у входа, холодно наблюдая за происходящим.

Увидев, что верхняя одежда Су Жу И разорвана, она приподняла веки и посмотрела на старшего тюремщика:

— Выведите её.

Старший тюремщик не понял, почему Е Цин внезапно изменила решение, но раз это был приказ самой императрицы, им ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Он сделал знак, и несколько тюремщиков, размахивая кнутами с загнутыми крючьями, вошли в камеру. От ударов таким кнутом кожа сходила кусками, и заключённые, как бы ни были недовольны, поспешили отойти.

Но тот заключённый с мясистым лицом, похоже, не собирался так просто отпускать добычу, уже попавшую к нему в зубы. Он был полон решимости сорвать с Су Жу И и нижнюю одежду. Тюремщик с силой опустил кнут дважды, оставив на его спине глубокие кровавые следы, но тот даже не разжал рук.

Тюремщик про себя выругался: «Будь ты проклят, похотливый ублюдок!». И только объединив усилия с двумя другими тюремщиками, ему удалось накинуть кнут на шею заключённого и, перетянув, наконец оттащить его. При этом тот, обезумев, успел ранить одного из тюремщиков.

Двое тюремщиков подняли Су Жу И и потащили к выходу.

По сравнению с прежним злобным выражением лица Су Жу И, теперь оно застыло, словно она окаменела от ужаса. Она глядела в одну точку, неподвижным, остекленевшим взглядом, и долгое время её глаза даже не шевелились.

Ворот её нижней одежды был порван, на запястьях такие же синяки, как когда-то были у Цзы Чжу.

Е Цин смотрела на неё без всякого выражения:

— Всё, через что прошла моя служанка, госпоже Су тоже следовало испытать. Только так будет справедливо.

Она опустила взгляд. Длинные ресницы очертили мягкую дугу у уголков глаз.

— Отведите её обратно в женскую тюрьму.

Чтобы выйти из тюрьмы, нужно было пройти по узкому длинному коридору. Яркий белый свет лился из прохода впереди, и Е Цин, сопровождаемая Мо Чжу и Вэнь Чжу, медленно направилась к его источнику.

Когда они уже почти скрылись из виду, один из тюремщиков спросил старшего:

— Начальник, зачем императрица сначала бросила эту женщину в мужскую тюрьму, а потом приказала вытащить обратно?

Один из тюремщиков при этом ещё и пострадал, тот здоровенный заключённый успел его ранить.

Старший тюремщик взглянул на оцепеневшую Су Жу И. Теперь она была похожа на пуганную птицу: стоило кому-то посмотреть на неё или приблизиться, как лицо её искажалось ужасом, и она начинала истерически кричать. Один только взгляд старшего тюремщика заставил её вздрогнуть от ужаса.

Старший тюремщик сказал:

— Есть два способа ранить человека. Один — когда тебя ранят другие. Другой — когда ты ранишь себя сам. Эта женщина, вероятно, теперь будет жить в страхе до конца своей жизни.

Когда Е Цин шла по узкому коридору, ведущему из тюрьмы, она тоже думала над этим вопросом.

В этом мире, где власть императора превыше всего, она — императрица. И если ей нужна чья-то смерть, для этого не требуется никаких причин.

Больше всего она ненавидела Су Жу И за то, что та когда-то унизила Цзы Чжу. Если бы Е Цин была хоть немного жестче сердцем, она могла бы наказать Су Жу И самыми жестокими способами.

Но зайти слишком далеко — значит переступить черту, которая не позволяла это сделать. Это была не жалость и не сострадание, а убеждение, сформированное с детства.

Подобно тому как человек, нарушивший закон, получает наказание соразмерно своей вине.

В душе Е Цин словно стояли весы, по которым она взвешивала всё. Тех, кто причинял боль ей или людям рядом с ней, она неизменно заставляла платить, но знала, где остановиться.

Цзы Чжу была унижена, но её не тронули по-настоящему. Поэтому Е Цин лишь заставила Су Жу И испытать тот же страх и отчаяние, что тогда испытала Цзы Чжу, но не позволила, чтобы с ней случилось нечто по-настоящему непоправимое.

Что касается психологической травмы, полученной в результате унижения, Цзы Чжу в конце концов сумела преодолеть её. А сможет ли Су Жу И справиться с этим — это уже не имело к Е Цин никакого отношения.

Когда она вышла из тюрьмы, то увидела Сяо Цзюэ, ожидавшего снаружи.

Он был в чёрных императорских одеждах. Его одежды почти всегда были чёрными, и различались лишь узором и оттенком драконов, вышитых на ткани.

На сегодняшнем одеянии узор был вышит тёмно-красными шелковыми нитями, а по нижнему краю тянулись узоры облаков.

Солнце слепило глаза. Он стоял под навесом, заложив руки за спину, а его чёрные волосы были наполовину собраны пурпурно-золотой короной. По сравнению с теми днями, когда он носил боевые доспехи, и его волосы были полностью убраны под корону, этот облик казался куда спокойнее и утончённее. А его лицо, слишком уж безупречное, само по себе невольно навевало мысли о слове «демонический».

Е Цин не знала, зачем Сяо Цзюэ ждёт её здесь и, подойдя, поклонилась:

— Приветствую Ваше Величество.

Он сам подошёл и помог ей выпрямиться. Лицо его было мрачным.

— Не нужно церемоний.

— Ваше Величество боится, что я причиню неудобства сестре Су и потому ждёт меня здесь? — полушутя спросила Е Цин.

Сяо Цзюэ резко нахмурился и тут же приказал стоявшему позади Ван Цзину:

— Немедленно казнить любимую наложницу Ань-вана.

Ван Цзин сложил руки, отвечая:

— Слушаюсь.

Е Цин не ожидала, что он отдаст такой приказ, и поспешно сказала:

— Ваше Величество, я всего лишь пошутила. Зачем воспринимать это всерьёз?

Сяо Цзюэ взглянул на неё:

— Я проявил невероятное милосердие, сохранив этой женщине жизнь до сих пор. Не говоря уж о том, что она — потомок изменников, одного лишь участия в мятеже Ань-вана достаточно, чтобы истребить девять поколений её рода.

В его словах нельзя было найти ошибки. Но Е Цин ясно чувствовала, что говорил он это не просто так. Словно нарочно подчёркивал, что не имеет к Су Жу И никакого отношения, будто отвечая на её недавнюю шутку.

То, что Сяо Цзюэ прикажет казнить Су Жу И, стало для Е Цин неожиданностью.

Однако просить за Су Жу И пощады она бы не стала, Е Цин знала, что её сердце не настолько великодушно. К тому же слова Сяо Цзюэ были, по сути, правдой.

Когда Ван Цзин подошёл к камере, держа в руках чашу с отравленным вином, Су Жу И, съёжившись, сидела в углу на куче соломы.

Старший тюремщик открыл дверь, и Ван Цзин вошёл внутрь, сопровождаемый двумя тюремщиками. Услышав шаги, Су Жу И истошно закричала от ужаса:

— Не подходите! Не подходите!

Ван Цзин приподнял бровь и спросил у старшего тюремщика:

— Что с ней?

Тот пересказал случившееся ранее.

Ван Цзин, выслушав, лишь пожал плечами. По его мнению, поступок Е Цин был слишком мягким.

Он сделал шаг в сторону Су Жу И.

Её крики стали ещё громче и пронзительнее.

Ван Цзин раздражённо нахмурился:

— Мне всё равно, действительно ты сошла с ума или только притворяешься. Однако есть то, что ты должна знать. Пусть хотя бы умрёшь, всё осознавая.

Когда Су Жу И услышала слова «мне всё равно, действительно ты сошла с ума или только притворяешься», в её взгляде что-то мелькнуло. Но она по-прежнему сидела, опустив голову, и растрёпанные волосы скрывали выражение её глаз.

Ван Цзин продолжил:

— Твой отец, Су Тайши, помогал Чэн-вану организовать переворот. Чэн-ван украл у покойного императора тигриный знак, и чтобы избежать обыска, передал его твоему отцу на хранение. Но этот знак никогда не принадлежал Су Тайши. Когда Чэн-ван потерпел поражение, мятежников по закону следовало лишить имущества и предать казни. Когда Его Величество забрал тигриный знак из рук Су Тайши, он не лишил его жизни, а только заточил в темницу. Когда твой отец был убит, император уже находился на юге, убийцей же был Ань-ван.

Сказав это, Ван Цзин не стал раздумывать, поняла ли она его слова. Он лишь сделал рукой знак и тюремщики сразу подошли, чтобы влить Су Жу И отравленное вино.

Под спутанными прядями волос её лицо было залито слезами. Пока двое тюремщиков насильно вливали ей в рот отравленное вино, она кричала и отчаянно сопротивлялась, но так и не смогла освободиться.

Убедившись, что чаша с отравленным вином была опустошена, Ван Цзин не стал больше задерживаться. После его ухода, старший тюремщик снова запер дверь камеры.

Су Жу И безвольно осела на кучу соломы. Её помутневший взгляд был устремлён в одну точку, а слёзы, скатившись из уголков глаз, стекали к вискам. Она молча ждала смерти.

Тусклый свет фонаря, падавший на стену, вдруг показался ей удивительно красивым.

Её звали Жу И, но вся её жизнь прошла не так, как бы ей хотелось.

*П.п. Жу И имеет прямое значение — как желаешь / исполнение желаний. Это распространённое женское имя в Китае. Оно передаёт пожелание счастливой и благополучной жизни, чтобы все мечты сбывались.

Она безумно усмехнулась:

— В самом деле, небеса даровали мне красоту, способную пленить целые города, но вместе с тем ниспослали и злосчастную, короткую судьбу.

Все, кого она встречала в жизни, быстро промелькнули перед её глазами.

На самом деле она так и не поняла, в чём именно ошиблась. Когда-то она была знатной дочерью из влиятельного рода, привыкшей к почестям и уважению. Позже, когда род Су подвергся разорению, она ради спасения отца вошла во дворец. А во дворце, где людей пожирают, не оставляя даже костей, могла ли хоть одна из наложниц быть проста сердцем? Единственное, на что она могла положиться, — это благосклонность императора.

А потом появился Гу Линь Юань. Он хотел увезти её из дворца и спрятать в глуши.

Она знала, что всё ещё любит его, но провести остаток жизни простой деревенской женщиной, то была не та жизнь, которую она хотела. Она ведь тоже выросла в роскоши и почёте, а небеса даровали ей красоту, какую называют непревзойдённой. Почему же другие могут наслаждаться дворцовой роскошью, а она должна прозябать в глуши, стирая одежду и готовя еду?

Да, всё это время её поддерживала не только жажда мести за убитого отца, но и упрямое нежелание мириться со своей судьбой.

Но в конце концов именно это упрямство и сгубило её.

Можно ли сказать, что она сожалела? Она и сама не знала. Просто вдруг стало очень грустно.

Когда она была во дворце, чтобы её не раскрыли как шпионку Ань-вана, ей пришлось убить свою служанку Мин Цуй, которая прислуживала ей с самого детства. А когда Ань-ван оказался в ловушке на пике Паньюнь, она, стремясь вынудить Гу Янь Шаня отозвать войска, невольно стала причиной смерти Гу Линь Юаня.

И лишь оглянувшись назад, она осознала, что все, кто относился к ней с искренней добротой, давно её покинули.

Так значит, всегда ошибалась она сама?

Но… она просто не могла смириться!

*

После того как были окончательно уничтожены все остатки сторонников Ань-вана, вопрос об управлении водами в Цзяннане наконец начали официально рассматривать.

Когда из Министерства общественных работ были устранены люди, поставленные первым министром Яном, на первый план начали выходить чиновники, действительно обладавшие знаниями и не стремившиеся к политическим союзам.

Сяо Цзюэ написал письмо в столицу, приказывая чиновникам Министерства общественных работ выехать в Цзяннань для совместного обсуждения мер по борьбе с наводнениями.

Предлагались всевозможные проекты, и один за другим они отвергались после бурных споров.

Поскольку прежде Е Цзянь Нань уже предлагал прорыть каналы и направить потоки так, чтобы паводковой водой затопить пик Паньюнь, Сяо Цзюэ, отвергнув множество других предложений, прямо спросил его, что тот может предложить.

Е Цзянь Нань подробно изложил причины частых наводнений в Цзяннане, которые ранее проанализировала Е Цин. Самым действенным средством, по его словам, было сузить русло реки на равнинах в нижнем течении и расчистить накопившийся ил на дне.

Но как только он высказал это предложение, чиновники из Министерства общественных работ встретили его холодными насмешками.

Один из самых опытных среди них, заместитель министра Хуан, прямо заявил:

— Даже не говоря о том, сколько людей и средств потребует сужение русла, копать речное дно, чтобы убрать ил? Разве это не то же самое, что пытаться сдвинуть горы, как тот старик Юй Гун*?

*П.п. Идиома «Юй Гун передвинул горы». В нашем случае, означает безнадёжно трудоёмкое, почти невозможное дело. В конце будет рассказ об этой идиоме.

Заместитель министра Хуан обладал немалыми познаниями в вопросах водного управления. В молодости он даже лично объездил крупнейшие реки, проводя обследования на месте. Однако, будучи человеком с прямым характером, он никогда не стеснялся в выражениях и говорил всё, что думал, даже с императором. Из-за этой прямоты, граничащей с наивностью, у него было мало друзей при дворе, а начальство относилось к нему с раздражением. Поэтому его должность уже много лет так и не поднималась выше нынешней.

— Сейчас середина лета, не исключено, что вскоре начнётся сильная засуха. По моему мнению, разумнее всего как можно скорее построить водохранилища, чтобы запастись водой. В окрестностях Янчжоу наводнения уничтожили поля, но в нижнем течении, в округах Ючжоу, Хуайчжоу и Юнчжоу находятся главные продовольственные округи великой Хань. Если в засушливый сезон там не хватит воды и урожай погибнет, народ лишится средств к существованию, а ведь пограничные земли круглый год нуждаются в поставках продовольствия. Откуда же тогда возьмутся провиант и фураж? — Эти слова заместителя министра Хуана как раз затронули то, что тревожило самого Сяо Цзюэ.

Совещание вновь закончилось ничем.

Е Цзянь Нань пересказал всё это Е Цин. Та, выслушав, вздохнула:

— Это и впрямь трудный вопрос.

Если продолжить строительство водохранилищ, то, безусловно, в засуху это обеспечит водой поля в нижних округах. Но такой способ лишь устраняет следствие, а не причину. Кто знает, не случится ли на следующий год новое наводнение?

А если не строить водохранилища и воспользоваться засухой, чтобы очистить речное дно и сузить русло — это будет означать отказ от урожая в этом году.

Как только у людей закончится еда, они запаникуют, и последующее восстание станет серьёзной проблемой.

Разница между краткосрочным и долгосрочным решением была слишком велика. А она сама не обладала властью, чтобы решать.

Е Цин лишь подсказала Е Цзянь Наню, как изложить все риски и выгоды перед Сяо Цзюэ, чтобы тот сам сделал выбор.

Если продовольственные запасы великой империи Хань позволят пережить подобный риск, то этот смелый замысел вполне можно попробовать осуществить.

В тот момент Е Цин и не подозревала, что весь её разговор с Е Цзянь Нанем уже стал известен Сяо Цзюэ.

Сяо Цзюэ, опасаясь за безопасность Е Цин, послал тайного стража охранять её, но тот невольно подслушал их разговор.

Он долго сидел неподвижно, сжимая кисть в руке, а затем, словно желая убедиться, спросил у тайного стража:

— Ты уверен, что прежние способы борьбы с наводнением тоже исходили от императрицы?

— Судя по разговору госпожи с господином Е, именно Её Величество рассказала ему о них, — ответил тот.

Взгляд Сяо Цзюэ потемнел. Он слегка взмахнул рукой, давая знак стражу удалиться.

Он ведь всё-таки вырос вместе с Е Цин. Откуда его императрица могла знать, как справляться с наводнениями?

Автору есть что сказать:

А-Цин: Сегодня снова день, когда нужно изо всех сил прикидываться наивной простушкой.

Пёс-император: А я просто тихо посмотрю, как ты притворяешься. (￣▽￣*).

П.п. Идиома «Юй Гун передвинул горы» — одна из самых известных притч в китайской культуре. Означает настойчивость и упорство, преодолевающее даже, казалось бы, невозможное. Притча восходит к древнему тексту «Лецзы. Вопросы Тан» — философский сборник времён Чжаньго. Вкратце она звучит так: У старика Юй Гуна перед домом были две огромные горы, которые приходилось обходить. Юй Гун решил проложить дорогу через горы. Когда он с сыновьями приступил к делу, над ним смеялись, называя его глупцом, затеявшим невозможное. Он отвечал, что его потомство будет расти бесконечно, поколение за поколением, горы же расти не будут, и, в конце концов, там будет дорога.

И так, мы с вами достигли середины новеллы. Ура, ура! Как вам судьба Су Жу И? Не считаете, что император слишком жестоко с ней обошёлся?

В тот день Е Цин, как обычно, лежала на кушетке и читала путевые заметки.

Цзы Чжу, откинув жемчужные занавески, вошла из внешних покоев. Глаза у неё были припухшими, и казалось, словно хранили в себе множество невысказанных слов, но всё это она подавила в себе. С радостной улыбкой на лице она сказала:

— Госпожа, Его Величество велел передать: небо прояснилось, и он желает вместе с вами выехать — посмотреть, как живёт народ!

Вчера от Мо Чжу она узнала, что Е Цин ездила в тюрьму Янчжоу, чтобы собственноручно проучить Су Жу И и тем самым отомстить за неё. Узнав это, Цзы Чжу даже расплакалась. «Слуга должен защищать госпожу» — эта мысль прочно укоренилась у неё в голове.

У сообразительной служанки могло быть много скрытых мотивов, но Цзы Чжу была простодушной. Е Цин относилась к ней с добротой, и она, понимая, что не обладает ни ловкостью, ни особым умом, могла отплатить лишь всей своей преданностью.

Тот день, когда она едва не оказалась опозорена, стал для неё ночным кошмаром. Она твердила себе, что не будет об этом думать, но иногда, просыпаясь среди ночи, всё ещё обливалась холодным потом.

Цзы Чжу ощущала облегчение: к счастью, тогда схватили её вместо Е Цин, иначе кто знает, что бы те люди сделали с госпожой.

После того как её спасли, она больше ни разу не заговаривала о случившемся. Лишь один раз тихо предупредила Е Цин быть осторожной с Су Жу И.

Цзы Чжу не хотела, чтобы госпожа помогала ей мстить. Но она не ожидала, что Е Цин, не упоминая об этом, всё это время помнила случившееся.

Услышав шаги, Е Цин подняла глаза и увидела, что у Цзы Чжу оба глаза распухли, как грецкие орехи. Она даже вздрогнула:

— Что с твоими глазами?

Вчера службу несла Мо Чжу, и Цзы Чжу, оставшись одна, всю ночь проплакала под одеялом. Услышав вопрос Е Цин, она опять с трудом удержала слёзы.

— Госпожа, за всю вашу милость, что вы оказали мне, я не смогу отплатить даже за всю эту жизнь. В следующей жизни я вновь стану вашей служанкой, буду служить до изнеможения, лишь бы отплатить за вашу милость.

Е Цин сразу поняла, что та уже всё знает о вчерашнем. Больше всего ей не нравилась эта её склонность распускать слёзы по малейшему поводу. Она с невозмутимым видом сказала:

— Не смей при каждом пустяке рыдать и всхлипывать. Ты ведь старшая служанка при мне. Что подумают, если увидят тебя в таком виде?

Эти слова и вправду подействовали. Цзы Чжу тут же сдержала слёзы, уже готовые скатиться из глаз, выпрямила спину и изо всех сил постаралась показать достоинство старшей дворцовой служанки.

Е Цин продолжила:

— Тогда ты пострадала вместо меня. А раз ты — мой человек, я не могла позволить, чтобы твоё страдание осталось напрасным.

Цзы Чжу, растроганная до глубины души, боясь снова расплакаться, взяла себя в руки и сказала:

— Благодарю вас, госпожа.

Эта служанка такая простодушная, такая честная и искренняя, что просто сердце разрывается.

Должно быть, прошлой ночью она так сильно рыдала, что её глаза распухли до такого состояния, и теперь Е Цин было неудобно брать её с собой. Она позволила ей отдохнуть полдня и велела приложить к глазам лекарственные примочки, а также как следует отдохнуть.

Поскольку предстояло выйти «посмотреть, как живёт народ», одеться, конечно, следовало попроще.

Е Цин велела Мо Чжу подобрать одежду, подходящую для простолюдинки, затем разобрала причёску и заново уложила волосы в простой, небрежный пучок.

Когда она закончила приготовления и вышла к главным воротам, Сяо Цзюэ уже долгое время ждал её в крытой повозке.

Возничим был Ван Цзин. Повозка была не слишком просторной, и Сяо Цзюэ занимал почти половину сиденья, так что Е Цин вместе с Мо Чжу устроились напротив.

Возможно, потому что Мо Чжу прежде служила тайным стражем, Е Цин заметила, что она умеет удивительно хорошо скрывать своё присутствие. Хотя она сидела рядом, казалось, будто её вовсе нет.

Сяо Цзюэ, как всегда, был немногословен. Отдав распоряжение Ван Цзину трогаться, он лишь дважды скользнул взглядом по Е Цин, затем закрыл глаза и погрузился в молчание.

Не зная, не обманывает ли её чувство, Е Цин всё же показалось, будто в его взгляде было что-то неуловимо изучающее.

Повозка ехала около часа и остановилась у реки, где шли строительные работы.

Даже после двух ясных дней подряд дорога всё ещё представляла собой сплошное месиво из грязи. Из-за перевозки строительных материалов всюду мелькали лошади и мулы, нагруженные досками и корзинами, доверху наполненными камнями.

Над рекой Суй уже возвышался понтонный мост, собранный из связанных лодок.

У самого берега реки можно было увидеть множество солдат и рабочих, закладывающих фундамент. Все они работали, обнажённые по пояс, измазанные грязью с головы до ног.

— Ваше Величество уже нашли способ справиться с наводнениями? — увидев всё это, невольно спросила Е Цин.

Сяо Цзюэ лишь тихо отозвался, его взгляд, устремлённый на Е Цин, был глубоким и непроницаемым — невозможно было понять, о чём он думает.

— Заместитель министра Хуан советует восстановить водохранилища. Ведь Цзяннань с давних времён переживал и ливни, и засухи именно благодаря им.

Это был самый осторожный и вместе с тем самый надёжный подход.

Е Цин слегка удивилась. Она полагала, учитывая склонность Сяо Цзюэ нарушать установленные порядки,что он, услышав предложение Е Цзянь Наня, возможно, решится рискнуть.

Однако вскоре она всё поняла. Каким бы бунтарским ни был его характер, он всё ещё был императором, взвалившим на себя ответственность за народ страны. Он не мог рисковать всем в столь важном деле.

— Когда водохранилища будут восстановлены, Янчжоу, вероятно, вновь обретёт прежнее процветание, — сказала она.

Сяо Цзюэ слегка приподнял бровь:

— Императрица тоже считает, что водохранилища стоит восстановить?

Сердце Е Цин невольно ёкнуло, когда она подумала, почему пёс-император вдруг задаёт такие вопросы.

После короткой паузы она улыбнулась, делая вид, будто не поняла намёка:

— Я ведь всего лишь женщина, как я могу разбираться в таких делах? Раз Ваше Величество считает это осуществимым, значит, так оно и будет.

Сяо Цзюэ долго смотрел на неё, не произнося ни слова.

Е Цин как раз собиралась сказать что-нибудь, чтобы перевести разговор на другую тему, как вдруг со стороны строительной площадки донёсся шум.

Она обернулась и увидела, как понтонный мост на реке Суй вдруг накренился. Лодки, служившие опорами, сдвинулись, а доски, образующие настил, рассыпались. Многие солдаты и рабочие, работавшие на строительстве, упали в реку, вызвав хаос.

Сяо Цзюэ нахмурился, и у Е Цин тоже заметно изменилось выражение лица.

Ранее она просматривала записи этого периода о различных мостах, и там явно не было ничего похожего на понтонный мост.

Тот, кто мог здесь построить понтонный мост, скорее всего, был Е Цзянь Нань.

Почему же мост обрушился?

Е Цин всё ещё размышляла над этим, когда впереди послышался крик:

— Наш молодой господин упал в реку! Спасите господина!

Она подняла взгляд и увидела юношу, с ног до головы измазанного грязью, бегущего по щиколотку в жидкой грязной воде и кричащего:

— Старик Юй! Молодой господин упал в реку! Скорее, спасите его!

Е Цин никогда не встречала Янь Тая, но, услышав «молодой господин», инстинктивно подумала о Е Цзянь Нане.

Заметив тревогу на лице Е Цин, Сяо Цзюэ сказал:

— Ван Цзин, возьми людей и спаси тех, кто упал в воду.

Ван Цзин поспешно принял приказ и ушёл.

Е Цин тревожилась за безопасность Е Цзянь Наня и хотела пойти сама, но Сяо Цзюэ её остановил.

— Там ты всё равно ничем не поможешь. Останься здесь и жди вестей, — сказал он.

Е Цин понимала, что его слова имеют смысл, но она продолжала нервничать, расхаживая взад-вперёд и теребя платок.

Тем временем чиновник, ведавший строительством, господин Лю, услышав, что император с императрицей прибыли, поспешил навстречу.

— Приветствую, Ваше Величество, приветствую императрицу! Не знал, что вы соизволите прибыть, виноват, что не встретил издали! — Господин Лю был недавно переведён из Министерства общественных работ в Цзяннань. В отличие от заместителя министра Хуана с его скверным нравом, он явно был гораздо тактичнее.

— Что там произошло? — спросил Сяо Цзюэ.

Господин Лю вытер пот со лба и произнёс:

— Строительство водохранилища — огромный проект. Часть фундамента нужно закладывать на противоположном берегу реки Суй, но река слишком широка, чтобы перебраться. Если идти на тот берег в обход, путь займёт тридцать ли (15 км). Камни и доски слишком тяжёлые, за день много не перевезёшь. Господин Е предложил построить мост через реку. Понтонный мост используется уже несколько дней, но сегодня случилось нечто непредвиденное. Молодой господин Е был на мосту, и когда настил обрушился, он упал в реку…

Господин Лю прежде не встречал Е Цин, но знал, что императрица сопровождала императора. Увидев рядом с Сяо Цзюэ красивую женщину в простой одежде, он сразу понял, кто она.

Он также знал, что Е Цзянь Нань — её старший брат, и потому говорил особенно осторожно.

Сяо Цзюэ нахмурился:

— Старший сын семьи Е спасён?

Господин Лю ответил:

— Ваш покорный слуга уже отправил на его спасение всех солдат, кто умеет плавать. Думаю, с господином Е всё будет в порядке…

Не успел он договорить, как со стороны донёсся раздражённый голос:

— Этот сопляк по фамилии Е опять натворил дел!

У Е Цин невольно дёрнулся глаз, и она посмотрела в сторону, откуда шёл голос.

На берегу реки сухопарый старик во всё горло орал на мужчину, похожего на управляющего. Старик был одет по-простому, как обычный простолюдин, и Е Цин не сразу смогла понять, кто он такой.

Господин Лю, заметив старика, сразу помрачнел. Он осторожно посмотрел на Е Цин и сказал:

— Это господин Хуан.

Заместитель министра Хуан контролировал восстановление водохранилища. Характер у него был скверный, но к делу он относился со всей строгостью. Говорили, что прошлое водохранилище рухнуло потому, что при строительстве кто-то сэкономил на материалах и работах, и оно не смогло сдержать паводковые воды. Поэтому на этот раз он лично присутствовал на месте и следил за каждым шагом подчинённых.

Обрушение моста вызвало такой шум, что он сразу же пришёл на место.

Похоже, ещё по дороге он услышал, что Е Цзянь Нань построил здесь мост. Он так разозлился, что его борода чуть не встала дыбом:

— Безобразие! Совершенно недопустимо! Ширина реки Суй никак не меньше ста чжанов (около 330 метров), и возвести через неё мост — это верх легкомыслия и невежества!

Когда он злился, слюни летели во все стороны. Подчинённые стояли, опустив головы, не смея поднять глаза или ответить.

Подойдя ближе, заместитель министра Хуан наконец увидел Сяо Цзюэ и поклонился:

— Ваше Величество.

— Вы немало потрудились, господин Хуан, — бесстрастно произнёс Сяо Цзюэ.

Заместитель министра Хуан был вспыльчив, как петарда. Ему было безразлично, что Е Цзянь Нань — брат императрицы, и что сама Е Цин стоит рядом. Едва открыв рот, он начал говорить на повышенных тонах:

— Ваше Величество, велите этому мальчишке из семьи Е вернуться домой! Похоже, он даже «Комментарий к канону водных путей» не дочитал, а тут лезет со своими советами и изрядно мешает!

Господин Лю поспешно покашлял, стараясь его остановить.

Но заместитель министра Хуан вовсе не уловил его предостерегающего намёка и продолжил:

— Он взялся строить мост через реку Суй — это совершенно несбыточные мечты! Если бы это было так просто, разве Министерство общественных работ ломало бы головы, не находя решения?

Сяо Цзюэ прервал его:

— Господин Хуан, сначала вытащите людей, а потом поговорим об этом.

Сказав это, он бросил взгляд в сторону Е Цин.

Е Цин стояла, опустив голову, и не заметила этого взгляда. Но слова, которыми отчитывали её брата, больно резанули по сердцу.

Е Цзянь Нань был умен и прекрасно понимал теорию устройства понтонного моста. Е Цин всё это время ломала голову, почему же мост обрушился.

Не успела она додумать, как с берега снова донеслись крики:

— Молодой господин!

Е Цин обернулась и увидела, как Е Цзянь Наня вытащили из воды. На её лице снова проступила радость.

Похоже, Е Цзянь Нань наглотался воды: лицо побледнело, его под руки вывели на берег. Но раз может стоять, значит, ничего страшного не случилось. Е Цин с облегчением выдохнула.

— Ваше Величество, я пройду и посмотрю, как там старший брат, — сказав это Сяо Цзюэ, она взяла с собой Мо Чжу и, ступая по сплошной грязи, направилась к Е Цзянь Наню.

Чем ближе она подходила к берегу, тем меньше грязи становилось под ногами, вместо этого проступал сплошной слой мелкого песка.

Е Цин взглянула на ближайшую сваю, к которой крепился главный канат, и её лицо тут же помрачнело. Она подумала, что, кажется, поняла причину обрушения понтонного моста.

П.п. Если не будет главы до 6 ноября - значит я ничего не успела и уехала в отпуск. Вернусь в 20х числах, так что не теряйте меня.

Увидев её, Е Цзянь Нань был слегка удивлён:

— Императрица, как вы оказались здесь?

Так как место было людным, а посторонние могли услышать, он не посмел назвать её по имени.

Слуга Янь Тай, поддерживавший Е Цзянь Наня, вытаращил глаза — похоже, он не ожидал, что в жизни ему выпадет случай увидеть императрицу своими глазами.

— Я пришла вместе с Его Величеством. Мы решили осмотреть местность и узнать, как живут люди, — ответила Е Цин, но в её взгляде по-прежнему отражалось беспокойство: — Старший брат, ты не пострадал?

Услышав, что император тоже прибыл, Е Цзянь Нань слегка нахмурился, но не слишком удивился.

В конце концов, если здесь Е Цин, то сопровождение Сяо Цзюэ можно счесть вполне объяснимым.

Другое дело, что понтонный мост обрушился именно на глазах у императора. Сам Е Цзянь Нань не особенно переживал за собственную репутацию — он лишь опасался, что это может задеть Е Цин и втянуть её в неприятности.

— Всё в порядке, — ответил он спокойно. — Я просто упал в воду, и заодно нарочно нырнул на дно, чтобы осмотреться.

Он говорил легко, словно между прочим, а у Е Цин сердце снова ушло в пятки, и она тут же упрекнула его:

— Только недавно было большое наводнение и уровень воды в реке всё ещё высок. Старший брат, так поступать чересчур рискованно!

Е Цзянь Нань понимал, что Е Цин беспокоится о его безопасности, и просто улыбнулся:

— Хоть я и не могу сравниться с рыбаками, выросшими в этих водных землях, но и сухопутной уткой* меня не назовёшь. Под водой я всё осмотрел: якоря, что должны были удерживать лодки, плохо вцепились в грунт. На самом дне один песок, якорям не за что надёжно ухватиться.

*П.п. Сухопутная утка — человек, не умеющий плавать.

Е Цин ещё раньше заметила, что здесь сплошной песчаный грунт, и уже тогда предположила, что главный канат, фиксирующий понтонный мост, наверняка тоже держится непрочно.

Если река разольётся, напор воды будет слишком велик, и когда нагрузка на главный канат достигнет критической точки, очень вероятно, что сваи, забитые в песчаный грунт, будут вырваны, и тогда понтонный мост будет окончательно разрушен.

Стоило Е Цзянь Наню сказать, что под руслом один песок, и, вспомнив два недавних крупных наводнения, Е Цин поняла, откуда в русле этого участка реки накопились наносы ила и песка.

Издревле водохранилища возводили в котловинах или впадинах, пригодных для накопления воды. На картах рельеф таких мест всегда выглядел, словно раскрытый мешок: чем шире «горловина», тем больше внутреннее пространство, тем значительнее запас воды, который можно удержать.

Но в гражданском строительстве важны не только требования к самому сооружению: перед началом работ столь же важна и геологическая оценка.

Раньше Е Цин не бывала у водохранилища, и лишь теперь, впервые взглянув на него собственными глазами, обнаружила, что выбранное под водохранилище место в Лулине по рельефу хоть и отвечает нормам, но по геологии заметно тяготеет к песчанистому типу.

На таком основании даже если бы было построено водохранилище, сохранялись бы значительные скрытые опасности. Ведь текучесть песка по сравнению с илом куда выше.

Как ни укрепляй водохранилище, если сама геология проблемна, любые человеческие усилия окажутся безрезультатны.

Кроме того, каждый раз при наводнении ил и песок с берегов водохранилища смываются потоками воды и накапливаются в русле реки. Именно это привело к тому, что дно реки также полностью покрыто мелким песком.

Постановка лодок на якорь тоже требует подходящего грунта.

Так называемый якорь — это большой железный крюк, служащий для фиксации судна на воде. Он цепляется за донный грунт, тем самым удерживая судно на месте.

В ту эпоху, в которой изначально жила Е Цин, вес якоря одного только гигантского лайнера мог достигать двадцати пяти тонн. Для крупного судна, выходящего в море, оптимальная глубина для постановки на якорь составляет от десяти до пятидесяти метров. Что же касается донного грунта, то илистое дно является наилучшим выбором, поскольку глина обладает высокой вязкостью. Песчаное дно — вариант похуже, но для больших судов оно подходит: якоря у таких судов очень тяжёлые, лапы крупные, они уходят в толщу и захватывают глубокие слои песка, благодаря чему судно удаётся удержать на месте. Если же под тонким слоем ила и песка залегает скальная порода, то это неблагоприятные условия для якорной стоянки: во-первых, якорь не сможет зацепиться за грунт и зафиксировать судно, а во-вторых, сложные условия подводной среды могут привести к повреждению самого якоря.

Е Цзянь Нань использовал в качестве опор понтонного моста небольшие лодки, а значит, и якоря у них были маленькие. Использовать такие якоря для фиксации лодок на песчаном дне реки было крайне ненадёжно: стоило течению стать чуть сильнее, как якорь смещался в грунте или его и вовсе вырывало со дна — именно поэтому ранее установленные лодки сдвинулись с мест.

— Ошибка в постройке понтонного моста — это следствие моей поспешности, — признал Е Цзянь Нань. — Поторопился и не проверил заранее рельеф дна. Я объясню всё заместителю министра Хуану, и мы перенесём понтонный мост ниже по течению, туда, где на дне реки меньше песка.

Стоимость строительства понтонного моста крайне низка и сам процесс не требует сложных работ. По сравнению с крюком в тридцать ли для перевозки стройматериалов на другой берег реки, куда удобнее построить мост прямо через реку.

Дорога, по которой ехали Е Цин и Сяо Цзюэ, проходила по возвышенности, откуда открывался панорамный вид на весь район водохранилища. Сопоставив детали рельефа местности, Е Цин по профессиональной привычке мысленно выстроила примерную модель этой территории и с серьёзным видом покачала головой:

— Это место не подходит для строительства водохранилища.

Сяо Цзюэ, заметив, что она остановилась, подошёл следом. За ним поспешили господин Лю и заместитель министра Хуан, они не могли позволить императору отправиться туда в одиночку, поэтому, подобострастно кланяясь, сопровождали его всю дорогу.

Едва Е Цин произнесла эти слова, как их услышал заместитель министра Хуан.

Его взрывной характер дал о себе знать — не дожидаясь, пока император что-либо скажет, он тотчас разразился криком:

— Что это значит, Ваше Величество? Ваш брат потерпел здесь неудачу со строительством моста, и чтобы сохранить ему лицо, Вы заявляете, что место неподходящее? Если бы место и впрямь было плохим, разве предки построили бы здесь водохранилище? Оно стоит здесь уже несколько десятков лет!

Едва заместитель министра Хуан открыл рот, как господин Лю тут же постарался стать как можно незаметнее. Тот выразился настолько грубо, что, похоже, с этого момента вражда с императрицей и семьёй Е была гарантирована. А быть втянутым в эту историю ему вовсе не хотелось.

Он украдкой взглянул на императора и увидел, что меж его бровей залегла тонкая складка, по которой нельзя было понять, доволен он или недоволен.

Е Цин не ожидала, что Сяо Цзюэ и его свита подойдут так бесшумно. Внутренне она корила себя за то, что так глубоко погрузилась в размышления и не заметила, что сейчас был неподходящий момент для таких слов.

Но у заместителя министра Хуана голос был громкий, как медный гонг. После его крика, её репутация и доброе имя семьи Е оказались изрядно подпорчены.

Е Цин слышала раньше о прямолинейном нраве заместителя министра Хуана и знала, что тот честный чиновник, хоть и не отличается тактом, но в душе она всё равно закипела от возмущения.

Те, кто гордятся своей «прямотой» и «честностью», но вешают ярлыки, не разобравшись в ситуации, подчас противнее самых что ни на есть отъявленных негодяев.

С такими, как он, бесполезно бороться напрямую — все вокруг убеждены, что он — воплощение честности и прямодушия. Стоит лишь попытаться его одёрнуть, и, даже если он был неправ, все тут же решат, что власть имущие просто пытаются скрыть свою вину.

Опасаясь, что Сяо Цзюэ подумает, будто она оправдывает брата, Е Цин холодно посмотрела на заместителя министра Хуана и возразила:

— Тогда скажите, господин Хуан, знаете ли вы, сколько раз за эти десятилетия это водохранилище давало разлив?

Заместитель министра Хуан на миг растерялся, а затем пробормотал оправдательно:

— Пусть наводнения и случаются каждый год, но ведь весна и лето в Цзяннане — сезон ливней, поэтому разливы — дело обычное. А ремонт водохранилища… этим всегда занимались при всех династиях.

Он думал, что Е Цин всего лишь женщина, откуда ей разбираться в водном хозяйстве. С этой мыслью он снова выпрямил спину:

— Скажу прямо, я столько лет изучал водное хозяйство, что мостов мне довелось повидать больше, чем Вашему Величеству пройти дорог. Где можно строить водохранилища и дамбы — я знаю лучше других.Слышал я, что на этот раз министр Е ведал ремонтом водохранилища, и ходят слухи, что кто-то присвоил государственные средства, выделенные на борьбу с наводнениями, а также сэкономил на материалах — вот водохранилище и смыло. Почему Ваше Величество теперь утверждает, будто водохранилище разрушилось из-за неподходящего места?

Этими словами он совершенно прозрачно намекал, что именно министр Е присвоил средства, а она его покрывает.

— Хуан Юнь Нянь! Кто позволил тебе разговаривать с императрицей в таком тоне?

Е Цин была возмущена язвительными намёками, что позволил себе заместитель министра Хуан, и уже собиралась возразить, но Сяо Цзюэ неожиданно опередил её.

По неизвестной причине, услышав этот явно защитный тон Сяо Цзюэ, её сердце странным образом успокоилось, и в нём зародилась слабая, необъяснимая радость: Сяо Цзюэ не поддался на слова заместителя министра Хуана и не подумал, что она пытается помочь сохранить лицо Е Цзянь Наню или покрывает министра Е.

Впрочем, покрывать министра Е ей и вправду было не за чем — все улики указывали на министра Яна. Кто именно присвоил средства, предназначенные для борьбы с наводнениями, Сяо Цзюэ отлично знал.

Подумав так, Е Цин предположила, что Сяо Цзюэ разгневался именно потому, что знал о непричастности министра Е к хищениям, а заместитель министра Хуан позволил себе эти язвительные намёки.

Как бы то ни было, но она всё ещё была императрицей, и если чиновник осмеливается говорить с ней в таком тоне, он бросает вызов императорскому достоинству.

В голосе Сяо Цзюэ слышалась сдержанная ярость, и заместитель министра Хуан, сознавая, что переступил границы допустимого, поспешно склонился в почтительном поклоне, сложив руки:

— Прошу Ваше Величество умерить гнев, старый чиновник осознаёт вину.

Господин Лю поодаль, согнувшись в таком же поклоне, опустил голову словно перепуганный перепёлка.

В ответ на смирение заместителя министра Хуана Сяо Цзюэ лишь изрёк:

— Заместитель министра Хуан допустил неподобающие высказывания в адрес императрицы и в наказание лишается годового жалования!

Усы заместителя министра Хуана дёрнулись, и он, загремев голосом, словно медный гонг, произнёс:

— Ваше Величество, я повинуюсь! Но я не согласен!

У господина Лю задрожали ноги, и он едва не рухнул в грязь на колени.

Почему заместитель министра Хуан не обращает внимания на ситуацию?

Поднятый ими шум привлёк внимание множество зевак. Хоть стража и пыталась их разогнать, многие всё равно бросили работу и стали наблюдать издалека, перешептываясь между собой.

Сяо Цзюэ посмотрел на заместителя министра Хуана холодным взглядом:

— В чём твоё несогласие?

— Я действительно дерзил императрице, — прогремел тот, — но каждое моё слово было правдой!

Это его «каждое моё слово было правдой» едва не заставило Е Цин рассмеяться от злости.

Она спросила:

— Господин Хуан полагает, что я покрываю неудачу своего брата в строительстве моста, а заодно и отца? Потому что мой отец присвоил средства на борьбу с наводнениями?

У заместителя министра Хуана дёрнулось веко. С первым пунктом ещё куда ни шло — в глубине души он искренне считал, что Е Цзянь Нань лишь устроил беспорядок тут со своим мостом. Теперь, когда мост обрушился, слова Е Цин и впрямь выглядели попыткой выгородить брата.

Но что до обвинений в адрес министра Е… тогда он сказал это сгоряча, лишь бы заткнуть Е Цин. Признай он это сейчас, не представив доказательств, ему как минимум светило обвинение в клевете на сослуживца.

Поэтому он упрямо вытянул шею и сказал:

— Я ничего подобного не говорил.

Он и вправду не говорил этого прямо, а лишь намекал.

Е Цин усмехнулась:

— Тогда скажите, господин Хуан, за что Его Величество назначил вам наказание?

— За то, что я осмелился дерзить императрице.

— И что же именно сказал господин Хуан такого, что можно счесть дерзостью?

Лишь после этого вопроса заместитель министра Хуан осознал, что Е Цин заманила его в ловушку, и его старческое лицо тут же побагровело от ярости.

Е Цин, не отступая, спросила:

— Теперь господин Хуан признаёт свою неправоту?

Заместитель министра Хуан, вероятно, почувствовал стыд и произнёс:

— Признаю.

Сяо Цзюэ удивлённо приподнял бровь. Любому здравомыслящему человеку было ясно, на что намекал заместитель министра Хуан своими предыдущими словами. Пока эти намёки оставались недосказанными, он мог упрямо выпячивать грудь и заявлять о своём несогласии. Но стоило Е Цин разложить всё по полочкам, и он тут же прикусил язык — стоило ему хоть в чём-то сознаться, и от него потребовали бы неопровержимых доказательств.

Императорская власть способна сокрушить многое, но слухи и пересуды не заглушит даже она.

Своими, казалось бы, окольными рассуждениями Е Цин окончательно лишила заместителя министра Хуана, уверенного в своей правоте, возможности оправдаться.

Неожиданно Сяо Цзюэ с живым интересом спросил:

— Почему императрица считает, что это место не подходит для строительства водохранилища?

Сердце Е Цин ёкнуло. Как же объяснить всю эту геологию людям из древности? Даже если они поймут, как она объяснит, откуда всё узнала?

Под заинтересованным взглядом Сяо Цзюэ она, сама не зная почему, внезапно почувствовала, что этот пёс-император заранее всё продумал и ждал момента, чтобы задать именно этот вопрос.

П.п. Как мне не нравился цензор Хань, так и этот Хуан, потому что я устала везде писать его должность. Немного конкретики про его усы, они были вот такой формы иероглифа 八.

Если где-то накосячила с терминологией, не кидайтесь мокрыми тряпками, я совсем не разбираюсь в строительстве.

Ближайшие две недели глав не будет — я улетаю в отпуск.

Спасибо тем, кто пишет про ошибки. Я ещё не всё посмотрела, но обязательно поправлю.

Точно с таким же любопытным видом на неё смотрел и Е Цзянь Нань.

Е Цин молча покрылась холодным потом и без всяких заготовок пустилась лгать:

— Вчера ночью мне приснился сон: в нём золотой дракон залег на дне глубоких вод. Когда пришли ливни, он мог бы воспользоваться силой водной стихии и взметнуться прямо к небесам. Но один из углов того водоёма внезапно обрушился, вода вся утекла, и золотой дракон оказался в западне на обмелевшем дне. Сегодня, придя вместе с Его Величеством к водохранилищу, я увидела, что окрестный рельеф в точности повторяет очертания того самого водоёма из сна. Подумав о сне, я решила, что, возможно, сами Небеса подают нам некое предостережение.

Едва эти слова были произнесены, несколько чиновников, сопровождавших Сяо Цзюэ, сначала остолбенели от изумления, а затем принялись перешептываться.

Люди древности питали благоговейный страх перед духами и призраками. Судя по выражениям лиц чиновников, большая часть, похоже, поверила её словам.

Она придумала этот «сон» затем, чтобы ухватиться за свойственную людям суеверность.

В древних текстах есть сказание о драконе, застрявшем на мели. Она творчески переработала этот образ, использовав золотого дракона из своего сна, оказавшегося в ловушке в обмелевшем водоёме, чтобы провести тонкую параллель с Сяо Цзюэ, который ныне оказался в затруднительном положении из-за наводнения в Цзяннане.

Найти новое место для строительства водохранилища было непростой задачей. Если бы не тот шум, что поднял заместитель министра Хуан, Е Цин, вполне вероятно, лишь вскользь упомянула бы об этом Е Цзянь Наню.

В конце концов, хоть она и обладала статусом императрицы, ей приходилось считаться со множеством ограничений. Инженеры благоговеют перед природой и жизнью, но это не значит, что она должна брать на себя ответственность за спасение мира и народа. Убедить императора и придворных чиновников отказаться от уже выбранного места для водохранилища — вовсе не просто, а найти доводы, которые убедят и гражданских, и военных, — вовсе дело хлопотное и неблагодарное.

В любой эпохе стреляют по той птице, что выставляет голову*.

*П.п. Обр. Кто лезет на рожон - соберет все шишки на свою голову; инициатива наказуема.

Ситуация теперь была сродни попытке загнать утку на насест*.

*П.п. Гнать утку на насест — требовать невозможного.

Однако с увеличением срока службы нынешнего водохранилища потенциальная угроза песчаных грунтов становилась всё очевиднее.

Прежде двор каждый год направлял чиновников на ремонт водохранилища, но в те времена песчаные грунты вокруг плотины были ещё относительно стабильны, и водохранилище не требовало сколь-либо серьёзного ремонта — именно это и позволяло направляемым чиновникам наживаться на освоении средств.

Согласно документам, которые ранее изучила Е Цин, в последние два года у водохранилища то и дело появлялись протечки по периметру. Плотину хоть и укрепляли, но окружающие грунты состояли из песчаных пород. При подъёме уровня воды в первую очередь размывался песчанистый рельеф по обоим берегам водохранилища, и как только образовывалась промоина, мощный поток воды становился роковым даже для самой прочной плотины.

Иными словами, если не перенести водохранилище, сколько его ни чини — наводнения всё равно будут повторяться.

Однако Сяо Цзюэ явно не так-то просто было провести. Выслушав её, он спросил:

— Почему же, когда мы были в повозке, императрица об этом не упомянула?

Е Цин слегка опустила голову:

— Всё же это вопрос, касающийся благополучия народа. Я не осмелилась беспокоить Ваше Величество, основываясь лишь на одном сне. Лишь увидев моего брата и то, как он упал в воду, я почувствовала неладное и собралась поведать ему о своём сне. Не думала, что заместитель министра Хуан, услышав лишь начало, тут же додумает остальное.

После её объяснений всё встало на свои места и прозвучало убедительно.