Насчёт структуры выхода глав.

В японском оригинале глава поделена на части, поэтому я решил, что будет резоннее публиковать её так же. К тому же, новые правила Либа это допускают:

* При наличии у издателя на языке оригинала главы, разделённой на части, публикация по частям разрешена.

Так что всё, что нумеруется как «X.1, X.2» и далее — это дробные части цельной главы для тех, кого пугают большие объёмы текста за один раз.

Однако я также буду дублировать их в виде полных глав (целым куском). Так что любители объёмного чтения смогут прочитать всё за один присест. Это коснётся всех глав без исключения.

Выбирайте формат по вкусу.

[[image:/storage/reader-images/adbfbe3dfb1d517cf401d688109d24b13519b63f.png]]

Часть Первая

Редкий выходной, а в доме шум и гам.

Сквозь вязкую утреннюю дремоту Юкинобу Ягути с досадой цокнул языком. Потирая слипающиеся веки, он покосился на часы у изголовья: до привычного времени подъёма оставался ещё целый час. С нижнего этажа доносился беспокойный топот тапочек — его жена, Мариэ, носилась туда-сюда, то и дело выкрикивая наставления их единственному сыну, Яторе. Юкинобу планировал отоспаться за все пропущенные дни, провалявшись в постели до самого обеда, но сон, предательски дразня, окончательно развеялся.

С неохотой расставаясь с остатками тепла под одеялом, он сел на кровать.

— Бр-р, холодина… — невольно вырвалось у него.

Подгоняемый инерцией пробуждения, он было направился к лестнице, собираясь спуститься и осадить Мариэ фразой вроде «да уймись ты наконец», но замер на верхней ступеньке, услышав звук надеваемой обуви в прихожей.

— Ятора, бэнто!

Мариэ, судя по звуку, подбежала к самому порогу, всучая сыну коробку с обедом.

Сегодня у Яторы последний день вступительных экзаменов. Как отцу, Юкинобу было стыдно это признавать, но семейный бюджет не позволял отправить сына в частный вуз. Это была игра ва-банк: только государственный университет, без права на ошибку и вариантов для подстраховки.

Ятора всегда был умным парнем. Всю начальную, среднюю и старшую школу он не вылезал из списков лучших учеников; его способностей с лихвой хватило бы, чтобы играючи поступить в престижные Васэда или Кэйо. Но суровая реальность стоимости обучения вынудила сузить круг до госуниверситетов. И пусть Тодай или Хитоцубаси были, пожалуй, слишком высокой планкой, любой другой национальный вуз в окрестностях Токио был вполне в зоне досягаемости.

Юкинобу полагал, что прагматичный Ятора выберет надёжный, «крепкий» университет, в меру поучится, в меру погуляет, а после выпуска устроится в столь же надёжную, «крепкую» компанию. В глубине души отец, конечно, желал, чтобы сын проявил больше духа авантюризма и прожил уникальную жизнь — only one, как говорится, — но Мариэ с самого детства твердила Яторе как мантру: «Главное — стабильность». Казалось, по мере взросления сын впитывал эти материнские ценности.

Казалось ровно до того момента, пока Ятора не объявил, куда именно он собрался поступать.

Токийский университет искусств. Гэйдай.

Единственный в Японии национальный университет искусств.

Когда Юкинобу впервые услышал: «Хочу в Гэйдай», он на мгновение впал в ступор. Ладно бы просто художественный вуз, но, честно говоря, отец почти никогда не видел, чтобы Ятора рисовал. До него доходили слухи, что в старшей школе сын вступил в арт-клуб, но неужели кто-то всерьёз думает, что, почеркав кистью годик-другой в школьном кружке, можно вот так просто взять и поступить в главный творческий вуз страны?

Разум подсказывал: «Это невозможно». Но вопреки логике, где-то в груди затрепетало, а сердце забилось быстрее.

«А он всё-таки мой сын», — ухмыльнулся тогда Юкинобу про себя, чувствуя странную гордость.

Скажи он такое Мариэ, она бы наверняка взбесилась, но перед лицом выбора сына, который иначе как безумным вызовом судьбе не назовёшь, оставалось только развести руками и сказать: «Дерзай».

Наведя справки, Юкинобу узнал, что конкурс в Гэйдай зашкаливает даже по сравнению с обычными топовыми вузами, а поступить туда сразу после школы — задача за гранью фантастики. Отец уже начал строить в голове дерзкие воздушные замки: а что, если он прорвётся? Что, если закончит университет и станет художником, за которым будет следить весь мир?..

Внизу, в контраст пронзительному голосу Мариэ, послышался голос Яторы — как всегда спокойный, даже несколько отстранённый, лишённый всякого напряжения. Казалось, он расслаблен куда больше, чем его родители. Возможно, он и правда уверен в себе.

— Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

Юкинобу тоже хотел спуститься, бросить пару напутственных слов, похлопать по плечу… но ноги словно приросли к полу перед лестницей. Ятора, который ещё недавно был полным профаном в живописи, всего за полтора года дорос до экзаменов в Гэйдай и, более того, уже преодолел первый этап отбора. За этим наверняка стоял титанический, нечеловеческий труд.

Глядя на сына, Юкинобу испытывал гордость, но вместе с тем его не покидало чувство, что этот свет слишком ярок для него.

«Слепит», — поймал он себя на мысли.

В душу закрадывалось чувство вины: зарабатывай он чуть больше, мог бы показать сыну более свободный и широкий мир, оплатить любые кружки и вузы. А глядя на себя — рядового сотрудника с копеечной зарплатой — он чувствовал, как стремительно увеличивается дистанция между ним и Яторой. Сын уходил всё дальше.

— Я пошёл. — донеслось снизу.

Входная дверь тихо закрылась. И только когда снаружи звякнула калитка, Юкинобу наконец заставил себя сделать шаг и начать спуск по лестнице.

Часть Вторая

— Ах! — невольно вскрикнула Мариэ Ягути.

Из прихожей донёсся звук: сын уже обувался. Она схватила бэнто, сиротливо стоявшее на маленьком обеденном столе, и опрометью бросилась в коридор.

— Ятора, бэнто!

Ятора, уже взявшийся за ручку двери, обернулся:

— А…

Он принял коробку. Мариэ с облегчением выдохнула: «Успела». Если бы он пропустил обед и остался голодным, ни о какой полной отдаче на экзамене и речи бы не шло.

Сегодня у Яторы завершающий день вступительных экзаменов. Второй этап. Его цель — Токийский университет искусств, отделение масляной живописи. Конкурс там, говорят, даже выше, чем в Тодай. Когда сын прошёл первый тур, Мариэ уже наполовину уверовала в победу, но по мере приближения второго этапа уверенность сменилась тревогой. И сейчас эта тревога, казалось, давила на неё всем весом — сжимала голову, грудь, желудок. Как мать, она мучительно искала, чем может помочь, но понимала: почти ничем. Только приготовить обед да молиться об успехе.

Сама она никуда не поступала, но прошлой ночью глаз не сомкнула. Искренне завидовала мужу, который с его непробиваемой психикой храпел как ни в чём не бывало. Мариэ проснулась глубокой ночью, покрутилась под одеялом около часа, но снова заснуть побоялась — вдруг проспит? В итоге встала, и не дожидаясь рассвета, заняла пост на кухне. Никаких полуфабрикатов, никакой заморозки. Это был полностью домашний, особый бэнто, на который она потратила больше денег и сил, чем обычно. Полезное, дающее энергию, любимое Яторой — она так долго ломала голову, что в итоге в одной коробке собралась квинтэссенция её кулинарного опыта за все три года старшей школы.

Конечно, она смотрит на сына предвзято, но с тех пор, как Ятора решил поступать в Гэйдай, он трудился не жалея себя. Мариэ знала: за кадром, там, где она не видит, было много боли и трудностей. Ей так хотелось вознаградить его за всё это, похвалить, найти нужные слова. Но словарного запаса катастрофически не хватало, и она терялась.

Конечно, можно было просто сказать: «Удачи, пока!» Но ей казалось, что если она проводит его дежурной фразой, то потом будет жалеть. Нужно было сказать хоть что-то, что зажжёт в нём огонь.

— Мама, может, и не понимает, как это тяжело — рисовать, но ты так долго старался, столько сил вложил, и сегодня, наверное, самый решающий момент… Может, я лезу не в своё дело, но… Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

От волнения мысли путались, и слова вылетели изо рта сами собой, опережая рассудок. Мариэ вся тряслась от напряжения, а виновник торжества лишь выдавил странное «Ха-ха!», натянул улыбку и буднично взялся за дверь.

— Я пошёл.

Дверь тихо отворилась и захлопнулась.

Мариэ едва слышно прошептала: «Счастливого пути…» — и тут же обессиленно опустилась на пол. Ноги не держали. Вся энергия покинула тело, вставать не было никакого желания. Видимо, она так долго была на взводе, что выдохлась даже раньше, чем сам Ятора.

— Всё будет хорошо… правда ведь?

В руке, спрятанной так, чтобы Ятора не заметил, она сжимала листок — рисунок, который сын подарил ей некоторое время назад. На небольшом клочке бумаги была изображена она сама — вид со спины, на кухне, за готовкой. Это был первый раз, когда он нарисовал её — в совершенно обычной, ничем не примечательной повседневности.

Для Мариэ этот листок стал чем-то вроде амулета или оберега. Обычно она хранила его в шкафчике в спальне как зеницу ока, лишь изредка доставая, чтобы взглянуть и помолиться: «С Яторой всё будет хорошо, он поступит».

Мариэ не разбиралась в искусстве, но благодаря увлечению сына кое-что поняла. Картина — это не фотография. Кто-то скажет: «Ну это же очевидно», — но раньше она об этой очевидности даже не задумывалась. Картина проходит через глаза художника, растворяется в нём, а затем рождается заново. Даже если сфотографировать её на кухне с того же ракурса, снимок передаст совсем другое. В рисунке Яторы, в каждой линии было всё: то, что он увидел, то, что почувствовал, его мысли и эмоции.

Семья — самые близкие люди, но именно поэтому иногда так трудно выразить чувства словами. Ятора сделал это через рисунок. Может быть, те чувства, что Мариэ вкладывала в бэнто, — тоже из разряда невыразимых словами вещей.

— Всё хорошо. Он поступит. Ятора рисует замечательные картины.

Она крепко прижала рисунок к груди, словно убеждая саму себя.

— Доброе утро.

— Ой!

От неожиданности Мариэ подпрыгнула и обернулась. По лестнице, протирая заспанные глаза, спускался муж. У сына решающий день, а он спокоен как удав.

— Ты сегодня на работу?

— У меня выходной. Отгул взял. Я же вчера говорил.

— А, точно… Ох, я на автомате и тебе бэнто собрала.

Кажется, он действительно что-то такое говорил, но всё сказанное пролетело мимо ушей. Сделав обед Яторе, она по инерции приготовила и мужу. Со второго этапа экзаменов она сама не своя.

Муж усмехнулся:

— Ну, съем позже. Ятора где?

— Только что ушёл.

— Понятно. Он жаловался на самочувствие, как он там?

— Вроде получше, но я всё равно волнуюсь. Надо было всё-таки заставить его наклеить пластырь от жара.

Они оба задумчиво уставились на входную дверь. Вчера за ужином Ятора поел нормально и выглядел здоровым, но после первого дня второго экзамена он вернулся совершенно разбитым и сразу слёг. «Надо же было так некстати», — думала Мариэ, но тут же одёргивала себя: возможно, именно потому, что момент такой важный, организм и дал сбой. Накопившаяся усталость и напряжение взяли своё. Если бы можно было, она бы забрала его болезнь себе.

— И долго ты будешь так сидеть? — прервал тишину муж.

— Да что-то… Я так переволновалась за Ятору, что ноги не держат.

— Смотри, простудишься на полу-то.

Мариэ буркнула «угу» и попыталась встать, опираясь рукой о пол, но в этот момент выронила рисунок. Листок, скользнув по воздуху, спланировал прямо к ногам мужа. Он поднял его быстрее, чем Мариэ успела потянуться.

— Ну, не сказать, что рисунок прям шедевр.

— Прекрати! — возмутилась она. — Ятора старался, рисовал для меня!

— Да я не о том. Я к тому, что с тех пор он наверняка здорово вырос в мастерстве.

— Конечно. Он же столько усилий приложил.

— Усилия не врут, это точно. В бейсболе так же: результат показывает тот, кто не халтурит на тренировках.

— Хватит всё сводить к бейсболу.

— Но всё-таки… когда это он успел полюбить рисование?

Мариэ пожала плечами:

— Сама удивляюсь.

— Разве можно вот так внезапно проснуться, захотеть в художку и сразу научиться так рисовать?

— Не знаю… Может, оно в нём спало?

— Что?

— Талант.

Юкинобу фыркнул.

— Чего смешного?! — обиделась Мариэ. Она говорила совершенно серьёзно.

— Слушай, а куда делись его старые рисунки?

— Старые?

— Ну, когда он мелким был. Из садика, из начальной школы.

— Выбросила, наверное. Квартира же маленькая, хранить негде.

— Всё выбросила?

— Думаю, да. А что ты вдруг вспомнил?

— Да просто подумал: интересно взглянуть, были ли там эти… проблески таланта.

— Ох, не знаю. Может, и завалялось что-то…

— Мне кажется, я один не дал выкинуть.

— Рисунок Яторы?

— Помнишь, портрет? Где он меня нарисовал.

— Разве был такой?

— Был, точно тебе говорю. Я его, кажется, сохранил.

После его слов в памяти Мариэ что-то шевельнулось. Смутные воспоминания оформились в образ.

«Тот рисунок… Кажется, Ятора тогда ещё даже в школу не ходил…»

Часть Третья

«Всё, конец», — тяжело выдохнул Юкинобу.

Сидя в гостиной, он гипнотизировал взглядом мобильный телефон, но срок, когда банк должен был дать ответ, уже прошёл, а звонка всё не было. Перед глазами всплыло лицо банковского клерка, который с приклеенной улыбкой выдавил из себя вялое: «Мы рассмотрим вашу заявку». Рассмотрят они, как же. Наверняка даже не открывали документы, просто решили бросить его на произвол судьбы.

«Уроды», — вскипела внутри бессильная злоба, но поделать он ничего не мог.

Последние несколько месяцев он метался по городу в поисках денег, хватаясь за любые варианты, но если банк откажет в дополнительном кредитовании — это финал. Шах и мат.

— Пап, а пап! Давай поиграем!

К нему подбежал Ятора — в следующем году ему уже в школу — с игрушечным пистолетом в руке. Но сейчас у Юкинобу не было ни капли душевных сил, чтобы возиться с ребёнком. Сын, в своём невинном неведении о том, в какой яме оказался отец, продолжал канючить, и нервы Юкинобу сдали.

— А ну марш отсюда! Не мешай! — рявкнул он.

«Зря я это», — мелькнуло в голове, но было поздно. Ятора, ошарашенный криком, залился громким плачем. Тут же подлетела Мариэ.

— Не срывайся на ребёнке! — накинулась она на мужа, защищая сына.

Юкинобу и сам прекрасно понимал, что виноват, не сдержался, но резкий тон жены задел его гордость. Отступать он не привык, поэтому огрызнулся в ответ. Началась привычная бессмысленная перепалка — сценарий, по которому они жили последние дни.

— У меня сейчас проблемы! Ты хоть понимаешь это?!

— Твоя фирма и Ятора тут ни при чём!

Юкинобу владел компанией, управляющей сетью музыкальных магазинов в Токио. После университета он не стал устраиваться «на дядю», а открыл собственную небольшую мастерскую, где занимался ремонтом гитар и продажей подержанных инструментов. Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но Юкинобу, фанат бейсбола, придумал оригинальный ход: он разработал акустическую гитару, корпус которой был сделан из ясеня аодамо² — той самой древесины, из которой делают профессиональные биты. Инструмент неожиданно «выстрелил», став хитом в узких кругах.

[2] Аодамо (Ясень Зибольда) — дерево с очень твёрдой и упругой древесиной, традиционно используемое в Японии для изготовления профессиональных бейсбольных бит.

Оседлав волну успеха, Юкинобу резко расширил бизнес: открыл ещё одну мастерскую и три розничных магазина. Его мастера славились качеством ремонта, заказы поступали даже от профессиональных музыкантов. Годовой оборот перевалил за сто миллионов иен, график прибыли стремился вверх. Именно в то «золотое время» он начал встречаться с Мариэ, работавшей у него в офисе, и вскоре они поженились. А когда через год родился первенец, Ятора, Юкинобу отстроил собственный трёхэтажный дом неподалёку от квартала музыкальных магазинов.

Возможно, это были лучшие дни его жизни.

Родители Юкинобу были образцовыми представителями среднего класса: скромные, экономные, живущие по принципу «тише едешь — дальше будешь». Но сам Юкинобу с детства ненавидел быть «частью массовки». Сначала он мечтал стать бейсболистом. В школе учёба его не волновала — он пропадал на поле с утра до ночи. В университете, под влиянием друзей, «заболел» музыкой: спустил все деньги с подработки на акустическую гитару и каждый день играл на улице. Ни в спорте, ни в музыке талантом он не блистал и высот не достиг, но жажда «стать кем-то» не угасла и во взрослой жизни. Ехать по проложенным рельсам скучной карьеры он не собирался.

Поэтому, когда его бизнес пошёл в гору и он стал зарабатывать куда больше обычных офисных служащих. Юкинобу расправил плечи: «Я был прав. Поэтому я и победил».

Но триумф оказался недолгим.

Хитовая модель гитары канула в лету: ясень аодамо стал дефицитом, добычу ограничили, и производство пришлось свернуть. Вторым ударом, подкосившим компанию, стала неповоротливость в интернете. Старые мастера, составлявшие костяк фирмы, не дружили с «цифрой», и момент для запуска онлайн-продаж был упущен. Клиенты утекли к крупным сетевикам. Продажи рухнули, а поспешное расширение бизнеса обернулось долговой ямой. Юкинобу в панике начал сокращать штат и закрывать точки, но было поздно. Он умолял банк о помощи, хватаясь за соломинку, но, похоже, получил отказ.

В конце месяца его ждёт второй неплатёж по векселям. Это фактическое банкротство.

— Слушай… Как там дела на фирме? — осторожно спросила Мариэ.

— Нормально. А что?

— Ну… ты выглядишь таким измотанным. И магазины закрыл…

— Это стратегическое отступление. Всё идёт по плану, — отрезал он.

Слова вылетели на автомате, но это была ложь. Наглая, беспросветная ложь. И по лицу Мариэ было видно: она не верит ни единому слову.

Юкинобу понимал, что врёт он, но этот её подозрительный, пронзительный взгляд вызывал в нём волну раздражения. Если она начнёт допытываться, его карточный домик рухнет. Находиться дома стало невыносимо. Он схватил бумажник и ключи, лежавшие на комоде.

— Ты уходишь? Куда?

— Не знаю.

— Опять вернёшься поздно ночью? Не уходи, Ятора же дома…

— …

— Прошу тебя, хотя бы сегодня вернись до того, как он уснёт.

«Заткнись. Заткнись!» — пульсировало в висках.

Ему нужно было сбежать от этой безнадёжной реальности. Хотя бы на пару часов. Он должен был сказать Мариэ правду: «Компания банкрот, мы разорены». Но гордость стояла поперёк горла. Как это объяснить? Что делать дальше? Разум твердил, что нужно принять удар, но сердце отказывалось. Хотелось исчезнуть. Испариться.

Контроль над собой окончательно рухнул, и тот ком колючей боли, что сидел в груди, вырвался наружу вместе со словами:

— Да отстань ты! Неужели я не имею право побыть один?!

Он распахнул дверь и выскочил на улицу.

— Какое же я ничтожество, — прошептал Юкинобу в пустоту.

Часть Четвёртая

— Папа злится?

— Просто он не в духе. Не бери в голову, Ятора.

— А почему он не в духе?

— Говорят, на работе неприятности.

— Поня-ятно… — протянул Ятора.

Уткнувшись лицом в диван, он издал тяжёлый, совсем взрослый вздох.

— Ох, беда… — вздохнула следом за ним Мариэ.

Одного взгляда на мужа хватало, чтобы понять: компания на грани краха. Раньше Юкинобу был весёлым и болтливым, а в последнее время ходит мрачнее тучи, вечно раздражённый, улыбки с лица стёрлись напрочь. И ведь, что обидно, ни словом с ней не обмолвится. Может, мужская гордость не позволяет, но они же семья — почему нельзя просто всё рассказать?

Если фирма обанкротится и на них повиснут долги, как жить дальше? Придётся ли ей выходить на работу? Но она уже пять лет сидит дома, домохозяйка со стажем — кто её возьмёт? Страхи кружили в голове бесконечной каруселью. В последнее время тревога всё чаще будила её посреди ночи.

— А что сделать, чтобы папа улыбнулся?

— Кто ж его знает… Мама тоже не знает.

— Может, дать ему денежек?

— Денежек? И сколько же у тебя есть, богач?

— Двести иен! — гордо заявил Ятора, показав два пальца.

Мариэ не удержалась и засмеялась. Видимо, если вытряхнуть всю мелочь из его свиньи-копилки, примерно столько и наберётся.

— Боюсь, этого может не хватить.

Плечи Яторы разочарованно поникли, и он снова издал этот свой умилительно-грустный вздох. Сердце сжималось от жалости: ребёнку всего пять лет, а он уже вынужден жить, постоянно оглядываясь на настроение родителей. Мариэ не раз просила мужа хотя бы при сыне не повышать голос, но каждая такая просьба заканчивалась лишь очередной ссорой. Толку — ноль.

Вспыливший муж, громко хлопнув дверью, ушёл в ночь. Судя по его состоянию, ждать его раньше утра не стоит. С тех пор как дела в компании пошли под откос, он стал часто пропадать. Алкоголь он переносил плохо, но напивался где-то до беспамятства, «в хлам», и тайком приползал домой, когда Мариэ и Ятора уже спали. Несколько раз по утру она находила его в прихожей — он спал прямо на полу, как мертвец. Проснувшись, он тут же переодевался в рабочую одежду и, распространяя вокруг себя запах перегара, уходил в офис. Наверняка сотрудники уже заметили, что с шефом творится неладное.

Глядя на безмятежно играющего сына, Мариэ вдруг почувствовала, как защипало в глазах, а к горлу подступил горячий ком. Она изо всех сил прикусила губу, чтобы не разрыдаться при ребёнке, но от звенящей тишины в доме стало так одиноко и страшно, что стон едва не вырвался наружу. Мариэ рефлекторно зажала рот ладонью, но, перехватив пристальный взгляд Яторы, тут же одёрнула руку и через силу растянула губы в улыбке.

— Папа во сколько вернётся?

— Даже не знаю… Я просила его прийти пораньше, но…

— Это потому что он на меня сердится?

— Вовсе нет. На тебя он не сердится.

— Но он ведь точно подобреет, да? У нас же подарок есть!

Ятора подпрыгнул на месте и указал пальцем на шкафчик в столовой. Там, как он и сказал, лежал «подарок».

— Ты прав. Всё будет хорошо.

— И тогда он снова поиграет со мной?

— Обязательно, — кивнула Мариэ.

«Хоть бы не оказаться лгуньей», — с тоской подумала она.

Часть Пятая

«Бей же! Ну, давай!»

Низ девятого иннинга, два аута, базы загружены. Отставание в два очка. Ещё недавно они проигрывали семь очков и стояли на краю разгромного поражения, но в последнем иннинге серия удачных ударов принесла сразу пять очков, позволив сократить разрыв. Один удар во внешнее поле — и счёт сравняется. Дальний удар или хоум-ран — и это будет волевая победа, «саёнара-победа»³, как говорят японцы. На бите — четвёртый номер, лучший отбивающий в этом сезоне. Предчувствуя развязку, трибуны Токио Доум ревели от восторга. Юкинобу, сжимая кулаки так, что ладони вспотели, неотрывно следил за игрой.

[3] Саёнара-победа (англ. Sayonara Game — японский эквивалент английской фразы: Walk-off victory) — в японском бейсболе так называют ситуацию, когда в последнем иннинге домашняя команда набирает победные очки. Игра тут же заканчивается («саёнара» — прощай), так как у соперника больше нет возможности отыграться.

«Бейсбол начинается в девятом иннинге», — любят повторять фанаты. Как бы сильно тебя ни прижали к стенке, если не сдашься до самого конца, всегда есть шанс перевернуть игру, даже когда разрыв в счёте кажется безнадёжным. В жизни наверняка так же. Если бороться до последнего вздоха, можно выбить свой «обратный хоум-ран» с полными базами.

«Ведь так? Скажи, что это так», — мысленно молил Юкинобу, возлагая все надежды на взмах биты их главного бьющего.

Питчер противника, мокрый от напряжения, тяжело выдохнул и бросил первый мяч. Удобный кручёный. Бьющий, словно читая: «Попался!», изо всех сил рванул биту на себя… но удар не вышел. Мяч, лишь слегка задетый, вяло покатился ко второй базе. Слабый, позорный тычок, в котором не чувствовалось ни капли надежды на успех. Аут.

После такого накала страстей — столь жалкий финал. Стадион дружно, разочарованно выдохнул.

— Да соберись ты, твою мать! Аккуратнее надо было! — в сердцах выплюнул Юкинобу.

Он пришёл на стадион, чтобы забыть о тревоге и раздражении, но бездарное поражение любимой команды лишь расшатало его психику ещё сильнее. Если бы они вырвали победу в самом конце, возможно, и у него на душе стало бы чуть светлее. Но вместо этого реальность ткнула его носом в сухой факт: чудес в этом мире не бывает. Годы тренировок, горы усилий — всё это может не принести ровным счётом ничего.

Толпа вынесла его через выход со стадиона в ночной город, но возвращаться домой не хотелось. Он попробовал позвать приятелей по бейсболу выпить, но то ли мерзкое послевкусие от игры, то ли вечер воскресенья сделали своё дело — никто не согласился. Делать нечего: он в одиночку завалился в бар в ближайшем питейном переулке, занял место за стойкой и начал молча заливать горе.

После третьей кружки пива память стала мутной. Кажется, он, шатаясь, обошёл ещё несколько знакомых заведений. Когда он очнулся, была уже глубокая ночь. Наличность в кошельке иссякла, кредитки заблокированы — пить больше не на что. Поезда давно не ходят, на такси денег нет. К счастью — или к несчастью — от стадиона до дома можно было дойти пешком.

С тяжёлым сердцем он поблёк по улице, и тут, словно выбрав самый подходящий момент, с неба хлынул дождь. Зонта у него не было, купить его в круглосуточном магазине было не на что.

— Хуже некуда, — само собой вырвалось у него.

Хотя это и центр Токио, в такой час прохожих почти не было. По широкому проспекту проносились редкие машины, с характерным шелестом разрезая мокрый асфальт и исчезая вдали. Пока он шёл под противным, липким дождём сезона дождей, алкоголь, так удачно размывавший контуры реальности, начал выветриваться. И перед глазами со всей чёткостью встала картина его положения.

Завтра — начало процедуры банкротства.

Как директор, он выступал поручителем компании, а значит, долги фирмы лягут на него лично. Даже если он продаст всё — магазины, офис, дом — этого не хватит, чтобы покрыть убытки. Десятки миллионов, а может, и сотни миллионов иен. Вернуть такие деньги невозможно, как ни старайся.

Чтобы выжить, придётся объявлять личное банкротство. Партнёры, узнав, что не получат своих денег, придут в ярость. Всех сотрудников придётся уволить, причём выходное пособие и долги по зарплате он выплатить не сможет.

Все вокруг будут его ненавидеть.

— А имеет ли моя жизнь вообще хоть какую-то ценность?..

Юкинобу замер перед пешеходным переходом через широкий проспект. Ночью машины и грузовики гоняют здесь на огромной скорости.

— Если выскочить сейчас, это верная смерть, — пробормотал он.

Если это сочтут не самоубийством, а несчастным случаем с пьяным пешеходом, страховая может выплатить полную сумму.

«Получит ли эти деньги семья?..»

Пока он размышлял об этом, его тело, словно живя своей жизнью, сделало шаг на проезжую часть. Светофор для пешеходов на той стороне по-прежнему горел красным.

Он сглотнул. Громко, так, что в горле щёлкнуло.

Пьян ли он? Ему казалось, что он протрезвел, но, возможно, хмель всё ещё дурманил рассудок, мешая мыслить здраво. Но шёпот дьявола в голове звучал отчётливо: «Если умрёшь, всё закончится». Выскочить на дорогу, доля секунды боли от удара — и всё, темнота. Больше не нужно хвататься за голову при виде красных цифр баланса, не нужно ползать на коленях, вымаливая прощение у разъярённых людей. Семье не придётся нести ответственность за его долги. И с Мариэ они больше никогда не поссорятся.

И на Ятору он больше никогда не накричит. Никогда.

— Похоже, для меня это тоже… конец игры.

Сознание на миг померкло, и тело качнулось вперёд. Шаг, второй… Он почти побежал — прямо в свет фар, стремительно приближающихся сбоку.

«Ярко», — успел подумать он.

Визг тормозов и рёв клаксона разорвали воздух, рывком возвращая уплывающее сознание на место. Расслабленные мышцы мгновенно окаменели, внутренности сжались в комок. Сердце пронзила острая боль, и Юкинобу рефлекторно отшатнулся, падая на задницу.

Машина, словно ничего не случилось, пронеслась мимо, удаляясь.

Тело, только что скованное ужасом, теперь затряслось крупной дрожью. Зубы стучали. Сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало. Водитель в последний момент успел вывернуть руль. Если бы Юкинобу не упал, а сделал ещё хоть шаг — удара было бы не избежать.

Он лежал на спине, раскинув руки, прямо на тротуаре, и смотрел в затянутое тучами, непроглядно-чёрное небо. Где-то там, за облаками, сияют звёзды, а через несколько часов взойдёт солнце… Сейчас он не мог поверить в это.

Жалкое зрелище. Он не смог ни нормально жить, ни нормально умереть.

Ещё секунду назад он не хотел жить, но тело среагировало само: «Спасайся! Опасно!» Оно не хотело умирать.

Так чего он хочет? Жить или умереть? Он даже этого уже не понимал.

— И что мне теперь делать…

Дождь лил не переставая, смывая слёзы со щёк лежащего на асфальте Юкинобу.

Часть Шестая

Сердце было не на месте.

Просыпаться посреди ночи для неё не в новинку, но так, чтобы глаза распахнулись внезапно, а внутри без видимой причины поселилась тревога — такое, пожалуй, случилось впервые. Мариэ села на кровати и тяжело вздохнула. Большая двуспальная кровать предназначалась для них с мужем, но сейчас половину пространства оккупировал Ятора: он вольготно раскинулся на папином месте и спал с открытым ртом. На следующий год ему уже в школу, и обычно они приучали его спать отдельно в детской, но сегодня Мариэ сама захотела, чтобы он был рядом, и перетащила его в спальню. Её преследовал иррациональный, ничем не обоснованный страх: а вдруг она проснётся утром, а мужа и сына нет, и она осталась в этом мире совсем одна?

Ятора спал так крепко, что его и пушкой не разбудишь — хоть за щёки щипай. Оставив сына досматривать сны, Мариэ вышла из спальни и опустилась на диван в погружённой в тишину гостиной. Дата на календаре давно сменилась, но муж, похоже, до сих пор не вернулся. На обеденном столе так и стоял нетронутый ужин, затянутый пищевой плёнкой.

Просторная гостиная была пуста. И от этого простора становилось ещё более одиноко. Взгляд скользил по предметам интерьера, которые они когда-то выбирали вместе, до хрипоты споря о каждой мелочи. На стене висело несколько картин — подарок на свадьбу от родственника мужа, коллекционирующего западный антиквариат. Они придавали комнате некий шарм, делали её стильной, хотя, честно говоря, Мариэ понятия не имела, что именно на них изображено. Странное дело: стоит поместить что-то в раму и повесить на стену, как оно сразу начинает «выглядеть», вписываясь в интерьер. Мариэ подумала: а если вынуть эти картины из рам, покажутся ли они ей всё так же хороши? Может, даже шедевры в музеях вызывают у нас восхищение — «о, какая картина!» — лишь потому, что они помпезно обрамлены и грамотно подсвечены? А брось их просто так на пол — никто и не взглянет.

«Выходит, настоящая ценность не в картине, а в раме?»

Возможно, муж сейчас думает о том же.

Если сорвать с человека его «раму» — компанию, работу, статус, — многие ли смогут с уверенностью сказать: «Я — это я, и я чего-то стою»? Мариэ не обладала ни выдающимися талантами, ни особыми способностями. Если она и жила чуть богаче других, то лишь потому, что была вписана в надёжную «раму» своего мужа. Сама по себе она — скучный набросок на листе бумаги, который мог бы нарисовать любой. Признать, что ты — не «Мона Лиза» и не «Подсолнухи», что в тебе нет ничего, достойного выставки, — это больно. И страшно.

Прижав ладонь к груди, чтобы унять неприятное трепетание, она прошла через прихожую во внутренний гараж и вышла на улицу.

Унылый дождь сезона дождей. Он не шумел ливнем, его не хлестал ветер — он просто безэмоционально, монотонно падал на закатанную в асфальт землю. Влажный воздух лип к коже, от духоты волосы моментально становились тяжёлыми.

«Сколько ещё продлится этот неприятный сезон?»

Их дом располагался в глубине квартала, который в объявлениях принято называть шаблонной фразой «тихий жилой район». Улочки здесь узкие, чужие машины почти не заезжают, а соседи живут по образцовому расписанию: утром встают, ночью спят. В такой час на улице ни души. Фонари, выстроившиеся вдоль дороги с равными интервалами, казалось, светили неизвестно для кого, заливая мокрый асфальт тусклым, размытым светом.

Мариэ не знала, существует ли на самом деле то, что называют «шестым чувством» или «вещим зовом». Но почему-то она, раскрыв зонт, вышла на дорогу перед домом и стала вглядываться в даль, туда, где видимость тонула в мороси.

Вскоре на самом краю поля зрения что-то шевельнулось. Сначала это было похоже на зыбкую, едва различимую тень, но постепенно тень обрела контуры и стала приближаться. По законам перспективы маленькая фигурка росла с каждым шагом.

Это был муж.

Удивления вроде «надо же, какое совпадение» не было. Наверное, за годы совместной жизни их ритмы синхронизировались: момент, когда муж устал от одиночества и решил вернуться, совпал с моментом, когда чаша терпения Мариэ переполнилась. Когда фигура стала чёткой, Юкинобу остановился в круге света под фонарём. Зонта у него не было — он промок до нитки, с головы до ног. Плечи опущены, спина ссутулилась. Он казался ниже ростом, чем обычно. Лица в полумраке было не разобрать, но вряд ли на нём сияла улыбка. Он явно заметил Мариэ, но не подходил, продолжая смотреть в землю.

— С возвращением.

Мариэ подошла первой и протянула ему зонт, который держала в левой руке.

Муж посмотрел на неё с растерянной, горькой усмешкой. На её лице читалось: «Уже поздно».

— Ты поздно.

— А, ну… да.

— Я же просила вернуться, пока Ятора не уснул.

Он хотел что-то сказать, его взгляд метался из стороны в сторону, но потом он вдруг медленно опустился на колени прямо на мокрый асфальт, так и не подняв головы.

— Эй, прекрати, одежду испачкаешь! Там же грязь!

— Прости меня!

«Компания — банкрот».

Мариэ думала, что эти слова, сорвавшиеся с губ мужа, ударят по ней сильнее. Но, к своему удивлению, она проглотила эту новость легко, словно горькую пилюлю, которую давно ждала. Видимо, она столько времени прожила с мыслью «хоть бы он уже сказал правду», что внутри всё уже было готово.

— Я потеряю работу. Придётся продать и дом, и машину. И даже после этого, скорее всего, на мне останется куча долгов. Если ты захочешь развода… я пойму. Я приму любое твоё решение.

Глядя на мужа, который уткнулся лбом в асфальт в позе глубочайшего раскаяния, Мариэ почувствовала не отчаяние, а, как ни странно, бытовое раздражение. Первая мысль была: «Я же только вчера постирала эти брюки». Вторая: «Надо быстрее загнать его домой». На дворе июнь, не мороз, но если долго стоять под таким дождём, можно запросто подхватить воспаление лёгких. Если сейчас он сляжет с температурой — это будет совсем некстати. Раз уж компания банкротится и денег нет, тратиться ещё и на лекарства — непозволительная роскошь.

— Слушай…

Муж поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо, мокрое от дождя и слёз, поплыло, словно неудачная акварель, которую забыли под ливнем. Глаза, рот — всё казалось жалким, тающим, стекающим вниз.

Ужасное лицо.

— Иди-ка ты для начала в ванную.

Часть Седьмая

Удивительное дело: стоило погрузиться в горячую, сорокадвухградусную воду, как камень на сердце, тянувший его на самое дно, стал чуточку легче. Отчаяние, забившее голову под завязку, казалось, растворилось в воде и утекло в слив.

Выйдя из ванной и переодевшись в свежую домашнюю одежду, которую Мариэ заботливо оставила в раздевалке, он ощутил новую волну стыда и вины — уже не такую, как прежде, а идущую из самой глубины нутра. Как ему теперь смотреть ей в глаза? Пока шёл под дождём, он твёрдо решил, что попросит развода. Он даже прокручивал в голове фразы: «Ты найдёшь кого-то лучше меня», «Яторе не нужен отец-неудачник без работы». Но сейчас, размякший после ванны, он не мог выдавить ни слова.

«Ладно. Сначала ещё раз извинюсь, а потом уже спокойно подниму тему развода», — решил Юкинобу и вернулся в гостиную.

Открыв дверь, он увидел, что свет горит только на кухне, в дальнем конце комнаты. Силуэт Мариэ словно выплывал из темноты.

— Эм-м… слушай…

— Ты воду в ванной спустил?

— Э-э, нет ещё.

— Ну я же просила спустить!

Мариэ, шлёпая тапочками, уже направилась было в ванную, но Юкинобу остановил её: «Я потом сам всё сделаю». Сейчас нужно было поговорить о важном.

— Насчёт того, что я сказал…

— А, про компанию? Я так и думала, что к этому всё идёт, так что подробности мне не нужны. Чего уж теперь. Ситуация безвыходная, ведь так?

— Ну, не то чтобы совсем…

— Только скажи заранее, когда нам съезжать. Нужно будет забрать документы из садика, искать новый на новом месте — в общем дел по горло.

— Да, я понимаю, но…

Попав в ритм её деловитой речи, Юкинобу так и не смог заикнуться о разводе и просто плюхнулся на стул за обеденным столом. Мариэ тут же поставила перед ним стакан воды. «Нашёл время водичку попивать», — мелькнуло у него в голове, но, чтобы заполнить неловкую паузу, он сделал глоток. Видимо, организм был обезвожен — вода впиталась мгновенно, словно в сухую губку.

Поставив стакан, он заметил на столе какие-то предметы, которых раньше там не было. Один — прямоугольная коробка, завёрнутая в подарочную бумагу из универмага. Второй — скрученный в трубку лист бумаги, перевязанный ленточкой.

«Что это?» — он машинально потянулся к свитку. В этот момент напротив села Мариэ с кружкой кофе в руках.

— Это тебе. Подарки.

— Подарки? Кому?

— Не расслышал? Тебе, кому же ещё.

— Ха? Мне?

В недоумении он взял скрученный лист. На ощупь слегка шероховатый — бумага для рисования. Наверное, Ятора нарисовал в детском саду.

— Ну, открой же.

Сгорая от любопытства, Юкинобу развернул лист. Как он и думал, детский рисунок. Огромная голова, палочки-ручки, палочки-ножки. Понятно, что изображён человек. На свободном месте кривыми, пляшущими, как червяки, иероглифами выведено «Папа». Правда, надпись шла поперёк рисунка: человек нарисован вертикально, а слова — горизонтально.

— Это я?

— Ага. Здорово вышло, правда? Вылитый ты.

— С чего вдруг мне подарки?

— Так День отца же.

«День отца», — эхом повторил Юкинобу.

Точно, он же в июне. Взгляд метнулся к календарю. В последнее время из головы вылетели не только выходные и праздники, но даже годовщина свадьбы и дни рождения. Он совершенно потерял счёт времени.

— И поэтому подарок?

— Представляешь, Ятора уже умеет писать «папа» иероглифами! Разве не гений?

«Значит, это я…» — Юкинобу снова уставился на рисунок сына.

Глаза — два неровных кругляша, то ли точки, то ли спирали. Нос и рот — просто квадратики. О портретном сходстве говорить не приходилось. Но рисунок был выполнен целиком одним цветом — красным мелком. И в этом красном цвете чувствовалась какая-то яростная, пламенная энергия. Правая рука взметнулась вверх, сжатая в кулак, словно пронзая небо. Левая рука, тоже в кулаке, прижата к груди — там, где сердце. Наверное, Ятора скопировал позу какого-нибудь супергероя из телевизора.

Герой, который борется со злом во имя справедливости.

«Для него я — Герой?»

Осознание того, что в День отца сын нарисовал его красным, с поднятым к небу кулаком, пронзило сердце. Для Яторы отец — это герой. Юкинобу задрожал.

«Но это не так. Я никакой не герой», — горькая усмешка смешалась с подступающими слезами. В горле встал ком из радости и стыда.

Всего час назад он хотел умереть, бросаясь под колёса. И в тот момент отчаяние его питала не гибель компании и не судьба семьи, а крах его собственной мечты.

Бейсболист, музыкант… Он перебрал столько мечтаний и каждый раз терпел крах. Создал свой бизнес, казалось, вот оно — мечта стала реальностью, но снова провал. Всё обратилось в пену и исчезло. Он хотел сделать компанию больше, хотел осчастливить сотрудников и семью. Мечта была на расстоянии вытянутой руки, но лестница под ним рухнула, и он рухнул следом, распластавшись на земле без сил подняться.

Оставшаяся жизнь уйдёт на погашение долгов. Нищета, где у тебя нет ничего и не может быть ничего. Ему больше не позволено мечтать. В итоге он так и не стал «кем-то». Такая жизнь ему не нужна. Он искренне так думал.

Но Ятора…

Он судорожно втянул воздух, теряя контроль над эмоциями. Губы дрожали, он изо всех сил сдерживал слёзы.

Он всю жизнь гнался за мечтой стать «кем-то» особенным, а потеряв её, решил, что стал никем. Но это была ложь. В этом мире он — единственный настоящий отец для Яторы.

Он вспомнил день, когда впервые взял на руки новорождённого, красного как рак сына. Разве это не чудо? Каким бы жалким неудачником он ни был, для маленького ребёнка отец — это сильный и великий герой.

— Эй, ты чего нахмурился? Что случилось?

— Я… я просто…

— А?

— Я не такой. Я совсем не такой. Всё не так.

Он хотел сказать: «Я гораздо более жалкий, я никакой не герой», — но чувства переполнили его, и слова застряли в горле.

— Ты о чём? Что, рисунок не похож? Это же ребёнок рисовал, зачем так строго судить!

— Да нет же… не в этом дело…

— Он же старался ухватить черты! Хорошо же получилось. Если не будешь его хвалить, задавишь талант на корню! Поосторожнее со словами!

«Да нет же, я не об этом!» — хотел крикнуть он, но голос подвёл.

Мариэ, сдвинув брови домиком, пустилась в пространную лекцию о педагогической важности похвалы. Теперь её не остановить, пока не выговорится.

Пропуская её слова мимо ушей, Юкинобу смотрел на свой красный портрет с поднятым кулаком и давал молчаливую клятву:

«Что бы ни случилось, я защищу семью. Какую бы мечту ни выбрал Ятора в будущем, я поддержу его. Не смотря ни на что».

Он выполнит свой долг героя. Он станет настоящим отцом для Яторы.

Это и будет его новая мечта.

Часть Восьмая

— Ну, я рассчитываю на тебя.

— Угу. Всё будет в порядке.

После банкротства компании их дом был выставлен на аукцион. Дата выселения уже назначена, и комнаты сейчас заставлены картонными коробками. Их новое жильё — маленький съёмный домик в спальном районе, далеко от центра и ещё дальше от станции метро. Вещей туда много не увезёшь, так что последние дни Мариэ с утра до ночи занята сортировкой: что взять, а что выбросить.

— Ой, дорогой! Бэнто!

Она схватила коробку с обедом, забытую на столе, и бросилась вслед за мужем в прихожую. Когда он был директором компании, то каждый день обедал в ресторанах, но теперь о такой роскоши пришлось забыть. Содержимое сегодняшнего бэнто — это шедевр экономии: остатки вчерашнего ужина и продукты из супермаркета, купленные с вечерней скидкой «за полцены».

— А, точно, обед. Спасибо.

— Галстук криво.

Видеть мужа в костюме было до сих пор непривычно. Дешёвый комплект «пиджак + брюки + рубашка», купленный специально для поиска работы, обошлся всего в десять тысяч иен. Дешевизна бросалась в глаза. Но если всё на человеке будет дешёвым, он и выглядеть будет жалко, поэтому галстук они выбрали чуть подороже. Мариэ подарила его ему на День отца, догадываясь, что после краха компании придётся искать новую работу.

Юкинобу, который не надевал костюм со времён церемонии совершеннолетия, до сих пор толком не умел завязывать галстук.

«Ну что за неряха», — подумала Мариэ, поправляя узел. В этот момент она перехватила взгляд мужа: он смотрел на неё, странно раздувая ноздри, и между ними повисла неловкая пауза.

— Волнуешься?

— Ну… примерно как новичок перед первым выходом в стартовом составе.

— Перестань всё сравнивать с бейсболом, я же не понимаю.

Поиск работы шёл куда тяжелее, чем они ожидали. Возраст уже не юный, а из-за того, что Юкинобу никогда не работал в найме, у него не было ни понятного для кадровиков стажа, ни подтверждённых навыков. Он регистрировался у рекрутеров, ходил на биржу труда, но почти везде получал отказ ещё на этапе резюме. А редкие собеседования заканчивались вежливыми «молитвенными письмами»⁴ с отказом.

Честно говоря, казалось, что устроиться на работу ему сейчас сложнее, чем сдать экзамены в элитный вуз. Мариэ боялась, что он сломается, но муж не сдавался и каждый день, не теряя присутствия духа, выходил из дома.

— Надо бы поскорее найти место, а то совсем туго.

— Мне тоже после переезда придётся искать подработку.

Крах бизнеса отнял у них многое, но были и светлые пятна. Оказалось, что те самые картины, подаренные родственником и висевшие в гостиной, принадлежали кисти известного художника, написанные в его ранний период. Их удалось продать за неожиданно высокую цену. Вся выручка ушла на погашение долгов, и остаток задолженности сократился до суммы, которую реально было выплатить, если поднапрячься. Благодаря этому удалось избежать унизительной процедуры личного банкротства со всеми её ограничениями. Появилась надежда, что они смогут начать всё с нуля.

— Всё-таки не моё это — вот так ходить по струнке, — проворчал муж, зацепив пальцем узел галстука и пытаясь его ослабить.

— Не смей! Пока собеседование не закончится — терпи!

Мариэ не слушая возражений затянула узел обратно, на что муж с наигранной тяжкой вздохнул.

— «Не твоё»? И что ты предлагаешь?

— Ну, может, снова попробовать что-нибудь замутить, сорвать куш…

— Пока Ятора не закончит университет — только стабильность! Понял?

— Да понял я, понял…

— О своих мечтах на время придётся забыть. Мы теперь в первую очередь родители Яторы.

Юкинобу показал язык: «Бе-е».

В этот момент за спиной Мариэ послышался топот — прибежал Ятора. Он с разгона плюхнулся на живот и проскользил по деревянному полу коридора, затормозив прямо у порога, как бейсболист на базе.

— Ого! В таком возрасте — и такой идеальный «хэд-слайдинг»! У парня талант к бейсболу, точно тебе говорю!

— Опять бейсбол? Что ещё за «хэд-слайдинг»?

— Скольжение головой вперёд! Может, отдадим его в секцию? Вырастет профессионалом!

— Стабильность — прежде всего, — твёрдо заявила Мариэ.

— Пап, ты сегодня рано вернёшься?

— Думаю, да.

— Тогда поиграешь со мной, когда придёшь?

— Договорились!

С этими словами муж выбросил правую руку кулаком в небо, а левую прижал к сердцу. В последнее время он часто так делал. Ни в мультиках, ни в сериалах про супергероев, которые смотрел Ятора, таких поз не было. Сын каждый раз смотрел на отца с недоумением: «Это что такое?», но, видимо, чувствуя атмосферу, подыгрывал и повторял жест.

— Ну, я пошёл.

— И не делай такое каменное лицо, а то впечатление испортишь.

— Постарайся получить удовольствие от собеседования!

— Скажешь тоже — удовольствие! — рассмеялся он и шагнул за порог.

Часть Девятая

— Нашёл! Вот он.

Отряхивая пыль с рук и ног, Юкинобу выполз из тесной кладовки под лестницей. В руке он сжимал скрученный лист плотной бумаги. Всё-таки не выбросил. Тот самый портрет, нарисованный Яторой. Из-за того, что при переезде рисунок запихнули в коробку с другими вещами, он немного помялся, но ленточка, которой он был перевязан, была та самая, из воспоминаний.

— Слушай, ты же потом это всё уберёшь, да?

Мариэ со вздохом оглядела коридор, забаррикадированный вещами, которые он вытащил из кладовки, и заглянула мужу через плечо. Несмотря на ворчание, в её голосе звучало любопытство:

— Надо же, и правда сохранился.

Юкинобу развязал ленту и развернул слегка пожелтевший от времени лист. Воспоминания о тех днях нахлынули бурным потоком. За ностальгией скрывалась отчётливая, колючая горечь. Слово «Папа», выведенное красным мелком, притянуло за собой целый ворох старых эмоций.

— Ну, что скажешь? Видны тут… проблески таланта?

— М-м-м, не знаю. Рисунок как рисунок. Обычная детская мазня.

— Ну да. Куда уж нам в живописи разбираться.

— Вообще-то я немного изучала вопрос, чтоб ты знал.

— И что, стала понимать? — спросил Юкинобу.

— Во-об-ще нет, — с каменным лицом протянула Мариэ.

— А вот я, может, и не понимаю, чем крут Пикассо, но точно знаю: этот рисунок Яторы — хороший.

— Да? И почему же?

— Потому что он меня спас.

— Спас?

— Ну, тогда… Когда компания рухнула, я потерял смысл жизни. Но когда я увидел этот рисунок, когда понял, что в глазах Яторы я выгляжу героем… мне захотелось бороться. Ради него.

— Погоди-погоди, — Мариэ выхватила рисунок из рук мужа. Она то подносила его к глазам, то отводила подальше, склоняя голову то вправо, то влево. — С чего ты взял, что это «герой»?

— В смысле «с чего»? Он же в геройской позе! Смотри, кулак вверх!

— А, это… Типа рука поднята?

— И ещё цвет. Он же весь красный. А Красный — это всегда цвет лидера, цвет героя. Разве нет?

— А-а-а… Вон оно что… — протянула Мариэ и вдруг захихикала.

— Ты чего смеёшься? — Юкинобу ткнул её локтем в бок.

Мариэ, продолжая хихикать, отступила на шаг.

— Слушай, я тут вспомнила.

— Чего?

— Это никакой не герой. И не поза героя.

— Ха?

— Ты не так смотришь. Вот так надо.

Мариэ повернула рисунок боком.

Герой, который только что гордо пронзал кулаком небеса, вдруг завалился на спину, и рисунок мгновенно потерял всякий пафос, превратившись в нечто бесформенное.

— Эй, да ну, бред какой-то. Что это вообще?

— А ты посмотри на подпись. «Папа». Если повернуть лист боком, то и надпись читается правильно, по горизонтали.

— Ну… допустим, — Юкинобу озадаченно почесал затылок. — С надписью совпадает. Но смысл-то какой? Почему я валяюсь?

— Приглядись. Видишь на фоне маленький квадратик? Это телевизор.

— Чего?

— А этот большой прямоугольник, на котором лежит папа, — это диван.

— Диван?..

— Это ты, когда напивался пива под бейсбол и вырубался перед телеком. Вылитый ты! Сейчас, кстати, точно так же выглядишь. Как огромный младенец.

— ЧЕГО?! — голос сорвался на крик.

Если присмотреться, то ноги, которые казались неестественно поджатыми, на самом деле были просто вальяжно раскинуты «лягушкой». Он лежал на диване пузом кверху, правая рука безвольно откинута в сторону (а не вверх!), а левая рука прижата не к сердцу, а сжимает какой-то прямоугольный предмет.

— Это пульт от телевизора, — пояснила Мариэ.

— А почему всё красное?!

— А, это… Ятора тогда забыл свои мелки. Одолжил у друга один-единственный цвет. Сказал: «Папа когда пьяный, у него лицо красное, так что красный мелок подойдёт идеально».

Юкинобу потерял дар речи.

Что это было? Тот катарсис, те слёзы умиления, та клятва «стать героем»… Десять с лишним лет он жил в счастливом неведении, самодовольно считая себя кумиром сына, а на самом деле…

«Боже, какой позор», — он буквально сгорал со стыда. Красный, как тот мелок.

— Беру свои слова назад. Рисунок ужасный. Просто кошмар, — заявила Мариэ и расхохоталась в голос.

— Хватит ржать! — буркнул Юкинобу, но, глядя на неё, не выдержал и сам рассмеялся.

Когда они в последний раз так смеялись? До слёз, до коликов в животе, громко и беззаботно?

— Выкинуть его, что ли, от греха подальше…

— Да ладно тебе, оставим. Всё-таки Ятора старался.

Мариэ, вытирая выступившие от смеха слёзы, аккуратно свернула рисунок в трубочку и снова перевязала лентой.

Был ли у маленького Яторы талант к живописи, они так и не поняли. Но одно стало ясно точно: за семьёй он наблюдал очень внимательно. А наблюдательность — это, наверное, для художника самое главное. Хотя кто его знает.

— Слушай…

— М?

— Как думаешь, Ятора поступит?

Мариэ посмотрела мужу прямо в глаза. В её взгляде смешались надежда и тревога — странный, сложный цвет. Наверное, у него сейчас были точно такие же глаза.

— Конечно поступит.

— Ого. Как уверенно.

— Потому что если он что-то решил, то идёт до конца.

И ещё — потому что он рисует хорошие картины.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

Редкий выходной, а в доме шум и гам.

Сквозь вязкую утреннюю дремоту Юкинобу Ягути с досадой цокнул языком. Потирая слипающиеся веки, он покосился на часы у изголовья: до привычного времени подъёма оставался ещё целый час. С нижнего этажа доносился беспокойный топот тапочек — его жена, Мариэ, носилась туда-сюда, то и дело выкрикивая наставления их единственному сыну, Яторе. Юкинобу планировал отоспаться за все пропущенные дни, провалявшись в постели до самого обеда, но сон, предательски дразня, окончательно развеялся.

С неохотой расставаясь с остатками тепла под одеялом, он сел на кровать.

— Бр-р, холодина… — невольно вырвалось у него.

Подгоняемый инерцией пробуждения, он было направился к лестнице, собираясь спуститься и осадить Мариэ фразой вроде «да уймись ты наконец», но замер на верхней ступеньке, услышав звук надеваемой обуви в прихожей.

— Ятора, бэнто!

Мариэ, судя по звуку, подбежала к самому порогу, всучая сыну коробку с обедом.

Сегодня у Яторы последний день вступительных экзаменов. Как отцу, Юкинобу было стыдно это признавать, но семейный бюджет не позволял отправить сына в частный вуз. Это была игра ва-банк: только государственный университет, без права на ошибку и вариантов для подстраховки.

Ятора всегда был умным парнем. Всю начальную, среднюю и старшую школу он не вылезал из списков лучших учеников; его способностей с лихвой хватило бы, чтобы играючи поступить в престижные Васэда или Кэйо. Но суровая реальность стоимости обучения вынудила сузить круг до госуниверситетов. И пусть Тодай или Хитоцубаси были, пожалуй, слишком высокой планкой, любой другой национальный вуз в окрестностях Токио был вполне в зоне досягаемости.

Юкинобу полагал, что прагматичный Ятора выберет надёжный, «крепкий» университет, в меру поучится, в меру погуляет, а после выпуска устроится в столь же надёжную, «крепкую» компанию. В глубине души отец, конечно, желал, чтобы сын проявил больше духа авантюризма и прожил уникальную жизнь — only one, как говорится, — но Мариэ с самого детства твердила Яторе как мантру: «Главное — стабильность». Казалось, по мере взросления сын впитывал эти материнские ценности.

Казалось ровно до того момента, пока Ятора не объявил, куда именно он собрался поступать.

Токийский университет искусств. Гэйдай.

Единственный в Японии национальный университет искусств.

Когда Юкинобу впервые услышал: «Хочу в Гэйдай», он на мгновение впал в ступор. Ладно бы просто художественный вуз, но, честно говоря, отец почти никогда не видел, чтобы Ятора рисовал. До него доходили слухи, что в старшей школе сын вступил в арт-клуб, но неужели кто-то всерьёз думает, что, почеркав кистью годик-другой в школьном кружке, можно вот так просто взять и поступить в главный творческий вуз страны?

Разум подсказывал: «Это невозможно». Но вопреки логике, где-то в груди затрепетало, а сердце забилось быстрее.

«А он всё-таки мой сын», — ухмыльнулся тогда Юкинобу про себя, чувствуя странную гордость.

Скажи он такое Мариэ, она бы наверняка взбесилась, но перед лицом выбора сына, который иначе как безумным вызовом судьбе не назовёшь, оставалось только развести руками и сказать: «Дерзай».

Наведя справки, Юкинобу узнал, что конкурс в Гэйдай зашкаливает даже по сравнению с обычными топовыми вузами, а поступить туда сразу после школы — задача за гранью фантастики. Отец уже начал строить в голове дерзкие воздушные замки: а что, если он прорвётся? Что, если закончит университет и станет художником, за которым будет следить весь мир?..

Внизу, в контраст пронзительному голосу Мариэ, послышался голос Яторы — как всегда спокойный, даже несколько отстранённый, лишённый всякого напряжения. Казалось, он расслаблен куда больше, чем его родители. Возможно, он и правда уверен в себе.

— Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

Юкинобу тоже хотел спуститься, бросить пару напутственных слов, похлопать по плечу… но ноги словно приросли к полу перед лестницей. Ятора, который ещё недавно был полным профаном в живописи, всего за полтора года дорос до экзаменов в Гэйдай и, более того, уже преодолел первый этап отбора. За этим наверняка стоял титанический, нечеловеческий труд.

Глядя на сына, Юкинобу испытывал гордость, но вместе с тем его не покидало чувство, что этот свет слишком ярок для него.

«Слепит», — поймал он себя на мысли.

В душу закрадывалось чувство вины: зарабатывай он чуть больше, мог бы показать сыну более свободный и широкий мир, оплатить любые кружки и вузы. А глядя на себя — рядового сотрудника с копеечной зарплатой — он чувствовал, как стремительно увеличивается дистанция между ним и Яторой. Сын уходил всё дальше.

— Я пошёл. — донеслось снизу.

Входная дверь тихо закрылась. И только когда снаружи звякнула калитка, Юкинобу наконец заставил себя сделать шаг и начать спуск по лестнице.

— Ах! — невольно вскрикнула Мариэ Ягути.

Из прихожей донёсся звук: сын уже обувался. Она схватила бэнто, сиротливо стоявшее на маленьком обеденном столе, и опрометью бросилась в коридор.

— Ятора, бэнто!

Ятора, уже взявшийся за ручку двери, обернулся:

— А…

Он принял коробку. Мариэ с облегчением выдохнула: «Успела». Если бы он пропустил обед и остался голодным, ни о какой полной отдаче на экзамене и речи бы не шло.

Сегодня у Яторы завершающий день вступительных экзаменов. Второй этап. Его цель — Токийский университет искусств, отделение масляной живописи. Конкурс там, говорят, даже выше, чем в Тодай. Когда сын прошёл первый тур, Мариэ уже наполовину уверовала в победу, но по мере приближения второго этапа уверенность сменилась тревогой. И сейчас эта тревога, казалось, давила на неё всем весом — сжимала голову, грудь, желудок. Как мать, она мучительно искала, чем может помочь, но понимала: почти ничем. Только приготовить обед да молиться об успехе.

Сама она никуда не поступала, но прошлой ночью глаз не сомкнула. Искренне завидовала мужу, который с его непробиваемой психикой храпел как ни в чём не бывало. Мариэ проснулась глубокой ночью, покрутилась под одеялом около часа, но снова заснуть побоялась — вдруг проспит? В итоге встала, и не дожидаясь рассвета, заняла пост на кухне. Никаких полуфабрикатов, никакой заморозки. Это был полностью домашний, особый бэнто, на который она потратила больше денег и сил, чем обычно. Полезное, дающее энергию, любимое Яторой — она так долго ломала голову, что в итоге в одной коробке собралась квинтэссенция её кулинарного опыта за все три года старшей школы.

Конечно, она смотрит на сына предвзято, но с тех пор, как Ятора решил поступать в Гэйдай, он трудился не жалея себя. Мариэ знала: за кадром, там, где она не видит, было много боли и трудностей. Ей так хотелось вознаградить его за всё это, похвалить, найти нужные слова. Но словарного запаса катастрофически не хватало, и она терялась.

Конечно, можно было просто сказать: «Удачи, пока!» Но ей казалось, что если она проводит его дежурной фразой, то потом будет жалеть. Нужно было сказать хоть что-то, что зажжёт в нём огонь.

— Мама, может, и не понимает, как это тяжело — рисовать, но ты так долго старался, столько сил вложил, и сегодня, наверное, самый решающий момент… Может, я лезу не в своё дело, но… Получи от этого удовольствие! Слышишь, Ятора!

От волнения мысли путались, и слова вылетели изо рта сами собой, опережая рассудок. Мариэ вся тряслась от напряжения, а виновник торжества лишь выдавил странное «Ха-ха!», натянул улыбку и буднично взялся за дверь.

— Я пошёл.

Дверь тихо отворилась и захлопнулась.

Мариэ едва слышно прошептала: «Счастливого пути…» — и тут же обессиленно опустилась на пол. Ноги не держали. Вся энергия покинула тело, вставать не было никакого желания. Видимо, она так долго была на взводе, что выдохлась даже раньше, чем сам Ятора.

— Всё будет хорошо… правда ведь?

В руке, спрятанной так, чтобы Ятора не заметил, она сжимала листок — рисунок, который сын подарил ей некоторое время назад. На небольшом клочке бумаги была изображена она сама — вид со спины, на кухне, за готовкой. Это был первый раз, когда он нарисовал её — в совершенно обычной, ничем не примечательной повседневности.

Для Мариэ этот листок стал чем-то вроде амулета или оберега. Обычно она хранила его в шкафчике в спальне как зеницу ока, лишь изредка доставая, чтобы взглянуть и помолиться: «С Яторой всё будет хорошо, он поступит».

Мариэ не разбиралась в искусстве, но благодаря увлечению сына кое-что поняла. Картина — это не фотография. Кто-то скажет: «Ну это же очевидно», — но раньше она об этой очевидности даже не задумывалась. Картина проходит через глаза художника, растворяется в нём, а затем рождается заново. Даже если сфотографировать её на кухне с того же ракурса, снимок передаст совсем другое. В рисунке Яторы, в каждой линии было всё: то, что он увидел, то, что почувствовал, его мысли и эмоции.

Семья — самые близкие люди, но именно поэтому иногда так трудно выразить чувства словами. Ятора сделал это через рисунок. Может быть, те чувства, что Мариэ вкладывала в бэнто, — тоже из разряда невыразимых словами вещей.

— Всё хорошо. Он поступит. Ятора рисует замечательные картины.

Она крепко прижала рисунок к груди, словно убеждая саму себя.

— Доброе утро.

— Ой!

От неожиданности Мариэ подпрыгнула и обернулась. По лестнице, протирая заспанные глаза, спускался муж. У сына решающий день, а он спокоен как удав.

— Ты сегодня на работу?

— У меня выходной. Отгул взял. Я же вчера говорил.

— А, точно… Ох, я на автомате и тебе бэнто собрала.

Кажется, он действительно что-то такое говорил, но всё сказанное пролетело мимо ушей. Сделав обед Яторе, она по инерции приготовила и мужу. Со второго этапа экзаменов она сама не своя.

Муж усмехнулся:

— Ну, съем позже. Ятора где?

— Только что ушёл.

— Понятно. Он жаловался на самочувствие, как он там?

— Вроде получше, но я всё равно волнуюсь. Надо было всё-таки заставить его наклеить пластырь от жара.

Они оба задумчиво уставились на входную дверь. Вчера за ужином Ятора поел нормально и выглядел здоровым, но после первого дня второго экзамена он вернулся совершенно разбитым и сразу слёг. «Надо же было так некстати», — думала Мариэ, но тут же одёргивала себя: возможно, именно потому, что момент такой важный, организм и дал сбой. Накопившаяся усталость и напряжение взяли своё. Если бы можно было, она бы забрала его болезнь себе.

— И долго ты будешь так сидеть? — прервал тишину муж.

— Да что-то… Я так переволновалась за Ятору, что ноги не держат.

— Смотри, простудишься на полу-то.

Мариэ буркнула «угу» и попыталась встать, опираясь рукой о пол, но в этот момент выронила рисунок. Листок, скользнув по воздуху, спланировал прямо к ногам мужа. Он поднял его быстрее, чем Мариэ успела потянуться.

— Ну, не сказать, что рисунок прям шедевр.

— Прекрати! — возмутилась она. — Ятора старался, рисовал для меня!

— Да я не о том. Я к тому, что с тех пор он наверняка здорово вырос в мастерстве.

— Конечно. Он же столько усилий приложил.

— Усилия не врут, это точно. В бейсболе так же: результат показывает тот, кто не халтурит на тренировках.

— Хватит всё сводить к бейсболу.

— Но всё-таки… когда это он успел полюбить рисование?

Мариэ пожала плечами:

— Сама удивляюсь.

— Разве можно вот так внезапно проснуться, захотеть в художку и сразу научиться так рисовать?

— Не знаю… Может, оно в нём спало?

— Что?

— Талант.

Юкинобу фыркнул.

— Чего смешного?! — обиделась Мариэ. Она говорила совершенно серьёзно.

— Слушай, а куда делись его старые рисунки?

— Старые?

— Ну, когда он мелким был. Из садика, из начальной школы.

— Выбросила, наверное. Квартира же маленькая, хранить негде.

— Всё выбросила?

— Думаю, да. А что ты вдруг вспомнил?

— Да просто подумал: интересно взглянуть, были ли там эти… проблески таланта.

— Ох, не знаю. Может, и завалялось что-то…

— Мне кажется, я один не дал выкинуть.

— Рисунок Яторы?

— Помнишь, портрет? Где он меня нарисовал.

— Разве был такой?

— Был, точно тебе говорю. Я его, кажется, сохранил.

После его слов в памяти Мариэ что-то шевельнулось. Смутные воспоминания оформились в образ.

«Тот рисунок… Кажется, Ятора тогда ещё даже в школу не ходил…»

«Всё, конец», — тяжело выдохнул Юкинобу.

Сидя в гостиной, он гипнотизировал взглядом мобильный телефон, но срок, когда банк должен был дать ответ, уже прошёл, а звонка всё не было. Перед глазами всплыло лицо банковского клерка, который с приклеенной улыбкой выдавил из себя вялое: «Мы рассмотрим вашу заявку». Рассмотрят они, как же. Наверняка даже не открывали документы, просто решили бросить его на произвол судьбы.

«Уроды», — вскипела внутри бессильная злоба, но поделать он ничего не мог.

Последние несколько месяцев он метался по городу в поисках денег, хватаясь за любые варианты, но если банк откажет в дополнительном кредитовании — это финал. Шах и мат.

— Пап, а пап! Давай поиграем!

К нему подбежал Ятора — в следующем году ему уже в школу — с игрушечным пистолетом в руке. Но сейчас у Юкинобу не было ни капли душевных сил, чтобы возиться с ребёнком. Сын, в своём невинном неведении о том, в какой яме оказался отец, продолжал канючить, и нервы Юкинобу сдали.

— А ну марш отсюда! Не мешай! — рявкнул он.

«Зря я это», — мелькнуло в голове, но было поздно. Ятора, ошарашенный криком, залился громким плачем. Тут же подлетела Мариэ.

— Не срывайся на ребёнке! — накинулась она на мужа, защищая сына.

Юкинобу и сам прекрасно понимал, что виноват, не сдержался, но резкий тон жены задел его гордость. Отступать он не привык, поэтому огрызнулся в ответ. Началась привычная бессмысленная перепалка — сценарий, по которому они жили последние дни.

— У меня сейчас проблемы! Ты хоть понимаешь это?!

— Твоя фирма и Ятора тут ни при чём!

Юкинобу владел компанией, управляющей сетью музыкальных магазинов в Токио. После университета он не стал устраиваться «на дядю», а открыл собственную небольшую мастерскую, где занимался ремонтом гитар и продажей подержанных инструментов. Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но Юкинобу, фанат бейсбола, придумал оригинальный ход: он разработал акустическую гитару, корпус которой был сделан из ясеня аодамо² — той самой древесины, из которой делают профессиональные биты. Инструмент неожиданно «выстрелил», став хитом в узких кругах.

[2] Аодамо (Ясень Зибольда) — дерево с очень твёрдой и упругой древесиной, традиционно используемое в Японии для изготовления профессиональных бейсбольных бит.

Оседлав волну успеха, Юкинобу резко расширил бизнес: открыл ещё одну мастерскую и три розничных магазина. Его мастера славились качеством ремонта, заказы поступали даже от профессиональных музыкантов. Годовой оборот перевалил за сто миллионов иен, график прибыли стремился вверх. Именно в то «золотое время» он начал встречаться с Мариэ, работавшей у него в офисе, и вскоре они поженились. А когда через год родился первенец, Ятора, Юкинобу отстроил собственный трёхэтажный дом неподалёку от квартала музыкальных магазинов.

Возможно, это были лучшие дни его жизни.

Родители Юкинобу были образцовыми представителями среднего класса: скромные, экономные, живущие по принципу «тише едешь — дальше будешь». Но сам Юкинобу с детства ненавидел быть «частью массовки». Сначала он мечтал стать бейсболистом. В школе учёба его не волновала — он пропадал на поле с утра до ночи. В университете, под влиянием друзей, «заболел» музыкой: спустил все деньги с подработки на акустическую гитару и каждый день играл на улице. Ни в спорте, ни в музыке талантом он не блистал и высот не достиг, но жажда «стать кем-то» не угасла и во взрослой жизни. Ехать по проложенным рельсам скучной карьеры он не собирался.

Поэтому, когда его бизнес пошёл в гору и он стал зарабатывать куда больше обычных офисных служащих. Юкинобу расправил плечи: «Я был прав. Поэтому я и победил».

Но триумф оказался недолгим.

Хитовая модель гитары канула в лету: ясень аодамо стал дефицитом, добычу ограничили, и производство пришлось свернуть. Вторым ударом, подкосившим компанию, стала неповоротливость в интернете. Старые мастера, составлявшие костяк фирмы, не дружили с «цифрой», и момент для запуска онлайн-продаж был упущен. Клиенты утекли к крупным сетевикам. Продажи рухнули, а поспешное расширение бизнеса обернулось долговой ямой. Юкинобу в панике начал сокращать штат и закрывать точки, но было поздно. Он умолял банк о помощи, хватаясь за соломинку, но, похоже, получил отказ.

В конце месяца его ждёт второй неплатёж по векселям. Это фактическое банкротство.

— Слушай… Как там дела на фирме? — осторожно спросила Мариэ.

— Нормально. А что?

— Ну… ты выглядишь таким измотанным. И магазины закрыл…

— Это стратегическое отступление. Всё идёт по плану, — отрезал он.

Слова вылетели на автомате, но это была ложь. Наглая, беспросветная ложь. И по лицу Мариэ было видно: она не верит ни единому слову.

Юкинобу понимал, что врёт он, но этот её подозрительный, пронзительный взгляд вызывал в нём волну раздражения. Если она начнёт допытываться, его карточный домик рухнет. Находиться дома стало невыносимо. Он схватил бумажник и ключи, лежавшие на комоде.

— Ты уходишь? Куда?

— Не знаю.

— Опять вернёшься поздно ночью? Не уходи, Ятора же дома…

— …

— Прошу тебя, хотя бы сегодня вернись до того, как он уснёт.

«Заткнись. Заткнись!» — пульсировало в висках.

Ему нужно было сбежать от этой безнадёжной реальности. Хотя бы на пару часов. Он должен был сказать Мариэ правду: «Компания банкрот, мы разорены». Но гордость стояла поперёк горла. Как это объяснить? Что делать дальше? Разум твердил, что нужно принять удар, но сердце отказывалось. Хотелось исчезнуть. Испариться.

Контроль над собой окончательно рухнул, и тот ком колючей боли, что сидел в груди, вырвался наружу вместе со словами:

— Да отстань ты! Неужели я не имею право побыть один?!

Он распахнул дверь и выскочил на улицу.

— Какое же я ничтожество, — прошептал Юкинобу в пустоту.

— Папа злится?

— Просто он не в духе. Не бери в голову, Ятора.

— А почему он не в духе?

— Говорят, на работе неприятности.

— Поня-ятно… — протянул Ятора.

Уткнувшись лицом в диван, он издал тяжёлый, совсем взрослый вздох.

— Ох, беда… — вздохнула следом за ним Мариэ.

Одного взгляда на мужа хватало, чтобы понять: компания на грани краха. Раньше Юкинобу был весёлым и болтливым, а в последнее время ходит мрачнее тучи, вечно раздражённый, улыбки с лица стёрлись напрочь. И ведь, что обидно, ни словом с ней не обмолвится. Может, мужская гордость не позволяет, но они же семья — почему нельзя просто всё рассказать?

Если фирма обанкротится и на них повиснут долги, как жить дальше? Придётся ли ей выходить на работу? Но она уже пять лет сидит дома, домохозяйка со стажем — кто её возьмёт? Страхи кружили в голове бесконечной каруселью. В последнее время тревога всё чаще будила её посреди ночи.

— А что сделать, чтобы папа улыбнулся?

— Кто ж его знает… Мама тоже не знает.

— Может, дать ему денежек?

— Денежек? И сколько же у тебя есть, богач?

— Двести иен! — гордо заявил Ятора, показав два пальца.

Мариэ не удержалась и засмеялась. Видимо, если вытряхнуть всю мелочь из его свиньи-копилки, примерно столько и наберётся.

— Боюсь, этого может не хватить.

Плечи Яторы разочарованно поникли, и он снова издал этот свой умилительно-грустный вздох. Сердце сжималось от жалости: ребёнку всего пять лет, а он уже вынужден жить, постоянно оглядываясь на настроение родителей. Мариэ не раз просила мужа хотя бы при сыне не повышать голос, но каждая такая просьба заканчивалась лишь очередной ссорой. Толку — ноль.

Вспыливший муж, громко хлопнув дверью, ушёл в ночь. Судя по его состоянию, ждать его раньше утра не стоит. С тех пор как дела в компании пошли под откос, он стал часто пропадать. Алкоголь он переносил плохо, но напивался где-то до беспамятства, «в хлам», и тайком приползал домой, когда Мариэ и Ятора уже спали. Несколько раз по утру она находила его в прихожей — он спал прямо на полу, как мертвец. Проснувшись, он тут же переодевался в рабочую одежду и, распространяя вокруг себя запах перегара, уходил в офис. Наверняка сотрудники уже заметили, что с шефом творится неладное.

Глядя на безмятежно играющего сына, Мариэ вдруг почувствовала, как защипало в глазах, а к горлу подступил горячий ком. Она изо всех сил прикусила губу, чтобы не разрыдаться при ребёнке, но от звенящей тишины в доме стало так одиноко и страшно, что стон едва не вырвался наружу. Мариэ рефлекторно зажала рот ладонью, но, перехватив пристальный взгляд Яторы, тут же одёрнула руку и через силу растянула губы в улыбке.

— Папа во сколько вернётся?

— Даже не знаю… Я просила его прийти пораньше, но…

— Это потому что он на меня сердится?

— Вовсе нет. На тебя он не сердится.

— Но он ведь точно подобреет, да? У нас же подарок есть!

Ятора подпрыгнул на месте и указал пальцем на шкафчик в столовой. Там, как он и сказал, лежал «подарок».

— Ты прав. Всё будет хорошо.

— И тогда он снова поиграет со мной?

— Обязательно, — кивнула Мариэ.

«Хоть бы не оказаться лгуньей», — с тоской подумала она.

«Бей же! Ну, давай!»

Низ девятого иннинга, два аута, базы загружены. Отставание в два очка. Ещё недавно они проигрывали семь очков и стояли на краю разгромного поражения, но в последнем иннинге серия удачных ударов принесла сразу пять очков, позволив сократить разрыв. Один удар во внешнее поле — и счёт сравняется. Дальний удар или хоум-ран — и это будет волевая победа, «саёнара-победа»³, как говорят японцы. На бите — четвёртый номер, лучший отбивающий в этом сезоне. Предчувствуя развязку, трибуны Токио Доум ревели от восторга. Юкинобу, сжимая кулаки так, что ладони вспотели, неотрывно следил за игрой.

[3] Саёнара-победа (англ. Sayonara Game — японский эквивалент английской фразы: Walk-off victory) — в японском бейсболе так называют ситуацию, когда в последнем иннинге домашняя команда набирает победные очки. Игра тут же заканчивается («саёнара» — прощай), так как у соперника больше нет возможности отыграться.

«Бейсбол начинается в девятом иннинге», — любят повторять фанаты. Как бы сильно тебя ни прижали к стенке, если не сдашься до самого конца, всегда есть шанс перевернуть игру, даже когда разрыв в счёте кажется безнадёжным. В жизни наверняка так же. Если бороться до последнего вздоха, можно выбить свой «обратный хоум-ран» с полными базами.

«Ведь так? Скажи, что это так», — мысленно молил Юкинобу, возлагая все надежды на взмах биты их главного бьющего.

Питчер противника, мокрый от напряжения, тяжело выдохнул и бросил первый мяч. Удобный кручёный. Бьющий, словно читая: «Попался!», изо всех сил рванул биту на себя… но удар не вышел. Мяч, лишь слегка задетый, вяло покатился ко второй базе. Слабый, позорный тычок, в котором не чувствовалось ни капли надежды на успех. Аут.

После такого накала страстей — столь жалкий финал. Стадион дружно, разочарованно выдохнул.

— Да соберись ты, твою мать! Аккуратнее надо было! — в сердцах выплюнул Юкинобу.

Он пришёл на стадион, чтобы забыть о тревоге и раздражении, но бездарное поражение любимой команды лишь расшатало его психику ещё сильнее. Если бы они вырвали победу в самом конце, возможно, и у него на душе стало бы чуть светлее. Но вместо этого реальность ткнула его носом в сухой факт: чудес в этом мире не бывает. Годы тренировок, горы усилий — всё это может не принести ровным счётом ничего.

Толпа вынесла его через выход со стадиона в ночной город, но возвращаться домой не хотелось. Он попробовал позвать приятелей по бейсболу выпить, но то ли мерзкое послевкусие от игры, то ли вечер воскресенья сделали своё дело — никто не согласился. Делать нечего: он в одиночку завалился в бар в ближайшем питейном переулке, занял место за стойкой и начал молча заливать горе.

После третьей кружки пива память стала мутной. Кажется, он, шатаясь, обошёл ещё несколько знакомых заведений. Когда он очнулся, была уже глубокая ночь. Наличность в кошельке иссякла, кредитки заблокированы — пить больше не на что. Поезда давно не ходят, на такси денег нет. К счастью — или к несчастью — от стадиона до дома можно было дойти пешком.

С тяжёлым сердцем он поблёк по улице, и тут, словно выбрав самый подходящий момент, с неба хлынул дождь. Зонта у него не было, купить его в круглосуточном магазине было не на что.

— Хуже некуда, — само собой вырвалось у него.

Хотя это и центр Токио, в такой час прохожих почти не было. По широкому проспекту проносились редкие машины, с характерным шелестом разрезая мокрый асфальт и исчезая вдали. Пока он шёл под противным, липким дождём сезона дождей, алкоголь, так удачно размывавший контуры реальности, начал выветриваться. И перед глазами со всей чёткостью встала картина его положения.

Завтра — начало процедуры банкротства.

Как директор, он выступал поручителем компании, а значит, долги фирмы лягут на него лично. Даже если он продаст всё — магазины, офис, дом — этого не хватит, чтобы покрыть убытки. Десятки миллионов, а может, и сотни миллионов иен. Вернуть такие деньги невозможно, как ни старайся.

Чтобы выжить, придётся объявлять личное банкротство. Партнёры, узнав, что не получат своих денег, придут в ярость. Всех сотрудников придётся уволить, причём выходное пособие и долги по зарплате он выплатить не сможет.

Все вокруг будут его ненавидеть.

— А имеет ли моя жизнь вообще хоть какую-то ценность?..

Юкинобу замер перед пешеходным переходом через широкий проспект. Ночью машины и грузовики гоняют здесь на огромной скорости.

— Если выскочить сейчас, это верная смерть, — пробормотал он.

Если это сочтут не самоубийством, а несчастным случаем с пьяным пешеходом, страховая может выплатить полную сумму.

«Получит ли эти деньги семья?..»

Пока он размышлял об этом, его тело, словно живя своей жизнью, сделало шаг на проезжую часть. Светофор для пешеходов на той стороне по-прежнему горел красным.

Он сглотнул. Громко, так, что в горле щёлкнуло.

Пьян ли он? Ему казалось, что он протрезвел, но, возможно, хмель всё ещё дурманил рассудок, мешая мыслить здраво. Но шёпот дьявола в голове звучал отчётливо: «Если умрёшь, всё закончится». Выскочить на дорогу, доля секунды боли от удара — и всё, темнота. Больше не нужно хвататься за голову при виде красных цифр баланса, не нужно ползать на коленях, вымаливая прощение у разъярённых людей. Семье не придётся нести ответственность за его долги. И с Мариэ они больше никогда не поссорятся.

И на Ятору он больше никогда не накричит. Никогда.

— Похоже, для меня это тоже… конец игры.

Сознание на миг померкло, и тело качнулось вперёд. Шаг, второй… Он почти побежал — прямо в свет фар, стремительно приближающихся сбоку.

«Ярко», — успел подумать он.

Визг тормозов и рёв клаксона разорвали воздух, рывком возвращая уплывающее сознание на место. Расслабленные мышцы мгновенно окаменели, внутренности сжались в комок. Сердце пронзила острая боль, и Юкинобу рефлекторно отшатнулся, падая на задницу.

Машина, словно ничего не случилось, пронеслась мимо, удаляясь.

Тело, только что скованное ужасом, теперь затряслось крупной дрожью. Зубы стучали. Сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало. Водитель в последний момент успел вывернуть руль. Если бы Юкинобу не упал, а сделал ещё хоть шаг — удара было бы не избежать.

Он лежал на спине, раскинув руки, прямо на тротуаре, и смотрел в затянутое тучами, непроглядно-чёрное небо. Где-то там, за облаками, сияют звёзды, а через несколько часов взойдёт солнце… Сейчас он не мог поверить в это.

Жалкое зрелище. Он не смог ни нормально жить, ни нормально умереть.

Ещё секунду назад он не хотел жить, но тело среагировало само: «Спасайся! Опасно!» Оно не хотело умирать.

Так чего он хочет? Жить или умереть? Он даже этого уже не понимал.

— И что мне теперь делать…

Дождь лил не переставая, смывая слёзы со щёк лежащего на асфальте Юкинобу.

Сердце было не на месте.

Просыпаться посреди ночи для неё не в новинку, но так, чтобы глаза распахнулись внезапно, а внутри без видимой причины поселилась тревога — такое, пожалуй, случилось впервые. Мариэ села на кровати и тяжело вздохнула. Большая двуспальная кровать предназначалась для них с мужем, но сейчас половину пространства оккупировал Ятора: он вольготно раскинулся на папином месте и спал с открытым ртом. На следующий год ему уже в школу, и обычно они приучали его спать отдельно в детской, но сегодня Мариэ сама захотела, чтобы он был рядом, и перетащила его в спальню. Её преследовал иррациональный, ничем не обоснованный страх: а вдруг она проснётся утром, а мужа и сына нет, и она осталась в этом мире совсем одна?

Ятора спал так крепко, что его и пушкой не разбудишь — хоть за щёки щипай. Оставив сына досматривать сны, Мариэ вышла из спальни и опустилась на диван в погружённой в тишину гостиной. Дата на календаре давно сменилась, но муж, похоже, до сих пор не вернулся. На обеденном столе так и стоял нетронутый ужин, затянутый пищевой плёнкой.

Просторная гостиная была пуста. И от этого простора становилось ещё более одиноко. Взгляд скользил по предметам интерьера, которые они когда-то выбирали вместе, до хрипоты споря о каждой мелочи. На стене висело несколько картин — подарок на свадьбу от родственника мужа, коллекционирующего западный антиквариат. Они придавали комнате некий шарм, делали её стильной, хотя, честно говоря, Мариэ понятия не имела, что именно на них изображено. Странное дело: стоит поместить что-то в раму и повесить на стену, как оно сразу начинает «выглядеть», вписываясь в интерьер. Мариэ подумала: а если вынуть эти картины из рам, покажутся ли они ей всё так же хороши? Может, даже шедевры в музеях вызывают у нас восхищение — «о, какая картина!» — лишь потому, что они помпезно обрамлены и грамотно подсвечены? А брось их просто так на пол — никто и не взглянет.

«Выходит, настоящая ценность не в картине, а в раме?»

Возможно, муж сейчас думает о том же.

Если сорвать с человека его «раму» — компанию, работу, статус, — многие ли смогут с уверенностью сказать: «Я — это я, и я чего-то стою»? Мариэ не обладала ни выдающимися талантами, ни особыми способностями. Если она и жила чуть богаче других, то лишь потому, что была вписана в надёжную «раму» своего мужа. Сама по себе она — скучный набросок на листе бумаги, который мог бы нарисовать любой. Признать, что ты — не «Мона Лиза» и не «Подсолнухи», что в тебе нет ничего, достойного выставки, — это больно. И страшно.

Прижав ладонь к груди, чтобы унять неприятное трепетание, она прошла через прихожую во внутренний гараж и вышла на улицу.

Унылый дождь сезона дождей. Он не шумел ливнем, его не хлестал ветер — он просто безэмоционально, монотонно падал на закатанную в асфальт землю. Влажный воздух лип к коже, от духоты волосы моментально становились тяжёлыми.

«Сколько ещё продлится этот неприятный сезон?»

Их дом располагался в глубине квартала, который в объявлениях принято называть шаблонной фразой «тихий жилой район». Улочки здесь узкие, чужие машины почти не заезжают, а соседи живут по образцовому расписанию: утром встают, ночью спят. В такой час на улице ни души. Фонари, выстроившиеся вдоль дороги с равными интервалами, казалось, светили неизвестно для кого, заливая мокрый асфальт тусклым, размытым светом.

Мариэ не знала, существует ли на самом деле то, что называют «шестым чувством» или «вещим зовом». Но почему-то она, раскрыв зонт, вышла на дорогу перед домом и стала вглядываться в даль, туда, где видимость тонула в мороси.

Вскоре на самом краю поля зрения что-то шевельнулось. Сначала это было похоже на зыбкую, едва различимую тень, но постепенно тень обрела контуры и стала приближаться. По законам перспективы маленькая фигурка росла с каждым шагом.

Это был муж.

Удивления вроде «надо же, какое совпадение» не было. Наверное, за годы совместной жизни их ритмы синхронизировались: момент, когда муж устал от одиночества и решил вернуться, совпал с моментом, когда чаша терпения Мариэ переполнилась. Когда фигура стала чёткой, Юкинобу остановился в круге света под фонарём. Зонта у него не было — он промок до нитки, с головы до ног. Плечи опущены, спина ссутулилась. Он казался ниже ростом, чем обычно. Лица в полумраке было не разобрать, но вряд ли на нём сияла улыбка. Он явно заметил Мариэ, но не подходил, продолжая смотреть в землю.

— С возвращением.

Мариэ подошла первой и протянула ему зонт, который держала в левой руке.

Муж посмотрел на неё с растерянной, горькой усмешкой. На её лице читалось: «Уже поздно».

— Ты поздно.

— А, ну… да.

— Я же просила вернуться, пока Ятора не уснул.

Он хотел что-то сказать, его взгляд метался из стороны в сторону, но потом он вдруг медленно опустился на колени прямо на мокрый асфальт, так и не подняв головы.

— Эй, прекрати, одежду испачкаешь! Там же грязь!

— Прости меня!

«Компания — банкрот».

Мариэ думала, что эти слова, сорвавшиеся с губ мужа, ударят по ней сильнее. Но, к своему удивлению, она проглотила эту новость легко, словно горькую пилюлю, которую давно ждала. Видимо, она столько времени прожила с мыслью «хоть бы он уже сказал правду», что внутри всё уже было готово.

— Я потеряю работу. Придётся продать и дом, и машину. И даже после этого, скорее всего, на мне останется куча долгов. Если ты захочешь развода… я пойму. Я приму любое твоё решение.

Глядя на мужа, который уткнулся лбом в асфальт в позе глубочайшего раскаяния, Мариэ почувствовала не отчаяние, а, как ни странно, бытовое раздражение. Первая мысль была: «Я же только вчера постирала эти брюки». Вторая: «Надо быстрее загнать его домой». На дворе июнь, не мороз, но если долго стоять под таким дождём, можно запросто подхватить воспаление лёгких. Если сейчас он сляжет с температурой — это будет совсем некстати. Раз уж компания банкротится и денег нет, тратиться ещё и на лекарства — непозволительная роскошь.

— Слушай…

Муж поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо, мокрое от дождя и слёз, поплыло, словно неудачная акварель, которую забыли под ливнем. Глаза, рот — всё казалось жалким, тающим, стекающим вниз.

Ужасное лицо.

— Иди-ка ты для начала в ванную.

Удивительное дело: стоило погрузиться в горячую, сорокадвухградусную воду, как камень на сердце, тянувший его на самое дно, стал чуточку легче. Отчаяние, забившее голову под завязку, казалось, растворилось в воде и утекло в слив.

Выйдя из ванной и переодевшись в свежую домашнюю одежду, которую Мариэ заботливо оставила в раздевалке, он ощутил новую волну стыда и вины — уже не такую, как прежде, а идущую из самой глубины нутра. Как ему теперь смотреть ей в глаза? Пока шёл под дождём, он твёрдо решил, что попросит развода. Он даже прокручивал в голове фразы: «Ты найдёшь кого-то лучше меня», «Яторе не нужен отец-неудачник без работы». Но сейчас, размякший после ванны, он не мог выдавить ни слова.

«Ладно. Сначала ещё раз извинюсь, а потом уже спокойно подниму тему развода», — решил Юкинобу и вернулся в гостиную.

Открыв дверь, он увидел, что свет горит только на кухне, в дальнем конце комнаты. Силуэт Мариэ словно выплывал из темноты.

— Эм-м… слушай…

— Ты воду в ванной спустил?

— Э-э, нет ещё.

— Ну я же просила спустить!

Мариэ, шлёпая тапочками, уже направилась было в ванную, но Юкинобу остановил её: «Я потом сам всё сделаю». Сейчас нужно было поговорить о важном.

— Насчёт того, что я сказал…

— А, про компанию? Я так и думала, что к этому всё идёт, так что подробности мне не нужны. Чего уж теперь. Ситуация безвыходная, ведь так?

— Ну, не то чтобы совсем…

— Только скажи заранее, когда нам съезжать. Нужно будет забрать документы из садика, искать новый на новом месте — в общем дел по горло.

— Да, я понимаю, но…

Попав в ритм её деловитой речи, Юкинобу так и не смог заикнуться о разводе и просто плюхнулся на стул за обеденным столом. Мариэ тут же поставила перед ним стакан воды. «Нашёл время водичку попивать», — мелькнуло у него в голове, но, чтобы заполнить неловкую паузу, он сделал глоток. Видимо, организм был обезвожен — вода впиталась мгновенно, словно в сухую губку.

Поставив стакан, он заметил на столе какие-то предметы, которых раньше там не было. Один — прямоугольная коробка, завёрнутая в подарочную бумагу из универмага. Второй — скрученный в трубку лист бумаги, перевязанный ленточкой.

«Что это?» — он машинально потянулся к свитку. В этот момент напротив села Мариэ с кружкой кофе в руках.

— Это тебе. Подарки.

— Подарки? Кому?

— Не расслышал? Тебе, кому же ещё.

— Ха? Мне?

В недоумении он взял скрученный лист. На ощупь слегка шероховатый — бумага для рисования. Наверное, Ятора нарисовал в детском саду.

— Ну, открой же.

Сгорая от любопытства, Юкинобу развернул лист. Как он и думал, детский рисунок. Огромная голова, палочки-ручки, палочки-ножки. Понятно, что изображён человек. На свободном месте кривыми, пляшущими, как червяки, иероглифами выведено «Папа». Правда, надпись шла поперёк рисунка: человек нарисован вертикально, а слова — горизонтально.

— Это я?

— Ага. Здорово вышло, правда? Вылитый ты.

— С чего вдруг мне подарки?

— Так День отца же.

«День отца», — эхом повторил Юкинобу.

Точно, он же в июне. Взгляд метнулся к календарю. В последнее время из головы вылетели не только выходные и праздники, но даже годовщина свадьбы и дни рождения. Он совершенно потерял счёт времени.

— И поэтому подарок?

— Представляешь, Ятора уже умеет писать «папа» иероглифами! Разве не гений?

«Значит, это я…» — Юкинобу снова уставился на рисунок сына.

Глаза — два неровных кругляша, то ли точки, то ли спирали. Нос и рот — просто квадратики. О портретном сходстве говорить не приходилось. Но рисунок был выполнен целиком одним цветом — красным мелком. И в этом красном цвете чувствовалась какая-то яростная, пламенная энергия. Правая рука взметнулась вверх, сжатая в кулак, словно пронзая небо. Левая рука, тоже в кулаке, прижата к груди — там, где сердце. Наверное, Ятора скопировал позу какого-нибудь супергероя из телевизора.

Герой, который борется со злом во имя справедливости.

«Для него я — Герой?»

Осознание того, что в День отца сын нарисовал его красным, с поднятым к небу кулаком, пронзило сердце. Для Яторы отец — это герой. Юкинобу задрожал.

«Но это не так. Я никакой не герой», — горькая усмешка смешалась с подступающими слезами. В горле встал ком из радости и стыда.

Всего час назад он хотел умереть, бросаясь под колёса. И в тот момент отчаяние его питала не гибель компании и не судьба семьи, а крах его собственной мечты.

Бейсболист, музыкант… Он перебрал столько мечтаний и каждый раз терпел крах. Создал свой бизнес, казалось, вот оно — мечта стала реальностью, но снова провал. Всё обратилось в пену и исчезло. Он хотел сделать компанию больше, хотел осчастливить сотрудников и семью. Мечта была на расстоянии вытянутой руки, но лестница под ним рухнула, и он рухнул следом, распластавшись на земле без сил подняться.

Оставшаяся жизнь уйдёт на погашение долгов. Нищета, где у тебя нет ничего и не может быть ничего. Ему больше не позволено мечтать. В итоге он так и не стал «кем-то». Такая жизнь ему не нужна. Он искренне так думал.

Но Ятора…

Он судорожно втянул воздух, теряя контроль над эмоциями. Губы дрожали, он изо всех сил сдерживал слёзы.

Он всю жизнь гнался за мечтой стать «кем-то» особенным, а потеряв её, решил, что стал никем. Но это была ложь. В этом мире он — единственный настоящий отец для Яторы.

Он вспомнил день, когда впервые взял на руки новорождённого, красного как рак сына. Разве это не чудо? Каким бы жалким неудачником он ни был, для маленького ребёнка отец — это сильный и великий герой.

— Эй, ты чего нахмурился? Что случилось?

— Я… я просто…

— А?

— Я не такой. Я совсем не такой. Всё не так.

Он хотел сказать: «Я гораздо более жалкий, я никакой не герой», — но чувства переполнили его, и слова застряли в горле.

— Ты о чём? Что, рисунок не похож? Это же ребёнок рисовал, зачем так строго судить!

— Да нет же… не в этом дело…

— Он же старался ухватить черты! Хорошо же получилось. Если не будешь его хвалить, задавишь талант на корню! Поосторожнее со словами!

«Да нет же, я не об этом!» — хотел крикнуть он, но голос подвёл.

Мариэ, сдвинув брови домиком, пустилась в пространную лекцию о педагогической важности похвалы. Теперь её не остановить, пока не выговорится.

Пропуская её слова мимо ушей, Юкинобу смотрел на свой красный портрет с поднятым кулаком и давал молчаливую клятву:

«Что бы ни случилось, я защищу семью. Какую бы мечту ни выбрал Ятора в будущем, я поддержу его. Не смотря ни на что».

Он выполнит свой долг героя. Он станет настоящим отцом для Яторы.

Это и будет его новая мечта.

— Ну, я рассчитываю на тебя.

— Угу. Всё будет в порядке.

После банкротства компании их дом был выставлен на аукцион. Дата выселения уже назначена, и комнаты сейчас заставлены картонными коробками. Их новое жильё — маленький съёмный домик в спальном районе, далеко от центра и ещё дальше от станции метро. Вещей туда много не увезёшь, так что последние дни Мариэ с утра до ночи занята сортировкой: что взять, а что выбросить.

— Ой, дорогой! Бэнто!

Она схватила коробку с обедом, забытую на столе, и бросилась вслед за мужем в прихожую. Когда он был директором компании, то каждый день обедал в ресторанах, но теперь о такой роскоши пришлось забыть. Содержимое сегодняшнего бэнто — это шедевр экономии: остатки вчерашнего ужина и продукты из супермаркета, купленные с вечерней скидкой «за полцены».

— А, точно, обед. Спасибо.

— Галстук криво.

Видеть мужа в костюме было до сих пор непривычно. Дешёвый комплект «пиджак + брюки + рубашка», купленный специально для поиска работы, обошлся всего в десять тысяч иен. Дешевизна бросалась в глаза. Но если всё на человеке будет дешёвым, он и выглядеть будет жалко, поэтому галстук они выбрали чуть подороже. Мариэ подарила его ему на День отца, догадываясь, что после краха компании придётся искать новую работу.

Юкинобу, который не надевал костюм со времён церемонии совершеннолетия, до сих пор толком не умел завязывать галстук.

«Ну что за неряха», — подумала Мариэ, поправляя узел. В этот момент она перехватила взгляд мужа: он смотрел на неё, странно раздувая ноздри, и между ними повисла неловкая пауза.

— Волнуешься?

— Ну… примерно как новичок перед первым выходом в стартовом составе.

— Перестань всё сравнивать с бейсболом, я же не понимаю.

Поиск работы шёл куда тяжелее, чем они ожидали. Возраст уже не юный, а из-за того, что Юкинобу никогда не работал в найме, у него не было ни понятного для кадровиков стажа, ни подтверждённых навыков. Он регистрировался у рекрутеров, ходил на биржу труда, но почти везде получал отказ ещё на этапе резюме. А редкие собеседования заканчивались вежливыми «молитвенными письмами»⁴ с отказом.

Честно говоря, казалось, что устроиться на работу ему сейчас сложнее, чем сдать экзамены в элитный вуз. Мариэ боялась, что он сломается, но муж не сдавался и каждый день, не теряя присутствия духа, выходил из дома.

— Надо бы поскорее найти место, а то совсем туго.

— Мне тоже после переезда придётся искать подработку.

Крах бизнеса отнял у них многое, но были и светлые пятна. Оказалось, что те самые картины, подаренные родственником и висевшие в гостиной, принадлежали кисти известного художника, написанные в его ранний период. Их удалось продать за неожиданно высокую цену. Вся выручка ушла на погашение долгов, и остаток задолженности сократился до суммы, которую реально было выплатить, если поднапрячься. Благодаря этому удалось избежать унизительной процедуры личного банкротства со всеми её ограничениями. Появилась надежда, что они смогут начать всё с нуля.

— Всё-таки не моё это — вот так ходить по струнке, — проворчал муж, зацепив пальцем узел галстука и пытаясь его ослабить.

— Не смей! Пока собеседование не закончится — терпи!

Мариэ не слушая возражений затянула узел обратно, на что муж с наигранной тяжкой вздохнул.

— «Не твоё»? И что ты предлагаешь?

— Ну, может, снова попробовать что-нибудь замутить, сорвать куш…

— Пока Ятора не закончит университет — только стабильность! Понял?

— Да понял я, понял…

— О своих мечтах на время придётся забыть. Мы теперь в первую очередь родители Яторы.

Юкинобу показал язык: «Бе-е».

В этот момент за спиной Мариэ послышался топот — прибежал Ятора. Он с разгона плюхнулся на живот и проскользил по деревянному полу коридора, затормозив прямо у порога, как бейсболист на базе.

— Ого! В таком возрасте — и такой идеальный «хэд-слайдинг»! У парня талант к бейсболу, точно тебе говорю!

— Опять бейсбол? Что ещё за «хэд-слайдинг»?

— Скольжение головой вперёд! Может, отдадим его в секцию? Вырастет профессионалом!

— Стабильность — прежде всего, — твёрдо заявила Мариэ.

— Пап, ты сегодня рано вернёшься?

— Думаю, да.

— Тогда поиграешь со мной, когда придёшь?

— Договорились!

С этими словами муж выбросил правую руку кулаком в небо, а левую прижал к сердцу. В последнее время он часто так делал. Ни в мультиках, ни в сериалах про супергероев, которые смотрел Ятора, таких поз не было. Сын каждый раз смотрел на отца с недоумением: «Это что такое?», но, видимо, чувствуя атмосферу, подыгрывал и повторял жест.

— Ну, я пошёл.

— И не делай такое каменное лицо, а то впечатление испортишь.

— Постарайся получить удовольствие от собеседования!

— Скажешь тоже — удовольствие! — рассмеялся он и шагнул за порог.

— Нашёл! Вот он.

Отряхивая пыль с рук и ног, Юкинобу выполз из тесной кладовки под лестницей. В руке он сжимал скрученный лист плотной бумаги. Всё-таки не выбросил. Тот самый портрет, нарисованный Яторой. Из-за того, что при переезде рисунок запихнули в коробку с другими вещами, он немного помялся, но ленточка, которой он был перевязан, была та самая, из воспоминаний.

— Слушай, ты же потом это всё уберёшь, да?

Мариэ со вздохом оглядела коридор, забаррикадированный вещами, которые он вытащил из кладовки, и заглянула мужу через плечо. Несмотря на ворчание, в её голосе звучало любопытство:

— Надо же, и правда сохранился.

Юкинобу развязал ленту и развернул слегка пожелтевший от времени лист. Воспоминания о тех днях нахлынули бурным потоком. За ностальгией скрывалась отчётливая, колючая горечь. Слово «Папа», выведенное красным мелком, притянуло за собой целый ворох старых эмоций.

— Ну, что скажешь? Видны тут… проблески таланта?

— М-м-м, не знаю. Рисунок как рисунок. Обычная детская мазня.

— Ну да. Куда уж нам в живописи разбираться.

— Вообще-то я немного изучала вопрос, чтоб ты знал.

— И что, стала понимать? — спросил Юкинобу.

— Во-об-ще нет, — с каменным лицом протянула Мариэ.

— А вот я, может, и не понимаю, чем крут Пикассо, но точно знаю: этот рисунок Яторы — хороший.

— Да? И почему же?

— Потому что он меня спас.

— Спас?

— Ну, тогда… Когда компания рухнула, я потерял смысл жизни. Но когда я увидел этот рисунок, когда понял, что в глазах Яторы я выгляжу героем… мне захотелось бороться. Ради него.

— Погоди-погоди, — Мариэ выхватила рисунок из рук мужа. Она то подносила его к глазам, то отводила подальше, склоняя голову то вправо, то влево. — С чего ты взял, что это «герой»?

— В смысле «с чего»? Он же в геройской позе! Смотри, кулак вверх!

— А, это… Типа рука поднята?

— И ещё цвет. Он же весь красный. А Красный — это всегда цвет лидера, цвет героя. Разве нет?

— А-а-а… Вон оно что… — протянула Мариэ и вдруг захихикала.

— Ты чего смеёшься? — Юкинобу ткнул её локтем в бок.

Мариэ, продолжая хихикать, отступила на шаг.

— Слушай, я тут вспомнила.

— Чего?

— Это никакой не герой. И не поза героя.

— Ха?

— Ты не так смотришь. Вот так надо.

Мариэ повернула рисунок боком.

Герой, который только что гордо пронзал кулаком небеса, вдруг завалился на спину, и рисунок мгновенно потерял всякий пафос, превратившись в нечто бесформенное.

— Эй, да ну, бред какой-то. Что это вообще?

— А ты посмотри на подпись. «Папа». Если повернуть лист боком, то и надпись читается правильно, по горизонтали.

— Ну… допустим, — Юкинобу озадаченно почесал затылок. — С надписью совпадает. Но смысл-то какой? Почему я валяюсь?

— Приглядись. Видишь на фоне маленький квадратик? Это телевизор.

— Чего?

— А этот большой прямоугольник, на котором лежит папа, — это диван.

— Диван?..

— Это ты, когда напивался пива под бейсбол и вырубался перед телеком. Вылитый ты! Сейчас, кстати, точно так же выглядишь. Как огромный младенец.

— ЧЕГО?! — голос сорвался на крик.

Если присмотреться, то ноги, которые казались неестественно поджатыми, на самом деле были просто вальяжно раскинуты «лягушкой». Он лежал на диване пузом кверху, правая рука безвольно откинута в сторону (а не вверх!), а левая рука прижата не к сердцу, а сжимает какой-то прямоугольный предмет.

— Это пульт от телевизора, — пояснила Мариэ.

— А почему всё красное?!

— А, это… Ятора тогда забыл свои мелки. Одолжил у друга один-единственный цвет. Сказал: «Папа когда пьяный, у него лицо красное, так что красный мелок подойдёт идеально».

Юкинобу потерял дар речи.

Что это было? Тот катарсис, те слёзы умиления, та клятва «стать героем»… Десять с лишним лет он жил в счастливом неведении, самодовольно считая себя кумиром сына, а на самом деле…

«Боже, какой позор», — он буквально сгорал со стыда. Красный, как тот мелок.

— Беру свои слова назад. Рисунок ужасный. Просто кошмар, — заявила Мариэ и расхохоталась в голос.

— Хватит ржать! — буркнул Юкинобу, но, глядя на неё, не выдержал и сам рассмеялся.

Когда они в последний раз так смеялись? До слёз, до коликов в животе, громко и беззаботно?

— Выкинуть его, что ли, от греха подальше…

— Да ладно тебе, оставим. Всё-таки Ятора старался.

Мариэ, вытирая выступившие от смеха слёзы, аккуратно свернула рисунок в трубочку и снова перевязала лентой.

Был ли у маленького Яторы талант к живописи, они так и не поняли. Но одно стало ясно точно: за семьёй он наблюдал очень внимательно. А наблюдательность — это, наверное, для художника самое главное. Хотя кто его знает.

— Слушай…

— М?

— Как думаешь, Ятора поступит?

Мариэ посмотрела мужу прямо в глаза. В её взгляде смешались надежда и тревога — странный, сложный цвет. Наверное, у него сейчас были точно такие же глаза.

— Конечно поступит.

— Ого. Как уверенно.

— Потому что если он что-то решил, то идёт до конца.

И ещё — потому что он рисует хорошие картины.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

[[image:/storage/reader-images/5b1ddd2e1c9eafea8d5449be7955d451d4e1f3b8.png]]

Часть первая

Такого расклада я, признаться, не ожидал.

Я лежал, глядя в незнакомый потолок, и ждал сна, который всё никак не шёл. Потолок этой дешёвой, непритязательной гостиницы чем-то неуловимо напоминал тот, что я привык видеть над своей кроватью дома. К слову, в детстве я до смерти боялся потолочных «глаз». Они смотрели на меня сверху вниз — безэмоционально, и так холодно. Протяни руку — не достанешь. Я тогда старался обвешать комнату любимыми вещами, надеясь хоть немного спрятаться от этого пристального взгляда. И даже сейчас, зная, что «глаза» на потолке — лишь плод парейдолической иллюзии[¹], мне порой становится не по себе. То ли они насмехаются надо мной, то ли презирают, то ли жалеют — поди разбери. Уж я-то на собственной шкуре выучил, какой жестокой силой может обладать чужой взгляд.

[1] Парейдолия — это зрительная иллюзия, при которой в абстрактных неодушевлённых объектах или узорах человек видит лица и фигуры.

От моей спальни эту слегка пропахшую пылью комнату отличал лишь непрекращающийся шум моря. С тех самых пор, как я погасил свет, волны накатывали на берег, разбивались и отступали — снова и снова, с утомительным, маниакальным упорством. И всё же в этой их назойливости крылось какое-то успокоение. Вот только сон, несмотря на душевное равновесие, так и не приходил.

— Ятора, ты спишь?

Голос Яторы Ягути, который ещё недавно тихо бубнил что-то у меня под боком, незаметно потонул в шуме прибоя. Я лежал к нему спиной, но теперь обернулся. Бледный лунный свет лился из окна, окрашивая в синеву его безмятежное спящее лицо. «Вымотался, наверное. Немудрено: послезавтра у него второй этап вступительных в Гэйдай, самый разгар экзаменационной гонки». Я прекрасно это знал, но всё равно потащил его за собой к морю. Просто не вынес мысли о том, чтобы остаться совсем одному на тёмном, безжизненном дне, вцепился в лодыжку Яторы — человека, которого даже «другом» называть было как-то неловко, — и потянул за собой со словами: «Слушай, давай утонем вместе».

«Нырнём — может, вместе и пойдём ко дну.

Но если другого выхода нет,

остаётся только прыгнуть».

Я мёртвой хваткой, словно проклятием, вцепился в Ятору — в того, кто упрямо шёл вперёд по пути, который сам для себя перечеркнул. Но где-то в глубине души я ждал, что он вырвет руку и на полном серьёзе заявит: «Знаешь, глупо это, тонуть». Как бы странно это ни звучало, но, возможно, именно поэтому я и позволил себе такую слабость. Если бы он оттолкнул меня, растоптал, и я кубарем полетел бы на морское дно в полном одиночестве — вот тогда бы по-настоящему лишился всего. Экзаменов, семьи, своей комнаты, японской живописи, друзей, нормальной жизни, мечты, будущего. Сбросил бы с себя всё, что держало меня в рамках, и остался бы абсолютно, тотально один. Свалил бы вину за своё одиночество на другого — и взамен обрёл бы свободу.

Но Ятора шагнул в море вместе со мной.

Можно было бы, конечно, цинично предположить, что Ятора, как и я, просто искал повод всё бросить. Экзамены в Гэйдай — самое узкое бутылочное горлышко среди всех университетов Японии, давление там колоссальное, а у Яторы, начавшего рисовать позже остальных, шансов на поступление было не так уж много. Многие, столкнувшись с суровой реальностью, далёкой от идеалов, наверняка задумываются о том, чтобы сойти с дистанции. Но на этом этапе пути сдаваться уже не принято. Даже если в глубине души всё кричит: «Хватит, я хочу сойти!», ты не вырвешься с этой проклятой колеи, пока не измотаешь тело и душу, пока за несколько лет беготни не загонишь себя и всех вокруг до потери пульса. Что, если Ятора тоже так думал? Что, если он сбежал от реальности, чтобы убить время со мной, а потом сказать: «Я провалил экзамены, потому что Рюдзи Аюкава втянул меня в свои проблемы»? Заметь я в его глазах хоть тень подобных мыслей, сам бы отпустил его руку и с усмешкой смотрел бы, как он захлёбывается и идёт ко дну. Погружаясь в пучину вместе с ним.

Но Ятора оказался другим. За его потрясающим, досадным умением подстраиваться под окружающих, меняя цвета словно хамелеон, скрывалось совершенно чистое, прямолинейное упрямство. То ли я изначально в нём ошибался, то ли он так изменился за эти полтора года, но Ятора крепко сжал руку тонущего меня — и шагнул в бездну.

Результатом чего и стала вся эта ситуация.

Ночью я поддался порыву, запрыгнул в последний поезд и умчался на край света — настолько далеко, насколько вообще мог сейчас забраться. Мы завалились в захудалую гостиницу у моря, где почти не было постояльцев, и теперь лежали рядышком на футонах в тесной комнатушке со спёртым воздухом. Начиная этот день, я и в страшном сне не мог представить, чем он закончится. Очертания реальности слегка поплыли, казалось, будто я застрял в каком-то сне или бреду.

Стараясь не разбудить тихо сопящего Ятору, я выбрался из-под одеяла. Спать всё равно не хотелось, так что я оставил попытки заснуть. Стоило покинуть нагретую собственным телом постель, как с губ невольно сорвалось: «Холодрыга...». Я думал сесть на стул у окна и посмотреть на море, но тусклый лунный свет, то и дело прячущийся за облаками, не мог выхватить из мрака даже его очертаний. Из чернильно-чёрного пространства доносился лишь рокот прибоя. Этот звук словно звал меня. Будто спрашивал: «Раз уж приехал, неужели в воду не зайдёшь?»

Сбросив юкату, я переоделся в свою обычную одежду, выскользнул из комнаты и бесшумно спустился по лестнице. Вестибюль представлял собой широкое, просторное помещение, похожее на прихожую. Видимо, чтобы отпугивать зайцев, норовящих сбежать не заплатив, при моём шаге на земляной пол раздался дурацкий электронный перезвон — точь-в-точь как на входе в круглосуточный магазин.

— Решили прогуляться?

Несмотря на глубокую ночь, из крошечного окошка регистратуры выглянул хозяин гостиницы и окинул меня нечитаемым взглядом. То ли парень с длинными волосами в женской одежде был для него в диковинку, то ли ещё что, но его липкий, изучающий взгляд буквально ощупал меня с ног до головы. Ещё при заселении, увидев бронь на двоих парней, он без капли такта ляпнул: «Вы парень, любящий переодеваться в женское?», и неважно, со зла он это спросил или нет — чужое любопытство всегда липнет к коже, и от этого становится мерзко.

— Тут до ближайшего круглосуточного шагать и шагать. Автоматы с напитками есть, минутах в двух ходьбы отсюда.

— А, да нет. Мне просто не спится, подумал пойти на море посмотреть.

— На море? Там же фонарей вокруг нет, темень кромешная. Ни черта не увидите.

— Тогда хотя бы послушаю.

Хозяин, даже не пытаясь скрыть подозрение, посмотрел мне в лицо и задумчиво потёр подбородок:

— Раз так, может, выпьете чашечку чая?

— Чая?

— На улице холодно. Лучше согреться перед выходом.

Я понятия не имел, к чему он клонит, но, не дожидаясь ответа, хозяин открыл дверь в столовую у входа и зажёг свет. Отказываться было как-то неловко, так что пришлось войти, отодвинуть стул и сесть. Хозяин залил в пузатый заварочный чайник воду, вскипячённую в обычном железном чайнике на плите — редкость по нынешним временам, — и подождал немного, пока листья раскроются. Заваривал он на удивление ловко и со знанием дела.

— Слушайте, а как к вам лучше обращаться?

— А?

— Рюдзи или Аюкава?

«Откуда он знает моё имя?» — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я тут же вспомнил: я же сам заполнял анкету при заселении.

— Зовите меня просто Юка, — выдавила я из себя максимально дружелюбную улыбку, подперев подбородок сцепленными в замок руками. — Меня все так называют.

Обычно, когда я завожу разговор с незнакомцами, они теряются. Парень, выглядящий точь-в-точь как девушка, вдруг начинает басить мужскими словечками — люди путаются, не понимая, как ко мне относиться: как к парню или как к девушке. По мне так разницы никакой, но отсутствие ясности делает беседу натянутой. Как бы мне ни претило, когда нет сил или желания пускаться в долгие объяснения, я стараюсь нацепить на себя «девчачью» интонацию и мимику. Так людям проще переварить мой внешний вид.

— Юка? А почему Юка?

Стоит людям, знающим моё настоящее имя, услышать про «Юку», как они выдают этот вопрос — словно по заранее заученному сценарию. Ответив на него десятки, сотни раз, я выработал идеальный шаблон.

Всё просто: моя фамилия — «А-юка-ва».

Всякий раз, когда я начинаю это объяснять, перед глазами встаёт бабушка. И почему-то именно сегодня её доброе, мягкое лицо со взглядом, прячущим какую-то бездонную глубину, виделась мне особенно отчётливо.

Часть вторая

— Рю, золотце, как же красиво ты рисуешь.

— Ещё бы. Мне и в школе все говорят, что я здорово рисую.

В младших классах я часто рисовал дома. Родители пропадали на работе, так что в основном за мной присматривала бабушка. Будучи большой поклонницей японской живописи, она приучила меня к кисти в том возрасте, когда другие дети ещё калякали мелками и цветными карандашами. Сюжет всегда был один: женские портреты — айдолы из телевизора, актрисы, телезвёзды. Бабушка специально готовила для меня японскую бумагу, пропитанную квасцовой проклейкой-досой, чтобы краски не растекались. Вместо карандаша я делал наброски тонкой контурной кистью, а когда говорил, какой цвет мне нужен, бабушка доставала гансай — японскую акварель — и разводила нужный оттенок на керамическом блюдце. Я обожал моменты, когда в процессе работы передо мной выстраивалась вереница таких блюдец, складываясь в настоящую радугу.

— Какая прелесть. А это кто?

— Аю.

— Аю? Это которая певица?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Моя богиня.

Я рисовал свою самую любимую исполнительницу. «Аю» со светлыми волосами, в белоснежном наряде, стоит на краю утёса и поёт на пределе связок. На ней платье с квадратным вырезом и завышенной талией, украшенное оборками — прямо как на благородных дамах со средневековых картин. Этот контраст — невинная, почти девичья хрупкость и невероятная, мощная энергетика во время пения — завораживал меня. Красиво и круто одновременно. Для меня этот образ был абсолютным идеалом.

Немного отодвинувшись, чтобы оценить набросок «Аю», я добавил белого цвета на платье. В японской живописи для белого цвета используют гофун — краску из измельчённых раковин моллюсков. Сначала сухой порошок нужно было тщательно растереть в ступке, затем смешать с животным клеем и долго вымешивать. Хлопот с ним было куда больше, чем с обычным гансаем, который достаточно просто развести водой. В детстве я не понимал, сколько на это уходит труда, но бабушка никогда не жаловалась. Наверное, мне просто нравилось, что кто-то тратит на меня своё время.

Белый цвет казался мне волшебным. Если нанести его на белую бумагу, он не выглядит белым. Сначала нужно положить слой чуть более тёмной краски, и уже поверх неё нанести гофун. Сама мысль о том, что для создания белого требуется другой цвет, казалась мне потрясающей. Разумеется, этому меня тоже научила бабушка.

— Вот оно как, значит, тебе такие девочки нравятся. Потому что красивая?

— Угу. И одежда у неё красивая.

— Одежда?

— Ну да. Посмотри, какие волосы, какое платье. Разве не прелесть?

Бабушка с пониманием закивала:

— Значит, Рюша у нас не девочек рисует, а наряды.

— Ага. Вот бы и мне носить такое же красивое, как Аю.

Бабушка, внимательно разглядывавшая рисунок, сощурила и без того узкие глаза и склонила голову набок:

— Но ты же мальчик?

Я тогда об этом особо не задумывался, но, кажется, я рисовал «девочек» именно потому, что сам хотел быть таким. Носить милую одежду, делать красивые причёски, петь и танцевать перед толпой. Наверное, я просто им завидовал.

— А разве мальчикам нельзя носить красивое?

— Ну почему нельзя, но...

Не то чтобы я хотел родиться девочкой. Просто с самого детства для меня не существовало чётких границ между полами. Я просто хотел носить то, что мне нравится, и стричься так, как мне нравится. Но стоило мне заикнуться об этом родителям, как они каждый раз проводили жирную чёрную черту одними и теми же словами:

— Потому что ты, Рюдзи, мальчик.

Я не понимал смысла этой фразы. Почему девочкам можно наряжаться в то, что мне нравится, а мне, раз я мальчик, нельзя? Причина ускользала от меня. На мои бесконечные «почему?» внятных ответов не находилось, и в конце концов на меня просто орали, чтобы я не приставал.

— Бабуль.

— Что такое?

— Сделай мне хвостики.

Не дожидаясь ответа, я уселся к ней спиной. Бабушка, с видом «ну что с тобой поделаешь», принялась расчёсывать мне волосы. Сердце радостно забилось. Глядя в зеркало, я командовал, куда и как собрать пряди, пока на затылке не появились два высоких хвостика. Длины не хватало, чтобы вышло точь-в-точь как я задумывал, но даже так, глядя на своё отражение, я не мог сдержать восторга. Я крутил головой, и хвостики задорно мотались из стороны в сторону. По-моему, мне очень шло. Вот бы всегда так ходить, и чтобы в школе говорили: «Ой, как мило!» — это было бы просто чудесно.

В прекрасном настроении, покачивая хвостиками, я раскрашивал рисунок, когда хлопнула входная дверь. Мы с бабушкой переглянулись и посмотрели на часы. Мама вернулась с работы раньше обычного. Бабушка вышла в коридор: «Ты сегодня рано». Мама, тяжело топая, раздражённо бросила, что ей скоро снова уходить.

— Рюдзи, это ещё что такое?

Заглянув в комнату с перекошенным от недовольства лицом, мама схватила меня за руку, рывком подняла с татами и грубо дёрнула за стянутые резинкой волосы. Помню, как у меня всё сжалось внутри, словно меня поймали на месте преступления.

— Прекращай эту дурь. В школу ведь уже пошёл, позорище.

Мама пресекала любые попытки сказать «но» или «ведь». Я с малых лет прекрасно усвоил: любое возражение — это спусковой крючок, который только сильнее её разозлит. Если спорить нельзя, остаётся либо подчиниться, либо молчать. Я всегда выбирал молчание.

— Я тебе сто раз говорила: ты — мальчик. Хватит обезьянничать под девочку, смотреть тошно. Хочешь, чтобы все думали, будто ты ненормальный?

Она стянула резинку, растрепала мне волосы пятернёй и оставила всё как было. Глядя на себя в бабушкино трюмо, я изо всех сил старался не расплакаться.

— Волосы отросли. Завтра скажу отцу, пусть подстрижёт.

— А? Нет, они ещё не длинные.

— Много возни с ними. Пусть машинкой под ноль сбреет.

Кажется, тогда я впервые в жизни узнал, что такое дрожь от первобытного ужаса. Что означает «под ноль», я прекрасно понимал. Внутри всё закричало: «Нет, нет! Это ведь буду не я. Не хочу стричься. Не хочу. Не трогайте меня».

— Нет! Не хочу!

— Да какая разница, что ты хочешь. И так жарко, а скоро лето.

— Но почему... почему нельзя просто отрастить и завязывать?

— Что? Почему? Какое ещё почему?

Моё не выдержавшее «почему?» словно врезалось в маму, её взгляд на глазах потемнел от раздражения, гнева и презрения. Она угрожающе цыкнула языком, заставляя меня сжаться.

— Но ведь…

— Потому что это девчачьи причёски. А ты не девочка. Сколько можно повторять?

— Но...

— Всё, иди уроки делай.

Мама подняла с пола мой рисунок, без малейших колебаний сложила его пополам, хорошенько прогладив сгиб, и, прежде чем мы с бабушкой успели хоть слово вставить, швырнула в мусорное ведро. А потом, оставив меня в полном оцепенении, так же шумно собралась и ушла.

— Такой красивый рисунок испортила, Рюша ведь так старался.

— Бабуль, я не хочу стричься...

Бабушка со вздохом достала из ведра смятый лист, но меня больше всего парализовал страх, что меня побреют наголо. Крупные слёзы покатились по щекам, сдерживаться больше не было сил. Я уткнулся лицом в бабушкины колени и разрыдался в голос. Мне так хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё хорошо, будь таким, каким хочешь», но бабушка лишь мягко гладила меня по спине.

— Рюша, тебе ведь так нравятся длинные волосы.

— Не хочу короткие.

— Не плачь. Бабушка попросит папу, чтобы он сильно не состригал.

— Честно?

— Конечно. Жалко ведь тебя, раз ты так этого не хочешь. А вот с именем...

— Бабуль, я и имя не хочу.

Я поднял залитое слезами лицо, и бабушка снова посмотрела на меня с растерянностью.

— Имя?

— Не хочу, чтобы меня звали Рю. Хочу другое имя.

— Но почему?

— «Рюдзи» — совсем не милое.

— Имя так просто не поменяешь.

— Хочу другое.

И почему всё так? У меня есть то, что я люблю, есть тот «я», которым я хочу быть, но весь мир упорно пытается перелепить меня во что-то иное. Волосы, одежда. И даже имя. Неужели моё существование — это такой страшный грех, который нужно вымарать из этого мира? Все вокруг так и норовят закрасить мои истинные цвета своей грубой «правильностью» и «нормальностью». И как бы я ни завязывал хвостики, крича: «Вот он я! Это я!», никто мне этого не позволял.

— Но ведь мама с папой так старались, когда выбирали тебе имя...

— Не хочу!

Бабушка всегда была на моей стороне, но сказать, что она меня полностью понимала — было бы преувеличением. Мои слова всегда находились где-то за гранью её понимания, и требовать от неё полного принятия было бы жестоко. И всё же, из любви ко мне, она пыталась потакать моим капризам. Услышав мой абсурдный протест против собственного имени, она не отмахнулась, не велела терпеть, а честно попыталась придумать выход. Для меня тогда это было единственным спасением.

— Ну хорошо, давай бабушка придумает тебе милое прозвище.

— А что это?

— Это как второе имя. Поменять твоё мы не можем, но если друзья будут звать тебя по-другому, это ведь тоже хорошо?

Я призадумался. В школе и правда были ребята, которых звали по прозвищам. Это отличная идея, подумал я, и слёзы наконец высохли.

— И какое?

— Дай-ка подумать... Как насчёт «Аю»?

— «Аю», — повторил я, как эхо, и подался вперёд. Аю. Звучит отлично. Мягко, округло, мило. И, что самое главное, точно так же зовут мою любимую певицу. — А почему Аю?

— Ну у тебя же фамилия Аюкава. По-моему, мило.

Я представил, как в школе меня зовут Аю, и моё сжавшееся от тоски сердце на миг расправилось. Куда лучше, чем всякие там Рюдзи или Рю. И мне подходит, и звучит здорово.

Но...

— Аю... ну не знаю.

— Ой, не нравится?

— Аю — это имя моей богини, так что нельзя.

Бабушка на удивление звонко рассмеялась, вытерла мне слёзы платком и ласково сжала мои щёки ладонями.

— А по-моему, тебе бы очень пошло.

— Угу, но я ещё не такой красивый.

— Ну-у-у, тогда, может, будешь Юкой?

— Юка? А почему Юка?

— А-юка-ва. Там же прячется «Юка». Разве плохо?

Я вскочил на ноги и подпрыгнул: «Вот это здорово!». Юка. Имя, которое я так искал. Звучание, которое я так хотел. Тот «я», которым я мечтал стать, должен был носить именно это имя.

— Бабуль, давай с сегодняшнего дня ты будешь звать меня Юка?

— Хорошо-хорошо, договорились. Юка.

— А ещё, ещё... скажи папе, чтобы налысо не стриг.

— И это я тоже поняла. Юка.

Часть третья

— Так как же тебя, Юка, занесло в такую даль?

— Да просто захотелось на море посмотреть. Никакой причины, вдруг нахлынуло.

— Импульсивно?

— Ага. Абсолютно без всякого плана приехала, — когда я попросила называть меня Юкой, хозяин гостиницы не стал вдаваться в расспросы и сразу перешёл на «Юку». Поначалу он показался мне угрюмым и необщительным, но стоило разговориться, как выяснилось, что он просто из тех людей, у кого эмоции не слишком ярко отражаются на лице. Заваренный им чай оказался неожиданно вкусным. Тепло разлилось по желудку, и напряжение в плечах немного отпустило. — Вас это тревожит?

— Зимой на море не так уж часто приезжают, вот и удивился.

— Ну да, наверное. Логично.

— А твой друг, он тоже хотел море увидеть? Как там бишь его... Хатитора?

— Его зовут Ятора. Это я его втянула, заставила составить мне компанию.

— А, вот как. Хорошие друзья, значит.

— Да не то чтобы прямо друзья. Просто так вышло, что мы здесь оказались.

Хозяин добродушно улыбался, поддерживая беседу, но до меня начало доходить, к чему весь этот разговор и что это за повисшая в воздухе атмосфера. Несмотря на его расслабленный вид, взгляд мужчины ни на секунду не отрывался от меня. Будто он делал набросок с гипсовой статуи, досконально изучая каждую тень и каждую чёрточку моего лица.

— Слушайте, а вы случайно...

— Мм?

— Вы случайно не подумали, что я собралась счёты с жизнью свести?

Хозяин на секунду опешил, но тут же смягчился, перевёл наконец взгляд с меня на окно, выходящее к морю. Снаружи стояла глухая ночь, так что, разумеется, ничего не было видно. Какое-то время он смотрел вдаль, словно вспоминая что-то давно забытое. Я молча отпивала чай, и тут он внезапно начал:

— Давно это было, я тогда только-только перенял управление гостиницей. Лет пятнадцать назад.

— Угу.

— Приехал ко мне как-то постоялец, очень на тебя похожий.

— На меня?

— Мужчина, но одет по-женски. Правда, постарше тебя был, и с первого взгляда было понятно, что это переодетый мужик. И спутник его тоже был в летах.

— Нечасто встретишь такую парочку.

— Да уж, и не говори. Такие клиенты у меня были впервые, я даже не знал, как себя вести. Ну, проводил их в номер, как положено. Решил завести светскую беседу, мол, откуда приехали и всё такое. А он и говорит: на море приехал посмотреть.

— А-а, знакомая песня.

— Посреди зимы на море нормальные люди не ездят. Я сразу заподозрил неладное. И как в воду глядел.

«Как в воду глядел», — мысленно повторила я.

— То есть они в итоге...?

— Да. Поздно ночью. Оба.

Снаружи вновь ухнула волна. Стоило мне представить, как эти двое исчезают в тёмной пучине, как по спине пробежал холодок. Пока мы ехали сюда в поезде, Ятора тоже пробормотал: «Мы что, топиться едем?». Видимо, такое в жизни и правда случается. Учитывая прошлое хозяина, неудивительно, что он с порога спросил, мужчина ли я в женском.

— Значит, сегодня вы решили, что я тоже собираюсь утопиться, и специально завели разговор?

— Хотел сказать, что на улице холодно, лучше не стоит.

Едва уловимая тень, на миг набежавшая на его лицо, рассеялась, и хозяин снова наполнил мою чашку: «Будешь ещё?».

— И правда похожа на самоубийцу?

— Нет. Но, прости за прямоту, вы же школьники? А старшекласснику, переодетому в женское, ох как непросто живётся в этом мире. Небось, мысли всякие в голову лезут.

«А он добряк», — усмехнулась я.

— Всё в порядке. Умирать я не собираюсь. Просто случилось кое-что неприятное, захотелось сбежать подальше от всего этого.

— Вот как. Ну, тогда ладно.

— Да я не то чтобы не собираюсь... Я просто не могу умереть.

— Не можешь?

«Да, не могу».

Сбросить с себя всю одежду, зайти в зимнее море, а на утро позволить Яторе увидеть мой распухший, синюшный, пропитанный водой труп — нет, на такое я пойти не готова. Пока мне не станет абсолютно плевать, кто и в каком виде меня найдёт, я не смогу убить себя. Мне не позволено умирать.

— Это долгая история, но... могу я рассказать?

— Конечно. Мне всё равно заняться нечем, так что я только за.

— Это случилось, когда я училась в средней школе...

Часть четвёртая

Сколько раз за свою жизнь я хотел умереть — не сосчитать. Но до реальных действий дело дошло лишь однажды.

В средней школе.

Именно тогда я осознал, что такое «чужой взгляд», и попытался втиснуться в рамки того, что все вокруг называли «нормальностью». Лично мне всегда было плевать на гендер, мужчины и женщины для меня — просто люди, но миру требовалась чёткая и понятная структура. Людей делили на категории по физиологическим признакам, растаскивая по стереотипным полюсам. Так проще избежать путаницы, так можно сгрести всех в одну кучу, не утруждая себя долгими разбирательствами. Да и большинству так спокойнее — когда есть чёткое место в системе. И я честно попытался занять своё.

Детская непосредственность семилетки постепенно вытесняется сухой логикой. Человек не может долго оставаться чистым листом — в школе, дома тебя раз за разом закрашивают грязноватыми оттенками, пока ты окончательно не сольёшься с фоном. Так вышло и со мной. Мне по-прежнему нравилась женская одежда, я по-прежнему хотел её носить, но однажды я без спросу взял мамину помаду, и когда она это заметила, меня избили так жестоко, что я думал — она меня убьёт. В меня летели слова: «извращенец», «псих» и прочее. Может, мама пыталась выбить из меня эту «ненормальность», а может, просто взбесилась из-за испорченной помады. Так или иначе, я усвоил урок: то, что мне нравится, не примут ни родители, ни общество.

Для меня носить мужскую одежду и вести себя «по-мужски» было сродни актёрской игре. И, надо признать, роль «идеального парня для девочек» мне удавалась блестяще. Не сочтите за хвастовство, но я быстро бегал, был хорош в спорте, неплохо учился, а благодаря бабушкиным урокам выигрывал награды на художественных конкурсах. Внешность у меня была андрогинной, без сальной пацанской грубости, общался я со всеми одинаково ровно и всегда знал, что именно человек хочет от меня услышать.

Вылитый принц.

Играя кого-то, кем я не был, заработал себе этот статус. Сам я не видел в титуле «принца» никакой ценности, но окружающие воспринимали мою отстранённость как скромность и естественность, что только повышало мои акции. К восьмому классу младшеклассницы, с которыми я даже не пересекался, возвели меня в абсолют, сотворили из меня идола. Этот образ окаменел до такой степени, что я уже шагу не мог ступить в сторону.

Чтобы дотянуть роль принца до конца, пришлось убить собственное сердце. Именно потому, что внутри было пусто, я мог выдавать нужные реплики без капли эмоций, словно зачитывая текст по бумажке. Идеал всегда предсказуем: говори то, что от тебя ждут, и все будут в восторге. Изо дня в день я произносил пустые слова, делал то, что требовалось, и равнодушно купался в обожании. Моя настоящая суть никого не интересовала. Любуясь картиной, люди часто восхищаются техникой или ахают от цены на аукционе, но мало кто пытается заглянуть в душу художника, создавшего её. Не понятый никем, я вынужден был играть роль красивой картинки на стене, чтобы иметь хоть какое-то место в этой жизни.

И это будет продолжаться завтра, послезавтра. Как долго? Понятия не имею.

Неужели мне придётся влачить это жалкое существование в этом дерьмовом мире до самой старости?

От девчонок, желающих встречаться с идолом-принцем, отбоя не было. Будь я «нормальным», наверняка бы возгордился, выбрал бы себе кого-то по вкусу или менял бы их как перчатки, но я этого не делал. Какой смысл быть с человеком, который любит только твою оболочку? Это приносило лишь боль. И пока я игнорировал сыплющиеся на меня признания, во мне открыли новую ценность: я стал переходящим кубком. Обаяй Аюкаву — и докажи всем, что ты самая крутая девчонка в школе.

Люди обожают натягивать на реальность свои идеальные сюжеты. Общепризнанный принц обязан сойтись с первой красавицей школы. На роль героини этого романа выбрали девчонку по фамилии Ханасаки. Яркая, с идеальным лицом — наверное, каждый парень в школе хоть раз мечтал, чтобы она стала его девушкой. В этом плане парни от девчонок мало чем отличаются. Школьные романы — это вообще какая-то ярмарка тщеславия и жажды самоутверждения.

То ли Ханасаки поддалась давлению толпы, то ли решила окончательно застолбить за собой статус «самой-самой», но однажды после уроков она вызвала меня на разговор и, как и десятки других, выдала: «Аюкава, ты мне нравишься». Но в её глазах я себя не видел. Там читалась лишь железобетонная уверенность в хеппи-энде. Преодолевая немое давление её «ты же не откажешь?», я ответил «извини». Как подобает принцу, стараясь ранить принцессу как можно меньше.

Однако слух о том, что я отшил Ханасаки, разлетелся по параллели со скоростью лесного пожара. Девчонки стали коситься на меня с откровенной неприязнью, да и парни переменили тон.

— Ого, Ханасаки, ты... ты правда разрешишь мне сегодня к тебе зайти?

Пазл сложился чуть позже. У нас отменили тренировку клуба, я убирался в клубной комнате и понёс мусор на задний двор. Там, за школой, я наткнулся на Ямаду и Ханасаки. Сразу почуяв неладное и догадываясь, о чём пойдёт речь, я спрятался за углом и навострил уши.

— Ага. Приходи.

— Б-блин, серьёзно? А родители не будут против, что к тебе парень придёт?

— Они до ночи на работе. Дома никого.

Мне показалось, я даже услышал, как Ямада сглотнул. «Что ты нашёл в этой лживой дряни?» — чуть было не вырвалось у меня.

Видимо, мой отказ задел Ханасаки настолько, что она развернула против меня полномасштабную кампанию чёрного пиара. Распускала слухи, мол, я зазвездился и презираю девчонок, или что слухи о том, что я гей — чистая правда. Она методично разрушала мою репутацию, отрезая меня от всех, лишь бы сгладить факт того, что её отвергли. Да и публике нужна была веская причина, почему сказка о принце и красавице не закончилась счастливым концом. Ведь не бывает сказок, где принц просто отшивает принцессу. И ложь Ханасаки стремительно превращалась в истину. Думал, Ямада, с которым мы неплохо общались, не поведётся на эти бредни, но, видимо, я сильно ошибался. Теперь он на крючке у Ханасаки, и с завтрашнего дня медленно, но верно начнёт отдаляться от меня.

Слушать дальше было тошно, и я ушёл.

Кресло принца, ради которого я убил в себе настоящего себя, вот-вот выбьют из-под меня. Перед глазами всплыло перекошенное от ярости лицо матери, избивающей меня за губную помаду. Неужели теперь вся школа будет смотреть на меня с таким же выражением? А ведь я так старался быть «правильным», чтобы никто меня не ударил. Чтобы самому не пораниться. Чтобы никого не ранить.

Всё в этом мире — дерьмо. Абсолютно всё. «Сдохните все, сдохните», — твердил я про себя. Родители, учителя, одноклассники, всё это так называемое общество, которое не даёт мне быть собой. Это невозможно? Я знаю. Раз моему желанию не суждено сбыться, выход только один.

Мне нужно сдохнуть самому.

Добравшись до безлюдного места за школой, я снял пиджак и привязал его к забору чуть выше головы. То ли в манге, то ли в сериале я видел, что необязательно висеть в петле целиком — достаточно просто пережать шею. Просуну голову в петлю из рукавов, навалюсь всем весом, кровь перестанет поступать в мозг, и я тихо отойду в мир иной. Будет больно, но всё лучше, чем сейчас. Так мне тогда казалось.

— О, помирать собрался?

Услышав девичий голос, я так и замер с петлёй на шее. Повернув голову, я увидел свою одноклассницу, Тоно. Она смотрела на меня из окна школы с таким умиротворённым лицом, словно любовалась клумбой. То ли я был слишком поглощён мыслями о смерти, то ли Тоно умела мастерски сливаться с фоном, но до того момента я даже не подозревал, что там кто-то есть.

— Впервые вижу, как человек кончает с собой.

— Тоно. Будешь стоять и пялиться? Ну и вкусы у тебя.

— Я сижу. Так что буду сидеть и пялиться.

— Да я не об этом!

— Нечего тут орать под окнами кабинета ИЗО. У нас тут, вообще-то, художественный кружок. А ты сюда припёрся.

Тоно сидела в кабинете ИЗО, куда я обычно не заглядывал. Она была единственным членом кружка. В кабинете царил полумрак, учителя тоже не было. Присмотревшись, я заметил у неё на парте развёрнутую газету. Она не использовала её как подстилку для рисования, а просто читала. На уроках в свободное время она всегда сидела уткнувшись в газету, ни с кем не общалась и носила клеймо местной чудачки. У неё была совершенно иная энергетика, нежели у Ханасаки, но благодаря огромным красивым глазам парни порой ею интересовались. Впрочем, её железобетонная аура фрика отпугивала всех, и никто так и не рискнул к ней подкатить. Саму Тоно статус белой вороны совершенно не парил, она никогда не выдавливала из себя фальшивые улыбочки и не поддерживала светские беседы о популярных телешоу.

— И всё-таки, тяжелый ты человек.

Я вытащил голову из петли и подошёл к окну. Рядом с Тоно стоял загрунтованный холст, лежали кисти и палитра с небрежно выдавленными красками. Похоже, она не просто отлынивала от занятий за чтением прессы, а ждала, пока высохнет грунтовка.

— В каком смысле?

— Тебе ведь Ямада нравится, так?

— Ты о чём вообще?

— Я слышала в классе, как Ханасаки хвасталась, что охмурит Ямаду. Когда я читаю газету, люди почему-то забывают о моём существовании. Она на весь класс трепалась со своими прихлебательницами, так что я всё слышала. А на следующий день ты вдруг решаешь повеситься. Сложив два и два, несложно догадаться о причинах, верно?

Я хотел было возразить, но промолчал.

Всё, что она сказала, было правдой.

— Но как ты...

— Да всё на лице написано. Нужно только отбросить стереотип о том, что парням обязательно нравятся девушки.

Были ли мои чувства к Ямаде тем, что принято называть словом «любовь»? Не знаю. Но из всех одноклассников только он не относился ко мне как к «принцу». Он болтал со мной запросто, не церемонясь, подкалывал. Не строил из меня кумира, общался как с обычным другом. Казалось бы, мелочь, но мне было до одури комфортно. И в какой-то момент мне просто захотелось, чтобы это продолжалось подольше, чтобы мы проводили время только вдвоём.

Даже если бы я признался ему, он вряд ли ответил бы мне взаимностью. Я решил, что сохраню это в тайне до самого выпуска. К счастью, Ямада совершенно не интересовался девчонками, его время никто не монополизировал, и мы часто зависали вместе. Но если Ханасаки возьмёт его в оборот, моё время испарится без следа. Именно так она лишала меня людей, изолируя от общества. Увести Ямаду — это, пожалуй, самый эффективный удар.

Рано или поздно у него всё равно появилась бы девушка, я это понимал. Но смотреть, как он клюет на удочку этой стервы — выше моих сил. Ханасаки поиграет с ним, заберёт всё его время, убедится, что связь между нами разорвана, а потом выбросит, как использованную салфетку. Ямада в упор не видел её прозрачных манипуляций, и от этого становилось невыносимо тоскливо.

Не сказать, что с ним я мог полностью снять маску, но хотя бы мог не играть роль. А если он уплывёт к Ханасаки, и мне придётся до конца школы жить под фальшивой личиной... Зачем тогда вообще жить? Никто всё равно не поймёт мою боль. Никто не примет меня.

— Как же дерьмово...

То, что я прятал под плотным, душным плащом принца — свою жалкую, уродливую суть, которую нельзя было показывать никому, — раскрыли в два счёта. Если Тоно ради забавы кому-нибудь об этом разболтает, слух мигом облетит всю школу. Это прекрасно объяснит мой отказ Ханасаки, и никто не скажет «не может быть». Я лишусь того иллюзорного места, ради которого убил себя, и стану объектом насмешек и больных взглядов. Именно эти взгляды разрушали меня изнутри. На глаза навернулись слёзы, всё поплыло.

— Иди, растрепи всем. Я всё равно умру.

— Ты ещё не передумал топиться в жалости к себе?

— А то нет! Для меня всё кончено.

— Тяжёлый, да ещё и любитель драмы.

— Отвали. Не смей меня останавливать.

— Ну тогда разденься, прежде чем вешаться.

Тоно произнесла это с лёгкой полуулыбкой, но до меня не дошёл смысл сказанного. Почему для смерти нужно раздеваться?

— А? В смысле? Хочешь на меня голого посмотреть?

— Да больно надо.

— Ну, нарисуешь там, как я вишу голый. С тебя станется.

— Хамишь. Ты что, возомнил себя святым Себастьяном? Я не Юкио Мисима, у меня таких наклонностей нет.

— И к чему ты это сказала?

— Да просто подумала, что звучит забавно. Посмотреть, как человек умирает, да ещё и зарисовать — звучит интригующе. Так и поступим. Давай. Тебе же умирать, какая разница? Раздевайся догола и лезь в петлю.

Взяв тюбик с красной краской, Тоно выдавила её на палитру. Для шутки это звучало слишком жутко, к тому же на её лице не было и тени смеха. У меня по спине побежали мурашки.

— Нет. Это позорно.

— Позорно? Умирать?

— Ты же смотреть будешь.

— Раз тебе позорно... — Тоно обмакнула большой палец в красную краску и резко подалась ко мне. Её бледные глаза сверлили меня насквозь. Губы еле заметно шевельнулись, звука я не услышал, но слова словно выжглись прямо в мозгу. — Раз тебе всё ещё не плевать, как на тебя смотрят... — палец Тоно коснулся моих губ. Холодная краска. Тёплое дыхание. Её рука, с силой обхватившая мою шею. И слова, отдающиеся в голове. — Тебе ещё рано умирать.

Палец с силой провёл по моим губам, оставляя жирный красный след. Отпустив мою шею, Тоно отстранилась и самодовольно хмыкнула, словно гордясь удачным мазком. Я не мог оторвать от неё глаз. В её огромных зрачках отражался я сам — жалкий, цепляющийся за жизнь парень с накрашенными красной краской губами. В памяти всплыл тот день, когда я стащил мамину помаду. О чём я тогда думал?

— Рано, значит.

— Не знаю всех подробностей, но догадываюсь, что плащ принца тяжеловат, да?

Часть пятая

Три года в средней школе — странная штука. Пока ты там учишься, кажется, что эта тягомотина не кончится никогда, но стоит подойти выпуску, как понимаешь: всё пролетело в один миг, и даже становится немного жаль. Для меня эти три года промчались как сон, и выпускной прошёл без происшествий. В коридоре у класса стояла Ханасаки, окружённая свитой преданных девиц, и сияла дежурной улыбкой. «Некоторым такие плащи даже не давят», — подумал я, провожая её взглядом. Мы даже не пересеклись глазами.

С Ямадой они, предсказуемо, долго не протянули. Точнее, Ханасаки вряд ли вообще считает его своим «бывшим». И даже на третьем году обучения Ханасаки продолжила свою излюбленную игру: находила видного парня в параллели, влюбляла в себя, а потом отшивала. А перед самым выпуском раструбила на всю школу, что у неё появился парень-студент, чтобы собрать ещё немного внимания. Правда это или ложь — неважно. Думаю, и в старшей школе, и дальше она так и будет играть роль «Ханасаки».

На третьем году я и Ямада оказались в разных классах. Стоило нам оказаться в разных кабинетах, как наша былая близость испарилась, словно её и не было — так всегда бывает. Если мои чувства к нему ограничивались этим, значит, я легко это пережил. После истории с Ханасаки Ямада ни с кем не встречался, я часто видел его в коридоре болтающим с парнями из своего нового класса.

— А ты здорово оброс.

Тихонько выскользнув из шумного класса, где все прощались со школой, я вернулся на то самое место, где год назад пытался повеситься. И точно так же, как тогда, из-за спины раздался голос. Я вздрогнул, хотя, если честно, подсознательно ждал его. Демонстративно мотнув отросшими до плеч волосами, я повернулся.

— Есть немного.

— Что, опять вешаться пришёл?

Тоно по-прежнему сидела на подоконнике, расстелив на парте газету. Если всмотреться в её огромные глаза, можно было увидеть своё отражение. Сняв обувь, я перелез через окно в кабинет ИЗО. Полупустая, мрачная комната — ни души. Даже в день выпускного Тоно торчала здесь, читая свои газеты.

— Да нет, просто зашёл. А ты почему всё ещё здесь?

— Последний день как-никак. Дай хоть немного предаться сантиментам.

— Ну-ну, — усмехнулся я и сел напротив.

С того самого дня, как я пытался повеситься, Тоно прочно обосновалась в моих мыслях. Тот красный мазок, который она оставила на моих губах, вдребезги разбил панцирь, в который я заковал себя, и высвободил все запрятанные глубоко внутри чувства. Моё давнее, отчаянное желание, чтобы кто-то просто сказал: «Ты можешь быть собой», было так легко, так мимолетно исполнено ею. Даже если я наряжусь в женское, даже если признаюсь, что люблю парней — в этом мире есть как минимум один человек, Тоно, который это примет. Одной этой мысли хватало, чтобы почувствовать себя в безопасности. Раз в этом мире есть место, где я могу быть собой, значит, всё не так уж плохо.

Тоно за этот год ни капли не изменилась. Всё так же сидела одна на переменах с газетой, всё так же рисовала в кабинете ИЗО, будучи единственным членом клуба. Мы с ней особо не сблизились, и дистанция между нами так и осталась той же, что в миг, когда её палец коснулся моих губ. Для одноклассников она до самого конца оставалась чудачкой, друзей так и не завела, но осталась верна себе и спокойно дошла до выпуска.

— Тебе учителя не говорили подстричься к выпуску?

— Говорили. А я в ответ: в уставе этого нет. Девочкам, значит, отращивать волосы можно, а мальчикам нельзя? Это дискриминация, говорю. То ли они не захотели со мной связываться, то ли решили, раз уж выпускной — фиг с ним, но прокатило.

— Ха-ха. Смело. В старшей школе так же себя вести будешь?

— Ага. Я специально искал школу, где нет строгого разделения формы на мужскую и женскую. Это было главным критерием. Всё, с играми покончено. Буду говорить, что люблю то, что люблю. Захочу — надену юбку. Влюблюсь в парня — так и скажу.

— Ого. Ну ты даёшь...

Аккуратно свернув газету и убрав её в сумку, Тоно едва заметно улыбнулась и бросила тихое «круто, да?».

— А ты? Куда поступаешь? В Токио останешься?

— Да нет. Уезжаю по обмену.

— За границу?

— Ага. У них учебный год с сентября начинается, так что полгода буду балду пинать.

— Чтобы рисовать?

— Скажешь тоже. Не настолько уж я хорошо рисую. Это просто хобби. Ты вот куда лучше меня это делаешь.

— А зачем тогда? Язык учить?

— Нет, просто хочу узнать. Читаешь новости — и понимаешь, что у этого мира есть изнанка. Интересно же узнать, как на самом деле крутятся шестерёнки. Разве не любопытно, насколько грязна эта их грязь?

— Да как-то не очень, — ответил я, пристально глядя в её глаза. В этих огромных зеркалах отражалось моё лицо, обрамлённое длинными волосами, но мне казалось, что сама Тоно меня не видит. Мы сидели в полуметре друг от друга, а между нами пролегала пропасть, которую не перепрыгнуть. Наверное, эта дистанция не сократится никогда. Я никогда не смогу стать таким, как она.

— А я, наверное, в старшей школе в художку запишусь.

— Ого. Здорово.

— Попробую поступить в Гэйдай... или вроде того.

Тоно, подперев щеку рукой, молча смотрела на меня.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Не знаю. Раз уж понятия не имею, куда мне идти, решил для начала хоть какую-то цель выбрать.

— Если ты пойдёшь в художественный клуб, старшаки из спортивных секций будут кусать локти. С твоими-то данными тебя бы с руками оторвали везде.

«Да плевать на них», — усмехнулся я и поднялся с места. Мне хотелось остаться в этой атмосфере подольше, но я понимал, что вечно здесь сидеть нельзя.

— Знаешь, я смог всё это решить только благодаря тебе.

— Да я вроде ничего такого не сделала.

— Ты не дала мне умереть.

Тоно кивнула.

— Да ты бы и сам не умер. Узел был хилый: даже навались ты всем весом, рукава бы просто развязались, и грохнулся бы на задницу. Сам ведь в глубине души это понимал, верно?

«Кто знает», — подумал я, глядя в окно. Если бы рукава развязались, и я просто упал на землю — неужели бы я отступился?

— И всё равно. Ты мне нравишься, Тоно.

Слова легко слетели с губ и растворились в воздухе за окном.

Я и раньше пару раз говорил ей это, но она всегда изящно уходила от ответа, никогда не принимая мои слова всерьёз. Может, ей было плевать на меня, а может, зная, что скоро уедет из страны, не хотела обременять себя привязанностями. И всё же я хотел высказать всё честно, поэтому напоследок произнёс эти слова. Наверное, просто устал держать всё в себе и хотел выговориться. В будущем мне, скорее всего, будут нравиться исключительно парни, но Тоно — она была где-то вне этих категорий.

Тоно, как обычно, ничего не ответила. Она встала, подошла к шкафу у стены и достала цанговый нож с тонким лезвием, какие обычно используют для вырезания трафаретов. Крутя его в пальцах, она подошла ко мне и свободной рукой легонько коснулась моего воротника. Словно под гипнозом, я замер.

— На память о твоём признании.

Повернув лезвие ко мне, Тоно аккуратно подрезала нитки на второй пуговице моего гакурана[²]. Раздался тихий хруст, и пуговица — та самая, что ближе всего к сердцу, — упала в её ладонь. Тоно залюбовалась ею, словно драгоценным камнем.

[2] Гакуран — традиционная мужская школьная форма в Японии, состоящая из чёрного (редко тёмно-синего) пиджака с воротником-стойкой и пуговицами доверху, а также прямых брюк. Произошла от прусской военной формы XIX века, часто используется в анимэ и манге.

— Ничего себе трофей. Наверняка у тебя куча кохаев просила её на память.

— Не знаю. Я сразу сбежал из класса.

Пока я стоял столбом, слушая бешеный стук собственного сердца, Тоно скинула с плеч форменный блейзер, бросила его на стул и принялась расстегивать свою рубашку сверху вниз. Расстегнув две верхние, а затем и третью пуговицу, она обнажила ткань надетого под низ топика. Ни капли не смущаясь, Тоно снова взялась за нож, ловко срезала третью крошечную пуговичку и вложила её мне в руку.

— Вот, держи.

— Ни разу не слышал, чтобы девчонки раздавали пуговицы от своих рубашек.

— Какая разница. Вечно ты придираешься к мелочам.

Бурча себе под нос, я крепко сжал маленькую пуговку, которую — упади она на пол — ни за что не отыскал бы.

— Я, пожалуй, пойду.

— Ага. Бывай.

— И ты.

Вернувшись на место у окна, Тоно положила на стол мою оторванную пуговицу, крутанула её, как волчок, и тихо хихикнула. Кажется, я впервые видел, как она смеется.

— Ты слишком ветреный, да и вкус на мужиков у тебя так себе. Сплошное беспокойство.

— И без тебя разберусь.

— Умирать из-за того, что тебя отшил мужик — это некрасиво, лучше не надо. Повесишься — всё содержимое желудка наружу вывалится. Тела в случае неестественной смерти отправляют на судмедэкспертизу. Разденут догола, и какой-нибудь незнакомый дядька-патологоанатом осмотрит тебя с ног до головы.

— Я не умру.

— Уверен?

— Да. От такого позора я сквозь землю провалюсь.

Разговор оборвался так же внезапно, как и начался. Я вылез в окно, поднял брошенную на землю сумку. Для марта припекало довольно сильно. Сняв гакуран без второй пуговицы, я перекинул его через плечо. Больше я Тоно не видел.

Часть шестая

— Вот оно что, — шумно выдохнул хозяин гостиницы, — чай в моей чашке, которую я обхватила обеими руками, давно остыл. Кажется, я затянула свой рассказ. Выложила всё, о чём никогда и никому не рассказывала. И с чего бы это меня так прорвало именно здесь? Сама себе удивляюсь. — А Яторе ты это рассказывала?

— Нет. Знакомым как-то неловко такое вываливать. Может, прозвучит грубо, но порой чужому человеку открыться куда проще. Как в сказке: выкопал ямку и крикнул, что у царя Мидаса ослиные уши.

— Вот оно что, — снова повисло в воздухе столовой. Хозяин заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. — Этот Ятора для тебя важный человек? Твой друг?

— Да ну бросьте. «Друг» — это как-то не про нас. Да и коллега по художественному кружку — тоже как-то сухо звучит.

— Но ведь он приехал с тобой накануне важнейшего экзамена, чтобы составить компанию? Думаю, для него ты точно человек не посторонний.

— Думаете? — я отвела взгляд.

Понятия не имею, о чём думал Ятора, когда тащился со мной в эту глушь. Но хозяин прав: будь ему плевать, стал бы он тратить на меня время в такой важный момент? Проблема в том, что я не заслужила такого отношения, ничего не дала ему взамен. Этот дисбаланс, это несовпадение между отданным и полученным никак не хотело укладываться у меня в голове.

— Может, расскажешь ему? То, что только что поведала мне.

— Зачем?

— Наверняка Ятора тоже боялся, что ты что-то с собой сделаешь. Если ты нормально объяснишь ему, что умирать не собираешься, ему станет легче. Мне вот после твоего рассказа полегчало.

— Понятно.

— Не хочешь?

— Ну, если спросит — расскажу. Самой начинать разговор как-то глупо.

— Знаешь, иногда полезно раскрыть душу перед товарищем.

«Раскрыть душу?» — переспросила я взглядом. Хозяин сделал жест руками, словно распахивая рубашку на груди. В памяти тут же всплыл образ Тоно в день выпуска — то, как она расстегнула пуговицы и вложила мне в руку свою.

— Я пока не готова к таким откровениям.

— Запомни: люди куда теплее, чем кажутся. Почти как свежезаваренный чай.

«Точно», — опомнилась я и посмотрела в окно. Я ведь чай пила, чтобы согреться перед выходом к морю. Тело налилось теплом, под так и не снятым шарфом выступила испарина. Небо совсем посветлело. Наступило утро.

— Ого, уже утро. Пойду всё-таки на море посмотрю.

— Будь осторожна. Входная дверь не заперта, гуляй сколько влезет.

— Спасибо.

— Да, чуть не забыл! Пока вы спали, мне от скуки не сиделось на месте, и я приготовил завтрак. Как Ятора проснётся — спускайтесь поесть.

— Мы же вроде без питания снимали?

— Вчера рыбу хорошую завезли, а из гостей только вы двое. Не пропадать же добру.

— Тогда с удовольствием примем приглашение, — лучезарно улыбнулась я. Хозяин тоже улыбнулся в ответ, уже более естественно. — Слушайте.

— Мм?

— Можете не говорить Яторе, о чём мы тут болтали?

— А почему?

— Как-то неловко, — хозяин сухо хохотнул и, сделав жест из серии «ничего не видел, ничего не слышал» — прикрыв ладонями глаза и уши, — поднялся со стула. — А, кстати, про того переодетого мужчину, о котором вы говорили.

— Да?

— Они в итоге погибли? Оба?

— Не-а. Решили утопиться, зашли в море, да передумали — вода ледяная, холодно им было. До глубины даже не дошли, волнами их обратно на берег и выкинуло. Так и притащились обратно, мокрые до нитки, зуб на зуб не попадает. Ох и намучился я тогда с ними.

«Вот оно что», — подумала я и вышла из столовой с лёгким сердцем.

Часть седьмая

Прошёл уже, наверное, час.

Глядя на зимнее море, забываешь о времени. Согревшееся было тело постепенно остывало на ветру, но я не мог оторвать взгляд от волн, монотонно накатывающих на берег. С каждым грохотом прибоя в голове вспыхивали воспоминания, будя старые эмоции. В основном плохие. Но среди них таились и теплящиеся крупицы света.

Облака разошлись, и показалось ясное голубое небо. Синева моря и синева неба. Разделённые линией горизонта, они отражались друг в друге, рождая совершенно новые оттенки. Только сейчас до меня дошло: сколько же цветов таится в этом мире. В последнее время я напрочь забыл, зачем вообще рисую. Но глядя на сегодняшний пейзаж, я поймал себя на мысли: а ведь это стоило бы нарисовать.

— Рано ты.

Голос прозвучал сверху. Я не вздрогнул. Наверное, я стоял здесь именно потому, что ждал этих слов. Подняв голову, я увидел Ятору, смотрящего на меня из окна второго этажа. Голос его слегка дрожал. И лицо, кажется, было бледнее обычного. «Ну чего ты, я же сказал, что не умру», — мысленно усмехнулся я.

«А ты всё-таки добрый».

— С добрым утром. Хозяин сказал, что приготовил нам завтрак.

В чём-то мы с Яторой похожи. Так же, как я всю жизнь таскал на себе плащ идеального принца, Ятора кутался в тяжелую, душную мантию «отличника». Эта мантия лишала его свободы, но он даже не осознавал её тяжести, пока не попытался сбросить. Может, это была обычная неприязнь к себе подобным, но, глядя на Ятору, который в упор не замечал, что играет роль, я злился, цеплялся к нему, порой говорил жестокие вещи. Но сейчас я чувствовал: возможно, я смогу хоть чуточку открыться ему и показать, что у меня внутри.

— Э, мы же вроде номер без питания снимали? — озадаченно отозвался Ятора.

Оставив его нелепый вопрос без ответа, я посмотрел на восток. Там, за синевой неба, пылало ослепительно белым светом солнце. Если смешать все цвета, получится чёрный. Но все они изначально рождаются из белого света. Синий, красный, все семь цветов радуги — в их основе лежит чистое, белое сияние.

В глубине моей души — остался ли там ещё этот чистый, белый свет?

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ

Часть первая

Такого расклада я, признаться, не ожидал.

Я лежал, глядя в незнакомый потолок, и ждал сна, который всё никак не шёл. Потолок этой дешёвой, непритязательной гостиницы чем-то неуловимо напоминал тот, что я привык видеть над своей кроватью дома. К слову, в детстве я до смерти боялся потолочных «глаз». Они смотрели на меня сверху вниз — безэмоционально, и так холодно. Протяни руку — не достанешь. Я тогда старался обвешать комнату любимыми вещами, надеясь хоть немного спрятаться от этого пристального взгляда. И даже сейчас, зная, что «глаза» на потолке — лишь плод парейдолической иллюзии[¹], мне порой становится не по себе. То ли они насмехаются надо мной, то ли презирают, то ли жалеют — поди разбери. Уж я-то на собственной шкуре выучил, какой жестокой силой может обладать чужой взгляд.

[1] Парейдолия — это зрительная иллюзия, при которой в абстрактных неодушевлённых объектах или узорах человек видит лица и фигуры.

От моей спальни эту слегка пропахшую пылью комнату отличал лишь непрекращающийся шум моря. С тех самых пор, как я погасил свет, волны накатывали на берег, разбивались и отступали — снова и снова, с утомительным, маниакальным упорством. И всё же в этой их назойливости крылось какое-то успокоение. Вот только сон, несмотря на душевное равновесие, так и не приходил.

— Ятора, ты спишь?

Голос Яторы Ягути, который ещё недавно тихо бубнил что-то у меня под боком, незаметно потонул в шуме прибоя. Я лежал к нему спиной, но теперь обернулся. Бледный лунный свет лился из окна, окрашивая в синеву его безмятежное спящее лицо. «Вымотался, наверное. Немудрено: послезавтра у него второй этап вступительных в Гэйдай, самый разгар экзаменационной гонки». Я прекрасно это знал, но всё равно потащил его за собой к морю. Просто не вынес мысли о том, чтобы остаться совсем одному на тёмном, безжизненном дне, вцепился в лодыжку Яторы — человека, которого даже «другом» называть было как-то неловко, — и потянул за собой со словами: «Слушай, давай утонем вместе».

«Нырнём — может, вместе и пойдём ко дну.

Но если другого выхода нет,

остаётся только прыгнуть».

Я мёртвой хваткой, словно проклятием, вцепился в Ятору — в того, кто упрямо шёл вперёд по пути, который сам для себя перечеркнул. Но где-то в глубине души я ждал, что он вырвет руку и на полном серьёзе заявит: «Знаешь, глупо это, тонуть». Как бы странно это ни звучало, но, возможно, именно поэтому я и позволил себе такую слабость. Если бы он оттолкнул меня, растоптал, и я кубарем полетел бы на морское дно в полном одиночестве — вот тогда бы по-настоящему лишился всего. Экзаменов, семьи, своей комнаты, японской живописи, друзей, нормальной жизни, мечты, будущего. Сбросил бы с себя всё, что держало меня в рамках, и остался бы абсолютно, тотально один. Свалил бы вину за своё одиночество на другого — и взамен обрёл бы свободу.

Но Ятора шагнул в море вместе со мной.

Можно было бы, конечно, цинично предположить, что Ятора, как и я, просто искал повод всё бросить. Экзамены в Гэйдай — самое узкое бутылочное горлышко среди всех университетов Японии, давление там колоссальное, а у Яторы, начавшего рисовать позже остальных, шансов на поступление было не так уж много. Многие, столкнувшись с суровой реальностью, далёкой от идеалов, наверняка задумываются о том, чтобы сойти с дистанции. Но на этом этапе пути сдаваться уже не принято. Даже если в глубине души всё кричит: «Хватит, я хочу сойти!», ты не вырвешься с этой проклятой колеи, пока не измотаешь тело и душу, пока за несколько лет беготни не загонишь себя и всех вокруг до потери пульса. Что, если Ятора тоже так думал? Что, если он сбежал от реальности, чтобы убить время со мной, а потом сказать: «Я провалил экзамены, потому что Рюдзи Аюкава втянул меня в свои проблемы»? Заметь я в его глазах хоть тень подобных мыслей, сам бы отпустил его руку и с усмешкой смотрел бы, как он захлёбывается и идёт ко дну. Погружаясь в пучину вместе с ним.

Но Ятора оказался другим. За его потрясающим, досадным умением подстраиваться под окружающих, меняя цвета словно хамелеон, скрывалось совершенно чистое, прямолинейное упрямство. То ли я изначально в нём ошибался, то ли он так изменился за эти полтора года, но Ятора крепко сжал руку тонущего меня — и шагнул в бездну.

Результатом чего и стала вся эта ситуация.

Ночью я поддался порыву, запрыгнул в последний поезд и умчался на край света — настолько далеко, насколько вообще мог сейчас забраться. Мы завалились в захудалую гостиницу у моря, где почти не было постояльцев, и теперь лежали рядышком на футонах в тесной комнатушке со спёртым воздухом. Начиная этот день, я и в страшном сне не мог представить, чем он закончится. Очертания реальности слегка поплыли, казалось, будто я застрял в каком-то сне или бреду.

Стараясь не разбудить тихо сопящего Ятору, я выбрался из-под одеяла. Спать всё равно не хотелось, так что я оставил попытки заснуть. Стоило покинуть нагретую собственным телом постель, как с губ невольно сорвалось: «Холодрыга...». Я думал сесть на стул у окна и посмотреть на море, но тусклый лунный свет, то и дело прячущийся за облаками, не мог выхватить из мрака даже его очертаний. Из чернильно-чёрного пространства доносился лишь рокот прибоя. Этот звук словно звал меня. Будто спрашивал: «Раз уж приехал, неужели в воду не зайдёшь?»

Сбросив юкату, я переоделся в свою обычную одежду, выскользнул из комнаты и бесшумно спустился по лестнице. Вестибюль представлял собой широкое, просторное помещение, похожее на прихожую. Видимо, чтобы отпугивать зайцев, норовящих сбежать не заплатив, при моём шаге на земляной пол раздался дурацкий электронный перезвон — точь-в-точь как на входе в круглосуточный магазин.

— Решили прогуляться?

Несмотря на глубокую ночь, из крошечного окошка регистратуры выглянул хозяин гостиницы и окинул меня нечитаемым взглядом. То ли парень с длинными волосами в женской одежде был для него в диковинку, то ли ещё что, но его липкий, изучающий взгляд буквально ощупал меня с ног до головы. Ещё при заселении, увидев бронь на двоих парней, он без капли такта ляпнул: «Вы парень, любящий переодеваться в женское?», и неважно, со зла он это спросил или нет — чужое любопытство всегда липнет к коже, и от этого становится мерзко.

— Тут до ближайшего круглосуточного шагать и шагать. Автоматы с напитками есть, минутах в двух ходьбы отсюда.

— А, да нет. Мне просто не спится, подумал пойти на море посмотреть.

— На море? Там же фонарей вокруг нет, темень кромешная. Ни черта не увидите.

— Тогда хотя бы послушаю.

Хозяин, даже не пытаясь скрыть подозрение, посмотрел мне в лицо и задумчиво потёр подбородок:

— Раз так, может, выпьете чашечку чая?

— Чая?

— На улице холодно. Лучше согреться перед выходом.

Я понятия не имел, к чему он клонит, но, не дожидаясь ответа, хозяин открыл дверь в столовую у входа и зажёг свет. Отказываться было как-то неловко, так что пришлось войти, отодвинуть стул и сесть. Хозяин залил в пузатый заварочный чайник воду, вскипячённую в обычном железном чайнике на плите — редкость по нынешним временам, — и подождал немного, пока листья раскроются. Заваривал он на удивление ловко и со знанием дела.

— Слушайте, а как к вам лучше обращаться?

— А?

— Рюдзи или Аюкава?

«Откуда он знает моё имя?» — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я тут же вспомнил: я же сам заполнял анкету при заселении.

— Зовите меня просто Юка, — выдавила я из себя максимально дружелюбную улыбку, подперев подбородок сцепленными в замок руками. — Меня все так называют.

Обычно, когда я завожу разговор с незнакомцами, они теряются. Парень, выглядящий точь-в-точь как девушка, вдруг начинает басить мужскими словечками — люди путаются, не понимая, как ко мне относиться: как к парню или как к девушке. По мне так разницы никакой, но отсутствие ясности делает беседу натянутой. Как бы мне ни претило, когда нет сил или желания пускаться в долгие объяснения, я стараюсь нацепить на себя «девчачью» интонацию и мимику. Так людям проще переварить мой внешний вид.

— Юка? А почему Юка?

Стоит людям, знающим моё настоящее имя, услышать про «Юку», как они выдают этот вопрос — словно по заранее заученному сценарию. Ответив на него десятки, сотни раз, я выработал идеальный шаблон.

Всё просто: моя фамилия — «А-юка-ва».

Всякий раз, когда я начинаю это объяснять, перед глазами встаёт бабушка. И почему-то именно сегодня её доброе, мягкое лицо со взглядом, прячущим какую-то бездонную глубину, виделась мне особенно отчётливо.

Часть вторая

— Рю, золотце, как же красиво ты рисуешь.

— Ещё бы. Мне и в школе все говорят, что я здорово рисую.

В младших классах я часто рисовал дома. Родители пропадали на работе, так что в основном за мной присматривала бабушка. Будучи большой поклонницей японской живописи, она приучила меня к кисти в том возрасте, когда другие дети ещё калякали мелками и цветными карандашами. Сюжет всегда был один: женские портреты — айдолы из телевизора, актрисы, телезвёзды. Бабушка специально готовила для меня японскую бумагу, пропитанную квасцовой проклейкой-досой, чтобы краски не растекались. Вместо карандаша я делал наброски тонкой контурной кистью, а когда говорил, какой цвет мне нужен, бабушка доставала гансай — японскую акварель — и разводила нужный оттенок на керамическом блюдце. Я обожал моменты, когда в процессе работы передо мной выстраивалась вереница таких блюдец, складываясь в настоящую радугу.

— Какая прелесть. А это кто?

— Аю.

— Аю? Это которая певица?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Моя богиня.

Я рисовал свою самую любимую исполнительницу. «Аю» со светлыми волосами, в белоснежном наряде, стоит на краю утёса и поёт на пределе связок. На ней платье с квадратным вырезом и завышенной талией, украшенное оборками — прямо как на благородных дамах со средневековых картин. Этот контраст — невинная, почти девичья хрупкость и невероятная, мощная энергетика во время пения — завораживал меня. Красиво и круто одновременно. Для меня этот образ был абсолютным идеалом.

Немного отодвинувшись, чтобы оценить набросок «Аю», я добавил белого цвета на платье. В японской живописи для белого цвета используют гофун — краску из измельчённых раковин моллюсков. Сначала сухой порошок нужно было тщательно растереть в ступке, затем смешать с животным клеем и долго вымешивать. Хлопот с ним было куда больше, чем с обычным гансаем, который достаточно просто развести водой. В детстве я не понимал, сколько на это уходит труда, но бабушка никогда не жаловалась. Наверное, мне просто нравилось, что кто-то тратит на меня своё время.

Белый цвет казался мне волшебным. Если нанести его на белую бумагу, он не выглядит белым. Сначала нужно положить слой чуть более тёмной краски, и уже поверх неё нанести гофун. Сама мысль о том, что для создания белого требуется другой цвет, казалась мне потрясающей. Разумеется, этому меня тоже научила бабушка.

— Вот оно как, значит, тебе такие девочки нравятся. Потому что красивая?

— Угу. И одежда у неё красивая.

— Одежда?

— Ну да. Посмотри, какие волосы, какое платье. Разве не прелесть?

Бабушка с пониманием закивала:

— Значит, Рюша у нас не девочек рисует, а наряды.

— Ага. Вот бы и мне носить такое же красивое, как Аю.

Бабушка, внимательно разглядывавшая рисунок, сощурила и без того узкие глаза и склонила голову набок:

— Но ты же мальчик?

Я тогда об этом особо не задумывался, но, кажется, я рисовал «девочек» именно потому, что сам хотел быть таким. Носить милую одежду, делать красивые причёски, петь и танцевать перед толпой. Наверное, я просто им завидовал.

— А разве мальчикам нельзя носить красивое?

— Ну почему нельзя, но...

Не то чтобы я хотел родиться девочкой. Просто с самого детства для меня не существовало чётких границ между полами. Я просто хотел носить то, что мне нравится, и стричься так, как мне нравится. Но стоило мне заикнуться об этом родителям, как они каждый раз проводили жирную чёрную черту одними и теми же словами:

— Потому что ты, Рюдзи, мальчик.

Я не понимал смысла этой фразы. Почему девочкам можно наряжаться в то, что мне нравится, а мне, раз я мальчик, нельзя? Причина ускользала от меня. На мои бесконечные «почему?» внятных ответов не находилось, и в конце концов на меня просто орали, чтобы я не приставал.

— Бабуль.

— Что такое?

— Сделай мне хвостики.

Не дожидаясь ответа, я уселся к ней спиной. Бабушка, с видом «ну что с тобой поделаешь», принялась расчёсывать мне волосы. Сердце радостно забилось. Глядя в зеркало, я командовал, куда и как собрать пряди, пока на затылке не появились два высоких хвостика. Длины не хватало, чтобы вышло точь-в-точь как я задумывал, но даже так, глядя на своё отражение, я не мог сдержать восторга. Я крутил головой, и хвостики задорно мотались из стороны в сторону. По-моему, мне очень шло. Вот бы всегда так ходить, и чтобы в школе говорили: «Ой, как мило!» — это было бы просто чудесно.

В прекрасном настроении, покачивая хвостиками, я раскрашивал рисунок, когда хлопнула входная дверь. Мы с бабушкой переглянулись и посмотрели на часы. Мама вернулась с работы раньше обычного. Бабушка вышла в коридор: «Ты сегодня рано». Мама, тяжело топая, раздражённо бросила, что ей скоро снова уходить.

— Рюдзи, это ещё что такое?

Заглянув в комнату с перекошенным от недовольства лицом, мама схватила меня за руку, рывком подняла с татами и грубо дёрнула за стянутые резинкой волосы. Помню, как у меня всё сжалось внутри, словно меня поймали на месте преступления.

— Прекращай эту дурь. В школу ведь уже пошёл, позорище.

Мама пресекала любые попытки сказать «но» или «ведь». Я с малых лет прекрасно усвоил: любое возражение — это спусковой крючок, который только сильнее её разозлит. Если спорить нельзя, остаётся либо подчиниться, либо молчать. Я всегда выбирал молчание.

— Я тебе сто раз говорила: ты — мальчик. Хватит обезьянничать под девочку, смотреть тошно. Хочешь, чтобы все думали, будто ты ненормальный?

Она стянула резинку, растрепала мне волосы пятернёй и оставила всё как было. Глядя на себя в бабушкино трюмо, я изо всех сил старался не расплакаться.

— Волосы отросли. Завтра скажу отцу, пусть подстрижёт.

— А? Нет, они ещё не длинные.

— Много возни с ними. Пусть машинкой под ноль сбреет.

Кажется, тогда я впервые в жизни узнал, что такое дрожь от первобытного ужаса. Что означает «под ноль», я прекрасно понимал. Внутри всё закричало: «Нет, нет! Это ведь буду не я. Не хочу стричься. Не хочу. Не трогайте меня».

— Нет! Не хочу!

— Да какая разница, что ты хочешь. И так жарко, а скоро лето.

— Но почему... почему нельзя просто отрастить и завязывать?

— Что? Почему? Какое ещё почему?

Моё не выдержавшее «почему?» словно врезалось в маму, её взгляд на глазах потемнел от раздражения, гнева и презрения. Она угрожающе цыкнула языком, заставляя меня сжаться.

— Но ведь…

— Потому что это девчачьи причёски. А ты не девочка. Сколько можно повторять?

— Но...

— Всё, иди уроки делай.

Мама подняла с пола мой рисунок, без малейших колебаний сложила его пополам, хорошенько прогладив сгиб, и, прежде чем мы с бабушкой успели хоть слово вставить, швырнула в мусорное ведро. А потом, оставив меня в полном оцепенении, так же шумно собралась и ушла.

— Такой красивый рисунок испортила, Рюша ведь так старался.

— Бабуль, я не хочу стричься...

Бабушка со вздохом достала из ведра смятый лист, но меня больше всего парализовал страх, что меня побреют наголо. Крупные слёзы покатились по щекам, сдерживаться больше не было сил. Я уткнулся лицом в бабушкины колени и разрыдался в голос. Мне так хотелось, чтобы кто-то сказал: «Всё хорошо, будь таким, каким хочешь», но бабушка лишь мягко гладила меня по спине.

— Рюша, тебе ведь так нравятся длинные волосы.

— Не хочу короткие.

— Не плачь. Бабушка попросит папу, чтобы он сильно не состригал.

— Честно?

— Конечно. Жалко ведь тебя, раз ты так этого не хочешь. А вот с именем...

— Бабуль, я и имя не хочу.

Я поднял залитое слезами лицо, и бабушка снова посмотрела на меня с растерянностью.

— Имя?

— Не хочу, чтобы меня звали Рю. Хочу другое имя.

— Но почему?

— «Рюдзи» — совсем не милое.

— Имя так просто не поменяешь.

— Хочу другое.

И почему всё так? У меня есть то, что я люблю, есть тот «я», которым я хочу быть, но весь мир упорно пытается перелепить меня во что-то иное. Волосы, одежда. И даже имя. Неужели моё существование — это такой страшный грех, который нужно вымарать из этого мира? Все вокруг так и норовят закрасить мои истинные цвета своей грубой «правильностью» и «нормальностью». И как бы я ни завязывал хвостики, крича: «Вот он я! Это я!», никто мне этого не позволял.

— Но ведь мама с папой так старались, когда выбирали тебе имя...

— Не хочу!

Бабушка всегда была на моей стороне, но сказать, что она меня полностью понимала — было бы преувеличением. Мои слова всегда находились где-то за гранью её понимания, и требовать от неё полного принятия было бы жестоко. И всё же, из любви ко мне, она пыталась потакать моим капризам. Услышав мой абсурдный протест против собственного имени, она не отмахнулась, не велела терпеть, а честно попыталась придумать выход. Для меня тогда это было единственным спасением.

— Ну хорошо, давай бабушка придумает тебе милое прозвище.

— А что это?

— Это как второе имя. Поменять твоё мы не можем, но если друзья будут звать тебя по-другому, это ведь тоже хорошо?

Я призадумался. В школе и правда были ребята, которых звали по прозвищам. Это отличная идея, подумал я, и слёзы наконец высохли.

— И какое?

— Дай-ка подумать... Как насчёт «Аю»?

— «Аю», — повторил я, как эхо, и подался вперёд. Аю. Звучит отлично. Мягко, округло, мило. И, что самое главное, точно так же зовут мою любимую певицу. — А почему Аю?

— Ну у тебя же фамилия Аюкава. По-моему, мило.

Я представил, как в школе меня зовут Аю, и моё сжавшееся от тоски сердце на миг расправилось. Куда лучше, чем всякие там Рюдзи или Рю. И мне подходит, и звучит здорово.

Но...

— Аю... ну не знаю.

— Ой, не нравится?

— Аю — это имя моей богини, так что нельзя.

Бабушка на удивление звонко рассмеялась, вытерла мне слёзы платком и ласково сжала мои щёки ладонями.

— А по-моему, тебе бы очень пошло.

— Угу, но я ещё не такой красивый.

— Ну-у-у, тогда, может, будешь Юкой?

— Юка? А почему Юка?

— А-юка-ва. Там же прячется «Юка». Разве плохо?

Я вскочил на ноги и подпрыгнул: «Вот это здорово!». Юка. Имя, которое я так искал. Звучание, которое я так хотел. Тот «я», которым я мечтал стать, должен был носить именно это имя.

— Бабуль, давай с сегодняшнего дня ты будешь звать меня Юка?

— Хорошо-хорошо, договорились. Юка.

— А ещё, ещё... скажи папе, чтобы налысо не стриг.

— И это я тоже поняла. Юка.

Часть третья

— Так как же тебя, Юка, занесло в такую даль?

— Да просто захотелось на море посмотреть. Никакой причины, вдруг нахлынуло.

— Импульсивно?

— Ага. Абсолютно без всякого плана приехала, — когда я попросила называть меня Юкой, хозяин гостиницы не стал вдаваться в расспросы и сразу перешёл на «Юку». Поначалу он показался мне угрюмым и необщительным, но стоило разговориться, как выяснилось, что он просто из тех людей, у кого эмоции не слишком ярко отражаются на лице. Заваренный им чай оказался неожиданно вкусным. Тепло разлилось по желудку, и напряжение в плечах немного отпустило. — Вас это тревожит?

— Зимой на море не так уж часто приезжают, вот и удивился.

— Ну да, наверное. Логично.

— А твой друг, он тоже хотел море увидеть? Как там бишь его... Хатитора?

— Его зовут Ятора. Это я его втянула, заставила составить мне компанию.

— А, вот как. Хорошие друзья, значит.

— Да не то чтобы прямо друзья. Просто так вышло, что мы здесь оказались.

Хозяин добродушно улыбался, поддерживая беседу, но до меня начало доходить, к чему весь этот разговор и что это за повисшая в воздухе атмосфера. Несмотря на его расслабленный вид, взгляд мужчины ни на секунду не отрывался от меня. Будто он делал набросок с гипсовой статуи, досконально изучая каждую тень и каждую чёрточку моего лица.

— Слушайте, а вы случайно...

— Мм?

— Вы случайно не подумали, что я собралась счёты с жизнью свести?

Хозяин на секунду опешил, но тут же смягчился, перевёл наконец взгляд с меня на окно, выходящее к морю. Снаружи стояла глухая ночь, так что, разумеется, ничего не было видно. Какое-то время он смотрел вдаль, словно вспоминая что-то давно забытое. Я молча отпивала чай, и тут он внезапно начал:

— Давно это было, я тогда только-только перенял управление гостиницей. Лет пятнадцать назад.

— Угу.

— Приехал ко мне как-то постоялец, очень на тебя похожий.

— На меня?

— Мужчина, но одет по-женски. Правда, постарше тебя был, и с первого взгляда было понятно, что это переодетый мужик. И спутник его тоже был в летах.

— Нечасто встретишь такую парочку.

— Да уж, и не говори. Такие клиенты у меня были впервые, я даже не знал, как себя вести. Ну, проводил их в номер, как положено. Решил завести светскую беседу, мол, откуда приехали и всё такое. А он и говорит: на море приехал посмотреть.

— А-а, знакомая песня.

— Посреди зимы на море нормальные люди не ездят. Я сразу заподозрил неладное. И как в воду глядел.

«Как в воду глядел», — мысленно повторила я.

— То есть они в итоге...?

— Да. Поздно ночью. Оба.

Снаружи вновь ухнула волна. Стоило мне представить, как эти двое исчезают в тёмной пучине, как по спине пробежал холодок. Пока мы ехали сюда в поезде, Ятора тоже пробормотал: «Мы что, топиться едем?». Видимо, такое в жизни и правда случается. Учитывая прошлое хозяина, неудивительно, что он с порога спросил, мужчина ли я в женском.

— Значит, сегодня вы решили, что я тоже собираюсь утопиться, и специально завели разговор?

— Хотел сказать, что на улице холодно, лучше не стоит.

Едва уловимая тень, на миг набежавшая на его лицо, рассеялась, и хозяин снова наполнил мою чашку: «Будешь ещё?».

— И правда похожа на самоубийцу?

— Нет. Но, прости за прямоту, вы же школьники? А старшекласснику, переодетому в женское, ох как непросто живётся в этом мире. Небось, мысли всякие в голову лезут.

«А он добряк», — усмехнулась я.

— Всё в порядке. Умирать я не собираюсь. Просто случилось кое-что неприятное, захотелось сбежать подальше от всего этого.

— Вот как. Ну, тогда ладно.

— Да я не то чтобы не собираюсь... Я просто не могу умереть.

— Не можешь?

«Да, не могу».

Сбросить с себя всю одежду, зайти в зимнее море, а на утро позволить Яторе увидеть мой распухший, синюшный, пропитанный водой труп — нет, на такое я пойти не готова. Пока мне не станет абсолютно плевать, кто и в каком виде меня найдёт, я не смогу убить себя. Мне не позволено умирать.

— Это долгая история, но... могу я рассказать?

— Конечно. Мне всё равно заняться нечем, так что я только за.

— Это случилось, когда я училась в средней школе...

Часть четвёртая

Сколько раз за свою жизнь я хотел умереть — не сосчитать. Но до реальных действий дело дошло лишь однажды.

В средней школе.

Именно тогда я осознал, что такое «чужой взгляд», и попытался втиснуться в рамки того, что все вокруг называли «нормальностью». Лично мне всегда было плевать на гендер, мужчины и женщины для меня — просто люди, но миру требовалась чёткая и понятная структура. Людей делили на категории по физиологическим признакам, растаскивая по стереотипным полюсам. Так проще избежать путаницы, так можно сгрести всех в одну кучу, не утруждая себя долгими разбирательствами. Да и большинству так спокойнее — когда есть чёткое место в системе. И я честно попытался занять своё.

Детская непосредственность семилетки постепенно вытесняется сухой логикой. Человек не может долго оставаться чистым листом — в школе, дома тебя раз за разом закрашивают грязноватыми оттенками, пока ты окончательно не сольёшься с фоном. Так вышло и со мной. Мне по-прежнему нравилась женская одежда, я по-прежнему хотел её носить, но однажды я без спросу взял мамину помаду, и когда она это заметила, меня избили так жестоко, что я думал — она меня убьёт. В меня летели слова: «извращенец», «псих» и прочее. Может, мама пыталась выбить из меня эту «ненормальность», а может, просто взбесилась из-за испорченной помады. Так или иначе, я усвоил урок: то, что мне нравится, не примут ни родители, ни общество.

Для меня носить мужскую одежду и вести себя «по-мужски» было сродни актёрской игре. И, надо признать, роль «идеального парня для девочек» мне удавалась блестяще. Не сочтите за хвастовство, но я быстро бегал, был хорош в спорте, неплохо учился, а благодаря бабушкиным урокам выигрывал награды на художественных конкурсах. Внешность у меня была андрогинной, без сальной пацанской грубости, общался я со всеми одинаково ровно и всегда знал, что именно человек хочет от меня услышать.

Вылитый принц.

Играя кого-то, кем я не был, заработал себе этот статус. Сам я не видел в титуле «принца» никакой ценности, но окружающие воспринимали мою отстранённость как скромность и естественность, что только повышало мои акции. К восьмому классу младшеклассницы, с которыми я даже не пересекался, возвели меня в абсолют, сотворили из меня идола. Этот образ окаменел до такой степени, что я уже шагу не мог ступить в сторону.

Чтобы дотянуть роль принца до конца, пришлось убить собственное сердце. Именно потому, что внутри было пусто, я мог выдавать нужные реплики без капли эмоций, словно зачитывая текст по бумажке. Идеал всегда предсказуем: говори то, что от тебя ждут, и все будут в восторге. Изо дня в день я произносил пустые слова, делал то, что требовалось, и равнодушно купался в обожании. Моя настоящая суть никого не интересовала. Любуясь картиной, люди часто восхищаются техникой или ахают от цены на аукционе, но мало кто пытается заглянуть в душу художника, создавшего её. Не понятый никем, я вынужден был играть роль красивой картинки на стене, чтобы иметь хоть какое-то место в этой жизни.

И это будет продолжаться завтра, послезавтра. Как долго? Понятия не имею.

Неужели мне придётся влачить это жалкое существование в этом дерьмовом мире до самой старости?

От девчонок, желающих встречаться с идолом-принцем, отбоя не было. Будь я «нормальным», наверняка бы возгордился, выбрал бы себе кого-то по вкусу или менял бы их как перчатки, но я этого не делал. Какой смысл быть с человеком, который любит только твою оболочку? Это приносило лишь боль. И пока я игнорировал сыплющиеся на меня признания, во мне открыли новую ценность: я стал переходящим кубком. Обаяй Аюкаву — и докажи всем, что ты самая крутая девчонка в школе.

Люди обожают натягивать на реальность свои идеальные сюжеты. Общепризнанный принц обязан сойтись с первой красавицей школы. На роль героини этого романа выбрали девчонку по фамилии Ханасаки. Яркая, с идеальным лицом — наверное, каждый парень в школе хоть раз мечтал, чтобы она стала его девушкой. В этом плане парни от девчонок мало чем отличаются. Школьные романы — это вообще какая-то ярмарка тщеславия и жажды самоутверждения.

То ли Ханасаки поддалась давлению толпы, то ли решила окончательно застолбить за собой статус «самой-самой», но однажды после уроков она вызвала меня на разговор и, как и десятки других, выдала: «Аюкава, ты мне нравишься». Но в её глазах я себя не видел. Там читалась лишь железобетонная уверенность в хеппи-энде. Преодолевая немое давление её «ты же не откажешь?», я ответил «извини». Как подобает принцу, стараясь ранить принцессу как можно меньше.

Однако слух о том, что я отшил Ханасаки, разлетелся по параллели со скоростью лесного пожара. Девчонки стали коситься на меня с откровенной неприязнью, да и парни переменили тон.

— Ого, Ханасаки, ты... ты правда разрешишь мне сегодня к тебе зайти?

Пазл сложился чуть позже. У нас отменили тренировку клуба, я убирался в клубной комнате и понёс мусор на задний двор. Там, за школой, я наткнулся на Ямаду и Ханасаки. Сразу почуяв неладное и догадываясь, о чём пойдёт речь, я спрятался за углом и навострил уши.

— Ага. Приходи.

— Б-блин, серьёзно? А родители не будут против, что к тебе парень придёт?

— Они до ночи на работе. Дома никого.

Мне показалось, я даже услышал, как Ямада сглотнул. «Что ты нашёл в этой лживой дряни?» — чуть было не вырвалось у меня.

Видимо, мой отказ задел Ханасаки настолько, что она развернула против меня полномасштабную кампанию чёрного пиара. Распускала слухи, мол, я зазвездился и презираю девчонок, или что слухи о том, что я гей — чистая правда. Она методично разрушала мою репутацию, отрезая меня от всех, лишь бы сгладить факт того, что её отвергли. Да и публике нужна была веская причина, почему сказка о принце и красавице не закончилась счастливым концом. Ведь не бывает сказок, где принц просто отшивает принцессу. И ложь Ханасаки стремительно превращалась в истину. Думал, Ямада, с которым мы неплохо общались, не поведётся на эти бредни, но, видимо, я сильно ошибался. Теперь он на крючке у Ханасаки, и с завтрашнего дня медленно, но верно начнёт отдаляться от меня.

Слушать дальше было тошно, и я ушёл.

Кресло принца, ради которого я убил в себе настоящего себя, вот-вот выбьют из-под меня. Перед глазами всплыло перекошенное от ярости лицо матери, избивающей меня за губную помаду. Неужели теперь вся школа будет смотреть на меня с таким же выражением? А ведь я так старался быть «правильным», чтобы никто меня не ударил. Чтобы самому не пораниться. Чтобы никого не ранить.

Всё в этом мире — дерьмо. Абсолютно всё. «Сдохните все, сдохните», — твердил я про себя. Родители, учителя, одноклассники, всё это так называемое общество, которое не даёт мне быть собой. Это невозможно? Я знаю. Раз моему желанию не суждено сбыться, выход только один.

Мне нужно сдохнуть самому.

Добравшись до безлюдного места за школой, я снял пиджак и привязал его к забору чуть выше головы. То ли в манге, то ли в сериале я видел, что необязательно висеть в петле целиком — достаточно просто пережать шею. Просуну голову в петлю из рукавов, навалюсь всем весом, кровь перестанет поступать в мозг, и я тихо отойду в мир иной. Будет больно, но всё лучше, чем сейчас. Так мне тогда казалось.

— О, помирать собрался?

Услышав девичий голос, я так и замер с петлёй на шее. Повернув голову, я увидел свою одноклассницу, Тоно. Она смотрела на меня из окна школы с таким умиротворённым лицом, словно любовалась клумбой. То ли я был слишком поглощён мыслями о смерти, то ли Тоно умела мастерски сливаться с фоном, но до того момента я даже не подозревал, что там кто-то есть.

— Впервые вижу, как человек кончает с собой.

— Тоно. Будешь стоять и пялиться? Ну и вкусы у тебя.

— Я сижу. Так что буду сидеть и пялиться.

— Да я не об этом!

— Нечего тут орать под окнами кабинета ИЗО. У нас тут, вообще-то, художественный кружок. А ты сюда припёрся.

Тоно сидела в кабинете ИЗО, куда я обычно не заглядывал. Она была единственным членом кружка. В кабинете царил полумрак, учителя тоже не было. Присмотревшись, я заметил у неё на парте развёрнутую газету. Она не использовала её как подстилку для рисования, а просто читала. На уроках в свободное время она всегда сидела уткнувшись в газету, ни с кем не общалась и носила клеймо местной чудачки. У неё была совершенно иная энергетика, нежели у Ханасаки, но благодаря огромным красивым глазам парни порой ею интересовались. Впрочем, её железобетонная аура фрика отпугивала всех, и никто так и не рискнул к ней подкатить. Саму Тоно статус белой вороны совершенно не парил, она никогда не выдавливала из себя фальшивые улыбочки и не поддерживала светские беседы о популярных телешоу.

— И всё-таки, тяжелый ты человек.

Я вытащил голову из петли и подошёл к окну. Рядом с Тоно стоял загрунтованный холст, лежали кисти и палитра с небрежно выдавленными красками. Похоже, она не просто отлынивала от занятий за чтением прессы, а ждала, пока высохнет грунтовка.

— В каком смысле?

— Тебе ведь Ямада нравится, так?

— Ты о чём вообще?

— Я слышала в классе, как Ханасаки хвасталась, что охмурит Ямаду. Когда я читаю газету, люди почему-то забывают о моём существовании. Она на весь класс трепалась со своими прихлебательницами, так что я всё слышала. А на следующий день ты вдруг решаешь повеситься. Сложив два и два, несложно догадаться о причинах, верно?

Я хотел было возразить, но промолчал.

Всё, что она сказала, было правдой.

— Но как ты...

— Да всё на лице написано. Нужно только отбросить стереотип о том, что парням обязательно нравятся девушки.

Были ли мои чувства к Ямаде тем, что принято называть словом «любовь»? Не знаю. Но из всех одноклассников только он не относился ко мне как к «принцу». Он болтал со мной запросто, не церемонясь, подкалывал. Не строил из меня кумира, общался как с обычным другом. Казалось бы, мелочь, но мне было до одури комфортно. И в какой-то момент мне просто захотелось, чтобы это продолжалось подольше, чтобы мы проводили время только вдвоём.

Даже если бы я признался ему, он вряд ли ответил бы мне взаимностью. Я решил, что сохраню это в тайне до самого выпуска. К счастью, Ямада совершенно не интересовался девчонками, его время никто не монополизировал, и мы часто зависали вместе. Но если Ханасаки возьмёт его в оборот, моё время испарится без следа. Именно так она лишала меня людей, изолируя от общества. Увести Ямаду — это, пожалуй, самый эффективный удар.

Рано или поздно у него всё равно появилась бы девушка, я это понимал. Но смотреть, как он клюет на удочку этой стервы — выше моих сил. Ханасаки поиграет с ним, заберёт всё его время, убедится, что связь между нами разорвана, а потом выбросит, как использованную салфетку. Ямада в упор не видел её прозрачных манипуляций, и от этого становилось невыносимо тоскливо.

Не сказать, что с ним я мог полностью снять маску, но хотя бы мог не играть роль. А если он уплывёт к Ханасаки, и мне придётся до конца школы жить под фальшивой личиной... Зачем тогда вообще жить? Никто всё равно не поймёт мою боль. Никто не примет меня.

— Как же дерьмово...

То, что я прятал под плотным, душным плащом принца — свою жалкую, уродливую суть, которую нельзя было показывать никому, — раскрыли в два счёта. Если Тоно ради забавы кому-нибудь об этом разболтает, слух мигом облетит всю школу. Это прекрасно объяснит мой отказ Ханасаки, и никто не скажет «не может быть». Я лишусь того иллюзорного места, ради которого убил себя, и стану объектом насмешек и больных взглядов. Именно эти взгляды разрушали меня изнутри. На глаза навернулись слёзы, всё поплыло.

— Иди, растрепи всем. Я всё равно умру.

— Ты ещё не передумал топиться в жалости к себе?

— А то нет! Для меня всё кончено.

— Тяжёлый, да ещё и любитель драмы.

— Отвали. Не смей меня останавливать.

— Ну тогда разденься, прежде чем вешаться.

Тоно произнесла это с лёгкой полуулыбкой, но до меня не дошёл смысл сказанного. Почему для смерти нужно раздеваться?

— А? В смысле? Хочешь на меня голого посмотреть?

— Да больно надо.

— Ну, нарисуешь там, как я вишу голый. С тебя станется.

— Хамишь. Ты что, возомнил себя святым Себастьяном? Я не Юкио Мисима, у меня таких наклонностей нет.

— И к чему ты это сказала?

— Да просто подумала, что звучит забавно. Посмотреть, как человек умирает, да ещё и зарисовать — звучит интригующе. Так и поступим. Давай. Тебе же умирать, какая разница? Раздевайся догола и лезь в петлю.

Взяв тюбик с красной краской, Тоно выдавила её на палитру. Для шутки это звучало слишком жутко, к тому же на её лице не было и тени смеха. У меня по спине побежали мурашки.

— Нет. Это позорно.

— Позорно? Умирать?

— Ты же смотреть будешь.

— Раз тебе позорно... — Тоно обмакнула большой палец в красную краску и резко подалась ко мне. Её бледные глаза сверлили меня насквозь. Губы еле заметно шевельнулись, звука я не услышал, но слова словно выжглись прямо в мозгу. — Раз тебе всё ещё не плевать, как на тебя смотрят... — палец Тоно коснулся моих губ. Холодная краска. Тёплое дыхание. Её рука, с силой обхватившая мою шею. И слова, отдающиеся в голове. — Тебе ещё рано умирать.

Палец с силой провёл по моим губам, оставляя жирный красный след. Отпустив мою шею, Тоно отстранилась и самодовольно хмыкнула, словно гордясь удачным мазком. Я не мог оторвать от неё глаз. В её огромных зрачках отражался я сам — жалкий, цепляющийся за жизнь парень с накрашенными красной краской губами. В памяти всплыл тот день, когда я стащил мамину помаду. О чём я тогда думал?

— Рано, значит.

— Не знаю всех подробностей, но догадываюсь, что плащ принца тяжеловат, да?

Часть пятая

Три года в средней школе — странная штука. Пока ты там учишься, кажется, что эта тягомотина не кончится никогда, но стоит подойти выпуску, как понимаешь: всё пролетело в один миг, и даже становится немного жаль. Для меня эти три года промчались как сон, и выпускной прошёл без происшествий. В коридоре у класса стояла Ханасаки, окружённая свитой преданных девиц, и сияла дежурной улыбкой. «Некоторым такие плащи даже не давят», — подумал я, провожая её взглядом. Мы даже не пересеклись глазами.

С Ямадой они, предсказуемо, долго не протянули. Точнее, Ханасаки вряд ли вообще считает его своим «бывшим». И даже на третьем году обучения Ханасаки продолжила свою излюбленную игру: находила видного парня в параллели, влюбляла в себя, а потом отшивала. А перед самым выпуском раструбила на всю школу, что у неё появился парень-студент, чтобы собрать ещё немного внимания. Правда это или ложь — неважно. Думаю, и в старшей школе, и дальше она так и будет играть роль «Ханасаки».

На третьем году я и Ямада оказались в разных классах. Стоило нам оказаться в разных кабинетах, как наша былая близость испарилась, словно её и не было — так всегда бывает. Если мои чувства к нему ограничивались этим, значит, я легко это пережил. После истории с Ханасаки Ямада ни с кем не встречался, я часто видел его в коридоре болтающим с парнями из своего нового класса.

— А ты здорово оброс.

Тихонько выскользнув из шумного класса, где все прощались со школой, я вернулся на то самое место, где год назад пытался повеситься. И точно так же, как тогда, из-за спины раздался голос. Я вздрогнул, хотя, если честно, подсознательно ждал его. Демонстративно мотнув отросшими до плеч волосами, я повернулся.

— Есть немного.

— Что, опять вешаться пришёл?

Тоно по-прежнему сидела на подоконнике, расстелив на парте газету. Если всмотреться в её огромные глаза, можно было увидеть своё отражение. Сняв обувь, я перелез через окно в кабинет ИЗО. Полупустая, мрачная комната — ни души. Даже в день выпускного Тоно торчала здесь, читая свои газеты.

— Да нет, просто зашёл. А ты почему всё ещё здесь?

— Последний день как-никак. Дай хоть немного предаться сантиментам.

— Ну-ну, — усмехнулся я и сел напротив.

С того самого дня, как я пытался повеситься, Тоно прочно обосновалась в моих мыслях. Тот красный мазок, который она оставила на моих губах, вдребезги разбил панцирь, в который я заковал себя, и высвободил все запрятанные глубоко внутри чувства. Моё давнее, отчаянное желание, чтобы кто-то просто сказал: «Ты можешь быть собой», было так легко, так мимолетно исполнено ею. Даже если я наряжусь в женское, даже если признаюсь, что люблю парней — в этом мире есть как минимум один человек, Тоно, который это примет. Одной этой мысли хватало, чтобы почувствовать себя в безопасности. Раз в этом мире есть место, где я могу быть собой, значит, всё не так уж плохо.

Тоно за этот год ни капли не изменилась. Всё так же сидела одна на переменах с газетой, всё так же рисовала в кабинете ИЗО, будучи единственным членом клуба. Мы с ней особо не сблизились, и дистанция между нами так и осталась той же, что в миг, когда её палец коснулся моих губ. Для одноклассников она до самого конца оставалась чудачкой, друзей так и не завела, но осталась верна себе и спокойно дошла до выпуска.

— Тебе учителя не говорили подстричься к выпуску?

— Говорили. А я в ответ: в уставе этого нет. Девочкам, значит, отращивать волосы можно, а мальчикам нельзя? Это дискриминация, говорю. То ли они не захотели со мной связываться, то ли решили, раз уж выпускной — фиг с ним, но прокатило.

— Ха-ха. Смело. В старшей школе так же себя вести будешь?

— Ага. Я специально искал школу, где нет строгого разделения формы на мужскую и женскую. Это было главным критерием. Всё, с играми покончено. Буду говорить, что люблю то, что люблю. Захочу — надену юбку. Влюблюсь в парня — так и скажу.

— Ого. Ну ты даёшь...

Аккуратно свернув газету и убрав её в сумку, Тоно едва заметно улыбнулась и бросила тихое «круто, да?».

— А ты? Куда поступаешь? В Токио останешься?

— Да нет. Уезжаю по обмену.

— За границу?

— Ага. У них учебный год с сентября начинается, так что полгода буду балду пинать.

— Чтобы рисовать?

— Скажешь тоже. Не настолько уж я хорошо рисую. Это просто хобби. Ты вот куда лучше меня это делаешь.

— А зачем тогда? Язык учить?

— Нет, просто хочу узнать. Читаешь новости — и понимаешь, что у этого мира есть изнанка. Интересно же узнать, как на самом деле крутятся шестерёнки. Разве не любопытно, насколько грязна эта их грязь?

— Да как-то не очень, — ответил я, пристально глядя в её глаза. В этих огромных зеркалах отражалось моё лицо, обрамлённое длинными волосами, но мне казалось, что сама Тоно меня не видит. Мы сидели в полуметре друг от друга, а между нами пролегала пропасть, которую не перепрыгнуть. Наверное, эта дистанция не сократится никогда. Я никогда не смогу стать таким, как она.

— А я, наверное, в старшей школе в художку запишусь.

— Ого. Здорово.

— Попробую поступить в Гэйдай... или вроде того.

Тоно, подперев щеку рукой, молча смотрела на меня.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Не знаю. Раз уж понятия не имею, куда мне идти, решил для начала хоть какую-то цель выбрать.

— Если ты пойдёшь в художественный клуб, старшаки из спортивных секций будут кусать локти. С твоими-то данными тебя бы с руками оторвали везде.

«Да плевать на них», — усмехнулся я и поднялся с места. Мне хотелось остаться в этой атмосфере подольше, но я понимал, что вечно здесь сидеть нельзя.

— Знаешь, я смог всё это решить только благодаря тебе.

— Да я вроде ничего такого не сделала.

— Ты не дала мне умереть.

Тоно кивнула.

— Да ты бы и сам не умер. Узел был хилый: даже навались ты всем весом, рукава бы просто развязались, и грохнулся бы на задницу. Сам ведь в глубине души это понимал, верно?

«Кто знает», — подумал я, глядя в окно. Если бы рукава развязались, и я просто упал на землю — неужели бы я отступился?

— И всё равно. Ты мне нравишься, Тоно.

Слова легко слетели с губ и растворились в воздухе за окном.

Я и раньше пару раз говорил ей это, но она всегда изящно уходила от ответа, никогда не принимая мои слова всерьёз. Может, ей было плевать на меня, а может, зная, что скоро уедет из страны, не хотела обременять себя привязанностями. И всё же я хотел высказать всё честно, поэтому напоследок произнёс эти слова. Наверное, просто устал держать всё в себе и хотел выговориться. В будущем мне, скорее всего, будут нравиться исключительно парни, но Тоно — она была где-то вне этих категорий.

Тоно, как обычно, ничего не ответила. Она встала, подошла к шкафу у стены и достала цанговый нож с тонким лезвием, какие обычно используют для вырезания трафаретов. Крутя его в пальцах, она подошла ко мне и свободной рукой легонько коснулась моего воротника. Словно под гипнозом, я замер.

— На память о твоём признании.

Повернув лезвие ко мне, Тоно аккуратно подрезала нитки на второй пуговице моего гакурана[²]. Раздался тихий хруст, и пуговица — та самая, что ближе всего к сердцу, — упала в её ладонь. Тоно залюбовалась ею, словно драгоценным камнем.

[2] Гакуран — традиционная мужская школьная форма в Японии, состоящая из чёрного (редко тёмно-синего) пиджака с воротником-стойкой и пуговицами доверху, а также прямых брюк. Произошла от прусской военной формы XIX века, часто используется в анимэ и манге.

— Ничего себе трофей. Наверняка у тебя куча кохаев просила её на память.

— Не знаю. Я сразу сбежал из класса.

Пока я стоял столбом, слушая бешеный стук собственного сердца, Тоно скинула с плеч форменный блейзер, бросила его на стул и принялась расстегивать свою рубашку сверху вниз. Расстегнув две верхние, а затем и третью пуговицу, она обнажила ткань надетого под низ топика. Ни капли не смущаясь, Тоно снова взялась за нож, ловко срезала третью крошечную пуговичку и вложила её мне в руку.

— Вот, держи.

— Ни разу не слышал, чтобы девчонки раздавали пуговицы от своих рубашек.

— Какая разница. Вечно ты придираешься к мелочам.

Бурча себе под нос, я крепко сжал маленькую пуговку, которую — упади она на пол — ни за что не отыскал бы.

— Я, пожалуй, пойду.

— Ага. Бывай.

— И ты.

Вернувшись на место у окна, Тоно положила на стол мою оторванную пуговицу, крутанула её, как волчок, и тихо хихикнула. Кажется, я впервые видел, как она смеется.

— Ты слишком ветреный, да и вкус на мужиков у тебя так себе. Сплошное беспокойство.

— И без тебя разберусь.

— Умирать из-за того, что тебя отшил мужик — это некрасиво, лучше не надо. Повесишься — всё содержимое желудка наружу вывалится. Тела в случае неестественной смерти отправляют на судмедэкспертизу. Разденут догола, и какой-нибудь незнакомый дядька-патологоанатом осмотрит тебя с ног до головы.

— Я не умру.

— Уверен?

— Да. От такого позора я сквозь землю провалюсь.

Разговор оборвался так же внезапно, как и начался. Я вылез в окно, поднял брошенную на землю сумку. Для марта припекало довольно сильно. Сняв гакуран без второй пуговицы, я перекинул его через плечо. Больше я Тоно не видел.

Часть шестая

— Вот оно что, — шумно выдохнул хозяин гостиницы, — чай в моей чашке, которую я обхватила обеими руками, давно остыл. Кажется, я затянула свой рассказ. Выложила всё, о чём никогда и никому не рассказывала. И с чего бы это меня так прорвало именно здесь? Сама себе удивляюсь. — А Яторе ты это рассказывала?

— Нет. Знакомым как-то неловко такое вываливать. Может, прозвучит грубо, но порой чужому человеку открыться куда проще. Как в сказке: выкопал ямку и крикнул, что у царя Мидаса ослиные уши.

— Вот оно что, — снова повисло в воздухе столовой. Хозяин заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. — Этот Ятора для тебя важный человек? Твой друг?

— Да ну бросьте. «Друг» — это как-то не про нас. Да и коллега по художественному кружку — тоже как-то сухо звучит.

— Но ведь он приехал с тобой накануне важнейшего экзамена, чтобы составить компанию? Думаю, для него ты точно человек не посторонний.

— Думаете? — я отвела взгляд.

Понятия не имею, о чём думал Ятора, когда тащился со мной в эту глушь. Но хозяин прав: будь ему плевать, стал бы он тратить на меня время в такой важный момент? Проблема в том, что я не заслужила такого отношения, ничего не дала ему взамен. Этот дисбаланс, это несовпадение между отданным и полученным никак не хотело укладываться у меня в голове.

— Может, расскажешь ему? То, что только что поведала мне.

— Зачем?

— Наверняка Ятора тоже боялся, что ты что-то с собой сделаешь. Если ты нормально объяснишь ему, что умирать не собираешься, ему станет легче. Мне вот после твоего рассказа полегчало.

— Понятно.

— Не хочешь?

— Ну, если спросит — расскажу. Самой начинать разговор как-то глупо.

— Знаешь, иногда полезно раскрыть душу перед товарищем.

«Раскрыть душу?» — переспросила я взглядом. Хозяин сделал жест руками, словно распахивая рубашку на груди. В памяти тут же всплыл образ Тоно в день выпуска — то, как она расстегнула пуговицы и вложила мне в руку свою.

— Я пока не готова к таким откровениям.

— Запомни: люди куда теплее, чем кажутся. Почти как свежезаваренный чай.

«Точно», — опомнилась я и посмотрела в окно. Я ведь чай пила, чтобы согреться перед выходом к морю. Тело налилось теплом, под так и не снятым шарфом выступила испарина. Небо совсем посветлело. Наступило утро.

— Ого, уже утро. Пойду всё-таки на море посмотрю.

— Будь осторожна. Входная дверь не заперта, гуляй сколько влезет.

— Спасибо.

— Да, чуть не забыл! Пока вы спали, мне от скуки не сиделось на месте, и я приготовил завтрак. Как Ятора проснётся — спускайтесь поесть.

— Мы же вроде без питания снимали?

— Вчера рыбу хорошую завезли, а из гостей только вы двое. Не пропадать же добру.

— Тогда с удовольствием примем приглашение, — лучезарно улыбнулась я. Хозяин тоже улыбнулся в ответ, уже более естественно. — Слушайте.

— Мм?

— Можете не говорить Яторе, о чём мы тут болтали?

— А почему?

— Как-то неловко, — хозяин сухо хохотнул и, сделав жест из серии «ничего не видел, ничего не слышал» — прикрыв ладонями глаза и уши, — поднялся со стула. — А, кстати, про того переодетого мужчину, о котором вы говорили.

— Да?

— Они в итоге погибли? Оба?

— Не-а. Решили утопиться, зашли в море, да передумали — вода ледяная, холодно им было. До глубины даже не дошли, волнами их обратно на берег и выкинуло. Так и притащились обратно, мокрые до нитки, зуб на зуб не попадает. Ох и намучился я тогда с ними.

«Вот оно что», — подумала я и вышла из столовой с лёгким сердцем.

Часть седьмая

Прошёл уже, наверное, час.

Глядя на зимнее море, забываешь о времени. Согревшееся было тело постепенно остывало на ветру, но я не мог оторвать взгляд от волн, монотонно накатывающих на берег. С каждым грохотом прибоя в голове вспыхивали воспоминания, будя старые эмоции. В основном плохие. Но среди них таились и теплящиеся крупицы света.

Облака разошлись, и показалось ясное голубое небо. Синева моря и синева неба. Разделённые линией горизонта, они отражались друг в друге, рождая совершенно новые оттенки. Только сейчас до меня дошло: сколько же цветов таится в этом мире. В последнее время я напрочь забыл, зачем вообще рисую. Но глядя на сегодняшний пейзаж, я поймал себя на мысли: а ведь это стоило бы нарисовать.

— Рано ты.

Голос прозвучал сверху. Я не вздрогнул. Наверное, я стоял здесь именно потому, что ждал этих слов. Подняв голову, я увидел Ятору, смотрящего на меня из окна второго этажа. Голос его слегка дрожал. И лицо, кажется, было бледнее обычного. «Ну чего ты, я же сказал, что не умру», — мысленно усмехнулся я.

«А ты всё-таки добрый».

— С добрым утром. Хозяин сказал, что приготовил нам завтрак.

В чём-то мы с Яторой похожи. Так же, как я всю жизнь таскал на себе плащ идеального принца, Ятора кутался в тяжелую, душную мантию «отличника». Эта мантия лишала его свободы, но он даже не осознавал её тяжести, пока не попытался сбросить. Может, это была обычная неприязнь к себе подобным, но, глядя на Ятору, который в упор не замечал, что играет роль, я злился, цеплялся к нему, порой говорил жестокие вещи. Но сейчас я чувствовал: возможно, я смогу хоть чуточку открыться ему и показать, что у меня внутри.

— Э, мы же вроде номер без питания снимали? — озадаченно отозвался Ятора.

Оставив его нелепый вопрос без ответа, я посмотрел на восток. Там, за синевой неба, пылало ослепительно белым светом солнце. Если смешать все цвета, получится чёрный. Но все они изначально рождаются из белого света. Синий, красный, все семь цветов радуги — в их основе лежит чистое, белое сияние.

В глубине моей души — остался ли там ещё этот чистый, белый свет?

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ