Варенье из одуванчиков Bright Daisy Кёджуро Ренгоку не раз повторял про себя слова друга: «Красивые девушки с неба не падают». Однако судьба заставила его усомниться в этом изречении, когда в руки мечнику буквально свалилась Мэй, перевернув всё с ног на голову. ==================== Обезьянка Кавасаки» Некоторое будущее. День близился к концу. Солнце подкралось к горизонту, раскрасив багровыми и рыжими полосами небосклон. От деревьев и домов по зелёной траве пронеслись причудливые тени. Последние становились только длиннее и страннее, напоминая своими очертаниями облики мистических созданий. Мгновение — и всплеск сладких красок золотыми искрами пронёсся над головами людей, поглотив редкие пушистые облака. Розовые нити света растянулись, смешиваясь с нежной лазурью небес. Закричали птицы, парящие в воздухе, весело мелькая на сахарном фоне. Вдалеке послышались редкие шорохи природы, сливающиеся в дивную песню покоя. Подул тёплый ветерок, принеся в своих объятиях лёгкий аромат пряных трав и спелых ягод. Один из лучей солнца задорно мелькнул, скользнув по изогнутой крыше поместья, и упал на голову юной наследницы рода Ренгоку. Сидя в уединении на краю энгавы, она смешно болтала ножками. Тихо напевая мотивы старой песни себе под нос, девочка широко улыбалась беззубым ртом. Её взгляд, полный безмятежности и радости, устремился вдаль — к распускающимся оттенкам алого и крадущимся драконьим фигурам из мягких облаков. «Вот бы хоть раз прокатиться на спине небесного дракона», — воображала девчушка. Момоко Ренгоку, она же самая чудесная внучка и дочка, любила драконов и всё, что было с ними связано. Вообще, драконы — воплощение непостижимой красоты, величия и просто самые прекрасные существа на свете. Тот, кто осмеливался усомниться в этом, должен был обратиться к сказкам, занимающим почётное место на книжной полке юной девицы. «И зарядиться чудесами», — как любила говорить бабушка. Бабушка была не только самым умным и понимающим человеком из всех, кого довелось встретить Момоко, но и её лучшим другом. В сердце любимой старушки всегда находились и поддержка, и понимание, и долгожданное тепло, в которых так нуждалась Момоко. Без сомнений, у младшей Ренгоку были благороднейшие родители, но бабушка — это отдельная история. С ней можно было разговаривать о тайнах и приключениях совсем иначе — искренне и глубоко. — Драконов ищешь? — раздался скрипучий старушечий голос. Момоко, не оборачиваясь, воскликнула: — Конечно, бабушка Мэй! — Она восхищённо задержала дыхание, когда над головой пронеслось большое волнистое облако. — Вот он — огненный дракон! Звонко скрипнула половица, и медленно, почти бесшумно, со спины к крохе приблизилась пожилая женщина. Она тепло улыбнулась, и у её глаз появилась россыпь неглубоких морщинок-паутинок, отпечатанных временем и радостью. Неуклюже присев рядом, она смешно закряхтела, а потом, слабо покачав головой, погладила внучку по волосам. Последняя, наслаждаясь нежными прикосновениями любимой бабушки, прикрыла глаза. — Огненный из-за того, что извивается, как языки пламени? Момоко кивнула. Бабушка снова доказала, что она самая лучшая. Старушка протянула дрожащей рукой кружку с горячим напитком, и внучка, просияв, с благодарностью взяла его. — Чай! — весело лепетала языком она, принюхиваясь. — С вареньем? — Бабушка кивнула. — Из одуванчиков! — Твоё любимое. — И дедушкино тоже! Твоё варенье самое-самое лучшее. «Потому что оно приготовлено с секретным ингредиентом — любовью», — так говорил дедушка Момоко. В детских ладошках чуть задрожала чашка. В воздухе скользнул сладкий аромат напитка. Слабый пар, поднимаясь от чашки, причудливо закручивался, словно маленький туман, принося цветочные нотки волшебства. Щёчки Момоко покрылись розоватым румянцем, и её губы растянулись в довольной полуулыбке. Юная Ренгоку с удовольствием поднесла ко рту чай, чуть подула на него и сделала маленький глоток. Вкусив приятную пряность, она почувствовала, как тепло лета ласково растеклось по груди. — Бабушка, а как ты познакомилась с дедушкой? — неожиданно задала вопрос она. Старушка тихо хохотнула. — Родная, я же тебе уже рассказывала! — Хочу услышать ещё раз, — лукаво протянула Момоко. — Ну, пожалуйста, это моя любимая история! Она состроила настолько жалобное выражение лица, что старушка просто не смогла ей отказать. — Что с тобой поделать! — Махнула рукой Мэй. — Тогда устраивайся поудобнее, рассказ будет очень долгим… — Только ты всё-всё расскажи, — деловито шепнула внучка. — И про себя, и про дедушку! — Куда же без этого… Давай-ка попробуем с «жили-были». Момоко уселась по-турецки и приготовилась внимательно слушать. ⋇⋆✦⋆⋇ Жили-были… — Не дайте уйти чертовке! — кричал старик, то и дело спотыкаясь о булыжники. — Маленькая мерзавка, — прозвучал откуда-то снизу ещё один голос. — Мы тебя научим уму разуму! Ловко перепрыгнув с крыши на крышу, Мэй уверенно погналась вперёд. Ещё один рывок — и она полетела вверх, как птица. — Сначала попробуйте меня поймать! — воскликнула молодая женщина, по-детски высунув язык. Вчера она была Мэй Кавасаки, дочерью из уважаемой семьи, которой пророчили стать женой богача со скверным характером. Сегодня — просто Мэй, которая сбежала со свадебной церемонии, не имея ничего за душой — кроме желания быть свободной. С малых лет молодую госпожу учили быть покорной супругой: не поднимать голос, избегать пустых разговоров и всегда соглашаться со всеми. Но такой образ жизни был чужд ей. Именно поэтому в день свадьбы Мэй решила взять дело в свои руки и сбежать. Без лишних раздумий она задрала подол свадебного кимоно, скинула гэта и помчалась босиком, попутно сбрасывая с себя лишнюю одежду. Проникнув незаметно в комнату для прислуги, Кавасаки в спешке переоделась в более удобную и неприметную одежду. Потом схватила приготовленный узелок с вещами и тут же отправилась в путь, не задумываясь. Лёгкий прыжок — и Мэй вновь очутилась на крыше соседнего дома. Недаром её прозвали неугомонной обезьянкой. Вместо чопорных светских мероприятий она предпочитала лазание по деревьям и прочие, столь свойственные мальчишкам, забавы. И вот теперь навыки, приобретённые в детстве, сослужили добрую службу. Миновав все препятствия, с ловкостью дикой кошки Кавасаки без проблем выбралась на свободу и устремилась прочь — навстречу новой жизни. Разумеется, побег был задуман уже давно, но родители, словно предчувствуя подобный исход, в какой-то момент усилили надзор со стороны прислуги. Потому Мэй пришлось терпеливо ждать подходящего, неожиданного момента, притворяясь послушной, чтобы усыпить их бдительность. Такой момент настал — в день свадебной церемонии, когда всеобщее смятение и растерянность помогли Мэй ускользнуть. Однако она понимала, что никто не собирался так легко её отпускать. По пятам неслись верные псы дома Кавасаки — они рыскали повсюду, и стоило Мэй хоть на мгновение помедлить, как её схватят и уволокут обратно, лишив всякой надежды на свободу. «Нужно поторопиться, скоро стемнеет!» — решила она, прижав покрепче к груди узелок с ценными вещами. В памяти Мэй теплился образ пожилой нянечки Микото — прелестной старушки и персонального героя, подарившего Мэй храбрость. В холодном доме Кавасаки, где родственные связи напоминали туго натянутые нити, готовые в любой момент порваться, Мэй часто ощущала себя одинокой и потерянной. Только Микото со своими добродушными речами и открытым сердцем стала для девчушки мудрой наставницей и родственной душой, которой без страха можно было доверить все тайны, хранимые глубоко в сердце. Она и няня много проводили времени вместе — особенно за разговорами. Мэй с удовольствием слушала всё, что рассказывала ей старушка. Вместо старых сказок пожилая прислуга часто делилась воспоминаниями о своей молодости, пробуждая в юной Кавасаки жажду к вольной жизни. И уже пару лет спустя Мэй загорелась мечтой объездить всю страну и заниматься тем, к чему тянулась душа, а не посвятить жизнь прислуживанию незнакомому мужчине, который станет супругом. Семья, крепко державшаяся за традиции и собственный авторитет, не разделила дерзкие желания дочери. Однако умная нянечка предвидела даже это. В какой-то момент она незаметно сунула Мэй небольшой конверт со словами: «Пригодится, когда меня не станет». Тогда слова старушки не возымели эффекта на юную Кавасаки. В конверте оказались лишь старые письма, пожелтевшие от времени, по которым Мэй пробежалась беглым взглядом — переписка нянечки с дальней родственницей из семьи охотников на демонов — организации, о которой Мэй была наслышана благодаря нянечке. И всё же, движимая каким-то необъяснимым предчувствием, она решила сохранить этот конверт, спрятав его подальше от чужих глаз. Как оказалось, не напрасно. В какой-то момент Микото просто перестала появляться в поместье. Никто не давал внятного ответа, куда подевалась нянечка. Одни шептались, что состарилась и перестала быть нужной, оттого и уволили. Другие говорили, будто сама ушла, осознав свою немощность. Но Мэй было ясно как день — Микото прогнали за то, что та сеяла зерно сомнения в душе юной госпожи. Так легко оставлять происходящее она не намеревалась. Вспомнив о словах наставницы, Мэй вновь обратилась к оставленным письмам. После внимательного чтения до Кавасаки снизошло озарение — всё это время в конверте хранился ключ к её будущему. В переписке родственница няни, её племянница Рука, уверяла старушку в своей готовности распахнуть перед ней двери своего дома, обещая оказать помощь и поддержку не только Микото, но и её близким. А под всей перепиской скрывалась записка от старушки, ранее ускользнувшая от внимания юной Кавасаки: «Я знаю, что ты у меня самая смелая. Отправляйся в дом Ренгоку. На обратной стороне ориентиры, как добраться до поместья». Мэй не знала, какие отношения связывали сейчас Руку и Микото, не ведала, как сложилась судьба няни, но решила воспользоваться этим призрачным шансом — идти ей было некуда. В душе играла надежда — Кавасаки сможет отыскать свою некровную бабушку. Пока её путь лежал в поместье Ренгоку, а письма, как подтверждение близкой связи с нянечкой, могли сыграть Кавасаки на руку. «Интересно, что подумает бабушка, когда узнаёт о моём побеге? — мимолётно рассуждала Мэй. — Наверняка рассмеëтся и скажет, какая я дурная… А ещё напоит чаем с вареньем из одуванчиков…» — Бабушка, я скучаю по тебе. Будь живой и здоровой, — тихо шепнула она, переводя дыхание. — Скоро увидимся… Я отыщу тебя… Вечер развернул на холсте небосклона ярчайшую палитру красок. Алые и рыжие всплески света алчно пожирали остатки догорающего дня. Солнце лениво мигало на горизонте, оставляя после себя дивные, тёплые блики, тающие на колыхающихся верхушках деревьев и изогнутых крышах домов. Наступало то самое волшебное время, будоражащее в умах людей благоговение перед величием природы. Розовые оттенки, смешиваясь с лазурью небес, создавали атмосферу сладости и уюта. Просыпалась дивная магия, способная взбудоражить самые потаённые чувства и эмоции, напоминая о том, что каждый прожитый день — бесценный момент, который никогда прежде не повторится. Сердце нещадно колотилось в груди — настолько сильно, что зазвенело в ушах. Снова перескочив через пропасть между домами, Кавасаки ощутила лёгкое, приятное волнение. Ещё несколько широких шагов — и Мэй оказалась у края крыши, где ей предстояло принять важное решение. Путь из домов заканчивался, а это значило, что нужно было срочно спускаться, пока её не заметили преследователи. «Времени нет!» Взгляд Мэй уловил силуэт мужчины внизу, и в её голове загорелась дикая идея. — Была не была… — пробормотала она дрожащим голосом. — Эй, красавец, лови меня! И, не колеблясь ни секунды, Кавасаки, поверив в удачу, с громким визгом прыгнула вниз, надеясь на то, что незнакомец поймает её. Всё-таки Мэй Кавасаки была не только обезьянкой, но и самой безумной женщиной, что только видело светское общество. ⋇⋆✦⋆⋇ Кёджуро, возвращаясь домой после успешно выполненной миссии, ощущал себя неспокойно. Мысли мечника вновь и вновь возвращались к событиям прошлого, к тому дню, когда матушка покинула этот мир, оставив после себя пустоту и разлад в доме. На смену былой теплоте и взаимопониманию в семье пришли холод и отчуждение. Стены поместья Ренгоку, некогда хранившие отголоски радостных воспоминаний, пропитались горечью утраты. «Снова приду домой… отец начнёт гневаться». Истребитель устало вздохнул — в глубине души он всё ещё надеялся на то, что когда-нибудь в его дом нагрянет долгожданный покой. С чередой множества событий жизнь истребителя стала тревожной, а родные люди в большинстве своём создавали лишь новые волнения. Даже товарищи, в которых Ренгоку находил опору, не могли избавить его от накопившейся горечи. Не привыкший делиться своими искренними чувствами с окружающими, Кёджуро терялся и по итогу прятал все эмоции глубоко в сердце. Вспомнив лица родных, охотник невольно подумал и о своих верных друзьях, один из которых, Тенген, известный своим блестящим умом и способностью изрекать меткие фразы, которые западали в душу и надолго оставались в памяти. Неожиданно в голове мечника всплыли слова, сказанные другом накануне, и истребитель тихо хохотнул. «Запомни, Кёджуро, красивые девушки с неба не падают», — поучал его друг с важным видом. Ренгоку чуть замедлил шаг, позволяя себе насладиться мимолётной безмятежностью. Уже наступивший вечер ласково обнимал улочки города, постепенно окутывая всё мягким полумраком. Было тепло, мир вокруг насыщался сладкими ароматами листвы и цветов, возвещая о приходе весны. Кёджуро любил это время года, потому что оно напоминало ему о матушке. В каждой маленькой детали хранилось воспоминание о дорогом человеке, и, отмечая их, Ренгоку ностальгически улыбался. Больше всего на свете ему хотелось когда-нибудь разделить с кем-то эти тёплые моменты, а не наслаждаться в одиночестве лишь отголосками прошлого. Из размышлений его вывел неожиданный женский крик. Охотник удивлённо застыл на месте, не сразу поняв, откуда звучал источник шума. Запрокинув голову, он увидел, как с крыши дома на него падала женщина. Хватило мгновенной реакции тела, чтобы истребитель вытянул руки и подхватил в объятия незнакомку. И стоило ему лишь мельком взглянуть на неё, как неловкие слова вырвались из его уст, прежде чем он успел их обдумать: — А говорил, что красивые девушки с неба не падают… В тот момент Кёджуро ощутил, как странное смущение расцвело в его груди. Его щёки порозовели. Истребитель безмолвно наблюдал за эмоциями на лице пойманной красавицы и озорным сиянием её глаз. Незнакомое волнение вызвало дрожь по всему телу истребителя — сердце мечника забилось чаще. Неожиданно она улыбнулась, и всё внутри Кёджуро вмиг затрепетало. Она рассмеялась пронзительным и чистым голосом, положив ладонь на грудь охотника. Последний беспомощно поджал губы, почувствовав, как начинал задыхаться от нахлынувших бурных эмоций. — Падают, — ловко подхватила Кавасаки. — Отличное приземление, спасибо за помощь! — воскликнула она, добавив с хитринкой: — Понимаю, что я хороша собой, но, может, отпустишь меня? — Прости! Словно очнувшись от сладкого сна, он нехотя выпустил её из своих объятий, продолжая скользить внимательным взглядом по её лицу. В душе Кёджуро бунтовало противоречивое желание: отчего-то ему хотелось удержать эту девушку рядом, не отпуская ни на шаг. Причину этому он никак найти не мог. — Раз уж пошло дело, не подскажешь, где у вас ходят поезда и всё такое? — А! В той стороне. — Он кивнул вперёд. — Я как раз туда направляюсь… — Какое приятное совпадение, — нервно хохотнула она и обернулась по сторонам. — Тогда наше милое знакомство на этом не заканчивается! Меня, кстати, Мэй зовут, — и, призадумавшись, немного погодя добавила: — Просто Мэй. — А я Кёджуро! Просто Кёджуро… — Ну что, просто Кёджуро, пойдём! — воскликнула Мэй. — Ты, кстати, ел когда-нибудь варенье из одуванчиков? Он мотнул головой. — Нет, не ел! — Тогда закрепим наше знакомство ложечкой волшебного варенья. Она неожиданно перехватила его ладонь, и он не смог воспротивиться, окончательно тая от её чар. — Почему волшебное? — Потому что оно может связывать непредсказуемым образом судьбы самых разных людей. Тогда Кёджуро не подозревал, что эта встреча была началом новой главы в их жизнях. Но он понимал, что судьба свела его с Мэй не случайно. ---------- «Небесные драконы» В полупустом вагончике, окутанном мягким полумраком, Мэй и Кёджуро сидели друг напротив друга, погружённые в приятное, нежное молчание. И в этой тишине, нарушаемой лишь мерным стуком колёс и дыханием присутствующих, распускалась особая атмосфера умиротворения. Будто время замедлило свой бег, даря возможность паре насладиться обществом друг друга. Кавасаки безмятежно поглядывала в окно, любуясь мелькающим пейзажем. В то время как Кёджуро, не в силах отвести взгляд, следил за игрой света и тени на волосах своей спутницы. Редкие золотистые блики скользили по шелковистым прядям, заставляя их то мерцать, то загораться нежным пламенем. Маленькие завитки теней, играемые этим же светом, создавали сказочные узоры на одежде Мэй. Наблюдая за столь простой, но завораживающей красотой, охотник чувствовал, как его сердце наполнялось странным теплом. Необъяснимый порыв, зародившийся в его груди, заставлял вновь и вновь обращать внимание на аккуратные черты лица Мэй, цепляясь за каждую мимолётную деталь в её образе. Мэй, заметив пристальный взор, подняла свой взгляд и одарила мечника улыбкой, столь же светлой и чистой, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь утренний туман. В этот миг Ренгоку почувствовал, как краска залила его щёки. Он смущённо отвернулся, устремив взор в окно, где проносились мимо поля и леса. Но образ спутницы, с её лучезарной улыбкой, уже крепко запечатлелся в памяти охотника. — Мы прямо как семейная парочка! Так хорошо смотримся вместе, — бодро отозвалась она. Кёджуро прикрыл глаза, стараясь овладеть своими чувствами. В душе царило непонимание, но странно было то, что происходящее мечника скорее радовало и забавляло, как ребёнка, а не раздражало. Давно уже не ощущал он такого яркого всплеска добрых эмоций от рядом находящегося человека. Долгое время сердце истребителя наполняли лишь гнев на демонов, пожирающий всё на своём пути, и тоска по поводу раздора в доме. Мечник всегда старался сохранять невозмутимое выражение лица, скрывая истинные чувства. Но с каждым днём это становилось всё сложнее, превращаясь в тяжёлое бремя, которое приходилось нести в одиночестве. Удивительно, что отдушину нашёл он в незнакомом человеке, который веселил и смущал его с каждой секундой. — Скажи… А ты всегда так себя ведëшь? — непривычно тихо спросил Ренгоку. — Как? — хитро ответила Мэй, словно лиса, наслаждаясь происходящим. Затем задумчиво добавила: — Думаю, время начинать! Кёджуро удивлённо моргнул, когда говорящая торжественно покрутила указательным пальцем в воздухе и принялась рыться в узелке с вещами. Ренгоку с интересом наблюдал за незнакомкой, ожидая, что она учудит на этот раз. Когда Мэй извлекла маленькую баночку, истребитель сложил руки на груди и весело хмыкнул. — Варенье? — Да, — сказала Мэй, довольная собой. Кавасаки ловко открыла баночку, извлекая маленькую ложечку. Лукаво улыбнувшись, она подцепила сладость и протянула её спутнику. — Ну, что задумался? Оно действительно вкусное! Или ты хочешь, чтобы я тебя с ложечки покормила? Второй раз предлагать истребителю не пришлось. — Спасибо! Ренгоку тут же наклонился и подцепил губами сладость, подхватив задорный настрой Мэй и ожидая, что последняя как-то по-особому на это отреагирует. Однако Мэй, ничуть не смущённая, только более широко улыбнулась. Ренгоку всё ещё было далеко до её непредсказуемости и мастерства делать неловкие вещи. Потому что следующий вопрос, который задала Кавасаки, выбил мечника из колеи, словно удар молнии: — Ты случаем не женат? Кёджуро громко закашлял, уставившись на спутницу с изумлением. Если только что он начал чуть-чуть понимать её, то теперь снова оказался в полном замешательстве. — Нет! Впервые за свою жизнь мечник повстречал настолько прямолинейную особу, которой было чуждо чувство стыда. Он не понимал, смеялась она над ним или была серьёзна, но, в любом случае, Мэй умела заставить его трепетать. В ней было столько загадок, что их было не по пальцам сосчитать: из-за чего она бежала по крышам? Почему решила прыгнуть? Что же происходило в её голове? Но самый главный вопрос, который волновал истребителя, был другой — как научиться готовить такое вкусное варенье? Никогда ещё Кёджуро не пробовал ничего столь нежного, цветочного и сладкого, как это угощение. — Это замечательно! — почти мурлыкала Мэй. — К слову, я тебя ещё об одном хотела спросить. Куда путь держишь-то? — сменила тему она, наслаждаясь румянцем спутника. — К родным. Пробежав взглядом по напряжённому лицу мечника, Кавасаки сделала вид, что ничего не заметила. — Вот как! Наверняка они тебя ждут. Я бы очень по тебе скучала… Сама направляюсь к племяннице нянечки… — начала было она, но быстро спохватилась. — Но всё это не так важно! Ты мне лучше скажи: варенье понравилось? — Он кивнул. — То-то же! Тогда держи… Мэй снова заглянула в узелок и извлекла другую баночку, ещё не открытую. Затем протянула её истребителю. Тот сначала удивлённо рассматривал её ладошку, поражаясь, какая та была маленькая и хрупкая, а затем осторожно принял угощение, вращая его в руках с интересом. — То самое варенье? — сказал он скорее самому себе. Всё происходящее казалось Ренгоку каким-то невероятным сном: и в руки с неба упали, и приятными речами осыпали, а теперь и вареньем угостили! — Бери, не стесняйся! — воскликнула Мэй. — Хорошим людям нужно много вкусного варенья. Взгляд Кёджуро засиял задором. — Откуда ты знаешь, что я хороший? Кавасаки состроила настолько чудное выражение лица, что охотник чуть не рассмеялся на весь поезд. — Поверь, обезьянье чутьë меня никогда не подводило, — деловито буркнула она, сощурившись. В тот момент Кёджуро подумал, что никогда ещё не чувствовал себя таким весёлым. В конце концов, у этой незнакомки был удивительный талант сближаться с людьми и притягивать их своими странными «обезьяньими» шутками. ⋇⋆✦⋆⋇ Ночь медленно отпускала людские владения, отступая перед первыми лучами рассвета. Тьма, некогда окутывающая мир тяжёлым мраком, растворялась в мягких бликах. Последние звёзды, гаснущие на чёрном небосводе, тихо мигали слабым белым светом, исчезая одна за другой под нарастающим сиянием, вырисовывающимся на горизонте. Розовые, жёлтые, рыжеватые лучи солнца, словно стрелы, пронзили небосклон, размазывая по небу остатки ночи. Редкие облака окрасились лиловыми тонами. Воздух, всё ещё пронизанный прохладой темени, хранил в себе свежесть и аромат душистых трав. Постепенно выглянуло солнце, игриво мигая светом, и весь мир на короткий миг накрыло жёлтой дымкой, словно волшебным покрывалом. Каждое очертание природы приобретало сказочные образы, окутанное золотыми красками. Исчезали мистические силуэты, сотканные из мрака. Поблёскивала роса на полевых цветах и камнях, искрясь и отражая в себе огненные всплески на небосклоне. Огненным шаром пылало в небе солнце. Бежал по верхушкам деревьев рыжеватый блеск, словно играя в прятки с тенями. Где-то вдали просыпались деревни, и раздавались первые звуки нового дня: чужие разговоры, смех, скрип, топот ног, пение птиц. Всё пробуждалось от сладкого сна, готовясь к новым заботам и радостям. Мэй размяла затёкшее после долгой дороги тело и бегло взглянула на Кёджуро, которому было с ней, к величайшему удивлению, в одну сторону. Бодро шагая по извилистой тропе, они тихо наблюдали за мирным течением жизни в раскинувшихся с двух сторон полях ржи и едва виднеющихся рядах деревьев. — Какое совпадение, — прошептала Кавасаки с лёгким насмешливым тоном. — Верно! — неуклюже ответил мечник, всё ещё смущённый случившимся стечением обстоятельств. Мэй оценивающе посмотрела на мечника и улыбнулась. Он ей нравился. С детства Кавасаки научилась различать своих людей от чужих, и этот человек был для неё каким-то необычайно особенным и необычным. Ей казалось, что Кёджуро не способен был причинить зло. И когда стало ясно, что их приятное знакомство не закончилось после поездки, Мэй была рада — она хотела провести больше времени с этим интересным и светлым мужчиной. — Кажется, сама судьба не хочет, чтобы мы разлучались, — едва слышно добавила она и запрокинула голову, наблюдая за облаками. — Смотри, в небе плывёт дракон! Кёджуро замедлился вместе с ней, и она едва заметно улыбнулась, словно хитрая лисица, заманивающая в ловушку свою добычу. Это была маленькая проверка для спутника — испытание, насколько хорошо тот видит чудо, скрытое за обыденностью. Все, кому Мэй предлагала загадки, с треском проваливали их. Единственным человеком, который всегда проходил проверки от юной Кавасаки, была старушка Микото, её няня и верная подруга. И в глубине души Мэй опасалась, что Кёджуро мог не оправдать ожиданий. Но всё равно, несмотря на это, хотела верить в него, словно в героя из своих любимых детских сказок. Подобное испытание — важная проверка. Если кто-то мог успешно пройти его, значит, он был тем самым обезьяньим чудом для Мэй. — И правда. Похож! «Потому что извивается, как языки пламени!» — вспомнила Мэй слова своей нянечки. — А ещё он огненный, — добавила она, внимательно наблюдая за расслабленным выражением лица спутника. — Потому что извивается, как языки пламени? Мэй окончательно остановилась, и на её лице отразились самые странные и непонятные эмоции. Пару секунд Кавасаки смотрела на лицо говорящего и его плащ с огненной вышивкой, после чего что-то изменилось в её взгляде. Она стала более расслабленной и открытой. — Верно, — произнесла она дрожащим голосом, а потом быстро отвернула лицо и возобновила путь. — С недавнего времени они начали мне нравиться. Непонимающий Кёджуро последовал за ней, пытаясь разгадать выражение лица спутницы. — Почему? — искренне удивлялся он, думая, что чем-то обидел собеседницу. — У них руки очень тёплые и приятные. Кёджуро улыбнулся. — Может, лапы? Мэй шумно выдохнула через ноздри и обернулась на Кёджуро через плечо, с игривым огоньком в глазах. — Может быть! И улыбнулась самой приятной улыбкой, на которую только была способна. ⋇⋆✦⋆⋇ Если ранее ситуация судьбоносного столкновения Мэй казалась очаровательной, то теперь — до одурения забавной. Они прошли большую часть пути вместе и никак не могли расстаться друг с другом, словно связанные невидимой нитью судьбы. Кавасаки даже на короткий миг начало казаться, что спутник и правда её преследовал, словно тень, неотступно следующая рядом. Но стоило ей вновь окинуть прекрасное личико мечника взглядом, как все опасения тотчас испарялись. Всё-таки обезьянье чутьё никогда не подводило Мэй, и сейчас оно говорило, что Кёджуро — не тот человек, которого стоило опасаться. Шутки шутками, но интуиция была верной подругой Кавасаки, множество раз выручая в опасных ситуациях. А ещё интуиция говорила, что с Кёджуро очень приятно обниматься, но Мэй пока не спешила проверять это — не до этого ей было. Как-нибудь в другой раз, если сложится — так решила она, откладывая эту мысль на потом. — Если я тебе настолько сильно понравилась, то так бы и сказал! — засмеялась Кавасаки, когда она и мечник миновали очередной дом. Охотник заметно заволновался, и яркое смятение выразилось на его лице — явно он и сам был удивлён стечением подобных обстоятельств. — Это совпадение! — Даже не отрицаешь, что понравилась? Мэй снова его дразнила, а истребитель повёлся и чуть не взвыл на месте от желания спрятать лицо в ладонях. — Лучше всё-таки скажи, куда направляешься, — кашлянул он. — Возможно, подскажу с дорогой. — Не боишься, что я могу оказаться недругом? А вдруг… вдруг… я имею тёмные мотивы? Кёджуро повеселел — Мэй невольно тоже, словно отражение в зеркале. — Сомневаюсь! — воскликнул он с уверенностью в голсое. — Думаю, что ты не способна на коварные злодеяния. Интуиция меня никогда не подводит. — Меня тоже. В любом случае, не стоит, мы почти добрались, — сказала она и махнула рукой. — Мне в поместье Ренгоку. В семью охотников. Кавасаки достала самодельную карту нянечки из рукава и сверилась — она была на месте. Перед ней уже виднелись широко раскинувшиеся просторы богатого поместья мечников. Охотник, услышав последние слова Мэй, запнулся, словно споткнувшись о невидимый камень. — Получается, тебе ко мне… Мэй резко остановилась и с огромными глазами взглянула на спутника, не веря в происходящее совпадение. ---------- «Невеста с баночкой варенья» Сказать, что Кёджуро был потрясён — это словно не сказать ничего. Ренгоку не мог понять, что поразило его больше всего — либо судьбоносное стечение обстоятельств, либо невозмутимость Мэй. Относительно спутницы — в её глазах ярко вспыхнула искра удивления, прежде чем её лицо снова приняло игривое выражение. Всё-таки Кавасаки, как показалось Ренгоку, предпочитала шутки и развлечения, оставляя серьёзные заботы на плечах кого-то другого. На чьих именно — загадка, но главное, чтобы все оставались довольны, и баночка варенья всегда была под рукой. Говоря о варенье, Мэй как раз достала из узелка знакомую сладость с деловитым видом. Охотник не мог сказать, сколько же таких банок она ещё прятала, но, очевидно, это имело свои причины. Ведь жизнь — сложная штука. Особенно для Ренгоку. Особенно после того, как он встретил Мэй. Последняя, перехватив ладонь Кёджуро, неожиданно бодро воскликнула: — Ну, вперёд! — говорила она так, словно была хозяйкой поместья. — Мне нужна Рука Ренгоку! — Хорошо… — отвечал Кёджуро так, будто был гостем. — Только! — Что? После чего Мэй надулась, как бы говоря всем своим видом: «почему ты так ведёшь себя после всего, что мы пережили вместе?» Наглость — второе счастье, а первое — Кавасаки. И, вообще, Кёджуро повезло, что им в одну сторону. Потому что Мэй — умница, красавица и просто самая скромная девушка на свете. Всё это читалось прямо сейчас в её глазах. А мечнику и не хотелось спорить с этим утверждением; он просто не знал, как на него возразить. Ведь эта девушка казалась именно тем человеком, которого можно любить всю жизнь только потому, что Мэй была сама собой — Мэй. Её поведение совершенно сбивало его с толку. Кёджуро внезапно ощутил необходимость присесть. Он не мог с уверенностью сказать, шутила ли спутница сейчас — по её невозмутимому виду было сложно определить истинные чувства. Каждый раз, когда охотник начинал воображать что-то о ней, она выдавала нечто, после которого мечник не мог о чём-либо думать. Если быть точнее, то он вообще не мог думать. В конце концов Ренгоку выпалил: — Ты должна кое-что узнать! Кёджуро понимал, что не стоило вводить в заблуждение такую женщину, как Мэй, да и вообще кого-либо — так был сложно устроен мечник. Кавасаки же сердито фыркнула — ей не нравилось, когда ситуация выходила из-под контроля. Кому бы это понравилось? А ещё она не любила ждать, потому что такова натура Мэй — обезьянья. Но сейчас не об этом. Самое главное, что истребитель застыл и напрягся, пристально глядя на спутницу. Напряжение в воздухе стало неприятно ощутимо, заставляя чесаться лицо — Кёджуро потёр его свободной рукой, поскребя пальцем подбородок. Кавасаки неосознанно повторила его жест, хоть лицо у неё и не чесалось. Тёплый ветерок ласково развевал волосы мечника, превращая его в нечто похожее на одуванчик. Смешно и совсем не угрожающе. Когда лучи света ласково окрасили окружающие силуэты в персиковые оттенки, делая хрупкий облик Кавасаки ещё более привлекательным. Всё вокруг пахло теплом. Если кто-то спросит у Кёджуро, что это за запах, внятного ответа он не даст. Однако с этим запахом у него ассоциировались и самые различные воспоминания: нежные руки матери, смех друзей, любимые сладости и теперь образ Мэй. Сердце мечника стучало чаще, уши звенели неприятно. Воцарилось минутное молчание, которое казалось вечностью, наполненное лишь редкими звуками природы и дыханием обоих. Кёджуро тяжело сглотнул. Его странная реакция не ускользнула от Мэй, которая непонимающе склонила голову на бок. Собравшись, охотник, наконец, решился заговорить о важном: — Матушки уже нет в живых, — прошептал он, и Кавасаки замерла. — Рука Ренгоку пару лет назад слегла с неизлечимой болезнью, и её не стало… Кёджуро попытался осторожно подбирать слова. В это время над Кавасаки сгустился мрак. Она склонила голову, неподвижно уставившись куда-то себе в ноги. Охотник сжал её ладонь, не зная, что сказать. Никто не учил его, как обращаться с женщинами, которые готовы расплакаться. И сейчас ему было скорее неловко, чем грустно. — Прости… Я не знала. Она хрипло выдохнула. В сердце мечника тихо дрогнуло сострадание. Трудно сказать, сколько времени прошло перед тем, как Кёджуро вновь решился заговорить. Для него каждая секунда казалась невыносимой вечностью. — Пойдём в дом, — неуклюже проговорил он, пытаясь разрядить напряжение. — Там и поговорим… Кавасаки резко подняла голову, уставившись на истребителя блестящими глазами. У последнего перехватило дыхание. Кёджуро растерянно застыл на месте. — Чего же мы стоим? — воскликнула она на выдохе. — Идём скорее! И снова она вернулась к своему обычному состоянию, словно никакого дискомфорта ранее не было, окончательно запутав Ренгоку своим поведением. Он всё ещё не мог понять, как оказался в этой ситуации, и что было в голове у Кавасаки. Мэй стояла перед ним, снова сияя ярче солнца. Как будто расплакаться ранее был готов любой человек на свете, но только не она. Ещё она была самую малость безумной — в самом лучшем смысле этого слова, и, находясь рядом с ней, мечник сам становился безумным. Ему нравилось это чувство — быть странным рядом с Мэй. Потому что, когда ты странный в одиночестве — это грустно. А если ты чудишь с кем-то ещё, то это приобретает совершенно иной смысл. Более уморительный. Также Кёджуро немного нервничал. Мэй, кажется, совсем нет. Из-за этого охотник начинал нервничать ещё сильнее. ⋇⋆✦⋆⋇ Кавасаки очень нервничала. Настолько сильно, что готова была кого-нибудь укусить за ногу. Потому что она не знала, как быть дальше, а никакого запасного плана под рукой не было. С последним всегда живётся намного легче, потому что так говорила Микото. Сказанные Кёджуро слова ещё пульсировали в голове Мэй. С одной стороны, она прекрасно понимала, что за пару лет могло что-то произойти с племянницей нянечки. С другой стороны, всё казалось ей чужим, как будто происходило с кем-то другим, а не с ней. Неужели весь проделанный путь оказался напрасным? Руки Ренгоку нет в живых, что означало, что тонкая нить, ведущая Мэй к спокойной жизни, ускользала прямо на её глазах. Однако сдаваться так легко она не собиралась — не в её правилах становиться кислой и горькой ягодой, которая только и может, что сетовать на неудачи. По крайней мере, сейчас. Прямо сейчас Мэй находилась в гостевой комнате — сидела напротив хозяина поместья, Шинджуро, принявшего лежачее на боку положение. Помещение оказалось скромным, но уютным и тёплым. «Необходимо обсудить всё с отцом», — так высказался Кёджуро, после чего стал вмиг немногословным. К тому времени, как Кавасаки оказалась перед грозным старшим Ренгоку, она уже успела судорожно сообразить, как и что нужно говорить. Ну, почти. — Кто это? — хрипло отозвался глава. Гостья взглянула на Кёджуро — он изменился, хоть и не слишком заметно. Улыбка всё ещё сверкала на его лице, но атмосфера вокруг истребителя стала более напряжённой. Из-за сложившейся ситуации Мэй начала чувствовать себя неуютно. Предстоящий разговор обещал быть непростым. Мэй выпрямилась, пытаясь выглядеть достойно, и снова обратила взгляд на Шинджуро: его выражение лица было сердитым. Впалые щёки, синие круги под глазами, сероватая кожа — всё это свидетельствовало о плохом состоянии здоровья. Волосы оказались в беспорядке, как и одежда. Взгляд был мутным, направленным куда-то в сторону, не обращая внимания на пришедших. — Отец, это… Охотник наконец-то пришёл в себя и молча обратил свой взор к Мэй. Кавасаки стиснула зубы. — Меня зовут Мэй, — сухо произнесла она, поджав губы. Старший Ренгоку хмыкнул, поудобнее подперев голову рукой. В этот момент гостья почувствовала, как неприятное липкое чувство прокатилось по её груди холодной волной. Общество Шинджуро необъяснимо давило — было трудно вымолвить хоть слово, вся обезьянья дерзость вмиг куда-то улетучивалась. Мэй за свой короткий век повидала разных людей, но этот человек стал первым, чьё присутствие оказалось таким разрушительным. — Понял. Что за семья? «Какая страшная большая обезьяна!» — Я… — пробормотала она, и её голос становился тише, а лицо всё мрачнее. Кёджуро попытался вмешаться, приоткрыв рот, но мужчина перебил его, махнув рукой. — Ай, ладно, — цокнул языком глава дома. — Это уже не играет роли, — добавил он, и Мэй непонимающе покосилась на истребителя, а тот на неё. — Надеюсь, ты хоть что-то умеешь делать по хозяйству. — Стоило ему закончить, как яркое удивление отразилось на лице мечника. — Чего уставился? Покажи своей женщине, что и как, не мне же всему учить! Мэй молча уставилась на Шинджуро, догадываясь, как он мог воспринять её визит. Конечно, о чём тот ещё мог подумать, когда его холостой сын привёл в дом молодую девушку? Эта ситуация показалась настолько глупой, что захотелось рассмеяться. — Отец, вы не так всё поняли! — наконец, нашёл в себе силы заговорить Кёджуро. Щёки его уже порозовели. Он был смущён, как и Мэй. Последняя почувствовала укол совести из-за того, что по её вине так глупо сложилась ситуация. Она не хотела причинять беспокойство такому милому человеку, как Кёджуро. Но уже было поздно возвращаться назад. — Что я не понял? — рявкнул Шинджуро, начиная злиться. — А, ну, проваливайте! После этих слов Шинджуро быстро схватил пустую бутылку сакэ рядом с собой, попытавшись замахнуться ею. Однако лишь слегка застонал, уронив предмет на пол. Этого момента хватило Кёджуро, чтобы прийти в себя и быстро схватить Мэй за руку, уводя из комнаты. Кавасаки только и оставалось, что покорно последовать за истребителем. — Хорошо, отец! — воскликнул мечник, не оборачиваясь. «Бежала от жениха, чтобы попасть в руки другому… Какая нелепость!» — мысленно пискнула гостья. ⋇⋆✦⋆⋇ Сердце Мэй всё ещё бешено колотилось от ужаса, пока мечник вёл Кавасаки по мрачному коридору. Он легонько подталкивал её правой рукой, сам того не замечая. Тепло его ладони обжигало спину, из-за чего по спине у Мэй пробежались мурашки. А ещё руки мечника дрожали — слабо. Едва ощутимо. От напряжения. Спустя какое-то мгновение они остановились. Кёджуро отстранился, и Мэй запрокинула голову, взглянув на лицо охотника. Она ожидала увидеть гнев и раздражение, однако на лице мечника неизменно светилась улыбка. Только казалась уже не такой искусственной, как во время разговора с Шинджуро. Кёджуро не злился на Мэй. — Получилось немного… — хихикнула она. — Да, — его голос приблизился к знакомому задорному тону, который был в момент их знакомства. — Поговорим? Кавасаки облегчённо выдохнула. Однако она всё ещё была готова в любой момент кого-то укусить за ногу — от напряжения или просто так, чтобы не расслаблялись. Кёджуро шёл уверенной походкой, смотря вперед. Мэй же желала поскорее покинуть атмосферу невысказанных слов и вернуться в обыденное состояние — обезьянье. Вскоре они прошли во внутренний двор, скрытый высоким ограждением и пышными шапками глицинии. «Словно в сказку попала…» Мэй восхищённо оглянулась по сторонам — зелёная трава была усыпана многоцветными цветами самых разнообразных оттенков. Воздух наполнился ароматом свежести, а тишина этого уединённого уголка создавала впечатление вечной благодати, словно время здесь остановилось в сладостной гармонии. — Думаю, тебе стоит самому взглянуть на это, — кашлянув, заговорила Мэй. — Это переписка моей нянечки с… госпожой Рукой. Она извлекла из узелка письма и вручила их мечнику. Кавасаки даже не заметила, как всё это время одной рукой продолжала сжимать банку варенья. Волнение захлестнуло её с головой, и Мэй совсем позабыла обо всём на свете. Потому что с самого начала ей грезился спокойный разговор с нежной Рукой. Мэй не была готова к встрече с грозным Шинджуро, чьё присутствие вызывало дрожь по всему телу. Кёджуро принял письма с благодарностью, начав их рассматривать беглым взглядом. Мэй ощутила, как её душа наконец-то обрела мимолётный покой, а все внутренние вьюги стихли. Украдкой она позволила себе рассмотреть Ренгоку, стоявшего поблизости. Её взгляд невольно скользнул по пушистым золотистым волосам, переливающимся в лучах солнца, прямой осанке, длинным прямым пальцам… Осознав, что она начала бесстыдно любоваться спутником, Кавасаки поспешила отвести взгляд в сторону. «Я рассматривала пылинки на его одежде. Да, так всё и было!» — Тебе ведь некуда идти? — спросил Кёджуро, словно обращаясь к самому себе. Мэй кивнула. — Можешь остаться у нас. — Правда? — сразу же выпалила она, не веря услышанному. — Я узнаю матушкин почерк из тысячи. Это точно её письма… — шепнул он, проведя пальцем по аккуратному почерку на пожелтевшей бумаге. — Ещё я знаю, что она никогда не бросила бы хорошего человека в беде. — Откуда ты знаешь, что я хорошая? Кёджуро тепло рассмеялся. — Поверь, чутьë меня никогда не подводило, — деловито буркнул он, сощурившись. — И, вообще, может, чаю? Мэй ещё какое-то время внимательно разглядывала охотника, словно видела его впервые. После чего широко улыбнулась и произнесла звонким голосом: — С вареньем? На лице Ренгоку отразилась радость, и в душе Кавасаки вмиг что-то затрепетало. Мэй покрепче сжала заветную баночку, прижав к сердцу. — С вареньем, — довольно шепнул он. После этих слов Мэй окончательно стала прежней. От былых волнений не осталось и следа. И только на дне её сердца всё ещё щекотали воспоминания о нянечке — в этом поместье старушки нигде не было. — Тогда покажешь, где тут кухня, жених? — Конечно, — истребитель продолжал тихо посмеиваться. — Невеста… ---------- «Семья обезьян, гроза и прочие неприятности» Шинджуро чувствовал, что что-то внутри него сломалось после долгого разговора с Мэй. Ему казалось, что его голова медленно трещала по швам, и что-то в ней щёлкало, когда та женщина была рядом. Каждый раз, когда она говорила, он тупел, сдаваясь без боя её потоку болтовни — как будто в голове срабатывала невидимая сила, отключающая Ренгоку от реальности. Сначала Шинджуро подумал, что Мэй его боялась — возможно, так и было на самом деле. Но спустя несколько дней после того, как его сын отправился на миссию, эта женщина захватила всё поместье. Вначале он пытался сопротивляться. Но после того, как она в десятый раз поделилась секретным рецептом варенья из одуванчиков, который, вероятно, знал уже каждый в округе, глава семейства просто сдался. И осознал, что не Мэй была заперта с ними в одном доме, а он с ней. Сенджуро же был от неё в восторге. Создавалось ощущение, что он лучше относился к ней, чем к собственному отцу — это раздражало. Ладно — злило. Злило, что эта женщина за короткий миг так легко завладела сердцами его сыновей. И что он ничего не мог с этим сделать. Всё-таки Шинджуро любил держать ситуацию под контролем — чтобы всё шло по его внутреннему плану. Но когда в доме появилась Мэй, всё перевернулось вверх дном. Глава дома даже пробовал наказать её за безрассудное поведение. Однако в ответ на его угрозы изо рта Мэй полился непрекращающийся поток слов, от которого Шинджуро чуть не тронулся рассудком. Возможно, она только притворялась застенчивой девушкой перед своим возможным женихом, но как только Кёджуро отправился на миссию, она без колебаний показала свою истинную сущность — дикую, непредсказуемую, обезьянью. Люди, подобные Мэй, всегда вызывали раздражение у главы семьи. Более того, они даже немного пугали. Он не понимал, что происходило в голове у этой женщины. Вообще. Единственное разумное решение, которое приходило в голову, когда он был рядом с Мэй — не поворачиваться к ней спиной. Потому что одна ошибка — и ты ошибся. Чëрт знает, что за нелепость могла учудить Мэй. Например, прямо сейчас. Стоя у окна, Шинджуро лениво наблюдал за Мэй, бросившейся вперёд по тропе, а за ней — своим младшим сыном. Раздался громкий крик, и она махнула плетёной корзиной, подзывая к себе Сенджуро. Последний, молча шагая за ней, усиленно жестикулировал правой рукой. Ветер завыл, подгоняя серые облака с далёкого горизонта, звеня в густой траве и качая верхушки старых глициний. Мэй, словно не замечая грозящей бури, снова радостно воскликнула, откидывая на плечи две густые косы. Шинджуро продолжал молчать, прислушиваясь к звукам за окном. Старший Ренгоку скривил губы в лёгкой усмешке. Давно в его доме не было так шумно. Эта причудливая женщина принесла с собой нечто непостижимое, но в то же время светлое. Под её влиянием Кёджуро и Сенджуро оживились, и это не могло не вызывать у него нотки радости. Всё-таки небольшая польза от Мэй была — но только самая небольшая! Она всё ещё его сводила с ума своим небрежно-пылким, самоуверенным тоном. — Рука была бы рада, — неосознанно вырвалось у него. И он тотчас замолчал, прикусив язык. После чего на мгновение наморщил лоб, нахмурив брови. Он хотел было уже повернуться и уйти вглубь дома, как заметил боковым зрением на горизонте надвигающиеся чёрные тучи. Скоро, должно быть, разразится гроза. И куда это Сенджуро собрался идти с той женщиной? Проведя мгновение в колебаниях, Ренгоку решительно развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из дома. ⋇⋆✦⋆⋇ Мэй нравился Шинджуро Ренгоку — она находила его забавным. Изначально его поведение пугало её, но со временем страх уступил место обезьяньему чутью. И Кавасаки уже точно была уверена, что за грубым обликом главы дома скрывалась слегка потрёпанная, добрая обезьяна, которой просто не хватало внимания. И, конечно, баночки варенья из одуванчиков. Шинджуро выглядел как тот тип людей, что предпочитал скрывать свои истинные чувства и намерения — зачастую тёплые и сердечные. Такие люди, израненные жизнью, привыкли отвечать на мир вокруг себя только через грубость и отчуждение. Шинджуро не был исключением — по крайней мере, так казалось Мэй. Он искренне любил свои близких, но просто не мог найти способа выразить свою заботу без страха быть уязвимым. Однако, несмотря на все попытки Шинджуро выглядеть злым и неприступным, это уже не влияло на Мэй. Все его усилия казаться злобным были неубедительными. Ведь какой настоящий злодей будет гладить уличную кошку и угощать её остатками ужина? Эту деталь Мэй заметила совершенно случайно, когда шла с Сенджуро за продуктами. Повернув на обратном пути за угол, они увидели Шинджуро, сидящего у центральных ворот поместья на корточках и гладящего бродячую кошку. «Отец не любит кошек», — прошептал Сенджуро, украдкой наблюдая за отцом вместе с Мэй, выглядывая из-за угла. «Да, заметно, что они его не впечатляют», — ответила Кавасаки с ироничной усмешкой, но больше не проронила ни слова. Говоря о Сенджуро. Удивительно, как быстро они нашли общий язык за эти несколько дней без Кёджуро. Когда охотник внезапно покинул поместье, отправившись на короткую миссию, Сенджуро сразу же взял на себя ответственность по отношению к гостье, показав ей всё поместье. И как же восхищённо он смотрел на Мэй! Это неудивительно — кажется, у младшего Ренгоку совсем не было друзей, а с его отцом было крайне сложно завести разговор. А ещё он оказался более любопытным, чем хозяин дома, задавая Мэй кучу вопросов о её знакомстве с мечником. Однако Кавасаки ловко переключила разговор на другую тему — потому что не знала, что лучше ответить. Она не обсуждала этот нюанс с Кёджуро — у них просто не было времени. Буквально на следующий день охотник исчез без следа, отправившись на короткую миссию. Ну что ж, пока Мэй отлично справлялась в роли подставной супруги молодого Ренгоку, и всё шло просто великолепно. В любом случае, рано или поздно им придётся поговорить, прояснить ситуацию и раскрыть истинную личность Кавасаки. Но не сейчас. Самое главное, что, о, этот вечный ворчун Шинджуро. Смех, да и только! Сенджуро и Кёджуро, казалось, прекрасно чувствовали настроение отца, но не решались высказать вслух то, что всё понимали — ведь Шинджуро, похоже, сам не был готов к таким разговорам. Обстановка в доме была напряжённой, словно электрический заряд, который Мэй не могла не заметить. А по словам Сенджуро, после ухода госпожи Ренгоку всё навсегда переменилось. В семье вспыхнул многолетний разлад, и прежняя тёплая атмосфера канула в Лету, оставив после себя лишь горечь и раздор. Ну да ладно, всё это не касалось особо Мэй. Она в этом месте была временной гостьей. Наверное. Прямо сейчас она направлялась уверенным шагом на просторную поляну за поместьем Ренгоку, где в это время года расцветали яркие одуванчики. Именно здесь она планировала собрать ингредиенты для самого вкусного варенья — по тщательно хранимому рецепту от бабушки Микото. Который она разбалтывала каждому встречному. Но это была уже другая история — про обезьяний язык без костей. Кавасаки была уверена — она знатно вымотала главу поместья своими словами о варенье. Но самое главное в том, что Шинджуро попросту не успевал тосковать о прошлом, ведь каждую свободную минуту он тратил на раздражение по поводу Мэй. В общем, это был тот ещё хитрый план, неосознанно созревший в обезьяний голове Кавасаки. И вообще — она верила в чудодейственную силу варенья и знала, что оно способно объединить даже самые разбитые сердца. Поэтому ей следовало запастись целительной сладостью и приготовить новую партию. А кто был не согласен, что варенье могло стать ключом к решению многих проблем — тот просто не пробовал его. — Знаешь, с тех пор, как ты приехала, всё как-то… посветлело. Сенджуро с застенчивой улыбкой взглянул на Мэй, идущую рядом с ним по правую руку. — Правда? — ласково спросила спутница. Мэй на мгновение задержала взгляд на мелькнувшей рядом бабочке, прежде чем повернуть голову к младшему Ренгоку. — Отец… — начал он с дрожью в голосе. После чего тревожно обернулся по сторонам, словно боясь, что их мог кто-то услышать. Хотя вокруг не было ни единой души, да и контуры поместья уже маячили где-то вдали. — Отец… Как будто стал бодрее… И старший братец казался веселее, когда уходил на миссию. Мэй удивлённо моргнула. Она была не так давно в этом поместье и с трудом могла заметить какие-либо изменения в поведении местных обитателей из-за своего незнания их привычного образа жизни. Единственное, о чём она могла судить — это то, что происходило здесь и сейчас. — Действительно? — оживлённо воскликнула Кавасаки. — Это же замечательно! — Да, — мягко ответил Сенджуро. — Но… Однако подобный жест не остался незамеченным для бдительной обезьянки Кавасаки. Спутница взглянула на Ренгоку с некой тревогой и начала совершенно осторожно, но в тот же момент заботливо: — Что-то случилось? Встревоженный взгляд Сенджуро встретился с тёплым Мэй. Он какое-то время колебался, размышляя о своих чувствах, но после ободряющего касания руки Кавасаки к его плечу, устало прикрыл глаза. — Просто… Я очень скучаю по матушке. Её так сильно не хватает. Хотелось бы, чтобы она хотя бы немного взглянула, что здесь у нас происходит… — Сенджуро, — шепнула она, не отрывая взгляда от Сенджуро. Её выражение лица вмиг переменилось, и привычный задор уступил место заботливому теплу. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но, поверь, твоя мама всегда рядом с тобой. — Кавасаки кашлянула, внезапно указав пальцем к небу. — Видишь те облака, что похожи на драконов? — произнесла она деловым тоном, и Ренгоку, прищурившись, кивнул. — Говорят, на драконьих облаках сидят ушедшие близкие, охраняя нас свыше. Их взоры всегда следят за нами, защищая от беды. А ветер… Ветер несёт их заботу, обнимая нас небесным теплом. И, поверь, среди них сидит и твоя матушка — она всегда с тобой, храня и охраняя на жизненном пути. Мэй очень важно фыркнула и подмигнула Сенджуро, вызвав у него неконтролируемую улыбку. — Мэй, ты такая сказочница! — он рассмеялся. Кавасаки ещё несколько секунд наблюдала за Сенджуро, а потом, не удержавшись, резко взъерошила ему рукой волосы. Он непонимающе взглянул на спутницу, но не отстранился — наоборот, его выражение лица стало только радостнее и веселее. — Сенджуро, ты не один, — начала Кавасаки с серьёзным выражением лица. Младший Ренгоку невольно вздрогнул. — Спасибо, — прошептал он, взглянув на Мэй с искренней признательностью. — Надеюсь, ты не покинешь нас, — добавил он совсем тихо, но Кавасаки всё равно услышала его слова. На миг сердце Мэй сжалось, и она отчего-то почувствовала необъяснимое чувство вины. — Ну что, давай начнём собирать одуванчики? — предложила она хитрым тоном, неловко попытавшись сменить тему разговора. Они обвели взглядом поляну, усыпанную яркими жёлтыми одуванчиками, куда наконец-то добрались, совсем не обращая внимания на чернеющую полосу туч, медленно подбирающуюся вдали. Казалось, этот день обещал быть прекрасным. ⋇⋆✦⋆⋇ Этот день оказался не таким, как представлялся ранее. Мэй и Сенджуро оказались в крайне затруднительной ситуации — мало того, что чуть не промокли под дождём, так и попали под горячую руку Шинджуро. Они настолько увлеклись сбором одуванчиков, что наполнили ими целую корзину до краёв, ничего не замечая вокруг. Из-за этого им совершенно не показалось странным, что тучи на небе становились с каждой минутой всё темнее и темнее. Удивление настигло их, когда послышался первый раскат грома, а на горизонте появился знакомый силуэт главы дома с раскрасневшимся лицом. По всей видимости, он решил отправиться следом за ними, но каким-то образом потерял их из виду. Его выражение лица говорило о том, что он искал их уже довольно долгое время. Неудивительно — ведь увлечённые Мэй и Сенджуро ушли очень далеко. Застав их врасплох, он сначала обругал их с ног до головы. Окинул сначала Мэй, а потом и Сенджуро самым сердитым взглядом. После чего, едва ли не схватив их за шкирки, потащил как провинившихся котят в дом. И самое смешное, что даже в такой ситуации Мэй умудрялась не забывать о варенье, мёртвой хваткой схватившись за корзину — и выпустила она её из рук только, когда оказалась в поместье. — Ну, вы, пара дураков! Совсем уже оглохли и ослепли! — продолжал ругаться глава дома. — Неужели вы совсем головой не думаете? — произнёс он с ударением в каждом слове, уже не пытаясь скрыть своё волнение. — Одуванчики вам подавай! Сенджуро и Мэй тяжело выдохнули, сидя напротив хозяина поместья, чьё лицо пылало от гнева. Младший Ренгоку, склонив голову, сжал крепко кулаки, выражая свою вину за происходящее. В то время как Кавасаки, с удивительно глупым выражением на лице, уставилась в одну точку, словно надеясь стать невидимой. В любые спорные моменты она предпочитала притворяться камнем — неподвижная, немыслящая, по возможности не дышащая. Иногда это даже работало. — Прости, отец… — сказал Сенджуро дрожащим голосом, стараясь не смотреть на главу дома. В это время лицо Мэй было настоящим калейдоскопом эмоций — она то краснела, то белела, то и вовсе зеленела как лягушка. Было дико неловко — всё-таки это Кавасаки со всем замудрила и понимала, что должна нести за это ответственность. Не Сенджуро. — Больше так не будем! — важно заявила она, резко выпрямившись. Кавасаки осторожно накрыла ладонью дрожащую руку Сенджуро — последний взглянул на неё с теплотой. И вообще, зачем так раздувать проблему? Чуть-чуть промокнули бы, и что? Ничего страшного в этой грозе не было. В любом случае, Мэй решила удержать свои истинные мысли при себе, чтобы не раздражать главу дома ещё больше. Показав виноватое лицо, Мэй и Сенджуро, похоже, успокоили Шинджуро, который, наконец, вздохнул и расслабился. Напряжение, которое наполняло воздух, постепенно развеялось. — Ладно, дурачьё, — неожиданно сказал он. — Пойдёмте ужинать. Сенджуро, удивлённо подняв голову и вскинув брови, спросил: — Все вместе? — А что? — Шинджуро усмехнулся. — Как будто семья не может поужинать вместе. Глава семейства важно кашлянул, повернулся спиной и быстро покинул комнату. Только сейчас, расслабившись, Мэй и Сенджуро почувствовали едва уловимый аромат свежевыпеченного мяса, наполнявший воздух в доме. «Оказывается, большая обезьяна умеет быть искренней». — Это так неожиданно… — начал совсем едва слышно младший Ренгоку. — Обычно отец ест в одиночестве… А потом взглянул украдкой на Мэй. Вместо ответа она хитро подмигнула ему, и младший Ренгоку невольно улыбнулся. ⋇⋆✦⋆⋇ Солнце медленно затухало, опускаясь за горизонт, проливая на небо оттенки багрянца и рыжего. Сверкали рубинами медленно покачивающиеся на ветру ветви деревьев. Воздух наполнялся приятной прохладой, насыщенный разнообразными цветочными ароматами. Звенящая тишина изредка нарушалась едва слышимым шорохом листвы под ногами охотника. Под проливом золотисто-красных лучей света, ниспадающих на бескрайние зелёные равнины, Кёджуро спешно направлялся домой. Тишина окутывала его, лишь периодически прерываемая далёким стрекотанием насекомых в воздухе. В этот момент он ощущал себя свободным, отрываясь от неспокойной жизни. С каждым шагом казалось, что мир замирал в этот момент, словно приглашая его насладиться спокойствием и гармонией природы. Интересно, как обстояли дела у его родных? Покидая поместье, он почувствовал некоторое разочарование — всё-таки хотелось побыть подольше, но обязанности не ждали. Благо, что всё уладилось быстрее, чем он ожидал, и теперь Кёджуро с нетерпением спешил домой, чтобы наконец-то расслабиться и насладиться заслуженным отдыхом. Всё ли хорошо у Мэй? Сердце Ренгоку, окутанное бременем сладостного ожидания, невольно затрепетало. Странный, непонятный интерес влёк его к ней. Эта девушка, с её сверкающими задором глазами и лёгкой улыбкой, словно заворожила его. Стоило невольной мысли закрутиться вокруг образа Мэй, как она застревала в сознании на долгое время, оставляя после себя лёгкое томление. А время, скоротечное и неумолимое, всё сильнее связывало Ренгоку с мыслями о Мэй, заставляя его сердце биться в нетерпеливом ожидании следующей встречи. Неосознанно, в каждой случайной мелочи, Кёджуро начал видеть Мэй: в розовом закате, окрашивающим небо в нежные тона. В пушистых облаках, плывущих по небу. В аромате цветов, наполняющем воздух. Неосознанно он начал искать её образ в толпе — в каждом встречном лице, в каждой улыбке. Впервые кто-то настолько сильно врезался в сознание мечника, заставляя его волноваться и испытывать непонятные для себя чувства. Было что-то в Мэй особенное, отличающее её от других, то, чего так давно не хватало самому Кёджуро. Она была словно луч света, проникающий в его душу, даря новое, невиданное прежде тепло радости. Может, она была ведьмой и околдовала его своим вареньем? Или Ренгоку просто дурак. Охотник тихо зашёл через центральные ворота на территорию поместья. Дом тихо таял в жёлтых лучах света, пробивающихся сквозь пушистые облака. Повсюду было тихо и спокойно — ни единого звука не раздавалось вокруг. Кёджуро на короткий миг прикрыл глаза, после чего выдохнул и направился во внутренний двор поместья, чтобы немного потянуть время. В глубине души он опасался, что дома, пока его не было, мог произойти новый конфликт. Хотелось верить, что с Мэй всё было в порядке, но тревога всё равно висела тенью над охотником. Он чуть замедлил шаг, проходя мимо знакомых фиолетовых цветов. Воспоминания о матушке, которая обожала этот уголок сада, наполнили сердце истребителя нежностью. Даже после её ухода отец, обычно равнодушный ко всему, уделял особое внимание этим цветам, заботясь о них, как о своем драгоценном сокровище. Кёджуро усмехнулся краешком губ, задумавшись о том, как отец, казалось бы, не проявляющий тёплых чувств, всё же тайно берёг это место, наполненное воспоминаниями о госпоже Ренгоку. Один из ярких лучей солнца задорно скользнул по зелёной траве, привлекая внимание Кёджуро. Ласковый свет игриво пополз вверх, к ногам Мэй, тихо сидящей вдалеке на энгаве. Охотник вздрогнул, понимая, что не сразу заметил её присутствие. На мгновение он затаил дыхание, наблюдая, как она увлечённо перебирала одуванчики в большой корзине. Его взгляд легко скользнул по её гладким волосам, поблёскивающим в лучах заката, и до аккуратных рук. На её лице, украшенном розоватым румянцем, теплилась нежная улыбка. В тот короткий миг она казалась словно принцессой из сказки, случайно оказавшейся в этом мире — нежной, хрупкой, такой далёкой. Сердце Кёджуро забилось чаще, внезапно охваченное волнением. Он решительно двинулся в сторону Мэй. Уловив звук приближающихся шагов, она подняла голову, встретив его внимательный взгляд ответной широкой улыбкой и жестом руки в знак приветствия. Кажется, она была в порядке — это главное. Когда охотник окончательно приблизился к Мэй, та встала и с энтузиазмом начала разговор: — Скучал по мне? — спросила она ни с того, ни с сего, что Кёджуро даже отшатнулся от неожиданности. Он уже и забыл, какой она может быть… — Мы же виделись недавно! — ответил он, пытаясь скрыть смущение. Она надулась. — Это неправильный ответ. Охотник тихо засмеялся. Разговаривать с Мэй было удивительно легко, хоть она и была непредсказуема. Однако Кёджуро чувствовал, что она — добрый и приятный человек. — Я исправлюсь! — воскликнул он, искренне улыбаясь. — Скучал! Теперь хохотнула и Мэй. — Кёджуро, ты такой смешной. Он приблизился к ней, опустив голову, чтобы ей было удобнее смотреть в его глаза. До этого момента Ренгоку даже и не задумывался, что она так значительно ниже его ростом. — Дома… Всё было хорошо? — спросил охотник, словно боясь услышать что-то не то. Но в ответ ему прилетело то, чего он ожидал услышать меньше всего. — Всё в порядке, — бодро отозвалась она, с весельем взглянув на него. — Вот, недавно поужинали все вместе! Он удивлённо моргнул, чуть не запнувшись на месте. — Все вместе? — проговорил Кёджуро одними губами. Что же произошло за эти дни, заставив отца согласиться на совместный ужин? Кёджуро не успел толком обдумать происходящее, так как Мэй проворно прикрыла корзинку с цветами тряпкой и тут же обняла охотника за руку. — Ну что, пойдём в дом? — спросила она так, словно была хозяйкой поместья. — Там и поговорим. Он совсем растерялся и совсем не знал, что ему делать. — Пойдём… — ответил он, рассеянно заглядывая в её глаза, наполненные загадочным блеском. И как понять, что происходило в голове у этой женщины? Кажется, почти каждый, кто встречался с Мэй, задавался этим вопросом. Её мысли, словно таинственный лабиринт, скрывали за собой множество нераскрытых обезьяньих тайн. Но подобное Кёджуро даже нравилось. Потому что рядом с Мэй мир наполнялся новыми красками, ранее незнакомыми охотнику. Она была как яркая, неповторимая звезда, за которой он готов был следовать, даже если путь был полон неожиданных поворотов. Как странно, что один случайный человек, упавший ему в руки с неба, так круто начал менять жизнь охотника. ---------- «Сладкая магия» Поговорить по душам так и не удалось. Хоть Кёджуро и горел желанием сесть и обсудить с Мэй происходящее, в самый неподходящий момент их уволок довольный Сенджуро пить чай с вареньем из одуванчиков. А как можно было отказать такому очаровательному созданию? Вскоре к ним присоединился и глава дома, и вот они уже сидели за большим столом, где разговоры сливались в один поток, теряясь в шуме и повседневной суете. — Вкусно! — воскликнул Кёджуро. — Вкусно! — Очень вкусно… — тихо согласился Сенджуро, смущённо надкусив моти со сладкой начинкой. Спустя какое-то время каждый в доме Ренгоку был сыт и доволен, чайник с тихим шипением вскипел, а аромат свежезаваренного чая наполнил комнату. На столе, накрытом мягким пледом, красовались закуски: запечённый сладкий батат и аппетитные рисовые колобки. Все члены дома собрались вокруг котацу, который служил не только обеденным столом, но и центром общения. Смех и разговоры наполнили пространство, а каждый глоток чая и кусочек еды приносили тёплую радость в этот уютный вечер — особенно такому любителю поесть, как Кёджуро. Вдобавок каждый в этом доме по-своему относился к чаю, и это было удивительно. Сенджуро медленно смаковал каждый глоток, насыщенный вареньем, позволяя аромату и вкусу раскрыться в полной мере. Мэй же придерживалась своего ритуала: она размеренно потягивала чай, предварительно обмакнув ложечку с вареньем из одуванчиков — как будто это была часть некого волшебного обряда. Шинджуро, напротив, был тороплив — он осушал чашку за один раз. Глава дома делал вид, что варенье ему не нравилось, с лёгкой усмешкой закатывая глаза. Но несмотря на это в каждой кружке с чаем всё равно появлялось по ложке это сладкое лакомство. Кёджуро же, уютно устроившись с напитком, добавлял сладость из одуванчиков после каждого глотка, не сдерживая восторженного «вкусно», которое вырывалось у него из уст. Кёджуро улыбался и сам не понимал, почему. Просто в тот момент, когда он смотрел на происходящее вокруг, его сердце наполнялось теплом. Отец, сидя за столом, периодически кряхтел, бросая сердитые взгляды на огромную корзину с одуванчиками. Сенджуро с тонким голоском щебетал о чём-то, поглощая сладости, приготовленные Мэй с любовью. А Мэй, казалось, мгновенно вписалась в происходящую атмосферу, словно была здесь всегда. Она двигалась по дому с такой лёгкостью, будто каждый уголок был ей знаком с детства, а её уверенность и непринуждённость создавали ощущение, что она прожила здесь целую вечность. В доме мечников давно не было так весело и шумно. Обычно в воздухе витала напряжённая и тяжёлая атмосфера, которая давила на сердце. Но сейчас всё изменилось. С приходом Мэй в их жизнь пришли радость и свет. Кажется, даже стены дома начали дышать по-новому, наполняясь звонким смехом Кавасаки. А ещё Кëджуро неоднократно терзался вопросом: «Кто ты такая, Мэй?» — но каждый раз, когда он собирался его задать, подходящий момент ускользал. Пару дней назад мечник лишь бегло просмотрел письма и знал о Мэй малую толику: она из состоятельной семьи, воспитывалась няней — родственницей его матери. И сейчас, как никогда, ей остро требовалась помощь дома Ренгоку. Но на этом его знания обрывались. А в силу своей натуры мечник не решался задать вопрос вслух, оставаясь в плену собственных мыслей и чувств. Вот такой парадокс: он мучился от своего любопытства, но в то же время страдал от неуверенности, не решаясь задать те простые, но такие важные вопросы. Но сейчас не об этом. Главное — он чувствовал себя счастливым, наслаждаясь простыми радостями, окружённый любимыми людьми. В воздухе витал знакомый, почти ностальгический аромат, который Кёджуро помнил с детства. Это были свежие, душистые травы и сладкие лесные ягоды, которые всегда будоражили в нём тёплые воспоминания. К этому аромату добавлялись легкие нотки варенья из одуванчиков и полевых цветов, создавая особую атмосферу, дарящую сердцу мечника чувство родного покоя. «Как же хорошо и спокойно…» — думал он. Глава дома медленно обвёл взглядом всех присутствующих, а затем, глубоко вдохнув, внезапно обратился к Кёджуро, глядя ему прямо в глаза: — Когда свадьба? — спросил он, нетерпеливо постукивая пальцем по деревянному столу. Мечник растерянно замер, чувствуя, как необъяснимый испуг холодом прошёлся по его сердцу. Он часто заморгал, пытаясь осмыслить услышанное. — Я… — пробормотал охотник, подбирая слова, которые никак не хотели складываться в его голове. Недопонимание, возникшее между всеми ними, так и осталось в подвешенном состоянии, и теперь ему нужно было как можно скорее объясниться, чтобы избежать дальнейших неприятностей. Но с каждой секундой неловкость нарастала, невидимым грузом давя на плечи мечника, делая его уязвимым и беспомощным. — Ну и когда же будет? — спросил отец уже с отчётливым раздражением в голосе. — Я же должен знать. В этот момент Мэй, сидевшая молча рядом, вдруг вскочила, схватила пустые тарелки и с удивительной грацией исчезла на кухонной пристройке. Как бы говоря всем своим видом: «Я только всё испорчу, спасайся кто может». И была такова. А Если бы Кёджуро мог выбирать, он бы тоже предпочёл ретироваться по-обезьяньи. — Не спешите, отец… всему своё время, — попытался перевести он разговор в другое русло. Но такой ответ явно не пришёлся по душе Шинджуро. — Время быстро летит! — воскликнул глава дома, всплеснув даже руками. — Что за недотёпа… — прошипел глава дома, а потом добавил едва слышно одними губами: — Любишь её? Кёджуро ответил мгновенно, не задумываясь, лишь бы скорее завершить этот разговор: — Конечно, — по глупости произнёс совершенно смущённый мечник. Внутри него нарастала тревога — все эти вопросы нужно было обсудить сначала с Мэй, которая нагло сбежала. Желательно, чтобы прямо сейчас… Наверное. — Но мы не так долго вместе, надо ещё подумать… — Думать? — съязвил Шинджуро, усмехнувшись. — В твоём возрасте я уже был женат! Ты не ребёнок, пора брать на себя ответственность за свои решения и свою жизнь! И хоть его голос звучал строго, в глазах виднелся блеск радости, как будто он снова переживал те давно забытые для себя моменты счастья. Уголки губ Шинджуро чуть дрогнули, будто он пытался сдержать улыбку. После чего глава дома неловко пробормотал что-то себе под нос и почесал затылок. Кёджуро поджал губы. Они давно не общались так, как отец и сын, и между ними накопилось слишком много невысказанного после смерти Руки. А ещё… Шинджуро светился от счастья — это было очевидно. В один миг в глазах отца зажглась искорка радости. Он словно ожил, наполнившись энергией и желанием проводить время с семьёй — в какой-то мере и по-своему… Хоть он и продолжал фыркать, жалуясь на раздражающую его Мэй, было видно, что она успела пригреться в его сердце. Интересно, а что было бы, если бы Мэй не появилась в их жизни? Когда бы они снова так поговорили? И что произойдёт, если правда выйдет наружу? Останется ли всё как сейчас, или между ними снова возникнет та невидимая преграда, которую так трудно разрушить? В этот момент младший Ренгоку влез в разговор с искренней улыбкой на лице. — Не могу дождаться вашей свадьбы! — произнёс он, сияя от радости. — Матушка была бы счастлива! Отец не удержался и ухмыльнулся. Кёджуро медленно закрыл глаза, чувствуя, как внутри него разгоралась тревога. Как же теперь рассказать им правду? Он немного опасался, что Мэй так понравится его семье, что они не захотят её отпускать — кажется, это уже случилось. За этот короткий миг он и сам успел привязаться к ней. Казалось, будто она всегда была частью этого поместья. В этом не было ничего удивительного — это была её особая сила. Её магия — умение очаровывать людей своим присутствием и приносить свет в их сердца при помощи улыбки и баночки варенья. И почему Мэй — такая Мэй? Проклятье. Кёджуро встал, чувствуя, как неловкость разговора с отцом всё ещё витала в воздухе, и направился к Мэй. И каждый шаг ощущался как попытка убежать от тяжёлых слов, которые гремели в его голове. Но стоило мечнику приблизиться к Мэй, как его сердце наполнилось теплом, и все тревоги вмиг растворились. Он на мгновение замер, наблюдая, как она торопливо перемещалась по кухне, занимаясь посудой и очищая фрукты. В этот момент Кёджуро вспомнил свои сокровенные мечты о семейном вечере, когда он мог бы просто быть рядом с родными, наслаждаясь простыми радостями. И вот это чудо свершилось… Благодаря Мэй. Заметив на себе чужой взгляд, Кавасаки повернулась и, встретившись взглядом с Кёджуро, тепло улыбнулась. Охотник вздрогнул. — Ты просто волшебница! — выдавил он, пытаясь начать разговор, намекая на угощения, которые она приготовила. Она, кажется, немного смутилась, и её щёки слегка порозовели. — Спасибо… Это рецепт моей няни, она меня всему научила, — сказала она полушёпотом, и мечник понимающе кивнул. — Вижу, она передала тебе все свои секреты. Ты действительно замечательная хозяйка. — Спасибо, — тихо рассмеялась она, отмахиваясь от комплимента. — Няня многому меня научила… На мгновение повисла неловкая тишина. В голове Кёджуро мелькнула нежеланная мысль: «Нужно поговорить? Надо было сделать это с самого начала». Но где-то в глубине души его теперь терзало эгоистичное желание сохранить всё как есть. Если он всё прояснит, то дружеская атмосфера в семье рухнет, а Мэй… Мэй просто уйдёт. С её приходом в доме произошли хоть и небольшие, но ощутимые изменения, которых Кёджуро не мог добиться долгие годы. С каждой минутой его сомнения нарастали, и он всё больше начинал сомневаться в себе. Может, оставить всё, как есть? А ещё её взволнованный вид не мог не привлечь его внимание. Кёджуро сразу заметил, как её руки нервно теребили край одежды, а взгляд беспокойно метался по комнате, словно ища спасения. Ранее он списывал это волнение на новую обстановку, но теперь оно обретало новые оттенки. Мэй улыбалась, но иногда эта улыбка казалась ему натянутой, как будто за ней скрывалось что-то большее. Хоть они знали друг друга всего ничего, Кёджуро удивлялся, как хорошо начинал чувствовать настроение Мэй — словно между ними возникла невидимая связь. — Ты выглядишь немного обеспокоенной, — осторожно начал мечник, присматриваясь к её лицу. — Всё в порядке? Мэй, казалось, не удивилась этому вопросу. В её глазах читалось, что она ждала именно этого момента. — Да, — на выдохе ответила она. — Я волнуюсь. Не знаю, где сейчас моя няня… В один день моя семья решила её уволить, и я была уверена, что она придёт сюда. Но её здесь нет… И не было же? Ему это казалось странным: почему госпожа Микото не решила обратиться за помощью к матери? Судя по их переписке, они были довольно близки. Кёджуро постоянно прокручивал эту мысль в голове, но не хотел показаться бестактным, задавая лишние вопросы. Мечник попытался сделать свой голос более уверенным и ободряюще улыбнулся, заглядывая собеседнице в глаза. — К сожалению, кроме тебя к нам давно не заходили новые лица, и отец ничего о твоей няне не рассказывал… Но не переживай! — сказал он, и вдруг почувствовал, как она взяла его за руку, ища поддержку. Кёджуро не отдёрнул руку; напротив, он лишь сильнее сжал пальцы Мэй, чувствуя, как тепло её ладони разлилось по всему его телу. — С ней точно всё в порядке. Может, она у родственников, о которых ты не знаешь? Или у неё есть какие-то личные дела. На её лице мелькнуло облегчение. — Может быть, — произнесла она, сдержав новый вздох. — Я так скучаю по ней… — Я понимаю, — ответил Ренгоку. — Но уверен, что в будущем всё прояснится! Она тихо засмеялась. Мэй была для него настоящим светом искренности. Это качество привлекало Кёджуро больше всего — она умела не только дарить радость, но и открывать своё сердце другим. Но вот вопрос: относилась ли она так ко всем подряд или только к особенным людям? Только к нему? Эти мысли словно груз давили на его голову, заставляя мечника чувствовать себя неуютно. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты просто чудо? — вдруг произнесла Мэй, не отрывая от него взгляда. Кёджуро слегка повёл плечами, ощутив, как его щёки начинали против воли краснеть. — Не говори глупостей! — пробормотал он, запинаясь. Кажется, его смущение только подстегнуло её, и она мгновенно превратилась в привычно бодрую и весёлую обезьянку. — Нет, ты правда замечательный, — сказала она с улыбкой, а потом добавила с искренним теплом: — Спасибо. На эти слова Кёджуро ответил радостным кивком, даже не заметив, как его отец и младший брат с удовольствием наблюдали за ним с широкой улыбкой на лицах. Может быть, он наберётся храбрости, решит обсудить с Мэй все недоразумения и пойдёт с ней вместе к отцу. Но явно не сегодня. И не завтра. ⋇⋆✦⋆⋇ Мэй уже не была уверена, хотела ли она разбираться с тем недоразумением, которое возникло в доме Ренгоку. Сначала ей казалось, что нужно всё прояснить, ведь обманывать Шинджуро и Сенджуро было неправильно. И если ранее она была готова вместе с Кёджуро обсудить ситуацию, то сейчас — нет. Потому что ей уже начинало нравиться в этой семье. Кавасаки с детства привыкла находиться в напряжённой обстановке, наслаждаясь кусочками счастья в компании своей нянечки. Здесь она могла быть вольной и свободной, занимаясь тем, что ей нравилось. И даже несмотря на противный характер Шинджуро, она ощущала себя замечательно. Казалось, именно этот островок счастья она и искала всю свою сознательную жизнь. Удивительно, как один вечер способен перевернуть всё с ног на голову. Достаточно было нескольких искренних разговоров, наполненных теплом и смехом, чтобы её взгляд на происходящее изменился. В какой-то момент Мэй осознала, что не хотела терять всё это — по крайней мере, сейчас. Приняла она это совершенно внезапно — сидя за столом с семьёй Ренгоку. Тогда Мэй поняла, что всё, что её окружало, — это то, что она искала всю свою жизнь. И как же легко это оказалось в руках Кавасаки: всего лишь один шаг, один прыжок с крыши в объятия того, кто был ей нужен. Мэй даже начало казаться, что зерно сомнения начало прорастать в ней ещё с того момента, как она переступила порог дома мечников. Единственное, что вызывало у неё дискомфорт, — это разговоры о будущем фальшивом браке с Кёджуро. Когда беседа снова зашла об этом за столом, внутри Кавасаки всё сжалось. И вот, словно глупая обезьяна, она вскочила с места, едва успев осознать, насколько это нелепо. Вся эта «свадьба» только напоминала о том, что ей, возможно, придётся покинуть поместье. Не быть же Мэй вечной гостьей? И хоть в глубине души Кавасаки понимала, что этот уютный миг не может длиться вечно, она решила позволить себе немного эгоизма, оттягивая важный разговор до победного. Теперь ей оставалось лишь гадать, как дальше жить в поместье, и наслаждаться этой тёплой атмосферой, этими моментами счастья, пока они ещё существовали. — Ещё чуть-чуть, прежде чем всё это исчезнет.… — сказала Мэй. Сидя на краю энгавы, она чуть склонила голову и всмотрелась в спокойное личико Сенджуро. Этот день выдался насыщенным, полным эмоций и событий. Младший Ренгоку так устал, что, не заметив, как пролетело время, уснул у неё на коленях. Мэй не возражала. Ласково погладив его мягкие волосы, она запрокинула голову и вновь уставилась в небо. «У Сенджуро такие нежные волосы… Интересно, у Кёджуро тоже такие?» — пронеслось у неё в голове, и она улыбнулась, погружаясь в свои мысли. Она возвела взор к звёздам, мерцающим на бескрайнем небесном полотне. Вокруг царила тишина, лишь изредка прерываемая стрекотом насекомых. Звёзды искрились вдали, переливаясь белым светом, и именно в этот особенный миг казалось, словно время остановило свой ход. Мысли унеслись в мир мечтаний о спокойной жизни, свободной от суеты и напряжения, которые казались в прошлом такими же недосягаемыми, как эти далёкие светила. В такие мгновения всё становилось простым и ясным. Жизнь замедлялась, и единственное, что имело значение, было здесь и сейчас — под небом, усыпанным звёздами. Вдруг она услышала за спиной звук отодвигающихся сёдзи и чьи-то тихие, неторопливые шаги. Кёджуро. — Знаешь, — тихо произнесла она, не отводя взгляда от звёзд, — раньше я никогда не смотрела на них так. В том месте, где я жила, их почти не было видно. Они казались такими блеклыми и неинтересными. А здесь… Здесь как будто весь мир на ладони. В воздухе скользнул сладковатый аромат лаванды и мёда. Кёджуро тихо сел рядом с Мэй. Его улыбка была неизменно мягкой, как тёплый летний вечер. Он с нежностью взглянул на Кавасаки, а потом, не удержавшись, протянул руку и аккуратно потрепал по голове младшего брата. Мэй бросила беглый взгляд на мечника, и в её глазах заиграли искорки радости. — Я всегда любил смотреть на звёзды, — произнёс он тихим голосом. — Но в одиночестве смотреть — это совершенно не то. Как будто чего-то не хватает. Очень важного. Или кого-то. Она повернулась к нему, и их взгляды вновь встретились. И в этот миг в его глазах она увидела отражение звёздного неба. Как же красиво. — А с кем бы ты хотел разделить этот момент? — спросила она на выдохе. Немного помедлив, он ответил: — С кем-то особенным, — шепнул мечник, внимательно разглядывая Мэй. — С тем, кто сможет увидеть в звёздах то же, что и я… Она улыбнулась, и, казалось, в этой улыбке он увидел отражение чего-то значимого для себя. В ту секунду всё вокруг будто заиграло новыми красками: мир стал ярче, а звёзды на небе светили с особой силой. Всё преобразилось, когда она была рядом. Когда он был рядом. Они так и сидели вместе, погружённые в созерцание ночного неба, наслаждаясь моментом и компанией друг друга. Молча. Слова были излишни. И ни один из них не подозревал, что утром их ждёт неожиданный гость… ---------- «Мелодия тепла» Мэй проснулась от громких голосов, доносившихся с улицы. Один из которых принадлежал Кёджуро, а другой — незнакомцу. Звуки раздавались с такой силой, что казалось, будто мужчины говорили прямо у Кавасаки под окнами. Она быстро вскочила с постели, накинула на себя лёгкий наряд и, схватив гребень, причесала свои длинные, струящиеся как шёлк, тёмно-коричневые волосы, унаследованные от матери. Умывшись цветочной водой, она пару раз аккуратно провела по губам рисовым маслом с мёдом — этот ритуал стал для неё привычкой с раннего детства. Мэй всегда следила за собой, сохраняя достойный внешний вид, ведь в её мире репутация решала всё. Как первенец семьи Кавасаки, она не могла позволить себе выглядеть иначе. Но, признаться честно, ей это даже нравилось; ухаживать за собой было не только необходимостью, но и удовольствием. Мэй чувствовала себя уверенно, зная, что даже в спешке могла выглядеть безупречно. Обычно её утро начиналось с умывания рисовой водой. Если позволяло настроение, она баловала себя маской из тофу, мëда и зелёного чая, добавляя в смесь сезонные фрукты, чтобы кожа сияла и дышала свежестью. Волосы она щедро смазывала маслом камелии или кунжутным маслом, а затем ополаскивала отваром из трав — это был её секретный эликсир, который дарил локонам здоровый блеск. В завершение она слегка припудривала лицо и подводила глаза. Всё это занимало немало времени, поэтому Мэй всегда вставала раньше всех, чтобы успеть привести себя в порядок. Однако сегодня она невольно задремала дольше обычного, и теперь ей пришлось ограничиться лишь самым необходимым. Некоторые обитатели родного дома даже смеялись, утверждая, что с этой Кавасаки ещё не всё потеряно. В них жила надежда, что под её бунтарским нравом и страстью к беготне по крышам скрывалось что-то женственное и милое. Когда Мэй наконец-то закончила с утренними ритуалами, она, довольная своим отражением в зеркале, вышла из комнаты. Прямо сейчас поместье медленно пробуждалось, окутанное мягким светом восходящего солнца. Вокруг царили тишина и умиротворение, лишь изредка нарушаемые отдалёнными звуками, доносящимися с улицы. В воздухе витал сладковатый аромат цветов, смешанный с медовыми нотами, которые невольно вызывали голод и желание полакомиться чем-то вкусным. Удивительно, но это поместье, в котором Мэй была совсем ничего, стало ей ближе, чем дом, где она провела всю свою жизнь. Территория Кавасаки напоминала раскалённые угли — где каждый шаг нужно было делать осторожно и обдуманно. Ну, почти. Только не такой, как Мэй. Она всегда была готова к шалостям, и это было частью её натуры. Чудом было то, что многие её проделки оставались незамеченными, или же родители просто закрывали на них глаза, лишь бы поскорее «продать» Мэй в качестве жены какому-нибудь знатному господину. Двор встретил Кавасаки приятной свежестью. Она глубоко вдохнула и не удержалась от улыбки — здесь даже дышалось иначе, легко и непринуждённо. Шумные звуки доносились за центральными воротами, и Мэй, не раздумывая, направилась к ним. Подойдя чуть ближе, она незаметно чуть выглянула, с интересом наблюдая за происходящим. К ней спиной стоял Кёджуро, одетый в домашнюю одежду. Волосы его были смешно взъерошены и торчали в разные стороны — кажется, он совсем недавно проснулся. Рядом с ним стоял такой же высокий, крепкий по телосложению мужчина в рабочей униформе охотника. Он прекратил говорить и чуть склонил голову в сторону, заприметив выглядывающую Мэй. На его лице, судя по всему, товарища Ренгоку, отразилась игривость. Кёджуро тоже обернулся, и Мэй вздрогнула, ощутив нарастающую неловкость. — Надо же, — отозвался незнакомый мужчина, расплываясь в широкой улыбке. — Какие очаровательные люди, — добавил он, оценивающе разглядев Кавасаки с головы до ног. Мэй инстинктивно отстранилась, прижимая руки к груди. В этот момент Кёджуро встал перед ней, закрыв её своей спиной с неизменной улыбкой на лице. Это только разожгло ещё больший интерес в глазах незнакомца. — Она… — Кёджуро замялся, не зная, что сказать. — Мэй… — начал было он, но его прервал расхохотавшийся собеседник. — Решил жениться и от друзей скрыть? — хохотал охотник, похлопывая Кёджуро по плечу. — Я Тенген Узуй, к слову. — Он вновь взглянул на Мэй и добавил, подмигивая: — А ты, значит, та самая Мэй, о которой он рассказывал? У Кавасаки от удивления расширились глаза. Мэй некоторое время изучала Тенгена, а потом в её взгляде зажглись игривые искорки, и она прищурилась. На губах появилась язвительная улыбка. Мисс обезьянка всё поняла. — Да, это я, — невозмутимо фыркнула Мэй. — И что же Кёджуро о мне рассказывал? Тенген уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кёджуро его перебил, покраснев до ушей: — Это не так! — выпалил он. — Я ничего не рассказывал! — Не смущайся, — продолжал подшучивать Тенген. — Ты же знаешь, я всегда за блестящую любовь. — Он сделал шаг к Мэй и с напускным драматизмом произнёс: — Прошу прощения за беспокойство, я как раз направлялся на миссию и собирался зайти к Ренгоку, а тут такое представление… — Тенген бросил взгляд на собеседника и с усмешкой добавил: — Что ж, не буду вас отвлекать… Увидимся, Мэй. Он несколько мгновений странно смотрел на Кавасаки, а потом, не дождавшись ответа, просто махнул рукой и развернулся, уходя прочь. Повисло неловкое молчание. Затем сладкая парочка невольно улыбнулась. Ни она, ни он даже не подозревали, что благодаря этой блестящей обезьяне, Тенгену, вскоре все охотники узнают о том, что Кёджуро Ренгоку собирается жениться. И сколько хлопот эта ситуация ещё доставит. — Твой друг? — решила возобновить диалог Мэй, глядя на удаляющуюся фигуру мужчины. Охотник отвёл взгляд в сторону. — Да, именно так… Не обращай на него внимания. У него богатая фантазия! — Верю, — хихикнула Кавасаки. — А ты, получается, сегодня свободен? — спросила она, как бы намекая на возможную миссию. Ренгоку пожал плечами. — Да, пока что так. — Кёджуро неловко почесал затылок. — Тебя разбудили наши разговоры? — Нет, я давно проснулась, — соврала она, стараясь не выдавать себя. — Пойдём в дом? Кёджуро какое-то время внимательно смотрел на Мэй с улыбкой на лице, после чего довольно кивнул и фыркнул как лисёнок. ⋇⋆✦⋆⋇ — Не стоит! Я сама могу перебрать одуванчики… — смутившись, воскликнула Мэй, пытаясь выхватить у охотника миску с цветами. Пока Кавасаки отвернулась, отвлекаясь на свои мысли, Кёджуро украдкой взглянул на неё. В тот миг его лицо озарила тёплая улыбка. Он осторожно протянул руку и нежно коснулся её волос, незаметно смахнув с пряди случайно застрявший лепесток. И этот нежный жест был полон искренности, но в тоже время — робости. Мэй, почувствовав лёгкое прикосновение, резко обернулась, и в тот же миг мечник, словно пойманный на чём-то недозволенном, поспешно спрятал руку за спину. Его улыбка сменилась на нервное напряжение. Однако Мэй ничего не заметила. — Мне совсем не сложно тебе помочь. Он был таким милым и внимательным — именно такие мужчины привлекали Мэй. Кавасаки всегда тянуло к тем, кто умел заботиться и беречь, но, увы, таких было не так-то просто найти. Ещё мечник уже не так часто смущался, когда она была рядом, постепенно привыкнув к её шуткам. Вот только сама Кавасаки начала иногда робеть при нём, и это сбивало Кавасаки с толку. Что же изменилось? — Спасибо… — Мэй смутилась, но не стала возражать. — Мне так нравится здесь, на кухне! Всё удобно расположено, всё под рукой! — воскликнула она, с восторгом рассматривая шкафчики и полки, идеально организованные для хранения круп и продуктов, а также кухонных принадлежностей. Простота идеально сочеталась с красотой, создавая атмосферу уюта. Она уже перебрала большую часть одуванчиков с вечера, осталась лишь небольшая горсть. Теперь надо было закинуть их в кастрюлю, довести всё до кипения, поварить, процедить от мякоти, добавить лимон и сахар, да снова варить. А потом разлить по банкам — и варенье будет готово! Назревал вопрос: «Зачем столько варенья?» Ответ был прост: «Чтобы сделать всех счастливыми». Ведь именно благодаря этой сладости Мэй и намеревалась творить чудо. — Матушка постаралась… Она занималась расставлением всей утвари. — Кёджуро с теплотой посмотрел на миску с одуванчиками. — Говорила, что кухня — сердце дома. Мэй заметила, как лицо мечника на мгновение изменилось, и в его глазах заиграл ностальгический трепет. Улыбка стала более искренней, менее натянутой. Он глубоко вздохнул, задержав взгляд на одуванчиках, словно в этот момент вспоминал что-то важное для себя. — А какая она была, госпожа Ренгоку? — осторожно спросила Мэй, чувствуя, что вопрос мог оказаться неуместным. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь! — спешно добавила она. Ренгоку весело фыркнул и отмахнулся. — Да нет, всё в порядке! — Его улыбка стала ещё теплее. — Матушка… Она была невероятно доброй и заботливой, всегда честной. Направляла меня на правильный путь своими мудрыми советами. Думаю, она бы тебе понравилась. И ты ей тоже… — Судя по твоим словам, она была замечательным человеком, — сказала Кавасаки, искренне сопереживая мечнику. — Да и в её письмах няне чувствовалось тепло. Уверена, она была великолепной женщиной. Внезапно он выдал то, в чём не мог признаться вслух долгое время: — Мне её не хватает, — с дрожью в голосе произнёс Кёджуро. — Очень не хватает… — Я понимаю, — прошептала Мэй, и её рука невольно потянулась к его ладони. Удивительно, что она довольно-таки часто касалась его и продолжает это делать, словно подобный ритуал был неотъемлемой частью её жизни. — Понимаю, какого это, когда дорогого человека нет рядом… Знаешь, Кёджуро… А ты слышал легенду о небесных драконах, на которых сидят все ушедшие дорогие сердцу люди? — Нет! — Ну что ж… Тогда я расскажу тебе эту историю… С Кёджуро было невероятно легко и спокойно. Мэй чувствовала, будто знала его всю жизнь, а, может, даже дольше — из какой-то другой реальности. С ним не страшно было быть странной, открыто смеяться или грустить, просто улыбаться. Его присутствие не требовало масок и притворства; наоборот, оно позволяло ей быть собой — настоящей. Ренгоку казался особенным человеком, как будто понимал все те внутренние терзания, которые мучили Мэй. Он не осуждал и не лез в её душу с расспросами, просто слушал, сочувствовал, а иногда и молча сидел рядом, разделяя тишину. В такие моменты Кавасаки думала о том, как удивительна судьба — она привела её к этому волшебному человеку в самый неподходящий момент и самым неожиданным образом. В этот тёплый миг Мэй вдруг задумалась: а как же Кёджуро относился к ней? Испытывал он такие же чувства, что и она? Тем временем дом окутал волшебный, сладковатый аромат варенья, на который пришли любопытный глава дома и Сенджуро. В очередной раз варенье из одуванчиков стало той удивительной нитью, которая сплела вместе всех обитателей поместья Ренгоку. ⋇⋆✦⋆⋇ — Ну как, тебе нравится? — с неловкой улыбкой спросил Сенджуро, внимательно глядя на Мэй в ожидании её реакции. — Прелесть! — воскликнула она, восхищённо рассматривая своё отражение в зеркале. Её волосы были заплетены в сложную косу, украшенную полевыми цветами, которые Сенджуро с особой заботой вплёл в её пряди. — Спасибо, Сенджуро! Это самый лучший подарок, который я получала за последнее время, — произнесла она от всей души, и в её глазах заискрилась искренность. Утренняя непогода постепенно утихла, а бушующий ветер тихо уносился куда-то за горизонт. Тяжёлые свинцовые тучи лениво растеклись по небосклону, сквозь которые отчаянно пробивались розовые и алые лучи заката. Постепенно небосвод окрашивался багрово-золотистым сиянием вечера. После всех дневных забот Кёджуро и Мэй снова уселись на энгаве — как будто это была их маленькая традиция, собираться в конце дня именно здесь, с той стороны поместья, где открывался лучший вид на небо. Вскоре к ним присоединился и Сенджуро с охапкой полевых цветов, немного смущённый, но полон желания заплести Мэй цветочную косу. Она, в свою очередь, была только рада этому предложению. — Тебе очень идет! — воскликнул весело Кёджуро, глядя на Мэй. — И тебе тоже! — ответила она, с восторгом рассматривая венок из полевых цветов, который сама сплела для мечника. Он теперь красовался на его голове, и это было то ещё очаровательное зрелище. Вокруг царила особая, тёплая атмосфера, наполняя сердца всех присутствующих трепетной радостью. В те секунды казалось, что все мирские заботы и тревоги постепенно исчезали, растворяясь в волшебстве мгновения. — Смотрите, какой закат! — воскликнул Сенджуро, указывая на небо, раскрашенное яркими оранжевыми и красными оттенками. Все разом повернули головы. И правда — всего на мгновение в небе разгорелся закат, окутывая розовым светом всех присутствующих. — Да уж… Красота неописуемая… — произнесла Мэй, любуясь огненным закатом. — Как насчёт прогулки? — неожиданно предложила она. — Погода просто потрясающая! Мы, как настоящие трудяги, заслуживаем немного отдыха после приготовления варенья. В ответ раздался тихий смех, а затем все разразились заливистым хохотом. — Уже весь дом им провонял! — воскликнул вошедший Шинджуро, и все резко обернулись к нему. Глава семьи на мгновение застыл, удивлённо рассматривая картину: смеющаяся Мэй, усыпанная цветами, Кёджуро с венком на голове и весёлый Сенджуро. В его взгляде промелькнуло нечто странное, и он не смог сдержать тёплой улыбки. Глаза Кёджуро расширились от удивления при виде этой искренней реакции. — Вкусно пахнет, правда? — расхохоталась Кавасаки с блестящими от веселья глазами. — Мы решили прогуляться, пойдёмте с нами? Сделаем пару кругов! Не дожидаясь ответа, она вскочила на ноги и подбежала к главе семьи. — Ещё чего! — воскликнул глава дома, но было уже поздно: Мэй, схватив его под руку, начала подталкивать к выходу. — Ладно, только немного! — сдался он, стараясь звучать не слишком охотно, хотя понимал, что сопротивляться было бесполезно. Братья Ренгоку обменялись взглядами и, широко улыбнувшись, тоже поднялись и последовали за Мэй. — Не забудьте нас! — воскликнул радостный Сенджуро. — Давайте, поторопитесь! — рассмеялась Мэй. Очередной день, насыщенный смехом, радостью и мелкими приятностями, подошёл к концу. Но в тишине, окутывающей дом, назревал вопрос: как долго продлятся эти сладкие моменты счастья, прежде чем их сменит горькая реальность? ---------- «Свидание без сценария» Мэй внезапно замерла, уставившись в одну точку. В очередной раз тревожные мысли отвлекли её от дел, и она поняла, что уже не в первый раз за утро теряла нить повседневной жизни. Несмотря на все усилия, Кавасаки не могла избавиться от навязчивых мыслей о старушке Микото. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться, тревога накатывала с новой силой. Больше всего её беспокоило это неопределённое состояние: Микото никогда не делилась подробностями о своей семье, и всё, что Мэй знала, это то, что у старушки была любимая племянница. На этом всё заканчивалось. Если бабушки не было в доме Ренгоку, то куда же она могла уйти? Неизвестность давила на Мэй, а ещё больше пугало то, что она не могла просто так взять и уехать — её свобода сейчас была частично ограничена проблемами с домом родителей и финансовыми трудностями. Долгие поездки по стране увеличивали шансы наткнуться на кого-то из семьи Кавасаки. Мэй понимала, что всегда может просто сбежать от них, но сейчас не хотелось лишних проблем. В её изначальных планах было одно — сначала переждать эту непогоду. Также у Мэй хранились сбережения, но их не хватило бы на долгие и изнурительные поиски. Мисс обезьянка брала деньги с запасом, чтобы иметь возможность снять жильё на первое время и быстро найти работу, которая поможет ей прокормиться. Она понимала, что далеко на одном энтузиазме не уедет, хотя очень этого хотела. Даже в поместье мечников она шла с надеждой, что её приютят хотя бы на время. Кавасаки снова застыла, склонив голову. Она даже не заметила, как с утра перебрала все банки с крупами — это была её привычка: хвататься за предметы и вертеть их в руках, когда в душе вскипала буря. За окном уже развернулся новый день — нежный, умиротворённый, залитый яркими лучами, которые пробуждали дремлющую округу от сладкого сна. В воздухе витали цветочные ароматы и свежесть зелени, будоража лёгкие, невесомые чувства. Но только не у Мэй. «Вот ещё и семью Ренгоку обманываю. Шинджуро и Сенджуро… Они же такие хорошие, как мне теперь в глаза им смотреть, когда они узнают правду? А вдруг они меня возненавидят? Или я стану им противна? Так хочется отпустить всё это, но я боюсь потерять их, этот дом… И Кёджуро…» — мысли Кавасаки закружились, как вихрь, не давая покоя. Кёджуро… Когда его имя всплывало в её мыслях, по груди Мэй разливалось необъяснимое тепло, словно она сделала в один момент глоток ягодного чая холодным осенним днём. Его присутствие было как лучик света, согревающее изнутри, и Мэй отчаянно тянулась к нему, словно цветок, стремящийся к своему единственному солнцу. Успокаивало то, что он частично знал о её проблемах и, что самое удивительное, проявлял понимание. Какой же он замечательный! Встретить человека вроде Кёджуро — это настоящее чудо. «А что, если его родные будут ко мне относиться так же?» Теперь Мэй с куда более сосредоточенным выражением лица шагала по кухне. Если бы кто-то наблюдал за ней со стороны, не зная о том, что творится у неё в голове, это зрелище могло бы показаться даже умилительным. «В любом случае, пора выяснить, что к чему. Бабушка не могла просто так исчезнуть… Как только я пойму, где она…» — Получается… Я должна покинуть поместье Ренгоку? — неосознанно вырвалось у неё в потоке рассуждений. «Или сначала написать письмо туда, где она находится?» — размышляла она, чувствуя, как внутри неё разгоралось нежелание покидать мечника и его семью. Мэй, погружённая в свои мысли, даже не заметила, что у двери в это время стоял Шинджуро. Сам он замер на пороге, не решаясь войти. Ренгоку неловко опустил взгляд на брошь в своей руке — ту самую, которую всегда носила госпожа Рука. Она очень хотела передать это семейное наследие своей дочери, но, поскольку в роду рождались только мальчики, решила подарить брошь той, кто станет невестой её старшего сына. Этот момент казался невероятно значимым, и хозяин дома ощущал, как груз ожидания давил на его плечи. Ни Кёджуро, ни Сенджуро не догадывались о его намерениях — это было известно только ему, главе семьи… Который собирался подарить брошь Мэй этим утром. Несмотря на то, что она провела в их доме совсем немного времени, она уже стала для всех как родной. Даже для него… Глава дома некоторое время разглядывал украшение в своей ладони, тихо бормоча что-то себе под нос. Затем сжал пальцы в кулак и, испытывая куда большую неловкость, двинулся по коридору поместья. На его лице читались самые мрачные и угрюмые эмоции. ⋇⋆✦⋆⋇ Он пригласил её на свидание. Если говорить точнее, Кёджуро просто пригласил Мэй прогуляться по рынку, чтобы насладиться местными красотами. Но могла ли она воспринять это как свидание? Это случилось рано утром. Мэй уже не считала, сколько раз обошла комнату, увлечённая рассуждениями. Отвлекло её от мыслей лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Она вздрогнула, подпрыгнув от неожиданности и чуть не столкнувшись с углом стола. Но мягкая рука Кёджуро ловко отвела её в сторону, спасая от неминуемого удара. Его прикосновение было таким лёгким и ласковым, что по телу Мэй тотчас пробежала волна мурашек. Приятное тепло его ладони ощущалось даже сквозь плотную ткань кимоно, наполняя девичью душу сладкими волнениями. Тогда от переизбытка чувств у Мэй на мгновение помутилось в глазах. Она сделала шаг назад, касаясь дрожащими пальцами губ, словно пытаясь скрыть странную и неловкую улыбку, что сама собой тянулась на лице. Каждый миг, проведённый рядом с Кёджуро, окутывал Мэй странным трепетом, заставляя её сердце биться в неистовом ритме. Всё, что происходило между ними, было странным и новым, словно она впервые открывала для себя мир эмоций, о которых раньше даже не смела мечтать. Её мысли путались, а дыхание перехватывало от одной лишь мысли, что мечник мог обратить на неё внимание. Она чувствовала, как губы пересыхали от волнения, а руки и ноги дрожали в ожидании нового невесомого прикосновения. Внутри неё разгоралась буря чувств — радость, страх, надежда. И, казалось, что она теряла рассудок от этого сладкого безумия, вызванного далеко не ложечкой варенья. В этот момент мечник с вечной улыбкой на лице неожиданно предложил Кавасаки прогуляться. Она без колебаний кивнула в знак согласия. Гостья даже не подумала, почему так легко дала своё согласие, всё ещё купаясь в этом сладком и совершенно новом ощущении рядом с Ренгоку. Впервые чужое прикосновение вызывало в ней такую бурю эмоций, что сердце стучало в унисон с каждым шагом. Неожиданно Мэй захотелось, чтобы он снова прикоснулся к ней. Но как бы это смотрелось, если бы она сама решилась на такое предложение? Со стороны это казалось странным и чудным. Однако внутренний огонь не угасал, и даже сама Кавасаки не могла до конца понять природу своих чувств. Прикосновения Кёджуро стали для неё чем-то особенно приятным, и это необъяснимое желание росло с каждой минутой. Ей хотелось снова и снова чувствовать на себе его тепло, и только его. День выдался просто идеальным: солнечная погода, отличное настроение и Кёджуро рядом. Всё складывалось как нельзя лучше. Но вот на мгновение Мэй смутила одна деталь — Шинджуро. Он долго смотрел ей в глаза, когда она выходила из дома, как будто собирался что-то сказать. Но вместо этого резко отвёл взгляд. Что случилось у большой обезьяны? Эта мысль на секунду смутила сердце Кавасаки, но она быстро отогнала её, погружаясь в атмосферу радости и веселья вокруг. Прямо сейчас они шли по шумной рыночной улице, где со всех сторон тянулись самые разные лавки и киоски. Здесь продавали всё, что только можно было представить: от ярких фруктов и свежих овощей до керамики, украшений и текстиля, сделанных местными мастерами. Атмосфера была поистине живой — продавцы громко кричали о своих товарах, а покупатели увлечённо торговались. Мэй с восторгом наблюдала за этим хаосом с горящими от любопытствова глазами, стараясь не отставать от мечника. Такие места всегда вызывали у неё бурю эмоций. И, если бы у неё была ещё одна жизнь, она бы точно стала странствующей торговкой. Кавасаки обожала рынок. Она часто убегала туда одна, даже когда жила в родном доме — несмотря на все запреты. Обычно на рынок отправлялись либо местные слуги, либо мужчины из её дома, но это не останавливало Мэй — она всегда находила способ перелезть через забор и незаметно оказаться среди этого оживлённого мира. Для неё это было место свободы, где можно было забыть о скучных правилах и просто наслаждаться жизнью. — Если что-то нужно, просто скажи! — воскликнул мечник, заставив спутницу вздрогнуть. Она улыбнулась и запрокинула голову, чтобы взглянуть на него. Кёджуро был так высок, что разговаривать с ним в толпе было настоящим испытанием. Вместо слов она просто кивнула и продолжила рассматривать прилавки. В одной руке у охотника уже были такояки, и он с аппетитом поглядывал на соседний киоск с тэмпура. Ренгоку снова воскликнул: «Вкусно!» — и, сделав пару укусов, с удовольствием проглотил такояки. Это заставило Мэй невольно улыбнуться. Ей всегда нравились люди с хорошим аппетитом — если человек ест с удовольствием, значит, он здоров и полон сил. А для обезьянки Кавасаки это было важнее всего. Как ещё потом по крышам бегать и прыгать? Толпа начинала сгущаться, и Мэй вдруг поняла, что отставала от Кёджуро. Людей вокруг становилось всё больше. И ей даже стало страшно, что она могла просто потеряться в этом море лиц. Она хотела крикнуть ему, чтобы мечник замедлил шаг, но вместо этого почувствовала, как его рука коснулась её ладони. Ренгоку мягко отвел Кавасаки в сторону, встав между ней и потоком зевак, чтобы Мэй оказалась ближе к рядам рыночных киосков. — Ты меня спас, — смущённо произнесла она, осознавая, что он так и не отпустил её руку. Может, он просто забыл об этом? Она застыла, уставившись на него, невольно прислушиваясь к гулу толпы и бешеному стуку собственного сердца. Дыхание то замирало, то вырывалось в шумном выдохе. В голове царила настоящая путаница. Рука, которую он нежно держал, наполнялась теплом — приятным, обволакивающим жаром. — Мэй, — произнёс он, наклонившись к ней. Она вздрогнула, словно от электрического разряда, ощущая его тёплое дыхание. — Ешь! — воскликнул мечник, протягивая ей… моти?! Когда он успел его купить? Они ведь всё время шли вместе. Может, у Ренгоку была какая-то магия — умение доставать вкусную еду из ниоткуда? — Мне нравится, когда меня кормят, — произнесла она, но внутри всё кричало: «Я сейчас сойду с ума». Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звенело, а перед глазами было только его внимательное лицо. Такое красивое лицо… Кёджуро, похоже, не замечал её состояния или просто игнорировал его. Он удовлетворённо фыркнул и продолжил вести её, не отпуская руки и отворачивая голову… лишь бы скрыть свои порозовевшие щёки. Во время прогулки он старался угостить Кавасаки чем только мог: жареными овощами, морепродуктами, сладостями. Он искренне старался развеселить её, показывая все прелести рынка. Мэй с румянцем на щеках радостно улыбалась, хохотала, иногда отводила взгляд и накручивала прядь волос на палец. Когда она задержалась у прилавка с украшениями и керамическими изделиями, охотник не смог устоять и купил ей очаровательную заколку с красными и жёлтыми лентами и фигурку совы. Он даже не догадывался, что Кавасаки так смотрела на них, потому что они напоминали ей о мечнике. Мэй немного смутилась, но с благодарностью приняла подарки, и на лице Кёджуро расплылась широкая улыбка. В течение всего дня сердца обоих неистово колотились в груди, словно предвещая что-то важное… В конце прогулки Ренгоку вывел Мэй на окраину торгового перекрёстка, где шум уже не резал уши, а суета толпы осталась позади. Перед ними открывался потрясающий вид на закат. Удивительно, что они прогуляли почти весь день, даже не заметив этого. Небо переливалось розовыми и персиковыми оттенками. Вдали ярко мигало алое солнце, рисующее небосклон палитрой фруктовых оттенков, по которой лениво плыли сахарные облака. Мэй и Кёджуро остановились, запрокинув головы, восхитившись развернувшейся красотой. Скоро им придётся возвращаться домой. Только сейчас он отпустил её руку. Мэй разочарованно выдохнула — ей хотелось, чтобы это радостное мгновение длилось ещё немного. Руки Кёджуро были большими и тёплыми, шершавыми и усыпанными мелкими порезами — самые настоящие медвежьи лапы! Но несмотря на это, он сжимал её пальцы так бережно, словно боялся причинить вред лишним движением. Мэй прижала руку к груди, будто пытаясь запечатлеть в памяти его ласковые прикосновения ладони. — Это первый раз, когда я гуляю по рынку с кем-то! — воскликнула она, улыбаясь от уха до уха. Кёджуро посмотрел на неё с тревогой и любопытством, на мгновение нахмурив брови. — А до этого ты ходила одна? — осторожно спросил охотник. — Да, я тайком убегала из дома, пока прислуга была занята, — хихикнула она, стараясь разрядить атмосферу. — Послушай… — Мэй. — Но всё было в порядке, правда… — Мэй… Однако в воздухе уже витало неприятное напряжение, вызывающее нервную улыбку. Мирная благодать внезапно уступила место нарастающему чувству тревоги, от которого у Кавасаки ком застрял в горле. Истребитель сжал губы в тонкую линию и внимательно посмотрел на Мэй. Она застыла, виновато опустив взгляд, словно предчувствовав, что сейчас он задаст не самый удобный вопрос. — Мэй, почему ты сбежала из дома? — решился спросить он, говоря далеко не про рынок. Если Мэй из богатой семьи и живет в достатке, то почему она сбежала из дома? Почему неслась по крышам, словно от кого-то убегая? Что с ней произошло? Эти мысли терзали его долгое время, но он всё никак не решался задать их вслух. Теперь он наконец сделал первый шаг, чтобы узнать о Мэй чуть больше. Она глубоко вздохнула, словно осознав, что отступать было некуда. — Меня хотели выдать замуж против воли и… Кёджуро, ты в порядке? Мэй мгновенно побледнела, и её глаза расширились от удивления. Она открыла рот, но вместо слов на её лице отразилось беспокойство, когда её взгляд скользнул по Кёджуро. Его когда-то весёлые и сияющие глаза потускнели, потемнели, на дне которых медленно разжигалось что-то недоброе. Лицо его исказилось гневом, губы скривились в болезненной гримасе, а брови сдвинулись в глубокую складку. Мэй никогда не видела его таким — полным тёмного пламени, которое могло бы сжечь всё на своём пути. Кёджуро был в ярости. — Они к тебе плохо относились? — спросил он глухо, стиснув челюсти и сжав кулаки так, что побелели костяшки. Мэй взглянула на него с тревогой. Мысль, что к ней могли плохо относиться, сводила его с ума. А ещё Ренгоку мучила совесть за то, что он не нашёл в себе сил раньше поинтересоваться судьбой Мэй. Что если бы она не заговорила о своём доме? Он мог бы продолжать жить в неведении, не подозревая, что происходило с ней. — Нет, что ты! — воскликнула она, обеспокоенно коснувшись его напряжённого плеча. Это прикосновение словно разбудило мечника от долгого сна. Он тяжело выдохнул и взглянул на Мэй с ясностью и осознанием. — Если не считать нудных речей и скучных правил, я всегда жила в довольно неплохих условиях. — И все равно тебя хотели выдать замуж насильно, — произнёс он тихо, глядя на Кавасаки с такой печалью, что ей стало горько на душе. Она грустно покачала головой и слабо улыбнулась. Не надо её жалеть. — Я из богатой семьи, для нас это в порядке вещей… — сказала она дрожащим голосом, морщась от неприятных мыслей. — Чувства не так важны. Она старалась выглядеть безразличной, но каждый жест, каждая тень на её лице выдавали истинные чувства. Всё её существо кричало, что ей не всё равно. Мечник резко мотнул головой, пристально вглядываясь в Мэй. В его взгляде, словно тень, зашевелилось беспокойство. Он замер на мгновение, беззвучно шевеля губами, не решаясь произнести ни слова, поражённый развернувшейся перед ним картиной. Гнев, казалось, окончательно испарился, уступив место искреннему беспокойству. Осторожно, почти нежно, он положил руки на её плечи, стараясь привлечь её внимание. Мэй вновь запрокинула голову, всматриваясь в его лицо. Он же, смотря на неё в ответ с нежностью, ласково поглаживал её плечи большими пальцами, словно пытаясь успокоить не только её, но и самого себя. — Мэй, я не позволю никому причинить тебе вред! — произнёс он, уверенно добавляя: — Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь! Кёджуро слегка сжал её плечи, словно подтверждая свои слова. В ответ на его заботливый жест она улыбнулась ему — так тепло и нежно, что в груди мечника зажглось пылкое чувство, целиком охватившее его сердце. Как мог кто-то осмелиться обидеть такое прекрасное создание, как Мэй? — Спасибо, Кёджуро… Спасибо за всё… Спасибо… — тихо шептала она дрожащим голосом, не в силах сдержать волнения. Кёджуро, охваченный внезапным порывом, сделал то, на что долго не решался бы в иных обстоятельствах — потому что в этом нуждалась она. Мэй. Безмолвно обняв Кавасаки, он крепко прижал её к себе, чувствуя на себе горячие слёзы. Мэй плакала. Мечник ничего не говорил, лишь продолжал бережно держать её в своих объятиях, нежно поглаживая по волосам и вслушиваясь в редкие всхлипывания. Он не осуждал её, просто позволил выплеснуть всё ненужное. Даже у такой весёлой и жизнерадостной особы, как Мэй, могли быть свои тревоги и переживания, скрытые за маской беззаботности. Она сбежала со свадьбы, преодолела немалый путь в одиночку и, наконец, оказалась в доме незнакомых людей. В этот момент Кёджуро осознал: Мэй — действительно смелая и сильная девушка, способная противостоять многим испытаниям судьбы. Каждому иногда необходимо выплакаться, и хорошо, когда рядом оказывается подходящий человек — в идеале, Кёджуро. Мэй повезло встретить своего Кёджуро, который без колебаний мог притянуть её к себе, обнимая и даря ощущение тепла и поддержки в трудный момент. — Ты просто волшебно обнимаешься. Тебе когда-нибудь говорили об этом? — тихо произнесла Мэй, шмыгнув носом. — Да, — хохотнул Кёджуро, прижимая её к себе ещё крепче. — Кто? — напряжённо спросила она. — Ты, — почти шёпотом сказал мечник. Кёджуро наконец-то смог одержать победу над обезьянкой Кавасаки, пусть и на мгновение. Мэй рассмеялась, и некоторая часть волнения, которая так долго сжимала её сердце, наконец-то отступила. Она с облегчением выдохнула. — А мы… Сможем сходить на рынок снова? — тихо спросила Кавасаки. — Тебе так понравилось? — с ласковым смехом спросил охотник, продолжая успокаивающе поглаживать её по волосам. — Да. Вдвоём ходить куда веселее, оказывается… — призналась спутница, неловко теребя ткань его одежды. — Конечно, Мэй, — сказал он, радуясь, что теперь она не будет одна. — Хоть завтра, хоть послезавтра, хоть каждый день, когда я буду свободен. — И тебе совсем не будет скучно? — Ни капли. С тобой, Мэй, никогда! — ответил истребитель с искренней улыбкой. Она тихо рассмеялась и наконец-то отстранилась от него. Мэй вновь встретила его взгляд, и в её глазах, полных слёз, читалась искренняя благодарность. Она слегка сморщила нос, и только теперь, приглядевшись, Кёджуро заметил небольшой розовый след на её щеке. — Что это? — вырвалось у него. — Просто царапина, ничего страшного! — воскликнула говорящая. — Немного поранилась, видимо, в доме. Даже не заметила, когда это случилось… — Дай посмотрю, — шепнул он, наклоняясь ближе к ней. Он склонился к ней, чтобы рассмотреть царапину на её щеке, и в этот момент его взгляд, полный нежности, задержался на её лице — таком хрупком, белоснежном и прекрасном… Сердце охотника забилось быстрее, и он на мгновение позабыл о царапине, погружаясь в бездонные глубины её карих глаз. Вокруг всё словно замерло, и лишь мелодичное журчание реки неподалёку нарушало эту волшебную тишину. Были только он и она. И… — Осторожнее! Словно по закону комедии, проходящий мимо мужчина задел мечника мешком. Откуда появился этот человек с великолепными усами — никто сказать не мог. Но в тот самый момент, когда он возник на широкой дороге, ему было жизненно необходимо пройти рядом с Кёджуро со своими вещами. И, конечно, случайно подтолкнуть его, — никак иначе. Незнакомец что-то выкрикнул в качестве извинений, шутливо шевеля своими элегантными усами, прежде чем исчезнуть с грацией кабанчика на горизонте. В это время Ренгоку чуть запнулся, склонившись к Мэй ниже, чем планировал. И в тот самый миг их губы встретились в случайном поцелуе — таком нежном и трепетном, что сердце в груди мечника невольно затрепетало. Время остановилось, и всё, что имело значение, исчезло. Её губы оказались мягкими и сладкими, словно нежное варенье из одуванчиков, тающее на кончике языка. Его же губы — горячие, сухие и шершавые, создающие будоражащий контраст. Это было лёгкое, невесомое касание губ, которое вызвало такую бурю чувств, что перехватило дыхание как у него, так и у неё. Кавасаки вся раскраснелась, как спелая вишня, а охотник — застыл в ожидании, мечтая о том, чтобы этот волшебный миг повторился вновь. Мэй резко отстранилась, мечник — разочарованно выдохнул, и их взгляды встретились в волнующем мгновении. В этих глазах читалось изумление, смущение, которое окутывало их нежным туманом, и таинственный намёк на нечто большее — на ту искру, что могла вспыхнуть и разгореться в ослепительное пламя. Её щёки горели, а в груди разливалось сладкое волнение. Она чувствовала, как слова застревали в горле, — не хватало сил и храбрости, чтобы заговорить о чём-либо. Мечник, казалось, тоже испытывал что-то похожее. Его глаза блестели, а дыхание становилось всё более прерывистым. Он пытался сохранить спокойствие, но с каждым мигом его лицо всё сильнее краснело. В воздухе повисло волнующее молчание. И они стояли, не зная, как разрядить это напряжение. — Я же говорил, что он женится! — внезапно раздался голос Тенгена. Парочка обернулась и с удивлением обнаружила перед собой целую группу людей, одетых в рабочую униформу охотников. И Мэй с Кёджуро поняли, что оказались в непростой ситуации. Кажется, неприятности не заставили себя долго ждать. ---------- «Танец недосказанности» Мэй теряла самообладание. Её то жар накрывал, то холодом обдавало, ладони потели и пальцы дрожали, не поддаваясь контролю. Во рту пересохло, сердце колотилось так, будто сейчас вырвется из груди. Внутри всё сжималось от волнения. И всё это — последствия стремительных событий, которые обрушились на бедную Кавасаки. Прямо сейчас она, Кёджуро и несколько других истребителей направлялись к поместью Ренгоку. И последние были крайне увлечены обсуждением личной жизни товарища, не уставая повторять: «Какой он шустрый!» и «Почему сразу не рассказал?» Градус непонимания стремительно рос, и Мэй уже не знала, как выкрутиться из этой ситуации. Может, проще было просто выйти замуж, а потом разойтись? Или не расходиться… Она попыталась проглотить липкий ком в горле, но вместо этого почувствовала, как накатывала горькая тошнота. Хотелось просто уткнуться в подушку и забыться. Между тем Тенген всё не унимался в своей болтовне, когда Мэй и Кёджуро в основном молчали, смирившись с ситуацией. Разговором и вниманием завладел Узуй, сбивая с толку всех вокруг своим бесконечным трёпом. Тогда Кавасаки вдруг осознала, каково это — быть тем, на кого давят нескончаемым потоком информации. В голове сразу же возник образ главы дома, которого она так долго мучила в последние дни, и Мэй едва заметно усмехнулась. «Бедный Шинджуро, — мелькнула у неё мысль без капли сожалений. — Это повторится…» Да, она урок-то с любовью поговорить, возможно, немного и усвоила… Но кто сказал, что это остановит её от новых обезьяньих проделок? Кавасаки фыркнула. В груди у Мэй, несмотря на всё происходящее, слабо звучал и детский задор. Хоть её и охватывало чувство тревоги из-за нарастающего недоразумения, одновременно с этим было смешно от поведения Узуя. Как не улыбнуться, когда на фоне всех переживаний гоготал этот мужчина, забавно кривляясь и подмигивая одним глазом? — Сейчас я расскажу вам одну историю… — продолжал Узуй, не обращая внимания на возражения толпы. — Может, не стоит? — засмеялся кто-то из охотников. — Стоит, — уверенно ответил тот. Эти слова вызвали у Мэй тихий смех, и она машинально прикрыла рот ладошкой. Однако привычное, хоть и неустойчивое спокойствие вдруг нарушил внезапно заговоривший Ренгоку, заставив Кавасаки напрячься всем телом. — Прости меня за это, я случайно, — с заметным волнением произнес Кёджуро, внимательно взглянув на Мэй, идущую рядом. Она быстро бросила взгляд на его лицо, которое, казалось, было расслабленным и спокойным. Но нахмуренные брови и сощуренные глаза выдали Ренгоку с головой. В этом выражении Мэй ясно прочитала тревогу и беспокойство. Кавасаки задумалась, поджав губы. Все волнения с новой силой нахлынули на неё болезненным бессилием. Проклятье. Она раздражённо покачала головой, и весь румянец на её щеках вмиг сошёл. Но ни Кёджуро, ни толпа, идущая впереди к поместью Ренгоку, словно в свой родной дом, не заметили резкой перемены в её настроении. Багровые лучи заката настойчиво прорезали небосклон, прежде чем заходящее солнце скрылось за горизонтом, утопая в наступающей тьме. Суета дня постепенно утихала, и в воздухе ощущалась приближающаяся прохлада. Мэй запрокинула голову, смотря, как золотисто-рыжие полосы на небе растворялись в синеве. Это зрелище навело её на неожиданные мысли. Она часто наблюдала за закатом, когда солнце медленно погружалось за горизонт, окутывая небо яркими, словно огненные языки пламени, красками. Каждый раз это зрелище вызывало в её душе странную тоску, напоминающую о тягостном невольничестве. В те моменты Мэй не могла в полной мере насладиться красотой, ощущая себя птицей, заточённой в клетке. Но теперь всё изменилось. Хоть небо оставалось прежним, неизменно величественным, теперь, глядя на него, Кавасаки чувствовала, как в ней пробуждалась свобода. Кто угодно, услышав о её чувствах, мог бы посчитать Кавасаки странной. Мэй с детства готовили к браку и достойной для богатой госпожи судьбе. Родители навязывали ей свои мечты, которым она должна была смиренно подчиняться. Но благодаря няне, открывшей Кавасаки глаза, Мэй поняла, что есть право выбора и возможность жить по-другому — ярко и с мечтой. Именно поэтому она так отчаянно стремилась к новому пути, даже если он был рискованным и далёким от комфортной жизни в роскоши. Потому что этот путь был её собственным, и только её. — Тебе не понравилось? — произнесла она, едва шевеля губами. Мэй не понимала, что чувствовал Кёджуро. Выросшая в богатой семье, она умела читать эмоции других — гнев, зависть, гордость — по мимике и жестам. Она знала, как вести себя с врагами, но рядом с Ренгоку терялась. В её голове не было сценария о том, как говорить и что делать в таких моментах. Она впервые ощутила нечто подобное, познакомившись с няней Микото. Когда та сделала впервые для юной Кавасаки бескорыстный добрый жест, Мэй растерялась. Как реагировать на такое? Никакой выгоды для няни в этом не было. Молодая госпожа не могла обеспечить ей роскошную жизнь, и, скорее всего, после достижения совершеннолетия сама отправилась бы в чужой дом, потеряв все контакты. Но, несмотря на это, Микото продолжала быть искренней и доброй с малышкой. Сначала Мэй принимала эту заботу, а потом научилась дарить её в ответ, переживая чувства, которые раньше никогда не испытывала с другими. Теперь, находясь в доме Ренгоку, она снова ощущала нечто похожее — непонимание, а наравне с ним тепло и умиротворение, из-за которых сердце нежно замирало от счастья. Единственное, что отличало эти чувства от тех, что она испытывала к Микото, — это беспокойство рядом с Кёджуро. Очень странное беспокойство. Сердце в груди трепетало, и его обвивала необъяснимая нотка волнения, сливаясь с тем теплом и лаской, которые ей дарил мечник. С охотником всё было по-особенному, и Мэй это даже нравилось. Единственное, что её не устраивало, — это то, как он сейчас себя вёл с ней. Её ответ явно сбил его с толку. Истребитель с трудом выдохнул, шумно сглотнув, и несколько раз бросил взгляд на незваных гостей, проверяя, не слышали ли они их разговор. Убедившись, что все смотрели на Тенгена, охотник чуть тише произнёс: — Нет, но… — судорожно пробормотал Ренгоку, всплеснув руками. Мэй сжала кулаки и поджала губы. Её раздражало то, что говорил Кёджуро — он высказывал не те вещи, от которых в груди могло возникнуть сладостное чувство. Да и почему она так реагировала? Кавасаки уже начала жалеть, что в тот момент поцелуя так резко отстранилась от охотника — всё из-за неожиданности и волнения. Если бы всё зависело только от неё, она бы задержала это мимолётное прикосновение губ, даже если оно произошло случайно. Губы и щёки всё ещё горели от воспоминаний о его касаниях, а сердце отчего-то нетерпеливо сжималось, замирало, а потом ускорялось, билось в бешеном ритме, заставляя дыхание сбиваться. Бам. Бам. Бам. Каждый удар отражал нарастающее смущение. — Тогда не извиняйся, — хрипло выдавила она и отвернулась. По затылку пробежала приятная дрожь, а на лице всё ещё ощущалось лёгкое, эфемерное тепло дыхания мечника. Мэй зажмурилась и сглотнула, погружаясь в новые для себя чувства. Кёджуро недоумённо взглянул на спутницу, ища в её выражении лица хоть какие-то ответы. В его взгляде смешивались беспокойство и непонимание, но под всем этим пряталось и нежное чувство, которое подобно пламени разгоралось от каждого вздоха, жеста или прикосновения Кавасаки. Оба были так поглощены своими эмоциями и невысказанными словами, что не заметили, как подошли к дому Ренгоку. Истребители, занятые разговором с Тенгеном, обернулись к ним с хитрыми улыбками. — Ну что, влюблённые, готовьтесь — вопросов будет много! — довольно произнёс Тенген. Мэй тяжело вздохнула и наконец-то посмотрела на Кёджуро. Судя по его мимике, избавиться от мечников будет не так просто. Она опустила взгляд на свои руки, чувствуя, что вечер обещает быть непростым. А ведь всё так хорошо начиналось… ⋇⋆✦⋆⋇ Этим утром Мэй проснулась, чувствуя себя неотдохнувшей, о чём свидетельствовали её бледное лицо и покрасневшие глаза, выдавая бессонную ночь. С охотниками она просидела до глубокой ночи, мучаясь от их утомительных разговоров. Хотелось просто прогнать их прочь, но кто она такая, чтобы решать что-то в чужом доме? Да и деликатно уйти не получалось: стоило Кавасаки попытаться сбежать, как все взгляды тут же устремлялись на неё. К счастью, неудобных вопросов было немного — всего пару раз прозвучало «Когда свадьба?» и «Почему так внезапно?». Ренгоку ловко переводил диалог в другое русло, подливая всем саке, в то время как сам он и Мэй, оставаясь трезвыми, предпочитали чай и сладкие закуски. Алкоголь явно не входил в их планы. Ещё во время оживлённых разговоров среди охотников на столе часто мелькала баночка с вареньем из одуванчиков. Каждый, кто его пробовал, не мог сдержать восхищённых вздохов. Гостям варенье пришло по вкусу — разве могло быть иначе? Это же волшебная сладость по секретному рецепту, сделанная с душой. Теперь у Мэй возникло множество проблем — недопонимание с семьёй Ренгоку и сторонними людьми, которые тоже были в курсе «свадебных обстоятельств». А ведь всё началось с пустяка, с мелочи, которая в итоге перевернула всё. Ложь стала накапливаться, когда Шинджуро ошибочно принял Кавасаки за невесту Кёджуро. Из-за импульсивного поведения главы дома и страха оказаться на улице Мэй не смогла тогда признаться в правде на месте, а пережитые волнения только усугубляли ситуацию. Вскоре у Кавасаки появились сомнения: оставаться ли в доме мечников или уйти. И это породило новый виток лжи, ведь после она поняла, что не хотела покидать это место. Поместье охотников стало тем самым тихим уголком, который искало её сердце. А эгоизм и страх перед правдой сыграли с Мэй злую шутку: проблемы нарастали, давя на плечи, особенно после встречи с Тенгеном и когда другие мечники неожиданно оказались рядом в самый неподходящий момент. Если бы не они, Мэй могла бы продержаться с маленькой ложью чуть дольше. Но их появление всё перевернуло вверх дном: теперь слухи о женитьбе старшего сына Ренгоку могли разлететься по округе. А, может, уже и разлетелись. С Кёджуро всё было очень запутано. Когда гости разошлись, Кавасаки попыталась поймать его за локоть и увести в уединённое место, чтобы поговорить по душам. Но вместо этого он резко выдернул руку, пробормотал что-то невнятное и ушёл. На протяжении всего вечера он ни разу не посмотрел на неё, постоянно отворачивая лицо или отводя взгляд. Мэй уже забыла о своём смущении, которое не покидало её сердце, и начала интересоваться поведением охотника. Между ними витало неловкое напряжение, которое ощущалось даже во время возвращения домой, и с каждой секундой оно только усиливалось. Теперь, находясь во внутреннем дворе поместья, Кавасаки не знала, как себя вести. Ситуация с её семьёй и няней Микото тоже была неясной… Мэй едва не взвыла от напряжения, массируя виски — голова гудела. Она ускорила шаг, продолжая делать круги. Может, правда задуматься о свадьбе? Это решение казалось самым простым на фоне всего этого клубка лжи, возникшего из-за мелкого недопонимания. Почему бы и нет? Кёджуро был приятным, симпатичным и умным — он идеально подходил ей в качестве спутника жизни. Мэй не могла не отметить его обаятельную улыбку, решительность и искреннюю доброту, которую он излучал, словно солнце, пробивающееся сквозь непогоду. Он был прекрасен… Она вдруг остановилась, не веря своим мыслям. Неужели ей действительно пришло в голову, что неплохо было бы выйти замуж за Кёджуро? Щёки её моментально вспыхнули от осознания. Всю жизнь Кавасаки считала, что брак — это не для неё, что её сердце навсегда отдано приключениям и свободе. Но сейчас, в тишине раннего утра, под тёплыми лучами восходящего солнца, всё выглядело иначе. И дышалось по-другому, и мыслилось на иной лад, и уединённая жизнь супруги отважного мечника казалось не такой уж плохой… Кавасаки впала в задумчивый ступор. Иногда она была непредсказуемой даже для самой себя. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая округу золотистым светом. В воздухе витала приятная прохлада, и всё вокруг замирало в нежной сонливости. Природа тихонько шептала, а ветер доносил дивные мелодии леса. Утренние росинки поблёскивали на листьях, насекомые стрекотали, а птицы весело щебетали среди деревьев. Вся округа наполнялась чарующей благодатью, которой так не хватало душе Кавасаки. Мэй глубоко вздохнула, наслаждаясь этим чудесным умиротворением. В это время за спиной раздались неторопливые шаги, и она резко обернулась, увидев перед собой Кёджуро. — Мэй. Она вздрогнула от неожиданности. Внутри что-то ёкнуло, и Кавасаки невольно сглотнула, стараясь скрыть свою растерянность. Охотник выглядел озадаченным, словно собирался развернуться и уйти, но вместо этого невольно произнёс её имя, обратив на себя внимание. — Доброе утро! — попыталась она сохранить спокойствие. — Доброе утро… — ответил он, не сдержав улыбку. Было видно, что мечник изо всех сил пытался выглядеть сдержанным и невозмутимым, но дрожащие руки и блуждающий взгляд выдали его. Они оба замерли, словно в ожидании чего-то большего. Мэй снова погрузилась в мысли о своих проблемах и чуть поморщилась от ноющей головной боли, которая пульсировала и звенела в висках. — Слушай, нам нужно… — начал он. — Слушай, нам нужно… — перебила она в тот же миг. Оба одновременно вздохнули. — По поводу того, что… — По поводу того, что… В воздухе витала неловкость. Они замерли, готовясь вновь заговорить, но в этот момент на плечо Ренгоку сел ворон, передавая важное послание о новой миссии. Мэй заинтересованно склонила голову набок, глядя на говорящего ворона. Чудо-птица, не иначе. Ей казалось, что она никогда не сможет привыкнуть к таким моментам в жизни охотника. В то же время её взгляд бессознательно скользнул по стройной фигуре мечника, застывшего в ожидании, возвратившись к лицу и остановившись на его губах. Сердце Кавасаки забилось быстрее. Сегодня он выглядел потрясающе — дыхание захватывало. Всегда ли Кёджуро был таким? Кажется, со вчерашнего вечера он стал ещё более привлекательным. Но разве это вообще возможно? Внимание невольно приковывали его широкие плечи, крепкие руки, очаровательное лицо с выраженными скулами и волосы, струящиеся золотом… Всё, что было в нём, казалось Мэй безупречным. Вспоминая их вчерашний поцелуй, Кавасаки невольно облизнула нижнюю губу, ощутив, как колени задрожали от нахлынувших эмоций. Одна мысль о том прикосновении губ разжигала в её груди странный огонь. — Похоже, мне пора, — произнёс он, поглаживая своего пернатого друга. Ренгоку слегка нахмурился, как будто хотел сказать что-то ещё, но вместо этого покачал головой и нехотя двинулся в сторону. Между тем Мэй глубоко вздохнула, сцепив пальцы за спиной, пытаясь успокоить дыхание. После чего вдруг нерешительно пробормотала заплетающимся языком: — Я… Он остановился. — Да? — спросил Ренгоку с теплотой в голосе, взглянув на неё с любопытством. Их взгляды вновь встретились, и Кавасаки ощутила, как приятное тепло пробежало по её груди, окутывая всё тело. Охотник ответил ей озорным блеском в глазах, мягкой улыбкой, сопровождаемой слегка порозовевшими щеками, и всё это вызывало в Мэй необъяснимое сладкое содрогание, которое она раньше никогда не испытывала. Это чувство было странным — немного неловким, но в то же время приятным. Оно словно опьяняло, заставляя снова и снова хотеть испытать его. — Возвращайся поскорее, — тихо произнесла Мэй, не в силах уложить мысли в слова. — Обязательно, — охотно ответил охотник. Они расстались, обменявшись напоследок странными улыбками и взглядами. Кавасаки провожала его удаляющийся силуэт, надеясь, что эта неловкость вскоре исчезнет. Обстоятельства снова помешали им поговорить по душам. Возможно, в следующий раз? «Интересно, что он чувствовал после нашего случайного поцелуя?» — пронеслось у неё в голове. ⋇⋆✦⋆⋇ Спустя какое-то время Мэй начала собираться в гости к соседям. Ей срочно нужны были травяные настои от головной боли, которых в поместье не оказалось. Благо, она узнала, что соседи продавали порошковые лекарства и лечебные настойки. Головная боль была невыносимой, потому что всё утро Мэй только и делала, что мучилась мыслями о том, что происходило вокруг. Проблемы сыпались одна за другой, и как только появлялся шанс что-то решить, он тут же исчезал, затмеваемый новыми заботами. Кавасаки хлопнула себя по щекам и глубоко вдохнула. Ничего страшного, проблемы есть — проблемы решатся. Сначала нужно освежить голову и привести мысли в порядок, иначе здраво оценить ситуацию не получится. С этой болью в голове это вряд ли удастся. — Я пошла! — крикнула она, направляясь к выходу. В этот момент раздался строгий голос главы дома, и Мэй, не успев надеть деревянные сандалии, обернулась: — Куда ты уходишь? — спросил он. Она так и застыла на месте, удивлённо смотря на приближающегося Шинджуро, который с каждой секундой становился всё более хмурым. Ещё одна головная боль, которая вновь дала о себе знать. Ренгоку явно чем-то раздражён, Мэй это чувствовала, и он был раздражён из-за неё — это она ощущала вдвойне. Но самое ужасное, что он не решался поделиться своими мыслями уже продолжительное время. Почему? Мэй слегка растерялась. — К соседям, как и говорила… Он замялся, подбирая слова, а затем нахмурился ещё сильнее и произнёс встревоженным тоном: — Точно? — кашлянул глава дома, а потом добавил: — А ты… никуда больше не собираешься уходить? — вырвалось у него. Глаза Кавасаки расширились от удивления. За последнее время в её жизни произошло столько всего, что она просто не успевала реагировать на события, теряя свою беззаботность. — Нет, не собираюсь… — произнесла она, рассеянно качая головой и изучая лицо Шинджуро. Её смущало его волнение, но она никак не могла понять, в чём дело. Почему эта большая обезьяна начала буянить в самый неподходящий момент? Кавасаки продолжила надевать сандалии под его пристальным взглядом, мысленно умоляя прекратить этот немой допрос и наконец объясниться. Закончив обуваться, она резко выпрямилась, уже собираясь ускользнуть. Потому что находиться рядом с Шинджуро было просто невыносимо. Глава дома нерешительно шагнул в её сторону. — Мэй, — пробормотал он, когда Кавасаки уже почти вышла за порог. Она чуть приостановилась. — Да? — Оставайся тут, — тихо сказал Шинджуро. — Пожалуйста. Она вздрогнула от неожиданности, не ожидая такого поворота. Голос Ренгоку звучал грустно и жалостливо, и это вызвало у Мэй странное чувство вины, которое она не могла объяснить словами. — Хорошо… Останусь, — неловко ответила она. Глава дома ничего не добавил. Они какое-то время продолжали стоять, обмениваясь многозначительными взглядами. Шинджуро убивал Мэй без слов. Может, он съел что-то не то или случайно тронул какую-то ядовитую траву? Или, может, уснул в проклятом углу своей комнаты? Его покарали Боги обезьян? Что с Ренгоку не так? Он выглядел слишком странным даже для Кавасаки. Мэй кивнула и медленно развернулась, как бы говоря всем своим видом: «Умоляю, помолчите». После чего направилась к выходу по каменной дорожке, даже не подозревая, что вскоре глава дома последует за ней. ⋇⋆✦⋆⋇ Остаток утра прошел легко и без забот. Соседи оказались удивительно дружелюбными и приятными людьми. Мэй быстро купила настои и отвары, теперь возвращаясь домой и напевая какую-то мелодию себе под нос. День складывался удачно, и, наконец, головная боль могла отступить на задний план. После принятия лекарств Мэй нужно было привести мысли в порядок и начать решать свои проблемы. Первым делом она собиралась поговорить с Шинджуро. Судя по его поведению, он тоже хотел что-то сказать вслух. Отлично. А потом уже с Кёджуро и остальными… Солнце слепило прямо в глаза, и Мэй сощурилась, пытаясь разглядеть перед собой дорогу. Она шла по улице, не замечая никого вокруг. Бодрый шаг и уверенная походка выдавали её отличное настроение. Потому что теперь в голове Кавасаки рисовался вполне себе сносный план на ближайшее будущее. Она была так погружена в свои мысли, что не сразу заметила, как к ней стремительно приближалась чья-то мужская фигура. Спустя мгновение кто-то резко схватил её за плечо, и она с громким вскриком остановилась, почувствовав крепкую болезненную хватку. Всё произошло так стремительно, что Мэй даже не успела среагировать — покупки чуть не выскользнули из её рук. — Ну и встреча! Я-то думал, где же прячется отпрыск Кавасаки, — раздался мужской голос с ехидной ноткой. ---------- «Дом Кавасаки» Мэй остановилась, удивлённо уставившись на высокого, слегка худощавого мужчину с загорелым лицом и глуповатой физиономией. Она несколько мгновений разглядывала его спутанные рыжие волосы, пытаясь вспомнить, где могла его видеть. И вот, в сознании зазвенело: «Кензо». Брезгливая ухмылка невольно появилась на её губах. «Ненавистный, подлый слуга семьи Кавасаки!» Она решила проигнорировать его, скинула руку с плеча и пошла дальше, но почти сразу чуть не врезалась в него, когда Кензо резко встал на её пути. Сделав несколько резких шагов назад, Мэй раздражённо цокнула языком и огляделась. Пустая дорога, только она и он, да редкие прохожие, мелькающие вдали. Всё складывалось против Кавасаки. Между тем слуга наклонился к ней, обаятельно улыбнувшись, и медленно произнёс низким голосом: — Милая Мэй-сама, вы поступили очень плохо. Вам стоит скорее вернуться домой. Ваша семья… Она сморщила нос. В его «Мэй-сама» было столько уважения, сколько в ней самой черт от кроткой и прилежной жены. — Не смей называть меня «Мэй-сама», — резко перебила она. — Я больше не принадлежу этой семье. Спутник только елейно улыбнулся. Говорящая глубоко вздохнула, мысленно готовясь к маленькой борьбе. Она уже и забыла, что значит быть по-настоящему Кавасаки — женщиной, которую воспринимали как разменную монету. Ужасное чувство. На секунду она закрыла глаза, и воспоминания о прошлом разом накрыли её, словно холодная волна. «Не улыбайся слишком ярко, сохраняй сдержанность. Не смейся громко, проявляй грацию. Не спорь с мужчинами, будь покорной. Не показывай своих эмоций, держи их при себе…» — эти слова матери пронеслись в её голове, как мантра, вбитая в сознание с детства. Стало тошно. Настолько, что дыхание стало тяжёлым, а тело охватила дрожь. Хотелось убежать, только бы вновь не сталкиваться с призраками прошлого. Но сейчас не время для паники — одна ошибка, и она потеряет ту хрупкую свободу, за которую боролась все эти годы. Сейчас ей нужно быть не просто Мэй, а Мэй Кавасаки. Она расправила плечи, стараясь успокоиться. Глубокий вдох и никаких криков — только пронзительный взгляд и тщательно подобранные слова. Выдох. Ненавистная сущность Кавасаки снова бурлила в её жилах. Несмотря на все усилия быть собой, жизнерадостной и свободной, родительское воспитание прочно укоренилось в Мэй, заснув на долгие годы лишь после встречи с бабушкой Микото. Сейчас Кавасаки сама пробуждала в себе всё то, что отравляло её существование, готовая рискнуть из-за сложившихся обстоятельств. Необходимо действовать осторожно. Она не могла просто так убежать или вести себя безрассудно. Потому что в жизни Мэй появились важные люди, которые могли пострадать от её действий. Одно неверное движение — и дом Кавасаки узнает о местонахождении мечников, что может привести к непредсказуемым последствиям. Об этом даже не хотелось думать. Родители вряд ли отнеслись бы к Ренгоку так же благосклонно, как когда-то к пожилой Микото. «Будь сильной и смелой…» — эхом прозвучали слова нянечки в голове Мэй. Ещё один медленный вдох. Она была готова. Отважно подняв голову, Мэй наигранно улыбнулась так, будто всё происходящее её не волновало. Кензо, стоящий напротив, самодовольно фыркнул, растопырив ноги и уткнув руки в карманы рабочих брюк. Слуга явно не торопился хватать её и тащить за собой, видимо, надеялся поглумиться напоследок — когда ещё представится такой шанс? Но ничего, последней смеяться будет Мэй. Потому что прямо сейчас он попадёт в её сети, из которых не выберется. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. — Как же вы глупы, — протянул Кензо с ехидцей. — Вы — дочь господина Кавасаки, вы — женщина, вас ждёт прекрасная жизнь в доме своего жениха, и вы должны быть благодарны за то, что имеете. Однако вместо этого вы противитесь своей судьбе. Вам не нужна эта… свобода, которую вы ищете, — продолжал он, не замечая, как его слова не доходили до собеседницы. Мэй позволила ему закончить, сохраняя внешнее спокойствие. Она сощурила глаза и задумчиво покачала головой, оглядев говорящего с головы до пят, и с усмешкой произнесла: — Кензо, ты забываешь, что я непростая женщина, — холодно ответила она, сдержав эмоции, бурлящие в груди. — Конечно, я дочь Кавасаки, а значит, рождена с умом и силой воли. А моя судьба… — добавила Мэй мягким тоном. — Ты имеешь в виду судьбу подчиняться, быть покорной женой, рожать без любви наследников и смириться с чужим счастьем? — охнув, наигранно удивилась та. — Нет, я выбираю свою жизнь. Ту судьбу, которую хочу. Я выбираю себя. Они обменялись улыбками, полными яда и сарказма. — Звучит многообещающе, — произнёс он с язвительной интонацией. — Не отказался бы увидеть, как вы распробуете свою желанную свободу. Но, к сожалению, у меня не так много времени на игры с молодой госпожой… — говорил слуга, сам себе противореча. Спутник слегка коснулся её волос, словно проверяя реакцию. Мэй не отступила, продолжая смотреть ему в глаза с вызовом, что лишь добавляло Кензо ноты особого азарта и некого умиления. — В таком случае, давай ускоримся, — сказала Кавасаки с лёгкой усмешкой. — У меня есть дела поважнее: например, изучение танца огня, который мне никогда не пригодится, или составление списка всех прекрасных цветов, которые не смогут затмить твоё равнодушие к людям. Он не удержался и громко рассмеялся, хлопнув себя по животу. — Госпожа такая смешная! Но вы действительно думаете, что ваши знания и сила воли помогут вам в этом мире? — фыркнул Кензо. — Вам нужна семья, покровитель, защита. Без них вы просто ничтожество. Почему? Ах, да, вы всё ещё женщина, хоть и Кавасаки. Слабая, никчёмная, как все остальные. Рождённая в привилегированной семье без права быть услышанной, — прошептал он с едкой усмешкой. — У вас не получится позаботиться о себе, если вы не чья-то жена. Потому что в этом мире ваша единственная ценность — рожать детей и угождать мужчинам. Мэй не подала виду, оставаясь совершенно спокойной и невозмутимой. Его слова показались ей верхом простоты и нелепости. Вот какое у него мнение о ней. В принципе, она не была ни удивлена, ни расстроена — так относились к ней и другим женщинам все мужчины и слуги семьи Кавасаки. Последние, правда, в основном предпочитали не высказываться вслух. Единственное, что она испытывала к Кензо — это отвращение и разочарование от того, как он мог быть одновременно смышлёным и глупым. — Ты заблуждаешься, — отчеканила она с лёгким презрением. — Знания — это мой настоящий щит, моя защита. Я не нуждаюсь в покровителях, я сама себе опора. А ты, Кензо, всего лишь слуга, который ошибочно считает, что может что-то решать. Она взглянула на него с неприязнью, понимая, что этот безродный слуга стал помощником главы семьи лишь благодаря своему умению ловко подбирать слова. Кензо был завистливой тенью, о которой редко кто вспоминал. Всего лишь маленький человек, мечтавший о величии, который добился своей доли власти ценой лжи. С ним она пересекалась нечасто — в основном он был занят делами вне дома и, если возвращался, то запирался в кабинете с бумагами или помогал главе семьи. Когда же возможность встречалась, он чаще всего игнорировал её, словно Мэй была частью интерьера, и лишь изредка позволял себе колкие замечания о том, как ей следовало вести себя. Родители Мэй чаще всего просто игнорировали её выходки, как и поведение слуг в адрес дочери, если это не угрожало их репутации. Поэтому выходки Кензо их не волновали. Единственное, что их интересовало — это то, чтобы как можно быстрее выдать Мэй замуж. Не более того. Кензо принадлежал к числу тех людей, которые не считались ни с кем вокруг, если не видели выгоды. Мэй хоть и была дочерью знатной семьи, но глубокими связями не обладала и острым умом не выделялась — по крайней мере, так считал слуга и все остальные. Да и жениться на ней было нельзя, став частью семьи Кавасаки — такая перспектива могла стоить жизни. Поэтому все козни и семейные интриги обошли Мэй стороной. К счастью для неё. Бровь Кензо нервно дёрнулась от слов Мэй, но он быстро собрался и снова расплылся в широкой улыбке. — Я верен своему господину и всегда принимаю решения, которые укрепляют его репутацию! — произнёс он с важным видом. — Как хорошо, что именно я встретил вас, а не кто-то другой — более сомнительный. Хоть и по чистой случайности! «Какой же он подлый лжец», — пронеслось у неё в голове, и она невольно закатила глаза. От его напыщенности Мэй стало противно. Чистая случайность, значит. Отлично. Вероятность встретить кого-то другого из слуг невелика, да и тех, кто знал настоящую Кавасаки в лицо, было не так уж много. Это, безусловно, облегчало жизнь Мэй и текущую ситуацию. — Не смеши меня, Кензо. Ты лишь защищаешь свои интересы и жалкие амбиции. Уголки его губ слегка дрогнули и опустились, выражая недовольство. Привычная улыбка погасла. Какая прелесть. Он задумчиво поднёс руку к подбородку, неосознанно постукивая пальцами по нему. — Мэй-сама, вы начинаете меня злить… — тихо произнёс Кензо, взглянув на Мэй без намёка на прежнее удовольствие. — Ведите себя хорошо. Слуга, уверенный в своей правоте, выпрямил спину и высокомерно поднял подбородок. Он был выше Мэй на полголовы и явно пытался всеми своими действиями выглядеть страшнее, чем был на самом деле. Однако его поведение не пугало Кавасаки. Сначала она удивилась, но стоило ей увидеть его нахальное лицо и вспомнить, кто был перед ней, как всё в голове вмиг сложилось. И у неё созрел план. — Иначе что? — спросила она с абсолютной уверенностью. — Вы слишком много о себе думаете, госпожа, и даже не представляете, насколько шаткое ваше положение. Вы скоро вернётесь, никуда вам не деться. Мэй, не меняя тона, окинула его ледяным и пронизывающим взглядом: — Уверен, что я вернусь? Ты, кажется, возомнил себя знатоком всего на свете, Кензо. Ошибочно полагая, что знаешь своё место и как вести дела в доме Кавасаки, — на последних словах она повысила голос. Лицо слуги резко изменилось: брови сдвинулись к переносице, а затем удивлённо приподнялись. С каждой секундой он всё больше терял самообладание, и это играло на руку говорящей. Он явно не ожидал такого ответа. Мэй, обычно безответственная и инфантильная в глазах Кензо и всех остальных в доме Кавасаки, вдруг проявила пылкую уверенность, дав резкий отпор. «Она, что, всегда была такой?» — читалось в его взгляде. Мэй долго и внимательно смотрела на спутника, а он — на неё, словно только что осознал, что перед ним была не простушка, а вдумчивая личность. У неё на губах заиграла ухмылка. Вот он и попался. Кензо, стараясь сохранить остатки невозмутимости, нервно произнёс: — О чём вы говорите, Мэй-сама? Она молчала, наблюдая за его реакцией. Он вздрогнул и сглотнул. Трус. А ещё — любопытный трус. Замер, сосредоточив всё внимание на ней — именно этого она и добивалась. — Мэй-сама, достаточно… — повторил он без привычного злорадства. Слуга протянул руку, пытаясь схватить её за плечо, но она ловко увернулась, сделав шаг в сторону. О, нет, для Кензо это было только началом. Кавасаки продолжала смотреть на него с холодным выражением лица, без намёка на улыбку. Он шагнул навстречу — она отступила. Мэй начинала его злить, чертовски злить. Прекрасно. Разболтать, вывести из себя, испугать и в конечном итоге уничтожить козырной картой. Но делать это сразу — слишком рискованно. Перед ней стоял подлый человек, и она это знала. Если выбивать почву из-под ног, то только постепенно и незаметно, играя на его эмоциях. Чем и занималась прямо сейчас Мэй Кавасаки. — Сколько можно повторять: не называй меня «Мэй-сама». Меня тошнит от твоей напускной вежливости. — Хорошо, — с дрожью сдался он, подняв руки. — И от чего же ещё тошнит мою госпожу? Мэй покачала головой, начав издалека. — Например, от твоего глупого лица, — произнесла она с ухмылкой. Он нервно рассмеялся, явно не ожидая такого поворота. — Ещё? — От этих неопрятных рыжих волос. — Госпожа ранила меня в самое сердце! — наигранно воскликнул Кензо, заинтересованный происходящим. Мэй выдержала паузу, а затем продолжила: — Или… например, от того, как ты умудрялся приписывать себе несуществующие расходы из семейного бизнеса, — начала Кавасаки, загибая пальцы. — Как переводил деньги на свои счета. И, скорее всего, продолжаешь это делать. В этот момент он резко напрягся всем телом. Интересно, не так ли? И опасно тоже. Было глупо недооценивать её. Он не понимал, что Мэй — не капризная и избалованная госпожа, как думали все вокруг. Она была совсем другой. Мэй не просто прыгала по крышам и лазила по деревьям — она также тайком изучала поместье Кавасаки, копалась в семейных архивах и осваивала то, что было недоступно для её сверстниц. Госпожа знала все тонкости семейного дела, впитывая каждую запись как губка, чтобы в будущем использовать эти знания после того, как покинет родное место. Несмотря на свою любовь к шалостям, она была подкована во многих областях. Конечно, она не была учёной — у неё не было наставника, который мог бы указать на ошибки и объяснить тонкости самообучения. Но она явно превосходила других женщин в своей семье, которых считали лишь элементом декора, обслуживающим мужей и детей. Ей до сих пор было непонятно, почему её семья не принимала участия в её воспитании, ограничиваясь лишь увольнением няни — ведь при желании они могли легко отследить её передвижения, связав по рукам и ногам. Но, видимо, договорённость о браке окончательно затмила им глаза и ослабила бдительность. Но главное было в том, что Мэй знала о происходящем в доме больше всех. И о том, что творилось за спиной главы Кавасаки. Бам. Кензо отшатнулся, с трудом сдерживая панику. Не ожидал такого поворота? Мэй тоже удивилась, когда проследила за ним и заметила странные махинации в его действиях. Углубившись в дела Кензо, она выяснила крайне интригующие детали его биографии. — Как вы… У стен всегда были уши, а у дома Кавасаки ими была Мэй. — Ты ловко подделал документы, Кензо. Использовал разных людей, старательно убирая следы, думал, что никто не заметит. Но ты недооценил меня, и это была твоя ошибка. Она знала о каждом его предательстве, о каждой лжи — и не только о его. Она могла бы использовать эту информацию, чтобы стать любимицей рода. Но не сделала этого. Потому что ей не нужен был ни дом Кавасаки, ни его состояние. Она не хотела иметь с этим ничего общего — ни-че-го. Погружение в интриги поместья лишь усугубило бы её положение, и она оказалась бы в центре семейных разборок, а это явно не входило в планы Мэй — девушки, которая планировала сбежать. — Мэй-сама… Как же он её раздражал. Каждое его движение выдавало его трусость. Таких, как он, дом Кавасаки ел на завтрак, не запивая. Удивительно, что такой ничтожный человек смог приблизиться к главе семьи. Самая побитая собака заняла почётное место у ног господина. — Не «Мэй-сама», Кензо. Я всё знаю. Знаю, как ты тратил украденные деньги и на что шло твоё нажитое богатство. Его лицо побледнело, но он тотчас взял себя в руки. — Вы правда думаете, кто-то вам поверит? Вы всего лишь дочь семьи Кавасаки, не забывайте об этом. Решения принимаете не вы, и власть не в ваших руках… — произнёс он с трудом, словно намекая, что с репутацией Мэй вряд ли кто-то станет её защищать. И улики можно легко замести. — Я всё еще уважительно отношусь к вам, но это только потому, что именно мне придётся отвечать за вашу безопасность, когда мы вернёмся в поместье! Кавасаки даже не шевельнула бровью. Он говорил одно, а на деле всё было иначе. Делал вид, что ему всё равно, что Мэй для него ничего не значила, но на самом деле трясся от страха. Если бы он действительно верил, что слова госпожи не имели значения, он просто бы вновь попытался схватить её и потянул за собой следом. Но нет, Кензо пытался давить на неё, убеждать в обратном. Хотел запугать и заткнуть Мэй. Только вот ничего у него не выйдет — не ту жертву выбрал. — Кензо, ты так слеп от жадности. Я не просто наивная дура, которой можно манипулировать. До этого момента я не отвечала тебе только потому, что это мне было удобно, — её голос стал холодным и опасным. — Думаешь, мне так легко связать руки, вернув домой? Так просто меня на цепь посадить? Мой наивный Кензо, если не через родителей, то я направлю все свои силы на разрушение неугодных через своего будущего супруга и обязательно доберусь до тебя. Он тяжело сглотнул. — Вы блефуете, — произнёс слуга дрожащим голосом. Мэй лишь пожала плечами. — Возможно. А может и нет. Но я не рискую ничем, у меня и так мало что есть своего. А вот ты… У тебя есть что терять — своё богатство, например, или даже свою жизнь после предательства господина. Готов проверить? В этот момент она действительно блефовала, потому что терять ей было что — точнее, кого. Семью Ренгоку и любимую няню. Но Кензо об этом знать не стоило. Он должен был видеть перед собой отчаянную и безумную женщину, способную разрушить его судьбу. Ведь тот, кто даже не владел своей жизнью и будущим, мог пойти на самое страшное. Они некоторое время молчали, глядя друг на друга. В этом время улица оживилась. Мимо неслись случайные прохожие, не обращая внимания на развернувшуюся перепалку, считая это обычной бытовой ссорой. — Чего вы хотите? — наконец выдохнул слуга, сдавшись. Кавасаки рассмеялась, и её губы расплылись в довольной улыбке. — Хочу того же, что и ты — лучшей жизни для себя. Так что будь умным: я не вмешиваюсь в твои дела, а ты — в мои. Мне абсолютно всё равно на семью Кавасаки, пока они не нарушают моё спокойствие. — Не боитесь, что я могу вас обмануть? Она сделала шаг вперёд, перебарывая отвращение, и взглянула на него так, что он невольно поёжился. — Это тебе стоит бояться и молиться, чтобы я не решила вернуться в родительский дом, — прошептала она с холодной угрозой. — И даже не думай навредить мне, рассчитывая выйти сухим из воды. Я не так проста, как могу показаться, — сладко врала Мэй, едва удерживаясь на ногах от волнения. Ложь. Наглая, беззастенчивая ложь, которая поймала Кензо в свои сети. Он не знал о жизни Мэй ничего, а она лишь позволила ему создать в голове образ нового, опасного врага, от которого стоит держаться подальше. Лучше всего — навсегда. На самом деле, то, что Мэй встретила именно Кензо, было настоящим чудом. Она много знала о внутренней кухне дома Кавасаки, но этого было недостаточно, чтобы противостоять всем его людям и союзникам. Кензо был подлецом и вором, но без сильных покровителей, которые могли бы его защитить. Это отсутствие связей обернулось для Мэй преимуществом. Если бы перед ней стоял представитель влиятельной семьи, ситуация сложилась бы совсем иначе. Она блефовала изо всех сил, надеясь не потерять сознание от беспокойства. Но, похоже, слуга был встревожен даже сильнее её. И Кензо наконец-то поверил в её ложь. — Интересно. Непростая змея выползла из дома Кавасаки, — произнёс он с трудом. Мэй некоторое время молчала, а затем выдвинула своё требование, которое мгновенно созрело в её голове: — Объяви о моей смерти. — И вы думаете, что кто-то в это поверит? — не удержался он от сарказма. Но спутница никак не отреагировала на его тон. — Ты-то сможешь что-то придумать. Сделай так, чтобы Мэй Кавасаки больше не существовало, осталась только Мэй. Учитывая его талант в болтовне, Кензо легко мог бы устроить целое шоу для семьи Кавасаки. Он бы с радостью предложил им какую-нибудь безумную затею — например, поиск подставной невесты. Зачем ему рисковать и держать рядом кого-то, кто в будущем мог бы стать источником проблем? — Вас не беспокоит будущее вашей семьи? — Они мне не семья, — ответила Мэй с холодной ясностью. Кензо задумался, взвешивая, что принесёт больше выгоды — её молчание или присутствие. И признал своё поражение. — Ладно, — произнёс он, явно неохотно соглашаясь. — Не пожалеете о своём выборе? — спросил он уже из чистого любопытства. — Вы потеряете свою фамилию, свой статус, роскошь, родных… Мэй лишь покачала головой. Кензо пристально смотрел на неё пару минут, пытаясь разгадать её намерения. Ведь перед ним стояла, кажется, вполне умная девушка, которая добровольно отказывалась от богатства и лёгкой жизни в браке, даже если он был договорным. — Это не твоё дело. — Как скажете, — ответил он с лёгким вздохом, окинув её взглядом и решив больше никогда не встречаться с ней. Разговор вышел напряжённым, но каждый добился своего. Кензо отвернулся и пошёл дальше, делая вид, что Мэй для него не существует. Она тяжело вздохнула, осознавая, сколько времени ушло на этот разговор. Наверняка в доме мечников все волновались, думая, куда она пропала. Но долго искать Ренгоку не пришлось. Повернувшись, Мэй замерла от страха, заметив неподалёку Шинджуро. Он явно продолжительное время наблюдал за её перепалкой и слышал всё. Скрестив руки на груди, глава дома медленно подошёл к Кавасаки и грозно заговорил: — Закончила? Теперь домой. Она опустила голову и кивнула. Вся сущность Кавасаки мгновенно исчезла из её сердца. Снова появилась Мэй — просто Мэй, у которой сжималась от беспокойства душа. ⋇⋆✦⋆⋇ Она рассказала ему всё, как есть. Давно пришло время. Лучшего момента всё не было, а тут он сам подвернулся — глава дома всё видел. На удивление, тот не злился и даже не кричал. Из-за этого Кавасаки не могла уловить его истинное настроение: был ли он в ярости, разочарован или испытывал отвращение? Мысли Шинджуро оставались для Мэй недосягаемыми, как и его поступки. Но было одно ясно по поведению, что Ренгоку явно волновался за Кавасаки, но, увидев её перепалку со слугой, решил не вмешиваться. Но почему? Хотел узнать, что же из этого выйдет? Или он просто не мог совладать с эмоциями? Возможно, всё сразу? Большая обезьяна снова сводила с ума. Сидя в гостевой комнате, Шинджуро неспешно потягивал свежезаваренный чай, внимательно рассматривая Кавасаки напротив — с новым, вдумчивым взглядом. Когда она закончила свой непростой рассказ, Ренгоку лишь многозначительно хмыкнул. Атмосфера в комнате была гнетущей. Он поставил чашку, задумчиво постукивая пальцами по полу, затем облокотился на колено и подпёр подбородок рукой, наконец-то произнеся: — Как интересно получается… Она собрала все силы, чтобы взглянуть на него, всё ещё не понимая интонацию его голоса. — Осуждаете? — выдала на одном дыхании Кавасаки. — А что, надо? — передразнил он её. — Мне бы не хотелось, — уклончиво ответила Мэй. Глава дома ухмыльнулся, и его выражение лица стало теплее. — Глупая ты, девчонка, — начал он спустя пару минут. — Но смелая. Не каждая решится сбежать прямо во время свадьбы. И потом ещё со слугой своего дома поцапалась… Вот это ты учудила! — тихо посмеивался Ренгоку. — Я уже думал вмешаться… Но когда у рыжего лицо перекосило от испуга, решил подождать — и не зря. Ты его знатно потрепала. Он наверняка сейчас молится всем Богам, чтобы с тобой больше не пересекаться. Ловко ты его, ловко, — продолжал Шинджуро, игнорируя её недоумённый взгляд. — Но всё равно глупая. И я тоже глупый. Мэй тихо хмыкнула, наблюдая за частыми изменениями его выражения лица. Ох уж эта странная большая обезьяна… — А вы-то почему? — тихо спросила она, а потом чуть обиженно добавила: — Если бы я оказалась в настоящей беде, в самой опасной ситуации, вы бы тоже просто стояли и смотрели? Ренгоку расхохотался и махнул рукой. — Во-первых, я всё это время только и делал, что чушь нёс! Обвели старика вокруг пальца, негодяи… Ладно, сам виноват — позволил себя провести… — неловко сказал он. — Во-вторых, конечно, я бы вмешался. Дай только повод надрать задницу уродам. Но сегодня помощь нужна была не тебе, а ему. Ты себя видела? Смотрела на него так, словно готова была сожрать в любой момент. Даже мне стало не по себе, а что уж говорить о том парне. Поэтому моя помощь оказалась лишней. Я же не должен был спасать этого мерзавца, правда? Потом он тихо произнёс, почти не двигая губами: «Женщины пугают». Мэй рассмеялась, не подозревая, что Шинджуро в любой момент готов был обнажить катану и расправиться с Кензо. И как же изменилось его выражение лица, когда она дала отпор слуге — из злобного «отца» Ренгоку вдруг стал гордым наблюдателем, восхищаясь тем, как его «дочь» поставила на место негодяя. Как он мог испортить этот триумфальный момент для Кавасаки? Но об этом никто, кроме Шинджуро и Богов, никогда не узнает — о его странной, азартной гордости за Мэй. — Верно. — Хорошо, — со вздохом произнёс Ренгоку. — Иди к себе. Завтра будем твою няню искать. Мэй застыла от неожиданности, не зная, как дышать. На её лице читалась полная растерянность — это было совершенно не то, чего она ожидала услышать. Она может остаться? Её не выгонят? Кавасаки уже мысленно собиралась уезжать и искать няню самостоятельно, а тут ей заявили такое. — А… Что? — промямлила она, всё ещё переваривая слова Шинджуро. — То, что ты слышала, — глава дома цокнул языком и отвёл взгляд в сторону. — У Руки есть дальние родственники на окраине страны. Можно попробовать с ними связаться, — пояснил он, добавив с осторожностью: — Но не рассчитывай на многое. Кавасаки почувствовала, как слёзы подступали к глазам, в носу защипало. На её лице засияла тёплая улыбка. Она всё ещё не могла осознать, что это действительно происходило с ней. Всё оказалось так просто: всего лишь нужно было сесть и поговорить по душам. Мэй уже начинала жалеть, что не открылась раньше. — Получается… Я могу остаться? — прошептала та едва слышно. — Правда-правда? Шинджуро кивнул, и его взгляд стал мягче. Строгое выражение лица сменилось весельем. Он задумчиво смотрел в сторону несколько минут, прежде чем фыркнуть и сказать: — Хоть на всю жизнь! — раздался его громкий смех. — Я же говорил тебе: «чтобы оставалась», — добавил он, намекая на их разговор перед тем, как Мэй ушла за лекарствами. — Места у нас в доме много. Для тебя, меня и Сенджуро. Кавасаки была в шоке, но одновременно чувствовала облегчение. Точно. Лекарства. Она уже успела забыть о них, погружённая в бурные события дня. Голова больше не болела, а на душе стало спокойно — ситуация прояснилась. Осталось только поговорить с Сенджуро и объяснить другим охотникам недоразумение. Но всё постепенно. Главное, что теперь она не испытывала чувства вины перед Шинджуро, как раньше. — А Кёджуро? — вырвалось у неё. — Посмотрим на его поведение! — отмахнулся он, продолжая хохотать. — Ввёл всех нас в заблуждение, паршивец! — Но это же… — начала с улыбкой Мэй. — Во всём виноват Кёджуро! — деловито заключил глава дома, перекладывая на сына все смертные грехи. — Ну-ну, — хихикнула Кавасаки. — И… Спасибо вам, спасибо… — прошептала она счастливо. В общем, бедный Кёджуро, сам того не подозревая, оказался крайним в этой истории. А Мэй просто молодец. — А пока… пойдём пить чай с твоей «отравой» из одуванчиков? — немного неловко спросил Ренгоку. Эти слова мгновенно вернули Мэй к её беззаботной, обезьяньей натуре, и в её глазах зажглись озорные огоньки. — Конечно! — воскликнула она. — Как же без вашего любимого варенья? Шинджуро, услышав её, широко улыбнулся. Только сейчас Кавасаки заметила, как изменился глава дома с момента их первой встречи: его лицо стало более здоровым, взгляд наполнился жизнью, а от прежней усталости не осталось и следа. И всё это благодаря волшебному варенью! ⋇⋆✦⋆⋇ Мысли Кёджуро крутились только вокруг Мэй. Он не мог не думать о её нежно-розовых губах, сияющих глазах, в которых скрывалась целая вселенная, её звонком смехе и улыбке, способной растопить лёд в самой холодной душе. Он так погрузился в мир, в котором была только Мэй, что почти задыхался. Всё вокруг как будто исчезало — осталась только она: её лицо, голос, невесомые прикосновения. Для него существовали только моменты рядом с ней. Он даже не заметил, как шагнул в ледяные воды своих чувств, которые уносили его куда-то в неизвестность. Всё это было новым и одновременно страшным. Никогда раньше Кёджуро не испытывал ничего подобного и не знал, как справиться с эмоциями по отношению к Мэй. За это время он осознал, что она ему нравилась — это было очевидно. Возможно, он очаровался Мэй с первого дня встречи, и с каждым её вздохом эти чувства только крепли. Может быть, он покорился ей, когда она, смеясь, спрыгнула с крыши прямо в его объятия? Или когда смотрела на него своими весёлыми глазами, полными любопытства и тепла? В любом случае, всё было гораздо сложнее, чем казалось. С Мэй он вёл себя как дурак, боясь собственных чувств. И ему думалось, что сердце в любой момент разорвётся от их напора. Он отводил взгляд, когда она улыбалась, запинался при разговоре и старался скрыть, как сильно она его пленяла. Но это было бесполезно. Мэй была как солнце — её невозможно было не заметить. Она освещала его путь, приносила тепло и радость, которые он уже успел забыть. Теперь он не мог представить себе жизнь без её света. Но что будет, когда Мэй покинет их дом? Эти мысли всё чаще терзали его сердце. Что тогда станет с Кёджуро? Он не хотел, чтобы она уходила, но не знал, как удержать её рядом — желательно навсегда. Как же здорово было бы, если бы Мэй когда-нибудь стала его женой. Тогда не пришлось бы никому врать, а сердце Ренгоку переполнилось бы счастьем, потому что никого другого на эту роль он просто не мог представить. С каждой новой стороной её личности он всё больше убеждался, что Мэй — это именно та, которая ему была нужна. Кто бы мог подумать, что его идеал свалится к нему с небес? Он понял это только сейчас, вспоминая её улыбающееся лицо, то, как она всегда с энтузиазмом рассказывала о чём-то незначительном, но так искренне, что его сердце замирало от умиления. В ней было что-то такое, что резонировало с ним: её непосредственность, безудержный позитив, который она излучала. Мэй обладала редким очарованием, способным заворожить любого, и острым умом, смешанным с лисьей хитростью, что делало её ещё более привлекательной. С Мэй никогда не было скучно, даже в тишине — это Кёджуро ценил больше всего. С ней можно было наслаждаться не только шумными праздниками, но и тихими ночами под звёздным небом. Но как относилась к нему Мэй? Он замечал, как она смотрела на него, как улыбалась и смеялась, но не понимал, что именно она чувствовала. Было ли в её взгляде особенное тепло или это просто дружеская симпатия? Страшно было узнать правду — вдруг его сердце разобьётся. С другой стороны, жить всё время в неведении было невозможно. Парадокс. Ему нужно было понять, что она думала о нём — особенно после того поцелуя. Вдруг он ей оказался противен? Но как спросить об этом, не разрушив ту хрупкую гармонию между ними? Да и ложь, укоренившаяся в их доме, лишь добавляла тяжести в атмосферу. Кёджуро медленно подходил к дому, быстро справившись со своей миссией. Уже вечерело, и небо снова наполнилось яркими красками заката. Запрокинув голову, охотник с улыбкой наблюдал за облаками, плывущими по небосклону. — Наверное, матушка тоже там… — тихо произнёс он, вспомнив историю о небесных драконах, рассказанную Мэй. — И огненный… — добавил истребитель. — Потому что извивается, как языки пламени. Огненный небесный дракон… В голове вновь пронеслись воспоминания о том прекрасном вечере перед поцелуем: как они проводили время вместе, как мечник не мог налюбоваться её сияющим лицом и смехом. Как его сердце, прежде спокойное, начинало биться быстрее от нежности момента. Возможно, он торопил события, но она уже стала светом в его мире. В одно мгновение она заполнила его сердце, подарив такие яркие чувства, которые мечник не испытывал целую вечность. Именно поэтому охотник пришёл в ярость, узнав о куске её прошлого. Любая несправедливость и плохое отношение к людям вызывали у Ренгоку ярость. К близким это чувство усиливалось вдвое, а к Мэй… это было нечто большее. Проклятье. Вместо привычного тепла в душе мечника закралась досада. Он мотнул головой, пытаясь отогнать ненужные мысли. Лучше сосредоточиться на настоящем и стать опорой для тех, кто важен. Для Мэй. Если она снова окажется в беде, он сделает всё, чтобы защитить её. А ещё ему хотелось узнать её лучше. О чём она думала, когда встречала утро? Какое у неё любимое блюдо? Что её делало счастливее? Он хотел знать о ней всё. Охотник вошёл на территорию поместья и глубоко вздохнул, увидев приближающиеся фигуры отца и Мэй. Тёплая улыбка коснулась его губ, когда истребитель заметил, как они весело о чём-то переговаривались. С приходом Мэй каждый уголок поместья заиграл новыми красками. Всё стало иначе. — Кёджуро! — воскликнула Мэй. Когда она заметила его и резко подбежала, всё вокруг словно замерло. Внутри Ренгоку разгорелось желание обнять её, укрыть от всех бед, затеряться в её тепле и нежности. Сердце забилось быстрее, и его грудь наполнилась необъяснимым трепетом. Она была прекрасна — как весенний цветок, распустившийся на рассвете. Глядя в её сияющие глаза, полные жизни и радости, охотник понял, что в ней не было ни одного недостатка. Мэй была прекрасна… Кёджуро слегка задрожал, томясь от собственных чувств. Мечник сжал кулаки, стараясь подавить желание коснуться её, провести пальцами по щеке, заглянуть в глаза и услышать, как она произносила его имя. Неужели он просто сошёл с ума? Но прежде чем мечник успел ответить, трепетная атмосфера треснула под напором отцовского голоса. — Вернулся, горе-жених. Сколько думал родного отца обманывать? — произнёс глава дома с лёгкой иронией. Охотник замер, ошарашенно переводя взгляд с Мэй на главу семьи. Ситуация становилась всё более странной и непредсказуемой. — Отец! — выдохнул он, и это прозвучало почти как мольба о прощении. — Он всё знает, — шепнула Мэй, тихонько сжимая его ладонь в успокаивающем жесте. Кёджуро даже не заметил, как их пальцы переплелись. Почувствовав её тепло и поддержку, он немного расслабился. Если Мэй спокойна, значит, всё в порядке. — Пойдём в дом, — сказал Шинджуро, махнув рукой. — Поговорим уже как люди… Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые оттенки. Кёджуро, сбитый с толку, пошёл в дом за отцом с Мэй. Внутри него бурлили противоречивые чувства: с одной стороны, он боялся гнева отца, с другой — его сердце наполнялось тревожной радостью от мысли, что скоро всё станет ясным. Мечник был готов ко всему — к любому исходу, к любому вердикту отца. Но он и не догадывался, что вскоре именно его реакция на ситуацию с Мэй станет самой страшной в этом доме. ---------- «Свет твоих глаз» Кёджуро с силой пробил рукой сёдзи, и в комнате мгновенно воцарилась напряжённая тишина. Мэй испуганно схватилась за баночку с вареньем, которая, казалось, появилась из ниоткуда. Шинджуро просто нервно сжал свою одежду, не зная, что сказать. Никто из них не ожидал такой бурной реакции от мечника. Кавасаки, конечно, понимала, что Кёджуро мог разозлиться, но не предполагала, что его гнев будет таким взрывным. Когда они вошли в дом, разговор шёл довольно неплохо: каждый делился своими переживаниями, и понимание постепенно нарастало. Даже Шинджуро, известный своим резким характером, чуть смягчился и почти не ворчал — похоже, он потратил все силы на недавнюю беседу с Мэй. На лице Кёджуро читалась неловкость. Кавасаки, сидя рядом, молча держала его за руку, словно стараясь своим прикосновением успокоить бурю, бушующую внутри него. И, похоже, это срабатывало — его плечи постепенно расслаблялись, дыхание становилось ровнее, а вздохи реже. Но как только разговор зашёл о недавнем инциденте с Мэй, настроение Кёджуро резко изменилось. Улыбка всё ещё играла на его лице, но в глазах охотника вспыхнул настолько устрашающий огонь, что все вокруг мгновенно замерли. Его зрачки сжались до узких чёрных точек, и он уставился в один угол, будто смотря сквозь отца, не моргая. Мэй наблюдала за ним с замиранием сердца, почти не дыша, ощущая, как в ушах гудела кровь. После истребитель резко дёрнул ладонью и встал, сохраняя на лице самую очаровательную улыбку, на которую был способен. Сделав несколько широких шагов к сёдзи, охотник вытянул руку и с силой ударил кулаком по перегородке. Раздался резкий звук, и что-то глухо треснуло. Кавасаки невольно выдохнула от удивления. И сейчас… Сейчас Кёджуро стоял в тишине, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. В его глазах читалось недоумение — кажется, он сам не до конца осознавал, что произошло. Мечник медленно обвёл взглядом проломленные сёдзи, а затем посмотрел на отца и Мэй. — Извините, мне, похоже, послышалось, — каким-то дурным, совершенно чуждым для слуха голосом произнёс истребитель, стоя с красным от гнева лицом. — Кажется, кто-то осмелился угрожать Мэй… Его голос прозвучал так необычно, что Кавасаки невольно поджала губы. Лучше бы Кёджуро закричал, чем оставался с этой дрожащей улыбкой и яростью в глазах. А ещё Мэй была в замешательстве. Было непонятно, что удивляло её больше: стремительно развивающиеся события или реакция Кёджуро. И даже не то, как он отреагировал, а то, что он вообще отреагировал. Для неё, Кавасаки, такая бурная забота о её судьбе казалась недостижимой роскошью. Даже её родители не проявляли такой заинтересованности в чувствах и безопасности дочери, если это не угрожало их репутации. Мысль об этом оставляла горький привкус на кончике языка. Хоть Мэй пыталась казаться сильной, но отношение родственников не давало ей покоя. Разумом она давно отпустила их и всё, что с ними связано, однако в сердце всё еще жила крохотная детская обида и ощущение брошенности в этом мире. Почему Мэй заслужила такое равнодушие? Почему родители, которые должны любить своих детей, не беспокоились о ней? Не хотелось в этом признаваться, но где-то в глубине души она всё же надеялась: может быть, когда-нибудь мать и отец начнут проявлять заботу о ней. Хотя бы чуть-чуть после её побега. Хотя бы потому, что она не невеста на выданье, а просто их дочь. Может быть, проходя мимо её пустой комнаты, мама хоть на мгновение вспомнит о звонком смехе Мэй? Или отец, глядя на цветущий сад, подумает о дочери, которая всегда наполняла его шумом? Однако верилось в это слабо, хоть и очень хотелось… Мэй была нелюбимым ребёнком. Никакой нежности, никакого тепла — только пустота. Вот и вся её жизнь в доме Кавасаки. Возможно, спустя время, она наконец отпустит все обиды прошлого. Мысли о людях, которых должна была считать семьёй, больше не будут её тревожить. Её сердце найдёт такой же покой, как и ясный разум. Когда-нибудь… Наверное, если бы не Микото, Мэй все эти годы пыталась бы доказать всем, что она достойна любви, что она — хорошая дочь. Она бы, возможно, уличила манипуляции Кензо, оставалась бы покорной и тихой, смирившись с замужеством, чтобы стать гордостью своей семьи. Но с появлением няни Мэй поняла: чтобы быть важной, не нужно никому ничего доказывать. Её либо ценили за то, какая она есть, либо не ценили. Затем в её жизни появился и Кёджуро — человек, который знал её совсем немного, но заботился о ней больше, чем собственные родители. Тот, кто мог подарить любое тепло и протянуть руку. Особенный человек, в объятия которого она упала по воле судьбы. И главное, его волновали её чувства. Для девушки, которую обделили любовью, подобная забота была на вес золота. Мэй ценила это — каждой клеточкой своего существа. Как же странно: самыми неравнодушными оказались те, кто был далёк от Кавасаки по крови и статусу, те, от кого она меньше всего ожидала поддержки. Мэй не была одна… Это странное, лёгкое чувство придавало ей сил. Ведь когда рядом есть кто-то, за руку с кем можно идти по жизни, этот огромный и одинокий мир переставал казаться таким страшным. — Ты не ослышался, — произнёс Шинджуро тревожным голосом. Хозяин дома явно был недоволен происходящим, и это раздражение читалось на его лице. — Давайте немного успокоимся… — предложила Кавасаки, стараясь наладить атмосферу в комнате. — Мэй, пожалуйста, не подвергай себя опасности, — жалобно вырвалось у истребителя. Лицо охотника стало таким мрачным и угрюмым, что, глядя на него, у Мэй перехватило дыхание. Но и сил, чтобы отвернуться, у неё не хватило. Увидев, как тень пробежала по лицу Кавасаки, Кёджуро постепенно смягчился. Сделав глубокий вздох, он тихо вернулся на своё место рядом с Мэй. Шинджуро, недовольно наблюдая за сыном, скрестил руки и громко цокнул языком. — Она может за себя постоять, не ребёнок же, — бурчал глава семьи, стиснув челюсти и словно сказав всем видом: «Что ты тут устроил, щенок?» На мгновение в глазах истребителя вспыхнуло негодование, затем его взгляд вновь наполнился яростью, направленной прямо на главу дома. Он был в таком гневе, что терял связь с самим собой — это чувство, кажется, нарастало в груди с каждым ударом сердца. Судя по выражению лица Шинджуро, он прекрасно понимал, что переживал Кёджуро и почему это происходило. Именно поэтому, успокоенный безмолвным пониманием, старший Ренгоку почти не отреагировал на выходку своего старшего сына. — Отец… — наконец произнёс Кёджуро. — Я не могу просто сидеть сложа руки. Мэй поспешила вмешаться с мягким, но настойчивым тоном: — В любом случае, давайте не будем ругаться. — И вообще… — начал Шинджуро, но Кёджуро перебил его: — Я найду его! — решительно воскликнул он. — Кого? — не понял глава семьи. — Того недостойного человека! — выпалил охотник с улыбкой, от которой Кавасаки стало не по себе. Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Молчаливая злость истребителя давила на неё, словно тяжёлая рука на горле, отнимая воздух и уверенность. — Ты что, с ума сошёл?! — вспыхнул хозяин дома, теряя терпение. Кавасаки покачала головой с серьёзным выражением — последнее, чего ей хотелось, это снова оказаться в центре конфликта. Разборки со слугой уже были достаточно неприятными. — Кёджуро… — осторожно произнесла она, едва шевеля губами. Кавасаки попыталась коснуться горячими пальцами его сжатой ладони, но мечник, поглощённый собственными эмоциями, только дёрнулся в сторону, не замечая никого вокруг. — Успокойся! — вскрикнул Шинджуро, размахивая руками от негодования. — Он хотел причинить вред Мэй, — тихо произнёс Кёджуро. Его руки слегка задрожали, и Мэй это заметила. Она наклонила голову и внимательно рассмотрела лицо охотника. В этот момент ей стало ясно, что за пеленой ярких красок гнева мечника скрывался болезненный страх. Кёджуро побледнел, прикрыв глаза, и Кавасаки мельком взглянула на Шинджуро, который смотрел на сына с выражением глубокой жалости. Кёджуро был напуган… Из-за неё? Охотник тяжело сглотнул, опуская руку на рукоять катаны, чуть обнажая её — этот жест не укрылся от взгляда Мэй и Шинджуро. И этого мгновения хватило, чтобы Кавасаки, набрав в лёгкие побольше воздуха, громко крикнула: — Кёджуро Ренгоку, сиди на месте! И он замер. Словно под мощным ударом сильного ветра. — Хорошо! — судорожно пролепетал истребитель. Старший Ренгоку, наблюдая за бурей эмоций в Кёджуро, многозначительно хмыкнул. Но вмешиваться не стал. Хотя, ещё минуту назад, до крика Мэй, он был готов вразумить старшего сына, но теперь просто смотрел на его внутреннюю борьбу и ехидно ухмылялся. В этот момент охотника словно окатило холодной водой. Он резко встряхнулся, будто проснувшись от сна, и повернул голову к Мэй. В её глазах было такое спокойствие, такая уверенность, что в его душе зашевелился слабый огонёк разума. — И убери катану. Быстро! — скомандовала она. Глубокий вдох. Ещё один. Под её взглядом, пронизывающим насквозь, Кёджуро словно очнулся от дурмана. Гнев постепенно утихал. Ярость уступала место спокойствию. Истребитель делал глубокие вдохи, пытаясь успокоить сердцебиение. Его разум медленно остывал, сбрасывая последние остатки пламенной злобы. Медленно, с трудом, он убрал руку от катаны. Мэй мягко улыбнулась охотнику. — Убрал! — ответил он, пряча оружие, чтобы не поддаться искушению. Кавасаки выпрямилась, стараясь вернуть контроль над ситуацией. Она была взволнована и растеряна — Кёджуро едва не сорвался, и она не знала, что бы сделала, если бы не смогла его остановить. — Прекрасно, — раздался её тихий голос. — Не надо ни с кем говорить, я всё уладила. Всё в порядке. Всё действительно в порядке, — заверила Мэй, стараясь успокоить Кёджуро. И, похоже, это сработало: мечник наконец-то взглянул на неё без кипящей ярости. В его глазах осталась только нежность с заботливой тревогой. Шинджуро закатил глаза. Эта драма и эмоции уже порядком утомили его. — Как мы вообще докатились до этого? — недовольно пробормотал глава дома. — Это я должен быть в гневе! На тебя, паршивец! — обратился он к сыну. — Одна головная боль от вас… После чего хозяин дома встал с места с театральным кряхтением, бросив напоследок, что сын должен починить сломанные сёдзи, и добавив пару колких замечаний о Кёджуро. Мэй, наблюдая за всем этим, едва слышно хохотнула. Сколько всего произошло за один день. Теперь большинство недопониманий уже позади. На душе стало легче… ⋇⋆✦⋆⋇ Сердце Кёджуро колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. И всё это из-за Мэй. Её присутствие сводило его с ума, и он не понимал, куда уносили его чувства. Охотник стал вести себя странно и непредсказуемо — обычно мечник умел контролировать эмоции, но сегодняшняя ярость, вспыхнувшая внутри, на мгновение затмила разум. Когда рядом была Мэй, всё привычное трещало по швам. Мысль о том, что она в опасности, заполняла его сознание, разгоняя в душе мрачные чувства. Кёджуро хотелось схватить за горло того, кто осмелился сказать что-то Мэй, а потом прийти к дому Кавасаки и перевернуть всё вверх дном. Много чего хотелось — но больше всего он жаждал прижать её к себе, укрыв от всего мира. Кавасаки… До чего ужасно звучала эта фамилия. И совершенно не подходила Мэй. Теперь он знал больше о её прошлом, углубившись в разговор о слуге дома Кавасаки, и поддержал идею с поиском няни. Главное — чтобы Мэй осталась рядом и была счастлива. Ещё сегодня Кёджуро стало по-настоящему страшно. Это чувство не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытывал в битвах с демонами. Когда ярость, вспыхнувшая как спичка, отступила, в голову хлынул ледяной поток тревоги. Кончики пальцев задрожали от осознания, что Мэй могла исчезнуть, что кто-то мог забрать её против воли. Никакие доводы, что её отец был рядом и она сама справлялась, не помогали. В его сознании прочно засела мысль: Мэй — это тот человек, которого нужно оберегать, несмотря на её характер и боевой настрой. И эта мысль пришла к нему не как к охотнику на демонов, а как к Кёджуро Ренгоку. За Мэй было страшно, и именно поэтому мечник больше ни за что не хотел отпускать её руку. Никогда. — Кёджуро… — Да, Мэй? — спросил Ренгоку с теплотой в голосе. — Может, ты меня уже отпустишь? Эти слова заставили охотника на мгновение замереть. Затем его лицо озарила трепетная улыбка, когда взгляд скользнул к руке, нежно сжимающей её ладонь. — Не хочу, — искренне произнёс он. Он даже не понял, когда взял её за руку. Весь этот момент проскочил мимо — они так увлеклись разговором после Шинджуро, что не заметили, как уселись на энгаву, любуясь видом. Всё случилось так естественно, что Кёджуро не осознал, что произошло. Никаких тревог, никаких волнений — только он и его Мэй. Ему хотелось касаться её, всегда. Ловить её взгляды, слышать её голос. Проклятье, одна только мысль, что рядом с ним Мэй, сводила с ума. Даже этого было достаточно, чтобы потерять голову. Кажется, волшебство заключалось не в варенье одуванчиков, о котором постоянно говорила Кавасаки, а в самой Мэй. Всё, к чему она прикасалась, всё, что она делала, наполнялось сказочными нотами и особым смыслом. Даже в этот момент, когда они просто сидели рядом, всё вокруг пропитывалось волшебством. Мэй творила настоящие чудеса, даже не осознавая этого. Особенно в жизни Кёджуро. Она удивлённо посмотрела на него. — Почему? Охотник замер, глядя на Мэй. Её радостное лицо, нежная улыбка, полная безмятежного счастья, полностью захватили его внимание. Слова, которые он собирался произнести, внезапно вылетели из головы. Сердце забилось тревожно. Мысли путались, словно в вихре. Он мечтал приблизиться к ней, обнять и ощутить её тепло — прямо сейчас. Хотелось утонуть в её взгляде, а потом… поцеловать. Истребитель тяжело сглотнул, с трудом обуздав эмоции, которые снова стремились вырваться наружу. — Мне нравится держать тебя за руку… — медленно произнёс он. — Тебе неприятно? «Потому что мне нравишься ты…» Кавасаки какое-то время молчала, а потом неожиданно придвинулась ближе. — Нет, — тихо прошептала она, и у Кёджуро по коже пробежали мурашки. — Тогда… Пожалуйста, не убирай свою руку. Всё в порядке. Я просто… Растерялась. Мэй была чертовски смущена — Ренгоку это видел. Её лицо покрылось красными пятнами, и она торопливо прижала свободную ладонь к груди, опустив взгляд. Охотник почувствовал, как его щёки тоже порозовели — от осознания того, какая она очаровательная. — Знаешь, Мэй, — проговорил он, наклоняясь к ней, — я бы хотел узнать тебя лучше. Как ты жила, о чём мечтала и о чём мечтаешь сейчас… Всё… Кавасаки слабо рассмеялась. — Прямо всё? — Всё. Мэй замялась. Глубоко выдохнув, она неожиданно приподняла голову и неловко положила её ему на плечо. Охотник вздрогнул, но не отстранился. Он только выпрямился и расправил плечи, чтобы ей было удобнее. — Тогда приготовься. Разговор будет долгим, ведь я тоже хочу узнать о тебе… Всё, — нескладно произнесла она с красным лицом и порозовевшими ушами. Мечник глубоко вдохнул, ощутив сладковатый аромат полевых цветов и варенья, который исходил от её волос. Затем крепче сжал руку Мэй, не выпуская её из своей ладони. Теперь можно было немного успокоиться: ни ему, ни ей не нужно было спешить. Неопределённость, наконец, отступила; остались лишь маленькие нюансы в поведении других охотников и Сенджуро, которые требовали прояснения. Но это уже не пугало. Главное было то, что сейчас Мэй была рядом. ---------- «Кошмарное признание» Семь месяцев спустя. Пора было вставать, но Мэй всё ещё валялась на футоне, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок с задумчивым выражением лица. — Влюбилась, — тихо произнесла она, накрыв ладонью грудь и почувствовав, как бешено колотилось сердце. — Я влюбилась в Кёджуро Ренгоку. И вполне себе серьёзно. По-настоящему. Впервые она поняла, что влюблена, когда охотник сказал, что готов слушать её истории хоть всю жизнь. Это произошло три недели назад, когда они сидели одни дома. Он произнёс это невзначай, погружённый в раздумья, не осознавая, какое влияние его слова оказали на Мэй. Тогда Кавасаки вдруг замерла, и её ложка зависла в воздухе над баночкой с вареньем. После этого она отодвинула угощение, озадаченно глядя на него, и почувствовала, как по телу пробежала сладостная дрожь. Тогда Мэй осознала, что все чувства, бурлящие внутри неё, имели свою причину. И всё это — любовь. Вот так и случается: сидела, думала о своём, и вдруг — осенило. Влюбилась. Ей нравилось слушать смех истребителя, смотреть в его сияющие глаза, видеть радостную улыбку и ощущать тепло его рук. Оставаться рядом с ним — уже счастье. Кёджуро Ренгоку понравился Мэй с первой встречи. Сначала это оказалась обычная симпатия, но с каждым днём чувства крепчали, обвивая целиком душу. Если раньше он вызывал у Кавасаки интерес, то теперь её привязанность стала глубже и сильнее. И вот сейчас… Она влюблена. Это осознание оказалось настолько неожиданным, что ещё несколько дней Мэй пыталась прийти в себя. Было сложно поверить, что её сердце способно испытывать нечто подобное. — Люблю, люблю, люблю, — прозвучал в тишине комнаты хрипловатый голос Кавасаки. На её лице появилась улыбка, и она счастливо зажмурилась, крутясь на футоне. Как же приятно ощущать любовь — сахарное и немного волнующее чувство, заставляющее каждую клеточку тела дрожать от радости. В то же время оно такое нежное и уютное, словно долгожданный поцелуй весны после затяжных морозов. И это не сон. Всё реально. Мэй продолжала вздыхать, полная трепета, пока вдруг не села, смешно сдув прядь волос со лба. Захотелось обнять Кёджуро. Прямо сейчас. И было всё равно, что она не могла это сделать из-за сковывающего смущения, а ещё — из-за отсутствия охотника в поместье. В любом случае, все эти мысли дали толчок бодрости. Кавасаки окончательно проснулась и встала с постели. Затем заправила одеяло, привела в порядок волосы, умылась — всё, как обычно по утрам. Пара взглядов в зеркало, мягкая улыбка. Настроение на высоте. Даже затянувшиеся поиски нянечки Микото не могли её огорчить. Как ситуация с прошлым Мэй прояснилась, Шинджуро сразу отправил письмо дальним родственникам покойной жены. Ответ пришёл лишь спустя пару месяцев: «Если что-то узнаем, сообщим». Это слегка успокаивало: поиски, наконец, сдвинулись с мёртвой точки. Может, нянечка отправилась в путешествие? В молодости она всегда искала приключения, и кто знает, возможно, сейчас Микото снова учудила что-то невероятное. С этими мыслями Кавасаки покинула свою комнату. Она уже так обжилась в родовом гнезде Ренгоку, что считала его своим домом. Все нерешённые вопросы остались позади — теперь в поместье мечников царили мир и идиллия. И хоть разъяснения перед настойчивым Тенгеном и очаровательным Сенджуро были непростыми, в итоге всё удалось уладить со словами: «Тенген, не лезь не в своё дело. Сенджуро, всё хорошо». Узуй, правда, пытался протестовать какое-то время, но потом сдался — всё-таки не его семья и не его правила. Другие охотники быстро узнали от него, что не стоило лезть с новыми вопросами, и предпочли просто молчать. Ведь жили Ренгоку спокойно и без забот — этого было вполне достаточно. Между тем Кавасаки, неспешно идя по узкому коридору, потянулась и аккуратно почесала подбородок. Подойдя к кухне, она услышала неторопливое шарканье и звон посуды. Улыбнувшись, Мэй отодвинула сёдзи. — Доброе утро, — сказала она. Шинджуро обернулся, окинув её взглядом, не прекращая чистить овощи. — Здравствуй. Как спалось? С недавних пор глава дома взял на себя обязанности по готовке. Не из-за того, что не хватало рук, просто ему наскучило сидеть в своей комнате без дела. Поэтому каждое утро теперь начиналось с плотного и аппетитного завтрака. Также Ренгоку увлёкся керамикой. Чашки, тарелки, чайники — всё это получалось у него довольно неплохо. Шинджуро даже начал продавать свои изделия. Ведь дополнительный доход в доме никогда не помешает. Мэй тоже не собиралась долго сидеть на месте. В голове у Кавасаки уже созрел хитрый бизнес-план: она собиралась торговать вареньем из одуванчиков. Осталось дождаться тёплого сезона для сбора цветов, а потом можно завоёвывать сердца людей волшебной сладостью. И, кажется, глава семьи ещё прекрасно осознавал, что творилось во влюблённом разуме Кавасаки, но предпочёл оставить мысли при себе. Интересный человек, ничего не скажешь. Всем своим видом дал понять: «Разбирайтесь сами, меня не трогайте». И на этом, собственно, спасибо. Сев за стол, Мэй внимательно наблюдала за монотонными движениями Шинджуро. — Спалось отлично, как всегда, — ответила она спокойным голосом. Это был своего рода ритуал — спрашивать о сне каждое утро. Без этого вопроса магия дня могла бы разрушиться. Сама Кавасаки относилась к этому вопросу с серьёзностью, стараясь поддерживать баланс в мире, особенно — в доме Ренгоку. Затем она спросила, как и полагалось: — Не хотите чаю с вареньем? Шинджуро закончил с овощами, аккуратно отложил нож и убрал за собой. — Хочу. Мэй встала, подошла к главе дома и достала с полки фарфоровый чайник, наполненный свежезаваренным чаем. Кавасаки ухмыльнулась уголком губ — старший Ренгоку, как всегда, ответственно относился к утреннему волшебству и заранее заварил напиток, зная, что Кавасаки придёт первой. Обычно всё шло по привычному распорядку: Кёджуро уходил на рассвете на миссию, затем просыпался Шинджуро и занимался завтраком, после приходила Мэй, а уже потом — Сенджуро. Иногда всё менялось, и мечник оставался в поместье, тогда он вставал чуть позже Кавасаки. Никто не обговаривал эти правила — они сложились сами по себе со временем. В общем, если говорить прямо, большая обезьяна верила в чудеса и поэтому вдумчиво подходила к утренним правилам. Глава дома считал: если всё пройдёт по плану, день будет удачным. Хотя сам Шинджуро об этом не говорил вслух, обезьянка Кавасаки интуитивно уловила его мысли, словно у них появилась особая связь через варенье. Мэй поставила чайник на стол, а Шинджуро принёс баночку варенья. Кавасаки довольно подчерпнула ложечкой приятную сладость. Утреннее солнце пробивалось сквозь окна, рисуя на полу и стенах светлые узоры, а вместе с ним в воздухе разливался нежный аромат чая, смешиваясь с запахом свежести. Ренгоку подвинул к собеседнице тарелку с рисовыми лепёшками, и она с удовольствием приняла угощение. Он же начал добавлять варенье в чай, уже не пытаясь скрыть свою любовь к лакомству. — Сегодня будем читать? — неожиданно спросил он. Она воодушевлённо кивнула, и его лицо просветлело. В их доме появилась новая, очаровательная традиция — вечерами все собирались в гостевой комнате, чтобы послушать, как кто-то читает вслух книгу. Обычно рассказ выбирал тот, кто собирался его читать; в этот вечер очередь была за Мэй. — Да, — ответила Кавасаки с блестящими от нетерпения глазами. — Я уже выбрала очень интересную историю. — Что за книга? — с любопытством поинтересовался Ренгоку. Мэй на мгновение приняла таинственное выражение лица, приложив указательный палец к подбородку. На этот раз она остановилась на необычной сказке о девятихвостой кошке, исполняющей желания — горной наико, спускающейся на зов людей. — Это секрет, — ответила она с загадочной улыбкой. — Узнаете, когда начнётся чтение. Шинджуро невольно рассмеялся и покачал головой. В этот момент сёдзи снова отодвинулись, и в комнату вошёл заспанный Сенджуро, лениво потирая глаза кулаком. Он без слов подошёл к Кавасаки и тихо обнял её, уткнувшись носом в её плечо. Смотрелся он как маленький совёнок с волосами, торчащими в разные стороны. Кавасаки и глава дома переглянулись и улыбнулись. И всё же. Как же Мэй хотелось обнять Кёджуро. ⋇⋆✦⋆⋇ Обычно, когда Кёджуро хотел поблагодарить за еду, он говорил: «Вкусно!» Если блюдо особенно понравилось, добавлял: «Очень!» Но когда дело касалось стряпни Мэй, его восторг не знал границ — он восклицал: «Невероятно!» и «Превосходно!», а иногда и «Великолепно!» Это всё к тому, что Кавасаки знала его привычки наизусть — настолько хорошо она изучила мечника. Вот уж и правда влюбилась по уши. Кто бы мог подумать, что, находясь рядом с ним, она будет чувствовать себя настолько счастливой? Кёджуро оказался удивительным человеком с доброй душой и горячим сердцем — заботливым сыном, братом и… «Я люблю…» — снова проскользнула эта мысль в её голове. Мэй остановилась в центре небольшого сада на заднем дворе поместья, ощутив, как холодный воздух проникал под одежду. Кавасаки поёжилась и выдохнула. Из губ вырвался горячий пар, растворяясь в ночи. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием ветвей деревьев. Смущённо опустив голову, она сжала пальцами ткань кимоно. Сегодня мечник задерживался — он не пришёл на ужин и пропустил чтение сказки. Досадно, но в глубине души Мэй знала: он обязательно вернётся и скажет ей что-то тёплое. Эта мысль переполняла её искренней радостью, стремящейся вырваться наружу через яркие слова и нежные улыбки. Вдруг неподалёку раздались голоса. Мэй прислушалась — среди общего гомона она уловила бодрые восклицания Сенджуро, а затем чьи-то уверенные шаги, приближающиеся к ней. Кавасаки намеренно не обернулась, затаив дыхание. Звуки за спиной становились всё отчётливее. Шаг, ещё один — с каждым вздохом сердце билось сильнее обыкновенного. Упоительное волнение сливалось с ожиданием. Она уже знала, кто был за её спиной. — Мэй? Она обернулась с замиранием души. — Кёджуро! Кавасаки робко кивнула. Охотник ответил ей нежной улыбкой, и её сердце пропустило удар. — Кажется, я опоздал на вечернее чтение. Она внимательно взглянула на Ренгоку, ощутив, как мир вокруг терял ясность. Все звуки утихли, в голове звучал лишь его голос. Мэй вздохнула, едва представив, как его крепкие руки могли обнять её за талию, притягивая ближе. Эти мысли не давали покоя, сводя с ума её тревожный ум. Хотелось большего — особенных взглядов, откровенных прикосновений, горячих поцелуев, от которых перехватывало дыхание. Внутри Кавасаки давно разгоралось желание, и она понимала: подавлять свои чувства больше не получится. — Да, ты задержался. — Обещаю, в следующий раз приду вовремя! Он посмотрел с такой заботой, что у Мэй невольно задрожали колени. Кавасаки была уверена, что нравилась ему — возможно, не так сильно, как он ей, но всё же. Эти чувства взаимны. Она поняла это одновременно с тем, как осознала собственные желания. Мэй не глупа и прекрасно осознавала, что его забота уже давно вышла за рамки дружбы — мечник воспринимал её как женщину. Раньше у неё могли быть сомнения, но теперь они исчезли — все моменты, проведённые вместе, развеяли их. Охотник невзначай касался Кавасаки. Делал комплименты, дарил подарки, ловил её взгляды. И это ей нравилось. Мысль, что она могла бы быть для него особенной, будоражила. Быть может, для него тоже каждая встреча и каждый миг подобны волшебству? — Не торопись, — ласково сказала Кавасаки. — Ты занимаешься важным делом. Просто береги себя — это главное. Возвращайся домой живым и невредимым. Они несколько минут смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Затем он наклонился ближе и тихо произнес: — Спасибо тебе. За то, что всегда веришь в меня и поддерживаешь. Щёки Мэй залила краска, и она неосознанно прижала ладонь к сердцу, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Успокоиться не получалось. Сердце с каждым вздохом колотилось всё быстрее, потому что сегодня Кавасаки собиралась признаться. Она слишком долго откладывала это. Жизнь в доме Ренгоку и общение с Кёджуро — всё это казалось невероятно важным для Мэй. Однако со временем ей стало ясно, что этого недостаточно. Хотелось большего. «Надо сказать, что я в него влюблена… А потом…» Предложить женитьбу. Почему бы и нет? Для неё это было естественным продолжением их отношений. Иначе никак. Хотя Мэй никогда не думала о браке всерьёз, предпочитая жизнь полную приключений, сейчас, когда она влюбилась, представить своё будущее без него стало невозможно. Конечно, они могли бы продолжить жить вместе, как раньше. Но стоило ей представить себя не в роли Кавасаки, а Ренгоку, как внутри всё трогательно замирало. Мэй нравилось думать о себе как о любимой супруге, оберегающей уют домашнего очага. Это ощущение значимости оказалось трудно передать словами. Просто в какой-то момент она захотела стать женой Кёджуро и никем другим. Ведь этот шаг мог бы укрепить их связь и сделать ближе. Да и путешествовать вместе с Кёджуро в будущем никто не запрещал. Ведь он оказался тем человеком, который не только уважал её увлечения, но и был готов разделить их. Разве не это идеальный спутник по жизни? Поэтому, вступив в брак, Мэй не потеряла бы ничего, а наоборот — обрела бы нечто большее. Семью. Надо признаться. Прямо сейчас. Нужно набраться решимости. — Слушай, Кёджуро, — резко произнесла она. Истребитель с любопытством посмотрел на неё. — Да? Пульс стучал в висках. Кавасаки судорожно сглотнула слюну, понимая, что важные слова вновь застряли на кончике языка. Если бы Мэй призналась охотнику раньше, всё было бы легче. Раньше она казалась смелее в своих желаниях, но чем чаще смотрела в глаза мечнику, тем сильнее томилась и задыхалась от внутреннего огня, пылающего в груди. Её прежняя обезьянья уверенность исчезала, уступив место чему-то новому и незнакомому, что заставляло растерянно топтаться на одном месте и отворачивать свой взгляд от молодого мечника. Смущение накрыло, как волна. Тепло разлилось по телу от кончиков пальцев до макушки. Почему Кёджуро такой замечательный? — Я… хотела сказать… — начала она, запинаясь. «Скажи: Я люблю тебя и хочу быть твоей женой…» Истребитель бросил на неё тревожный взгляд, нахмурив брови. В его глазах мелькнуло беспокойство — ведь Ренгоку не знал, что творилось в её голове. Кёджуро сделал шаг навстречу, сократив расстояние до минимума, и наклонился к Мэй, обдав горячим дыханием её скулу. — Что-то случилось? — прошептал он. По спине Мэй пробежали мурашки. Она вздохнула, подняв голову и едва ли не касаясь его губ щекой. Они стояли так близко, что Кавасаки ощущала его горячее дыхание на своей коже. Она слышала, как его грудь быстро поднималась и опускалась, а сердце стучало в унисон с его дыханием. Да. Да! Всё взаимно. Взаимно. Иначе он не стоял бы так близко, не смотрел бы на неё этим взглядом. Чёрт возьми… Мэй едва удержалась от порыва наброситься на Ренгоку с поцелуями. Нет, сначала надо сказать, а потом действовать. Конечно, было бы прекрасно, если бы он признался первым, но, похоже, именно Кавасаки оказалась более решительной в их дуэте. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я хочу быть твоей женой…» «Люблю. Люблю. Люблю…» «Люблю… Я хочу…» Она резко отступила на шаг, набрала в лёгкие побольше воздуха и… — Я хочу стать твоей женой! — выпалила Мэй, зажмурившись. После чего её резко обдало холодом. Что она сейчас сказала? «Сначала признание, потом свадьба!» В воздухе повисла неловкая тишина. Кавасаки осторожно посмотрела на молчащего Ренгоку. Он выглядел растерянным и даже испуганным. Его взгляд лихорадочно метался по её лицу. Секунда. Две. Он резко схватил её за плечи, и его лицо покраснело. — Погоди! — выкрикнул мечник. — Проклятье, Мэй! Нет, стой на месте! Кавасаки пыталась понять, что пошло не так: её признание, которое сбилось с ритма из-за волнения, или его странная реакция. В груди кольнуло неприятное чувство. Она поджала губы, обиженно смотря на охотника. Но в этот момент случилось то, чего она совершенно не ожидала. Вдруг он отстранился, убрав руки с её плеч, и, не глядя на Кавасаки, рванулся прочь. У неё перехватило дыхание от удивления. Она не сразу поняла, что произошло. — Куда ты? — хриплым голосом спросила Кавасаки. — Кёджуро? «Он сбежал после моего признания?» В её голове что-то щёлкнуло, и вся магия момента растворилась в воздухе. Ярость и негодование накрыли Мэй с головой, и в этот момент в её глазах вспыхнули опасные огоньки. Она не могла оставить безнаказанным этот беспредел, поэтому рванула за Ренгоку следом. Это было первое и самое ужасное признание в жизни Мэй. И, что ещё хуже, она так и не смогла обнять Кёджуро. ---------- «Я люблю тебя» Кёджуро был влюблён. И, честно говоря, ощущал себя дураком. Но больше он всё-таки любил. Мэй. Но обо всём по порядку. Осознание природы своих чувств пришло к нему сразу. Охотник прекрасно понимал, что с ним происходило — что значило его учащённое сердцебиение, когда рядом Кавасаки. И почему хотелось чаще ощущать тепло её рук, ловить на себе её внимательный взгляд и отвечать тем же. Интуитивно истребитель улавливал, когда женщина становилась по-настоящему важной и желанной для мужчины. Никто не объяснял ему тонкостей подобной стороны жизни — всё произошло само собой, словно по щелчку пальцев: в голове вдруг возникло осмысление. Наверное, так происходило у всех, кто впервые встречал кого-то особенного. А Мэй действительно была особенной в жизни Кёджуро. С ней мир обретал совершенно новые краски — каждый день наполнялся тёплыми оттенками, которые раньше были недоступны сердцу мечника. Чувства к ней накатывали мощными волнами, разбиваясь о скалы привычной рутины. С Мэй он научился смотреть на жизнь с той самой детской непосредственностью, которая заставляла его душу петь от радости. Кавасаки завораживала, пленяла до глубины души, что истребитель даже не заметил, как её улыбка стала для него путеводной звездой в мрачном лесу времени. Хотелось слушать её всегда, наслаждаться её смехом, просто наблюдать за ней и быть рядом. Это чувство было таким ярким и новым, что Ренгоку быстро погрузился в него с головой, жадно ценя каждый миг, проведённый вместе. А ещё… Кёджуро узнал, что Мэй обожала осень — за её золотые и рыжие оттенки. Она сладкоежка, и глаза её всякий раз загорались от счастья, когда она видела моти или домашнее варенье. Он узнал, что она любила вязаные вещи и собирала яркие безделушки, каждую из которых бережно хранила в своей шкатулке, как драгоценные сокровища. В свободное время она занималась живописью, стремясь запечатлеть пейзажи из памяти, чтобы потом было что вспомнить. Всё это к тому, что Ренгоку ловил каждое слово Мэй, впитывая как губка, и всегда удивлялся, сколько нового открывал для себя в ней. Потому что охотник был готов погружаться в её мир, в её мысли, в её историю хоть до конца жизни. Ему безумно нравилась Мэй, но со временем эта симпатия превратилась во что-то гораздо более глубокое. И вот она — первая и главная проблема: Кёджуро осознал, что он влюблён. Почему это стало проблемой? Потому что вскоре охотник столкнулся с тем, чего в глубине души опасался — он оказался чертовски смущён. Настолько, что слова о его переживаниях застревали в горле, а тело становилось тяжёлым, наливаясь свинцом. Рядом с Мэй он чувствовал себя не смелым мечником, а застенчивым мальчишкой, который боялся сделать шаг навстречу своим эмоциям. Если раньше, когда он питал симпатию, истребитель был готов на отчаянные поступки, то теперь, с углублением чувств, всё изменилось. Было страшно. Ведь отныне Кёджуро испытывал не просто восхищение или мимолётную симпатию — это было серьёзное и глубокое чувство, требующее решительных действий. И от этого становилось не по себе. Казалось, он вот-вот собирался прыгнуть в неизвестность, в настоящую пропасть, где его могли ждать самые разные последствия. Когда Кёджуро просто восхищался Мэй, ему было бы намного легче признаться в своих чувствах. Но теперь, когда всё стало серьёзнее, страх разрушить то, что так бережно выстраивалось, сковывал его. Одна часть разума охотника подсказывала, что чувства, вероятно, взаимны, но другая — паниковала и поднимала тревогу. В этом вихре эмоций он окончательно запутался в своих мыслях и не смог подобрать нужные слова. Да и рядом не оказалось надёжного советчика, которому охотник мог бы довериться и поделиться тем, что так долго копилось внутри. С отцом у него только начали налаживаться доверительные отношения, и Кёджуро не был готов обратиться за советом по вопросам любви. Сенджуро — тот слишком молод для таких разговоров. Вспоминать о Тенгене и других истребителях не хотелось — разговор с ними мог снова всколыхнуть неудобные темы. Вот так и получилось, что обратиться за советом было не к кому, а самостоятельные решения только затягивали признание. Ренгоку постоянно откладывал важный для себя вопрос, каждый раз твердя себе: «Завтра точно поговорю». Но так и не решался. В итоге всё затянулось до такой степени, что ему стало стыдно за собственную нерешительность. Но всё перевернулось в мгновение ока. Когда, сидя рядом с Мэй, он невзначай произнëс: «Я готов слушать твои истории хоть всю жизнь». Это стало фатальной ошибкой. Выстрел в самое сердце — Ренгоку сам себя загнал в ловушку. Хотя Кёджуро произнёс эту фразу совершенно спонтанно, в ней скрывался такой глубокий смысл, что у него перехватило дыхание. Эти слова стали его настоящим признанием в любви к Мэй. Она значила для него так много, что он был готов провести с ней всю жизнь, просто слушая её истории. Ренгоку так долго откладывал признание, боялся сделать шаг навстречу, и в итоге выдал себя подобным образом. Сначала он не осознал, что натворил. Просто говорил и говорил, пока в какой-то момент в голове не щёлкнуло понимание. Это было так резко, что тотчас закружилась голова, а щёки вспыхнули, как спелая вишня. Но, к счастью, Мэй, похоже, ничего не заметила — она погрузилась в свои мысли, уставившись в одну точку. В тот момент Кёджуро был готов поклясться, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тогда он понял, что пора взять ситуацию в свои руки. Жить так больше не было сил. Поэтому Ренгоку решил действовать. В течение нескольких дней он купил кольцо и начал продумывать, как признаться в своих чувствах. Идеальные обстоятельства для признания и предложения руки и сердца сразу начали вырисовываться в мыслях. Он уже обдумывал, как сказать ей: «Мэй, ты — моя жизнь. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой». В его воображении она улыбалась, её глаза светились от счастья, и он представлял, как она нежно шептала «да», после чего он увлекал её в крепкие объятия. Но жизнь, как известно, полна сюрпризов. И вот, за день до намеченного признания, Мэй произнесла фразу, которая перевернула все его планы: — Я хочу стать твоей женой! На мгновение он забыл, как дышать. Мозг отказывался воспринимать информацию. Паника сжала его сердце, в голове роились мысли, но ни одна из них не была разумной. Охотнику срочно нужно было что-то сказать, как-то отреагировать на происходящее. Поэтому, не придумав ничего лучше, истребитель выкрикнул: — Проклятье, Мэй! Нет, стой на месте! Кёджуро, словно очнувшись от долгого сна, резко рванул к себе в комнату. Ему срочно нужно было найти кольцо — единственный способ хоть как-то исправить ситуацию с Мэй. Как такое возможно, чтобы женщина первой призналась мужчине, да ещё и делала предложение? Неужели она не могла подождать хотя бы день? Если бы кто-то сейчас увидел Ренгоку, то наверняка бы рассмеялся: воин, который в обычной жизни рубил врагов направо и налево, сейчас бежал как опалённый — словно встретил самого владыку Ада. Но на самом деле это была всего лишь Мэй. Очень злая Мэй, которая стремительно приближалась к нему. Она бросилась в погоню, как только Кёджуро рванул прочь, и теперь у него не было выбора — нужно было бежать изо всех сил. Потому что в этот момент Мэй выглядела гораздо более угрожающе, чем любой кровожадный демон. «Она всегда так быстро бегала?» — мелькнуло в его голове. Раздался резкий свист. Кёджуро инстинктивно наклонился, заметив краем глаза, как мимо пролетел какой-то предмет. — Ренгоку, остановись! — закричала Мэй, догоняя его. Ситуация уже не вызывала смеха. В голове мечника крутилось только одно: «Я хочу жить…» Он мчался, не оглядываясь, надеясь найти кольцо за считанные секунды и успокоить ярость Кавасаки. Конечно, он мог бы остановиться и всё объяснить. Но… Останавливаться было страшно, особенно ощущая на затылке холодное дыхание смерти. Сёдзи распахнулись с гремящим звуком, и Кёджуро влетел в комнату, как ураган. Его движения были резкими и отрывистыми. Он рванул к шкафчику, в глазах читалась паника и отчаяние. Вытянув из шкафа коробочку, охотник сжал её в ладони, будто это был единственный способ выразить свои чувства и спасти себя — и, по правде говоря, так и было. Ведь злая и обиженная женщина — это самое опасное, что могло быть на свете. «Вот сейчас-то я всё скажу», — мелькнула мысль в его воспалённом сознании. Но адекватно мыслить было сложно в столь абсурдной ситуации, которая выбила его из колеи и заставила вести себя странно и глупо. Не успев сделать шаг, Ренгоку вдруг оказался под натиском Мэй. Влетев в комнату, она издала страшный звук, похожий на рык, и, словно большая обезьяна, подпрыгнула, раскинув руки и ноги. Зрелище было настолько неожиданным и завораживающим, что Кёджуро потерял дар речи. Ведь не каждый день на него набрасывались женщины. Особенно Мэй. В этот момент Кавасаки повалила его на пол, её руки и ноги обвились вокруг него, сжимая, как тиски. Мечник попытался вырваться, но Мэй только сильнее вцепилась в его плечи. Да, он мог бы её оттолкнуть, но не хотел навредить ей. К тому же, Ренгоку даже начал получать некоторое удовольствие от этой ситуации. Ведь прямо сейчас он лежал на полу, прижатый Мэй. Они остались наедине. В тёмной комнате… Однако, как только охотник посмотрел на неё, весь его запал моментально угас. Глаза Кёджуро расширились от удивления, когда в полумраке он увидел лицо Мэй — красное и заплаканное от эмоций. Глаза едва блестели, губы дрожали. Она смотрела на него с такой обидой… Ох, Мэй… — Как ты мог оставить меня одну после признания? — выкрикнула она. — Мэй… Всё не так. Ладонь Кёджуро слабо потянулась к ней, нежно смахивая слёзы с её щёк. Кавасаки не отстранилась, а, наоборот, ласково прижалась щекой к его руке. Он не хотел, чтобы всё сложилось именно так. Признание застало охотника врасплох, и в попытке что-то изменить он побежал за кольцом. Но, похоже, Кавасаки решила, что он её отверг… Она склонилась над ним, и тень её волос легла на его лицо. Мечник встретил её взгляд, тяжело сглотнув — в нём горел огонь, дикий, неистовый. Гнев Мэй исчез, уступив место не просто волнению, а буре непонятных чувств. Всё, что было до этого момента, исчезло из его сознания. Истребитель позабыл о планах и заботах — в его голове осталась только она: её красота, её близость. Его тело словно окаменело, разум отключился. Кёджуро просто смотрел на Мэй — на её лицо, на губы, теряясь в мыслях. После чего он неожиданно вспомнил тот случайный поцелуй и мимолетные прикосновения её нежных губ, ощутив приятную дрожь по всему телу. По груди пробежала тёплая волна, словно огненная струя, обвивая часто бьющееся сердце. В голове закружилось странное, неистовое желание снова пережить этот момент. Господь… Кёджуро тяжело сглотнул, пытаясь дышать ровно. Близость Мэй сбивала его с толку. Истребитель чувствовал, как кровь приливала к лицу, а дыхание, несмотря на все усилия, становилось всё быстрее. Тело горело странным и новым ощущением. Хотелось выбежать на улицу и окунуться в холодную воду, чтобы привести мысли в порядок. Но мечник просто не мог отвести от неё свой взгляд. Взор метался между её белоснежной шеей, тонкой, как у лебедя, и лицом. Кожа Кавасаки сияла бледным фарфором, а лёгкий румянец на щеках добавлял ей ещё больше очарования. Истребитель снова посмотрел на её алые, чуть приоткрытые, пухлые губы, и невольно провёл языком по своим. Жар её тела пробивался сквозь ткань одежды — это ощущение жгло. Было одновременно волнующе, соблазнительно и опасно. Очень опасно. Ренгоку с трудом собрался с мыслями, чтобы заговорить, и его голос едва не сорвался на хрип, когда Мэй невольно поёрзала на нём. — Мэй… — тихо начал он. — Мне давно нужно было тебе кое-что сказать. Однако… Ты меня опередила в этом вопросе. Дело в том, что… Я уже купил кольцо. Я… Когда ты сказала, что хочешь замуж, я был немного… удивлён. Не то, чтобы я не хотел, просто… не ожидал. Ты не подумай! Я всё запланировал, хотел, чтобы всё было идеально, чтобы ты запомнила этот момент навсегда… Он запутался в своих словах, нервно оправдываясь и не зная, куда девать руки и взгляд. Рассуждать здраво было сложно. Особенно, когда на нём сидела самая желанная женщина на свете. — Кёджуро… — начала она, но он перебил её. — Я хотел, чтобы всё выглядело романтично, понимаешь? Ох, Мэй, я мечтал, чтобы всё было иначе… Чтобы ты запомнила этот день на всю жизнь… Я хотел… — Ренгоку. Охотник непроизвольно сжал кольцо в своей ладони. — Я… — он не знал, что ответить, как оправдаться. — Кёджуро, просто помолчи, — произнесла Мэй и, не дождавшись ответа, поцеловала мечника. Мэй не дала ему времени опомниться. Она стремительно прижалась к нему, сминая его губы своими. Её прикосновения были горячими и настойчивыми — совсем не теми, что можно было бы ожидать. В этот момент она открылась перед Кёджуро с новой, властной стороны. Тяжёлый выдох, и её язык коснулся его губ. Поцелуй углубился, и в венах двоих закипела кровь от шквала эмоций. Его тело охватило электрическое напряжение. Охотник ответил ей, нежно, но с неумолимой решительностью. Пальцы скользнули по её шее, касаясь нежной кожи, желая запомнить каждый изгиб. Он даже не сообразил, как уже навис над ней, поменявшись местами, смотря на неё сверху вниз горящими глазами. «Ты восхитительна…» — пульсировала в голове мысль. В этот миг внутри Ренгоку оборвалась какая-то томительная струна. Он сбросил с себя её руки, которые всё ещё пытались удержать его, и, глядя в её затуманенные глаза, притянул её к себе. Мэй задрожала, её губы вновь жадно нашли его. Не в силах устоять, Ренгоку полностью утонул в её поцелуе. Его ладонь скользнула по её телу — пальцы задержались у талии, нежно обводя контуры. Руки Кёджуро ощущались везде. На шее, на животе, на бёдрах. Охотник почувствовал, как её тело откликнулось на его прикосновения, напрягаясь, словно струна. На лице истребителя мелькнула смущённая улыбка. Тело горело, кровь пульсировала в висках. Его губы скользили по её шее и щекам, вновь находя её губы в поцелуе. Голова кружилась от волнения. Кёджуро даже не заметил, как её руки легли на его спину, рисуя невидимые узоры коготками. В голове царил хаос, и всё вокруг растворялось и теряло смысл. Он слышал только её дыхание и шёпот, который разжигал в груди опасный огонь. Было так хорошо, что все недавние переживания с кольцом просто канули в Лету. Однако. Если он сейчас продолжит, эти поцелуи могут привести к чему-то большему, чему не место происходить между людьми, не связанными узами брака. Кёджуро, будучи ответственным человеком, не хотел, чтобы такая близость случалась до свадьбы. В первую очередь потому, что он искренне уважал Мэй как женщину. Поэтому ему пришлось отстраниться от Мэй, хоть это было и неохотно. Тело ныло от напряжения, но Кёджуро знал — не сейчас. Сначала нужно сделать предложение, а потом уже разбираться со всем остальным. Но, по крайней мере, он чувствовал облегчение: все его старые страхи и сомнения наконец исчезли. Губы жгло после поцелуев, а в животе разливалось приятное тепло. Мэй бросила на Ренгоку несколько разочарованный взгляд, но в её глазах всё же мелькнуло понимание. Он осторожно приподнялся на локтях и, с хрипотцой в голосе, спросил: — Я понимаю, что сейчас не лучший момент. Но, может, попробуем ещё раз? — тихо произнёс он, отстраняясь. — Мэй, я люблю тебя. Она неожиданно рассмеялась. — Я тоже люблю тебя, Кёджуро! Но, думаю, ты и так это уже понял. Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами. — Мэй, ты готова провести со мной всю жизнь? Стать моей женой? Истребитель медленно вытащил злополучное кольцо. Кавасаки на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, в них уже блестели слёзы. — Наконец-то! — воскликнула радостно она. — Да! И в следующий миг их губы встретились в нежном поцелуе, полном любви и счастья. ---------- «Тёплый вкус счастья» — Что, правда? — скептически отметил Шинджуро, откинувшись на спинку стула и поглаживая подбородок двумя пальцами. Мэй и Кёджуро переглянулись между собой. После того как их признание обернулось страстными поцелуями, они осознали, что пришло время готовиться к долгожданной свадьбе — ведь оба этого желали, и откладывать вопрос больше не имело смысла. Целый вечер и большую половину ночи влюблённые провели в трогательных разговорах. Теперь они чувствовали себя увереннее, общаясь друг с другом, но оставалась одна неразрешённая проблема — Шинджуро. Снова. Мысль о главе дома вызывала одновременно страх и неловкость. Ведь Мэй и Кёджуро уже однажды обманули Шинджуро, пообещав свадьбу, о которой на самом деле даже и не думали. Хотя, если быть точными, они лишь способствовали недопониманию — но это уже не имело значения. Поэтому они предчувствовали, что разговор предстоял нелёгкий. Но, несмотря на все ожидания, старший Ренгоку в итоге больше насмехался, чем злился или сомневался в искренности намерений молодых. И это оказалось не так уж и плохо, особенно если учесть, что истребитель и Кавасаки готовились к чему-то более серьёзному. — Ура, свадьба! — воскликнул Сенджуро, хлопнув в ладоши от радости. — А разве Мэй уже не вышла замуж за братца Кёджуро? Измученная Кавасаки натянуто улыбнулась и отвернулась к окну, избегая взгляда хозяина дома. На затылке ощущался липкий пот, и Кавасаки с трудом сглотнула, возвратившись к воспоминаниям, с которыми, казалось, уже давно разобралась. В её памяти вновь оживал тот разговор, когда она решилась открыть свою истинную сущность и поделиться кроющимися в сердце тайнами прошлого. Мэй чувствовала, как волны стыда накатывали на неё, и с каждым новым приливом ей становилось всё труднее дышать. — Ещё нет… — тихо ответила она, больше для себя, чем для кого-то другого. — А вы не передумаете? — с хитрой улыбкой спросил хозяин дома. Кёджуро, заметив замешательство своей избранницы, быстро накрыл её ладонь своей, слегка поглаживая тыльную сторону запястья большим пальцем. Это придало Кавасаки уверенности, и она чуть расслабилась, бросив косой взгляд на своего возлюбленного. В это время лицо главы дома светилось победоносной, ехидной улыбкой. Он наклонил голову, искоса поглядывая то на сына, который, несмотря на волнение, старался сохранить спокойствие, то на Мэй. Когда Сенджуро, воодушевлённый предстоящим праздником, совершенно перестал замечать всё вокруг. Он вскочил на ноги и начал оживлённо расхаживать по гостиной, без конца проговаривая сценарий торжества. — Отец, понимаю… — осторожно сказал Кёджуро, глядя на отца с нежным, едва заметным упрёком. Это был странный и совершенно сумасшедший день. Кавасаки не удержалась и одним решительным глотком осушила чашку с горячим, ароматным чаем, но вкус его оказался неожиданно пресным и пустым. Возможно, это было следствием её нервного напряжения, а может, просто не хватало той самой ложечки драгоценного варенья из одуванчиков, которое всегда добавляло в напиток особую нотку волшебства. Мысли в её голове метались, запутываясь в тугие клубки. Перед глазами расплывалась серая стена, состоящая из дрожащих крупиц, и в этот момент Мэй осознала, как реальность начинала распадаться на мелкие фрагменты, словно старое зеркало, разбитое на тысячи осколков. Старший Ренгоку, вдоволь налюбовавшись сначала состоянием Мэй, а потом озадаченным видом сына, махнул рукой. — Тоска, — прибавил Шинджуро со вздохом. — Ну что ж, если вы за этим пришли, то… благословляю. Охотник, почувствовав прилив радости, тепло улыбнулся. — Спасибо, отец, — прозвучал дрожащий голос истребителя. — Это многое значит для меня… для нас. — Понял я, понял, — нетерпеливо отмахнулся глава дома. — Просто скажите дату свадьбы, чтобы я мог быть готов, и на этом всё. — Разумеется, разумеется, — произнёс Кёджуро. Воспалённое сознание Кавасаки, наконец, начало проясняться, и, словно пробудившись от глубокого сна, она резко подняла взгляд на Шинджуро. Он немного смущённо кашлянул, словно намекая, что словесная порка подошла к концу, и теперь можно было расслабиться. Мэй облегчённо вздохнула, покачиваясь на месте — вот теперь точно всё. На самом деле, её сильно беспокоило, как Шинджуро мог отреагировать; она боялась, что он снова разозлится, несмотря на то что все старые тайны остались позади. Но, к её счастью, старший Ренгоку лишь излучал ироничную лёгкость, находя удовольствие в её смятении. Все её мрачные опасения о будущем отступили на второй план; впереди её ждала только свадьба и жизнь с любимым человеком. В голове зазвучало приятное осознание: впереди были только радостные и умиротворённые дни. Кавасаки даже не могла представить, что могло бы произойти, если бы она решила отправиться в свободное странствие, вместо того чтобы направиться к Ренгоку. Мысли о том, какие опасности подстерегали бы её на этом пути, заставляли сердце замирать от страха. Вероятно, Мэй угодила бы в какую-нибудь беду, о которой было бы страшно даже думать. Однако судьба оказалась к ней милостива — благодаря заботливой нянечке Кавасаки встретила такую добрую семью. И это знакомство стало для неё не просто случайной встречей, а настоящим подарком судьбы. Раньше Кавасаки даже не догадывалась, насколько безумными и рискованными были её одиночные замыслы. Но жизнь в поместье Ренгоку, с её повседневной суетой и привычными заботами, помогла взглянуть на всё под другим углом — пыл Кавасаки несколько поумерился. Она поняла, что её прежняя безрассудность могла обернуться катастрофой. Однако это вовсе не означало, что её внутренний огонь погас. Напротив, он продолжал гореть, но теперь с большей мудростью и осознанием. «Надеюсь, ты в порядке, моя дорогая няня…» — мысль пронзила её сердце с неприятным уколом, но Кавасаки сразу попыталась успокоить себя. Она обязательно найдёт старушку Микото, и всё будет хорошо. Мэй была уверена в этом, хотя мимолётная грусть всё же давила на неё. В такие моменты она старалась не поддаваться эмоциям и держать себя в руках. Поэтому Кавасаки сделала глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на своих чувствах. После чего в голове воцарился покой, метель эмоций утихла, и вдруг стало так легко и свежо, как в морозный зимний день. — Из-за вас только одни проблемы и головная боль, — проворчал старший Ренгоку. Шинджуро какое-то время недовольно смотрел на Мэй и Кёджуро, нахмурив брови и сжав губы. Наконец, он устало вздохнул, встал и вышел из комнаты, громко задвинув сёдзи. — Куда это он? — невольно вырвалось у Кавасаки. Истребитель, проследив за удаляющейся фигурой отца, наклонился к Мэй. Он шумно выдохнул, обдав её щёку тёплым дыханием. Колени у неë задрожали, и если бы она не сидела, то непременно упала бы на пол. Кавасаки часто заморгала, теряясь в своих мыслях, чувствуя, как внутри всё сладко встрепенулось. Ренгоку наклонился к её лицу так близко, словно испытывал на прочность — когда он успел стать таким? — Ты в порядке? — послышался его голос тихо, почти интимно. Кавасаки смутилась и бросила быстрый взгляд на Сенджуро, который, похоже, уже не обращал на них внимания и был погружён в свои дела. — Да, просто немного перенервничала… Он понимающе кивнул. — Я тоже волновался, — признался мечник. — А ещё… Тебе очень идёт, — добавил он, заметив аккуратную заколку с красно-жёлтыми лентами в её волосах. Это было то самое украшение, которое охотник купил для неё на рынке в день их первого свидания — в тот момент, когда всё изменилось из-за случайного поцелуя. Кёджуро едва заметно сжал её пальцы, продолжая согревать своей большой ладонью. Мэй ощутила, как все остатки напряжения постепенно испарились. Сердце забилось быстрее, но теперь это был не страх, а радостное волнение, наполнявшее изнутри. В ту же секунду её висок обожгло внезапное прикосновение горячих губ. Мэй слегка вздрогнула, осознав, как её щеки начали стремительно заливаться румянцем. Кёджуро, мгновенно отстранившись, выглядел так, будто ничего и не произошло, оставив Кавасаки в сладком смятении и лёгком недоумении. Вскоре в комнату вернулся запыхавшийся Шинджуро и тихо подозвал к себе Мэй. Кавасаки бросила быстрый взгляд на любимого, и тот ободряюще кивнул, убрав руку с её ладони. Мэй одарила мечника тёплой улыбкой и, вдохновлённая его поддержкой, уверенно поднялась и направилась к старшему Ренгоку. Тем временем сам истребитель неожиданно оказался в центре внимания младшего брата, переполненного восторгом и засыпающего его вопросами о предстоящей свадьбе. В общем, сладкой парочке было не до отдыха. Подойдя к главе дома, Мэй заметила в его руках небольшую шкатулку, потемневшую от времени. Он молча протянул её, и Кавасаки с неловкостью приняла дар. Заглянув внутрь, она не сдержала восхищённого вздоха: на бархатной подкладке лежала изящная брошь, украшенная переливающимися камнями. — Это была любимая брошь моей жены, — пояснил глава дома. — Рука мечтала передать это семейное наследие своей дочери. Но в нашем роду рождались только мальчики, поэтому она решила подарить брошь той, кто станет невестой её старшего сына. Теперь она твоя. «Какая же она красивая…» — подумала Мэй. Шинджуро неожиданно улыбнулся, и в его обычно холодных глазах заискрился мягкий свет. Он медленно протянул руку к Кавасаки, которая с увлечением рассматривала брошь, и нежно погладил её по голове. Мэй замерла, затаив дыхание, стараясь запечатлеть этот миг в памяти — ощущение было приятным и новым. Ох уж этот Шинджуро, всегда умел удивить своими неожиданными проявлениями обезьяньей нежности. Но Кавасаки была и не против; человеку, которому так не хватало тепла и любви, это приносило лишь радость. Вспомнив о своём отце, который никогда не уделял ей столько внимания, она почувствовала, как внутри неё что-то затрепетало. Несмотря на свой порой отвратительный характер, старший Ренгоку дарил то, чего ей всегда не хватало — родительское внимание. И хоть он не был её кровным родственником, но с каждым днём становился всё ближе к тому, чтобы стать для неё настоящей семьёй. — Спасибо… — прошептала она, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Ты бы ей понравилась, — вдруг произнёс глава дома. — Правда? Шинджуро беззлобно усмехнулся. — Да, ей нравились странные люди. — Например, вы? — парировала Мэй с улыбкой. Мгновение тишины, затем они оба рассмеялись. Кавасаки вновь взглянула на брошь, и сердце её сжалось от волнения. — Береги её, Мэй. Пусть она будет с тобой. А потом, возможно, ты передашь её своей дочери… Она часто заморгала, и в её глазах вспыхнули маленькие огоньки, как звёзды на ночном небе — одна за другой. Они сияли и переливались, напоминая драгоценные камни, мерцая в подступающих слезах. Мэй крепко сжала шкатулку с брошью, ощутив, как в её сердце появлялась новая, более глубокая связь с семьёй Ренгоку, и мысленно пообещала себе беречь этот подарок — как символ любви и памяти о женщине, которая навсегда останется в памяти мечников. ⋇⋆✦⋆⋇ Солнце уже клонилось к закату, и последние румяные лучи весело плясали по крыше поместья, просачиваясь сквозь окна и заливая комнаты мягким светом. Вечерние сказки подошли к концу, но разговоры продолжали звучать в комнате истребителя. Оставшись наедине, Мэй и Кёджуро говорили обо всём подряд, не в силах остановиться. Конечно, такое уединение между незамужней женщиной и мужчиной считалось недопустимым, но свадьба уже не за горами, и волноваться о мнении окружающих было ни к чему. Да и, если честно, они уже не раз нарушали эти условности, особенно Мэй, так что можно было просто закрыть на это глаза. Хотя сначала Ренгоку пытался изображать сопротивление, когда на пороге появилась Мэй. Однако все попытки охотника оказались тщетными. Она проигнорировала его жалкие «протесты» и уверенно шагнула в комнату к своему будущему мужу, подарив ему сладкое искушение своим присутствием. А Кёджуро просто не смог устоять перед её обаянием. И вот теперь они остались совершенно одни. Наедине друг с другом. Он, краснеющий от смущения, и она, ловко этим пользующаяся. — Совсем скоро мы станем мужем и женой, — прошептала Мэй. — Не могу поверить, что этот день наконец-то настанет. Я уже представляю, как мы будем танцевать… — Словами не передать, как я счастлив, что ты станешь моей женой. Комната погружалась в мягкий полумрак, время от времени разгоняемый тёплым светом свечей. Мэй, устроившись на коленях истребителя, с трепетом прижималась к его учащённо вздымающейся груди, не задумываясь о последствиях своих действий. И в такие моменты казалось, что у Мэй сущность вовсе не обезьянья, а лисья. Кёджуро на секунду закрыл глаза, пытаясь справиться с бурей чувств, накрывшей его с головой. Обняв её за талию, он уткнулся носом в её волосы, вдохнув их сладковатый аромат. — Интересно, какими будут наши дети… — вдруг неожиданно заговорила она. Охотник удивлённо поднял голову. Такого поворота событий он явно не ожидал. Но уже через мгновение его лицо осветила тёплая улыбка. — Я бы хотел, чтобы они были похожи на тебя, — ответил он сердечно. — Что-то мне подсказывает, что будет наоборот… — весело хохотнула Мэй. — Но если у нас родится девочка, назовём её Аяме, а сына… Юджуро. Что думаешь? — Прекрасные имена. Мечник крепко прижал её к себе, и в этот момент его сердце заполнило волнующее ощущение, будто в нём разом вспыхнули искры искренности и нежности, смешиваясь в едином вихре эмоций. Время остановилось, а мир вокруг растворился, оставив только их двоих в этом волшебном моменте. Сердце Кёджуро заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Его переполняло неистовое счастье, которое невозможно было удержать в груди. Мэй была рядом, и одно лишь её присутствие дарило ему блаженство, о котором он никогда не осмеливался мечтать. Её улыбка могла растопить даже самые холодные зимние вечера, а её смех звучал как мелодия, даря душе свет и радость. — Кёджуро… — Да, моя милая Мэй? — Я люблю тебя. Даже больше, чем варенье из одуванчиков. Он тихо рассмеялся. — Серьёзное заявление. Но, знаешь, я тебя люблю сильнее. Мэй осторожно выскользнула из его объятий и повернулась к мечнику лицом. Их взгляды встретились, и в её глазах зажглось необъяснимое, влекущее чувство. Губы Кавасаки сами собой растянулись в лукавой улыбке, когда она заметила, как покраснело лицо её будущего мужа. В одно мгновение она обвила его торс ногами, а шею — руками, притянув его ближе и прижавшись всем телом. — Ты замечательный, — с жаром вырвалось у неё прямо в его приоткрытые губы. — Нет, ты, — прозвучал его хриплый голос. — Ладно, давай тогда просто скажем, что мы оба замечательные, — с обольстительной улыбкой прошептала Мэй. Кавасаки на мгновение замерла, словно дразня Кёджуро, а затем, с лёгким движением, наклонилась вперёд и прильнула к его губам в зазывающем и обжигающем поцелуе. Кёджуро шумно втянул носом раскалённый воздух и углубил поцелуй, огладив одной рукой её бедро, а другой — спину. Мэй прижалась ещё крепче, зарывшись пальцами в его густые золотистые волосы. Кёджуро чувствовал, как в груди разгоралось пламя, от которого хотелось сгореть дотла. Это было не просто желание — это была жажда, которая заполняла его целиком, когда он находился рядом с Мэй. Всё остальное теряло смысл, растворялось в дымке, оставляя лишь её образ — яркий, как огонь, и такой же невыносимо притягательный. Её руки нежно скользнули по его широким плечам, и Кёджуро почувствовал, как постепенно терял контроль над своими мыслями. Он не осознавал, что делал, лишь ощущая, как внутри него вспыхивало удовольствие. В разуме лихорадочно крутились мысли только вокруг губ Мэй, которые он сейчас сминал в поцелуе. Голова Кавасаки закружилась, и она начала задыхаться, отвечая на его поцелуй с такой страстью и пылом, что казалось, всё вокруг расплывалось. Внутри тела бурлило горячее чувство, охватывая всё существо; ей не хотелось отстраняться — хотелось быть ближе, ближе… — Кёджуро… Одного произнесённого имени оказалось достаточно, чтобы остудить разум мечника. В его голове мгновенно щёлкнуло осознание. — Проклятье… — сорвалось с его губ. Истребитель чуть отстранился, вымученно рассмеявшись, после чего глухо зарычал и прижался лбом к её плечу. Мэй вздрогнула, уставившись в одну точку с совершенно безумным, затуманенным взглядом. Продолжать было опасно. Чертовски опасно. Кёджуро уже сожалел, что поддался минутной слабости и впустил Кавасаки в свою комнату. Стоило ему лишь на мгновение отвлечься — и вот она уже сидела у него на коленях. Ренгоку планировал ограничиться лишь поцелуями, но сейчас понимал, что это невозможно, особенно рядом с такой соблазнительной и желанной женщиной. — Боюсь, если мы продолжим, я не смогу остановиться, — произнёс он едва слышно. Кавасаки осторожно коснулась кончиками пальцев своих опухших губ. Некоторое время они молчали, а затем она заговорила тихим, хрипловатым голосом: — А ты и не останавливайся. — Я способен позволить себе такую близость только со своей женой, как бы ты меня ни дразнила. Мэй фыркнула с таким недовольством, что он не удержался от смеха. — Ренгоку, ты просто ужасен. — Скоро ты тоже станешь Ренгоку, так что привыкай и готовься. Кавасаки прищурила глаза, и стало очевидно, что она смирилась с текущим положением дел — кроме поцелуев ей ничего не светило. Насладившись очередным шумным вздохом будущего мужа, она намеренно поёрзала на нём и продолжила: — Это лучше ты привыкай, Кёджуро. И готовься. «Я обязательно припомню тебе это в нашу брачную ночь…» ⋇⋆✦⋆⋇ В гостиной дома Кавасаки царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов и шёпотом ветра за окном. На стенах висели семейные портреты, создавая атмосферу тепла и уюта. Но за этой видимой идиллией скрывалась пустота, которую не могли заполнить ни дорогие вазы, ни изысканные картины. Эта пустота появилась после череды событий, обрушившихся на супругов Кавасаки. Сначала исчезла их дочь. И они полагали, что это просто очередной бунт — с её непростым характером это было вполне предсказуемо. В конце концов, Мэй всегда поступала по-своему. Однако поначалу ничто не предвещало беды. Всё шло гладко: Мэй удивила всех своим спокойствием и не высказывала намерений сбежать. Она вела себя прилежно, была невероятно кроткой и тихой, что заставило окружающих поверить, будто Кавасаки смирилась с положением дел. Поэтому никто не смог сразу среагировать, когда в день свадьбы Мэй внезапно бросилась в бега. Лишь спустя мгновение, придя в себя, родители отправили за ней прислугу, надеясь вернуть свою строптивую дочь домой. Но всё оказалось тщетно — Мэй, видимо, заранее спланировала побег и оказалась на шаг впереди. В то время Кавасаки не понимали, почему их дочь так поступила. Ведь Мэй могла получить всё для счастья: достойного мужа с отличной репутацией из обеспеченной семьи и жизнь в достатке до конца дней. Затем пришёл гнев. Как она могла предать и опозорить их, так легкомысленно сбежав со свадьбы? Позже Кавасаки и вовсе начали сомневаться в своих принципах, осознав, что, возможно, были недостаточно внимательны и строги с дочерью, позволив ей вырасти своенравной. Они полагали, что обеспечили её всем необходимым, и потому часто закрывали глаза на её выходки, если те не угрожали репутации семьи. В их глазах дочь была предательницей, отказавшейся от привилегий, данных ей с рождения. Им казалось, что они усмирили её пыл, уволив пожилую няню, которую считали центром дурного влияния. Однако этого было недостаточно. Изнурительные поиски оказались напрасными, и Кавасаки не могли представить, куда исчезла Мэй, лишь надеясь, что она рано или поздно вернётся. И она вернулась, но совсем не так, как они ожидали. Ведь спустя некоторое время Кензо принёс её бездыханное тело. Уже с первого взгляда Кавасаки ощутили неладное. Лицо Мэй, изуродованное шрамами до неузнаваемости, казалось чужим. Хотя внешне тело напоминало их дочь, родительская интуиция подсказывала, что это не она. И это чувство напоминало холодный лёд, сковывающий душу. Хоть их и уверяли, что тело долго пролежало и потому изменилось, это не приносило утешения. После этого в жизни супругов начались ещё большие перемены. Они уже не думали о фальшивой дочери, а задавались вопросами о самом Кензо. Что могло подтолкнуть его на этот шаг? С каждым днём Кавасаки всё больше убеждались, что их сознательно обманули. Почувствовав, что от них утаили важную истину, они решили действовать. Ситуация с подменой тела дочери стала отправной точкой. Поэтому супруги начали собирать информацию через знакомых, изучать записи дома, шаг за шагом приближаясь к разгадке. Каждое новое слово, каждая мелочь открывали перед ними новые горизонты, но одновременно усложняли картину. Всплывали детали, которые не укладывались в привычное восприятие реальности. Вскоре стало очевидно: тело, которое они получили, действительно не принадлежало Мэй. А Кензо, служивший им долгие годы, оказался тем, кто обворовывал их дом и, вероятно, намеренно подкинул подставной труп. Но впереди Кавасаки ждало нечто ещё более ужасное: Кензо был не единственным предателем. Среди врагов оказались и другие — старые друзья, родственники, люди, которых они считали своими. Все они стали частью сложного заговора, разорявшего наследие дома. А когда все доказательства попали в руки Кавасаки, они без колебаний избавились от всех предателей. И вот самое удивительное: Мэй была жива. Более того, оказалось, что она была даже счастлива. Её нашли случайно, когда Кавасаки решили осмотреть окрестности, где Кензо находился до того, как привёз тело «Мэй». Его поведение казалось странным и нелогичным — что-то явно побудило его к этому. Так семья и нашла настоящую дочь дома Кавасаки. Выяснилось, что она давно жила в доме людей, связанных с бывшей прислугой Микото. И вот, наконец, настал долгожданный момент возвращения дочери домой. Однако, вместо того чтобы просто забрать Мэй, родители неожиданно обратились к слугам, которые наблюдали за ней, с вопросом о её жизни. В ответ прозвучало: «Она была окружена добрыми людьми, улыбалась и, кажется, была счастлива». Эти простые слова перевернули что-то в сердцах родителей, заставив их взглянуть на ситуацию по-новому. Когда Кавасаки увидели поддельное тело своей дочери, в них что-то сломалось. Казалось, что нечто хрупкое лопнуло, рухнуло и растворилось в воздухе, оставив лишь горькую пустоту. Мысль вернуть Мэй домой ушла в прошлое сама собой. После всего, что они пережили, они не могли этого сделать. Не могли позволить ей быть несчастной. Лучше пусть она будет жива где-то далеко, весела и безмятежна. Впервые за многие годы Кавасаки задумались о том, чего на самом деле хотела их дочь… Поэтому в тишине огромного поместья, где когда-то звучал смех и гомон, сейчас царила гнетущая тишина. Старый дом, чьи стены хранили воспоминания о радостях и горестях, казался пустым и холодным, полным лишь призраков прошлого. Прямо сейчас Кавасаки сидели на энгаве, не отрывая взгляда от мерцающих звёзд, вспоминая те шумные дни, когда Мэй была рядом. Её звонкий смех и нежный голос всё ещё отзывались в их груди грустной мелодией. Как же они не замечали, с какой стремительностью она взрослела? Как не понимали, какое огромное место дочь занимала в их сердцах? Теперь, находясь в одиночестве, они осознали: их жизнь уже никогда не будет прежней. Им оставалось лишь сожалеть о тех ошибках, которые они совершили в прошлом — о том, что не уделяли Мэй достаточно времени, не наслаждались каждой минутой, пока она была рядом. Кавасаки были холодны к своей единственной дочери, пытаясь навязать ей собственные идеалы о лучшей жизни. Отныне воспоминания о Мэй стали их единственным утешением. — Дорогой, — неожиданно тихо произнесла госпожа Кавасаки, — не хотите чаю? Мужчина, сидящий рядом, вздрогнул и бросил на свою кроткую жену строгий взгляд. Он нервно смахнул невидимые пылинки с одежды, прежде чем заговорить хрипловатым, низким голосом. — Можно, — ответил он, а затем, вспомнив, добавил: — И то варенье из одуванчиков… которое так любила… Мэй… Его супруга невольно скривила губы — так она всегда пыталась скрыть свои истинные чувства. Господин Кавасаки тихо вздохнул, и в его привычно холодном взгляде вдруг промелькнула едва заметная грусть. Обычно он был сдержан и отстранён, но, вспомнив улыбающееся лицо Мэй, неожиданно смягчился. После чего протянул руку и мягко погладил жену по плечу. Госпожа Кавасаки замерла от неожиданности, не веря своим ощущениям. Так они просидели несколько мгновений, погружённые в молчание и новые чувства, витавшие между ними. После чего она улыбнулась и тихо произнесла: — Как пожелаете. Впервые за многие годы между супругами Кавасаки пробежала тёплая искра. — Спасибо… дорогая. Им предстояло пройти долгий путь, открывая в друг друге неизведанные грани. Но сегодня они уже сделали первый шаг навстречу друг другу. А в будущем их сблизит варенье из одуванчиков: ведь каждый вечер они будут проводить вместе, ведя душевные беседы за чашечкой чая с ложечкой этой заветной сладости. Вспоминая те дни, когда их дочь была с ними… Всё-таки не зря варенье из одуванчиков считалось волшебным — оно удивительным образом умело связывать сердца. Даже такие холодные, как у родителей Кавасаки. ---------- «Обезьянка Ренгоку» В вагоне старого поезда царила убаюкивающая тишина, нарушаемая лишь мягким постукиванием колёс, плавно несущих состав сквозь вечерние сумерки. Тусклый свет ламп, подвешенных под потолком, едва освещал купе; их мерцающее сияние мягко отражалось на потёртых деревянных панелях. Пассажиров было немного: пара спящих, одинокий кондуктор, который задумчиво пролистывал книгу, и двое, сидящие напротив друг друга у окна. Одна из них — пожилая женщина с лицом, украшенным сетью морщин, но в этих морщинках отражалась тёплая, мудрая улыбка, от которой веяло покоем. На ней был скромный тёмный платок и простое кимоно, слегка изношенное, однако чистое. В руках она держала небольшой узелок, из которого иногда выглядывала стеклянная баночка. Её доброжелательный взгляд был устремлён на её спутника — крупного мужчину с широкими плечами и мощными руками, сложенными на груди. Его длинные белоснежные волосы были собраны в небрежный хвост, а яркие украшения на руках придавали ему вид, казалось бы, совсем не подходящий для этого старого поезда. Мужчина лениво вздыхал, время от времени глядя в окно, за которым проносились поля и редкие огоньки далёких домов. На его лице читалось явное недовольство, и это привлекло внимание старушки. Наконец, она мягко улыбнулась и тихим, но уверенным голосом нарушила тишину: — Вы выглядите подавленным, молодой человек. Он слегка вздрогнул, словно пробудившись от глубоких раздумий, и обратил взор на собеседницу. Его губы дрогнули в слабой улыбке. — Да, вы правы! — произнёс он с неохотной искренностью. — Пропустил свадьбу лучшего друга. Совсем не блестяще! Дела, дела… Всё веселье прошло мимо, а я вот еду здесь, в этом поезде! Он фыркнул. Старушка мягко засмеялась. — Я тоже пропустила свадьбу, — сказала она с лёгкой грустью. — У моей дорогой внучки. Весьма неловко, не правда ли? Представьте, слишком долго странствовала по миру и не успела вернуться вовремя. А обо всём узнала лишь от других родственников… Её слова прозвучали с лёгкой ноткой самоиронии, вызвав у собеседника неожиданную улыбку. Он расхохотался, и его глубокий, бархатный голос приятно разлился по вагону. — Вы, я вижу, боевая старушка, — отозвался он, чуть подавшись вперёд. — Совсем ничего не боитесь, раз так смело отправляетесь в путешествия. — Зовите меня просто Микото, — весело ответила она, поправив платок. — А вы, юноша, кто же? — Тенген Узуй, — представился он с некоторой гордостью, но с явным уважением в голосе. — Что ж, Тенген, я рада знакомству, — сказала Микото и, достав из узелка баночку, протянула её ему. — Не хотите попробовать моего варенья из одуванчиков? Очень полезно и сладко. Тенген удивлённо приподнял брови, но сдержать любопытства не смог. Осторожно взяв баночку, он раскрутил крышку и взял ложечку, которую старушка предусмотрительно протянула ему. Положив на язык немного янтарного варенья, он на мгновение замер. — Вкусно, — признался он, слегка удивлённый. — Очень необычно! «Кажется, я пробовал нечто похожее в доме Ренгоку. Или это всего лишь игра моего воображения?» — подумал Тенген. — Знаете, оно не только пахнет одуванчиками, но и хранит тепло воспоминаний. Оттого и вкус его вдвойне прекрасен, — с улыбкой сказала старушка, сложив руки на коленях. — И, кстати, вспомнилась мне одна история… А вы слышали легенду о небесных драконах? В её глазах мелькнул озорной огонёк, и Тенген, внезапно заинтригованный, потёр подбородок, готовясь слушать. За окном сумерки становились всё гуще, поезд плавно уносил их всё дальше, а вагон наполнялся атмосферой их непринуждённого разговора. ⋇⋆✦⋆⋇ На фоне величественного храма, купающегося в багряном свете заката, разворачивалось торжество любви — трогательная церемония бракосочетания. Лёгкий ветерок колыхал бумажные фонарики, выстроившиеся вдоль аллеи, создавая причудливую игру теней. Гости, облачённые в традиционные кимоно, озаряли округу своими счастливыми улыбками. Мэй, в белоснежном сиромуку, выглядела воплощением невинности и чистоты. Глядя на эту хрупкую девушку, было сложно представить, что она когда-то с лёгкостью перепрыгивала с крыши на крышу. Её лицо сияло изнутри, а глаза, полные волнения и радости, сверкали, словно звёзды. Рядом с ней стоял Кёджуро в строгом чёрном хаори и хакама, его осанка была полна гордости, а взгляд — нежности и восхищения своей невестой. Мэй казалось невероятным, что этот волшебный день наконец настал. Сегодня она выходила замуж. Если бы кто-то сказал ей об этом раньше, она бы, вероятно, ужаснулась, но теперь всё было иначе — бывшая Кавасаки вступала в брак по любви, с человеком, с которым мечтала разделить свою судьбу. — Волнуешься? — прозвучал ласковый голос истребителя. Она вздрогнула, словно от лёгкого дуновения прохладного ветра, и робко повела плечами, взглянув на улыбающегося Кёджуро. Он нежно поддерживал её, ведя рядом, как самое драгоценное сокровище. — Немного, — призналась она шёпотом, одарив его нежной улыбкой. — В нашу первую встречу ты казалась отважнее, мисс обезьянка. Мэй в ответ залилась смехом. И правда ведь. Сколько всего случилось, сколько испытаний было пройдено — этот день должен был казаться ей сущим пустяком. Но на деле он был самым волнительным из всех, что ей доводилось пережить. Даже побег с прошлой свадьбы не вызывал такого трепета. Ах, какое суматошное было утро! Мэй окружили её новые подруги-истребительницы и добрые товарищи Кёджуро. Они искусно создали для будущей госпожи Ренгоку изысканную причёску, нанесли безупречный макияж и облачили её в свадебный наряд, заранее приготовленный Шинджуро. Этот наряд когда-то принадлежал прежней хозяйке дома, и глава семейства страстно желал, чтобы Мэй его надела. Бывшая Кавасаки также не забыла приколоть к одежде брошь от Шинджуро и украсить волосы заколкой с красными и жёлтыми лентами от Кёджуро — той самой, с их первого свидания. Увидев её в свадебном кимоно, хозяин дома не смог сдержать слёз и, едва не испортив одеяние, бросился к будущей Ренгоку с объятиями. В этот день Мэй открыла для себя доброту множества сердец, и уму было непостижимо, сколько приятных знакомств ей удалось обрести. Конечно, некоторых друзей Кёджуро она знала и прежде, но лишь теперь они стали по-настоящему близки. И поздравлениям, казалось, не было конца. Все искренне радовались счастью молодых — никогда прежде Мэй не встречала обилие столь неподдельной радости и любви. Если бы только няня Микото могла увидеть, какой стала Мэй! И хотя бывшая Кавасаки пыталась отогнать тревожные мысли, они, словно призраки, вновь и вновь возвращались. От старушки не было вестей, а поиски по всей стране напоминали отчаянную погоню за мечтой. Но сейчас не время для тревог — ведь этот день принадлежал только Мэй и её счастью. Понервничать она ещё успеет, но чуть позже… — Зато ты, я смотрю, спокоен. Истребитель хитро взглянул на неё и, наклонившись ближе, произнёс: — Тебе кажется. Мечник нежно перехватил её ладонь, переплетая пальцы. — Поверю, — засмеялась она. — Знаешь, — тихо начал охотник, — один мой друг когда-то сказал, что красивые девушки с неба не падают. Но, кажется, он сильно ошибся. Кто бы мог подумать, что именно моя жена упадёт мне в руки прямо с небес? Мэй вспомнила их первую встречу — действительно, это было забавно и даже немного романтично. — Что ж, — продолжила хихикать бывшая Кавасаки, — твой друг, видимо, ничего не понимает в красивых девушках. — Ну как тебе сказать… у него сейчас три жены. — Три жены?! И они оба рассмеялись. Вскоре начался нескончаемый поток поздравлений. Родные и друзья подходили, осыпая молодожёнов пожеланиями счастья, процветания и вечной любви. Мэй, с лёгким поклоном, принимала каждое слово, чувствуя, как её сердце наполнялось теплом. В стороне, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, стоял Шинджуро. Его крупные руки дрожали, по лицу струились слёзы, которые он не пытался скрыть. Кто бы мог подумать, что этот грозный мужчина так раним в душе? Его рыдания отдавались эхом во дворе, и, несмотря на все попытки успокоить, он срывался на громкие всхлипы, вновь и вновь повторяя сыну: «Не смей обижать Мэй!» На что Кёджуро каждый раз с улыбкой отвечал: «Не буду, отец!» Рядом с ним, контрастируя с его эмоциями, весело пищал Сенджуро. Его восторг был таким искренним и ярким, что, не в силах устоять, он бросился обнимать Мэй, совершенно не беспокоясь о её праздничном кимоно — и младший Ренгоку, и старший, в своём эмоциональном порыве были до смешного похожи. Он прижимался к ней, словно к любимой старшей сестре, смеясь и быстро говоря что-то столь сбивчиво, что никто не мог разобрать ни слова. Однако эта сцена была невероятно трогательной. Было много смеха и поздравлений, а особенно — счастливых слёз Шинджуро, который, собрав всех Ренгоку в объятия, широко улыбался и хохотал от переполнявшего его счастья. Да уж, эта свадьба, собравшая такое количество людей и эмоций, останется в памяти надолго. Когда торжество стало утихать, а гости начали расходиться, вечерние огни окутали всё вокруг особым, волшебным сиянием. Кёджуро, внезапно наклонившись к Мэй, ловко подхватил её на руки, словно она была пушинкой. Её восторженный крик тут же потонул в его громком, искреннем смехе. Крепко прижимая её к себе, истребитель закружил любимую в танце. — Как я счастлив, что теперь ты всегда будешь рядом! — воскликнул он. Мэй, охваченная вихрем эмоций, тихо смеялась, обнимая его за шею. — Я люблю тебя, Кёджуро! Её сердце билось так стремительно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Белоснежный наряд лёгкими волнами колыхался на ветру, словно облако. Кёджуро кружил жену всё быстрее, и его смех, наполненный любовью, разливался в тишине утихшего праздника. Теперь она стала Мэй Ренгоку. У неё появился настоящий дом и любящий муж. Она обрела ту самую семью, о которой мечтала долгие годы… — Я тоже люблю тебя, — с трепетом произнёс он, поцеловав её в щёку. — Госпожа моего сердца… ⋇⋆✦⋆⋇ Кёджуро сидел в полумраке комнаты, задумчиво склонив голову. Празднование их свадьбы давно стихло. Шумные гости разошлись, и всё погрузилось в глубокую тишину, нарушаемую лишь едва слышимым потрескиванием свечей. Теперь он остался наедине с Мэй в их спальне. Его Мэй. Эта ночь обещала быть особенной для них обоих. Он сглотнул, пытаясь скрыть нарастающее волнение, но колени и руки предательски дрожали. В груди бушевало желание — пылкое, необузданное, стремящееся вырваться на свободу. Опасный жар, словно лесной пожар, стремительно разливался по его телу, ослабляя контроль над разумом. Сдерживать себя было мучительно трудно. В это время тишину комнаты нарушили мягкие шаги. Кёджуро вздрогнул, словно от невидимого прикосновения, когда из полумрака выступила хрупкая, завораживающая фигура — это была Мэй. Она двигалась с грацией, от которой захватывало дух. Словно уличная танцовщица, опьянённая своей красотой, она несла себя с королевской уверенностью и достоинством. Её присутствие, подобно магниту, притягивало его, и каждый её шаг разжигал в его теле искры желания. Кёджуро трепетал, словно пред ним предстало само божество, с томящим желанием, пульсирующим в сердце, едва не прикусывая губы от нарастающего волнения. И, если быть до конца честным, Мэй и в самом деле была для него божеством, его госпожой. Той, кому принадлежала вся его душа. Она медленно приближалась к нему, плавно покачивая бедрами. В её глазах таилось опасное лисье коварство, а алые губы тронула обольстительная улыбка. В тишине раздался тихий шелест ткани — госпожа Ренгоку начала медленно, словно в колдовском ритуале, снимать с себя свадебные украшения и одежду, одно за другим. Конечно, это мог бы сделать Кёджуро, её муж, но сегодня, казалось, Мэй решила взять инициативу в свои руки. Пока что. На пол опустились лёгкие слои сиромуку. Белый шёлк, подобно ускользающему туману, мягко скользнул вниз, обнажив её до одной лишь тонкой ткани хададзюбана. Белоснежный, почти невесомый материал обрисовывал её стройное тело, подчёркивая каждый соблазнительный изгиб. Сквозь полупрозрачную ткань проглядывали округлые бедра и упругая грудь, дразня воображение Кёджуро. Кёджуро затаил дыхание. Его взгляд невольно устремился вверх, изучая фигуру Мэй. В этот миг мечнику потребовалась огромная выдержка, чтобы не потерять самообладание и не поддаться искушению, нарушив правила госпожи Ренгоку. Мэй тем временем остановилась прямо перед истребителем, одарив его взглядом, в котором было всё: нежность, уверенность, лёгкая насмешка и… тепло, согревающее его до самой глубины души. — Ты чего такой застенчивый? — прошептала она хриплым, едва слышным голосом. Она пылала желанием, и он чувствовал это каждой клеточкой. Пленённый её красотой, он сгорал от нетерпения обладать ею, и она это знала. Но всё же, они решили продлить это томление… эту восхитительную игру. Он промолчал, лишь сглотнул, чувствуя, как в груди разгоралось пламя, в котором, помимо страсти, пылала нежная и безграничная любовь к Мэй. Её взгляд, полный огня, медленно скользнул по нему, словно исследуя свою добычу. В глазах супруги плескалась страсть, смешанная с лёгким насмешливым высокомерием, от которого у Кёджуро перехватывало дыхание. — Мой дорогой муж, — промурлыкала она, — почему ты всё ещё в одежде? Мэй изящно вытянула ножку вперёд и плавно приподняла его подбородок кончиками пальцев. Её движение было лёгким и властным, как у королевы, но в нём сквозила едва заметная дрожь, выдающая сладкое волнение госпожи Ренгоку. Кёджуро покорно взглянул на свою любимую снизу вверх. В этом взгляде было сказано больше, чем словами: она могла играть с ним сколько угодно, пока его терпение не иссякнет, и тогда он заставит её забыть о сне надолго. И, Боже, как же это нравилось Мэй — её щёки залил яркий румянец, дыхание стало учащённым, а стеснение отступило на задний план. Его сильные руки мягко обхватили её ступню. Затем, медленно и с трепетом, Кёджуро наклонился и коснулся губами её хрупкой, изящной ножки. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём скрывалась такая бурная чувственность, что тело Мэй предательски отозвалось едва уловимой дрожью. Этот поцелуй стал лишь прологом к большему. Каждое движение, каждый взгляд истребителя словно шептали: всё только начинается. Мэй не противилась, однако её дыхание, ускоряясь, стало неровным и томным, а на губах заиграла едва заметная, трепетная улыбка. Кёджуро двигался медленно, но неумолимо, и каждый его поцелуй оставлял горячий, жгучий след, опаляя кожу. Когда его губы коснулись внутренней стороны бедра, Мэй ощутила, как внутри всё напряглось до предела, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Его касания, его дыхание, его губы — всё это погружало её в пучину невыразимых ощущений, раскаляя каждую клеточку тела. И вдруг — она ощутила лёгкий укус. Его зубы нежно коснулись её бархатной кожи, вызвав мгновенную вспышку. После чего шершавый язык мягко скользнул по месту укуса, утоляя жжение. Мэй резко выдохнула, и из её губ невольно вырвался тихий, почти умоляющий стон. Она прижала ладонь к губам, стараясь удержать свои чувства. Господь, только бы никто в поместье не услышал её. От одной лишь мысли о том, как она, теряя себя в его объятиях, могла быть услышана, её охватывал стыд. Но Кёджуро даже не думал останавливаться. Истребитель снова склонился к жене, и его губы возобновили своё настойчивое исследование её тела. Поцелуи были тёплыми, медленными, но в их неспешности чувствовалась неумолимая жадность. Каждое прикосновение отдавалось дрожью, и каждая точка, которой он касался, откликалась ласкам, будоража волны удовольствия. Мэй тяжело задышала, запустив пальцы в его густые волосы. Проклятье. Госпожа Ренгоку ощутила, как его рука скользнула по её ногам, оставляя за собой будоражащий след, поднялась выше и задержалась на её ягодицах, мягко, но уверенно сжимая их. Колени предательски подкашивались, и тело больше не слушалось разума. Неужели перед ней был тот самый мечник, который робел от её нежных поцелуев? Или Ренгоку оказался волком в овечьей шкуре? Её пальцы инстинктивно потянули его волосы назад, заставив истребителя замереть на мгновение. Мэй попыталась найти опору, хоть немного сдвинуть ноги, вернуть себе контроль, но его руки тут же остановились на её бёдрах, надёжно удержав её на месте. Его движение было властным, но в то же время нежным, словно он безмолвно говорил: «Ты не уйдёшь». Электрический разряд пробежал по телу Мэй, и она рефлекторно откинула голову назад, отдаваясь его неспешным, но мучительно сладким ласкам. Это было похоже на безумие — обжигающее и беспощадное, но столь желанное, что она готова была утонуть в нём. Руки охотника продолжали свой путь, исследуя каждый дюйм её тела, не оставляя ни единого участка без внимания. С каждым прикосновением он дарил ей новую волну удовольствия. Но Мэй не собиралась так просто поддаваться. Она не могла позволить ему быть единственным, кто задавал тон этой ночи. Всё-таки сегодня была её очередь быть главной. — Кёджуро. Посмотри на меня. Он с неохотой отстранился, разрываясь между собственными желаниями, оставаясь на коленях перед своей возлюбленной. Его взгляд был полон голода, в котором проскальзывало трепетное ожидание. Мэй, обвив его лицо ладонями, нежно притянула мечника ближе, коснувшись его губ своими — дразня и маня. Её пальцы плавно скользнули по его плечам, ощущая напряжение мышц под ладонями, прежде чем с лёгким нажимом заставить Кёджуро лечь на мягкий футон. Истребитель поддался её напору без единого слова. Не теряя ни мгновения, Мэй с грацией кошки устроилась на нём сверху. Кёджуро задержал дыхание. Его взгляд опасно скользнул по её силуэту, задерживаясь на каждой линии тела супруги, едва прикрытого тончайшей тканью. Мэй была так прекрасна, что охотнику казалось, будто он попал в сладкий плен грёз. Мэй сделала глубокий вдох, собирая все свои чувства в кулак, и наконец, позволила ему прикоснуться к себе. Её ладонь нежно легла на руку мечника, направляя её к своей груди. Тепло его пальцев мгновенно окутало её кожу, словно искры, вызывая новый всплеск наслаждения. В то время как другая рука Кёджуро опустилась на её бедро, его пальцы, сжимая ткань, пробудили неистовый экстаз, который разлился по всему телу, как электрический ток. Внутри Мэй нарастало ощущение тяжести, соски напрягались под лёгким слоем ткани, откликаясь на каждое его прикосновение. Его пальцы ласково обвили её грудь, бережно массируя нежную кожу. Мэй невольно зажмурилась от нахлынувших чувств. Холодные кончики её пальцев осторожно скользнули под ткань его одежды, нежно очерчивая тонкие линии шрамов, хранящих истории его битв с демонами. Касания Мэй заставили Кёджуро вздрогнуть; он закрыл глаза и издал короткий, полный наслаждения выдох. На её лице расцвела смущённая, но игривая улыбка, когда она почувствовала под собой его нарастающее возбуждение. Не в силах устоять перед искушением, госпожа Ренгоку слегка поддалась вперёд, вызвав у мужа утробный стон. Бывшая Кавасаки, продолжая играть с огнём, прижалась ближе, самодовольно хмыкнув, осознав, как быстро и сильно он реагировал на её прикосновения. Однако терпение Кёджуро достигло предела — он больше не мог выносить её дразнящую провокацию. В одно мгновение его сильные руки обвили её талию, и Мэй даже не успела осознать, как оказалась под ним, потеряв всякий контроль. Она удивлённо ахнула, когда мечник властно навис над ней. С тяжёлым вздохом Кёджуро начал избавляться от остатков одежды. Когда его загорелое, мускулистое тело открылось перед её взором, госпожа Ренгоку невольно закусила губу, внимательно осматривая его. Её реакция вызвала у мечника мягкую, почти торжествующую улыбку. В следующее мгновение он уверенно освободил и её от последних слоёв ткани. Не дав ей ни мгновения на смущение, он наклонился ближе. Его губы осторожно коснулись её уха, оставив на коже след горячего дыхания. Мэй с тихим вздохом откликнулась, когда мечник нежно прикусил мочку, ласково проведя по ней языком, прежде чем спуститься к её шее. Его уста оставляли после себя лёгкие розоватые отметины, едва ощутимые укусы, каждый из которых отзывался сладкой болью. Мэй с трудом сдерживала громкие стоны, которые грозились сорваться с её губ. Касания охотника мягко скользнули ещё ниже, исследуя каждый дюйм кожи, пока не остановились на одной из её грудей. С лёгкостью и осторожностью он прикусил сосок, игриво лаская его кончиком языка. В этот миг по телу Мэй пробежала волна волнения, подобная электрическому разряду, наполнив её сердце трепетной нежностью. Извиваясь под ним, Мэй с досадой осознавала, что власть в этой игре не в её руках. А она так жаждала отомстить за мучительное ожидание — именно Кёджуро должен был занять её место. Но вместо этого он оказался хищным зверем, который позволял ей лишь играть по своим правилам. После томительных и нежных ласк, от которых у неё кружилась голова, мечник слегка приподнялся и медленно развёл её ноги. Бёдра Мэй невольно задрожали, и в ней закипело трепетное предвкушение, смешанное с лёгким страхом — ведь первый раз может быть болезненным, если не расслабиться и не подготовиться. Однако она доверяла любимому безоговорочно, зная, что он никогда не позволит причинить ей боль. — Ты готова? — его голос прозвучал низко и хрипло, с оттенком страсти, которую он больше не мог скрывать. Этот новый для неё тембр заставил сердце Мэй дрогнуть, а дыхание сбиться. Она с трудом собрала мысли и ответила: — Конечно. Кёджуро двинулся осторожно. Её тело, напрягаясь, постепенно привыкало к новым ощущениям, и лёгкая вспышка боли, как мимолётный импульс, быстро уступила место тёплой волне наслаждения, нежно разливающейся по груди. Движения охотника были медленными, почти мучительно сдержанными, в каждом из которых ощущалась глубокая забота. Горячее, напряжённое тело Кёджуро склонилось над ней, и Мэй инстинктивно обвила его шею руками, притягивая его ближе. Она с трудом отыскала его губы, увлекая в поцелуй. Сердце забилось быстрее, а душу охватило лихорадочное волнение. Кровь стремительно разгонялась по венам, будоража разум. Воздух вокруг них, словно натянутая струна, задрожал от срывающихся стонов. Темп нарастал, движения становились всё более резкими и ритмичными. Кёджуро резко выдохнул, будто теряя контроль, и, схватив её запястья, аккуратно прижал их к футону. Ещё одно усилие, ещё один резкий рывок — и мечник замер, его дыхание стало глубоким и прерывистым. Губы охотника едва коснулись щёки Мэй, оставив нежный, трепетный поцелуй. Затем они оба обмякли, тяжело дыша и наслаждаясь мгновением. Истребитель медленно повернулся набок, заключив жену в крепкие объятия. Его грудь поднималась и опускалась в такт тяжёлому дыханию, постепенно успокаиваясь. Он наклонил голову, утыкаясь лицом в её мягкие, пахнущие вареньем волосы. Мэй лежала, словно в полудрёме, ощущая, как её тело всё ещё отзывалось на прошедшую бурю чувств. Она обвила руками его спину, прижимаясь ближе. В груди разливалось тепло — тихое и щемящее, подобное нежному рассвету, наполняя её до краёв. Сердце билось медленно и сладко, отбивая ритм счастья. — Кёджуро… Она приподнялась, чтобы встретить его взгляд, и на её губах расцвела едва заметная, коварная улыбка. — Да, моя милая Мэй? — Ты же не думал, что на этом всё? — её голос прозвучал игриво, обещая долгожданный реванш за все мучительные дни ожидания. Кёджуро рассмеялся. Смех его был тёплым, обволакивающим, словно пуховое одеяло. Он явно недооценил силу, скрытую за её невинным обликом. — Ну что ж, — произнёс он, притягивая её ближе, — видимо, ночь действительно обещает быть долгой. ⋇⋆✦⋆⋇ Следующим утром. Первые лучи солнца, ласково проникая сквозь бумажные ширмы, наполняли комнату тёплым, золотистым светом. Мэй проснулась раньше всех, и душа её была полна лёгкости и тепла. Потянувшись, она взглянула на мужа, мирно спящего рядом. Его лицо выражало умиротворение, а на губах играла едва заметная улыбка — даже во сне он излучал спокойствие и счастье. Сердце госпожи Ренгоку переполнилось нежностью, и, с трудом сдерживая счастливую улыбку, она тихо наклонилась, оставив на его скуле почти невесомый поцелуй. Как чудесно было осознавать, что Мэй стала Ренгоку, оставив в прошлом ненавистную девичью фамилию. Теперь она принадлежала к большой, любящей семье; Мэй стала женой — женщиной, которая любила всей душой и была любима в ответ. Мысли о будущем, о том, что однажды она, возможно, подарит Кёджуро ребёнка, наполняли её сладким трепетом и тихой радостью. У неё будет большая, дружная семья… Ещё недавно такая мысль могла бы её смутить, но теперь всё изменилось. Набросив лёгкий наряд, она осторожно скользнула за сёдзи, стараясь не нарушить хрупкую тишину утреннего часа. Воздух был свеж и чуть морозен, вокруг царила безмятежная пустота, и всё сладко дремало. Казалось, ничто не могло нарушить этот покой, если бы не одна тревожная мысль, что не давала Мэй покоя. В этот миг воспоминания о другом нахлынули на неё, обрушив тень беспокойства. Няня. Уже столько времени не было вестей о её любимой няне, женщине, что была ей как родная. Где она? Что с ней? Эти мысли терзали Ренгоку, и Мэй почувствовала, как слёзы вновь наворачивались на глаза. Смахнув их дрожащей рукой, она прошептала себе, что должна быть сильной. Однако сердце терзали переживания, и самое ужасное было в том, что Мэй ничего не могла изменить — её руки были связаны. Вдохнув глубже, Ренгоку вышла за ворота поместья, надеясь развеяться. Утренний воздух постепенно убаюкивал её смятение. Надо было взять себя в руки. Всё обязательно наладится — нельзя сдаваться, нужно продолжать поиски… «Как же порой непросто верить, что всё будет хорошо…» — подумала Мэй. Няня уже в преклонных годах и где-то одна. Что, если с ней случилось несчастье, а Мэй далеко? Эти тревожные мысли не покидали её. Ренгоку встряхнула головой, пытаясь отогнать беспокойство, и лёгкий ветерок игриво растрепал её волосы. Как бы она хотела, чтобы няня была рядом! Мэй столько всего желала ей поведать: как сбежала со свадьбы, перепрыгивая по крышам, и как в тот миг судьба свела её с будущим мужем, когда она оказалась в его объятиях. Сколько невысказанных слов накопилось за время, проведённое в доме Кавасаки… Мэй зажмурилась, щурясь от внезапных ослепительных лучей, и обняла себя за плечи. Пора было возвращаться в дом, иначе Кёджуро мог заметить её отсутствие. Но Ренгоку застыла, услышав совсем рядом родной голос — такой знакомый и тёплый, что её сердце невольно замерло: — Моя родная, ты так выросла. Мэй не могла поверить своим ушам и застыла, словно статуя, в немом изумлении. Мгновение длилось вечность, прежде чем она нашла в себе мужество повернуть голову и увидеть перед собой знакомый с детства облик. Это была её няня. Дорогая бабушка стояла перед ней — всё такая же добрая и светлая, с той же ласковой улыбкой, что согревала её в самые трудные времена. Самый близкий и родной человек. Няня протянула руки и мягко сказала: — Ну же, иди сюда, я тебя обниму. Мы так давно не виделись. Мэй не выдержала и разрыдалась. В один миг из взрослой девушки она превратилась в маленькую девочку, отчаянно нуждающуюся в любви. Слёзы счастья, облегчения и тоски стекали по её щекам, когда она бросилась в объятия любимой старушки. Её голос дрожал, когда она всхлипывала: — Я так скучала! Мне так не хватало тебя, ты даже не представляешь… Няня лишь нежно поглаживала её по голове, как в те далёкие, беззаботные времена. — Всё хорошо, моя милая девочка, — прошептала она, обняв её с нежностью. — Теперь я рядом. Ты справилась, и я горжусь тобой, — затем, с лёгким хихиканьем, добавила: — Кто бы мог подумать, что наша дорогая Мэй окажется столь храброй, чтобы сбежать от нежеланной свадьбы? О тебе много говорили, и вести дошли даже до меня! Мэй, внезапно рассмеявшись сквозь слёзы, отстранилась, чтобы взглянуть на неё. Сердце Ренгоку, долгое время сжатое тревогой, наконец обрело покой. — Где ты была всё это время? — наконец вырвался у неё долгожданный вопрос. Няня загадочно склонила голову набок, и её глаза блеснули озорством. — Скажем так, я ввязалась в большое приключение из-за баночки варенья… На эти слова Мэй лишь улыбнулась — няня всегда была такой. Несмотря на годы, она следовала за ветром, стремясь к новым приключениям, и именно за эту жажду свободы Мэй её и любила. Хоть и очень волновалась… — Пойдём домой… Нам предстоит долгий, откровенный разговор. Столько всего накопилось… — Конечно, дорогая, — нежно прошептала няня. — Я сгораю от нетерпения познакомиться с твоим мужем. Помню его ещё совсем маленьким, когда Рука была с нами… И подумать только, каким достойным и храбрым мужчиной он вырос, став твоей судьбой. Ренгоку, засмеявшись от переполнявших её чувств, ответила: — Он самый замечательный! И моя новая семья тоже прекрасна, я их очень люблю. Старушка Микото посмотрела на Мэй, и в её глазах, сияющих нежностью, читалась нескрываемая гордость. — Мэй, моя дорогая, я так счастлива за тебя… Всё ещё корю себя за то, что не смогла помочь тебе сбежать раньше. Твои родители… — Я всё понимаю, — мягко перебила её госпожа Ренгоку, в голосе которой звучали понимание и глубокое прощение. — Мои родители могли бы навредить тебе, если бы ты попыталась что-то сделать. Ты и так была моим ангелом-хранителем, оставив те подсказки, которые помогли мне спастись. Главное, что ты вернулась… Я так сильно волновалась. — Прости, родная, я узнала о тебе только, когда вернулась домой из долгого путешествия… Мэй, нежно сжав руку няни, с пониманием кивнула. — Не будем вспоминать грустное, лучше пойдём, поедим чего-нибудь вкусного, выпьем ароматного чая… — С вареньем? — с озорным блеском в глазах, как в былые времена, спросила Микото. — Конечно, — с улыбкой ответила Мэй, — с волшебным, из одуванчиков, как мы любим. На мгновение старушка утонула в своих мыслях. — Кстати, — задумчиво произнесла няня, — в поезде я встретила одного удивительного молодого человека, у которого, представляешь, три… — Жены? — Откуда ты узнала! — удивлённо воскликнула старушка. Они обе заливисто рассмеялись, словно никакой разлуки и не было вовсе. После чего они весело направились к дому, где их ждали долгие, нежные дни, наполненные задушевными беседами, тёплыми воспоминаниями и тихой радостью за чашечкой чая с ложечкой любимого варенья, сладкий вкус которого всегда напоминал о доме и о тех, чья любовь была самым ценным сокровищем. Теперь, когда все, кто был дорог Мэй, снова были рядом, её сердце наполнилось покоем и любовью до краёв. ---------- «Вместе навсегда» Некоторое будущее… На улице стоял жаркий летний вечер, наполненный ароматами нагретых солнцем трав и цветов. Небо окрасилось в нежные золотисто-розовые оттенки. Воздух дрожал от звуков цикад, шелеста ветвей, пения птиц, и весь мир утопал в мягком, медовом тепле уходящего дня. Однако в доме Ренгоку привычного покоя не было и в помине — всё вновь перевернулось вверх дном. Шинджуро, запрокинув голову, что-то истерично выкрикнул к самой крыше. Рядом с ним беспокойно метался Тенген, чьё обычно невозмутимое лицо отражало удивительную смесь растерянности и досады. Кто бы мог подумать, что этот мужчина, известный своей стойкостью, окажется в роли няньки, к тому же совершенно сбитой с толку. И всё это из-за их неугомонной подопечной, которая вновь успела учудить нечто из ряда вон выходящее. — Как она вообще туда залезла?! — воскликнул Тенген, раздражённо взмахнув рукой. На крыше, словно юная сорока, сидела маленькая Аяме Ренгоку, глядя вниз с высоты птичьего полёта. Её лицо озаряло лукавое выражение, в котором читались черты матери. Тонкие, словно выточенные, линии лица, тёмно-коричневые волосы, сверкающие в лучах закатного солнца, и та самая лучезарная улыбка, которой Мэй, умела покорять окружающих. Всё это делало малышку почти точной копией родительницы. Разве что густые пушистые брови и яркий цвет глаз выдавали в ней дочь Кёджуро. В этот день её родители покинули дом, оставив Аяме на попечение других, а это значило только одно — у неё был простор для веселья и проказ. Она гордо считала себя настоящей хулиганкой, и сравнение с матерью, известной своей дерзостью в юности, льстило ей. Это сходство вызывало в ней чувство гордости и придавало ощущение собственной значимости. Её мать всегда представлялась ей воплощением идеала — яркой, весёлой, удивительно красивой и невероятно смелой. Аяме смотрела на неё с благоговением и страстно желала быть похожей во всём, ведь матушка была самым лучшим человеком в мире. Однако и отца она любила не меньше. Её завораживали истории о его славных подвигах, когда он был охотником на демонов. Эти рассказы звучали как древние легенды, полные мужества и отваги. Теперь отец оставил опасное ремесло, решив посвятить себя семье, и Аяме считала, что это было даже к лучшему. «Как хорошо, что папа больше не истребитель», — подумала она, едва сдержав смех, взглянув, как Тенген, слегка запутавшись в полах своего кимоно, пытался соорудить лестницу, чтобы добраться до неё. Если бы не травма, полученная дядей на миссии, он бы в два счёта оказался рядом с ней на крыше. Теперь он походил на раненую, медлительную обезьяну, и Аяме, довольная собой, была на шаг впереди. Размышляя об охотниках, она невольно вернулась к мыслям об отце. Аяме знала, что он отказался от своего опасного дела ради их безопасности. В глубине души она уважала его за это, хоть иногда и мечтала снова увидеть в нём того бесстрашного героя, каким он был прежде. Но Ренгоку ясно осознавала, что этот выбор был сделан ради неё. Благодаря этому её жизнь оставалась такой же светлой и беззаботной, как сейчас. Она помнила рассказы о том, как с каждой миссией отец всё ближе подходил к краю пропасти, становясь всё более уязвимым. Демоны, жаждавшие его гибели, становились кровожаднее и хитрее, и риск того, что однажды зло явится прямо к ним в дом, становился всё реальнее. Однажды это почти случилось: один из мстительных демонов, переживший столкновение с её отцом, отследил его и чуть было не напал на маму. К счастью, всё было предотвращено, но этот случай стал переломным. После этого отец, хоть и с тяжёлым сердцем, решил оставить карьеру мечника. Конечно, дедушка мог бы защитить их, если бы это понадобилось, но даже он, несмотря на свой неукротимый дух, не был всемогущим. Отец понимал это и осознавал, что семья для него важнее всего на свете. Поэтому он оставил путь охотника, которому посвятил свою жизнь, чтобы уберечь близких. Мама часто говорила Аяме, что её отец не смог бы жить, если бы потерял их, и это была самая искренняя правда, которую маленькая Ренгоку когда-либо слышала. Однако это не означало, что отец остался без дела. У него появилось время полностью посвятить себя развитию семейного бизнеса — торговле вареньем из одуванчиков. — Я сейчас залезу к ней и спущу вниз! — воскликнул Тенген, размахивая руками так энергично, словно этим жестом мог убедить юную проказницу сдаться и спуститься самостоятельно. Его лицо, обычно добродушное и невозмутимое, пылало от волнения, как будто он сам только что взобрался на крышу. Однако его слова не произвели на Аяме никакого впечатления. Ренгоку лишь покачала головой, продолжив наблюдать с высоты за дедушкой и дядей, растерянно стоявшими внизу. Глядя на последнего, который громко высказывал свои намерения, Аяме тихо засмеялась. Он оказался самым весёлым и добродушным из всех, кого она знала. Аяме обожала проводить с ним время — он был большим, шумным, но невероятно заботливым. А ещё — щедро угощал её сладостями, что делало его в глазах юной Ренгоку «своим» из всех взрослых. Шинджуро, нахмурив брови, стоял внизу, скрестив руки на груди. Его суровый вид, который мог внушить страх любому, казался юной Ренгоку наполовину строгим, наполовину растерянным. Он не произносил ни слова, погружённый в размышления, как бы вернуть внучку на землю без вреда для её дерзкого духа. Аяме же наслаждалась моментом своей победы, пока вдруг не раздался знакомый старушечий голос. Слова прозвучали так строго и властно, что у неё невольно пробежали мурашки по спине. — Милая, скоро мама и папа вернутся. И что они скажут? Юная Ренгоку вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть говорившую. Из дома вышла Микото — очаровательная старушка, что заботилась о ней, как когда-то о её матери, с пелёнок. Она была родственницей Аяме, но та привыкла звать её просто няней. Эта немолодая, но удивительно энергичная женщина всегда казалась Аяме воплощением силы и независимости. Несмотря на возраст, няня вела яркую и свободную жизнь, путешествуя по миру, и вдохновляла Аяме мечтать о том же. Сидя на крыше, Ренгоку вновь ощутила, как её сердце наполнилось гордостью. Однако мысль о скором возвращении родителей заставила её задуматься. Она вспомнила, как мать всегда с облегчением вздыхала, видя, что отец больше не рисковал жизнью. Наверняка мама будет огорчена, узнав о её необдуманных поступках. Ведь, несмотря на любовь к шалостям, в сердце Ренгоку жила крепкая привязанность к родителям, перевешивавшая её дух авантюризма. Аяме припомнила, как мать всегда говорила: «Приключения — это замечательно, но будь осторожна, моя дорогая, я же так волнуюсь». Эти слова вдруг отчётливо прозвучали в её памяти, остудив пыл. Да… Нельзя было заставлять маму лишний раз переживать. — Хорошо, спускаюсь! — радостно выкрикнула она, прежде чем, не раздумывая, спрыгнуть вниз с крыши. — Дядя Тенген, лови меня! Тенген, который ещё минуту назад махал руками и возмущённо вздыхал, вдруг преобразился. Его движения стали быстрыми и точными, отточенными годами охоты на демонов. Он ловко поймал смеющуюся Аяме, которая, болтая ножками, заливалась звонким смехом. Шинджуро, бледный от волнения, сразу бросился к внучке, стремясь убедиться, что с ней всё в порядке. А няня Микото лишь спокойно наблюдала за сценой со стороны с лёгкой усмешкой и пониманием — её такими выкрутасами было не пронять. Кстати, если говорить о няне… Аяме хмыкнула, вспомнив до ужаса смешную историю, рассказанную старушкой. Это произошло в преддверии свадьбы родителей, когда дядя Тенген, с его потрясающим талантом попадать в дурацкие ситуации, умудрился столкнуться в поезде с совершенно незнакомой ему, но весьма энергичной Микото. Как оказалось позже, оба они неслись на одно и то же торжество, даже не подозревая об этом. И вот тут-то судьба и решила от души поиздеваться над дядей. Микото спокойно прибыла в поместье, а Тенген, словно чёртик из табакерки, получил внезапную миссию и целый год гонял по стране, как угорелый. И как только ему, бедненькому, удавалось навестить Ренгоку, молодожёны тут же, как по волшебству, исчезали, уносясь в путешествия. Так длилось целых двенадцать месяцев, пока Тенгену не улыбнулась удача. Вот только его радость тут же сменилась диким ужасом, когда он увидел, что госпожа Ренгоку уже вовсю готовилась стать мамой! Мало того, что он умудрился пропустить грандиозный свадебный загул и остался без положенной дозы веселья, так ещё, как последний растяпа, чуть не проглядел появление на свет первого наследника своего лучшего друга, словно это какая-то мелочь, а не событие галактического масштаба. А когда он ещё и увидел ту самую старушку из поезда, то и вовсе потерял дар речи, словно его огрели чем-то тяжёлым по голове, от чего все мысли разом вышибло. В общем, Узуй жаловался на это знатно — ни выпить как следует не удалось, ни поздравить толком, всё мимо него прошло! А фееричная история, о том, как дядя Тенген целый год бегал за молодожёнами, словно гончая за дичью, пытаясь их поздравить, превратилась в семейную комедию, которую рассказывали за обедом до тех пор, пока все не начинали задыхаться от смеха. — Дорогая, ты не поранилась? — воскликнул Шинджуро. Аяме, извиваясь в руках, напоминала маленького котёнка, которому не давали свободы. — Дедушка, всё со мной хорошо! — фыркнула она. Шинджуро, не разделяя её беззаботности, лишь покачал головой, всё ещё не оправившись от пережитого. Казалось, лишь немногие могли понять, где находилась Аяме в тот или иной момент, чтобы вовремя её поймать за обезьяний хвост. Эти немногие включали её мать и мудрую няню Микото. Даже Кёджуро, её отец, не всегда мог предугадать действия своей дерзкой дочери. Глава дома, словно раненый зверь, прижал внучку к груди, едва Тенген передал её в его руки. Он начал издавать протяжные стоны, полные тревоги и облегчения. — Моя бедная Аяме! — заливался он, нежно поглаживая её по голове. — Дедушка, ну хватит! — капризно пробормотала она, крутясь в его крепких объятиях и тщетно пытаясь высвободиться. Что дядя, что дедушка — оба одинаково приставучие и слишком пугливые. Они совершенно не понимали её обезьянью натуру, жаждущую приключений и свободы. В этот момент из дома вышел Сенджуро. Он был таким же дядей, как и Тенген, если не считать, что последний сам себя на эту роль назначил. Его высокий и крепкий силуэт чётко вырисовывался на фоне светящихся окон. В облике Ренгоку ощущалось нечто умиротворяющее, словно он был воплощением спокойствия и благодати. Мягкость его улыбки и безмятежность взгляда сочетались с незыблемой внутренней уверенностью, делая его надёжной опорой для всей семьи — словно он был непоколебимой скалой, готовой выдержать любые удары судьбы. Юная Аяме обожала дядю Сенджуро за его особенный талант — способность превращать обычные слова в волшебство. Он умел рассказывать сказки так, что даже если бы их слушали вечность, они не потеряли бы своей притягательности. Каждый вечер, проведённый с ним за чтением, становился для Аяме чудесным путешествием в мир грёз. Сенджуро, увидев шумную сцену во дворе, тихо хохотнул, с теплотой оглядев собравшихся. — Ужин почти готов, — радостно сообщил он. — А что здесь происходит? Шинджуро, продолжив держать внучку в своих объятиях, указал на крышу с таким видом, будто там скрывалось само зло. — Она чуть не убилась, Сенджуро! Чуть не убилась! Сенджуро лишь усмехнулся, глядя на раскрасневшееся лицо Аяме, которая, несмотря на всю разыгравшуюся драму, напоминала ему неугомонный, маленький ураган. Её энергия и непоседливость делали каждый день в доме Ренгоку настоящим приключением. Даже сейчас, когда в воздухе ещё витал отзвук недавнего волнения, на лицах присутствующих отразилось светлое, облегчённое выражение. Шум и хаос, которые приносила с собой юная Аяме, наполняли дом жизнью. Возможно, именно поэтому в поместье так часто появлялся Тенген, а старушка Микото находила здесь особое удовольствие в гостеприимстве. В этом доме всегда было оживлённо, и каждый день казался маленьким праздником, благодаря которому воспоминания становились ещё более ценными. Подул слабый ветер, принёсший с собой лёгкий, почти неуловимый аромат чего-то сладкого. Тенген, с усталой, но довольной усмешкой, вытер пот со лба. Шинджуро, до этого напряжённый и сосредоточенный, наконец расслабился и тихо вздохнул, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу. Однако тишину и умиротворение вечернего часа прервал знакомый, бархатистый голос: — Скучали? Все разом обернулись. В лучах заката предстали супруги Ренгоку: сильная рука Кёджуро нежно обвивала талию Мэй. Она же, заправив тёмную прядь за ухо, улыбалась с такой искренней теплотой, что казалось, само небо завидовало её сиянию. Прошедшие годы сделали госпожу Ренгоку ещё прекраснее. В её облике проступила зрелость, придавая чертам глубину, но неизменная нежная мягкость продолжала светиться в глазах бывшей Кавасаки, напоминая о той искренности и доброте, что всегда привлекали к ней людей. Мэй была истинной красавицей, чьё очарование с годами становилось всё более утончённым. И именно это нередко вызывало в Кёджуро добрую ревность, побуждая его оберегать жену от всех посторонних взоров. — Мама! Папа! — звонко закричала Аяме, вырываясь из рук Шинджуро. Тот, с лёгкой улыбкой, отпустил внучку, наблюдая, как она бросилась к родителям. Кёджуро подхватил дочь на руки и закружил её в воздухе, а её заливистый смех разнёсся над вечерней округой, наполнив её звуками радости. Лицо бывшего охотника засветилось счастьем, и его взгляд наполнился такой нежностью, что Мэй невольно замерла, чтобы запечатлеть этот миг в своём сердце. — Вы только посмотрите на них, — пробормотал глава дома, вытерев уголки глаз и с трудом скрыв своё умиление. Госпожа Ренгоку, стоя рядом, с тёплой улыбкой наблюдала, как Кёджуро опустил дочь на землю. Аяме, всё ещё смеясь, продолжала цепляться за его руку, словно не желая расставаться с этим мгновением счастья. Мэй никогда бы не подумала, что обретёт такое счастье в этом доме — своём доме. В поместье Кавасаки всё было иначе: там царили свои традиции, свои привычки, но тепла, которое она находила здесь, там не существовало. Были времена, когда Мэй вспоминала родителей и старый дом. Она даже задумывалась, стоило ли рассказать Аяме о том, кем были её бабушка и дедушка. Но, размышляя, Мэй пришла к выводу, что это не имело смысла. Она навсегда попрощалась с прошлым, и возвращение к нему только нарушило бы её внутренний покой. Поэтому, когда дочь спрашивала о бабушке и дедушке, госпожа Ренгоку просто отвечала, что их больше нет в живых. Больше не существовало ни Мэй Кавасаки, ни её родителей, ничего из прошлого. Она оставила всё это позади, обретя покой и счастье в новом месте. Поддавшись внезапному порыву, Аяме ощутила лёгкую дрожь и, возведя взгляд к небу, неожиданно воскликнула: — Смотрите, там в небе — огненный дракон! Все, словно по команде, подняли головы к небесам. Облака, окрашенные закатом в тёплые оттенки, медленно плыли по небосводу, складываясь в очертания древних драконов. Их хвосты извивались, а крылья, подобно парусам, расправлялись под дуновением вечернего ветра. Казалось, что вот-вот они оживут, сорвутся с небес и устремятся в бескрайние просторы, унося с собой вечернюю тишину и спокойствие. В этом зрелище таилась магия, заставлявшая сердца биться быстрее. Мысли каждого уносились в мир грёз, наполняясь восхищением перед этой картиной. Это был миг, когда время остановилось, и суетные заботы отступили перед величием и красотой окружающего мира. На лицах собравшихся появилась нежная, светлая улыбка. Каждый почувствовал дыхание древней сказки о небесных драконах, несущих души ушедших. В очертаниях облаков всякий видел своё: кто-то — ушедшую госпожу Ренгоку, чья доброта и мудрость оставили неизгладимый след в душе; кто-то — павших в бою товарищей, чья отвага навсегда осталась примером для живущих истребителей. Под тёплым покровом вечернего неба все почувствовали невидимые нити, связывавшие их с теми, кто покинул этот мир, но продолжал жить в памяти… Аяме и Мэй, словно по невидимому зову, бережно взяли Кёджуро за руки, не отрывая взглядов от небесной выси. — Огненный — потому что извивается, как языки пламени? — мягко произнёс он. Мать и дочь с нежной улыбкой переглянулись. Для Мэй её муж, а для Аяме — отец, снова показал, что он самый лучший, обладая даром видеть истинное чудо и находя магию в каждом мгновении жизни. Они так и продолжали стоять, погружённые в молчаливое созерцание небес, наслаждаясь красотой и безмятежностью окружающего мира. Лишь через некоторое время Сенджуро, с неловким выражением лица, осмелился нарушить чарующую тишину: — Может, чаю? Эти простые слова пробудили всех из сладостного оцепенения. Шинджуро, до этого безмолвный, внезапно оживился. Его глаза загорелись детским восторгом, и он поспешно взглянул на Мэй, словно её ответ был решающим и даже судьбоносным. — С вареньем? — с надеждой в голосе уточнил глава дома. Мэй ответила ему тёплым, радостным кивком. — С вареньем, — подтвердила она с мягкой улыбкой и добавила мечтательно: — И чтобы зарядиться чудесами. Кёджуро, отпустив руку дочери, с любовью наблюдал за ней. Аяме, звонко смеясь от восторга, устремилась вслед за нянечкой Микото, словно солнечный луч, переливающийся в воздухе. Смех и бодрые голоса наполнили округу, когда все направились к дому. Присутствующие оживлённо обсуждали грядущее чаепитие и предстоящие посиделки за чтением любимых сказок. Вечер обещал быть чудесным. Как всегда. И таким он будет не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и всю жизнь — наполненный теплом, любовью и бесконечной магией варенья из одуванчиков. Мэй и Кёджуро, оставшись чуть позади, не спешили нарушать волшебное мгновение. Остальные голоса стихли вдали, и пару окутала тишина, словно само время замерло, даруя влюблённым мгновение для наслаждения. Кёджуро слегка прищурился, и тёплая улыбка озарила его лицо. Невозможно было отвести взгляд от Мэй — ведь она была самой прекрасной женщиной в его жизни. Яркие лучи солнца играли в её волосах, превращая их в сверкающий янтарь, а в её глазах отражался свет уходящего дня со всеми его яркими красками. Как же ему повезло встретить её… свою истинную судьбу. — Я так счастлив, что ты рядом со мной, — тихо произнёс он. Госпожа Ренгоку подняла на него взгляд, в котором искрились и любовь, и мягкое лукавство. Она снова смотрела на него с той особенной нежностью, от которой его сердце начинало биться быстрее, от которой он был готов сойти с ума… — Так и будешь смотреть на меня, или всё-таки поцелуешь? — поддразнила она. Кёджуро рассмеялся и, сделав шаг вперёд, нежно провёл рукой по щеке своей супруги. Мэй, улыбаясь, положила ладони ему на грудь, ощутив, как его сердце билось под её пальцами. — Ты права, — произнёс он, признав очевидное. — Никакие слова не скажут больше. Он склонился к ней, и их губы встретились в трепетном, едва уловимом поцелуе. Мир вокруг замер; лишь тихий ветерок шептал мелодию их единения — безмолвное признание во всех радостях и тревогах, что выпали на их долю. Когда они наконец отстранились, Мэй взглянула на него с благоговением, стремясь навсегда запечатлеть в памяти каждую черту его лица. Жизнь друг без друга казалась им теперь чем-то немыслимым. Переплетя пальцы, они молча направились к дому, где их ждали уют, аромат свежезаваренного чая и сладость домашнего варенья. За их спинами догорал закат, разливаясь по небу живыми красками и окутывая мир мягким золотистым светом. В этом тепле, согретые счастьем и смехом, под покровом звёздных ночей и в тишине бесконечных объятий, они жили… ⋇⋆✦⋆⋇ Много счастливых лет спустя… Старушка Мэй тихо вздохнула. Закатное солнце мягко ложилось на горизонт, заливая дальние холмы и зелень рыжеватым светом. На коленях сладко спала маленькая Момоко — её крошечная грудь размеренно вздымалась, а на губах играла едва заметная улыбка. — Долго и счастливо, — прошептала Мэй, нежно поглаживая мягкие волосы внучки. Так и подошла к концу история молодости Мэй, полная ярких эмоций, приключений и любви. Казалось, только вчера она сбежала со своей свадьбы и встретила Кёджуро — свою судьбу. А теперь она была бабушкой, рассказывающей сказки любимой внучке. Как же быстро пролетело время… — Прекрасная история, мама, — раздался за её спиной знакомый голос. Мэй осторожно обернулась, стараясь не разбудить Момоко, и её взгляд остановился на знакомом силуэте. Перед ней стояла Аяме, её повзрослевшая дочь, с нежной улыбкой на лице. Глаза Мэй на мгновение блеснули. Разве не недавно Аяме была той самой маленькой непоседой, что сбегала на крышу, сводя с ума всех вокруг? Теперь же перед ней стояла взрослая женщина, отважная путешественница, бойко несущая в себе ту самую искру, переданную родителями. С гордостью носящая брошь, которую когда-то подарил Мэй… старший Ренгоку. Как же беспощаден был ход событий, забрав не только светлые годы юности, но и дорогих сердцу людей… Госпожа Рука, Шинджуро и даже добрая нянечка Микото — всех их поглотило неумолимое течение времени. Наблюдая за дочерью, Мэй видела в ней молодую себя. И, несмотря на это, её сердце всё ещё воспринимало Аяме как ту маленькую девочку, что без умолку щебетала, сидя у неё на коленях. А теперь у Аяме была своя дочь… — Уже вернулась? Я думала, ты останешься в путешествии с мужем подольше. — Я очень скучала по тебе, мама, — ответила она, обняв Мэй за плечи. — Поэтому торопилась домой, как могла. Правда, дорогой немного задержится из-за дел, но я не смогла ждать. Мэй нежно коснулась руки дочери, словно убеждаясь, что та действительно рядом. — Я тоже скучала, милая. Удалось ли тебе заехать по пути к дяде Сенджуро? — Да, — с улыбкой ответила Аяме. — Он, как всегда, погружён в работу. Засел за свои чертежи с таким энтузиазмом, что, кажется, забыл, какой сегодня день. Но был очень рад меня видеть. Мать и дочь рассмеялись. Кто бы мог подумать, что Сенджуро так увлечётся инженерией и с головой уйдёт в это дело? — Он безумно любит свою работу. — Настолько, как дядя Тенген любит приходить к нам без приглашения? — с лёгкой улыбкой поддразнила Аяме, искоса глядя на мать. — Нет, не настолько! В такие мгновения мир казался бесконечным, наполненным любовью и светом. И пусть время неумолимо летело вперёд, одно оставалось неизменным — нежная любовь семьи Ренгоку. Даже когда судьба разлучала родных на долгие месяцы, их связь оставалась такой же крепкой, как прежде. Это была невидимая нить, связывающая сердца, согревающая светом и нежностью. В каждом письме, в каждом слове и воспоминании Ренгоку находили утешение и силу, зная, что, несмотря на расстояние, они всегда рядом. Позади раздался звук шагов, и все безошибочно поняли, кто это был — лишь один человек мог так мягко и пружинисто ступать по дому. — И все мои красавицы собрались здесь, — сказал глава дома… Кёджуро. Он по-прежнему сохранял осанку, неизменную улыбку и тот яркий свет в глазах, который делал его невероятно живым. Серебряные нити в волосах лишь подчёркивали его благородство и мудрость. В руках он держал поднос, от которого исходил тонкий аромат свежезаваренного чая и сладкого варенья. Солнечные лучи заката ласково касались его плеч, превращая фигуру в золотой силуэт. — Кажется, пора закрепить этот день хорошим чаем и нашим фирменным вареньем, — сказала Мэй с лёгкой улыбкой. Её глаза светились теплом, а лицо отражало ту тихую умиротворённость, что приходила лишь с годами, прожитыми в любви и гармонии. — Куда уж без варенья, — с восторгом подтвердила Аяме. Кёджуро осторожно поставил поднос на энгаву и сел поблизости, нежно погладив жену по спине. Она склонила голову набок, глядя на него с любовью, в её взгляде читалась благодарность за каждый миг, проведённый вместе. Аяме, улыбаясь, подтянула ноги к себе, наблюдая за родителями с тихим счастьем. — Всё-таки, — тихо произнесла Аяме, устреми взгляд на дочь, мирно спавшую у Мэй на коленях, — как же нам повезло. С такой семьёй… да ещё и с таким вкусным вареньем! — Да! — весело подтвердил глава дома. — Ведь оно приготовлено по секретному рецепту… — С любовью? — неожиданно пробормотала сонным голосом Момоко, не открывая глаз. Мягкий, искренний смех разлился по округе, переплетаясь с вечерними трелями птиц. Члены семьи Ренгоку уселись рядом, наслаждаясь каждым мгновением этого бесценного вечера, словно он был истинным чудом. И всё же… Как печально осознавать, что рядом больше нет тех, чей путь оборвался в прошлом, оставив лишь тень воспоминаний. Единственное, что оставалось — бережно хранить в памяти драгоценные мгновения, словно звёзды в ночи, согревающие души своим светом, и никогда не забывать родных людей. Их любовь и доброта навсегда останутся в душе, напоминая о том, как драгоценны эти узы, неподвластные времени и смерти. — Я так рада, я так счастлива, — произнесла Мэй, устремив взгляд на самых дорогих ей людей. В глазах госпожи Ренгоку светилась любовь, а голос дрожал от переполняющих её чувств. — Я безмерно благодарна судьбе за этот бесценный дар — быть рядом с вами. Каждое мгновение, проведённое вместе, — истинное чудо, и я не перестаю удивляться, как мне повезло… Кёджуро взглянул на свою супругу с такой безмерной нежностью, что в этом взгляде, словно в зеркале, отразилась вся его душа, полная любви и преданности. Он молча кивнул, поднимая кружку с чаем, словно произнося немой тост в знак полного согласия с её словами — всем сердцем и разумом. В этом жесте заключалось всё: глубокая благодарность за дарованную семейную жизнь, безграничная любовь, крепко связывающая их сердца, и тихое, но нерушимое обещание оберегать эти бесценные мгновения от всех невзгод, как самое дорогое сокровище. В то время, высоко в небесной выси, на просторах закатного свода, парили небесные драконы. На одном из этих пушистых, золотом сияющих созданий, восседали трое: молодая женщина с лучезарной улыбкой, её супруг с добрыми глазами и щупленькая старушка, бережно державшая баночку с вареньем. Все трое с нежной теплотой смотрели вниз, наблюдая за семьёй Ренгоку. В их взглядах читались гордость, любовь и тихая радость от того, что жизнь продолжалась, что свет, зажжённый ими, горел и согревал других. Их присутствие, хотя и невидимое, ощущалось в каждом солнечном лучике, в каждом дуновении ветра. И хотя их земной путь завершился, небесный только начинался, как и приключения на крыльях драконов. Настанет час, и век Мэй и Кёджуро завершится, и они вознесутся на крылья небесных созданий, чтобы воссоединиться с теми, кто был им дорог. Но тот миг был ещё далёк, ой, как далёк. Ведь впереди у них было множество дней, наполненных радостью, светом и любовью, где каждый момент был драгоценной нотой счастья, словно ложечка варенья из одуванчиков. — Ну что, будем сегодня читать сказки? — неожиданно задала вопрос Аяме. Мэй и Кёджуро обменялись взглядами, полными ласки и глубокого понимания. — Конечно, душа моя! Что мы сегодня выберем? Возможно, любимая подскажет? — спросил он, взглянув на свою супругу. Мэй на мгновение задумалась, словно прислушиваясь к голосу своего сердца, а затем, хлопнув в ладоши, радостно произнесла: — Может, о людях, что обрели свой путь к истинному счастью… при помощи волшебного… — Варенья из одуванчиков? — ласково подхватил Кёджуро, нежно поцеловав жену в щёку. Мэй ответила ему любящей улыбкой, и её глаза засияли от радости. Вечер у семейства обезьян предвещал тихую благодать. А небесный дракон, паря над обителью Ренгоку, медленно поплыл к краю небосклона, тая в золотом и алом зареве заката. Из далей неведомых, подхваченные лёгким дыханием вечернего ветра, доносились голоса — тихие, задушевные, полные смеха, подобные тем, кто навеки покинул этот мир, оставив лишь яркие воспоминания. Конец. ---------- Часть 16 «Варенье, которое лечит сердце» (Экстра) Мэй всего двадцать пять, и иногда ей кажется, что она — мать целой оравы детей. — Дорогая, ну можно мы ещё немного поиграем? — Мам, я не хочу обедать! — Госпожа Ренгоку! Мэй устало прикрыла глаза, позволив себе короткий вздох и попытку на миг отрешиться от суеты. Затем медленно открыла их и посмотрела на запыхавшуюся троицу — мужа, дочь и вечно появляющегося без приглашения гостя, Тенгена. Подавив улыбку, она мягко произнесла: — Можно. Все трое широко улыбнулись и, тяжело дыша, выбежали на задний двор, где начали резвиться и запускать в небо воздушного змея. Мэй проводила взглядом двух крепких мужчин, которые, визжа от восторга, носились вокруг девочки, словно дети, и устало закатила глаза. Кто бы мог подумать, что этим двоим так придётся по душе роль нянек? — Ты была такой же в детстве, — раздался рядом добродушный голос. Мэй нехотя оторвала взгляд от шумной картины и посмотрела на присевшую рядом старушку Микото. — Как Аяме? Или как Тенген с моим любимым? — спросила она с прищуром, изогнув бровь. Старушка на мгновение задумалась с самым серьёзным видом, а потом важно кивнула: — Как все трое сразу. Из-за дома раздалось громкое «Уии-и!» — явно принадлежащее Тенгену, — и Мэй, не удержавшись, прыснула со смеху вместе со старушкой. — Тогда не представляю, как ты со мной справлялась, — с улыбкой произнесла Ренгоку. Они некоторое время молчали, наблюдая, как по небу медленно плывут облака, похожие на небесных драконов. Слов и не требовалось — ведь рядом с дорогим человеком приятно было и поговорить, и просто помолчать. Мэй обожала такие тихие, светлые дни, наполненные покоем и теплом, когда всё вокруг дышало умиротворением. Оставалось лишь молиться, чтобы это хрупкое счастье длилось как можно дольше. — Я очень рада, что всё сложилось именно так, — тихо прошептала она. Старушка не ответила — да и не нужно было. Лишь мягко улыбнулась, с той особой добротой, что говорила больше любых слов. Через мгновение послышались быстрые шаги, сёдзи отъехала в сторону, и в проёме показались улыбающиеся Шинджуро и Сенджуро. — А, вот вы где! — радостно воскликнул Сенджуро. — Чего расселись, — по-доброму проворчал старший Ренгоку. — Пойдёмте чай пить. Женщины обернулись через плечо. — Надеюсь, чай с вареньем? — лукаво спросила Мэй. Шинджуро скрестил руки на груди, и уголки его губ дрогнули. — Разумеется. Из одуванчиков. Все присутствующие тихо рассмеялись. ⋇⋆✦⋆⋇ — Мама, я никогда не выйду замуж! — воскликнула Аяме, топнув ногой. Мэй на мгновение прикрыла глаза, стараясь сохранить спокойствие. Похоже, у её дочери начался тот самый капризный и непростой возраст. — Хорошо, милая, — ласково ответила она. — Главное, чтобы ты была счастлива. Аяме глубоко вдохнула, явно готовясь к спору, но, не дождавшись нужной реакции, растерялась. Щёки её залились краской, она сердито фыркнула, надулась, словно хомяк, а затем стремительно развернулась и вышла из комнаты. Мэй уже давно для себя решила: она примет любой путь, который выберет её дочь, если только он не будет угрожать её жизни и здоровью. Поэтому воспитывала Аяме в атмосфере мягкой свободы и разумной дозволенности. Но в этом году всё было особенно непросто — девочка стала ещё более вспыльчивой и упрямой, чем прежде. К тому же добавились новые волнения. Сенджуро неожиданно объявил, что хочет посвятить себя инженерии и уехать работать подмастерьем. Теперь он уже вовсю учился и готовился к будущему. Никто не был против, наоборот, все поддерживали его решение. Но для Мэй всё это было странно и немного горько: трудно было привыкнуть к мысли, что дети растут, и однажды даже Аяме покинет родительский дом. — Кажется, моя дочь всё же унаследовала мой характер, — со смешком заметила Мэй. Переведя взгляд на тябудай, она спокойно налила чай на две персоны. — И что же мне с ней делать? — спросила она вслух, прекрасно зная, что их разговор с дочерью слушали. В комнату тихо вошла нянечка Микото, по-доброму покряхтывая. За прошедшие годы она не раз выручала Мэй — помогала в воспитании Аяме, вела хозяйство, передавала те житейские знания, которых молодой Ренгоку когда-то не смогли дать собственные родители. О последних иногда Мэй даже вспоминала, но воспоминания эти она быстро отгоняла, как назойливое насекомое, не желая омрачать настоящее. Микото опустилась рядом, легко хлопнула Ренгоку по плечу и мягко произнесла: — Ничего, дитя. Просто наблюдай за ней. Позволь малышке познавать этот мир самой, вмешивайся лишь тогда, когда действительно нужно. Молодая Ренгоку покачала головой. — Иначе она вырастет неугомонной обезьянкой… — Она и так ею станет, — рассмеялась няня. — Утешила! Няня беспомощно развела руками, на что Мэй тихо хохотнула. И действительно, Аяме росла точной копией своей матери — такая же упрямая, взбалмошная, неугомонная, какой когда-то была сама Мэй. Конечно, теперь Ренгоку стала сдержаннее — материнство внесло в неё немного мудрости и терпения, — но от её природного нрава обезьяны ничего не исчезло. Даже будучи матерью семейства, она всё так же могла залезть на дерево, носиться по крышам и сводить всех в округе с ума своим легендарным вареньем из одуванчиков. Потянувшись к чашке с дымящимся чаем, Мэй добавила несколько ложек варенья из одуванчиков. Няня, не раздумывая, повторила её жест. Сделав первый глоток, Мэй зажмурилась от удовольствия — сладость мягко разлилась по языку, пробуждая нежное ощущение тепла, почти волшебного в своей простоте. Сквозь приоткрытые сёдзи проник лёгкий ветерок, шевельнув пряди её волос. Мэй поёжилась — холодок подкрадывался незаметно, и осень была уже близко. — Посмотри, — вдруг тихо ахнула няня, повернувшись к окну и указав пальцем в сторону закатного неба. — Вон там, небесные драконы плывут. Мэй проследила за пальцем няни и мягко улыбнулась, заметив в небе облака, очертаниями напоминавшие драконов. С детства она верила, что на таких воздушных драконах странствуют души тех, кто давно покинул этот мир. Наверняка и на этом драконе плыла чья-то душа. — И правда… красивые, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти с благоговением. Няня кивнула, собираясь что-то сказать, но вдруг закашлялась, прижимая ладонь к губам и стараясь поскорее прийти в себя, скрывая усталость. Мэй тревожно повернулась к ней, вглядываясь в лицо, но старушка уже успела придать себе невозмутимый вид, желая показать, что всё в порядке. Ренгоку нахмурилась, поджав губы. В последнее время няня чувствовала себя всё хуже — постоянно кашляла, быстро утомлялась и всё чаще проводила дни, отлеживаясь в своей комнате, выделенной для неё в доме Ренгоку. Но она всегда старалась развеять тревогу молодой Ренгоку, мягко уверяя, что всё будет хорошо. Ведь не за горами зима — любимая пора Мэй. В детстве она часто сидела у окна, наблюдая, как тихо падают снежинки, и слушала сказки няни. Старушка помнила это и каждый раз улыбалась, обещая, что непременно поправится. Что они снова будут пить чай с вареньем из одуванчиков, и она обязательно расскажет Мэй какую-нибудь новую, занимательную историю — как когда-то в детстве. ⋇⋆✦⋆⋇ Однако няня не сдержала своего обещания, так и не дожив до первого дня зимы. Мэй запрокинула голову, и глаза её, покрасневшие от слёз, блеснули под серым небом. Старушка Микото ушла тихо и спокойно во сне, как человек, проживший долгую и счастливую жизнь. Последнее, по крайней мере, говорили другие. Но Мэй от этих слов легче не становилось. Небо было тяжёлым и беспросветным, снег падал густо и без остановки, укрывая землю ровным белым покровом. А Мэй всё сидела на энгаве, не замечая, как снежинки ложились на плечи, на волосы и руки. Она не отводила взгляда от неба, всматриваясь в его холодный простор, надеясь разглядеть там небесного дракона, на котором её няня отправилась в своё вечное путешествие. — Пойдём в дом, — прозвучал за спиной низкий голос. Кто-то тихо опустился рядом и обнял Мэй со спины. Сильные руки сомкнулись на её талии, и она ощутила у затылка тёплое, тяжёлое дыхание. В воздухе скользнул знакомый аромат лаванды и мёда — запах, который мог принадлежать только одному человеку. Её Кёджуро. Мэй грустно улыбнулась и легонько коснулась тыльной стороны его ладони. Он довольно часто вот так приходил к ней обниматься. Как мило. — Как думаешь… няня сейчас путешествует на драконе? — тихо спросила она. Его руки едва заметно дрогнули. — Конечно, — ответил он после короткой паузы. Мэй задрожала — но вовсе не от холода. Низко склонив голову, она жалобно всхлипнула, и несколько тёплых слёз упали на руку мужа. — Мне её так не хватает… так не хватает… — прошептала она. Весть о смерти нянечки стала ударом для всех. За годы жизни в доме Ренгоку к ней успели привязаться не только домочадцы, но и соседи, и просто неравнодушные путники. Для каждого её уход стал личной потерей. Кто-то пытался заглушить боль делами, кто-то замкнулся в себе, а кто-то просто плакал, не скрывая горя. Однако сильнее всего эта утрата ударила по Мэй. Кёджуро молча наклонился и поцеловал её в шею, а потом, не спрашивая, бережно поднял на руки и понёс в дом. Мэй не возражала — лишь прижалась к нему, уткнувшись холодным носом в его грудь и обвив шею руками. После этого варенье из одуванчиков ещё долго не появлялось в их доме — до тех пор, пока сердце Мэй не собралось вновь из разбитых осколков. ⋇⋆✦⋆⋇ Мэй было больно. ⋇⋆✦⋆⋇ Мэй было больно. ⋇⋆✦⋆⋇ Больно. ⋇⋆✦⋆⋇ … ⋇⋆✦⋆⋇ Время неумолимо неслось вперёд, забирая не только дорогих сердцу людей, но и сглаживая боль старых ран, затягивая их лёгкими, почти незаметными швами. Варенье из одуванчиков, однажды исчезнувшее из дома Ренгоку, со временем вновь вернулось на стол — но теперь оно имело другой вкус. В нём не было прежней безмятежности, зато чувствовалась добрая ностальгия, тихая память о том, чего уже не вернуть. И от этого оно стало лишь дороже. Теперь, когда Мэй готовила варенье, она остро ощущала, как многое изменилось. Мир словно разделился на «до» и «после». Там, в прошлом, осталась юная, наивная девушка, не ведавшая, насколько хрупким бывает всё, что любишь. А в настоящем — взрослая, пусть иногда по-прежнему чудаковатая, мать и любящая жена, уже знающая цену всему дорогому, что осталось рядом. И сколько бы раз она ни возвращалась мыслями к тем дням, ни поддавалась ностальгии, Мэй старалась жить настоящим — быть той, кем стала сейчас. Чтобы потом, однажды, не жалеть о том, что не заметила счастья, пока оно было рядом. — Мама, я тебя люблю. Мэй удивлённо повернула голову к Аяме и несколько раз моргнула, будто проверяя, не ослышалась ли. — Милая, я тоже тебя люблю, — тихо ответила она, распахнув руки для объятий. Девочка тут же подбежала и крепко обняла мать, вцепившись в ткань её одежды. Мэй, отложив готовку варенья из одуванчиков, обняла дочь в ответ и бережно погладила по голове. — Что-то случилось? — мягко спросила она. Аяме не ответила сразу — лишь прижалась плотнее, тяжело сопя. Потом, чуть подумав, тихо защебетала: — И папу люблю тоже, но тебя сильнее! И дедушку, и дядю Сенджуро тоже… всех люблю. Мэй только улыбнулась и не стала задавать лишних вопросов. Она продолжала гладить дочь по волосам. В воздухе стоял сладковатый аромат варенья из одуванчиков. После смерти старушки Микото Аяме словно повзрослела — стала спокойнее, внимательнее, чутче. Теперь она чаще замечала мелочи и нередко сама звала мать пить чай с тем самым вареньем, которое нередко объединяло людские сердца. — Мне приснился страшный сон… что вас всех не стало, — прошептала она. В груди Мэй что-то болезненно сжалось, но она быстро взяла себя в руки и, не прекращая гладить дочь по голове, тихо сказала: — Понимаю, милая, это, наверное, было очень страшно. Но знаешь… такие сны иногда приходят, чтобы напомнить нам, как важно беречь тех, кого мы любим. Мы рядом, и будем рядом столько, сколько сможем. Всё хорошо. Сон закончился… Аяме что-то неразборчиво пробурчала себе под нос. Речь матери, похоже, не особенно её убедила, но всё же немного успокоила. Резко вырвавшись из объятий, девочка шагнула в сторону и, как ни в чём не бывало, натянула на лицо невозмутимое выражение. — Ты варенье готовишь? — спросила она, быстро сменив тему. Мэй кивнула. — Я помогу тебе! — с воодушевлением заявила Аяме. — Только в ответ расскажи мне какую-нибудь историю. Мэй просияла, несколько раз кивнув, вспомнив, что как когда-то давно она точно так же сидела рядом с няней, наблюдала за кипящим вареньем и слушала её рассказы. Теперь всё повторялось, только роли поменялись. В уголках глаз Мэй блеснули слёзы, но она быстро и незаметно смахнула их, пока дочь отвернулась. — Что ж… есть у меня одна история, — начала она заговорщицким тоном, улыбнувшись. ⋇⋆✦⋆⋇ Всё стремительно менялось, и как бы Мэй ни старалась удержать прошлое, оно неизменно ускользало, словно невидимые искры от огня, тающие в воздухе. Оставалось лишь смириться с тем, что ничего как прежде уже не будет. Но это давалось ей отнюдь нелегко. Стоило Мэй только привыкнуть к чему-то, как — бац! — и всё снова менялось. — Ну, я пошёл, — тихо произнёс Сенджуро. Он неловко взглянул на улыбающуюся Мэй, которая, обняв его на прощание, ловко сунула в его руки свёрток с вареньем из одуванчиков и подмигнула. Сенджуро смущённо принял угощение, едва заметно кивнув. И хотя внешне молодая Ренгоку упорно держала маску безмятежности и веселья, внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, перехватывая дыхание. Хотелось лишь одного — чтобы время хоть на мгновение остановилось, хоть немного замедлило свой безжалостный бег, позволив Мэй подольше побыть рядом с теми, кто был ей по-настоящему дорог. Но, к сожалению, время не щадило счастливых. — Береги себя, — мягко сказала она, заботливо оглядывая его с ног до головы, проверяя, всё ли он взял. — И не забывай про нас. Сенджуро почесал затылок и бросил взгляд через её плечо, не заметив, как Мэй скривила губы. Чуть поодаль стояли остальные члены семьи. Кёджуро, как всегда, ободряюще улыбался, уже успев пообщаться и попрощаться с ним ранним утром. Шинджуро стоял, скрестив руки на груди, и недовольно фыркал, притворяясь равнодушным. Рядом топталась Аяме, повторяя позу деда и выражение лица — лишь покрасневшие глаза выдавали, что она недавно плакала: ей явно не хотелось отпускать дядю. Однако время пришло: Сенджуро вырос, выучился и был готов шагнуть во взрослую жизнь, занявшись делом, к которому лежало его сердце. Конечно, все это понимали и поддерживали его, да и он пообещал не пропадать, навещать и писать письма, когда сможет. Но всё же было в этом что-то грустное: теперь его ждала собственная дорога, вдали от островка счастья, которым был дом Ренгоку. Кивнув на прощание, Сенджуро махнул рукой и направился в путь. Мэй ответила тем же жестом, махнув рукой вслед удаляющемуся силуэту, — и лишь когда он скрылся из виду, позволила себе смахнуть быстро навернувшуюся слезу. Спустя мгновение она почувствовала на талии тёплые ладони дочери. — С дядей Сенджуро всё будет хорошо? — тихо спросила Аяме. Мэй мягко улыбнулась и кивнула. — Конечно, ведь у него есть мы. Дочь отпустила мать, и Мэй обернулась к стоявшим позади Шинджуро и Кёджуро. Тоска, ещё недавно тяжело давившая на плечи, постепенно сползла, уступая место лёгкому, щекочущему умиротворению. Старший Ренгоку, наблюдая за сценой матери и дочери, чуть смягчился в лице, хмыкнул и произнёс: — Ну, хватит тут стоять и сопли распускать. Пойдём в дом, пока к нам не нагрянули крикливые нежелательные гости. Он выразительно закатил глаза — и всем сразу стало ясно, о ком речь. Конечно же, о Тенгене, который, по доброй традиции, являлся без приглашения, да ещё и в компании охотников, переворачивая дом вверх дном и неизменно доводя Шинджуро до нервного тика. Все тихо рассмеялись. И хотя в доме ещё долго будет непривычно без Сенджуро, предстоящие вечера, как и этот, обещали быть тёплыми — наполненными уютом, смехом и тем самым хрупким, драгоценным чувством, которое называют счастьем. Ведь семья Ренгоку по-прежнему была вместе, невзирая на время и расстояние, согревая друг друга тёплыми разговорами и волшебным вареньем из одуванчиков. ⋇⋆✦⋆⋇ Прошло много-много лет — так много, что было даже неловко назвать эту цифру вслух. Теперь в волосах Мэй поблёскивала седина, и всякий раз, причёсываясь, она старалась уложить волосы так, чтобы скрыть эти серебряные нити волнами всё ещё густых чёрных прядей. На что Кёджуро уверял, что с годами она стала лишь прекраснее, нежно целуя её сначала в макушку, потом в щёку, а после, под тихий смущённый смех Мэй, переходя к её пальцам. — Ты у меня самая красивая, — ласково произнёс Кёджуро, не выпуская руки супруги. И, кажется, это был уже десятый раз за день, когда он искренне пытался убедить её в том, во что верил сам. Мэй поджала губы, отведя взгляд в сторону и чуть надувшись. Кёджуро, уловив её настроение, тихо рассмеялся и, не в силах сдержаться, притянул её к себе, увлекая в объятия. Мэй обняла его в ответ, уткнувшись носом в грудь. Сколько бы лет ни прошло, их любовь всё равно не угасала. — Я люблю тебя, — неожиданно шепнул он, отчего Мэй довольно зажмурилась. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она в ответ. Кёджуро нежно погладил её по волосам. Он и вправду считал её прекрасной, не придавая значения тем «ужасным» недостаткам, о которых она так переживала. Какие морщины, какая седина, о которых она без конца говорила? Разве они вообще есть? Его красавица-жена иногда была такой забавной — придумывала себе всякие глупости, хотя на деле оставалась настолько неотразимой, что порой Кёджуро всерьёз боялся, как бы какой-нибудь подлец не увёл её у него. — Закончили миловаться? Мэй и Кёджуро отстранились друг от друга и обернулись на звук. У раздвижных сёдзи стоял хмурый Шинджуро. Годы, как и остальных членов семьи, не пощадили его: волосы полностью поседели, сам он осунулся, ссутулился и будто бы уменьшился в росте. По дому он теперь передвигался с тихим кряхтением, опираясь на резную трость — ту самую, что когда-то сделал для него Кёджуро. Однако даже почтенный возраст не мешал ему ворчать и язвить, особенно в адрес Тенгена, с которым он, на удивление, крепко сдружился. Мэй, не растерявшись, лишь хитро прищурилась. — Так бы сразу и сказали, что тоже хотите обняться! — рассмеялась она, будто и не было её недавнего капризного настроя. Всё её внимание теперь было приковано к старшему Ренгоку. Тот в ответ театрально вздохнул, махнул рукой и отвернулся, отчего супруги тихо рассмеялись. — Все уже в сборе. Идёмте ужинать, — лишь и сказал он, растворяясь в полумраке коридора. Мэй воодушевлённо хлопнула в ладоши и ринулась вслед за Шинджуро, Кёджуро неспешно последовал за ними. Им приходилось слегка сбавлять шаг, делая вид, что они едва поспевали за прихрамывающим Шинджуро, который, как глава дома, считал своим долгом идти впереди всех. Как же супружеская чета Ренгоку могла противиться такой прихоти пожилого главы семейства? Когда они вошли в помещение, Мэй мягко улыбнулась, увидев знакомые лица, а Шинджуро страдальчески всплеснул руками. — И кто его, спрашивается, позвал?! — прохрипел глава семейства, уставившись на бесстыжее лицо Тенгена. Тот, как ни в чём не бывало, влился в круг семьи Ренгоку и теперь с аппетитом уплетал угощение. — Это я сам себя блестяще пригласил! — объявил он с полным ртом, отчего все присутствующие, кроме Шинджуро, тихонько рассмеялись. Старший Ренгоку отмахнулся, с кряхтением доковылял до Тенгена и опустился рядом. Выдержав короткую паузу, он отвесил наглецу подзатыльник. Тенген, размахивая руками, тут же пустился в болтовню, и уже мгновение спустя к беседе присоединился Кёджуро. Мэй засветилась от радости, наблюдая за этой сценой и радуясь тому, как много веселья и смеха наполнило её дом. — Мэй, присаживайся к нам! Ренгоку заморгала, на мгновение растерявшись, и перевела взгляд в сторону, откуда раздался голос. Не меняя выражения лица, она безмолвно подошла и опустилась рядом с другими гостями. Её взгляд скользнул по сидящим за столом. Поодаль, ближе к стене, расположился Сенджуро со своей дорогой супругой Мизуки. От того милого юноши, которого Мэй помнила по прошлому, не осталось и следа — теперь перед ней был взрослый мужчина, с любовью сжимавший руку своей любимой, — настоящая опора и гордость для всей семьи. Что же касалось Мизуки, то она была настолько очаровательной, что вся семья сразу приняла её и полюбила. Невысокая и хрупкая, со светлыми, почти белоснежными волосами, которые сливались с её бледной кожей, она обладала выразительными фиолетовыми глазами, приковывавшими внимание. Однако за безобидной внешностью «маленького кролика» скрывался далеко не милый характер. Чего только стоила история, когда она довела до слёз мужчин, которые в пьяном угаре попытались приставать к ней и Сенджуро. В общем, довольно колоритная парочка — боевой кролик и безобидный тигр. Их знакомство было делом случая — они буквально столкнулись на улице, когда Сенджуро направлялся по служебным делам, а Мизуки вышла за покупками. Череда последующих судьбоносных встреч в конце концов побудила их познакомиться ближе. А дальше всё шло своим чередом: они понравились друг другу, затем полюбили и поженились. Их жизнь была благополучной, обеспеченной и наполненной счастьем, хотя детей у них так и не появилось, несмотря на все отчаянные попытки. Видимо, боги решили лишить их этой милости. Однако пара старалась не предаваться горю и обращала всю свою нерастраченную любовь друг на друга и близких, часто навещая дом Ренгоку. — Как добрались? Всё в порядке? — мягко спросила Мэй, не переставая улыбаться. Сенджуро и Мизуки дружно закивали, после чего та, внезапно вспомнив, воскликнула: — А я кое-что привезла! Сейчас принесу! И она поднялась, торопливо выйдя из комнаты. Тем временем Сенджуро слегка наклонился в сторону, приглашая присоединиться к разговору темноволосого мужчину с выразительной внешностью и европейскими чертами лица — Дэна, мужа Аяме. — Хорошо у нас сегодня, — сказала Мэй, полуобернувшись к дочери. Та всё это время тихо сидела рядом, наблюдая за происходящим и нежно поглаживая округлившийся живот. — Верно, — спокойно отозвалась Аяме. — Интересно, кто же родится? Девочка или мальчик… Мэй с нежностью посмотрела на живот дочери, а затем подняла взгляд на её лицо. — Неважно, главное, чтобы ребёнок был здоров и счастлив, — сказала она и ненадолго задумалась. — Хотя кое-кому, чьё имя мы не будем произносить вслух, кажется, что лучше, если родится девочка. Мэй и Аяме многозначительно переглянулись, а затем одновременно бросили взгляд на Шинджуро, который что-то шумно доказывал Тенгену и Кёджуро. Главе дома почему-то особенно хотелось, чтобы на свет появилась именно правнучка — хотя и правнуку он, конечно, был бы рад. И это несмотря на устои общества, где по традиции больше ценились наследники мужского пола. Но подобные условности никогда не имели власти над Шинджуро. Он уже живо представлял, какую одежду сошьёт для малышки, как будет читать ей сказки, сюсюкаться и заплетать косички — нянчиться, как когда-то в старые добрые времена с маленькой Аяме. Даже имя придумал заранее — Момоко, «персиковая девочка». А пока ждал её появления, уже начал вязать плед — с персиками. В такие минуты Шинджуро раскрывался с неожиданной стороны — доброй и трепетной, являя милые, никому не ведомые черты своего характера. Вопреки сложившемуся из-за его сурового нрава впечатлению, он оказался человеком по-настоящему заботливым, всей душой любящим свою семью. Даже Тенгена он принял как родного, хоть и ворчал на него при каждом удобном случае. — В последнее время холодает, одевайся теплее, — с заботой в голосе сказала Мэй. Аяме покачала головой. — Ты сама береги себя, мама. — Да куда я денусь? — отмахнулась Ренгоку. — Я дама боевая. В ответ дочь неодобрительно сощурилась. — Настолько боевая, что, пытаясь забраться на крышу, свалилась и чуть не покалечилась, — с упрёком говорила она, отчитывая мать, словно маленького ребёнка. — Ну почему ты всегда такая… — Очаровательная, невероятно обаятельная, умная, смелая и просто самая лучшая? — парировала Мэй. — И не в меру скромная, — рассмеялась Аяме, прекрасно понимая: сколько бы лет ни прошло, её мать так и останется бесшабашной. Хорошо, что рядом с Мэй был такой человек, как Кёджуро Ренгоку. Если уж она и пропадёт, то только вместе с ним, а если вместе с ним — значит, точно будет в безопасности. Как когда-то Мэй повезло встретить надёжного мужа, так и Аяме повезло с Дэном. Поначалу они друг друга терпеть не могли. Дэн приехал из-за границы, чтобы помогать родителям с семейным бизнесом. Аяме же, только-только вырвавшись из родительского гнезда, изо всех сил пыталась удержаться на плаву, работая в типографии. Выходить замуж она не хотела в принципе — ей претила участь стать послушной домохозяйкой, которая должна забыть о собственных желаниях, чтобы угождать мужу. Хотя перед ней и был прекрасный пример супружеской жизни её родителей, она мало верила, что сможет найти человека, с которым удастся построить такие же гармоничные отношения. Да и бунтарский характер давал о себе знать. Они были совершенно разными людьми с разными судьбами, чьи пути не должны были пересечься, но всё же пересеклись по воле случая — прямо на её работе. Он приходил в типографию заказывать печать. Им приходилось часто общаться: согласовывать макеты, обсуждать правки, переделывать то одно, то другое. Но — в отличие от Мизуки и Сенджуро, между которыми искра вспыхнула сразу — они с Дэном были как кошка с собакой. Дэн постоянно язвил и задевал Аяме, а она, вопреки всем канонам покорной традиционной девушки, не могла промолчать и отвечала ему тем же. Их любое взаимодействие превращалось в словесную перепалку. Их общение вполне могло закончиться на этой скверной ноте, но, забирая готовый заказ, он неожиданно пригласил её на свидание. Аяме очень удивилась, однако, увидев его самодовольную ухмылку, назло согласилась. После этого он стал приходить в типографию каждую пятницу под конец рабочего дня, чтобы дождаться Аяме и прогуляться с ней. К тому времени она, конечно, уже оттаяла, но вредничать не переставала — как, впрочем, и он. Так и тянулась их бесконечная перепалка с подковырками и насмешками. А потом, как это часто бывает, они вдруг поняли, что испытывают друг к другу нечто большее, чем просто желание поддразнивать. Впоследствии, случайно или не совсем случайно, они поженились. Два неудержимо вредных человека решили скрепить свою взаимную вредность узами брака. Вопреки прежним опасениям Аяме, рутинная семейная жизнь так и не накрыла её с головой. Дэн оказался таким же свободолюбивым, как и она сама, и поддерживал все её начинания. Они жили насыщенной жизнью, и когда узнали о пополнении в семье, обрадовались обоюдно — к тому времени оба были готовы к рождению ребёнка. В конечном счёте, люди любили. Каждый по-своему, каждый как умел — но всё же любили. — А вот и я! — Вернувшись в комнату чуть запыхавшейся, Мизуки привлекла внимание всех присутствующих. Всех, кроме спорящей троицы, с азартом выяснявшей, кто умудрился сожрать все моти. Естественно, главным подозреваемым был Тенген, затем Кёджуро. Но никто даже не догадывался, что на самом деле моти прикончил Шинджуро, который теперь пытался взвалить вину на Узуя, чтобы отвести от себя подозрения. И вообще, какого чёрта этот султанище к ним повадился? Его и так дома ждут жёны и дети — уму непостижимо! Набрал себе целый гарем. А вообще, Шинджуро обожал поочерёдно дурачить то Тенгена, то Кёджуро, то даже Сенджуро, с наслаждением наблюдая, как у них от изумления вытягиваются лица. — Всё в порядке? — деликатно осведомился Сенджуро, и Мизуки в ответ кивнула. Дэн, наблюдая за сладкой парочкой, уже собрался их подколоть, но, поймав предостерегающий взгляд жены, благоразумно смолк. Он частенько любил подтрунивать над Мизуки и Сенджуро, несмотря на то, что все они были уже давно взрослыми людьми. Мэй, глядя на эту сцену, с трудом сдерживала подступающий смех. — Да, я просто оставила это в другой комнате… А, вот же оно! — Мизуки поспешно подошла к заинтересованной Аяме, присела рядом с ней и, развернув свёрток, который всё это время держала в руках, достала книгу. На её обложке были изображены дети — светловолосый мальчик, держащий за руку девочку с лисьими ушками, а на корешке красовалось название: «Зазеркалье». — Увидела и сразу подумала, что её обязательно нужно взять. Это сказка, которую можно читать будущему малышу… Аяме с благодарностью приняла подарок и нежно обняла Мизуки. Дэн и Сенджуро, наблюдая за жёнами, не смогли сдержать одновременных улыбок. — Что ж, — неожиданно произнесла Мэй, хлопнув в ладоши, — я, конечно, всё понимаю, но вы ничего не забыли? Все присутствующие мгновенно притихли — даже Шинджуро прекратил спор, — и с недоумением, смешанным с интересом, уставились на Ренгоку. Та сидела, заговорщицки прищурившись, и на её лице застыла хитрая улыбка. — Пора пить чай с вареньем из одуванчиков! — торжественно провозгласила она, и напряжённая атмосфера в комнате тут же сменилась весёлой. Все переглянулись — и правда, как же без варенья? В дружеских посиделках в доме Ренгоку это давно стало своеобразным ритуалом: пить чай со сладким лакомством, которое удивительным образом объединяло настолько разных людей. — И правда, куда уж нам без волшебного варенья, — рассмеявшись, откликнулась Аяме. ⋇⋆✦⋆⋇ С недавних пор на душе у Мэй стало неспокойно. Зима приближалась, подкрадываясь исподволь и неся с собой горькие воспоминания. Так уж вышло, что это время года у семьи Ренгоку отныне ассоциировалось отнюдь не с радостными событиями. Например, с уходом любимой няни Микото, о которой Мэй никогда не забывала. Госпожа Ренгоку невольно остановилась во внутреннем дворе поместья и запрокинула голову, наблюдая за парой птиц, устроившихся на ветке. Птицы внимательно смотрели на госпожу в ответ, а затем неожиданно взмыли ввысь — прямо к небесам, в обитель небесных драконов. «А ведь эти птицы часто встречались у моего прежнего дома», — промелькнуло у Мэй. Впервые за долгие годы память неумолимо возвращала её к тому, о чём она так отчаянно пыталась забыть. Всё вокруг — каждый звук, каждый лучик света — напоминало Мэй о родителях, причиняя щемящую боль. Но душевное смятение усугублялось и другими, куда более зловещими знаками. Повсюду стала твориться какая-то чертовщина: то фарфоровая чашка сама собой выскальзывала из рук и разбивалась пополам, то на заре фурин звенел будто бы без малейшего дуновения ветра. Мэй старалась не придавать значения этим приметам, однако, складываясь воедино, они неумолимо указывали на грядущие беды. Ренгоку с трудом сглотнула, не отрывая взгляда от безоблачного неба. — Чего тут топчешься? Мэй повернула голову на звук шагов и увидела перед собой прихрамывающего, ссутулившегося Шинджуро. В последнее время он выглядел совсем плохо — будто иссох, стал дольше спать, реже выходить на улицу, почти потерял аппетит и былую энергию. Каждый в доме Ренгоку заметил эту перемену. Все беспокоились о его здоровье, на что глава дома лишь сердито отмахивался. — Я просто прогуливалась… Вы не забываете отдыхать? Как вы себя чувствуете? — с беспокойством в голосе спросила Мэй, быстро подходя к главе дома. В ответ Шинджуро сердито отмахнулся. — Ой, ещё одна нашлась! То Кёджуро, то Сенджуро, даже Аяме ко мне пристаёт с этой ерундой… Теперь и ты. Сколько можно твердить, что я ещё всех вас переживу и до ста лет дотяну! — Но всё же… Старший Ренгоку, что-то невнятно пробормотав, протянул исхудавшую руку и взъерошил Мэй волосы — совсем как в старые времена, когда она была совсем юной. — Брось ты, я хоть и старик, но ещё в полном расцвете сил! Разве могу я зачахнуть, когда мне ещё предстоит катать на плечах правнучку? Да и плед для Момоко нужно закончить. Шинджуро широко улыбнулся, пытаясь её приободрить. В ответ Мэй лишь скептически поджала губы. — А если родится правнук? — раздался третий голос. Оба разом обернулись на звук шагов. Позади, держа в руках две чашки дымящегося чая, застыл Кёджуро — судя по всему, приготовил для себя и Мэй. И хотя на его лице лежала маска привычной бодрости, госпожа Ренгоку на мгновение уловила в его глазах притаившуюся тревогу — от этого у неё болезненно ёкнуло сердце. — Ну началось, опять на старика накинулись! — заворчал Шинджуро. Он повернулся и, прихрамывая, заковылял к дому. — И чаю завари побольше! Кому ты тут две чашки принёс? Теперь все вместе будем чаёвничать, — бросил глава сыну, не оборачиваясь. Кёджуро и Мэй переглянулись, не скрывая улыбок. — С вареньем? — хитро протянула Ренгоку. — А куда ж без него? — рассмеялся в ответ Шинджуро. ⋇⋆✦⋆⋇ В последние недели ноября Мэй начала видеть во сне незнакомку. И хотя женщина была ей совершенно чужой, Ренгоку казалось, что между ними есть какая-то связь. С каждым разом её образ проявлялся всё отчётливее, медленно приближаясь. Незнакомка хранила молчание, не отвечая на немые вопросы, — лишь смотрела на Ренгоку с тихой печалью и странной, почти материнской нежностью. Мэй невольно оставалась неподвижной в белоснежной пустоте, где не существовало ничего, кроме них двоих. И только в последние ночи пространство вокруг начало меняться: оно потеплело, наполнившись пушистыми облаками и яркими красками заката, которые мягко обволакивали обеих. И когда прошло достаточно ночей, женщина наконец остановилась перед Мэй в двух шагах, произнеся: — Прости, но время пришло. Позаботься о Кёджуро. Мэй по-прежнему не могла пошевельнуться и была не в силах вымолвить и слова. Какая-то неведомая сила сковала её: губы слиплись, язык одеревенел, а тело заледенело, сковав оцепенением с головы до пят. Незнакомка неожиданно порывисто обняла её, сдерживая накатывающие рыдания, и тут же отпрянула. Ренгоку лишь удивлённо вздохнула, учащённо заморгав. Женщина вновь приблизилась и положила руки на плечи Мэй, глядя на неё алыми глазами, полными бездонной печали. Затем, горько скривив губы в подобие улыбки, она отвернулась и шагнула навстречу возникшему из воздуха небесному дракону, сотканному из облаков. И, прежде чем раствориться в лазурной вышине, она в последний раз бросила на Мэй извиняющий взгляд, смахнув с лица смоляную прядь волос. С тех пор загадочная женщина больше не снилась Мэй. Через два дня, разбирая старые вещи, она наткнулась на потрескавшийся от времени портрет. Как говорил Кёджуро, на нём была изображена его покойная мать — Рука Ренгоку. К своему ужасу, Мэй узнала в смутных и поблёкших очертаниях ту самую женщину, что являлась ей в сновидениях. Ренгоку никогда не позволяла себе рыться в старых вещах и подробно расспрашивать о бывшей госпоже, считая, что не стоило лишний раз тревожить душевные раны семьи. Поэтому эта находка, мягко говоря, потрясла бывшую Кавасаки, поселив в её сердце тревожное предчувствие надвигающегося несчастья. Спустя несколько дней, в полной тишине безветренного утра, трижды прозвенел фурин. А уже на следующее утро Шинджуро Ренгоку навеки сомкнул глаза, так и не успев закончить вязаный плед с узором из персиков. С началом зимы Аяме благополучно разродилась, подарив миру девочку. Ей дали имя Момоко, как того и желал Шинджуро. ⋇⋆✦⋆⋇ С одной стороны, Мэй терпеть не могла зиму; с другой — сколько бы боли она ни принесла, именно зимой появилось на свет маленькое, драгоценное чудо по имени Момоко. И теперь Мэй уже не знала, как относиться к этому времени года. Зима была беспощадной: она колола, терзала воспоминаниями, резала кожу холодом. Но одновременно — странным образом согревала душу, окутывала её тихой надеждой. И этой надеждой для Мэй стало крохотное существо, которое она сейчас нежно убаюкивала на коленях. — Баю-баю, моё маленькое чудо… — тихо пропела Ренгоку, прижимая Момоко к груди. — Спи, засыпай… сладкий сон познавай, — добавила она почти шёпотом. Несмотря на тяжёлые роды, вызванные поздней беременностью Аяме, малышка появилась на свет абсолютно здоровой и росла не по дням, а по часам. Сейчас дочь с мужем гостили в поместье Ренгоку, и на Мэй свалилось поистине счастливое бремя — нянчиться с любимой внучкой. Неужели она теперь бабушка? Даже представить сложно! А ведь когда-то она сама была той самой внучкой, которую её любимая нянечка Микото ласково убаюкивала на ночь. Теперь Мэй сама стала бабушкой, которая с любовью будет рассказывать своей внучке удивительные истории за чашечкой чая с ложкой любимого варенья из одуванчиков. Как же быстро пролетело время… Как и вся жизнь. Малышка тихо засопела, отчего Мэй едва заметно улыбнулась. Она бережно поправила на внучке вязаный плед с персиками. Шинджуро так и не успел закончить его, и Мэй решила доделать сама — чтобы подарок старшего Ренгоку всё-таки дошёл до того, кому он предназначался. Сёдзи скрипнули и отодвинулись в сторону. Ренгоку оторвала взгляд от внучки и перевела его на силуэт в полумраке, в котором с первого взгляда узнала своего дорогого супруга. — Она заснула? — хрипло спросил Кёджуро. Мэй кивнула. Он тихо шагнул ближе. За окном бушевала непогода: зима властно осыпала землю белоснежным покрывалом. Вечер стремительно сгущался в ночь — ту самую, которой когда-то боялись местные жители, опасаясь кровожадных чудовищ, с которыми сражались такие, как Кёджуро. Но теперь всё это осталось лишь тенью прошлого: демоны были повержены, и человечество уже много лет жило без страха. Комнату мягко заливал тусклый свет керамической лампы, выделяя их силуэты из полумрака. Когда Кёджуро подошёл ближе, Мэй заметила искусанные губы и покрасневшие глаза мужа. Она вздрогнула и тяжело, с усилием, отвела взор в сторону. — Да… посмотри, какая она прелестная, — прошептала Мэй. Кёджуро присел рядом, и Мэй сразу ощутила родной запах лаванды и мёда. Бывший охотник наклонился ближе, так что поседевшие пряди волос едва коснулись её щеки, щекоча кожу. — И правда… настоящее чудо, — выдохнул он и мягко обнял Мэй за плечи. Госпожа Ренгоку чуть запрокинула голову, прислоняясь к его плечу. Она знала: как бы он ни старался держаться, смерть отца ударила по нему сильней всех. Сначала Кёджуро просто не верил. В день смерти он всё тряс Шинджуро за плечо, пытаясь силой вернуть его в этот мир. И только в день похорон, когда пришлось сказать последнее «прощай», он сломался, впервые позволив себе заплакать на глазах у жены. Потеря Шинджуро стала ударом для всех: для семьи, для друзей, для бывших товарищей по службе. Множество людей пришло проститься с ним. После его смерти каждый на время замкнулся в себе, проживая свою боль по-своему. Только спустя какое-то время в доме снова пробились разговоры, смех, тёплые вечера — как раньше. Это давалось нелегко, но каждый старался ради друг друга. Мэй не стала рассказывать мужу о странном сне и приметах — не было в этом смысла. Однако теперь она поняла: бывшая госпожа явилась к ней, чтобы попросить прощения за то, что вынуждена была забрать с собой Шинджуро Ренгоку. И как бы странно это ни звучало — Мэй верила в это. Но почему Рука Ренгоку пришла именно к Мэй? Пожалуй, на этот вопрос она вряд ли найдёт ответ. Бывшая Кавасаки подняла голову. — Рядом со мной тебе не нужно сдерживаться, — произнесла она, едва шевеля губами. С этими словами Мэй чуть отодвинулась из объятий мужа и, всё ещё прижимая к себе спящую малышку, протянула свободную ладонь и коснулась его щеки. Кёджуро сжал губы, пытаясь совладать с эмоциями, но вскоре сдался и прикоснулся к её ладони безмолвным поцелуем. По его щекам покатились слёзы. ⋇⋆✦⋆⋇ Наконец нещадная зима подошла к концу, унеся с собой боль и печали. Ей на смену пришла весна, позволившая росткам нового счастья прорасти в сердцах всех членов семьи Ренгоку. Мэй стояла на заднем дворе поместья — в её излюбленном уголке, где она так часто пряталась от посторонних глаз. Хотя теперь прятаться было не от кого: в доме находились лишь она и её супруг, Кёджуро. Госпожа Ренгоку, запрокинув голову, глубоко вдохнула свежий воздух и раскинула руки, подставляя их ладонями к небу. Алые, персиковые и золотистые тона смешивались на небосклоне, протягиваясь пёстрыми полосами до самого горизонта. Ветер растрепал её длинные, уже тронутые сединой волосы, в которых Мэй теперь находила особое очарование — и всё это благодаря Кёджуро, умевшему найти прекрасное в каждом её жесте. За спиной послышался едва уловимый шорох, выдав чьё-то присутствие, но Мэй не обернулась, всё так же всматриваясь в горизонт в тщетной надежде разглядеть небесных драконов. Лишь когда на её плечи легло тепло знакомых рук, Ренгоку нежно улыбнулась и произнесла: — Знаешь, я часто думаю о том, как сложилась бы моя жизнь, не рискни я тогда сбежать из дома. Мы могли бы вообще никогда не встретиться. Становится тошно от одной мысли, что в моей жизни могло бы не быть тебя, Кёджуро. Она умолкла, и на мгновение воцарилась тишина. Затем бывший охотник, тихо смеясь, развернул её к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. Повернувшись, Мэй утонула в бездонной глубине его глаз, усыпанных мелкими морщинками — немыми свидетельствами всей прожитой жизни, наполненной смехом и улыбками. — Умеешь ты меня удивлять своими словами, дорогая, — нежно проговорил он, коснувшись кончиками пальцев её виска. Мэй прильнула к его ладони, потершись щекой, и с лёгкой ехидцей бросила: — Всегда рада! Что в двадцать, что в сорок с лишним лет и более — она неизменно оставалась той самой задорной обезьянкой Ренгоку. Кёджуро широко улыбнулся её ответу и с теплотой заметил: — Было бы прекрасно, если бы ты с таким же успехом отказалась от лазания по крышам. Ну и кто виноват, что крыши внезапно стали такими неудобными? И уж точно не потому, что солидный возраст не позволял проделывать такие фокусы! Надув губы, Мэй сделала вид, что ничего не понимает: — Не знаю, о чём ты. Её слова вызвали у него тихий смешок. Наклонившись, он порывисто поцеловал её в лоб. — Я тоже рад, Мэй, — с душевным жаром произнёс он, отстраняясь. — Без тебя моя жизнь потеряла бы всякий смысл. Я бы не справился в одиночку. И я бесконечно благодарен судьбе, что она позволила нам найти друг друга. Он с безграничной нежностью заглянул ей в глаза, а она, сияя от счастья, в ответ притянула его к себе, увлекая в нежный поцелуй. В этот миг казалось, будто все прошедшие годы исчезли — будто им снова по двадцать, они молоды, и вся жизнь ещё впереди. Прервав поцелуй, Кёджуро мягко коснулся губами её щеки, затем скулы, подбородка. А Мэй звонко рассмеялась, словно молоденькая девушка, смущённая такой нежностью. — Дорогой! — воскликнула она, забавно пискнув. Наконец Кёджуро перестал дразнить её. Насладившись сполна её смущением, бывший охотник ненадолго отвёл взгляд к горизонту, а затем вновь взглянул на Мэй и тихо произнёс: — Смотри, в небе плывут небесные драконы. Мэй вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. С губ её сорвался едва слышный шёпот: — Драконы… Небо полыхало закатным пожаром, и в его поднебесье плыли пушистые облака, похожие на дивных драконов, что несли на своих спинах души усопших. Мэй и Кёджуро, позабыв о времени, завороженно наблюдали за этим зрелищем. К реальности их вернул лёгкий ветерок, донёсший тихие, до боли знакомые голоса, принадлежавшие Шинджуро, старушке Микото и, кажется, кому-то ещё. Эти голоса смеялись и беседовали между собой, словно живые люди, стоявшие прямо за спиной супругов Ренгоку. Мэй и Кёджуро вздрогнули и, как по команде, резко обернулись, но позади никого не было. Семейная пара переглянулась с лёгкой растерянностью: неужели им показалось? Их взоры вновь обратились к горизонту — но небесные драконы уже растаяли, словно их и не вовсе. Ветерок снова игриво зазвучал в звуках природы, и в этот момент каждый из присутствующих осознал всё, что было важно понять. Супруги безмятежно улыбнулись. Глубоко вздохнув, новый глава семьи обратился к жене: — Мне кажется, этот прекрасный вечер стоит завершить чашкой вкусного чая… с ложечкой любимого варенья. Что скажешь? В глазах Мэй сверкнули задорные искорки. — Из одуванчиков? — уточнила она. Кёджуро рассмеялся. — Конечно! Сделав серьёзное, деловитое лицо, Мэй объявила: — В таком случае… я считаю, что это прекрасная идея. Он мягко взял её за руку и бережно повёл в дом. Мэй довольно последовала за мужем, лишь на мгновение обернувшись через плечо, чтобы бросить прощальный взгляд на небо, где совсем недавно плыли облачные драконы. Затем её глаза снова встретились со взглядом супруга, и она заговорила о том, что завтра к ним уже придут гости — Сенджуро, Мизуки, Аяме с Дэном и маленькой Момоко. И, кажется, Тенген тоже собирался заглянуть — да ещё и не один, а с близкими друзьями семьи. А это означало лишь одно: в доме Ренгоку снова станет шумно, по-доброму и надолго. Люди будут смеяться, жить, радоваться, делиться историями за чашечкой горячего чая, угощая друг друга любимым вареньем из одуванчиков — тем самым, что странным образом умеет объединять сердца и дарить едва заметную ноту волшебства. И жили все долго. И жили счастливо. ----------