Дисклеймер

Данное литературное произведение является художественным вымыслом. Все события, персонажи, страны, организации, а также географические и политические реалии описываемого мира являются плодом авторского воображения и не имеют отношения к действительности.

В повествовании присутствуют:

· Вымышленные тоталитарные и тиранические режимы.

· Сцены потребления алкоголя и табака.

· Ненормативная лексика.

Произведение предназначено для взрослой аудитории (18+). Читатель, приступая к прочтению, подтверждает, что осознаёт его вымышленный характер и не будет искать в нём прямых аналогий с реальными лицами, событиями или странами.

Цель автора — исключительно творческое исследование тем власти, свободы и человеческой природы в рамках альтернативной вселенной. Любые возможные совпадения с реальностью случайны и непреднамерены.

———

---

29 октября 2025 года, 10:00.

— Д-Л-Я Ч-Е-Г-О В-С-Е Э-Т-О?!!

Это был уже не крик, а вопль. Вопль человека, который несколько минут назад был готов умереть ради своего дела. Дела, которое теперь казалось ему двенадцатилетней пустошкой.

— За сто дней невозможно сделать того, что мы готовили эти, ~~сука~~ чёртовы, двенадцать лет! Наш план был рассчитан на три года! Человек сойдет с ума, если дать нагрузку в десять раз больше! А чем наш план лучше европейцев? А!

Эти слова звучали сдержаннее. В них горела надежда и одновременно боль — боль от того, что сейчас решится его судьба. От того, сможет ли человек, в которого направлен ствол его дрожащего пистолета, его успокоить. Или нет.

В комнате их было двое.

Заряженный Макаров смотрел прямо в лицо своему собеседнику. Тот сидел спокойно, и этой выдержке можно было позавидовать. Он даже не пошевелился, продолжая сверлить оппонента взглядом.

Минуту спустя прозвучал выстрел.

Еще через секунду— глухой удар тела о пол.

Вся его жизнь была построена на цели. Цели, которая утратила смысл. Часто мы хотим узнать истину, а услышав её, понимаем — не стоило слушать. Главный вопрос так и остаётся открытым для каждого, и вот один из исходов. Он выбрал поступок, который завершил всё, что он имел. Смерть, забрав его, увела от всего плохого, хорошего и от самого будущего. Мы нерешительны в мыслях о смерти, ведь всегда надеемся на лучшее.

Всё потемнело еще в тот миг, когда пистолет уперся в висок самоубийцы. Я не запомнил ни его лица, ни выражения, ни помещения — лишь силуэты и слова.

Этот сон был очень коротким.Настолько, что я едва ли запомнил его.

Меня разбудил оглушительный трезвон будильника. От него кружилась голова. Нагнетал обстановку и включенный телевизор — видимо, его забыл выключить мой отец. Я взглянул на время и понял, что опаздываю.

Позавтракать я не успел. Да и в холодильнике выбор был небогат. Пока я искал рубаху, из телевизора доносились новости о новых терактах от «Трех куполов». Они убивали в основном детей пятнадцати-шестнадцати лет. Не грабили, не насиловали — только проливали кровь. Из-за них мои ночные прогулки стали почти невозможны. Причины были две: мой собственный страх и уголовная ответственность. Так что, выйдя из дома, я почти бежал до школы, опасаясь опоздать.

Подходя к школе, я понял, что мне повезло. Глянув на телефон, я увидел, что оставалось четыре минуты. Этого хватило, чтобы переодеться и зайти в класс.

Учителя внутри не было,все не то что говорили — орали, бесились. Меня это раздражало. Но не до такой степени, чтобы сопротивляться, — да и было бессмысленно.

Друзей в школе у меня не было, хотя мне довольно легко давался разговор, и небольшие беседы с одноклассниками я частенько поддерживал. Меня можно было бы назвать приятелем, хотя...

Растрепанные кудрявые волосы,помятая рубашка, промокшая от снега обувь, недовольное лицо из-за частого недосыпа, чуть грязные брюки — всё это складывалось не в лучшую картину. Поэтому во время обеда мне никто не составлял компанию, так что я утыкался в свой телефон.

После обеда, едва я зашел в класс, как наш классный руководитель вернулась и велела нам собрать всех одноклассников. Я не утруждал себя этой работой — другие уже побежали.

Когда все собрались и расселись, учительница объявила, что нам нужно сдать небольшой тест в соседнем городе. Нам специально не говорили об этом заранее, чтобы проверить реальный уровень знаний. В принципе, звучало убедительно; это было обычным делом, в прошлом году у нас было нечто подобное, только проходило оно в соседней школе.

Посыпались вопросы:насколько это важно, в какой школе, что будут спрашивать? Но на все учительница ответила одно: на месте все расскажут, да и она сама знала немного.

В середине четвёртого урока нас забрали.

Мы быстро собрались и сели в подготовленный автобус. Так как четкого ответа, брать ли рюкзаки, не последовало, я решил свой оставить. За нами ехали автобусы из других школ.

Сначала маршрут не отличался от обычной дороги в тот город,но потом связь резко начала пропадать. Впрочем, это было неудивительно — перебои случались часто, война с соседней страной сделала это обыденностью, да и местность была глухая.

Но затем автобус свернул в лес.

Все оставались спокойны.«Может, так короче?»

Я и так был напряжен,а это заставило меня волноваться еще сильнее. Я всегда слишком близко всё воспринимал к сердцу и любил себя накручивать. Проблемой была недосказанность. Всё выглядело так, будто самим учителям пришлось быстро находить решение некой стрессовой ситуации, их неподготовленность была налицо. Нам даже не сказали, какие предметы будем писать.

Спустя сорок минут мы подъехали к громадному зданию с сотнями окон. Оно стояло посреди леса, метров сорок в высоту. Описать его всё же было сложно — оно не было похоже ни на что, будто его возвели вчера из-за срыва сроков, и денег на такое здание, судя по виду, не хватило. Больше всего оно напоминало общежитие — простое, но при этом чистое.

Нас уже ждали.

Я не успел еще выйти из автобуса,как люди в военной форме ждали нас для осмотра. Многие задавали вопросы. Но ни на один из них не было дано ответа, атмосфера напряженности нарастала.

После осмотра у нас забрали все электронные устройства и всё,что могло хоть как-то угрожать жизни, даже ручки. Осмотр был таким тщательным, будто я заходил прямо в банковский сейф. Но всё, что я услышал от сопровождающих:

—Мы всё вам выдадим.

Затем нас построили в колонну. Те, кто нас осматривал, повели внутрь. От них мы не услышали ни слова.

Через длинный коридор(к слову, он был современен, но при этом аскетичен) мы попали в огромный зал. Вот тут-то и началась легкая паника, поднялся гул голосов. Поместиться здесь могло, наверное, человек пятьсот. Всё, что в нем было, — это теплый бетонный пол и большой телевизор. Честно, я никогда не видел ничего подобного — он был размером со стену, метров шесть в высоту и двадцать в ширину.

Атмосфера стала уже совсемгнетущей. Солдаты с автоматами контролировали двери. Я уже понял, что это далеко не экзамен, но всё, что я мог, — это стоять здесь, что было утомительно. Я был в огромной толпе людей, многие из которых были даже не из школ нашего района, так что я решил сесть на этот, на удивление, теплый бетон.

Сотни мыслей, и мало что успокаивало меня. С виду, может, это и не выглядело так, но внутри меня терзал ужас. Спасало лишь то, что это, скорее всего, организовано правительством — совсем не похоже на похищение.

Как только двери закрылись,экран включился.

— Не беспокойтесь. Возможно, вы встревожены нашим поведением. Сейчас я постараюсь уложиться в несколько минут.

На экране не было лица, лишь комбинация букв и цифр: «b/c 407 группа». Его голос был мягким и тихим, и расслышать его было непросто — мешали разговоры остальных.

— К сожалению, как показала практика, в группе люди менее тревожны. Более подробную информацию я дам вам в ваших комнатах. А пока держите уши востро.

Гул стал еще громче; некоторые уже впадали в истерику, требовали открыть дверь. Паника нарастала. (Люди давно привыкли к тому, что они в безопасности, пока дело не доходит до неизвестности и вопроса «что будет дальше?»).

Но голос из телевизора не умолк.

—Вы все здесь под полным контролем правительства. Мы и есть правительство, так что волноваться не о чем. Министерство образования и министерство военных сил нашего государства решили воплотить давнюю затею в реальность, а именно — спецподготовку граждан России с 15 до 16 лет. Просим простить нас за нашу грубость и резкость, меня же наняли как организатора. Меня вам запоминать не стоит, это новый госпроект, и мы не успели всех уведомить, так что ваши учителя вам наврали, чтобы не сеять панику. Она нужна вам, чтобы в полной мере считаться гражданами своей страны. Запомните: вы, граждане, в долгу перед родиной, а родина — перед вами. Окажем же друг другу услугу.

Разговоры усилились, и я почти ничего не слышал. Я подошел ближе к экрану. Тревога нарастала, в его словах я чувствовал блеф.

— Вы здесь всего на несколько дней. Мы проинформировали ваших родителей. Вашему здоровью ничего не грозит. Наши сотрудники проводят вас в ваши комнаты. Вечером я «навещу вас». Надеюсь, я развеял вашу панику. — Последние его слова прозвучали так, будто ему хотелось побыстрее закончить этот монолог.

И правда, на лицах многих стресс поутих, гул стал тише. После этого крупные парни в парадной форме стали вызывать каждого по имени и фамилии. Все, что от нас требовалось, — отозваться и следовать за ними. Их лица были скрыты кепками, очками и платками на шее. Было видно лишь небольшую часть лица.

Я ждал долго. Паника накатывала с новой силой. Внутри всё сжималось, дыхание сбивалось, но внешне я старался сохранять спокойствие.

Наконец назвали мою фамилию. Я пошел за двумя охранниками. Они молчали, и я тоже, разглядывая коридор. Он был бесконечным, с множеством одинаковых деревянных дверей. Стены, потолок и пол — голый бетон. Но было тепло. Наконец меня привели к моей двери и молча указали на нее.

Войдя внутрь, я заметил, что комната чистая, но тесная. В ней была только кровать, стул и стол, все из металла. Всё аскетично. Стены и пол — снова бетон. На кровати не было подушек и одеяла, лишь твердый матрас и простая простыня. Только потом я увидел костюм, висящий на двери: белая рубашка с длинными рукавами почти до колен, белые штаны и белые чешки.

Мне удалось немного успокоиться. Сейчас я пытался прийти к рациональному решению, а пришёл, как всегда, к одному: мне ничего не известно. Это чувство преследовало меня всегда.

Разглядывание прервал голос из телевизора, о котором я забыл упомянуть. Довольно широкая и качественная «плазма» висела на стене.

— Это снова я. Прошу вас надеть одежду, которая висит на двери. В ней будет удобнее заниматься. Ваш список дел знает только ваш личный госслужащий, он будет сопровождать вас на все занятия. Сегодня кормить не будут. Помните, наше государство вложило в вас колоссальные ресурсы. Мы годами строили объекты, обучали ваших учителей... денег было вложено колоссально. Вас 873 942 человека. Для каждого — индивидуальные тренировки. Это и вправду потребовало невероятных вложений. Что касается системы оценивания: за каждую оплошность, шалость, плохую организованность и невыполнение задач с вас будут снимать баллы, и вы пойдете на«казнь», но вы не бойтесь на ней мы не будем убивать. Ладно, не буду вас нагружать. Дальше расскажу больше. Наслаждайтесь этой ночью...

Всё тот же тихий тон, который своим спокойствием вселял лишь беспокойство. Из его речи я понял: он потихоньку закладывает в эту ситуацию хаос. «казнь», которая звучала иначе от своего первоначального смысла, баллы — непривычно, непонятно. Для многих паника возобновится после его слов. Но он понимает, что теперь эта паника для него ничего не значит. Я убедился в этом, когда дверь в мою комнату заперли, и крики я слышал всю ночь.

Странное чувство — будто я нахожусь не на Земле, всегда вдали от дома, в месте, на которое не могу повлиять и из которого не могу выбраться. Я ощущал это каждой клеткой.

Утром я проснулся. Мысль о том, что я влип, не покидала меня. Минут через двадцать за мной пришли.

Мы прошли с ним метров сорок по коридору и остановились у двери с номером 372.Заглянув внутрь, я понял, что это медпункт: стул, операционный стол, шкафы с колбами. Я надеялся на медосмотр.

А посередине— врач, который уже ждал меня со шприцем в руках. Беспокойство накрыло с новой силой. Меня успокаивало лишь то, что я пока жив и меня, кажется, не собираются пытать. Да и, вроде бы, были весомые аргументы в пользу того, что это и вправду правительство.

Врач был мужчиной средних лет, в одежде, соответствующей профессии, лишь без шапочки, хотя он и был лысым. Он велел мне присесть на стул и успокоил, сказав, что это вакцина для выявления опасных заболеваний.

Тут я вспомнил:нас даже не попросили взять документы. Разве это не странно? Всегда требовали паспорта и медкнижки. Учителя могли бы соврать и получше. От этой мысли паника усилилась.

Я так углубился в размышления,что просьба врача прошла мимо меня. В чувства меня привел сильный толчок в спину от солдата — это было грубо, непривычно грубо для госслужащего.

Я сел в кресло. Врач довольно аккуратно и медленно вколол мне шприц в плечо — ничего особенного, то же самое, что и обычные прививки. Медленно ввел жидкость и сказал:

—Я зайду к тебе через 3 часа. А пока ты свободен. И не беспокойся.

Его слова немного внушали надежду. Меня проводил всё тот же парень. По дороге назад старые мысли смешались с новой:Какой смысл несет это «казнь»?

Вернувшись в комнату,я обнаружил на кровати тарелку с кашей. Довольно вкусной и сытной. Я не смог съесть и половины, хотя обычно ем много. Вкус был непонятным, будто золотая середина между солёным и сладким. По дороге я никого не встретил. Странно. Видимо, нас разделили специально, чтобы не мешали друг другу. Здание огромное, а нас, от силы, человек пятьсот.

Я лежал, и вопросы крутились в голове, от них становилось только хуже. И вдруг, помимо моральной тяжести, стало плохо и физически. Хорошо, что в этот момент я лежал, а то бы упал.

Я резко потерял все силы,хотя ничего не делал. А потом пришла боль.

АДСКАЯ БОЛЬ.

Словно все мышцы вывернули,а в голову вонзили раскаленные штыки. Я чувствовал каждую клеточку своего тела. Боль была невыносимой, но я ничего не мог поделать. Во мне будто всё время был импульс — скорее всего, это было лишь сердцебиение, — который лишь усиливался. Я мог лишь издавать звуки, отдалённо похожие на стоны. Единственным желанием было закрыть глаза. Одновременно с болью меня неудержимо клонило в сон.

НО ЧТО БУДЕТ СО МНОЙ ПОТОМ???

Страх перед тем,что я не выдержу и умру, заставлял меня цепляться за сознание. Всё же животный инстинкт, данный людям, — сохранить свою жизнь. Или же лечь на разделочный стол перед соблазном, который уберёт мою боль, как только я закрою глаза. Странно, что я вообще сохранял сознание и мог мыслить. Пошевелить губой уже было подвигом. Самое непонятное — в тот момент я думал лишь о боли, а не о её причине. Хотя думаю, она мне известна. Это место...

Я провалялся так еще три минуты. Боль будто пыталась мне сказать, что я умру прямо сейчас. Сейчас. И сейчас. Будто каждый раз на меня направлен револьвер, где из шести патронов вставлено пять, и я не бежал, а надеялся на удачу. Но страх смерти был сильнее.

И тут боль резко ушла.Но я всё равно не мог пошевелиться. Не из-за слабости, а из-за одной мысли: «Я жив?»

Я лежал еще минут пять,не в силах встать. Все мысли сплелись в один тугой комок. Столько вопросов, но удастся ли мне узнать ответы? Это, пожалуй, был последний вопрос, который я задал самому себе.

Меня прервал голос. Я даже не услышал, как открылась дверь.

—Эй, ты живой? — его вопрос был прямолинейным. Я сразу понял, чей он.

Я кое-как встал с кровати и сел на край, будто его слова снова вернули меня в наш мир. Не произнося ни слова, он щёлкнул, скорее всего, открывая дверь, и медленно, щурясь, стал её открывать. Только сейчас я заметил, насколько тусклый свет в коридоре — еле видно было того самого врача. В моей же было посветлее. Я смотрел на него.

Он подошел ближе.Сначала он ущипнул меня за живот — с такой силой, будто хотел заживо содрать кожу. Я инстинктивно отдернулся. В этот момент мне показалось, что я отдернулся еще до того, как почувствовал боль от щипка. Странное, неведомое мне чувство.

Потом он осмотрел мои глаза. Я покорно подчинялся. Мои мысли были заняты не этим. Если бы мой мозг был чист, я бы, наверное, в тот же миг рванул прочь и ударился головой о стену.

— Отлично, — оценивающе сказал доктор. — Эй, ты хоть слово скажи.

— Что со мной? — я произнес это почти шепотом.

Вопрос, который задают часто. Но в моем случае я боялся не диагноза, а последствий того укола. Я чувствовал невероятный прилив бодрости. Меня распирало желание бежать или поднять что-то тяжелое. Казалось, я смогу поднять машину. С секунды на секунду мое физическое и моральное состояние будто бы менялось, и в конечном итоге я пришел к странному спокойствию, будто мне вкололи успокоительное, но при этом я оставался невероятно бодрым.

— Специальный стимулятор, если по-простому. Безопасен только в том случае, если ты уже выжил. Так что теперь тебе и вправду не о чем беспокоиться.

В его голосе сквозила легкая насмешка. А сами слова звучали пусто. С частичкой недосказанности, вранья.

— Ладно, советую тебе прийти в себя. Завтра будет тяжелый день.

Он вышел, и сразу за дверью зазвонил чей-то телефон. Было нетрудно догадаться, что это был он. Думаю, он от двери еще не успел отойти. Щелчок принятия звонка был слишком близок, да и стены были будто картонные, так что я слышал его прекрасно.

— Да... Да... Нужно уменьшить дозу до 75%, проверьте на группе 206 c/d. Выживших осталось лишь семеро. Из них трое сошли с ума, и пока лишь один вменяемо разговаривает. Я как раз вышел из его палаты. Сейчас проведу еще одного, но его врач сказал, что приведет его к настоящей казне. Могу сказать, что наш эксперимент по подбору дозы на «крысах» прошел удачно. Хотя бы потому, что один остался в адеквате. Ну, его рост в районе 180-190 примерно, вес около 72-75. Оттолкнемся от него. Что будем делать с остальными? Да... Нет..., прошу прощения, все мы служим делу, я верю, что мы выбрали верный вариант в отличие от других союзов, но зачем вы выбрали такую дозу? Да.. Я вас понял, не смею отвлекать.

В какой-то мере я был рад, что оказался тем самым выжившим. А в другой... Слово «крысы» прозвучало не в переносном смысле. На моём лице читалась ярость. Что за люди должны так безбожно убивать других? Я — крыса?!! А остальные, те, кто выше меня по физическим показателям, должны считаться лучше? Ярость начала отключать логику.

— Ладно, завтра я вывезу его в «274 а группу». Нет, я не заметил нервного тика или повреждений в области глаза. У других это было часто. Реакция — такая, какая нам и нужна.

Дальше был слышен лишь щелчок отключения звонка и шаги, затихающие вдали. Выходит, завтра меня перевезут в другое здание. К сожалению, голос по ту сторону я не слышал вовсе.

Мои кулаки начали бить бетонную стену. Я разбил костяшки в клочья. Но боль не перекрывала ту ярость. Я. Я БЫЛ КРЫСОЙ???!!!!

И вот что-то странное успокаивало меня. Секунду назад мне хотелось лично избить этих людей, а теперь — опять нет. Мне всё меньше хотелось думать о последствиях. В тот момент я хотел только одного — спать. И это чувство нарастало.

Я лег на кровать и тут же заснул.

Проснувшись, я несколько минут лежал, забыв обо всей ситуации. Напомнило о моем положении лишь то, что я посмотрел на дверь. Она сильно отличалась от двери в моей старой комнате. Воспоминания нахлынули, и в глазах выступили слезы. Страх перед будущим сжимал горло.

Я провалялся так еще несколько минут, пока в комнату не вошел охранник. Он вежливо попросил пройти с ним. Я не видел смысла бежать. Куда? И кто меня отпустит? Так что эту мысль я откинул сразу же после того, как она пришла ко мне.

Мы вышли на улицу. Всё тот же леденящий воздух и снег по колено, а я стоял в одной лишь белой одежде. Он попросил меня поднять руки. На меня надели наручники. В тот момент я почувствовал себя животным. Появилось желание ему вломить, но сейчас, в отличие от вчера, такой агрессии не было.

Охранник указал на автобус. Я сел внутрь. Подавленность была так сильна, что мысли о суициде подняли голову, но лишь на секунду, а затем отступили.

Мы ехали около шести часов. Кроме водителя, никого не было. Меня снова неудержимо клонило в сон, но в этот раз я решил не спать. Я смотрел в окно. Бескрайний лес. Лес. Лес. Больше ничего. Мы ехали по грунтовой дороге, которую сложно было назвать дорогой. Лишь бы только не заглохнуть.

Мы доехали до здания, полностью идентичного предыдущему. Не было смысла его заново описывать. Меня сопровождал всё тот же охранник, который, я забыл упомянуть, был и водителем. Он довел меня до комнаты.

Прошло около трех секунд после того, как я вошел, будто комната и не менялась вовсе, и я снова оказался в ней же. И снова включился тот самый телевизор. И тот же голос...

— А теперь перейдем к истине...

Я лег на кровать и продолжил слушать.Все тот же безликий телевизор, с некой пустотой внутри. Мне вообще не хотелось думать о будущем, ведь эти мысли начали бросать в дрожь.

— Это будет долгий монолог. Так что прошу, не усните.

В голосе не было ни насмешки, ни сарказма, а лишь наставление. Меня и вправду клонило в сон — наверное, как и остальных. Я лежал в абсолютном спокойствии; наверное, снова вмешался препарат.

— Знаете, масштаб в восемьсот тысяч человек для выяснения дозы на «крысах»... обошелся нам в то, что осталось лишь 4289. То, что в вас вкололи, повлияет на вас в лучшую сторону, вам не стоит бояться. Этот препарат исключительно для повышения эффективности работы вашего тела в сотни раз. Мы рассчитывали хотя бы на десять тысяч. Но так даже лучше. Остальной расход пойдет на пропаганду — нужно же унять возмущение толпы из-за пропажи стольких детей. Хотя государство уже давно вложилось в это. Все, что вы слышали о «Трех куполах», о «терактах язычников», о «культе гарпий»... всё это была ложь. Ложь ради сегодняшнего дня. Хотя последнее — более-менее правда.

Поймите одно:может, многие вам не позавидуют, но именно вы являетесь будущим земли. Наш путь отличается от европейцев, китайцев, американцев — раздел когда-то единого дома. Пока думаю, вам рано вносить большое количество информации, так что на этом я пока остановлюсь. Думаю, множество вопросов посыпятся после моего монолога, но волноваться не придется, я буду каждый день, скажем так, навещать вас с экранов ваших телевизоров.

Знаете, почему мы выбрали именно вас, подростков пятнадцати-шестнадцати лет? Думаю, догадываетесь. Препарат действует только в этом возрасте. А сейчас — о ваших будущих днях.

Тут его слова стали громче, и мое внимание приковалось к каждому слогу.

— Полный повтор моих прошлых слов и кое-что новое. СЛУШАЕМ ВНИМАТЕЛЬНО! Ваше расписание знает только ваш госслужащий. Система баллов зависит от ваших провинностей или, наоборот, сверхрезультатов. Каждый день десятка самых низких по баллу будут убиты. Ладно, до завтра. Завтра я расскажу больше, чтобы вы не сошли с ума от вопросов.

Плохо.

После его слов я чувствовал каждый импульс своего тела. Сердце колотилось, как после километрового забега. Дыхание сбилось. Думать рационально я уже почти не мог. Я в изоляции, а моя жизнь — на грани. «А ЕСЛИ Я ВЫЛЕТЮ ПЕРВЫМ? А ЕСЛИ Я УМРУ?»

Я не выдержал и завопил что есть мочи.

—ПОЧЕМУ Я?!

Эти слова прозвучали в бетонной пустоте. Я рухнул на колени, и слезы хлынули сами собой. Я выл, бил кулаками по полу, но в итоге понял одно: чтобы жить, нужно выложиться. Похоже, я уже понял, что сейчас — точка невозврата всей моей жизни.

Провалявшись так не знаю сколько — минут или часов, — я заснул прямо на полу.

Утром в дверь постучали. Три резких удара, будто хотели вышибить ее. Вошел всё тот же мужик, его длинный нос слишком выдавал его, а также выдавало родимое пятно на щеке. Он распахнул дверь (наверное, ждал, что я сделаю это сам) и замер в ожидании. Я поднялся с непривычной прытью и молча пошел за ним.

Пока мы шли, я слышал вой, крики, стоны из соседних комнат. Даже удалось пересечься с одним из таких «счастливчиков» — его состояние было похоже на моё.

Мы прошли с десяток метров. Он открыл дверь под номером 383.

Просторный зал. В центре — огромный ринг, и кроме него — ничего, лишь множество образцов холодного оружия. Солнце только поднималось, значит, на часах где-то шесть-восемь утра. На всю стену были раскинуты окна, показывающие бескрайний лес — так близко и так далеко. На ринге стояла женщина. Лет тридцати, довольно симпатичная, хотя это последнее, на что я должен обращать внимание. Уже сейчас я понимал, что будет в моем будущем. Сотни исходов мучили меня, но её огненно-рыжие волосы, прекрасные, длинные, закрывавшие один глаз, чуть затмили моё воображение. Она была высокой, с грубоватой, но женственной внешностью. Одежда напоминала форму для восточных единоборств. В руках она держала не меч, а нечто иное — с одной незаточенной стороной и плавно изгибающимся лезвием. Названия я подобрать не мог.

— Эй, что в дверях застыл? Иди же.

Голос ее идеально соответствовал внешности — властный и резкий.

Я молча вошел и замер у ринга, не решаясь подняться.

— Да-да, залезай.

Она поняла меня без слов. Ринг был прост — слегка приподнятая платформа метров пять в диаметре.

— Посмотри левее. Видишь ножны? — её команды звучали так, что вышибали из головы все, кроме необходимости подчиняться.

Я подошел и взял оружие. На удивление, оно оказалось легким. Я тут же извлек его из ножен и направился к центру.

— Иди к центру. Предупреждаю, смертельных ударов не будет. Не волнуйся. В принципе, все мои атаки не причинят тебе вред, так что прошу не бежать, не нервничать. Твоя задача — следить за движением и обороняться. Не сдвигайся с места, иначе атака станет быстрее и сильнее. Любая ошибка — и ты получишь рану. Не волнуйся, будет только боль. Уж поверь.

Довольно странно — не теория, а сразу практика, будто она надеется, что мое тело само поймет суть её атак. Слова были четкими и лаконичными. Но я не успел их осмыслить.

Первый удар пришел мгновенно. Из четырех я успел уклониться от трех — быстрые, резкие, хаотичные. В её глазах было необычайное, странное выражение, будто ей так хотелось причинить мне вред. Мои ноги всё равно инстинктивно бросались чуть назад, но в начале она меня щадила за это. Последний пришелся по ноге. Крови не было, и это меня успокоило. Я внушал себе, что главное — не травма, а боль. А боль можно перетерпеть. Мои глаза попросту не успевали посмотреть на рану, времени не было.

Мои движения стали четкими и быстрыми, реакция — острее. Я видел не сам клинок, а его размытый след, и всё равно успевал подставить свое оружие. Кое-как я нашёл тот баланс, который и требовался. До чёртиков странное чувство равновесия, тела и нежелание отступать начало пробивать меня. Я начал извлекать из этого интерес. После моей адаптации и понимания, что вреда мне не будет, я гораздо ловчее стал обходиться с оружием.

Адреналин бил в голову.Меня распирало. Я гордился собой, хоть это была и не моя заслуга. Словно сбылась детская мечта. Кровь кипела. Похоже, в этом и был эффект препарата.

Так прошло несколько часов. Она не останавливалась. Ноги горели огнем, но возможности уделить этому должное внимание не было. С каждым моментом я ждал перерыва, но его не было. Её атаки ускорялись, я пропускал все больше — всегда по ногам. Боль становилась невыносимой. Сколько я ни пытался сконцентрировать защиту на ногах — ничего не выходило. О сохранности торса я волновался куда более, чем о ногах.

И вдруг прозвенел будильник. Долгожданный звон — в этот момент самое приятное, что можно было услышать.

Атаки прекратились.

—Тренировка окончена. Если есть ко мне вопросы, то я не буду против, если ты их задашь. По времени у тебя есть 4 свободные минуты.

Она плавно вложила клинок в ножны. На ней не было ни капли пота, в отличие от меня. Я тяжело дышал.

Лишь 4 минуты??! Желания разговаривать не было, а её инициатива завести со мной диалог была провальной. Мне показалось, что её знаний будет недостаточно, чтобы ответить на мои вопросы. Я бы хотел встретиться с ним лично.

Я посмотрел на дверь. Меня уже ждали. Я вышел с ринга и направился к нему. Он повел меня в другую сторону — не к моей комнате. Это насторожило. Вряд ли меня заставят снова тренироваться — должны же они понимать, что я на пределе. Возможно, уборная или же столовая.

Боль потихоньку отступала. По ногам будто стекал расплавленный воск — жегло и кололо. Я не хотел на них смотреть. Боялся увидеть что-то ужасное, хотя был уверен, что в целом все в порядке. Любопытство подталкивало посмотреть на ноги, но мысль о том, что кроме ужаса я ничего не получу, подавила это.

Мы прошли метров пятьдесят. Всё время я слышал ор, крики, выстрелы. В какой-то мере это перестало быть для меня настолько чуждым, так что я и вовсе в какой-то мере перестал на это обращать внимание, минуя одинаковые двери с номерами.

Наконец он остановился у комнаты 174 и открыл ее,ожидая, пока я зайду, держа дверь открытой.

Внутри был тренажерный зал. Я был весь красный, обливаясь потом. «Неужели снова тренировка?» Мысль казалась абсурдной — нельзя же выдавать такие нагрузки без передышки. Но я не подал вида и вошел. Я заметил, что за дальними окнами — большой стадион для бега.

Там молодая женщина поднимала штангу. Лет тридцати, с короткими белыми волосами, слегка заостренными ушами и фиолетовыми глазами — я разглядел их издалека. Зрение стало лучше? Оно было и так плохим, но стало слишком хорошим.

Внезапный толчок в спину вбросил меня в комнату. Я вскочил, обернулся — но его уже и след простыл. Я подошел ближе к ней, пока она заканчивала бег на беговой дорожке. Я стоял неподалеку, надеясь, что она будет бегать вечно, что, конечно же, не произошло, и через минут 6 она выключила беговую дорожку и, стерев пот с лица белой тряпкой, встала и пошла ко мне.

На ней была лишь майка и короткие шорты.Я поймал себя на том, что уставился на нее, и почувствовал стыд. На её лице отразилось недоумение. Более трёх минут на расстоянии около метра она разглядывала меня. Я готов был провалиться в пол. Она сверлила своим взглядом моё лицо, а я пытался хоть как-то отвести взгляд.

—Ладно, пробежка, а после решу. — Голос её был чуть картавый. Больше я ничего не мог о нём сказать.

Пока она продолжала глазеть на меня, я ещё пристальнее изучал зал — профессиональный, полный тренажеров, различных ковриков. Освещение было идеально подобрано под помещение.

Мы вышли наружу.Она сказала бежать средним темпом за ней и если остановлюсь, она снимет балл. Бежать нужно было, пока она не остановится. Она вроде бы только бежала, а собирается еще. Начав бежать, мне казалось, что этот круг вечен, хотя его длина была километр. Моя усталость давила на меня, колени болели, а дыхание сдавалось. Бег был вечен для меня. Я пытался хоть как-то держаться, и — да, не зря — она остановилась.

Мы зашли внутрь,без слов. Я просто плелся за ней, смотря ей в затылок. Я понял, насколько дорогой у неё парикмахер — её волосы были такие же прекрасные, что взгляд оторвать было сложно, а её вид еще лучше. Она оставалась женственной, имея такие крупные для женщины мышцы.

Встав напротив, в двух метрах, она молча начала делать разминку. Я повторял. Она длилась минут десять, и она ни разу меня не поправила, хотя ошибки наверняка были.

Потом она указала на турник. Среди множества тренажеров — именно на него. Классика.

—Сделай свой максимум. Но чтобы были чистые. Ошибёшься раз — я сниму балл.

Турник висел нереально высоко, будто для двухметровых великанов. Но я допрыгнул. В прыжке я почувствовал невесомость — будто отрываюсь от земли сильнее, чем должен.

Я сделал больше тридцати раз. Это был сумасшедший рекорд. В обычной жизни я бы не выдал и семи, а тут — тридцать. Когда я отпустил перекладину, меня чуть не вырубило. Темные пятна поплыли перед глазами, голова закружилась, силы почти полностью оставили меня.

Я взглянул на нее. Она что-то энергично писала в блокноте. Я не стал мешать. Через мгновение она оторвала листок и протянула мне.

—Потом повесь его, твой следующий план с увеличением.

Прочитав, я понял: следующие три часа будут адом. Мышцы уже горели, а нагрузка лишь росла.

Нет смысла подробно описывать эти три часа. Если вкратце: пресс, ноги, руки, спина... И снова прозвенел будильник, положив конец мучениям. Я вытер пот с лица. Я не понимал, откуда во мне брались силы. Состояние было таким же разбитым, как после турника, а я только что прошел через адские упражнения. Странно, но мы не использовали ни единый тренажер, лишь моё тело. Она показала мне, как верно делать многие упражнения. Я был даже благодарен. Она вела со мной как с ребенком, при том что давала нереальные физические нагрузки. Она ровняла мне спину. От чего мне немного было не по себе даже.

Нагрузки были запредельными. Поражало, как она могла объяснять без единого слова. За один этот день я сделал больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Голод, боль, усталость и одно желание — заснуть — говорили мне, что это должен быть конец.

К сожалению, это было не так.

Уже через десять минут я стоял в третьем кабинете.Он сильно отличался от других: верстаки по стенам, груды разобранного огнестрельного оружия, детали механизмов в творческом беспорядке. А прямо передо мной открывался вид на громадную заснеженную гору, луга и леса — словно кусок самой живописной природы, уже тогда на пробежке я видел подобное, вмонтированный в стену. Стены, собственно, и не было — лишь стрельбище, уходящее вдаль. Это объясняло ледяной холод в этом помещении, если его можно было так назвать. Размером оно было не больше 4x4 метра.

И снова — женщина. Вот её красивой назвать было сложно, да и уродкой тоже. И я наконец заметил сходство между всеми тренерами: безупречно прямые волосы, идеальные фигуры, для них волосы были как сердце. Отличал лишь цвет. У неё они были каштановыми, почти как у меня. Слишком много совпадений. Надеюсь, этому найдется объяснение. И скоро. Склад моих вопросов увеличился еще.

Теперь мне было уже все равно, выживу я или нет. От истощения я даже не разобрал её первые слова. До меня долетели лишь обрывки — что-то о теории снайперской винтовки. Голос грубый, командный, и нежелание в принципе видеть меня было отдаленно слышно в её голосе. А через полчаса я уже лежал в изготовке, целясь из винтовки, которую видел впервые. Я не специалист, но кое-что понимал, а эта модель выглядела устрашающе.

Её резкий голос вернул меня к реальности:

—Заряжай.

Я филигранно, на автомате извлек магазин и зарядил его. Будто привычные действия. В этот момент я заметил, как деревянно двигаются мои пальцы. После перезарядки новых команд не последовало, но я принял положение для стрельбы. Глянув в электронный прицел, я тут же выстрелил. Самое странное было — расстояние. Невооруженным глазом мишень была не видна. Все заняло не больше десяти секунд. Не проверяя результат, я вскочил, убрал винтовку в чехол. Движения были быстрыми и точными. Я следовал когда-то услышанным инструкциям. Всё было идеально, скорее всего, из-за моего страха, который бы возрос, если бы с меня сняли бал. Из-за этого я был так сконцентрирован, и адреналин бил прямо в голову.

— Правила почти не нарушены. Семь очков.

Она произнесла это с ледяной строгостью, смотря в бинокль, будто за малейшую ошибку готова была пристрелить. Этот цикл — стрельба, перезарядка, упаковка — повторился еще раз двести, не меньше. Пока наконец не прозвенел звонок об окончании.

Следующее, что я помню, — я уже в своей комнате. В тот момент не существовало на свете ничего желаннее кровати. Я рухнул на матрас и провалился в беспамятный, мертвый сон.

Ужаснейший шум разбудил меня. Его трудно описать — похожий на ультразвук, он длился секунд пять-семь, но был в сотни раз громче всего, что я слышал. Он не дал мне даже поваляться, выбил сон напрочь и так же внезапно прекратился. Думаю, легко догадаться, для чего он был.

Я тут же сел на кровать. С поникшим видом уставился в пол. Первая мысль: я проспал тот самый момент, когда нам должны были вещать ответы. Усталость никуда не делась, но была слабее, чем вчера. Значит, сегодня повторится тот же ад. От этой мысли стало не по себе. До сих пор я не могу принять, что теперь моё будущее совсем иное, нежели то, которое я себе представлял.

Три четких стука в дверь. Я снова не стал открывать, ожидая, когда это сделают за меня. Через пару секунд дверь распахнул тот же здоровяк с угрюмым видом. Он молча ждал, пока я поднимусь. Я вздохнул, встал и пошел следом.

И что же дальше? Все то же самое. Точнее, то же расписание, но нагрузка возросла. Весь этот ад пришлось переживать во второй раз. Уже на фехтовании мои силы иссякли почти так же, как в конце прошлого дня. Пот высыхал мгновенно, тело пылало, а сердцебиение отдавалось в висках, словно отбойный молоток. Ноги стали ватными. Та же суть, те же занятия. В её глазах я наблюдал азарт. Господи, когда это кончится.

Я знал, что ждет меня во второй комнате. Пока я шел туда в сопровождении «Генри» — так я мысленно назвал официанта, ведь его лицо вызывало именно эту ассоциацию, — меня все чаще посещала мысль упасть и просто лежать.

Переступив порог,я провел следующие четыре часа, ловя себя на мысли: за что я еще держусь? Почему силы не кончаются? Как я до сих пор стою на ногах?

Бег на месте, прыжки, отжимания с грузом за спиной, пресс, приседания и еще сотни упражнений, которые сложно описать. Я не рухнул на пол по одной причине: с меня снимут баллы, и я пойду на«казнь». А что это значит — пугало меня еще сильнее.

Часы тянулись, как дни. Будучи атеистом, я готов был молиться, лишь бы это кончилось. Её лицо оставалось невозмутимым — пик эмоций пришелся на первые секунды нашего знакомства.

И вот он — звук, который я готов был слушать часами, похожий на частые стуки в окно. Я уже дрожал. Тело стало бесформенным, как вареная лапша. Желание рухнуть на пол стало таким сильным, что я почувствовал: должен это сделать. Так и произошло.

Боль в мышцах перекрыла боль от падения. А блаженство, которое я испытал, не передать словами. Я почувствовал, как моя голова коснулась его ноги, и в следующее мгновение меня швырнули к стене. Он прижал меня головой к бетону. Со всей дури я впечатался, боль была поверхностной, больше я почувствовал унижение.

— Блядская неженка. Второй день, а ты уже валишься с ног. Сейчас я тебе вправлю мозги.

Его рука все сильнее вдавливала мою голову в стену, будто он и впрямь хотел проломить ее. А голос... Голос был не в ладу с внешностью — интеллигентный, мягкий, не от двухметровой гориллы.

— Такое позорище, как ты, даже думать о жизни не должно. Просто возьми и вонзи себе нож в шею.

Он отпустил меня, и я рухнул. Такие, как он, первыми должны лететь с крыши. Так что наша ненависть взаимна. Его оскорбления я пропустил мимо ушей, а вот боль была неприятной. Не успел я опомниться, как он схватил меня за шиворот и потащил.

Просторная комната. Обычный деревянный стул. Я понял, куда попал. Желание сбежать вспыхнуло с новой силой. Я метнул взгляд по сторонам, но выхода не было — и желание тут же угасло. Адреналин ударил в голову. Мне казалось, я могу разорвать человека голыми руками, но все, что я сделал, — переступил порог.

Дверь захлопнулась. Над ней, на стене, висел новый телевизор с надписью «274 а». Тот же голос...

— Садись. Не волнуйся, ни одна часть твоего тела не коснется ничего, кроме этого стула. Стул самый обычный.

Я покорно прошел и сел. Я прекрасно понимал, что это не к добру, но выбора не было. Я расслабился и закрыл глаза. Нервы были на пределе, но виду я не подавал. Биться головой о стену — не выход. С детства я умел держать панику внутри.

— Если вы уселись, позвольте продолжить. Паника лишь усугубит ваше положение. Прошу, расслабьтесь.

—Это обычная видеозапись, созданная для каждого «везунчика» здесь.

—Данное изобретение наших соотечественников поможет вам снять стресс и усталость. Наш организм — атомная бомба, скованная цепями. Сейчас, с помощью манипуляций, твое тело на время само их сбросит.

Запись оборвалась. Щелчок.

Падение со стула.

ЭТУ БОЛЬ ПРОСТО НЕЛЬЗЯ ОПИСАТЬ.

ДУМАТЬ, ДЫШАТЬ, УПРАВЛЯТЬ ХОТЯ БЫ ЧАСТИЧКОЙ СЕБЯ — НЕВОЗМОЖНО. СЛОВНО СТОТОННЫЙ ПРЕСС КАЖДУЮ СЕКУНДУ УБИВАЕТ ТЕБЯ СНОВА И СНОВА. ИЛЛЮЗИЯ? Понимание зрения исчезло. Я не знал, открыты ли мои глаза. ИЛИ Я ВИЖУ, КАК МЕНЯ РАЗРЫВАЕТ НА ЧАСТИ. МЕНЯ РАЗРЫВАЕТ, РАЗРЫВАЕТ, РАЗРЫВАЕТ!!. СЕКУНДА — И ТЕЛО СНОВА РАЗЛЕТАЕТСЯ НА КУСКИ.

Нервный срыв. Я готов был сам оторвать от себя часть плоти, лишь бы боль прекратилась. Господи, я пытался убить себя! Первое, что я сделал бы, окажись здесь нож, — вонзил бы его себе в горло!!!

Остальные двадцать секунд прошли в том же состоянии. Боль ушла мгновенно. Я почувствовал, что лежу лицом в жидкости. Открыв глаза, я увидел пену, смешанную с кровью. Словно я — пес, которого били током до полусмерти за провинность. Обращение как к животным.

Но стресса не было. Чувство, будто я пережил это в сотый раз. Я тут же встал и сел на стул. Усталости не было. Уголок губ дрогнул в попытке изобразить улыбку. Меня даже рассмешило, что он не соврал...

— Твой организм выбросил колоссальные ресурсы, чтобы подавить эту реакцию. Все, что ты видел, — иллюзия. Мозг пытался оправдать боль. Не думаю, что есть смысл подробно описывать, что именно выбросил твой организм. К слову, ты бы всё равно это пережил — это обязательная процедура для вас. Желаю удачи.

Дверь открылась. Я чувствовал, что сейчас могу убить его, а потом убраться отсюда. Но меня остановило странное, внезапное нежелание. Мы пошли к третьей комнате. С каждой секундой я возвращался к себе, но должной тревоги не последовало.

Успешно завершив последнюю тренировку — по сути, повтор вчерашних занятий и теорию, — я вернулся в комнату. Мне совсем не хотелось спать. Так что сегодня я не пропущу вещание. И да. Силы лились во мне ручьем.

Я лежал. Просто лежал, даже думать мне не хотелось. Прошло часов три. И вот...

— Сегодня я посвящу вас сначала в достижения. Из четырех тысяч с лишним в живых осталось около ста. Волноваться именно вам не о чем. Вы — те, кто сможет прожить остальные девяносто восемь дней. Вы избраны самой судьбой. Уже то, что вы пережили, доказывает: сверхчеловека создать возможно.

И правда, после этих слов во мне вскипела гордость. Впервые за эти дни я по-настоящему улыбнулся. Я был воодушевлен. Даже предстоящие девяносто восемь дней больше не пугали так сильно.

— Знаете, что мы вам вводили? Кровь гарпий. Мифологическое существо, которое перестало быть мифом для вас после моих слов. В нашей стране, помимо нефти и газа, огромные запасы и этого добра. Не думайте, что только мы — изверги. Другие страны делали и хуже. Множество войн на Ближнем Востоке, в Африке, военные конфликты, терроризм — многие из них были созданы правительствами. Они сами рукотворно создавали эти конфликты и похищали людей.

Знаете, есть такое слово — пропаганда. Она всегда будет страшнее ядерного оружия. Ведь она может направить миллионы людей против других. Она создает расстояние между теми, кто и так близок, отдаляет людей, показывая их разницу, а не сходство. Пропаганда говорит о свободе и равенстве. Эти два слова — сильнейшие для управления. Услышав их, человек надевает розовые очки. Он слышит, что живет прекрасно, но не ощущает этого. Чистый либерализм ведет к анархии. Равенство — к неравенству. А патриотизм приводит к шовинизму. Любой патриот видит свою нацию приоритетом.

Он говорил почти без остановок, лишь изредка промачивая горло водой — это было слышно по звукам. Его взгляды — это то, о чем мне нужно будет поразмыслить. Его эфир то ли оборвался, то ли закончился. Но суть одна — трансляция окончена.

Дни сменялись неделями, недели — месяцами. Тренировки становились всё привычнее. Уже на четвёртый день я заметил сверхчеловеческий рост моих мышц. Они стали как у атлета. За эти сотни дней я к ним привык. Ежедневные занятия стали рутиной дня так с пятого, а усталость с каждым днем приходила всё меньше и меньше. Я свыкся со своим положением, и во многом мне было безразлично моё будущее. Я пропускал больше половины вещаний, сна мне всё же не хватало. Но кратко я разложу мысли: весь мир — сплошной обман для обычного человека, где всё решают 3 блока — Славянско-Азиатский (Китай, Япония и Россия — ведущие, но в последнее время он отделяется), Американский (обе Америки), Европейский (Европа и частично Ближний Восток). У всех трёх задача основывается на взращивании подобных агентов, которые идеально созданы для переворота, убийства власти, решения конфликтов, а воссоздание Гарпийского идеала является приоритетом, не достигнутым до сих пор. Простые люди тут лишь ресурсы для битвы монополий, которым не стоит знать об этом.

И вот,после стольких стараний, я знал всё о сверхоружиях, которые были созданы именно для подобных мне. Мой меч под конец тренировок стал мне привычен настолько, что не держать его в руках было непривычно. Сил мне хватало, чтобы бежать за машиной со скоростью 100 км/ч. Мне давалось всё легче, любая тренировка и моя адаптация к ней занимала минуты три. Я был горд за себя, я добился таких высот. Даже интересно, кто сейчас жив из подобных мне, кто тут тренировался. Многие вопросы до сих пор были загадкой.

А что теперь?Для меня это было самым интересным. Каждый мой день был обыденным, он ничем не отличался от предыдущих, лишь тренировки чуть менялись, но не их суть.

В сотый день, по окончании всех тренировок, когда выдыхались сами тренеры, Генри повел меня в самую дальнюю комнату, дверь которой, в принципе, находилась в конце коридора.Зайдя туда, я увидел кабинет. Красивое, обшитое кожей кресло, стол, выделявшийся здесь как ювелирное изделие, а на нём — лишь телефон и бутылка вина. Больше атмосферы несли за собой лампы, сделанные в американском стиле 40-50-х годов, будто сейчас я в другом мире. Стены тут — эталон превосходства, дерево, покрытое лаком. На секунду я был в шоке, увидев всё это, но человек, сидевший на кресле, которое я так пристально разглядывал, отвлёк.

—Ты можешь заняться просмотром комнаты потом, сейчас мне нужно задать вопрос. — Голос человека дела. Резкий. Но при этом приятный. Его вид отражал чистейший офисный костюм, в котором я видел что-то отличающееся от других, но не понял, что именно. А лицо больше походило на дровосека, который довольно долго не брился. Костюм, который был великоват, сидел на его худом теле довольно хорошо.

—Как тебя зовут?

Вопрос был бы от него очевиден,но... моё имя? Как всю жизнь меня зовут? Этот, казалось бы, лёгкий вопрос поверг меня в небольшой шок и раздумья. Я не придал значения человеку, который ждал ответа, и, сев на стул, который был напротив его, стал думать. Я помню примерно своё прошлое, но на вопрос об имени я его забыл? У меня появилось чувство, будто сейчас я вовсе не являюсь собой. А иначе почему я не могу вспомнить свое имя? Что не так? Что не так!? КАК!! Господи, Господи, за всё время, которое я тут находился, думая о своей жизни, о своём прошлом, я не придавал этому значения, я пытался выжить.

—Судя по поведению, ты его забыл. Не волнуйся, это абсолютно адекватная ситуация. Твой мозг оттеснил то, что тебе было менее нужно для твоей изнурительной работы, такие мелочи отпадают. Хотя твоя личность и прошлое — совсем иное, это мозг выбросить не может. И я счастлив, что ты не только не сошёл с ума, а и ещё перенёс минимальные побочки.

Паника иссякла,его слова давали веру. Было чувство, что я его знаю. Может, это он и был? Голос не совсем похож, но всё же. Успокоившись, я продолжал осматривать комнату, а он, в свою очередь, продолжал говорить. На что я его внимательно слушал, не отводя глаз от роскоши, будто попал в совсем другой мир.

—Ты — результат того, что сверхлюди возможны. Теперь у тебя есть «я», но помимо работы. В работе же ты — 612 d. Тебе повезло, тебя наняли на довольно высокооплачиваемую работу, на которую уже завтра ты должен быть здесь, в этом кабинете. Держи. — Тут он достал из кармана конверт, набитый деньгами. Было чувство, что они сейчас его разорвут. Такое изобилие денег начало поднимать мне настроение. У меня выйдет вернуться в нормальную жизнь?!

—А также зайди к твоим тренерам, к слову, пока что находись здесь. Завтра к тебе подъедут, когда ты зайдешь сюда, машина отправится к тебе. Твой охранник ушел, теперь ты тут один, сам по себе. На всё это здание, кроме тебя, никого не осталось, выживших-то лишь около 70. У тебя есть ко мне вопросы? Дам тебе два ответа на два вопроса.

—Вы говорите о том, что я буду выполнять операции, как подобные личности по типу «Тень спрятанная в клятве» или же 387 а, но при этом я не помню, чтобы мне внедрили что-нибудь, из-за чего возможности сбежать у меня не было. Получается, во мне же есть подобное?

—Нет, ты прямо сейчас можешь побежать, и я не буду тебя останавливать. Но есть нюанс: наша разведка, агенты... Не боишься, что они смогут найти тебя? Да и притом подобных технологий у нас попросту нет, а электроника на теле агента ещё хуже. Второй вопрос?

—Что значит, что я буду в неком плане свободен?

—В прямом. Ты сам себе хозяин до момента, пока тебе не позвоню я. Прошу на выход.

---

Выйдя из комнаты, я обнаружил, что сопровождающего со мной и вправду не было. В тот же миг ощутил непривычный воздух свободы — за всё это время прогулка без охраны ощущалась особенно, будто разрешала делать что вздумается.

Моей единственной задачей теперь было не пропустить комнату преподавателей. За эти сотни дней я выучил каждый номер их дверей наизусть. Но желания идти к ним не было. Ко всем троим за эти дни во мне закипела ненависть. И они отвечали мне тем же, я замечал это в разной мере.

Когда наши клинки скрещивались, в её глазах я видел слепую жажду мести. Она уродовала моё тело, выкладываясь до конца, но я уже давно понял: моя плоть перестала быть вполне человеческой. Регенерация затягивала даже самые глубокие раны за час, а кровь она в основном останавливала бинтами — теми самыми, что я видел на себе каждую тренировку. Жгуты стали обыденностью.

Вторая выжимала из меня все соки до последней капли. Во время её уроков я ловил в её взгляде лишь холодную, почти молитвенную надежду, что я рухну и не поднимусь. Казалось, она пыталась заставить мою кровь испариться от напряжения.

А когда я стрелял, в глазах третьей читалось откровенное, почти сладострастное желание, чтобы я допустил роковую ошибку — ту, за которую здесь казнили. Вся эта боль и унижение стали для меня невыносимой, но принятой данностью. Во всех этих днях мне не хватало лишь одного — чего-то, что хоть на миг принесло бы покой.

И всё же я пришёл.

Открыв дверь, я направился прямо к ней. Наверное, из всех троих именно её я ненавидел сильнее всего за всё, что она для меня сделала. Ной... Она же преподавала оружейное дело. Но в тот миг всё в этой комнате перевернулось.

Её наряд. На тренировки она надевала обноски, даже когда мы шли в горы. А сейчас на ней было изящное платье, лёгкий макияж — и ей невероятно шла эта хрупкая, незнакомая женственность. Впервые я увидел в ней не инструктора, а женщину. И комната... Всё было безупречно чисто. Неужели она успела за тридцать минут?

Я онемел. В горле пересохло.

— Что застыл? Или думаешь, я не смогу как следует проводить своего ученика?

Медленно я подошёл и сел на приготовленный деревянный стул. На верстаке, где обычно лежали сотни деталей, теперь красовались сладости и дымился черный чай. После той каши, что я ел изо дня в день, это казалось глотком свежего воздуха. Я начал брать с тарелки понемногу, а она наблюдала. Пожалуй, с середины нашего пути я и впрямь перестал не только говорить с ней, но и смотреть в лицо. Я просто не хотел этого. Никогда не думал, что в её глазах увижу заботу.

Но разве этим можно искупить всё, что было? Моё лицо оставалось каменной маской.

— Я прекрасно понимаю, — начала она, и её голос прозвучал устало и тихо. — Ты прошёл через всякое. Но пойми и нас. Мы согласились на эту работу только из-за громадной суммы. И нам её выплатили. А мы... мы такие же, как ты. Только на уровень выше. Наш сон длился час. Всё остальное время — шестеро учеников. Последних отпускали на час раньше... Сначала нам было просто наплевать на ваше существование. Мы были уверены, что вы все умрёте. Таких «счастливчиков», кто выжил, было около ста... Лишь к шестидесятому дню мы, сёстры Хандо, японки, поняли.

Она сделала паузу, её взгляд ушёл в прошлое.

— С шести лет мы росли в похожем месте. Это был ад. Из сотен детей выжили только мы трое, став мастерами трёх видов оружия. Ты... и ещё один... выжили. В вас мы увидели то самое первобытное, животное желание жить. И мне стало стыдно. До последнего момента я думала, вы сгинете. В вас не было изначально никакого проку. А сейчас...

С каждым её словом лицо становилось печальнее. По щекам, смазывая тушь, потекли слёзы.

— Но как вас удалось?!

Она завопила, и это был крик раскаяния, крик человека, увидевшего в нас совсем не то, что ожидал. Та, что казалась самой безэмоциональной, расклеилась на глазах, оказавшись полной самых яростных чувств. Её руки бессильно повисли на коленях.

И тут её вид снова стал привычным, строгим. Но сквозь слёзы пробивалась странная, почти счастливая улыбка. А на моём лице тоже читалась улыбка — лёгкая, невольная. В голове мелькнуло: «А правильно ли, что я её прощаю?»

— Знаешь, за эти дни я будто наконец попал в настоящий поток времени. Мне не приходилось думать ни о прошлом, ни о будущем. Я просто принял правила. Теперь же мне сложно возвращаться к тому, что было. Так что, с твоего позволения, давай оборвём эту часть и начнём заново.

Во мне это было всегда. Видя в человеке искреннее раскаяние, а не того чудовища, каким он мне казался, я прощал. Было лишь одно условие: чтобы это не было издевательством. И похоже, изначально ей было не то чтобы наплевать — она просто не верила, что мы живые. А сейчас... сейчас я перестал видеть в ней что-то плохое. Её красота, такая неожиданная, тоже сыграла свою роль.

После моих слов в её взгляде вспыхнуло счастье — чистое, построенное на мысли, что её страшный труд не пропал даром. Она вытерла слёзы платком.

— Из нас троих только я решилась встретиться с тобой. Другие предпочли своего любимчика. Нет! — она резко качнула головой. — Не из жалости! Просто... он для меня кажется психом . Ты пытался отсечь эмоции, но я их видела, ты человек им и останешься . Многие лишь пытаются, увидеть в себе не зверя. Ты светился от каждого точного выстрела, охота становилась тебе всё роднее. Даже сквозь усталость в тебе горел азарт ,а во втором я разглядела пустоту. Хотя для других он всегда был весел, несмотря на весь ужас. Я слишком поздно вас заметила. Прости.

Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе слышалась предельная усталость.

— Вот ещё один знак. Последние сорок дней я крала часы у сна, трудясь над одним творением. Думаю, сейчас я рухну. Когда пойдёте на склад за подарками, ты найдёшь кое-что дополнительно — от меня. Я не ожидала, что Тока тебя возненавидит, а Кандзи останется равнодушной. Лишь вчера, обсуждая тебя, я узнала их мнения... Надеюсь, мои мысли были ошибочны.

Её улыбка сделала меня по-настоящему счастливым. В этот миг передо мной был совсем другой человек. Монолог подошёл к концу, и в голове уже крутился иной вопрос. Я не стал продолжать, но с искренней, тёплой улыбкой кивнул.

— Спасибо тебе. В конечном счёте я решил, что останусь тебе благодарен.

— Стой!

Она резко крикнула, когда я уже повернулся к двери, и бросила мне пачку сигарет.

— Твоему организму наплевать на этот вред, но суть неизменна. Видела, как тебя гложут мысли. Может, поможет.

Я молча забрал пачку и вышел.

Сигареты она дала без зажигалки...

На пачке были нацарапаны три цифры. Как я и предположил, они обозначали номер двери склада. Пройдя сотни знакомых коридоров, я зашёл в небольшую комнату. Внутри стояли два ящика и парень моих лет.

Он был опрятен, весел и поразительно красив. Его волосы, чёрные и прямые, в сидячем положении струились по полу. Едва я переступил порог, он оживился, легко вскочив навстречу.

— Эй, где тебя носило? Я жду уже минут десять, а тебя всё нет и нет.

Он протянул руку для рукопожатия. Ладонь была испещрена старыми шрамами. Я решил не зацикливаться, пожал её, и мы направились к ящикам. На них красовались номера: 315 А и 612 D. В этот момент я почувствовал странное, почти детское предвкушение, будто мы открываем подарки под Новый год.

Я оказался прав. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась снайперская винтовка. Рука по привычке потянулась разобрать её, но мысль тут же угасла. Она была иной. Ствол длиннее, затвор двигался с тяжёлой, машинной плавностью, и всё в ней было безупречно механическим, кроме прицела. Прицел был совершенством.

Рядом лежала катана. Казалось бы, обычная. Но её заточке можно было позавидовать.

В этот момент раздался оглушительный визг восторга. Он. В его руках был меч, похожий на те, что носили древние рыцари, но невероятно тонкий и отточенный с обоих сторон. По клинку шли надписи — то ли японские, то ли китайские иероглифы. Меч лежал в его руке как продолжение тела, настолько идеально, что, казалось, не упадёт, даже если расслабить хватку. Это было не оружие, а произведение искусства — элегантное, лёгкое, смертоносное. Во мне кольнула жгучая зависть: в моём ящике такого сокровища не было. Но его реакция показалась мне показной, нарочитой, и я отвернулся.

Вернувшись к своим владениям, я увидел костюм. Отложил его на потом. А под ним... То, от чего перехватило дыхание.

Чувство, будто, создавая это, она вырвала часть собственной души. Настолько прекрасной была эта вещь. Назвать её просто «огнестрельным оружием» не поворачивался язык. Я не видел ничего столь же проработанного — будто законченный, огранённый бриллиант.

High Standard HDM. Старый американский пистолет середины века. Но он был отлит из чистого золота, а его магазин украшали витиеватые узоры. К счастью, от оригинала здесь была лишь изящная форма. На деле же каждая деталь, каждый микромеханизм дышали самыми передовыми технологиями, делая его лучшим из всего, что я держал в руках. Магазин казался небольшим, но, судя по всему, вмещал до сотни специальных узких патронов. Два режима огня, зависящие от силы нажатия на спускок. Несъёмный прицел — компактный, механический, идеальный для быстрой стрельбы.

Начав разбирать его (похожие модели я знал), я увидел сотни мельчайших, незнакомых деталей. Полная разборка заняла бы час даже у мастера. Но теперь единственным мастером был я. Ничего подобного я не видел, хотя изучил не один десяток систем. В тот миг для меня не существовало ничего, кроме этой сияющей золотом красоты. Пока голова моего «товарища» не упёрлась мне в плечо.

— Ого... Честно, мне даже обидно, что я её не видел. Дай подержать!

Он сиял, будто выиграл джекпот. В его глазах читалась неподдельная, почти детская радость. Но она начинала давить. Мне хотелось отмолчаться, но это было бы грубо.

— Прости, нет. Мне и самому неловко держать в руках подобный дар.

Я повернулся, надеясь, что он отстанет. Но он не отставал. Его тон изменился, стал тише, серьёзнее.

— Ты знал, куда нас везут?

Слова прозвучали не в его привычном стиле. В голосе и глазах читалась та же странная грусть, что предчувствие чего-то неотвратимого.

— Куда?

— Мы идём на верную смерть. Я бы сказал, на нечто более ужасное. Место, где умерли сотни таких, как мы. И откуда не вышел ни один... даже в виде трупа.

Женщина всматривалась в мои глаза с такой интенсивностью, будто пыталась сквозь зрачки проникнуть прямо в череп, выудить оттуда спрятанные воспоминания и страхи. Казалось, она видит не просто человека, а развёрнутую перед ней карту поступков, каждую трещину на совести. До того как за мной начнётся официальная, тотальная охота, оставалось чуть больше часа — этот срок висел между нами невидимыми, но ощутимыми тикающими часами. Она предложила сделку: полная исповедь о вчерашнем дне в обмен на помощь, на исчезновение. Не просто из страны, а из всего континентального пространства Евразии. Это звучало как сказка, как последний мираж в пустыне.

Мои руки предательски дрожали, и я не мог их унять. Вчерашнее было не просто событием — это был тектонический сдвиг, навсегда изменивший ландшафт моей судьбы. Я кусал уже обгрызенные до крови ногти, предчувствуя, как слова будут застревать в горле, путаться, вырываться не в том порядке. А она сидела напротив — неподвижная, внимательная, воплощение хладнокровного шанса, последнего просвета в бетонной стене. Альтернатив не существовало. Я сделал глубокий, неровный вдох, будто готовясь нырнуть в тёмные воды, и начал свой рассказ.

---

«Меня сейчас вырвет прямо на пол. Надолго мы ещё тут?» — мои слова, тихие и сдавленные, были обращены к широкой спине водителя, сливавшейся с тёмным интерьером бронированного фургона. Внутри пахло железом, машинным маслом и страхом. Это был не просто транспорт, а передвижная тюрьма, капсула для доставки расходного материала к месту утилизации. Моё настроение было тяжёлым и бесформенным, как комок мокрой глины. Рядом, на одинаковом со мной сидении, мой напарник — или тот, кого назначили мне в пару — яростно, до мяса, грыз собственные ногти, а затем вдруг, в приступе немого отчаяния, начал с глухим стуком биться лбом о металлическую перегородку, разделявшую кабину и отсек. Каждый удар отдавался в моих висках, нагнетая первобытный, липкий ужас. Это было худшее — снова оказаться в пасти абсолютной неизвестности, в состоянии подвешенности, где всё, что ты ещё с грехом пополам называешь своей жизнью, может быть аннулировано одним движением чужой руки.

Мы неслись сквозь ночь восемь долгих, выматывающих часов. Запотевшее стекло не позволяло разглядеть пейзаж, лишь мелькание тёмных силуэтов деревьев и редкие одинокие огни. Мысль о побеге была смехотворной — куда бежать в этой зимней, бескрайней глуши? Когда движение наконец прекратилось, и двигатель замолк, наступила оглушительная тишина. Дверь со скрежетом отъехала в сторону, открыв проём, заполненный морозным паром. В нём стоял молодой парень, лет двадцати, одетый в нелепо толстую красную куртку, из-под которой топорщились слои другой одежды, и в поношенные камуфляжные штаны. На его ремне висел аккуратный кожаный блокнот. Он оценивающе, без тени любопытства, скользнул по нам взглядом, будто проверял сходство с фотографиями.

«Группы A и D? На третью ступень доступа?» — его голос, обращённый к водителю, был лишён интонаций.

«Подтверждаю», — коротко рявкнул из темноты кабины водитель.

«Тогда выходите. Не будем терять время. Работы предстоит много».

Его голос был ровным, почти механическим, идеально сочетающимся с ледяным безразличием во взгляде. Мы покорно вывалились наружу, и холод ударил в лицо, хотя моё тело, закалённое адскими тренировками, почти не отреагировало. Проводник — «посредник», как тут же окрестило его моё сознание — вёл себя как автомат, выполняющий давно отлаженную программу. Он даже листал свой блокнот, но я, бросив случайный взгляд, успел заметить: страницы были идеально чистыми, белыми. Это была просто деталь образа, бутафория.

Мы стояли на краю белого, немого мира. Бескрайняя тайга спала под толстым одеялом векового снега. Воздух был настолько чист и колок, что каждое дыхание обжигало лёгкие, наполняя их остротой и звонкой пустотой. Над головой простиралось чёрное, бархатное полотно неба, усыпанное таким количеством звёзд, которое city-житель не увидит за всю жизнь. Луна, круглая и беспощадно яркая, висела низко, заливая снежную равнину серебристо-голубым, призрачным светом. Она выбеливала тени, делала мир плоским и нереальным. Я простоял так, заворожённый, может, целую минуту, пытаясь украдкой вдохнуть эту красоту, чтобы она согрела что-то внутри.

Я был одет лишь в стандартную белую тренировочную форму, ткань которой уже потеряла первоначальную чистоту, испачкавшись дорожной грязью. Холод не брал меня, лишь щекотал кожу лёгким морозным дыханием. Наш посредник являл собой полную противоположность: он был похож на многослойный матрёшку, закутанный так, что виден был лишь узкий отрезок лица между поднятым воротником и опущенной кепкой. Его фигура казалась бесформенной и громоздкой.

«Ваша задача — тотальная зачистка объекта, — произнёс он, не поворачивая головы, его голос терялся в снежной тишине. — Внутри сохраняется… нестандартная атмосфера. Для обычного биологического организма пребывание там сопоставимо с тяжёлой формой отравления. Для вас, с вашей модификацией, это рабочий режим. Внутри разберётесь, что к чему. Инструкция проста: нейтрализовать всё, что представляет угрозу».

Впереди, в ста метрах, из ночи и сосновых крон вырастала громада. Крепость. Она была сложена из массивных блоков чёрного, отполированного до тусклого блеска камня. Ни окон, ни бойниц — лишь гладкая, подавляющая своей монолитностью стена, теряющаяся в темноте в обе стороны. И огромные, непропорционально массивные деревянные ворота, тёмные от смолы и времени.

«Вас везли восемь часов, — сорвалось у меня, голос звучал хрипло. — Неужели нельзя было найти средства защиты? Скафандры, противогазы? Зачем такое гигантское сооружение посреди леса? Что именно мы должны там найти и уничтожить?»

Я говорил больше для себя, пытаясь упорядочить хаос в голове, но он услышал. Медленно, с преувеличенным терпением повернулся.

«Ваш организм уже прошёл адаптацию. Вы — и есть средство. Выполняйте поставленную задачу. Это полезно для государства. Хватит растекаться мыслью. И приведите в чувство своего коллегу. Его поведение не соответствует параметрам боевой единицы. Он выглядит так, будто совершил побег из закрытого лечебного учреждения».

Его слова, произнесённые ледяным, нарочито спокойным тоном, взывали во мне глухую, бессильную ярость. Мы были для него не людьми, не солдатами — мы были инструментами, и в его глазах читалось лёгкое презрение к неисправному инструменту.

Дорога к крепости заняла около двадцати минут медленного, увязающего в снегу шествия. Напарник шёл впереди меня, и я видел, как его плечи дёргаются, как он постоянно спотыкается о невидимые кочки, хотя снег был ровным. Пот стекал с его висков и шеи, пропитывая воротник формы тёмными пятнами. Его глаза, дикие и бегающие, выхватывали из темноты несуществующие угрозы. Я шёл сзади, всё внимание приковав к его спине, к рукам, готовый в любой момент среагировать, если он вдруг совершит неадекватное движение. Нервное напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом.

Тишина ночного леса была абсолютной, давящей. Лишь монотонный хруст снега под тремя парами ног да оглушительно громкий стук собственного сердца в ушах нарушали её. Посредник шагал впереди, его фигура раскачивалась в такт шагу. Он излучал спокойствие робота, уверенного в неотвратимости запрограммированного исхода.

Вблизи чёрная стена казалась ещё более циклопической, неподъёмной. Деревянные ворота, скреплённые коваными полосами, уходили ввысь на добрых пятнадцать метров. У их основания, на плоском, как будто специально подготовленном валуне, покрытом инеем, лежал единственный предмет, резко контрастирующий с окружающим технологичным ужасом, — огромный ключ. Он был кованым, железным, тяжелым, с витыми, почти готическими узорами на массивной головке. Казалось, его забыли здесь несколько веков назад.

И тогда мой напарник совершил неожиданное. С тихим, животным всхлипом он рванулся вперёд, упал на колени перед валуном, схватил ключ обеими руками и, не оглядываясь, побежал к воротам. Его дрожь, его паника куда-то испарились, сменившись лихорадочной, слепой решимостью. Он действовал с такой скоростью, что я, опешив на мгновение, бросился за ним.

Вставив ключ в огромную, почерневшую скважину, он с трудом провернул его. Раздался глухой, медленный скрежет, будто просыпались древние механизмы. Половина ворот с тяжёлым стоном подалась внутрь, открыв чёрный провал. Он юркнул внутрь, и я последовал за ним, в последний момент обернувшись. Посредник стоял на месте, наблюдая, сложив руки на груди.

Внутри нас поглотила иная реальность. Мы оказались в громадном, поражающем воображение зале. После аскетизма тренировочных блоков и лаконичности военных объектов эта роскошь била по сознанию, как удар дубиной. Высокий, в несколько ярусов, потолок был украшен сложнейшими фресками, позолоченными лепными розетками. Стены, обшитые тёмным полированным деревом, отражали свет массивных хрустальных люстр, каждая из которых представляла собой произведение искусства. Пол был выложен плитами тёмного мрамора, в который были инкрустированы сложные узоры из золота и перламутра, складывающиеся в гигантскую кельтскую розу. С двух сторон вверх, на галереи второго этажа, вели две монументальные лестницы из белого мрамора с золочёными перилами. Воздух был тёплым, сухим и пахнул старыми книгами, воском и дорогой пылью. И тихо, едва уловимо, из скрытых динамиков лилась нежная, меланхоличная мелодия виолончели.

В центре этого немыслимого мавзолея, на самом видном месте, стоял Он. Фигура в безупречно скроенном тёмно-сером фраке. На месте головы — гладкая, яйцевидная каска из матовой стали, без единой щели, без намёка на глаза, нос, рот. На этой каске, под нелепым, но идеально прямым углом, покоился чёрный цилиндр. Узкая, почти изящная сабля в простых ножнах висела у него на поясе. Он был неподвижен, как статуя, идеальный страж, идеальный дворецкий этого дворца-сюрреализма.

Я замер, пытаясь осмыслить абсурдность происходящего. И в этот момент из потолка, со свистом опустились три луча мощных прожекторов. Один — на меня, второй — на моего напарника, третий — на стальную фигуру в центре зала. Мы оказались в центре сцены.

Я почувствовал лишь порыв воздуха и увидел, как мой напарник, сбросив с себя оцепенение, с тихим рыком бросился в атаку. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешалась ярость, отчаяние и что-то третье, похожее на болезненный восторг. Он выхватил свой клинок, и сталь злобно сверкнула в искусственном свете. Мгновение спустя и я последовал его примеру, вытаскивая своё оружие. Странное дело — мы никогда не тренировались вместе, но в тот момент наши движения не мешали, а дополняли друг друга. Его яростные, широкие рубящие удары сочетались с моими более точными, колющими выпадами. Мы создавали вокруг стального дворецкого хаотичный, но плотный вихрь из стали.

А Он… КАК ОН УКЛОНЯЛСЯ?

Его движения были воплощением абсолютной, нечеловеческой экономии. Он не отступал, не делал лишних шагов. Лишь лёгкие, едва заметные наклоны корпуса, повороты, смещения с линии атаки. Его сабля даже не была извлечена из ножен. Он парировал удары рукоятью, манжетом фрака, отводил их плечом. Это была не защита, а демонстрация. Демонстрация тотального, унизительного превосходства. Он выжидал, изучая наши паттерны, нашу слабость. И нашёл её.

Мой удар был слишком широким, я потянулся. В этот момент стальная рука метнулась вперёд с невозможной скоростью. Я не увидел движения, лишь почувствовал оглушительный удар по запястью, и мой клинок с грохотом отлетел в сторону, заскользив по мрамору. В тот же миг мой напарник, пытавшийся воспользоваться моментом и ударить сбоку, получил короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение. Он ахнул, потерял дыхание и рухнул на колени. Последовал ещё один, сокрушительный удар — на этот раз в основание шеи. Напарник беззвучно повалился на бок, обмякший.

Я в ужасе отпрыгнул назад, спина наткнулась на что-то твёрдое — дверной косяк бокового прохода. Стальной дворецкий, не обращая на меня пока внимания, плавно опустился на одно колено рядом с телом моего напарника. Одной рукой он прижал его плечо к полу, другой — с неспешной, методичной точностью — обхватил его горло. Не было злобы, не было усилия. Просто спокойное выполнение функции. Из груди моего напарника вырвался хриплый, булькающий звук. Его рука, сведённая судорогой, медленно, преодолевая сопротивление, поднялась и протянулась в мою сторону. Пальцы были неестественно вывернуты, с них капала на мрамор алая кровь. Но не это было самым страшным. Его взгляд, пойманный мною в последний миг. В нём не было страха. Там горел чистый, неразбавленный, яростный УПРЁК. Он обвинял не робота, а меня. Молча, но неистово требуя действия, которого у меня не было. Этот взгляд врезался мне в память навсегда, выжгясь на сетчатке.

И я сломался. Инстинкт самосохранения, заглушивший всё — долг, стыд, ярость, — рванул меня с места. Я развернулся и бросился в тёмный проход за спиной, не разбирая дороги. Ноги скользили по полу. Я выскочил в какой-то узкий, тёмный коридор, нашёл ещё одну дверь, вышиб её плечом и очутился снова на морозном воздухе, под призрачным светом луны.

Я стоял, согнувшись, судорожно хватая ртом ледяной воздух, который жёг лёгкие. Пар от дыхания клубился перед лицом белым облаком. И тогда я его увидел. Посредник. Он не сдвинулся с того места, где мы его оставили. Он просто стоял и смотрел на меня. На его лице, на том крохотном открытом участке кожи, не было ничего. Ни удивления от моего появления, ни разочарования, ни гнева. Абсолютная пустота, более страшная, чем любая эмоция.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд, которые растянулись в вечность. В его взгляде я читал холодный анализ, перерасчёт вероятностей.

«Я убью тебя сейчас, — мой голос прозвучал низко и хрипло, это был не мой голос, а голос загнанного зверя. — Потом вернусь и убью водителя. Возьму машину и исчезну. Вы ничего не сможете сделать».

Он медленно, с преувеличенной театральностью, вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но такая жалость, какую испытывают к глупому, назойливому насекомому.

«И что потом? — его голос оставался мягким, почти задумчивым. — Ты совершишь два убийства и угон. Ты объявишь войну не мне, а всей архитектуре, в которой существуешь. Твоё лицо, твои биометрические данные, твой уникальный метаболический след — всё уже в сети. Через десять часов после первого отчёта о ЧП твоё досье будет красным во всех базах от Калининграда до Владивостока. За тобой будет идти не «охота». За тобой будет идти системная зачистка. Твоя голова, твой организм — это собственность проекта «Мосин». Их просто вернут на положенное место. Ты — вещь, которая пытается сбежать с полки. Это смешно».

Его слова не злили. Они добивали. Они были последним гвоздём в крышку того, что во мне ещё пыталось сопротивляться. Холодная, неопровержимая истина.

Я не помню деталей того, что было дальше. Вспышка слепой, белой ярости, в которой не было ни мысли, ни расчёта. Движение тела, отработанное до автоматизма на тренировках. Хруст. Тяжесть падающего тела в снег. Потом бег к фургону, тупая борьба с замком кабины. Лицо водителя, искажённое недоумением, сменяющимся ужасом. Ещё одно быстрое, безжалостное движение. Тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием. Я завалился на водительское сиденье, утыкаясь лицом в знакомый запах. Я почти не умел водить, но какая-то древняя, рептильная часть мозга взяла управление на себя. Я завёл двигатель, рванул с места и погнал эту стальную махину по той же дороге, по которой нас привезли, только в обратном направлении. Я давил на педаль, пока стрелка спидометра не упёрлась в ограничитель, и нёсся так, пока в баках не кончилось топливо, и двигатель не захлебнулся, и тишина не поглотила всё. А дальше… бег по снегу, холод, тьма, и в конце концов — это кафе, и ты. Всё. Больше у меня нет слов. Всё кончено.

---

«Понятно», — женщина откинулась на спинку своего кресла, и её поза, выражение лица, тон голоса — всё изменилось мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Напряжённая, внимательная слушательница исчезла, и передо мной сидела уставшая, слегка рассеянная девушка. «Наверное, ты ничего не ел с самого вчерашнего утра. Не надо геройствовать. Закажи себе что-нибудь, что угодно. Я, кстати, слышала, у них здесь очень приличные наггетсы, с хрустящей корочкой. И кофе неплохой. Я сама уже порядком проголодалась, пока тебя слушала».

Мой мозг, ещё секунду назад погружённый в кровавые воспоминания, отказывался обрабатывать эту информацию. Произошёл какой-то сбой в матрице. Я только что вывернул наизнанку свою душу, выложил на стол самое чёрное, самое постыдное, а она… она говорит о наггетсах? О хрустящей корочке? Это была не просто странность. Это был финальный аккорд безумия, окончательный крах всех законов логики и человеческого взаимодействия. Мир, и без того расколотый надвое, теперь окончательно рассыпался на бессмысленные, не связанные между собой осколки. Я просто сидел и смотрел на неё, не в силах найти хоть какую-то точку опоры в этом тонущем хаосе.