Горе побежденным(Vae victis) Unknown Александр Михайлюк всегда ставил интересы своей страны и народа выше собственных, но высшее руководство сочло его поступки слишком радикальными и опасными для собственной власти. Чтобы убрать его с пути, они добились своего. Однако в последний миг смерть сжалилась над ним и подарила второй шанс — душа Александра перенеслась в иной мир, в средневековье, где царили голод, болезни и войны. ==================== Начало после конца Том 1 Глава 1 Начало после конца «Александр, этот законопроект не может быть принят парламентом . Ваши условия слишком радикальны и могут нанести ущерб государству.»Сказал один из сотрудников нижней палаты. В центре парламента стоял молодой человек которому было чуть меньше 30 лет. Его звали Александр Михайлюк , ему было 28 лет и в данный момент он продвигал законопроект о выходе из состава ОДКБ. На его взгляд , страна в которой он жил не была готова к войне которая шла в данный момент в восточной Европе. В этой войне погибло более одного миллиона человек, и эскалации данного конфликта была вопросом времени , и когда данная война наберет обороты , человечество погрузится в Третью Мировую Войну , в котором не будет победителей. Александр понимал, что его страна будет второстепенным государством чье интересы никого не волновали бы, и он понимал политику силы. «Мы должны понимать что ситуация в восточной Европе накаляется каждый день , участники войны уже начали использовать Межконтинентальные баллистические ракеты, больше стран начинают вооружать свои армии и любая искра начнет новую крупно масштабную войну которую человечество ранее не видела . Мы должны осознать, что наша страна и ее вооруженные силы не готовы к таким событиям.» Сказал Александр, в парламенте мнение об Александре была разной. Некоторые считали его пацифистом, некоторые радикалом, но большинство понимали что Александр прав. «Мы понимаем ваши опасения, но нам потребуется время что бы решить и главное одобрить ваш законопроект.»Сказал один из председателей парламента . На этом Александр вышел из парламента, и думал про себя как иногда демократия может быть менее гибкой во время кризисов. Александр был прав в своих рассуждениях , но причина сопротивления парламента была не в демократии власти , а в человеческих ценностях.Лидеры парламента в большинстве были упрямыми людьми которые росли и учились в СССР и под конец правления Советского Союза повсюду процветали коррупция и кумовство и эти болезни позже проникли и в другие пост Советские страны, и разрушали страны изнутри. К сожалению страна Александра так же была подверженна к ним . Александр понимал политику высшего руководства своей страны и понимал что если он сунет к ним нос , то его репрессируют , но больше не было времени ждать . Он понимал что страна идет в неверном направлении и он должен был начать действовать. Рассуждая о проблемах своей страны , Александр дошел до своей квартиры. Была поздняя ночь , и когда он собирался войти в подъезд, неизвестная рука развернула его . Александр опешил от таких действий и вопросительно посмотрел на мужчина лет 30-35 . Но не успел он опомниться, как его пронзила адская боль в животе . Александр взглянул на свой живот , где из костюма начала струится кровь и красила собою весь его живот. Александр перевел свой взгляд на мужчину , но уже со страхом в глазах . Когда он увидел лицо мужчины, на нем была садисткая улыбка и когда он думал начать кричать от боли рука мужчины быстро прикрыла его рот. И в тот момент его разум пронзил голос мужчины. «Твоя страна гордится тобой.» Александр сразу понял что это послание от государства , которая устала от его действий. Не в силах больше стоять Александр упал на колени а позже и на живот . Мужчина уже начал скрываться в мраке тьмы уходя за горизонт , вслед к которому был прикован взгляд Александра . «Неужели это все ? Я старался сделать что то великое для своей страны, но меня просто оставили умирать от рук своей страны» размышлял Александр. но в последний момент когда его глаза начали терять фокус ,с того же направлении куда ушел мужчина, к нему начала приближаться девочка лет 13-15 Александр не понимал что происходит, девочка явно должна была видеть его состояние и как он лежал в луже своей же крови , но в глазах этой девочки не было и намека на страх и панику , она будто понимала что перед ней лежит человек на последним издыхании но все же продолжала идти к нему . Александр заметил что девочка выглядела странно в реалиях современной моды . Она была босая и в белом платье, которая выглядела как старое и поношенное . У нее были черные как смола волосы которые доходили ей до бедра , но они были аккуратно уложены за спину , а на голове у нее был венок, из давно иссохших цветов . Ее глаза были цвета ее волос , черные словно бездна . Она остановилась в полу метре от Александра и смотрела на него без эмоций на лице.Как вдруг она сказала: «Ты жалеешь о своей судьбе?» Александр уже не мог ответить, так как из его рта шла кровь , вкуса метала, и он был не в силах что бы дать ответ. Он мог лишь мыслено ответить (….Да) Как вдруг девочка будто услышав его , ответила ему : «Тогда дорожи другой жизнью» В тот момент окружения Александра начала мутнеть, источником света в его глазах была девочка перед ним, которая исчезла спустя мгновение и ослепив Александра ярким светом . Александру казалось будто прошли столетия но и в тоже время это был будто миг . Сфокусировав свои глаза он обнаружил что свет отступает и дает ему увидеть картину которая открылось ему. Он заметил что лежит на руках у мужчины лет 50 , который смотрит на него не с доверием в глазах . Александр обнаружил что он в какой то деревянной комнате и когда он хотел задать вопрос старику , его уши пронзил женский плачь . Повернув голову , он увидел мужчину и женщину лет 30-32 , которые были чем то глубоко опечалены. Александр уже не мог понять что происходит и просто спросил (Что происходит?) как вдруг его уши пронзили детское гуление «Бу-гу га-га» Александр был в шоке и быстро посмотрел на свои руки и застыл в ужасе…. ---------- Отвергнутый Смертью Том 1 Глава 2 Отвергнутый Смертью Хэнк сидел возле Марты, крепко сжимая её ладонь. Она корчилась от боли, её дыхание было прерывистым, а лицо раскраснелось, словно спелый томат. Волосы, золотистые, как летнее солнце, липли ко лбу от пота. Её голубые глаза, обычно ясные и живые, теперь были затуманены болью и усталостью. Ей было всего двадцать, но это уже её вторые роды. Полгода назад деревенский священник Габриэль объявил, что у них родится мальчик. Хэнк запомнил тот момент: с одной стороны, он чувствовал радость, а с другой — неосознанное облегчение. В глубине души он боялся, что у него родится девочка. Но теперь это уже не имело значения. Роды начались рано утром. Казалось, что всё должно было пройти быстро — ведь это был не первый ребёнок Марты. Однако часы шли, а малыш всё не появлялся. Солнце уже клонилось к закату, а она всё ещё кричала, истекая потом, сжимая его руку до боли. Священник Габриэль, служивший в деревне не только пастырем, но и акушером, всё сильнее хмурился. К концу дня его обеспокоенность сменилась тревогой. Когда долгожданный момент наконец настал, Марта, почти потеряв сознание, сделала последний усилие — и родила. Но в комнате стояла тишина. Ребёнок не плакал. Хэнк, дрожащими руками, отстранился от измождённой жены и взглянул на Габриэля. Священник стоял, прижимая к груди крошечное тельце, но его лицо было мрачным. Хэнк замер. Что-то холодное, липкое скользнуло к сердцу. Он медленно сделал шаг вперёд, потом ещё один — и только теперь заметил: мальчик не дышит. Кожа ребёнка была бледной, почти синеватой, маленькие пальчики безвольно свисали. Жизни в нём не было. Марта поймала его взгляд. В её глазах сначала промелькнуло непонимание. Затем — ужас. — Нет… — её голос сорвался, и она захлебнулась рыданиями. — Нет! Святая Сильвия прошу, верни его! Она вскрикнула, запрокидывая голову, моля богов, пусть даже те уже отвернулись от неё. Хэнк почувствовал, как горечь разливается внутри. Он шагнул к жене, пытаясь её утешить, но та вырывалась, тянулась к свёртку в руках священника. — Прошу… он не может быть мёртв… Но все знали: мертворождённый ребёнок — знак проклятия. И всё же, в этот момент, в этой маленькой тёмной комнате, где воздух был пропитан потом, кровью и страхом, Смерть ещё не приняла своего дара. Что-то изменилось. Тёплый вечерний свет внезапно показался мертвенно-холодным. Свечи в доме вздрогнули, их пламя затанцевало, будто под внезапным порывом ветра. А затем ребёнок, которого все уже сочли ушедшим… сделал первый вдох. *** Сознание возвращалось медленно, словно сквозь густой туман. Александр открыл глаза. Всё вокруг было размытым, тёплым, окутанным мягким светом свечей. Чувствовался запах крови, пота и горящего воска. Голоса звучали приглушённо, как будто он слушал их через воду. — Марта… всё хорошо. Он жив, он с нами… Перед глазами появилась женская фигура. Она плакала, но теперь в её слезах не было отчаяния — только облегчение и радость. “Что происходит?.. Где я?” Мысли были спутанными. Он попытался сказать что-то, спросить… но из его рта вырвалось лишь: — Бу-гу га-га… Тишина. Марта и Хэнк замерли. Но хуже всех выглядел Габриэль. Священник вздрогнул, его лицо исказилось от ужаса. Он резко отступил, будто держал в руках не ребёнка, а исчадие тьмы. — Что… что это было?.. — прошептал он, сжимая пальцы на рукояти кинжала. Александр сам оцепенел. Он всё ещё не до конца осознавал, что происходит, но одно было ясно: новорождённые не должны говорить. “Чёрт… это ненормально. Они заподозрят…” И подозрения не заставили себя ждать. Габриэль дышал тяжело, глаза его метались. Он быстро перекрестился, словно пытаясь отогнать зло. — Порождение дьявола… — выдохнул он. — Этот ребёнок… он не должен жить. Металл блеснул в свете свечей. “Он собирается убить меня.” Едва эта мысль пронеслась в голове героя, перед его глазами вспыхнуло видение. Он увидел будущее. Габриэль, вонзая кинжал в его маленькое сердце. Крик Марты, крики Хэнка. Кровь. Смерть. “Нет!” Он не мог говорить. Не мог убежать. Единственное, что он мог сделать… это заплакать. Громкий, пронзительный плач наполнил комнату. Он кричал изо всех сил, как настоящий младенец, пока его крошечные лёгкие не заболели. Габриэль замер. Хэнк тоже понял, что что-то не так. Он схватил священника за руку, не позволяя тому поднять кинжал. — Ты что творишь?! Это мой сын! — Это не ребёнок! Это демон! Ты сам слышал! Хэнк стиснул зубы. Он знал, что церковь обладает абсолютной властью. Если священник решит, что ребёнок проклят, никто не сможет его защитить. Нужно было думать быстро. — Если ты так уверен, проверь его душу. Габриэль прищурился. — Ты предлагаешь… камень души? — Да. Если он действительно проклят — камень покажет это. А если нет… ты пощадишь его. Священник поколебался. Камень души был артефактом, который не мог лгать. — Хорошо. Мы проверим. Он достал из своего мешка небольшой булыжник жёлтого цвета с синими рунами. Камень был тёплым на ощупь, в нём будто струилась живая энергия. Священник направил его на ребёнка и начал читать заклинание. Внезапно веки героя стали тяжёлыми. Тьма окутала сознание, и он провалился в пустоту. Встреча со Смертью Когда он снова открыл глаза, всё вокруг было чёрным. Ни пола, ни стен, ни горизонта — только бесконечная тьма. И в этой тьме стояла она. Маленькая девочка с увядшими цветами в волосах. — Ты… — пробормотал он. Она смотрела прямо на него. — Здравствуй. Он глубоко вдохнул. — Кто ты? Она улыбнулась. — Я Смерть Александр застыл, осмысливая услышанное. Он уже видел её раньше, в последний момент своей прошлой жизни. Теперь же она вновь стояла перед ним, но уже не как безмолвный свидетель, а как та, кто привела его сюда. Вопросов было слишком много. Но самым важным был один: зачем? ---------- Философия Смерти Том 1 Глава 3 Философия Смерти — Я — Смерть, — произнесла девочка, её голос был тихим и спокойным. Александр застыл, услышав её слова. В его представлении Смерть всегда была старухой с косой, чьё лицо скрыто мраком, а её холодные пальцы неумолимо забирают жизни. Но девочка перед ним, с её невинным и даже трогательным видом, вызвала у него не удивление, а скорее странное чувство растерянности. В какой-то момент его уже не волновала её внешность, его больше пугает сама мысль о том, что он умер, о том, что он теперь здесь — в этом мире, чуждом и непонятном. Он пытался осознать происходящее и, в конце концов, смирился с этой реальностью. И всё же один вопрос не давал покоя. — Зачем ты это сделала? — его голос был хриплым, но решительным. Смерть поняла суть его вопроса, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание. Она задумалась на мгновение, а затем ответила, как будто решив открыть ему часть своей правды. — Люди всегда видят во мне источник всех бед, — начала она, её голос звучал мягко, но с каким-то неуловимым оттенком боли. — Они винят меня в последствиях своих собственных ошибок. Но ты — другой. Ты понимаешь, что сам виноват в своей смерти. Я знаю твою душу так же хорошо, как и ты сам. Ты старался сделать всё возможное для своей страны, для своего народа, но у тебя не получилось. Ты не успел прожить свою жизнь счастливо, вот почему я выбрала тебя. Этот мир, в который ты попал, наполнен страданиями. Люди здесь умирают не по своей вине, а из-за алчности правителей, королей и императоров, тех, кто держит в своих руках власть. И когда я забираю их души, они осознают, что были ничем иным, как скотом, ведённым на убой. Они умирают с горечью и яростью, потому что всю свою жизнь были обмануты, использованы и преданы. Мне было безразлично, что происходит с ними, пока я не встретила тебя. Ты — исключение. Твои смерть и жизнь были преждевременными. Ты не винил меня, не чувствовал злости. Ты просто принимал свою судьбу. Люди видят во мне порождение дьявола, не зная, что я — лишь продолжение жизни, её неизбежная часть. Вот кто я. Я решила дать тебе этот шанс, чтобы ты мог помочь не только себе, но и другим. Этот мир не должен быть таким, каким он есть. Но в конце концов, всё зависит от тебя. Ты сам выберешь свою судьбу. Ты можешь прожить эту жизнь в тишине и покое, но когда твоё время придёт, ты не должен сожалеть. Услышав всё это, Александр оказался в полном замешательстве. Он был благодарен за второй шанс, но, узнав о мире, в который он попал, почувствовал тревогу: этот мир отставал от Земли и находился в раннем средневековье. Мысли смешивались, когда он осознавал, что впереди его ждут голод, войны и страдания, о которых он и не мечтал. Его раздумья прервала Смерть. — Скоро ты вернешься в своё тело, — сказала она, её голос не прерывался, как если бы она говорила о чём-то само собой разумеющемся. — Я должна передать тебе несколько даров, чтобы облегчить твоё бремя. Один из них ты уже получил, когда увидел, как кинжал пронзил твоё тело. Александр замер, услышав эти слова. Он почувствовал, как его сердце пропустило удар, а разум попытался осмыслить сказанное. — Я могу знать, как я умру? — тихо спросил он. — И не только, — ответила Смерть, её глаза были спокойными, будто она давала ему простое объяснение. — Теперь ты не подвержен страху. Это первое из твоих даров. В будущем ты откроешь и другие способности. Александр медленно кивнул, пытаясь переварить информацию. Мысли не покидали его, они бились в голове, пытаясь найти выход. Вопрос, что беспокоил его больше всего, наконец прорвался наружу. — А что, если я не справлюсь? — спросил он, будто это был единственный вопрос, на который не было ответа. — Тогда я пыталась что-то сделать, — произнесла Смерть, её голос был тих и почти безразличен. Александр понимал, что его душа скоро будет выброшена из камня души, который он видел перед тем, как оказаться здесь. Слабая тревога охватила его, но он знал, что это его последний шанс задать вопрос. — Как тебя зовут? — спросил он, чувствуя, как слова ускользают из его уст. Смерть, услышав его вопрос, слегка улыбнулась, и в её глазах мелькнуло нечто живое, как отражение давнего воспоминания. — Эр… — не успев ответить до конца произнесла девочка. И в тот момент, когда её слово слилось с тишиной, душа Александра вернулась в его тело. Хэнк и Марта сидели напротив священника, держащего их сына. Он напряжённо всматривался в младенца, а в глазах его отразился страх, словно камень души, лежащий в его руках, мог обрести красный свет. Время тянулось, туманная тишина поглощала всё. Но вот, наконец, Гэбриэль почувствовал, что младенец не является творением дьявола. Он убрал камень души в пояс, а затем спрятал его в сумку. Это вызвало у Хэнка и Марты облегчённое дыхание. В этот момент они заметили, что их ребёнок начал медленно открывать глаза. Марта, не в силах скрыть волнения, позвала своего первенца. — Риммер, войди в комнату. Через мгновение в дверях появился мальчик, едва достигший четырёх лет, с золотистыми волосами и ярко-голубыми глазами. Увидев младенца на руках матери, он быстро подбежал и, с присущей ему прямолинейностью, спросил: — Мамочка, почему он не плачет? Молодая пара удивлённо обменялась взглядами, поражённые ясностью ума своего сына. Однако Хэнк, немного растерявшись, ответил: — Потому что он такой же воин, как твой дядя Ричард. Риммер, не удовлетворённый ответом, тут же продолжил: — Тогда мы назовём его тоже Ричардом? Хэнк задумался на мгновение и, наконец, произнёс: — Нет, он должен сам создать свою репутацию в будущем, а не полагаться на имя твоего дяди. Я думаю, что имя Эрлик ему подойдёт. Риммер, почесав затылок, сказал: — Хм, странное имя. На что Хэнк не ответил, лишь оторвался взглядом от сына и молча проводил Гэбриэля к двери. Он собирался расплатиться. Вынув из мешка 30 медных монет, он передал их священнику. Гэбриэль принял деньги, но с тревогой продолжал смотреть на младенца, который мирно спал в руках своей матери. Уже у дверей, выходя, Гэбриэль мысленно решил написать письмо в ближайший город, чтобы проинформировать кардинала о том, что произошло сегодня. Гэбриэль спешил вернуться в свою хижину, сквозь тёмную ночь, где лишь тусклый свет луны пробивался сквозь облака. Добравшись до своего дома, он поспешно достал звериную кожу и принялся быстро писать послание кардиналу, который жил южнее, в небольшом городе с населением всего 40 тысяч человек. Закончив, он вскользь прочитал написанное и, удовлетворённый, выбежал из хижины. Направился к воротам деревни, где стоял небольшой гарнизон местного ополчения. Находившийся у ворот командир отряда, услышав его требование, сразу понял серьёзность ситуации. Гэбриэль, не теряя времени, вручил ему сообщение. — Быстро доставьте это послание кардиналу Леониду, — сказал он, отдавая приказ. Командир, не раздумывая, отдал распоряжение гонцу, и тот немедленно отправился в путь, исчезая в темноте. Вернувшись в свою хижину, Гэбриэль снова задумался о младенце. Мысли о нём беспокойно крутились в голове, и священник не мог избавиться от чувства тревоги. Он размышлял, какие беды может принести это дитя, и что оно значит для судьбы всего мира. Вскоре, в этом беспокойном раздумье, он не заметил, как его глаза закрылись, и сон поглотил его. ---------- В чём смысл Глава 4. В чём смысл «Думать о будущем, помнить о прошлом, но жить настоящим.» — Илья Николаевич Шевелев Эрлик задумался о своём положении. Прожив одну жизнь, он получил ещё одну. Он обдумывал всё — горечь, печаль, счастье. Он мог бы испытать все прелести бытия заново, но его эго думало иначе. Оно видело перед собой возможности. С его знаниями и образованием он мог бы стать кем угодно — учёным, писателем, монахом или торговцем. Ни одна трудность не казалась бы ему непреодолимой. Но Эрлик, а скорее воля самого Александра, желал большего. Он хотел стать великим. Настолько великим, чтобы его имя звучало сквозь тысячелетия. Быть как Цезарь. Как Наполеон. Как Александр Великий. Он не скрывал этой мечты — для него жизнь была страданием без смысла. Но если оставить после себя нечто великое… то и страдание приобретёт смысл. Обдумав всё, он решил: он станет самым великим человеком этого мира. Если бы молодая пара вгляделась повнимательнее в глаза своего новорождённого сына, то увидела бы в них нечто странное — решимость взрослого. Ребёнок знал, кем он будет. Хотя для матери и отца это был всего лишь счастливый момент, в их руках лежал младенец, а в его глазах — отражалась судьба. Прошла неделя с тех пор, как Эрлик открыл глаза в новом мире. Всё это время он обдумывал свой план. Он знал: это измерение находится примерно в 300 году от Рождества Христова — по меркам его прежнего мира. По наблюдениям он понял: эпоха не из лёгких. Мир суров, медицина примитивна, а власть принадлежит сильным. И потому Эрлик решил: нужно идти в армию. В этом обществе это был единственный социальный лифт. Второй его мыслью стало образование. В теории, у него было современное знание — для местных почти божественное. Но этот мир был кардинально иным. Прежде всего — магия. Она здесь существовала реально. Как в фэнтези. Он уже пытался ощутить её. Безуспешно. Тогда он начал размышлять о её природе. Как она работает? У него было три гипотезы: Магия — природное явление. Она окружает всё вокруг, и человек в процессе эволюции научился её использовать. Магия — божественная сила. Но здесь у Эрлика возникали трудности. Он не знал, существуют ли боги в этом мире и кто они такие. Смерть как-то упомянула о них, но тогда казалось, что боги — скорее наблюдатели. Магия — нечто вроде “системной” энергии. Вдохновлённый новеллами и фильмами из прошлого, он представлял себе структуру, похожую на мангу или киновселенную. Так проходили дни. Он наблюдал, анализировал, изучал. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Прошло пятьсот дней с момента его рождения. Календарь этого мира поразил Эрлика. Времена года делились на четыре, как и в его прошлом мире, но длились по-другому: зима и лето — по три года (по 1000 дней), весна и осень — по полгода (по 250 дней). Один полный цикл составлял семь лет. Совершеннолетие здесь наступало в 14 лет — после двух полных циклов. С этого возраста подростки могли вступать в брак, идти на войну, открывать торговлю, менять жизнь. Большинство праздников отмечали весной или осенью. Весной — Новый год, как символ дара богов и начала новой жизни. Осенью — благодарность за урожай и тепло. Эрлик родился в начале осени. В народе это считалось либо даром, либо трагедией: высокая смертность зимой была обычным делом. Если ребёнок доживал до конца зимы, считалось, что он “закалён”. Такие дети реже болели и чаще становились воинами или жрецами. Поэтому большинство женщин старались рожать весной или летом — чтобы дать ребёнку шанс. Риммер, старший брат Эрлика, родился весной — и это казалось благословением. Первые 150 дней Эрлик почти всё время спал, по 20 часов в сутки. За ним в основном ухаживал Риммер. Он часто рассказывал брату сказки, легенды, истории о великих подвигах. И хотя Эрлик был младенцем, он всё впитывал. Так он узнавал местный фольклор, структуру мира, легенды о магии, ведьмах и воинах, способных разрушать города. Он пытался логически понять природу этой силы. И однажды сам Риммер невольно дал подсказку. — Эрлик, — сказал он, — после этой зимы я смогу пойти к священнику Гэбриэлю и почувствовать ману. Мама говорит, что она есть во всём: в деревьях, в воде… и даже в тебе. Главное — понять, как она работает, тогда сможешь её контролировать. Эрлик замер. Эта фраза многое изменила. «Мана есть во всём… как ци… как Сила в “Звёздных войнах”…» Он начал думать в этом направлении. Но как её почувствовать? Как управлять? Однажды вечером он задумался над процессом испарения. Мать вошла в комнату с чашкой горячего молока. Из неё поднимался пар. «На Земле пар увлажнял бы воздух… А что, если мана — это тоже нечто вроде газа? Что если её можно собрать, как влагу в воздухе?» Он представил, как через кожу — через поры, как через пот — он втягивает в себя эту “ману”, как чашка собирает влагу, только в обратную сторону. Если мана — вездесуща, но невидима, то, возможно, она газообразная. И человек может “втягивать” её внутрь. Он сосредоточился. Представил, как собирает ману со всех сторон. Визуализировал её, как пыль или дым, проникающий в его тело. Марта подошла к нему с чашкой тёплого молока, чтобы напоить сына перед сном. Она с любовью наблюдала, как он дышит — спокойно, глубоко, с закрытыми глазами. — Эрлик, сынок, пора куш… Но вдруг она застыла. Что-то было не так. Вся мана в комнате — каждая частица — тянулась к Эрлику. Она впитывалась в него, как в бездонный сосуд. Она поняла — её сын вот-вот откроет мано-каналы. И в этот момент комнату осветил белый свет, исходящий от его тела. Обычно человек впервые открывает мано-каналы в 7 лет — через один полный цикл. Очень талантливые могли сделать это в 5–6 лет. Но то, что произошло сейчас — было беспрецедентным. Её сын открыл мано-каналы в возрасте пятьсот дней. Марта смотрела на него, не в силах пошевелиться. В её глазах — не просто удивление. Это был шок. Она знала: это изменит всё. ---------- Первый поворот „Чем раньше вы начнете относиться к своему сыну как к мужчине, тем раньше он им станет.“ — Джон Локк На континенте Драксиа пользователи маны делятся на два типа. Первый тип это рыцари,они используют внутреннюю ману для улучшения своих физических характеристик,а второй тип пользователей маны это маги, воздействующие на внешнюю ману для управления стихией. В народе их кличут Смотрителями. Такое прозвище пошло от их образа жизни: нейтрального, отстранённого, словно они лишь наблюдают за ходом истории, не вмешиваясь в дела королевств и империй. Но есть и другая группа магов -Привязанные. Это маги, состоящие на службе у знатных домов, будь то королевский двор или армия. Их привязанность подчёркивает их лояльность и подчинение конкретной силе — семье, титулу, или даже цели. Несмотря на различия, и Смотрители, и Привязанные жаждут одного — таланта. Без одарённых, способных открывать новые грани магии, магические школы и фракции теряют влияние. Поэтому они ищут, вербуют, а иногда и похищают таких людей. И именно это пугало Марту. Она стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Свет, исходящий от тела её полуторагодовалого сына, только начал угасать. Но сердце Марты разрывалось не от гордости, а от страха. Эрлик открыл свои мано-каналы — сам. Без ритуала, без медиаторов, без священников. Это было невозможно. По всем записям и легендам — такое просто не должно было случиться. Марте стало не по себе. Она не боялась своего сына — она боялась того, что за ним могут прийти. И Смотрители, и Привязанные — они не знали жалости. Им была важна лишь сила. Если кто-то из них узнает об Эрлике — он исчезнет из её жизни навсегда. Пока Марта пыталась прийти в себя, Эрлик тихо уснул, истощённый пробуждением. Выйдя из комнаты, она быстро позвала старшего сына: — Риммер, посиди с братом. Маме нужно срочно найти папу. — Да, мамочка… Не дожидаясь ответа, она выбежала в сторону кузни. ⸻ Кузня Хэнка находилась на северной окраине деревни Тальмария. Это была открытая площадка под навесом, рядом с каменной хижиной, где хранились инструменты и заготовки. Несмотря на утренний мороз, жар печей согревал воздух, и над рабочими витал дым и пар. Хэнк и его товарищ Пол работали молча. Клинки, гвозди, подковы — работа шла бесконечная. Только звон молота и тяжёлое дыхание. Когда он услышал голос своей жены, он сразу понял: что-то произошло. — Дорогой, это срочно! — позвала Марта. Хэнк снял кожаный фартук, кивнул Полу и вышел навстречу. — Что стряслось? — спросил он сурово. Марта не медлила. Быстро, с жаром, она пересказала всё: вспышку света, вибрации маны, страх, который охватил её, когда она поняла, что именно произошло. Хэнк нахмурился. Он хотел отмахнуться, хотел сказать, что это бред напуганной женщины, но в глазах Марты не было безумия. В них был страх — чистый, животный, материнский. Он знал этот взгляд. Он сам так смотрел на Риммера, когда тот почти утонул в реке два года назад. Он стиснул зубы. — Я вернусь вечером. Осмотрю Эрлика сам. Если ты права… я придумаю, как защитить его. Марта кивнула и ушла. А Хэнк, глядя ей вслед, уже знал, кого нужно искать. ⸻ Вечером он вернулся домой, как и обещал. Комната была тихой, Риммер уже спал. Марта сидела рядом с кроваткой, где мирно дышал Эрлик. Хэнк присел на корточки и осторожно положил руку на грудь сына. Он сосредоточился — и почувствовал это. Тепло, не от тела, а от чего-то другого. Как будто сам воздух пульсировал, проникая в тело мальчика. Он знал, что это значит. Он не был магом, но достаточно слышал от знающих. Это была мана — и она уже циркулировала в теле его полуторагодовалого сына. Он отдёрнул руку. — Проклятье, — прошептал он. Он молчал минуту, глядя на потолок. А потом сказал: — Его нужно отправить к Ричарду. Весной. — Что?! — Марта резко поднялась. — Нет. Ты хочешь отдать нашего сына? Ты не знаешь, что будет там, ты… — Я знаю, — спокойно, но твёрдо ответил Хэнк. — Я знаю, потому и говорю. У нас нет иного пути. — Это твой брат, он военный! Он живёт среди солдат, и ты хочешь отдать туда ребёнка? — Это не просто “военный”, — Хэнк повернулся к ней лицом. — Ричард — рыцарь-знаменосец. Он служит графу Талмора. Он имеет авторитет и может скрыть мальчика среди пажей или как ученика оруженосца. Он умеет держать язык за зубами. И главное — он всё ещё из Тальмарии, как и мы. Он — один из нас. — Но почему сразу туда? Почему не остаться, пока он не вырастет? — Потому что весна — сезон прибытия Смотрителей. Они странствуют между селениями, ищут учеников, проводят обряды. Ты думаешь, если кто-то из них почувствует, что мана здесь открылась, они уйдут, оставив нас в покое? Марта дрожала. В глазах у неё стояли слёзы. — Я не хочу терять сына… — Мы его не теряем. Мы его сохраняем. У Ричарда он будет под защитой. Ни один маг не сунется в военный гарнизон без приглашения. А если даже попробует — Ричард не даст его в обиду. Он подошёл к жене и обнял её. — Я тоже не хочу. Но ты должна понять: Эрлик не обычный мальчик. Он — другой. И нам нужно уберечь его, пока мы ещё можем. Марта долго молчала, а потом, дрожащим голосом сказала: — Тогда пообещай, что он вернётся… Что мы будем видеть его. — Обещаю, — ответил Хэнк. — Как только будет можно, мы поедем к нему. Или он — к нам. Они стояли в тишине, а где-то за окном завывал зимний ветер. Весна была ещё далеко, но решение было принято. ---------- Карта #1 [[image:/storage/reader-images/cc16160f0085f1034edd80e3f0f3161c822fc2ba.png]] ---------- Семья “Тепло дома — это то, что мы носим в сердце, даже когда путь ведёт в холодный мир.” — Лейф Энгер Эрлик проснулся из глубокого сна спустя восемь дней после открытия своих мано-каналов. Обычно, чтобы восстановиться после пробуждения, достаточно двух-трёх суток сна, но его организму понадобилось куда больше времени — сказалось преждевременное открытие каналов и переутомление. Марта и Хэнк начали всерьёз волноваться уже на пятый день. Они даже подумывали позвать священника, но, взвесив все риски, решили подождать ещё немного. Риммеру объяснили, что Эрлик просто очень устал и ему нужно долго спать. Доверчивый ребёнок поверил, не задавая лишних вопросов. В комнате стоял пронизывающий холод. В углу стояли две одинаковые кровати — одна пустовала, на другой мирно спал ребёнок. Эрлик открыл глаза и удивился: окружающий его мир, который раньше казался тяжёлым и заторможенным, теперь стал гораздо чётче и яснее. После пробуждения он почувствовал, что детское тело, к которому он так и не привык, больше не сковывает его сознание. «Хм… Быть в этом теле после взрослого — всё равно что очнуться после комы или паралича», — подумал Эрлик. Причиной его раздражения всё это время было постоянное ощущение стеснённости и неловкости в движениях. Иногда тело даже болело, когда он пытался действовать по привычке — так, как делал это в своей прошлой жизни. «Но сейчас… всё гораздо легче. Странно. Что вообще произошло? Последнее, что я помню, — это как пытался как-то почувствовать ману…» Он попытался восстановить цепочку событий, что привели его к бессознательному состоянию. И вскоре понял: теперь он действительно чувствует ману, пусть и слабо. Более того, он даже способен немного её направлять. Радость от этого открытия наполнила его грудь — наконец-то он ощутил фундамент, на котором сможет построить свою силу. Пока он погружался в размышления, послышался лёгкий храп — на соседней кровати спал Риммер, укутанный в одеяло из шкуры какого-то зверя. Наблюдая за младшим братом, Эрлик неожиданно задумался: «Иметь семью… приятно». За всё время, проведённое в этом новом мире, он испытал то, чего был лишён в прошлой жизни: тепло родных, заботу и искреннюю привязанность. Особенно ярко это проявлялось в Риммере, который часто рассказывал ему сказки о древних героях и мечтал однажды стать таким же. Брат с нетерпением ждал наступления весны, когда ему исполнится семь лет, — в этом возрасте дети пробуждают свои мано-каналы. Но размышления Эрлика прервал скрип открывающейся двери. В комнату вошла Марта. Увидев, что её сын проснулся, она бросилась к нему, прижала к груди и начала гладить его волосы, едва сдерживая слёзы радости. — Слава всем богам… Ты очнулся, — прошептала она, поцеловав его в лоб. — Мам… — слабо произнёс Эрлик, немного удивлённый, насколько естественным стал этот голос для него. — Всё хорошо. Не говори. Отдыхай, — ласково сказала она, укладывая его поудобнее. Затем подошла к Риммеру, тоже поцеловала его и вышла из комнаты. Всю оставшуюся ночь Эрлик размышлял о своих отношениях с этой семьёй. Он чувствовал тепло, исходящее от них, особенно от Марты и Риммера. Хэнк же оставался холодным и сдержанным. Он редко говорил, был суров и держался отстранённо, особенно с детьми. Но Эрлик видел в нём не жестокость, а скорее дисциплину — такую, какой воспитывают в суровых условиях. Его действия говорили о том, что он хотел подготовить детей к миру, где слабость не прощается. *** Город Таллмор представлял собой небольшую крепость, расположенную неподалёку от Вечного замка — ключевого оплота, защищающего северные территории королевства Кальреда. В этом городе проживало около 40 000 жителей. Лордом этих земель был Сигурд Таллмор, герцог и защитник юго-восточного региона. Его владения простирались от портового города Форстгавн до деревни Тальмария. В масштабах королевства его земли были третьими по площади среди герцогств, а по численности населения — вторыми, уступая лишь столице, где жило около 300 000 человек. Во владениях герцога Таллмора проживало от 150 000 до 200 000 подданных. В центре Таллмора находилась главная церковь Бога Восьмерых — религии, основанной на почитании восьми высших божеств. Каждый из них отвечал за свой аспект: от богини плодородия Сильвии до повелителя зимы и холода Торгальда. Внутри храма, у статуи Торгальда, стоял священник. Он молился о мягкой зиме, как вдруг к нему подошёл младший служитель, держа в руках свёрнутую шкуру с письмом. — Кардинал Леонид, прибыло письмо от Гэбриэля. Он служит в деревне Тальмария, — сказал он, протягивая письмо. Кардинал молча развернул послание, пробежал его глазами, и спустя минуту протянул обратно: — Поместите в архив, — отрезал он и вновь вернулся к молитве. В письме Гэбриэль рассказывал о младенце, который «воскрес у него на руках». Он умолял прислать служителей церкви для проверки чуда. Но кардинал не придал словам значения — он решил, что священник, скорее всего, сошёл с ума от сурового климата и одиночества. *** Постепенно небо над Тальмарией начинало теплеть, сигнализируя о конце зимы. Эрлику исполнилось уже три с половиной года. Несмотря на возраст, он прекрасно умел читать, писать и считать. Его родители удивлялись такой одарённости, но списывали это на «благословение богов». Однако исследования Эрлика в области маны почти не продвинулись с того момента, как он пробудил свои каналы. Все попытки сдвинуться дальше или найти какие-либо знания не приносили пользы. Единственным открытием стало понимание системы рангов, существующей среди мечников этого мира: 1. Бронза. Начальный уровень. Даёт базовую силу и выносливость. Почти все, кто способен управлять маной, достигают этого ранга. Пробуждение мано-каналов не означает автоматическое присвоение Бронзы — необходимо научиться направлять ману внутри тела. Средний возраст: 10–16 лет. 2. Железо. Полное овладение мано-каналами. Тело укрепляется, мышцы становятся сильнее. Человек учится использовать ману для физического усиления. Средний возраст: 15–20 лет. 3. Сталь. На этом этапе человек достигает сверхчеловеческих показателей. Регенерация ускоряется, появляется возможность использовать ауру, усиливающую оружие. Однако аура не всесильна — её качество влияет на мощь. Против прочного и чистого металла она может оказаться бесполезной. Средний возраст: 18–30 лет. 4. Серебро. Развитие идёт за пределы тела. Воины учатся создавать защитные барьеры, выпускать ударные волны и ускоряться. Также на этом этапе выбирается “Путь” — путь разрушения, молнии, огня, отражения и другие. Средний возраст: 20–35 лет. 5. Золото. Элита. Их движения трудно заметить, их удары пробивают артефактные доспехи, а аура становится осязаемой. Некоторые достигают состояния “Золотой стойки” — временной абсолютной защиты. Обычно это уровень рыцарей великих орденов и королевских гвардейцев. Средний возраст: 30–50 лет. 6. Мастер меча. Живые легенды. Их присутствие на поле боя может переломить исход битвы. Они обладают уникальными техниками, способностью видеть слабости врагов и, иногда, владеют Подписанным Клинком — оружием, связавшимся с их душой. 7. Грандмастер меча. Полубоги среди людей. Их шаги рассекают землю, клинки могут нарушать само пространство. Они способны кратковременно влиять на течение времени. Известно лишь несколько таких людей, и все они исчезли или погибли в бою — никто не умер естественной смертью. Каждый ранг делится на четыре звезды, которые обозначают уровень контроля и опыта. После пробуждения человек считается «пробуждённым», но не имеет ранга до тех пор, пока не научится управлять маной и достигнет Бронзы первой звезды. На данный момент единственный известный Грандмастер меча служит Империи Веллария. Несмотря на явный упадок и внутренние раздоры, именно его сила удерживает империю от распада. Весенний ветер нежно гулял по улочкам деревни Тальмария. Снег почти растаял, но в воздухе ещё чувствовалась прохлада. Эрлик сидел на крыльце их дома, завернувшись в тёплый плащ. Он молча смотрел, как капли с крыш стекают на землю, оставляя после себя следы обновления. Он размышлял. «Если я не продвигаюсь дальше в мано… может, мне нужно найти наставника? Или уйти из деревни? Здесь я ничего не узнаю. Я застрял. А время идёт…» Он не знал, насколько далеко могут зайти его амбиции в этом мире, но одно было ясно — ждать больше нельзя. В этот момент, из дома вышла Марта. Она подошла к нему сзади и неожиданно крепко обняла, прижав его голову к своей груди. Её дыхание сбилось, в груди звучали тяжёлые всхлипы. — Мам?.. Что случилось? — Эрлик приподнял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Она опустила взгляд, глаза её были полны слёз. — Прости меня… — только и смогла прошептать она, крепче прижав его к себе. — За что? — искренне удивился он. — Что происходит? Но она ничего не ответила. Лишь трепетно провела пальцами по его волосам, будто запоминая каждую черту лица. В этот момент по улице донёсся стук копыт. Эрлик повернул голову. Из-за поворота появился всадник на чёрном жеребце. Его силуэт будто вырезали из стали: высокий, в полном латном доспехе цвета воронова крыла, со шлемом подмышкой. Его длинные тёмные волосы были собраны в узел, по щекам спускались две полоски старых шрамов. Его взгляд был холодным, но твёрдым, будто он всегда смотрел сквозь людей, а не на них. — Кто это?.. — прошептал Эрлик. Всадник остановил коня у дома и слез. Он шагнул к ним твёрдым, тяжёлым шагом. И только теперь Эрлик заметил: у него были те же тёмные глаза, что и у Хэнка. Те же скулы. Та же прямая спина. Мужчина выглядел немного старше — ему было около сорока, но в нём чувствовалась сила и власть. Марта быстро вытерла слёзы и поднялась, кивнув ему сдержанно. Хэнк вышел из дома и встал перед мужчиной. — Брат, — хрипло произнёс он. — Хэнк, — кивнул тот. — Давно не виделись. Эрлик поднялся с крыльца, чувствуя, как тяжелеет воздух. Его мать нервно смотрела на обоих мужчин. Молчание между ними длилось несколько долгих секунд. — Пойдём в дом, — сказал Хэнк. — Надо поговорить. Внутри, у кухонного стола, Хэнк, Марта и незнакомец — которого звали Ричард — сидели в напряжённой тишине. Эрлик стоял у двери, всё ещё не понимая, что происходит. — Мы не можем оставить его здесь, — сказал Ричард. — Если он и правда открыл каналы в таком возрасте, и у него контроль — это уже нестандарт. Ты сам это знаешь. — Он ещё ребёнок, — возразила Марта. — Ему всего три с половиной. — Именно поэтому его и нужно обучать сейчас. Если мы упустим момент — он станет обычным. Средним. Таких тысячи. Хэнк молчал. Он смотрел на стол, будто пытаясь найти в древесине ответ. — Ричард, ты уверен? — тихо спросил он. — Я дал клятву следить за потомками нашего рода. А в этом мальчике… что-то есть. Я чувствую это. Марта опустила взгляд, а затем обернулась к Эрлику. — Сыночек… — её голос дрожал. — Мы хотим, чтобы ты поехал с дядей Ричардом в город. На обучение. — Что?.. — Эрлик нахмурился. — Почему? — Чтобы ты мог учиться. Там есть… школы. Мастера. Настоящие. Здесь ты не найдёшь ответов, — сказал Хэнк, всё ещё не глядя в глаза сыну. — Но… почему так внезапно? — Так нужно, — жёстко сказал Ричард. — Если хочешь стать кем-то — у тебя не будет времени на раскачку. — А когда я вернусь? — голос Эрлика задрожал, но он сдержал себя. — Вернёшься, когда станешь сильным, — сказал Хэнк. И впервые посмотрел на него с лёгким уважением. — Это правда ради меня?.. — Эрлик посмотрел на мать. Она кивнула, слёзы вновь катились по её щекам. Позже, когда Эрлик уже собирался, к нему подбежал Риммер. Его лицо было встревоженным. — Эрлик! Мамка плачет… а ты вещи собираешь. Что происходит? Эрлик присел перед ним и положил руки на плечи брата. — Я поеду учиться. В город. С дядей. — Но… ты же не говорил! — глаза Риммера заблестели. — Ты обещал мне, что мы вместе пойдём к священнику, когда мне исполнится семь! — Я не нарушаю обещания, — мягко улыбнулся Эрлик. — Я обязательно приду. И если ты к тому времени пробудишь мано-каналы, я научу тебя всему, что узнаю. — Обещаешь? — Клянусь, — сказал он и приложил руку к груди. — Ты станешь ещё сильнее, чем я. Риммер сжал губы, но кивнул. Потом обнял брата так крепко, как только мог. На улице Хэнк и Ричард стояли рядом с конём. — Ты уверен в нём? — спросил Ричард. — Он не похож на обычного ребёнка, — отозвался Хэнк. — Говорит, будто старик. Глядит, будто всё знает. Иногда… будто меня оценивает. Это опасно. Но… он наш. — Ты не жалеешь, что отпускаешь его? — Я даю ему шанс. Здесь он его не получит. Ричард молча кивнул. — Обращусь с ним как со своим. — Он подошёл к Эрлику, подал руку. — Готов? Эрлик взглянул на родителей. Марта смотрела на него, не скрывая слёз, Хэнк стоял, скрестив руки, но его губы дрогнули. — Готов, — сказал Эрлик и сел в седло перед Ричардом. Риммер махал ему издалека, всхлипывая, но стараясь держаться. Конь фыркнул, и они тронулись в путь. За спиной деревня становилась всё меньше. Впереди — неизвестность. Но Эрлик не оборачивался. Он ехал вперёд. ---------- Ричард из Тальмарии Весна пришла тяжёлая. Та, что после долгой, лютой зимы. Та, что не спешит улыбаться — только хлюпает под ногами, да пахнет мокрой глиной и прошлогодней соломой. Грязь была везде. В лошадях. В сапогах. В небе. Ричард ехал молча. Высокий, крепкий, сутулый в дороге. На груди его поблёскивали потускневшие кольца кольчуги, поверх которых лежал свёрнутый флаг знаменосца. Он не разворачивал его. Здесь, в болотной глуши, флаги были никому не нужны. На седле перед ним сидел мальчик. Маленький, в потертой крестьянской куртке, которую наспех подогнала мать. Его звали Эрлик. Ему было три с половиной года — хотя в его глазах давно уже жил другой возраст. Он сидел тихо, держась за переднюю луку седла, время от времени оглядываясь. Спина Ричарда за ним — как живая стена. Иногда рыцарь придерживал его рукой, чтобы не слетел на ухабе. — Знаешь, — хрипло сказал Ричард после второго часа скачки, — если захочешь поговорить — говори. Я просто не люблю тянуть язык из людей. Особенно в грязи. Эрлик кивнул, но ничего не сказал. Только уставился вдаль, туда, где дорога сливалась с серым небом и лужами. Они ехали третий день. Первые два прошли в почти полном молчании. Мальчик терпел седло, как мог — спина гудела, ноги болели, руки стёрлись. Но он не жаловался. Было бы странно — жаловаться на боль, когда ты уже жил в теле взрослого. Хотя теперь мышцы не подчинялись привычкам прежней жизни. Пейзажи за дорогой менялись медленно. Разбитая тропа петляла между талых полей, где снег отступил только неделю назад. Ветер не был холодным, но сырость въедалась в кости. Кое-где на дороге попадались раскисшие повозочные следы — значит, тут кто-то проезжал. Но самих людей они ещё не встретили. На четвёртый день, ближе к полудню, Эрлик всё же заговорил. — Слушай, а как ты стал знаменосцем? Ричард чуть повернул голову. Брови его шевельнулись, как будто он удивился, что мальчик вообще разговаривает. — Почему спрашиваешь? — Интересно, — пожал плечами Эрлик. — Просто… Это ж не крестьянином родиться. Это же заслужить надо? Ричард усмехнулся. Перевёл поводья в одну руку, почесал шею. — Был бой. Был хаос. Все побежали. Я остался. Флаг не бросил. Командир умер — я вернулся с его штандартом. Через три дня назначили. Через неделю забыли. Через год — пошли на новую войну. Он говорил просто. Сухо. Без гордости и жалоб. Просто как человек, который рассказывает, как сломал сапог и пошёл дальше босиком. — А тебя учили? — Нет. Я просто жил. А ты? — А я — ещё только начинаю, — пробормотал Эрлик. Чуть позже, когда они остановились на привал у перекрёстка, Эрлик вновь подал голос. Он заметил, что у лошади под ними по краю переднего копыта пошла трещина. Мелкая, но злая. — У неё ноги сотрёт, если так по грязи дальше. Ричард посмотрел вниз, нахмурился, спрыгнул. — Ну… Хм. Бывает. Да вроде не сильно. В такую весну у всех так. — А почему ей ничего не надевают на копыта? — Чего? — Ну, чтоб не стирались. Железо. Или хоть кожа. Что-то, чтобы защитить. Она ж вся тяжесть на них тащит. Ричард посмотрел на него с прищуром. Поставил руку на седло. — Это ты сам додумался? — Ага. Просто странно. Люди себе обувь делают, а кони — нет. — М-да… — протянул Ричард, усаживая его обратно в седло. — Говоришь ты странно. Слишком умно для трёх лет. — Может, просто думаю больше, чем говорю, — тихо буркнул Эрлик. Рыцарь ничего не ответил. Но после этого молчание их уже не казалось пустым. Оно стало как плащ — сухое, надёжное и общее на двоих. На шестой день дорога привела их к разрушенному храму. Каменные ступени, занесённые мокрой глиной, были изломаны, как кости мертвеца. Крыша почти вся обвалилась, лишь одна арка торчала над обломками, словно клык старого зверя. Место было пустым, мрачным и в то же время притягательным. Ричард посмотрел на небо — хмурое, промозглое, — и сказал: — Тут и заночуем. Лучше крыша без стен, чем ночевать в сырой канаве. Они спешились. Эрлик, разминая затёкшие ноги, обошёл остатки храма. Каменные стены были усеяны потускневшими символами: круг, восьмиконечная звезда, и что-то вроде фигур в капюшонах. Всё съела влага, обросла мхом. — Что это за место? — спросил он, когда Ричард развёл огонь. — Старый храм, — отозвался тот, сидя у костра. — Ещё до Восьми был. Тогда люди верили в одного бога. В бога войны. Думали, если строить храмы у дорог — победа будет ближе. — А потом? — Потом был Алистор, король на чёрном жеребце. Он собрал армию и поклялся богам, что возьмёт Вечный Замок. Шёл через север, через мосты, через эту землю. Строил храмы на каждом перекрёстке, как знаки своей веры. Этот, наверное, один из тех. — И… взял? Ричард помолчал. Подбросил хворост в огонь. — Нет. Замок не взяли ни разу. Алистор умер прямо под стенами, с мечом в руке. И тогда люди решили: либо бог глух, либо бога нет. И придумали Восьмерых. — Восьмерых? — Вера восьмерых. Каждый бог — за что-то. Один за жизнь. Один за смерть. Один за любовь. Один за дорогу. Один за правду. Один за силу. Один за ремесло… — он на секунду замялся, а потом добавил: — И один — за выбор. Такой… Тихий, но главный. Кто что выбирает — тот и живёт. Эрлик посмотрел на символ на стене. Восьмиконечная звезда была исцарапана, но ещё читалась. — А ты веришь? — спросил он тихо. Ричард пожал плечами. — Я верю в острые мечи и честный приказ. Всё остальное — по обстоятельствам. Позже, ближе к ночи, когда ветер начал завывать в выбитых оконных проёмах, Ричард вдруг повернулся к Эрлику и спросил: — Ты с Хэнком много общался? — С отцом? Ну… Он меня не особо учил. Только говорил иногда. Но он был… — Эрлик замолчал на секунду, будто подбирая слово. — Наблюдательный. И всё сам руками делал. — Да, — сказал Ричард, глядя на пламя. — Такой он. Руками думал. Он помолчал, а потом добавил: — Знаешь, я в юности свои доспехи сам ковал. Но всегда хуже выходило, чем у него. У него будто в пальцах тепло было. Как у огня. Вот ты тоже, кажется, в отца… Эрлик не ответил. Но немного улыбнулся в темноте. Под утро пошёл мелкий дождь. Сначала как пыль, потом — тонкой стеной. Камни промокли, плащи потяжелели, но это уже не удивляло. Весна в этих землях знала только два состояния: “ещё не растаяло” и “уже утонуло”. Ричард сел в седло, подхватил мальца перед собой, укрыл оба плащом и махнул поводьями. Конь зафыркал и зашагал вперёд. — Знаешь, Эрлик, — сказал он чуть позже, — ты странный. — Чем? — Ну, ты же ребёнок, но говоришь, как старик. И думаешь, как мастер. Даже глаза у тебя — будто прожили что-то, чего я не жил. — А это плохо? — Это… Необычно. Но, может, в наше время необычные и выживают. На седьмой день дорога начала меняться. Кустарники стали ниже, почва — мягче, сырая глина въедалась в подошвы. Птицы возвращались с юга, и воздух всё чаще наполнялся тянущимися звуками, будто сама земля просыпалась после долгой, чёрствой зимы. Эрлик проснулся от скрипа повозки. Он приподнялся в седле — привычно, не по-детски — и взглянул на линию горизонта. Вдалеке, чуть смазанные дымкой, двигались чёрные точки. — Люди. Колонна, — пробормотал он. Ричард не ответил. Только ускорил шаг, чтобы выйти из-за поворота первыми. Скоро стало ясно: это был караван. Шесть повозок. Деревянные дуги, покрытые старым тентом, облезлые лошади, вооружённые всадники — двое впереди, двое сзади. Из-под брезента слышались звуки — будто кто-то хрипло пел, кто-то плакал. Иногда — короткий вскрик. Эрлик почувствовал, как его тело напряглось. — Это… — начал он. — Это что, люди? Ричард кивнул. — Работорговцы. Мальчик замер. Он вдруг ощутил, как внутри становится пусто. Не то, чтобы страшно — скорее, мерзко. Всё его существо отказывалось принимать то, что он видел. Какой-то мужчина, привязанный к задней повозке, шёл босиком — нога за ногой, оставляя на дороге мокрый след. Женщина с лицом, забрызганным грязью, смотрела куда-то в никуда. Дети. Дети были в клетке. — Они… продают их? — спросил он тихо. — Ага. — Просто… как скот? — Даже проще. Скот хотя бы кормят с умом. Эрлик не сказал больше ни слова. Он только смотрел. Смотрел, будто пытался понять, почему это происходит. Как люди вообще могут до такого дойти. Он знал: раньше, в его старом мире, это считалось преступлением. Варварством. Но здесь — это просто день на дороге. Всадник каравана подошёл ближе. Его лицо было закрыто тканью, но голос был уверенный, не грубый. — Путники? — Проходим, — коротко сказал Ричард. — Никаких проблем. Просто дорога тяжёлая. Вы откуда? — С севера. Эрлик заметил, что Ричард держит руку близко к эфесу. Но не демонстративно — так, будто это привычка. Всадник на караванной лошади скользнул взглядом по обоим, заметив клинок и медаль на груди мужчины. — Хех. Рыцарь? — Просто Ричард. — Ладно. Добра вам. Дальше дорога станет лучше. Он кивнул и тронул поводья. Караван прошёл мимо, оставляя после себя запах пота, жженой шерсти и гнилого сена. Эрлик не сводил глаз с клеток. Только когда последние повозки скрылись за деревьями, он сказал: — Ты… не собирался ничего делать? — А ты хотел, чтоб я что? Один, с ребёнком на руках, полез в драку с охраной, у которой численное и тактическое преимущество? — Ричард даже не повернулся. — Сдохнуть, чтобы ты стал частью следующей клетки? Эрлик не ответил. Он знал, что тот прав. И всё равно чувствовал глухую злость внутри. — Просто… это дико, — выдавил он. — Как будто люди — вещь. — В этом мире, малец, человек стоит ровно столько, сколько за него готовы заплатить. Остальное — сказки для придворных. К вечеру впереди показался холм, и на нём, как будто выросший из земли, стоял одинокий дозорный столб — серый, с покосившейся башенкой наверху. За ним начиналась широкая долина, а в низине тёмной каплей растекалось озеро. Его вода казалась неестественно чёрной. Ни солнечный свет, ни отражение облаков не прорывались сквозь её гладь. Даже ветер не оставлял на ней волн — она была гладкой, как стекло, и чёрной, как уголь. — Это Чёрное озеро? — спросил Эрлик. — Оно. Не смотри слишком долго. — Почему? — Люди говорят, в нём можно увидеть то, чего не хочешь. Или то, что ещё не случилось. Король Альмир увидел в нём падение своего рода. После этого велел развеять свой прах прямо над водой. Считал, что если уж погибать, то первым. — А теперь? Верят в такие вещи? — Сейчас? В основном в серебро. И в меч. — Ричард пожал плечами. — Молятся — из привычки. Ну, а озеро осталось. Смотришь в него — и не по себе. Мальчик кивнул. Он тоже чувствовал это. Пыль с дороги оставалась позади, когда на горизонте начал вырастать силуэт Талмора. Город выглядел так, будто кто-то вбил каменный клин в землю — серые башни, высокие стены, черепичные крыши, стоящие на холмах. Тот, кто строил Талмор, явно не думал о красоте, только об обороне и порядке. Всё в городе будто кричало: здесь не любят перемен. — Это он? — спросил Эрлик, глядя вперёд. — Он, — коротко ответил Ричард. — Город у Малого озера. Видишь вон ту тьму? Это берег. Черное озеро. И правда — вода у подножия города была настолько темна, что отливала почти чёрным зеркалом, особенно на фоне серого неба. Ни бликов, ни волн, будто застывшее. — Тут правда никто не ловит рыбу? — с сомнением спросил Эрлик. — Потому и не ловят, что темно. Там глубина — будто сама бездна. Местные говорят, что озеро не любит жадных. Всё, что туда упало, не возвращается. Они проехали через западные ворота города. Охрана мельком посмотрела на Ричарда, узнала его, кивнула. Никаких вопросов. Ричард был здесь не чужим. На улицах пахло хлебом и гарью. Люди не спешили, но каждый шаг — с делом. Женщины у домов развешивали бельё, кузнецы стучали молотами, подростки таскали воду из колодцев. На Эрлика никто особо не смотрел — город привык к чужакам. Гарнизон располагался в южной части города — не крепость, но высокий дом из толстого дуба и серого камня, с внутренним двором, оружейной и даже баней. Снаружи всё казалось простым, но внутри было чисто, строго, и пахло потом, металлом и мылом. — Здесь и жить будем, — бросил Ричард, поднимаясь с коня. Эрлика он подхватил одной рукой, поставил на землю. — Здесь? — Эрлик с сомнением глянул на строгие стены. — Пока что да. У меня тут комната. А ты… ну, найдётся угол. Вечером покажу. Он передал поводья одному из солдат, а сам направился внутрь. Эрлик не отставал. Проходя через двор, они слышали, как кто-то сражается на деревянных мечах. Трое подростков, лет по одиннадцать, били друг друга с азартом, будто сражаются не на шутку. Один заметил Эрлика и, не скрываясь, скривился: — Глянь-ка, новый щенок? — Рано ещё с нами, молокосос, — добавил другой. Ричард ничего не сказал, но взглядом прижал мальчишек к земле. Те сразу замолкли и снова взялись за мечи. Внутри комнаты были скромными: кровать, сундук, стол, пара табуреток. У Ричарда была своя койка, у Эрлика — пока что мешок соломы в углу и шерстяной плед. Но тепло, и крыша над головой. Позже, когда зажгли свечи и солдаты начали расходиться по комнатам, Ричард подошёл к Эрлику, который лежал, уставившись в потолок. — Завтра рано вставать. Хочешь поучиться — начнём с простого: дрова, вода, уборка. На мечи тебя ещё не поставят, слишком мал. Но глаз наметан — это я уже понял. Эрлик кивнул. Эрлик лежал на жёстком настиле, укрытый старым одеялом, под которым солома скрипела и чесалась. Воздух в конюшне был сухой, пахло потом лошадей, пылью, сеном и чем-то железным — наверное, сбруей. Где-то в дальнем стойле лошадь переступала копытом. За стеной бормотали стражники, потом один захохотал, и всё стихло. Он уставился в потолок. Темнота тут не была глухой — в щелях между досками просачивался тусклый свет из внутреннего двора. Что-то тикало, капало, за скрипом времени и шагов Эрик чувствовал, как день уходит. Он думал о подковах. О подковах и работорговцах. О том, как можно жить в мире, где живых людей ведут в кандалах, и никто даже не оглядывается. Он вспоминал Хэнка. Хэнк бы, наверное, не смолчал. Или смолчал бы — не ради страха, а ради семьи. Он думал о себе. Ему не было три с половиной года. Не по-настоящему. Где-то в нём жили двадцать восемь лет старого мира. Они сидели в затылке, как тень, как вторая кожа, и не давали забыть. Там не торговали людьми. Там… всё было иначе. Или казалось иначе. Он закрыл глаза. — Это только начало, — прошептал он сам себе. Солома тихо зашуршала, когда он перевернулся на бок и провалился в мир грез. ---------- Бастард, купец и карманник Зима в Таллморе стояла жестокой. Хотя по местным меркам — ещё ранняя, для Эрлика, привыкшего к центральному отоплению, это была почти Сибирь. Комната, где он спал, была не тесной, но выстроенной из голого серого камня, который, казалось, вбирал в себя каждый остаток тепла и сжимал его, как в ловушке. Окно, затянутое плотной, как медвежья шкура, тканью, всё равно пропускало сквозняки. Он проснулся не от звука, а от холода. Из-под одеяла тянуло так, что дыхание тут же превращалось в белёсый пар. На секунду он просто лежал, уставившись в потолок, прищурившись сквозь полумрак. «Пять лет, а они до сих пор не придумали грёбаное отопление. Каменные стены, щели в кладке, ноль изоляции. И зачем я тогда подсказал им про подковы, а не печи с трубами?» — ворчал он про себя, морщась, вставая. Ступни коснулись холодного пола, и он вздрогнул, нащупывая кожаные сандалии. Он натянул простую рубаху и безрукавный шерстяной камзол, завязал пояс. Волосы были взъерошены, но он не стал их приводить в порядок. Никто из местных не заботился о внешности до обеда. Дверь резко открылась, впуская порцию холодного воздуха и низкий, знакомый голос: — Неужели гениальный ребёнок не может проснуться вовремя? Эрлик не ответил. Он только хмыкнул, подняв голову. — Ну извини, что не родился с морозоустойчивостью, как ты, — пробурчал он, щурясь. Ричард, опершись на косяк, в одной руке держал расстёгнутый плащ, а в другой — бурдюк. — Холод — это способ природы сказать, что ты ещё жив, — усмехнулся он. — Живо на завтрак. У тебя сегодня тренировка седьмого уровня. — Уровень холода? — Уровень усталости. Бери ложку. Завтрак был прост: большая глиняная миска с вязкой кашей, сваренной из перловки и ячменя. Вкус её был… отсутствующим. Хлеб, чёрствый и сероватый, с редкими тёмными вкраплениями, будто сожжённая мука — армейский, плоский, долгосохнущий. Эрлик жевал его с привычной механикой. Без раздражения, но и без удовольствия. — Думаешь, сегодня дадут копья? — спросил он между глотками. — Возможно. Старшие группы вчера тренировались с деревянными, — ответил Ричард. — Но тебе ещё рано. Ты слишком быстро двигаешься вперёд. Учти, парень, это начнёт раздражать других. — Я не виноват, что у меня моноканалы открыты и развито… — начал Эрлик. Ричард прервал: — Я же говорил тебе — не болтай об этом. Особенно с другими. Твоя… особенность — не подарок, а угроза, если не будешь держать язык за зубами. Эрлик на секунду замер, потом кивнул, не споря. Это был не первый такой разговор. Они вышли из дома, завернувшись в плащи. Снег ещё не выпал, но земля была скована морозом, а воздух казался настолько плотным, что каждое слово вылетало изо рта, оставляя паровой след. Дома вдоль улиц были одинаково серыми и угрюмыми. Люди уже бодро двигались по делам: носили воду, чистили оружие, затягивали повозки. Улицы оживали. — Мальчик! — крикнул кузнец, увидев Эрлика. Из-за наковальни поднялся коренастый мужчина с выжженным лицом, большими ладонями и широкой усмешкой. — Ты, как всегда, вовремя. Я всё думаю, тебе бы ремесло кузнеца, а не меч в руки. Это был кузнец гарнизона Брон Эрлик улыбнулся: — Я пока не решил. Может, открою кузню, где буду только подковы делать. — Тогда мне придётся тебя прибить. За конкуренцию, — фыркнул кузнец. — Кстати, из-за твоих идей у меня теперь заказов столько, что сплю стоя. Ричард бросил взгляд на него: — Это тебе урок, как слова могут менять жизни. Кузнец покачал головой: — Ты просто держи парня под присмотром. Ум — хорошо, но если не направить — спалит всё к чертям. Они направились к гарнизону. Вдалеке уже доносился звук деревянных мечей, удары, смех, выкрики. Ветер усилился, и Эрлик крепче затянул ремешки плаща. Он чувствовал лёгкое волнение. Сегодня в тренировочной зоне должны были собраться все младшие. От семи до тринадцати лет — почти две сотни учеников, и каждый хотел стать лучше других. И, возможно, кто-то из них уже ждал его. Тренировочный плац гарнизона был огромен. Вдоль одной стороны — оружейные стойки и лавки с щитами, вдоль другой — деревянные мишени, вбитые в землю. На холодной, утоптанной земле уже выстроились ряды мальчишек — кто-то с деревянным мечом, кто-то с копьём, несколько — с булавами. Шум стоял оглушительный. Смех, крики, удары, выкрики инструкторов. Тренировки в гарнизоне начинались на рассвете, но младшие собирались чуть позже — после того как старшие освобождали поле. Сегодня было особенно людно — прибыл обоз с оружием из столицы, и все были возбуждены новыми деревянными мечами, которые пахли свежей стружкой. — Смотри, вон он! — послышался голос сбоку. — Эй, герой с подковами, успел, а то мы думали, ты опять будешь жаловаться на кашу! — подкалывал другой. К нему подошли трое. Он знал этих лиц лучше, чем любые. Каждый из них — часть того, что сделало годы невыносимой рутины чуть теплее. Томас был первым, кто заговорил. Щёки красные от мороза, взгляд весёлый, но слегка усталый — он недавно пробежал несколько кругов по периметру. Чуть пухловат, как и подобает тем, кто вырос при хлебе, но двигался уверенно и быстро. Его отец — торговец зерном и шерстью, человек строгий и амбициозный, отправил сына в гарнизон, «чтобы из мальчика сделать мужчину». Томас же чаще хотел спрятаться в библиотеке, чем махать мечом. Но он держался. Познакомились они два года назад, когда Эрлик сбил его с ног в первом бою. Тогда Томас долго бурчал, но потом сам позвал играть в кости, и с тех пор — они были неразлучны. — Ты опять забыл перчатки? — спросил он, разглядывая его руки. — Скажем так, я предпочитаю чувствовать меч, — пожал плечами Эрлик. — Нет, ты просто не умеешь их стирать. Гарр был противоположностью. Молчун, рослый для своего возраста, с коротко подстриженными волосами и грубым голосом. Его мать — портовая девка, отец — солдат, которого он никогда не знал. Но в нём не было злобы. Он смеялся шуткам, но говорил редко, и только по делу. В драке он был как молот — прямой, тяжёлый, неумолимый. Именно Гарр прикрыл Эрлика на первой тренировке с копьями, когда тот едва не сломал ногу, поскользнувшись на снегу. После этого они больше не дрались. Гарр кивнул, молча, и хлопнул Эрлика по плечу, так, что тот едва не рухнул. — С добрым утром, в смысле, — хмыкнул Эрлик. Флинт пришёл последним, как всегда. На нём был обтрепанный плащ и криво привязанный ремень с деревянным кинжалом. Карманник, воришка, уличный сорванец. Он не числился в гарнизоне — слишком беден, слишком вольный, слишком… настоящий. Никто не знал, где он жил. Но появлялся он всегда в нужный момент. Шептал слухи, приносил сладости, знал все пути к складу и все окна, через которые можно пробраться в кухню. Эрлик познакомился с ним случайно — застал за кражей пирога. Вместо того, чтобы донести, он предложил половину. С тех пор Флинт был с ними — неформально, но крепко. — Дамы и господа, наше достояние явилось! — объявил он, делая театральный поклон. — И теперь, я уверен, день удался! — Ты же знаешь, что ты шут, да? — Томас перекатился с ноги на ногу. — Шут, философ, разведчик, сердце вашей будущей свекрови, — ухмыльнулся Флинт. — Всё в одном лице. Гарр ухмыльнулся. Эрлик качнул головой, улыбаясь, и взял деревянный меч. Тренировка шла жарко. Мальчишки потели, выкрикивали приём за приёмом, инструкторы кричали, заставляя отжиматься, бить сильнее, отбивать быстрее. Ричард наблюдал издалека, не вмешиваясь. Он редко вмешивался — только когда видел, что мальчик теряет хватку. Флинт сел на ограду и жевал засушенный кусок яблока, не забывая подбадривать: — Эй, Томас, не промахнись снова — ты уже два раза землю ударил! — Я просто прицеливаюсь в кротов, — огрызнулся Томас. Когда солнце поднялось выше, и тренировка завершилась, Ричард подошёл. На его поясе покачивался мешочек. — Эрлик. Кузнец просил передать ему инструмент из склада. Металлический молот с гравировкой, ты знаешь где. Забери и отнеси. Быстро. — Один? — уточнил Эрлик. — Возьми кого хочешь. Но отвечаешь ты. Эрлик кивнул, и уже собирался повернуться, как Флинт прыгнул вниз: — Ну что, господа, приключения зовут? — Это просто поход к кузнецу, — пробурчал Томас. — Все великие истории начинались с похода «просто к кузнецу», — с пафосом сказал Флинт и расправил плащ. — Ну, или за выпивкой. Но нам не продадут. Эрлик засмеялся. — Пошли. Улица, ведущая к кузнечной мастерской, была шумной и узкой. Узкие мостовые между двухэтажными каменными домами, дым из труб, кое-где — вывешенное бельё. Воздух пах негарью и холодом, немного — канифолью и ещё чем-то металлическим. Эрлик шёл первым, держа свёрток с инструментом. Гарр молча шагал позади, Томас шмыгал носом, а Флинт, как всегда, скакал по бордюрам и заборам, будто его не касался ни холод, ни правила приличия. — Вот интересно, — сказал Томас, закладывая руки за голову. — Сколько вообще молотов нужно одному кузнецу? — А тебе не всё ли равно? — буркнул Гарр. — Просто размышляю. Мы могли бы не таскать их каждый раз, если бы он записывал, что и где лежит. — Это тебе не отцовская лавка, — сказал Эрлик. — Здесь нет писарей, только огонь и мускулы. — Ага, и мёд, — добавил Флинт с лукавой улыбкой. — Анна, кстати, любит мёд. Может, зайдём попозже? Томас фыркнул. — Ты что, опять глазки строишь дочке торговца? — Я? Я — честный бродяга с тонкой душой, восхищённый прелестью. И да, она мне улыбнулась на прошлой неделе. — Она улыбнулась потому, что ты уронил пряник в канаву. — Важен факт, а не повод. Кузнечная была чуть в стороне от основной дороги — низкое, мрачное здание с широким каменным очагом, от которого шёл густой столб пара и дыма. Дверь, открытая наполовину, дышала жаром. Кузнец стоял у наковальни, размахивая тяжёлым молотом по стальному пруту. — А, это вы, — прогремел он, не отвлекаясь от работы. — Инструмент принесли? — Да, вот он, — Эрлик протянул свёрток. — Из кладовой, как вы просили. — Отлично. Сейчас… — он швырнул прут в чан с водой, раздалось громкое шшшшш. Флинт прищурился. — Мне нравится этот звук. Как будто монстр кричит. — Как будто тебе кто-то под пятку гвоздь кинул, — заметил Томас. Кузнец наконец взглянул на них. Суровое лицо, обожжённая кожа на лбу, борода цвета пепла. — Спасибо, Эрлик. Без тебя бы я ещё полдня искал эту чертову штуку. Ты головой лучше запоминаешь, чем мой подмастерье. — Он у вас есть? — спросил Гарр. — Больше формально. Работать руками умеет, но с памятью у него хуже, чем у коня. — Я подскажу вам имя, если что, — сказал Флинт, прислонившись к косяку. — Только за мёд. — Ты, мелкий, — кузнец прищурился. — Опять будешь мне тут зубы заговаривать? Всё, марш отсюда. А тебе, Эрлик, передай Ричарду, что молот я получил. И скажи, если ещё будет поручение — пускай пришлёт тебя. А не очередного болвана из караула. Когда они вышли от кузнеца, Флинт подпрыгивал, будто в нём вскипел порох. — А теперь, господа, предлагаю… приключение, — протянул он с тем самым выражением, от которого у Томаса закатывались глаза. — Сейчас будет что-то идиотское, — проворчал Гарр. — Я тут подумал, — Флинт понизил голос, оглядываясь по сторонам. — В банях за южной стеной моются дочери лавочников. У них там отдельный вход, через боковой двор, а забор — низкий. Если пробраться через кусты… — Ты чего, башкой стукнулся? — Томас уставился на него. — Нас же четвертуют! — Ну… не сразу. — Флинт пожал плечами. — Если всё сделать аккуратно, никто ничего не узнает. Эрлик остановился. — Подглядеть за девушками, пока они моются? — Ну не просто так! — засмеялся Флинт. — Ради исследования! Учёного интереса! И мёда для души. Гарр покачал головой. — Ты неисправим. — Это ты неисправим! — поддел его Флинт. — Ходишь, как тень. Эрлик, ты же с нами? Эрлик, уже зная, что происходит, лишь глубоко вздохнул. — Только чтобы убедиться, что ты не полезешь в чан с кипятком. Томас сдался последним. — Мы все сгорим в аду. — Но зато увидим красивый путь туда! — радостно воскликнул Флинт. Пробрались они через складские дворы и заборы, мимо заброшенной телеги и бочки с тухлой водой. Ветер дул с северо-запада, унося запах дыма и сырости. За забором начинался низкий палисадник, в котором уже виднелась белая каменная стена общественной женской бани. Пар клубился над крышей, а в щели между досками были слышны плески воды и редкий смех. — Тише, — шепнул Флинт, припадая к щели между досками. Томас и Гарр неловко переглянулись. Эрлик остался стоять чуть в стороне, напряжённо оглядываясь. — Ты ничего не видишь? — прошипел Томас. — Ещё бы пару досок — и можно было бы учебник писать, — шепнул Флинт, не отрываясь от щели. — Вот это будущая мать восьмерых. — Замолчи, идиот! — прошипел Эрлик. — Кто-то идёт! Шаги. Быстрые, лёгкие. Из-за угла появилась девочка лет одиннадцати. Рыжеватые волосы, круглое лицо, старый серый платок на плечах и глаза — проницательные, внимательные. Она стояла, скрестив руки, и смотрела прямо на них. Флинт вскрикнул и споткнулся, врезавшись в Томаса. — А вот и вы, грешники, — спокойно сказала она. — Подглядываете за девушками? — Нет! То есть… — начал Томас, покрываясь пятнами. — Мы просто… — Гарр замолк. — Кто ты? — спросил Эрлик, чуть отступив. — Эллен, — сказала она. — Дочь Лейна. Торгую с отцом мёдом на углу. А теперь — слушайте внимательно. Я скажу отцу, что видела вас за баней, если… не принесёте мне завтра баночку лесного мёда с восточного рынка. Поняли? — Шантаж! — воскликнул Флинт. — Умный шантаж, — сказала она. — Одна баночка мёда за молчание. — Ты же сама из торговой семьи! У тебя наверняка мёд есть! — У меня есть городской. А я хочу лесной. Он гуще. И вкуснее. — Ты дьяволёнок, — прошептал Флинт, в ужасе глядя на неё. — А ты грязный карманник, — сладко улыбнулась она. Эрлик смотрел на неё, и вдруг понял: Флинт перестал дышать. — О нет, — пробормотал Гарр. — Он влюбился. Флинт смотрел на неё, как зачарованный. Эллен грациозно развернулась и пошла прочь, бросив через плечо: — До завтра, мальчики. Не забудьте мёд. Как только её шаги растворились в шуме улицы, Томас ткнул Флинта локтем. — Слюни вытри. — Это была… — Флинт сглотнул. — Это был ангел… с дьявольской душой. — “Ты грязный карманник”, — передразнил Томас. — Это было прекрасно. — Ты что, правда влюбился? — спросил Гарр. Флинт вздохнул: — Запретный плод сладок. Особенно если он угрожает рассказать твоим родителям, где ты подглядывал за их дочерьми. Эрлик только покачал головой, но в уголке губ мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. К вечеру воздух стал еще суше и колючее. Снежная крупа закружилась над крышами казарм и серыми башнями, будто небо пыталось разорвать само себя, обрушив на землю всё, что ещё не успело отмерзнуть за зиму. Эрлик с друзьями вернулся в казарму — на этот раз в полном молчании. Флинт шёл немного в стороне, слегка пошатываясь, будто ударенный невидимой стрелой. Гарр только фыркал, а Томас, как только пересекли порог казармы, скинул плащ и выдохнул: — Больше с вами на такие подвиги не иду. Лучше уж латы чистить. Вечером, как всегда, подавали простую горячую похлёбку с репой и остатками солонины. Хлеб был твердым, как дерево, но горячая вода помогала размочить его. В зале стоял гул голосов — кто-то спорил о завтрашних учениях, кто-то рассказывал байки, как убил дикого волка голыми руками. Эрлик доел молча, мысленно возвращаясь к утру. Всё утро, как вспышка — чёткая, насыщенная, словно приснившаяся. А образ Эллен всё ещё витал перед глазами. Он не знал, почему, но в ней было что-то странное. Взгляд. Самоуверенность. Словно она вела игру, а все они были просто фигуры на доске. — Пошли, — Ричард положил руку ему на плечо. — Пора. Они поднялись по лестнице на второй этаж — в узкие жилые комнаты, куда пустили Эрлика не как ученика, а как оруженосца под покровительством самого Ричарда. Когда дверь закрылась, Ричард молча присел на скамью у стены и сбросил с плеч плащ. — Ты сегодня неплохо держался, — сказал он, разглядывая ботинки. — Хотя, говорят, кое-кто решил изучить женскую анатомию с неправильной стороны забора? Эрлик покраснел, но ничего не ответил. — Не переживай. Я тоже был мальчишкой, — Ричард усмехнулся. — Только не дай этим шалостям встать между тем, кто ты есть, и кем ты можешь стать. Он вытянул из-за пазухи небольшую шкуру животного , запечатанный сургучом. — Новости из Тальмарии. От брата. Эрлик расправил шкуру — аккуратный, округлый почерк на потемневшем пергаменте. Он пробежал глазами первые строки… и остановился, застыл. — У меня… сестра? — прошептал он. — Да. Родилась неделю назад. Мальчик был бы, звали бы как меня, но так — Хельга. Мать чувствует себя хорошо. Отец, говорят, сходит с ума от счастья. — Ричард положил руку на плечо мальчику. — И да, они ждут тебя. Когда-нибудь. Эрлик почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, будто отголосок дома, о котором он уже почти забыл. Он долго сидел в молчании, прижимая письмо к груди. Позже, лёжа в постели, под старым шерстяным покрывалом, он не мог уснуть. Снаружи ветер гудел сквозь щели между досками, и казалось, что сама крепость тихо дышит. Он думал о сестре, которую не видел. О будущем, которое не понимал. О магических каналах, которые скрывал. О Флинте, который втрескался в рыжую девчонку с шантажом во взгляде. О том, что будет завтра. И дальше. И всё же, в какой-то момент, под шум ветра, он провалился в сон — крепкий, будто стража сменилась, и мир хоть на мгновение отступил. ---------- Два с половиной медяка Утро выдалось хмурым и особенно ледяным. Застывший воздух будто намертво вцепился в стены казармы. Эрлик проснулся, привычно завернувшись в свой шерстяной плащ, и некоторое время не шевелился, просто лежал и вглядывался в потолок. Он всё больше свыкался с местной зимой, с этой пронизывающей сыростью и каменной прохладой — всё ещё неприятно, но уже не в новинку. Казалось, тело само научилось просыпаться в этих условиях, почти не жалуясь. Из соседней комнаты послышались тяжёлые шаги. Через мгновение на пороге показался Ричард. — Подъём. Поедим и на площадку. — Его голос был, как всегда, коротким и спокойным, без эмоций, но в этом было даже что-то ободряющее. — Уже иду, — отозвался Эрлик, зевая. Внизу их уже ждал скудный завтрак: немного пресной каши и два ломтя жёсткого армейского хлеба. Эрлик жевал молча, думая о вчерашних словах Ричарда. О том, что в Тальмарии у него теперь есть сестрёнка. Хельга. Он не мог вспомнить, как давно видел мать в последний раз, но от самой мысли, что дома его ждут, становилось как-то уютнее, даже несмотря на то, что за окном сыпал мокрый снег. — Весной отправимся, — тихо сказал Ричард, отодвигая пустую миску. — В Тальмарию. Подготовься заранее. Эрлик поднял взгляд, кивнул. — Понял. Он хотел спросить, что именно значит «подготовься», но и сам уже начал прикидывать: если едешь домой после долгого отсутствия, нужно взять что-то в подарок. Так было у них, так он помнил из своей прошлой жизни. Может, игрушку для сестры. Или простую тёплую накидку для матери. Надо будет узнать, где в Таллморе можно достать хорошие вещи — и за сколько. После завтрака они вышли на улицу. Снег превратился в грязную жижу, по которой громко чавкали сапоги. Внутренний двор гарнизона уже шумел — тренировочные группы собирались на построение. Эрлик быстро отыскал своих. Гарр, как всегда, впереди, руками разминает плечи. Томас стоит в стороне, глядя на замёрзшую землю, в руках привычно держит кусочек пергамента. Рядом — Флинт, который, едва завидев Эрлика, расплылся в улыбке и подошёл к нему вприпрыжку. — Слушай, — зашептал он, — эта Эллен. Всё ещё требует своё. Говорит, пока не получит мёд, будет держать нас под прицелом. — Я думал, ты сам с ней как-то договоришься, — усмехнулся Эрлик. — Да у неё характер, как у цепной собаки. Только улыбается, а потом так смотрит… — Флинт поёжился. — Достала со своей баночкой мёда Томас, услышав разговор, хмыкнул. — Похоже, ты и правда влюбился. Готов пойти на всё ради сладкого. И мёда, и взгляда. — Уймись, пузатик, — буркнул Флинт, толкнув его плечом. — Лучше скажи, что будем делать? У кого из нас вообще есть деньги? — Мне отец выдаёт по медиаку в неделю, — признался Томас. — Но вряд ли я отдам всё за… твою любовную глупость. — У меня нет ни меди, — отрезал Гарр, подходя. — И не собираюсь выпрашивать. Но и чтоб нас держали на крючке — не пойдёт. Все замолчали, смотря на Эрлика. — Что? — спросил он, пожимая плечами. — Думаете, у меня есть клад? — Нет, но у тебя есть башка, — сказал Флинт. — Ты всегда что-то придумываешь. Эрлик закатил глаза, но внутри уже прикидывал варианты. Он знал — можно попробовать заработать. Вопрос в том — как? Он и Томас умели читать, писать, считать. Это уже преимущество. А у Флинта и Гарра другие навыки — если и не полезные, то уж точно применимые в городе. — Ладно, — сказал он. — Разделимся. Мы с Томасом пойдём в торговые ряды. Предложим помощь — может, найдём дело. Вы вдвоём — попробуйте что-то со своей стороны. Но без краж. Последнее, чего мне хочется — чтобы нас ещё и стража за шкирку взяла. — Скучный ты, — протянул Флинт, но всё равно улыбнулся. — Ну, ладно. Погнали. У нас есть… сколько? — Часа два. Встретимся у «Хромой». Если повезёт — у нас будет мёд. Если нет — придумаем что-то хуже. — Хуже? — насторожился Гарр. — Например, расскажем её отцу, где она обычно купается, — усмехнулся Эрлик. Все рассмеялись. Впереди их ждали холод, мокрые улицы и сомнительные сделки. Но пока они были вместе, даже мёд за молчание казался преодолимым препятствием. Разделившись, ребята двинулись в разные стороны. Эрлик и Томас направились к центральному рынку, скрыв лица в воротниках от ледяного ветра, гуляющего по кривым улицам. Таллмор в это время года выглядел особенно суровым: серый, мокрый, угрюмый. Узкие дома из камня и дерева теснились друг к другу, как будто пытались спастись от холода. Путь лежал через скользкие улочки, по которым сновали телеги, торговцы, мальчишки и собаки. Кое-где у костров греющиеся лавочники готовили свои прилавки, другие — проверяли замки на амбарах и накрывали товар грубой тканью от снега. Перед тем как направиться на рынок, Эрлик повёл Томаса в сторону кузницы. В дымных переулках уже не пахло жареным хлебом — здесь пахло гарью, железом и потом. — Куда это мы? — спросил Томас, поёживаясь. — Ты же говорил — к торговцам. — Сначала к Брону. Он мне должен. — Эрлик говорил твёрдо. — Без меня его идея с подковами так бы и сгнила. Кузница Брона дымилась, как всегда. Изнутри слышался звон молота. Когда мальчишки вошли, кузнец обернулся, вытер лоб. Он был массивным, сожжённая кожа на руках лоснилась от жары. — А, Эрлик… — буркнул он. — Чего надумал? — Помнишь идею с подковами на подставках? Я подкинул тебе эту штуку ещё осенью. Теперь у тебя заказов больше, не так? Брон кивнул, отложил клещи, вытер руки о фартук. — Бывает. И что? — Мне нужно немного денег. Совсем чуть. Медяк… Лучше два. Есть дело. Кузнец прищурился. — На еду? — На мёд. — Эрлик не стал врать. — Девочке. Брон хмыкнул, потом качнул головой. — Слушай, малец. Ты умный, и идея была толковая, но это всё — было. Идеи тут каждую неделю шепчут. Сам понимаешь — я тебе ничего не обещал. Не могу раздавать деньги за слова, даже если они были дельные. Мне своих работников кормить надо. На мгновение в груди Эрлика вспыхнуло раздражение. Он помнил, как в мельчайших деталях объяснял Брону, как можно не только усилить подкову, но и делать её вдвое быстрее, используя шаблон из отливки. Помнил, как кузнец поначалу только отмахнулся, а через пару дней уже молча точил пробный образец. “Я же тебе не сказку рассказал, я тебе ремесло упростил. А ты сейчас говоришь — ‘ничего не обещал’?” Он сжал кулаки, но взгляд остался спокойным. Сердиться на Брона не имело смысла. Тот был не злым — просто практичным. Этот мир не платил за идеи, если они не подкреплены властью или договором. Здесь никто не держал слова, если это слово не стоило клинка или печати. “Он прав. Я сам виноват. Подумал, что если ты ребёнок с умом — то это уже валюта. А на деле — ты просто ребёнок. Без имени, без ранга, без власти. Даже если ты умнее его.” Эрлик молча кивнул. — Ладно. Не злись, парень. Умный ты. Лучше бы тебе ремесло взять да выучиться как следует, — добавил кузнец уже мягче. — Спасибо, мастер Брон, — коротко сказал Эрлик и вышел. На улице он глубоко вдохнул. Холод обжёг грудь. — Пошли к торговцу, — сказал он Томасу. — За честность хлеба не купишь. Выйдя из кузницы,они направились на торговую площадь. — Холодно, как в могиле, — пробормотал Томас, глядя на свои покрасневшие пальцы. — Не ной. Представь, что мы богатые дворяне и просто наблюдаем за бедняками, — усмехнулся Эрлик. — Только вот наблюдают они сытыми, а мы сейчас торговаться будем за жалкие медики, — буркнул Томас, поправляя воротник своей поношенной куртки. На рынке было оживлённо. Запах копчёного мяса, дыма и навоза перемешивался в один плотный слой, накрывавший площадь. Эрлик окинул глазами палатки. Их было десятки: продавали мешки с крупой, пучки лука, вяленую рыбу, инструменты, старую одежду, кожаные изделия, свечи, меха. — Вон туда, — указал он подбородком. — К лавке с тканями. Старик-торговец. Выглядит так, будто ему пригодится помощь со счётом. Они подошли, и Эрлик без промедления заговорил: — Простите, господин. Не нужна ли вам помощь? Мы умеем читать и считать. Можем провести учёт, пересчитать товар, вести список — за скромную плату. Старик поднял голову. Седая борода, подслеповатый взгляд, в руках — кусок пергамента с криво нарисованными отметками. — Читать и писать, говоришь?.. — хмыкнул он, подозрительно глядя на Эрлика и Томаса. — Да кто вас научил? — Мой отец — бывший учёный, — соврал Эрлик без тени стыда. — А Томас — сын купца. Он помогает отцу с подсчётами. Томас вытянулся, как по команде, и кивнул с важностью, будто только что сошёл с торгового совета. — Хм… — Старик повертел пергамент. — А ну, скажи, сколько у меня осталось шкур в этом мешке ? Он указал на мешок, где были грубо обработаные шкуры мелких животных . Эрлик прикинул: — Двадцать три. — Хех. Верно. А сколько в следующей? — Девятнадцать. И похоже, вы продали пять с утра. — Умный. Ладно, можете помочь. Половину дня — медяк каждому. Больше не дам. — Сойдёт, — сказал Эрлик. — Тогда за пару часов по медиаку на двоих. И чтоб быстро! Парни переглянулись. Это было честно. Даже чуть щедрее, чем они ожидали. — Договорились. Они приступили к работе. Томас принялся аккуратно выписывать на клочке пергамента число шкур и мехов, их цвет и примерное состояние. Эрлик пересчитывал, проверял и помечал, что в чём завёрнуто, что явно залежалось, а что можно было бы выставить вперёд. Старик, ворча, с интересом наблюдал за их работой, время от времени подсказывая. Тем временем… По другую сторону рынка, ближе к задворкам, где стояли кривые лавки, и пахло тухлой рыбой, шныряли Гарр и Флинт. Улица эта была хорошо знакома уличному мальчишке — здесь он вырос, здесь научился бегать быстрее крыс и прятать в карманах больше, чем туда влезало. — У меня идея, — шепнул Флинт. — У Старика Лавкея сегодня разгрузка — бочки с капустой. Обычно он даёт пару медиков, если носить. Думаешь, потянем? — Бочки? С ума сошёл? Мы не вытащим и до порога. — Гарр поморщился. — Нам нужны дела полегче. — Можно… — Флинт прищурился, — подсобить торговке-пекарше. У неё пироги вкусные, помнишь? Иногда она платит пирогом. Но деньги нам нужны… — А если… — Гарр замедлил шаг. — Что, если… просто взять, не спрашивая? — Украсть? — Флинт посмотрел на него, но не с упрёком, а с тихим огоньком в глазах. — Слушай, я не хочу опять попадаться. В прошлый раз меня чуть не повязали. Эрлик башку открутит, если узнает. — И всё же… — Гарр оглянулся. — Только если по-быстрому. — Нет, — отрезал Флинт через мгновение. — Никаких краж. Серьёзно. Давай лучше пойдём к Шаме. Он часто просит разносить свитки и письма. Может, платит копейки, но хоть честно. — Как скажешь. — Гарр пожал плечами, но в его голосе чувствовалась скука. Они свернули в сторону старой башни, где держал лавку Шама — скупщик, старый калека с одним глазом, державший связь между торговцами и городским архивом. Флинт вошёл первым, протянув руку в знак уважения. — Нужна работа, мастер Шама. — Что, опять без медиаков? — буркнул тот, не поднимая головы. — На мёд копим, — отозвался Гарр, и старик с неожиданным смешком сплюнул в сторону. — Мёд… Мда. Ладно, отнесёте свиток на южную мельницу. Вернётесь быстро — получите полмедиак. — Договорились! Свиток был плотно свёрнут, завязан грубой нитью и запечатан. Дорога до мельницы займёт минут двадцать туда и столько же обратно. Но это было лучше, чем ничего. — Погнали! — скомандовал Флинт, и они выскочили на улицу, затерявшись среди толпы. Обед выдался холодным и коротким. Лепёшка, кусок засоленной рыбы, кружка кислого морса — всё, что удалось наскрести. Эрлик с Томасом, получив по медиаку от старика-торговца, чувствовали себя почти богачами. Гарр и Флинт, хоть и принесли только полмедиаку, тоже выглядели довольными. Не день — праздник. Они встретились у заднего двора таверны «Хромая гуска», где всегда было чуть теплее из-за кухонных очагов и дыма. — Один медиак! — Томас подбросил монету в воздух и поймал. — Звенит, как колокол в Мидхейме. — Тихо ты, — шикнул Флинт, — хочешь, чтоб к тебе вся улица сбежалась? — Мы почти собрали нужное. Осталось всего полмедяка. Может, завтра повторим, — сказал Эрлик. — Или… — протянул Флинт с хитрым видом, — обменяем всё на самую маленькую банку и… всё. — Ага, и тогда твоя любовь выдаст только одного из нас. Спасибо, друг, щедро, — усмехнулся Гарр. — Ну, не кричи ты, как базарная баба, — проворчал Флинт, когда вдруг сзади послышались шаги. — О, кого я вижу… — заговорил хрипловатый голос. — Сам Флинтик и его банда. Ребята обернулись. Перед ними стояли трое подростков. Впереди — коренастый, с растрёпанными тёмными волосами, в тёплом меховом плаще и с узкими, прищуренными глазами. Это был Вейс, местный задира. Его знали все уличные мальчишки в нижнем Таллморе. За ним — два привычных приспешника: длиннолицый Дан и невысокий, но крепкий Шим. — Смотрите-ка, Флинт что-то блестящее в руках вертит, — сказал Дан, делая шаг вперёд. — Ты что, нашёл клад? — Отвали, Вейс, — хрипло сказал Гарр, вставая перед друзьями. — Не сегодня. — Не сегодня? — Вейс прищурился. — А что, завтра можно? — Мы честно заработали, — сказал Томас, зажимая медиак в кулаке. — Это не ваше. — “Честно”… — усмехнулся Вейс. — А я честно голодный. Понимаешь, пацан? Он сделал шаг ближе, и Гарр рванулся вперёд. — Попробуй — получишь в нос! В следующую секунду всё смешалось. Гарр с разбегу ударил Вейса в грудь, но тот не пошатнулся. Секунда — и Гарра скрутили. Шим ударил его в живот, Гарр охнул, согнулся. Эрлик бросился было вперёд, но Дан схватил его за ворот. — Тише, тише, герой, — сказал он сквозь зубы. — А то стража тебе не поможет. — Мы всё отдадим, — вдруг сдался Томас, хватая Эрлика за руку. — Заберите и отстаньте! Флинт стоял, скрипя зубами, но, как ни странно, не вмешивался. Он знал этих ребят. И знал, что в драке они проиграют. Все четверо были меньше, младше, слабее. — Ну вот, так бы сразу, — Вейс ухмыльнулся, выдёргивая у Томаса медиак. Второй вытащил у Эрлика,которого держал Дан. Полмедиака он забрал у Флинта. Два с половиной медяка, всё до последней монеты. — Надеюсь, мёд вкусный, — хмыкнул Дан, уходя. — Берегите уши, малыши, — добавил Шим и засмеялся. Ребята стояли молча. Гарр сел на землю, держась за живот. Флинт — отвернулся, кулаки дрожали. Томас сжал губы. Эрлик молчал, опустив голову. — Чёрт бы их побрал… — прошипел Эрлик, глядя туда, где скрылись трое старших мальчишек. Его губы скривились. — Твари. Мелкие, убогие твари. Флинт хотел что-то сказать, но замолчал. Томас молчал, как и Гарр. Все ждали — они видели, что в Эрлике что-то сдвинулось. — Взрослые морды на детских рожах… — продолжал Эрлик глухо. — И ведь нет никого, кто их остановит. Ни учителя, ни закона, ни сраной морали. Просто — сильный берёт, слабый идёт лесом. Всё. Добро пожаловать в грёбаное средневековье. Он стиснул зубы так, что скулы заиграли. Хотелось кричать. Хотелось врезать одному из них по затылку камнем, когда они отвернулись. Хотелось стереть это дерьмо с лица земли. Но он не был дураком. — Хочешь правду? — бросил он, не глядя на друзей. — Мы — никто. Нам по девять лет. У нас нет ни силы, ни власти. Даже эта медовая банка — роскошь. Он обернулся к ним, голос стал жёстче: — Но у меня есть башка. И если они забрали наши деньги — то теперь это личное. Не только из-за мёда. Из-за того, что они думают, будто так и должно быть. Что они сильнее, и значит, правы. — И что ты предлагаешь? — хрипло спросил Гарр. Эрлик выдохнул. Гнев отступал, но под ним оставалась холодная решимость. — Я не святой. Но и не идиот. Мы не полезем в драку. Мы сделаем так, чтобы те уроды пожалели, что вообще родились. Он посмотрел на друзей и добавил: — В этом мире, если ты не можешь бить кулаком — бей умом. И бей так, чтобы второй раз не понадобился. Снег с шорохом слетал с крыш, серый и рыхлый, как и настроение четверых пацанов, стоящих у стены. Флинт сжимал кулаки так, что костяшки болели Гарр держался за живот. Томас молча глядел в землю. Эрлик стоял, как вкопанный, глядя туда, где скрылись трое постарше — Вейз и его шавки. — Мы вернём деньги. И на этот раз, — он посмотрел в сторону, откуда ушли обидчики, — они за них заплатят. Вдвойне. — Как? — спросил Томас слабо. — Ты хочешь сказать Ричарду? — Да он посмеется, — огрызнулся Флинт. — Скажет, мол, “не лезьте к старшим”. Как всегда. Эрлик медленно обернулся к ним. Глаза у него были стеклянные, спокойные — и оттого жуткие. — Мы сыграем по их правилам. Только умнее. Слушайте внимательно. Он подошёл ближе, перешёл на шёпот: — Вейс вечно шатается возле складов, у мясников, у лавок. Там есть один — с хлипким замком. Я пару раз мимо проходил, видел. Сегодня вечером Флинт передаст через своих, что там якобы хранятся мешки с серебром для расчёта с поставщиками. Думаешь, он не поведётся? — Он дурак, — процедил Флинт. — Слюной захлебнётся. — Вот и отлично, — Эрлик усмехнулся. — Мы предупредим стражу. Они повяжут его и его дружков. Но одного — одного они не поймают. — Кого? — насторожился Томас. — Вейс. Наши медяки у него,и он их лидер. Он вечно идёт позади, проверяет “тыл”, думает, что самый умный. Он отстанет. Свернёт за угол. И вот там, за углом, — Эрлик шагнул ближе, глядя каждому в глаза, — мы его встретим. Вчетвером. Повисло молчание. Ветер шумел по пустой улице. — И что ты собираешься сделать?.. — спросил Томас. — Сломать ему ногу. Первым же ударом. Потом — всё, что получится. Челюсть. Руку. Не убивать. Но чтобы не забыл. Никогда. Томас побледнел. Флинт отвёл взгляд. — Ты серьёзно? — выдавил Флинт. — Это уже… перебор. — А то, что они сделали с тобой — не перебор? — рявкнул Эрлик. — А с нами? Мы заработали. По-честному. А они просто забрали. Потому что могут. — Да, но… — Флинт запнулся. — Это уже не шалость, не драка… — Это порядок, — жестко сказал Эрлик. — Или мы внизу, или сверху. Ты хочешь быть внизу? Он посмотрел на Гарра. И Гарр, глядя прямо, кивнул. — Я с тобой. — Он сжал кулаки. — Мне не впервой. Если кто-то считает, что может на нас садиться — пусть потом не плачет. — Тогда так, — Эрлик выдохнул. — Сегодня вечером. После ужина. Флинт, найди связного, передай, что склад — наводка. Я займусь стражей. Гарр, готовь дубинку. Томас… — Я… — Томас смотрел на него, в глазах дрожали сомнения. — Я пойду. Но… ты обещаешь, что мы не убьём его? Эрлик посмотрел в его глаза, и впервые его голос стал мягче. — Мы просто объясним ему, что больше нас не трогают. Ни нас, ни наших. ---------- Алый снег В переулке у старого мясного рынка пахло мерзостью. В темноте, под фонарным пятном, торчали двое — как и ожидал Флинт. Те самые, кого на улицах звали братья Грим. Настоящие имена давно канули в подворотнях. Старшего звали Скив, младшего — Дроу. Их не путали: Скив ходил, будто всё время искал чью-то шею, чтобы вцепиться зубами, а Дроу — молчал и смотрел на людей, как будто уже видел, как они умирают. Их прозвище, «братья Грим», родилось после того, как в прошлом году они исчезли с карты почти на месяц, а когда вернулись — один мальчишка из Медной улицы лежал в канаве с отрезанным ухом. Местные шептали, что именно Скив с Дроу натравили на него бродячих собак, а потом сами добили палками. Ни один взрослый не смог доказать их вины — но и никто не забыл. Флинт знал, к кому идёт. Именно этим ублюдкам передать весть, от которой Вейс с его шпаной клюнет, как крыса на кусок сала. — Гляди-ка, кто к нам в гости, — осклабился Скив, высунув зуб, который наполовину был железный. — Что, Флинт, сам без дела, или есть для нас весточка? Флинт огляделся, не торопясь подходить ближе. Его глаза не выдавали ни страха, ни радости. Только холод. Он бросил взгляд мимо братьев — будто те были просто частью мусора в переулке. — Может, и есть, — сказал он тихо. — Может, и нет. Но если есть — то для одного конкретного уха. — Конкретизируй, — проворчал Дроу, не сводя с него взгляда. — Кто? Флинт слегка хмыкнул. Пнул носком сапога кусок гнилой тряпки. — Скажем так… есть человек, у которого к весне вечно дырявый карман. Который, если залезает — то с жадностью. И выходит пустой. — Вейс, — сразу понял Скив. — Я не говорил этого, — спокойно отрезал Флинт. — Но если вдруг вы с ним перекинитесь словом — передайте. Сегодня ночью будет шанс. — Где? Флинт кивнул на север. — У Сильвера. Его склад у самой стены. Замок на двери — как бабкина шпилька. Ветер подует — сломается. А внутри… говорят, пару мешочков серебра. Один — точно. — Кто это сказал? — Тот, кто не хочет в этом участвовать. Но кому надо кое-что вернуть, — Флинт чуть склонил голову, — за зиму в трактире, где кошель был, а утром — нет. Скив сощурился. Дроу даже не моргнул. — Сегодня? — Ночью. Если вы, конечно, умеете делиться. — Не умеем, — усмехнулся Скив. — Но умеем приглядываться. — Ну и приглядывайтесь, — Флинт развернулся, не прощаясь. — А если кто спросит — вы меня сегодня не видели. Он ушёл, и ни один из братьев Грим не стал его останавливать. Слова были брошены, как приманка. Осталось только дождаться, когда на неё клюнут. *** Эрлик шагал по вечерней улице с поднятым воротом. Холод пробирался под плащ, но мысли жгли горячее. Площадь у городской стражи была слабо освещена. Несколько фонарей, пара сторожевых собак у ворот, двое лениво болтающих дозорных. Один из них — седоватый, с заплывшим глазом — заметил мальчишку первым. — Эй, ты чего? — он приподнялся со скамьи. — Заблудился, малец? Эрлик остановился, дыша паром. Взгляд его был серьёзен, как у взрослого. — Я слышал кое-что. Случайно. — Ну? — второй дозорный поднялся, зевая. — Если ты пришёл сказать, что в трактире «Три Сосны» опять спорят о деньгах — иди домой. — Нет, — чётко сказал Эрлик. — Это… о попытке кражи. Стражники замерли. — Где? — первый прищурился. — Кто? — Не знаю имён. Я просто проходил мимо, — врал Эрлик с такой холодной уверенностью, будто родился в этом городе, — и слышал, как кто-то обсуждал склад Сильвера у северной стены. Говорили про замок, что он «еле держится». Про то, что внутри серебро. И что пойдут ночью. Сегодня. — У Сильвера, говоришь… — пробормотал второй, нахмурившись. — У того, что торгует южным сукном? Эрлик кивнул. — Я подумал… лучше предупредить. Мало ли. Это ведь не моя улица. Но если бы на моей что-то затевалось, я бы хотел, чтобы кто-то сказал. Первый дозорный приподнял бровь. — Говоришь, просто проходил мимо? — Просто проходил. Запомнил, потому что один из них говорил, что «мешочек серебра» им нужен «до рассвета». Будто к сроку спешат. — Ладно, малец. Спасибо, что пришёл. Мы разберёмся. — Стоит выставить кого-то в переулке за домами — не на самом складе, — добавил Эрлик, будто невзначай. — Те, кто идёт на дело, чаще заходят не через дверь. Стражники переглянулись. Один из них снова сел. — Ну ты и глазастый, — пробормотал он. — И язык подвешен. Как звать? Эрлик пожал плечами. — Разве это важно? Он не ждал ответа. Повернулся и ушёл. Только спустя минуту, когда он растворился в тенях, дозорный выдохнул: — Да, жизнь у детей тяжелая,приходится быстро взрослеть. — Нас вспомни в его возрасте — буркнул второй. — Помню как тебе один дед предложил запрыгнуть в нему постель.-рассмеялся второй стражник. *** Снег ещё не начал идти, но в воздухе уже чувствовалась тяжесть — небо затянутое, мокрое, будто вот-вот треснет. Эрлик стоял на углу, чуть в тени, держа в руках старую палку, которую он подобрал у казармы. Это даже не дубинка — просто сухая, тяжёлая ветка, с отколотым сучком. Позади прятались Гарр и Флинт. Томас был чуть левее, за пустыми ящиками у стены. Всё шло по плану. — Он идёт, — прошептал Флинт. Из-за поворота вышел Вейс. Хромал слегка, но по лицу было видно — не ожидал засады. Он шёл спокойно, сворачивая в ту самую узкую улочку, где и должен был быть склад. Правая рука в кармане — заточка там. Эрлик сразу отметил. Он не знал, почему не дрожит. Просто всё как в тумане. Холод в груди, пальцы мёртвые, но взгляд — чёткий. Всё шло, как он рассчитал. — Сейчас, — прошептал он. — Только когда будет на углу. Тогда. И когда Вейс завернул — Гарр первым кинулся. Он ударил палкой по ноге — сухой хруст раздался так резко, что Флинт вскрикнул. Вейс повалился, прижавшись к стене, пытаясь встать, но тут же получил ещё удар — от Томаса. — Быстрее! Он не вырубился! Но этого Эрлик не слышал. Он смотрел, как Вейс, зажав ногу, поднял лицо, и в его взгляде не было страха. Только злоба. — Ублюдки… — прошипел тот и выхватил из кармана заточку. Всё произошло за секунду. Он ткнул вперёд, как змея. Резко, без предупреждения. И попал. — А-а! — закричал Томас и схватился за живот. Его пальцы тут же покрылись кровью. — Томас! — крикнул Флинт. Весь мир сжался в точку. Эрлик видел, как Томас упал на бок, как снег вокруг него потемнел, как Вейс снова поднял руку — и он не думал. Он шагнул вперёд и ударил. Раз, два. Он не помнил сколько. Просто бил. Вейс пытался закрыться, но заточка уже упала. Голова моталась, как у тряпичной куклы. Потом резко — тишина. Сухой хруст. Один, последний удар. Эрлик стоял над телом. Грудь вздымалась, пальцы дрожали. — Томас… — прошептал Гарр. Кровь текла по снегу. Белое стало багровым. Нет. Даже не багровым — черно-алым, как гнилая вишня. — Отойди! — крикнул Эрлик и рухнул на колени рядом с Томасом. Он разорвал ткань. Порез был глубокий, но не прямо в сердце, ниже. Шок, холод, кровь. — Гарр, найди верёвку или ткань! Что угодно! Флинт — стой на стрёме, если кто идёт — орёшь! Он не дрожал. Только внутри, как будто всё тело застыло. Он прижал рану руками, сжал так, что ногти вонзились в кожу. — Давление… остановить кровь… — пробормотал он. — Томас, слышишь меня? Дыши! Томас не отвечал. Только глаза приоткрыты, губы бледные. Флинт стоял, как вкопанный, бледный, как мел. Гарр кинул ему кусок тряпки. Эрлик сразу смочил её снегом и начал промывать. Потом — прижал туго. — Надо в храм… — сказал он тихо, почти сам себе. — Они вытащат его. Должны. — Мы… мы не дотащим, — прошептал Флинт. — Дотащим, — твёрдо сказал Эрлик. — Мы не оставим его здесь. Он смотрел на мёртвого Вейса. Тот всё ещё сидел, голова свешена набок, кровь на лице, ссадины на лбу. Глаза открыты. Флинт подошёл и молча присел. — Чё ты делаешь? — спросил Гарр. Флинт снял с трупа мешочек с деньгами, пояс, потом ботинки. Посмотрел на заточку — и забрал её тоже. — Это наша плата, — сказал он тихо. — Он нам задолжал. Эрлик не сказал ни слова. Только сжал повязку сильнее. Он чувствовал, как Томас дёрнулся под рукой. Значит, жив. Он обернулся на ребят. — Помогайте. Сейчас. Они подняли его, как могли. Медленно, с надрывом. Томас был тяжёлый. Но несли. Они шли молча. Томас — между Гарром и Эрликом, его руки перекинуты им через плечи, ноги волочились по земле. Кажется, он был в сознании. Кажется. Глаза были приоткрыты, но ничего не говорили. Только тихие стоны прорывались сквозь стиснутые зубы. Снег начал сыпать, крупными хлопьями, ложась на кровь и лица. Ветви деревьев вдоль улицы скрипели от ветра, воздух резал щёки, будто лезвием. Флинт шёл чуть впереди, держа мешочек Вейса в руке. Пальцы дрожали. Он то и дело оглядывался. Не из-за страха погони. Нет — он боялся, что Томас просто замолчит навсегда. — Ещё немного… — выдохнул Эрлик, даже не себе. Томасу. Миру. Кому угодно. Храм был в двух кварталах. Но эти два квартала казались целой пустыней. В голове крутились обрывки мыслей. «Если он умрёт, это будет на мне…» «План сработал… и всё же провалился…» «Почему я не учёл заточку…» Он не позволял себе жалости. В этом мире она ничему не служила. Но злость… она росла. Медленно. Холодно. На самого себя. — Держи его правее, — скомандовал Гарру. — Его рана со стороны живота. Если он завалится — всё, кровь пойдёт сильнее. Гарр кивнул. Не спорил. Никто не спорил с Эрликом в эти минуты. Путь занял не больше десяти минут. Но казалось, прошёл час. Когда впереди показались ворота Храма Восьми Богов — Эрлик уже не чувствовал пальцев. На крыльце сидела женщина в чёрном капюшоне — послушница. Она встала, как только увидела окровавленного мальчика. — Что случилось?! — Его ранили, — Эрлик вышел вперёд. — Мы нашли его в переулке, он истекает кровью. Быстро, зови лекарей. Он говорил твёрдо. Чужим голосом. Даже не поморщился от лжи. Женщина растерялась — но тут же скрылась за дверью. Через минуту к ним выскочили двое мужчин в серых накидках, взяли Томаса на носилки, унесли внутрь. Они ничего не спросили. Увидели кровь — и действовали. Эрлик остался на крыльце. Снег ложился на его волосы, на плечи, на палку, что он всё ещё держал. Он не сразу понял, что всё ещё сжимает её, костяшки побелели. — Эй… — Флинт подошёл ближе, неуверенно. — Он… вытащат? — Не знаю, — ответил Эрлик. — Мы сделали, что могли. Гарр сел прямо на ступени. Не от усталости. Просто всё выдохлось. Нервы, злость, всё вышло. — Я… — он замолчал. Флинт стоял рядом, смотрел в пол. Он выглядел младше. На год, на два. И только Эрлик стоял, будто не чувствовал холода. Будто внутри у него не было ни страха, ни сомнений. Но внутри у него всё же что-то происходило. «Вот теперь я по-настоящему здесь…» «Кровь на руках. Решения. Последствия. И всё это моё.» Он опустил взгляд на свою руку. Там, между пальцами — кровь. Томаса. Вейса. Его собственная. Он вытер её о снег. И вдруг — вспышка. Как будто что-то внутри щёлкнуло. Будто воздух дрогнул, и в груди — как глухой удар. На мгновение всё стало тише. В голове — пусто, чисто. Он не знал, как это описать. Но он почувствовал, что стал другим. Не сильнее. Не лучше. Просто — дальше от того, кем был. «Бронзовый ранг. Первая звезда…» Он не знал, откуда пришло это знание. Но оно пришло — ясное, точное. И он его принял. Он разжал руку. Пусто. Только снег. Он смотрел в сторону дверей храма, где исчез Томас. «Если он выживет — мы станем крепче.» «Если нет — я всё равно не остановлюсь.» ---------- Видеть каждый день Ночь в казарме была тягучей и тихой. Лишь скрип старых коек да мерное дыхание детей наполняли темноту. Ричард, как всегда, прошёлся вдоль рядов. Проверил, чтобы ставни были закрыты, печь тлела, а одеяла укрывали спящих. Всё казалось в порядке… пока взгляд не наткнулся на пустую койку. Одеяло сброшено, подушка на полу. Место Эрлика. Холодок пробежал по спине. Ричард машинально пересчитал койки ещё раз — и сжал зубы. Не было не только Эрлика, но и Флинта, Гарра и Томаса. — Чёрт побери… — выдохнул он, уже натягивая сапоги. Во дворе стояла тишина. Дежурный у ворот кивнул: никто не выходил. Это значило, что ребята нашли другой путь — или ушли так, что никто не заметил. Ричард спустился в город. Ночь была пронизана холодом. Камни мостовой влажно блестели в свете редких фонарей, откуда-то тянуло дымом и тухлой рыбой. Пустые переулки отдавались эхом его шагов. Он проверил старые лавки, заброшенные чердаки, даже подворотни, где обычно прятались уличные воришки. Пусто. Чем дольше он искал, тем сильнее злость переплеталась со страхом. Эти четверо всегда держались вместе, а теперь — чёрт знает где, да ещё среди ночи. Если с ними что-то случится… Солнце только коснулось крыш, когда он заметил открытую дверь храма Восьми Богов. Внутри мерцал тёплый свет свечей. Ричард вошёл — и увидел их. Эрлик сидел на каменном полу, опершись спиной о колонну. Рядом — Флинт и Гарр, оба усталые, с грязными и в крови руками. А на кушетке, окружённый лекарями, лежал Томас. Его лицо было бледным, губы — серыми. На боку туго перевязана рана, пропитанная тёмными пятнами. — Что здесь, к чёрту, произошло? — голос Ричарда сорвался на рычание. В храме Восьми Богов воздух был тяжёлым — смесь воска, свежей крови и трав, которые жгли в котелках. Томас лежал на кушетке, врачи обтирали его тёплыми тряпками и перебинтовывали бок. Лицо у него было белое, губы сухие. Ричард стоял рядом, мрачно скрестив руки на груди. Он ничего не говорил, пока лекари возились, но по его лицу было видно — злость копилась, как в котле перед тем, как сорвёт крышку. — Ну, говорите, — наконец проронил он, глядя на Эрлика, Флинта и Гарра, сидящих у стены. — Что произошло? Флинт, сжав руки, начал торопливо, с запинками: о том, как Вейс забрал у них деньги и после они устроили ему облаву, как Томас пытался его остановить и получил удар, как они тащили его сюда. Но о последних секундах драки они все дружно молчали. Ричард прищурился. — Не договариваете. Кто из вас его добил? Тишина. Никто не шевелился, только Томас застонал на кушетке. — Я, — сказал наконец Эрлик, без эмоций. Ричард нахмурился ещё сильнее, но сдержал крик. Он посмотрел на мальчишку долгим, тяжёлым взглядом, потом развернулся к лекарям: — Он выживет? — Если гной не пойдёт, да, — ответил один, не отрываясь от бинтов. — Но дни три-четыре надо быть готовыми к худшему. Ричард кивнул, снова глянул на Эрлика. — Ладно. С тобой мы ещё поговорим. Он остался у постели Томаса, пока лекари не закончили и не дали ему знак, что пациент стабилен. Лишь тогда он вернулся к остальным, уселся на лавку напротив и глухо сказал: — Что ещё я должен знать? Флинт переглянулся с Гарром, потом достал из-за пазухи маленький кошель. — У Вейса была сестрёнка. Лет девяти. Теперь она одна. Ричард задумчиво потёр подбородок. — Имя? — Лайла, — ответил Флинт. — Не знаю, что с ней будет. На миг в глазах Ричарда мелькнуло что-то мягкое, но он тут же вернул себе жёсткость. — Сейчас главное — Томас. Как только он будет на ногах — решим, что с девчонкой. Он встал и снова подошёл к кушетке, проверяя дыхание раненого. Разговор был окончен. В храме стихли шаги. Лекари ушли готовить настой, Томас тихо дышал на своей кушетке. Флинт и Гарр отправились к выходу, не оборачиваясь. Ричард остался стоять у стены, разглядывая Эрлика. — Ну? — наконец спросил он. — Всё рассказал? Эрлик кивнул, но не ушёл. Минуту молчал, будто что-то взвешивал. — Есть ещё кое-что, — сказал он негромко. — Вчера… когда мы дрались, я почувствовал… странное. — Странное? — Ричард нахмурился. — Как будто внутри что-то двинулось, распахнулось, — он слегка повёл рукой, словно пытаясь показать, — мана. Поток стал плотнее. Думаю… я прорвался. На бронзовый. Ричард не ответил сразу. Потом оттолкнулся от стены и подошёл ближе. — Значит, теперь у тебя больше силы. — Он смотрел прямо в глаза. — Запомни: без головы она только быстрее в могилу сведёт. Эрлик лишь кивнул. — Ладно, — Ричард выдохнул и повернулся к выходу. — Сначала разберёмся с Лайлой. А Томас под присмотром. — Почему девочка важнее? — не удержался Эрлик. — Потому что она беззащитна прямо сейчас. — Ричард не оборачивался. — Томас доживёт до вечера, а она — нет, если её оставить одну. С этими словами он пошёл к дверям. Эрлик задержался ещё на секунду, чувствуя в груди и лёгкий жар от нового ранга, и тяжесть, от которой никакая мана не спасёт. Ричард вернулся в казарму уже затемно. В руках у него была складная сумка, в которой что-то тихо позвякивало. Он поставил её возле печи и посмотрел на Эрлика, который сидел на нижней койке, опершись локтями на колени. — Лайлу пристроил, — сказал он без прелюдий. — Мария взяла её на кухню. Помогать с чисткой овощей, носить воду, мыть посуду. Спать будет в маленьком чулане при кухне. Эрлик поднял голову. — Здесь? — в голосе было больше удивления, чем вопроса. — Здесь, — подтвердил Ричард. — Не гостиница, зато под присмотром и в тепле. Эрлик медленно отвёл взгляд в сторону. Перед глазами всплыло худое лицо девочки, чёрные волосы, зацепившиеся за воротник. И то, как она смотрела на них утром — настороженно, без веры, что кто-то сделает ей хорошо. — Я буду её видеть каждый день, — тихо сказал он. — И это правильно, — ответил Ричард. — Память полезнее наказания. Он развернулся, и ушел . Эрлик обдумывал что ему делать дальше,как рядом с ним сел Гарр. Он достал из-за пазухи потёртый кошель. — Осталось тринадцать медных. После оплаты храма и банки мёда Эллен. Эрлик помолчал пару секунд. — Шесть — Лайле. Остальные семь — на травы для Томаса. Флинт кивнул, пересчитал монеты и разделил их на две кучки. — Сделаем. Когда он ушёл, в казарме повисла тишина. Эрлик остался сидеть на койке. Мысли текли вязко, как грязная вода. Он вспомнил, ради чего вообще пошёл в драку тогда, ночью. Вспомнил, как мечтал о силе, как представлял себя человеком, который оставит след в истории. Великим. Тем, кто вершит судьбы. Но великие… они ведь тоже убивают, правда? — шептала одна часть его разума. Они идут по трупам, потому что так строится мир. Иначе никак. А другая, более тихая, но злая и упрямая, словно впивалась когтями в нутро: Если ради своей мечты ты убиваешь таких же, как сам, то ты просто мясник. А не великий человек. Мясник в подвале истории. Ему стало жарко, будто он снова стоял там, в переулке. Перед глазами возник Вейс — не дерзкий и наглый, каким он был всегда, а лежащий на камнях, с распластанными руками, мокрыми штанами и лицом, перекошенным от ужаса. Вспомнилось, как он визжал, как бился, когда Эрлик наносил удары. И как его тело дёрнулось в последний раз, а потом стало неподвижным. Эрлик сжал кулаки так, что заскрипели костяшки. Грудь сдавило. Это цена за величие, — снова сказал тот же холодный внутренний голос. — Ты идёшь правильной дорогой. Но в ответ прозвучало другое, тихое, почти шёпот: А может, ты просто уже начал гнить? Он резко встал и прошёлся к двери, открыв его, впуская холодный воздух. Эрлик закрыл глаза, но образ не исчез. ---------- Что такое меч Эрлик проснулся от холода. Казарма, в которой он теперь жил вместе с другими рекрутами, хранила ночной мороз. Деревянные ставни на окнах были наглухо закрыты, и лишь тонкие щели пропускали редкие лучи зимнего рассвета. Воздух был сухой и ледяной, дыхание его и соседей поднималось лёгким паром. Он лежал некоторое время, глядя в потолок, слушая, как где-то рядом поскрипывают нары под весом ворочающихся мальчишек. Мысли всё равно возвращались к Вейсу. Разбитый череп, визг, слёзы, судороги… и тишина после последнего удара. Эрлик поморщился, провёл ладонью по лицу, будто мог стереть из памяти эти картины. — Вставай, — раздался рядом голос Гарра. Тот уже натягивал сапоги, шмыгая носом от холода. — Сейчас позовут. — Зачем? — спросил Эрлик, садясь и пытаясь прогнать сонливость. Гарр пожал плечами: — Не знаю. Но Ричард приходил. Сказал — тебя ждёт. Эрлик удивился. Обычно утренние часы посвящались простым обязанностям: заправить нары, натаскать дров в печь, наскоро умыться ледяной водой из бочки во дворе, и только потом — завтрак, общий сбор, занятия. Тренировки никогда не начинались так рано. Он оделся и вместе с остальными спустился в общий зал. Там уже стояли миски с похлёбкой и куском хлеба. Каша была жидкой, серой, почти безвкусной, но тёплой. Эрлик ел медленно, не чувствуя вкуса. Гарр, как всегда, уплетал с удовольствием, шутил с другими мальчишками. Едва Эрлик доел, в зал вошёл Ричард. Его шаги сразу заставили всех замолчать. — Эрлик, — коротко сказал он. — Со мной. Мальчишка поднялся. Несколько пар глаз уставились на него с любопытством. Никого больше Ричард не позвал. Гарр нахмурился, но ничего не сказал. На улице было морозно. Снег скрипел под сапогами, воздух кусал щёки. Тренировочная площадка, огороженная деревянным забором, казалась безмолвной: только серый рассветный свет ложился на занесённые снегом стойки для мечей. Ричард остановился, обернулся к Эрлику. — Ты удивлён, что я позвал тебя так рано? — Да… — признался тот. — Мы ведь обычно тренируемся позже. — Так и есть, — кивнул Ричард. — Но отныне твои тренировки будут другими. Ты достиг уровня Бронзы. Остальные мальчишки ещё нет. Для них сейчас достаточно силы, бега и дисциплины. Но тебе… — он посмотрел прямо в глаза Эрлику, — тебе пора учиться владеть мечом по-настоящему. Слова ударили в сердце. В груди у Эрлика смешалось что-то похожее на гордость и холодный страх. Он хотел стать сильным, хотел доказать себе, что достоин. Но внутри тут же поднялся другой голос — голос, что шептал: «А достойны ли твои руки после того, что они сделали с Вейсом?» Ричард будто почувствовал его сомнения. — Сегодня я расскажу тебе то, что должен знать каждый, кто вступил на путь меча. О том, как появились техники. О школах. Об истории. — Он сделал шаг вперёд и добавил: — Это будет твой настоящий первый урок. Тренировочная площадка дышала холодом. Поваленный снег хрустел под сапогами, деревянные манекены и стойки с оружием были припорошены инеем. Ричард достал из ящика два деревянных меча и бросил один Эрлику. — Держи. Сегодня мы не будем отрабатывать удары, — сказал он, сцепив руки за спиной и некоторое время молча глядя на мальчишку. — Сегодня ты должен понять, что такое меч. Эрлик машинально сжал рукоять. Дерево показалось тяжёлым, непривычным. Ричард начал неторопливо ходить по кругу, оставляя следы на снегу. Его голос звучал низко и уверенно, словно он читал старую, знакомую наизусть молитву: — Когда-то наш континент был разорван на сотни кусков. Бароны, кланы, деревни — все воевали друг с другом. Люди брали мечи и рубили друг друга, словно дрова. Силы было много, маны было много… а ума не хватало. Сражения превращались в бойню. Он остановился, повернулся к Эрлику. — Тогда появился один человек. Его имя давно забыто. Может, крестьянин, может, воин… но он понял простую вещь: меч не должен быть только орудием убийства. Он должен защищать. Сначала он создал первую технику — технику отражения удара. С её помощью он мог закрыть себя, свою семью и свой дом от любого, кто пытался отнять у него жизнь. Эрлик слушал, затаив дыхание. В груди медленно закипало что-то странное: смесь уважения и сомнений. — От него пошёл рыцарский кодекс, — продолжал Ричард. — И его ученики создали первые школы. Их было много. Люди спорили, куда должен вести меч: в защиту, в нападение, или в равновесие. Со временем остались только три. Он поднял руку, сжимая пальцы, будто делил воздух на части. — Первая школа — школа защиты. Они пошли по стопам учителя. Для них главное — укрыть слабого, удержать врага, выстоять. Они создали техники щита, отражения стрел и удержания линии. — Вторая школа пошла другим путём. Они сказали: «Лучшая защита — нападение». Их мечи — тяжёлые, удары — яростные. Они научились ломать оборону и давить противника до конца. — Третья школа выбрала равновесие. Они пытались объединить и защиту, и атаку. Это самый трудный путь, требующий рассудка. Там мало мастеров, но каждый из них страшен в бою. Ричард замолчал, давая Эрлику время переварить слова. Холодный ветер пронёсся над площадкой, заскрипели доски забора. Мальчишка опустил взгляд на деревянный меч. Он хотел спросить — к какой школе относится сам Ричард, но язык не повернулся. Ричард словно почувствовал его мысли. — А теперь слушай внимательно. Техники — это не просто движения. Ты не сможешь постичь их, если у тебя нет силы. На Бронзе тебе откроется лишь основа. Настоящее — придёт позже. Но то, что ты начнёшь изучать сейчас, станет твоим корнем. Он снова сделал круг по площадке, медленно постукивая ладонью по рукояти своего настоящего меча, висящего на боку. — Помни, Эрлик, меч — это не игрушка и не украшение. Он будет требовать от тебя всего. И если ты не выдержишь, он сломает тебя. Эрлик кивнул, чувствуя, как слова ложатся на сердце тяжёлым грузом. Внутри вновь ожила тень Вейса — слёзы, визг, кровь. И он подумал: а достоин ли он держать меч, если уже успел запачкать руки убийством? Ричард остановился рядом, глядя на него пристально. — Завтра я начну показывать тебе основы первой техники. А сегодня… сегодня ты должен понять историю. И принять её. Он слегка улыбнулся краем губ, словно хотел смягчить серьёзность сказанного. — А теперь хватит мёрзнуть. Пойдём. Пообедаем. Они вышли с тренировочной площадки. Снег под сапогами скрипел так звонко, что казалось — весь двор пустой, и только их шаги наполняют его звуком. На крыше казармы висели длинные сосульки, в воздухе витал запах дыма и варёного мяса — кухня работала вовсю. Эрлик шагал молча, сжимая в руках деревянный меч. В голове мешались мысли: слова Ричарда о школах, воспоминание о Вейсе, и непонятный страх — будто он идёт по чужой дороге, которая может в любой момент оборваться. На кухне было тепло и шумно. Медные котлы стояли на огне, по столам валялись хлебные корки, стражники перекрикивались друг с другом, гремя ложками. Но стоило Ричарду войти, как многие сразу смолкли или приглушили голоса. Уважение чувствовалось даже в этих мелочах. — Садись, — Ричард указал Эрлику на скамью у длинного стола. — Ешь. Им поставили глиняные миски с похлёбкой и по куску чёрного хлеба. Пар поднимался над мисками, тёплый запах тушёной репы и мяса согрел лицо Эрлика. Он ел жадно, но молча. Ричард тоже ел неторопливо, а потом, заметив напряжённость мальчика, сказал: — Знаешь, Эрлик, я тоже когда-то был на твоём месте. Только у меня тогда не было учителя, чтобы объяснил всё по-человечески. Мальчишка поднял взгляд. — Я был простым крестьянином, — продолжил Ричард. — Жил с отцом, матерью и братом. Работали в поле, ели что дадут. У меня не было ни мечты, ни будущего. Только земля и тяжёлые руки. Он сделал паузу, отпил немного похлёбки, словно решался открыть то, что обычно держал при себе. — Когда наш барон начал войну с соседом, людей забирали в ополчение. Могли забрать отца. Я пошёл вместо него. Мне было шестнадцать. Ничего не умел, кроме как держать мотыгу. Эрлик наклонился вперёд, слушая каждое слово. — На той войне я не сражался, — голос Ричарда стал чуть тише. — Я просто нёс знамя барона. Держал его, когда настоящие воины рубили друг друга. Я бежал вместе с толпой, не понимая, жив ли я ещё. Он на секунду прикрыл глаза, будто видел то поле вновь. — Но в самый разгар боя знаменосец пал. Я подхватил знамя. Тогда я впервые услышал крики за своей спиной — не хаотичные, а уверенные. Люди пошли за мной. Я не чувствовал себя героем, я просто боялся отпустить древко. Но бой был выигран, и рыцарь барона посвятил меня в знаменосцы. Ричард тяжело вздохнул, отставив миску. — Потом меня отправили учиться рыцарскому делу. А позже… герцог Сигурд Таллмор собрал всех лучших знаменосцев, рыцарей и оруженосцев. Мне повезло оказаться среди них. Он посмотрел на Эрлика прямо, с той редкой серьёзностью, которая оставляла след. — Запомни: я не родился воином. Я не был благородным сыном. Я был пустым местом, и только дорога и кровь сделали меня тем, кем я стал. Эрлик чувствовал, как сердце сжалось. В его голове снова всплыл образ Вейса — кричащего, дергающегося. Он не мог выбросить это из памяти. Но теперь рядом с этим образом стоял Ричард: крестьянин, ставший знаменосцем. И это рождало внутри вопрос: а кем станет он сам? Ричард заметил тень на лице мальчишки, но не стал сразу трогать. Он лишь слегка хлопнул его по плечу: — Доедай. Тебе нужна сила. У нас ещё впереди разговор. Когда они доели, на кухне уже стало тише: большинство стражников разошлись, оставив после себя лишь гул голосов из дальнего угла да запах дымящейся похлёбки. Ричард налил себе кружку тёмного эля и долго молчал, крутя её в руках. Потом заговорил: — Я вижу, Эрлик, что ты не можешь отогнать мысли. События прошлого дня не отпускают, да? Эрлик сжал кулаки. Хотел соврать, сказать, что всё в порядке, но слова застряли. Лишь кивнул. Ричард хмыкнул — не насмешливо, а с пониманием. — У каждого воина есть тот момент, который он носит в себе до конца дней. Первый убитый. Первая кровь. Это не забывается. Эрлик опустил глаза. Ричард вздохнул и продолжил: — Моя первая кровь пришлась не на войну. Тогда, в битве баронов, я никого не убил. Я был слишком занят знаменем. Но позже… когда я уже служил в Таллморе, меня отправили с десятком стражей ловить воровку. Он сделал паузу, глядя на мальчика так, словно спрашивал у него разрешения продолжать. Эрлик кивнул — и Ричард сказал тихо, почти шёпотом: — Это была женщина. Она украла десять медных монет у купца. Я встретил её в переулке. Она была испугана, прижимала что-то к груди… Я ударил. Один раз. И она упала. Эрлик вздрогнул. Словно услышал отголоски своего недавнего поступка. — Потом выяснилось, что она работала у того же купца неделю. Он не заплатил ей ни гроша. Она украла ровно столько, сколько он был должен. Но заявили, будто это грабёж. — Ричард горько усмехнулся. — Я исполнил приказ. Чисто и правильно. А на деле… убил голодную мать. Эрлик почувствовал, как к горлу подступает ком. — За ложь купцу отрезали язык, — добавил Ричард, будто ставя точку. — Я сам провёл это наказание. Он замолчал. В кухне потрескивали дрова, и тишина стала почти невыносимой. Эрлик выдавил: — А… ребёнок? Что с ним? Ричард посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень. Секунда — и он опустил глаза в кружку. — Его забрали в храм, — спокойно сказал он. — Там за детьми ухаживают лучше, чем кто-либо из нас смог бы. Эрлик выдохнул, будто камень свалился с груди. Но Ричард, допивая эль, сжал кружку так, что костяшки побелели. Он знал правду: купец не смирился с наказанием. В пьяной злобе он заколол младенца. Позже его самого повесили на площади. Но эту правду Ричард не собирался рассказывать мальчику. Он положил ладонь на плечо Эрлика и тихо сказал: — Слушай меня. Ты сделал то, что должен был сделать. И я сделал когда-то. Мы оба будем помнить эти лица. Но это не значит, что мы должны погибнуть вместе с ними. Каждый шаг вперёд — это плата. И вопрос только в том, заплатишь ли ты её ради пустоты… или ради чего-то большего. Эрлик не ответил. Только крепче сжал губы, ощущая тепло руки Ричарда на плече. Снаружи завыл холодный зимний ветер, и ставни на кухонных окнах затряслись. Казалось, сама погода напоминала: дорога Эрлика только началась. ---------- Ход шашкой Когда Ричард встал из-за стола, поправил пояс и направился к выходу, в кухне стало удивительно тихо. За окнами скрипел зимний ветер, за стеной доносился гул казармы, но внутри Эрлик будто остался один на один со своими мыслями. Он ещё долго сидел над недоеденной кашей, вертя деревянную ложку в пальцах. Слова Ричарда эхом звучали в голове. «Не всё в твоей власти. Но то, что в твоей власти — ты обязан держать крепко». Эти простые слова застряли глубже всего. Он снова видел перед глазами лицо Вейса. Но теперь к этому образу примешивалась другая мысль: Вейс сам выбрал. Да, у него была сестра, да, он хотел прокормить её, но путь, который он выбрал, вёл к погибели. Воровство и трусость не могли быть оправданием. — Это не моя вина… — тихо сказал Эрлик сам себе. — Но мой выбор — не повторить его ошибки. Он отставил миску и утер рот рукавом. Внутри появилось странное чувство решимости, как будто он наконец-то сделал шаг вперёд, которого давно ждал. Если раньше он думал только о том, как бы выжить, то теперь хотелось большего. Найти путь, что будет принадлежать только ему. Эрлик поднялся, прошёлся по пустой кухне. Сквозь щель в ставнях пробивался серый зимний свет. Он положил ладонь на холодное дерево и усмехнулся. — Если жизнь сама не даёт шанса — нужно взять его. Мысль, которая зрела ещё со вчерашнего вечера, теперь оформилась окончательно. В городе все играли в кости, и только в кости. А что, если предложить им нечто новое? И для этого не нужны сокровища — лишь немного смекалки и умение уговорить друзей. Он выдохнул, словно сбросив с плеч груз. Теперь нужно было поговорить с Гарром. А потом найти Флинта. Эрлик вышел из кухни, снег хрустнул под сапогами, и холодный воздух тут же освежил голову. — Начнём, — сказал он себе. Снег скрипел под сапогами, а воздух резал горло, когда он шагал по пустынным улочкам. У ворот казарм он заметил Гарра. Тот стоял в стороне, отряхивал снег с бревна, на которое обычно садился, и что-то сосредоточенно ковырял палкой в сугробе. — Гарр! — позвал Эрлик. Мальчишка обернулся. — Ты чего? — спросил он, явно удивлённый, что друг пришёл так рано. — Пойдём. Нам нужен Флинт. Дело есть. Гарр пожал плечами. Он был из тех, кто не любил задавать лишние вопросы: если сказал друг, значит, надо идти. Флинта они нашли неподалёку от лавки мясника. Тот, как обычно, крутился рядом, помогая подтащить ящики. Мясник махнул ему рукой, отпуская, и Флинт тут же подбежал к друзьям. — О, вот так встреча! — заулыбался он. — Эрлик, у тебя лицо как у заговорщика. Что задумал? Эрлик повёл обоих в укромное место за складами, где снег лежал нетронутым и не было посторонних ушей. Там он уселся прямо на поваленную доску и посмотрел на друзей. — Слушайте. Я всё думал… Мы постоянно берём подачки судьбы — то работёнка случайная, то еда перепадает. Но ведь можно самому что-то придумать. Флинт оживился: — О-о! Вот это разговор. Я бы трактир открыл! Представляете? Еда, вино, девушки… Чтобы все к нам ходили! Гарр фыркнул: — Трактир… Смешно. Ты видел, кто такие трактирщики? Им по сорок лет, пузо как бочка. Работают от зари до зари, сами всё таскают. Не для нас это. Эрлик улыбнулся краем губ. — Может, и не трактир. Но мысль правильная: нужно делать то, за что люди сами понесут нам деньги. Флинт подпрыгнул. — Мне нравится! Только… а с чего начнём? У нас же ни гроша. Эрлик сделал паузу. Он заранее продумывал этот момент, но всё равно слова давались тяжело. — Помните, у нас осталось тринадцать медных монет от Вейса? Шесть — его сестре, семь — Томасу. Флинт, ты передал? Флинт почесал затылок, виновато усмехнувшись: — Э-э… ещё нет. Думал сегодня пойти. — Значит, пока они у нас. — Эрлик наклонился ближе. — Эти деньги можно пустить в дело. Сделать так, чтобы они удвоились. А потом мы вернём и Томасу, и сестре Вейса. Гарр нахмурился, но не стал спорить. Для него эти рассуждения казались пустыми — он привык работать руками и получать результат сразу. Однако в голосе Эрлика звучала уверенность, и потому он только сказал: — Если уж ввязываться, то говори толком. Что за дело? Флинт засиял глазами: — Да, рассказывай уже! Ты ж меня заинтриговал. Эрлик вздохнул. — Сегодня пойдём к плотнику. Закажем кое-что. Небольшие доски и фигурки. Не спрашивайте зачем, пока не объясню. Скажем, что для себя, для игры. Плотник не станет задавать лишних вопросов. — Игры? — удивился Гарр. — Да, — кивнул Эрлик. — Люди любят играть. Но я хочу придумать то, чего они ещё не видели. Флинт захлопал ладонями по коленям. — Ха! Это точно мне по душе. Но ты учти: я первым буду пробовать. Эрлик усмехнулся, но внутри почувствовал, как тяжёлый камень сомнений отступает. Всё шло по плану. На дворе густел полдень, когда троица добралась до мастерской плотника. Дом выглядел крепко: стены из бревна, крыша под тяжёлым снегом. Из трубы тянулся дым, и в воздухе чувствовался запах смолы и стружки. Флинт, всегда любопытный, первым приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Тепло и запах дерева обдало их, и Эрлик шагнул следом. За верстаком стоял широкоплечий мужчина с проседью в бороде. Он строгал доску, и стружки золотыми кудрями падали к его ногам. Услышав скрип двери, плотник поднял взгляд. — Чего надо? — хрипловато бросил он, откладывая инструмент. Эрлик сделал шаг вперёд. — Нам нужны две доски. Небольшие, гладкие. Чтобы можно было положить на стол. И ещё… нужны фигурки. Небольшие, одинаковые. Всего сорок восемь. Плотник нахмурился. — Для чего вам это, малыши? Флинт было хотел ляпнуть про «игру», но Эрлик опередил: — Для себя. Досуг скрасить. Мужчина прищурился, затем пожал плечами. — Доска обойдётся в четыре медяка. Фигурки — медяк за работу. Сделаю за три, может, четыре часа. — Мы возьмём две доски и сорок восемь фигурок, — уверенно сказал Эрлик, бросив быстрый взгляд на друзей. — Сколько ж вам лет-то? — буркнул плотник, снова берясь за рубанок. — Ну ладно, платите — сделаю. Флинт сиял. Гарр же, наоборот, переминался с ноги на ногу, будто хотел возразить. Когда они вышли на улицу, он не выдержал: — Слушай, Эрлик. Это же почти все деньги. А ведь мы должны были Томасу и сестре Вейса их передать. Может, зря мы так? Эрлик остановился, глядя прямо на друга. — Я знаю. Но пойми: если мы их просто отдадим — всё. Мы останемся ни с чем. А если рискнём и вложим… то потом вернём всем вдвое. Томас получит больше, чем рассчитывал. И сестра Вейса тоже. Флинт поддержал: — Правильно! Деньги должны работать, а не лежать в кармане. Гарр нахмурился, но возражать не стал. Он не любил пустых разговоров, и раз уж друзья решили, то он тоже был с ними. — Ладно, — пробурчал он. — Только смотри, чтобы всё по-честному было. Эрлик кивнул. — Будет. А теперь слушайте дальше. Нам нужно масло для краски. Купите говяжий жир на рынке. Я сам приготовлю. — Чёрт возьми, — прыснул Флинт, — ты прям как взрослый купец говоришь. — Не купец, — серьёзно ответил Эрлик. — Просто человек, который хочет выбраться из нищеты. Они шли по улице, и каждый думал о своём. Флинт мечтал, как будут продавать их «игру» в шумных тавернах, Гарр размышлял о работе, что ждёт их впереди, а Эрлик ощущал внутри странное чувство — это была уверенность, уверенность что все идет по плану. Вечером, когда улицы уже окутала зимняя темнота, Эрлик собрал друзей в заброшенном сарае за казармами. Внутри было холодно и пахло сыростью, но это было их место, где никто не мешал. На деревянном полу стояла глиняная миска, рядом — обугленные куски древесного угля, кусочек сала и кувшин воды. Эрлик присел на колени, достал камень и начал дробить уголь в мелкую пыль. — Что ты делаешь? — с интересом наблюдал Флинт. — Краску, — ответил Эрлик, не отрываясь. — Чтобы отличать стороны. Белое мы оставим как есть, а вот вторую часть сделаем чёрной. Он толок уголь, пока тот не превратился в порошок. Потом смешал его с водой и вытапливаемым жиром, мешая палкой до густой чёрной массы. — Никогда бы не подумал, что из такого выйдет краска, — удивился Гарр. — Всё просто, — спокойно сказал Эрлик. — Важно уметь использовать то, что под рукой. Когда краска была готова, троица отправилась к плотнику за заказом. Мастер, ворча, вынес им две ровные доски и мешочек с фигурками. Дерево приятно блестело от свежей обработки. — Всё как просили. Только не знаю, что вы с этим будете делать, — пробормотал он. Эрлик молча заплатил и забрал вещи. Вернувшись в сарай, он разложил доски на полу. Сначала палкой нарисовал на снегу перед друзьями схему — квадраты, чередующиеся, как он объяснял, для «равновесия». Потом взял кусочек угля и отметил на снегу буквы и цифры вдоль краёв. — Вот смотри, — он чертил. — Эта сторона — А, Б, В, Г… Дальше вниз — единицы, двойки. — Зачем это? — нахмурился Флинт. — Для будущего, — уклончиво ответил Эрлик. Гарр пожал плечами. Для него все эти заморочки казались лишними. Но Флинт, хоть и не понял, выглядел вдохновлённым: его захватывала сама идея, что они создают что-то новое. Затем началась работа. Флинт с удовольствием обмакивал кисточку в густую краску и закрашивал половину фигурок. Гарр, хоть и ворчал, помогал держать доски, пока Эрлик намечал чёрные квадраты. Вскоре дерево стало живым — на светлых досках появилось строгие ряды клеток. Когда они закончили, Эрлик откинулся на стену и с усталой, но довольной улыбкой посмотрел на дело рук. — Вот. Первая партия готова. Флинт в восторге поднял чёрную фигурку. — Это будет хит! Люди будут драться за то, чтобы сыграть! — Главное — чтобы драться начали только за доской, — тихо заметил Гарр. Эрлик хмыкнул. — Завтра мы узнаем, насколько это всё стоило. Но чтобы продвигать… нам понадобится помощь. Флинт прищурился. — Томаса? Эрлик кивнул. — Точнее — его отца. У него связи, он знает таверны. Через него мы сможем распространить доски среди людей. В сарае повисла тишина. Каждый думал о будущем: Флинт — о шумных залах и монетах, Гарр — о том, что всё это слишком рискованно, а Эрлик — о пути, который только начался. Внутри он чувствовал то же, что на тренировках с мечом: первый шаг сделан, и теперь отступать нельзя. ---------- Цена игры Сарайчик за казармами был старым, крыша местами протекала, а стены скрипели от ветра. Но именно здесь, в тесном и холодном помещении, троица собиралась по вечерам. Небольшое пламя свечи, вставленной в пустую бутылку, дрожало и бросало длинные тени, которые, казалось, жили собственной жизнью. На столе из кривых досок лежала первая вырезанная доска и фигурки. Они ещё пахли свежими стружками, шершавыми, некрашеными. Флинт подпрыгивал от нетерпения: — Давай уже, Эрлик, показывай! Ну сколько можно ждать? Эрлик спокойно рассставил фигурки. Его движения были размеренными, как будто он действительно понимал, что делает. — Смотри. Есть белые и чёрные. Ходят только по диагонали. Если твоя доходит до противоположного конца доски, она становится сильнее. Флинт наклонился вперёд, глаза блестели. — Ага… и что, можно сразу много перепрыгивать? — Нет, только если есть возможность. Перепрыгнул — забрал. Гарр сидел рядом, облокотившись на стену и подкидывая в ладони кусок дерева. Он хмыкнул: — По мне так мудрёности мало. Ну и что, сидеть и двигать туда-сюда? — Попробуй, — бросил Эрлик. Они сели напротив друг друга. Первые ходы Гарр делал лениво, даже с усмешкой. Но когда Флинт начал громко радоваться каждому «съеденному» камешку, Гарр втянулся. Вскоре он уже сосредоточенно щурился, просчитывал шаги, а в конце даже ругнулся, проиграв. — Давай ещё! — потребовал он. Они сыграли три партии подряд. Сначала смеялись, потом спорили, а в конце даже спорить перестали — только азартные взгляды и скрип доски под пальцами. Когда свеча догорела до половины, Эрлик откинулся назад и тихо сказал: — Вот и ответ. Люди будут играть. Флинт сиял: — Да это же золото! Мы завтра понесём её в таверну, да? — Не сразу, — покачал головой Эрлик. — Сначала убедимся, что всё сделано как надо. И ещё… — он посмотрел на друзей серьёзно. — Флинт, завтра зайдёшь к отцу Томаса. Только без лишних слов. Не говори про его рану. Если он узнает, что мы скрыли, доверия не будет. Флинт насупился. — Я же не болтун. — Проверим, — спокойно ответил Эрлик. Гарр помолчал, потом тихо произнёс: — Ну и втянул ты нас в это, Эрлик. Но… ладно. Попробуем. Свеча догорала, и в её свете трое выглядели как участники тайного заговора, хотя сами до конца ещё не понимали, во что ввязались. Утро встретило Эрлика и Гарра морозным дыханием. Снег хрустел под сапогами, а дыхание превращалось в облака пара. В казарме уже тянуло дымом и похлёбкой. Они сели за длинный деревянный стол, где кашу из семян наливали прямо ковшом в глиняные миски. Каша была вязкая, безвкусная, с еле заметным запахом прогорклого масла. К ней подавали ломти хлеба — сухие, жёсткие, словно их пекли вперемешку с опилками. Гарр взял кусок, погрыз и поморщился. — Только в каше и можно вымочить, иначе зубы сломаешь. Эрлик промолчал. Он жевал медленно, глядя в окно, где серое утро едва пробивалось сквозь снежные тучи. После завтрака его вызвал Ричард. На тренировочном дворе было пусто. Снег здесь утрамбовали ногами и лошадями, но он всё равно скрипел, словно жаловался. — Сегодня, — начал Ричард, когда Эрлик подошёл, — забудем про меч. Сначала ты научишься владеть собой. Он протянул Эрлику деревянную чашу с водой. — Держи на ладонях. И сосредоточься на мана-потоке. Почувствуй, как она проходит через тело. Сохраняй равновесие. Эрлик встал, вытянув руки. Первые минуты казались лёгкими, но стоило отвлечься, как вода в чаше начинала колыхаться. Ричард шагал вокруг. — Концентрация — это не только ум. Это дыхание, выносливость, стойкость. Если ты потеряешь нить маны, тело может дать сбой. Перегрев, слабость, даже обморок. Эрлик стиснул зубы. Ветер бил в лицо, руки ныли, но он упорно удерживал чашу. Через полчаса Ричард сменил упражнение. Теперь Эрлик должен был медленно шагать по кругу, всё так же держа воду и удерживая контроль над мана-потоком. Ноги скользили по льду, но он не падал. — Хорошо. Теперь бег. — С чашей? — С чашей. К концу второго часа рубаха Эрлика промокла от пота, дыхание стало хриплым. Но вода в чаше дрожала меньше, чем в начале. Ричард наконец сказал: — Хватит. На сегодня достаточно. Они пошли на кухню вместе. В этот раз на обед подали тушёную репу и похлёбку из рыбы, пахнущую болотом. Ричард ел с аппетитом. — Ты знаешь, — сказал он между ложками, — когда я был моложе, мы стояли лагерем у северной границы. Зима была хуже этой. Нас трое отправили на охоту, думали — вернёмся с мясом. Но нашли лишь следы волчьей стаи. Вечером сидели у костра, голодные, замёрзшие, и только песни спасали. Мы пели так громко, что сами себе казались сильнее. А утром волки ушли. Он усмехнулся. — Иногда выживает не самый ловкий. А тот, кто не даёт духу сломаться. Запомни это. Эрлик слушал внимательно. Эти истории звучали для него почти как уроки, не меньше, чем тренировки. Когда обед закончился, он поблагодарил Ричарда и направился к казармам искать Гарра. Эрлик нашёл Гарра у плаца. Тот закончил упражнение с мечом и, тяжело дыша, вытирал пот рукавом. — Пора, — сказал Эрлик. — Нам нужен Флинт. Флинт ждал их в сарайчике, где вечером они оставили доску. Лицо его сияло. — Ну, слушайте! Я поговорил с отцом Томаса. Не всё сразу сказал, конечно. Про рану — ни слова. Но он заинтригован. Согласился встретиться. — Где? — спросил Гарр, будто нехотя. — На рынке. Он сказал, что будет у своих лавок после полудня. Эрлик кивнул. — Тогда берём доску и идём. Рынок гудел. Воздух был пропитан запахом дымящихся жаровен, конской кожи и мокрого снега. Торговцы кричали, зазывали, предлагали меха, зерно, свечи. Среди них стояла широкая лавка, увешанная бочонками и мешками. Отец Томаса оказался мужчиной лет сорока пяти. Лицо круглое, с густыми усами. Пухлый живот выдавал достаток, а взгляд — привычку оценивать всё на вес золота. Рядом с ним стоял подросток лет пятнадцати, крепкий, с коротко стрижеными волосами — старший сын. — Итак, — сказал купец, оглядывая ребят. — Вы друзья моего младшего. Он что-то упоминал, что у вас есть занятная забава. — Да, господин, — ответил Эрлик. Он почтительно склонил голову, но говорил твёрдо. — Томасу сейчас лучше отдохнуть, но мы с ним вместе придумали игру. Хотим показать вам. Он вынул доску. Дерево поблёскивало в слабом свете зимнего солнца. Фигурки — простые, но аккуратные. Флинт быстро расставил их на местах. — Игрушки? — хмыкнул купец. — Не совсем, — сказал Эрлик. — Это игра для ума. Сядьте, я покажу. Купец усмехнулся, но сел. Его сын устроился рядом, а прохожие начали замедлять шаги, заглядывая через плечи. Эрлик объяснял спокойно, двигая фигуры. Белое поле, чёрное поле, ходы по диагонали. «Дойдёшь до конца — станешь королём, пойдёшь дальше». Купец кивал, сын хмурился, пытаясь сразу схватить суть. — Попробуйте, — предложил Эрлик, уступая место. Партия началась. Купец играл осторожно, двигал шашки медленно, словно проверял не только правила, но и саму идею. Сын пытался атаковать смело, но быстро ошибался. Несколько раз купец брал его фигуры и хохотал. — Ха! А ведь занятно, — сказал он после третьего хода. — Сначала кажется детской забавой, а потом понимаешь — тут головой думать надо. Эрлик улыбнулся. — Именно. Людям это понравится. Игра простая, но затягивает. Купец посмотрел на него прищуром. — Сколько у вас этих досок? — Две, — честно ответил Эрлик. — Но если вы готовы вложиться, то мы можем сделать гораздо больше. И прибыль разделим. — Вложиться? — купец нахмурился. — В игрушки? — В товар, — поправил Эрлик. — Сейчас все сидят вечерами в тавернах, пьют, спорят, скучают. А тут — новое занятие. Люди будут платить за такие доски. Мы вернём вам деньги и ещё сверху. Флинт не удержался: — Полтора раза! Если дадите нам сто медных, вернём сто пятьдесят. Гарр замялся, хотел что-то сказать, но Эрлик жестом остановил его. Купец постучал пальцами по доске. — А если я откажусь? Эрлик выдержал паузу. — Тогда мы обратимся к другим. Томас сказал, что лучше прийти к вам первому. Но игра сама по себе ценна. Люди уже заинтересованы. Купец прищурился ещё сильнее. Сын шепнул что-то на ухо. Наконец мужчина тяжело вздохнул. — Ладно. Я рискну. Но учтите: я не люблю, когда обещания не исполняются. Он достал кожаный кошель и высыпал монеты. Серебро поблёскивало среди меди. — Три серебряных. Триста медных монет. Справитесь — вернёте мне с прибылью. Эрлик поклонился. — Мы вас не подведём. Когда они отошли от лавки, Флинт сжал кулаки. — Три серебряных! Мы богаты! Гарр нахмурился. — Мы должны их вернуть. Это не наши деньги. Если всё сорвётся… — Всё получится, — перебил Эрлик. — Но действовать будем осторожно. Он уже в голове прикидывал: сколько уйдёт на дерево, сколько на краску, сколько останется. План обретал форму. Трое друзей вышли за пределы рынка и свернули в сторону мастерских. В руках у Эрлика тяжело звенел кошель. Флинт то и дело заглядывал внутрь, пересчитывал монеты и восторженно шептал: — Триста… Триста медных! Да я столько в руках никогда не держал. — Не расслабляйся, — буркнул Гарр. — Эти деньги не наши. Вернём или погрязнем в долгах. Эрлик шагал ровно, будто знал, куда идёт. — Именно поэтому мы должны вложить их с умом. Чем больше досок — тем выше прибыль. Плотники встретили их с радостью: зима приносила мало заказов, а тут вдруг трое подростков с серебром на руках. Старый мастер с кривыми пальцами предложил цену, но Эрлик не торговался сильно — лишь добился, чтобы дерево обрезали аккуратно, а углы сгладили. — Шестьдесят досок, — сказал Эрлик. — И к каждой — двадцать четыре фигурки. Просто кружки, без выточек. Мы сами докрасим. Мастера переглянулись и согласились. Деньги были слишком звонкие, чтобы спорить. К вечеру у ребят оставалось несколько досок для «образцов». С ними они отправились в ближайшую таверну — низкий каменный дом с закопчённым потолком. Флинт выскочил вперёд и почти прокричал: — Люди! Смотрите! Новая игра, какой ещё не видели! Несколько рабочих и наёмников обернулись. Кто-то хмыкнул, но любопытство пересилило. Эрлик и Гарр разложили доску прямо на столе у стены. Первые фигуры поставили они сами. — Игра проста, — начал Эрлик, обращаясь ко всем. — Но требует ума. Здесь решает не сила, а голова. Он сыграл с Гарром показную партию. Толпа шумела, смеялась, подсказывала ходы. Когда Гарр «проиграл», люди загудели — и уже сами тянулись к фигурам. — Пусть попробуют, — сказал Эрлик. — Чем больше сыграют, тем быстрее поймут ценность. Флинт тем временем подошёл к хозяину таверны, коренастому мужику с татуированной рукой. — Слушай, мы можем оставить у тебя эту доску на три дня. Люди будут играть, спорить, даже ставки делать. А ты возьмёшь небольшой процент с каждой партии. Хозяин прищурился, но, увидев толпу у стола, только кивнул. — Попробуем. Позже, в другой таверне, они повторили то же самое. Вторая доска осталась там же — под присмотром хозяина. И уже на улице Эрлик собрал друзей. — Слушайте внимательно. Мы оставляем доски на три дня, не больше. А потом забираем. Люди привыкнут, захотят играть — и столкнутся с тем, что доски исчезли. Появится дефицит. А что в дефиците — всегда ценнее. Флинт загорелся: — Хитро! Они будут умолять продать! Гарр нахмурился. — Но цена… Эрлик, ты назвал одиннадцать медных за доску. Это слишком дорого. Ты знаешь, что семья вчетвером живёт на эти деньги целый день? Эрлик не сразу ответил. — Знаю. Но подумай. Это не хлеб и не каша. Это удовольствие, способ скрасить вечера. Игра для умных и тех, кто хочет показаться умным. Такие всегда найдутся. Гарр вздохнул, но спорить не стал. Он понимал: если дело выгорит, то даже по такой цене доски будут уходить. — Завтра, — продолжил Эрлик, — мы покупаем животный жир. На тридцать монет. Смешаем с угольной пылью — получится краска. Все шестьдесят досок должны быть готовы к продаже. И тогда начнётся настоящее дело. Флинт хлопнул его по плечу. — Ну ты голова. Из ничего — и вдруг бизнес. Гарр молчал, но в его взгляде мелькнула и тревога, и уважение. ----------