Древней, чем корни Unknown У Златы особый дар: она способна разглядеть нечисть, невидимую остальным. У её брата Мирко такого дара нет. И когда пробудился древний злой дух, вознамерившийся подчинить себе всё живое, он схватил Мирко. Чтобы вытащить брата, Злате придётся пройти между Явью и Навью — двумя мирами. Дорога будет опасной. Лес таит в себе тёмные тайны, духи злятся и жаждут крови, а собственная судьба Златы окажется куда страшнее, чем она предполагала. Но выбора у неё нет: любовь к брату и жертвенность ведут её вперёд, туда, где скрывается непостижимая сила, соединяющая всё живое. ==================== Том 1 Глава 1 Лес, окутанный туманом, хмурился, как седобородый старец. Деревья, высокие, искривлённые временем, тянулись к тёмному предрассветному небу, их ветви сплетались в плотный полог, не пропускающий ни звёздный, ни солнечный свет, а кору покрывали мхи и лишайники. Воздух тут был влажным и стылым, как в могиле, пропитанным запахом сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё, чего-то древнего, что нельзя было назвать иначе чем памятью. Время текло здесь иначе — медленно, как сок по стволам, и казалось, что сам лес дышит, живёт своей жизнью, загадочной и непостижимой. Среди древесных стволов двигались смутные тени, то ли звери, то ли духи — кто мог сказать наверняка? Лес хранил свои секреты. Каждый его шорох, каждый треск ветви были предупреждением, каждый порыв ветра — шёпотом, нёсшим в себе слова, понятные лишь волхвам да лесной нечисти. Но даже и она боялась слушать слишком внимательно. С карканьем поднялась с вершины старой ели большая ворона. Хлопая крыльями, она взлетела над кронами деревьев и, заложив круг, направилась в сторону лесной опушки, мимо оврага, а потом дальше, дальше, туда, где на берегу реки раскинулся посёлок. Дома, крытые соломой, стояли тесной группкой, словно пытаясь согреть друг дружку, их бревенчатые стены потемнели от времени. Тропинки, протоптанные многими поколениями крестьян, вились меж изб, сплетаясь в неповторимый узор. Над крышами вился дым из труб, смешиваясь с сизым рассветным туманом, и казалось, будто деревня парит между небом и землёй. Серебряной змейкой вилась река, на другом её берегу виднелись поля да ещё одинокая водяная мельница… Ворона, покружив немного, опустилась на поле. Даже здесь, среди спеющих колосьев, и на реке, спокойно несущей прохладные воды, и в мирной, тихой деревеньке чувствовалось дыхание леса. Оно было в каждом шорохе, в каждом вздохе ветра. Люди жили здесь, пахали землю, рубили деревья, строили свои дома, рождались, жили и умирали, но они не были полновластными хозяевами этой земли. Они оставались гостями — и останутся ими даже век, даже десять веков спустя. На краю деревни стоял особняком небольшой домишко. Крышу его укрыл мох, а стены увил девичий виноград. Казалось, что этот дом был не людьми сложен, а сам собой вырос из-под земли. Двор был чисто выметен, в огороде зеленели овощи. В маленьком курятнике сонно квохтали несушки. У крыльца стояла кадка с цветами, а над нею висела связка сушёных полевых трав, источающая слабый аромат полыни и мяты. А под крыльцом, тихо сопя, дремал лохматый рыжий пёс, и дёргал во сне лапой. *** Утро начиналось с тихого шороха метлы. Златоцвета, с закатанными по локоть рукавами, подметала комнату, её движения были размеренными и скупыми. Первые солнечные лучики, пробивающиеся сквозь чисто вымытое окно, играли на дощатом полу, и пылинки, что поднимались с каждым взмахом метлы, сверкали с этих лучах. Выскобленный с вечера дощатый пол пах деревом. — Ай, тари-тари-тари, — напевала Злата песню-прибаутку, что часто пела ей мама, — куплю дочке янтари… Останутся деньги — куплю дочке серьги… Останутся пятаки — куплю дочке башмаки… Останутся копейки — куплю дочке верейки… Закончив с уборкой, Злата направилась к печи. Печь, занимавшая угол избы, была сердцем дома. Её беленая поверхность местами потрескалась, но это лишь добавляло ей характера. Злата открыла чугунную заслонку и заглянула внутрь. Жар опалил ей лицо, и она с усмешкой отклонилась назад. Тяжёлая коса цвета спелой пшеницы упала с плеча за спину. В кадке уже дожидалось поднявшееся тесто. Разделив его на несколько частей, Злата скатала круглые буханки и уложила их на лопатку. — Ну, пора, — сказала она себе, подходя к печи. Ловким движением она отправила хлеба в жаркое чрево печи. С глухим стуком встала на место заслонка, и Злата вытерла руки о передник. Пока пёкся хлеб, она поспешила заняться другими делами. Выйдя во двор, Злата глубоко вдохнула утренний воздух. Он был свеж и прохладен, а за лесом всё выше и выше поднималось румяное солнце, заливая мир ласковым светом. Покормить кур и дать им напиться, собрать свежие яйца, подмести двор и пса накормить, да ещё сходить в огород, нарвать свежей зелени — вот и время прошло, готов хлеб. Когда Златоцвета вернулась в дом, аромат свежей ржаной выпечки наполнял комнату. Злата открыла печь, и её лицо озарила улыбка. Золотисто-коричневые буханки выглядели идеально. Она вынула их, положила на деревянную доску и полезла в погреб — достать крынку молока. — Мирко, вставай! — позвала Злата, подходя к занавеске, за которой на полатях спал меньшой брат. — Уже всё готово, а ты всё валяешься! Из-за занавески раздалось сонное ворчание, но Злата лишь усмехнулась. Она-то знала, что уже через минуту Мирослав будет сидеть за столом, ёрзая от нетерпения. Продолжая улыбаться, Злата села на скамейку. Взгляд её рассеянно заскользил по стенам, где висели вышитые полотенца-рушники. Каждый из них рассказывал свою историю особенным и неповторимым узором. Все их вышила своими руками их матушка. Скатерть, что лежала на столе, тоже вышивала она, покрыв льняное полотно узорами в виде диковинных трав. На полках почти под самым потолком стояли рядами глиняные горшки да миски. А над столом, в красном углу, на отдельной полочке, украшенной самыми лучшими и красивыми белыми полотенцами, стояли иконы, и потемневшие от времени лики святых были строги — и прекрасны. *** Мирко, ещё сонный, сидел за столом, его тёмно-медовые волосы были растрёпаны. Щурясь на солнечный свет, он морщил нос и этим напоминал сестре лохматого потешного котёнка. Он зевнул и потянулся, пока Злата разрезала свежий каравай. — Спасибо… — пробормотал брат, откусывая хлеб. Его лицо тут же оживилось. — М-м-м, вкуснятина! Злата улыбнулась, налила молоко в щербатую глиняную кружку и поставила её перед Мирко. — Пей давай. По утрам молоко самое полезное. Мирко послушно взял кружку и сделал большой глоток, оставив на верхней губе белую молочную полоску. Злата рассмеялась и протянула брату полотенце. — Ты как маленький, — сказала она. В голосе её не было упрёка — лишь нежность. — А ты — как мама, — ответил Мирко, утирая лицо. — Ты всегда обо мне заботишься. — Да о ком же ещё мне заботиться, как не о тебе? Протянув руку, Златоцвета ласково встрепала братишке волосы. Взяв и себе ломоть хлеба, она макнула его в молоко и с наслаждением откусила. Она ела медленно, получая удовольствие от каждого кусочка. Её взгляд то и дело задерживался на Мирко, который уже допил молоко и пальцем теперь собирал со стола хлебные крошки. — Сегодня-то на мельницу пойдёшь? — спросила она брата. Мирко кивнул, его карие глаза блестели из-под густых ресниц. — Да! Радомир сказал, сегодня будем новую партию молоть. Злата шутливо погрозила брату пальцем: — Ты только смотри, не усни там. А то будет как в прошлый раз! Мирко звонко засмеялся, и Злата залюбовалась ямочками на его щеках. Закончив с едой, она поднялась из-за стола, чтобы убрать посуду. Перегнувшись через столешницу, братишка поцеловал её в щёку. — Спасибо за еду. — Давай уже беги, пострел, а то мельник заругает. Кивнув, Мирко вприпрыжку поскакал на улицу. *** Оставшись в одиночестве, Злата вытряхнула во дворе скатёрку — куры тут же сбежались клевать крошки. Она вернулась в дом и вытерла стол, заново застелила его скатертью, заново подмела пол. Отдёрнула в сторону занавеску и настежь открыла дверь, впуская в дом больше света и воздуха. Злата отломила кусочек хлеба и покрошила его в блюдечко, туда же плеснула чуток молока. — Батюшка, а Батюшка, — тихонечко позвала она. — Не побрезгуй, отведай молочка, хлебушком свежим полакомись. Уважь хозяйку. За печью ухнуло по-совиному, задребезжала вьюшка. Молчаливо улыбаясь, Злата поставила блюдце в погреб. Раздался протяжный, утробный вздох — и всё стихло. Злата довольно кивнула. После маминой смерти прошло уже три года, срок, как ни крути, немалый, но старый домовой до сих пор не смирился с этой утратой. Первые месяцы он горько выл в трубах, пугая Мирко, который и без того каждую ночь просыпался и плакал из-за ночных кошмаров, бил горшки, грохотал печной заслонкой, путал Злате волосы, пока она спала, да так сильно, что несколько раз приходилось состригать пряди, что так и не удалось распутать. Признавать девочку за хозяйку он отказывался и к угощению, что она для него оставляла, и не притрагивался. Потом в дом к отчаявшимся детям пришёл Фёдор, кузнец. Он закопал под порогом дома череп коня, а сам, отправив ребят погулять, решительно вошёл внутрь и, как он потом сказал Злате, потолковал с дедушкой. — Нехорошо, — говорил он, — малых деток, сирот, пугать. Старый малого должен научить уму-разуму, помочь, чем надо, а не шалопайничать. Должно быть, домовой действительно устыдился, а может ещё что, да только буйствовать с того дня он прекратил. Сперва притворялся, что в избе вовсе нет никакого домового, но Злата слышала, как в самый глухой час ночи он ворочается за печью и тяжко вздыхает. Она продолжала оставлять ему то кусочек яйца, то ломтик хлеба, то варенье наливала в блюдце, то угощала молоком или простоквашей, но он всё не хотел есть. А потом как-то раз села Злата да и связала домовому рукавички, красные и обе на левую руку. Спрятала в погребе вечером, а наутро они пропали. И с той поры он уже переменился к Злате — выпивал и съедал, что бы она ни положила ему, и угли раздувал, чтобы печь на за ночь не простыла, и чесал ночами Злате волосы, заплетая их в косы, и оберегал сон её младшего братца, чтобы ему больше не снились кошмары. Довольная и спокойная, Злата села на лавку и взялась за прялку, напевая песню из детства: Останутся грошики — Куплю дочке ложки. Останутся полушки — Куплю дочке подушки. А останется кладок — Сложу дочке теремок С горенкой-светлицей Для красной, для девицы — Дочки милой моей, Дочки Златушки. ---------- Том 1 Глава 2 В деревне кипела жизнь. Кузнец, дюжий и плечистый, высокий, как гора, с лицом, почерневшим от копоти и блестящим от пота, работал в своей кузне. Его молот, поднимаясь и опускаясь, выбивал ритмичный стук, который разносился по округе. Искры, как огненные звёзды, разлетались во все стороны, когда он обрабатывал раскалённый металл. Рядом, на наковальне, уже лежала готовая подкова. — Эй, Архип! — крикнул кузнец мальчишке, который проходил мимо. — Скажи отцу, что исправил я его лемех. Пусть заходит за ним, как будет время. Мальчик кивнул и побежал дальше, его босые ноги шлёпали по пыльной дороге. Он был одним из пастухов, и сейчас его ждала отара овец, которую нужно было выгнать на пастбище. На краю посёлка, у загона, уже собрались животные. Их белые шкурки сливались в одно пятно, а звон колокольчиков, привязанных к шеям, наполнял воздух мелодичным перезвоном. Мальчик, ловко орудуя длинным посохом, начал подгонять овец, направляя их к тропе, которая вела к лугам. — Давай, давай, не отставай! — кричал он, подбадривая животных. Овцы, послушные и смирные, охотно бежали вперёд. На берегу реки, где вода блестела, как зеркало, женщины полоскали бельё. Их смех и разговоры смешивались с плеском воды. Они стояли по колено в реке, их юбки были подоткнуты, а руки двигались быстро и ловко. Бельё, выстиранное и прополосканное, они складывали в большие корзины, чтобы потом развесить на солнце. — А ты слышала, — говорила одна из женщин, выжимая простыню, — у Марфы дочка замуж выходит? Говорят, жених из соседнего села. — Да уж, — ответила другая, — только вот главное, чтобы не повторилась история с Агафьей. Помнишь, как её муж через год сбежал? Женщины засмеялись, их голоса журчали, как вода, стекающая с белья. Они работали быстро, но без суеты, их движения были отточены годами. На другом берегу реки, где росла высокая трава, паслась корова. Её колокольчик звенел в такт движениям, а рядом, на камне, сидел старик с удочкой. Он смотрел на воду, его лицо было спокойным, на губах играла лёгкая улыбка. Посёлок жил своей жизнью, размеренной, как течение реки. Здесь каждый знал своё дело, и каждый вносил свой вклад в общую гармонию. И даже лес, который стоял на горизонте, словно огромный страж, казался менее угрожающим, когда слышал смех женщин, стук молота кузнеца и звон овечьих колокольчиков. *** День клонился к вечеру, и солнце, уже низко висящее над горизонтом, окрашивало деревню и кроны деревьев в золотистые тона. Воздух был наполнен ароматом свежескошенной травы и дымом из печных труб, который вился над крышами домов. Мирко шёл по пыльной дороге, возвращаясь с мельницы. В кармане его болталось несколько монет — плата за день работы. На душе его было легко, он насвистывал, весело шагая домой и предвкушая встречу с сестрой, но вдруг его внимание привлекли голоса. На краю деревни, у старого заброшенного колодца, собрались трое мальчишек. Они были старше Мирко на два-три года, и их лица светились злорадством. В центре их круга стоял незнакомый мужчина, высокий и очень худой, в грязной, многократно залатанной одежде явно с чужого плеча — вероятно, он был нищим, пришедшим откуда-то издалека. Спутанные седые волосы свисали на лицо, а светлые, неопределённого оттенка глаза смотрели куда-то вдаль, словно мужчина видел то, что другим было недоступно. Его руки дрожали, а губы шептали что-то несвязное, как будто он разговаривал с невидимыми собеседниками. — Эй, дурень! — с хохотом кричал один из мальчишек. — Есть хочешь?! Он швырнул в старика пригоршню грязи и мелких камней. Тот почти не отреагировал на это, лишь прикрыл лицо рукой, продолжая бормотать что-то несвязное. Прищурившись, Мирко тихо подошёл поближе. Мальчишки его не заметили — настолько их увлекла эта забава. Нищий не отвечал, он только прикрыл беспомощно голову руками и попытался отойти, но мальчишки окружили его, смеясь и толкая. Один из них схватил его за рукав и дёрнул, заставив старика споткнуться и упасть на землю. Мальчишки засмеялись, их смех был резким и неприятным, как скрип ржавых петель. Это было уже слишком. — Эй! — заорал Мирко, подбегая к мальчишкам. — Оставьте его в покое! Они обернулись, их лица исказились ухмылками. — О, это кто? Маленький колдун! — засмеялся самый высокий из них, Данила. — Ты что, прибежал защищать своего дружка? — Он мне не дружок, — твёрдо сказал Мирко, становясь между стариком и мальчишками. — Но он никому не сделал ничего плохого. Негоже это — старых да немощных задирать. Оставьте его. — А если не оставим? — спросил другой, подходя ближе. — Что ты сделаешь? Звали его Стёпкой, и характером он был весь в отца, которого тоже звали Степаном: задиристый и скорый на кулачную расправу. — Тогда вам придётся иметь дело со мной, — ответил Мирко, его голос был спокойным, но сердце бешено стучало в груди. Драка началась мгновенно. Мирко, хоть и был младше, дрался отчаянно. Он ударил Стёпку в живот, Данилу в зубы, но тут же и сам получил по лицу. Он сумел нанести противникам ещё несколько ударов, когда третий, Никита, сделал подножку, и Мирко упал на землю. Мальчишки смеялись, пиная его: — Ну что, ведьмин сын, где твоя храбрость? Заплачь, позови свою мамочку! — А он не может! — визгливо крикнул один из них, — померла его мамка! Они зашлись издевательским хохотом. Мирко сжался в комок на земле. Его лицо было в пыли, из разбитого носа текла кровь. Он чувствовал, как каждый удар отдаётся в его теле вспышкой боли. Но ещё большую боль причиняли их слова. Глаза горели от слёз, но Мирко не дал им пролиться. Он не мог позволить этим мерзавцам увидеть, как он плачет, словно малое дитя. Внезапно раздался громкий голос: — Что тут происходит?! А?! Мальчишки обернулись и увидели мельника — высокого, дюжего бородача с раскрасневшимся от гнева лицом. Они бросились бежать, оставив избитого Мирко лежать на земле. Несчастный нищий, так и не сумевший подняться на ноги, лежал неподалёку и дрожал, как осиновый лист. — Мирко! — мельник подбежал к мальчику и помог ему подняться. — Ты что, с ума сошёл? Ввязался в драку с этими оборванцами! Мирко вытер кровь с лица и посмотрел на мельника. Тот, конечно, увидит слёзы в его глазах, но это ничего — Радомир был ему словно дядька родной. Перед ним всплакнуть не стыдно. — Они обижали старика, — сказал он, шмыгнув разбитым носом. — Не мог же я просто мимо пройти… Радомир вздохнул, его лицо смягчилось. — Дурак ты, Мирко. Но... благородный дурак. А эти-то хороши… Трое на одного! Ну, храбрецы! Ух я им задам при встрече! Склонившись над стариком, Радомир помог и ему встать с земли, оряхнул его потрёпанную одежонку и подал скромную серую котомку, что валялась на земле неподалёку. — Пойдём ко мне, добрый человек. Я тебя накормлю. И ты иди, Мирко. Вон как нос-то тебе расквасили… Надо о нём позаботиться. Нищий поклонился до земли, робкой благодарностью осветились слезящиеся стариковские глаза. Радомир повёл его к своему дому, а Мирко пошёл следом, прихрамывая. В большом каменном доме мельника было чисто и хорошо. Из-под лавки вышла кошечка-трёхцветка, лениво потянулась, зевнула, обнажив розовое нёбо и мелкие белые зубки, и потёрлась о хозяйские сапоги. Радомир приласкал её походя. Мельник усадил нищего за стол и насыпал ему плошку каши. Мирко тем временем смыл в кадушке с водой кровь с лица и рук да сел рядом с мельником на лавку. Лицо всё ещё болело, но он чувствовал себя странно довольным. — Спасибо вам, люди добрые, — тихо сказал старик, его голос был хриплым, словно он давно ни с кем не говорил и отвык от людской речи. — Храни вас Бог. Мельник кивнул, пряча в бороде улыбку, а потом посмотрел на Мирко: — Ты, парень, хоть и горячий, но сердце у тебя правильное. Только в другой раз думай головой, а не кулаками. Мирко усмехнулся, несмотря на боль. — Постараюсь. Когда нищий закончил есть, мельник дал ему немного хлеба и монету. — Возьми, старик. И будь осторожен. Нищий отвесил земной поклон и, пятясь, вышел, оставив Мирко и мельника наедине. — Ну что, герой, — сказал Радомир, с ласковой усмешкой глядя на Мирко. — Пойдём, я тебе нос твой полечу да кулаки разбитые. Мирко кивнул, чувствуя, как усталость накрывает его. Но внутри он был спокоен. Он сделал то, что считал правильным. И это было главное. *** В небе уже сияли первые звёзды, когда Мирко, едва переставляя ноги, подошёл к дому. Его лицо было покрыто синяками и ссадинами, а рубашка порвана и испачкана пылью и кровью. Он шёл медленно, придерживая бок, где особенно сильно болело после ударов. Злата, стоявшая у окна, сразу заметила его. Сердце оборвалось в груди, когда она увидела состояние брата. Она бросилась к двери, распахнула её и выбежала на крыльцо. — Мирко! — голос её зазвенел тревоги. — Что стряслось?! Меньшой брат поднял на неё глаза, в которых читалась усталость и боль, но попытался улыбнуться. — Ничего страшного, — пробормотал он, его голос дрожал. — Просто... небольшая стычка. — Небольшая? — Злата подошла ближе, её глаза горели гневом и страхом. — Да посмотри на себя, ты же весь в крови! Кто это сделал, братец? Мирко опустил голову, не желая смотреть ей в глаза. Злата подбоченилась: — Небось опять Степан да Никита! — И Данила ещё, — тихо добавил Мирко. — Они… Нищего старика хотели побить. Я не мог просто стоять и смотреть. Заступился, они и кинулись, как псы на лисицу. Хорошо, Радомир подоспел вовремя. Он и помог мне, да и раны потом промыл. Он усмехнулся дрожащими губами. Злата вздохнула, её сердце сжалось от боли за брата. Она взяла его за руку и повела в дом. — Садись, — сказала она негромко, усаживая его на скамью у стола. — Я тебе поесть положу. Тихо потрескивали лучины, сияла лампадка в красном углу. Мирко за обе щеки уминал перловую кашу с грибами, запивая квасом. — Ты должен быть осторожнее, — сказала Злата, с любовью наблюдая за тем, как ест братец. — Их было трое, а ты всего один. Ты мог серьёзно пострадать. — Я не мог просто стоять и смотреть, — повторил Мирко, его голос был твёрд и полон упрямства. — Они обижали его, Злата. Он никому не сделал ничего плохого. Злата вздохнула. Она знала, что Мирко прав, но видеть его в таком состоянии было невыносимо. — Ты храбрый. Но ты должен думать и о себе. Я не могу потерять тебя. Мирко покачал головой: — Я не брошу тех, кто нуждается в помощи. Никогда. Злата кивнула, прикусив губу. Её сердце было переполнено гордостью за брата, но и тревогой. Голос Мирко смягчился: — И тебя я тоже никогда не брошу, сестрица. Клянусь. *** Тьма. Густая, непроглядная, как смола. Она обволакивала Мирко со всех сторон, лишая его ориентации. Его ноги словно приросли к земле, а сердце билось так громко, что казалось, будто оно сейчас выпрыгнет из груди. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом сырости и гнили, как будто сама тьма дышала погибелью. Внезапно в темноте появился свет. Слабый, мерцающий, как огонёк свечи на ветру. Мирко почувствовал, как его тело наконец-то слушается его, и сделал шаг вперёд. Свет становился ярче, и вскоре он увидел её — маму. Она стояла на краю пропасти спиной к нему, её длинные светлые волосы колыхались вокруг головы, будто мама стояла под водой. — Мама! — крикнул Мирко, но его голос был поглощён тьмой. Она обернулась, её карие глаза, такие же, как у него, смотрели на него с тоской. — Мирко... — Мама, я боюсь! — вновь крикнул он, пытаясь подбежать к ней, но его ноги снова стали тяжёлыми, словно незримые цепи сковали их. Она нежно улыбнулась сыну, словно не замечая его тревогу. В этот момент земля под её ногами начала трескаться. Мирко почувствовал, как его сердце остановилось. — Нет! — закричал он, но было уже поздно. Мама протянула к нему руку. Её тело медленно и бесшумно начало падать, а глаза всё ещё смотрели на него. — Мама! Мирко проснулся с воплем, его тело было покрыто холодным потом. Не сразу он понял, что лежит на полатях у себя дома. — Мама... — прошептал он хриплым, надломленным голосом. Сон был таким реальным, таким живым, что он не мог отличить его от реальности. Его руки сжались в кулаки, а губы дрожали. — Мирко? — раздался рядом тихий голос Златоцветы. Ласковая рука сестры нашарила его в темноте. — Опять этот сон? — спросила шёпотом Злата, поглаживая брата по плечу. Мирко всхлипнул, не в силах говорить. Его дыхание было прерывистым, а сердце всё ещё колотилось. Злата обняла его, её руки были тёплыми и успокаивающими. — Всё хорошо, — прошептала она. — Это просто сон. Мирко прижался к ней, слёзы потекли по щекам, но он не пытался их сдержать. — Она упала, Злата, — горестно прошептал он. — Я не смог её спасти. — Это сон, — повторила сестра, её голос был твёрдым и нежным. Она погладила его по волосам, как когда-то делала их мать. Он закрыл глаза, чувствуя, как её тепло и забота постепенно прогоняют тьму. Сон был страшным, но он знал, что Злата рядом. — Помнишь, как матушка всегда пела нам перед сном? — тихо спросил Мирко, его голос был чуть глуше обычного. — Как же не помнить. Она пела о звёздах, о лесе, о реке... Её голос был таким тёплым, как будто она обнимала нас им. — А помнишь, как она рассказывала нам про травы? — продолжил Мирко, повернувшись к сестре, невидимой во тьме ночи. — Она говорила, что каждая травинка — это как маленькая душа, и если слушать внимательно, они расскажут свои секреты. — Да... Она знала столько всего. Иногда мне кажется, что я забываю её голос. И тогда я стараюсь вспомнить, как она смеялась, как она говорила... Но это всё дальше и дальше. В голосе Златы послышались слёзы. Мирко притих на мгновение, потом протянул руку и взял Злату за ладонь. — Она бы гордилась тобой, Злата. Ты такая же сильная, как она. Даже сильнее. Пальцы сестры с признательностью стиснули его руку. — А ты, Мирко... Ты такой же весёлый, как она. Она всегда говорила, что смех — это как солнце в пасмурный день. И ты... ты всегда приносишь это солнце. — С тех пор, как её не стало, всё стало другим. Как будто наше детство закончилось в тот день. Злата вздохнула и прижала руку брата к своей щеке. — Да, детство закончилось. Но мы всё ещё вместе. И мама... она всегда с нами. В каждом шорохе листьев, в каждом дуновении ветра. Она просто... стала частью леса. Мирко закрыл глаза, его дыхание стало ровным. — Ты права, — прошептал он. — Она всегда с нами. Злата гладила его по волосам, нежно перебирая прядки. — Пожалуйста, спой мне, — дрогнувшим голосом попросил Мирко. — Спой, как матушка пела. Злата прерывисто вздохнула, сглатывая слёзы, и тихонько запела: Сладкий сон да покой Дитя мило успокой… Я качаю День и Ночь. Отойди, бессонье, прочь! Отойди да отвались, В густом лесе заблудись. Ой, люлюшеньки-люли, Спи, дитя моё, усни. Спи до утренней зари, Спи до свежей, до росы. До восхода Солнышка, До заката Месяца. Ой, люли, моё дитятко, Спи-тко, усни, дитя материно… Спи-тко, родненькое… ----------