Какой бы раз я здесь ни открывала глаза, он всегда рядом. Не всегда в поле зрения, не всегда явно. Но стоит мне начать метаться взглядом, как он оказывается передо мной.

Так и сейчас: едва я опустила босые ступни на пол, как он с протянутой рукой помог мне подняться. На мне – легкая, прозрачная сорочка, но даже в ней я не чувствую холода. Ноги мои не чувствуют ледяного холода бетона и земли.

Чаще всего я оказываюсь именно в этой комнате и на этой кровати. Реже – у натянутого, будто бы до небосклона, стекла. За ним открывается вид на поистине странное место. Всё такое неживое, тёмное, другое.

Его белёсые волосы, только слегка отрастающие, но уже вьющиеся, колышутся на ветру. Я иду позади. Никогда не спрашиваю – куда, ведь всегда оказываемся там, откуда мне всё равно нельзя было бы уйти.

По дороге мы не разговариваем. В первый раз здесь я пыталась с ним говорить, но получала лишь неживые и отрешённые взгляды. Вся его нежность, чувственность была лишь в движениях, но ни в словах, ни в глазах. Я вообще его не понимаю, как не понимаю и это место. Он остановился, прислушался. Удивительно, но здесь царит полная, гнетущая тишина. Потом зыркнул на меня и пошёл дальше. Путь пролегал между груд камней, опалённых, зеленеющих и гниющих. Дорога в канавах, неровностях, шероховатостях. Но фигура впереди умело и ловко, почти невесомо, огибала все изъяны пути.

Что бы рассказать о нём? Пугал ли – да. Пугает ли – да. Книга с неизвестным языком, закорючками сводящий мозг с ума. Никогда я не видела в нём злобы, радости или чего-то отличного от отрешённого молчания. Лишь однажды его брови нахмурились, а глаза вспыхнули. Тогда я настырно и вопреки его молчаливым указаниям ушла с тропы, по которой мы шли. Сначала он молча смотрел. Потом последовали слова, которые я почти не слышала, отдаляясь от него. Слова становили громче – он пошёл за мной, сначала на расстоянии. Тогда он говорил, и говорил несвойственные, новые и чуждые его личине слова. Он говорил мне остановиться.

Мы остановились посреди пустыря. Впереди и позади возвышались тёмные, серые обрубки старого и некогда живого. Он посмотрел на меня искоса, ожидал реакции на увиденное. Перед нами лежал монументальный обломок. Часть его уходила в землю, а видимая сколотая широкая колонна с паутиной вдоль неё тянулась к небу. Что меня позабавило – возле колонны кверху торчали ноги. «Ха-ха, страус» подумалось мне. Улыбнулась, а он отвёл взгляд к другой части монумента. Спросил, знаю ли я, что это.

Только словами он пытался меня остановить, но я перешла на бег. Он последовал моему примеру. Я бежала, мне было весело, я чувствовала в нём изменения. Как и изменения в себе. Мне стало страшно. Он меня догонит. Мои ноги двигались так быстро, что казалось, словно я лечу. Я не чувствовала под собой тверди. Не оборачиваться, не останавливаться, нельзя попасться ему. Сердце колотилось. Впереди было видение – зелёные глубокие глаза, свисающий красный воротничок и белое мягкое личико. Дыхание перехватило от узнавания. Ноги стали ватными.

– Корабль, – изогнула я бровь, – а что вот это – не знаю.

Перед нами и вправду высился обломанный постамент, на котором красовались очертания корабля. Постамент был гол, как ель с обрубленными ветвями – невооружённым глазом было видно, что от него раньше отходили витиеватые украшения, о которых теперь напоминали лишь обрубки-пеньки вдоль и поперёк.

Спутник не смотрел на меня, он стоял поодаль. Завёл рассказ. И рассказывал знающе, рассказывал заученно. Оказалось, что это две части одного невероятного изваяния. Изваяния, которому много-много лет, которое было здесь до нашего рождения и было после нашей смерти. Я не мертва. Моё возражение заставило его замолчать, глянуть в скептическом изумлении искоса. Он смотрел на монумент некоторое время в тишине, отчего даже я заскучала, начала ковырять ногой песчано-глиняную землю. Мои голые пальчики на ногах грязные и заляпанные – фу.

– Во что на этот раз мне извернуться, чтобы угодить? – вдруг злобно, впиваясь прищуренным взглядом, спросил он. Я подняла голову. Он ведь уже давненько не молчал и рассказывал о монументе вновь, а я прослушала всё. Вот опять та странная злоба, которую я ощущаю от него постоянно. Как существо, которое звереет и возжелает убить, когда ты перестаёшь на него смотреть или слушать. Вот, что я испытывала от нахождения рядом с ним. Поэтому я и шла за ним, поэтому и слушала некоторые поистине скучные и нудные рассказы. Как будто я дурочка, не понимающая, что это за развалина перед нами. Однако никогда не признаюсь ему и не скажу ничего против. Пусть говорит и рассказывает, пусть он будет спокоен. Когда наши взгляды сталкиваются, то его лицо расслабляется, морщины разглаживаются, и он отворачивается. Во всём его действе противоречие.

– Простите, – виновно отвела взгляд. Только не злись.

– Если ты устала, можем вернуться. – Он больше не смотрел на меня. Ровный и сухой тон режет сердце.

Время стало замедляться. Я чувствую, что трепыхаюсь в масле, а мой преследователь не испытывает трудности в моей поимке. Как во сне. Я бегу на месте. Мои предплечья сжали, подтянули к себе. Внутренности сжались в щекотящем ужасе, тело онемело. Сердце неистово колотилось, пока в глазах темнело. Он меня поймал. От давления его рук я не могу дышать, почему он так жесток ко мне? Мне больно. Отпусти. Мираж впереди исчез, а я осталась с ним наедине. Всем нутром я сжалась в ожидании худшего.

Содрогнувшись, с отступающим ледяным жаром я тяжело распахнула веки. На часах пять утра. Я в своей комнате. Откинув одеяло, села на кровати, шаря ногами в поисках тапочек.

Пальцы надавили на включатель, я сонно плюхнулась на унитаз. Снова этот стрёмный сон. Самое неприятное, что во сне я забываю, что это сон. Почему меня пугает воображение? Говорят, нужно спать больше, уменьшить стресс в жизни. А как бороться с тем, что главным поставщиком стресса и плохого сна является твоё воображение?

Когда вернулась в комнату, то на часах было уже пять двадцать. Вставать через час. Буду варёная целый день. На телефоне кучка уведомлений со всевозможных приложений. Спать не хотелось, но я с трудом заставила себя проспать хотя бы оставшийся час до работы.

Проклятием оказалась дальнейшая попытка поспать. Каждые десять минут я тыкала в экран телефона со страхом, что проспала. Это и сном нельзя было назвать. Сознание только отключилось - и пальцы тут же проверяют время.

Стоя у забрызганного зеркала, умыла лицо, прогрела руки в тёплой воде, просто, чтобы было. Осенью в квартирах хоть и включают отопление, но толку от него никакого.

На завтрак два ломтика хлеба с маслом, как и каждое утро, да кружка чая. Очень налегают стоящие. На свою бедную голову села в центре вагона без видимых шансов выйти из этой жаровни в ближайшее время. Вздохнула и откинулась на спинку сидения, включила музыку погромче.

Только сейчас снова вспомнился сон. К сожалению, отрывок, который, по ощущению, забудется через пару часов. Её Проводник на бодрую голову теперь совсем неузнаваем. От него в воспоминаниях остались лишь размытый силуэт и рыбьи глаза.

Пришлось проехать одну лишнюю станцию, чтобы удалось покинуть вагон. Привычка выходить из дома чуть раньше положенного позволяет совершать подобные манёвры без угрозы опоздания.

Работа у меня простая, незамысловатая: офисный клерк, а если ещё скучнее говоря – архивист. Работа пыльная, занудная, но хотя бы есть компьютер за рабочим местом, да и начальство не особо следит за темпом моей работы. Если сдаю всё вовремя, то хоть пять раз в день чай пей.

Ключи звенят в ладошке, пока я пытаюсь выудить нужный от кабинета – участь первого пришедшего на работу. Не совру, если признаюсь, что приходить на работу пораньше меня заставляет в особенности возможность вздремнуть. Иногда хватает, чтобы восстановить те самые минуты, которые не хватило до ощущения бодрости.

Первые бумаги легли на стол. Я вбиваю номера в табличку, перепроверяю приложение, подложку к каждому документу; откладываю в стопки, которые также усердно потом придётся дыроколить. В глазах расплывается. Вы когда-нибудь сталкивались с официальными документами? Возникал ли страх повредить бумажку или оставить на ней нечаянную чёрточку? Так вот, не страшно это. Привыкаешь и начинаешь тискать эти бумажонки и так и сяк.

Моя коллега ввалилась в комнату с кружкой кофе из вкусно и точка: главный кофейный ценитель, с её слов, с извечным-скидочным-латте. У нас в кабинете три с половиной рабочих места. Одно моё, два других занимают коллеги, а половина завалена различным крайне нужным в будущем инвентарём и безделушками. Мой стол находится в левом углу от двери, что позволяет оставаться вне зоны видимости для входящих. Ленин же аккурат напротив входа, отчего складывается впечатление, что она наш личный секретарь, который встречает всех посетителей, к нам входящих, с улыбкой (достаточно редко).

– На тебе сегодня исходящие, Лена. – Тыкаю в сторону лотка у входа.

Лена, не отрываясь от своего латте, бросает короткий взгляд на лоток с папками, потом на меня. Молчаливое, но такое выразительное страдание отражается на её лице. Она делает глоток, ставит стакан на свой стол, заваленный безделушками – вроде шитых пузатых смешариков – их ей вышивает дочка, безмерно обожающая этот мультик, – да непонятными копиями бумаг, записочками, беспорядочной канцелярией.

– Опять? – выдыхает она, снимая куртку. – Мне кажется, их вчера было вдвое меньше. Они что, ночью пучкуются?

– Сергей Анатольевич разошёлся, – отвечаю я, не отрывая взгляда от экрана, где цифры уже начали сливаться в один серый поток. – Как говорится, ночью Сергей сам страдает от бессонницы, а утром страдаем мы от его бессонницы.

– Надо бы у него ключи отобрать от кабинета, чтобы он уходил с работы вместе со всеми, – подтрунивает в ответ Лена, переобуваясь из своих длинных сапожек в миниатюрные туфельки с каблуком, – включим ему родительский контроль.

Она нехотя подходит к лотку, берёт верхнюю папку, листает. Я слышу её тяжёлый вздох. Лена – отдушина этого кабинета. Она и любитель театральных вздохов, бурчания, но, что удивительно, ни капли не раздражает: умело поддержит любую беседу или заведёт таковую. В такой сухой рутине рано или поздно глаза закрываются и разум желает уйти в спячку, тут-то Ленина черта и спасает. При всей её лучезарности, эпатажности она оказалась в этом сереньком, непримечательном мирке, из которого она по той же странной причине не желает уходить. Работу с бумагой она переносит стойко, хоть и видно, что ей в тягость, а исходящую почту не любит в особой степени (как и мы все), ведь письма эти нужно не просто проверить, их нужно зарегистрировать в журнале, упаковать в конверты, отнести на почту. Вот поэтому мы поочерёдно занимаемся этой неприятностью.

Лена выгребла лоток, плюхнулась за свой рабочий стол и принялась за работу.

Тем временем я погружаюсь в свой ритм. Номер, дата, приложение. Щёлк мыши. Дата, номер, приложение. Щёлк-щёлк. Стопка слева – необработанные, справа – готовые к подшиванию. Щёлк мыши. Мой мир сузился до квадрата стола, до мерцания экрана и шуршания бумаги. Это почти медитативное состояние. Не хватает двух листов в приложении. Смотрю по журналу, кто ознакамливался с документом – Лариса Ивановна, Константин Петрович, Пётр Константинович. Маленький жёлтый стикер клеится на документ, где я аккуратно пишу «не хватает двух листов приложения», и кладу на полку последнему в списке тех, через чьи руки проходила бумага.

Жужжание телефона. Гляжу одним глазком.

«Сейчас в запаре выносил суповые блюда и на выходе вписался в другана. Сидели полчаса…»

В кабинет вкатывается Катя, наш третий и самый шумный обитатель. Её третье место находится почти вплотную к захламлённому углу. Она гремит ключами, стучит дверцей шкафа, вешая пальто, и сразу начинает рассказывать, сколько поездов ей пришлось пропустить, чтобы сесть на своей фиолетовой ветке.

– Я вам говорю, там каждый день одно и то же! Как будто последний поезд дают!

– Катя, иди чай налей себе. – Бросает Лена, уже погружённая в заполнении карточки письма на компьютере.

– «Себе» – это «Катя, вскипяти нам чайник». – Дразнится брюнетка. Подходит к столу Лены и ловко подхватывает остудившийся стаканчик. Глоток, ещё один.

– Ну ты и свинья. – Протягивает, не отвлекаясь от компьютера девушка, чьё кофе только что нагло было допито. Катя шутит про оплату труда рабочих-включателей-чайника.

В дальнем углу кабинета, как раз за столом Кати стоит два шкафа, которые отгораживают от чужих глаз небольшую кофейную зону. Копошение. Клик.

– На мне сегодня что? – Буднично раздаётся голосок из-за шкафа.

– Внутрянка. Заваришь мне зелёного с дыней? – Я слышу, как щёлкнул чайник, возвестив о готовности.

– Может мне вам под юбку сесть? Начальник уже сбросил вчерашнюю подборку? – спокойным голосом Катя сначала ехидничает, а потом под звук льющейся в чашку воды осведомляется.

Возле меня звякает чашка, я улыбаюсь уголками губ. Поверхность кофейного напитка продолжает легко волноваться. Глаза на мгновение застывают на жидкости, как будто что-то вспомнив, но мысль столь же быстро испарилась. Я сделала глоток, смакую во рту горьковатый напиток.

Телефон ещё раз прожужжал и я вспомнила о переписке. По совместительству я состою в команде переводчиков. Знаете, такое чисто наше отечественное, пиратское хобби. Поначалу стала этим увлекаться, потому что желала ускорить выход любимого комикса, а потом подружилась с ребятами, теперь мы как маленькая дружная семейка.

Олег скинул кружок в телеграмме. Он показывает, какой костюм банана купил. Я сразу же отвечаю, что ему в таком только на утренник идти. А потом вышла из сети – и вот уже куча сообщений, где Лера вновь кусается с Олегом.

Скубабуб: Лицо у тебя протокольное.

Анатом: Фу такой быть. Как обычно

Скубабуб: Да Лан. Я любя

Анатом: Та я так и понял

Скубабуб: А ты на зоне не сидел?

Вика: ржу

Анатом: Сидел

Анатом: Ты меня там запирала

Скубабуб: Как?

Скубабуб: Я далеко

Скубабуб: Олег, а ты почему лысый? Ты болеешь?

Анатом: Да, раком

Мудрец: [ответ на кружок] Так должен выглядеть, взрослый, независимый человек. Нужно будет и себе что то упоротое купить.

Анатом лайкнул сообщение

Скубабуб: [ответ на сообщение «Да, раком»] Сплюнь и об свою дровяную голову постучи.

Анатом: Ой какие мы эмпаты сразу стали

Скубабуб: я всегда эмпат

Я улыбаюсь их сообщениям. Стоят друг друга. Один не преминет возможностью подколоть второго. И удивительно, что не обижаются друг на друга. Лера – подружка с детского садика, я знаю её как облупленную и её стиль злобной агрошкольницы в беседах. Но человек – хороший, добрый, никогда не перейдёт границ. Быть может, она даже добрее меня. Олег, что ж, Олег мне не так хорошо знаком, но сказать точно могу, что это не злопамятный парень, да и в меру мягкий. Но язык у него подвешен хорошо, иногда так напишет, что и сказать будет нечего.

Пришлось выключить уведомления на телефоне. Жужжание от бесконечных чатов, переписок отвлекало и раздражало. Мой ритм дня делился на фазы: дообеденная фаза, послеобеденная и пред-рабоче-окончательная. В дообеденную я всегда старалась сделать большую часть работы. Не засыпать умудрялась только благодаря мыслям о скорейшем обеде. Иногда к нам в кабинет заглядывали сотрудники с просьбой оформить им письмо, поднять документацию, помочь найти номер контрагента – и всё в таком роде. У нас даже есть парочка любителей поточить лясы. Как раз один из таких уже битые полчаса рассказывает интересные факты об Индии, которые он знает не понаслышке (вычитал в статьях на яндекс-дзене). Приходится мило улыбаться, имитируя вовлеченность в разговор.

К обеду удалось подготовить четыре списка. По моим прикидкам – на целых три папки. Мои коллеги ушли обедать в город, а я, как дежурная, осталась сегодня в кабинете. Меня ждал обед в лоточке, купленный в ближайшей кофейне. Невкусно, но лучше, чем ничего.

Горький остывший кофе расходился песчинками в жидкости, пакостно размывая сознание. Нечто гнилостное и терпкое взбудоражилось в желудке и неприятным отголоском поднялось к самому корню языка, обжигающе. Премерзкий сон таким же отголоском мелькнул в воспоминании: как пальцы зарывались в землю под нависающей угрозой. И вроде бы ничего пугающего из оставшегося в памяти не было. Такая несущественная мелочь разъедает внимание, и портит рабочий настрой.

При свете дня страх не так обострён. А кофе стоит пить поменьше, из-за него активность мозга увеличивается, нехорошо. Целый день не может вымотать и так уставшее тело, которое позже в ночи будет барахтаться в тяжёлых одеялах, сбиваясь с курса в расслабление из-за пиликающих уведомлений или дрифтующих подонков на своих корытах за окном. Снова выключение уведомлений занимает целых тридцать секунд. Целых тридцать секунд будет стоит один час бессонной мороки. А потом чужая рука снова протянется.

Мозг – странно упругая, белёсая субстанция, которая умеет взаимодействовать с другой странно упругой субстанцией. А ещё белёсая мякоть определяет нашу реальность, определяет нас. Жизнь хороша до тех пор, пока субстанция того хочет, а изменит своё мнение – и твой мир превращается в неистовую канитель, которая же и выматывает строптивый мозг. Биологический суицид без желания.

В извилинах распознаются сигналы от глаз. Они впиваются в бесконечную бездну, простирающуюся ввысь слоёным пирогом. Затылок пульсирует, сознание накатывает каскадом и размывается кругами по воде. Куполообразный небосвод заметен сквозь кучу слоёв непонятной черноты. А под телом тяжёлая гладь.

Сморгнула изъедающую густоту. Кружащие мозг волны спадали и оседали в затылке, а мир прояснялся. Руки потёрли зудящие глаза, смахнули острые кусочки.

Я медленно огляделась кругом – никого. Удивительно. Под ногами расстилалась поверхность – ни холодная, ни горячая. На мне была прозрачная сорочка, почти не скрывающая наготы.

Скубабуб: Меня с работы раньше не отпустят. Займёшь?

займу

знала бы, не отпрашивалась бы с работы на полчаса раньше

только в шесть свали пж, не позже. У нас бронь на три часа

Щелчок - и экран телефона погас. Перед лицом снова таблица, бесконечная. Я потягиваюсь. Работать совсем не хочется, все мысли уже о вечере. О вкусной еде, напитках – а самое главное не за мой счёт. На день рождение Леры купила коллекционный бокс с игрушкой. Друзья-любители различных безделушек, мерча – мечта дарителя. Не нужно ломать голову над подарком, над оригинальностью и нужностью. Выбор пал на клоуна-страшилу.

Хлопок двери. Ещё один, другой. Уже часть фонового шума. Бумаги неприятно сушат руки. Особенно если приходится работать со старыми пыльными бумагами. Месяцок – и пальцы начнут болеть. Растираю пальцы: физически неприятно и слишком чувствительно. Годик – привыкаешь, не чувствуешь больше раздражения. Просто постоянно пользуешься увлажняющим кремом.

Лена рассказывает про свою дочурку. Тихая девочка, у которой который раз ломают игрушки. Воспитатель пояснила, что другие детки часто назло отбирают игрушки, потому что она не даёт отпору. Так эмоционально делится. Видно, что тема чувствительная. Я согласна, воспитатель здесь неправа. Если видят такие системные издевательства, их необходимо пресекать, а не закрывать глаза. Ребёнок есть ребёнок. Как она представляет себе заставить малышку давать отпор? Я думаю, чуть повзрослеет – научится. У такой бойкой мамы дочурка не попадёт в обиду. И воспитателям стоит больше уделять внимания своим хулиганистым подопечным и не допускать такого поведения. Отчитывать маленьких вредителей, в конце-то концов.

Катя вторя моим мыслям уверяет, что дочурка научится за себя стоять, но сейчас воспитатели должны разбираться с такой травлей. Иначе ребёнок замкнётся в себе. Мама же не всегда рядом.

Я поддакиваю.

На обеде телефон разразился жужжанием. Неприятно вибрирует по столу. Отключила звук и направилась к чайнику. От пакетика в кипятке приятно исходит запах чёрной смородины.

Работа в офисе никогда мне не была понятна в детстве. Сейчас я не представляю себя ни в чём ином. Ритм подобной жизни настолько въедается под кожу, что день начинает делится на условные фазы. Выходные – не исключение. В фазах жизнь легче, в фазах легче планировать.

Кто-то верно скажет, что жить по фазам – сумасшествие. Однообразие, скука, тоска. Однако же многим с детства закладывается настолько однородная стабильность, что опосля с этих рельсов не слезть. Поездом скоростным до конца жизни лететь по железным путям.

– Дашуль, возвращаю.

На пороге стоял низенький коренастый мужчина. Помятый тёмно-коричневый жилет поверх небрежно заправленной рубашкой, с одного края вылезающей из-под чёрных брюк, не совсем в тон верхней одежде. Константин Петрович протягивал документ с жёлтым стикером на лицевой части. – Петя вчера меня озадачил. Сначала послал пня подальше куда, а потом, смотрю, лежит.

Я забираю свободной рукой документ – увесистая подборочка, кладу небрежно в стопку на разбор. Чашка глухо приземляется на деревянную подставку.

– Константин Петрович, вот это вы шалите. Подставляете Петра Константиновича. Он там наверное поседеть успел.

Возрастной мужчина улыбается облокачиваясь на стойку. – Если бы. Он когда влетает в кабинет, седею только я. Влетел, да давай трястись. Напомнило, как по молодости я работал на одном предприятии. Заведено было следующее у нас в столовой: до одиннадцати утра можно было купить разливного пива. И вот прихожу я, бывший студент, а начальник мой, любитель, – Константин Петрович экономным жестом отпил из рюмки – Говорит мне, давай Костя, вот тебе баклажка, беги. И Костя побежал. Каждое утро ходил сливал в баклажку разливного.

Одноразовая вилка ловко выуживается из целлофана. А Константин всё говорит и говорит, вынуждая напрягать мышцы в постоянной улыбке, от которой уже подёргивались скулы. Люди без малейшего чувства такта.

Телефон вновь раздавался звоном.

Анатом: Кто-то знает почему над контактами висит восклицательный знак?

Анатом: Там вроде никаких сообщений или типо того не было

Скубабуб: Ты тыкни кстати в тик токе. Сын умирает

Анатом: тыкну

Скубабуб: благодарю

Анатом: Так как мне убрать его?

Скубабуб: А так скорее всего у тебя возможно на отправилось сообщение

Анатом: Раздражает

Анатом: Будто непрочитанное уведомление

Скубабуб: Проверь чаты

Анатом: Так там нет чптов

перестунави

–…Садись, Костя, отвози к дому. А ему тут же говорю: идиот совсем? Я предупреждал: прав у меня с собой нет. – Константин Петрович продолжал свой рассказ, ушедший в невообразимые дебри.

– И вы сели? – набиваю ответ в чате и машинально поддерживаю утомившую болтовню коллеги. Сколько бы неинтересна и надоедлива ни была беседа, не получается у меня сказать человеку замолчать. И даже оставить без реакции его речь. Банальное уважение, вбитое в голову с малых лет, от которого порой одни проблемы.

Телефон продолжает жужжать.

Откладываю его в сторону, на мгновение бросаю взгляд на Константина, натужно улыбаюсь, и больше на него не смотрю, ем.

– Конечно сел, пришлось. Кому ещё машину назад было вести? Но никто нас не остановил, доехали. Сказал, больше с ними не пойду на такие мероприятия. Нет уж, хватило.

Жужжание рядом.

Константин Петрович меня действительно поражает. Что происходит в голове у таких людей. Ему уже не отвечают, игнорируют, а он продолжает и продолжает болтать. Напиток обжигает язык и губы. Шикаю про себя, отставляю в сторону, даю ещё подостыть. Скрип двери и замечаю, что бесперебойное радио наконец решило покинуть мою скромную обитель и дать посидеть на заслуженном обеденном перерыве в тишине хотя бы двадцать минут. Девочки часто говорили мне закрывать дверь на обед. А я часто их не слушаю.

Жужжание.

Анатом: «перестунави» Только сделал

Скубабуб: «Так там нет чптов» Ты блять сам собой общаешься

Скубабуб: ?

Анатом: Телефон сносил до заводских

Анатом: «Ты блять сам собой общаешься» Да

Анатом: Время от времени

Скубабуб: Ооооо шизик

Анатом: Мне избранное отвечает

Скубабуб: Олег

Скубабуб: Ты классный чел и всё такое

Улыбнуло даже. Такие глупые, такие смешные. Начинаю быстро набирать сообщение.

ору какие вы смешные

Скубабуб: Ты шизик, родной

Скубабуб: Шизанулсч

После обеда на мне должна была быть исходящая корреспонденция. Ею я и занялась после своего короткого обеда. Сделать побольше и уйти пораньше – такова была наша договорённость с девочками. Сегодня корреспонденции исходящей оказалось не так много. Комбинируя работу с конвертами и помощью страждущим время пролетело в мгновении ока.

В туалете у раковин горел жёлтый свет. Тёплое, уютное, в коричневом кафеле помещение убаюкивало. Лица касается холодная вода. Кран допотопного производства не имеет функции контроля напора, а потому мощная струя расплёскивает воду. На светлом пиджаке тут же проступают пятна от воды, я морщусь и стараюсь убавить вентилем струю – тут же получаю струйку. Поджала губы, покрутила вентиль.

Туда.Сюда.Туда.Сюда.Сюда.

Капли не перестали спадать с носика крана, мерно отстукивая в тишине коричневой комнаты. Сухие полотенца пыльно выкручиваются из держателя и тут же прикладываются к лицу. Промокнув влагу, кручусь перед зеркалом, перекинувшись через раковину для лучшего обзора. На лице совсем нет косметики. Когда на кожу наносится хоть капля, сразу же появляется раздражение. А моя любовь к постоянным умываниям вторая важная причина, почему я не переношу макияж.

Дверь открывается.

Тут же отлипают от зеркала и автоматически рука тянется покрутить вентиль крана. Словно я только что не умывалась. Женщина проскальзывает мимо и скрывается с резким, немного нервным хлопком в кабинке. Также суетливо дёргает защёлку, но она не поддаётся.

Дверь на себя нужно потянуть, а потом защёлкнуть, дура.

Искоса я смотрела на этот нервический приступ, и когда в туалете повисла тишина, рука потянулась в карман за помадкой. Да, не люблю красится. Исключительно иногда наношу лишь помаду. Увлажняю. Что-то чуть ярче гигиенички воспринимается вызывающе и вульгарно. В зеркале с крупной трещиной от левого верхнего угла до нижнего слегка преломляет отражение. Неплохо.

Как по часам я ныряю в метро. Уже на эскалаторе ещё раз проверяю всё ли на месте. Ключи, карта, кошелёк, зарядка. Топ пять вещей, с которыми ты точно не пропадёшь. В вагонах ещё нет толкучки. Можно встать в центре у двери без труда. Так даже спокойнее: никто не испачкает, не помнёт стилизованный пакетик с подарком. С утра ехала с ним на работу и очень боялась, что мне оборвут ручки: на станции увесистая тётка решила выскочить из вагона почти перед закрытиями дверей. Она ломанулась сквозь толпу и чуть не утянула за собой мой зелёный с золотыми узорами пакет. Как же я изматерилась про себя в тот момент.

В телефоне сильно занятая именинница только и успевала отжигать.

Анатом: обзор на твою пьянку кинешь?

Скубабуб: тебе ток за щеку могу кинуть

Анатом: ладно

Скубабуб: ладно

ладно

Мудрец: Лера, тебе уже кто-то успел испортить настроение?

та это же её классическое поведение с Олегом. У них делёжка хромосом на двоих

Скубабуб: зай, тише

Анатом: ахахахха

Мудрец: Если ты сможешь поделиться с нами кружочками с распаковкой, то мы будем рады.

Скубабуб: вы будете весь вечер смотреть на мои распаковки. Меня на работе уже завалили

Помню, когда купила коллекционную игрушку для Леры, какое-то наитие заставило не пройти мимо магазина косметики в торговом центре. Стоя перед массивным стеллажом с различными прибамбасами, я могла только тупо глядеть на многообразие цветов, названий, которые я, быть может, краем уха когда-то слышала, но абсолютно в этом не разбиралась. Почувствовала себя даже более чем неловко, когда осознала свою неспособность разобраться в таких «базовых» для девушки вещах. Может, в тот момент я была похожа на нерадивого муженька, решающего, чем порадовать жену на Восьмое марта. Меня нерадивую выручила консультант, возникшая рядом с вселенским понимаем моей проблемы. На её совет после моего рассказа купить подарочную карту – «с ней точно не прогадаете» – я пояснила, что подарочная карта это хорошо, но мне бы хотелось что-то особенное, чтобы удивить. В тот момент-то меня и осенило.

В пакете рядом с игрушкой я ещё разок осматриваю компактную, в нежно-жёлтых оттенках коробочку с духами. Сладкий аромат, возможно даже тот самый, который она любит. Помню, как она рассказывала об этом. А позади коробочки конверт с подарочной картой. Если аромат ошибочен, план Б уже придуман.

Девушка у входа в зал встречает с вопросом, на кого была сделана бронь. Быстро пробегается глазами по планшету и с доброжелательной улыбкой приглашает пройти в зал. Нам дали уютный столик на двоих у стены.

Настало томительное ожидание. Мне дали барное меню и возможность выбрать наш ужин.

Я уже начала подозревать, что меню изучаю дольше, чем учебник по матану перед экзаменом, когда в проходе показалась знакомая рыжая голова.

– Мы договаривались на семь. Сейчас уже двадцать минут восьмого. – Откидываюсь на спину стула. Немного наезда не помешает имениннице.

– Если ты боишься, что этих двадцати минут тебе не хватит на догонку, то я обязательно куплю тебе пиво по пути домой.

Она плюхнулась на стул, даже не сняв пальто, и театрально прижала ладонь к груди. Её фирменная широкая улыбочка, когда у глаз собираются морщинки, ехидно подыгрывая хозяйке.

– Звезда должна появляться с задержкой, это закон жанра!

– В развитии?

– Оля, обалдела!

– Звезда должна помнить о договорённостях, - парировала я с притворной строгостью, уже еле сдерживая щенячье веселье - Ладно, прощаю. Но штрафная: ты расскажешь, куда пропала на прошлых выходных.

- Идёт! - Лера хлопнула ресницами и наконец стянула пальто.

Вот тут я на секунду потеряла дар речи. И нет, не потому, что она опять надела что-то вызывающее. А потому, что, разглядывая её вблизи, я вдруг подумала: Господи, как же она умеет себя подать.

Распущенные волосы сияли свежей краской. Так хорошо сделано, что словно бы её родной цвет. Я даже на секунду позавидовала: у меня такую длину пришлось бы отращивать три года и молиться парикмахеру, а у Леры он выглядел так, будто она просто вышла на утреннее солнце, которое поцеловало её в лобик и выжгло шатенистые волосы в рыжий.

Но главное - глаза. Зелёные, огромные, с каким-то наглым, честным блеском. Она сделала макияж, от которого у меня внутри всё перевернулось: не броский, но сияющий, умудряющийся выделить невероятные глаза ещё сильнее. Всегда немного завидовала. Мои тусклые на фоне её блекли. Скулы мягко выделены румянцем, а на губах почти никакого цвета, только влажный блеск. Всё вместе создавало впечатление, что она только что вышла из модной фотостудии, но при этом выглядела ужасно естественно.

- Ты чего зависла? - Лера щёлкнула пальцами перед моим носом. – Влюбилась?

– Влюбилась. Как я могу не влюбиться в свою бести? – сладко проворковала. Честно, мне приятно делать ей такие комплименты. И я так рада, что она столько красива.

- Хе-хе, - стеснительно улыбнулась она.

- Ах да! - я вынырнула из созерцания и с церемонным поклоном протянула пакет. - Имей в виду, если ты сейчас не заорешь от восторга, я обижусь и заберу назад.

Лера приняла подарок с выражением кота, которому только что сообщили, что холодильник открыт. Она вытащила сначала упакованную игрушку - коллекционную, в блистере, ту самую, которую я месяц высматривала на маркетплейсах.

- Да гонишь! - голос Леры взлетел на полторы октавы, нескрытый хохач. - Эта? Та самая? С лимитированным аксессуаром?

- Она самая, - я кивнула, уже улыбаясь до ушей.

- Ты... ты шпионила за моими закладками? - Лера прижала игрушку к груди и закатила глаза с такой театральной благодарностью, будто я подарила ей квартиру в центре Москвы.

– Лучше! Я их выкапывала и перепродавала.

Она запустила руку в пакет и выудила жёлтую коробочку. Принюхалась. Открыла, пшыкнула на запястье. Без такого сильного энтузиазма, а потом улыбнулась, поблагодарила.

- Если не угадала, - я, стушевавшись, пожала плечами. - За коробочкой конверт. План Б.

Она ещё разок попыталась меня утешить. Именно утешить, потому что по её лёгкому изменению в лице, хоть она и не показывала, я поняла, что аромат не пришёлся по вкусу. Но ладно уж, пускай передарит. Я думаю, найдётся любитель.

- Ну всё, - объявила она. - Считай, что я у тебя в рабстве до конца жизни. Буду носить тебе тапки и рассказывать сплетни по первому требованию.

- Мне кажется ты это делала и до подарка, - лукаво ухмыльнулась. - Давай что-то поновее.

– Все мои мальчики – твои мальчики.

Лера взяла барную карту, пролистала и тут же ткнула пальцем в раздел «Апероль Шприц». Попросила у официанта лёгкое и игристое. Она берёт всегда игристое, а я всегда сладенькие напитки.

- Ты неисправима, - вздохнула моz подружайка, когда официант записал в заказ мой сладкий молочный-алко-персиковый коктейль. – Дээ, а вот гаражик бы лучше пошёл. – Развалисто протянула под нос, разглядывая еду.

Я поперхнулась воздухом.

- Да ты сама на девяносто процентов состоишь из гаража, куда тебе ещё этого пойла, апстись!

- Это был напиток богов! - торжественно провозгласила Лера.

Я улыбнулась, вставила локти на край стола, а на ладошки уложила голову. Как же мне приятно просто слушать её и смотреть. Так по-домашнему уютно. Когда первый глоток напитка опустился в желудок, то в теле стало томительно тепло, разогревающе.

Лера решила в ожидании еды открыть коробку. Сделала так называемый аутбоксинг. Внутри оказалась игрушка с зелёными пуговками. С лысой макушки торчало два лоскута красной шёлковой ленты, которая на конце сужалась. На левой щеке фиолетовая минималистичная гримаска – дьяволёнок улыбающийся. Серая кукла-белок с тканевыми обручами на ножках глядела на свою владелицу. Лера тут же встрепенулась и тыкнула куклой мне в лицо. Её восторгу не было предела. Это была одна из самых редких в наборе.

Вот, значит, как. Дурманящая дымка от алкоголя здесь совсем не ощущалась. Здесь вообще ничего не ощущалось. Сон в этот раз был словно бы реалистичнее. Отсутствие рядом гротескного молчаливого проводника было слишком ощутимо. Во снах зачастую ты считаешь себя частью происходящего. Сейчас же я помню, кто я и что это – лишь сон. Зал, в центре которого стоит моя кровать, обширен, велик. Разные оттенки серого перекликаются со всех сторон. Бетонный пол, бетонные стены. А вверху над кроватью пролом сквозь этажи, прямиком к тёмному небу. Ни солнца, ни звёзд – нет ничего, что могло бы осветить помещение. Однако же вопреки этому глаза способны видеть. Широкая кровать, стены, уходящие вглубь темнотою, а с другой стороны – панорамные окна, потерявшие свои стёкла.

Я прислушалась. Тихий ветер шелестом гулял вдоль пустых стен.

Шлёпающие ступни по сухому бетону существовали по звуку. Рука касается стены – и ничего. Вторым кошмаром стало отсутствие осязания. Ни стопы, ни кожа пальцев не ощущали текстур, ветра, хоть слух и улавливал его присутствие. Ничего. Нутро сжалось до зудящей плотности, а потом вывернулось наизнанку. Дурнота прокатилась от желудка к корню языка. Пальцы, предплечья – ничего не ощущалось, когда с силой мягкая кожа тёрлась о шероховатые поверхности. Тело дубовым колом молчало.

Ноготки впились в мягкую кожу запястья. Бледное ранее теперь стало ещё бледнее в местах-бороздках от ногтей. Затылок окатило льдом. А потом внезапное «Отчего я напугана?» – и лицо расслабилась, а руки опустились.

Это сон.Это сон.На мгновение забыла, что это сон.Нет ничего страшного, что я не чувствую.Может даже к лучшему.

Захотелось пройти к выходу из блоковой тюрьмы. В сущности было два хода: вперёд к осветлённому, незастеклённому выходу или назад к тёмному бездонному лазу. Оба направления разделяла особо яркая своей белизной кровать. Шлёпанье чем ближе становилось к росчеркам свободы, тем сильнее оно заглушалось спокойным шелестом листвы.

Стоя на краю оконных рам, взору моему открылся водоём, опоясывающий всё от стены до стены. Серая пологая глыба незатейливо приглашала ступить на себя и спуститься на небольшой кусочек суши под громадной ивой, укрывающей собой покрытый зеленью чёрный, бездвижный водоём. Шелестящая тишина. Сумерки, в которых отражались различные оттенки тёмного. Перманентное отсутствие света. Небо серое с едва различимыми оттенками и линиями облаков. Чёрная вода держала в своих тисках настолько массивные обломки чего-то колоссального ранее, а теперь замшелого, травяного. Пустые глазницы глыб пугали своей чернотой. Казалось, эти обломки убили водицу и окрасили в красный, перегнивший и почерневший. Такая глыба запросто могла.

Стопа оторвалась от устойчивой поверхности и застыла над небольшим пролётом между уверенностью и неизвестностью. Неуверенность в крепости спуска поёжила сознание.

Слишком реалистично.

Слишком ощутима собственная невесомость и несущественность под навесом этих громадных сводов. Подняла голову, отчего сознание закружилось. Место, в котором я находилась, было воистину грандиозным. Здание-высотка, тянущееся в небеса, или жалкая попытка сознания воспроизвести то, что глаза видели при бодрствовании.

Мысли о непонимании, как от этого пробудиться, настигли тут же, когда было принято решение не выходить. Шустро я вернулась и взобралась на кровать, разглядывая тот самый вывернутый слоёный пирог. И вправду этажи. Насквозь пробитое строение казалось бы, если прислушаться, качается на ветру, поскрипывая и постанывая. Все настолько нормально, в контексте сна, что от этого становилось ещё дурнее. Обычно снится несуразица, сюрреалистичность, которая сразу же растворяется при попытке взять её под свой контроль. Одна мысль о том, что это сон – сразу же заставляет тебя проснуться. Но сегодня всё было не так.

На самом деле со всеми снами всё было не так. Однако же до сегодняшней ночи я ощущала эту грань. Почему-то я не вижу возможности проснуться.

Я попробовала ущипнуть себя за ногу. Пальцы сжали кожу: я видела, как побелели ногти, как собралась складка. Боль? Никакой боли. Никакого «ничего». Только отвратительная, тошнотная пустота внутри.

Живот сворачивается в мокрый комок, который перекатывается с боку на бок. Кишечник сводит спазмом. Меня тошнит. Тошнота поднимается откуда-то из поясницы, растекается теплом по животу и застревает в горле непроглоченным комом. Я не чувствую вкуса. Я не чувствую, как сглатываю.

Хочется исцарапать себя. Хочется вывернув запястья в суставах, с силой обтереть о неровный бетон.

Вижу свои предплечья. Но они словно кукольные, словно не мои. Бледные, как стены, с едва заметными голубыми линиями вен под полупрозрачной кожей. Красная вуаль прикрывает их. Я словно ряженная марионетка, с точки зрения которой мне дали посмотреть на мир.

Я ничего не чувствую.

Руки должны ссаднить, когда на них проявляются содранные участки кожи.

Стопы должны щекоткой отдавать в колени, когда я с силой тру их о бетон у кровати.

А потом мои пальцы начинают дрожать. Такое мелкое, сухое, неостанавливающееся дрожание кончиков пальцев.

Я зажимаю ладонь меж коленей – ничего.

Помешательство истерическое испаряется. Улетучивается, замолкает. Маниакальное бесплотное самовредительство прекращается по щелчку пальцев, когда воспалённое сознание улавливает новое преломление света в стороне тёмной.

Он стоял и смотрел вверх, куда-то сквозь потолок. В его простой позе, висящих руках, бездвижной лёгкой накидке, серых штанах не было живости. Монументальность. Голова склонилась в её сторону, пока глаза блуждали в высоте.

– Не тот день.

Совиное исступление спутника обернулось прежней константой. Отвлёкся всё же от понятных только ему мыслей, изучил и разобрал то, что тревожило его сущность. Проходя мимо, он позволил себе вскользь зыркнуть на меня, но недостаточно, чтобы успеть поймать его взгляд. До сих пор не знаю цвета его глаз. На полпути к пейзажу с деревом он замер. Ровная спина словно бы вздрогнула, или так показалось от мельтешащих теней листвы.

– Рано. Это другая история. – Через плечо, затихая к концу, буркнули его еле живые губы. Мимика застывшим воском искажала его лицо.

Я должна идти за ним. Ветер шептал в уши, подталкивал спину вслед за кудрявым спутником. Фигура плывуче удалялась куда-то в тёмную сторону. Ему не нужно было говорить. Больше он и не скажет. Он исчерпал себя. И это тоже шептали стены. Он звал. Он ждал. Он знал. И я пойду.

Но ведь могу и не идти.

На мгновение всё вокруг затихло. Всепоглощающее «кругом» опешило от столь нелогичных мыслей, от воспротивления. Где-то в боку кольнуло, щипнуло. Нельзя с ним спорить. Медленно, ватно таща свои потёртые ноги, ещё раз глянула на крохотные игрушки. Красные ушки, зелёный браслетик, голубые пуговки – они заговорщически молчали, провожая меня в процессию.

Ещё раз?

Они напомнили мне тот день, когда я пошла своей дорогой. Тот сон, странно нелинейный, странно туманный и закрученный, когда зелёные омуты в красном обрамлении зазвенели на моём пути. Когда всё нутро стиснулось в пластинку, пока спутника объятия не отпустили меня из сна.

Он может и пугающе страшен. Но я знаю его. И теперь знаю, что в этих снах мы не одни. Мы отделены от них.