Как стать императором и остаться в живых Unknown Город уже семь лет держится в осаде, но простому человеку от этого не легче: работать всё равно нужно. Взять хотя бы Ноткера — прославленного драматурга, актёра и импресарио. Никто не пашет больше него (даже в те минуты, когда он сам бездельничает). К счастью, даже под постоянным дождём из каменных снарядов публика не разучилась любить представления. Талантов у Ноткера хоть отбавляй, а весь мир, похоже, устроен так, чтобы служить ему подмостками. Империи нужен именно он — или кто-то, кто на него очень похож, — чтобы сыграть в настоящем Представлении Века. Оно сулит ему славу, богатство и бессмертие в памяти потомков. Разумеется, если он доживёт до финального занавеса. ==================== Краткая справка «How to Rule an Empire and Get Away with It» — вторая книга из цикла «The Siege» («Осада»), продолжение книги «Sixteen Ways to Defend a Walled City», опубликованной на русском языке под названием «Шестнадцать способов защиты при осаде». Поскольку вторая книга продолжает сюжет первой (хоть и не напрямую) и не объясняет многие термины, я счел необходимым сопроводить свой перевод кратким синопсисом первой книги, чтобы читателю, с ней не знакомому, было хоть что-нибудь понятно. Основное место действия — неназванный Город, столица древней и могучей Робурской империи. Робурская империя основана на реальных Римской империи и Византии, а Город, в свою очередь, обладает некоторыми чертами Рима и Константинополя. Робуры — воинственный и высокомерный народ. В отличие от большинства окружающих их народов они темнокожи (точный оттенок кожи робуров не описывается, но, видимо, он очень темный, почти черный) — за эту особенность их презрительно прозывают «синешкурыми». Сами робуры в ответ именуют окрестные (и, в особенности, северные) варварские народы «млеколицыми». Несмотря на внешнее величие Робурской империи, ее состояние оставляет желать лучшего. Так, большую часть робурской армии составляют наемники и завербованные из провинций млеколицые, сталкивающиеся с ежедневной дискриминацией и презрительным отношением со стороны чистокровных робуров. В самом Городе бал правят две Темы (правильнее Фемы), Синяя и Зеленая — преступные организации, изначально представлявшие собой клубы бойцов и болельщиков одноименных гладиаторских команд (аллюзия на реальные «партии ипподрома», игравшие большую роль во внутренней политике Византии V–VII вв.), но в настоящее время выросшие в мафию, занимающуюся рэкетом и играющую роль не только в бедных кварталах, но и в государственных структурах, например, Казначействе. Главный герой первой книги — полковник Орхан, талантливый военный инженер, по происхождению — бывший раб. Орхан — млеколицый. Своего положения ему достигнуть удалось лишь благодаря недюжинным способностям и упрямству; он четко сознает, что для Империи он — человек второго сорта, и добиться большего ему никогда не удастся. Волею судеб Орхан становится свидетелем грабительского набега пиратов на прибрежные армейские склады. Выяснив, какие именно предметы снабжения выкрали пираты и что именно они сожгли, он начинает испытывать смутные подозрения о том, что против Империи готовится заговор. Пока военный флот практически в полном составе отправляется жечь пиратские гавани, Орхан уводит свой инженерный полк в провинцию, не желая быть в центре Империи, когда гроза разразится. Гроза разражается именно когда полк Орхана наконец возвращается на место постоянной дислокации. На подступах к Городу инженеры обнаруживают, что окрестности столицы кишат неизвестным противником, выманившим из Города гарнизон и полностью уничтожившим его. Враги оказываются снабжены оружием, доспехами и прочим снаряжением робурского производства — тем самым, что было украдено со складов. Сделав марш-бросок до Города, Орхан обнаруживает, что иного войска, кроме его собственного полка, в нем нет, флот рассеян по морю бурей, а все высшие чины правительства бежали. Единственными представителями власти в Городе оказываются сам Орхан, его друг, городской префект Фаустин, и дряхлый, находящийся в беспамятстве император. Орхан принимает решительные меры по спасению Города. Он присваивает Имперскую печать и издает несколько указов; первый из них направлен на признание и легализацию Тем в обмен на помощь со стороны обеих организаций в обороне. Спешно формируется ополчение, многие произведения искусства конфискуются и продаются за границу в обмен на хлеб. Главная задача Орхана — ввести в заблуждение противника, сделав вид, будто в Городе все еще полно войска. Ему это удается. В результате поимки шпиона, передававшего сообщения осаждающим, Орхан с удивлением выясняет, что возглавляет противника ни кто иной как его друг детства Огуз, вместе с ним уведенный в рабство с родины много лет назад. Огуз предлагает Орхану встретиться и открывает ему, что именно Орхан своими давними словами побудил его сопротивляться притеснению народов со стороны высокомерной, чванливой Робурской империи. Оказывается, что осаждающие — и есть робурская армия, вернее, млеколицые, составлявшие до 70% ее личного состава. Кроме них, на стороне Огуза оказываются многие окрестные государства, которым Империя давно стояла поперек горла. Орхан, тоже ненавидящий Империю, но не способный сдать многолюдный город, зная, что его жителей ждет резня, лжет Огузу будто согласен с его точкой зрения и передает ему информацию о том, с какой стороны лучше сделать подкоп. В реальности саперы Огуза натыкаются на обнаруженную Орханом на древних планах подземную реку. Ход затапливает, все саперы гибнут, а Город благодаря отведению подземной реки получает столь необходимый ему источник пресной воды. После долгого противостояния, полного изощренных инженерных уловок с обеих сторон (в частности, Орхан изобретает новый способ изготовления и запуска каменных снарядов, благодаря которому они приобретают способность пружинить при падении (как реальные пушечные ядра); при первом же применении этого нового оружия гибнет множество осаждающих, к ужасу самого Орхана), орда Огуза, кажется, вот-вот возьмет Город. В отчаянии, Орхан бросается в порт, куда прибывает огромное количество каких-то кораблей. Выясняется, что это имперский флот, сумевший собраться вновь после бури и вернуться в столицу. Благодаря помощи моряков робурам удается отстоять стены, но самого Орхана ранят стрелой в ногу и через несколько дней он гибнет от заражения крови. В течение этих дней он надиктовывает историю осады со своей точки зрения (т.е., саму эту книгу) . Рукопись он планирует послать Огузу, но, как выясняется во второй книге, ее сохраняет главный помощник и заместитель Орхана, лейтенант-робур Никифор. Действие второй книги происходит спустя семь лет после начала Великой осады. ---------- Том 1 Глава 1 История о том, как Город был спасен неким Ноткером, прожженным лжецом, записанная затем, что тайное всегда становится явным. Акт I 1 Дело было плохо. Хотя он был вежлив — он всегда был вежлив — я чувствовал, что теряю его интерес. — Это увлекательнейшая история. — сказал я. — В общем, есть один парень — Эйнгард бы смотрелся тут очень хорошо. Он рожден для таких ролей. Это дало мне небольшое преимущество. Ролей для Эйнгарда всегда недоставало, и к тому же он был связан контрактом с этим театром. — Продолжай, — сказал он. — Итак, есть один парень, — продолжил я, — он знатного происхождения, но попал в беду и вынужден просить милостыню. — Неплохо, — осторожно промолвил он, — людям такое нравится. — И вот в один прекрасный день он сидит на паперти с протянутой рукой, рядом с ним его собака на поводке... — Никаких собак. Мы не работаем с собаками. — Значит, сидит с протянутой рукой, и вдруг мимо проходят — кто бы вы думали? — лорд-канцлер и великий визирь собственными персонами. Инкогнито, разумеется. — Но мы знаем, что это они. — Конечно. И вот они замечают, что нищий как-то подозрительно напоминает местного царя и говорят ему об этом. «Ну да,» — отвечает тот. — «Мы с ним скольки-то-там-юродные братья по батюшке, мне даже пришлось отрастить бороду, чтобы на улице не окликали.» И тогда великий визирь говорит: «У нас есть для тебя одно дельце, и тебе за это очень хорошо заплатят». И оказывается, что царя похитили предатели, которые хотят развязать войну, так что им нужно, чтобы нищий притворился царем на некоторое время, и тогда... — Довольно, я тебя услышал. — сказал он, подняв руку. «Ну вот опять» — подумалось мне. — Это отличный сюжет. — пробормотал я. — Полностью согласен. Это великолепный сюжет, что называется, на все времена. Это был отличный сюжет для «Узника Белуизы» сто лет назад. В «Карозио» он был еще лучше, а уж «Человек в бронзовой маске»... — Сто шестнадцать выступлений подряд, — напомнил я. — Да, это все еще рекорд. — согласился он. — Такие пьесы они, ну, похожи на тебя самого, — произнес он с улыбкой, — Когда-то давно их очень хорошо принимали, и с течением времени они становились только лучше, но в определенный момент... — он пожал плечами. — Желаю тебе успеха, но не думаю, что это нам подойдет. Но все равно спасибо. — Там еще есть осада, — не уступал я. — и любовная линия. Он немного поколебался. — Осады — это хорошо. — сказал он. — Послушай. Почему бы тебе не пойти и не переписать весь сценарий, чтобы там была только осада, без всей остальной ерунды? Осады сейчас очень популярны. Что довольно-таки странно, если задуматься. Уже седьмой год как идет Великая осада Города, это наша жизнь, черт побери, зачем зрителю идти смотреть в театре на то, что он может увидеть, оглянувшись вокруг себя? Но (как он объяснил мне, когда я запротестовал) на самом деле зритель хочет увидеть в театре что-то, что только напоминает реальную жизнь, а в действительности оказывается волшебной сказкой с торжествующей добродетелью, поверженным злом, позитивным, жизнеутверждающим посылом, бойкой и крутой главной героиней и, если возможно, единорогами. А еще, как я справедливо заметил, он хочет увидеть что-то, что выглядит новым и полностью оригинальным, а на поверку оказывается старой доброй историей, которую ему рассказывала бабушка в детстве. — Вот именно, — сказал он, — но, зная тебя, ты скорее предложишь им нечто действительно новое и оригинальное, только замаскированное под старое и доброе. И если я попытаюсь пустить это в своем театре, на втором или третьем представлении актеры будут выступать перед пустыми трибунами. Так что я пошел домой и написал для него позитивное, жизнеутверждающее дерьмо, в котором присутствовали осада, торжествующая добродетель и поверженное зло, а Андроника, сногсшибательно красивая в обтягивающем костюме из черной кожи, распинывала врагов так, что они летали с одного края проскения на другой. Пьесу показали в общей сложности двадцать шесть раз и сборы более-менее покрыли расходы на постановку, так что все было хорошо. Торжествующая добродетель, поверженное зло, позитивный, жизнеутверждающий смысл, бойкая и крутая главная героиня и, если возможно, единороги. Может, где-нибудь в Пермии или другой дальней стране и можно найти живого единорога (наверняка не скажу — в науках я не силен), так что, возможно, хотя бы одна вещь из списка и существует в действительности. Но денег на это я бы не поставил. ---------- Том 1 Глава 2 2 Я вышел из театра и направился вниз по Рыбацкому холму прямо в Парадиз. Любопытная особенность нашего городка — все самые отвратительные его районы обладают красивыми названиями. Старый Цветочный рынок, например, может и был когда-то местом, где можно было купить цветы, но уж точно не на моей памяти. Он сгорел во время большого пожара лет пять назад, и никто по нему не скучал. Его бывшие обитатели собрали пожитки и переехали, разделившись по Темам — все Синие поселились в районе Ступеней, а все Зеленые в Парадизе — в результате чего в городе больше не было места, где Зеленые бы жили бок о бок с Синими. Ну да невелика потеря. С тех пор, как Цветочный рынок исчез, количество разборок между Темами и связанных с этим убийств понизилось процентов на десять. Намного проще относиться к врагам терпимо, когда вы друг друга видите от силы раз в год. Уважаемому гражданину вроде меня требуются веские причины, чтобы появиться в Парадизе — такого рода прогулки обычно не предпринимают без острой необходимости. Я прошел по нескольким переулкам, испытывая малоприятное ощущение взгляда чужих глаз, уставившихся в мой затылок, остановился у одной из двух десятков одинаковых безликих дверей, черных от копоти, обмотал руку тряпицей и постучал три раза. Дверь открылась и из-за нее показалась пожилая женщина. У нее бы не получилось подвизаться на подмостках. Никто просто не рискнул бы ее туда пустить. Стереотипные и карикатурные образы, это, конечно хорошо — по правде говоря, они нас и кормят — но тут важно не перестараться. Так что если вам нужен образ мерзкой старой карги, вы обычно берете две-три узнаваемые черты — морщины, нос крючком, редкие и тонкие белые волосы навроде овечьей шерсти, застрявшей в стеблях ежевики, ссохшиеся руки, напоминающие когти, и все такое прочее. Но никто не использует сразу все приметы, потому что это будет нереалистично. Вот почему не стоит и пытаться показать на сцене жизнь как она есть — все равно аудитория не поверит. — Здравствуй, мама,— сказал я. Она скорчила кислую мину. — Так это ты. — Как жизнь? — Да как будто тебе не наплевать. — Можно мне зайти? — спросил я. Небезопасно в Парадизе вести беседу через порог. — Зачем? Чего тебе надо? На самом деле, она любит меня всем сердцем, просто я — самое большое разочарование в ее жизни. — Мы давно не виделись. — сказал я. — Шесть месяцев и четыре дня. Хотя мне-то все равно. — Можно я войду, пожалуйста? Моя мать имеет собственную прялку, что в глазах соседей делает ее чуть ли не аристократкой. А еще она вдова пахана Зеленых, так что никто пока не пытался эту прялку украсть. И это еще не все. Она изготавливает цветные нитки высокого качества для представительниц среднего класса, которые целые дни проводят за вышиванием; вся разница между ними в том, что мамин труд оплачивается. Она почти ослепла, но все еще хороша в своем деле, очень ловка и никогда не получала жалоб на качество товара. Как-то я подсчитал, что за все это время она сплела столько шелковой нити, что ее можно было бы протянуть до Атагены и обратно. Я даже сказал ей об этом. Где находится Атагена, она не знала, да и ей было плевать. — Тебе опять нужны деньги? Это было обидно. Ну да, порой мне приходилось занимать у нее немного мелочи, но не в последнее время. По крайней мере, не в последние шесть месяцев. — Конечно, нет, — ответил я, — я просто хотел увидеться с тобой, вот и все. Ты же моя мать, в конце концов. Она присела на комично выглядевший низенький табурет, поставила ногу на педаль прялки и ухватила своими когтями комок желтой шерсти, из-за торчавших во все стороны волосков напоминавший плесневелый лимон. Колесо начало мерно стучать, точно так же, как и во времена моего детства. Я пересказал ей события последних нескольких месяцев — вернее, их сценическую версию, в которой добродетель торжествовала, а зло оказывалось повержено. Она сделала вид, что не слышит меня за стуком колеса. Как я уже сказал, я ее разочаровал. Она хотела, чтобы я пошел по стопам отца и сделался убийцей и вымогателем. Нельзя все свободное время проводить в лоне семьи, так что я подвел мой рассказ к эстетически приятному завершению, пожелал ей всего хорошего и ушел. Когда я поднимался обратно на холм, ветер дул с моря, так что, подходя к Масляным воротам, я оставил запахи родного дома позади. Помнится, в одной пьесе, где я играл, была реплика: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Это, конечно так, но только в переносном смысле. От ворот я пошел к центру города. У меня там была поденная работа: частное послеобеденное представление в богатом доме в районе Полумесяца. В основном эти представления состояли из пародий на государственных мужей тех времен, и пока я шагал среди великолепных образчиков маннеристской архитектуры я напряженно пытался вспомнить, к какой партии принадлежали мои наниматели. Я надеялся, что они окажутся оптиматами, потому что я мог изобразить Никифора и Артавасда даже стоя на голове (за доплату в два талера — буквально; это обычно всем нравится, но меня после этого немного мутит), а противники популяров были слишком невыразительны, чтобы их было легко высмеять. Дом, который я искал, был третьим по южной (более модной) стороне, с голубой дверью. Сначала я услышал гудение, напомнившее мне о маминой прялке. Остановившись как вкопанный, я прислушивался к нему, наверное, на протяжении трех ударов сердца. В это время тень пронеслась над моей головой, на мгновение закрыв меня от солнца, а потом раздался невыносимо громкий звук удара и на месте дома с голубой дверью возникло большое облако пыли. Перед тем, как разражается хаос, обычно всегда возникает мгновение почти что звенящей тишины. Если вы так же искушены жизнью, как и я, то вы знаете, для чего такие моменты существуют. Это само Непобедимое Солнце дает возможность выбрать: побежать на помощь и оказаться втянутым в происходящее или тихонько повернуться кругом и исчезнуть. Когда бомбардировки начались впервые, года полтора назад, никто даже и не задумывался над выбором. Неважно, кем ты был — когда такой здоровенный кусок скалы падал с небес и что-то расплющивал, ты не просто шел, ты бежал на помощь и делал все что мог, чтобы помочь. Даже я один или два раза испытал это. Я помню, как пыль забивалась мне в глаза и в рот, и как я отодрал два ногтя, пока пытался сдвинуть камень, наполовину придавивший человека — его глаза вылезли из орбит от давления, но он был еще живой. Я помню, как мои сограждане отпихивали меня с пути, пытаясь первыми добраться к месту происшествия. Но это было полтора года назад. С тех пор все повторялось по определенному сценарию. Осаждающие тайно конструировали новый супер-требушет, способный достать выстрелом до стен, на рассвете пододвигали его на безопасное расстояние, на протяжении целого дня возводили его и наконец в районе заката производили первый пристрелочный выстрел. Для того, чтобы снова подготовить орудие к стрельбе, им требовалось не меньше шести часов, а к тому времени наши бесстрашные лазутчики выбирались через тайный ход, прорывались через оцепление противника, приводили требушет в полнейшую негодность и скрывались за стенами, иногда даже с потерями меньшими, чем шестьдесят процентов личного состава. Так что осаждающим приходилось отступить и соорудить новое орудие, и это продолжалось до бесконечности, бессмысленно и беспощадно, как и сама осада. Раз или два в месяц какой-нибудь дом, стоявший слишком близко к стене, превращался в руины (потому что если снаряд перелетел через восточную стену города, то он со стопроцентной вероятностью во что-нибудь попадет), и это списывалось на превратности жизни. Порой из-за этого возникали проблемы личного характера для людей вроде меня, которым могли бы заплатить хорошие деньги за выступление перед избранной аудиторией в том, что теперь выглядело как куча щебня и костей. Такова была реальность нашего городка в то время. Теперь вы видите, почему никто не хотел платить деньги за то, чтобы увидеть ее на сцене. Я использовал это мгновение звенящей тишины с умом. Я повернулся спиной к развалинам и пошел обратно путем, по которому и пришел, быстро, но не переходя на бег. По натуре своей я не писатель (с чем вы наверняка согласитесь, прочитав эту книгу). Я беру перо в руки только когда наступают тяжелые времена, дела идут так себе и никто не хочет меня нанимать. Тогда я сочиняю для себя роль, обычно какой-нибудь остроумный эпизод, развиваю из него пьеску и начинаю ходить по антрепренерам, пока кто-нибудь не сдастся и не возьмет ее в постановку. Поскольку у меня лучше получается писать для других, чем для себя, другим актерам мои работы обычно нравятся, а что нравится знаменитостям, нравится хозяевам, а что нравится хозяевам, нравится и статистам и прочей мелкой рыбешке. На самом деле, мои пьесы нравятся всем, кроме меня (и зрителей, но им вообще ничего не нравится). А так как три из пяти пьес, которые ставят в нашем городке, идут всего неделю и оказываются убыточными, это делает меня прибыльным приобретением. Но я не писатель и не хочу становиться таковым. Не больше я хочу и заниматься тем, чем я обычно зарабатываю на жизнь, то есть, пародиями. Однако Судьба, Непобедимое Солнце и другие небесные материи плевать хотели на то, чего я хочу, вот почему я родился с абсолютно, невыносимо невзрачной внешностью и почему у меня есть удивительный талант к имитации. Возможно, последнее является защитной маскировкой или результатом желания быть кем-то другим, доведенного до абсурда. Хотя не то, чтобы мне светило стать хотя бы приличным актером, не говоря уже о великом — за что я, к слову, невероятно благодарен. Существует неписанное правило, по которому только откровенные козлы могут стать по-настоящему хорошими актерами. Возьмите Псамметика, или Девсерика, или Андронику — все как на подбор противные, высокомерные, эгоистичные самодуры. Сами рассудите — если большую часть жизни вам приходится быть Псамметиком или Андроникой, какое облегчение вы будете испытывать, когда на протяжении трех часов каждый вечер сможете быть кем-то другим. Не могу представить большего стимула оттачивать актерское мастерство и подрабатывать выступлениями на утренниках. У меня несколько иной случай. Большинство людей, которых я изображаю, являются важными и известными фигурами — политики, генералы, а также, время от времени, другие актеры, атлеты и гладиаторы. Почти все они — личности довольно неприятные, и я бы предпочел быть скорее собой, чем ими. На самом деле, тут проклевывается интересный парадокс. Никто в здравом уме не дал бы и полушки за то, чтобы увидеть меня, когда я не в роли. При этом почти все в Городе готовы заплатить хорошие деньги за то, чтобы личностей вроде Первого Министра и Главы Оппозиции никто больше никогда не видел и не слышал. Но вот когда я притворяюсь Первым Министром или Главой Оппозиции, люди хоть и не выстраиваются в очереди на улицах, чтобы на это поглазеть, зато каждый вечер зовут меня к себе, что приносит мне достаточно денег, чтобы я мог платить по счетам и еще немного оставить на черный день. Делайте из этого любые выводы. Это скорее просто любопытное наблюдение, чем пища для размышлений. Моя одежда и волосы были покрыты кирпичной пылью, а впереди лежал неожиданный и нежеланный свободный вечер. Я сунул руку в карман и вытащил то, что на первый взгляд казалось многообещающей кучкой блестящих серебряных монет. Однако после подсчетов оказалось, что половину из них придется отдать в уплату за жилье за эту неделю, еще четверть я был должен разным друзьям, которым почему-то всегда удавалось меня найти, а остаток пошел бы на еду и новую пару поношенных ботинок, что в моей профессии не является роскошью. Когда вы идете на ковер к антрепренеру, он первым делом смотрит на ваши ноги, и если вы в последнее время много ходили пешком, то шанс получить работу стремится к нулю. Я обыскал другой карман, поскольку никогда не знаешь, что там может найтись, и, к величайшему удивлению и радости, обнаружил шелковый носовой платок — кажется, я подобрал его с пола во время репетиции недели три назад. В то время я был при деньгах и был полон решимости найти владельца и вернуть ему пропажу — это, конечно, было очень добродетельно с моей стороны, и теперь моя добродетель вознаграждалась. Так что я отнес его в одно местечко на Розовой улице, куда я обычно хожу с такими делами, и там мне дали за него четверть его настоящей цены, что, на мой взгляд, было совершенно нечестно. А поскольку я оказался на Розовой улице, я решил, что могу позволить себе пройти лишних пятьдесят ярдов и показаться в «Солнце в зените». Я давно туда не заглядывал, поскольку не хотел лишний раз встречаться с некоторыми людьми, которые отнеслись ко мне с добротой и пониманием в трудный период моей жизни, но в целом это приятное местечко и я решил, что опасность мне не грозит, так как оба моих мягкосердечных кредитора участвовали в повторной премьере «Двух ведьм» в «Золотой звезде», и в это время суток должны были быть на сцене. Я специально прошелся туда-сюда по грязной колее, перед тем, как зайти внутрь. Грязь на ботинках — это что-то, что не зависит от их качества, и хорошо скрывает дырки и трещины. Внимание к деталям — это все. «Солнце» никогда не меняется. По крайней мере, так вам там скажут, потому что именно на этих циновках стоял сам Гуиберт, когда репетировал роль короля в «Дольсемаре», и заменить их было бы кощунством. А эту сажу соскребал со стен еще Салонин, чтобы изготовить чернила, которыми он написал «Сон прекрасных дам», да-да, сидя в этом самом углу, на слегка шатающемся стуле, за столом, на который не следует слишком сильно опираться, если вы не хотите, чтобы вся ваша выпивка оказалась на полу. Все помещение прямо-таки пропитано традициями, прямо как и сама Империя. Лица внутри были все те же, что после такого долгого перерыва меня даже немного удивило. Местные знали, что мне пришлось снова пойти по антрепренерам — все всё про всех знают — так что меня даже угостили выпивкой. Несколько моих друзей отряхнули с меня каменную крошку и мне пришлось наскоро объяснить, откуда она взялась, хотя их интерес несколько охладел, когда я заверил их, что ни один из театров не пострадал. Гораздо больше они интересовались пьесой, которую я должен был написать для театра «Роза», особенно небольшими, но яркими ролями, за которые они могли бы взяться. Я обещал что-то каждому, кто ко мне подходил — так все делают. В этом городе надежды плодятся как крысы. — Кое-кто тут расспрашивал про тебя. — сказала одна моя приятельница. Внимание на грамматику. Если бы субъектом в предложении выступало имя существительное, то все было бы как обычно. Имелся бы в виду либо а) хозяин труппы, что хорошо, либо б) кредитор, что плохо — две стороны одной постоянно вращающейся монеты. Но местоимение «кое-кто» обозначало кое-кого, кого мы не знаем (а в «Солнце» все знают всех). Я весь напрягся, готовый сорваться с места, как голубь на ветке. — И? — Не из наших, — ухмыльнулась она, — они бы и пяти минут на сцене не продержались. — А. — я взял бутылку и поднял ее над ее стаканом, но не наклонил. — Не слишком убедительно играют. — объяснила она. — «Мы его старинные приятели, сто лет его не видели, слышали, что он тут часто появляется». Ага, как же. Она заработала на палец вина, и я честно ей его налил. — В каком смысле? Она скорчила мину. — «Входят Герцог и придворные, одетые преступниками». Обувь, украшения — все неправильное, и сами они этого не понимали. Это меня обеспокоило. Хотите верьте, хотите нет, но я не всегда был актером, и не все мои знакомые были связаны с театром. — Что ты им сказала? — Давным-давно тебя не видела, понятия не имею, где ты, думала, что ты помер, никогда о тебе не слыхала. — она улыбнулась мне. — Но они не одну меня расспрашивали. — Когда это было? — Около часа назад. Значит, они ушли вскоре после того, как я пришел. Стараясь не привлекать внимания, я огляделся вокруг. Все, кого я увидел, заходя внутрь, еще были здесь. Хотя нет, вру. Одного лица недоставало. Я пододвинул приятельнице бутылку, в которой оставалась еще треть содержимого, взял свою шляпу и просочился наружу через заднюю дверь. По дороге к Коронационным воротам я едва не оказался растоптан двумя взводами тяжелой пехоты. Я отшатнулся к ближайшему дверному проему и подождал, пока они не пройдут мимо. Даже осел догадался бы, куда они так спешили. Думаю, если бы я сам был солдатом, участвующим в операции с очень низким шансом выжить, я бы топал на поле боя далеко не так воодушевленно. Наверное, каждый из них думал, что ему повезет и именно он вернется живым. Надежды и все такое прочее, как я уже говорил. Актер, который ходит, уставившись себе под ноги и прячется от тех, кто его разыскивает, выглядел бы довольно странно, так что отсутствие у меня неотложных дел показалось мне небывалой удачей. Конечно, мне еще нужно было сочинить пьесу для «Розы», но этим я мог заниматься где угодно. То, что я не мог вернуться к себе на квартиру, и при этом все равно должен был отдать большую часть своих сбережений за аренду, безумно меня раздражало, но я решил излить свое праведное возмущение таким порядком вещей на бумагу, как бы наверняка поступили на моем месте и великие Салонин и Аймо. Если вы хотите залечь на дно в нашем городке, то надежнее всего это сделать в порту. С тех самых пор, как началась осада и нам удалось вернуть контроль над морем (пускай сухопутная часть Империи и отправилась псу под хвост) в доках и непосредственной близости от них, где жилье дешево, поселилось множество чужеземцев. Купцы, факторы, торговые агенты, моряки, сошедшие с иностранных кораблей — никто их не знает, ни к одной из Тем они не принадлежат, но их серебро не хуже любого другого. Многие из них даже не говорят по-робурски, а вы знаете, как наш народ относится к тем, кого мы не понимаем. Мне пришло на ум, что если бы я прикинулся чужеземцем и на все вопросы отвечал абракадаброй, то никто не стал бы ко мне приставать, и тогда я мог бы написать свою пьесу, получить за нее гонорар и при этом оставаться вне поля зрения тех, кто меня искал, пока они не решат, что я умер или эмигрировал. И все это по разумной цене, уплатить которую я был бы в состоянии. Просто волшебно. Так что я немного побродил по порту — а было уже темно, как в погребе — пока не нашел местечко, одновременно уединенное и достаточно приличное, чтобы в нем можно было прожить с неделю. Я постучал в дверь и терпеливо подождал, пока в ней не открылось окошко, из которого на меня уставился маленький налитый кровью глаз. — Комната. — сказал я, изо всех сил изображая элийский акцент. Чтобы спрятать цвет своей кожи, я обмотал вокруг головы шарф. Окошко захлопнулось и дверь приоткрылась. Владелец глаза осмотрел меня, увидел все, что хотел, и буркнул: — Сорок трохи за ночь. Стол не положен. Я протянул ему раскрытую ладонь в перчатке, посреди которой красовался серебряный четвертьталер. — Комната. — повторил я. — Ага, — сказал он, отодвигаясь в сторону и пропуская меня, — я тебя и первый раз прекрасно слышал. Цвет кожи, конечно, был проблемой. Вообще-то, грим получается у меня прекрасно, но все мои баночки остались дома, а купить новые я не мог себе позволить. К счастью, я умею импровизировать. Когда я выступал в хоре в «Девушке с красным зонтиком», я научился делать вполне приличный белый грим из мела, кирпичной пыли и гусиного жира. Той же ночью я добыл все необходимое, забравшись в чью-то кухню, разве что мел мне пришлось заменить мукой. Сама комната была не такой уж и плохой. В ней было четыре стены, крохотное оконце и дверь, которую постоянно заклинивало — все, что нужно для жизни. ---------- Том 1 Глава 3 3 Для моей работы очень важно разбираться в текущей политической ситуации. Кстати об этом, я хочу выразить решительный протест против отсутствия каких-либо крох верности и терпения в душе среднего гражданина — то есть вас самих. То, что какой-нибудь министр или председатель — круглый идиот и собственную задницу найти не в состоянии, еще не является причиной выгонять его с должности и заменять каким-нибудь хмырем с невыразительной внешностью, писклявым голосом, который и вблизи-то едва слышно и полным отсутствием примечательных повадок. Когда какой-нибудь генерал гибнет на поле брани, время и силы, которые я потратил на то, чтобы изучить его образ, тоже оказываются потрачены впустую, но это я хотя бы могу понять — война и все такое. Но избавляться от приличного политика только потому что он бесполезен — это уже какое-то извращение. Конечно, до начала осады дела с этим обстояли лучше. Тогда государственных деятелей назначали, а не избирали, и их личности можно было спокойно исследовать, зная, что потраченные усилия вернутся сторицей. Но с тех пор как временное правительство отстранило последнего императора от власти, заставило подвинуться Сенат и установило прямые выборы, моя жизнь превратилась в ад. Не думаю, что государственные мужи этого желали, скорее, им никогда не приходило в голову, что их действия могут принести значительный вред лично мне. Однако на мой взгляд, это делает ситуацию только обиднее. Следить за новостями, сидя в каморке на пятом этаже не так-то легко, особенно играя роль чужеземца, который не разбирается в политике Города да и не особо ей интересуется. Впрочем, некоторые новости просачиваются везде, прямо как песок в ботинки во время прогулки по берегу. Я как раз вышел на улицу, весь закутанный в одежду и в белом гриме, с целью купить буханку хлеба и немного сыра. Не то, чтобы я нуждался в еде, просто после трех дней, проведенных только в компании выдуманных мной же персонажей я ухватился за первый же предлог чтобы прогуляться и немного выдохнуть. Торговцы с рынка на площади напротив ворот порта привыкли к чужеземцам, хотя они и стараются не смотреть им в лицо, когда берут деньги. Мне это было только на руку, впрочем. В общем, какая-то толстая торговка болтала с женщиной за соседним лотком, которую я видеть не мог. Не то, чтобы я подслушивал специально, но, услышав фразу «Все это враки, конечно», я навострил уши. — Мне так сказали. — раздался голос за моей спиной. — Вранье, — повторила толстуха, обрызгав мой сыр слюной, — у этих проклятых оптиматов совести нет. — Это правда, — убежденно сказала невидимая женщина, — в «Царе зверей» об этом вчера говорили, мой брат сам все слышал. Говорили, он мертв. — Бред. — сказала толстуха. — Но это правда. Лисимах мертв. Он был на обеде и на него свалился камень. Его расплющило, как жука. Это меня заинтересовало. Не побоясь клише, скажу, что у меня прошел мороз по коже. Только когда действительно испытываешь такое, можно понять, насколько это точная метафора. Позвольте мне сразу уточнить. Мне было все равно. Мне было просто плевать. Я до сих пор считаю, что этом меня не слишком касалось. С одной стороны, конечно, смерть Лисимаха — если слух был правдив, разумеется, — лично для меня была катастрофой, потому что пародии на него составляли где-то сорок процентов моего репертуара. Ну да, можно пародировать людей и тогда, когда они уже лежат в могиле, но спрос уже совсем не тот. Кроме того, в бурлеск-представлениях мертвецу никогда не отведут главную роль. В лучшем случае, какой-нибудь эпизод. И даже если это выступление вызовет овации, ни одного лишнего трохи оно не принесет. С другой стороны (так подумалось мне, пока я брел обратно в свою комнатушку, едва соображая, где я и что со мной), Лисимах — это не просто лицо в толпе, в смысле, не был просто лицом в толпе. Он был Человеком с большой буквы. В темнейший час в нашей истории, когда пятьсот тысяч кровожадных мелколицых окружили наши стены, регулярные войска были либо уничтожены, либо развеяны по ветру, а флот оказался в ловушке по ту сторону Океана, имея в распоряжении всего несколько сотен необученных горожан, он смог удержать Город, и все исключительно благодаря своей решимости, своей львиной отваге, и так далее, и тому подобное. Это не мое личное мнение, это общепризнанный факт. Так что, утешал я себя, для человека, который умеет хорошо изобразить Лисимаха, всегда найдется заработок, особенно теперь когда он мертв (если он в самом деле мертв), потому что он мгновенно станет символом надежды, а что еще дает людям театр, как не надежду? По правде говоря (не буду скромничать), когда я оказался в своей комнате, у меня в голове уже были сюжет и краткий план для первого и третьего актов, в которых Непобедимое Солнце посылает душу Лисимаха с Елисейских Полей обратно на землю, чтобы спасти Город в самый темный час. И там должна была быть осада (а сами как думаете?) и, наверное, с помощью своего воспаленного воображения я бы мог найти способ запихнуть туда сильную и отважную главную героиню... Продираясь через последнюю сцену второго акта, я пытался логически осмыслить полученные новости. Что случилось в действительности? Я услышал сплетни двух торговок, и одна из них готова была поклясться, что это все — просто очередная уловка оптиматов. Вряд ли это можно было счесть весомым доказательством. Меня охватило жгучее желание выбраться на улицу и снова развесить уши, может, даже заглянуть в места, где люди обычно более информированы, чем мои текущие свидетельницы. Но потом я решил, что овчинка выделки не стоит. В конце концов, если Лисимах мертв, то он будет мертв и завтра, и, возможно, даже послезавтра. Смерть — это как собственность на землю. Она вечна. А пока у меня было работы непочатый край, да еще и какие-то личности, которых я не знал, мной живо интересовались. Так что все дело в перспективе. Писать второй акт всегда тяжело. Пожалуй, это самая трудная часть трехактовой пьесы, если не считать первого и третьего актов. Так что я предпочитаю добавлять воды — набрасывать всяких заезженных банальностей, которые позволяют растянуть время выступления и отвлекают аудиторию. В конце концов, если очень захочется, эти сцены потом можно и переписать. В общем, эта работа не требовала особенных умственных усилий, и я мог себе позволить витать в облаках. Итак, он был на обеде и на него упал камень. Действительно. Все уже знают, что пару дней назад выстрел из требушета угодил в дом в районе Полумесяца, а сплетники — они как устрицы, обмазывают сверкающими подробностями маленькую песчинку-факт, пока не получается жемчужина. Возникает ложное умозаключение: «Кого-то на днях расплющило камнем. Лисимах — это кто-то. Значит, расплющило Лисимаха». Ладно, давайте теперь используем голову. Меня наняли, чтобы я выступал на той вечеринке, а у меня получается очень хорошо изображать Лисимаха. Нанял бы меня устроитель приема, если бы Лисимах был среди гостей? По крайней мере, меня бы предупредили: «Ради Бога, не пародируй Лисимаха, иначе нас всех вздернут из-за тебя». То-то и оно. Следовательно, Лисимаха не был среди гостей, следовательно, на него не падал камень, следовательно, он еще живой. Мне казалось, что эти рассуждения вполне разумны. Да, конечно, хозяин дома мог бы подойти ко мне непосредственно перед выступлением и прошептать на ухо: «Кстати, не стоит пародировать Лисимаха, вон он, сидит в первом ряду». Такое происходит чаще, чем мне бы хотелось, и в результате весь мой план выступления можно выбрасывать в мусорку. Но сами подумайте. Ни для кого не секрет, что Лисимах у меня получается лучше, чем у кого бы то ни было еще. Вероятно, Лисимах и сам об это знает, и, насколько мне известны его характер и чувство юмора, ему вряд ли это нравится. А если уж у вас получилось зазвать к себе на обед самого самую знаменитую и влиятельную персону Города, рискнете ли вы смертельно оскорбить ее, вытащив на сцену знаменитого пародиста Лисимаха в качестве послеобеденного развлечения? Нет, конечно, нет. Значит, в сплетне не было ни слова правды и я волновался из-за ерунды. Следовало взять себя в руки и заняться работой. Писать третий акт было все равно что выдирать гнилой зуб из десны, но у меня все-таки получилось его закончить. К тому моменту я был сыт по горло этой крохотной комнатушкой и смесью доносившихся с расположенного по соседству склада запахов кардамона и лаванды и вони сточной канавы за окном, так что я нанес грим, собрал рукопись и выбрался на улицу. Должно быть, выглядел я не менее погано, чем чувствовал себя. На протяжении десяти дней единственной моей посудиной для мытья оставался ночной горшок, а ближайшим источником воды — уличная колонка, чтобы добраться до которой, нужно было спуститься с пятого этажа по узкой винтовой лестнице. Зато на одиночество я пожаловаться не мог, хотя вряд ли мелких кровососущих насекомых можно было счесть приятной компанией. Я не самый брезгливый человек на свете, но стараюсь не доводить себя до такого состояния, когда при виде меня люди переходят на другую сторону улицы. Итак, я написал эту проклятую пьесу, но мне еще нужно было отнести ее в театр и получить гонорар. Если разыскивающие меня люди делали это не спустя рукава, то они уже должны были знать, что я должен был писать для «Розы», так что я не мог отправиться в театр сам, а значит, мне нужно было попросить кого-нибудь доставить рукопись за меня. Как раз в такие печальные моменты и познаются настоящие друзья. Чтобы добраться от порта до «Галереи миниатюр», мне пришлось бы идти через весь Город, а мне не очень хотелось делать это при свете дня в кое-как слепленном гриме, поскольку, в отличие от настоящих белил, на солнце он тает. Я завернулся во все тряпки, какие у меня были, что в жаркий день делало меня только приметнее — все знают, что млеколицые не любят жары. Но, выбирая между кочаном капусты на ножках под пялящим солнцем и буднично одетым млеколицым с коричневыми разводами я выбрал первое. Должно быть, это сработало, потому что люди на улице не задерживали на мне взгляд. «Галерея миниатюр» изначально была театром для людей, которые не хотели, чтобы их видели в театре, а таких в нашем любящем зрелища городке достаточно. Вместо пьес в «Галерее» читали лекции о возвышенных материях с театрализированными вставками-миниатюрами. Хотя тамошние сценаристы и актеры одновременно подвизались и в местах попроще, посещающие «Галерею» интеллектуалы предпочитали закрывать на это глаза, благодаря чему заведение всегда было прибыльным. Мне самому довелось выступать там несколько раз. Но потом «Галерея» перешла в новые руки, оказалась низведена до состояния второсортного кабаре и по определенным причинам путь туда мне стал заказан. Собственно, с владелицей этих рук мне и нужно было поговорить. Ее настоящее имя было Ходда, и она играла роли чистых и непорочных девиц уже пятнадцать лет. В первом акте она оказывается похищена работорговцами, чтобы в третьем в последний момент быть спасенной своим другом детства — именно то, что любит публика к северу от реки. За пределами сцены она управляет театром железной рукой и бессовестно торгуется за каждый грош. Еще она великолепно танцует, даже несмотря на негнущуюся ногу — результат неудачных деловых переговоров десятилетней давности, из-за которого в обычной жизни ей приходится ходить с палкой. Если так подумать, то она, наверное, ближе всех подходит под образ сильной и крутой главной героини, хотя и достигла своего состояния благодаря смазливому личику и умению жеманничать. А поет она, кстати, отвратительно. — Какого черта ты так вырядился? — спросила она. — Ради Бога, говори потише! — сказал я, оглядываясь через плечо. — Ты опять вляпался в неприятности. — вздохнула она, закатывая глаза. — Да. — Сколько тебе нужно? — Вообще-то, дело не в деньгах. — ляпнул я, не подумав. Это привлекло ее внимание. — Что ты натворил? — Можно мне войти, пожалуйста? — Ты знаешь, что выглядишь как шут гороховый? «Галерея миниатюр» когда-то служила складом, и под ее высокой крышей располагалось помещение, в котором хранили тюки с материей или какие-то еще товары. Собственно, оно и являлось галереей — поднимались туда по лестнице снаружи здания. Гримерка представляла собой маленькую комнатку с двумя-тремя столиками для нанесения грима, кучей корзин со старыми костюмами, большим старинным сундуком, запирающимся на три замка, где она хранит деньги и несколькими старенькими стульями. — Итак? — сказала она. — Не спрашивали ли обо мне какие-нибудь незнакомцы? Она знает, что днем я не пью, поэтому даже не предложила мне стакан, но пока она наполняла свой, ее рука слегка подрагивала. — Нет. А что? — Меня ищут какие-то люди, которых я не знаю. — ответил я. — Зачем ты мог кому-то понадобиться? — спросила она, приподняв бровь. — Ни малейшего понятия. — Не в твоих привычках переходить дорогу незнакомцам, — сказала она, — ты цапаешься только с приятелями и коллегами. — Вот именно. Она потягивала вино, глядя на меня поверх стакана. Эта манера привлекала к ней мужское внимание уже много лет. Наверное, тут как со скрипкой — нужно тренировать навык даже когда аудитории нет или она неподходящая. — И причем тут я? — Мне нужна услуга. — Ну конечно, зачем бы еще ты пришел? Уж точно не для того, чтобы повидаться со мной. Это правда. Когда-то мы были хорошими друзьями, но потом нашей дружбе пришел конец. — Я написал пьесу для «Розы». — Я слышала об этом. Она хороша? — Мусор. — ответил я. — Неплохая роль для Эйнгарда, и еще есть сцена, где Андроника сражается на мечах, одетая в обтягивающую кольчугу. Так или иначе, я ее закончил, и мне нужно, чтобы кто-то отнес ее владельцу. — И забрал гонорар. — Именно. Она кивнула. — Десять процентов. Я уставился на нее. — Ты с ума сошла? — Это для твоей собственной пользы, вообще-то. — сказала она тоном, от которого по стеклу пошла бы изморозь. — Я могу прийти к владельцу и передать ему рукопись, это не вопрос. Но он не отдаст мне твои деньги, если я не являюсь твоим доверенным агентом. А расценки сейчас такие, что... — Ходда, мне нужны эти деньги. Возможно, мне придется скрываться еще некоторое время. — Только так и никак иначе. — Ясно. — сказал я, поднимаясь на ноги, подобрал шляпу и остался стоять. — И? Я снова присел. — Ходда, — сказал я, — в прошлом я был не вполне честен с тобой. — Тут ты прав. — Особенно в том, ну, что касалось моего прошлого. Есть в ней эта неприятная скептичность. — Только не говори мне, что ты на самом деле изгнанный ольбийский принц. — Что-то вроде того. — буркнул я, нахмурившись. — В любом случае, эти люди могут оказаться действительно очень неприятными личностями, и пока они шныряют по Городу в поисках меня, я не могу нормально работать, так что эти деньги мне очень понадобятся. Вся сумма целиком. Ее губы вытянулись в струнку. — Мне бы не помешала небольшая сценка на двух актеров для разогрева. — наконец промолвила она. — Мне бы не помешало получить сто процентов моего гонорара. — Договорились. — сказала она, улыбнувшись. — Сочини мне какую-нибудь комичную безделицу на четверть часа, и я схожу получу твои деньги. Как я уже говорил, я не писатель. — Условия обычные? — Мы можем обсудить это позже. — сказала она. — И знаешь еще что? Я позволю тебе воспользоваться моим гримом совершенно бесплатно, чтобы показать, что я не в обиде. Я провел там ровно столько времени, сколько потребовалось на то, чтобы привести мое лицо, цветом напоминавшее брюхо трески, в более-менее приличное состояние и в спешке потопал в сторону порта. Не то чтобы мне нравилась идея провести в той вонючей комнатушке еще трое суток, сочиняя каламбуры за здорово живешь, но такова цена за помощь старейших и ближайших друзей. ---------- Том 1 Глава 4 4 Пока я мучительно зубоскалил на бумаге, сидя в своей каморке в доках, окружающий мир не стоял на месте, хотя новости доходили до меня только случайно. Была еще одна бомбардировка — в этот раз камень угодил в школу танцев для знатных девушек. Никто не уцелел. Еще в городе начались волнения — не как обычно, Зеленые против Синих, а Зеленые вместе с Синими против правительства. Какой-то придурок послал солдат разгонять толпу и дело обернулось скверно. Вряд ли эти два события были связаны между собой, поскольку члены Тем обычно не посылают своих дочерей учиться па-де-де, но, признаться, эти новости только добавили в мою жизнь мрака и тревоги. Мне нравится тихое спокойное существование, когда у меня есть деньги и на что их потратить, а также чистая одежда и мыло. Пытаться выяснить, из-за чего началась смута, было бессмысленно, так как чужеземцу это не должно было быть интересно, да и подслушать рассказ во всех подробностях у меня не получалось, потому что наш народ не любит распинаться в присутствии млеколицых. Все, что я выяснил — что теперь на улицах и стенах дежурили солдаты, а еще что все театры были закрыты до дальнейших распоряжений. Некоторое время это меня веселило, но потом я сообразил, что Ходда могла еще не зайти в «Розу» с моей рукописью, а в таком случае я оказывался без гроша в кармане. По ее финансам, конечно, тоже был на несен удар, не говоря уже о моих собратьях-актерах, но мое положение было самым поганым среди всех. Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, где ее найти. Вероятно, у нее было какое-то помещение с четырьмя стенами и кроватью, где она спала, когда и если она не ночевала в чужой, но это все было не мое дело. Никто не знает, где другие проводят время, когда они не выступают на сцене, сидят перед ней или порхают вокруг нее как мотыльки — это просто никого не интересует. «Галерея» наверняка была закрыта, а сунуться в любое из других мест я бы не рискнул даже целиком покрытый бело-розовой краской. Я даже не мог оставаться в своей комнатушке еще день-другой, потому что тогда у меня вышли бы все деньги. Подведя итог, я выяснил, что у меня имелось сто шесть трохи, сценка на двух актеров с оригинальными куплетами на популярные мелодии, которую я не мог продать и дырявые ботинки, не было места, где преклонить голову и какие-то люди все еще разыскивали меня. И все это только потому что каким-то идиотам вздумалось повытаскивать булыжники их мостовой и пошвырять их в солдат. Иногда мне хочется, чтобы люди больше думали о своих ближних. Я знаю, о чем вы думаете — читать мысли я не умею, но могу размышлять дедуктивно. Во-первых, вы это читаете, значит, вы умеете читать, то есть, вы образованные люди, а я таких знаю, как свои пять пальцев. Вот о чем вы думаете: «Если он голодает, то это исключительно его собственная вина, потому что в нашем городке всегда можно найти работу. Просто это не такая работа, к которой он привык, вроде шастанья по театрам и приемным богачей и пародирования других людей (при этом ему даже не нужно самому думать, что сказать — об этом за него позаботился сценарист). Нет, речь о серьезной тяжелой работе — тянуть баржи на лямке, таскать тюки, разносить товары, поднимать грузы, копать ямы в земле, а потом засыпать их. Но мысль об этом ему просто не приходит в голову — он слишком высокого мнения о себе. Так что ему некого винить, кроме себя самого». Я согласен с вами абсолютно во всем, кроме одного. Это не из-за самомнения — человек, который целыми днями носится с одного собеседования на другое, где ему постоянно в предельно вежливых выражениях заявляют, что он никто и звать его никак, быстро избавляется от последних крох высокомерия. И даже не из-за того, что я боюсь попотеть — попробовали бы вы сами на протяжении пяти часов репетировать танец в полном костюме на летней жаре, потому что премьера завтра, а ничего еще не готово. Покажите мне дорожного рабочего, который мог бы это вынести и которого не пришлось бы после этого утаскивать на носилках без сознания, и не забудьте, что на протяжении всего действа нужно улыбаться и выглядеть предельно изящно. Нет, дело вовсе не в этом. Просто если кто-то хочет заниматься честным трудом в нашем городе, он должен сначала заплатить Темам, а я не вхожу в Тему, никогда не входил и никогда не войду, даже если у меня будут на это деньги. И прежде чем вы пристанете с вопросами — это не ваше дело. Это личное. Семейное. Так что, как вы можете видеть, вариантов у меня было немного. Во-первых, прыгнуть с моста. Во-вторых, умереть от голода. В-третьих... ---------- Том 1 Глава 5 5 В некотором роде это связано с предметом, который я обсудил выше, поскольку если бы я не подвизался в театральных кругах всю свою самостоятельную жизнь, то очень навряд ли бы приобрел умения, которые позволили бы мне грабить чужие дома. Занимаясь пением и танцами годами, я стал ловким и выносливым — я могу пробежать всю дорогу от Зернового рынка до Восточных ворот без остановки и бороться с каменщиками. А что еще главное в ремесле домушника? Способность оставаться невидимым и неслышимым. И уж об этом-то я знаю все. Во время своего монолога вы стараетесь, чтобы каждый взгляд был обращен на вас, но когда наступает звездный час какой-нибудь вашей коллеги, вам следует всячески избегать внимания публики, если вы не хотите, чтобы после выступления вам закатили грандиозную истерику. Или, например, когда вы терпеливо ждете выхода на сцену за занавесом, или когда вам нужно притворяться мертвым. В нашей работе без умения длительное время оставаться без движения и не издавая ни звука не протянуть и пяти минут. Благодаря этому я и могу заниматься всякими будничными вещами вроде карабканья по водосточным трубам и бесшумного передвижения по темным комнатам. Правда, если вы хоть что-нибудь понимаете, вы заметили, что я упустил одну важную вещь. пока разглагольствовал. Это свойство, которого у меня в достатке благодаря опять же моей актерской карьере, но, возможно, все еще не хватает. Конечно, чтобы выйти на сцену перед сотней незнакомых людей, нужно обладать определенной смелостью, и все равно можно ощутить, как кровь стынет в жилах, сердце уходит в пятки и все такое (как и в случае с морозом по коже, это удивительно точные метафоры). Но этот страх не сравним с тем, другим страхом. Очень легко оказаться в опасности, карабкаясь вверх по отвесной стене, когда в любой момент может сорваться неудачно поставленная нога, а водосточная труба так и норовит выскользнуть из руки. А добравшись до окна, можно обнаружить, что ставни в нем заперты изнутри, и тогда придется спускаться обратно, но делать это еще труднее, чем подниматься, потому что приходится искать точки опоры в темноте, на ощупь, а крепежные гвозди, которые вы расшатали еще залезая наверх, так и норовят выпасть из стены. И даже если ставни не заперты, вам все равно придется висеть на одной руке, пока другой вы пытаетесь их открыть ноющими после восхождения руками (и вам еще повезло, если вы не потянули никаких суставов), и потом из последних сил пытаться подтянуться и перелезть через подоконник. А когда вы после стольких трудов наконец оказываетесь внутри, кто-то разбивает вам голову молотком или большая злющая собака вцепляется вам в горло. В то же время худшее, чего можно ожидать от зрителей — это что они вас освищут. Собственно, поэтому я и предпочитаю сцену. Но жизнь заставляет идти на разные компромиссы. Итак, я выбрал, вернее вспомнил один дом, в котором всего за несколько недель до этого мне довелось развлекать избранный круг высшего общества пародиями на знаменитых политиков и артистов. Мне отвели в качестве гримерки что-то вроде судомойни, и я точно припоминал, что ставни там закрывались неплотно. А чтобы добраться оттуда до гостиной, мне нужно было всего-то пройти по коридору и открыть одну незапертую дверь. Не нужно было карабкаться по стене, изображая комара-долгоножку, не пришлось бы бродить в темноте, пытаясь сориентироваться среди незнакомых комнат, и мне совершенно точно было известно, что там есть ценного и где оно лежит. Я решил не заморачиваться с гримом — от него только руки скользят. Так что я лег на свою убогую постель, надеясь соснуть час-другой, но сон не шел и я бессмысленно пялился в потолок, пока не решил, что время пришло. Тогда я оделся, тихонько прокрался по лестнице (хорошая разминка перед настоящей работой) и выскользнул наружу. Пока я лежал без сна, из окна не доносилось никаких звуков и улицы были пусты. Я незаметно прошел по Рыбным рядам до самой стены, затем повернул направо и переулками добрался до Холмовой улицы. Нужный мне дом был одной из вилл нуворишей, возведенных у подножия этого самого холма. Его было легко узнать, потому что какой-то идиот, у которого денег явно было больше чем вкуса, решил, что хорошей идеей будет возвести двойные ворота в форме крылатых лошадей. Я двинулся вдоль западного края садовой изгороди, пока не достиг самого здания, а затем принялся считать окна. Ни в одном не было даже проблеска света. Ставни распахнулись, стоило мне только просунуть нож в щель. Я замер, скорчившись под подоконником и досчитал до пятидесяти на тот случай, если моя мышиная возня кого-то все же разбудила, однако ничего не услышал и не заметил. Все шло идеально. Я перемахнул через подоконник, почувствовал плитку под ногами, пригнулся и подождал еще немного, будто надеясь, что что-то все-таки произойдет. Но ничего не случилось, так что я выпрямился и осторожно двинулся вперед, идя на краях стоп (из всех способов двигаться бесшумно этот позволяет сохранить баланс; ходьба на цыпочках — не лучшая идея в темноте), пока мои пальцы не коснулись дверной защелки. Иногда защелки оказываются очень шумными, но эта, к счастью, была не из таких, так что теперь я уже был в коридоре, выстеленном ворсистыми коврами (потому что никому не нравится, когда топот слуг перебивает интеллигентную беседу). Наверное, мне стоило снова остановиться и прислушаться, но было уже понятно, что это бессмысленно — дом, в котором кто-то бодрствует, довольно легко отличить от спящего. Спустя пятнадцать шагов я достиг двери гостиной, которая открылась, не заскрипев, так что кусок сала, который я предусмотрительно положил в карман, мне даже не понадобился. Прямо напротив этой двери, если никто не произвел перестановку в эти несколько недель, должен был открываться проход в кабинет, а в этом кабинете была небольшая коллекция старинных колец, камей и брошей — это я знал наверняка, потому что владельцы дома даже не подумали прикрыть дверь во время моего выступления. Войдя в кабинет, я медленно и осторожно двигался, пока не ощутил коленом прикосновение бронзовой ручки комода. Верхний ящик двигался с еле слышным скрипом, но я мог позволить себе выдвигать его постепенно, так как звук все равно нельзя было бы услышать за пределами комнаты. Наполнив левый карман куртки маленькими прохладными на ощупь вещицами, я поздравил себя с хорошо проделанной работой. У комода было еще не меньше пяти ящиков, но жадность никогда не была мне свойственна. Того, что я прикарманил, уже должно было хватить на достаточно долгое время, а брать больше было опасно и слишком заметно. Так что я двинулся обратно тем же путем, которым пришел, стараясь не слишком спешить — этим новички в воровском искусстве часто выдают себя. В судомойне по-прежнему было пусто и тихо. Я вновь открыл ставни, высунулся наружу, чтобы оглядеться и убедился, что и в переулке не было ни души, после чего выбрался наружу, не забыв прикрыть ставни за собой. Вскоре я уже оживленно шагал по переулку прочь от дома, каждым шагом уничтожая связь между мной и совершенным здесь преступлением. Выйдя из переулка, я свернул было налево в сторону стоянок извозчиков, но тут прямо передо мной из тени выделился чей-то силуэт и на мою голову обрушился удар лопатой. ---------- Том 1 Глава 6 6 Кажется, я уже упоминал, что мой папаша играл не последнюю роль в Темах и вам могло показаться, что я не слишком-то горжусь этим фактом. Да, это так. Когда он впервые появился в Городе (один Бог знает, сколько раз мне приходилось выслушивать эту историю), у него в кармане было не больше пятидесяти трохи, а за плечами — опыт рудников Парании. Четырнадцатилетний подросток, он уже имел на счету троих взрослых мужчин — одного он убил, защищаясь (по крайней мере, так он сам говорил), а двоих других — за деньги. Конечно, деньги это были не Бог весть какие, потому что на рудниках жизнь ценилась дешево, в отличие от всего остального. Сперва ему везло, потому что никто не подозревал, что ребенок может быть наемным убийцей, хотя подсыпать отравы в суп или перерезать горло во сне он может не хуже любого взрослого. Но местные власти быстро учились на своих ошибках, так что очередной его контракт закончился провалом. Хуже всех пришлось как раз моему отцу, потому что его почти поймали. Когда тебя обнаруживают возле кровати начальника работ с ножом в руке, объяснить свое поведение становится довольно сложно, да он и не пытался. Вместо этого он бросился бежать, а так как он был изворотливым как угорь, ему удалось ускользнуть, укрыться на барже с рудой и добраться до Города, добавив свою пропащую душу к десяткам тысяч других. Подумав как следует, он решил продолжить заниматься тем же ремеслом, что и дома, и уж в чем ему нельзя было отказать, так это в наглости и отваге. Он забрался в спальню к одному из главарей Зеленых с бритвой в руке, а затем разбудил его. Когда пахан перестал его душить, ему наконец удалось вставить, что раз он смог забраться сюда, то для него не составит труда зайти и выйти незамеченным из многих других мест, и никто даже не подумает связать его и нанимателя с произошедшим несчастным случаем. Зеленый терпеливо объяснил ему, что в Городе такой способ решения проблем не приветствуют, или по крайней мере, к нему прибегают недостаточно часто, чтобы можно было жить, занимаясь только этим ремеслом. Однако ему всегда могли пригодиться талантливые и смелые молодые люди, так что если бы мой отец зашел к нему снова, но днем и через дверь, они могли бы обсудить этот вопрос детальнее. А затем, когда мой отец улыбнулся и рассыпался в благодарностях, главарь одним пинком отправил его в полет через всю комнату. «Это тебя кой-чему научит, — сказал он, — во-первых, никогда не думай, что тебе удастся выйти сухим из воды, а во-вторых, даже не смей рассказывать кому-то, что ты застал меня врасплох». Вот так мой отец и присоединился к Зеленым и стал заниматься примерно тем же, чем и раньше. Не забудьте, что это все было до того, как Темы перешли на легальное положение (это было сделано только когда Город оказался в осаде и то только потому что временному правительству была остро необходима рабочая сила). В те времена простого факта принадлежности к Теме было достаточно, чтобы отправить кого-нибудь в каменоломни или на галеры, что было несколько неловко, так как Темы тщательно следили за тем, чтобы никто из бедняков, кто не принадлежал либо к Зеленым, либо к Синим, не мог зарабатывать на жизнь по любую сторону закона. Всем, кто пытался обойти этот неписаный закон, выворачивали ноги, а мой папаша был самым умелым и уважаемым выворачивателем ног во всей западной части Города. Он никогда не прекращал рассказывать мне, что это была за чу́дная профессия. Для начала, она давала определенную стабильность, поскольку труп любого, кто переходил ему дорогу, в течение суток находили выброшенным в море в гавани — в конце концов, ему следовало поддерживать свой авторитет. Также она приносила хорошие деньги, и окружающие просто из кожи вон лезли, чтобы оставаться с ним в добрых отношениях, потому что по одному его слову в их домах или лавках мог начаться случайный пожар. Конечно, время от времени у него, как и у всех членов Тем, возникали трения с властями, но если ему нужно было, чтобы кто-нибудь подтвердил его алиби или сознался во вменяемом ему преступлении, на свете было много семейных людей, которых можно было склонить к сотрудничеству. «Да, сынок, прекрасная жизнь,» — часто говаривал он. Я был здоровым и сильным ребенком; он не мог нарадоваться на меня и не раз хватал меня за руку, проверяя твердость мышц. «Вот хорошо, мяска-то прибавилось,» — бормотал он при этом. И какое-то время меня такое положение дел устраивало. Мне нравилось, что другие дети с нашей улицы относились ко мне с большим дружелюбием, а если какие-то ссоры и случались, то на следующее же утро мои обидчики с затравленным взглядом тихонько извинялись передо мной, и я это просто-таки обожал. Единственное, что меня немного разочаровывало — то, что хоть папаша и научил меня драться, причем довольно хорошо, мне так и не довелось опробовать свои навыки в деле, поскольку никто из других ребят даже не подумал бы дать мне сдачи. Но вся эта идиллия закончилась, когда папаша решил, что мне пора стать его подмастерьем, если можно так выразиться. Я должен был сопровождать его на «деловых встречах», когда он собирал причитающиеся ему и Теме деньги, раздавал дружеские советы и предупреждения и все такое. Я был совсем не против. Мне нравилось, как люди вокруг нас притихали, и я гордился тем, что у окружающих поджилки тряслись от одного его вида — от одного нашего вида, потому что он не скрывал, какое будущее он для меня планирует. «Приглядитесь к моему пацану, — говорил он, — да повнимательнее, чтобы точно его узнать, когда настанет время». Это мне особенно нравилось. Так как мой отец был очень хорош в своей профессии, его непосредственное вмешательство требовалось довольно редко. Но время от времени ему приходилось размяться на каком-нибудь несчастном осле, случайно или намеренно нарушившем правила, по которым жили трущобы. Обычно это были чужестранцы или иногородние. В тот раз это был какой-то элиец. Раньше он был помощником боцмана на зерновозе, но потом заболел и команде пришлось высадить его в городе. Они велели ему поправляться и пообещали забрать его на обратном пути. Но кто-то украл деньги, которые товарищи ему оставили, и так как в Городе в те времена элийцев было немного, никто не взялся присмотреть за ним. Так что к тому времени когда наш моряк встал на ноги, он задолжал за комнату целых три талера, и никто не знал, когда именно вернется его судно. Ночевать ему пришлось под аркой на Старом Цветочном рынке, и он совершил непростительную ошибку — положил шляпу перед собой, как обычно делают нищие. Но на Цветочном рынке попрошайничать имели право только те, кто платил Темам. Так что главари Зеленых и Синих встретились, подкинули монетку и Зеленым выпала честь разобраться с нахалом. Это и входило в работу моего отца. Когда мы пришли на рынок, мы обнаружили, что бедняга сидел на самом виду. Помню, в его шляпе не было ни монетки. Скажу откровенно, он попусту тратил время, потому что ни один член Темы не рискнул бы подать незнакомому нищему. Но не в этом суть. Когда я сейчас об этом думаю, мне кажется, что отец просто истосковался без дела. Ему уже давно не приходилось заниматься членовредительством. Как-то раз он попытался мне это объяснить. По его словам, это было как заниматься любовью (конечно, выразился он менее поэтически и более грубо) — если долго воздерживаться, то в душе возникает непреодолимое желание и с этим ничего нельзя поделать. Пожалуй, в этом-то и было все дело. Кроме того, тот мужик был чужеземцем, у него не было в Городе семьи, которая расстроилась бы, если бы папаша зашел немного дальше, чем обычно. Он подошел к нему, держа руки в карманах, остановился, и поглядел на него сверху вниз, не издавая ни звука. Элиец посмотрел на него с надеждой в глазах. Отец вежливо кивнул в ответ, а затем ударил его ногой по лицу. Я помню, как высоко взлетел его подбородок и как я не мог поверить, что папаша не сломал ему шею этим ударом. Но я недооценил его навык, отточенный за годы практики. Элиец валялся на спине, и отец четыре раза ударил его ногой, каждый раз по новому месту. Я слышал, как внутри тела моряка что-то ломается с мерзким звуком, который мне не забыть. Затем отец пинком перевернул его на живот и ударил еще три раза. После этого он снова перевернул его на спину, оценивающе осмотрел результат своей работы, кивнул, повернулся было спиной, но вернулся и вогнал каблук ботинка элийцу в правый глаз. — Ну, хватит с него. — сказал он добродушно. — Пошли обедать. Почти всю дорогу домой я молчал, но в конце концов все же спросил его, зачем он снова вернулся к моряку. В конце концов, дело было сделано, зачем ему было вдобавок калечить беднягу? Он остановился и взглянул на меня. На какой-то момент мне показалось, что он мне ответит, но вместо этого он отвернулся и зашагал дальше, так что мне пришлось нагонять его. — Па? — спросил я. — Пошевеливайся, — ответил он, — ты знаешь, что твоя мамаша терпеть не может, когда мы приходим на остывшие харчи. На следующее утро, когда отец хотел взять меня с собой на обычную прогулку, я притворился, что у меня кашель и больное горло. Мне удавалось отлынивать таким образом около недели, а потом я нашел в себе дух сказать ему, что хочу пойти учиться, на ювелира, юриста или кого-нибудь еще. Папаша воспринял эту новость спокойно, стоит отдать ему должное. Я поступил правильно — мне удалось сделать вид, что у меня имеются амбиции, будто я хочу вырваться за пределы Цветочного рынка. Ему понравилась мысль о его сынишке в роли чиновника (в государственном аппарате вообще было много Зеленых), тем более, что это бы показало, как высоко он смог забраться с тех пор, как оставил позади рудники. На самом деле, это мама устроила скандал. Она была Зеленой до мозга костей — встречаются такие люди. Отец лишь посмеялся над ней, что только подлило масла в огонь. — Ну и что с того, что пацан хочет стать большим начальником и целыми днями сидеть на жопе ровно? — сказал он. — Удачи ему с этим, он может далеко пойти. Она ничего не ответила ему на это, но бросила на меня взгляд, от которого с меня чуть кожа не сошла. В общем, я подал прошение, чтобы меня взяли на работу в Казначейство. Многие люди моего возраста так поступали, но, конечно же, место досталось мне, даже без собеседования. Работа эта оказалась гораздо труднее, чем я себе представлял, но начальство относилось ко мне удивительно терпеливо и доброжелательно, даже несмотря на то, что я совершил несколько довольно грубых промахов. Мой непосредственный начальник только нервно посмеялся и посоветовал мне не беспокоиться об этом. Когда я пообещал, что исправлюсь и стану работать внимательнее, он уверил меня, что все в порядке и мне не стоит так переживать. А потом что-то случилось. Что именно — я не знаю и по сей день, но, подозреваю, отец получил взятку от какого-то из своих клиентов в обмен на то, чтобы дать ему сбежать из Города до осуществления наказания. Ему следовало бы быть умнее, но мне кажется, за столько спокойных лет ему показалось, что он неуязвим. Что ж, неуязвим он точно не был. Похорон не было — нечего было хоронить. Маме в виде исключения разрешили сохранить членство в Теме, но работать она могла только пряхой, а эта профессия приносит довольно мало денег и относится к низшим ступеням иерархии. Никто в здравом уме не стал бы нанимать ее, так что ей приходилось выполнять мелкие заказы для чужеземцев. Но в душе она осталась Зеленой и винила в случившемся меня — если бы я только был вместе с отцом тогда, я бы не дал ему совершить ту ошибку, в чем бы она ни заключалась в действительности, или я хотя бы смог защитить его или ее саму. В любом случае, это все была моя вина. И если уж совсем честно, то я не мог с чистым сердцем сказать, что она неправа. Из Казначейства, меня, конечно же, выгнали. Тогда-то я и стал актером. Не знаю, почему Темы никогда не пытались захватить контроль над увеселениями, но театры остались вне их жадных лап. Пока я работал в Казначействе, я много времени провел, изучая как говорили и двигались тамошние сотрудники. Это были образованные, изысканные, интеллигентные люди, или, по крайней мере, так мне казалось, а уж по сравнению с окружением, в котором я вырос, так оно и было на самом деле. В моем отделе работало с дюжину юных отпрысков знатных родов, младших сыновей младших сыновей, обреченных самим зарабатывать себе на жизнь, но обладающих связями, которые позволяли им работать ровно столько, чтобы не перетруждать себя. Именно с них я брал пример во всем, а так как они все были без ума от театра и богемы, мне тоже пришлось в это погрузиться. Один юный обалдуй, с которым я водил дружбу, тратил кучу денег, которых у него не было, на актриску по имени Андроника, заработавшей достаточно, чтобы влезть в круг антрепренеров. Он познакомил меня с ней и она устроила меня на должность рабочего сцены, носильщика реквизита, а также исполнителя второстепенных романтических и третьестепенных комических ролей. Я бы хотел сказать, что все остальное — дело истории, но это, конечно, было бы просто смешно. Все это может показаться вам не относящимся к делу, но я хотел бы все равно попросить вас обратить на это внимание, поскольку это объясняет, откуда я понабрался знаний о том, как люди теряют сознание. Не то, чтобы они были очень глубокими, но я явно знаю об этом больше, чем вы. По крайней мере, я на это надеюсь, поскольку думаю о вас только хорошее. Мой папаша мог отправить человека в нокаут одним ударом. Никто в этом не сомневался, но ему нравилось время от времени доказывать это снова. «Не нужно замахиваться издалека, так, будто ты из лука стреляешь, — сказал он мне как-то, — удар должен идти из спины и плеч. Твоя рука должна пройти совсем небольшое расстояние, а его голова, наоборот, отлететь далеко». Он тут же продемонстрировал это на каком-то старом пьянчужке, который стоял в ярде или около того от нас. Конечно же, он был прав во всем. Его кулак сдвинулся в лучшем случае дюймов на восемнадцать, но голову старикашки отбросило далеко назад и он рухнул на землю, как сброшенный с ноги носок. Ну да, вот такой вот у нас был район, и среди местных жителей не только моему папаше нравилось отправлять людей в отключку. И вот некоторые люди, очнувшись через некоторое время после такой экзекуции, чувствуют себя более-менее в порядке. По их словам, это не хуже обычного похмелья. Конечно, получать его не так весело, но зато дешевле и эффект примерно тот же. Но есть и другие люди, у которых после удара в черепе начинает все болтаться. Я сам такое испытал еще мальчишкой, и ощущение того, как мозг отскакивает от твоего собственного черепа, ни с чем нельзя сравнить. После такого люди забывают простые вещи, начинают психовать из-за пустяков, иногда бормочут что-то невнятное, и порой им кажется, что все затянуто туманом, хотя на самом деле погода ясная. А еще я отправлял в нокаут людей на сцене и сам терял сознание больше раз, чем могу посчитать. Должен сказать, что умею падать очень изящно, и мой навык удостаивался похвалы со стороны антрепренеров, из которых обычно доброго слова клещами не вытянешь. Но на сцене удар идет по широкой дуге, чтобы движения актера были видны даже с галерки, а после попадания нужно незаметно хлопнуть в ладоши на уровне пояса, чтобы звуком добавить ему достоверности. ---------- Том 1 Глава 7 7 Когда я очнулся, моя голова болела так сильно, что хотелось плакать, а в глазах стоял туман, за которым я ничего не мог разглядеть. От испытываемого головокружения меня затошнило. Я попытался бороться с этим, закрыв глаза, но от этого почувствовал себя только хуже. Что со мной случилось после того, как я вышел из переулка, я не помнил. Откуда-то, будто с очень большого расстояния, до меня доносились голоса, но слов я различить не мог. А потом мне показалось, будто мой желудок совершил сальто и меня вырвало, а так как я не мог ни шевельнуться, ни даже повернуть голову, рвота хлынула мне на подбородок и грудь. Горло так саднило, что я не мог дышать. Какая-то тень резко обрушилась на меня сверху. Сначала мне подумалось, что это была хищная птица навроде ястреба, но потом выяснилось, что это всего лишь чья-то рука. Она вытерла мне лицо тряпицей и исчезла из поля зрения. Та часть моего мозга, которая избежала столкновения с изнанкой черепа, пыталась анализировать ситуацию. Может быть, меня переехала повозка или я столкнулся с всадником? Нет, такого не могло быть, потому что я четко помнил, что проверил, пуста ли улица, перед тем, как выйти из переулка. А затем в моей голове возник образ — будто выпрыгнувшая из-под земли человеческая фигура с поднятыми руками, а в руках — палка с заостренным, сердцевидным лезвием на конце. Лопата, понял я. Кто-то ударил меня ей по голове. А затем мне подумалось: если меня стукнули по голове, не должен был я потерять память? Эта мысль привела меня в ужас. Кому нужен актер, который не может запомнить свои реплики? Так что я принялся вспоминать первые попавшиеся вещи из закромов моей памяти — имя отца, вступление из «Ипполита и Кларенцы», количество спиц в колесах фургона молочника, который подвозил меня, когда мне было девять, владельцев каждого театра в Городе... — Он ни капли не похож. — услышал я. — Сейчас он вообще не похож на человека. — раздался другой голос. — Не думаю, что он в том состоянии, чтобы лицедеить. Только тут я вспомнил, что карманы моей куртки были битком набиты крадеными вещицами. «Идиот! — мысленно рявкнул я на себя. — Ну как можно было оказаться настолько тупым?». Но сейчас было не время заниматься самобичеванием, это дело можно было отложить на потом. — Он очнулся. Я немедленно закрыл глаза, но, видимо, недостаточно быстро, потому что кто-то ткнул мне в щеку ногтем, острым как долото каменщика. Я чувствовал, как его край царапает мою кожу. Открыв глаза обратно, я обнаружил, что надо мной зависло чье-то огромное лицо. Я мгновенно узнал его. Я до сих пор помню, как впервые увидел его. Это было на похоронах того командира, ну вы помните, млеколицего военного, который погиб во время штурма в самом начале осады, как раз перед тем, как явился Флот и всех спас. Его имя выскользнуло у меня из памяти. Ну да ладно. В общем, на его похоронах все шишки из временного правительства по очереди читали надгробные речи, в которых в разных выражениях восхвалялись мудрость и храбрость покойного и говорилось, что только благодаря ему Город устоял. Конечно, последнее было добавлено для красного словца — этим мы были обязаны Лисимаху. Но не суть дело. Первым витийствовал Фаустин, префект Города, потом — главари Тем (что меня покоробило, даже несмотря на то, что они теперь были законопослушными и уважаемыми гражданами), за ними — прибывший с Флотом адмирал, который явно читал заготовку, написанную для него другим, и, наконец, генерал Никифор, новый главнокомандующий сухопутными силами. Я взглянул на него, стоящего на трибуне, на его широкое, благородное лицо, глаза с пронзительным взглядом, точеный профиль и подумал: «А ведь я могу изобразить тебя даже стоя на голове». И вот теперь он, второй по важности человек в Городе, стоял передо мной, смотря на меня так, будто я был куском грязи, прилипшим к подошве его ботинка. — Я видел его на сцене. — сказал он тем самым тихим, взвешенным тоном, который мне так хорошо удается имитировать. — Он справится. Я понятия не имел, о чем он. — Да ты издеваешься. — раздался первый голос и его обладатель выступил вперед, появившись в моем поле зрения. Это был Артавасд, с ним мне как-то раз даже довелось пообщаться лично. Его голос довольно высокий, но не выходит за пределы моего диапазона, а еще очень подходит для комедийных сцен, потому что люди считают, что он звучит глупо. Я изображаю его не слишком часто, но в этом нет ничего трудного. — Для начала, у него слишком маленький нос. — Тебе так кажется потому что ты стоишь слишком далеко. — парировал Никифор. — Я как-то раз видел его выступление в бурлеске в «Короне», и он был весьма похож. — сказал кто-то третий. — Играл он меня, кстати. Я узнал голос Фаустина. Примерно тогда же я и обнаружил, что моя неспособность двигаться никак не связана с последствиями удара по голове. Просто меня связали по рукам и ногам. — Ладно, — сказал Артавасд, — но нам не нужно, чтобы он играл твою роль, ты и сам с этим справляешься. И мне все-таки кажется, что он совсем не похож. Совершенно другая форма головы. И примерно на фут ниже, чем надо. — На самом деле, он на шесть дюймов выше. — заметил Никифор. — Не может быть. — Я его измерил. — Никифор отвернулся от меня, чтобы взглянуть на Артавасда. — Это, кстати, только подкрепляет мое мнение. Ты видишь в нем только то, что хочешь видеть. Раз он всего лишь какой-то актеришка, то должен быть низкого роста. А на самом деле он даже выше, чем нужно. Так что, если ты думаешь, что видишь оригинал, мелкие различия становятся несущественны. — Нико прав. — сказал Фаустин. — Да, он определенно выше меня самого. Но когда я его увидел, я этого даже не заметил. Ну а когда они хотят быть выше, они просто носят обувь с высокими каблуками. А вот это, кстати, миф. В таких ботинках ходить почти невозможно. — Кроме того, вы оба обманываете себя, если думаете, что у нас есть выбор. — сказал Никифор. — В конце концов, он все время будет проводить с нами, так что подозрений не возникнет. Мы нарядим его в правильную одежду, заставим носить шляпу или капюшон, прикажем не выходить на свет, даже может приставить к нему низких стражников, чтобы он казался выше... — Ты же только что сказал, что он достаточно высокого роста. — Ну вот, теперь ты ко мне из-за этого придираешься. — рассмеялся Никифор. — Суть в том, что никто ничего не заподозрит. Люди видят только то, что они хотят видеть. — Ладно, — буркнул Артавасд, — но что насчет голоса? — Он очень хорошо его изображает. — вставил Фаустин. — Один из моих работников мне так сказал. Если закрыть глаза, можно подумать, что это действительно он говорит. — Чу́дно. — похоже, Артавасд становился раздраженнее с каждой минутой. — Ну так давайте послушаем его. — Хорошо, — сказал Никифор, — но учитывай, что его недавно ударили по голове. Я открыл рот, чувствуя, что мое небо все горит от едкой рвоты, которую я из себя извергнул, и выдавил из себя: — Извините. — А кроме того, — сказал Фаустин, перекрывая меня, — дело не просто в голосе. Дело в голосе вместе с ритмом речи, и словарем, и всеми этими еле заметными жестами и повадками. А речь будет правильная, потому что именно мы будем писать для него текст. Ну вы понимаете, что я имею в виду, излюбленные обороты, пословицы... — Он что-то пытается сказать. — перебил его Артавасд. — Мы поделимся планом с Темами? — спросил Фаустин. — Да черта с два. — Согласен, — поддержал Никифор. — это все только между нами тремя. Это показалось мне странным, потому что раз в деле была замешана политика, то Лисимах-то точно должен был быть посвящен. Но, в конце концов, меня это не касалось. — Извините, — повторил я. Все трое повернулись в мою сторону. — Извините, но что я вообще здесь делаю? Никифор бросил на меня взгляд, который, должно быть, приберегал для тараканов, перед тем как их раздавить. — Знаешь, что? — сказал он. — Ты та еще заноза. — Я? В смысле, простите. Я не хотел... — Мы тебя искали, — сказал Артавасд, наклонившись ко мне так близко, что я мог различить запах миндаля, исходивший из его рта. — по всему Городу, в каждом злачном местечке. И где же мы тебя наконец обнаруживаем? В моем собственном доме, пока ты его нагло грабишь. Я хотел было заявить протест, но тут же сообразил, что он, вообще-то, был прав. — Мы нашли это у тебя в карманах. — сказал он, разжимая кулак и тыча рукой мне под нос. — Они принадлежали моему отцу, ты, проклятый воришка. Ему удалось меня напугать — с пойманными ворами делают довольно неприятные вещи. Странно, что я упустил это из виду, когда затеял эту дурацкую авантюру. — Извините. — промямлил я. Не самый удачный ответ, признаю. — Но, справедливости ради, от этой случайности мы только выиграли. — сказал Никифор. — Видишь ли, нам нужно, чтобы ты кое-что для нас сделал, но существует небольшая вероятность, что ты не согласишься. Мы не дикари — если бы ты отказался, мы бы не смогли тебя заставить. Но теперь мы можем абсолютно законно и справедливо выдвинуть тебе следующее предложение: сделай то, что мы хотим, или отправишься на виселицу. При этих его словах у меня мгновенно пересохло во рту. — Я согласен. — выпалил я. — Ты даже еще не знаешь, на что соглашаешься. — Это неважно. — Некоторые из нас не вполне уверены, что ты справишься. — вмешался Артавасд. — Ну так испытайте меня. Прошу. Они переглянулись и я понял, что мне не удалось произвести на них хорошее впечатление. На лице каждого было выражение человека, который только что купил какую-то дорогую штуку, притащил ее к себе домой и только тогда понял, что она не подходит к занавескам. — Да ты только послушай его! — сказал Артавасд. — Что за ничтожество! — Не забудь: сейчас он говорит своим настоящим голосом. — сказал Никифор, изо всех сил стараясь сохранять объективность. — Давайте вести себя конструктивно, в конце концов. — тут он повернул голову и взглянул на меня. — Я хочу, чтобы ты звучал, как Лисимах. — сказал он. — В смысле, изобразил его голос? — Да. Приступай. Именно в такие моменты голова обычно становится пуста, как мешок у нищего. — Что вы хотите, чтобы я сказал? — Откуда я знаю? Скажи что угодно. Я чувствовал, как начинаю паниковать, а потом вдруг подумал: «Погоди-ка. Пусть мои мозги и не варят, но я помню кучу всего, что можно сказать». А потом я подумал: «Так, представим, что я антрепренер и Лисимах только что подписал со мной контракт на выступления на полтора месяца. Что бы ему по-настоящему подошло?» — Прости меня, кровоточащий прах, — начал я, — что ласков я и нежен с палачами! Такого мужа мир еще не видел! Проклятье тем, что в прах его повергли! — и так далее, и тому подобное. Для таких случаев нет ничего лучше Салонина. Даже полный осел будет выглядеть величественно, произнося эти строки. В конце концов голос изменил мне и я остановился. Горло саднило, голова болела так сильно, что в голове не было ни единой мысли, а еще я был напуган до смерти. Они смотрели на меня так, будто я был счетом за обед, за который они условились заплатить вскладчину, но теперь не могли решить, кому придется взять на себя палтуса. — Я все еще не уверен. — сказал Артавасд. — Теперь я понимаю, что вы имеете в виду, но я все еще ему не доверяю. — Он слишком явно старается, — сказал Фаустин, — видимо, нервничает. — он склонился надо мной и улыбнулся. Улыбка вышла ужасающей. — Расслабься. — Не глупи, Фаустин, — сказал Никифор, — ты делаешь только хуже. Фаустин обиженно взглянул на него. — Ну? — Пожалуй, сойдет. — сказал Никифор со вздохом. — Арта? Артавасд пожал плечами. — Ты давеча сказал верную вещь, — устало промолвил он, — если мы думаем, что у нас действительно есть выбор, то мы занимается самообманом. Просто у меня есть мерзкое предчувствие, что эта затея закончится очень и очень плохо. — С таким настроем — так точно. — сказал Никифор. — Ладно, допустим, что принято единогласно. Вам двоим лучше пойти и заняться делами, а я пока погружу нашего протеже в курс дела. Артавасд поднялся на ноги, печально качая головой, и исчез из моего поля зрения. Фаустин пошел было за ним, но потом остановился, оглянулся, будто собираясь что-то сказать, но потом передумал и тоже ушел. И теперь я остался один-на-один со вторым по могуществу человеком Города. Какая радость. Он ослабил веревки, которыми я был примотан к какому-то ложу, но то ли он был просто неуклюжим по природе, то ли у него дрожали руки, потому что с узлами ему пришлось повозиться. Я на его месте просто разрезал бы веревки. — Ну вот, — сказал он. — теперь посмотрим, правда ли ты так умен, как кажешься. Скажи мне, что происходит. — Я не знаю. — Экстраполируй. — он сделал паузу. — Это значит: попробуй догадаться о том, чего ты не знаешь на основе того, что знаешь. Я решил, что он мне не нравится. — Вы хотите, чтобы я изображал Лисимаха. — Гениально. Но почему мы этого хотим? Кажется, я упоминал, что голова у меня в этот момент просто-таки раскалывалась, а от этого допроса мне становилось только хуже. — Я не знаю, — сказал я, — возможно он болен, а скоро какое-то торжество, на котором он должен присутствовать. — я помолчал, дожидаясь какой-нибудь реакции. Ничего. — Возможно, он потерял голос, а ему нужно произнести речь. — Тогда бы мы просто отложили все. — сказал Никифор, покачав головой. — Почему бы вам не сказать мне все прямо? — Почему бы тебе не заткнуться и не делать то, что тебе велено? Любопытно, как всякие мелочи заставляют людей совершать необдуманные и дурацкие поступки. Например, эта фраза — одно из любимых выражений моего отца. — Ладно, — сказал я, — возможно, вы планируете переворот. Возможно, вы даже уже все провернули и теперь Лисимах сидит взаперти в подземелье. И вы хотите, чтобы я— — Ну разумеется, — рассмеялся он, — мы же знаем про тебя все. Нет, это не Лисимах сидит в темнице, а твоя мать. И если ты не будешь делать то, что мы прикажем, мы заставим ее пожалеть о дне, когда она появилась на свет. Знаете, на самом деле мне нравится мелодрама как жанр. Ее легко сочинять, весело и приятно играть, и зритель идет на нее даже когда на улице стоит жара. Но в реальной жизни мелодраму я не люблю. К тому же, то, как он говорил о моей маме, очень напомнило мне отца и его методы давления на людей. — Знаете, в чем ваша проблема? — спросил я. — Вы просто не верите в чужую искренность. Это ошарашило его, а потом он рассмеялся. — Тоже верно. — сказал он. — Ладно, мы действительно хотим, чтобы ты притворился Лисимахом. — Почему? — Он мертв. Если раньше я чувствовал себя так, будто мне в голову вбивали клин, то теперь она будто наконец раскололась надвое под давлением. — На него упал камень. — Похоже, до тебя дошли слухи. — Я должен был быть там тем вечером. Выступать после обеда. Никифор уставился на меня в изумлении. — Тогда нам повезло, что тебя там не было. — сказал он наконец. — Ну что, ты справишься с этим? — Не знаю. — честно ответил я. Похоже, он начинал терять терпение. — Конечно нет. — сказал он. — Не думаю, что ты на это способен. Пародировать кого-нибудь в бурлеске — это одно дело, а быть им — совсем другое. Для начала, на сцене все повадки утрированы, а в реальности этого следует избегать. Ты хорошо изображаешь его голос, декламируя строки, но сможешь ли ты сделать это во время разговора? Не думаю, что тебе приходилось слышать, как он беседует с людьми. — Нет. — сказал я. Он взглянул на меня. — Но я могу экстраполировать. Его лицо растянулось в ухмылке. — Ну так попробуй. Ну что ж, вот как это делается. Это не слишком сложно, иначе я не смог бы этим заниматься. Все, что я делаю — представляю, что стою перед зеркалом, но вместо моего отражения там чужой образ — моя цель, жертва, предмет пародии. Я смотрю на его лицо, пока разговариваю, отмечаю, как двигаются его губы и глаза, характерные интонации и слова, которые он подчеркивает. Я слышу его голос в своей голове, хотя говорю только я сам. И тогда я становлюсь им во всех отношениях. Затем открываю глаза, выхожу на сцену и на этом все. Думаете, я шучу? Нет, это правда все. Я совершенно точно не обдумываю каждое слово и каждый жест, потому что это было бы самоубийством. Быть другим человеком почти так же легко, как и быть самим собой, хотя последнее совсем даже не легко. Быть мной — трудное занятие, так что я стараюсь быть кем-нибудь еще. Это действительно так. Если бы мы сейчас с вами беседовали лицом к лицу, то голос, которым я бы говорил, не был бы моим собственным — по крайней мере не тем, с которым я родился и вырос в переулках Старого Цветочного рынка. Чтобы избавиться от этого голоса с его острыми, ноющими гласными, грубым придыханием и глухими, то и дело проглатываемыми согласными, мне пришлось долго и напряженно трудиться. И речь была бы совсем другой, если бы говорил настоящий я — другие слова, другой синтаксис. Когда я вырвался из этого ужасного места, мне пришлось научиться формулировать предложения совсем иначе, чем я привык с детства, и это повлияло на мой образ мыслей. Теперь для меня это так же естественно, как и дышать, но в глубине моего мозга все еще живет беспокойство, что я случайно ошибусь и в мою речь вкрадется гортанная смычка, или неправильно примененное условное наклонение, или просторечие. Нет, быть мной — каждодневный тяжелый труд. Жизнь политика по сравнению с этим — легкая прогулка. Кстати, именно поэтому мне доверяют так мало ролей простолюдинов и слуг. «У тебя неубедительный акцент, — говорят мне, — слишком преувеличенный. Ты вообще бывал хоть раз в жизни восточнее Черной переправы?». А я только пожимаю плечами и думаю, что это не слишком большая цена. — Я сделаю, что смогу, — сказал я, звуча в точности как Лисимах, — но чудес ожидать не стоит. — Совсем неплохо. — сказал он, подняв брови. — Пошел нахер. — буркнул я. Он рассмеялся. — «Пошел к черту» подошло бы лучше. — сказал он. — Лисимах старался не ругаться с тех пор, как в глазах толпы он стал народным героем. Но, конечно, поминание черта он не считал ругательством. — Ну так пошел к черту. — Намного лучше. Ты уверен, что не встречался с ним лично? — С Самим? Ну подумай — где я, а где он? — Нет, не так. — сказал он, поджав губы. — Даже не знаю, какое слово он бы употребил в таком контексте, но я никогда не слышал, чтобы он назвал кого-то «Самим». — С паханом. — сказал я. — Да. Да, ты прав. — он взглянул на меня. — Откуда ты... — Он ведь вышел из Тем, так? «Пахан», или «начальник», или «туз». Словечки Нижнего города. — Да, уж кому знать, как не тебе? Слушай, а ты действительно весьма хорош. Я ничего не ответил, но бросил на него тот особый взгляд, который в Парадизе приберегают для тех, кто нарывается на драку. Он только засмеялся. — Извини. — сказал он. — Послушай, я правда хочу попросить у тебя прощения — твой талант действительно поражает. Можешь прекратить представление. Сказать по чести, я его не выносил. На какое-то мгновение я даже забыл о своей головной боли. — Что, правда? — Я же велел тебе прекратить. Нет, он мне никогда не нравился. — он замолчал и посмотрел на меня. — Что именно ты о нем знаешь? Странный вопрос. — То же, что и все. Он был Человеком с большой буквы. Он спас Город. — Ага, как же. — сказал он неожиданно горьким тоном. — Позволь мне поведать тебе о Лисимахе. Он был телохранителем. Начинал он как гладиатор на арене — он был чемпионом и достиг больших высот в ремесле убийства людей. А потом началась осада, и одному великому человеку потребовался телохранитель, так что мы подобрали для него лучшего из лучших. На самом деле, он был очень хорошим телохранителем и действительно любил этого великого человека, просто-таки боготворил его, как собака. Но потом великий человек погиб, удержав Город, а его народ не был готов к новости, что их спаситель мертв, так что мы исказили историю. Мы сказали, что это Лисимах — великий человек, что это он спас Город. Все потому что он выглядел героически, был большим и сильным и мог разорвать человека на куски голыми руками, а народу это нравится. Мы сказали: «Человек, которого вы считали своим вождем, был всего лишь ученым, инженером — он работал с машинами, но не был лидером. Все произошло благодаря Лисимаху, это он спас всех вас, когда судьба Города висела на волоске». — некоторое время он молчал, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Это была моя идея. — признался он. — Нам следовало что-то сделать, и немедленно. И я предложил этот план, потому что людям нужно во что-то верить, или они опускают руки и сдаются. — он прикрыл глаза, а потом распахнул их снова. — И вот теперь мне снова приходится прибегать к этой идее. Но она сработала в прошлый раз и сработает снова. Этот город не может пасть просто потому что его народ состоит из таких... Он не сказал, какие люди составляют наш народ. Видимо, решил, что я сам знаю. — Я не знал этого. — пробормотал я. — Конечно ты не знал. Никто не знал, в этом и был смысл. — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — И ведь это действительно сработало, даже несмотря на то, что все происходило у них на глазах. Они знали, кто в действительности был их добрым гением, они сами приветствовали его на улицах, когда не принимались обвинять его в каждом мелком неудобстве. Но мы сказали, что на самом деле все сделал Лисимах. И они нам поверили, потому что он выглядит героически, и потому что он один из них, выползший из грязи в князи, и еще потому что у него кожа правильного цвета. Я понял, что был прав в своих умозаключениях. То имя все еще вертится у меня на кончике языка, но вспомнить его я никак не могу. — Итак, — продолжил он, — раз уж у нас получилось выдать этого бандита с горой мышц вместо мозгов за героя, то мы сможем и тебя выдать за бандита. Нужно продержаться ровно до тех пор, пока мы не найдем еще кого-нибудь, на кого толпа могла бы молиться, и тогда ты станешь свободен. Мне показалось, что он кое-что забыл. — Извините, — сказал я, подождав некоторое время. — Что? — Неловко вас беспокоить, но какая из этого выгода лично мне? Он повернул голову и бросил на меня взгляд, который мне никогда не забыть. — Ты останешься в живых. — промолвил он. — Тебе бы этого хотелось, не так ли? ---------- Том 1 Глава 8 8 Он вручил мне книгу и велел прочитать ее. На корешке значилось «История осады», но это было не совсем верно, поскольку что повествование обрывалось на том моменте, когда погиб тот полковник инженерных войск, бывший начальник Никифора. В моем состоянии было не до чтения, но я кое-как одолел ее. Как я понял из книги, в какой-то момент дела шли хуже некуда. По-видимому, враги выманили весь гарнизон Города за стены, в лес, и там перерезали наших солдат как свиней, и в то же время подстроили все так, что Флот застрял на расстоянии тысячи миль и не мог вернуться вовремя. Единственным, что стояло между нами и полным уничтожением, оказался полк инженеров, как раз вернувшихся в Город после осуществления работ в какой-то отдаленной местности. Их командир с помощью нескольких хитрых трюков заставил противника думать, что мы оказались подготовлены лучше, чем было в действительности, и это дало нам немного времени. А еще там говорилось, что командир инженеров и главарь осаждающих знали друг друга с детства, и я отнесся к этому скептически, потому что ну кто в такое поверит? Думаю, Никифор вставил этот кусок, потому что ему требовалось объяснить, как мы смогли продержаться столько времени, если не считать поразительно удачного стечения обстоятельств (что, справедливости ради, случается чаще, чем многие думают, но во что ни за что не поверит публика). Читал я, сидя в маленькой комнатке — можете назвать ее тюремной камерой, потому что, в сущности, ей она и была, — в одной из башенок Имперского дворца, ожидая, пока кто-нибудь не придет и не скажет, что мне следует делать. Из-за всей этой мрачности — «у нас нет выбора», «близится катастрофа» и так далее, — вам могло показаться, что они жуть как торопились, но, по всей видимости, времени у них было достаточно. Тем не менее, эта передышка позволила мне обдумать случившееся, испытать ужас, преодолеть его, превратиться в безмозглую дрожащую массу, а затем постепенно собрать себя по кусочкам, пока я снова не стал напоминать человеческое существо. Головные боли тоже постепенно прошли, но я был слишком занят тем, что запугивал себя до смерти, так что не почувствовал особого облегчения. Чутье опытного актера позволяет предугадать, будет пьеса освистана или встречена овациями, еще до начала представления в день премьеры, а порой это можно понять с самой первой репетиции. И вот сейчас мое чутье подсказывало мне, что вся эта затея обернется скверно. Этот план был плодом отчаяния, а эти плоды обычно горьки, ведь по-настоящему мудро можно поступить только выбирая из нескольких вариантов действий, а не хватаясь за последнюю соломинку в надежде спастись. Разница тут примерно такая же, как между ездой верхом на взнузданной лошади и попыткой удержаться на той же лошади, будучи привязанными к седлу и сидя задом наперед. Исходя из этого, я не планировал задерживаться во дворце надолго. Если бы мне подвернулась возможность сбежать, я бы мгновенно воспользовался ей, а там меня поминай как звали. Но следовало найти и способ обеспечить собственное выживание на случай, если такой возможности мне не предоставится. Размышляя об этом, я не придумал ничего лучше, чем попробовать идеально выполнить поставленную передо мной безумную задачу. Справедливости ради, книжонка Никифора придала мне уверенности, потому что в ней было множество примеров того, как вполне разумные люди по обе стороны городских стен принимали за чистую монету самую неправдоподобную чушь. Но, с другой стороны, количество удачи в мире по эту сторону косы Костлявой ограничено, и, судя по всему, временное правительство уже исчерпало весь свой запас, не оставив ничего на черный день. Ну да ладно. Старая пословица говорит, что следует сохранять хорошую мину даже при плохой игре. В моем случае это значило, что мне следовало отнестись ко всему этому сумасшествию предельно серьезно. Не работать спустя рукава, поглядывая по сторонам в поисках шанса сделать ноги, а действительно размышлять над образом, фокусироваться на нем, концентрироваться, доводить каждую деталь до совершенства — не просто удовлетворить начальство, а вложить в работу всю душу, как будто это имело какой-то смысл, потому что смысл был как раз-таки в этом. Да, в такой ситуации это было невероятно трудно, но, как и сказал Никифор, выбора не было. В течение следующих пяти дней заговорщики — назовем их так, — всячески помогали мне войти в образ. В реальности это значило, что на протяжении двадцати часов из двадцати четырех кто-нибудь из них сидел со мной, пока остальные двое где-то ошивались (вероятно, управляя Городом и занимаясь другими политическими делами), наблюдая, как я изображаю Лисимаха. Если я где-то ошибался, меня поправляли. «Нет, он бы сказал иначе». «Нет, он сидел по-другому». «Это бы не его не рассмешило». «Звучит как-то натянуто, попробуй еще раз». Они было довольно терпеливы, но их спокойствие было мертвенным спокойствием людей, которые напряжены до предела. Орать и срываться на мне было бы контрпродуктивно, а они не могли позволить себе потерять и лишних пяти секунд. К концу третьего дня я изнемогал от усталости. «В этом и смысл,» — сказали мне — «что толку, если ты сможешь изображать Лисимаха только будучи свежим, как огурчик? Ты должен быть им все время». Той же ночью Артавасд разбудил меня, не дав проспать и часа. К счастью, я мгновенно сообразил, что происходит и проснулся уже войдя в роль — резко очнулся, отскочил в сторону, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него и ухватил воздух над прикроватным столиком, где должен был бы лежать нож. Думаю, вышло совсем неплохо, да и Артавасд с тех пор относился ко мне с большим уважением. — Надо будет еще потренироваться. — сказал он. — Нихера подобного. — Штраф за ругательство. — ухмыльнулся он, грозя пальцем. — Штраф принят, — ответил я, — но если ты еще раз так сделаешь, я тебе руки переломаю. На какое-то мгновение он поверил, что я говорил это серьезно. Впрочем, на какое-то мгновение я и сам в это поверил. На шестой день они показали меня народу. По их словам, прошло уже довольно много времени с тех пор, как кто-то кроме них самих видел нашего героя, и Город это заметил. Поползли неприятные слухи — вполне правдивые, но не суть — и что-то нужно было делать немедленно. Уже произошло несколько выступлений, довольно жестоко подавленных, о чем заговорщики, впрочем, сожалели. В конце концов, они заявили людям, что Лисимах якобы опасно болен, но врачи утверждают, что надежда на выздоровление есть. Таким образом, было бы не лишним вытащить меня на дворцовую галерею, замотанного в одежду для защиты от холода, даже если погода будет теплой. Я бы помахал ручкой, а затем, утомленный от предпринятых усилий, потащился бы обратно во дворец, поддерживаемый под руки моими товарищами, и все было бы в ажуре. Так оно и вышло. Вообще, играть немощь и болезнь гораздо сложнее, чем кажется, но, к счастью, я когда-то перенес горную лихорадку, и прекрасно помнил, как у меня болели суставы и как тяжело было совершать самые обыденные действия. «Не беспокойся,» — сказали мне, «Ты будешь стоять на высоте двадцати футов над толпой и весь закутанный в одежду». Я сказал им чтобы они делали свою работу и позволили мне делать свою. Придурки. Они как будто не понимали, что все должно было быть разыграно идеально. Пожалуй, так оно и было. Нужно самому провести на сцене некоторое время, чтобы принять тот факт, что, хотя люди на галерке и не могут разглядеть лица актера, они понимают, улыбается он или нет, и отличат красавицу от дурнушки. Понятия не имею, как у них это получается, но это так. Так что я поступил по-своему и это сработало. Думаю, только тогда я и понял по-настоящему, чем Лисимах был для Города. Когда меня вывели на балкон, я понял, что не вижу вокруг ничего, кроме людей. Ни мостовой, ни стен, только бесчисленные тела, толкающие друг друга локтями, сплошное море лиц и глаз, повернутых в мою сторону. И этот шум. Некоторых представителей нашей профессии так порой встречали, но меня — никогда. Я просто стоял там, впитывая в себя доносящиеся до меня звуки и, Боже, я завидовал Лисимаху. — Кажется, у нас получилось. — прошептал Фаустин, пока я ковылял от окна, все еще изображая немощного больного. — Выглядишь ужасно. — заметил он. — Все в порядке, — сказал я, но мне действительно потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. — это часть образа. Что теперь? — Давайте не будем пока поддаваться оптимизму. — сказал Никифор. — Провести тридцать секунд у открытого окна — это еще не совсем то, что надо. К тому же, ты нам пока не нужен. Это было правдой. Как выяснилось, Первому Гражданину и Отцу Отечества и делать-то толком ничего не приходилось. Задачей троицы было скорее удерживать его на поводке и не давать ему вмешиваться в дела, которых он не понимал и в которых мог наломать дров. — Он был шутом гороховым, — поделился со мной Артавасд на следующее утро, пока мы сидели над предпочитаемым завтраком Лисимаха, состоявшим из овсяных булочек, квашеной капусты и зеленого чая. Терпеть не могу квашеную капусту. — нашего старика полковника он боготворил, но как только тот умер, наш дурачок поверил в то, что мы о нем наплели народу. Он сам позабыл, что всего-то служил полковнику телохранителем, и действительно стал думать, что спасением Города мы обязаны исключительно ему. По правде говоря, он начал выходить из-под контроля. Они заставили меня заниматься атлетикой. Лисимах был гладиатором-чемпионом, так что в свое время он был в прекрасной форме, но когда он оставил пески арены за спиной и обнаружил, что имеет доступ к неограниченным количествам еды, то принялся жрать с какой-то дикарской страстью. Благодаря высокому уровню метаболизма, много лишнего веса он не приобрел, но в последнее время, по словам моих кураторов, он все-таки подернулся жирком. Но мне такая роскошь была непозволительна. Все думали, что Лисимах сложен, как мраморная статуя, и так оно и должно было быть в моем случае. — На самом деле, когда мы тебя поймали, ты был примерно такой же, — сказал мне как-то Фаустин, пока я лежал на спине, пытаясь упражняться со штангой, на которой были закреплены комично большие гири. — в смысле, имел примерно то же сложение, что и он. Но, конечно, в это никто бы не поверил. Я мог это понять. Как сказал мне раз один мой приятель, зарабатывавший на жизнь вырезанием штемпелей для фальшивомонетчиков, подделка должна выглядеть лучше, чем оригинал. А еще была проблема со шрамами. Все знали, что у Лисимаха остались шрамы со времени его выступления на арене, а еще как-то раз его ткнули копьем в спину, пока он спасал жизнь млеколицему генералу во время вылазки. — Хотя на самом деле шрамов у него было не так уж и много для гладиатора, — заметил тогда Никифор, натачивая бритву, — потому что он действительно хорошо дрался. Но это ведь не то, чего ожидает народ, тебе так не кажется? По этому поводу у нас возникли некоторые разногласия. Я попытался в прямом смысле спасти свою шкуру, напомнив им, что мне удавалось творить чудеса с помощью воска и грима, но они только головами покачали. Вообще, одно то, что они были готовы внести какие-то изменения в свои планы, уже говорило о том, насколько я их удовлетворил — изначально-то они собирались меня всего исполосовать. В конце концов мы пришли к компромиссу в виде нанесения на мое тело только нескольких хорошо известных публике шрамов, каковую операцию Никифор и произвел, причем проявил в этом деле гораздо больше ловкости, чем можно было ожидать от человека его комплекции. Чтобы придать шрамам застарелый вид, в раны втерли селитру. Болели они от этого ужасно, и следующие несколько дней мне пришлось концентрироваться на образе Лисимаха изо всех сил, чтобы не вопить от боли при каждом движении. Теперь я объявляю небольшой перерыв, чтобы описать словами то, о чем вы уже, должно быть, догадались. Лисимах был бойцом арены, и, до того как он оказался возведен в более высокие сферы, Синим до мозга костей, точно так же как мой отец был до мозга костей Зеленым. У гладиаторов есть поговорка: хорошо драться можно научиться только если тебе это нравится. Немного напоминает мою теорию актерской игры, но не суть. Короче, следует воспринимать сражения всерьез. Конечно, любому приходится воспринимать драку всерьез, если от этого зависит его жизнь, но, по словам гладиаторов, речь идет о другом. Человек, который дерется только ради того, чтобы сохранить свою жизнь, рано или поздно ее потеряет. Драться нужно ради победы в драке. Нужно, чтобы побеждать бойцу нравилось больше всего на свете, а для этого нужно наслаждаться поражением своего противника, его болью, его смертью. Думаю, именно это и объясняет, почему мой отец был так хорош в своем ремесле. Он не был здоровяком, у него не было таких мышц, как у Лисимаха или даже как у меня в роли Лисимаха. У него была природная ловкость, но проделать сальто назад или прыгнуть выше головы он, конечно, не мог. Но каждый раз, когда он влезал в драку... Попробую описать это его собственными словами: «это как спешить к своей милке». Перефразирую для ясности: недостаточно, чтобы нанесение людям увечий было просто приятно, нужно быть влюбленным в это дело. Влюблен ли я свое дело? Пожалуй, я бы не утверждал так категорично. Правильней было мы сказать, что мы с ним находимся в брачном союзе. Но, пожалуй, яблоко от яблони недалеко падает. Я подхожу к своему ремеслу с той же — один момент, надо подобрать слово — с той же самоотдачей, с какой он подходил к своему. И вот теперь яблоко останавливается и изучает яблоню через призму, носящую имя Лисимаха. С одной стороны, это облегчает мою задачу, потому что я понимаю, как у этого парня работали мозги. Проще пареной репы. Возьмите моего отца, а затем представьте, что благодаря какому-то божественному вмешательству он находит дело, в которое он верит всей душой, которое объясняет и мотивирует все его мысли и действия. В результате вы и получите Лисимаха. Но с другой стороны... Я уже рассказывал вам про свой трюк с воображаемым зеркалом. Я смотрюсь в него и вижу Лисимаха. Я смотрюсь в него и вижу своего отца. Я смотрюсь в него и вижу себя. Не слишком приятная мысль. ---------- Том 1 Глава 9 9 Когда раны окончательно затянулись, я побывал на встрече с послом. Мне сказали, что в ничего особенного в этой встрече нет — этого млеколицего никогда не подпустили бы к настоящему Лисимаху, но он продолжал настаивать на этом, и в конечном счете удовлетворение его желания могло обеспечить Городу возможность получать продовольствие от его народа в кредит. Для меня это могло стать еще одним практическим занятием, а проведя встречу на балконе на глазах у толпы, можно было поднять политические очки, ведь люди будут знать, кто именно добыл им завтрашний обед. Мне эта затея не нравилась. Единственным аспектом характера Лисимаха, с которым у меня тогда были трудности, было его высокомерие. Оно было результатом жизни в Нижнем Городе, где, как и в любой стае мелких хищников, каждый знал свое место. Для члена Темы его место в цепочке — самое ценное, потому что оно дает ему уверенность в том, что у него всегда будет крыша над головой и кусок хлеба на столе, что позволяет жить без лишних треволнений. Он всегда знает, кому может накостылять без последствий, и кто, в свою очередь, может накостылять ему. Только представители высшего слоя, главари каждой Темы, могут похвастаться полной свободой мысли и действий, и то они теоретически подчиняются закону, императору и всему такому — это все очень номинально, но, пожалуй, разница тут примерно как между жизнью с небом над головой и без него. Итак, чтобы достичь уровня, на котором член Темы может позволить себе быть высокомерным, он должен прожить жизнь, полную испытаний и ярких впечатлений, в основном связанных с получением тумаков и раздачей их другим. Воображение у меня, конечно, богатое, но я был далеко не уверен, что у меня получится все это «экстраполировать». На мое беспокойство мне ответили только чтобы я перестал изображать из себя непонятно что и занялся делом. Они нарядили меня в одеяние сенатора и быстрым шагом провели по коридору длиной где-то в миллион миль прямо в Ракушечную залу (ее так называют потому что ее стены целиком выложены перламутром; она считается одним из чудес Города и выглядит совершенно безвкусно). Перед тем как войти, я ускорил шаг, чтобы все видели, как я опережаю троицу моих похитителей. Посол был человеком высоким, широкоплечим и довольно тучным, но при этом умудрялся выглядеть элегантно — его тело торчало во все стороны, но не содрогалось при движении. Голова его была лысая и блестящая, кожа очень темная для млеколицего, нос маленький и курносый, а глаза цвета безоблачного зимнего неба. Одеждой ему служили простая, но искусно сшитая белая льняная туника, жилет и чулки желтого шелка и изысканные туфли, расшитые бисером. Он и его спутники кратко рассказали мне о своем народе. Они жили довольно далеко — в шести неделях пути по открытому морю, которое они пересекали на своих прекрасных длинных кораблях с низкой осадкой и сбитыми внахлест корпусами. Эти суда могли двигаться с невероятной скоростью и выдерживать такие бури, которые бы отправили на дно любой корабль нашего флота. Страна их представляла собой довольно крупный остров, судя по описаниям — настоящий земной рай. Период, в течение которого аборигены могли заниматься сельским хозяйством, там был до смешного долгий, северная часть острова была равнинной и обладала умеренным климатом, в то время как для южной были характерны теплый климат и муссоны. Зерно, выращивавшееся рабами на больших плантациях, было там дешевле некуда. Мы же, в свою очередь, могли предложить им нашу декадентскую роскошь — изукрашенную мебель, качественные керамические сосуды, столовые приборы и литературу — о наших книгах они узнали лишь недавно и им показалось интересным ознакомиться с ними. — Ну конечно, — ответил я, — но все, что мы вам пошлем, вы перепишете, и тогда мы будем вам уже не нужны. Так дела не делаются. Думаю, переводчик смягчил тон моих слов, но я явственно увидел, как лицо посла помрачнело. И все же, Лисимах сказал бы именно это. Краем глаза я заметил, как Фаустин бросил на меня напряженный взгляд, но проигнорировал его. Переводчик вновь повернулся ко мне. — Но почему нет? — сказал он, — Когда мы покупаем что-то, мы приобретаем и право использовать его по своему усмотрению. — Нет, не приобретаете. — ответил я. — Вы покупаете один экземпляр, вот и все. Знаю, вы преодолели долгий путь, чтобы добраться сюда, и мне жаль вас разочаровывать, но что поделать. Наш товар — лучший в мире, вот почему вы за ним так охотитесь. Покупатели на него найдутся всегда, и мало кто из них попытается нас обжулить, как вы. Было приятно с вами познакомиться, надеюсь, вы насладитесь дальнейшим пребыванием в нашем прекрасном городе. С этим ответом переводчику пришлось помучаться. Пока он потел, я старался не обращать внимания на Артавасда, корчившего мне рожи где-то на краю моего периферийного зрения. Остальных двоих я не видел, но, думаю, они были заняты чем-то подобным. Посол призадумался. Я ждал, изображая на лице скуку. — Уверен, мы сможем прийти к какому-то соглашению. — сказал переводчик. — Ага, — ответил я, — вот это дело. Вот что мы предлагаем. Вы можете покупать что угодно, но вы должны понимать, что при этом вы платите за право на копирование. А это будет дорого стоить. Я сделал паузу. Говорить слишком много не было смысла — тогда переводчик забыл бы половину из того, что я сказал. — Знаю, вы сейчас думаете: «Да пошел он к черту, как будто мы не найдем робурский товар в другом месте». Да, вы действительно можете так поступить, и поэтому я буду предельно щедр. Вы заплатите вдвое против цены на нашем рынке, и это все еще обойдется вам дешевле, чем покупать у элийцев. Пшеница и овес у вас почти ничего не стоят, так что мы вас не разорим. Иначе можете забыть о наших товарах. Все зависит от вас. Посол скорчил кислую мину, а затем протянул мне руку. Я ухмыльнулся и пожал ее. — Сколько он хочет? — спросил я переводчика. — Сколько вы можете поставить? — ответил тот, даже не переводя моих слов. Конечно, у меня были неприятности после этой выходки. О чем я только думал, я что, сошел с ума, понимаю ли я что чуть было не раскрылся и так далее и тому подобное. Только этого мне и не хватало — я и так весь трясся и изнывал после получаса сплошной нервотрепки. Это было как пересекать огромное озеро, покрытое льдом, зная, что он слишком тонкий и не выдержит моего веса — успех обеспечен только если двигаться быстро и не останавливаться. — В конце концов, это ведь сработало, не так ли? Ну да, — сказали они, — но это к делу не относится. Еще как относится, парировал я. И тут я понял, что все еще нахожусь в роли, а они больше не орут на меня, а слушают. Это было жутковато. — Послушайте, — сказал я, возвращаясь к голосу презренного маленького Ноткера из Нижнего Города, — Это то, как бы он поступил. Я чувствовал это нутром. Если бы я вел себя вежливо и любезно, это бы выглядело неправильно. И получили бы мы только половину от того, что могли бы. — Это должна была быть тренировка. — сказал Никифор. Из всех троих он был наименее зол на меня. — В этом был весь смысл. Посол не знал тебя, и тебе не нужно было вживаться в роль. — Это так не работает. — ответил я. — Все или ничего. Либо я — это целиком он, либо я — это целиком я. Иначе весь образ развалится на кусочки. — Мы никогда не допускали послов к Лисимаху до заключения сделки, — заметил Фаустин, — но этот настоял на своем. — Что только подкрепляет мою правоту. — сказал я. — Ладно, сделанного не воротишь. — сказал Никифор. В этой стае он был вожаком, но в этой роли ему явно было неуютно. — Ну что ж, ты оказался прав. Но ты поступил не так, как тебе было велено. — Хорошо, — сказал я, — но тогда попрошу уточнить одну вещь. Что важнее: идеально изображать Лисимаха или делать все в соответствии с вашими указаниями? — Да он думает, что разбирается в этом лучше нас, — проворчал Артавасд. — В том, что касается моей работы, пожалуй, да, — парировал я. — Это было умно, кстати. — вмешался Фаустин. — Никогда не думал об этом в таком ключе. В смысле, о копировании наших книг. Тут ты был прав. — это он сказал, обращаясь ко мне, а не к остальным двоим. — Тут разница как между покупкой билета на представление и покупкой самой пьесы, — сказал я. — Ну ладно, — сказал Артавасд, — он умница. В том, что касается той крохотной, специализированной ниши, где у него есть и знания, и опыт, он не дурак. Но мы не можем позволять ему делать политические решения. — Это уже на вашей совести. — сказал я. — Вы мне говорите, что делать. Но делать мне это придется по-своему. Так, как это сделал бы он. И было бы неплохо, если бы вы время от времени и со мной говорили, а не только между собой, будто я мебель какая. — Наша вина в том, что мы попытались бежать до того, как встали на ноги. — промолвил Никифор. — Да, все обернулось не так уж плохо и мы вышли сухими из воды. Но Арта прав, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — этим городом правишь не ты. Ясно? — Он им тоже не правил, так что тут проблем быть не должно, — ответил я. — Я начинаю думать, что мы зря ввязались во все это. — сказал Артавасд. — Но я все же доверюсь тебе. — продолжил он, теперь обращаясь ко мне. — Ты очень на него похож. Должен тебе признаться, я терпеть его не мог. — Не могу сказать, чтобы мне самому он сильно нравится. — ответил я. Прав ли я, делая себя главным героем этого повествования? Как я указал раньше, у меня лучше получается писать роли под других людей (думаю, теперь вы с этим согласитесь). Кроме того, есть негласное правило, согласно которому протагонист должен быть героем — это настолько распространено, что мы используем оба слова как синонимы. Ну хорошо. Я являюсь протагонистом этой истории, потому что я являюсь протагонистом своей жизни. Но слово «герой» подразумевает некие героические характеристики — великие деяния, храбрость, хитроумие, или и то, и другое. Я пересказываю вам в основном те части, в которых я выступил неплохо, или мне кажется, что я выступил неплохо, хотя последующие события и не опровергают это мое мнение; это делает меня героем. На данной стадии моего рассказа, по крайней мере. Но — я заглянул в начало своей рукописи, что для меня довольно нехарактерно (я редко перечитываю то, что написал, обычно на это нет времени), и она открывается словом «история». Оно подразумевает приверженность истине, какой бы она ни была. Ну и что. Ну и что с того? Я записываю все так, как оно было на самом деле, ничего не добавляя и не вычеркивая. Но проблема тут гораздо глубже, чем кажется, иначе я мог бы играть Секимера так же хорошо, как это делает Ото, на что я, очевидно, не способен. Тут все зависит от деталей, которые вкладываются в роль. Мы оба произносим одни и те же строки, но Ото — гений, а я нет, поэтому Секимер Ото — живое человеческое существо, а мой — нет. А еще Секимер Ото радикально отличается от любого другого исполнения. Слова, факты. То, что я вкладываю в эти факты, вот что обеспечивает эфемерное различие между мной-героем, мной-злодеем, мной-комичным персонажем второго плана и мной—статистом, уносящим со сцены стулья в конце первого акта, чтобы никто не запнулся о них во время сцены поединка. И все это зависит от того, как я сам себя вижу. Но я вижу себя исключительно как отражение во множестве кривых зеркал, как кого-то чужого, смотри выше. «Ну и что с того?» — закономерно спросите вы. Да, я глубоко заинтересован своей личностью, потому что всем окружающим на это плевать, так оно и должно быть. Но только не тогда, когда это влияет на мою позицию историка. Не знаю. Может, мне стоило написать этот труд от третьего лица и ограничиться перечислением дат и сражений. Еще три появления на публике: два выхода на балкон и возложение венка на могилу первого Синего, погибшего во время осады. Хотя мои надсмотрщики сопротивлялись, я все же произнес несколько слов, которые запали в души членам Тем. Они аплодировали мне, топали ногами и бросали шляпы в воздух, что с их стороны было изъявлением горячей поддержки, учитывая, сколько шляпы стоили в те дни. — Тебе не стоило этого делать, — сказал Никифор, — в этом просто не было необходимости. Он обычно не произносил речей. — Он был болен, — ответил я, — Они беспокоились о нем, беспокоились настолько сильно, что устраивали беспорядки. Так что он произнес бы речь. Он не нашелся, что ответить на это и переменил тему. На следующий день, когда я упражнялся с ужасающими гирями Лисимаха, вся троица зашла в мою комнату, причем Фаустин закрыл дверь и подпер ее спинкой стула. Это мне не слишком понравилось. — Само собой, жены у него не было. — начал Никифор. — Ну так у меня тоже нет. — сказал я, пожимая плечами. — Совершенно точно. — сказал Артавасд. — Вообще, он предпочитал другой тип отношений, если ты понимаешь о чем я. — Вот с этим могут возникнуть проблемы. — сказал я. — К счастью для тебя, он держал это в секрете, — сказал Никифор, — но он совершенно точно работал на обе стороны, так что об этом придется позаботиться. — Объясните, что вы имеете в виду под «позаботиться об этом». — Ходило множество слухов об его отношениях с одной актриской. — вмешался Фаустин. В его устах это звучало так зловеще, что я не выдержал и расхохотался. — Впервые слышу. — сказал я. — Я думал, вашему брату это было давно известно. — В нашей среде все слухи об этом деле широко расходятся. Очень важно знать, кто с кем спит, чтобы избежать ненужных конфликтов во время отбора актеров и постановки. Так что если бы кто-то из наших девиц и Лисимах... — Именно так все и было. — Артавасд явно наслаждался тем, о чем собирался мне сейчас поведать. — Думаю, весь город знает об этом, кроме тебя. — он одарил меня самой мерзкой снисходительной ухмылочкой из тех, с которыми я имел несчастье находиться в одной комнате. — Кто, как говорится, узнает в последнюю очередь? Эту актрису зовут Ходда. Он мог бы просто ударить меня ногой в пах вместо этого, но нет, ему нужно было позлорадствовать. — Мне не слишком-то в это верится. Это явно был его счастливый день. — Ты думаешь, что разбираешься в людях, не так ли? — спросил он. — Думаю, твои приятели скрывали это от тебя. Никому не хочется приносить дурную весть. Я сделал глубокий вдох. Это не имело значения. Мало что вообще имеет значение. — Ну и какое отношение это имеет к делу? — спросил я. Никифор бросил на меня свой особый тяжелый взгляд. — Он был болен, а теперь поправился. — медленно сказал он. — Если эта интрижка вдруг прервется, это будет выглядеть подозрительно. Так что... — Думаю, он ее бросил. — твердо парировал я. — Вероятно, обнаружил, что она ему изменяет. В театральных кругах это случается на каждом шагу. Никифор покачал головой. — Ему нужна подружка. — сказал он. — Не в последнюю очередь из-за тех, других слухов. И ты с этой Ходдой хорошо знаком. — Я хорошо знаком со многими актрисами. Как насчет Андроники? Она на что угодно пойдет для такого. — Ходда знает правду, — сказал Фаустин, — так что она будет очевидным выбором. Чем меньше людей в курсе, тем лучше, сам понимаешь. Иногда я просто ненавижу логику. — Ну и что вы придумали? — спросил я. — Никакого особого расписания в их встречах не было. — сказал Никифор, в очередной раз демонстрируя, что его надрессировали быть стратегом во всем. — Иногда она приходила во дворец, иногда они уединялись в одном из частных домов. Но в театре — никогда. — Если бы вы хоть раз побывали за сценой «Галереи Миниатюр», вы бы поняли, почему. Каков ваш план? — Для начала, проще и лучше для нас заставить ее саму прийти сюда. — сказал Фаустин. — У нее довольно приметный экипаж, люди его сразу заметят. Слух быстро распространится. — И мне не придется в действительности с ней встречаться. — Мы считаем, что вам лучше показаться на публике вдвоем. — сказал Никифор, поджав губы. — Если кто-то все еще сомневается в том, что ты — настоящий Лисимах, то после этого они успокоятся, потому что кому, как не ей знать... — он оборвал себя. Это все его высокородная благовоспитанность. — Кроме того, именно этого мы бы не могли позволить, если бы пытались ввести в игру двойника, — наконец продолжил он, — так что это осмысленно. — Вы действительно так думаете? Потому что я не согласен. — Мы так решили. — сказал Артавасд. — И нам кажется, что это к лучшему. — произнес Фаустин с легкой ноткой извинения в голосе. «Ну и черт с ними» — подумал я. Выходя на сцену, нужно оставить личные обиды позади. Кроме того, я смутно припоминал, что это я ее бросил. Могло быть и наоборот, впрочем. Первое случалось раз шесть, а второе — еще полдюжины. ---------- Том 1 Глава 10 10 Итак, мои мучители занялись организацией этой тайной, но хорошо освещенной встречи. Ну и пошли они к черту. Сам же я решил, что для меня пришло самое время изучить искусство ведения войны. Об этом предмете написаны целые книги. Можете поверить? Задумайтесь над этим на минутку. Есть всего два варианта. Если книжка дрянь и вы станете следовать ее наставлениям, то вас и пятьдесят тысяч ваших сограждан перережут как гусей на праздник зимнего солнцестояния. Если же она точна, авторитетна и содержит все, что нужно знать о ведении войн, то при попытке ей следовать с вами и пятьюдесятью тысячами ваших сограждан случится ровно то же самое, потому что противник читал ту же самую книгу и может предсказать каждый ваш шаг. Ну, или обе стороны истребят друг друга до последнего человека, но это мало что решит, не так ли? В любом случае, о войне написано много книг, и в одну из них — «Зерцало Баталий» Карнуфекса Оросителя, одного очень крутого генерала из очень давних времен, — мне довелось заглянуть, пока я собирал материал для пьесы угадайте о чем? Правильно, об осаде. Мне требовались всякие замысловатые названия военной техники для одного комичного монолога, так что теперь я знаю что такое равелин, люнет, анфилада, фланг, фронт, павиза, патерелла и другие штучки, к которым мне удалось подобрать рифму. Так что я спросил Никифора, где мне достать эту книжку, и, разумеется, у этого недоумка нашелся личный экземпляр. Думаю, он ее держал под подушкой, пока спал. (На случай, если вам интересно, что это были за рифмы: равелин—апельсин, люнет—куплет, фланг и фронт—брать на понт, павиза—подлиза. Для слова «патерелла» я тоже нашел какую-то рифму, но она выскользнула у меня из памяти.) В любом случае, я перечитал сей труд, на этот раз уделяя ему больше внимания, и, должен признаться, нашел его поучительным. Кроме того, я уломал Фаустина разрешить мне работать в архиве, где хранятся отчеты, написанные командирами секций за весь период осады, и еще всякие полезные бумаги, некоторые из которых я тоже изучил. (— Зачем тебе все это? — спросил меня Фаустин с подозрением в голосе, — Мне кажется, это совсем не в твоем духе. — Но он-то все это должен был знать и понимать. — ответил я ему. — А я в этом не разбираюсь, так что самое время заняться расширением кругозора. Он поглядел на меня, явно уверенный, что я что-то замышляю. — Все, что тебе нужно знать, ты можешь узнать от нас. — Нет, — ответил я со всей возможной вежливостью в голове, — не все. Это физически невозможно. Предположим, к примеру, что мне нужно вручать награды, и какой-то старый служака говорит мне: «Эй, а помнишь, когда Пятнадцатый оборонял бастион у Южных ворот и Марциана чуть было не изрубили в куски, но тут примчался ты и спас нас всех?». Если я отвечу что-то невпопад, я опозорюсь и мы все окажемся в опасности. — Ну ладно, — сказал он, пожимая плечами, — я одолжу тебе ключ. Но предупреждаю: большая часть этих бумаг скучна до смерти.) Так что большую часть недели, за исключением тех случае, когда мне приходилось махать рукой с балкона толпе зевак, я провел в архивах, и когда я наконец вернул Фаустину ключи, уже пожалел об этом. Я вообще сторонник спокойной жизни, и не люблю дурных новостей. Я всегда говорил, что лишнее беспокойство только ухудшает ситуацию, особенно если вы сами не можете ничего сделать для того, чтобы ее исправить. Вы наверняка помните обстоятельства моего свидания с послом, но вернемся к нему еще раз. Вскоре после того, как началась осада, возникло положение, при котором наши враги не мог преодолеть стены, а мы, в свою очередь, не могли выбраться за них и отогнать его. Не то, чтобы это имело большое значение — после того, как Флот выбрался из ловушки, мы вновь установили полный контроль над морем, пускай наземную часть Империи у нас и отобрали. Ну и черт с ней. На протяжении последних семи лет Город превратился в одну большую мануфактуру. Мы импортируем сырье, превращаем его в самые прекрасные и изысканные товары, которые только можно купить за деньги, продаем их втридорога и на полученные барыши закупаем все, что нам нужно. Просто гениально. В мастерских, доках и на Флоте для каждого (теоретически) найдется работа и благосостояние большинства горожан со времен до осады даже улучшилось. Но тут я, к собственному сожалению, совершенно случайно, будучи захвачен моментом, наткнулся на огрех в этой схеме. Весь мир хотел приобрести наши товары, потому что они действительно были лучшими, но мы назначали за них слишком высокую цену. Так что чужеземцы начали производить — или, по крайней мере, пытаться производить — собственные аналоги. Мы стали терять искусных ремесленников, которых соблазняли обещания лучшей оплаты труда и отсутствия по соседству полумиллиона кровожадных дикарей, только и мечтающих о том, как бы их поубивать. Пришлось даже запретить членам цехов покидать Город, но это было как вводить наказание за самоубийство — что можно сделать, если все уже произошло? «Ну ладно, — подумал я, — давайте изучим протоколы собраний правительства и посмотрим, какие решения там предлагаются». Так я и поступил, и не нашел ничего. Из этого мне пришлось сделать неутешительный вывод, что либо я был единственным, кто вообще заметил в этом проблему, либо наши государственные мужи все же знали об этом, но никак не собирались с этим бороться. Я не мог в это поверить. Это же было очевидно, настолько мучительно-очевидно, что даже я об этом догадаться. Так что я перечитал протоколы и все, что я смог там найти — требования от Фаустина остановить отток ремесленников заграницу, обращенные к главарям Тем, и их закономерные вопросы, как они вообще могут этому воспрепятствовать (смотри выше). Обнаружив в яблоке уверенности половинку червяка—сомнение, начинаешь беспокоиться. Я изучил отчеты командиров секций и ситуация заиграла новыми красками. В целом, там говорилось, что все в порядке. На протяжении последних семи лет противник предпринял с дюжину попыток штурма, все из которых были отбиты с огромными потерями с его стороны. Наши враги испытали все способы подкопа и подведения мин, какие только есть в книгах по осаде, но мы читали те же самые книги (смотри выше), а потому на каждое действие находили противодействие. Так что им нечего было делать, кроме как окопаться как следует и запастись терпением. И уж окопались они на славу, это я могу вас сказать точно. Поднимитесь на любую из высоких башен нашего городка, загляните за стены и вы увидите, чего наш противник достиг за последние семь лет. То, что начиналось как куча кое-как расставленных палаток, превратилось в симпатичный поселок (если не сказать — город) из домов-мазанок с аккуратными соломенными крышами, которые мы время от времени поджигали. Весь фокус в голубях — мы рассыпаем зерно на зубцах стены, чтобы привлечь голубей, которые гнездятся под крышами их домов, ловим слетевшихся птиц, привязываем к их лапкам тлеющую солому, отпускаем, а затем наслаждаемся зрелищем. В конце концов, они первые начали. Но они отстраивают то, что сгорело, совершенствуются, расширяются, и за узенькими улочками, застроенными мазанками, куда ни глянь, видны распаханные поля до самого горизонта. Но все в порядке, разумеется. Они не могут попасть внутрь, мы сами в этом убедились, так что нет никаких причин для того, чтобы такое счастливое равновесие не могло продолжаться до бесконечности. В принципе, справедливое умозаключение, но я все равно на месте правительства подыскивал бы кого-нибудь, кто был бы не против купить целиком Храм Синей Звезды. Дело в том, что мы, конечно можем им навредить, неоднократно вредили всеми способами, какими только могли, но они все еще там, под стенами. Достаточно одной-единственной ошибки, чтобы обречь всех нас на смерть. Это напоминает соревнование в умении, инстинкте и крепости нервов между уткой и охотником. В девяти случаях из десяти, утка побеждает, но в оставшемся случае ее неизбежно убьют и съедят. Так что логично было бы предположить, что существует некий долгосрочный план по эвакуации ста пятидесяти тысяч горожан и бегству через широкое море прочь от опасности в какое-нибудь безопасное место, где можно начать все сначала и где робурский народ не так ненавистен всем вокруг. Я попытался найти документы, упоминающие такой план. Возможно, я просто искал недостаточно тщательно, или он был строго засекречен, или... Постепенно до меня начало доходить: вполне возможно, что многомудрые мужи, управляющие нами, действительно видят приближающуюся катастрофу, но ровным счетом ничего не делают для того, чтобы ее избежать. Возможно, они знают, что конкретно им следует сделать, но тут замешаны чьи-то личные интересы, или они не могут правильно оформить дело с политической стороны, или им кажется, что народ не поймет такого решения, или это попросту будет стоить слишком много. Конечно, когда враг перерезает вам горло, никакие деньги не помогут, но об этом можно просто не задумываться — как можно возвести прекрасную виллу на склоне активного вулкана ради постоянно доступной горячей воды и не думать о том, что вы делаете и что в какой-то момент неизбежно случится с вами и вашей виллой. Если вы любитель вызванной ужасом бессонницы, надеюсь, вам никогда не придется испытать озарение такого рода. Ну да, я человек нервный, у меня в жизни вообще всегда было много событий, вызывавших беспокойство, но в данном случае я очень и очень сомневался в том, что развожу шум из ничего. И вот я, против собственной воли переделанный по образу и подобию самого влиятельного человека в Городе, наблюдал за течением событий, которое могло закончиться только катастрофой, зная, что если бы я только был в действительности тем, за кого себя выдавал, то, предприняв титанические усилия, я мог бы ее предотвратить. Это было мгновение полной, чистейшей ясности. Я знал, что именно мне следовало делать, но пока что не было способа осуществить это. Мне следовало дождаться удобного момента, набить карманы маленькими, но ценными вещицами, укрыться на первом же зерновозе, отбывающем из доков и оставить идиотов из правительства разбираться с этим бардаком. Если подумать, это вообще было моим моральным долгом по отношению к ним. ---------- Том 1 Глава 11 11 Все было подготовлено. Мы должны были встретиться в доме Фаустина у подножия Холма. Он вместе со всей семьей должен был быть в театре — я посоветовал ему посетить премьеру новой пьесы в «Розе», сказав, что она должна быть чудо как хороша, — так что весь дом был в нашем распоряжении. Под «нами» я имею в виду себя, ее, Никифора и Артавасда. Мы с ней должны были зайти с парадного входа, а остальные — прокрасться через заднюю дверь. (— Но почему? — поинтересовался я. — Она на этом настояла. — Мне бы не хотелось доставлять вам неудобства. — Не беспокойся, нам не сложно.) Я появился еще при свете дня, потому что именно так и поступил бы мой герой. Я приехал туда в открытом экипаже с четырьмя телохранителями-Зелеными. Мы болтали всю дорогу; я рассказал им пару пошлых анекдотов, что привело их в полный восторг. Дверь была незаперта. Я вошел внутрь. Это был приличный дом, дорого и со вкусом обставленный, со множеством небольших дорогих предметов, а я был одет в шинель военного образца с очень глубокими карманами. Я уже серьезно задумался над своим будущим, но именно в этот момент те два придурка появились из кухни. — Она особо отметила, что не хочет оставаться с тобой наедине, — сказал Артавасд, — а так как она известная актриса, публичное лицо, мы не могли просто заставить ее исчезнуть, не вызвав на свою голову множество проблем. Мне потребовалось несколько мгновений чтобы понять, на что он намекает. — Клянусь, все обстоит далеко не так... — начал я. — Она была весьма настойчива. — ответил он, глядя на меня. По какой-то неизвестной мне причине окружающие всегда думают обо мне хуже, чем я есть на самом деле. — Ладно, — сказал я, — мы можем все просидеть здесь часок-другой в неловком молчании, а потом разойтись по домам. — Давайте так и поступим. — сказал Никифор и с комфортом расположился в лучшем кресле в комнате. Я уже начал жалеть, что не захватил с собой ничего почитать, когда с улицы раздался стук колес. Оба моих мучителя поднялись на ноги, и я последовал их примеру. Пока они стояли, как истуканы, я быстро оформил сцену так, как мне хотелось. В углу комнаты стояло зеркало в полный рост. Я установил его немного левее центра комнаты, перетащил к нему кресло и уселся в него, чтобы убедиться, что она будет в моем поле зрения. В зеркале я мог наблюдать дверь, через которую она должна была войти, при этом сама она должна была видеть только мои плечи и затылок. Я сделал глубокий вдох, внимательно посмотрелся в другое зеркало и принялся ждать. С левой стороны входит Ходда, поднимается на сцену, видит человека, сидящего в кресле. На мгновение она замирает, как будто увидела привидение. Не давая ей выйти из ступора, Ноткер разворачивает кресло и ухмыляется во весь рот. — Где мой гонорар, стерва? — сказал я. Она быстро оправилась, следует отдать ей должное. — Привет, Ноткер, — сказала она, снимая шляпу. Артавасд стоял поодаль, на случай если я попытаюсь наброситься на нее с каким-то оружием, которое мне удалось протащить мимо него. Я покосился на него и он присел обратно. — У меня нет твоих денег, — сказала она, — Театры закрыли, помнишь? — Закрыли на три дня. С тех пор прошло уже несколько недель. — Я была занята. Я добился того чего хотел, так что чувствовал себя вправе переменить тему. — Кстати, как все прошло? — Твоя пьеса-то? Неплохо. Премьера была ни то ни се, но потом все пошло лучше. Вместо тебя играл Митто. Говорят, он — лучшее, что в ней есть. — Да он и репку не смог бы сыграть убедительно. — Он всегда хорошо смотрелся в дешевой мелодраме. Она смотрела на стену, а не на меня. Но на мгновение она действительно подумала что видит перед собой его, Лисимаха. Я решил указать ей на этот факт. — Да, — сказала она, — это правда было впечатляюще. Жаль, на самом деле. Если бы я знала, что у тебя правда есть талант, я бы взяла тебя на работу. Артавасд захохотал в полный голос, и даже Никифор прикрыл ладонью улыбкой. Я был не против. Кто-то же должен быть объектом насмешек. Тут как с дуэльными сценами — вы совсем не против того, чтобы ваш противник ударил вас и убил, по крайней мере, пока он делает все четко и не оставляет вам синяков. — Вы двое всегда так общаетесь? — поинтересовался Артавасд. Мы синхронно взглянули на него и он пожал плечами, — Я просто спросил. Она не отвела от него взгляд. — Вы хотели, чтобы мы были здесь. — сказал он наконец. — И очень мило с вашей стороны, что вы пришли, — сказала Ходда голосом, сочащимся медом, — но я уверена, что у двух таких важных сановников, как вы, найдутся дела поважнее. Вот в чем проблема врожденного и воспитанного благородства. Если благородный человек получает приказ от леди (или хотя бы кого-то, одетого, как леди), он должен ему повиноваться. И неважно, что экипаж за ними не приедет еще в течение часа и им обоим придется идти домой пешком. Мне их было искренне жаль, но они все же покинули нас. Мы с Ходдой наконец взглянули друг на друга. Она всегда мне нравилась. На самом деле она не такая красавица, какой кажется. Если бы ее лицо замерло на миг и вы могли его тщательно осмотреть, вы бы решили, что у нее слишком длинный нос, слишком худое лицо, до некрасивости широкий лоб, а вокруг глаз появились морщины. Но ее лицо не замирает ни на мгновение. Она все время улыбается, или корчит недовольную мину, или дуется, или напускает на себя задумчивый вид — она может разыграть трехактовую трагикомедию с помощью одних только выражений лица, не произнеся ни слова. Она может сказать или совершить что-нибудь ужасное, но как только в уголок ее рта задрожит, будто говоря: «это случайность, я вовсе не виновата», и вы немедленно простите ей все прегрешения. Собственные ее волосы жесткие, сильно вьются и неаккуратно торчат в разные стороны, поэтому она завязывает их в тугой пучок. Шесть лет назад она была стройной, но сейчас ее можно назвать скорее «сухой», а на тыльных сторонах ее ладоней проступают сухожилия. Язык у нее острый как бритва, но она умница. Тысячи мужчин со всего города влюблены в нее, и я прекрасно их понимаю. — В этот раз ты действительно вляпался по уши, Ноткер. — сказала она. — Не по своей вине. — ответил я, кивая. — Впрочем, может, они и правы. — продолжила она. — Когда я увидела тебя сидящим в этом кресле... — Давай сразу проясним один вопрос, — прервал ее я, — ты трахалась с ним и тогда, когда мы с тобой еще были вместе? Теперь уже она кивнула мне. — И вот тут сходство заканчивается, — добавила она, — хотя не то, чтобы это имело значение. Я тебе не говорила, что мне никогда особо не нравился секс? Я помолчал несколько мгновений, а затем сказал: — Если бы я знал, что у тебя правда есть талант, я бы написал пьесу с главной ролью для тебя. Она улыбнулась мне, открыто и тепло. Разумеется, эта улыбка тоже была насквозь фальшивая, но выглядела даже лучше настоящей. — Никогда не понимала, что люди в этом находят, — продолжила она, — мне всегда казалось, что это напоминает толчение зерна в ступе. Если бы ты хоть раз во время процесса задумался над тем, что и как ты делаешь, ты бы бросил это дело. Так что я стараюсь не задумываться. — Ты хоть раз в жизни толкла что-нибудь в ступе? — Ты не знал? Я выросла на ферме в Паралии. Боже, я была так счастлива, когда сбежала оттуда. Я с рождения была помолвлена с местным кожемякой. У него было всего три зуба и он вонял овечьими мозгами. Отличная реплика, великолепно сыграно, но ни слова правды. Я был знаком с ее отцом. Он работал швейцаром во «Льве». Впрочем, откуда ей было знать, что я это прекрасно помню? — Ну и что ты собираешься делать? — спросила она. — Понятия не имею. Скорее всего, доиграю роль до конца. — После такого тебя в живых не оставят. — Скорее всего, нет. — Ты идиот, — сказала она, раздраженно посмотрев на меня, — нельзя подписываться на такое дело, если знаешь, что оно закончится плохо. Тебе нужно что-то делать. — она сделала паузу. — Чего ты ухмыляешься? — Ничего. Нет, ты права. Это не может долго продолжаться — я уже работаю на пределе своих возможностей. Это безумие. — И теперь я тоже оказалась вовлечена в это, причем ты играешь героя-любовника. — сказала она. — Спасибо большое. — Только не начинай, — попросил я, — ты сама знаешь, что моей вины в этом нет. — Каждый раз, когда у меня начинаются проблемы, случается это из-за тебя. — сказала она со вздохом. — Твоей вины в этом, конечно, нет, но это факт. Против фактов не попрешь. Она начинала меня подбешивать. — Будет лучше, если мы хоть раз в жизни оставим наши разногласия и окажемся на одной стороне, — сказал я, — лучше для нас обоих. — Ты прав. — сказала она с улыбкой. — Буду считать это извинениями. Ладно, давай попробуем еще раз. Что ты собираешься делать? Тут мне в голову пришла одна занимательная мысль. — Это ты сказала этим придуркам, как меня найти? — Не будь дураком. Я не знала, где ты скрывался. — Где именно, не знала, но могла подсказать им, с чего начать поиски. Она прикрыла глаза, а потом снова их открыла, с выражением бесконечного терпения на лице. — Они бы закрыли мой театр, — медленно принялась втолковывать мне она, — а мне нужно платить актерам. К тому же, ничего особенного я не могла им открыть. И если бы я знала, кто они такие или что им от тебя нужно... — Ладно, — прервал ее я. — я просто хотел прояснить это. Есть еще что-нибудь, о чем ты бы хотела рассказать? — Нет. — Ну вот и славно. Есть в жизни такие моменты, когда моральное превосходство оказывается полезным. Правда, исходя из моего опыта, они встречаются удивительно редко. — Как дела в «Галерее»? — Обрабатываем публику как можем. Пьеска так себе, но зрителям наплевать. А еще я так и не дождалась ту сценку, которую ты мне обещал. — Чудно. — сказал я. — Итак, что, по-твоему, мне следует делать? — Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, ладно? — спросила она, изменившись в лице. — Я тебя знаю. Иногда ты так легко срываешься, что даже страшно. — Обещаю. Она выдержала паузу, давая понять, что мне придется выслушать Великую Речь и отнестись со всем вниманием. — Для начала, спроси себя, — начала она, — принес ли тебе этот город хоть что-нибудь хорошее? Я не был уверен, что мне на это ответить. — В каком смысле? — Да во всех смыслах сразу. Сам подумай, Ноткер. Все постоянно талдычат о робурском культурном наследии, о нашем месте под солнцем и предначертании судьбы, но что именно этот город значит для тебя лично? Для меня он — просто место, где мне приходится жить, вот и все. А наш народ для меня и пальцем не пошевельнул. Мне всегда приходилось все делать самой. За все, что у меня есть, мне приходилось драться. Никто ничего мне не подносил на тарелочке с голубой каемочкой. — Не думал, что это входит в чьи-то обязанности. — Тем более. Нам никто ничего не должен? Чудесно, тогда и мы никому ничего не должны. О, и еще кое-что. В какой-то момент, в результате некой авантюры, о которой нам ничего не сказали, славная Империя так взбесила дикарей, что они поклялись истребить робурский народ до последнего человека. Не знаю, интересуешься ли ты тем, что происходит в мире, но там за стенами куча людей, которые хотят нас перерезать. Меня это нервирует. — И не говори, — ухмыльнулся я. — Ноткер, я не шучу. Однажды они придут за нами, и мне бы не хотелось застать этот день. — Ну хорошо, — сказал я, — так уже получилось что я согласен с каждым твоим словом. Но почему тогда ты все еще здесь? Купи место на корабле и уплыви куда-нибудь. Она покачала головой. Что-то печальное было в этом ее жесте. — Помнишь, когда мы с тобой виделись в прошлый раз, я одолжила тебе белый грим? — спросила она. — Так вот, я сомневаюсь, что когда судный день придет, такой маскировки будет достаточно. Думай, Ноткер, думай. Если Город падет и все погибнут, то любой робур будет выделяться, как белая ворона, извини за игру слов. «Отправься далеко-далеко, в чужие земли» — это, конечно, хорошая идея, но никто не знает, как далеко нас не достанут. — Может быть, ты и права. Но я все еще не понимаю, к чему ты ведешь. — Не валяй дурака. Если дикари победят в любом случае, почему бы не перейти на их сторону? Почему бы им не помочь? — она сделала паузу на мгновение. — Заключи с ними сделку. Личная неприкосновенность в обмен на ценную помощь. Ты можешь это сделать. Ты — Лисимах, в конце концов! Да, вот так думаете, что ничего нового вы уже не услышите, а потом — бац! — Ты с ума сошла. — сказал я. Помню, как-то раз меня загнала в угол собака. Проклятая тварь явно была бешеной — она истекала пеной изо рта и не отрывала от меня взгляда своих злобных глазок. Малейшее движение — и она бы на меня набросилась. Так что я стоял без движения и старался сохранять спокойствие, пока не явился владелец пса и не отогнал его. «Извиняй, парень,» — сказал он, уходя, пока я вжимался в стену с перепачканными штанами. Но ничего не проходит даром. Благодаря встрече с той собакой я оказался прекрасно подготовлен к сложившейся ситуации. — По-моему, у тебя сложилось неверное представление о том, как вся эта схема работает. — терпеливо сказал я. — Может, я и выгляжу как Лисимах, но я — это я, и наша троица это знает. Я задницу не могу подтереть без их разрешения, а ты предлагаешь мне одолжить ключи от городских ворот и отправиться с ними на ночную прогулку. — Ты — Лисимах, — сказала она, — все так думают. — Что ты имеешь в виду? Она опустила руки, вытянув их на всю длину и растопырив пальцы. Очень интересный жест, раньше я не замечал за ней такого. — Ты появляешься на рыночной площади, — торжественно сказала она, — весь покрытый кровью. Ты говоришь всем: «Это заговор! Никифор, Артавасд и Фаустин пытались меня убить!». Того, что останется от них через десять минут, не хватит и на начинку для пирога. И тогда ты возьмешь власть в свои руки и сможешь делать все, что захочешь. Я же говорил, что она умница? Во всяком случае, она гораздо умнее и хитрее меня. — Я не мог бы это сделать. — сказал я. — У меня не хватило бы выдержки. — Мы могли бы это сделать. — парировала она. — Мы могли бы сделать это хоть сегодня же, это было бы проще пареной репы. — Да, — промолвил я, медленно кивая, — мы могли бы. — Мы сделаем это, когда встретимся в следующий раз. — Дай мне поразмышлять над этим. Она была готова меня ударить. — Боже, да о чем тебе еще нужно размышлять? Давай просто сделаем это. Скажи, что ты сделаешь это. Когда мы впервые встретились, я был пастухом, а она — пастушкой, и мы водили за собой вереницы симпатичных барашков на колесиках с помощью лески. Это и не должно было выглядеть смешно. Еще у нас был небольшой танцевальный номер. Я бы мог изобразить его даже сейчас. Но теперь все, что вертелось у меня в голове — старая пословица про волчицу, пойманную за уши. Удержать ее невозможно, а отпустить — страшно. — Ладно. — раздался ее голос. Я будто очнулся. Ходда, моя старейшая подруга по актерскому делу, стояла передо мной на коленях, положив руку мне на бедро, с лицом, которое говорило: «Ну ты и идиот, Ноткер». — Ладно, — повторила она, — подумай над этим. Бог свидетель, я не хочу, чтобы ты бросался делать что-то, очертя голову. Должно быть, это возымело тот эффект, которого она желала, потому что я тут же подумал: «Погодите-ка, а мы ведь правда можем это сделать. Вместе мы могли бы обстряпать все дело, и это было бы нетрудно, не труднее, чем то, что мне уже приходилось делать. Вся разница была в том, что она бы мне помогала. Говорите что хотите о Ходде, но она действительно умна и сохраняет голову холодной даже в самых опасных ситуациях. И даже если бы она не подбила меня на это дело, рано или поздно я сам до такого додумался. — Мы должны быть предельно осторожны. — сказал я. Я был пастухом, а она — пастушкой. Мне было шестнадцать, а ей — почти исполнилось семнадцать. К тому времени она была на сцене десятый год, а для меня это была первая роль. В нас даже не бросали гнилых фруктов, хотя, скорее всего, публика сохраняла свои снаряды для комедийных актеров. Мы участвовали в старомодной феерии — тогда это еще был чисто технический термин, обозначавший нечто среднее между волшебной сказкой и бурлеском. Берется эпизод из какой-нибудь народной сказки (хотя некоторые вполне обходились сценами из Салонина), добавляется толпа танцующих и поющих юношей и девушек, симпатичных, но ничего особого из себя не представляющих, а также несколько комедийных сценок — и готово. Яркие и вычурные костюмы, хитрые спецэффекты и обязательный массовый танцевальный номер, завершающий программу. Жанр этот давно вышел из моды, впрочем, туда ему и дорога. Каждый из нас начинал в феериях, и каждый сбегал в любое представление поприличнее при первой же возможности. Так или иначе, после какого-то из представлений (а было их, если память меня не обманывает, около пятнадцати), мы с Ходдой поклялись, что будем верны друг другу, пока звезды не погаснут, а небо не обрушится нам на головы. С тех пор много воды утекло, но звезды все еще светят, а небо и не думает падать, так что, кажется, клятва все еще в силе. Помнится, когда я ее приносил, моя спина ныла, ноги, втиснутые в башмаки на два размера меньше, чем надо, адски болели, по лицу ручьем стекал пот, и от нас обоих ужасно разило. Говорят, первый поцелуй невозможно забыть. Мой был с привкусом свиного сала и румян. Но, конечно, очень многое зависит от того, какое значение вы вкладываете в слово «верность». ---------- Том 1 Глава 12 12 Заговорщики были в дурном расположении духа. Адмирал Сисинна настаивал на том, чтобы мы встретились с ним вчетвером, полным составом, а отказать ему было невозможно. — Он — великий человек. — сказал мне кисло Никифор. — Он восстановил Флот, вернув его к тому состоянию, в котором он был до осады и расправился с эльдатскими пиратами, а еще он почти все свое время проводит вне Города, что само по себе хорошо. — Но вы не хотите, чтобы я с ним встречался. — Ни капли. — сказал Артавасд. — Старик хитер, как лис. — Мы с ним знакомы? — Думаю, он встречался с тобой раз пять-шесть, на собраниях Совета. Ты ему не нравишься, и он не делает из этого секрета. — Ну, в этом мы с ним похожи, — усмехнулся я, — уже неплохо. — Ему нужна твоя поддержка. — сказал Фаустин. — Он хочет набрать пять тысяч человек во Флот, а для этого потребуется вернуть принудительную вербовку. Можешь представить, какой вой поднимут в Темах. Поднимут, еще как, и не без причины. Когда я был еще мальчишкой, среди Зеленых был один парень, подмастерье скрипичных дел мастера. Он был тихий, вежливый юноша, но была у него одна тайная страсть: он любил ошиваться в портовых пивных. Он прокрадывался внутрь, сидел в уголке тише воды и ниже травы и наслаждался, наблюдая за царившим там бурным празднеством жизни (мне самому доводилось там бывать, и могу поручиться, что жизни и празднеств хватает на всех). И вот, в один прекрасный день, в эту пивную наведался отряд флотских. Они следовали старинному и испытанному способу вербовки — хорошенько приложить потенциального новобранца дубинкой по голове, связать и забросить в повозку. Когда такой бедняга приходил в себя, он обычно уже был на борту корабля, стремительно удалявшегося от суши. Подмастерье скрипичника оказался плохо приспособлен к жизни моряка. Когда он умер от цинги где-то у побережья Пяти Перстов, его тело бросили за борт, а куртку и чулки отослали домой матери. Не люблю говорить что-то хорошее о Темах, но именно они положили конец принудительной вербовке, еще до того, как им разрешили выйти из подполья и признали их право на власть в Городе. Самое главное, что все обошлось без насилия, и осуществлен этот подвиг был исключительно благодаря хорошей разведке. За флотскими бараками следили специально нанятые мальчишки, и когда банды вербовщиков выходили на охоту, каждый их шаг становился известен благодаря посыльным-скороходам. К тому времени, когда они добирались до порта, во всех забегаловках в радиусе мили уже не было никого, кроме стариков да нескольких прикормленных кошек. Вербовщикам пришлось обратить свое внимание на более отдаленные от моря кварталы, но и там в их руки попадались в основном пьяницы, воры и прочие антисоциальные личности, которые приносили Флоту гораздо больше хлопот, чем пользы. Постепенно налеты на пивные окончательно прекратились, а затем какой-то гений предложил бороться с нехваткой людей с помощью повышения жалования, и это даже сработало. Так что если адмирал Сисинна собирался вернуться к старым трюкам, неудивительно, что ему требовалась любая возможная поддержка. — Подождите минутку, — сказал я, — а без этого никак не обойтись? Артавасд уставился на меня. — Чего? — Я про возвращение вербовки. — ответил я. — Это же варварство. Артавасд закатил глаза, Фаустин смутился, а Никифор с выражением ангельского терпения на лице сказал мне: — Я полностью согласен. Но это действительно необходимо. — Да? — Да. Сисинна заложил шестьдесят новых кораблей, и для них требуются команды. Но Темы не позволяют торговым морякам записываться во Флот, потому что военным не приходится платить гильдейские взносы. Поэтому придется обратиться к вербовке. — А теперь слушай сюда, — прошипел Артавасд, — это политический вопрос, поэтому во время совещания ты будешь нем, как рыба. Ясно? — Должен быть способ получше, — сказал я, притворившись, что не слышал его. — Я бы этому не удивился, — ответил Никифор, — но, к сожалению, до него еще никто не додумался. Так что мы ответим согласием на просьбу Сисинны. А ты будешь тихонько сидеть и не вмешиваться, понятно? В тот момент я еще обдумывал то, что мы обсуждали с Ходдой во время нашего «свидания». И, по счастливому совпадению, я как раз раздумывал над тем, какую роль в этом должен был сыграть Сисинна. Если вы трезвым взглядом окинете события последних лет, то поймете, что именно Сисинна и его корабли обеспечивали спокойное функционирование Города, а вовсе не солдаты на стенах, и уж совершенно точно не Совет, не Сенат и не Темы. Как и сказал Никифор, он очень мало времени проводил непосредственно в стенах Города, что было с одной стороны, хорошо, а с другой — плохо. Хорошо — потому что он старался не вмешиваться в политические дрязги, если мог этого избежать, и плохо — потому что в результате ни одна из партий не могла воспользоваться им в борьбе против другой. На самом-то деле, конечно, это тоже было хорошо, но вы поняли, что я имею в виду. Так что если мы с Ходдой хотели успешно осуществить свой план, очень многое зависело от того, как на это посмотрит Сисинна. Если бы Лисимах захватил власть, то справиться с ним мог бы только адмирал. Но если бы Сисинна вдруг решил, что Лисимах ему все-таки симпатичен, то последний стал бы по-настоящему неуязвим. Да, можно было бы включить Сисинну в список заговорщиков, покушавшихся на жизнь Лисимаха, избавиться от него и заменить его марионеткой, но эта идея мне не нравилась. Во-первых, он почти всегда отсутствовал, а значит, не мог быть сразу же разорван в клочья озверевшей толпой. Во-вторых, каждому было известно, что Сисинна держится в стороне от интриг, и обвинять его в соучастии в заговоре было бы попросту подозрительно. В-третьих, он все еще был лучшим флотоводцем нашего времени, и он был необходим для дальнейшего выживания Города. Последний аргумент в разговоре с Ходдой я решил не озвучивать, тем более, что и в моих глазах Город и вся робурская цивилизация были обречены на гибель в любом случае. Но два остальных аргумента оставались непоколебимы. Хотите — верьте, хотите — нет, но у меня никогда не получалось хорошо сымитировать Сисинну, так что я давно бросил это занятие. Сам по себе он крошечный человечек с маленькими ручками и ножками и непропорционально большой головой, узкими, сутулыми плечами, маленькими глазками, львиной гривой седых волос и тонкой линией бороды и усов, которые выглядят так, будто он каждое утро рисует их мелом. Я бы отдал пол-жизни за то, чтобы иметь его голос: он был бы идеален для декламирования строк Салонина, Теудрика и других классиков. Говорят, в юности он был мастером фехтования, но сейчас он передвигается, опираясь на трость. Кроме того, в свободное время он пишет комментарии к теологическим трудам, и, возможно, даже сочиняет стихи. Он женат на женщине из древнего патрицианского рода, так что иметь любовницу для него — нечто само собой разумеющееся. Они меняются примерно каждые пять лет, причем нынешняя его пассия — актриса, с которой я года два назад играл в постановке «Милосердия». Какое-то время она работала на Ходду, пока та ее не выгнала. Собрание прошло хорошо. Сисинна четко и кратко описал свой запрос а трое заговорщиков по очереди с ним согласились; наконец, наступил мой черед. — Темам это не понравится. — сказал я. — Скорее всего, нет. — ответил он. — Ну и ладно, — сказал я, — можете рассчитывать на мою поддержку. Он странно посмотрел на меня, пожал плечами, поблагодарил нас за уделенное время и откланялся. — Отлично сработано, — сказал мне Артавасд, когда адмирал нас покинул, — рад, что ты хотя бы время от времени можешь поступать так, как тебе велят. Ту актрису звали Авксентией. Мне удалось передать весточку Ходде, а та передала ее дальше. Труднее всего, конечно, было избежать внимания троицы заговорщиков и найти подходящее место для встречи. — В этом нет необходимости, — сказал Никифор, — вы можете не встречаться еще неделю или около того. — Но я хочу с ней встретиться. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, бросая на меня подозрительный взгляд. — Ну, — сказал я, изображая смущение на лице, — ты, наверное, знаешь, что у нас с Ходдой были особые отношения. — Да. И что с того? — Мы решили начать все с чистого листа. Он издал глубокий и скорбный вздох. — Ты хоть понимаешь, насколько это неудобно для нас? Придется назначать встречи, делать так, чтобы ты был на виду и одновременно как бы скрывался, вносить изменения в расписание дежурств телохранителей, наконец. Ты не можешь просто заскакивать к ней когда тебе... — Пожалуйста? Я научился тому, как говорить «пожалуйста» у Ходды. У нее получается гораздо лучше, но я способный ученик. — Просто убедись, что Арта об этом не узнает, — сказал он наконец, — а то он и так считает, что я слишком мягок с тобой. Он говорит, что если я нуждаюсь в недалеком питомце омерзительного поведения, то мне стоит завести собаку. Так что мы обо всем условились. Я должен был ждать в доме, где мы встречались с Ходдой, а Авксентия должна была привести Сисинну. От нее мы узнали, что он любит черный чай, медовые пирожные, и кресла с прямой жесткой спинкой из-за своей больной спины. Когда я заходил в комнату, он внимательно взглянул на меня и на мгновение я застыл от ужаса. К счастью, это оказался взгляд другого рода. Он присел в кресло. Женщины разлили чай по чашкам и вышли из комнаты. Я сел напротив него. — Спасибо за то, что согласились прийти, — сказал я. — Как-то все это чересчур драматично на мой вкус. — сказал он. — Я думал, мы все решили на общем собрании. Я кивнул. — Я тут размышлял над сложившейся ситуацией... — начал я. — Надо же. В наши дни все метят в остряки. Но эта его шпилька была хотя бы к месту. — Я пообещал вам, что поговорю с главарями Тем, — продолжил я, — и я сделаю это, если вы хотите. Но я очень сомневаюсь, чтобы кому-нибудь удалось их убедить, даже мне самому. — Скорее всего, так и будет, — сказал он, скривившись, — я знаю, это больная мозоль. — Не то слово. — сказал я. — И всякий раз, когда мне приходится впрягаться за инициативу, которая не по нутру народу, его любовь ко мне остывает, а мне это не нравится. Он слегка качнул головой, признавая правильность моих рассуждений. — И это значит? — И это значит, — сказал я, — что нам нужна идея получше. Он одарил меня снисходительной улыбкой. — Между нами говоря, я терпеть не могу принудительную вербовку. — сказал он. — Как средство пополнения личного состава она малоэффективна, и к тому же вызывает бурю негативных эмоций у народа. К сожалению, пока кто-нибудь не озвучит эту «идею получше», нам придется использовать этот метод. — Если Темы позволят вам набирать добровольцев среди торговых моряков, нужда в ней отпадет. — сказал я. — Да, — ответил он, — но они никогда на это не пойдут. Каждый не-военный моряк должен принадлежать к Гильдии Мореходов и платить ей взнос в виде десятины со своего дохода. Но во Флоте за связь с любой подобной организацией можно пойти под трибунал, так что Темы лишатся доходов от их выплат. — он вздохнул. — Мне доподлинно известно, что есть множество моряков, которые при первой же возможности подписали бы военный контракт просто чтобы вырваться из цепких лап Гильдии, но они не осмеливаются пойти на это: у них есть жены и дети, в конце концов. — он вновь улыбнулся мне той улыбкой, которую приберегают для закоренелых идиотов, которым нужно объяснять очевиднейшие вещи, — Поверьте, я сам гораздо больше был бы рад видеть во Флоте добровольцев, а не насильно завербованных людей. Но мы оба знаем, что в этом городе бороться с Темами невозможно. Не так ли? Я кивнул. — Но с ними можно вступить в переговоры. — сказал я. — Поправка: я могу вступить с ними в переговоры. Вы не можете. Он рассмеялся. — Не думаю, что захотел бы, даже если бы мог. Но если вы убедите их выслушать вас, то окажете мне огромную услугу, поверьте. К слову, у вас не найдется еще этих пирожных? Они чудо как хороши. ---------- Том 1 Глава 13 13 — Вот теперь ты действительно зарвался. — сказала она. — Нет, — ответил я, — дай мне сказать. Фаэтон Сисинны с грохотом исчез в ночи, и мы остались наедине. Время и так поджимало, а она еще и не желала меня слушать. Совсем как в старые добрые времена, честное слово. — Это вполне можно обстряпать, — сказал я, — вся штука в правильном освещении. Подумав немного, она хмыкнула, что, видимо, обозначало неохотное согласие, но тут же добавила: — Не только. Нужно еще как-то с ними связаться и доставить их сюда . Если твои сатрапы узнают, что ты втайне от них перешептываешься с главарями Тем, они из тебя все жилы вытянут. В целом, я придерживался того же мнения. — Но они не узнают, — сказал я, — и прежде чем ты снова начнешь нудить, услышь меня: да, мы можем связаться с главарями Тем. Проще пареной репы. — Я могу связаться, ты хочешь сказать. — произнесла она со вздохом. Боже, благослови театр. Не в последнюю очередь потому что в театральных кругах вращается множество красивых женщин, которым платят гораздо меньше, чем эти прелестные создания заслужили, отчего им и приходится искать заработок на стороне. Конечно, эта система далека от идеала, поскольку, вопреки широко распространенному мифу, не все актрисы доступны, как вода в колодце, а те, которые не видят в этом ничего зазорного, могут попасть в большие неприятности. Впрочем, в нашем городке большинство способов заработать на жизнь на поверку оказываются малоприятными и даже опасными, и вряд ли это положение изменится, пока кто-нибудь наконец не построит идеальное государство Салонина в реальной жизни. Короче говоря, у каждого уважающего себя главаря Тем есть любовница-актриса — для них это как модный предмет обстановки или украшение. Благодаря этому мы могли выйти на связь с ними в любой момент. А все остальное, как я уже сказал, решалось правильным освещением. — Для такой аферы еще слишком рано. Ты не готов. — сказала она, пока мы сидели в тусклом свете единственного небольшого светильника и ждали появления на сцене главарей. — Сама посуди, когда еще представится такой шанс? — парировал я. — К тому же, все началось именно с твоей идеи. — Ты хочешь сказать, что наконец сделал выбор. — Ну, я бы пока не был так категоричен. Но если нам удастся впечатлить Сисинну... — Это не сработает. Они с тобой хорошо знакомы. Это было правдой. Конечно, с главарем Синих особых проблем возникнуть не должно было, но вот Парцений, главарь Зеленых (вернее, председатель Гильдии Торговых Моряков) сражался с Лисимахом на арене — в смысле, сражался вместе с Лисимахом, не против него, иначе он был бы давно мертв, — и одно время они даже жили в одной комнатушке. Так что да, она была права, и если задуматься, то я шел на огромный риск. Но я следовал ее примеру и старался не задумываться. К тому же, мы были на своей территории, что давало нам определенное преимущество. Если бы я не стал актером средней руки, я мог бы стать потрясающим театральным осветителем. Меня всегда интересовала эта профессия и то, чего можно достичь игрой света, темноты и мириада оттенков между ними, используя только свечи, колпачки и кусочки цветного пергамента. Возьмем, к примеру, тень. Ее можно растянуть, изогнуть, разбить на слои, даже наложить на нее другую тень. А говорить про свет я даже начинать не буду, потому что не смогу остановиться. Вы можете думать, что свету можно верить, но в искусных руках он становится прекрасным инструментом для обмана, поверьте мне. Первым явился Аскер, главарь Синих. — А че тут так темно? — поинтересовался он, помедлив на пороге. — Двигай сюда, — хрипло шикнул я ему сценическим шепотом. Хотя в комнате и было темно, я все равно мог разглядеть нож, висевший у него на поясе. Аскеру не доводилось выступать на арене, но он был у Синих за чистильщика, примерно как мой папаша, только повыше уровнем. Вот и еще один волк, которого придется держать за уши, подумалось мне. Но с другой стороны, давным-давно кто-то додумался, что и волков можно научить приносить палочку и сторожить овец. — Элегаика должна была тебе все объяснить. — сказал я. Элегаикой звали восходящую звезду современной трагедии, которая обслуживала пять-шесть Синих из верхушки Темы. — Если хоть кто-нибудь узнает, что мы тут совещаемся, мы все пойдем на корм рыбам. Раздался стук в дверь, который, должно быть, услышали все обитатели Холма. — Будь любезен, открой. — сказал я. В такой ситуации Лисимах и пальцем бы не пошевелил, если бы была возможность подрядить кого-нибудь еще. Аскер уставился на меня, но затем все же поднялся на ноги и открыл дверь. К сожалению, я не мог различить выражений лиц обоих главарей, оказавшихся по разные стороны дверного проема, но да ладно. — Да прикройте вы уже эту сраную дверь и говорите потише. Сюда. Осторожней со столиком у окна. Два здоровенных мужика успешно протиснулись мимо столика и опустились в кресла, обнаружив их скорее на ощупь, поскольку они были едва различимы в темноте. — На кой черт это все? — нетерпеливо спросил Парцений. — Мы что, не могли встретиться во дворце или где-нибудь типа того? — «Это все» только для того, чтобы спасти ваши задницы, — процедил я все тем же сценическим шепотом, — что, достаточно веская причина? Меня терзало ощущение, что я переигрываю. «Соберись, — мысленно велел я себе, — и не отводи взгляд от зеркала». — Мне передали, что твое дело как-то связано с Флотом, — сказал Парцений, — это все, что я знаю. — Тогда слушайте сюда, — сказал я, — Сисинна потребовал, чтобы Совет одобрил возвращение принудительной вербовки. Нам пришлось согласиться. Повисла гнетущая тишина. Я подождал три удара сердца и продолжил: — Вы, видно, не в восторге от новостей. — Нет, не в восторге. Парни этого так не оставят. Не знаю, который из них это сказал, да это и неважно. — Так я и думал. — продолжил я. — Мне эта затея тоже не по вкусу. — Но ты сказал... — Сисинна потребовал, мы согласились. Первое правило Города: не пытайся пререкаться с начальником Флота. Моим уважаемым коллегам это ничего не стоило, поскольку им плевать на Темы и то, что там подумают. — И ты пошел у них на поводу. — Да, для виду. Мне с этими придурками еще работать. Я чувствовал, что образ Лисимаха еле-еле держится и может развалиться в любое мгновение, но, что удивительно, голос все еще был правильный. Да, Лисимах в жизни бы не говорил с главарями так, как я говорил с ними сейчас, но вы бы поставили жизнь на то, что эти странные слова вылетали изо рта настоящего Лисимаха. — Значит, решили вернуть принудительный набор. Быть беде. — Но мы можем ее предотвратить. — я сделал паузу, чтобы смысл моих слов дошел до них. К счастью для меня, Лисимах и в лучшие времена говорил довольно медленно. — Мы с вами собрались здесь, чтобы не дать вернуть вербовку. — Мы тебя слушаем, — сказал Аскер. — Вы должны разрешить гражданским морякам вступать во Флот, — сказал я, — если вы это сделаете, то Сисинна забудет про идею с вербовкой, потому что у него будет полно добровольцев. — Да ты шутишь. — проворчал Парцений. — Ты хоть знаешь, сколько денег мы на этом потеряем? Я назвал число. — Ну? Пауза. — Да, примерно столько. — ответил Аскер. — Рад, что мы с вами сходимся в расчетах. Да, это ударит по вашим карманам, а следовательно, и по карманам вдов и детишек в Нижнем Городе, так что этого нельзя позволить. — Все так. — Но мы не можем позволить и чтобы вербовщики хватали и тащили на корабли всех без разбору, и совершенно точно не можем позволить, чтобы Синие и Зеленые ввязывались в драки с моряками на улицах. Так что кому-то придется уступить. Пока я говорил, я все время старался краем глаза следить за Парцением, но так, чтобы себя не выдать. Я прекрасно видел, что он был зол, но только и всего. Он был в ярости от того, что его старый друг, его верный напарник с арены собирался продать Зеленых, свою Тему. Мое сердце трепетало как птица в силке, не то от восторга, не то от ужаса, и я постарался успокоиться, чтобы не загубить всю операцию. — О каких уступках идет речь? — спросил Парцений, — Либо принудительный набор будет, либо его не будет, иных вариантов нет и быть не может. — Принудительного набора не будет, — сказал я, — а моряки из Гильдии смогут вступать во Флот, потому что это патриотично, а все знают, что Темы всецело поддерживают Город и войну до победного конца. К тому же, ваши парни сами рвутся во Флот, ведь тогда им не придется отдавать вам десятую часть своего жалования. И при всем этом казна Тем не обеднеет ни на трохи, потому что я покажу вам, где можно легко добыть денег. Наступил тот самый момент, когда следует открыть карты и увидеть, нет ли у вашего противника в руке тузов, которые побьют ваших королей. Как вы могли понять, мне не слишком везет в азартных играх. — Что это ты имеешь в виду? — осторожно спросил Парцений. Клюнул-таки. В театре в такие моменты обычно раздается пение ангелов за сценой. — А вот это я вам скажу только если мы придем к соглашению. Ну так что? Итак, мы пришли к соглашению. Взамен я открыл им несколько — с пол-дюжины, не больше — лазеек в имперской системе распределения казенных средств, которые я обнаружил, пока рылся в государственных бумагах, выясняя положение дел. Сперва я был ошарашен, что никто до сих пор их не обнаружил и не исправил, но за несколько недель общения с троицей заговорщиков я понял, почему. Высшие классы и чернь мыслят по-разному. Для меня, уроженца Нижнего Города, Зеленого, сына главаря, обманывать было так же естественно, как дышать — там все вертелось вокруг мошенничества, поиска выгоды и хитростей, с помощью которых можно было бы получать максимум прибыли. А все, чего хотели и за чем гнались отцы государства — эффективная работа системы при минимальных затратах. — В любом случае, — закончил я, — это должно более чем покрыть все ваши потери, если вы, ребята, хотя бы вполовину такие ушлые, как барыги в моем старом квартале. Да, знаю, сама Гильдия Моряков от этих махинаций ничего не выиграет, так что вам придется слегка перераспределить ваши ресурсы, прежде чем кто-нибудь сообразит, откуда взялись новые доходы. Но мне кажется, что я могу вполне положиться на вас. Я практически слышал, как в их мозгах вращались маленькие колесики и шестереночки. — Ты уверен, что в Казначействе никто ничего не заметит? — Рано или поздно они заметят в любом случае, — сказал я, — и, возможно, какие-то лазейки окажутся устранены, но к тому времени вы наверняка обнаружите несколько новых. Но все это завтрашний день, а я говорю о дне сегодняшнем. Мы пришли к соглашению. Это было утверждение, а не вопрос, но они еще раз подтвердили, что все в порядке. — Отлично. — сказал я. — И еще кое-что. Если кто-нибудь за пределами этой комнаты когда-нибудь узнает, что за этим планом стою я, вам обоим не сносить голов. В этом, как и в остальном, что я пообещал, я могу поклясться своей честью. Хотя я и велел Ходде держаться подальше или вообще покинуть здание, она, разумеется, не послушалась и на протяжении всего действа сидела за дверью, подслушивая с помощью чашки, прижав ее к стене. — Ты родился под счастливой звездой. — сказала она мне. — Интересно. До сих пор это как-то не проявлялось. — Другого объяснения нет. Ты ведь знаешь, что минимум дважды вышел из роли? — Знаю, — сказал я, кивая, — и все-таки они ничего не заподозрили. Должно быть, само Непобедимое Солнце решило дать мне второй шанс. Она одарила меня долгим мрачным взглядом. На самом деле она довольно религиозна, но не хочет, чтобы кто-нибудь об этом знал. — Тебе будто доставляет удовольствие ходить по грани. Ты чуть не провалил все дело. — Да, я знаю! — я вовсе не собирался огрызаться. Само собой вырвалось. — Я не мог ничего поделать. Да, я выпал из роли на минуту или две, но потом снова вошел в образ и никто ничего не заметил. Я справился. — Да, справился. Тут ты прав. — по ее лицу пробежала тень. — Кстати, теперь-то ты наконец решился? — Я уже говорил тебе. Если нам удастся привлечь Сисинну на свою сторону... — Мы могли бы править этим городом. Мы могли бы им владеть. Как-то раз во время представления мне нужно было пересечь всю сцену, и так получилось, что какой-то идиот забыл закрыть люк в полу. Я шел, не глядя под ноги, продолжал декламировать строки, и вдруг в одно мгновение оказался в подвале на удачно подвернувшейся охапке соломы. В этот раз провидение забыло подстелить мне соломку. — Ходда. Ты же говорила, что этот город обречен. — Не валяй дурака. Это же Город. Они никогда не смогут взять Город. — Но ты говорила... — Плевать, что там я говорила. Тебе удалось надуть эту гориллу из Зеленых, а он знал Лисимаха как себя самого! — В темноте, — парировал я, — и всего на десять минут. — Тогда мы избавимся от него. Избавимся от всех твоих старых приятелей, одного за другим. Кажется, я отпрянул от нее на шаг или два. — Не могу поверить, что ты это сказала. — Я и сама не могу в это поверить. — она часто заморгала, как будто в темно комнате внезапно зажегся яркий светильник. — Нет, конечно, мы не можем убивать людей направо и налево, это глупость. Но все остальное, что я сказала — я от этого не отказываюсь. Мы могли бы править Городом. С другой стороны, она всегда критиковала меня больше и жестче, чем кто-либо еще. Если она верила в то, что я на это способен, может, я и был на это способен? — Ходда, — обратился к ней я, — ты и правда этого хочешь? — Ты издеваешься? — Я видел, что подразумевается под словами «править Городом», — сказал я, — и это не слишком веселое занятие. Это унылый, тяжелый труд, все постоянно чем-то недовольны, что бы ты не сделал, кому-нибудь это не понравится, никто никогда тебя не слушается, и... — Править не всю жизнь, дубина. — сказала она, ухмыляясь. — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы отложить изрядную сумму денег. А потом мы поднимемся на наш личный корабль и исчезнем за горизонтом навсегда. — ее хитрая ухмылка бесподобна. Она прекрасно подходит ее ангельской мордашке. — На какое-то мгновение ты мне поверил, так? Толочь зерно в ступе. Очень точное сравнение, как ни крути. Если уж оно пришло в голову, от него чертовски трудно избавиться. — Всему свое время. — сказал я. — Давай теперь посмотрим, как дела у адмирала. ---------- Том 1 Глава 14 14 Первыми объявили о своем решении Зеленые. Синие последовали их примеру вечером того же дня. Они, якобы, обнаружили, что существующие гильдейские ограничения не позволяют патриотичным торговым морякам поучаствовать в войне, вступив в ряды Флота. Эти досадные ограничения немедленно были отменены. Адмирал Сисинна назначил нам с тремя заговорщиками очередную встречу. Он сказал, что до его сведения дошли слухи о решении Тем (он удержался от того, чтобы подмигнуть нам; возможно, он физически не был на это способен), так что его просьбу о возвращении принудительного набора можно было снять с повестки дня. На протяжении всей встречи он даже не взглянул на меня, но через некоторое время я получил от него записку — Авксентия передала ее Ходде, а Ходда мне, поскольку мне разрешили вести с ней переписку в качестве поощрения за хорошее поведение. «Спасибо вам, — писал мне адмирал, — дело сделано, и сделано отлично». Сначала я подумал, что это подделка, что Ходда сама написала записку или заставила кого-то сделать это за нее, так что я немного порылся в архивах и вытащил на свет божий несколько образцов почерка Сисинны. Абсолютное сходство. Это дало мне дополнительную пищу для раздумий. А теперь снова небольшой перерыв, который я потрачу на философские размышления о природе Публики, сиречь Зрителя или Общества, каковые вещи отличаются не так сильно, как вам кажется. В нашей профессии есть поговорка, древняя, как сам Город, но никогда не утрачивающая актуальности: «все были в восторге, кроме зрителей». Да, именно так. Вам удается урвать замечательный сценарий, и, по счастливому стечению обстоятельств, у вас есть актеры, идеально подходящие для каждой из нужных ролей. Начав репетировать пьесу, вы понимаете, что она — нечто большее, нечто, чего доселе мир не видывал, что на сцене разворачивается настоящая панорама жизни, увлекающая и заставляющая сердце трепетать. Вы рассылаете приглашения всем корифеям театрального мира, законодателям вкуса, которые изучают драматическое искусство сколько себя помнят и знают, что работает на сцене, а что нет, и пишете им: «Не беспокойтесь, это будет настоящая сенсация, это будет хит!». В ночь премьеры раздается оглушительный гром оваций, а в воздух взлетают цветы... И через шесть дней вы прекращаете показ, после того, как вам приходится выступать перед аудиторией из пяти человек, четверо из которых — ваши кузены. Всю свою самостоятельную жизнь я потратил, пытаясь заинтересовать и развлечь зрителя, и, пожалуй, следует задать вопрос: а зачем? Да, отчасти ради денег, но существует множество способов заработать на жизнь, и значительная их часть требует от вас гораздо меньше усилий и сосредоточенности, чем выступление в театре. Если б я думал только о том, как добыть побольше денег, я бы остался в Зеленых и выколачивал бы их из мелких лавочников. Нет, деньги нужны, чтобы продолжать выступать, ведь пока вы в деле, вы постоянно участвуете в игре, главный приз которой — большой прорыв и слава. Но что будет после того, как вы ее обретете, эту славу? Ну да, вы станете зашибать бешеные гонорары. Итак, вы скопили кучу денег, что дальше? Уйти со сцены, купить несколько ферм, ткацкую мастерскую и долю в торговом корабле и жить спокойной ленивой жизнью состоятельного горожанина? Да черта с два. Вы продолжите выступать, потому что теперь люди платят за то, чтобы увидеть вас, а не какую-то дурацкую пьесу. И с каждым новым головокружительным успехом вы повышаете свои расценки и получаете большие гонорары, но не потому что вы хотите что-то купить на эти деньги, а потому что богатство остается единственным способом измерения успеха. Того, что ваш лучший друг и одновременно злейший соперник получает за каждое выступление на трохи больше, чем вы, достаточно, чтобы разбить сердце актера. Поэтому вы продолжаете работать, так усердно, как никогда раньше. Работать над чем, спрашивается? Над улучшением актерского мастерства, и так отточенного до совершенства. А это мастерство заключается в умении развлекать Публику. Помните, мы начали с разговора о ней? Все известные актеры хоть раз в жизни да говорили: «Я делаю это ради моих зрителей». Давайте взглянем на них повнимательнее, разобьем обобщающее понятие «зрители» на составные компоненты. Есть партер: там сидят состоятельные личности, которые не подали бы вам руки на улице, хотя если вы — симпатичная девчонка, они могут даже снизойти до того, чтобы заняться с вами сексом. Есть галерка: лавочники, ремесленники, клерки, низшие функционеры Тем и гильдий, их жены и шумные дети — скорее всего, вы пришли в театр, чтобы сбежать из этого социального класса, ведь среди них вы родились и выросли. Сможете ли вы, положа руку на сердце, сказать, что все это — тяжелый умственный и физический труд, скуку, постоянную беготню, фрустрацию, провалы, унижение, дыры в сандалиях, жизнь впроголодь до первого гонорара, поскольку вы скорее потратите свои последние пятьдесят трохи на шарфик из фальшивого шелка, чем на хлеб, потому что вам нужно выглядеть сногсшибательно — вы выносите только для того, чтобы привнести немного радости в их скучные, но в целом приятные жизни? Вот именно. Значит, вы делаете это потому что хотите, чтобы они вас любили — вы хотите влечь их к себе, помыкать ими, управлять их разумами и сердцами, так? Серьезно, вот эти вот люди? Публика? Знавал я одного богатенького сынка — очень богатенького, настолько, что он мнил себя неуязвимым. Его любимым времяпрепровождением было зайти в припортовую пивную, встать в драматическую позу и воззвать: «О народ!». На него часто угрожающе смотрели, но никто (даже я сам) так его и не поколотил, так что со временем он бросил это занятие и женился — поделом ему. О народ. Мои земляки, сограждане, братья. Да, многие из них на поверку оказываются вполне приятными людьми. Но при этом многие другие — откровенные сволочи, и в этом вся соль: объединив приятных людей и сволочей, вы получаете смесь, которое по своим свойствам гораздо хуже, чем можно было бы ожидать, исходя из концепции уравновешивания зла и добра. Вместе толпа всегда более жадная, трусливая и тупая, чем по отдельности. Не знаю, почему — возможно, виной всему какие-то законы алхимии. Наверняка где-то есть книга, в которой объясняется, как это все работает. Всю свою самостоятельную жизнь я работал до кровавого пота ради зрителей, ради своей публики. Но что я пытаюсь сделать, чего я от них вообще хочу? Так вот, я хочу развлекать их. Кажется, я прошу не слишком много — просто посмейтесь, позабавьтесь, отдохните. Настоятельно рекомендую попробовать: это и вам не повредит, и мне будет приятно. Возможно, следует изучить и противоположный путь, которому следовал мой отец. По узким улочкам нашего городка бродят сотни тысяч голов скота. У большинства из них даже водятся деньги, хотя бы несколько жалких трохи, и с правильным подходом их можно заставить делать все что угодно. Их можно стричь, можно свежевать, можно продать дикарям по ту сторону стены, с тем чтобы получить с этой сделки максимальную прибыль — вам-то какое дело? Вы им ничего не должны, что хорошего они вообще для вас сделали за всю вашу жизнь? Я пообещал ей, что поразмышляю над этим, и вот, я все еще продолжаю размышлять. Публика, сограждане, город. Заставить их смеяться, заставить их платить, заставить их истекать кровью за меня. Никифор, Артавасд и Фаустин в любой момент могли бы набить карманы маленькими, но ценными вещицами и сбежать на другой край света, но вместо этого они остались на сцене, продолжая играть из последних сил — все потому что они родились в знатных семьях с древними традициями государственной службы, для которых высокие должности — всего лишь способ соизмерения успеха, как деньги в нашей профессии. Вовсе не потому что им нравится грубая, невежественная, неблагодарная чернь, населяющая Город, а потому что они не задумывались, что и как они делают. Если бы они задумались, они бы бросили это дело, так что они старались не задумываться. Иногда мне кажется, что, стоя на сцене и глядя на океан из лиц, расстилающийся передо мной, я смотрюсь в зеркало — единственное зеркало в Городе, в котором я могу разглядеть свое отражение. А еще иногда мне кажется, что я тупой, как пробка. ---------- Том 1 Глава 15 15 — Не пытайся меня обмануть. — сказал Никифор. — Ты что-то сделал. Мы велели тебе не вмешиваться, но ты все же что-то натворил. — Вы не знаете Тем, а я знаю. — ответил я. — Они прознали о задумке Сисинны, взвесили все преимущества и недостатки и приняли решение. Чтобы вы там не слышали, Темы состоят не из дикарей, и уж точно не из идиотов. — Ну, может, ты и разбираешься в Темах лучше, чем мы, — сказал Артавасд, мерзко ухмыляясь, — но мне всегда казалось, что они чертовски упрямы и терпеть не могут признавать поражение и терять лицо. — Вот поэтому-то они и решили не задирать Флот. — ответил я ему. — Разве это не то, о чем написано в «Искусстве войны»? Лучший способ победить — вовсе не вступать в сражение. От этих моих слов его ухмылка увеличилась вдвое. Интересный он человек, этот Артавасд. Если он вас презирает, то он ухмыляется, если вы ему нравитесь — тоже ухмыляется, и разницы между двумя этими ухмылками никакой. — В народе поговаривают, что мы и так постоянно идем на поводу у Тем, — сказал Фаустин, — это вызывает недовольство. — Да ну? — спросил Никифор, оглядываясь через плечо на Фаустина, — И кто же этим недоволен? — Да хотя бы Сенат. — Ну, это меня не слишком беспокоит. — Нам давно следовало разогнать этих стариков. — сказал, зевая, Артавасд. — Мы в них не нуждаемся и они никак нам не помогают. — Технически, — сказал Фаустин, — они должны подтверждать все принимаемые постановления. — За исключением тех, которые вводятся лично императором или чрезвычайно уполномоченными лицами, — парировал Артавасд, — так что пошли они к черту. — Народу нравится знать, что где-то над ними продолжают заседать сенаторы. — мягко сказал Никифор. — Вы оба продолжаете повторять слово «народ», но мне кажется, что вы не вполне понимаете его значение. Что за народ? Публика, подумал я. Общество. Зрители. — Граждане этого города. — сказал Никифор тоном ленивого льва, который и вполовину не так эффектен, как ему кажется. — Обычные, законопослушные, трудолюбивые... — Херня. — прервал его Артавасд. — Это сказочные существа, нечто вроде эльфов или грифонов. Нет, все изменилось, и вы сами прекрасно это знаете. Когда-то древние рода и правили Империей, но потом началась осада и теперь всем руководит временное правительство, то есть военные, то есть мы с вами. — Но я не военный. — заметил Фаустин. — Не забудь про адмирала Сисинну. — сказал Никифор. — У Флота гораздо больше людей и денег, чем у сухопутных сил. Да, Сисинна поклялся соблюдать конституцию, как и мы с вами, но я не могу сказать, насколько он готов блюсти эту клятву. — Он и в Городе-то никогда не бывает, — парировал Артавасд, — к тому же, он реалист, и сам знает, что у него и так есть чем заняться вместо того, чтобы затевать политические интриги. Пока мы даем Флоту новые корабли, он согласится с любым нашим решением. — Арта, тебе правда стоит подумать, прежде чем говорить. — обеспокоенно сказал Фаустин. — А я так и делаю. — Тогда это еще хуже. Нужно понимать, что одно дело — принимать решения в обход Сената, и совсем другое — ниспровергать конституцию. Артавасд снова зевнул, на этот раз показушно широко. — Пожалуй, ты прав. — сказал он. — Пускай это собрание стариков само тихонько отомрет — все равно никто этого не заметит и не будет скучать по нему. — он улыбнулся. — Зачем вы вообще об этом говорим. Я думал, мы собрались, чтобы отчитать Ноткера за то, что он сует свой нос туда, где ему его и оторвать могут. — Я ничего не делал. — сказал я, подняв руки в протестующем жесте. — Мы тебе верим. — сказал Никифор. Слово «верим» в его устах прозвучало как просторечный вариант слова «прощаем». — Но не вздумай снова вмешиваться в наши дела. Я ожидал, что после этого случая они будут тщательнее следить за мной, но, по всей видимости, они решили, что простого внушения будет достаточно для того, чтобы я усвоил урок. Сказать по чести, вряд ли я и связанные со мной хлопоты в тот момент времени были на первом месте в списке их забот. Были плохие новости с военной и дипломатической части — конечно, сами они мне этого не говорили, но они крайне неосторожно обращались с важными документами, а я умею читать перевернутый текст. Мы получили свежие разведданные от тельпессов — одного морского народца, с которым мы в свое время развернули бойкую торговлю. Мы были им по нраву. Впрочем, стихийно сложившийся союз варваров, чей лагерь располагался за нашими стенами, им тоже был по нраву. Им вообще все народы нравятся — такова их природа. Именно благодаря этой горячей любви ко всем чужеземцам они могли покупать у нас все те уникальные, неповторимые товары, секрет производства которых знали только мы, и продавать их сотне народов, присоединившихся к походу, начатому Его Величеством Огузом с целью истребить нас. Это сходило им с рук, потому что они не ленились ради прибыли сделать крюк в тысячу миль — от Города через открытое море до южной оконечности Джотрайского полуострова, где они перепродавали наш товар ланкан-лижорнам. Те, в свою очередь, переправляли его через горные перевалы в Вамей, а оттуда он караванами пустынных кочевников доставлялся по пути, лежащему среди песчаных дюн, прямо в Сеавтон, что в стране итбинов, где его приобретали купцы из племен, входящих в состав анти-робурского союза. Его Величество Огуз вряд ли был от этого в восторге, но что он мог поделать? Ланкан-лижорны были вне его досягаемости — они живут так далеко, что в их земле солнце восходит на западе (по крайней мере, так говорилось в какой-то прочитанной мной книжке) — а пытаться наказать кочевников было все равно что отмахиваться от мух тяжеленным двуручным мечом. Флота у него не было, так что для осуществления карательной экспедиции против итбинов ему пришлось бы перебрасывать войска по гораздо более длинному сухопутному маршруту. Это уменьшило бы его армию на несколько десятков тысяч человек, заняло бы не меньше года, да и сами итбины — довольно крепкий орешек, если верить тому, что мне приходилось слышать. Все, что ему оставалось — посылать гневные письма своим союзникам, которые клятвенно обещали искоренить контрабандную торговлю в своих землях, но в конечном счете ничего не предпринимали, потому что прибыль от этой торговли позволяла им кое-как покрывать расходы, связанные с участием в Огузовой военной авантюре. Вот и все, что следует знать о тельпессах. Я лично в жизни не встречался ни с одним представителем этого народа, да и вряд ли когда-нибудь встречусь. Но, судя по тем сведениям, которые они нам передали, Огуз заключил сделку с хусами. На случай, если вы не в курсе, хусы обитают далеко на севере, где зима длится три четверти года; живут они в плоских долинах между горными хребтами и довольно многочисленны. Само собой, они млеколицые. В прошлом мы с ними не слишком враждовали, но мелкие князья и вожди, которые ими правят, очень охочи до разных блестящих и драгоценных предметов и считают войну единственным способом приобретения чести и высокого положения. Итак, Огуз заключил сделку с ними и к его армии присоединилось семьдесят тысяч хусов-наемников, все ростом под семь футов и дикие, как медведи. Но и это еще не все. Лет триста назад хусы покорили и поработили ильзов, народность низкорослых и несколько более темных млеколицых, живших к югу от них — робурские авторы знают о них немного больше, чем об остальных варварах, потому что ильзы продавали железную руду. Их страна состоит из сплошных гор, голых и негостеприимных, но под этими горами лежит достаточно железа, чтобы целиком покрыть Срединное Море, так что они давным-давно бросили попытки заниматься земледелием и перешли к горному делу. Со временем они достигли в нем большого мастерства, особенно в области прорубания ходов через горную породу — мы, жители изнеженного юга, так и не смогли освоить эту технологию. Огуз занес вождям хусов еще деньжат, и таким образом приобрел двадцать тысяч шахтеров-ильзов. Угадайте с трех раз, для чего он их собирался использовать. И, как будто этих проблем нам не хватало, он еще вступил в переговоры с элийцами, нашими ближайшими и крупнейшими торговыми партнерами. Элия — это крупный остров, так что до тех пор пока элийцы и их союзники сохраняют контроль над морем, они находятся в безопасности, но, как и ильзы, они сами почти не занимаются земледелием. Вместо этого они покупают хлеб у племен млеколицых, живущих по ту сторону Дружественного моря, а эти народы, дабы избежать уничтожения легионами Огуза, присоединились к его великому союзу. До ланкан-лижорнов Огуз дотянуться не мог, но вот варвары Дружественного побережья, поставлявшие зерно элийцам, были у него буквально под боком, в нескольких днях езды для легкой кавалерии. Так что он выставил элийцам ультиматум: либо они прекращают торговать с робурами, либо поставки зерна прекращаются. Элийцы сами млеколицые, но довольно сильно отличаются от Огуза и его шайки. В прошлом мы воевали с ними, но каждый раз, когда мы снаряжали армию или флот для покорения Элии, мы оказывались разбиты наголову, так что они на нас не в обиде. К тому же они народ гордый и самодовольный и очень негативно относятся к тем, кто пытается указывать им, что делать. Когда мы сами пытались их подчинить, они задали нам взбучку, так что Огуз и его орда увешанных перьями дикарей их не слишком впечатлили. Чудно, передали они ему, мы тогда просто будем закупать хлеб у гарпагенов — нам это без разницы, а вот тебе придется объяснять своим новым союзникам, почему они враз лишились рынка для сбыта своих излишков продовольствия. Это было сильное заявление, но Гарпагена лежит гораздо дальше от Элии, чем Дружественное побережье, и плыть туда приходится через открытое море, а это довольно сомнительное удовольствие. Мне кажется, элийцы просто блефовали и оказались застаны врасплох, когда Огуз действительно перекрыл им поставки зерна. До сих пор они были нам хорошими союзниками, но теперь они забеспокоились и начались разговоры о том, что, раз они пострадали, по сути, из-за нас, не было бы справедливым с нашей стороны слегка понизить плату за постой в доках и таможенные сборы или ввести дополнительные пошлины для их конкурентов и все в таком духе. В данных обстоятельствах не уступить им было бы полным свинством, но это нанесло бы ущерб нашему финансовому положению, а торговля тогда шла далеко не так хорошо, как нам бы хотелось. Разумеется, никакой вины наших трех заговорщиков в этом не было, но когда слухи об этих событиях распространились, народ начал проявлять недовольство. Наемники-хусы никого не пугали — в конце концов, когда под вашими стенами и так каждую ночь разводится больше костров, чем есть звезд на небе, какая вам разница от того, что их количество еще немного увеличится? Но вот шахтеры-ильзы — это совсем другое дело. Как я понимаю, главной причиной, по которой Огуз не пытался подкопаться под городские стены, было то, что самые искусные саперы его войска погибли во время неудачной попытки сделать это в самом начале осады, а заменить их он не имел возможности. Элийская ситуация была гораздо серьезнее с политической точки зрения. Большая часть нашей торговли с Элией контролировалась несколькими древними родами, издавна заседавшими в Сенате — они вели дела с элийцами еще задолго до осады, и теперь во всю пользовались давно установленными контактами — следует заметить, ко всеобщей пользе, но если бы мы оказались отрезаны от Элии и нам пришлось бы обратиться к торговле с другими партнерами, эти семейства потеряли бы свои состояния, каковая перспектива их не слишком радовала. Даже при том, что элийцы продолжали торговать с нами, понижение цен и пошлин в качестве уступки союзникам всерьез ударило бы по их доходам, а поскольку налоги, которые они платили в государственную казну, покрывали значительную часть затрат, связанных с обороной стен и содержанием Флота, от этих паразитов нельзя было просто отмахнуться. И вот тут-то я понял, откуда взялись беспокойство Фаустина по поводу мнения Сената и внезапный интерес Артавасда к изменению конституции. Все это давало мне изрядную пищу для размышлений (а это занятие, как вы помните, занимало большую часть моего времени), но имевшихся у меня сведений было недостаточно, о чем я очень жалел. Что касается саперов, раз уж мы справились с ними однажды, скорее всего, мы справимся с ними и во второй раз, если только тогда, в начале осады, не было неких обстоятельств, из-за которых эту победу было бы трудно повторить. Так что да, о саперах я не слишком волновался. Но вот проблема с элийцами... Город вообще продолжал существовать исключительно потому что жизнь в нем никогда еще не была лучше, чем сейчас, и это позволяло его жителям, широкой Публике, игнорировать ужас, внушаемый полчищами, ждущими за стенами, и спокойно спать по ночам. Но если бы торговля перестала приносить прибыль и казна опустела, то временное правительство не смогло бы продолжать подкупать верхушку Тем и держать их в узде, и временный пакт о ненападении между правительством, Синими и Зелеными немедленно утратил бы всякую силу. Тогда уже отпала бы нужда и в саперах-ильзах, и в наемниках-хусах — они бы подкопались под стены и ворвались в город и обнаружили бы, что мы сами давно перерезали друг друга. В общем, если кто-то раздумывал над тем, чтобы покинуть Город и попытать счастья в чужих землях, сейчас было самое время для того, чтобы это сделать. Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что мысль об этом посещала меня несколько раз и до того, как началась афера с поддельным Лисимахом, точно так же как и каждого из моих сограждан. Большинство, впрочем, решило оставить все как есть, потому что жизнь в Городе, как я уже упоминал, значительно улучшилась — склоны вулкана, на которых мы теперь жили, оказались покрыты плодородной почвой и приносили множество чудесных плодов. Кроме того, все мы знали (правительство особо позаботилось о том, чтобы донести это до всех жителей Города), что Огуз и его млеколицые поклялись истребить робурский народ до последнего младенца, а это значило, что когда и если Город все-таки падет, они на этом не остановятся. Более того, Огуз предлагал награду за каждого сбежавшего за море робура, которого к нему доставят. Не все могут так же искусно замаскироваться, как я, так в насколько далекие земли в действительности придется бежать, и есть ли хоть какие-то шансы добраться до них? Если наши враги захватят Город, высока вероятность, что им достанется и часть кораблей, и даже если этого не произойдет, в отсутствие Сисинны и его Флота, правящих морями, постройка или покупка собственных судов не займет много времени у Огуза. Тогда Элия сразу потеряет всякий интерес к приему робурских беженцев, как и остальные наши верные друзья и союзники по эту сторону Сашанской империи. Добавьте к этому мои личные обстоятельства — печальную истину о том, что театр, насколько я знаю, является исключительно робурским феноменом. По этой причине вряд ли с моими навыками мне удалось бы заработать на жизнь в заморских землях, а я, сказать по чести, предпочту смерть от меча смерти от голода. — Ты знаешь, что сегодня за день? — спросил меня Артавасд. Если б у меня были волосы на загривке, они бы встали дыбом от охватившего меня нехорошего предчувствия. — Просвяти меня. — попросил я. — Сегодня День Старой и Новой Луны. — О. Теперь я понимал, чего он так ухмыляется. День Старой и Новой Луны открывает празднество Дня Отпущения, а для большинства моих собратьев-робуров это означает только одно: начало нового сезона гладиаторских боев. Позволю себе вставить краткое рассуждение на тему мнений, предубеждений и морали. Вещей, которых я абсолютно не перевариваю, не слишком много. Часть из них, вроде войны или холеры, обычно не нравятся никому, так что с этим не возникает никаких проблем. Но есть пара вещей, которые я сам осуждаю, а все окружающие — нет. Ладно, скажу честно: я терпеть не могу гладиаторские бои. Я считаю, что это мерзкое, варварское зрелище, которое потакает самым низменным инстинктам толпы, и не нахожу в нем ничего полезного или приятного. Однако еще я считаю, что это является исключительно моим личным мнением, которое должно заботить только меня и больше никого — наверняка многие люди могут то же самое сказать о театре, и, возможно, будут даже правы. И, поскольку я сам никак не связан с ареной или гладиаторами, то не имею права как-то высказываться против них. То, что для одного — мнение, для другого — предубеждение, а для третьего — лицемерие. Имейте мнения по любому вопросу, пожалуйста, никто не запрещает, но будьте любезны держать их при себе. И все-таки я не люблю наблюдать за боями. А вот мой папаша обожал их, и благодаря его положению, нам всегда были обеспечены лучшие места — на втором ряду северной трибуны, откуда видно все, что происходит на песке. Во время выступлений я сидел рядом с ним, пока он со знанием дела комментировал идущие схватки громким, хорошо поставленным голосом — могу поспорить, что и сами бойцы его прекрасно слышали, хотя ему все равно было наплевать. После окончания боев к нему подходили незнакомцы и благодарили за его комментарий — пожалуй, не зря, потому что он действительно хорошо разбирался в этом виде спорта. Если он замечал, что я закрываю глаза, он отвешивал мне оплеуху, от которой у меня потом долго звенело в ушах. Не знаю, возможно, именно поэтому мне и не нравятся бои, хотя мне все-таки кажется, что это скорее связано со зрелищем того, как незнакомые мне люди умирают в муках. С другой стороны, в третьем акте «Скафио и Фантие» гораздо больше сражений на мечах и трупов на земле, чем в любом сражении на арене, и я все равно считаю эту пьесу вершиной драматического искусства. Впрочем, о том, какой вес имеет мое мнение, я уже говорил в предыдущем абзаце. Возвращаясь к теме, весь смысл ухмылки Артавасда был в том, что Лисимах председательствовал на Играх. Он играл главную роль в церемонии их открытия, а потом все пять дней напролет с профессиональным интересом наблюдал бы за сражениями из императорской ложи и раздавал бы призы победителям. — Я не могу этого сделать. — сказал я. — Не говори ерунды, — сказал Артавасд, — все ты можешь. Тебе только и надо, что сидеть в ложе и наслаждаться зрелищем. Даже завидую — у меня самого на это времени нет. — Зрители тебя даже не будут видеть. — сказал Никифор. — Они будут смотреть только на арену, как и ты сам. Когда дело доходит до боев, их за уши не оттянуть от зрелища. — Если мне придется смотреть на эту мясорубку, меня наверняка вырвет. Наших заговорщиков трудно было чем-то удивить или шокировать, но мне удалось. Повисла недоуменная тишина, а затем Никифор медленно произнес: — Ты не посмеешь. — Лисимах был чемпионом Зеленых. — сказал Фаустин. — Непобежденным. Из сорока шести схваток сорок две победы и четыре ничьи. Вот только фаната мне не хватало. — Мне правда очень жаль, — сказал я, — но это как морская болезнь. Я ничего не могу с собой поделать. Никифор прикрыл глаза на мгновение, вероятно, спрашивая Бога, чем он заслужил все это. — Мы выставим несколько рядов телохранителей в ложе перед тобой. — сказал он наконец. — Если тебя начнет тошнить, пригибайся. — Не выйдет. — твердо сказал Артавасд. — Будет выглядеть так, будто он боится покушения. Присутствие телохранителей сразу придаст всему политическую окраску, и с нашей стороны это будет ошибкой. — Он прав, — сказал Фаустин, — для народа это будет выглядеть подозрительно. — Все еще не настолько подозрительно, как вид того, как непобежденного чемпиона арены выворачивает наизнанку при виде крови. — огрызнулся Никифор. — Вот тогда народ действительно начнут посещать сомнения. — С верхних мест на восточных трибунах видно как на ладони все, что происходит в императорской ложе. — заметил Фаустин. — Я знаю это наверняка. Когда я был маленьким, мы с отцом обычно сидели именно там. — Ладно, — сказал Никифор, поднимая руки, — забудьте про телохранителей. Значит, ему просто придется собраться и перетерпеть, желательно без нытья. — Скорее всего, ничего не выйдет. — сказал я, собрав всю свою волю в кулак. — Думаю, мне лучше притвориться больным. — Лисимах пропустил бы начало сезона боев только находясь при смерти. — Тогда и мне придется быть при смерти. Мы пришли к компромиссу, заключавшемуся в том, что я кое-как вытерплю один день этой кровавой мерзости, а потом слягу в постель с опасной лихорадкой и судорогами. О, и была еще одна маленькая проблема. Слухи о любовных похождениях Лисимаха не утихали, так что для сохранения лица требовалось, чтобы рядом со мной в ложе сидела какая-нибудь горячая штучка. К счастью, одна такая девица уже была у нас на примете. — Я раньше никогда не видела Игр. — сказала мне Ходда, пока мы ехали на арену в экипаже с плотно задернутыми шторками. — Мне будет интересно понаблюдать. — Можешь считать себя счастливой. Предупреждаю: зрелище отвратительное. Ей безумно понравилось. «Это как лучшие сцены сражений в театре, только кровь настоящая!» — прошептала она мне на ухо, когда какому-то несчастному парню отрубили кисть руки и кровь захлестала во все стороны. А когда текущий чемпион пронзил одного противника, затем молниеносно развернулся кругом, обезглавил другого, пытавшегося подкрасться к нему сзади и совершил грациозный пируэт для того, чтобы выпустить кишки третьему, она вскочила на ноги и торжествующе завопила, размахивая шарфиком, прямо как мой папаша в свое время. Я тоже вскочил и завопил, показав класс актерского мастерства. — Потрясающая работа ног. — сказала она, когда мы снова присели. — Вот это у нас никогда не получается показать правильно. Мы просто стоим на месте и размахиваем мечами — не удивительно, что зритель нам не верит. Мне нужно будет нанять нескольких таких ребят, чтобы они потренировали моих актеров. — Говори тише! — цыкнул я на нее. — Боже, извини, пожалуйста. Просто это так волнующе. Стоит мне только подумать, что все это годами проходило мимо меня... Разумеется, я знаю все о работе ног — это знание я приобрел благодаря тяжелому, точному кулаку моего отца. «Работа ног — это самое главное в рукопашном бою. — говаривал он мне. — Лучший способ избежать удара — это держаться подальше от противника». Пожалуй, это правда. Я поверил ему на слово и уже много лет старался держаться как можно дальше от всего, связанного с противниками и рукопашным боем. Но теперь я будто вернулся в прошлое и мне снова приходилось наблюдать за тем, как люди калечат своих ближних и делать вид, что это что-то само собой разумеющееся. Детство. Лучшие, самые чистые деньки. Ну, может, для кого-то все так и есть. На местах прямо под нами в напряженных позах сидели трое заговорщиков, полностью погрузившиеся в разворачивавшееся перед ними действо. Думаю, Фаустину больше всего нравились сами схватки — ожидаемо от человека, который последний раз дрался, когда ему было лет семь. Никифор внимательно следил за всеми движениями бойцов, анализируя их и пытаясь понять, не может ли он научиться чему-нибудь новому — он был серьезным, вдумчивым человеком и остро сознавал собственную ограниченность, которую ему, в силу обстоятельств, приходилось тщательно скрывать от окружающих. Артавасду просто нравилось смотреть, как льется кровь. Его право. В конце концов, как сказано у Салонина, «нет жизни в том, в ком нету жажды крови». Что до Ходды, то, пожалуй, ей нравилось все вышеперечисленное, хотя я не берусь сказать, в какой пропорции. На самом деле она очень хорошо фехтует, когда играет брючные роли, в смысле, мужские. Как-то раз она выбила другому актеру глаз, и хотя она до сих пор клянется, что это было случайно, я подозреваю, что она просто чересчур увлеклась. В отличие от них четверых я никакого удовольствия от зрелища не получал, так что пришло самое время для того, чтобы начать изображать тяжелую болезнь. Единственной хворью такого рода, которую мне пришлось перенести, была горная лихорадка — я тогда чуть не умер, — так что я решил снова изобразить ее. Лисимах, согласно моей задумке, испытывал ранние симптомы болезни в течение всего дня, но стремясь поддержать ореол своей неуязвимости, он игнорировал их, надеясь перенести их на ногах и с презрением отбрасывая мысль о консультации с врачом. Для моих целей это было то, что надо. Я прикрыл глаза, вспоминая, как у меня болели суставы во время болезни — это было нетрудно. Потом я вспомнил лихорадочную дрожь, которая начинается в коленках и распространяется по всему телу. Когда я дошел до судорог, я вдруг понял, что меня действительно бросило в пот — не знаю, почему так получилось, но это избавило меня от необходимости мочить лицо слюной. Затем я встал, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, но не сумел и рухнул вперед всем телом, как подрубленное дерево. Если вы хотите, чтобы падение выглядело убедительно, постарайтесь падать на что-нибудь мягкое. Тогда я избрал в качестве подушки безопасности Артавасда. Он был целиком поглощен идущей схваткой, так что ни о чем не подозревал, пока я не обрушился на него, выталкивая его из кресла, так что он чуть не выпал за ограждение ложи. Он издал вопль, который, должно быть, услышали и бойцы на арене, и на него стали оглядываться — сначала несколько человек, а затем все больше и больше, потому что спустя несколько мгновений трибуны погрузились в мертвенную тишину. Все, что я мог слышать — это звон мечей на самой арене, где несчастные гладиаторы продолжали отчаянно сражаться за свои жизни, на которые уже всем было наплевать. Кто-то ухватил меня и приподнял, и вот тогда все принялись голосить разом. Я должен сказать, что решил не соблюдать досконально мое соглашение с троицей заговорщиков. Согласно нему, я должен был слечь с болезнью во второй, а не в первый день боев. Впоследствии я объяснил им, что если бы я последовал утвержденному плану, они бы ожидали того, что должно было произойти, и их реакция была бы совершенно неубедительной, и именно их натуральное изумление позволило сыграть сцену идеально. Разумеется, они закатили мне скандал, но в конце концов согласились, что все прошло очень хорошо, и я, возможно, был прав. К тому времени, правда, мы едва могли друг друга слышать, потому что под окнами дворца собралась толпа, вопившая гимны Непобедимому Солнцу ради моего скорейшего выздоровления. Артавасд сказал, что их было тысяч сорок, но мне кажется, что он преувеличивал. Никифор выдвинул гораздо более реалистичное предположение, сказав, что, должно быть, вся Рассветная площадь забита людьми. Даже если так, народу все равно собралось очень много, и все они умоляли Солнце сохранить мне жизнь. Пожалуй, это был самый странный опыт, испытанный мной за всю мою довольно насыщенную жизнь. Артавасд потом жаловался мне, что я чуть не сломал ему ключицу. Я посоветовал ему поменьше ныть. ---------- Том 1 Глава 16 Я сказал, что им следует пригласить врача. Если бы они этого не сделали, это бы выглядело очень странно — множество ведущих специалистов в области медицины непременно захотели бы узнать по какой такой причине их не допускают к тяжело больному Отцу Отечества. Никифор в ответ сказал только что я пытаюсь прыгнуть выше головы и велел мне перестать вести себя как последний идиот. — Видишь? Народ действительно любит тебя. — сказала Ходда, сидя у изголовья моей кровати. Я не смел встать на ноги в течение нескольких дней из страха, что какой-нибудь лакей зайдет в покой в самый неподходящий момент. Толпа горожан оставалась на площади всю ночь, молясь и распевая гимны. Не знаю, как отсутствие сна из-за поднятого ими шума должно было помочь мне исцелиться, но такова уж публика. — Почему мне кажется, что ты захочешь этим воспользоваться для какой-нибудь дурацкой авантюры?.. — Помню, когда умирала Мостеллария, — мечтательно сказала она, — под ее окнами собралось десять тысяч человек, и они стояли там всю ночь, держа горящие свечи. А она сама доковыляла до балкона и отвесила им свой последний поклон. — Ты была среди этих людей? — Да черта с два. Я ее всегда терпеть не могла. Но это было прекрасно. — Ты понимаешь, что мы вот настолько близко к тому, чтобы нам обоим свернули шеи? — спросил я ее. — И, кажется, из нас двоих только я воспринимаю наше положение серьезно. — Успокойся, его роль у тебя уже отлично получается. — сказала она, повернувшись ко мне. — Ты уже вошел в колею, остается только следовать инстинктам и все будет чудесно. Да, она умница, но и на нее находят помутнения. — Я тут размышлял над кое-чем. — сказал я. — Каким образом мы собираемся выдать Город Огузу на заклание? Не можем же мы просто написать ему записку и дать пацану с улицы пять трохи, чтобы тот ее доставил. — Тебе придется договориться с ним о личной встрече. — сказала она, поджав губы. — Только ты и он. — Ты вообще не помогаешь делу. — Заткнись и дай мне подумать. Так, он сам должен предложить тебе встречу. Я уже собирался сказать нечто остроумное, но взглянул на ее лицо и решил не рисковать. — Продолжай. — Он должен передать, что готов к мирным переговорам, но говорить согласен только с тобой, один на один. — Ну да, ведь это обязательно избавит меня от этих трех придурков. — Кто-то обязательно должен знать кого-нибудь. — сказала она с мечтательным выражением на лице, проигнорировав мой сарказм. — Если верить половине того, что говорят на улицах, то в Городе полно шпионов. Я верил примерно десятой части того, что говорили на улицах, следовательно, был убежден, что в Городе шпионы были на каждом углу. Учитывая, что каждый день в порт прибывали и убывали корабли, битком набитые чужеземцами всех сортов, обратное было бы по меньшей мере странно. Тем не менее, ее замыслы начали меня тревожить. — Положись на меня, — сказала она, — я все устрою. — Нет, ради Бога, не надо! — я уже порвался было выскочить из-под одеяла, но вовремя вспомнил, что изображаю больного. — Одно неосторожное движение — и ты выдашь нас с потрохами. — Ты что же, думаешь, что я совсем дура? — спросила она тоном холодным, как горный источник. — Я всего лишь прощупаю свое окружение, пошлю волны по воде. Никто даже не узнает, что в центре всего нахожусь я. Как только Игры успешно подошли к концу, я чудесным образом исцелился, за что были принесены благодарности небесам в виде помпезной церемонии Благословенного Причастия и Преображения Господня на Ипподроме, в которой участвовала вся жреческая верхушка. Я снова сидел в императорской ложе, но в этот раз подо мной никого не убивали, так что я был даже не против. Единственным, что меня смущало, была моя собственная литая статуя в три человеческих роста, которую водрузили прямо посреди арены, туда, где раньше стоял Бронзовый Треножник, до того как в него ударила молния. Судя по всему, деньги на него собрали во всенародную складчину, то есть, горожане жертвовали каждый по несколько трохи организованными личностям с протянутыми шляпами, либо добровольно, либо по приказу главарей Тем. Не знаю, что из этого хуже. Во всяком случае, я такого подарка не просил и никто меня о ней не предупреждал. Статуя была омерзительна с виду. Она изображала меня — простите, Лисимаха в период пика его славы в качестве гладиатора, пронзающего копьем противника, простершегося в прах у его ног. — Все готово. — сказала она мне. — Я обо всем договорилась. То, что в одной ситуации оказывается полезно, в другой только вредит. Например, актеру хорошо иметь голос, который могут слышать зрители, сидящие на галерке, даже когда он шепчет. — Ради Бога, Ходда, — шикнул я на нее, — говори потише! — Детали тебе необязательно знать, — продолжила она беспечно щебетать, — но приглашение ты получишь. Только ты и он, лицом к лицу, время и место будут утверждены позже. Наконец-то мы продвигаемся вперед. — Что ты натворила? — То, о чем мы договорились. Или ты уже забыл? Я не хотел продолжать этот разговор, но было видно, что слова так и рвутся из нее наружу. — Разумеется, нам придется выработать четкий план того, как это сделать, — тараторила она, — но на это еще есть время. Тебе придется за всем следить и все подмечать. Я тоже об этом думала. Открыть ворота, наверное, будет слишком трудно, но что если ты выведешь весь гарнизон на ночную вылазку и заведешь их в ловушку? Как раз когда вы думаете, что наконец поняли, что происходит и знаете, что делать, случается что-нибудь, что полностью разрушает сложившуюся картину. Сорок тысяч человек молились за меня под моими окнами, да, но потом кто-то попытался меня убить. Я как раз ехал во дворец после вышеописанного свидания с Ходдой. Что туда, что обратно я добирался одним и тем же способом: в задрапированном экипаже, с одним и тем же возницей, с одной и той же парой телохранителей — один из них сидел внутри вместе со мной, а другой — на крыше. С драпировками на окнах не особо разглядишь окрестности, но, судя по тому, что мы начали подниматься после долгого спуска вниз, мы были где-то в районе Медных ворот. Помнится, я как раз подумал: «Чего это мы остановились?», и телохранитель, который все время сидел напротив меня без единого движения, слегка наклонился вперед, а потом что-то с громким звуком шлепнулось на крышу, и нечто ворвалось внутрь через дверь экипажа. Телохранитель даже не пошевелился. — Что происходит?! — заорал я на него, прежде чем до меня дошло, что штука пробившая дверь — это тяжелый и острый деревянный кол, и что стражник не двигается, потому что кол пробил его насквозь и пригвоздил к месту. Может быть, это просто трагическая случайность, транспортная авария, подумал я и, вскочив на ноги, застучал по крыше, чтобы привлечь внимание возницы. Вдруг распахнулась вторая дверь экипажа и чья-то неясная фигура забралась внутрь. Я решил, что это, должно быть, возница или второй мой телохранитель. — Он ранен! — начал было я. — Со мной все в порядке, но он... В руке фигуры блеснул нож. Картинка сложилась. «Показываю еще раз: вот как следует отбирать нож у того, кто пытается тебя проткнуть» — раздался далекий, но четкий голос в моей голове. Голос моего папаши. Когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, он заставлял меня отрабатывать этот прием снова и снова, пока не счел результат удовлетворительным. «Ты еще спасибо мне скажешь, что я тебя этому научил» — сказал он мне тогда. Я вырвал нож из рук убийцы. Он, в свою очередь, попытался отобрать его у меня, но я вонзил нож ему в глаз, погрузил по самую рукоятку. Тогда я впервые убил человека. Давайте не будем погружаться в подробности. Как сказал мне позже Фаустин, это оказались чужещземцы, четыре джазигита. Документов у них при себе не было, но наш джазигитский резидент составил список всех кораблей, на которых они могли прибыть в Город. Мы много торгуем с ними — они приятный, дружелюбный народ и верные союзники. Фаустин предположил, что кто-то нанял их, чтобы убить меня. Гениально. И вот этим людям мы позволяем собой управлять. — Чего мы не знаем, — сказал Никифор, — так это того, кто их нанял: млеколицые или кто-то из наших противников в Городе. Вероятность обоих вариантов примерно одинаковая, а от самих убийц мы уже ничего не узнаем. Одного прикончил я, двух других — телохранитель, сидевший на крыше, а четвертый попытался скрыться, обежал половину переулков в Ступенях, пытаясь оторваться от преследующих его стражников и умер прямо на бегу от, не поверите, сердечного приступа. Если вам интересно, то их план заключался в том, чтобы перегородить дорогу запряженной ослами телегой, а когда мой экипаж остановится, протаранить его остро наточенным колом в надежде прибить всех сидящих внутри одним ударом. Артавасд обозвал их погаными любителями, с каковой характеристикой я был полностью согласен. Мой папаша справился бы куда лучше. — Скорее всего, кто-то просто отправился в порт и поспрашивал, не знает ли кто чужеземцев, которые хотели бы быстро поправить свое финансовое положение, вместо того чтобы раскошелиться на услуги настоящих профессионалов. — продолжил Артавасд. — Впрочем, это никак не помогает нам понять, кто стоит за убийцами. Я обратил их внимание на то, что кто бы это ни был, он знал, что я буду проезжать именно в этом экипаже по именно этой улице именно в это время. Артавасд проворчал, что это тоже ни о чем не говорит — в конце концов, в Городе шпионы на каждом углу, и они могут знать о том, что и где происходит даже больше, чем мы сами. — Но на твоем месте, — добавил он, — я бы присмотрелся к этой твоей подружке. Она-то уже точно знает все о ваших встречах. — Да она никогда... — начал было я и тут же вспомнил, что причину, по которой я мог со всей уверенностью поручиться за ее невиновность, этим троим лучше не открывать. — Мы постараемся удержать это в тайне. — сказал Никифор. — Ни беспорядки, ни массовые убийства джазигитов нам сейчас не нужны. Если по Городу распространятся слухи о том, что тебя пытались убить, то все закончится очередным кровавым безобразием. Бедняга. Конечно же, удержать все в тайне не удалось, и, как он и предсказывал, начались беспорядки, в ходе которых погибло двадцать горожан, а многие стоявшие в порту корабли оказались сожжены или разграблены. Кроме того, озверевшая толпа за одну ночь перебила сорок совершенно невинных джазигитов, в основном моряков и купцов, так что оставшихся в живых пришлось запереть в бараках городской стражи ради их собственной безопасности. Приятно знать, что люди за тебя переживают, но мне было бы приятнее, если бы они вместо этого отправили мне цветы. ---------- Том 2 Глава 1 Акт II 1 Я резко выпал из сна и обнаружил, что надо мной стояли шесть человек: пять солдат и какой-то тучный гражданский. — Поднимайся. — резко потребовал толстяк. Солдаты сжимали в руках обнаженные мечи, что не внушило мне уверенности. Я вылез из постели и окинул взглядом комнату в поисках моих сандалий. Они оказались под кроватью — видимо, солдаты случайно загнали их туда. Я решил не тратить время на то, чтобы их выудить. Толстяк провел меня вниз по узкой, закрученной в спираль лестнице в комнату, где я в последнее время проводил большую часть своего времени, общаясь с заговорщиками, или читая, или просто валяясь на диване. Там нас ожидало еще четверо толстяков. По стечению обстоятельств, в той комнате как раз четыре кресла, да еще вышеупомянутый диван. Я решил остаться стоять. — Это он? — спросил один из четверых. Приведший меня человек кивнул. — Любопытно, — заметил другой, — я думал, он выше ростом. — Нет, это определенно он. — сказал третий. — Я много раз видел его на арене, узнаю его где угодно. — Что происходит? — поинтересовался я. Тут заговорил последний из толстяков, до того хранивший молчание. Он не был самым толстым, самым высоким или самым изысканно одетым (вообще, все четверо были одеты примерно одинаково — строго и неброско, но с иголочки) из них, но он явно был среди них главным. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Я уже собирался было сказать, что понятия не имею, и тут до меня дошло. Да, я видел его, даже несколько раз пытался его изображать, набив под одежду подушки, но никто среди зрителей, по всей видимости, его не узнавал, так что мы просто вырезали его роль из представления. — Ты Гелимер. — сказал я. — Для тебя — сенатор Гелимер, председатель Сената. — сказал он с улыбкой. — Как видишь, в отличие от тебя, у меня есть настоящая должность. Вот и все. Меня раскрыли. Ну и ладно. Прежде, чем я успел открыть рот, Гелимер продолжил: — Эти господа — представители четырех основных партий в Сенате. Они сформировали коалицию для того, чтобы организовать правительство национального единства. Он сделал паузу. «Это все конечно, очень интересно, — хотелось сказать мне, — но я не совсем понимаю, как это относится ко мне, если меня раскрыли». — Произошла небольшая смена руководства. — снова заговорил он, не дав мне озвучить свою мысль. — Режим военной хунты свергнут, и Сенат снова держит всю власть в своих руках. — тут он ухмыльнулся. — Что интересно, благодаря тебе. Пожалуй, это самое полезное из того, что ты принес Городу, и то тебе самому не пришлось ничего делать. — Не торопись. — сказал один из толстяков. Гелимер обернулся, кивнул ему и вновь обратился ко мне. — Покушение на твою жизнь дало нам повод, которого мы искали. — сказал он. — Легко догадаться, что имел место заговор с целью свержения правительства и передачи Города в руки Огуза и его варварских орд. Но не стоит отчаиваться. Заговорщики были вовремя остановлены и взяты под стражу, а Сенат снова взял управление Городом на себя, чтобы сохранить нормальное течение жизни. До меня наконец дошло, что, быть может, моя настоящая личность и не была раскрыта. — Остальные трое. — сказал я. — Никифор, Артавасд и Фаустин. С ними все в порядке? Гелимер воззрился на меня. — Ты хотел бы их увидеть? — Да. Он кивнул, встал на ноги, подошел к окну, открыл его и указал на что-то. Я взглянул в направлении, на которое указывал его палец и увидел ворота во внутренний дворик, в которые кто-то забил два больших железных гвоздя. С них, привязанные за волосы, свисали две человеческих головы. — Фаустина не оказалось дома, когда за ним пришли, — сказал Гелимер, — но далеко ему не уйти. Мы расставили дозоры в порту, а он наверняка попытается сбежать на корабле. Фаустин не слишком умен. Между прочим, он мне приходится троюродным братом. Я отодвинулся от окна. Отрубленные головы — пожалуй, самый сложный в изготовлении предмет театрального реквизита. Как бы вы не старались, они все равно выглядят смешно, и кто-нибудь на задних рядах обязательно примется хихикать, завидев такую. Что странно, настоящие отрубленные головы выглядят точно так же гротескно и нереалистично, как и фальшивые. — Мы предлагаем тебе выбор. — продолжил Гелимер. — Либо ты присоединяешься к нам, либо оказывается, что мы опоздали и ты был жестоко убит предателями прежде, чем нам удалось их арестовать. Для нас пригоден любой из этих вариантов. — Я не Лисимах. — сказал я. На мгновение в комнате повисла звенящая тишина. — Что? — Я не Лисимах. — сказал им я своим настоящим голосом. — Я актер, меня зовут Ноткер. Лисимаха убило выстрелом из требушета еще несколько месяцев назад. Никифор и его клика заставили меня изображать его. Они угрожали убить мою мать, если я не подчинюсь им. Это правда. Все, кто связан с театром, меня прекрасно знают, кто угодно это подтвердит. Вновь тишина. А затем Гелимер расхохотался. — Знаешь, а на мгновение я тебе даже поверил. — сказал он. — К сожалению, ты не знаешь нашу историю. — Это правда! — заорал я на него. — Я пародист, я изображаю других людей! Я даже тебя как-то раз пародировал, в одном бурлеске в «Розе»! Сомневаюсь, что он меня слушал. — После падения Мистрагона в 447 году от основания Города, — сказал он, — царь Павсаний смог скрыться от преследователей, убедив их, что он — всего лишь двойник царя. Ему поверили и отпустили. Впоследствии он собрал армию, попытался захватить Город и был убит. Не пытайся обмануть обманщика, сынок, ты Лисимах и никто другой. Так ведь, Тотила? Тот из толстяков, который любил гладиаторские бои, кивнул. — Сейчас я тебе это докажу. — сказал он, вставая. — Вот эту рану, — ткнул он пальцем в один из шрамов, которые Никифор вырезал на моем лице, — он получил на моих глазах во время боя с Атуккой, в новогодние празднества десять лет назад. Вот этот остался после схватки с Плевсием, которая была через год после той. Судьи объявили ничью, но они явно были куплены, потому что он одержал честную победу. Сними рубашку. А вот сюда, — продолжил он, — вот сюда, в спину, его ткнул один из дикарей Огуза, когда он отправился спасать того млеколицего инженера. Гелимер подошел ко мне и ковырнул ногтем один из шрамов на моем лице. — Это определенно не воск или грим. — сказал он. — Ты Лисимах. — Никифор нанес их мне бритвой. — сказал я. — Это старые шрамы. — покачал головой Тотила. — Мы состарили их с помощью селитры. — Невозможно. Всем известно, свежий шрам нельзя заставить выглядеть старым. — Во имя всего святого, — вскричал я, — разве мой голос похож на голос Лисимаха? — Не знаю, я раньше с тобой не встречался. Мне кажется, что твой голос похож на голос Лисимаха, потому что ты Лисимах, черт бы тебя подрал. — Ну, ну, — вмешался Гелимер. — пора завязывать. Ты честно попытался выкарабкаться, но у тебя не вышло. Так что давай-ка вернемся к насущным вопросам? Говорила мне мама, не корчи рожи, а то пристанет и уже не изменишь. Но послушался ли я ее? — Ладно. — сказал я. — Чего вы хотите? — Я только что предложил тебе выбор. — сказал Гелимер, снова устраиваясь в кресле. — Либо ты сотрудничаешь с законным правительством этого города, либо мы убьем тебя и бросим твой труп в выгребную яму. Мы прекрасно знаем, что ты — всего лишь марионетка, и что ты вовсе не совершил ничего выдающегося в первые дни осады. Ты был просто телохранителем, которому повезло привлечь внимание публики. Мы совсем не против; ты можешь стать нашей марионеткой — это только облегчит нам жизнь. В противном случае, мы скажем, что Никифор приказал тебя убить. Да, поначалу народ будет горевать и гневаться, но со временем люди успокоятся и забудут о тебе. Если тебе интересно, — продолжил он, — то армия на нашей стороне, и Сисинна тоже, так что можешь не надеяться, что он тебе поможет. Все, чего мы хотим от тебя — это чтобы ты улыбался, махал толпе ручкой с балкона и не пытался ничего предпринимать без нашего прямого приказа. Мне думается, что ты с этим вполне справишься. В конце концов, ты только этим и занимался последние семь лет. Я решил задать вопрос, на который мне срочно понадобился ответ. — Это вы пытались меня убить? На мгновение снова воцарилась ошеломленная тишина. — Боже, конечно нет. — сказал Гелимер наконец. — Зачем нам это? Я же сказал тебе, покушение на тебя оказалось для нас очень кстати, но организовали его не мы. — Мы решили, что это дело рук Никифора и хунты, — вмешался один из толстяков, имени которого я не знал. — собственно, это и подсказало нам идею. Мы подумали: «На этот раз они перешли все границы, такого мы им позволить не можем». — Он так и не сказал нам, что он собирается делать. — заметил Тотила. — Давай, поторапливайся, мы не можем ждать твоего решения весь день. Я не удержался и расхохотался. — Значит, вы предлагаете мне выбор между подчинением вам и удавкой? — Именно. — Тогда я с вами, телом и душой. — сказал я, растянув рот в широкой кривой улыбке. — Да здравствует революция! Тотила бросил на меня усталый взгляд. — Ты, конечно, молодец, — сказал он, — но таких слов лучше не говори. Среди актеров ходит легенда — или страшилка, называйте как хотите — о проклятой пьесе. Все в нашем ремесле ее знают. Говорят, эта пьеса — одно из лучших драматургических произведений, какие когда либо были написаны. В ней есть все: великолепные речи, потрясающие главные персонажи, запоминающиеся второстепенные роли и самые смешные шутки, но никто не пытается ее поставить. Почему? Она проклята. В этой пьесе есть самая крутая сильная героиня за всю историю театра и все-таки ее никто никогда не будет в ней играть. Согласно легенде, актриса, которой досталась эта роль в первой постановке, была отравлена своей соперницей в ночь премьеры, и, умирая, прокляла пьесу. Кто бы ни играл эту роль в дальнейшем, неизменно оказывался одержим ее неупокоенным духом — смотрел на мир ее глазами, вспоминал события из ее жизни, играл так, как играла бы она, если бы ей только довелось это выйти на сцену и умирал точно так же, как и она умерла, одновременно с падением занавеса. Сюжет потрясающий. Я годами пытался протолкнуть идею пьесы, основанной на этой легенде, но по какой-то причине все отказываются иметь с ней дело. К чему я это. Задумайтесь, каково это — оказаться заложником роли, которая никогда вас не отпустит? Знавал я одного старикашку, который всю жизнь играл только одного и того же персонажа — гонца в «Трагедии рогоносца». Роль эта небольшая, но у нее лучший монолог во всей пьесе, которая благодаря ему стала настоящей классикой. Так вот, когда этому старикашке еще было слегка за тридцать, он так поразил всех, выступив в этой роли, что в дальнейшем при каждой постановке пьесы антрепренеры неизменно приглашали играть гонца только его, и в конце концов дошло до того, что любой другой актер, пытавшийся играть эту роль, неизменно оказывался освистан. Представьте: повторять одни и те же шестьдесят восемь рифмующихся строк каждый вечер на протяжении сорока лет. Это немного, но по крайней мере заработок постоянный. Говорят, под конец жизни он забыл собственное имя и отзывался только на «Весанио» — так, собственно, звали гонца в этой пьесе. Все, кто вспоминает о нем, неизменно его жалеют — как-никак, целая жизнь потрачена впустую. Но вот мне как-то раз довелось пообщаться с его братом, и тот сказал, что он был самым скучным, вздорным, невыносимым козлом из всех невыносимых козлов, и одного его появления в комнате было достаточно, чтобы гости разбежались по домам. Он и сам это прекрасно знал, но таким уж он уродился, и ничего с этим поделать не мог. Но когда он играл гонца, люди радовались ему, они пережидали длиннющие монологи, трепеща в ожидании его выхода, они платили за то, чтобы только услышать его. Когда он был на сцене, он был кем-то, сказал мне его брат. А сняв костюм, он вновь превращался в обычную человеческую сволочь. ---------- Том 2 Глава 2 2 Сенат возник еще в самые ранние дни Робурской империи, когда она еще звалась республикой, и на протяжении всех минувших веков его единолично контролировали одни и те же сто шестнадцать знатных семейств. Есть один исторический анекдот, хорошо это иллюстрирующий. Когда Андроник Великий стал первым робурским императором, он приказал, чтобы всех сенаторов провели перед подножием его трона закованными в цепи, и один из них, глава самого древнего и гордого из ста шестнадцати семейств, во всеуслышанье назвал его ничтожеством, человечком без роду и племени, который даже отца своего не знает. «Ты прав, — ответил ему Андроник. Но мой род начнется с меня, а твой на тебе завершится». Потом, чтобы показать свое милосердие, он помиловал их всех, и пятнадцать лет спустя в результате сенаторского заговора его зарезали в собственной бане. Мораль истории: не стоит упускать возможность избавиться от своих врагов исключительно ради красивой цитаты. Имя дерзкого сенатора история не сохранила, но готов поспорить, что Гелимер числил его среди своих предков. В принципе, и спорить тут не из-за чего, потому что сенаторские рода давным давно неотделимо перемешались и переплелись, как вьюнок и жимолость, и каждый сенатор приходится другому кузеном, дядей, племянником, а порой и всеми тремя сразу. Кем бы тот древний сенатор ни был, у него было много общего с Гелимером: гордость, достаточно ядовитого высокомерия, чтобы отравить все Среднее море и изрядная доля отваги, граничащей с наглостью. Впрочем, Гелимер был личностью гораздо более многогранной, в чем я вскоре удостоверился. Он послал за мной. К тому времени я уже провел в раздумьях несколько беспокойных часов, запертый в своей башне и охраняемый вооруженный до зубов караул, и пришел к выводу что единственная моя возможность остаться в живых — это каким-то образом оказаться полезным новому режиму. Каким именно, я придумать не мог. Гелимер расположился в Капелле До-диез, прозванной так за то, что нескольких секунд удерживания тональности до-диез внутри нее достаточно, чтобы стены начали дрожать, а с потолка посыпалась известка (или, по крайней мере, ходят такие слухи). А так как около половины гимнов и интроитов старинной литургии выдержаны в до-диез, неудивительно, что в течение последних шести веков данная зала использовалась в качестве своеобразного тихого кабинета людьми, занимавшими должность верховного канцлера, в обязанности которой входило управление империей без привлечения самого императора. Последний верховный канцлер сбежал на первом же корабле, как только оказалось, что Город взят в осаду, и никто по нему не скучал. Не думаю, что в течение последующих семи лет в эту залу заходил хоть кто-нибудь, кроме слуг, протиравших симпатичные витражные окна и несколько строгих, но искусно сработанных предметов мебели. Гелимер сидел на узком, выглядящим довольно неуютно стуле с высокой спинке, целиком выточенным из моржового клыка — самого ценного материала в мире, не считая нескольких металлов и горных пород. Единственным другим сидением был предмет, своим видом напомнивший мне табурет прядильщицы — низкий, неустойчивый и легко опрокидывающийся, если сидящий на нем не проявляет должной аккуратности, вставая. Я вырос в доме, в котором оба имевшихся стула были именно такими. Но эту табуретку они напоминали мало, потому что она была вырезана из китовой кости в стиле «шара в шаре». Вы наверняка понимаете, о чем я — есть такой тип безделушек, шар внутри шара, внутри которого еще один шар и так далее. Несчастные художники тратят годы своей жизни, вырезая такие штуки и вытаскивая лишний материал из отверстий с помощью маленького крюка на длинной палочке. Так вот, у этого табурета в таком стиле были оформлены ножки — внутри напоминающей сеточку наружней поверхности на кости были вырезаны изображения горных склонов с пасущимися овечками и танцующими под звуки авлоса пастухами и пастушками. Я предположил, что он принадлежал какой-нибудь императрице, которой нравилось изображать из себя простушку и в свободное время заниматься прядением вместе с придворными дамами. Гелимер взглянул на меня. — Присаживайся. — предложил мне он. Я окинул взглядом табуретку. — Эта штука меня не выдержит. — Ты будешь удивлен. — сказал он, растянув губы в усмешке. — Этот табурет был изготовлен для императрицы Карбонопсины, а в ее время мастерам пришлось расширить половину дверных проемов во дворце, чтобы она могла сквозь них протискиваться. Я присел, и правда, табурет даже не скрипнул. — Вы хотели меня видеть. Несколько мгновений он изучал меня взглядом, будто я был какой-то сложной математической задачей, последней теоремой древнего гения, которую так никто и не смог разрешить. — Мы с коллегами обсудили сложившуюся ситуацию, — сказал он наконец, — и решили прибегнуть к голосованию. Три против двух. Его слова меня насторожили. — Какой именно вопрос был поставлен на голосование? — Являешься ты Лисимахом или же актером бурлеска по имени Ноткер. — Понимаю. — сказал я. — И каково же решение? — Три голоса за то, что ты Лисимах. — А вы как голосовали? — В любом случае, это полностью умозрительное рассуждение. — продолжил Гелимер, пропустив мой вопрос мимо ушей. — Все за пределами этого крыла дворца считают тебя Лисимахом, и даже если ты действительно самозванец, в реальности это не играет никакой роли. Для нас — тем более, поскольку вне зависимости от того, кто ты на самом деле, ты будешь действовать согласно нашим приказам, или твоя подружка умрет. Он сделал паузу, чтобы смысл его угрозы дошел до меня. Видимо, я должен был дождаться, когда он продолжит. — Если начистоту, — сказал я вместо этого, — то я действительно Лисимах, и если хотите, могу это доказать. А что до Ходды, то девчонок вроде нее в Городе еще полно. Но это тоже полностью умозрительное рассуждение, поскольку я с превеликой радостью соглашусь с любым вашим планом действий, господа. — Сынок, — сказал он, — я тебе ни капли не верю. — Могу то же самое сказать про себя. Это заставило его улыбнуться. — Ну разумеется, — сказал он, — и, между нами говоря, своим уважаемым коллегам я верю еще меньше. Мы заключили союз едва ли месяц назад, а до того готовы были вцепиться друг другу в глотки. Люди много чего говорят о доверии, но, по правде, не доверяя своим партнерам, можно добиться гораздо большего. — В этом есть своя правда. — Пока что мы нужны друг другу и это все, что имеет значение. — сказал он, нахмурившись. — Вот почему я хочу сделать тебя императором. У моего отца был один маневр, который он очень любил демонстрировать. Сначала он бил противника, вложив в удар столько силы, чтобы оглушить, но не свалить его, а потом, пока тот стоял, покачиваясь и ловил воздух ртом, он слегка толкал его в грудь пальцами руки, и бедняга обрушивался на землю, как подрубленное дерево. — У нас же есть император. — Он умер еще полтора года назад. — покачал головой Гелимер. — Тихо и мирно, в собственной постели. Последние четыре года он был в этой, как ее, коме — просто валялся с открытым ртом, даже веками шевелить не мог. Впрочем, кажется, у него был дальний родственник где-то в Ольбии. Ты знаешь, где находится Ольбия? — Нет. — Вот и я тоже. Так что у нас по сути нет императора. Не то, чтобы это хоть что-то меняло. По правде, нам без него даже лучше, но следует думать и о том, что скажет народ. — А народ любит императора. — Что только доказывает, какие же люди ослы. — сказал он, кивая. — Но да, народ любит императора. А еще он любит тебя. Но в данный момент ты не имеешь никакой официальной должности. Ты не министр, не советник, не генерал, да и мы не можем дать тебе какое-нибудь место, где тебе придется на самом деле что-то делать. — он сделал паузу, чтобы отдышаться. — Так что согласно официальной версии, император призвал тебя, будучи на смертном одре, вложил тебе в руки Великую Печать, помазал твое чело священным елеем и на последнем издыхании прошептал: «Да здравствует император Лисимах Первый», так что теперь ты наш император. Что ты об этом думаешь? — Лисимах Второй. — Что? — У нас уже был один император по имени Лисимах. — сказал я. — Лет триста назад. Так получилось, что меня назвали в его честь. — Пожалуй, ты прав. — сказал он, нахмурившись. — Кажется, нам рассказывали о нем в школе. Он ведь прославился строительством мостов или чего-то вроде того? — Строительством акведуков. — Одно и то же. Итак, ты согласен на мое предложение или нет? Старинная пословица гласит: упав с утеса, учись летать. Сам-то я никогда не летал, но я сотни раз видел, как летают другие, как и многие, кто связан с театром. Конечно, если присмотреться поближе, то можно заметить бечевку, привязанную к своеобразной страховке, которую летающий носит под рубашке, но что с того? Они все еще двигаются, не касаясь земли, а это и есть определение слова «полет». — Это измена, — сказал я, — и богохульство. Гелимер уставился на меня. — Не неси чепухи. — буркнул он. — Старика же никто не убивал. Он умер от естественных причин, даю честное благородное слово. Кровного наследника нет. Хотя такого прецедента раньше не возникало, в статутах содержатся недвусмысленные инструкции, согласно которым императора избирает Сенат. Мы избрали тебя. Об этом я как-то не подумал. — Но все остальное — ложь, — сказал я, — про священный елей и предсмертное желание императора. — А, это. Это так, для красного словца. Если мы объявим тебя императором, ты им будешь. Таков закон. — Меня. — Тебя. Жила-была гусеница, которая мечтала стать ангелом и парить в небесах на тонких газовых крыльях. И вот однажды она проснулась и обнаружила, что у нее выросли хрупкие крылышки, благодаря которым она могла летать. И при этом она все еще оставалась собой, так что не требовались ни обман, ни грим. Кроме того, чего стоит мнение одного человека против известного всем и каждому факта? Наделенный всеми необходимыми полномочиями комитет избранных сенаторов только что объявил что я есть Лисимах и назначил меня законным императором в соответствии с конституцией. Поставьте это на весы против слова малоизвестного актера бурлеска. Кому вы скорее поверите? — Не то, чтобы у меня был выбор. — сказал я. — А у тебя его и нет. — В таком случае, я согласен. — Да здравствует император. — сказал он, зевая. — А первым твоим указом после коронации будет роспуск Тем. Еще одним трюком, который практиковал мой папаша, было изобразить левой рукой финт в челюсть, заставив противника отклониться назад, а потом нанести сокрушительный удар правой в открывшееся солнечное сплетение. — Чего?! — Роспуск Тем. — повторил он. — Они высасывают все соки из этого города, и их нужно убрать с дороги. Они и раньше приносили много хлопот, но узаконивание их существования привело к настоящей катастрофе. Так что тебе придется вновь запретить их. Для этого ты нам и нужен. — Да вы с ума сошли. Они же тогда от Города камня на камне не оставят. — Такую вероятность нельзя исключать, — мягко сказал Гелимер, — но это необходимо сделать. Позволь мне напомнить, что шанс того, что народ к тебе прислушается гораздо выше, чем если бы мы пытались осуществить это сами. Плоская, ужасно твердая и необъятная поверхность земли стремительно приближалась ко мне, и я подумал: «Раз уж птицы на это способны, вряд ли это так уж сложно». — Я сделаю все, как вы прикажете. — пробормотал я. Пару лет назад мне довелось выступать на банкете исторического факультета Университета. Выступление прошло хорошо: я изображал декана и нескольких старших преподавателей, причем один из них потом подошел ко мне и лично поблагодарил меня, сказав, что это придаст ему популярности среди младших коллег. В общем, по окончании выступления я отирался поблизости в надежде перехватить бесплатных закусок и случайно подслушал, как несколько историков, все из них — уважаемые специалисты в своей области, дискутировали на какую-то заумную тему, нечто вроде «кем была введена должность главного конюшего — Клеоменом II или Страбоном IV?». Одна группа утверждала, что существуют неоспоримые доказательства (которые они цитировали наизусть), что это все-таки был Клеомен. Их противники приводили не менее весомые доказательства в пользу Страбона. А потом, уже после того, как по рукам всех участников спора прошла бутылка с горячительным напитком, кто-то предложил просто проголосовать. Так они и поступили. Девять голосов за Клеомена против семи за Страбона — и теперь личность императора, который ввел должность главного конюшего, была установлена как четкий научный факт. Не верите мне — ознакомьтесь с учебниками истории (естественно, с более свежими изданиями, которые включают все последние достижения исторической науки) и убедитесь, что я прав. Что, в конце концов, есть вера, как не знание неких фактов при отсутствии возможности подкрепить их доказательствами? Миллионы людей верят в Непобедимое Солнце. А если столько человек во что-то верят, оно не может быть ничем, кроме истины, и если вы несогласны, то это только потому что вы не вполне понимаете тонкости определения истины. Как сказал как-то мой папаша, даже если раньше это не было истиной, то после того, как пятнадцать уважаемых землевладельцев клятвенно присягнули, что он играл с ними в карты в ту самую ночь, когда на другом конце города оказался зарезан какой-то неудачник, оно ей является. Собственно, только то, что является истиной, в конечном счете и играет роль. Задумайтесь об этом. Если у вас все в порядке с головой, вы совершенно ясно можете вспомнить, что произошло минуту назад, но никто не будет вас осуждать за то, что вы не можете ясно припомнить, что вы делали или говорили двадцать лет назад. Так что в случае разногласий знание возрастом в минуту является лучшим доказательством чего бы то ни было, чем смутные воспоминания двадцатилетней давности. Двадцать лет назад, даже больше, я был Ноткером. Прямо сейчас я Лисимах, а завтра в это же время я буду Лисимахом II. И шрамы на моем теле это подтверждают. — Я тебя ненавижу. — прошипела она мне на ухо. Очень приятно, когда невеста говорит это своему будущему мужу в день их свадьбы, вам так не кажется? С другой стороны, пожалуй, у нее были веские основания для этого. Сказала она это мне непосредственно перед тем, как я провел ее через неф мимо рядов сидений, заполненных важными гостями, к парным тронам, которые специально для оказии вытащили из кладовки и установили в Долгой Зале на нижнем этаже Нового Дворца. Новый Дворец — это самая старая часть дворцового комплекса, возрастом не меньше тысячи лет, но вот Долгая Зала действительно очень, очень долгая, в смысле, длинная. Гелимер избрал местом бракосочетания ее, поскольку она была самым большим помещением во дворце. Не помню, сколько именно народу удалось туда втиснуть, но там явно было больше тысячи человек, все облаченные в свои лучшие наряды, и каждый явился чтобы поглазеть на то, как могучий Лисимах будет коронован и обвенчан в один и тот же день. (Это все было моей идеей. — Что нам требуется, — сказал я сенаторам, — так это добиться для меня максимально возможной популярности в народе. — И зачем нам это? — спросили меня. — Потому что когда я сделаю поворот кругом и распущу Темы, народ, быть может, помедлит несколько мгновений перед тем как броситься поджигать Город. Со мной согласились и спросили, что же я собираюсь предложить. — Народу нравятся коронации. — сказал я. — А императорские свадьбы ему нравятся не меньше. Так что давайте устроим мне женитьбу. Воцарилась мертвая тишина. Затем кто-то, кажется, сенатор Назика, заметил, что это не такая уж и плохая мысль. — Хорошо, — сказал Гелимер, — давайте женим его. Но нам потребуется невеста. Снова повисла тишина, и я мог буквально слышать, как в головах у всей дюжины сенаторов, собравшихся на совет, вертелись мысли об их неженатых дочерях, племянницах и другом крупном рогатом скоте. Конечно, родственница-императрица — это престижно, но все же... — Императору от народа, — продолжил я, — понадобится императрица от народа. — Звучит неплохо, — сказал Гелимер, взглянув на меня, — но что ты имеешь в виду? Я обратил их внимание на то, что император единственный из всей робурской знати в теории мог жениться на ком угодно. Он не нуждался ни в деньгах, ни в положении, ни в родовитости. В слепящих лучах его славы все нижестоящие выглядели одинаково, будь то герцоги, графы, батраки или даже мужики, собирающие и опорожняющие ночные горшки. Пропасть между всеми ними и императором была настолько велика, что никто даже не пикнул, когда, Кандавл Великий взял в жены молочницу и никто не пенял Эвдоре, супруге Марциана Мудрого, тем что она в свое время была проституткой. И эти двое остались в истории как самые любимые народом императоры, потому что женившись на женщинах, которые были не просто низкого рода, а низшими из низших, они... — Спасибо, общий смысл понятен. — прервал меня Гелимер. — К чему ты ведешь? С другой стороны, заметил я, нам требовалась женщина, за которую не будет стыдно. Женщина, которая умеет представить себя в выгодном свете. Женщина, которая, несмотря на происхождение из народа, обладала бы флером аристократичности...) Итак, мы шли через неф. Первое и важнейшее из того чему обучают актеров-новичков — это умение правильно ходить. Походка может быть самой разнообразной: напыщенной и важной, торопливой, ковыляющей, гарцующей. Мы можем показать публике, кем является наш персонаж (героем, злодеем, инженю, клоуном, принцем, крестьянином, солдатом, бойкой и крутой цыпочкой, старой каргой...), не сказав ни единого слова, просто передвигаясь определенным способом. Для некоторых это так же естественно, как дышать. Другим приходится размышлять над походкой и часами отрабатывать ее перед зеркалом. Помню, один великий актер, с которым я познакомился в самом начале своей карьеры, чуть ли не рыдал от того, что не мог подобрать правильную походку для персонажа, которого он должен был играть, но потом ему в голову пришла гениальная идея зажать монетку в четверть талера между ягодиц и тесно сжать их, не давая ей вывалиться, и походка вышла идеальной, а основываясь на ней, он понял, как должен выглядеть весь персонаж. Не знаю, каким образом Ходда подобрала походку для роли императорской невесты, но смотрелась она незабываемо. Я же, как обычно, использовал свою уловку с внутренним зеркалом, и все получилось лучше некуда. Идея заставить нести тиары главарей Синих и Зеленых тоже принадлежит мне. Разумеется, между ними разгорелся спор по поводу того, кто из них будет нести диадему императора, а кто — тиару императрицы, и мне едва удалось удержать их от смертоубийства. Я велел им подбросить монетку, и Зеленые победили. Главарь Синих заявил, что ни за что не примет такого решения и пригрозил, что если ему и его Теме будет нанесено такое оскорбление, еще до вечера на улицах прольется кровь. Тогда я предложил следующее решение: Зеленый донесет диадему императора до трона, после чего передаст ее Синему, а тот — храмовому регенту. Одновременно с этим Синий принесет тиару императрицы, передаст его Зеленому взамен на диадему, и опять-таки передаст ее регенту. Главарь Зеленых сказал, что если его заставят передать диадему Синему, он выведет на улицы пять тысяч вооруженных людей и начнется резня. После долгих пререканий стороны пришли к компромиссу: и диадема, и тиара будут доставлены на небольшой изукрашенной тележке, виденную мной в одной из прихожих дворца, а Синий и Зеленый будут вместе толкать ее. Впрочем, диадема была наименьшей из моих проблем. Императорские регалии включают в себя семь предметов: лорум, дивитисий, далматику, диадему, державу, скипетр и котурны. Все вместе они весят семьдесят два фунта и двенадцать унций, что примерно вдвое превышает вес доспеха бойцы тяжелой пехоты. Вес этот, впрочем, равномерно распределяется по телу, а потому ощущается не так сильно — сперва через голову надевается далматика, затем — дивитисий, который выглядит как тяжелая туника, вся вышитая золотой парчой, а поверх него — лорум, украшенный драгоценностями и золотым шитьем шарф длиной семь футов, который заворачивается вокруг фигуры императора как одна из тех блемийских змей, удушающих своих жертв. Котурны достают до колена и раскрашены пурпуром, но, по всей видимости, у большинства робурских императоров были очень худые икры, потому что я смог натянуть эту проклятую обувку едва на две трети ее длины. Диадема балансировала у меня на макушке как птица, сидящая на голове у статуи, а тиара Ходды, наоборот, сползала ей на глаза. Ну да наплевать. Жрец произнес предписанные ритуалом слова и дело было сделано. Затем наступило время второго номера в программе: «Берешь ли ты, Лисимах, эту женщину, Ходду...» и так далее. Должен сказать, она исполнила свою роль блистательно, задыхаясь от волнения, но при этом произнося слова так отчетливо, что их можно было расслышать в любом уголке залы. Впрочем, чего я еще ожидал — в конце концов, меньше года назад она сорок семь дней подряд выходила за императора в третьем акте «Всего лишь жизни». Для меня это был первый раз, но думаю, что справился я неплохо. На коронациях и имперских свадьбах почему-то не принято аплодировать или другими способами изъявлять радость. Вместо этого все присутствующие сидят в полной тишине. На мой взгляд, это большое упущение. ---------- Том 2 Глава 3 3 — Три причины. — сказал я ей. Она сделала вид, что не слышит меня. Мы были наедине в императорской опочивальне, кровать в которой благодаря чьей-то ретивости была покрыта сплошным слоем лепестков роз толщиной в три дюйма. — Во-первых, — сказал я, — Гелимер и его банда головорезов сказали мне, что если я не буду слушаться их приказов, они тебя убьют. Я почувствовал, что мне разрешают продолжать, хотя она все равно не повернула головы ко мне. Ну да неважно. — Я решил, им будет несколько труднее привести эту угрозу в исполнение, если ты станешь императрицей. Во-вторых, мне казалось, что мы с тобой договорились, что будем разбираться со всеми возникшими проблемами вместе. В таком случае, было бы неплохо, если бы мы могли обсуждать насущные вопросы наедине, без обязательного присутствия пяти человек, которым мы откровенно не нравимся и целого полка дворцовой стражи. На ней все еще были далматика и один котурн. Второй она пинком забросила в противоположный угол комнаты. Между прочим, котурнам императрицы четыреста лет, и каждый из них покрыт таким количеством жемчуга, что хватило бы на покупку всех особняков по левую, более престижную сторону Холмовой улицы. — В-третьих... — начал было я. — Заткнись, ради Бога! — гаркнула она на меня, обернувшись. — Твой голос у меня уже в печенках сидит. — Вообще-то, это голос Лисимаха. Она моргнула. — И правда. — сказала она. — Наверное, я просто к нему привыкла. Но все равно, — продолжила она, — мне пришлось слушать его весь день и я правда не хочу слышать его больше не секунды, так что сделай одолжение и заткнись нахер. Мне показалось любопытным, что эта женщина, широко известная за свое умение изобразить весь эмоциональный спектр от экстатического восторга до смертельной тоски, сейчас пыталась заявить о своих чувствах, надувшись и отмалчиваясь. Хотя на самом деле, кто в здравом уме будет заниматься будничным трудом в свое свободное время, да и зачем стараться и лезть из кожи вон, если за зрелище все равно никто не заплатит? — Ну ладно. — сказал я. — Ты спишь в кресле. Я мог бы поставить ей на вид, что я — законный император робурского народа, а императоры не проводят ночи в креслах, но решил не делать этого. Впрочем, я решил и не предлагать помочь ей очистить кровать от лепестков роз. К моему удовольствию, в действительности кресло оказалось чрезвычайно удобным, так что я погрузился в сон уже через несколько минут после того, как откинулся на спинку и закрыл глаза. Не могу сказать, сколько времени мне удалось проспать, но вряд ли очень долго. Разбудил меня голос Ходды. — Поскольку это ты втравил меня в эту передрягу, — сказала она, — справедливо будет, если ты сам нас из нее и вытянешь. — Не такая уж это и передряга. — возразил я, зевая во весь рот. — Я — император, а ты — императрица. И в этот раз взаправду. — Да, и нам придется делать все, что захотят эти мерзкие старикашки из Сената, иначе они нас убьют. — Я думал об этом. — сказал я. — Да, скорее всего, они попытаются это сделать, но может оказаться, что это не так-то просто, как они думают. — Херня. — Может быть, — сказал я, — а может быть, и нет. Да, конечно, они правят Городом, но внутри дворца все может оказаться совсем иначе. Ты видела стражников. — Их трудно не заметить. — буркнула она. — Все млеколицые. — Что-то вроде того. — мягко ответил я. — На самом деле они — листрагоны. — И что с того, черт возьми? — Императоры набирали свою стражу из листрагонов на протяжении трех веков. — просветил ее я. Беспрекословное повиновение стало для них традицией. Что бы мы им ни приказали, они это сделают. Молчание. В данном контексте оно обозначало, что я могу продолжать. — До тех пор, пока мы живы, — продолжил я. — они будут сражаться за нас до последней капли крови. Конечно, если мы окажемся мертвы, то они немедленно перейдут на службу следующему императору, даже если он лично перерезал нам глотки у них на глазах. Но, насколько я понимаю, они относятся к своей задаче со всей серьезностью. Любому, кто попытается нас прикончить, сперва придется справиться с ними. Пауза. — Не думала, что твой приятель Гелимер позволит тебе заиметь личную армию. — М-м, вряд ли «армия» — подходящее слово. — сказал я. — Их всего сорок шесть человек. Должно было бы быть пятьдесят, но четверо из них заболели и отправились домой. Парни, которые должны их заменить, видимо, уже находятся на пути в Город. Я пообщался с ихним капитаном. — объяснил я. — Очень приятный малый. Видел, как ты играла в «Невесте пирата». Судя по тому, что он мне рассказал, мы можем положиться на него, что бы ни случилось. — Ты должен указать мне на него при удобном случае. — промолвила она. — Но, как ты сам сказал, их всего сорок шесть человек. И когда они все до единого героически погибнут... — Да, это не слишком обнадеживает. — признал я. — Но, как я сказал еще раньше, их присутствие делает наше устранение несколько сложнее — теперь сенаторы уже не могут умертвить нас по щелчку пальцев. И, возвращаясь к тому, с чего мы начали, мы ведь находимся в безопасности, пока в точности исполняем их указания. У тебя есть какие-то проблемы с этим? Она хотела было что-то сказать, но помедлила. — Зависит от ситуации. — А вот у меня нет с этим никаких проблем. — сказал я. — Я буду подписывать указы, махать ручкой с балконов, а все остальное время посвящать в основном изысканной пище и вину. Не самая плохая жизнь, как ни крути. — Ноткер. — на самом деле, она очень редко зовет меня по имени. — Помнишь, как мы с тобой репетировали «Испытание пламенем»? — А это-то тут причем? — Все тогда утверждали, что это будет настоящая сенсация, и мы будем показывать пьесу весь год, а мне казалось, что публике она не слишком понравится. И что же? Уже через неделю она сошло с подмостков. — Ты всегда пророчишь одни провалы да катастрофы. Время от времени ты оказываешься права, не спорю, но это ничего не доказывает. Либо скажи уже что-нибудь жизнеутверждающее, либо дай поспать. — Я не говорила тебе, что уже замужем? Нет, вообще-то, не говорила. — Не играет роли. — произнесли мои губы. — Неужели до тебя еще не дошло? Мы уже бросили притворяться. Все это — по-настоящему. Мы — всамделишные император и императрица. Разве не об этом ты мечтала всю свою жизнь? — Но не так же! — Какая разница? Теперь у нас есть и деньги, и все, о чем только можно пожелать. Да, мы не правим империей, и если наши физиономии окажутся кому-нибудь не по нраву, нас, вероятно, убьют, но рекомендую тебе как-нибудь заглянуть в учебник истории. Именно это и называется «быть императором на самом деле». Именно этим настоящие императоры и занимаются. — Ты даже не хочешь узнать, кто мой настоящий муж? Боже правый, ну сколько можно? — Нет. — отрезал я. — Заткнись и дай мне наконец заснуть. Но, конечно же, теперь сон отказывался идти. Я откинулся на спинку кресла, которое перестало быть таким же уютным, каким было всего несколько минут назад и задумался над своими дальнейшими действиями. Брачная ночь императора своеобразно (не буду сейчас вдаваться в подробности, как именно) символизирует заключение брака между верховным правителем, Регентом Земли и Неба и Братом Непобедимого Солнца, и его любящим и покорным народом, так что, пожалуй, то, что я провел ее без сна, скорчившись в кресле и вслушиваясь в слоновий храп своей благоверной, было как нельзя к месту. На следующее утро была назначена церемония имперской инвеституры. Заключалась она в том, что мы с Ходдой должны были снова на глазах у толпы облачиться в императорские регалии, но на этот раз в Голубой Капелле Храма Единственной Слезы. Для того, чтобы молча бродить по сцене и сидеть с грозным видом, будучи облаченным в абсурдно пышные одежды, особого актерского умения не требуется. Обычно это поручают тем, кто только обучается ремеслу, или тем, кто слишком косноязычен, чтобы внятно произнести даже пару реплик. Но вот после церемонии, стоя на паперти храма, я должен был обратиться к народу с речью, разъясняющей основные аспекты моей будущей политики. Я сообщил об этом Ходде, пока мы с ней шли под сводами аркад, окружающих квадратный внутренний двор храма — чтобы пройти от Голубой Капеллы до искусно украшенных главных ворот, его следовало обогнуть на три четверти. — Они хотят, чтобы я распустил Темы. — сказал я. Она остановилась как вкопанная, отчего процессия из конюших и фрейлин, следовавших за нами, едва не превратилась во всеобщую свалку. — Ты не можешь этого сделать. Толпа растерзает нас на куски. Я нежно улыбнулся ей и прошептал: — Если я этого не сделаю, нас с тобой убьют. Не бойся, все в порядке. У меня есть план. К счастью, именно в этот момент навстречу нам поспешили архидиакон и декан во главе всего храмового капитула, так что мне так и не удалось узнать, что она думала обо мне и моих планах. Настало время для моей исторической речи. (Утром того дня Гелимер дал мне свиток с заготовленным текстом. — Я не смогу запомнить его наизусть до церемонии. — сказал я ему. Он посмотрел на меня и мне вновь стало интересно, за что он проголосовал, когда сенаторы-заговорщики обсуждали мою истинную личность, и не жалел ли он теперь о своем решении. — Конечно, не сможешь. — сказал он. — Ты зачитаешь речь со свитка. — Но я никогда не пишу себе речи. — возразил я, сходу входя в роль. — Известие о том, что я научился читать, приведет в ужас половину членов Тем. Они решат, что я продался. — Как хочешь. — сказал он, пожимая плечами. — Если ты считаешь, что речь, произнесенная экспромтом, возымеет большее действие, то будь по-твоему. Главное — чтобы смысл твоих слов остался неизменным. В моей голове раздалось торжествующее пение фанфар. — Положитесь на меня. — сказал я. — Я справлюсь.) Паперть перед храмом Единственной Слезы. Множество раз я задумывался о том, какой чудесной сценой она могла бы послужить для какой-нибудь постановки. Высокие здания, окружающие ее с трех сторон, обеспечивают потрясающую акустику, ее центральная часть хорошо просматривается отовсюду, а для постановки классических пьес даже не потребуются декорации, только раскрашенные задники, которые можно растянуть между колоннами. Сами ворота храма можно использовать для центральных входов, края портиков, огибающих паперть — для входов с левой и правой сторон, а внушительный архитрав фасада можно использовать для сцен, в которых кто-то сидит на балконе. Глубоко извиняюсь, если я вдруг раздражаю вас тем, что постоянно низвожу все происходящее до своего уровня и сравниваю с театральными реалиями, но, как мне кажется, это один из основных инстинктов, способствующих выживанию. Куда бы вы ни попали, если вы припомните улицы вашего родного города и наложите их на окружение, вы ни за что ни потеряетесь. И устраивать засады так становится гораздо удобнее. Итак, историческая речь. Входит Лисимах, проходит к краю сцены, останавливается. Выдерживает паузу, приняв важный вид. Начинает произносить речь. Так это выглядело в сценарии. Мне это показалось чересчур простым и избитым, так что, пока мы толпились внутри притвора и ожидали торжественного открытия ворот, я повернулся и прошептал несколько слов на ухо моему новому лучшему другу, капитану листрагонов. (Тому самому упомянутому выше поклоннику Ходды. Звали его «Вся Самая Суть». Я спросил его, можно ли мне его называть просто «Суть», для простоты. Он сказал, что я могу называть его как мне будет угодно. «Вся Самая Суть чего?» — поинтересовался я затем. «Всего» — ответил он. Вполне справедливо.) Благодаря этим нескольким словам на сцену я вышел в сопровождении тридцати из сорока шести моих телохранителей, обступивших меня в строгом порядке, в то время как остальные шестнадцать плотным кольцом окружили Ходду. Свою тридцатку я разделил надвое и выстроил возле ворот храма, так что одна половина была обращена вперед, а вторая половина — назад, к самим вратам. Мой давний предшественник избрал листрагонов в качестве своей личной стражи за их огромный рост, широкое сложение и, помимо прочего, репутацию людоедов — как раз то что надо, если вам нужны люди, которыми можно отгородиться от ваших злейших врагов. Но передо мной на высоких ступенях из розового мрамора не было никого и ничего, что бы отделяло меня от моих возлюбленных сограждан, заполонивших площадь. Если бы им вздумалось броситься на меня и растерзать, то никакие стражи не помешали бы им. Таким образом я оказывал им полное доверие, а людям приятно, когда правители им доверяют. Телохранители нужны тиранам, но не возлюбленному Отцу Отечества (а кроме того, даже сорок шесть листрагонов не смогли бы задержать разъяренную толпу больше чем на несколько ударов сердца). Впрочем, я заранее поинтересовался у капитана Сути, с какого расстояния искусно брошенный булыжник может убить человека. Тридцать пять ярдов самое большее, сказал он мне. Между краем ступеней храма и толпой было больше сорока ярдов. Удача благоволит смелым, но полагаться только на нее — последнее дело. Пройти к краю сцены. Остановиться. Принять важный вид. Поехали. — Сограждане, — обратился я к народу, — вы знаете, я не умею произносить речей. Но я умею давать клятвы, и сейчас я собираюсь принести вам такую клятву. И если я не исполню ее, то вы знаете, где меня найти, и... — я сдернул с себя лорум, открывая шею и грудь. — Взгляните, на мне нет доспехов. Мне они без надобности. Вы — единственная броня, которая мне нужна, которая может меня защитить. Семь лет назад я узаконил Темы. Позвольте мне объяснить вам, почему. Я родился в Теме, я вырос в ней. Я гордился тем, что сражаюсь за свою Тему на арене. Всю свою жизнь я только и делал, что защищал свою Тему, и продолжу ее защищать, до тех пор, пока могу дышать. Ведь что есть этот город? Вовсе не стены, не дома, не храмы. Город — это вы, его народ, а кто всегда заботился о народе, кормил его, одевал, защищал от врагов? Темы. Так что клянусь вам, пока я — император, Темы продолжат играть свою важнейшую роль в нашем городе, продолжат заботиться о простом трудовом народе, кормить его, одевать его, защищать его. Клянусь в этом своим именем. Только один недостаток есть у Тем, и когда мы его устраним, наступит эра благоденствия. Этот недостаток — в том, что Тем две. Синие и Зеленые, Зеленые и Синие. Это заключено в природе вещей — если есть два равно великих соперника, они обязательно начнут сражаться между собой. Борьба Синих против Зеленых и борьба Зеленых против Синих — это проклятие нашего города. Есть ли среди вас человек, который не потерял друга или возлюбленного в этой борьбе? Это соперничество вбивает клин между нами, и дает нашим врагам повод говорить: мол, Темы нам не нужны, они несут больше вреда, чем пользы, они — лишь сборище бандитов и вымогателей, давайте избавимся от них. Я прошу вас, задумайтесь над моими словами, задумайтесь серьезно. Каждый раз, когда Синий избивает Зеленого, или Зеленый поджигает дом Синего, они сами роют себе могилы. Это безумие должно остановиться. Отныне не будет больше ни Синих, не Зеленых. Будет лишь одна Тема, Пурпурная. Да, вы не ослышались. На протяжении четырех сотен лет, если кто-нибудь, кроме императора, надевал пурпур, это приравнивалось к измене. Но, начиная с сегодняшнего дня, все вы будете носить его. Пурпур — мой цвет, цвет моей Темы и цвет всех вас. Да будет лишь одна Тема, пурпурная, с императором во главе. Моя Тема — и ваша. Мой город — и ваш. Наша Тема. Наш город. И, в качестве подтверждения моих слов, в ближайшее время все руководящие посты в Пурпурной Теме будут распределены в соответствии с вашим выбором, всенародным голосованием. Никакого больше фаворитизма, взяточничества, кумовства. Вы сами будете выбирать, кто будет руководить Общим Фондом, кто будет распределять пособия и назначать арбитров, кто будет руководить ночным дозором и охранять покой ваших улиц и ваших домов. Вы сможете избрать на эти должности тех, кто занимает их сейчас, если считаете, что они хорошо справляются со своей работой, или выбрать кого-нибудь другого из своей среды — все зависит от вас самих. Но отвечать за свои дела они будут перед вами, и если они не будут устраивать вас, вы сможете от них избавиться. Забудьте про слова «главарь» и «пахан». Они будут вашими слугами, а не господами. Вот и все, что я хотел вам сказать. Если вам не по нраву мои слова, то вот он я, перед вами. Всю свою жизнь я жил ради вас, и если вы желаете, чтобы я умер ради вас, то я пойду на это. Кто готов отнять мою жизнь? — я сделал паузу, долгую, но не чересчур. — Что ж, тогда решено. Да здравствует Пурпур! Да здравствует Империя! Повисла гробовая тишина, которую прорезали одиночные возгласы одобрения. И вот, всего через несколько мгновений, со всех сторон раздался оглушительный шум, складывающийся в скандирование одного слова: «Пурпур! Пурпур! Пурпур!». Жалея о том, что мне не удалось подобрать другого императорского цвета с достаточно коротким названием, я развернулся спиной к толпе и торжественно удалился, а мои стражи-листрагоны сомкнулись за мной подобно железной стене. ---------- Том 2 Глава 4 4 — Я сделал именно то, чего вы хотели. — сказал я. — Я упразднил Темы. Никогда в жизни никто на меня так не злился. Но со мной был капитан Суть, и между нами стояли десять стражей, следивших за ним с взглядами сторожевых псов, заметивших подозрительного незнакомца, теми самыми взглядами, которые как бы говорят: «Одно неверное движение и ты покойник». — Упразднил? Да черта с два! — рявкнул Гелимер. — Боже милостивый, — сказал я, — вы меня вообще слушали? Я только что упразднил Синих и Зеленых и никто даже пальцем не пошевелил, чтобы меня остановить. Но если бы я поступил так, как вы предлагали, нам бы сейчас пришлось прятаться по углам храма, в то время как разъяренная толпа пыталась бы вышибить ворота первым попавшимся бревном. — Всенародное голосование... — Я сказал «в ближайшее время». В действительности это значит «когда-нибудь потом», что в свою очередь значит «скорее всего, никогда». Вам всем стоило меня слушать меня внимательнее, может, это чему-нибудь вас научило бы. Если бы только взглядом можно было убить. Но ведь взглядом нельзя никого убить, правда? — Когда и если мы устроим выборы, — продолжил я, — у народа действительно будет возможность проголосовать. Люди смогут поддержать вас и ваших Оптиматов, или Попилия и его «Общественное благо», и все останется по-прежнему, только теперь вы будете не бороться с Темами, а управлять ими. Есть такая поговорка: «капля камень точит». Если капля упадет с вершины маяка в Старом Городе и упадет на камень, она, пожалуй, может его и разбить. Что ж, капля упала и ударилась о камень. Гелимер уставился на меня. Он даже ничего не сказал, просто смотрел на меня и моргал. — А пока мы произведем некоторые перестановки. — продолжил я. — Мелкие сошки Тем могут оставаться на своих местах, потому что они хорошо знают свое дело и имеют много опыта, но вот главарям придется сойти со сцены. Вы можете поарестовывать их за измену или устроить серию несчастных случаев с трагическим исходом — без разницы, главное, чтобы это было сделано тихо, чисто и быстро. Затем мы объявим, что в Пурпурной Теме устанавливается временная система управления: во главе стою я, затем вы, а затем — кто угодно, кого вы хотите видеть на этих местах. Эти люди будут занимать должности в качестве временно исполняющих обязанностей, до тех пор, пока не будут проведены выборы, которые, к сожалению, придется отложить, пока не окончится чрезвычайное положение. Найти причины для его объявления придется уже вам, но думаю, это будет несложно. — я помедлил, следуя банальной вежливости. Даже на арене противнику дают встать на ноги перед тем, как прикончить его. — Именно об этом я и говорил, стоя на паперти, просто вы меня не слушали. Краем глаза я взглянул на капитана Суть. Он стоял без движения. Вдруг до меня дошло, что стоит мне спровоцировать Гелимера на неосторожные слова или жест — что-нибудь, что капитан Суть мог бы расценить как угрозу — и я избавлюсь не только от него самого, но и от столпившихся за его спиной сенаторов впридачу. При этом мои собственные руки окажутся чисты — все на совести чересчур ревностного командира стражи, но нельзя ведь упрекнуть человека в том, что он просто выполняет свою работу, особенно когда дело касается жизни императора. Опять же, Гелимер сам напросился. Я подумал, что мне стоит сказать, чтобы достичь желаемого результата. Мне бы хватило пары хорошо подобранных фраз. В конце концов, мне платят за то, чтобы влиять на эмоции других, да и это на самом деле и вполовину не так сложно, как многие думают. Но стоило ли мне так поступить? Если бы на моем месте был сам Гелимер, он бы сделал это не раздумывая. То же можно сказать про Артавасда, мир его праху, и про Никифора, светлая ему память, да и про моего папашу, если бы такая идея вообще пришла ему в голову. Ну и про Ходду тоже, можете даже не сомневаться. Как говорится, «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». И все же я решил ничего не делать. В веках сохранилась цитата государя одной отдаленной земли: «Если удалось схватить кого-то за яйца, его сердце и разум вскоре тоже окажутся у тебя в руках». — Ну? — спросил я. — Это было довольно умно. — сказал наконец Гелимер. — Спасибо. — Я ошибался насчет тебя. — сказал он. — Я думал, что ты действительно второсортный актер, притворяющийся тупоголовым бойцом с арены. — Это частое заблуждение. — Но в действительности ты тот еще персонаж. — краем глаза я увидел, как рука капитана Сути слегка дернулась, но этим все и ограничилось. Вряд ли Гелимер это заметил. Он был слишком занят. — Очень умно. Теперь я понимаю, как тебе удалось добраться до вершин. Неплохо для обычного головореза из Тем, а? — Всем нам приходится с чего-то начинать. — сказал я так мягко, как только мог. — Не меньше половины императоров начинало карьеру в качестве рядовых солдат, поднималось до высших звеньев командования и восходило на престол в результате переворота. Вот что самое чудесное в нашей империи — кто угодно может стать императором. Ни сенатором, ни уполномоченным, ни жрецом, ни даже врачом или главой чиновничьего департамента простому человеку никогда не стать, но императором? Пожалуйста! Вот это я и люблю в нашей великой державе. Гелимер глубоко вздохнул. — Ты прекрасно справился, — сказал он, — но в следующий раз тебе стоило бы предупредить нас о своих планах, прежде чем приводить их в исполнение. Я кивнул и сказал: — В следующий раз вы ко мне прислушаетесь. ---------- Том 2 Глава 5 5 Обратно во дворец мы добирались по Окружной дороге, и на протяжении всего пути нашу карету окружали ликующие толпы людей. Я затрудняюсь сказать, сколько из них действительно присутствовало при моей исторической речи перед вратами храма, а сколько только слыхало о чем я говорил. Так как из-за бурно выражаемого народом восторга мы даже свои мысли с трудом могли услышать, Ходде представилась возможность высказать свое мнение о произошедшем только когда мы вновь оказались в императорских покоях, за запертыми на засов дверьми, перед которыми выстроились десять стражей-листрагонов. — Что, черт возьми, на тебя нашло... — начала она. — Отчаяние! — я вовсе не хотел орать на нее. Это как-то само собой вышло. — Иначе они разорвали бы меня на мелкие кусочки. Тебе доводилось видеть, как буйная толпа забивает человека насмерть? Мне вот доводилось. В этом зрелище нет ничего вдохновляющего или приятного, и будь я проклят, если позволю такому случиться со мной. Так что мне пришлось пойти на риск. Она кивнула. С ее стороны это награждение золотой медалью и цветочными гирляндами. — Но тебе определенно не стоило так дразнить Гелимера. Тебя слишком занесло, ты стал выделываться перед ним. Я прилег на кровать и закрыл глаза. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уставшим. — Да, ты права. — сказал я. — Я слишком вошел в роль и не смог удержаться. Мне нужно было поставить его на место. — Это была плохая идея. Взбешенный Гелимер — последнее, что нам сейчас нужно. — Знаю. — я вздохнул. — Почему никто вокруг не хочет признать, что моя идея с Пурпурной Темой гениальна? — Лично я бы выбрала золотой цвет. «Пурпур» звучит глупо. — Пурпур — это личный цвет императора. — Да, знаю, я слышала твою речь. Но слово «пурпур» звучит глупо. — Я только что спас наши с тобой шкуры и разрешил глубокий социальный кризис, и это все, что ты можешь мне сказать. «Слово «пурпур» звучит глупо». — Но так и есть. — Пурпурный или фиолетовый цвет можно получить, смешав дешевые синюю и красную краски. Если бы я выбрал золотой цвет, то его смогли бы носить только богачи. — А белый? «Белый» звучит гораздо лучше. — За стенами города сидит четверть миллиона млеколицых, и ты хочешь, чтобы мы называли себя Белыми? — Пурпур. — произнесла она крякающим шутовским голосом. — Пурпур, пурпур, пурпур. Да это слово даже выговорить нельзя без того, чтобы забрызгать три передних ряда слюной. Я не слишком люблю ложиться (или, в данном случае, садиться) спать, не будучи уверенным, что за ночь мир, как мы его знаем, не рухнет. Я совсем не против узнавать о любых возможных неприятностях заранее — они так часто со мной случаются, что это стало для меня рутиной. И разумеется, знание о том, что в будущем меня ждет только хорошее приносит мне удовольствие. Но вот томительная неопределенность, когда может случиться что угодно, от чудесного завершения тревог до катастрофического провала, и вы сами понятия не имеете, какой исход вероятнее и не можете на него повлиять — это ощущение я ненавижу. Если нашему миру суждено исчезнуть, будут ли это предвещать какие-нибудь знаки? Откинувшись на спинку кресла, которое за одни сутки превратилось из невероятно удобного в настоящее приспособление для пыток, я подумал (сам не знаю, почему), что в самом худшем случае превосходящим силам врага потребуется от пятнадцати секунд до одной минуты, чтобы расправиться с десятком листрагонов, стороживших двери в наши покои, и еще одна-две минуты на то, чтобы вышибить двери — они были прочные, изготовленные из нескольких дубовых досок общей толщиной три дюйма и снабженные тремя щеколдами, каждая толщиной с большой палец. Итого, две-три минуты. Иногда три минуты могут показаться вечностью, но вряд ли в такой ситуации. Размышляя над тем, как мало я могу сделать за три минуты, я провалился в сон, но через некоторое время оказался разбужен тихим, вежливым стуком в дверь — это определенно был звук от ударов чьих-то костяшек, а не импровизированного тарана. С другой стороны, лучший способ преодолеть дубовые двери толщиной в три дюйма — заставить кого-нибудь открыть их изнутри. — Кто там? — прошипел я, тихо, чтобы не разбудить Ходду. — Капитан Квоболвайо, Ваше Величество. Кто? Но тут я вспомнил. «Квоболвайо» в переводе с листрагонского наречия значит «Вся Самая Суть». Это был наш с капитаном Сутью условный сигнал как раз на такой случай — если он хотел войти ко мне в покои, и мне ничего не грозило, он должен был представляться капитаном Квоболвайо, но если ему приходилось стучать в двери по приказу группы убийц, приставивших нож к его горлу, то ему следовало представиться капитаном стражи. — Погоди немного, — сказал я, — сейчас открою. — Что случилось? — спросила Ходда, приподнимая голову с подушки. — Ничего, спи дальше. Я выдвинул щеколды, поднял засов и приоткрыл дверь на расстояние вытянутой ладони. В щели показалось лицо капитана Сути, сохранявшее свое обычное обманчиво туповатое выражение. — Сенаторы передают свои поздравления, — сообщил он, — и спрашивают, не будет ли вам удобно с ними встретиться? Об этом следовало поразмыслить. — Входи. — сказал я, открывая дверь пошире. Не думаю, что за всю свою жизнь я кого-нибудь так поражал. Ему явно никогда даже в голову не приходило переступить порог императорских покоев по любой причине, кроме как чтобы защищать императора до последней капли крови. И уж тем более — переступить порог императорских покоев, когда там была императрица, одетая лишь в ночную сорочку, а то и вообще обнаженная... — Входи, — отрезал я, — а то напустишь влажный воздух из коридора. Думаю, он бы скорее предпочел, чтобы его вместе с остальными десятью стражниками перебили всех до единого, но поскольку в данный момент это было невозможно, ему ничего не оставалось, кроме как исполнить приказ. — Кого это нелегкая принесла? — спросила обмотавшаяся простыней Ходда, позевывая. — Капитана Суть. — ответил я. — А, хорошо. — сказала она и снова откинулась на подушки. — Что ты там говорил? — сказал я, обращаясь к капитану. — Ваше Величество? — Повтори свое сообщение. Он повторил его слово в слово. — Что, прямо сейчас? — спросил я. — Они не уточнили, Ваше Величество. — сказал капитан Суть, усердно пялясь в какую-то точку на стене за моей спиной. — Просто велели спросить, не будет ли вам удобно это сделать. Трудно не проникнуться симпатией к человеку, который искренне готов быть разорванным на мелкие кусочки, защищая вас, даже если он раза в полтора больше вас и невероятно застенчив. Кроме того, когда мне удавалось достучаться до него через окружавший меня ореол Регента Земли и Неба и Брата Непобедимого Солнца, он на поверку оказывался неглупым и прагматичным парнем и в целом приятной личностью. — Что ты об этом думаешь? — спросил я. Он на мгновение задумался. — Что-то случилось этой ночью, — сказал он наконец, — но я не знаю что именно. Я пытался выяснить, но никто не хотел мне отвечать. — Не нравится мне все это. — Мне тоже, Ваше Величество. Я оглянулся через плечо. Ходда снова заснула. Ранним утром она похожа на улитку, извлеченную из раковины. — Ты знаешь дворец намного лучше меня. — сказал я. — Мне нужно знать, есть ли комната или зала, где ты мог бы разместить своих ребят по всему ее периметру так, чтобы это не бросалось в глаза, и откуда мы можем пробиться наружу, если в этом возникнет нужда. Ему потребовалось где-то полторы секунды, чтобы дать ответ. — Лучше всего подойдет Павлиний дворик, Ваше Величество. — Это тот, где в центре фонтан, окруженный небольшим газоном? — Именно он, Ваше Величество. — Выходы? — Один в Залу Слоновой Кости, другой — в розовый сад. Если они окажутся недоступны, мы сможем выстроиться кругом на газоне. — Сойдет. — сказал я. — Передай сенаторам, что я встречусь с ними в Павлиньем дворике через двадцать минут. А затем предупреди своих парней и дуй прямо туда. Эти двадцать минут мне требовались, чтобы надеть все императорское барахло. К счастью, у меня был большой опыт быстрого переодевания в вычурные и тяжелые одежды. — Что ты делаешь? — спросила меня Ходда, приподнимаясь на локте. — Собираюсь на небольшую прогулку. — ответил я. — На прогулку? В таком виде? — Мне нужно встретиться с несколькими людьми. Ничего особенного, повседневные императорские дела. — Я иду с тобой. — Тебе нельзя, это не по протоколу. — Засунь свой протокол себе в жопу. — Не думаю, что это физически возможно. — После того, что ты учудил вчера, я должна быть с тобой. — сказал она, бросив на меня убийственный взгляд. — Тебя одного нельзя никуда отпускать. Почему бы и нет, подумал я. Кроме того, она, пожалуй, будет в большей безопасности в обществе капитана Сути и наших ангелов-хранителей, чем одна в императорских покоях, где ее искать будут в первую очередь. — Тогда тебе лучше бы тоже начать одеваться. Нужно спешить. Она обругала меня последними словами (что, на мой взгляд, было совершенно незаслуженно), и принялась облачаться в клоунские регалии. К ее чести, несмотря на то, что я имел фору в пять минут, когда капитан пришел, чтобы сопроводить нас к месту встречи, она уже была в полном убранстве и выглядела как настоящая императрица. Приглашение пришло от «сенаторов», но это могло означать любое их количество: всю шайку вместе, делегацию из двадцати человек, комитет из пяти или даже одного только Гелимера, взявшегося говорить за весь Сенат. На деле в Павлиньем дворике меня встретило где-то между пятнадцатью и восемнадцатью человек, сплошь верховные магистраты и лидеры политических партий. Впрочем, кое-кого недоставало. Когда я вошел, они поднялись, чтобы поприветствовать меня, и стражи окружили их широким кольцом. — Где Гелимер? — спросил я. Вперед выступил высокий тощий человек с крупным горбатым носом, напоминавшим триумфальную арку. Я знал его в лицо, но не мог припомнить имени. — Гелимер более не говорит от имени Сената. — заявил он. — С каких пор? — По итогам внеочередного заседания Сената, проведенного сегодняшней ночью, было решено... — Да кто ты, черт побери, такой? Он взглянул на меня и, по-видимости, заметил капитана Суть, стоявшего за моей спиной. Я довольно высок, но Суть на голову выше меня. Затем он оглянулся вокруг. Не знаю, что он хотел увидеть, но куда бы он не бросил взгляд, всюду он натыкался на стражника. — Мое имя — Матеркул. — произнес он. — Я возглавляю ‭«Союз патриотов», и Сенат избрал меня... — Он жив? Похоже, эта тема оказалась для него больной. — Разумеется, жив. — сказал Матеркул тоном, дававшим понять, что это отнюдь не само собой разумелось. — Где он? — Сенат счел необходимым поместить его под защитный арест. Исключительно для его собственной... — Спасибо, я знаю, что означает слово «защитный». Привести его. Немедленно. Из-за моей спины послышалось шипение, будто кто-то тяжело вдохнул сквозь зубы, но я решил проигнорировать Ходду. Матеркул смотрел на меня, должно быть, секунду или две — следуя избранной мне стратегии, я не смел бы потерпеть дольшего промедления. Затем он кивнул. — Ваше Величество. — сказал он, развернулся и многозначительно взглянул на одного из сенаторов. Тот поднялся со своего места, собираясь уйти. Я повернулся к капитану Сути, но тот опередил меня — щелкнув пальцами, он указал на сенатора. Пятеро стражников немедленно подступили к нему и сопроводили наружу, что, судя по его несчастному виду, вряд ли было ему по нутру. — От имени Сената... — начал было Матеркул, но я прервал его. — Ни слова, пока я не увижу Гелимера. — отрезал я. — Это касается всех вас. Из-за этого в течение следующей четверти часа мы несколько неловко сидели в полной тишине. Ходда воспользовалась этим, чтобы наклониться ко мне и прошипеть мне на ухо: — Ты совсем с ума сошел? — Тихо! — прошептал я ей в ответ. — Ты не можешь себе позволить так с ними говорить. — Я не могу себе позволить говорить с ними иначе. — заметил я. — Это было бы нехарактерно. Удивленный взгляд. — Нехарактерно для кого? — Для меня. Услышав это, она сдалась и принялась выдергивать торчавшую нитку из дивитисия. Вскоре листрагоны вернулись вместе с печальным сенатором и Гелимером — его щека опухла, один глаз не открывался, а левая рука висела на перевязи. На лице его был написан ужас, а на снежно-белой сенаторской мантии красовались крупные пятна в области паха. — И это вы называете защитой? — хмыкнул я. — Защищать у вас получается так себе. Это было одно из таких мгновений (в театре они иногда случаются, и каждый раз вызывают ужас), когда никто не может предугадать, что случится дальше. Все присутствующие ждали, что я скажу. — Даже не пытайтесь мне ничего объяснить. — сказал я таким тоном, будто сталкивался с подобным каждый день. — Я сам вполне могу догадаться. Капитан, пусть ваши люди сопроводят этих господ в Залу Слоновой Кости и сторожат их там. Я хочу побеседовать с сенатором Гелимером наедине. Пресловутые господа выходили из дворика с таким видом, будто они были быками, отправляющимися на бойню — хотя на самом деле я не раз видел быков, которых вели на бойню из окна нашей квартиры, располагавшейся на шестом этаже инсулы, и глупые животные абсолютно не понимали, куда они направляются и что с ними там сделают. Капитан Суть послал с ними половину своих стражников, а остальные остались на своих местах, недвижимые как статуи. Я ухватил его за рукав и отвел в сторонку. — Как думаешь, что произойдет, если эти клоуны вдруг прикажут военным двинуться на дворец и захватить меня? Несколько мгновений он напряженно размышлял, или вовсе не размышлял, а пытался сообразить, как ему все это сказать по-робурски. Так или иначе, выглядел он настоящим мыслителем. — Трудно сказать наверняка. — наконец ответил он. — Это делу никак не помогает. — Извините. Думаю, если бы они отдали такой приказ, ему подчинилось бы не больше четверти командиров рот. В конце концов, вы — не просто император, вы — Лисимах. От четверти до трети всего гарнизона вас поддержало бы, вплоть до выступления с оружием против своих же товарищей. В таком случае про-сенаторская часть офицерства точно отказалась бы от своих намерений. Подчиниться приказу, который технически соответствует принципу единоначалия — это одно, но вступать в борьбу с другой частью армии с высокой вероятностью потерпеть поражение и оказаться убитыми сейчас или повешенными впоследствии — совсем другое. По крайней мере, мне так кажется. — добавил он. — Я могу и ошибаться. — Спасибо. — поблагодарил его я. — Эти ублюдки могут как-нибудь передать сообщение отсюда? На этот раз ему даже не пришлось задумываться. — Нет, Ваше Величество. — Ну вот и хорошо. Я вернулся в центр дворика и присел рядом с Гелимером. Если бы я не общался с ним так близко в последнее время, я бы не узнал его в этой развалине. Не знаю, что они с ним сделали — да и в любом случае по сравнению с побоями от моего папаши это были легкие ушибы — но для человека вроде него это явно стало невероятным унижением. — Что случилось? — спросил я. Чтобы посмотреть на меня здоровым глазом, ему пришлось повернуться. — Они заявили мне, что ты вышел из-под контроля и мне больше нельзя было доверять тобой управлять. — сказал он. — Я пытался воззвать к их разуму, и тогда... — Да, я вижу. — Попилий предлагал убить меня, — сказал он с такой болью в голосе, что и камень бы заплакал. — но Энний и Лезон ему не позволили, сказали, что я принесу больше пользы в качестве заложника. Они заперли меня в подвале, в полной темноте, и предупредили, что если я издам хотя бы звук, они переломают мне ноги и руки. — Забудь об этом. — сказал я мягко. — Я крепко держу их в руках, они даже не могут никому ничего передать. Некоторое время он просто смотрел на меня, а затем придвинулся, схватил мою руку и крепко сжал ее. — Я сам этого очень хочу, но мы не можем позволить себе их всех перебить. — сказал я. — Вот что пришло мне в голову: мы обвиним зачинщиков в измене и устроим им публичный суд на глазах у всего города. Мы изобразим их врагами народа, твердо решившими искоренить Темы, а затем выставим их головы на какой-нибудь арке. Затем я помилую остальных, вняв твоим милосердным мольбам. Кроме того, мы избавимся от командиров рот, которые могли бы поддержать их и заменим их нашими людьми. Как тебе такой план? Он кивнул. Думаю, у него просто закончились слова. Мне было его искренне жаль. Мир, в котором он жил, только что обрушился на него, и ничего больше не могло быть как прежде. В театре мы такое зовем «трагедией». ---------- Том 2 Глава 6 6 Чего мы все еще не знали, так это результатов нашей аферы с Темами. Я даже не знал, у кого об этом спросить. Единственным моим знакомым во всем дворце был капитан Суть. Где-то там, по ту сторону моих толстых дубовых дверей, несколько тысяч чиновников управляли империей и, вероятно, знали все, что в ней происходило, но я понятия не имел, как мне с ними связаться. Во дворце всегда очень тихо. Никто не кричит, не носится по коридорам. Все говорят очень тихо, чуть ли не шепча друг другу на ухо, и носят туфли на мягкой войлочной подошве. За стенами дворца может происходить все что угодно — погромы, штурм городских стен, конец света — но вы об этом ни за что не узнаете. Каждый день все одно и то же, и единственные новые лица принадлежат прибывающим послам. Кроме того, у дворцовых функционеров есть свой подход к решению проблем, весь смысл которого заключается в том, чтобы их не решать. В целом, в этом ничего дурного, поскольку где-то девяносто два процента государственных инициатив на деле оказываются контрпродуктивными или попросту дурацкими, но в какой-то момент система сдержек и противовесов сама начинает только мешать. Я просто хотел понять, стал ли я народным героем или развязал гражданскую войну, и мне даже не у кого было об этом спросить. Так что я пошел и сказал капитану Сути: «Мне нужен чиновник». Он скорбно взглянул на меня. — Они боятся с вами общаться. — В каком смысле, «боятся»? Он опустил взгляд на свои руки, что означало, что сейчас я услышу что-то не слишком приятное для себя. — Никто не знает, сколько вам еще остается царствовать, — сказал он, — поэтому никто и не хочет с вами связываться, в пределах возможного. В целом, я мог понять такую точку зрения. — Приведи ко мне самого высокопоставленного чиновника, какого только сможешь поймать. — приказал я. — Чем быстрее, тем лучше. Она бросила на меня многозначительный взгляд, не вставая с кровати. — Даже не начинай. — предупредил ее я. — Ну спасибо. Вообще-то я хотела сказать, что это было довольно умно. — Почему-то я в этом сомневаюсь. — Присаживайся. — сказала она, приподнимаясь на локте. Никто не изобразить это движение с той же томностью, что и она. — На твоем месте я бы поступила именно так. Это комплимент. — И что бы ты сделала дальше? — спросил я, опускаясь на край кровати. — Разумеется, узнала бы, что происходит в городе. Когда мы это выясним, можно будет задуматься о дальнейших действиях, а пока — никак. — Согласен. — я водрузил ноги на бесценный прикроватный столик из слоновой кости и у него немедленно отломилась одна из ножек. Это заставило ее рассмеяться. — Чем займемся, пока он не вернется? — спросила она. — Не знаю. Думаю, можно попытаться измыслить какой-нибудь запасной план. — Предлагаю вместо этого сыграть в «прослушивания». Я не выдержал и расхохотался. Если вы вдруг не знаете, «прослушивания» — это словесная игра, за которой актеры коротают время в ожидании своего выхода на сцену. Я не буду тратить время на то, чтобы объяснить правила, потому что они довольно дурацкие и одновременно невообразимо сложные. В то же время человеку, который с ними не знаком, описание игры покажется бессмысленной, так что скажу только что мы оба получили от нее удовольствие и я выиграл, хотя она продолжала настаивать на том, что я сжульничал. К тому времени наконец вернулся капитан Суть в сопровождении одного из сержантов и чиновника. Я множество раз играл роли евнухов, но до сих пор ни разу с ними не встречался. Большинство чиновников высших рангов в дворцовой администрации — евнухи. Это единственный известный способ борьбы с кумовством, да и то не слишком рабочий — просто вместо придурков-сыновей на ключевые должности назначаются придурки-племянники. Такой способ делать карьеру в правительстве мне кажется несколько радикальным, но для большинства знатных семей считается абсолютно нормальным, что четвертый сын в каждом поколении подвергается кастрации. Вид данного индивида навел меня на мысль, что вряд ли он пошел на это по своей воле. — Имя и должность. — потребовал я. Евнух был невысоким и худым человеком с круглым лицом и короткими кудрявыми волосами. — Мое имя — Спадон, — сказал он высоким и довольно четким голосом, — я постоянный заместитель секретаря главного конюшего. Я бросил взгляд на капитана Суть. Тот кивнул: большая шишка. — Сойдет. — сказал я. — Ты знаешь, кто я такой? — Да, Ваше Величество. — Чудесно. Мне все эти дела в новинку, поэтому мне нужен человек, который мог бы мне помогать. Рассказывать мне о том, что происходит в городе, о правительственных процедурах, и о разных других вещах. Ты на это способен? — Разумеется. — Замечательно. Можешь приступать немедленно. Иди и выясни, не устраивают ли Темы погромы и грабежи, и если устраивают, то какие меры противодействия были предприняты. Кроме того, я хочу знать, что военные думают обо всем этом — о ситуации с Темами и той неприятной оказии с Сенатом. — я сделал паузу. — Ты ведь в курсе? — Да, Ваше Величество. — Ясно. — сказал я. — Когда ты закончишь с этими делами, я хочу получить от тебя список важнейших лиц в административном аппарате, с разъяснениями, кто чем занимается и к кому мне следует обратиться по определенным вопросам. Точно такие же списки нужны и по армии и флоту. А еще найди мне дюжину чиновников, которым я мог бы доверять письма, отчеты и все такое. — Да, Ваше Величество. — ответил он, не шелохнувшись. — Хорошо. А, и если что, капитан будет сопровождать тебя, куда бы ты ни пошел, и если ему вдруг покажется, что ты замышляешь что-то нехорошее, он немедленно тебя проткнет насквозь. Это не навсегда, можешь считать, что находишься на испытательном сроке. Может, его глаза слегка расширились при этих словах, а может, и нет. Ну да ладно, способность в любых обстоятельствах сохранять спокойствие — больше подспорье в административной работе. — Мне все ясно. — ответил он. — Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать? — Да. Найди какое-нибудь помещение, которое я мог бы использовать в качестве приемной — не слишком большое, и такое, чтобы капитан мог контролировать, кто заходит внутрь и кто выходит. Думаю, об этом ты можешь посоветоваться с ним самим. — Ты прибираешь власть в свои руки? — спросила она, когда они удалились. Я кивнул. — Мне необходимо это сделать. Иначе... — я дал ей секунду-другую на размышление. — Ты сама видела, что сотворили сенаторы. Мы тогда были на волосок от смерти, так что теперь нам надо контролировать каждый чих. Она окинула меня изучающим взглядом, будто я был текстом пьесы, которую ей предложили поставить в «Галерее». — Справедливо. — сказала она наконец. — Если уж ты этого хочешь... — Я совершенно этого не хочу. Но, как я уже сказал, не думаю, что у нас есть выбор. — Это если мы тут останемся. К такому я был не готов, но я не мог позволить себе отвлекаться. — Ты же не думаешь серьезно, что у нас есть возможность незаметно вылезти через окошко с заднего двора? — Кроме того, — сказала она с улыбкой, — ты ведь хочешь остаться. Ну конечно хочешь. Ты же гребаный император. Эта издевка показалась мне незаслуженной. — А ты императрица. — сказал я. — Разве не об этом мечтают все девушки? — Не я. И уж точно не так. — И не я тоже. — сказал я. — Когда я занимаюсь всем этим, я начинаю понимать, насколько же неблагодарным был всю свою жизнь. Вот уж правда, что имеем, не храним. ---------- Том 2 Глава 7 7 Когда я был еще ребенком — знаю, знаю, вам уже надоело выслушивать скучные и мрачные истории из моего детства, но дайте мне досказать, — был среди Зеленых один пахан, коллега и приятель моего папаши, заправлявший где-то дюжиной кварталов по соседству с его территорией. Они были во многом схожи между собой. Благодаря этому, или, скорее, несмотря на это, они были близкими друзьями. Я звал его «дядей Лутоном». Каждый раз, когда он приходил к нам в гости, он дарил мне медовое пирожное или пятьдесят трохи и букет цветов или несколько ярдов цветного шелка — моей матери, а потом они сидели с отцом в гостиной, распивая принесенную им бутылку. В моих воспоминаниях он предстает крупным, круглым мужчиной, целиком покрытым густыми белыми волосами — они лезли из-за ворота его рубахи, плющом покрывали его лицо, а достигнув головы, превращались в роскошную копну. Я никогда о нем особенно не задумывался — для меня он был просто приятным дядькой, приносящим сладости. И вот однажды мы с матерью сидели дома и с улицы донесся страшный шум, в котором угадывались разгневанные мужские и женские голоса. Я хотел выглянуть в окно, но моя мать попыталась меня удержать. Этого я не мог потерпеть. Мне было уже двенадцать и я считал себя взрослым (как наверняка и вы в этом возрасте, если вы росли таким же дурачком, как я), так что я вывернулся из ее рук и бросился к открытой двери. Посреди улицы стоял мой папаша, а перед ним на земле скорчился, припав к его коленям и рыдая, дядя Лутон. На некотором расстоянии от них толпились разъяренные люди, вооруженные топорищами, кирпичами и Бог знает чем еще. Я заметил, что дядя Лутон истекает кровью. — Так ты сделал это или нет? — спросил отец. — Ради Бога, — прохныкал дядя Лутон, — какая разница? Я же твой друг! Отец стоял спиной ко мне, так что я не видел его лица. Но, должно быть, он знал, что я здесь, потому что он подозвал меня: — Подойди, сын. Вид толпы вызывал у меня тревогу, но я знал, что рядом с отцом мне нечего бояться. Я подошел ближе и встал рядом с ним. — Видишь этого человека? — спросил отец, громко, чтобы слышали все присутствующие. — Он крал из казны Темы. — дядя Лутон покачал головой и что-то пробормотал, но я не посмел взглянуть на него. — Что ты об этом думаешь, сынок? — Это плохой поступок. — промолвил я. — Говори громче, сын. Я тебя не слышу. — Это очень плохой поступок! — сказал я, повысив голос. — Так я и думал. — сказал отец. — И если кто-то его совершает, нельзя, чтобы это сошло ему с рук, так? — Нет, пап. — сказал я. — Как думаешь, сынок, как нам с ним поступить? Я взглянул на толпу, потом на отца, а затем со всей силы пнул дядю Лутона в лицо. Отец улыбнулся и отпихнул меня подальше в сторону, а затем крепко наступил каблуком на ухо своему другу и сделал большой шаг назад. Остальное довершила толпа. Все действо продолжалось не больше трех минут, но две из них калечили уже мертвое тело. Затем мой папаша хлопнул в ладони три раза и град ударов прекратились. Он сделал жест большим пальцем и толпа исчезла в считанные мгновения. Бросив единственный взгляд на то, что осталось лежать на земле, он схватил меня за локоть, затащил в дом и запер дверь. Примерно год спустя он сказал мне, что убил Лутона тем ударом каблука — сделал это ради их дружбы, пускай его друг и предал Тему. Я не сказал ему, что видел, как Лутон после этого еще шевелился, потому что знал, что он и сам это видел. В дальнейшем он никогда больше не упоминал об этом. То, что я сделал, никак не повлияло на исход дела, так что и беспокоиться было не о чем. В том возрасте я верил, что мне суждено стать бравым бойцом Зеленых. Если бы вы спросили тогда, чему меня научила смерть дяди Лутона, я бы ответил: никогда, никогда не воруйте из казны Темы. Если вы спросите меня об этом сейчас, то получите иной ответ. Нет, первый вариант все еще остается правильным, и обстоятельства дела нисколько не изменились, но я верю, что ответ, который я собираюсь вам дать, не менее правдив, хотя тогда я бы его горячо отрицал. Так что истина не незыблема, она может измениться. Скажу даже больше: она меняется вместе с нами. Двенадцатилетний парнишка, ударивший ногой в зубы лучшего друга его отца — не тот человек, которого на днях провозгласили императором, и это неоспоримый факт, который легко подкрепить доказательствами. Измерьте их — они окажутся разного роста. Взвесьте их — они окажутся разного веса. Спросите их об их главных ценностях — их ответы окажутся диаметрально противоположны. Два совершенно разных существа — один и тот же человек. Подросток, ударивший предателя Темы — император, упразднивший Темы с помощью уловки. В действительности истина настолько гибка, что может вместить в себя почти что угодно. Ребенок, которым был Ноткер, стал мужчиной, которого звали Ноткер, а тот стал Лисимахом, и в конце концов — Его Величеством Лисимахом II. Вы можете возразить, что имя «Лисимах» мне не принадлежит. И что с того? Клеофонта IV, прозванного Непобедимым, тоже не звали Клеофонтом, когда ему было двенадцать лет. У него было другое имя, длиной в восемь слогов, означавшее в переводе с эвксинского «Синий Конь». Он взял себе имя «Клеофонт», когда, будучи капитаном дворцовой стражи, убил Лера II и захватил трон. Он выбрал именно это имя, потому что Клеофонт III, правивший на пятьдесят лет раньше, был последним из славной Манетритской династии, и народ любил это имя и верил в него. Это было совершенно законное и политически здравое решение. В дальнейшем Клеофонт IV спас империю от Арама-но-Веи, и никто не может возразить, что своей жизнью он доказал: цель оправдывает средства. Ну да к чертям это все. Если бы истина действительно была абсолютна и неизменна, как кто-нибудь вроде меня мог бы вообще жить в согласии со своей совестью? Не поймите меня неправильно: я не испытываю ненависти к своему отцу. Благодаря ему я многому научился. Он научил меня защищать себя, открыл, как работают Темы и как мыслят и действуют люди в толпе, и на живом примере показал, как воздействовать на людей с помощью грубой силы и уговоров и использовать их для достижения собственных целей, а также делать все вышеперечисленное и оставаться любимым. Если бы не он, я бы никогда не стал императором, и только представьте себе, как бы глубоко, искренне он гордился бы мной, своим маленьким сынишкой, влезшим на императорский трон. Никогда за всю свою жизнь я не сомневался в том, что он любил меня, а чего же боле просить от родителя? Новости, принесенные заместителем секретаря Спадоном, заключались в отсутствии каких-бы то ни было новостей. Не было ни бунтов, ни грабежей, ни разъяренных толп — вообще никаких толп, если уж на то пошло. Это могло быть связано с тем что Сенат, либо до, либо сразу после переворота против Гелимера приказал своим сторонникам из числа армейских офицеров арестовать и заключить под стражу руководящий состав обеих Тем, вплоть до районного уровня. Это был неплохой ход, гораздо более умный, чем я от них ожидал (либо же они действительно прислушались к моим словам). Бунтов не было, потому что не было никого достаточно высокопоставленного, чтобы их организовать. Мелкие сошки в Темах уж точно не собирались действовать по собственной инициативе, поскольку их с младенчества приучили к тому, что любое решение об агрессивном выступлении должно быть подтверждено хотя бы начальником их района, и самовольные действия могли обеспечить энтузиасту по меньшей мере избиение толпой. Раньше, в дни моего отца, парализовать Темы таким образом было бы невозможно, потому что в правительстве не знали личностей главарей Тем — в лучшем случае одного-двоих из каждой четверти города, но не всех членов шайки. Только благодаря тому, что Темы все-таки победили в долгой, кровавой борьбе за официальное признание и право на власть, их и удалось прихлопнуть. Офицеры, безоговорочно преданные Сенату, были перечислены в списке Б, и чиновник, составлявший список, предусмотрительно написал напротив каждого пункта имя подходящего на замену человека, так что мне оставалось только поставить свои инициалы внизу каждой страницы. Чиновники-лоялисты были перечислены в списке В, и тут в деле подбора сменщиков мне уже приходилось полагаться на Спадона, но это было не к спеху. Кроме того, их всего-то было несколько дюжин, и все они занимали относительно низкие должности... — Постой-ка. — сказал я. — А что насчет младших сыновей сенаторских семей? Их же наверняка несколько сотен. Спадон посмотрел на меня со смесью презрения и жалости во взгляде, как на человека, которому приходилось делать что-то, о чем он не имел ни малейшего понятия. — Государственные служащие подконтрольны и лояльны лично императору. — сказал он. — Сенат — бессмысленная реликвия, осколок старины. — Но там же заседают их собственные отцы и братья. — Так работает государственный аппарат. Чиновники осуществляют управление империей. Император позволяет им это делать. Сенат лишь вмешивается в наши дела. — его взгляд как бы говорил «ничего ты в этом не понимаешь». За последнее время я привык к таким взглядам. — Да, мы испытываем определенное чувство верности по отношению к нашим семьям и нашему социальному классу. Но превыше всего — верность аппарату. «В смысле, верность империи,» — выпалил было я, но, к счастью, сдержался. — В качестве аналогии можно привести женщину, выходящую замуж. — продолжил он. — Она покидает своего отца, чтобы присоединиться к мужу. Становясь государственным служащим, человек присоединяется к величайшей организации в мире. «Ой, да ладно,» — подумалось мне. Впрочем, мой отец так же думал о Зеленых. — Но что насчет политики? — спросил я. — Разве вам не запрещено в нее вмешиваться? «Милое дитя,» — сказали мне его глаза, — «какая трогательная наивность». — Мы не утруждаем себя абстрактными вопросами, если вы это имеете в виду. Сенат, разумеется, только о них и печется. Поэтому-то он и утратил все свое значение за последние три сотни лет. А император в основном занимается церемониями и поддержанием протокола, за исключением кризисных ситуаций, разумеется. — И что тогда? — Тогда мы даем ему советы и выполняем его инструкции. Я кивнул. — Осада — это кризисная ситуация. — Разумеется. — Так что вы будете выполнять мои приказы. — Естественно, — сказал он, сохраняя свою каменную сосредоточенность, — во всем, что касается текущего кризиса. Нам бы и в голову не пришло донимать вас тривиальными вопросами повседневного управления. «Тривиальными вопросами» вроде добычи средств, организации труда и распределении ресурсов. Неплохо. Я задумался о том, общались ли Никифор, Артавасд и Фаустин с этим человеком хоть раз, и удалось бы им остаться в живых, если бы они снизошли до этого? Кроме того, теперь я понимал, почему обе Темы, и Синяя, и Зеленая, должны были исчезнуть. Оказывается, существовала третья Тема, о которой во времена моего детства никто даже не подозревал, а наш городок был слишком мал для троих. На протяжении всей моей жизни умение выглядеть глупее, чем я есть на самом деле, служило мне хорошую службу. — Благодарю. — сказал я. — Такое распределение обязанностей выглядит разумно. — Эта система прекрасно функционировала тысячу лет. — Ну и не стоит чинить несломанное. — сказал я. — Добудь мне людей для замены личностей из списка В как можно скорее. О, и я хочу завести секретаря. Не такого секретаря, как ты, мне просто нужен человек, который писал бы за меня письма. — Да, вы об этом упоминали. — сказал Спадон. — У меня есть на примете один человек. Когда вам будет удобно его принять? ---------- Том 2 Глава 8 8 Входит Усут. Где-то триста шестьдесят лет назад на мрачных берегах Дружественного моря была основана одна из множества робурских колоний. По какой-то причине о ней напрочь забыли — вероятно, из-за описки ее вычеркнули из списка или перепутали с поселением с похожим названием, — так что на протяжении полутора веков она оказалась предоставлена своей судьбе. Две трети колонистов умерло в течение первых пяти лет, а остальные выжили только потому что отдались на милость местных дикарей, которые терпеливо обучили их земледелию, возведению домов-мазанок, дублению и выделке шкур животных, литью меди, обработке кремня и прочим полезным вещам. Когда в метрополии о них наконец вспомнили и послали губернатора с заданием собрать недоимки за полтора столетия, тот обнаружил варварское племя, отличавшееся от своих соседей только цветом кожи. Корибанды (так они теперь себя называли) быстро влились обратно в робурскую цивилизацию, которая научила их манерам и стыду за свое происхождение, и теперь особенно смекалистым их представителям дозволялось селиться в Городе и выполнять работу, браться за которую чистокровные робуры считали ниже своего достоинства. Усут был одним из них. Отец его, по его собственным словам, был местным князьком («У-Суту» — это имя царской династии корибандов), имел шестнадцать жен и четыре тысячи овец, спал в хижине, которую мы бы и для свинарника побрезговали приспособить, а самым ценным его имуществом была пара армейских ботинок. Обратите внимание на употребление прошедшего времени. Корибанды были истреблены Огузом. Около сотни человек, осевших в Городе — вот и все, что от них осталось. Завидев Усута, я понял, с превеликой для себя радостью, что Спадон ошибся. Как я и надеялся, он недооценил меня. Я попросил выделить мне личного писаря, и Спадон подобрал для этой роли смекалистого молодого человека, лишенного надежды на исполнение своих амбиций просто из-за обстоятельств рождения; человека, всем обязанного организации, в которой он работал. На него вполне можно было положиться — он бы крутил мной, следуя приказам своих истинных начальников и передавал бы им каждое значимое слово, слетевшее с моих уст. Я бы оказался приручен и запряжен, не успев даже глазом моргнуть, и все вышло бы как нельзя лучше. Усут был низкорослым, широкоплечим пареньком с несоразмерно большой головой и огромными как сковородки ладонями. Кожа у него была светлая («с примесью известки», выражаясь словами министерских остряков), а все его лицо и видимую часть шеи покрывали экстравагантные татуировки, изображавшие сражающихся павлинов. Павлины, по его словам, были символом знатного происхождения. Впрочем, я это и сам прекрасно знал, потому что когда-то давным давно я выступал в роли статиста-копейщика в пьесе «Аврония, или Принцесса корибандов», где Евдоксия (помните ее? До сих пор никто не сыграл Леди Флету лучше, чем она) выходила на сцену во втором акте с невероятно детализированным рисунком павлина во всю спину. Кто-то потом напомнил ей, что в действительности корибанды татуируют только лицо. На это она справедливо возразила, что с галерки не видно самих лиц актеров, не то что татуировок на них. Павлины Усута были далеко не так хороши, потому как они были действительно корибандского происхождения, но все равно выглядели внушительно. К тому же, ему не приходилось каждый вечер приходить на час раньше, чтобы нанести рисунки — у них было преимущество постоянности. — Вы не обращаете на них внимания? — спросил он удивленно. — А на что я должен обратить внимание? — спросил его я в ответ. — Все говорят, что мне стоит их закрывать. — сказал он. — Господин. — быстро добавил он, вспомнив, с кем он говорит. — Но мне кажется, что так я буду выглядеть только хуже. — Полностью согласен. В маске ты бы выглядел как шут гороховый. Просто скажи себе: «Лет через десять все вокруг будут делать себе татуировки, просто чтобы быть похожими на меня». Он засмеялся было, но потом вдруг сообразил, что сам Брат Непобедимого Солнца болтает с ним, как со старым приятелем, и его смех немедленно оборвался. Как я уже сказал, он был смекалист. — Присядь. — предложил ему я. — Нет, вот здесь, чтобы я мог тебя расслышать. Я хочу кое о чем у тебя спросить. — Да, господин? Я налил себе выпить. Сначала я хотел предложить и ему, но даже для Лисимаха это выглядело бы странно. — Как хорошо ты знаешь аппарат? — Как свои пять пальцев. Господин. — Еще бы. — сказал я. — Вся твоя семья мертва, твой народ истреблен, и твоя работа — это все, что у тебя осталось. Он еще не до конца освоил спадоновкий навык полного сокрытия эмоций, но очень старался. — Да, господин. — И что ты ощущаешь из-за этого? В смысле, из-за того, что произошло у тебя дома. Этот вопрос вытянул его из зоны комфорта настолько далеко, что даже звезды вокруг стали чужими. — Что я ощущаю? Я кивнул. — Ну давай, это простой вопрос. Печаль? Гнев? Желание покончить с собой? Безразличие? — Тоску. И гнев. — И страх? — Да, господин. — И я тоже. — сказал я. — Давай я объясню тебе, почему. Пока мы все тут бегаем вокруг трона под музыку, надеясь удержаться при власти, Огуз вместе со своим полумиллионом дикарей готовится совершить с моим народом то же, что он совершил с твоим. Тебя это беспокоит? — Да, господин. — Лучше не называй меня так. О чем бишь я? Да, меня тоже это беспокоит, а вот жители нашего города, похоже, совсем позабыли об этом. Всем кажется, что раз уж мы живы и жизнь идет своим чередом, это значит, что мы одержали победу. Но на деле все скорее наоборот. — Ваше Величество? — Знаешь, так еще хуже. Забудь, что я тебе сказал. — я качнулся назад на стуле и ухватил стопку бумаг. Я забрал их с рабочего стола Гелимера — все равно он в последнее время перестал им пользоваться. — Видишь? — Да, господин. — Это доклады сенатского комитета иностранных дел девятимесячной давности. — сказал я. — Очень, очень скучное чтиво. Но если тебе удастся продраться сквозь всю эту дипломатическую херобору, ты поседеешь прежде времени. — я вручил ему бумаги. — Прочитай. — сказал я. — Посмотрим, как хорошо у тебя работают мозги. Во время следующей нашей встречи он вернул мне всю стопку. — Ну? — спросил я. — Я понял, что вы имели в виду. — сказал он. — Что ты из них вынес? — Огуз затягивает петлю. — ответил он. — С военной стороны он не может сделать больше того, что уже сделал, поэтому он пытается с помощью дипломатии перекрыть поставки зерна. Я кивнул. — С помощью только лишь дипломатии? — Нет, господин. Он хитер. Он заводит новые мастерские. — Так и знал, — сказал я, несколько раз медленно хлопнув, — у тебя и правда хорошо работают мозги. — Разумеется, он делает это не от своего лица, но он явно стоит за этим. — продолжил он. — Столько денег уходит на то, чтобы организовывать мастерские и нанимать искусных ремесленников по всему Северу и Востоку, и эти деньги могут идти только из одного источника. Ни у кого больше нет такой богатой казны, даже у сашанян и эхменов. — Которые воюют друг с другом, и, следовательно, не могут тратиться на всякие пустяки. Продолжай. Зачем он это делает? — В данный момент мы незаменимы. Мы производим товары, за которыми охотятся люди со всего света, причем их нельзя достать где-либо еще. Кроме того, тавро «сделано в Городе» придает товару престиж. Для вождя какого-нибудь дикого племени светильник или охладитель для вина, даже если он не пьет вино... — Точно так же как армейские ботинки для твоего отца. Он улыбнулся и продолжил. — Около года назад Огуз выкупил у сашанян сто тысяч пленников. Эти пленники были эхменами, обитателями далекого восточного города, производившего тонкий фарфор, ткани и искусные металлические изделия до того, как сашаняне захватили его и сожгли дотла. Мы тоже производим тонкий фарфор, ткани и искусные металлические изделия. — Да, но в совершенно ином стиле. — Люди учатся. Зачем еще Огузу могла понадобится такая орда ремесленников? Его варварам тонкие искусства не интересны. Ну, то есть, некоторым интересны, очень даже, но им не следует об этом распространяться, если они хотят сохранить голову на плечах. Огуз собирается лишить нас торговли и уморить голодом. Я кивнул. — Либо же, — продолжил Усут, — он ждет, пока мы сами выроем себе могилу. Когда чужеземцы перестанут покупать наши товары, мы отправим Флот захватывать их города, чтобы защитить наши торговые интересы. Нам придется это сделать — выбора у нас не будет. Им это, разумеется, не понравится, и они станут искать защиты у своих могущественных соседей, сашанян и эхменов. — Которые воюют друг с другом и будут слишком заняты. — Да, но воюют они на суше. — сказал Усут. — У обеих империй имеются крупные флоты, в данный момент бездействующие в гаванях. Но во время тяжелой, затяжной войны стороны всегда ищут новых союзников, так что вскоре нашему флоту придется побороться с одним из их, или, вероятно, с обоими. Сейчас робурский флот — лучший в мире, но это наследство с тех времен, когда у нас самих была империя под стать сашанской и эхменской. Если мы потопим шестьдесят их кораблей, они смогут возместить потерю в течение месяца. Если же они потопят двадцать наших, нам очень повезет, если мы сможем спустим на воду столько же за полгода. Скорее даже за год, при условии, что у нас будет доступ к материалам. Древесина и прочие штуки тоже идут к нам по морю, и если мы ввяжемся в войну с сашанянами... Я поднял руку. Это мне в голову не приходило, я остановился на лишении нас торговли. — Сойдет. — сказал я. — Как ты пришел к этим выводам? Я имею в виду то, что ты говорил про сашанян. — Если задуматься, то это становится очевидным. — сказал он. — Полностью согласен. — сказал я, хотя я задумывался, и для меня это не было очевидным. — Предполагаю, у правительства заготовлен какой-нибудь план на случай чрезвычайной ситуации? — Сомневаюсь в этом. — сказал он с задумчивым видом. — Для начала, я даже не знаю, какое министерство должно было бы этим заниматься. Боже милостивый. — Получается, во всем Городе только двое способны додуматься до такой очевидной штуки: ты да я. — Я этого не говорил. — сказал Усут. — Скорее всего, это приходило в голову многим людям, особенно в высших эшелонах. Но не официально. — А. — Официально, никаких проблем не существует, а подобные беспочвенные спекуляции не поощряются. — Могу поспорить. — фыркнул я. — Ну, это вскоре поменяется. Как думаешь, что мы должны предпринять? Он взглянул на меня. — По поводу Огуза и его мастерских? — Да. — Не знаю. Я не вижу какого-либо очевидного или легкого решения этой проблемы. — О. — Именно поэтому люди из высших эшелонов и не хотят об этом думать. — сказал он, опустив взгляд на свои руки. — Они уже обсудили этот вопрос, в частном порядке, как и мы, и пришли к выводу, что ничего поделать нельзя. — Напоминает смерть. — сказал я. — Простите? — Все мы смертны. — сказал я. — Казалось бы, наделенные разумом существа вроде людей, столкнувшись с этим, должны направить всю свою энергию, весь свой интеллект, все деньги и свободное время на то, чтобы найти лекарство от смерти. Но мы не делаем этого. Мы принимаем ее. Когда человеку тринадцать лет, он просто не думает о ней. О откладывает знание о смерти в дальний уголок своего разума и продолжает заниматься другими вещами. Если бы мы не были на такое способны, мы бы никогда ничего не добились. Именно так и поступили Сенат и аппарат. — Видимо, так оно и есть. — сказал Усут. Похоже, это не слишком его обрадовало. — Но это правда. Некоторые проблемы просто нельзя разрешить. — На самом деле, — сказал я, вставая, — это далеко не так. — Ваше Величество? — Да не смотри ты на меня так. Знаю, звучит глупо, но ты очень удивишься, когда узнаешь, на что способен человек, у которого не осталось выбора. Например, какова вероятность того, что выкормленная Темами шпана станет императором? Он рассмеялся. Вот и славно. Это была хорошая реплика, и я выдал ее именно так, как следовало. — Вы правы. — сказал он. — Половину моего успеха мне принесла чистая удача, — сказал я, — а вторую половину — мысли о том, что со мной случится, если я не воспользуюсь этой удачей со всей возможной эффективностью. Вот поэтому Непобедимое Солнце и вложило в нас страх. Он заставляет наши мозги работать лучше. Если хочешь увидеть кого-то, кто ничего не боится, потому что ему нечего бояться, взгляни на корову. Лучше и эффективнее всего люди действуют именно когда они напуганы до усрачки. После этой реплики я должен был бы покинуть сцену, но идти мне было некуда, поэтому я снова опустился в кресло. Усут поглядел на меня и заметил: — Вы что-то задумали. — Вовсе нет. — признался я. — В данный момент я просто смотрю в небо и жду, когда удачная возможность свалится мне под ноги. Когда, или если это случится, я должен буду быть готов к этому. И вот тогда-то и наступит твой час. ---------- Том 2 Глава 9 9 — Что ты задумал? — спросила она меня. Последние несколько дней мы виделись не слишком часто, и она явно умирала от скуки. Нет на свете профессии скучнее, чем императрица. Императрицам полагается слоняться туда-сюда в умопомрачительно роскошных нарядах в окружении сотни фрейлин, все из которых должны быть благородного происхождения, а потому могут предложить не слишком много тем для беседы. Женщина, привыкшая управлять театром и труппой, сошла бы с ума спустя всего пару часов такого времяпрепровождения, поэтому она разогнала всех фрейлин и нашла себе тихую комнатку в одной из башен, где она могла бы спокойно читать разные поэтические произведения, к которым, надо сказать, она имеет пристрастие. Но и этого занятия хватило всего на два дня. Сейчас она была в шаге от того, чтобы начать крушить мебель. — Я пытаюсь захватить государственный аппарат. — сказал я. Она одобряюще кивнула. — С помощью того коротышки с курицами на лице. — С павлинами. — Ну с павлинами. Во всяком случае, он принимает во всем этом участие, не так ли? — Он — мой ключ. — сказал я ей. — В данный момент мы обрываем все официальные каналы взаимосвязи, чтобы вся работа проходила через него. — Как через канализационную магистраль. — Удачное сравнение. В нашем городке любой приказ вступает в силу только когда на нем появляется оттиск Императорской печати. Не Великой печати, которая единственная в своем роде — это печать более низкого ранга. В данный момент их около тридцати штук, по одной на каждое министерство. — Пока все понятно. — сказала она, зевая. — Завтра в это же время, — сказал я, — их останется пять, и все они будут находиться в одной комнате. Ее глаза слегка расширились. — Умно. — Мне тоже так кажется. В аппарате работает шесть чиновников-корибандов. Мой приятель Усут — один их них. Остальные пятеро сидят в одной небольшой комнатке и ждут, когда к ним доставят печати. Усут оформит запрос на каждую из министерских печатей, под предлогом дежурной проверки или чего-нибудь еще, и затем двадцать пять печатей таинственным образом исчезнут, а корибанды возьмут себе остальные пять. После этого у них будет очень, очень много работы. — И так ты захватишь государственный аппарат. — она ухмыльнулась. — Все должно будет проходить через тебя, и твои люди будут контролировать, какие приказы вступают в силу. Чинуши никогда тебе этого не простят. — Тут как в сказке про Вордерика и великана. — сказал я, пожимая плечами. — Великан запирает Вордерика в пещере и обещает сожрать его на рассвете. Ночью Вордерик его ослепляет. Великан очень силен и грозен, но он не видит Вордерика и не может поймать его. Если хочешь победить великана — вырви ему глаза. — На самом деле, это довольно хитро. Наверняка идею подал твой У-как-его-там. — Да. Он умный паренек. И я тоже не дурак, потому что я разглядел это в нем. — Конечно, дорогой. Но позволь спросить тебя, чисто ради интереса: на кой оно тебе сдалось? — Извини? — Ты только что захватил государственный аппарат. Зачем? Чего ты этим хочешь добиться? Да, умных людей на свете очень много, но среди них далеко не всегда числятся те, в ком вы это качество хотели бы видеть. — Ты заперта в комнате с еще одним человеком и между вами лежит нож. Ты бы предпочла схватить его сама или отдать другому? — Я бы выбросила нож в окно. — Нет никакого окна. — поверьте мне, окна никогда нет. — Либо мы контролируем чиновников, либо они становятся для нас угрозой. Вот поэтому я постепенно забираю все в свои руки: трон, Сенат, войска, и теперь аппарат. — И Темы. — И Темы тоже. — Но это все не играет роли. — сказала она. — Ты и сам это понимаешь. Он все еще там. — Ладно. — я вскочил на ноги, подошел к окну и выглянул его. Из нашей башни можно было разглядеть море. — Вот мой план. Мы добываем толстые зимние одежды и набиваем карманы... — Маленькими, но ценными вещицами. — Именно. Пока никто не смотрит, мы прокрадываемся наружу из дворца, притворившись музыкантами, нанятыми для развлечения. Добравшись до порта, мы поднимаемся на первый же корабль, который увезет нас отсюда. После этого наши жизни будут состоять из одного беспрерывного удовольствия. — я помолчал некоторое время. — Почему мы до сих пор этого не сделали? Она взглянула на меня. — Мы бы никогда не выбрались за пределы дворца. — Именно. Два самых бросающихся в глаза человека в Городе просто не могут куда-то или откуда-то прокрасться. — Посреди ночи... — Мимо кучи стражников. И даже не предлагай назначить им выходной, это не так работает. Их соседство — небольшая цена за то, что мы спим без риска проснуться с перерезанными глотками. Она подняла голову и бросила на меня свой самый неотразимый взгляд. — Давай попробуем. — Чего? — Прямо сейчас. Устроим пробный побег. Посмотрим, как далеко мы сможем забраться. Готова поспорить, мы сможем выбраться наружу. — При свете дня. — Ну да. Если мы сможем сбежать из дворца в середине дня, значит, полдень — подходящее время. — она замолчала и снова взглянула на меня. — Ты ведь хочешь сбежать, правда? — Ты с ума сошла? Конечно, хочу! — я тоже сделал паузу. — На самом деле, я хотел задать тебе тот же вопрос. — Мне? — Тебе. — Ой, да ладно. — Императрица. — сказал я. — Лучшая жизнь на свете. — Херня. — сказала она, улыбнувшись. — Я здесь, сколько уже, два месяца? — Гораздо меньше. — Я правда не знаю, тут время не то растягивается, не то вовсе останавливается. Кажется, я тут два месяца. Кажется, я тут двадцать лет. Мне никогда в жизни не было настолько скучно. — Да, но даже так... — Если мне придется провести здесь еще столько же, я кого-нибудь убью. Знаешь, чем я занимаюсь весь день? Да, я уже думал над этим. — Ничем? — Вот именно. — Ее глаза горели — в таких случаях их можно разглядеть даже с задних рядов. — Я не могу понять, как кто-то, у кого мозг побольше ореха, может желать стать императрицей. Просто не вижу логики. Что в этом такого? Возможность одеваться в изысканные костюмы? Сидеть, всем видом выражая царственность? Я могу все это делать и получать за это деньги. Черт возьми! — она схватила фарфоровую чайную пиалу с изысканной голубой росписью, очень древнюю и редкую, бросила ее на пол и истоптала в пыль каблуком. — Если бы я хотела быть императрицей, я бы наняла какого-нибудь писаку, чтобы он сочинил пьесу, в которой я могла бы ее сыграть. В таком случае я бы, по крайней мере, находилась в центре внимания. У меня было бы чем заняться и все вокруг слушались бы меня. Но вот быть императрицей на самом деле... — она задохнулась от злости. Если она не может подобрать слов, быть беде. — Короче, можешь сунуть свои регалии себе в задницу. — Ладно. — сказал я. — Я с тобой полностью согласен. — О, еще бы. — сказал она раздраженно. — Ты легко отделался по сравнению со мной. Ты хотя бы можешь выходить из императорских опочивален, и тебе не приходится проводить целые дни в окружении безмозглых богачек. — Нет, — ответил я, — вместо этого я провожу целые дни, пытаясь обогнать смерть, как поднятый на охоте олень. Знаешь, эта профессия поднимает наружу все лучшее, что есть в человеке. Я никогда не понимал, насколько же на самом деле я хитер, изобретателен и находчив. И если если я хотя бы на пару минут утрачу одно из этих качеств, мою голову прибьют к каким-нибудь воротам. Ты скучаешь? Боже, я мечтаю о том, чтобы мне удалось поскучать. Должно быть, это райское наслаждение. Мы переглянулись. — Нам понадобятся костюмы. — сказала она. Это был сложный момент. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как у меня была своя собственная одежда. Теперь я даже не знал, где хранятся мои одеяния — новую одежду просто откуда-то приносили по нескольку раз на дню, а старая исчезала, стоило мне ее с себя снять. Но даже если бы я и знал, это бы не слишком помогло. Помимо шелкового нижнего белья и льняных рубашек, настолько тонких, что они едва ощущались, мой гардероб состоял из дюжины одинаковых далматик и дивитисиев, а также котурнов и лорума, которые были уникальны и явно не стирались ни разу за триста лет, а потому страшно воняли. Она находилась в лучшем положении — ей позволяли носить под обязательной униформой платьица, которые были достаточно приличными, чтобы она могла выйти в них на улицу и избежать назойливых взглядов. Но незаметными они определенно не были. Даже во дворце украшенное жемчугом золотое шитье привлекает внимание. — Мы могли бы сшить их из одеял. — предложил я. Она бросила на меня взгляд, предупреждавший не испытывать ее терпение. — Думаешь? Она была права. Наше постельное белье было лишь немногим менее роскошным, чем императорские регалии. — Не пытайся уговорить меня вырубить пару стражников, чтобы забрать их доспехи. — сказал я. — У меня и без этого достаточно проблем. — Должны же быть во дворце какие-нибудь слуги. — сказала она. — В смысле, настоящие слуги, а не всякие лорды-конюшие и верховные подносители жаровен, люди, зарабатывающие на жизнь своим трудом. — Они тут есть. — подтвердил я. — Я с ними встречался. — Тогда, — сказала она, — нам нужно прокрасться наружу, найти их спальни и украсть их сменную одежду. Она предложила это без особой надежды в голосе, так что я и не пытался возражать. Вместо этого я дернул за красный шнур, ведущую к звонку. В моих покоях их было шесть, все разных цветов. С помощью красной я вызывал Усута. — По личным причинам, — сказал я ему, когда он пугающе быстро появился в дверях, — нам с Ее Величеством необходимы две старые потертые куртки, вроде тех, что носят грумы, служащие в наших стойлах. — Господин? — Я хочу, чтобы ты принес их сюда, лично. И никому не говори, кто приказал тебе их достать. — Господин. — Управься настолько быстро, насколько в твоих силах. Спасибо. Он поклонился и исчез. — Не нравится мне это. — сказала она. — Мне тоже. — ответил я. — Теперь он знает, что мы что-то замышляем, но, думаю, я могу ему доверять. С другой стороны, Гелимер считал, что может доверять своим приятелям из Сената, а Никифор — что может доверять Гелимеру, причем, вероятно, для этого были более веские причины. Она устало присела на кушетку и вытянула ноги. — Значит, можно забыть про план. — На сегодня. — попытался воодушевить ее я. — Но если мы будем вести себя обычно остаток дня, может, он позабудет об этом. — Думаешь, он правда забудет? — Нет. Когда Усут вернулся в куртками в руках, я велел ему положить их на кровать и покинуть нас. Затем мы внимательно осмотрели их. Даже спрятать их было проблематично, потому что в императорской опочивальне было мучительно мало мест, куда можно было бы что-то положить. Мы попытались поднять матрас, но он оказался слишком тяжел, а само ложе, покрытое искусной резьбой, изображавшей сцены из священного писания и пасторальные пейзажи, было вмонтировано прямо в пол. В конце концов, стоя на цыпочках на кресле, мне удалось запихнуть их на балдахин, нависавший над кроватью. — Мы наденем их под дивитисии и отнесем в какую-нибудь комнату со шкафом. — Отличная идея. В какую же? Она подумала, а затем скривилась. — Мы прокрадемся из опочивальни и найдем какую-нибудь комнату со шкафом. Куртки соскользнули с балдахина и приземлились на пол бесформенной дурно пахнущей кучей. Я подобрал их и метнул в угол комнаты. Она взглянула на них с искренним отвращением. — Салонин писал, — сказала она, — что жизнь неисследованная не есть жизнь для человека. Что ж, наши жизни исследуются так тщательно, что мы даже не можем спрятать пару курток. Мы должны выбраться отсюда. Я уселся рядом с ней, и взял ее за руку, но она отняла ее. — Я согласен с тобой, — сказал я, — но нам придется поломать голову над тем, как это сделать. — Тогда думай быстрее. Но я всегда быстро думаю. Моя мысль быстрее света. Я могу придумать какую-нибудь совершенно дурацкую идею быстрее, чем вы успеете вытереть нос. ---------- Том 2 Глава 10 10 Итак (возвращаясь к сравнению, которое я использовал выше), вы возвели виллу на склоне вулкана и живете посреди роскоши и изобилия, наслаждаясь захватывающим дух видом, открывающимся на долину внизу и потоками постоянно горячей воды... Между прочим, такое и правда бывает. По правде говоря, я ни разу в жизни не бывал за пределами Города, но, насколько мне известно, где-то в сашанских землях существует огромный город, расположенный у подножия здоровенного спящего вулкана. И вулкан, и город расположены на острове с очень удобной естественной гаванью, и вся идея заключается в том, что как только вулкан начнет подавать признаки скорого пробуждения, все население острова бросится в порт, погрузится на корабли и уплывет куда подальше. У них даже проводятся ежегодные репетиции, так что каждый житель с рождения знает, чего ждать, куда идти и что делать в случае чрезвычайной ситуации. Кроме того, оживленная торговля благодаря гавани приносит такие деньги, что отцы города давно приобрели обширные земельные участки на континенте, где островитяне смогут поселиться, когда день X все же настанет. Не «если», а именно «когда» — он наступит неизбежно, так же неизбежно как смерть, и они давно приняли этот факт. Но, в отличие от смерти, они не видят причин, почему бы им не забрать все необходимое с собой. Думаю, такая жизнь на волосок от катастрофы действительно может быть терпимой, если вы в самом деле знаете, что должно случиться, чего ждать, куда идти и что делать. С другой стороны, можно спокойно жить даже если вам всего лишь кажется, что вы все это знаете, а на самом деле окажется, что вы жестоко ошибались. Мне кажется, мы находимся в той же ситуации, что и этот город, только наоборот — мы живем на вершине горы и окружены вулканом с трех сторон. У нас тоже есть прекрасная естественная гавань, мы тоже зарабатываем на жизнь торговлей, и в нашем порту теснится множество судов, но никто из нас не знает, куда идти и что делать, и никакого спасительного плана не существует. Думаю, жизнь была бы намного проще, если бы тот островной вулкан попытался взорваться много лет назад, но жители города выстроились в цепочки с ведрами и потушили бы проклятую гору навсегда. Правда в том, что людям свойственно заноситься. Кажется, я забыл упомянуть о том, что в честь моей коронации Огуз вывел на поле боя новый требушет, самый большой на сегодняшний день, и запустил снаряд в сторону рынка тканей. Мало того, что он промахнулся, так еще и метательный рычаг машины сломался, в результате чего она потеряла равновесие и упала, раздавив всю обслуживающую бригаду. Часовые, стоявшие на башнях, видели все произошедшее, как на ладони, и это событие только добавило радости празднику. — Нам уже давно казалось, что артиллеристы Огуза зашли слишком далеко в своих попытках построить самый дальнобойный требушет. — сказал мне полковник инженерных войск, явившийся по моему приказу. — Если его сделать слишком большим, он начнет ломаться под собственным весом. Есть определенный предел усилия, которое могут выдержать дерево, канаты и гвозди, и, кажется, они его достигли. — он радостно улыбнулся мне. — Я могу показать вам расчеты и диаграммы, если хотите. — Предпочту поверить на слово. — сказал я. — Но ведь они все еще могут возводить машины, способные метнуть снаряд через стену. — Да, — согласился он, — но они перелетают стены совсем на небольшое расстояние. — Небольшого расстояния может с лихвой хватить. Я... — я вовремя спохватился, чуть было не сказав ему «Я так погиб». — Я чуть было не погиб от такого снаряда, всего лишь около месяца назад. Меня пригласили на обед в дом, расположенный вблизи стен. Я был слишком занят и решил никуда не ходить, и в тот же вечер от дома не осталось камня на камне. — Что ж, тогда нам всем повезло, что вы передумали, — сказал полковник, — но вообще решение представляется мне простым. Если эвакуировать всех из домов, расположенных прямо под стенами, проблема исчезнет. — Боже правый, — сказал я, взглянув на него, — и почему же я до этого не додумался? Впоследствии я сделал запрос армейскому командованию, но штабисты сказали Усуту, что других подходящих кандидатов на пост полковника инженеров нет, а текущий офицер пользуется их полным доверием, так что, по-видимости, нам оставалось только продолжать работать с ним. Как-то, несколько дней спустя, я зачем-то выглянул из окна своей башни и подумал: «Ну что за прекрасный закат!». В следующее мгновение я вдруг сообразил, что час слишком поздний для заката, и, к тому же, солнце обычно садится на западе. Я тут же схватился за красный шнур и задергал его с такой силой, что чуть не вырвал его из стены. В итоге это оказалось излишним, так как всего спустя пару секунд кто-то забарабанил в двери покоев. Я спросил, кто идет, и услышал в ответ «Капитан Квоболвайо» — сигнал «все чисто». С ним был и Усут. Я ткнул пальцем в сторону окна. Усут кивнул. — В Кожемяках пожар. — сказал он. — Эти ублюдки поливают нас горючими снарядами. Можно было даже не спрашивать, каких именно ублюдков он имеет в виду. Кожемяк в Кожемяках не водилось уже лет семьдесят. Сейчас это был один из тех районов, где поселились люди со Старого Цветочного рынка после его бесславного конца — сотни маленьких хижин с деревянными стенами и соломенными или черепичными крышами. Между прочим, район этот не так уж и близко к стенам. Дело в том, что кувшин с горючей смесью гораздо легче, чем огромный камень, а потому и летит дальше. — Я не был уверен, стоит ли вас беспокоить, — сказал капитан Суть извиняющимся голосом, — но он настоял. Я оставил его слова без ответа, так как был слишком занят поиском чего-нибудь, что можно было бы накинуть поверх шелковой императорской ночной сорочки. Тут мой взгляд зацепился за отсырелую грумову куртку, валявшуюся в углу. — Ты остаешься здесь. — шикнул я Ходде, которая как раз начала пробуждаться от сна. — Что случилось? — пробормотала она. — В Кожемяках пожар. — Ясно. — сказала она и снова уронила лицо в подушки. Я не примерял куртку до этого — оказалось, она мне коротка и узка в плечах. — Идем. — сказал я. По дороге они рассказали мне, что Диокл, командир городской пожарной части, был заключен в темницу как симпатизирующий Сенату. Впрочем, толку от него все равно было бы мало, так как пожарникам на территории Тем были не рады. Я сказал им, что прекрасно это знаю. Я и правда прекрасно это знал. Когда я был еще пацаном, в квартале, соседствовавшем с территорией моего папаши, случился пожар. В норме этим должен был бы заниматься местный темский начальник, но из-за дурной привычки каждый день напиваться вдрызг от него нельзя было ничего ожидать после захода солнца, так что моему отцу пришлось вылезти из кровати и взять дело в свои руки. Так он и поступил, к слову сказать, добившись большой эффективности. В чем Темы были действительно хороши, так это в борьбе с пожарами — для них это было жизненно важно. Разумеется, я везде следовал за отцом и действовал в качестве его адъютанта и посыльного, так что знал, как это все работает. При нормальных обстоятельствах я бы просто предоставил разбираться с пожаром местному представителю Тем. К сожалению, обстоятельства были далеки от нормальных, потому что из-за одного придурка, носившего мое нижнее белье и брившегося моей бритвой, начальник Кожемяк закончил свой жизненный путь на плахе. — Извините, — обратился ко мне капитан Суть, пока мы бежали по ночным улицам, — но что мы вообще собираемся делать? — Мы будем тушить пожар. — ответил я. — Вы лично будете тушить пожар? Я остановился, тяжело хватая ртом воздух. Сам виноват — жизнь Лисимаха меня избаловала. — Да, лично. — произнес я, отдышавшись. — Кстати, раз уж об этом зашла речь, вот ты, — я указал на сержанта стражи, увязавшегося вслед за нами, — метнись назад и приведи остальных стражников, всех до единого. Встретимся на лестнице у Кожемяк. Не глядеть на капитана, а выполнять приказ! Капитан Суть кивнул и сержант помчался назад ко дворцу. — Со всем уважением... — начал Усут. — Закрой рот. Ну потому что кто, если не я? Я знал, что нужно делать. Предположительно, были и другие люди, которые знали, что нужно делать, но я понятия не имел, кто они и как их найти, а пожар явно не собирался останавливаться на Кожемяках. Несколько порывов ветра с юга — и занялся бы весь город. Помню, я остановился как вкопанный и закрыл глаза, представляя, как я гляжу на себя и вижу своего отца. Нам должны были понадобиться ведра (это само собой), а еще крюки или длинные жерди для того, чтобы стаскивать с крыш черепицу — они должны были лежать на местном темском складе, готовые к использованию — плюс кирки, лопаты, кувалды и топоры для того чтобы рушить дома и возводить преграды для огня. — Ну и где все?! — заорал я, перекрывая треск горящего дерева. Затем я вдруг понял, какого звука не хватало, и все стало на свои места. — Бегом к темскому складу и звоните в колокол, — приказал я, — и еще прихватите крюки на длинных рукоятках, они должны быть где-то под стропилами. А вы все начните ломать вон тот ряд домов. — сказал я, указывая в нужную сторону. Стражники как-то странно взглянули на меня и мне наконец пришло в голову, что они могут и не знать, как за несколько минут обрушить деревянную хибару. В конце концов, обычно этим занимаются специалисты, хотя в Темах это умели делать все. — Ладно, оставьте это и идите наберите ведер. Ближайший колодец должен быть вон там, прямо за «Гордостью и выносливостью». Усут и капитан удивленно пялились на меня, явно недоумевая, откуда мне это известно. — Если мы обрушим вот эти несколько рядов, — сказал я, указывая на лачуги, — огонь не сможет продвинуться на юг и достичь Княжеских ворот. Там находятся склады с древесиной и смолокурни — если они загорятся, нам всем каюк. До моих ушей донесся странный свистящий звук, и что-то пронеслось прямо над нашими головами. Сначала мне показалось, что это какая-то птица. — Они продолжают стрелять. — сказал капитан, и тут же ярдах в пятнадцати от места, где мы стояли, громадный оранжевый цветок будто бы вырвался из-под земли. Это зрелище напугало меня до полусмерти. — Ну, с этим мы ничего поделать не можем. — произнесли мои губы, а в следующее мгновение я услышал звон пожарного колокола. Все знают, что нужно делать при звуках колокола — бросить все свои дела и бежать к ближайшему темскому складу, где начальник уже раздает приказы. Вот только, как я запоздало вспомнил, начальника там не было. Люди спешили туда, а встретить их было некому. Идиот. Когда мы туда добрались, вся маленькая площадка перед домом была забита людьми. Завидев стражников, они расступились, пропуская нас. Я вскочил на верхнюю ступеньку крыльца и набрал полную грудь воздуха. Я никак не мог вспомнить нужных реплик — в конце концов, с тех пор прошло много лет, да и видел я всего-то один пожар. Но стоило мне открыть рот, как слова полились наружу сами собой. — Вы! — (указывает на толпу) — Хватайте инструменты! Нужно сейчас же снести два ряда домов, солдаты вам покажут где. Женщины — к колодцам, нужно выстроить цепочку с ведрами по пожарному разрыву! Вы — берите крюки и стаскивайте с крыш черепицу, с четырех рядов от огня со всех сторон! В процессе солдаты вам скажут, что еще делать. Приступаем! Только когда все бросились выполнять мои приказы, я вдруг понял, что изображал сейчас своего отца. Все было его — голос, жесты, язык тела. Впрочем, это сработало. Ночь выдалась долгой, и я толком ничего и не делал — только бегал вокруг, выкрикивая приказы и путался у всех под ногами. Тогда мне она и не показалась чересчур долгой — я был слишком занят, пытаясь думать на несколько шагов вперед, чтобы обратить на это внимание. В конце концов, это и должен делать человек, оказавшийся главным в подобной ситуации. Нужно сформировать четкую картину в голове, игральную доску, если хотите, и не просто знать, где находится каждая фигура, но и куда их нужно передвигать, и где они могут оказаться, если что-то вдруг пойдет не так, и что им следует делать, чтобы предотвратить катастрофу — успевать видеть все, везде и сразу со всех углов. Я кое-как справлялся, во-первых, потому что видел, как это делал мой отец, а во-вторых, потому что имел счастье наблюдать за тем, как ставят пьесы настоящие режиссеры-профессионалы, вроде Ходды, Мома или Олетрии. Однажды я спросил у Олетрии, как у нее вообще это получается, и она сказала мне, что нужно просто четко представить все происходящее у себя в голове. Ну, правда, еще у нее дома был игрушечный театр с деревянными брусками вместо актеров (трехдюймовые изображали мужчин, а двухдюймовые — женщин), с помощью которых она прорабатывала каждое мгновение представления заранее. У меня, конечно, не было такой роскоши, но я мог представить весь район Кожемяк в качестве подмосток, с авансценой, арьерсценой, боковыми карманами и всем остальным; не слишком похоже по форме, но достаточно, чтобы понимать, что происходит. «Весь мир — театр», утверждает Салонин. Это, конечно, неправда, но если притвориться, что это так, бороться с пожаром несколько проще. Что же до результата моих усилий, на этот счет мнения разнятся. Лично я считаю, что справился паршиво — всего погибло сорок шесть человек, шестнадцать из них из-за того, что пока мы копошились, с улиточьей скоростью разбирая дома по Славному переулку, ветер сменился и огонь перекинулся на квартал, который мы не успели эвакуировать. Кроме того, работа цепочек с ведрами шла ужасно медленно, потому что из одного колодца брали воду сразу три из них, а мне даже в голову не пришло пробить трубу, шедшую всего в пятидесяти футах, и использовать воду из нее. И это только некоторые их моих недосмотров — большую часть мне стыдно даже упоминать. Я четко помню, как стоял на крыльце «Нищеты и тишины», с отчаянием глядя на неумолимо приближающуюся стену огня и видя, как кучки сброшенной с крыш черепицы загораются от жара, хотя пламя было аж в пятнадцати футах, и тут капитан Суть подошел ко мне, весь взмокший, и сказал, что все кончено... — Нет, — сказал я, пытаясь обмануть в первую очередь себя самого, — нам всего-то нужно добыть еще ведер, и... — Нет, все кончено, — прервал он меня, — огонь взят под контроль. У нас наконец получилось. — И ты называешь это... — сказал я, указывая на пламя, и тут только до меня дошло, что перед огненной стеной было широкое открытое пространство, покрытое лишь щебенкой, влажной грязью да несколькими лужами, и что капитан вполне может быть прав. Он и правда был весь мокрый, но не от пота, а потому что каждые несколько минут он обливался водой из ведра и бросался обратно на передовую — если бы не это, он бы зажарился там. Впрочем, он недалеко ушел от этого — у него не осталось волос и бровей, кожа на руках и лице покрылась волдырями, и вообще единственной его частью, оставшейся необожженной, была широкая улыбка. Как я уже сказал, мнения об исходе разнились. Незадолго до рассвета я понял, что устал настолько, что в моей голове не осталось ни одной дельной мысли и своим присутствием я приносил больше вреда, чем пользы, так что я оставил за главных нескольких бывших членов Тем (вот они-то и были настоящими героями) и похромал обратно во дворец в сопровождении капитана Сути, Усута и двух стражников. Все вместе мы представляли собой жалкое зрелище, так что я даже вслух поинтересовался, не надеясь, впрочем, на ответ, как нам придется доказывать часовым, что мы — те, за кого себя выдаем. — Не беспокойтесь на этот счет. — тихонько шепнул мне капитан. — Я знаю черный ход. Я был настолько измотан, что едва не упустил важность этого признания. — Не говори ерунды, — сказал я, — все знают, во дворец нет и не может быть никакого «черного хода». — Ага. — сказал он, ухмыляясь. — Подождите немного, и увидите его своими глазами. Интересно. Все время, пока мы с капитаном перешептывались, Усут прямо у меня над ухом трещал о том, как триумфально все обернулось и как все случилось в самый подходящий момент. — Император возглавляет борьбу с пожаром в первых рядах! — тараторил он. — Спасает Город в самом буквальном смысле! Ни один император за всю историю на такое не решался. Никто из них просто не знал бы, что нужно делать. Ждите, уже завтра вы станете живым богом для народа. Мы сможем творить все, что нам вздумается, и никто не сможет нам помешать. — Ну вот и славно. — сказал я. — Вопрос с Темами теперь закрыт раз и навсегда. — не унимался он. — Кто должен бороться с пожарами? Местный руководитель Темы. Кто боролся с пожаром? Глава Пурпурной Темы. Просто идеально. Даже если бы мы сами это подстроили, ситуация не могла бы сложиться лучше. К тому же никто не сможет нас обвинить в том, что мы специально подожгли город, потому что все видели ночной град из снарядов. Мне просто в голову не приходит ничего, что могло бы сделать наше положение еще устойчивее. Эта ночь войдет в легенды — «Лисимах и Великий Пожар». Само собой, нужно будет озаботиться возведением памятника. Если бы я всего час назад не видел своими глазами, как Усут на руках выносил старушку из горящего здания, я бы выбил ему пару зубов. — И куртка, — продолжил он, — куртка оказалась идеальным дополнением. Если бы вы явились туда в далматике и лоруме, ничего бы не вышло, готов поспорить. Но император в ветхой одежде простого портового рабочего, лично возглавляющий пожарную команду... — он вдруг остановился. — Так вот зачем она вам была нужна. Откуда вы знали? — Заткнись. — сказал я ему. — У меня от тебя голова болит. — Ее надо будет тщательно вычистить и починить, — сказал он, пропуская мимо ушей мой приказ, — чтобы вы могли надевать ее перед тем, как обратиться к народу с речью. Она станет вашим символом. Все будут представлять вас только так — в старой куртке поверх императорских шелков. Что за великолепная метафора! — Капитан, заставь его заткнуться. Меня он не слушает. Капитан только покачал головой, все еще расплываясь в ухмылке. Видимо, она так и пристала к его лицу, прямо как его и предупреждала мама. — Вам это никак не повредит, это уж точно. — сказал он. — Вы и раньше были популярны, но теперь... — Ничего лучшего не могло произойти. — сказал Усут. Со временем я простил ему эти слова. А пока мы оказались возле длинного здания из серого камня с тяжелыми дубовыми воротами. — Я знаю, где мы. — сказал я. — Это восточная сторона казарм кавалеристов. Капитан Суть кивнул. — Следуйте за мной. — сказал он. — Лучше будет, если мы постараемся не шуметь. По правде говоря, нам не следует здесь находиться. Он прошел мимо нескольких ворот, ведя им счет, а дойдя до восьмых, толкнул их рукой, распахивая. В полной темноте мы поднялись по узкой лестнице, и вошли в левую дверь на первой площадке. — Мы находимся на чердаке, прямо над конюшнями, — прошептал капитан, пока мы осторожно ступали по неровным доскам, скрипевшим при каждом шаге. — Осторожней со стропилами, они довольно низко расположены. Я попытался представить в голове план города. Кавалерийские казармы примыкали к дворцу, но где, и какой частью? Ощущение было такое, будто мы шли от одного края здания к другому не меньше часа, но в конце концов капитан остановился и ухватился за что-то — это была ручка двери, которая оставалась неразличимой в темноте, пока он не приоткрыл ее и образовавшейся щели не показался луч бледно-желтого света. Мы последовали за ним в этот дверной проем и оказались в широкой комнате, свет в которую проникал лишь через прикрытую листом пергамента щель в крыше. — Мы находимся на чердаке, прямо над прачечной, в восточном крыле дворца. — сказал капитан. — Поэтому здесь так жарко. Тут он был прав. Из-за того, что я провел столько времени вблизи пламени, моя кожа приобрела большую чувствительность, и жара, стоявшая в комнате, вызывала у меня болезненные ощущения во всем теле. — Значит, ты хочешь сказать, — промолвил я, — что кто угодно может попасть из стойл прямо во дворец, тем же путем, которым мы сейчас прошли? Капитан Суть помрачнел. — Это непростительная ошибка. Я немедленно распоряжусь... — Нет, — прервал его я, — пока не нужно ничего предпринимать. В конце концов, никто, кроме нас, не знает об этом ходе. — Это не совсем так, — смущенно поправил меня он, — на самом деле, все наши о нем знают — в смысле, все листрагоны. На самом деле, именно наши предшественники и прорубили этот проход, около сорока лет назад. — Серьезно? — Боюсь, это правда. Я не знаю всех обстоятельств ситуации, но, по-видимому, правивший тогда император не пользовался особой любовью, в потому пожелал иметь черный ход для побега, о котором бы знали только он и его личная стража. Так с тех пор он и стоит. — Думаю, лучше оставить его в тайне. — сказал я. — Но ведь на него может наткнуться кто угодно. — Я так не думаю. - возразил я мягко. — Давай оставим всё как есть. Никогда не знаешь, когда он может пригодиться. Если бы он был собакой, то вопросительно склонил бы голову набок. Но он был человеком, так что просто кивнул. — Всё ясно — сказал он. — Тогда, если мы хотим добраться до императорской опочивальни, то нам сюда. Я старался не выдать, что запечатлеваю в памяти все повороты пути и расстояние между ними. Когда мы подошли к большим арочным дверям, он послал вперед двух стражников, чтобы убедиться, что все чисто. Прошло некоторое время, прежде чем они вернулись и мы снова пересекли широкий коридор, с где-то пятью десятками дверей по каждую сторону. — Тут располагаются помещения Казначейства. — объяснил Усут. — Обычно в это время тут довольно людно. «Это мы запомним.» — подумал я. Потом мы поднимались по множеству узких винтовых лестниц и протискивались через множество узких коридоров, пока мое чувство направления, которое, кстати, никогда не было моей сильной стороной, окончательно не сдалось. Впрочем, маршрут между Казначейством и прачечными я, кажется, хорошо запомнил и смог бы по нему пройти. Ну, или я мог бы узнать его у какой-нибудь дворцовой горничной. — Мы наконец добрались до верхних этажей. — объявил капитан Суть, распахивая передо мной дверь. — Теперь нам осталось только пройти вон в тот проход, по нему слуги добираются прямо к нижним уровням вашей башни. Бесконечное карабканье по лестницам и бессонная ночь вконец меня измотали, и икры моих ног невыносимо ныли. — Мне нужно принять ванну. — сказал я. — Я насквозь провонял дымом. — Я распоряжусь. — откликнулся Усут, зевая. Ах да. Я совсем забыл, что требуется труд шестнадцати человек, чтобы император смог помыться. — Не надо, — сказал ему я, — просто пришли ко мне кого-нибудь с ведром воды и полотенцем. А потом иди к себе и выспись, ради Бога. Зайдя в свои покои, я устало опустился в кресло. — Что тебе, черт возьми, взбрело в голову? — раздался ее раздраженный голос. — Ну и что я теперь натворил? — спросил я, поворачиваясь к ней. — Бросился туда со всех ног, изображая из себя героя. О чем ты думал? Я тяжело опустил голову на грудь. — Мы потушили пожар. В чем проблема? — Ты никакой не герой. — послышалось змеиное шипение с кровати. — Ты всего лишь актер, играющий роль героя. Если бы ты допустил хотя бы одну ошибку... — Но я все сделал правильно. — Хотя бы одну ошибку. Кроме того, твоего присутствия там не требовалось — ты просто мог приказать разбираться с этим страже. Не нашей страже, конечно, а гарнизону, военным. Но нет, тебе нужно было туда помчаться... — Солдаты гарнизона понятия бы не имели, что им делать. — Ты издеваешься? Это же военные. Разумеется, они знают, как тушить пожар. Она была права, как и всегда. Так бы и поступил на моем месте любой другой император. Даже Лисимах. В конце концов, именно за это солдаты и получают жалование, за этим гарнизон и существует, и так далее, и тому подобное. Но сам я отправился бы туда лично и взял руководство в свои руки, изображая из себя темского главаря, которым меня хотел бы видеть мой папаша. Так я и поступил. Делайте выводы. — Бог мой, как же от тебя несет. Иди помойся. Я правда хотел рассказать ей о тайном входе во дворец, который также мог послужить и отличным тайным выходом. Но вы знаете как это бывает, иногда просто слова не дают вставить. Усут был прав. К вечеру перед дворцом собралась большая толпа людей, и они абсолютно точно не собирались расходиться, пока я не выйду и не помашу им ручкой или вроде того. Так я и поступил, и шум, встретивший меня... Сошедшие со сцены актеры, с которыми мне довелось общаться, говорили мне, что сильнее всего они скучают по аплодисментам публики. По их словам, когда они только завершили свою карьеру, им казалось, что без этого спокойно можно прожить, но в действительности такая жизнь оказывается невыносима. В этом и заключается весь смысл нашей профессии — каждый вечер, сотни незнакомых людей с помощью аплодисментов говорят актеру, что он выступил хорошо, или, по крайней мере, нигде не напортачил, и ему не приходится потом мучиться этим вопросом. Послушать их, так ни на одной другой жизненной стезе человек не получает такого количества символов одобрения и поддержки, и как, скажите на милость, они могут продолжать существовать без этого? Как понять, правильно ли они поступают? Обычно в ответ на такие слова я спрашиваю, а обращали ли они внимание, кто, собственно, сидит перед ними на трибунах? Бьющие баклуши богатеи, да заплывшие жиром самодовольные торгаши, да презренная чернь. И их-то мнение они так ценят? На это мне отвечают, что публика — это народ, общество, человечество в миниатюре, и ее мнение ценнее любого другого. Я понимаю, что они имеют в виду. Знаете тот момент, когда вся труппа выходит на поклон в конце выступления? Происходит все в строгом обратно-иерархическом порядке — начинается с массовки, затем идут исполнители вторых и безымянных ролей, потом субретки, потом комики, и, в самом конце, звезды. Вы стоите, лыбясь, пока не подходит ваша очередь. По громкости аплодисментов можно понять, как оно — лучше, хуже или как обычно? Если хлопки становятся громче, когда вы выходите — о, нет чувства лучше. В Священных Писаниях один-два пророка иногда удостаиваются чести пообщаться с Непобедимым Солнцем тет-а-тет и узнать, что Божество о них думает. В театре мы узнаем мнение нашего Божества каждый день. Разумеется, есть некоторая вероятность, что зрители аплодируют самой пьесе, а вовсе не вам, но, по правде сказать, проводить разделение между пьесой и актерами так же бессмысленно, как утверждать, что кошелек украли вовсе не вы, а дурная сторона вашей личности. Вдвойне бессмысленно это становится, когда вы же эту пьесу и написали, хотя, как я уже упоминал (смотрите выше) писателем я себя не считаю. Так или иначе, за что бы меня не приветствовали собравшиеся перед дворцом люди, они выражали свою радость так, как никогда в жизни. Мои сограждане, соотечественники, братья, все они рукоплескали, размахивали обрывками ткани, окрашенными в разные оттенки фиолетового цвета и скандировали попеременно мое имя и цвет своей Темы. «Пурпур! Пурпур! Пурпур!» — гремело со всех сторон (она и тут оказалась права, звучало довольно глупо). Я стоял на балконе, широко разведя руки и нежась в народной любви как ящерица — в лучах солнца, и тут в меня угодила стрела. ---------- Том 2 Глава 11 11 То, что случилось дальше, отложилось в моей памяти довольно слабо. Помню, я взглянул вниз и подумал: «Ну здрасьте, а почему у меня из бедра торчит какая-то деревяшка?», а затем увидел пятно крови, расползающееся по ткани дивитисия (вообще кровь на пурпуре очень трудно различить, но тут она поблескивала в лучах солнца). Кажется, капитан Суть тоже заметил его, ухватил меня за шкирку и затащил внутрь, так что последовавших за этим кровопролитных беспорядков мне увидеть не довелось. Всегда я пропускаю все самое интересное. В нашей профессии рано или поздно приходится привыкнуть к граду из гнилых фруктов и тухлых яиц, но стрелы — совсем другое дело. В актеров обычно не стреляют из луков и арбалетов (ну, разве что в «Розе», когда дела идут совсем плохо). Я смутно припоминаю, что меня усадили в кресло, и четверо листрагонов держали меня по рукам и ногам, не давая встать. Я решил, что они тоже участвуют в заговоре и вот-вот меня убьют. Кажется, меня эта мысль не слишком расстроила — в конце концов, я сам напросился. Однако вместо того, чтобы перерезать мне горло, капитан Суть наклонился к моему бедру и внимательно изучил стрелу («Зачем? Он же наверняка видел стрелы раньше, учитывая его профессию,» — подумалось мне), а затем посмотрел на четверых стражников, удерживавших меня на месте и кивнул. В следующее мгновение он одним движением вырвал проклятую штуковину, заставив меня испытать вспышку мучительной боли. Потом он понюхал наконечник, и — все происходящее напоминало странный и страшный сон, но вот этого я совсем не ожидал — заорал: «Курицу сюда! Живо!». Я решил было, что он умом тронулся, но остальные стражники повели себя так, будто это было совершенно разумное и закономерное требование. Не знаю, где им удалось найти курицу за такое короткое время, но вскоре она возникла у меня в поле зрения — висящая вверх тормашками в руке одного из листрагонов, кудахчущая и явно не в лучшем расположении духа. Затем капитан Суть вонзил наконечник стрелы в лапу несчастной птицы и принялся считать вслух. Никто даже не смотрел на меня, все взгляды были прикованы к животному. Наконец, когда капитан досчитал до десяти, курица вывернула свою маленькую голову и издала очередной кудахтающий звук (вместо того, чтобы скоропостижно скончаться от яда, которым мог бы быть обмазан наконечник — это все дошло до меня впоследствии), и всеобщее напряжение несколько спало. «Где гребаный врач?!» — раздался чей-то крик. Это было последним, что я услышал, прежде чем соскользнуть в сонное беспамятство. ---------- Том 3 Глава 1 Акт III 1 Очнувшись, я обнаружил ее сидящей у изголовья моего ложа. — Привет. — сказал я. — Ты в рубашке родился. — пробурчала она вместо ответного приветствия. — Если бы стрела вошла на четверть дюйма левее, она бы перерезала артерию и ты бы помер, не сходя с места. — Что произошло? Она задумчиво почесала нос. — Мы не знаем. Префект Города считает, что это был какой-то обиженный твоей политикой функционер Тем, так что последние несколько дней он хватает и сажает под замок всех оставшихся управленцев Синих и Зеленых. Не слишком трудная это работа — народ, по-видимому, разделяет его мнение, так что толпа в первый же день разорвала на куски всех старых главарей, которых удалось найти. — Кто-то пытался меня убить? — Да. — сказала она, нахмурившись. — Военные считают, что это был наемный убийца, присланный осаждающими, и, кажется, какие-то особенности арбалета и болта это подтверждают. Так что сейчас они арестовывают всех недавно прибывших чужеземцев, которым удалось пережить погромы, хоть таких и очень немного осталось. Но в то же время они сказали, что если это действительно был опытный убийца, он наверняка тщательно спланировал свой побег, так что вряд ли им удастся его найти. — С каких пор у нас есть префект? Разве Фаустина не убили сенаторы? — Это было сто лет назад. Сейчас на этой должности новый человек, твой ручной чинуша его сам выбрал. Сказать честно, он меня беспокоит. Мне кажется, он многовато на себя берет. — Префект? — Твой мальчишка-чиновник, как его там. — Не запоминать имена людей, которые ей не нравятся — дело чести для нее. Я приложил чудовищные умственные усилия и пришел к выводу, что она имеет в виду Усута. — Он пытается прыгнуть выше головы, если хочешь знать мое мнение. — Оставь его в покое. — Не бойся, я ничего ему не сделаю. Лично мне кажется, что это все сенаторы. — продолжила она предыдущую мысль. — Из всех твоих врагов, они, кажется, ненавидят тебя сильнее всех. — Но народ меня любит. Ты слышала, как меня приветствовали. Я очень популярен. Она посмотрела на меня как на круглого идиота. — Я сказала военным, что мне кажется, что тебя пытались убить сенаторы, и они пообещали, что опробуют и эту версию, но не думаю, что они действительно этим займутся. А жаль. После такого мы могли бы избавиться сразу от всей их шайки. — Я очень устал. — сказал я. — Пожалуйста, оставь меня. — Не могу. — ответила она. — Я твоя верная жена, так что мне придется тут сидеть еще долго, хотя это кресло ужасно неудобное, и у меня от него свело ногу. ---------- Том 3 Глава 2 2 Пока я был прикован к постели, то пробуждаясь, то снова погружаясь в сон, у капитана Сути и Усута возникли некоторые разногласия. Их ор, по словам очевидцев, было слышно на весь дворец. Дело было в том, что капитан выставил ультиматум: никакого больше махания толпе ручкой с балкона и точка. «Ему в любом случае придется это делать,» — якобы возразил Усут, — «если император будет постоянно прятаться за спинами стражников, народ подумает, что он боится.» «Естественно, он боится!» — ответил капитан. — «Его ведь убить пытаются!» «Может, тогда выпускать его одетым в кольчугу?» — предложил Усут. — «Или в ту куртку с металлическими вставками, как ее, бригантину?» «Бригантина — это корабль такой.» — сказал капитан «Вы поняли, что я имел в виду.» — парировал Усут. В результате в дальнейшем под и так тяжелым и жарким императорским облачением мне пришлось носить и броню, которая весила, казалось, тонны две и в которой я потел как свинья. Как только я снова встал на ноги, я вызвал армейское командование на срочную аудиенцию. Выборка получилось довольно репрезентативной: текущий главнокомандующий — генерал Эней, командир гарнизона Города — генерал Пертинакс, и придурок, командовавший инженерным корпусом, с которым я уже успел познакомиться. По их словам, противник продолжал бомбардировку зажигательными снарядами, но беспокоиться было не о чем, потому что Темы теперь действовали сообща с городской пожарной частью. Все якобы было под контролем. Ну да, в Нижнем Городе то тут, то там вспыхивали пожары почти каждый день, но инженеры уже составили план полного сноса трущоб как наиболее пожароопасных районов города. Как только он будет приведет в исполнение, проблема будет решена. Да, постоянная бомбардировка оказала негативное воздействие на мораль как солдат, так и простых горожан, но так как наиболее пострадавшие районы представляли собой те самые трущобы... На этом месте я прервал их полет мысли и поинтересовался, как вообще так получилось, что противник смог метать снаряды за стены города. На это инженер ответил, что, по-видимости, наши враги с помощью нового поколения требушетов смогли разрешить, хотя бы частично, проблему предельного компромисса между массой и скоростью тела, то есть, собственно, причину, по которой брошенный камень летит дальше, чем перо. Вероятно, это удалось обеспечить либо улучшением метательного рычага машины, либо изобретением новой смеси для изготовления горшков для снарядов, тут пока что нельзя было с уверенностью сказать... — То есть, они все-таки могут перебросить снаряд за стену? — Да, это так. — Насколько высоко перебросить? Этого наш полковник не знал. — Полагаю, достаточно высоко, — сказал он, — иначе они бы не падали так далеко в, так сказать, внутренней зоне Города. — Тогда вот что следует сделать. — сказал я настолько тихо и спокойно, насколько только смог. — Для начала, добыть кучу очень длинных шестов и кучу сеток. Понимаете, к чему я клоню? — Со всем уважением, — встрял инженер, — для того, чтобы покрыть всю окружность стен, потребуется очень много шестов и сети. — Тогда нам нужно именно столько. — Хорошо, но как мы поймем, насколько высоко нам натянуть сетки? И это командир корпуса инженеров, который по определению должен быть одним из умнейших людей в империи. — Мне казалось, вы можете рассчитать это по углу падения снарядов. Вы знаете примерное расположение требушетов и знаете, куда приземляются горшки, которые они метают. А если сетки все-таки окажутся натянуты слишком низко, используйте шесты подлиннее. (В мире полно дураков, так было во все времена. Но порой я начинаю задумываться, почему среди тех, кто вершит судьбы других людей, доля идиотов непропорционально велика.) Некоторое время сети успешно нас защищали, но потом снаряды стали перелетать и через них. Тогда мы натянули их на более длинные шесты, и бомбардировки наконец прекратились. — Это все, конечно, очень хорошо, — сказал генерал Эней, после того, как отрапортовал мне об этом событии (я настоял на том, чтобы мы встречались минимум раз в неделю для регулярного доклада о военных делах, и он постепенно привыкал ко мне), — Но мы не можем просто пассивно реагировать на их атаки, нам нужно перехватить инициативу и нанести им чувствительный удар. — Например? — спросил я, глубокомысленно кивая. — Совершить массированную вылазку против позиций их артиллерии. — Понимаю. — сказал я. — Когда вас жалит пчела, вы тоже идете и бьете кулаком по улью? — Прошу прощения, Ваше Величество, я не вполне... — Никаких массированных вылазок. — отрезал я. — В случае провала мы потеряем сотни людей, и эти потери окажутся невосполнимы. В случае успеха мы оставим Огуза в дураках, и он примется вредить нам каким-нибудь другим способом, просто чтобы сохранить лицо. Мне казалось, все давным-давно поняли, что мы ничего не достигнем, вступая с ними в бой, по крайней мере, на суше. На море у нас, может, и получилось бы, только у нашего противника нет флота. Генерал взглянул на меня так, будто я нес какую-то околесицу. Возможно, так оно и было. — А вот у нас флот есть. — промолвил я. — Послушайте, что я вам скажу. Если вы уверены, что мы должны проучить Огуза, почему бы вам не погрузить часть солдат на корабли и не отправить их куда-нибудь за море, чтобы устроить сладкую жизнь его чувствующим себя в безопасности союзникам? Мораль басни: когда империю атакуют, империя наносит ответный удар, причем урон от него куда серьезнее. Кажется, мое предложение показалось ему несколько неприличным. — Мне нужно будет обсудить это с адмиралом Сисинной — Ладно, — сказал я, — флаг вам в руки. Пошлите ему формальную записку и запросите список потенциальных целей атаки. Включите в него места, до которых можно добраться с минимальным риском, причинить как можно больше вреда и убраться задолго до того, как Огуз направит туда своих солдат. А также, как вариант, места, где производится всё необходимое для ведения войны: ткани, веревки, инструменты, бочки. Вообще, бочки — отличная вещь, без них невозможно сражаться. Откуда Огуз берет бочки? Пауза. — Я это выясню. — Если мы сделаем все правильно, — продолжил я — то сильно усложним ему жизнь, и он ничего не сможет с этим сделать. Ну, только если он не решит вывести из-под наших стен большое количество солдат, чтобы направить их на защиту каждого городка и поселения, котором не посчастливилось расположиться на берегу моря. А их, кстати, ужасное множество, если вы не заметили. Я явно действовал ему на нервы. — Тогда нам нужно будет задействовать корабли из запаса, — сказал он, — подвергнуть их опасности. — Не особо сильной, скажем прямо. В данный момент весь наш флот — это запас. У нашего противника нет флота. — Кроме того, — не сдавался он, — нам придется вывести из Города существенную часть войск, а это сильно ослабит гарнизон. — Вы забываете, — парировал я, — я был здесь, когда Никифор и Артавасд смогли защитить этот город, имея в распоряжении всего лишь пару сотен инженеров и горстку вооруженных садовников. Извините, — добавил я, — я не хотел повышать на вас голос. Вообще-то, я согласен с вами. Вы сказали, что нужно нанести им чувствительный удар. Вы абсолютно правы. И я предлагаю очень хороший способ это сделать. Видели бы вы его выражение лица, когда до него дошло, что он мог бы и сам до этого додуматься. Я бы даже пожалел его, если бы он не был таким идиотом. Усут принес мне список. Флотские проделали хорошую работу: помимо названий, в нем были указаны местоположения (карта прилагается), предполагаемое время на дорогу туда и обратно (не обязательно одинаковое в обе стороны — тут играют роль приливы и другие подобные штуки), сведения о гарнизоне и ожидаемый уровень сопротивления, а также ценность с военной и хозяйственной точек зрения. Я вызвал к себе капитана Суть и втроем мы прошлись по всему списку. Суть хотел напасть на производящий наконечники для стрел заводик, расположенный в сотне миль от нас на побережье Дружественного моря. В целом план был неплохой, но в данный момент стрелы млеколицых нам не угрожали — слишком велико было расстояние до наших стен. Усут заметил, что разграбление нескольких расположенных поблизости прибрежных городов нарушит пути снабжения лагеря осаждающих. Я похвалил его за смекалку, но напомнил, что провиант им могут доставлять и по суше, так что на полное восстановление статуса-кво им потребуется не больше недели. Вместо этого я предложил атаковать маловажные, практически незащищенные городки и поселки, в которых Огуз организовал мануфактуры, производящие копии наших товаров. — Вообще-то, не такая уж и плохая идея. — сказала Ходда, заглядывая мне через плечо. Я и не слышал, как она вошла. — Нам стоит хотя бы попробовать. — сказал я. — Они сидят у нас под стенами уже семь лет, и на протяжении всего этого времени нам так ни разу не удалось им по-настоящему навредить, только раззадорить. Если мы сможем показать всему миру, что мы вовсе не так беззащитны, как кажемся, во многих умах начнется брожение. Конечно, не в Огузовом — он своей мечтой одержим. Но у него есть помощники, сторонники, союзники. Если они решат, что игра не стоит свеч, наше положение может существенно измениться. А даже если нет, то эта операция, по крайне мере, даст нашим воякам шанс развеяться. Я опасаюсь, что если они заскучают, то могут совершить какую-нибудь глупость. Поэтому-то мы и атаковали Локарию. Локария — это такой маленький городок (теперь уже бывший) на юго-восточном побережье Дружественного моря. Еще семь лет назад он входил в состав нашей империи и исправно платил налоги, посылал солдат для службы в ауксилиях, а его жители старались во всем поспевать за последними столичными модами в еде, одежде и музыке. Я смутно припоминаю, что много лет назад кто-то набирал труппу для поездки туда на время мертвого сезона в Городе, чтобы играть перед местными старую и довольно заезженную мелодраму. Локаряне всегда славились искусной работой по металлу, во многом благодаря тому, что в окрестной холмистой местности добывались самые разнообразные руды. Когда Огуз объявил им, что они свободны от робурского гнета, локаряне слегка приуныли, потому что наш рынок был основным для сбыта их изделий. Но затем Огуз организовал в Локарии крупную мануфактуру, производившую котлы, таганки, дверные петли, гвозди, каминные решетки и другие штуки, которые мы в больших количествах изготавливаем на продажу, благодаря чему прежняя эра процветания начала понемногу возвращаться. И тут-то и явились мы. Я внимательно изучил рапорты о ходе этой экспедиции. Все они сухо и четко докладывали, что задание было в целом выполнено успешно. Рано утром на горизонте как из ниоткуда возникли сорок кораблей, несшие в себе три тысячи тяжеловооруженных солдат. Полагаю, локаряне издалека узнали силуэты имперских военных судов — в конце концов, всего семь лет назад половина их изделий шла на нужды Флота. Скорее всего, они решили, что корабли прибыли освободить их от гнета Огуза. Это вполне объясняет, почему они потратили большую часть дня, сплетая цветочные гирлянды вместо спешной эвакуации. Я не отдавал солдатам приказа убить каждого невооруженного гражданского, на которого они наткнуться. С другой стороны, я и не запрещал им этого делать, а солдаты по природе своей склонны чересчур увлекаться, как лисы, забравшиеся в курятник. Говорят, такое часто случается на войне. Действительно, откуда мне знать? Кроме того, военное начальство твердо стояло на том, что это было совершенно необходимо для того, чтобы вселить в противника ужас. Разве это не было нашей целью? Не знаю, где там они увидели противника — семь лет назад, локаряне были нашими товарищами, они были одними из нас. Но, с другой стороны, ярлыки и определения имеют свойство исчезать, возникать снова и заменяться другими, не так ли? Человек может очень отличаться от себя семилетней, или даже семинедельной давности. Около семи недель назад (я совсем потерялся во времени с тех пор, как оказался заперт в проклятом дворце) я был совершенно иной личностью. Мы переживаем постоянные метаморфозы (кажется, это так называется), словно гусеницы, стремящиеся переродиться в бабочек, и истина постоянно меняется вместе с нами. К тому же, как гласит древняя пословица, нельзя сделать омлет, не разбив яиц. ---------- Том 3 Глава 3 3 Восхищение чужим талантом может принимать разные формы в зависимости от ситуации. В театре публика хохочет, рукоплещет, свистит, метает на сцену цветы. Военный противник же выражает свое одобрение особенно хитрому вашему ходу, изо всех сил стараясь вцепиться вам в глотку. Что ж, на вкус и цвет товарищей нет, не могу запретить кому-то поступать так, как он привык. В общем, вместо того, чтобы подарить мне букет роз и дружески похлопать по спине, Огуз бросил все свои силы на штурм наших стен, впервые за последние шесть лет. Началось все с яростной ночной бомбардировки, сотрясшей стену и не оставившей от сетей и лоскутка, но в остальном не причинившей особого вреда. На рассвете мы смогли задействовать собственную артиллерию и превратили в щепки его требюшеты и катапульты, которые он под покровом ночи подвел поближе к стенам. Один — ноль в нашу пользу. Я об этом, впрочем, ничего не знал. Усут и префект разбудили меня посреди ночи, втиснули в навязанную капитаном Сутью кольчугу, поверх нее натянули ту самую проклятую куртку и вывезли из дворца в карету с задернутыми шторками. Я несколько раз громко поинтересовался, куда мы едем, но вразумительного ответа так и не получил. Так или иначе, благодаря доносившемуся до нас шуму я вскоре понял, что происходит. Мне никогда не забыть первых дней осады, когда Город подвергался обстрелу чуть ли не каждый день. Во время бомбардировки земля трясется у вас под ногами в буквальном смысле, а звук падения снарядов можно не только услышать, но и почувствовать кожей. Это ощущение очень быстро становится невыносимым, но обстрел продолжается и продолжается до бесконечности, и вы ничего не можете с этим поделать. Помню, как-то бомбардировка началась прямо во время моего выступления — в «Короне» ставили «Акида и Филострата», и театр был битком набит. К тому времени все уже прекрасно умели эвакуироваться из помещения, не устраивая давки, не успела Олетрия, игравшая Акида, завершить свою речь, как зал опустел, и мы вдвенадцатером, так и замерев в нелепых позах, остались одни на сцене, дощатый пол которой начинал ходить у нас под ногами от каждой каменюки, врезавшейся в мостовую снаружи. На Большом Перекрестке мы пересели из кареты в открытый экипаж. — Люди должны вас видеть. — так эту рокировку объяснил Усут. — Какие люди? — поинтересовался я, окидывая взглядом пустые ночные улицы. — Солдаты на стенах. — Ты с ума сошел? Я туда не полезу, по крайней мере, пока не закончится этот камнепад. — Правильнее сказать, под стенами. — поправил префект. — Сейчас большая работа в основном идет внизу — артиллеристы собирают орудия, возчики доставляют подводы со снарядами, каменщики и плотники готовятся к ремонту стен. Как только вас увидят в одном месте, слухи немедленно разнесутся по городу, а мораль защитников повысится. Подумав, я решил, что это вполне справедливо. В конце концов, меня тут и держали в основном на потеху публике. — А потом я смогу вернуться во дворец? — Нужно будет также посетить заседание генерального штаба в здании военного министерства, — сказал Усут, — а еще вы должны пообщаться с нынешним руководством Темы, потому что нам потребуется много волонтеров для обеспечения обороны. — А дальше? — Думаю, это зависит от того, как будут развиваться дальнейшие события. — сказал префект. События развивались следующим образом: Огуз подвел к стенам еще больше орудий, по сути, бросив в бой все свои резервы. Не успевали наши парни разнести один ряд машин, а он уже разворачивал вдвое больше. Как только ему удалось организовать несколько полных батарей, он открыл огонь по нашим позициям. За каждый наш уничтоженный камнемет ему приходилось расплачиваться дюжиной своих, но это уже не играло роли — если бы его план сработал, уже на следующее утро они бы ему не понадобились. Разумеется, у нас были свои запасные орудия, которые можно было в мгновение ока доставить, возвести и изготовить к стрельбе, но и их постигла та же судьба. В тот раз он все-таки истощил свой артиллерийский резерв раньше, чем мы, но того, что у нас осталось, едва хватало на то, чтобы контролировать пространство перед стенами и не дать ему подвести осадные башни и лестницы. Видимо, Огуз ставил на полное уничтожение нашей артиллерии — и проиграл, потому что его башни мы превратили в щепки задолго до того, как они успели подойти к стенам. То же самое произошло и с тремя из пяти его крытых таранов, а другие два мы перевернули с помощью крюков, так что они остались лежать на поле боя вверх брюхом, как огромные деревянные мокрицы. Но и это был еще не конец света. В конце концов, у него было полмиллиона человек, а у нас — всего двадцать тысяч. Однако девять тысяч из этих двадцати были вооружены луками. Кажется, это Никифор придумал разбить гарнизон на команды и четыре раза в год проводить соревнования по стрельбе, на которых лучшим стрелкам выдавались золотые медали и крупные денежные призы. Если это правда так, то беднягу можно считать гением. Благодаря этому солдаты проводили все свободное время, упражняясь с мишенями, да и многие гражданские тоже увлеклись этим спортом. Благодаря последнему мы смогли выставить еще около трех тысяч опытных лучников, которые в этот момент нам были критически необходимы. Конечно, войска Огуза наступали под прикрытием щитов и больших деревянных навесов на лошадиной тяге, но к тому времени вся земля перед стенами была покрыта рытвинами и использованными снарядами (проще говоря, здоровенными булыжниками), а на такой местности даже самые хорошо вымуштрованные солдаты будут вынуждены ломать строй и сбиваться с шага. Так что по мере подхода к стенам в их защите стали образовываться промежутки, в которые принялись прицельно бить наши лучники. Штурмующие пытались отстреливаться, но их выстрелы были беспорядочными и стрелы либо перелетали через стену, либо падали, не долетев, да к тому же и восходящее солнце стало бить им в глаза, а это очень мешает целиться. На каждого раненого или убитого с нашей стороны приходилось пятьдесят мертвецов, и вскоре груды тел их собственных товарищей, мертвых или умирающих, стали мешать их продвижению еще сильнее, но они продолжали идти вперед. На протяжении всего этого времени наши уцелевшие катапульты и скорпионы поливали их градом круглых каменных снарядов, а так как траектория полета камней была низкая, а винты — ослаблены, камни пружинили и катились по земле вместо того, чтобы зарываться в нее. Передние ряды штурмующих, где и находились лучники, были слишком близко, но подходившие издали подкрепления они превращали в кровавую кашу. Среди наших артиллеристов были настоящие виртуозы, способные уронить камень так точно, что он врезался в колонну солдат и не останавливался, пока не прокатывался по ней целиком, отправив в ад не меньше трети несчастных ублюдков. Вот уж мастерство так мастерство. — Он как будто решил доказать, что не может победить нас. — заметил один из армейских начальников, собравшихся вместе со мной на вершине относительно безопасной башни для наблюдения за штурмом. — Разве не поэтому он не предпринимал никаких штурмов последние годы? Знал же, что мы им пол можем вытереть. — Видимо, он переоценил размеры войска, которое мы послали в Локарию. — сказал другой. — Решил, что дома никого не осталось. Интересное замечание. На самом деле, изначально мы планировали послать в набег десять тысяч человек, но капитан Суть отговорил меня, сказав, что для этого с лихвой хватит и трех тысяч, и я велел штабному начальству соответственно уменьшить размеры экспедиции. Значит, всего Огуз совершил две ошибки: решил, что ему удастся обезвредить нашу артиллерию и воспользоваться осадными башнями и не учел, что у нас окажется столько лучников. В теории он вполне мог бы преуспеть. На практике же... — Зачем он продолжает пытаться? — спросил я. — Он же должен видеть, что его штурм провалился. — Мне кажется, он просто срывает на нас злость, — предположил префект, — а учитывая сколько у него солдат, такая вспышка ему почти ничего не будет стоить. Бой продолжался весь остаток дня, но как только солнце закатилось, Огуз вдруг прекратил штурм и отвел войска обратно в лагерь, оставив нам покрытое камнями и трупами поле. Эту ночь я провел на стенах вместе с солдатами, ходя туда-сюда, осматривая штуки, которые мне хотели показать, и снисходительно благодаря безумно отважных мужчин и женщин, ради спасения нашего города совершивших больше подвигов, чем вы можете себе представить. За это везде, куда бы я не пошел, меня приветствовали рукоплесканиями и радостными воплями. Странное ощущение. Около полуночи ко мне присоединилась Ходда, при полном параде и в сопровождении девяти фрейлин. Помните, что я говорил о чувстве, которое актер испытывает, когда слышит, что овации усиливаются при его выходе на поклон? Думаю, она честно заслужила свою долю рукоплесканий — в конце концов, высокомерные улыбки и кивки выходили у нее гораздо лучше, чем у меня, да и к тому же многие из присутствовавших помнили ее по театру. Кажется, впервые в своей жизни я не завидовал тому, что кого-то чествуют сильнее, чем меня. Так или иначе, восторгов там хватило бы и на десятерых, не то что на двоих. Незадолго до рассвета в воздухе раздались какие-то звуки, навроде скрипа или треска. «Ну вот, опять,» — проворчал какой-то солдат и все тут же повскакивали и разбежались по постам, готовясь отразить новую атаку. Однако звуки эти исходили не от новой колонны осадных машин. Это оказались отголоски карканья огромной, в несколько тысяч голов, стаи воронья — падальщики собирались воспользоваться выпавшей им возможностью набить брюха на годы вперед, но какой-то враг живой природы их спугнул. ---------- Том 3 Глава 4 4 Я ознакомился со списком потерь. Всего мы потеряли тридцать шесть артиллеристов, триста шестьдесят пехотинцев, четырнадцать ополченцев и шестьдесят три горожанина — последние в основном пали жертвами перелетевших через стену стрел и неосторожных возниц, гнавших подводы с боеприпасами. За время боя было истрачено семьсот тысяч стрел (но у нас на складах было еще около миллиона, так что беспокоиться было не о чем), и около половины всего запаса артиллерийских снарядов. Кроме того, две трети наших орудий были выведены из строя, но меня заверили, что их удастся восстановить в самые краткие сроки, самое большее, за неделю. У Огуза, впрочем, камнеметов не осталось вовсе, а что до потерь личного состава... Да уж. На протяжении двух дней в воздухе над полем битвы вились черные спирали — это впавшие в последнее отчаяние вороны кружили в небе, камнем падали вниз и подыскивали добычу, только чтобы потом с раздраженными криками быть вспугнутыми, не успев даже вонзить в нее клюв. Мне их было искренне жаль. Около полудня Огуз выслал к стенам отряд солдат в сопровождении телег, чтобы собрать тела павших. Я велел солдатам открыть по ним стрельбу, каковой приказ они выполнили с большим успехом. Сборщикам трупов пришлось ретироваться. — Вам не кажется, что это чересчур? — спросил меня генерал Пертинакс. — Древняя военная традиция... — К чертям традиции. — отрезал я. — Они первые начали. Если они хотят шариться под нашими стенами, пусть подождут до заката. На следующее утро вернулись суда, которые были отправлены в Локарнию, так что их экипажи (по словам начальника экспедиции) упустили все веселье. «Не беда,» — сказал ему я и отправил их в новых набег. В этот раз их целью должна была стать Менароя, прелестный приморский городок, в котором Огуз организовал фарфоровый заводик, а затем им следовало отправиться на север вдоль восточного побережья и разобраться с горшечными мастерскими в Оннаконе и шелкопрядильнями в Девсамборе. По дороге домой они могли при желании задержаться в Тризе, где, по слухам, произошел настоящий прорыв в методиках выдувания и литья стекла. Было бы неплохо, если бы они захватили там нескольких пленников, но можно было обойтись и без них. — Что за бес в тебя вселился? — спросила она. — Ты будто в уме повредился. Ты себя больше не контролируешь. — Ровно наоборот. — возразил я, со звоном сбрасывая на пол кольчугу. Выбраться из этой штуки можно было только приподняв ее подол над головой, а затем наклонившись и позволив ей сползти под собственным весом. Она натирала мне шею, цеплялась за все подряд и вызывала постоянные боли в спине. — Я веду войну логично и весьма эффективно. По крайней мере, так считают мои генералы. Усут подслушал, как они болтали об этом до моего прихода во время последнего заседания штаба. — Тебя беспокоит, что о тебе толкуют генералы? — Никогда не помешает это знать. — Ты с ума сошел? Черт возьми, что за игры ты тут развел, Ноткер? Нет, смотри мне в лицо, когда я с тобой разговариваю. Все это твоя вина. — Что "все это"? — Все. — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Недавний штурм. Набеги на все эти мелкие городки. Все смерти, которые произошли за последние дни — они на твоей совести. Все эти люди были бы живы, если бы тебе не приспичило вмешаться. Задумайся об этом на досуге. — Как ни странно, но я об этом уже задумывался. — Тогда на кой черт ты все это творишь? Ты ничем не улучшаешь ситуацию, наоборот, ты делаешь ее гораздо, гораздо хуже для всех нас. Я подождал некоторое время перед тем, как ответить. — Значит, ты так считаешь? — Я ничего не считаю, так оно и есть на самом деле. Все шло спокойно, пока тебе не захотелось устроить бучу. Что с тобой случилось, Ноткер? Зачем ты это делаешь? — Не знаю. — сказал я. — Думаю, этого требует роль. Она прижала руку ко рту, не давая себе вымолвить ни одного поспешного слова. — Херня. — выпалила она наконец. — Нет, правда. Лисимах поступил бы именно так. Нет, послушай меня, помолчи хоть секунду. Я перечитал все доклады и сообщения, с самого начала осады. — Ты бредишь. Ты начал думать, что ты и вправду Лисимах. — Нам удалось тогда выстоять, — продолжил я, — только благодаря тому, что мы были подготовлены, организованы, и каждый знал, что ему следует делать. А почему? Потому что кто-то разработал план действий и вымуштровал народ, пока все четко не усвоили порядок. Я хотел понять, кто это был. Я считал, что это был Никифор, но в действительности это оказался Лисимах. Это он спас нас. Он не дал млеколицым взять Город. Она трижды медленно хлопнула в ладоши. — Браво. — сказала она. — Поздравляю. Но в этот раз они бы не атаковали нас, если бы ты не послал флот грабить тот проклятый городишко. Это не Лисимах сделал, а ты. И теперь ты даже не позволяешь им похоронить мертвецов. Это омерзительно. И почему, можешь ты мне сказать, или нет? Потому что они млеколицые? Только поэтому? — Это никак не... — Если так, то у меня для тебя новости. Они больше не белого цвета. Ты когда-нибудь видел труп, который провалялся несколько дней на солнце? Он меняет окраску. Его кожа сначала становится лиловой, а потом чернеет. Так что они больше не млеколицые, Ноткер, они теперь такие же чернокожие, как и мы с тобой. — Нам нужно было преподать им урок. — Правда? И какой же? Я не мог этого внятно сформулировать. Возможно я и сам этого не знал. — Они явились сюда сами. — сказал я. — Явились с целью нас истребить и уничтожить сам наш дом, как будто это гнездо муравьев или ос. И до сих пор нам удавалось только оставаться в живых, не больше, а они все еще сидят у нас под стенами и ждут, когда им наконец повезет и они смогут всех нас перерезать. Но так как пока что у них нет такой возможности, мы пожимаем плечами и продолжаем жить, как ни в чем не бывало, как будто орда Огуза — это нечто вроде урагана или землетрясения, простой природный катаклизм, не имеющий злой воли. Только вот в действительности злой воли у них там полно. Она кивнула. — Помнится, ты на днях рассказывал мне об одном остроумном сравнении, которое пришло тебе в голову. Человека жалит пчела, и в отместку он бьет по улью. Очень метко подмечено. И вот теперь у тебя в речи снова мелькают перепончатокрылые, только в этот раз ты сравниваешь уничтожение народа с разорением осиного гнезда. Это они, что ли, осы, Ноткер? Вот чего ты хочешь? Всех их истребить, чтобы на свете не осталось ни одного млеколицего? — Может, это было бы и к лучшему. Нет, подожди, я другое имел в виду. Это все равно невозможно, так что нечего об этом и думать. — Но тебе эта мысль приходила в голову, не так ли? — Нет! — я вовсе не хотел на нее орать. Она голос на меня не повышала, так что кого я на самом деле пытался перекричать? — С каких это пор ты беспокоишься о наших врагах? Ты вообще знаешь, что означает слово «враг»? Можешь посмотреть в толковом словаре, если вдруг запамятовала. — Я знаю, что оно означает. — сказала она. — Оно означает ровно то, что ты хочешь, и позволяет тебе творить все, что заблагорассудится. Тебе нравится убивать людей, Ноткер? Это помогает тебе почувствовать себя значительным и могучим? — Враг — это тот, кто хочет тебе навредить. — отрезал я. — Все просто: либо они, либо мы. — Просто? — мне никогда не забыть взгляд, которым она меня одарила. — С тобой без толку говорить. Помнишь Андронику в «Золотой маске»? Вот это ты, только наоборот. Вы видели эту постановку? Если нет, то многое потеряли. Короче, Андроника играла принцессу, с лица страшную как вся моя жизнь и из-за этого носившую золотую маску красавицы. То, что маска не давала окружающим видеть ее недостатков, наполняло ее таким счастьем, что она начала вести себя добрее и народ проникся к ней любовью, из-за чего она стала еще милее, и так далее по кругу. И вот, в одни прекрасный день она сняла свою маску и — о диво! — ее лицо стало так же прекрасно, как и ее деяния. В моем случае ровно наоборот. — Мы собирались сбежать. — сказала она тише. — Ты помнишь? Мы собирались набить карманы драгоценностями и сделать ноги, оставив всех этих придурков самих разбираться с кашей, которую они заварили. — Да. — ответил я. — По-видимому, ты передумал. — Нет. — сказал я. — Мы же не можем выбраться из дворца, забыла? — ну, то есть, можем, но это секрет. — И раз уж мы тут застряли, я просто не могу сидеть сложа руки... — Не можешь? А почему? У всех остальных шишек прекрасно получается. — Но никто из них — не император. — А. — Это бы выглядело странно. — сказал я. — Он бы так никогда не поступил. Лисимах. — Знаешь что, Ноткер? Я удивлена, что все еще вижу тебя перед собой. Ты так раздулся от собственной важности, что должен был бы уже лопнуть. Ходда редко бьет людей. Зачем тратить лишние силы и рисковать содрать кожу на костяшках, когда гораздо больше ущерба можно причинить взглядом и парой слов? Примите также во внимание, что сами ее слова — это только наконечник стрелы. Настоящая стрела — это тон, с которым она их произносит. — Поверь мне. — сказал я. — Я правда хочу выбраться отсюда живым, в полном здравии и, желательно, с кучей денег. И как только это удастся устроить... — Ты знаешь, как отсюда выбраться, но не говоришь мне. — Не глупи. — Той ночью, когда случился пожар, — сказал она, — ты вернулся через тайный ход, не так ли? Я давно перестал пытаться понять, как тайное становится для нее явным. Оно как-то само собой выходит. — Да. — сказал я. — Но там тоже постоянно стоят на часах стражники. В тот раз нам удалось вернуться через него, потому с нами был капитан Суть. Ты же не можешь серьезно верить, что вход, через который можно тайком попасть во дворец, не будет охраняться? Она мне поверила. Очередное доказательство того, что я могу неплохо играть, когда хочу. ---------- Том 3 Глава 5 5 Есть такая старая шутка: в чем разница между юристом и крысой? Ответ: в определенных обстоятельствах крыса может начать вам нравиться. Замените слово «юрист» на слово «война» и получите четкое и афористичное изложение моего взгляда на это дело. Ну да ладно. Вещи склонны к изменениям: меняется мир вокруг нас, меняемся и мы сами, подобно тому, как меняется истина (смотрите выше). Вот, например, выступаете вы уже несколько минут, а зрители тихо пялятся на вас с такими кислыми минами, как будто вы лично виноваты во всех их жизненных невзгодах, и вы потихоньку начинаете перебирать в уме, кто на какие постановки набирает труппу, потому что назавтра вас наверняка вышвырнут из вашей собственной. Но иногда настроение зала меняется — помню, как-то раз в «Гармонии» зрители просидели с каменными выражениями лиц целых два акта, но к концу представления повскакивали на ноги и проводили нас такими овациями, что мы чуть поясницы себе не надорвали от поклонов. Все меняется. Войны это тоже касается, и, если верить книжкам, которые мне приходилось читать последнее время, перемены на войне могут происходить быстро, возникать неожиданно и приводить к катастрофическим последствиям (в самом буквальном смысле переворачивая все с ног на голову). В сражении на протяжении первого акта успех может сопутствовать одной стороне, вплоть до того, что царь или генерал, возглавляющий силы противника, вынужден спасать свою шкуру и бежать, оставив позади вассалов и драгоценную мебель, но в следующем акте победители совершают какой-нибудь дурацкий промах и из-за этого все дело кончается кровавой ничьей или тем, что армию неудачников истребляют до последнего человека. Отсюда мораль: никогда не позволяйте себе отвлечься и никогда не кричите «Мы погибли!», прежде чем вас действительно убьют. Конечно, если мы рассматриваем не классическую трагедию, а мелодраму, то количество сюжетных поворотов будет больше, чем извилин у штопора, а истории многих войн мне напоминают как раз мелодрамы, причем самого низкого пошиба. Текущая война для нас началась очень плохо, хуже некуда. Наша империя рухнула за пару дней, и мы чуть было не потеряли сам Город. Но во втором акте благодаря героической обороне под руководством Никифора и Лисимаха Город выстоял. По всем канонам жанра, в третьем акте Лисимаху следовало бы поднять на борьбу всех способных носить оружие и сбросить варваров в море. Не то, чтобы это было физически возможно — все-таки море и варвары находятся по разные стороны Города — но вы поняли, что я имею в виду. Славная и окончательная победа диктуется самим сценическим жанром. Именно этого будет ожидать зритель, так что именно это и должен включить в пьесу автор. Что только заставляет меня радоваться тому, что я не писатель, о чем я уже упоминал ранее. Итак, я сделал ход, и, как оказалось, довольно успешный (по крайней мере, поначалу). Вы могли видеть своими глазами (выражаясь фигурально), как эта идея пришла мне в голову, и в случае чего можете засвидетельствовать, что это вовсе не было частью какого-то многоступенчатого плана по достижению победы в войне. Просто Эней всерьез нацелился организовать вылазку к позициям противников и потерять в ней полгарнизона, так что мне пришлось срочно что-то измыслить, чтобы отвлечь его, и с этой возникшей в пылу мгновения идеей нам и пришлось работать. Затем, по чистой случайности, я вспомнил о том, как Огуз планировал уморить нас голодом, заполнив иностранные рынки своим собственным товаром, и понял, что так можно убить сразу двух зайцев. Наверное, я бы и не подумал раздувать из этого целую стратегию, если бы Огуз не сделал моему хитроумию комплимент, угробив под нашими стенами шесть тысяч своих солдат (именно столько их там пало, по самым скромным оценкам наших военных счетоводов) в припадке неудержимой ярости. Если уж нападение на Локарию его так раззадорило, пожалуй, в продолжении данного курса действий был смысл. Но нужно помнить, что все мои действия совершались на ходу, отвечая текущему моменту, а не продумывались наперед — в этом и секрет постоянных изменений, происходящих с нами и вокруг нас. Как бы хорош не был синопсис, который вы подсовываете антрепренеру, когда вы возьметесь за перо и действительно напишете пьесу, она обязательно будет отличаться от изначального концепта. Задуманные повороты перестают соответствовать характерам персонажей. На главные роли назначают Андронику и Мессана, но Андроника отказывается играть в такую-то и такую-то сцены, а Мессан лучше всего играет трагические роли, поэтому в текст приходится задним числом внести кучу драмы и кровопролития, а это меняет общую атмосферу произведения. Горький опыт открыл мне, что любая постановка, которая окажется хоть сколько-нибудь похожа на одобренный хозяином труппы черновик, неизбежно станет провалом, и пойдет на нее только матушка автора. Меняется мир вокруг нас, меняемся и мы сами, вместе с масками, которые мы носим. Вообще маски — это вам не шутки. Я могу за две минуты преобразиться из чисто выбритого царственного государя в комичного бородатого крестьянина, и зрителям с галерки ни за что не догадаться, что они оба — один и тот же человек. Правда, и под маской я изменился — раньше я говорил и двигался как могущественный и гордый царь, а теперь я шут гороховый. И если уж человек может так быстро и сильно поменяться, то и для войны это проще простого. Вообще, если так подумать, то побеждать — ужасное чувство. Я более чем уверен, что Никифору и Артавасду, мир их праху, это никогда в голову не приходило. Гелимер и его верные приятели из Сената вряд ли вообще об этом задумывались — в конце концов, войной занимаются военные, а сенаторов с детства пичкают доктриной о разделении власти. Война находится вне их сферы ведения, так что они ей и не особо интересуются, все свое внимания устремляя на грязные политические игры. Что до Лисимаха, то я готов поспорить, что этот простак искренне верил, что робурский народ обязательно восторжествует и его враги когда-нибудь да будут повержены, хоть и далеко не обязательно в ближайшем будущем или вообще при его жизни. Готов поспорить также и что Лисимах был большим любителем старомодных мелодрам. Он ведь и сам считал, что мир четко делится на черное и белое, и верил в обязательный счастливый финал. Ну и, разумеется, Ходда, самая рассудительная и хитроумная из известных мне людей. Для нее даже возможности победы не было. Город был обречен, и это можно было понять, просто рассуждая логически. А ведь она — самый ловкий делец на свете, потому что она понимает, чего люди хотят, а чего не хотят, и что они сделают с радостью, а на что не пойдут даже за все деньги мира или под угрозой смерти. Может, грандиозных хитов у нее в театре не слишком много, но провала не было ни одного. И ей даже не нужно проводить долгие часы, сидя над пергаментом со счетами и уравновешивая все переменные. Она просто знает, и все тут. Побеждать — ужасное чувство. Но что тогда есть победа? ---------- Том 3 Глава 6 6 В Менарое, Оннаконе, Девсамборе и Тризе военные сорвали куш, как говорят у нас в театре (эти набеги вообще напоминали театральные гастроли по провинциям — мы тоже выдумывали новые цели на ходу, а успех заставлял нас двигаться все дальше и дальше). Дело в том, что на побережье живет очень много людей, а появляющиеся из ниоткуда имперские корабли, сжигающие дома и посевы — это последнее, чего эти люди ожидают. Жители Менарои и Девсамбора хотя бы оказались достаточно умны, чтобы сделать ноги, едва завидев наши паруса на горизонте. Но, как говорится, нет покоя нечестивцам, так что я отправил пресловутых нечестивцев в новый поход — на этот раз в Пикрон Оистунский и Тимарессу, где Огуз недавно, с большими затратами для себя, обустроил ткацкие мастерские и канатные дворы. Оба этих города расположены далеко на юге, на побережье Блемийского залива, в сотнях миль от Дружественного моря. Отсюда мораль: ни одно место, из которого видно море, не находится в безопасности, и никто не знает, где мы появимся в следующий раз. Тем временем в лагерь Огуза прибыли подкрепления общим числом в десять тысяч человек, и его плотники днем и ночью возводили для них казармы. Мы заготовили для них небольшой сюрприз. Вы, наверное, помните, что говорил наш чудесный командир инженерного корпуса, мол, Огуз достиг новых высот в деле повышения дальности стрельбы требушета. Я посчитал, что раз уж они смогли улучшить конструкцию своих вариантов этих омерзительных машин, то мы можем сделать то же самое со своими, и достичь того же предела, что и инженеры противника. Так что я распорядился, и мои распоряжения были исполнены быстро и точно. Похоже, если вы наверняка знаете, что что-то возможно, то выяснить, как это делается, не так уж и сложно. В любом случае, прототипы улучшенной версии были подготовлены к бою быстрее, чем вы успели бы сказать «внезапная жестокая смерть», и как только плотники Огуза закончили возводить новое крыло лагеря, мы в течение получаса разнесли их постройки в щепки. Естественно, это означало что более-менее постоянное поселение, которое войска Огуза обустроили под нашими стенами за последние семь лет, больше не было в безопасности, и его было необходимо отодвинуть по меньшей мере на сто ярдов, на что потребовалось большое количество труда и денег и десяткам тысяч солдат пришлось ночевать под проливным дождем, ожидая окончания работ. Как известно, самый сильный удар по морали причиняют мелкие неудобства, например, необходимость спать в грязи, заодно промокнув до костей. Так как в свое время я не поленился и изучил события ранних дней осады, я более-менее понимал, что должно было случиться дальше, и тут у нас возникали серьезные проблемы. Как только плотники закончили переносить лагерь, они бросили все силы на возведение целого маленького городка из деревянных хижин и закончили его как раз к прибытию новых постояльцев. Их было около восьми тысяч, но среди них не было ни одного солдата, одни гражданские. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что у них за ремесло. Это были шахтеры, собранные со всей бывшей территории нашей империи и брошенные сюда, чтобы подкопаться под наши стены и обрушить их. Один раз Огуз уже пытался это сделать, безрезультатно. Но учитывая, в каком он был состоянии, вторая попытка была делом времени. Думаю, последствия применения наших новых требушетов настолько его взвинтили, что ему было уже плевать, будет ли он выглядеть смешно в случае очередного провала. К счастью, Никифор догадывался, что рано или поздно это произойдет, а потому давно подписал договор с танагенами. Танагия, на случай если вы не знаете, это такой полуостров на Лерозийском побережье. Формально он находится под сашанским скипетром, но, как говорится, «не пойман — не вор». Когда-то давно танагены поставляли медь и олово чуть ли не всему свету, но с тех пор залежи истощились и тысячи опытных шахтеров оказались без работы. В обмен на круглую сумму, посланную Никифором в подарок тамошнему князю, он обязался по первому требованию прислать нам до шести тысяч шахтеров, при условии, что мы будем выплачивать им комично большое жалование. Лично мне всегда казалось, что за возможность выжить можно уплатить любую цену, и меня искренне поражает, что многие власть имущие не разделяют это мое мнение. Так или иначе, но наличности в казне не хватало для того, чтобы выплатить затребованную танагенами сумму. Министры финансов предложили ввести обязательный военный займ для всех имущих граждан и повысить портовые сборы. Я же подумал так: если Огуз вводит нас в такие издержки, почему бы ему самому не покрыть их? Так что когда флот вернулся из набега на Тимарессу, я сразу же послал их грабить города в дельте Осмалы. На случай, если вы слишком молоды, чтобы понимать иронию, до войны эти места служили популярными курортами среди богачей Города. Прекрасные пейзажи, изысканные обеды в роскошных прибрежных особняках, опытные и приятные во всех отношениях дамы, работающие в сфере услуг — там было все, чего только можно было пожелать. И при этом — никаких огражденных стенами гаваней, да и вообще никакой сколько-нибудь серьезной защиты. Меньше чем за день наши корабли побывали в каждом из пяти главных городов дельты, набив трюмы второсортными предметами роскоши и оставив позади одни пепелища. По дороге домой возле Пылающего мыса они столкнулись с флотилией торговцев-язолитян и сбыли им весь груз по разумной цене. «Приятно иметь с вами дело, — сказали им язолитяне на прощание, — надеемся, что скоро мы встретимся вновь.» — Ты ведь понимаешь, — сказала она мне в один из тех редких теперь моментов, когда она вообще соизволяла со мной говорить, — что именно такие штуки и привели Огуза к решению покончить с робурами? — Не я это начал. — ответил я. — Гражданские цели, — настаивала она, — люди, которые, нам никогда ничего плохого не сделали, даже не пытались продавать горшки по более низкой цене. Ты и твои флотские ничем не лучше пиратов. Это омерзительно. — Истребить целый город не менее омерзительно. — Тебе лучше знать. Я справедливо горжусь тем, что умею пробуждаю в ней лучшие её стороны. ---------- Том 3 Глава 7 7 — Согласно нашим данным, ваш план осуществляется как нельзя лучше. — сказал мне генерал Эней. — Союзники Огуза начинают жаловаться, что не чувствуют себя в безопасности, и при этом не могут заранее подготовиться к нападению, потому что не знают, где мы нанесем удар. — Это очень важная новость. — сказал какой-то чиновник военного министерства, чье имя выскользнуло у меня из памяти. — Еще не так давно никто из союзников не осмеливался возражать против каких-либо действий Огуза, но теперь, когда они наконец подняли страшный вой, он все еще не заткнул им рты. Значит, он сам обеспокоен сложившейся ситуацией. — Союзники примкнули к нему, так как он обещал покончить с нами раз и навсегда, — продолжил Эней, — но с тех пор прошло семь лет, за которые ему так и не удалось этого совершить, а теперь мы еще и начали давать сдачи. Кроме того, ни для кого не секрет, что он довольно суровый владыка, и действует гораздо жестче чем мы, когда все его земли еще были имперскими провинциями. От нас требуется только поддерживать текущее состояние дел, и по его власти пойдут трещины. А как только Огузов режим даст слабину, его союз развалится на куски в считанные дни, попомните мои слова. — Если он отведет часть войска от Города, чтобы защитить провинции, — заметило еще одно неизвестное мне лицо, — чего он, кстати, поклялся не совершать ни в коем случае, его политические противники могут воспользоваться этим предлогом и обвинить его в том, что он не собирается исполнять свое обещание. А если он продолжит сидеть под стенами и предоставит провинции их судьбе, они объявят его бессердечным чудовищем и станут требовать избавиться от него как можно скорее. В любом случае, он остается в проигрыше. — К слову о трещинах, — сказал я, — что удалось узнать о работе его саперов? К этому времени танагены уже достигли Города, расселились по временным квартирам и вовсю просаживали свое жалованье в городских кабаках. Люди Огуза развернули бурную деятельность, но, по-видимому, наткнулись на гранитный пласт, протянувшийся от Синего Рога до Южного тракта прямо под равниной, раскинувшейся перед Городом. В прошлый раз Огузу не пришлось о нем беспокоиться, поскольку он начинал подкоп гораздо ближе к городским стенам. — Наши разведчики продолжают следить за количеством грунта, извлекаемого из устья мины, — сказал генерал Эней, — и, видимо, в течение нескольких последних дней скорость работ существенно уменьшилась, так что они явно пока не смогли прорубиться через гранит. А значит, настал идеальный момент для превентивного удара. Мы могли под покровом ночи прорваться через ворота их лагеря силами двух полков, и тогда один отряд мог бы захватить и засыпать устье мины, пока другой атакует основной лагерь и отвлекает на себя внимание. Если нам будет сопутствовать удача, мы сможем отбросить их работы на месяц назад, понеся приемлемое количество потерь. «Боже мой,» — подумал я, а вслух сказал: — Давайте не будем этого делать. Из ночных атак никогда не выходило ничего путного, и, кроме того, мне понадобится полная бригада для набега на города Махекского залива. Дорога туда и обратно займет не меньше двух недель, и в это время все наши оставшиеся силы должны будут дежурить на стене, на случай если Огуз решится на еще один штурм. Горе трем городам, расположившимся на теплых берегах устья реки Махек. Они были первой целью, пришедшей мне в голову, а мне нужно было срочно что-то придумать, чтобы не дать остальным военным согласиться с планом Энея. Именно так и случаются катастрофы — жаль только, что мы сами об этом узнаем только когда становится слишком поздно. Так или иначе, Энея мое предложение полностью удовлетворило и он согласился отложить превентивный удар, так что за каждые пятьдесят безоружных обитателей Махека, погибших из-за моего спешного выбора, мне удалось спасти жизнь одного робурского воина. Знаю, обычно все с точностью до наоборот, но времени у меня было в обрез. — Дело в том, что недавно к Огузу прибыли новобранцы, как раз из Махека. — попытался я объяснить ей, пока она набирала в грудь воздуха для продолжения своей тирады. — Итак: все мужчины отправляются на войну в далекие страны, о которых им почти ничего не известно, и пока их нет, враг нападает на их беззащитную родину и сжигает их города дотла. Думаю, Огузов проект великого союза сразу же потеряет всю привлекательность в их глазах. Она высказала мне все, что об этом думала. В целом, в ее словах был смысл, и она не постеснялась использовать самые прямые и грубые выражения, чтобы он точно до меня дошел. Из-за этого мне пришла в голову такая мысль: может, ей с большим успехом удалось бы заставить меня почувствовать свою вину, если бы она не начинала на меня орать из-за каждого моего шага. Чем больше она меня язвила, тем больше я возмущался, и тем меньше задумывался о том, что она говорит. Правда, это было бы возможно только если бы она действительно хотела заставить меня задуматься над своими действиями, а не просто устроить мне взбучку. Думаю, Лисимах даже не стал бы ее слушать. Скорее всего, он бы просто наградил ее парой оплеух. Иронично — я нес смерть и насилие женам и детям Махека, и в то же время не мог даже муху прихлопнуть, не то что ударить женщину. Думаю, все дело в том, что я цивилизован. Мне кажется, тут та же ситуация, как с происходящим за сценой и на сцене. Хозяин одного театра как-то сказал мне, что в речи посланника персонаж может спокойно истреблять целые народы, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он ударил женщину или ребенка во время своего выхода на сцену, иначе он растеряет всякие зрительские симпатии. ---------- Том 3 Глава 8 8 Интересная штука, этот самый гранит. Говорят, далеко на востоке, в стране сашанян, его горы, причем в самом буквальном смысле — огромные острые гранитные пики, торчащие на горизонте подобно замку на заднике в постановке старой мелодрамы. Их часто рисуют на привозном фарфоре — считается, что так можно отличить настоящий сашанский фарфор от подделки, потому что художник, никогда не видевший этих гор, ни за что не нарисует их правильно, настолько они непохожи на все остальные горы в мире. Наш гранит самый обычный, розового в крапинку цвета. Когда-то мы прибыльно торговали им, причем основными нашими покупателями были цари эхменов. Они возводили из нашего розового гранита величественные храмы и дворцы, а мы, в свою очередь, покупали тонны их серо-голубого гранита (которого не найти к западу от Дружественного моря), чтобы возводить из него собственные храмы и дворцы. Баржи, которые они строили, чтобы перевозить эти каменные блоки по бурному морю, были самыми крупными из всех когда-либо спущенных на воду кораблей, и во время оно их были сотни. В последние же годы карьеры вблизи Города позакрывались, поскольку залежи вблизи поверхности оказались выработаны. Нетронутой остался только крупный подземный пласт, залегавший как раз примерно под тем участком равнины, где Огуз первоначально расположил свои войска, прежде чем наши улучшенные требушеты заставили его отступить. По словам знающих людей, прорубаться сквозь сплошную породу — работа адская. Сначала нужно развести в конце тоннеля здоровенные костры, нагреть камень до белого каления, а затем вылить на него несколько ведер уксуса, чтобы по нему пошли трещины и рабочие смогли расколоть его с помощью кирок клиньев. Со стен мы могли разглядеть поднимающиеся от устья шахты дым и пар, а также бесконечную вереницу груженых углем и бревнами повозок, исчезавших в нем. Это зрелище продолжалось в течение многих дней, а потом вдруг прекратилось. — Мы побивали их раньше, значит, и сейчас сможем. — воодушевленно сказал придурок от инженерии. — Моему предшественнику это удалось, а он был млеколицый, так что вряд ли это так уж сложно. Что за клоун. Не поймите меня неправильно: за свою жизнь мне довелось встречаться с несколькими умудренными, очень умными и образованными клоунами. Этот к их числу не принадлежал. Кроме того, веселья от него не было никакого. — Он ведь затопил их туннели или что-то вроде того, да? — спросил генерал Эней. — Да, он отвел подземную реку. — сказал префект Города. — Одним махом утопил всех вражеских саперов и решил проблему подтоплений в Нижнем Городе. Жаль, что мы не сможем снова так поступить. — Почему не сможем? — спросил я. — Огуз отвел в сторону реку, в которую впадает наша подземная река. — сказал префект, качая головой. — С ее помощью он устроил водохранилища для снабжения своего лагеря питьевой водой. Из-за этого мы не сможем применить тот трюк второй раз. Впрочем, это неважно. Мы вполне готовы их встретить. У нас есть танагены, в конце концов. — Танагены! — фыркнул кто-то из подручных Энея. — Если спросите меня, то от них вреда больше, чем пользы. Вы слышали, они требуют еще повысить им жалование. — Так повысьте. — сказал я. — Они еще даже к работе не приступили, но каждый из них все равно получает вдвое больше регулярного кавалериста. Я предлагаю отправить их домой, к чертовой бабушке. — Во время осады от кавалерии мало толку, — сказал я, — а вот саперы нам нужны. Дайте им, чего они просят. После совещания я послал за Усутом. — Изучи всю документацию, — велел ему я, — и попытайся выяснить, не составлял ли кто планов по эвакуации Города на случай необходимости. — Мне даже не нужно ничего изучать. — сказал Усут. — Я могу сразу ответить: нет, никто не составлял. Никакого плана эвакуации нет, потому что его было бы невозможно осуществить. — А. — я подождал некоторое время, но Усут, кажется, решил, что разговор окончен. — Почему невозможно? — Множество причин. — ответить он. — Для начала, даже если и удастся разместить на кораблях все сто пятьдесят тысяч жителей, куда их отправить? Треть известного мира находится в руках Огуза. Кроме того, торговые суда отличаются от военных. Корабли, достаточно большие для того, чтобы нести столько пассажиров, вынуждены держаться поблизости от берега, а все побережье вокруг Города тоже под контролем Огуза. Корабли не смогут даже запасы воды пополнить, не говоря уже о пище, а ведь их потребуется выдавать каждый день, по триста тысяч порций. Город и на суше-то тяжело прокормить и напоить. Значит, потребуется через каждые шестьдесят миль по пути к месту назначения, где бы оно ни было, размещать станции снабжения. Эти станции потребуется обустроить заранее на вражеской территории, укрепить, укомплектовать гарнизоном и оборонять, пока они не выполнят свою задачу. У нас просто нет столько людей. — Мы контролируем море. — сказал я. — Разве это ничего нам не дает? — В сущности, нет. По крайней мере, пока мы не отрастим плавники и не научимся питаться водорослями. Формула успеха заключается в том, чтобы контролировать море и одновременно иметь неприступные стены. Одно без другого не сработает. Поверьте мне, если бы вывезти всех из Города было возможно, мы бы давным-давно это сделали. Искусство так субъективно, не находите? Лично мне кажется, что все эти нео-примитивистские и маннеристские иконы омерзительны и невыносимо вульгарны, особенно те, которые чуть ли не целиком покрыты золотыми окладами с торчащими отовсюду самоцветами. Но они очень популярны, особенно за границей — разнообразные меценаты готовы платить за них невероятные суммы. Например, единственный подлинный экземпляр Калликрата может обеспечить вас на всю жизнь, даже если вы на досуге занимаетесь разведением породистых скаковых слонов. Это просто уму непостижимо. Для начала, они же крохотные — в одном кармане можно уместить пять штук. На одной из стен дворца красовалось семьдесят две иконы кисти Калликрата. Все они изображали Шесть Стояний Страстного Пути, в двенадцати вариантах. Насколько я понимаю, за полный полиптих можно выручить вдвое больше, чем за шесть отдельных частей вместе. Ну, на деньги ума не купишь, как говорится. — Мне надоело постоянно видеть эту гадость. — сказал я камергеру, проходя по коридору, в котором висели Калликратовы иконы. — Мне приходится тут ходить по три раза на дню, и каждый раз, когда они попадаются мне на глаза, я чувствую, как моя воля к жизни слабеет. Избавьтесь от них, ради всего святого, и повесьте что-нибудь пожизнерадостнее. Когда мне довелось проходить по этому коридору в следующий раз, иконы исчезли, а на их месте красовались избранные барельефы слоновой кости эротического содержания из обширной коллекции, в свое время собранной Апсимаром IV. Разумеется, многие люди и за них готовых отдать бешеные деньги. Мне пришлось вновь послать за камергером. — Отличная шутка. — сказал я ему. — Можешь себя поздравить: тебе удалось меня разыграть. А теперь избавься от этого ужаса и повесь вместо него что-нибудь приятное глазу. — Слушаюсь, Ваше Величество. — Хотя постой, — спохватился я, прежде чем он развернулся и вышел, — возможно, они нам еще пригодятся. Скажи, во дворце хранится много таких... произведений искусства? — Да, Ваше Величество. — В безопасном месте, под замком? — Дворцовые сокровищницы — одни из наиболее защищенных во всем Городе, Ваше Величество. Невозможно даже представить себе, чтобы кому-нибудь удалось в них проникнуть. — Буду иметь в виду. Ближе к делу, должно быть, все эти картины и барельефы кучу денег стоят. Кажется, я задел его тонкие чувства. Ну да ладно. — Полагаю, что так, Ваше Величество. Хотя многие из лучших экземпляров пришлось продать после начала осады. Я кивнул. — Тоже хорошее дело. Я имею в виду, раз уж они все равно пылятся под замком, какой смысл вообще их хранить? Я хочу, чтобы кто-нибудь составил полный каталог имеющейся коллекцией и оценил стоимость каждого предмета. В такие времена как сейчас, нам стоит четко знать, что у нас есть на руках. Тем же вечером, возвращаясь с совещания с руководством Казначейства, я обнаружил, что коридор увешан, должно быть, самыми отвратительными пейзажами маслом по дереву, какие мне только доводилось видеть в своей жизни. Когда я поинтересовался, что это такое, мне ответили, что это работы матушки покойного императора. Танагены наконец принялись за работу. Начали они с того, что прокопали несколько параллельных стенам туннелей, один над другим. Основной смысл заключался в том, что когда противник приблизится к стенам, его удастся обнаружить по производимым им вибрациям почвы — достаточно просто поставить кучу мисок с водой на дно туннеля и дождаться, пока поверхность воды в одном из них не начнет дрожать, довольно точно указывая, с какой стороны копают вражеские саперы. Тогда они смогут проложить контрсапу (кажется, так это называется) и принять необходимые меры. Список таких мер довольно длинный, но наиболее излюбленный танагенами метод основан на использовании серы и больших кузнечных мехов. Первым делом в стене туннеля противника пробивается отверстие, затем поджигается кусок серы и с помощью мехов в пресловутое отверстие вдуваются серные пары, заставляющие погибнуть все живое внутри. Из этого можно понять, что танагены с врагами особо не церемонились. Когда я спросил, уверены ли они в том, что их метод подействует, все ответили мне положительно. В конце концов, это древний и испытанный способ борьбы с вражескими саперами, многократно описанный в книгах по ведению войны. Каждый раз срабатывает идеально. Главный минус военных руководств заключается в том, что со значительной вероятностью кому-нибудь в лагере противника тоже доводилось их изучать. Обнаружив первую вражескую сапу, танагены явились во всеоружии. Сера была запалена, меха взяты на изготовку, кувалды и сверла готовились пробить отверстие в туннель противника, и тут где-то в пятнадцати ярдах позади них послышались звуки ударов. Это вражеские саперы пробивались в их туннель. Пары серы действительно сработали на ура — в общей сложности ими отравились семнадцать танагенов. Те, кому удалось уцелеть, бросились бежать со всей возможной скоростью, не забыв, правда, обрушить поддерживавшие туннель балки, чтобы не дать врагу прорваться по нему на улицы Города. Оказавшись на поверхности, они первым делом потребовали выплатить им жалование и предоставить место на ближайшем корабле до Танагии. Насчет последнего они не шутили — около трети из них действительно отправилось домой, а оставшиеся неохотно согласились продолжить работать за двойное жалование и значительную пенсию семьям при условии гибели в бою. Между тем, в пятидесяти ярдах от стены все еще была вражеская сапа. По словам полковника инженеров, все было ясней ясного — саперы Огуза тоже воспользовались мисками с водой и догадались, какой метод мы собираемся применить. — Так что если мы попытается еще раз пробиться в их сапы, они нас оттуда выкурят. — Так бы я поступил на их месте. — сказал он, пожимая плечами. — Сколько времени им понадобится, чтобы обрушить стену? — Трудно сказать, — ответил он, — навскидку, от суток до трех. Я терпеливо ждал, пока он предложит какой-нибудь выход. Он хранил молчание. К счастью, пока я беседовал с полковником, в приемной Усут зацепился языками с парой младших капитанов, доставивших доклады для полковника. Один из них, высокий, худощавый юнец с певучим голосом, над верхней губой которого едва пробивался пушок, предложил прокопать семь-восемь контрсап, пересекающих туннель противника на некотором расстоянии друг от друга, и пробиться в него одновременно со всех точек. Вероятнее всего, у противника была всего одна пара мехов, в лучшем случае — две или три, и даже если им и удастся точно обнаружить все восемь контрсап, запустить серные пары они смогут только в несколько из них. В это время через те туннели, которые не заполнены смертельным газом, во вражескую сапу ворвутся наши бойцы, и исход дела решит старая добрая поножовщина в темноте. Он был согласен с тем, что перспектива эта не слишком вдохновляет, но ему она казалась всяко лучше возможной альтернативы. Усут схватил его за руку, затащил в одну из мелких комнатушек по соседству и запер на ключ, а когда я распрощался с полковником, отвел меня к нему. — Молю, простите, Ваше Величество, — сказал он после того как, страшно заикаясь, повторно изложил мне весь план действий, — это всего лишь предположение... — Как тебя зовут? — Апсимар, Ваше Величество. Хотя я видел его впервые в жизни, я был прекрасно с ним знаком. Ну, или, по крайней мере, с тем типом молодых людей, к которому он принадлежал. Такие, как он, обычно часами торчат возле черного входа в театр, дожидаясь, пока не пойдут на выход хористки. — Передай это полковнику. — велел я, вручая ему бумагу, которую для меня только что составил Усут. — Это... Как, говоришь, эта штука называется, Усут? — Мандат. — Это мандат, — продолжил я, — отстраняющий текущего полковника от командования и передающий его тебе. Немедленно приступай к рытью туннелей. Свежеиспеченный полковник Апсимар — двадцати одного года, если верить его личному делу, выглядел и звучал он года на четыре младше — лично возглавил отряд, прорвавшийся в сапу. Там было темно, хоть глаз выколи, потолок нависал так низко, что им приходилось двигаться пригнувшись, а уж о том, чтобы размахивать мечом или копьем и речи не было. Доспехов они не надели — они бы выдавали их лязгом. Как и предрекал Апсимар, все свелось к поножовщине в темноте, пикантно приправленной отравой серных паров. Прикончив сорок шесть лучших саперов Огуза, парни Апсимара прорвались на шестьдесят ярдов вглубь вражеского туннеля, заложили там несколько связок дров и подожгли. Балки, поддерживавшие потолок, прогорели и обрушились вместе с ним, после чего танагены завалили остаток туннеля камнями и строительным мусором. Мы потеряли двадцать восемь человек, простых пехотинцев. — Главная проблема заключается в том, что каждый выдуманный нами ловкий ход в следующих раз они используют против нас же. — сказал мне Апсимар, когда дрожь, сотрясавшая его с самого возвращения из туннеля, унялась настолько, что он снова смог говорить. — Думаю, о сере нам больше не придется волноваться — когда яд уже выпущен в воздух, вдохнуть его может кто угодно, если вы понимаете, о чем я. Теперь борьба будет вестись только сапами и контрсапами. Его левая рука висела на перевези, и сквозь бинты уже начала просачиваться кровь. — Сможем ли мы удержаться в этом темпе? — Если смогут они, то сможем и мы, — сказал он, — но, конечно, это чертовски трудная работенка. Вздрогнув, он опасливо взглянул на меня, явно испугавшись, что этой легкой божбой нарушил строгий церемониал императорской аудиенции. Я только ухмыльнулся, и он ухмыльнулся в ответ. — Хуже всего то, — сказал он, — что в темноте друзей от врагов не отличить. Мне это раньше не приходило в голову, и одна мысль об этом заставила меня содрогнуться. — Раньше в таких случаях пытались использовать духи, чтобы отличать друг друга по запаху, — продолжил он, — но это тоже не панацея. Допустим, наши парни решили обрызгаться розовой водой, но то же самое может прийти в голову и их парням, и все возвращается на круги своя. Теоретически, надо держать в голове карту туннелей и понимать, где должны находиться товарищи, но в действительности все совсем не так. Понимаете, под землей очень легко потеряться, особенно во время схватки, и в следующее мгновение... Он предпочел не заканчивать эту фразу. — Сделай все, что в твоих силах. — сказал я и отослал его, чувствуя себя так, будто хорошенько потоптался ему по лицу. ---------- Том 3 Глава 9 9 Если интересно, к тому времени я уже не спал в кресле. Из-за него у меня постоянно болела шея. Вместо этого я каждую ночь сваливал на пол подушки и ложился на них. Выходило не так уж и плохо. Мне доводилось спать и на гораздо худших кроватях, поверьте. Что до храпа Ходды, он не слишком беспокоил меня и в прежние времена, не то что теперь. — Храпел ли Лисимах? — спросил я ее. — Как целая лесопилка. Почти так же сильно, как ты. — Я не храплю. — Боже, да крыша только чудом еще на нас не обрушилась. — Ты это чисто из вредности говоришь. Я не храплю. — Откуда ты знаешь? Ты же спишь. — У меня есть надежный источник. Она снисходительно улыбнулась мне. — Мило, что ты поверил ей на слово. — Вообще-то, это были хористы, с которыми мы играли «Ошеломленную счастьем» в «Скипетре». Осада тогда только началась и из-за бомбардировок нам приходилось ночевать прямо в театре. Если бы я храпел, они бы не преминули мне об этом сообщить. — Ты храпишь, — сказала она, бросив на меня взгляд, запрещавший любые дальнейшие пререкания, — смирись с этим. Да уж, таким взглядом она могла бы отвадить стаю птиц от рассыпавшегося зерна. Тем не менее (если вы вдруг не заметили), мы снова разговаривали друг с другом. Примирение это произошло вскоре после того, как я рассказал ей об иконах Калликрата. — Министерство императорского двора работает в разы эффективнее любого другого отдела госаппарата. — сказал я ей. — Так утверждает Усут, а он в этом должен разбираться. У них определенно есть какой-то свиток со списком или каталог, где указаны все предметы императорской коллекции. Более того — они могут найти любой из них в мгновение ока. — Но эти твои иконы должны храниться в сокровищнице. — возразила она. — Они же стоят целое состояние. — В данный момент так и есть, — сказал я, — но когда мы будем готовы делать ноги, я объявлю камергеру, что Ее Величество желает, чтобы их поместили в ее личной гардеробной. Час спустя они будут там висеть. Ее глаза загорелись жгучим желанием. — Ты уверен в этом? — Разумеется. Они же принадлежат нам с тобой, черт возьми. Она скорчила кислую мину. — Пожалуй, что принадлежат. Да, определенно. — наконец решила она. — Давай пошлем за ними прямо сейчас. Я покачал головой. — Мы все еще не знаем, как отсюда выбраться. — Это мы еще посмотрим. — сказала она, ухмыльнувшись мне в лицо. А затем явился капитан Суть, дабы сопроводить меня на следующее по расписанию совещание. — Нам удалось отбросить их самое меньшее на сотню ярдов. — сказал генерал Эней. — Если все так продолжится, вскоре мы прижмем их к кромке гранитного пласта, а там уж сможем навалиться на них как следует. Апсимар на этом заседании штаба отсутствовал — он вновь возглавлял бойцов внизу, в кромешной темноте. К тому моменту мы потеряли в общей сложности около пяти сотен человек. В то же время из захваченных туннелей мы извлекли до восьмиста Огузовых мертвецов, причем в глубине их оставалось еще немало. Тела мы каждый день перебрасывали через стену и позволяли противнику подбирать их — идея эта принадлежала Апсимару и заключалась в том, чтобы дать соратникам погибших саперов пищу для размышлений. Пленных, разумеется, не брали ни с той, ни с другой стороны — в данных обстоятельствах от них были бы только лишние хлопоты. — Вот чего я не понимаю, — сказал я, — так это почему они никак не могут нас отбросить, хотя во много раз превосходят нас числом. — Все работает не совсем так. — сказал Эней так жизнерадостно, как будто ему каждый день приходилось под землей искать врагов на ощупь и на ощупь же убивать. — Если они отправят в бой слишком много людей, они начнут мешать друг другу. Кроме того, чем больше отряд, тем больше шума он производит, так что мы сможем их услышать, а они нас — нет. В таком случае обрушить туннель им на головы будет проще простого, и они даже не успеют нас засечь. Нет, все это только подтверждает то, что я давно говорил. У млеколицых просто кишка тонка сражаться с нами лицом к лицу. После совещания, оказавшегося пустой тратой времени, откуда-то, как чертик из табакерки, выпрыгнул молоденький лейтенант инженерного корпуса и попытался оттащить меня в сторону. К счастью, мне удалось вовремя остановить капитана Суть, иначе у нас было бы на одного мертвеца больше. — Что случилось? — спросил его я. Лейтенантик объяснил мне, что он — приятель нового полковника. По его словам, они и в школе, и в военной академии сидели за одной партой, и их семьи тоже с давних времен дружили домами. Суть его просьбы, продолжил он, едва дыша от смущения, заключалась в том, что до того, как заварилась вся эта каша, полковник (который наверняка приказал бы его отхлестать плетьми, если бы узнал, что он сейчас собирался рассказать) был завзятым театралом и всегда испытывал глубочайшее восхищение женщиной, которая в те времена была известна просто как Ходда. Бывало, он заваливал ее записками с приглашениями на ужин после спектаклей, хотя она, разумеется, неизменно оставляла их без ответа, ведь она совсем не из таких леди. Возвращаясь к просьбе, полковник в последнее время был несколько удручен, ведь ему приходилось регулярно спускаться в туннели, а веселья в этом деле мало, и записка или хотя бы автограф от Ее Величества могли бы его приободрить. Не нужно было даже настоящего письма, достаточно было бы пары приятных фраз, просто на память. Если бы это можно было устроить, это бы значило для него очень много, но, разумеется, он все понимал и был готов к отказу, надеясь только, что не оскорбил меня или императрицу такой просьбой. Когда я передал ее Ходде, она хохотала несколько минут кряду, но мне все-таки удалось ее упросить написать на куске пергамента слова «Настоящему герою». Вместе с запиской она послала полковнику и носовой платок. — Наверняка он будет носить его у сердца. — сказала она. — Все они такие. На рынке есть одна лавка, где закупаются платками все городские актрисы. Там берут десять трохи за дюжину, либо четверть талера за двенадцать дюжин. За надбавку в два трохи можно приобрести платки с ароматом розы или лаванды. Ходде, в отличие от них, платки доставляют на дом, целыми тюками. Впрочем, важен не подарок, а внимание. ---------- Том 3 Глава 10 10 В порт Города каждый день прибывает множество кораблей, но позвольте мне остановить ваше внимание на двух из них. Первый, собственно, самого порта и не достиг. Он бросил якорь где-то в полумиле от причалов и выбросил очень характерный флаг, значение которого было известно каждому. Чума. — Следует выслать вперед трирему и потопить его. — заявил префект Города. — Это бессмысленно. — возразил ему контр-адмирал Гайна, представлявший флот на штабных совещаниях в отсутствие Сисинны. — Чтобы потопить его, нашему кораблю придется войти с ним в физический контакт, а это последнее, что нам нужно. Его следует просто оставить там, где он сейчас, и дать природе завершить начатое. — Вопиющая безответственность! — сказал префект. Первый раз на моей памяти этот всегда спокойный и уравновешенный человек поднял голос. — Что если разразится шторм и ветер занесет корабль в гавань? Или какие-нибудь проплывающие мимо ослы пожалеют их и поделятся с ними провиантом и водой? Страшно даже подумать, что может случится. Нет, его надо пустить ко дну, причем немедленно. — Это синейское судно, — терпеливо объяснил Гайна, — а они союзники сашанян. Если мы возьмем и потопим один из их кораблей, это будет равнозначно объявлению войны. — Принимая во влияние обстоятельства, я очень сомневаюсь, что... — Да, мы можем сказать сашанскому послу, что корабль был зачумленный, — сказал Гайна, — но что если он не поверит? — Боже мой, да они же сами зеленый флаг выбросили! — Но сашанянин-то этого не знает. Ему придется верить нам на слово и, как я уже сказал, если он решит нам не верить... — Вы хоть знаете, насколько быстро в таком большом городе может распространиться чума? — Сложно сказать. — заметило какое-то незнакомое мне лицо. — Существует три или четыре разновидности чумы, и все они распространяются разными путями. Но мы ведь не знаем, какая именно у них там чума на этом корабле. — Господа. — вмешался я, и все присутствующие разом заткнулись и повернулись ко мне. Я, в свою очередь, повернулся к Усуту, сидевшему по левую руку от меня. — Найди кого-нибудь, разбирающегося в сортах чумы и немедленно доставь его сюда. — Усут кивнул и поднялся на ноги. — Наша первостепенная и важнейшая задача — не допустить проникновения чумы в город. Префект прав насчет того, что ветер может занести корабль в гавань, но и вы, Гайна, правы насчет того, что к нему нельзя приближаться на длину тарана. Но что насчет того, чтобы забросать бедняг камнями из катапульт? — Это вполне возможно, — сказал Гайна с мрачным выражением лица, — но топить зачумленный корабль — в принципе опасная затея. Все дело в приливах. Если мы пустим корабль ко дну там, где он сейчас встал на якорь, первый же прилив может выбросить тела на берег. — Ладно, тогда отбуксируйте корабль в открытое море и там потопите его. — Так шанс подхватить заразу будет еще выше. Префект издал глубокий стон. — Нельзя просто оставить его болтаться посреди гавани! Кто-нибудь из вас читал доклад Ансера об антекирской чуме? Тут такое может начаться... Какой-то флотский чин, сидевший по правую руку от Гайны, пробормотал что, дескать, можно было бы отбуксировать корабль миль на тридцать к югу вдоль берега, где располагался один из крупных пунктов снабжения армии Огуза. — Совершенно исключено! — заорал префект. — Что если она распространяется по воздуху? Именно из-за таких скоропалительных решений... — Не думаю, что это предложение было высказано всерьез. — твердо сказал я. — Господа, мы сейчас пытаемся принять какое-то решение, не имея на руках достаточно количества фактов. Давайте сначала послушаем, что скажет эксперт, а уже потом будем ломать копья. Входит эксперт — врач-эхмен с тридцатилетним опытом борьбы с вспышками чумы, которые в нашем городке происходят регулярно — печальная правда жизни. Он тоже ограничился фразой «сложно сказать» — сортов чумы было очень много, и если в случае одних до пациента можно было смело дотрагиваться (при условии последующего мытья рук), то другие распространялись по воздуху миазмами и могли заразить человека на расстоянии пятидесяти ярдов. Если бы он знал, что за болезнь была на корабле, он бы мог дать внятный совет, но зеленый флаг означает просто чуму в общем смысле. С той же вероятностью могло оказаться, что кто-то из команды просто слег с тяжелой простудой, а капитан обладал истерическим характером и впал в панику. Префект немедленно поменял свое мнение. Топить корабль было слишком опасно — если чума могла поразить все в радиусе пятидесяти ярдов, так рисковать было нельзя. Но и Гайна тоже передумал — оставлять зачумленное судно на плаву было бы сущим безумием. Что если другой корабль собьется с курса и ночью, в темноте, наткнется на него? Я спросил, не можем ли мы послать военный корабль потопить его, а затем оставить его на карантинном рейде в открытом море. Гайна объяснил мне, что ни одно судно не может оставаться в море достаточно долго, чтобы переждать максимальный инкубационный период чумы. Команде пришлось бы высаживаться на берег, чтобы добыть провианта и воды, а сделать это они могли только в заранее обустроенных гаванях, которые постоянно использовались нашими моряками. Если бы что-то пошло не так, чума распространилась бы по Флоту, как лесной пожар. — Нам нужно принять какое-то решение. — сказал префект. — Чем дольше этот корабль там болтается, тем больше становится опасность для нас. Я посмотрел на Гайну. — Могут ли корабельные орудия гарантированно поразить цель, находящуюся на расстоянии ста ярдов? Некоторое время он размышлял. — Боюсь, нет. — сказал он наконец. — Но орудия, расположенные на стенах — могут. — Тогда используйте их. — сказал я. — Запустите с дюжину зажигательных снарядов и спалите проклятую посудину до самой ватерлинии. Второй корабль был фреммерским когом. В Город их прибывает не менее трех дюжин ежедневно. Занимаются они в основном торговлей, курсируя между разными городами Блемийского залива — в одном месте обменивают финики на изюм, в другом — изюм на оливки, в третьем — оливки на ржаную муку и так далее, с каждой сделки получая небольшую прибыль. К тому времени, когда они добираются до нас, трюм у них забит либо пшеницей, либо древесиной — товарами дешевыми, но для нас весьма ценными. Фреммеры обитают на островах у побережья Блемии и поддерживают настолько хорошие отношения со всеми вокруг, что им уделяют внимания не больше, чем каким-нибудь мелким птицам. Порой они берут на борт пассажиров, но это происходит довольно редко. Нужно обладать невероятной силой духа или оказаться в безвыходном положении, чтобы решиться на путешествие на коге, если только вам не нравится спать на свернутых веревках и кататься от одного борта к другому при малейшей качке. Пассажир, которого доставил в Город этот конкретный ког, явно не относился к любителям экстремальных круизов. Едва сойдя на причал, он спросил первого попавшегося прохожего, как ему попасть к начальнику порта. Ему указали, и он без тени смущения вломился к несчастному чиновнику и заявил ему: «Я посланец императора Огуза. Отведите меня к вашему лидеру». Само собой, начальник порта решил, что имеет дело с помешанным и велел его арестовать. В каталажке посол развернул и продемонстрировал свои верительные грамоты, каллиграфически записанные алыми и золотыми чернилами на снежно-белых листах пергамента — настоящее произведение искусства, бережно сложенное в свинцовый тубус с сургучной печатью размером с кулак. Капитан городской стражи здраво рассудил, что большинство помешанных не могут похвастаться такими дорогими аксессуарами, поэтому отвел его под конвоем во дворец и предоставил разбираться с ним дежурному офицеру листрагонов. Тридцать шесть часов спустя — по дворцовым меркам просто-таки молниеносно — очередь разбираться с ним дошла до меня. Какое счастье. — Мне понадобится переводчик? — спросил я. Он взглянул на меня. Росту он был невысокого, кареглазый, с угловатыми плечами, пивным брюшком, тонкими усиками и короткой бородкой, возрастом ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти. Одет он был просто, но со вкусом и ни капли меня не боялся. — Нет, Ваше Величество. — ответил он. — Я бегло говорю по-робурски. — Ну хорошо. — сказал я, беря в руки пресловутое произведение искусства. — Тут написано, ты послан Огузом с целью договориться о личной встрече. — Именно так. — Но раньше Огуз никогда не соглашался на встречи и переговоры. — Со всем уважением, это не соответствует действительности. Он несколько раз лично встречался с полковником Орханом. — Это тот, что командовал инженерным корпусом в самом начале осады. — прошептал мне на ухо Усут. — Ну вы помните, млеколицый. Я кивнул. — Разве он не оказался изменником? — спросил я, повысив голос, чтобы меня услышал посол. — Этого так и не удалось доказать. — Итак, как вы сами видите, прецедент существует. — продолжил посол. — Могу вас заверить, император всей душой жаждет с вами поговорить. — И о чем же? — Этого я вам сказать не могу. Я поглядел на него. Он был хорош. Я совершенно не мог понять, что у него на уме. — Значит ты здесь только ради того, чтобы договориться о месте и условиях. — Да, Ваше Величество. — Я этому козлу ни на грош не верю. — прошептал я, повернувшись к капитану Сути. — Что сам думаешь? Капитан поджал губы. — С другой стороны... — сказал он. Я кивнул и повернулся обратно к послу. — Мы будем рады приветствовать Огуза в Городе и обеспечим ему безопасный проход. — сказал я. — Боюсь, об этом не может идти и речи. — Я сам за стены не выйду даже за весь рис Блемии. — И вас можно понять. — сказал посол. — Вот что мы собираемся предложить. Сначала я подумал, что он шутит, но, по-видимости, в дипломатии такие штуки встречаются сплошь и рядом. Так как Огуз не доверял нам на море, а мы ему — на земле, он предлагал следующее: его люди возведут причал длиной в пол-мили и шириной в десять футов и он встанет на его дальнем от земли конце, а я подгребу к нему на лодке. Нас обоих будет сопровождать свита из одного человека. Он останется на причале, в я — в лодке, и поговорив, мы разойдемся в разные стороны. Затем принесли карты. Мне нужно было найти такое место, где мою лодку не прибьет к берегу течением, а им — такое, где их волны не могли бы унести их пирс. Удивительно, но такое местечко нашлось на побережье к северу от Города. Одна беда — от гавани до него по воде было полных две мили. Я заметил послу, что я один не смог бы прогрести такое расстояние, даже если бы это занятие не оскорбляло мое императорское занятие. Он предложил компромисс — я мог взять с собой двух гребцов, но Огуз тоже привел бы с собой двух человек. Мне эта затея не понравилась. Я заявил, что им придется быть обнаженными, чтобы исключить возможность того, что они принесут с собой оружие. Что касается оружия, возразил посол, то я с легкостью мог бы спрятать на дне лодки взведенный арбалет, но великодушный Огуз был готов пойти на такой риск. Самое меньшее, что мог сделать в ответ на эту любезность - позволить ему прийти с двумя писцами, а писец не может нормально выполнять свою работу, если он дрожит от холода. Ну ладно, сказал я, тогда я приплыву на боевом корабле с шестьюдесятью лучниками. Огуз тоже может выстроить на своем пирсе шестьдесят лучников. Если уж доводить дело до идиотизма, пусть хотя бы это будет стильно. Переговоры продолжались довольно долго, и время от времени страсти сильно накалялись, но в конце концов мы пришли к соглашению. Я должен был прибыть в лодке с двумя гребцами и одним помощником. Огуз должен был ждать нас на пирсе с тремя спутниками. — А что если пойдет дождь? — спросил я. Думаю, к тому времени послу тоже уже обрыдли пререкания, потому что он ограничился тем, что сказал: — Ну, тогда вы все промокнете. — Я еду с тобой. — сказала она. — Не неси чепухи. — сказал я ей. — Мне там нужен будет Усут или капитан Суть. — Да хоть оба. Думаю, они могут грести. — Это опасная затея. — сказал я. — Это почти наверняка ловушка. — Я в этом сомневаюсь. — сказала она нежным голосом. — В конце концов, ты все детально продумал. Кроме того, у меня никогда нет морской болезни. Я множество раз ездила на гастроли в провинции и привыкла к качке. — Ты останешься здесь. Зачем тебе вообще туда лезть? — Придурок, это же наш шанс. — Согласен. — кивнул я. — Если Огуз действительно хочет переговоров... — Дубина! — рявкнула она. — Ты что, до сих пор не понял? Он будет ждать меня. Так-то мозги у меня есть, просто пользуюсь я в основном той их частью, которая отвечает за память. — Чего?! — Тише, дурак. Он будет ждать меня. Нас обоих. Помнишь? — Нет. — Да наверняка помнишь. Мы с тобой решили, что нужно заключить сделку с Огузом в обмен на возможность бежать из Города. — Это ж давным-давно было. — Такие штуки требуют времени. — Какие штуки? Она объяснила (слово «объяснила» тут используется в широком смысле). Несколько лет назад она была на гастролях по Досмойскому полуострову, ставя в разных городах какую-то комедию положений, уже забыл, какую именно. Там она познакомилась с несколькими богатыми купцами — удивительно, правда? — и довольно сильно с ними сблизилась. Так что когда она решила передать весточку Огузу, она нашла одного капитана фреммерского судна, вручила ему определенную сумму денег и пообещала, что он получит вдвое больше от Имярека Имярекида в Досмое, если передаст ему определенное письмо. А досморяне, как нам достоверно известно, владеют монополией на поставку уксуса армии Огуза. — Вот и все. — сказала она, пожав плечами, будто это было что-то совсем несущественное. — Но это же бред! — воскликнул я. — С какой стати ты решила, что Огуз захочет видеть тебя? — Потому что он должен был знать, что я любовница Лисимаха. — сказала она. — Только теперь я императрица, так что изначальный план ушел на задний план из-за произошедших событий. Ну да не важно, результат-то все равно тот же самый. — Я сильно сомневаюсь, что твоя дурацкая интрижка как-то с этим связана. — сказал я. — Думаю, Огуз согласился на мирные переговоры, потому что последнее время мы только и делаем, что вытираем им пол. — О, ты так думаешь? Как мило. Но я знаю наверняка, что он пригласил нас из-за меня, потому что мне так сказал мой дружок-фреммер. — Чепуха. У тебя не запрашивал аудиенции никакой фреммерский моряк. — Он написал мне записку и спрятал ее во флакончике духов. Вот, сам посмотри. — с этими словами она открыла одну из тысячи крохотных бутылочек, неизвестно как помещавшихся на ее туалетном столике и протянула ее мне. Внутри был клочок надушенной розовой водой бумаги. Я едва мог разобрать, что там было нацарапано. — Он просит денег. — сказал я. — Потому что досморянин не захотел платить ему обещанную сумму. А еще если ты посмотришь внимательнее, то он пишет: «все устроено, вы вскоре получите официальное приглашение». Это пришло за два дня до того, как объявился посол. Так что, сам видишь, это я все устроила. — Записка в случайном флаконе для духов. Каковы были шансы, что ты откроешь именно тот, что нужно? — Розовая вода. Мой друг из Досмоя хорошо знает, что этот аромат мне особенно нравится. Флюгер у меня в голове медленно поворачивался от «Сомнительно» до «Весьма вероятно». — Ладно, это отвечает на вопрос «как?», — сказал я. — но меня больше интересует вопрос «зачем?». — Ты знаешь, зачем. Или ты меня совсем не слушал? Мы не можем сами выбраться из дворца. Это наш единственный шанс. — Так ты собираешься выпрыгнуть из лодки и плыть к берегу? В полном императорском наряде? Ты пойдешь ко дну. — Нет. Слушай. ---------- Том 3 Глава 11 11 Как я уже говорил, все на свете меняется, но ничто не меняется так часто, быстро и радикально, как прошлое. Вчерашние герои сегодня становятся омерзительными негодяями. Вчерашние извечные истины сегодня становятся ниспровергнутыми предрассудками. Вчерашняя правда — сегодняшняя ложь, вчерашнее добро — сегодняшнее зло, а завтра все вновь будет ровно наоборот, в этом можете быть уверены. Это несколько странно, ведь прошлое, оно, ну, уже прошло — оно завершено, исполнено, мертво, отпето, оплакано и похоронено. Но, как известно, мертвецы могут навести много шороху, хотя бы одним своим запахом. Мне нравится думать о прошлом как об удобрении, компосте — кусочки мертвых вчерашних дней формируют питательный перегной, которым питается и на котором произрастает множество чудесных цветов — дней сегодняшних. Разумеется, прошлое меняется, оно не может не меняться, и вчерашняя правда... В общем, я уже достаточно распространялся на эту тему выше, во многих местах. Куда бы я не посмотрел, всюду я вижу перемены и разложение, но, хотя вокруг меня все изменяется, сам я остаюсь прежним. Так я ей и сказал. «Раз уж я решил при первой возможности сделать ноги из этого града обреченного, пока такая возможность вообще может представиться, — заявил я, — то я буду своего решения придерживаться». — Боже, я так рада это слышать. — сказала она с облегчением. — Я уже начала было за тебя волноваться. — Как мило с твоей стороны. — Мне показалось, что ты сам поверил в ту хрень, которую несешь. — Может, я и делаю кучу глупостей, — сказал я с улыбкой, — но это уже совсем дикость. Усуту пришлось учиться грести. — Это не так уж и сложно, просто нужно приноровиться. — пытался приободрить я его. — Ты видел людей, которые этим себе на жизнь зарабатывают? Раз уж у таких остолопов это получается, то и ты справишься. Усут на самом деле страшно боится воды. После одной из тренировок с учителем, которого ему по моей просьбе добыл контр-адмирал Гайна, он вернулся, дрожащий как осиновый лист и сказал мне: — Я просто не могу это сделать. У меня не хватает сил и я весь цепенею от страха. — Когда меня сделали императором, я думал так же, но посмотри на меня теперь. — ответил я. — Так что возьми себя в руки и за работу. Мне было его жаль, честное слово, и генерала Суть тоже. Его родина была со всех сторон окружена горами и не имела выхода к океану, так что море для него тоже было чуждой стихией, но он был преисполнен решимости не дать ему себя победить. «Получай, ублюдина!» — бормотал он себе под нос каждый раз, когда бил веслом по воде. В какой-то момент я предложил им тренироваться вместе, сказав, что в основе хорошей гребли лежит командная работа. Так сильно я не хохотал с тех пор, как мне довелось видеть Халкона в роли эрцгерцога в «Алхимии любви». Вернувшись, посол сообщил, что все выдвинутые нами условия Огуз счел приемлемыми, за исключением одного. Мне даже не пришлось спрашивать, какого. Дело в том, что я попросил в качестве жеста доброй воли попросил приостановить разработку подкопа. Ну, не судьба. Так что пока плотники Огуза наводили пирс длиной без малого в пол-мили, страшная война в подземных ходах шла своим чередом. Я настоял на том, чтобы Апсимар сделал перерыв и перестал лично водить войска в атаку на вражеских саперов. В результате нас отбросили на сто ярдов назад ценой ужасных потерь как среди противника, так и среди наших солдат, так что Апсимару пришлось вновь взять все в свои руки. Одним смелым ударом он отбил захваченные сто ярдов и продолжил методично, шаг за шагом, выдавливать осаждающих из тоннелей, пока они не уперлись спиной в гранит. Именно этого Огуз и боялся — преодоление гранитного пласта стоило ему немыслимого количества усилий, ресурсов и человеческих жизней, и если бы нам удалось захватить прорубленный его саперами ход и завалить его, ему пришлось бы начинать все сначала. — Нужно ловить момент. — сказал мне генерал Пертинакс на очередном совещании штабов. — Если нам удастся засыпать ход до того, как вы встретитесь с Огузом, вы окажетесь в гораздо более выгодных условиях для ведения переговоров. С другой стороны, если мы попытаемся взять пролом в граните штурмом и окажемся отброшены, это очень ухудшит наше положение и на военном, и на дипломатическом фронтах. «Ну спасибо за подробный анализ» — подумал я. Я не мог заставить себя сказать это Апсимару лицом к лицу, так что поступил как трус — выписал ему официальный приказ с требованием занять пролом в течение пяти дней, без шанса на ошибку. — Да как будто нам с тобой не наплевать. — сказала мне Ходда, когда я объяснил ей, почему хожу как в воду опущенный. — Но ты прав, нам нужно хотя бы сделать вид, что мы воспринимаем эту чепуху про дипломатический фронт всерьез, иначе у кого-нибудь могут возникнуть подозрения. Защищать проход оказалось значительно проще, чем сражаться в туннелях. Из-за мехов и серных газов, примененных противником, мы потеряли семьдесят шесть наших самых опытных подземных бойцов, но Апсимар в ответ применил сконструированные им меха, у которых имелось одно важное отличие — они не выдували воздух, а всасывали его. Стоило осаждающим выпустить в туннель ядовитые пары, Апсимар немедленно подсасывал их и выводил в боковой ход, оставшийся от предыдущего этапа подземной войны. Одновременно с этим наши саперы прокладывали еще один туннель, параллельный тому, в котором шло сражение. Наткнувшись на гранитный пласт, они развернулись на девяносто градусов и шли вдоль него, пока не оказались рядом с проломом. Саперам Огуза удалось развернуть меха в противоположную сторону как раз вовремя, и еще сорок наших солдат пало, как окуренные пчелы, но именно тогда Апсимар и нанес главный удар, прямо по основному туннелю, прежде, чем противники успели повернуть меха обратно. Спустя где-то пять минут самого кровавой борьбы за всю историю осады наши ребята наконец прорвались в проход, перерезали три сотни вражеских инженеров и забаррикадировали туннель с их стороны, пока каменщики подтаскивали двенадцать базальтовых блоков, заранее сконструированных с целью заблокировать проход. Они были вырезаны так, что плотно соединялись без нужды в цементе, и складывались в еще более плотную стену, чем гранитный пласт. Бойцы протиснулись на нашу сторону тоннеля за считанные мгновения до того, как последний блок стал на место. Работа была выполнена блестяще, и на два дня раньше графика. Я бы очень хотел лично поблагодарить Апсимара перед всем Городом, но, к сожалению, это было невозможно. Я пообщался с теми, кто оставался с ним до самого конца, но никто ничего не знал доподлинно. Юный лейтенант был последним, кто с ним говорил. Он рассказал мне, что они в этот момент были по нашу сторону пролома, как раз после последнего удара. Апсимар возглавлял атаку, но вернулся на нашу сторону пролома за подкреплениями, так как мы потеряли больше людей, чем рассчитывали. Лейтенант сказал, что вдруг почувствовал запах роз и запаниковал. — В смысле запах роз? — спросил я. — В последнее время враги стали душиться розовой водой, чтобы отличать своих от чужих. — объяснил он. — Старый трюк. — Знаю. Он ведь вроде не работает? — Ну да. Но мы же имеем дело с кретинами. Так или иначе, лейтенанту померещился запах роз, сердце у него ушло в пятки и он отказался идти вперед. Апсимар заверил его, что все в порядке и отправил его в сторону Города за подкреплениями, а сам вернулся в пролом. Больше его никто не видел. Вернее, не видел живым. То, что он мертв, мы знали со стопроцентной уверенностью, поскольку Огуз приказал привязать его тело к колеснице и несколько раз протащить мимо стен за пределами досягаемости наших луков, пока острые камни наконец не разорвали его на клочки. Мне кажется, что я знаю, что произошло на самом деле. Судя по всему, когда Апсимар возвращался через захваченный пролом, врагов в туннеле больше не оставалось (хотя перед этим они и предприняли последнюю отчаянную попытку отбить проход обратно), но кто-то из бойцов с нашей стороны почуял легкий запах роз и проткнул его мечом, приняв за вражеского солдата. Ошибка возникла из-за того, что Ходда, как она сама упомянула, очень любит этот аромат. Она вымачивает в розовой воде свои носовые платки, пока они не начинают вонять на всю комнату. ---------- Том 3 Глава 12 12 Ну да ладно. Нам удалось заблокировать пролом, а остальное значения не имело. Генерал Эней, контр-адмирал Гайна и префект сообщили мне, что Огуз загнан в угол и я не должен соглашаться на меньшее, чем полный отвод войск противника от наших стен; кроме того, мне следовало потребовать вернуть часть наших бывших земель и по крайней мере сто миллионов золотых ангелов в качестве репараций. Если бы этого не удалось, то нужно было настоять на том, чтобы Огуз свернул свои мануфактуры, или хотя бы начал платить лицензионные отчисления. Судно, которое нам предоставили, было настоящим произведением искусства — выкрашено в пурпур и украшено сусальным золотом, с корпусом из дуба, непроницаемого для стрел, так что если бы враги открыли стрельбу, мне нужно было просто спрятаться за бортом. По-видимому, конструкторы даже прислушались к моему вопросу про дождь, поскольку лодка была оснащена огромным пурпурным зонтом с пружиной, раскрывавшимся с помощью рычага. — Будем надеяться, что дождь все-таки пойдет, — сказал мне новый полковник инженеров, — чтобы вы оставались сухим, а он промок до нитки. — Он также добавил, что Апсимар лично спроектировал зонт. По-видимому, у него была слабость к механическим безделицам. Ходда заказала себе новый наряд как раз к такому случаю. Камергер хотел, чтобы мы оба явились на встречу при полном параде, но я потребовал показать мне, где протокол требует, чтобы император и императрица участвовали в переговорах с главой вражеской армии с плавучей лодки, только будучи облаченными в коронационные регалии. Ходда также напомнила, что императорские одежды является символом достоинства всей Империи, и испортить его соленой водой или потерять в волнах было бы подобно национальной трагедии. Так что сама она оделась в платье из текучего белого шелка, по странному совпадению довольно напоминающее то, в котором она выступала в «Рассказчике и рабыне», а я облачился в униформу гвардейской кирасирской бригады, правда, без одной из тех идиотских кирас, которые они носят. — Боже, как же приятно наконец надеть нормальную одежду! — прокричала она мне в ухо, когда судно выплыло в залив. — И это, по твоему, нормальная одежда? — спросил я, оглядывая горизонт в поисках кораблей, лодочек или пловцов с ножами в зубах. Напомню, что в этот момент я был одет в красную тунику до колен, отороченную золотой нитью в виде узора из квадратныз спиралей, поверх нее — в красную стеганую куртку красного бархата, украшенную символом кирасиров — двуглавым вепрем — из золотой и серебряной проволоки, красные чулки с перекрещенными подвязками и красные замшевые туфли. Ей достало такта ничего не ответить. Усут и капитан Суть вполне успешно управлялись с судном, хотя оно было гораздо больше и тяжелее, чем лодка, с которой они тренировались. Море было спокойным и гладким, а мы с Ходдой сидели на шелковых подушках, так что морской болезни я совсем не ощущал. Однако когда мы наконец достигли места, откуда был виден пирс, все мои внутренности сжались в липкий комок. Огуз, черт бы его побрал, величайший злодей в истории собственной персоной, демон во плоти. По правде говоря, я никогда особо о нем не задумывался. Я знал, что он ненавидит все, связанное с робурами, а следовательно, и меня тоже. Это было связано с тем, что наш народ на протяжении столетий угнетал и порабощал его народ, что, пожалуй, было достаточно веской причиной. «Единственное решение робурского вопроса, — объявил он, — полное их уничтожение. До тех пор мир не будет в безопасности». Когда осада только началась, я решил, что он сумасшедший маньяк, пускающий пену изо рта, но теперь, после того, как я узнал немного больше о том, как все происходит во власти, я мог, наверное, его понять. Мне теперь было легко представить, как на каком-нибудь очередном занудном совете с тремя могущественными государственными мужами, спорящими по поводу того, какой план действий избрать, я сам бы сказал: «Ладно, давайте просто их всех перебьем, и дело с концом», и как каждый со мной соглашается просто потому что тогда не придется соглашаться с остальными двумя. Ну ладно, на самом деле, не очень легко, но у меня просто не очень развитое воображение. Тем не менее, это не слишком-то отличалось от некоторых приказов, которые я отдавал в последнее время: «сожгите дотла такой-то город, о котором я впервые слышу», «арестуйте всех главарей Синих и Зеленых и тихонько избавьтесь от них», «захватите проход любой ценой», и так далее. Страдания нескольких людей — не такая уж и большая цена, когда надо раз и навсегда избавиться от угрозы такого масштаба. Итак, мы с Огузом оказались в одном и том же клубе, заплатив схожие членские взносы. Я бы смог посмотреть ему в глаза и разглядеть там человека, а не какое-то сверхъестественное чудище. А что до страха перед ним — после того как вам доведется оказаться в одиночестве перед лицами тысяч уплативших свои кровные деньги за билет зрителей, будучи вооруженными лишь двадцатью рифмующимися строками ямбического пентаметра, вид людей перестанет вас пугать. Бояться было нечего, если только он не привел с собой сотню лучников в шапках-невидимках. И все-таки. Мой опыт работы императором помог мне сформулировать простое правило, которым я с удовольствием поделюсь с любыми царями, правителями, губернаторами или членами представительных собраний, которым доведется прочесть эту книгу. Фраза «Давайте раз и навсегда избавимся от этой угрозы» всегда будет иметь популярность, потому что она вроде как предлагает просто решение, и при этом никому не придется задумываться над реальным корнем проблемы и тем, как с ней справиться — всего-то нужно перебить несколько человек и все само собой разрешится. Вся суть в числе. Убейте несколько миллионов — и вы неизбежно станете чудовищем в глазах общественности. Но если вы ограничитесь сравнительно небольшим количеством, скажем, одним-двумя процентами населения, максимум тысяч пятьдесят, то вы предстанете великим государственным деятелем, национальным героем и отцом своего отечества. Вот и все правило. Если вам кажется, что оно пригодится вам в вашей деятельности, можете называть его просто «Закон Ноткера». Но некоторым людям просто плевать, не так ли? И один такой человек как раз ждал нас, стоя на выдававшемся в море краю пирса. Разумеется, никто из нас не знал, как он выглядит на самом деле. «Довольно высок для млеколицего и похож на своего отца» — вот и вся информация, которой мы обладали, и исходила она от человека, который знал их обоих. Учитывая недостаток данных, личность на пирсе могла оказаться вовсе не Огузом, а двойником или вообще самозванцем. Подниму один интересующий меня вопрос (может быть, какой-то ученый или философ уже дал на него ответ, но я о таком не слышал) — в какой момент крохотная точка на горизонте превращается в опознаваемый объект? Сначала это просто точка. Потом она приобретает некую форму, но все еще сохраняет абстрактность. А затем в какое-то мгновение — именно оно меня и интересует — когда предмет перестает казаться человеком, лошадью, собакой или чем-то еще, и становится им со всей определенностью. — Я его вижу. — сказала Ходда. У нее до смешного острое зрение. — Ты ведь в курсе, что я впервые в жизни оказываюсь так далеко от Города? — как бы мимоходом заметил я. Ходда уставилась на меня, а затем стрельнула глазами в сторону Усута и капитана, сидевших к нам спиной. Я понял, что она имела в виду: хотя в моем случае это было правдой, из уст Лисимаха это могло бы показаться странным. Я тихонько обругал себя, хотя и более чем был уверен, что они были слишком сосредоточены на гребле и не слышали моих слов. — Теперь и я их вижу. — сказал я. В утреннем солнце светлая древесина пирса сияла будто белое золото. Он. был чудо как хорош. Все доски были аккуратно подогнаны друг к другу и прямой дорожкой катились от берега в море, на всем протяжении сооружения оставаясь на одном уровне. Но оно и неудивительно — в последнее время Огузовы плотники трудились не покладая рук, и, по-видимости, отточили свои навыки до совершенства. Я повернулся назад и взглянул на Город. Кого не спроси — все скажут, что лучший вид на него открывается с моря. Так и есть. В солнечный день при взгляде с моря не видно ни пыли, ни нищеты трущоб, ни многолюдных толп — только высокие башни и белые особняки с черепичными крышами на фоне голубого неба. Прекрасное зрелище, хоть пейзаж пиши. Как легко угадать, я никогда раньше не видел Город с этой стороны. Он выглядел до смешного крохотным. — Он один. — сказала Ходда. — Вообще-то, нет. — поправил ее я. — Согласно договору, каждый из нас может привести с собой трех спутников. — Он один. Как всегда, она оказалась права. Пирс длиной в полмили — сначала нужно забить столбы толщиной с тело взрослого мужчины с помощью особых молотов, установленных на баржи, потом устлать их досками и добавить перила, (если очень хочется выделиться, можно еще покрасить их в шафраново-желтый цвет) — и все ради человека, который сидел на складном табурете, установленном у края. Вот это настоящее высокомерие. Мы остановились примерно в сотне ярдов от пирса, чтобы мы с капитаном Сутью могли быстро обсудить ситуацию. Повернуться он не мог, так что обсуждение мне пришлось вести с его затылком. — Он, что, правда пришел один? — спросил капитан. — Похоже на то. — И никто из его людей не сидит в засаде? — Там и засаду-то устроить негде. — Может, там под водой сидят задержавшие дыхание пловцы. — Сомневаюсь. — В таком случае... — капитан Суть понизил голос, что было довольно нелепо, если задуматься. — В таком случае, мы можем его убить. Да послушайте меня! Вы отвлечете его внимание беседой, а я перелезу через борт, подплыву к пирсу, залезу по одному из столбов и... — Нет. — отрезала Ходда. — Мы могли бы завершить этой войну одним ударом ножа! — настойчиво продолжил капитан. — Без Огуза орда развалится. Я с ним справлюсь, в этом я уверен, и мы успеем выгрести за пределы выстрела из лука до того как его люди доберутся до причала. — Нет! — повторила Ходда. — Если ты попытаешься его убить и все пойдет не так, как задумано, наш единственный шанс на мирный договор улетит в трубу. Я категорически запрещаю тебе предпринимать что-то подобное. — Что думаете, Ваше Величество? Величество — сиречь, я. Задумайтесь. В такие моменты решительное действие способно изменить весь ход истории. Один-единственный удар ножа — и Лисимах Великий становится героем, спасшим робурский народ. — Она права. — сказал я. — Идея заманчивая, но лучше не рисковать. Капитан Суть ткнул Усута в бок, они взялись за весла, и спустя мгновение судно снова двинулось вперед. А ведь идея и правда заманчивая, подумалось мне. Именно так и поступил бы Лисимах, а учитывая, что он был героем войны, чемпионом боев на арене и просто величайшим бойцом своего поколения, у него наверняка бы получилось. Мне вдруг захотелось, чтобы он оказался на моем месте, а я — где угодно подальше от этой лодки. — Остановитесь, когда мы будем ярдах в пяти от пирса. — приказал я. — Мы сидим спиной. — напомнил Усут. — Вам придется подать сигнал, когда остановиться. Чем больше мы приближались к пирсу, тем выше казался Огуз. Я узнал его, как только смог разглядеть — в смысле, узнал его тип; люди такого же сложения постоянно заходили к моим родителям на чашку чая. Выглядел он как классический Темский бандюган с состоянием, погрязший в удовольствиях: пивное брюшко, двойной подбородок, мясистая физиономия с мешками под глазами, но за всеми этими чертами, как за свежими пристройками к старому дому, проглядывает человек, сколотивший это состояние насилием, запугиванием и хитростью, превышавшей средне-Темский уровень. Он был примерно в том возрасте, в котором мог бы быть и мой папаша, доживи он до сегодняшних дней. Я поднялся на ноги, но лодка страшно закачалась и мне пришлось присесть обратно. Огуз расхохотался. — Ты кто? — спросил он, отсмеявшись. — Лисимах. Император. — Не неси чепухи. — сказал Огуз. — Мне доводилось встречаться с Лисимахом, и ты на него ни капли не похож. Тут я заметил, что Ходда смотрит на него с тем же выражением лица, что и на меня пару минут назад, только раз в пять яростней. — Ну да ладно. — добавил он. — Ты император. — Да. Он поднялся, подошел к краю пирса и присел на корточки. — Тогда приступим к делу. — Разумеется. — ответил я. — Чего вы от нас хотите? — Нам нужно побеседовать, — сказал он, растянув губы в насмешливой гримасе, — но только не таким образом. Это выглядит по-дурацки. — Соглашусь. — В шести милях отсюда есть один островок, Лапизария — крохотная скала, на которой всего и есть что сарайчик да дюжина овец. Встретимся там. Твои парни очистят его — и от людей, и от овец. Затем подплывут мои парни, чтобы убедиться, что на острове никого не осталось, а потом и те, и другие уберутся с него. После этого каждый из нас подгребет туда на лодке. Встретимся в этом самом сарайчике. С собой каждый приведет одного спутника. Идет? Я повернулся было, чтобы посоветоваться с Усутом и капитаном, но Ходда хмуро зыркнула в мою сторону и я передумал. — Звучит приемлемо. — сказал я. — Когда? — Послезавтра в полдень. Когда твои ребята очистят остров, пусть поднимут белый флаг — будет сигналом, что мои ребята могут заходить. Когда закончим переговоры, я уплыву, а ты не будешь подзывать свой корабль, пока я не окажусь на берегу. — он сделал паузу и ухмыльнулся. — Все понял? Может, попросишь своего секретаря записать? — Думаю, вчетвером мы все и так запомним. Он поднялся на ноги. Что ж, наш источник не врал: он действительно был высок, примерно моего роста, хотя и уже в плечах. Он взглянул на меня, скривился, повернулся ко мне спиной и пошел по пирсу к берегу. В его движениях была какая-то плавная развязность, вызывавшая во мне воспоминания о юности. Как мне потом сообщили, спустя восемь часов пирс исчез, будто его никогда и не было — прибыл отряд инженеров, который разобрал его по доскам, погрузил их на повозки и увез прочь. Ведь зачем тратить впустую хорошую древесину, если ее можно использовать для возведения подземных туннелей? ---------- Том 3 Глава 13 13 Мне не давал покоя один вопрос, но у меня не хватало духу его задать. Тем временем подготовка к мирным переговорам шла полным ходом. — Вы должны будете надеть свои доспехи. — сказал мне префект. — В прошлый раз мы на этом не настаивали, потому что вы были в небольшой лодке, и если бы она перевернулась, они утянули бы вас на дно. Но теперь мы доставим вас на остров на корабле и увезем на нем же, так что никакого вреда от них не будет. — Ни за что. — сказал я. Последовавшая за этим дискуссия оказалась бурной, хотя до брани (по крайней мере, вслух) и не дошла, но в кои-то веки мне удалось настоять на своем. Существует два способа защиты: носить доспехи и избегать удара. Мой папаша был убежденным сторонником второго. «Оставь всю эту железную скорлупу солдатам, — говаривал он, — на улицах она бесполезна, только замедляет тебя. Если тебе кажется, что какой-то урод собирается тебя стукнуть, просто свали в сторону». Я превратил его совет в девиз всей своей жизни, вот только мы с ним немного разошлись в понимании фразы «свалить в сторону». Для моего отца она значила «сделать быстрый шаг назад и/или в сторону, а потом, пользуясь моментом, броситься вперед и надавать гаду по почкам». Я предпочитаю иное толкование — «броситься бежать и не останавливаться, пока не окажешься вне опасности». Так или иначе, я наотрез отказался надевать на встречу кольчугу. В любом случае, она уже до смерти мне надоела. — Мы тщательно обыскали остров, и, похоже, с тех пор, как началась осада, он необитаем. — доложил мне генерал Пертинакс. — Разве что какой-то крестьянин привозит туда на летнее пастбище несколько овец да пастуха, чтобы за ними следил — он живет в той хижине, о которой сказал Огуз. Мы залатали дыры в крыше, повесили дверь обратно на петли и поставили там стол и пару стульев для вашего удобства. — тут он вдруг склонился ко мне и произнес шепотом: — Пол там из плохо подогнанных каменных плит. Мы могли бы спрятать под одной из них оружие. — Прошу, не надо. — взмолился я. — Да вы только задумайтесь об этом! — прошипел генерал мне в ухо. — Ваш помощник чем-нибудь отвлечет Огуза, вы изобразите, будто бы что-то уронили, наклонитесь и быстро поднимите плиту и достанете нож. Ваш помощник схватит его за руки, а вы выпустите ему кишки. Один удар — и войне конец. — Нет. — твердо ответил я. — План идиотский. К тому же предательское покушение — последнее, что нам сейчас нужно. Время глупить прошло, пора поступать рассудительно. — У нас есть время, и мы могли бы потренировать вас, чтобы вы были готовы. Это очень увеличит шансы на успех. — Что-нибудь да обязательно пойдет не так. — возразил я. — Не верите мне — загляните в учебник истории, там столько неудачных покушений, что в глазах рябит. Кроме того, его помощник будет следить за каждым моим шагом. И что если Огуз наденет кольчугу под одежду? В конце концов, будь я шефом Огузовой разведки, я бы именно покушения и ожидал. Нет-нет, мы будет действовать честно. Лучше всего, если вы вообще вынете эти самые плиты из земли и постелите вместо них красивый ковер. И все-таки об этом стоило поразмыслить. — Заколка. — сказал я ей. — В смысле, «заколка»? — Берем длинную острую заколку и покрываем ее ядом. — объяснил я. — Я слышал, что из корней белой чемерицы варят страшную отраву — достаточно уколоть палец, чтобы отправиться на той свет. Мы с Огузом начнем переговоры, а ты сделаешь вид, будто поправляешь прическу. Никто даже не заметит — женщины ведь постоянно возятся со своими волосами. Так вот, ты вытащишь заколку и ткнешь его в руку, а я дам его помощнику в рожу. Пока они будут приходить в себя, мы уже доберемся до корабля. — Ты серьезно? — Об этом стоит хотя бы подумать. — Нет, не стоит. — отрезала она. — К тому же белая чемерица растет только в горах Пермии. Ее просто не успеют сюда привезти. — Наверняка в нашем климате найдется что-нибудь не менее убойное. — Даже не думай. План идиотский. — Я тоже так думаю. — кивнул я. — Вот только... — Только что? — Не знаю. Просто так поступил бы Лиси... — Ты не Лисимах. Тут у меня в голове что-то щелкнуло. Усилием воли я велел ему выщелкнуться обратно. — Знаю. — сказал я вместо этого. — Я просто решил на всякий случай обсудить это с тобой. Интересно, откуда она знает столько про яды и где их достать? Впрочем, она достаточно образованная женщина. — Ты все еще думаешь, не остаться ли тебе в Городе? — спросила она. — Ну, если исчезнет Огуз, исчезнет и причина бежать. — Нет, не исчезнет. Я не могу провести остаток своей жизни, нося эти дурацкие наряды и сидя взаперти с кучей глупых куриц. Нам нужно бежать, желательно захватив с собой кучу денег. Ты с этим согласен, так ведь? — Да. — А вот и нет, ты передумал. Тебе нравится корчить из себя императора. — Я и есть император, черт возьми! — взорвался я и тут же добавил, спокойнее: — Ты как всегда права. Я тоже уже не могу это выносить, не всю оставшуюся жизнь. Нам нужно делать ноги. — Именно. Чем быстрее, тем лучше. Завтра. Я изумленно уставился на нее. — Ты шутишь. — Похоже, что я шучу? Нетушки, мы отправимся на материк вместе с Огузом. Вот такой вот план. Ты со мной? — Он ни за что не сработает. Слишком рано. Нам нельзя так торопиться. — Завтра или никогда. Я все продумала. Просто держи рот закрытым, предоставь говорить мне, и все будет замечательно. Как потом выяснилось, пока мы с Ходдой беседовали, саперы Огуза прорубились через гранитный пласт где-то в пятиста ярдах к югу от первого хода. Сомнений не было — метод чаш с водой не врет. Как говорится, терпение, труд и развитая трудовая этика все перетрут. — Вполне вероятно, что это всего лишь пробный туннель, а большую часть сил Огуз бросит на восстановлении старого. — сказал мне новый командир инженеров, ветеран с пятнадцатилетней выслугой, получивший эту должность только потому что все люди, подходившие лучше него, были уже мертвы. — Но, конечно, мы не можем позволить себе просто его проигнорировать, иначе он направит главный удар через него, а старым воспользуется для отвлечения. — У нас ведь есть что ему противопоставить? — спросил я. Он кивнул. — Танагены уже прокладывают контрсапу, и у нас еще осталось девять пар мехов и жаровен. Однако я подозреваю, что у Огуза, как обычно, припасен какой-нибудь козырь в рукаве. Залезть ему в голову мы не можем, так что придется просто ждать его хода. Звали его Рабаном. Изучив его личное дело и послужной список, я пришел к выводу, что он достаточно сметлив, хотя и не годится на роль доблестного героя в сияющих латах. — Вы читали трактат Посидония об осадах? — поинтересовался я. — Давно уже собирался полистать, но никак не могу найти времени. — признался он. — Посидоний пишет, что при наличии у осаждающего достаточного количества ресурсов, город, который пытаются взять подкопом, обязательно рано или поздно падет. Это всего лишь вопрос времени, средств и упрямства. Задача осажденных в таком случае — максимально затянуть осаду и сделать ее продолжение невыгодным для противника. Примерно в четырех случаях из десяти им сопутствует успех — либо у осаждающих кончаются ресурсы, либо у них на родине происходит смена власти и новое руководство решает заключить мир, либо в лагере случается эпидемия — это, кстати, довольно частое явление — короче говоря, из-за сложившихся обстоятельств противнику приходится снять осаду и убраться восвояси. Но, чисто технически, если у осаждающих имеется доступ к неограниченным ресурсам, бесконечно защищать город от подкопа невозможно. По крайней мере, так считал сам Посидоний. — Простите, не читал его. — ответил мне Рабан. Оставшись наконец в одиночестве, я присел и задумался об упомянутом мной трактате и его авторе. Посидоний, живший три века назад, был генерал-инженером Весанской империи, на службе которой он обложил осадой и захватил в общей сложности двадцать шесть городов, что до сих пор считается рекордом в этой области. По иронии судьбы, свой трактат он написал, сам руководя обороной осажденного города, и пал смертью храбрых, когда осаждающие подкопались под стены. Но это произошло сотни лет назад, в далеком прошлом, а как мы с вами уже выяснили, ничего не меняется так быстро и сильно, как прошлое. Кроме того, на мой взгляд, все слишком большое значение придают одиночным прецедентам. — Мне все обрыдло. — сказал я ей. — Давай развеемся. Сходим в театр, например. Она уставилась на меня. — И что, будем смотреть? — в ее устах это прозвучало как нечто неприличное. — Ничего не выйдет. На то, чтобы обустроить императорский выезд из дворца, требуется минимум три дня. — Ну ладно. — сказал я. — Тогда давай закажем выступление прямо во дворец. Мы вполне в своем праве, более того — мы можем потребовать сыграть любую пьесу. — Ну если ты хочешь... — сказала она. — Слушай, уж в чем ты можешь быть уверена, — сказал я ей, — так это в том, что куда бы мы не отправились, мы не найдем там театра. По крайней мере, того театра, к которому мы привыкли. Это наш последний шанс. — Не могу сказать, чтобы это меня сильно волновало. — ответила она, пожав плечами. — Но как хочешь. Я послал за камергером. — До нас доходит мало новостей из города. — сказал я ему. — Какой сейчас самый популярный спектакль? Сам он этого не знал, но пообещал разузнать. Через полчаса он вернулся и объявил, что консенсус младших чиновников объявил лучшей постановкой сезона «Эмарскую девицу» в «Клинке», с Олетрией в роли, собственно, девицы и Псаолом в комедийной роли врача. Чиновники более высокого ранга порекомендовали «Трагедию лжеца», шедшую в «Скипетре», с Эйнхардом в роли царя. — Мы предпочтем комедию. — сказала Ходда. — Пошлите за актерами. — Ну и на кой черт ты ее выбрала? — спросил я ее после того, как камергер ушел. — Потому что я совсем не в настроении три часа кряду слушать вирши Салонина. Кроме того, «Эмарская девица» — хорошая пьеса. — Мне она не нравится. — Правда? Почему? — Потому что это я ее написал. — Так это был ты. — сказала она. — Я совсем про это забыла. Ну, или по крайней мере, ты написал второй акт и несколько песен. Знаешь, теперь припоминаю, я ведь тебе за нее так и не заплатила. Сказать по правде, постановка была хороша. Первый и третий акты прошли как по маслу, Олетрия исполнила свою пляску с мечами и кто-то заменил одну из написанных мной песен танцевальным номером, в котором участвовали девять девиц, облаченных в костюмы рыб. После того, как спектакль закончился, Ходда пошла за кулисы пообщаться со старыми друзьями и подругами (в конце концов, было бы странно, если бы она этого не сделала), а я послал за камергером. — Я совсем забыл об этом упомянуть, — сказал я ему, — но Ее Величество хотела бы заменить картины в ее покоях на что-то более аристократическое. Ее слова, не мои. — Слушаюсь, Ваше Величество. — Она думала об иконах Калликрата. — Великолепный выбор, Ваше Величество. — Ну вот и распорядись. Молодчина. ---------- Том 3 Глава 14 14 Самая знаменитая икона в мире — это, конечно, образ Пресвятой Девы, Зло Отвращающей, висящий над алтарем в Храме Златого Копья. Он совсем почернел от тысячелетий окуривания благовонным дымом, хотя и вряд ли имеет какое-то отношение к оригиналу, без вести пропавшему шестнадцать веков назад. Та икона, которую я имею в виду, чудесным образом объявилась спустя почти сто лет после утраты оригинала, когда не осталось в живых никого, кто бы видел его своими глазами, поэтому я подозреваю в ней подделку. Тем не менее, больше тысячи лет она совершала разнообразные чудеса — исцеляла больных, возвращала зрение слепым, даровала победу нашему оружию, — так что даже если это образ и фальшивый, то свою работу он выполняет на отлично. Вторая по известности наша икона — это изображение Господа нашего из Медной Палаты, и с самого начала осады первого числа каждого месяца процессия жрецов из Студия обходила с ней городские стены. Восемь из десяти жителей Города скажут вам, что только благодаря этим регулярным священнодействиям мы до сих пор остаемся в живых. Мы, робуры, любим иконы. Они — наши кумы на таинстве крещения детей, они выступают в роли свидетелей при составлении завещаний и подписании важных торговых контрактов, они даже сопровождают невесту к алтарю в случае отсутствия настоящих родителей. Больному икона милее врача; к примеру, образ Пресвятой Девы Прядильщицы — единственное известное лекарство против укуса черного алмазного паука и отравления несколькими разновидностями поганок. Размещенный над Белыми воротами древний полиптих, изображающий Преображение Господне, ободран чуть ли не до состояния голых досок, поскольку многие поколения солдат старались унести под ногтем кусочек краски, оберегающий от смерти в бою. Актеры и драматурги особенно почитают образ Господа Весодержателя — у меня самого была копия, написанная темперой по дереву, к которой я прикладывался перед каждым выходом на сцену. В конце концов, они же действительно творят чудеса, хотя бы время от времени. Я где-то читал, что император Кориней ходил в бой в доспехе из икон, наслаивавшихся друг на друга как чешуйки на теле рыбы, и когда во время штурма Авксеи в него попала стрела из катапульты, она отскочила от святой брони, не оставив на его теле даже синяка. «Что сгодилось Коринею, то сгодится и моему мужу» — заявила Ходда своим фрейлинам и заставила их всю ночь напролет вшивать семьдесят две иконы Калликрата между двумя слоями красного бархата, в результате чего получилась своеобразная священная бригантина. В качестве защиты для себя самой она повесила на шею позаимствованную из дворцовой часовни старинную, изысканно написанную икону Пресвятой Девы Лилиеносицы на золотой цепочке. Как только эти приготовления были завершены, мы были готовы отправляться в путь. По дороге в порт мы услышали последние новости из-под земли. Заложив с пол-дюжины разведывательных ходов, наши саперы обнаружили (в результате вооруженного столкновения), что противник оказался гораздо ближе к стенам, чем мы рассчитывали. Им пришлось отступить и заблокировать наш основной туннель щебнем вперемешку с песком и строительным раствором, чтобы не дать врагу по нему проникнуть прямо в Город. Рабан предложил провести сапу под главной галереей противника, выкопать в двадцати футах под ней крупную пещеру, обрушить в ней крышу и таким образом разрушить и саму галерею. Однако на это требовалось время и он не был целиком уверен, где в действительности располагалась эта галерея, так что, вероятно, все наши силы и ресурсы вливались в бессмысленную авантюру. Впрочем, уж лучше так, чем сидеть и перекидываться в картишки, ожидая, пока враги не вылезут из под земли и не перережут нас. ---------- Том 3 Глава 15 15 Слух о переговорах с Огузом каким-то образом выбрался за пределы дворца и тысячи человек, облаченных в пурпурный цвет Темы, собрались в порту, чтобы проводить нас. Ходда привстала в колеснице и подняла над головой висевшую на ее шее икону, заставив толпу разразиться ликующими воплями. Выглядела она в этой роли великолепно, будто родилась для того, чтобы ее исполнить. Я же остался сидеть с мрачным выражением лица. Мне даже притворяться не пришлось. Качка в этот раз была гораздо сильнее, чем во время нашей последней морской прогулки, и мне едва удалось скрыть от посторонних разыгравшуюся морскую болезнь. В тот раз я впервые в жизни оказался на борту корабля. Да, мы народ мореплавателей, в наших жилах течет соленая вода и все такое, но у меня море особого восторга не вызывает. Остров, избранный для переговоров, оказался ближе к берегу и крупнее, чем я думал. Я ожидал, что нас высадят на торчащем из воды куске скалы, на вершине которого расположена крохотная хижина, но в действительности остров был даже больше Сенного Рынка в Городе — самого большого открытого пространства, которое я когда-либо видел до этого момента. С берега я мог разобрать очертания какого-то здания. Когда мы подошли ближе, поминутно спотыкаясь о спрятавшиеся в высокой траве камни размером с голову ребенка, я понял, что это, должно быть, и есть та самая хижина. Не знаю, как у Огуза повернулся язык назвать это здание «сарайчиком». На Ступенях в домах такого размера может поместиться до пяти семей. Он ждал нас, сидя на крыльце. — Не бойтесь, я один. — окликнул он нас. «Ну вот и все» — подумал я. Хижина была расположена на вершине крутого холма, и я предстал перед Огузом, задыхаясь и взмокнув от пота. — Идемте внутрь. — сказал он, поднимаясь на ноги. — Мне и здесь нравится. — возразил я. — Внутрь. Таков был уговор. Тут он был прав, так что мы последовали за ним. Внутри хижина представляла ужасное зрелище — стены были покрыты пушистой белой плесенью, воздух влажный, тут и там чернели отверстия крысиных нор, а на подоконнике красовались катышки крысиного дерьма. Ходда, к слову, терпеть не может крыс. Как только мы зашли, Ходда захлопнула дверь и оперлась на нее спиной. «Ну здрасьте» — подумал я. — Так кто этот клоун? — спросил Огуз, повернувшись ко мне. Я посмотрел на нее. Она смотрела мимо меня — на него. — Объяснять слишком долго. — сказала она. — Отвечай на вопрос. — Это актер. — сказала она. — Его имя — Ноткер. Лисимах погиб во время одного из твоих дурацких обстрелов. Огуз широко ухмыльнулся. — Ты ведь шутишь, так? — Нет. Ноткер похож на Лисимаха, так что... — Да ни черта он не похож. Я встречался с Лисимахом, и этот парень выше его и шире в плечах, да и нос у него совсем другой. — Он же актер. — упрямо продолжила Ходда. — Так или иначе, теперь он законный император робуров, коронованный по всем правилам. — Извините... — начал я. — Заткнись. — отрезала Ходда и вновь обратилась к Огузу. — Я обещала его привести и я его привела. Моя часть сделки выполнена, так? В одной из стен было окошко, но оно было слишком маленьким и узким. Быстро покинуть хижину мне удалось бы только через дверь. — Что еще за сделка? — спросил я. — Ходда, что происходит? Огуз повернулся ко мне с раздраженной гримасой. — Заткнись. — повторила Ходда и продолжила: — Ну так? Я выполнила свое обещание или нет? Тут я вспомнил (спасибо самому Огузу), что я — сильный и большой мужчина, почти на голову выше Огуза и лет на двадцать его моложе. Сделав несколько шагов вперед, я ухватил его за плечо. «Объясни, что происходит, сейчас же!», собирался я сказать, но не успел — в следующее же мгновение я скорчился на полу, не в силах даже сделать вдох. Мой папаша знал этот удар и часто его применял. Выгоды его несомненны — вам нужно совершить всего лишь одно короткое движение, и ваш противник оказывается на земле, беспомощный, как младенец. — Не бей его! — услышал я ее голос. Огуз пнул меня, но сам удар я едва почувствовал — когда из вас вышибает весь дух, чувство боли притупляется. Кажется, она принялась на него орать. «Не стоит ей этого делать, — заметил отрешенный голос в моей голове, — ему это совсем не понравится». И действительно, в следующее мгновение я услышал громкий шлепок, вскрик и еще один шлепок, за которым крика уже не последовало. — Не указывай мне. — произнес Огуз, не повышая голоса. Угадайте с трех раз, кого он мне сейчас напомнил. — Ты мне до смерти надоела. — продолжил он. — Заноза в заднице, вот ты кто. А теперь заткнись и освободи проход. — Мы так не... — Да. Я передумал. Пошевеливайся. Мне удалось вдохнуть немного воздуха (ощущение было такое, будто мне пришлось проглотить кирпич) и приоткрыл глаза. Она скрючилась на полу перед дверью, а Огуз, склонившись, ухватил ее за волосы. В профессии моего папаши чужие волосы находили себе кучу применений, кстати. — Ну ладненько. — сказал он и попытался поднять ее на ноги. Если бы я мог, я бы ухмыльнулся. Ходда заказывает парики у братьев Курали, которые владеют цирюльней в Долгих рядах. Она платит за них кучу денег, но качество соответствует цене. Когда Огуз дернул за волосы, накладная шевелюра отошла и он шатнулся назад, потеряв равновесие. Это дало Ходде достаточно времени, чтобы вскочить на ноги, рывком распахнуть дверь и метнуться наружу. Стоит отдать ей должное — ей достало мозгов захлопнуть за собой дверь. Огузу потребовалось лишь доля секунды, чтобы открыть ее снова, но порой доля секунды — это очень, очень, много времени. Достаточно — возьмем пример из воздуха — для того, чтобы резко выпрыгнуть вперед и ударить кого-нибудь стулом по голове. Как оказалось, в реальности это работает иначе, чем в театре. Мы пользуемся ненастоящими, легко ломающимися стульями, сделанными из легкой и хрупкой древесины. Стул, который я схватил, был тяжелее и размахивать им было не так удобно, поэтому мне удалось только вскользь ударить его одной из ножек Впрочем, вокруг не было зрителей, которые могли бы выразить неодобрение моей неловкости голосом или гнилыми фруктами, так что какая разница? Удар был достаточно силен, чтобы он оказался оглушен и неспособен что-либо предпринять, и этого было достаточно. Поверьте мне, я в таком разбираюсь. Теперь у меня хватало и времени, и сил, чтобы ударить его как следует — ногой прямо по почкам. Он упал на колени, и его плешивая макушка оказалась прямо передо мной, открытая для удара, а в руках у меня был тяжелый, крепко сбитый стул. Я мог закончить войну одним ударом. Вот только я не смог. Думаю, это все потому что я был слишком слаб — в смысле, слаб после того, как меня ударили под дых и пнули. Взглянув на него, я сделал шаг назад, выставив стул ножками перед собой. На полу валялась половинка иконы. Наверное, она сломалась, когда он ударил меня. — Далеко ей не уйти. — сказал он, опершись руками о колени и поднявшись на ноги. — Что происходит? — спросил я его. Он рассмеялся. — А ты сжульничал. — сказал он вместо ответа. — На тебе доспехи. Она сказала, что не позволит тебе прийти в кольчуге. Я молча расстегнул куртку и отвел полу в сторону. — Что это? — спросил он. — Какие-то маленькие картинки. — Это иконы. — Серьезно? Какие же вы, робуры, жалкие. Он бросился на меня, но я был к этому готов. Даже мой папаша ворчливо признавал, что я двигаюсь неплохо, когда ожидаю нападения противника. Я отступил в сторону, и он промахнулся мимо меня, едва не врезавшись в стену. Когда он летел мимо, я нанес удар стулом сверху вниз, однако переоценил высоту потолков. Ножки стула ударились о кровельную балку и одна из них отломилась. Когда Огуз повернулся ко мне, я отбросил бесполезное орудие в сторону. В руке у него был нож. Разумеется, к этому мгновению у меня он тоже был. Я ведь упоминал об этом? В кои-то веки я подумал своей головой, а не ее. По совету моего папаши, я спрятал его в подкладке своей куртки — так его можно было бы обнаружить только после тщательного и долгого ощупывания. Это был не самый замечательный нож, но ничего лучше в такой короткий срок мне достать не удалось. — Значит, ты актер? — сказал он. — Серьезно? — Был. — Как и она. — Вы определенно друг с другом знакомы. — О да. Она моя жена. Я почувствовал себя так, будто это меня по затылку огрели стулом. — Твоя жена? — Да, она настояла на этом. Что ж, все мои жены плохо кончали. А вот и она, легка на помине. — добавил он, когда дверь открылась. Похоже, ей не удалось уйти далеко, но, судя по исцарапанному лицу притащившего ее млеколицего солдата, сопротивлялась она яростно. Втолкнув ее внутрь хижины, он закрыл дверь и встал в проходе, широко расставив ноги. — Ты абсолютно бесполезен. — отчитал солдата Огуз. — Пока ты там считал ворон, меня тут чуть не убили. Это мой помощник. — представил он его мне. — Я не жульничаю. По крайней мере, не больше вашего. — добавил он, засовывая нож за ремень. Свой клинок я продолжил держать у него на вижу. — Тебе не выбраться с этого острова. — сказал я. — Тебя заметят с галеры. — Здесь есть одно местечко, которое не просматривается с моря. — ухмыльнулся он. — Его загораживают холм с хижиной. Там нас поджидает лодка — само собой, не та, в которой мы прибыли. Вас, робуров, так легко обвести вокруг пальца! — Ты и правда замужем за этим увальнем? — спросил я, взглянув на Ходду поверх его плеча. Она подобрала с пола парик и надела его обратно, одарив меня неприязненным взглядом. «Даже в такие моменты Ходда остается Ходдой,» подумалось мне. Должно быть, солдат считался за зрительскую аудиторию. — Да. — ответила она наконец. — На твоем месте я выбросил бы этот ножик, чтобы не порезаться ненароком. — сказал мне Огуз. — Вдвоем мы легко с тобой справимся, но всякое бывает. — Я так не думаю. — сказал я. — Если я его брошу, вы меня убьете. Огуз вздохнул. — Мы в любом случае тебя убьем, сынок. Неужели ты этого еще не понял? Тут случилось нечто, чего ни он, ни я, не могли ожидать. Млеколицый солдат вдруг сполз на пол, несколько мгновений покорчился, издал смешное бульканье и испустил дух. Ходда посмотрела мне в глаза. — Заколка. — просто сказала она. Огуз резко повернулся к двери. Ему потребовался всего один взгляд на развернувшуюся сцену, чтобы понять, что к чему. — Вот же сука тупая! — рявкнул он, уставившись на нее. — Зачем ты это сделала? — Ты мне обещал. — сказала он. — Ты не собирался его убивать. — Еще как собирался. — Когда речь шла о Лисимахе. Но это — Ноткер. — Да плевать мне, кто он такой. — В последнем письме я сказала тебе не убивать его. Мы договаривались. Вот всегда так с ней. Выставив условия, она считает, что все сразу должны с ними согласиться. — Договаривались мы о другом. — сказал он. — К тому же, почему нет? Он никто, ноль без палочки. — Оставь его в покое. — В чем тогда вообще смысл? Сделка была такая: ты организуешь мне встречу с Лисимахом, и я его убиваю. — Ты можешь просто сказать всем, что убил Лисимаха. — сказала она. — Результат будет тот же. Мы даже не подумаем тебя опровергать, к тому же, мы уедем куда-нибудь далеко отсюда. — «Мы» — это ты и он? Она кивнула. — Я не уверена, что все еще хочу стать твоей женой. — Я так не думаю. — сказал Огуз. — Мне нужно насадить хоть чью-нибудь черную голову на пику, а то мне никто не поверит. — он снова широко ухмыльнулся. — Боже, ну почему ты мне не сказала, что Лисимах погиб? Если бы я знал, я бы не ввязался в эту авантюру. Между тем, я напряженно думал. Если бы мы с Ходдой взялись за него вдвоем, мы могли бы с ним справиться — если, конечно, Ходда в действительности будет на моей стороне. Мог ли я на нее рассчитывать? Скорее нет, пусть все наше богатство и было нашито на мою одежду. Впрочем, то, что было в действительности, роли не играло — важно было то, чему верил Огуз. — Она тебя обвела вокруг пальца. — сказал я. — Помолчи! — рыкнула она. Я не обратил на нее внимания. — Если ты умрешь, войне конец, — сказал я, — а она станет императрицей возрожденной Робурской империи. А кроме того — твоей вдовой. Будет ли это значить, что она станет императрицей и для твоего сброда? — Заткнись! — взвизгнула Ходда. — «Возьми с собой нож, так, на всякий случай» — сказала мне она, — «А если это не сработает, у меня будет заколка, покрытая ядом.» Он рассмеялся. — Что-то я сомневаюсь. — сказал он. — Можешь сомневаться сколько угодно. — сказал я, делая шаг вперед. — Ходда, встань ему за спину. Да, вот так, молодец. Одним-единственным широким грациозным шагом Огуз отступил назад, повернувшись к углу комнаты спиной. Он оказался прямо там, где я и хотел, где мне и нужно было. Конечно, из нас двоих Ходда — мастер постановки, но я схватываю налету. В данном случае я схватил стул, швырнул его в Огуза и бросился к двери. И конечно, распахнуть ее мне не удалось, потому что на проходе растянулся труп того тупорылого солдата. Хуже того — пока я пытался отпихнуть его в сторону, на меня бросился Огуз, и я ударил его ножом. Как сейчас помню взгляд, с которым он посмотрел сначала на меня, а потом на кровь, быстро пропитывавшую его одежду. Резким рывком я дернул нож назад. — Надеюсь, ты привез с собой врача, иначе сочувствую. — сказал я. — Пошли, Ходда, мы уходим. Она не хотела идти, поэтому я заломил ей руку за спину, как меня учил папаша. Он умел обращаться с женщинами, да и с детьми тоже. Мы пробежали примерно сотню ярдов — больше я не смог — прежде чем я упал на землю, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба. Тяжело дыша, я бросил взгляд в сторону хижины, чтобы убедиться, что за нами никто не гонится. — Поднимайся, живо! — заорала она на меня. «Ну уж нет! — подумал я. — Какой смысл быть императором, если я даже не могу побаловать себя дыханием время от времени?» Загонять воздух в легкие было как тащить тяжело груженный воз в гору — сам он идти не хочет, а у вас едва хватает сил. Так что она схватила меня за ухо и рывком заставила встать на ноги. Против таких методов не попрешь. Мы бежали без остановки, и она тащила меня, как одинокий бурлак — зерновую баржу, до тех пор, пока не достигли места, откуда было видно море и галеру, на которой мы прибыли. Тогда она меня отпустила и принялась махать руками над головой. Оказавшись свободен, я немедленно вновь рухнул на землю. — Ты его убила. — сказал я, наконец отдышавшись. — Что? — Тот солдат. Ты его убила. — Да, кажется. — отвернувшись от меня, она снова принялась махать кораблю. — Никогда раньше такого не делала. Впрочем, оно и к лучшему, а то бы ты уже был мертв. — Как тебе удалось? — С помощью моей счастливой заколки. — сказала она. — Она у меня уже много лет. Ой, ты имел в виду, как мне удалось себя заставить? Чертовски легко, учитывая обстоятельства. Посмотрев на море, я заметил, что с корабля на воду спускают шлюпку. — Ты меня подставила. — сказал я. — Не тебя, а Лисимаха. — Мне стоит тебя придушить за такое. — Не глупи, Ноткер. Если бы ты все не испортил, ничего дурного не случилось бы. Шлюпка уже преодолела треть расстояния между кораблем и берегом. — Давай, вставай. — сказала она. — И каков же был ваш изначальный план? — спросил я, неуклюже поднимаясь на ноги. — Я должна была соблазнить Лисимаха и уговорить его согласиться на личную встречу с Огузом, якобы для переговоров. — со вздохом сказала она, когда мы двинулись вниз к берегу. — Там Огуз бы его прикончил. Вот и все. Само собой, когда мы придумывали этот план, все мы думали, что Лисимах и был тем самым гениальным полководцем, который спас город. — Ты еще упомянула о каком-то «последнем письме» Огузу. — Я ему написала после первой встречи, когда он понял, что ты — не Лисимах. — сказала она. — Переправила его в пузырьке из-под духов. Я попросила его сфабриковать убийство Лисимаха, а нас самих отпустить, но этот ублюдок решил нас обмануть. — Ты и правда его жена? Она кивнула и печально сказала: — Я могла бы поклясться, что он был влюблен в меня по уши. Мы познакомились, когда я ездила на гастроли по архипелагу — я тайно добралась до материка на лодочке, добилась встречи с ним и пообещала выдать ему Лисимаха. Мне казалось, мы с ним отлично поладили. — вдруг она остановилась и повернулась ко мне. — Слушай, ты же его пырнул. С ним все будет в порядке? — Можешь не сомневаться. — сказал я, извлек нож и нажал указательным пальцем на острие клинка. На ее изумленных глазах лезвие исчезло в рукояти. — Да ты издеваешься. — выдохнула она. Вообще-то, реквизитные ножи и мечи — довольно хитроумные приспособления. Когда на кончик клинка прикладывается давление, спрятанная пружина сжимается и лезвие вдвигается в полость, так что, хотя зрителю кажется, что в несчастного актера всадили нож по самую рукоять, в действительности на теле не остается даже синяка. В некоторых моделях в рукояти даже спрятана небольшая трубочка, выплевывающая искусственную кровь. Этот нож я свистнул о одного из актеров, выступавших во дворце прошлым вечером, и это было единственное оружие, которое я мог тайно раздобыть. — Час-другой он будет пребывать в некотором замешательстве, потому что весь залит кровью, но раны при этом найти не может, но больше ничего. Я ведь не убийца, в отличие от некоторых. — добавил я. — Да, Ноткер, ты не убийца. — сказала она, прожигая меня взглядом насквозь. — Ты шут гороховый! — А мне нравится играть шута. — заметил я. — Может, ему и не суждено жениться на принцессе, но зато зритель его любит. А вот ты могла бы и предупредить меня — я-то и правда думал, что мы плывем на переговоры. — Серьезно? Боже, ты круглый идиот. — Серьезно. Ты ведь ни словом об этом не обмолвилась, откуда мне было знать? — Врешь! — ядовито сказала она. — Если бы ты действительно думал, что Огуз зовет нас на переговоры, ты бы не захватил с собой иконы! — Так они тебе предназначались, тупая ты сука. — на несколько мгновений повисла тишина. Затем я продолжил: — Ты так хотела выбраться из Города, что я подумал, что в этом и заключался твой план — ты организовываешь встречу, чтобы мы с Огузом обсудили условия перемирия и уезжаешь на континент вместе со своим гонораром — иконами. — Ох. — только и пробормотала она, изумленно глядя на меня. — Ну ты и осел. Ты и правда так считал? — Мне это казалось правдоподобным.— ответил я. Нос шлюпки столкнулся с берегом ярдах в двухста от нас. — Мне казалось, что Огуз действительно согласен на переговоры. Что ж, я и правда осел. — И ты бы меня отпустил? — Это ведь не мне решать, не так ли? Ты хотела покинуть Город, и это был твой шанс. К слову, почему ты не дала ему меня убить? В этом ведь ваш изначальный план и заключался. — Нет, убить мы собирались Лисимаха. — Я и есть Лисимах. — сказал я. — По крайней мере, Огуза моя голова вполне устраивала. Но ты ему возразила. — Это он нарушил сделку. — упрямо сказала она. — И вообще... — бросив на меня раздраженный взгляд, она наконец сдалась: — Ладно, не знаю, почему. Если так подумать, этот вариант был бы не хуже других. — помолчав немного, она злобно добавила: — Ты ведь тоже хотел сбежать. Ты мне сам сказал, что нужно делать ноги из Города! — Возможность для нас двоих покинуть Город была среди моих условий для заключения мира. — сказал я. — К сожалению. переговоры даже не успели начаться. Вот что бывает, когда не посвящаешь коллег в свои замыслы. С берега к нам приближался капитан Суть с двумя солдатами по бокам. — Ты никому ничего не скажешь. — прошипела она мне. — Что скажу? Что ты попыталась предать императора в руки врага? — Ноткер!.. — Говори потише, пожалуйста. Капитан Суть тем временем оказался в пределах слышимости. — Ну что? — громко спросил он, подняв руку. — Все херня. — ответил я. — Давайте на корабль, и побыстрее. ---------- Том 3 Глава 16 16 Ловушка. Коварное, предательское покушение на жизнь императора. Народ заглотил эту историю с алчностью пьяницы, которому предложили дарового пива. — На улицах говорят, что Огуз пошел на убийство, потому что отчаялся. — поведал мне генерал Эней. — Понял, что проигрывает войну. Это очень всех воодушевило. — Вот и славно. — ответил я. Обследовав меня, светила медицины пришли к выводу, что святые иконы спасли меня от перелома ребер, а это, согласно экспертам в области теологии, доказывает, что они и правда чудотворны. А как только вести о трусливом, предательском покушении достигли несчастных подземных солдат, они впали в ярость и мощным ударом выбили саперов Огуза к самому пласту гранита, благодаря чему Рабану удалось завершить свою операцию по обрушению галереи противника в тишине и спокойствии. — Ты, что, решил меня игнорировать? — пожаловалась она. — Хватит уже вести себя как ребенок. — А о чем нам с тобой разговаривать? — спросил я. — Если у тебя есть предложения, которые не сделают ситуацию только хуже, я с радостью тебя выслушаю. — Как ребенок. — упрямо повторила она. — Боже правый, Ходда! — если я принимаюсь на нее орать, это верный знак, что она одержала верх, и Ходда это прекрасно знает. Я понизил голос, но было уже поздно. — Ты сама знаешь, что сделала. Не думаю, что если мы еще раз обсудим твои поступки, они станут пригляднее. — Ясно. Вот, значит, что я получаю за то, что спасла твою жизнь. Вот вам и пример того, как меняется прошлое. — Давай просто забудем об этом, ладно? — Я-то тебя знаю. — сказала она. — Ты будешь ворчать и нудить из-за этого, пока я не начну сходить с ума. — Ладно, давай тогда обсудим что-нибудь другое. — я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. — что будем делать дальше? Она подняла очи горе, видимо, моля небеса ниспослать ей сил. — Не знаю. — наконец ответила она. — Все мои планы пошли псу под хвост, и все из-за.. — Спасибо, я понял. — Я застряла здесь как на необитаемом острове и теперь мне остается только ждать, пока Огуз не выломает ворота и не перережет всех робуров. И все из-за тебя. — добавила она. — Если бы не ты, я хотя бы могла бы сбежать на первом попавшемся корабле. У меня не было бы ни гроша, но я осталась бы живой. — Значит, вот чего ты хотела от Огуза? Денег? — Да, целую кучу. И, кроме того, у этой войны может быть только один исход. — Ты и правда так думаешь? — Да. — ответила она. — Хоть в этом мы с тобой согласны. — сказал я. И если ее мнение было продиктовано интуицией, то мое основывалось на последних новостях из-под земли. За время, прошедшее с нашей менее чем приятной встречи Огуз заложил шесть новых сап, а так как его саперы уже собаку съели по части пробивания гранитных пластов, можно было ожидать, что вскоре нам пришлось бы обороняться от нападений сразу с шести сторон, если не больше, да и к тому же в полной темноте. Солдаты Рабана сражались как львы, защищая каждый дюйм подземных ходов, и на каждого убитого с нашей стороны приходилось по десяти с Огузовой, но чем дальше, тем труднее было нам заменять погибших опытных бойцов свежими людьми. «Этот напор не может продолжаться долго. — талдычили мне мои умудренные советники. — Рано или поздно провинции взбунтуются, особенно если мы начнем совершать морские набеги еще активнее. Многие когда-то цветущие земли уже превратились в покрытые вереском и чертополохом пустоши, потому что мужчины этих стран ушли на войну и не вернулись. Люди ни за что не потерпят такой тирании. Просто ни за что.» И я бы с ними согласился, если бы не мне не довелось в свое время прочитать один занимательный исторический труд. В северной Блемии есть огромная пустыня — сплошные безжизненные песчаные дюны, тянущиеся на тысячи и тысячи миль. Оказывается, сотни лет назад эта земля была покрыта пашнями и была главной житницей Первой Блемийской империи, до тех пор, пока там не разразилась кровавая гражданская война между двумя принцами, приходившимися покойному императору племянниками и претендовавшими на его престол. Оба они были великолепными полководцами, а потому эта война была отмечена множеством сражений, представлявших собой блестящие примеры военной науки и уносивших десятки тысяч жизней без какого-либо стратегического результата. Война затягивалась, и все новые и новые рекруты покидали свои деревни и вливались в соперничающие армии. В какой-то момент один из принцев погиб и на смену ему пришел его не менее гениальный сын. Другой принц выдал свою дочь за знаменитейшего военачальника того времени (по национальности, он, разумеется, был робуром), и тот со временем унаследовал претензию на трон от своего тестя. Короче, война окончилась только когда в Блемию хлынули орды варваров — хорошо организованная армия легко разбила бы этих примитивных кочевников, да вот только сражаться к тому времени было уже некому, так что варвары без особых усилий захватила всю страну, сожгли обезлюдевшие города и пустили свои стада пастись на заросших сорняками полях. Козы, составлявшие большую часть их скота, сожрали всю растительность вплоть до корней, и вскоре сильные ветра, обычные в тех землях, сдули плодородный верхний слой почвы, оставив один лишь песок. Отсюда мораль: чего только не может стерпеть народ, если ему так приказывает родное правительство. ---------- Том 3 Глава 17 17 Так что я приступил к изучению гранита. Времени для занятий и чтения у меня было выше крыши, поскольку я отказывался проводить вечера, пожирая ведра несъедобных блюд высокой кухни в компании скучных и тупоумных представителей высшей аристократии, а в дворцовой библиотеке хранились копии всех когда-либо написанных книг — мне только и оставалось что приказать Усуту добыть материалы по такому-то и такому-то предмету, и целый батальон библиотекарей начинал перерывать каталоги в поисках нужных манускриптов. Граниту вообще посвящено удивительно большое количество литературы, но библиотекари отсеивали менее важные работы и меня достигала только наиболее соответствовавшие моему запросу книги. Из них я почерпнул множество полезных знаний — для чего используется гранит, откуда его привозят, чем отличаются разные сорта гранита, сколько весит его квадратный фут и какой объем занимает его тонна. Гранит, как я понял, мог бы дать нам ответ на все наши затруднения, если бы только мне удалось заставить народ следовать моему плану. Насколько легче работать с гранитом, чем с людьми! Из всех материалов, из которых строится город, человеческие существа представляют собой самый неподатливый, ненадежный, дорогостоящий и опасный. Этот урок я почерпнул не из какой-то там книги, а от твердого носка сапога моего папаши. В определенном смысле он подходил и к текущей нашей ситуации. У меня был целый штат из (относительно) сведущих, опытных специалистов, поставлявших мне сведения о камне и кирпиче, из которых слагался Город и дававших советы о том, как не дать их разметать в разные стороны: где следует укрепить крепостные стены и удар какой именно силы они могут выдержать и в чем состоят важность мамелонов и равелинов и тонкая наука аркбутанов. Меня даже посвятили в мельчайшие детали того, как прокладывать тоннель под, над, через и вокруг разнообразных видов почвы, гравия, глины и камня. Да, если дело касалось чего-то из этого списка, я мог быть уверен, что подходящие советники быстро разберутся. Но, как писал Салоний, «город — это не одни лишь кирпичи и камни, город — это его обитатели». И кому из людей Города я мог довериться, скажите на милость? Тысячи лет истории, наполненные деяниями великих людей, вдохновленных полководцев и мудрых государственных мужей привели нас прямо к продолжающейся семь лет бойне. Пра-пра-правнуки тех самых великих мужей заседали теперь в Сенате и, как я понимаю, унаследовали мышление своих предков вместе с их деньгами и сервизами из чистого золота. Военные? Они умудрились потерять всю Империю за один день, так что не могу сказать, что я особенно прислушивался к их советам, особенно с тех пор, как познакомился с ними лично. Были еще Темы, вернее, одна Тема. Вот уж подлинный глас народа, «вместе мы выстоим — порознь мы падем» и все такое, да только до недавнего времени Тем было две. Выводы сделайте сами. Как я уже, кажется, упоминал, я вырос среди Тем, и мой отец был настолько неотъемлемой частью своей Темы, что я до сих пор не могу рассматривать одно в отрыве от другого. Я многим обязан своему отцу и Теме — моими инстинктами, способностью взвешенно рассуждать и принимать решения на ходу, а во многих случаях — даже самой своей жизнью. Мой папаша научил меня мыслить так, будто каждое мгновение моей жизни может перейти в потасовку, и я не могу представить себе более ценного дара. По сравнению с ним, наследия великих сенаторских семейств — просто горы мусора. Однако Темы не могут править городом, как личинки, пожирающие мертвую плоть, не могут вернуть свою добычу к жизни. Нет, мы набили руку в делах, касающихся кирпичей и камня, но вот людей мы понять не могли, да и не думаю, чтобы когда-нибудь пытались. Люди и камни. Их взаимоотношения можно было бы назвать идеальным симбиозом, если бы не одно «но»: камни, сложенные в стену, человека защищают; камни, брошенные за стену, человека убивают. Ну почему в жизни все обязательно так противоречиво? Во время моего торжественного выхода в Храм Алого Сердца в день праздника Благовещения среди толпы зевак вдруг поднялась какая-то суматоха, привлекшая мое внимание. — Все в порядке, беспокоиться не о чем. — заверил меня капитан Суть. — Всему виной какая-то сумасшедшая старуха. Объявила себя вашей матерью и пыталась к вам прорваться. — он рассмеялся. После службы я объявил капитану, что хочу посетить участок городской стражи. Какой? Да тот, куда отвели несчастную полоумную, арестованную во время процессии. — Император — источник правосудия и милосердия, — объяснил я ему, — а милосердие народу особенно нравится. — Как прикажете, — с сомнением сказал он, — но тогда вы опоздаете на заседание Тайного совета. — В жопу Тайный совет. Так вышло, что именно с тем участком я был довольно хорошо знаком. Однажды я там провел не меньше восьми часов, арестованный по совершенно безосновательному и злостному обвинению в нарушении общественного порядка после обмывания успешной постановки. Камера, в которую меня теперь провели, была побольше той, в которой мне довелось сидеть, правда и окна на улицу в ней не было. — Здравствуй, матушка. — поприветствовал я заключенную. — Ноткер? Во что, черт тебя возьми, ты ввязался? — Говори потише, пожалуйста. — Это и правда ты! — выдохнула она. — Я так и знала! Я ведь видела тебя в цирке на празднике Старой и Новой Луны! Какого черта? Ну я и поведал ей обо всем, что со мной случилось. Она слушала меня, поджав губы, в полной тишине. Даже у Ходды не получится изобразить молчаливое неодобрение лучше, чем у моей матушки. Вот что значит — годы практики. — Ты с ума сошел. — сказала она наконец. — Ну а что еще мне было делать? — жалобно спросил я. — Меня постоянно окружали вооруженные люди, угрожавшие прикончить меня, если я не буду следовать их приказам. Я не просил делать меня императором! Просто так получилось. — Вовсе нет. — Очень даже!.. — я сделал глубокий вдох и продолжил. — Я оказался просто подхвачен волной. Да, пока она тащила меня за собой, я изо всех сил старался ее оседлать, и только поэтому я до сих пор жив. Если бы мне предоставилась возможность сорваться с крючка, я бы ей немедленно воспользовался, но ничего так и не вышло! Я связан по рукам и ногам. — Ерунда. — отчеканила она. — Ты всегда был лжецом, Ноткер, и сейчас продолжаешь лгать — даже сам себе, даже когда это не нужно. По-моему, ты уже сам запутался, где ложь, а где правда. — Ладно. — сдался я. — Допустим, ты права. Ты моя мать — так скажи мне, что делать! Меня удостоили взглядом, который мог бы заставить спелый виноград сморщиться до состояния изюма. — Хорош сын: посадил родную мать в темницу! — проворчала она. — Никогда в своей жизни я не бывала за решеткой, до тех пор, пока ты меня сюда не бросил. — Ну да, как скажешь. Она вновь посмотрела мне в глаза, но взгляд ее утратил всю едкость. — Ты дурак, Ноткер. Всю жизнь ты только и делал, что лгал и бежал от драки. Ты разбил своему отцу сердце. — А вот и нет! — уязвленно возразил я. — Отец мной гордился. Она пожала плечами. — Он хотел обеспечить тебе жизнь лучше, чем та, которая досталась ему самому. Ну и посмотри теперь на себя. «Ну, с одной стороны да, но с другой — нет» — подумал я, а вслух сказал: — Так что ты мне посоветуешь? Она задумалась. Минуты тянулись ужасно медленно. — Бежать. — ответила она наконец. — Покинуть Город, отправиться так далеко, как только сможешь, туда, где тебя никто не знает, и там начать заново, заняться наконец честным трудом. — Я не могу. — устало сказал я. — Говорю же тебе, я в ловушке. — Тогда тебе придется из нее выбраться, вот и все. — сказала она. — Навешай кому-нибудь лапши на уши, у тебя ведь это так хорошо получается! — Хотел бы я, чтобы это было так. — вздохнул я. — Не смей! — рявкнула она на меня вдруг. — Из-за твоего вранья все это и началось! Ложь никогда не приводит ни к чему хорошему. Я очень хотел достучаться до нее, объяснить ей, что я действительно император, и не важно, как я им стал — и так добрая половина правителей нашей державы не имела никакого права на престол. Помните Тисандера Освободителя, завоевателя Баллены и покровителя бедняков? Он был простым чиновником, который после многих лет труда смог возглавить министерства церемоний. Когда умер его предшественник, именно на Тисандера возложили обязанности по проведению коронации. Он должен был помочь наследнику облачиться в императорские одежды — лорум, далматику, дивитисий и прочее барахло — но вместо этого он напялил их на себя, ворвался в Долгую залу, и прежде, чем кто-либо успел его остановить, уселся на трон и объявил себя императором. «Только император имеет право носить регалии, — так он заявил, — а значит, тот, на ком регалии, и есть император». И ему это сошло с рук, хотя он надел далматику наизнанку и перепутал левый и правый котурны. «Я ведь действительно император, — хотелось мне сказать, — так как ты смеешь говорить, что я тебя разочаровал, пусть это и правда?» Но, конечно, вслух я этого сказать не мог, поэтому только спросил: — Так значит, это и есть твой совет? Наврать с три короба и сбежать? Она очень хорошо меня знает, и будет видеть меня насквозь, неважно, кем или чем я стану. Все меняется, но только не это. — Не представляю, что еще ты можешь сделать. — ответила она. — Разгрести этот бардак тебе все равно не по силам. — Наврать с три короба и сбежать. — повторил я. — Ладно, как скажешь. Вернувшись во дворец, я повелел сделать официальное объявление и приказать глашатаям прокричать его на всех рыночных и храмовых площадях Города — ну вы знаете такое, их каждый день выпускают штуки по две по разнообразнейшим поводам. В этом говорилось, что император в своей бесконечной милости пожалел несчастную сумасшедшую старуху, которая попыталась пробиться к нему во время торжественного выхода. Учиненное следствие установило, что бедная женщина утратила разум после того, как ее единственный сын погиб в бою с врагом — горе помутило ее рассудок и ее слова утратили всякую связь с реальностью. И все же, пожертвовав своего сына во благо Родины, она стала героиней, и в качестве дани уважения ей и другим женщинам, разделившим ее несчастье, император великодушно назначил ей значительную пенсию, которую надлежит выплачивать из казны до конца ее дней, предоставил право на свободное проживание в одном из домов, входивших в собственность короны, и наделил почетным, но ни к чему не обязывающим титулом Матери Отечества. Как и следовало ожидать, эта мера привела народ в состояние радостного восторга, и Усут опять сказал, что сам не мог бы придумать ничего лучше. «Лгать да бежать от драки — вот уж в чем я действительно хорош. — подумал я, закладывая носовым платком очередной увесистый том, посвященный граниту. — Так почему бы и нет, черт возьми?» ---------- Том 3 Глава 18 18 Раз уж я решился, нельзя было терять ни минуты, и я немедленно послал за Верховным казначеем. — Сколько в казне наличных денег? — спросил я его, как только он вошел. Он воззрился на меня с непонимающим выражением лица. — В смысле, в монетах. — объяснил я. — Так сколько? — Боюсь, что на такой вопрос я ответить не могу, Ваше Величество. — сказал он, нахмурившись настолько, насколько позволял протокол. — Точный объем валютного резерва ежедневно колеблется, и колебания эти зависят от огромного количества факторов. — Ну скажи хотя бы примерно. Думаю, даже если бы я приказал ему отведать салата из свежего дерьма, он и то охотнее послушался бы меня. — Поверьте мне, дать даже приблизительную оценку невозможно. Однако я могу попробовать выяснить, если пожелаете. — Желаю. — Прошу вас заметить, Ваше Величество, что это займет по меньшей мере несколько дней, и к тому времени, когда расчеты будут окончены, ситуация может радикально измениться, и получившееся число не будет иметь никакого отношения к действительности. — Даю времени до вечера. — отрезал я. — И если в расчеты вдруг вкрадется ошибка, можешь прощаться с головой. В общем, в должное время я получил проверенный и перепроверенный ответ на свой вопрос, но этих денег было недостаточно даже по моим довольно грубым прикидкам. Так что я послал за президентом главного городского банка и задал ему тот же вопрос. В результате после сложения наличных денег и условной стоимости выданных кредитов, ипотек и прочих железобетонных нематериальных активов (да, прямо так он и сказал) вышла сумма, примерно соответствующая моим запросам. Затем я послал за полковником Рабаном и контр-адмиралом Гайной и изложил им свою задумку. В комнате повисла неловкая тишина. — Вы считаете, что этот план не сработает. — сказал я, прерывая затянувшееся молчание. — Вовсе нет, — поспешил оправдаться полковник, — просто он звучит несколько... — Радикально. — закончил я за него. — Сам знаю. Но послушайте, что я вам скажу: мы сейчас в такой ситуации, когда ни один из известных, проверенных способов нам уже не поможет. Вы ознакомились с трактатом Посидония, как я просил? — Да, Ваше Величество. Однако... Я одарил Рабана испепеляющим взглядом, но он все же продолжил: — Со времен Посидония осадная наука заметно продвинулась, особенно в области обороны. Мы достигли значительного прогресса в сооружении туннелей. — Да, но и наши враги тоже. — Я отказываюсь принимать это решение как единственно возможное! — воскликнул он и тут же замолчал, устыдившись собственной импульсивности. Через некоторое время он продолжил, уже спокойнее: — Я все еще убежден в том, что традиционные методы обороны покажут свою эффективность. Иначе быть не может. — К сожалению, враг наш далеко не традиционный. — сказал я, качая головой. — Мы сражаемся с буйнопомешанным, которой держит в руках треть известного мира и готов пойти на любые денежные и человеческие жертвы, чтобы только нас уничтожить. Не думаю, что в такой войне традиционные методы нам помогут. — И все же!.. — он всплеснул руками, не находя подходящих слов. — Если вы отдадите такой приказ, я постараюсь исполнить его настолько хорошо, насколько будет возможно, но у меня все же имеются значительные сомнения... — Я их учту. — сказал я и повернулся к Гайне. — Что насчет морской части, адмирал? Вы не видите проблем? — Нет, — ответил он, — если, конечно, судна, о которых вы говорите, вообще существуют. — Разумеется, существуют. — сказал я, стараясь звучать легкомысленно. — Их строили из мореного дуба, смолили чуть ли не насквозь и конопатили все щели до полной водонепроницаемости. Конечно, с тех пор прошло много лет, но я готов руку дать на отсечение, что они все еще на воде. — Что ж, в таком случае ваш план вполне осуществим. — сказал он. — А что насчет эскорта? Это чуть ли не самая важная часть. — Ну уж с этим-то мы справимся. — ответил он, и это окончательно меня убедило. Следующими на аудиенцию ко мне явились главные функционеры Пурпурной Темы — не марионетки, назначенные по требованию Сената, а настоящие «старики» Тем, пережившие массовые чистки благодаря своевременному изъявлению лояльности. — Нам нужны землекопы. — сказал я им. Особого энтузиазма мои слова не вызвали. — Прокладывание сап и контрсап требует особых навыков. — осмелился подать голос один из «стариков». — У нас просто нет подходящих... — Не беспокойтесь, я не прошу вас посылать членов Тем сражаться под землей. — заверил я его, и тут же добавил: — По крайней мере, сейчас. Нет, проект чисто гражданский, хотя и довольно масштабный. Они переглянулись. Похоже, от них не укрылась интонация, с которой я произнес слово «сейчас». — Будет сделано. — О, и еще кое-что. — сказал я, когда они уже поднялись на ноги и собирались уйти. — Давно уже не проводилось переписи населения. Думаю, сейчас для этого самое время. — Ваше Величество, но ведь в позапрошлом году уже проводилась перепись. — Это была государственная перепись. — сказал я. — Правительственным чиновникам люди врут, и не без причины. Я имею в виду перепись членов Темы. Раз уж мне приходится учитывать разные непредвиденные обстоятельства, мне остро необходима точная информация, сколько человек живет в Городе и где именно они живут. В противном случае может оказаться, что кому-то нечего есть и негде спать — а все потому что я даже не знал, что эти люди вообще есть на свете. Разберитесь с этим, хорошо? Можете не слишком торопиться, но результаты переписи должны быть у меня на столе через неделю. После этого мне оставалось только встретиться с капитаном самого быстроходного судна нашего флота и отдать ему несколько приказов. Так я и поступил. — Ваше Величество, но это же огромная сумма! — И в трюме имперского флагмана они будут в такой же безопасности, как и в сокровищнице. — заверил его я. — Кроме того, никто кроме нас с вами не будет знать, что именно вы везете. — И вы даете мне эти деньги с полным доверием? — спросил он, смотря мне прямо в глаза. Я кивнул. — У вас ведь есть жена, мать, двое сыновей и дочурка, верно? Их освободят, если вы вернетесь в Город с подписанным и запечатанным договором в кармане до праздника Вознесения. — До праздника Вознесения? — выдохнул он, уставившись на меня. — Но это невоз... — Хотите, заключим пари? — оборвал его я. (— Ты ведь блефовал, да? — спросила меня потом Ходда. — Ты ведь не собираешься взаправду... — Нет, не думаю. — ответил я, вздрогнув. — В конце концов, если ничего не выйдет, то разницы уже не будет. — Что ты имеешь в виду? — Это наш последний шанс, разве ты не понимаешь? — с жаром сказал я. — Если этот план провалится, то у нас не останется ни времени, ни средств, ни людей, вообще ничего. — Но он обязательно провалится — он же идиотский!) И вот теперь я наконец сделал все, что мог — остальное от меня уже не зависело. Вскоре по всему Городу стали зазывать людей на земляные работы, обещая высокую почасовую оплату и разрешение пользоваться казенными лопатами и кирками. Народ немедленно принялся интересоваться, для чего, собственно, нужна такой здоровая траншея. «Это дополнительный сток на случай дождей» — последовал наш (то бишь, правительственный) ответ. Само собой, никто ему не поверил. В течение нескольких дней в бухте появилось еще два синейских судна, и оба несли тот же жуткий флаг, что и первый. Тут я уже не на шутку забеспокоился и приказал начальнику порта просмотреть записи по всем синейским кораблям, которые прибывали в Город за последние три месяца. Всего их насчитывалось пятьдесят девять, но хотя их команды традиционно обошли все портовые кабаки и бордели, никаких серьезных болезней в город они не принесли. И все же — три зачумленных корабля за такой короткий срок? Я вызвал Гайну и приказал ему разворачивать все синейские суда на расстоянии пяти миль от гавани, не поднимаясь на борт ни при каких обстоятельствах. — Если откажутся, просто протараньте судно и потопите его, а сам таранивший корабль пошлите погулять куда-нибудь на месяц-другой, так, на всякий случай. — А что делать с этими двумя кораблями? — спросил он. — Тоже затопить? — Нет, это было бы совсем бесчеловечно. — ответил я. — Знаете, что? Эскортируйте их к тому островку, где мы должны были встретиться с Огузом. Тогда бедняги по крайней мере смогут закончить свои дни на суше, а ветер уже не сможет прибить пустые корабли к нашему берегу. — Вы думаете, Огуз пошлет на остров солдат, а те занесут чуму в лагерь, когда вернутся? — поинтересовался адмирал, с интересом посмотрев на меня. — Это довольно хоро... — Огуз вовсе не идиот. — оборвал я его, покачав головой. — К тому же, даже он такой судьбы не заслуживает. — Это довольно хороший план. — сказала мне Ходда. — Нет, это ужасный план, и я отказываюсь ему следовать. — возразил я. — Ты мог бы закончить войну одним... — Мы уже пытались, забыла? — она бросила на меня раздраженный взгляд, но я продолжил: — Могу привести пример из истории. Я на днях прочитал сочинение Пакациана, посвященное Козеильской чуме. — Какой-какой? — Это очень давняя история. — объяснил я. — Если коротко, то во время осады Козеильи в лагере осаждающих разразилась страшная эпидемия — за одну неделю умерло не меньше пяти тысяч. — Ничего себе. — И знаешь, что сделали осаждающие? Сложили трупы погибших от чумы в катапульты и попытались забросить их за городскую стену. Правда, сначала у них ничего не получилось — катапульты были слишком слабые и снаряды падали, не долетев до стен. — Ну вот о чем и речь... — Тогда они порубили трупы на куски и запустили уже их — как выяснилось, отрубленная рука распространяет болезнь не хуже, чем тело целиком. Шесть недель спустя осаждающие выбили ворота, ворвались в город и обнаружили, что он пуст. Все осажденные к тому времени были уже мертвы. Отсюда мораль: не стоит играть с чумой. Она пожала плечами. Этот жест получается у нее удивительно грациозно — любо-дорого смотреть. — Знаешь, ты неожиданно начитан. — В некоторых книгах море полезных знаний. Она поднялась и собралась было уходить — ей пора было отправляться в свои покои и провести остаток дня, бездельничая в компании самых блистательных дам робурского высшего света. — Погоди! — окликнул я ее. — Чего? — Присядь ненадолго. — Мне нельзя задерживаться. Меня ждут, в конце концов. — Тебе есть разница? — Да я их терпеть не могу. — просто ответила она. — Сорок шесть жеманных богатых куриц возрастом от шестнадцати до шестидесяти девяти, и на каждой столько жемчугов и бриллиантов, что в глазах рябит. Есть там одна толстуха... — Они вроде все довольно упитанные. — Да, но вот она прямо жирная. — измученно выдохнула Ходда. — Клянусь, если бы из нее вытопили весь жир и наделали свечей, я бы могла месяц освещать «Галерею». И еще у нее есть золотое кольцо, все в рубинах и сапфирах. — Красивое? — Ужасное. Оно настолько отвратительное, что я просто не могу отвести от него взгляд. Сколько оно может стоить, я даже боюсь себе представить. Мне очень хочется ткнуть ее чем-нибудь в шею и сорвать кольцо с ее жирного пальчика. — Лучше не надо. — мягко посоветовал ей я. — Нехорошо, когда императрица нарушает свои собственные законы. — И они постоянно трещат, просто без умолку. — продолжила жаловаться она. — И даже не спрашивай о чем: я все равно не знаю. В основном о людях, которых я не знаю, и вещах, от которых мне хочется зевать. Кто кого позвал на прием, кто еще там был, что они ели и во что были одеты. Это просто невыносимо. — Ну, это то, что зовется «высшим обществом». — Знаю, мы об этом ставим пьесы. — горько сказала она. — Вот только мы понимаем, что это полная бессмыслица, а они — нет. Похоже, они искренне верят что это и есть настоящая жизнь. — Настоящая жизнь? Давненько я этих слов не слышал. Ходда села на подушку, опершись локтями о колени и удрученно склонив голову. — Эта «жизнь» меня убивает, Ноткер. — призналась она. — Я чувствую, как мой мозг медленно превращается в простоквашу. Мне нужно отсюда выбраться, иначе я просто сдохну. Если это и была игра, то сейчас она играла саму себя. Я сочувствующе приобнял ее за плечи. — Разве не об этом мечтает каждая актриса? О богатой и респектабельной жизни. Каждая юная хористка со Ступеней, строящая глазки сынку сенатора... — Получает то, что заслуживает. — закончила она, подняв на меня взгляд. — Кто там сказал, что «получить желаемое — лучшее наказание за нестерпимую жажду»? — Думаю, это все-таки зависит от того, чего именно ты желаешь. — Ну так я желаю управлять театром! — воскликнула она так громко, что ее явно слышали за дверьми покоев. — Я хочу выбирать, что поставить, нанимать и выгонять актеров, орать на декораторов и костюмеров, муштровать хористов как гвардейский офицер — свой полк и зарабатывать кучу денег. Не для того, чтобы их тратить, — быстро добавила она, — просто чтобы доказать свое превосходство и иметь возможность показать свой успех. Вот чего я желаю, Ноткер. И знаешь, что самое смешное? У меня все это было, до тех пор пока ты не влез в мою жизнь. — Не совсем так. — заметил я, убирая руку. — До тех пор, пока в твою жизнь не влезли я и Огуз. — Ах, это. — Да, «это». — сказал я. — Ты сама, по своей свободной воле сбежала с гастролей и соблазнила нашего главного врага с целью продать ему Город за внушительную сумму денег. — Он ведь все равно победит. — сказала она, посмотрев на меня. — Ты и сам это знаешь. — Да. — ответил я. — Давно уже знаю. — Вот поэтому-то я так и поступила. — сказала она. — Я подумала так: «Все, что я знаю и люблю, сгорит в огне, и все, кого я знаю и люблю умрут — но не я. Я выберусь из этой ловушки, и я буду не я, если не добуду себе кучу денег, чтобы жить во внешнем мире. — она вдруг замолчала и снова взглянула на меня. — Ты не можешь меня за это винить. — твердо сказала она. — В конце концов, все они и так погибнут. — Вообще все люди когда-нибудь умрут, это медицинский факт. — возразил я, не повышая голоса. — Вот только далеко не все помогают стереть целый город с лица земли. — Ты прав. — она бросила на меня взгляд, в котором читалась воплощенная невинность и чистота. Тысячи жителей нашего города готовы бы были отдать жизни за такой взгляд, а она его изображает по пять раз за одно представление — ей ведь за него платят. Конечно, он насквозь ложный, но, как сказал один мудрый муж, «что есть Истина?». Без малейшего колебания отвечу: «переоценненная ерунда». — Но в конце концов, у меня же ничего не вышло, так? — В конце концов, это был совершенно идиотский план, и ты сама это знаешь. — Вовсе нет. Просто ты все испортил. — Возможно. — сказал я, пожав плечами. Она кивнула — исполнение было великолепным, но меня ей убедить не удалось. Да и к тому же мне было наплевать. — Ноткер, — сказала она, смотря мне прямо в глаза, — так что же нам делать? Я усилием воли направил свой взгляд поверх нее на стену напротив. — Я задал тот же вопрос своей матушке и она дала мне один по-настоящему хороший совет. — Продолжай. — Она посоветовала мне наврать с три короба и сбежать. Она так хорошо меня знает... — Ноткер, я серьезно. Что нам делать? Некоторое время я раздумывал над этим, а затем наконец решился. — Если мы сможем выбраться из этого бардака живыми, невредимыми и, возможно, даже баснословно богатыми, хотя это и не факт, ты выйдешь за меня? На ее лице было такое выражение, будто она попросила у меня кусок хлеба, а я вручил ей галун. — Чего?! — Ты слышала. — Но мы уже женаты! — воскликнула она. — И ты вроде бы не слишком этому рад. — Ты права, но ведь та свадьба была всего лишь представлением. — сказал я. — И хотя некоторые твои черты заставляют меня хотеть выйти в окно так же сильно, как я хочу сбежать, ты очень симпатичная. — признаюсь, я сказал это только чтобы ее подразнить. — Ноткер. — А еще, — продолжил я, — ты самый умный человек, которого я когда-либо встречал, ты управляешь театром как никто в мире и ты была самой лучшей принцессой Тото в истории. — Я не люблю тебя, Ноткер. Я кивнул. — Мне кажется, ты вообще лишена способности любить. Да и зачем она тебе? Вкладывать ее в тебя было бы безумным расточительством. Нет, ты кажешься мне богиней. — Ну хватит уже! — Нет, правда. Ты желчная, эгоистичная, до невозможности эгоцентричная, привыкшая к преклонению, черствая, бесчувственная женщина, неспособная любить кого-либо кроме себя самой. Что ты на это скажешь? Видели бы вы ее лицо. Такое раздражение редко где увидишь. — Ну ладно. — сказала она. — Вот только этого никогда не случится, потому что нам отсюда не выбраться. Если бы мы все-таки смогли, я бы подумала над твоим предложением. — Я хотел бы, чтобы ты сказала «да». — Отвали уже! Эх, ну ладно, да, я вышла бы за тебя. Доволен? Не совсем; мне нужно было задать ей еще один вопрос. — Скажи, правда ли случайно так получилось, что у тебя при себе была та отравленная заколка? — Что? А, это. Ну да, я ее уже сто лет при себе ношу, вот в этой серебряной трубочке. Никогда не знаешь, чего ожидать от жизни, не так ли? — Мне бы пригодилось что-нибудь вроде нее. Брошь, например. — Я напишу тебе рецепт. — Когда ты услышишь, что я задумал, ты себе все ногти сгрызешь от злости, что в меня не верила. — заметил я с улыбкой. — Итак... ---------- Том 3 Глава 19 19 Траншея вышла что надо. Она отстояла от стен на расстоянии тридцати ярдов и все время шла параллельно им, кольцом опоясывая весь Город. При этом глубина ее везде была одинакова — шестьдесят футов, ни больше, ни меньше. Извлеченную из раскопа землю бросали на ближнюю к стенам сторону, так что в конце концов там сформировалась высокая насыпь, и нам даже пришлось возводить на городской стороне деревянные башни и настилать мостки, чтобы часовые могли добираться до своих постов на стене, а артиллеристы — до метательных машин. Почему именно шестьдесят футов? Потому что именно на такой глубине под Городом залегает материнская порода. Конечно, прежде чем мы ее достигли, пришлось столкнуться с кучей различных осложнений, как предвиденных, так и не очень. Так, мы наткнулись на в общей сложности четыре подземных потока, в мгновение ока затапливавших траншею и превращавших земляные работы в грязевые. Каждый из них приходилось отводить, а это само по себе дело нелегкое. Кроме того, в казне не осталось наличных денег, так что рабочим — то есть, буквально всем трудоспособным членам Пурпурной Темы — пришлось платить жалование жетонами. Сперва это никому не нравилось, но со временем народ привыкл, что вместо серебряных и медных монет в обороте используются глиняные. Если бы не проверенная временем внутритемская дисциплина, нам ни за что не удалось бы это провернуть. С другой стороны, а что людям было делать, если с одной стороны у них было правительство, платящее за работу какой-то ерундой, а с другой — функционеры Темы, в красках живописующие, что произойдет с ними, если они не выйдут на «добровольные» работы? Кроме того, сроки поджимали. Я приказал, чтобы работы были окончены к празднику Вознесения, но втайне опасался, что и этого будет недостаточно — с тех пор, как начались работы, Огуз успел открыть три новых сапы и с каждым днем наводнял их все новыми и новыми рабочими и солдатами. Нашим инженерам удавалось кое-как задерживать его продвижение, обрушивая тоннели снизу — благодаря тому, что они научились с помощью мехов и сложенного из полых березовых бревен трубопровода нагонять свежий воздух под землю, им удавалось работать на гораздо большей глубине, чем огузовым саперам. Те попытались прибегнуть к тому же методу, но наши ребята об этом узнали, добрались до их трубы, пробурили в ней дыру и запустили туда серные пары. По всей видимости, когда тысяча посланных в нижние ходы солдат не вернулась на поверхность, осаждающие даже не поняли, что всему виной саботаж — они просто решили, что идея с трубами провальная и свернули проект. Рабана я перевел с командования саперами на земляные работы и назначил на его место одного из младших офицеров, по имени Коткель — именно ему принадлежала идея с воздуховодом. Это был сварливый невысокий человечек, наполовину млеколицый по происхождению; его сотни раз сажали на гауптвахту за неподчинение приказам и рукоприкладство по отношению к начальству, но во время подземных сражений он убил больше солдат противника (когда ножом, а когда — и голыми руками), чем кто-либо еще в его полку, так что я решил, что он идеально подходит для этой должности и не был разочарован результатом. Рабан же обучался в университете и в области математики, военной архитектуры и всего такого чувствовал себя как рыба в воде. Приняв начальство землекопами, он составил для меня множество детализованных чертежей траншеи, сопровожденных подробными математическими выкладками. Не уверен, что они хоть как-то пригодились, но с виду были просто загляденье. — Думаю, тебе стоит знать, что я собираюсь жениться. — сказал я. Народу очень нравилось, что император, несмотря на всю свою занятость, находил время для посещения сумасшедшей старушки, потерявшей сына в бою. Пожалуй, единственным человеком, не умилявшимся от этого, была сама старушка, которую до чертиков бесило, что ее в глаза называют сумасшедшей. К счастью, никто к ней не прислушивался. Никто, кроме меня. — Даже не знаю, зачем ты мне это говоришь. — сказала она. — И нашел ведь время жениться! Делать тебе больше нечего, кроме как за девками бегать? — Она тебе понравится, — заверил ее я. — она умница. — Не такая уж она и умница, если согласилась выйти за тебя. — Ну, мне удалось ее убедить. — сказал я с улыбкой. Она поджала губы. — Значит, думаешь, что у вас двоих есть будущее? — Да, — кивнул я, — должно же оно где-то быть, в конце концов. — Ты дурак, Ноткер. Эту войну тебе не выиграть. — Да, мне все так говорят. — я было встал, но сразу же уселся обратно. Подушки на диванчике были такие мягкие, что у меня заболела спина. — Тебе как тут вообще, удобно? — Неплохо, но я умираю со скуки. Мне нечего делать. Шестьдесят лет она провела, прикованная к прялке, но стоило их разлучить, и она стала умирать от скуки. Это тоже моя вина, кстати, как и вообще все остальное. — Могу ли я для тебя что-нибудь сделать? Она даже и не подумала мне ответить. — У тебя, конечно, благие намерения, Ноткер, но вот в чем твоя беда: тебе плевать на других людей. — Ну, это не совсем правда. — Знаю, — ответила она со вздохом, — это не твоя вина, конечно. Просто ты все время попадаешь в передряги, и потому привык думать только о себе — когда утопаешь, не до раздумий, умеют ли плавать другие оказавшиеся в воде. Ты никогда не обращаешь внимания на окружающих, потому что приходится то и дело бежать от проблем, которые ты сам накликал себе на голову. — Тебе не кажется, что ты слишком строга ко мне? — спросил я. — Разве я не права? И еще деньги. Ты ведь постоянно у всех клянчишь денег, своих у тебя никогда не водится. — Ну, сейчас... — начал я, но осекся. Я хотел сказать «Сейчас у меня денег более чем достаточно», но это было бы неправдой — вся государственная казна в данный момент была погружена на корабль, направлявшийся в Сашанскую империю. — От этого тоже твое невнимание. Ты так погружен в мысли, как бы добиться от знакомых подачки, что даже не задумываешься об их собственных чувствах. Когда ты последний раз приходил ко мне и при этом не выпрашивал денег? — Поверь мне, однажды я с лихвой возмещу все. И тебе, и остальным. — Ну конечно. Именно это ты всегда и говоришь. — Но когда-нибудь это же будет правдой? — И как всегда, тебе нужно оставить последнее слово за собой. — сказала она с невеселой усмешкой. — Так кто твоя избранница? — Ее зовут Ходда. — А, эта. — она пожала плечами. — Вертихвостка, ни чем не лучше уличной девки. — Я был по уши влюблен в нее, с тех пор как мы впервые встретились. — признался я. — Помню, я взглянул на нее и подумал: «Эта девушка — настоящая богиня». Она рассмеялась. — Кажется, твой отец говорил обо мне что-то подобное. Недолго музыка играла. И все же он был хорошим человеком. — Да, — кивнул я, — в своем роде. — Во всяком случае, лучше тебя. — А вот это мы еще посмотрим. Она бросила на меня взгляд, который ясно говорил, что спорить бесполезно, и сменила тему. — Что происходит в городе? — спросила она. — Днем и ночью по улицам снуют люди с тачками и бревнами наперевес. Что-то строят? — Не совсем. Копают траншею. — На кой черт? И я ей рассказал. Для начала я попытался объяснить, что саперы Огуза рано или поздно прорвут нашу подземную оборону — просто сомнут числом. Единственным, что по-настоящему могло их задержать, был пласт гранита, но они пробивали ее уже раза три, и полагаться на его защиту было нельзя. Но что, если противник доберется до стены, подкопается под нее и обрушит только для того, чтобы обнаружить за ней огромный земляной вал? Такой вал может защищать не хуже каменной стены, а в некоторых отношениях — даже лучше. Например, его не разрушить таранами или катапультами — вместо того, чтобы разлетаться осколками, мягкая земля просто подается, задерживая снаряды в себе. Конечно, можно попробовать проложить сапу сквозь препятствие, но она сразу же начнет осыпаться, как бы быстро инженеры не работали лопатами. Остается только попытаться подкопаться под вал, но что же обнаружат саперы прямо посередине? Еще один гранитный пласт, вдвое толще первого. Что? Разве на нашей стороне стен есть такое чудо? Ну, пока еще нет, но скоро будет. — Мы отдали приказ разобрать все храмы и общественные здания, возведенные или облицованные гранитом, — сказал я, — и когда траншея будет завершена, мы заполним ее гранитными плитами. Получившийся заслон толщиной будет не уступать крепостной стене. В самом Городе добывается недостаточно гранита, но я отправил посланцев в страну, где его полным-полно, с тем чтобы они закупили столько, сколько смогут. Когда работы будет завершены, у нас будет вторая, подземная стена, высотой шестьдесят футов и толщиной тридцать. А если осаждающие попытаются пробить и ее, то у нас в запасе припасен еще один сюрприз для них. Во время работ мы наткнулись на четыре подземных реки; мы их отвели, но стоит нам поднять ворота шлюза, и они обрушатся прямо на саперов. — я остановился, чтобы набрать воздуха в грудь и продолжил: — Сперва мне казалось, что мы не успеем вовремя, но по всему выходит, что у нас все получится. Просто поразительно, что можно сделать, если на твоей стороне заправилы Тем и никто не лезет со своим мнением и не жалуется, что в казне нет денег. То есть, в казне действительно нет денег, но у нас запасено достаточно провианта как для рабочих, так и вообще для всех обитателей Города, по крайней мере, на ближайшее время. А что до того, что будет потом, так это еще вилами на воде писано. Пожалуй, нашим ремесленникам придется просто работать еще усиленнее, чтобы восстановить казну за счет наших товаров. Конечно, на это понадобится некоторое время, но оно у нас, по крайней мере, будет, и сам Город будет стоять, а не лежать в руинах. Она даже не смотрела на меня. — И знаешь, что? — продолжил я, — Это все сделал я, лично, и никто, кроме меня, не смог бы. Ни старик-император — у него и в лучшие годы мозгов для такого недоставало. Ни Никифор — ему такая власть, какая была у меня, и не снилась; он должен был бы убеждать остальных государственных мужей, а те сказали бы ему, что это невозможно. Ни Сенат или бюрократы из госаппарата — они вообще ничего не могут сделать сами, только мешать способны. Даже настоящий Лисимах не мог бы — он бы и не подумал слить Темы вместе и заставить их работать на себя, потому что он был Зеленым насквозь, прямо как отец, а Синие скорее удавились бы, чем согласились слушаться Зеленого, пусть и для спасения Города. Инженеры? Нет. Армия? Нет. Политики? Нет. Заправилы Тем? Этим такое даже в голову не пришло бы. Все это сотворил я, паршивый актеришка, играющий второсортные роли, твой сын. Я, никто другой. Я лгал, жульничал, притворялся великим героем и говорил, что собираюсь делать одно, в то время как планировал совершенно другое. Я запугивал людей, запускал пальцы им в карманы и выворачивал им руки, нарушал все возможные заповеди — делал все, в чем я хорош. И что в результате? Город не падет, и через год, и через два года мы все еще будем оставаться здесь, живые. И не смей говорить, что я неудачник — это не так. Закончив свою пылкую речь, я поднял на нее взгляд и понял, что она заснула. ---------- Том 3 Глава 20 20 Кто-то из читателей обязательно поинтересуется: «Почему траншея должна была быть готова именно до праздника Вознесения?» Все потому что, согласно многолетним наблюдениям специалистов из Адмиралтейства, примерно в это время года начинает меняться погода. Примерно через месяц после Вознесения с запада начинают дуть яростные ветры, и любая попытка пересечь открытое море с запада на восток неизбежно окончится провалом. Кроме того, праздник Вознесения — второй по масштабности во всем году, и в последний его день император традиционно обращается к народу с воодушевляющей речью о состоянии государства. Кроме того, по обоснованному мнению майора Коткеля, после Вознесения можно будет в любой момент ждать, что Огузовы солдаты выскочат из-под земли как чертик из табакерки и перережут нас, как овец. Почему открытое море? Потому что если плыть от Города к сашанской границе напрямую, вместо того, чтобы ползти вдоль побережья, можно сэкономить два месяца пути. Большинство грузовых кораблей не могут выдержать сильных волн и ветров, но я знал наверняка, что сашанские баржи (самые большие суда в истории, я уже их упоминал) на это способны, ведь именно через открытое море они путешествовали в прошлом, когда мы покупали у сашанян гранит. Я ставил на то, что они все еще существуют — и на это были все шансы, ведь стоили такие суда уйму денег и требовалось не меньше сотни лет, чтобы они себя просто окупили. В одном из старинных манускриптов я нашел их технические характеристики и был ими глубоко впечатлен, хотя и не понял ни слова. Тем временем рабочие бригады разобрали по камешку здание Сената и содрали архитравы с Храма Златого Пера, а из помпезных особняков с Холма уцелело меньше половины. Всего набралось с четверть миллиона гранитных блоков, каждый весом в полтонны. Военные инженеры, каменщики из гильдии, извозчики и артиллеристы наперебой твердили мне, что исполнить мой замысел в такой короткий срок невозможно — если он вообще исполним, конечно. Я же применил радикальные меры — закрыл все мастерские, заводы, магазины, рынки и даже (Господи, прости) театры, так что тем, кто хотел заработать на жизнь, приходилось браться за казенные лопаты и кирки. Конечно, деньги, которыми платили за этот труд были ненастоящими (все, что я делал, было в той или иной мере ненастоящим), но эти глиняные жетоны наводнили весь город и на них можно было покупать продукты из государственных житниц. Все, что требовалось от населения — поверить в происходящее, будто они были зрителями, сидящими перед сценой, и дальше все шло как по маслу. Вообще, это был интересный парадокс — мы спасали город, разрушая его и погребая под землей. Впрочем, лично я считаю, что парадокс — лишь врата, в которые вступает истина. Понятия не имею, что эта фраза значит, но что-то же она должна значить. Я платил рабочим глиной, а они ее брали и говорили «спасибо». Конечно, особого выбора у них не было, но я на все сто процентов уверен, что они ни за что не смирились бы с этим, если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство. Народ верил в меня. Народ любил меня. «Не тебя, а Лисимаха,» — сказала мне Ходда, но тут она, мне кажется, была неправа. Вспомните о скромной гусенице — взяв себе новое имя, она облачается в изысканный шелковый наряд и вместо того, чтобы ползти по земле, взлетает в небо. Перед вами два совершенно разных создания, одно — смешной червячок, другое — некая крохотная пташка. Они настолько непохожи, что их спутает только слепой. И все же внутри это одно и то же существо. Может, я и не был Лисимахом, но ведь я и Ноткером не был на протяжении большей части своей жизни — по крайней мере, будучи на сцене; и все же я был собой. Много лет подряд я пресмыкался в пыли, но потом расправил крылья и полетел. Если вас это все еще не убеждает, спросите себя: когда вы идете на пьесу и на сцене Олетрия играет царицу Евдокию, кому из них двоих вы аплодируете и кричите «браво»? Лисимах, конечно, роль хорошая, но я сам считаю, что справился с ней замечательно. Именно благодаря этому траншея была выкопана, гранитные здания — разобраны, а блоки — аккуратно сложены в землю, а до праздника Вознесения оставалось еще два дня. Ну разве я не умница? В этом городе надежды плодятся, как крысы. Простите за самоповтор, но это замечательный афоризм, да и вряд ли кто-нибудь заметил, что я уже его употреблял. Не понимаю, впрочем, почему люди так терпеть не могут крыс. Они маленькие, пушистые, мило шевелят носиком и просто хотят прожить свой век в тишине и спокойствии в кругу своих огромных семей, вместо того, чтобы быть истребленными огромными чудищами, целей которых они не способны осознать. И все же, приехав в новое жилище, вы первым делом подумаете: «Фу, да тут крысы! Придется их подвинуть». Разумеется, под «подвинуть» обычно имеется в виду «умертвить», и тут начинается тотальная война, в которой вы применяете все имеющиеся у вас средства — одалживаете соседского терьера, разбрасываете по углам смесь мышьяка с пшеничной мякиной, устанавливаете множество хитроумных ловушек, механизмы которых вызывают удивление и восхищение — если, конечно, забыть, для чего они используются. Если ничего не помогает, вы затыкаете все дыры в стенах, кроме одной, и с помощью мехов нагоняете в нее серные пары. Если вы по натуре мягки, то можете даже ощущать вину за эти злодейства, ведь любая жизнь бесценна, даже если она принадлежит вашему врагу. Однако в сердце своем вы знаете: их придется подвинуть, просто потому что они — крысы. У одного древнего поэта есть такие строки: ...В руинах древних, где шмелиИ крысы себе дом нашли. Стихи замечательные, хотя размер можно было выбрать и получше. Правда, на самом деле там «и муравьи свой дом нашли», но как по мне, особой разницы нет. Делить свое жилище с муравьями тоже никому не нравится. Но надежды — вот это вредитель, от которого нет спасения. Надежда, конечно, не надкусывает оставленный на виду сыр и не прогрызает дырки в паркете, но она делает кое-что похуже. Надежда заставляет вас трудиться в поте лица, когда давно уже стоило умыть руки. Надежда пинком гонит вас посещать по шестнадцать прослушиваний на дню, хотя ваш шурин давно уже обещал выделить вам местечко в своей кожевенной мастерской. Надежда принуждает вас возвращаться на Ступени или в Парадиз, хотя ни денег, ни еды у вас нет, а хозяин жилья уже забрал у вас стул и ночной горшок. Лично я не вижу особой ценности в жизни, если она полна боли и несчастья, но Надежда вас так просто не отпустит. Она будет истязать вас, как испорченный ребенок — все сносящую скотину, а потому я давно уже принял решение избегать надежд. И все же порой она вас настигает, и тогда от нее уже никуда не деться. Либо попытаться вступить с ней в борьбу — и проиграть, либо сдаться, и терпеливо дать ей превратить свои мозги в пюре. Надежда вышла на бой с надеждой. По узким переулкам, в которые не могли пройти подводы, полутонные блоки перемещают по катящимся бревнам с помощью цепочки из людей с рычагами. Другие люди посменно сидят в траншее и выбрасывали из нее землю — и днем, и ночью, при свете факелов, и под проливным дождем. И в каждой бригаде обязательно находится человек, громко предрекавший, что ничего из того, что мы делаем, не поможет, что план — херня, что млеколицые за пять минут найдут обходной путь, сами увидите — и даже он сам себе не верит, а все из-за Надежды. Надежда превращает толпу из сотни мужчин и женщин, сдирающих кожу на ладонях грубой конопляной веревкой, в маленькое уличное празднество. Кто-нибудь удачно острит, или принимается балагурить, или затягивает популярную песенку из какого-нибудь водевиля, и Надежда прорывается наружу, как саперы из подкопа. Стоит лишь моргнуть — и вот она уже повсюду, распространилась как пожар, как потоп, как крысиная стая. «Мы побьем Огуза!» — шепчет она в каждое ухо, — «В этот раз все будет иначе!» И вот наконец прибыли корабли. Сам я этого не видел, но слышал доклад. Сначала люди в порту решили, что со стороны моря надвигается волна тумана, но потом оказалось что это вовсе не туман, а сотни и сотни парусов выстроившихся в линию кораблей; их было так много, что казалось, будто эта линия закругляется, как горизонт. Некоторые из парусов принадлежали военным галерам — это возвращался с набега наш флот — однако подавляющее большинство кораблей представляло собой огромные, квадратные, практически плоские черные суда с до смешного высокими баками. Пожалуй, если сложить площадь парусов каждого из этих кораблей, вышло бы с четверть акра одной холстины. Двигались они медленно, невозмутимо, будто неподверженные ни волнам, ни ветру. Казалось, будто в наш город приплыли с визитом великаны — людям казалось, что такими махинами должны управлять матросы ростов футов двенадцать, а корабельные крысы должны быть размером с лошадь. Это были сашанские баржи, на существование которых я поставил все деньги имперской казны вплоть до последнего трохи. И вот они явились, мираж, ставший действительностью, спасение, спускающееся с небес на веревке прямо под конец третьего акта. Как только я узнал об их прибытии, я немедленно отправился в порт на торжественную встречу в сопровождении представителей верховного штаба, высших чиновников министерств, всех до последнего сенаторов и главных функционеров Темы. Хотя я знал о них буквально все, вплоть до точного количества гвоздей и шкантов, затраченных на постройку каждого, я и представить себе не мог, насколько же они в действительности большие. И все же, несмотря на свои размеры, они спокойно, не толпясь, зашли в гавань и разместились возле причалов, будто они для них и были созданы. Хотя по правде говоря, они действительно были для них созданы, и я это знал. Согласно прочитанным мной историческим трудам, около трехсот лет назад старые доки были целиком перестроены именно чтобы дать сотне этих монстров возможность причалить, спокойно разгрузиться, развернуться и медленно уйти восвояси. Правда, их было существенно больше сотни — общим счетом, двести шестьдесят два, на шестнадцать больше, чем было написано в книгах (что, к слову, подтверждает мои слова об истории). Я запросил у сашанян все баржи, что у них имелись, и вот теперь они были передо мной. Краны, возведенные нами для разгрузки, были уже готовы и только этого и ждали, а как только гранитные блоки оказались на причалах, за них взялись бригады рабочих с бревнами и рычагами — перемещать их волоком было быстрее, чем загружать кранами на повозки и потом снимать обратно. Я забрался на одну из наблюдательных башен и окинул взглядом Город. С этой высоты казалось, будто река из гранита течет по направлению от порта к стенам, разветвляясь по дороге на мелкие ручейки, как лава из вулкана. Я вообще довольно часто прибегал к образу извергающегося вулкана, пока рассказывал эту историю, вы заметили? В тот момент всем казалось, что еще мгновение — и лава потечет вверх по склону горы и зальется обратно в жерло вулкана, чтобы тот уже никогда никого не потревожил. ---------- Том 3 Глава 21 21 Вскоре она присоединилась ко мне на вершине башни. Вместе мы наблюдали, как Пурпурная Тема совершает невозможное — объединив весь город, заставляет народ двигаться в едином порыве для выполнения по-настоящему необходимой задачи. А это, скажу я вам, гораздо менее вероятно, чем то, что извергнувшаяся лава потечет обратно в жерло. — Ну ладно, — сказала она, нарушив молчание, — ты победил. — Правда? — Я вижу, когда должна признать поражение. — сказала она. — У тебя получилось. Это поразительно, но, кажется, мы действительно побьем Огуза. Сама не могу поверить, что говорю это, но кажется, это правда так. — Нет, это не так. — со вздохом сказал я. — Не глупи. — фыркнула она, бросив на меня взгляд, приказывавший мне прекратить паясничать, и указала на улицы внизу. — Смотри, они все выполняют твои указания, действуют четко, как часы. Город в безопасности. Ни одна сила на земле... Я окинул Город взглядом, прекрасно сознавая, что последний раз в жизни вижу его перед собой как на ладони и повернулся к ней. — На самом деле нет. Этот «план» не сработает, разве что Огуз и все его штабные офицеры неграмотные. — Что, черт побери, ты несешь? Я не хотел, чтобы она узнала об этом при таких обстоятельствах, но, в конце концов, она большая девочка. Я знал, что она справится. — Подземные стены нам не помогут. Я знаю это наверняка. — Ты звучишь, как умалишенный. Пожалуйста, прекрати. — Ты ведь не думала, что я действительно додумался до всего этого сам? — со вздохом спросил ее я. — А что, разве нет? — Боже, конечно, нет! — воскликнул я. — Я вычитал это в книге. В трактате Деодата «Об основах военной архитектуры», если конкретно. Он, к слову, тоже этот метод не придумал, только описал его. — Ну и что с того? — спросила она, пожимая плечами. — Если хочешь знать мое мнение, то оригинальность — не самое главное. — В своем труде Деодат описывает осаду Оппы эхменами. — продолжил я сухим, поучительным тоном. — Она длилась пять лет, поскольку Оппу защищал величайший военный инженер всех времен и народов, человек по имени Посидоний. Именно ему в голову пришла эта идея, но в его собственных трудах ты ее не найдешь, потому что он просто не пережил ту осаду. Да, именно так — сидя в Оппе, Посидоний выкопал траншею, соорудил подземную стену, но они его, сука, не спасли. Она посмотрела на меня глазами, круглыми как тарелки. — Ты издеваешься? — К сожалению, нет. Эхмены потратили целый год, угробили кучу денег и множество жизней, но все-таки пробились через нее. Оппа пала и все ее защитники были перебиты, включая самого Посидония. — Но ты же обещал, что подземные стены нам помогут! — Я солгал. Я терпеливо ждал, когда разразится буря, но этого так и не произошло. Она была так ошеломлена, что не могла вымолвить не слова. Когда же дар речи к ней вернулся, она тихо произнесла: — Может, у нас все же получится? — Сомневаюсь с этом. — Херня. — она посмотрела на меня с бессильной злостью в глазах. — Все уже придумано до нас, так ведь? — Да. — ответил я. — В трактате описано и что сделал Посидоний, и что предприняли эхмены. С подробными выкладками. — Ладно, но раз ты знаешь, что тогда делали осаждающие, ты же можешь придумать, как их остановить? — пылко спросила она. — Предупрежден — значит вооружен, так? Я покачал головой. — Мы что-нибудь придумаем. Потом они тоже что-нибудь придумают. И потом мы снова что-нибудь придумаем. Но вот в чем проблема: мы с Огузом вовсе не игроки в шашки — скорее уж олень и охотник. Охотник может терпеть поражение раз за разом, и все время начинать сначала, но если олень замешкается, он умрет. Это неизбежно, Ходда. Разве мы с тобой оба не согласились, что рано или поздно Город падет? Вот теперь она разозлилась по-настоящему. — И на кой черт ты тогда всю эту свистопляску затеял? Просто чтобы люди почувствовали себя чуточку лучше? Я едва удержался от горького смеха. И правда, разве не этим я занимался почти всю свою жизнь? Сколько навыка, сколько усилий мы вкладываем в нашу профессию, в облачные замки, сложенные из слов, вычурных нарядов, грима и пейзажей на холщовых задниках! Можем ли мы этим изменить мир? Нет, но мы можем дать людям возможность почувствовать себя лучше, хотя бы ненадолго. Я представил себя пытающимся продать идею разыгранного мной представления какому-нибудь антрепренеру. «Замки в небесах всем уже набили оскомину, но что насчет замка под землей?». Словом, по старой театральной привычке, я затянул паузу в разговоре, чтобы усилить воздействие следующей своей реплики: — Не только. Не было на моей памяти более пышного празднества Вознесения. Целый день люди таскали огромные гранитные блоки и складывали их в траншею, плотно притирая друг к другу, пока Город наконец не окружила незримая обычному наблюдателю стена из самого твердого камня в мире. Окончив работу, они принялись медленно, полные торжественности, стекаться в сторону Ипподрома. Его трибуны возводились с расчетом на шестьдесят тысяч зрителей, но в действительности могут вместить вдвое больше, хотя людям и придется набиться очень тесно, как оливкам в пресс. В тот день там были все обитатели Города, еще способные выйти из дома — измотанные, счастливые, исполненные надежды, гордые своим народом и своей родиной — и все они нетерпеливо ожидали, что же скажет им их император. Я как раз отдал несколько последних, требовавших особенного внимания приказов, и наводил марафет. Впервые за все свое царствование я не был раздражен необходимостью облачаться в церемониальные одежды, хотя поверх них мне пришлось надеть еще свои доспехи и ту самую куртку, в которой я выбежал тушить пожар. Любой хоть сколько-нибудь связанный с нашим ремеслом человек согласится: надев костюм, актер перестает быть собой; вместо этого, он становится тем, кем он быть должен. В моем случае, императором. Итак. Раздается гром фанфар. Народ замирает, перестает жевать жареные орехи и обращает внимание на императорскую ложу. Император молча поднимается с места с выражением величественного достоинства. Вдруг некто привлекает внимание императора и подает ему записку. Император читает ее. Все вокруг окончательно затихает. Ну, поехали. — Сограждане! — громко обратился я к публике. — Дурные вести! Враги прорвались сквозь нашу новую стену. Я замолчал ровно на три удара сердца — достаточно времени, чтобы смысл моих слов дошел до народа, но слишком мало, чтобы разразилась паника — и продолжил: — Город необходимо эвакуировать. Функционеры Тем! Разделите людей по районам и кварталам и организованно сопроводите их в порт. Там ждут корабли. Повторяю, в порту ждут корабли, и места на них достаточно для всех. Граждане! Во всем следуйте указаниям ваших районных начальников Тем! Если начнется паника, мы все погибнем. Если кто-то поддастся ей, он погубит не только себя, но и своих родичей и соседей. Но если вы будете точно следовать полученным указаниям, то ничего из этого не произойдет, даю вам слово. Оставайтесь пока на своих местах, и направляйтесь к выходу только когда будет вызван ваш район. Не спешите, не бегите, и прежде всего, сохраняйте тишину и спокойствие, чтобы слышать инструкции. Направляйтесь прямо в порт. Не волнуйтесь о тех, кто остался дома — мы организованно доставим их в порт. К сожалению, мы не можем дать вам собрать имущество — на это просто нет времени. На этом все. Начинайте! То, что случилось затем, мне никогда не позабыть. Мои слова повисли в воздухе, но никто не вскочил, не запаниковал, не бросился бежать — все спокойно оставались на своих местах. Затем верхние три ряда зрителей и организованно покинули цирк. Затем два нижних ряда, три средних и так далее, пока на трибунах не осталось ни души, кроме меня и моей свиты в императорской ложе. Пожалуй, это было самое прекрасное зрелищ, которое я когда-либо видел: четкое, быстрое, отлаженное, даже изящное движение огромной массы народа. И за то, что это вообще произошло, нам следовало благодарить Темы — никакая другая сила на свете не смогла бы такое осуществить. Итак, о простом народе, числом около ста шестидесяти тысяч, мы позаботились. Что же насчет остальных? Армии и флоту были отданы указания, которые следовало исполнить немедленно, и времени на размышления ни у солдат, ни у моряков не оставалось. Всех сенаторов по моему приказу собрали еще до рассвета и сопроводили на выделенные для них места на одной из барж. Инженеры как раз в это время перенаправляли те так своевременно обнаруженные подземные течения, чтобы затопить сапы осаждающих — пожалуй, эта находка была единственной настоящей моей удачей, и, думаю, я выжал из нее все, что мог. Вот и все. Оставались только я и мое непосредственное окружение — единственные люди, посвященные в план целиком и полностью. Вот как объяснил это Ходде: да, подземная стена только отсрочит неизбежное, но не предотвратит его. Но моей целью никогда и не было только возвести стену. В действительности мне нужен был не гранит, а корабли, на которых его привезли. Вопрос: почему мы не эвакуировали Город еще в самом начале осады? Ответ: потому что никому никогда не удалось бы убедить и народ, и правителей пойти на это. Потому что никто в здравом уме даже не осмелился бы что-то такое предпринять. Но прежде всего — потому что где достать столько кораблей, чтобы единовременно вывезти сто шестьдесят тысяч горожан? Как и крысам, нам придется подвинуться, рано или поздно. Но, в отличие от крыс, мы отказываемся умирать просто потому что наши рожи кому-то не нравятся. Город — это не одни лишь кирпичи и камни, город — это его обитатели. А значит, единственный способ спасти Город — оставить его. Или, если посмотреть на дело с другого угла, увезти его с собой. Как только я впервые узнал о существовании огромных сашанских барж во время изучения всей хотя бы отдаленно связанной с гранитом информации, я сразу понял, что они — наш единственный шанс на спасение. Мало того, что они существовали — они могли пересекать бурное открытое море и наш порт был заранее прекрасно приспособлен для того, чтобы принять их. Если бы только был способ как-нибудь заманить народ на них... «И тут я вспомнил тот пожар в «Галерее миниатюр» то ли четыре, то ли пять лет назад. — сказал я ей. — Ты тогда была просто великолепна. Прервав представление, ты встала посреди сцены и сказала зрителям: «Дамы и господа, в здании пожар. Делайте то-то и то-то и все будет в порядке». Ты произвела на них такое впечатление. что они просто встали и спокойно покинули театр, без беготни, воплей, промедления, затаптывания старушек и вопросов в стиле: «Подождите-ка, а там взаправду пожар, или вы просто хотите присвоить мои кровные денежки, уплаченные за билет?». Я вспомнил об этом и подумал: да, именно так мы и эвакуируем Город.» Был ли пожар взаправду? Какая разница? Пожары случаются постоянно. Вот, к примеру, в Нижнем городе был пожар, и я увидел, как Тема объединила людей и мы с ним справились — вместе. Даже если пламя еще в двух-трех кварталах от тебя, не стоит считать, что оно до тебя не дойдет. Либо ты бежишь с ним бороться — или просто бежишь — либо ты сгоришь в собственном доме. «Наври с три короба и сбеги» — посоветовала мне матушка. Господи, благослови ее. «Места на кораблях достаточно. — сказал я ей. — Каждая баржа способна вместить шестьсот пятьдесят человек. Я сам это вычислил — «Баржа способна нести X гранитных блоков размерами y на z на w футов. Сколько тогда поместится на нее людей, если каждому человеку нужно где-то прилечь?» и все такое. Да, это будет не очень комфортабельная поездка, но уж лучше сидеть среди толпы, чем лежать мертвым. Выйдя из залива, мы направимся на запад, прочь из Среднего моря. В тех водах есть множество островов, поставляющих нам продукты. Поселившись на одном из них, мы окажемся в безопасности — даже Огуз не может прокопать туннель длинной шестьдесят миль под морским дном, да и к тому же нас будет защищать наш флот. Он же будет кормить по дороге туда — да, кормить пиратством, грабя и сжигая города на побережье, но все они принадлежат Огузу, так что какая разница? А сами баржи в это время будут в безопасности, избавленные от необходимости приставать к берегу. Дорога до островов займет около пяти недель. Да, дорога будет тяжелой, но люди ее выдержат, если им придется. Что если народ проведает о нашем плане? Никто ничего не проведает. Вообще никто кроме нас не будет знать полной правды, так что вскоре история будет записана именно так, как нам надо, и все будут счастливы.» — И однажды мы вернемся обратно. — сказала она. Я ничего не ответил. — Мы вернемся обратно, — повторила она, — изгоним млеколицых и вернем свою родину. Так ведь, Ноткер? Однажды? — Однажды. — сказал я тихо. — Нам приходится покинуть свой дом, но победить им мы не дадим. — сказала она, кивая. — Пусть пройдет пятьдесят, сто лет, но зло не может победить. Никогда. Для Ходды жизнь — это пьеса. Все, что в ней происходит, можно четко различить по жанрам: трагедия, комедия, мелодрама, бурлеск, фарс. В комедии добро побеждает зло, и в конце все женятся. В трагедии добро тоже побеждает зло, но в конце все умирают. Но вот зло никогда не должно побеждать. На пьесу с такой концовкой никто не пойдет. Что до меня, то мне наплевать на зло и его носителей, пока они держатся от меня подальше, а если уж и оказываюсь лицом к лицу с ними, то вру с три короба и делаю ноги. Из-за этого я не слишком подхожу для героических ролей, но я к ним никогда и не стремился. Я предпочитаю роли второго плана и пародии. Наш с Ходдой статус подразумевал места на флагманском судне, но на это мы пойти никак не могли. «Наше место — с народом. — отрезал я. — Мы покинем Город вместе с последним кораблем». Так что мы остались в порту и могли наблюдать, как загружается и покидает доки первая сотня барж и на их место заходит вторая, готовая принять столько же человек. Нигде и никогда не увидите вы такой странной по настроению сцены — десятки тысяч человек, выстроившихся в медленно двигающиеся очереди, покидающие родину и не представляющие себе, куда они направляются. Они были полны печали, страха, многие рыдали, и все же повсюду в этой толпе царила Надежда, эта старая пройдоха. Наконец, отдала швартовы и последняя баржа, и двести пятьдесят огромных кораблей, битком набитых испуганными, но сохраняющими смутную надежду людьми, отправились в далекие земли, прочь от грозившей им беды. Многие их них уже покинули бухту и были едва различимы на горизонте, а до заката оставалось еще целых полчаса. На борту последней баржи была и моя матушка — ее занесли туда в паланкине, и всю дорогу она без остановки ворчала и жаловалась. А вот нас с Ходдой там не было — вместо этого мы покинули Город на маленькой парусной шлюпке, собственности капитана Сути. Незадолго до отбытия он признался мне, что жизнь наемника ему опостылела, и он хочет вернуться на родину и остепениться. Я спросил, не может ли он по дороге подбросить нас кое-куда. «С удовольствием,» — был ответ. Думаю, говорил он от всего сердца. — Я просто не видел другого способа нам с тобой сбежать, кроме как послать вперед весь остальной Город. — сказал я Ходде. Мы сидели на корме шлюпки Сути. Кроме нас и него, в ней было еще трое листрагонов — все дезертиры из моей личной стражи. Удобства в этом было мало, отчасти, потому что шесть человек — многовато для такой маленькой лодки, отчасти, потому что расшитая иконами куртка — очень жесткая подушка. Капитану из захваченных нами сокровищ причитался холщовый мешочек, битком набитый бриллиантами, рубинами и жемчугом. — Мы, листрагоны, небольшие ценители искусства, — сказал он мне, — но бриллианты всюду остаются бриллиантами. — Ну так прошу, — сказал я, — бери сколько душе угодно. Взвесив на руке пресловутый мешочек, он кивнул и сказал: — Зачем жадничать? И этого хватит. — Интересно, что будут делать остальные, когда обнаружат, что нас среди них нет? — спросила Ходда. — Какая разница? — ответил я. — Наверное, власть захватит Усут, а не он — так Сисинна. Лично я никого из них в жизни видеть не хочу. Она улыбнулась. — Не могу поверить, что это происходит в действительности. Мы свободны. А потом шлюпка резко скакнула на набежавшей волне, ее лицо позеленело, она перегнулась через борт и извергла из себя пищу как — прошу прощения, другого сравнения мне на ум не приходит — как вулкан извергает лаву. И еще кое-что. Наша лодочка была не единственной, остававшейся в гавани после того, как баржи ее покинули. Была еще одна, и сидели в ней самые отважные люди, которых я когда-либо встречал в своей жизни. Вот они-то и были настоящими героями, и им полагалось бы всем жениться на принцессах. Вот только в реальности герои редко до этого доживают. Все они были листрагонами и участвовали в этом совершенно добровольно. Я пообещал, что их оставшиеся в Листрагонии родичи получат в качестве возмещения огромные богатства, и впоследствии это обещание я сдержал. Всего в шлюпке их было шестеро, и у каждого в руках была сплетенная из прутьев клетка и мешочек, полный хлебных крошек. Они должны были отправиться на островок, где проходили наши «переговоры» с Огузом, и куда я впоследствии направил зачумленные синейские корабли. Там они должны были отправиться в пастушью хижину, поймать столько крыс, сколько только смогут, отвезти их обратно в Город и выпустить в опустевшем дворце. Почему? Именно крысы, как я вычитал в одной книге, разносят чуму. Я понятия не имел, сработает ли этот план, но подумал, что раз мы все равно оставляем Город на потребу Огузу, то можно и попробовать. Как оказалось, он сработал — даже лучше, чем ожидалось. В Октиане (это такой город на дальнем востоке Сашанской империи, где мы с Ходдой в конце концов оказались) трудно добыть точные сведения о делах, происходящих так далеко, но судя по тому, что мы слышали, чума унесла жизни от ста до двухстапятидесяти тысяч солдат Огуза. В любом случае, этого было достаточно, чтобы в течение полутора года его империя расползлась на кусочки. Огуз, к слову, тоже заразился чумой, но не умер от нее. По-видимости, есть много разных сортов чумы, и некоторые из них поражают нервную систему и мозг. Огуз заразился именно таким сортом, и хоть и выжил, полностью от болезни не оправился. Чума оставила его слепым, глухим и лишила его способности владеть пальцами рук и ногами. Кажется, он жив до сих пор. Что ж, да здравствует император! Да здравствует он еще очень и очень долго. Вот и вся история Ноткера, профессионального лжеца, который спас Город, наврав с три короба и сбежав. Прошу принять мои глубочайшие извинения, если я невольно выставил себя героической личностью и ввел вас в заблуждение. Я не могу писать о себе и не выгораживать свои лучшие стороны. К тому же, моя матушка права — мне всегда нужно оставить последнее слово за собой. Кто-то спросит: «Но почему ты бросил свой народ, когда он нуждался в тебе больше всего? Почему сбежал?» Потому что однажды я заглянул в свое воображаемое зеркало и, как всегда, увидел там Лисимаха, вот только — может, дело в игре света и тени — он очень напомнил мне Огуза. Любой, кто считает, что можно избавляться от неудобных людей и отправлять солдат сжигать мирные города — ради любой цели — рано или поздно становится Огузом. Да, я еще им не стал, я всего лишь изображал из себя нечто подобное, но в этом и опасности роли — в ней можно застрять. Потому матушка и говорила мне в детстве не корчить рожи. А в том, что я вовсе не герой, я уверен, потому что герой всегда женится на принцессе. Моя принцесса оставила меня в Октиане, прихватив с собой большую часть наших денег — хотя того, что она мне оставила, более чем хватает на безбедную жизнь. Она сказала, что собирается поехать в Сагбатану — это столица сашанского царства — и попытается пробудить среди тамошних меценатов интерес к робурскому театру. Если у них есть хотя бы толика хорошего вкуса, у нее все получится, и в день премьеры я буду среди зрителей. Не знаю, можно ли удачно переложить «Принцессу Тото» на сашанский язык, но я буду счастлив снова увидеть ее в этой роли. Она играла ее лучше, чем кто-либо еще во за всю историю, и стоит быть живым, стоит быть робуром, просто что чтобы взглянуть на нее еще раз. Может быть, однажды. ----------