[Воскресенье, восемнадцатое октября]

Почему всё обернулось именно так.

Я всего лишь шёл по дороге. Только и всего. Но вдруг что-то накрыло меня целиком, с чудовищной силой сбило с ног, швырнуло, и мои руки и ноги вывернуло в невозможные стороны. Я не чувствую силы в конечностях.

Тяжело дышать. Больно. Я ничего не вижу. Ничего не слышу. Я ясно ощущаю, как с невообразимой скоростью тепло покидает моё тело.

Нет… я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы всё закончилось здесь.

Но сколько бы я ни думал об этом, реальность не меняется.

Постепенно ощущения в теле притупляются. Боль, удушье, холод, расползающийся по коже, – всё исчезает, будто их никогда и не было. Остаётся лишь чёткое понимание: «Я умираю» и сожаление о том, что я так и не сдержал важное обещание.

Прости.

Вместо неподвижного тела я снова и снова каюсь про себя. Это и есть тот самый момент «бегущей строки перед глазами»? Чем меньше я чувствую тело, тем беспокойнее становится разум. Словно смотрю фильм – сцены прошлого одна за другой всплывают в голове.

«Однажды мы обязательно выиграем на областных соревнованиях».

Обещание, данное так давно, уже не сбудется. А ведь шанс наконец оказался у меня в руках.

«Я обязательно выиграю».

Какое лицо мне теперь показать тому, перед кем я это поклялся? Нет… показывать уже нечего. Ведь я сейчас умру.

– Прости, – снова и снова повторяю я.

Наверное, сердце истёрлось от этих повторов – мысли постепенно путаются, голова перестаёт соображать. Словно в мгновение перед тем, как уснуть. Я больше не понимаю, кто я такой, о чём думал ещё секунду назад. Лишь сожаление по-прежнему ясно горит в груди.

– Я не хочу… умирать… здесь…

Достигли ли эти последние, выдавленные слова хоть чьих-то ушей?

Так и не узнав, я…

[8 апреля (среда)]

Когда я вышел из дома, наши взгляды встретились с белой кошкой.

Она сидела прямо посреди тротуара – аккуратно, словно верный пёс, бесконечно ждущий возвращения хозяина. Белая, ухоженная шерсть выглядела слишком благородно для бездомной, но ошейника на ней не было, значит, скорее всего, она и вправду была бродячей.

Я не испытываю неприязни к кошкам и, признаться, даже немного хотел её погладить. Но сегодня я стал старшеклассником. Пора бы прекратить детские выходки. Если на новеньком блейзере останется шерсть – будет беда.

– Макото, ты чего там стоишь?

Пока я молча смотрел на белую кошку, за спиной раздался знакомый голос. Высокий, чистый и при этом спокойный – на слух он больше подошёл бы взрослой женщине.

Но, обернувшись, я увидел девочку моего возраста, так же, как и я, одетую в совершенно новый блейзер. После чёрной школьной формы средней школы тёмно-синий пиджак и серая клетчатая юбка выглядели непривычно свежо. Прямые чёрные волосы до плеч тоже удивительно хорошо сочетались с формой.

– А, доброе утро, Минами. Тут просто белая кошка была, вот и смотрел.

Наши дома стоят по соседству, так что с Минами мы виделись почти каждый день с самого детства. И сегодня было так же. Мы оба единственные дети в семье и в детстве всё делали вместе, так что по ощущениям она мне почти как родная.

– Кошка?– Ага.

Пока Минами придерживала чёлку, колыхавшуюся от ветра, я снова посмотрел туда, где только что сидела кошка. Но белой фигуры там уже не было. Исчезла совершенно бесшумно – до жути странная кошка.

– Где? Её уже нет.– Ушла, значит.

Решив, что это пустяк, я тут же двинулся дальше. Привыкшая ко мне Минами, не придав этому особого значения, пошла рядом.

– Ну вот и начинается.– Ага.

Я легко кивнул, даже не задумываясь, что именно она имеет в виду – в словах без подлежащего не было нужды разбираться. Наверное, «наконец-то мы старшеклассники».

Минами выглядела напряжённой, в её выражении лица чувствовалось волнение.

– А ты не нервничаешь?– Совсем нет.

И неудивительно. Школа, в которую мы теперь будем ходить, находилась всего в десяти минутах пешком. Я не раз проходил мимо неё, да и эту форму видел в городе с самого детства.

Для меня это было сродни походу в местный супермаркет. Ни капли напряжения. Скорее уж хотелось спросить Минами: «А ты-то почему волнуешься?»

Мы прошли немного по тротуару жилого района и вскоре вышли на открытую дорогу с аллеей сакур. Но лепестки уже начали осыпаться, и асфальт, который должен был быть серым, был окрашен в нежно-розовый цвет. Возможно, и в этом была своя прелесть – Минами, несмотря на волнение, выглядела даже немного радостной.

Отсюда школа была уже совсем близко. Оглянувшись, я заметил тут и там учеников в такой же форме. У ворот стоял мужчина в костюме – вероятно, учитель, который объяснял новеньким, куда идти. Его безупречно выглаженный костюм ясно говорил о том, что к этому дню он готовился всерьёз.

– Доброе утро, – поздоровался я, слегка поклонившись.

Учитель улыбнулся и ответил:

– Доброе утро. Перед зданием вывешены списки классов, не забудьте проверить.

Я посмотрел в указанном направлении – перед школьным корпусом толпились новички, и сразу стало ясно, где именно висит таблица.

– Было бы здорово учиться в одном классе.– Мне всё равно.– Какой ты холодный, Макото.

Обмениваясь такими репликами, мы подошли к зданию. Белый школьный корпус выглядел слишком новым для тридцатилетнего строения, а из-за четырёх этажей, если задрать голову, могла заболеть шея.

Протиснувшись сквозь шумную толпу первокурсников, мы наконец добрались до списков. Шесть классов по тридцать пять человек. Я слышал об этом, но всё равно число впечатляло.

Не хочу ругать родной город, но назвать его мегаполисом язык не поворачивался. Стоило немного отойти от трассы или жилых кварталов – и начинались рисовые поля. И всё же здесь собралось столько учеников.

Мы стали просматривать список, начиная с первого класса.

– Дзайдзэн Макото, Дзайдзэн Макото… А, я в третьем.

Как всегда, из-за того, что моя фамилия стоит где-то посередине ряда «са», искать себя было неудобно.

Быстро проверив, я понял, что с Минами мы в разных классах. Если бы мы были в одном, я бы сразу это заметил – и Дзайдзэн Макото, и Сакура Минами начинаются на «са». (さ – са, ざ – дза – прим. пер.)

– Ой, я в пятом. Значит, в старшей школе мы раздельно.– Скорее странно, что в начальной и средней школе мы девять лет подряд были в одном классе.– Тоже верно.

Ну что ж, всё, ради чего мы сюда пришли, сделано – пора идти в спортзал. Если задержимся, будем мешать остальным.

Мы снова стали пробираться сквозь толпу, пытаясь выбраться. Но…

– Ай!

Кто-то сзади толкнул меня, я споткнулся и по инерции врезался в ученицу впереди.С губ сорвалось неловкое «а».

– Эм… прости.

Я поспешно извинился и посмотрел на неё.

Передо мной стояла миниатюрная девочка. Чёлка слегка закрывала глаза, и в целом она выглядела тихой и скромной. Контраст между снежно-белой кожей и чёрными как смоль волосами создавал хрупкое, почти призрачное впечатление. И всё же серебряный кулон в форме сердца, висевший у неё на шее, отражал утренний свет и отчётливо заявлял о своём присутствии.

– А…

Почему-то, стоило ей увидеть моё лицо, как она широко распахнула глаза и застыла.Будто само время остановилось.

– Эм… что-то не так…?

Неужели я так её напугал, что она потеряла дар речи? Если так, мне и правда жаль. Для такой маленькой и робкой девочки столкновение с кем-то на голову выше, наверное, ощущалось как удар медведя.

Я заметил, как её глаза постепенно наполняются слезами, и внутри у меня всё похолодело.

– П-прости… Ты в порядке?

Я в панике извинился снова, но девочка так и не пошевелилась. Сколько времени прошло – не знаю. Но движение вернулось, когда к нам подошла Минами, догнавшая меня сзади.

Девочка передо мной слабо сжала кулон на груди, опустила голову, словно в молитве, и что-то прошептала.

– …он правда… жив…

– …А?

Слишком тихий голос утонул в шуме вокруг. В тот же миг Минами оттеснила меня и подошла к девочке.

– Эй, Макото, ты что творишь?! Девочек нельзя доводить до слёз! Прости, ты в порядке?!

Стало неловко. Хоть всё и произошло по моей неосторожности, в первый же день учёбы это было особенно не к месту.

– …хихик.

Но тут случилось неожиданное – только что заплаканная девочка вдруг рассмеялась. Мы с Минами растерянно переглянулись.«Что происходит?» – спросили мы друг друга глазами, но ни один из нас не понимал ничего. Немой диалог так и закончился, не дав ответа.

А девочка, не обращая на нас внимания, смеялась всё веселее.

– Всё в порядке! Я просто немного испугалась! Приятно познакомиться, следующие три года будем вместе!

На этот раз её голос был таким громким, что перекрывал шум вокруг.Яркость, совершенно не вязавшаяся с её первым, тихим впечатлением, лишила нас дара речи.

Пока мы стояли в полном оцепенении, не в силах вымолвить ни слова, девочка, насвистывая, бодро побежала в сторону спортзала. Мы с Минами лишь молча смотрели ей вслед, ошарашенные.

Что это вообще была за девочка? Такая энергичная – совсем не по внешности.Да и вообще… «приятно познакомиться», конечно, но мне это ни к чему.

На самом деле я не собираюсь заводить в этой школе друзей. У меня есть вещи, которые куда важнее общения с людьми. Так что, к сожалению, дня, когда мы с той девочкой станем близки, не будет.

– Ну что, нам тоже пора в спортзал.– А… да. Пойдём.

С лёгким недоумением, всё ещё не до конца рассеявшимся, мы направились следом.

Церемония поступления оказалась до крайности скучной. Речь директора, которая совершенно не откладывалась в голове, школьный гимн, который нас заставили петь, хотя мы даже не успели его выучить, – всё было именно таким, каким я и ожидал. Переход в класс и начало классного часа с самопредставлениями – тоже без сюрпризов.

Единственным, что не входило в мои ожидания, было одно: та самая девочка, с которой я столкнулся утром, оказалась в моём классе.

– Приятно познакомиться! Меня зовут Фуюки Титосэ! Зовите меня просто Титосэ!

Во время самопредставления она с размаху хлопнула ладонями по парте, вскочила и громко объявила это.

В классе, где все ещё держались настороженно и представлялись сдержанно, это выглядело особенно вызывающе. Все, включая меня, с растерянностью смотрели только на неё. Наверное, именно это и значит «не суди по внешности».

Похоже, моё впечатление о ней как о хрупкой и тихой девочке оказалось ошибочным.

Ну, допустим, это ещё ладно. Проблема в другом: эта девчонка, назвавшаяся Фуюки, сидит со мной за одной партой – по соседству.

Моё место – в конце центрального ряда. Из-за этого учителю меня обычно сложнее заметить, и по идее это было бы удачное расположение… если бы не она рядом.

Потому что с того самого момента, как Фуюки вошла в класс, мне всё время кажется, будто она нарочно смотрит на меня. Неужели утреннее столкновение так сильно врезалось ей в память?

Из-за этого и я запомнил её совершенно отчётливо. Я, который вообще-то плохо запоминает имена, – и вдруг запомнил. Возможно, для меня это почти что происшествие.

Бросив в общий круг: «Прошу любить и жаловать!», она села на место с таким видом, будто одержала маленькую победу.

…А я не хочу, чтобы меня «любили и жаловали».

На вид она не плохая, но если честно, мне бы очень хотелось обойтись без близкого знакомства. И дело не только в Фуюки – я не собираюсь тесно сближаться вообще ни с кем в этом классе.

Если ко мне обратятся – отвечу. Пару фраз в разговоре поддержу. Но дальше – нет. Это правило, которое я установил для себя с первого дня учёбы. Моя граница.

И именно поэтому Фуюки кажется мне смутно… опасной. От неё исходит такая аура, будто она без всяких колебаний заговорит со мной, даже не интересуясь моими обстоятельствами.

К счастью, сегодня после классного часа можно сразу идти домой.Пожалуйста, пожалуйста, пусть ничего не случится.

Но моя просьба рассыпалась в прах уже через секунду после окончания классного часа.

– Эй, Дзайдзэн!

Она заговорила со мной мгновенно. Она и правда всё время на меня поглядывала – я где-то в глубине души этого ожидал.

Зачем? Наверное, из-за утреннего столкновения. Других поводов у неё быть не может – мы же ещё даже не знакомы толком.

– Э-э… Фуюки-сан, да? Извини за утро.

Сначала извиниться. И уйти.

– А! Да забудь про утро! Слушай, ты даже имя моё запомнил!

– Ну конечно запомнил.

Она устроила такое оглушительное представление прямо у меня под боком, что не только я – весь класс наверняка запомнил. В этом я мог ручаться.

– Меня зови Титосэ!

– Нет, Фуюки-сан достаточно. Ладно, я пошёл.

– Э, а… нет-нет-нет! Подожди! Мне ещё надо поговорить!

Она на миг словно запнулась, а затем, заметно растерявшись, торопливо попыталась меня удержать.

Но я не собирался уступать.

– Мне – не надо. Ну всё.

Я вырвался из её попытки остановить меня и пошёл к выходу. После утреннего случая мне было неприятно быть с ней холодным – сердце всё-таки сжималось. Но ничего не поделаешь. В таких вещах важнее всего начало.

– Подожди, тогда можно хотя бы один вопрос?

– Что?

– В какой клуб ты собираешься?

В отличие от той шумихи при знакомстве, сейчас она смотрела на меня серьёзно, почти хрупко – ровно так, как и ожидалось от её первого впечатления.

Утром она смотрела на меня слезящимися глазами, через секунду – сияла и кипела энергией, а теперь вдруг – строгая, сосредоточенная. Невольно закрадывалась тревога: с эмоциями у неё всё в порядке?

И главное – я не понимал смысла вопроса. Что ей с того, в какой кружок я пойду?

Но… на такое можно и ответить.

– …Думаю, в секцию тенниса.

Теннис – спорт, с которым я знаком с детства. И в старшей школе я не собираюсь менять выбор. И именно теннис – причина, по которой я избегаю всего остального.

«Когда-нибудь мы обязательно выиграем областные соревнования».

Вдруг в голове эхом прозвучали мои слова из прошлого. Ровно год назад, в этот день, умерла мама. Это была клятва, которую я – ещё до ломки голоса – дал ей, уже почти уходящей из жизни. Единственная цель, к которой я пришёл после долгих, мучительных раздумий: чем я могу почтить её память, когда меня раздавило горе.

Но дотянусь ли я до этой победы – с нынешним собой – я не знал. Поэтому я решил отбросить всё, кроме тенниса. Если у меня есть время болтать с друзьями, я лучше потрачу его на тренировки. Это моя правда.И уж точно я не имею права «увлекаться девчонками» где-то здесь.

Даже сегодня после школы я собирался в парк – отбивать мяч о стену. До начала полноценной клубной деятельности ещё далеко, но такую тренировку я могу делать и один.

Сейчас я не могу позволить себе потерять ни секунды.

– Ладно. Я пошёл домой.

Я ответил на её вопрос – значит, мне больше нечего здесь делать.На этот раз я действительно не остановился и вышел из класса.

[9 апреля (четверг)]

Мне приснился неприятный сон.

Больной, удушающий, раздавливающий беспомощностью – такой сон. Я понимал, что это был кошмар, страшный до дрожи, но стоило проснуться, как я уже ничего не мог вспомнить. Только тяжесть в груди оставалась.

– Тоскливо…

Я пробормотал это, лежа на кровати. Похоже, кошмар был настолько сильным, что я весь вспотел – пижама липла к коже. Проснуться в хорошем настроении не получилось.

Я стёр ладонью пот со щеки и тихо поднялся. Одного этого движения хватило, чтобы пол скрипнул. Деревянный дом, которому уже шестьдесят лет, внушал тревогу каждым звуком.

Сняв с вешалки блейзер и собравшись, я с тем же мрачным настроением спустился в гостиную на первом этаже. Лестница скрипела на каждой ступеньке, словно нарочно усиливая уныние.

Отец, похоже, уже ушёл на работу – в гостиной не было ни души. Раньше мама каждое утро говорила: «Доброе утро, Макото», но теперь, когда её нет, меня встречает только тишина.

Одиночество всё ещё больно, но то, что я начинаю к нему привыкать, почему-то особенно неприятно.

Вскоре я вышел из дома – и снова встретился взглядом с белой кошкой. Точно как вчера, она чинно сидела посреди тротуара и смотрела на меня.

– Доброе утро, Макото.

Пока я молча смотрел на кошку, позади раздался голос.И это тоже было так же, как вчера. Я даже не стал оборачиваться – и так понятно, кто это.

– Доброе утро, Минами. Не обязательно было меня караулить – могла пойти первой.

Я, не глядя на неё, тронулся с места, и Минами тут же поравнялась со мной.

– Я не караулила. Просто мы вышли в одно время.

– Понятно. Ну да, дома же рядом.

– Ага.

После кошмара мне хотелось идти в школу одному, но, раз это Минами, я решил, что не стоит придавать этому значение. Всё равно дорога занимает всего десять минут.

С такими мыслями мы пошли по дороге, окрашенной в розовый цвет опавших лепестков. Мы почти не разговаривали и вскоре дошли до школы. Переобувшись в сменку, мы сразу разошлись по своим классам.

– Третий класс туда. Ну, пока.– Ага. До встречи.

Со стороны наши отношения могли бы показаться холодными, но для нас это было нормально. Скорее уж вчера мы разговаривали слишком много.

Я шёл по коридору, кожей чувствуя эту суетливую, нервную атмосферу нового учебного года. Дойдя до класса, я сел как можно тише и незаметнее.

Если я не хочу ни с кем сближаться, приходится прилагать усилия даже в таких мелочах – быть неприметным. Хотя, если честно, даже если бы я просто сел как обычно, вряд ли кто-то стал бы со мной говорить.

А… нет. Один человек как раз мог.

Я осторожно скосил взгляд влево – и увидел, что та самая девчонка сияет мне всей своей улыбкой.

– Доброе утро, Дзайдзэн! Отличное утро, правда?

– …Доброе. Рано пришла.

У меня даже не успела возникнуть мысль «пожалуйста, не разговаривай со мной» – она уже говорила.

Не надо.

Я благодарен за её дружелюбие. Но я не хочу быть ни с кем «вместе». Не друзья – просто знакомые по лицу. Так мне легче всего.

Я тут же отвёл взгляд от Фуюки-сан и уставился в смартфон.

Сейчас удобное время. В такой маленькой штуке можно сделать что угодно: пересмотреть записанные видео своих тренировок, посмотреть игру мировых теннисистов, найти по поиску тонны материалов о технике.

Мой нынешний уровень – в лучшем случае чуть выше среднего. Ещё в средней школе я показывал неплохие результаты на турнирах. Но именно неплохие – не больше. Я ни разу не дотянулся до победы.

Чтобы выиграть областные соревнования, мне не хватает одного шага – какой-то последней тонкой настройки. И отказ от лишних связей с людьми – тоже часть этой настройки.

– Что смотришь?

– Теннис. Проверяю технику.

Я ответил ровно, даже не поднимая глаз. Сам разговор – уже потеря времени. Областных турниров за три года будет считаное количество. У меня нет права на «лишнее».

Прости, но, похоже, я не смогу сблизиться с тобой, Фуюки-сан. Если такое вообще возможно, то только после того, как я выиграю областные. Хотя и тогда не факт, что она останется ко мне такой же доброй.

Любой человек, если раз за разом растаптывать его расположение, в конце концов уйдёт. Так было и со мной. Когда я потерял маму, сначала все пытались поддержать меня. Но доброта, похоже, расходуется – если пользоваться ею слишком долго, она иссякает.

И в какой-то момент рядом осталась одна лишь Минами. Да и то – только потому, что мы с ней почти как семья. Иначе она бы тоже, наверное, ушла.

Как бы там ни было, вопрос лишь во времени: рано или поздно Фуюки-сан перестанет ко мне приставать. Мне остаётся только до тех пор держать предельно холодную дистанцию.

Пока я не отрываю взгляд от смартфона, рядом время от времени слышится, как она тихо выпускает воздух – будто хочет что-то сказать, но не решается. Наверное, подбирает слова.

Когда в класс вошёл классный руководитель, Фуюки-сан так ничего и не произнесла и замолчала окончательно. Для меня – сплошное удобство.

– Так, всем доброе утро.

На утреннем классном часу нам рассказали о предстоящей школьной жизни и озвучили всякие предупреждения – например, что замок у двери на крышу сломан. Похоже, занятия начинаются уже сегодня.

Хотя в первый день, скорее всего, будут только бесконечные учительские представления да объяснения про зачётные единицы. Ощущение знакомое. В средней школе всё начиналось так же – новый семестр, новый класс: сначала организационная болтовня.

Когда все объявления закончились, уроки действительно начались. И, как я и думал, сперва нас просто долго-долго знакомили с учителями и рассказывали про систему оценок.В нашей школе «неуд» ставят тем, у кого балл ниже половины среднего по классу, а тем, кто набрал «красную» оценку, назначают пересдачу. По правилам порог зависит от предмета, но в среднем выходит около тридцати баллов.

…Плохо дело.

Не то чтобы я этим гордился, но я туповат. Вернее, я просто не учусь. Потому что, если есть свободное время, я всегда выбираю теннис.

Из-за того, что у меня лицо серое, спокойное и «как у отличника», люди часто удивляются и тому, что я плохо учусь, и даже тому, что занимаюсь теннисом. Это, пожалуй, одна из моих мелких проблем.

С детства бывало: какая-нибудь весёлая девчонка из класса, которая из вежливости со мной заговорит, обязательно скажет: «Ты в теннис играешь? Неожиданно!» Скорее всего, Фуюки-сан, спросившая, в какой клуб я пойду, думала примерно так же.

Я скосил глаза на Фуюки-сан – она улыбалась, энергично кивала и слушала учителя. По её лицу, безмятежному и немного глуповатому, я мгновенно понял: «Ага… эта тоже учёбой не блещет».

После контрольных в первом триместре мы, наверное, окажемся на дополнительных занятиях вместе. Стараться об этом не думать бы, но…

Когда утренние уроки закончились и начался обеденный перерыв, я сразу вышел из класса. От того, что мне удалось выскочить раньше, чем Фуюки-сан успела заговорить, – честно говоря, я сам собой гордился. Если бы такую же прыть я показывал на корте, то, возможно, и на областных смог бы держаться.

Впрочем, я ушёл не столько из-за неё, сколько из-за шума в классе. К несчастью, у нас в классе было несколько девчонок в стиле «гяру» – таких, что и внешностью, и манерами сразу берут пространство в заложники. На уроках они, конечно, молчат, но стоит начаться перемене – и они начинают ржать, выдавая что-то на языке, который не выглядит японским даже отдалённо. Волосы у них светло-каштановые, и я уже видел, как в первый же день учителя их отчитывали.

В таком гаме сосредоточиться на «учёбе тенниса» невозможно.

Если назвать ещё одну причину – это Минами.

Похоже, Минами совсем не нравится, что я отталкиваю людей ради тенниса.Утром она сказала: «Просто время совпало», но я уверен – она соврала. Она явно не собирается оставлять меня в одиночестве. А значит, на обеденной перемене наверняка явится ко мне в класс.

Я благодарен ей за заботу, и для меня она по-прежнему – важный человек, почти семья. Но вот в одном уступить я не могу: теннис для меня – главнее всего.

Держа в руке ланч-бокс, я пошёл куда глаза глядят, высматривая место, где можно спокойно устроиться. Нужно тихое место. А если уж совсем мечтать – такое, где можно просидеть, ни с кем не столкнувшись.

Первым делом в голову пришёл туалет… но нет, это уж совсем как у затравленного. Следующей мыслью была крыша – и это тоже отпадало.

На утреннем классном часу учитель сказал: «Замок на двери на крышу сломан, поэтому туда можно попасть». И добавил: «Опасно, не ходите. Поймаем – будет отстранение».

Каким бы ни был мой мотив – я не хочу получить отстранение в первые же дни учёбы. Но лестница перед крышей – это, возможно, ещё безопасно. Там тихо, спокойно, и, главное, вряд ли кто-то придёт.

Решено.

Я почти бегом поднялся по лестнице, заодно тренируя работу ног, – и, как и рассчитывал, на лестничной площадке перед крышей не было ни души.

Полумрак, прохлада, а свет из маленького окошечка в двери мягко освещает пространство – не так темно, чтобы было неуютно. Ничего лишнего: лестница, дверь – и всё. Из-за пустоты шаги отдаются эхом, как в тоннеле, и от этого даже приятно.

Поднявшись до конца и заглянув через окошко, я увидел открытую площадку крыши и панораму города. Да. Мне нравится. Вид хороший, и при этом здесь удивительно спокойно. Придраться не к чему.

Я сел на верхнюю ступеньку – через ткань брюк почувствовал твёрдую, прохладную плитку. Для меня, человека, который всегда легко перегревается, это был ещё один плюс.

Я разложил обед и, держа в руке смартфон, стал есть. Одновременно пересматривал вчерашнее видео с отбиванием мяча о стену, выискивал проблемы, думал, как исправлять. Это муторно, но крайне важно.

Я уже успел погрузиться в своё одиночество, когда вдруг услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Шаги были почему-то лёгкими, будто человек буквально подпрыгивает – по одной только походке можно было понять: настроение отличное.

Шаги приближались, приближались – и остановились прямо передо мной.

…Плохое предчувствие.

Я опустил телефон и осторожно поднял взгляд – и увидел её.

– Гх…

Невольно вырвалось.

– Ого! Какая откровенно недовольная реакция!

Улыбаясь, на меня смотрела моя соседка по парте – Фуюки-сан. Кулон на груди сверкал в луче, падавшем из окошечка, так ярко, что аж слепило.

– Можно я с тобой пообедаю?

– Вообще-то – нежелательно.

– Тогда без церемоний!

– Ты меня вообще слушала?

С такой актёрской игрой, что притвориться «не расслышала» ей не удалось бы даже при всём старании, Фуюки-сан уселась рядом.

Откуда она узнала про это место? И главное – почему именно я? В классе полно людей, к которым подойти проще. Да хоть те девчонки с каштановыми волосами, что громче всех смеются, – с ними ей было бы куда веселее.

Может, у неё нет друзей? Или она, как птенец, «привязалась» к первому человеку, которого увидела? В любом случае – прошу, прекрати.

– Зачем ты пришла?

– Хотела поесть вместе.

Снимая обёртку с ланч-бокса, она ответила так, будто иначе и быть не могло. Поражает, как уверенно она себя ведёт с человеком, с которым знакома всего ничего. Я даже невольно почувствовал к ней уважение – по кругу, с обратной стороны.

Развернув свой обед, Фуюки-сан огляделась и с видом человека, нашедшего сокровище, заговорила:

– Классное место, да? Я его давно облюбовала.

– «Давно»… мы в школе второй день. Ты что, на второй год оставалась?

На мою колкость она округлила глаза и уставилась на меня так, словно я сказал что-то немыслимое.

Что это за лицо такое?

Фуюки-сан несколько секунд стояла, как застигнутая врасплох, а потом вдруг прыснула и расхохоталась. И без того шумно, а тут ещё её смех, отражаясь от стен, отдавался эхом и бил по ушам.

– Бу-ха-ха! «Оставалась»! Дзайдзэн, ты смешной!

– Ты надо мной издеваешься?

Плохо. Кажется, я начинаю поддаваться её темпу. И сам не заметил, как оторвался от телефона.

– А, слушай… то, что я на второй год осталась, – это давай только никому в классе, ладно?

– Так ты правда на второй год осталась?

– Не-а. Вру.

– Я… ясно…

Что это за девочка вообще?

Проблема. С ней я точно не смогу ни учиться, ни анализировать теннис. А ведь место я нашёл почти идеальное.

Я посмотрел на неё так, как будто мог силой взгляда заставить исчезнуть, но Фуюки-сан уже сложила ладони и радостно приготовилась есть.

– Ну всё, тогда – приятного аппетита!

– …Я закончил.

– Э?! Так быстро?!

Не обращая внимания на её удивление, я вскочил. В таких ситуациях лучший выход – отступление. Совесть неприятно шевелится, но уступать своим принципам я не собираюсь.

– Извини, я быстро ем. Ладно, я пошёл.

– Говорят, от быстрого питания толстеют.

– Вот и отлично. Тогда ешь здесь медленно и вдумчиво.

– М-м… крепкий орешек. Неплохо держишься.

«Крепкий орешек»… С кем и с чем ты, вообще, воюешь?

Я, вздыхая, вернулся в класс и снова включил вчерашнее видео. В шумном помещении сосредоточиться было невозможно. Но всё равно лучше так, чем никак. По крайней мере, это полезнее, чем сидеть у выхода на крышу и бесконечно слушать, как Фуюки-сан со мной разговаривает.

Я какое-то время смотрел запись, а когда концентрация начала расползаться, взглянул на часы – до конца обеда оставалось меньше десяти минут. Я машинально посмотрел на место слева: её не было.

Фуюки-сан… она что-то задержалась.

И чем больше я думал об этом, тем сильнее накатывала тревога – ведь я сам её оттолкнул. Может, я всё-таки был слишком резок. Только бы она сейчас не сидела где-нибудь и не ела, тихо плача…

В итоге в класс она вернулась только прямо перед самым началом урока.

– …Ты задержалась, – окликнул я её, когда она прошла у меня за спиной и направилась к своему месту.

Я с опаской посмотрел на её лицо – и увидел, как Фуюки-сан, с прилипшим к губам рисовым зёрнышком, растерянно уставилась на меня.

– А? Что случилось? Ты чего такой серьёзный?

– Н-нет, ничего. Не обращай внимания.

Похоже, я зря волновался. Даже на секунду подумать, что я мог её ранить, – и вправду было глупо.

– А! Погоди… ты что, переживал, потому что я долго не возвращалась?! Решил, что меня завалило оползнем?! – радостно затараторила она, явно довольная собой.

И бесило то, что она почти попала в цель.

– Какой ещё оползень в школе…

– Ха-ха-ха! Это фирменная шутка по-фуюкински!

– Что за «по-фуюкински»…

Ничего не понятно. Но одно ясно: она в полном порядке. Даже слишком в полном – настолько, что это уже утомляет.

– Кстати, у тебя на губах рис.

– А? А!.. – её сияющая улыбка мгновенно исчезла. Она неловко ахнула, прикрыла рот ладонью и, заметив зёрнышко, смущённо опустила голову.

Осторожно… я едва не рассмеялся.

Её лицо менялось так быстро, будто она щенок – то насторожится, то обрадуется, то смутится. В этом было что-то неожиданно милое.Хотя её бессвязные выходки всё это беспощадно портят.

Я вздохнул, но, успокоившись, убрал телефон в карман.

[15 апреля (среда)]

Прошла неделя с начала учёбы. И, что хуже всего, с того дня Фуюки-сан стала приставать ко мне ещё настойчивее.

– Доброе утро, Макото!Так начинается каждое утро, стоит мне появиться в классе.

– Привет, Макото! Можно я с тобой пообедаю?И так – каждый обед на лестнице перед крышей.

А потом ещё и дорога домой…

– Привет, Макото! Ты домой? Тогда я тоже с тобой…

– Эй, – перебил я.

– Да?

У ворот школы я довольно жёстко посмотрел на неё – на девочку, которая, похоже, специально меня поджидала.

– Почему именно я?

– В смысле?

– Почему ты ко мне привязалась.

Я сказал это, не отводя взгляда. Я не могу сказать, что она мне неприятна. Скорее наоборот – я отношусь к ней даже с симпатией. Всего неделя общения, но мне уже ясно: Фуюки-сан – хороший человек.

Зачем-то она настойчиво пытается общаться со мной, хотя я совсем не вливаюсь в класс. Уже одно это говорит о многом. Обычно с такими, как я, связываются разве что хулиганы – чтобы поиздеваться, – или отличники с обострённым чувством справедливости.

К тому же, когда выбирали старосту, она подняла руку без малейших колебаний. Значит, и ответственности у неё не занимать. Хороший человек.

А главное – она постоянно меня выручает. Мои оценки не блещут, и на уроках я каждый день молюсь, чтобы учителя меня не спрашивали. Но чем сильнее молишься, тем чаще тебя вызывают – будто назло.

И вот тогда она всегда спасает меня. Если я не знаю ответа, она так, чтобы слышал только я, шепчет нужные слова. Я-то решил, что она такая же безнадёжная, как я, – а выходит, она умная. Обидно, будто предали. Но факт остаётся фактом: она помогает, и я ей за это благодарен.

Единственное, что меня раздражает, – она цепляется за меня слишком упорно. И я совершенно не понимаю зачем. К тому же поначалу она звала меня «Дзайдзэн», по фамилии, а теперь незаметно перешла на имя.

– Я к тебе не привязалась! – тут же возразила она.

– Врёшь. Тогда почему ты здесь?

– Я хотела пойти домой вместе.

– Так это и есть «привязалась»…

Я не выдержал и вслух уколол её. Всё, конец. Если так пойдёт и дальше, она точно снова затянет меня в свой ритм. А потом «как-нибудь само собой» получится, что мы идём вместе – ведь до дома всего минут десять, «ну и что такого», – и я опять уступлю.

Сколько раз я ни пытался выяснить, почему она ко мне липнет, она каждый раз вот так уходит от ответа. То ли у неё это от природы, то ли она всё просчитывает – я уже сам не понимаю.

– Ладно… всё, хватит. Пошли уже, – вздохнул я.

– Да-а! – радостно отозвалась она.

Я сдался. Тратить время на бесплодные препирательства хуже, чем просто молча дойти до дома вместе – так ущерба меньше.

Фуюки-сан сияла от счастья и пошла рядом. Из-за длинной чёлки она с первого взгляда кажется неприметной, но лицо у неё правильное, и когда она вот так улыбается без задней мысли, она… честно говоря, очень милая.

Недаром в мужском туалете одноклассники постоянно шепчутся: «Фуюки-сан вообще-то симпатичная, да?» От этого всё становится ещё непонятнее. Она дружелюбная, учится лучше меня, да ещё и внешностью одарена – почему же она, при всём этом, привязалась именно ко мне?

Я ведь не красавчик и никаких выдающихся талантов у меня нет. Обычный серый парень, каких полно.

А она?Только сегодня я уже три раза видел, как одноклассники зовут её куда-нибудь погулять. Она всем отказывает – и вместо этого идёт со мной эти жалкие десять минут. Я никак не могу найти этому объяснение.

– Слушай…

Я открыл рот, решив спросить то, что не давало покоя.

– Что такое?

Я говорю ровным, безэмоциональным голосом, а она смотрит так, будто мы ведём весёлую беседу. От этого моё недоумение только усилилось.

– Тебе… правда весело идти со мной?

– Весело!

– М-м… похоже, у тебя всё-таки не в порядке с головой.

Может, это тот самый «штрафной конкурс»? Когда популярные ребята ради прикола заставляют кого-нибудь «дружить» с неприметным парнем? Если это из их мерзких развлечений, пусть прекращают.

– Знаешь, мне как раз нравится, что ты говоришь всё, что думаешь. Прямо в лицо.

– Даже если это оскорбление?

– Ага!

Она подтвердила это самым сияющим выражением. Стало ещё непонятнее. Радоваться, когда на тебя выливают яд… может, у неё правда какие-то особые вкусы.

– Ясно… значит, ты из тех…

– Э?! Ты сейчас что-то очень странно понял?! Нет, подожди, это точно не то! Ты ошибся!

– Шучу.

– Вообще не похоже!

Да я и сам, конечно, так не думаю. Но когда это произносят таким ровным тоном, как у меня, шутка и правда звучит не как шутка. Пусть считает это возмездием за то, что постоянно меня дразнит.

– Кстати, Макото, сегодня ты конспект нормально не вёл, да?

Фуюки-сан с озорной улыбкой посмотрела на меня, будто это уже её маленькая месть.

– Ты следила?

– Я за тобой всё время слежу. Всё время… понимаешь?

– Хватит, страшно.

– Аха-ха!

Весело рассмеявшись, она достала из сумки голубой блокнот и вдруг протянула мне. На обложке девчачьим округлым почерком было выведено: «Фуюки Титосэ♡». Сердечко. В старшей школе. Неловко даже смотреть. Кулон на груди тоже в форме сердца – похоже, она и правда обожает сердечки.

– Вот записи за сегодня. Можешь переписать. Только верни до следующего урока!

– Э… правда можно?

– Ага!

– …Спасибо. Завтра отдам.

Как всегда, меня снова спасли. Я ломаю голову над её странными выходками, но, наверное, именно поэтому я и не могу её возненавидеть – потому что знаю: в ней есть вот такая сторона.

И всё же… если я продолжу так «плыть по течению», мы неизбежно станем ближе, а это уже проблема.

Учитель сказал, что с завтрашнего дня начнётся период пробных вступлений в кружки. До полноценной клубной деятельности рукой подать. Я должен думать только о теннисе. И потому, когда я провожу время с ней, меня начинает грызть тревога – будто я отнимаю секунды у самого важного.

Мне нужно, чтобы она перестала ко мне лезть. Я должен сказать это прямо. Но стоит представить, какое лицо она сделает… и слова застревают. Я ведь избегаю людей не потому, что мне хочется кого-то ранить. Отказываешь – чувствуешь вину. Игнорируешь – болит внутри. А когда перед тобой такой добрый человек, как Фуюки-сан, – тем более.

– Ладно, мне сюда! До завтра!

Она вприпрыжку перешла по пешеходному переходу. Я проводил взглядом её спину и убрал полученный блокнот в сумку.

В итоге я и сегодня принял в свою жизнь человека по имени Фуюки Титосэ. Наверное, потому что у меня слишком слабое сердце.

[16 апреля (четверг)]

Мне снова приснился ужасный сон. Как и раньше – больно, тяжело дышать, душит… но, как ни пытаюсь, всё равно не могу вспомнить, что именно там было. Дыхание сбилось. Сердце мечется. Хуже пробуждения не придумаешь.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Нужно переключиться. Сегодня начинается период пробных вступлений в кружки. Это первый шаг к тому, чтобы сдержать обещание маме.

Мне дано три года. Но турниры ведь проходят не каждый день – попыток у меня будет не так много, как кажется. Ближайшая – областные в октябре. Первый турнир, где первогодкам разрешено участвовать.

Я сел на кровати – и взгляд упал на тетрадь Фуюки-сан, оставленную на столе. Мне жаль, но продолжать общение в таком виде я не могу. Верну тетрадь, поблагодарю – и всё. Ни совместных обедов, ни дороги домой вместе. Я должен стать для неё просто посторонним.

Я собрался, убрал тетрадь в сумку и вышел из дома раньше обычного. Прошла примерно неделя с начала учебного года: сакура почти полностью облетела, а лепестковый ковёр на земле с каждым днём становился всё тоньше.

Дойдя до школы, я даже не заглянул в класс – сразу направился к лестнице и побежал наверх. Сегодня до начала занятий я собирался провести время у входа на крышу.

Я поднимался на второй этаж, на третий, внимательно следя, чтобы не оступиться. И когда оказался между четвёртым этажом и крышей – на площадке лестничного пролёта, – сверху вдруг отозвались какие-то звуки, гулко отражаясь в пустоте.

Я поднял глаза, решив, что там уже кто-то есть, и…

– Гх…

Там стоял человек, к которому за эту неделю я успел слишком привыкнуть. По спине, даже не видя лица, я сразу понял – это Фуюки-сан.

Плохо. Хотя… может, наоборот – удобно.

Да. Сказать сейчас. Сразу. «Пожалуйста, больше со мной не общайся».

Мы знакомы совсем недавно, и я, конечно, не стану рассказывать ей об обещании маме – но хотя бы о том, что хочу сосредоточиться на теннисе, сказать должен.

– Фую…

Но в тот миг, когда я уже собирался окликнуть её, у меня перехватило дыхание. Она заметила меня и обернулась – и я застыл. Почему-то Фуюки Титосэ плакала.

– А… Макото…

– Э-э…

Что сказать? Я так и стоял, не в силах вымолвить ни слова. А она торопливо вытерла слёзы и, натянув привычно бодрый голос, выдавила из себя улыбку:

– Доброе утро. Ты рано!

Как бы ни старалась, такой резкий переход выглядел слишком неестественно.

– Д-да… доброе утро, – ответил я.

Мне было неловко до боли, и я, отводя взгляд, сел на ступени. Плитка, раньше казавшаяся приятно прохладной, теперь ощущалась просто ледяной.

…Я не могу. Я не могу в такой момент сказать: «Не разговаривай со мной больше».

– Весна, а по утрам всё равно холодно. Я вообще мерзлячка, знаешь, – будто ничего не случилось, сказала Фуюки-сан и села рядом.

Разговор тут же оборвался, и нас накрыла тишина. Её лицо было спокойным, но глаза… глаза явно отличались от обычных – словно потемневшие, мутные, как вода после дождя.

Неловко. Невыносимо неловко.

– Кстати… спасибо за тетрадь. Ты меня выручила, – сказал я, лишь бы разорвать молчание, и протянул её.

– Не за что, – коротко ответила она.

И снова тишина. Что мне делать?

Достать смартфон и сделать вид, что ничего не было, – невозможно. Встать и уйти в класс, будто я не видел её слёз, – ещё хуже. А спросить напрямую, почему она плакала, – слишком бестактно.

Я украдкой поглядывал на неё – и заметил, что она крепко сжимает в пальцах кулон у груди.

– А… твой кулон красивый, – вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

От собственной беспомощности стало стыдно. Тема – хуже некуда. «Красивый», ну конечно, раз она его носит, значит, ей он нравится. Я сам бросил фразу – и тут же едва не зевнул от её пустоты.

– Спасибо. Я тоже так думаю.

– Ну да… конечно.

– Аха-ха.

– Ха…

– …

– …………

Снова молчание. Я уже не выдерживаю.

До уроков ещё целый час. Неужели мы так и просидим всё это время?

– …пф.

Пока я мысленно хватался за голову, она вдруг тихо, смешливо прыснула.

– Что такое?

– Да я просто… подумала: ты всё-таки добрый, Макото.

– С чего вдруг…

Где в нашем разговоре вообще было «добрый»?

– Ты ведь специально не спросил, почему я плакала. Поэтому и добрый, – сказала она уже спокойным, ровным голосом, перекатывая пальцами сердечко-кулон.

– Ну да. Даже я не настолько лишён такта, чтобы влезать в чужую душу в грязных ботинках.

– А вообще-то я ждала, что ты спросишь.

– Э…

Так спрашивать надо было? Женская логика для меня – тёмный лес.

– Аха-ха. Просто вспомнила кое-что… из прошлого. Хотя «прошлое» – громко сказано, не так уж давно. У тебя бывает такое? Вдруг – и накатывает.

– Ну… – протянул я. Понимаю. У меня после смерти мамы так было особенно часто. – У меня тоже было. Понимаю: иногда вдруг вспоминаешь – и слёзы сами собой.

– Хорошо, что ты понял.

– Ну да.

Значит, и у Фуюки-сан такое бывает.

Странно… если честно, я чувствую какую-то неожиданную близость.Я-то думал, у неё вообще нет ни одной проблемы – что она просто всегда-всегда бодрая и беззаботная.

– Ну что ж! – она резко поднялась. – Я тогда пойду в класс пораньше! Спасибо, что послушал! Мне полегчало!

Отряхнув юбку, она легко, ритмично сбежала вниз по лестнице. Когда её спина скрылась, а шаги окончательно стихли, я прошептал вслух то, что собирался сказать с самого начала.

– …«Я хочу, чтобы ты больше со мной не общалась», да…

Судя по всему, в ближайшее время я этого не произнесу. То, что я собираюсь сделать, неизбежно причинит боль. И раньше я уже не раз так отдалялся от людей – и терял их.

Я думал, что выдержу. Что принял это и сделал выбор.

Но… Если мне показывают слёзы… как я могу это сказать…

Что мне делать? Чего я хочу?

Нет. Думать не буду. Это всё равно ничего не изменит.Как бы ни было, однажды мне придётся произнести это – это не отменить.Значит, сейчас можно не думать ни о чём. Я понимал, что просто откладываю проблему, но всё равно ничего не мог с собой сделать.

После уроков наконец-то наступило время пробного вступления в кружок.

…Так я думал.

– Макото, мне нужна твоя помощь!

Фуюки-сан меня перехватила. Я ведь пытался выскользнуть из класса раньше, чем она успеет ко мне обратиться, но она без труда оказалась быстрее.

«Помощь», значит.

После утреннего случая отказывать как-то неловко.

– Не хочу.

…Ну, то есть, отказывать я всё равно собираюсь.

Я помню, что утром Фуюки-сан выглядела подавленной, и я немного за неё переживал. Но потом она снова была такой же, как всегда, – шумной и бодрой. Да и у меня есть железный аргумент: кружок. Так что отказывать не стыдно.

– Ну пожалуйста! Хоть как-нибудь!

Она сложила ладони и низко поклонилась. Оказывается, кто-то из библиотечного комитета попросил её вместо себя разобрать книги. Она, конечно же, не думая о последствиях, согласилась.

– Извини, но у меня сейчас пробный день в кружке. Ну всё, – сказал я и демонстративно показал ей чехол с ракеткой.

Прости, Фуюки-сан, но сегодня я посвящаю себя теннису.

– Ты меня бросаешь?!

– Ага.

– Не выпущу!

Она надула щёки и встала прямо у меня на пути. Лицо у неё стало, как у хомяка, набившего щёки кормом.

– Почему ты всё время цепляешься именно ко мне? Вон людей, у которых есть время, полно.

Если бы Фуюки-сан попросила других парней, они бы наверняка наперебой бросились помогать.

– Потому что просить других как-то неловко, понимаешь?

– А меня, значит, можно?

– Ага!

Сейчас бы… вмазать.

Ладно, шучу. Но ситуация плохая.

– Это же работа библиотечного комитета. Пусть библиотекари и делают.

– Так библиотечная девочка тоже с сегодняшнего дня на пробных вступлениях, и ей хочется идти туда!

– Я тоже с сегодняшнего дня на пробных вступлениях.

– Я знаю!

– Меня ты, значит, не отпустишь?

– Ага!

Сейчас бы… вмазать.

Вот тут уже шутка лишь наполовину – мне правда не до смеха. До первой встречи с теннисным клубом осталось совсем мало времени. Пусть участие и добровольное, но опоздать в первый же день я не могу.

Ладно. Придётся действовать силой – просто убежать.

– Прости, я спешу. Всё, – бросил я и, обогнув её, быстрым шагом вышел из класса.

И тут же сзади донёсся голос – обиженный, почти мстительный.

– А тетрадь… я тебе давала…

Я невольно остановился.

– И на уроках ответы… подсказывала… много раз… много раз… много раз…

– Ух…

Ах ты… давишь на совесть. Не надо. Это на мне работает. Меня и так постоянно гложет вина за то, что я холоден с ней, а добивать – это уже нечестно.

Я услышал, как сзади приближаются шаги. На улице ещё прохладно, а у меня уже выступил пот на лбу.

– Понятно… ты мне не поможешь… хотя я тебе помогала…

– Т-так нечестно…

Она встала прямо за спиной, положила руку мне на плечо – и прошептала у самого уха, голосом злого духа:

–… у-д-а-ч-и…

Всё. Это поражение.

– Двадцать минут… нет, десять. Только десять, ладно?

– Ура! Вот это Макото!

Иногда мне кажется, она прекрасно знает, как со мной обращаться.

Ладно. Не то чтобы ладно, но – сдался, признаю.

То, что я ей обязан, – факт. Если сейчас «закрою долг» одним махом, в следующий раз, когда она начнёт требовать несправедливое, я смогу без угрызений совести отказать.

– Кстати! За каждую страницу тетради я требую по десять часов помощи!

– Вмазать тебе, что ли…

Я наконец-то сказал это вслух.

– Хи-хи, шучу! Ну всё, вперёд, в библиотеку!

Ей было всё равно на мои «жестокие» слова – она, насвистывая, пошла по коридору.

Десять минут. Десять минут…

Я поклялся себе именно в этом, но в итоге протрепался с ней целый час. Разумеется, на пробное вступление я так и не попал. В тот день я опять только отбивал мяч о стену в парке. Я ей этого не прощу.

[17 апреля (пятница)]

Начался обеденный перерыв. Я, как обычно, раскрыл ланч-бокс в своём привычном месте – и тут снизу послышались лёгкие шаги. По мере того как они приближались, эхо становилось всё отчётливее.

– Привет, Макото!

– Ну конечно.

Фуюки-сан появилась так, будто иначе и быть не могло, и с таким же видом устроилась рядом.

– Можно я с тобой поем?

– Да делай что хочешь.

Я махнул рукой и достал смартфон. Всё равно, даже если откажу, ничего не изменится. Пусть будет как болтливое радио – говорит и говорит, а я просто не слушаю.

– Слушай, слушай! Вчера, знаешь…

– Угу-угу, да-да.

– И вот, и вот!

– Вау, невероятно.

Мы обменялись такими «разговорами» несколько раз. Я кивал на автомате и не запомнил ровным счётом ничего – всё вылетало из головы, не задерживаясь.

– И вот, и вот! А потом…

Похоже, она понимала, что я её игнорирую, – и от этого стала тараторить всё быстрее, будто перематывала сама себя.

– О! На ланч-бокс соус капнул! Соус… со смыслом! Понял? Как соус! Ну типа! Ха!

– …………

– Ну типа! Ну типа! Эй-эй!

…Шумная!

Что это за человек вообще? Я же не могу сосредоточиться на экране.

– Ладно, ладно. Если у тебя дело – говори. Я слушаю.

Я отложил телефон и поднял обе руки – знак капитуляции.

– Семь умножить на шесть?

– Сорок два.

– Отлично. Значит, ты всё-таки слушаешь.

– Хватит. Говори уже, что тебе надо.

И перестань между делом подсовывать самый мерзкий пример из таблицы умножения – на семёрку.

– Макото! В это воскресенье пойдём вместе за покупками!

– Извини, но я отка…

– Стоп!

Она прижала ладонь к моему рту, не давая договорить. С такой силой, будто решила сломать мне передние зубы. И вообще: если ты и так знаешь, что я откажусь, зачем приглашать?

– В воскресенье в обед встречаемся у восточного выхода со станции! Я буду ждать, пока ты не придёшь! Вечно!

– Нет, я…

– Всё! Я побежала в класс!

Фуюки-сан неизвестно откуда достала дынную булочку, запихнула мне в рот и, перескакивая через ступеньки, умчалась вниз.

– Сбежать, пока не успели отказать…

Слишком уж грубо. И к тому же – подло. Она и правда выглядит такой, что будет ждать, как верный Хатико. От этого даже страшно.

– Эх… меня разыграли по полной.

И при этом – что странно – я не злился. Наоборот, даже смех подступал. В конце концов, в воскресенье я и так собирался выйти за теннисными вещами. Если воспринимать её «приглашение» как попутный вариант – можно и смириться.

К тому же у меня есть один секретный ход.

– Хм. Ошибаешься, если думаешь, что всё будет, как ты хочешь.

Я один победоносно ухмыльнулся у двери на крышу – а потом мне стало неловко, и я быстро вернул лицу серьёзность.

[19 апреля (воскресенье)]

Вот и наступило воскресенье. Я поехал на электричке до станции, где мы договорились встретиться, вышел через турникеты – и от людского потока у меня чуть не закружилась голова. Всего одна остановка – а пейзаж совсем другой, будто и не рядом живём.

Этот город – самый оживлённый в округе: пройдёшь немного – и наткнёшься на огромный торговый центр, океанариум, да ещё и небольшой парк аттракционов. Вот почему по выходным тут бывает довольно тесно. Хотя, конечно, не настолько, как в настоящем мегаполисе, где невозможно даже выстроить вокруг себя личное пространство.

– Йо-хо!

Я шёл вместе с толпой, когда ко мне подбежала Фуюки-сан – в повседневной одежде – и окликнула меня радостным голосом. Простая белая футболка без рисунка, светло-голубые джинсы, а на ногах – белые кеды. Одежда такая, будто она просто выскочила в ближайший магазин за чем-то мелким. Я-то думал, она придёт в чём-нибудь ярком и «с размахом», – но, похоже, я ошибся.

Может, она на удивление равнодушна к моде. Хотя мне бы не стоило судить: на мне серый худи и тёмно-синие штаны – такой же унылый комплект без фантазии.

– Макото, прости! Я заставила тебя ждать?! Нет-нет, ты только пришёл! Шучу!

– Ты сама с собой разговариваешь?

Как всегда, с утра пораньше шумная. И как стыдно признать, что я уже привыкаю.

– Ну всё, пошли!

– Подожди.

– А?

Пока Фуюки-сан удивлённо наклонила голову, я позвал человека, стоявшего чуть позади.

– Привет. Мы немного виделись в день поступления… ты меня помнишь?

Она подошла ко мне, и чёрная длинная юбка качнулась в такт шагам. На лице – спокойная, дружелюбная улыбка. На плече у неё висела каштановая сумка через плечо – явно дорогая. Белая блузка, аккуратный образ… по сравнению со мной и Фуюки-сан было видно: она оделась с явным старанием.

Да. Это и есть мой козырь. Мой секретный приём. Минами.

Вчера вечером я решил, что она, наверное, свободна, и позвал её – она согласилась без раздумий, так что я привёл её с собой. Конечно, возможно, было не очень правильно притащить её без предупреждения… но, с другой стороны, Фуюки-сан и так каждый день творит со мной что хочет. Пусть будет ничья.

Мой план был до смешного прост. Пусть Фуюки-сан и Минами гуляют вдвоём, а я тихо исчезну. Потом спокойно куплю всё нужное в спортивном магазине и поеду домой. Никакой суеты – идеальная операция.

Так Фуюки-сан не останется в одиночестве, и меня никто не будет таскать за собой. Не подозревая ни о чём, Фуюки-сан радостно схватила Минами обеими руками и принялась трясти ими вверх-вниз с таким азартом, будто она – повар, энергично стряхивающий воду с лапши.

– Помню-помню! Ты же Минами-чан, да? Ты сегодня с нами гулять будешь?!

– Да, если я не помешаю!

– Ура-а!

Ну, судя по этому, всё должно пройти гладко.

Фуюки-сан – это Фуюки-сан: с человеком, которого почти не знает, она уже начинает дружить. Остаётся только оставить двух девочек вместе и быстро удалиться. Между ними мне всё равно некуда влезть. Девочки пусть болтают с девочками, мальчики – с мальчиками. Так всем веселее.

– Ну тогда я…

Я развернулся и уже сделал шаг – решительно, по плану. Но перед вторым шагом меня схватили за руку с силой, совсем не девчачьей.

– Нет. Не отпущу, – прозвучало сзади.

Я обернулся – Минами улыбалась. Только вот глаза у неё не улыбались вовсе. Ногти впились в кожу, и боль ясно передала её намерение: не дать мне сбежать. Какая пугающая реакция. Она что, поняла, что я сбегаю, в тот самый миг, когда я только сделал первый шаг?

– Минами… ты с самого начала разгадала мой замысел?..

– Конечно. Ты думаешь, я просто так столько лет с тобой живу рядом?

Выходит, она ждала именно этого момента – словно следователь, который специально даёт подозреваемому сделать шаг, чтобы поймать его за руку.

Мой козырь предал меня.

– Да ладно тебе, иногда можно. Тебе тоже надо отдыхать.

– Нет…

– Ну не вредничай. Я тебе даже куплю, всё, что хочешь.

Сердце дрогнуло. Но нельзя поддаваться Минами и её сладким приманкам. Раз она всё поняла, шанс вырваться потом исчезнет совсем.

– Ты серьёзно думаешь, что я куплюсь, если меня поманить вещами?

– Купишься. У тебя же карманные – пятьсот йен в месяц.

– …Хватит.

Пожалуйста, не раскрывай мои постыдные тайны. Но это не тайна от хорошей жизни. У нас дома «крупные деньги» дают разве что на Новый год: мол, «вот тебе, учись управляться с деньгами весь год и понимать их ценность».

А «крупные» – не такие уж крупные. Так что я круглый год на мели.

– Ладно… понял. Только сегодня.

Привести Минами было ошибкой. Она, очевидно, учитывала, что я постоянно без денег, и потому и предложила это. Какая коварная женщина.

– Ну всё, тогда пошли! Эм… как тебя лучше? Фуюки-чан? Приятно познакомиться ещё раз.

– И тебе! Но лучше зови меня Титосэ!

Они так естественно уточнили, как друг друга называть, будто делали это сто раз. А я смотрел на них с тоской. Хотя, нет – «смотрел» не то слово. Скорее просто держал в поле зрения, притуплённо, как во сне.

И всё же, Титосэ… раз ты умеешь вести такие нормальные, гладкие разговоры, почему же со мной ты не умеешь говорить нормально? Хотя ладно: говори она «нормально», я бы всё равно «нормально» её игнорировал.

С лёгким, глупым недовольством я всё-таки пошёл следом за ними – туда, где начинался торговый центр.

– Всё-таки у тебя кожа такая белая, Титосэ-чан… завидую.– Да ты белее! Дай руку! Давай сравним!

Девочки шли впереди и болтали, а я плёлся за ними, как бесполезная тень. Я поэтому и не люблю втроём ходить. Сначала вроде бы разговаривают все вместе, а потом незаметно двое увлекаются – и третий остаётся за бортом.

Я не то чтобы мечтал влезть в беседу, но раз уж меня вытащили из дома в выходной, хотелось бы хоть какого-то внимания. Иначе выходит совсем невыгодно.

– Кстати… Макото, ты бы тоже уже начал звать меня по имени.

Словно прочитав мои мысли, Фуюки-сан вдруг обернулась и заговорила со мной. Неужели заметила, как жалко я тащусь в одиночестве?

– Нет. Пусть будет «Фуюки-сан». Так удобнее.

Я оценил её попытку меня включить, но отказал – и Фуюки-сан с видом лёгкого разочарования снова повернулась к Минами.

После этого до самого торгового центра ко мне больше не обращались.

Что я сделал не так? Хочу домой.

＊＊＊

В торговом центре по выходным полно народу. Станция рядом, да ещё и крупнейший торговый комплекс в округе – неудивительно. Может, затеряться в толпе и сбежать?Но тогда я не смогу вытянуть из Минами теннисные покупки. Похоже, она это прекрасно понимает – недаром сказала: «В спортивный магазин пойдём в самом конце». Ясно же, хочет держать поводок до последнего, чтобы я не улизнул по дороге. И то, что я не могу ей сопротивляться, раздражает до унижения.

– Кстати, вы не проголодались? Титосэ-чан уже обедала?

– Не-а, ещё нет.

– А ты, Макото?

Они обе уставились на меня с ожиданием, будто надеялись на правильный ответ.

Похоже, это тот самый момент: «Давайте дружно поедим вместе».

Плохо. Очень плохо.

– Извини. Я уже поел…

Стоило мне честно признаться, как я увидел, как их сияющие ожиданием глаза буквально «умирают».

– Ну ты даёшь, Макото…– Макото… ну…

Хватит. Не смотрите на меня так, будто я «вообще-то не умею читать атмосферу».

– Обычно, если сбор в обед… я думала, люди не едят заранее.– Ну да… У Макото же друзей мало, он не знает таких вещей…– Макото… прости… мы не догадались…

– Когда вы начинаете вот так меня жалеть, мне только хуже.

Пожалуйста, перестаньте.

В итоге меня усадили в уголок, выдали стакан воды – и велели ждать, пока они поедят. Хочу домой.

Через час.

– Было вкусно! И тот гамбургер, который ты ела, Титосэ-чан, выглядел так аппетитно!– Правда! Такой сочный!

А я снова плёлся позади их разговора молчаливым призраком. Я вообще не мог поддержать тему – я же ничего не ел. Я и представить не мог, что обед займёт целый час.

Они долго-долго мучились: «Ой, это вкусно выглядит… и это… и это…», а потом в итоге заказали то, что первым попалось на глаза. А когда еда пришла – они снова больше говорили, чем ели.

Все девочки такие? Хоть бы иногда думали о тех, кого заставляют ждать.

– Ну что, куда дальше?

Минами, довольная, погладила живот и спросила. Титосэ тут же ответила:

– Хочу посмотреть одежду!

Разумеется, я снова оказался «прицепом». Хочу домой.

Ещё через час.

– Титосэ-чан, тебе всё идёт! Ты в любом наряде такая милая!– А ты, Минами-чан, такая стройная… завидую!

А я снова молчал где-то позади. Я даже попытался влезть в разговор и сказал: «У Фуюки-сан такие красивые ноги. И вот этот просвет между бёдрами – просто отличный». Но почему-то они обе натянуто улыбнулись. И после этого почти не смотрели мне в глаза.

– Что дальше? – спросила Минами, держа в руке пакет с одеждой.

Титосэ снова моментально выдала:

– Хочу сделать фотки в будке!

Я попытался отказаться: «Вы вдвоём снимайтесь», – но, разумеется, меня опять потащили. Отпустите меня уже.

Через двадцать минут.

– Титосэ-чан такая милая!– Да ты сама!

Я за их спинами уже готов был умереть. Я посмотрел на готовые снимки – и встретился взглядом со своим лицом: глаза огромные, как у серого пришельца. На розовом фоне белыми круглыми буквами было написано: «С обеих сторон – цветочки».

По почерку понятно: это Титосэ. «Цветочки»? Скорее уж «с обеих сторон – пришелец».

А когда я буркнул: «Не понимаю, зачем тратить четыреста йен на такие мошеннические фотографии, если можно просто снять на телефон», – они почему-то снова криво улыбнулись.

Пока мы возились со всем этим, уже стемнело, и людей в торговом центре стало заметно меньше.

– Ну что, нагулялись! – Титосэ с довольным лицом потянулась, сидя на скамейке у эскалатора. В руке у неё был напиток с шариками – тот самый, что когда-то был в моде.

– Мне тоже понравилось! Давай ещё как-нибудь втроём придём! – сказала Минами.

Никогда больше. Я прокричал это у себя в голове. От всей души.

Минами говорила: «Тебе полезно отвлечься», – но вместо отдыха я только ещё сильнее устал. Я откинулся на скамейку рядом с ними и тяжело вздохнул.

– Макото и Минами-чан, спасибо вам сегодня!

Не подозревая, что творится у меня внутри, Титосэ улыбалась так чисто и наивно, будто для неё это был лучший день. Лицо у неё было по-настоящему счастливое.

– Ну… я всё-таки смог кое-что купить… – пробормотал я.

Мне хотелось огрызнуться, но почему-то, глядя на неё, я не мог её обвинять. День был скучным до невозможности, а всё равно внутри поднималось: «Ну и ладно». Такая беззаботная, такая обаятельная – и от этого ей всё сходит с рук. Нечестно.

– Ну что! Пора домой! – Титосэ встала, допив напиток.

– Да, пойдём, – мы тоже поднялись и начали собираться.

Снаружи было уже совсем темно. Хорошо хоть, фонари и свет из зданий вокруг освещали дорогу – ноги не путались. И как в обед, я снова молча шёл позади них.

– О! – уже у станции Титосэ вдруг обернулась, словно что-то вспомнила. – Дайте контакты! Вы оба!

Вот это уже совсем лишнее.

– Прости… у меня телефона нет. Родители строгие, – Минами виновато опустила брови.

– А-а… понятно…

Пока я судорожно думал, как бы выкрутиться, мне вдруг даже показалось, что Минами повезло: жить без телефона в наше время – слишком сурово, но сейчас это выглядело как спасение.

– А ты, Макото?

– Жалко, но у меня тоже нет.

– Ага, конечно… Стоп-стоп-стоп! Ты же весь обед в телефоне ковырялся!

– О, ты запомнила.

Жаль. Я уже почти поверил, что она купится.

– Дай номер!

– Не хочу.

– Почему?!

– Потому что ты, похоже, будешь звонить по ночам без остановки.

– !

Титосэ застыла с выражением лица: «Откуда ты узнал?»

– Похоже, в точку.

– Угх…

В её беспорядочной логике разобраться трудно. Делает она это специально или нет – вопрос, но одно точно: почти всегда выходит так, что она делает мне неудобно. И нетрудно представить, что будет, если она получит мои контакты.

Я отрезал:

– Забудь.

Титосэ, явно недовольная, собиралась спорить дальше, поэтому я демонстративно отвёл взгляд, показывая: торга не будет. И в ту же секунду встретился глазами с Минами. Она смотрела на нас так мягко, будто мама наблюдает за детьми. И, в отличие от Титосэ, её мысли угадывались легко. Господи… ей настолько приятно, что я с кем-то разговариваю?

– Ага, приятно, – спокойно сказала Минами.

– Не реагируй на мои мысли.

– Ты слишком читаемый, Макото.

– Эй, эй! О чём это вы? – Титосэ тут же влезла, сунув нос. Не надо, только хуже будет.

– Всё, расходимся. Титосэ, ты ведь отсюда пешком домой? Уже темно, осторожнее.

– Да всё нормально! Тут близко! Тогда до завтра! Минами-чан, тебе тоже – пока!

– Угу, пока!

Мы проводили Титосэ взглядом: она убежала, улыбаясь, – и пошли к поезду. К счастью, едва мы купили билеты, как сразу подошёл состав. Хотя этот район и считается самым оживлённым, поезда тут ходят всего три раза в час – неудобно до ужаса. Зато места почти всегда свободны – вот это мне нравится.

Сев на четырёхместное кресло и глядя в окно, я заметил своё отражение в стекле. Лицо было таким, будто меня выжали досуха. По правде говоря, я и правда страшно устал.

– Макото, насчёт того, о чём мы говорили… – сказала Минами.

– М?

Я заметил в окне отражение Минами: она смотрела на меня.

– Я просто немного успокоилась. Похоже, у тебя всё-таки появился друг.

– Я не помню, чтобы мы говорили о том, что она мне друг.

Похоже, Минами сделала странные выводы, наблюдая за мной и Фуюки-сан. Я отвёл взгляд от окна и посмотрел на неё прямо. Нужно сказать ясно. Чтобы не было ни неверных ожиданий, ни лишних надежд.

– Она мне не друг. Она просто одноклассница.

– …Ну да, конечно. Пусть будет так. Но на самом деле ты же хочешь с ней подружиться, правда?

– Опять ты со своим вмешательством.

Пожалуй, я мог бы назвать её «ёкаем-навязчивой заботы».

Я нарочно изобразил раздражение и снова уставился в окно. Почему я цепляюсь за теннис, почему избегаю людей – Минами, почти родной мне человек, знает всё. И всё равно пытается соединить меня с кем-то. Если это не вмешательство, то что тогда?

– Да ладно. Ну хотя бы один друг. Наверняка твоя мама… она бы, может, даже больше, чем обещание про теннис, хотела видеть, как ты смеёшься с кем-то…

– …Прости, Минами. Не говори об этом.

– А… прости. Это моя дурная привычка.

– Нет… ничего. Не хочу, чтобы ты думала, будто меня это злит. Просто… я и сам иногда думаю о себе всякое.

Если честно, я понимаю: моё упрямство в этом обещании – ненормальное. В сущности, моя зацикленность на «победе на областных» – чистой воды самоудовлетворение. Как говорит Минами, возможно, мама и правда хотела бы, чтобы я жил обычной школьной жизнью: смеялся с друзьями, шумел, радовался – а не отказывался от всего ради одного только тенниса.

Но что мама на самом деле хотела – знает только мама. У мёртвых нет голоса. Если это не завещание, истины мы не услышим. Вот почему я продолжаю цепляться за то давнее обещание.

Я понимаю. И всё равно во мне есть что-то, что не позволяет отступить. Я уже «оставил» многих друзей. Каждый раз я причинял боль – и мне тоже было больно.

И теперь я не могу легко сказать: «Я ошибался», – и просто завести новых. Как только я бросил первого, пути назад уже не осталось. Значит, мне остаётся только продолжать теннис. Сдержать обещание, освободиться от этих пут, и только тогда я смогу наконец смотреть вперёд.

Но если это случится… чего я на самом деле хочу? В тот миг, как я подумал об этом, странно – первым делом в голове всплыло лицо Фуюки-сан. Я невольно представил, как провожу с ней время, как она смеётся.

Возможно… я правда хочу стать ей другом.

[20 апреля (понедельник)]

Сегодня мне снова приснился сон. Тот самый кошмар, который мучает меня уже давно. Он уже почти стал частью рутины. Но сегодня он был чуть-чуть другим.

– …Это была Фуюки-сан.

Я произнёс её имя, будто подтверждая самому себе. Сегодня я запомнил крошечный обрывок сна. Почему мне приснилось именно это? То, что во сне появилась Фуюки-сан, само по себе не казалось странным. С момента поступления я больше всего разговаривал именно с ней, да и накануне мы провели день вместе.

Сон снова и снова всплывал в затуманенной, ещё не проснувшейся голове.

Во сне Фуюки Титосэ плакала. Она плакала у входа на крышу, а я – не говоря ни слова – просто стоял рядом, давя в себе растерянность.

Сон был пугающе реальным. До мурашек – настолько, будто я действительно там был. Конечно, это всего лишь сон, мозг просто перебирает воспоминания. И всё же в груди застряло какое-то невыразимое чувство, как заноза.

Если подумать… я ведь почти ничего о ней не знаю. Почему она говорит со мной больше, чем со всеми? Я не знаю даже этого. Просто в какой-то момент она оказалась рядом – и в какой-то момент я понял, что она мной помыкает. И теперь её присутствие стало настолько обычным, что я перестал замечать в нём странность.

Будто мы знакомы гораздо дольше.

– …Гораздо?

Ах да. Точно.

Я ведь когда-то уже встречал Фуюки-сан…

– …кх!

В голове вдруг вспыхнула боль. Виски пронзило, как иглой, и мозг будто наполнился острыми осколками разбитого стекла. Я схватился за голову, пытаясь переждать.

И тогда мне показалось, будто в голове прозвучал чей-то голос.

«…Я… от друзей… сокровище…»

Слова расплывались – от боли я не мог разобрать. Но одно было несомненно: голос знакомый. Через несколько секунд боль так же внезапно, как и появилась, исчезла.

– Что это сейчас было…

А если это что-то опасное? Болезнь, которая может стоить жизни? Плохо. Из-за этой боли мысли стали ватными, и я уже не помню, о чём думал секунду назад.

Кажется… мне снился сон… и в этом сне…

– А?

…А что мне вообще снилось?

Я не мог вспомнить ничего. Ни какой сон, ни что я о нём подумал – ничего. Осталось лишь ощущение, будто из ладони выскользнуло что-то очень важное – и упало вниз.

＊＊＊

Когда закончились утренние уроки, я направился к лестнице – в сторону входа на крышу. Рядом, как всегда, была Фуюки-сан, переполненная энергией.

– Вперёд, обедать!

– Да-да…

Я уже смирился с тем, что она будет рядом. Всё равно откажу – она всё равно пойдёт следом.

– Макото! Быстрее, быстрее!

Я поднимался по ступенькам размеренно, а она взлетала через одну. На каждой площадке оборачивалась и подгоняла меня: «Ну же!»

Сегодня она особенно шумная. Наверное, случилось что-то хорошее. А если ей хорошо, то мне – наверняка плохо. Почему-то было такое предчувствие. И уже через миг, поднявшись к двери на крышу, я понял: предчувствие не подвело.

– О, пришли! Привет, Титосэ-чан!

Совсем рядом на ступеньках сидела Минами. Она улыбалась и махала рукой. И, что особенно «милосердно», у неё были приготовлены розовые пледы-покрывала. Причём – на троих.

Я даже не успел толком удивиться: «Почему Минами здесь?» – как уже впился взглядом в Фуюки-сан. Я не рассказывал Минами об этом месте. И уж точно не мог «случайно забыть», что рассказал – такого не бывает.

Если бы я хоть раз обмолвился, Минами стала бы приходить сюда каждый обед. Поэтому я молчал намеренно. А раз она здесь – значит, всё понятно.

– Слушай, Фуюки-сан…

– О-о, какая невероятная случайность! Встретить Минами-чан в таком месте! – затараторила Фуюки-сан, демонстративно отводя глаза, и рывками, как робот, «сбежала» к Минами и села рядом.

Она даже врать нормально не умеет.

– Да уж, потрясающая случайность. В месте, куда обычно никто не приходит, случайно встретиться… и случайно подготовить пледы на троих, – сказал я ледяным тоном.

– Уг…

Я сел между ними и снова посмотрел на Фуюки-сан строго.

– Объясняй.

– Да… – сдалась она.

По её признанию, Минами каждый обед заходила в наш класс и каждый раз замечала, что меня там нет.

– Понятно. И пока я вчера смотрел теннисные вещи, ты показала ей это место.

Фуюки-сан кивнула.

– Мне жаль, Минами, но иначе никак. В классе эти девчонки с каштановыми волосами…

Если выбирать, кто хуже – Фуюки-сан или те несколько «гяру», – то первая всё-таки лучше. Те девчонки мне совсем не нравятся. Слишком шумные, постоянно дерзят учителям, а ещё ходят слухи, будто они травят кого-то. Даже Фуюки-сан, несмотря на всё своё дружелюбие, будто бы держится от них чуть в стороне.

Однажды я видел, как одна из них заговорила с Фуюки-сан – и она ушла с таким горьким выражением лица, какого я никогда у неё не видел. Поэтому мне тем более не хочется оставаться в классе.

Вот беда… надо было заранее «прибить гвоздём» Фуюки-сан и строго запретить рассказывать Минами об этом месте. Минами то и дело лезет ко мне со своими советами, и я не чувствую, что смогу спокойно сосредоточиться на теннисе.

Я попробовал было достать из кармана смартфон, но Минами тут же наклонилась вперёд и перехватила меня за руку – буквально в последний момент.

– Эй, Макото, так невоспитанно. Телефон – после еды.

– …Ладно.

Вот. Снова так. После смерти мамы её «забота» будто стала ещё сильнее. Она что, решила стать моим опекуном?

Титосэ смотрела на нас и весело расплывалась в улыбке.

– Не смейся.

– Прости-прости. Просто Минами-чан правда как мама.

– Да… Макото – тот ещё «сынок», за ним глаз да глаз…

– Хоть бы сестрой меня назвала.

Одноклассница в роли матери – это уж слишком.

…Хотя постой. Кажется, мы уже говорили что-то похожее. Когда же это было?

– Макото? – Титосэ наклонилась и заглянула мне в лицо.

– Да нет, ничего… просто вроде бы мы уже раньше говорили почти то же самое…

И тут у меня резко, болезненно, дёрнуло в виске. Слова оборвались. Опять головная боль. И утром, и сейчас – одна за другой. Это начинает пугать.

– …Прости, о чём мы говорили?

Из-за боли я не мог вспомнить. Сегодня утром было то же самое: после головной боли память будто размывалась. А теперь, спустя несколько часов, я уже не помнил даже, что именно забыл.

– А-ха-ха! Что это было? Макото, ты что, амнезию словил?

Минами, похоже, показалось смешным, как я держусь за висок и несу чепуху.

– Да не мог я… – пробормотал я и вдруг заметил Титосэ. – Эй… Титосэ, что с тобой?

Я увидел её профиль. Она смотрела так, как в тот день, когда мы впервые столкнулись: будто время остановилось – удивлённо и остолбенело.

– Титосэ?

– …А, прости-прости! Ничего! Давайте есть, быстрее!

Будто очнувшись от наших голосов, Титосэ резко «ожила» и снова заговорила бодро.

– Д-да…

Что это было за выражение?

Фуюки Титосэ… я всё равно её не понимаю. Мне было любопытно, но ни я, ни Минами не стали лезть дальше – просто продолжили есть.

[1 мая (пятница)]

– Сегодня начинается настоящая клубная жизнь.

Я произнёс это вслух, сидя у входа на крышу с ланч-боксом в руке.

– Мы в курсе, – одновременно кивнули Титосэ и Минами, сидевшие рядом.

С тех пор как Минами впервые появилась здесь, прошло около десяти дней, и, к несчастью, она успела стать «постоянной».

– Ой, Титосэ-чан, твой омлет так вкусно выглядит!– Бери!– Ура-а!

На обеде они приходят сюда как к себе домой и ведут себя так, будто место принадлежит им. Им правда так весело мешать мне?

– Повторяю: сегодня начинается клубная деятельность.

Я сказал это снова. До вчерашнего дня я ещё терпел их бесчинства только потому, что шёл период пробных вступлений. Но теперь он закончился – а значит, их «места» здесь больше нет.

– Макото, ты всё-таки пошёл в теннисный клуб? – спросила Титосэ.

– А куда же ещё.

Если бы я вдруг выбрал другой кружок, пришлось бы признать, что все мои старания были бессмысленны.

…Постой. «Все мои старания»?

В одну секунду мне в голову вернулся весь этот месяц – и я осознал нечто ужасное. Да я же вообще почти не занимался теннисом. Если вспомнить: утром и в обед я не мог нормально проверять технику из-за Титосэ; на пробное вступление я не попал из-за Титосэ; в выходной меня утянули на шопинг с Титосэ… да она почти во всём виновата!

Я метнул на неё взгляд, полный мрачной ненависти, но она, счастливо жуя купленный в киоске дынный хлеб, даже не заметила. Раз я оправдывал это тем, что «ну, это же пробный период», значит, я был просто дураком.

Из меня вырвался огромный вздох.

– Кстати, Макото, – вдруг сказала она.

– Что?

– Я буду менеджером в теннисном клубе!

– Что?!

У меня вырвалось слишком громко. Она сейчас что сказала?

– Извини, я не расслышал. Повтори, пожалуйста.

– Я решила стать менеджером теннисного клуба!

Не может быть. Это слуховая галлюцинация. Мне послышалось.

– Ещё раз…

– Макото, смирись, – с жалостью сказала Минами.

Нет, это не жалость. Она сияет. Она до неприличия довольна.

– Так это ты, Минами, ей что-то внушила?

– Ой, я не знаю… – протянула Минами с невинным видом, так что стало ясно: «Да, именно».

Какая же это беда. Титосэ будет мешать мне ещё и на тренировках – это ясно как день. Она обязательно начнёт приставать по-идиотски и вечно лезть под руку. Потому что она – гений мешать мне.

– Макото, прекрати думать о людях гадости, – тут же сказала Минами.

– А ты прекрати читать мои мысли, – огрызнулся я.

Уже хочется верить, что она какой-то экстрасенс.

– А-ха-ха, вы правда такие близкие! – радостно сказала Титосэ.– Это Минами ко мне липнет.– Врёшь! Вы точно лучшие друзья!

– Да я ж…

Я хотел возразить, но внезапно нахлынуло странное ощущение – и слова застряли в горле.

Опять. Опять оно. Дежавю. Будто я уже говорил это когда-то, будто уже спорил так же – и всё повторяется.

Первый раз я почувствовал это примерно десять дней назад. И тогда тоже – именно здесь. О чём была беседа, я не помнил, но отчётливо помнил другое: сразу после этого у Титосэ застыло лицо.

С тех пор это дежавю приходило ещё несколько раз.

И каждый раз после него…

– …кх!

Снова ударила головная боль. Да. Так и есть. После дежавю всегда – головная боль. Острая, будто в голову вонзают осколки стекла. Но дело не только в боли.

– …Прости. О чём мы говорили?

Когда боль отступала, память о том, что было прямо перед ней, расплывалась. О чём мы разговаривали, что я думал – ничего не оставалось. Только одно: странное чувство, что «это уже было».

На прошлой неделе я ходил в больницу, но причину так и не нашли. В мозге никаких отклонений. Пока я знал лишь одно: есть какой-то «триггер», после которого возникает дежавю, затем головная боль – и провал в памяти. И ещё…

– Макото?

…При головной боли рядом почти всегда оказывается Титосэ.

– Всё нормально. Ничего, – сказал я бодро, чтобы она не тревожилась.

Но это странное чувство никак не отпускало.

После уроков, на теннисных кортах за зданием школы, Титосэ начала разминку. Она закатала рукава алой спортивной куртки до локтей и с пылом тянулась, явно горя желанием.

– Она правда вступила…

Память после боли была туманной, но это я почему-то не забыл. Самое нежелательное – и именно оно осталось.

– Сбор!

Тренер дунул в свисток, и игроки потянулись к нему. Менеджеры встали рядом – это их место. Начинается настоящее.

Выстроившиеся ребята молча ждали слов тренера – ни шёпота, ни смешка. Вот это. Вот за что я люблю спортклубы. Наконец-то тренировка. Сердце подпрыгивало от предвкушения.

Теннисный клуб в нашей школе довольно крупный для этих мест: почти сорок человек. В других школах бывает по двадцать – у нас вдвое больше. Поэтому и кортов у нас восемь – тоже почти вдвое больше, чем у большинства.

Учитель – суровый на вид, с фигурой как у гориллы, – обвёл нас взглядом, будто приценивался.

– В этом году первогодок много. Сразу предупреждаю: у нас в клубе строго.

Его низкий, басовитый голос ударил по барабанным перепонкам. То, что надо. Я за этим и пришёл.

– И особенно строго у нас… с оценками. В нашем клубе для всех строго с учёбой.

…А? Строго – в этом смысле?!

– В начале апреля был тест на успеваемость, помните? Как думаете, сколько человек из тридцати восьми получили «красную»?

Учитель нахмурился и указал на одного из старших – особенно «свежего», аккуратного, такого, что выглядит и честным, и умным. С виду – образцовый.

– …Человек десять? – осторожно предположил он.

– Болван! Кроме тебя – никто!

Стоило тренеру это сказать, как старшие не выдержали и разом прыснули. Рядом с учителем три менеджера, включая Титосэ, изо всех сил прикрывали рот ладонями, чтобы не рассмеяться вслух.

– Эй! Не ржать! – рявкнул учитель, хотя и сам улыбался. Скорее даже криво усмехался.

Что это за атмосфера? Она слишком… расслабленная. Где тут «строго»?

– И вот, – продолжил учитель, – я подумал. Как сделать так, чтобы у вас выросли оценки.

Он скрестил руки на груди, покивал сам себе, будто пришёл к великому выводу, и с видом человека, придумавшего гениальный план, выпалил совершенно дикое:

– В конце месяца будет промежуточный тест. Кто хотя бы по одному предмету получит «красную», тот какое-то время в клуб не приходит. Запомнили?

Я не поверил ушам. Такое объявлять вдруг – это же издевательство.

– «Какое-то время»… это насколько? – спросил я, сдерживая дрожь.

– А настолько, пока не научитесь обходиться без «красных», – спокойно сказал он.

Кровь у меня отхлынула от лица. Какая… жестокая секция…

– Всё, тренировка! Первогодки сначала…

Так началась моя жизнь в теннисном клубе – но страх забил мне голову, и в тренировку я почти не мог вникнуть.

Ночью, лёжа в темноте в своей комнате, я схватился за голову.

– «Без красных»… да мне это не под силу…

Уже час я в таком состоянии. Если так продолжу, встречу рассвет. В голове, как бешеные, метались результаты того апрельского теста. Жалкое зрелище: по пяти предметам вместе – даже до ста не дотянул. Если ничего не изменить, я навсегда стану «призрачным» членом клуба. Этого я вынести не могу.

И тут в кромешной темноте потолок вдруг осветился слабым светом. Одновременно из телефона заиграла бодрая мелодия – и я понял, что светит экран. Я посмотрел: звонок с неизвестного номера.

Я принципиально не беру трубку, если номер мне незнаком, поэтому сразу нажал «отклонить» и швырнул смартфон на кровать. Казалось бы, можно выдохнуть – но почти сразу тот же номер позвонил снова. Я снова отклонил – и снова звонок. И снова. И снова. Мы повторили это ещё несколько раз.

И с каждым разом во мне росло неприятное понимание: я начинаю догадываться, кто там.

– …Не может быть.

С дурным предчувствием я всё же сдался и нажал «принять». И в ухо, даже без громкой связи, ударил голос такой силы, что, казалось, он пробьёт мне барабанную перепонку.

– Йо-хо! Угадай, кто?!

Этот голос за месяц стал слишком знакомым.

– …Можно я просто сброшу?

– Подожди! Прости! Это я, я! Титосэ!

Ну конечно. Но откуда у неё мой номер? Впрочем, сейчас это неважно. Важно другое: что она задумала.

– Ладно. Зачем звонишь?

– М-м… подумала, что ты сейчас, наверное, в панике. Из-за оценок.

Прямо в точку. Минами, ты, теперь ещё и она… почему все вокруг меня умеют читать мысли?

– Угадала. Молодец.

– Ещё бы! Поэтому я решила тебя спасти.

– …В каком смысле?

– Я буду тебе объяснять!

Богиня. Или ангел, вселившийся в школьницу. Фуюки Титосэ… какая же она хорошая.

– Правда? Это… очень выручит.

– Ну вот! Тогда завтра и послезавтра я зову ещё и Минами-чан, и устроим учёбную тусовку! Как раз выходные!

– Подожди. Уже завтра? До теста ещё три недели. Может, хотя бы когда начнётся период перед тестами…

Я попробовал сопротивляться – и на секунду в трубке повисла тишина. Наверное, она подбирала, чем меня придавить.

– …Макото, назови результаты апрельского теста. Громко! Так громко, чтобы Минами-чан из соседнего дома услышала!

– Ух…

Удар был чудовищной силы. «По японскому – двадцать восемь! По английскому – семь!» – такое я не скажу. Минами меня прибьёт.

– …Нет. Я не думаю, что хватит времени, если начать только в тестовую неделю, – сдался я.

Почему-то она заговорила со мной почтительно, на «вы». Стало жутко.

– Тогда решено: начинаем завтра. Согласны?

– …Да.

Мне оставалось только согласиться.

– Отлично! Завтра встречаемся у станции! Минами-чан я уже позвала!

– П-понял…

– Эх… и всё-таки, если за «красную» тебя не пустят в клуб – это же катастрофа, да?

Я только кивнул, хотя она этого и не видела. У меня и так голова кругом: на учёбу уйдёт ещё больше времени, а значит тенниса станет меньше.

– Ну, вообще-то это я предложила тренеру такую идею! Ладно, до завтра!

– Эй, подож...

…Она уже сбросила. Мне только что показалось, или она невозмутимо призналась в чём-то чудовищно жестоком? Какое ещё «я помогу тебе учиться». Да это всё из-за неё! Я ненавижу себя за то, что на секунду успел ей обрадоваться.

Фуюки Титосэ… какая же она плохая.

[2 мая (суббота)]

– Прости… повтори ещё раз.

– Ну… вот сюда подставляешь это число, и…

– Я даже не понимаю, что тут написано в условии.

– Э-э-э…

В учебном зале городской библиотеки Титосэ, сидевшая справа от меня, растерянно протянула звук и жалобно нахмурилась, держа в руках учебник по математике.

– Что делать, Минами-чан… Макото невероятно тупой…

– А-ха-ха. Ты прямо при нём это говоришь.

Слева Минами, в очках, криво улыбнулась. Оказывается, она надевает их только когда занимается. Она и без того ведёт себя как взрослый человек – слишком заботливо, слишком по-старшему, для школьницы. А в очках так и вовсе выглядит как офисная сотрудница. Наверное, я именно поэтому и не умею учиться – думаю о такой ерунде.

У меня в голове всегда только теннис, и цифры перед глазами просто не цепляют внимание. Я хочу сбежать. Очень хочу. Но если сбегу – хуже будет только мне. И всё же… даже понимая это, сосредоточиться я не могу. Да и вообще: я редко бываю в таких местах, и эта «слишком тихая» тишина, как ни странно, не помогает, а наоборот выбивает из ритма.

В комнате стояли несколько длинных столов друг напротив друга – по десять мест за каждым. Перед каждым местом и по бокам были перегородки, чтобы разделять сидящих. Освещение – идеальное. И по размеру комната почти как класс.

Людей из-за перегородок не видно, но со стороны напротив бесконечно слышно, как кто-то скребёт ручкой по бумаге. А через проход, спиной к спине со мной, кто-то в наушниках безотрывно читает учебник. И я могу наблюдать всё это лишь потому, что сам не учусь.

– Макото… ты что, на самом деле не хочешь в клуб? – спросила Титосэ.

– С чего бы.

– Тогда почему ты снова застыл?

– У… я… постараюсь.

Её обычно улыбчивые глаза вдруг стали серьёзными.

– Зови меня «Учитель Титосэ». Или просто – Титосэ.

– Хорошо, Фуюки-сан.

– …М-м…

Она обиженно надула щёки. Никакой «серьёзности» там уже не осталось.

– Тебе так хочется, чтобы тебя звали Титосэ?

– Да.

– Понятно.

…Но я всё равно не буду. Для меня она уже «Фуюки-сан», и точка.

Так и начались наши занятия к промежуточному тесту: каждую субботу и воскресенье, а в тестовую пору – ещё и после школы. Как всегда, времени на теннис у меня не осталось вовсе.

[3 июня (среда)]

– Ура-а, промежуточные закончились! И поздравляю, Макото!

Титосэ, как всегда, а сегодня ещё шумнее обычного, подпрыгивала на лестнице у двери на крышу. Я сидел рядом с Минами, а она вертелась между нами, извиваясь и умудряясь танцевать на месте – прямо как садовый угорь.

Её беззаботность слегка выводила из себя… но, если честно, мне самому хотелось подпрыгивать не меньше.

– Я правда думал, всё… конец, – выдохнул я. С облегчением.

Прошла неделя после тестов. Глядя на возвращённые работы, я наконец-то перевёл дух. По всем предметам я выскочил из «красной» зоны буквально на волоске. Почти везде – ещё бы минус один балл, и меня отправили бы на пересдачу. Гордиться тут нечем, но раз уж выжил – значит выжил. Пока хватит и этого.

– Это всё благодаря Титосэ-чан. Благодари давай, – сказала Минами.

– Благодарю, – буркнул я.

И без её напоминаний я понимал: я ей обязан. Благодаря Титосэ я избежал «красных» и теперь могу спокойно заниматься клубом. Хотя, строго говоря, в опасность «призрачного члена клуба» меня загнала тоже она.

– Но вообще… крутой у тебя конспект, – сказал я, переводя взгляд с тестов на другой лист.

На листе, который Титосэ дала мне перед экзаменами, сверху её круглыми буквами было выведено:«Вот это будет в тесте! Наверное!»

А ниже – плотным, аккуратным почерком: предполагаемые задания, ответы и пояснения, всё от руки, до самой кромки.

– Хе-хе-хе. Круто, да?

– Да. Очень.

Я впервые за долгое время похвалил её по-настоящему, без издёвки. Я выкарабкался из «красных» в основном благодаря этому листку. Почти всё, что она «угадала», действительно попалось в тесте – и я чудом выжил.

– Ну что, Макото, – сказала Титосэ и уселась. – Я хочу награду.

– …Ну-ну. Мечтать не вредно.

– Слушай… – она сделала вид, будто собирается сообщить что-то страшно важное.

Я невольно напрягся. От неё можно ожидать чего угодно.

– Я хочу, чтобы ты погладил меня по голове!

– Нет.

– Почему?!

– «Почему» – это мой вопрос.

– М-м… ты что, не понимаешь, какое это счастье – коснуться головы такой милой Титосэ? Это же честь!

– Не честь.

Скорее позор. Я ответил сразу, и Титосэ театрально вздохнула и откинулась назад:

– Ах…

Вздыхать хочется мне. Я не отрицаю, что она милая, но то, что она сама это произносит вслух, выдаёт в ней какую-то… печальную сторону.

– Но, Макото, – сказала Минами, – она ведь правда тебя выручила. Сделай хоть что-нибудь в ответ.

Да я и так собирался. Мне не нравится оставаться в долгу. Если мне помогли – я должен вернуть.

– Ладно. Тогда в следующий раз я тебя чем-нибудь угощу.

– Угостишь?! Макото, у которого карманные пятьсот йен?!

– Ударю.

Не надо с улыбкой говорить вещи, которые воткнуты прямо в сердце.

– А-ха-ха, шучу-шучу. Я же помогала, потому что хотела. Так что благодарить не обязательно.

– Подожди… а минуту назад ты просила награду.

Я отлично помню, что прозвучало «хочу награду».

– Ну… я просто сказала «а вдруг прокатит».

– То есть ты рассчитывала, что я и правда тебя поглажу.

– У-у-у-хе-хе…

– Фу… какой мерзкий смех.

Что такого ценного в том, что меня заставят её гладить? Я правда ничего в ней не понимаю.

– Эх… ну хоть чуточку мог бы!

– Нет.

– Мог бы!

– Не мог бы.

Как бы там ни было, тесты – та самая шишка на лбу – позади. Теперь мешает мне только Титосэ. Но даже она, при всей своей приставучести, в клубе, кажется, не может лезть под руку: учитель смотрит. Значит, это не должно быть большой проблемой.

Тренировки снова начинаются завтра. Надо собраться.

– Ладно. Давайте уже есть.

– О! А хочешь, я тебя с ложечки покормлю?! «А-а-а-м…»!

– Можешь просто помолчать.

Я открыл ланч-бокс, мягко отсекая шум сбоку.

[4 июня (четверг)]

– Ну всё. С сегодняшнего дня – клуб. Вперёд, с настроем.

Едва закончились уроки, я, на себя не похожий, бодро заявил это вслух. Похоже, одноклассники удивились тому, что обычно молчаливый я вдруг заговорил: на меня посмотрели настороженно, даже странно. Во взглядах было что-то вроде… жалости. И рядом Титосэ смотрела на меня точно так же – как на бедолагу.

– Ха. Что с тобой, Фуюки-сан? Выглядишь уныло, – сказал я нарочито бодро.

– Макото… давай смотреть правде в глаза.

Она печально нахмурилась и тонкими белыми пальцами указала за окно, будто собиралась ткнуть меня носом в реальность.

– …Угу.

Я посмотрел – и меня тут же швырнуло обратно в действительность.

– Макото, сейчас сезон дождей.

– …Да.

За окном лило стеной. Серое небо бесконечно выплёвывало капли, заливая корты. Шум дождя по земле и тёмная, притихшая атмосфера класса были даже приятны… но настроение падало в яму.

– Хочешь, передам сообщение от тренера?

– Не хочу.

– Сегодня тренировка отменена.

– Хватит.

Да и без слов ясно: посмотрел в окно – всё понятно. Я уже принял реальность. Не надо добивать.

– Моё… время тенниса…

Я почти рухнул на стул, будто ноги подломились. Силы уходили из тела, как вода. Ещё чуть-чуть – и я, кажется, прямо тут умру.

– Лицо как будто конец света…

– Ну да.

До октябрьских областных осталось всего четыре месяца. Как тут не нервничать? Два месяца – апрель и май – что я вообще делал? Стучал мячом о стену и пересматривал видео. Настоящие тренировки можно пересчитать по пальцам. Я только-только вздохнул свободно после тестов, только собрался вгрызться в клуб – и вот тебе: дождь. Даже «стенка» в парке теперь не вариант.

– Кстати… говорят, в этом году сезон дождей будет длинный. Вроде как до начала августа, – сказала Титосэ и встала за моей спиной, разминая плечи так, будто я офисный работяга, выжатый переработками.

Это что – издевательство? Зачем она подряд вываливает на меня самые отвратительные новости?

– И ещё. Самое важное, – добавила она.

– Что ещё…

Она продолжала мять мои плечи и почти торжественно проговорила:

– Из-за дождей возможны оползни. Будь осторожен.

– И что?

– О! Ты сейчас подумал: «Это меня не касается», да?

Нет. Я просто почти подумал.

– «Завтра можешь оказаться на моём месте». Сколько ни тренируйся, попадёшь в аварию – и всё пропадёт.

И она сжала мне плечи ещё сильнее. Слишком сильнее – будто хватала. И всё же… в этой силе было не только раздражение. В ней чувствовалась её забота, пусть и неуклюжая.

– Ладно-ладно. Только не так сильно, больно.

– А! Прости-прости!

Она тут же отпустила и, будто убегая, метнулась к окну. Я тихо выдохнул, опускаясь спиной на спинку стула. Я смотрел в потолок, и в глаза лезли люминесцентные лампы – в полутёмном, тихом классе они светили так, словно изо всех сил пытались его поддержать.

И именно в этом углу класса на меня накатило беспокойство. А вдруг… я правда не смогу выиграть областные? Стоит вспомнить обещание маме – и грудь сжимает.

Я живу так, будто уже отрезал от себя всё: друзей, любовь, всё, кроме тенниса. Я готов был выбросить всё ради этого. И всё же рядом постоянно оказывается Титосэ. И она отнимает у меня время. Но я не хочу перекладывать на неё ответственность за то, что не тренируюсь.

Потому что в глубине души я уже давно понимаю: я начинаю тянуться к Фуюки Титосэ. Она лезет ко мне всеми возможными способами, и прогонять её будто бесполезно – я так себе оправдываю. Но на самом деле это просто попытка себя обелить. Если бы я правда хотел избавиться от неё, способов было бы сколько угодно.

Всё просто: хочешь – накричи. Хочешь – нахмурься и скажи: «Не лезь ко мне». Не ходи к двери на крышу. Игнорируй до конца. То, что я ничего из этого не делаю – что, вздыхая, всё равно разговариваю с ней, – значит только одно: к Фуюки-сан я испытываю пусть небольшую, но симпатию.

– А, точно.

Вдруг мне пришло в голову. Я поднялся со стула и подошёл к Фуюки-сан, которая стояла у окна и смотрела в небо.

– Фуюки-сан, пойдём куда-нибудь?

– Э? Прямо сейчас?

Я кивнул. Я так и не отплатил ей за помощь с тестами. А раз тренировки всё равно отменили из-за дождя, сейчас – самое подходящее время вернуть долг.

– Да не надо никакого «спасибо»…

– Мне ещё не хватало, чтобы ты, как тогда на пробном вступлении, снова шантажировала меня «долгом».

– Гх… похоже, кто-то сделал выводы.

– Ага.

В тот раз меня принудили помогать, и я в итоге даже не попал на пробный день в клубе. Значит, её «долги» нужно закрывать как можно быстрее.

– Ну так что? Идёшь или нет?

– Если зовёшь ты, Макото, конечно иду! Но куда?

– М-м…

Я сделал вид, будто раздумываю, хотя на самом деле варианты у меня в голове уже сузились до одного. Точнее, в нашем «не слишком городском» городе вариантов вообще было не так уж много.

– …Может, в парк аттракционов?

– Ма-ко-то! На улице дождь!

– Там же есть и то, что можно даже в дождь. Дом ужасов, колесо обозрения…

Я наклонил голову, будто провоцируя: «Или не пойдёшь?» – и она тут же всполошилась:

– Пойду! Обязательно пойду!

Как легко.

– Тогда решено. Вперёд!

И мы отправились в парк аттракционов.

Он стоял рядом с тем самым торговым центром, куда мы недавно ездили втроём с Минами. До столичных парков ему, конечно, не хватало яркости, но чтобы просто убить время – вполне.

И случилось почти чудо: дождь, который ещё недавно лупил по земле, заметно стих, а к тому моменту, как мы добрались, вообще прекратился. Небо не прояснилось, но лить перестало.

Отлично.

Мы заплатили за вход и прошли под полукруглыми воротами с радужным узором. Билет на двоих – две с половиной тысячи йен. В пересчёте на мои карманные – пять месяцев жизни. Больно.

Титосэ сказала, что заплатит за себя, но раз уж это «в знак благодарности», я упрямо настоял и оплатил сам.

– В такую погоду редко сюда приходишь, так что как-то необычно! – радостно сказала она.

– Я тоже так думаю.

И это было честно. Вообще-то парк аттракционов мне нравится. Когда мама была жива, когда я был ещё младшим школьником, мы часто приезжали сюда втроём: мама, папа и я.

Справа от входа – горки, колесо обозрения и прочие аттракционы. Слева – кафе, дом ужасов и прочие закрытые помещения. Всё как тогда. Ничего не изменилось – будто я откатился назад во времени. Разве что погода не та и людей намного меньше.

– Ну что, с чего начнём…

– Дом ужасов!

Она потянула меня за руку раньше, чем я успел договорить. Титосэ шла прямо туда, с таким живым, азартным лицом, будто мальчишка с сачком бежит ловить насекомых. Странно… дом ужасов – не то место, куда обычно идут так весело.

– Ого, как тут темно! – тут же радостно прокричала она, едва мы вошли.

– Ну… это же дом ужасов.

Тьма была такая, что даже стоя рядом, мы видели друг друга лишь смутно. Потеряй что-нибудь – и не найдёшь никогда.

– Прямо как у тебя, Макото! Такая же темнота!

– Сейчас ударю.

– Гхе-хе-хе… прости-прости.

Пожалуйста, не смейся так нарочно мерзко. Дом ужасов – ерунда. Вот это куда вреднее для сердца.

Я проигнорировал её болтовню и пошёл вперёд, ориентируясь на слабые зелёные лампы, расставленные внутри. По дороге актёры – мумии, вампиры, «женщина с разрезанным ртом» – старались всеми силами выжать из нас визг. Но…

– Макото, смотри! Мумия!– Вампир! Круто!– Ух ты!

Титосэ не пугалась – она возбуждалась всё сильнее, и «чудовища» один за другим терпели поражение. Будь я работником – я бы, наверное, уже потерял мотивацию.

– Ну вот! Было стра-а-ашно! – объявила она на выходе.

– По тебе не скажешь…

– Так! Дальше – колесо обозрения!

И снова, едва мы вышли, она потащила меня за руку. Пусть людей мало, но эта близость раздражает. Со стороны мы выглядим как обычная пара. Но Титосэ было всё равно – она пёрла вперёд. Отпустила она меня только тогда, когда мы сели в кабинку.

– Ух ты… всё-таки колесо! Высоко! И мы ещё даже не наверху!

– Ага. Смотри… вон там, кажется, наша школа?

– Ой, точно! Как игрушечная!

Город, который сверху выглядел самым обычным, ничем не отличался от того, что я видел в детстве. От этой знакомой картины я даже забыл про её наглость и невольно улыбнулся.

– Я проголодалась! Спустимся – что-нибудь съедим!– Угу.– А потом хочу на батут!– Там же детская зона.– Да ладно тебе!

Я даже восхитился: как она умудряется так радоваться?

Небо всё ещё было серым, людей мало, и весь парк выглядел чуть ли не как заброшенный. Но стоило рядом оказаться Фуюки Титосэ – и всё вокруг вдруг начинало казаться светлым и шумным.

После этого я продолжал исполнять её капризы. И, если честно, ходить по детской зоне, не оглядываясь на чужие взгляды, оказалось неожиданно… свежо. Когда я был маленьким, всё здесь казалось огромным. Теперь, когда я вырос, всё стало тесным. Это изменение показалось мне настолько забавным, что в конце концов я сам, к своему стыду, задержался там дольше, чем хотел, и даже остановил Титосэ, когда она сказала: «Пойдём дальше».

Когда я пришёл в себя, мне стало неловко: чего я так разошёлся? Может, вот это и называется «вернуться в детство».

– Ох… скоро уже закат, – сказала Титосэ.

– Ага.

Время улетело незаметно. Почему-то, когда я рядом с ней, оно летит особенно быстро. К тому моменту, как мы выходили из парка, дальний край неба уже начал краснеть.

Скоро стемнеет. Пора.

– Я тебя провожу. Твой дом же недалеко от станции?

– Правда? Спасибо!

По дороге мы болтали о пустяках. То есть болтала в основном она, а я лишь слушал её бесконечные, часто бессмысленные истории. Разговор сам по себе был скучный, но, кажется, я и сам «заразился»: глядя на то, как она говорит с таким удовольствием, я вдруг подумал – может, это и правда не так уж плохо.

Если бы мы стали друзьями, наверное, каждый день был бы таким. Моё решение «не заводить друзей» начинало шататься. Сначала мне казалось, что общаться с ней – хлопотно. Но почему-то теперь я иногда ловил себя на том, что мне… весело. И именно потому, что это весело, мне становится тяжело. Я хочу быть ей другом. Но не имею права. Чем больше я с ней, тем сильнее эта внутренняя война.

– Спасибо, что сегодня погулял со мной! – сказала Титосэ, когда мы подошли к её дому.

Она остановилась у ворот и искренне поблагодарила.

В доме, видимо, были родные: из окон белого здания лился тёплый оранжевый свет, мягко подсвечивая её профиль.

– Давай ещё! В следующий раз, когда будет солнечно, погуляем ещё больше!

– …Пока.

Слово «в следующий раз» заставило меня ответить расплывчато. Никакого «следующего» не будет. Сегодня просто так совпало: дождь, отменённая тренировка, долг за тесты. Мой приоритет – теннис. Обещание маме важнее всего.

Я больше не буду с тобой гулять. Если я действительно ставлю теннис выше всего, я должен сейчас сказать это прямо. Оттолкнуть.

Я знаю. Я всё понимаю. Но не могу произнести. Стоит представить, что я это сказал – и в груди поднимается отвращение, будто я совершаю что-то неправильное.

Пока я стоял, не находя слов, Титосэ легко пошла к входной двери. Дверь открылась – и тёплый свет разлился до самой улицы. Её тень вытянулась тонкой полосой и доползла до моих ног.

И вдруг эта тень резко развернулась. Я поднял голову – и встретился взглядом с Титосэ, стоявшей у входа.

– Макото.

– Что?

Она смотрела серьёзно. Ни намёка на улыбку.

– Я помогу тебе. …Обязательно.

Сказала – и ушла в дом.

Дверь закрывалась, и вместе с ней исчезала тень у моих ног.

– …Что это значит?

Когда тень пропала окончательно, эти слова сами сорвались с губ.

Фуюки Титосэ… я всё равно её не понимаю. То ли она беззаботная до невозможности, то вдруг резко становится серьёзной – но всё равно не поймёшь, что именно она хочет сказать.

– Ладно. Пойдём, – пробормотал я.

Что не понимаешь – с тем ничего не сделаешь. К тому, что Фуюки-сан – ходячая загадка, я уже привык. И по опыту знаю: думать об этом – только зря себя мучить.

Я отбросил мысли и двинулся вперёд – и вдруг прямо у ног послышалось кошачье «мяу». Я машинально посмотрел вниз и увидел белую кошку, очень похожую на ту, что однажды встретил у дома. Она сидела прямо посреди дороги, словно так и надо.

– Уф… когда ты успела…

От неожиданности голос сорвался и прозвучал слишком тонко. Кошка будто вовсе не обращала на меня внимания: не убегала, просто сидела и пристально смотрела. Чем дольше я её разглядывал, тем больше она казалась той самой. Но мой дом – в другой стороне, отсюда до него целая станция на поезде. Не то чтобы кошка не могла пройти такое расстояние… но всё-таки это должна быть другая.

И всё же – нет. Это она. Та самая.

…Жутко.

Пока я стоял и косился на неё, в кармане пискнул смартфон. Я вздрогнул так, что плечо дёрнулось – слишком уж был сосредоточен на этом молчаливом взгляде.

Я посмотрел на экран. Пришло письмо:«Это Титосэ. Спасибо за сегодня ♡»

Странно… я ведь не давал ей свой адрес. С номером телефона – та же история. Похоже, кто-то сливает мои личные данные. И, учитывая, что общих знакомых у нас с Фуюки-сан я знаю ровно одного, виновник, скорее всего, очевиден.

Ответить можно потом. Я убрал телефон в карман – и вдруг понял, что кошки у ног уже нет.

– Да что это вообще было… – прошептал я.

Кожа покрылась мурашками. Может, это кошачий призрак? Только не надо. Я старательно держал серьёзное лицо, но в отличии от дома ужасов мне, вообще-то, было страшно. Сколько я ни оглядывался – белой кошки нигде не было. Зато по краям дороги мигали фонари, то вспыхивая, то гаснув, и их неровный свет делал ночную улицу ещё более неприятной.

Я решил не геройствовать и просто рванул к ярко освещённой станции со всех ног.

[5 июня (пятница)]

Дождь лил и сегодня.

Я вышел на порог, поднял глаза на тёмное небо – и тяжело вздохнул. Опустил взгляд: капли били по лужам, распуская круги один за другим. Я раскрыл свой чёрный, без всякой «изюминки», зонт – и над головой по ткани сразу зазвенел дождь.

– Похоже, и сегодня тренировка не светит…

Сказал я почти бездумно – и тут же мои слова утонули в шуме дождя. Впрочем, это и так было ясно ещё вчера. После того как я проводил Фуюки-сан домой, дождь снова усилился. А даже если бы он не пошёл, корт всё равно был бы мокрым. Так что тренировки не получилось бы в любом случае.

Я так и стоял у дома, и вдруг в голове всплыло знакомое воспоминание.

– Сегодня этой белой кошки нет…

Я огляделся и, не найдя её, облегчённо выдохнул. Эта кошка – настоящее «появилась-исчезла». Нервы портит. Наверное, потому, что впервые я увидел её именно тут, у дома, мне и кажется, что она меня преследует. Вчера же я тоже её видел. Такими темпами она и правда начинает напоминать сталкера – почти как Фуюки-сан.

Я постоял ещё немного, и рядом раздалось «Я пошла!» – открылась дверь соседнего дома. Девочка с нежно-голубым зонтом резко раскрыла его и мелкой рысью подбежала ко мне.

– Прости, Макото, я задержалась.

– Ничего.

Как только Минами поравнялась со мной, я сразу двинулся вперёд. Обычно я оставляю Минами и иду один, но сегодня я дождался её не просто так.

– Минами. Ты ведь дала Фуюки-сан мой номер и адрес, да?

Я начал без предисловий. Звонки с незнакомого номера и письма с сердечками – всё это осталось в телефоне как доказательство.

К счастью, Титосэ не оказалась настолько назойливой, как я ожидал, и бедствия не случилось. Но факт остаётся фактом: кто-то выдал мои данные без разрешения.

– Э? Я ничего ей не давала, – Минами посмотрела на меня так, будто искренне не понимает, о чём речь.

– Но кроме тебя мой номер никто не знает.

– И ты правда думаешь, что я, даже ради Титосэ-чан, стала бы без твоего согласия раздавать твои контакты?

– …М-м.

Если она так говорит… возможно, она права. Если подумать спокойно, Минами слишком строгая к правилам и этикету, чтобы сделать такое.

Но тогда загадка остаётся.

– Тогда как Титосэ узнала мой номер?

– Ну… можно представить, что на тренировке она незаметно вытащила твой телефон из сумки и подсмотрела.

– Но у меня пароль…

– Ты же постоянно при ней разблокируешь телефон. Она могла сто раз увидеть, как ты вводишь пароль. Да что там – я и сама твой пароль знаю.

– Логично.

Это действительно возможно. Я вводил пароль при Фуюки-сан бесчисленное количество раз. Если бы она захотела запомнить – запомнила бы.

– Значит, это не ты.

– Угу.

– Прости. Я зря на тебя подумал.

Если выбирать, что вероятнее – что Минами нарушила бы мораль и без спроса выдала мой номер, или что Титосэ его подсмотрела, – очевидно, второе. Она вполне способна.

– Хотя, конечно, спрашивать у тебя – уже смешно… но если подумать, это всё ерунда, – сказал я.

– Ну да. Это же Титосэ-чан, – вздохнула Минами.

– Ага.

Если речь о Фуюки-сан, «ну и ладно» – это самый реалистичный вывод. Даже если бы она внезапно появилась у меня дома, я бы, наверное, уже не удивился. Настолько Фуюки Титосэ – непонятное существо. С номером и адресом я просто приму это как стихийное бедствие. В худшем случае сменю номер – и всё.

Сейчас надо думать не о ней, а о том, как пережить этот сезон дождей. До октябрьского турнира четыре месяца. Времени осталось мало.

– Эх… хочется уже нормально потренироваться…

Мой тихий вздох снова утонул в шуме дождя.

[10 июля (пятница)]

Время летит.

Оглянуться не успел – июнь закончился, а в начале июля уже прошли очередные тесты. И за всё это время ничего особенного не случилось.

Титосэ и Минами были всё такими же. И те внезапные головные боли тоже никуда не делись. Я ещё несколько раз ходил в больницу, но причина так и не нашлась. Полный тупик.

И всё же я либо привык, либо потому, что это не ломало мне жизнь, я сам перестал придавать этому значение. Я думал в основном о теннисе и о тестах. С теннисом всё по-прежнему плохо – дождь и «помехи» со стороны Титосэ никуда не делись.

Зато с тестами на этот раз всё прошло неожиданно гладко. Потому что я согласился на её «Давай учиться вместе!» Разумеется, согласился я не от радости – просто раз всё равно нельзя тренироваться из-за дождя, выбора почти не было.

Но факт остаётся фактом: что я (я!!!) – набрал по всем предметам около пятидесяти… это уже можно назвать чудом.

– Спасибо, Фуюки-сан. Теперь я снова у тебя в долгу, – сказал я.

– Хе-хе-хе, пожалуйста! А в качестве благодарности ты можешь погладить…

– Нет.

– Э-э-э!

Мы снова сидели у двери на крышу и обменивались этим уже привычным набором фраз.

– О! – вдруг вспыхнула она, как будто что-то придумала.

– Что?

– Давай втроём на летний фестиваль! Это будет твоё «спасибо» за тесты!

– На тот, что в последний день каникул?

Я спросил – и она закивала с такой скоростью, что, казалось, сейчас свист ветра пойдёт.

Этот фестиваль я знал. Финал там – фейерверк такого масштаба, что и отдельному салютному празднику не уступит. Каждый год туда валит толпа.

Но… да. Проблема. Летние каникулы для меня бесценны. Осенний турнир зависит от того, как я отработаю летом. Даже без преувеличений. Обычные тренировки – само собой. Но ещё я слышал, что в начале августа у нас будет недельный лагерь.

На территории школы есть старое здание, которое давно не используют для уроков. Его отремонтировали – и теперь там можно ночевать. Мне, живущему в десяти минутах пешком, ночевать в школе смысла не видно… но интенсивные тренировки – это всегда плюс.

Моё лето уже распланировано. И закончить его «игрушками» – мне не хочется. Но если мне не хочется – это ещё не значит, что Титосэ отступит. Это тоже факт. Она будет добиваться своего любой ценой. В худшем случае – испортит мне не только один день, а всё лето.

– Пойдём! – сияла она.

Рядом Минами тоже уже была «за»: они обсуждали, что делать с юкатой и где встречаться.

Оставалось только моё слово.

– Ладно. Идём.

– Правда?! Ура!

Титосэ вспыхнула от счастья. Я же тут же добавил:

– Но. Если летом ты хотя бы раз помешаешь мне тренироваться – фестиваля не будет. Поняла?

– Угх…

Она издала звук, словно какое-то чудовище застонало от боли. Настолько ей не понравилось. Вот оно. По этой реакции ясно: она как раз собиралась мешать. Я и раньше чувствовал, что её «помехи» – не случайность. А сейчас это стало окончательно очевидно. Она тоже поняла, что спалилась, и на лице у неё мелькнуло: «Чёрт…»

Похоже, условие я поставил правильно. Лучше отдать ей один день в конце каникул, чем провести всё лето под её «набегами».

– Значит так. 31 августа вечером встречаемся у станции.

Я не дал им вставить ни слова и закрыл тему. Так закончилась наша суматошная первая четверть.

[22 июля (среда)]

Звон цикад вытащил меня из кошмара.

Летняя жара и дурные сны сыграли против меня – от обильного пота во сне горло высохло так, будто я проглотил горсть песка. Этот кошмар я видел уже столько раз, что сбился со счёта. И всё равно в первый же день каникул я проснулся в то же время, когда обычно иду в школу. Хотелось бы поспать подольше.

Я переоделся, раздвинул шторы – и в комнату хлынул свет, до боли в глазах. Небо было чистым, без единого облака, синее, как море.

– О, вот это уже похоже на дело.

Сезон дождей, похоже, подходил к концу: в последние дни всё чаще держалась ясная погода. Значит, тренироваться можно. Сегодня клуб отдыхает – как подготовка перед лагерем, – но это не важно.

Если нет тренировок в школе, можно арендовать городской корт и заниматься там. Я позову кого-нибудь из ребят: наверняка половина сейчас мается без дела. Я уже потянулся за телефоном, чтобы написать кому-нибудь из команды, и тут, словно подгадали, раздался звонок. На экране – два слова, которые мне особенно не хотелось видеть: «Фуюки Титосэ».

– …Чего тебе надо?

– Играть!

Она выкрикнула это так, что мне показалось – барабанные перепонки сейчас треснут.

– Мы же договорились, что на каникулах ты мне не мешаешь.

– Угу, всё нормально! Я же не мешаю!

– Если в итоге я не тренируюсь – значит, ты мешаешь. Всё просто.

В ответ Титосэ издала подозрительно довольный смех – как у мошенника, который уже держит тебя за горло.

– Хе-хе-хе… Я так и знала, что ты это скажешь, поэтому уже забронировала теннисный корт.

– И что ты задумала?

– Сразимся в теннис!

Она это серьёзно?

– Ты вообще умеешь?

– Конечно! Я же менеджер! Ну, отвечай!

– Ладно. Принимаю вызов.

Вот это неожиданность: Титосэ сама тянет меня к теннису. Пусть её уровень неизвестен, но если она готова махать ракеткой – отказываться смысла нет.

– Тогда в полдень у станции!

– Договорились.

Я сбросил звонок и сразу стал собираться. У меня к ней накопилось достаточно претензий. Размажу – пусть готовится.

На месте встречи Титосэ уже была – в спортивной форме. Она махала обеими руками, привлекая внимание. Её тёмно-красный костюм виден издалека – не пропустишь.

– Прости, что заставил ждать.

– Кх-кх-кх! Пришёл, значит, сам! Я заставлю тебя пожалеть, что ты посмел бросить мне вызов!

Я не стал говорить: «Вообще-то это ты меня позвала», – хотя очень хотелось. Точнее… не хотел. Она говорила так, будто нарочно ждала подкола, поэтому я оставил его у себя в голове.

И, конечно же, она тут же смутилась и жалобно нахмурилась:

– Эм… ну… ты мог бы что-нибудь сказать…

От её реакции я чуть не рассмеялся, но тут я заметил кое-что – и лицо само собой стало серьёзным.

– Кстати, Фуюки-сан… а ракетка где?

На плече у неё висела обычная школьная сумка. Никакой ракетки видно не было.

– Сейчас купим.

– Что?..

Я онемел. И с запозданием понял: ага. Вот оно, значит, как. Я уже видел концовку. Если присмотреться, она даже не в теннисных кроссовках – просто в обычной спортивной обуви. А на корте обычно допускают только теннисные кроссовки: иначе покрытие можно повредить. Об этом почти везде висят таблички. Для тех, кто играет, это элементарная вещь.

– А обувь?

– Её тоже… сейчас…

Я вздохнул. Она ни разу не играла.

– Мне можно домой?

Я повернулся было на пятках, но Титосэ с такой скоростью вцепилась в меня, что чуть не расплакалась на месте.

– Подожди! Я правда могу играть!

– Врёшь. Если у тебя нет ни ракетки, ни кроссовок, значит, ты не играешь.

Теннис – не настолько простая штука. Новичку трудно даже просто подать в нужный квадрат. Чуть ошибся – и мяч улетает «домой» за пределы корта раз за разом.

Если у тебя нет ни ракетки, ни обуви, это равно «опыта нет». Нормального матча всё равно не получится.

Ладно. Сегодня я уйду. Хоть силой.

Я стряхнул с себя Титосэ, которая без стыда цеплялась за меня на глазах у всех, – и тогда она, будто бросая последний козырь, выпалила:

– Если ты выиграешь, я куплю тебе насос!

Я замер. Хорошо. Сегодня я сыграю с Титосэ в теннис.

– Пошли быстрее. Я помогу выбрать нормальные кроссовки и ракетку.

– Макото… ты такой лёгкий…

– Молчи.

Мне и самому неприятно, когда мне что-то покупают. Даже если это насос за какие-то пятьсот йен. Но у меня правда туго с деньгами, так что выбирать не приходится.

– Знаешь, из тебя выйдет отличный альфонс.

– Не говори так, слишком реалистично.

– Ничего, если станешь никчёмным мужчиной, я тебя прокормлю…

– Тогда карманные – пятьдесят тысяч в месяц. И дом на тебе.

– У-у-у! Это уже… хотя… может, и вариант…

– Давай-давай. Пошли.

Мы ушли со станции, перебрасываясь совершенно пустыми фразами. По дороге, в спортмагазине я наугад подобрал ей обувь и ракетку, и мы сразу направились к кортам.

Сегодняшний корт – из городского комплекса, который назначен местом проведения октябрьского областного турнира. Для меня это плюс: можно заранее привыкнуть к площадке.

Комплекс находится в тридцати минутах пешком от станции. Туда ведёт длинная прямая дорога, проложенная через вырубленный склон. Именно по ней мы сейчас и шли. По обе стороны стояли стены высотой почти с потолок школьного класса, а за ними густо росли деревья. И цикады орали так, что в жилом районе такого и близко не услышишь.

– Жарко…

Солнце палило беспощадно, будто прижигало кожу. Впереди асфальт дрожал маревом.

– Угу-у, – рассеянно отозвалась Титосэ.

Я посмотрел на неё – и заметил, что она будто не здесь. Она напряжённо вглядывалась куда-то за стену, как будто пыталась что-то высмотреть. Я решил, что она ищет редкого жука или ещё какую-нибудь ерунду, и не стал обращать внимания. Но через минуту Титосэ резко остановилась.

– Что такое?

– Кажется… где-то здесь… да… вот тут…

Она бормотала себе под нос. Слова я слышал, но смысла не понимал. Она смотрела на гору так, будто сверлила её взглядом.

– Серьёзно, что с тобой? Жара мозги расплавила?

Я похлопал её по плечу – и она вздрогнула, словно очнулась, и повернулась ко мне.

– А? Ой, прости-прости. Ну… то, что у меня с головой не всё в порядке, это как раз обычно!

– Ну, тогда ладно.

То есть она ещё и знает за собой это.

– Всё! Я проверила, что хотела. Пойдём!

Она снова зашагала. Странная, как всегда… подумал я и догнал её.

– …А?

И в этот момент внутри вдруг поднялось какое-то непонятное чувство. Я резко обернулся и посмотрел туда, куда она только что уставилась. Я и сам не понял, почему так сделал. Но взгляд оттуда оторвать не мог. Я смотрел – и вдруг заметил, что по коже побежали мурашки. Дыхание стало мелким, а сердце – быстрым, слишком быстрым.

– Макото?

Титосэ тронула меня за плечо, и я очнулся.

– А… прости. Ничего.

Я сделал несколько глубоких вдохов, и пульс постепенно успокоился. Но что это было? То ощущение… это ведь… Страх?

Не понимая сам, что происходит, я снова пошёл вперёд. Добравшись до тринадцатого корта, который мы бронировали, мы сразу достали ракетки. Фуюки-сан, похоже, уже оплатила два часа – по двести йен за час. Я сказал, что внесу половину, но она упрямо отказалась.

Раз сама позвала – пусть сама и платит, такова была её логика. Для человека, у которого вечно пусто в кошельке, это предложение было слишком приятным, так что мне оставалось лишь скрепя сердце принять.

– Ну что, начнём? – сказал я.

– Угу!

Раз корт используется и как площадка для турниров, оборудование здесь оказалось отличным. Корты с первого по девятый – прямо перед административным зданием, там же крытые зрительские трибуны. На соревнованиях обычно задействуют именно эту сторону.

А вот тринадцатый – вместе с десятым, одиннадцатым и двенадцатым – прячется за зданием, тянется вглубь тихой зоны. Для официальных матчей то их используют редко. Зато здесь спокойнее, и играть куда легче.

Вообще-то мне хотелось выйти на «парадные» корты, чтобы заранее прочувствовать атмосферу будущего турнира, но там сейчас шли тренировочные матчи у школьников: площадки были заняты. Хотя они и по другую сторону здания, удары ракеток всё равно доносились сюда.

– Я готов. Подавай когда хочешь, – сказал я, занимая позицию.

– Поняла!

Я встал в корте, а Фуюки-сан, собрав волосы в хвост, приняла стойку для подачи.

Подача – самое сложное для новичка. Если подаёшь справа, стоишь слева; если слева – справа. И нужно попасть именно в сервисный квадрат у сетки. Обычно новичкам просто не хватает контроля, чтобы послать мяч в эту зону.

– Погнали!

Она подбросила мяч над головой, замахнулась и резко пробила. Центр тяжести у неё гулял, техника была далека от идеальной. И всё же… мяч с приличной скоростью влетел в сервисный квадрат.

– Ого…

У меня само вырвалось. Значит, «я умею» – это не пустые слова. Я слегка отступил и мягко вернул мяч. Она тут же ответила. Мы перекинулись несколько раз, и когда я увидел, что её очередной удар ушёл в аут, честно похвалил:

– Ты лучше, чем я ожидал. Реально неплохо.

Если бы я сыграл всерьёз, разрыв был бы колоссальным – это без вариантов. Но по крайней мере она точно не выглядела полным новичком. В качестве лёгкого спарринга – более чем достаточно.

– Ну конечно! – гордо заявила она.

Мы продолжили. Иногда я специально возвращал мяч сильнее – и она, испуганно вскрикнув «Угяя!», раз за разом махала в пустоту. Потом прыгала на месте от досады – и выглядела при этом так, будто ей не семнадцать, а семь.

Но эта её искренняя радость – независимо от уровня – почему-то слепила глаза. Когда-то и у меня было время, когда я просто играл в теннис. Нет, мне и сейчас нравится теннис. Но той чистоты, которая была в начальной школе, когда я только взял ракетку, уже нет.

Сейчас мной владеет обещание маме. Каждый раз, отбивая её мяч, я будто заново ощущал собственную жалость. Победить на областном турнире. Выполнить обещание. Ради этого одного я машу ракеткой – и от этой мысли становится тесно, словно я заперт в слишком узком мире.

Так мы и перекидывались, пока не подошли к концу оплаченные два часа.

– Продлим? – спросила Фуюки-сан, подходя к лавке, где я присел.

– Нет, хватит.

По силам мне было ещё хоть сколько: наоборот, только-только разогрелся.

Но я отмахнулся. Дело в том, что во время игры меня один раз накрыло тем самым ощущением дежавю – и следом пришла знакомая головная боль. Играть она не помешала, но на всякий случай я решил не рисковать и передохнуть.

– Тогда перерыв!

Она распустила хвост и устроилась рядом.

– Всё-таки удивительно. У тебя и правда был опыт в теннисе, да?

По движению было ясно: она не «с нуля». Но и на человека, который всерьёз занимался, она не тянула. Скорее – «попробовала пару раз для себя».

– М-м…

Фуюки-сан подняла глаза к ярко-синему небу, будто подбирая слова.

– Меня чуть-чуть учил тот, кто подарил мне этот кулон…

И она достала из сумки свой неизменный амулет.

– А, так это подарок?

– Ага. Правда… с тем человеком мы даже друзьями не были.

– И что это вообще значит?

Очень в её стиле: чтобы «не друг», но учил теннису.

– Ну… я-то считала, что мы друзья, а он – нет. Типа того.

– Понятно. Звучит довольно неприятно.

Хотя… я ведь и сам не считаю Фуюки-сан другом, так что мне ли судить.

– Неприятно, да-а, – она засмеялась, подняла кулон к небу… и вдруг, почти незаметно, сжала брови, словно стало больно.

– Но когда мне правда было тяжело… он всё равно был рядом. По-настоящему.

– Вот как…

Редкость. Фуюки-сан говорит что-то весомое. Сейчас она и правда похожа на обычную девчонку.

– Ой, прости! Я тут разболталась… тебе же неинтересно!

– Неинтересно. Вообще.

– Эй! Это не жестоко?

Ничуть. Я спрашивал про теннис. Кто ей подарил кулон и что это был за человек – не настолько важно. К тому же мне куда интереснее другое – то, что касается самой Фуюки-сан.

– Кстати… почему ты постоянно мне мешаешь?

Это был лишь один из множества моих вопросов. Она съела мои обеды, сорвала пробные занятия, подбросила тренеру идею с тестами – во всём этом была замешана Фуюки Титосэ. И теперь уже глупо делать вид, будто её «помехи» случайны. Остаётся главное: зачем она это делает.

– Я… я… вовсе… не ме-еша-а-аю… – протянула она и слишком явно отвернулась.

По щеке стекала капля пота – но не от жары и не от игры. Скорее холодный пот.

– Не надо отмазываться. Я не злюсь.

– …Правда?

Она посмотрела так, будто не ожидала. Я коротко кивнул.

– Любой поймёт, что ты хороший человек. Просто… я не понимаю, почему ты цепляешься именно ко мне. И почему мешаешь.

– Это…

Она опустила глаза и замолчала. Поднимала взгляд, будто хотела что-то сказать, тут же глотала слова – и снова молчала. Раз за разом.

– …Прости. Я… не могу. Это… это единственное, что я не могу сказать.

Наконец она выдавила это – как будто сдаваясь. Лицо у неё было таким, словно она вся в вине и ей больно дышать.

– Ладно. Я вижу, что ты не со зла… – сказал я, но внутри осталось ощущение, будто я только сильнее запутался.

Чем больше я пытался распутать её загадку, тем глубже увязал. Сейчас я уже думал: почему ей так тяжело? Почему ей вообще нужно так мучиться из-за простого вопроса?

– Но не переживай. На каникулах я точно мешать не буду.

– Точно?

– Угу. Я же хочу фейерверк увидеть. И вообще, на сборах ты всё равно, Макото, от теплового уда...

Её фразу оборвало кошачье «мяу», прозвучавшее неизвестно откуда. Я начал искать взглядом, откуда звук – и увидел, что у её ног стоит белая кошка.

– Чёрт…

Ошибиться было невозможно. Та самая. Она уже и на корт явилась. Кошка подпрыгнула и легко забралась Фуюки-сан на колени, свернулась клубком и заурчала.

– Эта кошка…

– А-а, ну… это вроде как кошка знакомого. Она ко мне привязалась… и теперь ходит за мной куда бы я ни пошла.

С этими словами она принялась гладить белую спину.

– Ясно…

Тогда понятно, почему в тот день, когда мы были в парке, кошка появилась возле её дома. Но… всё равно не сходится. В день поступления она была у моего дома. Сказать «просто проходила мимо» можно, но… Как ни крути, кошка остаётся неприятно загадочной. Если она чья-то, пусть бы хотя бы ошейник надели. Поглаживания, видимо, её удовлетворили: кошка встала, лениво зевнула – и, спрыгнув на землю, убежала.

– Ну что, пойдём домой? – сказал я.

– Угу.

– Насос не забудь.

– А, ты не забыл…

Ещё бы. Хоть хвастаться тут и нечем. Как бы там ни было, то, что я смог потренироваться уже в первый день каникул, – хороший знак. Теперь мне даже поскорее хочется в лагерь.

[22 июля (среда). Комната Титосэ]

Я – круглая дура.

«Это Титосэ. Сегодня теннис был классный, спасибо ♡»

Отправив это письмо, я швырнула телефон и рухнула на кровать.

– Прости, Макото…

Я уткнулась лицом в подушку и выдохнула сожаление.

…До этого момента всё шло неплохо. В конце он, конечно, понял, что я делаю это специально, но в целом мне удаётся «естественно» мешать его тренировкам.

Я знала, что в обед он уходит в то место. Поэтому пошла туда же. Я знала, что он слаб перед долгом и благодарностью. Поэтому наделала ему столько «одолжений». Всё – чтобы мешать ему.

Конечно, я не потому это делаю, что хочу. Каждый раз, когда я улыбаюсь беззаботно и кручу его, я сама чувствую, как внутри что-то трескается.

Я люблю Макото.

Я не знаю, почему – но я знаю, что он отталкивает людей ради тенниса. Я знаю, как одержимо он тренируется. На самом деле я не хочу мешать. Я хочу поддерживать его – по-настоящему, прямо.

Но всё равно… я должна мешать.

– …Ничего не поделаешь, да?

Я не могу позволить ему попасть на областной турнир. Он должен проиграть в отборе. Обязательно. Я должна помешать ему любой ценой.

Потому что он…

Потому что в день областного турнира он умрёт.

Вот почему я вернулась сюда из будущего – на полгода назад.

Всё ради того, чтобы изменить судьбу Макото.

[Третье августа (понедельник) ]

…Хуже не придумаешь.

В первый день сборов я сидел в тени и безучастно наблюдал за тем, как остальные усердно тренируются. Рядом со мной Фуюки-сан обмахивала меня веером, создавая хоть какое-то подобие прохлады.

– Я сейчас очень хочу умереть, – пробормотал я.

– Держись… – с кривой улыбкой ответила она и протянула спортивный напиток.

Я пил его маленькими глотками, как пожилой мужчина, потягивающий сётю, сделал паузу и только потом начал жаловаться на своё положение:

– Ну почему именно тепловой удар…

– Не повезло тебе…

Хотя я и спросил «почему», ответ был очевиден. Я просто слишком переусердствовал – вот и всё. Пытаясь наверстать время, которое у меня отняла она, я почти не делал перерывов, и расплата настигла меня раньше, чем ожидалось.

– Может, на сегодня хватит? Твой дом рядом, я тебя провожу.

– Может… хотя бы можно я просто посмотрю, как все тренируются?

– Нельзя! В такой жаре тебе только хуже станет. Куда разумнее отлежаться в прохладе, полностью восстановиться и уже потом возвращаться к тренировкам, чем тянуть всё на больном теле!

Это была безупречно логичная речь.

– Ну же, вставай. Пойдём домой.

– Ммм…

Я упёрся изо всех сил, когда она попыталась поднять меня, схватив за руку. Я понимал, что она права, но тело упрямо сопротивлялось.

– Ты же не маленький ребёнок, который ноет в отделе игрушек…

– …Я и сам всё понимаю.

Моё слабое сопротивление оказалось бесполезным – в итоге меня всё-таки отправили домой. Когда Фуюки-сан проводила меня до двери, я тихо поблагодарил её, на что она ответила какой-то натянутой усмешкой.

– По твоему лицу не скажешь, что ты благодарен…

Похоже, со стороны я выглядел до крайности раздражённым. Да и на самом деле в хорошем настроении я не был.

– Как только тебе станет лучше, сразу вернёшься к тренировкам! А пока – сегодня и завтра сидишь дома. Договорились?

– …Ладно.

– Тогда я пошла. Поправляйся.

С трудом подавив желание немедленно вернуться на площадку, я проводил взглядом её удаляющуюся спину.

На второй день сборов, в обед, я лежал на кровати и тупо смотрел в потолок. Самочувствие было не таким уж плохим. Если не перенапрягаться, я вполне мог бы тренироваться. Но утром я написал Фуюки-сан, и в ответ получил короткое и жёсткое: «Пока полностью не поправишься – никуда».

До отборочных соревнований оставалось два месяца, и перспективы начинали тревожить.

– Скучно…

Мысль о том, что все сейчас весело тренируются, вызывала раздражающее чувство досады. Смирившись, я решил включить на смартфоне видео с теннисом – и в этот момент раздался звонок в дверь. Причём настойчивый, несколько раз подряд. Чрезвычайно раздражает. И каждый раз я ловлю себя на том, что прекрасно понимаю, кто именно так издевается.

С неохотой я открыл дверь – и, разумеется, там стояла Фуюки-сан.

– Привет, Макото! Цвет лица стал заметно лучше!

– Благодаря тебе. Итак, зачем пришла?

– Навестить тебя… под этим предлогом я решила прогулять тренировку!

Да, ты редкостная дрянь. Про себя, разумеется.

– Без тебя в теннисном клубе скучно. Смотри, я купила апельсиновое желе, виноградное, персиковое – целую кучу! Давай есть вместе.

– Одно желе.

– Я его обожаю. Тебе тоже понравится. Ну же!

– Не хочу. Я сегодня сплю, так что иди домой.

Скорее всего, ей просто хотелось посидеть в прохладе и вдоволь наесться любимого желе. Ради этого впускать её в мой священный дом я не собирался.

– Хм. Титосэ-чан умная, поэтому я заранее подготовила аргумент, – сказала она с самодовольным видом.

– …Предчувствие у меня нехорошее, но давай, выкладывай.

– Хе-хе-хе.

Она достала из кармана спортивных брюк смартфон и повернула экран ко мне. Я сразу понял, к чему она клонит.

– Э-это…

– Да. Видео с тренировки, снятое вчера – до того, как ты свалился с тепловым ударом. С ним ты сможешь разобрать свои ошибки даже во время отдыха. Ну а если скажешь уходить – я уйду. Кстати, память на телефоне забита, так что, пожалуй, потом удалю это видео…

Она бросала на меня победоносные взгляды. Она знала, что я не смогу отказаться. Дьяволица.

– …Покажи.

– А желе?

– Буду есть.

– Вместе?

– …Да. Вместе.

– Отлично!

Пока Фуюки-сан радостно показывала жест победы, я уныло опустил плечи. Быть переигранным именно ею – это было унизительно. Даже поражение в матче не вызывало такого чувства.

– …Проходи.

– С позволения сказать!

Я провёл её в свою комнату и поставил на чёрный ковёр низкий столик для гостей. Мы сели друг напротив друга, и она тут же начала оглядываться по сторонам.

– Может, не будешь так разглядывать чужую комнату?

– Извини. Просто у тебя так аккуратно. Я думала, у парней обычно бардак.

– А, вот ты о чём. Иногда Минами заявляется без спроса и сама всё убирает.

– Нечестно! Я тоже хочу, чтобы обо мне так заботились! Давай меняться!

Я бы и правда с радостью поменялся. Пусть мы и выросли почти как семья, но просыпаться и видеть, как она с невозмутимым лицом хозяйничает в моей комнате, – удовольствие сомнительное.

– Решено! Я тоже буду приходить убираться!

– Лучше не надо. Только хуже станет.

– Аха-ха, ты меня хорошо знаешь.

Она открыла крышку апельсинового желе и, улыбаясь, протянула его мне.

– Вкусно?

– Да.

– Я рада. Ты выглядишь куда бодрее, я успокоилась. Я говорила, что пришла прогулять, но на самом деле я переживала.

– Вот как.

Хорошо, значит, у неё всё-таки есть сердце. А я-то думал, что она просто мастер делать людям неприятно – да ещё и с невинным выражением лица. Самый коварный тип. Наверное, это и было небесным наказанием за такие мысли, потому что вскоре она снова сказала то, что мне совершенно не хотелось слышать. Точнее, заметила.

И тут уж виноват был я сам – не спрятал вовремя.

– Это что, прежний Макото?!

Она заметила фотографию, стоявшую в глубине стола. Это был снимок из парка аттракционов, куда мы когда-то ходили всей семьёй. Отец тогда нас сфотографировал.

– Да. Кажется, лет пять назад.

– Ты тут такой маленький! А рядом с тобой – старшая сестра?

Она подбежала к столу и, сияя глазами, уставилась на фотографию.

– …Это мама.

– Серьёзно?! Такая молодая! И красивая!

Пока Фуюки-сан восторженно шумела, я молча ел желе. Стараясь ни на секунду не выдать эмоций. Я знал, что она скажет дальше. Она всегда говорит то, что мне неприятно.

– Если будет шанс, я обязательно поздороваюсь с твоей мамой!

Рука, сжимающая ложку, непроизвольно напряглась.

– …Не получится.

– Почему?

– Она умерла.

Я ответил без эмоций, почти механически. Иначе я мог бы сорваться. Сказать, чтобы она не говорила об этом, не напоминала. Даже спустя год это всё ещё было прошлым, о котором я не хотел говорить. Именно поэтому я не хотел, чтобы она увидела эту фотографию.

– Эм… прости.

– Ничего страшного.

– Я правда не знала…

– Я и не рассказывал. Так что правда, не переживай.

– …Хорошо.

После этого она, как ни в чём не бывало, снова завела какую-то глупую болтовню. Не знаю, старалась ли она меня отвлечь, но её умение так быстро переключаться в любом случае меня немного спасало.

– Макото, ты за грибочки или за бамбук?

– За бамбук.

– Чёрт, значит, ты враг.

Мы ещё несколько раз обменялись подобными бессмысленными репликами. Пока мы так болтали, желе, которое она принесла, оказалось полностью съеденным, а напитки – давно потеплевшими.

– Ой, беда! Дневная тренировка уже давно началась! Мне пора бежать!

Время было почти два часа дня. Оказывается, мы проговорили целых два часа. И правда – рядом с ней время всегда пролетает незаметно.

– Прости, я побегу! Меня, наверное, отругают, так что завтра утешишь, ладно?

– Завтра… значит, с завтрашнего дня мне уже можно возвращаться к тренировкам?

– Ага! Судя по всему, ты уже в полном порядке! А руководителю я скажу, что «Макото расплакался, сказал, что ему одиноко, и пришлось долго его убаюкивать»!

– Эй.

Это уже не шутки. Так ведь и социально умереть недолго.

– Шучу-шучу! Ну всё, пока!

– А, подожди секунду.

Я на миг задержал Фуюки-сан, которая уже собиралась сорваться с места.

– Спасибо, что пришла сегодня. Мне было немного приятно. Надеюсь, ты будешь с нетерпением ждать летний фестиваль.

Честно говоря, мне было неловко это говорить, но гордость не позволила промолчать.

– Угу! Ты тоже жди с нетерпением!

Она улыбнулась – ярко, словно солнце, – и побежала обратно на сборы. И, глядя на эту улыбку, я поймал себя на мысли, что не зря всё-таки поблагодарил её. Пусть и недалеко, но она специально пришла меня навестить – всё-таки она и правда хороший человек.

…Так я думал до следующего дня.

Но стоило мне вернуться на сборы, как один из старшекурсников с ухмылкой приблизился ко мне.

– Эй, Дзайдзэн, это правда, что Фуюки-чан тебя убаюкивала?

На мгновение мысли в голове полностью остановились, а потом всё стало ясно. Мой взгляд, острый, как лезвие, вонзился в одного конкретного человека. Виновница, насвистывая фальшивым свистом, отчаянно пыталась избежать зрительного контакта.

– Предательница…

Именно в этот момент внутри клуба за мной закрепилось прозвище «Баю-чан».

Я был идиотом, раз решил, что Фуюки-сан – хороший человек. Я ей этого не прощу. Никогда. Ни за что.

[Тридцать первое августа (понедельник)]

В день летнего фестиваля, стоило выйти из турникетов, как перед глазами предстала людская толчея. Привокзальная площадь, служившая местом встречи, была заполнена парнями и девушками в юкатах. И без того высокая температура из-за плотной толпы ощущалась ещё сильнее. Людей было так много, что даже протиснуться было сложно. Если уж перед станцией творился такой хаос, то на самом месте проведения фестиваля наверняка будет ещё хуже.

С трудом оглядываясь по сторонам, я, к счастью, почти сразу заметил Минами. Похоже, она тоже увидела меня и, отчаянно проталкиваясь сквозь толпу, направлялась в мою сторону.

– Прости, Макото, в салоне было полно людей, я немного задержалась.

На ней была юката из чёрной ткани с нежно-розовым цветочным узором.

– Ничего страшного, ты не опоздала.

– Правда? Фух, хорошо.

До времени встречи – половины восьмого – оставалось ещё тридцать минут. Скорее уж мы пришли слишком рано.

– Ладно, без телефона ты как-то обходишься, но хотя бы часы могла бы носить.

– Наверное. Раньше я просто определяла время по положению солнца.

– Ты из какого века вообще?

Как бы там ни было, мы успешно встретились, и я наконец выдохнул. Больше всего я переживал именно из-за встречи с Минами – без телефона это всегда риск. Пусть в доме и строгие правила, но отсутствие смартфона всё равно доставляет неудобства.

– Ты уже старшеклассница, может, попросишь отца?

– Смартфон, да… Он, конечно, удобный, но я привыкла, что его нет, так что особой нужды не чувствую.

– Понятно…

– Может, это я просто странная.

Мы разговаривали, когда вдруг кто-то сзади с невероятной силой хлопнул меня по плечу. Такой звук и боль, будто прямо у уха лопнул воздушный шарик.

– Я пришла!

Я обернулся – передо мной стояла Фуюки-сан, тоже в юкате, как и Минами.

– Больно вообще-то…

– Хе-хе, прости! Я слишком разошлась. Ну как, мне идёт?

Она крутилась и всячески подчёркивала свой наряд, словно модель на показе. Я слегка задумался. Честно говоря, я плохо понимаю прелесть юкаты. Что значит «идёт», а что – «не идёт», для меня совершенно неразличимо. Всё выглядит одинаково. Это как лица айдолов, которые не вызывают интереса: все на одно лицо.

Ну, разве что цвет отличается – у Минами чёрный, у Фуюки-сан голубой. Обе в цветах, но в цветах я тоже ничего не понимаю, так что для меня это просто «цветочный узор». Единственное, что я всегда отчётливо замечал, – это сердечко-подвеска, которую она носит постоянно.

Пока я рассеянно смотрел на Фуюки-сан, Минами, видимо, не выдержала и тихо прошептала мне на ухо:

– Макото, в таких случаях главное – хвалить. Не юкату, а саму Титосэ-чан, которая её выбрала.

Понятно. Попробуем.

– Фуюки-сан, какая у тебя замечательная юката. Она тебе очень идёт, какой прекрасный вкус. Потрясающе. Я впечатлён. Правда, просто невероятно.

Так… нормально? Я посмотрел на Минами в поисках подтверждения, но та лишь прижала пальцы к переносице и тяжело вздохнула.

Похоже, что-то пошло не так.

– Макото… уметь так откровенно льстить – это, наоборот, талант… Хотя я и не рассчитывала, что ты меня нормально похвалишь. Наверняка подумал, что все юкаты выглядят одинаково, да?!

– Д-да что ты…

Нет, именно так. Абсолютно так. Сто процентов. Признаваться было обидно, поэтому я молча пошёл вперёд, в сторону фестиваля. Следуя за потоком людей и стараясь не потерять их из виду, я отмечал, насколько здесь шумно и оживлённо – и это мы ещё даже не на месте. Откуда-то доносился звук барабанов.

– Прямо чувствуется атмосфера праздника!

Фуюки-сан беспокойно оглядывалась по сторонам, и её глаза сияли как никогда. Наверное, она действительно очень ждала этот день. И раз уж она так радовалась, мне тоже было приятно. К тому же, как и обещала, за все летние каникулы она ни разу мне не мешала. Значит, сегодня и мне стоит от души повеселиться вместе с ней.

Когда мы добрались до места, как раз зазвучало объявление о начале фестиваля. Широкая улица, обычно служившая проезжей частью, была полностью занята рядами палаток. Из магнитол у каждой лавки лилась традиционная музыка – для современных подростков звук, может, и не самый чистый, но в этом была своя прелесть. А главное – запах еды, щекочущий нос и вызывающий аппетит.

– Ну что, с чего начнём?

– Макото! Я хочу франкфурт!

– О, хороший выбор, Фуюки-сан. Конечно, мясо – это святое.

– Точно! Пойдём скорее!

Мы сделали заказ у приветливого дядечки, и он тут же начал жарить сосиски прямо перед нами. Рядом стоял ящик со льдом, в котором охлаждались кола и рамунэ.

– И рамунэ, пожалуйста.

– Нам тоже!

Фуюки-сан и Минами тут же подхватили заказ.

– Сейчас будет!

Я протянул ему монеты, и он вручил мне рамунэ, холодную до такой степени, что её было больно держать.

– А вот и франкфурты готовы!

Я откусил – и не удержался от восхищённого вздоха. Только с огня, обжигающе горячие. Но именно в этом и было удовольствие. Почему еда на фестивалях всегда кажется такой вкусной? Опасно… я начинаю входить в раж. Прикончив сосиску в считанные секунды, я стал оглядываться в поисках следующей цели.

– Фуюки-сан, может, дальше возьмём якитори?

– О, и тут ты всё понимаешь, Макото. Конечно, мясо.

– Не надо меня копировать.

– Ха-ха, вы так хорошо ладите.

Поддразниваемые Минами, мы продолжили методично обходить одну палатку за другой. Больше всего меня поразил аппетит Фуюки-сан. Бледная, хрупкая, словно росток фасоли, она с поразительным энтузиазмом уплетала всё подряд – это было даже впечатляюще.

В итоге дело дошло до соревнования: кто съест больше. К слову, я проиграл. А ведь обычно она на обед съедает всего одну булочку.

Когда мы наконец насытились, мы переключились на ловлю золотых рыбок и стрельбу. Через несколько минут у меня и Фуюки-сан уже было по несколько рыбок, а Минами всё так же упрямо рвала сачки один за другим. Мы не раз говорили ей: «Да хватит уже», но она лишь отвечала: «Ещё чуть-чуть».

Редко увидишь, как обычно взрослая Минами так упрямится, так что в какой-то момент мы с Фуюки-сан просто сложили руки на груди и начали болеть за неё, как за собственного ребёнка.

– До того как начнёшь вылавливать, нельзя держать сачок в воде – он размокает и легче рвётся. Если рыбка ударит по сетке хвостом, она сразу порвётся, поэтому поддевай так, чтобы хвост как можно меньше задевал. И ещё держи миску ближе к рыбке. Время, пока рыбка лежит на сетке, надо свести к минимуму.

– Макото, ты достал!

– П-прости…

Меня отчитали.

Впрочем, и после этого Минами так и не смогла выловить ни одной рыбки, и в итоге всё закончилось тем, что продавец, сжалившись, разрешил ей выбрать и забрать несколько понравившихся.

– Уже совсем темно, – сказал я, когда время перевалило за восемь.

Мы сидели на лавочке в маленьком парке чуть в стороне от фестиваля, и я смотрел вверх, на небо. Парк был размером всего с классную комнату; света здесь почти не было – только фонари да луна. Оттого он казался прохладным и спокойным, словно специально созданным, чтобы унять разгорячённое праздником сердце.

– До фейерверка осталось тридцать минут.

Сидевшая рядом Фуюки-сан то и дело поглядывала на часы в телефоне, будто не могла дождаться. Вокруг тоже встречались люди, решившие смотреть фейерверк отсюда. Но толпа здесь была не такой плотной, как в самом центре – место можно было назвать удачной находкой. Хотя стоило выйти из парка, и ты сразу упирался в людское море.

– Я после фейерверка сразу домой, – сказала Минами.

– У тебя дома строго, – кивнул я.

– Да… Думаю, если бы ты не был со мной, меня бы и на фестиваль не отпустили.

– Верю.

Я это понимал лучше многих: мы почти как семья. Родители Минами, особенно отец, были не просто строгими – сверхопекающими. Телефон не разрешают, игры и аниме тоже запрещены. К счастью, мне они свои правила не навязывали, и в детстве мы часто тайком играли у меня дома. Да и подобные мероприятия вроде фестивалей у них под запретом – «слишком много подозрительных людей». Если только я не рядом, шансов попасть в такие места у Минами почти нет.

– Тогда давайте и в следующем году вытащим Макото и придём втроём!

– Угу. Давай так и сделаем. В следующем году тоже рассчитываю на тебя, Макото.

– Хотя, зная Макото, он наверняка начнёт отнекиваться!

– В точку. Ты меня хорошо понимаешь.

Да и сегодняшний фестиваль, если честно, был обещанием, выторгованным у Фуюки-сан лишь затем, чтобы она перестала мне мешать.

Я кивнул, и Фуюки-сан, усмехнувшись, пожала плечами:

– Но ты-то вроде веселился, несмотря ни на что. На ловле рыбок вообще был на подъёме – даже советы раздавал.

– Ну а что. Когда мне весело, я тоже умею входить в раж.

– Но приходить всё равно не хотел?

– Не хотел.

Я снова кивнул – и справа раздался страдальческий вопль:

– Ничего не понимаю!

Это было ровно то, что я всегда думал о тебе.

– Тебе так неприятно, что из-за этого меньше времени на теннис?

– Скорее не неприятно… а проблемно. Вот точнее.

– М-м… понятно…

Она сказала это так, будто наконец-то приняла ответ, и опустила взгляд. Но почти тут же подняла голову и посмотрела на меня неожиданно серьёзно.

– Я давно хотела спросить… Макото-кун, почему ты так стараешься в теннисе?

– «Почему»… да потому что если уж делаешь, то хочешь победить. Вот и стараюсь.

– Правда только поэтому?

– Ты о чём?

Её взгляд был таким, будто она пыталась заглянуть мне прямо в сердце, и я переспросил раньше, чем успел осмыслить вопрос.

– Ты ведь почти ни с кем не разговариваешь – чтобы сосредоточиться на теннисе, да?

– Да.

– Но обычно люди не заходят так далеко, если им просто хочется выигрывать. Ты всё время думаешь только о теннисе, до теплового удара себя довёл… Мне кажется, должна быть причина глубже.

А… точно. Кажется, я ей об этом не говорил. Минами рядом молчала, но смотрела на меня взглядом: «Ты до сих пор не сказал?» Возможно, сейчас и правда подходящий момент. Я не рассказывал, потому что не считал это чем-то важным. Но и скрывать тут нечего. А если, вдобавок, после этого её «помехи» наконец поутихнут – будет вообще идеально.

– Помнишь, когда ты приходила ухаживать за мной, я сказал, что мама умерла?

– Помню.

– Так вот… перед тем как она умерла, я дал ей обещание. Что однажды мы выиграем областной турнир.

– …Что?

Я увидел, как она застыла, и поспешил добавить, чтобы не дать словам утянуть её слишком далеко.

– Только не воспринимай это тяжело. Да, я избегаю людей, чтобы сосредоточиться. Но я не потому, что мне неприятна ты или Минами. Просто мне надо выполнить обещание за эти три года – вот и всё.

Хотя, если честно, «избегаю» – громко сказано: по факту у меня это не выходит. Но стоит мне победить – и проблема исчезнет сама собой.

– В общем, даже если ты мешала мне тренироваться, я всё равно не начал тебя из-за этого ненавидеть, так что не пережи…

Я запнулся. Мои слова истончились и превратились в осторожное, почти испуганное:

– …Фуюки-сан?

Я заметил, как изменилось её лицо.

– …Я отвратительная.

Она произнесла это бессильно, почти шёпотом – и вдруг сорвалась с места, выбежав из парка.

– Э… подожди!

Я бросился следом, но стоило сделать шаг за пределы парка, как меня остановила плотная толпа. Люди заполнили всё, не оставляя прохода.

Что с ней случилось? Слишком внезапно. Я никак не мог уложить это в голове. Даже если её накрыла вина из-за моих слов, убегать-то зачем? Это же не повод – не настолько. Единственное, что я мог сказать наверняка: перед тем как выскочить из парка, Фуюки-сан…

– Слушай, Макото… Титосэ-чан сейчас…

– Я знаю.

Вокруг было темно; света почти не было – лишь редкие фонари да луна. Но даже так я не мог не заметить. Тогда она плакала.

И всё же я не понимал. Не мог представить ни причины, по которой она расплакалась, ни причины, по которой она убежала. Да и сама Фуюки Титосэ была сплошной загадкой. Всё, что я о ней знал наверняка, – что у неё не все дома и что за ней таскается жутковатая кошка.

– Человек, который так хотел посмотреть фейерверк, сбегает именно сейчас…

– Макото… что будем делать?

– Что делать – искать и вернуть, конечно. Минами, ты оставайся здесь и жди. Прости, но если я не вернусь до конца фейерверка, уходи домой одна. Я потом извинюсь.

Сказав это, я сорвался с места, даже не дожидаясь ответа. Я пробирался сквозь толпу, обходил все места, которые приходили в голову. Сам фестиваль – разумеется. Потом торговый центр, где мы были раньше, потом безлюдные переулки. Я даже сходил к её дому – вдруг уже ушла? – но там было темно, и никаких признаков, что кто-то внутри.

Из-за огромного количества людей связь на телефоне не ловила. И я продолжал искать – везде, где только мог придумать. Во всех возможных местах. Но её не было.

И тогда вдруг раздался мощный хлопок – и небо вспыхнуло радужным светом. За первым залпом последовали другие, один за другим раскрашивая ночь.

– Чёрт… фейерверк начался.

Люди вокруг останавливались и поднимали головы к небу. А я один бежал дальше, оставляя фейерверк за спиной. Времени почти не осталось. Ещё тридцать минут – и всё закончится. Я бежал. Бежал и бежал, возвращался в одни и те же места снова и снова. Скоро дыхание сбилось, ноги перестали слушаться. Я понимал, что должен бежать – но ноги, требуя воздуха, всё медленнее крутили эту безумную гонку.

Наконец я остановился, упёрся руками в колени и начал жадно, глубоко дышать.

– Нет… нигде нет…

Стоило представить её лицо – то, каким она ждала фейерверка, – и почему-то внутри разрасталось мутное, тяжёлое чувство. Почему мне хочется расплакаться лишь от того, что её сейчас нет рядом? Только от этого?

Скоро фейерверк закончится. Даже если я её найду, неизвестно, успеем ли мы вернуться в парк, пока он ещё идёт. Но даже если она не увидит фейерверк, я всё равно должен её найти. Иначе я встречу новый учебный год с мерзким послевкусием. Этого я не хотел.

Только… как найти человека в огромном городе, если даже дозвониться невозможно? Чем больше я думал, тем сильнее казалось, что выход исчезает, растворяясь в темноте.

…И в этот момент я услышал у самых ног кошачий голос.

– …Тьфу.

Передо мной, благородно усевшись, была та самая белая кошка. Она всё так же возникла из ниоткуда. Это точно её кошка. Я вспомнил, как однажды Фуюки-сан говорила, что куда бы она ни шла, эта кошка всегда следует за ней. Значит, если идти за ней, возможно, я доберусь и до Фуюки-сан.

Если рассуждать здраво, шанс был почти нулевой. Но всё равно это казалось лучше, чем носиться вслепую. Белая кошка пристально посмотрела на меня, затем поднялась и направилась куда-то прочь.

Я пошёл следом. Кошка время от времени останавливалась и оборачивалась – словно проверяла, иду ли я за ней. Неужели она и правда ведёт меня туда, где Фуюки-сан? Нет… кошке такое не под силу. У неё не может быть настолько человеческого ума.

Но и у меня больше не осталось ни одной зацепки. Всё или ничего. Пока я шёл за белой кошкой, мы всё дальше отдалялись от фестиваля. Людей в юкатах становилось всё меньше.

И вот кошка внезапно остановилась, будто упёрлась в невидимую стену.

– Здесь…?

Передо мной была наша школа. От фестиваля – всего одна станция. Это не то расстояние, которое невозможно пройти пешком. Мужчина доберётся без труда, а девушке потребуется минут пятнадцать-двадцать. В моём случае вышло примерно столько же.

Если присмотреться к зданию, в окнах ещё горел свет. Наверное, учителя готовились к началу учебного года.

Может быть… она здесь. Я оглянулся – белой кошки уже не было. Как всегда, она исчезла так, что становилось не по себе. Но сейчас мне было не до этого.

Я вошёл в школьный корпус. На первом этаже ещё горели лампы, но выше царила полная темнота. Лишь красные огоньки аварийных сигналов светились в коридоре – зловеще, как в каком-нибудь хорроре. От одной мысли, что я здесь один, холодок полз по спине.

Сомнение подступило: да есть ли она вообще в таком месте? Но, поднимаясь по лестнице, я постепенно понял – сомнения напрасны. Я слышал. Женский голос, похожий на сдерживаемые всхлипы. Если подумать трезво – женский плач в полной темноте страшнее некуда. Будь здесь кто-то из учеников, завтра по школе уже гуляла бы новая страшилка.

Я поднялся на второй этаж, затем на третий – и наконец добрался до того места. До того самого, где днём, во время обеда, Фуюки-сан обычно шумит и оживляет всё вокруг.

– …Я так и думал.

Я включил фонарик на телефоне, и слабый свет упал на фигуру в голубой юкате. Фуюки-сан сидела, обхватив колени.

Я сел рядом, не говоря ни слова. И тогда из темноты, с моей стороны, раздался голос – слабый, ломкий, совсем не похожий на её обычный.

– Зачем ты пошёл за мной…?

– А как иначе? Человек, который сам говорил, что хочет увидеть фейерверк, вдруг исчезает – конечно, я буду искать.

– Я не об этом…

– А о чём?

В ответ – только шмыганье носом и тихое, прерывистое дыхание. Ей словно требовалось время, чтобы заставить себя выговорить слова. Пауза была такой долгой, будто за это время могло успеть наступить утро.

Я не торопил. Просто ждал.

– …Почему ты пошёл за мной, если я такая противная… такая неприятная?

– Я уж думал, ты скажешь что-то невероятное… а это вот оно, – вырвалось у меня.

Пауза была настолько тягучей, что я ожидал чего угодно. И этот её вопрос оказался таким нелепым, что у меня непроизвольно вырвалась улыбка – совершенно неуместная в этой тьме.

Словно в ответ я услышал, как она вздрогнула: тихое шуршание ткани. Наверное, она просто не понимала, почему я смеюсь. Похоже, Фуюки-сан ошибалась в самом главном.

– Вообще-то я не считаю тебя «неприятной», – сказал я.

Она не отреагировала. Настолько, что мне на секунду показалось: слова растворились в темноте и до неё не дошли.

Но спустя несколько секунд раздалось растерянное:

– …Что? Я ведь… всё время мешала тебе.

– Я знаю.

– И у тебя есть важное обещание маме…

– Есть.

Она словно давила на себя, будто выплёвывала собственную вину, одну за другой. Я не видел её лица, но слова, дрожащий голос – всё это звучало как отчаянная попытка доказать мне: «Я плохая».

Только мне было всё равно. Я пришёл не утешать её. Я пришёл вернуть её обратно. И заодно – раз уж представился шанс – сказать то, что должен был сказать.

– Хороший ты человек или неприятный – честно, мне без разницы. Это решаешь не ты, а я и люди вокруг. И лично я не считаю тебя неприятной. Да, у меня к тебе куча вопросов. Я много чего хотел бы сказать. Например, почему ты цепляешься именно ко мне… но сейчас это тоже не важно.

Я говорил, не дожидаясь ответа, просто выпуская то, что накопилось.

– Сейчас я хочу сказать тебе только одно.

– …Что?

Всего одна фраза. Сначала я пытался убедить себя, что это просто показалось. Но чем больше мы сталкивались, чем сильнее она врывалась в мою жизнь, тем больше это чувство росло – и в какой-то момент стало невозможно его удерживать. Значит, где-то я должен был её произнести.

И вот – сейчас.

– Я хочу… стать тебе другом.

Мой голос тихо разнёсся по темноте. Конечно, «стать другом» – не значит прямо сейчас. Моё обещание матери всё ещё стояло на месте: я не заводил друзей, ставил теннис выше всего.

Но хотя бы это желание – я хотел, чтобы она его услышала. Я уже понял. Нет… если честно, я знал это с самого начала. Чувства нужно говорить тогда, когда ещё можно сказать. Потому что когда приходит сожаление – уже поздно.

– Это продолжение того, о чём мы говорили в парке… выслушаешь?

– …Да.

– Как я сказал, я дал маме обещание.

Единственное обещание человеку, которого я больше никогда не увижу. Раньше я был куда более колючим, чем сейчас. Я был ребёнком, который не слушается родителей и легко нарушает любые договорённости.

Я – никчёмный сын. Я даже не заметил болезнь, которая в итоге забрала у неё жизнь, – и потерял маму слишком быстро.

«Ложись спать», «в игры до такого-то времени» – она постоянно повторяла это, и был период, когда меня это раздражало. Мы спорили так часто, что я и не сосчитаю. Сейчас понимаю: это была самая обычная подростковая дурь. Я даже в лицо говорил ей: «ненавижу».

Но когда мама умерла – и в доме стало пугающе тихо, – только тогда я понял.

Я любил её. Любил всем сердцем. Просто осознал это слишком поздно. Дома я почти всегда один. Отец на работе, его почти не бывает. И теперь, если я засиживаюсь допоздна, меня никто не ругает. Если я проваливаюсь в игру, никто не вытаскивает меня обратно в реальность. Никто не зовёт: «Иди есть».

Когда я живу в этом слишком тихом доме, я постоянно вспоминаю маму. Стоит зайти в ванную – и перед глазами встаёт, как в детстве мы часто мылись вместе. Стоит зайти на кухню – и я вспоминаю, как любил смотреть, как она готовит.

И чем больше вспоминаю, тем сильнее становится одиночество. А вместе с ним – боль от слов, которые я сказал и уже никогда не смогу забрать обратно.

Прости, что сказал «ненавижу». Я хочу попросить прощения – всего одной фразой. Хочу сказать, что надо было слушаться чаще. Быть мягче. Говорить, что люблю её. Но сколько ни сожалей – мамы уже нет. Я был плохим сыном.

И вот однажды, посреди этих сожалений, я вспомнил то обещание.

«…Однажды я выиграю областной турнир».

Давнее обещание, брошенное между делом – кажется, тогда я говорил это за ужином, просто сгоряча. Но теперь всё стало иначе. Это было единственное обещание, которое я ещё мог успеть выполнить. Единственное из всех, что всё ещё оставалось мне по силам. И я понял: именно его я обязан выполнить. Пусть даже для этого придётся отказаться от всего остального.

– …Вот почему ты всегда стараешься быть один? – спросила Фуюки-сан, будто проверяя, правильно ли она поняла.

– Да. Поэтому я пока не могу стать тебе другом. И не имею права. Но мне хотелось, чтобы ты знала об этом.

Я больше не хочу жалеть: «Надо было сказать тогда». Если есть чувство – его нужно произносить, пока можешь. Иначе оно ничего не стоит. Сожаление всегда приходит слишком поздно.

– В общем… как бы ты ни мешала мне, я всё равно считаю тебя хорошим человеком. И хочу быть с тобой друзьями. Так что тебе не нужно себя казнить. Да и если я упущу победу из-за нескольких помех, значит, я и стоил ровно столько. В конце концов, всё решает одно: выиграю – и всё.

– Понятно… спасибо. Честно, я ещё не могу себя простить, но… мне сейчас очень радостно.

– Вот и хорошо.

Её голос больше не дрожал. Похоже, она наконец успокоилась. Можно сказать, дело закрыто. Хотя нет – оставалось ещё одно важное.

– Кстати, я тоже хочу кое-что спросить.

– Что?

– Я уже не раз спрашивал… почему ты всё время мешаешь именно мне?

Раньше она ушла от ответа. Сейчас я хотел спросить снова.

– Конечно, если есть причина, о которой ты не можешь говорить, я не буду настаивать.

– …Ты прав. Ты рассказал мне всё о себе, а я одна держу секреты – это несправедливо.

Но, – продолжила Фуюки-сан, – прости. Только это я не могу сказать. Не должна.

– Понятно.

– Но поверь мне. Я мешаю тебе не для того, чтобы «утопить» тебя или подставить. Я понимаю, после всего, что делала, ты вряд ли поверишь… но в этом я могу поклясться жизнью.

Да я и не собирался сомневаться. Я понял: это были слова без единой примеси лжи – прямые, цельные, с крепким внутренним стержнем. В темноте, когда глаза бессильны, слух обостряется, и именно он словно убеждал меня: в её голосе нет фальши. Да и будь сейчас светло, будь эти слова написаны на бумаге – я всё равно поверил бы.

– Ладно. Я верю тебе, Фуюки-сан.

Вообще-то мне и с самого начала не в чем было её подозревать. Если бы у меня оставалась хоть крупица сомнения, я бы никогда не захотел стать ей другом.

Она всегда шумела, несла какую-то бессмыслицу, путалась в собственных выходках… но даже в мелочах, в её жестах и интонациях, я видел: она не плохой человек. В ней не было ни злобы, ни враждебности ко мне.

– Спасибо… и прости. Однажды я обязательно смогу объяснить. Скоро. Не так уж далеко.

– Понятно. Тогда всё нормально.

– Да. И… ещё.

Сбоку послышалось, как она резко вдохнула. А затем – будто с силой вскочила: шуршание ткани, быстрые движения – и её голос прозвучал над моей головой.

– Всё! С сегодняшнего дня я больше не мешаю!

– Эй… ты чего вдруг?

– Я многое передумала – и словно отпустило! Теперь я буду изо всех сил поддерживать тебя и помогать тебе! Так что… обязательно выиграй.

Она объявила это так громко, что я даже занервничал: как бы учителя не услышали. И всё же по её тону я сразу понял – она вернулась. Это был привычный, живой голос Фуюки-сан. От облегчения у меня сам собой вырвался тихий выдох.

– Само собой. Я и без тебя выиграю. Так что можешь заранее составлять список того, что хочешь сделать. Только обязательно с Минами тоже.

– Доверься мне! Для начала – втроём в караоке. А потом фотобуд…

– Фотобудку – отменяем.

– Почему?!

Вот так. Наконец-то. Фуюки-сан снова стала собой. Когда она рядом, даже в темноте кажется, будто перед глазами светло.

– Ладно. Тогда пойдём.

Я поднялся и, полагаясь лишь на ощущения, без лишних церемоний взял её за руку.

– Э… «пойдём» – это куда?

На самом деле, ещё с минуту назад я слышал звук – едва уловимый, но отчётливый.

– Фейерверк смотреть, разумеется.

Да. Гул салютов.

– Мы сейчас обратно в парк?!

– Ну уж нет.

По времени мы уже никак не успеем. Пока добежим – фейерверк закончится. Минами было жаль, но втроём увидеть салют сегодня уже не выйдет, как ни крути.

– Зато здесь рядом есть точка с идеальным видом. Разве нет?

– …Неужели…

– Именно.

Я распахнул дверь на крышу.

В начале первого триместра ходили слухи, что замок на крыше сломан… отлично. Значит, ещё не починили.

– Макото… это же стопроцентно «нам конец», если нас поймают.

– Уже поздно переживать. Мы и так ночью в школе, да ещё и вдвоём. Это уже достаточно «нам конец».

– Точно! Тогда всё нормально!

Вопрос «мы проникли на крышу» можно было считать решённым. Посмотрим – и тихо уйдём. Из-за того что школа была дальше от места фестиваля, фейерверк отсюда казался чуть меньше, но всё равно мощи ему хватало – праздник как раз входил в самую яркую фазу.

– Вау… красиво!

Её будто потянуло к свету: она подбежала к ограждению. Перила были всего по пояс – ненадёжные, тревожные. Неудивительно, что крышу закрывают.

– Только не свались.

– Угу! Макото, иди сюда, скорее!

Чтобы в случае чего успеть её схватить, я встал рядом.

– Какой вид!

– Ага.

Каждый раз, когда в небе разрывался свет, звук долетал с короткой задержкой. Я посмотрел вниз – то тут, то там люди высовывались из окон, чтобы увидеть салют.

Все были заворожены этим небом. Но я… почему-то не мог сосредоточиться на фейерверке. Ночь заливало россыпью огней, и падающий свет озарял её. Я не мог оторвать взгляд от её профиля. От улыбки Фуюки-сан – такой яркой, такой искренней, словно она сама могла соперничать с этим фейерверком.

Я ловил себя на мысли, что она… милая. Что я засматриваюсь.

– …Надо стараться.

Я подбодрил себя так тихо, что никто бы не услышал. Подожди меня. Я обязательно выполню обещание. Я обязательно выполню обещание, данное маме, – и обязательно стану другом Фуюки-сан.

Вскоре фестиваль закончился. Мы так и не попались учителям и благополучно выбрались из школы, а потом я проводил Фуюки-сан до дома.

– Спасибо за сегодня!

У двери она махала мне рукой, и я, чуть смущённо, махнул в ответ.

– До завтра.

– Угу! До завтра!

Так завершились наши летние каникулы.

Со следующего дня Фуюки-сан, как и заявила, перестала мне мешать. Обычно она пыталась отвлечь меня, стоило мне взять в руки телефон, – лезла с бессмысленными разговорами, но теперь этого не было. Напротив, она наклонялась ближе и вместе со мной заглядывала в экран. Как она говорила, она «возмещает то, чем раньше мешала».

Она начала замечать мои привычки в движениях – такие, которые я сам не осознавал, – и указывать на них. А ещё стала собирать для меня информацию обо всём, что связано с теннисом.

– Ты прямо как менеджер, – заметил я.

– А то. Я девочка способная, если захочу.

Я хотел сказать это с иронией, но она восприняла как похвалу – и её смех разнёсся по площадке перед крышей во время обеда.

Если честно, с тех пор как я начал прислушиваться к её советам, я и сам ощущал: движение стало лучше. Она говорила о мелочах, но эти мелочи складывались в заметный результат.

Возможно, из-за приближающихся соревнований Минами тоже стала терпимее к моему телефону за едой.

– С такими темпами и осенний областной турнир может быть по зубам.

По крайней мере отбор мы должны пройти без особых проблем.

– Макото-кун, в день турнира ты же пойдёшь от станции пешком?

– Да.

– Хочешь, пойдём до площадки вместе? И Минами тоже!

– А… прости. Я, наверное, не смогу. И в день отбора, и в день основной сетки мы едем куда-то с семьёй.

С булочкой из школьной лавки в руке Минами виновато опустила брови.

– Фуюки-сан – ладно, она у нас «менеджер», тут ничего не поделаешь. А мне даже лучше: если кто-то знакомый меня увидит, я начну отвлекаться.

До областного турнира оставался примерно месяц. Он уже дышал в затылок. Даже если в этот раз не выйдет, будет ещё шанс. Но попыток за три года не так много. И эту я тоже не имел права пустить на самотёк.

– Надо собраться.

– …Угу. Точно.

И так пролетала неделя, затем ещё одна. Тренировки шли отлично. Предельная концентрация, когда нельзя терять ни секунды. С точки зрения качества тренировки – лучше и придумать было нельзя.

Даже учитель и остальные в клубе смотрели на меня с ожиданием: «Баю-чан, с таким уровнем ты, может, и правда сможешь!» Я и сам это чувствовал.

И всё же тревога никак не отпускала. Причина была не в теннисе – в другом.

Во-первых, та головная боль. Чем ближе становился областной турнир, тем чаще она накатывала.

Во-вторых, кошмары, которые мне снились уже давно. Кажется, они тоже участились. Я не помнил содержания, но утреннее ощущение мерзости и тяжести тянулось день за днём. Вопреки отличному ходу тренировок, морально я чувствовал себя всё хуже.

И была ещё одна причина для беспокойства.

– Фуюки-сан, ты меня вообще слушаешь?

– …Э? А, прости! Что такое?

Она стояла перед входом на крышу, задумавшись о чём-то своём, и теперь будто резко очнулась, уставившись на меня.

– Ты хоть слышала? В эти выходные уже отборочные.

– А-а… прости, прости…

…Последние несколько дней с ней творилось что-то странное.

Она постоянно как будто о чём-то думала и бормотала себе под нос: «Всё будет нормально. Как-нибудь получится. Всё будет нормально», – словно заклинание. И в классе, и перед крышей – всегда одно и то же. Будто она куда-то торопится, будто её что-то подгоняет. Я пытался расспрашивать, но она уходила от ответа и ни разу не сказала прямо. Из-за этого я не находил себе места.

Время неумолимо шло, и наконец наступил день отбора. Но и тогда она не изменилась.

– Поздравляю с выходом, – сказала Фуюки-сан.

Вот и всё. Ни эмоции, ни тепла – пустые слова, как от оболочки, в которой больше нет жизни. Хотя я только что сделал уверенный шаг к обещанию. Хотя я прошёл важнейший день, после которого победа уже начинала казаться реальной.

И потому тревога лишь крепла: ведь в тот день на фестивале она так ярко, так искренне кричала мне: «Обязательно выиграй!» А теперь – вот это.

– Фуюки-сан… что с тобой? Правда, что?

На этот вопрос она тоже не ответила. Она просто смотрела в одну точку, словно думала о чём-то, чего боялась.

Я ничего не понимал. Фуюки Титосэ оставалась загадкой.

Головные боли и кошмары, становившиеся всё чаще. И её странное поведение.

С этой тревогой время шло дальше – и наконец настал день, которого я боялся больше всего.

[Восемнадцатое октября (воскресенье). День областного турнира]

Утром я проснулся от собственного крика. Кошмар был настолько жутким, что казался невозможным. Я поднялся – и холодный липкий пот потёк по щеке, капая вниз. Постепенно дыхание выровнялось… и тогда я заметил странность.

Я помнил. Помнил этот сон отчётливо. Нет – я вспомнил все кошмары, которые видел до этого. И одновременно понял. Нет… я не просто понял – я осознал до дрожи.

Почему мне почти каждую ночь снились кошмары. Почему меня так часто накрывала головная боль. Почему в последние дни Фуюки-сан была сама не своя.

Сон, который я увидел сейчас, был ответом на всё.

Только это был не сон.

Это – реальность.

Это – моё будущее, которое вот-вот случится.

Да… так и было. Я… я…

Я попаду в аварию – и умру.

– …Неправда.

Поверить было невозможно. И всё же уверенность была жестокой, безупречной. Я умру. Точнее – я уже умирал. Почему-то время откатилось назад, до дня вступительной церемонии, и только Фуюки-сан знала всё.

Если оглянуться, всё сходилось. Почему она снова и снова заговаривала со мной, хотя мы не должны были быть знакомы.

Почему она мешала мне. Откуда она узнала мой номер. Ответ был прост. С самого начала она знала всё. Мы не были «незнакомы». Мы уже встречались. Она мешала мне потому, что знала: если я поеду на турнир, я погибну.

Номер ей дал я сам – тот я, до того, как время отмоталось назад. Головные боли и это странное чувство «я уже это видел»… наверняка это были всплески памяти. Я не вернул себе все воспоминания прежней жизни. Но одно я помнил ясно до боли: я умер.

Я хотел бы думать, что это ложь. Что это сон. Но если сопоставить это с её поступками – всё становилось логичным. Вытерев пот, я бросился в гостиную и включил телевизор.

«Из-за недавних ливней сохраняется опасность оползней. Просим проявлять осторожность при выходе на улицу».

От слова «оползень» у меня по позвоночнику пробежал ледяной холод.

Да. Вот оно.

Я погибну – нет, я погиб – из-за этого.

Небольшой оползень. Настолько маленький, что мог бы утащить, пожалуй, одну машину. Но этого было более чем достаточно, чтобы отнять жизнь.

…Мне нужно поговорить с Фуюки-сан. Прямо сейчас.

Я в панике схватил телефон – и будто нарочно в этот же миг зазвонил дверной звонок. Не один раз, а настойчиво, снова и снова. Я сорвался к двери. Кажется, в жизни я ещё ни разу так не спешил. Кто за ней – я понял ещё по этому противному, невыносимому трезвону.

– Фуюки-сан!

– Ой, напугал! Доброе утро, Макото!

На пороге стояла Фуюки-сан – внешне такая же, как всегда, с яркой улыбкой. Но теперь я видел то, чего раньше мог не заметить: её руки, сложенные перед собой, едва заметно дрожали. И я понимал почему.

Никаких предисловий.

– Заходи.

– Э? Но до турнира у нас нет времени спокойно...

– Не надо увиливать. Я ведь умру, да? Скоро.

В тот миг, когда я это произнёс, её улыбка исчезла. И эта реакция была безошибочным доказательством: сон, который я видел, – правда.

[Восемнадцатое октября (воскресенье). День областного турнира]

Я – глупая. Я – круглая дура. Зная, к чему всё идёт, я так и не смогла ничего сделать. Стоя перед домом Макото, я снова и снова делаю глубокие вдохи, пытаясь унять дрожь в груди.

Сегодня Макото умрёт. Он об этом и не догадывается. Смогу ли я улыбнуться, когда мы встретимся?

Семь утра. Наверняка Макото уже проснулся. Стоит мне нажать на звонок – он сразу выйдет.

Я несколько раз выравниваю дыхание перед дверью, натягиваю уголки губ, репетируя улыбку, чтобы первым делом сказать: «Доброе утро!»

Плакать или смеяться – не имеет значения. Сегодня день судьбы. Чтобы изменить его судьбу, я снова пришла сюда.

Ах… как же это знакомо. Пока я вот так репетирую разговор с Макото, воспоминания о тех днях оживают с пугающей ясностью. Бесценное время, которое мы провели вместе. Но это не воспоминания последних шести месяцев. Не те дни, когда я непрерывно ему мешала. Это – время до отката. Настоящие полгода, которые я провела с ним тогда.

В самом начале старшей школы я думала, что Макото, сидящий за соседней партой, – странный. Он всё время утыкался в телефон, а на большой перемене куда-то исчезал. На уроках, казалось, почти не слушал и часто получал выговоры от учителей.

Наши отношения тогда можно было описать одним словом – чужие. Мы не разговаривали и не здоровались. Хотя сидели рядом, мы даже не обменивались приветствиями. Просто одноклассники – и то лишь формально. Такие же чужие, как случайные прохожие на улице.

Меня это устраивало. Для тогдашней, не слишком общительной меня, умение сидеть тихо, словно воздух в углу класса, было важнее всего. Я хотела друзей – но ещё сильнее ненавидела саму мысль о том, чтобы с кем-то заговорить.

Не было какой-то конкретной причины. Я просто такой родилась. Я старалась не выделяться, и поначалу всё шло так, как я хотела: спокойная, ничем не примечательная школьная жизнь.

Пока в один день одноклассницы не начали меня травить. Девчонки с крашеными волосами, которые на переменах громко хохотали, однажды вдруг обратили на меня внимание. С этого и начался ад.

Я не понимала, за что именно меня выбрали. Оглядываясь назад, думаю, что причина была не важна. Им подошёл бы любой слабый, на кого можно безнаказанно нападать. А я всегда была одна, ни с кем не разговаривала – идеальная добыча.

– Титосэ, почему ты никогда ничего не отвечаешь?– Серьёзно. Может, тебе даже нравится, когда тебя травят?– Это же так смешно!

Они говорили это снова и снова, играя со мной, как с игрушкой. Нет. Я не молчала потому, что не хотела отвечать. Я молчала, потому что не могла.

Я хотела кричать, что мне больно. Хотела сбежать немедленно. Но страх сковывал горло, ноги не двигались. Они это знали. Знали – и всё равно продолжали. Им нравилась моя реакция. Они всегда кривили губы в довольной усмешке. Издевательства становились всё хуже.

– …Хочу умереть.

Однажды утром, проснувшись, я сама не заметила, как прошептала эти слова. Я не хотела идти в школу. Хотела прямо сейчас повеситься и всё закончить. Хотела исчезнуть где-нибудь далеко, так, чтобы никто не узнал. В голове были только такие мысли. Но я ничего не сделала.

Я была слишком слабой, чтобы умереть. И слишком трусливой, чтобы обратиться за помощью. Да и к кому? Не было ни одного человека, которому я могла бы по-настоящему довериться. Родных тревожить тоже не хотелось.

Как долго это будет продолжаться? Когда мой обед, приготовленный мамой, смывали в туалет. Когда после физкультуры прятали мою одежду. Я думала только об этом.

Все девочки вокруг знали, что меня травят. Но никто не протянул руку помощи. Наверное, не хотели ввязываться в неприятности. Парни же, скорее всего, вообще не замечали моего существования. Куда ни посмотри – вокруг не было ни одного союзника. Никакого спасения. Отчаяние всё сильнее сжимало грудь.

Впервые я заговорила с Макото в один из таких дней. Во время обеда я в слезах бегала по школе, ища хоть какое-то укрытие. Я не знала, где можно спрятаться в этом замкнутом пространстве, но всё равно металась, отчаянно пытаясь найти спасение.

И так получилось, что я случайно пришла туда.

– А…

Я услышала неловкий голос – видимо, потому что наши взгляды встретились. Добравшись туда, задыхаясь, я обнаружила, что я не одна. Он сидел на ступенях перед выходом на крышу, а я молча смотрела на него с лестничной площадки.

Знакомое лицо. Конечно – он же сидел рядом со мной в классе. Дзайдзэн Макото. Я едва помнила его имя, но в тот момент мне показалось, что именно тогда он впервые заметил моё существование.

– Эм… что-то случилось…?

Он, похоже, заподозрил неладное – я тяжело дышала и была вся в слезах. На его лице читалась растерянность.

– …Ничего.

– А… понятно.

Очевидно, что это было «не ничего», и я сама понимала, какой нелепый ответ дала. На самом деле я хотела сказать что-то вроде: «Не волнуйся, прости, что доставила неудобства». Но слова выходили сухими, безжизненными – я сама удивилась.

Я избегала общения слишком долго и просто не умела находить нужные слова. Я хотела сказать: «Меня травят. Помоги». Мне казалось, что если я скажу это прямо, что-то может измениться. Но, увидев его неловкое лицо, я прикусила язык.

– Я… уже пойду. Прости, что помешала.

Лучше уйти куда-нибудь ещё. Я не должна втягивать его. Хотя у меня не было сил даже думать о других, я всё же собиралась уйти.

– Э-эм… подожди.

Но когда я уже развернулась, он окликнул меня. Голос был неуверенный, словно он долго колебался, прежде чем заговорить.

– …Что?

– Ну… как бы…

Я обернулась. Было видно, что он подбирает слова. Я смотрела на него снизу вверх – на тихого с виду парня, которого, казалось, могла бы без труда сломать пополам, – и напряжённо ждала, что же он скажет.

Но его слова оказались совсем не тем, чего я ожидала.

– Я… могу тебя выслушать. Если тебе тяжело, ты можешь приходить сюда в любое время.

В этот миг мои мысли остановились. Я никогда раньше не слышала ничего подобного – мозг просто не успевал осмыслить услышанное.

«– Титосэ, почему ты ничего не отвечаешь?»«– Может, тебе даже нравится, когда тебя травят?»

Эти голоса снова зазвучали в голове. Стоило вспомнить их – и страх заполнял всё внутри. Дышать становилось трудно, хотелось исчезнуть прямо сейчас. Слова, наполненные злобой, въелись в самую глубину души, и потому мне понадобилось время, чтобы по-настоящему услышать то, что сказал он.

«Если тебе тяжело, ты можешь приходить сюда в любое время».

Когда я наконец поняла, что он искренне беспокоится обо мне, слёзы вдруг хлынули сами собой – настолько сильные, что капли одна за другой падали на пол. Одна. Две. Как начавшийся дождь – они текли по щекам и оставляли тёмные пятна.

– Э-э?! Я… я что-то не так сказал…?

Увидев мои слёзы, Макото запаниковал. Он бросил телефон и ланчбокс и сбежал по лестнице. В его суетливых движениях не было ни капли злобы – только растерянность и искреннее беспокойство.

Это было впервые. В этом мире, похожем на ад, где никто мне не помогал, впервые кто-то протянул руку. Мне показалось, что именно он услышал мой безмолвный крик «Помогите», и в тот же миг я поняла, почему плачу.

Я была счастлива.

«Ты можешь приходить сюда в любое время».

Всего одна фраза – а в ней было столько покоя, что его невозможно было описать словами. Наверное, для него это было пустяком. Как подсказать дорогу заблудившемуся или поднять потерянную кем-то вещь. Он, скорее всего, просто по-человечески остановил меня – без задней мысли. И потому он не понимал, почему я рыдаю, и так сильно переживал.

Но для него эти слова были пустяком, а для меня – чем-то невыносимо дорогим.

– …Спасибо, – прошептала я, стараясь успокоить его, чтобы он не волновался так сильно.

– Ты правда… в порядке?

– А… это… не то. Просто… мне стало так радостно, что со мной были добры… Прости, что заставила тебя переживать. Спасибо.

– Понятно… ну тогда хорошо.

Он выдохнул с явным облегчением и снова уселся на ступень. Продолжая с увлечением смотреть в телефон, он время от времени бросал на меня косые взгляды – будто хотел сказать: «Не стой, сядь».

Хотя он сам предложил, сидеть рядом с человеком, с которым я ни разу до этого не разговаривала, для мрачной и замкнутой меня было слишком тяжёлым испытанием. Но и отвергать его доброту казалось неправильным. После недолгих колебаний я всё же села – но на ступеньках на несколько пролетов ниже него.

Разговор не клеился. Мне было трудно самой начать, а он, кажется, и не собирался отрывать взгляд от телефона. Да, было неловко. Но всё равно – куда лучше, чем быть объектом издевательств. Так мы и просидели до конца большой перемены, не обменявшись ни единым словом.

Так состоялся наш первый контакт. После обеда мы вернулись в класс и сели за парты – и почему-то Макото посмотрел на меня с выражением какого-то искреннего потрясения.

– …Ч-что такое?

Мне стало тревожно: вдруг я что-то сделала?

И тогда он сказал нечто невероятное.

– Так ты… в моём классе учишься…

– Мы же всё это время сидели рядом! Ты что, правда не знал?!

От удивления я не образно, а буквально выдала самый громкий «крик» в своей жизни. Правда, даже так это было всего лишь как обычный голос нормального человека.

– Прости… я всегда только на телефон смотрел…

– Угу… это я заметила…

В тот момент моё первое впечатление – «странный человек» – окончательно закрепилось.

– …Хи-хи…

И тут меня почему-то вдруг развеселило, и я не удержалась от улыбки. Возможно, это был первый раз, когда школа показалась мне хоть чуточку приятной.

– Кстати… как тебя зовут?

– Э-эм… Т-Титосэ.

– Титосэ-сан, значит. Титосэ… Титосэ… Хорошо. Запомнил.

– У-угу…

Он, как абитуриент перед экзаменом, повторял моё имя с таким видом, что выглядел ещё страннее. А потом, видимо чтобы точно не забыть, и на уроках время от времени шептал: «Титосэ… Титосэ…» – и это, честно говоря, было немного пугающе.

С того дня я стала время от времени приходить к лестнице перед крышей. Травля никуда не делась, и желание умереть тоже не исчезло. Но тайные встречи с Макото в этом месте были по-своему приятны и давали чувство, будто меня хоть немного спасают.

Правда, вопреки первой встрече, Макото нельзя было назвать особенно мягким или ласковым.

– …Что ты смотришь?

Меня тянуло спросить, потому что он так увлечённо глядел в телефон.

– Теннис. Проверяю форму.

Вот и весь ответ. Сказал: «Могу выслушать», – а когда я приходила, он почти не разговаривал. Теннис был важнее всего. А я, между прочим, даже репетировала, как с ним общаться.

Если честно… Макото был холодным. Наверное, если бы в тот первый день я не плакала, он бы даже не заговорил со мной. Сделал бы вид, что ничего не заметил, и просто переждал бы.

Я случайно оказалась в слезах – слишком жалкой, слишком разбитой, – вот он и окликнул. Но даже окликнув, не собирался ставить меня выше тенниса. Наверняка так.

Получается, мне просто… посочувствовали. Когда думаешь об этом, становится стыдно и жалко себя. И всё же я продолжала приходить, потому что знала: на самом деле он добрый.

Однажды я, как и в первый раз, пришла туда в слезах.

– Что случилось?

Он спросил так же, как всегда: не отрываясь от телефона, спокойно, почти без интонации. А я, не имея сил нормально говорить, лишь всхлипнула и выдавила одно:

– …Меня… травили.

И всё. На этом разговор закончился. Он не утешал меня. Не пытался отвлечь, не подбирал слов. Я помню, как в тот момент меня накрыло ощущение безнадёжности: «Он такой же, как все. Знает, но не защитит».

Но Макото оказался другим. С того дня, стоило ему заметить, что меня снова травят, он находил меня и говорил: «Вот ты где. Учитель зовёт. Пойдём», – и брал за руку, уводя.

Когда у меня спрятали обувь и я ушла домой в сменке, на следующий день в школе мои туфли лежали в шкафчике. Грязные, в земле, с прилипшими листьями – наверняка их выкинули в канаву за задним двором. Кто мог их найти?

Я вошла в класс – и почти сразу увидела Макото. Точнее, мои глаза сами собой упали на его брюки. Они были грязные. В земле – точно так же, как мои туфли. На форме даже прилипло несколько листьев, и он, кажется, этого не замечал. Видимо, встал рано – он зевал, тёр глаза, выглядел сонным.

– Доброе утро, Макото.

– Угу.

И всё. Как всегда – холодно и коротко, не отрываясь от телефона.

Невежливо до крайности. И всё же… в этом было тепло.

– …Спасибо.

– Не знаю, о чём ты.

Макото был не таким, как остальные. Да, для него теннис – на первом месте, и он всегда показывает, что не хочет тратить время ни на что другое. Но когда мне действительно плохо, он каждый раз помогает. Он на моей стороне.

…С каких пор он начал искать мои туфли? Каждый раз, когда он зевал, я чувствовала, как в груди разливается жар. С того дня я уже не могла отводить взгляд от него, когда бы он ни делал что-то – даже самое незначительное. Сердце колотилось, и я ловила каждое его редкое слово, будто прижимая его к груди. Я хотела знать о нём больше. Хотела стать ближе.

Постепенно это желание становилось всё сильнее. Но Макото смотрел только на теннис. Я поддерживала его. Мне нравилось, каким он становится на корте: обычно тихий и спокойный, он будто менялся – оживал, светился. Мне казалось, это невероятно красиво. И всё же во мне жила и другая, жадная, капризная мысль: «Пусть он хоть чуть-чуть посмотрит на меня».

И вот, когда я жила в этой мучительной, сладкой недосказанности…

– Макото! Вот ты где!

Как обычно, на большой перемене я шла к лестнице перед крышей – и услышала этот голос.

Я подняла взгляд с площадки: перед Макото, широко расставив ноги, стояла девочка.

– Макото, ты утром сразу убегаешь, а на переменах тебя в классе никогда нет… Я уж думала, где ты прячешься, а ты вот где!

Девочка встряхнула красивыми чёрными волосами. По тону было ясно: они знакомы. Может… она его девушка?

Вот как. Значит, у Макото есть кто-то такой. Сердце сжалось, будто его крепко стиснули рукой.

– А что мне делать? В классе шумно, там эти девчонки с крашеными волосами…

Слова «крашеные волосы» заставили сердце забиться ещё хуже. Почти наверняка он говорил про тех, кто меня травит.

…Я уйду. В этом месте я могла не думать о травле. Только когда я была с Макото вдвоём, мне становилось спокойно. Но сейчас… здесь мне не место. Я не должна мешать им двоим. Я понимала, насколько это жалкая, унизительная мысль – и всё равно страх и отчаяние, желание сбежать захлестнули меня.

Я сделала шаг назад. Но ноги дрожали, и я не смогла ступать бесшумно: мой шаг отдался эхом. И девочка наверху повернулась.

– А?

Страх перед незнакомым человеком и то, что она смотрела на меня сверху вниз, сделали своё дело: от одного её вопросительного звука я уже почти оцепенела. Следом за ней и Макото перевёл взгляд на меня.

– А, Титосэ-сан.

Он произнёс моё имя. И девочка, кажется, сразу всё поняла.

– Приятно познакомиться! Я Сакура Минами. Раз уж так вышло, давай пообедаем вместе?

Она пригласила меня весёлым, светлым голосом. Честно… я не хотела. Я была настолько застенчивой, что даже если на улице со мной здоровалась какая-нибудь тётушка, я каменела. А поесть вместе с девочкой, которую вижу впервые, – это было слишком тяжело.

Они наверняка начнут обсуждать то, чего я не знаю, будут смеяться, а мне придётся делать вид, что мне интересно: «Ого, правда?..»

Я не смогу.

Но…

– Т-тогда… ладно.

И я поднялась по лестнице. В душе мне отчаянно хотелось сбежать – до дрожи, до тошноты. Но страх оттого, что я откажусь, меня возненавидят, а там и вовсе начнут травить уже по-настоящему, был сильнее.

Когда я поднялась по лестнице, девочка, назвавшаяся Минами, уселась рядом с Макото и, похлопав ладонью по полу с другой стороны, позвала меня:

– Сюда, сюда, садись!

Я осторожно опустилась на холодные ступени, и мозг тут же заработал на пределе. Думать нужно было об одном: как пережить это, не вызвав неприязни. Как будто решаю задачку на контрольной, которую нельзя провалить, я снова и снова прокручивала только это.

Минами-чан была полной моей противоположностью – смелая, открытая. Она не оставляла мне ни секунды на обдумывание и вдруг спросила без всяких предисловий:

– Слушай, а как ты ухаживаешь за кожей?

– …Э?

Мысли выключились. Уход… за кожей? Нет, я понимала, что это значит, просто… почему этот вопрос вообще мне?

– Эм… Титосэ-чан, да? Если я ошиблась с именем, прости…

– Д-да… Титосэ. Ты правильно сказала.

Откуда она знала моё имя – запомнила ли с первого раза, когда Макото пробормотал его, или он рассказывал обо мне раньше – я не знала. И мне очень хотелось, чтобы не второе. Но мысли тут же поползли в другую сторону: зачем она меня об этом спрашивает?

– У тебя кожа такая чистая. Ты что-то делаешь специально? Есть какие-то привычки?

Поняв, что я растерялась, Минами-чан переформулировала вопрос так, чтобы смысл был очевиднее.

Что мне отвечать? Да, я, пожалуй, немного гордилась своей кожей. Впрочем, если честно, это единственное, чем я могла гордиться.

В выходные я сидела дома с закрытыми светонепроницаемыми шторами – никакого солнца. В будни выходила только по дороге в школу и обратно. Наверное, поэтому.

– …Ничего особенного.

Это и вырвалось у меня после долгих мучительных раздумий. И тут же я поняла: сказала не то. Звучит так, будто я хвастаюсь: «Да я ничего не делаю, а кожа сама идеальная». Можно было ответить иначе – про солнце, про то, что я стараюсь не обгорать, про привычки… да что угодно.

Неловкость и стыд прожгли меня насквозь. Сердце забилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Хотя вокруг было прохладно, на лбу выступил липкий пот. Я же только что решила: «Главное – не вызвать неприязни». И тут же сказала то, что может раздражать.

Что делать, если и она меня не примет? Тогда в классе мне не останется места, и здесь – тоже. Мой врождённый мрак и травлей искорёженная самооценка отняли у меня способность верить людям. «А вдруг меня возненавидят? А вдруг начнут травить?» Тревога множилась, улыбка не получалась, слова застревали в горле.

Я напряглась и украдкой посмотрела на её лицо.

– О-о, вот как! Класс! Давай тогда поменяемся кожей! – засмеялась Минами-чан, будто ей и в голову не пришло обижаться. – Смотри, у меня тут по линии роста волос прыщик вылез!

…А?

Я будто получила удар в пустоту.

– Н-ну… если по линии волос, то чёлкой можно скрыть… наверное.

– Точно! Повезло, что именно там, правда?

С этими словами Минами-чан поправила чёлку – и ни намёка на то, что мои слова её задели. Скорее, она даже не сочла их чем-то неловким. Я ощутила облегчение – и вместе с ним странную растерянность. Она тоже хороший человек, как Макото? Или просто улыбается, пока не решит ударить, как те девчонки?

Не замечая моей подозрительности, Минами-чан продолжала болтать. Темы были простые и безобидные: собаки или кошки, «грибочки или бамбук» – всё такое.

А я от тревоги всё равно не могла говорить нормально. Но Минами-чан не торопила меня. Она терпеливо ждала с мягким выражением лица. Иногда она тыкала локтем молчаливого Макото и, соблюдая равенство, спрашивала:

– А ты как думаешь, Макото?

И я понимала: она со всеми такая. Не играет в доброту – она и правда такая.

Оказалось, они с Макото – соседи и друзья детства. И я помню, как внутри меня тихо разлилось облегчение: значит, она не его девушка.

– Макото вроде бы кажется таким серьёзным, а на деле иногда бывает ужасно рассеянным. Как младший брат – за ним глаз да глаз, – улыбнулась Минами-чан.

Эта улыбка дарила чувство покоя, будто рядом стало безопаснее. Может быть… она правда хорошая. И постепенно, разговор за разговором, моя настороженность начала таять. Даже если я отвечала плохо и сбивчиво – она ждала. Если я говорила что-то неуклюже – она кивала, принимая. Она была как старшая сестра. Я единственный ребёнок, но почему-то поймала себя на мысли: если бы у меня была сестра, я хотела бы именно такую.

– О, уже пора на урок. Я пойду первой. Титосэ-чан, давай ещё как-нибудь пообедаем вместе. И, Макото, не смей от меня убегать.

– Не хочу… я хочу убежать… – простонал Макото.

Минами-чан спускалась по лестнице, а я махала ей рукой. Рядом Макото тяжело вздохнул, будто обречённый.

– Ты Минами-чан не любишь? – спросила я прямо.

– Нет. Совсем нет.

– Понятно.

Разговор тут же оборвался, но мне этого было достаточно. Если Макото сказал «нет», значит так и есть – я верила ему без остатка. С тех пор на обеде Минами-чан тоже стала приходить к лестнице перед крышей.

– Макото, так нельзя. Плохо воспитан. Телефон – после еды.

– …Ладно.

Я смотрела на их перепалки – и ощущала, как моё скованное сердце потихоньку отпускает.

– Хи-хи…

Я и не заметила, как начала смеяться.

– Не смейся.

Наверное, ему было неловко, поэтому он морщился каждый раз, когда я улыбалась. И это было так… мило, что я смеялась ещё сильнее.

– Просто Минами-чан совсем как мама.

Стоило мне это сказать, как Минами-чан тут же подхватила:

– Ох… Макото – такой хлопотный сын…

Хотя девчонки с крашеными волосами продолжали меня травить, но теперь стало легче. У меня появилось место, где можно было дышать. Просто знать, что есть люди, которые тебя принимают, – уже давало силы жить.

– Слушай, давайте как-нибудь втроём куда-нибудь сходим, – однажды предложила Минами-чан.

И Макото, как всегда, ответил предсказуемо:

– Э… вообще-то нет. Я не хочу.

Он покачал головой так, будто говорил: «Только не мешайте мне тренироваться». Для меня это предложение было невероятно заманчивым. Ведь я впервые в жизни встретила людей, которых могла назвать друзьями. Конечно, я хотела пойти.

Но я не могла представить, чтобы Макото сам сказал: «Пойдём». Я ни разу не осмелилась звать его первой. Он же и правда моментально отказался. А вот Минами-чан, хотя её «отшили», выглядела так, будто заранее знала, чем всё кончится.

– Тогда я куплю тебе теннисные штуки, – спокойно сказала она.

– …Ладно. Иногда можно, – после короткой паузы неожиданно согласился Макото.

Минами-чан объяснила мне потом: «Макото легко купить на вещи». Особенно на теннисные. К тому же, как выяснилось, его карманные деньги – всего пятьсот иен в месяц. Ещё она знала, что он «плохо держит оборону», что он «всегда возвращает долги», что «слаб перед слезами». Я слушала и искренне восхищалась: вот откуда у неё эта уверенность.

С тех пор мы стали чаще гулять втроём. Хотя у Макото, разумеется, были границы, за которые он не пускал: соглашался он нечасто. Если из-за дождя тренировка отменялась, если он хотел отплатить за одолженный конспект – тогда да. Иначе почти никогда. Десять раз позовёшь – один раз, может, согласится.

И потому я берегла этот один раз.

– Я впервые в жизни сделала снимок в фотобудке…!

В тот день я убрала нашу общую фотографию в кошелёк так бережно, будто прятала сокровище. Я так давно мечтала, что когда-нибудь у меня появятся друзья – и мы обязательно сделаем такую карточку. Это был момент, когда одна из моих мечт сбылась.

Макото ворчал: «Да зачем, можно же на телефон», – но Минами-чан была права: он и правда слаб перед напором. Когда я упрямо попросила «пожалуйста», он сдался.

Летом я выпросила у него уроки тенниса. Потом, когда он свалился с тепловым ударом, я пыталась прийти ухаживать – и меня не пустили даже на порог.

Я умоляла устроить фейерверк, выторговала обещание сходить на фестиваль и под это дело обменялась с ним адресами – «для связи». Любое его сообщение, даже самое короткое, я сохраняла в защищённую папку. И каждый раз, перечитывая, невольно улыбалась.

Наши дни втроём были ослепительно яркими. И по-настоящему счастливыми.

Я и сама не заметила, как стала чаще смеяться. И те привычные «но», «однако», с которых начинались мои мрачные мысли, будто поредели – их стало куда меньше.

Раньше я думала: «Скорее бы каникулы», – потому что в школе меня травили. А теперь я ловила себя на другом: дни без Макото казались мучительно пустыми, и я даже начинала ждать, когда каникулы закончатся. По-настоящему – жить было радостно, до самого дна сердца.

– Держи. Это тебе. Ты всегда даёшь мне списывать по тетрадям, вот… в благодарность.

В последний день каникул, когда мы уже посмотрели фейерверк на фестивале, Макото протянул мне маленькую вещицу. Серебряный кулон в форме сердца.

– Правда можно?

– Можно. Ты мне много в чём помогала.

Хотя «помогала» – это громко сказано. Я всего-то помогала с заданиями. Но, как говорила Минами-чан, Макото из тех, кто обязательно возвращает долги.

– …Я так рада.

Приняв кулон, я мягко сжала его в ладони, будто боялась, что он растворится.

Первый подарок от первых в моей жизни друзей.

– Ну… он недорогой, правда.

– Нет, всё равно. Я правда счастлива. В таких вещах важна не цена, а чувства.

– Это верно.

Он смотрел на меня, пока я надевала кулон, – спокойно, тепло.

– Мне никогда раньше друзья ничего не дарили. Я буду хранить его всю жизнь. Это будет моё сокровище.

От переполнявшей радости я сказала это вслух – и Макото вдруг широко распахнул глаза.

– Э? А мы… разве вообще друзья?

– Э-эй… ну что ты…

Ну вот. Только-только стало как-то по-особенному – и всё испортил. Но я понимала, что он имеет в виду. Для него теннис был важнее всего, а я и Минами-чан – просто люди, с которыми он часто разговаривает. Почему он так цепляется за теннис, я тогда не знала. Но это не ранило так сильно, как могло бы.

– Ладно… тогда так. Если я выиграю следующий областной турнир, вот тогда и станем друзьями.

Наверное, он хотел подбодрить меня, потому что я всё же расстроилась. Он смущённо отвёл взгляд и легонько положил ладонь мне на голову, будто гладя. Его слова, его рука – всё было тёплым. И в тот миг я впервые подумала: наверное, вот так и выглядит счастье.

– Правда?! Тогда обязательно выиграй!

– Угу. Доверься мне. Я точно выиграю.

В день турнира я обязательно приду болеть за него. Макото справится. Он точно победит. Он выиграет, и мы станем друзьями. И тогда… я скажу ему. Скажу, что люблю его.

Но день, когда я могла бы признаться, так и не наступил. В день областного турнира он умер. Это была авария. По дороге к месту соревнований, на узкой горной дороге, прорубленной через склон, сошёл оползень – и Макото накрыло.

Слова «Макото умер», которые, плача, принесла мне Минами-чан, не укладывались в голове очень долго. Это не ощущалось реальностью. Ведь ещё вчера мы переписывались. Утром я написала: «Удачи», – и Макото коротко ответил: «Угу». Это сообщение до сих пор лежало в защищённой папке. Даже после похорон я не могла принять случившееся. У меня даже слёз не было.

На следующий день в школе устроили общее собрание – говорили о Макото. В классе шумели, перешёптывались, но через пару дней всё стихло. Для окружающих жизнь оставалась обычной. Если бы и для меня она могла остаться такой же… Я не верила.

Я была уверена: стоит прийти к лестнице перед крышей – и Макото будет там, как всегда, сидеть, невоспитанно уткнувшись в телефон. Мы снова будем втроём есть обед. Я правда в это верила. Ведь на груди у меня висел кулон, который он подарил совсем недавно.

Совсем недавно. Я только что его получила. Невозможно было поверить, что тот, кто дал его мне, уже ушёл туда, куда не дотянуться. Но у лестницы никого не было. И голос, который называл меня «Титосэ-сан», не звучал. Человек, который гладил меня по голове, – исчез. И только тогда я по-настоящему поняла: он умер.

– А… аа…

Слёзы наконец потекли. Будто наверстывая всё, что не выходило до этого, они накрыли меня волной – и мгновенно перехватили горло. Я больше не могла держаться. Впервые в жизни я закричала и разрыдалась. Тихое пространство перед крышей отражало только мой голос, будто подчёркивая: я одна. От этого становилось ещё страшнее и более одиноко, и слёзы лились сильнее.

– Не оставляй меня… не оставляй меня одну…

Я прошептала это – но в ответ не пришло ни слова. Лишь мой голос глухо отразился и исчез. Та жизнь, что была светлой, за считанные дни стала адом.

– Эй, Титосэ, иди-ка сюда.

Кто-то, раскачивая крашеные волосы, весело позвал меня – тот, кого я меньше всего хотела слышать. И самым больным было то, что они называли меня тем именем, которое он произносил так бережно. Спрятаться было негде. Не осталось никого, кто защитит. Никого, кто даст место, где можно просто существовать.

С Минами-чан я тоже больше не могла связаться. После смерти Макото она не приходила в школу.

Умереть.

Мне стало всё равно. Вспомнилось: кажется, замок на крыше сломан, и дверь открыта. По-моему, классный руководитель как-то говорил об этом. После уроков, бросив взгляд на пустую площадку перед крышей, я толкнула дверь.

Я перелезла через низкое ограждение по пояс и посмотрела вниз – люди, идущие у входа в школу, казались муравьями. Если прыгнуть отсюда, всё решится.

Сделать шаг – и всё закончится. Страха не было. Мне было плевать и на смерть, и на то, что будет с семьёй. Я хотела только одного: сбежать. Стать легче. Исчезнуть.

Ладно. Пора.

Это было не мужество, но я всё-таки решила: я уйду. И отпустила перила.

И в тот миг…

– Привет.

Откуда-то раздался голос. Прохладный, андрогинный. Я огляделась – никого. Но внизу, как будто вместо человека, я увидела белую кошку. Прямо по ту сторону перил, на расстоянии вытянутой руки – стоит присесть, протянуть ладонь, и можно погладить – сидела белая кошка.

Её глаза были цвета ясного неба – такие красивые, что я на секунду забыла даже о прыжке и просто уставилась.

– Здравствуй, Фуюки Титосэ-чан.

Я не поверила собственным ушам. Нет, не только ушам – всему миру. Этот белая кошка говорила человеческим голосом.

– Кто… ты?

– Хм… скажем так: посланник бога?

На мгновение мне показалось, что я сошла с ума. Наверное, я вижу галлюцинацию. Так я решила – и попыталась успокоиться этим.

– Ну, как хочешь это понимать. Я просто пришла дать тебе выбор, – легко сказала кошка, будто читая мои мысли.

– Выбор?

– Угу.

Она кивнула, сделала короткую паузу – и произнесла то, от чего у меня перехватило дыхание.

– Ты не хочешь… воскресить Дзайдзэна Макото?

Я невольно задержала вдох. Слишком удобно. Слишком правильно. Это точно галлюцинация… не может быть иначе. Но даже если это была галлюцинация, я не могла пропустить эти слова мимо.

– Такое… возможно?

– Если повезёт. Шанс один. Только один. И если ты согласна – тогда да.

– …Расскажи подробнее.

– Хорошо. Но для начала слезь оттуда. Опасно же. Иди сюда.

Я послушно перелезла обратно, села напротив неё по-спортивному, обняв колени. Теперь уже было всё равно – галлюцинация это или нет. Загнанной в угол, мне оставалось только ухватиться за её слова.

Кошка, словно видя меня насквозь, добавила заранее:

– Только не слишком надейся. Я верну время один раз. До вступительной церемонии, полгода назад. Точнее, я не «верну время»… я просто отправлю назад души – твою и его. Но по сути это одно и то же.

По словам белой кошки, я сохраню все нынешние воспоминания. А вот Макото – нет. Он уже мёртв, и его душа не должна возвращаться с памятью: если сознание, помнящее боль смерти, внезапно окажется в теле, психика может не выдержать.

– …И что мне делать, когда я вернусь в прошлое?

– Просто. Постарайся сделать так, чтобы он не попал в аварию. Ну как, берёшься?

Конечно, берусь. История была невозможной, но у меня и не было мысли отказаться.

– Я… Макото…

– Эй, подожди. Не торопись с ответом.

Кошка перебила меня и заглянула мне в лицо серьёзно, почти строго.

– О чём ты?

– Моя работа – давать шанс тем, кто умер, умирает или собирается умереть. Вообще-то я должна был просто дать тебе возможность и спросить: «Ты берёшься или нет?» Если берёшься – отправляю тебя в прошлое. И всё. Дальше я не вмешиваюсь. Не подсказываю. Не лезу. Такова работа.

Она снова вдохнула и продолжила:

– Поэтому прошу: прими это предупреждение как мою личную добрую волю. Смешно, да – я пришла дать шанс и тут же говорю такое… но я думаю, тебе лучше не делать этого. Ты наверняка пожалеешь.

– …Почему?

– Судьбу не так просто изменить. Даже если ты вернёшься и будешь биться изо всех сил, я думаю, избежать аварии всё равно не выйдет. Вероятность успеха… меньше одного процента.

Белая кошка глухо, будто смущённо, протянула «ммм» и начала говорить о судьбе. Похоже, в этом мире у судьбы есть некая принудительная сила: если речь идёт о мелочах вроде лёгкой травмы, ещё можно что-то изменить, но события, напрямую связанные с жизнью и смертью, изменить крайне трудно.

Белая кошка говорила, что даже если я запру Макото, буду изо всех сил мешать ему, в конце концов в тот самый день и в том самом месте аварии всё равно не избежать.

– Ты обязательно пожалеешь. Будешь знать, что он умрёт, и всё равно не сможешь его спасти.

– …А если я просто скажу ему не идти, потому что с ним случится авария?

– Нельзя. В момент, когда ты попытаешься предсказать аварию, ты сразу же выбываешь. В ту же секунду мы сотрем все твои воспоминания о временном скачке и вернём тебя сюда. Кроме того, запрещено использовать воспоминания о будущем – о нынешнем времени – для чего-либо, кроме предотвращения аварии. Лотереи, акции и прочее – всё это под запретом. Таковы правила.

И ещё: мне нельзя рассказывать кому бы то ни было, что я пришла из будущего. В этом мире говорить обычным людям о таких сверхъестественных явлениях, как временные скачки, считается нарушением правил. Знать об этом могут только те, кого, как и меня сейчас, признал посланник бога.

Если свести слова белой кошки воедино, получалось следующее: я должна скрывать тот факт, что пришла из будущего, взаимодействовать с Макото и пытаться предотвратить аварию. При этом использовать воспоминания о будущем в личных целях запрещено.

И, по словам белой кошки, вероятность успеха практически равна нулю. Если я потерплю неудачу, то после всех мучений – осознания, что не смогла его спасти, – меня просто вернут в эту временную линию.

Если честно, её совет «лучше не делать этого» был вполне разумным.

– Более того, – добавила она, – ты знаешь его, а он тебя – нет. Тебе придётся выстраивать отношения с нуля. Думаю, и это будет для тебя мучительно. И всё же… будешь пробовать? – белая кошка внимательно посмотрела на меня.

– Буду.

Я ответила без малейших колебаний. Я действительно понимала, что его предупреждения – из добрых побуждений. Полгода знакомства. Даже не возлюбленные – даже не друзья. Вероятно, она думала: стоит ли ради такого человека заходить так далеко? Но пусть для других это были всего лишь полгода – для меня эти полгода стали спасением, равным вечности.

Связь между людьми измеряется не только временем. Бывают отношения, длящиеся годами, где люди так и не узнают друг друга. А бывают – всего несколько месяцев, но с настоящей близостью.

За эти полгода я получила от Макото и Минами так много. Весёлые воспоминания. Счастливые воспоминания. И на груди у меня до сих пор висит тот самый кулон. Мои мысли были целиком заняты ими двумя.

Варианта «не делать» для меня просто не существовало. Даже если надежда бесконечно близка к нулю, пока она не равна нулю полностью – на неё стоит поставить.

– Понятно. Тогда ты готова?

На слова белой кошки я молча кивнула, но тут же вспомнила ещё кое-что и спросила:

– А это… можно взять с собой?

Я коснулась пальцами кулона на груди и посмотрела на кошку. Если я вернусь в прошлое, тот Макото меня не знает. Мы – совершенно чужие люди. Между нами не останется ничего.

Стоило лишь представить Макото, который меня не знает, – и слёзы подступали к глазам. Поэтому я хотела взять с собой хотя бы это. Тогда я смогу бороться. Смогу напоминать себе, ради чего стараюсь.

– М-м… вообще-то это не очень хорошо… но ладно. Да, можно. Я отправлю и этот кулон вместе с тобой.

– Это особый случай, – строго добавила она.

– Спасибо.

Когда я поблагодарила её, белая кошка чуть самодовольно расправила грудь.

– Мне нравятся послушные дети. Ну что ж, тогда ещё раз: ты готова?

– …Да!

Теперь у меня не осталось ни сожалений, ни сомнений. Решимость была со мной уже давно. Подожди меня. Я обязательно тебя спасу.

– Даже если для этого мне придётся пойти на всё.

[Восьмое апреля (среда). День церемонии поступления]

Когда я пришла в себя, вокруг меня шумели люди. Повсюду – ученики в форме, взволнованные, радостные, собравшиеся у входа в здание и уставившиеся в одну точку.

Это была доска с распределением по классам. Там были написаны и моё имя, и имя Макото. Без сомнений – тот самый день поступления, полгода назад. Я поспешно отошла от толпы первокурсников, чтобы перевести дух.

…Я правда вернулась. На груди тихо покачивался кулон в форме сердца.

Чтобы убедиться, что это не сон и не галлюцинация, я ущипнула себя за щёку – боль была вполне настоящей, и я тайно вздохнула с облегчением. Это реальность.

Ну что ж, что теперь делать? Для начала – церемония, значит, надо идти в спортзал. Я как раз рассеянно размышляла об этом, когда…

– Ай!

Кто-то, пробираясь сквозь толпу, врезался в меня. Тут же раздалось смущённое:

– А…

Кто это? – подумала я и подняла взгляд на высокого человека передо мной.

И лишилась дара речи. Передо мной стоял Макото.

– Эм… прости.

Он извинился, а я так и не смогла вымолвить ни слова. От потрясения голова опустела, и на мгновение я даже перестала понимать, кто я такая. Я просто стояла и смотрела на самого дорогого мне человека.

…Макото жив.

Прошло несколько секунд, прежде чем осознание догнало меня, и глаза наполнились слезами. Я сжала кулон, подаренный Макото. Холодок металла передался ладони, снова убеждая меня: это не сон и не иллюзия.

– Он правда… жив…

Мой шёпот утонул в окружающем шуме и до него не дошёл. В следующий миг, расталкивая первокурсников, к нам подошла знакомая девушка.

– Эй, Макото, что ты делаешь?! Нельзя же доводить девочек до слёз! Прости, ты в порядке?

Это была Минами. Моя дорогая подруга, с которой я не могла ни увидеться, ни связаться после смерти Макото. Наверное, она тогда замкнулась в себе из-за его гибели.

А теперь она стояла передо мной – живая, энергичная. Мне было так радостно, так невыносимо радостно. Я хотела прямо сейчас обнять их обоих. Почувствовать их тепло. Но сейчас мы были незнакомы. Я не могла этого сделать.

– …Хи-хи.

Вместо этого я улыбнулась.

– Всё в порядке! Я просто испугалась! Давайте дружить ближайшие три года!

Сказав это, я почти бегом направилась в спортзал, стараясь выглядеть как можно веселее и даже напевая что-то, чего никогда раньше не пела. Если бы я этого не сделала, то точно не смогла бы сдержать слёзы. Глаза и так уже были влажными.

Плакать нельзя. Я вернулась сюда, чтобы изменить судьбу. Я оставлю слабую себя в прошлом и здесь буду улыбаться – ярко и прямо. Я верю, что это приведёт к будущему.

– Приятно познакомиться! Меня зовут Фуюки Титосэ! Зовите меня просто Титосэ!

На самопрезентации я громко объявила это, собрав на себе взгляды всего класса. Эти взгляды были болезненными. Я чувствовала, как все смотрят на меня с недоумением. Честно говоря, даже мне самой было неловко от того, насколько чрезмерно ярко я себя вела.

Но сейчас не время об этом думать. Как только закончится классный час, я сразу же подойду к нему. Для него мы сегодня впервые встретились. Я не должна ошибиться с дистанцией и случайно назвать его «Макото». В голове я снова и снова повторяла: «Дзайдзэн-кун, Дзайдзэн-кун». Имя – только когда он запомнит меня.

Я ещё не решила, как именно предотвращать аварию, но без хотя бы минимального общения он не станет меня слушать в решающий момент. Поэтому сейчас я сосредоточусь только на одном – заговорить с ним.

– Эй, Дзайдзэн-кун!

Я окликнула его сразу после окончания классного часа. Макото, которого я знала, всегда первым выбегал из класса, как только заканчивались уроки. Если замешкаться – он уйдёт.

– А… эм… ты Фуюки-сан, да? Прости за утро.

Он говорил виновато. Один лишь звук его голоса наполнял меня спокойствием. Но что-то было не так.

– Фуюки-сан…

Я сразу поняла, в чём дело. Макото, которого я знала, всегда звал меня «Титосэ-сан». Он ни разу не называл меня «Фуюки-сан». Настолько, что на мгновение я даже не поняла, что «Фуюки» – это я.

Вспомнилось, как в самый первый раз, когда он спросил моё имя, я ответила просто: «Титосэ». Я до сих пор ясно помнила, как он потом шептал «Титосэ… Титосэ…», стараясь запомнить.

Если бы тогда я сказала «Фуюки», он, наверное, и дальше звал бы меня по фамилии.

В груди кольнуло. Имя или фамилия – вроде бы мелочь. Но он называл меня «Титосэ-сан» потому, что я сама сказала ему своё имя. Потому что он меня запомнил. А нынешний Макото меня не знает. Он услышал моё представление – вот и назвал по фамилии.

Мой нарочито яркий, запоминающийся приветственный спич сыграл против меня.

…Он правда меня не знает. Я понимала это, но когда осознание пришло по-настоящему, меня едва не сломало.

– Называй меня Титосэ!

Я попыталась настоять, но ответ был совсем не таким, как мне хотелось. Более того, Макото с явным раздражением собирался уйти.

– Э… нет-нет-нет! Подожди! Я ещё не всё сказала!

Горло на миг перехватило, но я поспешно окликнула его.

– В какой клуб ты собираешься?

Я задала вопрос, ответ на который прекрасно знала. Знала – но всё равно должна была услышать. В день областного турнира Макото погибнет. Именно теннис ведёт его к смерти.

– …Скорее всего, в клуб тенниса.

Для него – обычный, ни к чему не обязывающий ответ. Для меня – почти смертный приговор. Я обязательно изменю эту судьбу.

С этого мгновения началась моя одинокая борьба за спасение Макото. В ту ночь, когда я лежала в постели на спине, где-то над ухом прозвучало бодрое:

– Привет.

И одновременно на животе возникла тёплая тяжесть.

– А… белая кошка.

На мне сидела та самая белая кошка.

– Я не кошка. Я посланник бога. Ладно, неважно. Лучше скажи: как тебе первый день?

– …Тяжелее, чем я думала.

– Ну ещё бы…

Я слышала предупреждение и была готова, но всё равно смотреть на Макото, который меня не знает, было больно – так, что сжимало грудь.

– И что ты собираешься делать дальше?

– Хм… Думаю, буду мешать его теннису.

– Ого. Почему?

Авария случится в день областного турнира. Значит, надо просто не дать Макото туда поехать. Сказать «не ходи» – бесполезно, он всё равно пойдёт. Тогда остаётся одно: мешать его тренировкам, добиться, чтобы он проиграл отбор. Если он не попадёт на турнир, то и к тому месту не приблизится.

Мне самой было противно вставать поперёк пути человеку, который так яростно горит своим делом, но… жизнь важнее.

– Понимаю. Да, аварии вообще сложно предотвращать. Они ведь внезапные. По сути единственный способ – «не пускать к месту», – протянула кошка.

– Кстати… ты тяжёлая. Слезешь?

– А, прости.

Она нарочито смущённо мурлыкнула «хе-хе» и спрыгнула на пол.

– Ну всё, мне пора. Я иногда буду заглядывать, посмотреть, как вы там. И каждый раз буду говорить, изменилась ли его судьба. И ещё – на всякий случай: я могу только советовать, но вмешиваться сама не имею права. Так что не рассчитывай на меня слишком сильно.

– Поняла. Спасибо.

– Тогда до встречи!

Вместо того чтобы помахать лапой, она махнула хвостом. Я смотрела – и её тело постепенно стало полупрозрачным, а потом и вовсе исчезло.

Когда я пришла в себя после этого зрелища, из меня вырвался долгий выдох.

Говорящая кошка. Временной прыжок. Происходящее всё ещё казалось невозможным, и разум никак не поспевал. Хочется поверить, что это сон. Но я точно вернулась. Если ущипнуть щёку – больно. И кулон, который подарил Макото, у меня на груди.

И главное… Макото жив. Это реальность.

– Подожди меня, Макото. Я обязательно тебя спасу.

С этой решимостью я и уснула.

[ Девятое апреля (четверг)]

Как только Макото появился в школе, я сразу подошла. Я играла роль «весёлой Фуюки Титосэ», нарочно делала из каждой мелочи событие. Иначе он меня не запомнит. Но на большой перемене Макото, как всегда, исчез.

Вскоре в класс заглянула Минами-чан, но, не найдя его, только бросила: «Макото нет…» – и ушла. Я думала окликнуть её, но не смогла. Разговаривать с Минами-чан, которая меня не знает, – будет только больнее. К тому же, придёт время – и она сама найдёт Макото у лестницы перед крышей. Возможностей ещё будет сколько угодно.

Я молча проводила взглядом её спину – и встала. Куда идти, я знала. Где он – знала только я. Поднимаясь по лестнице к нему, ступень за ступенью, я чувствовала, как учащается сердцебиение.

Я размяла лицо, чтобы улыбка выглядела естественно, прочистила горло, чтобы говорить бодро и звонко. Он наверняка посмотрит так, будто я ему мешаю. Наверняка будет холоден. Я приготовилась и к этому, шаг за шагом приводя себя в порядок.

– …Да! Справлюсь!

Я хлопнула себя обеими ладонями по щекам, подбадриваясь, и нарочно громко, весело, почти вприпрыжку взлетела по лестнице. И вот – перед выходом на крышу он действительно был там.

– Фу…

Он бросил на меня ровно тот самый недовольный взгляд, какого я и ждала.

– Ого! Как откровенно тебе неприятно!

Я улыбнулась – потому что была готова. Я села рядом, будто это само собой разумеется, игнорируя его «уйди отсюда» всем видом. Я знала, что он слаб перед напором. И правда – пусть он и морщился, выгонять меня силой он не стал.

– Хорошее местечко, да? Мне оно уже давно понравилось.

Надо было просто зацепиться за любую тему. Да хоть про погоду – ему всё равно будет неинтересно. Но его ответ неожиданно оказался острым. Нет – это я была слишком беспечной.

– «Давно»…? Мы в школе второй день. Ты что, на второй год осталась?

У меня внутри всё перекосило. Вот оно. Мы вернулись во второй день после поступления. Никакого «давно» тут быть не может. Я сказала слишком естественно – и это прозвучало странно. Глупейшая оговорка.

Я запаниковала и на миг буквально перестала думать. Надо выкрутиться. Срочно.

– Пф! «Осталась на второй год»! Дзайдзэн-кун, а ты смешной!

Я решила просто рассмеяться и уйти в шутку.

– Ты издеваешься?

От этого ответа у меня отлегло от сердца. Опасно. Если бы белая кошка это слышала… могло бы быть плохо. Я держала улыбку, но внутри сердце колотилось так, будто вот-вот лопнет. Если я продолжу болтать, рано или поздно проговорюсь. Стоит мне обмолвиться о будущем – и меня сразу вернут назад. Попасть в такую яму уже на второй день – это слишком быстро.

– …Я всё. Спасибо за еду, – буркнул Макото как нельзя кстати и стал собираться: он явно хотел сбежать от меня в класс.

Я перекинулась с ним ещё парой фраз, нарочно тянула разговор, но при этом могла говорить что угодно, не боясь, что он остановится: я знала – он не остановится. И когда его фигура скрылась из виду, у меня будто выключили все силы.

– Фух… опасно было…

Я несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце.

И тут откуда-то раздался знакомый голос:

– Да уж, очень прошу: будь осторожнее.

– Ай!

Сердце снова подпрыгнуло, и я увидела: белая кошка уже сидит у меня на коленях.

– Ты… слушала?!

– Конечно. То было на грани. Если бы он вдруг тебя вспомнил – всё, конец.

– Погоди… он может меня вспомнить?

– Может. Его память о будущем стёрта, но его душа, как и твоя, пришла из будущего. Иногда достаточно триггера, и он может вспомнить.

Я сглотнула.

– То есть если он вспомнит – всё пропало?..

– М-м… не совсем. Тут всё сложнее.

– Как это?

Белая кошка задумчиво протянула: «М-м…» Она явно пыталась сформулировать. Мне было скучно ждать, и я машинально погладила её по спине – за что получила недовольное: «Не обращайся со мной как с кошкой».

– Сам факт, что он вернёт память, – не проблема. Если он всё вспомнит, то поймёт свой финал и сам начнёт избегать аварии. Пусть судьба и будет толкать его к тому месту, но если вы оба будете действовать с твёрдым намерением, она может измениться.

– Тогда… может, лучше всего, чтобы он вспомнил меня?

– Вот здесь и сложность. Если он вспомнит сам – нормально. Но если ты, как сейчас, начнёшь намекать на будущее и «подталкивать» его к воспоминаниям – это уже нарушение правил. Ты сама слышала их вчера.

– Понятно… о будущем говорить нельзя…

– Да. Поэтому если хочешь, чтобы он вспомнил, придётся действовать иначе. Например, не говорить прямо о будущем, но повторять ваши прежние разговоры. Или снова пойти вместе в те места, где вы были тогда. То есть – делать то же самое, что в будущем, но не произносить это вслух.

Слова белой кошки были предельно логичными. И тогда я вдруг подумала: а кулон – не слишком ли опасная вещь? Ведь он и есть кусок нашего будущего. Когда я просила взять его, белая кошка сказала: «Не очень хорошо» – теперь стало ясно почему.

– Да. Но не бойся слишком. Раз он не вспомнил тебя, увидев кулон, значит, память так просто не вернётся. Даже если он начнёт что-то вспоминать, тело будет сопротивляться – ударит головная боль, и он снова всё забудет.

– А если вдруг из-за этого кулона он вспомнит… что тогда?

– Тут зависит от ситуации. Граница тонкая. Если он сам увидит и сам вспомнит – всё нормально. Но если ты начнёшь показывать его со словами «Это мне подарил Макото», – это уже нарушение. Если скажешь обтекаемо – «мне подарил важный человек» – это серое поле. В общем… пока ты не проговоришься, всё будет хорошо.

Она добавила устало:

– Хотя тебе будет сложно.

Да… сложно. Уже на второй день я чуть не сорвалась, а теперь ещё и кулон носить – страшновато.

– Значит, мне нужно мешать его тренировкам и при этом следить за языком, а ещё стараться действовать так, чтобы память могла вернуться?

– Угу. Думаю, да. Только не делай глупостей и не загоняй себя. Спешка ничего не даст.

С этими словами белая кошка спрыгнула с моих колен – и как раз в этот момент прозвенел звонок, заканчивающий перемену.

– Ну, удачи тебе.

– Спасибо.

Она снова стала прозрачной, будто растворяясь в воздухе, и исчезла.

Забавно: говорила, что её работа – просто дать шанс… а сама регулярно приходит и подсказывает. Хорошая она… не человек, а кошка. Хотя она утверждает, что кошкой не является.

– …А, я же не поела.

Оказывается, времени прошло немало. Я торопливо открыла бенто и пальцем подцепила одно-единственное зёрнышко риса, после чего прилепила его себе на щёку. Иногда я сама поражаюсь, насколько это глупо. Но если я играю роль «весёлой Фуюки Титосэ», такой дурной, смешной жест может выглядеть естественно. Сейчас главное – чтобы Макото меня запомнил.

– Ну всё.

Я поднялась и поспешила обратно в класс.

Прошла неделя с тех пор, как я вернулась в прошлое, и я стала куда настойчивее приставать к Макото с разговорами – чтобы он вспомнил меня и чтобы мешать его теннису. Я говорила, что буду повторять всё, что мы когда-то делали и о чём разговаривали… но почти все мои воспоминания с Макото – это лестница перед крышей. Он немногословен и на приглашения соглашается редко, а значит, наше «вместе» в основном жило именно там. Поэтому на большой перемене я приходила туда неизменно.

А ещё – раз Макото из тех, кто возвращает долги, – я заранее «вкладывалась» в будущий момент: давала ему тетради, подсказывала на уроках, делала всё, чтобы он оказался мне должен.

– Вот, это по сегодняшнему уроку. Можешь переписать. Только верни до следующего занятия!

– Э… правда можно?

– Ага!

От мысли, что именно такие мелочи могут стать ключом к изменению судьбы, у меня не было права расслабиться ни на секунду. Снаружи я – бодрая, смеющаяся, шумная. Внутри – всё время на грани, как натянутая струна. Жить с ощущением, что одна единственная оплошность может убить, выматывало до дрожи.

– …Фуюки-сан.

Каждый раз, когда меня так называли, грудь сжимало, будто туда загоняли иглу. Иногда в коридоре мне навстречу шла Минами-чан – не узнавая меня, не задерживая взгляда, просто проходя мимо.

Прошла всего неделя. Умом я понимала: паниковать рано. Но смотреть на них двоих – тех, кто меня не знает, – было мучительно, до удушья. Он не помнил ни тенниса, ни фейерверка, ни наших дней втроём – даже этот кулон не значил для него ничего.

Этот Макото… уже не тот Макото, которого я знала. От этого было бесконечно больно и одиноко, и я отчётливо чувствовала: каждый раз, когда я подхожу к нему с улыбкой и шутками, во мне что-то ломается. И как назло, именно в такие моменты судьба будто нарочно насмехалась.

– Эй, Титосэ.

Впервые после возвращения меня назвали по имени те, чьих лиц мне не хотелось видеть никогда: девчонки с крашеными волосами. И это тоже, наверное, было той самой «силой судьбы». Я и так знала, что они начнут делать со мной дальше. И, конечно, всё оказалось ровно так, как я ожидала.

День за днём мой дух стирался в пыль. Может, слишком рано. Но если больно – значит больно. Тут нечем прикрываться. Тем более я ведь совсем недавно стояла на краю – в одном шаге от самоубийства. Даже если я изображаю бодрость, я не могу «просто взять и стать здоровой».

И вот однажды утром – лишь потому, что проснулась раньше обычного – я поднялась к лестнице перед крышей. Привычное место молчало. С утра там было тихо, и от этого чуть зябко. Для меня это было место, куда я ходила больше полугода. Место, где я проводила время с Макото. Тёплое, дорогое.

Но сейчас оно казалось пустым. И я вдруг обнаружила, что плачу. Не заметила, когда начали течь слёзы – поняла лишь по тёплой влажности, стекающей по щеке.

Ах… как же тяжело. Как же одиноко. Я едва не сорвалась на слабость. Маска «весёлой Фуюки Титосэ» уже была вся в трещинах.

И тогда…

– Фую...

Кто-то окликнул меня сзади – и наши взгляды встретились.

– А… Макото…

Худшего момента не придумать. Вот так столкнуться с ним именно сейчас. Если он увидит меня такой, весь мой притворный свет может рухнуть в одно мгновение. Я поспешно вытерла слёзы и натянула улыбку, пытаясь снова надеть маску. Нужно срочно сказать что-то весёлое. Как всегда – ерунду, чтобы засмеяться. Но слова не шли, и между нами мгновенно легла тишина.

– Т-твой кулон… красивый, – вырвалось у него наконец.

И это сказал человек, который когда-то сам мне его подарил. Словно мне прямо в лицо сказали: «Я не помню, что дарил тебе такое». Он, наверное, пытался меня поддержать – ведь обычно я шумная и яркая, а сейчас совсем другая. Но его неловкая забота легла на меня ещё большим грузом.

Снова тишина. Можно было бы спросить прямо: «Почему ты плачешь?» – но это был не Макото. Он всегда так: может спросить «что случилось», но никогда не станет принуждать «расскажи». И раньше тоже. Наверное, он просто не хочет лезть туда, куда не просят. Это его способ заботиться.

И сейчас – он молчал, но не уходил. Вот это его качество – неумелое, неловкое, но доброе… оно не изменилось.

А... И тут меня будто щёлкнуло.

…Да что я выдумываю. Он совсем не изменился. Пусть он не помнит меня. Пусть зовёт иначе. Человек передо мной – тот же самый Макото, который когда-то просто сидел рядом с плачущей мной.

– …Пф.

И как только я это поняла, во мне вдруг стало легче.

– Да нет, просто… ты всё-таки добрый, Макото.

Я не смогла не сказать этого – хотя он смотрел на меня с подозрением: почему я вдруг смеюсь. Слово «всё-таки» – то, что может сказать только тот, кто знает его. Наверное, это и есть «серое поле», о котором говорила белая кошка. Если бы она сейчас слышала, наверняка схватилась бы за голову.

Но мне нужно было произнести это – хотя бы раз. Чтобы самой себе доказать: Макото – это Макото. Я, не дожидаясь его реакции, развернулась и, почти подпрыгивая, сбежала вниз по лестнице, отбивая шаги, как в детской игре. И снова, с новой силой, поняла: я люблю его.

Я чувствовала, как истёртая душа начинает заживать. Всё хорошо. Я ещё могу. Я не проиграю судьбе. Не позволю. После этого я продолжала бороться.

И довольно быстро перемены стали заметны – в первую очередь с травлей. Белая кошка говорила: чем сильнее событие влияет на жизнь, тем труднее его изменить. Значит, травля, которая довела меня до мысли о смерти, – одна из самых упрямых «нитей судьбы».

Но я сопротивлялась.

– Эй… вам это правда весело?

Раньше я не могла ответить им вслух. Теперь могла. Причина простая: по сравнению со смертью Макото их пакости были ничтожными. Детская игра. Если собрать доказательства – всё решаемо. По правде, хватило бы одной записи на телефон.

Конечно, всё не прекратилось сразу. Они по-прежнему цокали языком, игнорировали меня, бросали косые взгляды при встрече. Но прежние жестокие издевательства почти исчезли.

Я считала это своей победой над судьбой. И была ещё одна, более важная перемена – Макото.

– Такое ощущение… будто мы уже говорили об этом…

Он начал время от времени хмуриться, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль. Я не сомневалась: Макото почти вспоминает. Я даже сама удивилась, насколько быстро это проявилось. Но как и говорила белая кошка, за шаг до цели Макото всегда останавливался – его накрывала головная боль, и воспоминания не возвращались.

– Судьба Макото всё ещё не изменилась? – спросила я однажды ночью, когда белая кошка пришла ко мне.

– Пока нет. И, честно… самое тяжёлое начинается теперь. Будет длиться: вот-вот вспомнит – и не вспоминает. Так что не торопись и не болтай лишнего.

– Поняла.

От её слов мне стало тревожнее – но в хорошем смысле: я собралась. И всё же я ощущала, что двигаюсь вперёд. Я действительно меняю судьбу. Я продолжала «переписывать» прошлое, повторяя будущее и одновременно мешая ему.

В сезон дождей тренироваться невозможно. У Макото плохие оценки за тесты. На сборе он валится от теплового удара и не может нормально двигаться. Я решила использовать всё, что знаю. Подсовывала идеи тренеру, «наращивала долги», насильно втягивала его в мелкие дела и прогулки – как угодно.

И в результате головные боли у Макото стали заметно чаще. Отлично. Значит, всё идёт как надо. Да, мне больно мешать человеку, который так искренне горит теннисом. Но это ради него. Ещё немного. Я почти у цели. Я должна быть совсем близко.

– Ну как? Его судьба изменилась?

– Пока нет.

Я спрашивала это у белой кошки снова и снова – и снова слышала одно и то же. Но я всё равно держалась. Потому что впереди ещё целых пять месяцев. Времени достаточно. У меня ещё множество способов.

– Ну как?..– Пока нет.

И в тот день, когда прошёл месяц, ответ не изменился. Но ничего. Ещё четыре месяца. Самое трудное впереди. Я продолжала бороться. Билась и билась, делала всё, что только приходило в голову.

Но…

– …Ну как?– Пока нет.

Ответ белой кошки не менялся ни на йоту.

Ничего, ещё нормально, всё получится. Всё хорошо, обязательно выйдет, всё хорошо, всё хорошо…

…………Правда?

Постепенно во мне начали прорастать тревога и спешка. Головные боли у Макото участились – значит, я двигаюсь вперёд. Но… но… чего-то всё равно не хватает. Этого последнего шага – никак не хватает.

Когда начались летние каникулы, я сразу позвала Макото на теннис – чтобы по пути к корту осмотреть то место, где произойдёт авария.

– Кажется… здесь… да, точно, здесь…

Единственная дорога, прорубленная через гору. Я запомнила её по телевизору: на следующий день после аварии показывали именно этот участок. Узкая, без отступов, без укрытий. Если там сойдёт оползень – от него не увернуться.

Ах… если всё продолжится так, Макото действительно умрёт. Жившая во мне спешка только крепла. Надо остановить это любой ценой. Нельзя допустить, чтобы он поехал на турнир.

От этой спешки мои движения становились всё грубее, мысли – всё рванее. Однажды я чуть не ляпнула при Макото про то, что на сборах он получит тепловой удар, – и белая кошка остановила меня буквально в последний миг. Настолько я уже не владела собой.

– Вот! Я же говорю: если бы я не остановила, ты бы проговорилась!

– …Прости.

Я бессильно извинилась перед кошкой, которая ругала меня, сидя на моей кровати. Даже изображать «весёлую Фуюки Титосэ» стало подвигом. Стоило чуть ослабить контроль – и слёзы подступали к горлу.

Спешка оттого, что я могу не успеть его спасти. Вина за то, что мешаю ему. Этот огромный ком тьмы и боли, который одному человеку не поднять, метался во мне и рвал сердце. И будто этого было мало, я узнала ещё кое-что – и это добило меня.

– …На самом деле, перед тем как мама умерла, я дал ей обещание. Что однажды выиграю областной турнир.

Эти слова распахнули мою вину настежь. Единственное обещание, данное матери, которой он уже никогда не увидит. И я – именно я – пытаюсь растоптать его. Даже если ради спасения, я не могла выдержать тяжести такого обещания.

– …Я отвратительная.

Вот почему в ту ночь на фестивале, когда фейерверк был совсем близко, я убежала. Я не имела права смотреть ему в глаза. Тревога, вина, страх, сожаление – всё смешалось, и я перестала дышать. Я больше не понимала, куда иду, чего хочу, что должна сделать. Дорога, которая казалась ясной, исчезла. И я сама не заметила, как снова пришла туда.

Ночная школа была тёмной. Я падала снова и снова. Больно, страшно, тяжело – слёзы не прекращались. Я дошла до предела. Мне хотелось признаться: я знаю тебя. Хотелось умолять: вспомни всё. По тому, как часто у него болела голова, я знала: если я нарушу правило белой кошки и скажу правду о будущем, Макото вспомнит меня.

Тогда меня тут же вернут в моё время. Но прежде… прежде Макото, вспомнивший всё, мог бы ещё раз назвать меня «Титосэ-сан». Ещё раз погладить меня по голове.

…Я устала. Мне стало казаться, что даже если меня вернут в безнадёжное будущее – ничего. Пусть.

«Ты обязательно пожалеешь».

И только тогда я по-настоящему поняла, что значили слова кошки. Надо было не делать этого. Если бы я тогда спрыгнула с крыши, ничего бы не случилось. Я не мучилась бы, глядя на Макото, который меня не знает. Меня не разрывала бы вина. Я не сходила бы с ума от того, что знаю: он умрёт – и не могу изменить это.

Да… хватит. Всё закончится. Когда каникулы кончатся, я просто скажу ему: «Я пришла из будущего».

И всё. Пусть он хотя бы раз назовёт меня по имени – этого достаточно. Да, я буду жалеть, что не спасла его… но если меня вернут в будущее, я просто пойду туда же, куда собиралась пойти тогда. Моё сердце окончательно сломалось.

– …Так и знал, что ты здесь.

И именно в эту секунду Макото появился передо мной. С вздохом – и с голосом человека, которого я любила.

– …Почему ты вообще пришёл за мной…? Почему ты ищешь такую неприятную, как я?

Я уже не могла смотреть ему в глаза. Стоит нам поговорить – и я всё скажу. И всё закончится. Через два месяца Макото умрёт. Мне нужно выговорить это одиночество, пока он ещё жив. Я была выжата до дна – и в голове осталось только одно: когда признаться, когда поставить точку.

И потому… наверное, я забыла. Забыла самое важное. Одну-единственную вещь, которую я не имела права забывать. То обещание, которое Макото дал мне ещё до того, как я вернулась в прошлое. Самое дорогое обещание в моей жизни. И именно в тот момент, будто нарочно, он сам произнёс те слова, которые я предала забвению.

– …Я хочу стать твоим другом, Фуюки-сан.

Всего одна фраза. Но её хватило. Чтобы я вернулась в себя.

…Ах да. Точно. Вот оно. Господи, какая же я глупая. Через несколько секунд моя слабость показалась мне смешной и жалкой. Я ведь потеряла из виду главное. Я ещё не стала другом Макото. Я ещё не видела, как он смеётся по-настоящему – свободный от тенниса и обещаний. Мы ещё не сходили втроём в караоке. Я ещё не сделала с ними ещё одну фотокарточку из будки. Внутри меня вспыхнул маленький огонёк.

– Как бы ты ни мешала мне, я всё равно считаю тебя хорошим человеком. И я всё равно хочу стать твоим другом. Так что тебе не за что себя винить.

Макото подарил мне слова – много слов – когда я уже почти сдалась. Он давно понял, что я мешаю ему нарочно. И всё равно… всё равно он принял меня. Признал. И после этого я что – буду ломаться здесь?

Я чувствовала, как этот маленький огонь в груди разгорается, становится сильнее. Моё сердце было изорвано. Даже если мне говорят «не вини себя», вина не исчезает. Тревога не исчезает. Страх и спешка сидят внутри, как занозы. Это никуда не денется.

Но всё равно… всё равно я не могу отказаться от Макото. Потому что я стану его другом.

– Я больше не буду мешать! С сегодняшнего дня – хватит!

Я поднялась, выдавив из себя этот крик всем, что у меня осталось. Мы победим. Я – судьбу. Макото – ради обещания, которое он должен исполнить. Поэтому я больше не стану мешать. Но это не значит, что я сдаюсь. Я добьюсь того, чтобы он избежал аварии – и чтобы он выиграл турнир.

Вот так я решила нашу судьбу. Обоих. После этого я начала помогать ему изо всех сил. До турнира оставался месяц. Времени было пугающе мало. Моё сердце всё ещё было в клочья. Я уже почти не могла играть «весёлую Фуюки Титосэ». Я словно двигалась на одном упрямстве, еле удерживаясь на ногах.

И всё же я хотела бороться – до последнего.

– …Ну как? Судьба изменилась?

– …А вот это уже… кто знает.

И наконец мы подошли к этому дню.

[Восемнадцатое октября (воскресенье) День областных соревнований]

– Не надо увиливать. Я ведь умру, да? Прямо сейчас.

В тот миг, когда он это произнёс, моя выстроенная улыбка рассыпалась. А когда смысл слов дошёл до меня и осел внутри, я даже испытала слабое облегчение: теперь уже незачем притворяться.

Макото вспомнил. Вспомнил своё будущее, которое его ждёт.

– Понятно… значит, вспомнил, да?

– Частично. Но сейчас важнее другое: я хочу поговорить. Заходи.

– Угу.

Меня целиком накрыла волна спокойствия. Перед тем как я вернулась назад во времени, белая кошка сказала: если мы восстановим память и будем по-настоящему действовать с сильной волей – мы сможем предотвратить аварию. Тогда мне оставалось сказать Макото только одно.

– Пожалуйста, не ходи на областные соревнования.

Я сказала это сразу, едва он провёл меня в комнату. Если бы всё было как прежде, он бы наверняка отмахнулся: «не хочу». Но теперь, услышав мои слова, Макото лишь глухо выдохнул, будто с трудом.

– Насчёт этого… Я точно помню, что один раз уже умер. Но если нужно избежать аварии, разве нельзя просто не идти той дорогой?

– Это…

Можно ли ему говорить? Что из-за силы принуждения судьбы он почти неизбежно окажется втянут в аварию. Макото и правда вспомнил, но правила белой кошки всё равно должны действовать.

– Объясню я, – вмешался знакомый андрогинный голос.

Я обернулась – и у меня перехватило дыхание: белая кошка стояла прямо на середине стола. Когда она успела появиться – я даже не заметила.

– Э… То есть… кошка заговорила…

– Ну да, это ожидаемо. Почти все реагируют так же, когда впервые меня видят.

Сказано было скучающе, словно ей уже надоела эта часть. Но в её тоне чувствовалась и непривычная серьёзность.

– Времени мало, поэтому коротко. Во-первых, почему я появилась: всё просто – вы вернули память. Смысла скрываться от тех, кто помнит, нет.

И тут она подчеркнула – уже в мою сторону:

– Но правило, что Титосэ не должна рассказывать ему о будущем, всё ещё действует. Это не моё личное условие – это правило самого мира. Если ты случайно скажешь лишнее, тебя мгновенно выбросит обратно в будущее. Поэтому объяснять буду я.

– Подожди… если это правила мира, разве кошке тоже можно разговаривать…?

– А-ха-ха, ну вообще-то нельзя! Думаю, потом бог меня хорошенько отругает: мол, слишком вмешиваюсь. Но раз уж вы дошли до этого места, дай мне помочь хоть немного.

По тому, как она это сказала, было ясно: ругать её не впервой. Возможно, раньше она уже помогала кому-то вроде меня. Как бы там ни было, сейчас она была для нас бесценна.

– Ладно. К делу, Дзайдзэн Макото. О твоей судьбе.

Мы оба – я и Макото – сглотнули.

– Сейчас она «серая». Ты можешь выжить, а можешь и нет. И, кстати, идея «просто сменить дорогу» – бесполезна. В этом мире есть сила принуждения судьбы. Подробности опущу, но факт такой: если ты поедешь на турнир – авария случится.

– Тогда что мне делать?

Белая кошка не ответила сразу. Она посмотрела на меня, как бы говоря: «это должна сказать ты».

– …Наверное, самое лучшее – просто не выходить отсюда.

Я старалась говорить так, чтобы не лезть в запретное «будущее». Если Макото выйдет наружу, любая мелочь может снова заставить его направиться туда. Значит, сегодня лучшая мера – что бы ни случилось, не покидать этот дом. Если мы с Макото примем это решение по-настоящему, исход обязан измениться.

Белая кошка кивнула, будто соглашаясь: это действительно лучший вариант.

– Я понимаю, насколько важен для тебя турнир. Сейчас я это понимаю как никто. Но шанс ведь не один-единственный. Пожалуйста… я хочу, чтобы ты жил.

– …Да. Ты права. Хорошо. Я сделаю как ты сказала, Фуюки-сан.

– План есть. Тогда вы оба должны решиться. Внутри – надёжно, сильнее всего. Что бы ни случилось, вы не уйдёте отсюда. Возможно, именно сила этой решимости и станет ключом, который сдвинет «серую» судьбу.

– Угу…!

До момента аварии оставалось от тридцати минут до часа. Всё будет хорошо. Если мы не выйдем – всё решится. Ради этого дня я и вернулась в прошлое. Было много боли, много тяжёлого. Каждый раз я почти ломалась – и каждый раз меня спасал Макото.

И вот он – прямо передо мной. Он вспомнил меня. Я наконец дошла до той самой «одной недостающей ступени». Осталось только одно: не уходить. Просто оставаться здесь. Этого достаточно.

Решимость у меня была давно. И у Макото – тоже. Он ведь не станет вот так бессмысленно выбрасывать жизнь и обещание матери.

– …Ну как? Наша судьба изменилась?

Я спросила спустя небольшую паузу. Она должна была измениться. Я хотела в это верить. Я и Макото затаили дыхание, ожидая ответа белой кошки.

Но кошка молчала. Комната застыла в мёртвой тишине – и эта тишина показалась мне дурным знаком.

– …Не может быть. Это странно.

Белая кошка наконец дрогнула – и я сразу поняла: если даже она теряется, хорошего это не сулит. Мне стало страшно до дрожи – страшно спрашивать, что именно «странно».

– Я умею читать чужие мысли и прошлые воспоминания. Поэтому я знаю, насколько сильна ваша воля. Ваша решимость – не шутка. И всё равно… всё равно…

Она вдохнула.

– …И всё равно судьба не изменилась.

Сказав невозможное, белая кошка замолчала. И я, и Макото тоже – у нас не осталось слов. Я готова сделать что угодно, лишь бы спасти Макото. И Макото тоже не должен был бы бросить жизнь «вот так», если ему важна клятва матери.

Так почему судьба остаётся неопределённой?

Тишина снова накрыла комнату – но в следующую секунду телефон Макото внезапно зазвонил слишком весёлой мелодией, совершенно не к месту.

– …С городского телефона.

Макото глянул на экран, нахмурился и с осторожностью нажал «ответить».

– Алло-о! Макото? Это я.

Из динамика раздался голос Минами.

– Минами? Что-то случилось?

– Сегодня же турнир, да? Я раньше говорила, что не смогу прийти поддержать… но у меня вдруг освободилось. Мне скучно, так что я решила поехать на место соревнований.

– Чт...

У меня и у Макото дыхание оборвалось.

Она едет на место соревнований – значит, она пройдёт по той самой дороге.

– Минами! Ты откуда звонишь?!

– Э? С городского телефона у станции. Ты чего так орёшь?

Сердце подскочило. До аварии – тридцать минут. И от станции до места – тоже примерно тридцать.

Плохо. Очень плохо.

– Подожди, Минами! Не езжай туда! Я сам сегодня решил не ехать!

– «Решил не ехать» – это на тебя не похоже. Ты же так горел этим. А… ты, может, не хочешь, чтобы я пришла болеть?

– Не в этом дело! Послушай...

– А, извини, Макото… я только десять иен кинула, времени уже нет. Я купила всякое в подарок, так что постарайся и выиграй, ладно? Всё, пока!

Связь оборвалась. Оборвалась.

– …Похоже, мы все… и я тоже… слишком недооценили силу судьбы, – тихо сказала белая кошка.

Вот что удерживало судьбу «серой».

– Ч-что делать, Макото… если так пойдёт, Минами…

– Что делать… Мы должны её остановить. Если сесть на велосипед, мы ещё успеем.

Макото поднялся мгновенно – без колебаний.

– Но...

– Никаких «но». Мы идём.

Его голос дрожал. И это естественно. Он идёт туда, зная, что там смерть. Он уже испытал боль и удушье, когда его накрыло оползнем – он не может не бояться.

– Прости, Фуюки-сан. Ты старалась все эти полгода… Но я не могу бросить Минами. Даже если я её брошу, выживу и выполню обещание маме – я всё равно снова буду жалеть. Я этого не хочу. Поэтому… прости.

Его голос дрожал, но в глазах была железная решимость. Я не могла сказать: «не ходи». Я не имела права это сказать. И я тоже не могла бросить Минами. Может, даже если она окажется рядом с местом аварии, с ней ничего не случится. Но шанс попасть под удар – не нулевой.

С небольшим запозданием я пришла к тому же решению, что и Макото.

– …Хорошо. Тогда я тоже пойду с тобой. Можно?

– Да. Я знал, что ты так скажешь.

Нельзя было терять ни секунды… Мы тут же собрались выйти из комнаты. Но перед этим – ещё одно.

– Макото, вот, – сказала я и протянула ему чехол с ракеткой, висевший на стене.– Раз уж мы всё равно идём туда, давай возьмём и это. Мы спасём Минами, а потом ты выиграешь турнир. Мы не проиграем судьбе. Ни за что. Поэтому – возьми.

– Фуюки-сан… Да. Ты права. Так и сделаем.

Он закинул ракетку за плечо – и на этот раз мы действительно вылетели из дома.

– Я поеду быстро, держись крепче, – сказал он.

– …Угу!

Я села на багажник и обхватила его со спины, и велосипед рванул вперёд на бешеной скорости. До рокового момента оставалось совсем немного.Всё будет хорошо. Мы обязательно изменим судьбу. Обязательно.

Длинная дорога, прорубленная в горе. Наше место судьбы. Когда мы въехали на неё, запах мокрых деревьев, сырой земли и пыли, оставшихся после вчерашнего дождя, вместе с липкой влажностью начали давить на нервы.Над нами нависало пасмурное небо, будто вот-вот снова готовое разразиться дождём.

– Минами!– Минами-чан!

Запыхавшись, мы окликнули её – она шла впереди.

– Макото!? И Титосэ тоже!? Почему вы здесь? Разве вы уже не должны быть на стадионе?..

– Потом объясним!

Мы бросили велосипеды как попало и подбежали к ней. Колёса упавшего велосипеда всё ещё крутились вхолостую.

Успели. Кажется, мы всё-таки успели.

– Минами-чан! Быстро, пойдём отсюда, скорее!

– Что случилось? Почему вы так паникуете?..

Времени не было. Счёт шёл на секунды. Именно здесь должен был сойти оползень. Если мы останемся, в худшем случае пострадают все трое. Нужно немедленно уходить. Но, будто подчиняясь силе судьбы, всё оказалось не так просто.

– …!

Вдруг Макото схватился за ногу и рухнул на колени. Это неудивительно. Он нёсся сюда на пределе, не останавливаясь, от самого дома. Да ещё и с пассажиром. На этой местности дороги часто делают, срезая горы, – подъёмы здесь крутые, и мы их прошли не один. Его ноги наверняка были на пределе уже давно. Он просто игнорировал боль, пока не добрался сюда. И теперь расплата настигла его именно сейчас.

Судьба, похоже, решила не отпускать Макото ни при каких условиях. Даже если бы ноги были целы, уверена: нашлось бы что-то ещё, что не дало бы ему уйти отсюда.

– Макото!? Ты в порядке!? – Минами подбежала к нему.

Но он даже не взглянул на неё – он умоляюще посмотрел на меня.

– Фуюки-сан… уведи Минами как можно дальше…

– Нет, – перебила я его.

Я глубоко, очень глубоко вдохнула.

– Фуюки-сан! Уже нет времени!..

Я знала. Наверное, оставались считаные секунды. Если прислушаться, где-то уже слышался глухой грохот и вибрация земли. Ошибки быть не могло – прямо сейчас здесь начнётся катастрофа.

Это и есть наша судьба.Это и есть наш финал.

Я понимала это с того момента, как мы всё-таки пришли сюда. Ради того, чтобы этого избежать, я старалась все эти полгода. Но в итоге мы всё равно оказались здесь.

Как ни крути, аварию не остановить. Сегодня, в этом месте, трагедия неизбежна.

Но… знаешь, Макото. Есть один-единственный способ, при котором ты выживешь.

Я снова и снова глубоко дышала. В ту ночь фестиваля, когда ты погнался за мной и вернул мне желание бороться, я уже всё решила. Если настанет такой момент – я сделаю это. Здесь довольно крутой склон. Если случайно потерять равновесие и упасть, можно скатиться вниз.Да. Именно так. Даже я, если вложу всю силу, смогу сбить равновесие двух человек.

– Макото.

Времени больше нет.

– …Что?

Я сказала лишь одно. Самое важное.

Сжав в руке кулон, я снова глубоко вдохнула – и произнесла:

– Если ты выиграешь турнир… давай станем друзьями.

И в следующий миг я изо всех сил толкнула их обоих.

Раздался чудовищный удар – и мир погрузился во тьму.

Странно, но разум оставался ясным. Я ведь решила это с самого начала. Если придётся – я приму удар на себя.

Сегодня утром белая кошка, прочитав мои мысли, сказала: «Не надо». Она говорила, что никто не станет жертвовать жизнью ради человека, с которым знаком всего полгода.

Но она ошибалась. Я не собиралась выбрасывать свою жизнь. Я просто возвращала её туда, где ей место. Потому что эту жизнь мне подарил Макото. Если бы в тот день мы не встретились у двери на крышу, я, скорее всего, давно бы покончила с собой. То, что я жила до сегодняшнего дня, – это заслуга Макото.

Эта жизнь уже однажды была им спасена. Значит, теперь моя очередь спасать его. И я вовсе не собиралась умирать. Даже если я получу тяжёлые травмы – я выживу. И стану другом Макото, который выиграет турнир.

…Сознание постепенно угасало.

Боли не было. Страха – тоже. И сожалений – нет.

Но… если подумать о самом худшем…Наверное, оставалось одно маленькое желание.

Ещё раз. Хотя бы ещё раз… Чтобы он назвал меня по имени.«Титосэ».

– …Я жива.

Это были первые слова, которые я произнесла, очнувшись. Перед глазами – белый потолок. Я повернула голову и увидела трубки, подсоединённые к руке. Похоже, я была в отдельной палате больницы.

Я попыталась приподняться, но тело не слушалось. Стоило попытаться – и по всему телу будто прошлись ножами.

Сколько же времени я проспала?..

– Около двух недель, – ответил голос, словно прочитав мои мысли.

Я повернула голову – у стола у окна сидела белая кошка. Она злобно оскалилась и смотрела на меня с яростью.

– Дура!

Она выпалила это без всяких церемоний.

– Э… ну… да?

Почему она так злится? Но куда важнее было другое – Макото. Он жив?..

– «Но куда важнее»… Ты вообще понимаешь, что чуть не умерла?! – вздохнула кошка.

Конечно, я понимала. По крайней мере, так мне казалось.

– Нет, совсем не понимаешь, – резко ответила она.

Кошка спрыгнула со стола и плюхнулась мне прямо на живот. От этого тело пронзила адская боль.

– Ай-ай-ай-ай!!

– Ещё бы не больно! У тебя всё тело в ушибах и переломах!

Она начала топать по мне лапами. Наверное, я была вся в бинтах – просто их не было видно под одеялом. Каждый её шаг вызывал слёзы.

– Я же сказала тебе «не надо»! Ты вообще слушаешь?! То, что ты жива, – это чудо! Береги свою жизнь!

– П-прости! Я поняла! Только слезь!

– Хмф. Ну ладно.

Она снова запрыгнула на стол.

– …Ладно. А теперь о нём.

– Угу.

Я невольно напряглась. Жив ли Макото – это было важнее всего. Боль в теле перестала иметь значение.

После короткой паузы кошка заговорила:

– …Благодаря твоему безрассудству он жив. Ни царапины. И Минами-чан тоже.

В тот миг напряжение исчезло, словно меня отпустили.

– Правда?..

Я переспросила не из недоверия – просто чтобы по-настоящему осознать эти слова.

– Правда. Оба живы и здоровы.

…Слава богу. Значит… я смогла изменить судьбу.

– Ну ты и проблемный ребёнок, – вздохнула белая кошка.

Похоже, мой поступок был куда безумнее, чем я сама думала.

– И… тогда… что с нами будет дальше? – прямо спросила я. Раз уж мы изменили судьбу Макото, я больше не должна быть человеком, которому позволено знать правила этого мира.

– Ну да, – протянула белая кошка. – Для начала, через какое-то время я сотру у тебя память обо мне и о правилах этого мира. Конечно, и воспоминание о том, что ты перематывала время, тоже.

– Понятно…

Это, как она сказала, тоже правило, и ничего не поделаешь. Воспоминания о первых шести месяцах до возвращения в прошлое исчезнут, а останутся только воспоминания о вторых шести месяцах – тех, что я прожила, отчаянно пытаясь спасти Макото. И даже они будут «подправлены»: любые сведения, которые мне знать не положено – про правила мира, про белую кошку, – будут изменены.

По новой версии «истории» получится так, что мы случайно встретились у двери на крышу во время обеда, подружились, и совершенно случайно я спасла Макото от аварии.

Немного грустно, но кошка сказала: это будет не «переписывание событий», а только переписывание памяти. То есть сами полгода, проведённые рядом с Макото, никуда не исчезнут.

Как я мешала ему тренироваться, как ухаживала за ним, как сбежала в день фестиваля – и как Макото пришёл за мной и мы вместе смотрели фейерверк у двери на крышу. Всё это останется. Просто исчезнет «почему»: почему я мешала теннису, почему убежала – именно эти причины будут заменены на «подходящую» версию.

– И ещё… это особая услуга, – продолжила кошка. – Пока память не стёрта, ты можешь говорить с ним сколько хочешь. На это время я закрою глаза даже если ты будешь касаться будущего. Расскажи ему всё: как ты прожила эти полгода, как тебя спас он – тот, до перемотки. Расскажи без остатка. Даже если воспоминания исчезнут, чувство всё равно останется внутри вас.

– Мне правда можно рассказать всё?

– Можно. Ему я уже сказала. Но только так, чтобы никто другой не услышал.

– Поняла. Спасибо.

Мне стало легче. Даже если память исчезнет – если мы сможем разделить с Макото чувство, что победили судьбу, то я не буду жалеть.

– Вот именно. И… поздравляю, – кошка кивнула. – Пусть способ был не самый достойный, но результатом ты изменила его судьбу. Можешь гордиться.

– Гордиться… да…

– Что такое?

– Да так… – я задумалась. – Если честно, у меня есть только облегчение: он жив. И всё. Никакой гордости – ни капли. Просто… я счастлива, что он жив.

– Понятно. Ты скромная.

– Ха-ха… Скорее, просто слишком привыкла себя принижать.

– Ну, да, – кошка усмехнулась. – Но знаешь… мне нравится в тебе это.

– Спасибо.

Когда тебе говорят такое в лицо, становится неловко. Но мне приятно. Кошка всё это время поддерживала меня – и главное, дала шанс.

– Правда, спасибо тебе!

Я улыбнулась так широко, как только могла, и ещё раз сказала это от всего сердца.

– Не за что. Ну что ж… я, пожалуй, пойду. Грустно, но нам пора прощаться.

– …Понимаю.

– Прости. Но не грусти. Я иногда буду заглядывать посмотреть, как вы живёте. Хотя к тому моменту вы, наверное, будете считать меня просто белой кошкой.

– Тогда… если мы ещё увидимся, можно я снова поглажу тебя?

Кошка рассмеялась – легко, звонко, прохладным голосом.

– Ну вот… опять «кошкой» называешь! Но ладно. Вам, пожалуй, можно. Я даже позволю себя погладить.

– Хи-хи. Спасибо.

– Тогда… до встречи, Титосэ-чан.

– Угу. До встречи.

Я помахала рукой – настолько, насколько могла. Кошка тоже махнула хвостом. Её силуэт постепенно стал прозрачным – и вскоре исчез полностью.

Значит, всё… Прощание. Но едва я успела это осознать, как услышала, что дверь палаты открылась.

– …Ты очнулась.

Я распахнула глаза. В дверях стоял Макото – в школьной форме. Мне заранее сказали, что он жив. Но когда он оказался прямо передо мной, я почувствовала такой прилив радости, что слёзы сами подступили к горлу.

Он правда жив. По-настоящему.

– Слава богу… Макото, ты жив…

– «Слава богу»… Это вообще-то моя фраза, – слабо улыбнулся он.

– Ха-ха, верно… Кстати, а как там всё прошло на областных соревнованиях?

Тело болело, но я постаралась говорить бодро – чтобы он не волновался.

– Дура. После такого ты думаешь, я бы спокойно пошёл играть? – отрезал он.

Он подошёл ближе. И мне показалось, его голос дрожал.

Макото взял меня за руку:

– Я так рад, что ты очнулась. Я думал… что, возможно, мы больше никогда не поговорим.

Он сжал губы. И я увидела: глаза у него влажные, как будто слёзы вот-вот сорвутся. Только тогда до меня окончательно дошло, насколько страшную вещь я сотворила. Макото уже потерял мать. Он лучше всех знает боль расставания с дорогими людьми. И всё равно я совершила безумный поступок.

Он говорил, что не сможет пережить, если с Минами что-то случится… Но ведь то же самое относится и ко мне.

– …Прости.

– Нет, – тихо сказал он. – Главное, что ты поняла. Ты жива. Сейчас просто отдыхай. Хорошо?

– Угу… Спасибо. Прости, что заставила волноваться. Но я так рада, что с тобой всё в порядке.

– Это благодаря тебе. Ты… ради меня получила такие травмы… Спасибо тебе. Правда.

Он сжал мою руку ещё сильнее. И странно – хотя это была мужская сила, мне не было больно. Наоборот: тепло, мягко… как будто меня обнимают.

– Хи-хи… Ради тебя я могу что угодно. Я и дальше буду тебя поддерживать. Так что… на этот раз точно выиграй, хорошо?

– Конечно, – кивнул он. – В следующий раз я обязательно выиграю. Поэтому…

Он глубоко вдохнул – и…

– Поэтому… давай и дальше будем вместе, Титосэ.

Он улыбнулся – и назвал меня по имени.

– …А?

У меня перехватило дыхание. Сейчас… он правда сказал «Титосэ».

– После той аварии… я всё вспомнил.

Макото мягко положил руку мне на голову. Это было точно такое же ощущение, как тогда – до прыжка во времени – когда он впервые погладил меня. Тепло и мягкость ладони – и я наконец поняла.

Ах… значит, Макото…

– …Где мы впервые встретились? – спросила я, будто проверяя себя.

– У двери на крышу. Ты плакала – я тогда ужасно удивился.

– А кто учил меня теннису?

– Я. Ты сговорилась с Минами и пыталась утащить меня куда-то – это была та ещё головная боль.

– А кулон… кто подарил?

– Тоже я. Я потратил на него свои драгоценные карманные – так что будь благодарна.

– …Тогда… как ты меня называл?

На секунду он замолчал, потом фыркнул.

– Ты же только что слышала. Титосэ. Титосэ. Сложно было запомнить, поэтому я в классе всё время тихо повторял.

– …Ха… ахаха…

Я сама не поняла почему – но вдруг рассмеялась. А в следующий миг зрение расплылось, и тёплые слёзы покатились по щекам, намочив подушку.

– Значит… ты правда всё вспомнил…

Макото – тот Макото, который знает меня.

Стоило мне это осознать – и я уже не могла остановиться.

Было тяжело. Больно. Каждый день стирал меня изнутри. Каждый раз, когда я видела Макото, который меня не знает, мне казалось, я сойду с ума.

Но теперь он рядом. Он знает меня. Он снова зовёт меня по имени. Мне было так хорошо, что я не находила слов. Одного этого – уже достаточно, чтобы понять: я не зря прожила эти полгода.

– …И всё же, – тихо сказал он, – почему ты так поступила? Даже ради меня… так не делают. Ты могла погибнуть.

– М-м… наверное потому, что ты спас мне жизнь, – ответила я.

– Я помню, что мне помогали… но я не помню, чтобы я кого-то спасал…

– Нет, спас, – я покачала головой. Он, похоже, сам не осознавал.

– Ты уже наверняка знаешь, но… меня долго травили. Каждый день я думала только об одном: когда умереть. Я хотела, чтобы кто-то меня спас. И тогда я встретила тебя.

Я помнила тот день у двери на крышу так ясно, будто он был вчера. Если бы тогда тебя там не было… я, возможно, действительно прыгнула бы вниз. Каким бы ни было твоё мнение – ты спас меня. И поэтому ради тебя я была готова на всё.

– До этого я почти не смеялась. А благодаря тебе… понемногу научилась.

– Ты преувеличиваешь. Я же просто… сидел в телефоне и делал вид, что слушаю. Я был холодный. Даже слишком.

– Хи-хи… Ну да! – я улыбнулась. – Сколько ни спрашивала, что ты там смотришь, ты всегда отвечал: «Теннис».

Он тоже улыбнулся – растерянно, но по-доброму.

– Но я помню, как ты выводил меня из школы, когда меня травили. Как находил спрятанную обувь. Я всё помню. Ты не холодный. Спасибо тебе.

Я улыбнулась – и он улыбнулся в ответ, чуть смущённо.

– Ну… пожалуйста. Я тоже должен сказать спасибо. Если бы тебя не было, я не уверен, что сейчас был бы жив.

– Хи-хи… Смешно, правда? – тихо сказала я.

– Угу.

Мы прожили два разных полугодия. И сейчас могли говорить о них – о памяти, о днях – вместе. Это было странно… и очень красиво. Даже если скоро эти воспоминания исчезнут – кошка сказала, что чувство останется. И поэтому мне не о чем жалеть. Я сказала ему самое главное: как я рада, что он жив. И мне этого хватало.

– А, точно! Титосэ, раскрой ладонь.

– Зачем?

Я послушалась, и он достал что-то из кармана и положил мне на ладонь.

– Это…

– Да. Остатки кулона.

На моей ладони лежало только сердечко-амулет. Цепочки не было, само сердце было покорёжено и исцарапано.

– Когда я вытаскивал тебя после оползня… я случайно смог это подобрать. Он в ужасном состоянии, но… я хочу, чтобы ты его сохранила.

– Угу…! Конечно!

Я боялась, что он пропал навсегда – когда очнулась, его не было. Кулон был символом первых шести месяцев – тех, что мы прожили до перемотки времени. Если те воспоминания исчезнут, я, наверное, уже не буду помнить, от кого получила этот кулон. Но факт останется: это важная вещь от Макото.

Я уверена: даже если память перепишется, я всё равно буду беречь его. Потому что именно благодаря ему я дошла до этого дня.

– Ладно, – сказал Макото. – Я всё, что хотел, передал, всё сказал. Я пойду.

– Э? Уже?

– Конечно. Я же занят теннисом.

Вот он, Макото. Даже сейчас – без пощады. Но это так по-его. И мне стало тепло.

– Хорошо. Но тогда… в следующем году обязательно выиграй, ладно?

Когда я поправлюсь, мы снова сможем быть вместе в клубе. На этот раз я не буду мешать. Я буду помогать и поддерживать – изо всех сил. И он обязательно победит.

– Оставь это мне. А ты отдыхай и быстрее поправляйся. Я буду ждать тебя в том месте.

– Угу… Поняла. Жди.

– Конечно. Тогда… до встречи.

– До встречи.

Я помахала ему рукой. Мне хотелось скорее снова его увидеть. Надо быстрее поправляться.

Когда он вышел из палаты, наступила та самая скучная тишина, когда остаётся только считать пятна на потолке. Но мне совсем не было одиноко. Потому что мы ещё встретимся. Мы снова будем говорить, как обычно.

У двери на крышу. В том месте.

Сегодня, как и всегда, я сидел у двери на крышу во время обеда и в одиночестве смотрел в смартфон. Прошло примерно полгода с тех пор, как Титосэ спасла меня. За это время мы незаметно перешли в следующий класс, и теперь я, Титосэ и Минами оказались в разных классах.

После того случая Титосэ ни разу не смогла прийти в школу. Говорили даже, что из-за пропусков ей грозило остаться на второй год. К счастью, у неё были хорошие оценки и безупречное поведение, а то, что случилось, признали несчастным случаем – поэтому её всё-таки перевели. Недавно, когда я ходил к ней в больницу, она рассказывала об этом с таким восторгом, будто получила награду.

Когда сидишь один у двери на крышу с коробкой бэнто в руках и ковыряешься в телефоне, невольно вспоминается, как мы впервые встретились. Она, как и я, «случайно» приметила это место – и заявила: «Раз уж так, давай поедим вместе», – после чего каждый день, игнорируя моё недовольство, усаживалась рядом.

Я всегда думал, что её напористость – сплошная головная боль. Но когда теперь я сижу здесь один, в этой тихой пустоте, мне почему-то становится чуть-чуть одиноко. Похоже, она всё-таки успела заразить меня собой.

Минами после перехода на второй год стала занята комитетами – и приходить сюда стала заметно реже. А в последние недели я и вовсе проводил обеденные перерывы почти в полной тишине.

Хотя, если подумать, это даже удобно. Теперь я могу с головой уйти в теннис – никто не мешает. У двери на крышу всегда прохладно и тихо. Здесь удивительно уютно.

…И именно в тот момент, когда я собирался насладиться одиночеством, снизу послышались лёгкие шаги и довольное насвистывание.

– Фу-фу-фу-у-у-н…

Я поднял взгляд на лестничную площадку.

Неужели…

– Привет, Макото.

Как и ожидалось, на площадке, широко расставив ноги, стояла сияющая Титосэ. На груди у неё висел кулон – тот самый, весь исцарапанный и побитый, но аккуратно восстановленный: теперь он был подвязан на шнурке. Несмотря на свою потрёпанность, он по-прежнему ловил свет и искрился так ярко, что резал глаза.

– «Привет»? – фыркнул я. – Я же просил: как только сможешь приходить в школу, сообщи мне.

– Я подумала, что внезапно будет веселее, – улыбнулась она. – Я пряталась в классе до самого обеда.

– Вот почему я тебя не видел. Отлично меня обманула.

Я криво усмехнулся, а она, довольная тем, что всё получилось, расплылась в улыбке так, будто вот-вот подпрыгнет.

– Можно… пообедать с тобой?

– Делай как хочешь.

– Тогда без церемоний!

Она уселась рядом – и была просто невероятно в хорошем настроении. И стоило ей только появиться, как это место, которое должно быть тихим, вдруг стало казаться оживлённым. От давно забытых ощущений у меня непроизвольно смягчилось лицо.

– А Минами-чан где?

– Говорит, комитеты заняли её по горло.

– Ясно… Значит, ты собирался наслаждаться одиночеством?

– Как обычно. Ты слишком хорошо меня знаешь.

Она смущённо улыбнулась:

– Ну, конечно.

И начала разворачивать свой бэнто.

– Раны уже в порядке?

– Угу. На всякий случай физкультуру мне пока нельзя, но на уроки ходить могу нормально.

– Тогда хорошо…

– Хе-хе-хе. Переживал?

Она посмотрела на меня озорно. А я, теперь уже сам, ответил:

– Ну… да.

Стыдно было показывать это на лице, но правда в том, что я по-настоящему волновался. И теперь, видя её живой, бодрой, улыбающейся, я почувствовал настоящее облегчение. Наш разговор, после такого перерыва, был всё таким же… бессмысленно-обычным.

То ей показалось, что в больнице вдруг мяукнули. То она уверяла, что во время реабилитации видела белую кошку. Всё в её стиле – лёгкое, чуть глупое, солнечное.

– Я серьёзно! Она была там! Смотрела на меня и не отводила глаз!

– Да понял я, понял. Я же не говорю, что не верю.

– Тише! – она подняла палец к губам. – Слышишь? Мне кажется… и сейчас где-то мяукают…

Она попросила меня вести себя тихо, хотя всё это время говорила именно она, а я вообще-то молчал. Почему она делает вид, будто это я шумлю? Но… если прислушаться, правда кажется, что где-то слышно мяуканье.

– Может, на крыше? – прошептала она.

Я молча кивнул, и она осторожно положила ладонь на ручку двери на крышу.

– Ты собираешься открыть? Ты же только выписалась. Тебя ещё отстранят от занятий.

– А если мы оставим её там, она же не сможет слезть вниз?

– Тоже верно…

Вообще-то, как кошка вообще туда забралась – отдельный вопрос. Но, скорее всего, она просто случайно попала в здание и залезла по стене где-нибудь с уровня четвёртого этажа. Если так, то да – можно и правда застрять.

Титосэ приоткрыла дверь и, крадучись, как вор, осторожно вышла на крышу.

– Ой! Она и правда тут!

Пройдя всего несколько шагов, мы увидели белую кошку. Она сидела, как статуэтка, и смотрела прямо на нас – словно заранее ждала.

Странно… почему-то кажется знакомым.

– Киса, тут опасно, иди сюда…

Титосэ присела и широко развела руки. Белая кошка тут же подошла, будто только этого и ждала.

– Ну всё, ну всё… какая милая…

Она подняла её на руки и стала гладить по голове.

– Пойдём обратно. Если нас заметят, будет беда.

– Угу… Пойдём. Но знаешь…

– Что?

– Когда мы вот так тайком на крыше… вспоминается тот фейерверк.

Я тихо кивнул. Да, именно после того фестиваля она перестала мешать мне.

Она узнала о моём обещании маме, убежала… а я случайно пришёл сюда и нашёл её.

Почему до этого она мешала, Титосэ и сама толком не понимала. Говорила, что просто почему-то я постоянно попадался ей на глаза, и она просто… хотела привлечь внимание – вот и приставала, разговаривала.

Если бы я был человеком пообидчивее, я бы, наверное, должен был разозлиться: мол, из-за такой ерунды ты портила мне тренировки?

Но почему-то я чувствую к ней странное доверие. И главное – она спасла меня, не пожалев себя.

– Титосэ.

– Да?

На ветреной крыше она, держа кошку на руках, посмотрела мне прямо в глаза.

И как в день того фейерверка… я решил снова сказать ей то, что давно созрело во мне.

– Я хочу быть с тобой друзьями. Поэтому… на следующих соревнованиях жди от меня победы.

Она округлила глаза и на секунду замерла. А потом, как всегда, улыбнулась.

– Конечно! Обязательно выиграй!

– Угу. Положись на меня.

Стоило мне утвердиться в этом решении, как по крыше прошёл особенно сильный порыв ветра. Почти одновременно с этим белая кошка – до этого тихая – вдруг вырвалась из рук Титосэ. Лёгкими шагами она прошла через дверь обратно в здание. Уже у порога она один раз обернулась, посмотрела на нас – и исчезла.

– Странная кошка, да?

– Ага.

Белая кошка – странная и… будто знакомая. Может, мне показалось, но когда она обернулась, мне на миг почудилось, что она… улыбнулась.

– Пойдём обратно?

– Угу!

Титосэ прижала ладонью кулон, раскачивавшийся на ветру, и энергично кивнула. А я почему-то застыл, сам не понимая почему, и не мог оторвать взгляд от этого кулона.

Она говорила, что не помнит, кто его подарил, но он ей невероятно дорог. И раз даже после аварии она носит его, значит, он действительно имеет для неё особое значение.

И всякий раз, когда кулон качается на ветру и ловит свет, во мне поднимается странное ощущение.

Что это?

Дежавю?

Почему… мне кажется, что я его знаю?

Нет… не «кажется».

…А, вот оно что.

Похоже, я просто… окончательно забыл.

Да. Этот кулон… этот кулон я ведь…

– Макото? – Титосэ наклонилась ко мне. – Ты чего вдруг остановился?

– Да ничего. Пойдём обратно.

Я мягко улыбнулся ей.

На ветренной крыше я только что понял, почему белая кошка улыбалась.

Послесловие автора

Давно не виделись, это Кагами.

С момента выхода моей предыдущей книги прошло ровно полтора года, и вот наконец выходит эта. Писать её мне пришлось, параллельно борясь с плохим самочувствием, но я очень рада, что всё-таки смогла довести дело до публикации и теперь могу вздохнуть спокойно.

Раз уж это послесловие, хочу рассказать пару закулисных историй о книге. Впрочем, тут есть небольшие элементы спойлеров, так что те, кто любит читать послесловие до сюжета – пожалуйста, будьте осторожны.

Те, кто читал мою дебютную работу «И всё же мы рисуем мечту», возможно, уже догадались: белая кошка, который появляется в этой книге, – это та же самая белая кошка из дебюта. То есть, строго говоря, один и тот же персонаж… точнее, одна и та же кошка.

В финальной главе этой книги белая кошка произносит фразу вроде «меня снова боженька отругает», а Титосэ в ответ думает: «Неужели и раньше были люди в ситуации, похожей на мою?» – так вот, этот «человек в похожей ситуации» – как раз героиня моего дебюта, Кокоро.

В целом все мои истории происходят в одной и той же вселенной, поэтому и дальше время от времени могут появляться сцены, которые будут перекликаться между собой.

Кстати, белая кошка – мой любимый персонаж, так что если вы ещё не читали дебютную книгу, обязательно загляните: там белая кошка тоже очень активно «выступает»…!

Ещё один момент: обложки и этой книги, и дебютной рисовала Маэда Мику-сан. И в тот самый момент, когда стало ясно, что эту книгу будут издавать, я сразу сказала редактору: «Хочу, чтобы иллюстратор снова была Маэда Мику-сан!» (лол)

Думаю, все, кто держит эту книгу в руках, меня поймут: её иллюстрации невероятно красивые – такие, что цепляют с первого взгляда. Если зайти в её Twitter или Pixiv, там можно увидеть массу чудесных работ – очень рекомендую.

К слову о Twitter: я и сама потихоньку веду аккаунт и часто пишу там то, что не вошло сюда – закулисные заметки о процессе написания и просто повседневные твиты. А недавно я ещё и начала делать игровые стримы/летсплеи на YouTube, так что буду рада, если заглянете в гости (ссылка есть в профиле Twitter – обязательно заходите).

Когда-нибудь я, может, и до «настоящих ютуберских» вещей дорасту… (лол)

И напоследок: спасибо, что взяли в руки эту книгу. Я человек медленного, спокойного темпа, но очень надеюсь, что мы ещё где-нибудь встретимся.

Кагами Шиня