[[image:/storage/reader-images/7b54355664e28bb6e5d39efa54f0d808471034d1.png]]

[[image:/storage/reader-images/84c7fa2c764e4a9521c65ebf4a8e77d8dbe01130.png]]

[[image:/storage/reader-images/25954abb908bb68bcf8803e748aabe0a069e92f7.png]]

[[image:/storage/reader-images/287872459b53c95f56805f94838764015e1f549e.png]]

[[image:/storage/reader-images/e95d7d80f93405dee5e1d41df09933470f1489af.png]]

[[image:/storage/reader-images/755fd835c1f60dfc9f6c89d400861ddd782abd4f.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/efbda4c7fd915bedfa889b48ca5e400618f29719.png]]

[[image:/storage/reader-images/659c63abcd3d164a6d8c50c1a22537dabd09e007.png]]

[[image:/storage/reader-images/c29c3c256616bbaa6278e1824e0e680ffc74441e.jpg]]

Мое желание — продолжать жить даже после смерти!

— 5 апреля 1944 года, Анна Франк

[[image:/storage/reader-images/3dcf4bf38170eba4c8c6692b73a3ba3619d1ea03.png]]

◎ Врач стоял у кровати, заложив руки за спину.

На подоконнике теснились цветы. Мясистые стебли тянулись вверх, увенчанные россыпью белых бутонов.

«Похожи на фейерверки в ночном небе», — подумал я. Всякий раз, когда вздрагивала белая занавеска, доносился сладковатый аромат.

Врач снова заговорил.

Мне казалось, я готов.

И всё же из горла вырвался лишь сдавленный всхлип.

— Хватит. Давайте уже всё закончим.

＊

Я только-только задремал, как меня выдернул из сна раскатистый голос Наруми.

Опять выдал шуточку в кансайском духе? Разлепив глаза, я увидел, как все вокруг хохочут и хлопают в ладоши.

Рядом возвышался здоровяк с донельзя самодовольной физиономией.

Ничуть не жалея о пропущенном выступлении — скорее злясь, что меня разбудили, — я от души ткнул Наруми локтем под ребра, стоило тому опуститься на место.

— О, Сорано, проснулся? — радостно хлопнул он меня по спине.

— Мне снился странный сон.

— Какой?

— Довольно мрачный.

— Это ещё как?

Мы сидели на грандиозной вечеринке в честь приветствия первокурсников: гуляли сразу несколько клубов. Наруми притащил меня сюда силой, и теперь мы жались в самом дальнем углу, откуда традиционный банкетный зал просматривался как на ладони.

Идти я изначально не хотел, да ещё и банально не выспался, так что настроение болталось где-то ниже плинтуса.

— Давай, взбодрись. Раз уж пришли, надо веселиться, иначе какой смысл?

— Я здесь только потому, что ты меня приволок.

Прошлой ночью этот неугомонный сосед по комнате вдруг выдал: «А давай сделаем перестановку!» В итоге мы провозились до самого рассвета.

Весь день я клевал носом. Думал, после лекций наконец-то отосплюсь, но Наруми принудительно этапировал меня на эту пьянку.

А сам виновник моего недосыпа бодро оглядывал зал.

«И откуда в нём столько энергии?..»

Я сделал глоток улуна и обвёл взглядом собравшихся. Передо мной разворачивался чистейший сюр.

Изначально банкет с пафосным названием «Супер-мега-вечеринка для вербовки новичков» стартовал вполне чинно. Представители клубов толкали речи, затем последовал тост — студенты так чопорно поднимали стаканы, будто пили коллекционное шампанское.

И во что всё превратилось теперь?

В просторном зале, набитом сорока первокурсниками и старшекурсниками, воцарился первозданный хаос.

Никто не сидел на месте. Народ бродил меж столов со стаканами в руках, напоминая стадо зомби. В котелки с моцунабэ давно закинули финальную порцию лапши, но к ней так никто и не притронулся. Варево продолжало булькать на огне, тесто разбухло чуть ли не вдвое.

Шумные парни громко ржали, заигрывая с девчонками. В углу сгорбились студенты отакуватого вида. Ярко накрашенная первокурсница хлопала в ладоши, словно сломанная заводная игрушка — и что её так насмешило?

В зале изакаи, отделённом от других комнат раздвижными перегородками фусума, стояла страшная духота. Уровень углекислого газа зашкаливал, дышать стало тяжело — десятки глоток одновременно перерабатывали кислород в крик.

Я оттянул ворот футболки, обмахиваясь ладонью. Жарко, воздух совсем спёртый. Хотелось плюнуть на всё и сбежать на улицу.

Едва эта мысль промелькнула в голове, из-за перегородки донеслись грубые голоса мужиков постарше, затянувшие «Happy Birthday to You». Словно по команде, за нашими столами тоже принялись хлопать и горланить песню.

Студенты дружно поздравляли кого-то по ту сторону фусумы, даже не представляя, кто именно там празднует.

Может, соседи попросили об этом заранее? Какая-то местная разновидность флешмоба? Впрочем, нашлись умники, решившие выделиться: они растягивали слова с убогим вибрато, ломая ритм: «Хэппи-и бё-ё-здей… ту-у-у ю-у-у!» Другие, не желая уступать, надрывали глотки: «ХЭППИ БЁЗДЭ-Э-ЭЙ ТУ Ю-У-У!!» Если это и флешмоб, то паршивого качества. Обычный стадный инстинкт пьяной толпы.

Зал напоминал зоопарк, в котором животные разом подняли вой.

Из-за перегородки донёсся звонкий женский голос: «Спасибо большое!» Парни тут же заёрзали, заговорщицки перешёптываясь: «А давайте заглянем!». Девушки окатили их ледяными взглядами.

«М-да уж…»

— Ты чего скривился?

Видимо, отвращение слишком явно проступило на лице. Наруми понимающе ухмыльнулся, отчего стало неловко.

— А как тут не скривиться?

— Да ладно тебе, весело же.

— В упор не вижу ничего весёлого.

— Да ну-у!

Наруми откровенно издевался. Задетый его тоном, я незаметно кивнул на стол через один от нас.

— То есть, глядя на это, тебя совсем не передёргивает?

Там старшекурсники буквально облепили первокурсниц. Разговор плавно перетёк от дежурных призывов «вступайте в наш клуб» к допросу с пристрастием о личной жизни. Выудив лакомую информацию из разряда «я свободна и живу одна», парни устроили ярмарку тщеславия с вполне прозрачным подтекстом. Стоило девушке обронить: «Не переношу запах табака», — и окурки мгновенно летели в пепельницы. На фразу «Обожаю выступающие вены на мужских руках» все разом засучили рукава.

— Если тебя такое передёргивает, то ты, Сорано, слишком уж наивный мальчик.

— Издеваешься?

Наруми замахал руками:

— Да нет. Впрочем, это вполне в твоём духе.

Он рассмеялся с таким видом, будто видел меня насквозь.

— Что значит «в моём духе»?

— Ну смотри: ты вжался спиной в стену и сидишь с таким лицом, будто прирос к месту. А остальные вон как из кожи вон лезут, лишь бы завести новые знакомства.

— Вот эта их натужность и…

Не успел я договорить, как с дальнего стола раздались громкие хлопки.

— Минуточку внима-а-ания!

Кажется, оратор представлял один из клубов, но какой именно — без понятия. Музыкальный? Теннисный? Да без разницы. Над столом возвышался типичный плейбой с осветлёнными каштановыми волосами.

— У меня важное объявление!

В голосе звучала такая железобетонная уверенность, словно парень по жизни не знал слова «отказ». Бьющая через край наглость жутко бесила, но толпу, видимо, забавляла: по залу прокатились пьяные смешки.

Плейбой выдержал театральную паузу, собирая на себе взгляды… И именно в эту секунду кое-кто наконец решил приложиться к разбухшей лапше. То тут, то там раздалось смачное хлюпанье. Драматичный момент был безнадёжно испорчен, но оратор — то ли оглохнув от алкоголя, то ли обладая титановой психикой — продолжил вещать:

— Первокурсница Юко Хаясэ!

Девушка как раз втягивала в себя порцию чампона. С набитым ртом она удивлённо уставилась на парня. В расширившихся глазах читалось немое: «А? Я?». Окружающие начали улюлюкать и толкать её в спину: «Вставай, вставай!». Не переставая жевать, она неловко поднялась, прикрывая рот ладонью и нервно поправляя волосы.

«Ого-го, вот это поворот». На ней скрестились десятки любопытных взглядов.

Плейбой откинул чёлку со лба и пронзил её страстным взглядом. Хаясэ полностью его проигнорировала, лишь смущённо стреляя глазами по сторонам. Романтичного обмена взорами не вышло.

Парень театрально вздохнул и выдал:

— Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, но, честно, больше скрывать не могу. Давай встречаться.

«Что за одолжение?» Будь все трезвыми, от такого пафоса стошнило бы половину зала. Но пьяная толпа взорвалась овациями.

— Йес, ай кэн! Йес, ай кэн!

Зал начал скандировать хором. С какого-то перепугу народ требовал ответа на ломаном английском.

— Да какая разница, соглашайся! — полетели пьяные советы.

— И со мной встречайся! — завопил кто-то с галёрки, пытаясь урвать кусок внимания.

Словно не замечая балагана, Хаясэ низко поклонилась:

— Простите!

Категоричный отказ. Одного слова было бы достаточно, но она решила добить:

— Вы совершенно не в моём вкусе!

Жестоко. Будто пройтись дубиной по и без того поверженному врагу.

Разгромленный Ромео с недоверием переспросил:

— Серьёзно?

Девушка робко кивнула:

— Серьёзно.

Зал взревел. Снова грянули аплодисменты. Народ откровенно ржал над неудачником. Наруми заливался смехом вместе со всеми.

— Да ну, Сорано, какой же ты зануда-а-а! — Наруми в очередной раз отвесил мне дружеский хлопок.

— Терпеть не могу выскочек.

— Да почему, весело же!

— Раздражает, когда люди отчаянно лезут вон из кожи. Натужно всё это.

— Может, просто хотят начать жизнь с чистого листа? Универ ведь для этого и нужен.

— И всё же бесит, когда так баламутят воду. Я бы предпочёл вообще не оставлять после себя даже лёгкой ряби.

Я говорил абсолютно искренне.

Лезть вон из кожи, впечатлять кого-то, оставлять след в чужой памяти — на это уходит слишком много энергии. Куда проще скользить по жизни тенью. Я, конечно, отвечаю на вопросы, умею читать атмосферу и подстраиваться под ожидания, лишь бы не создавать проблем. Но сам к людям не лезу.

— Не потащи ты меня сегодня за шкирку, ноги бы моей здесь не было.

Случайно выдав истинные мысли, я осёкся. Обычно я так не откровенничаю. Настолько выбесил весь этот балаган? С языка сорвалось… Впрочем, сожаления оказались напрасными. Мой здоровенный и непробиваемо оптимистичный сосед пропустил мрачную реплику мимо ушей:

— Ну, тогда давай-ка подкатим вон туда!

Он уставился на столик девушки, которая только что растоптала чужое эго.

«Да ты издеваешься», — мысленно взвыл я, подавляя желание хлопнуть себя по лбу.

Большинство столов превратились в шумные муравейники: парни роились вокруг девчонок. И хотя голодные до внимания первокурсники бродили по залу, к Хаясэ и её подруге почему-то никто не совался. Обе выделялись из толпы. Хаясэ была весьма симпатичной — неудивительно, что тот Ромео запал на неё. А вот её соседка... её красота сбивала с ног. Настоящая фотомодель.

Такие красотки сидели в полном одиночестве, а пьяные зомби обходили их по широкой дуге. Вокруг столика словно выросла невидимая стена.

Понятно, подкатывать к девушкам такого уровня тупо страшно. Либо сровняют с землей холодным игнором, либо под ангельской внешностью скрывается стервозный характер. Здоровый инстинкт самосохранения требовал держаться подальше.

Но у Наруми инстинкты отсутствовали напрочь.

— Ну что, погнали? — беззаботно бросил он, вскакивая и хватая меня за рукав.

— Эй, тормози! — дёрнулся я, но сопротивляться этой горе мышц было бесполезно.

— Местечко не занято?

Наруми плюхнулся прямо напротив девушек. Меня он впечатал на стул рядом. Хаясэ мгновенно подобралась, обдав нас колючим, настороженным взглядом. А вот вторая, «модель», приветливо улыбнулась:

— Добрый вечер!

— Я Усио Наруми. А это…

— Какэру Сорано.

Я сдержанно кивнул. Хаясэ тяжело вздохнула. Вздох явно переводился как: «Ну вот, принесло же ещё двоих».

— Я Юко Хаясэ. А это…

— Кохару Фуюцуки.

Девушка напротив мягко улыбнулась, и по спине у меня пробежал холодок. Немое «Ого» застряло в горле. Она была пугающе безупречной.

Пока Фуюцуки сидела с непроницаемым лицом, она казалась холодной красавицей, но стоило ей улыбнуться, как от неё повеяло сногсшибательным очарованием. Изящные черты лица, огромные, выразительные глаза. Переливающиеся в свете ламп длинные волосы. В сочетании с нежным, тягучим голосом образ неприступной фотомодели моментально сменился аурой топового айдола.

Существо из другого измерения. Человек иного калибра. Меня буквально парализовала её запредельная красота. Подобное чувство накатило впервые в жизни.

Однако в поведении Фуюцуки крылась одна странность.

Она смотрела строго перед собой.

Я проследил за её взглядом, но наткнулся на пустую стену. «Там что-то есть?» Я всматривался, но ничего не находил. Впрочем, когда такая девушка буравит пространство столь сосредоточенным взором, поневоле начинаешь верить, что в узоре дешёвых обоев скрыта тайна мироздания. Я мысленно одёрнул себя: какая чушь.

Переведя взгляд обратно на Фуюцуки, я заметил, как она медленно ощупывает стол кончиками пальцев. Стакан с апельсиновым соком стоял совсем рядом, но девушка почему-то не брала его. Её кисть скользила по дереву неуверенно, словно пробираясь сквозь густой туман. Я заворожённо следил за этими плавными, ищущими движениями.

Хаясэ легонько коснулась её плеча и шепнула на ухо:

— Кохару, сок на двенадцати часах.

— Спасибо, Юко.

Фуюцуки вытянула руку точно вперёд, коснулась пальцами влажного стекла и только тогда уверенно перехватила стакан.

Пока я пытался сложить два и два, Наруми с абсолютно невозмутимым видом брякнул:

— А чего такое? Фуюцуки, у тебя со зрением проблемы?

Я замер. Задавать едва знакомому человеку такие вопросы — верх бестактности. Однако Фуюцуки ничуть не смутилась. Она аккуратно вернула стакан на стол и с мягкой улыбкой ответила:

— Да. Я незрячая.

＊

Когда мы наконец вывалились из изакаи, ночной ветер остудил горящие щёки. После спёртого алкогольного угара даже пропитанный автомобильным выхлопом воздух казался глотком чистейшего кислорода.

Основная масса любителей пошуметь уже отчалила на афтепати. Где-то вдалеке эхом затихал пьяный гогот.

Когда мы только собирались уходить, Хаясэ тихонько шепнула мне, чтобы не услышала подруга:

— Эти придурки, как только просекли, что Кохару не видит, мигом слились за соседние столы.

— Так вот почему ваш столик превратился в необитаемый остров.

— Остров? — Хаясэ удивлённо хлопнула ресницами.

— Ну да. Остров спокойствия посреди бушующего моря идиотов.

— Какое странное сравнение, — фыркнула она.

От банкетного зала в Цукисиме мы двинулись по Киёсуми-дори в сторону Мондзэн-Накатё. Наш с Наруми путь лежал в общагу за мостом Айой. Хаясэ вызвалась проводить Фуюцуки до дома, а оттуда нырнуть в метро.

Фуюцуки уверенно шагала по рельефной жёлтой плитке, ритмично постукивая белой тростью. Хаясэ шла чуть впереди и сбоку, направляя её за локоть. Наруми привычно трещал без умолку, развлекая девчонок.

Из-за рёва проносящихся мимо машин голоса шагающей впереди троицы слились в неразборчивый гул. Я чуть отстал и запрокинул голову. Выдалась ясная, лунная ночь. То ли из-за слепящего городского неона, то ли из-за самой луны звёзд на небе видно не было. Их заменяли мерцающие окна многоэтажек. Бледный диск висел точно в проёме между двумя высотками, сияя над россыпью искусственных созвездий.

«Так вот она какая, эстетика каменных джунглей», — с лёгким трепетом подумал я.

«И эту луну она тоже не видит?»

«Я незрячая».

Когда Фуюцуки произнесла это, её лицо оставалось безмятежным, почти светящимся.

А что бы делал я, погрузись мой мир во тьму? Заперся бы в четырёх стенах, проклиная судьбу. Скорее всего, просто сломался бы. Меня съедало бы чувство вины за то, что я обуза для окружающих: не могу сам поесть, не могу нормально дойти до магазина. Жить с этим — невыносимая тяжесть. Я бы точно не смог так легко и беззаботно улыбаться людям.

«Слушай, а зачем было идти на вечеринку, если ты не видишь?» — ляпнул Наруми ещё во время застолья. Я тогда от такой прямолинейности чуть под стол не сполз, но Фуюцуки ответила удивительно мягко:

— Просто захотелось попробовать что-то новое, да и…

Из мыслей меня выдернул внезапный голос над ухом:

— Ты чего под нос бормочешь?

— Твою ж! — дёрнулся я.

Хаясэ шла рядом и с любопытством заглядывала мне в лицо.

— Эй. Ты меня ненавидишь, что ли?

— Да нет же.

— Расслабься, шучу!

Она картинно надула губы, но тут же прыснула со смеху. Под конец попойки мы вполне нормально общались вчетвером, так что от её былой настороженности не осталось и следа.

— А разве её можно оставлять одну?

Идущая метрах в двух впереди Фуюцуки уверенно чеканила шаг по тактильной плитке, ориентируясь только с помощью трости.

— Кохару говорит, что если дорожка чистая, она прекрасно справляется. На самом деле, людям с тростью не стоит навязывать помощь, пока они сами не попросят.

— Вы с ней давние подруги?

— С чего ты взял?

— Ну, ты же провожаешь её, возишься. Вот я и решил...

— А-а, логично. Нет, мы познакомились только на церемонии зачисления. Рассадка шла по алфавиту: Хаясэ на «Ха», Фуюцуки на «Фу».

Понятно. Просто оказались на соседних стульях.

— Ясно.

— Слушай, а ты в курсе про программу «Студенческий гид»? На доске объявлений висела афиша.

— Не-а, впервые слышу.

— Я так и думала. Это официальное волонтёрство от универа. Помощь студентам с инвалидностью.

Волонтёры, как пояснила Хаясэ, сопровождают подопечных на лекции, проводят через запутанный кампус и помогают в столовой. Слушая её, я ловил себя на мысли: поразительный она человек. И одновременно с этим внутренний голос вопил: «Не ввязывайся». Фуюцуки сама призналась ей, что хочет попасть на вечеринку. Но как Хаясэ взяла на себя такую ответственность? В мире иногда встречаются люди, сотканные из чистого альтруизма. Абсолютная моя противоположность.

— Инструкция гласит: не лезь, пока не попросят. А у меня руки сами тянутся помочь.

— И часто срываешься?

— Понимаешь, гиперопека — это скрытое обесценивание. Словно говоришь: «Ты же сама не справишься, да?» — она виновато опустила взгляд.

Логично. Никого не обрадует, если с ним станут нянчиться, как с несмышлёным младенцем.

— Кохару мечтала о студенческих вечеринках. Хотела почувствовать себя обычной студенткой.

«Она такая молодец», — еле слышно добавила Хаясэ. В её голосе проскользнула щемящая грусть.

— Точно!

Хаясэ резко, даже чуточку театрально вскинула голову.

— Сорано, мы ведь на одном факультете?

— Тоже на логистике?

— Ага. И Кохару с нами.

— Ого. Выходит, из нашей четвёрки только Наруми с другого.

— Ты записался на компьютерные науки?

— Это которые первой парой в понедельник? Записался, на свою голову.

— А я вот нет.

— Глухая тоска, а не лекция. Взял ради кредитов, но уже сто раз пожалел. Ни черта не понимаю.

— Кохару жаловалась на то же самое.

— Фуюцуки там была?

А ведь верно... на последнем ряду вроде маячил знакомый силуэт. Но я тогда спал с открытыми глазами, так что вспоминать бесполезно.

Пока я делал вид, что напрягаю извилины, Хаясэ пошла на таран:

— Слушай, а не хочешь записаться в «Студенческие гиды»?

В воздухе отчётливо запахло подставой. Разговор стремительно выруливал куда-то не туда.

— С чего вдруг? — Мой тон красноречиво давал понять, что затея мне не по душе.

Но Хаясэ с лёгкостью проигнорировала этот сигнал.

— У нас с Кохару расписание не совпадает. Я подумала, вдруг ты сможешь приглядывать за ней хотя бы по понедельникам?

— Не, ну слушай…

— Я не заставляю! Просто, если увидишь, что она застряла или потерялась — помоги, ладно?

Какая навязчивая… Непробиваемая девчонка. Подобное упрямство даже вызывало некое уважение. И всё же меня такие люди обычно отталкивали.

И тут…

Ба-бах!

Метрах в двадцати впереди раздался железный лязг. На асфальте валялся велосипед, а Фуюцуки растерянно замерла рядом. Очевидно, кончик её трости задел припаркованный прямо на тактильной плитке велик, и тот с грохотом рухнул.

— Кохару, ты цела?! — Хаясэ сорвалась с места.

— Блин, извини, я ворон ловил! — подскочил к ней Наруми.

Я тоже дёрнулся вперёд, но, увидев, как Наруми уже оттаскивает проклятый велосипед в сторону, притормозил.

— Простите! — сжавшись, извинялась Фуюцуки.

Я же просто стоял столбом и смотрел.

— Да забей! Эту колымагу ветром бы сдуло, — успокаивал её Наруми. У ржавого драндулета, похоже, сломалась подножка, и он, чертыхаясь, пытался прислонить его к стене.

Хаясэ вернулась ко мне, гневно сдвинув брови:

— Никогда раньше не замечала, сколько идиотов паркуют велики прямо на направляющей плитке. У людей вообще мозгов нет.

— Согласен.

Мой ответ прозвучал слишком равнодушно. Хаясэ скрипнула зубами: «Вот именно!». А затем, не снижая напора, снайперски вернулась к изначальной цели:

— Ну так что насчёт понедельников?

Я-то наивно надеялся, что инцидент с велосипедом закроет эту тему.

Пришлось сделать задумчивое лицо.

— Дай мне пару дней подумать, — слился я.

Классический завуалированный отказ.

Но Хаясэ пёрла напролом, как бульдозер: «Тогда давай LINE». Не успел я сообразить отмазку, как она сунула мне под нос экран с QR-кодом. Стоило мне нехотя отсканировать профиль, девушка просияла: «Если Кохару застрянет — спасай!» — и умчалась к подруге.

Влип по полной.

— Да блин…

«Ненавижу брать на себя ответственность за других».

Я сжал челюсти, проглатывая эти слова.

С самого детства я кочевал по чужим квартирам. После развода мать тянула меня в одиночку, и у неё просто не оставалось выбора. Сначала я жил у дедушки с бабушкой. Когда они слегли — спихнули тётке. Тётка вдрызг разругалась с матерью, и меня перекинули к дальней родне. Довелось даже пожить у какой-то маминой подруги, совершенно чужой женщины.

И везде я был лишним. Вёл себя независимо — называли неблагодарным волчонком. Пытался быть вежливым — кривились от притворной слащавости. В школах, которые приходилось менять каждый год, схема работала безотказно: стоило хоть немного выделиться, как я тут же становился мишенью для травли.

Но стоило раствориться в фоне — от меня отставали. Жизнь преподала отличный урок: общество терпит только удобных, безликих тихонь. Умей читать атмосферу и мимикрировать. Не отсвечивай. Не вмешивайся. Сканируй чужие эмоции, вычисляй слепые зоны и окапывайся на территории абсолютного равнодушия. Со временем я овладел этим искусством в совершенстве.

Я снова посмотрел вверх. Луну затянула серая дымка. Мутный диск едва пробивался сквозь плотную пелену. Блёклый свет мертвенно ложился на бетонные коробки многоэтажек. Пейзаж, который ещё недавно казался эстетичным, вдруг обдал меня ледяным холодом. Громадные мёртвые склепы, в которых заперты тысячи одиноких жизней.

— О, кажется, пришли!

Хаясэ затормозила. Мы стояли у самого основания моста Айой, за которым начинался кампус универа.

— Охренеть, ну и хоромы! — присвистнул Наруми, задирая голову.

Перед нами во всём великолепии высились башни-близнецы премиум-класса — этажей по пятьдесят, не меньше. К стеклянным дверям вела широкая гранитная лестница с длинным пологим пандусом, а прямо у входа по дизайнерскому стеклу непрерывно струился водопад.

«Тут квартиры под сотню миллионов йен», — мгновенно прикинул я. До этого Фуюцуки казалась мне просто красивой студенткой, но теперь её статус наследницы какой-нибудь корпорации не вызывал сомнений.

Хаясэ бережно подвела подругу к пандусу и положила её ладонь на металлический поручень. Фуюцуки простучала тростью рельеф плитки и низко поклонилась:

— Огромное вам спасибо.

— Доброй ночи.

— Пока! До встречи!

Попрощавшись, мы махнули друг другу руками.

И вдруг…

Ба-бах!

По ушам ударил звук, похожий на взрыв гигантского воздушного шара. Стеклянный фасад высотки полыхнул багровым.

Бах! Бах!

Небо разорвали гулкие раскаты. С каждым ударом окна башни вспыхивали новыми оттенками. Золото, сапфир, киноварь. Огненные хризантемы расцветали в ночном небе одна за другой.

Наруми ткнул пальцем куда-то за мост.

— Народ, это же там!

Хаясэ спрыгнула с пандуса и задрала голову:

— Это же территория кампуса. Там вообще легально пускать салюты?

Фуюцуки, подхваченная общим ажиотажем, тоже захотела «посмотреть». Она поспешно шагнула вперёд:

— А? Что там? Фейерверк?

Её нога соскользнула с края пандуса. Девушка потеряла равновесие.

— Осторожно!

Тело сработало быстрее мозга: я рванулся вперёд и успел поймать её за плечи.

Она упёрлась ладонями мне в грудь. Её пальцы оказались ледяными.

— Вы такой тёплый, Сорано-кун, — легкомысленно улыбнулась Фуюцуки, выпрямляясь.

Поразительная беспечность. Она только что чуть голову не разбила.

— Осторожнее на ступеньках.

— Простите.

— Пустяки.

Пока я помогал ей твёрдо встать на тротуар, последние залпы отгремели, и небо над заливом погасло.

— Обидно, пропустили самое интересное, — отшутилась она.

Я нахмурился, окончательно сбитый с толку.

— Разве ты можешь их видеть?

Она повернула лицо в мою сторону:

— Нет. Но я очень их люблю.

— Любишь...

«То, чего никогда не сможешь увидеть?» Эту жестокую правду я, конечно же, не озвучил.

— Мечтаю когда-нибудь зажечь их вместе с друзьями на пляже.

Фуюцуки лучезарно улыбалась.

Зажигать фейерверки в мире, лишённом света? Как вообще выглядят вспышки там, где царит лишь вечная ночь?

Кромешная тьма. Пугающая пустота.

Рёв разрывающегося пороха над головой.

И ты абсолютно один в этом мраке.

Но при всём этом она говорит о них с такой искренней, детской радостью. Притворяется? Держит лицо? Или действительно так чувствует?

«Она точно с другой планеты», — подумал я.

— Сорано…

Хаясэ снова наклонилась к моему уху:

— Скажи ведь, Кохару невероятно милая?

Отрицать очевидное было бы глупо, поэтому я неопределённо буркнул:

— Угу… есть такое.

— Она не только милая. Она безумно сильная. Наша Кохару.

Хаясэ не отлипала от меня до самого расставания. «Пожалуйста, напиши, если вдруг передумаешь насчёт волонтёрства!» — умоляла она напоследок. Я сжал челюсти, чтобы не рявкнуть: «Ни за что в жизни».

Дистанция. Возвести стену равнодушия и держать оборону.

Только так я смогу выжить.

[[image:/storage/reader-images/1c35634b8eefa7749bf1702ea76994600011752f.png]]

*

Возможно, из-за того, что университет был старым, студенческое общежитие оказалось с общими комнатами — редкость по нынешним временам.

Жить с соседом мне, конечно, не улыбалось.

Но против одного обстоятельства спорить было невозможно: дешевизна.

Аренда в Токио за десять тысяч иен — цена просто смешная. Я был бессилен.

К тому же соседей распределяли совершенно случайным образом, и тот, с кем тебя селили на первом курсе, оставался с тобой, пока один из вас не съедет. Говорят, многие так и живут все четыре года.

Усио Наруми, конечно, бывал чересчур напористым, но парнем оказался неплохим. Если я просыпал, он меня будил, и со временем я даже начал ценить его общество.

— Какэру Сорано, у тебя же первая пара, нет? Опять полночи не спал, небось, — приговаривал Наруми, всучивая мне быстрорастворимый суп, стоило только продрать глаза. — Будешь мисо?

Сонно моргая, я взял кружку. Сделал глоток — внутри сразу потеплело.

— Ты мне мамочка, что ли...

Кажется, я начал перенимать кансайские замашки Наруми.

＊

Первая пара в понедельник бьет больнее всего.

Особенно тяжело морально, если до этого все выходные ты только и делал, что спал.

Видимо, психика настолько истощилась после пятничной вечеринки новичков, что субботу и воскресенье я провёл в глухой спячке. И вот, совершенно расслабленного, меня заставляют сидеть на лекции в восемь пятьдесят утра. Какая-то изощренная форма аскезы.

С этими мыслями я зевнул, вдыхая прохладный утренний воздух конца апреля.

Выйдя из общаги, я пересек короткий пешеходный переход. Идти ровно минуту. Университет возвышался прямо напротив.

Стоило шагнуть за задние ворота, как тебя поглощали густые заросли деревьев. Под кронами царила прохлада, пахло сырой землей, щебетали птицы. Свежий воздух немного поднял настроение, и я, прибавив шаг, направился к поточной аудитории.

Просторный зал на сотню человек гудел от голосов. У входа с обеих сторон поднимались короткие лесенки. С верхней площадки открывался вид на доску, к которой амфитеатром спускались ряды парт.

Войдя внутрь, я ни с кем не поздоровался.

Стараясь не отсвечивать, двинулся к своему привычному месту.

Закрепленных мест у нас, конечно, не водилось, но за месяц занятий у каждого появилась своя «точка». Сегодня мою точку заняли. Пришлось искать замену, и взгляд зацепился за свободный стул на самом последнем ряду.

Подойдя ближе, я увидел на другом конце длинного стола Кохару Фуюцуки.

«О», — только и мелькнуло в голове, но здороваться я, разумеется, не стал.

Я достал смартфон. В LINE висело одно непрочитанное. От Юко Хаясэ.

Чтобы не оставлять отметку о прочтении, я проглядел текст прямо из списка чатов.

Юко: [Позаботься о Кохару!]

«Ну дает. Вызывает уважение».

Даже если они познакомились на вступительной церемонии, прошло меньше месяца. И Хаясэ способна так активно вмешиваться в жизнь человека, которого едва знает. То ли обостренное чувство справедливости, то ли просто такой характер.

Взглянув на Фуюцуки, я заметил, что она поглаживала кончиками пальцев какую-то книгу.

Абсолютно белую — от обложки до самых страниц. Ни единой черной буквы на бумаге.

Она перевернула страницу, сверкнула однотонная желтая пластиковая закладка. Девушка зажала ее в руке и снова принялась водить подушечками пальцев по белоснежным листам. Присмотревшись, я заметил на бумаге неровности. Книга со шрифтом Брайля.

Утреннее солнце, заглядывающее в окна, мягко освещало Фуюцуки.

Рядом с ней предлекционный гвалт казался каким-то умиротворенным.

«Что она читает?»

«О чем эта книга?»

Любопытство шевелилось, но желания заговаривать первым не возникало. Оставалось только подглядеть название, но у таких книг даже обложки рельефные — все равно ничего не пойму.

«Ладно. Сделаю вид, что ничего не заметил».

Но стоило мне отвернуться...

Попытавшись вложить закладку на несколько страниц назад, Фуюцуки промахнулась. Пластик соскользнул с обреза и плавно покатился по столу прямо ко мне.

Девушка этого даже не заметила.

Я подобрал закладку и бросил на соседку взгляд в духе: «Твоё?», но она, очевидно, ничего не увидела.

Тогда я легонько придвинул закладку обратно. Никакой реакции.

Поколебавшись, я понял — выбора нет. Придется подать голос.

— Доброе утро.

В ответ — тишина. Фуюцуки молча продолжала «читать».

— Доброе утро, — повторил я чуть громче.

Она удивленно вскинула голову:

— А?

Классическое: «Ой, это вы мне?»

Я слегка растерялся, но тут до меня дошло. Она же не видит моего лица и не знает, куда направлен взгляд. Откуда ей понять, к кому я обращаюсь?

— Фуюцуки, доброе утро.

На этот раз я четко назвал ее по имени. Фуюцуки неуверенно повернулась — точнее, слегка подалась вперед, подставляя ухо.

— Сорано?

— Почему с вопросительной интонацией?

— Прости. Пока человек не назовет себя, мне трудно понять, кто это.

Логично. Не видя лиц, сложно с ходу определить владельца голоса.

— В этот раз я догадалась по тембру.

— По тембру?

— Да, голос у тебя немного высокий.

— Правда?

— Угу. У большинства парней он где-то в районе ноты «до», а твой звучит ближе к «ми».

— Так у тебя абсолютный слух?

— Я с детства играю на пианино.

Она пробежалась пальцами по невидимым клавишам, весело улыбаясь, и я с облегчением выдохнул.

Только сейчас я заметил, какие у нее длинные и изящные пальцы. Как ни крути, она была потрясающе красивой.

— Твоя закладка... — начал я, но Фуюцуки лишь непонимающе склонила голову. «Ну да. Опять забыл».

Взяв пластиковую полоску, я легонько коснулся ею кончиков пальцев соседки. Осознав, в чем дело, Фуюцуки просияла:

— Ты поднял ее? Сорано, ты такой заботливый.

От этой внезапной теплой улыбки сердце предательски екнуло.

Не желая в этом признаваться, я поспешно отвел взгляд.

Вскоре пришел профессор, и началась лекция.

Странное дело: на гуманитарном факультете нам преподавали архитектуру компьютеров и принципы вычислений. Человеку, сбежавшему в гуманитарии из-за аллергии даже на десятичную систему, бесполезно втирать про двоичную. Биты, байты, адресация памяти... В голове царила каша, а мозг отчаянно молил пощады.

Университетские лекции вообще обожают бросать студентов на произвол судьбы. Девиз прост: «Хочешь понять — изучай сам». Даже для воспитания самостоятельности это явный перебор и откровенный садизм.

Девяносто минут тянулись невыносимо долго.

Бросил взгляд на экран смартфона — прошло всего сорок минут. В старшей школе до звонка оставалась бы жалкая десятка.

Концентрация иссякла окончательно, и я уставился в окно. На улице раскинулось пронзительно голубое небо — хоть от этого на душе светлело. Опустив взгляд, я снова посмотрел на Фуюцуки.

С серьезным лицом она смотрела строго перед собой. К небольшому устройству с клавиатурой тянулся провод от наушника, вставленного в одно ухо. Другим она внимательно слушала лектора, быстро перебирая пальцами по клавишам.

Погуглив, я узнал, что эта штука называется дисплеем Брайля — портативное устройство для ввода и чтения рельефно-точечного шрифта.

Когда пытка наконец подошла к концу и профессор покинул аудиторию, в классе тут же поднялся гул.

Следующая пара у меня стояла только третьей, так что впереди маячило окно и обеденный перерыв — почти три часа свободы. Каждую неделю в это время я возвращался в общагу и спал. «Пойду-ка покемарю и сегодня», — решил я, поднимаясь с места.

Мельком взглянув на Фуюцуки, я заметил, что она неспешно собирает вещи. Засунув руки в сумку, тщательно ощупывала каждый предмет: на месте ли пенал, где лежит дисплей... Она не могла просто смахнуть всё внутрь не глядя, поэтому каждый жест отнимал время.

«Как же ей тяжело».

Мысль всплыла сама собой.

«Ненавижу себя за такие мысли».

«Ненавижу себя за то, что замечаю чужие слабости и сам же от этого гружусь».

«...Пойду-ка домой».

Но стоило мне отвернуться...

Стук...

Обернувшись, я увидел: белая трость, прислоненная к стулу, упала. Пластик заскользил по полу и остановился на ступеньку ниже.

Фуюцуки опустилась на корточки и принялась водить ладонями по полу, слепо ощупывая пространство. Попытки явно не увенчивались успехом.

Ещё бы. Заставь меня искать пропажу с закрытыми глазами — я бы тоже спасовал.

Окинув взглядом аудиторию, я вдруг осознал: мы остались одни.

«Хуже не придумаешь».

«Ненавижу себя за то, что в такие секунды вообще колеблюсь».

«Сама мысль спихнуть это на кого-то другого делает меня моральным уродом».

Но, с другой стороны, где-то в глубине души я радовался отсутствию лишних глаз. Париться о том, как ты выглядишь со стороны в такой момент — это ли не дно? Хаясэ или Наруми помогли бы не раздумывая. Я живо представил, как легко и естественно они бы это сделали.

— Фуюцуки, подожди. Я подниму.

— Спасибо большое.

— Держи.

— Спасибо вам большое.

«Почему ей приходится так извиняться и благодарить из-за какой-то упавшей трости?»

— Не за что.

— Наверное, стоило прицепить к ней колокольчик.

— Так ведь когда она перестанет катиться, звенеть тоже перестанет.

— Ой... И правда. Аха-ха.

Когда она так смеялась, то казалась совершенно обычной студенткой. Но стоило ей разложить трость и сделать первый неуверенный шаг, как реальность с силой ударила по мозгам: она действительно не видит.

— Сорано, у тебя сейчас вторая пара?

— Не-а, окно.

— Планы есть?

С мелодичным звоном открылись двери лифта. Дождавшись, пока Фуюцуки зайдет внутрь, я шагнул следом и нажал на кнопку первого этажа.

Сказать в лоб «пойду домой дрыхнуть» язык не повернулся. Кажется, я безвозвратно упустил идеальный момент для прощания.

Выпалить сейчас: «Ну, бывай» было бы верхом бестактности.

— Не хочешь скоротать время вместе? Юко только что написала, что у нее появились дела.

— Написала? В смысле, позвонила?

— Нет. В LINE.

— Ого, ты можешь пользоваться LINE?

Мое искреннее удивление вызвало у нее легкую улыбку.

Пообещав показать, как это работает, Фуюцуки предложила переместиться в студенческий центр.

На террасе центра в ряд выстроились торговые автоматы. Металлическая решетка ограждения мягко рассеивала солнечные лучи, заливая пространство уютным, теплым светом.

Подойдя к автомату, наливающему кофе в бумажные стаканчики, я спросил:

— Будешь что-нибудь?

— Я и сама могу купить, — отозвалась Фуюцуки.

Полагаясь лишь на осязание, она забросила монеты в монетоприемник и уверенным, отработанным жестом нажала сначала «побольше сахара», а затем — «молочный чай».

— И как ты это выбрала?

— Хи-хи. Любопытно?

— Ну, ты же не видишь кнопок.

— Просто это мой личный автомат.

— ...Неужели госпожа Фуюцуки владеет сетью вендинговых автоматов?

«А вдруг ее семья и правда сколотила на этом состояние и купила ту элитную квартиру?»

Фуюцуки на секунду замерла, а потом звонко рассмеялась:

— Да нет же!

— Ну, ты так уверенно заявила, что он твой личный.

Мой напускной пиетет явно пришелся ей по душе:

— А ты, Сорано, оказывается, умеешь шутить.

— Э-э... То есть обычно я кажусь тебе унылым типом, не способным связать и пары слов?

Кажется, я попал ей прямо в смешинку.

— Унылый тип... Аха-ха-ха! — заливалась она.

Она аккуратно смахнула выступившие от смеха слезы. В каждом жесте сквозила врожденная элегантность.

— «Личный» означает, что я часто им пользуюсь. Для незрячих незнакомые автоматы — это русская рулетка. Жмешь наугад: хочешь молочный чай, а выпадает горячий бобовый суп!

— Звучит даже весело, — брякнул я и тут же прикусил язык. — Ой, в смысле... Извини.

— Да прекрати извиняться! В этом и правда есть доля азарта. Но если так будет каждый день, я никогда не попью того, чего действительно хочется. Поэтому я выбираю пару автоматов и пользуюсь только ими. Этот — как раз из таких...

— Твой личный автомат?

— Именно! — с улыбкой кивнула она. — Недавно Юко показала мне все кнопки, так что теперь я профи.

— Неужели выучила их все?

— Ой, прости. Только сахар и чай.

— Зачем тогда было приукрашивать?

— Фигура речи!

Когда я говорил, она всегда поворачивала голову в мою сторону. Ее речь и мимика были настолько естественными, что порой я забывал о ее слепоте. Но наши взгляды никогда не пересекались. Огромные глаза смотрели сквозь меня, раз за разом напоминая: ее мир погружен во тьму.

— Кстати, так как ты пользуешься LINE?

Аккуратно поставив бумажный стаканчик на стол, Фуюцуки достала смартфон. Оказалось, в большинстве современных устройств встроена функция чтения экрана. Одно нажатие — телефон озвучивает текст под пальцем. Двойное касание — активирует элемент. Она рассказывала об этом с таким увлечением, словно делилась секретным лайфхаком.

— Управлять жестами довольно сложно. Команды меняются в зависимости от того, сколькими пальцами касаешься экрана — двумя или тремя.

— Ого, звучит запутанно.

— Еще есть свайпы четырьмя пальцами и тройные нажатия, пришлось долго привыкать. Было непросто, но... Знаешь, когда человека прижмет, он научится чему угодно.

Фуюцуки рассказывала о своих трудностях так легко, будто речь шла о прохождении уровня в видеоигре.

— А текст ты как вводишь?

— Голосом. Так что заранее прошу прощения за опечатки.

Она светло рассмеялась. От нее исходил какой-то безграничный, теплый оптимизм.

— Наруми, кстати, недавно тоже об этом спрашивал.

Действительно, на экране, который она мне демонстрировала, виднелся чат с Наруми.

Продолжая улыбаться, девушка вдруг произнесла:

— Мы, инвалиды по зрению, на самом деле живем точно так же, как и все остальные.

Внутри всё похолодело.

Она произнесла слово «инвалид» с такой пугающей прямотой, что у меня пересохло в горле.

Ведь можно было смягчить: «люди с проблемами зрения», «особенные»... Но Фуюцуки без малейшей запинки, спокойно и четко ударила наотмашь этим клеймом.

Сам я вряд ли смог бы с такой же легкостью бросить: «А я рос брошенкой в неполной семье!». Эта тема до сих пор саднящей раной отдавалась в груди.

Через какой же ад внутренних терзаний ей пришлось пройти, чтобы принять свою тьму настолько спокойно?

Стоило только представить это, как по спине пополз липкий холодок. Не были ли мои расспросы в духе: «Как ты это делаешь?» чересчур бестактными?

«Я окончательно запутался».

«О чем вообще можно спрашивать?»

«Какие слова могут ее ранить?»

«Как себя вести? Можно ли общаться с ней, как с обычным человеком?»

«И что вообще значит "как с обычным"?»

«Снова эта прозрачная стена».

«Стена, которую я возвел собственными руками».

«Просто слушай ее. Разговаривай нормально».

«Вроде бы все просто. Но как же сложно».

Тяжелый внутренний монолог прервал спокойный голос:

— Сорано, поделись своим контактом.

Я на мгновение завис.

Фуюцуки безошибочно вывела на экран смартфона QR-код. До меня медленно дошло, что она предлагает обменяться LINE, но из горла вырвалось лишь невнятное «А... э...».

— Сорано, не мог бы ты его отсканировать? — невозмутимо попросила девушка.

Спустя пару секунд в моем списке друзей появился профиль «Кохару».

На аватарке был сфотографирован цветок. Цветок, которого я раньше никогда не видел.

＊

На следующей неделе, после первой пары в понедельник...

Стук...

Невероятно, но эта девушка по имени Фуюцуки снова уронила свою белую трость.

Я надеялся, что кто-нибудь заметит, но все прошли мимо.

Оставить её так было как-то совестно, поэтому я подал голос: «Всё в порядке?» В ответ она произнесла: «И снова, как и на прошлой неделе, большое спасибо», но, несмотря на слова благодарности, на её губах играла кривая улыбка.

Дальше всё пошло по знакомому сценарию, и мы снова оказались на той же террасе, чтобы убить время.

Фуюцуки опять мелкими глотками потягивала молочный чай с двойным сахаром. Наш бессвязный разговор мало-помалу сошёл на нет — видимо, оба поняли, что не нужно искусственно заполнять паузы.

Молчание не напрягало. Судя по безмятежному лицу Фуюцуки, она тоже не чувствовала неловкости. Мы спокойно сидели, погруженные в свои мысли.

Подул лёгкий ветерок, зашелестели кроны ближайших деревьев. В приятном солнечном тепле мне отчаянно захотелось зевнуть, но я сдержался — зевать при ней было бы слишком неприлично.

И тут...

— Эге-ге-ей! — радостно махая рукой, к нам подлетела Хаясэ.

— О, это Юко, — Фуюцуки безошибочно повернулась на голос.

«Надо же, узнала по одному только возгласу».

Закрой я глаза, ни за что бы не угадал.

— У Юко очень милый голос, поэтому его легко узнать.

— Понятно.

Я слышал, что потеря зрения обостряет слух, но неужели настолько?

Хотелось расспросить, но это выглядело бы как допрос с пристрастием, да и казалось грубым.

Подойдя ближе, Хаясэ разочарованно опустила плечи:

— Вторую пару отменили, у профессора какие-то дела... О чём болтаете?

Я чуть было не ответил «да ни о чём особенном», но Фуюцуки опередила меня:

— Говорили о том, что твой голос легко узнать даже издалека.

— Э-э? Серьёзно?

Хаясэ плюхнулась между нами, повернувшись ко мне спиной, а к подруге лицом.

— Это потому, что когда не видишь, слух улучшается?

То, о чём я так и не решился спросить, она выпалила с полпинка. «Какая же она толстокожая», — мысленно хмыкнул я.

— А, нет. Не думаю, что это так.

— Ну, говорят же, что по эху можно определять, где что находится.

— Что вы, нет-нет! — Фуюцуки со смехом замахала руками перед лицом. — Скорее всего, я просто умею различать звуки, потому что долго занималась на пианино.

— Так ты играла на пианино, Кохару? Слушай, у меня к тебе просьба...

Беседа Хаясэ и Фуюцуки продолжалась. Я в одиночестве разглядывал небо. Наблюдая за медленно плывущими облаками, поймал себя на мысли: «Как же здорово, наверное, было бы поваляться на таком облачке».

Иными словами, в лучах ласкового солнца меня неимоверно клонило в сон.

Я искоса поглядел на девушек. Хаясэ и Фуюцуки весело щебетали. Меня осенило: сейчас идеальный момент, чтобы слинять.

— Ну, я, пожалуй, пойду в общагу.

Я попытался технично испариться. Хотел вернуться в комнату и просто завалиться на кровать.

Но моя попытка с треском провалилась.

— О, отлично! Сорано, не проводишь нас заодно до Мемориального зала? — выдала Хаясэ загадочную фразу.

— В смысле «проводишь»? Куда?

— Мы же только что обсуждали! — Хаясэ жалобно свела брови домиком. — Для джазового концерта на фестивале нужен рояль из Мемориального зала на территории общаги. Я же в оргкомитете, мне нужно проверить, нормально ли он звучит. И Кохару согласилась послушать, нет ли там фальшивых нот.

То, что Хаясэ в оргкомитете фестиваля, стало для меня новостью, но мой искренний вопрос был о другом:

— ...А я-то тут при чём?

На что она, невинно хлопая глазами, выдала:

— Ну ты же в общагу идешь!

«И как в её логике „идти в общагу“ равняется „работать провожатым“?..»

— Понимаешь, там же табличка стоит: „Посторонним вход воспрещен“. Как-то неловко туда соваться, если ты не из общежития. Ну пожа-а-алуйста!

«Откажусь — только привлеку к себе лишнее внимание», — решил я и нехотя согласился:

— Ладно, мне всё равно по пути.

«Вернусь и посплю. Часа два у меня есть».

Мы вышли через задние ворота университета и вступили на территорию общежития, как вдруг...

У Хаясэ зазвонил смартфон. Судя по её реакции — кто-то из старшекурсников.

Быстро покивав в трубку: «Да, да», она заявила, что ей нужно срочно возвращаться:

— Извините, оргкомитет собирают!

Перед самым уходом она крепко сжала руки Фуюцуки:

— Кохару, прости! Посмотришь рояль?

А затем бодро помахала мне:

— Сорано, оставляю её на тебя!

В душе я заорал: «Эй, притормози!», но понимал: откажусь сейчас — покажу себя полным придурком, не умеющим читать атмосферу.

Мысленно вздохнув, я бросил:

— Идем.

Мы с Фуюцуки направились к месту назначения.

— Тут лестница.

— Тут ступенька.

— Сейчас направо.

— Теперь налево.

Сопровождая путь такими короткими комментариями, я довёл её до Мемориального зала. Фуюцуки шла, нащупывая препятствия белой тростью. Идя рядом, я всё время задавался вопросом: не стоит ли предложить ей руку? Взять её под локоть было бы определённо безопаснее, но я тупо стеснялся.

Рояль сиротливо стоял в пыльной комнате.

В тихом просторном зале лучи света высвечивали танцующие пылинки, отчего воздух казался искрящимся. В углу возвышался массивный инструмент. Его чёрная глянцевая поверхность покрылась тонким слоем пыли.

Когда я подвел Фуюцуки к клавиатуре, она благоговейно провела по ней ладонью.

— Вау-у, — восторженно, словно ребенок, протянула она.

— Сесть сможешь?

— Спасибо. Да, всё в порядке.

Она опустилась на банкетку и нажала указательным пальцем на клавишу.

— Глупый вопрос, конечно, но разве можно играть, не видя нот?

— Те мелодии, которые я выучила наизусть, когда ещё видела — могу.

— Ну да, бывают же незрячие пианисты.

— Они — это совсем другой уровень. Я вот не могу разучивать новые ноты вслепую.

Фуюцуки мягко рассмеялась.

— Знаешь, у меня сохранилось довольно много воспоминаний и привычек из того времени, когда я видела. Играя на пианино, я инстинктивно бросаю взгляд туда, где должны стоять ноты. А если ко мне обращаются — поворачиваю голову. Слышу фейерверк — смотрю вверх. Из-за этого людям иногда кажется, что я зрячая. У меня в голове остаются образы, так что я даже рада, что успела повидать мир.

Она потеряла зрение, но искренне улыбалась и говорила: «Я рада, что у меня было время, когда я могла видеть».

Я потерял дар речи.

Как на это реагировать? Сказать: «Это потрясающе»? Не прозвучит ли это так, словно я изначально повесил на неё ярлык ущербности?

Я застыл, не зная, что ответить.

Дзынь...

Высокая нота вернула меня к реальности.

— Ого, это настоящий рояль.

— Как ты поняла?

— Ощущения от нажатия совершенно другие. У рояля клавиши возвращаются быстрее.

— Надо же.

— Зная, что ты слушаешь, Сорано, я даже как-то волнуюсь, — с этими словами Фуюцуки привычным жестом взяла несколько пробных аккордов, поправила банкетку и выпрямила спину. — Ну что, можно начинать?

— Давай.

Она положила изящные пальцы на клавиши и глубоко вдохнула. На выдохе плавно опустила руки.

Нежная мелодия разлилась по тихому залу.

Пальцы Фуюцуки словно ласкали клавиши, извлекая глубокое, насыщенное звучание.

«Как же здорово», — поразился я. Музыка была... похожей на море.

Представь: стоишь по щиколотку в воде под бездонным синим небом. Смотришь вдаль и отстраненно думаешь: «Как сверкает морская гладь... А вон там чайки летают...» И вдруг накатывает пенная волна, и барашки вспыхивают у самых ног так ярко, что слепит глаза.

Ее размеренная, неторопливая игра вызывала именно такие образы.

— Ну как?

Мелодия затихла.

«Ну как»... И что я должен на это ответить?

— М-да. Все-таки Бах великолепен.

Я ляпнул первое, что пришло в голову. Фуюцуки звонко рассмеялась:

— Ага. Только это не Бах.

— Тогда Моцарт?

— Близко... хотя нет, вообще мимо.

— А-а, Шопен!

Фуюцуки залилась смехом.

— Ты все-таки забавный, Сорано. Это произведение композитора по имени Акира Миёси. Называется «Арабеска волн».

— О таком я даже не слышал.

Да и вообще, люди, далекие от классики, знают лишь тех, чьи портреты висели в школьном кабинете музыки.

— Эту пьесу часто выбирают для фортепианных конкурсов, я играла её в пятом классе. С тех пор она мне очень полюбилась. Правда, мне нравится играть ее чуть медленнее, чем написано в нотах.

— Ну, если честно, я считаю, что это было просто потрясающе.

Я похвалил её искренне, хотя про себя сильно удивился, что такое играют пятиклассники. Фуюцуки довольно улыбнулась: «Спасибо большое». А затем с радостным видом попросила: «Можно поиграю еще немного?»

Получив мое согласие, она не отрывалась от клавиш еще с полчаса.

— Инструмент, конечно, нужно слегка настроить, но в целом звучит терпимо.

Фуюцуки, наигравшись вдоволь, шла рядом со мной. Ее голос лучился чистой радостью.

— Часто играешь?

— Дома — да, постоянно. Правда, у меня только электронное пианино.

Времени на сон совсем не осталось, поэтому мы решили вернуться в кампус и сходить в студенческую столовую. Мы вышли с территории общежития и ждали зеленого света на пешеходном переходе у задних ворот, когда она вдруг заговорила:

— Спасибо тебе большое.

— Да не за что.

— Я не только про рояль, — мягко уточнила Фуюцуки. — Когда трость упала, я пыталась нащупать ее, ругая себя, что не прицепила колокольчик... но почему-то была уверена, что Сорано снова мне поможет. И когда ты действительно её поднял, я так обрадовалась!

Это неожиданное признание застало меня врасплох.

— Ну, я ведь мог и не...

— Но ведь поднял же. — Фуюцуки тепло улыбнулась. — Когда тебя вызвали на лекции, я поняла, что ты здесь, и захотела снова посидеть с тобой за чаем на террасе. Но окликать тебя при всех было как-то неловко. Я рада, что нам удалось поболтать.

— Мы же обменялись контактами в LINE, могла бы просто написать. Совсем не обязательно было кричать на всю аудиторию.

Она так искренне сияла от радости, что я смутился и ответил сухо, словно отчеканил дежурную фразу.

— Ой. А можно было? — удивилась она.

— ...Почему бы и нет.

«Понятно», — улыбнулась Фуюцуки. Удивительная девушка.

Загорелся зеленый свет, и светофор защебетал птичьим голосом.

Услышав звук, она повернулась ко мне:

— Идем?

И почему-то ее голос прозвучал так же звонко и радостно, как эта птичья трель.

＊

Наступил конец мая. С моего знакомства с Фуюцуки прошел месяц.

Когда после лекций у меня появлялось окно, мы по привычке коротали время на террасе.

С того дня, как я сказал, что мне можно писать в LINE, она накануне присылала сообщения вроде: «Если хочешь, может, попьем чаю на террасе?», так что сливаться было как-то неудобно.

В тот день мы снова убивали время вместе.

Я ел рамен из студенческой столовой, а Фуюцуки, как обычно, пила молочный чай с двойным сахаром.

Она никогда не обедала в универе. По ее словам — потому что плотно завтракала тем, что готовила мама.

Они жили вдвоем в той элитной башне. Из-за проблем со зрением у Кохару был свой лечащий врач, и они купили «второй дом» поближе к больнице. Она так легко и обыденно бросила это «второй дом», что я пришел в ужас: «Да передо мной настоящая богатенькая наследница». Услышав это, Фуюцуки надула щеки и в шутку рассердилась.

Доев рамен, я нежился на солнце, витая в облаках.

Подул ветерок раннего лета. Стояла приятная ясная погода.

— Какэру?

— М?

— А я уж подумала, ты ушел.

— Просто я скрыл свое присутствие.

— Вредина ты, Какэру.

Стоило мне немного помолчать и «слиться с фоном», как Фуюцуки начинала паниковать, что я и вправду исчез. Видимо, мой навык социальной мимикрии в корне отличался от способностей обычных людей.

Мне почему-то нравились эти наши перепалки, начинающиеся с ее «Какэру?».

И с каких пор это началось? Как-то раз она внезапно предложила: «Может, будем называть друг друга по именам?»

Для меня-то даже называть ее по фамилии без суффикса было пределом наглости. Разумеется, я отказался, но Фуюцуки упрямо продолжала называть меня «Какэру».

Честно говоря, я и подумать не мог, что мы сблизимся настолько. Но, то ли наши ритмы совпадали, то ли еще что — рядом с ней я чувствовал себя удивительно уютно.

Впервые в жизни мне было просто весело болтать с девчонкой.

— Кстати, а что за книгу ты постоянно читаешь?

— Эту? — Фуюцуки достала белый томик из сумки.

— Ага.

— Так вот же название написано.

— Говорю же, я не умею читать по Брайлю.

— «Дневник Анны Франк».

— А-а, ясно.

— Ой! Ты читал?

— Не-а, вообще ни разу.

— Э-э?! А к чему тогда была эта многозначительная реакция?!

— Интересная? — хмыкнул я.

— Глядя на то, как она сильна была духом и не сдавалась... Как бы это сказать... мне тоже хочется стараться изо всех сил. К тому же там есть один мой любимый отрывок, и я часто перечитываю только его.

Поскольку я книгу не читал, до меня не особо дошло. Но, увидев, с какой нежностью Фуюцуки поглаживает обложку, я кое-что осознал.

«Наверняка это очень важная для нее история, запавшая прямо в душу».

Я пристально уставился на белые страницы.

— Шрифт Брайля сложно читать?

— Дело привычки, но времени уходит прилично. В последнее время стало много аудиокниг, так что я часто их слушаю. Но, знаешь, самой водить пальцами по бумаге — в этом тоже есть свое очарование.

— Понятно.

— Какэру, хочешь попробовать почитать по Брайлю?

Она протянула мне раскрытую книгу. Я взял ее и провел кончиками пальцев по рельефным точкам.

— Ясно.

— Эй, что еще за «ясно»?

— Ну, я подумаю над этим.

— А, так говорят, когда точно делать не собираются!

Раскусив меня, Фуюцуки снова рассмеялась.

— Кстати, а это что?

Я вытащил заложенную меж страниц желтую пластиковую полоску. Ту самую закладку.

— Ты про что? — спросила Фуюцуки, протягивая руку.

Я вложил пластик ей в ладонь.

— А-а. Это закладка, которую я сама сделала.

На ней был выбит шрифт Брайля.

— И что тут написано?

— А вот мне бы очень хотелось, чтобы ты, Какэру, сам это прочитал.

— Если будет настроение, попробую расшифровать.

— А, это опять из серии „точно делать не буду“!

«Какой же ты забавный, Какэру», — пробормотала она и, выдержав паузу, внезапно спросила:

— Какэру, ты любишь фейерверки?

— С чего вдруг про фейерверки?

— Я их очень люблю.

— Ты вроде уже говорила.

— Правда? Разве?

В ту ночь, когда мы познакомились, она обмолвилась, что хочет когда-нибудь запустить их вместе с друзьями на пляже.

«Зачем, если ты не видишь?» — снова подумал я, но вслух не произнес.

— Я родом из Симоносэки. Точнее, мы часто переезжали, так что это просто последнее место, где мы жили.

В памяти тут же всплыли бурные течения пролива Канмон.

— Там проходит фестиваль фейерверков Канмон. Это когда с двух берегов пролива — со стороны Симоносэки и со стороны порта Модзи в Фукуоке — запускают тысячи залпов.

Я вдруг вспомнил, как в детстве ходил на этот фестиваль с родителями. И озвучил мысль, которая крутилась у меня в голове с тех самых пор:

— Народу там было — просто жуть.

Услышав этот откровенный отзыв, Фуюцуки рассмеялась, хлопнув ладонью по столу.

— Я-то ждала какой-нибудь романтичной истории, а это что за впечатления такие?

— Да там правда дикая толпа. Говорят, это второй по посещаемости фестиваль фейерверков в Японии.

— В твоем духе, Какэру, — смеялась Фуюцуки. — А я бы хотела туда съездить. Наверное, это потрясающе. Огни, взмывающие в небо один за другим по обе стороны моря...

— Но там толпа-а-а.

И тут Фуюцуки выдала нечто совершенно неожиданное:

— А разве толпа на фестивале — это не здорово?

— Чего? — опешил я.

Фуюцуки развела руки в стороны, словно обнимая воздух.

— Все смотрят в ночное небо. Волнуются, смеются. И вокруг тебя так много таких счастливых людей! Если подумать об этом, разве фейерверки — это не потрясающе?

«Да уж...» — только и смог выдавить я.

Я никогда не смотрел на это с такого ракурса, поэтому просто завис.

Фуюцуки... она невероятная.

Какой же мир она видит?

Мир незрячей девушки наверняка кардинально отличается от моего, серого и циничного.

Почувствовав острый укол комплекса неполноценности, я опустил глаза.

Даже если я повешу нос, Фуюцуки этого не увидит, так что в каком-то смысле я мог унывать сколько влезет. Однако не хотелось, чтобы повисшая пауза заставила её волноваться.

— Как ты делаешь такие штуки? — спросил я, погладив закладку.

— Если есть специальный принтер, это на удивление просто.

Разумеется, прочитать рельеф я не мог. Попробовал провести пальцем — бесполезно. Одними подушечками не разобрать, где впадинки, а где выпуклости. «И как она только это читает?» — пронеслось в голове. Коснувшись точек, я в очередной раз остро осознал: Фуюцуки слепа. Мы живем в разных мирах.

— Оказывается, можно печатать брайлевские закладки. Не знал.

— Эту я сделала, когда поступила в универ. Ты никогда не составлял? Список того, что хочешь успеть сделать до смерти.

Я попытался представить, чего бы мне хотелось успеть. Наверное, выиграть в лотерею, запереться дома и до конца дней просто читать книги. Хотя это скорее инфантильная фантазия, а не цель жизни.

— Человек ведь может умереть в любой момент, знаешь ли? — Фуюцуки мило улыбнулась.

Для черного юмора это был явный перебор. Я застыл в оцепенении.

Заметив мое замешательство (или скорее, почувствовав повисшее напряжение), она поспешно исправилась:

— Ой, прости! Это шутка, шутка!

— Да уж, пощади.

Именно в тот момент, когда я положил закладку на книгу, чтобы вытереть вспотевшие ладони, это и произошло.

Вууух…

Ударил тяжелый порыв пропитанного влагой ветра.

Пара пустых стульев на террасе с грохотом опрокинулась.

Шур-шур-шур…

Страницы лежащей на столе книги захлопали, а желтую пластиковую полоску... внезапно сдуло.

Я рванулся вперед, но она выскользнула прямо из-под пальцев.

— Эй, эй!

Закладка порхала в воздухе, поднимаясь всё выше. Я бросился за ней, но желтый прямоугольник перелетел через ограждение террасы, упал на крышу здания студсовета и скрылся из виду.

— Да блин... — только и вырвалось у меня.

— Ч-что случилось? — запаниковала Фуюцуки, заразившись моей тревогой.

Я от начала до конца объяснил ей, как всё произошло.

— Прости, прости, — извинялся я снова и снова. — Она была для тебя важна?

— ...Понятно.

Фуюцуки замолчала. Было видно, как у неё поникли плечи.

— Всё в порядке. Я помню наизусть, что там было написано.

Она держалась молодцом, но липкий осадок вины уже осел в желудке.

Наверное, именно поэтому...

— А ты знал?..

Я просто не смог отказаться от предложения, которое последовало за этими словами.

＊

— Говорят, здесь есть клуб по изучению фейерверков.

Возможно, из-за того, что в университете когда-то готовили штурманов, на территории кампуса имелась лодочная пристань — так называемый «понд». У причалов и впрямь покачивались небольшие суда.

По словам Фуюцуки, рядом с первым эллингом стояла бытовка, сплошь заклеенная плакатами фейерверков. Кажется, об этой базе студенческого пиротехнического клуба ей рассказала Хаясэ.

— Если тебя не затруднит, не мог бы ты меня туда проводить? Мне уже как-то неловко постоянно просить об этом Юко.

— Хаясэ ведь с утра на подработке?

— Да. Вроде бы как раз сейчас трудится в кафе.

— Подработка, значит...

«Может, и мне найти подработку?» — подумал я.

Благодаря сверхдешевой общаге мне вполне хватало одной стипендии. Лишние деньги, конечно, никогда не помешают. Но желания работать не было от слова «совсем».

— От Юко теперь пахнет кофе, и она стала еще очаровательнее.

— Звучит круто, даже немного завидно.

— Я бы тоже хотела попробовать где-нибудь поработать...

Эти слова меня по-настоящему удивили. Наверное, она сказала это абсолютно искренне, а не просто мечтая о несбыточном. Ее позитивный настрой вызывал неподдельное уважение.

Если пройти от террасы в сторону моря, сразу же выйдешь к пристани. У входа висела табличка «Рыбалка запрещена», но там уже устроились человека три с закинутыми удочками. Море искрилось на солнце. По небу медленно плыли белые облака.

— Нам сюда.

— Как там всё выглядит?

Заменяя незрячей Фуюцуки глаза, я принялся описывать стоящую перед нами бытовку.

— Как бы это сказать... Выглядит жутковато.

— Вообще ничего не понятно! — со смехом упрекнула она.

Сооружение перед нами скорее напоминало давно заброшенный сарай.

По стенам полз зеленый плющ. Единственное большое окно было плотно задернуто шторами, так что заглянуть внутрь не представлялось возможным. На двери коряво, краской, было выведено: «Клуб изучения фейерверков», а рядом висел выцветший плакат фестиваля на реке Сумида. Вокруг бытовки валялись стальные трубы самых разных размеров: от двадцатисантиметровых огрызков до тех, что доходили бы мне до колена.

Выслушав описание, Фуюцуки первым делом спросила:

— Какэру, ты сейчас шутишь, да?

— Никаких шуток. Что вижу, то и пою. Возможно, это логово какого-нибудь маньяка. Будем стучать?

— Постучи, пожалуйста.

Затаив дыхание, я постучал в дверь этого зловещего логова.

Ответа не последовало. Я постучал еще раз.

— Похоже, никого нет.

— Вот как...

Но стоило нам развернуться, как вдруг...

Прямо перед нами вырос тощий небритый мужчина с удочкой на плече.

— Чего надо? — хмуро бросил он.

Я издал непроизвольный сдавленный вскрик.

Рефлекторно вцепился в рукав Фуюцуки, а она — в мой. Девушка сжала губы в тонкую линию и вся напряглась.

— Могли бы и не орать, — низким голосом буркнул мужчина, нахмурив брови.

Фуюцуки крепко сжимала мой рукав и молчала. Дело дрянь. Она зависла.

— Эм... вы из клуба изучения фейерверков?

— Я его глава, Котомуги Юити... Правда, кроме меня тут никого и нет.

Он лениво толкнул дверь бытовки и закинул удочку внутрь.

— Так чего хотели?

— Просто хотели посмотреть.

— А эта девчонка с тобой? Слепая, что ли? — бесцеремонно спросил старшекурсник, бросив взгляд на белую трость Фуюцуки.

— Д-да, — наконец-то подала голос девушка.

— Слепая, а фейерверками интересуешься, значит. Не, мне-то без разницы, можно и не видеть. Наслаждаться звуком — это тоже один из видов кайфа.

С этими словами сэмпай закрыл глаза и глубокомысленно закивал.

И тут Фуюцуки, непонятно о чем подумав, выдала нечто совершенно неожиданное:

— А отсюда можно запускать фейерверки?

Котомуги заметно озадачился.

— С чего ты взяла?

— Просто недавно, говорят, прямо с территории университета запускали салют. Вот я и подумала...

Я вспомнил тот вечер, когда мы познакомились с Фуюцуки на приветственной вечеринке. Действительно, казалось, что залпы гремели где-то со стороны пристани.

— Я бы тоже хотела попробовать запустить.

— А просто посмотреть издалека вместе со всеми — не вариант?

— Если можно, мне бы хотелось сделать это вблизи.

— Вряд ли получится. Фейерверки — штука опасная, а если ты ничего не видишь, то опасная вдвойне.

С этими словами старшекурсник засучил рукав. От кисти до локтя кожа была покрыта шрамами от ожогов. Наверняка получил их из-за пиротехники. Видимо, хотел таким образом доказать свои слова. Зрячему человеку всё стало бы ясно.

Но Фуюцуки лишь непонимающе хлопала глазами.

Котомуги, оценив ее реакцию, протянул короткое «А-а», и опустил рукав.

— Что-то случилось? — поинтересовалась Фуюцуки.

— Ничего, — сухо бросил он.

— Скажите мне, пожалуйста.

В ответ на ее настойчивость Котомуги отвернулся.

Фуюцуки выглядела так, словно хотела что-то сказать, но я бросил: «Пойдем», и мы вернулись на террасу.

— Там, у бытовки, что-то произошло?

— Ты о чем?

— Вы замолчали, поэтому я подумала, что он, должно быть, показывал какие-то жесты.

Я описал шрамы от ожогов на руке Котомуги.

— Вот как... — тихо проронила Фуюцуки. — Знаешь, это так грустно, когда люди просто отказываются тебе что-то объяснять.

Судя по тону, она сталкивалась с подобным не раз.

Человек получает львиную долю информации визуально. Люди привыкли общаться, опираясь на зрительный контакт и жесты. А когда ты лишен этой возможности, окружающие просто машут на тебя рукой: мол, «ты все равно не поймешь». И это, наверное, действительно ранит до глубины души.

— А я не хочу сдаваться.

Тихо пробормотала Фуюцуки, а затем, словно ее вдруг озарило, воскликнула:

— Точно!

Посреди утопающей в свежей зелени аллеи Фуюцуки обернулась ко мне с сияющей улыбкой. Еще секунду назад она сидела понурившись, и эта резкая перемена застала меня врасплох. Пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи мягко освещали ее утонченные черты.

«Она невероятно милая», — против воли признался я себе.

Впрочем, следующая же фраза мигом вернула меня с небес на землю.

— Давай запустим фейерверки!

— Отказываюсь.

От этой идеи за версту несло проблемами.

— Э-э... — зависла Фуюцуки. — Но ведь так обидно!

Лично мне не было обидно ни капельки, но ее уже было не остановить.

— Я вспомнила! В Асакусабаси вроде бы есть специализированный магазин фейерверков!

— Категорически отказываюсь.

— Ну же, соглашайся!

— Что значит «соглашайся»?

— Какэру, ты такой хороший человек...

— Э. Ты уже всё за меня решила?

Фуюцуки прыснула от смеха. Отсмеявшись, она озарила меня лучезарной улыбкой и пошла с козырей:

— Ты ведь потерял мою закладку, да?

— Э-э... — теперь настала моя очередь зависать. Пути к отступлению были отрезаны.— Очень прошу.

Она снова обезоруживающе мне улыбнулась.

Я сдался.

— И когда пойдем? — покорно вздохнув, спросил я.

[[image:/storage/reader-images/2455726ae39b532e2519e5bedc7e756fb1006859.png]]

В дешевой общаге за десять тысяч иен в месяц нет кондиционеров. Да и какой смысл покупать технику, если лимит электричества настолько мал, что пробки вышибает от малейшей перегрузки.

Крошечные комнатушки в десять татами жмутся друг к другу вдоль коридора. Стоит хотя бы в двух одновременно включить рисоварку — всё, свет гаснет. Приходится постоянно договариваться с соседями, кто и когда варит рис.

Разумеется, ни ванной, ни туалета в комнатах не предусмотрено. Уборная на этаже, внизу — общая баня и душевая. Баня работает только по вечерам, зато под душ можно залезть когда угодно. Из мебели — лишь односпальная кровать, письменный стол да дребезжащий холодильник.

Но Наруми мириться с убогостью не стал. Пока я равнодушно пожимал плечами на вопросы об интерьере, он взял обустройство на себя и умудрился подобрать цвет даже для моего постельного белья. Темно-коричневый ковер, угольно-черные простыни, серые шторы — сдержанно и со вкусом. Притащил комнатные растения, вкрутил точечные светильники. Снаружи общага так и осталась сущими руинами, зато наша комната превратилась в образец стиля.

Семь утра.

Щёлкнула кнопка рисоварки. Я сбросил одеяло, прихватил полотенце и поплелся в душ. Окно распахнуто настежь, но на улице ни дуновения — ночь выдалась невыносимо душной. Наверное, кто-то снова спалил пробки, потому что лопасти вентилятора замерли.

— Чего это с тобой?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Да так…

— Извини-извини. Сорано ведь у нас тоже мужик.

— Издеваешься?

— Идешь в душ перед встречей с девчонкой — сама невинность. Прям завидую белой завистью.

— Точно издеваешься.

— Да нет же, нет, — отмахнулся Наруми.

— И что тебе в ней нравится?

— Никто мне не нравится.

— Ой, ну милота.

— Ты всё-таки издеваешься!

— Вовсе нет! — расхохотался он.

— Фуюцуки попросила составить компанию, — начал я издалека и на всякий случай предложил: — Может, пойдёшь с нами?

Наруми нахмурился и смерил меня пристальным взглядом.

— У-у, цыплёнок.

— Заткнись.

— Цып-цып-цып.

— Заткнись, кому говорят!

— Ладно-ладно, у меня сегодня подработка.

— Она же вечером?

— Сорано, а ты разве не хочешь встречаться с Фуюцуки? Я почему-то не сомневался.

— А? Мы просто общаемся. О таком даже в мыслях не было.

— Да неужели?

— Честно говоря, я до сих пор теряюсь из-за её слепоты. И уж точно не уверен, что держусь так же легко, как ты.

— В смысле «теряешься»?

В голосе Наруми проскользнуло непривычное раздражение.

— Прости, криво выразился. Я имел в виду… общаться так, будто ничего не случилось.

— И что тебе мешает общаться нормально?

— В том-то и проблема. Я не понимаю, что значит «нормально».

Стоит ли избегать темы зрения в разговорах? Искать ли самый ровный маршрут? Предлагать руку? Или лучше каждый раз переспрашивать и уточнять?

Пользуясь случаем, я вывалил на соседа все свои терзания. Наруми ответил коротко:

— Ну так просто спроси.

— А вдруг повиснет неловкая пауза?

Он энергично почесал затылок.

— Плавали, знаем. Поверь, когда с тобой вот так держат дистанцию — это бьёт куда сильнее.

＊

По пути от общаги я заскочил в ближайший комбини и взял на кассе жареную курицу. С той самой секунды, как Наруми обозвал меня цыплёнком, захотелось впиться зубами в хрустящее мясо.

На ходу жуя курицу, я зашагал в сторону Цукисимы. По густо-синему небу неспешно плыли облака. Ступив на мост Айой, я окинул взглядом широкую водную гладь. Там, где Сумида впадает в море, блеснув чешуей, плеснулась рыба. Вода мерно колыхалась, отливая серебром.

Бурное течение пролива Канмон в родном Симоносэки всегда казалось мне очищающим — словно поток уносил прочь и хорошее, и плохое. А вот неспешное токийское море, наоборот, будто вбирало всё в себя и намертво удерживало на дне. «А-а, так вот почему люди стекаются в Токио», — предался я внезапным философским размышлениям.

Договорились встретиться ровно в девять. Я рассчитал время так, чтобы прийти минут за пять до срока.

Когда я предложил зайти за Фуюцуки прямо к дому, она наотрез отказалась: «Тогда это будет совсем не похоже на свидание». Я попытался откреститься — мол, просто идём за покупками, но она лишь рассмеялась: «Это и называется свиданием». В итоге Фуюцуки настояла на встрече у подножия моста Айой.

Я шел по мосту, вглядываясь в серебристую рябь, пока яркие блики не ударили по глазам. Зажмурившись от рези, я поднял голову и увидел её. Фуюцуки уже ждала.

Деревья у съезда отбрасывали мягкую тень, и сквозь прорехи в листве на девушку лились тёплые лучи. Белая блузка, струящаяся полупрозрачная юбка, кожаная сумочка на плече. В моем помутневшем от бликов зрении её молчаливая фигура казалась почти эфемерной. Я затаил дыхание.

«Какая же она… красивая».

— Фуюцуки. Это Сорано. Извини, заставил ждать?

Стандартная фраза, только обычно её произносят девушки.

— Стою тут уже целых два часа.

— Ну, тут уж ты сама виновата.

— Нет, это всё из-за Какэру-куна.

— Да шучу я, — рассмеялась она. — Ну что, пойдём?

— Ага, станция Цукисима в этой стороне.

— В этой — это в какой?

— Ой, прости. Нам направо.

Зрячему достаточно кивнуть или показать пальцем: «туда» или «сюда». Но с Фуюцуки такое не работает. Точно так же, как она никогда не заметит, с каким упоением я разглядываю её профиль.

«А ты разве не хочешь встречаться с Фуюцуки?»

В голове эхом отозвались слова Наруми.

Встречаться со слепой девушкой… Подсознательно я считал, что это невыносимо тяжело, и поэтому никогда не рассматривал Фуюцуки в романтическом плане. Осознавать это было противно. Но с другой стороны, какая ей разница до моих симпатий?

От этих жалких оправданий перед самим собой защемило в груди.

— Знаешь дорогу?

— А? Да-да.

— Я так ждала эту поездку!

Фуюцуки неожиданно подпрыгнула на ходу. Вернее сказать… поскакала вприпрыжку.

— Э?

— Что такое? — Она повернула голову на мой голос.

— Ты умеешь ходить вприпрыжку?

— Какэру-кун, ты ведь тоже сможешь попрыгать, если закроешь глаза?

Глядя, как искренне и беззаботно она веселится, я невольно фыркнул.

— И чего мы смеёмся?

— Прости-прости, — ответил я нахмурившей брови Фуюцуки, и мы зашагали дальше.

«Давай вместе пускать фейерверки!»

Для искупления вины просьба казалась слишком уж специфической.

Сейчас вагон метро на линии Оэдо мерно покачивал нас по пути в специализированный магазин на Асакусабаси. План прост: доехать до Даймона, пересесть на линию Асакуса и двигаться до нужной станции. Я пожертвовал временем и выбрал не самый короткий маршрут, зато с удобной пересадкой, чтобы не таскать Фуюцуки по лабиринтам переходов.

Сегодня я на личном опыте убедился: белая трость в руках вовсе не гарантирует, что тебе уступят место.

Только я начал мысленно клеймить суровость токийских будней, как со словами «пожалуйста, присаживайтесь» поднялась сухонькая старушка. Фуюцуки расцвела в улыбке и вежливо отказалась: «Спасибо, я привыкла ездить стоя».

Я аккуратно подвёл девушку к пространству сбоку от дверей, бережно поставил в эту нишу и встал напротив.

— Спасибо, что направляешь меня.

— Да пустяки.

Она повернула ко мне лицо и замолчала.

— Что-то не так?

— Подумала, что Какэру-кун — настоящий джентльмен.

— С чего вдруг?

— Ты ведь специально отвёл меня туда, где поменьше людей?

— Вовсе нет!

То есть всё именно так и было, но я отчаянно пытался откреститься от похвалы. Стоило мне повысить голос, как Фуюцуки звонко захихикала — момент для оправданий безвозвратно упущен.

Стоять лицом к лицу с Фуюцуки оказалось неловко. Может, из-за её невероятной привлекательности. А может, из-за глубокого уважения к той внутренней силе, которой мне самому так не хватало. Как бы то ни было, от одного взгляда на неё пульс предательски ускорялся.

Тудух-тудух…

Грохотали колёса поезда. Светильники тоннеля мелькали за тёмным стеклом, выхватывая из полумрака изящные черты её лица. Стараясь перекричать шум вагона, я заговорил громче:

— Давно хотел спросить: почему именно фейерверки?

— Люблю их с детства. — Фуюцуки мягко улыбнулась.

— Но ты ведь сейчас не можешь их видеть. Вот мне и стало интересно.

— Фейерверки — это же не только картинка.

— Ну да, согласен, но всё же…

— Раздаётся мощный хлопок, в воздухе пахнет порохом, толпа восторженно охает. Попробуй как-нибудь закрыть глаза на салюте, Какэру-кун. Уверена, ты прочувствуешь его каждой клеточкой тела.

— Откажусь от столь продвинутого способа. Мне вполне хватит посидеть на корточках и позалипать на бенгальские огни.

— О, бенгальские огни — это здорово! Давай купим?

— Как же ты их любишь…

В ответ на моё искреннее удивление она прищурилась и произнесла с теплотой:

— В детстве мы часто смотрели их всей семьёй.

— Салюты?

— Да, когда я ещё могла видеть. Вместе с мамой и папой.

— Понятно. Хочешь пускать фейерверки из-за этих воспоминаний.

Я понимающе закивал, но Фуюцуки вдруг покачала головой:

— Прости, я о другом. Острое желание снова запускать фейерверки появилось именно после того, как я ослепла.

— В смысле?

— Ну, как сказать… У меня просыпается желание жить и бороться изо всех сил!

— Это ещё что за новости?

Я не уловил логики и уже открыл рот для возражений, но двери распахнулись на станции Сиодомэ, и в вагон хлынула толпа. Началась давка. Кто-то больно пихнул меня в спину, швырнув прямо на Фуюцуки. Расстояние между нами исчезло.

— Людей прибавилось?

Вопрос застал врасплох. Она ведь не видит, как поняла?

— А как ты узнала?

— Твой голос зазвучал совсем близко.

Лицо Фуюцуки находилось в считаных сантиметрах от моего. Она часто-часто хлопала длинными ресницами.

— Да так, пустяки.

— Спасибо, что защитил меня.

Она улыбалась, а я чувствовал на коже её тёплое дыхание. Пришлось судорожно задерживать воздух в лёгких, чтобы не дышать ей прямо в лицо, пока поезд не тронулся.

Обычно этот путь занимает около получаса, но Фуюцуки передвигалась медленно, поэтому до Асакусабаси мы добрались почти за час.

— Устала?

— Всё отлично.

— …А вот я выдохся.

— Ты что-то сказал?

— Пойдём.

Фуюцуки шла по жёлтой тактильной плитке, мерно постукивая белой тростью. «Смог бы я вот так шагать с закрытыми глазами? Без шансов». Вывод напросился сам собой.

— Поворачиваем налево.

Я заранее изучил маршрут и теперь вёл её, изредка поглядывая в экран смартфона. Навстречу пёр какой-то парень, не отрывая взгляда от телефона. Под ложечкой засосало от дурного предчувствия. «Дело дрянь». Я попытался перехватить Фуюцуки за руку, но не успел — прохожий на полном ходу врезался в неё плечом.

Бам…

Незнакомец лишь мельком зыркнул на девушку и пошагал дальше.

«Какого хрена?!»

Кровь мгновенно ударила в виски.

«Сбил человека и даже не извинился?! Ослеп, не видишь белую трость?!»

Я уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы обложить его трёхэтажным матом, но Фуюцуки крепко вцепилась мне в рукав и покачала головой:

— Не нужно.

— Но он же…

— Всё хорошо.

— Такое часто случается, — мягко добавила она.

Злость внутри кипела.

— Да, но… — попытался я возразить.

— Он ведь смотрел в телефон, да? Наверное, пришло сообщение от кого-то очень важного.

Фуюцуки кротко улыбнулась.

— У тебя сейчас такой резкий голос. Пожалуйста, не злись из-за меня.

Откуда в ней столько внутренней силы?

Словно получив нагоняй, я буркнул невнятное: «Понял», хотя до конца не осознавал, что именно до меня дошло. Но обжигающая ярость постепенно отступала. В то же время сердце болезненно сжалось. Я ведь чуть было не крикнул тому парню: «Неужели не видно?!». Поддавшись гневу, едва не ляпнул в присутствии Фуюцуки самую бестактную вещь на свете.

Заметив, что спутница побледнела от усталости, я предложил передохнуть:

— Зайдём в кафе?

Мы юркнули в ближайшую сетевую кофейню родом из Айти. Улыбчивая официантка поприветствовала нас бодрым «Добро пожаловать!» и проводила к столику. Едва мы сели, как подошла другая сотрудница принять заказ. Я поднял глаза и застыл.

— Хаясэ?

Передо мной в форменном фартуке и косынке стояла Юко Хаясэ.

— Э-э… Вы что тут делаете? — изумлённо захлопала она глазами. — Ой, Кохару-тян!

— А, это Юко-тян. Доброе утро, — улыбнулась Фуюцуки, узнав голос. Её тон мгновенно взлетел на октаву выше.

— Сорано-кун прогуливается с Кохару-тян, значит… — протянула Хаясэ, и на её губах заиграла ехидная ухмылка.

Проигнорировав подколку, я сухо продиктовал:

— Айс-кофе и сет «С».

— Куда ты так гонишь с заказом-то?

— Ты вообще-то на работе.

Фуюцуки тихонько рассмеялась.

— Да-да, — Хаясэ зачиркала ручкой в блокноте. — Так куда путь держите?

— Она захотела попускать фейерверки.

— Фейерверки? — опешила Хаясэ.

Вполне ожидаемая реакция.

— Юко-тян, не хочешь с нами? — предложила Фуюцуки.

— О-о, я бы с радостью! А когда?

— Какэру-кун, а когда мы собирались? — Фуюцуки изящно перевела стрелки на меня.

— Э? Ты меня спрашиваешь?

Девушка прикрыла рот маленькой ладошкой и нежно рассмеялась. От этого хрустального звука в груди сладко ёкнуло.

— Сегодня мы приехали купить самую огромную ракету! — с энтузиазмом провозгласила Кохару.

Я не удержался от комментария:

— Бюджет, говорит, миллион иен.

— Прошу не недооценивать финансовую империю Фуюцуки.

— Чего?! — в один голос выпалили мы с Хаясэ.

Фуюцуки заливисто расхохоталась.

Наблюдая за нашей перепалкой, Хаясэ удивлённо распахнула глаза.

— Да уж… И с каких пор вы так спелись?

— Разве мы кажемся дружными? Сорано-сан ведь всегда такой хмурый.

— Не-а, сейчас сидит и лыбится во весь рот.

Эта Хаясэ посмела нагло переврать факты.

— Правда?! Дайте-ка я потрогаю ваше лицо! — Фуюцуки потянулась вперёд.

— Ещё чего! Юко, неси заказ давай.

Я не совсем понял, зачем ей понадобилось ощупывать моё лицо, но задерживать официантку у столика дольше было неприлично.

— Извините, я не вижу меню, — напомнила Фуюцуки.

Я принялся зачитывать список напитков, а Хаясэ посоветовала холодный чай с молоком. Кажется, это местная фишка — порция в заведениях Айти раза в два превышала стандартную. Настоящий аттракцион невиданной щедрости.

— Осилишь такую бадью? — Я ткнул пальцем в фотографию меню.

Фуюцуки лишь озадаченно склонила голову.

— Ой, точно. Прости.

Моё поспешное извинение вызвало у неё ещё больше вопросов.

«…Опять я за своё».

Ляпнешь глупость по зрячей привычке, а потом сгораешь от неловкости. Ненавижу.

— Горячий чай подают в обычной чашке, — пришла на помощь Хаясэ.

— Тогда мне его, — улыбнулась Фуюцуки.

Вскоре на столе появились кофе, чай с молоком, пышные тосты со сливочным маслом и сладкой бобовой пастой, а в придачу бесплатные варёные яйца — комплимент от заведения или личный подгон от Хаясэ.

— Спасибо.

— Приятного аппетита! — подмигнула официантка и упорхнула к другим посетителям.

Фуюцуки медленно потянулась к столу.

— Чашка прямо перед тобой, — подсказал я, намазывая масло на хлеб.

— Я справлюсь.

Осторожно нащупав блюдце, она продела изящный пальчик в ушко чашки и бережно подняла её обеими руками. Сделав крошечный глоток, забавно высунула кончик языка:

— Горячо.

— Осторожнее.

— Зато вкусно.

Она мило хихикнула. И это было… просто запрещённый приём. Настоящий удар ниже пояса.

Понятие «встретиться взглядом» к незрячему человеку неприменимо. Но иногда мне казалось, что она смотрит мне прямо в душу. В такие моменты ладони потели, а дышать становилось тяжело.

Задумавшись, я так увлёкся намазыванием бобовой пасты, что воздвиг на тосте настоящую Фудзияму.

— А свой тост есть не будешь?

— Не-а. Не обращай внимания.

— Хочешь кусочек?

— С ложечки покормишь?

— Перебьёшься.

— Жадина.

— Что с обедом делать будем?

— Если честно, терпеть не могу, когда на меня глазеют во время еды.

— А, ну да, девчонки часто такого стесняются.

— Нет, дело не в… — начала она, но вдруг осеклась, и её лицо озарилось нежной улыбкой. — Знаешь, то, что ты воспринимаешь меня как обычную девушку… это так приятно.

Щёки вспыхнули. Чтобы скрыть смущение, я торопливо откусил здоровенный кусок тоста, едва не перемазавшись в бобовой пасте. А Фуюцуки сидела напротив и радостно улыбалась, пока я расправлялся с едой.

«Ну вот опять».

«Эта улыбка сведёт меня с ума».

— Слушай, — решившись, нарушил я тишину.

Момент казался идеальным, чтобы вытащить наружу вопрос, который давно сверлил мне мозг.

— Если не хочешь, не отвечай…

＊

Выйдя из кофейни, мы отправились в рейд по лавкам с пиротехникой.

Ассортимент впечатлял: от простеньких бенгальских свечей до полуметровых ракет, способных разнести к чертям небольшой дворик.

Мы обошли несколько специализированных магазинов. Я описывал цветные упаковки и формы ракет, а Фуюцуки командовала, что берём. В итоге мы набрали целую гору взрывчатки — пластиковые пакеты больно врезались в пальцы.

— Уверен, что потащишь всё к себе? — заботливо спросила она.

— Да без проблем. Разрешим вопрос с запуском на территории универа, а моя общага как раз ближе.

— Спасибо.

Мы застряли прямо на выходе из оптового магазина, мешая другим покупателям, поэтому поспешили укрыться в тени деревьев.

— Так когда идём запускать?! — Фуюцуки буквально вибрировала от восторга, готовая запрыгать на месте.

— Интересно, а комендант универа не всыплет нам за пиротехнику на кампусе?

— Давай у Юко-тян спросим! — звонко крикнула девушка мне прямо в ухо.

Я открыл рот, чтобы осадить её: «Понял я, что ты счастлива, но не ори же», однако, увидев раскрасневшееся лицо и слепые глаза, устремлённые в бездонное небо, проглотил слова.

— Ну, арсенал закуплен. Куда теперь?

— Ой. Неужели свидание продолжается?

— Я же говорил, это не сви…

— Да шучу я, расслабься. К тому же груз, наверное, тяжеленный. Давай на сегодня закругляться, поехали домой.

У меня и правда пальцы немели от веса пакетов. Наверное, она почувствовала это по моему напряжённому дыханию.

— Согласен. Если будем долго шляться с таким арсеналом, нас копы примут за подготовку теракта.

— Хочешь приплести меня как соучастницу?

— В данном случае главарём банды пойдёшь ты.

— Снова твои дурацкие шуточки.

Её смех разливался звоном серебряных колокольчиков. Я поймал себя на неожиданной мысли: мне чертовски нравится её смешить.

— Слушай, а давай вернёмся на водном автобусе? — внезапно предложила она.

— Речном трамвайчике?

Дома, в Симоносэки, тоже ходил паром до порта Модзи. Но я не ожидал, что в Токио развит водный транспорт. Фуюцуки объяснила, что по Сумиде курсируют катера от Асакусы прямо в залив, до самой Одайбы. В детстве она часто каталась на них с родителями, и сейчас горела желанием повторить маршрут — тем более трамвайчик доставит нас почти до самой Цукисимы.

«А тебе не будет страшно?»

Вопрос чуть не сорвался с языка, но я вовремя прикусил губу. Конечно, не будет. Слепота не мешает наслаждаться прогулкой по воде. Слушать шум рассекаемых волн, подставлять лицо свежему бризу — в этом кроется своя, особенная романтика.

— Дай минуту, посмотрю расписание.

Я достал смартфон и вбил в поиск ближайший причал. Оказалось, до него рукой подать.

— Нашёл. Пристань Рёгоку, нужно только перейти мост Курамаэ. Судя по карте, катер привезёт нас почти к самым воротам универа.

— Спасибо, — лицо Фуюцуки осветила нежная улыбка.

— За что?

— За то, что ты такой заботливый. Взял и всё организовал без лишних вопросов.

Я густо покраснел и поспешно отвернулся, радуясь, что она этого не видит.

— Обычное дело.

— Человек, для которого забота — обычное дело, заслуживает лицензию добряка второй степени.

— И кто её выдаёт?

Под весёлое хихиканье спутницы мы двинулись к речному вокзалу.

Перекидываясь дурацкими шутками, добрались до места незаметно. Я взял билеты в кассе, мы вышли на пирс за стеклянным зданием и поднялись на борт. Посадка шла через корму: пологий пандус вёл в закрытый салон с мягкими креслами, а крутая лестница — на верхнюю, открытую палубу.

— Куда пойдём?

— Наверх! — без тени сомнений скомандовала Фуюцуки.

Ступеньки оказались узкими. Я пошёл первым, крепко сжимая её прохладную ладонь.

— А у тебя горячие руки, Какэру-кун.

— Ступай осторожнее, не споткнись о порожек.

В ответ она лишь беззаботно рассмеялась.

На верхней палубе не было даже скамеек — просто ровная площадка, обнесённая стальным поручнем. Большинство пассажиров спрятались от солнца в салоне с кондиционером, так что мы остались совершенно одни. Неслыханная удача.

Двигатель издавал низкое утробное урчание, вибрация передавалась через подошвы кроссовок. Я аккуратно подвёл Кохару к самому носу и вложил её пальцы в прохладный металл ограждения.

— Поручень прямо перед тобой, на уровне пояса. Держись.

— Спасибо. Ой, жду не дождусь отправления!

— Ты прямо светишься.

— Ещё бы. И не думала, что со мной будут возиться.

— Ну, если моя компания тебя не напрягает…

Я прикусил язык.

«Если я тебя устраиваю, готов таскаться с тобой куда угодно».

Слова едва не сорвались с губ сами собой. Неужели я и правда хочу видеться с ней вне стен универа? Неужели хочу стать ближе?

Я не знал. Мысли спутались в тугой клубок.

Я отвернулся к реке. Ветер приносил запахи душной речной влаги и въедливого корабельного мазута — амбре на любителя, зато воды Сумиды жадно впитывали глубокую синеву неба. Потрясающее зрелище.

— Там красиво?

Голос Фуюцуки вырвал меня из оцепенения. Я слишком долго молчал. Из-за моей глупой немоты она пропускала всю эту красоту, играющую бликами на волнах. Стало досадно.

— Тебе же не видно пейзажа.

— Не видно. Но всё равно здорово! В детстве, до того как ослепла, я видела этот маршрут. Пыталась сейчас освежить картинку в памяти.

— И какой она запомнилась?

— Хм… Кажется, небо затянули серые тучи.

— А сегодня ни единого облачка. И эта бескрайняя синева отражается в реке. Зрелище просто отвал башки.

Фуюцуки порывисто повернула ко мне лицо.

— Так подробно описывать мир слепой девчонке, даже когда не просят… Какэру-кун, ты очень добрый.

— Ещё бы. Не зря же мне сегодня выдали лицензию добряка второй степени.

Она снова расхохоталась, запрокинув голову.

В этот момент по громкой связи прохрипело объявление об отправлении.

— Держись крепче!

— Ни шагу назад! — Она отпустила металлическую трубу и решительно вскинула сжатый кулак.

— Держаться, я сказал! — простонал я, вызвав новый приступ звонкого смеха.

Речной трамвайчик набирал скорость, стремительно вспарывая пенную воду. В лицо ударил тугой встречный ветер, напрочь заглушив рёв дизеля. Судно упруго прыгало по волнам, щедро обдавая нас прохладными брызгами.

— Ветер кайф! — проорал я сквозь шум.

— Ага! Спасибо, что поехал со мной!

Мы скользили по широкому руслу. По берегам громоздились отвесные скалы стеклянных небоскребов, изредка уступая место изумрудным пятнам прибрежных парков. Солнце жгло макушку. Мы нырнули под массивный мост, затем пронеслись под бетонным брюхом скоростной эстакады.

Я без умолку описывал Фуюцуки всё, что мелькало за бортом. Делился красками, формами и ощущениями, стараясь нарисовать в её воображении живую картину Токио.

— О-о-о! — вдруг вырвалось у меня.

— Что случилось?!

— Впереди мост Эйтайбаси! Он висит в разы ниже остальных! Падай, а то бошки снесёт!

Вцепившись побелевшими пальцами в поручень, Фуюцуки испуганно рухнула на корточки. Я плюхнулся рядом. Железные фермы моста со свистом пронеслись над головами.

— Отбой тревоги. Габарит нормальный, до макушки ещё полметра запаса.

Я обернулся. Наши лица оказались в паре десятков сантиметров друг от друга.

— Паникёр! — прыснула она.

Её лицо лучилось абсолютным, незамутнённым счастьем. От вида этой радости в мозгу снова вспыхнула мысль: «Хочу, чтобы этот день никогда не кончался».

«А, так вот в чём дело».

Кажется, до меня наконец дошло. Люди, которые способны искренне улыбаться и беззаботно смеяться вопреки всему, обладают гравитацией. Они притягивают к себе остальных. Потерять зрение, погрузиться в вечную тьму — и всё равно находить повод для звонкого смеха.

В этот миг Фуюцуки показалась мне самым светлым, по-настоящему ослепительным человеком во всём Токио.

Её губы дрогнули в улыбке. Судно с глухим ударом распороло очередную волну, и в такт этому всплеску моё сердце забилось как сумасшедшее. А за спиной Кохару, в лучах полуденного солнца, горела жидким серебром река.

К щекам прилил жар. Я торопливо отвёл взгляд и вскочил на ноги.

— Кажется, мы вышли в Токийский залив.

Впереди раскинулась необъятная водная гладь. Влажный речной дух сменился резким солоноватым запахом большой воды.

— Значит, скоро приедем?

— Ага. Правда, с воды кампус ни черта не разглядеть.

Судно заложило крутой вираж влево. До пристани Эттюдзима оставались считаные минуты.

И тут катер на полном ходу впоролся в кильватерный след проходящего мимо судна.

Палуба резко ушла из-под ног. Фуюцуки потеряла равновесие и взмахнула руками. Инстинкты сработали быстрее мыслей: я рванулся вперёд и крепко обхватил её за плечи. Они оказались невероятно хрупкими и мягкими, словно завёрнутыми в тончайший шёлк.

— Ой!

— И-извини! Прости, что сгрёб без предупреждения! — выпалил я, не спеша, впрочем, разжимать руки.

— Всё в порядке, — отмахнулась она, не пытаясь отстраниться. — Мне так весело!

Увидев эту нежную, доверчивую улыбку так близко, ощущая тепло её тела в своих объятиях, я, к собственному стыду, снова почувствовал, как мир вокруг замирает, а сердце пропускает удар.

♪

— Я дома~

Шагнув в прихожую нашей квартиры на сорок шестом этаже высотки в Цукисиме, я выдохнула вслух: «Как же здорово…»

Ведя рукой по стене коридора, я привычно отсчитала двери. Вторая — моя.

После кафе мы с Какэру-куном обошли, кажется, все оптовые лавки с фейерверками на Асакусабаси.

Гуляли до гудения в ногах, а под конец он даже согласился прокатиться со мной на речном трамвайчике. И столько раз меня смешил.

Нащупав на стене выключатель, я щёлкнула клавишей. Зажёгся свет или нет — для моих глаз разницы никакой.

Просто привычка. Зато когда знаешь, что комната залита светом, становится уютнее. Сразу чувствуешь: ты дома.

— С возвращением~ Ты ведь голодная? — раздался мамин голос.

— Ага, я дома~ А что на ужин?

— Думала пожарить тэмпуру.

— Ура!

После целого дня на ногах желудок отчаянно сводило.

Аппетит у меня отменный, ничуть не хуже, чем у зрячих. Вот только есть на людях всё равно ужасно некомфортно.

Дома-то я справляюсь сама. Мама подсказывает, где стоит какое блюдо, я осторожно нащупываю края тарелок и подношу палочки ко рту.

Давно привыкла, но стоит лишь подумать, что могу случайно испачкаться, как внутри всё сжимается.

А уж при Какэру-куне я бы извелась вдвойне.

— Свидание прошло удачно?

— А с чего ты взяла, что это свидание?

— Ты красилась тщательнее обычного. И несколько раз переодевалась.

Я крашусь сама — просто помню черты своего лица. Сама выбираю наряды, скользя кончиками пальцев по ткани и вспоминая цвета, о которых когда-то рассказывала мама. В самом конце, конечно, прошу её всё проверить, но наводить красоту я умею.

Сегодня я старалась изо всех сил.

Очень хотела выглядеть для Какэру-куна красивой, поэтому поднялась раньше обычного. Точнее, сон просто улетучился.

Приняла душ, долго и кропотливо собиралась.

И ни капельки не устала.

Наоборот: от одной лишь мысли «хочу ему понравиться» грудь щекотало от предвкушения.

Если меня так будоражат простые сборы, что же будет, когда мы встретимся?

Только об этом я и думала.

— Аж светишься вся, — со смешком поддразнила мама.

Вспомнив нашу прогулку, я невольно расплылась в улыбке.

Волна смущения обожгла щёки, и я поспешно отмахнулась: «Ничего я не свечусь~».

В лавках оказалось столько фейерверков, которых даже Какэру-кун никогда в жизни не видел. Он описывал мне всё-всё: их форму, цвета, зачитывал этикетки и примечания. Под конец он так наговорился, что у него даже голос охрип.

В этом весь он. Его искренняя, тёплая доброта.

Наше короткое свидание не продлилось и полдня.

Но он выделил для меня время, мы побыли вдвоём — и от этого сердце радостно трепетало.

Иногда его голос звучит так бережно.

Он подбирает слова так осторожно, будто изо всех сил боится меня ранить.

— Если не хочешь, можешь не отвечать…

Услышав эту фразу, я ощутила его тревогу сполна.

«Слепая… ей, наверное, так тяжело».

«Надо же, она даже на улицу выходит».

В мире хватает людей, которые мыслят подобными стереотипами.

К сожалению, их много.

Наверное, незрячие — это просто редкость. Люди к нам не привыкли.

И каждому из них мне хочется крикнуть: «Я обычная!»

Да, когда я узнала, что ослепну, мир рухнул.

Но со временем привыкаешь. Принимаешь как данность.

Я могу сама есть, могу принимать ванну.

Ловко управляюсь со смартфоном, «читаю» аудиокниги.

Крашусь, наряжаюсь, ношу красивые юбки.

Разве что шпильки надеть не могу — каблуки застревают в тактильной плитке.

Зато смело ношу сапожки и босоножки.

Как ни странно, я живу абсолютно нормальной жизнью.

С некоторыми вещами мне не справиться в одиночку, но я всё равно нахожу выход.

Научилась отбрасывать гордость и честно просить о помощи.

И благодаря этому я даже обрела новых друзей.

Поэтому так хочется, чтобы меня перестали жалеть.

Даже в темноте я полна желаний и стремлений.

Но окружающие упрямо видят лишь «тяжёлую долю инвалида».

А повесив ярлык — отдаляются.

И от этого больнее всего.

Но Какэру-кун… он оказался другим.

— Слушай, а каково это — не видеть? Там… сплошная темнота?

Он попытался меня понять.

Стоило мне протянуть задумчивое «Ну-у…», как он тут же стушевался: «Если не хочешь, не говори», — выпалил он так робко, что я не выдержала и рассмеялась.

— Обычно люди думают, что перед глазами кромешная тьма, но у меня всё наоборот.

— Наоборот?

— Я словно постоянно нахожусь в густом, белёсом тумане.

— Ясно.

Опять его «Ясно». Вероятно, просто привычка. Какая прелесть.

Это его вдумчивое «Ясно» означает, что он всерьёз осмысляет мои слова. Безумно люблю в нём эту черту.

— И на это тоже можешь не отвечать, если не хочется…

— Спрашивай, я готова ко всему.

— С каких пор ты… не видишь?

В шестом классе у меня диагностировали рак.

Врач сказал, что в мозге образовалась крошечная опухоль, размером с ноготь на мизинце.

Первая операция прошла на удивление легко. Я тогда ещё беспечно подумала: «И это всё? Так быстро?»

Но…

В последнем классе средней школы пошли метастазы.

Они безжалостно поразили сетчатку обоих глаз.

Врачи поставили нас перед выбором:

Удалить оба глаза…

Или попытаться сохранить глазные яблоки — через тяжелую операцию и агрессивную химиотерапию.

Мы ухватились за второй шанс. Операция, затяжная химия.

Из-за больничных палат я пропустила свой выпускной.

— Химиотерапия — это сущий кошмар, знаешь ли. Волосы лезут клоками, в голове постоянный туман, мысли путаются…

Мне почему-то отчаянно хотелось, чтобы Какэру-кун всё это выслушал.

И я выложила ему всё как на духу.

— А потом зрение окончательно погасло. Я выучила шрифт Брайля, с головой ушла в учёбу и за четыре года всё-таки получила аттестат. Так что, вообще-то, я на год старше тебя, Какэру-кун. Проявляй должное уважение.

Закончив свой сбивчивый монолог, я попыталась свести всё к шутке. Сама же не выдержала свинцовой тяжести этих воспоминаний.

Откровенность стоила мне немалой смелости. В ту секунду я даже пожалела о ляпнутой шутке про возраст — может, зря я так? Но Какэру-кун лишь задумчиво бросил своё фирменное «Ясно», а затем мягко спросил:

— Слушай, Фуюцуки, а когда у тебя день рождения?

— Двадцать восьмого марта.

— А у меня второго апреля. Считай, разницы-то и нет.

«Пять дней разницы — мы с тобой ровесники».

Вот что он тогда ответил.

«Тебе пришлось так тяжело».

«Ты такая молодец».

Мне совсем не нужны были пустые слова утешения.

Я ненавижу, когда меня жалеют.

Мне просто хотелось, чтобы меня выслушали — на равных, без предрассудков и снисхождения.

И я поняла: Какэру-кун — именно тот человек, который способен понять.

Вот оно. То самое чувство.

Его глубокая, деликатная доброта… она поистине невероятна.

— Какэру-кун…

— М?

— Ты очень добрый.

Стоило мне это сказать, как он отчаянно замахал руками и принялся отнекиваться, да так, что голос смешно дрогнул. Его смущение показалось мне таким милым.

За это я его и люблю.

Люблю за то, как естественно и незаметно он окружает меня заботой.

Люблю его тёплые ладони.

Люблю тембр его голоса.

Люблю, когда он заставляет меня смеяться.

Люблю его безграничную доброту.

«Вот бы хоть одним глазком взглянуть на его лицо…» — эта мысль всё равно то и дело жжёт изнутри.

Но даже будь я зрячей, я бы точно, непременно влюбилась именно в него.

Я люблю Какэру-куна.

А потом накатывают сомнения.

Мне безумно страшно признаться ему в своих чувствах.

«А вдруг ему в тягость возиться с инвалидом?» — ядовитые мысли точат сознание.

Какэру-кун не из таких.

Я разумом это понимаю, но удушливый страх всё равно сковывает горло.

Хотя…

Будь у меня здоровые глаза? Будь я совершенно обычной?

Всё равно… Боже, мне всё равно было бы так же страшно.

Так вот в чём дело.

Оказывается, признаваться в любви — это просто страшно, для всех.

От этого внезапного открытия по сердцу разлилось тепло, и я невольно улыбнулась. Стало легко от осознания такой тривиальной истины.

Я счастлива. Безумно счастлива, что даже в своём положении смогла познать настоящую любовь.

Что же обо мне думает Какэру-кун?

Вот бы он сделал первый шаг.

Или набраться смелости и признаться самой?

А что, если он отвергнет меня?

Мы ведь обменялись контактами в LINE, но он так ни разу и не написал…

Хи-хи. Какая же я глупая.

Мне так хорошо, так радостно… и так до слёз больно. Грудь словно разрывает на части.

Я невыносимо счастлива, и при этом так сильно страдаю.

— …Какэру-кун.

Одиноко сжимая в объятиях этот запутанный клубок чувств, я тихонько заплакала.

＊

Честно говоря, из-за одного случая мне захотелось немедленно сбежать из этой дешёвой общаги за десять тысяч иен.

Комната на двоих, вечно вылетающие пробки, туалет и душ на этаже... К этим бытовым мелочам я уже успел привыкнуть.

Так в чём же тогда дело?

В тренировках на куттерах.

Явка на них обязательна для всех жильцов. Вокруг этой повинности ходят безумные легенды: то ли это вековая традиция, то ли всё началось ещё во времена прибытия «чёрных кораблей».

К пяти утра студенты стекаются на пирс Харуми и рассаживаются по небольшим шлюпкам — местным «куттерам». А потом, под монотонное «И раз, и два!», без остановки гребут до самого восхода солнца, наматывая круги по Токийскому заливу. Студенты жалуются на стёртую в кровь кожу на задницах и кровавые мозоли на ладонях. Абсолютно дикий, первобытный обычай.

И всё это ради одной цели: в начале июня, на университетском фестивале, покатать гостей на этих самых куттерах.

Выглядит это так: двенадцатиместный куттер (шесть рядов по двое) ополовинивают. Трое рядов гребцов, остальные места отдают пассажирам. Лодка чертит треугольник между Эттюдзимой, Цукисимой и Тоёсу, огибает мост Харуми и возвращается к пирсу. Главный хит фестиваля.

Гребцов вдвое меньше, а нагрузка адская. Из-за лишнего веса пассажиров кажется, будто шлюпка вязнет в свинцовом море. И так все выходные. Четыре заплыва в день, каждый час с одиннадцати утра до четырёх, с крошечным перерывом на обед. Настоящая каторга. Плечи, руки и поясницу потом гарантированно скрутит от дикой боли. Кое-кто утешает: мол, после такого испытания тело окрепнет. Вот только горы мышц мне даром не сдались. Хотелось не просто съехать из общаги, а рвануть в родной город, запереться в комнате и вообще не выходить на улицу.

И вот фестиваль начался.

Чудом дотянув до финального заплыва, я искренне не понимал, как вообще остался жив.

«Наконец-то свобода...» — пронеслось в голове. С безмерным облегчением я залез в лодку в последний раз.

Соседнее место занял Наруми. Казалось, с каждым новым кругом по заливу его плечи становились только шире. А прямо перед нами, облачившись в спасательные жилеты, лучезарно улыбались две девушки.

— Какэру-кун, давай-давай~ — задорно подбадривала Фуюцуки.

— Эй! Мы разве не слишком вправо берём? — возмутилась Хаясэ.

«Какого чёрта они тут забыли?»

— Сорано! Поднажми! — рявкнул Наруми.

— Это ты слишком сильно гребёшь!

— Ой, — тихонько ахнула Фуюцуки, когда лодку качнуло.

— Фуюцуки, ты в порядке? Не страшно?

«Она ведь ничего не видит. Вдруг ей плохо?» Волнение липкой волной сковало грудь.

Однако девушка беззаботно откликнулась:

— Это просто супер!

— Давай, давай, Какэру-кун! Давай, давай, Какэру-кун!

Она веселилась настолько искренне, что я на миг опешил.

— И что в этом такого весёлого?

— Запах моря, встречный ветер... Ощущения потрясающие! Как тут можно не радоваться?!

Весло врезалось в воду, взметнув веер брызг. Солёные капли остудили разгорячённые щёки. Воздух густо пропах морем.

Лучи закатного солнца ловили каждую каплю, превращая их в россыпь сверкающих бриллиантов.

А посреди этого сияния сидела Фуюцуки. Безумно счастливая Фуюцуки.

И эта улыбка почему-то притягивала взгляд, не давая отвернуться.

— Во-во! Море — это мужская романтика! Если не кипятить кровь сейчас, то когда?!

С раскатистым «И раз!» Наруми выдернул весло из воды и с силой толкнул рукоять от себя. Я синхронно повторил движение. Под гаркунье «И два!» мы всем весом навалились на вёсла, подтягивая их к груди. Широкие лопасти с плеском вспороли волну. Получив мощный импульс, шлюпка рывком подалась вперёд.

Раскачиваясь в такт лодке, Фуюцуки звонко рассмеялась:

— Ого-о!

Вошедший в раж Наруми снова рявкнул: «И раз!». «Да ты издеваешься...» — сцепив зубы, подумал я, но послушно подстроился под ритм.

— Как только этот кошмар кончится, брошу универ, вернусь к предкам и буду сажать редиску...

Я специально выдал фразу, до боли похожую на типичный «флаг смерти», и наивная девушка передо мной тут же проглотила наживку:

— Ты бросаешь университет?! — ахнула она.

— Кохару-тян, не слушай его. Не ведись на бред.

Хаясэ, смертельно бледная, мёртвой хваткой вцепилась в ладонь подруги.

— Эй, Хаясэ, ты (И два!) в порядке?

— Что ты сказал?!

То ли вопрос потонул в Нарумином рёве, то ли её просто укачало, но девушка недовольно скривилась.

— Хаясэ! Тебе пл- (И раз!) — снова врезался бас соседа.

— А?!

— И два!

«Да заткнись ты уже, Наруми».

— Говорю, не укачало?!

— (И раз!) Меня сейчас вырвет! — отчаянно пискнула Хаясэ сквозь очередной вопль Наруми.

Сосед орал над самым ухом, перерубая диалог на полуслове.

Я положил весло параллельно воде и обернулся к сэмпаю-рулевому на корме:

— У нас пассажира укачало, давайте сбавим темп.

— Сушить вёсла! — скомандовал тот.

Гребцы разом подняли лопасти над водой. Лодка пошла по инерции.

— Спасибо, — выдохнула позеленевшая Хаясэ.

— Ты такой заботливый, — мягко произнесла Фуюцуки.

— Сорян, сорян, увлёкся, — потёр затылок Наруми.

Куттер плавно скользил по заливу. С воды стеклянные высотки Цукисимы казались настоящими исполинами. Закатное солнце золотило волны, превращая море в огромное колышущееся зеркало. Фуюцуки изящным жестом убрала за ухо растрепавшуюся прядь и подставила лицо мягкому бризу.

Я залюбовался. Замер, разглядывая её тонкий профиль, а когда осознал это, густо покраснел. От мысли, что пялился на девушку в открытую, щёки обожгло стыдом.

— А вы знали? — Фуюцуки мечтательно прищурилась. — Говорят, в самом финале фестиваля будут пускать фейерверки.

— Я же в студсовете, так что, Кохару-тян, было бы здорово посмотреть их вместе, — оживилась Хаясэ.

— А у меня ночная смена в комбини с семи, — хмыкнул Наруми.

«Взять смену после такой адской гребли... У него вообще нервные окончания живые?»

— Ладно, тогда я составлю тебе компанию. Встретимся попозже на террасе возле кооператива.

— Договорились!

«Мне показалось, или Фуюцуки прямо просияла?»

— Кстати, мы ведь так и не сожгли ту пиротехнику, которую купили на днях.

— Точно. Знай я про фестивальный салют, мы бы не тащили такие баулы.

— Ну ты даёшь, — с усмешкой выдохнул я.

Хаясэ тут же вставила свои пять копеек:

— Да ладно тебе прибедняться. Зато на свидание с Кохару-тян сбегал.

А Наруми радостно слил совершенно лишнюю информацию:

— А этот ловелас перед выходом аж в душ намылся.

— Ого, какие страсти. Кохару-тян... будь с ним поосторожнее, — Хаясэ прищурилась, сверля меня подозрительным взглядом.

— В смысле, поосторожнее? — озадаченно склонила голову Фуюцуки.

— Да хорош нести чушь!

Я неуклюже огрызнулся, пытаясь скрыть пылающие щёки, и в этот момент лодку резко качнуло на волне.

— И-ик! — пискнула Хаясэ.

Из-за этого нелепого «И-ик!» по шлюпке прокатился тихий смешок.

— Эй, не ржите!

Она вспыхнула так забавно, что я не выдержал и расхохотался в голос.

Купаясь в лучах закатного солнца, куттер скользил к университетскому пирсу. Над водой уже плыли звуки фестиваля: грохот басов, искажённый микрофоном вокал какой-то кавер-группы и ликующий рёв толпы.

＊

«Разве крепатура может накатить в тот же день, если просто ушатать тело в хлам?»

Руки мелко тряслись, поясница пылала, грозясь переломиться пополам. Пальцы ослабли настолько, что не открутили бы даже пластиковую крышку бутылки. Ноги подкашивались. Я превратился в выжатый лимон.

После часов качки на волнах земля буквально уходила из-под ног. Еле волоча свинцовые кроссовки, я побрёл к нашему месту на террасе.

И почему вдруг так колотится сердце? Стоило подумать, что мы останемся наедине, как внутри всё скрутило мандражом.

«Я же в студсовете...» «А у меня ночная смена...»

Когда прозвучали эти фразы, в голове словно перегорел предохранитель. Безумная, эгоистичная радость. Я ведь прекрасно понимаю, что это значит. Да, совершенно точно понимаю.

Когда всё успело зайти так далеко? Там, в лодке, когда смотрел на её смеющееся лицо? Или гораздо раньше?

Грудь сдавило от одной мысли о свидании тет-а-тет.

Возле кооператива ни души. Вся толпа отхлынула к главным воротам — там, на большом газоне, гремел финал фестиваля, конкурс юката. Эхо разносило над кампусом усиленный динамиками голос Хаясэ. Девчонка явно выбилась в ведущие. Влезть в студсовет, орать со сцены... Абсолютная моя противоположность. Я даже проникся к ней невольным уважением.

Фуюцуки ждала за нашим привычным столиком, потягивая свой любимый чай с молоком. Маленькая, хрупкая фигура в мире, залитом багрянцем заката.

При виде неё пульс сорвался на галоп. Прижав ладонь к груди, пытаясь унять этот грохот, я шагнул ближе:

— Прости, давно ждёшь?

— Нет-нет. Только пришла.

— Чай поди остыл?

— В бумажном стаканчике он совсем не держит тепло.

Зашуршала листва. Ветер тянул прохладой, слишком зябкой для начала лета.

С площади докатился восторженный рёв толпы. Бодрый голос Хаясэ разрывал густые сумерки.

— Какэру-кун?

— М?

— Я уже решила, что ты ушёл.

— Просто стёр своё присутствие, как ниндзя.

— Дурак, — мягко упрекнула она.

Очередная лёгкая перепалка, тихий смех. Как же я любил эту лёгкость между нами.

Но вдруг Фуюцуки опустила голову и тихо произнесла:

— Эх... А я ведь тоже хотела надеть юката.

— Небось в хранилищах финансовой империи Фуюцуки висит шёлк за миллион иен?

— У мамы осталось старое кимоно и красивый пояс с цветочным узором. Так хотелось примерить...

— Надо было записываться на конкурс!

— Мне?

— Взяла бы первое место, гарантирую.

— А если бы участвовала... ты бы отдал голос за меня?

— Ещё бы.

— Прошу, ответь серьёзно.

Её тон резко изменился. Я невольно выпрямил спину.

— Я бы без раздумий проголосовал за тебя, Фуюцуки.

— Даже слепую? Всё равно выбрал бы меня?

Девичий голос дрогнул. Она спрашивала еле слышным, надломленным шёпотом.

Я впервые видел её такой хрупкой и уязвимой.

— При чём тут зрение, если мы говорим о конкурсе красоты?

Я сглотнул. «А вдруг ей тошно от этих картонных, правильных фраз?»

Разница есть, конечно же. Любой дурак это понимает. Стереть предрассудки по щелчку пальцев невозможно.

И всё же...

— И всё же я бы смотрел только на тебя.

Щёки Фуюцуки вспыхнули румянцем. Или это просто блик закатного солнца?

— Звучит так...

— ...будто ты в любви признаёшься.

Тонкая улыбка тронула её губы. Совершенно бесчестный удар.

— Э, нет! Я в том смысле, что ты красивая!

— Красивая?

Она невинно захлопала ресницами, вгоняя меня в краску окончательно.

— Да блин! Я к тому, что такой красивой девушке очень пойдёт юката!

— Это ещё как понимать? — серебристо рассмеялась она. Лучи угасающего солнца окутывали её мягким ореолом.

И я сам не понял как...

— А я ведь и правда люблю...

Слова сорвались с языка быстрее, чем сработал рассудок.

— Э? — Фуюцуки застыла. Время остановилось.

Внутренности скрутило паникой, и я отчаянно дал по тормозам:

— Я про то, что ты до безумия любишь фейерверки! Все уши ими прожужжала!

Напряжение спало. Мягко улыбнувшись, Фуюцуки подняла слепые глаза к небу.

— Знаешь, мне кажется, запустить настоящие ракеты самим — это здорово. Особенный день. Воспоминание на всю жизнь.

На мгновение показалось, что она рисует огненные цветы на холсте неба, которое давно поглотила тьма.

— Помнишь, мы психанули и скупили полмагазина? Пакеты чуть руки не оторвали.

— Ага. Теперь валяются в углу и смотрят на меня с немым укором.

— Мог бы и предупредить про салют на фесте!

— Это когда, интересно?

— Ну-у... Прямо на линейке для первокурсников!

— «С поступлением, салаги. Забегая на полгода вперёд: на летнем фестивале бахнем салют». Так, что ли?

Мы оба покатились со смеху. Откинув волосы, Фуюцуки театрально надула губы:

— Хватит издеваться!

Я поднял глаза: небо стремительно затягивало тяжёлым свинцом туч. Порывы ветра стали кусачими.

«А ТЕПЕРЬ — ИТОГИ КОНКУРСА ЮКАТА! ПОБЕДИТЕЛЕМ СТАНОВИТСЯ!..»

Вопль Хаясэ ударил по перепонкам, утонув в зверином рёве толпы.

Мы сидели бок о бок, купаясь в этом шуме.

«Юко-тян завтра точно охрипнет», «И не лень же так надрываться» — лениво перебрасывались мы фразами, растворяясь в умиротворяющей атмосфере летнего вечера.

Но идиллия рухнула в одну секунду.

На бетон шлёпнулись первые тяжёлые капли. Асфальт тут же резко выдохнул запах пыльной сырости.

Через мгновение небеса прорвало. Хлынул тропический ливень.

Фестивальный салют ожидаемо отменили. Ютясь под одним хлипким зонтиком, мы поспешили к квартире Фуюцуки.

И там, у самого порога, когда пришло время прощаться...

Скрытые от чужих глаз куполом зонта, мы с Фуюцуки поцеловались. Впервые.

[[image:/storage/reader-images/16753cb95d234b7326fe9f1eafff436e35baf8ee.png]]

*

В Цукисиме есть «Мондзя-стрит» — улица, где полным-полно заведений, подающих мондзяяки, и в воздухе витает аромат соуса. Она находилась недалеко, и я всё думал, что когда-нибудь туда загляну, но подходящего случая так и не представилось, и я даже забыл, что Цукисима славится своими мондзяяки.

Это произошло на следующий день после того, как мы с Фуюцуки поцеловались. Я сидел в мондзя-ячной в Цукисиме.

Для меня это был вообще первый поцелуй в жизни. Я совершенно не понимал, как уложить в голове вчерашние события, и после долгих терзаний пришёл к выводу, что остаётся только просить совета у Наруми. Выслушав меня молча, он выдал: «А погнали-ка поедим мондзя».

Заведение оказалось крошечным, всего на шесть столиков со встроенными тэппанами. Внутри было не протолкнуться, но нам повезло занять места уходивших посетителей.

От того, что вокруг были сплошные взрослые, мне стало не по себе. Для студента-домоседа, который хоть и поступил в университет, но в основном целыми днями валяется в общаге, просто сходить куда-то поесть с другом — уже маленькое приключение.

— Слушай, а разве кансайцы едят мондзя? Вы же вроде по окономияки выступаете?

Я сел на круглый табурет без спинки и заглянул в меню. Окономияки там и в помине не было, зато тянулся бесконечный парад всевозможных видов мондзя.

Дзинь-дзинь…

Сидящий напротив Наруми привычным движением орудовал лопатками, шинкуя обжаренную капусту. Когда такой суровый амбал управляется с лопатками перед раскалённой плитой, он выглядит точь-в-точь как зазывала в какой-нибудь палатке на ночном фестивале.

— У меня мамка родом из Гуммы, так что я наполовину кансаец, наполовину кантоец. Мы дома часто такое готовили.

— Чего ещё за «наполовину»? И вообще, Гумма — это разве Канто?

— Ты сейчас половину Японии против себя настроил.

Наруми свирепо зыркнул на меня.

— Давай просто делай мондзя, — отмахнулся я.

Он влил жидкое тесто, приправленное вустерским соусом, в капустное кольцо.

Ш-ш-ш-ш…

Брызнуло масло, и вверх поднялся густой аромат соуса.

«Выглядит вкусно».

Шурх-шурх…

Стоило мне об этом подумать, как дверь заведения отъехала в сторону.

Внутрь зашла одинокая девушка. Это была Хаясэ.

«Она тоже с друзьями пришла?» — подумал было я, как Наруми поднял руку и окликнул её:

— Мы здесь!

— Соря-ян, долго ждали? — сказала Хаясэ и уселась со стороны стены, рядом с Наруми. — Дайте чай улун, пожалуйста, — со знанием дела заказала она подошедшей тётушке.

— А это ещё зачем?

Наруми, требую объяснений.

Я просверлил его взглядом, но он лишь отмахнулся:

— Да погодь ты! Сейчас самый важный этап!

Разрушив капустное кольцо, он размазал мондзя по всему тэппану.

Масса закипела, испуская густые клубы пара.

— Жарим ещё три минуты, а потом можно отскребать маленькими лопатками.

Хаясэ одобрительно хмыкнула, глядя на его ловкие руки:

— А ты мастер. Но слушай, разве кансайцы едят мондзя?

— Мы это уже проходили, — встрял я.

Но Наруми проигнорировал мою ремарку и с таким видом, словно только и ждал этого вопроса, выдал:

— У меня мамка родом из Гуммы, так что я наполовину кансаец, наполовину кантоец.

— Чего ещё за «наполовину», аха-ха-ха! — Хаясэ запрокинула голову, разразившись громким смехом.

— И вообще, Гумма — это разве Канто?

— Мы и это уже проходили...

«Это что, его коронная шутка для тэппана?» — подумал я и тоже не удержался от смеха.

«Давай, Наруми, вспыли так же, как со мной». Я выжидающе уставился на него.

И тут он выдал:

— В родной деревне мамки вообще глушь несусветная.

— Эй.

«А как же твоё „половину Японии против себя настроил“?»

Хотел было сказать я, но в этот момент хозяйка принесла Хаясэ её напиток.

Со звонким «Чин-чин!» Хаясэ и Наруми чокнулись своими стаканами о мой.

— Ну, пора, — скомандовал Наруми.

Я подцепил крошечной лопаткой кусочек мондзя с поджаристой корочкой. Отправив горячую массу в рот, я тут же обжёг язык. Аромат соуса ударил в нос, а вкус капусты заполнил всё нёбо.

— А слушай, это вкусно.

— Ого! И правда вкусно! — с удивлением воскликнула Хаясэ.

— А то! — довольно протянул Наруми.

— Кстати, Сорано-кун, а ты откуда родом? — спросила Хаясэ.

— С самой западной точки Хонсю.

— В Симоносэки мондзя особо не жалуют. Там ведь вместо этого собу на черепице жарят, да?

— Это ещё что такое? — удивилась Хаясэ.

— Кавара-соба.

— Я когда фотку увидел, уржался. Представляешь, жарят чайную собу прямо на куске черепицы! — Наруми вбил запрос в телефоне и показал экран Хаясэ.

— И правда. А зачем её на черепице жарить?

— У неё идеальная теплопроводность. У нас в округе в каждой семье обязательно есть своя дежурная черепица.

Хаясэ понимающе протянула:

— А-а, ну то есть как глиняный горшок!

Кавара-соба действительно существует. Но то, что в каждом доме хранится своя черепица — это, разумеется, была шутка. Глядя на то, как Хаясэ приняла всё за чистую монету со своим «ну то есть как глиняный горшок», я еле сдержал смех.

— А-а, ты врёшь!

— Ясен пень, что шутил. Давайте лучше мондзя есть.

Раскусив мою ложь, Хаясэ надулась, а Наруми со смехом принялся за еду.

Расправившись с обычным мондзя, мы заказали ещё один со снеками-рамэном, а затем и вовсе невероятно вкусную бомбу — мондзя с острой икрой минтая, моти и сыром, и съели всё до последней крошки.

Изначально я пришёл сюда, чтобы поговорить о Фуюцуки, но в присутствии Хаясэ совершенно не представлял, как вообще подступиться к этой теме.

Упустив нужный момент, я только и приговаривал «Офигеть как вкусно, просто офигеть», сметая порцию за порцией.

— Сорано, ты жив там вообще? — обеспокоенно спросил Наруми.

— В норме, в норме.

— Ты слишком много съел, — вздохнула Хаясэ.

То ли еда оказалась слишком уж божественной, то ли что, но я впихнул в себя столько, сколько отродясь не ел. И хотя эти двое уже наелись, именно я предложил заказать ещё порцию.

В итоге я переборщил, и теперь живот предательски ныл от переедания.

— Ну, так что там с Фуюцуки? Рассказывай давай.

Видимо, Наруми, заметив мои тщетные попытки поднять тему, решил взять инициативу в свои руки. Вот только мой желудок сейчас к разговорам не располагал.

— Дай мне... минутку на передышку...

— Извините! — крикнул я, заказывая чай улун.

— Я-то пришла послушать интересную историю, а в итоге, кажется, мы тут просто поесть собрались, — усмехнулась Хаясэ, держа в руке свой улун.

Я забрал принесённый стакан с чаем и сделал большой глоток, но тут же почувствовал странный привкус.

— Это что... алкоголь?

Я ни разу в жизни не пил, но этот улун пах как медицинский спирт и был подозрительно горьким.

— Ой, простите! Неужели я вам улун-хай с другого столика отдала?! — в панике подскочила тётушка и мигом принесла мне нормальный чай.

— Сорано-кун, ты как? — с тревогой спросила Хаясэ.

— В норме.

— Что-то у тебя взгляд стекленеть начал, — засмеялся Наруми.

Видимо, сказалось то, что я махом осушил полстакана.

Голова вроде бы соображала ясно, но накатило какое-то сноподобное оцепенение, а картинка перед глазами поплыла. Словно я смотрел на себя со стороны через дрожащую камеру. «Неужели так ощущается опьянение?»

— Аха-ха, — прыснул я безо всякой причины.

— Ого. Походу, историю про Фуюцуки мы сегодня не услышим.

— Да нормально всё. Я могу говорить.

— Ну, может, лёгкое подпитие тут как раз кстати, — сказал Наруми и посмотрел мне прямо в глаза. — Ну так что, выложишь наконец, как так вышло, что у вас с Фуюцуки до этого дошло?

— Я же уже рассказывал.

— По одной только фразе «Мы с Фуюцуки поцеловались, что мне теперь делать?» нормальный совет не дашь.

— Да мы скорее не поцеловались, а... меня поцеловали.

— Давай уже, рассказывай скорее! — сгорая от любопытства, поторопила Хаясэ.

＊

Фейерверк на фестивале отменили из-за дождя, и мы решили укрыться под наружной лестницей рядом с террасой. В голове у меня крутились два варианта действий.

Первый: продолжать пережидать дождь.

Второй: отвести Фуюцуки домой под дождём.

Головой-то я, конечно, понимал, что правильнее будет отправить её домой.

Но в глубине души мне хотелось побыть с ней ещё хоть немного.

На террасе заметно похолодало. Зонта ни у кого из нас не было.

И тут…

Апчхи…

Фуюцуки мило чихнула.

Я предложил ненадолго забежать в общежитие и позвал её в нашу с Наруми комнату.

Накинув на неё свою рубашку, я взял её за руку, и мы пошли. К тому времени, как мы добрались до общаги, оба промокли насквозь и принялись кутаться в банные полотенца.

— Сильно же мы промокли. Ты как? Вытерлась?

— Да, всё хорошо. Спасибо за полотенце.

— Слушай, неловко спрашивать, — продолжила Фуюцуки. — Но у меня... одежда нигде от дождя не просвечивает?

Она перекинула длинные волосы со спины наперёд, обнажив шею. Очевидно, она имела в виду, чтобы я посмотрел на её одежду, а не на шею. Я это прекрасно понимал, понимал... но всё равно засмотрелся.

Сквозь намокшую тонкую белую блузку чётко проступали очертания майки. От вида обнажённой шеи и просвечивающей майки веяло такой чувственностью, что в голову полезли всякие странные мысли.

Я попытался сохранить самообладание, лихорадочно соображая, как бы ей ответить. Если честно брякнуть: «Просвечивает», — это её шокирует.

— Всё в порядке, не просвечивает. Но ты, кажется, замёрзла, так что накинь полотенце на плечи.

Я набросил ей на плечи полотенце.

«...Неловко-то как».

Фуюцуки сидела на моей кровати. Конечно же, до этого мне ни разу не доводилось оставаться в тесной комнате наедине с девушкой. Хоть я сам её и пригласил, нервы натянулись как струна, а всё моё внимание сосредоточилось на настенных часах.

Тик-так…

Вторя ходу секундной стрелки, я слышал оглушительный стук собственного сердца.

Тук-тук…

Мы промолчали, наверное, несколько минут. Фуюцуки заговорила первой:

— Мы в твоей комнате, Какэру-кун?

— Д-да. Мы живём вместе с Наруми. А сидишь ты на моей кровати.

— На твоей кровати, значит... — протянула она и, подавшись назад, зарылась лицом в мою подушку.

Из-под юбки мелькнули длинные стройные ноги.

— У тебя... сейчас бельё будет видно.

Фуюцуки мгновенно подскочила и прижала подол юбки.

— ...

Снова молчание. Жуткая неловкость. Моё сердце билось слишком громко.

— Увидел?

— Я же тебя предупредил до того, как стало видно.

— Извращенец.

— Говорю же, я ничего не видел!

— Так и быть, поверю, — сказала Фуюцуки и снова рассмеялась.

Она и правда постоянно смеётся.

— Какая досада, да?

— Да ничего я не видел!

— Ой, да я про фейерверки.

Лицо вспыхнуло огнём от собственной поспешности. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

— В следующем году снова запустят. Говорят, это традиция фестиваля.

— Я бы хотела вступить в этот клуб. Фейерверки на фестивале — это же воплощение юности! Но, наверное, мне откажут...

— Давай вступим вместе?

— Ой! А можно?

— Да я не против.

— Ловлю на слове, — ответила Фуюцуки и повернулась к окну.

— Что такое? — спросил я.

— Тебе не кажется, что шум дождя стих?

И правда, за окном было видно, что ливень ослабел.

Решив воспользоваться моментом, чтобы проводить Фуюцуки до дома, мы вышли на улицу.

К тому же, я был на пределе.

Останься мы там ещё хоть на секунду, я бы точно на неё набросился.

Я то и дело косился на её голые ноги, ступающие по ковру, и нервно сглатывал. Слава богу, голос разума в самый последний момент взял верх, но сердце так и колотилось от осознания, что одно неверное движение — и могло произойти непоправимое.

Мы шли под одним зонтом. Фуюцуки держала меня под руку, так как стучать белой тростью под дождём было неудобно. Словно участники забега на трёх ногах, мы шагали под светом уличных фонарей.

Мелкая морось, похожая на туман, залетала под зонт, освежая щёки. Рядом шла улыбающаяся Фуюцуки. В запах дождя вплетался аромат её шампуня.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, я мысленно затянул молитву: «Наму Амида-буцу». Но на этих словах все мои познания в буддийских молитвах благополучно заканчивались. Тогда я решил переключиться на число Пи, однако мой предел составлял жалкие восемь знаков после запятой, так что отвлечься не вышло и на три секунды.

— К-кстати, что будем делать с теми фейерверками, которые мы купили?

— Давайте запустим их летом, все вместе.

— А тебя разве отпустят гулять ночью?

— Да вообще без проблем. Мы ведь с тобой тоже на ночной вечеринке познакомились.

— И то верно. Тогда позовём Наруми и Хаясэ.

— Отличная идея, — довольно улыбнулась Фуюцуки.

Но тут же, смутившись, нерешительно протянула:

— Слушай, Какэру-кун... А у тебя... есть девушка?

— Девушка?

— Угу.

— Да нет.

Услышав мой ответ, она с явным облегчением выдохнула:

— Слава богу.

«В смысле?»

— В каком это смысле?

— Э? Хе? А?! Да не, я просто... ты ведь ко мне так добр. Я подумала, если у тебя есть девушка, ей бы это не понравилось. Я же вот сейчас держу тебя под руку и всё такое...

— А, так ты об этом...

Слова вырвались сами собой. Теперь настала очередь Фуюцуки непонимающе хлопать глазами:

— В смысле «об этом»?

— Э-э? А?! Да я о том, ну, этом...

Я чуть было не выпалил: «Подумал, что я тебе нравлюсь».

— Э-э? А?! Хе?!

Мы только и делали, что издавали какие-то нелепые звуки. Разговор совершенно не клеился.

— Я плохо понимаю такие шутки, — попытался я выкрутиться.

Покрасневшая Фуюцуки слегка обиженно ущипнула меня за руку, не сильнее, чем щенячий укус.

— Злюка.

— Больно вообще-то.

— Так тебе и надо.

Вдруг она словно что-то придумала и тихо, но решительно выдохнула:

— Решено.

— Что такое?

— А ты знал, что есть способ «увидеть» лицо, даже если ты слепая?

— «Увидеть» лицо?

На губах Фуюцуки заиграла хитрая улыбка.

— Можно просто потрогать его руками.

— То есть ты хочешь сказать, чтобы я позволил тебе это сделать.

Мы подошли к её дому и остановились друг напротив друга.

— Можно? — спросила Фуюцуки.

Она осторожно дотронулась до моей груди, а затем скользнула пальцами выше, касаясь лица. Её маленькие, прохладные ладошки обхватили мои щеки.

— Можешь немного присесть?

— Так пойдёт?

И в то мгновение, когда я слегка присел, моих губ коснулось что-то тёплое.

Прямо перед моими глазами было лицо Фуюцуки. Её глаза были закрыты. Её мягкие губы прижимались к моим.

Мы целуемся.

Когда до меня дошёл этот факт, сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся на части.

Прошла секунда, две, три.

Тихонько выдохнув, Фуюцуки отстранилась.

— Какэру-кун, а ты... — Она сделала паузу. — Плохо понимаешь такие шутки?

Моё сердце колотилось до боли в груди.

Пока я стоял в полном оцепенении, не в силах выдавить ни слова, Фуюцуки взялась за поручень пандуса.

— Спокойной ночи.

Тудух-тудух…

Моё сердце билось слишком громко. Всё, что я смог — это тихо пробормотать «Спокойной ночи» ей вслед и провожать её взглядом.

На губах всё ещё оставалось ощущение её прикосновения, а от меня пахло чем-то сладким — наверное, это был аромат её бальзама для губ.

＊

— В общем, как-то так всё и было.

Когда я в общих чертах изложил суть, Наруми вытаращил глаза и принялся бубнить: «Чтоб вы сдохли, чёртовы нормисы».

Хаясэ, в свою очередь, завопила с нарочито фальшивым кансайским акцентом: «Я-то думала, всё было совсе-ем иначе!» — и рухнула лицом на стол.

— Ну почему ты сам не сделал первый шаг, Сорано-кун?!

— Э-э, ну, даже если ты так говоришь...

— Так, так, так. Спокойно. Давайте-ка все остынем.

Хаясэ резко вскинула голову и пронзила меня свирепым взглядом.

— Нет уж, в таких ситуациях парень должен брать инициативу и говорить: «Ты мне нравишься!»

— Да ладно тебе, у нас же сейчас равноправие полов и всё такое. У Сорано свой, особенный подход.

— И вообще, затащить девушку к себе в комнату и ничего не сделать — это как вообще?

— Да это же невозможно!

— Почему это?

— Ну, Фуюцуки же не видит.

Видимо, мои слова задели её за живое.

— А-а-а?! — взорвалась Хаясэ. — То есть, раз у неё инвалидность, значит — невозможно?!

— Да а?! Я вообще не про то!

Честно говоря, проскакивали у меня и такие мысли. Но слышать упрёки от Хаясэ было как-то... неправильно.

— Эй, вы двое, а ну брэк!

Рявкнул Наруми. Причём рявкнул так, что его голос оказался самым громким. Крик эхом разнёсся по заведению, и все посетители разом уставились на нас. Заметив это, Наруми тут же съёжился и принялся раздавать поклоны: «Извините, простите».

— Сорано, давай, объясняй.

— Понимаешь, Фуюцуки...

— Угу.

Хаясэ надулась, скрестила руки на груди и прислонилась к стене. Она поддакивала низким, суровым голосом.

— Она ведь не видит.

— Угу.

— И мне кажется, ей бывает страшно.

— В смысле? — Хаясэ нахмурилась, требуя пояснений.

— Ну, представь, если к ней вдруг кто-то без предупреждения прикоснётся — это же испугать может. А уж если начать к ней приставать, так это вообще чистый ужас.

Стоило мне это сказать, как Хаясэ широко распахнула глаза, а затем, хлопая в ладоши, разразилась смехом: «Аха-ха-ха!»

— Эй, ты чёт перегибаешь со смехом, — заметил Наруми.

— Како-ой же он невинный! — выдавила Хаясэ.

Она хохотала до упаду. Наруми, до этого молча сидевший со скрещенными на груди руками, тоже вдруг прыснул, и его плечи затряслись.

— Вы что, издеваетесь?

— Ни в коем разе.

— Да мы бы никогда.

В один голос ответили они, переглянулись и снова тихо захихикали.

— Точно издеваетесь!

После этих слов они и вовсе покатились со смеху, схватившись за животы. «Чтоб вы сквозь землю провалились», — искренне пожелал я.

— Ну, давай, просвети нас, — отсмеявшись, сказала Хаясэ. — Что именно тебе нравится в Кохару-тян?

— Не скажу.

— А-а, понятно. Наверное, личико? Или фигура? Ох уж эти грязные мыслишки. Такой парень Кохару-тян совершенно не пара.

— Да ничего подобного!

Я залпом допил остатки улуна.

— Просто Фуюцуки... она всё время улыбается.

— И что? — Хаясэ оперлась локтями о стол и посмотрела на меня, её лицо заметно смягчилось.

— Если бы я вдруг потерял зрение...

— Угу.

— Сомневаюсь, что смог бы сохранять такой же оптимизм.

— Это да.

— Понимаешь...

— Угу.

— Мои родители развелись, и даже в той ситуации я не мог мыслить позитивно.

— Вот как.

— Я только и делал, что изводил себя мыслями в духе «это же не моя вина», становился озлобленным.

— Ясно.

— Я вечно оглядываюсь на других, пытаюсь угадать, что они думают. А Фуюцуки в сто раз свободнее меня. И мне кажется, это потрясающе. У неё будто есть всё то, чего мне не хватает. Она научила меня, что чувствовать себя несчастным или нет — зависит только от твоего собственного восприятия.

То, что я так легко выложил свои истинные чувства — это всё из-за алкоголя? Впрочем, сейчас мне казалось, что это уже не важно.

— Это верно.

— И я подумал... как же она мне нравится.

— Уть-фьють! — игриво присвистнула Хаясэ.

Я проигнорировал её подколку.

— Я понял, что в человеке главное — это то, что внутри.

На этих словах Хаясэ посмотрела на меня очень тёплым взглядом и мягко произнесла:

— Понимаю. Кохару-тян ведь с самого нашего знакомства такой была. Каждый день красиво наряжается, сама предложила тебе пойти запускать фейерверки, ходит на все лекции без пропусков. Никогда не оправдывается своими глазами. А я вот, бывает, даже просыпаю занятия. Она и правда невероятная.

Хаясэ смотрела куда-то вдаль — видимо, перед её внутренним взором возникло лицо Фуюцуки. Я почему-то был уверен, что в мыслях Хаясэ Фуюцуки тоже улыбается.

— Сложно объяснить, но... как бы это сказать. Она честна с собой, она такая прямая... и она полная противоположность тебе. Я прекрасно понимаю, почему ты ею восхищаешься. Кохару-тян крутая.

Я прекрасно понимал, почему Хаясэ так отчаянно пыталась донести до меня, насколько Фуюцуки невероятная.

Меня самого тянуло к ней именно из-за того, что она не ищет оправданий и старается делать всё, что ей хочется.

Наверное, именно это и трогало сердце Хаясэ.

Тут Наруми хлопнул себя по колену и выдал:

— Решено. Пора тебе признаваться.

— Э-э, ну, это как-то...

— Что «как-то»?! Самое время же! — подхватила Хаясэ.

— ...Ну почему именно сейчас? — пробормотал я.

— М-да, видать, кишка тонка, — вздохнул Наруми.

— Да ничего не тонка!

— Ты вообще её по-настоящему любишь? — начала подначивать Хаясэ.

— Ещё бы!

— Да понятно, что тут смелость нужна. Слепая девушка и всё такое... — Наруми картинно испустил долгий вздох.

— Говорю же, дело вообще не в этом!

— Так ты её по-настоящему любишь? — снова подлила масла в огонь Хаясэ.

— А-а-а?! Ладно, я признаюсь!

— Когда? — не унималась она.

— В смысле «когда»...

— Раз так, давай прямо сейчас. Считай, что это репетиция. А я тебя на видео сниму.

— ...Какая ещё репетиция?

— Ой, всё понятно. Слова, одни слова. Бедная Кохару-тян.

В голове что-то щёлкнуло, словно лопнул кровеносный сосуд.

Я резко опрокинул свой стакан, но он был уже пуст. Вытряхнув в рот кубик льда, я с хрустом разгрыз его и проглотил. Затем я поднялся на ноги и завопил так, что голос эхом разнёсся по всему заведению:

— МИНУТОЧКУ ВНИМАНИЯ!

Все посетители как по команде обернулись в мою сторону.

Взгляды, взгляды, полные любопытства взгляды.

На секунду я стушевался, но отступать было уже поздно.

— СЕЙЧАС БУДЕТ СДЕЛАНО ВАЖНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ!

В голове мелькнула мысль, что я сейчас похож на того выпендрёжника, который когда-то подкатывал к Хаясэ.

В ресторане повисла тишина. Казалось, все уставились на меня в изумлении... но тут за одним из столиков кто-то вывалил новую порцию мондзя на тэппан.

Шшшшшш…

Запах соуса долетел даже до нас. Да уж, выглядел я не слишком круто, но останавливаться было нельзя.

— Я, Сорано Какэлю...

— Ой, язык заплёлся, — прыснула Хаясэ.

— Заплёлся же, ну, — хмыкнул Наруми.

Я тут, понимаешь ли, собрался сделать признание всей своей жизни, а этот онемевший от алкоголя рот так эпично меня подвёл. Наруми и Хаясэ сидели с таким видом, будто на лбу у них было написано «он запнулся», и от стыда мне захотелось просто расплакаться.

Да к чёрту всё. Я скажу это. Скажу, чего бы мне это ни стоило!

— Я, СОРАНО КАКЭРУ, БЕЗУМНО ЛЮБЛЮ ФУЮЦУКИ КОХАРУ-САН! И Я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ХОЧУ С НЕЙ ВСТРЕЧАТЬСЯ-А-А-А-А-А!

Шум в ресторане мгновенно схлынул, словно во время отлива. Воцарилась мёртвая тишина.

А затем...

УА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Раздались овации. Гром аплодисментов обрушился на меня со всех сторон.

«Ох уж эта молодость!» — донёсся чей-то выкрик.

«Со мной тоже повстречайся!» — прилетел ещё один, на этот раз совершенно абсурдный.

— Ну что, довольны?

Наруми сидел напротив с разинутым ртом.

— Э, ага. Вот это у тебя яйца стальные.

Хаясэ, которая всё это время держала свой смартфон направленным на меня, нажала какую-то кнопку и тихонько хихикнула.

А потом, видимо, решив добить меня окончательно, развернула экран ко мне со словами:

— Я всё Кохару-тян отправила.

— Чё?

Я уставился на экран. В чате с «Кохару» действительно висело свежее отправленное видео.

Э. Э?

Я потёр глаза и снова посмотрел на экран.

Там действительно было отправленное «Кохару» видео.

И тут под ним появилась галочка «Прочитано».

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — ответила Хаясэ и разразилась безумным хохотом: «Аха-ха-ха-ха!»

Да вы издеваетесь! Я был готов рвать и метать, а она всё никак не могла успокоиться и продолжала ржать.

Наруми тоже хохотал, люди в ресторане смеялись, а мне хотелось провалиться сквозь землю.

А потом...

Прошло несколько дней, но ответа от Фуюцуки так и не последовало.

[[image:/storage/reader-images/629ca1837db2660fe1c67c3a60c7b5c4b05e8d2c.png]]

◎

«Эта маленькая белая точка — злокачественная опухоль».

Когда врач произнес эти слова, я слушала его так, словно речь шла о ком-то другом.

Легкая слабость, головная боль — ничего серьезного.

Опухоль размером с ноготь на мизинце удалили быстро.

Простое вмешательство, обошлись даже без скальпеля. Успешно.

«Легко отделалась», — подумала я. И свято поверила, что на этом всё закончится.

А спустя несколько лет пошли метастазы.

— Начнем курс химиотерапии.

Эти слова врача открыли врата в ад.

Чтобы остановить рост раковых клеток, в вены вливают тяжелейшие токсины.

Злокачественные клетки перестают делиться, но вместе с ними сдаются и здоровые.

К чему это привело?

Сначала накатила дикая тошнота и диарея.

Затем клочьями полезли волосы.

Даже дома приходилось кутаться в вязаную шапочку.

Постепенно ушел сон.

От бессонницы голова сделалась тяжелой и мутной.

Начала подводить память. Кажется, врачи называют это «химиомозгом».

События вчерашнего дня или то, что было пару дней назад, вспоминались с огромным трудом.

«Стой, о чем я только что думала?» Мысли путались, сводя с ума от раздражения.

Но со временем притупилось и это. Я перестала думать. Превратилась в пустоту. Просто существовала в глухом оцепенении.

Однако порой внезапно накрывала липкая, удушающая тревога. Почти каждый день я рыдала в одиночестве.

Налицо были все признаки депрессии.

Почему именно мне выпали эти муки?

Я проклинала судьбу.

Проклинала саму себя.

«Лучше просто сдохнуть прямо сейчас», — вот и всё, к чему я пришла.

«А что, если обмотать шею полотенцем?»

«Или спрыгнуть с крыши?»

«Или вскрыть вены?»

«Или откусить язык?»

Мысли о смерти стали повседневностью.

Но семья не позволила мне уйти.

«Живи. Пожалуйста, просто живи».

И я принимала на себя всю невыносимую тяжесть их молитв.

Можете себе представить?

Насколько же это мучительно — когда от тебя требуют жить, тогда как ты жаждешь лишь смерти.

Так вот оно как.

Значит, вот что такое ад при жизни.

＊

С того самого дня, как Кохару Фуюцуки переслали то дурацкое видео с признанием, от нее не было ни слова.

Мы не виделись целую неделю. И дело не в смущении или неловкости — мы просто физически не могли пересечься.

Усио Наруми и Юко Хаясэ оказались в той же лодке. Мы то и дело переписывались.

Юко: 【С тех пор кто-нибудь связывался с Кохару?】

Усио: 【Я нет】

Сорано: 【Я тоже】

Даже под моим «Эй, ты там как?» отметка о прочтении так и не появилась.

Трубку она, разумеется, тоже не брала. Ни в LINE, ни по обычной сети — абонент недоступен.

В университете Кохару не появлялась.

Да что же всё-таки стряслось?

Внутри расползалась бездонная тревога.

В понедельник она пропустила первую пару. На нашем излюбленном месте на террасе пустовало кресло.

Там было так тихо, словно человека по имени Кохару Фуюцуки никогда не существовало в природе.

Сидя в одиночестве за столиком, я провожал взглядом облака и тянул газировку из бутылки.

Сладкие пузырьки лопались на языке, обжигая горло.

Убивать время вдвоем на террасе студенческого кафетерия после первой пары в понедельник...

Я думал, так будет всегда.

Я жую ранний обед, а Кохару рядом потягивает переслащенный чай с молоком. Мы болтаем о пустяках, она смеётся.

Почему-то я свято верил, что этому не будет конца.

— И где же ты, Фуюцуки…

«Я ведь говорила, автоматы с напитками — это русская рулетка. Терпеть не могу газировку, и если вдруг попадается, горло потом просто огнём горит».

Она и правда вечно жаловалась на ненавистную шипучку. Вспоминая её голос, я продолжал следить за небом.

По голубому своду справа налево лениво ползло одинокое пушистое облачко. Откуда-то доносился птичий гомон, а проходящие мимо студентки весело о чём-то щебетали.

— Эх, как же хочется услышать её голос...

Слова сорвались с губ сами собой. Стоило осознать собственную фразу, как щеки медленно залило краской.

Отмахиваясь от нелепого смущения, я выхватил телефон и открыл LINE.

Сорано: 【Ты сегодня придёшь в универ?】

Вчерашнее сообщение так и висело глухим «не прочитано». Игнорирует? Или вообще заблокировала? В голову лезла всякая дрянь. В горле встал ком. Дышать сделалось тяжело, сердце болезненно сжалось, наливаясь свинцом.

— Это что еще такое? Неразделённая любовь?

Но чутье вопило: дело в другом. С Кохару стряслось что-то куда более серьёзное. На душе скребли кошки.

Безумно хотелось её увидеть.

Просто увидеть, чтобы убедиться: она здесь, она не исчезла.

Близкие пропадают в мгновение ока. Растворяются, словно их никогда и не было.

С отцом вышло точно так же. Просто взял и шагнул в пустоту.

«Раз она тебе так дорога, я заберу её», — словно шепнул кто-то невидимый и с корнем вырвал то, что я так бережно прятал в себе.

За что мне это? Что я такого сделал?

— Видать, в прошлой жизни я крепко нагрешил…

Оставалось лишь цепляться за прошлые жизни, фатум и прочую мистику, над которой я не властен.

Едва сдерживая жгучие слёзы, я бессильно уронил голову на руки.

— Доброе утро.

Я тупо пялился на ползущего по асфальту муравья, когда над ухом раздался голос Хаясэ.

Я поднял взгляд. На Юко не было лица.

— Хаясэ, ты в порядке?

Тут уж впору было затревожиться за неё саму. То ли макияж потёк, то ли дело в жутких тенях под глазами, но выглядела она как тяжелобольная панда.

— Непривычно видеть тебя такой помятой.

— А я кажусь железной?

— Ну, те, кто вечно прёт напролом, обычно так и выглядят.

— С виду, может, и не скажешь, но психика у меня хрупкая.

Хаясэ и правда сутулилась так, будто из нее разом вынули стержень.

— Кохару так и нет, да?

Она всё еще ждала чуда. Ждала, что Кохару вот-вот выскочит из-за угла со своей фирменной улыбкой: «Заставила поволноваться, да? Хе-хе». Юко отчаянно цеплялась за этот мираж. И я прекрасно её понимал.

— Может, всё из-за того дурацкого видео, что я ей переслала?

— Какого еще дурацкого?

— Ну, я же, по сути, высмеяла чужое признание в любви.

— А, ты об этом.

Наверное, Хаясэ просто не привыкла терять людей. Мне, с детства наблюдавшему вечную чехарду приходящих и уходящих взрослых, всё это давалось не так болезненно.

Ложь.

Беру свои слова назад. Исчезновение Кохару било наотмашь, вышибая дух.

— Да что ж с ней стряслось… — пробормотал я.

Хаясэ лишь повела плечами:

— Кто знает.

— …

— …

Повисла тягостная пауза.

— Слушай, насчёт промежуточных, — попытался я хоть как-то разрядить обстановку. — Не сможешь надыбать билеты прошлых лет у старшекурсников?

— Да, в принципе, могу.

— Дашь отксерить, а? С меня обед в буфете.

— Без проблем.

Я-то ждал, что она возмутится: «Какая дешёвая плата!», но Юко витала где-то далеко.

Попытка отвлечься провалилась — все её мысли съедала тревога за Кохару. Хаясэ тупо смотрела под ноги, пустым взглядом провожая вереницу муравьев.

И в этот момент…

— Сорано!

Голос Наруми.

Усио нёсся к нам, отчаянно размахивая руками. Со своей мощной комплекцией он сейчас до одури напоминал регбиста. Студенты с испугом шарахались с его пути. Еще бы — столкновение с такой тушей грозило травмами, как от встречи с грузовиком.

Добежав, Наруми упёрся ладонями в колени, жадно хватая ртом воздух.

— Что стряслось? — спросил я.

— Ты чего несёшься как ошпаренный? — подхватила Хаясэ.

— Фух… фух… от Цукисимы… бегом… — урывками выдавливал Усио.

Судя по всему, он рванул прямо от станции Цукисима. А это, на минуточку, целый километр. Мелькнула бредовая мысль: в правила дорожного движения давно пора внести пункт, запрещающий подобным горам мышц носиться по тротуарам.

Только я открыл рот для дежурной колкости, как Наруми выдал то, чего я никак не ожидал.

— Я видел Фуюцуки.

Мы с Хаясэ переглянулись.

— Где?!

— Она шла со стороны Синтомитё. Свернула в какую-то крупную больницу.

От слова «больница» меня обдало холодом.

В памяти яркой вспышкой резануло прошлое Кохару.

Рак. Метастазы. Химия.

Неужели снова рецидив? Голову будто сунули в печь.

«Должен её увидеть». Эта мысль выжгла все остальные.

— Спасибо. Я за ней.

— Я с тобой! — Юко мертвой хваткой вцепилась мне в рукав рубашки.

— А ты, Наруми? — спросила она.

— Простите… Профильный предмет. Прогулять вообще никак.

— Забей, вдвоем сбегаем! — бросил я.

— Вы хоть дорогу-то знаете?! — крикнул Усио в спину.

Я помахал телефоном, не сбавляя шага:

— По навигатору найдем! Спасибо!

— Осторожнее там!

Мы неслись как одержимые, пока не сбилось дыхание. Задыхаясь, переходили на шаг — и тут же снова срывались на бег. В боку бешено кололо, на языке осел железный привкус крови. Легкие полыхали огнём. Какое это имело значение? Плевать. Быстрее. Хоть на секунду быстрее — лишь бы своими глазами увидеть Кохару.

＊

От Синтомитё до Цукисимы — всего одна остановка на метро. Я поколебался долю секунды и рванул с места. Чем спускаться под землю и ждать поезда, быстрее добежать на своих двоих.

Хаясэ на своих каблуках сошла с дистанции в самом начале. «Слушай, беги пока без меня!» — крикнула она в спину. Дальше я мчался один.

Громаду клиники стало видно уже с моста Цукуда.

Одолев два километра, я окончательно выдохся. Похожая на современную крепость, больница состояла из переплетения малоэтажных и высотных корпусов, поражая роскошью.

«Обалдеть, тут даже висячие сады есть. Сразу видно — крупная столичная клиника».

На первом этаже пахло не хлоркой и лекарствами, а свежесваренным кофе. Богатое убранство заставило меня усомниться в собственных глазах: источником аромата оказалась сетевая кофейня с зелёным логотипом. Рядом ресторан. И почему-то картинная галерея. Настоящий фешенебельный отель. Я почувствовал себя здесь до нелепого чужим.

Мелькнула мысль, что и администраторы тут одеты как швейцары. Но нет, передо мной оказалась самая обычная регистратура.

— И-извините… Можно вас на секунду?

— Д-да. Вы у нас впервые?

Я хватал ртом воздух, и девушка за стойкой отшатнулась в лёгкой растерянности.

— В этой больнице… у вас нет пациентки по имени Фуюцуки? Кохару Фуюцуки?

Улыбка девушки мгновенно заледенела.

— Мы не имеем права разглашать личную информацию…

— Пожалуйста! Я уже несколько дней не могу до неё дозвониться!

Отчаяние захлёстывало с головой. Я понимал, что несу бред, но не мог остановиться. Я хотел знать. Хотел ответов. Хотел её увидеть. Увидеть Кохару Фуюцуки.

— И тем не менее…

К стойке подошел мужчина с дежурной улыбкой — судя по всему, старший смены. По одному его виду стало ясно: так улыбаются буйным и подозрительным личностям.

— Возникли проблемы?

— Извините. Всё в порядке.

Какое там «в порядке»… Я резко развернулся и зашагал прочь от регистратуры.

Я творю немыслимую дичь. Понимаю. Прекрасно понимаю.

И в этот момент…

Гу-ух…

Земля покачнулась под ногами.

От лёгкого кислородного голодания перед глазами побелело. Ноги подкосились, я рухнул на стул в вестибюле и бессильно уронил голову на грудь. И когда я в последний раз так выкладывался на бегу?

Дзинь-дон…

Раздался электронный перезвон, и механический голос из динамика объявил: «Номер сто семь».

На миг мелькнула надежда: если посидеть здесь, то, возможно, услышу её имя. Но, судя по всему, в этой клинике пациентов вызывали только по номерам. Сколько ни сиди, сгорбившись на стуле, шансов услышать «Фуюцуки» — ноль.

— Да куда же ты делась…

Я вытащил смартфон и открыл LINE.

Как и ожидалось, вчерашнее сообщение висело мёртвым грузом. Не прочитано.

Фуюцуки, Фуюцуки, Фуюцуки.

Все мысли сводились только к ней.

— Сорано!

В вестибюль влетела запыхавшаяся Хаясэ.

— Ты на метро?

— Нет, поймала такси.

Лицо Юко раскраснелось от спешки, грудь тяжело вздымалась.

— Ну что? Кохару здесь?

— В регистратуре молчат. Политика конфиденциальности.

— Дурак. Естественно, они не скажут! Хотя… да, логично. Понятно.

Во взгляде Хаясэ вспыхнула решимость.

— Придётся искать самим. Я возьму на себя старый корпус по соседству. Найдёшь — пиши.

Юко сорвалась с места, а я отправился прочёсывать основное здание. Двенадцать этажей. Чтобы не вызывать подозрений и не привлекать охрану, я напустил на себя уверенный вид человека, точно знающего номер нужной палаты, и методично обходил крыло за крылом. Чем выше я поднимался, тем сильнее в нос бил резкий запах дезинфекции — тот самый, настоящий больничный дух.

По логике вещей, её следовало искать в офтальмологии. Я напряженно высматривал в коридорах фигурку с белой тростью. Никого.

Фуюцуки, Фуюцуки, Фуюцуки.

В голове билось только это имя.

От Хаясэ — ни вестей, ни сообщений.

«Где же ты?!»

Тревога скручивала внутренности тугим узлом.

Добравшись до педиатрии, я мысленно поставил крест на этом этаже и уже собрался повернуть назад, как вдруг…

「♪」

Раздались звуки фортепиано. Тихий коридор наполнился плавной мелодией. От этих знакомых переливов сердце ёкнуло и забилось быстрее. Перед мысленным взором тут же всплыл изящный профиль играющей Фуюцуки.

Я подошел к открытым дверям детской игровой комнаты. Пастельно-голубые обои, на полу — мягкие жёлто-зелёные коврики-пазлы. На полках теснятся игрушки и книжки с яркими картинками, а в самом центре сидит около десятка малышей. Три мамочки с нежностью наблюдают за своими чадами. У стены стоит пианино, а к краю клавиатуры прислонена белая трость.

Дыхание перехватило.

За инструментом сидела Фуюцуки. Она плавно перебирала клавиши, слегка покачиваясь в такт мелодии. Её длинные тёмные волосы мерно взлетали в такт движениям.

Что это за мотив? Похоже на церковный гимн.

— Милость Твоя-а так безграни-ична… ♪

Раздался лёгкий, нежный голос. Звонкий и чистый, достойный профессиональной певицы. Малыши неумело, но старательно начали ей подпевать.

Стоило мне услышать её голос, как тело от макушки до кончиков пальцев прошила такая волна облегчения, что я едва устоял на ногах.

«Я нашёл её. Нашёл.

Слава богу. Какое счастье.

Она не исчезла. Не растворилась без следа. Слава богу».

— Грехи-и и печа-али Он забира-ает… ♪

Ни о чём не подозревающая Фуюцуки беззаботно выводила ноты.

«Ничего себе, как круто поёт».

Из груди помимо воли вырвался нервный смешок. Зрение затуманилось. Защипало в глазах, и по щекам покатились горячие слёзы.

Дрожащими пальцами я достал смартфон и отбил сообщение Хаясэ.

Сорано: 【Нашёл】

Юко: 【Где?!】

Сорано: 【В детской игровой на этаже педиатрии】

Юко: 【И что она там делает?】

Сорано: 【Поёт детишкам песенки】

В ответ прилетел стикер с совершенно нечитаемой эмоцией, какого я у неё отродясь не видел.

Встретившись с Хаясэ, мы замерли в холле педиатрии, ожидая конца импровизированного концерта. Выступление Фуюцуки в роли «поющей сестрёнки» продлилось минут пятнадцать. За дверьми раздался дружный детский хор: «Спасибо вам большо-о-ое!», и с весёлым «Пока-пока!» Кохару появилась в коридоре.

— Идём, — бросил я Юко.

Она молча кивнула и шагнула следом.

И что мне ей сказать? Прошла всего неделя, но казалось, будто минула целая вечность. Пульс грохотал в ушах. Чёрт. С чего начать?

— Фуюцуки!

Она вздрогнула всем телом. Что-то в её реакции царапнуло меня своей неестественностью.

— Извини, Фуюцуки. Это я, Сорано. Я позади тебя.

Обращаясь к незрячему, всегда лучше называть своё имя — я усвоил это с самого начала. Поначалу так и делал, но со временем Кохару привыкла и стала безошибочно узнавать меня по голосу.

Но сейчас мой голос не вызвал в ней никакого отклика.

Чувство неправильности происходящего стремительно перерастало в липкую тревогу. Привычного беззаботного «А-а, Какэру-кун!» не последовало.

Обернувшись, она уставилась в мою сторону с откровенным испугом.

Накатил животный страх. Кровь застыла в жилах, во рту мгновенно пересохло. Желая хоть как-то сбросить оцепенение, я неуклюже попытался отшутиться:

— Обыскался вас. Уделите мне минуточку, миледи?

Обычно Кохару со смехом подыгрывала. Отвечала какой-нибудь забавной нелепицей в духе «Вы кто такой?» или «Вы обознались!».

Но сейчас она напряжённо бросила:

— Да.

Что это значит? И ледяной ответ, и дрожащий тон — всё было чужим.

Мы втроём поднялись на этаж выше, в тот самый висячий сад. Хаясэ потянулась, чтобы взять её под руку, но Фуюцуки мягко отстранилась и пошла сама, цепляясь за поручень.

Настоящий зелёный оазис на крыше: деревья, аккуратно подстриженный газон, в кустах пестреют яркие бутоны азалии. Миновав обвитую зеленью арку, мы вышли к уединённой скамейке и усадили на неё Фуюцуки. Только сейчас я заметил, что на ней надета пушистая больничная пижама пастельных тонов.

Вот мы и оказались лицом к лицу, но слова застряли в горле. Затолкав бушующие эмоции как можно глубже, я выдавил самую банальную фразу:

— Давно не виделись.

Хаясэ присела рядом и, выдохнув «Мы так волновались», накрыла ладонь Фуюцуки своей.

— Почему ты не выходила на связь?

От внезапного прикосновения Фуюцуки вздрогнула и вся сжалась в комок.

Что-то катастрофически не так.

Она несмело приоткрыла губы, протянула робкое «Эм…» и произнесла слова, которые швырнули меня в бездну.

— Мы с вами где-то встречались?

Именно это она и сказала. Так, словно в буквальном смысле встретила нас впервые в жизни.

Хаясэ в шоке распахнула глаза. Едва слышно прошептав «Не может быть», она перевела ошарашенный взгляд на меня.

Естественно, я тоже не верил собственным ушам.

Голос предательски дрогнул от напряжения:

— Ты сейчас серьёзно?

— Ии… — коротко пискнула она, съёжившись.

Незнакомец, чьего лица ты не видишь, вдруг обращается к тебе с агрессивным напором. Разумеется, это вызывает дикий страх.

— Прости.

Я глухо извинился, пытаясь успокоить не столько её, сколько самого себя.

«Мы наконец-то нашли её. Наконец-то встретились. Так что всё это значит?!»

Сердце колотилось о рёбра. В глазах потемнело. Я до боли зажмурился и запрокинул голову; яркое полуденное солнце палило так нещадно, что мир закружился каруселью. К горлу подкатила тошнота.

— Это ведь… не шутка? — выдавил я.

Голос звучал так, будто я зачитывал приговор. Если это дурацкий розыгрыш, то самое время его заканчивать. Я молился всем своим существом, чтобы она рассмеялась.

— О какой шутке вы говорите?

Это не шутка.

— И вообще, вы кто такие?! Я сейчас позову на помощь!

Это совсем не шутка.

Жестокая реальность обрушилась на нас бетонной плитой. Сидящая рядом Хаясэ судорожно глотала слёзы.

— Вот как…

Фраза вырвалась сама собой. Но стоило мне принять этот факт, как ледяная паника отступила, оставив внутри странную твёрдость.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Сорано. Сорано Какэру. А это — Хаясэ…

＊

После разговора с Фуюцуки мы решили для начала вернуться в общежитие.

Из больницы мы вышли уже под вечер. Воды реки Сумида под мостом Цукуда окрасились в оранжевые тона. Несмотря на то, что было еще светло, на мосту уже зажглись фонари. Видимо, вид у меня был донельзя мрачный — меня даже облаял чей-то той-пудель, выведенный на прогулку.

От бессилия я подобрал с земли мелкий камешек и швырнул его с моста в реку.

«Я тоже», — всхлипнула Хаясэ, подбирая камешек и бросая его следом.

Подхватив порыв Хаясэ, я бросил ещё один.

Плюх…

По воде пошли круги. Но слишком уж крошечные. В душе у меня бушевал настоящий шторм, а водная гладь перед глазами оставалась невыносимо спокойной. Сколько бы камней мы ни швыряли, она всё равно сохраняла безмятежность. С Фуюцуки случилась такая беда, а эта река... Её безграничное спокойствие казалось мне непростительным.

«Не хочется даже рябь на воде поднимать».

Вспомнив эти свои слова, когда-то сказанные вскользь, я осознал, насколько сильно привязался к ней. И вдруг невольно закричал:

— А-а-а!

Хаясэ тоже кричала, яростно швыряя камни.

На этот раз нас облаяла чихуахуа.

— Вы в порядке? — окликнул нас выгуливавший её мужчина средних лет.

В его вопросе слышалась не столько забота, сколько желание убедиться, не представляем ли мы опасности. По правде говоря, он уже держал наготове телефон с таким видом, будто собирался звонить в полицию.

Мы пустились наутёк.

Так Хаясэ и увязалась за мной до самой нашей с Наруми комнаты в общежитии.

Точнее будет сказать, что я шёл как в тумане, а когда очнулся, Хаясэ уже стояла вместе со мной перед дверью.

Стоило открыть дверь, как в нос ударил густой запах чеснока. Кажется, Наруми как раз жарил гёза. «О, с возвращением! Будете?» — от этого беспечного тона мне едва не захотелось расплакаться. А вот Хаясэ, шмыгая носом, возмущённо выпалила: «Ну и вонь!»

На круглом столе посреди комнаты красовалось пятьдесят жареных пельменей.

— Ну чё, давайте проясним ситуацию, — Наруми макнул гёза в уксусно-соевый соус и запихнул в рот вместе с рисом.

— В вошкрешенье Шорано ш...

— Ты прожуй сначала!

— И почему он такой беззаботный?

Хаясэ потёрла переносицу. Она даже перешла на «он». Наруми сглотнул.

— Короче, расклад такой, — начал он.

В воскресенье, после университетского фестиваля, я поцеловался с Фуюцуки.

— Дальше, понедельник. В тот день вы с ней не виделись, так?

— Ага. На лекциях её не было, — кивнул я.

— А вечером в понедельник, в кафешке с мондзяяки, я отправила ей то видео с признанием, — скрестив руки на груди, добавила Хаясэ.

После этого прошла целая неделя: мы не виделись, она не выходила на связь. А когда наконец встретились, она вела себя так, будто потеряла память.

— Мы даже пытались убедить её, что мы друзья, но она всё наотрез отрицала.

— А у Фуюцуки разве с собой телефона не было? Показали бы переписку в LINE, и всё стало бы ясно, — удивился Наруми.

— Я тоже так подумала. Попросила её показать телефон, а там... — Хаясэ запнулась.

— Ну и чё там? — поторопил её Наруми.

— У неё экран был разбит вдребезги, — закончил я за неё мысль.

Хаясэ закивала: «Вот-вот».

— Там всё было в паутине трещин, живого места не осталось. А она ещё выдала в своём духе: „Звонить-то я по нему могу! А вот с экраном как-то не получается управляться“ — вообще не улавливая суть.

Наруми громко расхохотался и хлопнул себя по бедру:

— Вполне в духе Фуюцуки!

— Да тут не до смеха вообще-то! — возмутилась Хаясэ, приподнимаясь с места.

— Ясен пень, что ситуация паршивая. Но если мы тут все раскиснем, лучше никому не станет, так ведь?

— Это ты так говоришь, потому что сам её не видел.

Из груди Хаясэ вырвался сдавленный всхлип.

— Мне так... так жалко Кохару...

— Э-э, ну хорош сырость-то разводить!

Я понимал, почему она плачет. Услышать из уст Фуюцуки, с её совершенно невинным выражением лица, это «А вы кто?» — было невыносимо тяжело.

Казалось, всё, что было между нами, просто обнулилось.

Ведь нам было так весело вместе. Мы столько смеялись. Так радовались каждому моменту. Взять и смириться с тем, что всё это исчезло без следа, ответив «Ну ладно, раз так» — просто невозможно.

Что вообще произошло? Почему Фуюцуки стала такой?

Пережить тяжелую болезнь, потерять зрение, с таким трудом поступить в университет — и после всего этого получить новое жестокое испытание... Если бог и правда существует, то он слишком жесток.

— Ну, ну, слезами горю не поможешь. Мы же хотим как-то всё исправить, верно?

— И как мы всё исправим?

— Может, мы сможем что-то сделать?

— Да что именно «что-то»?! — истерично крикнула Хаясэ.

— ...

— ...

— ...

Повисло молчание. Из коридора эхом донёсся густой мужской смех из соседней комнаты.

Наруми медленно поднялся на ноги.

— Ладно, давайте делать то, что в наших силах, — сказал он.

И начал рыться в запасах еды на холодильнике.

— Сорано, Хаясэ, будете мисо-суп?

— Ты что, мамочка наша? — по привычке вставил я.

— Риса тоже навалом, так что накладывайте добавку.

— Говорю же, вылитая мамочка.

Хаясэ наконец не выдержала и фыркнула.

— Сорано, не смеши меня!

— Ну а чего плакать-то? Слезами не поможешь.

— И почему ты-то такой беззаботный?

— Беззаботный? Чего?! Какой ещё беззаботный? Быть такого не может! — вспылил я, повысив голос.

Наруми примирительно развёл руками.

— Так, брейк. Давайте лучше есть гёза, пока не остыли. М?

— Не буду. Я не хочу, — надулась Хаясэ. Кажется, я перегнул палку.

— Да чё нам между собой грызться? На вот, ешь гёза.

«Точно мамочка», — вяло отозвалась Хаясэ и отправила в рот один пельмень.

— ...Вкусно.

— А то! — с самодовольным видом усмехнулся Наруми.

Хаясэ метнула в него обиженный взгляд и начала уплетать гёза один за другим. Для человека, который минуту назад отказывался есть, аппетит у неё был отменный.

— Эй, всё-то не съедай!

— Ещё чего. Когда я не в настроении, у меня просыпается зверский голод. Кроме гёза есть ещё что-нибудь?

— Кстати, Наруми вроде говорил, что ему из дома сосиски прислали.

Стоило мне бросить взгляд на холодильник, как Наруми с наигранно преувеличенной кансайской реакцией заслонил его грудью.

— Не-е-ет!

— Это же моё самое любимое лакомство! Сосиски-улитки! Они так колечком закручены...

— Звучит офигенно вкусно! Давай доставай, не жмись! — Хаясэ схватила Наруми за плечи, пытаясь оттащить его от холодильника.

— Не дам, не дам! — сопротивлялся тот, мотая головой.

Глядя на них, я смеялся до колик в животе.

До поступления в университет я и представить не мог, что буду так дурачиться с друзьями.

Жарить гёза, ломать голову над проблемами, плакать, ссориться и пытаться решить всё своими силами.

Возможно, это наивный подход.

Возможно, мы найдём лишь самые неуклюжие решения.

И всё же мне казалось, что в этом нашем отчаянном барахтанье нет ничего плохого.

[[image:/storage/reader-images/358c63c2ea9aeefb119e5d77900b401c740865a6.png]]

＊

С тех пор я больше не видел Фуюцуки в университете.

Зато узнал, что в больнице она регулярно, около двух часов дня, выступает в роли «поющей сестрёнки».

Стены больницы, коридоры, одежда персонала — всё было белым и пахло дезинфекцией. И только детская комната, оформленная в пастельных тонах, казалась каким-то сказочным островком посреди этого выбеленного больничного мира.

Через стекло я смотрел, как Фуюцуки весело поёт, играя на пианино.

Но даже вид веселящихся, поющих и играющих детей не согревал мне душу.

Глядя на Фуюцуки, я чувствовал лишь нарастающую тревогу.

Она была в пушистой пижаме. Наверное, она всегда в ней, потому что лежит здесь в стационаре.

Я так и не смог с ней заговорить.

Она и правда всё забыла?

Я всё ещё отказывался в это верить. А вдруг это шутка? Вдруг неправда? Что, если она просто притворяется? Я никак не мог отбросить эту надежду, хватаясь за неё, как утопающий за соломинку. Поэтому и заговорил с ней тогда. Бросил простое «Привет». А она проигнорировала. Не обратила внимания, словно вообще не услышала. Это было больно. Это было невыносимо. Жить не хотелось. Я так сожалел. Настроение падало всё ниже, погружая меня в пучину отчаяния.

И всё же во мне жило чёткое, неискоренимое желание просто быть рядом с ней.

«Какой же я странный», — усмехнулся я про себя.

Я, человек, который никогда ни к чему особо не привязывался, теперь так одержим Фуюцуки.

＊

Дело было в обеденный перерыв.

Я взял комплексный обед с менти-кацу, Наруми — огромную порцию кацу-карри, а Хаясэ — собу с тэмпурой. В самый час пик в студенческой столовой мы, с подносами в руках, искали свободный столик. Наконец усевшись и съев кусочек, я тут же пожалел о своём выборе. Я заказал сытную еду, но вдруг понял, что аппетита у меня нет совершенно.

— Эй, ребята, посмотрите-ка сюда! — перекрывая гул голосов, громко сказала Хаясэ и сунула нам под нос экран смартфона.

Там красовалась надпись: «Набор студентов-волонтёров».

— Опять волонтёрствовать надумала? — Наруми, набивая рот карри, заговорил так, будто у неё была волонтёрская зависимость.

— Вы суть-то читайте!

— Это та самая больница?

— Ага! „Помощь в играх в детской комнате, чтение вслух, театр камисибай и прочее“, — прочитала Хаясэ.

Мне показалось, будто сквозь тучи пробился луч света.

Я смогу быть рядом с Фуюцуки.

Стоило мне об этом подумать, как аромат соуса на менти-кацу вдруг ударил в нос. Я резко почувствовал зверский голод.

— Ну, так запишись туда.

— Может, у тебя даже получится поговорить с Кохару, — добавила Хаясэ.

— Но шлушайте... — заговорил Наруми, продолжая активно жевать. — Ешли у фаш такие шкрытые мотифы...

— Ты прожуй сначала!

Глык…

Наруми громко сглотнул и сказал:

— Если пойдёте туда с такими скрытыми мотивами, вас же на собеседовании завернут.

Его слова звучали весьма разумно.

— Если уж я за это берусь, то выложусь на полную, независимо от того, будет там Кохару или нет! — решительно заявила Хаясэ.

От той расклеившейся, похожей на больную панду Хаясэ не осталось и следа. Она смотрела на меня с полным достоинства лицом.

— В любом случае, давайте попробуем. Кохару-то мы нашли.

— Угу, — ответил я, чувствуя лёгкое возбуждение. Нахлынувшие эмоции было не остановить.

Да о чём тут вообще спорить, если выбора у нас не было.

Ответ был только один.

Если это позволит мне быть рядом с Фуюцуки.

Эта мысль безостановочно бурлила где-то в глубине груди, постепенно лишая меня рассудка.

В носу защипало, я понимал, что взбудоражен.

На следующий день мы втроём подали заявки в студенческий волонтёрский корпус больницы.

＊

Вопреки нашим опасениям, все трое без труда прошли собеседование. Во многом благодаря репутации нашего университета и неподдельному энтузиазму Хаясэ.

Однако пройти собеседование ещё не означало, что нам скажут: «Отлично, ждём вас завтра».

Чтобы стать волонтёрами, нужно было заполнить кучу бумаг, сдать анализы на антитела, оформить волонтёрскую страховку и пройти массу других бюрократических процедур.

Кроме того, для нас провели ознакомительный инструктаж. Нам запретили говорить с детьми об их болезнях, чтобы случайно не ранить, и заставили выучить правила инфекционной безопасности, вроде правильного мытья рук.

Слова медсестры на том инструктаже глубоко запали мне в душу.

«Это тяжёлая работа, но, пожалуйста, не бросайте её».

Я понимал, что это волонтёрство точно не будет лёгкой прогулкой.

В первый день нашего дежурства, кроме нас троих, были ещё две женщины средних лет. Судя по всему, местные жительницы.

Детей было тринадцать. Мальчик с травмированной рукой, ребёнок с гипсом на ноге, малыш в вязаной шапочке... Возраст — примерно от пяти до девяти лет.

Медсестра рассказала, что раз дети лежат в педиатрическом отделении многопрофильной больницы долгое время, значит, заболевания у них довольно серьёзные. И нас прямо попросили: «Не затрагивайте эту тему». Ведь это время дано им для того, чтобы они хоть ненадолго забыли о тяготах госпитализации.

Детская комната звенела от радостных криков.

Сегодня все вместе делали поделки из оригами.

— Р-р-р!

Хотя по плану было оригами, Наруми уже оказался в кольце мальчишек, которые оседлали его и пинали со всех сторон.

— Дайте мне сюда вон ту книжку по оригами.

Хаясэ, окружённая стайкой девочек, почему-то решила не ограничиваться простыми самолётиками и журавликами. Сверля взглядом инструкцию, она пыталась сложить розу, ландыш и другие вещи, явно превосходящие её навыки.

Время, когда дети могли поиграть, в больнице называли «Детским часом». Чтобы лежащим в стационаре малышам не было так скучно, его устраивали каждый день.

Ещё до начала этого часа дежурная медсестра представила нам Фуюцуки.

— Она тоже наша пациентка, но во время «Детского часа» приходит поиграть ребятам на пианино.

От слов «тоже наша пациентка» моё тело напряглось. Я и так об этом догадывался. Но когда этот факт озвучили вслух, на сердце легла свинцовая тяжесть.

— С сегодняшнего дня у нас пополнение среди студентов-волонтёров, — объявила медсестра, и мне показалось, что Фуюцуки слегка удивилась.

— Будем знакомы, — поздоровался я.

— Приятно познакомиться, — тихо ответила она.

Она так крепко сжала губы, будто та жизнерадостная и улыбчивая Фуюцуки, которую я знал в университете, была лишь иллюзией.

— Хм, интересно, а у меня получится это сложить?

Окружённая детьми, Фуюцуки складывала оригами на ощупь.

Её нежный голос, казалось, притягивал малышей — они так и вились вокруг неё.

Она складывала самолётики. Возможно, из-за слепоты это было единственное, что она могла сделать уверенно. Складывала один и отдавала ребёнку, тот его запускал. Но стоило им запустить один, как они тут же просили следующий, так что она не успевала за их темпом.

Заметив, что бумага у неё заканчивается, я незаметно положил рядом новую стопку.

«Она не видит, так что не заметит», — думал я.

Но вдруг услышал:

— ...Спасибо.

Должно быть, она кончиками пальцев считала количество оставшихся листов. Раз уж она могла на ощупь различать монеты, то и остаток бумаги определить тоже могла.

Я был уверен, что мой поступок останется незамеченным, поэтому её ответ вызвал у меня невероятный прилив радости.

От избытка чувств я невольно заговорил:

— Давай я тоже поделаю самолётики. Ты же не успеваешь.

И тут это случилось.

— Кантё-ё! — раздался голос сзади, и в следующую секунду ток пронзил меня от задницы до самой макушки.

— Больно-о-о! — невольно завопил я.

Обернувшись, я увидел коротко стриженого мальчугана, который ехидно скалился.

— …Нельзя так, больно же… Так делать нельзя…

— Чего пялишься на сестрёнку? Извращенец.

— Я, я вообще-то не пялился.

— Врёшь! Я понял! Ты пялился на её сиськи!

Я мельком взглянул на Фуюцуки — она густо покраснела и прикрыла грудь руками.

— Не смотрел я, не смотрел, с чего бы мне вообще на них смотреть!

— Врёшь!

— Нельзя издеваться над взрослыми!

Мальчишку это, видимо, только раззадорило, и он с воплями «Сиськи! Сиськи! Сиськи!» пустился наутёк.

— А ну стой! Бегать опасно! — прикрикнул я, но окружающие начали хихикать, отчего пацан совсем разошёлся и продолжал вопить своё «Сиськи!».

Тут дорогу ему преградил Наруми.

— Попался! — он сгрёб мальца в охапку.

— Пусти! Дядька, ты горячий!

Наруми назвали «дядькой».

Мальчишка извивался, пытаясь вырваться из его рук. А Наруми, видимо, впав в шок от того, что его сочли стариком, издал короткое «Дядь...» и застыл как изваяние.

— Если ещё раз будешь бегать, я снова попрошу мускулистого дядьку тебя поймать, ясно? — строго сказал я мальчику, и тот, буркнув «Понятно», наконец притих.

— Что ещё за мускулистый дядька? — возмутился Наруми.

— Звучит как имя будущей звезды видеохостингов, — ответил я.

— „На этот раз двести отжиманий! Ну что, сегодня тоже поднажмём вместе с дядькой?“, типа того?

— Не смешно.

— Э-э-э. Выставил всё так, будто это моя шутка не зашла.

— Она и правда с треском провалилась.

— Да и вообще, какой я тебе мускулистый дядька?

— А ну-ка! Займитесь лучше оригами! — прикрикнула на нас Хаясэ.

— Есть! — хором отозвались мы с Наруми.

Одна из женщин-волонтёров, наблюдавшая за нами, с улыбкой заметила:

— Прямо как комедийный дуэт.

И в этот момент...

Пфф…

Фуюцуки прыснула со смеху.

Её плечи мелко дрожали.

Увидев смеющуюся Фуюцуки впервые за долгое время, я почувствовал щемящую ностальгию.

Те счастливые часы за столиком на террасе. Она смеялась точно так же, как тогда. Глаза предательски защипало.

Два часа игр пролетели, мы отвели детей по палатам и убирались в опустевшей детской комнате. Вдруг я услышал разговор других волонтёров. — — Кстати, Сумирэ-тян сегодня не пришла, да? — Говорят, у неё началась медикаментозная терапия.— Ох, тяжело же ей теперь придётся...

От этих слов моё сердце едва не разорвалось на части.

＊

С начала нашего волонтёрства прошло две недели.

Даже если я заговаривал с Фуюцуки, разговор не клеился. Более того, мне казалось, что она меня избегает.

Конец июня. Сезон дождей в этом году закончился раньше обычного, и скоро должны были начаться летние каникулы.

В тот день я дежурил на «Детском часе» один и как раз прибирался.

— Сорано-сан, вы здесь?

Фуюцуки заговорила со мной первая.

Сердце чуть из груди не выпрыгнуло. От такого неожиданного поворота пульс подскочил до небес, но в то же время переход от «Какэру-кун» к холодному «Сорано-сан» поверг меня в отчаяние.

Изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, я ответил:

— М? Да, я здесь.

— Сорано-сан, а как же университет?

— В смысле?

— Ну, с посещаемостью всё в порядке?

— А, ты об этом. Без проблем. Хаясэ отвечает за меня на перекличках.

— Я, вообще-то, переживаю за вас.

Фуюцуки нахмурилась. Я почти никогда не видел её с таким строгим выражением лица.

— Лучше скажи, у тебя-то самой как с университетом?

— ? Что вы имеете в виду?

— Ну, я о том, всё ли в порядке с твоей учёбой.

— Учёбой?

Недоумённо моргнув, Фуюцуки тихо произнесла:

— Я не хожу ни в какой университет.

Кровь отхлынула от лица. Такого ответа я не ожидал. Перед глазами начало темнеть.

Неужели... её память стёрлась до этого момента?

Разве ты не сдавала экстерном экзамены за старшую школу, разве не поступила в университет с таким трудом?

Как всё могло обернуться таким сюрреалистичным кошмаром?

— Не переводите тему. Мы сейчас о вашем университете.

Я так устал от этого.

Нервы были на пределе.

— Волонтёрство — это прекрасно, но нельзя же забывать о своих прямых обязанностях.

Я не хотел об этом думать.

— …………

— …………

Некоторое время мы молчали.

И когда тишина уже начала давить...

— Сорано-сан?

— М?

— Я уж подумала, что вы ушли.

— ...Просто скрыл своё присутствие.

Я ответил в своей обычной манере.

Мне так нравилось, когда она дулась и мило называла меня злюкой.

Эта наша привычная перепалка была для меня настоящим сокровищем.

Но...

— Прекратите эти шутки.

В её голосе прорезалась сталь.

— Вы меня слушаете? — недовольно добавила она, добивая меня. Мысли путались и исчезали.

Я не хочу думать. Я не буду думать. Я больше ни о чём не хочу думать.

— Да какая разница, что там с моим университетом!

Мой голос сорвался на крик. Я кожей чувствовал, как на нас уставились другие волонтёры.

Но.

Но чёрт возьми.

Больше я этого выносить не мог.

Забыть всех нас, забыть то, чего она добилась с таким трудом.

Видеть такую Фуюцуки... Что мне, прикажете, делать?!

— Эй, что с вами? — с тревогой в голосе произнесла Фуюцуки.

Медленно ощупывая пространство, она дотронулась до моего плеча. В застилающем глаза белом тумане она прикоснулась ко мне. Она меня коснулась.

Но эту дрожащую от беспокойства руку я оттолкнул. Я оттолкнул её.

— Ничего.

Ничего не случилось!

Я уже был готов сорваться на крик, когда...

— Давайте выйдем и немного поговорим? Хорошо? — заставив себя выдавить виноватую улыбку, предложила Фуюцуки.

Оглядевшись, я понял, что всё внимание приковано ко мне. Со стороны я, наверное, выглядел совершенно неадекватным.

— Прости.

За что я извиняюсь — я и сам не понимал.

Но... прости.

Выйдя из детской комнаты, мы с Фуюцуки направились в висячий сад.

Держась за мою руку и поручень, Фуюцуки вела меня за собой. Её рука, которой я не касался так давно, показалась мне куда холоднее, чем раньше.

Стоило нам выйти в сад, как на нас обрушилась удушливая влажность раннего лета, от которой едва не перехватило дыхание.

Фуюцуки пошла вдоль поручня прогулочной дорожки. Дойдя до скамейки, она опустилась на неё.

Глубоко вздохнув и шумно выдохнув, Фуюцуки начала:

— Давайте проясним ситуацию.

— Проясним?

— Я училась с вами в одном университете, так?

— Да. Всё так.

— И мы с вами были знакомы, а теперь всё выглядит так, будто я внезапно потеряла память?

— Именно.

Фуюцуки посмотрела мне прямо в глаза. Точнее, повернула лицо в ту сторону, откуда доносился мой голос.

— Честно говоря, я в растерянности. Не знаю, что и делать, — добавил я.

— А если взглянуть с другой стороны, — парировала она. — Чего вы от меня ждёте? Чтобы я всё вспомнила?

— ...Ну, вообще-то да.

— Откровенно говоря, для меня это только лишние проблемы.

— Проблемы?

От такого неожиданного ответа я впал в ступор.

В смысле «проблемы»? Что это значит? Вспомнить прошлое — это проблема?

Выходит, то, чем я так дорожил, для Фуюцуки не имеет никакой ценности?

Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся от боли. В ушах пульсировала кровь, голова раскалывалась. Треск цикад в деревьях сада делал этот шум ещё более невыносимым, словно загоняя меня в угол.

Что за бред... Что она несёт? Мысли путались в тугой комок.

И вдруг Фуюцуки, почему-то широко улыбнувшись, произнесла ледяным тоном:

— Мне осталось жить от силы полгода.

И добавила:

— У меня метастазы в печени, так что я скоро умру.

«Умру» — она произнесла это так легко, будто речь шла о чём-то обыденном.

— Я ведь знаю, что умру. Если я всё это вспомню, мне же будет только больнее. И вам, Сорано-сан, лучше больше не возиться со мной — ведь я всё равно скоро умру.

«Только время зря потеряете».

Фуюцуки говорила такие страшные вещи совершенно спокойно.

В глазах снова защипало, картинка перед ними поплыла. По щеке скользнула тёплая капля.

— Вот как... — слёзы было уже не остановить. — Вот как...

Я тёр глаза, но слёзы всё текли и текли.

— Прости. Прости, что я... так странно прицепился к тебе.

— ? Вы в порядке?

Я не хотел, чтобы она поняла, что я плачу. Изо всех сил я сдерживал всхлипы.

— Ты... правда умрёшь?

— Да. Я просто... как-то это чувствую.

Она подтвердила это с пугающей лёгкостью.

«Ведь это уже в третий раз», — сказала Фуюцуки и улыбнулась.

Было ли это смирением? Или же отчаянием?

— На прошлой неделе началась химиотерапия, и, честно говоря, чувствую я себя неважно. Недели через две я уже не смогу выходить из палаты.

«Поэтому...»

— Пожалуйста, забудьте меня.

«Меня...»

— Забудьте меня, — произнесла она, лучезарно улыбаясь.

— Я понял.

Вот как. Вот как. Так оно и есть.

Что-то внутри меня надломилось.

Казалось, я даже услышал этот сухой треск где-то в самой глубине своего тела.

Я и сам слышал, как дрожит мой голос.

— Прости, что был таким назойливым.

Я извинился. Извинился, хотя и сам до конца не понимал, в чём именно виноват.

Слёзы лились одна за другой. Казалось, они пытаются вымыть из меня всю ту любовь, что я испытывал к Фуюцуки. Они текли и текли. Платка у меня не было, приходилось вытирать лицо ладонями. Всё лицо опухло от слёз, и я совершенно не понимал, как мне теперь быть.

＊

Фуюцуки оставила меня и, держась за поручень, ушла к себе в палату.

Я, с залитым слезами лицом, сидел на скамейке в висячем саду, пытаясь успокоиться.

— Ты однокурсник Фуюцуки-сан или вроде того?

Ко мне обратился врач средних лет в белом халате.

Он выглядел молодо, но из-за жутких кругов под глазами казался очень уставшим.

Наверное, я смотрел на него с нескрываемым недоверием.

— Я лечащий врач Фуюцуки-сан, —

сказал он, подняв обе руки, чтобы показать свои мирные намерения.

— Так вы лечащий врач.

Поняв, кто передо мной, я слегка поклонился, а лечащий врач ни с того ни с сего закурил.

Я опешил. «Неужели он собирается курить в таком общественном месте?»

— Сразу скажу, здесь место для курения. Так что это ты не туда зашёл.

— Даже если так, вы знаете о пассивном курении? Это вредно для здоровья.

Хоть все мои мысли и были заняты Фуюцуки, я тут же пожалел о своём агрессивном тоне.

— Тогда ты меня очень выручишь, если ненадолго задержишь дыхание, — ухмыльнувшись, ответил лечащий врач.

— Извините за грубость. Но раз вы лечащий врач Фуюцуки-сан, значит, вы онколог. Говорят, курение повышает риск рака легких.

— Я каждый месяц прохожу обследование, так что всё в порядке. На ранней стадии я и сам смогу себя вылечить.

Лечащий врач, невозмутимо пускающий сигаретный дым, произвёл на меня впечатление человека, с которым легко общаться.

— Можно спросить?

— М-м? О памяти Фуюцуки-сан?

Он словно заранее предвидел мой вопрос.

— Да. Разве можно вот так просто потерять память?

Лечащий врач выдохнул сизый дым в небо.

— Если бы рак затронул отделы мозга, отвечающие за память, вероятность была бы не нулевой. Но в случае Фуюцуки-сан метастазы пошли в печень. По идее, она никак не могла потерять память.

— Тогда почему?

— Вероятность из вероятностей, но с началом химиотерапии может наступить помутнение памяти. Не помнишь, что было вчера, в голове туман. Это называется хемобрейн. При приёме сильных препаратов такое иногда случается.

— Значит, и в этот раз...

— Однако случай Фуюцуки-сан отличается от симптомов хемобрейна.

— Что вы имеете в виду?

— Не думаю, что причина в болезни или лекарствах. Скорее, это что-то психологическое. Можно сказать, она сама заблокировала свои воспоминания.

— Заблокировала...

— Думаю, если попробовать стимулировать её память, может что-то и получится... Попробуешь?

— Не выйдет, Фуюцуки меня только что отвергла.

Врач со вздохом выпустил дым.

— Ну, как будет настрой. Сейчас самое главное — уменьшить размер опухоли.

— Скажите, пожалуйста.

— Что такое?

— Рак Фуюцуки... его можно вылечить?

Лечащий врач затушил сигарету и посмотрел на меня.

— Ну, где-то процентов пять.

— Это вероятность смерти?

— Это вероятность того, что она проживёт до конца этого года. Шансы на пятилетнюю выживаемость безнадёжно малы.

Лечащий врач в подробностях рассказывал о раке.

Но я его совсем не слышал.

Вероятность дожить до конца года — пять процентов.

Пять лет она не проживёт.

Пламя жизни Фуюцуки готово было вот-вот погаснуть.

Так вот почему Фуюцуки попросила меня всё забыть.

Грудь болезненно сжалась.

Уходя, лечащий врач посмотрел на меня твёрдым взглядом и произнёс: «Но я её вылечу».

＊

С тех пор прошло три дня.

Я не мог внезапно бросить волонтёрство, поэтому вместо меня пошла Хаясэ.

Мне было слишком тяжело встречаться с Фуюцуки.

Слишком тяжело было даже просто видеть её.

После четвёртой пары я безучастно сидел на солнце на нашей обычной террасе. Солнце палило, и я чувствовал, как медленно обгорает кожа. Но я продолжал сидеть в оцепенении, подставляя её лучам. Вдалеке виднелись кучевые облака, и я представил, что под ними льёт проливной дождь. Совсем рядом с ясной погодой бушует ливень — возможно, такова и вся наша жизнь. Я впал в странные философские размышления. Может, всё потому, что только что отсидел лекцию по «Философии I».

— Ты в порядке?

Внезапно раздался голос.

Ко мне обращался худощавый небритый парень — тот самый лидер клуба фейерверков.

— Сэмпай Как-вас-там...

— Слишком расплывчато. Котомуги я.

— Простите.

Сэмпай был одет в футболку, шорты и шлёпанцы, в одной руке он держал ведро, а на плече нёс удочку. Вид у него был такой, словно он прямо сейчас собрался на рыбалку. Иногда мне кажется, что в нашем университете слишком много свободы.

— А где та слепая девочка?

При упоминании о Фуюцуки на глаза чуть не навернулись слёзы. Пожалуйста, хватит.

— Она сейчас в больнице. Ей стало хуже.

— Ой-ой. Если ты её парень, должен быть рядом с ней.

— Я не её парень.

— Так вы не встречались.

— Она меня отшила.

Хватит. Я сейчас расплачусь, перестаньте.

— Когда тяжело на душе, спасают фейерверки.

Эта беспечная фраза сэмпая меня покоробила. Я тут места себе не нахожу, а он со своим: «Через неделю начинаются фестивали фейерверков» — и продолжает гнуть свою линию. Меня это начало злить.

— Кстати, послушай.

Лицо сэмпая приняло озадаченное выражение.

Сам того не желая, я ответил довольно резко:

— Что-то случилось?

— Да тут такое дело... На недавнем фестивале фейерверки же отменили, помнишь? Из-за этого у нас небольшие проблемы.

Но, несмотря на слова о проблемах, особой тревоги в нём не наблюдалось.

Сэмпай начал болтать без умолку, хотя я его ни о чём не спрашивал.

— Дело в неустойке за фейерверки. Знакомый пиротехник требует, чтобы мы выкупили всё, что он сделал, а оргкомитет фестиваля упирается: мол, фейерверки можно использовать и на других мероприятиях, поэтому они оплатят только стоимость установки. В общем, никто не хочет уступать.

«Вошли бы они в моё положение, я же меж двух огней», — добавил он, но мне было абсолютно плевать.

— А вообще, разве на территории университета можно запускать фейерверки?

Я думал просто поддержать этот бессмысленный разговор бессмысленной репликой, но сэмпай с видом «я так ждал этого вопроса!» с энтузиазмом начал рассказывать о процедуре запуска и необходимых разрешениях. Блин, зря я это спросил, пожалел я.

Я слушал вполуха, но уяснил, что для запуска фейерверков нужно подавать уведомление властям префектуры, проходить проверку пожарной охраны и так далее. Оказалось, всё не так-то просто.

«Но тут есть одна лазейка», — радостно продолжил сэмпай.

— Пятьдесят зарядов второго калибра, пятнадцать — третьего, десять — четвёртого, а между ними — «Ниагара» и фигурные фейерверки. Итого программа на три минуты. Если общее количество фейерверков — семьдесят пять штук, то такого объёма пороха достаточно, чтобы обойтись без всяких разрешений.

— Ого, не знал.

Ответил я совершенно монотонным голосом, но он, видимо, обрадовался самой моей реакции.

Почему-то я пришёлся ему по душе, и он с невинными глазами предложил: «Точно, я сейчас иду на рыбалку, пойдёшь со мной?» Когда настроение на нуле, общаться с таким человеком просто невыносимо.

— Сейчас сезон на мелкую ставриду. Тётушки в столовой потом пожарят нам улов во фритюре...

Он никак не умолкал. Я отвечал короткими «угу» и «да», всем видом показывая, что мне это неинтересно, но болтовня сэмпая продолжалась.

«Да пощадите вы меня».

Я уже собирался сказать это вслух, как вдруг...

— Ах да.

Котомуги-сэмпай сунул руку в карман. Приговаривая «где же это» и «куда я это положил», он начал рыться в карманах штанов, в коробке со снастями и в сумке, пытаясь что-то найти.

— Ладно, я пойду, мне ещё реферат писать.

Раздражённо бросил я и попытался встать. В этот самый момент...

— Нашёл, нашёл. Слушай, это случайно не твоей девушки?

Я мгновенно узнал вещь, которую сэмпай достал из висевшей на плече сумки.

Увидев её, я широко распахнул глаза.

Моё сердце, которое до этого словно лишилось жизненных сил, забилось так сильно, что стало больно.

Это была закладка с выдавленными на ней символами.

Та самая жёлтая закладка, которую я считал потерянной.

«Мне бы очень хотелось, чтобы Какэру-кун её прочитал».

В голове всплыло лицо Фуюцуки, когда она говорила эти слова.

— Где вы... её нашли?

Мои руки дрожали, когда я тянулся за закладкой.

— Она валялась перед вагончиком исследовательского кружка. Закладка со шрифтом Брайля, я сразу подумал, что это той девочки. Хотел отдать, если встречу, но раз она в больнице, передаю тебе.

Как мне отблагодарить за это чудо?

Сам не осознавая, я бросился обнимать Котомуги-сэмпая.

— Сэмпай, спасибо вам огромное! Я вам так благодарен!

— Воу! Эй, задушишь.

Я чуть ли не вырвал закладку у него из рук и начал пристально её рассматривать.

Это действительно была закладка Фуюцуки.

Уголки и края были потрёпаны, местами виднелась грязь.

Закладка Фуюцуки вернулась.

Она вернулась ко мне.

Я был готов расплакаться.

Стоило только провести по ней пальцем, как меня переполнило чувство нежности.

— Простите!

Я не заметил, как перешёл на крик.

— У меня появились срочные дела!

У меня не было на то никаких оснований, но я чувствовал, что если прочитаю её, всё наладится.

Сэмпай, видимо, всё понял и, подняв удочку вверх, крикнул мне: «Удачи!»

Я со всех ног побежал в университетскую библиотеку.

В библиотеке было пусто. Когда я пробежал мимо стойки регистрации, мне сделали замечание: «Пожалуйста, не бегайте!»

Сдерживая сбившееся дыхание, я начал искать словарь шрифта Брайля.

Я никогда раньше не искал подобные словари, поэтому найти его оказалось непросто.

Пришлось воспользоваться библиотечным компьютером, чтобы найти нужную полку.

«Наверное, это что-то вроде списка того, что нужно успеть сделать до смерти».

Что же там написано?

«Ведь никогда не знаешь, когда человек умрёт».

Наверное, тогда это была не шутка.

Возможно, Фуюцуки боролась со страхом.

То, что она всегда хотела сделать. Возможно, именно это здесь и написано.

Я был в этом абсолютно уверен.

Я раскрыл толстый словарь, и в нос ударил запах старых страниц.

Я перелистал его и принялся разбираться, как им пользоваться, чтобы понять правила чтения.

Я расшифровывал символ за символом. На то, чтобы перевести всего три строчки, у меня ушло около трёх часов.

«Первая строка».

Сходить на попойку. Вступить в клуб.

У меня прорвало плотину слёз.

Я всхлипывал, вздрагивая всем телом.

Получить аттестат об окончании старшей школы, поступить в университет, сходить на приветственную вечеринку для первокурсников...

За этой закладкой скрывалась девушка, которая изо всех сил пыталась воплотить свои мечты в реальность.

«Вторая строка».

Завести друзей. Сходить за покупками.

Друзей она тоже завела. И за фейерверками сходила.

И всё это время рядом с ней был я. От этой мысли мне становилось и радостно, и больно.

«Третья строка».

Запустить фейерверки. Влюбиться.

Когда я закончил расшифровку, то понял, что рыдаю навзрыд, уткнувшись лицом в стол.

В библиотеке никого не было. Поэтому я мог плакать, не стесняясь.

— Она же не успела...

Так вот почему она пошла покупать фейерверки.

Так вот почему она захотела вступить в клуб.

— Она же так и не запустила их...

Мне стало так обидно за неё, что я не мог остановить рыдания.

— Верно...

Губы сами собой зашептали.

— Верно, всё верно.

«Мне кажется, было бы чудесно, если бы мы сами смогли запустить фейерверки. Это был бы особенный день. Наверное, воспоминание на всю жизнь».

Я вспомнил слова Фуюцуки.

Нужно просто исполнить её мечту.

Нужно просто запустить те самые фейерверки, о которых она так мечтала.

И плевать на то, сколько ей осталось жить.

«Ведь никогда не знаешь, когда человек умрёт».

Всё так и есть.

Но это не значит, что нужно сдаваться.

«Нам же совсем не обязательно сдаваться».

Прошептал я, словно убеждая самого себя.

Когда я вышел из библиотеки, небо уже окрасилось в багровые тона.

Кучевые облака вдалеке исчезли.

Чистое безоблачное небо сияло яркими красками, и не было ни малейшего намёка на дождь.

Я достал смартфон и набрал номер.

[[image:/storage/reader-images/43eaf4653c62d4d6c1d285cbcaeed07102360689.png]]

＊

Я думал, что не завишу от других. Но оказалось, это больше походило на смирение, сродни самозащите, и теперь я поражался тому, насколько упрямым было то, что крылось в глубине моей души.

Хоть я и выплакал столько слёз, но всё равно посмеялся над собой за то, что, ничему не научившись, снова притащился в больницу.

Сегодня был день чтения книжек с картинками. Мягкий голос Хаясэ, звучавший на тон выше обычного, разносился по детской игровой комнате, а малыши увлечённо слушали сказку.

— Принцесса откусила кусочек маленького плода, и по её щекам покатились слёзы.

Принцесса, съевшая «Плод Истины», созданный ведьмой, горько рыдала и каялась во лжи, которую сказала из беспокойства о принце. На этой сцене у некоторых детей тоже наворачивались слёзы.

— И стали принцесса с принцем жить долго и счастливо.

Благодаря отважным действиям принца, узнавшего правду, история завершилась хеппи-эндом, и под конец дети слушали с большим воодушевлением.

Дети выглядели радостными, но сидевшей позади на стуле Фуюцуки явно было тяжело.

Казалось, она слегка задыхается.

После сказок наступило время игры на пианино.

Фуюцуки много ошибалась и раз за разом прерывала мелодию.

На следующий день.

Когда я пришёл волонтёрить, Фуюцуки нигде не было.

Судя по всему, ей стало хуже.

И на следующий день.

Она так и не появилась.

Я знал, в какой палате лежит Фуюцуки.

Как-то раз я так распереживался из-за её шаткой походки, что молча пошёл за ней прямо до её палаты. Тогда я испугался самого себя из-за этого откровенно сталкерского поступка, но сейчас хотел сказать себе «молодец».

Распрощавшись с Хаясэ и Наруми, которые тоже участвовали в детском часе, я прямиком направился к палате Фуюцуки.

Как и ожидалось от крупной — или, скорее, элитной — больницы, все палаты в отделении были одиночными.

На табличках у ровного ряда дверей значилось только по одному имени.

Я поднялся на один этаж выше игровой комнаты и остановился перед дверью с надписью «Фуюцуки Кохару» в западном крыле на седьмом этаже.

Я уже собирался постучать, когда из комнаты послышались голоса.

— Ты правда хочешь их отрезать?

— Угу. Пожалуйста.

Я осторожно, самую малость, сдвинул дверь и заглянул внутрь.

В щель было видно лишь изножье белой кровати, так что саму Фуюцуки я разглядеть не смог. Зато увидел женщину в кимоно.

Я не особо разбираюсь в кимоно, но с первого взгляда было понятно, что вещь дорогая. Ткань, казавшаяся приятной на ощупь, была бледно-ультрамаринового цвета с узором из складных вееров.

Женщина в кимоно очень походила на Фуюцуки. Словно Фуюцуки, только с ещё более опущенными уголками глаз и более мягким нравом. Я подумал, что это, должно быть, её мать.

Женщина, которую я принял за её мать, держала в руках ножницы.

Мама Фуюцуки, видимо, заметив мой взгляд в щель, посмотрела в сторону двери. И наши глаза встретились. «Блин», — моё сердце чуть не остановилось, но её лицо вдруг просветлело, и она приложила указательный палец к губам.

Тс-с…

Она показала жест, призывающий к тишине.

— Ладно-ладно, мама сходит купит чего-нибудь попить. Хи-хи.

Сказав это в сторону кровати, она мелкими шажками засеменила к выходу. Выйдя из палаты, она обратила на меня моргающий, полный любопытства взгляд.

— Ты друг Кохару? —

шёпотом спросила мама Фуюцуки.

— А, да.

Только я подал голос, как она одёрнула меня.

Тс-с…

— Давай поговорим вон там, пока Кохару не заметила.

Прижимая ножницы к груди, мама Фуюцуки тихонько посмеивалась.

Могла бы и оставить их там, но она просунула указательный и большой пальцы в кольца ножниц. Выглядело это и немного жутковато, и вместе с тем как-то очень по-детски наивно. Настоящая мама Фуюцуки.

Усевшись на диван перед торговым автоматом, она посмотрела мне в глаза и лучезарно улыбнулась. Может, потому что она была так похожа на Фуюцуки, но от того, что мне удалось встретиться с ней взглядом — чего с самой Фуюцуки никогда не случалось — я испытал странное чувство.

— Молодой человек, ты друг Кохару?

— А, да. Меня зовут Сорано Какэру. Мы из одного университета.

Стоило мне это сказать, как мама перебила:

— Университета?

— Значит, моя девочка всё-таки ходила в университет.

— Да. Мы учились на одном факультете.

— Слава богу…

Мама с облегчением откинулась на спинку дивана.

— После того как она легла в больницу, она заладила одно: «Я ни в какой университет не ходила», и я уже начала думать, что со мной что-то не так.

— Она и с вами так разговаривает?

— Она тебе что-то сказала?

— ...Она вела себя так, будто совсем нас забыла.

Когда я это произнёс, мама округлила глаза.

Неужели я задел её чувства?

Может, не стоило этого говорить?

Чувство вины медленно подступило к горлу.

Но, к моему удивлению, она лишь мягко улыбнулась.

— Вот как... Значит, мы заставили страдать и вас, Сорано-кун.

От этого лица, не выражающего ни капли грусти, моё сердце сжалось.

— Нет, со мной всё в порядке.

— Неправда. Тебе ведь тяжело.

— Всё хорошо.

— Вот как, — с улыбкой произнесла мама. Как она может так легко улыбаться?

Сам того не осознавая, я выпалил:

— А разве вам самой не тяжело, мама?

— Ой, назвал меня «мамой». Неужели...

— Н-нет, вы не так поняли! — в панике стал отрицать я.

— Я шучу, — рассмеялась мама.

Ха-ха-ха…

Она то и дело весело смеялась. Яблоко от яблони недалеко падает. Настоящая мама Фуюцуки.

— Не знаю, стоит ли говорить тебе такое, Сорано-кун, но...

Голос мамы стих, и она выдержала паузу.

— Мне очень тяжело.

От этих спокойно произнесённых слов моё тело напряглось.

— Не было ни дня, чтобы я не жалела о том, что не смогла родить её с крепким здоровьем.

Но затем она продолжила:

— Если я буду ходить с кислым лицом, моей девочке будет только хуже, разве нет? Раз уж нам всё равно придётся через это пройти, я должна улыбаться, находясь рядом с ней.

В уголках её глаз слегка заблестели слёзы. Глядя на это, мой взгляд тоже начал затуманиваться.

— Поэтому... Я хочу, чтобы ты был рядом с ней. Пусть это и тяжело, но я хочу, чтобы ты улыбался и был с ней.

— Я понял, — ответил я.

— Спасибо, — она лучезарно улыбнулась и начала сводить лезвия.

Чик-чик…

— А для чего вам ножницы?

Мама посмотрела на них и спохватилась:

— Волосы ей буду стричь. Говорит, что из-за лекарств они скоро выпадут. Раз это уже третий раз, она, наверное, прекрасно понимает, что с ней будет.

— ...Вот как. А ведь у неё были такие длинные и красивые волосы.

— О, но мы их не просто так состригаем и выбрасываем. Знаешь, что такое донорство волос?

— Донорство волос?

Я достал смартфон и загуглил. Оказалось, это движение, в рамках которого люди отдают свои волосы для детей, потерявших их из-за болезней.

Из пожертвованных волос делают парики и раздают их бесплатно. Спрос на них велик, и множество детей ждут своей очереди.

— Но раз у Фуюцуки они тоже скоро начнут выпадать, почему бы не сделать парик для себя?

Когда я это сказал, мама отрицательно покачала головой.

— Говорит: «Когда-то мне самой было очень грустно, когда они выпали, поэтому я хочу подарить свои волосы такому же ребёнку».

— Это и правда...

Договорить я не смог. Ком подступил к горлу.

От этого внезапного проявления истинного характера Фуюцуки мне пришлось сжать зубы, чтобы не расплакаться.

Я сделал глубокий вдох, затем ещё один, и кое-как взял себя в руки.

— Это и правда так похоже на Фуюцуки.

— Да-а. Может, это слепая родительская любовь, но я считаю, что воспитала прекрасную дочь.

— Что ж, приходи навещать её ещё.

С этими словами мама помахала мне правой рукой, всё так же сжимая ножницы, и вернулась в палату.

＊

— Сегодня мы будем рисовать фейерверки на этой бумаге.

На сегодняшнем детском часе мы решили порисовать с детьми фейерверки. Существуют так называемые фигурные фейерверки — они могут раскрываться в небе в виде смайликов, звёздочек или других узоров. Мы хотели предложить детям придумать для них дизайн.

Неделю назад, расшифровав закладку Фуюцуки в библиотеке, я позвонил Хаясэ. И первым делом сказал:

— Давай запустим фейерверки.

Я обсуждал с Хаясэ, которая была в оргкомитете, запуск фейерверков, которые так и не состоялись на фестивале.

«Думаю, если попробовать стимулировать её память, может что-то и получится».

Я поделился с ней словами лечащего врача и предложил устроить те самые фейерверки, которые Фуюцуки не смогла увидеть.

Мы обдумывали план несколько дней.

Когда мы с Хаясэ взялись за планирование, возникла идея: а не смогут ли фейерверк посмотреть и дети из больницы? Мы обсудили это с лидером клуба фейерверков Котомуги-сэмпаем, и постепенно всё вылилось в проект «Детские фейерверки». Объяснив суть дела всем инстанциям — университету, пиротехнической компании и остальным — мы решили провести фестиваль летних фейерверков, запустив то, что не удалось на студенческом фестивале.

Пых-пых…

Дети от усердия рисовали карандашами и мелками свои любимые фейерверки.

Фуюцуки в игровую комнату так и не пришла.

Как сказала медсестра, с которой мы подружились, она лежала у себя в палате.

Узнать подробности о её состоянии я не смог — врачебная тайна.

Когда детский час закончился, Хаясэ протянула мне белую бумагу и цветные карандаши:

— Передашь ей?

— Хорошо, — кивнул я и попрощался с ней.

Хаясэ забрала детские рисунки и отправилась в университет. А я пошёл в палату к Фуюцуки.

По пути я столкнулся с мамой Фуюцуки, которая одарила меня улыбкой.

— Спасибо тебе.

— Не за что. Извините, что прихожу сюда каждый день.

— Пригляди за Кохару, хорошо? А я пойду по делам.

В руках у неё был смартфон Фуюцуки, экран которого покрывала густая паутина трещин.

— Недавно она его случайно разбила в палате. Наконец-то пришла такая же модель, вот иду забирать.

— Вот как.

— Ах да, возьми-ка. Маска и антисептик-спрей. Возможно, она сейчас спит.

Мама вручила мне маску и распылила антисептик мне на руки. Уже по одному этому было понятно, что состояние Фуюцуки ухудшилось.

Подойдя к её палате, я глубоко вдохнул.

Успокоив дыханием нервы, я постучал в дверь.

Но ответа не последовало.

— Прошу прощения...

Войдя в палату осторожно, словно вор, я увидел, что Фуюцуки спит. Спинка её функциональной кровати была приподнята, и она спала полусидя.

Окно было открыто. При каждом колыхании штор в комнату проникал прохладный ветерок, который казался необычно чистым для большого города.

Волосы Фуюцуки были коротко обрезаны. Раньше у неё были длинные волосы, как у благородной барышни, а теперь — короткая стрижка, при которой уши оставались открытыми.

Я сел на стул рядом с кроватью и почувствовал дуновение ветра из окна.

Соп-соп…

Сбоку доносилось тихое дыхание спящей Фуюцуки.

Спящая Фуюцуки показалась мне похожей на Белоснежку.

Глядя на неё, я снова почувствовал, как сердце переполняется нежностью.

Затаив дыхание, чтобы не разбудить её, я любовался её спящим лицом.

Хорошо бы это умиротворённое время длилось вечно.

Но с другой стороны, от мыслей о пожирающей её болезни у меня внутри всё леденело.

За что ей такая судьба?

Вероятность прожить до конца этого года — пять процентов.

Вспомнив эти цифры, я вдруг ощутил страх, глядя на её умиротворённое лицо.

Мысль о смерти промелькнула в моей голове, и меня охватило отчаяние от страха потерять её.

Ветер из окна, казавшийся прохладным, теперь пробирал до дрожи. Я медленно закрыл окно.

Скрип…

Окно издало звук, когда я его закрывал. У меня внутри всё оборвалось.

М-м-м…

Фуюцуки вздрогнула от звука и сладко потянулась.

— Мама?

Фуюцуки открыла глаза и повернулась ко мне. Возникла иллюзия, будто она на меня посмотрела, и моё сердце ёкнуло, но она, конечно, меня не увидела.

— Окно можешь оставить открытым. Было так прохладно и хорошо.

Слышать от Фуюцуки такой ласковый, капризный голос было в новинку. Глядя на её спину, когда она перевернулась на другой бок, я чуть не рассмеялся. Но тут, видимо, заподозрив неладное из-за отсутствия ответа от матери, она спросила:

— Мама? Или, извините, это медсестра? —

в её голосе послышалась паника.

Мне стало неловко и дальше хранить молчание, и я ответил:

— Прости, это Сорано.

Услышав мои слова, Фуюцуки замерла с открытым ртом, а затем, словно вспомнив всё, нахмурилась и начала нащупывать кнопку вызова медсестры.

— Эй-эй, постой!

— Зачем ты вошёл без спроса?

— Да просто я тебя давно не видел, вот и забеспокоился.

— Я же просила всё забыть.

— Ну что тебе стоит. Я просто тебя навещаю. Тем более, твоя мама меня попросила.

— Ты виделся с моей мамой?

Фуюцуки попыталась возмущённо выпрямиться, но вдруг застонала и, схватившись за сердце, свернулась калачиком.

К её левой руке тянулась трубка от капельницы, а на стойке висел прозрачный пакет с надписью «Солдем».

— Ты в порядке?

— Дай мне... минутку.

Ха-а, ха-а, ха-а…

Тяжело дыша, Фуюцуки пыталась выровнять дыхание. Её лицо было бледным и покрылось испариной. Если так присмотреться, она казалась ещё более худой, чем раньше.

— Прости.

Сам не зная за что, извинился я.

— Это потому что ты такой настырный, Сорано. Что мне сделать, чтобы ты меня забыл?

— Прости.

Снова неосознанно извинился я.

— Не извиняйся.

— Тебе нормально?

— Тяжело.

Она повернула ко мне свои незрячие глаза и улыбнулась.

Это была не та её обычная искренняя улыбка, в ней, казалось, сквозила затаённая грусть.

— В последнее время меня рвёт даже от воды. Поэтому мне ставят капельницу.

— Побочные эффекты? От сильных лекарств?

— От очень сильных. Уровень лейкоцитов падает, во рту куча стоматита появляется.

Передо мной сидела девочка, которая тяжело дышала и обливалась холодным потом прямо во время разговора.

— Испугался?

«Тебе лучше меня забыть».

Добавила она следом.

— Не испугался. Ни капли.

— ...Ты правда такой упёртый.

Сказав это, Фуюцуки отвернулась. И продолжила слабым голосом:

— Врач сказал, что примерно на следующей неделе у меня начнут выпадать волосы.

— Вот как.

— Вот это самое противное.

Сегодня Фуюцуки была очень разговорчивой.

Возможно, если бы она не озвучила свои страхи, она бы сломалась.

Или же просто впала в отчаяние.

— Я ведь не вижу, поэтому даже не понимаю, что со мной происходит.

Голос Фуюцуки всё больше дрожал от слёз. От этого мне самому становилось больно.

— Пытаться представить всё только на ощупь — это очень тяжело.

Хлюп…

В конце концов она всхлипнула и расплакалась.

Это было впервые. Впервые я видел её плачущей.

Чувство нежности заглушило болью в груди, и появилось ощущение, будто меня душат.

А потом Фуюцуки наконец тихонько пробормотала: «Хочу умереть».

Та самая Фуюцуки — я был поражён. Та Фуюцуки, которая всегда улыбалась.

Но о какой именно Фуюцуки идёт речь?

Не о той ли, которую я сам себе придумал и вообразил?

Разве та Фуюцуки, что сейчас прямо передо мной содрогается от рыданий, — не настоящая?

Что я могу сделать? Что же я могу сделать?

Может, в такой момент стоит хотя бы погладить её по спине?

На мгновение я засомневался, стоит ли её касаться.

Но человек, который мне так дорог, плакал, и я не хотел сидеть сложа руки.

Когда я коснулся её спины, она вздрогнула. Я думал, ей это не понравится, но, к моему удивлению, она промолчала. Я постарался сосредоточиться на том, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.

— У нас в университете затеяли проект под названием «Детские фейерверки».

— «Детские фейерверки»?

— Проект в рамках волонтёрства в больнице — превратить детские рисунки в фейерверки. Наш университет скоро этим займётся.

Я говорил медленно, предлагая идею так, чтобы Фуюцуки успевала всё осмыслить.

— И я хотел спросить: не нарисуешь ли и ты тоже?

— Я?

— Да. Сегодня мы собираем рисунки и отправляем их пиротехнической компании, но на изготовление и подготовку уйдёт время, поэтому запуск назначен на конец сентября.

Поэтому, продолжил я:

— Поэтому давай постараемся. Осталось чуть больше трёх месяцев. Пусть это будет твоей целью — поправиться к этому времени.

«Зачем», — подала голос Фуюцуки.

— Зачем ты мне это говоришь?!

Для Фуюцуки её голос звучал довольно громко.

— Я же говорю, что мне тяжело! Почему ты говоришь такие жестокие вещи... мол, давай постараемся ещё...

Закрыв лицо руками, Фуюцуки разрыдалась.

Кап-кап…

Слёзы падали на белые простыни.

— Вот. Можешь потрогать?

Я взял незрячую Фуюцуки за руку и приложил её пальцы к одному предмету.

Это была та самая жёлтая закладка, которую я нашёл.

Как только она провела по ней пальцами, на её лице отразилось изумление.

— Это... моя?

— Прости, я её прочитал.

— ...Это нечестно. ...Слишком нечестно.

Хнык-хнык…

Всхлипывая, она вновь залилась слезами.

Я сжал её плечи и, вытащив наружу весь имеющийся во мне позитив, произнёс:

— Но ведь лучше, когда есть цель.

Я хотел во что бы то ни стало подбодрить эту девушку, которая, будучи сама глубоко раненой, собиралась пожертвовать свои волосы другим.

— Вместо того чтобы вот так плакать, лучше иметь цель. Давай бороться. Да, я не могу облегчить твои страдания от болезни. Но я буду приходить к тебе, буду слушать тебя, буду тебя подбадривать, поэтому...

«Давай бороться».

Хоть я и знал, что она не видит, я улыбнулся.

Улыбка может передаться через голос, через атмосферу, пусть даже на один процент. И одного процента было бы достаточно. Натянув на лицо улыбку, я старался вселить в неё надежду.

— У меня всё будет хорошо?

— Всё будет хорошо.

— У меня получится бороться?

Фуюцуки вся заливалась слезами. Поглаживая её по спине, я повторял: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо».

— ...Мне тоже, —

хриплым голосом начала Фуюцуки.

— Мне ведь тоже можно нарисовать фейерверки?

— Конечно.

— Тогда пообещай мне кое-что. Когда я нарисую, я сверну бумагу, и ты не будешь смотреть, что там.

— Хорошо.

— Отвернись, пожалуйста.

— Хорошо.

— Точно отвернулся?

— Отвернулся.

Когда я подал ей цветные карандаши, которые она попросила, Фуюцуки тут же быстро нарисовала что-то.

— Тебе помочь?

— С этим я и сама справлюсь.

Когда я взял у неё бумагу, плотно свёрнутую в восемь раз, она ещё раз строго предупредила меня ни в коем случае не подглядывать.

＊

Наступил День моря, а вместе с ним начались летние каникулы.

В большинстве университетов они, как правило, длятся с августа по сентябрь.

У нас же расписание оставалось таким же, как в начальной и старшей школе. Кажется, всё из-за того, что студенты с факультета Наруми с конца июля по конец августа уходят на месячную морскую практику. К тому же сессия первого семестра у нас проходит в сентябре, сразу после каникул, что тоже довольно необычно по сравнению с другими вузами.

Под стать своему названию, День моря выдался ясным и знойным.

На волонтёрских занятиях мы впервые за долгое время играли с детьми все втроём. У малышей Наруми пользовался безоговорочным успехом: стоило ему появиться, как мальчишки бежали к нему с восторженными криками «Братик!». Меня, к слову, они называли более официально — «братец».

После занятий мы с Хаясэ и Наруми заглянули в палату к Фуюцуки.

С каждой нашей встречей она казалась всё худее.

— Как ты? — спросил я.

— Понемногу, — с неопределённой улыбкой ответила Фуюцуки, и было неясно: то ли ей стало немного легче, то ли немного хуже.

Колючие нотки в её голосе уже заметно сгладились.

Но выглядела она просто измученной.

Наруми с кансайским акцентом рассказывал о своей подработке, словно о героических подвигах, а Хаясэ холодно его осаживала. Но даже глядя на их перепалки, Фуюцуки могла выдавить лишь слабую, вежливую улыбку.

На обратном пути из больницы мы покрывались потом от одной лишь ходьбы.

По дороге зашли в комбини за мороженым. Наруми выбрал фруктовый лёд со вкусом газировки, и мы, поддавшись его примеру, взяли такой же. Так мы и шли втроём, поедая мороженое на ходу.

Стоило с хрустом раскусить голубой лёд, как рот тут же наполнился прохладой и до боли знакомым вкусом газировки.

— Ой-ёй! — Наруми откусил подтаявшее мороженое снизу.

Несмотря на вечер, солнце стояло ещё высоко. Под его палящими лучами мы изо всех сил старались съесть мороженое до того, как оно растает. Хаясэ с её маленьким ротиком и вовсе не успевала.

— Эй, Хаясэ, не закапай всё, — предупредил я.

— Так оно же само течёт! — возмутилась она, разворачиваясь к Наруми.

— Э-э, не поворачивайся сюда!

После его слов она снова повернулась ко мне.

Мы с Наруми, зажав Хаясэ между нами, наперебой запричитали: «Воу-воу!», «Осторожней!». От этой нелепой ситуации я не выдержал и рассмеялся.

— Хватит смеяться! — недовольно буркнула Хаясэ.

И в этот самый момент недоеденный кусок мороженого плюхнулся на асфальт.

Увидев это, мы все втроём разочарованно протянули: «Э-э-х», — и переглянулись.

И тут нас почему-то прорвало на смех. То ли это была реакция на то, что в больнице мы сидели с плотно сжатыми губами, но сейчас мы хохотали во весь голос, словно кто-то вытащил пробку. Хаясэ жаловалась, что у неё уже болит живот, а Наруми причитал: «И нафига мы вообще взяли одинаковое мороженое?».

— Рановато, конечно, но как насчёт бургеров на ужин? Тут же в Цукисиме есть местечко, — предложил Наруми.

Я согласился, но Хаясэ недовольно протянула:

— Э-э-э…

— А чего хочешь ты, Хаясэ? — спросил Наруми.

— Есть тут одна раменная, в которую я давно хотела зайти.

Оказалось, эта раменная находится чуть дальше станции Мондзэн-Накатё, под эстакадой скоростной автомагистрали. Хаясэ слышала от старшекурсников, что там очень вкусно, и с тех пор хотела её проверить. Но зайти туда одной ей не хватало смелости, а напрашиваться к ребятам постарше со словами «Пойдёмте со мной!» она стеснялась.

— А с нами, значит, можно?

Я одарил её холодным взглядом, на что Хаясэ лишь кокетливо рассмеялась:

— Ну да.

Наруми заложил руки за голову.

— Ну, тогда поехали на метро от Цукисимы, — сказал он и вдруг добавил на удивление спокойным голосом: — Слушайте, давайте больше не будем заваливаться к Фуюцуки всей толпой.

— Ты прав, — с серьёзным лицом кивнула Хаясэ.

Увидев, как Фуюцуки плохо, мы не пробыли в палате и пятнадцати минут.

Конечно, когда больному нездоровится, не стоит задерживаться — это правильно. Но сегодня мы просто чувствовали себя там не в своей тарелке.

Мы просто не могли смотреть на её страдания. И это тяжёлым грузом ложилось на сердце.

— У меня же на каникулах эта морская практика. Так что в общагу я вернусь только к концу августа, — сменил тему Наруми.

— Да ты что? — удивилась Хаясэ.

— А ты не знала? У нас на факультете всегда так. Будем огибать Японию на учебном судне.

— Привези мне в подарок карамель со вкусом чингисхана, — попросила Хаясэ.

— Я вообще-то не развлекаться еду, — смущённо рассмеялся Наруми, но я почему-то был уверен: он обязательно её привезёт.

— Значит, будем навещать Кохару по очереди? — спросила Хаясэ.

И тут у меня само вырвалось:

— Я буду ходить.

— Один?

— Угу.

— А как же я?

— Не надо. Лучше позволь мне ходить к ней одному.

— Хорошо, — понимающе кивнула Хаясэ. — Но учти, я тогда возьму на себя подготовку к фейерверкам. Как думаешь, фейерверк поможет Кохару вспомнить?

— Не узнаем, пока не попробуем.

— Это да, — согласилась она, и между нами повисла тяжёлая тишина.

— В конце концов, это изначально лишь слепая надежда. Уже того, что мы покажем фейерверк Фуюцуки и детям, будет вполне достаточно.

Хаясэ и Наруми переглянулись и согласно кивнули.

— Слушай, а ты на каникулах к родителям не поедешь? — спросил Наруми.

— Я не планировал. Кстати, Хаясэ, а ты откуда родом?

— Я-то? А я с родителями живу.

— В смысле, прямо в Киёсуми-Сиракава? Жить с родителями в пределах двадцати трёх районов Токио… Да ты же настоящая богачка!

— Значит, сегодня госпожа богачка угощает нас раменом! — со смехом подхватил Наруми.

— Ещё чего! У меня родители — простые слу-жа-щи-е! — почему-то нараспев, по слогам произнесла Хаясэ, и мы с Наруми громко расхохотались.

Вместе с надувшей щёки Хаясэ мы спустились в метро и втроём поехали есть рамен.

[[image:/storage/reader-images/3af5cb2afe421ca9c784921f4990635f11022b7d.png]]

＊

Фуюцуки сидела в жёлтой вязаной шапке. Сегодня она выглядела заметно посвежевшей: как сама сказала, организм привык к лекарствам, и побочные эффекты немного отступили. За болтовней о детях с наших занятий Фуюцуки задремала и прикрыла глаза.

Я умолк, стараясь дышать как можно тише.

На подоконнике стояли какие-то незнакомые цветы. На их толстых стеблях распустилось множество белых бутонов; стоило подойти поближе, как меня обдало густым сладким ароматом.

— Сорано?

— М-м?

— А я уж подумала, что ты куда-то ушёл.

— Я здесь.

— Когда ты так молчишь, мне начинает казаться, что ты замышляешь какую-нибудь шалость.

— За кого ты меня принимаешь?

— За назойливого упрямца, который никогда не сдаётся.

— Ну эй...

Я разочарованно поник, но лицо Фуюцуки озарилось светлой улыбкой.

— Лекарства... — тихо произнесла она. — Кажется, они действуют. Опухоль стала немного меньше.

На мгновение в палате повисла звенящая тишина.

От такой неожиданной и доброй вести я лишился дара речи и просто смотрел на Фуюцуки.

— П-правда?!

Восклицание вырвалось само собой.

— Как же здорово!

Я понимал, что говорю это не только ради неё, но и для себя самого. Сдержать нахлынувшие эмоции не было никаких сил.

— Да, здорово.

— Ты ведь так старалась.

В уголках глаз Фуюцуки блеснули слёзы.

Она попросила салфетку, и я протянул ей всю коробку.

Всё-таки, как бы она ни храбрилась, ей наверняка было очень страшно.

Желая уйти от разговоров о болезни, я перевёл взгляд на вазу.

— Эти белые цветы так вкусно пахнут.

— Это кринум. Наверное, мама принесла. Мои любимые.

— Ого.

— Опять твоё «ого».

— М?

— Да так, просто подумала, что у тебя это слово-паразит.

— Да ладно?

— Конечно. Ты всегда так говоришь.

Я снова вытянул удивлённое «ого», и Фуюцуки тихонько захихикала. «И правда говорю».

— Кстати, эти цветы стояли у тебя на аватарке в LINE.

В ответ она промолчала, лишь прищурилась, и во взгляде мелькнула лёгкая грусть.

＊

На следующий день.

Я заглянул в палату, но Фуюцуки там не оказалось. Одеяло на белой кровати было аккуратно сложено, сквозь кружевные занавески лился солнечный свет.

В этой идиллической картине сквозила пугающая пустота.

Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

Я сам не заметил, как перешёл на бег. Выскочив из палаты, бросился её искать. Фуюцуки. Фуюцуки. Фуюцуки! Куда же ты подевалась?

Она нашлась за поворотом коридора. Медленно брела, всем телом наваливаясь на низкие поручни.

— Фуюцуки! Что случилось?

— Ой, это вы, Сорано?

— Какой ещё «вы»? Куда ты собралась?

— Всё в порядке. Я так долго лежала, что мышцы совсем ослабли. Если не ходить, болезнь возьмёт верх.

Вцепившись в поручни, она упорно передвигала ноги.

Ух... ух...

Там, где между палатами перила прерывались, она из последних сил опиралась на стену.

— А врач разрешил? Тебе нельзя так надрываться!

— Но...

Она повернулась ко мне, привалившись спиной к поручню. На лбу блестела испарина, однако на губах играла улыбка.

Более того, она весело заявила:

— Я же не хочу, чтобы в день фестиваля фейерверков меня несли на руках. Решила, что до тех пор буду бороться.

— Так что болейте за меня! — в шутку надула щёки Фуюцуки.

— Давай помогу на обратном пути.

— Тогда одолжишь мне левую руку?

Пошарив в воздухе, она ухватилась за мой локоть, и мы медленно, шаг за шагом, побрели вперёд.

Сделав круг по коридору, мы вернулись к кровати.

— Я не сдамся.

Она смотрела прямо перед собой, куда-то вглубь коридора, словно не видя ничего вокруг.

На следующий день.

Состояние Фуюцуки резко ухудшилось — целую неделю меня к ней не пускали.

＊

Летние каникулы в университете — странная пора. Если не забьёшь график поездками домой или подработками, от свободного времени просто некуда деться.

Наруми, мой сосед по комнате, внезапно уехал. Оставшись один, в этой непривычной тишине я никак не мог найти себе места. Кондиционера в общаге не было, мокрая от пота футболка липла к телу. Жара раздражала, отчего на душе становилось только тоскливее. Но больше всего, конечно, меня изводили мысли о Фуюцуки. А в остальном — скука смертная. На работу тоже не тянуло... В больницу не пойдёшь — посещения запрещены.

Заняться абсолютно нечем.

Ехать к родителям не хотелось, друзей для гулянок не предвиделось. Да и денег, откровенно говоря, не водилось.

Я связался с Хаясэ: оказалось, она собирается на фабрику фейерверков. Решил увязаться за ней.

Сделав пересадку, мы добрались до места. Как выяснилось, там подрабатывала Котомуги-сэмпай. Именно она тогда нашла закладку Фуюцуки, так что, услышав её бодрое: «Сорано, помоги-ка мне!», я просто не имел морального права отказаться.

Сэмпай прижимала к груди несколько сферических зарядов размером с небольшой арбуз.

— Тащим вон туда! — радостно скомандовала она.

Заряды требовалось хорошенько просушить, поэтому мы таскали их из прохладного тёмного склада прямо на солнцепёк.

Хаясэ тем временем отсиживалась в теньке, подбадривая нас криками: «Давайте, ребята, поднажмите!»

Когда я выдохся и предложил сделать перерыв, сэмпай указала на небольшое окошко в здании мастерской. Жестом поманила заглянуть внутрь.

— Сейчас оклеивают заряды, — пояснила она.

Люди в рабочей форме методично обклеивали шары размером с софтбольный мяч бумажными полосками — чуть шире тех, на которых в Танабату пишут желания. На шеях у мастеров висели хлопковые полотенца: ими то и дело утирали выступивший пот.

— Оклеивают?

— Это последний этап. Две полусферы, начинённые порохом, соединяют вместе и слегка прихватывают скотчем. А потом — видишь? — обклеивают крафт-бумагой на клею. Слой за слоем, аккуратно, крест-накрест, словно вырисовывая иероглиф «рис».

— Звучит сложно.

— Труд адский. Оклеивают, затем раскатывают доской по столу...

Шурх-шурх...

— ...Чтобы выдавить воздух из швов, а потом выносят на солнце. Как высохнет — снова слой крафт-бумаги. И так много-много раз. Благодаря этому давление при взрыве распределяется равномерно, и фейерверк раскрывается в небе идеальным шаром.

Глядя на эту монотонную, кропотливую работу, я смог выдать лишь банальное:

— Да уж, нелегко им приходится.

— Они накладывают слой за слоем, копируя энергию для будущего взрыва. Наверное, поэтому люди так любят смотреть на фейерверки.

— В каком смысле?

Радостно улыбающаяся сэмпай ответила:

— У каждого есть чувства, спрятанные глубоко внутри. А фейерверки...

Ба-бах!

— Высвобождают их наружу. В этом вся прелесть. Люди смотрят в ночное небо и видят там собственные сокровенные желания.

＊

Тем же вечером я валялся в общаге с книгой, как вдруг зазвонил телефон. Мама. Мы давненько не общались, но, услышав её голос, я почувствовал себя так, словно мы болтали только вчера. Я вкратце обрисовал учёбу и общажный быт, и по её тону понял — она успокоилась.

— Домой не приедешь?

— Нет, не планировал.

— Ага, значит, дело в девушке.

— С чего ты взяла?

Мама на том конце провода безапелляционно заявила: «У тебя было целых три месяца, уж одной-двумя подружками мог бы и обзавестись. Это же Токио, там полно девчонок, не то что в нашей глуши». Она говорила о столице так, словно это какой-то огромный гарем.

— Как дела у дяди?

— Всё отлично.

Мужчина, с которым жила мама — они сошлись, когда я перешёл в третий класс старшей школы, — был человеком исключительно добродушным. Но я не хотел им мешать, потому и не горел желанием возвращаться.

— Можно задать сложный вопрос?

— Какой?

— Если бы он заболел и попал в больницу, что бы ты делала?

— Навещала бы каждый день.

— А если бы ему становилось только хуже?

— Держала бы за руку до самого конца.

Она ответила так просто, без малейшей тени сомнения. И даже не спросила, к чему этот разговор.

— Какая же ты сильная.

— Жизнь кого угодно заставит стать сильной, когда растишь ребёнка одна.

— Выходит, просто так сильным не стать.

— А зачем обязательно быть сильным? Можно позволить себе и слабость. Уж мне ли не знать — ты вырос очень добрым мальчиком.

— Ну перестань.

Я смутился, аж уши загорелись.

— А то, что держишь людей на расстоянии... Это всё молодость, Какэру.

— Говорю же, хватит.

— Чтобы просто быть с кем-то рядом, неважно, сильный ты или слабый.

«Просто будь рядом с ней. Этого вполне достаточно».

— Спасибо.

Слово сорвалось с губ само собой.

Напоследок мама бросила: «Я переведу тебе немного денег», — и положила трубку. Видимо, решила, что я звонил попросить финансовой помощи, но постеснялся.

Я лежал на кровати, сверля взглядом потолок.

Мне до одури захотелось увидеть Фуюцуки. В открытое окно залетал тёплый ветерок, принося с собой треск вечерних цикад.

＊

Как только запрет на посещения сняли, я стал приходить к Фуюцуки каждый день. Наступил август, жара нарастала неумолимо. Солнце слепило белым светом, грозясь испепелить землю дотла. Плавился асфальт, обжигая ступни сквозь подошвы. Зажатый в тиски этого двойного пекла — сверху и снизу — я уже через пять минут чувствовал, как насквозь промокшая футболка липнет к спине. Два километра от общежития до больницы казались пыткой: казалось, я вот-вот растаю. Опухоль, похоже, и впрямь отступила, и теперь Фуюцуки изо всех сил старалась восстановиться. Вырвавшись из уличного ада в прохладу больничного холла, я едва не застонал от райского блаженства. Воздух из кондиционеров мгновенно остудил разгорячённую кожу. Подавив нетерпение поскорее забежать к ней, я тщательно стёр льющийся градом пот дезодорирующими салфетками и лишь тогда направился в палату.

— Это я, Сорано.

— Спасибо, что всегда приходите.

— Ну что, на прогулку?

Фуюцуки свесила ноги с кровати. Я помог ей нащупать тапочки и подставил левую руку. Прохладные тонкие пальцы робко сомкнулись на предплечье, наваливаясь тяжестью ослабевшего тела. Шаг за шагом, мучительно медленно мы покинули палату. Фуюцуки шла, вцепившись в мой локоть, слишком сосредоточенная на каждом движении, чтобы тратить силы на разговоры. Но мы обходились и без слов: мне хватало её прикосновений. Как только колени начинали подводить, её пальцы впивались в мою руку до побеления костяшек, а когда равновесие возвращалось — хватка слабла. Лицо оставалось напряжённо-серьёзным; незрячий взгляд был устремлён строго вперёд.

Путь, на который у здорового человека ушло бы три минуты, растянулся на все десять. Мы добрались до привычного сада на крыше — я старался выводить её на такие прогулки каждый день, если позволяло самочувствие.

— Ну вот, мы на месте.

В тени стоял торговый автомат, а перед ним — пластиковые стол и стулья. Совсем как на открытой террасе у нас в университете.

— Будешь что-нибудь пить?

— Я и сама могу купить.

— Ещё бы, это ведь твой личный автомат.

— Ну хватит тебе.

Я подвёл её к гудящему аппарату. Перебирая пальцами монетки, она чуть заметно улыбнулась.

Автомат наливал напитки в бумажные стаканчики — в точности как в универе, только кнопки располагались иначе. Я направил руку Фуюцуки к нужному ряду, подсказав, где чай с молоком и как добавить сироп.

Она выбрала молочный чай с двойной порцией сахара.

Даже потеряв память, своим вкусам она не изменила.

Усадив её на пластиковый стул, я поставил горячий стаканчик прямо перед ней. Она бережно обхватила его обеими ладонями и, не отрывая рук, сделала глоток.

— Вкусно?

— Сладкий чай с молоком — это просто чудо.

— Так и зубы испортить недолго.

— А у меня с самого рождения ни разу не было кариеса.

— Слышал, так бывает, если во рту нет определённых бактерий. Но их легко подцепить через поцелуй.

— Вот как? Выходит, на такое нужно решаться с полной готовностью.

Она расцвела в улыбке. Глядя, как Фуюцуки неспешно потягивает чай, я невольно вспомнил день нашего поцелуя.

«Значит, тогда у тебя была эта самая „полная готовность“?» — вопрос вертелся на кончике языка. Но раз она потеряла те воспоминания, спрашивать было бессмысленно. В груди противно защемило — горький комок из досады и смущения подкатил к горлу. Перед глазами так и стояло её лицо в то мгновение, когда она потянулась ко мне. Почувствовав, как горят уши, я залпом влил в себя остатки сока и принялся с хрустом разгрызать льдинки на дне стаканчика.

— Фу-ух... — шумно выдохнул я, запрокинув голову.

Небо раскинулось над нами бескрайним голубым куполом. Наверное, из-за контраста между густой тенью навеса и залитым солнцем пространством глаза слегка слезились, отчего синева казалась нестерпимо пронзительной. Ни единого облачка. Гуляющий между корпусами ветерок мягко холодил щёки.

Фуюцуки пила чай крошечными глоточками, словно обжигаясь кипятком, и смотрела прямо перед собой. Она сидела тихо, двумя руками согревая стаканчик, устремив незрячий взгляд куда-то вдаль. В груди разлилось щемящее тепло.

— Сорано?

— М?

— А я уж подумала, что ты ушёл.

— Я просто слился с местностью.

— Ну ты и вредина, — хихикнула она.

Глядя на смеющуюся Фуюцуки, я поймал себя на одной-единственной мысли: как бы мне хотелось, чтобы этот миг длился вечно.

＊

— Я вас не обременяю?

Однажды Фуюцуки, выглядевшая бледнее обычного, вяло бросила эту фразу, безвольно откинувшись на подушки.

— Я слепая, да и здоровье ни к чёрту. Лучше бы вы тратили время на кого-то нормального. На зрячих и здоровых.

— Что-то случилось?

Похоже, сегодня на неё накатила депрессия.

Повисла тяжёлая пауза. Наконец она заговорила:

— Опухоль уменьшилась, но… врачи подозревают метастазы в других органах.

Голос звучал пугающе ровно. Будто она зачитывала чужой диагноз.

В тыльную сторону ладони впивалась игла капельницы. Фуюцуки подбирала слова с трудом, делая долгие паузы, и выглядела совершенно измождённой.

— Вс…

«Всё точно будет в порядке?» — хотел было сорваться с губ вопрос, но она вдруг перебила:

— Это ложь.

— А?

— Я вру. Вру. Вру. Вру.

Уставившись невидящим взглядом в потолок, Фуюцуки попыталась выдавить улыбку, слабо дёрнув уголками губ.

— Сама же решила ни за что не сдаваться, пока не увижу фейерверки, а теперь развожу тут сырость. Просто забудьте мои слова.

— Не нужно так заставлять себя…

— Так врач сказал. — Глаза заблестели от подступающих слёз, но она упрямо растянула губы в улыбке. — Сказал, что рак боится смеха. Поэтому я обязана смеяться. А когда поправлюсь, снова научусь ходить.

Слеза сорвалась с ресниц, но улыбка так и не сошла с её лица.

От вида этого осунувшегося, но отчаянно улыбающегося лица грудную клетку стянуло обручем. Пользуясь тем, что она меня не видит, я с силой сжал ткань футболки на груди. Нужно было сказать что-то ободряющее. «Мы обязательно тебя вылечим». «Всё будет хорошо». Но слова застряли в горле.

— В октябре меня переводят на Хоккайдо, — добавила она.

— А? — опешил я.

— Если честно, я ещё раздумываю. В их партнёрской клинике есть аппарат для протонной терапии. Мне предложили попробовать. Но понимаете… — Она слегка закашлялась. — Это имеет смысл лишь в том случае, если химия успеет достаточно уменьшить опухоль до отъезда.

— Я буду рядом. Буду поддерживать тебя до самого конца.

— Только не вздумайте тащиться за мной аж на Хоккайдо, — ласково поддразнила Фуюцуки, и очередная слезинка скользнула по виску, впитываясь в наволочку. — Тем более, день для наших фейерверков уже назначен.

— И когда же?

— Четвёртая суббота сентября. Так что до тех пор нужно как следует постараться. И выгнать эту заразу из организма.

— Постараюсь, — медленно, словно давая клятву, произнесла она.

— У меня есть одна просьба.

— Хорошо.

Она удивлённо моргнула:

— А?

— М?

— Даже не спросите, о чём речь?

— Если это то, что мне по силам — я в деле.

Я был готов свернуть для неё горы.

— Спасибо вам, — прошептала Фуюцуки.

Пошарив рукой у изголовья, она нащупала и медленно протянула мне толстый белый том. Тот самый, с которым никогда не расставалась.

— Почитайте мне, пожалуйста.

Я растерянно повертел увесистую книгу в руках.

— Но я же не знаю шрифта Брайля.

— Так выучите.

— Не проси невозможного.

— Кхе-хе-хе… — Она тихонько рассмеялась, но смех тут же перешёл в сухой кашель.

— Это ведь «Дневник Анны Франк»? Завтра захвачу обычное печатное издание.

— Спасибо вам, Сорано-сан… — едва слышно выдохнула Фуюцуки и, обессилев, погрузилась в сон.

С того дня чтение вслух стало нашей традицией. Я приходил каждый день, безотказно сидел у её кровати и читал — неважно, чувствовала ли она себя бодрой или едва могла открыть глаза.

Как-то раз, когда мы одолели уже добрую половину дневника…

— Сорано-сан, у вас голос совсем сел. Неужели летняя простуда?

— Ещё бы ему не сесть, если выжимаешь из меня по главе в день.

— Ха-ха…

Фуюцуки хотела звонко рассмеяться, но внезапно поперхнулась. Плечи судорожно дёрнулись, и её скрутил жестокий, неудержимый приступ кашля.

Фью-ить… Фью-ить…

При каждом судорожном вдохе в глубине её горла раздавался жуткий сиплый свист. Паникуя, я ударил по кнопке вызова медсестры, не переставая бормотать дрожащим голосом: «Всё хорошо, дыши, я рядом, всё будет хорошо».

Пи-и-ип… Пи-и-ип…

Резкий, пронзительный зуммер тревожной кнопки эхом врезался в мозг, навсегда отпечатавшись в памяти.

＊

Фуюцуки провела в реанимации около двух недель. Когда кризис миновал и её наконец перевели в обычную палату, уже наступил сентябрь. Летние каникулы остались позади.

«Я не могу умереть, пока не увижу фейерверки».

Эта фраза всё ещё звенела у меня в ушах.

Теперь у изголовья её кровати покачивались гирлянды из тысячи бумажных журавликов-сэмбадзуру. Наруми складывал их всё то время, пока был в плавании на судне. Ему помогали ребята с нашего факультета, так что в итоге набралось целых три пёстрые связки.

Весть о госпитализации Фуюцуки быстро разлетелась по кампусу, и каждый, кто хоть немного её знал, искренне за неё переживал. Как выяснилось, она была довольно известной личностью в университете. Среди студентов то и дело гуляли байки про «невероятную красавицу, которая ходит вприпрыжку» или про таинственного «ангела с террасы».

Отгремела летняя сессия. Я сдал её едва ли не чудом, балансируя на грани отчисления. Пару зачётов по предметам по выбору всё-таки завалил.

Но это сущие пустяки. Зачёты можно пересдать осенью. Куда важнее было то, что происходило здесь, в больничной палате.

Ведь уже на следующей неделе должен был состояться тот самый Детский фестиваль фейерверков.

[[image:/storage/reader-images/200dd6585f3ea81d7a0ae9d57b48fb10e1a3c153.png]]

День детского фестиваля фейерверков выдался ясным. На территории университета пиротехники с самого утра планомерно готовились к вечернему шоу.

В три часа пополудни я вошел в палату. Кохару Фуюцуки уже перебралась в инвалидное кресло. Ее мама была рядом — улыбалась, приговаривая, как сильно ждет сегодняшнего праздника.

— Сорано, мы на тебя сегодня очень рассчитываем, — улыбнулась она.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

— Мы даже кресло смогли выбить.

Ради такого случая она специально взяла коляску напрокат у больницы. Их вечно не хватало, и заполучить хотя бы одну стоило немалых трудов.

— Сорано, отвезешь Кохару в сад?

— Мама!

— А что такого? Сходили бы на маленькое свидание.

— Какое еще свидание... — смущенно отмахнулась Фуюцуки.

— Могла бы так рьяно и не отрицать.

Я лишь усмехнулся, а она тихо, пряча глаза, попросила:

— Повезешь?

— Конечно.

Стоило слегка толкнуть кресло, как оно плавно покатилось вперед. И оказалось пугающе легким. Сказать, что я не дрогнул, осознав эту невесомость, значило бы солгать. Ощущение того, как масса тела Фуюцуки медленно истончается, исчезает из этого мира, передалось мне через рукояти, и сердце резануло тупой болью. Я испугался, что эта боль отразится на моем лице. Испугался, что опечалю этим Фуюцуки — ведь она отчаянно боролась, чтобы дожить до этого дня.

Поэтому я заставил себя улыбнуться и вывез ее в висячий сад.

Там раскинулось бесконечное небо. Вдали заливались цикады. Тихий шелест листвы ласкал слух, принося в душу умиротворение.

— Подойдем к автомату?

— Я бы выпила чая с молоком. Но...

— Если не осилишь, я допью.

— Не балуй меня.

— Разве я балую? — переспросил я.

Фуюцуки опустила взгляд:

— Неважно, забудь.

Я купил баночку ледяного, щедро подслащенного чая с молоком и протянул ей. Она обхватила ее обеими ладонями и принялась пить маленькими, осторожными глотками, словно кипяток.

— А ты сегодня полна сил.

— Я очень старалась. Едва продержалась.

«А вдруг завтра огонек моей жизни погаснет?»

Именно это послышалось мне в ее тоне. Ладони мгновенно вспотели.

— Сегодняшний день — это не финиш.

— Разве? А мне казалось, мы решили, что дожить до сегодняшнего фейерверка — это наша цель.

— Это лишь промежуточная цель.

— Как хитро.

— Тебя ведь переведут в другую больницу, и там точно вылечат. Так?

— Дай руку.

Фуюцуки повернулась ко мне.

— Подержишь?

Ее протянутые пальцы едва заметно подрагивали. Когда я осторожно сжал их, они оказались до жути холодными.

— Кака-а-ая теплая...

— Не говори о моей руке так, будто это баночка с чаем.

Она тихо рассмеялась:

— Аха-ха... Горячий чай... Не смеши меня. Смеяться больно.

— Прости, прости.

Чуть успокоившись, Фуюцуки продолжила:

— Знаешь... Я тебе так благодарна, Сорано. Теперь мне кажется, что я ни за что не должна сдаваться болезни.

Глядя на нее, вслушиваясь в эти слова, я молился лишь об одном: пусть этот недуг просто исчезнет. Словно ничего и не было. Пусть он без следа покинет тело Фуюцуки. Пусть для этой отчаянно борющейся девочки наступит будущее, в котором все ее усилия хоть как-то окупятся.

Я желал только этого.

Мы снова погрузились в тишину. Затем Фуюцуки произнесла:

— А что, если...

— М-м?

Она покачала головой:

— Да нет, забудь.

— В смысле «забудь»?

— Ничего такого. Правда.

На этом разговор прервался. Я проводил ее до палаты.

— Зайду за тобой вечером, — пообещал я и направился в университет.

Кстати, о фейерверке, который нарисовала Фуюцуки.

Интересно, как он будет выглядеть там, высоко в небе?

Всю дорогу я размышлял только об этом.

＊

По возвращении я застал сцену: ректор о чем-то беседовал с Юко Хаясэ — обычный светский треп в духе «Ну, как продвигаются дела?». Наш «Детский фейерверк» — отчасти благодаря раздаче листовок по соседним торговым кварталам — превратился в событие, которого ждал весь район. Внимание со стороны руководства росло, и ректор уже заявил, что в случае успеха хочет сделать фестиваль ежегодным.

Усио Наруми, наблюдавший за суетой пиротехников, со щелчком открутил крышку пластиковой бутылки.

— Как там Фуюцуки?

Он запрокинул голову, жадно глотая воду.

— Выглядит бодрой.

— Ей дали сегодня разрешение на выход?

— Ее мама сейчас обсуждает это с лечащим врачом. Судя по состоянию, всё должно быть в порядке.

— Вот и славно, — кивнул Наруми и сделал еще один глоток.

Сухой ветер конца сентября скользнул под рукав моей футболки. Становилось прохладно, хотя солнце все еще ощутимо припекало.

Я подошел к автомату за газировкой. Скрутил крышку с тихим шипением газа.

— И сколько детей примет участие? — спросил я.

— Разрешение на выход получила примерно половина.

Наруми отвечал за инструктаж родителей и сопровождение малышей до места. Запуск планировался на шесть вечера, когда окончательно стемнеет.

— Жаль тех, кто не сможет посмотреть, — отозвался я.

— На этот счет у нас тоже есть идея, — улыбнулся Наруми.

— Надеюсь, всё пройдет гладко.

— Вот бы Фуюцуки посмотрела на фейерверки и всё вспомнила, — задумчиво добавил он.

— Знаешь... это уже не так уж и важно.

Наруми озадаченно хлопнул глазами. Я не стал ничего объяснять. Бросив недоумевающему другу короткое «Ладно, пора идти за ней», я зашагал обратно в больницу.

Там я провел инструктаж для тех родителей с детьми, которые должны были вечером приехать на территорию кампуса. Раздал нарисованные от руки карты тем, кто планировал брать такси, объяснил, куда лучше подъехать, чтобы меньше идти пешком, и показал зоны для отдыха.

Завершив дела, я попрощался с Наруми и направился к палате Фуюцуки.

Не в силах сдержать радостного волнения, я почти бежал по больничным коридорам.

«Наконец-то ее желание исполнится».

Седьмой этаж, западное крыло. Я свернул за угол.

Дверь в палату Фуюцуки была распахнута настежь.

Желудок скрутило ледяным спазмом.

Топот множества ног. Суета.

Дурное предчувствие ударило в голову.

— Фуюцуки! Вы меня слышите?! В сознании?! Готовьте отсос! — гремел голос врача.

Не помня себя, я рванул вперед.

— Фуюцуки! — закричал я с порога.

У кровати стояла ее мать. Прижав ладони ко рту, она с ужасом смотрела на дочь.

— Эй, отойдите! Сюда нельзя! — взвизгнула медсестра.

Никто со мной не церемонился. Стоило мне замереть на пороге, как чьи-то руки грубо толкнули меня в плечо, выталкивая обратно в коридор.

Где-то в глубине души жила наивная фантазия: если с Фуюцуки что-то случится, медсестры — те самые, что привыкли видеть меня здесь каждый день, — позовут меня. Попросят поговорить с ней, удержать в этом мире.

Иллюзия. Здесь и сейчас я был лишь досадной помехой. Врачи и медсестры с отчаянными лицами делали свою работу, вырывая ее у смерти.

Страх намертво пригвоздил подошвы к линолеуму. Колени дрогнули, подкосились. Голова абсолютно опустела, и я тяжело осел на пол.

— Ложь... Это ложь. Не может быть, — бормотал я пересохшими губами, отказываясь принимать реальность.

Я достал смартфон. Пальцы тряслись так, что гаджет едва не выскользнул из рук.

«Надо скорее сообщить Наруми... Связаться с Хаясэ...»

Эта мысль лишь усиливала панику. Рассудок отключился окончательно. Сам не понимая, что делаю, я набрал «119». И лишь за секунду до первого гудка судорожно сбросил вызов.

＊

Около пяти вечера дверь палаты открылась. Мама Фуюцуки вышла в коридор, низко кланяясь уходящим врачу и медсестре.

— Как она? Всё обошлось?!

— Прости, что заставили поволноваться, Сорано. Ее просто вырвало кровью... Жидкость попала в трахею, и она начала задыхаться. Но сейчас всё хорошо.

«Разве можно назвать „хорошим“ состояние, когда человека рвет кровью?»

— У меня есть просьба.

— Что такое?

Мама запнулась и тихо, медленно выдохнула:

— Я так устала.

На ее бледном лице блестели слезы. Сколько раз ей уже приходилось через это проходить? Неужели каждый раз на ее лице застывало вот такое выражение?

В груди невыносимо защемило. Я до хруста сжал ткань футболки, пытаясь унять эту боль.

— Побудешь с ней?

— Конечно. Идите, отдохните немного.

С этими словами я вошел в палату, сменив ее мать у постели.

Опустившись на стул у окна, я уставился на спящую Фуюцуки. Лицо ее было таким безмятежным, что накатывал ледяной страх: а вдруг она уже не дышит? Но грудная клетка мерно вздымалась и опускалась.

Она жива. Сейчас мне было достаточно только этого.

«И угораздило же меня так безнадежно влюбиться...»

Столько раз я был готов сдаться. Столько раз заставлял себя собрать волю в кулак. И всё ради одной лишь ее улыбки. Мне до одури хотелось увидеть ее снова.

Я коротко отписался Наруми в LINE. Он ответил сразу: «Вот и славно». А затем прислал еще одно сообщение: «Дай знать, когда она проснется».

В конце сентября солнце садится к половине шестого.

Я не стал включать верхний свет. Оставив палату в полумраке, я раздвинул шторы и чуть приоткрыл окно. Внутрь скользнули далекие огни Токио, разгоняя сгущающуюся темноту.

Очнувшись, Фуюцуки первым делом позвала:

— Сорано?

— Я здесь.

— Сразу почувствовала, что ты рядом.

— Даже так?

— Ну, мы же столько времени проводим вместе... — она попыталась усмехнуться, но голос предательски пересох. — Который час?

— Без десяти шесть.

— На фейерверк я уже не успеваю, да?

— Тебе сегодня нельзя вставать.

Фуюцуки издала тихое, наигранно-разочарованное «ой», но в уголках ее незрячих глаз уже скапливались слезы.

— А я ведь так старалась...

Крупная капля скользнула по щеке, впитываясь в наволочку.

— Какое невезение.

Она накрыла лицо ладонями, отчаянно пытаясь сдержать подступающие рыдания. Я подошел вплотную к кровати и осторожно погладил ее по волосам.

— Всё хорошо.

— Что же тут хорошего? — она слабо отмахнулась от моей руки. — Я ведь уже не смогу пойти.

— А я так старалась... — ее голос сорвался на шепот. — Изо всех сил цеплялась за жизнь...

Мне нестерпимо хотелось подарить ей хотя бы крупицу надежды. Той самой Фуюцуки, которая продолжала бороться даже на краю отчаяния.

Я снова коснулся ее волос.

— Всё хорошо. Мы успеем.

Она всхлипнула:

— В каком смысле?

Я достал из кармана смартфон.

— Дай мне секунду. Масштаб, конечно, будет не тот, но...

Я нажал на кнопку вызова. Серия коротких гудков — и из динамика прорвался бодрый голос Хаясэ:

— Кохару! Ты в порядке?!

Фуюцуки вздрогнула от неожиданности:

— Что это?

— Видеозвонок, — мягко пояснил я. — Давай посмотрим его вместе прямо отсюда.

— Я тоже на связи! — вклинился голос Наруми. Правда, вместо темного неба на его фоне виднелись обои пастельных тонов. — Я сейчас в детской. Выведу трансляцию на большой экран для ребят, которых не пустили на улицу. Будем смотреть все вместе!

На заднем плане раздался звонкий детский хор: «Сестренка с пианино, держись!»

Фуюцуки замерла.

— Ого... До чего техника дошла... — пробормотала она, а затем всхлипнула: — Спасибо. Огромное вам спасибо.

Вслепую пошарив по простыне, она нащупала мою руку, сжимающую телефон. Я перехватил ее ледяные пальцы и крепко сжал.

Экран был поделен на окошки: мое лицо, Фуюцуки, Хаясэ и Наруми. Мы собрались вместе впервые за столь долгое время. Увидев нас всех на одном дисплее, я почувствовал, как в груди разливается горячая, щемящая радость.

— Начинается! — крикнула Хаясэ и переключила камеру на основную.

Из динамика донесся хор голосов, ведущий обратный отсчет: «Три! Два! Один!»

Глухой хлопок. Тонкая полоса света со свистом распорола ночное небо.

И спустя мгновение во мраке с оглушительным треском расцвел ослепительно-желтый огненный шар.

В полутемной палате экран смартфона казался нестерпимо ярким. Раскаты взрывов сначала доносились из динамика, а секундой-другой позже докатывались до нас эхом с улицы, проникая сквозь приоткрытое окно.

— Сорано, — позвала она.

— М-м?

— Расскажи мне. Опиши их.

Фуюцуки стиснула мои пальцы.

— Хорошо. Сейчас взлетел желтый. Он раскрылся идеальным, огромным кругом... а теперь гаснет, оставляя за собой россыпь золотых искр.

— Угу...

— А вот еще один. Даже не знаю, как описать. Он разорвался, и огни медленно опадают вниз, прямо как ветви плакучей ивы.

— Красиво?

— Безумно.

Так я описывал ей залп за залпом. Как они рождались из темноты и как медленно умирали.

— Как же здорово...

Она неуверенно потянулась ко мне и легонько ткнулась лбом в мое плечо. Я скосил глаза на ее профиль: по щекам безостановочно текли слезы.

— Какое счастье, что я могу смотреть этот фейерверк вместе с вами.

Экран смартфона полыхнул светом. За окном раскатилась канонада мощных взрывов — непрерывная, оглушительная. Следом из динамика зазвучал голос Хаясэ, усиленный микрофоном:

— «Детский фейерверк», где рисунки оживают в небе! Это так называемые фигурные залпы: пиротехники заложили заряды по форме эскизов, чтобы сейчас ночное небо озарилось световыми картинами. Насладитесь же этим зрелищем, несущим в себе мечты наших детей!

Началось.

— Первым в небо отправится фейерверк Хирото, который больше всего на свете любит улыбку своей мамы!

Свист — и в вышине разорвался залп в виде огромного смайлика. За ним последовал распустившийся цветок — рисунок девочки, которая мечтает выздороветь и стать флористом. Хаясэ с чувством зачитывала послание каждого ребенка, а в небо один за другим взмывали их мечты.

Из телефона слышались восторженные детские крики.

— Как им весело... — умиротворенно прошептала Фуюцуки.

Глядя на нее, я решился спросить:

— Почему ты так сильно любишь фейерверки?

Она чуть помедлила, прежде чем ответить.

— Наверное... я ими восхищаюсь. Знаешь, мне кажется, фейерверки — это то, что навсегда врезается в память. В детстве, когда я только заболела, у меня был период черного уныния. И как-то раз мы всей семьей пошли на фестиваль. В небо взлетел огромный, яркий шар. Я оглянулась вокруг — и увидела, что абсолютно все люди завороженно смотрят вверх. Лица у всех были такими светлыми... Не знаю, как объяснить, но это почему-то придало мне сил бороться. Мне кажется, если у тебя в сердце хранится воспоминание о том, как ты поднял голову к небу... то даже в минуты полного отчаяния ты найдешь силы жить дальше.

Фуюцуки «смотрела» на фейерверки. На свет, который навечно отпечатается в ее памяти. На вспышки из своего прошлого. На то самое воспоминание, заставившее ее поднять голову.

Своими уже ослепшими глазами она видела всё кристально ясно.

Ее лицо озарялось такой чистой, искренней радостью, что меня захлестнула буря эмоций. К горлу подступил горький ком, но при этом на душе было светло, а глаза обжигали слезы. Я не знал, как назвать это чувство.

Я хотел лишь одного: чтобы Фуюцуки, каждый день в одиночку сражающаяся со всепоглощающим страхом, смогла снова поднять голову.

Под канонаду детских салютов она негромко произнесла:

— Я бы тоже хотела... прожить жизнь так, чтобы навсегда врезаться в чью-то память.

Наверное, именно потому, что она так остро чувствовала скоротечность собственного существования, ее так манил мимолетный, сгорающий без остатка свет.

— Ты останешься в моем сердце, Фуюцуки. Навсегда, — сорвалось с моих губ. Голос дрожал.

Заметив это, она ласково рассмеялась:

— Пра-а-авда?

И тут из смартфона донесся голос Наруми:

— В моем тоже!

— Эй, Наруми, ты что, греешь уши?

— Мы всё слышим! — рассмеялась Хаясэ на фоне. — Кохару, тебе весело?

— Очень! — крикнула Фуюцуки в микрофон.

— Тогда следующий залп — твой.

С этими словами Хаясэ привычно поставленным тоном зачитала:

— «Эта девочка много раз отчаивалась из-за своей болезни, но в знак глубокой благодарности человеку, который всегда был рядом и поддерживал ее...»

Фуюцуки ахнула:

— А?! Стой, я что, буду смотреть свой фейерверк сидя рядом с Сорано?! Ой... Как стыдно-то! Сорано, закрой глаза, не смотри!

Но было уже поздно.

Тонкий свист — и высоко над городом разорвался снаряд.

Прямо по центру ночного неба вспыхнуло огромное сияющее сердце.

— Это же сердечко, — констатировал я.

— Я и без твоих комментариев знаю! Сама рисовала, в конце концов! Хватит произносить это вслух!

— А чего ты тогда так смущаешься? — поддразнил я.

— Замолчи, — она вслепую, слабо ткнула меня кулаком в плечо.

— А теперь гранд-финал! Фейерверк Какеру Сорано! — торжественно объявила Хаясэ.

Точно. Услышав свое имя, я вспомнил, что тоже сдавал эскиз.

— Ты тоже рисовал, Сорано?

Новый протяжный свист прочертил невидимую траекторию. На долю секунды повисла гулкая тишина, а затем небеса содрогнулись от мощного разрыва.

— Ну? И какой он формы? — хитро улыбаясь, повернулась ко мне Фуюцуки.

Ее лицо оказалось совсем близко. Да, она похудела, осунулась, но эта до боли знакомая, искренняя улыбка вновь заставила мое сердце пропустить удар.

Там, высоко в небе, ярко догорал фейерверк. Точно такой же формы, как у нее. Огромное пульсирующее сердце.

— Знаешь, Фуюцуки...

— М-м?

— Я ведь никогда не говорил тебе этого прямо.

Губы двигались сами собой.

Слова, которые я так долго держал взаперти. Слова, которые я подавлял, прятал, боялся произнести вслух. Сейчас они сорвались с языка так же легко и ярко, как распускающийся в небе фейерверк.

— Я люблю тебя. Позволишь мне навсегда остаться рядом с тобой?

♪

В день нашего с Какэру поцелуя у меня случился приступ анемии, и я потеряла сознание прямо дома.

«Должно быть, любовная лихорадка», — отшучивалась я про себя. Но мама, вечно за всё переживающая, настояла на поездке в ночную клинику. А там рентген показал затемнение.

На следующий день, после тщательного обследования, прозвучал диагноз: рак с метастазами. Вероятно, четвёртая стадия. Врач велел немедленно ложиться в клинику. Я лишь ненадолго заскочила домой собрать вещи. Именно тогда всё и произошло.

Разумеется, в те минуты я думала не столько о здоровье и собственном будущем, сколько о Какэру.

«А что, если я признаюсь ему в своих чувствах?..»

«Если вдруг он ответит взаимностью...»

«Какэру может пустить жизнь под откос ради меня».

«Моя смерть станет для него незаживающей раной».

«Пока не поздно всё отыграть назад».

«Он обязательно встретит ту, кто будет лучше меня».

Мысли ходили по кругу, а я рыдала навзрыд. Выплакала, кажется, все слёзы. Я любила его. И именно поэтому должна была от него отказаться.

И как раз в этот момент...

...в LINE пришло сообщение от Юко.

К нему было прикреплено видео. Двойным касанием я запустила воспроизведение.

— Внима-а-а-а-а-а-а-а-а-ание!

Голос Какэру.

— У меня важное объявление!

«Опять дурачится?»

«Нашёл же время», — пронеслось в голове.

— Я, Сорано Какэрю...

«Ой, запнулся».

«Хе-хе. Всё, сохраню это видео навсегда».

«В память о первой любви и разбитом сердце... Буду беречь как зеницу ока».

От этих мыслей на глаза снова навернулись слёзы.

Как же больно.

Невыносимо больно.

И ровно в эту секунду...

— Я, Сорано Какэру, люблю Кохару Фуюцуки-и-и-и-и-и! И хочу с ней встречаться-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Время и впрямь было выбрано хуже некуда.

Голос Какэру...

...произнёс заветное «люблю».

Он действительно сказал это.

Я была счастлива. Безумно счастлива. Иначе и быть не могло.

Но в то же время твердила себе, что не имею права на эту радость.

«Нельзя заходить дальше. Иначе я сделаю Какэру больно».

И тогда пришло решение.

«Молча исчезну из жизни всех друзей».

«Даже если мы с Какэру снова встретимся, сделаю вид, что мы незнакомы».

«До тех пор, пока он не сдастся».

«Пока полностью меня не забудет».

— Как же тяжело ему будет...

Сорвавшийся с губ шёпот заставил до конца осознать происходящее. Из глаз градом покатились слёзы.

На этот раз меня по-настоящему тошнило от собственной судьбы. Мало того, что она отнимает жизнь, так ещё и крадёт самое дорогое сердцу чувство? От обиды, досады и боли всё внутри сжималось. Нужно вычеркнуть Какэру из памяти. Но чем больше я заставляла себя об этом думать, тем сильнее путались мысли. Я рыдала навзрыд, не представляя, как быть. Страх перед болезнью никуда не делся, и от этого становилось лишь тяжелее. Так больно, так невыносимо больно, что я окончательно запуталась.

И в конце концов...

В конце концов я с криком швырнула смартфон куда-то в сторону.

＊

— Почему ты никак не отступишься?!

Прижав ладони к незрячим глазам, Фуюцуки разрыдалась, словно прорвало плотину.

— Я... — едва выдавила она сквозь всхлипы. — Мне ведь недолго осталось...

У-у-у...

Она рыдала безутешно, навзрыд.

— Всё равно... я умру.

Она произнесла эти безжалостные слова.

Фуюцуки было страшно. Двигаться вперёд в теле, лишённом завтрашнего дня, — невыносимо. Охваченная этим ужасом, сравнимым с бегом вслепую сквозь непроглядную тьму, она решила остаться совершенно одна, лишь бы никого за собой не тянуть.

Что я мог сделать для неё? Для моего самого дорогого человека?

— Фуюцуки, видишь меня?

Перехватив её руку, я прижал прохладную ладонь к своей щеке.

Я наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись, и вгляделся в её лицо.

Конечно, Фуюцуки не могла меня увидеть.

И всё же...

Ощупывая моё лицо кончиками пальцев, она пыталась понять, с каким выражением я на неё смотрю.

Поначалу она растерялась от столь внезапной выходки, но вскоре её брови сошлись на переносице.

— Чего это ты улыбаешься?! — громко возмутилась она.

Я смотрел на неё, сияя самой широкой улыбкой, на какую только был способен.

— Ну так...

— Никаких «ну так»! Мне вообще-то не до шуток!

— Ну так ведь, — мягко продолжил я, — рак боится улыбок, разве нет?

— А?.. — изумлённо округлила глаза Фуюцуки.

— Смеяться в одиночку довольно сложно, правда?

Она ошарашенно молчала.

— Мы можем просто шутить вместе. Тебе ведь нужен кто-то рядом для этого, разве нет?

Роняя слёзы, с лицом, по которому теперь было не разобрать — плачет она или смеётся, Фуюцуки снова в сердцах воскликнула:

— Да хватит уже!

— Какэру... какой же ты дурак.

Впервые за долгое время она назвала меня по имени.

Думаю, это означало, что она наконец-то сдалась.

Сам не знаю почему, но грудь сдавило от переполнявших эмоций, а зрение затуманилось.

Кап... Кап...

Слёзы безостановочно текли по моим щекам.

— Я так и знал.

— Что ты так и знал?

— Ты иногда так хитро улыбалась... А ещё, недавно назвала ту закладку «своей». Хотя когда-то давно уверяла, что сделала её при поступлении в университет.

— Разве я такое говорила?

— Говорила. Я помню всё, что ты мне рассказывала.

Бам...

Она стукнула меня по плечу. Точнее говоря, моё плечо просто оказалось там, куда вслепую опустился её кулачок.

На моё притворное «Ой, больно» она, словно капризный ребёнок, запричитала: «Дурак, дурак, дурак!». И это было невыносимо мило.

— Если бы ты знал, чего мне стоило...

Тук... Тук...

Фуюцуки продолжала слабо колотить меня в грудь.

— ...всё это терпеть!

Крупные капли падали прямо на пол.

Глядя на неё, я тихо произнёс:

— Спасибо тебе.

— Дурак! За что тут говорить спасибо?!

На этот раз удар вышел довольно ощутимым.

— Ну, ты же делала это ради меня, верно?

Фуюцуки замолчала.

Выдержав небольшую паузу, она вновь принялась колотить меня, сквозь слёзы повторяя своё: «Дурак, дурак, дурак!».

— Какэру.

— М?

— Я... очень рада, что ты мне признался. Даже дважды.

— Угу, — только и кивнул я.

А следом услышал:

— Прости меня.

— За то, что врала?

— И за это тоже.

— А за что ещё?

— За то, что я теперь такая...

— Всё будет хорошо. Мы тебя вылечим, слышишь?

С этими словами я ласково погладил её по волосам.

— Но шансы выжить так малы...

Я не собирался расставаться с надеждой на её выздоровление.

— Говорю же, всё будет хорошо. Ты обязательно поправишься.

Кап... Кап...

Из глаз Фуюцуки снова хлынули слёзы.

Медленно кивнув, она прошептала:

— Я буду стараться.

— Я в тебя верю.

— Я буду очень-очень стараться... поэтому... верь в меня.

Её лицо исказилось от рыданий.

Кив... Кив...

Она судорожно кивала, раз за разом повторяя как мантру: «Я буду стараться».

— Может, мне поехать с тобой на Хоккайдо?

— Нет. Ты должен ходить в университет.

— Тогда буду навещать тебя на долгих каникулах.

— Это ведь дорого.

— Найду подработку.

Дурачась, мы крепко переплели пальцы. А потом ещё очень долго говорили обо всём, что так отчаянно прятали друг от друга в глубине души.

И смеялись. Смеялись уже вместе.

[[image:/storage/reader-images/520b4d9fb8709d9f4b6a73bc8790d5f128942a35.png]]

＊— Ну как? Мне идет?

Фуюцуки развела руками, демонстрируя юкату, и улыбнулась мне.

Дело было в середине октября.

Дождавшись, когда к ней вернутся силы, Фуюцуки должна была отправиться в больницу на Хоккайдо.

Накануне перевода мы получили для неё разрешение на прогулку и решили запустить на территории университета те самые фейерверки, которые купили на Асакусабаси.

Когда я зашел за ней в палату, оказалось, что она переоделась в юкату.

Должно быть, одеться ей помогла мама. Она с улыбкой обратилась ко мне:

— Ей ведь очень идет, правда?

Узор в виде фейерверков? Белую ткань юкаты украшал бледный, неброский рисунок фейерверков, а подпоясана она была оби с узором из цветов кринума. Изящно приоткрытая шея делала её безупречно красивой — настоящий эталон японской красоты.

Фуюцуки замечательно смотрелась в платьях, блузках и прочей западной одежде, но теперь я понял, что и традиционные наряды ей невероятно к лицу.

Она густо покраснела и занервничала — наверное, потому что не видела моей реакции.

— Мне... не идет?

В её голосе прозвучала тревога.

— Если бы ты участвовала в конкурсе юкат, то точно заняла бы первое место.

— Похвали меня прямо.

Я ведь и так её похвалил, но Фуюцуки лишь надула щеки.

— Ты очень красивая.

Видимо, удовлетворившись моими словами, она принялась медленно кружиться на месте, делая мелкие шажки.

Сделав пару оборотов, Фуюцуки остановилась, повернувшись на мой голос.

— Наконец-то я её надела.

Её голос дрогнул, в нём послышались слёзы.

Она смогла надеть юкату, которую так хотела примерить до того, как ляжет в больницу.

Одно это уже казалось настоящим чудом.

Фуюцуки, не позволившая огню своей жизни угаснуть, снова наполняла мои будни яркими красками. Я чувствовал именно это.

— Наконец-то я смогла похвастаться перед тобой, Какэру. Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой на всю жизнь.

— Такое... за всю жизнь не забудешь.

— Ура.

Она рассмеялась, и я сжал её ладонь.

Когда мы пришли на лужайку на территории университета, Наруми и Хаясэ уже всё подготовили для фейерверков.

— Сейчас запустим самую здоровенную!

Наруми и Хаясэ, стоявшие на краю лужайки, подняли руки.

Наруми поджёг фитиль фейерверка с пафосным названием «Бог грома», который мы купили в специализированном магазине на Асакусабаси.

Паш...

Фью-у-у...

Светящаяся искра взмыла в небо, и на мгновение воцарилась тишина.

В следующую секунду тьму разорвал распустившийся в небе фейерверк.

Бах... Бах... Бах...

В воздухе эхом разнеслись сухие хлопки.

В ночном воздухе разлился запах пороха.

Университетская лужайка озарилась красными, синими, жёлтыми и множеством других огней.

— Ничего себе грохот!

Одетая в юкату Фуюцуки радостно подпрыгивала на траве.

Она выглядела невероятно счастливой. Сжав мою руку, она прошептала:

— Расскажи мне.

И я стал описывать ей фейерверк. Рассказывал, как красные, синие и жёлтые огни раскрашивают ночное небо.

— Как здорово...

Глядя на Фуюцуки, произносящую эти слова, я снова едва не расплакался.

Тресь-тресь-тресь...

Словно под звуки торжественных фанфар, фейерверк засиял золотыми искрами.

Когда представление почти подошло к концу, Хаясэ и Наруми окликнули Фуюцуки.

— Кохару, держись там, на Хоккайдо!

— Мы за тебя болеем!

Фуюцуки со смехом ответила:

— Я со всем справлюсь и обязательно вылечусь!

Затем она вдруг плотно сжала губы и, выдержав короткую паузу, добавила:

— Я больше... никуда от вас не исчезну.

Произнося эти слова, она крепко сжимала в руках подол юкаты.

То, как она пропала, никого не предупредив.

Наверняка Фуюцуки до сих пор винила себя за это.

На лице Фуюцуки читалось явное «простите меня», и Хаясэ с Наруми переглянулись.

— Ещё бы! — отозвалась Хаясэ.

— В следующий раз мы тебе GPS-маячок повесим, честное слово.

Услышав их смех, Фуюцуки, видимо, почувствовала облегчение, и на её глазах выступили слёзы.

— Ну хватит об этом, у нас тут ещё фейерверки остались, давайте запускать!

— Кохару, ты в порядке? Хочешь присесть? Не замёрзла?

Какое-то время мы все вместе смотрели в небо на распускающиеся огни фейерверков.

Фуюцуки сжала мою руку и прошептала так тихо, чтобы слышал только я:

— Я так рада, что мы с ними подружились.

— Ты ведь тоже так думаешь? — добавила она, подарив мне улыбку.

＊

Распрощавшись с Хаясэ и Наруми, я проводил Фуюцуки в больницу.

Когда мы вышли из такси и я провожал её до палаты, Фуюцуки, придерживая меня за левый локоть, сказала:

— С завтрашнего дня мы не сможем видеться, поэтому... давай побудем вместе ещё чуть-чуть.

Она не сказала прямо «хочу побыть с тобой», но её пальцы, сжимавшие мою левую руку, напряглись.

— Пойдём на нашу террасу? — предложил я, и мы направились в висячий сад больницы.

На террасе никого не было, только мы вдвоём.

— Какой приятный ветерок.

Я впервые оказался в этом саду ночью.

Ночи в Токио светлые.

И порой это кажется жутковатым.

Возникает чувство, будто существует некая прозрачная мембрана, не позволяющая ночной тьме и огням города смешаться, и эта мембрана целиком накрывает мегаполис. Жуткое чувство — словно ты защищён, но при этом в ловушке.

Наверное, именно поэтому, глядя на такую светлую токийскую ночь, я всё равно ощущаю какую-то тревогу.

Как воспринимает эту ночь Фуюцуки, которая не видит неба?

Я подумал, что как-нибудь потом хотел бы поговорить с ней об этом.

Здания, машины и уличные фонари освещали сад снизу.

Висячий сад походил на сцену с нижней подсветкой.

Луна же служила прожектором, освещающим нас с Фуюцуки на этих подмостках.

Фуюцуки в своей юкате стояла на этой сцене в лунном свете.

Глядя на неё, я почувствовал, как к лицу прилил жар от мысли: «Боже, как же безнадёжно я её люблю».

— Хорошо, что фейерверки, купленные в Асакусабаси, всё-таки пригодились.

— Да, но теперь они так и останутся лежать у меня в комнате.

— Тогда я была полна сил.

Фуюцуки прижала руку к груди.

— Когда я поправлюсь, ты пойдёшь со мной на свидание ещё раз?

— Ну, даже не знаю.

— Злюка.

Я извинился перед надувшейся Фуюцуки:

— Да когда угодно. Сходим на свидание или просто погуляем, в любой момент.

— И куда мы пойдём?

— Куда захочешь. В горы, на реку, по магазинам или в парк аттракционов.

— Я бы хотела побывать там, где ты родился, Какэру.

— Хорошо. Там есть море, на которое я часто смотрел.

— Море?

В моём родном городе есть море с быстрым течением, которое словно смывает всё — и хорошее, и плохое.

Оно заставляет понять, что когда всё хорошее и плохое утекает прочь, оставляя голову пустой, у тебя остаётся только «сейчас».

Хотя нет.

Мысль о том, что после всего смытого остаётся лишь «сейчас», пришла ко мне только после встречи с Фуюцуки. Я, воздвигший стену и смотревший на мир со скепсисом, смог измениться именно потому, что встретил её — девушку, живущую настоящим.

Мне хотелось поехать туда вместе с Фуюцуки, которая изменила меня.

С глубокой любовью и благодарностью я сжал её руку.

Пусть я и понимал, что она не сможет его увидеть, но мне хотелось пройтись с ней вдоль берега, подставляя лица морскому бризу.

— С нетерпением буду ждать. Мне нужно дожить до этого дня.

Фуюцуки смотрела вверх.

Её незрячие глаза, казалось, разглядывали ту самую прозрачную мембрану, сотканную токийской ночью.

Скажи я ей про «жуткую мембрану», она бы, наверное, просто рассмеялась.

Мне казалось, что теперь Фуюцуки способна промчаться сквозь любую ночь.

— Кстати, среди фейерверков из Асакусабаси были и бенгальские огни.

— А здесь разве можно?

— Скорее всего, нет.

— Я так и думала, — рассмеялась Фуюцуки.

— Но, думаю, нас не поймают. Пусть простят нам хотя бы сегодняшний вечер.

— Пытаешься сделать меня своей соучастницей?

— Скорее, я хочу сделать тебя главной зачинщицей.

— Опять ты за своё, — изумлённо, но всё же улыбаясь, сказала Фуюцуки.

— Давай устроим состязание. У кого огонёк продержится дольше. У тебя есть зажигалка?

— Взял с собой.

— Так ты с самого начала это планировал!

Фуюцуки потянула меня за руку, и мы присели на корточки.

— Надо сесть поближе друг к другу, а то ветер задует.

— Мог бы просто сказать: «Прижмись ко мне».

— Тогда прижмись.

Чтобы заслониться от ветра, Фуюцуки прильнула ко мне. Я вдруг почувствовал её запах. Запах, дарящий спокойствие.

Я поджёг бенгальские огни зажигалкой. Их свет озарил лицо Фуюцуки.

Прижавшись друг к другу плечами, мы заворожённо смотрели на искры.

Тресь-тресь…

В наших руках ярко светились огоньки.

Я хотел, чтобы её огонёк горел дольше.

Я от всего сердца желал, чтобы она прожила дольше меня, хотя бы на секунду.

Тресь, тресь, тресь…

Из набухшего красного огонька во все стороны разлетались искры.

Они вытягивались в тонкие нити, словно стебельки, распускались сияющими цветами и в мгновение ока исчезали.

Раз за разом повторяя этот цикл мимолётного сияния и угасания, бенгальские огни продолжали гореть.

Если разбрасывать искры означает так быстро сгореть дотла, то уж лучше пусть они не искрятся, а горят долго-долго. Так я подумал.

Я случайно взглянул на Фуюцуки.

Её профиль, освещённый тусклым мерцанием, озаряла радостная улыбка.

Увидев эту улыбку, я понял: «Нет, всё не так».

Тресь-тресь…

Если можно жить, ярко сияя с треском и озаряя путь кому-то другому — ничего прекраснее и быть не может.

Я хочу, чтобы она сияла изо всех сил, сияла до тех пор, пока не будет полностью счастлива.

Такие мысли крутились у меня в голове, пока я сидел рядом с любимой.

«Гори, гори».

«Не падай, не падай».

Вместе с бенгальским огнём я возносил эти крошечные молитвы.

И в этот самый миг...

Один шарик огня сорвался вниз.

Тресь-тресь…

Остался только один искрящийся огонёк.

— Эх, мой упал первым.

Хе-хе…

Услышав это, Фуюцуки тихо рассмеялась.

— Какэру, ты так мило обманываешь.

Сказав это с улыбкой, Фуюцуки словно смотрела на всё ещё горящий огонёк в моей руке.

Меня раскусили, и стало как-то неловко.

И тут меня осенило.

— У нас ведь ещё остались бенгальские огни. Давай ещё разок.

— Но в этот раз чур без обмана.

— Тогда прижмись ко мне ещё чуточку ближе.

С этими словами я зажёг две бенгальские свечи.

Тресь, тресь…

Искры снова разлетелись, и на концах бумажных жгутиков образовались пухлые красные шарики.

А затем я прислонил свой огонёк к огоньку Фуюцуки.

Два огонька, словно примагнитившись друг к другу, слились воедино, превратившись в один большой шар.

Тресь-тресь…

Искры посыпались ещё гуще.

— Какэру, что ты сделал?

Озадаченно спросила Фуюцуки.

— Я подумал, что если соединить бенгальские огни, они будут гореть дольше.

Ха-ха-ха…

Рассмеялась Фуюцуки.

— Но ведь так не получится состязания.

— Это да.

Глядя на выросший шар огня, я загадывал: «Только не падай, не падай».

— И всё же я хочу, чтобы он горел подольше. Хотя бы на секунду дольше, всегда.

Я посмотрел на профиль Фуюцуки — её глаза, казалось, блестели от слёз.

Она положила голову мне на плечо и произнесла нежным голосом:

— Что ты будешь делать, если я умру первой?

— Не говори так.

— Это просто гипотетический вопрос.

Я не хотел думать о жизни без Фуюцуки.

Она проросла в меня слишком глубоко.

И поэтому...

— Я не выдержу. Да. Если уж умирать, то вместе.

— Я знала, что ты так ответишь.

— Слишком тяжело звучит?

— Не тяжело, но и не радостно. Ведь так хочется, чтобы любимый человек прожил долгую жизнь.

Разговор как-то сам собой свернул в мрачное русло.

Мне казалось, что смерть всё ещё витает вокруг нас.

И поэтому...

Поэтому мне хотелось поговорить о будущем.

Внезапно в памяти всплыла та самая закладка, которая, подхваченная ветром, порхала в небе.

— Жёлтая закладка.

— Жёлтая закладка? Ты о моей закладке?

— У тебя разве нет других желаний на будущее, кроме того, что было на ней написано?

После моего вопроса Фуюцуки выдержала паузу, а затем ответила отрицательно:

— Нет.

— По голосу слышу, что есть.

— А это не покажется тебе слишком тяжёлым?

— Я только за.

— Только не смейся.

— Не буду.

Услышав это, Фуюцуки словно сдалась и стала перечислять одно за другим.

То, о чём она заговорила, оказалось её заветными, сияющими мечтами, которые она бережно хранила в глубине души.

— Это банально, но я хочу надеть свадебное платье.

— Угу.

— Ещё я хочу поехать в свадебное путешествие.

— Куда бы ты хотела?

— Буду рада любому месту. Главное, чтобы там было тепло и спокойно.

— Понял.

— Я хочу ребёнка, хотя бы одного.

— Угу.

— И чтобы этот ребёнок надел моё кимоно на праздник Сити-го-сан.

— Угу.

— А когда малыш пойдёт в школу, я хочу приходить на открытые уроки. Но смогу ли я пойти туда, если ничего не вижу?

— С этим я что-нибудь придумаю.

— Хочу много путешествовать всей семьёй.

— Предоставь это мне.

— На церемонию совершеннолетия я хочу нарядить её в фурисодэ.

— Я научусь правильно его повязывать.

— Но нельзя думать только о семье. Я хочу, чтобы мы иногда выбирались на свидания только вдвоём.

— Договорились.

— Ещё я хочу побывать на свадьбе нашего ребёнка. Чтобы мне прочитали благодарственное письмо матери, а я бы разрыдалась.

— Кажется, я бы тоже заплакал.

Сказав всё это, Фуюцуки протянула: «Как стыдно-о», — и смущённо потёрлась головой о моё плечо.

— Ого, сколько у тебя желаний.

— И правда, много.

У меня отлегло от сердца.

Когда я узнал, что в Фуюцуки живёт столько надежд, это вселило надежду и в меня.

— Я должна жить.

— Да, должна. Я проживу долгую жизнь. Обещаю.

Большой огненный шар, слившийся из двух, горел дольше, чем горел бы один, но уже давно упал. Однако в наших сердцах зажёгся настоящий, негасимый огонь.

— Он уже упал?

— Ага, упал.

— Значит, на сегодня всё?

Фуюцуки выглядела так, словно ей совсем не хотелось уходить.

Я протянул ей одну вещь.

— Что это?

Фуюцуки ощупывала пальцами маленький диктофон, пытаясь понять, что у неё в руках.

— Я начитал и записал для тебя «Дневник Анны Франк».

— Прямо целиком?

— Угу, из-за него я даже голос сорвал.

— Ого! Правда целиком?!

— Спасибо тебе большое, — с улыбкой сказала Фуюцуки и обвила мою руку своими.

— Слушай, я пришлю цветы в твою палату на Хоккайдо.

— Правда пришлёшь?

Фуюцуки покраснела, и её голос зазвенел от радости.

— Это будут кринумы. Знаешь язык этих цветов?

— «Я тебе верю», кажется?

— Ты знала?

— Конечно, они ведь всё время стояли у меня в комнате.

— А второе их значение?

— У них есть ещё одно значение?

Я поднял взгляд на ночное небо и произнёс:

— «Куда-то далеко».

— Куда-то далеко?

Переспросила Фуюцуки, а я сжал её руку.

— Я верю в тебя, уезжающую куда-то далеко.

Я вложил в эти слова весь смысл её предстоящей борьбы с болезнью в далёком краю.

— Пожалуйста, выздоравливай там. Я верю в тебя, даже когда ты так далеко.

Услышав это, Фуюцуки дрогнувшим голосом позвала меня:

— Какэру.

— М-м?

— Какое счастье, что я полюбила тебя.

Сказав это, Фуюцуки уткнулась лицом мне в плечо.

И наши губы как-то сами собой слились в поцелуе.

От волнения сердце вмиг забилось быстрее.

Было бы здорово, если бы мы, как те огоньки на бенгальской свече, оттаяли от этого поцелуя и слились в одно целое.

Наш поцелуй длился, наверное, меньше десяти секунд.

Но мне показалось, что я успел насладиться счастьем, равным минуте или даже целому часу.

Оторвавшись от моих губ, Фуюцуки нащупала меня руками и крепко обняла.

— Я буду стараться. Ещё немного...

Прошептала она с глубоким чувством.

А затем...

У Фуюцуки несколько раз случались рецидивы рака, и каждый раз она боролась.

И в конце концов болезнь отняла её у меня.

[[image:/storage/reader-images/4cf9d2bc6f814fa1384ca21ef055a15e10a581b9.png]]

§

Сегодня я снова ночевала на работе. Урвала три часа сна, с четырех до семи, уткнувшись лицом прямо в столешницу.

То ли из-за спешки — я доделывала отчет для другого клиента до самой последней минуты перед выездом, — то ли от банального недосыпа, но на вечерней презентации я перепутала название компании заказчика.

В переговорной на мгновение повисла ледяная тишина. Начальник отдела со стороны клиента лишь натянуто улыбнулся и спустил всё на тормозах, пробормотав: «Ничего страшного».

Наверное, скидку сделали на возраст. С одной стороны, меня грызла досада, а с другой — стало так жгуче стыдно за собственное облегчение, что я едва не расплакалась.

На улице начальник раздраженно вздохнул:

— Хаясэ, на сегодня свободна.

— Но по возвращении нужно доделать отчет для другой компании...

— Завтра доделаешь, не горит. К тому же сегодня фестиваль фейерверков, в поездах начнется давка. «Иди пораньше домой и выспись», — легко и непринужденно бросил он.

Это как понимать? Отложить гору работы на потом, чтобы завтра просидеть над ней всю ночь?

Уж лучше поработать сейчас, чтобы и сегодня, и завтра успеть хотя бы на последнюю электричку.

Начальник только и умеет, что раздавать поручения, совершенно не представляя реальных объемов. Глядя на его свежее, пышущее здоровьем лицо — не чета моему, серому от недосыпа, — я почувствовала глухую злость. Он-то всегда уходит вовремя.

— У меня остались дела, я возвращаюсь в офис.

— В таком состоянии, когда ты даже названия компаний путаешь, к работе я тебя не допущу. Это приказ.

Возразить на это было нечего.

Пока я стояла в оцепенении, он бросил: «Ну, я поехал, у меня еще встреча в Сиодомэ», поднял руку, ловя такси, и скрылся из виду.

Летом на четвертом курсе я получила предложение от ивент-агентства. Как выяснилось, собеседования давались мне на удивление легко. На руках лежали офферы от производственников и IT-сектора, но, поддавшись чарам броской индустрии развлечений, я выбрала свое нынешнее место.

С тех пор минуло четыре года, от которых в памяти почти ничего не осталось. Разве что бесконечные стены офиса.

Больше половины коллег моего призыва уже уволились. «Нагрузка просто неадекватная», «Не понимаю, ради чего вообще тружусь», «Уж лучше сдохнуть», — твердили они один за другим перед тем, как положить заявление на стол.

А те сэмпаи, что еще держатся, философски замечают: «Настоящим взрослым становишься лишь тогда, когда перестаешь понимать, то ли ты работаешь, чтобы жить, то ли живешь, чтобы работать».

Я тоже давно потеряла этот смысл.

Поначалу я изо всех сил старалась вникнуть в суть дела; тяжелых моментов хватало, но самоотдача приносила душевное удовлетворение. Чем сильнее во мне нуждались, тем больше я лезла из кожи вон. Наверное, таков уж характер.

Но в последнее время от достижений не осталось и следа — лишь вечная нехватка времени и звенящая пустота.

Однако за каждым проектом стоят клиенты, а у них — семьи и дети. От рекламных кампаний и наших мероприятий напрямую зависят их доходы.

Осознав это на собственном опыте, я просто не могла позволить себе всё бросить или начать работать спустя рукава.

Видя, как поздно я возвращаюсь, мама начала спрашивать: «Зачем ты столько работаешь?» Я понимала ее тревогу. Но и сама не знала точного ответа.

Вот только уйти оказалось не так-то просто, да и меньше дел не становилось. Совершенно очевидно: урежь они нагрузку мне — всё просто свалят на кого-то другого.

От этих мыслей накатывало глухое раздражение, и в прошлом году я съехала из родительского дома, бросив напоследок: «Я сама решаю!» И это при том, что прекрасно понимала: мама просто за меня волнуется.

Съемная квартира превратилась в место исключительно для ночевок. Пустой холодильник, стиральная машина, гудящая раз в неделю, — типичная однушка. Такая же пустая клетушка, как и я сама, до капли выжатая корпорацией.

Почему так вышло? Волей-неволей задумываешься: что мне дадут все эти труды?

— Спать хочется...

«Завтрашняя я» как-нибудь со всем справится. Оборвав поток мыслей, я решила поехать домой и лечь.

Просто закрыть глаза. Ноги стали ватными, спину покрыла холодная испарина.

В Асакусе яблоку негде было упасть: толпы стекались вверх по течению Сумиды. Пробираясь сквозь этот людской водоворот, я брела к станции.

В какой-то момент меня повело в сторону.

Бум...

Я столкнулась с кем-то плечом.

— Извините.

Тц...

Я поспешно извинилась, но прохожий лишь раздраженно цокнул языком.

— Не спи на ходу. Глаза разуй.

Бросил он и растворился в толпе.

От этих слов в памяти почему-то вдруг всплыли студенческие годы. И лицо близкой подруги.

Кохару Фуюцуки.

Кохару была слепой.

Но незрячая девушка никогда не жаловалась на жизнь. Поступила в университет, нашла парня и смело пробовала силы во всем, что вызывало интерес, живя так, как велит сердце.

«Что бы Кохару сделала на моем месте?»

Мы познакомились на церемонии поступления. В ивент-холле района Хамамацу-тё, оказавшись в толпе из пяти сотен первокурсников в строгих костюмах, я жутко нервничала. Впервые примерив деловую "тройку", я чувствовала себя так, словно меня внезапно вытолкнули на порог взрослой жизни.

Пульсирующая боль...

С непривычки от туфель-лодочек пальцы ног мучительно ныли. И как раз в тот момент, когда в голове вертелась мысль, как же раздражает весь этот официоз, я обратила внимание на сидевшую рядом Кохару. На ней было роскошное платье — прямо как у кинозвезд на красной дорожке.

«Везет же», — подумала я, но тут же одернула себя: выделяться из толпы совершенно не хотелось.

Когда церемония подошла к концу и зал начал пустеть, Кохару так и осталась сидеть на месте. Я окликнула ее, но ответа не последовало. «Значит, игнор», — пронеслось в мыслях. И тут Кохару нащупала прислоненную к стулу белую трость и медленно поднялась.

— Вы... не видите? — неловко сорвалось у меня с губ.

— Ах да, — легко и светло отозвалась она.

Я представилась, сказала, что мы с одного факультета, и проводила ее до самого выхода из здания.

Уже не вспомню, как зашел разговор, но я произнесла: «Тебе очень идет это платье». И, наверное, это был не просто дежурный комплимент. В словах смешалось многое — в том числе жгучая белая зависть к тому, что ее совершенно не волнуют чужие взгляды.

На это Кохару ответила:

— Мама говорила, что лучше надеть костюм, ведь все придут в строгом. Но это же такой торжественный день! Я решила выбрать то, что нравится. Сама-то не вижу — мне правда к лицу?

Она смущенно рассмеялась и покружилась на месте.

Глядя на нее, я словно получила удар током.

«Какая классная», — само собой сорвалось с губ.

Если подумать, всю жизнь из-за нехватки уверенности я слишком легко опускала руки.

Никогда не тянула руку на уроках, отмалчивалась, когда класс решал, в каких соревнованиях участвовать на спортивном фестивале или что готовить для школьного праздника. Заглядывалась на студсовет, но тут же одергивала себя: «Куда уж мне», — и так ни разу не подала заявку. А еще, как сейчас помню, так и не решилась ни разу укоротить подол школьной юбки.

А после той церемонии поступления взяла и покрасила волосы.

Точнее, дело было не в смелости — мне просто стало стыдно. До омерзения противно от собственной грубой мысли по отношению к незрячему человеку: «Везет же, ты не видишь, как на тебя смотрят».

Я захотела стать такой же классной, как она.

Стала учиться макияжу. Тратиться на стильную одежду. Всё это стало моей личной броней. Казалось, если облачиться в нее, можно хотя бы сделать вид, что ты в себе уверен.

Мне захотелось узнать Кохару поближе, и тут как раз подвернулось объявление о наборе волонтеров-сопровождающих. Чем теснее мы общались, тем ярче раскрывался ее потрясающий характер. Думаю, мои чувства граничили с благоговением.

Лучшая подруга. Мой личный кумир.

Как бы сейчас поступила Кохару?

Она улыбалась даже в самые беспросветные моменты. Что бы она сделала на моем месте?

Наверняка пошла бы вперед, слушая только голос собственного сердца. Точно не стала бы тратить время, уныло разглядывая асфальт под ногами. Улыбнулась бы — и смело посмотрела в будущее. В памяти просто не укладывался образ Кохару без ее светлой улыбки.

— А ведь в последнее время я смеюсь, только когда занимаюсь самобичеванием...

Ха-ха...

Изо рта вырвался нервный смешок. Тоже, между прочим, вполне в духе самобичевания.

— В конце концов, от увольнения еще никто не умирал.

Я хочу смеяться так же, как Кохару. Хочу прожить жизнь так, чтобы оставить след в чьем-то сердце.

Интересно, еще не слишком поздно?

С этой мыслью я достала телефон и набрала номер. На том конце ответили после второго гудка. Родной, ласковый голос.

— Мам...

— Что-то случилось?

В горле встал ком.

Услышав тепло в ее голосе, я едва не проглотила всё то, что собиралась выплеснуть. Но чутье подсказывало: если не произнесу это сегодня, не решусь уже никогда.

— Прости, что так внезапно. В общем... я решила уволиться. Жалко спускать деньги на аренду. Можно я вернусь домой?

Я понимала, насколько нагло это прозвучало. После того скандала с переездом я внутренне сжалась, ожидая заслуженной ругани. Пока говорила, ладони стали влажными от пота.

Однако реакция мамы оказалась на удивление светлой:

— Ой, как здорово! Моя главная помощница возвращается! А то, представляешь, отец совсем обленился, палец о палец не ударяет!

И мама привычно пустилась в жалобы на главу семейства.

Даже не знаю... То ли от нахлынувшего облегчения, то ли от осознания того, что решение об увольнении наконец принято, но на глаза предательски навернулись слезы.

— Эй, ты меня вообще слушаешь?

Ее ласковый голос всё звучал и звучал в динамике.

А я стояла прямо посреди забитой людьми улицы, по пути на фестиваль фейерверков, и отчаянно пыталась не разрыдаться.

Ба-ах...

Именно в этот момент над Сумидой расцвел исполинский огненный цветок фейерверка.

Бах! Бах!

Один за другим в ночное небо со свистом взмывали огни.

Ни в средней, ни в старшей школе я так и не смогла показать свое «настоящее я». Но в университете, встретив Кохару, я осмелилась попробовать свои силы — и наконец-то разрешила себе делать то, чего действительно просила душа.

А повзрослев и устроившись на работу, сама же заперла эту искренность на тяжелый висячий замок.

Сноп ярких искр...

Волонтерство, студсовет, организация детских праздников с бенгальскими огнями... Воспоминания о пьянящей свободе университетских дней пронеслись перед внутренним взором, и в груди с новой силой вспыхнули те самые, давно забытые сияющие чувства.

— Мам, прости, фейерверки начались! Перезвоню позже!

Сбросив вызов, я резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Влилась в гудящий людской поток и уверенно зашагала к месту проведения фестиваля.

От тяжелой, липкой сонливости не осталось и следа.

Чем заняться дальше? Может, даже открыть собственную компанию?

Хочется делать то, что будет приносить людям настоящую радость и пользу.

И пока я размышляла об этом...

Бах! Бах!

Грохот залпов гулким эхом отдавался в грудной клетке, пробирая до самых костей.

Радостное предвкушение и свежие идеи переполняли меня, накатывая одна за другой.

— Как же я этого жду!

Кажется, впервые за долгое время на губах играла совершенно искренняя улыбка.

А в черном бархате неба один за другим распускались гигантские огненные цветы.

[[image:/storage/reader-images/504cf3daf8a098ac373ab063340e1e0392fd01d7.png]]

Точно по расписанию я дал три длинных гудка и вывел паром «Хибики» из порта.

Дело шло к вечеру, но солнце стояло еще высоко. С капитанского мостика открывался бескрайний вид на синюю линию горизонта.

Выпустившись из университета со свидетельством штурмана третьего класса, я устроился в компанию внутренних паромных перевозок. Среди студентов таких называли «неудачниками». Спустя десять с лишним лет за штурвалом, к своим сорока, я дослужился до капитана, и теперь мне полностью доверяли судно.

Бывшие однокурсники бороздят мировые океаны капитанами на международных сухогрузах. Эти «звезды» получают раза в три больше моего, а при редких встречах травят байки о неведомых мне морях. О том, как узок какой-то там желоб, или о пиратах, до сих пор промышляющих в дальних водах. Я в ответ обычно помалкивал. Максимум, чем я мог похвастаться — это узкоспециальными знаниями. Вроде того, что в проливе Каммон между Ямагути и Кюсю приливы и отливы меняют направление течения на противоположное.

На мой судоводительский факультет ежегодно набирали по сорок человек. По результатам первых двух курсов поток делили пополам: двадцать счастливчиков шли на плавательную практику, остальные — на судомеханический. Диплом штурмана давали только после практики, поэтому многие, даже поступив с мечтой о море, расставались с ней из-за плохих оценок. Учились у нас куда яростнее, чем на других факультетах.

Но даже на их фоне я числился среди лучших.

Наверняка все думали, что я устроюсь в крупную торговую компанию. Поэтому новость о том, что я пошел на местные паромы, повергла однокурсников в шок. Кое-кто посмеивался, решив, что я завалил собеседования, а когда я объяснял, что выбор осознанный, недоумевали еще больше. «Греб бы деньги лопатой!», «За границей развлекался бы от души!» — наперебой твердили они. Я лишь со смехом отмахивался — мол, меня всё устраивает.

У старшего брата синдром Дауна. Изначально я и мечтал стать штурманом именно для того, чтобы помогать семье деньгами. Но когда пришло время искать работу, пришло и осознание: эта профессия не оставит времени на уход за братом.

Всё упиралось в график. Международные сухогрузы — это глобальная логистика: уйдя в рейс, можно не возвращаться в Японию по полгода, а то и по году. Если с братом вдруг что-то случится, меня просто не окажется рядом.

На внутренних линиях всё иначе. Случись беда — всегда можно примчаться на помощь. Именно поэтому я и выбрал паромы.

Звонок раздался прямо перед отплытием.

Брат потерял сознание в интернате. Родители уже приехали к нему, но, по их словам, у него началась паника. Он безостановочно звал меня: «Усио».

Устраиваясь на работу, я успокаивал родных: «Мы отплываем вечером, а утром смена уже заканчивается, так что времени полно». Как же жестоко я ошибался.

Паром шел по Внутреннему Японскому морю со скоростью двадцать узлов. Обычно этот неспешный ход казался мне по-своему романтичным, но сейчас вызывал лишь глухое раздражение. В любой другой день величественный морской простор заставлял сердце биться чаще; сегодня же я просто изнывал от желания поскорее добраться до порта.

В море сигнал сотовой связи ловит плохо. Я даже не знал, как он там.

«Всё ли с ним в порядке? Хоть бы обошлось. Брат, потерпи еще немного».

Ладони на штурвале покрылись липким потом. Хотелось прямо сейчас развернуть судно и броситься к нему. Или прыгнуть за борт и вплавь добраться до порта Идзуми-Оцу. В голову лезли совершенно безумные мысли.

В младших классах я ненавидел старшего брата.

Мы учились в одной школе, он ходил в класс коррекции «Искорка». Однажды он принялся носиться по коридору с громкими криками. Одноклассники подняли его на смех, и я полез в драку. Мне было до одури стыдно, что надо мной издеваются из-за него.

Но больше всего я ненавидел атмосферу в нашем доме, которая не позволяла мне испытывать даже этот стыд. «Твой брат особенный, прими это». Меня заставляли мириться с действительностью, заставляли вместе ходить в школу и возвращаться домой. Я молчал, но детское сердце считало это верхом несправедливости.

Однако…

Лишь в присутствии дедушки, жившего неподалеку, мне разрешалось жаловаться. И как же сильно меня это спасало!

В средней школе ребята повзрослели, открытые издевательства прекратились. Но я начал ощущать незримую стену между собой и остальными. Я состоял в бейсбольном клубе. И если товарищам по команде не прощали пропусков даже из-за простуды, ко мне относились по-особенному: «С Наруми всё понятно, семейные обстоятельства». Одному мне разрешалось пропускать тренировки. А я так хотел услышать от парней хотя бы пару слов упрека. Хотел, чтобы мне сказали, что одно с другим не связано.

Постепенно приходить на поле становилось всё тяжелее, и в итоге я бросил клуб, прикрывшись братом. И что это за жизнь? Так и буду вечно от него зависеть? Мрачные мысли с головой накрыли меня в то время.

А потом дедушка умер.

И на поминках, и на похоронах я плакал, не переставая. Только и мог, что реветь.

Но брат повел себя иначе. Когда выносили гроб, он закричал:

— Спасибо! Спасибо тебе за всё, что ты делал для Усио!

В тот момент я понял: всё это время брат наблюдал за мной. Я впервые заглянул ему в душу. Слишком зацикленный на себе, я никогда не задумывался о его чувствах.

Именно тогда я и принял решение.

Паром, покинувший Идзуми-Оцу, как раз проходил мимо Кобе. Как бы я ни гнал судно, как бы ни сходил с ума от беспокойства, сойти на берег удастся только в шесть утра.

«Просто невыносимо».

Я сник, бессильно опустив голову прямо в рулевой рубке.

Послышался глухой хлопок.

Бам…

Вдалеке взмывали в ночное небо разноцветные фейерверки.

«Фейерверки — это так здорово, правда?»

В памяти внезапно всплыл голос университетской подруги. Она встречалась с моим лучшим другом, с которым мы бок о бок отучились все четыре курса.

Кохару Фуюцуки.

Фуюцуки была слепой. Но, несмотря на слепоту и болезнь, она искренне наслаждалась жизнью. Однажды мы с ней, моим лучшим другом и Хаясэ вместе запускали фейерверки.

Вспомнилось, как она ответила на вопрос: почему ей так нравятся фейерверки, если она их даже не видит.

«Мне кажется, фейерверки навсегда отпечатываются в сердце. Если у тебя есть воспоминание о том, как ты смотрел ввысь, то, даже опустив голову в трудную минуту, ты найдешь в себе силы двигаться дальше».

Вот бы и мне прожить жизнь так, чтобы оставить яркий след в чьем-нибудь сердце. Перед глазами ярко вспыхнула улыбка Фуюцуки.

— И то верно. Мне тоже нужно поднять голову.

Стоило произнести это вслух, как панику словно рукой сняло. Я сделаю то, что должен. Эта мысль вернула мне самообладание. Грубо смахнув подступившие слезы, я взялся за микрофон системы оповещения.

— Уважаемые пассажиры, прошу прощения за беспокойство. Сегодня в порту Кобе проходит фестиваль фейерверков…

Бам…

В черном небе распустился гигантский цветок и медленно растаял. Красный, синий, желтый, оранжевый… Мерцающие искры заливали город светом, сливаясь с ночным пейзажем Кобе.

В тот давний день фейерверков, за которыми мы наблюдали, было не так много. И всё же ни один из нынешних не отпечатался в моем сердце так ярко, как те.

С друзьями студенческой поры мы стали видеться куда реже. Хаясэ основала некоммерческую организацию и теперь мотается по всему миру.

Сорано… Как он там?

В нашу последнюю встречу он был совершенно разбит. Это случилось на похоронах Фуюцуки. Он старался не впадать в отчаяние, но было слишком хорошо видно, что его бодрость — лишь напускная.

Смог ли он по-настоящему оправиться после потери?

Наверняка смог. Я просто обязан в это верить. Надо будет обязательно ему позвонить.

Поговорю с ним о проливе Каммон, что в его родных краях. Расскажу, как стремительно меняется там течение.

Вот о чем я думал, глядя на сияющие вдали фейерверки.

[[image:/storage/reader-images/5192b564296df56a7e23845bccfde37de8c717f8.png]]

◎

Врач замер у изножья кровати, сцепив руки за спиной.

На подоконнике стояли цветы. На концах толстых прямых стеблей распустилась россыпь белых бутонов. Казалось, они похожи на фейерверки, застывшие в ночном небе. Стоило белым занавескам шелохнуться, как по палате разносился сладковатый аромат.

Врач снова заговорил.

Думал, я к этому готов.

Но в ответ смог лишь выдавить сквозь всхлип:

— Хватит. Давайте уже всё прекратим.

— Пожалуйста, не сдавайтесь, Сорано.

Врач всеми силами пытался меня подбодрить.

Вскоре после смерти Кохару у меня обнаружили рак толстой кишки.

Когда враг, отнявший у меня жену, пустил корни и в моем теле, я клялся, что обязательно его одолею. Был полон непоколебимой решимости.

Но лечение не помогло. Метастазы поразили печень, затем лёгкие. Четвёртая стадия. Терминальная. С того дня, как прозвучал диагноз, жизнь превратилась в череду потрясений.

Честно говоря, я просто устал.

Бесконечные операции, тяжелейшие побочные эффекты от препаратов.

Чем дольше тянулось это мучительное лечение, тем сильнее опускались руки.

И теперь я готов был сдаться.

Ближе к вечеру в палату с цветами в руках заглянула Сакура.

— Пап, ну что за обречённый вид? Мама с небес ругаться будет.

Сакура Сорано. Наша с Кохару единственная дочь. Ей уже двадцать пять.

Кохару боролась с недугом с первого курса университета и после двух лет тяжелого лечения наконец выписалась из больницы. Для той, кому когда-то отводили полгода жизни, это стало настоящим чудом.

Победив болезнь, она вернулась из академотпуска и закончила университет. Затем мы поженились, на свет появилась дочь. Кохару никогда не опускала руки.

Но в сорок пять...

...у неё обнаружили рак груди.

Она снова отчаянно цеплялась за жизнь, но три года назад её не стало. Мы с дочерью остались одни.

Когда силы окончательно покинули её тело, когда остановился пульс и прозвучали страшные слова... Наверное, из-за крайнего нервного истощения я почувствовал не горечь утраты, а звенящее оцепенение. В голове билась лишь одна отстраненная мысль: «Ах, вот и всё. Её больше нет».

Я долго не мог до конца осознать эту смерть.

Осознание пришло на похоронах. Тёща собиралась сама сделать посмертный макияж любимой дочери, но разрыдалась: руки так дрожали, что она не смогла. Кажется, именно в тот миг меня прорвало.

Поняв, что потеря невосполнима, что мы больше никогда не увидимся, я рыдал, не обращая внимания на чужие взгляды.

Даже сейчас глаза застилают слезы при мысли о том, что её нет рядом. Настолько невыносимым оказался этот уход.

И если я умру, не обреку ли Сакуру на ту же разрывающую боль?

— Ах да. Чуть не забыла. Нашла в мамином комоде.

Она протянула мне старый диктофон.

Я принял его, и дочь, бросив: «Пойду поменяю воду для цветов», выскользнула из палаты.

Оставшись один, я вставил в уши наушники.

Нажал на кнопку воспроизведения. Потёртый корпус щёлкнул, и устройство, к счастью, заработало.

Сначала зазвучал мой собственный голос: я читал вслух «Дневник Анны Франк». Честно говоря, чтец из меня никудышный, слушать это было сущей пыткой.

«И как она только терпела это годами?» — мелькнула мысль.

И тут...

— Дорогой Какэру.

Раздался голос Кохару.

Пальцы дрогнули. Я поспешно отмотал запись назад и стал слушать с самого начала.

«Дорогой Какэру.

Прежде всего, прости, что оставляю тебя и ухожу первой.

Прости. Наверное, в этот раз мне уже не выкарабкаться.

Жаль прощаться так рано, но, пожалуйста, не грусти слишком сильно.

Ты ведь плачешь из-за того, что меня не стало?

Ну конечно, плачешь. До конца похорон разрешаю пролить немного слёз.

Но когда мы как следует попрощаемся, они больше ни к чему.

Тебе совсем не обязательно плакать.

Знаешь, у меня не осталось ни единого воспоминания, из-за которого хотелось бы лить слёзы.

Лучше похвали меня за то, что я продержалась так долго, вопреки всему.

В то лето на первом курсе... Если бы не ты, Какэру, моя жизнь оборвалась бы уже тогда.

Но я прожила её долго и насыщенно.

Я примерила свадебное платье.

Мы съездили в свадебное путешествие.

И не только туда — ты возил нас в столько прекрасных мест!

И подарил мне бесконечное множество счастливых моментов.

Ты был замечательным отцом и прекрасным мужем.

Но самое большое моё счастье — это Сакура.

Я и мечтать не смела, что со своим слабым здоровьем когда-нибудь стану мамой.

Спасибо. Я так благодарна судьбе за нашу встречу.

Я смогла нарядить нашу девочку в то самое кимоно, которое сама надевала на Сити-го-сан.

Даже не думала, что ты поведёшь меня, незрячую, на родительское собрание.

Смогла надеть на Сакуру гордость семьи Фуюцуки — наше фурисодэ.

Никогда не верила, что у меня получится так долго и по-настоящему быть матерью.

Спасибо тебе.

Я даже на свадьбе Сакуры побывала.

Мы ведь тогда оба расплакались, помнишь?

Какэру...

Надеюсь, ты не думаешь, что я о чём-то сожалею или ухожу с тяжёлым сердцем?

Конечно, покидать этот мир, оставляя вас одних, грустно.

Но в то лето, в мои девятнадцать...

Тогда я уже умерла.

И если вспомнить об этом, о чём мне теперь жалеть?

С того самого дня, когда я сдалась под напором твоей настойчивости и передумала гнать тебя прочь.

С того дня, когда решила, что не сдамся и буду жить.

Каждый мой день был таким радостным. Невероятно радостным.

Каждое мгновение выжжено в моём сердце, словно вспышка фейерверка.

Ах, как же я была счастлива. Какая счастливая жизнь мне досталась!

Спасибо, Какэру.

Спасибо, что встретился на моём пути. Спасибо, что выбрал именно меня.

Какэру...

Как ты там без меня? Справляешься?

Если однажды почувствуешь, что готов сломаться, пожалуйста, вспомни фейерверки, которыми мы любовались вместе.

Именно так я всё и преодолевала.

Хранила в душе огни, что ты мне подарил, и поэтому не сдавалась.

Мой путь обрывается здесь, но я верю в тебя, Какэру. Верю, что ты пойдёшь дальше.

Помнишь, по дороге в клинику на Хоккайдо ты сказал, что веришь в меня?

Теперь моя очередь произнести эти слова.

Я верю в тебя, уходящего вдаль.

Я верю в тебя. Верю, что ты поднимешь голову и шагнёшь вперёд.

Прошу тебя.

Улыбайся и живи».

Запись оборвалась.

В голосе жены не было ни капли уныния — он звучал бодро и уверенно. Вспомнились мамины слова: «Женщина становится сильнее, когда растит ребёнка».

Я крепко прижал к груди диктофон, словно собирая по крупицам тепло самого любимого человека на свете.

Вжик...

Раздвижная дверь палаты отворилась.

— Ой. Пап, ты чего плачешь?

— Ха-ха, прости-прости.

— Новые цветы так вкусно пахнут.

Сакура опустила вазу на подоконник и бережно поправила стебли.

— Знаешь, что означает кринум на языке цветов?

Она покачала головой.

И я ответил:

— «Я верю в тебя, уходящего вдаль».

— Веришь?

— Да. И в моём, и в твоём сердце живёт Кохару. Уверен, она всегда будет повторять нам эти слова.

Вдруг показалось, что у меня ещё остались силы сделать следующий шаг.

— А? Пап, ты улыбаешься?

Лишь после её слов я осознал, что губы сами растянулись в улыбке.

— Говорят же, что рак боится смеха.

В моей жизни был человек, который велел мне поднять голову и идти вперёд.

Кохару Фуюцуки.

Незрячая. Измученная страшной болезнью.

Но, несмотря ни на что, она не сдавалась.

Она излучала свет и всегда улыбалась.

Смогу ли я стать таким же?

Смогу ли передать это тепло кому-то ещё?

— О, фейерверки! — Сакура указала в окно. — Пап, смотри, запускают!

В ночном небе распускались огромные белые цветы. Вслед за вспышкой донесся глухой рокот.

Бум...

Глядя на цветные сполохи, я вспомнил, как в студенческие годы мы жгли искрящиеся бенгальские огни.

— Сакура.

— М-м?

— Позови врача, пожалуйста. Я хочу обсудить лечение.

Фестиваль за окном всё продолжался.

Взмывая и расцветая, огни навсегда отпечатывались в чьих-то сердцах.

Смогу ли я стать таким же ярким светом?

Я закрыл глаза, и в памяти вновь возникла улыбка Кохару.

«Это я должен благодарить судьбу за то, что встретил тебя».

На пути к тому, чтобы эта книга попала к вам в руки, меня поддерживало множество замечательных людей.

Иллюстратору raemz — за потрясающую детализацию работ. Редактору Накамуре — за неоценимую помощь и поддержку. Уважаемым коллегам-авторам и сотрудникам книжных магазинов — за то, что, несмотря на занятость, они нашли время поделиться своими впечатлениями. Благодарю сотрудников Токийского университета морских наук и технологий за помощь в сборе материалов. Дизайнерам, сотрудникам отдела продаж, коллегам из типографии и дистрибьюторам — спасибо вам за вашу работу. Отдельную признательность выражаю работникам книжных магазинов, благодаря которым эта книга попадает на полки и доходит до читателей. Осознание того, сколько людей помогало мне на этом пути, наполняет меня глубочайшей благодарностью. Спасибо вам огромное.

В моей жизни тоже были романы, навсегда оставшиеся в сердце. Я всегда мечтал писать именно так. Мне хотелось создать историю, герои которой всплывают в памяти — и на губах невольно играет улыбка. Историю, которая дарит мужество, когда ты оступаешься. Книгу, что будет жить в самых сокровенных уголках души, став кем-то большим, чем просто верный друг.

И если, хотя бы отчасти, этот роман станет такой историей для вас, читатель, я буду бесконечно счастлив.

Сима Нанигаши

＊

Едва Хаясэ запела, в кабинке караоке погас свет, и нарисованные на стене дельфины призрачно замерцали в лучах ультрафиолета.

Голос у нее оказался высоким и звонким — из тех, что обычно называют «анимешными».

— Юко-тян, как здорово!

Сидевшая рядом Фуюцуки искренне веселилась, сжимая в обеих руках маракасы.

— Да уж, когда с первой же песни так задирают планку, остальным петь тяжеловато, — заметил Наруми, выбирая следующий трек.

— Какэру-кун, у Юко-тян такой милый голос, правда?

Шух-шух…

Фуюцуки радостно обернулась ко мне, встряхнув маракасами.

В тесной кабинке караоке здесь, в Мондзэн-Накатё, нам приходилось сидеть почти вплотную. Бедро Фуюцуки то и дело касалось моего, согревая легким теплом. От панической мысли «слишком близко, мы слишком близко!» сердце колотилось как сумасшедшее, и я, растеряв все слова, выдавил лишь:

— А, ага.

«...И как мы до такого докатились?»

После четвёртой пары мы вчетвером случайно столкнулись за столиком на нашей излюбленной террасе. Лекции на сегодня закончились у всех, и даже Наруми с Хаясэ, которым вечно нужно было бежать на подработку, оказались свободны. Хаясэ предложила: «Может, сходим куда-нибудь перекусить?», а Фуюцуки вдруг обмолвилась, что ни разу не была в караоке.

Так и вышло, что мы отправились туда.

«Э? В караоке?» — мелькнуло у меня в голове. Но слова так и застряли в горле.

Остальные уже загорелись этой идеей, так что долгим майским вечером мы оказались в заведении с микрофонами.

Вслед за Хаясэ выступал Наруми.

Он затянул балладу — мягко, низко.

И, разумеется, спел блестяще.

«...И этот туда же. Отлично поёт».

Пока я сокрушался про себя...

— А какие песни поешь ты, Какэру-кун?

— Э-э... Я лучше потом. Давай сначала ты, Фуюцуки.

— А как тут вообще выбирать?

«...Ах да. Она же здесь впервые».

— Назови песню, а я поставлю, — предложила Хаясэ, ласково похлопав Фуюцуки по коленке. Пока я ломал голову над тем, как же она справится с автоматом, выход нашелся сам собой: нас ведь много, кто-нибудь просто вобьет название.

— Тогда...

Фуюцуки что-то шепнула Хаясэ на ухо.

— Ой, мне тоже нравится этот исполнитель и эта песня! Кохару-тян, ты тоже ее любишь?

— Конечно. К тому же, она про фейерверки.

«И правда ведь обожает», — мысленно усмехнулся я.

Как только Хаясэ ввела заказ, в кабинке снова погас свет. На экране закрутился типичный для караоке фоновый клип с субтитрами.

Ла-ла-ла…

Мне на миг показалось, что передо мной выступает профессионал.

Она даже не видела бегущих по экрану строк, но ни разу не сбилась с ритма и не сфальшивила ни на йоту. Чистый, сильный вокал. Казалось, это исполнение можно прямо сейчас записывать на диск и пускать в продажу.

— Ва-ау! — выдохнула Хаясэ.

— Ого-о... — протянул Наруми.

Хаясэ с зажатыми в руках маракасами и Наруми с тамбурином замерли, очарованные песней. Мы сидели как громом пораженные. Бьюсь об заклад, в их головах крутилась та же мысль, что и у меня.

— Оказывается, петь так приятно.

Довольная Фуюцуки лучезарно улыбнулась.

— Круто-то как! У тебя потрясающий голос! — восторженно защебетала Хаясэ.

Фуюцуки протянула микрофон в мою сторону:

— Держи. Следующий — ты, Какэру-кун, — с невинной улыбкой произнесла она.

«...Как же это давит».

Сказать по правде, пою я неважно. Вернее, не умею от слова «совсем». Одна лишь мысль затянуть что-то после столь великолепного выступления Фуюцуки давала четко понять: я гарантированно убью всю атмосферу.

«Я, пожалуй, пас...»

Слова уже вертелись на языке, но стоило увидеть Фуюцуки, подбадривавшую меня звонким «Какэру-кун, давай!», как не осталось ничего иного, кроме как смириться с неизбежным.

Решив сделать ставку на то, что полегче исполнить, я каким-то непостижимым образом умудрился ткнуть в песню о любви.

Лишь нажав кнопку, я с ужасом осознал: петь романтическую балладу при всех — это же сгореть со стыда можно!

Заиграло вступление, свет снова приглушили. По экрану поплыл очередной бессмысленный клип.

Я дал петуха на первой же ноте.

Хаясэ отчаянно затрясла маракасами, пытаясь хоть как-то спасти положение. Наруми застучал в тамбурин. Их дуэт старался так рьяно, словно оба вот-вот пустятся в пляс.

«Ребята, простите, что вам приходится так выкладываться!» — мысленно взвыл я.

Ни в какой ритм я больше не попадал. Про ноты и заикаться не стоило.

«Да уж, пение — точно не мое».

В полном отчаянии я просто заорал во всю глотку, как вдруг...

Ла-ла-ла…

Фуюцуки сжала мой рукав и тихонько подхватила мелодию.

— Я тоже знаю эту песню.

В полумраке кабинки сияла ее искренняя, светлая улыбка.

Теперь я пел, словно инстинктивно тянулся за ее голосом. И вдруг поймал себя на мысли, что волшебным образом попадаю в ритм и даже не фальшивлю.

Мы пели о любви вдвоем.

Приторные словечки вроде «мой дорогой человек» и «я люблю тебя» растворялись в нашем общем звучании.

Стало невыносимо неловко из-за того, что я умудрился выбрать именно этот трек, и все же...

Глядя на смеющуюся рядом Фуюцуки, я чувствовал огромную благодарность. И, кажется, впервые в жизни пение действительно приносило мне радость.

Взгляд скользнул по стене со светящимися дельфинами.

И только сейчас до меня дошло: а ведь нарисованная парочка плыла так, словно они беззаботно резвятся друг с другом.

《Светящиеся дельфины. Конец》

[[image:/storage/reader-images/d32c14a9c9eb33e17e021ba3614e7e898f69367a.png]]

[[image:/storage/reader-images/add71a5ddc60f09f59b0374b045652b5459dbe2f.png]]

[[image:/storage/reader-images/2f78bd86449d0982a90df77ab8330629b10fbf7f.png]]

[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/254408/chapters/4263239/98d7fe3a-bc62-4086-b302-e16248fd29c6.png]]

Даже в темную ночь слепоты засияли прекрасные, пусть и невидимые, звезды. ── Хелен Келлер

[[image:/storage/reader-images/cfc1afcbf3514d8f21024ae59b542749f6dfee99.png]]

♬

Интересно, почему.

Всякий раз, когда мне нездоровится, хочется послушать, как Какэру-кун читает «Дневник Анны Франк».

Нащупываю тот самый диктофон, надеваю наушники и включаю запись.

Звучит юный голос Какэру-куна — совсем как в пору нашего знакомства.

Слушая эти искренние слова, я обретаю покой.

♪

Совсем рядом — сбивчивое дыхание Какэру-куна.

Х-ха... х-ха...

Он шумно, прерывисто выдыхает.

Тук-тук...

Гулко, отдаваясь в самой груди, колотится мое сердце.

Я держусь за локоть Какэру-куна, и мы бежим бок о бок.

Я ничего не вижу, но он уверенно ведет меня за собой, выбирая дорогу поровнее.

По крайней мере, мне так кажется.

Через это осторожное прикосновение мне передается вся его теплота.

— Добрый вечер! — бросает на ходу Какэру-кун.

На миг я теряюсь. «А? Кому это он?»

Но тут же догадываюсь: здоровается с прохожими.

Наверное, чтобы люди не пялились на нас с подозрением. Не каждый день встретишь слепую девушку на пробежке.

И все-таки мы не жмемся к обочине, словно воришки. Он позволяет мне уверенно бежать прямо по центру дорожки.

От мыслей об этой трогательной заботе щемит сердце.

Апрельский ночной воздух все еще по-зимнему колок. Ветер холодит щеки и скользит по затылку, принося с собой едва уловимый запах морского прилива. С каждым шагом...

Топ...

Тяжесть тела отдается в пятках. Ноги наливаются свинцом. Мы пробежали всего ничего, а я уже задыхаюсь, и от жадных глотков ледяного воздуха легкие словно покрываются инеем.

— Давай потихоньку перейдем на шаг?

Должно быть, усталость слишком явно отразилась на моем лице. Какэру-кун сбавляет темп, и я послушно подстраиваюсь.

— Я еще могу бежать...

— Главное — не перенапрягаться.

Он переходит на шаг, а затем и вовсе останавливается. Я упираюсь ладонями в колени, пытаясь унять дыхание. На языке отчего-то оседает металлический привкус.

— Все-таки сил у меня... заметно поубавилось.

— Еще бы. Ты ведь так долго пролежала в больнице.

Три года назад тяжелая болезнь едва не оборвала мою жизнь.

Но Какэру-кун подарил мне надежду.

С тех пор прошло целых два года, и мне каким-то чудом удалось выкарабкаться.

В прошлом году я вернулась с Хоккайдо и восстановилась в университете. Тело совсем ослабло, поэтому для начала мы с Какэру-куном стали просто гулять по ночам.

А сегодня я вдруг почувствовала, что смогу, и выпалила: «Давай попробуем побегать!»

Какэру-кун обеспокоенно осадил меня: «Лучше не перенапрягаться». Но мне во что бы то ни стало хотелось проверить, на сколько меня хватит.

— Как думаешь, сколько мы пробежали?

— Хм-м. Метров пятьдесят, наверное.

— Всего лишь пятьдесят?!

— Ничего, будешь восстанавливать выносливость постепенно. Присядем на скамейку?

— Да, давай.

— Вот, садись сюда. Нащупала подлокотник?

Какэру-кун осторожно подводит меня к скамье.

Я касаюсь прохладного дерева и опускаюсь на сиденье.

— Спасибо тебе большое. Ох, как же я устала...

— Не спеши, отдышись потихоньку.

«Спасибо тебе огромное», — мысленно повторяю я снова и снова.

Для Какэру-куна направлять меня стало чем-то совершенно естественным. И сколько бы раз я ни произносила слова благодарности, их всегда будет мало.

«Какое счастье, что он рядом», — от этой мысли на душе становится невыразимо уютно.

Вдвоем мы наслаждаемся прохладой ночного ветра.

Я кожей впитываю эту безмятежность.

— Тебе холодно?

— А?

— Просто ты трешь ладони.

— Все в порядке.

— Давай я согрею.

Какэру-кун накрывает мою ладонь своей. Живое тепло растекается до самых кончиков пальцев.

— Какая теплая...

— Эй, не говори так, будто я стаканчик с горячим кофе.

Ха-ха...

У меня вырывается невольный смешок.

— Ой.

— Что такое?

— Да так... — задумчиво тянет Какэру-кун. — Тут, позади скамейки, растет сакура. Ее лепестки так красиво кружатся в воздухе.

— Красиво?

— Угу. Очень.

— А я ведь так люблю сакуру.

— Весной она просто чудо.

— Не только весной... я люблю ее круглый год.

Произнеся это, я обращаюсь к воспоминаниям.

Должно быть, прямо за моей спиной высится огромное раскидистое дерево, сплошь усыпанное цветами, и при каждом порыве ветра нас осыпает розовым снегом. Метель из лепестков окутывает скамейку...

Я рисую в воображении мир, в котором есть только мы вдвоем.

— Как чудесно... — тихо шепчу я.

А Какэру-кун вдруг отзывается:

— Замри на секунду. У тебя в волосах лепесток запутался.

Он смахивает лепесток осторожным, невесомым движением, словно ласково гладит по голове.

От прикосновения любимого человека губы сами собой расплываются в улыбке.

Я жмурюсь, чувствуя себя довольной, обласканной кошкой.

«Мяу...»

— Знаешь, Кохару... ты ведь и правда всегда улыбаешься.

— Еще бы! Ведь ты каждый вечер выводишь меня на прогулки. Как парень ты получаешь высший балл!

— Э-э... да? Вот как... — голос Какэру-куна смущенно дрогнул, поднявшись на полтона.

И эта крошечная перемена в его тоне делает меня абсолютно счастливой.

Снова налетает мягкий морской бриз. За спиной шелестят раскачивающиеся ветви.

Наверняка мы сидим там, где заканчивается пешеходная аллея, ведущая от моего дома.

Набережная у побережья Цукисимы.

Я проходила здесь однажды, еще когда могла видеть, но тот пейзаж почти не отложился в памяти.

Поэтому я хочу услышать о нем от Какэру-куна.

Его рассказы по крупицам воссоздают реальность вокруг, заново расширяя мой сузившийся мир.

— Прямо перед нами море?

Я представляю, как река Сумида несет свои широкие, величественные воды, впадая в залив.

— Тебе что, видно?

— Да как же мне может быть видно!

Я звонко смеюсь, а Какэру-кун сконфуженно бормочет: «Могла бы и не смеяться так сильно».

— Расскажи мне, что там. Опиши всё, как всегда.

Без малейшей тени недовольства Какэру-кун принимается рисовать словами пейзаж, скрытый от моих глаз.

Поверхность реки темнее ночного неба. Звезды в ней не отражаются. Лишь золотистый свет уличных фонарей и окон мягко покачивается на темных волнах. От этих слов в памяти всплывает огромный аквариум с безмятежно парящими медузами — я видела его когда-то очень давно.

— А как выглядит сама вода?

— По ней скользят блики.

— Такое покачивание света... наверное, оно чем-то напоминает танец медуз, правда?

— Надо же, — тихо отзывается Какэру-кун. — Я только что подумал о том же самом.

Когда я погружаюсь в мир, сотканный из голоса Какэру-куна, порой кажется, что это место принадлежит только нам двоим. Интересно, почему от этого так радостно и трепетно щемит сердце?

Какое же это чудо, что я встретила его.

— Ну что, пойдем? — спрашивает он, слегка пошевелившись.

— М-м-м... Давай посидим еще немножко, — тяну я, сама не замечая, как цепляюсь за его пальцы.

В ответ Какэру-кун еще крепче сжимает мою ладонь.

От этого простого жеста возникает чувство, будто меня бережно и нежно обняли.

— Вот отдохну еще чуть-чуть... и пробежимся снова, ладно?

— А? Опять бежать?

— А почему бы и нет?

— Ну ладно. Но на сегодня это будет последний забег.

Смогла бы я вот так бежать вслепую, доверься я кому-то другому?

Нет. С кем угодно, кроме Какэру-куна, меня бы сковал ледяной страх.

А с ним на душе так легко и спокойно. И все потому, что рядом — именно он.

— Послушай, Какэру-кун...

— М?

— Можно потрогать твое лицо?

— Э-э? Лицо? — в его голосе сквозит искреннее удивление.

Прости, я, наверное, напугала тебя этой странной просьбой.

Но...

Но мне до одури хочется прикоснуться к нему. Хотя бы кончиками пальцев.

♪

— Что ж, позвольте мне произнести тост! — звонко объявила Юко-тян.

— Да ладно тебе, дай уже выпить поскорее, — отозвался Наруми-сан.

Шумный зал ресторана насквозь пропитался густым ароматом вустерского соуса.

Ребята привели меня в свою любимую мондзячную, и Какэру-кун со словами «Будем чокаться!» бережно вложил мне в ладони высокий узкий стакан. Внутри всё замирало в предвкушении праздника.

— Ну, не смущайся ты так!

На эту подначку Юко-тян Наруми-сан со смехом фыркнул: «И ничего я не смущаюсь».

— Тогда... — Юко-тян выдержала театральную паузу и шумно втянула воздух, чтобы слышали все. — За то, что Наруми-кун получил работу своей мечты!

— Кампай!

Звонко ударились друг о друга стеклянные бокалы.

Я тоже вытянула руку со своим стаканом, радостно вторя: «Кампай!», и ребята по очереди чокнулись со мной.

Дзинь... Дзинь...

Юко-тян и Какэру-кун наперебой засыпали его поздравлениями.

— Поздравляю! — звонко подхватила я.

Мы всего лишь чокались и выкрикивали тосты, но меня переполняла такая чистая, искренняя радость, что хотелось кричать: «Поздравляю!», «Поздравляю всех на свете!». Именно так я себя чувствовала.

Гомон в зале не стихал ни на секунду, то тут, то там вспыхивали взрывы хохота.

«Как же здорово вот так сидеть всем вместе!» От восторга у меня даже щеки пылали.

— Что ж, а теперь попросим сказать пару слов игрока Наруми, блестяще выбившего оффер из компании своей мечты! — нарочито низким голосом диктора произнесла Юко-тян.

Со смущенным «Да ну вас» скрипнул отодвигаемый стул.

— Кхм. Раз-раз, проверочка. Проверочка.

Голос Наруми-сана прозвучал откуда-то сверху — видимо, он поднялся на ноги. От одной только этой «проверочки» уже хотелось смеяться.

— Бывали моменты, когда я готов был опустить руки. Были ночи, когда я в одиночестве лил слезы. Но то, что сейчас я стою здесь...

Наруми-сан явно нацелился толкнуть трогательную речь.

Но Какэру-кун бесцеремонно его перебил:

— Слушайте, а через сколько эту мондзя уже можно будет есть?

— Э-э-эй! — жалобно завопил Наруми-сан.

Это было до того нелепо, что я расхохоталась до колик в животе.

— Эй, Фуюцуки-хан, что-то ты слишком развеселилась.

— П-простите, извините. А-ха-ха.

Я ничего не видела, но от мысли о том, какое у него сейчас растерянное лицо, смех накатывал с новой силой.

— Ну вот и славно, Кохару оценила, — хмыкнул Какэру-кун.

— Блин, Кохару-тян, не смейся, а то Наруми-кун сейчас зазнается~.

— И кто это тут зазнается?

— Вы, кансайцы, только дай волю — сразу норовите в комики податься.

— Воу, вот это сейчас было жесткое предубеждение!

— Кстати, Наруми-кун, а ты у нас бокэ или цуккоми?

— Ну-у... Я всегда был цуккоми.

— Вот видишь. Спросили — и ты тут же на полном серьезе отвечаешь.

— Какая коварная ловушка!

Воображение легко дорисовывало картину: Юко-тян смотрит на него с хитрым прищуром, а Наруми-сан театрально отшатывается. Они понимали друг друга с полуслова, и от осознания того, какая между ними крепкая и давняя дружба, на душе становилось тепло.

Я потянула Какэру-куна за рукав, прося наклониться поближе.

— (Они так здорово ладят, правда?) — шепнула я.

И тут Какэру-кун дал совершенно неожиданный ответ:

— (Ну, на самом деле всё немного сложнее.)

«А?»

Я открыла рот, чтобы спросить «почему?», но...

— Жарим еще три минуты, а потом налетайте с лопатками! Чувствую, мой уровень владения мондзя растет с каждым годом! — звонко возвестил Наруми-сан, и я упустила момент.

— Какой еще уровень владения мондзя? — скептически уточнил Какэру-кун.

— Как какой? Это показатель того, насколько ты способен раскрыть очарование мондзя! Моя мондзя-мощь уже перевалила за четыре тысячи двести.

— Огласи критерии оценки.

— У Сорано где-то твердая двоечка.

— Я кому говорю, критерии огласи.

От смеха у меня уже сводило щеки.

Только кто-то пошутит, как разговор тут же сворачивает в сторону; только вернутся в нужное русло — шутит уже другой. Беседа скакала совершенно непредсказуемо, и это было уморительно.

— Кстати, Наруми-сан, а разве в Кансае едят мондзя? — полюбопытствовала я.

Тут же сбоку раздался обреченный вздох Какэру-куна: «Ой-ой, Кохару...»

— Спасибо за отличный вопрос! — воодушевился Наруми-сан. Голос у него прозвучал донельзя самодовольно. Затаив дыхание, я ждала продолжения.

— Моя мама родом из Гуммы, так что я — наполовину кансаец, наполовину кантосец!

В его интонации так и читалось победное: «Ну как, съела?»

Какэру-кун снова тяжело вздохнул:

— Кохару, это коронная шутка Наруми. Скажи ему уже хоть что-нибудь.

— Ого, наполовину кансаец, наполовину кантосец! — Эта оригинальная концепция вызвала во мне неподдельный восторг. — Тогда, тогда скажи, а окономияки вы едите в кансайском стиле или в хиросимском?

— Эм-м... Канто тут вообще ни при чем, оба стиля с запада...

Кажется, на этот раз уже я обломала ему весь кайф — голос Наруми-сана заметно сник. Хоть я ничего и не видела, в голове сам собой нарисовался образ понурого щенка с опущенными ушами.

— Ой, прости.

Юко-тян раздраженно цокнула языком:

— Это всё потому, что Наруми-кун несет какую-то унылую чушь.

— Какую еще унылую чушь?! Да я этой шуткой на собеседованиях всех рвал! На финальном интервью с директорами они вообще со смеху покатывались!

— Наверняка в твоем личном деле так и написали: «С абсолютно уверенным видом травит байку про полу-кансайца, полу-кантосца, но это вообще не смешно». И когда ты реально её выдал, они такие: «Он и вправду это сделал!» — и заржали от неловкости.

— Хаясэ-хан... ну и язвительная же ты сегодня. Главный герой вообще-то я.

— Извините-е! Повторите пиво, пожалуйста!

— Ты что, игноришь меня?!

И снова началась их перепалка, прямо как у комедийного дуэта мандзай.

Я всем сердцем чувствовала, до чего же здорово вот так проводить со всеми время.

Какое счастье, что меня выписали. Я с наслаждением смаковала эту мысль.

— И правда, Юко-тян. Сегодня же мы празднуем успех Наруми-сана, надо посмеяться над его шутками.

— «Надо посмеяться»... Кохару, да ты, оказывается, тоже та еще язва, — хмыкнул Какэру-кун.

Я ойкнула и поспешно замахала руками:

— П-простите.

— Кажется, уже можно есть... — обреченно пробормотал Наруми-сан.

— Держи, Кохару, — тихо сказал Какэру-кун.

— Да?

— Я положил мондзя тебе на тарелку. Палочки и тарелка прямо перед тобой.

— Спасибо большое.

Я подняла руку, аккуратно коснулась края столешницы и, проведя ладонью перед собой, нащупала палочки и тарелку. Осторожно скользнув кончиками пальцев по краю, убедилась, где именно лежит угощение. А затем отправила в рот небольшой кусочек.

— Впервые ем в таком заведении, как же это вкусно!

Сладость капусты гармонично переплеталась с легкой кислинкой соуса. Следом раскрывался насыщенный вкус сакуровых креветок и кальмаров. Посыпанная сверху хрустящая лапша местами размякла, пропитавшись бульоном, а местами так и осталась звонко хрустеть на зубах — текстура была просто потрясающей. Совсем не то, что мамина домашняя мондзя. Настоящий вкус профессиональной кухни — я была поражена. Надо же, как бывает вкусно!

— Рад, что и Фуюцуки понравилось~, — добродушно протянул Наруми-сан.

— Очень вкусно~.

Раньше я терпеть не могла есть вне дома.

Боялась испачкаться на людях — думала, умру от стыда, если кто-то заметит.

Но познакомившись с Какэру-куном и ребятами, я поняла, как много упускаю. Лишать себя такого веселья из-за глупого страха — вот уж где настоящая потеря! Именно эта мысль заставляла меня усердно тренироваться есть аккуратно.

— Может, попросить для тебя ложку? — тихо спросил Какэру-кун.

— Зачем?

— Ну, с палочек ведь может упасть...

— Палочками мне гораздо удобнее: так я лучше чувствую, что именно захватила.

Я поднесла тарелочку поближе к лицу и продолжила есть, следя за тем, чтобы не испачкать одежду.

— Так что всё хорошо. Не переживайте за меня. Ой, а можно добавки?

— Сделаем.

— Какэру-кун, а сам-то ты ешь?

— Еще как ем.

Я нутром почуяла: врет.

Сидящий рядом Какэру-кун почти не шевелился — я бы почувствовала движение его рук. Осознание того, что он безотрывно следит за мной, заставило меня смущенно сжаться. Но именно в такие моменты я должна проявлять самостоятельность. Если я докажу, что справляюсь сама, ему больше не придется так надо мной трястись.

— Наруми-сан, ты ведь устроился в паромную компанию?

— Ага~. Это было место моей мечты, так что у меня прям гора с плеч~. Спасибо вам огромное за то, что устроили сегодня эту вечеринку!

— Ну не кланяйся ты так низко. Падать на колени — это уже перебор... — ровным тоном вставил Какэру-кун.

— А? Чего? Прямо на колени?! — Я удивленно встрепенулась.

— Никто на колени не падал! — тут же взвыл Наруми-сан. — Хватит обманывать Фуюцуки!

— А, так это Какэру-кун пошутил!

Я комично надула щеки, а Какэру-кун рядом лишь виновато хихикнул.

— Но я правда вам благодарен! — жизнерадостно подытожил Наруми-сан. — Как только Хаясэ и Сорано получат офферы, обязательно закатим такую же вечеринку!

— Чур, в честь моего устройства идем есть якинику, — тут же заявила Юко-тян.

— А я выберу суши, — подхватил Какэру-кун.

— ...Могли бы из вежливости и мондзя предложить, — пробормотал поникший Наруми-сан.

Блин. Я снова не удержалась от смеха.

— А когда работу найду я, пойдем есть тэмпуру! — выпалила я.

Я сказала это так легко, но в глубине души не питала иллюзий по поводу своего трудоустройства. Конечно, я мечтала о самостоятельности: жить одной, самой зарабатывать на хлеб, — но понимала, насколько это трудновыполнимо. Мне предстоит еще так многому научиться и столько барьеров преодолеть.

Но не успела тяжесть этих мыслей придавить меня, как Наруми-сан звонко возмутился: «И мондзя бы сошла!», и на сердце сразу стало так... уютно.

Чувствовать себя частью этой компании — невероятное тепло. Сколько бы раз я ни повторяла «спасибо», мне всегда будет мало.

— Кстати, Сорано, а у тебя-то как дела?

— В каком смысле?

— Да ты уже на четвертом курсе, а торчишь в кампусе каждый божий день. Вот я и подумал: у тебя что, недобор по кредитам?

— Да я свои кредиты почти все закрыл. Просто Кохару каждый день на парах, вот я ее и сопровождаю.

— Ну и гиперопека~, — язвительно протянул Наруми-сан.

— Вот именно! Какэру-кун вечно надо мной трясется! — горячо поддержала я.

Так и есть. Какэру-кун настолько погружен в заботы обо мне, что частенько задвигает собственные интересы на задний план. И это меня тревожило.

— Никакая не гиперопека... — буркнул он.

— А с поиском работы у тебя что? Ты же палец о палец не ударил, да?

— Ну... во-первых, я пока даже не решил, в какую сферу хочу пойти. А у тебя как успехи, Хаясэ?

— Я разослала резюме в кучу мест, в том числе в венчурные стартапы. Кое-где уже прошла до финального интервью. Куда именно в итоге пойду — решу по ситуации.

— Вот это да, Хаясэ... Впечатляет.

У Юко-тян всегда был по-настоящему пробивной характер. Голос Какэру-куна прозвучал искренне ошеломленным.

«Тебе бы о себе так беспокоиться!» — чуть не сорвалось с моего языка, но тут...

— Слушай, Сорано-кун. А когда ты найдешь работу, что вы будете делать с Кохару-тян? — прямолинейно спросила Юко-тян.

На секунду я не уловила суть ее вопроса и растерянно замерла. Какэру-кун, кажется, тоже выпал из реальности — над столом повисла тишина. Окружающий гомон ресторана вдруг показался оглушительно громким.

— В смысле — что делать? — наконец выдавил Какэру-кун.

— Кохару же еще доучиваться в универе.

— Нет бы романтично заявить: «Мы планируем пожениться или съехаться». Я права, Кохару-тян?

«А, вот она к чему», — наконец дошло до меня.

Свадьба. Съехаться. От этих до безумия неожиданных слов сердце пустилось вскачь. Я уже сейчас безмерно счастлива просто быть с ним рядом, а что же со мной станет, если дойдет до такого?

Всё ясно. Юко-тян определенно напилась.

— Ой, Юко-тян, ты и правда перебрала?

— Да уж, Хаясэ. Ты начинаешь меня напрягать~, — пробурчал Какэру-кун.

— Э? Какэру-кун, я тебя напрягаю?

Если это он обо мне, то я сейчас просто умру на месте.

— Да я не о тебе. Напрягает то, как Хаясэ лезет не в свое дело. К тебе это вообще не относится, Кохару.

Фух, отлегло. Отлегло? Хотя нет, бедная Юко-тян — ее в открытую назвали напряжной.

Однако Юко-тян зацепилась за это слово куда болезненнее, чем можно было представить.

— Напрягаю, значит... Ну да, я напряжная... Извините-е! Повторите пиво, пожалуйста! — крикнула она в зал, срываясь на истерику.

— Ч-что случилось, Юко-тян?

— Кажись, ее парень недавно отшил, — шепотом просветил меня Наруми-сан.

И тут Юко-тян разрыдалась.

У-ва-а-а-а...

— Отвечаешь им коротко — обижаются! Пишешь часто — бесятся! Да что этим мужикам вообще надо-то?!

Всхлипы Юко-тян эхом разнеслись над столом. Из-за того, что я ничего не видела, то не могла до конца осознать масштаб трагедии. Я растерянно завертела головой, но Какэру-кун мягко успокоил меня: «Всё в порядке».

— Любовь — это так сложно... — проскулила Юко-тян сквозь слезы.

Почему-то эта простая фраза глубоко запала мне в душу.

А вечеринка по случаю трудоустройства Наруми-сана плавно и бесповоротно превратилась в вечер утешения разбитого сердца Юко-тян.

♪Май подходил к концу, и с наступлением июня ветер на закате потеплел.

Когда мы вышли на лужайку перед университетом, я даже сквозь подошвы кроссовок почувствовала под ногами мягкую траву.

Пахло свежей зеленью, и в воздухе уже отчетливо разливалось дыхание раннего лета.

Справа вышагивал Какэру-кун. Я привычно держалась за его локоть.

Он тихо описывал мне закат: как небо наливается густой синевой, как постепенно сгущаются сумерки, и как прекрасен этот плавный переход от темно-синего к багровому. Рисуя словами пейзажи, Какэру-кун шаг за шагом заново расширял мой сузившийся мир.

Внезапно впереди громыхнул усиленный динамиками голос Юко-тян:

— Итак, наш университетский фестиваль по традиции завершается грандиозным салютом! Под конец в небо взлетят фейерверки, придуманные детьми, так что не расходитесь и наслаждайтесь зрелищем!

Да. Сегодня последний день фестиваля.

«Детские фейерверки», которые мы придумали три года назад, еще на первом курсе, стали теперь нашей ежегодной традицией.

Восемьдесят залпов с университетской пристани и еще десять особых, фигурных — по детским рисункам. Пятнадцатиминутное шоу, во время которого на огромных экранах показывали эскизы юных художников, превратилось в масштабное событие, собиравшее невероятные толпы зрителей.

На лужайке яблоку негде было упасть. Со всех сторон доносились гул шагов и смех. А еще запахи — должно быть, от палаток с едой. В воздухе витали аппетитные ароматы соуса и жареного мяса. Кто бы мог подумать, что фестиваль привлечет столько людей. Настоящий студенческий праздник.

— Ну что, пойдем к Котомуги-сэмпаю? — Какэру-кун мягко взял меня за руку, и мы направились к пристани.

— О, Котомуги-сэмпай! — окликнул его Какэру-кун.

Председатель клуба пиротехников Котомуги-сэмпай, успевший остаться на второй год, а затем поступить в магистратуру, всё еще числился студентом.

По словам Какэру-куна, лишь благодаря его невероятным связям с производителями пиротехники «Детские фейерверки» удалось сделать ежегодной традицией.

Изначально суть проекта заключалась в том, чтобы запустить в небо рисунки малышей, лежавших в той же больнице, что и я. Это был тот самый, невероятно важный для меня салют, который Какэру-кун и остальные устроили три года назад, чтобы меня подбодрить.

— О-о! Сорано-кун! — раздался в ответ тягучий, расслабленный голос сэмпая.

— Кажется, уже можно начинать.

— Понял. Что ж, поехали.

— Запускаем! — во всю луженую глотку скомандовал Котомуги-сэмпай.

Секундная пауза.

Пш-ш-ш...

В небо с шипением взмыл первый пиротехнический снаряд.

А затем раздался оглушительный грохот.

Ба-бах...

Толпа на лужайке выдохнула восторженное «О-о-о!», и до нас долетел едкий запах пороха.

Шоу началось.

Бам, бам, бам...

Залпы гремели один за другим.

Какого они сейчас цвета?

Какой формы?

От одного только предвкушения у меня по коже бегали мурашки.

— Кохару?

— Что такое?

— Да нет, просто... у тебя сейчас такое счастливое лицо.

Я смущенно потупилась, представив, как, должно быть, глупо сейчас выгляжу со стороны.

— Эти фейерверки... вы ведь запускали их каждый год, пока я лежала в больнице?

— Ага. Поколения студентов-волонтеров сменялись, но мы продолжали приходить в палаты.

— Как же это здорово...

— Здорово? Что именно?

— То, что пока меня здесь не было, в университете кипела жизнь и всем было так весело. Я просто счастлива, что смогла сюда вернуться. Теперь я с замиранием сердца жду каждого нового дня.

Ба-бах...

Очередной залп громыхнул с такой силой, что вибрация отдалась в самой груди.

Возбужденный гул толпы тоже перерос в протяжное «О-о-о-о!».

— Какэру-кун.

Пожалуйста.

— Возьми меня за руку.

— Конечно, — мягко отозвался он и бережно сжал мою правую ладонь.

Его пальцы привычно переплелись с моими.

Живое тепло чужого тела постепенно просачивалось сквозь кожу, даруя долгожданное чувство абсолютного покоя.

— Послушай, Какэру-кун.

— М?

— Опишешь мне салют?

— Договорились.

Снова этот согревающий тон.

— Распустился огромный, круглый желтый шар.

— Это золотая хризантема? А, слышу, как трещит...

Бах-бах-бах...

— ...наверное, это звездный дождь?

— Кохару, ты совершенно попала под влияние Котомуги-сэмпая, — усмехнулся он.

— Еще бы! После стольких-то лекций по пиротехнике.

Мы беззаботно рассмеялись, и тут грохот внезапно стих.

Со стороны пристани потянул влажный, теплый бриз. Густой запах пороха смешался с ароматом моря.

— Уже всё?

— Нет, сейчас пойдут те самые, детские.

Прислушавшись, я уловила голос Юко-тян.

Она зачитывала в микрофон желания, которые дети вложили в свои рисунки.

Вшух...

Очередной снаряд со свистом ушел в небо.

Хлоп...

Раздался мягкий хлопок разрыва, и толпа взорвалась аплодисментами.

Это были так называемые фигурные фейерверки — те, что рисуют в ночном небе узнаваемые силуэты.

— Какой они формы?

— В виде смайликов и сердечек, — прошептал Какэру-кун, склонившись к самому моему лицу.

От его горячего дыхания кончики моих ушей мгновенно запылали.

— Пусть тяжелую жизнь в борьбе с болезнью... — негромко произнес он, — ...и не развеять бесследно, но если в груди зажжется хотя бы один лучик света — это уже здорово, правда?

Я была согласна с ним всем сердцем.

Мое «сегодня» существует лишь благодаря тому салюту три года назад.

Поэтому я не могла перестать мысленно благодарить ребят за то, что они сделали эти искры надежды ежегодной традицией.

— А теперь — заключительный залп от Сорано Какэру-куна! — торжественно возвестила Юко-тян. — Он создал этот снаряд ради своей возлюбленной, которая отчаянно боролась с тяжелой болезнью!

Вслед за ее словами в микрофон ворвалось раскатистое «О-о-о!» — это Котомуги-сэмпай откровенно поддразнивал нашего мастера.

— А? Твой фейерверк, Какэру-кун?!

— Ага, я сам снаряжал этот шар.

«Снаряжать» — это, кажется, когда пиротехническую сферу вручную заполняют порохом и звездочками.

Ничего себе! Так вот чем он занимался в свободное время!

— И тебе правда разрешили его сделать?

— Было непросто. Я напялил робу и слой за слоем клеил крафт-бумагу, пока руки не начали отваливаться.

— Спасибо тебе.

— Это в честь твоего возвращения.

Пш-ш-ш...

Заряд с шипением устремился ввысь.

Хлоп...

И распустился высоко над нами.

— Как он выглядит?

— Он ярко-красный. Оттенок называется «Алый кармин».

— Должно быть, безумно красиво...

— Знаешь, у цветов фейерверков есть свои значения.

— Правда?

— Красный цвет означает «связывать судьбы», — тихо произнес Какэру-кун, и его пальцы сжали мою ладонь чуть крепче.

Наверняка он имел в виду нашу с ним связь. По крайней мере, мне отчаянно хотелось в это верить.

Он так заботится обо мне, даже салют своими руками сделал... Чем же я смогу ему отплатить?

Эта мысль всё никак не выходила из головы.

Можно смело сказать, что моя жизнь продолжается лишь благодаря ему.

Смогу ли я подарить чудо в ответ человеку, который сам стал для меня чудом?

От собственной беспомощности становилось до боли неловко.

Я — самая обычная девушка, не способная творить магию. И вместо того чтобы отплатить за добро, я лишь позволяла себя баловать и тяжким грузом висела на его плечах.

М-м-м...

Какая дилемма.

— Ты чего?

— А?

— Да просто ты так задумчиво промычала...

М-м-м...

— ...вот я и спросил.

— Да так, ничего, — отмахнулась я и повернулась к нему с легкой улыбкой.

Кажется, моя болезнь практически неизлечима.

Как говорил врач, с таким недугом нужно просто научиться уживаться, стараясь максимально продлить отпущенные годы.

А значит, мой лимит времени, скорее всего, ограничен.

И до того, как песок в часах иссякнет, я должна успеть вернуть долг Какэру-куну.

Будет ли достаточно просто тысячу раз повторить «спасибо»?

Хватит ли того, что я тысячу раз скажу, как сильно его люблю?

Нет, вряд ли. Я хочу подарить ему нечто большее, чем просто слова.

Как же это сложно.

Но, возможно, найти ответ на этот вопрос — и есть смысл подаренного мне чуда.

Возможно, именно на это я и должна потратить свою жизнь.

— Я хочу всегда быть с тобой, — тихо, но твердо произнес Какэру-кун.

Я думала абсолютно о том же самом.

Лицо мгновенно вспыхнуло от радости. Испугавшись, что он заметит мой румянец и мне станет стыдно, я смущенно опустила взгляд.

Не в силах вымолвить ни слова в ответ, я лишь сильнее сжала его пальцы.

Крепко-крепко...

Примечание: 1. В Японии слово «кампай» — это традиционный застольный тост, который буквально переводится как «сухая чашка» или «пустой стакан». Чаще всего он означает пожелание «пей до дна!» или, если адаптировать под русский язык, «будем здоровы!» / «за здоровье!».

[[image:/storage/reader-images/6a6610cece10ddadf5d80567a0d4aea27adfbe39.png]]

♪

В июле Какэру всерьез взялся за поиски работы.

Вернее сказать, это Юко, не в силах больше смотреть на его проволочки, вытащила парня на ярмарку вакансий, и дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Так она мне, по крайней мере, рассказала.

— Хе-хе. Хочется верить, что у Какэру всё получится, — улыбнулась я.

— Тут не до смеха — обреченно простонала Юко.

В университете мы с Какэру теперь виделись реже.

С самого моего восстановления он старался не отходить от меня ни на шаг, мы проводили вместе буквально каждый день. И теперь без него мне стало чуточку одиноко.

Вообще-то ездить в университет я могу и сама.

Я уже освоилась в кампусе: выучила короткие маршруты между аудиториями, запомнила все ступеньки и вполне уверенно передвигаюсь в одиночку. Даже чай с молоком в автомате покупаю без чужой помощи, а в последнее время моим любимым занятием стало греться на солнышке, сидя на скамейке у лужайки.

— Фуюцуки. Доброе утро~

Это была Аякава, моя одногруппница. Иногда она со мной заговаривала. Мне всегда казалось, что у нее очень сильный, уверенный голос.

— Доброе утро~

— Представляешь, нам аудиторию поменяли.

— Ой. Вот как?

Переносы занятий и смена аудиторий — для меня серьезное препятствие. Подобные объявления обычно вывешивают на студенческой доске, а прочесть напечатанный на бумаге текст я не могу. Добрые преподаватели порой присылают накануне письмо на электронную почту, но это исключительно их личная инициатива, и далеко не все считают нужным нас предупреждать.

Как-то раз я пришла в аудиторию и удивилась: «Что-то тихо... точнее, тут вообще никого нет... ой, и преподаватель задерживается». Оставалось лишь неловко усмехнуться: «Вот так попала~», хотя на душе стало немного тоскливо. Поэтому я так благодарна, когда находятся люди, готовые мне всё рассказать.

— Если не против моей компании, пойдем вместе?

— Конечно. Спасибо большое.

— Может, взять тебя под руку?

— Не стоит. Пусть со стороны так и не скажешь, но хожу я довольно шустро.

Я зашагала вперед, ощупывая дорогу белой тростью. Солнечные лучи сегодня грели особенно приятно.

— Послушай, Фуюцуки...

— Да?

— Если честно, сколько тебе лет?

Из-за академического отпуска я оказалась старше остальных первокурсников. И правда. У меня ведь еще не было случая рассказать, сколько лет я пропустила, вот мой возраст и оставался для всех загадкой.

— В это сложно поверить, но мне уже исполнилось двадцать два.

— Ну, ты в любом случае кажешься такой взрослой, так что я не удивлена.

— Ой, я правда кажусь такой взрослой?

— Ты ведь всегда ходишь со старшекурсником... своим парнем? Он ведь твой парень?

— Да. Какая неловкость самой вслух произносить «мой парень».

Аякава со смехом протянула:

— Ой-ой, какие мы влюбленные~

— Смущает говорить такое в лицо, но с тобой так легко общаться, Фуюцуки.

— Ой, а от меня обычно исходит аура неприступности?

— А-а... — задумчиво протянула Аякава. — Может, прозвучит грубо, но дело, скорее, в нас самих.

— Тогда, пожалуйста, не стесняйся и заводи разговор когда захочешь.

Я улыбнулась, и Аякава весело рассмеялась.

Я не знала, как выглядит ее лицо и какая у нее улыбка, но чувствовала, что она замечательный человек. В моем воображении Аякава рисовалась слегка мальчиковатой.

— Тогда можно спросить еще кое-о-чем, что не дает мне покоя? — внезапно замялась она.

— Что такое?

— Ты ведь и правда не можешь читать объявления на доске?

— К сожалению, напечатанный на бумаге текст мне недоступен. Вот если бы я владела ясновидением...

— Ого, ты умеешь шутить, Фуюцуки.

В голосе Аякавы вновь зазвучала улыбка.

— Слушай, если не против, давай обменяемся контактами? Я буду писать тебе, если на доске появится что-то новое. Кстати, ты же можешь пользоваться смартфоном?

— Хе-хе. Со смартфоном я могу управляться даже с закрытыми глазами. Ой, это, конечно же, тоже шутка. Шутка именно про «с закрытыми глазами», а так я им и правда пользуюсь.

— Аха-ха, а ты забавная, когда разговоришься~ — рассмеялась идущая рядом Аякава.

— Ну что значит «забавная»~

Помимо Какэру и моих старых друзей, в университете появился еще один добрый ко мне человек. От одной этой мысли становилось светло на душе.

Да, большинство повседневных вещей я могу делать сама. И всё же меня постоянно кто-то поддерживает. Множество людей искренне протягивают мне руку помощи.

И я живу, крепко держась за эти руки. Вот так я и живу.

Иногда мне бывает чуточку неловко. Но чем испытывать чувство вины, куда лучше просто выразить свою благодарность.

— Огромное тебе спасибо, Аякава.

— Да вообще не за что — легко отмахнулась она.

Я была так счастлива, что грудь переполняло тепло.

И в этот самый момент...

Поблизости раздался чей-то громкий мужской голос:

— О, ангел с террасы! И сегодня без своего парня.

— Фуюцуки, парни называют тебя ангелом, что-то стряслось? — удивленно поинтересовалась Аякава.

Я невольно закрыла лицо руками.

— Сама бы хотела знать…

«Вот бы они уже перестали...» — мысленно вздохнула я.

♪

— Кохару~, я положу твою форму здесь.

Скоро должен был прийти Какэру, и мама принесла мне одежду для спорта.

Каждый вечер он заходит за мной, и мы отправляемся на прогулку. А перед этим мне нужно переодеться, поэтому мама всегда приносит вещи прямо в комнату.

— Спасибо, мам.

— Не за что~ Гуляйте осторожнее!

Голос у нее звучал бодро. В дни прихода Какэру мама всегда говорила таким радостным тоном. Наверняка он ей тоже очень нравился.

Протянув руку, я нащупала на кровати форму. Мама положила её так, чтобы мне было удобнее всего дотянуться. Аккуратно сложенная спортивная одежда приятно пахла кондиционером для белья.

Если задуматься, я ведь еще ни разу в жизни сама не стирала и не развешивала вещи. Мама делает это каждый день. И ведь не только стирку: она готовит, моет посуду, убирается и даже набирает для меня ванну.

Мама берет на себя абсолютно всё.

От осознания собственной беспомощности на душе стало тоскливо.

В этот момент раздался дверной звонок.

Дин-дон...

— Сорано пришел~

— Иду~ — отозвалась я.

Мама едва ли не светилась от радости.

Ночи стояли прохладные, но от быстрой ходьбы всё равно бросало в пот. Цикады еще не проснулись, но откуда-то из темноты уже доносилось тихое стрекотание насекомых. Лицо обдувал теплый бриз, прилетевший, казалось, прямо с Токийского залива. Какэру сказал, что листва на сакурах уже совсем позеленела.

Не так давно Какэру устроился на подработку туда же, где трудился Наруми, и как раз рассказывал, как вчера вечером к ним заглянула Юко.

— И до скольких же она там просидела?

— В итоге — до самого закрытия, до одиннадцати. Выпивала с другими посетителями.

— Они были знакомы?

— Абсолютно чужие люди. Я даже дар речи потерял, когда пьяная Хаясэ заявила: «Мы только что познакомились!»

— Ну и ну...

Я слышала, что днем их заведение работает как кафе, а вечером превращается в бар. В общем, по ночам там наливают. По словам Какэру, химическая реакция «Юко плюс алкоголь» обычно оборачивается сплошной головной болью.

Но говорил он об этом легко, без капли раздражения. Скорее, ему даже было весело. В этом был весь Какэру.

— Мы с Наруми посадили ее в такси и сделали крюк: сначала от Токийского вокзала до Киёсуми-Сиракавы, а уж оттуда к нам в общежитие.

— Досталось же тебе, Какэру.

— Однажды... алкоголь доведет ее до беды.

— И тогда, пожалуйста, приди ей на помощь.

— Ну... — неуверенно протянул он. — Если окажусь рядом, то, конечно, помогу.

Какие же теплые слова. Сердце так радостно затрепетало, что я крепко обняла Какэру за руку. От его плеча едва уловимо пахло мужским потом — совсем не так, как от меня. Мой любимый запах.

— Эй, Кохару? Тебе не тяжело так идти?

— Значит, Юко ты помогать готов, а мне — нет? — лукаво спросила я.

— А? У тебя сейчас какие-то трудности?

— Веди меня как следует.

— Это еще что значит? — рассмеялся Какэру.

— Осторожно, там трава, — послушно начал направлять он.

На нашей привычной прогулочной дорожке в Цукисиме легкий запах моря смешивался с ароматом травы. С наступлением лета дыхание зелени стало гуще.

Мне всегда казалось, что лето — это сезон, пульсирующий жизненной энергией. Вот и я чувствовала, как наполняюсь силами.

— А сегодня звезды видно?

— А-а... Да не особо~ — протянул Какэру.

Летнего треугольника было не разглядеть. Лишь иногда в небе мигали красные огни самолетов, которые, по словам Какэру, походили на медленно падающие звезды. Я живо представила себе эту картину.

— Пусть Хаясэ научится держать себя в руках, когда пьет! — внезапно выкрикнул он в ночное небо.

— Это же тебе не падающая звезда! — подколола его я.

— Спасибо, что подыграла, — рассмеялся он в ответ.

Минуты, когда мы могли вот так беззаботно перебрасываться шутками, делали меня по-настоящему счастливой.

— Завтра у нас наконец-то свидание после долгого перерыва. Куда пойдем?

— Как насчет Гиндзы?

— С удовольствием.

— Тогда утром зайду за тобой.

— Спасибо.

Но тут меня кольнуло сомнение...

— А ничего, что мы потратим твой единственный выходной?

— В каком смысле?

— Ну... ты же ищешь работу, да и других дел, наверное, полно.

— Можешь не переживать. Я всё успеваю. Понемногу уже и собеседования начались.

— Успешно?

— Если честно, делаю два шага вперед и один назад. Но всё же потихоньку продвигаюсь.

— Удачи тебе.

— Говорят, поиск работы требует немалой выносливости, так что придется подтягивать физическую форму вместе с тобой.

— Тогда давай немного пробежимся? — предложила я.

И мы перешли на легкий бег. С самой весны мы так и чередовали: бег, ходьба, бег, ходьба — и постепенно моя дистанция увеличивалась. Какэру сказал, что теперь я могу без остановки пробежать около двухсот метров.

— Прости.

Со стороны далекого шоссе донесся гудок автомобиля, на секунду заглушив его слова, но я интуитивно поняла: он извиняется.

— За что?

— Да так... В последнее время я с головой ушел в подработки и поиск места, мы почти не виделись.

— Всё в порядке. Ты ведь всегда пишешь мне перед сном.

— Но ты же в это время уже спишь.

— Ну да, я засыпаю часам к десяти. И всё равно, просыпаться утром и читать твое сообщение — это так приятно.

— Спасибо, — тихо произнес Какэру. — А как дела в универе?

— Всё хорошо. Так или иначе, все вокруг мне помогают.

— Если среди этих «всех» затесались парни, мне это совсем не нравится.

— Неужели ревнуешь?!

Я теснее прижалась к Какэру.

— Ревную... ну, может, не то чтобы совсем нет.

— Не то... чтобы... совсем... нет. Так да или нет?

Его ревность так меня обрадовала, что губы сами расплылись в широкой улыбке.

— Лучше скажи, зачем ты так убиваешься на подработке? Что ты задумал на самом деле?

— Ничего такого. Просто подумал, что в будущем нам понадобится много денег.

— Точно?

— Сомневаешься в собственном парне?

— Хм-м...

Я картинно надула щеки. Это было мое самое грозное предупреждение из арсенала «скажи правду, иначе рассержусь». И хотя жест задумывался как устрашающий, в ответ раздалось лишь умиленное:

— Кака-а-ая милашка~ Можно сфотографировать?

Вот так он снова обратил всё в шутку.

♪

На следующий день Какэру зашел за мной, и мы отправились на свидание в Гиндзу.

— Ещё две ступеньки, и лестница закончится.

Какэру уверенно и привычно вел меня наверх. Едва мы вышли со станции метро на улицу, он тут же выдохнул:

— Интересно, в Гиндзе что, есть какой-то негласный дресс-код?

— А? С чего это ты вдруг?

— Да тут сплошные модники. Вон девушка с летним джемпером на плечах, мадам в кимоно, щеголь в костюме истинно итальянского кроя. Как с обложки модного журнала. Все такие стильные. Аж из кожи вон лезут. Просто фэшн-монстры какие-то.

— Это еще что за звери такие?

— Тебе-то хорошо, Кохару. Тебе очень идет тот наряд, что сегодня подобрала мама.

— Знал бы ты, Какэру, как долго я ломаю над этим голову. Постоянно расспрашиваю маму о цветах и фактуре тканей, трачу кучу времени на раздумья, в чем именно я покажусь тебе милой.

— А, э-э, угу. Я не это имел в виду. То есть, конечно, я так и подумал, но...

Когда Какэру вот так забавно запинается, он просто милашка. Милашка-то милашка, но мне стало его жаль, так что я пришла на выручку:

— Мне правда идёт?

— Конечно. Ты очень… милая.

— Спасибо.

Я крепко обхватила левую руку Какэру и прижалась к нему. И почему так? Меня постоянно тянет к нему, хочется касаться его как можно дольше — ничего не могу с собой поделать.

Быть вместе, стать единым целым, никогда не разлучаться. Именно такие мысли лезут в голову. Наверное, это и есть любовь? Желание слиться воедино — чувство, стоящее на ступень выше обычной влюбленности.

— Тут так много людей, мне даже как-то неловко, — признался он.

— Ничего страшного, я-то их не вижу.

— Ну нет, так нечестно.

— Что поделать. Я отпущу тебя, если пообещаешь крепко обнять меня перед домом, когда будем возвращаться.

— Если это увидит твоя мама, будет неловко…

«Ну что за скромник!» — усмехнулась я про себя и чуть отстранилась.

— Тогда давай хотя бы за руки возьмемся.

Какэру протянул ладонь, и наши пальцы привычно переплелись. Стоило нам взяться за руки, как тут же вернулось то самое чувство: мы снова стали единым целым.

Какэру упомянул, что сегодня в Гиндзе перекрыли движение.

— Если улицу перекрыли, значит, мы идем прямо по проезжей части?

— У тебя такой голос, будто ты в полном восторге.

— Еще бы, это ведь так здорово!

Воздух казался удивительно свободным. Солнце приятно припекало, а от асфальта исходил густой жар.

Я живо представила, как мы вышагиваем прямо по центру широкого проспекта Гиндзы. По обеим сторонам высятся здания, а вокруг неспешно гуляют люди. Мы уверенно шли там, где в обычные дни мчатся машины и пешеходам вход закрыт. Трепет от нарушения запрета смешивался с пьянящим ощущением воли. Да, пожалуй, это была именно свобода. Как бы то ни было, просто идти вот так было невероятно приятно.

— Знаешь... от этой свободы веет чем-то родным, — вдруг произнес Какэру.

— В Симоносеки тоже перекрывают улицы?

— Нет, я не об этом.

По его словам, это ощущение воли напоминало ему прогулки вдоль пролива Канмон.

— Я бы тоже хотела там погулять.

— Тогда, как только закончится суета с поиском работы, давай съездим. В Симоносеки.

— Правда? А можно?

— Ну, заодно тебе придется познакомиться с моей мамой.

— Я только «за»!

— Раз так, придется мне поднажать с поиском места.

— Постарайся!

Как раз в этот момент кое-что произошло.

— Прошу прощения, — раздался рядом женский голос. Услышав растерянное «Э-э, да?» Какэру, я поняла, что обращаются именно к нам.

— Я представляю местное издание... — начала она.

Какэру терпеливо её выслушал. Вкратце, женщина оказалась репортером бесплатного журнала Гиндзы и делала уличные снимки прохожих. Она предложила нам сфотографироваться.

— Кохару, что скажешь?

— Немного стесняюсь, но давай.

Женщина радостно поблагодарила нас и попросила отойти чуть в сторону.

«О, мы сфотографируемся вместе!» — обрадовалась было я, но Какэру вежливо отказали: «Молодого человека мы, пожалуй, снимать не будем». Значит, в кадре буду только я.

От неловкости захотелось спрятать лицо в ладонях.

— Давай пока подержу трость, — предложил Какэру и, судя по звуку шагов, отошел в сторону.

— Так, девушка, примите какую-нибудь позу! — раздался грубоватый мужской голос. Видимо, репортер пришла вместе с фотографом.

«Позу?!» От смущения я залилась краской. «Будь что будет!» — решилась я и выдала лучшее, на что только была способна: уперла руку в бок, отставила ножку по диагонали и чуть приподняла носок.

И тут…

— Кохару… эта поза… такой прошлый век.

Оказывается, Какэру стоял совсем рядом и откровенно надо мной посмеивался!

— Э? Чего-о-о?!

Но ведь айдолы, которых я в детстве видела по телевизору, всегда так делали! «Мог бы и не смеяться!» — от обиды я была готова расплакаться.

И вдруг...

— Кохару? — Какэру тепло коснулся моего плеча и заговорил невероятно мягким голосом: — Прости, что засмеялся. И правда. Ты ведь не можешь полистать свежие журналы.

Он всё понял. Мгновенно. И от этого на душе вдруг стало так тепло и радостно. Он всегда относится ко мне с таким невероятным пониманием. Какой же он всё-таки чуткий и добрый.

— Можешь просто стоять прямо. Ты и так очень милая, всё хорошо.

С этими словами он ласково погладил меня по голове.

Его нежное прикосновение. Это слово — «милая». Щеки мгновенно запылали. «Наверняка я сейчас красная как рак! Да гори оно всё огнем!» С такими мыслями я и достояла до конца фотосессии.

Пока меня снимали, до меня долетали обрывки их разговора с репортером:

— Ваша девушка очень милая.

— Она не просто милая. У нее еще и замечательный характер.

От того, с какой гордостью он это произнес, у меня внутри всё сжалось: «Да хватит уже!.. Хватит!». И этот человек просил меня отстраниться, потому что ему «неловко на публике»? Да он сам ведет себя куда более смущающе!

— Ваша девушка незрячая? — осторожно спросила репортер.

— Да, она не видит.

— Ох, вот как...

— Но, несмотря на это, она любит наряжаться и вообще живет как самая обычная девушка.

От этих слов на душе стало так сладко и щекотно, что просто невыносимо. Хотелось буквально зажмуриться и спрятаться от смущения.

— Вы женаты?

От такого внезапного вопроса я едва не поперхнулась воздухом.

— Э? Еще нет! Мы ведь студенты, — опешил Какэру.

— Правда? Вы просто так естественно смотритесь вместе.

— Ну, мы уже давно встречаемся.

— Хвастаетесь?

— А как таким не хвастаться?

Какэру откровенно хвастался нашими отношениями. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда, но при этом… до дрожи чувствовала, как сильно он мной дорожит.

Когда фотосессия подошла к концу, наше свидание продолжилось. Вскоре Какэру остановился.

— Слушай, мы ведь…

— Да?

— Мы встречаемся уже больше двух лет, а парные кольца так ни разу и не покупали.

— Что? Ты хочешь их купить?

— Воу-воу, притормози. Кохару, давай-ка без паники, — мягко усмехнулся он. — Вполне возможно, мы когда-нибудь их купим. Но сегодня я бы хотел хотя бы узнать твой размер. Не возражаешь?

«Ого, как здорово!»

«Еще бы я возражала!»

— С огромным удовольствием!

Мы вошли в ювелирный салон. Воздух внутри был пропитан сладким, словно дорогой парфюм, ароматом. Нам помогала консультант с приятным, безупречно поставленным голосом — она говорила сдержанно и вежливо, точь-в-точь как консьерж в элитном отеле.

— Размер какого пальца вы хотели бы измерить? — осведомилась она.

— Безымянного, — без колебаний ответил Какэру.

— На правой или на левой руке?

— Н-на левой?! — мой голос предательски сорвался, вызвав тихие смешки и у консультанта, и у Какэру.

— П-правую, пожалуйста…

Пряча пылающее лицо, я поспешно вытянула правую руку. Вскоре я ощутила, как по безымянному пальцу несколько раз скользнуло что-то прохладное и металлическое.

— У вас шестой размер.

Мне эта цифра ни о чем не говорила, но, судя по интонации, пальчики у меня были совсем тонкими.

— Кстати, а размеры на правой и левой руке сильно отличаются? — поинтересовался Какэру.

— Да, у многих они не совпадают. Позвольте вашу левую руку.

Она осторожно перехватила мою левую кисть и примерила кольцо-измеритель.

— У вас размер на обеих руках совершенно одинаковый.

— А у меня что? — судя по металлическому позвякиванию, Какэру тоже решил измерить свои пальцы. — Кохару, какие же они у тебя тонюсенькие. В два раза меньше моего размера.

Когда замеры были закончены, девушка любезно предложила:

— Не желаете взглянуть на ассортимент?

Какэру попросил показать нам парные кольца, и мы примерили парочку вариантов.

— Ой, здесь поверхность шероховатая... Это камешки?

— Верно. Кольцо усыпано мелкой бриллиантовой крошкой.

Подняв руку перед собой, я невольно пробормотала:

— Наверное, оно безумно красивое.

— Возьмем его? — я набралась смелости и попыталась невинно закинуть удочку, но…

— Воу-воу, притормози. Мы же договорились: сегодня только узнаем размеры.

…Моя хитрость с треском провалилась.

— Бли-и-ин…

— Обещаю, в будущем я куплю тебе бриллиант карат на десять, — философски утешил меня Какэру тоном, каким обычно задабривают капризных детей.

— И когда же наступит это ваше «будущее»?

— Ну, лет через сто?

Не растерявшись, я тут же парировала:

— Значит, придется прожить до ста двадцати двух лет!

Вот так и вышло, что прямо посреди элитного ювелирного бутика я торжественно поклялась в долголетии.

Покинув магазин, мы стали искать место, где можно пообедать.

Какэру нашел пекарню с открытой террасой, и нас усадили за столик в самом её углу. Он вкратце описал обстановку: терраса находилась на четвертом этаже, так что прямо перед нами открывался вид на невысокие здания Гиндзы. Вокруг стояли круглые столики, и посетителей было совсем немного.

— А ты отлично научился сопровождать меня и вести себя как истинный кавалер, Какэру.

— И чего ты надула щеки?

— Да так. Просто интересно, где это ты такому научился.

— А, вот оно что.

— Это еще что за радостный голос?

— Я просто понял, что Кохару тоже умеет ревновать.

— Умею, конечно... Я же живой человек, — буркнула я.

И тогда он тихо произнес:

— Какая же ты всё-таки милая.

Моё лицо мгновенно вспыхнуло. Вот бы он не говорил такие смущающие вещи у всех на виду.

— Как и в прошлый раз, настоятельно прошу: пожалуйста… на людях воздержись от таких слов.

— Я говорю это только тебе.

— Правда?

— А что, похоже, будто я разбрасываюсь такими словами направо и налево?

— Я-то проверить не могу, я же не вижу.

— Ха-ха, точно! — весело рассмеялся Какэру.

Если бы он до сих пор чувствовал неловкость из-за моей слепоты, то вряд ли бы засмеялся над такой шуткой. Мне просто хотелось его поддеть, и если бы он начал излишне деликатничать и жалеть меня, стало бы до жути некомфортно. Поэтому его реакция была идеальной. Он просто взял и посмеялся.

От того, что мы можем смеяться над такими вещами, на душе так легко. Я чувствую, что он принимает меня целиком и полностью.

— Одолжишь мне на секунду ушко?

— Ага. Подставляю.

Я потянулась вперед и нащупала ухо Какэру. Приблизившись, я едва слышно выдохнула:

— Я очень тебя люблю.

— А, да… Я тебя тоже.

От того, каким растерянным и смущенным голосом он это пробормотал, моё собственное лицо едва не заполыхало.

Затем мы начали выбирать еду. Какэру зачитал мне всё меню сверху донизу.

Я выбрала сэндвич с яйцом, а Какэру — мясной сэндвич, нечто очень плотное и сытное.

Во время заказа Какэру снова проявил свою фирменную ненавязчивую заботу, попросив официанта: «Не могли бы вы разрезать яичный сэндвич на небольшие кусочки?». У него просто черный пояс по проявлению доброты.

Внезапно позади раздался детский плач. Какэру, заметив это, пояснил:

— Там пара успокаивает малыша в коляске. Хотя, — тут же добавил он, — они совсем молодые, даже не скажешь, что муж и жена.

— Наверное, на открытой террасе им спокойнее, тут детский плач не так сильно разносится, — заметил он.

— Как здорово, когда ребенок такой звонкий и активный.

— Эта пара кажется старше нас буквально на пару лет.

— Значит, они поженились совсем рано.

«Как же это здорово, когда малыш может вот так свободно плакать на весь голос», — умиротворенно подумала я. И тут…

— Слушай, а ведь репортер на улице спросила у нас: «Вы женаты?», да?

Какэру выпалил это так неожиданно, что из моего горла вырвался невнятный писк: «Х-хе-е?»

— Да я и сам опешил, — его голос слегка дрогнул. А потом он спросил: — Кохару, а что ты вообще думаешь… о раннем браке?

От этого вопроса у меня в голове словно вспыхнула лампочка. Обещание съездить в Симоносеки, как только он найдет работу… примерка колец в бутике… Пазл мгновенно сложился, и я осознала, к чему он клонит. Возможно, я выдавала желаемое за действительное, но, кажется, Какэру всерьез об этом задумывался…

«Боже. Как же я счастлива».

Это была первая, самая чистая и искренняя мысль. Но вслед за ней в голове тут же пронесся вихрь сомнений.

Я ведь еще так многого не умею. В университете я постоянно нуждаюсь в посторонней помощи, дома во всем полагаюсь на маму… и на Какэру, конечно, тоже. Осознание собственной беспомощности больно кольнуло сердце: сначала мне нужно научиться стоять на собственных ногах. Будет неправильно просто повиснуть на Какэру тяжким грузом и вечно от него зависеть. Поэтому… да, мне еще столько всего нужно преодолеть самой.

И потому…

— Ну, даже не знаю, — протянула я с наигранно беззаботной улыбкой. — Ты ведь уже в этом году выпускаешься, а мне грызть гранит науки еще целых три года. Так что сначала я должна как следует отучиться и получить диплом.

Я просто струсила и сбежала.

[[image:/storage/reader-images/1bc70baaa5f640c51544252ce0298b4c5181817a.png]]

♪

С наступлением летних каникул я вызвалась брать на себя больше работы по дому.

— Конечно! Будем готовить нашу Кохару к замужеству, — радостно отозвалась мама.

Но когда дошло до дела, оказалось, что даже для обычной стирки нужно запомнить целую кучу премудростей.

Какие кнопки нажимать на панели, куда заливать средство, сколько отмерять порошка… Столько всего нужно было держать в голове, просто чтобы запустить машинку!

— То, что не боится машинной сушки, стирай на полном цикле, а деликатные вещи — на бережном режиме, их потом развесим, — учила мама.

— Потрогай.

— Угу.

— Это сушим в машинке.

— Угу.

— Теперь вот это.

— Угу.

— А здесь нужна деликатная стирка.

Она приучала меня распознавать ткани на ощупь.

Я уж было испугалась, что в жизни всё это не запомню, как вдруг услышала:

— Впрочем, главное — чтобы отстиралось! Ничего страшного, если где-то немного ошибёшься. А моющего средства лей примерно один колпачок.

— Всё можно делать на глаз! — со смехом добавила она.

Чуть позже, когда я закончила со стиркой и протирала полы шваброй, мама вдруг позвала:

— Кохару-у!

— Да-а!

— Как насчёт того, чтобы в следующий раз приготовить ужин и угостить Сорано?

— А? Правда можно?

— Конечно. Куда веселее учиться, когда есть ради кого стараться, — мама ласково приобняла меня за плечи.

— Ура-а!

— И что же любит Сорано?

— Карри-и!

— Хе-хе, очень в его стиле.

— Договорились. Будем тренироваться, — она ободряюще похлопала меня по плечу.

Так начались мои усердные тренировки.

Верхняя правая кнопка — включить питание. Слева от неё, вторая сверху — полный цикл стирки с сушкой.

Лоток для моющих средств: по центру — порошок, справа — кондиционер. Для начала хватит по одному колпачку того и другого. Я осторожно опустила палец в колпачок, на ощупь проверяя уровень вязкой жидкости.

— Мама-а, я всё подготовила!

— Иду-иду, — отозвалась она, заглядывая в ванную. — Ну-ка, давай проверим.

— Жду вашей строгой оценки! — вытянулась я.

Сегодня я впервые взялась за стирку от начала и до конца. Хоть у нас и навороченная машинка-автомат, которая делает всё сама вплоть до сушки по нажатию одной кнопки, возни всё равно хватало: рассортировать одежду, распихать нижнее бельё по специальным мешочкам, вспомнить нужные режимы и не перепутать отсеки для порошка.

— Средство залито правильно, деликатных тканей в барабане тоже нет. Идеально. Умница, Кохару.

Мама с гордостью сжала мои ладони.

— Слава богу! Теперь эта стиралка — моя личная!

— Это ещё что за «личная стиралка»? — рассмеялась мама.

— Значит, что я с ней даже с закрытыми глазами справлюсь!

— Ого-о. Оказывается, у Кохару потрясающий талант.

— Может, теперь мытьё посуды освоить?

— Тогда пойдём на кухню? Поможешь мне.

— Я хочу всему научиться сама, чтобы потом попробовать жить одной!

— Я всегда буду рядом, так что не обязательно взваливать на себя всё и сразу, — тихонько рассмеялась она.

«Как же это здорово — шаг за шагом учиться делать что-то новое», — тепло подумала я.

♪

— Мы сегодня с мамой нажарили котлет. Останешься на ужин?

— Да как-то неудобно…

— Брось, всё в порядке. Я так и думала, что ты поешь с нами, поэтому мы приготовили на троих.

— Правда? Тогда, пожалуй, после прогулки не откажусь.

— Мама-а! Какэру ужинает с нами! — крикнула я в сторону гостиной.

— Отлично! — донеслось в ответ.

Вечером, перед выходом на улицу, мы с Какэру стояли в прихожей и щедро поливались спреем от насекомых.

Летом стоит хоть на секунду зазеваться, и комары сожрут тебя заживо. Особенно на набережной Сумиды: там полно кустов, а значит, и кровососов.

Пшик-пшик-пшик…

Какэру обрызгал меня спреем, и я торопливо растёрла холодную жидкость ладонями по коже.

— Кстати, как твои анализы сегодня?

— Всё чисто. Можешь не переживать.

— Точно?

— Сомневаешься?

— Ну, прецеденты-то были.

— Эй! — я возмущённо надула щёки.

Хоть я и победила рак, раз в полгода всё равно приходится ложиться на обследование.

Проверять, нет ли рецидива. Не пошли ли метастазы.

Ради этого всё и затевается.

Один рецидив я уже пережила. Сказать, что мне совсем не страшно, было бы наглой ложью.

От одной мысли, что больничная жизнь может в любой момент начаться заново, накрывает глухая тоска.

Но.

Но-но-но.

От уныния проку не будет.

Никто не знает, когда тяжело заболеет или попадёт в аварию.

Суть в том, чтобы просто жить изо всех сил.

Я больше не сдамся.

Какэру научил меня: нужно улыбаться. Сиять так же ярко, как те фейерверки.

— Повернись, спину побрызгаю.

— Спасибо.

Я послушно отвернулась и перекинула волосы на грудь, открывая шею.

Пшик…

Холодная морось обожгла кожу, и я тихонько ойкнула.

Именно в этот момент всё и случилось.

Какэру крепко обнял меня со спины.

— Ч-что случилось?

Тук-тук-тук…

Сердце от неожиданности пустилось вскачь.

— Да так… — замялся он. — Просто подумал: как же страшно привыкать к твоим словам «никаких проблем» после анализов.

Вот оно что.

«Значит, Какэру тоже носит этот страх в себе», — пронзила меня мысль.

А вдруг мы и вправду поверим, что «никаких проблем» будет всегда?

И однажды, когда мы окончательно расслабимся, врачи скажут обратное…

От этого и правда становилось жутко.

Какэру делит мои тревоги пополам. В глазах предательски защипало.

— Спасибо тебе, — повторяла я раз за разом, гладя его руки, обхватившие меня за талию.

— Я так рада… Но если мама сейчас выйдет, будет жутко неловко, правда?

Какэру словно очнулся и тут же отстранился. Над ухом прозвучало тихое:

— Прости…

— Ну что, идём?

Кожа там, где её касался Какэру, почему-то всё ещё пылала теплом.

Взявшись за руки, мы вышли за дверь.

На улице нас окутала настоящая тропическая ночь.

Пот лил в три ручья — казалось, он сейчас смоет весь нанесённый спрей от насекомых. Наверное, из-за такой духоты даже стрекотание цикад звучало как-то вяло.

— Жарко.

— Ага, вмиг бросает в пот.

— Вернёмся?

— А? С чего бы?

Как оказалось, Какэру забеспокоился: вдруг такая душегубка навредит моему здоровью.

— Ну что ты, мы же только вышли! — я не удержалась от смеха: его гиперопека выглядела до нелепого мило.

— Кстати говоря…

— М?

Я решила спросить о том, что давно не давало мне покоя — о чём Какэру тогда чуть было не проболтался.

— Помнишь, ты говорил, что у Юко и Наруми всё сложно?

— А, ты про это.

— Угу. Так что между ними произошло?

— Они встречались, пока ты лежала в больнице.

— Чего-о?!

— Вот и я о том же. Кто бы мог подумать.

Какэру рассказал, что на третьем курсе университета эти двое внезапно сошлись.

А спустя неполных три месяца так же внезапно разбежались.

Ни причин внезапно вспыхнувших чувств, ни повода для расставания Какэру толком не знал.

— Ну, когда друзья начинают встречаться, лезть к ним в душу с расспросами как-то не принято.

— Это да.

Топ, топ, топ…

Тишину нарушали только наши шаги. Наверное, в такую духоту дураков гулять больше не нашлось.

— Наруми мне тогда лишь обронил: «Мы поняли, что что-то идёт не так, и решили остаться друзьями. Расстались мирно, так что не бери в голову». Интересно, что же всё-таки у них стряслось?

— А когда мы в прошлый раз ели мондзяяки, они совсем не походили на бывших.

— Правда? А по-моему, вели себя довольно близко.

— Наверное, просто дружат, — ответила я, погрузившись в мысли. — Да уж, шок так шок. И почему ты мне раньше не рассказал?

— Только я собрался, а они уже разбежались. Момент был упущен, — виновато отозвался Какэру.

Надо же. Они, оказывается, встречались.

И всё равно хорошо, что после разрыва им удалось остаться друзьями.

Но стоило об этом подумать, как я тут же осознала всю свою эгоистичность. На самом деле я просто радовалась тому, что наша дружная четвёрка не развалилась. Только и всего.

Видимо, из-за повисшей паузы Какэру напрягся и вдруг заговорил непривычно серьёзным тоном:

— Извини, что в последнее время мы видимся только по вечерам.

— Да что ты! Спасибо, что вообще приходишь. Как там поиски работы?

— С этим порядок. Думаю, всё как-нибудь образуется. Точнее, обязано образоваться, иначе дело дрянь.

— И почему это звучит так неуверенно? — я снова рассмеялась, уловив его привычные шутливые нотки.

— Вот мы и на Парижской площади. Отдохнём?

— Я не устала. Давай ещё пройдёмся.

Наш обычный прогулочный маршрут выглядел так: мы выходили из дома, пересекали дорогу по светофору и шли прямо. Если смотреть по карте — строго на север.

На самом краешке Цукисимы — острова, по форме напоминающего полумесяц, — разбита так называемая Парижская площадь, где мы частенько переводили дух.

От площади дорога вела к Центральному мосту, а дальше виднелся парк Цукуда. Дойдя до него, мы обычно разворачивались и шли домой.

— Интересно, почему площадь — Парижская?

— Даже не знаю.

Какэру как-то рассказывал, что с Парижской площади, если смотреть в сторону Асакусы, открывается вид на мост Эйтай и башню Скайтри позади него — и оба по ночам подсвечены синим.

В тёмной речной глади отражались перевёрнутый синий мост и синяя игла телебашни.

Контраст глубокого чёрного и неонового синего. Этот фантастический пейзаж приковывал взгляд, и сейчас картина вновь ясно встала у меня перед глазами.

— Может, этот вид чем-то напоминает Париж?

— Было бы здорово, если бы где-то во Франции нашёлся похожий пейзаж.

— И не говори.

Наверняка у названия было совсем другое происхождение. Но мне казалось, что и этой картинки вполне достаточно.

Как было бы чудесно, если бы где-то там, во Франции, такой же вид точно так же отражался в речной воде.

— У тебя ведь завтра собеседование?

— Да. Мотивационное письмо я отзубрил, да и Хаясэ помогла подготовиться.

— Тогда, как отстреляешься с собеседованиями, может, я приготовлю тебе ужин?

— А? Правда можно?

— Я ведь стараюсь освоить домашние дела в том числе и ради тебя.

Едва слова слетели с губ, я жутко засмущалась. Прозвучало так, словно я напрашиваюсь к нему в жёны!

— Ого, даже как-то неудобно. Целый банкет из нескольких блюд! Наверное, провозишься на кухне до полуночи, — Какэру поспешил перевести всё в шутку.

— Да ну тебя! — рассмеялась я. — В меню только карри.

— Острое?

— Как насчёт компромисса — средней остроты?

— Понял. Придётся постараться, — донёсся голос сбоку.

— Удачи тебе завтра.

— Я буду стараться и ради тебя, Кохару.

Услышав это, я тут же выпалила:

— Ты должен стараться не ради меня, а ради себя самого.

Но, произнеся это, я вдруг уловила какой-то диссонанс.

«Что не так?» — мелькнула мысль, а затем до меня дошло.

Ведь я осваиваю домашние дела прежде всего для самой себя.

Это мне нужно стараться не ради Какэру, а ради себя самой.

♪

— Пожалуй, со стиркой и уборкой я уже вполне освоилась.

Мы сидели на скамейке во время вечерней прогулки, и я хвасталась Какэру своими бытовыми подвигами.

Какэру слушал, не выпуская моей руки. Время от времени он мягко отзывался своим привычным «ага» — так он делал всегда, когда внимательно вникал в каждое слово. Получалось у него это до того складно, что я даже заволновалась: а вдруг он и других девушек так же обволакивает вниманием? Но нет, Какэру не из таких. Чутьё подсказывало.

— Умеешь ты ставить цели и добиваться своего. Этим ты и восхищаешь, Кохару.

Комплимент прозвучал настолько искренне, что я невольно расплылась в счастливой улыбке. Аж захотелось, чтобы меня погладили по голове.

— Слушай, а в чём, по-твоему, моя сильная сторона? — голос Какэру внезапно посерьезнел.

Я спросила, к чему этот вопрос. Оказалось, на собеседованиях почти всегда просят назвать свои достоинства, а Какэру понятия не имел, что отвечать, и потому завалил недавнее интервью.

— А? — вырвалось у меня.

— А? — в тон мне откликнулся Какэру.

В его голосе проскользнула откровенная тревога:

— Что… их совсем нет?

— Нет-нет! — поспешно замахала я свободной рукой. — Я к тому, что у тебя столько сильных сторон… то есть достоинств! Я просто поразилась, как ты можешь о таком спрашивать.

— Ого. Ну, раз так, назовешь десять штук?

Раз уж он сам напросился, я принялась перечислять, загибая пальцы:

— Ты добрый. Всегда приходишь на помощь. У тебя приятный голос. Тёплые руки. За тобой хочется идти. И… ты красивый.

— Стой, погодь-погодь.

Смущённый Какэру перехватил мою ладонь, не дав загнуть следующий палец.

— Блин, ты так легко это выдаёшь, мне аж не по себе. И вообще, с чего ты взяла, что я красивый?

— Потому что я это вижу.

Его растерянность была до безумия милой.

— Кстати, а сам-то назовешь десять моих достоинств? — подловила я.

— Назову. Но только не здесь — слишком неловко.

— А кто недавно на Гиндзе с абсолютно невозмутимым видом наговорил мне кучу всего, от чего в краску бросает?

— В другой раз обязательно перечислю.

— Жадина… — буркнула я.

Повисла короткая пауза.

— Так значит, на собеседованиях нужно рассказывать о своих «сильных сторонах»?

— Ага.

— То, как ты относишься ко мне — без предрассудков, на равных… Мне кажется, именно это отличает тебя от остальных. Это и есть твоя главная сила.

— Думаешь?..

— Я уверена.

В темноте надрывно застрекотала цикада. Надо же, заливаются даже ночью — вот уж трудяги.

— Спасибо, — тихо пробормотал Какэру. — Ты всегда умеешь найти нужные слова, Кохару. Честно, это здорово спасает.

От этого тихого, искреннего «спасибо»… Не знаю почему, но то, что он делится со мной своими тревогами, делало меня невероятно счастливой. Грудь согрело тёплое осознание: я тоже могу быть для него опорой.

— Эх, завтра же собеседование… — тяжело выдохнул Какэру.

Хоть я и не видела его лица, мне показалось, что он произнёс это, запрокинув голову к небу — с чувством, в котором поровну смешались тревога и робкая надежда.

♪

На следующий день, вернувшись из университета, я плюхнулась на кровать и набрала номер Какэру. Голос в трубке прозвучал подавленно. Или, скорее, как-то колюче.

— Случилось что-то неприятное?

— А? С чего ты взяла?

Сегодня у него намечалось важное собеседование. Я-то звонила узнать, как всё прошло, но, судя по тону, радоваться было нечему.

— Голос у тебя какой-то мрачный.

— Да нет, всё в норме. Полон сил и энергии. Иду вот отдавать всего себя любимой работе.

— Попрошу не применять слово «любимая» ни к чему, кроме меня.

— Э? Даже к работе нельзя?

— Ни к кому и ни к чему.

В трубке раздался смешок и короткое «понял». Какэру рассмеялся, но наигранная бодрость лишь заставила меня занервничать сильнее.

— Так как прошло собеседование? — спросила я как можно радостнее.

Какэру замолчал. Внутри всё сжалось: кажется, зря я об этом заговорила. Щеки обожгло от стыда за собственную бестактность.

— Прости. Всё прошло... не очень удачно?

Он заговорил торопливо, суетливо подбирая слова:

— Нет-нет, дело не в этом. Всё прошло отлично. Благодаря тебе я был на высоте.

— Тогда... что случилось?

— Возникли небольшие разногласия... В общем, я сам забрал резюме.

— Р-разногласия? Из-за чего?

Снова повисла пауза. Я взмолилась рассказать всё начистоту. Сказала, что хочу хоть чем-то помочь.

— Понимаешь, там зашла речь о том, что я встречаюсь со слепой девушкой...

— Э? Обо мне?

— Ага. Я рассказывал, какая ты невероятно милая, светлая, как я тобой восхищаюсь. И тут...

В-вот как... Лицо обдало жаром. Ну зачем же так расхваливать меня перед чужими людьми? Но следующие слова выбили у меня почву из-под ног.

— И тогда интервьюер спросил: «И как же вы вообще решились встречаться с такой девушкой?»

— А...

— Ну у меня и вырвалось: «Вы не имеете права так говорить».

— Прости меня...

— Ты-то почему извиняешься? Это они виноваты. Я просто не смог смолчать. И заявил, что такая работа мне не нужна.

«Значит, всё-таки сказал».

Я оцепенела, внезапно лишившись дара речи. В горле пересохло, а по венам словно пустили ледяную воду.

— Кохару? — позвал Какэру.

Надо было как-то реагировать, и я выдавила из себя:

— Это всё потому, что ты вздумал мной хвастаться. Эх... Всё ведь шло так хорошо, какая досада. Мог бы просто пропустить его слова мимо ушей.

— Я не мог так поступить.

Голос прозвучал резко. Он злился за меня — словно заново переживал тот момент. Грудь сдавило так больно, будто остановилось сердце.

— У меня скоро смена, так что созвонимся вечером.

В трубке послышались короткие гудки.

Оставшись в тишине, я почувствовала, как всё, что я сдерживала, рвется наружу.

Не стала ли я обузой для Какэру?

Накатил невыносимый страх.

— Я не хочу... быть для него гирей на ногах.

Горячие капли скатились по щекам и упали на ладони. Понимая, что если расплачусь дома, то лишь напугаю маму, я вышла на улицу — подышать свежим воздухом.

Опершись на поручень пандуса, я подставила лицо прохладному ветру. Наверное, небо сейчас окрашено в густые оранжевые тона — солнце только-только садилось. Со стороны дороги доносился мерный гул автомобилей. Судя по звукам шагов, прохожих было немного.

Вжи-и-их...

Мимо прошуршали велосипедные шины. Со стороны реки Сумида донеслось низкое гудение, похожее на гудок парома.

Если я расплачусь прямо здесь, в одиночестве, не сочтут ли меня сумасшедшей? Вдруг пришло в голову, что найти место, где можно спокойно выплакаться, не так-то просто. Как было бы здорово, если бы существовало укрытие, где позволено рыдать в голос, ни о чём не беспокоясь.

Я шмыгнула носом, проглатывая подступающие слёзы, как вдруг услышала:

— Кохару? Что случилось?

Это была Юко.

— Э? Юко?

— Ну и сюрприз. Иду мимо — а тут ты.

Она рассказала, что ребята, с которыми она сошлась на семинарах по трудоустройству, упросили показать им хорошую мондзяячную в Цукисиме, так что они зависали там с самого обеда. После посиделок Юко решила пройтись пешком, чтобы проветрить голову, и по пути наткнулась на меня.

— Так что стряслось? С матерью поругалась?

— Нет-нет, ничего подобного.

Я замялась, мучительно подбирая слова.

— Не хочешь — не рассказывай. А я пока передохну, — бросила Юко и придвинулась вплотную. Так близко, что наши плечи соприкоснулись.

Какое-то время мы стояли молча.

— Слушай, Кохару.

— М-м?

— Ещё только вечер, а луну уже видно.

Я почувствовала, как Юко запрокинула голову. Повторив её движение, я попыталась вообразить эту луну. Огромную, словно подвешенную в пустоте.

— А облаков нет?

— Ни единого.

— И какой она формы?

— Кажется, это называют растущей луной. Ровно половинка.

Значит, в небе висел аккуратный полумесяц.

— Луна ведь состоит не только из светлой стороны. Вторая её половина скрыта во тьме. С людьми, наверное, точно так же.

Возможно, из-за выпитого алкоголя Юко потянуло на философию.

— Вначале все щебетали: «Мы же так сдружились на этих собеседованиях, давайте общаться и дальше, даже если разойдёмся по разным компаниям!», а в итоге всё свелось к банальному: «Как устроимся, надо обязательно замутить гокон!». Там ещё и такие скользкие типы были, так и зыркали, кого бы утащить к себе на ночь.

Я не видела лица Юко, но легко могла представить, с каким раздражением она закатывает глаза.

— Ого! И как, обошлось?

— Да в норме. Изящно всех отшила и слиняла сразу после первой посиделки.

— В твоём стиле, Юко.

— А то! Я себя в обиду не дам!

Её преисполненный гордости тон заставил меня рассмеяться. Юко тоже хмыкнула. Не знаю почему, но в тот вечер, под невидимой мне половинкой луны, я вдруг почувствовала, что могу позволить себе немного пожаловаться.

— Понимаешь, недавно...

— Угу.

— Я говорила с Какэру по телефону...

— Так.

— И на собеседовании в ту компанию, куда он так рвался, зашла речь о его девушке.

— Это с чего вдруг Сорано вздумал хвастаться на собеседовании?

— Да нет, дело в другом. Интервьюер сказал обо мне какую-то гадость, и Какэру из-за этого забрал резюме.

Повисла короткая пауза, а затем Юко выдала:

— ЧАГО-О?! Нет, ну Сорано, конечно, всё правильно сделал, но на кой черт он тебе-то об этом растрепал?! И вообще, этот придурок хоть понимает, сколько сил я вбухала, чтобы натаскать его к этим проклятым собеседованиям?! А он взял и слился!

В голосе Юко клокотала ярость.

— Так, Кохару. Пошли.

— Куда?

— К Сорано на работу.

— Э? Прямо сейчас?!

— Вон как раз такси едет, сейчас тормозну.

Если Юко что-то вбила себе в голову, остановить её не смог бы и тайфун. Я охнуть не успела, как меня затолкали на заднее сиденье, и мы помчались на Токийский вокзал.

Я знала, что Какэру подрабатывает в заведении на цокольном этаже. Днём это было обычное кафе, а по вечерам там подавали алкоголь. Когда я вскользь упомянула, что ни разу к нему не заходила, Юко призналась, что заглядывает туда частенько. «Там же наливают!» — весело хохотнула она тогда, заставив меня призадуматься: и когда это подруга успела так пристраститься к выпивке?

— Приехали, — сообщила Юко, расплачиваясь и подхватывая меня под руку.

— А нам точно можно вот так заявляться? Какэру ведь на смене...

— Да расслабься, всё путем. Перед закрытием у них вечно пусто.

Она рассуждала со знанием дела, как истинная завсегдатайка. «Ну что, вперед?» — бросила Юко и потянула меня внутрь.

Дверной колокольчик звякнул, и тут же раздался голос Какэру:

— Добро пожаловать. Присаживайтесь за любой свободный столик.

Вокруг гудели голоса и звенела посуда — вопреки словам Юко, в кафе было полно народу.

— Стоп... Хаясэ? И Кохару? — озадаченно сбился он. — Вы чего тут забыли?

— Это ты чего тут забыл! Сорано, не хочешь мне ничего объяснить?

— Э-э... Ты чего так в лоб...

Юко наступала, Какэру отбивался. Она явно прижала его к стенке.

— Забрал резюме, когда собеседование прошло удачно?! Я от Кохару всё слышала! Сейчас ты мне всё подробненько разложишь по полочкам! Мы ждем за столиком! Идём, Кохару!

И Юко бесцеремонно потащила меня в зал.

— Какэру, прости! — пискнула я.

— Располагайтесь, — донеслось в ответ со вздохом.

— Эй, Сорано!

— Уважаемая гостья, не соблаговолите ли вы вести себя чуточку потише?

— Хайбол для начала! — гаркнула Юко и усадила меня на диванчик.

— Юко, мы ведь мешаем ему работать... — робко подала голос я.

Подруга рассмеялась:

— Аха-ха, ну вид у него был уморительный. Расслабься и давай выбирать еду. Тут прилично кормят. На кухне-то Наруми заправляет, а готовит он как бог.

Она зачитала меню, и я попросила яичный сэндвич с молочным чаем.

— Э-э-эй! Сорано-о-о!

— Чего изволите-с? — с тяжелым, обреченным вздохом отозвался подошедший Какэру.

— Можно как-то полюбезнее? Ты вообще-то в сфере обслуживания.

— Если меня уволят за шум, Хаясэ, твоя кровь будет на моих руках.

— Значится, так. Яичный сэндвич, молочный чай и вот эту томатную пасту.

— Эй, ты меня вообще слушаешь?

— Прости, что свалились как снег на голову, — извинилась я, повернувшись на голос Какэру.

— Да ладно, раз уж пришли — отдыхайте. Сэндвич попрошу нарезать помельче, чтобы было удобно брать.

— Спасибо.

Приняв заказ, Какэру удалился.

— Ах да, Наруми ведь тоже здесь? — вспомнила я.

— Ага. Когда Сорано искал подработку, у Наруми как раз горела вакансия.

— Слушай, Юко...

— М-м?

— Можно неловкий вопрос?

— Валяй.

— Тебе... не тяжело приходить сюда после того, как вы с ним расстались? Ты ведь не ради меня сейчас хорохоришься?

— Да брось, всё пучком. Ты слишком много накручиваешь, Кохару.

Она беззаботно рассмеялась. Как раз в этот момент к столику подошел Какэру.

— Так, хайбол и чай. Чего хихикаем?

— Да так, ни-о-че-ом. Ты лучше морально готовься: потом я устрою тебе допрос с пристрастием по поводу трудоустройства.

— Эм, понял...

Поникший Какэру мгновенно ретировался.

Юко скомандовала самой себе: «До дна!»

Раздались мерные глотки, а затем громкое, полное наслаждения «А-а-ах!».

— Юко, ты бокал залпом осушила?

— Не-а. Ещё на донышке плещется. Сорано, повтори! — завопила она на весь зал.

Сцена была настолько комичной, что я не выдержала и хихикнула.

— Юко.

— Чего?

— Так почему вы с Наруми всё-таки разошлись?

Звякнул лёд в бокале.

— А-а... Я ведь тебе так и не объяснила, да? Понимаешь, мы не то чтобы разбежались со скандалом.

Её голос смягчился, потеряв привычную браваду.

— Он мне нравится как человек, мы отлично ладим, и вдвоём нам было суперкомфортно. Вот только... искры, наверное, не было. Не судьба.

— Не судьба?

— Ага. Скажи, Кохару, ты когда-нибудь представляла, что вы с Какэру расстанетесь?

— Мы с Какэру?

Прислушавшись к себе, я поняла, что даже в самых мрачных мыслях такого не допускала.

— Абсолютно ни разу.

— А вот я представляла. Спустя месяц отношений мне вдруг стало страшно. Я подумала: «Если мы разойдёмся, то потеряем друг друга навсегда. Даже друзьями не останемся». И это при том, что он мне нравился. При том, что нам было кайфово вместе. Странно, да? — в её голосе сквозила лёгкая грусть. — А если начинаешь гонять такие мысли — значит, это финиш.

Услышав её болезненный смешок, я невольно прошептала:

— Прости.

Но в этот момент...

— О, Хаясэ и Фуюцуки, — раздался над ухом знакомый голос Наруми. — Так, томатная паста и сэндвич.

На стол со стуком опустились тарелки.

— Спасибо, — поблагодарила Юко.

— О чём секретничаем?

— Да так, перемываем кости нашим с тобой бывшим отношениям~

От Юко ощутимо пахнуло спиртным.

— Эй, давай без этого, — хмыкнул Наруми.

— Тебе жалко, что ли? Корона не упадёт.

Судя по непринужденному тону, они и впрямь остались отличными друзьями. Рядом материализовался Какэру.

— Эй, шеф-повар, хорош лясы точить. Вот твой хайбол, Хаясэ.

— Накапал покрепче? — плотоядно уточнила подруга.

— Намешал ровно настолько, чтобы меня с позором не вышвырнули на улицу, — отчеканил он тоном вышколенного швейцара, отчего я снова хихикнула.

Наруми миролюбиво вставил:

— Да ладно, зал пустой, никто ругаться не станет.

— О, тогда падайте к нам! Я проставляюсь! — оживилась Юко.

— Я, пожалуй, пас.

— Воздержусь.

Оба парня открестились настолько синхронно, что это прозвучало как отрепетированный номер.

— Значит, брезгуете со мной пить~ — пьяно протянула Юко. И снова принялась жадно глотать хайбол.

— Хаясэ, ты глушишь как не в себя, — предупредил Какэру. — Я не собираюсь тащить твою тушку на такси, если ты отрубишься.

— Фсё нарма-а-альна.

Язык у неё уже откровенно заплетался.

— Так о чём шептались? — полюбопытствовал Какэру.

И тут вконец окосевшая Юко сбросила бомбу:

— Кохару за нас переживала, ну мы и разбирали по косточкам нашу с Наруми интрижку~ Я, между прочим, надеялась, что у нас выйдет такая же идеальная химия, как у вас с Сорано! Сама к нему подкатила. Но искры не случилось, так что мы разбежались.

От такой лобовой откровенности я мысленно схватилась за голову.

— Наруми, тебя вообще устраивает, что она так об этом треплется? — вздохнул Какэру.

— Да что уж теперь. — Наруми, судя по голосу, лишь пожал плечами. — Вы, наверное, и сами поняли: мы провстречались месяца три, а искра так и не проскочила. Чисто дружеский вайб. Даже когда за ручки держались, пульс вообще не скакал.

— Не, ну вы зацените хамство! — возмутилась Юко. — Этот романтик берет меня за руку и выдаёт: «Слушай, сердце вообще не бьётся»!

— Ты вообще-то заржала и ответила: «У меня тоже пульс в норме»!

Какэру от души расхохотался:

— Ну и ну. Два сапога пара.

Юко пьяно вздохнула:

— Короче, не сошлись мы орбитами. Зато на вас посмотришь — аж зубы от зависти сводит, настолько вы два кусочка одного пазла.

Я кожей почувствовала, что в этот момент она тычет в нас пальцем.

— Пазла, скажешь тоже, — пробормотал смутившийся Какэру.

— Какого есть! Короче! — рявкнула Юко и, судя по звуку, хлопнула ладонью по столу. — Сделай её счастливой, понял?!

Эти слова, обращенные к Какэру, были пропитаны такой искренней, медвежьей заботой, что у меня потеплело на душе. Как же здорово, что у меня есть такая сумасшедшая подруга.

— Понял, — серьезно ответил Какэру.

— Но чтобы сделать Кохару счастливой, тебе, безработному оболтусу, нужна работа! И что ты теперь намерен делать, а?! — мгновенно сменила вектор атаки Юко.

— Погодь секунду, телефон жужжит... О, на портале по трудоустройству письмо упало...

— Дозволяю ознакомиться.

— Премного благодарен за ваше великодушие, о госпожа.

— Детский сад на выезде, — философски констатировал Наруми.

Я снова рассмеялась. Всякий раз, когда мы собирались вчетвером, атмосфера была просто потрясающей.

Но вдруг Какэру потрясенно выдохнул:

— Чего-о?!

— Что там? — подобралась я.

— Письмо... из той самой компании. Откуда я сегодня забрал резюме. Пишут, что хотят принести официальные извинения и просят о личной встрече...

♪

С самого утра я готовила карри.

Сама сходила в супермаркет — без маминой помощи! — купила продукты и взялась за готовку. Начала в десять, а теперь уже близился вечер. Пусть у меня уходило куда больше времени, чем у других, но для меня это был огромный шаг вперед.

— Кохару? А рис ты сварила?

— Ах!

В самый последний момент мама всё-таки не выдержала и дала подсказку.

Отмерять рис пришлось на ощупь. Мама специально купила сорт, не требующий промывки: достаточно было просто залить его водой. Засыпав зерна в чашу рисоварки, я нащупала крайнюю правую кнопку. Обычно кнопку старта на бытовых приборах помечают выпуклой точкой. По ней я и сориентировалась. Раздался писк, и вдруг заиграла бодрая электронная мелодия «Мерцай, мерцай, звездочка». И почему именно эта песня? Странный выбор.

— Во сколько придет Сорано? — спросила мама.

— Договаривались на семь.

— Тогда, может, я хоть салатик на гарнир нарежу?

— Нет. Я же решила, что сегодня всё от и до сделаю сама.

— Жадина, — хмыкнула мама.

Сегодня я пригласила Какэру на ужин, чтобы угостить его своей стряпней.

— Итадакимасу!

Донесся легкий хлопок — Какэру соединил ладони.

Звяк-звяк…

Ложка глухо стукнулась о тарелку.

Волосы мама заплела мне еще перед ужином.

— Надеюсь, Сорано придется по вкусу, — лукаво протянула она.

— Ну ма-ам, зачем ты под руку говоришь?

Какэру тихо рассмеялся, мама вторила ему мягким смешком.

— Это всё ты приготовила, Кохару?

— Угу. От похода в магазин до самой готовки — всё сама.

— Ого, потрясающе.

Я с замиранием сердца ждала вердикта. Да, пока готовила, пробовала не раз, и вроде бы вышло нормально. Но сейчас я не могла прочесть выражение его лица, оттого и волновалась вдвойне. Понравится ли? Сердце колотилось от безумной смеси любопытства и тревоги.

— Вкусно.

Простое слово, но как же отлегло от сердца.

— Правда вкусно?

— Угу. Овощи нарезаны крупно, как надо, и соусом пропитались отлично.

— Ура! Я так рада…

— Вообще-то, радоваться должен я. Ты ведь даже специи для карри сама смешивала.

— А?

— И специально ездила за ними на Амеёко.

Мама прыснула со смеху. И тут до меня дошло — Какэру же просто дразнится!

— Ни на какое Амеёко я не ездила! Это обычные кубики из супермаркета! Ах так? Тогда в следующий раз приготовлю что-нибудь невероятно острое!

— Я-то только за, но сама-то ты такое съешь?

— Для меня даже эта, средняя острота — уже предел.

— Предел, значит.

— На грани фола.

Язык и впрямь давно жгло от пряностей.

— Так дело не пойдет, — беззлобно усмехнулся Какэру.

— Мы-то дома вечно готовили сладкое карри специально для Кохару, — пояснила мама. — В следующий раз не мучай себя, готовь сладкое.

— Я обязательно привыкну, так что всё в порядке!

— Правда, спасибо тебе.

От этих тихих слов грудь переполнилась теплом. Я осторожно вытянула ноги под столом и коснулась ступней сидящего напротив Какэру.

— Ты чего?

«Спрашивает еще».

Я просто была так счастлива, что отчаянно захотелось дотронуться до него. Хоть бы капельку понимал девичье сердце.

— Вкусно?

— Вкусно.

— Повтори еще миллион раз.

— Ну бли-ин, — протянул Какэру.

Я не видела его лица, но точно знала: сейчас он ласково улыбается.

— Кстати, у меня есть новости, — внезапно посерьезнел Какэру.

— Ой, какие же? — заинтересовалась мама.

— Меня приняли на работу.

— Значит, то дело разрешилось удачно?

Оказалось, Какэру встретился с представителями компании, откуда недавно забрал резюме, в одном из кафе Мондзэн-Накатё. На встречу пришел один из руководителей. Сначала он принес извинения, а затем предложил Какэру место, заявив, что им нужны люди, способные прямо сказать в лицо о том, что считают неправильным. Какэру пообщался с ним и решил: раз серьезная фирма готова проявить такую искренность по отношению к простому студенту, он согласен там работать.

— Заставил я тебя поволноваться, Кохару.

— Ой! Да это же просто замечательно!

— Знай я заранее, мы бы устроили праздничный ужин с сукияки, а не с карри! — всплеснула руками мама.

— Я рад всему, что приготовит Кохару.

Хотелось прямо сейчас броситься ему на шею, но при маме пришлось держать себя в руках.

И тут мама неожиданно выдала:

— Сорано, а после выпуска ты переедешь жить к нам?

— А?!

Послышался тихий смешок — мама явно его поддразнивала.

— Мам, ну ты чего!

Сердце предательски застучало быстрее. Образ того, как мы с Какэру живем под одной крышей, живо вспыхнул в воображении.

А ведь и правда. Какэру устроится на работу, и такой вариант событий вовсе не исключен. В последнее время я понемногу учусь стирать, мыть посуду и вот — даже готовить. Справлюсь ли я с бытом, если мы съедемся?

От одних лишь мыслей щеки опалило жаром. Наверное, это всё острое карри.

— Кохару? — позвал Какэру.

— Д-да?

— Что случилось? Ты как будто в облаках витаешь.

— Да нет, ничего, — улыбнулась я, повернувшись на его голос.

Как же здорово будет, если такое будущее однажды наступит. Я буду очень стараться ради этого.

Внезапно тишину нарушил мамин голос:

— О, фейерверки.

— Точно, сегодня же фестиваль на реке Сумида.

— А отсюда их видно? — спросил Какэру.

— Прямо перед нами дом, так что только самый краешек.

Мама умолкла. Какэру тоже притих. Наверное, оба не могли оторвать взгляд от окна.

— Красиво? — тихо спросила я.

— А, прости. Да, засмотрелся. Но дом и правда почти всё загораживает, — ответил Какэру.

— Возможно, со стороны моста Эйтайбаси горизонт чище, оттуда можно будет разглядеть, — предположила мама.

— Тогда, может, прогуляемся до площади Парижа?

Стоило Какэру это предложить, как мама тут же подхватила:

— Сходите, посмотрите. А со стола я сама уберу.

«Я сама уберу, когда вернемся!» — «Да брось, ничего страшного!» — «Нет, так не пойдет!» — «Идите уже!» — «Оставь посуду!»

После недолгих препирательств мы всё же сдались и вышли на улицу.

Спустившись вниз, мы свернули на наш привычный прогулочный маршрут. Моим законным местом уже давно стала сторона слева от Какэру, и сердце радостно екнуло от того, насколько естественно он занял позицию по правую руку от меня.

Видимо, из-за удаленности от эпицентра фестиваля прохожих вокруг почти не было. Глухие хлопки фейерверков доносились откуда-то издалека.

— Надеюсь, оттуда всё-таки видно.

— Если да, то у нас появится отличное секретное место.

Я шла, привычно держа Какэру под руку. Июльская ночь выдалась душной и безветренной, сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала, что его кожа слегка влажная от пота.

— Уже почти пришли на площадь Парижа.

Какэру остановился, и я крепче прижалась к его локтю. От рубашки слабо повеяло его привычным запахом. И почему в аромате любимого человека есть что-то такое, что начисто лишает девчонок рассудка? Захотелось прильнуть к нему еще сильнее. Уткнуться лицом прямо в плечо.

— Сядем? — голос Какэру выдернул меня из сладких грез.

— Можно и постоять. Ну как, фейерверки видно?

Вокруг ощущалось присутствие людей. До слуха доносились обрывки разговоров и радостные возгласы: «Смотри, видно!».

— Да. Видно отлично.

— Опиши мне.

И Какэру стал описывать расцветающее над нами небо:

— Прямо над мостом Эйтайбаси взмыл огромный шар. Он только что разорвался куполом и осыпается серебром. А следующий, кажется, прямо перед Скайтри. Это называется «тройная сердцевина» — от краев к центру он переливается тремя цветами: красным, синим и желтым.

Звуки залпов оставались приглушенными. Наверное, отсюда виднелись лишь маленькие далекие огоньки. Но в моем воображении распускались огромные, необъятные цветы из огня. Между сияющим в ночи мостом Эйтайбаси и сверкающей башней Скайтри один за другим взмывали в небо грандиозные огненные бутоны. Яркие вспышки отражались в темных водах реки Сумида.

Ба-бах…

Мне казалось, я явственно слышу эти мощные раскаты.

— Начался «звездный дождь». Взлетают желтые огни… ба-ба-ба-бах!

С его словами мой внутренний взор озарило золотисто-желтым светом.

Пусть я лишена зрения, но рядом с Какэру я тоже могу наслаждаться фестивалем. Сердце переполняла безмолвная благодарность просто за то, что он здесь, со мной. Какэру день за днем расширял границы моего мира, и я хотела… если это возможно, всегда оставаться рядом. Вот бы идти рука об руку с Какэру вечно.

Во тьме перед глазами непрерывно вспыхивали разноцветные искры. Я обеими руками обняла Какэру за локоть и положила голову ему на плечо.

— Люблю тебя…

Я едва слышно выдохнула это, но Какэру тут же встрепенулся:

— Ты что-то сказала?

— Ничего.

Я мягко ему улыбнулась. Мне хотелось, чтобы в эти мгновения Какэру видел меня с самой красивой стороны.

— Спасибо, что привел меня сюда.

— Да не за что. Я и сам давно хотел посмотреть на фейерверки.

— И правда, просто потрясающее секретное место.

— Придем сюда в следующем году?

Мы как раз ворковали об этом, когда в сумочке раздалась трель.

Пи-пи-пи…

Зазвонил мой телефон.

— Извини, я отвечу.

Коснувшись пальцами экрана, я считала имя звонящего: мама. «Что могло случиться?» — пронеслось в мыслях. Стоило мне принять вызов, как в трубке раздался сорванный голос:

— Кохару, беда!

— Что стряслось?

Мама явно была сама не своя. И в ответ на мой испуганный вопрос она произнесла то, чего я никак не ожидала услышать:

— Бабушка из Ниигаты… умерла.

♪

Папиной маме, бабушке Ёсико, в этом году должно было исполниться восемьдесят восемь. Мы как раз думали собраться всей семьёй и отпраздновать, но она подхватила простуду. Начались осложнения, и бабушки не стало.

На следующий день мы поехали в Ниигату. Папа отправился туда прямо с работы, так что мы с мамой вдвоём сели на синкансэн.

Отпевание, потом похороны.

Честно говоря, я почти её не помнила. Папа нечасто навещал родительский дом, а после того, как я заболела, мы и вовсе перестали видеться.

Поэтому известие о её смерти вызвало не столько грусть, сколько... даже не знаю... глухую досаду на саму себя. Ни на поминках, ни на похоронах от меня не было никакого проку.

Папа принимал соболезнования как старший в семье, так что на маму тоже свалилась гора хлопот: подготовить зал, обзвонить родственников и знакомых. Со вчерашнего дня она крутилась как белка в колесе, но всё равно успела собрать мне траурный наряд. А уж по приезде ей и вовсе стало не продохнуть: заказ еды для поминального ужина, встреча гостей — казалось, у неё не было ни секунды свободного времени.

Те, кто горевал сильнее всех, оказались заняты больше всех. И я тоже хотела хоть чем-то помочь.

Хотела, но... в такие моменты мне оставалось лишь тихо сидеть в углу, подогнув под себя ноги.

Я уже совсем взрослая, так почему же я настолько бесполезна?

От невыносимой, едкой досады я до боли стиснула зубы. «Если бы только я могла видеть...» — отчаянно молила я про себя.

— Дожить до восьмидесяти семи — это хорошая, долгая жизнь, — донёсся голос кого-то из родни.

На этих похоронах не было гнетущей атмосферы: все провожали бабушку светло, со словами благодарности. Пожалуй, лишь это приносило хоть какое-то утешение.

Панихида, похороны и кремация остались позади. В бабушкином доме устроили поминальный обед — сёдзин-отоси.

Просторный зал густо пропах благовониями. Здесь собралась уйма народу.

— Кохару, посидишь пока здесь?

Мама отошла поухаживать за гостями и разлить напитки. Папин голос доносился откуда-то издалека — судя по всему, его плотно обступили родственники.

— Кохару, ты ешь?

Ко мне обратился кто-то из мужчин. Кажется, чуть раньше его представили как папиного двоюродного брата.

— Да. Очень вкусно.

— Это наш местный рис. Рис из Минамиуонумы — лучший в Японии! — с гордостью добавил дядя. — Если что-нибудь понадобится — только позови. Не стесняйся.

Наверняка он подошёл именно потому, что беспокоился из-за моей слепоты. На душе потеплело от мысли, что на свете есть и другие добрые люди, похожие на Какэру. Но от этой же мысли чувство собственной никчёмности кольнуло лишь острее.

Интересно, сколько здесь сейчас людей?

У папы... точнее, у семьи Фуюцуки всегда была обширная родня. Да и бабушка всю жизнь отдала фермерству, так что знакомых у неё хватало.

Я устремила невидящий взгляд перед собой и прислушалась. Со всех сторон накатывали волны звуков: гул бесед, смех взрослых, стук стаканов по столу, торопливые шаги тех, кто разносил еду. Откуда-то донёсся строгий шёпот: «Не ешь руками!», а следом — частый топот детских ножек.

Внезапно в памяти всплыл наш с бабушкой разговор.

Это случилось летом, за год до того, как тьма навсегда скрыла от меня мир. Мы тогда приехали в Ниигату всей семьёй. Теперь-то я понимаю, что в тот раз видела её в последний раз.

У бабушки был диабет, но мы всё равно тайком уселись на энгаве и ели сладкий арбуз.

— Кохару?

— М-м?

— Возможно, однажды и ты серьёзно заболеешь. Как я.

Я тогда сильно удивилась: к чему вдруг такие мрачные разговоры? Но в её тоне сквозила странная, непоколебимая уверенность.

— Такова уж судьба. А она, Кохару, посылает испытания лишь тем, кто способен их вынести. Так что и с моей хворью всё будет хорошо.

С этими словами бабушка отрезала ещё ломоть арбуза.

— Держи, это тебе. — Она вложила сочную дольку мне в руки. — И послушай меня, Кохару.

— Да?

— Всегда старайся. Выкладывайся изо всех сил.

— Выкладываться?

— Ага. Если будешь стараться — люди обязательно поддержат. А от ленивых все только отворачиваются.

Бабушка с хрустом откусила мякоть и довольно зажмурилась: «Ух, сладкий!». Вокруг её глаз разбежались лучики добрых морщинок.

— И ещё — улыбайся. Будешь улыбаться, и мир улыбнётся в ответ. Вокруг тебя соберутся хорошие люди, готовые прийти на помощь. А к вечно мрачным и унылым никто не потянется. — Бабушка метко выплюнула чёрную семечку.

«Стараться и улыбаться. Вот что в жизни самое главное».

Эти слова бабушка произнесла с широкой, светлой улыбкой.

Вынырнув из воспоминаний, я мысленно кивнула. А ведь она была права.

Только сейчас до меня по-настоящему дошло, как много людей её любило. Даже сидя в темноте, я кожей ощущала тепло этой огромной толпы. И здесь не было места беспросветному, давящему горю.

— Как же это здорово... — невольно сорвалось с губ.

— Что именно? — внезапно раздался мамин голос.

— А? Ой... Ты уже освободилась?

— Вроде того. Будешь инари-суси? Давай положу на тарелку. Прямо перед тобой, на «двенадцать часов».

— Мам, ты же совсем с ног сбилась.

Видимо, мама наклонилась поближе, потому что её тихий шёпот зазвучал прямо над моим ухом:

— Папа тоже на пределе. Кажется, он вообще глаз не смыкал.

— Лишь бы не свалился от истощения...

— Вот закончим со всем, и надо будет рвануть на горячие источники. Отмокнем, отдохнём как следует.

— Хе-хе, было бы здорово.

— Сорано с нами позовём?

— Налаживать с папой отношения голышом в одной купальне?! Мам, это уже перебор!

— И то верно! — звонко рассмеялась она.

— Ну ма-а-ам!

Почувствовав, что пора припудрить носик, я осторожно поднялась. «Я провожу», — тут же отозвалась мама. Подхватив сумочку и телефон, я сделала шаг назад... И вдруг совсем рядом раздался быстрый топот.

Топ-топ-топ!

«А ну не бегать!» — рявкнул кто-то из взрослых, но было поздно.

Бам!

В меня на полном ходу кто-то врезался.

— Кохару! — ахнула мама.

Я не удержала равновесие и тяжело осела на пол. Со всех сторон посыпалось взволнованное: «Ты как? Всё в порядке?». Кто-то торопливо кланялся маме: «Ради бога простите, это мой обормот!».

Понятно. В меня влетел бегающий по залу малыш.

— Сестрёнка, п-прости... — виновато шмыгнул носом детский голосок.

А я даже не могла проверить, не поранился ли он.

— Ничего страшного. Сам-то цел? Не ушибся?

— Не-а... — робко ответил мальчик. Отлегло.

— Кохару, ты цела? — мама бережно потянула меня за руку, помогая подняться.

— В норме. Энергии у этих сорванцов, конечно, не занимать.

— Ты, кажется, телефон выронила.

Мама вложила прохладный прямоугольник мне в ладонь. Скользнув пальцем по экрану, я ощутила что-то неладное.

— Ой, тут паутинка пошла, — расстроенно вздохнула мама.

Я провела подушечкой пальца по правому верхнему углу и наткнулась на колкую шероховатость треснувшего стекла.

— Ерунда. Сенсор отзывается.

— Точно не хочешь сдать в ремонт?

— Вот если ещё раз грохну и он совсем умрёт — тогда попрошу починить.

— Ну смотри, будь аккуратнее, — в мамином голосе снова послышалась тёплая улыбка.

Поминальный обед подошёл к концу, началась уборка столов.

А заодно — перемывание моих косточек.

Родня, видимо, была свято уверена, что я сижу где-то далеко. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться и выдать своё присутствие.

Шептались, что я даже от бегущего малыша увернуться не способна.

Что тянуть такую обузу — крест на всю жизнь.

Что даже если каким-то чудом выскочу замуж, родить нормально не смогу.

Да и кому нужна жена, от которой в быту никакого проку.

Самое страшное — в их голосах не было ни капли злобы. Они обсуждали мою ущербность с той же будничной лёгкостью, с какой сетуют на внезапный дождь вместо обещанного солнца.

Я просто вросла в пол, слившись с интерьером и молясь лишь о том, чтобы остаться невидимкой.

Уже дома, по возвращении в Токио, мама яростно набросилась на папу:

— Как ты мог смолчать?! Как ты не взбесился, когда они несли про Кохару всю эту дичь?! — кричала она, грудью вставая на мою защиту.

А папа ответил — глухо, до краёв переполненный усталостью:

— Прости. Но ведь они правы. Что я мог им возразить?

Вжик.

Эти слова хлестнули наотмашь, как удар клинка под рёбра. Они вспороли мне сердце куда глубже, чем весь ядовитый шёпот родни.

Да, я не могу увернуться от бегущего ребёнка.

Не могу ничем помочь на поминках.

Я — бракованная. Не такая, как все.

Родной отец только что швырнул мне в лицо беспощадную правду: я инвалид, который до конца своих дней будет висеть камнем на чужой шее.

[[image:/storage/reader-images/24298f14b31984e3153990ec1b024347fdb49158.png]]

♪

— Я нашел работу и думаю в ближайшее время съездить домой. Кохару, не хочешь поехать со мной?

Мне давно хотелось побывать на родине Какэру. Там, где он вырос.

Хотелось самой, всем телом ощутить, что же это за место — пролив Канмон с его знаменитым бурным течением.

Поэтому, когда Какэру позвал меня с собой, я невероятно обрадовалась.

Сердце так и затрепетало, я едва не запрыгала от счастья.

Но одной лишь радостью дело, конечно, не обошлось.

Тревожило, как я перенесу дорогу. Я до одури боюсь летать.

Меня пугает даже скрип и тряска в старых лифтах, а в самолете я бы, наверное, просто зашлась от крика.

Когда меня клали в больницу на Хоккайдо, было настолько плохо, что страх отступил на второй план.

Зато после выписки, узнав, что возвращаться придется по воздуху, я разрыдалась.

Оставалось ехать на синкансэне. И тут таилась другая беда: туалет.

Два часа от Токио до Ниигаты — еще куда ни шло. Но путь до станции Кокура в Китакюсю занимает почти четыре с половиной.

«Выдержу ли?» — сомневалась я.

Но если вечно поддаваться страху, так никуда и не выберешься. Понимая, что рано или поздно его придется побороть, я мысленно приготовилась к трудностям. И решила: с долгой дорогой уж как-нибудь справлюсь.

Да.

Истинная причина моих тревог крылась в другом.

Больше всего я боялась встречи с мамой Какэру.

Вот что по-настоящему пугало.

В голове эхом отдавались голоса родственников. А от отцовских слов вновь до боли сжималось сердце.

«Все ли будет хорошо со мной... такой?»

«Ничего, что я слепая?»

Я боялась, что меня отвергнут. Эти мысли изводили, не давали покоя.

Какэру, конечно, скажет, что все в порядке, и раз он так говорит — значит, так оно и есть.

«Но что, если наоборот — меня примут?»

«Что, если мне позволят остаться с ним?»

От этого становилось еще страшнее.

Пока мы просто встречаемся — это полбеды.

«Но что, если наши отношения зайдут дальше?»

В последнее время эти страхи накатывали все чаще. Слова отца и родных намертво въелись в память.

«Какэру устроился на работу, я скоро окончу университет... Что, если все станет по-настоящему серьезно?»

Я же чувствую: он задумывается о нашем совместном будущем. Нашел хорошую работу, везет знакомить с мамой, обмолвился, что хотел бы встретиться и с моим отцом.

Но...

И все же.

С того самого дня меня непрестанно мучил один и тот же вопрос.

«Имею ли я право быть с Какэру?»

«Я слабая. Слепая. Даже не смогу увернуться, если на меня налетит бегущий ребенок».

«По дому все делаю медленно, готовить умею от силы пару блюд».

«Жить со мной — тяжелый труд».

«Придется во многом полагаться на него».

«Не сломаю ли я этим... его жизнь?»

Эти страхи тяжким камнем ложились на сердце.

«Быть может, мое желание остаться с ним — не более чем эгоизм?»

«Подхожу ли я ему вообще?»

«Раз в голову лезут такие мысли, может, не стоило и начинать?»

Я была так тяжело больна, но Какэру не переставал в меня верить — и тогда случилось чудо. А сейчас, когда оно осталось позади, душу отравляют дурные мысли.

«Какая же я подлая».

Я все думала и думала об этом. Гоняла мысли по кругу, не в силах остановиться.

— Кохару? Давай потихоньку просыпаться. Мы подъезжаем к Кокуре.

Раздался голос Какэру. Теплый, невероятно нежный.

Убаюканная мерным стуком поезда и собственными мрачными раздумьями, я незаметно провалилась в сон.

— Прости. Кажется, я задремала.

— Какое там «задремала», ты спала без задних ног.

Какэру мягко рассмеялся. Он всегда старается казаться бодрым и веселым, когда чувствует мою тревогу.

«Какой же он все-таки добрый...»

— Боюсь, теперь ночью глаз не сомкну.

«Ему, должно быть, было так скучно ехать одному?»

Грудь снова кольнуло чувство вины.

— Ничего страшного. Я тоже уснул.

Его голос звучал совсем рядом. И тут я поняла, что уже какое-то время чувствую тепло в правой ладони. Чуть шевельнула пальцами и осознала — Какэру крепко держит меня за руку.

Ах...

Его тепло пульсировало, разливаясь по всему телу. Я чувствовала себя такой немыслимо счастливой.

Недавние страхи разом развеялись.

И все-таки я хочу...

Хочу всегда, всегда быть с Какэру.

Только об этом и могу думать.

«Какая же я все-таки эгоистка».

♪

В Кокуре мы пересели на местную электричку до Симоносэки.

Вагон ощутимо потряхивало, колёса выстукивали громкий, ритмичный такт. Меня мягко покачивало на сиденье, и отчего-то это казалось удивительно приятным. Уже на подъезде к станции телефон Какэру тренькнул — пришло сообщение в LINE от его мамы.

— Пишет, что задержится на работе, — сказал он. — Просит пока где-нибудь погулять.

— Ей и так огромное спасибо, что находит для нас окно в своём плотном графике.

— Чем займёмся?

— Я бы хотела побывать у пролива Канмон. Ты столько о нём рассказывал.

— Договорились.

Какэру мягко взял меня за руку.

Мы пересели на автобус. В салоне оказалось почти пусто, и мы устроились на соседних сиденьях.

Сначала за окном тянулись ряды невысоких зданий, а затем простор внезапно распахнулся, открывая вид на море. Обо всём этом мне, конечно, рассказывал Какэру. Наш автобус был синим. И мчался он вдоль синего моря прямо под ярко-синим небом. Именно такая картина нарисовалась в моём воображении.

Мы вышли на остановке «Кайкёкан».

— А что это за «Кайкёкан»?

Какэру объяснил, что так называется местный океанариум.

— Сейчас будем переходить дорогу, так что держись крепче.

— Ну вот, опять нянчишься со мной, как с маленькой.

— Не нравится?

— Не то чтобы не нравится...

Пока мы ждали зелёный свет и шли по зебре, Какэру продолжал описывать окрестности.

Чуть поодаль раскинулся сам пролив Канмон. К воде прилегала целая прогулочная зона: слева виднелся рынок Карато, прямо по курсу — океанариум, а справа от него пристроился небольшой парк аттракционов с колесом обозрения. Судя по голосу Какэру, здесь всегда было полным-полно туристов.

Прямо перед парком нашлось кафе, и мы решили взять напитки навынос.

— Кохару, тебе что?

— А холодный чай с молоком есть?

— Да, конечно, — приветливо отозвался бариста.

Какэру забрал мой стаканчик, чтобы мне не пришлось нести его самой.

Обогнув аттракционы, мы нашли свободную скамейку и устроились на ней.

Отсюда, по словам Какэру, открывался панорамный вид на пролив. В отличие от привычного аромата Цукисимы, здешний воздух был густо, до терпкости пропитан морем. Дул пронзительный ветер. За нашими спинами с лязгом и грохотом проносились вагонетки американских горок, откуда то и дело доносился восторженный визг.

— Море прямо перед нами?

— Ого, ты его видишь?

— Да откуда бы?

Я легонько ткнула его локтем за эту шутку, и Какэру рассмеялся.

— Опиши мне всё. Как обычно.

И он, как и всегда, своим тёплым, нежным голосом вновь раздвинул границы моего мира.

Бескрайняя синева. Море, небо, город на противоположном берегу и горы вдали — весь пейзаж сливался в едином цвете. Солнечные лучи искрились на зеркальной глади воды. Этот мир сиял ослепительной яркостью. Море плавно текло справа налево; казалось, само время здесь замерло, и лишь вода продолжала своё бесконечное движение. Вот какую картину нарисовал для меня Какэру.

Я прикрыла глаза, отдаваясь воображению. Накатывало удивительное чувство, будто я сливаюсь с этим пейзажем воедино. Растворяюсь без остатка в сияющей синеве.

«Как же хорошо...» — невольно сорвалось с губ.

— Нравится?

— Здесь просто чудесно.

Влажный морской бриз ласково овевал щёки.

— А в этом море купаются?

— Не-а, куда там. Сунешься в воду — мигом пойдёшь ко дну. Думаю, и десяти секунд не продержишься, — усмехнулся Какэру.

— Неужели такое сильное течение?

— Хм-м... — Он на секунду задумался. — Помнишь сказку про Момотаро? Представь, с какой скоростью тот гигантский персик нёсся по реке. Плюх-плюх!

— Это ещё что за сравнения такие?

— Нет, ну правда, я всегда об этом думал! Персик ведь только показался вдали, а потом раз — и уже прямо перед тобой, руку протяни. Это ж какая у него скорость была! Бабушка, когда полезла его доставать, реально жизнью рисковала.

Я не сдержалась и звонко рассмеялась. Картина вырисовывалась до нелепого абсурдная.

— Выходит, течение бурное, как в узкой реке?

— Во-во. Именно это я и пытался сказать.

«Надо же, как быстро...» — пронеслось в голове, пока я вновь обращала лицо навстречу бризу.

Ту-у-у-у!

Низко и протяжно взревел пароходный гудок. Судя по мощной звуковой вибрации, прямо перед нами тяжело проходило огромное контейнерное судно.

— Слушай, я ведь перед синкансэном сэндвичи купил. Будешь?

— Ещё как! Умираю от голода.

— Надо было разбудить тебя ещё в поезде.

— Нет-нет, я ведь сама отрубилась.

— Умоталась в дороге?

— Да я же выспалась, так что теперь полна сил! Боюсь только, что ночью глаз не сомкну.

— Прости, что тащу тебя ночевать к родителям.

— Да за что ты извиняешься?

— Ну, чужой дом, незнакомая обстановка. Вдруг тебе будет неуютно.

— Всё хорошо. Только... — Я слегка замялась. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты заранее и в подробностях показал мне, где у вас ванная и туалет.

Об этом нужно было просить сразу. Вопрос жизненно важный, тут не до стеснения. Конечно, щёки немного горели от неловкости, но скромничать в таких вещах просто небезопасно.

Какэру тут же с готовностью отозвался:

— Это точно. Попробуй-ка сходи в душ или туалет вслепую! Тут сам взвоешь, чтобы каждую мелочь разжевали.

От того, как искренне он пытался встать на моё место, на сердце потеплело. Я невольно вцепилась в край его куртки.

— Да, кстати, мама сказала, что пойдёт в ванную с тобой, поможет помыться.

— Ой, нет, откажусь!

Выпалила без раздумий. Это было бы уже слишком.

— Понимаешь, мама... — мягко протянул Какэру. — Когда я сказал, что привезу тебя знакомиться, она почему-то решила, что мы едем объявлять о помолвке.

Хотя мы всего лишь хотели официально сообщить, что встречаемся.

Эти слова застали меня врасплох.

«Что же на это ответить?»

Как раз в этот момент резкий порыв бриза растрепал мои волосы. Я торопливо пригладила пряди ладонью и, дождавшись, пока ветер стихнет, произнесла:

— Вот когда я благополучно окончу университет... было бы здорово приехать к вам снова. Уже по-настоящему.

Так я ушла от ответа. Сердце тоскливо сжалось.

На самом деле мне до одури хотелось спросить: «Ты уверен, что тебе нужна именно я?» Хотелось вывалить на него все свои страхи и послушать, что он ответит.

Но от одной мысли, что эти слова могут разрушить то, что между нами есть, язык намертво прилипал к нёбу. Я просто струсила.

Внезапно вдалеке раздался восторженный визг.

Плюх!

А следом — оглушительный всплеск воды.

— Что это так грохнуло?

— А, наверное, в океанариуме началось шоу дельфинов.

— Шоу дельфинов?

— Хочешь сходить? Мама всё равно пока задерживается.

От этой брошенной невзначай фразы меня словно током ударило.

Иногда мне начинало казаться...

...что Какэру начисто забывает о моей слепоте.

Именно из-за этой непринуждённости я с каждым днём всё чётче понимала: никто, кроме него, мне не нужен.

Но сейчас эти мысли отдавали горечью. Я радовалась, однако сердце словно кололи тысячей мелких игл.

— Позвать незрячую в океанариум... Какой же ты всё-таки добрый, Какэру.

— Ну так ты же сама хотела и фейерверки запускать, и на пианино играть, и на речном трамвайчике кататься! Зрение зрением, а веселиться ты умеешь.

«Ох, ну что мне с ним делать...»

Я всем своим существом ощущала: Какэру — мой единственный. И от этого кристально ясного осознания мысли спутались окончательно.

— Эй, ты чего?

— Просто... я так рада, что даже не знаю, как быть.

— Эй, ты точно не заставляешь себя? Может, тебе вообще океанариумы не сдались?

Эта искренняя тревога в его голосе... Я просто таяла от неё без остатка.

— Пойдём! Обязательно пойдём в океанариум!

В подобных местах я не бывала лет десять.

Подойдя к кассе, я достала удостоверение инвалида и весело бросила: «Гляди-ка, нам повезло, будет скидка!» Какэру на секунду потерял дар речи. Повисла крошечная, едва уловимая пауза — он просто до смерти боялся меня обидеть. С одной стороны, мне безумно хотелось сказать, чтобы он бросил эти глупости и не заморачивался. А с другой — именно за эту трепетную чуткость я его и любила.

В итоге я просто мягко попросила его впредь не переживать из-за подобных мелочей.

Внутри вовсю гудели кондиционеры, обдавая приятной прохладой.

Мы шагнули на эскалатор и плавно поплыли наверх. Чем выше мы поднимались, тем отчётливее слышался мерный плеск. Судя по равномерному гулу, это качали воду мощные насосы циркуляции.

Я осторожно прикоснулась ладонью к стеклу аквариума. Толстое и прохладное.

— Тебе не холодно?

— Нет, всё в порядке. А кто тут плавает?

— Похоже, здешние обитатели из Канмона. Морские лещи, скумбрия, здоровенные скаты и ещё целая куча мелочи, названий которой я отродясь не слышал.

Так, переходя от витрины к витрине, Какэру подробно описывал мне каждый аквариум.

«Вон там огромная рыбина... Ого, какая здоровенная акула! А, вот тут на табличке написано, что это желтохвост»... Он старался не упустить ни единой детали, лепя для меня живые образы.

— Слушай... — вдруг протянул он.

— А?

— У них тут на аквариумах стикеры расклеены. И там написано, в каком виде та или иная рыба вкуснее всего.

— Пф-ф. Да ладно?

— Серьёзно тебе говорю! Возле желтохвоста прямо так и напечатано: «Сашими».

— Звучит так, будто ты это на ходу выдумал.

Теперь океанариум казался мне не музеем, а гигантским садком с живой рыбой при каком-нибудь пафосном ресторане.

— О, прямо по курсу — бурый скалозуб. Симоносэки ведь славится рыбой фугу, вот океанариум её и пиарит на каждом шагу.

— И что, они там плавают, раздувшись, как воздушные шарики?

— Да не, фугу раздуваются только от испуга или когда злятся.

— Ого, правда?

— Ага. Это только Кохару дует щёки без всякого повода.

«В каком это ещё смысле „без повода“?» — мысленно возмутилась я и тут же демонстративно надула щёки.

— О, позвольте запечатлеть эту шикарную мордашку!

Щёлк!

Срабатывание затвора камеры прозвучало предательски громко.

— Ну Какэру-у!

Я шутливо заворчала, но Какэру вдруг стал подозрительно серьёзным.

— Знаешь...

— М?

— Наверняка ведь в будущем изобретут какую-нибудь технологию, которая позволит незрячим людям смотреть фотографии и видео... Поэтому я хочу нащёлкать как можно больше кадров. Чтобы потом всё-всё тебе показать.

Дай я слабину хоть на секунду — и точно бы разрыдалась прямо там.

Дело было даже не в его щемящей заботе. Какэру говорил так просто, будто наше совместное будущее — это самая незыблемая и естественная вещь в мире. И от этого я была так пронзительно счастлива.

Горло перехватило, на глаза навернулись слёзы. Но Какэру, совершенно не подозревая о буре в моей душе, тут же ляпнул:

— Кстати, а ты когда-нибудь ела фугу?

Как всегда. В своём абсолютно беззаботном репертуаре.

— Спрашивать о таком посреди океанариума... ну очень оригинально.

— Ну да, в зоопарке же не спрашивают: «А доводилось ли вам вкушать отменную баранину на гриле?»

— Ну вот, опять ты за свои шуточки.

Посмеиваясь, мы двинулись дальше по коридору.

— О, медузы, — оживился Какэру. — Представь: в абсолютно тёмном аквариуме плавают медузы. Их подсвечивают мягким синим светом... выглядит просто потрясающе.

— Прямо как огни высоток в Цукисиме...

При слове «медузы» в памяти живо всплыл маршрут наших привычных вечерних прогулок вдоль каналов.

— Помнишь, когда окна многоэтажек отражались в воде Цукисимы, ты сказал, что они похожи на светящихся медуз?

— Ага, а ты тогда ещё переспросила: «Правда похожи?»

— Разве? Я так сказала?

— Ещё как спрашивала!

— И как они выглядят сейчас?

— Мягко, плавно покачиваются в воде. Очень умиротворяющее зрелище, — зачарованно добавил Какэру. — Вот бы и жизнь текла так же. Плавно и безмятежно.

— Ты правда так думаешь?

— А что? Что-то не так ляпнул?

— Нет, просто... это очень в твоём духе.

Я осторожно прислонилась головой к его плечу.

— Знаешь, я очень рада, что тебе здесь весело.

— Ой, прости. Что-то я увлёкся...

— Нет-нет, что ты! Я ведь тоже веселюсь, когда слушаю тебя. Так что наслаждайся вдоволь и за меня.

— Раз так, то сегодня я оторвусь по полной! Буду веселиться так, чтоб на всю жизнь запомнилось!

— Ого, такой серьёзный настрой даже пугает...

Мы снова тихо рассмеялись, сплетая пальцы.

— Двинули дальше?

Какэру потянул меня за собой.

— О, а вот тут справа у нас — рыба-луна.

По его словам, эта луна-рыба оказалась гораздо больше, чем он вообще мог себе вообразить. «Да она просто гигантская! Метра три в длину!» — Какэру отреагировал настолько бурно и по-детски искренне, что я невольно расплылась в улыбке.

Обычно считается, что они плоские, но Какэру уверил меня, что эта особа весьма упитанная и толстенькая. В огромном аквариуме рыбина плавала в полном одиночестве.

Я попыталась мысленно нарисовать себе этого неспешно дрейфующего гиганта.

— Прикинь, а луна-рыба-то, оказывается, родственница фугу! Они, говорят, такие неженки, что постоянно царапаются о стенки аквариума, поэтому стекло тут изнутри обтянуто специальной защитной плёнкой.

— Подожди, это случайно не та рыба, которая умирает от одиночества?

— А, это миф. Сама байка звучит так: если умирает сородич, рыба не выдерживает стресса и тоже гибнет. Но по факту — это полный бред. Они вполне себе прекрасно выживают и поодиночке.

— Иногда ты поражаешь такими энциклопедическими знаниями...

— Круто, скажи?

— Слу-у-ушай... Я, конечно, могу ошибаться, но ты сейчас, часом, не информационную табличку зачитывал?

— Э? Как ты догадалась?!

— У тебя интонация стала, как у диктора из телевизора.

— Раскусила... — дурашливо покаялся Какэру.

— Ах ты ж! — я в шутку боднула его плечом.

И всё-таки...

Узнав, что одинокая луна-рыба отлично выживает без сородичей, я испытала странное облегчение.

Окажись на свете существо, которое по-настоящему гибнет от горя при потере близкого, меня бы раздавило необъяснимым чувством вины. Наверное, дело в том, что где-то на самом дне подсознания я всегда помнила: отведённый мне срок вряд ли окажется длиннее, чем у Какэру.

— Знаешь, я так рада, что эти рыбы такие стойкие, — тихо произнесла я.

Услышав это, Какэру вдруг остановился.

— Спорим, тебе сейчас в голову опять полезли всякие дурные мысли?

Он крепко обнял меня за плечи, согревая своим теплом. От неожиданности я глупо заморгала слепыми глазами:

— А? Ч-что? Ты чего вдруг?

А он лишь уверенно и тихо произнёс мне на ухо:

— С тобой всё будет хорошо.

— Пока ты улыбаешься, любая беда обойдёт тебя стороной.

Вот как он сказал.

— О, а вон там можно морских звёзд потрогать! Берём левее.

Мы вышли к мелкому контактному бассейну, и я смогла опустить руки в воду, нащупав на дне морскую звезду. Оказалось, она гораздо твёрже и шершавее, чем я себе фантазировала, но форма и правда была точь-в-точь как у звёздочки.

И всё это я смогла узнать и прочувствовать только потому, что рядом был он.

Я шептала ему «спасибо» бесчисленное множество раз.

После бассейна со звёздами мы добрались и до шоу дельфинов. Оказалось, они умеют издавать потрясающе звонкие, пронзительные крики: «Кии-кии!» И об этом я тоже узнала лишь благодаря Какэру.

Когда мы вдоволь нагулялись по океанариуму, телефон вновь завибрировал — звонила мама Какэру.

♪

Мама Какэру, Кёко, оказалась, как бы это сказать, очень энергичной женщиной.

Едва с губ Какэру слетело: «Мы приехали», как меня сгребли в охапку под радостный визг: «Кохару-у-у!»

— Так это ты та самая Кохару!

— Какэру мне все уши про тебя прожужжал!

— Ой, какая же ты хорошенькая! Прямо куколка!

Не давая и слова вставить, она продолжала отчаянно меня тискать.

— Мам, ну ты чего? Кохару же некомфортно.

— Ой, прости-прости! Просто Какэру впервые привёл в дом девушку, вот я и обрадовалась.

— Впервые?

Когда я с удивлением переспросила, Какэру тут же засуетился:

— Мам, ну зачем ты болтаешь лишнее!

«Значит, я первая», — подумала я, и на душе стало так тепло.

До дома мы добирались на маминой машине. Квартира оказалась просторной, из трёх комнат: две располагались ближе к входу, а в глубине пряталась гостиная. К ней же примыкала традиционная комната в японском стиле. Мне в мельчайших подробностях объяснили, где находятся туалет и ванная, и я с облегчением отметила, что порогов и перепадов высот здесь почти нет.

Когда мы устроились за столом в гостиной, мама вдруг хитро спросила:

— Ну-ка, угадайте, что у нас сегодня на ужин?

— Что за детские игры... — обречённо вздохнул Какэру.

— А я не тебя спрашиваю! Я Кохару спрашиваю!

— Меня?

— Ага. Давай, просто ткни пальцем в небо.

— Хм-м... Может, карри?

— Ой, Кохару, какая же ты умничка!

Меня снова сжали в объятиях. Кажется, меня окончательно приняли за полноразмерную дакимакуру.

— Мам, хватит её тискать. С чего вдруг она умничка? — вмешался Какэру.

— Ну как же! Она не стала называть суши или сукияки — то есть что-то дорогое, не стала просить что-то сложное в готовке, а выбрала «карри». Это же идеальный ответ! Настоящая женская мудрость!

Я-то просто назвала любимое блюдо Какэру, но меня отчего-то тут же записали в невероятно чуткие и тактичные девушки. Стало даже немного неловко.

— Мам, ну прекрати, Кохару же не знает, как реагировать.

— Я же шучу! Прости, Кохару.

Мама извинилась, а я поспешно замахала руками, мол, всё в полном порядке.

— На самом деле сегодня у нас кавара-соба — наше местное блюдо из Симоносэки.

«Кавара-соба? Гречневая лапша на черепице?»

Пока я пыталась вообразить, что бы это могло быть, мама уже начала готовить.

Ш-ш-ш…

Зашипело масло, и в воздухе разлился сладковатый аромат жареного.

— А что это за блюдо?

Какэру принялся объяснять, что сейчас на электрогриле жарится чайная лапша.

По его словам, зелёную лапшу со вкусом маття жарят на раскалённой кровельной черепице, затем щедро посыпают тонкими полосками яичного блинчика, обжаренной говядиной и нарезанными водорослями нори. А едят всё это великолепие, обмакивая в тёплый сладковатый бульон. Чтобы менять вкус в процессе, в бульон добавляют кружочки лимона или тёртую редьку дайкон с красным перцем.

— Говорят, в старину в каждом доме обязательно была своя специальная черепица для готовки, — добавил он. — У неё идеальная теплопроводность.

«Ничего себе...» — поразилась я. Какое необычное блюдо.

— А эту черепицу прямо с крыши дома снимали? А как же дождь? Крыша ведь протекать будет!

Вытащи хоть один фрагмент — и дом точно зальёт. Наверное, покупали какую-то отдельную черепицу специально для кухни?

Пока я серьёзно обдумывала эту логистическую проблему, раздался громкий смех.

— Это Какэру так шутит! — сквозь смех выдавила мама.

— А? Что?

— Прости, прости, — покаялся Какэру.

«Ну вот».

— Я положил твою порцию на «двенадцать часов». Палочки лежат прямо перед тобой.

— Спасибо.

— Ну, давайте пробовать, — предложила мама.

— Итадакимасу! — я сложила ладони перед собой.

Тут мама снова подала голос:

— Кохару.

— Да?

— А волосы мешать не будут?

— Ой, и правда!

— Резинка есть?

— Простите. Я даже не подумала об этом.

— Вот, держи, эта подойдёт?

— Спасибо. А что это?

Мама вложила мне в ладонь мягкую объёмную резинку-скранч. Я собрала волосы в хвост на затылке.

— Точно. А то полезут в рот, — согласился Какэру.

— Ну как? Ровно получилось?

— Идеально! — заверил он.

Я ещё раз произнесла «Итадакимасу!», подцепила палочками немного лапши и отправила в рот.

— Как вкусно!

К аромату обжаренной в масле лапши примешивалась терпкая нотка зелёного чая. Сладость яичного блинчика и бульона, который был чуть слаще обычного соуса, смешиваясь с мясом, рождали невероятно насыщенный вкус. А благодаря освежающей кислинке лимона казалось, что есть это блюдо можно бесконечно.

— Сладкий бульон в сочетании с лимоном — это просто потрясающе!

— Здорово, что тебе понравилось. Вот бы и в Токио можно было без проблем найти все нужные ингредиенты, — заметил Какэру.

— А разве в Токио не продают специальную лапшу для кавара-соба? — удивилась мама.

Они принялись обсуждать, что в столице её днём с огнём не сыщешь. Тем временем Какэру подкладывал мне добавку со словами: «Ешь давай, не стесняйся».

— Какэру, ты сейчас ведёшь себя как деревенская бабушка.

— Сама ты бабушка!

Он отреагировал на подначку даже быстрее, чем обычно. Было заметно, как он рад оказаться дома.

— Кохару, — вдруг позвала мама. — Спрошу прямо в лоб. Ты точно уверена, что тебе нужен именно наш Какэру?

Вопрос прозвучал настолько внезапно, что Какэру аж поперхнулся: «Эй, мам, ты чего!»

Я тоже растерялась, судорожно подбирая слова.

На самом деле мне до боли хотелось спросить в ответ: «Это вы уверены, что ему нужна такая, как я?»

Но...

— Что вы... Это я его недостойна.

С губ сорвались лишь такие, безопасные и уклончивые слова.

— Да её улыбка просто исцеляет! В каждую семью — по Кохару!

— Это ещё что такое? — возмутился Какэру.

— Она же как стиральная машинка для души! Не слышал о таком? — продолжали перепираться мать с сыном.

Мама без конца нахваливала меня, повторяя, какая я милая. От этого на душе было очень тепло и в то же время ужасно неловко.

После ужина мы по очереди приняли душ.

Когда мама предложила: «Может, пойдём вместе?», я всё же вежливо отказалась.

— Кохару, тебе нужен лосьон для лица?

— Да, если можно, одолжите, пожалуйста.

— Бери сколько хочешь! Прямо щедро лей, не жалей! — рассмеялась она.

— Мне много не нужно, спасибо.

Она была ко мне невероятно добра. Да и Какэру не отставал: «Давай я высушу тебе волосы?» Они оба вились вокруг меня, стараясь угодить в любой мелочи.

— Спасибо, не нужно.

— Давай высушу!

— Я сама! — мы препирались из-за фена, но так как я не видела, где он, отобрать его у Какэру никак не выходило.

И тут...

— Кстати! Вы двое сегодня ложитесь в японской комнате, — безапелляционно заявила мама.

— Серьёзно? — вырвалось у Какэру.

Глык…

Мне показалось, или я и правда услышала, как он нервно сглотнул?

На самом деле мы с Какэру ещё ни разу не спали вместе.

Да и с ночёвкой я у него впервые.

Между нами ещё не было... ничего по-настоящему взрослого. Конечно, я задумывалась о том, что когда-нибудь — например, когда я окончу университет и стану более независимой — это может случиться. Но ведь я уже много лет не видела собственного обнажённого тела. И от этого было страшно. Мне было бы безумно стыдно показаться даже его маме. А уж Какэру — тем более. Да и вообще, от одной только мысли об этом щёки пылали так, что, казалось, сейчас закипят.

— Как-то это неловко, — тихо сказала я.

— А... ага, — хрипловато отозвался Какэру.

Я-то ждала, что он отшутится. Интересно, какое у него сейчас лицо?

— Чур, не приставать! — попыталась я разрядить обстановку шуткой, но...

— В-в таких вещах... я всё сделаю как положено.

Он ответил с такой убийственной, непробиваемой серьёзностью, что мне стало вдвойне стыдно.

— Кохару, а ты пьёшь алкоголь?

Я уже открыла рот, чтобы ответить маме, но Какэру меня опередил: «Кохару ещё ни разу спиртного не пила».

— Ну, тогда пей ты, — скомандовала она сыну.

Потом мы ещё долго сидели в гостиной. Мама травила байки из детства Какэру. А сам Какэру тем временем пил. Точнее, мама его активно спаивала, и вскоре язык у него начал заметно заплетаться.

— А Кохару и без косметики такая миленькая...

Услышав это, я поняла: всё, готов.

— Какэру? Ты в порядке? Не перебрал?

— Я-а не пьян.

— У тебя голос срывается.

— А-а-а, Кохару в пижамке — просто прелесть... Сидит бочком на подушечке... такая милашка...

«Да он же в стельку!» — мне стало до колик смешно.

— Всё, оставляй Кохару на меня и иди спать, — вмешалась мама.

— Да норма-ально всё со мной.

— Со мной всё будет хорошо. Ложись спать. И спасибо тебе огромное за сегодняшний день.

— М-м? — по-совиному ухнул Какэру. — Раз Кохару так говорит, я послушаюсь.

Послышался шорох одежды — Какэру неловко поднялся. Затем раздался звук раздвигаемой перегородки.

Хлоп…

Она с шумом закрылась.

Бух…

Какэру тяжело рухнул на футон.

— Ой, извини. Наш Какэру моментально вырубился.

— Ничего страшного, он мне сегодня так много помогал.

— Да ну, брось. Пользуйся им на здоровье.

«Пользуйся им»...

Я тихо рассмеялась.

И подумать не могла, что мы с его мамой так сблизимся всего за один день. «С ней так легко общаться», — только подумала я, как прозвучал её спокойный, вдруг ставший очень серьёзным голос:

— Можно задать тебе один вопрос?

— Слушаю.

— Кохару. Ты правда уверена, что Какэру тебе подходит?

Конечно же, я была в этом уверена.

Но вот подхожу ли я ему? Нужна ли ему такая обуза?

Этот страх тяжёлым, ледяным камнем лежал на сердце. Будет ли честно по отношению к его маме и дальше прятать свои истинные чувства за дежурными улыбками?

— А можно... встречный вопрос? — решилась я. — Это вы уверены, что ему нужна именно я?

И она ответила с той же безоговорочной лёгкостью, что и раньше:

— Конечно уверены. Такая девушка, как ты, для нашего Какэру — настоящий подарок.

— Но ведь я слепая. И у меня хроническое заболевание.

— Рано или поздно все мы начинаем болеть. Не бери в голову.

— Я ещё совсем не умею вести хозяйство. Мне даже бельё развешивать тяжело.

— Времена, когда всё это считалось исключительно женской обязанностью, давно прошли. Пусть Какэру этим занимается.

— И готовить я толком не умею... Вот только недавно карри научилась делать.

— Многие думают: «Ой, да что там, сварю-ка я по-быстрому карри», но на самом деле это та ещё морока! Раз ты умеешь готовить карри, значит, ты просто молодчина!

— Я даже собственного тела не вижу, поэтому до дрожи боюсь, чтобы на меня смотрели раздетую.

— Это уж всяко лучше, чем быть легкомысленной. В такой скромности даже есть свой особый шарм!

Кажется, она не до конца понимала, что творится у меня на душе.

— Но... Когда я ослепла, мама не отходила от меня ни на шаг, и я доставила ей столько хлопот. Она каждый день готовила мне особенную еду, сопровождала в незнакомые места, водила по бесконечным больницам. Каждый раз, когда мне становилось хуже, я заставляла её убиваться от горя. Вот что значит быть со мной. Поэтому я и спрашиваю: точно ли я подхожу? Я буду доставлять Какэру куда больше проблем, чем можно себе вообразить. Он добрый, он будет мне помогать во всём. И от этого ему будет невыносимо тяжело.

Что она подумает, услышав всё это?

Вряд ли какой-нибудь матери понравится выслушивать такие тяжёлые речи от девушки своего сына.

Я не видела её лица, и от этого становилось по-настоящему страшно. Поэтому я изо всех сил старалась говорить как можно бодрее.

— Послушай. Можно спросить?

— Д-да, конечно!

— Кохару... Как у тебя получается говорить о таких горьких вещах — и улыбаться?

Только тут я осознала, что уголки моих губ натянуты в улыбке.

Я лишь хотела, чтобы мои слова не звучали слишком мрачно. Я вовсе не чувствовала себя несчастной. Я лишь переживала за Какэру.

И, пытаясь донести до неё эту мысль, даже не заметила, как надела привычную маску.

— Прости. Наверное, тебе трудно на это ответить, — мягко произнесла мама.

— Знаете, — тихо начала я. — Когда мне было очень больно из-за болезни, моя мама плакала. И папа тоже. И тогда я поняла: плохо не только мне одной. И решила, что буду улыбаться. Ведь если я улыбаюсь, они подумают: «Ну, вроде бы Кохару счастлива, значит, всё хорошо». С тех пор я так и живу.

Повисла тишина. А затем мама позвала меня:

— Кохару.

— Да?

— Можно я поглажу тебя по голове?

— А... да.

— Тебе не неприятно?

— Всё в порядке.

— Какая же ты хорошая девочка...

Она ласково гладила меня по волосам, тихонько приговаривая: «Умничка, умничка». Было немного щекотно, но от неё исходил тот же едва уловимый запах, что и от Какэру, и моё колотящееся сердце начало постепенно успокаиваться.

— Послушай, Кохару, — произнесла она. — Тебе больше не нужно заставлять себя.

— Что вы, я вовсе не...

— Так вот что тебя тревожило всё это время. Держу пари, наш оболтус Какэру об этом даже не догадывается.

— Нет, Какэру тут ни при чём. Это только моя проблема.

— Сомневаться в том, достойна ли ты... Отвергать саму себя — это очень больно.

— Да не больно мне...

— Нет. Мне было бы больно. И чувствовать такое — это совершенно нормально. Как же тяжело, должно быть, мучиться такими сомнениями в самый счастливый момент. И ведь ответа на этот вопрос не найти, верно?

Она замолчала на мгновение, а затем её следующие слова решили всё:

— Но знаешь, Кохару... Я хочу, чтобы рядом с ним была именно ты.

От этих слов глаза мгновенно обожгло.

Чтобы это была я?

Я и представить не могла, что когда-нибудь услышу нечто подобное. Грудь затопило щемящим, невыносимым теплом.

— Но... я...

Ой.

Сейчас расплачусь.

— Ой, прости, пожалуйста. Я вовсе не хотела доводить тебя до слёз.

Она продолжила мягко гладить меня по голове.

— Но...

— Всё будет хорошо.

— Я же просто хотела, чтобы вы за него не волновались...

— Всё хорошо.

По щекам покатились обжигающе горячие слёзы. Я попыталась стереть их ладонью, и мама тут же вложила мне в пальцы бумажную салфетку. Я кое-как сумела перекрыть этот поток.

— Успокоилась?

— Да. Простите.

— Знаешь, — она заговорила ровным, спокойным тоном. — Я поняла, что наш Какэру выбрал по-настоящему замечательную девушку. Светлую, милую, с твёрдым внутренним стержнем. Я ведь всегда мечтала о дочке и подумала: как было бы здорово, если бы у меня была такая дочь.

Держаться дальше было просто выше моих сил.

Я разрыдалась в голос.

— Вы правда уверены, что я ему подхожу?

Как же можно быть таким невероятно, немыслимо добрым человеком?

— Разве я... разве такая, как я, достойна...

Услышав мои захлёбывающиеся всхлипы, она мягко, но твёрдо оборвала:

— Не говори так. Я хочу, чтобы это была ты. И я уверена, что Какэру тоже любит тебя всем сердцем.

— Но ведь я заставлю вас переживать!

— Послушай. Если вы поженитесь, я стану твоей второй мамой. И я хочу принять тебя в нашу семью вместе со всеми твоими тревогами и страхами. Вот как сильно ты мне дорога.

Слёзы хлынули водопадом. Глаза жгло, капли катились одна за другой, не останавливаясь. Салфеток уже не хватало, ладони промокли насквозь. Всё моё тело сотрясалось от рыданий, из груди рвались громкие, некрасивые всхлипы.

Я и сама понимала, что плачу слишком сильно. Слишком громко.

Но я так давно не плакала по-настоящему.

— Спасибо вам большое.

А в ответ прозвучало:

— И впредь полагайся на меня.

Сказав это, мама крепко-крепко обняла меня обеими руками.

Что это за чувство?

Как же это назвать...

«Как же мне повезло с ней», — искренне, до самого дна души подумала я.

Среди ночи я проснулась.

Устав от слёз и немного успокоившись, я легла спать в японской комнате рядом с Какэру.

Вынырнув из сна, я вдруг поняла, что не чувствую его тепла. Пощупала футон — и правда, никого.

Задаваясь вопросом, куда же он подевался, я тихонько поднялась и вышла в сторону гостиной.

И тут до меня донёсся приглушённый разговор. Откуда? Кажется, из другой комнаты, ближе к прихожей.

«Ты что, купил помолвочное кольцо?»

Кажется, я подслушала то, что мне совершенно не предназначалось.

Поняв, что стоять греть уши нехорошо, я уже собралась бесшумно скользнуть обратно в постель.

Но тут...

«Кольцо? Да, купил».

От слов Какэру я опешила. И невольно замерла, вросла в пол.

«А ну-ка покажи», — потребовала мама, а затем раздался её громкий смех.

«Тише ты! Кохару же проснётся!»

«Ого, брендовое... Ну ты и расстарался. У тебя хоть деньги-то на него были?»

«Отстань. Вообще-то я подрабатывал».

Когда мы с Какэру ходили измерять размер моего пальца, я думала, что когда-нибудь мы просто подарим друг другу милые парные колечки.

Но всё оказалось куда серьёзнее.

Всё было гораздо чудеснее, чем я вообще смела мечтать.

И то, что он вдруг начал подрабатывать, теперь тоже обрело смысл. Все кусочки пазла сложились воедино.

Так он... всё это время копил деньги, чтобы купить мне настоящее кольцо?

Хотя я думала, что уже выплакала все слёзы на год вперёд, глаза снова предательски защипало.

Не желая, чтобы меня застали подслушивающей и ревущей, я поспешила обратно на футон.

Они оба так сильно меня любят... Чем же я смогу им отплатить?

Даже если посвящу всю оставшуюся жизнь тому, чтобы доказывать Какэру свою любовь, этого всё равно будет катастрофически мало.

«Улыбаться и стараться изо всех сил».

Внезапно в памяти всплыли слова бабушки.

Точно.

Наверное, единственное, что я действительно могу сделать, — это улыбаться и стараться ради тех, кто рядом.

Значит, так я и поступлю.

«Ой. Я же забыла поставить будильник на утро».

Сонно пробормотав это про себя, я потянулась к сумке в поисках смартфона.

Нащупав холодный корпус, я провела пальцем по экрану и вдруг почувствовала шероховатость.

«Что это?» — я провела по стеклу ещё раз.

Под подушечкой пальца скользнула трещина.

Та самая трещина, которая появилась, когда я недавно выронила телефон у бабушки.

Я снова и снова гладила её пальцем. На душе стало мерзко и пусто.

«Даже увернуться от ребёнка не смогла».

«Наверняка и с воспитанием детей у неё будут сплошные проблемы».

«Даже если выйдет замуж, родить вряд ли сможет».

«А раз не сможет помогать по дому, то и замужество ей не светит».

Слова, брошенные родственниками в тот день, вновь вспыхнули в мозгу едким неоном.

«Но ведь это правда, поэтому я и не могу им возразить».

Слова отца гулким набатом отозвались в голове.

Невидимые ледяные пальцы сомкнулись на горле. Воздуха стало катастрофически мало.

Сердце зажало в тиски так, что оно готово было вот-вот разорваться.

Больно. Как же больно и страшно.

И это были вовсе не те слёзы, что я проливала сегодня от радости. Из незрячих глаз хлынули ледяные, горькие слёзы.

Меня так сильно любят...

Так почему же я позволяю чужим, злым словам сбивать себя с толку?

Почему продолжаю сомневаться в себе и в нём?

Соберись.

Мысленно подстегнула я себя.

Держись.

Сжав правую руку в кулак, я изо всех сил ударила себя по бедру, чтобы вырваться из этого оцепенения.

Давай же.

Я била себя по бедру снова и снова. В темноте, глотая слёзы.

Соберись!

[[image:/storage/reader-images/f77b1cb6a601fec83068e18c03515160845c3d9b.png]]

♪

Вернувшись из Симоносэки в Токио, я крепко задумалась о том, как быть дальше.

Чтобы обрести уверенность и стать по-настоящему самостоятельной, я всё чаще просила маму учить меня новым вещам. Мне до дрожи не хотелось оставаться обузой.

В сентябре в университете начались экзамены за первое полугодие, и Какэру-кун целыми днями пропадал там над дипломной работой.

Мы сидели на скамейке возле лужайки кампуса. Яркое солнце ласково согревало тело, промёрзшее под университетскими кондиционерами.

— Знаешь, я хочу попробовать жить одна.

— А? — опешил Какэру-кун. — С чего вдруг?

— Ну... Когда живёшь одна, волей-неволей приходится всё делать самой, так ведь?

— Ну, это да, но...

— Вот и мне хочется хоть раз испытать себя в таких условиях.

Я решительно сжала кулаки. Какэру-кун тут же отозвался:

— Я помогу. Пожалуйста, не взваливай всё только на себя.

— Так нельзя.

— Почему?

— Когда придёт время съезжать, мама наверняка воспротивится. Скажет: «Ещё слишком рано!» И если я услышу от неё эти слова, то совсем сникну, — со вздохом добавила я.

— Думаешь, она и правда так скажет?

— Не знаю. Может, я сама себя накручиваю, а она, наоборот, ответит: «Дерзай». Наверное, меня просто гложет чувство вины за то, что я до сих пор так многого не умею. Поэтому мне нужно научиться справляться самой — ровно настолько, чтобы быть готовой к жизни в одиночку.

— Наверное, стоит всё-таки поговорить с мамой. Жить одной, значит... — протянул Какэру-кун. — Что ж, я тебя поддержу.

— Спасибо.

— Хорошо бы ещё как-нибудь с твоим папой познакомиться.

— Так ему и скажешь: «Отдайте за меня вашу дочь»?

Я смущённо улыбнулась, а Какэру-кун в шутку подхватил:

— А ты хочешь, чтобы я так сказал?

«А ведь и правда хотела бы...» — пронеслось у меня в голове.

— Я постараюсь, — пообещал Какэру-кун, крепко сжав мою ладонь.

♪

Когда я заговорила с мамой о встрече Какэру-куна с папой, выяснилось, что она и сама частенько предлагала мужу: «Не хочешь познакомиться с парнем Кохару?». Но тот, судя по всему, упорно уклонялся от ответа.

Поэтому я решила завести этот разговор лично, когда отец в следующий раз вернётся домой.

Вот только наши графики всё никак не совпадали, и не успела я оглянуться, как наступил октябрь.

В одно из воскресных утр папа на редкость оказался дома. Мы всей семьёй собрались за обеденным столом.

Лёгкий стук палочек о фарфор, сладковатый аромат тамагояки, насыщенный запах мисо-супа, журчание кипятка, льющегося в заварочный чайник.

Время текло лениво и неторопливо.

Мне всегда нравились эти тихие утренние часы выходного дня.

Отец у меня не из болтливых, так что мы с мамой щебетали вдвоём, как обычно. Но когда он оставался дома, по телевизору с самого утра бубнили новости, и его незримое присутствие наполняло комнату.

— Дорогой, тебе добавки? — спросила мама.

Вместо ответа папа коротко угукнул.

«Пап...»

«Не хочешь познакомиться с моим парнем?»

Слова всё никак не шли с языка. Холод его прошлых фраз, казалось, до сих пор давил мне на горло.

Представлялось, что он в любой момент отчеканит: «И зачем тебе вообще сдался этот парень?».

Но... я ведь решила идти до конца.

— Пап...

— Чего тебе?

— Я теперь умею сама стирать вещи.

— Понятно.

— И готовить тоже. Недавно вот карри сама сделала.

Папа отозвался всё тем же ровным голосом:

— Понятно.

Его реакция оставалась для меня загадкой, и продолжать было до жути страшно. Но я всё-таки собралась с духом и выпалила:

— У меня появился парень.

Я ждала дежурного «Понятно», но ответом мне стала тишина.

Повисла гнетущая пауза.

«Какое у него сейчас лицо?»

Я не видела, и оттого накатывал страх — вдруг он злится? И тут на выручку пришла мама:

— Дорогой, ну чего ты так опешил? Кохару в том самом возрасте, когда у девушек появляются парни.

— Ничего я не опешил! Просто подавился.

Со стороны отца донёсся громкий глоток чая.

Сёрп…

— Его зовут Сорано Какэру-кун. Мы встречаемся уже больше двух лет. Не хочешь как-нибудь с ним познакомиться?

Пальцы предательски дрожали. Я спрятала руки под стол, надеясь, что никто не заметит.

— И с какой это стати я должен? — усмехнулся папа.

Готовое сорваться с губ поникшее «Ясно...» я сглотнула. Нужно было стоять на своём.

— Да потому что я хочу им перед тобой похвастаться!

— «Похвастаться»? Кохару, ну ты даёшь...

Отец был явно ошарашен. «Не выгорело...» — мелькнула горькая мысль, как вдруг...

— Ой, ну а что в этом такого? — непринуждённо вмешалась мама.

— А ты помолчи...

— А-а, да ты просто боишься! Боишься, что твою любимую Кохару уведут из-под носа! — откровенно подначивала она. — Кохару редко о чём-то просит. Почему бы не пойти ей навстречу?

То ли эти слова возымели эффект, то ли он просто сдался, но папа протяжно вздохнул:

— Ладно. Но у меня есть одно условие.

♪

— Значит, условие твоего отца — разговор один на один? — уточнил Какэру-кун.

— Именно так, — весело подтвердила мама.

— Было бы здорово организовать всё пораньше, но наши графики совпали только в ноябре. Извини уж.

Встречу папа назначил ровно через месяц после моей просьбы. Да ещё и в восемь вечера. Видимо, с трудом выкроил окошко в своём плотном расписании.

— Что вы, я счастлив, что он вообще уделил мне время. Но куда мы едем?

Мы втроём ехали в такси, теснясь на заднем сиденье: мама, Какэру-кун и я. Машина то и дело закладывала виражи, и на поворотах нас мягко прижимало друг к другу. Тепло его тела согревало мой правый бок.

— Наш папа изначально предложил кафе в лобби отеля. Но я ему прямо заявила: «Раз уж встречаешься с парнем Кохару, то хотя бы накорми его нормально!». Тогда он поручил бронь мне, и я выбрала просто чудесный ресторан, — с гордостью отчиталась мама.

— В общем, сейчас меня ждёт ужин с вашим отцом тет-а-тет... — убитым голосом подытожил Какэру-кун.

— Всё пройдёт хорошо! В ресторане, который выбрала мама, наверняка очень вкусно!

— Чувствую, от нервов я вообще вкуса не разберу...

— Удачи тебе!

— Точно-точно, Сорано-кун, удачи! — со смехом подхватила мама. Держу пари, в этот момент она ободряюще подняла большой палец.

Я тоже вытянула вперёд левую руку и улыбнулась:

— Удачи-и!

— Вам-то легко говорить... — голос Какэру-куна совсем упал.

— Тебя так пугает мой папа?

— Ещё бы... Мы ведь пересекались в больнице на Хоккайдо. У него просто леденящий взгляд! Прямо актёр из фильмов про якудза!

— Ой, да брось. Серьёзно?

Мама тихо хихикнула.

У меня папа никогда не ассоциировался с чем-то пугающим. Но для Какэру-куна он, наверное, и впрямь выглядел как Владыка Демонов.

— А что, если он выдаст: «Я не отдам тебе Кохару!»?

— Вряд ли до этого дойдёт на первой же встрече...

— А если заявит: «Хочешь Кохару — сперва одолей меня в бою!»? Папа тебе что, финальный босс? Или скажет: «На самом деле я — твой отец... Ты отлично справился, сын, превзойдя меня...»?

— Ничего себе поворот. Вдруг окажется, что мы с тобой брат и сестра.

— Ой, Сорано-кун, ну ты и фантазёр! — звонко расхохоталась мама.

Со стороны водителя тоже донёсся сдавленный смешок. Я не выдержала и захихикала вслед за ними.

— Если станет совсем туго — заказывай выпивку, — лукаво посоветовала мама.

— Да уж, без алкоголя это напряжение не снять, — вздохнул Какэру-кун.

«Я не это имела в виду...» — мама уже открыла рот, чтобы что-то пояснить, но тут таксист подал голос:

— Приехали.

Мы с Какэру-куном выбрались из машины. Мама, бросив водителю: «Подождите минутку, пожалуйста», вышла следом.

Едва оказавшись на улице, Какэру-кун ошарашенно выдавил:

— Здесь?!

— А что не так? — встревожилась я.

— Да тут настоящий дворец... Мы точно по адресу? Выглядит как резиденция даймё.

— Ну ты и преувеличиваешь... — невольно рассмеялась я, решив, что он опять драматизирует.

— Ни капли! Вокруг сплошные бетонные высотки, я думал, ресторан в одной из них. А тут прямо между зданиями втиснут классический японский особняк!

Судя по его причитаниям, обширная территория была обнесена глухим забором, из-за которого выглядывали массивные черепичные крыши и кроны сосен. А вход преграждали традиционные ворота, густо увитые плющом.

— Вы уверены, что мне сюда? — робко переспросил Какэру-кун у мамы.

— Сюда-сюда. Я заказала вам роскошный ужин кайсэки, так что наслаждайтесь процессом! Дорогой традиционный рётэй... Самый что ни на есть элитный.

— При чём тут кансайский акцент?

— Ну, удачи тебе.

Я ласково улыбнулась, на что он обречённо выдохнул:

— Ладно, я постараюсь.

Пока мама не сказала, что Какэру-кун скрылся за воротами, я махала рукой в его сторону и повторяла: «Удачи!».

Затем мы сели обратно в такси и вернулись в квартиру.

Мы с мамой прошли в гостиную.

— Интересно, как там наш Сорано-кун справляется?

— Думаю, всё пройдёт хорошо.

— В любом случае, волноваться сейчас бессмысленно. Давай лучше приготовим ужин.

За такой беззаботной болтовнёй мы вместе хлопотали на кухне.

— Сполоснешь зелень? — попросила мама, и я принялась мыть хрустящие листья салата.

Может быть, прямо в эту минуту Какэру-кун просит у папы моей руки.

Но смогу ли я сказать маме то, что должна?

— Ты чего задумалась? — спросила мама, с усилием закручивая кран.

Вжик…

Шум воды оборвался. Следом донёсся ритмичный стук кухонного ножа о разделочную доску.

Тук-тук-тук…

Всё-таки мама орудует на кухне куда увереннее: если она берёт инициативу в свои руки, дело спорится в разы быстрее.

Внезапно в памяти всплыли её слова:

«Я всегда буду рядом, так что всё будет хорошо».

Даже если у Какэру-куна с папой сегодня всё пройдёт гладко. Даже если в будущем я захочу жить с ним вдвоём... Мне до дрожи страшно было услышать её холодное: «Тебе ещё рано».

Наверное, я ужасно неблагодарная дочь, раз допускаю такие мысли после всей её безграничной заботы. Но... я до смерти боялась, что мама сочтёт меня неспособной выжить самостоятельно.

«Ты станешь обузой для Сорано-куна, поэтому я перееду вместе с вами».

Если она так решит, у меня просто опустятся руки.

Какэру-кун набрался смелости сидеть перед суровым отцом, а я стою тут и не могу выдавить из себя ни слова.

— Ужин гото-ов! Давай накрывать на стол.

— Угу.

— Кохару, разложишь палочки?

Я хотела стать самостоятельной. Хотела уметь справляться самой. Но лучше всех понимала, насколько это тяжело. Я во всём полагалась на маму, и она поручала мне лишь пустяковые задачи.

«Для тебя это слишком сложно».

Этих слов я боялась больше всего на свете.

Разложив приборы, мы уселись за стол и сложили ладони, готовясь привычно произнести «Итадакимасу», как вдруг...

— Ах да. Давай-ка я заберу тебе волосы.

С этими словами стул мамы отодвинулся.

— Спасибо.

Она встала у меня за спиной, и я, стянув резинку с запястья, протянула её назад.

— Не знала, что у тебя есть такая милая резиночка.

— Угу. Это мама Какэру-куна подарила.

— Ой, прелесть какая, — произнесла мама, аккуратно собирая мои волосы.

Если подумать, мама всегда убирала мне волосы перед едой. В гостях у Какэру-куна я даже не вспоминала об этом, пока он сам не спросил: «Разве волосы собирать не нужно?».

И в этом не было ничего удивительного. Ведь это всегда делали за меня.

Что это за гложущее чувство?

Внутри внезапно всё похолодело. Грудь сдавило от тревожной мысли: «А правильно ли всё это?».

Мне нужно по-настоящему измениться. Ради Какэру-куна. И ради самой себя.

— Послушай, мам.

Когда она вернулась на своё место, я повернулась к ней.

Даже незрячими глазами я точно чувствовала, куда направлен её взгляд. Всё-таки мы мать и дочь. И я была уверена: сейчас мы смотрим прямо друг другу в глаза.

Собрав всю свою решимость в кулак, я твёрдо произнесла:

— Мне нужно поговорить с тобой о кое-чём важном.

＊

Пока я шагал по дощатому коридору, меня не отпускало чувство, что я здесь совершенно не к месту.

«Офигеть…»

Стоило лишь вспомнить, что мне предстоит встреча с отцом Кохару, как внутри всё сжалось от волнения.

«Если он одобрит наши отношения, ну или хотя бы составит обо мне более-менее приличное впечатление — это уже победа».

За этими размышлениями я и не заметил, как одетая в кимоно сотрудница ресторана довела меня до нужной двери.

— Это комната «Кикё», — произнесла она.

— Можно вас попросить немного подождать?

Женщина озадаченно моргнула, но мне было не до её реакции. Сейчас произойдёт энкаунтер с Отцом. Прямо как в игре, где перед битвой с финальным боссом нужно закидаться зельями, я сделал пару глубоких вдохов, чтобы унять дрожь.

И шагнул в комнату босса.

— Прошу прощения.

Воздух здесь, казалось, звенел от напряжения. Посреди устланной татами комнаты стоял низкий стол, а напротив входа, в нише-токонома, располагалось почётное место. Именно там восседал отец Кохару. Напряжённым воздух казался исключительно из-за исходившей от него жажды крови.

— Значит, ты и есть Сорано-кун.

«Жуть. Он реально страшный... Почему он сидит в тёмных очках, если на улице ночь?..»

Отец Кохару оказался высоким, стройным мужчиной. Глубокие морщины на его лице словно отражали весь груз пережитого. В безупречно сидящем костюме, с гладко зачёсанными назад волосами и в затемнённых очках он выглядел так, будто только что сошёл с экрана фильма про якудза.

— Б-благодарю вас за то, что уделили мне своё д-драгоценное время.

От нервов я начал заикаться. Будь Кохару рядом, она бы точно рассмеялась. «Эй, не смейся!» — мысленно прикрикнул я на неё.

— Присаживайся.

Я опустился напротив него в позу сэйдза и низко поклонился.

— Меня зовут Сорано Какэру. Я встречаюсь с Кохару-сан.

— Фуюцуки Соитиро. Спасибо, что заботишься о моей дочери.

Коротко бросив это, он опустил взгляд в меню.

А затем...

— ...

— ...

Нам было совершенно не о чем говорить.

На столе лежал листок с надписью «Меню на сегодня», но перечислялись в нём скорее ингредиенты: камбала, гранат, свежий морской ёж... Что именно нам принесут — оставалось загадкой.

«Почему мы молчим? Я ведь уже представился и сказал, что мы встречаемся. Миссия выполнена? Дальше мы будем просто молча жевать блюда из этого списка? Это что, дегустация такая?»

«Соберись, Сорано Какэру. Вспомни, зачем ты здесь!»

Воодушевив себя, я нарушил тишину:

— Это меню?

— Да. Напитки. Алкоголь пьёшь?

— Эм, да. Но в меру.

Он протянул мне список.

— Заказывай, что хочешь.

— А вы, папа, что будете пить?

— «Папа»?

Я понял, что ляпнул лишнее, но было поздно. Соитиро-сан свирепо зыркнул на меня поверх очков.

— П-простите.

— Ладно уж.

— Фуюцуки-сан, что вы будете заказывать?

— Наверняка подадут аперитив, так что решим после него.

— Понял!

«Отлично. Разговор исчерпан».

«Я аж холодным потом покрылся...»

Из окна открывался вид на сад. Деревья, подсвеченные снизу, уже тронула осенняя желтизна, а гладь пруда, словно зеркало, отражала их кроны. Разбить такой оазис посреди бетонных джунглей — верх роскоши. В воде неторопливо скользили карпы кои.

И почему при виде этой умиротворяющей картины мне на ум пришла фраза «карп на разделочной доске»? Прямо как я сейчас.

Пока я об этом размышлял, в комнату вереницей потянулись официантки, расставляя перед нами тарелки.

— Это закуски-сакидзукэ: камбала, гранат, свежий морской ёж...

...щебетала подавальщица, представляя блюдо за блюдом. Ингредиенты были знакомы, но как они превратились в это — оставалось тайной. Передо мной выстроились пять крошечных порций, каждая буквально на один укус. После этого персонал покинул комнату.

«Эм, и это всё?»

«Уровень роскоши обратно пропорционален размеру порции? Сегодня мы съедим пять кусочков еды, в каждый из которых повар вложил всю душу, и на этом разойдёмся? Обалдеть».

С такими мыслями я вновь заглянул в «Меню на сегодня» и обнаружил, что за сакидзукэ следует длиннющий список: холодные закуски-дзэнсай, суп, сашими, варёные блюда, жареные блюда... Неужели их будут выносить по очереди, по мере того как мы будем опустошать тарелки?

«Уровень сервиса просто заоблачный», — я даже струхнул.

— Ешь, не стесняйся.

Услышав это, я сложил ладони и произнёс: «Итадакимасу».

Еда оказалась вкуснее всего, что я когда-либо пробовал. Ещё бы, элитный ресторан. То ли дело в свежайших продуктах, то ли в мастерски подобранных приправах, а может, и в том, и в другом, но вкус был неописуемым.

Соитиро-сан ел молча. По его непроницаемому лицу невозможно было прочесть ни единой эмоции.

— Вкусно?

Он снова зыркнул на меня, и в его тоне проскользнула лёгкая угроза.

— Да. Огромное спасибо. Никогда в жизни не ел ничего подобного!

И это была чистая правда.

— Это и есть настоящий вкус, — коротко отозвался он.

— ...

— ...

Снова повисла пауза. Не найдя ничего лучше, я выдавил:

— И правда.

«Кохару-у, матушка-а», — мысленно взмолился я, возведя глаза к потолку.

И тут, словно божественное откровение, в памяти всплыли слова мамы Кохару: «Если станет совсем туго — заказывай выпивку».

— Фуюцуки-сан, вы не против, если я закажу алкоголь?

— Делай что хочешь.

— К японской кухне лучше всего подойдёт саке, верно?

Поскольку Соитиро-сан промолчал, я подозвал официантку.

— Одно саке, пожалуйста.

— Сколько чашечек принести? — уточнила она.

— Сколько? — переспросил я и посмотрел на отца Кохару.

— Несите две, — велел он.

Соитиро-сан продолжал молча жевать. Возникало ощущение, будто он ужинает в полном одиночестве.

Но стоило появиться алкоголю, как лёд тронулся.

— Ну, для начала...

Я наполнил его чашечку.

Глык, глык...

Он осушил её залпом, и его лицо начало стремительно краснеть. А затем он заговорил первым:

— Сорано-кун, мы с тобой раньше не встречались?

— А, да. Мы пересекались в больнице на Хоккайдо.

— Точно-точно. Извини, что тебе пришлось тащиться в такую даль.

— Что вы, не стоит. Это же само собой разумеется.

— В качестве извинения это, конечно, не годится, но сегодня ешь до отвала. Угощайся.

Соитиро-сан подцепил палочками кусочек тушёного берикса, щедро обмакнул мякоть в бульон и отправил в рот. Следом махом опрокинул очередную порцию саке. Я тоже попробовал рыбу — и снова убедился, что вкуснее ничего в жизни не ел.

— Вкусно?

— Очень!

— Давай, Сорано-кун, налегай на мясо.

Это ведь и есть кайсэки? Бесконечная череда крохотных пиалочек, сашими, тушёная рыба, варёные овощи... К моменту подачи мяса я уже объелся. А ведь впереди ещё рис на выбор — мини-тэндон, мини-кайсэндон или дзосуй, и десерт напоследок. Глядя на это изобилие, я всерьёз задумался: а не на убой ли меня тут откармливают?

Но самое удивительное — стейк, истекающий соком при каждом укусе, заходил настолько легко, будто его можно было пить. Мраморная говядина вагю с крупной солью и васаби таяла во рту. Мозг пульсировал одной мыслью: «Вкусно!», а в нос шибал острый аромат васаби. Я готов был есть этот стейк и завтра, и послезавтра.

— Сорано-кун, а в какую сферу ты собираешься устроиться?

— Эм, ну... В логистическую компанию.

Я вкратце рассказал о будущей работе.

— Логистика — кровеносная система любого бизнеса. Полезно набраться опыта в такой отрасли. Мы с ними тоже сотрудничаем.

— Ого. Правда?

— У меня сложилось впечатление, что там работают толковые люди.

— О-о, вот как.

— Да и ты сам, кажется, малый не промах, — с улыбкой произнёс Соитиро-сан.

«Э-э! Он улыбается!» — мысленно заорал я. Учитывая его внешность в стиле якудза, эта улыбка смотрелась так, будто он радуется, загнав вражеский клан в ловушку. «Ух, до чего же суровая уставшая ухмылка».

— Пап, ну не смейтесь вы так.

Атмосфера потеплела, и мне показалось, что мы наконец-то нашли общий язык. Однако простить мне слово «папа» Соитиро-сан был не готов.

— Я тебе не «папа», чтобы ты меня так называл! — рявкнул он во весь голос.

«Язык мой — враг мой...» — мысленно простонал я. И тут же восхитился: «Ого... Он и правда выдал эту классическую фразу всех отцов дочерей!».

По багровому лицу Соитиро-сана было ясно: он изрядно набрался. Пошатываясь, он поднялся на ноги и ткнул в меня пальцем.

— А теперь слушай сюда, Сорано-кун!

— Д-да!

— Я могу пойти на уступки! Да хоть на тысячу уступок! И закрыть глаза на ваши свидания! Но о браке ты ведь даже не помышляешь?!

— Никак нет! Ещё как помышляю!

— Да ты гонишь?! — изумился отец Кохару.

— Я абсолютно серьёзен!

— Да почему именно Кохару?!

— Потому что она потрясающая!

Соитиро-сан в раздражении закричал:

— Короче! Короче говоря! Я никогда в жизни не благословлю этот брак!

И в этот самый момент, с радостным «Ваш заказ!», в комнату гуськом потянулись официантки. Увидев вскочившего мужчину, они замерли, вытаращив глаза. Соитиро-сан смущённо заморгал и тихо осел на татами. Знакомая неловкость — прямо как когда посреди душевной песни в караоке заходит официант. «Пережить такой позор в элитном ресторане... Врагу не пожелаешь», — посочувствовал я.

Отец Кохару съёжился на татами, уронил лицо на скрещенные руки и... уснул.

За следующий час он пару раз просыпался, чтобы сходить в туалет, но в остальное время беспробудно дрых. Когда зашла официантка убирать посуду, я принялся извиняться, но она лишь тепло улыбнулась: «Раз вы гости Фуюцуки-самы, отдыхайте сколько угодно», — и позволила нам задержаться.

— Я... я что, уснул?

— О, проснулись? А еду уже унесли.

— Я... ничего не натворил, пока спал?

— Да ничего особенного, — успокоил я его. — Просто вывернули желудок в туалете.

— В-вот как.

— А стоило мне отвернуться, как вы улеглись спать прямо в коридоре.

— О... Ой-ёй.

— Под конец вы вообще заявили: «Сейчас я приготовлю вам карпа прямо из пруда!» — и попытались туда нырнуть. Еле удержал.

Соитиро-сан схватился за голову и застонал. А затем, не веря своим ушам, переспросил:

— Это правда?

— А какой мне смысл врать?

Он скомкал влажное полотенце, которое до этого лежало у него на лбу.

— Но у тебя ведь не было причин так со мной возиться.

— Ну как же, — пожал я плечами, решив выложить всё как есть. — Я люблю Кохару-сан. И у меня есть свой корыстный интерес: хочу вам понравиться.

Отец Кохару сменил позу, усевшись по-турецки. Ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Вот как, — задумчиво протянул он, словно смакуя мои слова. А затем добавил: — Значит, так сильно её любишь?

— Ага. Вроде того.

— Ты точно уверен, что тебе нужна именно Кохару?

Несмотря на выпитое, его взгляд оставался острым как бритва.

— Да. Только она.

— Она слепая, если ты забыл.

На мгновение я опешил. Зачем он констатирует столь очевидный факт? Казалось, кроме как «Я знаю», тут и ответить нечего. Но я быстро взял себя в руки. Он просто проверяет мою решимость.

— Я в курсе. И уже привык.

— Разве тебе не лучше было бы выбрать здоровую девушку?

— Вы говорите точь-в-точь как Кохару. Три года назад она сказала мне то же самое.

— Я тебе не «пап»...

Кх-кх, кх-кх...

Соитиро-сан надсадно закашлялся. Я протянул ему чашку с остывшим чаем.

Глык...

Он сделал большой глоток.

— Ну что вам стоит. Побудьте просто «папой».

Он лишь фыркнул.

— Это сложнее, чем ты думаешь. Мы не знаем, когда болезнь может вернуться.

— Но ведь и я не знаю, чем могу заболеть в будущем.

— Я говорю о том, что риски выше, чем у других.

Соитиро-сан тяжело вздохнул. И этот вздох вывел меня из себя. Меня просто осточертело слушать одно лишь перечисление её недостатков.

— Да что с вами такое?! У Кохару полно достоинств! Она всегда улыбается, понимает шутки, не опускает руки перед трудностями. У неё железная сила воли! Не говорите о ней так! Она же ваша родная дочь!

Я невольно сорвался на крик. И тут же осёкся:

— Простите, погорячился.

Он повернулся и широко раскрыл глаза.

— Значит, ты способен вот так, по-настоящему, злиться ради неё... — и тихо добавил: — А я вот не мог.

— Кохару-сан меня спасла. Я вечно подстраивался под других, плыл по течению. Но благодаря ей понемногу начал меняться. Разве можно, встретив такого человека, не поверить в судьбу? Вот почему мне нужна только она.

Соитиро-сан вдруг рассмеялся.

— Ха-ха-ха. Судьба, значит... — пробормотал он и добавил: — Понятно. Если подумать, я решил точно так же, когда встретил Харуку.

«Харука — это, наверное, мама Кохару».

Морщинки у его глаз собрались в лучики, он радостно улыбался.

— В общем, раз Кохару выбрала тебя, мне остаётся только вас поддержать.

С этими словами он предложил выпить ещё по одной.

— Может, вам уже хватит...

— Уж ты-то должен понимать, что значит для мужчин разделить чашу саке.

Соитиро-сан разлил остатки из кувшинчика по двум чашечкам.

— Сделай Кохару счастливой.

Сказав это, он осушил свою чашку одним глотком.

♪Я предупредила маму, что нам нужно поговорить, но теперь не могла вымолвить ни слова.

Мучительно подбирала фразы. Из-за того, что я не видела её лица, внутри всё туже закручивалась пружина тревоги.

«Нужно сказать быстрее».

— Кохару? Что случилось?

Услышав её обеспокоенный голос, я поспешно выпалила:

— Я...

А затем медленно, проговаривая вслух то, что до этого раз за разом повторяла про себя, произнесла:

— В будущем я... хочу выйти замуж за Какэру-куна.

Мама радостно ахнула:

— Ой, ну надо же! Я так и знала, что к этому всё идёт. Совершенно не против. Наоборот, только за!

По голосу было ясно: она искренне за нас рада.

Оказывается, это такое счастье — когда твой выбор принимают без малейших колебаний. От маминого безоговорочного доверия на душе стало тепло.

«А Какэру-кун у нас просто нарасхват».

Только я успела об этом подумать, как вдруг...

— Раз уж вы с Сорано-куном будете жить вместе, нужно будет подыскать место и для меня, — весело защебетала мама. — Недавно я спрашивала его: «Будете жить в нашей квартире?», но здесь вам наверняка будет тесновато. Интересно, есть ли в продаже варианты попросторнее?

Я так и знала, что она это скажет.

Пальцы невольно потянулись к резинке на волосах. Чтобы мне не было тяжело, чтобы я нигде не оступилась — мама всегда и во всём ставила меня на первое место.

Но...

Так не могло продолжаться вечно.

— Мам.

Я заставила свой голос звучать как можно твёрже:

— Я хочу попробовать жить самостоятельно.

Ответом мне стала тишина.

— Ты так много мне помогала, столько раз выручала... Я до сих пор почти ничего не умею сама, но... Однажды мне всё равно придётся научиться. Поэтому...

Я судорожно вздохнула.

— Поэтому я хочу, чтобы ты меня поддержала.

Повисла долгая пауза.

— Кохару... — тихо сорвалось с маминых губ.

Мысли путались. Обычно я не лезла за словом в карман, но сейчас фразы, которые так хотелось высказать, таяли на языке, словно сахарная вата.

«Наверное, мне просто страшно».

«Страшно оторваться от родительского крыла».

И всё же...

— Понимаешь... — это нужно было сказать во что бы то ни стало. — Когда у нас появятся дети, я хочу уметь о них заботиться. Хочу научиться делать по дому вообще всё. Если ребёнок побежит, хочу сама поймать его со словами: «А ну-ка, не бегать!»... На семейных посиделках хочу первой предлагать: «Вам помочь?». Мечтаю стать настолько самостоятельной, чтобы справляться с чем угодно.

Я замялась.

Боялась услышать в ответ: «Это невозможно, забудь» или «Я сама за всем присмотрю».

Ради чего она всегда была рядом со мной?

Я страшилась, что мне ткнут этим в лицо.

Услышать приговор: до конца своих дней ты ничего не сможешь сделать сама. Это было невыносимо.

С губ само собой сорвалось:

— Прости меня.

Да... Наверное, именно эта вина всё время камнем лежала на сердце.

— Ты столько возилась со мной, а я вдруг заявляю, что хочу справляться сама... Тебе, наверное, очень обидно это слышать. Но я хочу постараться жить так, чтобы обходиться без твоей помощи.

Мама промолчала. Лишь накрыла мою ладонь своей и принялась мягко поглаживать большим пальцем.

Шмыг…

Донёсся тихий звук. Я не видела её лица, но точно знала: сейчас у неё покраснели глаза. От этого в горле встал ком, а на ресницах тоже выступили слёзы.

— Мам, тебе ведь было так тяжело. Я доставила тебе столько хлопот. Но я буду стараться...

— Нет, — ласковым, полным нежности голосом ответила мама. — Мне никогда не было с тобой тяжело.

— Но я же доставила столько проблем!

— Ничего подобного. Кохару, ты всегда была ребёнком, с которым совсем не было хлопот.

В уголках глаз отчаянно защипало.

«Совсем не было хлопот?»

«Враньё».

«Да таких проблемных детей, как я, ещё поискать надо».

— Но я же столько болела! А потом ещё и ослепла... Ты ведь столько всего для меня делала! Ты постоянно водила меня по больницам. Я выучила шрифт Брайля только благодаря тебе. И даже пользоваться скринридером на смартфоне от и до научила ты! Я же знаю, как тебе было трудно...

— Нет, — снова повторила она. И добавила своим привычным, лёгким как пёрышко голосом: — Я ни разу не подумала, что мне тяжело.

А затем мама крепко обняла меня.

— Ни разу в жизни я не считала тебя обузой. Так вот о чём ты переживала, Кохару? — шепнула она мне на ухо.

И, нежно поглаживая по спине, заговорила так, словно успокаивала маленького ребёнка:

— Счастье быть матерью... Его ни с чем не сравнить. Будить тебя по утрам, готовить завтрак, кушать вместе, провожать. А когда ты возвращалась — слушать твои рассказы о том, как прошёл день. Знала бы ты, каким счастьем было для меня это время. Моё главное сокровище. Поэтому, пожалуйста, не говори, что ты была обузой.

Держаться больше не было сил.

«Я доставила ей столько проблем!»

«А она всё равно обнимает меня и говорит такие тёплые слова».

Наверное, в глубине души я всегда чувствовала себя виноватой и всё это время мечтала услышать от неё именно это.

В груди судорожно сжалось, из горла вырвался сдавленный всхлип. Слёзы текли безостановочно, и как бы я ни тёрла веки тыльной стороной ладони, они всё не кончались.

— Я так счастлива, что стала твоей мамой, Кохару.

Она сделала паузу и продолжила:

— Раз ты говоришь, что хочешь стать более самостоятельной, как же я могу тебя не поддержать?

Мама взяла меня за плечи. Сквозь рыдания я еле-еле выдавила:

— Но ты ведь... ты же сама сказала: «Давайте жить вместе»...

— Глупенькая, — ласково произнесла она, погладив меня по голове. — Я же говорю так не потому, что не доверяю тебе. А потому, что волнуюсь.

«Мамочка!»

Я разрыдалась в голос, уткнувшись ей в грудь.

— Ты справишься, Кохару. У тебя всё получится, так что давай, постарайся как следует! — приговаривала мама, перебирая мои волосы. — Но знаешь...

— М?

— Если честно, мне немножко грустно, — в её голосе послышались влажные нотки. — Я верю, что ты справишься, но помни: ты всегда можешь на меня положиться.

И этими словами она дала мне своё благословение.

«Я буду стараться».

«Научусь делать всё сама и стану настоящей взрослой».

«Буду стараться изо всех сил, чтобы однажды мне сказали: "Подумать только, ты ведь не видишь, а справляешься со всем на свете!"».

«Но хотя бы сегодня позволю себе побыть просто маминой дочкой».

Я крепче прижалась к ней.

♪

После ужина пришло сообщение от Какэру-куна: они с отцом уже выходят из ресторана, нужно за ними заехать.

Когда наше такси прибыло на место, папа и Какэру-кун, судя по всему, стояли в обнимку. Мама со смешком прошептала: «Ох, ну надо же», описывая мне картину.

— Сорано-кун, погнали в Гиндзу! Я покажу тебе, как развлекаются настоящие мужчины!

— Да-да, угомонись. Ты ведь совсем не умеешь пить, уснёшь там замертво.

— Я отлично пью! Раньше мог выпить целый сё!

— Да-да, «раньше». В прошлой жизни, наверное, у тебя была потрясающая выносливость.

Я слышала, как мама урезонивала папу.

— Кохару, заждалась?

— Простите. Папа, вы не слишком утомились?

— Нисколько. Это я должен просить прощения, что напоил его, — раздался рядом мягкий голос Какэру-куна.

— Дорогой, садись в такси! — позвала мама, и в интонации уже сквозило раздражение. — Дорогой! Не ложись на заднем сиденье!

Её голос становился всё сердитее.

— Похоже, в такси он не сядет, — усмехнулся Какэру-кун.

Мама тут же подошла к нам:

— Извините. Папа улёгся на сиденье и уснул. Я вызову вам другую машину.

— А, нет, всё в порядке. Мы прогуляемся — заодно устроим нашу обычную вечернюю прогулку. Кохару, ты не против?

Я с радостью согласилась.

— Тогда до завтра! Будьте осторожны!

Мама уехала домой, а мы неспешно побрели по ночному городу.

Ресторан находился в Синтоми-тё. Мы шли по набережной вдоль реки Сумида в сторону моста Цукуда-охаси — по нашему привычному маршруту.

Ноябрьская ночь дышала прохладой. В морском бризе уже чувствовалось приближение зимы — тот самый ледяной, морозный аромат, от которого приятно пощипывает в носу.

— Листья сакуры почти опали, будь осторожна, не поскользнись.

Какэру-кун заботливо повёл меня по самой удобной дорожке.

— Вау, листья на деревьях вдоль набережной стали жёлтыми и тёмно-красными. Осень всё-таки прекрасна.

Он описывал пейзаж, даже когда я не просила. В моём воображении рядом темнела гладь реки Сумида, а впереди тянулась аллея сакуры, усыпанная осенней листвой. Фонари выхватывали из мрака багрово-жёлтые кроны, а рука об руку со мной шёл Какэру-кун. Сегодня ради встречи с папой он надел костюм.

— Всё-таки я люблю сакуру.

— Только не говори, что хочешь посадить её вместе с друзьями, — полушутя отозвался он.

— А? Почему это?

— Ну, однажды ты уже выдала идею запустить фейерверки. Боюсь, теперь скажешь: «А давайте посадим сакуру!»

— Да не скажу я такого! — рассмеялась я.

Я с самого детства любила вишнёвые деревья.

— Мне кажется, сакура — это дерево, которое всегда рядом.

— Вот как?

— Весной она расцветает, словно празднуя приход тепла. Летом выпускает крепкие листья, чтобы укрыть от зноя. Осенью радует нас красками, украшая спокойную пору. А зимой, мне кажется, она стойко переносит вместе с нами суровые холода. Такие деревья встречаются повсюду.

Я подняла голову. Своими незрячими глазами я смотрела на аллею, и картины сакуры во все времена года разворачивались передо мной.

— Вот за это я её и люблю.

— В Токио их особенно много, верно? — Какэру-кун внезапно остановился. — На набережных весной весь город утопает в цветах.

Он словно о чём-то задумался.

— Быть с кем-то... Всегда оставаться рядом... Звучит так просто, но на самом деле...

— Это требует огромных усилий, верно? — закончила я за него.

И вдруг осознала: Какэру-кун делает это всё ради меня. Я всегда полагаюсь на него, всегда чувствую его незримую опору.

Вот оно что. Какэру-кун и есть моя сакура.

Дерево, которое проживает со мной все четыре времени года. В голове вспыхнул образ нежно-розовых лепестков, и я крепче прижалась к его руке.

Он удивлённо выдохнул: «О!».

На ночной улице было тихо. Лишь изредка доносился отдалённый гул машин. В этом мегаполисе, обычно полном шума, такая тишина создавала иллюзию, будто в целом мире остались только мы вдвоём.

— Слушай, Кохару. Давай немного постоим.

— Что такое?

— Потрясающе. Сегодня во многих зданиях погас свет, и кажется, будто с ночного неба спала прозрачная плёнка. Видны звёзды.

«Прозрачная? Плёнка?»

— О чём это ты?

Он мягко рассмеялся: «Всё-таки ты удивляешься», а затем пояснил.

Когда смотришь на ночное небо Токио, кажется, будто огни мегаполиса создают оболочку, скрывающую звёзды. Ощущение, что из этого света невозможно выбраться.

— Но иногда наступает момент, когда ночная дымка рассеивается, и звёзды сияют во всей красе.

— Слушай, Какэру-кун.

— Да?

— О чём ты говорил с папой?

Он замялся, не зная, с чего начать.

— Я сказал, что хочу жениться на тебе в будущем, и попросил позволить тебе жить одной.

«Немного поспешно?»

Я улыбнулась.

— Нет, я очень этому рада. Значит, ты сказал: «Пожалуйста, разрешите мне жениться на Кохару»?

— Да.

— И что папа?

— В итоге дал своё согласие.

«Вот как. Значит, папа согласился».

— Мама тоже сказала: «Дерзай».

— О, как здорово! Но мне кажется, Какэру-кун, что ты нарушил последовательность?

— М?

— Какое ещё «м?». Обычно ведь сначала делают предложение, а уже потом просят благословения у родителей, разве нет? Пожалуйста, в следующий раз сделай мне предложение как полагается.

Не хотелось ворчать, поэтому я мягко потянула его за рукав: «Пойдём дальше». Однако Какэру-кун остановил меня:

— Не в следующий раз. Хочу прямо сейчас.

Сердце ухнуло куда-то вниз. «Прямо сейчас?»

— Кохару, ты готова?

— Э? Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

У него был такой нежный, обволакивающий голос. Тот самый, который я так люблю.

— Но я морально не готова...

Какэру-кун мягко развернул меня за плечи и встал прямо передо мной.

— Попробуй представить.

— Хорошо.

Какэру-кун, как всегда, расширял границы моего мира. Становился моими глазами, помогая увидеть красоту, скрытую во мраке.

Я закрыла глаза.

— Глубокая ночь. Мы на мосту Цукуда-охаси. Вокруг — ни души. В небе сияет полная луна и мириады звёзд. Их отражения пляшут в водах Сумиды, и кажется, будто мост плывёт прямо по Млечному Пути. Мы стоим ровно посередине, в самом центре этой галактики, и я опускаюсь перед тобой на одно колено.

Он взял мою ладонь. Я чувствовала себя так, словно мы действительно шагнули в космос, а он — сказочный принц.

— Я достаю кое-что из кармана и надеваю тебе на палец.

Безымянный палец левой руки обожгло холодом.

— Это что, кольцо? — я ощупала палец и растерянно выдохнула: — Э-э?

— Что такое?

— Нет... просто... там огромный камень...

Он рассмеялся:

— Угадала. Сейчас на твоём пальце красуется кольцо с гигантским, просто невообразимым бриллиантом в десять карат.

— Десять карат — это уже перебор! — звонко рассмеялась я.

Пусть это и чистой воды преувеличение, но под подушечками пальцев я отчётливо осязала крупный камень. Как он успел его подготовить? От одной мысли, что всё это ради меня, сердце зашлось в трепете.

— Это всё воображение. Алмаз на твоём пальце сияет, отражая свет галактики.

Я подняла левую руку, пытаясь представить это. На пальце сверкало кольцо, переливаясь светом звёзд, как калейдоскоп.

— Вау, как красиво.

Даже не видя его, я знала: в этот миг оно сияет ярче всех звёзд во вселенной.

— Я всегда носил его с собой. Ждал подходящего момента, чтобы сделать предложение.

«А я и не знала...»

Глаза снова предательски защипало.

— Кохару.

— Да.

Какэру-кун произнёс слова, о которых мечтает любая девушка:

— Выходи за меня.

Они прозвучали. И конечно, у меня не было ни единой причины для отказа. Но согласиться вот так сразу я не могла.

— Ты уверен, что тебе нужна именно я?

— Мне нужна только ты, Кохару.

— Но я же ничего не вижу.

— И что с того?

— Я буду постоянно ревновать.

— Что ты, это же мило.

— И я куда более наивная, чем ты думаешь.

— Вот незадача... — хмыкнул Какэру-кун и серьёзно добавил: — Я ведь уже обещал, что буду напоминать тебе об этом.

Его голос звучал чисто и ровно.

— Люблю твое упорство и твою улыбку. Твою доброту к людям. Твой голос. Твою нежность. То, какая ты прилежная, несмотря на свою мягкость. То, что ты умеешь быть благодарной. Твой сильный характер. То, что мы смеёмся над одним и тем же. И то, что ты любишь меня. Вот что я люблю в тебе, Кохару.

А затем добавил:

— О, кажется, я назвал одиннадцать причин.

И снова рассмеялся.

— Когда я с тобой, мне хочется стараться и хочется улыбаться. Поэтому... мне нужна только ты со всеми этими качествами.

Я почувствовала, как его слова нежно обволакивают моё сердце. Внутри всё трепетало от счастья. Неужели такое чудо возможно в моей жизни?

— Какэру-кун.

— Да?

— Обними меня.

Мне хотелось почувствовать его тепло не только сердцем, но и телом. Какэру-кун крепко прижал меня к себе. Хотелось раствориться в его объятиях, стать единым целым. Счастье переполняло настолько, что слёзы хлынули по щекам.

— Спасибо тебе. Это было самое лучшее предложение в мире.

Спасибо за это счастье. Спасибо, что встретил меня.

— Пообещай мне кое-что.

— Что именно?

— Сколько бы проблем я ни создала, как бы тяжело тебе со мной ни было — никогда, ни на миг не переставай любить меня. Всегда, всегда люби меня.

Иначе я просто не смогу оставаться собой. Это было моей самой сокровенной, самой эгоистичной мольбой.

— Кохару, — позвал Какэру-кун своим бесконечно добрым голосом. — Это ведь так просто. Не переживай об этом.

И он обнял меня ещё крепче.

Я плакала, словно ребёнок, раз за разом повторяя: «Пообещай, пообещай мне».

И там, посреди усыпанной звёздами галактики, я без остатка растворилась в тепле его тела.

[[image:/storage/reader-images/eba356f1c1992db4d06e9fb940b1255e8f43e352.png]]

†

Огромные двери церкви распахнулись, и Кохару в свадебном платье вместе с отцом склонились в почтительном поклоне.

Под торжественные звуки органа они медленно зашагали по ярко-красной ковровой дорожке.

В этом наряде девочка походила на истинного ангела, сошедшего с небес.

После моего развода Какэру улыбался лишь из вежливости.

Он превратился в ребенка, постоянно заглядывающего людям в глаза, держащего дистанцию и прячущего глубоко внутри свои истинные чувства.

Конечно, материнскому сердцу было больно на это смотреть. Я винила во всем себя. Пыталась быть с сыном предельно откровенной, но Какэру так и не открыл мне душу.

Когда он объявил о желании поступить в токийский университет, я, родная мать, не осмелилась спросить о настоящих причинах. «Наверное, просто хочет уехать из нашего города», — догадалась я, и от этой мысли стало невыносимо одиноко. А его заботливое: «Мам, я постараюсь не быть тебе обузой», — тяжким камнем легло на сердце, добив окончательно.

В день отъезда, по пути в аэропорт Китакюсю, мы заговорили о будущем. «Наверное, я найду работу в Токио», — обронил Какэру, и я поняла: он уходит насовсем. Острая тоска отступила, сменившись философским спокойствием. Сын вырос, пусть живет так, как считает нужным.

Маша вслед Какэру, скрывающемуся за выходом на посадку, я чувствовала себя так, словно мы прощаемся навсегда.

Сердце щемило от мысли, как многого я недодала ему как мать.

«Хотя бы позабочусь, чтобы он не знал нужды в деньгах».

Казалось, это единственное, что мне теперь под силу.

И вот однажды, во время телефонного разговора, Какэру вдруг попросил совета.

Сложив воедино обрывочные фразы, которые он выдавливал из себя с явной неохотой, я поняла: похоже, девочка, в которую он влюбился, тяжело заболела. Это не походило на откровенный разговор по душам — скорее, сын попросту зашел в тупик и искал подсказки у взрослого. Но я всё равно радовалась: Какэру впервые за долгое время обратился ко мне за помощью!

Спустя время он сообщил, что у него появилась девушка. Видимо, ему всё-таки удалось завоевать сердце той, о ком он тогда рассказывал.

Признаться, я поразилась: надо же, делится со мной такими сокровенными вещами. Заодно Какэру обмолвился, что его избранница незрячая. Должно быть, очень хотел, чтобы я приняла его выбор.

Раз уж решился рассказать всё в самом начале отношений, значит, намерения у него самые серьезные.

Честно говоря, впервые услышав о «незрячей девушке», я здорово испугалась. Перед сыном держалась уверенно: раз сам выбрал, всё в порядке. Но в глубине души места себе не находила.

«А всё ли обойдется? Почему именно она? Неужели нельзя было найти обычную?»

Я совсем не знала эту девочку, но в голову сами собой лезли такие вот грубые, жестокие мысли.

Однако рядом с ней Какэру начал меняться прямо на глазах.

В телефонных разговорах всё реже проскальзывали унылые нотки. Он снова научился искренне смеяться. Стал больше рассказывать о себе.

Девочка по имени Кохару, которая преобразила моего сына.

«Хочу с ней увидеться».

«Что она за человек?»

К моменту, когда во мне загорелось желание познакомиться, мне уже было совершенно неважно, что она незрячая.

«Интересно, какая она, эта Кохару?»

«Если Какэру когда-нибудь женится, пусть рядом с супругой ему будет спокойно».

Я считала это самым главным.

И когда сын привел Кохару знакомиться, я искренне поразилась: «Боже, какую чудесную девушку он встретил!»

Наверняка на долю Кохару выпало немало лишений.

Именно поэтому она выросла такой чуткой и улыбчивой.

Подобно алмазу, рожденному под суровым давлением земных недр, она изо всех сил стремилась сиять — оттого её улыбка и казалась столь невероятно благородной. Почему-то у меня сложилось именно такое впечатление.

«С Кохару они точно построят счастливую семью».

«С ней ему будет спокойно».

Грудь наполнилась светлым облегчением, принесшим с собой долгожданное умиротворение.

Когда Какэру привез Кохару в Симоносэки и признался, что хочет на ней жениться, я не раздумывая дала благословение. Решила во всем их поддержать.

Кохару можно было без страха доверить самое дорогое сокровище моей жизни. В этом я ничуть не сомневалась.

Заодно задумалась, чем еще могу помочь. И тут в памяти всплыл бриллиант, подаренный свекровью.

— Ты вообще купил помолвочное кольцо? — спросила я как-то.

Какэру кивнул. Рассказал, как откладывал с подработок и приобрел брендовое колечко — модное, усыпанное мелкими бриллиантами-меле.

— Понимаешь, Кохару ведь незрячая. На самом деле мне хотелось найти кольцо с камнем покрупнее, чтобы она могла почувствовать его на ощупь, но… — Он осекся, а затем светло улыбнулся: — Ну ничего, буду много работать и подарю такое на десятилетие свадьбы!

До поступления в университет он бы ни за что не поделился со мной подобным. Наверняка терзался бы в одиночестве, а потом молча сдался.

Осознание этого лишь крепило уверенность: встреча с Кохару стала для сына настоящим сокровищем.

— Дурачок. Почему сразу со мной не посоветовался?

Кажется, именно так я ему тогда и ответила.

Я достала украшение из глубины комода и показала Какэру.

— Ожерелье?

— От моей покойной свекрови… Твоей бабушки. Её подарок мне на свадьбу.

— Ого, не знал, что у тебя есть такое. А она не просила вернуть?

— Мы с ней хорошо ладили, вот она и велела оставить на память.

Вспомнилось, как горевала свекровь во время нашего развода. Как сквозь слезы умоляла беречь Какэру.

— Ничего себе камушек… просто огроменный.

Сын завороженно разглядывал бриллиант, подставив его под свет ламп, когда я тихо произнесла:

— Забирай.

— Э-э? С чего вдруг?

— Хочу, чтобы ты вытащил камень, заказал из него кольцо и подарил Кохару.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Своё второе сокровище я тоже доверяю ей.

— А что тогда первое? — моргнул Какэру.

— Секрет, — мягко улыбнулась я, так и не раскрыв своей главной тайны.

К слову, я и сама успела забыть: в тот самый день, когда свекровь умоляла беречь внука, я дала себе слово, что однажды передам ожерелье его невесте. И стоило сыну обмолвиться о кольце, которое можно почувствовать на ощупь — проявить столь искреннюю, естественную заботу о любимой, — как память услужливо подкинула образ старинного подарка.

Позже Какэру рассказал, как забрал от ювелира кольцо и сделал предложение. И когда в трубке зазвучал его звенящий от радости голос: «Кохару была так счастлива!», — на душе разлилось невероятное тепло.

Сейчас, стоя на фоне ярких витражей, священник зачитывает слова брачной клятвы.

«Клянешься ли ты любить, уважать и оберегать его как преданная жена, в горе и в радости, в богатстве и в бедности?» — вопрошает он у Кохару. Ту самую клятву, которую я в своё время сдержать не сумела.

Звонким, непоколебимо уверенным голосом Кохару отвечает:

— Да, конечно!

Следом священник обращается к Какэру, и сын твердо произносит:

— Да. Клянусь.

— А теперь — обмен кольцами, — объявляет священник.

Незадолго до этого дня, в предвкушении момента, когда новобрачные наденут друг другу на безымянные пальцы символы верности, Кохару призналась нам: «Я хочу именно то кольцо».

В оправе мягко сверкает крупный бриллиант — его грани ловят свет, и это сияние заметно даже с моего места.

«Хоть бы и будущее их оказалось таким же лучезарным».

«Хоть бы они прожили прекрасную жизнь, сияние которой будет согревать даже издалека».

«Тогда я смогу со спокойной душой остаться в Симоносэки».

От этих мыслей сердце окутало ласковое тепло.

Кольцо с бриллиантом скользит на безымянный палец невесты.

Кохару лучится счастьем. И Какэру тоже.

Больше нет той вежливой, натянутой маски из прошлого — сейчас мой сын улыбается по-настоящему, от всего сердца.

И при виде этой беззащитной, искренней улыбки я окончательно даю волю чувствам. Из глаз непрерывным потоком катятся светлые слезы.

[[image:/storage/reader-images/8b4227d57aa36101a29af1ff69fad982b2adfe79.png]]

Когда Кохару заболела раком, я винила только себя.

Когда врачи сказали, что она может ослепнуть, моё сердце едва не разорвалось.

Но Кохару была жива — а значит, оставалось лишь делать всё, что в моих силах. Я отчаянно пыталась исполнить материнский долг.

Услышав о целебных китайских травах, я везла дочь к специалистам; узнав о полезных для зрения добавках, заказывала их с другого конца света.

Но все усилия оказались тщетны: болезнь отняла у Кохару свет.

Когда дочь окончательно ослепла, я решила посвятить ей остаток жизни.

Я считала это своим единственно возможным искуплением.

«Прости меня». Глядя на неё, я мысленно повторяла это снова и снова.

«Прости, что не смогла дать тебе крепкое здоровье». Должно быть, всё это время я лишь играла роль «жизнерадостной мамы», изо всех сил стараясь спрятать гложущее чувство вины.

Но сегодня, на её свадебном торжестве, я почувствовала, словно гора свалилась с плеч.

В зале собралось около пятидесяти гостей, и все они искренне поздравляли молодых. Кохару, пусть и лишённая зрения, выглядела такой сияющей, когда они с мужем разрезали торт и угощали друг друга, что от одной лишь её улыбки на душе становилось тепло.

В розовом свадебном платье она стояла в самом центре зала, купаясь в лучах прожекторов.

«Ты такая красавица… прости, что я отняла у тебя свет».

Эти мысли снова лезли в голову.

— Маме.

Кохару начала читать письмо.

Мы с мужем стояли рядом, ловя каждое её слово.

Она не могла прочесть текст с листа, поэтому произносила всё по памяти.

— Думаю, тебе всегда приходилось нелегко, мама.

Однажды я уже просила за это прощения. Хоть из-за слепоты мне во многом и требовалась помощь, я хотела стать по-настоящему самостоятельной. Я просила отпустить меня жить одну и извинялась за то, что отталкиваю тебя — после всего, что ты для меня сделала.

А ты своим мягким, нежным голосом ответила, чтобы я не переживала.

Ты поддержала меня, сказав лишь: будь счастлива с Какэру.

Я тоже хочу стать такой матерью.

Хочу, чтобы мы с Какэру стали хорошими родителями.

Стоящий рядом муж то и дело всхлипывал: «Кохару-у…»

Он рыдал так громко, что у меня самой высохли слёзы.

Я лишь со вздохом покачала головой: «Ну что ты будешь делать с нашим папой…»

Она и правда упорхнула из-под моего крыла.

От этой мысли внутри всё сжалось от звенящей пустоты — словно я потеряла половину самой себя.

И тут Кохару произнесла: «Мама?» — словно обращаясь ко мне напрямую.

— Ты столько раз меня спасала.

Пожалуйста, живи теперь для себя. Наслаждайся жизнью.

Своё я уже получила сполна.

Теперь моя очередь передать детям то, что подарила мне ты.

Огромное тебе спасибо за всё.

Пришла моя очередь делиться тем счастьем, которым ты меня окружила.

От одной мысли об этом я не могу сдержать радости.

Благодаря тебе я узнала, каким волнующим может быть это чувство.

Мамочка.

Спасибо, что подарила мне такое счастье.

Спасибо, что родила на свет именно меня. Я по-настоящему счастлива.

Столько людей меня поддерживало.

Столько людей делились со мной своей добротой.

А потом я встретила Какэру.

Я повторю это ещё раз.

Спасибо тебе за то, что подарила мне жизнь.

Спасибо, что стала моей мамой.

Я тоже хочу стать такой, как ты.

Эти слова лишили меня последних сил держаться.

Я и подумать не могла, что она скажет «спасибо за жизнь» мне — той, из-за кого на её долю выпало столько испытаний. Слёзы безудержно хлынули из глаз. Прикрыв рот ладонью, я изо всех сил сдерживала рыдания.

— А теперь пара слов от мамы невесты, — произнёс ведущий, протягивая мне микрофон.

Я заливалась слезами и не могла вымолвить ни звука. «Зачем он даёт мне микрофон?» — в растерянности подумала я.

— Кохару...

— Это тебе спасибо за то, что ты появилась на свет.

Я едва сумела выдавить из себя эти слова.

[[image:/storage/reader-images/c6d0e967972276a2abc0fbd36683763a5578e0c2.png]]

♬

Отчего так бывает? Каждый раз, когда мне нездоровится, тянет послушать, как Какэру читает «Дневник Анны Франк».

Нащупываю тот самый диктофон, надеваю наушники и нажимаю на воспроизведение.

В ушах оживает юный голос Какэру — точно такой же, как в пору нашего знакомства.

Его искренние интонации всегда дарили мне покой.

Но сейчас всё обернулось иначе.

Мы с Какэру поженились, на свет появилась Сакура. Жизнь текла так безмятежно... а в прошлом году у меня обнаружили рак груди. Я отчаянно боролась, цеплялась за лечение, но врачи лишь развели руками. Меня перевели в хоспис.

Поняв, что надежды нет, я сама попросила выписать меня домой.

Удивительно — сейчас нет ни боли, ни страданий. Куда тяжелее приходилось тогда, в отчаянных попытках победить болезнь.

Теперь мои дни текут тихо и размеренно — рядом с Какэру, а временами и с Сакурой.

Времени осталось в обрез, но я хочу провести его с улыбкой. В кругу семьи.

Пока Какэру ходил в магазин за ужином, я полулежала в постели, греясь в лучах закатного солнца. Окутанная их ласковым теплом, слушала родной голос. И вспоминала прошлое.

И тут мне пришло в голову: Какэру подарил мне так много, что захотелось оставить ему хоть что-нибудь на память.

После недолгих раздумий меня осенило.

Дождавшись, когда стихнут последние строчки «Дневника Анны Франк», я перевела диктофон в режим записи.

— Какэру. Во-первых... прости, что ухожу так рано.

Я старалась говорить как можно тверже и звонче, вкладывая в эти слова надежду на то, что вся его дальнейшая жизнь будет полна радости.

— Прости. Наверное, в этот раз я не выкарабкаюсь.

«Мне правда очень жаль», — билось в мыслях. Но, как ни странно, глубокой тоски я не ощущала.

Да, тяжело оставлять Какэру и остальных, но в этой жизни мне выпало столько прекрасного.

От одних лишь этих воспоминаний по телу разливалось невыразимое тепло.

После помолвки мы сняли две квартиры по соседству и стали жить раздельно.

Но мы то и дело бегали друг к другу в гости, превратив это в эдакий гостевой брак. А потом совершенно неожиданно выяснилось, что мы ждем ребенка.

Снова пришлось брать академ, папа метал громы и молнии... Трудностей хватало, но я ни о чем не жалела. Даже вообразить не смела, что однажды по-настоящему стану матерью.

Мы наконец съехались и расписались.

А потом, пока живот еще не слишком округлился, сыграли свадьбу.

Для обмена я выбрала то самое кольцо. Какэру тогда признался, что искал бриллиант покрупнее — чтобы я могла ощутить его грани пальцами. А свекровь решила передать мне кольцо из собственного приданого. Их забота тронула до слез, затопив душу безграничной радостью.

На свадебном банкете Какэру толкал речь, в шутку жалуясь на слепящий свет софитов. Пришли Юко с Наруми, и еще море гостей спешило нас поздравить. Я тоже зачитала маме благодарственное письмо. А сильнее всех плакал папа.

А потом начались роды.

Внутри всё сжималось от ледяного страха и щемящей досады: ведь я так и не смогу увидеть личико своего малыша. Но стоило акушерке положить новорожденную кроху мне на грудь, как все тревоги разом испарились.

«Какое счастье, что ты появилась на свет...»

«Какая же ты теплая и мягкая», — умилялась я, утопая в нежности.

Мы назвали ее Сакурой.

Выбрали это имя с надеждой, что она вырастет светлым человеком, способным согревать других своим теплом и вызывать на их лицах расцветающие улыбки.

Вместе с Какэру мы с головой ушли в родительские заботы.

В этой круговерти время пролетало в одно мгновение, принося с собой абсолютное счастье.

«Интересно, мама с папой чувствовали то же самое?»

Лишь став матерью, я до конца осознала, как сильно благодарна им за то, что они меня вырастили.

Когда я восстановилась в университете, мама брала заботы о Сакуре на себя, пока я сидела на парах. Пеленки, учеба... дни неслись сумасшедшим калейдоскопом, но я ощущала лишь невероятную полноту жизни. Ведь дома меня неизменно ждали Сакура и Какэру.

Во время летних каникул, незадолго до трехлетия Сакуры — когда мы наконец-то втянулись в этот безумный ритм, — мы отправились на родину Какэру, в Симоносэки.

Свекровь уже несколько раз навещала нас в Токио, а вот мы дочку к ней еще ни разу не привозили.

К тому же мне до безумия хотелось побывать на фестивале фейерверков в Канмонском проливе, хоть Какэру и предупреждал, что там яблоку негде будет упасть.

— Кажется, скоро начнется.

Мы дожидались залпов в Данноуре, прямо под мостом Канмон, как и посоветовал Какэру.

Вдруг послышался звонкий голосок Сакуры:

— Мама, мама!

— Прости, Кохару. Она просится к маме.

[[image:/storage/reader-images/21d56a12137c23bc0f3e5de089f93cf066d1a299.png]]

От этих мыслей на душе стало удивительно светло.

И в этот момент...

— Хи-хи-хи...

Где-то у самой груди раздался тихий смех.

— Сакура смеется?

— Смеется. А ведь совсем недавно так боялась.

Смех Сакуры не смолкает, растворяясь в грохоте разрывающихся фейерверков.

Перед мысленным взором встает ночное небо, расцвеченное яркими искрами.

Я всем сердцем желаю, чтобы жизнь Сакуры оказалась такой же яркой, как этот распускающийся в вышине огненный цветок.

И тут же ловлю себя на мысли: жизнь, позволяющая желать подобного, — уже само по себе огромное счастье.

Пока шла запись, мне почему-то вспомнился тот фейерверк.

— Какэру?

Вряд ли, конечно... но ты ведь не думаешь, что я о чем-то жалею?

Уходить из этого мира, оставляя вас с Сакурой, — да, это невыносимо грустно.

Но вспомни то лето, когда мне исполнилось девятнадцать.

Тогда я, можно сказать, уже умерла.

И если оглянуться назад — о чем мне теперь жалеть?

С того самого дня, как я сдалась под твоим упрямым напором и перестала гнать тебя прочь.

С того мига, как решила больше не ставить на себе крест.

Каждый подаренный день полнился невероятной, безграничной радостью.

И каждое мгновение яркой вспышкой навсегда отпечаталось в сердце.

Все верно.

Какэру повстречался на моем пути и сплел свою судьбу с моей.

И дни, что он подарил, продолжают согревать меня изнутри.

— Ах, до чего же я была счастлива... Какая невероятно счастливая мне досталась жизнь!

Спасибо тебе, Какэру.

Спасибо, что появился в моей судьбе. Спасибо, что выбрал именно меня.

Эти слова рвутся из самой глубины души.

Порой я задумываюсь:

что же такое счастье?

Наверное, оно в том, чтобы встретить человека, который останется рядом навсегда.

Чудом отыскать друг друга среди бесконечной череды случайностей.

И знать, что из миллионов людей в огромном мире он выбрал именно тебя.

Разве не в этом кроется подлинное счастье?

Стоило закрыть глаза, как в памяти замелькали пестрые, залитые светом дни, проведенные вместе с Какэру.

Как же здорово, что ты встретился мне на пути, Какэру.

Послесловие

Большое спасибо всем, кто так долго ждал.

Изначально это произведение было написано от лица Какэру Сорано.

Закончив черновик, я сказал своему редактору следующее:

«Простите. Можно я перепишу всё это от лица Кохару Фуюцуки?»

В процессе обсуждения я понял, что «Gokusai» — это история Кохару, и мне до боли захотелось переписать её. Конечно, предложив такое, зная, что придётся перекраивать весь график, я был готов к тому, что на меня будут злиться. С точки зрения бизнеса перенос даты публикации — это дурной тон. Но редактор ответил: «Я хочу это прочитать». И добавил: «Я подожду, пожалуйста, напишите».

Эти слова меня невероятно обрадовали.

Наверное, это была просто случайная фраза.

Но как для писателя, я не думаю, что есть слова приятнее этих.

Именно благодаря словам редактора эта книга увидела свет в том виде, в котором она есть сейчас.

В конечном счёте, я часто думаю, что всё дело в случайных встречах. И то, что я подал заявку на премию GA Bunko и встретил своего редактора, и то, что Какэру и Кохару встретились — я думаю, это было величайшим счастьем и для него, и для неё.

Благодаря моей предыдущей работе, «Я влюбился в тебя, когда ты бежала в лунной ночи», я обрёл множество знакомств. Книготорговцы, с которыми мне довелось пообщаться; сотрудники Animate Ikebukuro, устроившие автограф-сессию; коллектив Токийского университета морских наук и технологий, где я проводил исследование; люди, связанные с созданием комикс-адаптации; все, кто поддерживал меня в «Kono Light Novel ga Sugoi!»; все, кто поддерживает меня в социальных сетях; мои старшие коллеги-писатели; сотрудники редакции, и, конечно же, raemz. Я благодарен за множество встреч, и с нетерпением жду тех, что ещё впереди.

Если вы, читатель, хотя бы немного почувствуете то же самое во время чтения этой книги, я буду счастлив, что написал её.

Что ж, и в создании этой книги, прежде чем она попала к вам в руки, мне помогало множество людей.

Благодарю raemz за потрясающую детализацию иллюстраций для этой работы.

Я был так рад видеть, что Кохару искренне улыбается.

Мой редактор, господин Накамура; все, кто написал свои отзывы и комментарии; все, кто участвовал в процессе печати и продажи книги. Я смог донести до вас эту историю только благодаря поддержке огромного количества людей. Огромное, бесконечное спасибо. Выражаю вам свою искреннюю признательность.

Кроме того, в тот же день, что и эта книга, в магазинах появится моя новая работа — «Когда настанет рассвет, придёт утро». Буду рад, если вы обратите внимание и на неё. Я писал её от всего сердца, и буду счастлив, если она оставит след в вашей душе.

Что ж, я продолжу стараться и впредь, и буду благодарен за вашу поддержку.

Сима Нанигаши