— Это вопрос воображения, — произнёс мужчина-интервьюер, глядя мне прямо в глаза.

— Я понимаю твоё сочувствие к ней. Но успокойся и подумай ещё раз. Как ты считаешь, что правильно: спасти одну девушку, обрекая на смерть всё человечество, или пожертвовать ею ради спасения мира?

Ответ был очевиден. Именно поэтому я хранил молчание, а он и не пытался заставить меня заговорить.

Если взглянуть на это под другим углом, ситуация вполне прозаична. На протяжении всей жизни мы кого-то отталкиваем, кого-то используем как ступеньку, кого-то приносим в жертву. Чьё-то счастье строится на чьём-то несчастье. Лишь тот, кому не хватает, по его словам, воображения, может этого не признавать. Пожертвовать одной девушкой, чтобы спасти мир, — в конечном счёте лишь продолжение этой цепочки.

Однако это не значило, что я мог легко с этим смириться. Я уже знал слишком много. Её имя. Её личность. Её обстоятельства. Её улыбку. Её слёзы. Просить меня относиться к ней так же, как к любому другому из неопределённого множества людей, — невыполнимое требование.

В конце концов, воображение всегда остаётся лишь воображением и никогда не сравнится с реальностью, стоящей перед глазами.

Я не хотел бросать Юки.

Моё молчание было крохотным актом сопротивления. Это было моё сопротивление интервьюеру и в то же время сопротивление чувств против разума.

Глядя на меня, застывшего в тишине, интервьюер сказал:

— Впрочем, к какому бы выводу ты ни пришёл, мы не станем менять планы. Её заберут. Это решение уже принято.

Он откинулся на спинку кресла и с усталым видом закрыл глаза, потирая переносицу. Затем добавил, словно вспомнив:

— Завтра в восемь утра за ней приедут к твоему дому. До этого времени тебе стоит попрощаться.

Я взглянул на наручные часы. Дешёвые часы, купленные специально для поиска работы, показывали половину шестого вечера. Даже если я сейчас вернусь в квартиру, у меня останется около четырнадцати часов. Если вычесть из них время на сон, этого явно недостаточно, чтобы попрощаться с дорогим мне человеком.

Но учитывая ситуацию, когда мир стоит на грани гибели, это, вероятно, была их максимальная уступка.

— ...А что если, — решился я спросить, — что если Юки скажет, что не хочет к вам возвращаться?

— Об этом можешь не беспокоиться. Пока ты здесь, она не сможет бросить этот мир, — он покачал головой с ироничной усмешкой. — В каком-то смысле ты тоже незаменимый фактор в спасении мира. Пожалуй, нам стоит быть тебе благодарными.

Я нахмурился. От его слов, звучавших так, будто я был их сообщником, меня бросило в дрожь.

— Неужели вы совсем ничего не чувствуете? — не выдержав, спросил я.

— О чём ты? — бесстрастно переспросил интервьюер.

— Я спрашиваю, неужели вы ничего не чувствуете, взваливая всё это на плечи пятнадцатилетней девчонки?

— Мне её жаль, — с невозмутимым видом ответил он. — Но это необходимая жертва ради спасения мира. На одной чаше весов жизнь одного человека, на другой — миллиардов; тут и взвешивать нечего. Или ты считаешь, что жизнь одной девушки весит больше, чем целый мир?

Мне нечего было возразить.

Интервьюер продолжил, наступая:

— У тебя ведь тоже есть семья, друзья. И ещё... да, та красавица-возлюбленная — Мика, кажется? Быть может, её мозг уже поражён этой болезнью. Вероятность этого вовсе не нулевая. Сейчас с ней всё может быть в порядке, но кто знает, что будет через год или два? Сможешь ли ты тогда повторить свои слова?

Услышав имя Мики, я от неожиданности на мгновение перестал дышать.

Теперь я был уверен: этот человек знает всё. То, что они следили за мной на протяжении сорока двух дней, было чистой правдой. Похоже, они досконально изучили не только мои личные данные, но и круг общения. Иначе имя Мики бы не всплыло. Ведь я не виделся с ней больше месяца.

Не обращая внимания на моё смятение, интервьюер скучающим взглядом просматривал документы. Затем он мельком глянул на часы и спустя несколько секунд коротко выдохнул:

— Время вышло.

Дверь в кабинет бесшумно открылась, и появилась женщина в костюме, которая провожала меня из зала ожидания. Она аккуратно закрыла дверь и кивнула интервьюеру.

— На этом собеседование окончено, — сказал он, разводя руками.

Я встал, соблюдая формальности, и уже взялся за дверную ручку, когда интервьюер окликнул меня, словно спохватилшись:

— Чуть не забыл отдать самое важное.

С этими словами он протянул мне большой белый конверт.

Когда я молча принял его, интервьюер ухмыльнулся:

— Верю, что ты человек с воображением.

Когда я вышел в коридор, женщина закрыла за собой дверь. После того как стихло эхо, воцарилась абсолютная тишина.

В коридоре было жутко тихо. Словно меня выбросило в вакуум. Было ли здесь так же тихо, когда я шёл сюда в первый раз? Я попытался вспомнить, но не смог. От напряжения мне было не до тишины.

— Я провожу вас к выходу, — ровным голосом произнесла женщина.

Пока мы шли к выходу из здания, нам не встретилось ни единой души.

Когда я вернулся в квартиру, Юки, читавшая книгу на диване, подняла голову и сказала:

— С возвращением.

Я ответил: «Я дома», но голос прозвучал неестественно сухо. Похоже, Юки сразу почувствовала неладное. К подобным мелочам она была пугающе чувствительна.

— ...Что-то случилось? — она отложила книгу на колени и обеспокоенно наклонила голову.

— Ничего особенного.

Так сказав, я попытался улыбнуться. Но Юки молча и пристально смотрела на мою спешно натянутую улыбку, словно пытаясь разглядеть скрытый в ней смысл.

Когда я отвёл взгляд, она поднялась с дивана и встала прямо передо мной.

И невзначай потянулась рукой к моей щеке.

Увидев, как я рефлекторно отпрянул, Юки грустно прищурилась.

— ...Вот как. Значит, ты виделся с тем человеком.

— С каким ещё человеком? — прикинулся я дурачком.

— Можешь не скрывать. Тебе ведь сказали меня выдать? Судя по всему, тебе объяснили и особенности моего организма.

С этими словами Юки снова села на диван, откинулась на спинку и тяжело вздохнула.

Она была настолько спокойна, будто уже давно была готова к этому моменту.

Затем, неловко улыбнувшись, она произнесла:

— Прости, что всё это время молчала.

Извинения мне были не нужны. Всё, чего я хотел, — это слов отрицания. Если бы она сказала: «Всё, что наговорил тот человек, — ложь», я бы смог успокоиться.

Но Юки ничего не отрицала. И это было косвенным подтверждением того, что каждое слово интервьюера — правда.

— Не верится, — сказал я, словно ища спасения. — Ведь мы столько времени прожили вместе, а на мне это никак не отразилось.

— Это не так, — Юки покачала головой. — Твоё забвение понемногу ускоряется. Ты просто этого не осознаёшь.

Я тут же попытался восстановить свои воспоминания.

Юки снова покачала головой:

— Пытаться вспомнить — бесполезно. Ведь невозможно вспомнить то, что ты уже не помнишь, верно? Нельзя найти отличия там, где исчез оригинал для сравнения.

Она была права.

Значит ли это, что я, сам того не зная, уже забыл множество важных вещей?

— Не волнуйся. Исчезла лишь малая часть памяти, притом ненужной, — добавила Юки, словно прочитав мои мысли. — Всё, что я могу, — это ускорять естественное забвение. Пока нет прямого контакта с кожей, это лишь немного ускоряет обновление памяти.

— ...Вот оно что.

Я облегчённо выдохнул. И тут же устыдился того, что хотя бы на мгновение заподозрил Юки. Она никогда бы не причинила мне вреда.

После этого Юки долго молчала. Я тоже не знал, как себя вести, поэтому присел на край кровати и поочерёдно смотрел то на выключенный телевизор, то в окно.

Тяжёлая атмосфера заполнила комнату.

— Давай ужинать, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку. — Ты ведь голодна?

— Угу.

Юки ответила севшим голосом.

Во время ужина она ни разу не встретилась со мной взглядом. Чтобы заполнить неловкую тишину, я начал критиковать каждое из приготовленных мною блюд. Юки лишь безучастно кивала или поддакивала. Мы полностью поменялись ролями.

Стук столовых приборов казался неестественно громким.

Лишь во время мытья посуды я осознал, что это, возможно, наш последний совместный ужин. Стоило приготовить что-то более изысканное. Я порывался сходить за тортом, но тут же передумал. Это выглядело бы так, будто я праздную её уход.

В конечном счёте лучше всего было провести время как обычно.

Когда я закончил мыть посуду и выключил воду, со спины донеслись звуки пианино. Обернувшись, я увидел Юки, которая сидела на диване и слушала диск.

Я присел рядом, вслушиваясь в музыку. Юки каждый раз, когда узнавала знакомую фразу, едва слышно подпевала мелодии.

На журнальном столике глухо звякнул смартфон. Имя отправителя высветилось на экране на несколько секунд. Юки наверняка его видела.

Я взял телефон и прочитал сообщение.

Оно было от Мики.

«Прости, что тогда так вспылила. Мне стоило выслушать тебя. Давай встретимся и нормально поговорим».

Я положил смартфон обратно на стол и снова погрузился в музыку.

Когда диск закончился, в комнате вновь воцарилась тишина. Я уже собрался встать за следующим, когда Юки заговорила:

— Сота, тебе не за что чувствовать вину.

Я посмотрел ей в лицо.

Она улыбалась улыбкой человека, привыкшего от всего отказываться.

— Всё, что тебе рассказали, — правда. Если я не вернусь в тот центр, скоро этому миру придёт конец.

И немного погодя добавила:

— К тому же, пока я здесь, ты не сможешь помириться со своей девушкой.

Она говорила быстрее обычного, в голосе сквозила нервозность. Казалось, она отталкивала меня первой, потому что боялась, что это сделаю я.

— Пусть это было недолго, но мне было весело, — Юки повернулась ко мне. — Спасибо, что приютил меня на эти сорок два дня. Я очень счастлива.

— ...Да.

Мне хотелось ответить: «Мне тоже было весело», но слова застряли в горле.

Юки легла спать раньше обычного. Она легла на диван, повернувшись ко мне спиной, и, тихо прошептав «Спокойной ночи», укрылась одеялом.

Я выключил свет, чтобы не мешать ей. Затем открыл шторы, придвинул складной стул к окну и сел смотреть на ночное небо. Спустя время глаза привыкли к темноте, и я смог различить слабое сияние звёзд.

Когда смотреть на небо надоело, я тихо повернулся и невольно взглянул на спящую Юки.

Её фигура казалась ещё меньше и слабее, чем обычно.

Краем глаза я заметил конверт, оставленный интервьюером. В лунном свете он отливал бледной синевой.

Я медленно откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Только сейчас на меня навалилась чудовищная усталость. Видимо, когда Юки уснула, напряжение, державшее меня с самого дня, наконец отпустило.

Так я проспал около полу часа.

Проснулся я от жажды. Сходив на кухню и выпив воды, я ещё какое-то время стоял со стаканом в руке. В сознании зияла странная пустота, и мне потребовалось время, чтобы понять её причину.

Спустя пару минут раздумий я осознал: виной всему сон. Пока я спал, мне что-то снилось, но я не мог вспомнить содержание. Я знал лишь одно: этот сон я видел не впервые.

Лишь отголосок слова «прощай» всё ещё звучал в ушах.

Если подумать, в последние несколько лет подобное случалось со мной постоянно. Пока я сплю, я понимаю: «Этот сон я уже видел». Но стоит проснуться, как суть ускользает, оставляя лишь смутное ощущение дежавю, которое бродит в голове, словно заблудившийся ягнёнок.

Мне казалось, что я забыл что-то очень важное.

— Вы меня не помните?

Это были первые слова, которые Юки сказала мне.

12 апреля 2013 года. То есть около полутора месяцев назад.

В то время я находился в своего рода жизненном тупике. Я забросил дипломную работу, прекратил поиски работы, перестал общаться с друзьями и вёл жизнь полутрупа. Кроме редких выходов на подработку, я буквально ничего не делал.

У меня не было серьёзных проблем или драм. Я не переживал крупных неудач. Просто в какой-то момент потерял интерес ко всему сущему. Вот и всё. Было бы лучше, имей я вескую причину, но моя жизнь со стороны выглядела абсолютно благополучной.

Моя девушка, Мика, постоянно попрекала меня этим. «Проще говоря, Сота, ты просто боишься выходить в общество», — метко замечала она. Я и сам думал, что она права. Других причин не находилось.

На самом деле я не питал никаких надежд на будущее. Было лишь мрачное предчувствие, что всё вокруг будет постепенно тускнеть.

Глядя на друзей, которые вечно куда-то спешили, я чувствовал лишь тревогу и ненависть к себе. Казалось, только я один стою на месте. Мика не бросала меня и терпеливо подбадривала, но от её заботы мне становилось только хуже. Глядя на моё состояние, Мика с разочарованным видом сказала: «Похоже, нам стоит на время разойтись», и с тех пор игнорировала мои попытки связаться.

Вскоре у меня начались проблемы со сном. Я всё чаще гулял по ночам, и ритм жизни окончательно сбился. Шестерёнки внутри меня скрипели, и казалось, что я вот-вот развалюсь на части.

И вот однажды ночью я встретил одну девушку.

Она сидела у обочины дороги и с каким-то неземным, печальным видом смотрела в пустоту.

Белое платье, белые сандалии. Кожа прозрачно-бледная, волосы и глаза тоже почти лишены пигмента. Казалось, она случайно оставила все краски где-то в другом месте. В руках она прижимала бумажный пакет, доверху набитый яблоками, — других вещей при ней не было.

Было совсем не то время, когда девочкам стоит гулять одним. Может, поссорилась с семьёй и убежала из дома? Я попытался представить её родных, но не смог. В каком доме она живёт, какую жизнь ведёт — образы не складывались. Настолько нереальным казалось её присутствие.

В любом случае, я решил, что связываться с ней — лишние хлопоты. Я сочувствовал сбежавшим из дома детям, но мне было не до чужих проблем, когда я со своими-то не справлялся.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, я прошёл мимо.

Отойдя на несколько метров, я всё же обернулся.

Как назло, именно в этот момент девушка подняла голову.

Когда наши взгляды встретились, её глаза изменились.

Она шевельнула губами, что-то тихо прошептав.

Я поспешно отвернулся и зашагал дальше, но было поздно.

— Извините.

Меня окликнули со спины.

Я не был настолько бессердечным, чтобы проигнорировать её.

Обернувшись, я увидел, что девушка смотрит на меня умоляющим взглядом.

— Вы... меня не помните? — спросила она, наклонив голову.

Словно говоря: «Ну же, это я».

Казалось, моё безразличие по-настоящему её ранило.

Я перебрал в уме всех знакомых, но не нашёл ни единой зацепки. Среди моих знакомых вообще не было никого её возраста.

— Прости. Видимо, ты обозналась...

Когда я уже собирался уйти, девушка отчаянно выкрикнула:

— Я!

Она рванулась вперёд, и в этот момент из бумажного пакета посыпались яблоки. Она тихо охнула и начала поспешно их собирать.

Я вздохнул и принялся помогать ей.

Тянясь за третьим яблоком, мы одновременно коснулись его. Едва наши пальцы сблизились, девушка вздрогнула и быстро отдёрнула руку.

— Так что ты хотела сказать? — спросил я.

Девушка, не поднимая глаз, ответила:

— Вы... вы спасли меня.

— Что? — я в недоумении поднял голову.

Девушка тоже медленно подняла взгляд.

Её лицо было предельно серьёзным.

— Ты ошиблась. Я тебя не знаю.

Когда я это сказал, она кивнула.

— Да, пожалуй, так и есть.

Затем добавила, словно тоскуя по далёкому прошлому:

— Но я вас знаю очень хорошо.

В итоге, до сегодняшнего дня она так и не объяснила значение тех слов. Я тоже не стал допытываться, списав всё на ошибку памяти. Вероятно, я был похож на кого-то из её знакомых. Или же это был просто повод заговорить со случайным прохожим.

Когда все яблоки вернулись в пакет, я спросил, что случилось. Она помолчала, а затем, набравшись смелости, тихо произнесла:

— Мне некуда идти. Пожалуйста, можно мне переночевать у вас? Хотя бы одну ночь.

Разумеется, сначала я отказал. Посоветовал вернуться домой. Сказал, что если это невозможно, провожу её до участка.

Но девушка покачала головой:

— Мне некуда возвращаться. У меня нет никого, на кого я могла бы положиться. А полиция — это самое худшее. Ведь меня... меня не должно существовать.

Я не понимал ни слова из того, что она говорила. Её слова звучали слишком нереально.

Некуда возвращаться? Полиция — это плохо? Не должно существовать?

Я попросил объяснений, но она не стала вдаваться в подробности. Она лишь продолжала смотреть на меня с надеждой.

Это не было похоже на обычный подростковый бунт из-за ссоры с родителями или усталости от учёбы. В её глазах читалась какая-то трагическая решимость. То, что ей действительно негде было преклонить голову, казалось правдой.

В конце концов я поддался и разрешил ей переночевать. Трудно назвать это решение здравым. Но тогда я был в таком отчаянии, что мне было плевать, сочтут меня похитителем или извращенцем. Возможно, я даже подсознательно стремился к тому, чтобы меня вышвырнули из рамок приличного общества.

Девушка назвалась Юки.

Сначала я планировал оставить её только на одну ночь. Утром накормить и проводить куда следует, на этом всё должно было закончиться.

Но когда утром я попытался вывести её из квартиры, Юки взмолилась:

— Пожалуйста, позвольте мне остаться. Мне больше не на кого положиться.

Слыша её дрожащий голос, я не смог проявить твёрдость. Когда я бросил: «Делай что хочешь», лицо Юки мгновенно просветлело.

Дело было не только в жалости. Наверное, в глубине души я тоже искал кого-то, с кем можно было бы просто поговорить.

В то время я старался избегать встреч с университетскими друзьями. Рядом с ними мне приходилось смотреть в лицо реальности. Было больно осознавать, что пока я стою на месте, мир продолжает двигаться. Но рядом с Юки я мог забыть обо всех обязательствах.

Общаться с тем, с кем у тебя нет ничего общего, — удивительно легко. Юки стала для меня своего рода убежищем. Возможно, я не допытывался о её прошлом именно потому, что не хотел впускать реальные проблемы в наш маленький мирок.

Так началась наша странная совместная жизнь. Она началась 12 апреля 2013 года и закончилась через сорок два дня, 24 мая. О том, что было после того, как мы по-настоящему разделили судьбу, я расскажу позже, но пока — об этих сорока двух днях.

Мягко говоря, Юки была загадочной девушкой.

Во-первых, у неё напрочь отсутствовали некоторые элементарные знания. Казалось бы, рассудительный ребёнок, но порой она демонстрировала поразительное невежество.

Например, она не знала, как пользоваться ножом и вилкой, не умела обращаться с компьютером или смартфоном, и, что самое странное, не знала, как делать покупки. Однажды я взял её в аптеку за бытовой химией, и вместо того чтобы пойти на кассу, Юки подошла к сотруднику, раскладывающему товар, и попыталась отдать деньги прямо ему в руки со словами: «Дайте мне это, пожалуйста».

С другой стороны, в некоторых областях науки она была удивительно эрудирована. Стоило ей мельком взглянуть на груду материалов для моего диплома, как она в точности определила его структуру и методы исследования. Видя моё изумление, она лишь гордо улыбнулась: «Я читаю много таких книг».

Ещё одной странностью было её маниакальное избегание физического контакта. Юки старалась не приближаться ко мне ближе чем на расстояние вытянутой руки. Когда она что-то принимала из моих рук, она делала это крайне осторожно, следя, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. Если я тянулся к чему-то рядом с ней, она в панике хватала ближайшую подушку и закрывалась ею, как щитом.

Сначала я думал, что она просто опасается меня как мужчину постарше, но позже выяснилось, что она избегает контактов с любыми людьми, независимо от их пола и возраста. Она ненавидела толпы, узкие проходы и общественный транспорт. Но дело было не в страхе перед другими. Скорее казалось, что она боится причинить вред окружающим.

Это напоминало жизнь с диким котёнком. Пугливым, но крайне любопытным. Несмотря на все её странности, я не уставал от неё. Наоборот, присутствие Юки постепенно лечило мою душу.

Однажды, вернувшись с подработки, я застал Юки за изучением моей камеры. Это была лёгкая зеркалка, но в руках хрупкой Юки она выглядела массивным и солидным аппаратом. Из-за того что я не прикасался к ней месяцами, корпус успел покрыться пылью.

— Слушай, Сота, — она обернулась ко мне с сияющими глазами. — Как этим пользоваться?

Несмотря на усталость после целого рабочего дня, я решил научить её. Камера всё равно валялась без дела, и я был рад, что она пригодится.

Юки схватывала всё на лету. Уже на следующий день мы вышли в город, и она начала снимать. Прогресс был стремительным: через три дня она фотографировала лучше меня. У неё было поразительное чувство цвета, и она видела вещи совсем не так, как я, вечно зацикленный на форме.

Юки пробовала себя во всём. Освоив нож и вилку, она принялась за палочки. Начала помогать по дому, выучила несколько простых рецептов. Достала старое электронное пианино, которое тоже служило лишь украшением комнаты, и записывала на кассеты каждую выученную пьесу (меня немного удивило, что девочка её возраста умеет пользоваться кассетником). Она брала мой старый блокнот и карандаши и делала наброски соседских кошек. А в конце дня старательно писала в дневнике и с удовлетворением перечитывала написанное.

Глядя на то, как смело она берётся за новое, я и сам невольно думал: «Мне тоже нужно постараться». Каким бы маленьким ни был шаг, движение вперёд — это прекрасно. Благодаря Юки я вспомнил эту простую истину.

Заметив, что я брожу по ночам, Юки захотела узнать причину. Когда я признался, что страдаю бессонницей и не могу уснуть, пока не вымотаюсь окончательно, Юки немного подумала и сказала:

— Тогда я спою тебе колыбельную.

Я рассмеялся, решив, что это шутка, но она была серьёзна.

По её просьбе я переоделся и лёг в кровать. Юки приложила руку к горлу, деликатно откашлялась и начала петь вполголоса.

Эта песня была мне очень знакома. Нет, не просто знакома. Эту песню мама пела мне перед сном в детстве. Я в изумлении посмотрел на Юки, но она закрыла глаза, сосредоточившись на пении, и не заметила моего взгляда.

Это была старая, совсем не популярная песня. В обычной жизни её вряд ли услышишь. Только редкие любители музыки с весьма специфическим вкусом могли её знать.

Я не понимал, откуда Юки может её знать. Хотел спросить, когда она закончит, но в итоге упустил момент.

Звучит глупо, но в ту ночь я впервые за несколько месяцев проспал мёртвым сном.

Проснулся я в семь утра. Юки, как всегда, аккуратно спала на диване. Рядом с её подушкой лежала камера. Я решил проверить снимки и, как и ожидал, нашёл там несколько фотографий моего спящего лица. Из вредности я в ответ сфотографировал спящую Юки со всех возможных ракурсов.

После завтрака я впервые за долгое время пошёл в университет. Извинился перед научным руководителем, получил разрешение продолжить работу над дипломом. Достал из шкафа пахнущий антимолью костюм и начал искать работу.

Видимо, из-за отсутствия лишнего напряжения дела пошли в гору. Я не провалил ни одного теста или собеседования. В конце концов я даже дошёл до финального этапа в крупной известной компании. Увидев письмо с приглашением, я купил торт и мы с Юки устроили маленький праздник. Она радовалась моему успеху как своему собственному.

Кстати, в тот день исполнился ровно месяц с нашей встречи.

— Это всё благодаря тебе, Юки. Спасибо, — сказал я.

— Да я ведь ничего не сделала, — она смущённо улыбнулась. — Но мне приятно, что ты так думаешь. Я ведь пришла сюда, чтобы отплатить тебе добром.

Слово «отплатить» резануло мне слух. Будто мы были знакомы раньше. Впрочем, я списал это на её странную манеру речи. Она часто выбирала не совсем точные слова.

— Отплатить добром? Надеюсь, ты не скажешь, что ты тот самый журавль, которого я когда-то спас?

— А может, я русалочка, влюбившаяся в тебя с первого взгляда?

Юки хихикнула. Я рассмеялся вслед за ней.

Иногда брошенная в шутку фраза попадает в самую точку.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Юки была буквально одержима «фиксацией». Причём предпочитала аналоговые способы. Фотографии. Кассеты. Скетчбуки. Дневники.

Наверное, она хотела оставить в моей жизни как можно больше следов. Чтобы я не смог её забыть. А если и забуду, то чтобы хотя бы по этим контурам смог восстановить её образ. Чтобы дни, проведённые вдвоём, не исчезли из этого мира бесследно.

Однажды я спросил напрямую:

— Юки, что ты всё время пишешь в своём дневнике?

Юки, склонившаяся над журнальным столиком, не отрывая взгляда от тетради, ответила:

— Разное.

Когда я в шутку попытался заглянуть ей через плечо, она тут же закрыла тетрадь руками и надулась:

— Тебе нельзя читать, Сота. Там много постыдных вещей.

— Например? — смеясь, спросил я.

— Например, про тебя.

— Про меня? А что ещё?

— ...Ещё про тебя.

— Ты записываешь мой позор?

— Может и так.

Юки потупилась. Было видно, что она не хочет развивать тему.

— Похоже, мне и правда лучше это не читать.

— Да. Тебе лучше не знать.

Облегчённо выдохнув, она вернулась к работе.

Тогда я подумал, что она просто отшутилась, чтобы я отстал. Но узнав её обстоятельства, я полностью поменял мнение.

Скорее всего, Юки не лгала. Она действительно каждый день писала только обо мне. В этом дневнике могли быть скрыты её самые искренние, отчаянные и обнажённые чувства, которых она сама стеснялась.

Но её можно было понять.

Для неё я был «первым человеком, который отнёсся к ней как к человеку».

В её крохотном мире, по сути, не было никого, кроме меня.

От этой мысли мне становится невыносимо грустно.

Я начал бояться потери Юки. Было ясно, что рано или поздно ей придётся уйти. Не впаду ли я тогда снова в апатию? Не держится ли моя нынешняя жизнь на плаву только благодаря ей?

Боясь потерять свою «богиню удачи», я закрывал глаза на проблемы. На самом деле мне стоило как можно скорее вернуть её туда, откуда она пришла. Или хотя бы узнать, почему она бродила по ночам. Но я придумывал удобные оправдания и откладывал развязку. Ищут ли её опекуны? Не поднялся ли шум из-за её исчезновения? Я выкидывал эти вопросы из головы.

Но одно событие заставило меня столкнуться с реальностью лицом к лицу.

24 мая 2013 года. Зябкая среда, с самого утра шёл дождь.

Мы с Юки сидели на диване, пили какао и смотрели телевизор. Передавали новости о шторме в далёком городке. Оползень разрушил дом, но, к счастью, никто не пострадал.

Я уже начал засыпать под шум дождя, когда раздался звонок в дверь. Юки вскочила раньше, чем я успел среагировать. Я подумал, что это почта, и не стал беспокоиться. За два месяца ко мне никто не заходил, и я расслабился.

Юки аккуратно сложила плед на диване, подошла к двери и открыла её.

Там был не почтальон.

На пороге стояла Мика с белым зонтом в руках.

Я понял: дело плохо, но было уже поздно.

Мика несколько секунд ошарашенно смотрела на Юки, державшую дверь, а затем поверх её плеча впилась в меня яростным взглядом. Ещё до первого слова было ясно, что она вне себя от гнева.

И что мне теперь делать?

Мика молча развернулась. Я быстро натянул обувь и выскочил за ней.

Остановившись посреди улицы, Мика обернулась и спросила обвиняющим тоном:

— Кто эта девочка?

— Ну... как бы сказать... — я отвёл взгляд и почесал затылок. — Сложно объяснить...

— Объясни как есть. Если тебе нечего скрывать.

Я бы и рад, но понимал: если я расскажу правду о нашей встрече, Мика мне не поверит. Сочтёт за глупую выдумку. Выдать её за сестру или кузину тоже не выйдет — Мика знает мою семью, да и Юки может всё испортить.

— В каких вы отношениях?

— ...Она мне никто. Посторонний человек.

— Так я и думала, — Мика вздохнула. — Она выглядела так, будто давно живёт в твоей комнате. Как долго она у тебя?

— Чуть больше месяца.

— Больше месяца? — Мика посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Мы случайно встретились в городе, — нехотя начал я. — У неё были какие-то сложные обстоятельства, и мне показалось, что если оставить её одну, она попадёт в беду. Я разрешил ей переночевать, думал, она уйдёт утром, но ей было некуда идти...

Как я и ожидал, Мика не поверила.

— Ты это серьёзно?

— Вот поэтому я и не хотел говорить. Трудно в такое поверить, да?

— Хм, — она ядовито усмехнулась. — Жить вместе со мной ты не особо хотел, а с ней — другое дело.

— У меня не было выбора! Я не знал, что ещё сделать.

— Мог отвести её в полицию! — выкрикнула Мика. — Почему ТЫ должен о ней заботиться? Она же тебе никто! Что за «сложные обстоятельства»? Просто сбежала из дома, разве нет? Почему ты не допросил её как следует? И вообще, ей же на вид лет четырнадцать-пятнадцать! Держать у себя несовершеннолетнюю девчонку больше месяца — это за гранью нормального. Ты о чём вообще думал?

Мика продолжала сыпать обвинениями. Я молча стоял, понурив голову. Она была абсолютно права, и виноват во всём был только я.

Единственным утешением было то, что из-за шума дождя Юки в комнате вряд ли слышала наш разговор.

Высказав всё, что накопилось, Мика произнесла с опустошённым видом:

— Я... я совсем перестала тебя понимать, Сота.

Я не мог смотреть ей в глаза. Стоя под дождём без зонта, я промок до нитки. Она держала зонт, но не предложила мне укрыться под ним, глядя на меня холодным, отстранённым взглядом.

На прощание она бросила:

— Когда сможешь внятно объяснить ситуацию с этой девчонкой — позвони. Если не сможешь — больше никогда не звони.

Мика ушла, а я ещё долго стоял под дождём.

Пора было просить Юки уйти.

Лучшим моментом казался вечер после финального собеседования через два дня.

Я решил, что тогда и поговорю с ней.

Но на том самом собеседовании я встретил человека, которого никак не ожидал увидеть. Точнее, это была не встреча, а воссоединение, но в тот момент я этого не осознал... нет, не смог осознать.

Зал ожидания находился на четырнадцатом этаже головного офиса в Токио.

Кроме меня там было ещё трое студентов. Их вызывали по одному, и в конце концов я остался один. Настал мой черёд. Женщина из отдела кадров — короткостриженая, серьёзная дама в строгом костюме — проводила меня до кабинета.

Само собеседование не отличалось ничем особенным. Всё шло настолько по учебнику, что я даже расслабился. Я ожидал каверзных вопросов, всё-таки престижная компания, но, видимо, зря нервничал. Казалось, после прохождения второго этапа решение уже принято, а сейчас просто формальность.

До поры до времени я так и думал.

Интервьюером был мужчина лет тридцати с небольшим. Красивое лицо, но под глазами залегли тени усталости, и сам он выглядел болезненно худым. Он походил на актёра, играющего роль успешного менеджера. Его манера бесстрастно задавать вопросы, не отрываясь от бумаг, казалась слишком картинной, даже неестественной.

Когда основные вопросы закончились, интервьюер отложил документы и сменил тон:

— Ну что ж, на этом закончим с формальностями и немного поболтаем о пустяках.

Я напрягся. «Пустяки» — это наверняка ловушка. Скорее всего, предыдущие вопросы были лишь разминкой, а сейчас начнётся настоящая проверка. От того, как я отвечу сейчас, будет зависеть моя оценка.

Интервьюер откинулся на вращающемся кресле и спросил:

— Скажи, помнишь ли ты, чем занимался 12 апреля 2010 года?

К такому вопросу я готов не был.

12 апреля 2010 года?

Опешив от неожиданности, я начал судорожно копаться в памяти. Три года назад, апрель... я тогда только поступил в университет. Начал жить один, обустраивал комнату, заводил друзей, ходил по кружкам — голова шла кругом.

Но он спросил не про весь апрель. А про конкретный день — двенадцатое число.

Пока я тщетно пытался вспомнить, мужчина произнёс:

— Трудно вспомнить, верно?

— ...Да.

— Это нормально. Если в тот день не случилось ничего выдающегося, вряд ли кто-то сможет в деталях восстановить события трёхлетней давности.

Я кивнул, гадая, к чему он клонит.

Помолчав, он задал следующий вопрос:

— Как ты думаешь, почему люди забывают прошлое?

Я попытался угадать подоплёку вопроса. Вряд ли его интересовали мои познания в нейробиологии. Скорее всего, он проверял мои взгляды на жизнь и работу.

— Наверное, чтобы освободить место для новых знаний, — предположил я.

Интервьюер покачал головой.

— Нет. Потому что без забвения невозможно выжить.

Я задумался над этими словами и нашёл их логичными.

— «Без великого забвения жизнь была бы невозможна». Это слова французского писателя Оноре де Бальзака, — продолжил он. — Жизнь полна страданий. Гнев, ненависть, печаль, тревога, страх, сожаление, стыд, отвращение, зависть, скука, пустота... Оттенков боли куда больше, чем оттенков удовольствия. Тем не менее люди не впадают в отчаяние. И не потому, что они так сильны, а потому, что умеют вовремя забывать. Время лечит — это лишь фигура речи, на самом деле лечит врождённая функция мозга. Со временем детали стираются, связанные с ними эмоции притупляются, и угроза перестаёт казаться угрозой. Если бы мы помнили каждый миг своей жизни во всех подробностях, мы бы день и ночь заново переживали старую боль и в конце концов были бы раздавлены негативными эмоциями. Да, люди живут лишь потому, что умеют забывать.

Я понимал смысл сказанного, но не улавливал сути. Вряд ли это была лекция о корпоративной этике.

Не зная, что ответить, я просто кивнул.

— Кстати, знаешь ли ты, какова была статистика самоубийств в нашей стране за прошлый год?

Опять странный вопрос, но на него я знал ответ. Кажется, мы с Юки видели это в новостях.

— Кажется, цифра немного снизилась по сравнению с позапрошлым годом... около двадцати семи тысяч человек?

— Верно. Если сравнить с тридцатью пятью тысячами десять лет назад — прогресс налицо, — интервьюер сделал паузу и выделил следующее предложение: — Если, конечно, верить официальным данным.

— Вы хотите сказать, что они лгут?

— Именно, — он перебил меня. — Обычная статистическая уловка. На самом деле последние лет пятнадцать большинство самоубийств оформляются как несчастные случаи или смерти при невыясненных обстоятельствах.

Я недоверчиво хмыкнул.

— И какова же реальная цифра, по-твоему?

Я понятия не имел. Даже двадцать семь тысяч казались мне огромным числом.

— Может быть, сорок тысяч? — ляпнул я наугад.

— Нет, — он покачал головой. — Но ты довольно близок.

— Пятьдесят? Шестьдесят?

— Четыреста тысяч.

В комнате воцарилась такая тишина, будто время остановилось. Мне показалось, что температура воздуха упала на пару градусов.

— Четыреста тысяч... — эхом повторил я.

— В сто раз больше, чем смертей в ДТП, — буднично добавил он.

На миг мне показалось, что надо мной издеваются. Уж слишком злая и масштабная шутка.

Но если он не шутит, то что это значит? Почему топ-менеджер компании знает статистику точнее правительства? И почему он рассказывает это мне?

Информации явно не хватало. Стоило послушать дальше.

Интервьюер сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на меня.

— Всё началась пятнадцать лет назад, — заговорил он. — В 1998 году количество самоубийств в мире внезапно подскочило почти в три раза. В 99-м цифра снова удвоилась. Это была явная аномалия, но поначалу всё списывали на депрессивные настроения конца века и экономический кризис. Однако в двухтысячных рост не прекратился. Социальные и экономические факторы оказались ни при чём. С 98-го года темпы роста ни разу не замедлялись. Все меры правительства были каплей в море.

Он достал из папки фотографию, посмотрел на неё и продолжил:

— Разумеется, начались глобальные исследования. Выяснилось, что у большинства самоубийц после 1998 года есть одна общая черта.

— Какая?

— Феноменальная память, — он постучал пальцем по виску. — Они страдали от того, что помнили слишком много. Старые неудачи переживались ими так же остро, как вчерашние. Память о прошлых ошибках и позоре постоянно преследовала их, вызывая ненависть к себе. Говоря проще — они были в отчаянии. Неспособность забыть то, что должно быть забыто, — это куда более страшный недуг, чем неспособность запомнить новое. Высокий интеллект и память стали их проклятием — у них была утрачена способность к забвению. Механизм очистки памяти в мозгу просто перестал работать. Мы назвали это состояние «утратой забвения». По сути, человек просто слишком хорошо всё помнит, но это смертельная болезнь. По Кьеркегору: «Отчаяние — это болезнь к смерти». Причина неясна, но предполагается, что виной всему резкое изменение информационной среды. Перегрузка информацией вызвала сбой в структуре мозга.

Я уже не мог даже вставлять реплики. Его рассказ явно вышел за рамки «светской беседы».

Он продолжал:

— Утрата забвения привела не только к росту суицидов. Конфликты, терроризм, падение рождаемости... Человечество медленно идёт к краху. Весь мир болен депрессией. Сейчас это трудно осознать, но когда масштаб станет ясен всем — будет поздно. По нынешним прогнозам, нам осталось лет двадцать. Мир погибнет не от астероида, ядерной войны или вируса. Нашим главным врагом оказалась память.

Он отпил воды из бутылки. В моей голове был полный хаос.

Утрата забвения? Крах общества? Конец света?

Я пришёл на собеседование в компанию, а не в секту. Тем не менее я надеялся, что в конце этой истории будет какая-то логичная развязка, поэтому терпеливо слушал.

Закрыв бутылку, он произнёс:

— Ну а теперь перейдём к главному. Хотя... учитывая сложность темы, я сразу скажу вывод. Так тебе будет проще усвоить информацию. Согласен?

— Пожалуй, так будет лучше, — ответил я.

Он встал, подошёл ко мне и протянул фотографию. Это был старый снимок, вырванный откуда-то, с неровным краем.

— Ключ к спасению — одна девушка, — сказал он. — В 2004 году в Японии нашли девочку с уникальной мутацией. Она стала тем самым лучом света.

На фото была маленькая девочка лет пяти. В руках она сжимала игрушечного кролика, держалась за руку взрослого и беззаботно улыбалась.

Это была Юки. Сомнений быть не могло.

— Она родилась в тот же год, когда началась эпидемия утраты забвения. Словно Бог, не желая игры в одни ворота, оставил человечеству лазейку. Звучит странно, но её способности идеально подходят для решения проблемы. Мир будет спасён. Если она выполнит своё предназначение.

Я поднял на него взгляд.

— Так вот, — он развёл руками. — Пора вернуть Юки.

Я лишился дара речи. Откуда здесь её имя? Как он узнал, что она у меня?

— Я не виню тебя, — мягко сказал интервьюер. — Ты ведь ничего не знал. Но если она не вернётся сейчас, будет поздно. Десятилетия нашего труда пойдут прахом.

Он не блефовал. Он точно знал о нас. Каким-то образом они выследили её.

— Значит, Юки... ключ к спасению мира? — выдавил я.

— Именно, — кивнул он. — Девочка, которую ты подобрал сорок два дня назад и прятал у себя, — без преувеличения, спасительница человечества. Хотя по ней и не скажешь.

— Откуда вы знаете о нас?

— Мы следили за вами. С первого дня и до сегодняшнего момента. Правда, я лишь читал отчёты.

У меня закружилась голова. Мысли путались.

— Простите, но я должен уточнить... всё, что вы говорите, это правда или какая-то метафора?

— Голая правда, — отрезал он. — Самоубийства, конец света, девочка-спасительница. Без прикрас и преувеличений.

Мне пришлось принять это как рабочую гипотезу.

— Я жил с ней больше месяца, — медленно произнёс я. — Как вы и сказали, она не выглядела особенной. Да, она многого не знала, была очень умной, но в остальном — обычная девчонка.

Он кивнул:

— В каком-то смысле ты прав. Сама по себе она не обладает силой. Но как сосуд — она незаменима.

— Сосуд?

— Расскажу по порядку.

Он забрал у меня фото и снова сел.

— В 2001 году в Лондоне нашли новый вирус. Сначала на него не обратили внимания — он был слабым. Но позже выяснилось: этот вирус стимулирует нервные клетки, отвечающие за забвение. Он помогает очищать память.

Интервьюер покрутил пальцами в воздухе.

— Мы сразу за него ухватились. Думали — вот оно, лекарство. И тесты подтвердили: вирус работает против утраты забвения. Причём для здоровых людей он безвреден. Мечта, а не лекарство. Оставалось только размножить его и распространить по миру...

— И в чём была проблема?

— В том, что он не растёт в пробирке. Ему нужен человек. Животные к нему невосприимчивы. Единственный способ — выращивать его внутри людей, но это было крайне неэффективно. Проект чуть не закрыли.

Тут я вспомнил его странное слово.

— Значит, «сосуд» — это...

Он слегка улыбнулся.

— Ты ведь видел, как она панически боится прикосновений. Как думаешь, чего она опасалась?

Неужели Юки...

Её «особенность»...

Я затаил дыхание и спросил:

— Она... она что-то вроде рассадника?

— В точку, — ответил интервьюер. — Схватываешь на лету.

— Ты слышал о Мэри Мэллон? — спросил он. Я покачал головой, и он пояснил: — Первый в истории «здоровый носитель» брюшного тифа. Она была здорова, но десятилетиями заражала всех вокруг.

Я вспомнил историю «Тифозной Мэри».

— Юки такая же. Она носит в себе этот вирус и распространяет его в огромных масштабах. В нужных условиях она может производить его бесконечно. Мэри была убийцей, а Юки — спасительница.

Я немного подумал и спросил:

— Но если она так важна, почему она одна бродила по городу ночью?

— Всё просто. Она сбежала, — он пожал плечами. В его голосе послышалась самоирония. — Её держали в лаборатории под строгим надзором. И всё равно она умудрилась ускользнуть. Десятки охранников не смогли её остановить. Когда я приехал на место, там был хаос. Почти все, кто пытался её задержать, получили серьёзные повреждения памяти. Кто-то впал в деменцию, кто-то рыдал как ребёнок. Мы знали, что огромная доза вируса может вызвать амнезию, но не думали, что она использует это для побега. Она превратилась в монстра, опасного для любого, кто её коснётся. Словно Беатриче из «Дочери Рапачини». Похоже, мы слишком хорошо подготовили «почву».

Несмотря на суть рассказа, он говорил почти весело.

— Нам пришлось бы действовать грубо, чтобы поймать её в таком состоянии. А рисковать её здоровьем мы не могли. Решили подождать. Мы знали каждый её шаг. К счастью, её подобрал приличный парень — ты — стало ясно, что вреда ты ей не причинишь. Но ещё лучше было то, что она к тебе привязалась. И мы решили это использовать.

Он рассказывал так, будто сам там присутствовал.

— Сначала хотели взять тебя в заложники, чтобы вернуть её. Но слежка показала, что это лишнее. Она влюбилась в тебя. И чем сильнее чувства, тем больше она будет готова на всё ради спасения этого мира. Чтобы спасти тебя одного. Нам оставалось только ждать. Квартира была ненадёжной, следить за ней было легко.

Я нахмурился, понимая смысл его слов. Наши отношения с Юки внезапно показались мне отравленными.

— Через месяц стало ясно: она готова принести себя в жертву ради тебя. Но... ей не хватало последнего толчка. Ей нужен был повод. Мы не хотели пугать её прямым вмешательством. Проще, если об этом скажешь ты. Поэтому мы устроили это «собеседование».

Он замолчал. Я потратил почти минуту, чтобы переварить информацию.

— Прежде чем я соглашусь, у меня два вопроса.

— Валяй.

— Первый: те самые «условия», о которых вы умолчали. Что нужно, чтобы Юки производила вирус в неограниченном количестве? И второй: когда её отпустят?

Интервьюер явно не ожидал первого вопроса. Он замялся секунд на десять.

— Хорошо, отвечу. По первому пункту, — он прокашлялся. — Чтобы она работала как идеальный рассадник, ей нужно одиночество. Определённые гормоны блокируют выработку вируса. А эти гормоны выделяются при общении с людьми. Поэтому полная изоляция — обязательное условие. В центре ей запрещали любые контакты.

Он продолжил:

— Ответ на второй вопрос прост. Её не отпустят. Под видом лечения она проведёт в центре всю оставшуюся жизнь. Жаль, но это необходимость.

— Значит... — я сложил части пазла. — Юки до самой смерти будет в одиночестве?

— Тифозная Мэри провела в изоляции двадцать три года до самой смерти. Наверняка это было ужасно одиноко, — он снова вернулся к этой аналогии. — Но Юки это не грозит. Роль рассадника даёт чудовищную нагрузку на организм. Она не проживёт и года. Скорее всего, она умрёт как раз тогда, когда мы получим достаточное количество вируса для спасения человечества.

Я не верил своим ушам. От шока мысли на время просто остановились.

Интервьюер заговорил тихим, вкрадчивым голосом:

— Я понимаю твои чувства... но попытайся понять и нас.

— Это вопрос воображения, — подытожил он.

Допив ещё один стакан воды, я вернулся к окну. И посмотрел на спящую Юки.

Проще всего было бы посмеяться над его словами. Сумасшедших хватает везде, даже в руководстве корпораций. Может, они и следили за нами, но это лишь бред одного человека. Мы просто стали объектами его фантазий о конце света. А то, что я пришёл к нему на собеседование, только подстегнуло его безумие... Такое объяснение было логичнее, чем «гибель мира».

Но кое-что не сходилось. Реакция Юки. Откуда она узнала детали нашего разговора? Может, она встречалась с ним раньше и он вложил ей в голову этот бред?

Но поверила бы Юки в такие бредни?

Юки — умная девочка. Да, у неё есть свои странности, но мыслит она очень трезво для своих пятнадцати лет. Она всегда сохраняла научный подход и критический взгляд на вещи.

Стала бы она верить в конец света без веских доказательств?

Интуиция подсказывала — нет.

На самом деле ещё в офисе я поверил каждому слову интервьюера. В его рассказе была какая-то жуткая, неоспоримая реальность. Я кожей чувствовал правду.

А значит, и то, что он сказал о Юки, — правда.

Мне нужно выбрать. Мир или Юки.

Я вспомнил про конверт. Взял его со стола, вскрыл. Внутри лежало уведомление о приёме на работу.

Это не результат теста. Это взятка. Плата за то, чтобы я отдал Юки. Похоже, меня вели с самого начала. Иначе такой обычный парень, как я, никогда бы не дошёл до финала в такой компании.

Я бросил конверт обратно на стол.

Логика интервьюера была безупречна. Спасти одну девочку и погубить мир? Или пожертвовать ею ради спасения всех? Ответ очевиден. Это не задачка про вагонетку. Жизнь одной Юки не может весить больше, чем судьба всего человечества.

Да и я сам собирался попросить её уйти ещё до этого разговора.

Решение казалось принятым.

Но краем сознания я всё равно пытался найти способ спасти её.

Интервьюер сказал: «Это вопрос воображения». Да, воображение помогает понять необходимость жертвы. Но оно же рисует мне жуткую картину жизни Юки.

Через какой ад ей пришлось пройти? Изоляция, отсутствие общения, отношение как к биологическому материалу, а не как к человеку.

Мне больно даже думать о том, что она чувствовала всё это время в моей квартире.

Как она могла так искренне улыбаться? Почему не впала в отчаяние? Почему не возненавидела всех вокруг? Как сохранила такую чистоту взгляда? Сколько слёз она пролила, прежде чем прийти к такому смирению?

Да. Это действительно вопрос воображения.

Конечно, это было лишь притворство. В такой ситуации я просто не могла уснуть. Ведь как только наступит рассвет, мне придётся навсегда расстаться с Сотой.

Если честно, мне хотелось поговорить с ним. Хотелось вместе вспомнить эти сорок два дня, один за другим, бережно запечатлеть их в памяти и только тогда покинуть эту квартиру. Но ему, судя по всему, было жизненно необходимо побыть в тишине и всё обдумать. Поэтому я легла пораньше, оставив его наедине с собой.

Я тихо перевернулась и осторожно приоткрыла глаза. В тёмной комнате Сота сидел на стуле у окна, погружённый в свои мысли. В лунном свете его лицо казалось суровым; было видно, что он ведёт тяжёлую внутреннюю борьбу.

От мысли, что он так мучается из-за меня, мне становилось и горько, и в то же время радостно. Каким бы ни был его итог, если это решение, к которому он пришёл после долгих раздумий, я приму его безропотно.

Я продолжала наблюдать за его профилем. В какой-то момент суровость исчезла, и выражение его лица стало очень мягким. Казалось, он не разрешил проблему, а просто на время отвёл от неё взгляд, переключившись на что-то другое.

«Может быть, Сота вспоминает тот день, когда мы встретились?» — подумала я. У меня не было для этого веских причин. Просто выдавала желаемое за действительное.

Для Соты наши отношения начались сорок два дня назад. В ту ночь мы встретились случайно — по крайней мере, он верит именно в это. Я окликнула его, и он отозвался.

Но это не так. Даже если он забыл, я всё помню.

Первым меня окликнул именно он. Он окликнул, и я отозвалась.

Именно поэтому я сейчас здесь.

Наша встреча не была случайностью. Я сбежала из лечебницы только ради того, чтобы увидеть Соту. Пока моё тело окончательно не разрушилось, мне во что бы то ни стало хотелось поблагодарить его.

Поблагодарить за то, что он нашёл меня.

Большую часть жизни я провела в лечебнице, затерянной в горах. Так мне говорили. На самом деле я точно не знаю. Как бы то ни было, воспоминаний о времени до десяти лет у меня нет. Я не помню, когда меня туда поместили и где я жила до этого. Я стерла эти воспоминания собственной рукой.

За последние пять лет я покидала территорию лечебницы лишь дважды. Первый раз — весной, когда мне было двенадцать. Второй раз — сейчас, в пятнадцать. Всё остальное время я провела в этом заведении. У него наверняка было официальное название, но сотрудники его никогда не использовали, так что я его совсем забыла. Помню только, что там был иероглиф «любовь». Что-то вроде «Приют Любви и Гармонии» или «Сад Милосердия».

Несмотря на название, я находилась там вовсе не для лечения. Наоборот. Меня держали взаперти и строго контролировали ради поддержания во мне вируса. Лечебница была лишь прикрытием, на деле же это был изолятор, совмещённый с лабораторией.

Жизнь там была чудовищно однообразной. Трёхразовое питание. Забор крови раз в три дня, который называли «осмотром». В остальное время я была предоставлена самой себе. С одним условием: любое общение между пациентами было строго запрещено. Если мы случайно сталкивались в коридоре, мы должны были разойтись, делая вид, что не замечаем друг друга. За нарушение правил отправляли в комнату для раздумий. Проще говоря — в карцер. Кроме меня там было как минимум ещё трое детей, но за всё время я заговорила лишь с одним из них. Тоже мне, «обитель любви».

Подъём в шесть утра, отбой в девять вечера. Кроме того, был комендантский час: если я не возвращалась в палату к шести вечера, меня опять же ждал карцер.

Я ненавидела свою комнату. Там всё было устроено так, чтобы усиливать чувство одиночества: обои, занавески, мебель, лампы — всё было ослепительно белым. Даже одежду выдавали только белую, так что я чувствовала себя принцессой Снежного королевства. Окно было крохотным, и по нему можно было разве что понять, день сейчас или ночь.

Мне не хотелось там находиться, поэтому всё свободное время я проводила вне палаты. Лечебница напоминала здание начальной школы (хотя я никогда не видела настоящих школ, так говорили сотрудники), там был внутренний двор, спортзал и библиотека.

Спортзалом почти никто не пользовался. Играть в одиночку скучно. Однажды я видела, как сотрудники собрались там поиграть в волейбол. Почему-то мне велели наблюдать за ними издалека. Наверное, это был эксперимент, чтобы усилить моё чувство изоляции. Судя по тому, что больше это не повторялось, значимых результатов они не получили.

Чаще всего я бывала в библиотеке. Там было много сложных книг, но не было ни стихов, ни романов. Единственными художественными произведениями были сказки для малышей. Видимо, чтобы мы не нашли себе друзей в книгах.

В библиотеке можно было слушать кассеты или смотреть видео, но кассеты были только с классикой, а видео — с пейзажами. И всё же быть окружённой запахом старых книг было лучше, чем бродить по пустому двору.

Главной радостью была еда. Почти всё было диетическим и безвкусным, но раз в три дня давали десерт, и я смаковала его до последнего кусочка. Еда была одним из немногих раздражителей в моей серой жизни. Иными словами, в моём существовании было меньше вкуса, чем в дольке шоколада.

Белая комната. Пахнущая плесенью библиотека. Скудная еда. В этом и заключалась вся моя жизнь. Жизнь подопытного животного, от которого требовалось только одно — выращивать вирус. И до двенадцати лет меня это вполне устраивало.

Видимо, произошла какая-то ошибка.

11 апреля 2010 года я обнаружила в библиотеке нечто постороннее. Среди классики затесалась кассета, на которой фломастером было нацарапано: «Хоровой конкурс».

Даже я поняла, что это значит.

Эта вещь попала сюда из «внешнего мира».

Я тут же огляделась. Убедившись, что никого нет, я надела наушники, вставила кассету и с замиранием сердца нажала на кнопку воспроизведения.

Запись длилась около тридцати минут. На ней одна и та же песня повторялась пять раз. Пели дети — мои ровесники или чуть младше. Иногда слышался голос женщины-руководителя.

Запись была шумной, исполнение — любительским, но с каждым новым прослушиванием я всё больше теряла голову. Эти слова звучали искреннее всего, что я слышала раньше, и били точно в цель.

Песня называлась «Баллада монстра».

В ней пелось о чудовище, которое жило в пустыне и отправилось в путь в поисках моря и любви.

К концу прослушивания во мне бушевал ураган.

У меня словно открылись глаза.

Эта песня стала для меня звоном колокольчика, призывающим караван в путь.

Я впервые подумала, что хочу уйти отсюда.

Хочу сбежать из этой лечебницы и увидеть мир снаружи.

В тот же день я составила план побега. Тогда сотрудники ещё не ожидали от нас такой прыти. Им и в голову не приходило, что у нас может появиться собственная воля. Мы были детьми без желаний, так что их беспечность была понятна.

Мне даже не пришлось ничего выдумывать. Взять обувь, вылезти через окно библиотеки и перемахнуть через забор. Вот и весь побег.

Я пошла вниз по дороге, ведущей с горы. До подножия было больше двадцати километров, но я чувствовала в себе необычайный прилив сил. Наверное, благодаря той песне.

Когда я прошла огромное расстояние и перестала чувствовать ноги, наконец показались огни города. Сердце забилось чаще, усталость как рукой сняло. Собрав остатки сил, я одолела последний час пути.

Когда я добралась до города, уже наступила глубокая ночь. Я бесцельно бродила по тихому жилому кварталу, пока ноги внезапно не отказали. Тут же навалилась дикая боль.

Я опустилась на обочину, не в силах сделать больше ни шага. Вдобавок меня начали мучить голод и жажда. Я расплачивалась за чрезмерное усилие. В моём теле не осталось ни капли энергии.

Музыка, звучавшая в голове, внезапно стихла. От этой тишины мне стало невыносимо одиноко, и я сжалась в комок.

Мне хотелось попросить о помощи, но я не знала, к кому обратиться. Мимо иногда проходили люди — мужчины, возвращавшиеся с работы, или женщины с пакетами покупок. Но едва наши взгляды встречались, они тут же отворачивались и ускоряли шаг.

Если бы я заговорила первой, может, они бы и остановились. Но годы в изоляции сделали своё дело: у меня развилась боязнь людей. Я пыталась их окликнуть, но голос не слушался.

Да и если бы я кого-то остановила, как мне просить о помощи? «Ни о чём не спрашивайте и приютите меня»? Кто не сочтёт это подозрительным? Решат, что я просто сбежала из дома, сдадут в полицию, и меня вернут обратно.

Я долго сидела в оцепенении.

А потом подумала.

«А не умереть ли мне прямо здесь?»

Эта внезапная мысль показалась мне, измотанной до предела, очень заманчивой.

Та песня изменила меня. То, что вчера казалось естественным, сегодня стало пыткой. Я осознала своё положение. Умереть в большом мире казалось мне лучше, чем провести всю жизнь в той лечебнице.

Я хотела умереть человеком, а не рассадником вируса.

Через пару минут я окончательно решилась. Покончу с собой до того, как эти люди меня схватят. В отличие от лечебницы, здесь полно способов уйти из жизни.

Судьба мира меня не заботила.

Я смутно понимала, что исследования в том центре важны для человечества. И что без меня они невозможны. Но мне было плевать. Что мне до мира, в котором я ничего не теряю? Его гибель принесла бы мне скорее облегчение.

Я закрыла глаза и начала представлять свою смерть.

Единственное, о чём я жалела, — так это о том, что я никогда не знала любви. Сотрудникам запрещали общаться со мной, чтобы я оставалась эффективным «носителем». Один врач говорил, что это необходимо для сохранения моих свойств. Якобы гормоны, выделяемые при получении любви, могут всё испортить.

Дни рождения, Рождество, Новый год — всё это я праздновала в одиночестве. Когда мне хотелось кого-то увидеть, я подходила к зеркалу и улыбалась себе. Когда хотелось поговорить — шептала что-то в пустоту. Когда хотелось тепла — обнимала свернутое одеяло.

Я всегда мечтала, чтобы кто-то был рядом, но так никого и не встретила. Живя в «Обители любви», я умирала от жажды любви.

Если никто не мог мне помочь, мне хотелось хотя бы, чтобы меня пожалели. Чтобы кто-то пустил слезу, глядя на меня.

Но в этом мире не было никого, кто бы за меня беспокоился.

И тогда я заплакала сама за себя.

Я уткнулась лицом в колени и долго, тихо рыдала.

Прошло много времени.

Когда сознание начало путаться от усталости, кто-то меня окликнул.

Голос был спокойным.

— Ты в порядке?

Это не было галлюцинацией.

Кто-то сидел передо мной на корточках и заглядывал мне в лицо.

Я несмело подняла взгляд, но из-за слёз ничего не видела.

Протерев глаза руками, я наконец смогла разглядеть человека.

Это был молодой мужчина. На вид лет двадцать или чуть меньше.

У него были мягкие черты лица и какая-то хрупкая, почти женственная аура.

Когда мы встретились взглядами, он ободряюще улыбнулся.

Эта улыбка вмиг растопила мой страх.

Я интуитивно поняла: на этого человека можно положиться.

Вытерев слёзы рукавом, я набралась храбрости и сказала:

— Извините.

— Да?

— У меня есть к вам просьба.

Я знала, что это звучит безумно.

Молодой человек какое-то время молчал, пытаясь понять мои намерения.

Я не смела смотреть ему в глаза и опустила голову.

Наконец он поднялся.

Я испугалась, что он сейчас уйдёт, но это было не так.

— Встать сможешь?

Он протянул мне руку.

Мне так хотелось её пожать. Но я не могла.

Уже тогда моё тело было полно вируса. Врачи говорили, что он не передаётся по воздуху, но прямой контакт крайне опасен для окружающих.

Поэтому я встала сама.

Боль в ногах немного утихла.

Мужчина с облегчением улыбнулся и медленно пошёл вперёд, подстраиваясь под мой шаг.

— Моя квартира совсем рядом. Если станет трудно идти — сразу скажи.

Я молча кивнула. Боялась, что если заговорю, голос дрогнет.

— Я только переехал, так что тут ещё не прибрано, — извиняющимся тоном произнёс он.

В комнате действительно повсюду валялись коробки и оберточная бумага. Но этот беспорядок показался мне чудесным.

Это было в сто раз лучше той белой стерильной палаты.

— Так, сначала поешь? Или хочешь в душ?

— Хочу поесть, — тут же ответила я. Я была так голодна, что забыла о приличиях.

Он достал продукты из холодильника и ловко что-то приготовил. Еда была намного острее и насыщеннее той, что давали в лечебнице, но для изнурённого тела это было в самый раз.

Утолив голод, я спохватилась, что даже не поблагодарила его. Поспешно поклонилась и сказала: «Большое спасибо». Он только расплылся в улыбке: «Не за что».

Как и обещал, он ни о чём меня не спрашивал. Даже не поинтересовался, откуда я и как там оказалась.

Вместо этого он рассказал о себе.

— Я тоже когда-то убегал из дома. Был примерно твоего возраста. Уехал на поезде в далёкий город. Бродил ночью у вокзала, и ко мне подошла женщина. Спросила: «Тебе нужна помощь?» И я в отчаянии попросил: «Пустите меня переночевать». Она согласилась сразу. Я был так счастлив.

Он помолчал и добавил:

— Но не прошло и часа, как приехала полиция. Она тайком вызвала их. Меня вернули домой, родители долго ругались. Тогда я решил: когда вырасту и встречу такого ребёнка, я приючу его и ни о чём не буду спрашивать.

— Понимаете, я не... — я хотела сказать, что я не просто сбежала из дома, но он приложил палец к губам. Давая понять, что объяснения не нужны.

Я замолчала и послушно кивнула в ответ.

После еды на меня накатила чудовищная сонливость. Он предложил на выбор кровать или диван, и я почти без сознания рухнула на кровать.

«Одеяло пахнет так уютно», — подумала я и проспала двенадцать часов.

Проснулась я от солнечного света. Сначала не поняла, где нахожусь, но потом всё вспомнила. Мой спаситель мирно спал на диване.

Я села и посмотрела в окно. Оно было большим, и за ним расстилалось чистое синее небо. Только в этот момент я по-настоящему осознала, что сбежала.

Он не спросил моё имя. Вместо этого он спросил: «Как мне тебя называть?» Давая понять, что настоящее имя называть необязательно.

Наверное, стоило придумать псевдоним. Но искушение услышать своё имя из чьих-то уст было слишком велико, и я назвалась настоящим именем.

В лечебнице меня никто и никогда не звал по имени.

Когда он впервые произнёс «Юки», мои щёки покраснели до самых ушей. Было так непривычно, неловко и тепло, будто кто-то осторожно коснулся моего сердца.

— А как мне называть вас? — спросила я, скрывая смущение.

— Сота, — просто ответил он.

Я попробовала произнести это имя, и он тут же отозвался: «Да?» Это было так необычно — называть кого-то и получать ответ, что я повторила это несколько раз. Он терпеливо отвечал на каждый зов.

На завтрак были панкейки и кофе. В центре нам давали только пластиковые ловилки, так что я не знала, как управляться с ножом и вилкой. Я пристально следила за каждым движением Соты и повторяла за ним.

Было трудно, но панкейки оказались такими сладкими и мягкими, что у меня голова шла кругом. Горький кофе только подчёркивал этот вкус. Сота объяснил, что эта сладость — от кленового сиропа.

После завтрака он нерешительно спросил:

— Так, мне пора в университет. Что ты будешь делать?

Я облегчённо вздохнула. Боялась, что меня сразу выгонят, ведь мы договаривались только на одну ночь. Но Сота, похоже, собирался оставить меня здесь, пока я сама не захочу уйти.

«Какой же он добрый», — снова подумала я.

— Можешь остаться в комнате, но разве тебе не будет скучно весь день? — спросил он.

Я задумалась. Конкретного плана у меня не было.

— Я хочу посмотреть этот город.

— Есть что-то конкретное, что ты хочешь увидеть? — Сота умел задавать вопросы так, чтобы на них было легко отвечать.

— Нет. Просто хочу узнать, какой он — этот мир.

Сказав это, я поняла, что обычные люди так не говорят.

— Вроде экскурсии, значит, — Сота сам для себя всё объяснил, и я не стала его переубеждать.

Он о чём-то задумался, вышел на балкон с телефоном и кому-то позвонил. Кажется, он перед кем-то извинялся.

Вернувшись, Сота сказал:

— На самом деле я и сам хотел получше изучить этот город. Я ведь только переехал и ничего не знаю. Но ведь вдвоём веселее, чем одному, правда?

Я закивала как заведённая.

Когда мы выходили, я вспомнила слова той песни. У монстра было два желания.

И я озвучила одно из них:

— Сота, я вспомнила одну вещь.

— Да?

— Я очень хочу увидеть море.

Сначала врачи называли меня бессимптомным носителем. Я потом нашла это слово в словаре — это тот, кто заражён, но не болеет сам, хотя может заражать других.

Но это было правдой только в самом начале. Со временем вирус начал пожирать мою память.

Сначала я забыла имена родителей. Потом — их лица. Затем забыла дом, где выросла, родной город, и в конце концов — даже свою фамилию.

У забвения был простой закон: в первую очередь исчезало всё грустное и тяжёлое. Видимо, воспоминания о родителях были не самыми тёплыми. И я была рада, что мне больше не нужно об этом помнить.

Я приветствовала эту пустоту. В потере памяти была какая-то странная, порочная сладость. Ощущение, будто выбрасываешь ненужный хлам. Стоило мне найти неприятное воспоминание, как я вешала на него ярлык «ненужное», и вирус тут же его уничтожал.

С каждой потерей на душе становилось легче. Так я лишилась всего, что было до десяти лет.

Странно, но потеря памяти шла рука об руку с физическим увяданием. Чем больше я забывала, тем ближе была к смерти. Хотя правильнее сказать — чем ближе я была к концу, тем быстрее всё забывала. Врачи не говорили об этом вслух, но было очевидно: вирус убивает меня. Прошлой зимой я даже не могла встать с постели.

Этой весной мне внезапно стало лучше. Но я знала: это лишь предсмертная вспышка, как у гаснущей свечи. Моё тело было на грани разрушения.

Несмотря на временный прилив сил, забвение не прекращалось. Я понимала, что скоро забуду даже то, кто я такая.

Но одно я знала точно.

12 апреля 2010 года.

Воспоминание об этом дне я сохраню до самого последнего вздоха.

Это был день, похожий на сон.

Конечной точкой было серебристое море, сияющее в лунном свете. Мы сидели на парапете и слушали тихий шум волн.

В воздухе пахло солью.

Море оказалось намного больше, чем я себе представляла. Для меня, видевшей море только по телевизору, его масштаб стал ещё большим потрясением, чем сладость кленового сиропа.

— Как же красиво... — вырвалось у меня.

Я боялась, что Сота рассмеётся, но он только кивнул: «Да, очень».

Насмотревшись на волны, я легла на парапет и начала вспоминать этот день.

Сердце переполняло счастье. Столько всего «впервые»! Проснуться в чужой комнате, завтракать вдвоём, слышать своё имя, называть другого по имени, гулять по городу, подстричься в парикмахерской, купить одежду, поесть в кафе, гулять в парке, видеть уток и сакуру, есть мороженое, болтать ни о чём и смеяться, ехать на поезде и автобусе, видеть море и вдыхать его запах, смотреть на звёзды.

«Я больше не смогу вернуться назад», — подумала я. Я узнала слишком много. Узнала, какой должна быть настоящая жизнь. Почувствовала человеческое тепло. Если меня сейчас вернут в лечебницу, я сойду с ума через три дня.

На пустой платформе, ожидая обратный поезд, я снова вернулась к мысли о самоубийстве. Чтобы не дать им вернуть меня назад.

Теперь, после самого счастливого дня в моей жизни, этот выход казался ещё более заманчивым. Моя жизнь достигла пика. Сейчас я могла умереть просто как девушка, а не как инструмент.

Я была уверена, что Сота расстроится. Он такой добрый, что наверняка примет смерть почти незнакомого человека близко к сердцу. Для меня, прожившей жизнь в одиночестве, это было высшим утешением.

Сама мысль о том, что по мне будет кто-то горевать, дарила мне покой.

В это время объявили о приближении товарного поезда. Шанс. Если прыгнуть сейчас — всё закончится быстро.

Я глубоко вздохнула. Хотя мы были уже далеко от моря, мне всё ещё мерещился запах соли.

Я приняла свою смерть абсолютно спокойно. Буря внутри улеглась, настала полная тишина.

Я повернулась к Соте, поклонилась и сказала как можно естественнее:

— Огромное спасибо за всё.

Мне хотелось сказать намного больше, но огни поезда уже были рядом. Я повернулась к путям и начала обратный отсчёт.

Три.

Два.

— Юки.

Один.

— Пожалуйста, не делай этого.

Ноль.

С грохотом пронёсся товарняк. Ветер ударил в лицо, я зажмурилась. Десятки контейнеров пролетали мимо на огромной скорости. Когда последний вагон скрылся, налетел сильный порыв воздуха, а затем звук быстро затих.

Я стояла как вкопанная.

Когда тишина вернулась, Сота присел на скамейку и поманил меня рукой.

Я села на соседнюю скамью. Мне казалось, что сейчас он начнёт на меня кричать. И я была не против.

Но Сота молчал. Он не мог подобрать слов. Подперев подбородок рукой, он пристально смотрел на рельсы. Он пытался найти свои собственные слова, а не готовые формулы.

И это было так важно для меня.

Наконец он тихо произнёс:

— Прости.

Я совсем не ожидала извинений.

— За что вы извиняетесь? — спросила я.

Он снова замолчал, но на этот раз ненадолго.

— Я не уверен в своём праве тебя останавливать. Может, твой выбор был верным. Может, прыгнуть под поезд — это действительно единственно правильный выход для тебя.

Я задумалась над его словами об «единственно правильном выходе». Но ответа не нашла.

— Я почти ничего о тебе не знаю, — он повернулся ко мне. — Но проведя с тобой весь день, я понял: ты жила в ужасном месте. И ты отчаянно пыталась оттуда вырваться, верно?

Поколебавшись, я кивнула.

— Я довольно безответственный человек, — с грустной усмешкой продолжил он. — И если бы ты рассказала мне всё, я мог бы просто пожалеть тебя, понимая, что обычный студент ничем не может помочь. И это бы тебя только ранило. Наверное, поэтому я и не спрашивал ничего до этого момента.

Сота говорил предельно искренне.

— Так что выбор за тобой. Ты можешь положиться на меня, можешь вернуться в квартиру, делая вид, что ничего не произошло, или можешь прыгнуть под следующий поезд. У меня нет права тебе мешать.

Он замолчал, а потом добавил:

— ...Но если говорить о моих личных желаниях, то я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы ты доверилась мне. И не потому, что мне тебя жалко.

Он нежно улыбнулся и сказал:

— А потому, что ты мне нравишься как человек.

В тот миг я была так рада, что не прыгнула под поезд.

Я почувствовала капли слёз на руках и только тогда поняла, что плачу.

Я рассказала ему всё, что помнила. О лаборатории, о вирусе забвения, о своей жизни в качестве «рассадника». Мой рассказ был сумбурным и казался бредом, но Сота слушал очень серьёзно. Стоило мне начать, как слова полились рекой, и мы пропустили несколько поездов.

Прошло больше двух часов.

Когда я закончила, Сота долго молчал. Казалось, он обдумывает каждое моё слово.

Пришла последняя электричка, и мы сели в неё. До самой нашей станции Сота не проронил ни слова. Он даже не замечал моих взглядов.

Когда мы вышли из вокзала, он наконец заговорил:

— Юки.

— ...Да?

— Оставайся у меня столько, сколько захочешь. Хоть пять лет, хоть десять, хоть двадцать. — Он снова улыбнулся той самой светлой улыбкой.

— ...Спасибо большое, — прошептала я.

Никогда прежде я так не ненавидела свою особенность. Если бы не вирус, я бы бросилась ему на шею. Мне казалось, он бы не стал меня отталкивать.

По пути домой мы болтали о музыке.

Сота напел мне колыбельную, которую мама пела ему в детстве. Сказал, что под эту песню он всегда засыпает спокойно.

Когда я подхватила мелодию, он похвалил мой голос.

Я молилась, чтобы это счастье продлилось хоть немного дольше.

Через пару минут молитва была разбита.

Когда Сота вставил ключ в замок, я почувствовала опасность.

Это было звериное чутьё. В изоляции мои чувства обострились до предела. Я не слышала звуков и не видела ничего подозрительного, может, дело было в запахе.

Я поняла: в квартире что-то изменилось. Я крикнула: «Нет!», но было поздно. Они нас уже ждали.

Дверь распахнулась, и человек в чёрном повалил Соту на пол.

Я огляделась. Обойти одного я бы смогла, но из обоих концов коридора на нас уже бежали другие люди в чёрном.

Нас окружили ещё у входа в дом. Бежать было некуда.

Меня всё-таки возвращали в лечебницу. У меня закружилась голова, силы покинули тело.

Из палаты вышел ещё один человек. На нём не было формы, только свитер и джинсы. Я узнала его — это был врач, который всегда брал у меня анализы.

Врач посмотрел на прижатого к полу Соту, а затем подошёл ко мне.

— Ну что, нагулялась? — спросил он со скрытой злобой.

Я едва могла дышать от ужаса.

— ...Целая толпа ради одной девчонки, не слишком ли много? — Сота, корчась от боли, умудрился дерзко усмехнуться.

Врач сразу всё понял.

— Значит, ты ему всё разболтала.

Я опустила голову. Это было признанием.

Врач вздохнул:

— Только лишней работы добавила.

Я знала, что он задумал, и опередила его:

— Если вы что-то с ним сделаете, я больше не буду сотрудничать. Я убью себя. Прямо сейчас не выйдет — сделаю это позже. Я не шучу.

Врач усмехнулся:

— Думаешь, мы позволим?

— У меня получится. Обязательно получится.

Тогда он ледяным тоном произнёс:

— Значит, мы сделаем так, чтобы ты физически не могла покончить с собой. Нам не нужна твоя воля, нам нужен только твой организм. Пока ты жива — этого достаточно.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла — меня затрясло.

Врач, видя мою реакцию, ухмыльнулся:

— Впрочем, нам тоже не хочется калечить девчонку или убивать парня. Если можно решить дело мирно — мы только за.

Старый приём: сначала напугать худшим вариантом, чтобы следующий показался спасением.

— У тебя есть сила, которая поможет всё уладить, — он указал на Соту.

— Сотри ему память, — скомандовал врач. — Сделай так, будто вашей встречи никогда не было. Тогда мы его не тронем и простим тебе этот побег.

И тогда я поняла.

Наш короткий сон подошёл к концу.

Я опустилась рядом с Сотой.

Он посмотрел на меня и печально улыбнулся:

— Прости. Похоже, я ничем не смог тебе помочь.

Я покачала головой. Это было неправдой. За эти два дня он дал мне больше, чем я получила за всю жизнь.

Мне хотелось, чтобы наше прощание было светлым.

Я улыбнулась изо всех сил и сказала:

— Спасибо за чудесные воспоминания. Я никогда вас не забуду. А вы — забудьте меня поскорее.

Сказав это, я легонько поцеловала его в щёку. Чтобы передать вирус, хватило бы касания пальцем, но мне так хотелось сделать это. Хотя бы раз в жизни поцеловать кого-то.

— Прощай.

Я помахала ему рукой. Через секунду вирус начал действовать. Взгляд Соты остекленел, он замер. Под действием внушения его память начала разрушаться.

Сота потерял сознание. Один из людей в чёрном кивнул врачу.

Теперь эти воспоминания принадлежали только мне.

— Пошли, — бросил врач.

Я кивнула и пошла следом, не оборачиваясь.

Только эти воспоминания давали мне силы жить дальше. Я прокручивала те два дня в голове снова и снова, до мельчайших деталей. Вся остальная память меркла, но этот образ оставался чётким.

Чем ярче были воспоминания, тем невыносимее казалась лечебница. И эта боль делала образы ещё ярче. Это стало моей защитой.

Пока Сота живёт в этом мире, я не могу сдаться. Этот мир — место, где он живёт, сцена наших общих воспоминаний.

Я не дам ему погибнуть.

Сбежать снова я не пыталась — не хотела подставлять Соту. В прошлый раз его пощадили, но второй раз стиранием памяти дело бы не кончилось. Если я желала ему счастья, мне нужно было сидеть тихо. У него своя жизнь.

Одиночество больше меня не пугало. Я привыкла к нему за месяц.

Смерть тоже не страшила. Я уже пыталась убить себя тогда, на платформе. С того момента я чувствовала себя наполовину мёртвой. Жизнь и смерть стали для меня равнозначными.

Но всё же я не была до конца бесстрастной. По ночам, укрывшись одеялом, я предавалась запретным мечтам.

«А вдруг он меня не забыл?»

«Вдруг он ищет меня прямо сейчас?»

«Вдруг однажды он придёт и заберёт меня отсюда?»

«Вдруг он снова назовёт моё имя?»

Умываясь по утрам, сидя в библиотеке или принимая лекарства, я неосознанно напевала ту самую колыбельную. Я касалась губ пальцами, вспоминая тот поцелуй.

Где он сейчас? Что делает? О ком думает?

Неужели тот день стерся окончательно?

Прошла весна, когда мне исполнилось тринадцать, потом четырнадцать, а потом и пятнадцать. И я понимала: это моя последняя весна. Тело разрушалось. Из всей памяти осталось только имя: Юки. Имя, которое Сота произносил так нежно.

Я по-прежнему была единственным «носителем». Другие дети приходили и уходили (точнее — умирали), но никто не подходил врачам так, как я.

Меня берегли как величайшее сокровище. Пытались продлить мою жизнь хотя бы на секунду. С осени 2013 года я была постоянно подключена к капельницам, мне кололи десятки препаратов. Было множество операций. Я не могла даже сесть в кровати.

Из-за лекарств сознание было как в тумане, сон мешался с явью. Иногда я просыпалась и удивлялась, что Соты нет рядом, а потом вспоминала: «А, это был сон».

Весной 2013-го мне вдруг полегчало. Впервые за полгода я смогла побыть одна. Но мне уже ничего не хотелось, кроме как погружаться в свои мечты о Соте.

Память и чувства почти выцвели.

Ноги сами привели меня в библиотеку.

Там ничего не изменилось за полгода. Время будто застыло.

Я села за стол и закрыла глаза. Провела так несколько часов, то засыпая, то просыпаясь. Настали сумерки.

И вдруг это случилось.

Я почувствовала запах моря.

Это была галлюцинация. В горах не пахнет морем. Но это был тот самый запах из воспоминаний трёхлетней давности.

И этот запах сломал мою плотину. Одной памяти было мало. Я не хотела умирать в одиночестве. Я хотела снова прожить такой день, хотела любить и быть любимой. Хотела, чтобы кто-то прошептал: «Ты не одна». Хотела дожить до ста лет и увидеть весь мир.

Я плакала, и слёзы не кончались.

Через несколько часов я сбежала из лечебницы.

Я уничтожила память каждого, кто встал у меня на пути. Вирус слушался меня беспрекословно.

Я вышла через главный вход. У ворот стоял грузовик с продуктами. Я взяла пакет яблок, съела одно по дороге и пошла в город.

У меня была только одна цель: снова увидеть Соту.

Человека, который протянул мне руку.

Человека, который показал мне мир.

Человека, который научил меня теплу.

Я должна была сказать ему: «Спасибо, что нашёл меня».

В ту ночь мы встретились снова.

Это не было похоже на сцену из красивого сна.

Сота совсем меня не помнил. Он смотрел на меня как на незнакомку. Когда я спросила: «Вы меня не помните?», он только смутился. Я сама стерла его память, так что это было ожидаемо, но боль была сокрушительной.

И всё же Сота снова приютил меня. Похоже, я просто взяла его измором, но я была счастлива.

О том, что случилось три года назад, я решила молчать. Он бы не поверил.

Двадцатидвухлетний Сота был худее прежнего, а в глазах не было жизни. Он почти не улыбался и не разговаривал. Он забросил учёбу, ходил только на подработку, а ночами бесцельно бродил по улицам. Будто его душа наполовину исчезла.

«Тот Сота, которого я любила, исчез?» — думала я с горечью. Может, мне не стоило приходить? Может, я только испортила своё лучшее воспоминание?

Но потом я поняла: он всё тот же. Просто он заблудился в лабиринте своей жизни. И ему нужен был кто-то, кто поможет найти выход.

На этот раз настала моя очередь спасать его.

Сота тоже искал путь во «внешний мир», только в метафорическом смысле. Я начала делать для него то же, что он делал для меня три года назад. Помогала увидеть красоту мира.

И с каждым моим маленьким открытием жизнь Соты наполнялась красками. Через полмесяца он стал прежним.

Может, дело было и в вирусе — мы жили в одной комнате, и он наверняка вдыхал его частицы. Лишние мысли стирались, и ему становилось легче. Неважно. Главное — он вернулся.

Сота восстановился в университете и начал искать работу. Мы стали реже видеться, но он постоянно благодарил меня.

— Это всё ты, Юки.

— Если бы не ты...

— Ты меня изменила.

От этих слов я чувствовала себя на седьмом небе.

Я оставила в центре записку: «Дайте мне один месяц свободы». Похоже, они согласились, раз за мной никто не приходил.

Хотя я знала — они найдут меня в любой момент, если захотят. Просто выжидали.

Я ценила каждый день, как последний. Каждый вечер благодарила Соту, а он только смеялся: «Опять ты за своё».

Я ещё не знала, что такое любовь. Наверное, в лечебнице я бы никогда этого не узнала.

Но чувства к Соте были особенными. Ощущение тепла в груди при мысли о нём — как это назвать? Просто благодарность? Или что-то большее?

Может, это как запечатление у птиц. Первый человек, который увидел во мне человека. Неважно. Я не хотела в этом разбираться. Умереть, не зная любви, или умереть от неразделённой любви — одинаково грустно.

У Соты была Мика — девушка, с которой он был уже три года. Сейчас они были в ссоре, но она оставалась для него самым важным человеком. Когда он говорил о ней, он всегда тщательно подбирал слова.

Однажды я тайком посмотрела его фотографии. Там была Мика — красивая, естественная. На их общих снимках Сота улыбался так счастливо, как никогда не улыбался со мной.

Прошёл месяц нашей совместной жизни.

В тот дождливый день я встретила настоящую Мику.

Она была красавицей. Минимум косметики, простая одежда, но от неё исходило какое-то особенное сияние.

С её белого зонта капала вода.

Я сразу поняла — это она.

Мика замерла, увидев меня. А увидев Соту — взорвалась гневом. Они ушли разговаривать на улицу, и по лицу вернувшегося Соты я всё поняла.

Из-за меня он поссорился с самым дорогим человеком. Пока я здесь — они не помирятся. Я была для него просто «брошенным котёнком».

Пришло время уходить. Я не хотела быть обузой.

Я решила вернуться в центр. И то, что за Сотой приехали из этой компании, было даже кстати. Теперь у него была веская причина меня отдать — «ради спасения мира». Это легче, чем просто выставить меня за дверь.

Перед рассветом я собралась уходить. Вещей у меня почти не было, только дневник.

Оставалось только стереть ему память. Для этого нужно было его разбудить и дать установку забыть именно меня.

Сота спал на стуле у окна. Когда я подошла, он внезапно открыл глаза.

— Ты хочешь стереть мне память? — спросил он.

Я кивнула.

— Не бойся, я заберу только воспоминания обо мне. Остальное останется.

— Значит, ты умеешь стирать выборочно, — Сота грустно усмехнулся. — Похоже на магию.

Магия. Если он так говорит, значит, эта проклятая сила может быть чем-то романтичным.

Я наклонилась к его уху, чтобы произнести нужные слова.

Но в последний момент решилась на безумство:

— Сота, можно мне попросить об одном одолжении?

Голос дрожал. В обычное время я бы никогда этого не сказала, но момент прощания сделал меня смелее.

Три года назад я поцеловала его в щёку, и это воспоминание грело меня всё это время. Мне хотелось ещё хоть крупицу тепла. Всё равно ведь он всё забудет через минуту.

Но Сота покачал головой, даже не дослушав.

Я впервые услышала от него отказ. В груди закололо, на глазах выступили слёзы.

— Ха-ха, я просто пошутила... хотела тебя смутить... — я попыталась всё замять, но он снова покачал головой.

— Это не будет последним разом. Завтра и послезавтра я всё ещё буду рядом с тобой.

Я не понимала, о чём он.

Сота встал, потянулся и посмотрел на светлеющее небо.

— Я всю ночь думал. Выбрать тебя или мир? Конечно, мир — это правильный ответ. Ведь если мир погибнет, ты тоже погибнешь. Но я подумал — тебе-то что до этого? Почему ты должна приносить себя в жертву без всякой выгоды? Почему ты соглашаешься на это, даже когда твоё тело разрушено?

Сота протянул руку к моей щеке. Не касаясь, чтобы не рисковать своей памятью. Я закрыла глаза, чувствуя его тепло через воздух.

«Выгода есть, — подумала я. — Только ты об этом не знаешь».

— Поэтому я решил. Ты заслужила награду.

— Награду?

Сота улыбнулся так же, как три года назад. Протянул мне руку.

— Скажи своё самое заветное желание. Не просто каприз, а то, чего ты хочешь на самом деле. Я сделаю всё, чтобы его исполнить.

Моё желание.

Я хотела бы остаться так навсегда. Хотела бы обнять его, чувствовать его дыхание и ритм сердца. Но это было слишком опасно.

Поэтому я выбрала другое.

— Я... — я глубоко вдохнула. — Я хочу быть с тобой ещё хоть немного дольше.

Сота уверенно кивнул.

Так начался наш побег. Мы шли под светлеющим небом и болтали ни о чём.

Мы оба знали — у этого побега нет будущего. Нас всё равно найдут и вернут. Я умру в той лаборатории, а Соту наверняка посадят в тюрьму.

Счастливого конца не будет. Это просто короткий сон перед концом.

И всё же.

В этот самый момент я была самой счастливой девушкой в мире.