В пустой к полуночи праздничной таверне, где воздух стал тяжёлым от винных паров, пятеро выпивших приятелей поневоле выслушивают мрачную историю старого дворянина. Речь идёт о фрегате, дерзнувшем добраться до Края Мира, где путешественники столкнулись с подлинной сутью бытия: Земля обрывается там в Ничто.
Это моя первая новелла. Строго прошу о критике и указании недостатков. Добавляю теги, которых тут нет: морская готика, лавкрафтовские ужасы, историческая фантастика.
1757 год. Архипелаг Генриха IV, в 60 милях к западу от побережья Франции.
Воздух в таверне «Морская Свинья» был густым, как похлебка в плохой день. Смешался терпкий дух дешевого рома, сладковатый запах жареной рыбы, исходивший из кухни, и вечный аромат соленой воды, въевшийся в почерневшие от времени дубовые балки. Таверна была старой, очень старой. Полы, выложенные неровными каменными плитами, давно потеряли первоначальный цвет под слоями песка, грязи и воска от бесчисленных свечей. Стены, некогда, возможно, беленые, теперь были темно-коричневыми от копоти очага и трубок, но выглядели крепкими, солидными. На них висели потрепанные сети, засушенные морские звезды, пожелтевшие карты сомнительной точности и даже старый штурвал, больше для вида, чем для дела. Хозяин, Барнаби Бочка Толл, оправдывал свое прозвище. Он восседал за массивной стойкой, похожий на добродушного, обтрепанного моржа. Его живот, обтянутый засаленным фартуком, почти касался края стойки, а пышные, седеющие усы, напоминавшие моржовые клыки, скрывали большую часть лица. Он лениво полировал кружку, его маленькие глазки блуждали по залу, оценивая уровень в кружках и настроение гостей.
Прислуживали у столов два вертлявых мальчишки лет десяти-двенадцати, племянники Барнаби – Зик и Джек. Они сновали между столами, ловко уворачиваясь от протянутых ног и шлепков подвыпивших посетителей, поднося новые кружки и унося пустые. Из-за занавески, отделявшей кухню, доносились звон посуды, приглушенные голоса и аппетитное шипение – там хозяйничали миссис Молли Толл, круглая и румяная, и ее сестра, тетя Агнес, похожая на вяленую треску, но с золотыми руками для жарки камбалы.
В этот вечер «Морская Свинья» гудела, как потревоженный улей. Праздник Святого Брендана, покровителя моряков, был в разгаре. За одним из столов, недалеко от теплого очага, где потрескивали дрова, расположилась компания из пяти человек. Их стол был заставлен кружками темного эля, мисками с солеными крекерами и остатками жареных моллюсков.
Гарри «Щука», тощий, как щучья кость, с лицом, обветренным до красно-коричневого цвета, и вечно встревоженными голубыми глазами. Его руки, покрытые сетью мелких белых шрамов от лески и рыбьих плавников, нервно теребили край кружки. На правом предплечье выделялся свежий, еще розовый шрам, похожий на полумесяц. Именно он был центром внимания:
— ...и я тебе говорю, Бен, честное морское слово! — его голос, обычно тихий, сейчас звенел от возбуждения: — Клевало как сумасшедшее, я уж думал, день удачный! Закинул снасть поглубже, у скал возле Старого Маяка... И тут – БАМ! Так рвануло, я чуть весла не выронил! Думал, водяной за ногу ухватил!
Бен же, полная противоположность Гарри. Крепко сбитый, с широкими плечами и загорелым, добродушным лицом, обрамленным густой рыжей бородой. Его карие глаза искрились веселым скепсисом. Он лениво попивал эль, явно наслаждаясь рассказом приятеля.
— Ну да, ну да, Гарри, водяной... — пробурчал он, скрывая улыбку в бороде.
Уилл «Трясун» же мощный, как дубовая балка, с коротко стриженными темными волосами и квадратной челюстью. На его огромных ладонях – мозоли размером с монету. Но когда он открыл рот, чтобы добавить что-то к рассказу Бена, стало понятно, почему его звали «Трясун».
— П-п-просто к-к-карп, Гарри, – выдавил он, лицо напряглось от усилия. — О-о-огромный, з-з-злой…— Заикание было его верным спутником, особенно когда он волновался или спешил.
Луи Мартель внимательно слушал Гарри, потирая руки, словно оценивая потенциальную добычу. Он был небольшого роста, юркий, с хитрыми карими глазками и вечной легкой щетиной. От него неизменно пахло морем и... устрицами. Даже сейчас, когда он отодвинул пустую миску от себя, этот запах витал вокруг него. Учитывая, что он был торговцем устрицами, то становилось понятно, почему его называли «Устриц»
Еще за столом сидел Томми Рид. Самый молодой в компании. Стройный, с аккуратно подстриженными светлыми волосами и внимательным взглядом серых глаз. Его руки, хоть и сильные, были чище, чем у остальных, без характерных морских шрамов, но с занозами и следами от рубанка. Он тихо улыбался, наблюдая за друзьями.
— Так вот, — продолжал Гарри, широко раскрыв глаза для драматизма, — Тащу я ее, изо всех сил, а она так и рвется! Леска гудит, как струна! Вытянул почти к самой лодке... И тут вижу! — Он сделал паузу для эффекта. Все пятеро невольно наклонились к нему. Даже Уилл перестал кряхтеть. — Голова... Голова как у черта морского! Глазищи желтые, без век, горят, как угли! Пасть шире моей шляпы! И зубы... острые, как ножи, и загнутые внутрь! И вся она... скользкая, темная, с какими-то шипами на спине! — Гарри с отвращением передернул плечами. — Я аж вскрикнул! От неожиданности руку дернул, а она как щелкнет зубами! — Он показал свой шрам. — Чуть кости не перекусила! Кровь фонтаном! Я аж за борт чуть не грохнулся от толчка!
— И ч-ч-что? С-с-съела т-т-твою руку? — с искренним ужасом спросил Уилл.
— Да нет же, Кряж! — Гарри махнул здоровой рукой. — Откусила кусок плоти, да! Но я не растерялся! Схватил багор, хотел ей в глаз ткнуть... А она! — Он развел руками. — Как дернет! Леска лопнула! И... бульк! Исчезла в глубине! Как будто ее и не было! Только кровь моя в лодке да этот шрам! — Он закончил, тяжело дыша, и осушил полкружки эля.
Наступило молчание. Гарри смотрел на друзей, ожидая изумления, страха, сочувствия...
Первым не выдержал Бен. Его сдержанный хохот перерос в громовой раскат. Он схватился за живот.
— О-хо-хо! Черт морской! Да ты, Гарри, с перепою водяного с карпом перепутал! Ха-ха-ха!
Луи фыркнул, закатив глаза:
— Голова шире шляпы? Да это ж старая барракуда, не больше! Тебе, Гарри, надо меньше на ночь солонины жрать, сны страшные снятся!
Томми тихонько хихикал, прикрывая рот рукой. Уилл кряхтел, пытаясь что-то сказать сквозь смех: — Ш-ш-шрам... Э-э-это ж...
— Это ж от кошки старухи Гловер! — перебил его Бен, вытирая слезы. Все снова покатились со смеху. Гарри покраснел до корней волос.
— Какой кошки?! — возмущенно пискнул он.
— Да помнишь, три недели назад? — весело напоминал Бен. — Ты полез через ее забор, крышку от бочки с сельдью вернуть, а та старая кочищу еë, рыжую, как дьявол, на тебя натравила! Она тебя за руку цапнула, ты аж с забора кувырком! Вот тебе и твой "морской черт"! — Бен снова захохотал, подпирая голову руками.
Гарри открыл рот, чтобы возразить, но понял, что выглядит смешно. Он только фыркнул и потянулся за кружкой.
— Черт с вами... Не верите, и не надо!
Смех постепенно стих, сменившись довольным урчанием и потягиванием эля. Напряжение спало. Праздник продолжался.
— Ладно, ладно, черт с твоей рыбой, Гарри, — махнул рукой Бен, отдышавшись. — Зато сегодня я сеть новую купил. Наконец то хоть рыбу половлю! Ставрида в этом году так и лезет!
— У-у-у меня т-т-тоже, — подхватил Уилл. — Г-г-грузил баржу с с-с-солью, т-т-так спина ломит, з-з-завтра не разогнусь. А-а-а еще н-н-надо будет з-з-завтра сеть с-с-ставить. — Он потянулся, заставив суставы хрустнуть.
Луи ловко поймал пробегавшего мимо Зика за рукав. — Эй, шустрик! Еще дюжину устриц сюда! Да поживее! И эль подлей!
Мальчишка кивнул и помчался к стойке.
— А я вам скажу, — вставил Томми, аккуратно ставя кружку на стол, — Что Мастеру Грэмму новый шлюп заказали. Говорит, что-то неспокойно в море, старые лодки не выдерживают. Весь в работе теперь.
— Неспокойно? — хмыкнул Бен, почесывая бороду. — Да всегда неспокойно. То шторма, то... — он кивнул в сторону Гарри, — то морские черти кусаются. Так что для твоего начальника, Грэмма всегда есть работа.
— Н-н-ну, д-д-дыма без огня… — мрачно заметил Уилл, глядя в свою кружку.
Они погрузились в привычный, уютный гул разговоров о ценах на рыбу, о капризах погоды, о надоедливом начальнике дока, о том, кто кого обыграл в кости на прошлой неделе. Их голоса сливались с общим гулом таверны. В углу два старых моряка с трубками что-то горячо спорили, тыкая пальцами в пожелтевшую карту. У стойки купец в бархатном камзоле, явно не местный, с недоверием пробовал эль, а рядом с ним сидел усталый почтальон, доедая тарелку похлебки. Группа молодых подмастерьев громко хохотала над чьей-то шуткой у другого стола. Запах жареной рыбы из кухни становился все соблазнительнее.
Пять друзей сидели в своем теплом кругу света от очага и свечей, в своей крепкой мужской дружбе, выпивая, споря и смеясь. Мир за стенами «Морской Свиньи» с его реальными морскими опасностями и мнимыми чертями мог подождать. Сейчас был праздник, эль был хорош, а друзья рядом. Гарри уже не дулся, он подливал эль Уиллу, который пытался рассказать, как сегодня чуть не уронил ящик с дорогим фарфором. История про страшную рыбу и шрам от кошки стала просто поводом для хорошего смеха в этот вечер.
Компания погрузилась в разговор о рутине и ценах, как вдруг Луи хитро прищурился, обвел взглядом друзей и звонко хлопнул ладонью по столу, заставив кружки подпрыгнуть.
— Так, пацаны, харе о соли да ставриде! Праздник же! — воскликнул он, потирая руки. — Предлагаю игру! Каждый рассказывает свою самую жбанутую историю, про море, про странности, про что угодно, лишь бы дух захватило! А потом голосуем. Чья история всех больше тронет, тому остальные – полный кувшин лучшего эля и дюжина моих отборных устриц на закуску! А?
Тишина. Потом Бен медленно поднял взгляд от кружки и уставился на Луи с таким выражением лица, будто тот предложил прыгнуть в кипящий котел.
— Мартель... — протянул Бен, его голос звучал как скрип несмазанных ворот. — У тебя же за тем столом, — он кивнул в сторону стойки, где сидел купец, — Уже месяц висит долговая запись на три кружки эля и две порции мидий. Ты до сих пор Бочке не отдал за то застолье, когда нашел, — Бен согнул пальцы в воздухе, показывая кавычки — Тот бочонок рома на причале. Который, как потом выяснилось, охранялся.
Луи смущенно потер переносицу.
— Э-э-э, детали, Бен, детали! Долги это дело святое, я помню! Но сейчас-то игра! Азарт! Победителю награда!
— Награду победителю, — скептически фыркнул Гарри. – А проигравшие тебе еще и в долг заплатят? Опять?
— Нет же! — возмутился Луи. — Все поровну! Я тоже плачу, если проиграю!
— Если проиграешь... — пробормотал Томми, но тут же замялся, увидев взгляд Луи. — Ладно... а что за истории? Любые?
— Любые! — оживился Луи. — Лично бывалые, страшные, смешные, невероятные! Главное, чтоб дух захватило и все ахнули!
— А моя история про морского черта? — тут же встрепенулся Гарри, указывая на шрам. — Она же жбанутая! Вот он, шрам, доказательство!
Бен закатил глаза так, что стали видны белки.
— Гарри, мы ее только что слышали. И вынесли вердикт. Это была кошка старухи Гловер. Она не считается. Рассказывай другую. Или не рассказывай, если новых нет.
Гарри надулся.
— Есть у меня другие! Целая куча!
— Ну так дерзай! — подзадорил Луи. — Кто первый? Гарри?
Но прежде чем Гарри собрался с мыслями, Уилл «Трясун» неожиданно кашлянул и мотнул головой, привлекая внимание. Его лицо было серьезным, а глаза смотрели куда-то в глубь кружки, словно видели там что-то важное.
— Я... я р-расскажу, — произнес он, преодолевая запинку. Голос его был тише обычного, но в нем слышалась какая-то странная твердость. — П-прошлой осенью. Я... я тогда еще н-на маяке С-С-Старой Скалы п-помогал. Д-дядя моего к-кума там сторожем был. Н-нужен был кто к-крепкий, д-доски п-подвезти, п-печь починить... П-поехали мы с ним.
Все притихли, почувствовав смену тона. Даже Луи перестал ухмыляться. Уилл редко говорил так много сразу, и уж тем редко о чем-то подобном.
— П-погода была... с-собачья, — продолжал Уилл, медленно вращая кружку в своих мозолистых руках. — Т-туман, как молоко. В-ветер воет. М-маяк гудит, б-будто стонет. Д-дядя Лео... он старый в-волк, н-ничего не боится. А я... я в т-таком тумане ч-чувствовал себя... к-как в могиле. Н-ночь.
Он замолчал, сглотнув. В таверне казалось стало тише, будто и другие посетители невольно прислушивались к его сбивчивой, но завораживающей речи.
— П-под утро... т-туман еще гуще стал. И... и я услышал. С-сперва д-думал – в-ветер. Но... н-нет. Э-это был... з-зов. Ч-ч-человека. Ж-женщины. С-слабый, д-далекий. С-самой к-кромки скал, г-где волны б-бьются. З-зовет... п-помогите... т-тонет как будто к-кто-то?
Гарри замер, широко раскрыв глаза. Томми наклонился вперед. Бен хмуро смотрел на Уилла, а Луи прищурился, оценивающе.
— Д-дядя Лео с-спал, к-как убитый. А я... я не в-выдержал. В-вышел. Ф-фонарь взял. И-иду на этот з-з-зов... Т-туман, б-будто стена мокрая. С-ступени скользкие. Г-голос... он все б-б-б-ближе. П-плачет... "П-п-помоги..."
Уилл замолчал, его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Он глубоко вдохнул.
— Я д-дошел д-до края. Т-туда, где о-обрыв. С-светил ф-фонарем... Н-ничего. Т-только б-белая мгла. И в-вдруг... з-зов п-прямо п-передо мной! Р-рявком! ПОМОГИ!.. и т-тишина. А п-потом... в т-тумане... я у-увидел... ф-фигуру. Б-белое, р-размытое. Ж-ж-ж-женщина. С-с-стояла н-на самом к-к-к-краю. В-волны под ней к-кипели. О-она... о-обернулась... и у-улыбнулась. Т-такая у-улыбка... х-холодная, м-м-м-мертвая. И... и ш-шагнула н-назад. В п-пустоту. Б-без звука.
Он выдохнул. В его глазах стоял неподдельный ужас, отголосок пережитого. — Я к-крикнул... н-ничего. Т-только ш-шум волн. В-вернулся я... д-дрожал к-как лист. Д-дядя Лео у-утром сказал: “Э-это М-морская Н-н-невеста. З-зовет. К-к себе. Н-никогда н-не ходи на з-зов в т-такой т-т-туман."
Тишина повисла густая, как тот самый туман. Гарри ахнул:
— Вот это да! Призрак! Наяву видел?!— Его глаза горели азартом и страхом одновременно.
Томми тихо спросил:
— И... и больше ты ее не видел, Уилл?
Уилл мрачно покачал головой.
— Н-нет. И н-не хочу.
— Бред сивой кобылы! – резко сказал Бен, стукнув ладонью по столу. — Трясун, ты с перепою, что ли? Или дядя твой Лео тебе байку травил, а ты поверил? Туман, ветер, волны. Они звуки всякие делают! Словно кто кричит! А фигура? Игра света фонаря в тумане! Все просто!
Луи почесал подбородок, его хитрые глазки бегали от Уилла к Бену.
— Странно, однако... — протянул он. — Бен, твои объяснения, как горох об стену. Уилл не фантазер. И дядя Лео мужик видавший. Морская Невеста... хм, слыхал я такое прозвище для мелей опасных, но чтоб призрак…
Бен явно колебался между скепсисом и любопытством.
— Н-н-не в-выдумываю! — с обидой и усилием выдавил Уилл, глядя прямо на Бена. — Я в-видел! Ч-чуть с-сам не с-сорвался, к-когда о-отшатнулся!
Гарри горячо поддержал:
— Верю, Уилл! На маяке там всякое бывает! Духи тоскующие!
Бен только фыркнул и отхлебнул эля. — Духи... Ну давай, рассказывай свою, Гарри. Только чтоб без кошек и выдуманных морских чертей. Посмотрим, что у тебя там жбанутое есть. — Он бросил вызывающий взгляд на приятеля.
Атмосфера за столом накалилась. Игра началась по-настоящему. Луи, довольный, что искра зажглась, потер руки:
— Вот это по-нашему! Гарри, слово за тобой! Давай, удиви нас! Но помни, победителю эль и устрицы! — Его взгляд скользнул по друзьям, оценивая, кто сколько сможет выпить за его счет... или наоборот. Томми смотрел то на Уилла, то на Гарри, ожидая продолжения, а в глазах его светился азарт молодости и жажда необычного.
Бен, не дожидаясь, пока Гарри соберется с мыслями, решительно хлопнул своей широкой ладонью по столу, заставив кружки вновь подпрыгнуть.
— Так, Щука, придержи коней! — провозгласил он, его рыжая борода топорщилась от решимости. — Твою байку про кошку-людоеда мы уже просеяли. Дашь новую – расскажешь позже. А пока... — он налил себе эля почти под завязку и отхлебнул добрую половину, — Пока слушайте историю бывалого человека. Мою. И называется она: «Как я чуть не стал невестой Старого Барнаби, или Чертовщина в тумане у Чертова Пальца!»
Луи фыркнул:
— Опять про Чертова Пальца? Кажись, каждая твоя история там начинается, Бен!
— А потому что там чертовски интересно! — парировал Бен, не смутившись. — И было это... году так в прошлом, поздней осенью. Погода ни рыба, ни мясо. Туман, как гороховый суп, видимость на длину весла. Я с Фергусом Макгриром, помните, тот шотландец, что водку с перцем пил? Ну, сидим мы в лодке у самых скал Чертова Пальца, ждем, не выйдет ли зубатка на вечерний перекус. Ждем час, ждем два... Холодрыга, скукота. Фергус, тот вообще храпеть начал. И тут...
Бен понизил голос до таинственного шепота, заставив всех невольно наклониться к нему, даже скептика Луи.
— ...туман прямо зашевелился. Не просто колыхнулся, а будто живой стал. И послышалось... пение. Тихое-тихое, еле слышное сквозь шум прибоя. Женское. Высокое, чистое, как колокольчик... и до жути печальное. Прям сердце сжимало!
Гарри ахнул:
— Морская Невеста! Как у Трясуна!
— Тише, Щука! — осадил его Бен. — Я ж не Уилл, я человек трезвого ума! — Уилл недовольно нахмурился, — Сперва подумал, что это глюки от голода и холода. Но Фергус-то проснулся! Сидит, глаза по пять копеек, и шепчет своим шотландским шепелявым: “Бенни, ты слышишь? Сирены, черт побери! Надо валить отсюда, пока нас не заманили на дно!” А пение... оно все ближе. И в нем слова проступают... неразборчиво, но явно: “Иди... иди сюда... милый…”
Бен сделал паузу для драматизма, его карие глаза блестели в свете свечей. Томми замер, Уилл мрачно кивал, вспоминая свой опыт. Луи скептически поднял бровь, но слушал внимательно.
— Фергус уже весла в руки схватил, грести собрался. А я... — Бен постучал пальцем по лбу. — Разум! Я человек разумный! Кричу ему: “Стой, болван! Это же туман на скалах воет! Или чайки! Или…” И тут вижу! В тумане, метрах в десяти от лодки... силуэт! Женский! Стройный, в чем-то длинном и развевающемся, будто в саване или в свадебном платье! Руки к нам тянет! И пение... оно прямо внутри головы зазвучало! “Иди... иди…”
Бен вдруг передернул плечами, изображая дрожь.
— Признаюсь, мурашки по спине побежали! И не только по спине! Моя собственная борода, – он с гордостью потрогал рыжий куст, – аж зашевелилась! Будто каждая волосинка отдельно испугалась! Фергус орет: “Греби, Картер, греби, она нас замуж берет!” А я, хоть и разумный, но инстинкт сильнее! Схватил весло и давай лупить по воде, как ошпаренный! Гребу, не разбирая пути, лишь бы от этого места подальше! Туман, пение, силуэт, все смешалось в чертовом водовороте!
Он тяжело дышал, изображая панику. Гарри слушал, раскрыв рот, Уилл мрачно бормотал:
— В-вот... т-то же самое…
Томми завороженно смотрел на Бена. Луи потирал подбородок, явно пытаясь найти подвох.
—Выгребли мы, — продолжил Бен, уже спокойнее. — Туман отстал. Пение стихло. Сидим, трясемся, как осиновые листы. Фергус бормочет молитвы на смеси гэльского с английским. И тут... смотрим в ту сторону, откуда приплыли. Туман чуть редеет... И что же мы видим?
Он сделал эффектную паузу, оглядев слушателей.
— Видим мы скалу Чертова Пальца. А на самом его кончике... сидит здоровенная, лысая, сонная тюлениха! И почесывает ластой брюхо! И мычала она, видимо, от удовольствия, пока чесалась! Этот “плач сирены”! Этот “зов милого”! А “невеста” в тумане? Да это была старая рыбацкая сеть, зацепившаяся за выступ скалы и развевавшаяся на ветру! Туман и страх сделали из нее призрачную красотку!
Гарри фыркнул разочарованно:
— Тюлениха?! Сеть?! Бен, ну это же неинтересно! Где жбанутость?!
— А вот где! — торжествующе воскликнул Бен, тыча пальцем в свою бороду. — Моя борода! Моя рыжая, гордая борода! Она действительно шевелилась! Весь обратный путь! Я думал, это от страха! Ан нет! Пока я как угорелый гребли, в бороду мою целая семья маленьких, злых, туманных крабиков забралась! Они там устроили танцы! Щипались, шебуршались! Вот она, истинная чертовщина! Я потом часа два их вычесывал, а Фергус ржал как конь! Так что история не только страшная, но и с моралью: всегда проверяй бороду на наличие незваных гостей, прежде чем в ней появится какая-то чертовщина!
Раздался смех. Гарри хохотал, шлепая себя по коленкам:
— Крабики в бороде! Вот это да! Не пробовал чаще мыться?
Томми улыбался, качая головой. Уилл хмыкнул, но в его глазах мелькнуло облегчение. Может, и его видение тоже можно так объяснить?
Луи Мартель покачал головой, но ухмыльнулся:
— Бен, ты мастер превращать чертовщину в фарс! История... ничего так. Смешно. Но жбанутости маловато. Крабики это не Морская Невеста. Хотя... – он хитренько посмотрел на Бена, – твоя борода как место обитания чертовщины это забавно. Записываем?
Бен с достоинством отхлебнул эль.
— Записываем, Устриц! А теперь, Гарри, твой выход! Только давай без кошек и выдуманных рыб! Удиви нас чем-то реально жбанутым!
Он бросил вызовующий взгляд на "Щуку", в то время как остальные друзья, посмеявшись, снова обратили свои взоры на Гарри, ожидая, сможет ли он переплюнуть историю Бена о тюленихе, сети и крабиках в бороде. Атмосфера в «Морской Свинье» снова стала теплой и шумной, смех над историей Бена растворился в общем праздничном гуле, оставив после себя лишь легкую дрожь от пережитого (пусть и объясненного) страха и ожидание новой байки.
Истории лились, как дешевый эль из оплетенной бутыли, окрашивая вечер в оттенки вымысла и полуправды. Гарри, не удержавшись, поведал о мертвом огоньке, что три ночи подряд вел его лодку сквозь рифы к безопасной бухте, а на рассвете исчезал, оставив лишь запах морской гнили и благодарность (— Дух утопленника, помог! — клялся он, хлопая по столу). Томми отчеканил житейскую сагу о том, как выменял у пьяного китобоя «настоящий зуб левиафана», оказавшийся в итоге полированной костью вола, да еще и подгнившей ( —Зато теперь тараканов в шкафу отпугивает! — хохотал он). Луи, сверкая глазами, излил смехотворную исповедь о попытке подпоить осьминога дешевым ромом, дабы тот отпустил украденный сапог, и как моллюск, хмелея, принялся нестройно барабанить щупальцами по борту лодки в такт пьяной песне грузчиков. Уилл же, превозмогая язык, поведал страшную быль о том, как в трюме заброшенного куттера нашел не сокровища, а замурованную в переборке, истлевшую руку с обручальным кольцом, мертвым глазком смотревшим сквозь века (— П-проклятие н-на том к-корабле! — шептал он, и холодок пробегал по спинам).
По мере того как тени удлинялись, а свечи оплывали в груды восковых слез, «Морская Свинья» постепенно пустела. Шумные компании подмастерьев, расплатившись медяками и смехом, растворились в ночи. Старые моряки, кряхтя и опираясь на палки, уплыли в свои воспоминания и постели. Даже усталый почтальон и привередливый купец скрылись за тяжелой дверью, оставив лишь звон колокольчика. Остались лишь пятеро друзей да далекий гул голосов с кухни, где хозяйки завершали дневную битву с кастрюлями. Барнаби «Бочка» за стойкой напоминал дремлющего моржа на лежбище, его усы неподвижны, глаза прикрыты.
И тут взгляд Томми, скользнувший в сумрак дальнего угла, задержался. Там, где минуту назад была лишь пустота и игра теней от догорающего очага, сидел старик.
Он возник словно мираж, сотканный из самого мрака и дыма потухших трубок. Высокий, невероятно худой, он казался фигурой, вырезанной из слоновой кости и облаченной в бархат цвета ночной пучины. Лицо его, как лабиринт морщин, глубоких и таинственных, как карты забытых морей, было бледно и неподвижно. Глаза, два куска потускневшего янтаря, смотрели невидяще куда-то поверх голов, но ощущение было, что он видит все. От него веяло не просто богатством, но древней аристократией, смешанной с едва уловимым запахом морской соли, дорогого табака и чего-то… вечного, как пыль в старых скрижалях. Рядом с ним, прислоненная к грубому столу, стояла трость. Не просто опора, а знак отличия. Черное дерево, увенчанное набалдашником из мутного, мерцающего в слабом свете янтаря, внутри которого, казалось, навеки застыло какое-то неведомое насекомое или частица звездного праха. Как он вошел? Когда? Ни звяка колокольчика, ни скрипа половиц. Он просто был, как будто всегда сидел в этом углу, ожидая своего часа, и лишь теперь позволил себя узреть. Он тихо говорил с Барнаби, склонившим свою массивную голову к тонким, почти бескровным губам старика. Шепот их был не громче шелеста крыс за плинтусом.
— ...и вот этот треклятый попугай, — захлебывался смехом Луи, заканчивая очередную нелепую байку про пирата-вегетарианца, — Выкрикивает на весь рынок: “Каррамба! Редиска!”, а бедолага капитан… — Его рассказ прервал Бен, зевнувший во всю ширь своей рыжей бороды.
— Черти, ребята, а время-то! Полночь на дворе, а завтра на зорьке сети ставить. Пора, как говорится, и честь знать.
— Одна бутылочка на посошок! — немедленно взмолился Гарри, уже изрядно покрасневший и с блуждающей улыбкой. — Для храбрости против морских чертей и кошек старухи Гловер!
Спорить никто не стал. Все чувствовали приятную тяжесть хмеля в жилах, мысли были вязкими, но ясными. Собирались уже кликнуть Зика или Джека для последнего заказа, как вдруг из угла донесся голос. Сухой, тихий, но прорезавший шум в таверне с отчетливостью стального пера по пергаменту.
— Прошу прощения за непрошенное вторжение, милые господа.
Все пятеро вздрогнули, повернув головы. Старик смотрел на них теперь прямо, его янтарные глаза казались чуть ярче. Он не встал, лишь слегка оперся на свою загадочную трость.
— Я невольно стал слушателем ваших... колоритных повествований. Позвольте представиться: Альбастро Эмерсон де Монфор. — Имя прозвучало как титул, отчеканенный на древней монете. Он слегка склонил голову, и этот жест был исполнен такой врожденной вежливости, что даже Бен невольно выпрямился.
— И, дабы возместить вам мою нескромность в подслушивании, позвольте предложить вам пари. Вы выслушаете одну мою историю.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в охмелевшие, но настороженные умы.
— Если вы сочтете ее ложью, игрой больного воображения или просто скучной сказкой, то я куплю каждому из вас по бутылке лучшего эля, что есть в погребе хозяина Барнаби. На дорогу, так сказать. — Он кивнул в сторону стойки, где "Бочка" молча наблюдал.
— Если же... если же хоть капля правды в ней заставит ваши сердца сжаться, а разумы усомниться в привычных границах мира, то тогда вы, как джентльмены, угостите старика одной скромной бутылкой того же эля. Согласны?
Молчание повисло густое, как смола. Смущение смешалось с недоверием и любопытством.
— Позвольте спросить, милорд... или как там... — начал Бен, его скепсис боролся с вежливостью, навеянной видом и именем старика. — Вам-то что с этого? Выглядите вы так, будто и не одну бочку эля купить можете, не то что бутылку. Зачем вам наша компания да наши уши?
Старик де Монфор позволил себе едва заметную улыбку, которая лишь углубила морщины вокруг рта, придав лицу выражение бесконечной усталости.
— Справедливый вопрос, молодой человек. Видите ли... — его взгляд на мгновение потерялся в мерцающем янтаре набалдашника трости. — Каждый год, в эту самую ночь, я рассказываю эту историю кому-нибудь. Всего двум живущим ныне душам ведомы ее подлинные ужасы и откровения. Я – один. Другой... Ммм… не важно кто. И годы наши неумолимы. Когда последний свидетель умолкнет, история эта канет в Лету, как корабль в Маэльстрём. А она... она заслуживает быть услышанной. Хотя бы раз в год. Хотя бы вполуха. Хотя бы теми, кто еще способен вздрогнуть от шепота бездны.
Мнения друзей разделились мгновенно. Бен мрачно бурчал:
— Чушь собачья. Спать пора. Нафиг нам его страшилки?
Уилл смотрел на старика с суеверным страхом и шептал:
— Он з-знает... з-знает что-то...
Томми молчал, завороженный. Гарри метался между желанием бесплатного эля и боязнью услышать нечто, что заставит его бояться выходить в море.
И тут слово взял Луи "Устриц". Его хитрые глазки блеснули расчетом. Он ткнул пальцем в воздух, указывая на старика, а потом на друзей.
— Мужики! Ооооочень просто! — воскликнул он, слегка заплетающимся языком, но с железной логикой наживы. — Он говорит: не поверим, то нам по бутылке! Ага? Мы слушаем. Если фигня, то мы в шоколаде и с бутылками! Если страшно… ну, одну бутылку на пятерых скинемся, не разоримся! Шансы, примерно, девять к одному, что он врет или скучно трещит! Я за! Голосуем? Я ЗА!"
Расчетливый напор Луи, перспектива бесплатного эля и магия слов старика о "последнем свидетеле" и "шепоте бездны" сделали свое дело. Даже Бен, ворча "Бабушка надвое сказала!", махнул рукой: — Да рассказывай уж, дед! Только недолго. И эль твой, если что не ахти какой, Бочку экономят на солоде...
О главной игре, чья история жбанутее, все позабыли. Пари с таинственным аристократом затмило все прежние байки.
— Проходите, мистер де Монфор! Садитесь к нам! — с внезапной галантностью произнес Гарри, подвинувшись на скамье. Томми торопливо стер крошки со стола перед стариком.
Альбастро Эмерсон де Монфор поднялся с неожиданной легкостью. Он подошел к их столу, его тень, длинная и искаженная, заплясала на стене. Он сел, положив свои тонкие, почти прозрачные руки на стол. Трость с янтарным набалдашником стояла рядом, ловя отблески огня. Он окинул их всех долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались печаль, отрешенность и какая-то нечеловеческая твердость. В таверне стало тихо-тихо. Даже гул с кухни стих. Казалось, сама ночь затаила дыхание.
— Благодарю за доверие, господа, – начал он, и его тихий голос обрел странную силу, заполняя пространство. — История, которую я вам поведаю, не для слабых духом. Это история о плавании в самую пасть безумия. О приключении, что обернулось крестным путем. О невзгодах, что ломают кости и души. О дружбе, испытанной ледяным дыханием смерти. И о предательстве, что слаще яда и острее ножа… О мистике, о чудовищном и о ужасаюшем. Все это случилось много лет назад на борту фрегата…
Он сделал драматическую паузу. Янтарь на трости вспыхнул в отсвете пламени, как зловещий глаз.
—...фрегата «Лира Персефоны», который искал Край Мира.
Аристократ достал из кармана старую курительную трубку и прикурил. Дым от трубки Альбастро закрутился густыми кольцами над недопитыми кружками. Старик сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе «Морской Свиньи».
— Т-та-акая пры-красота, — пробормотал Уилл, нервно потирая ладони о колени. — Сл-ловно из книжки…
— Книжки, говоришь? — Бен фыркнул, стукнув глиняной кружкой о стол. — Высоко-а-а-а-п-арно, ваше благородие! Прямо как павлиний хвост – красИво, да толку? Мы ж не в опере! Земля круглая, край света – сказки для баб да малых детей! Вон даже Луи, торгаш, знает!
Мартель, до этого смаковавший последнюю каплю эля, важно поднял палец:
— Совершенно верно, мой дорогой Бен. Наука, знаете ли, давно доказала шарообразность нашей планеты. Элементарная логика и наблюдения за кораблями на горизонте…
— Б-б-б-ере-ересь! — вдруг вскрикнул Уилл, вскочив так, что табурет под ним скрипнул. Лицо его побелело. — З-земля плоская! Священное Писание ясно гласит! В Книге Пророка Исаии! Глава сороковая, стих двадцать второй! “Он есть Тот, Который восседает над кругом земли…” Круг, он плоский! Как блин! Как монета! На черепахе стоит и всё! Сказать такое – грех! Ослепнеть можно! — Он судорожно перекрестился, глотая воздух.
Гарри мрачно провел пальцем по шраму на щеке:
— Чушь собачья, вся ваша наука да библия. Какая разница, плоская она, круглая, али в кубик свернута? Главное – история, старик! Выпьем, послушаем, халявный эль получим! И делу конец. — Он нетерпеливо постучал костяшками по столу.
Томми Рид, молчавший до сих пор, вдруг тихо сказал, не отрывая глаз от Альбастро:
— Пш-ш-ш… Тише вы.
Все замолчали, повернувшись к старику. В уголках губ Альбастро играла едва уловимая, загадочная улыбка, словно он наблюдал за возней котят. Его взгляд, казалось, видел не только грязные стены таверны, но и те далекие берега, о которых он говорил.
— Простите, сэр, — вежливо, но твердо продолжил Томми, погасив вспыхнувшую было перепалку одним взглядом. — Не обращайте внимания. Продолжайте, пожалуйста. Мы слушаем.
Альбастро медленно кивнул, словно одобряя Томми. Он снова взялся за янтарный набалдашник своей трости, и его голос, низкий и бархатистый, вновь завладел тишиной.
Юный я, друзья мои, был тогда моложе самого пылкого из вас, что собрались ныне под сенью этой скромной крыши. Мои дни были наполнены прахом древних фолиантов и терпким запахом формальдегида в аудиториях Гёттингена – того самого храма наук, куда стекались жаждущие знания со всех уголков земли. Я корпел над трактатами Галена и Гиппократа, стремясь постичь тайны человеческой плоти, стать искусным лекарем, чья рука способна одолеть саму Тану… Прилежный ученик – так бы сказали о мне наставники, кивая с одобрением. Но… – легкая, ностальгическая улыбка тронула его губы, – под этой оболочкой прилежности кипела кровь, не знавшая покоя. По вечерам же, когда строгие тени профессоров растворялись в сумерках, юность брала свое. Вино лилось рекой в студенческих тавернах, где воздух был густ от табачного дыма и смелых речей. Звучали песни под гитару, спорили о философии до хрипоты, а взгляды искали встречи с очарованием юных фрейлин, чьи смех звенел, как хрустальные колокольчики… Да, я был тем еще ловеласом. Сердце моё было щедро, а пыл – неистощим. Искал я не столько любви, сколько восхитительного огня мгновения, искры, высеченной взглядом или прикосновением руки в вальсе.
Именно в один из таких вечеров, когда веселье достигло своего бурного апогея, а голова уже кружилась не только от вальса, судьба свела меня с ним. С Марцеллусом д’Аркенти. Представьте: вихрь в камзоле! Молодой бог, явившийся в наш скромный пир горой! Он ворвался в таверну не как студент – как триумфатор! Шелковый жилет, вытканный серебряными нитями, камзол из бархата цвета ночи, кружева манжет – белее первого снега. Его шевелюра, цвета спелого каштана, ниспадала пышными волнами, обрамляя лицо невероятной, почти дерзкой красоты – с высокими скулами, решительным подбородком и глазами… о, эти глаза! Синие, как глубины южных морей, горели они неукротимым огнем жизни, смелости и… бездонного кошелька его отца, одного из тех самых магнатов, чье состояние могло бы купить не остров, а целое королевство. Он был воплощенной дерзостью, рубакой-парнем, для которого мир был устрицей, жаждущей быть вскрытой его перламутровым ножом.
Он не просто вошел – он явился, и атмосфера мгновенно наэлектризовалась. Знал толк в винах, но пил с азартом солдата, говорил о поэзии и звездах с пылом пророка, а танцевал… танцевал так, что дамы теряли головы, а кавалеры – дар речи. Настоящий денди, но не холодный щеголь – вулкан в шелках! Он мог проиграть состояние за карточным столом с небрежной улыбкой и на следующее утро щедро одарить последним дукатом нищего на паперти. Его остроумие было острым, как шпага, а щедрость – безмерной, как океан. Мы сошлись, что называется, в пьяном диспуте о Горации… или это был Овидий? Память осени жизни туманна на детали тех бурных ночей. Но пламя его души, его неутолимая жажда большего – больше жизни, больше знаний, больше чудес! – опалили и мою юную душу. В его присутствии мир казался ярче, границы – шире, а невозможное – всего лишь вызовом для смельчаков. Он горел, этот Марцеллус, и его пламя зажгло во мне искру того самого авантюризма, что позже привела нас обоих на палубу «Лиры Персефоны», в объятия неведомого.
Наша дружба, закаленная в огне юношеских безумств, стала прочнее стали. Вспоминается ночь, когда мы, под хмельным вдохновением, вознамерились измерить высоту шпиля старой университетской библиотеки – не циркулем и секстантом, а собственными ногами! Марцеллус, в шитом золотом камзоле (который он презрительно назвал бы «тряпкой для пикника» на следующий день), первым вцепился в скользкий каменный карниз. Я, с трезвеющим от ужаса умом, лез следом, дрожа не столько от высоты, сколько от мысли о гневе ректора. Мы доползли до самого верха, до креста, подпирающего звезды, и там, вися над бездной, Марцеллус вытащил из кармана… бутылку рейнского! Мы выпили за звезды, за безумие, за саму юность! А когда нас сняли утром сторожевые псы, он взял всю вину на себя, заявив, что я лишь «наблюдал за экспериментом». Его кошелек и имя сгладили последствия, но верность – не купишь. Она была в его взгляде, когда он кричал мне снизу: “Держись, Альбастро! Я тебя не брошу!”
А эксперимент с блохами! В пьяном угаре после лекции по анатомии Марцеллус загорелся идеей доказать, что насекомые тоже могут быть… эстетами! Он наловил блох в конюшне, устроил им «салон» в спичечном коробке, выложенном бархатными лоскутами, и пытался заставить их прыгать под звуки его скрипки! “Смотри, Альбастро! – восторженно кричал он, тыча пальцем в неподвижных тварей. – Они замерли от благоговения перед Моцартом! Или от ужаса перед моей игрой?” Мы хохотали до слез, пока сосед по комнате не пригрозил нам анатомическим театром… для нас самих. Но суть была не в блохах, а в этом неугасимом огне любопытства. Марцеллус дышал неизведанным. Его манили карты с белыми пятнами, шепот о морских чудовищах, тайны египетских пирамид и китайских пороховых ракет. В его комнате, среди гор шелков и флаконов с духами, соседствовали окаменелости, чучело экзотической птицы и трактат Коперника, запрещенный цензурой. Он был первым во всем: первым пробовал незнакомое вино, первым заводил спор с маститым профессором, первым целовал самую желанную даму на балу. Быть вторым – для него было хуже смерти.
Именно это пламя и привело его к идее кругосветного плавания. Но не только жажда славы или открытий. Нет. Марцеллус презирал Церковь. Он видел в ней оковы для разума, пережиток темного прошлого, который душит свет науки страхом ада и догмами. “Они утверждают, что земля – центр мироздания, плоский блин под хрустальным куполом небес? – говорил он, глаза его сверкали ледяным гневом. – Мы докажем, что она – шар! Мы привезем неоспоримые факты, которые заставят этих рясоносцев замолчать навеки! Это будет удар по самой сердцевине их власти над умами!” Его интерес к путешествию был не только географическим, но и бунтарским, вызовом, брошенным в лицо самой инквизиции.
И этот вызов он не мог удержать в себе. Помню, как сейчас. Лекция почтенного профессора богословия, отца Игнатиуса, о незыблемости библейской космогонии. Марцеллус сидел рядом, его пальцы нервно барабанили по переплету книги. И когда отец Игнатиус с пафосом провозгласил: “И утвердил Он землю на тверди, ибо так сказано в Писании! И нет ей движения!”, Марцеллус встал. Весь зал замер.
“Профессор, – голос его звенел, как клинок. – Разрешите вопрос?”
“Говорите, юноша д’Аркенти”, – кивнул Игнатиус, ожидая примерного ученика.
“Вы утверждаете, что Земля неподвижна и плоска, ибо так в Писании?”
“Именно так, сын мой. Слово Божие ясно”.
“А как же, профессор, наблюдения за планетами? Труды Кеплера? Галилея? Математические расчеты, доказывающие движение Земли вокруг Солнца?”
“Ересь! – вспыхнул Игнатиус. – Теории гордецов, ослепленных собственным разумом! Писание – единственный истинный свет!”
“Писание, профессор, – парировал Марцеллус с убийственной вежливостью, – книга боговдохновенная, но писаная людьми для людей своего времени, на языке метафор и символов! Когда Иов говорит: «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем», разве это описание механизма, а не восхищение могуществом Творца? Разве Церковь не сожгла Джордано Бруно и не заставила отречься Галилея именно за то, что наука опередила ее догмы?”
“Ты смеешь сравнивать священные тексты с бреднями астрономов?!” – профессор побагровел.
“Я смею утверждать, профессор, – голос Марцеллуса стал холоден как сталь, – что страх перед знанием – вот истинная ересь! Церковь цепляется за устаревшую картину мира не ради истины, а ради власти! Чтобы держать людей в страхе и невежестве! Ваши догмы это саван, которым вы пытаетесь накрыть живой, дышащий разум человечества!”
“Вон! – завопил Игнатиус, трясясь от ярости. – Богохульник! Еретик! Вон из храма знаний!”
Марцеллус лишь презрительно усмехнулся. Он окинул профессора взглядом, полным ледяного презрения.
“Храм знаний? – произнес он громко, на всю аудиторию. – Похоже, я ошибался. Это всего лишь склеп для умирающих идей, охраняемый… жалкими схоластами.”
Он развернулся и вышел. Шелковой треск его камзола был единственным звуком в гробовой тишине. Он не оглянулся. Не попрощался. Даже со мной. Просто ушел. Навсегда покинув университетские стены.
Год, последовавший за этим, друзья мои, был подобен воде в застоявшемся пруду. Я учился. Корпел над трактатами, резал трупы в анатомическом театре, пытался найти утешение в холодной логике медицины. Но пьянки потеряли свой прежний огонь, без Марцеллуса они казались плоской пародией. Гулянки, лишенными его искрометного безумия. Дни тянулись, серые и предсказуемые. Даже учение, моя страсть, не могло заполнить пустоту целыми днями; ум уставал, душа томилась. Авантюризм, которым он меня заразил, чах без его пламени.
И вот, ровно через год, когда я уже почти свыкся со скукой, пришло письмо. Конверт из плотной, дорогой бумаги, с печатью в виде стилизованной лиры – герб д’Аркенти. Дрожащими руками я вскрыл его. И слова, друзья мои, врезались в память так остро, что я могу повторить их и спустя десятилетия, будто читаю сейчас:
«Дорогой Альбастро,
Перо мое скрипит от стыда, как несмазанный штурвал в шторм. Прости меня, дурака, что унес свои паруса, не бросив тебе якоря прощания. Это недостойно джентльмена и друга. Должен тебе бутылку твоего обожаемого «Рейнского Золота» Spätlese 1734 года, знаю, ты к нему неравнодушен. И, клянусь бородой Нептуна, организую свидание с той самой очаровательной рыжеволосой официанткой из «Золотого Лиса», чьи взгляды ты ловил, как бабочек сачком. Считай это авансом на прощение.
После моего театрального ухода с лекции того мерзкого схоласта, я не стал терять времени. Отправился прямиком к нашему старому казначею, дядюшке Клодомону (ты помнишь его кислую физиономию?) Потребовал аудиенции, изложил свой план с таким пылом, словно уже видел очертания новых земель. Должен признаться, я пригрозил рассказать его жене о его... э-э-э... «ночных занятиях» в портовых тавернах. И вот, золото заскрипело, как несмазанные шарниры, но в итоге он сдался! Деньги на постройку фрегата у меня в кармане! Вернее, в корабельной кассе.
Зачем мне фрегат? Ты знаешь! Мы обогнем этот шар, который они называют плоским блюдцем! Мы пришлем тому самодовольному профессору богословия глобус с нашего корабля, прямо с экватора! Доказательство, от которого у него отвиснет челюсть до самого церковного порога! Это будет не просто плавание, Альбастро. Это будет пощечина невежеству!
И вот, мой верный друг, я смиренно (да-да, я могу быть смиренным, когда надо!) приглашаю тебя разделить эту крайне превосходную авантюру. Место в море для тебя есть. Роль? Разберемся на месте. А в свободное время – изучай селезенки и печенки матросов в свое удовольствие.
Жду тебя в Лиссабоне, у причала Верфей Реала, что в Алкантаре. 13 августа. Не опаздывай – прилив ждать не будет.
Твой до конца света (и, надеюсь, обратно!),
Марцеллус д’Аркенти»
P.S. И дабы окончательно склонить твое упрямое сердце к науке (или просто от скуки): на борту будет доктор Готтхильф Торн. Настоящий немецкий гений скальпеля и пиявки из Йены. Сухарь, циник, но говорят, он знает о человеческих кишках больше, чем сам Господь Бог. Уверен, он сможет научить тебя паре трюков сверх твоей любимой, но такой скучной университетской медицины. Он уже нанят.
Альбастро замолчал, и в таверне повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Его взгляд, казалось, снова видел тот пожелтевший лист, дерзкий почерк друга.
— Два безумца, — прошептал он, и в его голосе смешались ностальгия и горечь. — Один – сжигаемый жаждой доказать миру, что он ошибается. Другой… — он взглянул на свои морщинистые руки, — …просто не смог сказать «нет» пламени, которое когда-то согревало его юность. И 13 августа 1713 года я стоял на набережной Алкантары, глядя на стройный корпус только что спущенной на воду «Лиры Персефоны», готовой унести нас в объятия неизвестности…
И вот она стояла передо мной, у причала Верфей Реала в Алкантаре, омываемая солеными волнами и восхищенными взглядами толпы – «Лира Персефоны». Друзья мои, даже сейчас, сквозь дымку лет, я вижу ее ясно. Это был шедевр корабельного искусства, элегантность и мощь, слитые воедино. Представьте стройный, стремительный корпус, выкрашенный в глубокий черный цвет, отливающий синевой, как крыло ворона под солнцем. Его линии были не просто красивы – они пели о скорости, о покорении волн. Нос, высокий и гордый, украшала резная фигура самой Персефоны – не скорбной владычицы Аида, а юной и дерзкой, с факелом в одной руке и гранатом (символом подземного царства) в другой, словно бросающей вызов самой Судьбе. Корма же была настоящим кружевом из позолоченного дерева – завитки, гербы, нимфы, несущие фонари. Герб Марцеллуса – лира, перевитая морским канатом и лавровой ветвью, красовался в самом центре, сверкая новизной.
Но красота была лишь оболочкой. То, чего я тогда, юный лекарь, не мог оценить, было ее новаторской сутью, плодом передовых умов, нанятых Марцеллусом за баснословные деньги. Ее корпус, говорю я вам сейчас, зная толк в кораблях, был подводной частью обит медными листами – новшество, только-только входившее в моду после последних войн, чтобы червь-древоточец не смел точить ее днище! А паруса... о, паруса! Их еще не подняли, но они лежали на берегу, огромные, тяжелые полотнища. И главный, грот-марсель, был... пурпурным. Не просто красным, а глубоким, царственным пурпуром, на котором золотом был вышит тот же герб д’Аркенти. Зрелище невероятное! Я и представить не мог, что парус может быть таким. Его рангоут – мачты, реи, бушприт – казался выше и тоньше, чем у обычных фрегатов, сделан из отборнейшего, словно выдержанного, норвежского соснового леса. Такелаж – все эти веревки, блоки, снасти – не был грубой пенькой; он блестел новым, просмоленным сизалем, аккуратно уложенным, как струны гигантской лиры (уж простите за каламбур). Я не знал тогда терминов: что это клиперский нос для лучшей остойчивости, что шпангоуты поставлены чаще, а киль глубже для океанских просторов, что система помп новая, паровые лебедки для подъема якорей... Я просто смотрел и восхищался красотой. Она дышала силой и грацией морского хищника, готового к прыжку.
Вокруг кипела жизнь, контрастирующая с элегантной мощью корабля. Как муравьи, сновали матросы и грузчики. Они несли тюки с солониной и сухарями, бочки с пресной водой и ромом, ящики с пушечными ядрами (скромные шесть пушек по борту – для защиты) и порохом. Но взгляд выхватывал и нечто иное. Грузчики, кряхтя, вкатывали по сходням... рояль! Да-да, дорогой черный рояль для каюты Марцеллуса! Несли ящики с хрустальными бокалами, фарфоровыми сервизами с гербом, тюки с шелками и бархатом для его гардероба. Внесли даже массивный, искусно сделанный глобус на резной подставке – символ самой цели плавания. И библиотеку, ящик за ящиком с книгами по астрономии, навигации, ботанике. Это был не просто корабль исследователей, это был плавучий салон эксцентричного аристократа.
И вот, среди этой суеты, у подножия сходней, стоял он. Человек-гора. Лысый, как колено, его череп блестел под лиссабонским солнцем. Лицо... лицо было картой жестоких битв. Через левый глаз, давно затянувшийся бельмом, наискось шел ужасный шрам – глубокий, багровый, словно его рубанул топором сам дьявол. Второй глаз, маленький и свинцово-серый, холодно, без тени суеты, наблюдал за погрузкой. Он был одет просто, но крепко: грубая рубаха из парусины, открытая на мощной, покрытой татуировками (я разглядел якорь и что-то вроде русалки) груди, широкие морские брюки, заправленные в сапоги из толстой кожи. На широком ремне висел тяжелый медный свисток и... трёххвостка, короткая плеть, которой боцманы внушают уважение матросам. В руках он сжимал толстый суковатый дубовый шток, не трость, а явно орудие убеждения. Каждое его движение, каждый окрик низкого, хриплого голоса (“Неси, черти! Шевелись, сонное отродье!”) заставлял людей прибавлять шагу. Он был олицетворением грубой силы и порядка, необходимым противовесом мечтательной роскоши Марцеллуса. Я не знал тогда, что это наш боцман, и что его свисток и плеть станут неотъемлемой частью нашего морского ада... Но его вид, друзья мои, врезался в память сразу. Гора плоти и кости, охраняющий изящную «Лиру Персефоны», словно свирепый цербер у врат Аида.
И вот, мой взгляд, скользящий по этой картине мощи и роскоши, зацепился за нечто… абсолютно нелепое. На верхней площадке сходней, ведущих на квартердек, стоял он…
Марцеллус.
Друзья мои, представьте! Экстравагантность, доведенная до абсурда. На нем был камзол из алого бархата, расшитый золотыми астрономическими символами – кометы, созвездия, фазы луны. Поверх – короткий, явно театральный, пиратский кожух из искусственно состаренной кожи, отороченный мехом выдры. Штаны – широкие, синие, морские, но заправлены в сапоги из тончайшей кожи с золотыми пряжками. А на голове… венец этого безумия! Настоящая треуголка капитана Флинта, но вместо жуткого черепа с костями на тулье был вышит… идеально круглый, изящный глобус Земли! И под ним – два перекрещенных пера, павлинье и страусиное, выкрашенные в синий и золотой. Это был не пират, не ученый, а вздорная помесь того и другого, сотканная из шелка, бархата и дерзкой мечты. Он сиял, как маяк в тумане, его улыбка озаряла все вокруг ярче лиссабонского солнца.
— Альбастро! Мой верный проказник! — его голос, звонкий и полный жизни, перекрыл гул пристани. — Неужто приплыл? Или это призрак моей совести, явившийся в обличье друга? Хотя совесть моя, кажется, где-то затерялась в подвалах «Золотого Лиса»!
Он сошел вниз по сходням с грацией акробата, игнорируя испуганные взгляды боцмана-горы, и схватил меня в объятия, пахнущие дорогим табаком и цитрусовым одеколоном.
— Марцеллус, ты… ты выглядишь как… — я запнулся, не находя слов.
— Как гений, готовый покорить океан? — подхватил он, сверкнув зубами. — Или как попугай, сбежавший из королевского зверинца? Неважно! Главное – эффектно! А ты, дружище, выглядишь так, будто год жевал университетские чернила вместо хлеба! Бледный! Тощий! Надо тебя откармливать, как каплуна перед плаванием!
Он хлопнул меня по плечу, и мы начали подниматься по трапу обратно на корабль, болтая, словно расстались вчера.
— Помнишь тот злополучный бал у канцлера? — рассмеялся Марцеллус, ловко перепрыгивая через канат. — Когда ты, пытаясь произвести впечатление на фройляйн фон Штайн, перепутал менуэт с сарабандой и врезался в торт с безе? Твоя белоснежная рубаха превратилась в шедевр кондитерского искусства!
— А ты! — парировал я, чувствуя, как давнее смущение сменяется смехом. – Ты же, вместо того чтобы помочь, начал декламировать ей Овидия о превращениях! Говорил, что я новый вид съедобного памятника страсти! Она чуть не задохнулась от смеха!
— Сработало! — Марцеллус щелкнул пальцами. — Она потом неделю вздыхала по «герою-пирожному»! А помнишь нашу «Великую анатомическую диверсию»? Когда мы подменили скелету в аудитории доктора Мюллера череп на тыкву с вырезанной рожицей?
— И он целую лекцию читал «Гамлету»! закатился я. — Пока ты из-за шкафа не гаркнул: "Быть или не быть, вот в чем вопрос, господин профессор!" Его лицо! Как у той тыквы!
— Превосходно! — Марцеллус вытер мнимую слезу. — А потом эта дуэль на... скальпелях! Из-за той самой черноглазой аптекарши! Мы же чуть друг друга не зарезали, пока не поняли, что она флиртует с обоими!
— И кончилось все тем, — добавил я, — что мы напились в ее же аптеке настоем валерианы и сочиняли ей дурацкие стихи до рассвета! "О, дева реторт и мензурок, твой взгляд – сильней настойки чемерицы!"
— Шедевр! — Марцеллус ударил кулаком по перилам трапа. — А помнишь, как мы залезли на крышу собора в Валпургеньевскую ночь? Ты боялся, что нас сожгут за колдовство, а я кричал стихи Катулла в звезды! И мы пили то самое «Рейнское Золото», пока сторож не погнался за нами с метлой! Мы тогда поклялись, что однажды уплывем туда, где нет скучных правил! — Его смех внезапно сменился теплой улыбкой. — Ну вот, Альбастро. Мы уплываем. Как и клялись на том шпиле, под звездами и сторожевой метлой.
Мы достигли верхней площадки трапа. Марцеллус что-то крикнул боцману насчет скорости погрузки. Я же, прежде чем ступить на начищенную медными полосками палубу «Персефоны», машинально обернулся, чтобы бросить последний взгляд на берег.
И замер.
Лиссабон. Город, который только что был шумным портом, предстал передо мной в ином свете. Он был… серым. Уныло-серым. Каменные дома казались вымытыми дождями до блеклости. Воздух был тяжел от дыма первых мануфактур на окраинах – грязного, удушливого, застилавшего небо сажей. Толпа на набережной превратилась в безликую массу теней: сгорбленные фигуры в поношенной одежде, лица, стертые нуждой и безысходностью. И среди них – пятна уродства и отчаяния.
Вот религиозные фанатики, трясущие деревянными крестами, их голоса, хриплые от крика, вырывались из серой массы:
— «Покайтесь! Конец времен близок! Море вздыбится и поглотит гордецов! Шар земной – дьявольская ложь!» – вопил один, с горящими нездоровым блеском глазами.
— «Господь покарает тех, кто дерзает мерить Его творение! В адскую бездну уплывет их корабль!» – вторил ему другой, брызгая слюной.
Рядом ковыляли инвалиды недавней Войны за Испанское наследство: без ноги, с изувеченным лицом, с пустым рукавом, засунутым за пояс. Их глаза были пусты, как окна брошенного дома. Нищие протягивали костлявые руки. Проститутки с вымученными улыбками и потухшими глазами ловили взгляды матросов. Безумцы бормотали что-то себе под нос, кружась на месте. Безбожники в дорогих, но запачканных камзолах глумились над фанатиками, выкрикивая похабные частушки.
Это был не город. Это был Лимб. Место потерянных душ, застрявших между жизнью и смертью, между верой и отчаянием, между прошлой войной и неясным будущим. Серое, безрадостное, дышащее тоской и гнилью.
И вот я стоял на трапе прекрасного, пурпурного корабля, этого детища мечты и дерзости, готового унести меня прочь. Один шаг – и я оставлю этот серый ад теней позади. Шаг навстречу неизвестности, которая, как я тогда еще не знал, окажется куда страшнее Лиссабона или Лимба. Я посмотрел на сияющего Марцеллуса, на его треуголку с насмешливо круглой Землей.
— Ну что, доктор? – спросил он, сверкнув глазами. – Готов сменить серость Гёттингена на синеву океана? Пусть даже в ней скрывается Ад?
Я сделал шаг. На палубу. Трап убрали. Звук дерева о борт прозвучал как щелчок затвора, отрезавший нас от серого лимба Лиссабона. Я стоял на палубе «Персефоны», ощущая под ногами легкую зыбь и запах свежей смолы, краски и моря. Вокруг кипела работа. Матросы, словно муравьи в гигантском муравейнике, сновали по рангоуту и шканцам. Я отметил про себя несколько характерных фигур, которые потом станут частью нашего морского быта: Длинный Джек. Худой, как жердь, матрос с лицом, изборожденным морщинами, но невероятно ловко бегающий по вóнтам с кошкой в руках. Его длинные руки казались созданы для работы с такелажем.
Рыжий Пэдди, крепыш с огненной шевелюрой и веснушками по всему лицу. Он тащил катушку толстого линя, напевая похабную песню на непонятном наречии. Глаза его блестели озорством.
Молчун, смуглый, коренастый человек с пустым взглядом и шрамом через губу. Он молча и методично драил медную планку у люка, будто от этого зависела его жизнь. От него веяло холодной сосредоточенностью.
Тогда я еще не знал их имен, их и прочих членов экипажа этого коробля. Имена людей, многие из которых стали для меня верными соратниками, а часть, даже, отдала за это свои жизни.
Мой взгляд скользнул к левому борту. Там, в тени грот-мачты, стояла группа из шести человек, резко выделяясь на фоне суетящихся матросов. Они были в походной, но крепкой форме с едва заметными следами былого шитья – солдаты морской пехоты. Их лица были непроницаемы, а руки привычно лежали на рукоятях шпаг и пистолетов, заткнутых за широкие кожаные пояса. Они о чем-то тихо, но напряженно совещались, бросая осторожные взгляды по сторонам. Их присутствие казалось инородным на этом научно-авантюрном судне, как стальной клинок в шелковом чехле.
— ...и водоизмещение под 600 тонн, мой друг! – Марцеллус, не замечая моих наблюдений, с жаром продолжал свой рассказ, гордо обводя рукой палубу. – Длина по ватерлинии – 120 футов, ширина – 33! На пять футов длиннее и на полтора шире лучших французских фрегатов после войны! Осадка всего 14 футов, но киль усилен дубовыми балками – будет резать волны, как нож масло! Под полными парусами даст 12 узлов, а то и больше! Артиллерия – шесть 12-фунтовок на бортовых портах, не для войны, для предупреждения! Но главное – медная обшивка! Весь подводный борт! Ни червь, ни ракушка не посмеют прикоснуться к моей красавице! И штурвал – новейшей конструкции, с штуртросом, проходящим под квартердеком! Поворотливость – загляденье!
— Красавица, не спорю, господин д’Аркенти, — раздался новый голос, сухой и резкий, как скрип сухого дерева. К нам подошел человек, чья сама осанка кричала о море и дисциплине. Он был высок, строен, в безупречно сшитом синем мундире капитана, с золотым аксельбантом на правом плече. Его лицо, загорелое до темноты ореха, было изрезано сетью морщин у глаз, смотревших на мир с холодной, оценивающей проницательностью. Седая, аккуратно подстриженная бородка клинышком обрамляла твердый подбородок. Это был капитан Элайджа Варгас. Он поклонился с безупречной, но холодной вежливостью. — Капитан Варгас, к вашим услугам, мистер де Монфор. Добро пожаловать на борт.
— Капитан! — Марцеллус сиял. — Как вам моя «Лира»? Не правда ли, чудо?
— Корабль крепкий, — признал Варгас, его взгляд скользнул по рангоуту, оценивая чистоту работы. — Хорошие линии. Постройка добротная. Но, с позволения господина владельца, — его голос стал чуть жестче, — Я бы не назвал чудом необходимость грузить на борт рояль, библиотеку в три десятка ящиков и гардероб, достойный королевского дворца. Это не плавучий салон, сэр. Это исследовательское судно. Каждый лишний пуд груза – уменьшение запасов провианта, воды или... места для действительно ценных находок. – Он кивнул в сторону ящиков с книгами, которые с трудом втискивали в трюм.
Марцеллус нахмурился, его щеки слегка окрасились румянцем негодования.
— Лишний груз, капитан? — его голос потерял теплоту, став холодным и острым. – Музыка это пища для души в долгом плавании! Книги – источник знаний! А мой гардероб... — он откинул полу своего алого камзола, — ...это вопрос репутации! Мы представляем не только науку, капитан, но и Дом д’Аркенти! Мы не дикари!
Напряжение повисло в воздухе гуще смоляного дыма. Я поспешил вмешаться, желая сменить тему:
— Капитан Варгас, простите мое любопытство, — сказал я вежливо, — Но сколько же всего душ будет делить с нами это плавание? Сила корабля в его команде.
Варгас перевел на меня свой пронзительный взгляд, благодарный за отвлечение.
— Команда укомплектована полностью, мистер де Монфор, – отчеканил он. – Всего 75 человек. Разбивка такова: матросы и старшины – 48 душ. Солдаты морской пехоты: 10 человек. Для охраны и... непредвиденных встреч на суше. — Он кивнул в сторону группы у борта.
— Офицеры – 8 человек. Включая штурманов, шкиперов, плотника, парусного мастера. – Он указал на строгого мужчину в синем мундире, остроносого, с тщательно подстриженной бородкой, который что-то отмечал на свитке у грот-мачты. — Лейтенант Ренард, наш старший штурман. Ученый муж и фанатик точности. — Ренард мельком взглянул на нас, кивнул с холодной вежливостью и продолжил работу.
— Специалисты – 5 человек. Два кока – Старина Жан-жак и его молодой помощник. (их можно узнать по заляпанным жиром фартукам). Боцман – господин Гуннар Волк. – Варгас показал на лысого великана со шрамом, который как раз оглушительно рявкнул на Длинного Джека. — Доктор Готтхильф Торн и его помощник (то есть вы, мистер де Монфор, формально). И отец Люциан, наш капеллан. – Я заметил мрачную фигуру в сутане, стоявшую у борта и смотревшую на удаляющийся берег с выражением глубокой скорби.
— Пассажиры/Командование состоит из 3 человек. Господин владелец Марцеллус д’Аркенти, я капитан Элайджа Варгас, и вы – господин Альбастро де Монфор, помощник врача и по совместительству заместитель владельца.
Я быстро сложил цифры в уме: 48 + 10 + 8 + 6 (включая капеллана) + 2 = 74. Я пересчитал мысленно еще раз. Семьдесят три.
— Простите, капитан, — осторожно сказал я, – вы упомянули 75 человека. Но вы в сумме перечислили только… Семьдесят четыре? Где же еще один? Или я ошибаюсь?
Варгас на мгновение замер, его глаза сузились. Он явно перебирал в уме список. Марцеллус же вдруг хлопнул себя ладонью по лбу с таким звонким шлепком, что даже Гуннар Волк обернулся.
— Один?! Боже мой, Альбастро, ты гений чисел! — воскликнул он, но в его глазах мелькнула неловкость. — Я совсем забыл! Капитан, простите молодую голову! Мы же брали дополнительно... э-э-э... специалистов по флоре и фауне! Но нет! — Он вдруг схватил меня за руку, его пальцы сжали мое запястье с силой. — Я вспомнил! Один! Один человек! Самый важный! Иди сюда, друг! Я должен тебе его показать немедленно! Он... он в моей каюте! Капитан, вы уж извините!
Не дав Варгасу вставить ни слова, не дав мне опомниться, Марцеллус потащил меня прочь от капитана, чье лицо стало похоже на грозовую тучу, в сторону роскошной ахтердек-каюты. Его хватка была железной, а в глазах горело что-то странное – смесь азарта и... тревоги? Кто же был этот 75-й член экипажа, спрятанный в каюте владельца? Загадка висела в воздухе, как предчувствие бури, когда мы спускались вниз, оставляя капитана Варгаса на палубе с его недовольством и недосчитанной командой.
Марцеллус почти втолкнул меня в свою ахтердек-каюту, захлопнув дверь за нами с глухим стуком. И мир перевернулся.
После скромной университетской кельи и даже после блеска «Персефоны» на палубе, это пространство ошеломило. Каюта владельца была не комнатой – плавучим дворцом. Стены, обшитые полированным красным деревом, отражали свет массивных латунных подвесных фонарей с хрустальными подвесками. Под ногами персидский ковер, густой и мягкий, поглощающий шаги. Слева – резной письменный стол из темного дуба, заваленный картами, циркулями и… разобранным астролябием. Справа – книжные шкафы с остеклением, доверху набитые фолиантами в кожаных переплетах. В углу, прикрытый чехлом, стоял тот самый рояль, его черный лак блестел, как мокрая ночь. У дальней стены – широкая походная кровать с балдахином из тяжелого шелка цвета морской волны. Воздух был пропитан ароматом дорогого табака, воска для дерева и едва уловимыми нотками жасмина.
И в центре этого великолепия, в глубоком кресле-качалке с бархатной обивкой цвета спелой вишни, сидела…
Она.
Лампа, стоявшая на резном столике рядом, озаряла ее мягким светом. Темные, как отполированный агат, волосы были убраны в небрежно-элегантную прическу, из которой выбивались несколько упрямых локонов, касавшихся высокой шеи. Лицо – овал совершенства, с фарфоровой бледностью кожи, оттененной лишь легким румянцем на скулах. Но главное, это еë глаза. Огромные, широко распахнутые, цвета южного неба после шторма: ярко-голубые, почти синие, с темными ободками радужки, придававшими взгляду невероятную глубину и… загадочность. Она была погружена в книгу, тонкие пальцы с аккуратными ногтями перелистывали страницу.
Наш вход заставил ее поднять взгляд. Сначала он скользнул по Марцеллусу – быстрый, оценивающий, с едва заметной тенью… терпения? Или легкой усталости? Но затем те бездонные голубые озера остановились на мне. Не просто посмотрели, а изучили. С холодноватым, но живым интересом. Взгляд был прямым, спокойным, лишенным жеманства, но и без тени кокетства. Он будто проникал сквозь кожу, читая потаенные мысли. Мое сердце вдруг забилось так громко, что я боялся, что его услышат в Лиссабоне.
— Элеонора, свет моих очей! — воскликнул Марцеллус с театральным размахом рук, но в его голосе прозвучала искренняя неловкость. — Тысяча извинений за вторжение! Я совсем забыл предупредить! Мы нарушили твое уединение с великим Дефо!
Девушка медленно закрыла книгу, не сводя с меня глаз. На обложке я успел разглядеть название: «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».
— Марцеллус, твои вторжения, как весенние грозы, предсказуемы, но все же внезапны, — Ее голос был низким, мелодичным, с легкой, изысканной английской интонацией. Он лился, как темный мед. — Кто твой спутник? Он выглядит… ошарашенным великолепием этой каюты. Или, быть может, моим? — Губы ее тронула едва заметная, едва ли не насмешливая улыбка.
— Представляю! — Марцеллус сделал широкий жест в мою сторону. — Мой самый старый и самый верный друг, Альбастро Эмерсон де Монфор, будущий светило медицины и ныне мой помощник капитана! Альбастро, позволь представить тебе леди Элеонору Кавендиш… – он сделал паузу для драматического эффекта, – …мою невесту!
Слово повисло в воздухе. Леди Элеонора подняла одну идеально очерченную бровь.
— Потенциальную невесту, дорогой Марцеллус, — поправила она мягко, но не оставляя сомнений. — Я лишь принимаю твои ухаживания. Пока. Отчасти от скуки ожидания этого великого плавания. Отчасти… — ее взгляд снова скользнул по мне, — …из любопытства к твоим эксцентричным затеям. Согласия я еще не давала. — Она изящно поправила непослушный локон, скользнувший на лоб. Движение было исполнено такой естественной грации, что захватывало дух. Когда ее пальцы коснулись темных волос, а взгляд на мгновение, словно случайно, встретился с моим, внутри что-то ёкнуло, замерло, а потом забилось с новой, безумной силой. Это был не просто интерес. Это было… узнавание? Притяжение? Я стоял, словно пригвожденный, ощущая лишь этот взгляд и бешеный стук крови в висках.
— Леди Кавендиш, — наконец выдавил я из себя, низко кланяясь. — Для меня величайшая честь…
— И для меня, мистер де Монфор, — она протянула мне руку. Кисть была маленькой, изящной, в тонких кружевных манжетах. Я, запнувшись, сделал шаг вперед, склонился и коснулся губами ее пальцев. Кожа была прохладной и нежной, как лепесток. Я почувствовал легкое, едва заметное дрожание… Ее или мое? И поспешно выпрямился, чувствуя, как горит лицо.
— Рада знакомству, — сказала она, отводя руку. Ее голубые глаза смотрели на меня с тем же спокойным, изучающим интересом. — Я уверена, мы найдем время побеседовать позже. Марцеллус столько рассказывал о ваших… академических подвигах. Но сейчас, — она снова открыла книгу, ее взгляд мягко, но недвусмысленно вернулся к страницам, — я была бы вам признательна, если бы вы позволили мне вернуться к мистеру Крузо. Его борьба за выживание на необитаемом острове кажется мне куда менее хаотичной, чем подготовка к нашему собственному… приключению.
Тон был вежливым, но отстраненным. Приглашение к отступлению. Марцеллус, поймав сигнал, снова схватил меня за локоть.
— Конечно, моя светлая! Читай! Наслаждайся покоем! Мы удаляемся! — Он почти выволок меня из каюты, бросив на прощание: — До ужина, Элеонора!
Дверь закрылась за нами, отрезав вид на роскошь и на ту, чьи голубые глаза и темные волосы уже горели в моем сознании ярче любого пурпурного паруса. Мы снова очутились в узком коридоре, ведущем на палубу. Марцеллус вытер воображаемый пот со лба.
— Ну вот, друг, познакомился с недостающим членом экипажа! — пробормотал он, но в его голосе не было прежней бравады. Было что-то… озабоченное. — Элеонора. Мое самое большое и самое опасное приключение. Пока что. Идем, капитан Варгас, наверное, уже послал за священником, чтобы отслужить молебен о моем скоропостижном помешательстве. — Он толкнул дверь на палубу, и нас снова встретил крик чаек, скрип снастей и хмурый взгляд капитана Варгаса, все еще стоявшего на том же месте. Мои же мысли были далеко, в каюте с красным деревом, вишневым бархатом и бездонными голубыми глазами, читавшими о Робинзоне Крузо. Плавание только началось, а я уже чувствовал, как почва уходит из-под ног, уступая место бурному, незнакомому морю чувств.
Капитан Варгас, увидев нас выходящими из рубки, направился к нам. Его взгляд, острый как скальпель, скользнул с Марцеллуса на меня, а затем, казалось, деревянную переборку, туда, где осталась леди Элеонора. Он знал. Это было написано в резкой складке у его губ, в едва заметном напряжении челюсти. Он не видел ее, но знал о пассажирке, не внесенной в официальные списки, о женщине на борту – вечном источнике ссор и смуты среди моряков по старым суевериям. Неудовольствие, холодное и тяжелое, как якорь, витало вокруг него. Он не спросил. Он не упрекнул вслух. Он лишь смерил Марцеллуса долгим, безмолвным взглядом, в котором читалось все: от презрения к легкомыслию до трезвого расчета – спорить с владельцем корабля, чей кошелек оплачивал эту авантюру, было бессмысленно. Камень неодобрения лег за пазуху капитана, где и остался, добавляя тяжести его и без того мрачному виду.
— Корабль к отплытию готов, господин д’Аркенти, — произнес Варгас сухо, отчеканивая каждое слово. — Провиант и снаряжение погружены. Команда на местах. Жду вашего приказания.
Лицо Марцеллуса, еще секунду назад озабоченное после встречи с Элеонорой, просияло с новой силой. Вес неодобрения капитана скатился с него, как вода с утиных перьев.
— Приказание? — воскликнул он, срывая с головы свою треуголку-глобус и маша ею, как знаменем. — Какое может быть приказание, кроме одного? В путь, капитан! Поднимайте якоря! Распускайте паруса! Пусть «Лира Персефоны» покажет этим серым водам Тежу, что значит лететь навстречу будущему! На юг! К экватору! К истине! Вперед!
Его голос, звонкий и полный безудержной веры, разрезал суетливый гул пристани. Капитан Варгас, не меняя выражения лица, лишь резко кивнул. Он повернулся и рявкнул что-то невероятно громкое и невероятно быстрое в сторону боцмана Волка. Тот, как эхо, перевел крик на язык свистка и лая, понятный каждому матросу. Заскрежетали лебедки, застучали молотки, запели снасти. Начался сложный танец отплытия.
Я же отошел к левому борту, к самому фальшборту. Мне нужно было видеть. Видеть этот город в последний раз.
Лиссабон уходил, но не становился красивее. Он оставался морем серости, выплеснувшимся на холмы. Каменные громады домов, лишенные солнца под слоем мануфактурной сажи, казались надгробиями. Движение на набережной превратилось в хаотичное мельтешение муравьев-теней. Люди толкались, спешили, торговали, спорили – но все это было лишено искры жизни. Глаза, которые я мог разглядеть даже на удалении, были пусты или полны тупой злобы, животного страха, безысходной апатии. Нищета висела на них лохмотьями, въелась в кожу, сгорбила спины. Равнодушие было всеобщим – к чужим страданиям, к собственному будущему, к самому себе. Они существовали, а не жили. Дрейфовали по течению грязной реки дней, не пытаясь даже грести.
Корабль, набирая ход под первыми наполненными ветром стакселями, медленно отходил от пирса. Расстояние росло. Серые фигуры сливались в безликую массу. Шум города: гул голосов, скрип телег, лай собак, начал стихать, уступая место плеску волн о борт и крикам чаек. Но одно прорывалось сквозь нарастающее расстояние, ясное и зловещее:
— «…поглотит безднá! Грéшники в вóдах погибнут! Мóре восстáнет на дерзкúх! Небéсный свóд сокрушúт корабль гóрдецов! Их дýши неприкáянные! Вéчно брóдить им в преддвéрии! Без нáдежды! Без свéта! Без спáсения! Покáйтесь! Конец бли́зок!»
Голоса религиозных фанатиков, искаженные истерией, долетали через воду, как проклятие. Их слова о преддверии, о неприкаянных душах, вечно бродящих без надежды, эхом отозвались в моей памяти. Я смотрел на удаляющийся берег, на этот серый, безрадостный, дышащий тленом и отчаянием город, где люди уже давно перестали бороться, где они лишь влачили жалкое существование в тени страха и невежества.
— Вы уже там, – прошептал я, не обращаясь ни к Марцеллусу, весело командовавшему несуществующему оркестру, ни к хмурому капитану Варгасу у штурвала. – Не нужно плыть к Краю Мира. Вы уже в своем преддверии. Вы уже… там.
«Лира Персефоны», расправив свои пурпурные марселя и взяв курс на открытый океан, уносила нас прочь от этого берега скорби. Я стоял у борта, чувствуя, как свежий морской ветер треплет волосы, и смотрел, как серый Лиссабон, с его криками о вечной погибели и безмолвным отчаянием жителей, медленно тонул в вечерней дымке. Мы плыли в неизвестность, к реальным островам, призракам и чудовищам, что не могут присниться даже в снах, но в тот момент я знал одно: какой бы ужас ни ждал нас впереди, мы уже покинули один Ад. Ад безверия, равнодушия и потерянных душ. И крики фанатиков, все еще долетавшие сквозь наступающие сумерки, были лишь погребальным гимном этому месту, уже обреченному на вечное блуждание в преддверии собственной гибели.
Марцеллус, все еще сияя от радости моего прибытия, повел меня вниз, к моему новому пристанищу. Дверь открылась, и я вступил в помещение, дышавшее чистотой и порядком. Каюта была явно ухоженна и аккуратна, но без вычурности – ни позолоты, ни бархата, как в его собственных апартаментах. Стол крепился к переборке, стул был надежно принайтовлен, а у изголовья стоял нехитрый стеллаж, уже уставленный томами. Глаза мои скользнули по корешкам: величественный «De Sedibus et Causis Morborum» Морганьи, практичный «A Mechanical Account of Poisons» доктора Мида, грозный фолиант «Pharmacopoeia Londinensis», и даже зловещий «Sepulchretum» Боне, соседствующий с «Observationes Medicae» самого Сиденхема. Книжный червь, коим я был, не мог не оценить такого дара. Но затем взгляд уперся в странность: две койки. Две. Стоящие параллельно, как пушки на батарейной палубе.
— Две кровати, Марцеллус? — не удержался я от вопроса, окидывая тесное пространство недоуменным взглядом. — Неужто столь щедра твоя милость, что и помощнику полагается отдельная постель для багажа?
Мой друг расхохотался, его смех, как всегда, был слишком громким для корабельных переборок. Он оперся о косяк, заполняя собой проем.
— Ах, Альбастро, вечный ворчун! — воскликнул он, сияя. — Конечно, нет! Я лишь попытался сделать твое новое логово сносным для такого книжного червя и будущего эскулапа. Подумал о свете для чтения, о полках для твоих пыльных фолиантов... Но второе ложе, друг мой, — тут его улыбка приобрела оттенок театральной печали, — это для меня.
Я замер, не понимая.
— Для тебя? Но твои апартаменты...
— Мои апартаменты, — перебил он меня с легким, почти неуловимым вздохом, — Ныне с почтением уступлены леди Элеоноре Кавендиш. Ей требуется комфорт, достойный ее положения. А я... я скромно размещусь здесь, с тобой. Пока... — он многозначительно поднял бровь.
“Пока не невеста”, — пронеслось у меня в голове с внезапной, жгучей горечью. И мгновенно перед внутренним взором встала она. Темные волосы агатом, фарфоровая бледность... Но главное – глаза. Те самые глаза. Они вспыхнули в памяти с ослепительной силой: бездонные, как морская пучина под полуденным солнцем, синие – не просто синие, а как само небо, сжатое в двух драгоценных сапфирах, с темными ободками, что придавали взгляду непостижимую глубину и загадочность. Голубые озера, способные утопить мысль... Как они изучали меня тогда, в его каюте, проникая сквозь кожу...
Я открыл было рот, желая спросить: «Как ты познакомился с ней, Марцеллус? Откуда она, эта англичанка, появилась в твоей жизни?», — жажда узнать эту историю жгла меня сильнее лихорадки. Но слова застряли в горле. Резкий стук кулака о дверь, не терпящий возражений, разорвал мгновение.
Дверь распахнулась, и в проеме возник запыхавшийся Рыжий Пэдди, его веснушчатое лицо было бледно под рыжей щетиной.
— Мистер де Монфор! Сэр! — выпалил он, едва переводя дух. — Доктор Торн... Он вас требует. Срочно! В лазарет! Говорит, не мешкая!
— Доктор Торн? — переспросил я, чувствуя, как тревога смешивается с досадой от прерванного вопроса. Я повернулся к Марцеллусу. — Прости, друг. Долг зовет.
Марцеллус махнул рукой, его лицо вновь озарилось привычной беспечностью.
— Иди, иди, Альбастро! Не заставляй ждать нашего сурового эскулапа. Я пока займусь убранством нашего скромного приюта. — Он обернулся к матросу, который уже норовил скрыться. — Эй, ты! Пэдди! Стоять! Ты доставил вещи мистера де Монфора?
— Так точно, сэр! — буркнул Пэдди, замирая на пороге.
— Отлично. Распакуй их. Аккуратно. И разложи все по местам, как указано на сундуках. Живо!
Я увидел, как недовольная гримаса скользнула по лицу Пэдди. Распаковывать багаж пассажира? Это было явно ниже его матросского достоинства. И во мне самом что-то екнуло от этой бесцеремонности – мои вещи, мои книги, в чужих, грубых руках... Но возражать Марцеллусу в его настроении было бессмысленно. Я лишь кивнул, сжав губы, и шагнул за порог каюты в сумрачный коридор, оставляя друга хозяйничать в моей новой каюте.
И вот я очутился на главной палубе. Ветер уже набирал силу, «Лира» начинала свой мерный танец на волнах, скрипя такелажем, как живая. И... я растерялся. Полная растерянность! Где этот проклятый лазарет? В голове, набитой латынью да схоластикой, не нашлось места для простой схемы корабля. Не моряк, а недоучка! – яростно корил я себя, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Хотел было подойти к ближайшему матросу, но мой взгляд наткнулся... на Волка.
Боцман Гуннар Волк стоял у грот-мачты, его гигантская тень падала на палубу. Его единственный глаз (другой скрывало то самое мертвенно-белое бельмо за страшным шрамом) уставился на меня. Не просто смотрел – сверлил. Взгляд был тяжелым, как свинцовый отвес, полным немого презрения к сухопутной крысе. Я невольно сглотнул, ощутив, как горло пересохло. Подойти к нему за указаниями? Лучше в пучину!
Отведя глаза, я заметил у шкафута Длинного Джека. Тощий, как рея, он что-то копошил с концом троса. Не раздумывая, я шагнул к нему.
— Матрос! — голос мой прозвучал резче, чем хотелось. — Лазарет доктора Торна! Где?
Джек выпрямился, ухмыльнулся во всю свою беззубую пасть и ткнул грязным пальцем в сторону носовой надстройки.
— Под баком, сэр! Вниз по трапу, что у форпика, потом налево, мимо кубрика, до упора. Не промахнётесь – запахом потянет аптекой.
Я кивнул и поспешил прочь от его ухмылки и всевидящего ока Волка. Спустился по крутому трапу в сумрак орлоп-дека. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом дегтя, сырости, солонины и немытого человеческого тела. Прошел мимо кубрика матросов – длинного, низкого помещения, где в тесноте, как сельди в бочке, висели десятки гамаков. Слышался храп, бормотание, звон котелка. Дальше, в полумраке, мелькнули фигуры двух морпехов в мундирах; они чистили мушкеты, угрюмо перебрасываясь редкими словами.
Затем мой нос уловил иные запахи – жареный лук, тухловатый дух дешевого жира, дрожжи. И до слуха донеслась нестройная, но бодрая французская песня, доносившаяся из приоткрытой двери камбуза:
Auprès de ma blonde,
Qu'il fait bon, fait bon, fait bon!
Auprès de ma blonde,
Qu'il fait bon dormir!
В дыму и чаду у огромного котла копошился сам Жан-Жак, главный кок. Его тучная фигура, облепленная пятнами жира и муки, раскачивалась в такт песне. Рядом, на ящике из-под солонины, сидел мальчишка лет одиннадцати – его помощник. Худой, как щепка, с всклокоченными темными волосами и лицом, давно не знавшим мыла. Но глаза у него были живые, умные, а руки проворно мыли гору посуды, будто он родился с тряпкой в руке. Он подпевал Жан-Жаку тонким, еще не сломанным голоском, уворачиваясь от шутливого тычка поварёшкой.
Я прошел дальше, вглубь носовой части, где скудный свет фонарей боролся с мраком. Наконец, передо мной возникла дверь, более массивная, чем другие, с выцветшей надписью «Лазарет». Из щели под ней струился слабый свет и тот самый характерный запах – смесь карболки, трав и чего-то невыразимо-тяжелого, что сжимало сердце предчувствием. Я собрался с духом и постучал в массивную дверь лазарета. Из-за нее донесся резкий, отрывистый голос, говоривший по-немецки с явным саксонским оттенком:
— Herein!
Я толкнул дверь и вошел. Воздух ударил в нос – едкая смесь уксусной эссенции, камфоры и какого-то сладковато-приторного бальзама. Помещение было тесным, но поразительно упорядоченным. По стенам, закрепленные ремнями, тянулись шкафы с аптечными склянками, ящики с инструментами (пилы, ножи, щипцы – блестели холодно и зловеще), стеллажи с перевязочными материалами. Посредине стоял массивный стол, заваленный... мензурками. Десятками, если не сотнями стеклянных цилиндров разного калибра, наполненных жидкостями всех мыслимых оттенков: от мутно-желтого до кроваво-красного, от болотно-зеленого до глубокого синего, похожего на ночную воду. В них плавали коренья, листья, сушеные твари, а надписи на латыни и немецком пестрели, как шрапнель.
За этим стеклянным частоколом, спиной ко мне, стоял доктор Готтхильф Торн. Он склонился над какой-то мерной колбой, его тонкие, костлявые пальцы с невероятной точностью отсчитывали капли из пипетки. Затем он резко обернулся.
Седые, жесткие, как проволока, волосы были коротко острижены. Лицо – гладко выбритое, с резкими, словно высеченными из гранита чертами и глубокими морщинами-трещинами у рта и глаз. Но главное – глаза. Один из них был прикрыт золотым моноклем на тонкой цепочке, вделанной в лацкан его безупречно чистого, хоть и потертого сюртука. Другой глаз, незакрытый, смотрел на меня. Небесно-голубой, холодный, как ледник, и невероятно проницательный. Казалось, этот взгляд видел не только мой новый мундир, но и мой стыд, мою неопытность, и все мои глупые мысли.
— Итак, — произнес он, и его голос, несмотря на возраст, звучал твердо и насмешливо. — Господин помощник наконец почтил нас своим присутствием. Молодой господин, свежий с университета, с запахом книг вместо моря в волосах, полагает, видимо, что обязанности начинаются, когда ему удобно?
Я покраснел до корней волос.
— Доктор Торн, простите, я... Марцеллус д’Аркенти только что показал мне мою каюту, и...
— И? — перебил он резко, монокль сверкнул. — Господин д’Аркенти взял на себя ответственность за больных и умирающих? Он попросил чуму подождать, пока господин помощник распакует свой багаж?
Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла меня.
— На корабле, молодой человек, лазарет – первая якорная стоянка для корабельного врача и его тени. Не последняя.
“В его тени,” — пронеслось у меня в голове, и я вспомнил, что знал об этом человеке еще до плавания. Готтхильф Торн. Член Лондонского королевского общества и Парижской медицинской академии. Автор новаторского (и, говорят, пугающе эффективного) метода ранней диагностики чахотки по изменению резонанса при перкуссии грудной клетки. Его труды по военно-полевой хирургии цитировали в Гёттингене. Но слухи... О, слухи рисовали фигуру иного рода. Говорили о его цинизме, граничащем с жестокостью, о том, что он рассматривает пациента лишь как интересный клинический случай, о его железной, деспотичной воле, перед которой трепетали даже адмиралы. Его называли «Ледяным Доктором» и «Человеком с Золотым Глазом». Видимо, не зря.
— Я... я виноват, доктор, — пробормотал я, опуская глаза. — Больше не повторится.
— Посмотрим, — фыркнул он без тени веры. — А теперь работайте. И работайте точно. Ошибка здесь стоит жизней, а не плохой оценки.
Он ткнул пальцем в хаос мензурок.
— Во-первых: рассортируйте все лекарства здесь по закупочному списку из Лиссабона. Каждый флакон, каждое количество, каждое наименование – проверьте! Чего-то не хватает? Что-то не так? Что-то... не то, чем должно быть?.
Его голос на последних словах стал особенно отточенным.
— Во-вторых: все, что проверено, аккуратно расставьте по шкафам. Этикетками вперед!.
Он прошелся по лазарету, его монокль выхватывал детали.
— В-третьих: хирургические инструменты: очистить, смазать маслом, наточить. Ржавчина это смерть. В-четвертых: койки: свежая солома, чистые простыни. И обработать уксусом против паразитов.
Он остановился у небольшого столика с толстой книгей в кожаном переплете.
— В-пятых: больничный журнал прошлого плавания этой команды, сравните экипаж и перенесите все записи членов экипажа этого корабля из этого журнала в новую книгу. Чисто, разборчиво. Каждая лихорадка, каждая ампутация, каждый… исход.
Он повернул ко мне свой монокль. Ледяной голубой глаз за ним казался бездонным.
— Verstanden, Herr Gehilfe? (Поняли, господин помощник?).
— Jawohl, Herr Doktor, – выдавил я.
— Gut. Fangen Sie an. Ich kontrolliere später. (Хорошо. Начинайте. Я проверю позже). Он взял какую-то книгу и ушел в крохотную каморку, смежную с лазаретом, хлопнув дверью.
Я остался один посреди стеклянного леса мензурок, под гнетом запахов и бесконечных задач. Солнечный луч, пробившийся через крошечный иллюминатор, поймал пылинки, танцующие в воздухе. Где-то над головой скрипели снасти, слышались крики матросов. Я взял в руки первую мензурку с мутной жидкостью, сверяя латинскую надпись с длинным списком в моих дрожащих пальцах. И подумал, что так – с упреков, запаха лекарств и бесконечной рутины, за которой уже шевелилось что-то неясное и тревожное – началась моя настоящая жизнь на «Лире Персефоны»...
— Так, милые мои слушатели, – голос старика стал размереннее, но в нем зазвучала нотка горечи, смешанной с теплом воспоминаний, — Прошли первые две недели нашего плавания сквозь безбрежную, равнодушную пустыню океана. Две недели, что показались мне вечностью, заточенной меж стенами лазарета и запахом карболки. Моя юность, мечты о великих открытиях – все это сжалось до размеров тряпки для протирки инструментов, ступки для толчения кореньев и вечного списка запасов, который доктор Торн требовал сверять до последней капли настойки опия и грамма ртутной мази каждый божий день. Я был тенью его золотого монокля, вечно гнущей спину над мензурками, скребущей ржавчину с пил (чтобы они блестели, как «новые талеры», ха!), выметающей солому из коек и вдыхающей уксусные пары, что должны были изгнать незримых демонов-паразитов. Рутина поглотила меня, как океанская пучина щепку.
Марцеллус, мой беспечный друг и повелитель этого пурпурного судна, пытался пару раз вызволить меня из каменных лап «Ледяного Доктора». Помню, как он ворвался однажды, весь в лучах заходящего солнца с палубы, и заявил с обычной своей бравадой:
— Доктор Торн! Вы замучили моего Альбастро! Он бледен, как парус в лунную ночь! Отпустите его – а то я велю казначею урезать ваше жалованье за издевательство над молодежью!
Ответом был лишь ледяной взгляд из-под монокля, а затем голос, резкий, как скрежет стекла:
— Херр д’Аркенти, поговорите с казначеем? Прекрасно. Тогда я поговорю с вашим отцом, о его сыне, который вмешивается в медицинские вопросы, в которых ничего не смыслит, и угрожает, своими неуместными и незрелыми прыжками, поставить под угрозу жизни больных матросов.
Я видел, как Марцеллус побледнел. Настоящим, не притворным страхом. Он сглотнул, его бравада растаяла, как туман под солнцем.
— Вы… вы не посмеете!
— Попробуете проверить? — прошипел Торн, и в его голубом глазу вспыхнула такая холодная ярость, что даже Марцеллус отступил на шаг. — А теперь покиньте мой лазарет. Немедленно
Марцеллус ушел, бросив на меня взгляд, полный беспомощной досады. Лишь позже, в нашей каюте, за бутылкой портвейна, он признался, сквозь зубы: “Черт возьми, Альбастро, этот старый упырь... Он друг моего отца. Самый старый и самый... уважаемый. Именно отец настоял, чтобы Торн был с нами. «Опытный врач», – сказал он. Ага, опытный палач для морали!”. Вот почему он так боялся доноса – гнев д’Аркенти старшего был легендарен.
Вечерами я обычно вваливался в нашу каюту, как подкошенный, и падал на койку, не в силах даже скинуть сапоги. Но были редкие, драгоценные вечера, когда Торн, по какой-то непостижимой прихоти (или просто потому, что лекарства были разложены безупречно), отпускал меня чуть раньше. Тогда я выбирался на палубу, вдыхая полной грудью соленый ветер, смывающий лазаретные запахи. Я бродил по шканцам, стараясь не попадаться на глаза вахтенным офицерам, и мой взгляд невольно скользил в сторону заветной двери каюты Элеоноры. Надежда. Глупая, юношеская надежда, что она выйдет, что мы случайно встретимся взглядами, что я найду в себе смелость заговорить... Но дверь оставалась закрытой, лишь мягкий свет лампы струился сквозь занавеску.
За эти две недели я все же успел хоть краешком души прикоснуться к жизни корабля. Познакомился с Длинным Джеком. Тощий, как щепка, он встретил меня у шкафута в первый же день, когда я блуждал в поисках лазарета. Позже он же, усмехаясь во всю свою беззубую пасть, ловко подхватил мензурку с настойкой белены, которую я чуть не уронил, неся ее Торну. “Тише, сэр, тише!” – прошипел он. “Этта штука, она не то чтоб... приятная на вкус, ежели разольется”.
Рыжий Пэдди, веснушчатый силач, вечно недовольный. Он ворчал, распаковывая мои книги (“Тяжелее якоря, ей-богу!”), но однажды, когда я выронил монету, она покатилась прямо к его ногам. Он поднял ее, подозрительно осмотрел и... протянул мне. “Ваша, сэр. Не моя”. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения… или просто удивление, что кто-то может быть неуклюжее его.
С Молчуном же я «познакомился» по-своему. Однажды в лазарет привели матроса с глубокой занозой в ладони. Торн велел мне держать руку. Матрос, коренастый, с лицом, как вырубленным из дуба, не издал ни звука, лишь сжал зубы так, что казалось, они вот-вот треснут. Его глаза, темные и невероятно спокойные, смотрели куда-то вдаль, сквозь боль и мои дрожащие руки. Мы так и не обменялись словами, но после этого я знал его – Молчуна.
Но самой неожиданной дружбой стали не матросы, а обитатели камбуза. Жан-Жак, главный кок, сорокалетний увалень из Прованса, с лицом, обветренным, как скала, и добрыми, хитроватыми глазами. Он не был наивен – его мудрость была простой, как хороший бульон: “На море, молодой господин, два главных доктора – кок и корабельный лекарь. Один лечит душу едой, другой – тело снадобьями. И оба должны знать свое место и не мешать друг другу”. Рядом с ним вечно крутился мальчишка-помощник, тот самый, лет одиннадцати, с всклокоченными темными волосами и глазами, слишком взрослыми для его возраста. Звали его просто – Малыш. История его была печальна: корабль «Морская Звезда», шедший из Плимута в Кадис, разбился у скал Бретани во время шторма. Три дня он дрейфовал на обломке мачты. Его подобрал капитан Варгас, тогда командовавший бригом «Стремительный», с практически тем же экипажем, что и сейчас на «Лире». Весь экипаж «Морской Звезды», включая его родителей, погиб. Жан-Жак, у которого когда-то тоже пропал сын в море, пригрел сироту. Теперь они были неразлучны. Малыш ловко управлялся с ножом и котелками, а его смех, звонкий и чистый, как колокольчик, был редким светлым пятном в суровом быту корабля. От него всегда пахло чесноком и морем.
А вечерами... Ах, те редкие вечера! Когда Торн отпускал пораньше, а Марцеллус не был занят своими картами или чертежами, мы сидели в нашей каюте (все еще странно было видеть его вещи рядом с моими книгами), притушив лампу, и распивали припасенный Марцеллусом херес. Мы говорили обо всем: о спорах Локка и Лейбница, о кровопусканиях и «животном магнетизме» Месмера, о войнах Людовика и тайнах древних пирамид. И конечно, строили планы. Фантазировали о землях, что откроем.
“Вот увидишь, Альбастро,” – грезил Марцеллус, развалившись на койке, – “первая же земля будет огромным архипелагом! Назовем его... Острова Блаженных Лентяев! Где единственная обязанность – есть фрукты и любоваться закатами!”
“А я бы назвал что-нибудь в честь науки,” – улыбался я. – “Мыс Телескопия! Или Залив Ньютона!”
“Скукота!” – хохотал Марцеллус. – “Вот представь: огромная скала, торчащая из воды, как палец указующий. И назовем ее... “ – он понизил голос, и в глазах его заплясали озорные огоньки, – «Утес Святой Эрекции!» В честь всех этих почтенных отцов, что уверяли нас, будто Земля – блин на спинах трех китов, плывущих в молочном море Вечности! Ха!”
Мы смеялись, спорили, мечтали. Жизнь на «Лире Персефоны» обретала свою странную, напряженную, но все же размеренную колею. Рутина, работа, редкие проблески дружбы и надежды на палубе под звездами. Казалось, так будет всегда – скрип снастей, свист ветра в такелаже, вечное покачивание палубы под ногами. Мы плыли сквозь бескрайнюю синь, и Лиссабон, с его фанатиками и нищетой, остался далеко позади, как страшный сон. Мы еще не знали, что плывем не просто по океану, а по краю бездны. Что размеренный ритм наших дней был лишь затишьем перед бурей. Что равномерный гул корабельной жизни прервется в один день...
— В тот злополучный день, — голос Альбастро понизился до шепота, пропитанного давним ужасом, — мне приснился сон. Сон, что впился в душу когтями ледяного кошмара и не отпускает до сих пор.
Я стоял на самом Краю. Не на краю земли, нет – на краю всего. Там, где твердь мира, хрупкая, как скорлупа, обрывалась в Ничто. И это Ничто было не пустотой, а водопадом. Водопадом без воды – потоком самой тьмы, хаоса и немыслимой глубины, низвергавшимся в бездонную пасть небытия. Гул стоял нечеловеческий, рвущий барабанные перепонки, сливающийся с рёвом неведомых ветров, что рвали с края клочья реальности. Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались от ужаса перед этим зияющим падением в вечность. Я чувствовал, как незримая сила, холодная и неумолимая, как гравитация безумия, тянет меня к обрыву. Отчаянно озираясь, я увидел в бурлящей, черной как деготь воде у самого края обломок – корягу? Да! Я ринулся, скользя по мокрому, склизкому камню, едва не сорвавшись, и вцепился в нее из последних сил. Холодная, скользкая поверхность... но слишком гладкая. Слишком... знакомая. Я посмотрел вниз.
Это была рука. Её рука. Теплая, живая, нежная кожа под моими пальцами. Я поднял взгляд… и увидел Элеонору.
Её голова и плечи возвышались над водой. Темные волосы, мокрые и тяжелые, струились по обнаженным плечам. Капли сверкали на фарфоровой коже в призрачном свете Края. Но не холод, не пустота сна – на ее лице играла игривая, соблазнительная улыбка. Голубые глаза, всегда такие загадочные, теперь пылали необузданным желанием, сжигающим стыд и разум. В них читался немой призыв, обещание запретных наслаждений.
“Альбастро…” – прошептали ее губы, звук потонул в грохоте Бездны, но я увидел имя на ее устах.
Я не мыслил, не сопротивлялся. Магнетизм ее взгляда, тепло ее руки в моей парализовали волю. Мы притянулись друг к другу, как два полюса. Наши губы встретились в поцелуе – не нежном, а жадном, животном, полном невысказанной тоски и внезапно прорвавшейся страсти. Ее руки обвили мою шею, мои сдавили ее талию. Мы слились, забыв о Крае, о падении, о всем мире. Ее тело прижалось ко мне, гибкое и пламенное. Одна ее рука соскользнула вниз, к моей груди, и с яростной силой рванула ворот рубахи. Ткань с треском расступилась под ее пальцами, обнажая кожу ледяному ветру и... воде.
Мы начали медленно погружаться. Теплые волны сначала ласково омывали наши сплетенные тела. Ее губы не отпускали моих, язык жадно искал ответа. Ее руки скользили по моей спине, груди, бесстыдно исследуя. Я отвечал ей с той же дикой жаждой, ощущая под пальцами шелк ее кожи, упругость груди, линию бедра... И тут... Там… Под водой… Что-то холодное, скользкое, живое обвило мою лодыжку. Словно гигантская пиявка. Я попытался отстраниться, но поцелуй был слишком сладок, огонь в крови слишком силен. Другое щупальце, или ветвь того же, обвило вторую ногу. Еще одно скользнуло по бедру, под одежду, ледяным прикосновением контрастируя с пылающим жаром ее тела. Страх, острый и липкий, пронзил экстаз.
Я рванул голову назад, разрывая поцелуй. Вода была до подбородка. Я посмотрел на Элеонору. И застыл.
Улыбка на ее лице замерла, превратившись в гримасу оскала. Но не игривого, а мертвого. Кожа, секунду назад фарфоровая, стала восковой, серой. Глаза... О, Боже, глаза! Они были пусты. Не просто лишенными души – они были выеденными... Черные, бездонные впадины, сочащиеся мутной слизью. А из ее приоткрытого рта, вместо языка, медленно, противно извиваясь, выползал... слизень. Толстый, жирный, цвета гниющего мяса, покрытый буграми и мерцающий зловещей фосфоресценцией. Он извивался, как живой палец, и капли отвратительной слизи капали с него в воду.
Холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод сковал меня. Не от воды. От ужаса. От осознания. Мертвая хватка щупалец на ногах стала железной. Они тянули. Вниз. С чудовищной силой. Элеонора (или то, что было ею) не двигалась. Ее мертвое лицо с выеденными глазами и ртом-гнездом слизня было обращено ко мне. Пустое. Безразличное. Лишь щупальца, извивающиеся у ее талии, где должно было быть тело, жили своей жизнью. Они тянули нас обоих в пучину.
Я забился в панике, пытаясь вырваться. Отшвырнуть мертвеца. Разорвать ледяные хватки. Но щупалец становилось больше. Они обвивали руки, талию, сжимая, как удавы. Мы погружались быстрее. Свет Края исчез. Нас окружала лишь фосфоресцирующая тьма, прорезаемая слабым свечением самого слизня во рту Элеоноры и... других огоньков глубже...
И тогда я увидел… Его.
То, зачем щупальца тянули нас вниз. То, чьим придатком была мертвая Элеонора.
В бездне, на сотни футов ниже, зияла Пасть. Не метафора. Чудовищная, циклопическая пасть, легко способная поглотить "Лира Персефону" целиком. Ее края были не губами, а складками гниющей, покрытой колониями ракушек и усоногих плоти, отливающей мертвенно-серым и багровым в свете собственных биолюминесцентных органов: огромных желто-зеленых шаров, плавающих в толще мяса по бокам. Из этой пасти, как из гниющей раны, извергались щупальца. Тысячи. Десятки тысяч. Толстые, как мачты, и тонкие, как змеи. Все в слизи, все в кольцах присосок, каждая – с острым, костяным крюком внутри. Они извивались в темной воде, как лес из кошмарных лиан. И среди этого леса, как жалкий цветок на стебле, болталось тело Элеоноры. Ее "щупальца" были лишь тончайшими отростками, усиками, тянущимися от одного из главных тентаклей, исходящих прямо из глотки Чудовища.
Само Чудовище было ужасающим. Гора гниющей плоти, покрытой шрамами времени, наростами неизвестных минералов и колониями слепых тварей. Оно не имело внятной формы, лишь нагромождение выпуклостей, впадин, щелей, из которых сочилась черная слизь. Где-то в его толще мерцали другие глаза, или органы зрения, тусклые, как угасающие угли, древние и безумные. Оно не двигалось. Оно *было*. Древнее камня. Древнее океана. Древнее самой Земли. Оно было Бездной, обретшей плоть. И его Пасть, раскрытая вечно, ждала. Ждала падения. Ждала жертв. Ждала меня…
Вдруг раздался звон! Острый, пронзительный, как крик в ночи. Хрустальный звон разбитого стекла.
Все в таверне вздрогнули, словно от удара кинжалом. Головы резко повернулись к источнику звука. Это Гарри «Щука», потянувшись за кружкой эля, не сводя завороженного взгляда с Альбастро, смахнул полупустую бутылку со стола. Она рухнула на пол, рассыпавшись звёздным дождём из осколков и тёмного пива. Уилл «Трясун», чьи нервы и без того были натянуты до предела от рассказа о чудовище, вскрикнул, дико и нечеловечески, и с грохотом опрокинулся вместе со стулом на пол, беспомощно замахав руками.
Старый Альбастро лишь замолчал. Легкая, почти незримая улыбка тронула его иссохшие губы, улыбка человека, который видел столько настоящего ужаса, что бытовой грохот уже не мог его потревожить.
— Щука! — рявкнул Бен, первым опомнившись. Он ткнул пальцем в сконфуженного «Щуку», не обращая внимания на барахтающегося на полу Уилла. — Какого дьявола? Ты что, нажрался? Давай еще обосрись прям за столом!
Томми Рид, сидевший рядом, не смог сдержать ухмылки, глядя на перепуганного Уилла:
— Смотри-ка, – крикнул он через стол кивая в сторону Луи «Устрицы», который бледнел не меньше Трясуна. – Наш Устриц хоть на ногах держится! Не то, что некоторые! – Он подмигнул, явно издеваясь над трусостью Мартеля.
— После такого не грех и обосраться…— сказал Луи смахнув пот со лба.
Зик и Джек, мальчишки хозяина, сорвались с места, схватили тряпки и метелки, рванувшись к месту катастрофы. Но их остановил спокойный, но не терпящий возражений голос:
— Стойте! — Барнаби "Бочка" Толл поднял из-за барной стойки и поднял руку. Лицо его, обычно добродушное, было серьезным. — Вам давно пора спать. Поздних гостей я и сам обслужу. Марш за печь!
Радостные возгласы (не столько от радости уйти, сколько от избавления от уборки) прозвучали в ответ. Мальчишки, явно уставшие, но послушные, бросили последние любопытные взгляды на гостей и скрылись в темноте задней комнаты.
Толл молча достал из-под стойки новую бутыль эля, поставил её с глухим стуком перед Гарри. Затем взял совок и веник и начал методично сметать осколки. Металл совка звякал о каменный пол.
— Простите, Барнаби, — заговорил Бен, его голос потерял прежнюю раздраженность, в нем слышалась искренняя озабоченность. — Мы тебе не мешаем? Время-то позднее... Может, нам и правда закругляться? Негоже хозяину ночь напролет из-за нас маяться.
Барнаби выпрямился, опираясь на веник. Его тучная фигура отбрасывала огромную тень на стену, где висели сети.
— Мешать? — Он фыркнул. — Да сегодня же праздник Святого Брендана! В этот день «Морская Свинья» всегда открыта до самого утра. Сидите, господа, сидите. Пока последний гость не допьёт свою кружку или не уснёт под столом, двери будут открыты. — говоря это, он бросил быстрый, непроницаемый взгляд на Альбастро. Взгляд, полный какого-то скрытого знания или вопроса, который никто из парней, ни извиняющийся Гарри, ни поднимающийся с пола Уилл, ни скептичный Бен, ни другие парни не заметили. Это был взгляд между хозяином и стариком, мимолетный и многозначительный.
Гарри, налив себе эля из новой бутылки, смущенно повернулся к старику:
— Простите, сударь, ей-богу... — пробормотал он. — Неловко вышло. Не прервали ли мы?.. Продолжайте, ради Бога! Что было дальше? Проснулись-то вы как?
Альбастро кивнул, его глаза, только что видевшие бездны безумия во сне, снова стали глубокими и мутными, как вода в трюме старого судна. Он отпил глоток из своей кружки, поставил её с тихим стуком и начал, голос его снова обрёл ту нить повествования, что была порвана звоном разбитого стекла.
— Проснулся я, друзья мои, не в обосранных штанах, как опасался наш доблестный Луи, но в ледяном поту, что окутывал тело, словно саван из морской тины. Сердце колотилось, как бешеный колокол в шторм, выбивая дробь ужаса на рёбрах. Я зажмурился, вжимаясь в жесткую подушку, пытаясь вдохнуть спертый, пропитанный смолой и потом воздух каюты, вытеснить из памяти остатки того... видения. Липкая тень сна цеплялась когтями – бледная рука, пустые глаза, слизь щупалец, уходящих в немыслимую глубь...
Рядом, на соседней койке, храпел Марцеллус. Он лежал на спине, одна рука свисала с койки, пальцы почти касались качающегося пола, другая была закинута за голову в нелепом, почти детском жесте. Рот полуоткрыт, губы чмокали, будто пробуя на вкус какой-то неведомый деликатес во сне. Его безмятежность казалась оскорблением моему смятению. Храп его, громкий и ровный, был единственной якорной точкой в этом качающемся мире тьмы.
Не знаю, сколько времени я пролежал так, вглядываясь в потолок, где плясали отблески фонаря с палубы, сквозь слюдяное окошко иллюминатора. Душно стало невыносимо. Спертый воздух, смешанный с остатками кошмара, давил на грудь. Я сбросил одеяло, встал, едва не пошатнувшись от качки и слабости. Осторожно, чтобы не разбудить друга, оделся в простую рубаху и штаны и выбрался из каюты.
На палубе меня встретил предрассветный полумрак и холодный, соленый ветер. Он ворвался в легкие, как нож, но нож целительный. Я жадно вдохнул, ощущая, как муть сна понемногу отступает. «Лира» мерно покачивалась на зыби, снасти тихонько пели свою вечную песню. Я подошел к лееру, крепко ухватился за гладкий, прохладный от росы брус и облокотился.
На востоке, над самой кромкой бесконечного океана, занималась заря. Небо, пока еще цвета глубокого индиго, было чисто, без единого облачка, усеяно мириадами не меркнущих еще звезд. Но там, на краю мира, тонкая полоска светлела, сначала едва уловимым жемчужным сиянием, потом золотисто-розовым маревом, разливавшимся по горизонту. Сам океан в этом свете казался жидким металлом, темно-синим, почти черным у борта, переливающимся вдали тяжелым, недобрым пурпуром и тем самым нежным золотом зари. Красота неземная. Но... волны. Они были выше обычного. Не штормовые, нет. Но выше, круче. «Лира» вздымалась на гребни с ощутимым усилием, а потом плавно скользила вниз, в ложбины, с глухим шумом разрезая воду форштевнем. Или это мне лишь казалось? Отголоски лихорадочного сна, сотрясавшего нервы?
Я смотрел вниз, в воду, плещущуюся о борт. И вот тогда он настиг меня. Не сон. Настоящий ужас. Я увидел глубину. Не просто темную воду под килем. Я ощутил ее. Огромную, холодную, бездонную. Тьму, простирающуюся вниз на мили, где никогда не бывало света. Пустоту, древнюю, как само время, равнодушную и бесконечно чужую. И в этой пустоте... Я чувстврвал… Оно шевелилось. Нечто невообразимо огромное, древнее, чуждое всем законам нашей жалкой реальности. Не рыбы, не твари, а формы из иного измерения, ползущие в вечной ночи, мысли которых, если это можно назвать мыслями, холодны, как межзвездная пустота, и непостижимы, как сама смерть. Океан был не водой, а кожей, тонкой пленкой, отделяющей наш хрупкий мир разума и света от первобытного хаоса, что дремал там, внизу, в вечном холоде и давлении, и чье присутствие я почувствовал кожей, ощутил костями. Это был не страх падения. Это был ужас падения сквозь провала в иную реальность, где геометрия кривится, а время течет вспять. Где человек – ничтожная букашка, чье существование не имеет никакого значения перед лицом бесконечности и безумия. Я вцепился в леер до побеления костяшек, чувствуя, как холодная дрожь бежит по спине, а живот сжимается в ледяной комок. Глубина звала. Глубина смотрела в меня своими слепыми, миллионолетними очами из глубин...
— Вам тоже не спится, Альбастро?
Я резко обернулся. Передо мной стоял человек в грубой черной рясе, подпоясанной веревкой. На груди его качалось деревянное Распятие: темное, словно обугленное, вырезанное неискусной рукой, но оттого казавшееся особенно древним и подлинным. Лет сорока, среднего телосложения, с лицом, изборожденным морщинами забот и солнца, но не жестокости. Его глаза, карие, глубоко посаженные, смотрели с добротой, но и с такой проницательной мудростью, что казалось, он видит не только меня, но и тень моего ночного кошмара, еще не развеявшуюся до конца. Седые пряди вились у висков, а руки, сложенные перед собой, были покрыты тонкой сетью шрамов – следы тяжёлого труда или давних лишений.
— В каюте стало невыносимо душно, — выдохнул я, ещё не вполне придя в себя. — Я вышел глотнуть воздуха.
— Ничего удивительного, сын мой, – ответил незнакомец, и голос его звучал, как тёплый ветер с суши. — В этих широтах воздух всегда словно пропитанный влажной ватой. Давит на грудь и душу. — В его спокойной интонации, в самой манере держаться, внезапно мелькнуло что-то знакомое…
Капелан! Отец Люциан! – осенило меня. Стыдливый жар охватил мои щёки.
— Простите, святой отец! — воскликнул я, почти кланяясь. — Я… я так и не удостоился представиться вам должным образом. Альбастро де Монфор, помощник доктора Торна и капитана.
Капелан рассмеялся: мягко, беззлобно, словно колокольчик в тишине монастырского сада.
— Успокойся, Альбастро. Высокопарности здесь ни к чему. И уж точно не извиняйся. Служба под началом такого… ревностного эскулапа, как доктор Торн, — он слегка подчеркнул слово, — Сама по себе испытание, достойное терпения Иова. Представления подождут.
Отец Люциан облокотился о фальшборт, крепкий деревянный борт корабля, и повернул лицо к зарождающемуся рассвету. Я последовал его примеру, вновь глянув вниз, на темнеющую бездну океана. Странно… Давящий ужас, ещё недавно леденящий душу, отступил. Будто сама близость человека в рясе, этого островка веры в бушующем мире, рассеяла мрак. Воздух стал чище, а пучина – просто водой, пусть и глубокой.
— Святой отец, — осторожно начал я, — Вы знакомы с доктором Торном? До этого плавания?
Капелан кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.
— Марсель. Год назад. Чума. Не та старая, бубонная, а новая, кровавая, что пришла с Леванта. Город в кольце карантина, как в аду. Я был там от епархии, напутствовать умирающих, утешать обречённых. А он… — Отец Люциан замолчал на мгновение. — Он был там как лекарь, но больше походил на судью, выносящего приговоры. Холодный, методичный. Отрезал целые кварталы, как гангренозные конечности. Спасал город, но ценой… многих душ. Мы спорили. О Боге, о милосердии, о том, где кончается долг врача и начинается грех. Увидели вместе слишком много смертей. — Он перекрестился.
— А что после? — спросил я тихо. — То есть, после вот такой смерти? Рай? Ад? Или… просто ничто? Тьма?
Отец Люциан повернулся ко мне, его проницательные глаза мягко светились.
— Сомнения это путь к истине, сын мой. Но отвергать вечность души, значит отвергать сам смысл нашего страдания здесь. Ад это не котлы с кипятком, а вечная разлука с Создателем. Рай это не сады, а единение с Ним. Душа жаждет этого света, как иссохшая земля дождя. В Марселе я видел, как свет веры угасал в глазах умирающих, и как он вспыхивал в последний миг у других. Это не было “ничто”.
— Но Край Мира, святой отец? — настаивал я, мысли мои вертелись вокруг сна и безумной авантюры Марцеллуса. — Что там? Если мы доплывём до края… что за ним? Тот же ад? Или пустота?
— Край мира? — Капелан усмехнулся беззлобно. — Люди веками ищут его. Предположим, твой друг прав, и Земля кругла, как апельсин. Разве это меняет суть? Пути Господни неисповедимы. Он установил пределы не только земные, но и познания. Посмотри на карту. Запад? Бескрайний океан. Христофор Колумб отплыл на закат с тремя кораблями. Нашли лишь пустую шлюпку, прибитую к берегам Ирландии, а в ней… одинокий череп. Больше, ни слуху, ни духу. Юг Африки? Там царят жара, пустыни Сахары, где сходят с ума от жажды, и джунгли, кишащие… существами. Темнокожими полулюдьми-полудемонами, погрязшими в грехах и дикости. Бартоломеу Диаш, смельчак, попытавшийся обогнуть Африку, был растерзан тамошними племенами у самого мыса, который он назвал Бурным. Восток? За бескрайними степями России лежат земли желтолицых. Николас де Конти, венецианский купец, вернулся оттуда седым и безумным, бормоча о городах, где чужеземцев приносят в жертву драконам под грохот медных гонгов. Север? Царство льда. Вилли Баренц, искавший северный проход, замерз вместе со своим кораблём во льдах. Говорят, его команду нашли потом… но нашли только обглоданные кости. Только они остались от них после встречи с Эскимосами-людоедами.
— Зачем вы говорите это, святой отец? — спросил я, поражённый.
— Затем, сын мой, — голос капелана стал суровее, — Что мир ещё не готов ко многим знаниям. Бог, в своём милосердии, ограждает нас от истин, способных сокрушить разум, погрузить в хаос или разжечь ненасытную гордыню. Даже мы, европейцы, венец творения, с нашими пушками и кораблями, — он кивнул на палубу «Лиры», — Бессильны перед дикарями с копьями, перед пустыней, перед океаном. Познание имеет пределы, установленные свыше. Переступить их это дерзость, ведущая к гибели или безумию.
— Пути Господни неисповедимы, — продолжал отец Люциан, его голос стал тише, но весомее, словнo придавая каждому слову тяжесть церковного колокола. – И Церковь знает это. Знает и о дерзости человеческой, что толкает корабли во тьму неизведанного. Потому двести лет назад вышла булла: Navigantes in Tenebris. Любое судно, отважившееся выйти за пределы Ойкумены, за линию известных берегов, должно нести на борту пастыря. Чтобы вовремя остановить безумцев, вразумить капитанов, отвратить корабль от гибельного пути гневом молитвы и властью отпущения грехов. Чтобы души не погибли неподготовленными к Суду...
Он замолчал, глядя на волны, будто видел в них тени погибших кораблей.
— Но не всегда голос разума, даже освященный Церковью, бывает услышан. Год назад... «Ле Керфэ», французский люггер под командой капитана Ренуара. Шёл из Кале в Портсмут. Груз – простые фламандские ткани. Погода – штиль, легкий туман. На входе в Па-де-Кале... туман сгустился. Необычный. Густой, молочный, почти осязаемый. Корабль вошел в него... и не вышел. Ни обломков, ни тел. Исчез, как призрак. Будто море разверзлось и поглотило его без звука.
Капелан перекрестился, его пальцы сжали Распятие.
— А прошлой зимой... Испанскую каравеллу «Санта Каталина» нашли у острова Файял на Азорах. Дрейфующей. Паруса были изодраны в клочья, будто когтями великана. На палубе, ни души. Ни следов борьбы. Ни крови. Только на штурвале... Рулевой. Хосе Мендоса. Стоял. Застывший. Ледяные пальцы вмерзли в дерево руля, вцепившись мертвой хваткой. Лицо его было искажено таким ужасом, что смотреть было невозможно. Глаза – широко открытые, остекленевшие, устремленные в пустоту горизонта. Его пытались оторвать... Пришлось ломать пальцы. Один за другим. Хруст костей был слышен на соседних кораблях. Но даже тогда... тело не дрогнуло. Не упало. Так и стояло, сломанные кисти торчали из руля, как страшные трофеи. Лишь по ночам, говорят те, кто сторожил корабль до прихода инквизиции, в полнолуние... ледяные губы шевелились. Шёпот, едва слышный сквозь вой ветра: «Оно близко... Я Его вижу...». Инквизиторы увезли рулевого и корабль. Сожгли. На всякий случай.
Отец Люциан обернулся ко мне, его проницательные глаза были полны не страха, а глубокой, древней скорби.
— Зачем я говорю это, Альбастро? Чтобы ты понял. Океан – не просто вода. Он – граница. Граница нашего мира и... чего-то иного. Церковь ставит пастырей на корабли не только для молитв. Но и как стражей. Стражей предела. Знание некоторых истин это не благословение, а проклятие. Бог, в Своей милости, ограждает нас стеной неведения. И эта стена... — он махнул рукой в сторону безбрежного океана, — Она трещит по швам. Каждое такое исчезновение, каждая находка – щель в завесе. И глядя в эти щели, люди видят не свет истины, а бездну, от которой сходят с ума. Мы плывём, сын мой. Плывём туда, где щелей становится всё больше...
Тишина, повисшая после его слов, была гуще утреннего тумана. Я хотел что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле. Мысли путались: логика страха отца Люциана, подкрепленная леденящими историями, сталкивалась с юношеским азартом Марцеллуса и моей собственной жаждой знаний. "А что, если он прав? Что если мы действительно плывем навстречу чему-то... не предназначенному для человеческих глаз?" Сомнение, как холодная змея, заползло в душу.
Слова отца Люциана висели в воздухе, тяжёлые и тревожные. Я ловил их смысл: “Да, в этом есть страшная логика. Если столько сильных духом пало… может, действительно не стоило затевать всю это авантюру?” Мои размышления прервал громкий смех и бранчливые голоса сзади. Два матроса, проходя к носовой части, оживлённо обсуждали:
— ...а та рыжая в "Золотом Якоре"! Гибкая, как угорь, и...
— ...и стонала, как чайка в шторм! Лучше, чем та толстуха в Лиссабоне...
— ...ей-богу, две недели – вечность! Скоро руки сами собой к швам потянутся!
Я нахмурился, краска стыда залила моë лицок при капелане. Я сделал шаг, готовый оборвать похабство, однако, твёрдая, но не тяжелая рука легла мне на плечо.
— Оставь, сын мой, — тихо сказал отец Люциан. – Для многих мужчин две недели в море без женщины – срок, испытывающий и плоть, и дух. Пусть болтают. Грех в сердце, а не в словах.
Я машинально кивнул, и мой взгляд сам потянулся к корме, к заветной двери каюты. — Да, — прошептал я почти беззвучно. — Большой срок.
И в тот же миг перед моим внутренним взором всплыла она. Элеонора. Не кошмарное видение с щупальцами, а та, что сидела в каюте Марцеллуса. Темные волосы, как ночь, распущенные по плечам, кожа – фарфоровый отсвет в лунном свете. Глаза – бездонные сапфировые озёра, поймавшие его душу в свои сети. Я представил, как веду её в вальсе по сияющему паркету невидимого бального зала, её рука легка в мою руку, тонкая талия послушна каждому движению. Затем – близость. Её дыхание, тёплое и прерывистое, на моих губах. Страстный, долгий поцелуй, растворяющий разум. И… пурпурная кровать. Шёлк простынь, скользящий по обнажённой коже. Её тело совершенство мраморной статуи, ожившее теплом и страстью. Наши тела сливаются в едином порыве, в танце желания, более стремительном, чем вальс, более жгучем, чем солнце. Кошмар был забыт, вытеснен сладким безумием плоти...
— Не терзай себя мыслями о возможном провале, Альбастро, — голос капелана, мягкий, но твёрдый, ворвался в сладостный бред. — Путь наш долог и труден, но уповать надо на Господа, а не впадать в уныние. Смерть... она приходит ко всем, но не стоит заглядывать ей в лицо раньше срока.
Я вздрогнул, как пойманный на краже. Жаркий стыд сжёг меня изнутри. “Господи! Какие мерзкие, пошлые мысли в присутствии святого отца! Я похабный скот!” Я открыл рот, чтобы пробормотать что-то, оправдание или покаяние, но...
Дзыыынь! Дзыыынь! Дзыыынь!
Пронзительный, металлический звон штормового колокола разорвал утреннюю тишину, заглушив все мысли. Альбастро резко рванулся, поворачиваясь к западу.
Там, где минуту назад было чистое небо, нависла Стена. Чёрная, как смоль, грозовая туча. Она не плыла – она надвигалась, стремительно, неумолимо, поглощая небо. Её верхушка терялась в высоте, клубясь гигантскими, чудовищными башнями и бастионами из чернильного пара. Внутри этой живой, дышащей тьмы, как в раскалённом чреве кузницы, вспыхивали молнии – не привычные зигзаги, а огромные шары и сполохи багрового, зелёного, мертвенно-белого огня, освещавшие изнанку мира. Края тучи были рваными, когтистыми, цеплявшимися за последние клочки светлеющего неба. Она несла с собой не просто дождь и ветер, она несла первобытный хаос, гнев стихии.
И сквозь нарастающий вой ветра, над тревожным гулом команды, прорезался звериный, нечеловеческий рёв:
— ШТОРМ! ШТОРМ ИДЁТ! ВСЕМ НА ВЕРХ! ПРИВЕСТИСЬ К ВЕТРУ!
Это орал боцман Гуннар Волк. Он стоял на шканцах, его гигантская фигура вырисовывалась на фоне черной стены, словно демон, бросивший вызов стихии. Его единственный глаз, под бельмом шрама, пылал не страхом, а диким, яростным гневом, устремлённый на несущуюся погибель.