Меня зовут Бертольд Фридрих. Это одна из историй моей службы на подводных лодках Кригсмарине.

Я поступил в военно-морские силы Германии в 1941 году, мне тогда было восемнадцать лет. После обучения меня направили в 9-ю флотилию подводных лодок, действовавшую в Атлантике. Мне пришлось участвовать в двух боевых походах на лодке U-456. Тогда нам удалось избежать сильных атак — скорее всего, англичане ещё не имели достаточного опыта в борьбе с подводными лодками — нам повезло ускользнуть тогда безнаказанно.

В первом походе мы потопили четыре судна, во втором — пять. Но именно во втором случилось то, чего я никогда не забуду. И всё же это было не самое худшее, что довелось мне пережить.

Во время манёвра уклонения от преследования эсминцев, одно из тонущих судов внезапно обрушилось на нос нашей лодки. Это был настоящий кошмар. Лодка резко клюнула вниз на глубине — угол наклона, по моим ощущениям, достигал 60 градусов. Раздался леденящий душу треск и скрежет металла. Я потерял равновесие, подскользнулся и ударился локтем и коленом о железные тумбочки и перископ, после чего меня, отшвырнуло на пол. Весь экипаж тоже оказался сбит с ног. Свет мигал, в глазах темнело, дышать становилось всё труднее. Паника охватила лодку.

Но мы знали — нельзя издавать звуков. Любой шум — это вибрация, которую мгновенно улавливает гидроакустика противника. Даже шептаться нормально было невозможно: металлический скрип и скрежет заглушали всё. Командир приказал мотористам включить задний ход. Мы начали медленно двигаться назад.

Когда мы взглянули на глубиномер, с 90 метров мы почти сразу провалились до 140. И тут раздался громкий, отчаянный крик из носового отсека:

— Течь в носовом торпедном! Несите уплотнители и инструменты! Быстро!

Всё осложнялось тем, что рядом продолжало тонуть судно, с которым мы столкнулись. Крен лодки не удавалось выровнять — вода продолжала поступать. Аварийное всплытие было невозможно. Сначала нужно было остановить течь, иначе мы даже всплыть не сможем.

В этот момент эсминец сбросил ещё один залп глубинных бомб. Лодку затрясло, нас бросало из стороны в сторону. Свет в некоторых отсеках погас — наступила полная темнота. Экипаж достали фонари. Я бросился в носовой отсек, скорее спустился, чем побежал, чтобы помочь как нибудь.

Работать было невыносимо трудно. Вода под давлением хлестала в отсек и лицо заливало, мешая забить уплотнитель. Попасть точно в место пробоины было сложно. Мы боролись с этой течью отчаянно, в полумраке, по грудь в ледяной воде. С большим усилием, на пределе сил, нам всё-таки удалось её остановить.

Я промок до нитки. В лодке стояла удушающая жара, а холодная вода делала ощущения почти невыносимыми. Но главное — мы выровняли лодку. Через шумопеленгатор было слышно, как звук винтов эсминца постепенно затихает… и вот, наконец-то, полная тишина. Через четыре часа мы предприняли попытку всплыть и у нас это получилось.

Англичане, видимо, израсходовали все глубинные бомбы и вернулись к охране конвоя. Их тактика борьбы с подводными лодками была ещё сыра — один эсминец потратил весь боезапас на одну лодку, и та всё равно ускользнула. Недалеко от нас уже собирались и готовились другие наши подлодки — они видимо смогут атаковать безнаказанно.

Но мы больше не могли продолжать вести боевые действия. Повреждения были серьёзными, и командир принял решение возвращаться на базу в Ла-Рошель — наш порт приписки. Правда, для начала нужно было просто выжить и добраться туда: британские самолёты и эсминцы патрулировали Атлантику днём и ночью.

Нам повезло. Мы не встретили никого на пути и вернулись без происшествий. В порту нас встречал оркестр,но от этого лучше не стало. Позже мы приняли душ и кто куда, а я лёг на койку.

После возвращения в порт докеры, спустя два дня вечером, отправили докладчика.

Стук в дверь.

— Разрешите?

— Входите.

— Доброе утро. Я — Генри Фридрих. Пришёл доложить о повреждениях лодки: деформация, пробоины лёгкого и прочного корпуса, микротрещины, повреждение труб и деформация торпедных аппаратов. Повезло, что торпед внутри не было, а то вы бы все взлетели, — с насмешкой сказал он.

Электрооборудование повреждено, электрикам придётся нелегко. Ремонт затянется. Сам по себе ремонт занял бы месяц или даже меньше, но у нас катастрофическая проблема со специалистами и большие очереди в ремонт. Дополнительно придётся ждать запчастей.

Уже тогда я понял, что с этой лодкой всё кончено. Лодка останется тут надолго.

Позже пришли со штаба.

Стук в дверь.

— Разрешите войти?

— Входите.

— Я — Ганс Рибельд. Пришёл доложить приказ. Штаб принял решение расформировать экипаж лодки U-456: часть экипажа будет переброшена в другие порты — во Францию, другую часть — в Норвегию, в связи с нехваткой экипажей. В связи с этим U-456 после ремонта будет переведена в учебную флотилию с новобранцами. В будущем планируется использовать её снова в боевых действиях. Конец.

Прежде чем покинуть казарму, обернувшись, он добавил:

— И ещё забыл сказать: перебрасывать вас начнут завтра. Всех подвозят одновременно. На этом пока всё.

Пока все сидели расстроенными, я решил лечь спать пораньше. Однако ночные тревоги не давали покоя: звук авиации, свист бомб... В конечном итоге приходилось бегать в бункер. Никто не пострадал — это главное. Но бомбы попали по рядом стоящим грузовым судам, на некоторых из которых сдетонировали торпеды. Только этого не хватало. И так много бракованных торпед, теперь и этих нет...

— Видимо, не высплюсь этой ночью, буду ходячим трупом утром, — сонно произнёс я среди своего экипажа.

— И не говори... Дожить бы до утра.

Из затишья резко вспыхнула вспышка возле того места, где лодки заходят внутрь. Нас дрогнуло. Раздался мощный взрыв, и из потолка посыпался песок — хоть и немного, но мы отскочили подальше. Дышали быстро и глубоко. Сердце билось сильнее. То ли трясло от холода, то ли от страха. Раненых не было. Сам песок осыпался на лодку, которая стояла внутри. Докеры, что там работали, сразу разбежались. Всё продолжалось около четырёх часов. После бомбёжки мы уснули прямо в бункере, в неудобных позах, вместо кровати. Но нам не привыкать — на лодке было хуже.

Наступило утро, пять часов. Нас разбудили: сказали, что автобусы уже прибыли и пора садиться. Мой номер автобуса был первый — он вёз в Норвегию. Нас заранее распределили по именам.

Мы быстро отправились в путь под охраной мотоциклистов и бронеавтомобилей. Со мной в автобусе были моряки, но ни одного знакомого. Все — незнакомцы. А может, мой будущий экипаж. Видимо, не только нас перебрасывали.

Через четыре часа доехали до Парижа. Заехали на дозаправку. Нас угостили холодной водой, едой и пирожками с капустой и картошкой. В такую жару холодная вода была просто великолепной! Однако и закусить не помешало.

Через десять минут мы снова выехали. Было сложно. Первый день июля. На улице было жарче, чем в июне. Градусник на солнце показывал пятьдесят градусов. В автобусе — душно. Форточки не помогали. Воздух — горячий. Смотреть в окно невозможно: солнце слепит, голова горит. Даже заснуть — невозможно.

К обеду температура на солнце поднялась до шестидесяти градусов. Меня начало тошнить. Хотел уже вытошнить всё, но позже мы заехали на дорогу, которую полностью закрывали высокие деревья. Наконец-то облегчение.

Спустя двенадцать часов мы доехали до Дании. Был вечер. Солнце уже село. Жара наконец-то утихла. Переправлялись на катерах до берегов Норвегии. Далее нас снова встречали автобусы с охраной. По дороге я почти заснул.

Через два часа мы приехали в Берген. Нас довезли до казарм и высадили. Я был очень сонным. Не оглядываясь, упал на койку как труп и уснул.

Утром я проснулся около восьми. На соседней койке сидел парень и читал газету.

— Доброе утро, — сонно произнёс я.

Обернувшись, он ответил:

— Доброе утро.

— Тебя тоже перебросили сюда или ты уже был тут?

— Позавчера ещё перебросили. Прошлая лодка была — U-109. Теперь у нас новая команда.

— Понятно... А я был на U-456.

— А как тебя зовут?

— Бертольд Фридрих.

— А я — Лирбольд Франтенштайн. Приятно познакомиться.

— Приятно познакомиться. Надеюсь, поладим.

— Кстати, а где все? Или ещё не всех привезли? Тут же коек всего десять.

— Вроде бы, ты спал как убитый, я не застал момент, когда тебя привезли. Сложно было добраться? Если что, тут комнаты отдельные — в одной для матросов, в другой — для офицеров. Остальные офицеры встали в шесть и пошли веселиться перед отплытием. Командир — с ними. Короче, одни алкоголики. Позже вернутся — познакомишься. Сам командир может показаться странным, не похожим на других, но он — прекрасный человек.

— Я еле перенёс эту жару, пока ехали в автобусе... Думал, вытошню. Солнце светит, ослепляет. Голова горит, пот льётся, вонь такая, будто мороженое тает на солнце. Потом — деревья, потом вечер. Стало легче. Потом — лодка, автобус, и, наконец, я лёг спать. Кроме кровати больше ничего не видел.

— Сочувствую. И не забудь поужинать. Ужин на столе. Твоя тарелка ещё стоит.

— Благодарю.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Спустя десять минут я доел, и Лирбольд предложил сходить в бар, где подлодники напиваются и веселятся перед отплытием. Я согласился — он был неподалёку. Для подводников здесь всё бесплатно: заранее бронируются места перед выходом в море.

Мы вдвоём зашли. У входа нас встретили официанты, поприветствовали — мы ответили взаимно. Когда мы прошли дальше, сцена сияла во всей красе: симпатичная дама в красном платье пела под оркестр.

— Ну как тебе чикса? — улыбаясь, произнёс Лирбольд.

— Симпатичная.

— Признавайся, яйца зачесались по-любому. Не худая и не жирная — средняя. Прекрасные ножки, ляжки, туловище — среднее. Небольшой животик, грудь третьего или четвёртого размера — не обвисшая, а с идеальной формой, тонкие ручки и круглое личико. Мечта, — с восторгом выдал Лирбольд.

— Ладно, пойдём выпьем.

— Вот! Так сразу и надо было делать. Но сначала познакомишься с командиром. Он вон там, у столика, с инженером стоит.

Пока мы проходили между столиками к командиру, мне пришлось увидеть весь хаос пьяных моряков. Всё, что у них на уме — "жрать, спать, пить, трахаться". Неприятное зрелище. Вскоре мы подошли к столику командира.

— Доброе утро, командир, — отдал честь Лирбольд.

— Доброе утро.

— Это наш новый офицер, только вчера ночью прибыл.

— Здравствуйте. Я Бертольд Фридрих.

— Я Отто Крекертч, а это инженер Карл Дназинг, — с улыбкой ответил командир.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Мы пожали друг другу руки. Командир предложил выпить — мы согласились и пошли к пустому столику. По пути другие моряки пели, орали, веселились. Один из них, едва стоя на ногах, выкрикнул:

— Ладно, я в бордель к курочкам!

Ему в ответ:

— Ты ведь уже оставил метки на старых курицах, они с прошлого сезона не менялись! — раздался громкий смех.

Командиру это зрелище тоже не нравилось. Он сказал:

— Подлодники без секса — как три года без шнапса.

Наконец, мы уселись. Я выбрал вино. Отто — тоже. Карл и Лирбольд — пиво. Мы пили медленно, молча. Даже не знали, что сказать. Будто сидели в клетке зоопарка.

Вдруг из-за спины подошла та самая девушка в красном платье. Она села рядом со мной, обняла за шею и прижалась грудью к руке.

— Не хочешь провести незабываемую ночь? — прошептала, проводя ладонью по груди.

— Малой ещё жизни не видел, оставь его пока, — с улыбкой сказал Лирбольд.

Она ушла. Я даже немного испугался.

— А ведь крутая чикса была. Упустил шанс, — продолжал Лирбольд, улыбаясь.

Мы снова замолчали. Моряки вокруг напивались, пели, не стесняясь, вели себя как дети. Рядом проходил командир другой лодки, я его не знал. Он обернулся, увидел Отто, присел рядом и сказал:

— Какие люди! Отто, ты что ли? Вот так встреча!

— О! Знакомые лица. Я думал, ты сдох, — шутливо ответил Отто.

— Хехе, пережил этот дурдом. Скоро снова в ад. Не знаю, переживу ли следующий поход. Кстати, я Геринг Вильдермахт, командир U-676. Давний друг Отто — ещё в одной школе учились. Оба стали подлодниками. Вот так совпадение.

— Да, были времена...

— А когда вы отплываете?

— Послезавтра, рано утром.

Геринг отвёл взгляд, не зная, что сказать. Потом тихо добавил:

— Вот видишь, сколько здесь подлодников? И все они — дети. Даже на губах молоко не обсохло. Зачем они выбрали это проклятое место? Подводная лодка — это же самоубийство! Это не книжки, где можно быть героем. Они насчитались, а теперь строят из себя героев. А ведь жизнь одна... её надо беречь. У них ведь всё впереди.

— Глупые они, молодые...

— Ничего, скоро поумнеют. Поймут, в какой ад попали.

В этот момент на сцене один парень решил подурачиться. Он открыл шампанское прямо перед певицей, и фонтан брызнул ей между ног. Платье промокло до трусов — красных. Он тут же полез лицом прямо туда… Мне было неловко наблюдать, но это было так смешно, что весь бар разразился смехом.

Она вскочила и закричала:

— Ты что творишь, придурок?! А ну, иди сюда!

Он начал убегать, показывая язык, дразня её. Взобрался на перила, где висела декорация в виде шара. Попытался залезть, и у него оголились ягодицы. Шар оторвался, и он вместе с ним рухнул ей на лицо... голой жопой. Бар взорвался от смеха. Я чуть вином не подавился.

— Он, кстати, с нашей лодки, Марк Венгерд. Тоже офицер, как и ты, — прокомментировал командир, с трудом сдерживая смех.

— Боюсь, мы сдохнем в самом начале, — ответил я.

— Не каркай. Поживём — увидим. Настоящий цирк, вот и всё.

Позже мы решили поесть. Нам дали множество салатов, даже такие, названий которых я не знал. Ели понемногу. Потом решили проверить, кто больше пива выпьет. Ничем хорошим это не закончилось — и я знал это заранее. В итоге я остался единственным трезвым. Хоть и выпил много, но спать хотелось сильнее, чем пьянеть.

Не найдя двух командиров за столом, я пошёл в туалет. У входа увидел: Геринг валяется на полу, Отто пытается его поднять. Завидев меня, попросил помочь. Подняв его, Геринг прокричал:

— Я так напился, что даже трахаться не могу!

Они ушли, шатаясь.

А я подумал: почему у всех только "трахаться" на уме? Почему девушки выбирают таких? Может, они и правда только об этом думают? Хотя мне сейчас важнее было просто вылить по-маленькому...

Вернувшись в казарму, я упал в койку и уснул как убитый.

Проснувшись утром, я увидел на часах — девять. Осмотревшись вокруг, не заметил ни души. Комната была пуста. Решив выйти в коридор, я наткнулся на тех самых пьяных лентяев, которые даже не смогли доползти до своих коек. Обойдя их, я направился в столовую. Поев, решил в последний раз перед отплытием прогуляться на свежем воздухе. Ведь неизвестно, когда снова окажусь на суше.

Местности я не знал, поэтому пошёл в первый попавшийся парк. На удивление, несмотря на ежедневные бомбардировки, парк был ухожен. В центре и по бокам цвели клумбы с розами, орхидеями, фиалками. Странно даже: откуда у меня такие познания в цветах? Чуть дальше открывался великолепный вид на Норвежское море. Несмотря на пасмурную погоду, оно оставалось прекрасным.

Глядя вдаль, я будто чувствовал души погибших моряков, тех, кто так и не вернулся домой. Многих поглотила глубина навсегда. Со временем их имена забудутся... Наших асов уже почти не осталось: Маримир Крайслер в плену, Отто Вибельброд погиб у Гибралтара, Вернер Хартманн от глубинных бомб, Гюнтер Лют при атаке с воздуха, Йоахим Леманн покончил с собой, нервы не выдержали.

Сознавая, что и меня, скорее всего, ждёт подобная участь, я вернулся в казармы. По дороге увидел счастливую парочку. Поднял голову к небу и шепнул:

— Почему им везёт? Почему у меня такого нет? Чем я хуже?..

Возле входа в казарму заметил — уже пора обедать. Снова направился в столовую, а после — решил сходить в док, посмотреть, как идёт работа.

Зайдя внутрь, прошёлся от начала до конца. Повсюду раздавались звуки сварки, стука, резки металла, гудели краны. Искры ослепляли, приходилось быстро проходить мимо. Всего было десять корпусов.

В первом корпусе приваривали новые металлические элементы лодке. Во втором с помощью крана сняли сильно повреждённую рубку, возможно от глубинных бомб. В третьем загружали торпеды. В четвёртом разбирали носовую палубу, сняв также орудие. В пятом полностью заменяли носовую обшивку. В шестом проводили плановое обслуживание. В седьмом корпус лодки был разобран с кормы. В восьмом переваривали боковую обшивку. В девятом стояла полностью готовая лодка, вероятно наша. В десятом лодка с помятым носом.

Сам док, укрытие для подводных лодок, казался намного крепче, чем в Ла-Рошели. Увидев скамейку, я сел, наблюдая за работой и думая о завтрашнем дне.

Мимо прошёл парень в офицерской форме. Присел рядом и устало сказал:

— Эх... Почему так много молодых идут на подлодки? Это не место для слабонервных. Все хотят посмотреть в глаза смерти, начитавшись книг или наслушавшись девушек, будто это — героично.

— Наверное, мы ещё просто глупы…

— Жалею, что пошёл. Каждый раз перед походом думаю: вернусь ли?.. Если погибну — кто вспомнит обо мне? Растворюсь в мире, будто меня и не было.

— Я тоже думаю об этом. Родственники мои давно умерли, друзья — погибли. Есть девушка, что мне нравится, но, думаю, ей всё равно… даже не вспомнит, как я ей помогал в трудные моменты.

— Всех моряков объединяют одни и те же мысли. Но я даже рад, что попал сюда — только здесь впервые увидел настоящую человечность. Подводники уважают даже врага. Если могут — помогают. Это люди, настоящие… А я всю жизнь был один.

— Не отчаивайся. Найдутся те, кто примет тебя.

— Если только дожить… Но с новой британской гидроакустикой, способной засекать лодки на глубине более 200 метров, выжить всё сложнее. У войны один конец — смерть.

Он дрожал, в глазах — пустота. Словно морально был уже мёртв.

— Но хоть что-то радует… Жена скоро родит. Новость как роза среди мрака. Жаль, не увижу, возможно, ни её, ни ребёнка.

— Значит, есть смысл жить. Есть за кого бороться.

— Ты прав.

— Я же всё один. Все заводят семьи, а я только теряю. Даже с той, кого любил, умудрился поссориться… Других чувств, как к ней, больше не было.

— Девушки… ну, ты понимаешь. Помириться ещё успеешь. Всё наладится.

Он достал сигареты, протянул одну мне.

— Будешь?

— Благодарю.

— Не бойся, табак натуральный. Не вредный.

Он зажёг спичку, закурил — и мне прикурил. Мы молча сидели и курили.

— Когда отплытие?

— Завтра рано утром.

— Ясно. Как зовут?

— Вильберт Тоун.

— Бертольд Фридрих.

— Рад знакомству.

— Взаимно.

— Ладно, уже вечер. До встречи. Береги себя!

— И ты себя.

Я остался на скамейке, провожая день. Потом, почувствовав голод, пошёл в столовую. По дороге встретил командира. Поздоровались, он сказал:

— Офицеры встают в три часа. Готовьтесь заранее. Матросы поднимутся немного раньше.

После ужина, не зная чем заняться, я лёг спать пораньше. Где были остальные — не знаю.

Ровно в три меня разбудил Лирбольд.

Собрав свой пакет со сменной одеждой, мы пошли к девятому корпусу — к нашей лодке. Матросы уже всё подготовили и проверили оборудование. Мы с Лирбольдом зашли внутрь, разложили вещи у своих коек. Почти никого не знал — да и никто толком никого не знал.

Вскоре один из матросов крикнул:

— Уже без десяти четыре! Поднимайтесь на палубу, командир скоро будет!

Мы поднялись. Командир подходил от корпуса. Построились в шеренгу. Он спустился по трапу и сказал:

— Равняйсь! Смирно!

Осмотрел всех, улыбнулся:

— Порядок?

— Так точно! — хором ответили мы.

— Знаю, многие ещё не знакомы, кто-то и вовсе без опыта. Но верю — мы справимся. Поладим.

— Вольно. Запускайте дизель, малый ход — отплываем.

Лодка медленно покидала бункер. Было ещё темно, но солнце уже начинало прогревать воздух. Мимо проходящие рабочие подошли пожелать удачи и возвращения. Оркестра не было — отплытие было ранним, почти никто не знал. Только рабочие махали нам вслед. Мы махали в ответ… И вот — мы покинули базу.

Четвёртого июля мы отплыли из порта в четыре утра. Штурман взял пеленг триста сорок — вот и начался первый день нашего похода. Наш маршрут — Ла-Рошель. Волны шумят, чайки пролетающие рядом кричат, а у вахтенных ощущается на губах вкус Норвежского моря.

Пока экипаж раскладывал запасы продовольствия и делил койки, мне, как офицеру, повезло — у нас свои места, да и расположены они дальше от машинного отделения. Хотя шум двигателей всё равно слышен в глубокой тишине. Но иногда этот звук напоминает нам, что мы живы.

Несмотря на то, что мы уже отплыли, мы ещё не завтракали. Я, командир, ещё четверо офицеров и инженер разложили стол и сели. Спустя тридцать минут повар принёс нам завтрак. У офицеров и командира еда немного получше: нам подали вермишель, хлеб с маслом и икрой, и чай. Для меня это выглядело как «дорого-богато» — когда я служил на U-456, нам давали перловку, от которой меня чуть не тошнило, хлеб с плесенью и воду со вкусом ослиной мочи.

— Я поражён такому меню. На U-456 мы могли о таком только мечтать, — удивлённо

сказал я.

— А если я скажу, что нам ещё и лобстеров подавали? — усмехнулся командир.

— Да ладно! Неужели лобстер в подлодке не завонялся?

— Были хорошие запасы. Нас жалели. Подводникам тяжелее, чем тем, кто на поверхности или в поле. Вот нас и баловали. А вас, наверное, плохо кормили из-за нехватки персонала, который должен был доставлять продукты. Франция принимает удары — англичане бомбят нас постоянно, даже при хорошем ПВО. А ещё — дефицит транспорта. Вот вам и не везло с пайком.

— Кстати, курс у нас на Ла-Рошель. По пути будем проходить недалеко от берегов Британии. Если будет возможность — нужно потопить что-нибудь из английских конвоев. Проблема в том, что они знают, когда мы отплываем — информаторы сливают всё: прохожие, мастера, уборщики, охранники, шлюхи.

Поев, мы сложили посуду. Проходящий мимо повар её забрал, мы поблагодарили за вкусный завтрак.

— Ладно, пора сменить вахту. Ребята уже два часа стоят, да ещё и голодные, — строго сказал командир.

Мы надели бинокли на шею. Первая группа вахтенных спустилась с рубки, а мы полезли вверх. Каждый наблюдал за своим сектором. В небе было много чаек, которые из-за слепящего солнца можно было спутать с вражеской авиацией. Не самое удачное время для отплытия: свет бьёт в глаза и ухудшает обзор.

— Ничего не вижу! Это чайка или самолёт? Они ещё ржут, как будто издеваются! — возмутился Гельберт.

— Да вы что, неженки? Просто солнце, — ответил командир.

— У нас курс через северный полюс? — спросил я.

— Возможно, — ответил командир. — Скоро должен начаться шторм. Волны уже качают лодку. Значит, береговая охрана ослабнет, и нам будет проще пройти.

— Кажется, уже видно молнию вдали. Слишком яркая и большая. Похоже, нам "весело" будет. Ветер уже дует.

Штурман молча слушал и вдруг резко сказал:

— Пора менять пеленг на сто девяносто, командир.

— Курс сто девяносто, — опустив голову в люк, отдал приказ командир.

Лодка сменила курс. Погода изменилась почти сразу: за десять минут потемнело, будто ночь наступила. Волны раскачивали лодку всё сильнее, но пока держались. Благодаря шторму авиация не могла нас засечь, а эсминцы тоже не в силах эффективно нас преследовать. Мы решили держаться ближе к берегам Британии. Может, и повезёт с "добычей".

— Пока всё идёт хорошо, — сказал командир.

— Главное, чтобы торпеды не оказались бракованными, — добавил Лирбольд.

— Был случай: одна из наших лодок подобралась к линкору «Нельсон». Выпустили три торпеды. Все попали, но ни одна не сработала. Такая была добыча… — с горечью в голосе сказал командир.

Тем временем небо стало абсолютно тёмным. Молнии сверкали так, что на секунды освещали всё вокруг. Мы включили красный свет, чтобы адаптировать глаза. Но шторм усиливался. Было решено погрузиться на глубину 60 метров и переждать бурю, перейдя на электродвигатели и тихий ход.

Командир был недоволен — мы теряли время, а англичане могли успеть перебросить целый флот. Но это была необходимость. Я решил немного прилечь.

Пролежал я около трёх часов. Когда проснулся — почти все спали. Только штурман не заснул, следя за временем.

Я подошёл к нему и тихо спросил:

— Может, ляжешь немного поспать?

Он ответил, не отрываясь от приборов:

— С радостью бы. Не выспался из-за раннего отплытия. Но на полу спать — то ещё удовольствие.

— Хочешь, можешь на моём месте поспать — предложил я.

— Благодарю, но пока потерплю.

— Когда всплывём?

— Когда шторм закончится.

— А когда это будет?

— Когда придёт время.

— И не поспоришь…

— Хех, я ещё тот гений!

Пока мы шутили, командир выглянул из своего отсека, удивился, что мы не спим.

— Ладно, всем подъём! Всплываем! Посмотрим, можно ли двигаться в надводном положении.

Открыли люк, и в лицо будто вылили ведро воды. Лодку кренило градусов на 40, волны огромные, плюс туман. Мы сразу спустились обратно и ушли снова на 60 метров.

Я и вахтенные промокли до нитки, в нос набрал воды — неприятно до слёз.

— Пока свободны, можно отдохнуть, — сказал командир с грустью.

Кто куда, а я снова пошёл спать. Прямо как дома на выходных: жрать и спать.

Через 15 минут повар разбудил нас и подал обед. Мы уселись за стол. Тишина.

И тут вдруг командир:

— Бертольд, ты какой-то не в настроении. Что случилось?

— Неважно… Это не касается похода, — уныло ответил я.

— Не поход — всё равно докладывай. Что-то с родителями, кто-то умер, ссора с близкими?

Когда он произнёс последнее, у меня расширились зрачки. Командир сразу понял:

— А, ссора значит? Ну, если надо — поможем. Если, конечно, после наших советов тебя не добьют, — усмехнулся он.

Я вздохнул:

— Была одна девушка. Учились вместе. Дружили. Я влюбился, но не признавался. Потом ссора — назвал её ведьмой. Понимаю, глупо, поддался на сарказм. Потом вроде помирились, писали друг другу, гуляли. А потом — снова ссора. Она сказала, что я говорил только о себе, не интересовался ей. Я это осознал… но было поздно. Пытался наладить всё, но она просто начала меня игнорировать…

— Вот тебе и тема для разговора, — удивлённо сказал командир.

— Рановато ты влюбился. В таком возрасте они только трахаться хотят, — фыркнул Лирбольд.

— Может, она шлюха, а потом скажет, что "не такая". Стоит себе, улыбается, а у неё там уже туннель — засмеялся он.

Эти слова добили меня. Голова заболела, сердце сжалось.

— Всё! Заткнитесь! — выкрикнул я на эмоциях.

— Ладно, прости. Но знай: девушки всегда "пилят" парням мозги. Если ответишь или сорвёшься — они обижаются. А если мы обидимся — нытики. Но помни: если пилит — значит, ты ей не безразличен. Хуже, если перестанет. А вообще, девушки добрее. Они и врагу помогут. Многие мужчины на такое не способны.

— Да и внешность может обмануть. Делает вид, что всё равно, а внутри — как котёнок. Главное — не верь всему, что снаружи.

— А ещё, — добавил командир, — если хочешь помириться — сделай что-то своими руками. Если не захочет выходить — пусть лично скажет, чтобы ушёл. Бывает, что жизнь сама даст шанс что-то исправить.

— И это всё? Ни одного простого способа?.. — разочарованно сказал я.

— Лёгких путей нет, — ответил командир, укладываясь на лежак. — Страшно? Значит, идёшь туда, куда нужно. А если слишком уверен — может, это не твой путь. Отдохни. Всплывём, наверное, только завтра.

Повар забрал посуду. Я лёг на койку, думая:

— Но как…? Даже после объяснений не понимаю. Что делать… Мне страшно… Вдруг она действительно только трахаться хочет, а любовь — это ложь…

Меня начало сильнее трясти — ни одна собака не раздирала меня так, как собственные мысли. Мне казалось, что я хочу себя убить, лишь бы не мучиться. Я хочу вернуть то время, как в детстве, когда даже не думал о любви — просто наслаждался жизнью. Вскоре я смог уснуть.

Я заснул.

Позже меня разбудили на ужин. Настроение не улучшилось, хоть повар и приготовил мою любимую овсянку и бутерброд с икрой и копчёной колбасой. Я не заметил, что только мне подали бутерброд с икрой — это командир попросил повара, чтобы немного поддержать меня. Я тогда не понял, что он пытался помочь мне едой — по-доброму, по-человечески.

Но даже вкусная еда не вытянула изнутри грусть. Поев, я поблагодарил повара, сходил в туалет и снова лёг спать. С плохими мыслями.

Проснувшись, посмотрел на часы — восемь утра. За бортом продолжал бушевать шторм, мы всё ещё находились под водой. Волны яростно колотились о корпус лодки, будто не желая отпускать нас на поверхность. Рядом проходил командир, заметивший, что я открыл глаза. Он кивнул и тихо произнёс:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответил я, сев на койке и потянувшись.

Я направился в гальюн. Повезло — очереди не было, а это редкость, ведь на пятьдесят человек здесь был всего один туалет. Быстро справившись с нуждой, умылся ледяной водой, почистил зубы и вернулся обратно.

Устроившись на койке, я достал свой альбом и карандаши. Всё же не зря тащил с собой этот набор, чтобы не сойти с ума от скуки. Взял заодно и книги — пусть будут под рукой. Час пролетел незаметно: я сделал несколько эскизов, но до полноценного рисунка так и не дошёл — нас прервал повар, принеся завтрак. Скромный рацион: гречка, бутерброд с тонкой колбасой и кружка чая. Привычно, но вполне сносно.

Тем временем офицеры тоже уже проснулись. Вместе мы разложили складной стол и уселись завтракать. Командир, заметив мой альбом, с любопытством спросил:

— Смотрю, ты ещё и художник? Интересные люди у нас на борту.

— Ну, художником меня громко назвать. Пока что это скорее хобби. Однажды девушка вдохновила меня своими работами, и я решил тоже научиться. Но, если честно, мне до неё ещё очень далеко.

— А, значит, та самая девушка, которая тебе нравится, вдохновила? — подмигнул он.

— Именно, — слегка смущённо кивнул я.

— Что обычно рисуешь?

— Людей, животных, парусники, автомобили, авиацию... всё, что зацепит взгляд.

Я нырнул в свой шкафчик, достал оттуда альбом и блокнот, протянув их командиру. Говорить было тяжело — в горле пересохло от волнения:

— Тут не все работы. Некоторые ещё с прошлой лодки, остальные дома остались. Знаю, выглядит по-детски... я пытался стать лучше, но будто бы всё впустую, — сказал я с досадой.

Командир и офицеры начали внимательно рассматривать мои наброски. Они молча перелистывали страницы, рассматривая каждую деталь. Я жадно ловил их взгляды, надеясь хоть на малейшее одобрение. Сердце бешено стучало — казалось, сейчас они разразятся смехом, выставив меня посмешищем. Но вместо насмешек я увидел искреннее удивление.

— Это же шедевр, — сказал Марк, искренне поражённый.

— Не знаю… рядом с теми работами это смотрится жалко, — нервно сказал я, опуская взгляд и бессознательно водя глазами по сторонам.

Командир закрыл альбом и строго посмотрел на меня:

— Не смей обесценивать свой труд. Если вложил в него душу — он всегда дорогой. Я вот, например, даже ровную линию начертить не могу.

— Поэтому ты с первого раза и не можешь попасть в девушек, — вставил Лирбольд с ехидной ухмылкой.

— Да не неси бред, — отмахнулся командир.

Лирбольд не унимался:

— Кстати, Фридрих, я тебе ещё не рассказывал, как командир своим микрочленом пытался лошадь трахнуть? — еле сдерживая смех, ляпнул он.

— Да не было этого! — возмутился командир.

Это была точка кипения — мы все взорвались диким смехом, как дети. Смеялись так громко. Но вскоре, отдышавшись, разошлись по своим местам. Завтрак окончен, снова за работу.

Через некоторое время тишину разорвал голос сонариста:

— Тихий шум винтов, направление сто восемьдесят градусов. Похоже, грузовое судно. Нет, даже два шума слышу!

Командир резко вскочил, не теряя ни секунды, рванул в центральный пост:

— Подняться на перископную глубину! Синий свет включить!

Лодка плавно начала подниматься, переходя на нужную глубину.

— Поднять перископ, — командир внимательно вглядывался в окуляры.

— Вижу два грузовых судна. Заходят в порт. Боевая готовность.

В отсеке наступила мёртвая тишина. Было слышно только дыхание людей и стук сердца. Атмосфера сгущалась, давила на нервы, как сама толща воды над нами.

Через десять минут суда окончательно остановились у причала.

— Поднять шноркель, перейти на дизель. Курс сто восемьдесят, самый малый ход.

Мы медленно развернулись и начали подбираться к цели, оставаясь незаметными.

— Открыть носовые торпедные люки, — приказал командир.

Вся лодка затаила дыхание. Командир просчитывал данные вслух:

— Цель захвачена. Тип судна — "Либерти". Дистанция две тысячи метров. Первый и третий аппараты — отклонение двадцать градусов, глубина хода торпед семь метров, скорость тридцать узлов. Второй и четвёртый аппараты — отклонение двенадцать градусов, глубина семь метров.

— Первый аппарат — готовсь. Третий — готовсь. Первый — пуск! Третий — пуск! Второй и четвёртый аппараты приготовсь. Второй — пуск! Четвёртый — пуск!

Торпеды, словно глухие удары сердца, одна за другой вылетали из аппаратов. Звук их выхода разрезал напряжённую тишину и эхом отдавался в корпусе. В глазах экипажа читалась решимость. Мы нашли цель — и должны были её уничтожить.

— Курс триста тридцать, полный ход! — отдал приказ командир.

Штурман засёк время на секундомере. Никто не произнёс ни слова. Мы ждали.

Прошло сто двадцать секунд. И вдруг под водой раздался глухой взрыв. Лодку тряхнуло, кто-то не удержался и схватился за поручни. Командир с лёгкой улыбкой продолжал смотреть в перископ:

— Одна есть, — шёпотом сказал он.

Офицер тут же рванул в дальние отсеки, чтобы подтвердить попадание. В отсеке раздался одобрительный крик экипажа:

— Есть!

— Тихо! — резко оборвал командир.

И в ту же секунду прогремел второй взрыв. Лодку снова тряхнуло.

— Вторая есть, — спокойно констатировал командир.

Раздался страшный металлический скрежет. Судно, видимо, переломилось пополам, и этот ужасный звук словно резал душу. Эхо его разносилось по всей акватории.

— Вот и эсминцы проснулись, — пробормотал командир. — Четыре штуки. На Полном ходу. Если нас засекут, дизели нас не спасут.

Через несколько секунд последовал третий взрыв. Потом четвёртый. Вспышки зарева осветили воду вокруг нас, словно день наступил. Второе судно тоже разрывало на куски, скрежет металла снова пробежал морозом по спинам.

Но радость была недолгой. Эсминцы уже шли на поиски. Волны начали подниматься. Пытаясь уйти под шноркелем, мы почти стояли на месте, волоча за собой тяжёлый груз дизелей.

И вдруг над нами засвистели снаряды. Один из них рухнул прямо перед носом перископа . Командир, резко отшатнувшись, закричал:

— Погружение! Девяносто метров! Перископ и шноркель опустить! Дизеля заглушить, перейти на электродвигатели!

Лодка ушла в глубину. Впереди нас ждала игра в кошки-мышки.

Из резкой тишины командир произнёс:

— Теперь ждём ответку.

Командир подошёл ближе к сонаристу. Сонарист, повернувшись в сторону командира, шёпотом прошептал:

— Сто шестьдесят курсом на нас.

Среди глубокой тишины понемногу становился слышен шум приближающихся винтов. С каждой секундой он становился всё ближе и ближе, звук был настолько мерзким и пугающим, что многие садились на колени, охватываясь за железо с пустыми глазами. Было слышно тяжёлое дыхание экипажа.

— Курс двести сорок, тихий ход, — приказал командир.

Эсминец подходил всё ближе, звук винтов становился невыносимым. Некоторых матросов трясло, дыхание учащалось, у некоторых наворачивались слёзы. Мне самому стало очень жарко, будто стою летом на пляже в куртке — всё прилипло к коже, пот начал выступать. И вот он проходит прямо над нашей головой. Спустя несколько секунд вода вокруг вздрогнула. Первая серия глубинных бомб взорвалась где-то сбоку — ударная волна прокатилась по корпусу, повалив одного из матросов, не успевшего за что-либо ухватиться.

Через мгновение раздался новый, гулкий взрыв — на этот раз ближе. Вибрация прошла через весь отсек. Лампочки мигнули, приборы на мгновение зашкалили. Лодка дрожала, как натянутая струна. Но корпус держался.

— Он уходит, шум всё дальше и дальше.

Экипаж выдохнул. Все потные, мокрые, но по глазам было видно — они рады, что пережили атаку.

— Ну вот, представление окончено, — радостно сказал командир.

Вдруг сонарист начал сильнее вслушиваться и шёпотом выкрикнул, задыхаясь от страха:

— Чёрт! Шум, сто сорок градусов, курсом на нас!

— Нет... Проклятье... Мы их не ждали, — прошептал командир.

Командир подошёл к столу штурмана, где лежала карта. Вдруг корпус лодки едва ощутимо содрогнулся — это был гидроакустический пинг. Эсминцы начали искать нас активным сонаром. Командир прижался спиной к столу. В его глазах была пустота, страх. Второй пинг.

— Глубже, — шёпотом проговорил командир.

— Глубже? — переспросил инженер.

— Глубже.

— Десять градусов, корма вверх.

Лодка медленно тонула в бездну. Был слышен только глухой гул воды, давящей на стальной корпус. Лёгкие трески металла поначалу были тонкими, словно кто-то царапал ножом по жестяной банке.

— Сто метров.

Корпус издал сухой щелчок, будто кто-то ударил кулаком по переборке. Это было обычным делом, но каждый знал: сталь испытывают на прочность.

— Сто пятьдесят.

Треск усилился. Металл скрипел уже настойчивее, будто лодку сжимали невидимые тиски. Лёгкий звон прокатился по балке, словно кто-то провёл по ней ломом. Воздух стал ощутимо плотнее, уши закладывало, головы ломило от внутреннего давления.

— Сто восемьдесят.

Теперь звук напоминал глухое дыхание. Корпус начал "петь" — длинное низкочастотное гудение шло по всем отсекам. Это было самое пугающее: лодка будто стонала. Местами переборки издавали короткие, сухие "клац", словно кто-то вставлял новые замки в двери.

Командир наблюдал за глубиномером, тяжело вдыхая и выдыхая. Его трясло, но он пытался это скрыть. Однако глаза говорили обратное.

— Двести.

Казалось, потолок начал "садиться". Металл скрежетал, подвывал, напряжение ощущалось всем телом. Где-то в корме что-то дребезжало. В отсеке стояла тишина — никто не двигался. Даже дыхание стало едва слышным.

Шум винтов усиливался, всё ближе и ближе. Гидроакустический пинг действовал на психику, словно молот.

— Двести пятьдесят.

Лодка зазвучала, как живое существо. Стонущий гул стал густым, металлические звуки будто подползали со всех сторон. Порой корпус резко "щёлкал", словно трескалась сосулька, но потом затихал, будто проверяя, готова ли лодка сдаться. Чувствовалось, как вся конструкция сжимается, даже пол под ногами казался мягче. Вдруг болты начали отлетать от сильного давления один за другим. Мы все подпрыгнули от неожиданности и присели, пытаясь лечь, чтобы болты не задели.

Командир, схватив за плечо рулевого, приказал подняться на десять метров выше.

И тут шум винтов прошёл прямо над головой, а гидроакустический пинг стал работать быстрее, словно таймер на взрывчатке, когда остаются последние секунды. Вдруг раздался взрыв бомб. Вибрация сильно прошла через весь отсек, сбивая с ног. Лампочки замигали, вещи падали, сосредоточиться было невозможно.

— В моторном отсеке течь! — донёсся сдавленный крик механика. — Вода льёт! Нужны уплотнители!

— Где уплотнители?

— На носу!

Я с Лирбольдом побежал на нос за уплотнителями. Глубинные бомбы снова были сброшены — лодку трясло, экипаж валился с ног. С трудом, падая несколько раз, мы добежали. Прибыв в торпедный отсек, я увидел, что всё завалено продуктами. Пришлось всё переворачивать. Спустя какое-то время мы нашли уплотнители и вытащили их из завалов. Схватив их, мы побежали в машинное отделение.

Как только вошли, сразу промокли до нитки. Осталось найти кувалду. Обернувшись, я увидел, что уже несут. Я продолжал держать уплотнитель, чтобы его можно было нормально забить. Вдыхая, я вдохнул слишком много воды носом — неприятное чувство между носом и ртом не давало покоя, но я упорно продолжал держать уплотнитель. Инженер начал забивать. Понемногу дело сдвигалось, и вот, наконец, забили. Однако уплотнитель понемногу вылазил обратно, пришлось подставить доску как опору. Течь остановлена. Мы промокли до нитки ледяной водой, но хоть охладились от пота.

Инженер доложил командиру, что течь в машинном отделении устранена. Командир нас похвалил:

— Сильно досталось, но мы живы — это главное. Эсминцы отстали, их уже не слышно. Переждём пару часов, возможно больше. Вдруг будут ждать нас сверху, сюрприз устроят. Но мы будем на тихом ходу продвигаться. Терпение у них лопнет, и они уйдут.

Экипаж с облегчением выдохнул.

— Откачайте воду помпой, а я пойду проверю все отсеки, — сказал инженер, покидая отсек.

Откачав воду и проверив, что повреждений больше нет, все разошлись. Наступила снова тишина — долгая, гнетущая. Атмосфера была такая, что можно было сойти с ума. Из тишины было слышно только капанье остатков воды и собственное дыхание, которое со временем начинало действовать на нервы. Я решил пока что остаться в машинном отделении и посидеть на углу возле горящих дизелей, чтобы подсушить одежду. Рядом со мной сидел механик, скрутившийся в комок. Он удивлённо спросил:

— Как ты себя вёл так спокойно, когда мы чуть не погибли? Я чуть не заорал, меня остановили — рот закрыли, держали за руки и ноги, даже двигаться не мог.

— Мне тоже страшно. Нам всем страшно. Но мы этого не показываем. Если издадим хоть один писк — нас найдут. Даже если громко дышать, нас услышат сверху.

— И зачем я пошёл добровольцем сюда? Нервы уже сдают. Протяну ли я до конца? Боюсь представить, если это была ещё мелочь... Наверное, это ещё не всё, — отчаянно проговорил механик.

— А ты новобранец?

— Да, это мой первый поход. Нервы вот-вот лопнут. Мне рассказывали, что подводники — это элита, герои. И действительно, их так считают. А вот условия здесь — просто ад. Мало места, вечно за что-то цепляешься, постоянно потный, вонючий, особенно в машинном отделении — там до семидесяти градусов, в толстой форме. Один туалет на пятьдесят человек. Это же кошмар. Одна койка на троих — после смены ложишься в другую потную вонь. Многие спят на полу. И зачем нужна эта война? Я не понимаю. Отправляют воевать бедных, а богатые делают бизнес на войне. Это идиотизм.

— Полностью с тобой согласен. Война для бедных. Если мы начнём проигрывать, богатые сразу сбегут и бросят нас. Потом будут рассказывать, как героически сражались, и раздавать медальки, которые к чёрту никому не нужны. Жизни людей не вернуть...

Мы ещё немного посидели. Одежда подсохла. Механик, с которым я разговаривал, уснул прямо возле дизеля. Я тихо пошёл к себе в койку. Все уже спали. Я тоже решил лечь, но невыносимая вонь мешала уснуть. Меня начинало тошнить, я еле сдерживался. Каждый вдох сопровождался рвотным рефлексом. Хоть бы глоток свежего воздуха... Но я как-то сумел привыкнуть и, наконец, уснул.

Спустя десять часов. Шумов не было. Мы всплыли на перископную глубину командир рассматривал всё вокруг, два судна которые мы торпедировали пошли на дно. Так что это первые судна потоплены этой лодкой. Но вот, что будет дальше... Вернёмся ли мы живыми?

— Вижу дым с места атаки суднов. Судна ушли на дно. Так и доложите квадрат АН пятнадцать, два судна типа Либерти потоплены — сказал командир.

Убедившись, что никого рядом нет мы всплыли и продолжили маршрут в Ла-Рошель. Несмотря, что бомбы нас задели, лодка оставалась в отличном состоянии. Море снова шумит, но уже не так сильно. Однако дополнительно всё небо оставалось закрытым тучами.

Вторая группа вахтенных поднялась на рубку в том числе я. Один из матросов поднявшись произнёс выдыхая:

— Я от такого в штаны наложил.

— Не бойся, я тоже, но хорошо, что сейчас пока всё спокойно.

— Это мой первый поход, это просто ужас какие нервы нужно иметь, я думал сердце от такого лопнет, его так сжимало...

— Есть такое, но если хоть немного голосок издадим то нас обнаружат. Они даже услышат если кто-то уронил вилку. Поэтому шёпотом нужно общаться, голос издаёт вибрацию и тихо передвигаться.

— Это сложно, меня тресло, холодом продуло, жарко, всё тело липкое, одежда мокрая приклеилась, воздух вонючий, пропитанный потом, запахом носков и тухлых яиц, даже помыться негде ещё голову будто раздавит.

— Нечего привыкнешь, если захочешь жить. Хочешь жить умей вертеться — с ухмылкой ответил ему.

— Теперь мне страшно и тресёт, я такого не ждал.

— Всё мы не ждали этого, нам говорят одно, а встречем другое. Жизнь на берегу отличается от моря, а не так как нам говорят, что тут легко.

— Ты прав — покачав головой ответил матрос.

Снизу слышно шум, что мы меняем курс, рядом был обнаружен конвой, наша лодка преследует его и корректирует направление.

Один из матросов нам в верх рубки громко сказал:

— Мы меняем курс, на квадрате АК шестьдесят пять замечен английский конвой, тридцать грузовых судна. Эскорт у них состоит всего из пяти эсминцев, это будет проще. Они хотели в тайне переплыть в шторм, но наша лодка U-37 под командованием Клита Бертольда обнаружила вражеский конвой, ей отдан приказ пока не атаковать, а следить за курсом.

— Это теперь похоронная атака будет? Что же нас ждёт — с интересом спросил Марк.

— Да, теперь мы будем будем похороненны в стальном гробу — я в ответ ответил.

— Эй ребята, какие ещё похороны, я ведь ещё не трахался — ответил матрос.

— Ну мы и тут неплохо трахаемся — шутливо ответил Марк.

— Ещё жизнь во все дырки имеет нас — я шутливо ответил ему.

— Припоминаю, меня в школе математика так затрахала, я думал, что стал затраханой собакой.

— Ого! С собакой? Тебе нравятся узкие дырочки? Неплохо — удивлёно спросил Марк.

— Собаки это ладно, но один парень в моём посёлке если верить сплетням, то крысой он дрочил свой член, от вагины до горла спокойно доставал и через рот выходил.

На рубку тихо поднялся командир, мы заметили как он залез, а вот матрос нет и он продолжал такие вещи говорить.

— Не понимаю какими идиотами нужно быть, чтобы с крысой это делать — я поражёно ответил.

— Не знаю, видимо любовь к животным так и выглядит

— А хочешь с лодкой потрахаться? Нужно тряпку отрахать и помыть полы — из тишины командир резко шутливо произнёс из-за спины.

Мы все заржали как лошади от неожиданности чуть ли не падая вниз.

— Ладно, не отвлекайтесь от обзора своих секторов, я вниз, если что кричите.

После чего мы продолжили

— А как он додумался крысу использовать для члена? Наверное тугая — я шутливо произнёс.

— Наверное жизнь заставила познать знания, но за то крыса девственницей была — шутливо сдерживая смех произнёс матрос.

— Интересные у вас уроки биологии, вот бы практика была, я бы трахнул одноклассниц когда учился в школе, ещё те были дырочки — фантазируя произнёс Марк.

— Что-то вы все стали честными, меня это пугает — ответил я.

— Ну а разве ты не хотел трахнуть своих одноклассниц? Или даже в тёплый рот — шутливо произнёс Марк.

— Хотел, но не сделаю, потому что я джентльмен — я твёрдо ответил.

— Джен... Джен... Джент... Джентльмен! Быть не может — наигранно как в театре заржавши на всю лодку произнёс Марк.

— И вообще-то мы на войне, какой ещё секс может быть? Сдурели походу — я ответил.

— Не прикрывался войной, может ты просто боишься? Возможно ты раз вставишь и копыта откинешь — еле сдерживая смех сказал Марк.

— Если и вставлю, то только в человека которого люблю.

— Ой ой ой, какой ты правильный, тогда лучше палки в колёса вставить.

— Конечно правильный, мой малыш достоин лучшей.

Марк от этого засмеялся ещё сильнее, что аж подавился слюной.

— Да заткнись ты уже свой рот, ты меня позоришь — я сказал пытаясь прикрыть его рот рукой.

И тут резко раздался громкий голос

— Самолёт пеленг сто восемьдесят — громко крикнув матрос показав рукой.

Мы все обернулись назад и посмотрели биноклем, увидев силуэт самолёта я закричал:

— Тревога! Погружение! Все вниз!

Мы спустились закрыв люк. Командир приказал взять глубину девяносто метров. Прошла минута, нас не атаковали.

— Видимо нас не успел заметить, повезло — удивлённо произнёс командир.

— А может это была чайка?

— Возможно, сразу не поймёшь, ничего страшного, бывает, главное, что реакция хорошая. Но самолёт мог бы и сбросить куда нибудь, всё равно кто будет проверять попал или нет? Никто не увидит.

Спустя десять минут мы всплыли я со своей вахтенной группой собирались обратно залезать на рубку, пока ждал своей очереди подняться, точнее я был последним, командир угостил нас конфетой и подошёл к тому самому механику который пришёл в центральный пост подышать свежим воздухом у которого чуть не сдали нервы после эсминцев.

— Да... Это вам не пароход — улыбнувшись командир протянул ему конфету.

— Ага, было познавательно — тоже улыбнувшись взял конфету.

Резко атмосфера прерывается, как только встал на лестнице подниматься с рубки крикнули.

— Самолёт двадцать градусов пикирует, все вниз!

Я быстро спрыгнул и отошёл от лестницы. У механика резко расширились глаза, командир резко отошёл от лестницы дав всем спуститься, началась путаница пока все бежали на свои посты переципаясь самолёт успел сбросить одну бомбу, лодку дёрнуло, терпимо, но некоторых с ног сбило, один вообще перецепился и головой об угол стола ударился, его лицо было в крови. Потом на второй заход спикировал и сбросил вторую, лодку снова дёрнуло. Самолёт улетел, повреждений не было.

— Вот и всё, представление окончено — поправляя фуражку произёс командир.

На борту стояла гробовая тишина, и слышно было только шум дизелей. Мы даже не успели погрузиться, всё произошло быстро. В конечном итоге мы продолжили плыть в надводном положение тем же курсом.

Девятый день похода.

Шторм и не думал заканчиваться: волны бушевали, дождь лил как из ведра. Мы медленно следовали по курсу, периодически встречая вражеский флот и авиацию. Бесконечная смена вахтенных. Внутри лодки царила тишина и скука. Те же завтраки, обеды и ужины — всё однообразно. Казалось, что мы плывём целую вечность: минуты становились часами, сутки — месяцами.

Проснувшись от будильника, я почувствовал, что язык присох к горлу, а во рту стоял привкус тошноты. Запах внутри был невыносимый, но к нему уже притупляешься. На борту — тишина. Все такие же без настроения, как и я: ведь мы не успели из-за шторма догнать конвой, и он ушёл. Отсутствие успеха давило на нервы.

Настала моя смена. Группа собралась без десяти восемь. По традиции положено сменять предыдущую вахту на пять минут раньше. Мы молча ждали. Повар принёс утренние кофе и кружки. Мы пили его, пока холодный ветер время от времени пробивался внутрь лодки через рубку — редкий глоток свежего воздуха. Когда вахта начала спускаться, мы как раз допивали кофе. Поблагодарили повара и один за другим поднялись наверх. Шторм бушевал всё так же, но немного стих. Лодку всё равно сильно кидало.

Как только мы вылезли, оказались мокрыми до нитки. После духоты и жары внутри это было особенно неприятно: ледяная вода, забитый нос, слезящиеся глаза, а сверху ещё и холодный ветер в лицо. Слышать товарищей можно было только через силу.

Прошло больше четырёх часов. Шторм снова усилился, и мы почти перестали двигаться. Пришлось погрузиться. На борту воцарилась глухая тишина: только слышно, как с лестницы капают капли. Внутри же мы кипели от злости: не догнали конвой и не могли даже доплыть в порт. Командир сказал, что мы пока свободны, можем заняться своими делами.

Вдруг за моей спиной что-то грохнуло. Обернувшись, я увидел штурмана, лежащего на полу, и командира, бегущего к нему.

— Эй, что с тобой? Только этого нам не хватало… — Растерянно произнёс командир.

Я подбежал, и вместе мы уложили штурмана на сиденье в центральном посту, позвали врача. Врач тут же прибежал, начал проверку и расстегнул кофту. Штурман был весь красный, мокрый, с бешеным пульсом. Врач метнулся в носовую часть и вернулся с тонометром. Надел манжет, померил давление.

— Сто шестьдесят на восемьдесят пять — тревожно произнёс врач.

— Дерьмо — вытирая лицо фуражкой, отозвался командир.

— Похоже на тепловой удар или повышенное внутричерепное давление. Если второе — свежий воздух не поможет. Может быть и хуже. В любом случае его нужно срочно изолировать.

— Чёрт… Давайте уложим его в койку, закроем шторой и дадим кислородную маску.

Штурман приоткрыл глаза и пошатываясь присел.

— Ты как? — Спросили мы.

— Ужасно… меня тошнит… дайте ведро — прохрипел он.

Он едва успел схватить ведро и тут же вырвал туда. Вонь стояла жуткая: еда, дизель, пот, носки, тухлые яйца — и теперь ещё рвота. Никто не решался вынести ведро: даже прикрывая нос тряпкой, нас самих начинало выворачивать. В итоге командир взял и сам вынес, сам вымыл. Удивительно: любой другой командир заставил бы нас. Но это не спасло — запах всё равно распространился по всей лодке.

Лёжа в койке, я надел кислородную маску. Даже через неё чувствовался привкус рвоты. С торпедного отсека доносились жалобы:

— Чёртово место… теперь тут рыгакой воняет. Ужас, сейчас сам блевану, невыносимо!

— Вот именно, зачем с такими болячками сюда людей отправлять?

— Медкомиссии зад бы надрать…

Дальше разговор стих. Я хотел порисовать, но лёжа это неудобно. Взял книгу. Повезло, что у меня нашлись экземпляры без цензуры и пропаганды. Кроссворд — тоже вариант, но ближе к ночи мозги и так уже отключаются.

Вдруг кто-то зашептал моё имя. Я отодвинул штору — передо мной стоял Лирбольд с двумя кружками.

— Держи — сказал он, протягивая мне кружку.

— С чего щедрость? И откуда тут вино? — Удивился я.

— Командир решил побаловать. В заначке прятал бутылки.

— Это всем?

— Нет. Только нам с тобой. Видимо, больше доверяет.

— А с чего бы?

— Без понятия. Но понимать он умеет.

— А если кто-то найдёт бутылки и нассыт туда?

— Тогда будет ополаскиватель для рта.

— Вот веселье будет… А чего командир так долго сидит в машинном отделении?

— Там на головке блока цилиндра болт вылетел с резьбой. Теперь новую нарезают. А он наблюдает, будто понимает что-то.

— Ясно…

— Ну, давай за здоровье. И спокойной ночи, — сказал Лирбольд, чокнувшись кружкой.

Шёл десятый день. Шторм периодически стихал, но наше местоположение так и не удавалось точно вычислить — солнца не было уже неделю. Однако приблизительные координаты мы всё же определяли, стараясь не сильно отклоняться от курса.

Из хороших новостей — только то, что штурману стало лучше: выглядел он так, словно с ним ничего и не происходило. Снова вернулись дежурства вахтенных. Лица у всех усталые, успеха не наблюдалось. Море беспощадно било в лицо ледяной водой, а холодный ветер сдувал с ног на мокрой скользкой рубке. Волосы, которые с трудом удалось уложить, уже были мокрыми — и я сам больше напоминал чучело, чем человека.

Вроде бы лето, а морозило, как зимой. Больше всего угнетало не сама погода, а то, что от холода постоянно приходилось бегать в туалет «по-маленькому». Главное, чтобы ещё цистит не прихватил — тогда точно будет беда.

Неожиданно на рубку поднялся главный моторист из машинного отделения — видимо, захотел подышать свежим воздухом. Впрочем, неудивительно: в машинном всегда пахнет только дизелем и горелым маслом, а температура держится около семидесяти градусов. Мотористы, по правилам безопасности, работают в плотной одежде и перчатках. Это для них настоящее мучение: пот льёт ручьём, форма пропитана маслом и дизелем. От одного их вида становится дурно, люди стараются обходить их стороной. Но мало кто понимает, насколько им тяжело. Вот так мотористы становятся частью корабля.

Я уступил ему место, чтобы он мог облокотиться, и оглядел со спины: форма вся в масле, руки чёрные, но лицо спокойное.

— Ну как тебе глоток свежего воздуха? — Спросил я.

Кашлянув в сторону моря, он ответил коротко:

— Нет. Дерьмо.

После этого молча спустился обратно. Я лишь удивлённо проводил его взглядом.

Штурман подошёл ко мне и сказал:

— Мотористы у себя в норе все такие странные. Дизеля любят, как мать.

— Уже заметно.

— Зато благодаря им дизеля довольные и «кушают» хорошо.

— Не спорю. Но когда заходишь в машинное отделение, блевать хочется от жары.

— Привыкнешь — ухмыльнулся штурман.

Через два часа ветер и дождь снова усилились, туман сгустился, видимость стала почти нулевой.

— Впереди, по правому борту, судно! — Резко крикнули.

Вахтенные всмотрелись в туман. На рубку поднялся командир, ему показывали рукой в сторону силуэта.

— Там! Я его видел!

Командир прищурился в бинокль. Видимость была ужасной.

— Вижу силуэт. Курсом на нас. Класс судна неопознан. Внимательно смотрите — если заметите раньше, докладывайте!

Но ветер свистел, волны безумно кренили лодку, вода хлестала прямо в лицо, а туман не давал рассмотреть цель. Всё тело промокло, дыхание сбивалось, нервы были на пределе.

Командир опустил бинокль и резко произнёс:

— Это не транспорт. Это эсминец. Он идёт прямо на нас!

— Все вниз! Погружение! На перископную глубину!

Мы ушли под воду.

— Поднять перископ! Включить синий свет!

Командир следил за эсминцем. Тот шёл прямо на нас и становился всё ближе.

— Готовность к бою. Держать дифферент ровно — лодку качать не должно.

Приказ быстро передали по отсекам.

— Открыть носовые торпедные аппараты: второй и четвёртый.

Командир прикидывал дистанцию, но волны мешали даже определить курс.

— Дистанция пять тысяч. Скорость цели — двадцать семь узлов. Курс отклонения — три градуса. Глубина — три метра.

Он ждал, чтобы подпустить эсминец ближе. Но вдруг силуэт исчез.

— Где он?! — Нервно бросил командир.

Волны мешали рассмотреть, паника нарастала. Вдруг — поворот перископа.

— Сто двадцать три пеленг! Дистанция около ста метров! Он идёт на таран!

— Срочное погружение! Быстрее! Иначе нас заживо похоронят!

Лодка нырнула в темноту. Гул винтов эсминца нарастал, переходя в оглушающий рёв.

— Глубинные бомбы! — Выкрикнул сонарист.

Взрывы сотрясли корпус. Лампы сорвало, инструменты полетели. Металл визжал, переборки гнулись. В воздухе — гарь, масло и страх.

Эсминец снова заходил сверху. Вторая серия взрывов была ещё сильнее. Лодку бросало, заклёпки летели, кто-то кричал, кто-то прижимался к переборке, закрывая голову.

Стиснув зубы, мы терпели. Казалось, корпус стонет вместе с нами, но держится.

Наконец взрывы прекратились. Но появилась новая опасность — звук сонара. Эсминец слушал нас. В отсеке воцарилась мёртвая тишина: слышно было только удары сердец и редкие глотки слюны.

— Двести шестьдесят градусов, курсом на нас — прошептал сонарист.

— Сто пятьдесят градусов, тихий ход — тихо приказал командир.

Мы ушли глубже, на сто семьдесят метров — в зону термоклина, где звук искажается. Но винты снова приближались. Лодку трясло, горло зудело от вибрации. Очередная серия глубинных бомб. Всё сыпалось, но лодка выживала.

Эсминец отступил, потом вернулся. Взрывы сотрясали корпус, как удары молота. В отсеке лица побелели, пот стекал по вискам. Но мы молчали.

Вдруг — тишина. Полная, гробовая.

— Курс сто девяносто. Тихий ход, — приказал командир. — Они думают, что мы повреждены и сдадимся.

Экипаж облегчённо вздохнул. Мы были живы.

— Доложите о повреждениях!

— Повреждений не обнаружено!

Мы выстояли. Лодка была цела. Атака длилась два часа, но каждая минута казалась вечностью.

Двенадцатый день в море. Эсминец прекратил преследование, но куда больше удивляло другое: противник, казалось, окончательно потерял страх. Практически у самых берегов Франции, где немецкий флот и авиация активно патрулируют, они нагло, не опасаясь, заходят и охотятся. Похоже, счастливым временам скоро придёт конец.

Шторм понемногу утих.

— Сколько смотрю — и каждый раз вижу новые лица.

— Да, я сам этому удивляюсь. Каждый раз новые лица, и даже имён не знаешь. Все такие молодые… Дети… Фантазёры… Идут и доказывают, какие они смелые. А потом со временем трезвеют: мозг начинает работать, и приходит понимание, что такое война. Сколько крови пролито — литров, без счёта слёз. Сколько сердец разбито, сколько будущего уничтожено… Они могли стать актёрами, певцами, инженерами — кем угодно. Но война, созданная верхушкой ради собственной выгоды, забрала всех. Теперь от них остались лишь воспоминания. А позже их забудут, как использованный презерватив.

— Честно говоря, меня жизнь достала, поэтому я сюда и пошёл. В ней ничего не менялось — одно дерьмо. Меня тошнило от этих счастливых рож. Возможно, я идиот, раз оказался здесь, но разбитое сердце ломало меня изнутри. Может, я уже тогда был мёртв внутри. Я не думал ни о жизни, ни о будущем, когда шёл сюда. Но когда оказался в критической ситуации, что-то изменилось. Я смотрел прямо в глаза смерти — там пустота. Смерть — это конец книги. Человек своей жизнью пишет книгу. И я осознал, что хочу жить. Но не опоздал ли я с этим решением?

— Ты осознанный человек. Я удивлён, что встретил тебя. Я знал, что такие существуют, но не думал, что встречу в реальности и буду разговаривать с одним из них прямо здесь. По сравнению с большинством членов экипажа ты другой. Ты, как и я, что-то понял.

— Всё настолько плохо с ними?

— Скорее да, чем нет. Есть ярые патриоты, но ничего… Со временем поумнеют.

— Надеюсь.

— К тому же, те, кто громче всех оскорбляют противника, почти всегда сидят где-то в тылу и рассказывают, как у нас тут всё прекрасно и мы побеждаем с нулевыми потерями. Вот скажи: что нам сделала Европа? США? СССР? В чём виноваты обычные люди? Это мысли адекватного человека. А мысли идиота — если сказали истребить, значит истребить.

— Полностью согласен. А те, кто хочет продолжения войны, сидят в тылу, катаются на дорогих «Мерседесах» и мотоциклах БМВ, на которые обычному человеку никогда не заработать. Устраивают парады по случаю дня рождения Гитлера, машут флажками, якобы в знак поддержки. Смотреть противно — блевать хочется. Если им так нужна война, пусть берут винтовки и идут воевать. Но почему-то «долг» всегда требуют только с простых людей который они не брали.

— Война — для бедных. Они веселятся, а ты иди воюй: останешься без ноги, без руки, а то и погибнешь. А командиры получит медали и будут лыбиться с улыбкой до ушей. Честно, тошно на них смотреть. И ведь ещё находятся те, кто их защищает — больные на голову. А если ты выживешь, то инвалид им не нужен. Им нужен герой — целый и удобный для пропаганды.

— Кстати, давай поговорим о твоей невесте. Я кое-что проанализировал и сделал некоторые выводы.

— Постойте, мы пока что просто друзья…

— Нет. Вы будете парой.

— Но как? Она меня до сих пор не простила. А может, уже забыла, как страшный сон…

— Не все девушки одинаковые. Часто их жестокость — это маска. Вспомни, когда ты подарил ей цветы: ты видел, какой она была счастливой. Она сама обняла тебя и прямо сказала, что ты поднял ей настроение после тяжёлого рабочего дня. А потом, из-за пустяка, вы поссорились — и она заявила, что ей всё равно, что она никогда о тебе не думала. Понимаешь? Девушка прячет боль за маской, которую носит постоянно. Это её защита. Когда в гневе говорят "мне всё равно", "я была с тобой из жалости" — парни верят сразу. А если задело — значит, она дорога. Если девушка злится, значит, она настоящая перед тобой. Значит, доверяет.

— Но как мне это поможет? Понять — ладно, а мириться как?

— Этот ответ ты должен найти сам.

— Спасибо, потрясающий ответ…

— Ладно. Во-первых, не нужно сейчас навязываться и писать ей письма.

— Я так почти два года делал — и ничего.

— Значит, что-то делал не так.

— Серьёзно? Меня её молчание уже выводит!

— Ты хочешь помириться или добить её?

— Конечно, помириться. Но когда вспоминаю её — нервы сдают.

— Вот в этом и проблема. Девушки чувствуют энергетику, а у тебя сейчас злость.

— И как она это понимает?

— Забыл? Девушек не зря называют ведьмами, — шутливо произнёс командир.

— Специалисты по разбиванию мужских сердец.

— Тогда расскажу свою историю.

— Уже можно книгу писать? — усмехнулся я.

— Возможно… история моей влюблённости началась ещё в школе, где-то во втором классе. Я покупал себе леденец на палочке, и в наборе шло кольцо. Оно было женским, поэтому я решил подарить его кому-то из девчонок в классе. Было несколько вариантов: Эмме, Мие, Ханне, Кларе.

Эмма была не только отличницей, но и достаточно привлекательной для своего возраста. Но как-то банально дарить подарки красивым девушкам, а возможно, просто моё сердце искало отмазки и тянуло к другой. Мия тоже была своего рода отличницей, но более универсальной. Ханна была слишком мягкой, порядочной девушкой, без приукрашений. Клара же была очень энергичной, заботливой и жизнерадостной. Мы больше всего времени проводили вместе на переменах, веселясь, а больше всего ей нравилось играть в прятки.

В итоге я решил подарить кольцо ей — и не зря. Она была слишком удивлена и, как будто, счастлива. Со стороны это выглядело почти как предложение руки и сердца. На удивление, даже одноклассники отнеслись к этому нормально, без высмеивания. Мы даже по дороге домой любили играть в догонялки. Но, увы, тот самый день всё же наступил.

Когда пришёл день, и были готовы результаты контрольной работы, один одноклассник, увидев меня перед входом в класс, сказал с насмешкой:

«Ха-ха, у тебя низкая оценка».

Я потом рассказал об этом родителям, и они пришли с претензиями к нему за такую наглость. А он начал утверждать, что ничего такого не говорил, и пошёл ныть учительнице. Та в итоге сказала, чтобы никто со мной не разговаривал. У этой стервы ещё и смелости хватило такое сказать. Но, конечно, на перемене все её проигнорировали и спокойно разговаривали и играли со мной.

Однако из-за давления этой стервы мы с родителями решили перевестись в другую школу. Хотя забыл ещё сказать: эта стерва целовалась взасос со своим мужем прямо на уроке! А нам при этом говорила: "Пишите до того абзаца", потом снова, а сама сосётся и сосётся. Я бы ей тряпку, вымоченную в дизеле и масле, прямо в рожу кинул за такое отношение к ученикам!

— Да тут реально можно написать целую книгу по такому сюжету.

— Это да. Но уже в другой школе я влюбился в другую. Неудачно. Один придурок, как резаный, орал, что я в неё влюбился. Потом начались недовольства — и на этом всё закончилось. Потом я влюбился в ещё одну, но она была на класс старше. Чуть позже я узнал её имя и решил написать письмо: "Привет, давай познакомимся как друзья?"

Только потом понял, какой бред написал. Ответа, естественно, не получил. Но даже не жалею, что ничего не вышло. Позже она выбрала себе мужика, который работает в полиции. Я сомневаюсь, что она полюбила его за внешность или характер. Внешне он был как быдло, хоть и очень накачанный. Такие, кстати, в пехоту не годятся — якобы больной. Так что, скорее всего, выбрала его из-за большой зарплаты. Да и вообще, адекватный человек не стал бы выбирать полицейского.

Потом у нас в классе появилась новенькая. Я сначала особо не обращал на неё внимания. Но однажды по дороге домой одноклассник сказал, что влюбился в неё, и у меня внутри возникло странное чувство. Позже я понял, что сам был в неё влюблён. Но вскоре этому однокласснику пришлось переехать в другой город по семейным обстоятельствам. Я отправлял ему письма, но ничего не получал в ответ. Не знаю, жив ли он вообще.

Со временем я окончательно понял, что люблю её. Мы даже общались после школы, и нам повезло стать парой. Но были нюансы: мы очень часто ссорились по мелочам. А один раз вообще поссорились на три года — из-за того, что она не знала, как выглядит моя сестра, и обиделась, что я долго разговаривал с ней на улице.

— Серьёзно? Ссориться из-за разговора с сестрой? Даже если бы это была подруга — что плохого, если давно не виделись?

— Ну это девушки, сам понимаешь. Профессиональные актёры драм.

— Да уж, сложно вам было. Но как вы всё это не бросили?

— Просто любил искренне. Это и давало силы не сдаваться.

— Сильная у вас сила воли.

— Но ведь у тебя тоже сильная воля. Ты не сдался, даже когда твоя любовь тебя игнорит. Она игнорит именно из-за остатка обиды, а не потому, что ей всё равно. Мы с тобой похожи.

— Возможно.

— Значит, и у тебя получится. Не парься.

— Не факт.

— Кстати, скажу ещё одно — может пригодится, а может и нет. У большинства девушек на первом месте не любовь, а секс. Возможно, она проститутка, а возможно, просто не понимает что-то в этой сфере. Вот скажи: если у тебя никого не останется, что для тебя будет важнее в трудную минуту — поддержка или секс? Может, я не совсем правильно сравнил, но, думаю, смысл ты понял.

— Разумеется, поддержка.

— Вот! А в отношениях вообще все постоянно капризничают. Например, человек не хочет суицида — он просто хочет поддержки, но этим могут воспользоваться против него. Так что даже если взять пример расставания, виноваты всегда оба. А если кто-то обвиняет только другого — значит, всё понятно кто виноват в расставании. И ещё: учись на ошибках других.

— Вы прямо философ.

— Возможно. Хотя я и так тебе слишком много навязал. Мы уже почти доплыли до базы, так что можно потом нажраться и поспать на нормальных диванах.

— Если не уснём.

— Это да. Думай только о хорошем — всё будет хорошо. И заодно пригласи меня на свадьбу, я даже выпью.

— Вам лишь бы выпить.

— За ваше счастье, разумеется, — смеясь ответил он.

— А точнее — просто выпить всё!

— Разумеется!