Волны, несущие смерть Gee Wee Игнат пишет и никак не поймает нужный настрой. В поисках живого слова он добирается до Бережков — вроде бы сонного поселка у моря. Только за этой сонностью прячутся старые морские предания и законы, что оберегают здешних от морского гнева. Он скептик, ему смешны их разговоры. Но вскоре Игната накрывает: кошмары, предостережения, жуткая богиня — и вот уже не разобрать, где явь, а где дурной сон. Его затянуло в давнюю игру, ставка в которой — разум и душа. Успеет ли он понять, что скрывают Бережки, пока не стал частью мрачной легенды? «Волны, несущие смерть» — про то, как разум столкнулся с мистикой, про то, чем платят за вдохновение, и про то, как легко сгинуть там, где всем правят жестокие законы. ==================== Пролог Солнце, словно раскалённый уголь, висело в зените, выжигая последние следы утренней прохлады. Волны лениво накатывались на берег, облизывая горячий песок белой пеной. Игнат, полулёжа на надувном матрасе, прикрыл глаза, стараясь уловить хоть дуновение ветерка. Лето в этом году выдалось невыносимо жарким, и море было единственным спасением. Он прибыл сюда, в этот забытый богом уголок, в поисках вдохновения для своего нового романа. «Надо же, Бережки…» – вспомнил он название посёлка и улыбнулся. – «Тихое место с привкусом старины и запахом моря». Он опустил руку в воду, ощущая приятную прохладу. Солёная влага ласкала кожу, словно приглашая в свои объятия. «Тишина моря обманчива, как улыбка мертвеца», – внезапно пронзила его мозг навязчивая мысль. Он попытался её отогнать, как назойливую муху, но она уже пустила корни в сознании, отравляя безмятежность. В следующее мгновение напускное спокойствие взорвалось, словно мыльный пузырь. Вместо ласкового прикосновения прохладной воды Игнат ощутил ледяную, нечеловеческую хватку. Когтистая, склизкая рука вырвалась из бездны и впилась в его запястье. Не успев даже осознать, что происходит, Игнат издал хриплый, полный ужаса крик, который тут же потонул в плеске волн. Он чувствовал, как нечто распороло кожу до костей и мяса. Острая, обжигающая боль пронзила его руку, словно её придавили раскалённым утюгом. На мгновение Игнату даже показалось, будто кто-то вырвал кусок плоти, оставив зияющую рану. Он увидел, как вода вокруг окрашивается в красный цвет. Игнат попытался вырваться, но хватка была мёртвой, словно капкан. Его тянули вниз, в холодную тьму, где солнечные лучи теряли свою силу, а надежда превращалась в лёд. Боль была такой нестерпимой, что он перестал чувствовать что-либо, кроме неё. Игнат уже не пытался сопротивляться, тело сковал ужас и оцепенение. Его начало топить. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний: мать, детство, первая любовь… Всё угасало. Вдруг, словно из последних сил, рука разжала хватку. Игнат вынырнул на поверхность, захлёбываясь солёной водой. Левая рука повисла плетью, кровь продолжала хлестать из раны. Боль – нестерпимая, изматывающая – пульсировала в каждом нерве. Сознание мерцало, готовое погаснуть. В агонии он перевернулся на живот и, загребая здоровой рукой, начал отчаянно грести к берегу. Каждое движение отдавалось адской болью в раненой руке, но страх смерти был сильнее. Адреналин гнал его вперед, заставляя забыть об усталости и боли. Берег казался недостижимым, но Игнат продолжал грести, словно одержимый. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног, только жгучую боль в руке и отчаянное желание выжить. Наконец, он ощутил под собой твёрдую землю. Из последних сил он выполз на песок, обессиленный и окровавленный. *** Он лежал на жёсткой кушетке в полумраке избы. Пахло травами, дымом из печи и чем-то терпким, лекарственным. Старая знахарка, бабка Марья, что жила на отшибе, что-то бормотала над его рукой, промывая рану отваром. Фельдшер, старый пьяница Зосима Яковлевич, лишь развёл руками, констатировав рваные раны и выписав какую-то мазь, в эффективности которой сомневался сам. Игнат смотрел на перебинтованную руку и не мог поверить, что остался жив. Острая боль немного утихла, но пульсировала вопросами в подсознании, напоминая о пережитом кошмаре. Что это было? Что его схватило? Животное? Вряд ли. Слишком сильная хватка, слишком леденящий ужас. Этот небольшой городок, затерянный на побережье, назывался Бережки. Здесь время текло медленнее, а память хранила отголоски древних, языческих времён. Православие здесь причудливо переплеталось с суевериями, с верой в леших, водяных и русалок, что обитали в окрестных лесах и водах. «Море молчит, но помнит всё», – говорили старики, хмуря брови, когда надвигалась буря. И если начинали подниматься волны, это был верный знак, что кто-то нарушил древний закон, разгневал морских духов. Нужно было бежать, молить о прощении, пока гнев моря не обрушился на Бережки всей своей сокрушительной силой. Игнат, прибывший в Бережки в поисках вдохновения, теперь искал правду. Что схватило его в море? Какую тайну скрывает этот тихий, на первый взгляд, городок? И что означают эти страшные рваные раны на его руке, которые, казалось, не заживали, а лишь колко отсчитывали известный одному ритм. Не забудешь. Не осмелишься. Не спасёшься. Бабка Марья что-то говорила о «метке», о «гневе водяного» и о «древней плате». Он чувствовал, что его ждёт встреча с чем-то, что перевернёт его мир с ног на голову, с чем-то, что заставит его усомниться в самом понятии реальности. И в глубине души, несмотря на страх, росло мрачное, болезненное любопытство, смешанное с отчаянным желанием узнать, зачем он вообще остался жив. ---------- На новом месте приснись... Игнат, стирая со лба липкий пот, оставил на коже грязный след. Дорога из города до Бережков оказалась сущим испытанием. Последние километры «асфальта» больше напоминали зубодробительный полигон для внедорожников. Но вот он и здесь, на самой окраине цивилизации, в месте, где время словно выбросило якорь. Бережки встретили его могильной тишиной, нарушаемой лишь криками чаек, и насыщенным запахом йода. Деревянные домики, словно сгорбленные старики, жались друг к другу вдоль узких улочек, ведущих к морю. В воздухе ощущалась густая, пропитанная солнцем и солью, лень. Тридцати с небольшим, с непокорной копной тёмных волос и внимательными серыми глазами, Игнат казался здесь инородным телом. Городской франт, как окрестили бы его про себя местные. Писатель, – поправил он себя мысленно. Вернее, пока еще «стремящийся» им быть. Его последний роман, робкая попытка психологического триллера, с оглушительным треском провалился, оставив после себя лишь гору разгромной критики и дыру в бюджете. Теперь он замахнулся на иное – эпическую сагу о противостоянии человека и стихии, о древних богах, что дремлют в морских глубинах, дожидаясь своего часа. И Бережки казались идеальным прибежищем для вдохновения. Он заранее договорился об аренде комнаты у бабы Насти, дальней родственницы по материнской линии. Она привечала приезжих, в основном рыбаков и дачников, бегущих от городской суеты. Её дом, выкрашенный когда-то в небесно-голубой, а теперь тронутый пеплом времени, цвет, выгодно отличался опрятностью на фоне соседских строений. Лазурь небес, будто растворившись в безжалостном солнце, оставила лишь призрачный, почти серебристый отблеск былой яркости. Баба Настя, высокая и сухощавая, с испещрённым морщинами лицом и пронзительным взглядом, встретила его у порога. – Здравствуй, Игнатий, – проскрипел её голос, словно несмазанный дверной замок. – Проходи, чего на солнце стоять. Дом теперь твой, на время. Комната оказалась небольшой, но уютной. Кровать, стол, стул и старый шкаф. На стене висела икона Николая Чудотворца, покровителя моряков и путешественников. Игнат бросил сумку на пол и подошёл к окну. Отсюда открывался вид на море, бескрайнее и завораживающее в своей мощи. Он достал из сумки блокнот и ручку, предвкушая первые записи. «Бережки. Царство тишины и медлительности. Кажется, что здесь ничего не происходит. Но стоит прислушаться – и услышишь шёпот вечности. Запах моря – терпкий, солёный, с пыльным историческим привкусом… и чем-то ещё, неуловимо пугающим…» Баба Настя позвала его на обед. На столе дымилась тарелка ухи, пахнущей костром и рыбой, и лежал ломоть свежего хлеба. – Угощайся, Игнатий, – пригласила она, усаживаясь напротив. – У нас тут просто, не город. – Спасибо, баба Настя, – ответил он, с жадностью вдыхая аромат ухи. – Здесь чудесно. Именно то, что нужно. За обедом они разговорились. Баба Настя рассказывала ему о Бережках, об их непростой истории, о местных обычаях. О том, как раньше здесь кипела жизнь, благодаря рыболовецкому промыслу, а теперь молодёжь стремится в города в поисках лучшей доли. О том, как важно чтить море и его обитателей, не гневить духов, издревле живущих здесь. – Море, Игнатий, – понизила она голос, – оно живое, слышишь? Оно чувствует всё, оно помнит. И лучше его не гневить. После обеда Игнат решил прогуляться по посёлку. Бережки оказались до смешного маленькими. Пару улочек, которые можно обойти вдоль и поперек за час. Здесь были покосившийся магазин с вывеской, словно просящейся на покой, обветшалый клуб, где, судя по афише, раз в месяц показывали старые фильмы, старая библиотека, такая же древняя, как и её хранительница, и причал с ржавыми рыболовецкими судами, помнившими лучшие времена. Пахло рыбой, водорослями и запустением. На улице ему повстречалось несколько местных жителей. Старик, гревшийся на лавочке у магазина, кивнул в знак приветствия. Женщина с корзиной грибов одарила его долгим, оценивающим взглядом. Мальчишки, играющие в футбол на пустыре, на мгновение прервали игру, провожая его жадными глазищами. Игнат чувствовал себя чужаком, но не изгоем. Местные были насторожены, но не враждебны. Он понимал, что ему потребуется время, чтобы заслужить их доверие. Вечером, вернувшись в комнату, Игнат погрузился в работу. Он изучал статьи о древних славянских верованиях, делал наброски сюжета, подбирал имена персонажам. Мысли путались, идеи ускользали. Он ощущал нарастающую усталость, но не мог остановиться. Ему казалось, стоит ему сомкнуть веки, и вдохновение покинет его навсегда. Глубокой ночью, измотанный и опустошенный, он всё же рухнул на кровать. Баба Настя оставила на столе кружку травяного чая. Игнат выпил его залпом, надеясь, что он поможет ему уснуть. Но сон не спешил. В голове роились обрывки фраз, лиц, мыслей. Перед глазами стояло море, безбрежное и тёмное. Наконец, когда он был готов сдаться, его сморило. Ему привиделось море. Но не то ласковое, спокойное, которое он видел днём. Это была живая, дышащая тьма, колышущаяся бездна под покровом ночи. Вязкая чернота воды, словно разлившаяся нефть, отражала лишь бледные обрывки луны, искажая их в жутких гримасах. Берега не было видно, лишь бесконечная, гнетущая даль. Под ногами ощущался зыбкий песок, холодный и влажный, словно земля из могилы. Вдруг, впереди, в самом сердце этой тьмы, возник свет. Слабый, мерцающий, словно заблудший светлячок. Игнат не мог оторвать взгляда. Невидимая сила влекла его к нему, как мотылька на пламя свечи. Он сделал шаг, потом ещё один, и песок под ногами стал вязким, засасывающим. С каждым разом холод проникал всё глубже, а морской запах становился всё более тошнотворным, пропитанным смрадом гнили и разложения. Свет приближался, и Игнат смог различить его источник. Это была старая, ржавая керосиновая лампа, покачнувшаяся на кривом, покосившемся столбе. Под её тусклым светом на песке сидела фигура. Нечто, облаченное в лохмотья из водорослей и рыбьей чешуи. Оно склонилось над чем-то, и от этого исходил жуткий, нечеловеческий шепот, похожий на плеск волн, перемалывающих кости. Игнат попытался закричать, но горло сдавил спазм. Он хотел развернуться и бежать, но ноги словно приросли к песку. Леденящий ужас сковал его, превратив в каменную статую. Фигура подняла голову. Игнат увидел лицо… Или то, что от него осталось. Гниющие лохмотья кожи, натянутые на череп, пустые глазницы, из которых выползали мерзкие морские черви. Изо рта торчали острые, словно иглы, зубы. От одного только вида этого кошмарного существа Игната пробила дрожь, замораживающая кровь в жилах. Существо протянуло к нему руку. Длинную, костлявую конечность, покрытую слизью и водорослями. На пальцах алели острые, почерневшие когти, готовые разорвать плоть. Оно заговорило, и его голос был подобен скрежету камней по стеклу. – Ты пришёл ко мне, – прохрипело оно. – Я ждала… Внезапно фигура с неестественной скоростью бросилась на него. Игнат закричал, сорвав голос в диком вопле ужаса. Он ощутил, как когтистая рука впивается в его горло, сжимая трахею. Воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами заплясали чёрные точки. Он задыхался, захлебываясь собственной кровью. Существо склонило своё гниющее лицо к его. Игнат увидел в его пустых глазницах отблеск собственной погибели. Он умрёт здесь, в этом кошмарном месте, в смертельных объятиях чудовища из морских глубин. И тут, словно кто-то выключил свет, кошмар прервался. Игнат проснулся, обливаясь холодным потом. Сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Он сидел на кровати, с трудом переводя дыхание, и пытался понять, что произошло. Всего лишь дурной сон? Или зловещее предзнаменование? Он вспомнил слова бабы Насти: «Если в новом месте тебе море приснится – скорая смерть ждёт…» Ледяной ужас пробежал по его спине. Интуиция кричала, что это был не просто кошмар. Что-то ужасное ждёт его в Бережках. И эта неведомая сила уже начала свою охоту. Он подошёл к окну и посмотрел на море. Оно было спокойным и безмятежным, словно ничего не случилось. Но Игнат знал, что под этой обманчивой гладью скрывается нечто зловещее, древнее и могущественное. И он, сам того не ведая, оказался втянутым в его чудовищную игру. Вдруг в дверь постучали. Игнат вздрогнул от неожиданности. – Игнатий, ты как? – услышал он обеспокоенный голос бабы Насти. – Я слышала, ты кричал во сне. Игнат не знал, что ответить. Он не хотел её пугать, но и не мог скрыть охвативший его страх. – Всё в порядке, баба Настя, – ответил он, стараясь говорить ровно. – Просто кошмар приснился. – Кошмар? – переспросила она. – Может, и не стоило тебе сюда приезжать? Игнат, да ведь имя-то у тебя какое… Игнатий. «Не верующий». – Почему? – удивился он. – Здесь… опасно, Игнатий, – прошептала баба Настя. – Не всем можно здесь находиться. Боги здесь древние, требовательные. Имя тебе дано… а веры нет. Может, в этом и беда твоя… Она замолчала, словно испугавшись произнесённых слов. – Что Вы имеете в виду? – настаивал Игнат. – Ничего, – отрезала она. – Просто береги себя. И помни: море не прощает ошибок. С этими словами она ушла, оставив Игната в полнейшем замешательстве. Что она знает? Что скрывают эти сонные Бережки? И самое главное – как ему вырваться из этой паутины страха и тайн, прежде чем она его окончательно запутает? ---------- Полуденный сон. Часть 1 Утро после кошмарного сна выдалось серым и унылым, словно небо оплакивало его бессонную ночь. Солёный ветер завывал за окном, подражая то ли плачу, то ли жуткому смеху, отчего по спине бегали мурашки. Первым делом он решил расспросить бабку Настю, надеясь развеять липкий страх, всё ещё сковывавший его после ночного кошмара. – Баба Настя, – начал он, осторожно опускаясь на стул напротив неё за завтраком. Движения были скованными, словно он до сих пор ощущал ледяные тиски на шее. – Вы вчера говорили о богах, о море… А что за существо мне могло присниться? Какое-то… чудовище из морских глубин. Старушка, помешивая ложкой овсянку, лишь нахмурилась, и от этого её лицо стало похоже на изъеденную солью кору старого дерева. – Сны, Игнатий, – проскрежетала она, словно комментируя недавнюю скрипучую бурю за окном, – это дело тёмное. Не стоит им доверять. – Но Вы же сами сказали, что в новом месте сны могут быть вещими! – Может, и так, – уклончиво ответила она, а в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. – Но я не толковательница снов. Иди лучше к Марье. Она у нас тут знахарка, травки собирает, да по снам гадает. Она тебе скажет, что к чему. У неё, знаешь, голос тихий, словно ручей журчит – успокоит. Игнат чувствовал, что его просто спроваживают. Женщина явно что-то скрывала, но вытащить из неё правду было невозможно. В её взгляде была упрямая решимость, словно затворившая ставни от его любопытства. Решив не спорить, он встал из-за стола. – Где мне её найти? – Да вон, в конце улицы, домик с синими ставнями. Не пропустишь. Выйдя на улицу, Игнат ощутил, как ветер пронизывает его насквозь, словно острые иглы. По пути к бабе Марье он стал свидетелем странной сцены. На причале, у самой кромки воды, стояла группа рыбаков, что-то оживленно обсуждая. Один из них, молодой парень, тряс кулаком в сторону моря и что-то выкрикивал, его голос дрожал от пережитого ужаса. Остальные пытались его успокоить, но чувствовалось, что их собственные лица посерели от страха. – Да брось ты, Митька! – кричал один из них. – Напугался, что ли? – Да там… там что-то было! – бормотал Митька, бледный как полотно. – Что-то огромное… под водой. Оно… оно смотрело на меня! – Чудится тебе! – отмахнулся другой, но его голос дрогнул. – Перепил вчера, вот и мерещится всякое. Рыбаки попытались изобразить смех, но он звучал фальшиво и неестественно, словно карканье воронов. Игнат поймал себя на мысли, что в Бережках всё пропитано страхом и суеверием. Даже самые простые люди живут здесь, оглядываясь на море и боясь потревожить его покой. Атмосфера была гнетущей, словно тяжёлый груз давил на плечи. Добравшись до домика с синими ставнями, Игнат постучал. Дверь открыла маленькая, сухонькая старушка с лучистыми голубыми глазами, в которых отражалась мудрость многих лет. – Здравствуй, милок, – прошелестела она голосом, напоминающим шёпот осенних листьев. – Чувствую, пришёл ко мне за советом. Заходи, не стесняйся. Домик бабы Марьи был заставлен банками с травами, связками сушёных кореньев и загадочными амулетами. Пахло ладаном и терпкими ароматами трав, смешанными с запахом старой земли и чего-то неуловимо мистического. Баба Марья усадила его за стол, накрытый цветастой скатертью, и заварила чай из каких-то неведомых листьев. – Рассказывай, что тебя привело, – предложила она, испытующе глядя на Игната. В её взгляде читалась не только мудрость, но и какое-то странное, тревожное сочувствие. Он рассказал ей о своём кошмаре, о чудовище из морских глубин, о словах бабы Насти. Марья внимательно слушала, не перебивая, лишь изредка кивала головой, а её губы беззвучно шептали какие-то слова, похожие на заклинания. – Да, милок, – вздохнула она, когда он закончил, а её голос стал ещё тише, словно она боялась, что их подслушивают. – Сны, особенно в новом месте, могут быть предупреждением. А твой сон… Он говорит о том, что ты потревожил что-то древнее и опасное. – Что? – спросил Игнат, в его голосе прозвучала неприкрытая тревога. – То, что спит в глубинах моря, в самых тёмных и забытых уголках. То, что сторожит границы между миром живых и миром мёртвых. То, что никогда не должно быть разбужено. – И что мне делать? – Остерегайся моря, милок. Особенно в полдень. Не нарушай его покой. Это время принадлежит не нам. – Почему в полдень? Что-то особенное? Баба Марья замолчала, словно борясь с собой, прежде чем раскрыть эту ужасную тайну. – Говорят, – наконец прошептала она, а её голос стал почти неслышным, – в полдень море засыпает. И стережёт его Полуденница. Дух, охраняющий дневной покой моря. Она ревнива и мстительна. Заманивает в свои сети тех, кто осмеливается нарушить её сон. Они исчезают бесследно, и их больше никто никогда не видит. Игнат вспомнил слова бабы Насти, сказанные мимоходом: «В полдень купаться нельзя. Полуденницу разбудишь – беды не оберешься». Он не придал им значения, списав на местное суеверие. Но теперь, услышав о Полуденнице от знахарки, он почувствовал, как пальцы страха щемящим холодом сковывают сердце. – Но я же не верю в эти сказки! – воскликнул он, пытаясь убедить скорее себя, чем её. – Веришь ты или нет, – ответила баба Марья, её голос наполнился неприкрытой тревогой, – это не имеет значения. Она существует. Она всегда была. И она всегда будет. И она не терпит пренебрежения. После разговора с бабой Марьей Игнат вышел из домика с синими ставнями в ещё большем замешательстве. Он не верил в мистику и суеверия, но что-то внутри него подсказывало, что в Бережках происходит нечто зловещее и необъяснимое. Это чувство было похоже на зудящую занозу под кожей, от которой невозможно избавиться Стремясь отвлечься от тревожных мыслей, Игнат решил прогуляться к морю. Солнце в зените палило нещадно, обжигая кожу, воздух был пропитан запахом соли и водорослей, а тишина давила на уши. На пляже было пусто. Ни рыбаков, ни отдыхающих – никого. Игнат вспомнил о Полуденнице. Неужели они все верят в эту чушь? Или знают что-то, чего не знает он? «Глупости», – попытался он убедить себя. – «Всё это предрассудки. Я не дам себя запугать этими сказками». Но уверенности от этого не прибавилось. В стремлении к «вдохновению» и желании доказать себе, что он не поддастся панике, Игнат разделся до плавок и вошёл в море. Вода была обманчиво прохладной и освежающей. Он поплыл вглубь, наслаждаясь тишиной и покоем, пытаясь игнорировать нарастающее чувство тревоги. Солнце палило прямо в макушку, и вскоре Игнат почувствовал усталость. Он лёг на спину, закрыл глаза и стал покачиваться на волнах. Тепло и тишина, обычно успокаивающие, теперь казались зловещими и угрожающими. Постепенно, против своей воли, он провалился в дневной сон. И тут, словно по чьему-то злому умыслу, на него накатила волна. Не просто волна, а ледяной вал, пронизывающий до костей, словно сама смерть прикоснулась к нему. Игнат забарахтался, отчаянно загребая воду руками, закашлялся, захлебываясь солёной водой, а в ушах зазвенел странный, тихий смех. Он попытался вынырнуть, но что-то удерживало его под водой. Что-то цепкое и холодное, оплетающее его ноги, словно живые водоросли, впивающиеся в его плоть. Игнат охватила леденящая паника. Он дергался, пытаясь освободиться, но хватка становилась только сильнее, сдавливая его лодыжки, словно тиски. Он почувствовал, как его затягивает в глубину, в холодную, бездонную пучину, где не проникает ни единый луч света. В отчаянии он открыл глаза. И то, что он увидел, заставило его кровь заледенеть в жилах, а волосы встать дыбом. Прямо перед ним, в толще воды, парило лицо. Бледное, неземное, с длинными, распущенными волосами, колышущимися в воде, словно живые змеи. Глаза были закрыты, но Игнат чувствовал на себе их незримый взгляд, проникающий в самую душу. Лицо женщины… или не женщины? Существа с невыразимой печалью и тоской, от которой хотелось выть. Игнат попытался закричать, но рот наполнился соленой водой, и в лёгких стало нечем дышать. Существо медленно протянуло к нему руку. Тонкую, с длинными, белыми пальцами, словно выточенными из мрамора. И в этот момент Игнат почувствовал не просто страх – он ощутил ужас, парализующий волю. Пальцы коснулись его щеки. В голове прозвучал голос. Нежный, тихий, но исполненный такой глубокой скорби, что он пробрал до костей. «Пора… пора вернуться домой…» И взгляд Полуденницы устремился прямо в глаза. Игнат почувствовал, как его сознание покидает тело, увлечённое в бездну холода и тьмы. В последний момент он увидел, как губы Полуденницы расплываются в улыбке… жуткой, нечеловеческой, от которой стынет кровь. ---------- Полуденный сон. Часть 2 Последнее, что помнил Игнат – торжествующий оскал Полуденницы. Потом хлынула обжигающе-ледяная вода, безжалостно заполняя лёгкие, и сознание провалилось в адскую бездну, где время стало бессмысленным, а пространство – враждебным. Он чувствовал, как тело камнем идёт ко дну, но страх не отрезвлял – застыл, сменившись оцепенением. Ужас перед неизбежным исчез, а его место заняло принятие. И внезапно, грубый рывок. Кто-то вцепился в его волосы мёртвой хваткой и потащил вверх. Игнат выплюнул солёную воду, но глоток воздуха, ободравший лёгкие, ощущался нереальным блаженством. Над ним – искажённое тревогой лицо Митьки, того самого рыбака с причала. Высокий, жилистый парень, с обветренным лицом, изрезанным сеткой едва заметных морщинок от постоянного прищуривания на солнце. Его светлые, почти выгоревшие волосы торчали в разные стороны, а глаза, цвета морской волны, сейчас метали молнии. – Живой ещё! – Митька орал, словно отчитывал провинившегося школьника, вытаскивая его на берег. – Чуть не сдох, остолоп! Я говорил, в полдень ни шагу в воду! Полуденница проходу не даст! На песке Митька, с остервенением переворачивая Игната на живот, выкачивал воду, ругаясь и тряся его за плечи, как тряпичную куклу. Вокруг – плотное кольцо молчаливых рыбаков, в их глазах читалось осуждение и отстраненная жалость к городскому чудаку. – Спасибо… – прохрипел Игнат, пытаясь подняться, чувствуя себя раздавленным. – Ты меня… вытащил. – Нечего в этакое время в море шляться! – Митька продолжал ворчать, но в голосе уже сквозила забота. – Сам напросился! Предупреждал, что место гиблое, так нет же! Думает, самый умный! Чуть в костлявую не сыграл! «Полуденница… бред какой-то…» – промелькнуло в голове Игната. Но как тогда объяснить ледяной ужас и отчётливый образ женщины, тянущей его в бездну? Вернувшись в дом, трясущимися руками он схватил блокнот. Описать… Зафиксировать… Найти даже малейшее объяснение этому кошмару. Он скрупулёзно перенёс на бумагу всё – леденящий сон, встречу со старухами, предостережения, и, конечно, саму Полуденницу, её дьявольскую улыбку. Перечитав написанное, Игнат почувствовал лишь отвращение. Бессвязный бред сумасшедшего, лихорадочные фантазии. Он не верил в мистику, но то, что видел, то, что чувствовал… Это невозможно было отрицать. Ночь терзала его бессонницей, в ушах звучал зловещий шёпот: «Пора… пора домой…» Куда? Что она имела в виду? С рассветом, с пересохшим горлом и пульсирующей болью в висках, Игнат решил действовать. Он должен узнать правду об этих проклятых Бережках, вырвать её из глотки этих суеверных рыбаков. И чем скорее, тем лучше. Нутром он чувствовал, что времени осталось не так и много. Он вышел из дома, решительно направившись к причалу. Там, наверняка, можно найти хоть какую-то зацепку. Но у самого помоста его окликнул знакомый голос: – Эй, городской! Очухался? Митька. На нём была старая выцветшая тельняшка и видавшие виды парусиновые штаны. Рядом с талисманом из ракушек на шее, на простом шнурке висел потёртый деревянный крестик. А на руке красовалась свежая царапина. Он стоял возле своей лодки, ловко латая прохудившуюся сеть. Лицо его светилось широкой улыбкой. – Ты это… прости, что наорал вчера, – Митька немного смутился, отводя взгляд. – Испугался я за тебя. Думал, всё… Рыбам на корм пошёл. – Да ничего, – Игнат махнул рукой. – Спасибо, что вытащил. – Да брось ты, Утопленничек! – Митька усмехнулся. – Не каждый день таких вылавливаю. Слушай, чего это ты тут слоняешься? Вид у тебя какой-то потерянный. Игнат, немного поколебавшись, рассказал Митьке о своих подозрениях, о странных событиях, о желании узнать правду о Бережках. Он ожидал скептического смеха, но Митька внимательно слушал, нахмурив брови. – Понимаю, – сказал он наконец. – Ты думаешь, тут что-то не так. Да здесь каждый второй чего-то боится. Только они тебе так просто ничего не расскажут. Городским не особо доверяют. Да и не любят, когда в их дела нос суют. – И что же делать? – Игнат разочарованно вздохнул. Митька подвёл его к самому краю причала. Море лениво плескалось о сваи. – Вишь, какое оно, море-то? – Митька кивнул на воду. – Ласковое, да зубастое. Уважать его надо, задабривать. А то обидится, и потянет на дно. Он выудил из кармана старинную монету с проеденным временем орнаментом, плюнул на неё и замахнулся, бросая в море. Монета исчезла в тёмной глубине. – Ну вот, – отряхнул он руки. – Теперь, может, на тебя зла держать не будет. – И что ты туда бросил? – Игнат не успел разглядеть. Митька подмигнул. – Да так, безделушку. Чтобы не серчало. А вообще, это просто присказка такая. Для приезжих. Молодой рыбак хитро улыбнулся. – Э, чего придумал! Давай я тебе помогу. Меня-то они знают, я свой. Сходим вместе, поспрашиваем. Авось чего и выудим. «Он правда хочет помочь? Или просто забавляется?» - закралась в голову Игната мысль. Но предложение было заманчивым. Без Митьки он здесь как слепой котёнок. – И правда, помоги, а? – сказал он, отгоняя сомнения. – Ну, пошли, что ли, – Митька подмигнул и отложил сеть. Движения его были быстрыми и уверенными, как у человека, привыкшего к физическому труду. – Сегодня я всё равно выходной. Надо же писателя из лап дев морских вытаскивать, а то кто потом про наши Бережки напишет? Эй, Утопленничек, ты только больше в воду не лезь, а то я второй раз спасать не буду! Игнат улыбнулся. Митька действительно располагал к себе. Они начали с рыбаков на причале. Митька шутливо перебранивался с ними, упоминая вчерашнее происшествие и подталкивая их к разговору об истории Бережков. – Эй, Семёныч! Слыхал, наш городской чуть не утоп? – крикнул Митька, подсаживаясь к грузному рыбаку, чинившему снасти. – Слыхал, – проворчал Семёныч, не поднимая головы. – Нечего шляться, где не положено. – Да ладно тебе, Семёныч, – Митька толкнул его в плечо. – Может, он про Полуденницу писать будет, глядишь, прославимся на весь мир! А может, он влюбился в неё, как знать? Она, говорят, девка видная, только холодная… – Полуденница… – Семёныч сплюнул сквозь зубы. – Бред это всё. – А вот и не бред! – вмешался Игнат, доставая блокнот. – Расскажите, что знаете! Рыбаки переглянулись, замялись. – Да нечего рассказывать, – буркнул кто-то из толпы. – Говорят, в полдень баба появляется, тех, кто купается, топит. – А почему? – настаивал Игнат. – Да кто её знает! – отмахнулся Семёныч. – Злая она. Игнат записал всё в блокнот. В основном это были истории о морских чудовищах и затонувших кораблях, но иногда проскальзывали упоминания о каких-то древних обрядах и «морском сокровище». – Какое ещё сокровище? – не выдержал Игнат. Митька лишь отмахнулся. – Да ерунда это всё, байки для туристов. Не бери в голову. Потом они зашли в местную лавку, где Митька, очаровав торговку своей болтливостью, выведал у неё несколько интересных фактов о старых семьях, живущих в Бережках уже много поколений. – А вот про семью Волковых поспрашивай, – шепнула торговка, бросив взгляд на улицу. – У них там свои секреты. – Спасибо, – кивнул Митька, подмигнув ей. – Спасибо, Мить, – поблагодарил Игнат, когда они вышли из лавки. – Ты мне очень помог. – Да не за что, Утопленничек, – Митька пожал плечами. – Слушай, а пошли к моей мамке чай пить? Она любит гостей, да и ты заодно отдохнёшь. «Стоит ли?» – подумал Игнат. Но отказ показался бы невежливым. – Ну пошли, – ответил он. Дом Митьки оказался небольшим, но удивительно уютным. Снаружи он выглядел как обычный рыбацкий домик, обшитый поеденными временем и морским ветром досками. Кое-где краска облупилась, но это лишь придавало ему особый, обжитой вид. Вокруг дома вился невысокий палисадник, где росли неприхотливые цветы, а у самого крыльца стояла старая лодка, перевернутая вверх дном. Войдя в низкую дверцу, Игнат сразу ощутил тепло и запах свежей выпечки. В просторной комнате, служившей одновременно и кухней, и гостиной, стоял большой деревянный стол, накрытый цветастой скатертью. В углу примостилась русская печь, украшенная расписными изразцами. На стенах висели вышитые картины с морскими пейзажами и фотографии в простых рамках, на которых запечатлены улыбающиеся лица – скорее всего, родственники. В воздухе витал лёгкий аромат сушёных трав и морской соли, а на подоконниках, заставленных горшками с геранью, лениво грелись на солнце рыжие коты. В доме чувствовалась какая-то особая, домашняя теплота, от которой на душе становилось спокойно и уютно. Игнату вдруг показалось, что он попал в место, где всегда рады гостям, и сам он почувствовал себя неожиданно расслабленно и комфортно. Чуть ли не порога их встретила с распростёртыми объятиями мать Митьки, Анна Петровна: невысокая, на две головы ниже сына энергичная женщина с добрыми глазами, обрамлёнными сетью мелких морщинок, словно карта прибрежных вод, и чуть седоватыми волосами, аккуратно собранными в пучок на затылке. Одета она была в простой ситцевый халат с цветочным узором, из-под которого виднелась вязаная кофта. Движения её были уверенными и ловкими, как у человека, привыкшего к домашней работе. – Митенька, ну наконец-то привёл кого-то в гости! – воскликнула она, обнимая сына. – А ты кто такой, молодец? – Это Игнат, писатель, – представил Митька. – Он про наши Бережки книгу хочет написать. – Вот как! – воскликнула женщина, её глаза с живым интересом скользнули по Игнату. В них читалось не только гостеприимство, но и какая-то испытующая теплота. Она усадила Игната за стол, подвигая к нему тарелку с ароматными пирожками. – Ну, рассказывай, что тебе тут интересно? Может, про Митьку написать хочешь? Он у меня такой… непоседа. Игнат улыбнулся, чувствуя себя всё более непринуждённо в присутствии этой душевной женщины. От Анны Петровны веяло добродушием и материнской заботой. За чаем она рассказывала о детстве Митьки, о его увлечении рыбалкой и о его любви к приключениям. – Весь в отца, – вздохнула она. – Тот тоже всё по морям да по лесам шатался. Вспомнила она и маму Игната, как оказалось, они были ровесницами. – А знаешь, как твоя мать, Игнат, с пацанами гоняла? – засмеялась Анна Петровна, и её смех был заразительным и искренним. – Ей бы с девчатами в куклы играть, а Руся всё по деревьям лазила. Да, славное было время. Её каждый год к бабе Насте на лето отправляли! Да ты и сам сейчас у неё живёшь! Видишь, как тесен мир! Игнат удивлённо вскинул брови. Анна Петровна, кажется, знала о его семье больше, чем он сам. Мать никогда не рассказывала о своих связях с Бережками. Почему? Вопрос всплыл сам собой, и он пообещал себе, что обязательно при случае задаст его. Разговор тёк своим чередом, пока Анна Петровна вдруг не обратила внимание на шею Игната. – Игнат, а почему ты крестика не носишь? – спросила она мягко, но с неподдельным интересом. Игнат немного смутился, переминаясь на стуле. – Да, не верю я… во всё это. Анна Петровна вздохнула, покачав головой. – Зря, милый. Верить нужно во что-то. Хоть во что-нибудь. Вера – она как якорь, держит на плаву, когда шторм. И защищает, знаешь ли… особенно в таких местах, как наши Бережки. Женщина немного помолчала, переводя взгляд на сына. Что-то в нём было… Тоскующее? Но Игнат не мог разобрать. – Игнат, ты бы присмотрел за ним, – вдруг сказала Анна Петровна, и посмотрела с надеждой. – Он хороший парень, но ему нужен кто-то… кто-то, кто направит его. Ты у нас человек образованный, может, научишь его чему-нибудь полезному. А то всё рыба да море… Митька и правда был моложе, не больше двадцати шести лет с виду, энергичный и ловкий, но какой-то беспечный, с ветром в голове и любовью к приключениям. За таким и правда глаз да глаз. Впрочем, к тому ли она обращалась с подобной откровенной просьбой? «Вот оно что, – подумал Игнат. – Хочет пристроить сыночка под моё крыло». Колкое, да без злой мысли замечание скользнуло в сознании, от чего его рот растянулся в лёгкой улыбке. Когда он собрался уходить, на пороге появился отец Митьки. Молчаливый, суровый мужчина, словно вытесанный из прибрежного камня. В нём безошибочно угадывались черты Митьки – те же пожелтевшие от солнца волосы, та же жилистая фигура, но всё это словно выдержано в более строгом ключе. Его лицо, изборождённое морщинами, хранило молчание многих лет, а пронзительный взгляд, цвета штормового моря, смерил Игната недобрым огнём. Простая полотняная рубаха, расстегнутая на несколько пуговиц, обнажала загорелую шею. Руки с крупными узловатыми пальцами и мозолями выдавали в нём человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду. На поясе виднелись старые кожаные штаны, а на боку висела кобура с ножом, намекая на привычку обходиться с вещами по-спартански, не жалея их в работе. Он буркнул под нос что-то невнятное и, словно не замечая гостей, прошёл в дом. – Не обращай внимания, – прошептал Митька, провожая Игната до калитки. Он неловко почесал затылок, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. – Отец у меня такой… немногословный. Просто не любит городских. Может, проводить тебя, Утопленничек? Или сам доковыляешь? Игнат отмахнулся. – Сам дойду. – Ну, как знаешь, – Митька пожал плечами. – А я тогда тоже поскачу. У меня тут ещё дельце одно наклёвывается. Митька весело подмигнул и скрылся за углом. На мгновение Игнату показалось, что он заметил женский силуэт, прижавшийся к стене соседнего дома. Митька быстро загородил собой фигуру, и Игнат не успел ничего рассмотреть. «Наверное, показалось», – подумал он. Игнат шёл по улице, погружённый в свои мысли. Рассказы Анны Петровны о детстве его матери вызвали тёплые воспоминания, а просьба позаботиться о Митьке заставила задуматься. Парень действительно был неплохим, хоть и немного легкомысленным. А может, и несерьёзно она вовсе… Но тяжёлый взгляд отца Митьки не выходил у него из головы. В этом тихом, сонном месте, словно под слоем прибрежного песка, скрывались какие-то тайны, которые местные жители не желали раскрывать чужакам. И Игнат чувствовал, что он, даже если не хотел, всё ближе подбирался к разгадке. Уже почти у самого дома, когда солнце клонилось к горизонту, к нему подошла энергичная старушка с лучистыми глазами и заразительным смехом, звучавшим молодо и звонко. Она протянула ему сплетённый из душистой полыни браслет, перевязанный нитью красного цвета. Серебристо-зеленые стебли источали терпкий аромат. – Возьми, милый. Полынь – трава горькая, да память хранит крепкую. Он помнить о доме поможет, где бы ты ни был, и дурные мысли отгонит. Игнат кивнул, поблагодарив незнакомую женщину за подарок, и она быстро засеменила по гальке прочь по своим одуванным делам. Он вошёл в дом. Выложил на стол блокнот, готовый принять новые строки. Игнат сел и принялся писать. Завтра он продолжит свои поиски, ведь теперь у него есть помощник. И друг? Время покажет. Но что-то внутри него подсказывало, что это лишь затишье перед бурей. «Бережки – маленькая точка на карте, затерянная между морем и небом. Здесь время течёт медленнее, а люди живут по своим законам. Здесь море – не просто источник пропитания, а живое существо, требующее уважения и почитания…» Не то. Слишком сухо. Слишком… отстранённо. Он скомкал листок и швырнул его в угол. «Бережки – это место, где прошлое не отпускает. Место, где реальность переплетается с мифом. Место, где можно найти вдохновение… или погибнуть». – Чёрт! Ничего не выходит! – закричал Игнат, хватаясь за голову. – Здесь что-то не так! Это место высасывает из меня всё! Он бродил по комнате, как зверь в клетке, не находя себе места. Он задыхался в этой проклятой тишине, в этой липкой, давящей атмосфере. – Я должен написать это! Я должен рассказать миру об этом месте! Но как?! – кричал он в пустоту. – Я словно разучился писать! В отчаянии он схватил со стола стопку исписанных листов и начал рвать их на мелкие кусочки. Бумага хлопьями белого снега летела в воздух, но это не приносило облегчения. Ярость продолжала клокотать в нём, требуя выхода. В этот момент он услышал это. Тихий, завораживающий звук. Пение. Оно доносилось словно из-под двери. Сладкое, манящее, неземное. Оно проникало в комнату, словно струи мёда, лаская его слух. Сладкий голос обещал ему спокойствие, избавление от страхов, забвение кошмара. Но самое главное – он обещал вдохновение. Он манил в мир, где Игнат сможет писать, где слова будут литься рекой, где он станет великим писателем. Игнат замер, прислушиваясь. Ему показалось… Почудилось? Но пение повторилось, вновь и вновь. Как предсмертный вздох, оно манило и отталкивало одновременно. Что это? Галлюцинация? Игра воспаленного воображения? Или… голос разума, пытающегося спастись от надвигающегося безумия? Игнат, словно завороженный, подошёл к двери. Рука дрожала, когда он коснулся холодной ручки. Страх сковал, но болезненное любопытство жгло изнутри. Он медленно приоткрыл дверь, заглядывая в тёмный коридор. Пусто. Лишь сквозняк гулял по половицам, шевеля обрывки старой газеты и разбросанные клочки бумаги. Игнат облегчённо выдохнул. Нервы. Просто нервы. Нужно отдохнуть. Он хотел развернуться, уйти, но отголосок пения не давал ему это сделать. Он задерживался, и ждал продолжения чарующей песни. И тогда он снова почувствовал. Лёгкое прикосновение к щеке. Как почти не осязаемую дымку ледяного тумана. Но в доме никого не было… Игнат замер, настороженно оглядываясь. Голос становился громче, всё ближе, оплетая его сознание липкой, удушающей паутиной. Словно голос из другого мира. И снова – прикосновение. На этот раз – к волосам. Мокрые, скользкие пальцы, касались головы, пробегали по шее. Игнат отшатнулся от двери, сжимая кулаки до хруста костей. Он уговаривал себя, что это просто кошмар, болезненный сон. Но прикосновения становились всё увереннее, всё настойчивее. Он чувствовал, как что-то скользит по коже, липкие, обжигающие холодом пальцы, невидимые, но ощутимые. Пение звучало прямо в голове, заглушая остатки разума. Он закрыл глаза, но наваждение не исчезло. Игнат попытался бежать. Но ноги словно вросли в пол. Что-то держало его, цепко, намертво, не позволяя сдвинуться с места. Он попытался закричать. Но крик застрял в горле, превратившись в судорожный стон. Он боролся из последних сил. Но бороться с тем, чего не видишь – невозможно. Невидимая сила тянула его вперед, к двери, в коридор, в темноту. Он не сопротивлялся, понимая, что бесполезно. Он знал, что, если поддастся, произойдёт нечто ужасное, непоправимое. Но сопротивление требовало слишком много сил. Голос манит, обещает, и взамен – всего лишь отпустить себя, отдаться течению, нырнуть в её мир… Искушение перевешивало. И вот он уже стоит на пороге. ---------- Предвестник бури В коридоре – непроглядная тьма, пропитанная запахом рыбы и сырости. Голос – прямо в голове, оглушал, парализуя волю. Каждая нота – обещание, каждая фраза – приговор. И тогда, в самой глубине, из клубящегося мрака явилась Она. Богиня моря. Словно вспышка, в памяти Игната возник обрывок разговора с кем-то из рыбаков на причале. Старый Семёныч, кажется, говорил о ней – о Берегине, морской деве, покровительнице этих мест. Говорил, что она является лишь избранным, тем, кто ищет истинное знание и готов отдать за него свою душу. Берегиня дарует мудрость и вдохновение, но за свою щедрость требует верности и забвения всего мирского. «Морская царица, дарующая песнь слову», – так её называли в старых сказаниях. Но предания предостерегали – её дары обманчивы, а её объятия – смертельны. Словно соткана из лунного света и морской пены, она парила над полом. Волосы, цвета штормового неба, развевались, не подчиняясь земным законам. Лик её был прекрасен – до безумия, до потери рассудка. В нём не было ничего человеческого, ничего знакомого. Лишь холодная, безжалостная красота, способная испепелить одним взглядом. Она не произнесла ни слова. Но её глаза… Они пронзили его насквозь, выжигая последние остатки воли. Игнат чувствовал, как реальность искажается, а тело предаёт, превращаясь в нечто чудовищное. Словно безумный скульптор лепил его заново, извращая плоть. Под кожей зародилась мерзкая дрожь, и вот уже она покрылась блестящей и грубой чешуёй. Пальцы вытянулись, кости хрустнули, обращаясь в перепончатые лапы, чуждые и отвратительные. Зубы, словно осколки стекла, вырвались вперед, заостряясь в хищном оскале. Воздух обжигал горло, лёгкие горели, требуя влаги, жадно высасывая остатки кислорода. Игнат задыхался, хрипя, словно выброшенная на берег рыба. Он попытался схватиться за что-то, но новые лапы лишь безуспешно ускользали с мерзким чавкающим звуком. Отчаянный стон застрял в горле, превращаясь в булькающий хрип. Сознание меркло, затопляемое солёной волной первобытного ужаса и нестерпимой жажды. Он ощущал, как в нём рождается… нечто. Нечто, что отчаянно нуждалось в воде. Но даже в этой новой, чудовищной оболочке, в глубине сознания Игната ещё тлел огонёк разума. Богиня грациозно поманила его рукой. Игнат, больше не в силах противиться, последовал за ней в зияющую черноту. В конце коридора разверзся проход, ведущий в… ничто. Только бесконечная тьма, усыпанная холодными, мёртвыми звездами. Богиня подтолкнула его вперёд. Игнат почувствовал, как ноги отрываются от пола, и он падает в бездну. Падение длилось целую вечность. Вокруг кружились тени, шепчущие невнятные слова, полные боли и отчаяния. Или это были голоса тех, кто, как и он, когда-то поддался искушению, заплатив за это страшную цену? И вдруг… толчок. Ноги коснулись чего-то твёрдого. Пальцы погрузились во влажный, шершавый песок. И сразу же, с облегчением, он почувствовал, как прохладная вода обхватывает его лодыжки. Она ласкала чешуйчатую кожу, принося долгожданное облегчение. Жажда, терзавшая его, усилилась многократно. Не раздумывая, он упал на колени, жадно втягивая в себя солёную влагу. Она обжигала горло, но это было блаженное жжение, исцеление. Он стоял по колено в воде. Вокруг – непроглядная тьма, лишь тусклый свет луны с трудом пробивался сквозь облака. Игнат огляделся, пытаясь отдышаться. На берегу стояла Она. Богиня. В её руке было что-то острое, поблескивающее в лунном свете – обломок сломанного весла. Им она копалась в воде у берега, разгребая что-то, скрытое от взгляда Игната. В её позе не было прежнего величия, только задумчивость, словно она решала сложную головоломку. Она выглядела более приземлённо, и сейчас по незнанию её можно было спутать с заблудшей в ночи молодой девой. И тут, сквозь шум прибоя и завывание ветра, Игнат почувствовал знакомый терпкий аромат. Запах полыни. Он машинально поднял руку и увидел на своем запястье переливающийся серебром браслет с красной нитью. Аромат становился всё сильнее, вытесняя солёный запах моря. В голове прояснилось, словно кто-то выдернул затычку из сосуда. Богиня словно покрылась рябью, как старый телевизор, теряющий сигнал. Миг – и она снова чёткая, прекрасная, миг – и её лицо искажается в жуткой гримасе: зубы, казалось, удлинялись, глаза наливались тьмой, в чертах проступало что-то звериное, пугающее. Реальность и морок боролись за его сознание. Блик – берег с песком, блик – грязный ковер в его комнате. Блик – лунный свет, блик – лицо богини, искаженное злобой, блик – тусклая лампа. Игнат чувствовал, как его тянет в разные стороны, как рвётся связь с этим местом. В самый пик этого хаоса, когда он уже не понимал, где реальность, а где лишь сон, раздался пронзительный звонок телефона. Имя звонящего: «Мама». – Мама? – прохрипел он, чувствуя, как леденящая паника сковывает его, пока он дрожащими руками доставал аппарат из заднего кармана. – Игнат, сынок, это ты? – встревоженный голос матери прозвучал как далёкое эхо из другого мира. – Как ты там? Всё хорошо? Я места себе не нахожу, что-то мне неспокойно за тебя… Он судорожно сглотнул, пытаясь успокоить дрожь в голосе. – Всё в порядке, мам. Просто… просто устал. Работаю над книгой, немного замотался. – Бедный мой мальчик, – с участием ответила мать. – Ты хоть кушаешь нормально? Спишь? Знаешь, мне тут письмо пришло… От отца твоего. Игнат замер. Отец? Он никогда не слышал о нём. Эта тема всегда была под запретом. – Он просил, чтобы я передала тебе… – продолжала мать, не замечая его замешательства. – Чтобы ты непременно попытался его разыскать. Это очень важно, сынок. Игнат не верил своим ушам. Что происходит? Почему сейчас, после стольких лет молчания, вдруг объявился его отец? Почему мама, никогда не упоминавшая о нём, вдруг передаёт просьбу этого человека? И почему именно сейчас, когда он стоит по колено в ледяной воде, а перед ним маячит нечто, что он ещё секунду назад считал морской богиней? – Мам, погоди… – начал было он, но женщина перебила его: – Я очень волнуюсь за тебя, Игнат. Береги себя, хорошо? Вот, что он просил передать: отец твой – Августин Соколов. Он надеется, что ты разыщешь его, сынок. Очень просил. – и, не дожидаясь ответа, она отключилась. Игнат уставился на экран телефона, не понимая, что происходит. Это сон? Или реальность окончательно помутилась в этом проклятом месте? Сознание словно прояснилось. И тут же в глаза ударил ужас. Перед ним стояла не богиня. Страшное, изуродованное злобой и ненавистью существо. Её прекрасное лицо исказилось в жуткой гримасе, зубы выросли, превратившись в острые клыки, глаза налились тьмой. Мавка. Местные говорили, что мавки – это души утопленниц, не нашедших упокоения. Они заманивают путников в свои сети, чтобы утопить их и обрести хоть какое-то подобие жизни. Игнат отшатнулся, споткнулся и вдруг… его рука коснулась чего-то неживого. Холодного, как лёд. Жёсткого, как корабельная доска. Он в ужасе отпрянул. В бледном свете луны он увидел тело. Труп Митьки. На его широком, простом лице застыло выражение немого удивления, словно смерть застала его врасплох. Глаза, обычно светлые и лучистые, как утреннее море, теперь застекленели и смотрели в никуда; приоткрытый рот застыл в беззвучном крике. Крепкие руки, привыкшие к тяжелой работе, безвольно повисли вдоль тела обмякшими канатами. На шее виднелись багровые следы, словно его душили. На ум первыми пришли слова бабы Марьи. «Найти труп в море – к беде. Это предзнаменование гнева Нави, мира мёртвых». Да что с этим местом было не так?! Словно сам приезд Игната был неправильным, противоречащим текущим здесь времени и законам. Паника захлестнула Игната. Митька, который днём спас его от Полуденницы… Митька, который ни за что бы не приблизился к воде ночью… Что произошло? В голове словно эхом отдавались слова Анны Петровны: «Игнат, ты бы присмотрел за ним… Он хороший парень, но ему нужен кто-то… кто-то, кто направит его». А потом голос самого Митьки: «Эй, Утопленничек, ты только больше в воду не лезь, а то я второй раз спасать не буду!» Перед глазами маячил обрывки воспоминаний, словно кадры из кошмарного фильма. Спутанные, искажённые. Вот он видит богиню, копающуюся у берега обломком весла. Она что-то ищет или что-то прячет. А вот уже будто он сам стоит на её месте, комкая влажный песок. Но он не помнит, зачем. Он не понимает. Чьими руками он копал эту яму? Зачем? Что он искал? Что хотел скрыть? Он слышал голос Митьки, звавшего его. Но что было дальше? Пелена… Игнат ничего не понимал. Он был в этом замешан? Он убил Митьку? Он не мог этого знать. Как на неисправном экране, перед ним мелькали кадры, сменяющие друг друга с высокой скоростью, не давая сосредоточиться. Ноги сами сделали шаг, второй, и вот уже он бежал. Его душил ужас, в мыслях билась только одна фраза. «Бежать! Бежать отсюда!» – пульсировало в голове, заглушая все остальные мысли. И он бежал, оставляя позади труп Митьки, жуткую мавку, солёный запах моря. Прочь от дома бабы Насти, от хижины Митьки, от мрачных предсказаний бабы Марьи. Он не обращал внимания на коряги, о которые спотыкался, на острые камни, резавшие босые ноги. Он просто бежал, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого проклятого места. И только когда он выбежал к… Старой церкви на обрыве, его ноги подкосились. Он вошёл внутрь. Полумрак, запах ладана и сырости окутали его, словно спасительное одеяло. Игнат опустился на одну из деревянных лавочек, чувствуя, как силы покидают его. Его измученное тело наконец-то расслабилось. Он закрыл глаза и провалился в глубокий, беспробудный сон. Ему снилась мама. Молодая, красивая, с переливающими серебром глазами. Она смеялась, бегая по лугу вместе с другими ребятами. Она не играла в куклы, как другие девочки, а лазала по деревьям и гоняла мяч с мальчишками. В её взгляде не было и намёка на ту усталость и тревогу, что Игнат видел в нём сейчас. Она была свободна и счастлива. Пахло свежескошенной травой и солнцем. Долгими знойными деньками она пропадала на берегу моря с соседскими ребятами. Игнат видел, как они вместе плещутся в воде, сооружают из палок и лески подобие удочек, насаживая на них толстенных червей, и с упоением ждут будущего улова. Бережки, пацаны, с которыми она гуляла вместо девочек… И был среди них один, который всегда смотрел на неё издалека, из-за дерева. Он был немного старше остальных, молчаливый и задумчивый. Игнат не мог разглядеть его лица, но что-то в нём казалось знакомым. В его осанке, в его взгляде угадывались черты… Митьки. Нет, скорее его отца. Молодого, полного надежд и мечтаний. Того, о котором он ничего не знал. Во сне Игнат пытался дотянуться до него, рассмотреть лицо, но тот словно ускользал, растворяясь в дымке времени. Парень смотрел на его маму взглядом полным невысказанной любви и какой-то тихой грусти. Игнат чувствовал, что тот что-то скрывает, что-то недоговаривает, словно за его плечами стоит какая-то мрачная тайна. Словно его что-то тяготило. И тут картинка сменилась. Он видит его уже в церкви. Нет, не его. Другого. В священническом облачении он стоял перед алтарем, погружённый в молитву. Его лицо осунулось, в глазах – глубокая печаль. Кажется, что он вымаливал прощение за какой-то грех, тяжёлый и непоправимый. Стены церкви словно давили на него, не давая дышать. Он выглядел потерянным и одиноким. Игнат чувствовал, как его сердце необъяснимо сжимается от жалости к этому человеку, которого он никогда не знал. Но почему-то он ощущал неосязаемую связь с ним. И внезапно… всё исчезло. Осталась только тьма. И в этой тьме он услышал голос. Тихий, еле слышный шёпот, словно доносящийся издалека. – Игнат… Найди меня. Я жду тебя. *** Солнце, прорвавшись сквозь узкие, запыленные окна, рисовало на стенах церкви золотые, дрожащие узоры. Каждый луч выхватывал из полумрака танцующие пылинки, словно мириады маленьких душ. Игнат открыл глаза, ощущая себя выжатым лимоном. День явно перевалил за полдень. Внутри древней церкви царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим воркованием голубей, устроивших себе гнездо под самым куполом. Церковь, несмотря на свою заброшенность, сохраняла странное ощущение ухоженности, словно у неё был тайный хранитель. В высмоленных солнцем деревянных рамах иконы, казалось, смотрели с укоризной, полнились мудростью веков. Ноги сильно болели, каждый шаг отдавался острой болью в ступнях. Густой запах ладана, смешанный с сыростью старых стен, создавал атмосферу умиротворения, контрастирующую с тревогой в его душе. Ему даже почудилось, что сейчас распахнутся двери, и войдут служители, прихожане, требуя ответа на вопрос: что он здесь делает? Или… тело Митьки уже обнаружили? И тогда ему придётся отвечать за смерть, к которой он, возможно, причастен? А был ли вообще Митька? Или это лишь очередная галлюцинация, порожденная безумными сущностями, обитающими в глубинах морских? Он решил вернуться на берег. Убедиться. С трудом поднявшись, он почувствовал, как к ногам прилипла затвердевшая кровь. Осмотрев свои ступни, он увидел множество ссадин и порезов, некоторые из них кровоточили. Аккуратно ступая, он вышел из церкви и двинулся по едва заметной тропинке к морю. Небо будто рухнуло вниз, накрыв мир тяжелой, свинцовой пеленой. Солнце, ещё недавно такое яркое, бесследно исчезло, а пейзаж поблек, словно отражая его собственное мрачное состояние. Ветер, внезапно усилившийся, нёс с собой запах соли и предчувствие бури. С каждым шагом голоса становились громче, настойчивее. Когда он вышел на открытый участок берега, ему открылась жуткая картина. Толпа людей, словно стая встревоженных птиц, металась у самой кромки воды. Крики, рыдания, проклятия в адрес всего сущего – всё сливалось в оглушающую какофонию горя. В самом центре этой толпы билась в истерике Анна Петровна, мать Митьки. Её лицо исказилось от невыносимой боли, глаза, полные слез, казались безумными. Она рвала на себе волосы, и Игнату почудилось, что она смотрит прямо на него, полная невысказанных обвинений. Значит, смерть действительно пришла в этот дом, обрушившись на несчастную женщину всей своей тяжестью. Её горе было настолько всепоглощающим, что Игнату показалось, что он может его потрогать, ощутить его липкую, удушающую хватку. Игнат приблизился, стараясь оставаться незамеченным, и услышал обрывки причитаний: «За что, Господи, за что?» «Такой молодой, жить да жить…» «Не ходил он ночью в море, боялся его пуще огня…» Кто-то из толпы, обернувшись, заметил его, и Игнату показалось, что все взгляды, полные ненависти и скорби, устремились на него. Ему почудилось, что в его сторону прошипели что-то злое, обвиняющее: «Не к добру он тут… приблудился…» Голос утонул в общем гуле, но Игнату показалось, что он услышал именно эти слова. «Приблудился…» Этот упрёк, словно нож, вонзился в самое сердце. Он с самого начала чувствовал себя чужим, лишним, и сейчас это чувство обострилось до предела. Вдалеке он увидел, как к толпе приблизилась телега, запряжённая старой лошадью. На ней, словно зловещий груз, стоял деревянный ящик, сколоченный наспех, грубо. Игнату показалось, что он услышал обрывок разговора: – …Зосима Яковлевич сказал… багровые следы на шее… будто задушили… Зосима Яковлевич? Местный фельдшер, старый ворчун, больше известный своими травяными настойками, чем медицинскими познаниями, вынес заключение? Асфиксия… Значит, Митьку задушили? И это значит… это значит, что он не утонул? Что кто-то… Паника, холодная и липкая, вновь сковала его. Он попятился, словно от огня, а затем бросился бежать. Бежать от обвинений, от горя, от себя самого. Он бежал, не разбирая дороги, словно за ним гнался не кто иной, как сам дьявол. Ноги привели его к дому бабы Марьи. Но двери были заперты – наверное, она тоже была там, у моря, оплакивала Митьку. Он опустился на лавочку у дома, чувствуя себя сломанной куклой, брошенной хозяином на произвол судьбы. Что они подумают о нём? А ведь никто не видел его ночью на берегу. От этой мысли стало немного спокойнее, но тут же другая, ещё более ужасная пронзила его сознание – человек, который, казалось, был на его стороне, чья семья приняла его, или, по крайней мере, делала вид, что приняла, – мёртв. И умер… возможно, из-за него? Его охватило странное, щемящее чувство вины и горя. Хоть он и не был близок с Митькой, он всё равно успел привязаться к нему. Парень спас его в первый же день… Первый и последний. Горькая усмешка тронула его губы. Спас, чтобы он, Игнат, стал причиной его гибели? Небо окончательно заволокло тучами, и над морем сгущалась зловещая мгла. Казалось, сама природа скорбит о безвременной кончине молодого рыбака. Солёные брызги, долетавшие до лавочки, казались слезами моря, оплакивающего свою жертву. Баба Марья вернулась ближе к вечеру. Лицо её осунулось, глаза покраснели от слёз. Заметив его на лавочке, она внимательно оглядела его с головы до ног. Остановив взгляд на его босых и окровавленных ногах, она нахмурилась. – Ну и вид у тебя, Игнат, – вздохнула она, но тон её был скорее заботливым, чем укоряющим. Она жестом пригласила его в дом. Запах трав и сушёных грибов, обычно успокаивающий, на этот раз казался удушливым, словно напоминая о мире, который теперь казался ему недоступным. Она усадила его за стол, поставила перед ним глиняную кружку с тёплым, мутноватым отваром. Запах его был терпким и незнакомым, но Игнат, не раздумывая, сделал несколько глотков. Жидкость обожгла горло, но вскоре по телу разлилось приятное тепло, немного успокаивая нервы. – Сперва ноги обмой, – проговорила она, отодвигая к нему таз с тёплой водой и холщовую тряпку. – Дам мазь потом, чтоб заживало. Сапоги Алёши поищу, должны тебе впору быть. – Рассказывай, – тихо произнесла баба Марья, присаживаясь напротив. Её взгляд был внимательным и проницательным, словно она видела Игната насквозь. Игнат начал свой рассказ сбивчиво, запинаясь. Рассказал о море, о манящем голосе, о мерзкой мавке. О том, как обнаружил Митьку… как его не стало на берегу. – Я не понимаю, баба Марья, – дрожащим голосом закончил он. – Я будто ничего не помню! Как будто кто-то стирает часть воспоминаний. Я мог… Я мог это сделать? Марья молчала, лишь внимательно слушала, не перебивая. Морщины на её лице стали ещё глубже, выдавая внутреннее напряжение. Её руки, загрубевшие от работы, крепко сжимали край стола. – Тебя море позвало, – наконец произнесла она, глядя Игнату прямо в глаза. – Не каждого оно к себе зовёт. Значит, ты нужен ему для чего-то. – Нужен? – переспросил Игнат, чувствуя, как в груди поднимается новая волна страха. – Кому я нужен? Да я тут никому не нужен! Митька… Он… Голос его дрогнул, и он не смог договорить. – Митьку жаль, – тихо сказала баба Марья. – Хороший парень был. Да видно, судьба у него такая. Предвестником бури стал. Когда море забирает свою жертву, это всегда к беде. Дурное что-то грядёт, Игнатий. Она помолчала, словно подбирая слова. – Но ты тут ни при чем. Я чувствую. Не твоей рукой… это случилось. – Но как? Кто тогда? – Игнат почувствовал слабую надежду. – Полуденница? Мавка? Или… И тут он вспомнил сон. Вспомнил мужчину в церкви, полное печали лицо и слова, прозвучавшие в темноте: «Найди меня». – Мне… Мне отец приснился, – пробормотал он. – Вернее, не отец. Я никогда его не видел. Но он сказал… Он сказал, чтобы я нашёл его. Его зовут Августин… Августин Соколов. В этот момент лицо бабы Марьи словно окаменело, а в глазах на мгновение мелькнул испуг. Она отвернулась, словно не желая видеть Игната. – Про Августина мне не говори, – резко сказала она. – Про него не спрашивай. И лучше тебе о нём не вспоминать. – Но… Почему? – удивился Игнат. – Разве вы его знали? – Знала, – сухо ответила она. – И тебе знать не советую. Она встала из-за стола и подошла к окну. За окном сгущались сумерки, и ветер завывал в трубе, словно предупреждая. «Дурное что-то грядёт» – отозвалось эхом в голове. – Если хочешь правду узнать, в церкви ищи, – сказала она, не оборачиваясь. – А мне эти вопросы не задавай. Я тебе одно скажу: море тебя выбрало. И теперь оно тебя не отпустит. С этими словами она вышла из избы, оставив Игната в одиночестве. Ветер завывал за окном, словно оплакивая чью-то судьбу. Игнат сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него поднимается страх. Баба Марья явно что-то знала. Но что? Что за тайну скрывает прошлое его отца? И какое отношение ко всему этому имеет море? Он понимал, что должен найти ответы. Должен узнать правду, чего бы это ни стоило. И единственный путь, как ему казалось, лежит через старую церковь на обрыве. Ту самую, где он провёл эту ночь. ---------- Вилами по воде писано. Часть 1 До поздней ночи Игнат просидел в избе бабы Марьи, словно выжидая приговора. Ветер снаружи не утихал, продолжая завывать свою скорбную песню. Старая травница молчала, лишь изредка бросала на него быстрые, изучающие взгляды. В её молчании чувствовалась какая-то тяжесть, словно она держала в себе неподъёмный груз. Опасение перед неизвестностью постепенно сковывало его, как холодный туман, заползающий в кости. Наконец, она вздохнула и нарушила тишину. Её голос церковным колоколом разбил те крохи мыслей, что роились в голове писателя. – Игнатий, ты коли всерьёз правду задумал узнать, не отступай и не позволяй страху глаза застелить. Страх он в твоей голове только. Он как туман, что разум застилает, шепчет сомнения и сеет ложь. А правда она на поверхности, только не каждый её толкует правильно. Знаешь, как говорят? Бабушка гадала, да надвое сказала… – Это как? – не понял Игнат, чувствуя, как внутри нарастает тревога. – А вот так, – вздохнула Марья. – То ли дождик, то ли снег; то ли будет, то ли нет. Не всё так просто, как кажется. Будь внимателен, Игнатий, и не верь первому, что услышишь. В Бережках давно уж нечисть поселилась, души людские губит. Оглянись вокруг, да присмотрись… Вроде свои, да очи недобрые. Она замолчала, глядя куда-то сквозь него. Игнат почувствовал, что разговор окончен. – Ступай, – махнула она рукой. – Спать ложись. Хватит на сегодня. Он не стал спорить. Вышел из избы и направился к дому бабы Насти. Бережки ночью встретили его оглушающей тишиной. Ни лая собак, ни криков птиц, ни даже привычного жужжания насекомых. Лишь шелест листьев под ногами и отдалённый шум прибоя. Тишина давила, казалась неестественной, зловещей. Каждый шорох казался подозрительным, каждая тень – угрожающей. Баба Настя встретила его у порога смурным взглядом. В морщинах на её лице, казалось, можно было утопить всю печаль бережковцев, а в глазах плескалась усталость. – Ты бы домой поезжал, Игнат, – проворчала она. – Здесь тебе не место. Накликаешь беду. – Мне рукопись дописать нужно, – ответил он, чувствуя укол вины. – Закончу и сразу уеду. Она что-то буркнула себе под нос и повернулась, чтобы уйти. – Баба Настя, – окликнул её Игнат. – А что значит «бабушка надвое гадала»? Она остановилась, нахмурившись. – Писатель, а не знаешь, – хмыкнула она. – Вилами по воде писано. Двояко, значит. Неопределённо. Судьба может повернуться любой стороной. В Бережках судьба любит шутки злые шутить. Ерунда какая. С другой стороны, слова Марьи уже не ощущались околесицей или бредом старухи. Словно не желая заводить норовящий сняться с языка разговор, баба Настя скрылась в доме. Игнат вернулся в свою комнату. Беспорядок, который он здесь устроил, неприятно бросался в глаза. Совесть неприятно кольнула под ложечкой. Старушка наверняка видела всё это. Он собрал разбросанные листы и сел за стол. Нужно записать всё, что он видел, всё, что думает. Распутать этот клубок лжи и докопаться до правды о смерти Митьки. Он взял перо и принялся писать: Митька мёртв. Его нашли на берегу. Я видел его… лицо. Бледное, искажённое гримасой ужаса. Глаза широко раскрыты, словно он до последнего момента пытался разглядеть своего убийцу. Знал ли он его? На шее – тёмные следы. Зосима Яковлевич говорит, что его задушили. Кто? Зачем? Кому понадобилось убивать молодого, крепкого парня? Полуденница? Мавка? Кто-то из людей? Мне кажется, что-то здесь не так. Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Что, если это связано с моим отцом? С тем, что я ищу? Нужно узнать больше. Нужно поговорить с теми, кто знал Митьку. Нужно найти убийцу. Он остановился, задумался. Что он может сделать для Митьки? Как отблагодарить его за то, что тот спас его в первый же день? Единственное, что он мог – раскрыть правду о его смерти. Он взял карандаш и начал рисовать. На листе постепенно появлялись черты лица молодого рыбака. Широкое, открытое лицо, с глазами цвета морской волны и доброй улыбкой. Густые, светлые, брови слегка нахмурены, словно он о чём-то задумался. Сильные руки, натруженные работой. Игнат хотел запомнить его таким – живым, настоящим. Отложив карандаш, он расстелил кровать и лёг, но сон не шёл. В голове роились мысли, не давая покоя. Тогда он решил заварить себе чай из трав, как советовала баба Настя. Она говорила, что если заснуть не выходит, нужно взять щепотку сушёной мяты, немного душицы и цветков ромашки. Залить кипятком, дать настояться минут пять и выпить маленькими глотками, думая о хорошем. Хорошем, хах. Игнат так и сделал. Аромат трав наполнил комнату, немного успокаивая натянутые нервы. Он вышел на крыльцо, сел на пороге, вдыхая свежий ночной воздух и потягивая горячий напиток. Вдруг за забором мелькнул какой-то силуэт. Тонкий, хрупкий. Словно марево. Показалось? Он окликнул. Силуэт замер, а затем из тени вышла девушка. Она была необычайно красива. Длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, большие ореховые глаза светились ещё ярче, видно, после долгих часов рыданий; смотрели с тревогой. Тонкий прямой нос, чувственные губы, бледная кожа… Она казалась неземным созданием, словно сотканным из утренней росы и тумана. Стоп. Снова чудится? Игнат тряхнул головой, стараясь отвести наваждение. – Вы тот писатель, который с Митей ходил? – тихо спросила она, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что их подслушивают. Не почудилось. – Да, – вздохнул Игнат, внимательно изучая её лицо. – Не мог он утопнуть, – прошептала девушка. – Чтил он море. Оно не забирает тех, кто дорог. Мавки утаскивают тех, в чьём сердце никого нет, или тех, кто предать может. А у Мити сердце полно было. Но мне никто не верит. Говорят, умом тронулась. Игнат заварил ещё кружку чая и предложил ей присесть рядом. Она согласилась. – Меня Радой зовут, – тихо сказала она, устраиваясь рядом с ним на ступеньках. – Я дочь мельника. Мы с Митей… дружили. Но нравился он мне. И я ему. Мы встречались по ночам и гуляли по берегу моря, разговаривали обо всём на свете. Он был таким добрым, таким чутким… В ту ночь он был какой-то встревоженный, хотя и не показывал этого, да оглядывался всё время, словно кого-то боялся. Я спрашивала его, что случилось, но он только отмахивался, говорил, что всё в порядке. Но я чувствовала, что он что-то скрывает. Словно тень за ним гналась. Голос её дрожал, а глаза наполнились слезами. – Я уверена, что это не несчастный случай, – продолжала она. – Кто-то убил его. И я не успокоюсь, пока не узнаю, кто это сделал. Даже если мне придется обратиться к нечистой силе. Игнат почувствовал, как в груди поднимается волна сочувствия. Он обнял Раду за плечи, стараясь её успокоить. – Я разберусь во всём, – пообещал он. – Я узнаю правду о смерти Митьки. Но не много ли он обещал? Ей немного полегчало от его слов. На лице появилась слабая улыбка. – Спасибо, – прошептала она. – Только будь осторожен. Здесь не все те, кем кажутся. Снова. Они повторяли одно и то же, да Игнату невдомёк было, что скрывалось за этими предупреждениями. Он предложил проводить её, но Рада отказалась. – Лучше не надо, – сказала она. – Здесь ходят всякие… Да и недалеко мне. Взглядом он проследил за тем, как девушка юркнула за калитку и под покровом ночи вновь обернулась лишь тенью. Игнат почувствовал, как внутри нарастает решимость. Нужно найти убийцу Митьки. Нужно докопаться до правды. Вернувшись в дом, он лёг спать. Ему ничего не снилось. Поутру он спросил у бабы Марьи, нет ли у неё чего-нибудь вроде матраса. Лодкой он управлять не умел, а матрас – самое то, чтобы плавать по мелководью. Она нашла старый, надувной. Игнат накачал его и отправился к морю. Тянуло его туда. Да и осмотреть место гибели Митьки он хотел. На берегу он ничего не нашёл. Местные, которых он встречал, старались не смотреть ему в глаза, словно он был зачумлённый. Они отворачивались, переходили на другую сторону улицы, делали вид, что не слышат его вопросов. Их страх и настороженность заставляли Игната чувствовать себя ещё более одиноким и потерянным. Солнце, словно раскалённый уголь, висело в зените, выжигая последние следы утренней прохлады. Волны лениво накатывались на берег, облизывая горячий песок белой пеной. Игнат, полулёжа на надувном матрасе, прикрыл глаза, стараясь уловить хоть дуновение ветерка. Он опустил руку в воду, ощущая приятную прохладу. Солёная влага ласкала кожу, словно приглашая в свои объятия. «Тишина моря обманчива, как улыбка мертвеца», – пронзила его мозг навязчивая мысль. Он попытался её отогнать, как назойливую муху, но она уже пустила корни в сознании, отравляя безмятежность. В следующее мгновение напускное спокойствие взорвалось, словно мыльный пузырь. Вместо ласкового прикосновения прохладной воды Игнат ощутил ледяную, нечеловеческую хватку. Когтистая, склизкая рука вырвалась из бездны и впилась в его запястье. Не успев даже осознать, что происходит, Игнат издал хриплый, полный ужаса крик, который тут же потонул в плеске волн. Он чувствовал, как нечто распороло кожу до костей и мяса. Острая, обжигающая боль пронзила его руку, словно её придавили раскалённым утюгом. На мгновение Игнату даже показалось, будто кто-то вырвал кусок плоти, оставив зияющую рану. Он увидел, как вода вокруг окрашивается в красный цвет. Игнат попытался вырваться, но хватка была мёртвой, словно капкан. Его тянули вниз, в холодную тьму, где солнечные лучи теряли свою силу, а надежда превращалась в лёд. Боль была такой нестерпимой, что он перестал чувствовать что-либо, кроме неё. И что-то шептало на ухо слова проклятия, от которых стыла кровь. Игнат уже не пытался сопротивляться, тело сковал ужас и оцепенение. Его начало топить. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний: мать, детство, первая любовь… Всё угасало. Вдруг, словно из последних сил, рука разжала хватку. Игнат вынырнул на поверхность, захлёбываясь солёной водой. Левая рука повисла плетью, кровь продолжала хлестать из раны. Боль – нестерпимая, изматывающая – пульсировала в каждом нерве. Сознание мерцало, готовое погаснуть. В агонии он перевернулся на живот и, загребая здоровой рукой, начал отчаянно грести к берегу. Каждое движение отдавалось адской болью в раненой руке, но страх смерти был сильнее. Адреналин гнал его вперед, заставляя забыть об усталости и боли. Вдалеке показалась небольшая лодка. «Помогите! - попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. – Да что ж такое-то!». Игнат попытался позвать на помощь, но его голос тонул в шёпоте моря. Лодка приближалась. Он разглядел в ней двух человек. Они смотрели на него, как на барахтающуюся в воде чайку, но ничего не предпринимали. Их лица были скрыты тенью. И это безразличие пугало больше, чем сама смерть. «Да гори вы в аду, черти!» – пронеслось в голове, но губы не слушались. Берег казался недостижимым, но Игнат продолжал грести, словно одержимый. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног, только жгучую боль в руке и отчаянное желание выжить. Наконец, он ощутил под собой твёрдую землю. Из последних сил он выполз на песок, обессиленный и окровавленный. Очнулся Игнат на жёсткой кушетке в полумраке избы. Пахло травами, дымом из печи и чем-то терпким, лекарственным. Бабка Марья что-то бормотала над его рукой, промывая рану отваром. Фельдшер Зосима Яковлевич лишь развёл руками, констатировав рваные раны и выписав какую-то мазь, в эффективности которой сомневался сам. «На подтверждении известных фактов его познания и заканчиваются», – про себя хмыкнул Игнат. Зосима Яковлевич, бережковский фельдшер, давно уже превратился в тень былого целителя. Пятьдесят с хвостиком лет пропечатались на его лице картой морщинистых горестей, приправленных спиртным. Сын выходцев из Греции, он, казалось, вобрал в себя всю ностальгию по южному солнцу, так и не прижившись к суровым бережковским ветрам. Лысина, обрамлённая редкими прядями по бокам, словно наполовину обглоданный колос, обнажала розовую кожу, поблёскивавшую на солнце. Тяжёлые очки в дешёвой оправе криво сидели на переносице, но не скрывали, а скорее подчёркивали мутный, угасший взгляд. Коренастый и приземистый, Зосима казался словно вросшим в землю, придавленным бременем разочарований. Когда-то его руки, чуткие и умелые, облегчали боль, вытягивали из лап смерти. Теперь же они дрожали, выдавая многолетнюю дружбу с зелёным змием. Слухи ходили, что поначалу лечил он знатно, травы знал, отвары варил чудодейственные. Но потом, словно променяв талант на содержимое бутылки, стал Зосима скорым на расправу – настойки всем направо и налево, да советы в город ехать, к настоящим докторам. Его голос, скрипучий, словно старая телега, был под стать всему его облику. В нём слышалась безнадёжность, усталость и какая-то тоскливая обречённость. Он напоминал о времени, что неумолимо уходит, оставляя после себя лишь сожаления и похмельный синдром. Зосима Яковлевич был живым укором, ходячим предупреждением – не дай спиртному сломать тебя, иначе станешь таким же, как я. Игнат смотрел на перебинтованную руку и не мог поверить, что остался жив. Острая боль немного утихла, но пульсировала вопросами в подсознании, напоминая о пережитом кошмаре. Что это было? Что его схватило? Животное? Вряд ли. Слишком сильная хватка, слишком леденящий ужас. И почему те двое на лодке даже не обратили внимание? Прибывший в Бережки в поисках вдохновения, он теперь искал правду. Что схватило его в море? Какую тайну скрывает этот тихий, на первый взгляд, городок? Кто убил Митьку? И что означают эти страшные рваные раны на его руке, которые, казалось, не заживали, а лишь колко отсчитывали известный одному ритм. Ритм приближающейся смерти. – Повезло, легко отделался. Могло быть и хуже, – приговаривал Зосима, качая головой, как бы в назидание писателю. – Ничего ему не сталось бы, – ответила Марья, что-то шепча над травяным отваром, который после протянула Игнату. – Не убьёт море его. Не время ещё. – Он что, и впрямь прокажённый? – удивился Зосима. – Тьфу ты, язык без костей, – одёрнула его Марья. – Судьба у него трудная, да всё он вынесет. – Ты как это поняла? Вон смотри, он писатель, а уже чуть руки не лишился, – не унимался фельдшер. – Предписано ему дело великое, – загадочно ответила Марья. – Ещё нам с тобой поможет. Али погубит… – Зосима Яковлевич, – обратился к нему Игнат, потягивая целительный напиток травницы. – Скажите, а от чего Митька всё-таки умер? Зосима нахмурился, словно вспоминая что-то неприятное. – Задушили его, – ответил он. – Я сам видел. На шее – следы от пальцев. – Но кто мог это сделать? – спросил Игнат. – Митька был крепким парнем. – Силач нужен был недюжинный, – кивнул Зосима. – Или… двое. Или нелюдь какая… – А что вы думаете об этом всём? – спросил Игнат. – Не моё это дело, – отрезал Зосима. – Я людей лечу. А кто кого убил – это к следователю. Да только здесь свои законы, писатель. Не лезь не в своё дело. Целее будешь. Закончив, Марья дала Игнату травяного настоя с собой да наказала, как ухаживать за раной. – Это метка водяного, – сказала она. – Коли не узнаешь, что нужно ему, сгинешь на шестой день. И больше ко мне не приходи. Не помогу я тебе больше ничем. С этими словами она выпроводила его из избы. Игнат брёл по дороге, стараясь не думать о словах бабки Марьи. Шесть дней… Что это значит? Что нужно водяному? Внезапно он ощутил, как по спине предательской змеёй пополз ледяной пот. Кожа съёжилась, а по затылку пробежал мороз. Обернувшись, Игнат заметил, как из леса навстречу ему, словно тень, выходит Григорий. Лицо мужчины, ещё недавно молчаливое и суровое, исказила гримаса ярости и горя. Теперь в нём не узнавалось ничего человеческого. Глаза мужчины горели безумным огнём. В руке он сжимал топор, и лезвие его тускло поблёскивало в лучах закатного солнца, словно голодный оскал хищника. – Григорий… – выдохнул Игнат, инстинктивно отступая назад. Глаза мужчины сузились, и он, как раненый зверь, бросился на Игната. – Это ты виноват! – прорычал он. – Из-за тебя мой сын погиб! Игнат попытался увернуться, но раненая рука не слушалась. Он споткнулся и упал, и топор просвистел над его головой, вонзившись в землю. Игнат в ужасе отполз назад, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ты принёс беду в наши края! – кричал Григорий, вырывая топор из земли. – Из-за тебя я Русю потерял! Из-за тебя Митьку… Внезапно между ними встала фигура, в которой едва угадывалась мать Митьки. Сейчас это была тень прежней энергичной женщины. Глубокие тени залегли под глазами, полными слёз, выдавая бессонные ночи. Лицо осунулось, щёки впали. Волосы, собранные в аккуратный пучок, теперь беспорядочно выбивались из-под тёмного платка. На ней было траурное платье из грубой ткани. Чёрный цвет растворялся в ночи, делая её фигуру ещё более неосязаемой, хрупкой и уязвимой. – Гриша, опомнись! – взмолилась она, хватая его за руку. – Уйди, Анна! – заорал Григорий, но руку на неё не поднял, на мгновение замирая. Его взгляд сверкал молниями, будто бы мужчина только и хотел, что изжечь всё живое. Игнату показалось, что в его глазах мелькнуло… Отчаяние. На какое-то жалкие секунды он заметил в этом человеке столько боли, как если бы против него выступил весь мир. – Почему ты защищаешь этого… прокажённого? – Он ни в чём не виноват! – крикнула женщина, удерживая его. – Ты пьян! Ты потом будешь корить себя, если натворишь дел! Григорий вырвался из её хватки, но Анна Петровна продолжала стоять между ними, словно живой щит. – Уходи, Игнат, – сказала она, не поворачиваясь к нему. – Совсем уходи. Не будет житья тут тебе: ни от моря, ни от людей наших. Игнат услышал в этой мольбе не высказанную обиду, но она всё равно защищала его. Почему? Он поднялся на ватные, приросшие к земле ноги. Здесь ему больше нечего делать. – Уходи, – повторила Анна Петровна, и в её голосе мелькнула безнадёжность. Потухший взгляд смотрел куда-то сквозь Игната – туда, где навечно остался её сын. Сдерживать Григория долго она не могла, и это было всё, что она могла сделать для этого парня. Ради Митеньки… Игнат молча развернулся и побрёл прочь, прочь от Бережков, прочь от Григория, испепеляющего его ненавистью, прочь от равнодушия местных. Шёл, пока впереди не показалась тёмная громада заброшенной церкви. Марья велела искать ответы здесь. Почему бы и не заночевать? Всё лучше, чем скитаться по лесу. Ночь уже вступила в свои права, окутывая землю непроглядной тьмой. Он вошёл внутрь. В церкви было темно и холодно. Только узкие щели окон пропускали слабый свет луны, рисуя на стенах причудливые тени. Здесь, где густой запах ладана смешивался с сыростью старых стен, Игнат чувствовал себя безопаснее, чем в любом другом месте в Бережках. Его укрытие. Словно он был преступником, за которым гналась добрая половина света. Но что он им всем сделал? Отогнав прочь навязчивые, душившие его мысли, Игнат решил действовать. Не ждать, пока за ним придут. Монстры или люди, – он должен защитить себя. Игнат стоял посреди тёмной церкви, чувствуя, как по лицу скользит лёгкий бриз через разбитое окно. С чего начать? Несмотря на дневной зной, опаливший землю до хруста, ночь, заступая в Бережках, несла с собой морскую прохладу из солёных брызг и горького запаха водорослей. Этот ветер, пропитанный дыханием моря, проникал под кожу, напоминая о близости стихии, о её неукротимой силе и опасности. Для начала нужно добыть источник света и тепла, чтобы хоть немного согреться и осмотреться. Он стал шарить по углам в поисках чего-нибудь, что могло бы гореть. Под старым, покосившимся аналоем* он нашёл смятую газету и несколько сухих веток. Осталось найти что-нибудь, чем можно было бы разжечь огонь. После недолгих поисков удача ему улыбнулась – в углу, за иконой, он нашёл старую свечу и полупустой коробок спичек. Спички отсырели, но после нескольких неудачных попыток ему удалось высечь искру. *Аналой — высокий четырёхугольный столик с покатым верхом, используемый как подставка для книг или икон. Свеча слабо осветила внутреннее убранство церкви. Лица с икон смотрели на него с укоризной, полнясь мудростью веков. Казалось, одно это место хранило в себе множество тайн, разгадать которые не хватило бы и века. Игнат подошёл к одной из икон и замер. Николай Чудотворец, покровитель моряков, всех путешествующих и нуждающихся. Икона, которую он видел в доме бабы Насти. Лик святого, несмотря на потемневшее от времени дерево, казался живым и пронзительным. Взгляд Чудотворца будто проникал прямо в душу, видя страх, растерянность и отчаянное желание найти ответы. Что-то в этой иконе притягивало его. Игнат не был особо религиозным человеком, но сейчас он ощутил странное умиротворение. Словно святой пытался сказать ему что-то, успокоить или предостеречь. Может быть, он сможет ему помочь? Может, укажет путь? Игнат пристально смотрел на икону, пытаясь разглядеть в ней какой-то знак. Он чувствовал, что ключ к разгадке находится где-то здесь, в этой старой, заброшенной церкви, и он должен его найти. Свеча горела ровным пламенем, отбрасывая дрожащие тени на стены. Игнат стоял перед иконой, один на один с нависшей над ним тьмой, и чувствовал себя маленьким и беззащитным перед лицом неведомого. В глазах его горел слабый огонёк надежды, и он знал, что должен идти до конца, чтобы раскрыть тайну Бережков и спасти свою жизнь. ---------- Тени забытых лет Холодный сквозняк гулял по заброшенной церквушке, заставляя пламя свечи бешено плясать, отбрасывая причудливые тени на лики святых. Игнат, очарованный аурой этого места, чувствовал необъяснимую тревогу. В воздухе витал терпкий запах запустения и чего-то ещё, неуловимо чуждого, заставляющего сердце сжиматься от предчувствия беды. Его взгляд вновь обратился к массивной иконе Николая Чудотворца, почти полностью скрытой за слоем вековой пыли. Что-то манило к ней, словно невидимые нити тянулись из самой глубины веков. Неуверенно прикоснувшись к раме, Игнат ощутил под пальцами шершавость старого дерева. Доски поддались с тихим, скрипучим стоном, и Игнат с удивлением обнаружил, что икона легко отодвигается, открывая небольшую, потайную нишу. Внутри, словно ждал своего часа, лежал он – старинный дневник. Обложка из толстой, потёртой кожи грубой выделки казалась живой, словно хранила тепло рук, некогда державших её. Трещины, как морщины местных стариков, покрывали её бурую поверхность, а потемневшие металлические заклёпки тускло поблёскивали в неровном свете свечи. Запах старой кожи, сухой бумаги и чего-то ещё, похожего на соль и тину, заполнил ноздри, перенося в другое, забытое время. Листы дневника были выполнены из плотной хлопковой бумаги, с неровными, обтрёпанными краями. Аккуратные, ровные строки, исписанные не чернилами, а настоящей чернью, принадлежали острому перу, оставившему лёгкий след на пожелтевших страницах. Дневник пах прошлым, тайнами, болью… На титульном листе Игнат заметил странные символы, похожие на руны, выгравированные с особой тщательностью. Рядом располагались сложные чертежи, напоминающие карту звёздного неба, но с неизвестными созвездиями, пробуждающими смутное беспокойство. Открыв первую страницу, Игнат ощутил леденящий озноб. Заголовок, написанный витиеватым, словно танцующим почерком, гласил: «Правила Моря – Закон Бережковский». Под ним чернела запись, судя по выведению, намертво отпечатавшаяся в душе писавшего. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». Ниже следовал перечень строгих заповедей, о которых Игнат уже слышал, и которые грубо нарушал последние дни. «Почитай Море, ибо оно колыбель бытия и могила неминучая. Дыхание жизни дарует, но вмиг может и отнять, словно свечу задуть». «Не прогневляй Духов Морских, ибо гнев их – буря всепоглощающая, кара небесная, неотвратимая». «Храни равновесие меж миром людским и стихией морскою, да снизойдёт благоденствие на Бережки, словно манна небесная». «Не алкай* у Моря боле необходимого, ибо жадность – корень всех зол, проклятие на род твой и судьбу твою». «Прислушивайся к шёпоту волн, ибо в нём сокрыты тайны минувших лет и пророчества грядущего, словно в зеркале судьбы». *В старославянском языке и здесь по тексту слово «алкать» означает «сильно желать» На другой странице шли описания морских духов, будто страницы жуткого бестиария, написанного Знающим все потаённые уголки беспощадного мира. Водяник Хозяин пучины, властитель водоворотов, обитает в омутах бездонных, являясь пред очами лишь в час шторма, когда Море в гневе бушует. Обликом – старец с чревом огромным, покрытый тиной, очи – угли пылающие. Лестью заманивает путников, обещая сокровища морские, а затем увлекает в бездну, дабы служили ему вовек. Наипаче страшен в бурю, когда власть его безгранична. Умилостивить его невозможно, лишь избежать гнева, принося жертвы – вещи ценные, украшения дивные, а то и жизни. Берегиня Охранница очага домашнего, дарующая знание, вдохновение и процветание. Но за дар сей щедрый требует плату – самое сокровенное, что имеешь. То может быть здоровье, любовь чистая, талант искрометный, а то и жизнь близкого человека. Является в образе девы прекрасной, с волосами цвета грозового неба. Многие ищут её милости, да лишь единицы разумеют, сколь тяжка будет расплата. Остерегайся даров её, ибо плата может оказаться непосильной. Мавки Злобные духи утопленниц, чьи души не обрели покоя. Обитают близ водоёмов, где земной путь их прервался. Прекрасны видом, словно заря утренняя, но коварны, аки воды тихие. Заманивают путников в сети свои песнями чарующими и плясками лукавыми, дабы увлечь в бездну морскую, утопить и разорвать на части, мстя за судьбу горькую. Беги от красоты их, ибо то лишь маска, скрывающая злобу и коварство. Беги, не оглядываясь, и шепчи молитвы защитные, дабы спастись от пагубы. Не смотри в очи им, ибо то – смерть неминучая! Полуденница Призрак солнца, властелин света ослепительного. Является в час знойный в облике девы прекрасной, с волосами длинными цвета морской пены. Очи её сомкнуты, но взгляд их незримый проникает в душу. Заманивает пловцов неосторожных пением дивным и видениями райскими, обещая прохладу и усладу. Но стоит поддаться чарам её, и увлечёт она в мир грёз подводный, где забудешь ты о реальности и потеряешь себя. Избегай водоёма в полдень и ищи прохладу под сенью деревьев, пока солнце яркое не начнёт угасать. Не смотри в очи ей! Ибо увидишь в них лишь смерть свою – отражение бездны, готовой поглотить тебя. Прикосновение её – ледяной поцелуй вечности, после коего нет возврата. Купала Предтеча Муж, олицетворение праздника растерзаний, влюблённых сердцем. Он красив обликом, волосы черны, как ночь, голос привлекает людей смятенных. Он есть дух страсти, на празднике которого, когда он силён, влюблённые часто теряют головы. Он может увести в безумие, если на его пути встретится пара, не соблюдающая закон любви. Оставайся верным выбору своему и избегай празднования в одиночку. Русалка Девы прекрасные, но опасные, с волосами длинными волнистыми, лазурными они и цветом морской травы. Голос их завораживает, а танцы на поверхности воды могут увести в вечный сон. Они искушают мужчин красотою своею, но, отобрав у них страсть и нежность, в итоге уводят на дно. Заслышишь песнь русалки – зажми уши и беги прочь, не оглядываясь. Задержишься – угодишь в сети её. Буревестник Дух шторма, чьё сердце наполнено гневом морских волн. Облик принимает воробья или птицы чёрной, поющей о приближении беды. Песни его штормы вызывают, он – спутник верный Водяного. Услышав крик его, моряки должны немедленно возвращаться в убежище надежное. Слушай глас моря и отступи пред знаками первыми приближающегося шторма. Невод Дух ограждения, призрак, что хранит границы меж миром людским и подводным. С себя он снимает нечто вроде сети и запутывает ею тех, кто осмелится перейти черту. Невод его соткан из тьмы, и лишь тот, кто чтит страхи предков своих, может избежать объятий его. Игнат вспомнил леденящее прикосновение чего-то невидимого в море и содрогнулся. Будто кто-то заранее составил инструкцию по выживанию в мире славянской мифологии, мире живом, опасном и очень близком к Бережкам. После нескольких чистых страниц, оставленных словно для будущих записей, начинался дневник. Почерк менялся, становился более личным, трепетным. Августин Соколов, священнослужитель. Бережки, год 19XX. Игнат замер. Августин Соколов. Имя отца. Неужели это его дневник? Дыхание перехватило от волнения и внезапно нахлынувшего волной страха. Он судорожно вдохнул, стараясь унять стук сердца, который, казалось, заглушает всё вокруг. Отец описывал Бережки как место, где переплелись языческие верования и христианская вера. Здесь люди, на первый взгляд суровые и неприступные, скрывали в своих сердцах глубокую доброту и ранимость. Он упоминал о тайнах, которые хранят здешние места, о силах, которые правят этим краем, о необходимости жить в гармонии с морем и его обитателями. Но сквозь строки просачивалась грусть, словно он предвидел грядущую беду. Игнат огляделся. В углу, укрытая полумраком, стояла старая исповедальня. Подойдя ближе, он коснулся шершавой поверхности дерева. Она была старой, но ухоженной, словно её регулярно использовали. Войдя внутрь, он ощутил гнетущую тишину, нарушаемую лишь редкими порывами ветра за стеной. В узком пространстве крепче витал запах ладана и чего-то ещё, неуловимо печального. Сквозь решетчатое окошко пробивался слабый луч лунного света, выхватывая из темноты аккуратно сложенные листки бумаги. Они были свёрнуты в тугие трубочки и перевязаны нитками. Игнат взял один из них в руки. Бумага пожелтела, чернила почти выцвели. На листке были записаны грехи – сокровенные тайны кого-то из прихожан, страхи и надежды. Имён не было, но Игнат узнавал знакомые нотки. Фельдшер Зосима, баба Настя, рыбак Семёныч – их исповеди проступали сквозь строки, словно тени прошлого, и от этого становилось не по себе. Игнат усмехнулся. Копаться в чужом грязном белье ему не хотелось. Он отложил листки в сторону. И тут его взгляд упал на несколько, сложенных отдельно. На них встречалась одна и та же фраза. «Тот день…» Почерк на каждом листке был разным, но суть одна – таинственное событие, оставившее глубокий шрам на душах жителей Бережков. Игнат почувствовал холодок, пробежавший по спине. Интуиция – взбесившаяся гончая – рвала глотку, воя об опасности: это ключ, проклятый ключ к разгадке! Спрятав хрупкие свидетельства в блокнот, словно краденый бриллиант, он вернулся к дневнику. «Море – это и мать, и могила. Оно даёт нам жизнь, но требует уважения. Я вижу это каждый день, в глазах рыбаков, в шёпоте волн. И чувствую ответственность за каждого, кто отправляется в его объятья». Августин прибыл в Бережки иеродиаконом*. Ему едва исполнилось семнадцать, когда чёрная ряса осела на его плечах, скрывая юношескую угловатость под строгими складками. Высокий, худощавый, с копной иссиня-черных волос, он притягивал взгляды своей отрешённостью и аскетичной красотой. Взгляд коричнево-красных, как плод камыша, глаз, хранил в себе тайну – тайну сиротства и монастырской жизни, которую он так старался унести подальше от солёных ветров и просторов Бережков. Он казался скорее книжным червём, чем проповедником, привыкшим к суровой жизни рыбаков. *Иеродиакон – это монах, имеющий сан диакона в православии. Его обладатель имеет право помогать священнику проводить богослужения в церкви. Старый священник, отец Николай, встретил его у ворот церкви, уставший, но радушный. В его морщинистом лице угадывалась каждая пережитая буря, каждая тихая гавань. Он словно сам был частью этого моря, с его переменчивым нравом и неумолимой силой. Первое время Августин робел, терялся в незнакомом укладе жизни. Но отец Николай был терпелив, учил не только церковным премудростям, но и понимать язык моря, чувствовать его настроение. Он внимательно слушал рыбацкие байки, полные мистики и суеверий, и постепенно, вопреки своему монашескому воспитанию, начал проникаться местными обычаями. Море кормило Бережки, и его следовало чтить. Августин исполнял «правила», прислушивался к советам старших, и море, казалось, отвечало ему взаимностью. Помогал советом, благословлял на удачный улов. Местные даже начали шептаться, будто у него есть дар, связь с самой стихией. Однажды отец Николай уехал – его рукоположили в епископа и забрали в город. Августина же, за год до того ставшего иеромонахом, оставили настоятелем. Так он стал духовным отцом Бережков. Он был искренен и скромен, в вере чист, прост и непоколебим. И тем отличался от других приезжих, что не пытался изменить уклад жизни. Своим старанием он показал, что не просто так прислан, что хочет помогать. И у людей было доверие к нему. «Русалка, сотканная из солнечного света и морской пены. Её глаза цвета грозового неба, а крик, словно зов чайки, такой же звонкий и вольный. Солнце играет в её волосах. Они словно спелая пшеница. Странное чувство… Будто свет какой-то от нее исходит. Глупости, конечно. Плоть искушает. Нужно больше молиться». Руслана… Игнат узнавал её черты в своём отражении. Те же серые глаза, та же упрямая линия подбородка. Но копна чёрных волос досталась ему от отца. Каждое лето в Бережки приезжала девочка. Руслана. Её привозили к дальней родственнице, бабе Марье, то ли тётке троюродной, то ли ещё кем дальней. С самого детства, чуть ли не с пелёнок. Гуляла она всегда с мальчишками, лазила по деревьям, гоняла гусей. То с мячом возится, то палками, как мальчишка. Да и рыбалка ей нравилась. «Мальчишка в юбке, да и только», – ворчали бабки на завалинке, но Августин видел в ней другое. Руслана, худенькая, гибкая, с копной пшеничных волос, всегда растрёпанных ветром. «Сего дня видел Руслану. Опять бегала с пацанами к морю. Она словно дикий зверь, вырывавшийся на свободу с каждой каплей дождя. Её взгляд обжигал как солнце, её красота вызывала во мне страх и трепет». Раз взгляд его случайно упал на неё, когда она с ватагой деревенских пацанят гусей гоняла. В серых, серебром отливающих глазах плескалось море, свобода и неукротимая жажда жизни. Задорно смеясь, она неслась мимо, словно вихрь. Августин замер, как громом поражённый. В тот момент он понял, что его жизнь навсегда изменилась. Испугался, и как мальчишка спрятался за угол. Шло время, девчонка росла, превращаясь в девицу красную. Августин наблюдал за ней издалека, стараясь не привлекать внимания. Он знал, что его влечение – грех, что он не имеет права даже думать о ней. Но ничего не мог с собой поделать. Дикая, непокорная, словно часть самого моря. Она была опасна, и он чувствовал это на подсознательном уровне. «Сего дня вступился за Неё. Ярость душила меня. Хотел убить его! Но я – священник. Я не имею права… Я молюсь каждую ночь, чтобы устоять перед искушением. Но с каждой молитвой я всё больше убеждаюсь в бессилии своей веры перед силой моей тоски». Однажды, возвращаясь после вечерней службы, когда воздух уже наполнили сиреневые сумерки и первые звёзды прорезали бархат небес, Августин стал невольным свидетелем сцены, что заставила сердце его замереть. У самого поворота, где тропинка, извиваясь, вела к реке, Григорий, местный молодец, статный и плечистый, но с чем-то хищным, недобрым в тяжёлом взгляде, загородил Руслане дорогу. Он что-то шептал ей, притягивая к себе за запястье. Руслана, подобно пойманной птице, пыталась вырваться, но хватка его была крепка, как клещи. Августин, ощутив, как внутри поднимается волна недовольства, ускорил шаг. – Оставь её, Григорий, и не твори зла, – произнёс он, приблизившись. Голос его, обычно мягкий и смиренный, прозвучал нынче несвойственно твёрдо, словно благовест, призывающий к порядку. Григорий изогнул губы в презрительной усмешке. – Батюшка? А тебе-то что здесь надо? Защитник девиц явился? Или, может, новый судья? – Не чини насилия, отойди от девицы, – повторил Августин, неподвижно встав между Русланой и обидчиком, закрывая её собой, словно щитом. Григорий метнул быстрый взгляд на Руслану, затем вновь на Августина. В глазах его вспыхнула злоба, тлеющая угольками. – Что, отче, по сердцу тебе эта коса? Только ведь помни, ты – монах, служитель Божий. Тебе – нельзя. А мне – можно. Августин почувствовал, как кровь приливает к лицу, а кулаки невольно сжались под рукавами рясы. Порыв ответить резко, по-мирски, набатом отдавался в висках, но он глубоко вздохнул, усмиряя бурю. Он не смел опускаться до дерзости, ибо слова его должны были быть подобны елею*, а не огню. *Елей растительное (оливковое) масло. Здесь, в переносном значении – то, что успокаивает, средство утешения. – Оставь и уйди с миром, пока не сотворил худшего, – промолвил он, стараясь придать голосу ровность, хотя сердце его билось в груди с такой силой, что, казалось, заглушало все прочие звуки. Григорий резко сплюнул на траву. – Ну-ну, посмотрим ещё, кто кого… – прошипел, не удержавшись, толкнул Августина плечом, едва не сбив с ног, и, обернувшись, быстро скрылся в сгущающихся сумерках. Руслана стояла, дрожа всем телом, точно осиновый лист на ветру. Августин медленно повернулся к ней, склонив голову. – Всё ли благополучно, чадо? – спросил он тихо, осторожно, дабы не спугнуть. Она лишь безмолвно кивнула, опустив взгляд. – Спасибо, отец Августин. – Не стоит благодарности, сие есть долг мой, – ответил он, стараясь не смотреть на её глаза, полные слёз. Он двинулся прочь, ощущая на себе девичий благодарный взгляд, как невидимую нить, что тянулась вслед. Но в душе его, подобно раскалённому углю, тлела скрытая ярость: ярость на Григория, на его бесчинство; и ярость на себя, за эту незримую слабость, за то, что не смог защитить Руслану по-настоящему, как подобает мужчине, а не лишь кротким словом. Он был старше. Ему – тридцать, ей ещё нет восемнадцати. Пропасть. Непреодолимая пропасть между его саном, его обетом и её невинной красотой. Он не мог, не имел права даже думать о ней. Спустя год-два после того, как Августин впервые увидел Руслану, она появилась на одном из молитвенных собраний. Он был удивлён, её образ кружил голову, от чего священник пошатнулся и с силой сжал деревянные края аналоя, чтобы устоять на месте. Она выросла, стала женственной. Руслана стояла в стороне, тихонько крестясь. Платок скрывал волосы, но не мог укрыть взгляд – такой же вызывающий, манящий, как и прежде. Он не мог отвести от неё глаз. После службы он хотел подойти к ней, но не решился. Страх сковывал его, как цепями. Он понимал, что один неверный шаг может разрушить всё. Девушка начала посещать церковь чаще. Она приходила не только в дни собраний – приносила цветы из сада бабы Насти, вызывалась помогать с уборкой. Они говорили о жизни, о том, как трудно быть молодым в современном мире, она делилась с ним своими переживаниями, а он – через легенды да верования местные наставлял её. Августин видел, как она смотрит на него украдкой, как краснеет, когда он ловит её взгляд. Он чувствовал её симпатию, её робкую надежду. Это было невыносимо. «Она становится всё навязчивее. Приходит в церковь каждый день, задаёт вопросы, смотрит своими огромными глазами. Я пытаюсь избегать её, но это бесполезно. Она словно преследует меня. Я должен быть сильным. Я не должен поддаваться искушению…» – Здравствуйте, отец Августин! – обратилась она к нему однажды, её голос нежной трелью рассёк тишину. – Здравствуй, Руслана, – ответил он, стараясь не выдать своих эмоций. – Отец Августин, а Вы верите в любовь? Его сердце замерло. Он взял паузу, собираясь с мыслями. – Любовь, Руслана, — это прежде всего служение. Служение ближним. Это значит, что мы должны предавать себя ради других. Девушка посмотрела на него с недоумением. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на раздражение, но затем она улыбнулась, и Августин почувствовал, как в груди его расцветает что-то, что он старался подавить. – Вы, отец Августин, должно быть, чувствуете себя одиноко, — сказала она, закусывая губу. – Все эти годы, я думаю о том, что священники жертвуют собой ради других. Он хотел ответить, но вместо этого лишь кивнул. Ей казалось, что он просто не понимает, каково это – быть молодым и единственным в своих чувствах. – Отец, – внезапно она осеклась, будто не решаясь продолжить. – А Вас никогда не тянет к жизни вне храма? Вопрос застал его врасплох. Он хотел сказать, что его судьба в служении Богу, но одновременно в его сердце жила реальность, которую он не желал признавать. – Это сложный вопрос, Руслана. Моя жизнь в служении и преданности, и вместе с тем, во внутренних терзаниях. В этот момент между ними возникла странная связь, как будто кто-то сжал в кулак их судьбы. Руслана приблизилась, и в воздухе повисла недосказанность. «Исповедь её была самым страшным грехом в моей жизни. Она рассказала мне о своей любви, и я понял, что обречён. Теперь огонь горел и во мне». Однажды Руслана подошла к Августину после службы. – Отец, можно Вас попросить об исповеди? – тихо спросила она, опустив глаза. Исповедовать женщин наедине, пока не станешь старцем, – запрещено. В славянских епитимийниках прямо сказано: «Юнеи же иереи сущи отнюд, тъи да не смеет приети ни едину душу к исповеди…»*. Но это Бережки. Здесь всё иначе. * В полном тексте запрещается молодым священникам исповедовать любого, а монашествующим, окромя старцев, – женщин. Августин кивнул, чувствуя, как в груди всё сжимается. Он повел её в исповедальню. Там, в полумраке, её голос звучал неуверенно. Руслана сбивчиво говорила о своих грехах, но священник чувствовал, что она скрывает главное. – Отец Августин, – вдруг произнесла она, подняв на него глаза, полные слёз. – Я люблю Вас. Её слова, словно удар молнии, пронзили тишину исповедальни. «Как объяснить ей, что любовь между монахом и прихожанкой — это богохульство? Как сказать, что я не имею права на счастье? Я проклят. Я обречён на одиночество…» Сердце Августина замерло. Он знал, что этот момент наступит, но не был готов к нему. – Руслана, - прошептал он, – ты не знаешь, что говоришь. Это невозможно. – Почему? – возразила она. – Разве любовь может быть грехом? – Да, если она запретна, – ответил Августин. – Я не хочу ничего запретного. – ответила Руслана. – Просто хочу быть с тобой. Августин был потрясён. Он пытался вразумить её, объяснить, что между ними не может быть ничего, кроме боли и разочарования. Но Руслана была непреклонна. Она любила его, и ничто не могло изменить этого. «Я – слаб. Очень слаб. Я клялся Богу в верности, а сам предал свой обет. Но как можно отказаться от этого солнца? Как можно не любить ее? Прости меня, Господи. Я каждый день молю о прощении, но знаю, что не заслуживаю его». После того дня они стали встречаться тайно. После службы, в лесу, на берегу моря. Августин знал, что они играют с огнём, но не мог остановиться. Ему постоянно было страшно и стыдно, что он очерняет себя, своё имя, свою веру грешной любовью. Но каждый раз Руслана убеждала его в истинности их чувств. «Я пытаюсь найти оправдание своим поступкам. Говорю себе, что любовь – это дар Божий, что мы не можем сопротивляться своим чувствам. Но я знаю, что это ложь. Я обманываю себя. Я – грешник». Вечерняя мгла окутывала церковь, когда Августин увидел Григория. Губы того исказило презрение, словно яд сочился с них. – Что, отче Августин, совсем душу потерял? – прохрипел рыбак, и голос его звучал грубо, как плеск волн о борт лодки. – Грех на грехе. Мало тебе обета забвения, так ты еще и девку смутил. Страх Божий не знаком тебе? Августин вздохнул, чувствуя, как тяжесть греха давит на плечи. «Да разве ты поймёшь, Григорий? Разве знаешь, что у меня в душе творится?» – мысли слова обращал он молодцу, да рта раскрыть не мог. Прав был рыбак. – Григорий, это разговор не для паперти*, – тихо произнёс, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Давай оставим это между мной и Богом. * Паперть – крыльцо, прихрамовое пространство. – Врёшь, батюшка! Моё тут дело! Руслана – мой свет. А ты, лицемер, встал между нами, как стена. Да я людям глаза открою, покажу, что ты за птица! Увидят все змею под рясой! Пламя гнева попыталось вспыхнуть в сердце Августина, но он осенил себя крестным знамением, стараясь укротить гордыню. «Нельзя злиться, нельзя отвечать злом на зло. Я – раб Его, слуга Божий, и должен помнить о смирении и прощении», – шептал он про себя, словно молитву. А после вновь приходила она... Её смех звучал как небесная музыка, слова – как откровения. Она делилась мечтами, и в глазах её плескалась такая живая, такая неподдельная радость, что Августин чувствовал себя недостойным даже находиться рядом. Вина грызла его изнутри, терзала душу, но стоило ему увидеть её улыбку, и он забывал обо всём, тонул в этом свете, как мотылёк в пламени. «Господи, прости меня, грешного! Помоги мне вырваться из этого плена, не предать мой долг, не сломать её жизнь...» – молил он в безмолвии, зная, что ответа придется ждать долго, а может, и не дождаться вовсе. «Руслана – мой ангел, моя погибель. Я не могу без неё дышать, не могу жить без её взгляда, её тепла. Я готов отдать всё, лишь бы быть с ней рядом. Но я боюсь. Боюсь за неё». После утомительного молитвенного собрания Августин сидел в тени старого дуба, пытаясь унять дрожь в руках. Знойное солнце клонилось к закату, окрашивая листву в багряные тона. Он взял в руки уголь и обрывок старой бумаги. «Покажи мне её…» – прошептал он, и рука его, словно повинуясь невидимой силе, начала выводить контуры. Сначала – лёгкий набросок, затем – более уверенные линии. Он рисовал Руслану – ту самую, первую, увиденную им в детстве – с дикими, растрёпанными волосами, с горящими от восторга глазами. Она казалась живой, готовой сорваться с бумаги и умчаться навстречу ветру. Заворожённый, он не заметил, как к нему подошла его муза. – Что это? – спросила она, заглядывая через плечо. Августин вздрогнул, словно его застали за кражей. Он попытался спрятать рисунок, но Руслана опередила его, выхватив бумагу из рук. – Это я? – прошептала она, глядя на портрет. – Это… просто набросок, – пробормотал священник, чувствуя, как краска заливает его лицо. Руслана улыбнулась – легко, задорно, словно солнечный зайчик. – Мне нравится, – сказала она. – Очень похоже. Она села рядом с ним под дубом, и они долго молчали, глядя на портрет. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в немыслимые цвета. – Нарисуй меня ещё раз, – вдруг попросила Руслана, – только другой. Более взрослой. Августин улыбнулся и снова взялся за уголь. – Только не рисуй меня слишком серьёзной, – добавила, накрыв его ладонь своей, мешая начать. – Я не хочу такой быть. – А какой ты хочешь быть? – спросил Августин. – Свободной, – ответила девушка, глядя на море. – Как море. Он рисовал её, а она смеялась, шутила, рассказывала истории. Они играли в слова, придумывали смешные небылицы, спорили о пустяках. Мир вокруг них исчез, остались только они двое – под сенью старого дуба, в лучах заходящего солнца, объединённые тайной и предчувствием надвигающейся бури. «Я – проклят. Я совершил непоправимое. Я взял то, что мне не принадлежало. Но, Боже мой, как же я был счастлив! Одну ночь. Всего одну ночь. И теперь мне предстоит расплачиваться за это всю жизнь. Но я не жалею ни о чём. Ни об одном мгновении, проведённом с ней». В ночь, когда Руслане исполнилось восемнадцать, Августин сломался. Он больше не мог сопротивляться. Он пришёл к ней. Луна заливала комнату серебряным светом. Руслана ждала его, сидя у окна. Когда он вошёл, она поднялась ему навстречу, смущённо улыбаясь. – Августин, – прошептала она, боясь спугнуть его. Он не ответил. Просто обнял её, крепко, страшась, что она исчезнет, растворится, как морская пена. Он целовал её нежно, осторожно, будто прикасаясь к святыне. Он чувствовал, как её тело дрожит в его руках. Они провели ночь вместе. Спонтанно, в порыве страсти и любви. Августин почувствовал невероятную лёгкость и в то же время – огромную вину. Он понимал, что перешёл черту, что больше не может скрываться от своих чувств. – Я люблю тебя, – прошептал он свой приговор, прижимая Руслану к себе. – Я тоже тебя люблю, – ответила она. – И я хочу быть с тобой всегда. Но их счастье было недолгим. Вскоре об их отношениях узнали другие. ---------- Вилами по воде писано. Часть 2 Зависть разъедала душу Григория, превращая в ядовитую змею. Он шептал по углам, разнося слухи о «греховной связи» батюшки, оскверняющей святую землю Бережков. «Сего дня я испытал на себе всю силу людской ненависти. Баба Настя прокляла меня, назвала Иродом. И она права. Я – проклятие. Я опозорил Руслану, отравил её жизнь… Я должен уйти. Должен оставить её, чтобы она смогла жить дальше. Это будет моим покаянием. Моя любовь причиняет лишь боль, как Руслана может быть счастлива со мной, опозоренным? Я должен бежать. Но как оставить Бережки? Я нужен им. Даже если они меня ненавидят». Сплетни о связи Августина и Русланы, словно морская соль, въелись в души жителей Бережков, разъедая былое уважение и благоговение. И если раньше он чувствовал на себе лишь робкие взоры, теперь же они жгли, словно раскалённое железо. В церкви стало пусто, лишь несколько старушек, верных Господу, приходили на службы, осыпая Августина жалостливыми взглядами. Дети, прежде бегавшие за ним с радостными визгами, теперь прятались за юбки матерей, словно он был заразен проказой. Самым болезненным было то, что рыбаки, некогда просившие совета и благословения, обходили его стороной, бросая в спину злобные смешки. Однажды, Августин возвращался после вечерней службы, когда его окликнула баба Настя. – Стой, батюшка! – выплюнув последнее слово, она преградила ему путь. Глаза старухи метали молнии, а палка, служившая ей опорой при ходьбе, превратилась в грозное оружие. – До чего ж ты довёл нашу Руслану! Вере отступник! Августин замер, не зная, что ответить. Вина тяготила сердце, словно камень. – Матушка, умоляю, не проклинайте меня и дайте объясниться. Баба Настя только пуще рассердилась. – Какая я тебе матушка, окаянный? - вскричала она. – Настасья Иванна я для тебя! Что тут объяснять? – Закричала старуха, замахнувшись палкой. И хотя движение то было пропитано яростью, священник знал, что в ход свою трость баба Настя не пустит. А если и случится это, он точно защищаться не станет. – Опозорил девку! И сам себя опозорил! Какой после этого ты священник? Ирод ты, а не священник! По щекам женщины градом катились слёзы. Августин, опустив голову, молча выслушивал упрёки. Он знал, что заслужил их. – Если ты хоть чуть-чуть уважаешь Бога, – прохрипела Настасья Иванна, утирая слёзы платком, – уезжай отсюда! Оставь Руслану в покое! Ради её жизни, ради её будущего! Душа его разрывалась от боли. Но он знал, что баба Настя права. Августин стал бичом для Русланы, отравил её жизнь, лишил будущего. «Я чувствую приближение беды. Море неспокойно, люди шепчутся за спиной. Я должен защитить её, чего бы мне это ни стоило. Даже если ценой станет моя душа». Тем вечером к Августину пришли Григорий и несколько рыбаков. – Батюшка, нужна твоя помощь! Море бушует, без благословения никак, – уговаривал Григорий, сжимая руку Августина. – Что случилось? – спросил священник, чувствуя неладное. – Хотим клад один проверить, говорят, там несметные богатства, – ответил Григорий. Августин почувствовал, как по спине пробежал озноб. – Не ходите. Не к добру это, – предостерёг он. – Да что ты такое говоришь? Нам же всем лучше будет! – возмутился один из рыбаков. – Или ты теперь, после твоих похождений с Русланой, сам на клад нарываешься? Бес попутал, батюшка? Он почувствовал, как кровь застыла в жилах от этих слов, полных яда и презрения. Слухи расползлись, словно чума, оборачивая души в гниль. – Богатство не всегда приносит счастье, – ответил Августин, ощущая, как петля затягивается вокруг его шеи. – Да какое там счастье, – презрительно усмехнулся Григорий, – тебе-то какое дело? Ты ж теперь у нас… особенный. Разве не хочешь искупить вину перед Бережками? Может, море тебя простит, если благословишь наше начинание. Да и Руслане твоей, может, легче станет, когда увидит, что ты ради всех стараешься. Рыбаки ушли, разочарованные. Григорий бросил на него злобный взгляд, который долго преследовал Августина. Этой же ночью ему приснился кошмар. Он тонул в бушующем море, а на Бережки обрушивалась волна проклятия, сметая всё на своем пути. Руслана стояла на берегу, охваченная пламенем, и её крик разрывал сердце. Видение было настолько жутким и реалистичным, что Августин проснулся в холодном поту, ощущая на губах вкус соли. Море предупреждало его. Согласится он помочь рыбакам или нет, судьба его – быть на той лодке, встретиться лицом к лицу с тем, что ждёт их впереди. Только там он сможет попытаться всё исправить и защитить тех, кого любит. «Её беременность – это дар и моё проклятие. Я рад, что у нас будет ребёнок, но я боюсь за его будущее. Боюсь, что он унаследует нашу судьбу. Но он будет жить. Я сделаю всё, чтобы он жил». Ранним утром Руслана пришла к Августину, сияя от счастья. В её глазах, казалось, переливался звёздный небосвод, и свечение то было якорем священника, тянувшим его ко дну. – У нас будет ребёнок! – воскликнула она, обнимая его. Мир рухнул окончательно. Августин прижал её к себе в ответ, но его сердце сжималось от боли. Он знал, что не сможет быть с ней, что должен пожертвовать их счастьем. «Я должен погубить нашу любовь ради её спасения. Пусть проклянут меня, пусть ненавидят, но она должна выжить. И наше дитя тоже». – Я не люблю тебя, Руслана, – сказал он, глядя ей в глаза. Голос его звучал чужим, незнакомым. – Это всё было ошибкой. Грехом. Руслана отшатнулась, словно от удара. – Что ты такое говоришь? – прошептала она, будто боясь, что слова, сорванные с языка, обратятся в быль. – Это неправда! Ты врёшь! Я вижу это в твоих глазах! Августин чувствовал, как сердце разрывается от её слов. Каждое движение губ, каждое обвинение причиняли ему нестерпимую боль. Но он не мог отступить. Должен был быть сильным ради неё. – Не надо иллюзий, Руслана, – произнёс он, стараясь говорить как можно жёстче. – Между нами никогда ничего не было. Всё это – лишь искушение плоти. – Нет! – воскликнула Руслана, её глаза наполнились слезами. – Я знаю, ты любишь меня! Я чувствую это! Не говори так! – Я монах! Я дал обет Богу! Я не могу любить никого! – ответил он, повышая голос. – Ты не можешь просто так отказаться от меня! – Отказываюсь, Руслана. Уезжай! Не мучай ни себя, ни меня! Солёные ручьи горечи потекли по щекам Русланы, точно осколки льда впиваясь в израненную душу Августина. – Не верю! – выкрикнула она. – Зачем ты это говоришь? Он достал из кармана небольшой крестик из тёмного дерева. Грубая резьба изображала едва заметную лозу винограда, а в центре, как крошечная капля застывшего света, мерцал осколок янтаря. Он сам освятил его, предчувствуя, что этот крест предназначен для чего-то важного. – Возьми это, – сказал Августин, вкладывая распятие в ладонь Русланы и сжимая её пальцы, чтобы она не выбросила его. – Он защитит вас. Он защитит нашего ребёнка. Пусть он будет с ним всегда. Он видел, как её губы дрожат, как она силится что-то сказать, но не может выдавить из себя ни слова. Прежде чем Руслана успела ответить или возразить, Августин подался вперёд и коснулся её лба своими губами. Поцелуй тот был нежным, грустным, полным потерянной любви и неизбывной боли, прощанием с самым дорогим, что у него было. Благословение – запоздалое, возможно, греховное, но искреннее. «Прости меня, Руслана. Прости за всё». Он знал, что, возможно, Господь не примет его молитву, ведь он, Августин, был грешен. Но в глубине души он знал, что не предал веру, что не предал Бога. Судьбой ему было написано преодолеть этот путь. И он пройдёт его до конца. – Уходи, – произнёс, отворачиваясь от неё. – Уходи и забудь меня. Руслана не сдвинулась с места, словно парализованная. Она цеплялась за него взглядом, точно пытаясь удержать ускользающую надежду. Смотрела, словно видела впервые, и не могла поверить, услышанному. Минута. Две. Вечность. Молчание резало по сердцу, унося с собой надежду, мечты, саму жизнь. Ком сдерживаемой боли подкатывал к горлу, обжигая, раздирая, вырывая душу с корнем. Но он должен был выстоять. Ради неё. Ради них. – Я ненавижу тебя! – наконец, выкрикнула девушка, и, словно под порывом урагана, сорвалась с места, унося с собой последние крохи счастья, оставляя за собой лишь пепел и отчаяние. Августин протянул к ней руку, но она так и повисла в воздухе сломанным крылом. Тогда священник рухнул на колени, не в силах сдержать хлынувший поток слёз. Его душа корчилась в агонии, будто адские псы рвали её на части. Ему хотелось закричать, позвать Руслану обратно, умолять вернуться. Он знал, что поступил правильно, что эта жертва необходима, но это не приносило ни малейшего облегчения. Августин знал, что больше никогда её не увидит. Море словно замерло, затаив дыхание, став безмолвным свидетелем его трагедии. Стоя на коленях у входа в церковь, служитель Божий с отчаянной болью наблюдал, как с каждым удаляющимся шагом Русланы тает и его любовь, его жизнь. Влажная пелена застилала глаза, но он не отрывал взгляда от её силуэта, надеясь, что она обернётся, вернётся в его объятия. Он знал – это единственный способ уберечь её от надвигающейся тьмы. И в то же время молил прощения за содеянное, за сломанную жизнь, за причинённую боль. Тысячу раз. Миллион раз. «Я лгал ей в глаза, но в сердце моем по-прежнему горела любовь. Я должен был спасти их. Спасти их от грядущего». Небо над Бережками заволокло свинцовыми тучами, предвещая неминуемую бурю. Атмосфера наэлектризовалась, наполнившись зловонием беды. Опасность висела в воздухе, и Августин чувствовал её нутром, каждым нервом своего измученного тела. Из оцепенения его вывел голос Григория. – Батюшка, – сказал он тихо, – нам нужна твоя помощь. Если ты откажешь, мы все погибнем. На этот раз он не улыбался, но и злобы в его взгляде было меньше. В нём слышалась… Обречённость. Августин молча кивнул, поднимаясь с колен. – Я тут подумал, батюшка, - он замялся, избегая смотреть в глаза церковнику. – Перед деревней неудобно… Ну, ты понимаешь… А сокровище-то нам нужно. Там безделушка одна. Говорят, она приносит удачу и хороший улов… Может, ты благословишь нас на это дело? Просто так, для очистки совести. Августин не верил Григорию. Он понимал, что за этой выдуманной историей скрывается что-то большее, чем просто поиски удачи. Но знал, что должен пойти с ними. Судьба вела его на эту лодку, чтобы он мог попытаться предотвратить катастрофу. – Какая безделушка? – спросил он, чувствуя, как тиски тревоги крепче сжимают его грудь. – Да ничего особенного, – пожал плечами рыбак. – Какая-то статуэтка, говорят, из камня. Красивая вещь, чтобы дома любоваться. Августин всё еще колебался. И всё же должен был согласиться. – Хорошо. Быстро собрал котомку. Молитвослов, несколько оплывших свечей да свежеиспечённый одной из прихожанок хлеб. Отравленное горем сердце отказывалось принимать пищу, а то, что удавалось проглотить, казалось твёрже камня и острее стекла, раздирая горло изнутри. Но он должен был жить. Ещё не время умирать. Спрятав у груди икону Николая Чудотворца, и украдкой написанный им портрет Русланы, он обратился к Богу с последней молитвой. Молился за её здравие, за спасение Бережков, и просил о прощении их общих прегрешений. Вскоре за ним вернулся Григорий, источающий фальшивое радушие. – Пошли, батюшка. Пора искупить наши грехи, – в напускной улыбке моряка Августин увидел не приглашение к примирению, а предвестие неминуемой гибели. «Я верю в Его милосердие. Я надеюсь, что он простит меня. И я надеюсь, что он защитит её и нашего ребенка...» Он оставил последнюю запись в дневнике. Игнат ошарашенно смотрел на запыленные страницы. Записи отца прервались, словно кто-то нарочно оборвал нить повествования. На последнем листе дрожащей рукой были выведены имена. Андрий, Всеволод, Мирослава, Харитон, Владимир, Дарина, Тимофей, Пётр, Злата... Тридцать имён. Словно чей-то предсмертный список, написанный в бреду. Он замер, парализованный ужасом. ...Дмитрий, Григорий, Рада. Сердце забилось с безумной, оглушающей скоростью, словно собираясь вырваться из груди. Рада? Что это значит? Что это за зловещий список и кто все эти люди?! Неужели ей грозит опасность? Какая связь между этими именами и событиями прошлого? Что скрывает этот проклятый дневник? Тень страха легла на его лицо, ведь теперь Рада – единственная ниточка, связывающая его с этой треклятой тайной. «Сыну моему, Игнату… Ищи там, где старое перемалывает новое. Помни: ключ к спасению в руках тех, кто хранит молчание… Спаси Бережки… Найди меня». Тени в церкви сгущались, будто сама тьма притаилась между старыми брёвнами, выжидая. Игнат сидел на ступенях, пальцы впились в пожелтевшие страницы дневника так, что кости побелели. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрные реки. Последние строки отца будто жгли его кожу. Тридцать имён. Тридцать проклятых имён. Рада… Её имя горело на бумаге, как раскалённый уголёк. Почему её имя было в этом списке? Что связывало её с давней трагедией родителей? И чем закончилась история отца? Внезапно строчки задрожали. Чернила поползли, извиваясь, перестраиваясь в новые слова. «Ты следующий» Сердце Игната замерло. Он швырнул дневник прочь, тот с грохотом приземлился на каменный пол. Напрягся, вслушиваясь. Озирался, ожидая, что из теней вырвется что-то нечеловеческое, но вокруг было тихо. Слишком тихо. – Игнат? Он вздрогнул. Голос. Настоящий. Резко поднял голову. В дверном проёме стояла девушка, её силуэт очерчивался лунным светом, пробивающимся сквозь разбитое окно. Рада. – Баба Марья сказала… – она сделала шаг, и тени тут же обступили её, словно живые. Он не слышал конца фразы. В ушах гудело, в висках стучало: «Следующий, следующий, следующий…» Игнат медленно поднялся, всё ещё чувствуя, как по спине ползёт холод. – Зачем ты пришла? – его голос прозвучал резче, чем он хотел. Рада отступила на шаг, глаза расширились от неожиданности. – Я... я хотела помочь. Ты выглядишь… Она не договорила. Игнат сжал кулаки. – Помочь?! - он засмеялся, и этот смех прозвучал неестественно. – Да, один уже помог, и где он? – писатель осёкся, откашлявшись, как бы прочищая горло. – Ты даже не понимаешь, что происходит. Почему твоё имя в этом списке? Кто все эти люди?! Рада побледнела. – Какой список? Игнат схватил дневник и сунул ей перед лицом. – Видишь? Тридцать имен! И твоё среди них! Почему?! Рада осторожно взяла книгу памяти, её пальцы дрожали. – Я... Я не знаю этих людей. Кроме… – она провела по последним строчкам. – Эти... Они умерли. Все. – Как? Когда? – Не помню точно... – она пожала плечами, словно говорила о чём-то обыденном. – Каждый год в Бережках кто-то умирает. Сколько прибывает, столько и уходит... Игнату стало холодно, точно его зимним вечером в чём мать родила за порог выставили. – На кладбище можно посмотреть, – добавила она. Игнат схватил её за руку. – Тогда почему ты здесь? Почему именно ты? – Я... я просто хотела помочь, – её глаза блестели в полумраке. – Кто желал Митьке зла? Рада покачала головой. – Все его любили. Ну... иногда он мог мальчишкам подзатыльник дать, но... – Из-за этого не убивают, – резко оборвал он. – Ты правда думаешь, что это кто-то из наших? – Её голос стал тише. – Не верю я в происки нечистых сил, – пробормотал Игнат, но даже в собственных словах уверен не был. Она кивнула, словно соглашаясь с его сомнениями. – Ты сейчас похож на него... – прошептала девушка. – На кого? – На того священника. Из старых слухов. Игнат почувствовал, как по спине пробежал холод. – Какого священника? Августина? – поторапливая с ответом, Игнат сжал руку девушки сильнее. – Не знаю имени... – она отвела взгляд. – Только старую историю. Как он пошёл с рыбаками... и не вернулся. Она осторожно вернула ему книгу. – Говорят, они нашли что-то в море. Что-то древнее. Рада помолчала, прежде чем продолжить. – Ты ведь тоже что-то ищешь, да? Как он? Как отец… Он отпустил её. – И никто не знает, что с ним стало? Рада качнула головой. – Одни говорят, сбежал. Другие, что утонул. Игнат задумался. – Рада... – начал он неуверенно, но вдруг решился. – В ту ночь... когда погиб Митька... Мне что-то привиделось. Она не перебивала, слушая с пугающей внимательностью. – Будто кто-то или что-то схватило за руку... А потом... – он замолчал, вспоминая жуткий образ. – Мавка. Рада не моргнула. – Что она делала? – Не помню... — он провёл рукой по лицу. – Но что-то копала... веслом, похожим на вилы... Вилы… «Вилами по воде писано». Игната осенило. – Искать нужно в воде! В том самом месте! Он сорвался с места, направившись к выходу. Рада мягко сжала его запястье, останавливая. Омуты янтарных глаз смотрели с немым вопросом. – Тебе нельзя со мной. Опасно. Иди домой или оставайся здесь. – В церкви останусь, – на удивление быстро согласилась она, точно испугавшись своего порыва. Ветер завыл в щелях, задувая последние свечи. На мгновение им показалось, что тени на стенах шевельнулись. Когда Игнат вышел, над Бережками поднялся ветер, резкий, пробивающий до дрожи. Вдалеке прокричал ворон. Он направился к берегу, к тому месту, где всё началось. Но как искать то, чего не знаешь? Вода, камыши, тени... Всё сливалось в один тревожный узор. Ветер нёс солёные брызги, смешанные с запахом гниющих водорослей. Игнат шагал вдоль кромки воды, стиснув зубы. Где-то здесь… Тишину разорвал смех. Звонкий, как падающие стёкла, и холодный, как зимний рассвет. – Ой, смотри-ка, кто к нам пришёл! Игнат резко обернулся. Никого. – Тьфу, чертовщина. – Как грубо, Игнат, — раздался звонкий голос с другой стороны. На камне, в метре от берега, сидели две девушки. Их кожа переливалась, как перламутр, волосы – водопад чёрного шёлка, усеянный крошечными звёздами, точно кто-то рассыпал по ним Млечный Путь. Глаза – два бездонных озера, в которых могли утонуть корабли и души. Игнат замер. Хвосты. Два поблёскиваюших золотом чешуйчатых хвоста, опущенных в воду. – Русалки... – вырвалось у него. – А ты сообразительный, – первая покачала плавником, пуская круги по воде. – Да только не там ищешь. – Игнат, – произнесла вторая девушка, и её голос обвёл пальцами по его позвоночнику. – Ты потерялся? Он не ответил. Рука сама потянулась к ножу за поясом. Она рассмеялась: – Ой, испугался! – Что вам надо? – прохрипел он. – Помочь, – первая склонила голову, и в волнах её волос зажглись новые звёзды. – Ты ищешь это? В её ладони лежала монета. Старая, со стёртым лицом короля. Игнат шагнул вперёд. Вода омыла сапоги. – Отдай. Вторая подплыла ближе, опёршись локтями на камень. – Скучно нам, Игнат. Поиграй с нами. – Отдайте монету, – настоял он, чувствуя, как сердце колотится в груди. – Подойди и возьми, – улыбнулась дева, и в этот миг… Игнат забыл, что нельзя верить русалкам. Он вошёл в воду. Ещё шаг. Вода дошла до колен. – Ближе... – игриво тянула первая, покачивая монетой. Он вытянул руку – и вдруг рукав рубахи сполз, обнажив перевязанное запястье. Русалки замерли. – О-о-о... – задумчиво протянула вторая, её глаза сузились. – Кто-то уже отметил тебя, Игнат. Первая наклонилась вперёд, её голос стал шёпотом: – Пять дней. Игнат почувствовал, как кровь стынет в жилах. – Что? – Пять дней осталось, – улыбнулась русалка, и в этом жесте не было ничего человеческого, лишь хищный оскал. – Потом он придёт. И заберёт тебя. В этот миг вода взорвалась! Две пары когтистых пальцев вцепились в него. — НАШ! Тьма. Холод. Под водой их лица расползлись, превратившись в кошмар: их кожа облезла, как старая краска, обнажив сине-серую плоть, покрытую язвами; глаза – мутные, как у дохлой рыбы; волосы – слипшиеся пряди, в которых копошились рачки. Рёбра выпирали, будто они вечно голодали. Пальцы – слишком длинные, с перепонками, заканчивающиеся когтями. А хвост… Не хвост. Обглоданный позвоночник, обмотанный лоскутами кожи, с клочьями полуразложившегося плавника. – Нравится? — прошипела одна из сестёр, и её голос резал слух как скрип ржавых петель. Вода хлынула в лёгкие. Сознание уплывало. Последнее, что он увидел — вспышку. И крик. – Отпустите его! Рада. Она стояла по пояс в воде, в руках – острый обломок креста. Его конец был окровавлен, а одна из русалок держалась за плечо, откуда сочилась чёрная жидкость. Русалки взвыли, ослабив хватку. – Ты заплатишь за это, – проскрежетала одна из сестёр. Игнат вырвался, захлёбываясь, и выполз на берег. Рада бросилась к нему. – Жив? Он кашлял, выплёвывая воду. – Чёрт... Ветер завыл сильнее. Он оглянулся. В воде, уже скрываясь в глубине, горели две пары глаз. И шептали: – Ты следующий… Монета лежала у его ног. Игнат поднял её, чувствуя как мрак окутывает его сердце. На обратной стороне были выгравированы странные символы. Рада ахнула: – Это же… Митькино. – Уверена? Она слабо кивнула. – Должна быть. Видишь прорезь? – девушка указала на странный вырез. – Она явно куда-то вставляется. Как пазл. Рада обняла себя руками, поёжившись. – Митька... Показывал мне… А в ту ночь... – Голос её дрогнул. – Он был странный весь вечер. Говорил что-то про старую статуэтку, что её в их доме нет. А когда я спросила – отмахнулся, сказал, просто сокровище со дна. – В ту ночь? – уточнил Игнат, уже зная ответ. – Он так нервничал, будто боялся чего-то. А теперь ты здесь, с этим дневником… Игнат схватил ее за плечи, не осознавая силы. – Что ещё он говорил? Рада попыталась вырваться, в глазах мелькнул страх. – Ты мне больно делаешь! – Не притворяйся! Ты что-то знаешь! Что говорил Митька?! – Ничего! Клянусь! – её голос дрожал, в хватке Игната она старалась сжаться, точно превратиться во что-то маленькое и незаметное. Он отпустил её, будто обжёгся. Поднял выпавшую во вспышке ярости монету. – Прости... Я… – голос сорвался. Игнат глубоко вздохнул. Рада потерла плечи, но не отошла. – Я правда не знаю, но... Что теперь? Игнат сжал монету в кулаке. – Теперь я знаю, что искать. Ветер внезапно стих. Даже волны перестали шуметь. Тишина стала такой плотной, что они услышали, как где-то далеко капает вода. Они уже близко. Слишком близко. Где-то вдали, за тучами не закричал – завыл ворон. Буревестник. ---------- Пляска Черноводья. Часть 1 Волны, вздымающиеся, словно спины всплывших мертвецов, с утробным рокотом обрушивались на искрошенные ветром камни, окатывая Игната и Раду солёной пылью. Воздух был пропитан горечью гниющих водорослей и ощутимым металлическим привкусом страха. Игнат, стиснув зубы, рассматривал синие полосы на предплечье – кровоточащие борозды, оставленные русалочьими когтями. Рядом Рада застыла неподвижно, словно изваяние из бледного мрамора. Её широко распахнутые глаза бездумно смотрели в чернеющую пучину. Лишь еле заметная дрожь, пробегавшая по хрупким плечам, выдавала пережитый ужас. Аффект сражения с русалками схлынул, оставив после себя лишь стелющий по жилам страх. Теперь, когда опасность миновала, Рада осознала, насколько близка была к смерти. От одной мысли об этом её тело била дрожь, а дыхание срывалось. – Рада? – осторожно коснулся Игнат её руки. Она вздрогнула так сильно, словно её пронзило разрядом молнии. Дыхание стало частым, прерывистым, как у рыбы, выброшенной на берег. – Они… Они схватили… – голос её сорвался на визгливый шёпот. – Их руки… Холодные… Как мёртвые… Она вжалась в него, внезапно осознав весь кошмар произошедшего. Пальцы её впились в его рукав, словно обрывки гнилой сети. – Уйдём! Сейчас же! – задыхаясь, выкрикнула она. Шорох. Влажный, тягучий звук, словно кто-то волочил по мокрой глине своё разлагающееся тело. Он донёсся сверху, из густых зарослей лозняка, цеплявшихся за крутой обрыв. Ветки резко качнулись, согнулись под невидимой тяжестью, замерли, истекая каплями воды. Рада издала приглушённый крик, зажав рот ладонью. – Никого нет, – солгал Игнат, всем нутром чувствуя, как обжигающие мурашки ползут по спине. Он вглядывался в темноту. Тени сплетались в зловещие очертания горбатой спины, длинной, крючковатой лапы… «Никого…» – повторил уже для себя. Но уверенности от этого не прибавилось. Кто-то точно был. – Завтра… – голос Рады звучал хрипло, надломанно. – Похороны Мити. Приди. Пожалуйста. Иначе… – она сглотнула образовавшийся в горле ком. – Я не переживу это одна. Игнат обхватил её за плечи – жест был скорее щитом, возведённой баррикадой против надвигающегося кошмара. Его губы, ещё хранивший солёный отпечаток смерти, коснулись её лба: – Приду. И тебя защищу. – Обещание. Мог ли он его давать? Способен ли был сберечь? Ещё недавно его самого нужно было спасать. Она кивнула, не глядя, вырвалась из его объятий и побежала по узкой тропинке, спотыкаясь, словно слепая, к мерцающему огоньку её дома. Заброшенная церковь встретила Игната заунывным скрипом гниющих балок и тяжёлым дыханием сырости. Он рухнул на холодные плиты, устало вытирая лицо рукавом. Дневник отца выпал на камни. «Ищи там, где старое перемалывает новое» – буквы плясали в тусклом свете свечи. Мельница? Старая кузница? Мысли путались, перебивая друг друга. Он прислонился к шершавой стене, чувствуя, как холодный камень жадно впитывает его жар. Глаза слипались… Тьма. Холод. Резкий, пронизывающий до самых костей. Он стоял по колено воде, от которой сводило мышцы. Не в церкви. В утлой лодке. Деревянные борта жалобно скрипели и стонали под яростным напором разбушевавшегося шторма. Ливень хлестал по лицу остриями иголок, слепил, лишая ориентира. Волны – чёрные, маслянистые громады – вздымались вокруг, грозя в любой момент перевернуть хрупкую скорлупку. Воздух гудел от воющего ветра и… Голосов. Хриплых, полных ненависти и первобытного страха: – Еретик! Ты навлёк гнев моря! – Смотрите на него! Чума! Всё из-за него! Молния с оглушительным треском разрывала предрассветный мрак белесыми когтями. Совсем рядом. На одно кошмарное мгновение осветила лица вокруг – рыбаки. Но их черты расплывались, словно он смотрел сквозь толщу воды. Только глаза горели безумием. Семёныч? Григорий? Остальные ему не были знакомы. Руки – сильные, мозолистые, пахнущие рыбой и липким страхом – схватили за плечи, болезненно сжав поражённую руку. Острый укол пронзил, точно удар ножа. – Жертву ему дай! Водяному! Или всех нас заберёт! – Нет! – пытался крикнуть он, но рот тут же заполнила горько-солёная вода. Его силой подняли, безжалостно бросили через борт. Холод, заполняющий лёгкие. Тьма. Бездна. Когтистые пальцы впились в плечо, наново разрывая плоть, проникая к самой кости. Голос булькал в ушах, наполняя череп могильным эхом, резонируя в каждом позвонке: – Должок… Четыре дня… Срок подходит… Заплатишь… Чудовищный спазм. Живой, яростный, рвущий изнутри. Игнат очнулся с хриплым воплем, отбрасывающим отголосок под мрачными сводами церкви. Он сидел на холодных плитах, спина прижата к шершавой стене, сердце колотилось в груди, словно пойманная в тесную клетку птица. Рука! Дико рванул грязные бинты. От запястья до локтя кожа почернела, словно покрытая удушливой трупной плесенью. Багрово-синие жилы пульсировали, зловеще сходясь к локтевому сгибу. Он ткнул остриём ножа в темнеющее пятно – никакой боли, лишь тупое, неприятное давление. Мёртвая плоть. Холодный пот выступил на лбу. В голове пульсировала одна мысль. Четыре дня… – Четыре дня… – прошептал он, глядя на дрожащее пламя свечи. Кошмар был не просто видением – счёт шёл. Он должен действовать. – Покажу Зосиме, – сквозь стиснутые зубы бросил он пустым стенам, спешно перевязывая руку. За окном брезжил рассвет. Пора на похороны. Небо над кладбищем нависало свинцовой тучей, цвета мокрого пепла. Гроб Митьки казался крошечным, почти игрушечным в свежевырытой яме, обращённой пустотой к небу. Казалось, эта чёрная дыра могла поглотить не только покойника, но и всех собравшихся на последнее прощание. Священник медленно ходил с кадилом вокруг гроба, неспешно нараспев произнося древние молитвы. Его ряса сливалась с серым небом, а седые пряди волен выбивались из-под поношенной скуфьи. – ...Господи, упокой душу усопшего раба Твоего... – глухо плыло над могилой. Игнат прислушался. Голос священника был хрипловатым, с чужим говорком – явно не бережковский. «Откуда его привезли? – мелькнуло в голове. – Своего-то батюшки в селе нет...» Кто-то в толпе пробормотал: – Из Заречья, слышал, позвали… Другой в ответ крякнул: – Там хоть церковь целая, а у нас… – но не договорил, сплюнув под ноги. Григорий, завидев Игната, яростно преградил ему путь. В воспалённых глазах пылали тлеющие угли злобы и ненависти. – Шагнёшь к могиле – сломаю ноги, гадина! – прошипел он сквозь зубы, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Игнат не ответил, лишь скользнул взглядом по лицам собравшихся. В толпе стоял тяжёлый шёпот, будто ропот недовольных пчёл. Рада стояла рядом с Анной Петровной. Её кожа была неестественно бледной, словно восковой. Под глазами залегли глубокие синие тени. Когда их взгляды встретились, Игнат увидел в ней невыразимый ужас. Он едва заметно кивнул: Держись. Она быстро отвела взгляд, плотно сжав пересохшие губы. Священник поднял руку, осеняя гроб крестом. – ...Ибо нет у нас жизни вечной, кроме как в Господе... Кадильный дым стелился низко, цепляясь за одежду, за волосы, за дыхание. Игнат почувствовал его горький привкус на языке. «Интересно, он знает, за кого отпевает? – подумалось ему. – Слышал ли про Митьку хоть что-то, кроме имени?» Горькая ирония сдавила горло. Всего несколько дней назад и сам Игнат не знал этого парня – просто ещё один незнакомый бережковец, чьё лицо сливалось с толпой на сельских улочках. Пока не случилось то... А теперь вот – гроб. И этот чужой батюшка, монотонно бубнящий молитвы. «Спас тогда – чтобы сейчас я стоял у его могилы? В чём тут Твой промысел?» – ...Во блаженном успении... – донёсся обрывок молитвы. Успение. Покой. Какое уж там блаженство – если в глазах умирающего был тот же дикий страх, что и тогда у воды. Игнат сглотнул ком в горле. Может, и к лучшему, что священник не знает. А то ведь и отпевать бы пострашился... Мысль обожгла. Он ведь так и не узнал, чья рука отправила парня на тот свет. Рада вздрогнула рядом, будто почувствовав его мысли. Ветер донёс запах сырой земли – не кладбищенской, а той, опасной, глубинной. Той, что уже ждёт следующего. Когда толпа начала расходиться, Игнат остался среди молчаливых бережковцев. Земля под ногами была липкой от морской сырости, и каждый шаг оставлял тёмный след, будто земля неохотно отпускала тех, кто пришёл проводить Митьку в последний путь. – Хоронили, хоронили, да не выхоронили... – пробормотал кто-то сзади. Игнат обернулся, но говорящий уже растворился в толпе. Дневник за пазухой жёг пальцы, требуя действий. Он медленно шагал вдоль утонувших в тишине рядов могил, пальцы скользили по выбитым на камнях датам, будто перебирали чётки. 1994 – первая. Ольга. 1995 – затишье. 1996 – снова одна. 1997 – сразу три. Так год за годом - то одна жертва, то несколько. Андрий, Всеволод, Мирослава… 2020 – затишье, будто сама нечисть боялась человеческих карантинов. 2021 – четыре. Харитон, Владимир, Дарина, Тимофей, Пётр, Злата… 2022 – страшный пик, шесть имён. У плиты Златы Волковой (1985-2022) покосившийся крест был оплетён свежими, слизистыми водорослями. В воздухе ощутимо пахло гнилью. На песке – две глубокие борозды, будто что-то или кого-то волокли к самому морю. Он наспех оставил запись в блокноте: «Водоросли. Следы волочения. Волковы». 2023 – три. 2024 – две. А теперь 2025 – Митька. Дрожащая рука выводила: «1994-2025. Из тридцати имён остались два – Рада и Григорий». С каждым шагом всё сильнее нарастало мерзкое предчувствие, будто невидимые глаза следили за каждым его движением. Нужно разузнать о семье Волковых, и чем быстрее, тем лучше. Фельдшер наверняка наведывался в их дом. Единожды уж точно, – Игнат бросил прощальный взгляд на могилы. Решив сначала купить Зосиме бутылку водки, чтобы разговорить, он направился к местной лавке Матрёны, стараясь не обращать внимания на косые взгляды и настороженные шепотки. Дверной колокольчик звякнул неестественно громко. Внутри пахло тмином, дешёвым мылом и чем-то затхлым — будто воздух здесь не обновлялся с тех пор, как умер первый бережковец из того списка. Матрёна, обычно болтливая, стояла за прилавком, неестественно прямая, будто вбитый в пол кол. Её лицо, густо замазанное тональным кремом, напоминало глиняную маску – только трещинки у глаз, обмазанные жёлто-зелёными зарослями теней, выдавали напряжение. – Водки, – сказал Игнат, кладя на прилавок мятую купюру. Продавщица медленно повернулась к полкам, будто каждое движение давалось ей с трудом: – Последняя... – пробормотала она, доставая из-под прилавка запылённую бутылку без этикетки. – Бери и проваливай. Игнат намеренно замедлил движения, перебирая сдачу: – Про Волковых… – попытался начать разговор. – Мельника Никиты семья! – фыркнула она, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Живут в доме у старой плотины. Она резко наклонилась вперёд, и Игнат почувствовал запах дешёвой помады и страха: – Уходи. Сейчас же. Игнат сжал зубы. Что-то здесь было не так. Дом фельдшера был пуст – дверь распахнута настежь, словно в спешке забыли закрыть. Игнат замер на пороге, глядя на болтающийся на сквозняке медицинский халат. В городе бы уже обчистили за пять минут, а здесь... Он шагнул внутрь, сапоги гулко отдавали по половицам. На столе – раскрытая аптечка, ватные бинты, флакон с йодом. Как будто не боятся, что кто-то возьмёт без спроса. Или знают, что воровать уже нечего. Да и некому… На дороге его окликнула баба Настя. Старуха сидела на придорожном валуне, опираясь на клюку из чернобыльника, и тяжело дышала, будто специально его поджидала. – О, живёхонек! – хрипло обрадовалась она, и Игнат невольно расслабился. Настя была единственной, кто до сих пор смотрел на него без страха. – Зосимку к мельнику звали, – продолжила она, понижая голос. – Девицу нашли без памяти… Игнат машинально оглянулся на открытую дверь фельдшерского дома. Странно. В селе, где люди растворяются как свечи на ветру, до сих пор не научились запираться. То ли от безнадёги, то ли понимают – от того, что идёт за ними, замки не спасут. – Не ходи ты туда, – вдруг вцепилась баба Настя в его руку. Её пальцы, сухие как корни, дрожали. – Она не проснётся. Как и другие. Игнат проигнорировал её предупреждение. Девица? На мельнице? Мозг судорожно заработал. Рада – дочь мельника. Были ли у него другие дети? Жена? Старая мать? А он ведь ещё сегодня на кладбище заметил, какая Рада бледная была, словно тень. Неужто… с ней приключилась беда? Сердце болезненно сжалось. Он дал обещание. Баба Настя не зря предостерегала, чуяла беду. Он должен ей помочь. Нельзя было терять ни минуты. Старая мельница, подобная окаменевшему исполину, возвышалась над морем, её лопасти, кое-где покрытые лишайником, застыли в немом ожидании. Здание, несмотря на общий вид заброшенности, всё ещё несло в себе отголоски былого величия: крепкие стены из грубого камня, резные деревянные балки, пусть и потрескавшиеся, но сохранившие остатки замысловатого узора. Дом мельника Никиты Волкова притулился у подножия каменного великана, словно последний преданный оруженосец. Крепкий, добротный, он помнил не одно поколение мельников. Обычно этот уголок дышал жизнью: пёстрые занавески трепетали на ветру, будто крылья мотыльков, а у крыльца бушевал цветочный каскад – алые петунии, огненная герань, золотистые настурции. Аромат цветов перебивал даже едкий запах морской тины. Скрипучее крыльцо нависало над обрывом, откуда открывался вид на раскинувшееся бескрайнее море. Но сегодня... Дом будто выдохся. Краски потускнели, цветы поникли, будто склонились в скорбном поклоне. Воздух пропитался чем-то тяжёлым – смесью лекарств, пота и страха. Тишина, звенящая и гнетущая, словно давила на плечи, предвещая неминуемое. Игнат переступил порог. В горнице царил полумрак, нарушаемый лишь трепетным пламенем лампадки. За перегородкой метался Зосима Яковлевич, его лоб блестел от испарины. Рядом стоял пожилой, видно, крепкий, как дуб, мужчина, сейчас согбенный под тяжестью беды. – …Температура катастрофически низкая, – бормотал фельдшер, встряхивая мутную жидкость в неприглядной бутылке. – Симптомы похожи на тяжелую форму рожистого воспаления, осложнённую сепсисом, но… Эти синие пятна… Такого я ещё не видел! – Поможет? – хрипло спросил Никита, отец Рады. Зосима отвёл взгляд, уставившись в сторону спальни. – Должно помочь… – прошептал он, но Игнат, прекрасно знавший о нём, понял: не поможет. Игнат несмело шагнул в полумрак комнаты. Воздух был густым от приторного запаха сушёных трав и тяжёлой безысходности. На старой дубовой кровати лежала Рада. Её кожа, обычно персиковая, отливала мертвенной синевой, как у выловленной из воды рыбы. По шее, груди и запястьям ползли пугающие синие узоры – словно невидимые щупальца сжимали её хрупкое тело в смертельных объятиях. У изголовья кровати, в такт завываниям ветра, баба Марья мерно раскачивалась над глиняной чашей. На дне её тлели последние угольки, отбрасывая дрожащие тени на морщинистое лицо. Её надтреснутый шёпот витал в воздухе: – Отпусти дитятю, матка водяна... Не на неё гнев, а на душу, что рыбам в жабры запуталась… Заметив Игната, она резко замолкла. Глаза-угольки впились в него из полумрака. – Русальи петли… Вишь? – проскрипела она, указывая пальцем на синие узоры, опутавшие тело Рады. – Щупальца-то уже до рёбер доползли. Дойдут до сердца – задушат. Кто озлобил русалок, а? Кто по ночам у воды шлялся, покой мёртвых тревожил? Она внезапно повернула к Игнату своё иссохшее лицо. – А ты… То, что здесь было – ушло. Спрашивай, да побыстрей. Игнат почувствовал, как холод пополз по спине. Воздух сгустился. – Что... Ты имеешь в виду? – выдавил он. Старуха закачала головой, будто отмеряя последние песчинки. – Время-то утекает… Не увидимся больше. Задай вопрос, что у сердца застрял. В висках стучало: «Кто убил Митьку? Как спасти Раду? Где статуя?» Но сквозь шум в ушах пробился отцовский голос. «Найди меня». – Где мой отец? – сорвалось с губ. В ответ – сухой, как осенний лист, смех. – Ха! Да ты ж и сам знаешь. Прислушайся... Он зовёт. Вода всё помнит. Наклонившись ближе, прошипела сквозь жёлтые зубы: – Что забрали – вернуть нужно. Туда, где начало сошлось с концом... Где белые кости поют на ветру… За окном с грохотом разбилась волна, брызги забарабанили по стёклам, словно костлявые спицы по клавишам загробного пианино. Баба Марья вздрогнула, её глаза расширились. – И торопись, петли уже затягиваются. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь солёного ветра и обезумевшего Никиту Волкова. Лицо мельника было искажено гримасой в гримасе отчаяния. За ним робко следовал Зосима, бессильно сжимая в руке склянку с мутным содержимым. – Ты?! – яростный рёв мельника сотряс стены. Его мозолистые руки впились в грудь Игната, сминая ткань. – Твоя проклятая тень! Злату в гроб вогнал! Теперь Радку губишь! Вон! ВОН! Игнат, захлёбываясь в ядовитом коктейле чужого страха и ненависти, отчаянно вырывался. В глазах Никиты плясали чёрные искры безумия. Зосима, потупившись, беспомощно теребил свой потрёпанный саквояж. – Лей! – рявкнул Никита, на мгновение отвлекаясь на фельдшера. –Может, хоть это… Мгновение. Этого хватило. Выскользнув из железной хватки, Игнат заметил на запыленном комоде... Карта. Пожелтевший пергамент с обгоревшими краями. Алый крест, будто кровью начертанный, резал глаз посреди синевы – то ли моря, то ли чернильной кляксы. У Чёрной скалы. Рядом дрожащий почерк: «Кладъ. 19...» – остальное безжалостно съела плесень. – Марья, шепчи! – очнулся Никита. Игнат, не теряя ни секунды, одним молниеносным шагом оказался у комода. Ловкость. Карта, холодная и скользкая, будто только что выловленная из пучины, исчезла за пазухой. Проклятия провожали Игната, когда он вылетел в распахнутую дверь. У самого обрыва он остановился, пытаясь унять дрожь и жадно глотая свежий воздух. Ветер хлестнул по лицу. В ушах настойчиво звенело: «Петли русальи… Четыре дня…» Он торопливо вытащил карту. Красный крест горел зловещим огнём, словно насмехаясь над его отчаянным положением. И вдруг… Острая, как поцелуй адской печи, боль. Чёрная жилка на перебинтованной руке пульсировала в такт прибою. С мыса донёсся вой – то ли ветра, то ли... Песня. Спи, дитя, не дыши громко, Водяной идёт за дочкой... Волны – саван, глубь – постель, Ляжешь в тину, в вестьку цель. Игнат резко поднял голову. На вершине Чёрной скалы, омываемой бушующей пеной, стояла фигура. Тени спутанных водорослей оплетали её щупальцами, словно погребальное одеяние. Женщина? Призрак? Она медленно подняла руку – длинную, неестественно выгнутую – и указала прямо на него. Та, что светла, как луна, Скоро станет холодна. Волосы – как тины нить, Будешь в глубине гнить! Ветер. Карта вырвалась, заплясала в воздухе. Отчаянный бросок... – Нет! – крикнул Игнат, но пальцы сомкнулись на пустоте. Алый крест на миг мелькнул на гребне волны – и был поглощён. В руке остался лишь жалкий мокрый клочок бумаги с обрывком полуистлевшей буквы «Ч…». Ищущий правду, не беги, Мы давно в твоей груди… Чёрный след – наш перстень твой, Скоро станешь ты – как мы! Бездна внизу закипела. Он замер на самом краю обрыва, не в силах пошевелиться. Сотни синих огней всплыли из тьмы. Глаза. Они двигались. К берегу. Там, где кости стонут в такт, Где начало всех утрат, Под крестом из чёрных веток – Спрятан лик, забытый веком. Ветер донёс обрывок стона бабы Марьи из распахнутого окна дома мельника: – …Петли… сомк…нулись… Хор глубин нарастал, сливаясь с воем бури: Там, где пал ищущий взгляд, Где отец твой был предан в ад, Под водой, у Чёрных скал – То, что нужно, – он украл. Руки. Бледные, длинные, с перепонками между пальцев, тянулись из пены. Но верни его волне, Не себе – ей в глубине, И петля с руки спадёт… Только ждать уже невмочь – Рассвет близок. День… и… Ночь… Последние слова утонули в грохоте волн. Игнат почувствовал, как проклятые тиски отчаяния сжали горло. Бережки были обречены. ---------- Пляска Черноводья. Часть 2 Последний отзвук леденящего хора растаял в грохоте прибоя, словно его и не было. Но слова Марьи, принесённые ветром, впились в мозг, выжигая каждую букву: «Петли сомкнулись...» Сердце Рады. Остановилось? Сжималось в ледяном удавном кольце? Игнат замер на краю обрыва, не в силах пошевелиться, пока сотни синих глаз, всплывших из пучины, не начали медленно отступать, тая в чёрной воде, как расплывающиеся кляксы туши. Они уходили, но не сдавались. Издавали тихое, похожее на кипение, шипение, полное древней, нечеловеческой ненависти. Предупреждение. Обещание. Долг. Бессилие, острое и ядовитое, ударило в голову. Он не мог вернуть карту. Не мог спасти Раду прямо сейчас. Не мог даже подойти к её дому – обезумевший Никита разорвал бы его на части. Он чувствовал себя марионеткой, которую дёргают за нитки невидимые, безжалостные руки. Ярость, слепая и всепоглощающая, поднялась из самого нутра, сметая страх. Он не был здесь своим. Он был чужаком, вороньём, привлечённым запахом смерти. Но его втянули в эту игру, поставили на кон его жизнь, а теперь – и той, что стала за эти короткие, проклятые дни хоть каплей света в этом царстве тьмы. С рычанием, больше похожим на стон, Игнат сорвался с места. Не вверх, к посёлку, а вниз, к воде. К ним. К тем, кто дирижировал этим адским оркестром. Он скатился по крутому склону, осыпая камни и хрустя под сапогами ракушками. Пена, густая и холодная, лизала подошвы его ботинок. Воздух гудел от надвигающейся бури, заряжаясь электричеством и злобой. – Ну?! – его голос, сорванный, хриплый, был съеден рёвом волн. – Я здесь! Слышите?! Я здесь! Ответом было лишь шипение, доносящееся из-под воды, будто из огромного котла. Он наклонился, с трудом разжимая онемевшие пальцы здоровой руки, схватил скользкий, поросший тиной булыжник и изо всей силы швырнул его в чёрную гладь. Плюх. Ничего. – Я сказал, я здесь! – другой камень, больше. – Отвечайте, твари! Всплеск. Молчание. Он метался по мелководью, хватая и кидая всё, что попадалось под руку: камни, обломки досок, высохшие водоросли. Каждый бросок отзывался острой болью в поражённой руке, но он не останавливался. Это было единственное, что он мог сделать. Жалкий, ни на что не влияющий вызов. Буйство отчаяния. – Отпусти её! – закричал он, обращаясь уже не к шипящей твари, а ко всей этой слепой, бездушной стихии. – Она ни в чём не виновата! Она дитя этого места! Её предки вам молились! Отпусти! Вода перед ним забурлила. Не просто волна – нечто массивное поднималось из глубины. Пена сгустилась, приобрела форму, очертания. Воздух наполнился запахом гниющих водорослей, тины и старой, мокрой глины. Он появился. Не полностью – словно сама вода сгустилась в фигуру невероятных размеров. Глаза – два мутных, жёлтых шара, лишённых зрачков, но видящих всё. Лицо – расплывчатое, словно вылепленное из ила и ракушек, с длинными, спутанными прядями из тины, шевелящимися как живые. Тело – массивная тень в воде, угадывались мощные плечи, покрытые чешуйчатым панцирем из речных камней и налипших раковин. Это был Водяной. Хозяин. Отец. Игнат застыл, дыхание перехватило. Первобытный ужас сковал мышцы, но ярость всё ещё пульсировала в висках. – Отпусти её, – повторил писатель, уже тише, но твёрже, глядя в те мутные глаза. – Или я... я не верну то, что вам принадлежит. То, что украли. Жёлтые глаза сузились. Из глотки Водяного вырвался звук. Глухой, булькающий, подобный переворачиванию огромных валунов на дне. Смех. Устрашающий, полный презрения. – Ты?... Угрожаешь?.. Мне?.. – голос был подобен скрежету тысячи якорей по дну. – Ничтожество. Червяк, меченый мной. Ты даже не знаешь, что ищешь. Где оно лежит. Только карту потерял, жалкий. Игнат сглотнул. Холодный пот стекал по спине. – Я найду. Я знаю, что это не мой отец украл! – Отец твой... – голос Водяного внезапно потерял насмешливую нотку, в нём зазвучало нечто похожее на уважение, тут же задавленное яростью. – Он чтил нас. Знавал правила. Люди... люди его убили. За то, что был честен. А ты... ты лишь пыль на ветру. Люди его убили. Слова прозвучали как приговор. Несчастный случай. Не самоубийство. Не тайна. Убийство. Пробирающий до костей холод прошёл по спине. Всё это время он искал следы отца, а надо было искать его убийц. – Почему она? — выдохнул Игнат, отчаянно пытаясь ухватиться за суть. – Почему Рада? – Гнев моря пожинает урожай. Но... – огромная, состоящая из воды и тины, рука сделала размашистый жест в сторону чернеющей глубины. – Если бы не приглянулся ты моей дочери... давно бы гнил в моих чертогах. Жалким, слепым тварем. Дочь? Кто? Мавка? Русалка? Берегиня? На ум пришло Её сияние, её холодную, вселяющую безумие, красоту. Милость? Или часть проклятия? – Она... она может помочь? Спасти Раду? Булькающий смех. – Проси её. Умоляй. Но время твоё на исходе. Четыре дня... Нет, уже меньше. Рассвет близок. А за ним – ночь. И ещё одна. И ещё... Считай, смертный. Фигура начала расплываться, растворяться в воде. – Жди! – крикнул Игнат. – Я... Но Хозяин уже ушёл, оставив после лишь запах гнили и нарастающий гул грозы. Небо почернело окончательно, первые тяжёлые капли дождя упали на лицо Игната. Небо плакало вместе с Бережками. За Митьку? Раду? А может… За него? Игнат остался стоять по колено в обжигающей холодом воде, чувствуя, как последние капли надежды вымываются из него этим дождём. Он закрыл глаза, мысленно взывая к тому единственному, кто, возможно, услышит. «Явись. Прошу. Помоги». Сначала лишь лёгкое свечение под водой, мягкое, перламутровое. Затем оно усилилось, поднялось к поверхности. И Она выплыла из пучины, как воплощённая лунная дорожка. Берегиня. Её влажные волосы струились по плечам, глаза сияли холодным магнетическим светом. Она была прекрасна и ужасна одновременно. – Ты звал, – её голос звучал пением сирен и шелестом волн. – Рада, – выпалил Игнат, теряя дар речи от её внезапного явления. – Она умирает. Русальи петли... Ты можешь помочь? Я всё сделаю. Всё, что угодно! Она смотрела на него без эмоций, словно на интересную ракушку. – Помочь? – она склонила голову. – Но она уже мертва. Сердце её сжато. Дух на исходе. Слишком поздно, дитя суши. – Нет! – отчаяние придало ему сил. – Ты можешь! Я знаю! Ты... ты можешь исполнить желание. Если будет уплачена цена. Так ведь? Лёгкая улыбка тронула её идеально очерченный плавный изгиб губ. – О? Ты узнал наши правила? Цена... да, всегда есть цена. И ты готов её заплатить? Всё, что я попрошу? Он не колебался ни секунды. Мысль о бледном, затянутом синими узорами лице Рады жгла изнутри. – Да. Всё. – Тогда слушай, – она приблизилась так, что он почувствовал дыхание смерти у самого уха. Но не мог показать страх. – Чтобы разомкнуть петли, нужно уничтожить знак, что их держит. Русалий. Он на суше. Там, где лежит та, что первой привлекла их гнев на этот род. Злата. Найди его. Разрушь. И петли ослабнут. Но помни – цену заплатишь. Она не стала ничего объяснять больше. Её образ задрожал и растаял в воздухе, как морская пена. Игнат стоял, переваривая сказанное. Могила Златы. Свежие водоросли. Следы волочения. Да, это было логично. Ключ был не в море, а здесь, на земле. Среди мёртвых. Он повернулся, чтобы выбраться на берег, и вдруг почувствовал на себе тяжёлый взгляд. На обрыве, очерченный против грозового неба, стоял Григорий. Его могучая фигура была напряжена, кулаки сжаты. Лицо искажено гримасой такой ненависти, что казалось, вот-вот лопнет кожа. – Колдун! – проревел он, и его голос перекрыл рёв шторма. – Шатался тут! С нечистью беседовал! Как и отец твой, проклятый поп! Всё вы, Соколовы, одной масти! Греховодники! Нашу погибель принесли! Игнат попытался что-то сказать, объяснить, но Григорий уже нёсся вниз, сметая всё на своём пути. Он не бежал – он обрушился, как селевой поток. – Ты Митьку погубил! Мою кровинушку! Теперь на Раду глаз положил! Всё село к чёрту свел! Первый удар, стремительный и точный, пришелся Игнату в грудь. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Он отлетел на несколько шагов, едва удержавшись на ногах. Боль пронзила тело. – Григорий, слушай... — попытался он выговорить, но рыбак уже был рядом. – Молчи, гад! Твои слова – яд! Второй удар – в живот. Игнат сложился пополам, мир померк. Он был слабее, легче, и главное – его съедала изнутри болезнь. Чёрные прожилки под бинтами горели огнём. – Я... пытаюсь... спасти... – выдохнул он, отползая по мокрому песку. – Спасти? – Григорий навис над ним, его лицо было похоже на разъярённый лик идола. – Ты всё губишь! Ты принёс нам гнев моря! Это из-за вас, Соколовых! Из-за твоего отца! – Мой отец ни в чём не виноват! – крикнул Игнат, поднимаясь на колени. – Это вы! Рыбаки! Вы украли у моря то, что ему принадлежит! Я знаю! Он блефовал. Слова Водяного были туманны, но ярость и отчаяние заставили его сделать ставку. Григорий замер. Его глаза расширились от изумления, которое быстро сменилось новой волной ярости. Он оглянулся, будто проверяя, не слышит ли кто, хотя вокруг бушевала только стихия. – Так... Значит, докопался, сучёнок? — прошипел он, пригнувшись к самому лицу Игната. – Ну ладно... Мёртвый всё равно никому не расскажет. Да, мы взяли эту проклятую деревяшку! Она сама к нам в сети приплыла! На удачу! А твой батюшка... – Григорий плюнул. – Возомнил себя святее всех! Узнал про неё. Грозил рассказать всем, вернуть в море! Святой дурак! Да я... я её Руслане хотел... – он запнулся, и в его глазах мелькнула старая, невысказанная боль. – Я её любил! А этот поп встал между нами! Своей нечестивой любовью! Бога гневил! Мешался! Игнат слушал, не веря своим ушам. Кусочки пазла с страшным скрежетом вставали на свои места. Искал следы отца, а нашёл его могильщиков. Горькая, удушающая ирония сдавила горло. – Ты его убил... – не вопрос, а констатация. Кошмар был правдой. – Случайно! – вдруг закричал Григорий, и в его крике послышалась надломленная, почти что оправдывающаяся нота. – Позвали его благословить улов! А он увидел деревяшку в лодке! Бросился к ней, кричал, что нужно вернуть, что мы все умрём! Мы его... мы его держали! А он вырвался, волна... он поскользнулся... Григорий замолчал, его дыхание стало частым, прерывистым. – Случайно... – повторил он уже шёпотом, и в его глазах заплясали те самые чёрные искры, что видел Игнат в своём кошмаре. – Но море... оно не прощает... Оно помнит... Оно взыскивает... С виновных... – Его голос стал бессвязным, чужим. – Семья Волковых... Никита... они тоже виновны? — пытался понять Игнат, цепляясь за любую информацию. – Никита? – Григорий фыркнул, и в его смехе прозвучала злоба. – Он прятал её у себя на мельнице! Думал, сила в ней есть, что ли... А Злата... – его голос дрогнул. – Злата колдовством своим пыталась дочь уберечь... Заговорила ту деревяшку... Но море потребовало цену! Большую цену! В тот год сколько полегло... И её саму забрало... За то, что против воли нашей пошла! Отрывки информации складывались в страшную картину. Рыбаки украли статую. Отец пытался помешать и погиб. Никита Волков прятал её. А его жена, Злата, пыталась защитить свою семью колдовством, но лишь сильнее разгневала море, обрекши на гибель и себя, и многих других. – А Митька? – тихо спросил Игнат, леденея изнутри. – За что? Лицо Григория исказилось. Боль, ярость и что-то нечеловеческое, одержимое, боролись в нём. – Сын... мой... – он сдавленно прохрипел. – Предатель… Узнал... от кого-то... Про статуэтку. Про всё... Говорил, надо вернуть... Я его не слушал! Русалки... они в ушах шепчут... злятся... – Он схватился за голову. – В ту ночь... я шёл... проверить, перепрятать... а он... он с тобой был! У воды! Звал тебя, чтоб ты очнулся от морока! Я ему кричал: уйди! Не лезь не в своё дело! А он... – Григорий задохнулся, его глаза стали стеклянными. – Не помню... ничего не помню... Я его схватил… Он вырывался… А потом звон... и он не дышит... Игнат смотрел на него в ужасе. Перед ним был не просто убийца. Это было пустое место, одержимое злобой и виной, которым давно завладели те, кого он сам когда-то оскорбил своей жадностью. Русалки не просто наказали его – свели с ума, сделали своим орудием. И в этом безумии он убил собственного сына. Жалость, острая и неожиданная, на миг пронзила Игната, но её тут же затопила волна отвращения. – Ты... чудовище... – выдохнул Игнат. Эти слова словно спустили курок. Безумие окончательно затмило разум Григория. Он ринулся вперёд, чтобы схватить Игната за горло. – Молчи! Всем вам, предателям, одна дорога – на дно! Он набросился. И в этот момент, по нелепой случайности, его нога ступила на край пенящейся волны, которая только что накатила. Не просто накатила – она будто бы лизнула его сапог с особой злобой. Григорий, не ожидая этого, на мгновение потерял равновесие. И этого хватило. Но не для Игната. Из пены, прямо у самых ног рыбака, выстрелили две бледные, костлявые руки с перепончатыми пальцами. Они впились в его голени с такой силой, что раздался хруст – то ли сапога, то ли кости. Григорий дико взревел от неожиданности и боли. – Ах ты, тварь морская! — закричал он, пытаясь вырваться. – Я тебе дары носил! Я тебе служил! Эти слова стали роковыми. Он признался. Признался в сделке, в предательстве своего рода ради милости тех, кого презирал. И море ответило. Ещё руки. И ещё. Десятки скользких, сильных щупалец обвились вокруг его ног, бёдер, талии. Они потащили его, с нечеловеческой силой, в набегающую волну. – Нет! – закричал Игнат, забыв про боль и ненависть. Он рванулся вперёд, ухватился за куртку Григория. – Держись! Но это было как пытаться удержать тонущий корабль. Григорий бился в истерике, его глаза вылезали из орбит, полные уже не ярости, а животного, всепоглощающего ужаса. Он хрипел, захлёбываясь солёными брызгами. – Отпусти... меня... колдун... – это были его последние слова, полные дикой ненависти даже перед лицом смерти. Волна накатила снова, больше предыдущей. Она оторвала Игната от Григория, швырнула его на берег, как тряпичную куклу. Он захлебнулся, ослеп, оглох. Когда он смог протереть глаза, залитые солёной водой, он увидел лишь бушующую пену. Руки и фигура Григория исчезли. Игнат стоял на коленях в пене, давясь солёной водой и собственным бессилием. Тело трясло от холода и пережитого ужаса. Он не чувствовал ни торжества, ни даже облегчения. Лишь всепоглощающую, выжигающую душу пустоту. Ещё одна смерть. Ещё один человек, сгинувший в этой чёрной воде. Как и его отец. Он закрыл глаза, но под веками всё равно стояло искажённое ужасом лицо Григория. На песке остался лишь один его рваный сапог. И рядом... что-то маленькое, тёмное, выпавшее из кармана его куртки в последней борьбе. Игнат, кашляя водой, дополз. Это был старый, проржавевший рыболовный карабин. На его защёлке была намотана и прижата тонкая, истрёпанная верёвочка. А на верёвочке — маленький деревянный брусочек, грубо обтёсанный. На одной его стороне было выжжено число: «17». А на другой – крошечное, схематичное изображение якоря. Якорь. Знак рыбаков. Знак места. И число... Номер поста? Номер буя? Или... номер места на берегу, где они хранили снасти? Там, где убили Митьку. Там, где он и Рада отбивались от русалок. Это был знак. Последняя подсказка Григория, данная им против своей воли. Игнат схватил карабин, сунул его в карман. Боль в руке была невыносимой, всё тело ломило. Он едва поднялся и, спотыкаясь, потащился прочь от воды, которая только что поглотила своего обидчика. Он не чувствовал торжества. Лишь выжигающую пустоту и тяжесть ещё одной унесённой жизни на своей совести. Он шёл, не разбирая дороги, падая, снова поднимаясь. Дождь хлестал по лицу, смывая слёзы, грязь и солёные брызги. Буря бушевала, но теперь ему было всё равно. Он видел смерть лицом к лицу. И понял – самые страшные чудовища не жили в море. Они жили в сердцах людей, отравленные страхом и ненавистью. Он дошёл до кладбища затемно. В кармане не было ничего, чтобы копать. Ни лопаты, ни даже доски. Пришлось рыть руками. Здоровая быстро стёрлась в кровь, больная – немела и отказывалась слушаться, каждое движение отзывалось огнём во всём теле. Земля была мокрой, тяжёлой, но поддавалась. Он копал, как одержимый, не думая ни о чём, кроме слов Берегини. «Уничтожить знак». Гроба он, к счастью, не достиг – копал в том месте, где видел свежие водоросли и следы. И его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, не камень. Он расчистил землю. Ожерелье. Грубые, высохшие, скрученные в жгуты водоросли, усеянные острыми, как иглы, рыбьими костями и мелкими, чёрными, словно обугленные, ракушками. Даже невооружённым взглядом Игнат чувствовал злобную, тёмную энергию. Знак. Метка. Петля, наброшенная на весь род. Игнат выдернул его из земли. Оно было холодным и скользким, словно живым. Он попытался разорвать его – жилы на шее натужились, но водоросли лишь растянулись, будто резиновые. Он швырнул его на камень, стал бить по нему булыжником – ожерелье отскакивало, издавая глухой, живой звук, не поддаваясь. Заговорено. Обычным способом его было не уничтожить. Тогда он сунул его за пазуху и поплёкся прочь, закапывая яму снова руками. Огонь. Печь. В доме Настасьи светился огонёк. Он вошёл, не стучась. Баба Настя сидела за столом, чистила картошку. Увидев его, она не удивилась, не вскрикнула. Лишь положила нож и внимательно посмотрела на него своими мудрыми, усталыми глазами. – Опять по миру скитался? На рожон лез? Нечисть дразнил? – спросила она без упрёка, с горькой констатацией. Игнат лишь кивнул, снимая мокрую куртку. Он дрожал всем телом. – Не долго уже, бабка, – прохрипел он. – Всё скоро кончится. – Кончится-то оно кончится, – вздохнула она. – Вот вопрос – как. Ужинать будешь? – Нет. Спасибо. Можно... можно печь затопить? Баба Настя подняла бровь. – Печь? Жарко же на дворе, хоть и гроза. Тебе греться? Простудился, поди. – Для дела, – тупо ответил Игнат. – Очень нужно. Не получается иначе. Старуха помолчала, потом махнула рукой. – Топи, коли охота. Дрова в сенях. Он накормил печь брусками, раздул огонь. Пламя весело затрещало, освещая его измученное лицо. Затем он вынул из-за пазухи то ожерелье. Оно казалось ещё мерзостнее в свете живого огня. Баба Настя увидела его и перекрестилась. – Ох, господи... Русалье зелье. Несибо* же тебе в руки попало. Сжигай, да побыстрее, пока беду на нас не накликало. * Архаичное, диалектное или просторечное слово, которое раньше использовалось в некоторых регионах (например, на юге России, на Украине) как синоним слов «несчастье», «беда», «зло». Он не стал медлить. Швырнул ожерелье в самую сердцевину огня. Оно не сгорело сразу. Зашипело. Затрещало. Из него пошёл едкий чёрный дым, пахнущий гнилью и морем. Пламя на миг почернело, затем вспыхнуло с удвоенной силой, выбросив сноп искр. Послышался тихий, тонкий, как в агонии визг, резанул по ушам и тут же затих. Через несколько минут от ожерелья осталась лишь кучка пепла да острый запах гари. Игнат почувствовал... ничего. Ни облегчения, ни радости. Пламя пожирало мерзкое творение, но на душе не становилось легче. Слова Берегини эхом отдавались в памяти: «Цена будет взыскана. Позже». Что она имела в виду? Что от него потребуют в обмен на жизнь Рады? Он посмотрел на свою почерневшую руку. Цена уже была высока. Но он чувствовал – это только первый платёж. Долг уплачен. Часть. И он знал, что делать дальше. Вышел из дома бабы Насти, не оглядываясь. Дождь почти прекратился. Гроза уходила в море. Он шёл по темному, спящему посёлку, держа в кармане здоровой руки ржавый карабин с цифрой «17». Он знал, куда идти. Туда, где начало сошлось с концом. Где вода помнит камень. Где убили Митьку. Где он дал обещание защищать Раду. На краю обрыва, под знакомым одиноким камнем с выбитым якорем и цифрой «17», он снова стал копать. На этот раз земля была мягче. И всего на глубине в пол-локтя лопата (её он всё-таки взял у бабы Насти, пока та не видела) ударилась во что-то твёрдое, деревянное. Он расчистил землю. Это был небольшой, пропитанный смолой и завернутый в промасленную кожу ящик. Замок давно сгнил, крышка поддалась легко. Внутри, на мягкой, истлевшей ткани, лежала Она. Статуя. Вырезанная из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного временем и прикосновениями. Женская фигура. Не уродливая русалка, не монстр. Богиня. Дочь моря. Прекрасная, с длинными волосами, струящимися вдоль тела, с лицом, полным спокойствия и печали. В её руках она держала нечто, напоминающее то ли ладью, то ли полумесяц. Это была она. Та самая, что являлась ему. Та, что украли рыбаки. Ключ ко всем несчастьям Бережков. Игнат взял её в руки. Дерево было на удивление тёплым, живым. Оно пульсировало в такт ударам его сердца и отголоскам прибоя где-то внизу. Он сидел на мокрой земле, на краю обрыва, сжимая в руках причину всех смертей, всех страхов, всего безумия этого места. Теперь он понимал больше. Понимал цену, которую заплатили его отец, Злата, Митька и многие другие. Четыре дня превратились в три. У него был ключ. Но он до сих пор не знал, что с ним делать. Вернуть? Но как? И главное – кому? Водяному, который жаждет мести? Или его дочери, чьи мотивы были тёмны и непостижимы? Впереди была ночь. И тихий, настойчивый зов волн. Они знали – он нашёл то, что им принадлежит. ----------