Голова раскалывалась так, будто я марафонила любимую дораму трое суток подряд, забывая есть и пить, а фоном соседи с перфоратором устраивали чемпионат по сверлению бетона. Во рту пересохло, а тело казалось чугунным и неподъемным.

Я с трудом разлепила глаза. Потолок.

Высокий, зараза, метров пять, не меньше. Лепнина, позолота, какие-то пухлые ангелочки с арфами смотрят на меня сверху вниз с таким выражением лиц, будто хотят отжать у меня мобилу в темном переулке.

В голове мелькнула паническая мысль: «Я умерла».

А следом за ней вторая, ещё более бредовая: «А может, я не совсем умерла? Может, моё тело так хорошо сохранилось, что меня выставили как мумию в Эрмитаже через пятьсот лет? И это — музейный зал?»

Потому что в моей съемной хрущевке с ковром на стене и отклеивающимися обоями такой роскоши отродясь не водилось.

Я попыталась приподняться на локтях. Всё тело отозвалось глухой, ноющей болью, словно по мне проехался каток.

А, точно. Грузовик.

Память услужливо подкинула короткую и яркую, как вспышка сварки, картинку. Февраль, мерзкая гололедица, я бегу к остановке, потому что маршрутка ждать не будет, в наушниках долбит музыка... Я поскальзываюсь. Свет фар. И дурацкая последняя мысль: «Надо же, говорили, что китайский автопром захватит рынок, но я не думала, что грузовики-саны теперь водятся и у нас».

Удар. Темнота.

И вот я здесь.

Рука сама собой, на чистом рефлексе, дернулась вправо, к тумбочке — проверить время, посмотреть, какое сегодня число и сколько я так спала, ответить на кучу сообщений в мессенджерах. Пальцы схватили пустоту.

Ни телефона. Ни моей старой, полированной советской тумбочки с отломанной ручкой. Только холодный, скользкий шёлк простыней.

Фантомная боль от отсутствия гаджета резанула по нервам сильнее, чем осознание собственной кончины. Сердце пропустило удар. Как я теперь без гугла? Как я узнаю, вышла ли новая глава?! Как я вообще буду существовать без интернета?!

Я резко села, игнорируя головокружение, и уставилась на свои руки.

Бледные. Тонкие. Аристократичные. Пальцы длинные, как у пианистки, ногти идеальной миндалевидной формы, отполированные до блеска. Ни заусенцев, ни шрама на большом пальце, который я получила, пытаясь открыть банку шпрот ножом.

— Ну вот, приехали, — прохрипела я.

Голос был чужой. Глубокий, низкий, властный. Таким голосом не просят передать за проезд, таким голосом объявляют о начале войны или посылают на эшафот.

Я откинулась на гору подушек (их тут было штук десять, не меньше) и уставилась на агрессивных ангелочков.

Ситуация — полный треш. Я в другом мире. В другом теле. И судя по количеству лепнины на квадратный метр — я где-то на верхушке пищевой цепи.

Надо встать. Надо найти зеркало.

Я спустила ноги с кровати. Пол был выложен темным камнем. Красиво, дорого, но холодно до жути. Я тут же поджала пальцы и, ойкнув, начала скакать на пятках к огромному ростовому зеркалу в золоченой раме. Где мои тапки-зайцы? Где хоть какой-нибудь коврик?

Добравшись до зеркала, я замерла.

Из зазеркалья на меня смотрела женщина-вамп.

Высокая, стройная, величественная. На мне была ночнушка — хотя нет, это язык не повернется так назвать. Это было произведение искусства из черного шелка и кружев, которое стоило, наверное, как моя годовая зарплата. Волосы — темные, густые, спутанные после сна, волной падающие на плечи. Кожа бледная, почти фарфоровая, без единого изъяна.

Но лицо...

Острые скулы, о которые можно порезаться. Тонкий нос. Губы, уголки которых капризно опущены вниз. И глаза.

Фиолетовые.

Не просто фиолетовые, а того самого оттенка, который в манхвах пафосно описывают как «драгоценные аметисты», хотя в жизни это выглядит, как оказалось, очень странно.

Я попыталась улыбнуться своему отражению. Типа: «Ну что, Софья, прорвемся?».

Отражение ответило мне жутким оскалом серийной убийцы, которая только что нашла идеальное место в лесопосадке, чтобы прикопать труп. Улыбка вышла кривой, хищной и пугающей.

— М-да, — прошептала я, трогая себя за щеку. — С таким лицом только сироток в подвалах мучить и яд в бокалы подсыпать. У меня от природы лицо злодейки.

Ну конечно. Классика жанра. Я перечитала сотни, нет, тысячи таких манхв! Я жила ими! Но кто я конкретно?!

Паника начала накатывать холодной волной. Я схватилась за голову, пытаясь выудить хоть что-то из памяти.

Почему все нормальные попаданки сразу вспоминают сюжет? «Ах, я герцогиня Элеонора из романа "Роза в шипах", я умру в 18 главе!». А я?

В голове была каша из десятков прочитанных тайтлов. Сюжеты смешались, герои перепутались.

Я начала лихорадочно перебирать варианты, продолжая переминаться с ноги на ногу от холода.

Так, фиолетовые глаза. Брюнетка. Злодейка.

Может, «Я стала вороной»? Там у героини вроде черные волосы и фиолетовые глаза... Но, стоп. Она там превращалась в ворону. Я ощупала себя. Перьев нет, желания пожевать червей тоже. Да и героиня там была милой булочкой, а моё отражение вызывает желание перекреститься. Отметаем.

Тогда... «Я так и не смогла усмирить эту злую натуру»? Я похолодела. Там у Валеты как раз черные волосы и фиолетовые глаза. Но там же полный треш! Мгг — отбитый на всю голову яндере, на досуге устраивает кровавые бойни и запирает в башне... Бр-р-р.

Стоп. Софья, спокойно. Та история уже сама по себе была исекаем. Нельзя же исекайнуться в исекай, верно? Это было бы слишком мета-иронично даже для мироздания.

Что еще? «Из сна на свободу»? О нет, нет, нет. Там героиня брюнетка, но глаза... вроде другие? Зеленые? Но вайбы от моего лица точно такие же жуткие. Если я попала в подобный психоделический триллер, то лучше сразу выйти в окно.

Может, я вообще не главная героиня? Может, я из «Я мачеха, но моя дочь слишком милая»? Там была брюнетка... Но это была дочь, Бланш, и глаза у неё вроде голубые... Или фиолетовые? Или я та злая мачеха? Нет, мачеха там вроде не брюнетка...

А вдруг это «Ручной зверь злодейки»? Там у злодейки были яркие фиолетовые глаза! Но... блин, волосы. У неё они были белые.

— Аргх! — я в отчаянии взлохматила идеальные волосы. — Самый ужасный троп — это попасть в новеллу, которую ты читала по диагонали в три часа ночи, пролистывая политику ради сцены поцелуя!

Хотя, обычно ведь попадают в произведения, которые читали перед смертью? Особенно в любимые произведения или зачитанные-перечитанные до дыр? О нет. Мне конец. Ну почему я не могла быть фанаткой милой романтики? Почему я не читала сёдзе про школьную любовь, где самая большая проблема — это то, что семпай не заметил твою новую заколку? Или какие-нибудь розовые сопли про принца, который дарит героине кондитерскую?

Нет же! Меня всегда тянуло на жесть.

Мой список прочитанного выглядел как история болезни пациента психиатрической клиники. Теги: «одержимость», «яндере», «психологическое насилие», «R-19», «стекло», «много стекла», «очень много стекла, жуйте, не обляпайтесь». Я любила истории, где героини ходят по лезвию ножа, а главные мужские персонажи — это ходячие красные флаги, которых в реальной жизни нужно обходить за километр, предварительно вызвав полицию.

И если я попала в одну из таких историй в роли злодейки... то мои шансы дожить до старости стремятся к отрицательным значениям.

Я убрала руки от лица. Так, хватит паниковать. Вдох-выдох.

В этот момент массивная дубовая дверь скрипнула.

Я дернулась, как школьница, которую спалили за списыванием. Рука опять инстинктивно метнулась к бедру в поисках кармана с телефоном (которого нет!), чтобы уткнуться в экран и сделать вид, что я очень занята.

Вспомнив, что телефона нет, попыталась изобразить приветливую улыбку.

Вспомнила отражение в зеркале.

Передумала.

Просто выпрямилась и сделала лицо кирпичом.

В комнату вошла женщина.

Я ожидала увидеть милую горничную в накрахмаленном передничке, которая всплеснет руками и защебечет: «Ох, миледи, вы уже встали!». Ну, знаете, стандартный НПС-помощник, который вводит в курс дела.

Ага, разбежалась.

Вошла дама лет сорока, прямая, как жердь, и суровая, как завуч перед ЕГЭ, которая точно знает, что у тебя в кармане шпора. Серое платье, идеально белый чепец, поджатые губы. В руках — таз с водой и стопка полотенец.

В её взгляде не было ни капли того подобострастия или жизнерадостности, которыми обычно светятся горничные в манхвах. Никаких «Доброе утро, принцесса!». На её лице было написано что-то среднее между «Как же я устала» и «Пожалуйста, только не бейте».

Она напомнила мне Никс из «Всё равно это исекай». Такая же мрачная, компетентная и пугающая. Не хватало только, чтобы она сейчас молча достала из-под передника огромный меч и пошла крошить монстров.

Кстати, о монстрах.

Судя по собачьему холоду в комнате и суровости персонала, я вполне могу оказаться в каком-нибудь герцогстве Севера. Ну, знаете этот троп? Где всегда зима, по лесам бегают демонические орки, а местный Герцог — брутальный брюнет с красными глазами, который убивает людей за косой взгляд, но, конечно же, растает от моей (нет) лучезарной улыбки.

Бр-р-р. Только не Север. Я дитя цивилизации и центрального отопления. Мне нужен тёплый пледик, горячая батарея и стабильный Wi-Fi, а не выживание в сугробах с отмороженными конечностями.

Женщина поставила таз на столик. Её руки едва заметно дрожали.

Ага. Значит, хозяйка этого тела была той ещё стервой. Слуги её боятся. Это хорошо. Страх — отличный мотиватор не задавать лишних вопросов о том, почему я веду себя как контуженная.

— Миледи, вы уже проснулись? — голос у неё был сухой, бесцветный. — Вы сегодня рано.

Она не смотрела мне в глаза, уставившись куда-то в район моего плеча.

Я кивнула, стараясь сохранить лицо кирпичом. Разговаривать было страшно — вдруг ляпну что-то не то?

— Голова болит, — коротко бросила я, стараясь подражать её тону.

Женщина напряглась.

— Я… я сейчас принесу вам воды с лимоном. И помогу одеться. Сегодня должны приехать портные.

Портные? Зачем?

— Вы же хотели заказать новые платья, чтобы затмить леди Вайолет на весеннем приеме, — добавила она, видимо, заметив моё недоумение.

Вспышка.

Резкая, как удар током.

Бальный зал. Душно. Пахнет воском и слишком сладкими духами. Я стою у стены, сжимая бокал так, что он вот-вот треснет. Мимо проходит девушка в лиловом. Вайолет. Она смеется, прикрываясь веером, и бросает на меня взгляд — насмешливый, торжествующий.

— Ох, Ровенна, ты выглядишь... мощно. Кажется, кто-то переборщил с десертами? Мой корсет затянут на 18 дюймов, а твой?

Я чувствую, как руки сами сжимаются в кулаки. Ненависть. Ярость. Хочу вцепиться ей в волосы. Хочу стереть эту мерзкую ухмылку с её лица. Хочу, чтобы эта девка исчезла.

Ух! Меня качнуло. Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Сердце колотилось как бешеное — отголосок чужих эмоций. Дамой моя предшественница была с характером... и с комплексами.

Впрочем, всё это ерунда.

Главное — в этом воспоминании прозвучало имя.

Ровенна.

Ровенна. Имя прокатилось в голове гулким эхом и... затихло.

Никаких ассоциаций. Вообще никаких.

Я замерла, пытаясь нащупать хоть какую-то ниточку. Я же читатель с опытом! На сайте с манхвами собрала все значки за активность! Я эти исекаи глотала пачками, перед сном, в метро, на парах. Сотни тайтлов, тысячи глав. У меня в голове целая плеяда злодеек, герцогов, святых дев и холодных принцев.

Но «Ровенна»? Серьезно? Впервые слышу!

Я начала судорожно перебирать в памяти визуал. Злодейка, брюнетка, фиолетовые глаза. Стандартный набор, в каждой третьей манхве такой. Но имя... ни в одной из прочитанных, ни в одной из тех, что висели в закладках «прочитать позже», я такого не встречала.

Меня прошиб холодный пот.

Я не просто не помню сюжет. Я не знаю эту историю. Я вообще никогда её не читала.

Это свободное падение без парашюта.

Внезапно до меня дошел весь масштаб катастрофы.

У всех нормальных попаданок есть главный козырь — «Википедия» в голове. Они знают, где лежит спрятанный артефакт, какой слуга предаст, а какой станет верным псом, и как именно главная героиня собирается их уничтожить. Они знают будущее.

А я?

Я в худшем положении, чем была сама Ровенна. Оригинальная хозяйка тела, пусть и поехавшая кукухой, хотя бы знала своё прошлое. Она знала, кто её враги, с кем она дружила в детстве, какие интриги плела вчера. У неё был контекст.

У меня — чистый лист и амнезия.

Если Ровенну по сюжету ждал плохой конец (а с таким характером её точно должны были казнить или отправить в монастырь), то у неё хотя бы был шанс попытаться это изменить, зная этот мир.

У меня шансов ноль. Я даже не знаю, откуда прилетит нож в спину. Может, меня казнят за измену короне? Или я просто случайно съем не ту ягоду в саду? Или меня прирежет тот самый загадочный жених, о котором я даже не слышала?

Я стою посреди чужого мира с мишенью на лбу, без карты, без правил и без малейшего понятия, кого бояться. Моё единственное оружие — знание общих клише и тропов, но толку-то от теории, если ты не знаешь, в каком жанре оказалась?

Пока я стояла столбом, пытаясь не сползти на пол от ужаса и ощущения полной беспомощности, служанка, видимо, решила, что молчание — знак согласия.

Она без лишних слов взяла со стула ЭТО.

Корсет.

Я перевела взгляд на конструкцию. Жесткая ткань, косточки (надеюсь, не человеческие?), шнуровка толщиной с канат для швартовки кораблей. Выглядело это не как нижнее белье, а как ортопедический бандаж для исправления сколиоза в терминальной стадии.

— Повернитесь, миледи, — произнесла она тоном палача, который просто делает свою работу и хочет поскорее уйти на обед.

Я, всё ещё оглушенная новостью о том, что я теперь местная звезда хейт-листов, послушно повернулась спиной. Ну, надо же соответствовать? Аристократия, осанка, все дела.

Женщина накинула «сбрую» мне на талию.

— Выдохните, — скомандовала она.

Я выдохнула.

И тут она дёрнула.

Клянусь, я услышала, как мои рёбра сказали «кря».

Воздух покинул лёгкие с возмущенным свистом, как из пробитого колеса. Желудок подпрыгнул куда-то к горлу, печень вжалась в позвоночник, а глаза, кажется, попытались посмотреть друг на друга изнутри черепа.

В глазах потемнело.

— Э… кх… — попыталась я возразить, но получилось только сдавленное сипение умирающего тюленя.

— Еще немного, миледи, — пробормотала служанка, упираясь коленом мне в поясницу (серьезно?!). — В прошлый раз вы были недовольны, что я оставила слабину. Вы хотели шестнадцать дюймов.

Шестнадцать дюймов?! Это сколько? Сорок сантиметров? Да у меня ляжка в прошлой жизни была шире!

Я вцепилась руками в край туалетного столика, чувствуя, как внутренние органы пытаются перегруппироваться в тетрис, чтобы выжить.

В манхвах это всегда рисуют так красиво! Героиня стоит, её изящно затягивают, «щёлк» — и у неё осиная талия, а грудь элегантно приподнимается. Никто, никто не говорит, что в этот момент ты чувствуешь себя зубной пастой, которую пытаются выдавить из почти пустого тюбика!

Больно. Адски больно. Я не могу вдохнуть!

— Хватит! — прохрипела я, собрав остатки кислорода.

Служанка не остановилась, затягивая очередной узел.

— СТОЙ! — рявкнула я уже громче, срываясь на тот самый властный бас, который, видимо, шёл в комплекте с этим телом.

Женщина отскочила, выронив шнуры, будто они раскалились. Она побелела и вжала голову в плечи, инстинктивно прикрываясь руками, ожидая удара. В её глазах был чистый животный ужас.

Я жадно хватала ртом воздух, чувствуя, как расслабляется шнуровка. Господи, какое счастье — просто дышать. Кислород, я люблю тебя. Прости, что я не ценила тебя раньше.

— Сними это, — прошипела я, потирая ноющие ребра. — Немедленно.

— Но… миледи… Портные… Леди Вайолет… — пролепетала она, глядя на меня как на сумасшедшую.

— Пошла нафиг эта Вайолет. И портные тоже. Если я захочу умереть от асфиксии, я найду способ поприятнее. Неси что-то свободное. Халат. Платье без этой… брони. Живо.

Служанка замерла. Видимо, отказ от корсета в этом мире был равносилен выходу на улицу без трусов. Скандал. Разврат. Падение нравов.

Но спорить со своей госпожой, которая сейчас выглядит так, будто сейчас всё здесь разнесёт, она не посмела.

Трясущимися руками она убрала орудие пыток и достала из глубины шкафа тёмно-синее бархатное платье. Видимо, оно считалось здесь чем-то вроде домашнего неглиже, потому что было довольно свободным, с широкими рукавами и — о чудо! — без жестких вставок. Но ткани было столько, что можно было сшить парашют.

Я надела его прямо поверх сорочки. Бархат был мягким, тяжелым и приятным к телу. Я наконец-то выдохнула полной грудью.

Посмотрела в зеркало. Ну чисто злая королева в депрессии. Идеально.

— Как тебя зовут? — спросила я, поправляя ворот.

Вопрос повис в воздухе тяжелой паузой. Служанка замерла, поправляя складки на моей юбке, и медленно подняла на меня взгляд, полный неподдельного испуга. Она явно решала: это тест на память, издевательство или у госпожи поехала крыша после кислородного голодания?

— Матильда, миледи, — голос её дрогнул. — Я служу вам уже пятнадцать лет. С тех пор, как вы были ребёнком.

— Матильда, — повторила я, кивнув. — Хорошо. А теперь, Матильда, организуй мне завтрак. И кофе.

Она моргнула, её лицо вытянулось.

— Кофе, миледи?

— Ну да. Кофе. Чёрный, горький напиток из зерен. Помогает взбодриться. Есть у нас такое? Или что-то похожее? Цикорий?

Матильда смотрела на меня с таким искренним непониманием, будто я попросила её принести философский камень, растертый в порошок.

— Простите, миледи, я не знаю такого названия. Возможно, вы имеете в виду новые заморские снадобья? Но его светлость запретил вам экспериментировать с неизвестными травами после того случая с...

Она осеклась. Видимо, «тот случай» был чем-то, о чем лучше не вспоминать всуе, особенно в присутствии Ровенны.

Я мысленно взвыла.

Нет кофе. В этом мире нет кофе.

Это был удар под дых. Как я буду функционировать? Я — человек, который начинает думать только после второй чашки.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как уровень энтузиазма падает ниже плинтуса. — Неси чай. Или что вы тут пьете по утрам.

— Я принесу вам травяной настой и легкий завтрак, миледи, — Матильда поклонилась и попятилась к двери, явно радуясь возможности сбежать.

Когда она вернулась, передо мной поставили серебряный поднос. Выглядело это... ну, скажем так, диетически.

Кусок холодной отварной телятины (бледный, как моя новая кожа), ломтик белого хлеба и кубок с какой-то мутной жижей.

Я с подозрением понюхала жижу. Пахло ромашкой, мятой и безысходностью.

Я ткнула вилкой в мясо.

— Это всё? — спросила я. — А где... не знаю, омлет? Бутерброды с сыром?

Матильда замерла, вжав голову в плечи.

— Миледи, вы сами приказали подавать вам только отварное мясо и хлеб по утрам. Вы говорили, что... кхм... «не намерены разжиреть, как свиноматка баронесса фон Штерн».

Оу.

Я посмотрела на свою талию (которую недавно пытались переломить пополам). Ну да, Ровенна явно была помешана на фигуре. РПП в средневековом сеттинге, класс.

— Ладно, — буркнула я и откусила кусок мяса.

Оно было пресным. Абсолютно. Соль, видимо, тут продавали по талонам, а перец считали дьявольским искушением. Я жевала эту резину, с тоской вспоминая шаурму у метро, которую я ругала за избыток майонеза. Прости меня, шаурма. Я была неправа. Ты была божественна.

Пока я давилась «завтраком аристократки», я заметила, что Матильда стоит в углу и смотрит на меня как-то... странно. Не со страхом, как раньше, а с напряженным любопытством. Она явно ждала какой-то реакции. Вспышки гнева? Криков? Лицо Матильды было непроницаемым, но в глазах читалась усталость. Глубокая, многолетняя усталость от жизни на пороховой бочке.

И мне стало не по себе.

Я не осуждала Ровенну. В подобных произведениях злодейками, как правило, не рождаются. За каждой истерикой, за каждой жестокостью стоит причина. Боль, одиночество, предательство. Я понятия не имела, через что прошла эта девушка, чьё тело я теперь занимаю.

Но одно я знала точно: она, скорее всего, мертва.

Может, её душа просто исчезла. А может... может, это я, появившись здесь, вытеснила её?

От этой мысли стало холодно.

Я получила второй шанс, украв чужую жизнь.

Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал. Не от отвращения к еде, а от острого, внезапного чувства вины.

— Убери, — тихо сказала я.

Матильда вздрогнула, будто очнулась.

— Вам не понравилось, миледи? Приказать повару приготовить что-то другое?

— Нет. Просто... нет настроения.

Матильда кивнула, забрала поднос и пошла к двери. На пороге она обернулась.

— Герцог велел передать, что ожидает вас к обеду в Малой столовой. Вся семья будет в сборе.

Дверь за ней закрылась.

Семья.

Обед.

Я закрыла лицо руками.

Мне предстояло встретиться с людьми, которые были для Ровенны семьей. С людьми, которые, судя по всему, довели её до состояния перманентной истерики.

И я должна была сыграть её роль. Роль женщины, которую я не знала, но за чью жизнь уже чувствовала себя в ответе.

Рука снова машинально похлопала по бедру в поисках телефона. Хотелось загуглить: «Как вести себя на семейном обеде, если ты самозванка, а твоя предшественница — психопатка?».

Но гугла не было. Была только тишина огромной комнаты, холодный каменный пол и я, Софья-Ровенна, которой предстояло выжить в чужой трагедии.

Я поднялась с кресла и подошла к зеркалу, внимательно вглядываясь в фиолетовые глаза незнакомки.

«Ну что, Ровенна, — подумала я, обращаясь к той, кто была здесь до меня. — Давай посмотрим, что они с тобой сделали».

Перед тем как выйти в коридор, я решила, что риск подхватить воспаление лёгких, шлёпая босиком по камню, мне ни к чему. Я нырнула обратно в гардеробную.

Среди бесконечных рядов неудобной обуви мне удалось отыскать пару бархатных мюли на причудливой формы каблучке. Не сказать, что это были мои любимые мягкие тапочки-зайцы, и ортопедической стелькой там даже не пахло, но, по крайней мере, пальцы перестали синеть.

Выйдя из комнаты, я почувствовала себя так, будто вышла на сцену огромного театра без сценария, нормальной одежды и малейшего понимания своей роли. Вокруг было тихо, дорого и враждебно.

Я шла по бесконечным коридорам, кутаясь в своё тёмно-синее бархатное платье. Ткань была плотной, тяжелой, закрывала меня от ключиц до пят, а широкие рукава скрывали руки почти полностью. Честно слово, в моем мире такой наряд назывался бы «секси-бархат» и в нём можно было бы смело идти на какую-нибудь пафосную вечеринку в стиле нуар.

Здесь же реакция окружающих была такой, будто я вышла прогуляться в кружевных стрингах и шапочке из фольги.

Навстречу попался лакей, несущий стопку полотенец. Увидев меня, он не просто побледнел. Он вжался в стену с такой силой, будто пытался с ней слиться, и уставился на узор обоев с таким отчаянным интересом, словно пытался разгадать там тайный код мироздания. Его уши предательски пылали.

— М-миледи... — пискнул он куда-то в пустоту.

Я прошла мимо, гордо вскинув голову, хотя внутри всё сжималось от неловкости.

«Ну да, смотри на стену, дружок, — подумала я. — А то вдруг увидишь щиколотку и ослепнешь от разврата».

Следующими жертвами моего эпатажного дефиле стали две служанки. Заметив меня, они синхронно замерли, как пойманные с поличным воришки. Их взгляды заметались: смотреть на меня — неприлично (я же «голая»!), не смотреть — опасно (вдруг госпожа решит, что её игнорируют?). В итоге они просто уткнулись взглядами в пол, приседая в глубоком реверансе. Я слышала, как они затаили дыхание, боясь пошевелиться, пока шлейф моего платья не скрылся за поворотом.

Для местного общества, застрявшего где-то между средневековьем и викторианской моралью, отсутствие костяной клетки на рёбрах — это вопрос не комфорта, а нравственного падения. Неважно, что ткани на мне больше, чем на парашюте. Если талия не стянута в узел — значит, я вышла в чем мать родила.

— Ничего вы не понимаете в бодипозитиве и оверсайзе, — фыркнула я себе под нос, заворачивая за угол.

Ноги сами несли меня куда-то вглубь поместья. Та самая «мышечная память» работала безотказно: я совершенно не знала план здания, но моё тело уверенно выбирало повороты, будто на автопилоте.

В какой-то момент я свернула в более тихий, тупиковый коридор. Здесь было меньше позолоты и пафоса, зато пол блестел так, что в него можно было смотреться. Слуги, видимо, драили этот закуток с удвоенным усердием, зная, что леди часто здесь бывает, и лучше бы здесь не было ни пылинки.

В конце коридора обнаружился красивый эркер. Огромное панорамное окно выходило во внутренний дворик, густо заросший темным плющом.

На широком мраморном подоконнике лежала пара подушек — единственное пятно уюта в этом каменном царстве.

Я подошла ближе, села на подоконник, подтянув колени к груди (платье позволяло, хвала оверсайзу!), и прижалась лбом к холодному стеклу.

И я провалилась.

Стены этого закутка словно впитали в себя тысячи часов чужого молчания.

Я вдруг четко ощутила, что сижу здесь не в первый раз. Смутные, липкие образы без дат и возраста. Только бесконечное ожидание и желание исчезнуть. Здесь Ровенна пряталась. Не от монстров, а от звонкой, невыносимой тишины остального дома. Она приходила сюда, когда внутри становилось так пусто, что казалось — если она закричит, её голос просто растворится в воздухе, не достигнув ничьих ушей.

Это чувство давило на плечи, сжимало горло. Ей было здесь холодно, но в остальных комнатах было ещё холоднее.

А я...

Я смотрела на серый, унылый дождь за стеклом, на мокрые листья плюща, и внутри меня всё это смешивалось в странный коктейль. Эхо чужой беспросветной тоски, пропитавшей эти стены, накладывалось на мои собственные ощущения — уют, эстетическое наслаждение моментом, чувство безопасности от того, что здесь меня никто не трогает.

Для меня это выглядело как кадр из атмосферного старого фильма или картинка с Пинтереста с подписью «dark academia vibe». Сидишь в тепле, в замке, дождь барабанит... Красота.

Я словила «уютную депрессию». Мне было грустно, но это была такая красивая, кинематографичная грусть, которую приятно смаковать под грустную музыку в наушниках. Жаль, наушников нет.

— Миледи!

Я вздрогнула и обернулась. Моё «лицо убийцы» рефлекторно встало на место, хотя внутри я всё еще ловила вайбы меланхолии.

В начале коридора стояла Матильда. Она выглядела слегка запыхавшейся.

— Вот вы где! — выдохнула она, стараясь говорить спокойно, но я чувствовала, как она напряжена. — Его светлость и молодой господин Рейнард уже спустились в Малую столовую. Обед подан.

Обед.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что пресная телятина была давно и неправда.

— Иду, — я сползла с подоконника, поправив сбившийся подол.

Матильда окинула меня быстрым, паническим взглядом. Её глаза задержались на моей талии, где свободно струился бархат.

— Миледи... вы... вы не переоделись.

— Я знаю, — буркнула я, направляясь к выходу.

— Но... вы не можете спуститься к обеду в этом. Это же... его светлость будет в гневе.

— Матильда, — я остановилась и посмотрела на неё максимально серьезно. — Если я сейчас надену корсет, то еда в меня просто не поместится. А если поместится, то ненадолго. Ты хочешь потом оттирать фамильную скатерть от последствий моего несварения?

Матильда побледнела. Перспектива испорченного обеда (и скандала) явно пугала её больше, чем нарушение дресс-кода.

— Нет, миледи. Но... они скажут, что вы снова... не в себе.

— Пусть говорят, — я пожала плечами. — Я слишком голодна, чтобы жертвовать своим пищеварением ради условностей. Веди.

Мы пошли. Я старалась держать спину прямо, хотя коленки предательски дрожали, а кровь отхлынула от рук, сделав кончики пальцев ледяными.

Малая столовая, как и всё в этом доме, страдала гигантоманией. Высоченные сводчатые потолки, огромный камин, в котором горели поленья толщиной с мою ногу, и длинный, просто бесконечный стол, накрытый белоснежной тканью.

У стола сидели двое мужчин.

Они даже не повернули головы, когда лакей распахнул передо мной двери. Один сидел во главе стола, второй — по правую руку.

— Ты опоздала, Ровенна, — прозвучал голос старшего. Холодный, ровный, лишенный каких-либо эмоций баритон.

Я вошла, чувствуя себя самозванкой 80-го уровня.

Оба мужчины медленно, словно нехотя, повернулись ко мне.

И я наконец их увидела.

Отец. Брюнет с проседью на висках и пронзительными, ледяными голубыми глазами.

И брат. Рейнард.

Я чуть не споткнулась.

Во-первых, глаза. У него были точно такие же фиолетовые глаза, как у меня.

В реальной жизни это выглядело... дико. Неестественно. Будто кто-то взял фоторедактор, выкрутил ползунок «насыщенность» на максимум и прилепил это к живым людям. Эти глаза кричали о том, что я нахожусь не в прошлом, а внутри какой-то изощренной фантазии, где генетика работает по ленивым правилам дешевого фэнтези: глаза — от одного родителя, волосы — от другого. Никаких тебе сложных комбинаций, вероятностей или приветов от бабушек. Просто тупой, схематичный копипаст. Мать, очевидно, была обладательницей тех самых «аметистовых» глаз, и природа просто скопировала её цвет нам с братом, а угольно-черные волосы мы взяли от отца.

Во-вторых, сам брат.

Он был чертовски красив. Той самой, раздражающей идеальной красотой с обложки любовного романа в разделе «Властный гендиректор». Надменный, холеный, с укладкой, которая держалась, кажется, на одной только силе его пафоса.

Их взгляды встретились с моим «неглиже».

Рейнард поперхнулся водой.

Это было так нелепо, что я едва сдержала смешок. Его деловитое лицо мгновенно залила краска — то ли от гнева, то ли от стыда. Сначала вспыхнули уши, потом шея, а затем и щёки стали пунцовыми.

— Ровенна! — воскликнул он, с грохотом ставя бокал на стол и отводя взгляд, будто я разделась догола и начала танцевать канкан прямо перед ним. — Ты... ты совсем стыд потеряла?! Прийти к отцу в таком виде?!

Я удивленно моргнула. В моей прошлой жизни парни не краснели так картинно. Это выглядело... мультяшно.

«Ух ты, — мелькнула у меня мысль. — Чего это он вспыхнул как спичка? Я же просто без корсета. Платье закрытое, даже щиколоток не видно. С чего такая реакция?»

Я прищурилась, разглядывая пунцового брата.

«Сестринский комплекс? — предположила я. — Только не говорите мне, что здесь ещё и этот троп».

Глядя на его возмущенное, идеально красивое лицо и этот нелепый, смущенный румянец, я вдруг подумала: а может, это он — главный герой этой истории?

Ну серьезно. Богатый наследник, красивый, эмоциональный.

А я тогда кто? Та самая злобная сестра-соперница, которая вставляет палки в колеса его любви?

Я живо представила картинку: «драгоценный братик» приводит в дом милую бедную девушку, а я, Ровенна, в порыве ревности выливаю чай на голову бедной героини и швыряю ей в лицо конверт с деньгами, крича: «Оставь его в покое, нищенка!».

Судя по тому, как от меня шарахались слуги, такой сценарий был бы на сто процентов в каноне.

Но додумать эту мысль я не успела.

Мужчина медленно положил вилку. Звон металла о тончайший фарфор прозвучал в этом огромном, гулком зале как выстрел.

Я перевела взгляд на отца. И замерла.

Он смотрел на меня. Его глаза были такого же цвета, как лед на зимней реке. В них не было смущения Рейнарда, не было даже гнева. Там было что-то гораздо хуже.

Полнейшее, ледяное безразличие пополам с брезгливостью.

— Сядь, — произнес он.

Я хотела огрызнуться. Хотела сказать что-то едкое, саркастичное, в духе своей прошлой жизни. Спросить, не мешает ли ему моё дыхание.

Но я не смогла.

Потому что в ту секунду, когда я встретилась глазами с отцом, тело предало меня.

Голову пронзило острой болью, но это была не физическая боль. Это был чудовищный, парализующий спазм страха.

Не моего страха. Я, Софья, не боялась этого пафосного мужика в камзоле.

Боялась она.

Ровенна боялась его до одури.

Мои руки, которые секунду назад были спокойно скрещены на груди, вдруг задрожали и сами собой опустились вниз, вцепившись в складки платья. Колени подогнулись. Горло перехватило спазмом, будто на шее затянулась невидимая удавка. Я ощутила себя крошечной, никчемной и виноватой во всех смертных грехах просто по факту своего существования.

Я села. Не потому что хотела, а потому что ноги просто подкосились.

Я вцепилась в край стола. Пальцы побелели. Я пыталась взять контроль над ситуацией: «Так, квадратное дыхание. Вдох на четыре... Задержка на четыре... Выдох на четыре...»

Но тело работало против меня. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ кислорода, ладони мгновенно стали липкими. Это была не просто нервозность перед строгим отцом. Это была лавина бесконтрольной паники, которая сносила все логические доводы моего рассудка.

— У тебя опять приступ? — голос отца был лишен сочувствия. Он звучал устало. Смесь раздражения и скуки. Так спрашивают, когда видят, что сигнализация на машине снова сработала без причины в три часа ночи, и теперь придется вставать и идти её выключать. — Я надеялся, что новые лекари смогли что-то сделать с твоей головой. Видимо, я зря трачу на них золото.

— Я... не... — я попыталась выдавить из себя хоть слово, но голос сорвался на жалкий хрип. Горло перехватило спазмом, будто чьи-то невидимые руки душили меня изнутри.

— Прекрати этот цирк! — взорвался Рейнард. Его румянец сошел, сменившись бледностью гнева. Он с отвращением бросил салфетку на стол. — Посмотри на себя! Трясешься, закатываешь глаза... Ты не могла выбрать другое время для своих спектаклей? Мы обсуждаем поставки с Юга, а ты, как всегда, перетягиваешь одеяло на себя! «Посмотрите на бедную Ровенну, ей снова плохо»!

— Я... я задыхаюсь... — едва слышно прошептала я.

Рейнард фыркнул, закатив глаза:

— О, брось. Ты «задыхаешься» каждый раз, когда понимаешь, что мы не обращаем на тебя внимания. Думаешь, если закатишь истерику, мы тут же бросим все дела? Повзрослей уже.

Слова Рейнарда сработали как триггер. Мир вокруг потемнел, звуки стали глухими, как под водой.

На меня обрушилось чужое воспоминание.

Кабинет отца. Вечер. Я, то есть Ровенна, стоит у стола. Я не истерила неделю. Я держалась изо всех сил.

Я узнала, что отец искал редкий трактат по древней магии для коллекции. Я перерыла всех антикваров столицы, потратила всё своё квартальное содержание, тайно продала одно из колье матери, но нашла эту проклятую книгу. Я принесла её ему как трофей. Я ждала... нет, не объятий. Хотя бы кивка. Хотя бы взгляда «ты молодец».

Отец даже не открыл её. Он просто отодвинул книгу на край стола, не отрываясь от письма, которое писал.

— Зачем мне это? Рейнард уже достал копию, причём бесплатно, через связи в Академии. А ты опять потратила деньги на ветер. Ты совершенно не умеешь распоряжаться ресурсами.

Внутри что-то надломилось. Обида, острая как стекло, полоснула по сердцу.

— Но это первое издание... — мой голос звенит от напряжения. — Я думала...

— Ты не думала, Ровенна, — перебивает он холодно. — Ты, как всегда, поддалась импульсу. Зачем ты вечно пытаешься привлечь внимание окружающих эксцентричными поступками? От тебя одни убытки.

Ярость вспыхивает мгновенно, затапливая сознание красным туманом. Ах, не нужна? Бесполезна?

Я хватаю книгу со стола. Я хочу, чтобы ему стало больно так же, как мне.

— Тогда это мусор! — кричу я, голос срывается на истерический хохот вперемешку со слезами. Я со всей силы рву переплет. Старая кожа жесткая, страницы режут пальцы. Я чувствую, как лопается кожа на моих ладонях, как течет кровь, пачкая страницы, но не останавливаюсь. Я рву подарок в клочья, чувствуя извращенное наслаждение от боли в руках, которая заглушает боль в груди.

Отец смотрит на мои окровавленные руки. Не с ужасом. С брезгливостью.

— Посмотри на себя. Ты рушишь всё, к чему прикасаешься. Уведите леди Ровенну, она опять не в себе — приказывает он, обращаясь к рыцарям у дверей.

Меня вышвырнуло обратно в реальность.

Я вцепилась в скатерть так, что костяшки пальцев побелели. Грудь ходила ходуном.

Я анализировала это с ужасом.

Эти мгновенные перепады настроения. Патологическая зависимость от чужого одобрения и мгновенный срыв при малейшем отвержении, доходящий вплоть до селфхарма.

Тревожность? Пограничка? Биполярка?

У Ровенны не было просто «скверного характера». У неё были серьёзные психологические проблемы.

А её «любящая семья»... Боже. Вместо помощи, вместо терапии (которой здесь, очевидно, нет), они методично втаптывали её в грязь. Они видели, что она тонет, и вместо спасательного круга кидали ей камни осуждения. «Ты усложняешь», «Ты позоришь», «Ты неудобная».

— Если ты не способна сидеть смирно, — ледяной голос отца прорезал гул в моих ушах, — то лучше уйди. Честно говоря, мне кусок в горло не лезет, когда я вижу тебя в таком состоянии. Ты портишь аппетит всем присутствующим своим... поведением.

Он говорил спокойно, буднично. Так делают замечание, когда кто-то громко чавкает за столом или пришел в грязной обуви. Для него моя паническая атака, моя нехватка воздуха и трясущиеся руки были просто нарушением этикета. Досадной помехой его трапезе.

— Да, Ровенна, сделай милость, — процедил Рейнард, снова берясь за нож и вилку, всем видом показывая, что представление окончено. — Иди к себе и не выходи, пока не научишься вести себя как человек, а не как загнанное животное. Нам и без тебя забот хватает.

В груди Ровенны, там, под ледяной коркой паники, начала закипать обида — привычная, разъедающая внутренности кислота. Та самая детская обида, которая толкает упасть на колени и молить о прощении или, наоборот, начать крушить этот идеальный стол с криком: «Заметьте меня!». Ей хотелось доказать, что она хорошая. Что она может быть полезной.

Но я усилием воли загнала эту обиду обратно.

Я посмотрела на этих двоих красивых мужчин. На их идеально покроенные камзолы. На их спокойные лица. Отец аккуратно отрезал кусочек мяса, Рейнард сделал глоток вина.

Им было все равно. Им было глубоко, искренне плевать на то, что их дочь и сестра прямо сейчас задыхается от панической атаки и невыносимой душевной боли всего в метре от них.

Я почувствовала не обиду.

Я почувствовала отвращение.

В таких историях героиня обычно лезет из кожи вон, чтобы исправить репутацию злодейки. Она доказывает свою полезность, спасает семейный бизнес, становится милой и удобной. И в финале семья «прозревает»: папа плачет, брат обнимает, хэппи-энд.

«Смотрите! — как бы говорит такая героиня. — Я починилась! Я стала нормальной! Теперь меня можно любить!»

Да пошли вы все в жопу.

Серьёзно.

Если я сейчас буду пытаться «заслужить» их любовь — я просто вытру ноги о память той девочки, которая раздирала пальцы в кровь о книжный переплет, пытаясь докричаться до глухих стен.

Ровенна искренне хотела быть любимой такой, какая она есть, со всеми своими трещинами и проблемами. Но её отталкивали.

Если сейчас они полюбят меня — спокойную, «адекватную» Софью в теле Ровенны — это будет значить только одно: их любовь гроша ломаного не стоит.

Это друга, партнера или работника мы выбираем за характер или заслуги. А родители должны любить ребёнка безусловно. Просто за факт его существования. Если эту любовь нужно заслуживать, скрывая свои неудобные проблемы — это не семья. Это чистой воды фарс. И я в нём участвовать не собираюсь. Я никогда не буду играть в «хорошую дочь» ради этих ледяных истуканов.

Я резко встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Ноги дрожали, но я заставила их держать вес.

— Я ухожу, — голос был слабым, сиплым, но в нём больше не было ни капли заискивания.

Отец даже не поднял головы. Он продолжил есть, словно меня здесь уже не было. Словно я была надоедливым шумом за окном, который наконец-то стих.

Рейнард лишь демонстративно отвернулся к окну, изучая серые тучи.

Я развернулась. Мир шатался перед глазами, стены коридора казались слишком узкими.

Я не пошла — я почти побежала к выходу, задыхаясь, спотыкаясь, путаясь в подоле этого проклятого бархатного платья.

Прочь.

Подальше от этого зала. Подальше от этих бездушных глаз.

Я вывалилась в коридор, едва не врезавшись плечом в косяк.

— Миледи! — пискнула Матильда, которая ждала снаружи, прижав руки к груди. В её глазах читался испуг — она явно слышала всё через двери.

Я не ответила. Я просто рванула вперёд по коридору, не разбирая дороги.

Я неслась по коридорам, не разбирая дороги. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца — холодное, равнодушное, как у манекена. А в ушах звенело брезгливое «у меня пропал аппетит».

Я влетела в свои покои и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной.

Всё. Я в домике.

Здесь пахло старым деревом и парфюмом, а главное — здесь не было никого, кто смотрел бы на меня как на досадную ошибку мироздания.

Я сползла по двери на пол, обхватив коленки руками. Дыхание потихоньку выравнивалось, но руки всё ещё мелко тряслись.

«Да что со мной не так? — зло подумала я, глядя на дрожащие пальцы. — Почему меня так колбасит?»

Меня ведь не ударили. Отец не приказал страже выпороть меня или бросить в темницу, как это часто бывает в манхвах, где злодейка стала таковой из-за многолетнего насилия и издевательств. Но, похоже, это ледяное, абсолютное отвержение ранило Ровенну ещё больше.

Дверь деликатно, но настойчиво толкнула меня в спину.

Я отстранилась, пропуская внутрь Матильду.

Служанка выглядела встревоженной. Её строгий чепец слегка сбился, а руки нервно теребили передник. Она явно не знала, чего ждать после такого провального обеда: крушения мебели или полной апатии.

— Миледи... — начала она осторожно. — Как вы? Принести вам успокаивающий настой? Или, может быть, вина?

От слова «вино» меня замутило. Местный алкоголь наверняка крепкий и кислый. Сейчас бы баночку ледяной колы или на худой конец безалкогольного пива, чтобы просто смыть вкус этого ужасного обеда, но здесь таким и не пахнет. А напиваться в незнакомом мире — последнее дело.

— Нет, — я мотнула головой. — Ничего не надо. Я просто... посижу здесь.

Матильда потопталась на месте. Видимо, ей было искренне жаль свою непутёвую хозяйку. Ну или она просто боялась, что моя тишина — это затишье перед бурей.

Внезапно её лицо просветлело, будто она вспомнила о беспроигрышном варианте.

— Миледи, — вкрадчиво произнесла она. — Вы так расстроены... Может быть, сходим к вашей собаке? Прогулка по свежему воздуху и игра с питомцем всегда поднимали вам настроение.

Я подняла голову.

Собака?

У Ровенны есть собака?

В моей душе, измученной семейными драмами и голодом, зажёгся робкий огонёк надежды. Животные — это единственное, что может спасти мою психику прямо сейчас.

— Думаешь... стоит сходить? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от радости.

Блин. Я забыла, что у лица Ровенны нет функции «доброжелательная улыбка», поэтому прямо сейчас я транслировала бедной Матильде «убийственную ухмылку со снисходительным взглядом».

— Вы же знаете, он всегда вам рад, — нервно улыбнулась Матильда, пятясь на пару шагов назад. — Ждёт не дождётся. Я сейчас всё подготовлю.

Она метнулась к шкафчику в углу и достала грубую плетёную корзину.

Я наблюдала за ней, а в голове уже строились теории.

Какая собака может быть у главной злодейки? Йорк с бантиком? Вряд ли, слишком ванильно. Скорее всего, это что-то статусное. Доберман? Ротвейлер? Огромный ирландский волкодав?

А может, учитывая жанр, это какой-нибудь магический зверь? Древний волк-призрак?

Я представила, как зарываюсь лицом в густую шерсть огромного пса, и мне стало чуточку легче.

Тем временем Матильда собирала «гостинец».

Она положила в корзину... половину буханки черствого хлеба. Флягу с водой. И пару каких-то сморщенных яблок.

Я моргнула.

Хлеб?

Собакам вообще можно столько хлеба? Это же вредно для собачьего желудка. Или... у Ровенны кончились деньги на мясо для питомца? А может, это магический пес, который питается энергией, а хлеб — так, игрушка?

Впрочем, я решила не задавать лишних вопросов, чтобы не выдать себя.

— Пойдемте, миледи, — Матильда взяла корзину и направилась к двери для прислуги.

Я молча встала и пошла за ней. Если собака ест яблоки — значит, ест яблоки. В конце концов, я тут и не такое видела.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице, петляя по переходам, которыми пользовались слуги. Выход вел на задний двор.

Здесь было ещё мрачнее, чем в парадном парке. Хозяйственные постройки, поленницы дров, запах сырой земли и мокрого дерева. Дождь усилился, мгновенно пропитав мою обувь влагой, но мне было всё равно.

Матильда уверенно вела меня вглубь двора, к покосившемуся деревянному сараю, который стоял на отшибе. С виду — обычная халупа для хранения садового инвентаря.

Мы зашли внутрь. Пахло пылью и сухой травой. У стены стояли грабли, старые ящики и ржавые вёдра с водой. Матильда поставила корзину на пол и с кряхтением начала отодвигать тяжёлые вёдра в сторону.

Под ними, прямо в земляном полу, обнаружилась массивная деревянная крышка люка, с внушительным замком.

Стоп, замок?

На собачьей будке в подвале?

«Окей, — подумала я, нервно сглотнув. — Значит, пёс агрессивный. Или бешеный. Или это какой-то редкий монстр, которого Ровенна прячет от отца, чтобы тот не сдал его на опыты или не усыпил».

Матильда достала из кармана передника тяжёлый ключ. Скрежет металла в замке прозвучал в тишине пугающе громко. Она откинула крышку люка.

Из чёрного квадратного провала пахнуло сыростью, холодной землей и чем-то ещё... чем-то жилым, но очень тоскливым.

Вниз ничего не вело. Просто темная яма.

Матильда подошла к стене сарая и, натужно кряхтя, сняла с крюков тяжёлую деревянную лестницу, подтащила её к краю люка и с грохотом опустила вниз.

— Я подожду здесь, — привычно сказала Матильда, протягивая мне корзину и небольшой фонарь со свечой внутри.

Я взяла корзину. Рука дрогнула.

Ситуация выглядела... сюрреалистично. Любимый питомец в сырой яме, без света, без возможности выйти?

На секунду мне стало не по себе. Вдруг это ловушка? Вдруг Матильда поняла, что я ненастоящая Ровенна, и этот подвал предназначен для меня?

Я спущусь, а она сейчас заберёт лестницу и с криком «Сдохни, самозванка!» уйдёт в закат.

Я замерла на краю люка, вглядываясь в чернильную тьму.

Мне, Софье, было страшно. Нормальный инстинкт самосохранения орал: «Не лезь в подвал в чужом мире! Ты что, ужастиков не смотрела?! Там тебя никто не услышит!»

Но тело...

Тело среагировало странно.

Вместо желания убежать, у меня внутри вдруг разлилось томительное, тянущее чувство. Любопытство? Предвкушение? Это было похоже на притяжение магнита. Ноги сами хотели идти вниз. Там, в этой темноте, было что-то, что принадлежало мне. Полностью, безраздельно.

Любопытство и иррациональная тяга оказались сильнее здравого смысла.

— Жди здесь, — бросила я, подбирая подол намокшего бархатного платья, и поставила ногу на первую перекладину лестницы.

Ступени были скользкими и крутыми. Я спускалась медленно, вцепившись левой рукой в перекладину лестницы так, что побелели костяшки. Корзинка болталась на сгибе правого локтя, больно врезаясь в руку, а ладонью той же руки я судорожно сжимала фонарь, стараясь не выронить его в чёрную пустоту.

Запах сырости усилился. К нему примешивался другой запах — немытого тела, старых тряпок и густой, тяжёлой безысходности.

«Странно, — подумала я, нащупывая ногой очередную перекладину. — Собакой совсем не пахнет. Даже мокрой шерстью».

Я ступила на земляной пол.

В дальнем углу, за кучей гнилой соломы, что-то зашевелилось. Раздался звон цепи. Металлический, тяжёлый, лязгающий звук, от которого у меня мороз по коже продрал.

Я сделала шаг вперед, ожидая увидеть огромного зверя, и подняла фонарь повыше.

Свет выхватил из темноты фигуру.

В углу, вжавшись в каменную кладку стены, сидел человек.

Худой, грязный юноша в лохмотьях, которые когда-то, возможно, были одеждой.

Он вскинул голову на свет, щурясь от боли.

Спутанные, грязные космы, свисающие на лицо, были не чёрными и не русыми. Даже под слоем грязи было видно, что они... розовые. Нежно-розового, пудрового оттенка, какой бывает у сахарной ваты или волос k-pop айдолов. Хотя сейчас они выглядели так, будто эту розовую зефирку с пристрастием изваляли в грязной луже.

— Твою ж... — выдохнула я, чувствуя, как холодеют руки.

Браво, Софья. Просто браво. Садись, двойка по предмету «Штампы романтического фэнтези».

Как я могла быть такой глупой? Как я могла забыть про этот железобетонный, прописной закон жанра?!

Если в манхве злодейка говорит «пойду покормлю своего пса», она никогда, слышите, никогда не имеет в виду четвероногого друга.

«Безумный пёс», «Цепной пес Империи», «Верный пёс герцогини» — в этом контексте это всегда метафора.

Это всегда человек.

Пока я переваривала эту мысль, парень перестал щуриться от света фонаря и, наконец, посмотрел на меня прямо.

Меня передернуло.

Его глаза были красными.

В книжках любят писать про «сияющие рубины», но в жизни, в полумраке сырого подвала, это выглядело жутко. Не красиво, а болезненно. Словно у него произошло тотальное кровоизлияние, и радужка слилась со зрачком в одно кровавое месиво. Или будто передо мной вампир в последней стадии жажды крови из какой-нибудь мрачной дорамы.

Наши взгляды встретились. В его глазах плескался липкий, животный ужас загнанного зверя, который ждет удара, но не может убежать.

И этот взгляд сработал как спусковой крючок.

Голову пронзило острой вспышкой боли, и меня утянуло в воспоминание.

Этот же подвал. Но запах сырости перекрывается тяжёлым, густым запахом свежей крови. Я стою над ним, тяжело дыша, словно после марафона. Мои руки в дорогих кружевных перчатках сжимают окровавленный хлыст. На полу — капли. Много капель.

Меня трясет. Это не просто злость, это агония разбитой души, переходящая в безумие.

— Тварь... Какая же мелкая, ничтожная тварь! — я не говорю, я выплевываю эти слова вместе со слюной.

В голове пульсирует картина сегодняшнего приема. Я всего лишь хотела указать этой выскочке на её место. Она пролила соус, испачкала скатерть. Я сделала замечание — громко, чётко, чтобы все наконец увидели её плебейское нутро.

Но вместо того, чтобы устыдиться и осознать своё место, её глаза наполнились слезами. И тут же вмешался он. Герцог Клевленд. Он закрыл её собой.

— Я ненавижу их! Ненавижу! — я замахиваюсь и наношу удар. Хлыст со свистом рассекает кожу на плече раба. Ткань лопается, брызжет кровь.

— Почему?! — ору я, нанося новый удар. — Почему Клевленд подал ей платок?! Почему он посмотрел на меня так, будто это я — грязь?! Я герцогиня! У меня идеальные манеры, идеальное лицо, идеальная родословная!

Ещё удар. Раб стонет, но не смеет увернуться.

— Почему ей всё прощают? — мой голос срывается на визг, я бью снова и снова, превращая его спину в месиво. — Стоило ей пустить слезу, и они растаяли! А я... Я должна держать лицо, должна быть безупречной, но стоит мне оступиться — и я монстр! Почему никто не защищает меня?!

Я вымещаю на этом беззащитном парне своё бессилие. Я уродую его плоть, пытаясь заглушить ту невыносимую боль внутри, которая вопит, что, сколько бы золота и титулов у меня ни было, меня никто никогда не выберет. Они всегда выберут её. Улыбчивую, глупую, милую. А меня оставят одну.

Меня вышвырнуло в реальность.

К горлу подкатил горячий, кислый ком. Я отшатнулась, едва успев прижать ладонь ко рту, чтобы меня не вырвало прямо там.

Меня разрывало пополам от противоречивых чувств.

С одной стороны — леденящий, животный ужас и омерзение к той, в чьем теле я оказалась. Крови было много. Жестокости было много. Это было не наказание, это было кровавое месиво. Ровенна не могла справиться с теми, кто был сильнее, поэтому она спускалась в этот подвал и кромсала того, кто не мог защитить себя. Это же просто дно.

С другой... сквозь эту тошноту просачивалось эхо её боли. Я физически ощущала, как Ровенну разрывало изнутри. Она искренне не понимала, что с ней не так. Почему ничем непримечательная девушка может позволить себе ошибаться, потому что она и так будет купаться во всеобщем обожании, а Ровенне нужно контролировать каждое слово, каждый шаг, сдерживать любые свои порывы, чтобы на неё не посмотрели как на безумного монстра? Она сходила с ума от несправедливости, от невозможности получить ту теплоту, которая другим доставалась даром. И этот кровавый срыв был её кривым, чудовищным способом прокричать в пустоту: «Мне тоже больно!».

И именно после этого воспоминания, от которого хотелось пойти в душ и тереть кожу мочалкой до красноты, моим первым порывом было — прекратить это немедленно.

Внутри всё вопило: «Спасай! Останови это безумие!»

Я хотела кинуться к нему, найти ключи, сбить эти чертовы кандалы, дать денег и сказать: «Беги, парень, ты свободен, прости за всё».

Но я застыла на месте.

Мой взгляд скользил по его фигуре.

Розовые волосы. Красные глаза. Трагичная судьба.

Здесь, в законах манхвы, такая кричащая внешность — это не рандом. Массовке такие дизайны не рисуют.

Это сто процентов мгг или, ещё хуже, антагонист. Потерянный бастард императора? Последний выживший из клана магов? Проклятый герцог Севера, потерявший память? Да нет, для северного герцога он волосами не вышел. Кем бы он ни был, важно одно — это важный персонаж, и сейчас он сидит в моём подвале на цепи.

Мой внутренний «аналитик сюжетов» ударил по тормозам.

Стоп. Нельзя.

Если я сейчас просто вышвырну его на улицу с мешочком золота — что будет?

В реальной жизни он бы умер в первой же канаве. Но мы в манхве. А в манхвах такие красивые и трагичные мальчики не умирают так просто.

Они выживают. Они попадают на самое дно, проходят через ад трущоб, озлобляются, вступают в какую-нибудь теневую гильдию, быстро качаются до сотого уровня и возвращаются.

Зачем? Чтобы отомстить той, кто мучила их в подвале. За шрамы, за голод, за унижение.

«Ладно, — лихорадочно думала я. — Какой тогда план Б? Оставить его здесь, но изменить отношение? Отмыть, вылечить, откормить, дать образование, а потом, когда он встанет на ноги, дать вольную?»

Звучит гуманно? Да.

Но я читала слишком много тайтлов с тегом «одержимость» и «токсичные отношения».

Сколько героинь попадались на эту удочку! Они становились для несчастного раба всем миром, спасительницей, центром его жизни. Они видели, как он привязывается, но игнорировали это или считали эту привязанность «нездоровой», «неправильной». И из лучших побуждений решали грубо оборвать эту связь.

«Ты здоров, ты свободен, прощай. Я не хочу тебя держать».

И что происходило?

Для него это было предательство страшнее пыток. Его сначала приручили, а потом выкинули как надоевшую игрушку.

Итог всегда один: он вернётся как вестник апокалипсиса, обратит вековое родовое гнездо в груду дымящихся камней и, глядя на меня своими жуткими глазами, усмехнётся: «Ты хотела от меня избавиться? Фигушки».

Расклад такой:

Выгнать сейчас — вернётся мстить за жестокость.

Выгнать потом — вернётся мстить за то, что бросила.

Понадёжнее запереть его здесь или убить — моя психика потом не выдержит мук совести.

У меня не осталось хороших ходов.

Я смотрела на эти затравленные алые глаза и понимала: я влипла. Окончательно и бесповоротно.

Я не могу просто «сделать доброе дело» и уйти в закат. Мне придётся взять на себя полную ответственность за этого человека.

Звучит сюрреалистично, но мой многолетний опыт чтения подсказывает пугающую истину: вот это грязное, дрожащее, розоволосое несчастье — скорее всего, мой будущий муж. Или, как минимум, тот единственный персонаж, с которым наши судьбы теперь сплетены морским узлом, и разрубить его без кровопролития уже не получится.

Я сделала шаг к нему. Он вжался в стену с такой силой, будто пытался просочиться сквозь камень. Цепи звякнули — жалобно и резко.

Моё сердце болезненно сжалось. Но я тут же мысленно дала себе пощёчину. Сейчас не время играть в добродетельную леди. Как бы сильно я ни хотела помочь, нужно смотреть правде в глаза: он видит во мне не спасительницу. Он видит своего палача, который вернулся за добавкой. И перешагнуть через этот страх щелчком пальцев не выйдет.

Я медленно опустилась на корточки, стараясь не делать резких движений, и рукой пододвинула корзинку к нему.

— Ешь, — сказала я. Голос прозвучал жёстко, но я постаралась сделать его максимально сухим и безэмоциональным.

Он не шелохнулся. Его красные глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к моему лицу, отслеживая малейшее движение мимики. Он ждал подвоха. Ждал, что я пну корзинку в последний момент, или что хлеб отравлен, или что я рассмеюсь и ударю его хлыстом, как только он протянет руку.

— Я сказала, ешь, — повторила я чуть настойчивее. — У меня нет времени ждать, пока ты тут околеешь от голода.

Это сработало. Команда была понятной. Знакомой.

Он, не сводя с меня затравленного взгляда, дёргаными, рваными движениями выхватил кусок чёрствого хлеба. Его руки тряслись. Не просто дрожали — они ходили ходуном, как у человека в сильной лихорадке. Он впился зубами в сухарь, давясь, почти не жуя, всё так же не моргая и глядя на меня.

В видео по поп-психологии на Ютубе и в бесконечных спорах комментаторов под главами манхв я часто встречала термины вроде ПТСР или КПТСР. Но одно дело — читать о каких-то абстрактных пострадавших в интернете и совсем другое — видеть это вживую... Видеть, как живого человека крупно трясет просто от моего присутствия, от того, что я с ним в одной комнате... Это было действительно жутко.

В голове возникло естественное желание: просто улыбнуться. Сказать что-то ласковое. Снять с плеч шаль и укрыть его. Сказать, что всё будет хорошо.

Но мой внутренний голос тут же зашипел: «Не смей».

Представьте: вас похитил маньяк. Он мучает вас месяцами. Бьёт, унижает, держит в темноте. И вдруг он заходит в камеру, улыбается доброй улыбкой и ласково предлагает печеньку.

Что вы почувствуете? Облегчение?

Нет. Вы почувствуете запредельный ужас. Вы решите, что у него окончательно поехала крыша и сейчас начнется новая, изощрённая пытка игрой в «семью».

Я не могу быть с ним доброй прямо сейчас. Любая моя улыбка будет воспринята как оскал перед укусом. Я сделаю только хуже.

Впрочем... была ещё одна мысль.

Я должна сказать ему правду.

Прямо. В лоб. «Я — не она. Я заняла это тело. Я другой человек».

Да, звучит как бред сумасшедшего. Скорее всего, он мне не поверит. Но это единственный шанс заложить фундамент. Капля за каплей, день за днём, мои действия будут подтверждать этот бред.

А если он поверит и расскажет?

Я едва заметно усмехнулась. Кому? Крысам?

Если он пожалуется семье — они решат, что это очередная блажь сумасшедшей дочурки, которую она внушила своей игрушке. Если пожалуется Церкви... ну, я видела убранство нашего особняка. Мы явно не бедные. Святые отцы скорее закроют глаза на «одержимость» дочери могущественного аристократа ради щедрого пожертвования, чем станут портить отношения с нашей семьей из-за слов беглого раба.

Так что риски минимальны.

— ...Спасибо... хозяйка... — еле слышный, сиплый шёпот вырвал меня из раздумий.

Меня передёрнуло. Прозвучало это с такой обреченной покорностью, от которой повеяло очень специфическими вайбами. «Пятьдесят оттенков подвала», блин. Жуть какая.

Я открыла рот, чтобы начать свой безумный рассказ про попаданку, но тут же осеклась.

Я подняла глаза вверх, на квадрат света.

Матильда.

Она стояла там, наверху. И здесь, в каменном колодце, акустика была отличная. Она услышит каждое моё слово.

Матильда предана Ровенне. Она сама предложила мне «проведать собаку», считая это нормальным способом снять стресс. Если она узнает, что в теле её любимой хозяйки сидит самозванка... Вот тут я рискую получить нож в спину реально, а не фигурально. Служанка-фанатик страшнее любого злодея.

Придётся пока молчать. Здесь — не место.

Нужно вытащить его отсюда.

Я выпрямилась, одёргивая рукава. Лицо привычно окаменело, принимая выражение скучающего высокомерия.

— У меня нет настроения, — холодно бросила я, даже не глядя на него. — Ты скучный. А ещё здесь воняет сыростью и плесенью.

Он вжался в стену еще сильнее, видимо, ожидая удара за то, что посмел быть «скучным». Но я просто развернулась, подхватила тяжелые юбки и полезла вверх по стремянке, оставляя его в темноте, с сухарями и полным непониманием, почему его сегодня не били.

Выбравшись наружу, я вдохнула сырой воздух, пытаясь успокоить дыхание.

Матильда стояла там же, бесстрастная, как статуя.

— Вы быстро, миледи, — заметила она, забирая у меня фонарь. — Вам... не полегчало?

«Полегчало? — подумала я. — Меня сейчас стошнит от ненависти к этому миру».

— Нет, — я капризно поморщилась, отряхивая руки. — Там холодно. Грязно. И вообще... неудобно. У меня только ноги замёрзли.

Матильда молча кивнула и потянулась к крышке люка, чтобы закрыть «игрушку» обратно.

— Столько мороки, — продолжила я, будто рассуждая сама с собой. — Тащиться сюда по грязи, портить обувь, дышать этой пылью ради пары минут... Знаешь, что, Матильда? Это нерационально.

Служанка замерла с ключом в руке. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнул вопрос.

— Что вы имеете в виду, миледи?

— Забирай его, — я кивнула на черный провал. — Тащи в особняк. В моё крыло.

Вот тут Матильда не сдержалась. Её брови поползли вверх, а рука с ключом замерла в воздухе.

— В особняк? В ваше крыло? — переспросила она, и в её голосе впервые прорезались нотки растерянности. — Но, миледи... Он грязный. От него пахнет. Его светлость... Если ваш отец узнает, что вы привели в дом... это...

— А кто сказал, что отец узнает? — я вздёрнула подбородок, изображая своё фирменное упрямство. — Моё крыло — моя территория. Я хочу, чтобы он был под рукой. Мне лень ходить через весь двор по такой погоде, когда у меня портится настроение.

Матильда смотрела на меня, пытаясь найти логику в моих словах. С одной стороны — это каприз хозяйки, который надо выполнять. С другой — это нарушение всех мыслимых границ.

— Но как мы его поведем? — наконец спросила она тихо. — Днём? Через двор? Садовники, конюхи... все увидят. Пойдут ненужные разговоры о вашем... увлечении.

Я огляделась. И правда.

Даже если не брать в расчет его специфическую внешность (хотя я готова спорить, что красные глаза привлекут внимание), сам вид оборванца в цепях, которого ведут в спальню к госпоже, вызовет у слуг вопросы. А мне лишние сплетни ни к чему.

Мой взгляд упал на кучу старых мешков из грубой ткани и какую-то ветошь, сваленную в углу сарая.

— А мы не дадим им повода для разговоров, — сказала я. — Возьми вон ту мешковину. Сооруди из неё что-то вроде плаща с капюшоном.

Матильда проследила за моим взглядом.

— Замотать его, миледи? — уточнила она с сомнением.

— Именно. Накрой с головой. Так, чтобы ни лица, ни этих приметных волос не было видно.

Матильда скептически посмотрела на грязную ткань, потом на черный провал люка.

— Он может быть слаб, миледи. Я не уверена, что он сможет идти сам.

— Значит, поддержишь его, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но постарайся сделать это незаметно. Если мы потащим его волоком или на руках, это вызовет гораздо больше вопросов, чем просто странная фигура в плаще. Пусть перебирает ногами, насколько сможет.

Матильда поджала губы. Она понимала, что спорить бесполезно, а план, хоть и выглядел дико, был единственным рабочим вариантом.

— Я поняла, миледи. Я всё сделаю.

— Хорошо, — я поправила складки платья, принимая привычный холодный вид. — Выводи его. Я подожду здесь.

Выбирались они долго и мучительно.

Я слышала тяжелое, сбивчивое дыхание, шорох одежды и глухой звон цепей, ударяющихся о деревянные ступени.

— Осторожнее, — глухо скомандовала Матильда снизу. — Ногу сюда. Да, вот так. Держись за край.

Наконец, из чёрного провала люка показались бледные, дрожащие пальцы, вцепившиеся в землю. Матильда подтолкнула его, и он, скрючившись, вывалился на земляной пол сарая.

При тусклом свете дня, который просачивался сквозь щели в стенах и открытую дверь, он выглядел ещё хуже, чем в темноте.

Грязь, смешанная с соломой, въелась в его кожу. Лохмотья рубашки висели на острых плечах лоскутами.

Но самым жутким зрелищем была его спина. Это было сплошное, страшное месивом.

Старые, побелевшие шрамы перекрывались новыми — воспалёнными, багровыми полосами, оставленными совсем недавно. В некоторых местах сукровица присохла к рубашке, и каждое движение, должно быть, причиняло ему адскую боль.

«Это я сделала, — пронеслось в голове. — Точнее, не я, но эти руки».

Одно дело — помнить кошмарный образ из чужой головы. И совсем другое — видеть это вживую, в полуметре от себя. Ободранная кожа, засохшая кровь, грязь... Выглядело это так реалистично, что меня затошнило, а колени вдруг стали ватными.

Я почувствовала взгляд.

Матильда смотрела на меня в упор. Её лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то... странное. Подозрение? Недоумение? Она явно заметила, что меня мутит от вида собственных «художеств», и это, похоже, никак не вязалось с образом хозяйки, которая обычно наслаждалась результатом.

Я тут же заставила себя выпрямиться, проглотила ком в горле и нацепила обратно выражение брезгливого равнодушия. Главное — не подавать виду.

— Накрой его, — коротко бросила я, отворачиваясь к выходу, чтобы скрыть, что голос все еще немного срывается. — Не будем терять времени.

Матильда молча кивнула, взяла самый большой кусок грубой мешковины и накинула его на плечи и голову парня, сооружая что-то вроде капюшона монаха-отшельника. Он не сопротивлялся. Он просто стоял, опустив голову, и мелко дрожал.

Мы вышли под моросящий дождь.

Он шёл с трудом, хромая на левую ногу. Матильда поддерживала его под локоть — жёстко, без церемоний, но достаточно надежно, чтобы он не рухнул в первую же лужу. Я шла впереди.

Мы уже почти добрались до угла главного здания, когда случилось то, чего я опасалась.

Из-за постриженных кустов, насвистывая какую-то мелодию, вырулил садовник с граблями наперевес.

Он замер, увидев нашу процессию. Грабли звякнули о дорожку.

Его глаза округлились. Он переводил ошарашенный взгляд с меня (в бархатном платье без корсета) на строгую Матильду и, наконец, на странную фигуру, замотанную в грязные тряпки, которая едва переставляла ноги. Под мешковиной предательски звякнула цепь.

На лице садовника застыло выражение глупого, но опасного любопытства. Он явно уже прикидывал, с кем из слуг поделиться этой сплетней за ужином.

Мы остановились.

Внутри всё похолодело. Если он сейчас побежит рассказывать, что «хозяйка притащила кого-то в дом»...

Решив, что лучшая защита это нападение, я медленно, очень медленно повернула голову к нему. На губах сама собой растянулась та самая улыбка — широкая, хищная, совершенно безумная.

— Что такое? — протянула я ласковым, медовым голосом, от которого даже у меня самой мурашки пошли. — Ты так пристально смотришь. Тебе интересно?

Садовник побледнел и втянул голову в плечи, крепче вцепившись в черенок грабель, будто это был его единственный щит.

— Н-нет... то есть... миледи, я просто...

— О, не стесняйся, — я сделала шаг к нему, продолжая улыбаться. — Раз уж тебе так любопытно, чем мы тут занимаемся... Не желаешь присоединиться? У меня как раз есть свободное место. Мы всегда рады... добровольцам.

Я многозначительно кивнула в сторону закутанного в мешковину парня. Тот пошатнулся, и кандалы снова лязгнули — громко и зловеще.

Эффект превзошел все ожидания.

Садовник издал сдавленный писк. Грабли выпали из его рук.

— Простите! Простите, миледи! Я ничего не видел! Я вообще-то слеп на оба глаза! Я ухожу! Умоляю, не надо! — затараторил он, пятясь назад так быстро, что едва не запутался в собственных ногах.

— Ты не хочешь? Почему? Какая жалость... — разочарованно вздохнула я. — Что ж, тогда иди. Я тебя отпускаю. Пока что.

Я лениво махнула рукой: "Кыш".

Мужик развернулся и припустил прочь с такой скоростью, будто за ним гналась стая волков. Через секунду он исчез за живой изгородью, только ветки хрустнули.

Я выдохнула и сдула прядь волос с лица. Улыбка сползла сама собой.

«Господи, какой цирк», — подумала я устало. Но это работало. В этом мире моя дурная слава была единственной надежной защитой от лишних вопросов.

Вскоре мы добрались до чёрного входа. Подъём по винтовой лестнице дался нам тяжело. Точнее, тяжело было ему.

Я шла следом и видела, как дрожат его ноги, как он цепляется грязными, сбитыми пальцами за перила, подтягивая своё тело на каждую ступеньку. Пару раз он оступался, и я дергалась, готовая подхватить, но Матильда грубовато, но эффективно удерживала его от падения.

«Только не умри тут, — мысленно заклинала я. — Держись, пацан!».

Когда мы выбрались в коридор, я выглянула за угол. Пусто. Но тащить парня, который едва переставляет ноги и выглядит как ходячий мертвец, через половину особняка к моим покоям — это была задачка со звёздочкой.

— Миледи, — шепнула Матильда, когда мы добрались до хозяйственной ниши, где стояли корзины для стирки. — Дальше по коридору часто ходят горничные. Если они увидят это...

Она выразительно посмотрела на наше чудо, замотанное в мешковину.

Я перевела взгляд на большую плетеную тележку на колесах, в которую, по всей видимости, обычно сваливали грязное постельное белье.

Выбора не было.

— Лезь, — скомандовала я, кивнув на корзину.

Он послушно перешагнул через бортик и свернулся на дне, подтянув колени к груди. Матильда набросила сверху пару простыней для маскировки.

У меня по спине пробежал холодок.

«Боже, — подумала я, глядя на этот сверток. — Я только что засунула возможного бастарда императора или будущего великого мага в корзину для грязных трусов. Если он реально мгг и когда-нибудь вернет себе память и статус... он мне эту поездку в тележке точно припомнит. "Помнишь, как ты везла меня в вонючих тряпках, женщина? Голову с плеч!"»

— Поехали, — выдохнула я.

Мы покатили тележку вперед. К счастью, нам встретилась только одна заспанная горничная, которая при виде меня шарахнулась к стене, низко поклонилась и даже глаз не смела поднять, не то, что разглядывать, что мы там везём.

Когда мы добрались до моих покоев и Матильда закрыла дверь на замок, я, наконец, смогла нормально вдохнуть.

— Вылезай, — бросила я в сторону тележки.

Полотенца зашевелились. Он выбрался, неловко перевалившись через край, и замер посреди роскошной комнаты.

Контраст был дикий. Золочёная мебель, тяжёлые портьеры, изящные вазы — и этот грязный, дрожащий комок с окровавленной спиной.

С его одежды на холодную узорчатую плитку пола капала грязная вода. Он съежился, заметив это, явно ожидая крика за испорченный интерьер.

— Миледи, — голос Матильды был деловитым и совершенно равнодушным. — Что прикажете с ним делать? Запереть в кладовой? Мне принести цепь?

У меня сжались кулаки. Цепь. Ага, щас.

— Нет, — отрезала я. — Хочу держать его под рукой, так что пусть будет здесь. И никаких цепей. Он едва на ногах стоит, куда он убежит? И сходи на кухню, принеси ему еды.

Матильда удивленно приподняла бровь.

— Вы не давали ему те сухари и яблоки?

— Этого мало, — я потерла переносицу. — Принеси бульон.

— Бульон? С мясом?

— Нет! — резко ответила я.

В голове всплыли обрывки каких-то статей. Если человека, который долго голодал, резко накормить жирным и сытным в больших количествах, он может просто умереть. Организм не выдержит.

Это была бы самая злая ирония судьбы: он пережил пытки и холодный подвал, а я сейчас своими руками убью его тарелкой жаркого. Убить добротой быстрее, чем Ровенна убивала жестокостью.

— Никакого мяса и жира, — сказала я уже спокойнее. — Просто пустой овощной отвар. И кружку.

Матильда лишь коротко кивнула. Её лицо осталось непроницаемым — ни осуждения, ни одобрения, только профессиональная готовность выполнить приказ, каким бы странным он ни был. Она не стала спорить.

— Поняла. Будет сделано.

— И нагрей воды, — добавила я. — Подготовь где-нибудь ванну. Его нужно отмыть. В таком виде я его здесь не оставлю.

Матильда бросила взгляд на грязную лужу, расплывающуюся вокруг ног нашего гостя, и снова кивнула.

— Я пойду на кухню сама, чтобы не привлекать лишнего внимания слуг к «странному меню», — решила она. — Вы... справитесь здесь одна?

Я посмотрела на дрожащую фигуру посреди комнаты.

— Иди.

Дверь за Матильдой закрылась. Щелкнул замок.

Тишина навалилась мгновенно, плотная и давящая.

Мы остались одни.

Он стоял там же, куда выбрался из корзины — посередине комнаты, сгорбившись, глядя себе под ноги. Он казался инородным предметом, ошибкой в этих роскошных интерьерах. Мелкая дрожь сотрясала его тело, заставляя цепи тихо позвякивать.

Матильда ушла — свидетель исчез. Теперь, по его логике, хозяйка должна была начать «развлекаться».

Я опустилась в кресло и тяжело вздохнула.

Тянуть было нельзя. Если я продолжу молчать, его удар хватит от напряжения. А притворяться Ровенной я больше не могла — ни физически, ни морально. Мой лимит жестокости был исчерпан на годы вперед одним только видом его спины.

— Эй, — позвала я негромко. — Посмотри на меня.

— Слушай меня внимательно, — начала я, стараясь говорить чётко и спокойно. — То, что я сейчас скажу, прозвучит безумно. Но мне очень нужно, чтобы ты меня выслушал.

Он стоял, опустив голову, глядя куда-то в район подола моего платья. Он был здесь, в комнате, но мыслями, казалось, всё еще находился где-то далеко, в ожидании неизбежного.

— Я не Ровенна, — выпалила я, решив не ходить вокруг да около. — Я — другой человек. Я заняла это тело сегодня утром.

Никакой реакции. Он даже не шелохнулся. Видимо, мои слова для него сейчас имели не больше смысла, чем шум дождя за окном.

— Я из другого мира, — продолжила я твердо. — Мою душу занесло сюда случайно. Я ничего не знаю ни о тебе, ни об этом месте, ни о том, что творила с тобой прежняя хозяйка, пока не увидела... подвал.

Я сделала паузу. «Я из другого мира»? Для него это наверняка звучало как бред сумасшедшей, которая придумала новую легенду для своих развлечений. Или как изощрённая ловушка.

— Послушай, — я подалась вперед. — В том мире, откуда я пришла... там законы работают иначе. Там запрещено бить людей. Если кто-то поднимает руку на подчинённого, его сажают в тюрьму. Это преступление.

Я глубоко вздохнула, пытаясь вложить в голос всю убедительность, на которую была способна.

— Я никогда не буду тебя бить, — произнесла я, чеканя каждое слово. — Никогда. Я не причиню тебе вреда. С этой минуты я буду о тебе заботиться. Ты будешь сыт, ты будешь в тепле, и никто больше не посмеет тебя тронуть.

Я замолчала, ожидая реакции.

В глубине души я, наверное, надеялась, что он хотя бы расслабится.

Наивная.

Он молчал.

Вся его поза выражала лишь глухую, бесконечную покорность. Казалось, ему было все равно, что я говорю, лишь бы этот странный монолог поскорее закончился и наступила ясность — какое будет наказание. Он слушал меня, но слышал только интонацию: хозяйка не кричит — значит, пока бить не будут.

— Ты понял меня? — спросила я, начиная терять уверенность.

Он вздрогнул.

— Да, хозяйка, — голос был тихим, бесцветным, абсолютно механическим. — Я понял. Вы из другого мира, поэтому не будете бить.

В этом не было ни грамма веры, только покорность. Но я всё же почувствовала слабое облегчение. Его мозг, несмотря на стресс и истощение, всё ещё работал. Он способен выстраивать логические цепочки: «Ты сказала А, значит Б». Он меня понимает. Это уже что-то.

Но понять — не значит принять.

— Ты мне не веришь, — тихо, констатируя очевидное, сказала я.

И это стало ошибкой.

Мои слова прозвучали не как грустный вывод, а как обвинение. «Ты посмел усомниться?».

Его лицо мгновенно посерело. В глазах мелькнула вспышка животного страха — он решил, что провалил этот странный тест и теперь за эту дерзость придется платить.

Цепи звякнули.

Прежде чем я успела моргнуть, он рухнул на колени. Прямо на холодный пол, сжавшись в комок и втянув голову в плечи, будто ожидая пинка.

— Простите! — выдохнул он срывающимся голосом. — Простите меня, хозяйка! Я глупый... Я очень глупый, я не сразу понял... Я верю! Я правда верю во всё, что вы скажете! Пожалуйста, не сердитесь!

Меня передёрнуло.

Смотреть на человека, который ползает перед тобой, трясётся и умоляет о прощении просто за то, что он не смог заставить себя поверить в сказку, было физически неприятно. Стало дико неловко возвышаться над ним, сидя в мягком кресле, пока он вжимается лбом в пол.

Я сползла с кресла на пол.

Бархатное платье запуталось в ногах, но я проигнорировала это и опустилась на колени прямо напротив него.

Мне просто нужно было увидеть его лицо, а не макушку. И чтобы он перестал чувствовать себя мишенью, на которую смотрят сверху вниз.

Он осёкся на полуслове. Увидел краем глаза, что я теперь не в кресле, а рядом, на ковре.

Он медленно, с опаской приподнял голову. В его красных глазах застыл настоящий, неподдельный шок.

Я осторожно протянула руку ладонью вверх и положила её на ковер между нами. Жест мира.

— Посмотри на меня, — попросила я тихо.

Он нехотя поднял взгляд. Глаза встретились лишь на секунду — он тут же скользнул взглядом ниже, на мой подбородок, боясь прямой конфронтации. Но даже этого хватило, чтобы я увидела, как сильно он растерян.

— Послушай меня, — продолжила я. — То, что ты мне не веришь — это нормально. Это правильно. На твоём месте я бы тоже решила, что это какое-то издевательство. Ты имеешь право не верить. Ты имеешь право бояться. Я не буду тебя за это наказывать.

Я старалась говорить ровно и спокойно.

— Я знаю, что слова сейчас — пустой звук. Но с сегодняшнего дня я буду доказывать тебе делом. Каждый день. Едой, теплом, покоем. Пока ты сам не поймешь, что той Ровенны больше нет. Договорились?

Он всё ещё выглядел так, будто ожидал подвоха, но сам факт того, что я сижу с ним на полу и ничего не требую, немного сбил градус паники. Он замер, перестав дрожать так явно.

— Как тебя зовут? — спросила я, чтобы перевести разговор в более безопасное русло. — У тебя есть имя?

Он сглотнул, глядя на мои руки на ковре.

— К-кайден... — прохрипел он едва слышно. — Меня звали Кайден. До... до этого.

— Кайден, — повторила я. «Ну, разумеется, — мелькнула мысль. — Вполне типичное имя для героя ромфанта».

Вслух я сказала:

— Отличное имя. Кайден.

Я чуть наклонилась вперед и понизила голос до заговорщицкого шепота:

— А меня зовут Софья.

Его брови поползли вверх. Рот слегка приоткрылся. Он явно не ожидал такого поворота. Имя прозвучало для него набором странных звуков.

— Но... вы же леди... — начал он и тут же умолк, испугавшись собственной смелости.

— Тсс, — я приложила палец к губам. — Для всех остальных я — леди Ровенна. Но для тебя я — Софья. Это моё настоящее имя. И это наш с тобой секрет. Никому не говори, хорошо? А то нас обоих упекут в психушку. Или как это тут у вас называется.

Он смотрел на мой палец у губ. В его глазах читалась сложная работа мысли. Он не понимал, что происходит, не верил мне до конца, но секрет — это было по крайней мере понятное задание.

— Я... я никому не скажу, — выдавил он, всё еще не смея поднять взгляд.

— Хорошо, — кивнула я. Вставать я не стала. Так, сидя на ковре друг напротив друга, мы хотя бы находились на равных. — А теперь скажи мне, Кайден... Сколько тебе лет?

Он всё еще смотрел в пол, комкая грязными пальцами ткань своих лохмотьев. Мой вопрос, кажется, поставил его в тупик.

— Я... я точно не знаю... хозяйка. Может быть, шестнадцать. Или семнадцать. Я сбился со счета.

Шестнадцать.

У меня внутри всё похолодело. Он, по сути, подросток. Ребенок, чьё детство просто украли.

— Мне двадцать два, — тихо сказала я, решив, что честность должна быть двусторонней. — В моём мире. Здесь, в этом теле... не знаю.

Слово «хозяйка» по-прежнему резало слух, но поправлять его сейчас я не стала. На людях это обращение — необходимый камуфляж.

В дверном замке повернулся ключ.

Мы оба вздрогнули. Кайден рефлекторно втянул голову в плечи. Я быстро поднялась на ноги, чтобы не шокировать служанку видом леди, сидящей на полу.

Дверь открылась, и вошла Матильда. В руках она несла стопку простых льняных полотенец и какой-то флакон.

Она бросила быстрый взгляд на нас, оценивая обстановку, но лицо её осталось бесстрастным.

— Бульон будет готов через двадцать минут, миледи, — отчиталась она ровным голосом. — А вода готова. Я наполнила лохань в малой ванной в конце коридора. Там тепло. И я принесла чистое белье... из старых запасов.

Я посмотрела на Кайдена.

— Вставай, — сказала я.

Он поднялся. Медленно, с трудом, опираясь рукой о пол.

Когда он выпрямился, его качнуло. Вопреки моим ожиданиям, он оказался невысоким — примерно одного со мной роста, а из-за сильной сутулости казался даже ниже. Истощение не дало ему вырасти.

Но хуже всего был запах. В теплом помещении микс из пота, гнили и старой, запекшейся крови становился удушающим.

— Иди за Матильдой, — скомандовала я. — Тебе нужно помыться.

Он кивнул, не поднимая глаз, и сделал шаг к двери. И тут я увидела, как он поморщился. Ткань грязной рубашки на спине натянулась, видимо, присохнув к ранам, и каждое движение причиняло ему боль. Его руки, висящие вдоль тела, мелко дрожали — не от страха, а от слабости.

Я замерла.

Ванна.

Это звучит просто. Залез, намылился, вылез.

Но как он это сделает?

У него на спине живого места нет. Если он начнет тереть себя мочалкой или даже просто попытается поднять руки, чтобы намылить голову, он разбередит раны. А учитывая, как его шатает от голода, он может просто потерять сознание в горячей воде и захлебнуться.

Отправить его туда одного — это риск.

Отправить с ним Матильду? Она женщина суровая, церемониться не будет. Сдерёт присохшую ткань рывком, польет водой — и дело с концом. Ей плевать на его боль, для неё он — проблема, которую надо решить быстро.

Я закусила губу.

Оставался третий вариант. Самый неловкий, самый странный, но единственно верный с точки зрения... человечности?

Помочь ему самой.

«Ты с ума сошла? — шепнул внутренний голос. — Это будет полнейшим унижением для него. Молодой парень, которого моет девушка... да еще и его хозяйка. Это добьёт остатки его достоинства».

Я посмотрела на него. Он еле стоял.

Да, это унизительно. Но позволить ему упасть в обморок и удариться головой о бортик ванны — ещё хуже. Или оставить его гнить заживо, потому что мне было «неловко». Я сейчас не девушка, а врач скорой помощи. А у врачей пола нет.

Я вздохнула. Господи, во что я ввязываюсь.

— Матильда, — остановила я служанку, которая уже собиралась выйти. — Оставь полотенца там. И можешь быть свободна. Проверь бульон.

Матильда остановилась. В её взгляде мелькнуло сомнение.

— Вы... хотите оставить его там одного? Миледи, он едва стоит на ногах. Он же разведёт грязь по всей ванной, а потом не сможет одеться. Может, мне позвать кого-то из конюхов? Они быстро его ополоснут.

Матильду, похоже, грязь в ванне волновала больше, чем страдания Кайдена. Для других людей в этом мире он, скорее всего, тоже всего лишь раб. Они не будут смотреть на раны, они будут делать работу. Быстро, грубо, жёстко. И плевать им, что ему будет больно.

— Нет, — отрезала я. — Никаких конюхов. Я сама прослежу.

Матильда на секунду застыла. Это выходило за рамки всех приличий, даже для её эксцентричной хозяйки. Но спорить, похоже, она считала, что будет себе дороже.

— Как прикажете, миледи.

Она оставила вещи, коротко поклонилась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Никаких вопросов, никаких возражений вслух. Если хозяйка хочет лично возиться с грязным рабом — это проблемы хозяйки.

Я повернулась к Кайдену. Он стоял, глядя в пол, и, кажется, вообще плохо понимал, что происходит вокруг, сосредоточившись только на том, чтобы не упасть.

— Пошли, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, как у врача перед процедурой. — Будем приводить тебя в порядок.

Малая ванная, к счастью, была тесной и не такой пафосной, как всё остальное в этом доме. Здесь стояла большая медная лохань, уже наполненная водой, от которой поднимался пар, и низкий деревянный табурет. На полке лежал брусок желтоватого мыла и кусок ткани вместо мочалки.

Я закрыла дверь на засов.

Кайден замер посреди комнаты, глядя на воду с опаской.

— Раздевайся, — сказала я, отворачиваясь. — Только штаны. Рубашку не трогай, она присохла. Будем отмачивать её в воде, иначе сдерем кожу вместе с тканью.

Я слышала его тяжелое, сбивчивое дыхание за спиной.

Вдруг меня осенило. А что у него под этими лохмотьями? Если он жил в подвале как зверь, то, скорее всего, ничего. Ему сейчас и так страшно, а тут еще придется стоять передо мной в таком виде.

Я схватила с полки самое большое полотенце.

— Вот, — я протянула его, так и не поворачивая головы. — Обмотайся, как только снимешь. Я не смотрю.

Послышался шорох ткани, звук падающих на пол тряпок.

«М-да, Софья, — мрачно подумала я. — Мечтала о принце на белом коне, а получила парня из подвала, которого нужно отмачивать в тазике. Судьба — та еще юмористка».

Всплеск воды.

— Я... я сел... — раздался тихий, напряженный голос.

Я повернулась.

Он сидел в воде, погрузившись по грудь. Полотенце он не отпустил — он плотно обмотал его вокруг бедер, вцепившись в края ткани так, будто это была его единственная защита от всего мира. Рубашка намокла и потемнела, облепив худое тело. Вода вокруг него мгновенно начала окрашиваться в мутно-серый, с расплывающимися розовыми разводами от запекшейся крови, которая начала растворяться.

Я подошла, закатала рукава платья и села на табурет позади лохани.

— Сейчас будет неприятно, — предупредила я, смачивая тряпку теплой водой. — Мне нужно, чтобы ткань размокла.

Я начала аккуратно поливать его спину. Он дёрнулся, когда вода коснулась воспаленных мест, плечи окаменели, но он не издал ни звука.

Тишина в маленькой комнате давила на уши. Слышалось только плескание воды и его напряженное дыхание.

Я решила заговорить, чтобы разрядить обстановку.

— Скажи мне, Кайден... — начала я, стараясь говорить легко, как о погоде. — А здесь есть магия?

Он замер. Его голова слегка наклонилась вбок, выражая крайнее недоумение. Будто я спросила, зачем людям нужна еда.

— Да... — в его голосе звучала растерянность. — Конечно. Во всем есть мана.

— А что насчет... святых сил? Кто у вас лечит людей, кроме лекарей?

— Жрецы богини Иларии, — ответил он осторожно, явно не понимая, к чему этот допрос. — У них есть дар. Но... это для богатых. Они редко спускаются к обычным людям.

«Илария. Понятно. Стандартный набор фэнтези-пантеона».

— Ясно, — пробормотала я, осторожно поддевая край ткани. — А кто правит страной?

— Император, — ответил он тут же.

— А имя? Как его зовут?

— Его величество Солнце Империи, — ответил Кайден.

— Это титул. А имя? Личное имя?

Повисла пауза.

— Я... я не знаю, — наконец выдавил он. — Никогда не слышал, чтобы кто-то называл его по имени. Наверное, нельзя.

Понятно. Изоляция полная. Он знает о мире только то, что удавалось подслушать.

— Ладно, — я выжала тряпку. — А теперь главный вопрос. Точнее, главный для меня. Чья я дочь? Как фамилия моего отца? Ровенна... кто?

Он вздрогнул так сильно, что вода выплеснулась через край.

— Вы... правда не знаете? — в его голосе сквозил уже не страх наказания, а шок. Это звучало дико — человек, который не помнит ни собственного имени, ни семьи.

— Я же говорила, — мягко напомнила я. — Я не отсюда. Так какая фамилия?

— Анвиль, — прошептал он. — Род Анвиль. Западные герцоги.

«Анвиль». Звучит как какой-то водевиль. Значит, Запад. Ну что ж, возможно, загнивающий Запад — это даже весело.

— Спасибо. Запомню.

Рубашка наконец начала поддаваться. Я работала молча еще пару минут, позволяя ему переварить этот странный диалог. Когда самый сложный участок ткани отделился, открывая вид на раны, я стиснула зубы. Выглядело жутко. Даже если сейчас их обработать, они будут заживать очень медленно и мучительно, да и останутся шрамы. Надо будет попробовать пригласить сюда какого-нибудь жреца. В романах такие раны при помощи святых сил обычно исцеляются быстро и бесследно. Вряд ли у Ровенны совсем нет связей в этом плане...

— Теперь твоя очередь, — сказала я, отрываясь от своих размышлений.

Спина Кайдена снова напряглась.

— Моя... очередь?

— Спрашивай. Я же вижу, ты хочешь знать, кто я такая на самом деле.

Тишина. Он молчал. Я поняла, что ждать инициативы бесполезно — я просто ввела его в ступор таким внезапным предложением.

— Я пришла из мира, где нет магии, — начала я рассказывать сама, стараясь, чтобы голос звучал ровно и успокаивающе. — Там ездят в железных коробках, а чтобы зажечь свет, нажимают на кнопку на стене.

Я помолчала, подбирая слова.

— И я не была там ни леди, ни принцессой. Я была... студенткой. Училась в... скажем так, в высшем учебном заведении. На последнем курсе.

Его уши дрогнули.

— Вы... учились? — тихо переспросил он с таким благоговением, что я тут же вспомнила, что в подобных мирах образование это привилегия либо для очень богатых, либо для очень талантливых.

— Ну, да, но, наверное, у нас там всё немного не так, как здесь. У меня не было каких-то особых талантов, но родители настаивали, чтобы я получила образование. Так я пошла учиться на экономиста. Знаешь, студенты в моём мире живут довольно скромно, полноценной работы нет, а денег всё время не хватает. Ты, наверное, сейчас представил себе что-то очень крутое, но на самом деле я жила в крошечной съёмной комнате, ела дешёвую лапшу и по ночам гоняла тапком тараканов — усмехнулась я.

Он молчал долго. Я уже думала, что разговор окончен, когда он вдруг спросил тихо, глядя на воду:

— А вы... вы собираетесь вернуться? Туда? В свой мир?

Вопрос прозвучал осторожно, почти безразлично, но я уловила суть. Ему было плевать на мою родину. Его волновало другое: если уйду я, значит, вернется она? Вернется прежняя Ровенна?

Моя рука с мыльной тряпкой замерла в воздухе.

— Вообще-то я изначально не планировала сюда попадать. Это получилось случайно. Я спешила с учёбы домой. Устала, хотела спать. И просто не заметила, как на дорогу вылетела машина. Большая железная повозка без лошадей, которая несётся быстрее ветра.

Я вздохнула, вспоминая визг тормозов и удар.

— В том мире моё тело... умерло. Скорее всего. Так что мне просто некуда вернуться. Я здесь навсегда.

В ванной повисла тишина. Только капли воды мерно падали с моих рук обратно в лохань.

Я не видела его лица, но почувствовала, как напряжение в его плечах чуть-чуть, самую малость, ослабло. Мой ответ был страшным, но для него он означал безопасность. Хозяйка-монстр не вернется.

Я, наконец, стянула с него остатки рубашки и отбросила мокрую тряпку в угол.

— Всё, — сказала я, стараясь звучать бодро. — Рубашки нет. Теперь давай смывать грязь. А потом будем думать, как нам жить дальше в этом Анвиле.

Процедура омовения закончилась тем, что вода в медной лохани превратилась в нечто, напоминающее болотную жижу. Грязь сходила с него слоями, обнажая болезненную бледность кожи и выпирающие ребра, которые можно было пересчитать без рентгена.

Я вытерла его жёстким полотенцем, стараясь не задевать раны, и помогла ему натянуть простые льняные штаны и свободную рубаху.

— Идём, — скомандовала я, открывая засов.

В спальне нас ждала Матильда. На столике стояла глиняная кружка с супом, от которой шёл пар.

Пока служанка возилась у камина, подкладывая дрова, я подтолкнула Кайдена к креслу, но садиться в «господскую мебель» он не решился, оставшись стоять рядом. Я взяла кружку. Пахло варёной морковью и луком. Не мишленовский ресторан, но для него сейчас — деликатес.

Он потянулся к кружке дрожащими руками, и в его глазах вспыхнул такой откровенный, жадный голод, что мне стало страшно. Я перехватила его запястье.

Он дёрнулся, испуганно глядя на меня.

— Слушай, — шепнула я быстро, пока Матильда гремела кочергой. — Это важно. Пить нужно по чуть-чуть. Глоток сейчас. Следующий — через полчаса. Если выпьешь всё залпом, тебя скрутит так, что мало не покажется. Твой желудок отвык работать, мы будем вводить еду постепенно, завтра будет чуть больше, чем сегодня, послезавтра — ещё больше. Понял?

Он кивнул, хотя я видела, как тяжело ему даётся этот кивок. Инстинкт требовал влить в себя всё и сразу.

— Я понял... хозяйка.

— Глоток. Только один, — строго повторила я.

Он поднёс кружку к губам. Руки тряслись так, что жидкость плескалась через край. Сделал маленький, судорожный глоток. Закрыл глаза.

Я забрала кружку и поставила её на каминную полку, от греха подальше.

— Молодец. Следующий получишь позже.

Я повернулась к Матильде, которая уже выпрямилась и отряхивала руки от сажи.

— Матильда, — позвала я. — Где он будет спать?

Служанка окинула спальню взглядом.

— Я могу постелить ему в коридоре у двери, миледи. Как верному стражу. Или... если вы хотите...

Она покосилась на большую кровать с балдахином, и я поспешила пресечь полёт её фантазии.

— В коридоре холодно, там сквозняки. А здесь... — я обвела взглядом комнату. — Здесь мне нужно личное пространство. Есть что-то рядом?

— Есть малая гардеробная, — Матильда указала на неприметную дверь в стене, оклеенную теми же обоями. — Там раньше хранили зимние вещи, но сейчас она полупустая. Там нет окон, но тепло от дымохода.

— Идеально, — кивнула я. — Принеси туда тюфяк, одеяло и подушку. Поищи что-то нормальное, а не какое-то старьё, не хватало ещё, чтобы у меня в комнате воняло какими-то тряпками.

Матильда поклонилась, пряча удивление. Нормальное одеяло для раба? Мир определённо сошел с ума.

— Слушаюсь.

Пока Матильда обустраивала его «логово», я наблюдала за Кайденом. Он стоял у стены, прикрыв глаза. Кажется, его укачивало от тепла, чистоты и того единственного глотка еды.

Через десять минут гардеробная превратилась в сносную каморку. Там было довольно тесно и темно, но зато сухо и тепло. Для человека из подвала — пятизвёздочный отель.

За окном уже сгущались сумерки. Дождь барабанил по стеклу с унылой настойчивостью. Желудок напомнил о себе требовательным урчанием. Я, в отличие от Кайдена, не страдала от истощения, но на нервах проголодалась зверски.

— Матильда, — распорядилась я. — Вели подать ужин сюда. Мне.

— На одну персону? — уточнила она, косясь на парня.

— Разумеется. Ему пока ничего, кроме отвара, нельзя.

Когда принесли поднос с едой — нормальной, горячей, пахнущей мясом и специями — я почувствовала себя преступницей. Есть это при нём, когда он едва держится на ногах от голода, было бы изощрённой пыткой.

— Кайден, — позвала я. — Иди к себе. В гардеробную. Ложись и отдыхай. Дверь можешь прикрыть, но не запирайся.

Он послушно кивнул, бросил быстрый, жадный взгляд на накрытый столик, сглотнул слюну и скрылся в своей каморке. Я подождала, пока дверь за ним закроется.

Ужин я ела без удовольствия, будто просто заливала бензин в автомобиль.

Матильда ходила по комнате, готовя постель ко сну, задёргивая шторы, поправляя свечи.

— Матильда, насчёт этого щенка... — начала я как можно более пренебрежительно (надо держать марку). — У него на спине сплошное месиво, мне неприятно на это смотреть. Это неэстетично.

Я сделала паузу, формулируя приказ так, чтобы он звучал как каприз, а не как забота.

— Завтра пригласи жреца. Пусть его вылечат святой силой. Я хочу, чтобы его кожа была целой. Не люблю порченые вещи.

Матильда замерла с гасителем для свечей в руке.

— Жреца? Ради раба?

— Ты плохо слышишь?

— Простите, миледи. Я пошлю вестника в храм с утра. Позвать... жреца Лориэля?

Имя прозвучало вопросительно. С легким нажимом.

В голове включилась сирена.

Кто такой Лориэль?

Это местный участковый врач? Верховный жрец? Или, может быть, тайный любовник Ровенны, с которым она делилась своими грешками? А может, это враг, который спит и видит, как бы упечь меня за решетку?

Памяти не было. Ни малейшего отклика.

Отказать? Спросить «а кто это»? Спалиться.

Согласиться? А вдруг он догадается, что я — ненастоящая Ровенна?

Ладно. Спокойствие. Судя по тону Матильды, это кто-то, кого Ровенна звала обычно. Привычный контакт. Менять привычки сейчас опасно.

— Да, — сказала я равнодушно, подавив зевок. — Зови Лориэля.

— Хорошо, миледи.

Матильда ушла, погасив все свечи, кроме одной у изгоголовья.

Тишина обрушилась на комнату тяжёлым одеялом. За окном шелестел дождь, в камине потрескивали угли, создавая уютные отблески на потолке.

«Идеальный момент для того, чтобы сойти с ума от страха», — подумала я, зарываясь в шёлковые подушки.

Сон не шёл. Глаза сами собой пялились на узкую полоску света под дверью гардеробной.

Там, за тонкой стенкой, спал Кайден.

Человек, которого пытали и унижали в этом самом доме.

Который смотрел на меня с ужасом. Которого я только что привела в свою спальню и, по сути, оставила без надзора.

«Ты идиотка, Софья, — прошептал внутренний голос. — Ты начиталась книжек про верных рабов, которые готовы умереть за один добрый взгляд. А в реальности люди мстят».

Что, если он сейчас притворился спящим? Что, если он, несмотря на слабость, найдёт в себе силы встать, прокрасться сюда и огреть меня тяжёлым медным подсвечником, пока я сплю? Это был бы самый логичный поступок с его стороны. Уничтожить мучителя.

Я прислушалась. Тишина. Ни звука шагов, ни скрипа двери.

Или он маг?

С такой внешностью он обязан быть магом. Вдруг тот единственный глоток супа пробудил его дремлющие силы? И я проснусь... или уже не проснусь, когда потолок рухнет мне на голову от его стихийного взрыва?

Да нет, бред. Я перечитала слишком много фэнтези. У него сейчас сил не хватит даже таракана прихлопнуть, не то что кастовать фаерболы.

Скорее всего, сейчас он спит как убитый, обняв свою единственную подушку.

А когда он проснётся, начнётся шоу.

Мой многолетний опыт чтения ромфантов буквально кричит, что сейчас я активировала триггер. Та самая точка невозврата в любовной линии с тэгом «Слоубёрн, Одержимость, От ненависти до любви».

«Злодейка спасает героя -> Герой не понимает, что происходит -> Герой привязывается к злодейке сильнее, чем клей "Момент"».

Ну а что, логично. Я его спасла. Я его отмыла. Я первая, кто заговорил с ним как с человеком, а не как с мусором. Я даже поделилась с ним Великой Тайной Попаданки. Для человека, который годами видел только подвал, этого достаточно, чтобы его психика сделала сальто и приземлилась прямо в капкан импринтинга.

Совсем скоро он начнёт смотреть на меня тем самым взглядом «Я перережу глотку любому за один твой вздох». Будет ходить за мной тенью. Будет ревновать даже к стулу, на котором я сижу.

Ну и пофиг. Меня это даже устраивает. Мне нужен тот, кто не предаст. Если ценой моей безопасности станет его одержимость — я готова платить.

От Кайдена мысли перескочили на Матильду.

Вот кто действительно пугал меня до чёртиков.

Её ледяное спокойствие. Её готовность выполнить любой, даже самый дикий приказ: «Тащи раба в корзине? Есть. Отдать свою комнату бродяге? Слушаюсь».

Она служила Ровенне пятнадцать лет. Она знала её как облупленную. Она видела её истерики, её слабости, её жестокость.

Что она думает сейчас, видя, как я спокойно разговариваю с «игрушкой»? Видя, как я отворачиваюсь при виде ран, которые сама нанесла? Видя, как я не кричу на отца?

Что будет, когда она поймёт окончательно?

Преданные слуги страшны в своем гневе. Если она решит, что я — злой дух, захвативший тело её любимой девочки, она не пойдёт к экзорцисту. Она подсыпет мне яд в утренний чай. Или «случайно» забудет запереть окна в мороз. Или тихонько придушит меня подушкой, пока я сплю, шепча молитвы за упокой души настоящей госпожи.

Я поёжилась и натянула одеяло до подбородка.

И, наконец, Лориэль.

Кто он такой, чёрт возьми? Жрец. Матильда назвала его имя с какой-то... интонацией.

Если он был близок с Ровенной (любовник? духовник? соучастник?), то он заметит подмену быстрее всех.

В романах жрецы обычно обладают даром видеть души. Или ауры. Или что там у них светится?

Я начала судорожно перебирать сюжеты.

В большинстве манхв попаданка приходит на исповедь, дрожа от страха, а жрец смотрит на неё сияющими глазами и говорит: «О, дитя, твоя душа наконец-то обрела покой! Раньше в тебе бушевала тьма и хаос, а теперь ты сияешь чистым светом! Это благословение богини!».

Или: «Твоя аура изменилась, она стала золотой, это чудо!».

Обычно переселение души воспринимается ими как «божественное вмешательство» или «исцеление от одержимости демонами», которой считался скверный характер прошлой владелицы.

Значит, у меня есть шанс.

Лориэль придет, посмотрит на меня, увидит, что я веду себя адекватно, лечу раненого и не кидаюсь на людей, и решит, что молитвы (или лечебные настои) наконец-то подействовали.

«Миледи Ровенна исцелилась от своего психоза!» — скажет он. И все выдохнут.

Ну, или он сожжёт меня на костре как ведьму. Пятьдесят на пятьдесят.

Тревожные мысли крутились в голове бесконечным колесом, не давая расслабиться. В этом огромном, холодном, незнакомом мире я чувствовала себя песчинкой. У меня не было ни дома, ни родных, ни друзей. Только тело истерички, которое все ненавидят, и призрачная надежда на то, что мои знания штампов помогут мне не умереть в первой же главе.

Я посмотрела на полоску света под дверью гардеробной. Она все еще горела. Он тоже не спал.

Это почему-то успокоило. Я не одна не сплю в этом доме. Нас двое — чужаков в этом странном, враждебном месте.

— Спокойной ночи, мгг, — прошептала я в подушку. — Не убей меня, ладно? Мы ещё пригодимся друг другу.

Утро выдалось на удивление продуктивным.

Первым делом я отправила Матильду за едой для Кайдена. Я решила не рисковать и добавлять еду по чуть-чуть: к уже привычному бульону прибавилось два размоченных сухарика. С одной стороны — мне было его жаль до слёз, с другой — я боялась навредить. Насколько я помнила из новостей, набивать живот после голодовки опасно.

Сама я решила позавтракать в комнате. После вчерашней «сцены» у меня не было ни малейшего желания снова видеть ледяные глаза отца и презрительную мину братца.

Поев, я встала перед зеркалом и вздохнула.

Вчерашний выход в халате был фееричным, но повторять его перед гостем, да ещё и священнослужителем, — перебор.

— Матильда, — позвала я. — Приготовь платье для приёма. Выбери сама, что уместно.

Матильда, кажется, с облегчением выдохнула. Она явно боялась, что я снова начну чудить.

Через полчаса я стояла, затянутая в темно-лиловый шелк. Правда, корсет я всё же велела не затягивать до скрипа в ребрах, сказав, что мне «нужно дышать», что Матильда восприняла молча, но с пониманием.

Вскоре пришёл жрец.

Я сидела в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику.

В голове крутились варианты. Седой старец? Суровый фанатик? А может, учитывая жанр, какой-нибудь молодой красавчик? Не удивлюсь, если у Ровенны был с ним тайный роман — слишком уж странно прозвучало его имя в устах Матильды.

Дверь открылась.

Вошел мужчина лет тридцати. Высокий, с мягкими чертами лица, светлыми, почти серебряными волосами и очень добрыми, тёплыми голубыми глазами. Он был одет в белоснежную мантию с золотой вышивкой, которая сидела на нём не мешковато, а изящно, подчеркивая стройную фигуру.

Он выглядел... светлым. От него веяло не угрозой и не пафосом, а каким-то спокойствием и умиротворением.

«Надо же, — подумала я с облегчением. — Похоже, хоть один нормальный персонаж в этом дурдоме».

— Леди Ровенна, — он мягко улыбнулся и склонился в поклоне. — Да хранит вас Свет Иларии. Как ваше самочувствие? Я слышал, вчерашний день выдался... непростым.

Я замерла.

Он знает. Уже знает.

Кто ему доложил об этом? На обеде были только отец и брат. Они докладывают жрецу о каждой вспышке Ровенны? Но зачем? Чтобы жрец сдерживал её безумные порывы? Мне стало не по себе.

— Слухи преувеличены, — сухо ответила я, стараясь сохранить маску равнодушия. — Я звала вас не для светской беседы. У меня к вам просьба... профессионального характера.

Лориэль слегка наклонил голову, и его улыбка стала обеспокоенной.

— Просьба? Я вижу, вы бледны. Вас снова мучают кошмары? Или головная боль?

Его тон был искренне участливым. Ни капли фальши. Он правда беспокоился о Ровенне. Это сбивало с толку.

— Со мной всё в порядке, — я встала. — Речь не обо мне. Идёмте.

Я привела его в гардеробную.

Кайден сидел на тюфяке, обхватив колени руками. Услышав шаги, он поднял голову и, увидев жреца, вжался в угол, словно ожидал удара. Я велела Кайдену задрать рубашку, чтобы жрец мог излечить его раны.

Взгляд Лориэля упал на испещрённую ранами спину парня. И выражение его лица изменилось. Мягкая улыбка исчезла, сменившись выражением искреннего ужаса и боли.

— Богиня... — прошептал он. — Миледи, что вы наделали?

Он перевел взгляд на меня. В его глазах был немой укор и глубокая печаль.

— Зачем вы так? Я ведь просил вас... умолял искать утешения в молитве, а не... в этом.

— Просто вылечи его, — сказала я глухо, отводя глаза. — Убери шрамы. Все до единого.

Жрец вздохнул, покачал головой, но подошёл к Кайдену. Он присел перед ним на корточки, так, чтобы не нависать, и что-то тихо сказал. Я не расслышала слов, но увидела, как плечи Кайдена чуть расслабились.

Лориэль поднял руки.

Золотистый свет, теплый и мягкий, как солнечные лучи, полился с его ладоней.

Это было красиво. Завораживающе. Я видела магию в кино, читала о ней в книгах, но видеть вживую, как затягиваются раны, как кожа становится чистой и гладкой — это было настоящим чудом. Я поймала себя на мысли, что если в их храмах действительно так помогают, то я готова стать самой примерной прихожанкой.

Через пару минут всё было кончено. Кайден осторожно коснулся плеча, не веря, что боль ушла. Лориэль поднялся, выглядя немного уставшим.

— Я сделал всё, что мог, — тихо сказал он. — Но душевные раны магия не лечит, миледи. Вы должны понимать, что так продолжаться не может. Ваше сердце... оно ожесточается.

Он подошел ко мне. В его глазах было столько теплоты и искреннего желания помочь, что мне стало не по себе. Ведь я — не та, кого он пытается спасти.

— Позвольте мне проверить вас, — мягко сказал он. — Вы сегодня... другая. В вас меньше гнева, но я чувствую странную пустоту. Может быть, ваша аура повреждена этим срывом?

Прежде чем я успела возразить или отстраниться, он осторожно взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми.

Золотистый свет снова вспыхнул, окутывая мою ладонь.

Лориэль закрыл глаза, "прислушиваясь" к моей энергии. На его лице появилась слабая, ободряющая улыбка... которая вдруг застыла.

И начала медленно сползать, сменяясь гримасой непонимания, а затем — панического ужаса.

Он резко открыл глаза.

Его зрачки расширились. Он отдёрнул руку, словно от раскалённого железа, и отшатнулся назад, едва не споткнувшись.

— Что?.. — выдохнул он. — Этого не может быть.

Я замерла. В комнате повисла звенящая тишина. Матильда, стоявшая у двери, напряглась. Кайден замер в своем углу.

Лориэль смотрел на меня, и в его взгляде больше не было тепла. Там был животный, первобытный страх человека, увидевшего привидение.

— Кто ты? — прошептал он дрожащим голосом. — Ты не миледи.

Он перевел безумный взгляд на Матильду, потом снова на меня.

— Душа леди Ровенны всегда была похожа на ураган! В ней бушевало чёрное пламя, в ней были рваные раны, крик, хаос, боль! Её энергия хлестала через край, она была горячей, неровной, живой! А здесь... — он задохнулся от ужаса. — Здесь мёртвый штиль. Серое, неподвижное болото. Холодный туман. Это не исцеление. Это пустота!

Он отступил ещё на шаг, словно боясь заразиться этой пустотой.

— В этом теле чужая энергия. Где она?! Где настоящая душа Ровенны Анвиль?!