Как-то на перемене, заглянув в соседний класс – просто поболтать, – я увидела, как один мальчишка в тот самый миг бросает тетрадь в мусорное ведро. Раз он отправил её туда, значит, решил, что она ничего не стоит. Он швырнул тетрадь почти не глядя – будто хотел поскорее избавиться, – и сразу вышел из кабинета. Пока весь класс был увлечён разговорами и смехом, только я одна провожала его взглядом.

– Сейчас, подождите минутку, – сказала я подругам.

Отошла от их парт и наклонилась к ведру. Тетрадь, выброшенная туда, испачкалась от другого мусора и была ужасно грязной.

– Что случилось, Айри?– Да так… ничего.

Мне было неловко – словно я делаю что-то неправильное, – но я всё-таки подняла тетрадь. Просто… лицо этого мальчика, когда он уходил, было таким мучительно-горьким, что мне стало страшно любопытно: с каким чувством он решил выбросить это?

Вернувшись домой, я сразу же раскрыла тетрадь. Листала страницу за страницей и читала так, чтобы не пропустить ни единого знака.

– …Потрясающе.

Слова восхищения сорвались сами собой. Вся тетрадь была исписана от руки – плотными строчками там шёл роман. История чистой любви: тяжело больная девочка, стоя перед лицом смерти, всё равно не опускает взгляд и встречает его прямо – рядом с одним мальчиком, с которым решается быть до конца.

Похоже, это было не дописано: текст обрывался на сцене смерти, в тот момент, когда героиня, уже на краю, произносила: «Я люблю тебя». Дочитав, я вдруг заметила, что плачу.

Я плакала над книгой впервые в жизни. Раньше я всегда слушала подруг, которые говорили: «Я прочитала – и разрыдалась», и думала, что они просто преувеличивают. Я бралась за рекомендованные книги, мне бывало интересно – да, – но плакать… такого со мной не случалось ни разу.

Настолько «крепкими» были мои слёзные железы. И всё же – рассказ, написанный мальчиком, имени которого я даже не знала, с пугающей лёгкостью всколыхнул во мне чувства. Без сомнений: это ударило в самое сердце сильнее, чем всё, что я читала раньше. И оттого ещё поразительнее было осознавать – это написал ровесник, такой же первогодка старшей школы.

Почему же он решил это выбросить?

Жалко. Другого слова я не находила.

Каждый раз, перечитывая, я всё глубже вживалась в эту девочку – такую стойкую, такую отчаянно честную, которая продолжала смотреть вперёд, несмотря ни на что.

И я подумала. Я тоже… как она… до самого последнего мгновения – изо всех сил…

Судьба жестока. Одни добиваются успеха, другие – нет. Одни становятся счастливыми, другие – остаются за бортом. И если финал изначально расписан заранее – независимо от того, сколько человек трудился и как старался, – то более безжалостной вещи, пожалуй, не придумать. Я часто ловлю себя на таких мыслях.

В один из дней, в начале второго семестра, когда летняя жара ещё держалась в воздухе, я сидел на уроке во второй половине дня. Учитель, как обычно, с энтузиазмом объяснял материал, но я не поднимал на него глаз. Я просто смотрел на одну тетрадь. И это была не тетрадь с конспектами скучной темы.

«Ямада Сёго зевнул на уроке, и учитель на него разозлился. Одноклассники смеялись».

В тетради моим почерком было записано именно это. Ничего особенного – пустяковая, дневниковая заметка. Если судить по тексту, содержание куда скучнее любого урока.

Но у этой тетради была одна особенность – совсем не обычная.

«Пора?» – подумал я и взглянул чуть вперёд по диагонали, где Ямада Сёго, с вялым видом, слушал объяснения.

И тут он широко-широко открыл рот и зевнул так показательно, что это было понятно даже со спины. В следующую же секунду в него вонзился острый взгляд учителя, и Сёго получил свою порцию выговора.

– П… простите…– Вот ведь. Ладно, на этот раз прощаю. Но впредь будь внимательнее.– Да…

Он был из тех весельчаков, что носят форму слегка «на отвали». И теперь, кланяясь и суетливо кивая, выглядел настолько комично, что в классе поднялся смех. Где-то за окнами звенели цикады, и их стрёкот делал шум в кабинете ещё гуще и живее.

Ровно то событие, что было записано в тетради, только что произошло наяву. Вот почему это не обычная тетрадь. В ней записаны будущие события – то, что ещё только случится. Секрет, о котором нельзя говорить никому. Мой секрет.

С детства со мной бывает такое: я вижу, как говорят, вещие сны. Началось всё в раннем возрасте, когда я попал в аварию и долго лежал без сознания. Тогда мне приснилось, будто родители плачут и крепко прижимают меня к себе – а я смотрю на это сверху, будто завис в воздухе.

Прошло несколько дней, я очнулся – и всё случилось точь-в-точь так, как во сне. Дыхание родителей, их позы, их слова – всё до последней мелочи совпало. Я сразу понял: это был не просто сон.

С тех пор время от времени мне снятся фрагменты будущего. Нерегулярно, обрывками. Бывает, в самые «пустые» дни я предсказываю чих самого себя – причём за несколько лет до того. Но есть одна закономерность: если что-то меня по-настоящему задевает, шанс увидеть сон об этом чуть выше.

Эта тетрадь – сборник таких снов. Если угодно – тетрадь предсказаний. То, что Сёго зевнул, и то, что класс сейчас смеётся, – я уже видел несколько дней назад, во сне. А сегодня утром я увидел будущее, в которое невозможно поверить.

Мой взгляд сам собой скользнул к одной девичьей фигуре – к её счастливой, беспечной спине.

– Аха-ха, Сёго-кун, ты так рот раскрыл! Ты что, вчера почти не спал?

Девушку, которая поддразнивала его, звали Хаякава Айри.

В классе она выделялась сильнее всех. И была полной противоположностью таким людям, как я – тем, кто привык сидеть в стороне и тонуть в собственных мыслях. Она была живой, лёгкой на подъём, с яркой улыбкой и правильными чертами лица; вокруг неё всегда кто-то был.

– Да я вчера с девушкой по телефону болтал допоздна… почти не спал.– Ой, ну всё, понеслось! Хвастается! Это что, «уснул на линии»?– Конечно, «уснул на линии».– Класс! Вот это юность! Я тоже хочу с кем-нибудь так – уснуть во время разговора!

Они естественно получили замечание, но Айри даже это воспринимала так, словно ей весело. Учитель – и тот, хоть и делал вид, что недоволен, улыбался. И вокруг ученики тоже.

Когда она смеётся – улыбаются все. Так всегда. В Айри будто было что-то, что притягивает людей и заставляет их тянуться к свету. Наверное, каждый желал бы ей счастья. И, наверное, каждый был уверен: такой человек просто обязан быть счастливым. И именно поэтому судьба кажется мне невыносимо жестокой.

Я снова и снова перечитывал одну строчку на одной странице. Невозможно поверить. Нет – невозможно принять. Неужели такое действительно случится?

«Хаякава Айри погибнет».

В тетради предсказаний было написано именно так. Причина смерти – неизвестна. Во сне я неподвижно смотрел на её портрет у алтаря. Я понимал только одно: это будущее – не где-то за горизонтом, оно близко. На портрете она была в школьной форме. И я, пришедший на похороны, тоже был в форме этой школы.

Сейчас второй год, второй семестр. Если рано – ещё в этом году. Если поздно – не позже следующего. По моему опыту, предсказанное будущее изменить нельзя. Если мне снится, что я упаду, то сколько бы я ни смотрел под ноги потом – падение всё равно случится. Сёго зевнул, потому что так было решено. А значит, если я увидел её портрет на похоронах… значит, всё уже определено. Даже представить не хочется, что кто-то рядом может умереть.

– Итак, кто сможет решить эту задачу?

– Я-я-я! – Айри подняла руку звонко, не дожидаясь, пока её вызовут.

– Ладно, отвечай.– Не знаю!– Тогда не поднимай руку!– Есть!

Такой диалог, будто они заранее репетировали, снова взорвал класс смехом. Айри всегда старалась оживить урок – и у неё получалось. Наверное, если бы не утренний сон, я бы тоже улыбнулся.

Мне не чуждо её чувство юмора. К тому же она не переходит грань и не превращает всё в настоящий срыв урока – так что раздражения это не вызывает.

Но сегодня – другое дело. Стоит ей заговорить, стоит ей рассмеяться – и в голове тут же всплывает утренний сон. Как мне теперь с ней общаться? Каким лицом?

На деле точек соприкосновения у нас почти нет – разве что иногда перекидываемся парой фраз. За весь год я обратился к ней по собственной инициативе только один раз – случайно разговорились. И то – меньше, чем на несколько минут.

Поэтому «как общаться» звучит смешно: будто мы и так близки. Но когда в будущем маячит слово «смерть», даже такой дистанции хватает, чтобы не знать, куда деть мысли.

Знает ли она сама свою судьбу? Нет. Конечно, нет. Если бы у неё была тяжёлая болезнь, можно было бы допустить… но, глядя на её беззаботную улыбку – такую, будто она умеет наслаждаться жизнью больше всех, – я почти не верил в это. Если бы мне оставалось жить считанные дни, я не смог бы так улыбаться.

– …Так, на сегодня всё.

Звонок и голос учителя резко выдернули меня из мыслей обратно в реальность. Обычно урок тянется бесконечно, но стоит мне о чём-то задуматься – и время вдруг перестаёт меня ждать. Впрочем, сейчас это было даже кстати.

Стоило Айри попасться на глаза – и во мне сразу поднималось воспоминание о вещем сне. А она в школе бросается в глаза часто. Так что выйти из класса – уже облегчение.

На классном часу нам сказали только одно: завтра будем распределяться по группам для поездки. Направление – Киото, группы – по четыре человека. И нас отпустили.

После уроков класс гудел – все говорили только о поездке. Для нас, жителей Ямагути, попасть в Киото – редкость, если ты не фанат путешествий. А тут ещё школьная поездка – событие на год вперёд. Так что их восторг был понятен.

Я, стараясь не утонуть в этом шуме, быстро собрался и вышел из класса.

– Эй, Кохэй!

У шкафчиков для обуви, когда я переобувался, меня окликнули. Это был голос Такаги Такаси – моего, пожалуй, единственного друга.

– Что?– Домой уже?– Ага.

Такаси встал рядом, тоже меняя обувь. Судя по всему, у него была тренировка: на нём была форма бейсбольной команды, пропитанная пылью и грязью. В такую жару – самое пекло – двигаться и бегать для меня звучало как наказание. Я и без того, просто переобуваясь, чувствовал, как вот-вот вспотею.

– В такую жару бейсбол – это, наверное, ад.– Ад, но кайфовый! – рассмеялся Такаси. – Кохэй, ты бы тоже записался!– С тобой было бы весело, но я пас. Я через три дня сдохну.– Ха! Ну да, похоже, – он расхохотался в десять раз громче, чем я, и мне почему-то стало легче.

– Слушай, Кохэй… про поездку…

– Ага, давай.– Ты чего так быстро согласился?! Я ещё ничего не сказал!– У тебя каждый раз такая свежая реакция, – не удержался я.

Мы знакомы с детсада. Я сам не люблю лезть к людям, но Такаси – единственный, кому я могу обратиться первым, не чувствуя, что делаю что-то неправильное. Я и так догадывался: он хотел предложить мне быть с ним в одной группе. А если бы не предложил – я бы сам заговорил.

В ответ на то, что я его «прочитал», он прижал свой бритый затылок к моей щеке – словно мстил.

– Колется. Перестань.– Ха-ха-ха! Как щётка, да? Ладно, я на тренировку!– …Подожди.

Я вдруг окликнул его, когда он уже быстрым шагом направился к выходу.

– М? Что такое, Кохэй?– Ну… допустим.– Ага.– Если бы ты узнал, что кто-то из твоих знакомых – не близкий друг, но человек, которого ты знаешь в лицо, – скоро умрёт… что бы ты сделал?

Вопрос, на который я не мог найти ответа. Я слишком много думаю – и вязну. А когда спрашиваю Такаси, который мыслит проще, обычно всё встаёт на место.

– Да ничего. Общался бы как обычно.

– То есть?– Ну… менять отношение только потому, что ты это узнал, – разве не будет это по-настоящему грубо?

Как я и ожидал: ответ был предельно простой – и предельно точный.

– …Да. Наверное, ты прав.

Моя дурная привычка. Вещие сны и странное чувство жалости к Хаякаве – всё это незаметно раскрутило мои мысли сильнее, чем нужно. Как сказал Такаси: если я знаю, что она умрёт, это ничего не меняет. И не должно менять. Не нужно специально отдаляться. И не нужно, наоборот, лезть в дружбу сильнее прежнего. Надо просто продолжать как раньше. Этого достаточно.

– Спасибо. Хорошо, что я тебе сказал.– Ты всегда думаешь даже о том, о чём думать не надо, – усмехнулся он. – Расслабься уже!– Постараюсь. Буду брать с тебя пример.– Вот! Ну всё, я точно побежал!– Ага. Извини, что задержал. Удачи на тренировке.

Я тоже двинулся за ним, собираясь идти домой.

– Эй, Кудо-кун! Такаси-кун!

И тут нас снова окликнули со спины, уже у самого выхода. От того, что назвали по имени, я машинально остановился. И тут же пожалел об этом. Можно было сделать вид, что не услышал? Наверное, уже поздно.

– …Что? – выдавил я и, неохотно, обернулся.

Перед нами стояла она – та самая, о которой была записана страшная строка. Хаякава Айри. Она сияла широкой улыбкой. Рядом была ещё одна девушка – та, что всегда рядом с Айри. Кажется, Сато… да, Сато Манами. Мы в одном классе и в прошлом, и в этом году, так что лицо мне знакомо.

– О, Айри и Сато! Что случилось? – бодро отозвался Такаси.– Мы к вам по делу. Такаси-кун, у тебя сейчас клуб, да? А ты, Кудо-кун?– Я домой.– Вот как! Тогда… можно у тебя минутку времени?– …Можно, но что такое?

Даже если говорить себе «как раньше», всё равно тяжело обмениваться словами с человеком, который однажды исчезнет. Неприятная тяжесть где-то под рёбрами. Но паниковать не о чем. Айри не так уж редко сама заговаривает со мной. Нужно просто поддержать нейтральный разговор и уйти.

Я мысленно закрепил план – и поднял на неё глаза. В тот же миг она побежала ко мне. Её волосы средней длины качнулись в движении, а рядом с лицом на секунду проскользнул сладкий, цветочный аромат.

– Про поездку! – начала она. – Я подумала… может, вы оба согласитесь быть с нами в одной группе? Ну как?

– …Что?

От такой внезапности у меня на секунду пропал голос. Это было приглашение, способное реально изменить дистанцию между нами. А я не мог так просто кивнуть. И главное – почему зовут меня? Если бы она обратилась к Такаси, с которым общается, это ещё понятно. Но я-то ей едва знаком.

– Я согласен, – тут же сказал Такаси. – У вас с Сато пара, да?– Ага! Я с Манами! – Айри радостно кивнула. – А Такаси-кун – с Кудо-куном. О, тогда ровно четыре! Идеально!

Айри, не дав мне вставить ни слова, уже всё решила за меня. И будто чтобы её притормозить, Сато Манами, подошедшая следом, спокойным голосом хлопнула её по плечу:

– Айри. Не решай всё одна.

– Ой, точно. Извини-извини! – Айри повернулась ко мне. – Я правда хочу эту четвёрку. Кудо-кун, ты как?

…И что мне делать?

Я всё ещё не понимал, почему она зовёт меня.

– …Почему я?– Почему? – Айри моргнула. – А почему бы и нет?– Самому странно это говорить, но… мы ведь почти не общались. Это же поездка. Разве не лучше позвать тех, с кем ты ближе…– Именно потому, что мы почти не общались! – она будто искренне удивилась. – Давай начнём дружить теперь! А тех, с кем я близка, я уже позвала. Да, Манами?

И почему-то с гордостью она расправила плечи и вцепилась в руку Сато Манами.

– Айри, жарко. Давай так делать зимой.– Зимой можно?– Можно.– Е-е-е! Отлично!

Похоже, у нас с ней радикально разные представления о мире. «Почти не общались – значит, самое время сближаться»… я никак не мог это почувствовать то же самое. Когда я сталкиваюсь с чем-то новым, я первым делом думаю о рисках. Если это спорт – о травмах. Если это дружба – о том, как дальше сложатся отношения… Если сейчас, здесь и сейчас, я окажусь с Хаякавой в одной группе – а вдруг мы будем совершенно несовместимы? Вдруг наша «химия» окажется худшей из возможных? Тогда поездка в Киото – которая для неё, возможно, станет последним большим путешествием в жизни – может быть испорчена одним этим. Я постоянно вижу в первую очередь риски. А ей, похоже, интересны только плюсы.

– Так что, Кудо-кун, как? – снова спросила Хаякава.

– Дай мне немного подумать.

Я остановил её, попросив времени.

И дело было не только в том, что я не мог сразу сказать «да». Был ещё один страх, куда более неприятный: риск того, что мы вдруг… по-настоящему сблизимся.

Она всё равно умрёт. Если мы станем ближе, если станем друзьями – выдержу ли я? Когда умирает родной или друг, любой человек плачет. И чтобы прийти в себя, нужно время. Но если по телевизору или в газете мелькнёт новость о смерти незнакомца – человека, лица которого ты не знаешь, – разве это заденет тебя так же? Да, станет жалко… и всё. Вряд ли ты будешь думать об этом всерьёз и долго. Пусть мы с Хаякавой и не «совсем чужие», но по сути наша нынешняя дистанция очень близка к этому. Если смотреть на будущее, лучше всего оставить всё как есть: «просто знакомые». Если мы сейчас окажемся в одной группе, этот хрупкий баланс может рухнуть.

– …Давай так: решим окончательно завтра, на классном часу. Я… ну… немного стеснительный, мне нужно время, чтобы привыкнуть к мысли.

В итоге я сказал что-то достаточно удобное – и переложил решение на ход времени. Хаякава – популярная. Даже если она и настроена затащить меня в группу, одноклассники вряд ли оставят её в покое. А даже если мы всё-таки окажемся вместе – я ещё смогу держать дистанцию. Наверное.

– Поняла! Тогда так и сделаем!– Спасибо. Тогда… до завтра.– Угу, до завтра! И тебе, Такаси-кун, удачи в клубе!– О, спасибо!

Хаякава так широко махала рукой, что казалось, сейчас взлетит. Я в ответ поднял ладонь куда скромнее – и пошёл домой.

На следующий день, на классном часу, мне пришлось признать: вчера я был поразительно наивен. Если коротко: я оказался во второй группе – вместе с ней. И мало того… мы ещё и обменялись контактами.

– Тогда я потом напишу!– …Хорошо, – выдавил я.

Мы сдвинули парты. Напротив сидела Хаякава Айри и улыбалась так, будто ей подарили что-то долгожданное. Сбоку от меня – Такаси, напротив него – Сато. И я снова подумал: вчерашний я был слишком мягкотелым.

Да, я угадал, что одноклассники не дадут Айри покоя – но я не учёл её напор. Она, как будто отмахиваясь от всего класса, заявляла: «Я уже решила, с кем буду!» – и никого не слушала. В итоге она пришла именно ко мне.

Скорее всего, причина была проста: она уже дружит почти со всем классом, а я до сих пор почему-то не числюсь в её списке «своих». Видимо, эта странная редкость и показалась ей привлекательной. Иначе зачем было хотеть в одну группу со мной? В результате я не сумел найти повод отказаться – и теперь сидел за одним столом с ней.

Контакты тоже выведали аккуратно и «логично»: «Надо же обсуждать поездку в группе».Звучит убедительно – и вот я уже сдался. Вчерашняя мысль о том, что «даже в одной группе можно держать дистанцию», оказалась слишком оптимистичной. Я понял это только сегодня.

– Киото… – Сато, сидевшая по диагонали, спросила: – У кого-то есть места, куда хочется сходить? Я, например, хочу на мост Тогэцукё.

Она производила совсем другое впечатление, чем Айри: спокойная, собранная, будто умеет видеть общую картину и заботиться о том, чтобы никто не потерялся.

– Мне всё равно. Подстроюсь под вас, – сказал я.

Поездка на три дня и две ночи. Первый день – прогулки всем классом, второй – свободный день по группам. Мне, если честно, всё это было неинтересно. Хотелось, чтобы трое сами решили, куда идти.

– Я хочу поесть якинику! – выдал Такаси.– В Киото – и якинику?! – Айри округлила глаза. – Давай уж яцухаси! Я за яцухаси. Манами, а ты?– Мы вообще-то обсуждаем, куда идти, а не что есть… – устало заметила Сато.

Какой же мы разрозненный коллектив. Я даже пожалел Сато – не начнёт ли у неё болеть голова.

– Куда – потом решим! – отрезала Айри. – Сначала важнее – что есть!– Айри, ты правда живёшь едой, – вздохнула Сато.– Ну так это же Киото! Там не только яцухаси – там и монбланы, и всякое! Манами, ты же любишь сладкое?– Люблю. Тогда давайте так: будем выбирать места, где есть вкусная еда, а рядом – по пути – заглянем и в достопримечательности. И мост Тогэцукё – фиксируем. Кудо-кун, Такаси-кун, вас устраивает?– Да, нормально, – ответил я.

Я в разговоры не лез, Такаси и Айри думали исключительно о еде – так что Сато, которая могла всё собрать в единое решение, была настоящим спасением. Только её настойчивость про мост немного настораживала.

– Поездка будет классная! – Айри сияла. – А ты, Кудо-кун? Тебе нравится Киото?– Нормально.– Тогда я поищу вкусные места, чтобы тебе тоже было круто!

Она впилась взглядом в страницу с «гурмэ» в выданном буклете так, будто готова была прямо сейчас её съесть. И это было заметно: больше всех здесь ждёт поездку именно она.

И вот тут внутри у меня поднялся тёмный, вязкий туман – тревога. …Доживёт ли она до дня поездки? Я поймал себя на этой мысли – и мне стало мерзко.

– О, Такаси-кун, смотри! Тут есть и якинику!– О, серьёзно?! Тогда туда!– А ещё десерты с матчей! – радостно подпрыгнула Айри.

Чем больше она смеялась, тем сильнее становилось беспокойство. Если она так ждёт эту поездку… и вдруг не успеет…

– Слушай, Кудо-кун, а ты любишь якинику?– …Нормально, – пробормотал я, не в силах смотреть ей в глаза.

После уроков – как и вчера – меня остановили у выхода.

– Кудо-кун, подожди!

Я даже не сомневался: это Айри.

– Что такое?– Пойдём домой вместе!

Я машинально огляделся. Вокруг стояли одноклассники; кто-то притормозил, кто-то украдкой смотрел на нас с явным интересом. Ну да – чего бы им не смотреть: непонятный «тихий» вроде меня и популярная Айри разговаривают у всех на виду.

– …Можно вопрос?– Конечно! Что?– Почему ты вдруг начала так со мной общаться?– «Вдруг»? Мы же и раньше иногда болтали…!– Ясно.

Похоже, в её голове между нами уже давно есть какое-то общение – пусть и не дружба. Если вспомнить, Айри и правда иногда могла заговорить со мной просто так.

– Я же сказала вчера, – продолжила она, – я хочу с тобой подружиться.– Поэтому ты хочешь идти вместе?– Ага. Нельзя?

Её желание дружить со всеми шло вразрез с моим принципом «лучше меньше, да ближе». Но, как ни странно, именно из-за этой противоположности в ней было что-то достойное уважения.

– …Ладно. Я только по дороге зайду кое-куда. Ты не против?– Вообще не против! Куда?– В книжный.– О-о, круто! Серьёзно! Стильно!

Мы пошли. Если идти прямо вдоль трассы от школьных ворот, довольно быстро попадаешь в торговую зону: там и молл, и кафе, и всякие вывески. Нужный книжный был там.

– Ох, в сентябре всё ещё жарит! – болтала Айри. – В Ямагути и так жарко, а Симонносэки вообще печка!– Ну да.– Думаешь, к поездке похолодает?– Наверное.– Должно! Иначе я не переживу!

Мне было неловко за собственную сухость, но я нарочно держал разговор безжизненным. Если я покажусь ей скучным – приглашений станет меньше. А чтобы держать дистанцию, мне это было нужно.

Я старался не встречаться с ней взглядом: смотрел на прохожих, на насекомых, которые суетливо метались в воздухе. Здесь природа рядом – вот и насекомых полно; стоит отойти чуть в сторону от дороги – и уже поля… Я думал о таких вещах и отвечал ей привычными «угу», «да», «наверное».

– Кстати! От Симонносэки до Киото на синкансэне примерно три часа! И места – мы же будем сидеть по группам, да? Чем будем развлекаться в дороге?– Как хочешь.– Ой, я тогда растеряюсь… А ты, Кудо-кун, что в книжном купишь?– Книгу.– Нууу да, книгу… – она прищурилась. – …Эй! Не-е-ет! Я не это спрашиваю! Какую книгу?!

Её «подача» была как у комика. И хуже всего – как бы я ни отвечал, её улыбка не меркла. Наоборот: ей становилось только веселее.

– Да ты специально так отвечаешь!– Угадала.

И тогда я вдруг понял, почему её любят: ей, кажется, важно не содержание разговора – ей важно само общение. Как будто уже от одного «мы сейчас разговариваем» ей хорошо.

Мы вошли в книжный – и прохладный воздух кондиционера сразу погладил разгорячённую кожу. Ощущение, как пот постепенно отступает, всегда было приятным.

В этом магазине явно работали люди, которые любят книги. Везде были рукописные таблички, «полка рекомендаций», тематические витрины – такая уютная «фишка» именно этого места. И сегодня у кассы стояла стойка с табличкой: «Отборное! Поддержим новых писателей!». Под ней теснились книги дебютантов: кто-то получил премию и только вышел, кто-то перешёл в «печатку» из веб-романов.

…И вдруг меня кольнуло. Не злостью – чем-то неприятным, давящим.

– …Моя полка вон там. Пойдём быстрее.

Я отвёл взгляд, будто убегая, и почти бегом направился к отделу манги.

– Ого… – Айри шла рядом. – Ты читаешь мангу? Неожиданно. Я думала, ты больше по романам. Может, ты и сам писал?…

Её случайная фраза ударила так, что я невольно замолчал. Она, наверное, просто хотела поддержать разговор. Но внутри у меня стало слишком неспокойно.

– …Писал. Раньше.

Я произнёс это почти как себе под нос. Когда-то я действительно хотел стать профессиональным писателем. Писал фэнтези, писал любовные истории… С самого детства я обожал читать и придумывать сюжеты. Если было свободное время – я обязательно писал.

А потом однажды – всё закончилось. Потому что я увидел. Увидел вещий сон: уже взрослый я подаю рукопись на конкурс – как на последний шанс – и проваливаюсь. Письмо с отказом. Чистый кошмар.

«Ты не будешь вознаграждён». Зная это, я не мог продолжать писать.

То, что я уже написал, и то, что мог бы написать потом, – всё стало казаться бессмысленным. Меня будто заранее лишили права на надежду. И тогда я перестал писать. И стал читать мангу.

Потому что одно лишь слово «роман» поднимало во мне злость на судьбу – и презрение к себе, бросившему мечту. Та витрина с «новыми писателями» была тем же самым: она напоминала о прежнем мне и делала меня жалким.

– Сейчас ты уже не пишешь? – спросила Айри, наивно, спокойно.

– Не пишу. Я бросил. И манга мне нравится больше.

– Да ну! Жалко! Писал бы!

– Не буду.

Мне совсем не казалось «жалко». Наоборот – жалко было бы тратить время на то, что не сбудется. Мечта, которая заранее обречена, – просто пустая трата.

– Но ты же ещё школьник! Рано сдаваться!– …Это моё дело.– Да, но…– Я сказал – я не буду писать. Всё, закончили.

Я перебил её резко – так, чтобы она поняла: дальше нельзя. И снова подумал: мы с ней слишком разные. Если бы я был на её месте, я бы не лез туда, где может болеть. Услышав «раньше писал», я бы остановился и подумал, что за этим стоит. Я бы попытался представить чужую причину.

А она – вошла туда, куда нельзя, в обуви, не спрашивая. Для такого перекошенного человека, как я, её прямота – яд.

– …Ладно. Прости, – Айри на мгновение притихла, но тут же снова улыбнулась. – Тогда! Скажи мне свою любимую мангу! Что посоветуешь?

– Любимую?– Угу!

Я всё ещё был неприятно взвинчен… и решил чуть-чуть отыграться. Я протянул ей мангу, которую в интернете ругали так, что хуже некуда. А я сам, когда-то прочитав, едва не травмировался от её уныния. Называлась она «Великое приключение Хироки».

Ужас был во всём: начиная с названия – и заканчивая содержанием. Самое «непростительное»: в сюжете не было ни одного персонажа по имени Хироки. И никакого «приключения» тоже. Там вообще рассказывалось о парне из клуба сумо, который почему-то переходит в футбольный клуб… на позицию вратаря. Абсурд. Я до сих пор не понимал, как издательство вообще дало этому зелёный свет.

– А про что оно? – с интересом спросила Айри.– …Своеобразное, – уклончиво сказал я.

Если бы я честно пересказал сюжет, она бы, скорее всего, не купила. А так – формально я не соврал.

– Поняла…! Кажется, я уловила! – радостно кивнула она, ничего не уловив.

С детской непосредственностью она тут же пошла к кассе. Пока она расплачивалась, я взял то, за чем пришёл, и ещё несколько книг – те, что зацепили взглядом по обложке. Мы вышли и снова пошли домой. Айри, которая ездила на электричке, по пути свернула, а я продолжил пешком.

День вымотал меня морально. Я поел, принял душ, лёг на кровать и без сил смотрел в потолок. Хаякава Айри умрёт. Это знаю только я. И это не изменить. И я даже представить не мог, что окажусь с ней в одной группе – и буду идти с ней домой, вот так.

Когда мысли чуть успокоились, во мне шевельнулось другое чувство – стыд.

…С чего я вообще так вспылил?

Из-за того, что она случайно задела тему, от которой мне больно, я сделал что-то откровенно детское. Да и в книжном говорить о романах – абсолютно естественно. Это не она потащила меня туда. Это была моя остановка, мой маршрут.

Чем дальше я остывал, тем яснее становилось: она, по сути, ни в чём не виновата. Это я сам носил в себе травму о писательстве. И сам же на неё сорвался. Интересно… она сейчас читает ту ужасную мангу?

Я украл её время и деньги – время и деньги человека, у которого их может почти не остаться. Из-за своих глупых эмоций. Моя минута и её минута – не равны по весу. Для неё любое действие может стать последним в жизни.

Завтра в школе… я хотя бы одним словом извинюсь.

И, не сопротивляясь подступившей сонливости, я позволил себе заснуть.

Я проснулся – и первым делом раскрыл тетрадь предсказаний. Пока сон не выветрился, нужно записать всё, что видел ночью.

«Второй группе предстоит выбраться куда-то вместе в выходной».

Дописав, я тихо выдохнул. Это уже не «держать дистанцию» с Хаякавой – это, наоборот, только сокращать её. Для меня, знающего её будущее, сближаться с ней – значит заранее обрекать себя на боль. Если ты понимаешь, что однажды потеряешь человека, нельзя делать его дорогим сердцу. Нельзя превращать будущую потерю в самое важное.

Во сне я видел класс во время обеденного перерыва: мы четверо разговариваем.

«Тогда в воскресенье встречаемся на станции Симонносэки!» – этими словами Хаякавы сон и оборвался.

Я посмотрел на часы: семь тридцать утра. До начала занятий оставался час. Видимо, вчерашняя усталость не отпустила – я проснулся позже обычного. Не настолько, чтобы опоздать, но и не настолько, чтобы можно было спокойно тянуть время. Я быстро переоделся в форму и вышел в гостиную.

– Доброе утро.– Доброе, Кохэй. На завтрак пойдёт глазунья?– Угу, спасибо.

Перекинувшись парой слов с мамой, которая готовила, я встал у умывальника, откинул чёлку в сторону и умылся. Волосы отросли. Пора бы подстричься, но ближайшая парикмахерская каждый раз пытается втюхать мне воск для укладки, и каждый раз мне приходится отказывать – это так утомляет, что идти туда уже просто лень.

Мне, человеку равнодушному к моде, достаточно, чтобы волосы не торчали после сна. А одежда… лишь бы не кричала на весь мир и была хотя бы минимально чистой. Всё остальное – неважно. Скажи я это Хаякаве, она бы наверняка снова выдала своё «ну это же так жалко».

Думая о полной ерунде, я собрался, позавтракал – и вышел из дома. Стоило открыть входную дверь, как по щекам шлёпнуло лето: густой, влажный, тёплый воздух – тот самый липкий «дух», от которого хочется сразу же спрятаться обратно.

Лето я не люблю. Жара, яркое солнце, бесконечные насекомые – увольте. «Богатая природа» звучит красиво, но в Ямагути, где зелень лезет из каждого угла, вместе с красотой идёт и куча неудобств. Ничего необычного, когда во время урока в класс залетает оса или стрекоза и начинается переполох.

Мой идеал – прохладная осень: сидеть в своей комнате, слушать дождь и молчать, как будто мир наконец-то перестал дёргать тебя за рукав. Если уж совсем мечтать – пусть дождь идёт круглый год.

Добравшись до школы и зайдя в класс, я первым делом стал искать взглядом Хаякаву. Я должен был – хотя бы одним словом – извиниться за вчерашнее.

Но её не было. До начала утренней линейки оставалось меньше десяти минут, почти все уже сидели по местам.

– О, доброе утро, Кудо-кун, – окликнула меня Сато.

– Доброе. А Хаякава где?– Айри?.. Я ей утром написала, но она не ответила, так что… думаю, это «то самое», как обычно.

– А-а… понятно.

Я сел на место. Через некоторое время классный руководитель вошёл и начал перекличку. Хаякава появилась ровно в тот момент, когда её фамилию вот-вот должны были назвать.

– Я успела?! Это считается?!

Дверь распахнулась, и Айри влетела внутрь, запыхавшаяся.

– …Будем считать, что успела. Быстро садись.– Ура! Учитель, вы лучший!

Одноклассники встретили её смехом и подбадриванием. Сколько раз я уже видел эту сцену? Она хронически опаздывает. И даже Сато, которая общается со мной не так давно, говорит «то самое» – значит, это действительно происходит часто.

– Айри, опять проспала?– Читала мангу до ночи!– Ну ты даёшь… Она хоть стоила того?– Угу! «Великое приключение Хироки»!

Она произнесла название так гордо, будто подписала контракт на фильм. Потом подняла большой палец, расплылась в улыбке – и посмотрела прямо на меня. Следом, как по цепочке, взгляды одноклассников тоже потянулись в мою сторону.

Ну пожалуйста… только не это. Если кто-то начнёт додумывать, что между нами «что-то есть», будет беда. Мне стало неловко до боли, и я, будто спасаясь, отвернулся к окну.

В обеденный перерыв Хаякава, как ракета, прилетела к моей парте.

– Кудо-кун!

– …Что?

Я старался держаться нормально, будто ничего не происходит, но мысли были не там. На меня давили чужие взгляды. И так уже все посматривали из-за того, что мы в одной группе – а тут ещё она сама подходит вот так, на виду у всех. Айри, похоже, вообще не замечала этого напряжения. Она попросила парня передо мной:

– Прости, можно я у тебя тут на минутку сяду?

И плюхнулась прямо напротив меня.

– Манами! И Такаси-кун! Идите сюда!

Она повернулась и позвала остальных. Когда мы четверо собрались, Айри, будто выждав торжественную паузу, объявила:

– Давайте в выходные выберемся куда-нибудь вместе! Нужно к поездке купить карты, какие-нибудь штуки… для развлечений!

Она разворачивала ланч-кросс и так сияла, будто это было её лучшим решением в жизни. А я понял: вот оно. Значит, ночной сон – про сегодняшний день.

– Ладно… давайте, – ответил я.

Внутри я, конечно, мучился: этот поход точно сокращает дистанцию. Но я всё равно согласился – слишком легко. Наверное, из-за вчерашнего чувства вины. Отказать сейчас – значит оставить неприятный осадок. Да и какая разница? Если будущее нельзя изменить, то мои попытки «сопротивляться» всё равно ничего не дадут.

– Ура! А вы как?– Я, наверное, смогу, – сказал Такаси.– Я тоже, – кивнула Сато.– Тогда в воскресенье встречаемся на станции Симонносэки!

Фраза из сна прозвучала в точности.

Я только тихо ответил:

– Понял.

Мой опыт говорит: чем сильнее цепляешься и дёргаешься, тем больше тратишь сил впустую. Проще принять – и так сохраняется хотя бы мир в голове. В каком-то смысле я и веду эту тетрадь, чтобы привыкать к неизбежному.

И всё же… у меня есть то, за что я должен ей извиниться.

– Кстати, Хаякава, насчёт вчерашнего…– А! Да-да, я тоже хотела об этом поговорить!

Она перебила меня и наклонилась вперёд так близко, что я невольно отвёл взгляд. «Я тоже» – она вообще понимает, что я собирался сказать?

– Я прочитала «Великое приключение Хироки»!

Ну конечно. Ничего она не поняла.

– И как? – спросил я ровным голосом.– Было смешно! Особенно в конце, где главный герой… ударяется мизинцем о угол комода и умирает! Вообще не ожидала! Такая глубокая вещь!

– Понятно… жаль, – произнёс я, с самым серьёзным видом.

– Почему «жаль»?! Ты же сам мне её посоветовал?!

Слова были «жаль», но внутри я испытал странное облегчение: мой гадкий порыв не украл у неё вечер. Она хотя бы не скучала. Я не понимал, как можно считать это «интересным». Но умение находить удовольствие в любом абсурде – может, и правда сильная сторона. В этом смысле её восприятие мира даже вызывало зависть.

– Если найдёшь ещё что-то классное, посоветуй, ладно?– Ладно.

Я упустил момент, чтобы извиниться. Да и как теперь скажешь: «на самом деле я хотел тебя подколоть»? Она же сама говорит, что ей понравилось.

И всё же… мне вдруг стало любопытно: если даже такую нелепицу она умеет «прочитать с удовольствием», то какой будет её реакция на по-настоящему хорошую вещь? Ладно. В следующий раз я правда посоветую ей что-нибудь достойное.

Никаких особых событий больше не случилось – и вот наступило воскресенье. Я отдёрнул занавеску, и в комнату хлынул свет, почти слишком яркий. Безоблачное небо, цикады – они как будто кричали: «Да, сегодня тоже будет жарко».

Чтобы хоть немного пережить этот день, я вытащил из шкафа первую попавшуюся летнюю одежду и переоделся: белая футболка, тёмно-синие джинсы. Кинул в карман кошелёк и телефон – и вышел. Я даже думал, не приодеться ли сегодня чуть аккуратнее… но если я вдруг начну «стараться», Хаякава наверняка начнёт подшучивать. Так что я решил быть собой.

На ближайшей необслуживаемой станции купил билет – и, хотя там нет ни кассира, ни контролёра, всё равно поднял билет, проходя через турникет: привычка. На этой станции поезд бывает максимум два раза в час, ждать приходится всегда. Я сел в тени на лавку, убил время – и наконец вкатился состав из двух вагонов. При остановке металл завыл неприятным скрежетом, будто кто-то царапнул доску – у меня даже по спине пробежал холодок.

За окном тянулось привычное: с одной стороны – дома, с другой – поля. Забавно, что мир по разные стороны окна разный, но, когда ты живёшь здесь семнадцать лет, даже это перестаёт удивлять.

Я, уже утративший ту чистую способность радоваться виду за окном, достал телефон и занялся им – как и положено «молодёжи». Заодно написал в общий чат:

«Я уже подъезжаю».

На станции Симонносэки, нашей точке встречи, людей было заметно больше – всё-таки выходной. Это узловая станция: отсюда можно уехать и в соседнюю Фукуоку. Поэтому здесь, в отличие от моей тихой «домашней» станции, были киоски, магазины, рядом – большой торговый центр. Для местных это, можно сказать, самый «городской» кусок нашего края. Но при этом это не был людской поток, где невозможно пройти. Найти Хаякаву оказалось несложно.

Она стояла и… судя по всему, смотрела в маленькое зеркальце. То улыбалась себе, то поправляла чёлку, то вдруг серьезно кивала:

– …Так! Сегодня я, наверное, милая! Наверное!

Я небрежен к внешности, а она, похоже, собиралась тщательно. На ней был белый топ без рукавов – он подчёркивал её светлую кожу и стройность. Юбка холодного голубого оттенка казалась особенно свежей в этой жаре, и из-под неё тянулись длинные ноги. С первого взгляда – будто модель. И эти летние, чистые цвета делали её улыбку ещё ярче.

Она так увлеклась зеркалом, что даже когда я подошёл почти вплотную, не заметила.

– Я ждал, – сказал я.– А-а! – она вздрогнула плечами, поспешно спрятала зеркальце и тут же, словно прикрываясь, натянула улыбку ещё более сияющую, чем обычно. Я заметил: щёки у неё чуть порозовели.

– Ты… ты это видел?..– Что именно?– А… да ничего! Забудь! Не обращай внимания!

Я решил сделать вид, что ничего не видел. Её стыд мне был понятен. Когда тебя «ловят» на том, что ты стараешься – особенно если не привык это показывать, – становится неловко. А если ещё и начнут поддевать, потом вообще будет страшно снова пробовать.

Я ведь и сам поэтому пришёл в обычной одежде. Когда-то я просто «потренировался» с укладкой – без причины, – и мама, ухмыляясь, спросила: «О-о, у тебя что, девчонка появилась?» С тех пор одно слово «воск» вызывает у меня раздражение, будто аллергия…

Я из тех, кто живёт по простому правилу: не делай другому того, что неприятно тебе самому. Так что поддразнить её здесь я не мог – да и незачем. Тем более ей действительно очень шло то, что на ней было.

– Похоже, Сато и Такаси ещё не пришли, – сказал я, чтобы перевести тему.– Д-да… похоже, ещё нет!

От моего «пустого» вопроса она явно расслабилась – это было видно по лицу.

– Жарко… я куплю попить?– Угу. Я с тобой.

В киоске мы взяли по бутылке ячменного чая и сели ждать на лавке в здании станции.

– Жа-а-арко! – простонала она и, болтая ногами, уставилась в потолок, будто там сидело солнце.

Я не стал повторять её жест, но внутренне был с ней солидарен.

– Чем больше двигаешься, тем жарче, – заметил я.– Ха… правда! Кудо-кун, ты что, гений?– Это не я гений – это ты… ну, ты понимаешь.– «Ты понимаешь» – это что?– Глупая.– Аха-ха! Какая жестокость!

Её только сильнее развеселило то, что я её «обозвал» – она засмеялась и ещё энергичнее заболтала ногами.

– Не думала, что ты так умеешь!– Я решил, что ты специально подставляешься под ответ.– Верно! Ты понял, молодец! Слушай… может, мы правда хорошо подходим друг другу?– Может быть.

Хотя дело было не в «совместимости». Просто она умела говорить с кем угодно – даже с таким неловким собеседником, как я. Она кидала мне «пас» так, чтобы я мог его поймать, и стоило мне хоть чуть-чуть ответить – радовалась, как будто я сделал что-то невероятное. И это в ней… нравилось.

– О, от Такаси пришло.– И от Манами тоже.

Когда в бутылке осталось примерно половина, в общем чате появились два сообщения.

«Извини! Внезапно поставили тренировку, сегодня не смогу!»«Прости, у меня тоже семейная встреча у родственников…»

«Поняла. Раз уж так вышло, ничего страшного. Не переживайте.»

В ответе я был «понимающий», а внутри тяжело вздохнул. Кажется, судьба меня ненавидит. Стоило мне увидеть её смерть – как мы тут же оказались в одной группе. Стоило собраться всем вместе – и вот, пожалуйста: двое отпали. Слишком уж похоже на намеренную издёвку. Выходит, я проведу выходной с Хаякавой вдвоём?

– …Может, тогда по домам? – попытался я.– Не-е-ет, – она широко улыбнулась. – Пойдём хотя бы в тот торговый центр!

Слово «домой» явно даже не было вариантом в её голове. Она выглядела… скорее довольной.

– Пойдём! – она потянула меня за рукав. – Отвечай!– Ладно.

Отказывать и силой «сворачивать» разговор мне почему-то стало жалко, и я покорно пошёл рядом.

– Можно спросить? – сказал я по дороге. – Просто интересно… почему ты вообще хочешь со мной дружить?– Потому что мы ещё не дружим.– Это и странно. Ты не думаешь: а вдруг характеры не совпадут, и будет неловко?– Думаю иногда. И бывало, что не совпадали. Но… я всё равно не хочу прекращать заводить друзей.– Почему?– Потому что так больше шанс встретить кого-то, с кем правда весело. Вот как сейчас!

Она посмотрела мне прямо в глаза – и рассмеялась так, будто сама себя подбодрила этим смехом.

– Я вообще-то не считаю, что говорю что-то смешное.– Ещё как считаешь! Ты же нормально подхватил шутку!– Это потому что у тебя пас хороший.– Но ты его поймал. Значит, для меня ты уже «весёлый человек». Так что – плечи расправили!

Мне, с моей вечной самокритикой, её логика казалась слишком лёгкой, почти невозможной. Но её профиль – рядом, на солнце, – был таким искренне счастливым, что я решил просто поверить этой улыбке. И не спорить.

– Пришли! – она радостно хлопнула ладонями. – Так, первым делом – в книжный!

– Мы же недавно там были.– Ты обещал ещё мангу посоветовать!– А… вот как. Ладно, пошли.

Я не возражал и вошёл вместе с ней. В книжном она сказала: «Можно я на минутку вперёд?» – и тут же уткнулась в полки конкретного издательства.

– Нашла! Вот!

В манга-отделе она вытащила книгу… и у меня неприятно дёрнулась щека: спин-офф «Великого приключения Хироки».

– Тебе и правда так понравилось?– Очень! Кудо-кун, у тебя отличный вкус. Я считаю, это глубокая вещь.– Д-да… конечно…

Я рекомендовал это как крошечную месть, а вышло… вот так. Как вообще такое возможно?

– Ещё что-нибудь посоветуешь?– Тогда… вот это. Про девочку, которая читает мысли, и парня, который выглядит как хулиган, а внутри – чистый-чистый.– М-м, интересно.– Ну вот… люди же бывают… некрасивые внутри, да?– Бывают.– Она слишком много этого видела и перестала верить людям. И тут переводится этот «плохой парень»… внешне грубый, страшный, а мысли у него – светлые. И к тому же у него есть печальное прошлое…

– Всё! Я беру! Сейчас!

Она даже не дала мне договорить и умчалась к кассе. Большинство людей на рекомендацию отвечает: «потом посмотрю», «как-нибудь». И всё. Поэтому её реакция – прямолинейная, живая, настоящая – была редкостью.

И пусть это мелочь, но рядом с ней даже мне становилось ясно, почему она в центре класса: она умеет делать так, чтобы рядом с ней людям было легко.

Но я давно думаю: сильные стороны и слабости – это часто одно и то же, только под другим углом. Трусость можно назвать осторожностью. «Не чувствует атмосферу» – можно назвать принципиальностью. Любая черта меняет лицо в зависимости от ситуации.

– Купила! – она вернулась довольная. – Кстати, теперь посоветуй мне и роман! Ты ведь наверняка знаешь много классных!

Вот и оно. Её способность интересоваться всем на свете – и правда сильная сторона.И одновременно – её самая опасная черта: бесцеремонность.

– …Я подумаю, – сказал я и, не глядя на неё, пошёл вперёд.

Я понимал головой: она не виновата. В книжном заговорить о романах – нормально. Как и в прошлый раз. Но сердцем мне хотелось только одного: не трогай эту тему.

И я поймал себя на ужасно капризной мысли: «Она должна была догадаться». Раз я сказал, что бросил писать и теперь читаю мангу, она должна была уловить, что у меня к романам отношение… больное. Тёмное.

Смешно. Я не герой той самой манги, чтобы мои перекошенные чувства передавались без слов. Если я хочу, чтобы она не говорила о романах, я должен сказать это сам. Но если скажу – поймёт ли? Или снова будет: «Почему?» «Это же так жалко…»

От этих мыслей язык становился тяжёлым, будто свинец. Её вечная улыбка вдруг показалась мне доказательством: наверное, она прожила жизнь без боли и без падений. И как ей понять человека, который однажды сломался?

– Скажи… у тебя есть мечта? – неожиданно спросил я.

Наверное, я хотел, чтобы она сразу ответила «да». Хотел услышать, как она, сияя, говорит о будущем – и тогда я бы убедил себя, что мы действительно из разных миров. Я бы снова смог увидеть её «безоглядность» как достоинство – как то, что заслуживает уважения.

Но в тот же миг, как слова слетели, я понял, насколько они глупы.

…Мечта? Будущее? Каким правом я вообще это спрашиваю?

– Мечта-а… – она задумалась и тут же улыбнулась. – Я с детства хочу стать кондитером! Патисье!

– …Понятно.

Мне стало плохо от самого себя. Я ведь знаю. Я знаю, что у неё может не быть никакого «потом».

– Ой! – оживилась она. – Хочешь, я как-нибудь тебе что-нибудь испеку? Ты любишь сладкое?– …Да. Люблю.– Отлично! Жди! Я постараюсь!

От её радостного, светлого тона у меня разболелось внутри, словно по ребрам провели ножом. Говорить с ней о будущем – заставлять её представлять будущее, которое может не наступить, – насколько это жестоко.

– …Прости.

Я не смог не сказать.

Она, конечно, могла решить, что я странный. С чего вдруг – «прости»? Она же не знает, что вижу только я. Не знает, откуда этот стыд.

– За что ты извиняешься?! – она распахнула глаза.– Да нет… прости, не обращай внимания.– …Хм-м-м.

Она задумчиво вытянула губы, а потом вдруг засмеялась и легонько похлопала меня по плечу.

– Кудо-кун, ты же из тех, кто всё усложняет, да?– Ну… да. Есть такое.– Я так и знала!

Она снова похлопала меня по плечу – мягко, по-дружески.

– Я вообще не понимаю, за что ты извинился. Но тебе не надо извиняться! Скорее… я должна извиниться.

– Ты? За что?

И тут она сказала это – так спокойно, будто речь о пустяке:

– Про романы… ты ведь не хотел, чтобы я об этом говорила, да?

Я будто провалился в тишину. Голова на секунду выключилась, а затем мысль ударила: как она это поняла?

– …Почему ты так решила?– Когда мы были в книжном в прошлый раз, и сегодня… как только разговор заходил о романах, у тебя было такое лицо… очень грустное.

– Настолько заметно?– Довольно. Просто… я ставлю своё любопытство выше. Мне интересно всё, и я иногда не думаю. Прости. Я постараюсь больше не поднимать тему романов.

Я… по-настоящему удивился. Нет – «впечатлился» звучит не так. Слишком сверху вниз. Скорее, я почувствовал к ней что-то близкое к уважению. Она заметила мой детский каприз, прочитала его по лицу – и ещё и извинилась. Хотя извиняться должен был я.

– Ой, Кудо-кун, ты опять думаешь, да?– Быстро ты меня раскусила.– Аха-ха! Ты вообще удивительно прозрачный!

Ей было действительно смешно, и она смеялась так сильно, что в какой-то момент закашлялась – глаза даже стали влажными.

– Не так уж это смешно.– Смешно! – она всё ещё давилась смехом. – Я просто представила… вот я утром говорю тебе «доброе утро» без причины, а ты потом стоишь и всё это обдумываешь… и мне смешно!

– За кого ты меня держишь?

С одной стороны – обидно. С другой – глядя на её беззаботное лицо, я правда начал думать: может, я и правда слишком усложняю. И ведь она не так уж ошибается. Я действительно способен задуматься даже от её «привет».

Чем больше я узнаю о ней – тем ближе она становится. И это пугает. Пугает так, что по коже будто пробегает холод: эта девочка, что сейчас смеётся рядом, однажды исчезнет из мира.

– Ну что, – сказала она, вытирая слёзы от смеха, – пора обедать. Чего хочешь?– Мне всё равно.– Тогда пасту!– М-м… всё равно, но пасту сейчас как-то не хочется.– Тогда… гамбургер?– Это тоже не моё настроение.– Ух ты, какой ты сложный!– Шучу. Всё нормально. Пойдём туда, куда ты хочешь.

Наверное, из-за чувства вины – из-за того, что я снова думал о «плохом» прямо при ней – я даже попытался пошутить, чтобы её рассмешить… как будто мог этим хоть что-то искупить.

– Аха-ха! Ну видишь, Кудо-кун, я же говорю – ты смешной!– Ну спасибо, – сухо ответил я.

Она улыбнулась так, что от одного взгляда на неё становилось чуть теплее. В её улыбке было что-то ослепительно-яркое – такое, от чего невольно замираешь и смотришь дольше, чем собирался.

После этого мы спустились на первый этаж – в итальянский ресторан. Обеденное время, людей хватало, но нам повезло: место нашлось.

– Я беру пасту со шпинатом и беконом! – объявила она, ещё даже не открыв меню.

– Быстро ты. Часто тут бываешь?– Раз в месяц где-то. У нас рядом. От дома пешком минут пять.– Тогда и до станции тебе близко… а опаздываешь ты всё равно постоянно.– Ой, больно! – она театрально схватилась за грудь. – Но у меня есть причины!– Причины?– Ну… я до ночи смотрю видосы, болтаю по телефону…– То есть сама виновата.– Хе-хе-хе.

Она расплылась в довольной улыбке, будто именно этого «пинка» и ждала. Я краем глаза уловил её выражение и открыл меню.

– Тогда я… крем-пасту, наверное.– Окей! Сейчас вызову официанта.– Угу, спасибо.

Мы нажали кнопку на столе, заказали каждый своё – и тут она, сияя, выдала совершенно внезапно:

– Слушай, Кудо-кун… а если бы ты встречался, то с какой девушкой? По характеру.

– …С чего вдруг?– Я тебя ещё толком не знаю. Вот и решила – пока есть шанс, поспрашиваю разное.– И первое, что тебе пришло в голову – это.– Это не «просто так»! У меня есть теория!

Она выглядела настолько уверенной, что было понятно: сейчас будет «моя философия, слушай внимательно». Я только кивнул, разрешая продолжать.

– Мне кажется, вкус отражает то, как человек думает. Вот, например: если кому-то нравятся весёлые люди, то и сам он, скорее всего, любит веселить и жить ярко.

– Понятно…

Я слушал без ожиданий – и неожиданно это звучало… логично.

– Поэтому, чтобы понять тебя быстрее, проще всего спросить про твой «типаж».

Мой типаж. Я почти никогда об этом не думал.

– …Наверное, человек, с которым совпадают интересы. Музыка, манга… что-то такое.– Тогда выходит, мы идеально совпадаем! Мне же понравилось «Великое приключение Хироки».– Это… спорно.

Если судить по этому, боюсь, у нас с ней вкусы катастрофически не совпадают.

– А у тебя, Хаякава, есть «типаж»?– М-м… люблю, когда человек часто смеётся. Хотя… знаешь, «типаж» и те, в кого реально влюбляешься, вообще не одно и то же.

– Вот как.

В её голосе проскользнула тень – редкая для неё. Будто за этим стоял какой-то горький опыт.

– Хочешь? – она прищурилась. – Рассказать тебе мою любовную историю?– Нет, не особо.– Ну раз ты так просишь – так и быть, расскажу!– Я не просил…– Это было ровно год назад…!

Всё. Она уже на рельсах. Сойти ей явно некуда. Ладно. Пока принесут еду – пусть будет. Не убудет.

– Год назад я, невинная и неопытная, жила как попало.– Угу.– И вот однажды после уроков я встретила одного мальчика. Конец.– …Что?– А? Конец. Это и была моя первая любовь.– Подожди. Нет-нет. Что?

Мне не то, чтобы было интересно… но так оборвать – это уже издевательство.

– Должно же быть продолжение! Что вы сказали друг другу? Почему тебе понравилось? Что потом было?– Секрет! Мне стыдно!– Ты сама начала…– Аха-ха, прости-прости! О, смотри! Еда!

И как назло, блюда принесли ровно в тот момент, когда разговор можно было добить. Тема оборвалась наполовину – и запах еды так уверенно занял всё пространство, что её «первая любовь» моментально стала неважной.

После обеда мы ещё долго бродили по торговому центру: купили карты для синкансэна до Киото, зачем-то заглянули в магазин музыкальных инструментов – хотя играть не умели ни она, ни я.

Она весь день была радостной, светлой, живой – до такой степени, что у меня начинали болеть щёки от одного вида её улыбки. И чем ярче она улыбалась, тем плотнее внутри меня становилась тревога.

Как бы вкусно она ни ела, как бы красиво ни одевалась, какую бы смешную мангу ни читала – она всё равно умрёт. Исчезнет.

И это знаю только я.

Это чувство – словно носишь в груди чужую смерть, которую нельзя никому показать – мутило даже её смех. Делало его грязнее, чем он был. Я ненавидел судьбу за то, что она такая. И едва не начинал ненавидеть себя – за трусость, за страх её потерять.

Как мне с ней быть?

Сближение – вопрос времени. Уже ясно: мы не останемся просто «одноклассниками». Хаякава была слишком прямой, слишком живой, слишком притягательной – у неё хватало силы тащить людей к себе, даже если они сопротивлялись.

Но правильно ли это? Предсказание не обойти.

Я до сих пор помнил то отчаяние, когда узнал – мне никогда не стать писателем. Если бы я вообще не мечтал об этом, я бы не получил такой раны. Сейчас – то же самое. Если я не стану ближе к ней, я смогу сохранить спокойствие. Но это значит – отвергнуть её дружелюбие. А у неё может быть около года. Может быть – меньше.

Если я оттолкну её… и после этого смерть придёт сразу… если её последний день окажется несчастливым… Что я буду чувствовать тогда?

– Э-эй, ты опять ушёл в мысли? – она помахала ладонью у меня перед лицом. – Ты меня слушаешь?

Только тогда я вернулся в реальность.

– Извини. Задумался.– Давай угадаю, о чём!– Ну, попробуй.– Ты думал: «Ой, уже пора домой… а я не хочу домой…» – да?– Отлично. Тогда идём домой.– Аха-ха! Ну ты и жестокий!

Мы смеялись, но всё же согласились: пора заканчивать. Когда мы вышли из торгового центра, она проводила меня до турникетов. Я сказал короткое «спасибо».

– Да не за что! Сегодня было здорово!– Хорошо, что тебе понравилось. Тогда… до завтра.– Угу! До завтра!

Я прошёл через турникеты, сел в поезд – и мысли снова вернулись к одному: что делать дальше. Держась за поручень, покачиваясь на ходу, я наконец пришёл к выводу: мы должны оставаться «чужими». Но не внешне – внутренне.

Потому что я уже понял: отдалиться от неё физически, перестать общаться – почти невозможно. Та «идеальная» формула, которую подсказал Такаси – «быть просто знакомыми и ничего не менять» – уже рухнула.

Она будет собирать нашу группу снова и снова. И вне группы разговоров станет больше. Значит, единственное, что я могу контролировать – не позволять себе заинтересоваться ею слишком глубоко. Даже если мы станем друзьями, я не должен открываться дальше. Это единственная точка компромисса, где никто не пострадает. И ровно в тот момент, когда я это решил, пришло сообщение от неё.

«Спасибо за сегодня! Было очень весело!»

Раз уж «прочитано» поставилось, игнорировать было нельзя. Я отправил только стикер: енота, который говорит «угу», – и убрал телефон. Я устал. Рядом с ней мыслей становилось слишком много. Стоило расслабиться – и я бы уснул прямо стоя.

Я уже проваливался в дремоту, когда телефон в кармане снова завибрировал. Я подумал: ну, ответ на стикер. Достал – и увидел: она прислала точно такой же. А следом – ещё одно сообщение.

«Слушай… можно я буду звать тебя Кохэй-кун?»

Мне это не нравилось. С таким обращением дистанция становится меньше. Но если сказать «нет», это будет слишком явное отдаление. А я хотел избегать именно этого. Главное – чтобы я не расслаблялся. Тогда проблем не будет.

«Можно».

Я ответил коротко – и снова спрятал телефон.

Ночью мне снова приснился вещий сон. Обычно мне показывают всякую ерунду, но в последние дни сны слишком часто возвращались к одному человеку. Я проснулся – тело было тяжёлым, будто усталость не ушла вовсе. Я кое-как сел и открыл тетрадь предсказаний.

Я долго смотрел на строчку, и каждый раз выдыхал всё тяжелее.

«Хаякава Айри признаётся мне в любви».

Сон был слишком коротким. Почти тихим. Всё было тёмным – будто свет не включали. Я услышал только её слова. Несколько секунд – и всё. И моё «решение», которое я только что нашёл, снова пошатнулось.

Что мне делать?Что я хочу?

И тут на бумагу упала капля. Сначала она размывала чернила, потом впитывалась в лист, оставляя тёмное пятно. Я поднял руку к лицу, пытаясь понять, откуда это.

И понял.

Я… плакал.

Каким бы тесным ни становилось наше общение, достаточно было держать внутри постоянную дистанцию – и тогда, когда она исчезнет, мне не будет так больно.

До вчерашнего дня я в это верил. Но после того вещего сна – уже нет. Даже если я сумею сохранить хладнокровие, толку не будет, если она – не сумеет. Если она всерьёз привяжется, если в ней что-то сдвинется… всё, что я пытаюсь «контролировать», окажется бессмысленным.

Перед выходом я ещё раз перечитал записи.

«Хаякава Айри признаётся мне в любви».

Где? Когда? Как? И вообще… почему мне? Почему именно я?

Я не понимал ни причины, по которой она могла бы выбрать меня, ни того, чем я мог бы ей понравиться. На секунду даже захотелось ухватиться за удобную мысль: а вдруг это не вещий сон? Вдруг ошибка? Я ведь не могу всерьёз считать, что во мне есть что-то, за что меня можно полюбить. А она – Хаякава Айри. Вокруг неё полно людей куда лучше, интереснее, ярче.

Но ощущения не обманывали: это был именно вещий сон. Я слишком хорошо знал эту тяжесть, этот холодок под кожей, когда будущее уже «вписалось» в тебя. И если увидел – придётся принять. А потом заново решить, как себя вести. Значит, должно произойти что-то… что станет для неё толчком. Если убрать этот толчок, возможно, удастся изменить хотя бы толкование будущего.

Да, фраза «нравишься» вроде бы неизбежна. Но что за ней стоит – любовь или дружба – ещё не решено. Всё может повернуться и так, и так. И вот это делало любое сближение опасным – независимо от того, насколько я «держу сердце на расстоянии».

Опасным не только для меня. Для неё – тоже. Если смерть будет не мгновенной… если она будет знать, что есть «особенный человек», – разве это не станет мучением? Она начнёт хотеть жить сильнее. Захочет ещё немного, ещё чуть-чуть… Это будет жестоко.

Конечно, я не настолько самодоволен, чтобы заранее считать, будто она обязательно имеет в виду именно романтическое «нравишься». Объективно – скорее всего это дружеское, лёгкое «ты мне важен». Но если думать о худшем варианте – риски нужно давить заранее.

И вывод был один.

Не углублять отношения.Не становиться для неё «особенным».Не допустить будущего, где мы оба будем ранены.

Это больно для совести. Но, наверное… правильно.

Стоило мне открыть дверь класса, как ко мне тут же пристали двое: Сато с откровенным любопытством в глазах и Такаси, ещё разгорячённый после утренней тренировки. Я уже примерно представлял, что сейчас будет.

– Прости, Кохэй! Вчера не смог! Ну как? Что было?– И мне расскажи! – попросила Сато.

– Нормально, – ответил я ровно.

Я мельком убедился, что Хаякавы в классе ещё нет – наверняка опять прибежит в последнюю минуту.

– «Нормально» – это вообще не ответ, – не отставала Сато. – Какие ощущения?– Если выбирать слово… устал.

Пока я выкладывал вещи и готовился к первому уроку, Сато усмехнулась так, будто всё поняла.

– Поняла. Сочувствую.Она привыкла к Айри: одного «устал» ей хватило, чтобы восстановить картину.

Такаси, наоборот, разочаровался:

– Ну и скукотища… – буркнул он и ушёл к группе парней.

Мы с Сато вместе проводили его взглядом, и она снова повернулась ко мне:

– Но вообще-то… Айри же хорошая, да?– Ну… наверное.

Сказать прямо было почему-то неприятно – словно признаешь поражение. А ведь Сато права: Айри куда… взрослее, чем кажется. По крайней мере она наблюдает за людьми намного внимательнее меня.

Сато не стала давить – будто и без слов поняла всё, что мне сейчас не хочется произносить.

– О, от Айри сообщение. Она внизу, у шкафчиков.– Молодец… сегодня не в последнюю секунду.– Ага. Сейчас, наверное, придёт.

И правда: уже через мгновение в коридоре застучали шаги – громкие, торопливые, «айривские».

– Всем до-о-оброе утро-о!

Она влетела в класс, распахнув дверь, и одноклассники встретили её так, будто это ежедневное шоу.

– Манами! Кохэй-кун! Доброе утро!

Она перекинулась приветствиями с несколькими ребятами – и тут же заметила нас, подошла почти бегом.

– …Доброе, – сказал я и сразу отвёл взгляд. Сон снова вспыхнул в голове, как заноза.

– Эй? Ты чего? Кохэй-кун какой-то грустный.– Тебе кажется.– Опять задумался?– Ну… да.

– Ну ты даёшь! – она надулась, но улыбка всё равно вылезла. – Что ты всё время так переживаешь? Расскажи!

«Про тебя» – я бы не сказал и под пытками.

Да и даже если бы это было не про неё, я всё равно не собирался делиться. «Делиться проблемами» – это короткая дорожка к сближению.

– Это из тех вещей, о которых сложно говорить. Поэтому и думаю.– Ничего! Я всё приму…! – она распахнула руки. – Иди сюда!

– Обойдусь.

– А-а-а! Меня отвергли-и-и! – она драматично повернулась к Сато. – Манами, утешь меня!

Но Сато, похоже, была на моей стороне и отмахнулась от неё почти лениво.

С утра Айри была шумная, как всегда. Это мой стол, мой угол – а ощущение такое, будто пространство принадлежит ей, и я просто временно здесь оказался.

Я попытался «раствориться» в общем шуме и выйти из разговора, но Айри будто обладала притяжением: снова и снова втягивала меня в центр внимания. И то, что обычно было её сильной стороной, сейчас ощущалось почти как вредная привычка.

– В следующий раз точно пойдём гулять вчетвером!– Если получится по времени, – ответил я.

Удобная фраза. Ничего не обещает, но и не отталкивает. Если понадобится отказать – всегда есть «дела». Я не имею права сближаться. Даже вот эти разговоры с утра – уже нежелательно. Но она об этом не знала. И, конечно, не собиралась ослаблять хватку.

Стоило начаться обеденному перерыву, как она, с коробкой бэнто в руках, примчалась ко мне так, будто участвовала в спринте.

– Кохэй-кун! Раз уж мы в одной группе, давай поедим вместе! Все!

– Прости… я люблю есть один.

– Но ты же всегда ешь с Такаси…!

– …Ты, оказывается, людей внимательно замечаешь.– Ну… да. – она чуть замялась. – Ты просто… не хочешь со мной есть?

– Не то чтобы…

Вот ведь. С такими словами становится трудно отказывать.

Я лихорадочно искал оправдание, но любое звучало бы как ложь. И пока я мялся, Такаси как раз подошёл:

– О! Сегодня и Хаякава с Сато тут? Круто!

И даже не дожидаясь ответа, начал сдвигать парты.

Айри тут же подалась вперёд:

– Ну? Давай! Да или нет?

– …Ладно.

И вот я снова проиграл. Я что, настолько слабый? Я же сам решил – нельзя. Но стоит ей прижать – и меня уносит, как листок по воде.

– Эх, вот так обедать вместе… прям «мы дружная компания», – довольно сказала Айри.

– …Угу.

Я уставился на булочку, лишь бы не смотреть на неё.

– Кстати! Я вчера не успела нормально всё спросить… я хочу задать тебе ещё кучу вопросов!

– …Каких?

Её «куча» оказалась буквально кучей – это был не разговор, а допрос.

– Рост?– Ровно сто семьдесят.– О-о! Ты на пятнадцать сантиметров выше меня! Так… любимая еда?– Гамбургер.– Ого. Детсадовец.– Спасибо.

Так продолжалось, пока у меня не начали уставать губы. И тогда Такаси стал отвечать за меня.

– Эй! Я вообще-то Кохэй-куна спрашиваю, а не тебя!– Прости, Айри, – вмешался Такаси. – Просто Кохэй раньше был… поживее. Сейчас он какой-то тихий стал.– Тихий? – Айри прищурилась.– Ну… будто сил нет. Как будто ему всё равно. Сато, ты ж с ним в первом классе была, да?– А-а… да, – подумала Сато. – Пожалуй, так. Спокойным он и раньше был, но сейчас правда… как будто потускнел.

– Вот! – кивнул Такаси. – Он вообще человек простой: всё по нему видно.

И да – это правда. Я стал пустым. И началось это ровно год назад, когда мне приснилось, что я никогда не стану писателем.

– А знаете, – подхватил Такаси, – в первом классе он после уроков даже нам, двоечникам, помогал с учёбой!– Серьёзно?! – Айри округлила глаза.– Ага. А сейчас даже мне перестал помогать…– Потому что ты учиться не пытаешься, – буркнул я.– Н-нет! Я просто… временно без мотивации…!– Аха-ха! Вы такие дружные!

Айри смеялась тихо и радостно. И, возможно, из-за истории с книжным она не лезла в моё «внутри» – не давила. За это я был благодарен. Но именно поэтому мне становилось ещё тревожнее: мы уже сидим «по-дружески», уже разговариваем, уже смеёмся.

А потом, словно в ответ на мой страх, она приготовилась сказать что-то ещё – и я по её лицу почувствовал: это будет очередная «идея», которая снова сделает нас ближе… Как бы сильно ни сближались наши отношения, достаточно держать внутри постоянную дистанцию – и тогда, когда она исчезнет, мне будет не так больно.

Так я думал до вчерашнего дня. Но после того вещего сна эта логика перестала работать. Даже если я сумею сохранить спокойствие, это ничего не значит, если она – нет.

И тут, словно специально, она выдала новую идею – такую, которая опять могла сделать нас ближе…

– Слушайте! А вы на этой неделе свободны? Давайте в этот раз правда пойдём гулять вчетвером!

Она всегда выбирала момент так, будто специально била по моим решениям. Мне нельзя соглашаться. Я лихорадочно думал, как отказать так, чтобы не обидеть.

– Я в выходные на бейсболе, – сказал Такаси.– Правда? Тогда, наверное, не получится… – Айри поникла.

И вот тут Такаси… внезапно оказался идеальным спасением.

Я мысленно уже начал ему аплодировать: «Вот это друг!»

Но…

– Ничего, нормально! Я прогуляю!– О-о-о! Вот это да!– Нормально!

Нет-нет-нет. «Нормально» – это у него. А у меня – совсем не нормально. Аплодисменты отменяются.

– …Прости, у меня дела, – сказал я.

– Какие дела?– Дела – это дела.– Подозрительно-о!

Неужели она уже поняла, что я избегаю её? Вполне возможно. Я и так плохо лгу, а она – слишком наблюдательная. Дальше она всё равно цеплялась, но я не уступил. А когда прозвенел звонок, я воспользовался этим как поводом и наконец смог уйти.

Но радоваться было рано. Я не верил, что она вот так просто сдастся. После уроков, на всякий случай, я решил быстро выскользнуть из класса, чтобы она не успела меня окликнуть. Но, как и ожидалось, стоило мне выйти, как она вылетела следом.

Чтобы проверить гипотезу «просто совпало», я специально пошёл не к шкафчикам, а в противоположную сторону. И что вы думаете? Она пошла за мной. Не просто «в ту же сторону» – именно за мной, держась позади.

Я понял наверняка: если так пойдёт и дальше, она точно со мной заговорит. Чтобы хотя бы немного увеличить дистанцию, я чуть ускорил шаг. И как будто в ответ – шаги позади тоже стали быстрее. Я спускаюсь по лестнице – она спускается следом. Я иду по коридору – она идёт за мной. Как ни пытался оторваться, как ни прибавлял скорость – она держалась так уверенно, что это уже начинало раздражать.

В итоге наша «быстрая ходьба» превратилась почти в спортивную ходьбу, и мы больше десяти минут молча носились по школьному зданию. Мы пролетали мимо встречных учеников под их подозрительными взглядами, словно они думали: «Что эти двое вообще делают?» Сначала мимо них с непонятной целью проносился я, а через пару секунд – точно так же, по той же траектории, проносилась она. Любой, кто это видел, явно не мог понять, что происходит. Впрочем, я и сам не понимал.

Наконец организм официально объявил дефицит кислорода, и я упёрся в предел. Я резко остановился и, смирившись, обернулся. Она стояла совсем рядом, слегка запыхавшаяся.

– Ха… я проиграл.– Хе-хе… значит, я выиграла.

Она то и дело давилась кашлем, несколько раз глубоко вдохнула, восстанавливая дыхание, а потом показала самодовольную улыбку победителя.

– Кстати… а почему мы вообще всё это время ходили кругами?– Вот это я тоже хотел бы знать.

Даже мне самому было смешно от того, насколько бессмысленно мы себя вели. И, похоже, увидев мою улыбку, она тоже чуть расслабила щёки.

– Ладно, так что? У тебя ко мне дело?– А, да! Продолжение разговора с обеда!

– Я же уже сказал: в выходные у меня дела, не выйдет.– Ммм! А куда делось правило «кто выиграл в спортивной ходьбе – того слушают»?!

– Я не помню, чтобы мы о таком договаривались.– О, как удачно! Я тоже не помню.

– Можно я пойду?– Нельзя-я.

И что мне теперь делать? Если я соглашусь – меня тут же отпустят. Но по правде… я не хочу давать ещё один повод стать ближе.

– Ну не обязательно же быть делам на этой неделе… просто давай ты тоже пойдёшь.– Ты настолько хочешь со мной подружиться?– Хочу!

Она сказала это без тени сомнения – и улыбнулась так по-детски честно, что у меня внутри снова поднялось то неприятное: страх перед её будущей смертью и чувство вины за то, что я пытаюсь её избегать. Я избегал её не потому, что она мне не нравится. Скорее наоборот – я признавал, что она удивительно притягательная. И именно поэтому пытался держать дистанцию: чтобы, когда я её потеряю, рана была хоть немного меньше.

– Слушай… совсем никак?– …Я подумаю.

Если думать о будущем, мне следовало бы стоять на своём до конца. Но даже понимая это, я всё равно не смог жёстко отказать. Её попытки сблизиться и мои попытки оттолкнуть – всё равно раскачивали меня изнутри.

– Ну-у, ответь сейчас! Ну же! Ответ давай!– …Уф. Ладно. Я пойду.

Я выдержал небольшую паузу и, наконец, кивнул, будто сдаваясь.

– Правда?! Ура-а! Я победила!

Честно говоря, я в очередной раз подумал: у меня слишком слабая воля. Впрочем, ей моя нерешительность была явно на руку – стоило мне согласиться, как она снова расплылась в победной улыбке.

– Тогда в эту субботу! Договорились!

То ли ей стало достаточно самой победы, то ли у неё и правда были дела – но она быстро убежала. Почему-то даже уходила она в том же «боевом» темпе спортивной ходьбы – и это было настолько странно, что я уже не пытался искать смысл. Может, ей просто понравилось ходить «как на соревнованиях».

Следующие несколько дней до выходных прошли на удивление спокойно. Она по-прежнему иногда подходила ко мне по причинам, которые я так и не мог понять, но это были лёгкие разговоры – пара фраз, не больше. В пределах терпимого.

Похоже, будучи «звездой класса», она физически не могла каждый день уделять мне столько внимания. На обед она меня больше не звала – ела с разными людьми, меняя «состав» почти ежедневно.

Я листал тетрадь предсказаний – и там за эти дни не было ни одного сна, где упоминалась бы она. Какая-то ерунда: про крик цикад, про телепередачу о здоровье… вообще ничего значимого. Настоящая тишина.

Утром – школа, манга. Пара слов с Такаси после тренировки. Обед – с Такаси. Днём – уроки «вполуха», потом домой. Ни кружков, ни подработки, до контрольных далеко – эта жизнь могла бы показаться скучной. Но мне было нормально. Именно такого спокойствия я и хотел.

И всё же… несмотря на то, что всё складывалось почти идеально, последние несколько дней я не мог внутри успокоиться.

Причина была мне ясна. Хаякава. На уроках, на переменах – я невольно следил за ней взглядом. Она очень много улыбается. Всегда. С кем бы ни говорила, ей будто действительно весело – и незаметно улыбается уже даже тот, кто рядом.

Иногда мне казалось: она так щедро раздаёт счастье окружающим, что просто израсходовала всё своё везение. Иначе то будущее… в него невозможно поверить. Каждый раз, когда я перечитывал запись в тетради, сердце начинало стучать неприятно, глухо.

Иногда наши взгляды пересекались – она смеялась, как обычно. Иногда она окликала меня в коридоре, когда мы проходили мимо. И каждый раз – каждый раз – в голове вспыхивала картина трагического конца, и из-за этого я не мог по-настоящему прожить даже то «мирное» настоящее, которое так хотел.

И вот так, незаметно, наступила суббота – день нашей договорённости.

Я открыл тетрадь предвидений, лежавшую на столе, и снова перечитал:

«Хаякава Айри признаётся мне в любви»

И тяжело вздохнул. Из-за этого я никак не мог настроиться. Раньше предвидения редко доводили меня до такого. Скорее наоборот – возможность заранее подготовиться делала тетрадь чем-то вроде талисмана. Поэтому я и носил её с собой даже на выход. И не только потому, что «успокаивает» – содержание такое, что нельзя позволить кому-то случайно заглянуть. Я всегда держал её при себе.

Травмы, простуды, неприятные события – если знаешь заранее, можно хоть как-то подготовиться. Тетрадь давала мне чувство безопасности. Но теперь всё иначе. С тех пор как я начал общаться с ней, моё сердце всё время в беспорядке.

Я слабонадеянно подумал: «Вот бы пошёл ливень, и всё отменили…» – но стоило открыть шторы, как меня ударило ослепительное солнце, льющееся прямой струёй. Я даже зажмурился. Пришлось смириться. Я сунул тетрадь в рюкзак и быстро собрался.

На улице было так жарко, что пот выступал мгновенно. Казалось, будто меня не просто припекает – будто я стою у открытого огня. Как и раньше, я купил билет на пустой станции, дождался поезда и поехал к месту встречи – на станцию Симонносэки. Наверное, приеду примерно к полудню.

Я вышел из вагона, прошёл через турникеты – и увидел, что трое уже ждут.

– Кохэй-кун, йо-хо-о!– Ты, как всегда, бодрая.– Ну да!

В отличие от меня, которому всё это было не в радость, Айри сегодня явно была в полной боевой готовности.

– Так, Айри, и куда мы идём? – спросила Сато.– О, тебе тоже не сказала?– Мне тоже, – добавил Такаси.

Похоже, нам сообщили только время и место встречи.

– Хе-хе-хе… сегодня мы идём вон туда!

Едва выйдя со станции, она указала на одно здание и торжественно объявила цель.

Это был объект, который знал любой житель Симонносэки: «Кайкё Юмэ-тауэр», морская «Башня мечты». Высота – 153 метра. С обзорной площадки видно и Ганрюдзима – остров, где якобы сражались Миямото Мусаси и Сасаки Кодзиро, и Фукуоку, и море Хибикинада.

Правда, для местных эта башня – просто часть пейзажа. Большинство приходили сюда хотя бы раз ещё в начальной школе на экскурсии. Скрывать до последнего «секретное место» было вроде бы и не нужно, но если учесть жару и то, что идти от станции всего пять минут – выбор оказался вполне разумным.

Мы без споров направились к башне, кинули в автомат триста иен и купили школьные билеты. А потом – лифт, и на тридцатый этаж, в смотровую.

– Давно тут не была… всё равно высокая…!

Добравшись, Хаякава первой выскочила в зал. Похоже, чтобы не мешать другим, она сдерживалась: прыгая от радости, говорила всё же не слишком громко – «на уровне общественного места».

Мы пошли за ней. Небо было без единого облака. Пейзаж из стеклянной смотровой был потрясающий. Слева – город Симонносэки, справа – море до самого горизонта, сверкающее на солнце, словно россыпь драгоценных камней. Зал был круглым, и, если пройти на противоположную сторону, открывался новый вид.

Мост через пролив Каммон, вдали – зелёные горы, типичные для Ямагути. По всему залу стояли подзорные трубы. Сато разглядывала пролив Каммон, а Хаякава, глядя на Ганрюдзиму, серьёзно сказала:

– Интересно, Мусаси там есть?«Его там быть не может», – хотелось ответить, но я промолчал.

Мы с Такаси тем временем просто побродили по залу.

– Эй, смотри, Кохэй, вон то – не твой дом?– Точно… тогда вон там – твой, Такаси?– Да ну… реально!

Неожиданно я понял: мне нравится. Гораздо больше, чем я ожидал. Я сам по себе человек без инициативы. Если бы меня не вытащили, я бы сюда не пришёл. И я снова подумал: её энергия – это не каприз, это достоинство.

Через какое-то время к нам присоединилась Хаякава, размахивая руками и разбрасываясь откровенной чушью:

– Мусаси был! И он был красавчик!

– А Кодзиро? – подыграл я.– Лысый!

Она с такой радостью начала «обсирать» Кодзиро, что я едва не рассмеялся. Слишком уж уверенно и метко это звучало.

– Так! А теперь идём на другой этаж!

– Подожди. А Сато где?– А-а… Манами… Она на другой стороне, но… э-э…

Редко, когда она – всегда улыбающаяся – делала такое выражение: будто и растерялась, и слегка устала от ситуации. Мне стало любопытно.

– Я её позову.– Я… я тоже пойду… на всякий случай…

Она шагала рядом, всё так же с этим странным лицом.

– О, вот она. Сато?

Сато с полной серьёзностью прильнула к подзорной трубе.

– …

Ответа не было. Она как будто реально «перешла» в мир по ту сторону линзы.

– …Это что такое? – шепнул я Хаякаве прямо в ухо.

– Это истинное лицо Манами, – прошептала она в ответ.

– Ничего не понимаю…

Сато так и не замечала нас. Наконец она оторвалась от трубы, на лице была… блаженная улыбка.

– Ах… всё-таки пролив Каммон прекрасен… Этот силуэт… эта форма… невозможно…

…Можно сделать вид, что я этого не слышал?

Нет, я не собирался осуждать чужие увлечения. Просто это было настолько неожиданно. Я всегда воспринимал Сато как «нормального взрослого человека», который сдерживает «ненормальную Хаякаву». И представить, что у неё есть такая сторона… я просто не мог.

– Ты… любишь пролив Каммон?– Я люблю мосты. Вообще все. Страстно.

– П-понятно…

Я вдруг вспомнил, как на экскурсии она говорила, что очень хочет на мост Тогэцукё. Оказывается, признаки были и тогда – просто я их не понял.

– Эм… Сато. Мы тут собрались перейти на другой этаж. Ты как?

– Можете идти вперёд, – сказала Сато. – Я ещё немного посмотрю.

Она снова, словно одержимая, прильнула к подзорной трубе.

– Л-ладно…

Лучше больше это не трогать. Пока моё представление о Сато окончательно не изменилось. Оставив её там, мы втроём спустились по лестнице. Двадцать девятый этаж оказался зоной отдыха: автоматы с напитками, столики – но вид оттуда ничем не отличался от тридцатого, поэтому мы спустились ещё на этаж ниже.

На двадцать восьмом, как оказалось, находилась так называемая «Святая земля влюблённых»: там стояло маленькое «святилище для удачи в любви», продавались любовные гадания и замочки-сердечки. Купленный замок, судя по всему, прикрепляли к решётке рядом.

– Интересно, почему именно замочки? – как бы между делом пробормотала Хаякава.

Ответ был написан на стенде.

– «Закрепив этот замок на решётке, вы «запираете» свои чувства к любимому человеку», – прочитал я.– О-о… тогда нам это не особо подходит! Такаси-кун, а у тебя есть девушка?– У меня девушка – бейсбол.– Ты сегодня тренировку прогулял, вообще-то!– Гх… тут мне нечем крыть…!

Кроме замков, на этом этаже был уголок для «памятных фото для пар» и место, где вешают таблички с желаниями.

– Смотрите! Тут кто-то на табличке оставил послание! «К Коки-куну… я тебя люблю»! Это что, безответная любовь? Красота… вот она, юность!

– Раз уж так, Хаякава, ты тоже что-нибудь напиши, – поддел я.– Некому писать вообще-то!

Мы осмотрели «святую землю» как могли, но поскольку у нас тут ни у кого нет пары, всё свелось к банальному «посмотреть».

Хаякава, смеясь, бросила напоследок:

– В следующий раз сюда придём, когда у нас появится кто-то важный!

На этом экскурсия по башне закончилась. Про «случай с Сато» говорить было нельзя – будто между нами возник негласный запрет. Поэтому мы просто ждали внизу, пока она сама не насмотрится.

– Дальше идём обедать! – объявила Хаякава, когда через несколько минут Сато к нам присоединилась.

Похоже, у неё было «место мечты»: она бодро махнула рукой – «за мной!» – и пошла широким шагом. Это было прямо напротив выхода из башни, в здании на той же территории. Она сказала, что где-то там есть шоколадный фонтан – такой, где шоколад течёт, как водопад, и можно окунать туда бананы или маршмэллоу. Именно ради этого она и затевала поход. Я, конечно, видел такое только по телевизору и в аниме, но от одного описания мне внезапно захотелось есть. Сладкое я не ненавижу.

Только вот… в здании, куда она нас привела, не было ничего похожего на кафе с фонтаном. Там было… заведение с сябу-сябу.

– Это что… очень тонкая шутка, где ты перепутала «макать фрукты в шоколад» и «макать мясо в кипяток»? – спросил я с ядом.

Она с таким видом, будто у неё выдернули вилку из розетки, медленно покачала головой. Похоже, расстроилась по-настоящему.

– Д-да потому что я давно сюда не приходила! Откуда мне знать, что тут всё поменяли?!

– Ладно-ладно, только не начинай внезапно злиться.

– Уггг…

В итоге мы пошли обедать в соба-лавку чуть подальше. Пока ждали еду, разговаривали обо всём подряд: о видах со смотровой, о «земле влюблённых» и прочей ерунде. Со стороны мы наверняка выглядели как дружная компания. Возможно, они сами так и думали. И только я один среди всех ощущал странную отстранённость – почти как будто я здесь лишний.

Башня мне понравилась. Это я мог сказать уверенно. Но одновременно я всё равно чувствовал тревогу от того, что провожу время с Хаякавой.

И когда мы смотрели на пейзаж, и когда она сказала «в следующий раз придём сюда, когда появится важный человек» – я всё время был таким.

Так нельзя.

– В следующий раз точно пойдём туда, где есть шоколадный фонтан! – радостно заявила она.

– …Ага, – ответил я.

И, глядя на её лицо, полное света и удовольствия, я принял решение. Сегодня – последний раз. Больше я никогда не соглашусь на её приглашения. Зато сегодня – сегодня я постараюсь дорожить временем с ними. Пусть это будет… расплата за вину. Если я не сделаю хотя бы так, я вряд ли смогу сохранить внутри хоть какое-то спокойствие.

Смотреть в лицо смерти, которая приближается к кому-то рядом… оказалось куда тяжелее, чем я представлял.

– Кохэй-кун, ты опять задумался?

Она, как всегда, идеально поймала момент и заглянула мне в лицо.

– Ага, извини. Немного.– И о чём сегодня думал?– О жизни.– АХАХА! Что-о?! – рассмеялась она так искренне, будто это было лучшим ответом на свете.

После этого я сам стал активнее участвовать в разговоре. Я не из разговорчивых – и если делить навыки на «умею / не умею», то беседы у меня точно во второй категории.

Но с Хаякавой разговор почему-то шёл удивительно легко. Если раскрутить причину до самого корня, становилось ясно: дело в ней. У неё в речи много вопросов.

– Кохэй-кун, ты нормально переносишь высоту?

Я отвечаю: «Нормально».

Даже если это сухой ответ, она тут же цепляет его и расширяет:

– Значит, с банджи-джампингом у тебя тоже проблем не будет?

– С банджи это другое. Не высота пугает, а мысль о том, что трос может оборваться.– Поняла… Ты ведь сразу начинаешь всё просчитывать, да?

Она умудрялась вплетать в разговор даже такие мелочи – и я понял: именно это и делает общение с ней таким плавным. Если она делает это специально – она ещё та интриганка. Но в её манере нет этой нарочитости. Никакой «игры». Чем больше я слушал, тем яснее осознавал: она стала популярной не случайно.

Раз даже такой, как я, способен считать разговор с ней интересным. Я изо всех сил старался не улыбаться слишком явно – просто из какой-то стыдливости: я не тот человек, который «светит улыбкой». Но если бы не это, я бы точно расслабил губы.

Мы доели – и я, сам того не заметив, уже ждал её следующего решения:

«Что дальше?»

С какого-то момента инициативу – куда идти, что делать – полностью перехватила она.

Нет, правильнее сказать: она держала её с самого начала.

– Отлично! Теперь идём в Модзико-Ретро!

– Неожиданный выбор.– Правда? – она лукаво улыбнулась.

Модзико-Ретро – туристическая зона в префектуре Фукуока, в городе Китакюсю. Симонносэки и Модзико находятся на краях своих префектур, так что расстояние между ними небольшое: с одного порта другой можно разглядеть невооружённым глазом. Проблема была в том, как добираться.

Есть поезд, есть паром, есть разные варианты…

Но я уже достаточно понял её характер и почти не сомневался, что она выберет.

– И как ты собираешься туда идти?– Конечно пешком.– Ну да… – только и сказал я.

Да, есть способ пересечь море пешком: по пешеходному тоннелю Канмон – «Канмон тоннеру дзиндо», который обычно называют просто «дзиндо», то есть «пешеходка». Длина тоннеля – чуть меньше километра. И в жаркий сезон идти туда и обратно… так себе удовольствие.

Но почему-то я и не собирался сопротивляться. Сегодня я решил: я во всём следую за ней.

Такаси, привыкший к движухе из-за клуба, и Сато, явно привыкшая к её выходкам, тоже не спорили. Правда, как ни странно, идти от района башни до входа в тоннель было куда дольше, чем пройти сам тоннель. Поэтому этот кусок мы «роскошно» проехали на такси.

Добравшись до «дзиндо», мы спустились на лифте вниз, в подземный уровень к входу в тоннель.

– Для тоннеля тут довольно светло!– Ну да. Он рассчитан на пешеходов.

Освещение отличное, пол светлый, желтовато-песочный – ноги видно прекрасно. Но «просторным» коридор точно не был. Дорога узкая: если четверо встанут в ряд – проход легко перекрыть. Потолок невысокий: если подпрыгнуть и вытянуть руку – почти достанешь. Из-за тесноты голос отдаётся эхом. И этот коридор тянется прямо, бесконечно прямо.

– Я первая!

Хаякава рванула вперёд. Шла почти спортивной ходьбой и время от времени оборачивалась, бросая на меня провоцирующие взгляды. Я воспринял это как вызов.

Ну хорошо. Приму.

Я догнал её – и она, с дерзкой улыбкой, ускорилась ещё сильнее. К счастью, в тоннеле почти не было людей. Можно было соревноваться хоть сколько угодно.

– Кохэй-кун, давай финишем пока сделаем границу префектур!– Давай.

Мы оставили Сато и Такаси далеко позади – и началась совершенно бессмысленная гонка.

Мы шли ровно. Она обгоняет – я обгоняю. И так по кругу, снова и снова.

Когда впереди показалась отметка границы, наш «поединок» стал только яростнее.

– …Неплохо, Кохэй-кун, – усмехнулась она, вытирая пот со лба сразу после финиша.

Она явно загнала лёгкие – кашляла и судорожно делала глубокие вдохи.

– Ты тоже, – ответил я.

Мы финишировали одновременно. Ни на долю секунды раньше – мы пересекли границу в один момент.

– «Н-н!»

Не знаю, что ей вдруг пришло в голову, но она неожиданно протянула ко мне руку.

– А?– Рукопожатие!– …Зачем?– Ты что, не знаешь? Спортсмены после матча пожимают друг другу руки!

Я-то не знал, что мы, оказывается, спортсмены.

– Ну же! Быстрее-е!– Ладно…

Поняв, что сопротивляться бессмысленно, я взял её за руку – и почувствовал тепло её разгорячённого тела. И почему-то именно в этот момент меня накрыло облегчением. А уже следом я понял почему. Она ещё жива. Я… я облегчённо выдохнул именно из-за этого.

Тепло, передающееся через ладонь, словно подтверждало: она живая. Она здесь. Она существует.

– Хе-хе… как-то неловко… будто мы за руки держимся…– …Это ты сама предложила вообще-то.– Прости-прости.

Она смущённо улыбнулась, даже не подозревая, что творится у меня внутри. И от такой улыбки мне самому становится неловко – будто это я краснею, а не она.

– Кстати… ты сильно кашляешь. Точно нормально? Может, отдохнём?– М, да… наверное. Давай чуть-чуть передохнём, пока Манами и Такаси догонят.

Мы остановились, чтобы подождать их – и устроили короткую передышку.

– Всё-таки… неожиданно, – сказала она, глубоко выровняв дыхание и вытерев пот.– Что именно?– Я думала, ты такое вообще не делаешь. Не ожидала, что примешь мой вызов. Ты прям… реально втянулся, да?

– Я вообще-то человек. Если что-то вкусно – я считаю, что вкусно. Если весело – я думаю, что весело.– Значит… тебе было весело?– В меру. Было бы ещё веселее, если бы ты проиграла и сделала обиженное лицо.– Ахаха! Ну и характер у тебя-а…

Она снова закашлялась и начала шлёпать меня по плечу. К тому моменту, как дыхание у неё успокоилось, к нам как раз подоспели Такаси и Сато.

– Ну вы даёте… вы слишком быстрые!– Прости-прости.– Ну что, Кохэй, ты победил?– Ничья.– Вы чем вообще занимаетесь?! В наказание – я сейчас ткну тебя своей колючей башкой!– Пощади.

Такаси не собирался щадить. Хаякава и Сато смотрели на этот цирк и смеялись от души. И мы снова пошли вперёд, уже по оставшейся половине пути.

Когда мы вышли из тоннеля и немного прошли, впереди наконец показался Модзико-Ретро.

– Даже издалека выглядит стильне-е-енько…– Ага.

Раз это порт, Модзико-Ретро тянулся вдоль моря: рядом с дорогой – вода, и, если случайно перелезть через ограждение, можно легко сорваться вниз. Говорят, в прежние времена Модзико был оживлённым местом международной торговли, и дух той эпохи там до сих пор чувствуется. Здания – с краснокирпичными стенами, в стиле западной архитектуры эпохи Тайсё. А ещё, по слухам, где-то там можно даже прокатиться на рикше.

Главная фишка Модзико-Ретро – ощущение, будто ты попал в другое время. Если совсем грубо, это «киношная деревня эпохи Тайсё», только не такая строго «музейная»: рядом спокойно может стоять современная кофейня. Но атмосферу это не портит – наоборот: для прогулки место идеальное.

Мы сразу начали обходить район: магазины, здания, улочки. Это чувство «необычного» было приятным – настолько, что мы фотографировали всё подряд. Гуляя под морским ветром, я вдруг заметил вывеску: «запечённое карри».

Мы только что немного побегали, желудок уже слегка пустой – а запах изнутри вообще бил прямо в мозг. Я встретился глазами с Хаякавой. Похоже, она подумала то же самое.

– Кохэй-кун…– Ага. Пойдём поедим?– Вот это да! Как ты умеешь!

И мы, будто нас затянуло, открыли дверь. Фирменное запечённое карри принесли быстро. По сути, это рис с карри, сверху щедро посыпанный сыром, который затем запекают в духовке.

Я попробовал – и вкус, который до этого дразнил одним только ароматом, наконец «попал» куда надо: мягкость расплавленного сыра идеально смешивалась с пряностью подрумяненного карри.

После еды мы снова пошли гулять: помогли туристам сфотографироваться, заглядывали в сувенирные лавки. Постепенно солнце стало клониться к закату, и мы заговорили о том, что пора возвращаться.

– А-а-а, было так весело-о! – Хаякава, шедшая впереди, подняла лицо к краснеющему небу над Симонносэки и потянулась всем телом.– Ну, судя по всему, ты довольна, – сказал я.

И тут Хаякава будто вспомнила:

– А, точно! – она обернулась. – Можно мы зайдём в магазин одежды? Раз уж так, давай выберем тебе одежду для школьной поездки!– Мне всё равно, но я, скорее всего, ничего не куплю.– Потому что тебе неинтересно?

Я кивнул. По моей одежде это и так было видно – объяснять даже не требовалось. Она сразу уловила моё полное безразличие к внешнему виду.

– Да это же расточительство! У тебя кожа хорошая, черты лица аккуратные – ты просто обязан хоть чуть-чуть следить за стилем!– Мне приятно, что ты так говоришь, но… я никогда не пытался «одеваться». Я даже не знаю, что мне носить. И как-то… сопротивление внутри.– Тогда я тебе сама выберу то, что тебе идёт!

– О, это идея! Отличный план, Айри, – тут же поддержал Такаси.– Я не поняла, но тоже за, – добавила Сато.

– …Что у вас за командная работа такая странная?

Так получилось, что трое внезапно решили заняться подбором одежды для меня.

– Если видишь камень, который можно отполировать – руки сами тянутся. Такова природа мастера, Кохэй-кун, – важно заявила Хаякава.– Сильно сказано.

То мы спортсмены, то мастера… у неё прямо насыщенная профессиями жизнь.

– Да не сильно! Пошли. Ну же, – она улыбнулась. – Ответ?– Ладно. Раз ты так настаиваешь – возражений нет.

Мы нашли подходящий магазинчик в торговом центре у станции Симонносэки – и началось «переодевание Кохэя». Я и так почти не интересовался одеждой, а ещё я человек пассивный – так что очень быстро превратился в манекен: мне просто вручали вещи, а я бесконечно уходил мерить. Кажется, если бы меня поменяли местами с витринным манекеном, никто бы даже не заметил.

– Поездка же осенью… значит, лучше с длинным рукавом? Ты мерзляк или тебе жарко?– Скорее мерзляк.– Тогда длинный рукав! Примерь вот эту белую худи. И ещё: аксессуары могут круто «дожать» образ. Браслет, цепочка…

– Прости… аксессуары у меня почему-то ассоциируются с «слишком развязным» стилем, так что… как-то неловко.– Правда? Ну… да, понимаю. Тому, кто никогда не наряжался, сложно сразу надеть что-то такое. Это как новичку в зале – сразу пытаться поднять тонну веса.

Тонну не поднимет даже не новичок, но я решил не цепляться – иначе разговор уйдёт в сторону.

– Тогда сегодня выберем только одежду! – бодро сказала она. – У тебя база хорошая, даже просто сменить вещи – и ты совсем по-другому выглядишь!– Ты всё-таки преувеличиваешь.– Вообще ни капли. Я правда так думаю.

Она улыбалась, но взгляд у неё был абсолютно серьёзный. Всегда так. Она может шутить как угодно, но никогда не врёт, чтобы принизить человека.

– Ладно. Тогда я это возьму. Можешь достать мой кошелёк из рюкзака?– Угу!

Хаякава, которая держала наши вещи на время примерки, открыла мой рюкзак.

– И… спасибо, – добавил я.

Я убедился, что Сато и Такаси рядом нет, и сказал это – и у неё руки замерли.

– Э?..– Ну… я просто…

Я не ожидал, что слово «спасибо» окажется таким неловким. Сказал – и тут же застрял, не зная, как продолжить. Но она не торопила меня. Просто ждала, пока я соберу мысли.

– Ты, наверное, и так знаешь… я человек без энергии. Почти никуда не выхожу. И уж точно не думаю об одежде. Поэтому сегодня всё было новым – и мне правда было… весело. Спасибо.

Если бы не это проклятое предсказание, я мог бы просто продолжать дружить с ней.

Сбивчиво, но я всё же договорил. Хаякава широко раскрыла глаза.

– К… когда ты так внезапно такое говоришь… даже я… ну… смущаюсь…

Я увидел, как у неё начинает краснеть лицо. Она всегда такая бойкая – и вот она реально растерялась. Только теперь до меня дошло, какую стыдную вещь я только что выдал.

– А, нет… забудь, пожалуйста…Почему-то и у меня щёки стали горячими.

– Э-э… кошелёк же, да? Подожди секунду!

Она попыталась «съехать» с темы и снова полезла в рюкзак. И именно в этот момент меня накрыло осознание: я совершил фатальную ошибку.

Почему я вообще отдал ей свои вещи?

Когда она открыла рюкзак, и её взгляд зацепился за то, что лежало внутри, сердце ударило тяжёлым, неприятным толчком. От стыда у меня голова не работала. Внутри было то, что нельзя показывать никому.

– О, Кохэй-кун, ты носишь с собой тетрадь? А что там написано? – сказала она и вместо кошелька достала… тетрадь с предсказаниями.

Плохо. Очень плохо.

Если это увидит кто угодно – неприятно, но пережить можно.

Но если увидит она – нельзя. Ни в коем случае.

Я попытался выхватить, но любопытная Хаякава не могла так просто это отпустить. Она открыла тетрадь.

И увидела.

«Хаякава Айри умрёт»

Ту самую строчку, которую нельзя было видеть никогда.

Это была катастрофа. В ту ночь, перед которой мы всей второй группой ходили гулять, я лежал на кровати и смотрел в потолок.

«Хаякава Айри умрёт».

То, что она собственными глазами увидела эту строчку, было не просто промахом – это был провал. Будто почувствовав, как я запаниковал, она там, на месте, даже не стала спрашивать про запись. И от этого было ещё страшнее. Наверное, решила, что это какой-нибудь жалкий, болезненный «дневник фантазий». Нормальному человеку и в голову не придёт, что там написано будущее. Она умирает. Она признаётся мне. С любой стороны – чистейший бред.

Если бы она подумала, что я просто странный, неловкий тип, – это ещё полбеды. По-настоящему пугало другое: а если вдруг, хоть на миг, она воспримет это как правду? По здравому смыслу – невозможно… но она ведь, к добру или к худу, совершенно не «как все».

Пока я ломал голову, на телефон пришёл вызов. На экране высветилось: [Хаякава Айри].

От этого совпадения по коже хотелось запустить мурашки.

Я потянулся к кнопке, но в последний момент замер. Я не понимал, как с ней говорить. Если она спросит: «Что это за тетрадь?» – у меня нет ответа. Но и игнорировать звонок было ещё хуже.

Почти наверняка она звонит из-за тетради. Обычно она мне не звонит. Мы обменялись контактами, и я сразу попросил: звонки для меня тяжёлые, пусть она звонит только если дело действительно важное. Значит, сейчас – важное.

Немного помедлив, я нажал «Ответить».

– …Алло.

– А, Кохэй?

– Да.

Её голос был… обычным. Совершенно таким же, как всегда.

– Внезапно, но… завтра приходи ко мне домой.

– Что?

Я переспросил – наверняка жалким, тупым голосом.

– Повторяю: завтра приходи ко мне домой.

– Зачем вдруг?..

– Ой, да ладно, ты же понимаешь. И тетрадь эту… не забудь, ладно?

– А… вот оно что. …Мне правда обязательно?

– Обязательно. Ты там понаписал: «я умру», «я тебе признаюсь» – и теперь сбежать? Не-а. Не прощу!

Мне нечего было возразить. Её логика была настолько железной, что с ней согласился бы любой.

Как обычно, она поднажала:

– Ну? Ответ?

– …Ладно.

Когда так выходит, я всегда говорю это. Точнее – меня к этому неизбежно подводят. Она хитрая. Именно когда знает, что я не смогу отказать, она и делает этот свой нажим. Выдавливает из меня вслух согласие.

– Умничка! Тогда завтра тоже приходи на станцию Симонносэки! Я тебя встречу!

И она повесила трубку. Теперь сбежать уже невозможно.

…И что мне делать?

Сказать ей прямо, что это предвидение, – страшно. Страшно даже представить: та самая, всегда светлая Айри узнаёт, что её ждёт. Но сказать: «Это всё моя фантазия», – тоже ад. Станет ли она слушать человека, который «фантазирует», будто популярная девчонка его любит… и ещё «умирает»? Тут даже она, наверное, отшатнётся.

У меня вырвался тяжёлый вздох.

На следующий день мы встретились на станции Симонносэки – и я пошёл к ней домой.

– Заходи, заходи!

– Я… извините за беспокойство.

Я тихо поздоровался в прихожей, и в глубине коридора открылась дверь. Оттуда вышла женщина с правильными чертами лица – словно Айри, только взрослая. Наверное, мама.

– Добро пожаловать! Так это ты – Айрин парень?

– Э…

Я машинально посмотрел на Айри. Она криво улыбалась – явно наслаждалась.

– Простите… это её шутка. Мы не встречаемся.

– Конечно, конечно, я знаю! Извини, просто захотелось чуть-чуть поддразнить.

…Понятно. Яблоко от яблони.

Но по тому, как она это делала, было ясно: она просто старается разрядить обстановку, чтобы я не зажимался. Я уже научился это понимать – по тому, как Айри общается с людьми.

Я ещё раз наклонил голову:

– …Извините за беспокойство.

Меня проводили в её комнату: розовые занавески, кровать, заваленная плюшевыми игрушками, а на учебном столе – целая россыпь фоток из будки с Сато. Айри взяла с угла стопки розовую подушку-сидушку и швырнула в меня, как сюрикен.

– Отличный лов! Садись куда хочешь!

– Комната такая девчачья… и хозяин у неё вот такой.

– Что-то сказал?

– Нет. Ничего.

Чтобы не выдать страх перед разговором, я бросил пару колкостей и сел у низкого столика.

– А, точно! Подожди минутку!

Она выбежала из комнаты, громко затопав. Через пару секунд подошли уже тихие шаги.

– Кохэй, у меня руки заняты… откроешь?

– Угу.

Я открыл дверь – Айри стояла с подносом: чай и сладости.

– Хе-хе-хе, пахнет вкусно, да? Эти печеньки я сама испекла!

Она расставила чашки и подтолкнула ко мне тарелку с печеньем в виде разных зверушек. Тёплое – значит, только что из духовки. Хрустящее, как и должно быть, и сладкое ровно настолько, чтобы не приторно. Вкус расползся по рту мягко и уверенно.

– …Очень вкусно.

– Да-а? Отлично!

Она с удовлетворением села напротив. Я вспомнил: кажется, она говорила, что мечтала стать кондитером. Для человека, который «мечтает», вкус был на уровне магазина. И именно ей, возможно, мне сейчас придётся разбить мечту окончательно. Сказать правду про предвидение или выкрутиться – ответа у меня всё ещё не было. И ждать она явно не собиралась.

– Ну что, давай. Покажи тетрадь.

– …Ладно.

Колеблясь, я протянул ей «тетрадь предвидений». Другого выхода не было.

Она стала читать с первой страницы, внимательно, не пропуская ни строчки. А у меня внутри всё скребло – как будто я стою на краю, где нельзя сделать шаг назад.

– Так-так… «На ужин будет гамбургер». «Ямада Сёго на уроке зевнул – учитель разозлился, одноклассники смеялись». …Понятно.

Она читала вслух по одной фразе. И наконец дошла до самого страшного.

– …«Хаякава Айри умрёт».

– …

– Это… дневник фантазий?

Если думать о ней – мне следовало бы сыграть клоуна и сказать: «Да». Тогда она бы не узнала. Тогда бы могла жить, не держа в руках эту тень.

Но она, не дожидаясь ответа, сама рассмеялась и продолжила:

– Шучу. Это же… всё про будущее, да?

– …Что?

Слова вышибли из меня воздух. Я не понимал, что говорить: отрицать, соглашаться – всё сломалось. Я открыл рот, но ничего не нашёл.

Айри посмотрела на меня, прищурилась с озорной улыбкой и, будто добивая, сказала:

– Попался! – и закинула себе в рот печенье.

…Я не успевал. Не понимал. Если она поняла, что это будущее, как она может смеяться? И с чего вообще она решила, что это «будущее», если там даже дат нет?

– …Почему ты думаешь, что это про будущее?

Я выдавил первое, что смог.

– А? Ну потому что там написано, что я умру.

Она говорила так легко, словно обсуждала вчерашний сериал.

– …Подожди.

Сердце ударило тяжело, как молот.

– Ты… ты знала?

– Что именно?

– Ну… что ты… в будущем…

– А-а. Да. Знала.

Она сказала это так, будто речь о чём-то очевидном, повседневном – и добавила всего одну фразу, почти не меняя тона:

– У меня, знаешь… болезнь сердца.

– Чт…

Я не успел осознать – а она уже спокойно, буднично стала объяснять.

– Примерно год назад, наверное… стало вдруг тяжело дышать, я пошла провериться – и нашли. Если оставить как есть, кровь нормально не гоняется, кислород по телу не разносится, в лёгких вода скапливается – ну, короче, всё плохо. Поэтому у меня кашель бывает, дыхание перехватывает… Сейчас я пью мочегонное, чтобы воду выводить, но со временем оно перестанет помогать… вот так.

– …А когда перестанет… что будет?

Айри рассмеялась и постучала ладонью по тетради.

– Ха-ха… ну так тут же написано, разве нет?

И, всё так же легко, будто произносила самую обычную фразу на свете, сказала:

– Я умру.

– …

– Удивительно, да? Когда нашли – сказали, уже поздно. Продлевать можно, вылечить нельзя. Сказали: ещё неизвестно, доживу ли до конца года. И врач был вообще ужасный! Я ему говорю: «Я хочу стать кондитером», а он мне: «Откажитесь». Представляешь? Мы с мамой потом дома вместе злились: «Ну и что за бестактность!»

…Я не мог выговорить ни слова. Я просто не понимал, что говорить. Её слова были тяжёлыми, как свинец – а голос, которым она их произносила, был слишком лёгким, слишком «не по делу». И от этого несоответствия меня путало ещё сильнее.

– Ну вот, как-то так… поэтому я поняла, что эта тетрадь – не просто твои фантазии, а то, что впереди действительно произойдёт».

Она беззаботно рассмеялась:

– Ух ты… Предвидение и правда существует. Круто.

Почему она может смеяться так, будто это её не касается? Может, она просто опустила руки. Я слишком хорошо знаю, что делает с человеком знание неизбежного будущего.

Я не стану писателем – и потому смирился, сдался, принял.Она не проживёт долго – и потому, наверное, тоже смирилась и приняла смерть.

Я самовольно приписал ей эти чувства… но следующие её слова сразу показали, насколько я ошибался.

– Прости, что вывалила на тебя такую странную историю. Но я сейчас счастлива. Так что не делай такое тяжёлое лицо!

Она улыбалась – как всегда. Так не улыбается человек, который просто «смирился и ждёт конца».

– …Тебе не страшно?

Я заметил, что сказал это вслух.

– Когда я увидел это предвидение, я… честно, растерялся. Мне стало страшно, что кто-то рядом со мной умрёт. Даже мне – и то так. А ты… ты же сама. Почему ты можешь держаться так уверенно?

– Да мне тоже сначала было… совсем плохо. Я в отчаяние упала. Но потом много чего случилось, и теперь я решила: жить так, чтобы не жалеть, – с поднятой головой. Чтобы быть готовой уйти в любой момент.

И снова – ни тени мрака на лице. Она всегда такая. Даже зная, что умрёт, она всё равно живёт – смело, в полный голос.

– …Ты сильная.

Это было искренне. Она совсем не как я, который просто всё бросил и от всего отказался. Мы знакомы близко совсем недолго, а я уже не раз ловил себя на том, что ей восхищаюсь. И рядом с ней я сам кажусь себе жалким.

– Раз уж так… можно я тоже спрошу?

– Да. Что?

– Почему ты стал таким… безразличным ко всему?

– …А, это. Ладно, отвечу. Теперь уже нет смысла скрывать.

Я попросил её открыть первую страницу предвидений. Там, кривым, злым почерком – будто я сам отказывался признавать правду – было написано:

«Я не смогу стать писателем».

– Вот и ответ.

В тот день я увидел сон: я – уже под тридцать – смотрю результаты конкурса, куда подал рукопись как «последний шанс в жизни». В списке победителей моего имени не было. Я молча закрыл страницу – и только это и осталось в памяти: я, закрывающий экран, как будто проглатывающий поражение.

– Иногда во сне я вижу будущее. Когда как: то часто, то редко. И почти всегда это ерунда – что будет на ужин или вроде того. Но иногда попадаются вещи, которые для меня важны.

– …Понятно. Значит, это и есть предвидение.

– Да. И по моему опыту: то, что я предсказал, никогда нельзя изменить. Даже самое мелкое. Но я пытался сопротивляться.

Я не хотел принимать, что писателем мне не стать. Поэтому я решил доказать, что будущее можно изменить – и стал упрямо ломать любые предвидения. Думал: если получится хоть раз, значит, можно переломить и главное.

Однажды я увидел во сне, что на ужин будут стейки – и изо всех сил пытался это отменить. В другой раз увидел, что упаду и поранюсь – и шёл так осторожно, будто по минному полю.

Я сопротивлялся всему подряд. Но ни разу – ни разу – будущее не изменилось. Как бы я ни дёргался, всё приходило ровно так, как было увидено. Чем больше я рвался, тем сильнее доказывал не «будущее можно изменить», а ровно обратное: оно не меняется.

И примерно тогда же я случайно увидел по ТВ школьника, который уже дебютировал как писатель. Он улыбался, весело рассказывал, как всё получилось – и во мне поднялась чёрная волна.

Я – сколько ни старайся – всё равно не стану писателем. А он – легко и просто уже стал. Это не разница таланта и не разница усилий. Это… разница судьбы.

В тот момент я понял: у кого-то с самого начала «прописано», что он добьётся успеха, а у кого-то – что нет. И как только я это понял, мне стало всё равно. Стараться стало… глупо.

Поэтому я начал вести тетрадь предвидений. Записывать будущее, смотреть на него со стороны, принимать – чтобы не думать. Чтобы не мучиться. Пока я жил «как написано», внутри было тихо. Пока я не узнал про твоё будущее.

– Вот почему у тебя всегда было лицо человека, которому на всё плевать.

– В целом верно, но звучит ужасно грубо.

– Аха-ха, прости-прости. Но тогда… ты избегал меня тоже из-за предвидений?

– Ты заметила.

– Естественно! Я не настолько тупая!

…Хотя, если она всё поняла и всё равно так настойчиво лезла – возможно, «тупость» тут тоже где-то рядом. Но я промолчал.

Вместо этого сказал честно:

– Я не знал, как с тобой себя вести. Я думал: если вдруг случится какое-то невероятное совпадение – и мы реально станем близкими… тогда, когда ты умрёшь, я не выдержу.

– Пф…

Она сдержала смешок – и выглядела так, будто ей… приятно?

– …Что?

– Прости. Мне просто… радостно стало. Значит, вот почему. Я думала, ты меня просто ненавидишь.

Она рассмеялась. И это даже помогло: я только что сказал довольно тяжёлую вещь, и то, что она не делает из этого похоронную тишину, – спасало.

– Если бы я мог тебя возненавидеть, было бы проще.

Проблема в том, что чем больше я с ней общался, тем сильнее она меня цепляла. С ней было свежо, шумно, ярко. А её улыбка каждый раз вызывала во мне странное чувство, которого я раньше не знал.

– Понимаю, почему тебе тревожно. Знать, что кто-то скоро умрёт, и при этом этот кто-то ещё и настырно к тебе пристаёт.

– Да я уже на «доброе утро» от тебя начинал философствовать.

– Ой, прости-и!

Она «извинялась» с лицом человека, который ни капли не жалеет – и тут у меня возник вопрос.

– Слушай… а твои окружающие знают про болезнь?

Я-то переживал именно потому, что знал про её смерть. Но по тому, как вели себя люди вокруг неё, ничего такого не чувствовалось.

– Ну, семья, конечно, знает. Учителя тоже.

– А Сато и остальные?

– Им ещё не говорила. Друзьям… ты первый, кому я сказала.

Значит, я не ошибался. Почему она никому не рассказывает? – я даже не успел сформулировать это, как она сама объяснила.

– Ты же начал думать, как со мной общаться, когда узнал, что я умру, да? Если я скажу в классе, может случиться то же самое.

– Понятно… тебя могут начать избегать.

– Не-не, не в этом дело… Ну, то есть неприятно, конечно. Но главное не это. Это мой эгоизм, но…

Она сделала короткую паузу.

– Я хочу, чтобы люди вокруг тоже жили с поднятой головой. А если они узнают, что я умру, они начнут мучиться, грустить, закапываться. Поэтому я стараюсь не говорить.

– …Я понимаю. Но если ты умрёшь, а они не будут знать, они же потом будут жалеть.

– Наверное. Поэтому я и стараюсь каждый день разговаривать со всеми по-настоящему. Чтобы никто не думал: «Эх, надо было с Айри побольше общаться».

И ещё, добавила она:

– Я много чего продумываю, чтобы даже без меня они могли идти вперёд.

– «Много чего» – это что?

– М-м… секрет.

И это было неожиданно: обычно она болтает всё подряд, даже если никто не спрашивал. А тут – прижала палец к губам и молчит.

– Ладно. Если ты так говоришь, я не буду выпытывать.

– Прости. И… есть ещё одна вещь, за которую я должна извиниться.

– М?

– Ну… это… как бы… э-э…

Похоже, речь о чём-то, что могло меня задеть. Она заметно нервничала: взгляд бегает, в рот летят печеньки одна за другой – очень узнаваемо.

– Скажи. Я не буду злиться.

– Это то, что обычно говорят люди, которые потом злятся…!

– Всё нормально. Мы уже столько всего друг другу сказали… после этого меня трудно удивить.

– Ну… да. Логично. Тогда…

Она встала, достала из ящика стола тетрадь и протянула мне.

– Вот. Это.

Я уставился – и не поверил глазам.

– На самом деле… я знала, что ты раньше писал рассказы. Ещё раньше.

Это была тетрадь, которую год назад – в день, когда я окончательно бросил мечту – я выбросил в школьный мусор. Внутри – тот самый «чёрный позор», мои тексты, которые я не хотел вспоминать.

– …Ты это читала?

– Конечно!

Вот оно. Худшее. Худшее из худшего. Такое чувство, будто мои голые фото выложили всему миру – только это в сто раз стыднее. Я сказал «не буду злиться», но от стыда у меня реально начинало плыть сознание. И вообще: как она могла это иметь, если тогда мы были в разных классах?

– …Ты… случаем не сталкер?

– Ну что ты, не выдумывай! Какой у тебя бурный мозг… Вот уж точно: владелец «тетради фантазий»!

– Это не фантазии. Это предвидение.

– Да-да, конечно, извините-е…

Она нарочно протянула это, а потом вдруг стала серьёзнее.

– Слушай, Кохэй-кун… ты помнишь, что год назад мы с тобой совсем чуть-чуть поговорили?

– Помню. Только о чём – уже не вспомню.

Неожиданно. Я и представить не мог, что она вообще это запомнила.

– А вот я с тех пор и подумала: хочу с тобой подружиться. А потом – через пару недель – я увидела, как ты с совершенно жутким лицом выбрасываешь вот эту тетрадь.

– И ты… заинтересовалась и достала её из мусорки.

– Ага. Подумала: это шанс узнать Кохэй-куна поближе.

Она смущённо улыбнулась.

– Поэтому прости. Когда я в книжном спросила: «Ты когда-нибудь писал романы?» – я на самом деле уже знала ответ. Просто спросила.

– Зачем так обходными путями?

– Ну потому что… мы наконец стали в одном классе во втором году, а ты превратился в «человека без энергии». Когда мы поговорили первый раз, ты был немного бодрее. Мне стало интересно – вот я и пыталась всё разузнать.

А-а… теперь всё встало на место. Поэтому она и стала так настойчиво со мной разговаривать. Подружиться с человеком просто потому, что «когда-то чуть-чуть поговорили» – это очень в её стиле. Видимо, так она и набирала друзей всю жизнь.

– Кто бы мог подумать, что у тебя такие… особые обстоятельства. Теперь я наконец всё поняла.

– Я тоже не думал, что ты больна. Ты всегда выглядишь такой бодрой.

– Но я же иногда кашляла, помнишь? И из-за давления по утрам тяжело вставать… поэтому я и опаздываю часто.

– …Так вот оно что. Сейчас тебе нормально?

– В последнее время более-менее. Но я уже в таком состоянии, что ухудшиться может в любой момент. Но знаешь что…

Она будто вообще не говорила о себе – смотрела только мне в глаза.

– Кохэй-кун… ты больше не пишешь?

– Не пишу.

Я ответил мгновенно, без единой паузы. Даже я, со своей вечной нерешительностью, здесь мог говорить уверенно.

– М-да… жалко… такая потеря…

– И где ты в моей истории услышала что-то, из-за чего «жалко»? Я же как ни бейся – всё равно не буду вознаграждён.

Она задумчиво промычала:

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но даже если ты не станешь писателем… я всё равно хочу, чтобы ты продолжал писать.

Она начала перелистывать тетрадь – страницу за страницей. Она была гораздо более потрёпанной, чем я помнил: то ли время так её съело, то ли она перечитывала её снова и снова.

– Я правда считаю, что эта история очень интересная.

– Это из вежливости?

– Нет. Искренне. Хочешь, я докажу?

– Как?

– Смотри.

Она закрыла тетрадь, зажмурилась – и начала наизусть читать то, что там было написано. Она хотела показать: «Я так много раз читала, что запомнила». Я понял это… и остановил её уже на трёх строчках.

– Всё, всё. Я понял. Верю. Хватит, пожалуйста.

И то, что она читала моё «неизбежно безуспешное» произведение, и то, что она ещё и вслух его произносит… было мучительно. Да, я понял, что ей действительно нравится. Но радоваться не мог.

– …Тебе настолько неприятно?

– Неприятно.

Детали я уже помнил смутно, но сюжет – да: типичная история про девочку с тяжёлой болезнью, которая успевает влюбиться, пока не умерла. И в самом конце, когда героиня уже не может скрывать чувства и всё-таки говорит: «Я люблю тебя», – там моя рука и остановилась. Дрянь, которую я даже вспоминать не хотел.

– Кохэй-кун… тебе надо жить с поднятой головой.

– Я не такой сильный, как ты. Я понимаю, что я жалкий. Но…

Есть в этом мире вещи, которые ты понимаешь – и всё равно ничего не можешь сделать. Её смерть. Моё будущее. Их не изменить. И мои чувства так просто тоже не перепишешь.

– …Ну да. С такими обстоятельствами… это не решается одним разговором. Понятно.

Мне показалось, что на долю секунды она чуть прищурилась – печально, почти незаметно. Но тут же снова улыбнулась, как обычно.

– Ладно! Тогда… пора собираться!

– Э? Куда?

– В смысле куда – на свидание, на свидание. Мы же сегодня об этом договорились!

Странно. Я не помню, чтобы мы о таком договаривались. И вообще – я же решил, что «вчера» было в последний раз. Сегодня я пришёл не гулять.

– Кохэй-кун… ты опять пытаешься меня избегать, да?

– Хорошо читаешь.

Я признался честно. Мечту, которую нельзя осуществить, и жизнь, которой почти не осталось – формы разные, но суть одна: не вознаграждается. Мы как будто похожи. И скрывать тут уже нечего.

– Я не хочу становиться с тобой ближе.

– А я хочу становиться с тобой ещё ближе и ближе.

Мы вроде бы «похожие», а мнения – абсолютно противоположные.

– Ты избегаешь меня потому, что если мы станем ближе, то, когда я умру… тебе будет ещё больнее?

– Да. Стыдно, но да. Хотя, кажется, уже поздно. Я и так…

Я уже не могу воспринимать её как «просто одноклассницу». Одной мысли о её смерти хватает, чтобы грудь сжимало так, будто это у меня болезнь сердца. Если я ещё сильнее признаю, насколько она мне нравится – я реально могу не выбраться. Я хотел, чтобы она хоть чуть-чуть представила мою тревогу.

– Слушай… а если бы у тебя исчез кто-то из семьи или самый близкий друг – что бы ты делала?

И почему-то она на секунду застыла.

А потом спросила в ответ:

– Тогда встречный вопрос. А ты что бы делал, Кохэй-кун?

– Думаю, я бы не смог прийти в себя.

– …Нормально.

– Вот поэтому я и мучаюсь.

Я машинально откусил печенье – и вдруг заметил: её лицо потемнело.

– …Кохэй-кун, ты всё-таки… уже не такой, как тогда.

– Как тогда?..

– Нет, ничего. Забей.

Я не понимал, что она имеет в виду. Не понимал, почему она так смотрит. Но одно я чувствовал точно: она ещё что-то скрывает.

Это ощущение было очень странным. Как будто ответ на её тайну… у меня уже есть, но я его почему-то не вижу. Будто он прямо рядом – и всё равно ускользает.

Что это вообще за чувство?

– И кстати, ответ на тот вопрос – про «если исчезнет близкий человек»…

Её голос стёр мои мысли. Она тихо вдохнула, снова вернула выражение лица – и улыбнулась тепло, как весеннее солнце.

– Я всё равно буду жить… с поднятой головой.

– …Я так и думал, что ты это скажешь.

И снова – это странное чувство. Будто я забыл что-то очень важное. Но как ни пытался – не мог вспомнить.

– Я хочу, чтобы ты тоже так жил. Даже если тебе будет больно из-за меня… я хочу, чтобы в конце ты всё равно смог поднять голову.

«Жить с поднятой головой» – похоже, это её главный принцип. Она повторяет это снова и снова. Я снова почувствовал уважение к ней… и всё равно остался собой.

– Это трудно. Большинство людей не такие сильные, как ты. Если бы «стать сильным» было так просто, все бы жили с поднятой головой. Если бы «измениться» было так просто, все бы давно изменились.

Если бы можно было меняться одним желанием – никто бы не страдал. Все знают: хочешь хороший вуз – учись. Хочешь мышцы – тренируйся. Хочешь здоровье – следи за едой.

Все знают. Но делает это – меньшинство. По городу не ходят сплошные «качки», а фастфуды всегда полны людей.

Человек слаб.

То, чего она от меня хочет, – для меня слишком тяжёлое.

– Тогда… как ты думаешь, Кохэй-кун? Что должно произойти, чтобы ты смог жить с поднятой головой? Чтобы смог прийти в себя даже после того, как меня не станет?

И она смотрела на меня – ожиданием, надеждой – до конца.

– Не знаю, смогу ли я «прийти в себя», но… если я исполню мечту… если стану писателем… наверное, жить станет хоть немного легче.

И я же понимаю, что эта мечта невозможна. Именно поэтому я и стал таким безжизненным.

– То есть… если бы будущее можно было изменить, ты снова начал бы писать, да?

– Да. Хотя… то, что будущее не меняется, уже доказано.

– Ф-ф-ф…

Она будто услышала только моё «да» – и с победным «Отлично!» резко вскочила.

– Тогда я тебе докажу, что будущее можно менять!

Она ткнула меня в одну запись в тетради с предсказаниями.

«Хаякава Айри признаётся мне, что любит меня».

– Слушай внимательно. Дальше мы будем становиться ближе. Возможно, я и правда начну тебя любить. Но я обещаю: что бы ни случилось, я никогда не признаюсь. Я буду сопротивляться этому предсказанию до конца.

– То есть если тебе удастся изменить будущее, ты требуешь, чтобы я снова писал?

– Именно!

Это было настолько в её стиле, что даже спорить не хотелось. Логика – кривая, всё построено на «а давай сразу так», но… мне не хотелось это отвергать. Не хотелось. Она несёт куда более тяжёлое «будущее», чем я, и всё равно думает обо мне. Значит, и я должен ответить.

– Ну что, ответ?

– …Ладно. Договорились.

– Йес!

Я, конечно, не верил, что это будет просто. Я согласился не потому, что её рассуждение было железным… а потому, что меня поразило то, как она живёт. И, может быть… где-то внутри я всё же надеялся. Что её сила воли – её умение держаться перед лицом смерти – вдруг и правда сможет сдвинуть будущее. И если так… тогда, может быть… и её смерть тоже…

– И ещё! С этого момента запрещаю тебе меня избегать! Я понимаю, что тебе страшно сближаться… но ты тоже пойми меня. Я хочу стать с тобой ближе. И я хочу, чтобы ты научился жить с поднятой головой.

– …Хорошо. Я понял.

Сопротивление никуда не делось. Я всё такой же. Просто… я решился поверить ей.

– Отлично! Тогда выходим! Ну-ка, ответ!

Она, как всегда, вымогала вслух «да» – и я, как всегда, уступил.

Мы пошли в океанариум, довольно далеко от станции Симонносэки. Официально он назывался «Кайкёкан» – и, как и Модзи, стоял у самой воды: прямо рядом с зданием плескалось море.

Последний раз я был здесь, наверно, в начальной школе. Внутри почти ничего не изменилось: в целом темновато, прохладно – приятно.

– Итак… зачем мы здесь?

– Просто погулять. Я хочу успеть побывать в разных местах – пока у меня есть время. Сейчас я могу это сказать вслух.

– Поэтому ты таскала нас и на башню, и в тоннель…

– Ага!

– …Ясно.

«Оставшееся время». Она произнесла это спокойно. И при этом только что сказала, что «изменит будущее» – но даже в её словах смерть уже стоит как базовая данность. Если ты говоришь «я изменю будущее», то хочется, чтобы ты имела в виду всё, включая это.

Но сейчас не место для тяжёлых разговоров. Она хочет радоваться – значит, я должен ей в этом помочь. И, если честно, мне самому хочется. Мы поднимались по чёрному эскалатору на второй этаж. По стенам светились неоновые силуэты рыб – из-за темноты всё это выглядело как аквариумный планетарий.

– Красиво… но я вообще не понимаю, что это за рыбы.

– Забавно, я тоже.

– Аха-ха! Мы с тобой вообще безнадёжны!

Я согласился: «угу», и она засмеялась ещё сильнее. От её улыбки реально становилось легче – как будто весело становилось само собой.

На втором этаже мы пошли по маршруту экспозиции.

– Смотри, Кохэй-кун, этот рыбик выглядит вкусно! И вон тот тоже!

– «Вкусно»?..

Она что, перепутала океанариум с суши-баром?

– Ну… я просто проголодалась. Мы ведь ещё не обедали, да?

– И правда.

Пока она не решила нырнуть в аквариум и попробовать кого-нибудь «на вкус», я предложил пойти в ресторан внутри океанариума.

– Давай поедим побыстрее – и займём места на шоу.

– Давай!

Как раз по громкой связи объявили, что через полчаса будет шоу дельфинов. И поесть, и дождаться – идеально. Ресторан был на первом этаже. Рядом стоял огромный макет скелета синего кита – метров двадцать пять, не меньше.

– Если такого встретить в море – страшно будет… это же вообще не животное, а монстр!

– Ну да. Тебя он бы проглотил одним махом.

– А вот и нет! Основная еда китов – планктон! Людей они не едят!

– Откуда у тебя этот… абсолютно бесполезный багаж знаний?

– «Бесполезный» – это грубо! Он нужен, чтобы побеждать тебя в спорах и заставлять страдать. Ну-ка, покажи лицо проигравшего!

– Ха-а…

Я нарочито тяжко вздохнул – и «проигравшее лицо» появилось у неё.

– Вот так ещё обиднее, вообще-то!!

– Поэтому я так и сделал.

– Ужасный человек…

Пока препирались, мы дошли до ресторана – и там я реально завис. Перед нами были… дельфины. Конечно, за стеклом. Часть стены выходила прямо в бассейн, и за «окном» дельфины лениво плавали. Мы здесь убиваем время до шоу – и они, похоже, тоже. Айри была в восторге: щёлкала фотки одну за другой.

– Потом пришлёшь мне тоже.

– Легко. Ты дельфинов любишь?

– Вообще-то да. Стыдно признавать, но… я люблю милых существ.

– Ого! Тогда мне тебе и селфи свои прислать?

– Тебе самой не стыдно это говорить?

– Конечно стыдно! Капец как!

Но всё равно говорит – потому что смутить меня для неё важнее стыда. Если честно, этот её детсадовский, лёгкий стиль мне не противен. Я так не умею – слишком стесняюсь. Наверное, поэтому во мне и есть к этому странная зависть… почти восхищение.

Я не говорю этого вслух, но мне в ней это нравится.

После обеда мы поднялись на второй этаж, к арене шоу. Пространство было широким – чтобы дельфины могли выпригивать высоко, а крыша закрывала лишь часть площадки: если поднять голову, видно небо.

– «Осторожно: брызги»! Давай сядем впереди и будем мокрые по-настоящему!

– Ладно. Сегодня жарко – даже хорошо.

Мы сели в самый первый ряд. Перед нами был низкий бортик, за ним узкий проход – и дальше вода. Вышел тренер с микрофоном, и шоу началось.

Брызги были такие, что я заподозрил: это не «может попасть», это специально так задумано – чтобы обливать людей. Каждый раз, когда Айри визжала от счастья, мы становились всё более мокрыми.

Дельфин идеально пролетал через подвешенное кольцо, морской лев катил мяч носом – всё выглядело так отточено, что, скажи мне кто, что внутри костюма сидит человек, я бы поверил. Я мельком посмотрел на Айри, которая всё время пищала… и подумал: эти дельфины, возможно, умнее её.

– Ох… это было мощно!

Когда всё закончилось, она довольно потянулась, достала из сумки два полотенца и протянула мне одно.

– Держи, это тебе.

– Неплохо ты подготовилась. То есть ты изначально планировала промокнуть?

– Конечно. В моём плане нет дыр.

– Твой самодовольный вид бесит… но да, план идеальный. Спасибо.

Мы вытерлись, а остальное решили высушить на себе – на такой жаре это оказалось даже приятно. Шоу было классным, день – насыщенным.

– Знаешь… иногда в такие места тоже стоит ходить.

Я вышел из океанариума и пошёл рядом с ней.

– Ага! А то минуту назад ты ещё сопротивлялся!

– Потому что я не хотел становиться с тобой ближе.

– Если выдернуть только эту фразу, звучит так, будто ты меня ненавидишь. Может… ты правда меня ненавидишь?

– Нет. Раз уж мы честно говорим… мне с тобой, вообще-то, довольно весело.

Сказал – и сам смутился. Я не люблю такие вещи произносить, но я слишком долго был с ней холодным, и мне хотелось хоть немного снять её тревогу. Она на секунду растерялась, а потом вцепилась в меня всем телом.

– Ещё раз! Скажи ещё раз! Повтори, пожалуйста! Добавки!

– Нет. Один раз – и всё.

– Тебе со мной что? Весело? Ну-ка, скажи!

Она ухмылялась так, что мне стало вдвойне стыдно. Ни за что не повторю.

– Скажи-и!

Она даже попыталась рукой приподнять мне подбородок, чтобы «заставить» произнести.

– Не лезь. И не прижимайся. Тут люди.

Мы немного поборолись: я отталкиваю – она не сдаётся.

Положил этому конец голос старенькой пары, проходившей мимо:

– Ох, как мило… молодость…

Мы оба поняли, как это выглядит со стороны, и мгновенно отскочили друг от друга – стыдно стало так, что уши горели.

– …Это всё из-за тебя.

– …Я не виновата! Это ты виноват, что не повторяешь!

– Ладно. Тогда ещё раз. Один. Мне с тобой весело.

Я отдельно подчеркнул: один раз.

– Довольна?

– Ага! Надо будет потом записать это в дневник, чтобы не забыть!

– У тебя есть дневник? Не знал.

– Хочешь почитать?

– Нет, не особо.

– Я так и знала! Но даже если бы захотел – всё равно не покажу!

Если не покажет – зачем спрашивала? Но это уже «слишком логический» вопрос. С ней разговоры часто бессмысленны – и как раз поэтому мне легче.

– Ну всё. Время позднее – я поеду домой.

– Уже скоро ужин. Я провожу тебя до станции!

– Спасибо.

До Симонносэки мы шли молча, лениво глядя в небо и на машины. Мы не говорили ни о её смерти, ни о том, что я не стану писателем. И это было не «неудобное молчание» – скорее, попытка прожить этот момент полностью.

Возможно, её способ жить уже начинал заражать и меня. Но у станции она неожиданно сама сломала это молчание.

– Слушай…

Она остановила меня, когда я уже собирался пройти через турникеты.

– Что?

– Я серьёзно про обещание. Я обязательно заставлю тебя снова писать. И я не признаю будущее, где ты не станешь писателем.

Ни шутки, ни привычной лёгкости – только чистая решимость. И я понял: я обязан ответить так же честно.

– Я тоже обещаю. Если будущее изменится… я обязательно снова начну писать.

Я посмотрел ей прямо в глаза – и она подарила мне самую яркую улыбку за весь день.

– Ура! Я буду ждать день, когда снова смогу читать твою историю!

И я прошёл через турникеты.

Я – слабый. Я не смог изменить судьбу, сколько ни пытался. Но она… вдруг она сможет. Эта надежда уже поселилась внутри.

Той ночью я почему-то открыл тетрадь.

Обещание ещё не исполнено. Но мне захотелось впервые за долгое время снова взять ручку. И как только я поднёс её к бумаге, я почувствовал, как ускоряется пульс.

Это бессмысленно. Это не принесёт награды. Сколько ни пиши – всё равно не будет смысла. Казалось, сердце буквально кричит это.

«Я люблю тебя».

Я заставил себя игнорировать этот шум внутри и переписал на бумагу одну-единственную фразу – последнюю реплику из той истории, которую писал раньше. Сцена, где больная девушка признаётся герою. И по сюжету она умирает сразу после.

Я собирался продолжить. Но сколько ни прошло времени – ручка так и не коснулась бумаги.

Я невольно наложил образ героини на Айри… и понял, что не выдержу писать смерть своими руками. Пульс становился всё быстрее.

И сколько бы я ни сидел, дальше я не смог дописать ни единой буквы.

После того как мы узнали секреты друг друга, наши отношения немного изменились. Я перестал избегать её. Точнее – в этом больше не было необходимости. Она поклялась, что станет ближе со мной и при этом будет сопротивляться предсказанию, а я это принял.

Поэтому я перестал отказывать на её приглашения. Мы всё чаще уходили после уроков вместе, а по выходным – хоть у меня и не было никаких дел – всё равно куда-то выбирались вдвоём.

Если коротко описать то, что между нами сейчас, то это было похоже на «друзей, которые делят общий секрет». Она продолжала вываливать на меня свои внезапные безумные идеи, мотать мне нервы – и я, со своей стороны, начал… получать от этого удовольствие.

Хотя, чем ближе мы становились, тем сильнее внутри рос страх расставания. Он никуда не исчез. И всё же во мне оставалось другое чувство: даже так – я всё равно хочу быть рядом с ней. Поэтому я решил прислушаться к этой части себя. Тем более что она тоже этого хотела.

В один из понедельников, когда я пришёл в школу, она, как обычно, подлетела ко мне первой.

– Кохэй-кун, доброе утро! Со вчерашнего дня не виделись!

– Доброе. Ты сегодня рано. А я всё ещё не выспался – усталость не отпускает.

Вчера мы снова вдвоём бесцельно бродили вокруг станции Симонносэки.

– Э-хе-хе… Я ведь сильна только одним – здоровьем!

Сказала она и, как всегда, гордо расправила плечи, усевшись на место передо мной.

– …Ну да. Быть бодрой – это хорошо.

Я произнёс это как согласие, но её «бодрость», скорее всего, уже не принадлежала её телу. И как подтверждение, после смеха она несколько раз закашлялась.

Она точно, неизбежно движется к смерти.

– Не делай такое тревожное лицо. Я ещё в порядке.

– …Угу.

– О, что такое, Айри, простыла? До поездки в Киото вылечись, а то – как поедем!

– Оставь, всё будет нормально! Быстро поправлюсь!

При Такаси и Сато она всегда держалась бодро. И только я один знал: этот кашель – не простуда. Поэтому я не мог ни возразить, ни разоблачить. Я мог только молча копить тревогу.

– Итак! В конце следующего месяца у нас промежуточные тесты. И вы, конечно же, понимаете, о чём я думаю, да?

В начале октября, когда жара уже спала, мы, как обычно, вчетвером обедали, и она внезапно объявила это.

– О занятиях вместе, да?

– Молодец, Кохэй-кун, соображаешь! Значит так: на выходных – учимся вчетвером!

– Учёба продлится минут тридцать, а дальше всё превратится в болтовню.

– Молодец, Кохэй-кун, соображаешь! Значит так: на выходных – учимся вчетвером!

Она повторила слово в слово. Похоже, это было не приглашение, а приказ.

– Ладно. Я приду. А вы?

– Я тоже могу.

– Я тоже. Всё равно придётся Айри объяснять – она же моментально начинает халтурить.

– Понятно… Сато у нас человек терпеливый…

– Ага. Я уже привыкла.

Я слышал, что Сато давно следила за её учёбой. Она даже пробормотала: «Год назад она ещё была прилежной, а сейчас – вообще никак».

И как только я услышал «год назад», почти сразу всё понял. Мы встретились взглядами с Айри, пока она жевала бэнто. Она едва заметно прищурилась и улыбнулась – так, чтобы понял только я. Слов не было. Но смысл был очевиден.

Для неё, у которой нет будущего, учиться ради будущего – бессмысленно. Значит, это не учёба. Это «учёба» в кавычках – просто повод собраться и оставить воспоминания. Именно этого она хочет. И я решил: я этому отвечу.

В выходные мы собрались у неё дома.

– Мам! Гостям – чай и сладости!

– Слушаюсь, госпожа Айри! Сейчас принесу!

– Спасибо! Обожаю тебя!

Пока я в прихожей наблюдал их тёплую возню, а потом поклонился её маме, та мягко улыбнулась:

– Спасибо, что всегда дружишь с Айри.

Нас провели в комнату, и Айри, как и в прошлый раз, села за низкий столик, поставив перед нами домашнее печенье. Это должно было означать начало учёбы… но, разумеется, никакой учёбы не было.

Комната наполнилась смехом – совершенно не похожим на атмосферу серьёзных занятий. Мы принесли тетради и ручки для приличия, но они так и не пригодились: в какой-то момент всё стало просто «альбомом для каракуль Айри».

Ей невероятно понравилась игра «рисуночная цепочка слов» – типа «рисованный сиратори». Рисуешь, например, «собаку», следующий рисует слово на последнюю букву, допустим «мягкая игрушка» – и дальше уже на «а» (по-японски, конечно – прим. пер.).

Фишка в том, чтобы угадать, что именно изобразил предыдущий игрок. И мне, как человеку, который ходил сразу после «самозваного гениального художника» Хаякавы, приходилось мучительно расшифровывать её невнятные шедевры.

Да она явно специально рисовала так, чтобы я страдал. Когда мы выбирали порядок, она без стыда сказала: «После меня – Кохэй-кун», и по её лицу было видно, что это чистой воды издёвка. И вот сейчас передо мной был рисунок какого-то жуткого существа с тремя глазами.

– …Ты ведь даже не пытаешься сделать это разгадываемым, да?

– Ты хочешь сказать, что не понимаешь искусство госпожи Айри?!

– Не понимаю.

Её так веселило, как я мучаюсь, что она улыбалась так широко, будто у неё сейчас щёки треснут. Из вредности я в ответ нарисовал Такаси такую же крипоту, но Такаси просто не умеет рисовать, так что дальше страдала уже Сато – она реально схватилась за голову. Возможно, мозг мы напрягали больше, чем на настоящей учёбе.

Потом мы сходили в супермаркет за снеками и соком, вернулись, поели – и тут же залипли в новые игры: «семь» (нанабэ), «богач/нищий» и так далее. И каждый раз почему-то выходило так, что после её хода ходил я – то есть я постоянно оставался её «мишенью».

Но я тоже не собирался быть грушей. В «семёрке» я случайно увидел часть её карт – и воспользовался этим, чтобы специально блокировать нужные числа.

В итоге она первой вылетела и, ругаясь, хлопнула ладонью по столу:

– Тьфу! Да ну нафиг такую игру!

Сато пару раз пыталась напомнить: «А учиться-то будем?» – и мне было неловко… но «дуэль» между мной и Айри продолжалась до самого вечера. Сато, видимо, махнула рукой и с какого-то момента просто молча играла с нами. Прости.

– Уже поздновато… Давайте приберёмся?

Когда мы немного выдохлись, Айри посмотрела на часы с лёгкой тоской – как будто не хотела, чтобы день заканчивался. Я тоже взглянул: было уже за семь вечера, и на улице стемнело.

– Кохэй-кун, решающий матч – в поездке.

– Отлично. Я снова выбью тебя первой.

– Пожалуйста, не делай так. Это реально мерзко.

– В соревновательных играх правильно делать то, что бесит соперника.

– Гррр…

Она нарочито «злится», но аргументов не находит, и в конце концов выдает:

– Ну что, сегодня мы классно позанимались!

– Айри… мы вообще не занимались.

Сато сказала за меня, и Айри тут же подавилась своей же попыткой уйти от темы.

– И как ты собираешься не остаться на второй год?

– Тогда я стану милой младшей, и ты будешь меня баловать. Сэмпа-а-й!..

– Ладно. Но тогда будешь со мной на «вы» и вежливо, как положено младшей.

– Э-э… это… Ну ладно. В следующий раз правда будем учиться…

– Умница.

Сато закончила собираться и взъерошила Айри волосы. Мы немного постояли, наблюдая, а потом втроём пошли к станции. По дороге фонари мигали, освещая улицу рывками.

В какой-то момент Такаси сказал, что у него дела, и ушёл, оставив нас с Сато вдвоём. И вот тут стало неловко: она тихая, спокойная – и рядом с ней я внезапно перестал понимать, о чём вообще говорить.

– Кстати… Кудо-кун.

– М?

К счастью, разговор начала она сама.

– Я хочу кое-что обсудить… можно?

– Конечно. Что?

– Это про Айри…

Она шла, глядя в ночное небо, и запиналась. В её дыхании было что-то мутное и тяжёлое – совсем не такое, как чистый холодный воздух октября. Мы несколько секунд молча шли рядом, будто она подбирала слова.

– …Может, я себе накручиваю, так что слушай вполуха, ладно?

Она сделала паузу и всё же сказала:

– Мне кажется… у Айри есть какой-то секрет.

И в этот момент я чуть не дёрнулся. Сердце на секунду провалилось. Я сжал губы и постарался не выдать лица, просто ожидая продолжения.

– Я подумала… ты, может, что-то знаешь.

– Почему я?

– Потому что вы в последнее время слишком близко общаетесь. Ты замечал? Со стороны вы выглядите как пара. В классе даже слухи уже идут.

Я этого не знал – вернее, мне было всё равно до таких вещей. Я просто… не обращал внимания. Сначала я ещё переживал из-за взглядов одноклассников, но после того как узнал её тайну, мне стало всё равно, что они о нас думают. По сравнению с тяжестью её болезни внимание окружающих – сущая мелочь.

– Да, с Хаякавой мы в последнее время правда часто вместе. Но мы не в таких отношениях. Лучше скажи: почему ты решила, что у Хаякавы есть секрет?

Я возвращаю разговор в нужное русло. Секрет, о котором говорит Сато, вполне может быть связан со смертью Хаякавы.

– Ну… понимаешь… Айри ведь всегда такая бодрая, да?

– Угу.

– Это так было всегда, но… в последнее время с ней что-то не так. Она по-прежнему бодрая, но… то будто другая бодрость. Не знаю… Я плохо объясняю, прости. Но она точно изменилась. Раньше она никогда не опаздывала.

Вот оно. Сато не попала прямо в точку, но ухватила её тайну в форме смутного ощущения.

– Ничего, я примерно понял. А это когда началось?

– Примерно год назад.

– Понятно…

…Почему-то, услышав это, я вдруг почувствовал радость. Скрывать, что жить осталось совсем недолго, и делать это до конца – на такое способен только человек с железной волей, вроде неё. Но из-за этого почти никто вокруг не замечает перемен. Может, я и сам где-то внутри чувствовал от этого одиночество или даже злость.

Как бы она ни пыталась скрывать – чтобы никто не заметил, что жизнь подходит к концу… это слишком пусто и жестоко. Получается, никто не знает её настоящей.

– Кудо-кун, у тебя нет никаких догадок?

Она правда обзавелась отличным другом. Наверное, это тоже результат её характера. Но… прости. Я не могу сказать Сато ничего.

– …Не знаю. Она не похожа на человека, который носит секреты в себе. Извини, что не помог.

Я не имею права раскрывать правду. Это будет мешать ей жить так, как она решила – гордо, с высоко поднятой головой.

– Понятно… Значит, я и правда себе накрутила. Извини, что заговорила об этом.

– Не извиняйся. Ты очень заботишься о друзьях – это здорово.

– Правда? Спасибо. Кстати… Кудо-кун, ты сам в последнее время как будто изменился.

– Изменился? Я?

– Да. Ты стал чаще улыбаться.

И она улыбнулась так ярко и тепло, что на секунду напомнила мне Хаякаву.

– Не знаю… я сам не замечаю.

– Да нет, точно. В начале, когда мы только стали одной группой, ты был такой… застенчивый. А сейчас ты и подыгрываешь, и в тему вставляешь.

– Я просто подстраиваюсь под Хаякаву.

– Вот именно! Значит, улыбок стало больше. Если ты можешь подстроиться под Айри – значит, ты бодрый. А бодрость – это хорошо.

– …Хм. Логика есть.

В голове всплывает её детская, почти школьная непосредственность.

– Вот, смотри. Ты и сейчас улыбаешься.

– А?

Только после её слов я понял: у меня действительно приподнялись уголки губ. Это была улыбка без моего контроля.

– Ну всё… значит, день, когда Кудо-кун начнёт жить «с высоко поднятой головой», уже близко.

– Погоди. «С высоко поднятой головой»… это…

– А, извини! Это просто словечко Айри. Она часто так говорит: «Жить с высоко поднятой головой».

– Мне она тоже это постоянно втирает. По-моему, она слишком хочет, чтобы все были такими же уверенными, как она.

Если бы все люди стали как она, Земля, наверное, стала бы такой шумной, что другие планеты начали бы жаловаться.

– А-ха-ха, мне она тоже говорит: «Манами, тебе надо больше улыбаться!» – вот так.

– Поэтому ты сейчас улыбнулась как она.

– Э? Я правда так улыбалась?

– Один в один. Похоже, и день, когда Сато-сан начнёт жить «с высоко поднятой головой», уже близко.

Я повторил её фразу, и Сато мягко улыбнулась. И я, наверное, тоже улыбался. Хаякава – потрясающая. Даже когда её нет рядом, она умудряется заставлять людей улыбаться.

– Ладно, мне на поезд.

– Угу. До завтра.

Я коротко поблагодарил Сато, которая проводила меня до вокзала.

Так закончилась наша «учёба без учёбы».

Со следующей недели мы занялись учёбой уже относительно серьёзно. Даже Хаякава, похоже, понимала меру: хоть она и изображала свою привычную вольность, она никогда не позволяла себе шутить так, чтобы это реально вредило нашим оценкам.

Мы нормально готовились, иногда баловались – и в итоге более-менее достойно пережили тесты. Дни рядом с ней проходили удивительно быстро. Не успел я оглянуться – и октябрь закончился, пришла прохлада. Скоро начнётся школьная поездка в Киото. Ещё одни выходные – и наступит этот день.

В обеденный перерыв весь класс только и делал, что обсуждал Киото – настолько все были на подъёме. И всё же именно тогда меня всё сильнее накрывала тревога.

– Айри, ты в порядке?

Во время обеда Сато уже не раз гладит её по спине – та то и дело кашляет. Я сижу напротив и не могу выдавить ни слова, только смотрю.

– Похоже, я снова простыла. Но не переживайте – к следующей неделе вылечусь.

Её кашель становился всё чаще, день за днём. Она говорила, что это реакция тела – пытается вывести воду, которая скапливается в лёгких. Я даже полез читать – это называется отёк лёгких, и, судя по описаниям, там порой тяжело даже просто дышать.

Она почти никогда не пропускала школу – могла опоздать, но всё равно приходила. А теперь начала всё чаще отсутствовать. Она не показывала свою слабость, но болезнь явно прогрессировала. Каждый раз, когда она кашляла, у меня в голове вспыхивали мрачные картинки.

Уже скоро?

Я не хочу думать об этом будущем – но оно всё равно лезет в голову, потому что оно неизбежно.

– Кохэй-кун, что с тобой?

Она наклонила голову набок – будто правда не понимает. Это я должен спрашивать. Насколько далеко зашла её болезнь?

Пока я думал, она снова сильно закашлялась.

– …Ничего. Всё нормально.

Сердце глухо стукнуло, и неприятное, тяжёлое ощущение вместе с кровью разошлось по телу. Может… её сердце всегда так себя чувствует.

В ту ночь, без предупреждения, мне позвонила Хаякава. Я уже лёг спать и рефлекторно потянулся к телефону.

– Что случилось? Почему вдруг звонишь?

– Мне захотелось услышать твой голос… Прости. Я знаю, ты не любишь звонки…

Она была слишком тихой для себя.

– Ничего. До того, как засну, могу поболтать.

– Правда? Спасибо… Скоро же поездка, да.

– Да. Я надену ту одежду, которую ты мне тогда выбрала.

– Жду! Я ведь ещё ни разу не видела тебя в ней.

– До поездки – сюрприз.

– Только не забудь снять бирки и ценники, ладно?

– Я тебе не ты. Так не лажаю.

– Ну да… Хотя я тоже так не лажаю!

Она снова включила свою привычную энергичную «подкол-ответ».

Хорошо… значит, она всё ещё бодрая. Я только успел облегчённо выдохнуть – и тут из динамика снова раздался кашель.

– Ты точно в порядке?

– Я – огонь! Как два пальца!

– Тогда ладно…

– А, кстати. В это воскресенье ты свободен?

– …Свободен, но… зачем?

Мы и так стали проводить выходные вместе как само собой. И то, что она вдруг уточняет расписание, вызвало у меня странное чувство.

– Я хочу кое-что обсудить.

И в тот момент у меня мелькнуло неприятное предчувствие: если я встречусь с ней в этот день, услышу что-то, что мне будет крайне невыгодно.

– Ну? Ответ?

Её привычное «ну же?» прилетело в трубку.

– …Ладно. Я приеду к станции.

– Спасибо. Буду ждать.

После этого мы говорили о всякой ерунде. Хотя завтра была школа, мы болтали больше трёх часов. Разговор закончился только тогда, когда в трубке я услышал её дыхание во сне.

– …Ты заснула?

Ответа не было. Я убедился, что она спит, и уже хотел завершить звонок – но в последний момент остановил палец. Не хочу отключаться. Почему-то я подумал именно так.

Ей сказали, что она может не дотянуть до конца года. И это «может» – это не когда-нибудь. Это может быть сразу после того, как я положу трубку. Это может быть завтра. Она может даже не доехать до школьной поездки.

Одна минута для меня и одна минута для неё – это разные по ценности минуты. И поэтому я не смог сам оборвать эту связь.

– Спокойной ночи, Хаякава.

И я просто закрыл глаза.

Утром меня разбудил крик из телефона.

– О нет!

Это был её голос.

Похоже, звонок так и не прервался.

– …Что случилось?

Сонно протирая глаза, я спросил, и она тут же:

– А, доброе утро, Кохэй-кун!

– Доброе.

– Кохэй-кун, Кохэй-кун!

– Что?

– Посмотри на время.

Я посмотрел, и сразу понял, почему она завопила.

Было 8:20. До опоздания оставалось десять минут.

– А-а… понятно. Это… плохо.

– Да. Очень плохо.

– Думаешь, успеешь?

– А я спрошу наоборот. Ты думаешь, успеешь?

– Не-а.

– Вот и я так думаю!

Мы оба засмеялись. Скорее, горько усмехнулись.

– Твоя мама не разбудила тебя?

– Мама ставит моё самочувствие выше школы. Даже если я опоздаю, она не станет будить меня, если я сплю. А у тебя?

– Мои – из тех, кто давит «сам виноват». Говорят: «Сам вставай».

– Понятно… Вот так мы оба и опаздываем, значит.

– Похоже на то.

Мы снова засмеялись. Опять же – криво. Никогда бы не подумал, что её «коронная техника» опозданий заразит и меня.

– Слушай! Раз уж так получилось… давай пойдём в школу, не разъединяя звонок?

– Ничего себе идея. Опоздать и идти, болтая по телефону – это надо иметь стальную наглость. Это и есть «жить с высоко поднятой головой»?

– Ну вообще-то нет! Но это же весело!

– Ладно. Я понимаю. Тогда пойдём, не отключаясь.

– О-о, красавчик! А сколько тебе до школы пешком?

– Минут двадцать.

– Тогда жди меня у станции! Оттуда пойдём вместе! Я быстро соберусь!

И в телефоне зашуршало, загрохотало – началась её привычная суета. Обычно это я ездил к ней на поезде, но сегодня – наоборот: она будет подъезжать ко мне.

Я, в отличие от неё, не ездил в школу на электричке, поэтому мог собраться относительно неспешно и только потом выйти из дома. Вставил наушники и пошёл к станции, болтая с ней по дороге.

– Я уже на станции.

– Жди меня! Я сейчас на станции Симонносэки! Думаю, поезд вот-вот придёт!

– Мы и так опаздываем, можешь так не торопиться. Ты точно нормально себя чувствуешь?

– Не волнуйся! О, поезд приехал!

Одновременно с её голосом в наушниках заиграла мелодия, объявляющая прибытие состава. Когда электричка, в которой она ехала, остановилась у платформы, я издалека увидел, как она мечется глазами и явно ищет меня – «Кохэй-кун, ты где?!» Её суетливое «кручу-верчу» выглядело так мило, что я решил просто написать: «Поищи» – и понаблюдать за этим чудом.

– А, вот ты где!

Через некоторое время наши взгляды встретились – и в тот же миг звонок оборвался. Я посмотрел на экран и с ужасом обнаружил: мы держали связь десять часов подряд.

– Ну всё! Пошли!

Она подбежала ко мне и, не раздумывая, взяла меня за руку.

– Да, пошли. Но отпусти руку – мне неловко.

– Да ладно тебе! Мы же из тех, кто «уснул на созвоне»!

– Нас снова примут за парочку.

– Ну и пусть! Всё, идём!

Ей было всё равно – она упрямо потянула меня за собой. Мне показалось… или её ладонь, крепко сжимающая мою, была болезненно холодной? Нет. Наверное, мне просто мерещится. Должно мерещиться. Иначе будет плохо. Я слегка сжал её руку сильнее – будто пытаясь передать ей своё тепло.

Так мы и пошли, как обычно, болтая о всякой ерунде по дороге в школу.

– Наверное, в класс лучше заходить по отдельности.

– Э-э? Да давай вместе! Пусть все увидят, как мы дружно опаздываем!

– Нас же отругают.

– Мне можно – я заранее сказала учителю, что из-за болезни.

– Так вот почему тебя никогда не ругали за опоздания… Стоп. А со мной что будет?

– Тогда давай считать, что у тебя такая же болезнь.

– Это уже совсем натяжка.

Перед самой школой мы перекидывались такими репликами. Я, конечно, сопротивлялся на словах, но уже заранее понимал: меня всё равно продавят. Да и если она будет давить – я особо и не собирался упираться.

– Давай вместе! Ну! Ответ?!

– Ладно-ладно, хорошо.

Переобуваясь у шкафчиков, я обречённо, криво усмехнулся. Она была явно довольна. Не отпуская мою руку, она протащила меня по коридору, остановилась у двери класса – и распахнула её настежь.

– Простите! Мы проспали!

Она выглядела так, будто вовсе не извиняется, но класс встретил её улыбками. Наверное, это и есть «репутация»: никто не смотрел на неё с презрением. Учитель, который знал её обстоятельства, только усмехнулся:

– Смотри только, в день поездки не проспи.

Но тёплые взгляды, конечно, были адресованы ей – а на меня, как мне показалось, посыпались любопытные взгляды. Наверное, как и говорила Сато, они меня неправильно понимают. Если бы я хотел спокойствия, мне следовало избегать и того, что мы оказались в одной группе, и того, что мы вот так вместе идём в школу. И всё же… почему-то сейчас я думал: да и ладно. Мне было достаточно того, что Хаякава рядом улыбается.

Похоже, я понемногу… «заражаюсь» ею.

В воскресенье днём – накануне школьной поездки – я снова шёл на станцию Симонносэки. Сойдя с поезда и пройдя турникеты, я увидел её: она уже ждала, с привычной улыбкой.

– Йо-хо, Кохэй-кун!

– Ага. Извини, что заставил ждать.

Мы обменялись короткими приветствиями, и она тут же пошла вперёд.

– Куда сегодня?

– Хе-хе-хе… Сегодня мы направляемся к Юмэ-тауэр!

– Опять?

– Ага, опять!

– Мне не жалко, но сегодня же пасмурно. Красивого вида, наверное, не будет.

Я поднял голову: тяжёлые тучи нависали так, будто вот-вот пойдёт дождь. Ни следа солнца – того, что так похоже на её улыбку.

– Ничего-ничего. Ценность в том, что я иду туда с тобой. Ну всё, пошли-и!

Она взяла меня за руку, и мы двинулись к башне. Купили билеты, поднялись в смотровую – и, как я и ожидал, нас встретил мутный, «непрозрачный» пейзаж.

– Ой… Ну да. Вдалеке всё в тумане, вообще ничего не видно.

– Угу.

– А вот мой дом всё равно видно! Даже отсюда!

– …Ага.

На фоне её бодрости я сам был где-то не здесь. Вроде выходной, а я не могу просто взять и радоваться. Она говорила по телефону, что хочет поговорить. Почему она привела меня сюда? Что собирается сказать? Меня это съедало.

Но я не мог спросить: «В чём дело?»

Мне было страшно. Я был уверен: то, что она хочет сказать, окажется для меня страшным.

– Кохэй-кун, давай немного пройдёмся, посмотрим.

– …Давай.

Пользуясь тем, что она сама не начинает разговор, я пошёл вместе с ней по кругу смотровой.

– Мой дом вон там, а дом Манами – вон там.

– Близко, оказывается.

– Мы же были в одном районе. Раньше вместе в школу ходили, но в последнее время я часто опаздываю… да и даже если не опаздываю, выхожу впритык, поэтому уже не получается вместе.

Из-за погоды кроме нас, похоже, туристов не было. И, может быть, поэтому она была непривычно разговорчивой. Она рассказывала мне воспоминания о городе – иногда закашливаясь так, что на глазах выступали слёзы.

– Вон тот магазинчик с зелёной крышей – это первая в моей жизни кондитерская. Я откусила кусочек и… прямо в тот же момент меня накрыло. Вот тогда я и решила стать кондитером.

– …Вот как.

Мы вдвоём шли по полутёмной, тихой смотровой.

– А вон там… это пешеходный мост, с которого я в начальной школе однажды скатилась вниз и…

Она не договорила: внезапно её качнуло, и она пошатнулась. Я мгновенно притянул её к себе, не дав упасть.

– Ты в порядке? Ты бледная.

– Да… я в порядке.

Она пыталась выглядеть так, будто ничего не случилось, но я заметил: дыхание у неё стало чуть резче и тяжелее.

– Давай присядем. Отдохнём.

– …Подожди.

– Что?

– Можно… ещё немного… так постоять?.. Прижавшись…

Она слабым голосом уткнулась лицом мне в грудь и так попросила. Я не смог отказать. И не хотел отказывать. Она казалась такой хрупкой, будто сейчас исчезнет, – и я просто не мог отпустить. Пока её дыхание не выровнялось, мы молчали и просто ощущали тепло друг друга.

– …Слушай, Кохэй-кун.

Через какое-то время я услышал её голос.

– …Что?

– Я… знаешь…

Мне до дрожи не хотелось слышать продолжение. Но она не остановилась.

– Я… больше долго не проживу.

Сказав это, она подняла на меня взгляд. В нём не было привычной яркости – только серьёзность и прямота. Она медленно протянула руку и мягко коснулась моей щеки.

– Чувствуешь? Холодно, да?

– …Да.

– Это началось недавно. Думаю, болезнь ухудшилась. Кровь до кончиков пальцев почти не доходит. Всё время онемение, и дышать тяжело… Я вроде бы вдыхаю, а ощущения, что воздух действительно входит, нет.

Это было признаком того, что болезнь уже подошла к самой границе. Она приложила ко мне и вторую ладонь – обе на моих щеках – и посмотрела прямо в глаза.

– Думаю… я скоро умру.

– ……

Я не смог сказать ничего. Я правда не знал, что можно сказать.

Она продолжила спокойно, почти ровно:

– Я хотела сказать тебе заранее. Даже семье я ещё не говорила про эти изменения. Если скажу – меня не отпустят в поездку.

Оказалось, она изначально добивалась разрешения на поездку через силу. Это было условием врача: только если состояние не ухудшится. Если ухудшится – придётся ложиться в больницу.

…Если не лечь в больницу – что будет?

– Думаю, я могу умереть в любой момент. Вот прямо… через минуту я могу уже не жить – никакой гарантии нет. Сердце может остановиться когда угодно. Даже если меня положат в больницу, это максимум… несколько недель продления.

– Операция?

– Невозможно. Сердце уже совсем развалено, это не та стадия, где «что-то подправили – и стало лучше». Под общим наркозом я вообще могу так и не проснуться – просто окончательно остановлюсь. Я же говорила: лекарства держат… а когда перестанут… вот это и есть «сейчас».

…Как она может говорить об этом настолько спокойно?

– Правда… совсем ничего нельзя сделать?

– Ничего. Это моё тело – я лучше всех понимаю. И потом… в твоей «тетради предсказаний» тоже написано, что я умру.

– Но ты же говорила, что докажешь: будущее можно изменить.

– Докажу. Но это не про болезнь. Это про то, признаюсь я тебе или нет.

– Но…

Мне это… не подходит. Я знал, что она недолго… знал – и всё равно до сих пор не могу принять её смерть.

Не умирай. Побудь со мной ещё хоть чуть-чуть.

– …Ты точно не собираешься лечь в больницу?

– Нет. Ты же понимаешь, о чём я думаю, да? Поэтому я и сказала это только тебе.

…Да. Как ни больно признавать – я понимаю. Она всерьёз. Для неё важнее поездка, важнее «последний лучший кусок жизни» с нами – со мной, с Сато и Такаси. Она хочет прожить это с поднятой головой. А я всё равно хочу, чтобы она жила. Хоть на пару недель. Хоть на секунду.

– Если ты ляжешь в больницу – я буду приходить каждый день. Принесу кучу классной манги, чтобы тебе не было скучно. Я даже прогуляю школьную поездку и буду у тебя. Поэтому… поэтому…

Она посмотрела на меня так мягко, будто успокаивала ребёнка.

– Хе-хе… мне даже приятно.

– …Что именно?

– Потому что у тебя лицо такое, будто ты правда не хочешь, чтобы я умирала.

– Конечно не хочу.

– Вот поэтому и приятно. Представь: если бы мы поменялись местами, и ты умирал, а я бы такая: «А-а, ну ясно», – тебе бы не понравилось, да?

– …Ну да.

– Вот-вот. Спасибо. Но, Кохэй-кун, послушай меня внимательно.

– …Угу.

– Я приняла свою судьбу. Это не значит, что я «сдалась». Может, со стороны я выгляжу как «бедная девочка», но… даже если я умру завтра, я смогу улыбнуться и сказать: «Это была счастливая жизнь. Я жила с поднятой головой».

И она улыбнулась – самой красивой улыбкой за весь день. Да… она совсем другая. Полная противоположность мне. Я всё время то восхищаюсь ей, то уважаю так, что даже больно. Если бы будущее изменилось… смог бы и я стать таким, как она?

– Хмф! Вот увидишь! Я докажу, что могу изменить судьбу. Если я так и не признаюсь тебе – это будет моя победа. Понял? Мы будем менять будущее честно. Значит – жить прямо, без сожалений. И в поездку я поеду. Обязательно.

– …Ладно. Я поверю тебе.

И тут меня кольнуло любопытство.

– Слушай… один вопрос.

– М-м?

– Ты… меня любишь?

– А?!

Она распахнула глаза, а потом… как будто плотину прорвало – расхохоталась.

– Аха-ха-ха! «Ты меня любишь?»… Так никто не спрашивает! И вообще – если я тут скажу «люблю», получится же ровно как в твоём предсказании!

– …Да, понимаю. Просто вдруг стало интересно.

Она всё время говорила про «менять будущее», но никогда не трогала самое главное – «люблю/не люблю». Вот и вырвалось.

– Ну-у… напрямую сказать нельзя… но… само то, что я тебя сюда привела – уже ответ, понимаешь…

Она пробормотала себе под нос что-то невнятное, словно спорила сама с собой.

– Я же говорила… что в следующий раз приду сюда, когда появится дорогой человек…

– Да ты уже почти ответила.

– Кохэй-кун, вообще-то я девочка! Мне тоже бывает стыдно! Я тоже умею смущаться, понятно?!

Она отвернулась к окну и бросила это почти зло. И я заметил: кончики её ушей чуть покраснели. При её-то проблемах с кровообращением… а тут такая «краска» – и мне стало ещё более неловко за свой вопрос. Спина прямо зудела от смущения.

– Извини… Просто я не понимаю, за что ты вообще можешь меня любить. Я ничего такого не делал.

– Да ладно! Тут надо было: «Ты же меня любишь, да?» – и кабэдон!

– Я бы так сделал – ты бы умерла со смеху.

– Аха-ха, ещё бы! Уже представляю – это было бы гениально смешно.

– Не надо.

Хуже всего было то, что я тоже легко представил – и это выглядело настолько жалко, что хотелось провалиться.

– Ладно. Пошли вниз.

– Уже?

– А смысл? Ничего не видно, а поговорить мы и так поговорили.

– Ну… да, верно.

Мы спустились по лестнице на пару уровней: лифт на тридцатый – только вверх, поэтому вниз обычно идут через этажи. И как раз там – на 28-м – тот самый «этаж святого места для влюблённых».

Когда мы вышли на 28-й, она сказала:

– Подожди тут минутку.

И её, как магнитом, потянуло в сторону «места влюблённых». Я послушно остался ждать. После нашего разговора мне было жарко, и пауза «в одиночку» даже казалась спасением.

Через несколько минут она вернулась – сияющая:

– Я вернулась!

– Что делала?

– Секрет! Но… я оставила там кое-что, что относится и к тебе. Когда-нибудь придёшь – посмотришь, ладно?

– Понял. Поэтому ты меня и оставила тут ждать.

– Ага! Всё, пошли дальше!

Мы вышли из башни. Всего-то минут тридцать. Она правда позвала меня только ради разговора.

– Куда дальше?

– Ого… Кохэй-кун, ты ещё хочешь гулять?

– Ну ещё же только день. Ты же обычно говоришь «мне мало», «пойдём ещё куда-то»…

– Я бы хотела так сказать, но… сегодня я, пожалуй, домой.

И тут она закашлялась – тяжело, мучительно. Дышала рвано, в уголках глаз блеснули слёзы. И меня как током ударило: что я сказал… Гулять хотел не «она». Хотел я.Я успел привыкнуть думать, что мы вместе до вечера – как само собой. А она… она больная. Она уже на пределе. И, возможно, даже прийти сюда ей было тяжело.

– …Прости.

– Не надо извиняться. Мне и так хорошо. Я просто рада, что ты вообще хотел со мной быть. Но…

– М?

– Если тебе правда немного неловко… тогда, когда вернёмся, побудь со мной на телефоне. Можно?

Да хоть всю ночь. Я бы сам попросил.

– Конечно. Только ты в первую очередь береги себя. Если станет хуже – сразу скажи.

– Спасибо. Я справлюсь.

Я сделал вдох – и заставил себя сказать то, что для меня было почти невозможным.

– И… я ещё раз обещаю.

– А?

Я на пару секунд собрался, будто перед прыжком.

– Если судьба изменится… я обязательно снова начну писать. И буду жить так, чтобы не стыдно было… с поднятой головой. Обещаю.

Потому что она – даже у самой черты – стоит прямо. И мне нельзя рядом с ней оставаться «жалким».

– …Правда обещаешь?

– Да. Обещаю.

Она облегчённо улыбнулась – мягко, по-настоящему.

И вдруг сказала:

– Знаешь… я, вообще-то, очень капризная.

– Это я давно понял.

– Вот. Поэтому я хочу ещё одну просьбу.

– Говори.

– …Будь со мной… до самого конца. До последней секунды.

Я помолчал и покачал головой.

– Нет. Не «до последней секунды». Даже после того, как ты умрёшь… я всё равно буду помнить тебя. Всегда.

Я понимал, как это звучит. Слишком громко. Слишком «позорно романтично». Но это была правда. И если она посмеётся – пусть.

– …Хе-хе. Что это вообще такое…

Она засмеялась. И одновременно у неё потекли слёзы.

Я проводил её домой, вернулся к себе – и сразу позвонил. Мы не разрывали связь вообще. Даже когда кто-то ел или уходил в душ, мы не «вешали трубку». Я решил: пока не скажем «спокойной ночи» и «доброе утро» – не отключусь.

– Тогда… спокойной ночи. Только не проспи завтра.

– Ты сам не проспи. Спокойной ночи.

И мы уснули – так и не оборвав звонок.

Наверное, потому что я засыпал, думая о ней, той ночью мне приснилась она. Очень короткий, очень ясный сон. Предсказание.

Утром я проснулся и сразу сказал:

– Доброе утро.

Ответа не было. Похоже, она ещё спала.

Я встал и открыл тетрадь предсказаний. Не хочу писать. Но обязан. Если я правда собираюсь жить прямо – я обязан. Рука дрожала, я водил ручкой по бумаге, а зрение почему-то расплывалось так, что строк не было видно.

Но одну строку я помню точно:

«В ночь школьной поездки Хаякава Айри умирает у меня на глазах».

Чтобы добраться до места назначения – Киото – мы, второгодки, с самого утра собрались на станции Симонносэки. Внутри вокзала, где есть и сувенирные лавки, и удонные, и разные магазинчики, пространство было настолько большим, что даже толпе школьников места хватало с запасом. Мы выстроились по группам.

– Ну всё, мы реально выезжаем! – радостно протянула она.– Ага.

– Я так рада, что ты надел одежду, которую я тебе выбрала! Тебе очень идёт! Прям супер!– Спасибо.

Рядом с ней я изо всех сил пытался улыбаться. Но, похоже, моя улыбка была не просто «не такая», как у неё – она была темнее обычного. Поэтому она наклонилась совсем близко и заглянула мне в лицо.

– Ты чего?– В смысле?– Кохэй-кун, ты какой-то бледный. Не выспался?

Я заметил, что она накрашена – видимо, чтобы скрыть свою собственную бледность.

– …Может, и не выспался. Потому что кое-кто болтал по телефону до самого «перед сном».– Гкх…

Она неловко отвела взгляд. Конечно, я был мрачнее обычного не из-за неё.

«В ночь школьной поездки Хаякава Айри умирает у меня на глазах».

В моём рюкзаке всё ещё лежала тетрадь с этой строкой. Поездка на два ночных дня и три дневных. Значит… сегодня или завтра ночью она…

С таким знанием невозможно вести себя «как обычно». Даже если я стараюсь улыбаться, в центре головы сидит и не двигается будущая реальность, которую я не хочу принимать. И всё же я решил: я буду улыбаться настолько, насколько смогу. Даже если это вообще не моя манера. Иного выхода не было.

Нельзя, чтобы она догадалась, что я «знаю». Нельзя разрушить ей поездку. Она так ждала её… Сказать ей, что она больше сюда не вернётся, что, возможно, она не доживёт до конца поездки – это слишком жестоко.

Поэтому я обязан улыбаться.

– Я просто… не мог уснуть, потому что ждал эту поездку с тобой.Она снова посмотрела на меня:– Это серьёзно или шутка?– Как думаешь?– Конечно серьёзно. Ты же меня обожаешь, Кохэй-кун.– Что за ерунда. Ладно, пусть будет так.

– Эх… какой же ты неискренний.

Мы переглянулись и тихо засмеялись.

После этого классный руководитель сказал несколько организационных вещей – и мы сели в синкансэн.

– О, наши места тут! – Такаси первым плюхнулся на четверку. Я сел рядом.

– Давайте в карты!– Давай. Пора поставить точку в прошлый раз.

Пока мы ехали до Киото, мы убивали время картами и «рисованным сиратори». У других групп было примерно то же. Иногда к нам подсаживались ребята из соседних групп, иногда Такаси куда-то внезапно уходил.

И всё это время я не переставал улыбаться. Плохо, неловко – но улыбаться. Когда утром я увидел тот сон, я решил одно: эту поездку я проживу по-настоящему.

На самом деле я не хочу признавать её смерть. От одной мысли сжимает грудь, будто не вдохнуть. Мне хочется прямо сейчас заставить её поехать в больницу. Но если я дам волю страху и буду ходить с тёмным лицом – она начнёт беспокоиться обо мне больше, чем надо. Этого я не допущу.

Я должен сделать её последний день жизни – лучшим. Это обязанность того, кто знает. Я разговаривал с ней больше обычного. Старался быть бодрее обычного.

– Кохэй-кун, ты сегодня часто улыбаешься.– Я улыбаюсь, когда мне весело.

– …Понятно. Ну да.

Мне показалось, что в её улыбке мелькнула тень. Может, ей правда уже тяжело. Даже когда она веселилась, она постоянно кашляла.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? Ещё ехать долго… может, поспишь?– Нет. Не хочу. Это же школьная поездка. Я не хочу терять ни секунды.

– …Хорошо.

Во время игры наши руки иногда случайно касались. И её пальцы были ещё холоднее, чем раньше. Слишком холодные – будто там уже нет «живого тепла».

Через несколько часов мы прибыли в Киото. Первый день был общешкольный: Киёмидзу-дэра, Кинкакудзи, Ясака-дзиндзя – основные точки. До ближайших мест нас везли на автобусе, дальше – пешком.

Мы четверо ходили по Киото в нашей обычной дурашливой манере.

У Киёмидзу она визжала:

– Вау, какой вид! Но если отсюда упасть, будет больно!– «Больно» – это мягко сказано. Там кости переломаешь.– Эй-эй, там же вообще умереть можно! Обычным образом!

То же самое было и у Кинкакудзи, и у Ясака-дзиндзя.

Только вот в святилище о чём-то молилась – и в этот момент была удивительно серьёзной.

– О чём молилась?– По идее я должна сказать «секрет»… но я щедрая, поэтому скажу.– Ну, говори.– Я молилась, чтобы у тебя было будущее, где ты станешь писателем.

– Мне приятно… но реакцию сложно подобрать. Тогда я тоже пойду помолюсь.

И я сложил руки.

Пожалуйста… пусть она живёт.

– А ты о чём молился?– Секрет.– Эй, я же сказала!– Я не такой «широкий», как ты.– Ты сейчас назвал меня жирной?! – она демонстративно хлопнула себя по животу и надула щёки. – Ладно, всё равно я и так примерно понимаю, что ты загадал. Ты же «в ответочку» про меня попросил, да?Она попала в точку. Но признавать было чуть-чуть обидно, поэтому я уклонился:– Кто знает.

– Слушай… а ты веришь в богов?

Такая тема рядом со святилищем звучала, мягко говоря, не очень-то уважительно, но мне вдруг стало интересно.

– Я – нет. Мир слишком несправедливый. Если бы бог действительно поддерживал хороших людей и тех, кто старается, никто бы не ломался от того, что усилия не окупаются.

Ответ у неё был слишком серьёзным – видно, думала об этом уже давно.

– А ты?– Я согласен. Я, конечно, вижу вещие сны, поэтому в «судьбу» и всякую мистику я где-то допускаю веру… но в «бога» – нет. Если бы он был, хорошие люди не страдали бы так, как ты говоришь.

– Ого, ты прям разошёлся.– Это ты меня разогнала.– Аха-ха, сорри-сорри.

Она засмеялась – и закашлялась.

Да. В этом мире нет бога. А если и есть – точно не тот, кто спасает людей. Если бы бог был добрым и справедливым, ей бы не пришлось кашлять, краситься, чтобы скрыть цвет лица, и останавливаться каждые несколько минут, чтобы выровнять дыхание. Мир несправедлив. Кто-то рождается красивым, талантливым, в хорошей семье – и живёт легко. А кто-то – наоборот. Люди не равны. Добрые не обязательно выигрывают. Стараться – не значит добиться. Поэтому я и не верю в бога. Потому что, если поверю – начну его ненавидеть.

– Можно ещё один вопрос?– Давай.– Если ты не веришь… почему тогда молилась?

– Я не «богу» молилась. Я просто хотела, чтобы так было. И раз уж тут все молятся – я тоже помолилась вместе со всеми. И вообще… мне не обязательно быть в святилище, чтобы желать тебе счастья. Я и так постоянно думаю: «Пусть Кохэй-кун будет счастлив».

– Понял… спасибо.

Почему-то слова «хочу, чтобы ты был счастлив» обычно звучат как вежливое клише. Но из её уст – это воспринималось как чистая правда.

– Угу, Кохэй-кун… будь счастлив, да-а-а… – она сделала голос «как у боженьки».– Это кого ты пародируешь?– Мой образ бога! У меня бог – это такой дедушка: белая борода, «хо-хо-хо».

– Да, есть такое ощущение.– Вот!

На этом мы и ушли из святилища.

Дальше всё продолжалось в том же духе: мы перебрасывались шутками – и каждый раз она кашляла до слёз. Наверное, ходьба сильно давила на лёгкие и сердце. Она упрямо не показывала боли, но я видел: она всё время на пределе.

И ближе к вечеру я больше не смог «делать вид».

– Давай, я тебя понесу. Садись на спину.

По легенде это было «чтоб ты почувствовала себя как в рикше».

– Тяжёлая?– Лёгкая.

– Ой, правда?

Правда. Но смысла «хорошего» в этом не было. Я и так не самый спортивный парень. Мы с ней когда-то чуть ли не на равных соревновались в быстрой ходьбе. И всё равно я нёс её без труда. Она была слишком лёгкой. Болезненно. Буквально «не по-человечески». Пока мы не вернулись в отель, я всё время нёс её на спине.

Пусть я и перестал сильно переживать из-за чужих взглядов, но, когда Такаси, Сато и другие ученики начинали нас поддевать, мне всё равно было неловко. Но она сверху радостно вопила: «Е-е-е-й!», явно получая удовольствие, так что я просто терпел.

Так мы закончили прогулку по Киото и вернулись в гостиницу. Дальше по расписанию: ужин в ресторанчике при отеле, потом ванна, а после – свободное время до отбоя в десять вечера.

…Она умрёт в ночь школьной поездки. Сегодня или завтра. Времени почти не осталось – скоро наступит тот самый момент. В моём предвидении мы были вдвоём в тускло освещённой комнате. По ситуации – «встреча ночью» – это явно в её стиле, значит, звать меня, скорее всего, будет именно она.

Но ни после ужина, ни во время свободного времени она не заговорила об этом. Мы играли и болтали до самой границы отбоя и разошлись по комнатам. На телефон тоже не пришло ничего странного.

Лёжа в кровати в комнате, где мы с Такаси были вдвоём, я испытал облегчение: первый день поездки заканчивается без происшествий. И одновременно – страх: значит, судьбоносная ночь точно завтра.

На соседней кровати Такаси уже в пижаме весело сказал:

– Слушай, кажется, мы с тобой впервые вот так ночуем вместе.

Это ведь редкое время с близким другом… а у меня в голове – совсем другое. Такаси, Сато и даже сама Хаякава не знают. Что завтра она умрёт – знаю только я.

– …Давай спать, – выдавил я.– Ага.

Я выключил свет и зарылся под одеяло, заставляя себя не думать ни о чём. Я же решил: наслаждаться поездкой, и до конца держать её улыбку. Я обязан сделать это. Я закрыл глаза и, борясь с паникой, всё-таки провалился в сон.

Утром, в восемь, мы с Такаси уже собрались и вышли в холл. Я пытался найти взглядом Хаякаву и Сато, но даже искать не пришлось: в уши первым делом влетел знакомый кашель – и по нему мы их и нашли.

– Доброе утро. Вы рано, – сказал я, стараясь звучать как обычно.– Доброе. Мы тоже только пришли, – ответила Сато.

А Хаякава будто хотела что-то сказать… но не смогла. Ей явно было тяжело даже выдавливать голос. И бледность уже не скрывалась ни макияжем, ничем. Это выглядело так, будто реальность прямо сейчас подтверждала моё предвидение. Мне стало холодно внутри – до дрожи.

– …Похоже, всё-таки не «нормально», да, – тихо сказал я.

– Айри со вчерашнего дня всё хуже, – Сато говорила спокойно, но видно было, как ей тревожно. – Сегодня свободный день. Если вы не против… может, останемся в отеле и отдохнём?

– А ты точно не против? – спросил я. – Ты же так хотела на мост Тогэцукё.

– Айри важнее, – без колебаний ответила она.

– Понял. Тогда отдыхаем. Такаси?

– Я тоже за. Если честно, мне Киото не особо интересен. Главное – чтобы мы четверо были вместе и могли нормально поговорить.

– Решено. Я сейчас пойду купить сладкого и всякого. Кто-нибудь со мной?

– Я пойду, – сразу сказал Такаси. – Кохэй, ты посмотри за Айри.

– Хорошо. Я сам объясню учителю, в чём дело.

Сато и Такаси ушли. Когда их спины исчезли за поворотом, я повернулся к Хаякаве – и вот тогда впервые за день она заговорила.

– …Кохэй-кун.

– Тебе можно говорить? Ты выглядишь очень плохо.

– Если, как обычно, говорить громко – будет тяжело. Но тихо ещё могу. Но важнее другое…

Она медленно вытянула ладонь в мою сторону.

– Н-н…– …Что?

Я не понял, что она делает, и машинально наклонил голову.

– Покажи тетрадь. Ту. С предвидениями.

…Почему именно сейчас. Почему именно в этот момент.

– Эй, ты правда думал, что сможешь всё скрыть? – она улыбнулась как всегда… но в этой улыбке было чуть больше серьёзности, чем обычно. И тут же её тело «наказало» её за попытку держаться бодро – она закашлялась.

– …Не напрягайся. Не говори громко.

– Прости-прости. Привычка. А теперь – давай. Быстрее.

– Можно я сначала спрошу, зачем тебе это?

– Потому что ты с вчерашнего дня странный, – сказала она прямо.

– Тебе показалось.

Я впервые за всё время повёл себя упрямо. И сразу понял – это ошибка: её улыбка стала тоньше, слабее. Конечно. Даже сейчас я не смог бы ничего от неё скрыть.

– Ты правда думал, что я не замечу, как ты через силу веселишься? С синкансэна и до сих пор. И ещё – ты вдруг начал меня носить на спине. Обычный Кохэй-кун так не делает. Ты же сделал это, чтобы мне не пришлось идти, да?

Она попала во всё. У неё невероятно острый нюх на чужие «не так».

– Ты что-то скрываешь от меня, – сказала она тихо.

– Прости.

– Уже поздно. Сейчас нельзя скрывать. Я приму что угодно. Что бы там ни было написано.

И, как всегда, она повторила своё:

– Ну же. Ответ?

– …Ладно.

Я сдался и достал из рюкзака тетрадь. Она тут же перелистнула страницы и прочла.

– Понятно… значит, сегодня.

И вот что было самым страшным: её реакция оказалась слишком спокойной.

– Ну… я и сама чувствовала. Слишком долго было плохо. А сегодня… я уже не потяну ходить целый день. Жаль, что без прогулок, но знаешь… и это тоже будет хорошим воспоминанием.

– …Как ты можешь говорить так спокойно?

– Наверное, потому что год назад мне сказали, что уже поздно. У меня было время… привыкнуть. Принять. И, как я говорила, я живу так, чтобы в любой момент сказать «я была счастлива» и не стыдиться этого. Даже если этот момент – сегодня.

– …Понятно.

– Поэтому не смей меня «жалеть» и ходить вокруг на цыпочках. Мне веселее всего, когда ты – настоящий.

– Хорошо… понял.

Я идиот. Думал, что «стараюсь ради неё», а вышло наоборот.

– А, кстати, Кохэй-кун, – вдруг сказала она.– Да?– Сегодня в полночь – сбор в моей комнате. Номер я потом скину.

– Это…

Это было именно то, о чём говорил сон. Тот самый шаг к последнему моменту. Если я пойду – это будет наша последняя встреча.

– …Получается, мы сами идём в предсказание.

– Ага, – она даже не моргнула. – Я же сказала: мы меняем будущее честно. Я от предвидения не убегаю.

Ни «не встречаться», ни хитрить – она собиралась идти прямо в него и изменить всё одной лишь волей.

– …Понял. Да… ты права.

И мне стало стыдно за собственную слабость. Она снова подталкивала меня вперёд, как всегда. Сон, где она умирает, случился ещё в начале второй четверти – и вот он «сегодня».

Я точно буду разбит. Я точно сорвусь. Я пытался избегать её, чтобы не чувствовать этого – а в итоге сам захотел быть рядом. Хотел знать её больше.

Я люблю Хаякаву. Я люблю её – ту, которая всегда держит спину прямо и смеётся по-детски чисто. Я хочу стать таким же – жить смело, не прятаться. И значит, судьбу обойти нельзя.

– …Хорошо. Ровно в ноль ноль я приду к тебе, – сказал я.

Я тоже принял решение. Решение впервые проводить того, кого я полюбил… и впервые пережить настоящую потерю.

– Спасибо. Я буду ждать, – она улыбнулась привычно ярко.

Потом мы просто жили этот день: ели в холле сладости, играли в карты, болтали. И правда – «поездка без прогулок» тоже может быть хорошей. Наверное, потому что это именно наша четвёрка.

Но хорошее всегда заканчивается слишком быстро. К вечеру часть учеников уже вернулась, из соседних комнат слышались шум и смех. Мы тоже разошлись по своим комнатам, а позже вся параллель ужинала вместе.

Вернувшись в номер, я увидел сообщение от неё:

«205-я. Ночная тайная встреча… как будто мы делаем что-то плохое, аж волнительно»«Это не «как будто». Это правда плохо. В чужие комнаты к противоположному полу ходить запрещено»«То есть ты не придёшь?»«Приду. Только не спи. Жди»«Уэээй»

И странно – внутри у меня было тихо. Будто всё уже решено, и теперь остаётся только дойти до конца. Я думал, что перед «этим моментом» меня накроет куда сильнее. Но стоило мне по-настоящему решить, что я провожу её… как волны внутри вдруг улеглись.

Отбой уже прошёл. Я подождал, пока рядом раздастся храп, и тихо выбрался из-под одеяла. До полуночи оставались считанные минуты. Я аккуратно открыл дверь, стараясь не издать ни звука, и пошёл к её комнате. Лёгкий стук костяшками по двери – и она, будто стояла и ждала прямо за ней, сразу же приоткрыла.

– Добро пожаловать. Быстро заходи…!

Я послушно проскользнул внутрь.

– А Сато?

– Она всё поняла и ушла в комнату к другим. Ну, садись, садись.

Чтобы свет не пробивался в щель двери, она выключила верхний свет и оставила только маленькую лампу у подушки. Полумрак. Ровно как в моём предвидении. Мы были так близко, что только на этом расстоянии можно было разглядеть лица.

Мы сели рядом на край кровати – плечом к плечу. И всё равно я почти не чувствовал от неё тепла.

– Блин… странное чувство – «сейчас умру», – сказала она с натянутой легкостью.– Когда ты так говоришь, я даже не знаю, что отвечать.

– А-ха, прости-прости. Ну, моё сердечко-машинка молодец, да? До последнего тащила.

– Это тоже… не очень легко комментировать. Прости. Я вроде писал рассказы, но красивые ответы – не моё.

– Тогда давай как обычно: поболтаем о всякой ерунде. И ты не забудь, ладно? Если я тебе «люблю» не скажу – ты снова начнёшь писать.

– Я помню.

И она, как всегда, начала тараторить одна, будто пытаясь забить тишину.

– Слушай, я тут фильм смотрела… там в конце всё переворачивается, тебе зайдёт – сходи обязательно!

– Ладно. Подумаю.

– И ещё: ты должен больше есть. Ты же худой как лопух… нет, как лопух – широкий… как… короче, ты тонкий как гобо!

– …Постараюсь.

– А ещё, а ещё…

– Эй, – перебил я тихо.

– Что такое?

– Ты утром сказала: «теперь скрывать нельзя», помнишь?

– Угу.

– Так вот… я хочу сказать то же самое. Сейчас.

Я взял её руку. Холодная. И ещё – дрожащая, слабая. Я вспомнил, что Сато говорила: «вот уже год Айри будто другая… вроде та же бодрая, но качество бодрости изменилось». И сейчас я понял, что именно она имела в виду.

– Ты врёшь, – сказал я. – В самый конец… пожалуйста, скажи правду.

– …Нельзя. Я хочу до самого конца держать голову поднятой.

– Если ты уйдёшь, так и не сказав правду… если я провожу тебя, так и не узнав настоящую – я буду жалеть. И тогда я точно уже не смогу «держать голову поднятой». Поэтому… скажи.

Она ничего не ответила. Тишина тянулась. Чем дольше – тем больше у меня сжималось внутри. Пять минут? Десять? Я не знал. Мы просто сидели и молчали, пока наконец она не выдохнула – и не сломалась.

– …На самом деле… я не хочу умирать.

Я увидел, как по её щеке потекла слеза.

– Я хотела стать кондитером. Хотела попробовать алкоголь, когда мне будет двадцать. Хотела поездить по миру…

Вот оно. Та «другая бодрость». Она держалась – но не потому что внутри всё уже спокойно. Она держалась вопреки.

– Я хотела… ещё столько всего. Ходить с Манами по магазинам. Надеть красивое кимоно на Сэйдзин-сики… У меня было… столько «хочу»…

– …Угу.

– Я хотела успеть всё… и потом…

– …Угу.

– Ещё… ещё… ещё…

И, всхлипывая, она сказала:

– …Ещё… я хотела больше быть с тобой, Кохэй-кун.

…Я не смог ничего ответить. Слова исчезли. Полумрак был таким, что ещё минуту назад я видел её лицо. А теперь – почему-то всё расплылось. По щекам потекло что-то горячее, нос забился так, будто я простыл.

– Я хочу с тобой ещё говорить… ещё…

Когда она слабой рукой ухватилась за мою одежду – я обнял её. Иначе было нельзя. Слёзы уже не останавливались.

– Я тоже… Я тоже хочу быть с тобой… Я люблю тебя. Очень люблю…

– …Угу…

Она плакала и… улыбалась. Уткнулась лицом мне в грудь. А я всё гладил её по голове – и плакал вместе с ней, долго, бесконечно.

– Кохэй-кун… прости… Я тебе всё время говорила «держи голову выше», «живи смело»… а сама… вот такую… такую жалкую себя показываю…

Я прижал её сильнее. Никакая она не жалкая. Ни капли.

– …Хорошо. Допустим, настоящая ты – боялась. Но разве это значит, что всё время с нами было пустым? Что тебе было не радостно?

Она мотнула головой: нет.

– Тогда ты правда жила смело. Ты держала голову поднятой.

Да, она врала себе. Но одно было правдой: с нами ей было хорошо. И поездки, и ночные разговоры, и её улыбки, и «держи голову выше» – всё это было настоящим. Значит, она действительно дошла до конца с поднятой головой.

Жить смело и не хотеть умирать – не противоречат друг другу. Я ведь тоже – боялся сближаться, и в то же время хотел быть рядом. И это не было «ошибкой», это было мной.

– Я гарантирую, – сказал я. – Ты жила смело. До самого конца.

– …Правда? – прошептала она.– Правда.

Она тихо улыбнулась и закрыла глаза. А я продолжал держать её в объятиях.

Я не знаю, сколько прошло времени. Наверное, сколько бы ни прошло – нам было бы мало. Хоть сотни часов. Сейчас даже вечность казалась бы «мигом». И всё же… этот миг закончился.

Она, цепляясь за меня, внезапно закашлялась – сильно, раз за разом, без остановки.

Это был сигнал.

Она судорожно хватала воздух, но кислород будто не доходил. Пальцы сжали мою рубашку так, что стало больно.

– Подожди… я позову кого-нибудь… – я дёрнулся.

– Нет… стой…! – прошептала она.

И даже в таком состоянии она пыталась говорить.

– У меня просьба…

– Какая?

– Сделай мне… колени… ну… положи голову… И не уходи… Пожалуйста… будь рядом…

– …Хорошо.

Я уложил её голову себе на колени. Она чуть улыбнулась – слабенько, но улыбнулась.

– Спасибо… И ещё… я очень хочу кое-что сказать тебе.

– …Что?

– Это… из моей любимой книги… моя любимая реплика. Я просто скажу реплику… так что… не смей неправильно понять… ладно…?

– …Нет…

Нет. Только не это. Она несколько раз тяжело вдохнула – и вдруг попыталась улыбнуться «как солнце», как всегда.

– Я люблю тебя.

Это было ровно то, что я видел во сне.

– …Нельзя… Ты же обещала… ты обещала не говорить…

– Я… просто сказала реплику… – она почти шептала. – Поэтому… ты… обязательно… пиши… хорошо?..

Это нечестно. Так нельзя. Это же не «победа над судьбой». Это – та же судьба, только с другой табличкой.

Я хотел сказать «нет». Хотел. Но она мягко накрыла мне рот ладонью.

И, как всегда, выдохнула:

– …Ну же. Ответ?

Голос дрожал. В глазах стояли слёзы. Она смотрела на меня так… так беспомощно. Она правда была ужасно несправедливой. С таким взглядом… с этим «ответ?»…

– …Хорошо, – прошептал я.

Иначе я не мог. Она облегчённо улыбнулась.

– Хорошо… обещание… помни…

– …Помню.

Я снова погладил её по голове. Она, всё ещё улыбаясь, медленно закрыла глаза. Тихо, как будто просто уснула.

– Спокойной ночи, Хаякава. Я правда счастлив, что встретил тебя.

Я крепко сжал её ладонь и прошептал это.

И она уснула.

И больше уже не проснулась.

Похороны прошли без происшествий. Пришло много людей. Многие плакали. Все скорбели и жалели её.

А я – не плакал.

Я даже не чувствовал, что мне грустно. Не мог почувствовать. Будто в сердце образовалась дыра, и из неё высыпалось всё остальное – одно за другим. Осталась только пустота.

Прошло две недели с той поездки. С тех пор я в школу не ходил. Я ничего не делал – просто лежал в своей комнате на кровати и смотрел в потолок. Уже много дней я так бессмысленно трачу время.

Я понимаю головой, что так нельзя. Но тело никак не слушается. Даже еда почти не проходит в горло. Наверное, я ранен куда сильнее, чем сам себе признаюсь.

Той ночью, когда она умерла, я немного посидел рядом… а потом сообщил учителям. Меня не отчитали за то, что я нарушил правило и пошёл в комнату к девушке. Думаю, по моему лицу они всё поняли.

«Можешь отдохнуть в комнате».

Я послушно вернулся. По просьбе учителей о её смерти не говорили другим ученикам до самого конца поездки. Поэтому и поминки, и похороны – всё было уже после возвращения домой.

Одноклассники плакали на похоронах, но – как я слышал – всё равно продолжали ходить в школу. Они, даже будучи раздавленными, умели жить дальше. Держали голову поднятой. Совсем не как один несостоявшийся писатель.

Я ведь тоже пытался. Я брал ручку. Я пытался выполнить обещание – снова писать. Но не смог написать ни единого знака.

«Я люблю тебя».

Продолжение этой реплики – продолжение тех слов, которые произнесла она, – я не мог написать ни при каких условиях. Я накладывал на героиню её лицо – и не выдерживал мысли о финальной сцене. Сейчас я был полной противоположностью её лозунга: жить с поднятой головой.

Я перевёл взгляд на часы: был уже шестой час вечера. Наверное, все в это время возвращаются домой.

И тут зазвонил домофон.

Мама открыла, а через минуту я услышал её голос у двери:

– Кохэй, к тебе пришла подруга.

– Прости… я сейчас не хочу ни с кем говорить, пусть она…

– Нет. Я не уйду.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стояла Сато.

– Простите, пожалуйста, можно я поговорю с ним наедине? – вежливо сказала она маме.

– Конечно. Не торопись, посиди, – мягко ответила мама.

– Спасибо.

Сато дождалась, пока мама уйдёт в гостиную, и аккуратно закрыла дверь.

– …Кудо-кун, ты похудел.

– …Угу.

Я с трудом поднялся и сел, чтобы смотреть на неё. С людьми, кроме семьи, я не разговаривал уже две недели.

– Прости, что вломилась так. Но иначе ты бы со мной не поговорил.

– Нет… всё нормально. Если бы ты не вломилась, я бы, наверное, так и лежал…

Сато огляделась. Одежда, в которой я был в поездке, валялась на полу там же, где я её бросил, и успела превратиться в смятую тряпку. Шторы были задёрнуты, хотя на улице ещё светло. Обед, который мама принесла, стоял на столе нетронутым – красивым и неподвижным, как пластмассовый муляж.

Сато всё это увидела – и тихо сказала, словно соглашаясь сама с собой:

– …Да. Похоже, так и есть.

Она посмотрела на меня и заговорила:

– Вообще-то я пришла сюда злиться. Кудо-кун, помнишь, ты тогда сказал, что не знаешь, почему Айри изменилась? Но ты ведь знал, что она давно больна, да? После того разговора у меня тоже кое-что случилось… и я поняла: тогда ты мне соврал. Я хотела тебя хорошенько встряхнуть.

Сато подошла ближе и села на край кровати.

– Но я передумала. В таком виде… злиться уже не получается.

– …Прости.

– Не надо. Сейчас, глядя на тебя, я наконец поняла, с чем ты жил всё это время и как ты с ней общался. Если ты правда скорбишь по Айри – сейчас этого достаточно.

Она улыбнулась – очень мягко.

Почему она может прощать? Почему может улыбаться?

Она – лучшая подруга Айри. Она провела с ней куда больше времени, чем я. Должна быть ранена сильнее. И всё же она выглядела так, будто продолжает жить – с поднятой головой.

– …Сато, ты правда сильная.

– Нет. Я вообще не сильная. Сильная – Айри.

– В смысле?

– Думаю… Айри знала, что всё к этому придёт.

Я не до конца понял, что она имеет в виду.

– В эту субботу ты свободен? Я думаю, тогда ты поймёшь, что я хочу сказать. Но если тебе плохо – не заставляй себя. Я подожду, сколько нужно, пока ты сможешь выйти из дома.

– Мы куда-то пойдём?

– А… я думала, Айри тебе сказала. Ты забыл? Башня. Юмэ-тауэр.

– …А.

И тут я вспомнил.

В тот день, перед поездкой, она сказала:

«Это касается и тебя тоже. Я оставила там кое-что – когда-нибудь посмотри».

Да, тогда, на башне, она что-то сделала.

– Вспомнил? Не спеши. Можно и позже, когда тебе станет легче.

– …Нет. Я пойду. Я обязан пойти.

Если я сбегу и сейчас – после обещания жить с поднятой головой – я уже никогда не смогу смотреть вперёд.

– Хорошо. Тогда в субботу я буду ждать тебя на станции.

– Угу.

В назначенный день я встретился с Сато на станции Симонносэки, и мы пошли к Юмэ-тауэр. В этом году я был здесь уже в третий раз.

Мы поднялись в обзорный зал на тридцатом этаже, но даже не стали смотреть на город – сразу пошли вниз по лестнице. На двадцать восьмой этаж. Туда, где находится «место влюблённых».

– Вот здесь, – сказала Сато.

Она привела меня к месту, где развешивали деревянные таблички с желаниями. И больше ничего не сказала – будто дала понять: дальше ищи сам. Табличек было море. Я стал читать одну за другой – ни одну не пропуская.

«Пусть я буду с тем, кого люблю».«Пусть семья будет здорова».Здесь было полно таких пожеланий. Но среди них нашлась одна, явно чужая, вызывающая – как будто выпирающая из общего ряда.

«Найди мою парту! Школьную, понятно?! Ответ?!»

Ни подписи, ни имени, ни адресата. И всё же я сразу понял: это она.

– …Пойдём, – сказал я.

Мы просто сделали так, как было написано. Мы сразу пошли в школу. К счастью, в учительской в выходной тоже был один учитель – из тех, кто всегда работает. Я объяснил ситуацию, и он без лишних вопросов дал нам ключ от класса.

Я открыл дверь – и сразу увидел её место. На парте стояла ваза с цветами. Даже это одно заставляло меня столкнуться лбом с реальностью: её больше нет. Не только в классе – в мире. И одного взгляда на это было достаточно, чтобы захотеть развернуться и уйти.

Но уйти нельзя. Если там действительно что-то есть, я обязан это найти.

Я пошёл к её парте. Всего несколько метров, а казалось – бесконечность. Её место. Её класс. Её шумная жизнь. И теперь – тишина. От этой тишины было страшно.

Наконец я подошёл и заглянул в ящик. Пусто. Я снова и снова искал, но руки будто делали лишние движения – и всё. У меня вырвался сухой смешок.

Конечно. Она бы никогда не спрятала «клад» так, чтобы его нашли с первого раза. Если речь о её тайниках, то место очевидно… Я протянул руку под крышку парты – к внутренней стороне. И сразу нашёл.

Там, под столешницей, были приклеены в прозрачном пакете две тетради. Я снял их и сразу проверил. Одна – моя старая рукопись. Та самая. Нужно было её вернуть мне: продолжать писать, не помня текста, было бы невозможно.

А вторая – её дневник. Вроде бы она как-то упоминала, что ведёт дневник…

– Сато… ты уже читала? – спросил я.

– …Читала. Меня тоже заранее позвали на башню. Я прочитала – и вернула всё на место.

– И мою рукопись тоже?

– Угу… прости. Но благодаря этому я всё поняла.

Что именно – я не спросил. Наверное, всё было в этом дневнике.

– Можно я прочитаю здесь?

– …Да. Конечно.

Она кивнула, и её голос дрогнул. Я сделал вид, что не заметил, и сначала открыл свою рукопись. Я давно её не перечитывал. И, честно говоря… это была настоящая чёрная история. Детская, неловкая, неуклюжая. Почти больно.

Но одна фраза – всего одно предложение – почему-то зацепила взгляд. Следом я перелистнул её дневник. Записи начинались ровно год назад – с мая.

20 маяС сегодняшнего дня хочу вести дневник. Чтобы не забыть наш разговор.Я всё ещё не могу принять свою болезнь, но всё равно попробую хоть чуть-чуть посмотреть вперёд. Я тоже хочу стать таким же достойным человеком, как он.

21 маяСегодня я не плакала. Хотя до этого плакала каждый день.Наверное, это благодаря ему. Надо было хотя бы имя спросить.

22 маяМанами вроде бы учится с ним в одном классе, я спросила – его зовут Кудо Кохэй-кун. Я хочу с ним подружиться!

На этом месте я остановился, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то. В её дневнике было моё имя – и то, что она начала вести записи из-за разговора со мной. Если моя память меня не подводит, до того как мы оказались в одном классе, я говорил с ней всего один раз – ещё в первом году. Значит, это и есть тот самый «разговор с ним»?

Но сам разговор я почти не помнил. Будто вот-вот вспомню – и всё равно не могу. Противное, мутное ощущение: как заноза в голове.

Я снова опустил взгляд в дневник. Может, пока читаю, оно само всплывёт.

17 июняЯ видела, как тот самый он выбросил в мусорку тетрадь.Мне было немного неловко, но я потихоньку её забрала. Кажется, у меня талант сталкера (ха-ха). Я прочитала – и обалдела. Это был роман! Думаю, он в будущем станет потрясающим писателем. Я впервые расплакалась над книгой. Может, я просто наложила на героиню себя – она ведь больна, – но всё равно… это было невероятно интересно. Почему он выбросил такую прекрасную вещь?

В дневнике в основном были обычные мелочи, но время от времени попадались такие записи – обо мне. Потом шли спокойные, будничные дни, и следующая запись про меня появилась уже в марте этого года.

26 мартаСкоро распределение по классам. После того, как я заболела, перестала учиться – даже перевод в следующий класс был под вопросом, но я еле-еле проскочила!Хочу оказаться с ним в одном классе. Может, попросить учителя? Понимаю, что шансов почти нет, но всё же…

5 апреляКажется, случилось чудо. Мы правда в одном классе!Теперь мы точно подружимся!

6 апреляЯ растерялась. Сегодня случайно получилось поговорить с ним… но он будто другой человек. Как сказать… «глаза мёртвые», что ли. В общем, совсем не тот, каким был раньше. Что случилось? Это связано с тем, что он выбросил роман?

14 маяЯ попыталась позвать его погулять – он отказал. Он всё время старается быть один. Почему?

19 июляСкоро летние каникулы.Я подумала: «хотя бы контакты» – подошла… и снова отказ.

31 июляКаникулы начались, а мы так и не сблизились…Интересно, что он сейчас делает.

7 сентябряНеделя нового семестра. Завтра будут формировать группы на школьную поездку.Я набралась смелости и позвала его – но он был какой-то холодный.Может, я ему не нравлюсь?..

8 сентябряЕее! Я силой втиснулась в одну группу с ним! С этого момента мы подружимся!И ещё: сегодня после школы мы вместе заходили в книжный. Я осторожно спросила про романы – а он сказал, что уже больше не пишет. М-м… жалко! Он же может писать так хорошо!

9 сентябряМы договорились вместе куда-то сходить!Мне немного стыдно, будто я его обманываю, но я попросила Манами и Такаси-куна сделать так, чтобы в тот день мы остались вдвоём. В прошлый раз я толком не успела поговорить с ним о романах, хочу ещё один шанс.Но в следующий раз всё-таки хочу уже нормально – вчетвером!

…Похоже, её всё это время не отпускало то, что я отказался от мечты стать писателем.

Дальше дневник почти целиком состоял из записей обо мне. Даты шли с пропусками – она писала только в те дни, когда что-то случалось между нами или было связано со мной.

18 сентябряЧто делать… В магазине одежды я увидела, что у Кохэй-куна в рюкзаке тетрадь.Я подумала: «Неужели он снова пишет?» – и силой открыла… а там написано, что я умру. Это случайность? Но странно: кто будет носить с собой такую запись просто так. Надо встретиться и спросить напрямую.

19 сентябряЯ в шоке! Оказывается, вещие сны правда существуют!Но стало ещё хуже. Будущее, похоже, не изменить. Пусть со мной что угодно – но я не хочу, чтобы Кохэй-кун так и не стал писателем. И ещё… мне было больно. Кохэй-кун всё равно совсем не тот, каким был тогда. Он даже тот разговор не помнит. За этот год мы будто поменялись местами и стали полной противоположностью друг другу.Поэтому я решила: я сделаю так, чтобы Кохэй-кун смог жить с поднятой головой. Обязательно. Я докажу, что будущее можно изменить. Сегодня было много всего… но я думаю, это был хороший день. Кохэй-кун сказал, что ему со мной весело! Ура!

25 октябряВ последнее время стало тяжело ходить. Чуть двинусь – и сразу задыхаюсь.Может, уже скоро… Но нельзя. Пока я не изменю Кохэй-куна.

27 октябряТяжело. Уже трудно даже улыбаться и разговаривать.Но нельзя, чтобы кто-то понял. Иначе меня не пустят в поездку.

7 ноябряНаверное, я скоро умру. Поэтому этот дневник теперь будет считаться моим завещанием. Сегодня я ещё и написала сообщение на дощечке в Юмэ-тауэр. Я верю, что Кохэй-кун обязательно найдёт.Кохэй-кун, ты читаешь? Ну же – ответ?!

– …Читаю, – пробормотал я еле слышно.

То, что было дневником, уже стало письмом – мне.

Знаешь, Кохэй-кун… ты, может, и забыл, но мы разговаривали ещё год назад. И с того дня я всё время хотела с тобой подружиться.Я писала в дневнике, но повторю: когда мы оказались в одном классе, и когда я смогла попасть с тобой в одну группу – я была правда-правда счастлива! Дома я столько раз делала победный жест (ха-ха).Мне ужасно стыдно думать, что после моей смерти Манами и ты это прочитаете… но именно поэтому я должна сказать как следует.

На этом страница закончилась, и я тут же перевернул следующую.

Там, как и положено ей, крупными буквами, по-наглому и прямо:

КОХЭЙ-КУН! Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ!

Год назад я поговорила с тобой и получила смелость. А потом я прочитала твой роман – и решила жить с поднятой головой. Я скрывала это, но с того момента я всё время любила тебя. Помнишь, когда мы впервые гуляли вдвоём, я чуть-чуть рассказывала про свою первую любовь? Так вот… это был ты!Удивился? Когда начался второй семестр и ты уже уставал от того, что я к тебе цепляюсь, – я к тому времени давно тебя любила (ха-ха).Слушай, а знаешь, почему я так цеплялась именно к твоему роману?Потому что ты и твой роман изменили меня.Если бы тогда я с тобой случайно не поговорила… может, я бы сорвалась. Я даже думала – может, прыгнуть из окна. Ну, правда: я боялась, что не выдержу. Хотя, когда я представляла семью и друзей, мне не хватало смелости сделать что-то такое.Тогда я правда не понимала, как жить дальше. С каким лицом. Как прожить время до смерти. Одной мысли о том, как будут страдать люди вокруг, хватало, чтобы мне стало мерзко и страшно.Поэтому мне повезло встретить тебя. То, что я смогла до самого конца жить с поднятой головой, – это всё благодаря тебе. Я счастлива, что мой первый любимый человек – это ты.И знаешь… я очень хочу, чтобы ты тоже жил с поднятой головой.Кохэй-кун, ты обязательно станешь писателем. Это точно. Я гарантирую.Ты тоже сможешь жить с поднятой головой – как героиня того романа.

…Рука с дневником замерла.

Прочитав это, я вдруг подумал: «нет… всё-таки…» – и снова открыл свою рукопись. Та самая фраза, что бросилась мне в глаза в первый раз – да, это не было случайностью. Это была реплика героини в тот момент, когда она решает идти вперёд. Почему я… почему я забыл такую важную фразу?

«Я буду жить с поднятой головой!»

Это же… это же она повторяла всё время. Я сначала думал, что героиня похожа на неё. Но нет. Не так.

…Это она была похожа на героиню.

Раньше я ловил себя на странном ощущении: будто она ещё что-то скрывает. Смутное, неуловимое. Ответ был вот он.

…А, да. Только сейчас я наконец вспомнил. Наш разговор год назад.

Читая дневник и мой роман, я чувствовал, как память медленно поднимается со дна. Я впервые заговорил с ней как раз тогда, когда писал этот роман. В тот день я взялся за поручение классного руководителя и остался после уроков. Задача была простая – закрыть на ключ все классы. Тогда я был чуть более общительным, чем сейчас. У меня были друзья кроме Такаси. После уроков я даже помогал тем, кто плохо учился. И главное – мне было весело гнаться за мечтой. Мы встретились именно в такой момент.

Я шёл по классам – от первого к последнему – и увидел её одну в кабинете. Я окликнул:

– Я хочу закрыть класс. Можно?

– …Эй.

Она проигнорировала мой вопрос и заговорила первой. Даже не повернулась – просто смотрела из окна на небо в залитом закатом классе.

– Если бы вдруг исчезли твоя семья или любимый человек… что бы ты сделал?

– А я спрошу наоборот. А ты бы что сделала?

– Думаю, я бы не смогла оправиться.

– …Обычный ответ.

– Вот поэтому я и не знаю, что делать. А ты? Что бы сделал ты?

– Я…

Я произнёс реплику из романа, который писал тогда. Потому что это и было моё тогдашнее убеждение.

– …Я всё равно буду жить с поднятой головой.

Тогда я действительно так жил. У меня были друзья, мечта, насыщенные дни. И её вопрос – как будто прямо из моего романа.

– Даже если близкий человек умрёт?

– …Именно потому, что умрёт. Это моя идея, но… я думаю, что загробный мир существует. Умершие просто уходят чуть дальше нас. Мы когда-нибудь встретимся.Поэтому, чтобы не было стыдно при встрече, я хочу хотя бы немного жить с поднятой головой.

Она на время замолчала. Потом, спустя несколько секунд:

– …Тогда как думаешь, что нужно сделать, чтобы оставшиеся могли жить с поднятой головой? Например… если бы умерла я – как сделать так, чтобы людям вокруг не было больно?

Наверное, именно мой ответ тогда – и мой роман, который я потом выбросил, – и стали началом всего.

– Тогда тебе самой нужно прожить до конца с поднятой головой. Так, чтобы окружающие подумали: «Я тоже хочу так». Конечно, это не значит, что все сразу оправятся. Но если ты скажешь, что была счастлива и жила с поднятой головой – это обязательно до них дойдёт.

Она ничего не ответила. Просто снова посмотрела в небо – а потом впервые повернулась ко мне.

– Хе-хе… как-то сразу полегчало! Спасибо!

Улыбка, которую я увидел впервые, была яркой – как солнце.

– Ну всё, отличник-кун, закрывай тогда класс! – сказала она и убежала, не переставая улыбаться.

Такой был наш разговор год назад. Если бы не этот роман и не эта реплика – я бы, наверное, так и не вспомнил.

А дневник… ещё продолжался.

Я захотела жить с поднятой головой, как героиня из романа Кохэй-куна. Чтобы даже если я умру – всем было легче!Но в этом году я правда офигела. Человек, который дал мне силы, сам сидел с пустыми глазами, как будто душа куда-то улетела. И тогда я подумала: пока Кохэй-кун снова не сможет жить с поднятой головой – я не имею права умирать. Ты же такой… После моей смерти ты ведь наверняка забьёшься дома и будешь нудно страдать, да?Прости, что умерла. Может, странно, что я такое говорю, но… сейчас ты можешь отдохнуть. По-настоящему. Медленно. Сколько нужно.

Но пообещай. Когда-нибудь ты снова напишешь роман.Станешь писателем – и снова поднимешь голову.

А когда пройдёт много-много лет, и ты придёшь ко мне – принеси в подарок изданную книгу!С автографом! Обязательно!Ну же – ответ?!

– …Ладно, – прошептал я.

Отлично! Ну всё, места почти не осталось, так что заканчиваю.И напоследок – ещё раз.

Я тебя люблю. Я рада, что встретила тебя, Кохэй-кун.Я – самый счастливый человек на свете.

На этом дневник закончился.

– …Я дочитал, – сказал я и протянул тетрадь Сато, которая всё это время молча ждала позади.

В дневнике были и слова для неё. Она сказала, что уже читала, но… ей стоит прочесть ещё раз.

– Эх… до самого конца всё было в её стиле. Даже текст – шумный, – тихо сказала Сато.

– …Да.

– Сама подобрала мою рукопись, а потом и в дневнике – всё обо мне… Это уже реально похоже на сталкерство.

– …Ну да.

– Ты же читала, да? Она… с какого-то момента почти перестала писать о чём-либо другом. Всё – про меня. Всё время пыталась… изменить меня… такого… – голос у меня сорвался. – Всё время. Всё-всё время…

Да. Она всё время думала обо мне.

– Кудо-кун, – сказала Сато.

– …Что.

– Тебе не обязательно… держаться. Можно не терпеть.

– …!

Эти слова что-то во мне сломали.

Я больше не смог.

– А… а-а…

Ноги подкосились, я рухнул на колени. Я не смог сдержать голос. Слёзы лились без остановки. Грудь сдавило так, что стало больно дышать. Я тёр лицо, тёр, тёр – но мир не прояснялся.

– Она… она всё время… обо мне…

Она всегда держала голову поднятой. Всегда улыбалась. Всегда была доброй. И всё это… всё это началось из-за меня и моего романа.

Она любила меня. Уже давно.

Воздуха не хватало. Слёзы не прекращались.

Почему я вообще пытался её избегать? Почему не подружился раньше? Почему не писал дальше? Почему не дал ей прочитать?

Я так хотел увидеть её лицо – когда она читает и смеётся, говоря, что это интересно.

Прямо перед её партой я рыдал, даже не пытаясь остановиться. Сато ничего не говорила. Просто была рядом, пока я не успокоился.

– …Сато, спасибо, – выговорил я наконец, подняв голову и утирая лицо. – Если бы ты тогда не пришла ко мне… я, может, так бы и сгнил.

Её глаза тоже блестели.

– Это тебе спасибо… – прошептала она. – За то, что ты любил Айри до самого конца. За то, что был рядом… поддерживал её…

– Это было её… и моим желанием тоже.

Рана от потери не затянется быстро. Я и сейчас… и, наверное, всегда буду думать о ней. Но я должен пройти через это. Должен смотреть вперёд. Должен снова поднять голову.

Я снова вытер слёзы. Они всё ещё текли, но я всё равно заставил себя встать.

– Я… попробую, – сказал я. – Я постараюсь.

Может, не сразу. Но когда-нибудь обязательно – я стану писателем. Я пойду против того предсказания.

И мне вдруг показалось, что продолжение того романа, который я не мог дописать… теперь я смогу.

С тех пор прошло больше десяти лет, и вот я встречаю последний год своих двадцатых.

К сожалению, я до сих пор не стал писателем. И сегодня – день судьбы. То самое предсказание, из-за которого я когда-то сломался: «провал на премии». Сегодня оно сбывается. Сейчас шесть вечера. До объявления результатов осталось меньше получаса.

До сегодняшнего дня я писал без перерывов. Не было ни одного дня, когда я не складывал слова в предложения. Я перечитал кучу книг, пытался по-своему разбирать, как стать лучше. Рукопись для конкурса переправлял снова и снова, вылизывая её до предела – делая настолько качественной, насколько мог.

Я сделал всё. Выжал из себя максимум. Если я стану писателем – я снова смогу держать голову поднятой. И однажды смогу, улыбаясь прийти к ней.

Я сел за стол и открыл на компьютере страницу конкурса. В 18:30 нажму «обновить» – и там появятся имена победителей.

Десять минут. Двадцать. Время тянулось так, будто оно бесконечное.И вот момент пришёл.

Я нажал «обновить», и на экране появилось шесть имён.

– …Ну да. Я и так знал.

Моего имени там не было. Я не испытал сильного разочарования. То, что будущее не меняется, давно доказано. Да и тогда, в ночь на экскурсии, её реплика… я так и не признал это «изменением будущего». Это было нечестно. До сих пор так считаю.

Но, если честно, сейчас это уже не важно.

Нечестно или нет – тогда я пообещал: я снова буду писать.

В прошлом, в том предсказании, это, возможно, был мой последний шанс.Но сейчас, когда я действительно дошёл до этого дня, я ни на секунду не думаю, что это «последний».

Пусть я не смог изменить будущее «провалиться на премии» – зато я смог изменить хотя бы своё сердце. А оно, иногда, упрямее любой судьбы.

Я собираюсь писать дальше. Если не сломаюсь – однажды добьюсь своего. Я в это верю. Даже если до последнего дня так и не стану писателем – если я всё равно буду смотреть вперёд, она… наверняка улыбнётся и простит. Скажет, что мой роман интересный – даже если я так и останусь любителем.

Она ведь назвала «интересной» даже ту чудовищно скучную мангу, которую я ей советовал.

– Ну что ж… тогда пойду.

Я выключил компьютер, собрался. Какой бы ни был результат сегодня – я всё равно решил отправиться в одно место.

Я вышел из дома. Пейзаж почти не изменился за эти десять лет. Минут десять на электричке – и я уже на станции Симонносэки. Каждый раз, когда я здесь, я вспоминаю её. Как она улыбалась и ждала меня.

«Сегодня мы идём в Юмэ-тауэр!»

Стоит закрыть глаза – и её голос возвращается до мелочей.

Я пошёл той же дорогой, будто повторяя её шаги, и пришёл к Кайкё Юмэ-тауэр. Купил один взрослый билет и поднялся к смотровой. Закат – людей было не так много. Я сразу спустился по лестнице туда, куда мы когда-то приходили вместе – к «месту влюблённых».

Когда я подошёл к стенду с бесчисленными деревянными табличками, взгляд тут же зацепился за одну.

– …Давно не виделись.

Даже спустя десять лет её шумная табличка всё ещё висела здесь. Она будто оставила её так, чтобы я мог прийти в любой момент. И чтобы она могла ждать меня здесь всегда.

– На премии не вышло. Но я не сдамся.

Я тихо провёл пальцами по дереву. Потом начал болтать – как ей бы понравилось: пустяки, новости, глупости.

– Знаешь… твои печеньки были настолько вкусные, что я сам начал печь. И так увлёкся, что в итоге у меня появилось своё маленькое дело. Когда-нибудь я принесу тебе в подарок не только книгу, но и сладости. Жди.

Понравится ли ей? Подойдёт ли вкус? Я знаю ответ. Что бы я ни принёс, она съест с радостью и улыбнётся во всё лицо. Я уже предвкушаю этот момент.

– Ладно. Я ещё приду. В следующий раз – когда стану писателем.

И тогда я тоже оставлю здесь табличку. Текст я уже придумал.

С сожалением я развернулся, чтобы уйти. И именно в этот момент зазвонил телефон. На экране – «Такаси».

– Такаси, что такое?

– …Ну как? Премия?

– Не получилось.

– Понял…

– Эй, не делай такой голос. Всё нормально. Я продолжу писать.

– Тогда хорошо. Давай, держись! Если смогу чем-то помочь – скажи!

– Спасибо.

Я сбросил. И как по расписанию – сразу же звонок от Сато.

– Кудо-кун, как?

– Не получилось.

– Ясно…

– Ха-ха. Такаси реагировал почти так же. Всё в порядке. Я не отступлю, так что не переживай.

Мы перекинулись ещё парой фраз, я поблагодарил – и положил трубку.

Они оба позвонили специально ради этого. Мне повезло с друзьями. И ради них тоже – я должен стараться.

– Ну всё, Хаякава. До встречи.

Я убрал телефон в карман и уже в самом деле собрался уйти…

…как вдруг телефон снова зазвонил. Номер был незнакомый.

– …Алло, это Кудо.

– А, Кудо-сан?

Незнакомый мужской голос.

– Да, это я… Простите, а вы кто?

– Прошу прощения, не представился. Меня зовут Сасаки, я отвечал за отбор на премии, куда вы подавали работу.

– …Эм… что это значит?

– Скажу прямо: не хотите ли издать у нас книгу?

У меня чуть не остановилось сердце.

– Вы не получили премию, но в вашем тексте чувствуется очень сильная, горячая мысль. Пишете вы красиво. Если немного доработать конструкцию – текст «выстрелит». Что скажете? Доработка – и потом публикация.

– Э… простите… Это… не мошенничество? А… нет, простите, это прозвучало грубо. Я просто… до сих пор не верю.

– Ха-ха. Всё нормально. У дебютантов почти у всех такая реакция. Это не мошенничество. Настоящее предложение о публикации. Ну что, согласны?

Ответ у меня был один.

– Да… пожалуйста…! Конечно!

Я согласился, сбросил – и снова повернулся к её табличке. Я не мог и представить, что такое произойдёт именно здесь.

Слышала ли она этот звонок?Нет. Не «слышала ли». Конечно слышала. Наверняка стояла где-то совсем рядом, прислушивалась – и сейчас делает свой фирменный «победный» жест.

А может, это и есть её подарок.Мол: «Я ждать не собираюсь, давай дебютируй уже сейчас», – типичная она, нетерпеливая.

Как бы там ни было – факт остаётся фактом: в этот день, в этом месте, сбылось то, чего она хотела сильнее всего – моя мечта.

– Не думал, что так быстро придётся вешать свою табличку.

Я криво улыбнулся и подготовил табличку для неё. Повесил её рядом с её – и наконец ушёл из «места влюблённых».

Хорошо. Теперь я смогу однажды прийти к тебе – без стыда. По-настоящему. Я тоже буду жить с поднятой головой.Как ты – моя любимая.

Послесловие автора

Осенью, когда я училась в первом классе средней школы, я стала свидетелем момента, когда человек умер прямо у меня на глазах.

Это было самоубийство. Мужчина бросился под поезд – и жизнь оборвалась в одно мгновение. Пронзительный звук экстренного торможения, тело, уже не сохранявшее человеческого облика… всё это до сих пор глубоко выжжено в моей памяти.

От шока тогда я не могла нормально даже выходить из дома. Без сомнений, можно сказать: моя жизнь была искалечена тем человеком.

Смерть другого человека и то, как он прожил свою жизнь, способны сильно повлиять на чужую судьбу. Но влияние бывает не только плохим. Чья-то жизнь может дать нам смелость; смерть дорогого человека может чему-то научить.

Моя жизнь действительно пошла наперекосяк, но то, что я всё равно пишу истории, – наверно, потому что я получила очень много влияния от самых разных людей. И влияет на нас не только тот, кто существует в реальности. Персонажи аниме, манги или романов тоже способны что-то давать людям – менять их изнутри.

Осознать это мне помогло одно фанатское письмо.

Мой дебютный роман «И всё же мы рисуем мечту» посвящён мечте и школьной неявке, и в нём показан рост мальчика по имени Рё, который перестал ходить в школу.

Автор письма писал, что переживает похожие трудности – из-за школы и будущей мечты. И что, встретившись с моей книгой в такой момент, он (или она) получил(а) от неё смелость и поддержку.

Тогда я подумала: возможно, моя миссия – через романы хоть немного менять чью-то жизнь. Конечно, я не собираюсь говорить громкие слова вроде «переверну жизнь на сто восемьдесят градусов». Но я хочу писать такие истории, которые хотя бы чуть-чуть помогут читателю подумать: «я тоже хочу жить вот так».

Эта история – о влиянии человека на человека, о том, как чей-то образ жизни и выбор могут стать опорой для другого.

Я искренне надеюсь, что те, кто не знает, как жить дальше, и кто мучается такими вопросами, благодаря этой книге смогут хотя бы немного приблизиться к своему собственному ответу.

В конце – спасибо вам за то, что взяли эту книгу в руки. Я ещё многому учусь, но буду рада, если вы останетесь со мной и дальше.

25 апреля 2021 года. Кагами Шиня