Мужская Республика
Борис Буркин

Когда локальная ядерная война и мощный электромагнитный импульс смели привычный порядок вещей, Влад — молодой врач-анестезист — оказался прямо в центре наступившего хаоса. Судьба заносит его на индонезийский остров Самосир, где на развалинах прежнего мира поднимается «Мужская Республика»: власть, держащаяся на дисциплине, грубой силе и мужском доминировании. Здесь не выжить слабому или сомневающемуся — в живых остаётся лишь сильнейший. Влад чужой в этом мире, он случайно подглядел и втянулся в жёсткую иерархию. Перед ним встаёт выбор: смириться с новыми правилами или попытаться разрушить систему изнутри. «Мужская Республика» — это история о том, как человек ищет себя, выживает и борется на грани безумия. Все герои вымышлены, совпадения с реальными людьми (живыми или умершими) случайны. События и места тоже вымышлены и нужны лишь для сюжета.

====================

Куала-Лумпур

Прежде чем я оказался в Индонезии, а именно на острове Суматра, где на озере Тоба есть остров Самосир, а на Самосире стоит лютеранская церковь, напротив которой возвышается холм, я сначала путешествовал по Малайзии.

Не то чтобы я был каким-то заядлым путешественником. На самом деле это была первая заграничная поездка в моей жизни. Первый раз выехал из страны вообще. До этого только родной город, максимум соседняя область. Просто в какой-то момент накрыло. Такое чёткое чувство возникло: я что, реально больше тридцати лет прожил и ни черта не видел? Ни страны, ни дороги, ни даже моря.

И чем дольше я об этом думал, тем сильнее пригорало. Работа, учёба, всё было в впритык. Я был анестезистом и параллельно дотягивал шестой курс по лечебному делу. Подрабатывал много, денег особо не было, помогал родителям, тянул сам. Из-за этого дважды брал академический отпуск. Ну и как-то не заметил, как затянуло. Очнулся, а мне уже за тридцать. И чувствовал я, что вся жизнь похожа на бесконечную смену, только не ночную, а такую, где даже когда не на работе, всё равно будто внутри больничных стен. Никакого воздуха. Просыпаешься уже уставшим. Выходные пролетают, как будто и не было их вовсе.

Глядел на старших коллег я все больше ловил себя на мысли «и это меня тоже ждет?». Дом, работа, у кого семья, у кого запои. Судебные повестки за умерших в реанимации, разговоры ни о чём в ординаторской, выгоревшие глаза. И я начал думать, а точно ли я этого хочу? Я ведь сюда шел? Или просто не развернулся вовремя?

Последней каплей стало расставание с девушкой. Три с лишним года вместе. Думал, будет по-другому но, не вышло.

И вот тогда я купил билет. Без особого плана. Просто понял, что если не поеду сейчас, не уеду уже никогда. Начнется этот замкнутый круг: халат, дежурство, поликлиника, похмелье, снова халат.

Почему именно Малайзия? Честно, сам толком не знаю. Просто наткнулся на пару видосов, увидел дешёвые билеты, там безвиз, и цены более-менее приличные. Не хотелось ехать по самым раскрученным маршрутам, где толпы туристов, и все как на конвейере. Хотелось чего-то не такого, попроще, но с приколом. В общем, просто так вышло.

Накопить денег было несложно. Я не из тех, кто тратится на новые телефоны, брендовые шмотки, не тусуюсь по кафешкам. Готовлю дома, в общем и целом живу скромно. А главное, как выяснилось, основная графа расходов была — бывшая. Когда расстались, стало как-то легче дышать. Ни подарков, ни вечеринок, ни звонков посреди ночи. Короче, нужная сумма собралась быстро, без особого напряга.

Первое, от чего я охуел — это воздух. Я ещё в самолёте что-то подозревал, но когда вышел из аэропорта, сразу ощутил. Это была не жара, а именно духотище. Как будто дышишь через мокрую тряпку. Не сказать, что прям невыносимо, но тело сразу начало потеть, и башка немного поплыла. Привыкнуть можно, но в первый день ходил как варёный. Влажный, уставший и слегка в шоке.

С языком оказалось вообще без проблем. Переводчик вывозил всё от табличек, разговоров, меню. Где-то фоткал, где-то набирал текст, где-то просто показывал экран. Народ в Малайзии спокойный, никто не психовал. Кто-то говорил на английском, кто-то просто кивал и делал, что просишь. Ни разу не было, чтоб кто-то отнёсся как к идиоту.

Сам отдых... да какой там отдых. Это не было похоже на поваляться на пляже с коктейлем. Просто куда-то ездил, смотрел, ел всякую фигню с рынка, пробовал дуриан и меня чуть не стошнило. Пил чай с молоком из пластикового пакета. Иногда просто садился где-нибудь и смотрел, как люди мимо ходят. Местами было красиво, местами странно. Но в целом было спокойно. Никто не дёргал, ничего не требовалось.

Были комары, был душ с холодной водой, один раз чуть не упал в канаву с какими-то рыбами. Но всё это не просто нормально, это было по кайфу. Потому что в голове наконец наступило облегчение, нет этих навязчивых мыслей, звонков, планов, которые постоянно крутятся и не дают расслабиться. Просто живёшь, идёшь туда, куда глаза глядят, ешь то, что дают, и не думаешь о том, что надо быть кем-то или делать что-то правильно.

Был один пляж, куда я добрёл случайно. Гугл-карты не работали, дорога до неё была кривая, а жара прибивала. Дошёл и сначала подумал, что попал в открытку. Вода была как стекло, пальмы под углом 45, и ни души. Даже собак не было. Ни мусора, ни бычков, ни ларьков с чипсами. Просто песок и вода. Тишина была какая-то особенная, не расслабляющая, а как в комнате, где кто-то недавно умер.

Сел, смотрю. Красиво, да. Но через десять минут стало стрёмно внутри. Не физически, а как будто мозг шептал "пиздуй отсюда". И вроде всё окей, и никто не угрожал но чувствовалось, что что-то не так. Как будто ты сел не на то место. Как в кино, когда персонаж улыбается, но ты понимаешь, что он сейчас кого-то прирежет.

Постоял ещё, покурил, и пошёл обратно. Даже не фоткал. Не хотелось уносить это с собой.

Я особо не следил за новостями тогда. Понятно было, опять кто-то кого-то бомбит, эти вечные разборки за власть, сферы влияния и всё такое. Просыпаюсь однажды и телефон не работает. Ставлю на зарядку, а там, света нет.

Потом понял, что электричества нет вообще, нигде. На ресепшене в отеле, где я остановился, творилась какая-то суета. Люди из разных стран суетились, пытались что-то выяснить, но я их почти не понимал, а они мне ничего толком не объяснили.

Собрался и пошёл в ближайший универмаг, вдруг там продают телефоны или что-то нужное. По городу полный хаос. Машины стоят прямо посреди дорог, люди бегают туда-сюда, туристы, местные и у всех в глазах паника.

Добрался до небольшого торгового центра, а он закрыт. Вообще повезло, что на него наткнулся, потому что привычной навигации не было, такси тоже не ходило. Внутри, разумеется, тоже темно — электричества нет.

Первая мысль это найти посольство и понять наконец, что вообще происходит. Но как его найти? А вдруг его здесь вообще нет?

Решил сначала найти хоть какой-то магазинчик, где принимают наличные, и взять минимум еды и воды ото мало ли что дальше будет. Потом, попытаться добраться до аэропорта. Там-то точно будут русские, и, может, получится понять хоть что-то.

Добрался до аэропорта с небольшим трудом, идти пришлось много, дороги частично перекрыты, транспорта никакого. Но всё же дошёл. Как и ожидалось, там тоже бардак. Люди толпятся, внутри было душно, кондеи не работали, воздуха почти нет. У всех на лицах паника, табло с рейсами все пустые, всё чёрное.

Тогда я и встретил первых русских. Возле стойки с логотипом знакомой авиакомпании шла оживлённая перепалка, на повышенных тонах, все взмокшие, красные от жары. Кто-то машет себе фантиками или паспортами, персонал бегает, пытается что-то объяснить, но было видно что они сами ничего не знают.

Подошёл ближе, обратился к плотному мужику, который как раз громче всех спорил:

— Слышь, а чё происходит вообще?

Он обернулся, вытер лоб и выдал:

— Кирдык. Нет электричества вообще. Говорят, даже самолёты не заводятся.

— В смысле? — переспросил я.

— Ну, электромагнитная буря, вроде. Или ещё какая хрень. Может, всё заработает скоро... а может и нет.

Голос у него был спокойный, но в глазах — тревога.

Делать было особо нечего, и я вернулся в отель. Благо воду и какую-никакую еду там пока ещё давали, хотя с горячим быстро стало понятно, на кухне всё электрическое, так что рацион упростился.

По городу начали появляться гуманитарные пункты — вода, сухпайки, что-то вроде первой помощи. Выглядело это всё не особо организованно, но люди старались. Местные, туристы, волонтёры — кто как мог.

Что бросилось в глаза — на дорогах вообще не было современных машин. Всё, что хоть как-то ехало — выглядело как из прошлого века. Старые, дизельные, некоторые на грани развала. Что-то вроде «тойоток» восьмидесятых годов. Всё остальное — просто мёртво. Стоят и гниют.

Мне оставалось ещё три дня до окончания брони в отеле. И дата обратного вылета уже приближалась… если бы, конечно, был ещё хоть какой-то вылет.

Посадочного у меня даже не было — всё в телефоне, а он теперь просто кусок пластика. Персонал в отеле старался, но толку от этого было немного. С английским у них так себе, у меня — ещё хуже. Всё общение сводилось к «хау мач» и «верез из энджин». Иногда понимали, иногда просто кивали и делали вид, что поняли.

Когда время брони вышло, мне без особых церемоний намекнули, что пора освобождать номер. Не грубо, но очень понятно. Да и я сам уже чувствовал что сидеть дальше нет смысла. Всё равно никакой информации, никакой связи, никаких новостей. Просто тишина и хаос вокруг.

Нужно было что-то решать. Сидеть в номере с бутылкой воды и сухой лапшой это не план.

Было бы, конечно, идеально как-то добраться до России. Ну хоть до Москвы, а там уж до Камчатки не так уж и далеко. Но когда я снова подошёл к аэропорту и увидел, что самолёты как стояли на своих местах, так и стоят, стало понятно, ничего не изменилось. И вряд ли изменится в ближайшее время. Я просто постоял немного, посмотрел на это всё… и развернулся. Пришло понимание, что путь назад пока закрыт.

Сначала я просто метался. В один день на рынок. На следующий к консульству. Потом снова к аэропорту, просто чтобы убедиться: всё ещё стоит. Ни новых лиц, ни движения, даже охраны как будто стало меньше. Только вонь нарастала.

Сначала казалось что все временно. День, два. Ну не может же так быть, чтоб весь мир выключился, как лампочка. Наверняка чинят, наладят, военные подтянутся, какая-нибудь экстренная эвакуация. Ага. Ни хрена.

Люди начали меняться. Местные будто сжались внутрь. Туристы наоборот, расползлись в панике. Кто-то ночевал прямо в аэропорту, кто-то пытался выкупить себе место в машине за бешеные деньги. Только машины почти не ездили. И если ездили — старые, допотопные, как будто из музея выкатили. Всё, что хоть как-то современное — встало.

Пункты помощи начали закрываться раньше. Воды выдают меньше. Один раз я увидел, как кого-то отогнали дубинкой за то, что он взял вторую бутылку. А ещё кто-то пошёл с ножом в магазин, утащил пару банок. Смешно, если б не было страшно: банка фасоли теперь как айфон, только полезней.

И в какой-то момент меня щёлкнуло оно реально началось. Тотальный армагеддон. Не в виде грибов и пепла. А вот так: медленно и тихо, по-животному. Люди уже не спрашивают "когда всё вернётся". Они ищут, где переждать. Где будет вода. Где можно лечь спать и не проснуться с ножом в боку.

Я понял, что город надо покидать. Он медленно, но уверенно проваливается в свою яму. Света нет, власти нет, инфы — ноль. А дальше будет только хуже. Болезни, мародёры, беготня. Всё по учебнику.

Если хочешь выжить — двигайся наружу.

В принципе, климат позволял многое — можно было спать на открытом воздухе, с едой вроде бы можно разобраться, либо самому что-то поймать, либо через бартер. У меня в ручной клади было:

• документы и сто баксов, ещё пятерка тысяч с копейками рублей, и немного местной валюты.

• нерабочий телефон и зарядка.

• три бутылки воды по поллитра.

• протеиновый батончик.порошок изотоник, рассчитанный на литр воды.

• лекарства: лоперамид, парацетамол, амоксиклав, таблетки драмина, спиртовые салфетки — штук пять, цетрин, SPF крем +25, баночка хлоргекседина.

• упаковка презервативов на всякий случай.

• небольшой складной нож, типа мультитула.

• зажигалка «Фёдор» и две пачки местных сигарет.

• мини-фонарик на Type-C, которым пользовался только в крайнем случае — зарядиться было неоткуда.

• очки солнцезащитные «Harley Davidson».

• ноунейм кепка белая.леска и крючки, которые недавно выменял у местного за две бутылочки Jack Daniel’s из мини-бара в отеле.

• бутылочка местной водки — тоже добытая из мини-бара.

• два плотных пакета из супермаркета.мыльно-рыльные свои, что взял с собой, и те, что подобрал в отеле.

• В общем, минимум, но на первое время хватало.

В багаже, помимо моих шмоток, которые я паковал как обычно — футболки, шорты, запас носков, нижнее бельё, лёгкая куртка «на всякий» лежал дуриан. Я его зачем-то купил накануне отъезда, так и не съел, и теперь он ехал со мной, медленно превращаясь в биологическое оружие.

Рядом пакет с сушёными фруктами, которые я когда-то купил в подарок, чтобы привезти домой, угостить друзей или просто поставить на полку, как сувенир "вот, мол, я был в Азии".

Там же валялись разные местные чаи чёрный, жасминовый, ещё какой-то с запахом, который мне самому уже перестал нравиться.

Плюс какие-то странные сладости, больше похожие на лекарства то ли от простуды, то ли просто так. Я их брал наугад на рынке, выглядели забавно: мелкие круглые, с твёрдой оболочкой, обёрнутые в тонкую цветную бумагу, как конфеты из детства.

В общем, набор туриста-дурачка, который хотел привезти "всякого азиатского", но в итоге таскал с собой полмешка ненужного. Сейчас, конечно, всё это вдруг приобрело другой смысл еда есть еда. Даже если она воняет как дуриан.

С утра я доел дуриан. Он уже начинал подванивать, но выбрасывать было жалко. Не то чтобы он внезапно стал вкусным, просто уже плевать. Организм будто говорил: ешь, не выёживайся, пригодится. И, что странно, ничего, зашёл. Даже вкус какой-то уловил, будто жареный лук, смешанный с подземным переходом. Ну и ладно.

С рюкзаком, багажом и плотным пакетом в руках я вышел на улицу. Было не то чтобы рано, скорее, когда жара ещё не успела схлопнуть весь кислород. Где раньше проезжали байки была пустота. Где стояли очереди то теперь просто тени на стенах. Изредка попадались одиночки, кто-то шёл налегке, кто-то с тележкой, кто-то просто сидел на тротуаре и жевал что-то.

До этого я ещё за день наткнулся на одного старого местного седой, с потрескавшейся кепкой и палкой вместо трости. Он, как и я, завис у одного из колодцев с ручной подачей воды таких немного, но они были.

Объяснялись на пальцах, по-английски он знал пару слов, я чуть больше, но этого хватило. Говорил, что за городом есть маленькие деревни, где люди живут попроще, без всех этих новых приблуд. Электричества у них и до этого не всегда было, зато есть колодцы, куры, и своя еда. Дорога туда вдоль шоссе, потом по старой тропе, километров двадцать или около того. Указал направление, потом сказал: "you walk, good people, rice, sleep". И улыбнулся, будто ничего не случилось.

Так что вот я пошёл. Не потому что знал, что там лучше, а потому что в городе оставаться смысла уже не было. Люди вокруг начали делиться на два типа: те, кто ждали, и те, кто собирался уходить. Я не хотел ждать.

Шёл не один, кто-то плёлся впереди, кто-то догонял, обгонял, махал рукой. Никто особо не разговаривал. Просто шли. Как будто вся эта цепочка людей уже знала в привычном мире что-то надломилось, и возвращаться некуда.

К вечеру ноги уже гудели. Асфальт плавился под подошвой, а спина прилипла к рюкзаку. Встречались и другие одиночки, группы по три-четыре человека. Шли молча, никто не пытался тормознуть, не просил помощи. Кто-то тащил детей, у кого-то были тележки, баулы, даже одна пара на велосипеде, один крутит, вторая держит всё, что не влезло в рюкзак.

На одной заправке, уже заброшенной, наткнулся на местных: парни лет по двадцать, сидели в тени и жевали лапшу из упаковки, сырую. У них был газовый баллон, и один котелок. Я показал бутылку водки, они оживились — на обмен дали немного риса, флягу с водой и старую армейскую ложку. Показали, что дальше по дороге будет старая школа, в ней вроде бы ночуют те, кто не успел уйти. Сказали « maybe safe, no problem».

Пошёл туда. Школа действительно оказалась, обшарпанная, с разломанными окнами, но внутри чисто. Кто-то подмёл, кто-то натянул верёвки для сушки вещей. Людей было немного, все уставшие, но без агрессии. Я примостился в коридоре на туристическом коврике, который подобрал в мусоре ещё в городе. Впервые за много дней не в отеле и спал спокойно.

Карта, конечно, дело хорошее, но ходить трое суток в никуда — сомнительное удовольствие. Тем более парень сказал "maybe safe", а может и не safe. Всё равно это чужая страна. Даже если тепло и пока есть чем питаться, одна ошибка и ты просто исчез где-то в кустах.

Вечером, когда он уже думал вернуться на ночёвку, увидел костёр. Не прямо чтоб в лесу, скорее в какой-то старой полуразрушенной беседке у дороги. Подошёл аккуратно. Там сидели четверо. Разговаривали по-русски.

Один — молодой, в шортах и с битой. Второй — мужик постарше, с седой щетиной, рядом стоял рюкзак, весь увешанный канистрами и пластиковой посудой. Ещё был парень с лысиной, похожий на айтишника, и девушка — крепкая такая, в треккинговой одежде, на лице усталость, но глаза цепкие.

Подошёл, молча сел рядом. Они посмотрели, никто не удивился.

— Наш? — спросил тот с битой.

— Наш, — кивнул я. — Я с центра шёл. Там совсем всё глухо.

— У нас тоже. Связи нет. Воды тоже считай, нет. Только с колодцев, но фильтровать надо. Электроника вся сгорела, даже повербанки. Двигаемся ближе к побережью. Там, говорят, ещё работают дизельные катера. Может, уйдём к Сингапуру.

— Или к Самосиру, — вставил лысый. — Я туда хотел изначально. Говорили, что там есть русские. Или туда двигают русские. Может, кто там и есть.

— К Самосиру? Это где? — переспросил я, вытирая шею от пота.

— Это в Индонезии, — ответил лысый, поправляя очки. — Озеро на острове, севернее. Там, говорят, безопаснее. И ещё... наши вроде туда двигаются. Типа база есть. Но всё на слухах.

— Меня Влад зовут, — сказал я, чтобы как-то перейти к делу.

— Петр, — кивнул парень с битой. — Я с севера шёл, из пригородов. Там пусто вообще.

— Олег, — представился лысый.

— Настя, — сказала девушка, коротко. Смотрела в сторону, будто уже была на полпути к Самосиру.

— А я Степан, — сказал мужик с рюкзаком. — Из старых. Живу тут давно. На пенсии. Был. Теперь фиг пойми кто.

— Ну, будем живы — не пропадём, — сказал я, немного растянуто. Присел ближе к костру. Жар от него хоть как-то отгонял сырой ночной воздух.

Немного помолчали.

— А чё вообще, чего произошло-то? — спросил я. — Я слышал, что это какие-то электромагнитные бури. Ну, типа солнце там выдало.

— Это сказки, — покачал головой Степан. — Если б только ЭМИ, то мы бы тут уже заново телефоны заряжали. А у нас даже генераторы не работают. Даже дизель не заводится, если с электроникой. Это не буря. Это что-то серьёзнее.

— Мне говорили, что Иран шмальнул ядеркой по Израилю, — вставил Антон. — А там цепочка пошла, по всем. Кто-то по Штатам, кто-то по нам. Ответка, и всё завертелось.

— Ничего конкретного, — вздохнул Олег. — Кто что слышал. Я, например, от одного беженца слышал, что Россия и Штаты теперь тишина. Ни одного сигнала. Ни одного сообщения. Пустота. Кто не успел — того нет.

— То есть как? — я уставился на него. — Прям совсем?

— Совсем, — спокойно сказал он. — И судя по уровню радиационного фона — вполне возможно. Ты йод пил?

— Нет. Коротко ответил я. — А надо?

Настя достала из бокового кармана маленький зип-пакетик, отсыпала пару таблеток и протянула мне.

— Пей. Это хотя бы немного поможет.

Я взял. Проглотил всухую. В горле немного запершило.

— Спасибо, — хрипло сказал я.

— Главное — не тормозить, — сказала она. — Мы двинем через пару часов. Пока темно. Днём будет хуже — жара, насекомые, и слишком заметны. У нас есть карта. Примерный маршрут. Ты с нами?

Я кивнул. А что еще остается делать?

----------

По джунглям

После того как мы выдвинулись, разговор сам собой завёлся. Сначала осторожно, кто откуда, кто что слышал. Потом как-то оживились, стали делиться, вспоминать. Всё равно дорога дальняя, молчать тяжело.

Чаще всего говорили про причины сбоя. Электросистема, говорили, легла везде — от Бангкока до Владивостока. Кто-то верил, что это солнечные бури, кто-то всё списывал на ядерную заварушку. Лысый, гнул свою линию — мол, это кибератака плюс ЭМИ, и вообще, мы живём в симуляции, которая пошла по швам. Его слушали в пол-уха, но не перебивали — мало ли что кто знает.

— А вернуться обратно в Россию — это вообще реально? — я не успокаивался, доставал Степана вопросами. Хотелось зацепиться хоть за какую-то надежду.

Он чуть усмехнулся, не сразу ответил. Степан Валерьевич, как я понял, был когда-то военным, может даже спецом каким-то. Но просил звать просто Стёпа. Без официоза. Так и прижилось — дядя Стёпа. Хотя, если честно, голос у него был совсем не сказочный. Хриплый, усталый, с жёсткими паузами. Но когда говорил — слушали.

— Вернуться… можно. Вопрос — куда. Если ты хочешь в конкретную Россию, где пятёрочки, маршрутки и бабки у подъезда — то туда не вернёшься. Там теперь всё по-другому. Если вообще что-то осталось.

— Но границы же есть. Кто-то ведь должен контролировать, — возразил я. — Или хоть что-то работает?

— Есть слухи, — сказал дядя Стёпа. — Про какие-то зоны. Где частично свет есть, где военные взяли под контроль. Может в Сибири, может ближе к Китаю. Но достоверно никто не знает.

— А если самолёт… или катер?

— Самолёты не заводятся. Катера — может быть. Если дизель и не сильно нашпигованы электроникой. Вот мы и идём. До воды добраться — глядишь, дальше поплывём.

Я замолчал. Всё равно в голове крутились картинки — родной город, люди, оставшиеся там, мама. Может, она вообще ничего не поняла, просто сидит сейчас на кухне без света, думает, что это опять авария.

Таблетки, которые вчера дала мне Настя, предназначались для защиты щитовидной железы от радиоактивного йода-131 — именно в первые часы после заражения. Тогда, в суматохе, я особо не вникал, просто принял их на веру, проглотил, не задумываясь. Сейчас же, немного остыв и переосмыслив происходящее, я понимал: время их действия давно прошло. Если заражение и было, йод в организме уже сделал своё дело. Тем не менее, ребята продолжали пить таблетки горстями, как ритуал, как будто это могло удержать хаос на расстоянии.

— Будешь? — спросил вдруг Олег, протягивая мне ещё одну таблетку калия йодида.

— Нет, а зачем? — удивлённо посмотрел я на него.

— Ну как зачем? Это же защита от радиации, — ответил он уверенно, будто повторяя выученное правило.

В его глазах не было сомнений. Он явно верил в то, что делает, и, кажется, был из тех, кто пойдёт до конца, доказывая свою правоту. Я не стал спорить. В этой новой реальности вера, пусть даже в таблетку, иногда важнее логики.

— Спасибо, не надо, — вежливо отказался я.

Олег действительно оказался айтишником, до всей этой заварухи работал удалённо: кодил, консультировал. Говорил немного занудно, но по делу. А Настя, его девушка. Молчаливая, сдержанная, крепкая. Видно было, что держится изо всех сил, но в глазах, контроль и расчёт. Не было паники и отчаяния, а был именно фокус. Такие люди не срываются в истерику, они выживают.

Петя тоже оказался парнем не промах. По его рассказам, он вроде как «отсиживался» в Малайзии, то ли от военкомата, то ли от каких-то неприятностей на родине. Сейчас уже неважно, кто кем был раньше. Всё, что имеет значение, кто ты теперь и на что способен.

На вид он был старше, но по сути, совсем пацан, лет двадцать от силы. Крепкий, жилистый. Биту из рук почти не выпускал, крутил её, перекладывал, вертел на пальцах, как будто это помогало ему сосредоточиться или просто успокаивало.

Я, в целом, неплохо вписывался в их компанию. Не турист, не нытик. Багаж знаний и навыков у меня тоже был. Да и за себя постоять могу, всё-таки кандидат в мастера по боксу. Правда, карьера пошла под откос из-за травмы сетчатки, а вдобавок: астигматизм, осложнённый, как назло. Так что в ринг — ни-ни. Но сейчас это всё, наоборот, работало на меня: внимательность, реакция, понимание дистанции, в новых условиях это пригодилось куда больше, чем диплом.

Вся группа собралась случайно. Сначала Стёпа встретил Петю, разговорились, пошли вместе. Потом уже, услышав русскую речь, к ним подтянулись Олег с Настей. Тоже искали своих, держались вместе.

Вот так и получилось: пятеро незнакомцев, объединившихся в тени пальм и рушащегося мира.

Мы шли дальше, вглубь зелёного и чужого мира, где не осталось антенн, сигналов и Wi-Fi, только дорога, редкие слова и осторожная надежда.

Шёл я по узкой, пыльной дороге, петляющей между влажными зарослями. С каждой стороны нас обступали зелёные стены: густая, сочная растительность, как будто она специально росла в беспорядке. Лианы переплетались с ветками деревьев, между которыми мелькали какие-то яркие птицы, а внизу сновали ящерицы с резкими рывками.

Запах стоял тяжёлый, земляной, сладковато-гнилой. Не сказать, что он был неприятный, но точно чужой. Где-то близко журчала вода, оттуда доносился стрекот тысяч насекомых. Комары липли ко всему к коже, к одежде, к мыслям. Я сбивался на шаг, то и дело хлопая по рукам и шее, а они будто игнорировали, привыкшие к борьбе.

Лицо постоянно мокрое: пот и влага сливались в одно. Иногда слышались крики каких-то обезьян или резкий треск, от которого сердце непроизвольно сжималось. Даже птицы тут звучали как-то тревожно, не мелодично, а резко, будто предупреждали: «Это не твоя земля».

Малайзийская природа она не для человека. Она для самой себя. Хоть она и старается быть красивой, но все же живет своей жизнью: растёт, шумит, ползёт, жужжит — без плана и без остановки.

Я привыкал к этому медленно. Сначала все дико раздражало: жара, насекомые, тошнотворный запах гниющего дуриана, свисающего с веток. Потом постепенно начал просто принимать. Потому что некуда было спешить. Потому что она часть новой реальности. Неотъемлемая. Хочешь жить — живи с ней.

Иногда попадались деревни или заброшенные посты там было тише, но тревожнее. Дома на сваях, следы недавней жизни, еда, оставленная на столах. Кто-то ушёл быстро.

Но чаще всего только зелень, комары, влажная жара и мои шаги по глиняной дороге. И каждый день как будто ты в самом сердце чего-то огромного, живого, не до конца дружелюбного.

На второй день пути мы снова наткнулись на деревушку. Та была, как и предыдущие, покинута в спешке. Непонятно, от чего люди убегали, или от кого-то? Или от чего-то? Уже появились мародёры?

Мы шагали по пыльной тропе между пустыми домами. Время тут остановилось: брошенные в траву детские игрушки, недоеденная еда на посуде, словно ещё час назад кто-то ужинал.

Мы решили проверить одну из хижин, вдруг там кто-то остался. Олег шёл впереди. Зайдя внутрь, он вдруг резко остановился, и я, не ожидая, с размаху врезался ему в спину.

— Эй, кого ты?.. — начал было я, но тут сам увидел.

В углу комнаты, на пластиковом стуле, сидел человек. Мужчина лет пятидесяти, в какой-то странной, неестественно расслабленной позе.

— Хеллоу? — позвал я.

Никакой реакции.

Я подошёл ближе, и почувствовал запах. Сладковато-гнилостный, знакомый всем, кто хоть раз бывал рядом с мёртвым телом. На коже: тёмно-фиолетовые пятна в местах соприкосновения с креслом. Он умер больше суток назад.

— Что с ним? — хрипло спросил Олег, не отрывая взгляда.

— Труп. Смотри на шею... Видишь след? — я кивнул на тонкую полосу под кадыком. — Странгуляционная борозда. Либо сам. Или ему помогли.

— Эй! Вы чего там застряли? — позвала Настя с улицы.

Через мгновение в комнату зашёл Степан. И тоже замер. Никто ничего не говорил. В этом доме стало очень тихо.

Бегло осмотрев дом, мы не нашли следов борьбы, всё выглядело как будто человек просто… ушёл из жизни. И всё же в этом месте чувствовалась физическая тревога. Воздух в комнате был спертым, тяжёлым, и он застыл в моменте чего-то неправильного.

Олег стоял, не двигаясь, как статуя, и всё смотрел на мертвеца. Тот сидел, странно согнувшись, с перекошенным лицом и выражением безмолвного ужаса. Будто увидел перед собой что-то такое, чего видеть не должен был.

— Настя, не заходи, — бросил я через плечо. Она кивнула снаружи, не задавая лишних вопросов.

Я подошёл ближе. На шее — след от верёвки. Странгуляционная борозда. Но что-то не сходилось: на полу не было табурета или опоры, с которой он мог бы шагнуть. Не было даже верёвки. А глаза у него были… странно тёмные, почти чёрные, как будто затянулись дымом.

— Что у него в руке? — спросил Степан, наконец отмерев.

Я нагнулся и аккуратно разжал пальцы. В ладони был обычный почтовый конверт, смятый, с порванным краем. Внутри — лист бумаги, исписанный мелким почерком.

Я медленно развернул лист.

Текст был на английском. Почерк дрожал.

"If you’re reading this — consider yourself lucky.They come first in dreams. Then, in your eyes.Then, in your thoughts.You won’t notice when you start hearing them.When you start to believe it’s not just the radiation.

I saw my brother speak to a mirror.Then he was gone. Only his slippers left behind.

Don’t trust them.

Go inland. There’s an old church.They fear iron."

Хотя я и не понимал английскую речь на слух, прочитанное на бумаге оказалось вполне доступным — спасибо школьному образованию и старым песням с субтитрами. Слова были тревожные, пугающие, но написано просто, почти как в инструкциях по гражданской обороне, только с привкусом безумия.

Лучше всех из нас английский знал Олег. Он прочитал записку вслух, пробежал глазами ещё раз и помотал головой:

— Да бред какой-то. Бедолага, с катушек съехал.

— Что там, что там? — сгорая от нетерпения, вдруг возник Петя, будто из воздуха материализовался. Он выхватил записку из рук Олега, бегло прочитал и нахмурился.

— Храм, зеркала, железо... — пробормотал он. — Что это вообще значит?

Я не знал что ответить. Подошёл к двери, выглянул наружу. Палящее солнце заливало улицу деревни, пыль плавилась.

Я медленно шагнул назад, взял у Пети записку и сунул её в карман. Даже если это просто бред — лучше пусть будет при мне. Настя уже стояла у выхода, озираясь. Вид у неё был напряжённый.

— Пора двигать, — коротко бросил я. — Здесь неуютно.

— Согласен, — сказал Олег, поднимая рюкзак.

Мы быстро, почти без слов, начали выбираться из деревни. Двигались в том же порядке, в каком пришли: Олег шёл впереди, Настя следом, я держался ближе к Петру и Степану. Темп был быстрым, никто не предлагал задержаться или проверить ещё дома.

Воздух становился гуще, будто сама деревня не хотела отпускать. Было ощущение, что за нами кто-то наблюдает, не конкретно из окон, а отовсюду сразу. С холма, из травы, даже из-за спины.

Петя шёл молча, сжимая биту. Стёпа был бледнее обычного, и даже Олег, казавшийся раньше рациональней всех, всё чаще поглядывал назад.

Когда последний дом остался за спиной, я обернулся и вдруг понял, насколько деревня была мёртвая. Никаких звуков: ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листвы. Только шаги по пыльной тропе.

— Мы не будем здесь ночевать, — твёрдо сказал я, нарушая молчание. — Уйдём подальше, километров на пять хотя бы.

Никто не возразил.

Немного отойдя — как физически, так и психологически — мы устроили привал в тени старого дерева. Каждый варился в своих мыслях, и только спустя добрых полчаса молчания кто-то решился заговорить.

— Чё, как думаете, что случилось-то вообще? — спросил Петя, теребя край своей майки и поглядывая то на нас, то в сторону брошенной деревушки.

— Да чё тут думать, — отозвался Степан спокойно, как будто обсуждал погоду. — Истерика. Видать, поубивали друг дружку и разбежались все. Люди в толпе как звери, особенно если голод и страх. Надо быть на чеку.

— Может это... новый вид оружия? — Олег сразу завёлся, глаза у него загорелись, как у школьника на уроке ОБЖ. — Типа с космоса идут удары, электромагнитные. Сидишь себе такой, чилишь — и тут бах, вся электроника дохнет, мозги плавятся, паника...

— Сказочник, — усмехнулся Степан, но без злобы.

Я сидел, облокотившись на колено, и молча смотрел в пыльную дорогу. Потом всё же выдохнул и поделился своими мыслями:

— Я думаю, это массовая истерия. Люди были на грани: ядерные слухи, новостной ад, слухи про войну, про какие-то удары... А потом бахнул ЭМИ. Может, это был взрыв, может, что-то космическое. Не знаю. Но мне кажется, удар пошёл не только по технике, а и по людям. По нервной системе. Всё слишком быстро рухнуло. А когда рушится привычное — психика не выдерживает.

На удивление, Олег не стал спорить. Наоборот, оживился:

— Слушай, вот! Я об этом же думал. Мне местный дед говорил, что в первые часы, когда всё вырубилось, люди жаловались на звон в ушах, на вспышки перед глазами, тревогу, будто сердце вот-вот выскочит. Даже коровы — представляешь? — перестали есть и мычали без остановки. Кто-то начал кричать про радиацию. Кто-то — что война началась. Всё это за пару часов превратилось в хаос. Город словно накрыла волна паники, как наводнение, только без воды.

Мы сидели молча. В каждом из нас крутилась мысль: если так легко человечество соскальзывает в пропасть, то что будет дальше?

Настя молчала, но глаза у неё были настороженные. Похоже, она тоже что-то чувствовала, что-то своё.

После ночёвки наступил третий день нашего пути. Встали как обычно, ещё затемно, когда воздух хоть немного прохладный и комары не так сильно донимают. Снаряжение за спиной, рюкзаки скрипят лямками, кто-то молчит, кто-то под шум листвы лениво чавкает очередной дуриан.

Степан шёл первым. Он всегда как-то шёл уверенно, будто знал дорогу, даже если не знал. Спокойный, невозмутимый, он вселял уверенность одним своим видом. И этого было достаточно, чтобы не паниковать и не задавать глупых вопросов.

Мы петляли по тропам, обходили пересохшие русла, заброшенные домики с вывесками на непонятных диалектах. Днем солнце било беспощадно, одежда прилипала к телу, ноги будто наливались свинцом. Но всё это воспринималось уже как норма. Мы втянулись.

С водой особых проблем пока не было. Иногда находили ручьи или заброшенные пластиковые баки у домов — фильтровали через бинты, таблетки были у Олега. Он тащил их как драгоценность.А на счёт еды, дурианы, хоть и воняли, но уже не казались такими уж отвратительными. Привыкаешь. Особенно если голоден. Иногда попадались бананы, пару раз нашли деревья с папайей. Запасы тоже помогали — кто-то подкидывал батончик, кто-то жевал сухофрукты.

— Кажется, скоро будет ещё деревня, — сказал Степан через плечо. — Видел на старой карте. Может, там люди остались.

— Лучше бы остались, — буркнул Петя. — Или лучше — не остались, если такие, как тот в бунгало.

Мы все вспомнили вчерашнюю сцену. Настя шла молча, взгляд цепкий, уставший. Я заметил, как она реже смотрит по сторонам, и чаще просто глядит в землю. Усталость. Или что-то ещё.

— Вам не кажется... — начал я, — что становится как-то... тише?

— В смысле? — обернулся Олег.

— Ну, нет звуков. Раньше были птицы, сверчки, шум листьев. А сейчас — как будто лес сам затаился.

Мы остановились. И правда — стояла странная, плотная тишина. Безветрие. Жара. Лес будто затаился, замер, как перед грозой. У меня внутри скреблось нехорошее ощущение.

— Тихо… — приглушённо скомандовал Степан и чуть пригнулся, жестом указывая нам остановиться.

Мы застынули. Слышался только глухой шум, приглушённый хруст веток и сухих листьев где-то за холмом. Ноги напряглись, дыхание стало поверхностным, будто сам воздух стал гуще.

Шум приближался. Я почувствовал, как сердце ускоряется, как будто пытается вырваться из груди. Все инстинкты кричали: «прячься или готовься».

Через мгновение из-за пригорка начали выбираться силуэты. Человеческие. Вышли на тропу — человек двенадцать. Местные. На первый взгляд обычные крестьяне: мужчины, пара женщин, один парень подросток. В руках — мачете, палки, один тащил ржавую бензопилу, неработающую, судя по виду.

Они остановились. Так же, как и мы.

Молчание.

Взгляды впились друг в друга. Не злобные, но колючие. Скорее настороженные. Пахло потом, пылью, напряжением. Кто кого первым дёрнет?

— Холд он! Ви а пиисфул! — выдал Олег, быстро подняв ладони вверх.

Один из местных что-то сказал на своём, тихо, но остальным. Те медленно осмотрели нас — сверху вниз, особенно рюкзаки, биту у Пети, мачете, торчащее у Степана за спиной. Кто-то шепнул что-то ещё, уже более мягко.

Местные постояли, будто выслушивали внутренний голос. А потом просто молча обошли нас стороной. Не спеша, но и без угрозы. Пара человек кивнула в нашу сторону. Кто-то смотрел прямо в глаза, без страха, но и без интереса.

Мы постояли ещё минуту после того, как последние фигуры скрылись за деревьями.

— Возвращаются, — сказал Степан. — Видимо, решили, что опасности нет. Или просто устали бояться.

— Хорошо, что не бить начали, — выдохнул Петя. — У меня уже мозг рисует сценарии, как нас тут насаживают на бамбук.

— Они нас тоже боялись, — заметила Настя. — У них глаза были как у перепуганных собак. Просто держатся вместе.

Я вдруг осознал: мы сами уже выглядим как банда. Пятеро выживающих, иностранцы, потные, вымотанные, с ножами и битами. Неудивительно, что люди нас опасаются.

Степан махнул рукой.

— Ладно, пошли. Ещё километров десять и возможно дойдем до большой воды.

Мы пошли дальше. Лес снова начал жить своей жизнью. Птицы не вернулись, но ветер зашевелил листву, а по дереву пробежала ящерица.

----------

Чопиксы

Солнце, вечно беспощадное в этих широтах, вдруг отразилось не от мокрых листьев или глянцевых лиан, а от чего-то иного — от воды. Но не мутной речушки, к которым мы уже привыкли. От настоящей воды. Мы вышли к морю.

Сначала никто не поверил. Горизонт вдруг раздвинулся, стал глубоким, дыхание изменилось. Между деревьев заблестела чистая бирюза, будто кто-то пролил каплю синей краски в зелёный мир джунглей. Затем — солёный ветер, лёгкий, терпкий. Он коснулся лица, и сразу стало ясно: это не озеро, не бухта. Это был океан. Самый настоящий.

— ЕСТЬ! — заорал Петя, вылетев вперёд, как снаряд, держа биту, будто флаг победы. — Океан, блин! Это реально океан!

Мы ускорились вслед за ним, почти бежали. Вывалились на пляж, в ослепительный свет. Мелкий белый песок слепил глаза. Он хрустел под ногами, прилипал к мокрой одежде. Сквозь чистую воду у берега просматривались камни, обломки кораллов. Кое-где валялись ракушки размером с ладонь и пустые кокосы. В воздухе пахло йодом, теплом и чем-то затхлым — возможно, гниющими водорослями.

Мы стояли и дышали, не разговаривая. Для каждого это море означало одно: шанс. Возможность выбраться. Направление. Но надежда, как всегда, оказалась хрупкой.

По слухам, ближайший порт был километрах в тридцати отсюда. Если он вообще ещё существует. По пути нам не встретилось ничего живого — только мусор, выброшенные доски от лодок и сломанные весла. Пара раз попадались скелеты рыб, выжженные солнцем, и сброшенные спасательные жилеты.

Жара душила. Солнце било в затылок, как паяльник. Пить хотелось беспрерывно. Фляги становились всё легче, а разговоров — всё меньше.

Чтобы не терять время зря, решили попробовать добыть хоть какую-то еду. Рыбу. Я достал ту самую леску с крючками, которую ещё тогда, в Куала-Лумпуре, выменял у малайца за бутылку джека из минибара. Примотал к сухой палке, как в детстве на озере, по-деревенски. Насадили дуриан — другого не было.

Прошло минут тридцать. Тишина. Ни одного движения в воде. Ни поклёвки. Волны лениво перекатывались через ноги. Петя стоял рядом, разглядывал горизонт и изображал бодрость:

— Ну... если она местная, может, она стесняется, — сказал он, почесав ухо.

Степан молча поднялся, подошёл, взял у меня леску, вытащил из рюкзака верёвку, нарезал её, сделал ловушку. Что-то вроде верши. Нашёл у берега мелководный участок, где под пальмой тень падала прямо на воду. Подложил кусок прокисшего дуриана.

— Тут всё на запах идёт, — буркнул он. — Если воняет — это хорошо.

Час спустя мы вытаскивали вершу. В ней барахталось нечто похожее на местного сома: склизкое, с кожей, как будто обтянутой слизью, и усами, как у ёжика. Жирный, тяжёлый. Плюс ещё пара мелких рыбёшек, похожих на бычков, с красными жабрами.

— Это чё, реальная местная рыба?! — Петя смотрел на неё как на инопланетянина. — Охренеть, как из учебника по биологии!

Мы развели костёр, наскребли немного сухого кокосового волокна, подожгли. Рыбу закоптили — кто как умел. Ели жадно, молча. Горячая, копчёная, она обжигала руки, но давала ту энергию, которой нам всем уже остро не хватало.

Но радость, как водится, продлилась недолго. Уже под вечер Настя вдруг сникла. Сидела с Олегом, что-то тихо обсуждали.

Я подошёл.

— Что-то не так?

— Говорит, знобит, — хмуро сказал Олег. — Голова кружится. Температура вроде поднялась.

Я присел рядом, дотронулся до её лба. Горячо.

— Ломота есть?

Настя кивнула. Медленно.

— Тошнота... немного. И слабость.

Симптомы — мутные. Это могло быть всё, что угодно. Переутомление, лёгкая ОРВИ, обезвоживание. Но и что-то хуже — лихорадка денге, малярия, отравление препаратом йода, что мы глотали вслепую. Или всё сразу.

— Пока рано паниковать. Парацетамол дам. Цетрин тоже, — сказал я, доставая лекарства. — Сыпи нет, рвоты тоже. Значит, шанс есть, что это просто... солнечный удар или ОРВИ.

Настя послушно выпила таблетки, запив их последними глотками из фляги. Лицо у неё было бледноватым.

Ночью она почти не спала. Дышала неровно, сбивчиво, пару раз вскакивала — попить. Но воды больше не было. К утру она просто лежала, почти не двигаясь.

А мы пошли дальше. Потому что не идти было нельзя. Песок обжигал ступни, будто ходим по живому углю. Солнце било в макушку, пот стекал по спине, мешая дышать. Тело превратилось в скафандр: липкое, уставшее, еле волокло себя вперёд.

Когда уже казалось, что вот-вот кто-нибудь рухнет — мы увидели их.

Вдалеке, прямо по линии берега, двигались две фигуры. Сначала — просто силуэты на фоне мерцающего горизонта. Мы тоже шли — не ускоряясь, просто продолжая идти, пока расстояние не стало сокращаться само собой.

Когда они подошли ближе, стало ясно, не местные. Светлая кожа, знакомые черты лиц. И вот тогда мы услышали:

— …смотри, вон ещё кто-то идёт.

Все одновременно замерли на секунду. Обернулись друг на друга, не нужно было слов. Этого было достаточно.

— О! Чопиксы идут?! — крикнул один из парней, когда мы вышли на открытый участок пляжа. Высокий, в тельняшке, с сигаретой в зубах и улыбкой до ушей, будто старых друзей встретил.

Мы переглянулись.

— Кто? — хмуро переспросил Петя.

— Да шучу я, — махнул рукой тот и подошёл ближе. — Здорово, мужики.

Когда расстояние между нами сократилось, стало видно: точно наши. Один — крупный, с налётом лысины и тяжёлым рюкзаком за плечами. Второй — пониже, загорелый, в армейской рубашке без погон и с внимательным взглядом.

— Наши, что ли? — уже серьёзнее спросил второй.

— Наши, — кивнул я. — Я Влад. Это Петя, Стёпа, Настя и Олег.

Парень в тельняшке прищурился:

— Влад, говоришь? О, тезка Резнякова.

Я нахмурился.

— Кто такой Резняков?

Наступила короткая, чуть напряжённая пауза.

— Ты серьёзно не знаешь? — переспросил второй.

— Первый раз слышу.

— Это ж Резняк… ну, блогер. Был. Ещё до всей этой заварухи толдычил про ядерку. Говорил: "Как ебанет — ищите меня на Самосире. В лютеранской церкви". Посты у него были. Как бахнуло, он походу реально туда ушёл. Там сейчас типа база.

— Вы туда идёте?

— Ну да. А вы разве не туда держите путь? — парень искренне удивился.

— Мы… просто шли вдоль берега. Выбираться думали. Не знали про это.

Тут встрял Олег, почесав затылок:

— Подожди… Так это этот чувак? Я читал у него в телеге посты про Самосир и ядерку. Думал, очередной шизоид.

— Шизоид? — усмехнулся здоровяк. — Ну, теперь у него, считай, собирается там личная армия.

Мы переглянулись. Настя сидела молча, опершись спиной о дерево. Солнце клонилось к закату, и на фоне гудящей в голове усталости это имя — "Резняков" — почему-то засело глубже, чем просто фамилия.

— Ну чё, с нами двинете? — спросил парень с рюкзаком. — Если выживать то там шанс есть.

— Ладно, — кивнул я.

Так мы впервые услышали о Резнякове.

Ребята были немного странные, но вполне адекватные. Говорили между собой о каких-то «слонах» и «бутылке». Сначала я подумал, что это какие-то внутренние шутки или прозвища, но потом стало ясно — нет, это у них всерьёз.

— Вы слышали что-нибудь о Бутылке? — вдруг спросил Тёма, глядя на меня.

— В смысле? — не понял я.

— Ну, подписан был?

Речь шла о каком-то блоге, прозвище которому было просто — «Бутылка». Я сначала не понял, но потом уловил: они говорят о том самом Резнякове, которого уже упоминали. «Слон» — так они называли и его, и ещё каких-то людей. Как я понял, это были не обычные слоны в привычном смысле, а что-то вроде условных титулов — фигуры, которые что-то значили в их системе. Те, кто вёл за собой.

— Так Резняков — он что, тоже «слон»?

— Ну да. Он наш слоняра, — с серьёзным лицом сказал Батор, будто это объясняло всё.

Олег что-то припомнил. Мол, видел когда-то этого чувака мельком в ленте, но не придал значения. А теперь получалось, что всё это было не шуткой. Люди вроде этих — реально двинули по маршруту, который тот описывал заранее. И мы — теперь, как бы сами того не зная, шли туда же. Только без всей этой бутылочной терминологии.

Когда Батор, загорелый и с мягким акцентом, вскользь упомянул, что он калмык, я усмехнулся:

— Почти родня. Я-то бурят.

Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся.

К вечеру Насте стало заметно лучше. Температура начала понемногу спадать, вернулся слабый аппетит, и она даже немного повеселела. В какой-то момент завязался спор, мол, может, это отравление той самой рыбой, что мы поймали у берега. Но быстро стало ясно, что версия не сходиться: рыбу ели все, причём больше всех, Петя, и ему хоть бы хны. К тому же симптомы у Насти проявились слишком быстро, почти внезапно, и не походили ни на пищевую аллергию, ни на классическое отравление.

В итоге, когда спор начал заходить в тупик, Тёма отмахнулся и с ухмылкой выдал:

— Да это просто астгхаханская гхыбка.

Сказано было с таким выражением, будто это общеизвестный диагноз. Мы переглянулись.

Настя приподняла уголки губ, то ли поняла шутку, то ли просто сделала вид, но это была первая её реакция за сутки, не связанная с апатией. Даже такая слабая улыбка казалась хорошим знаком.

Это вселяло надежду, но расслабляться было рано. По характеру лихорадки болезнь не походила на малярию, ни приступов жара, ни резких волн озноба. Сыпи не было, давление в пределах нормы, живот мягкий. В целом, скорее всего, что-то вирусное, но, учитывая обстоятельства, исключить было нельзя вообще ничего.

Антибиотик оставался один, широкого спектра. Решил не трогать его, использовать можно будет только в крайнем случае. Пока обошлись жаропонижающим, антигистаминным и отдыхом. Настя держалась и жаловалась, просто лежала в тени и иногда отвечала односложно.

А вот Олег — не выдерживал. Его мотало. Он то и дело впадал в тревожные фантазии, срывался на бормотание, говорил, что у Насти "радиационное заражение", и что мы “мы все просто ещё не осознали, что умираем”.

— У неё просто медленная форма радиационной болезни, вы что, не видите? — говорил он всерьёз, глядя в никуда

— Олег, закрой рот, — тихо сказал Степан. — Пей воду и не дёргайся.

К счастью, здравый смысл всё-таки побеждал. Паника Олега не перетекала в остальных, и к Насте её мрачные фантазии не долетали.

Тем временем Тёма и Батор решили показать нам ручей, о котором знали. Он был в двухстах метрах, в низине, в тени широких деревьев. Вода оказалась прохладной, прозрачной, и, что самое главное, пресной. Мы наполнили фляги, умылись, смыли с лиц соль и пыль — и, кажется, впервые за всё это время по-настоящему выдохнули.

Когда солнце клонилось к закату, мы сидели у костра, доедая остатки рыбы, и обсуждали, что делать дальше. Самосир был далеко — по суше идти было почти невозможно, оставался только путь по воде.

Тогда Тёма, ковыряя палкой угли, как будто между делом бросил:

— Кстати, тут недалеко есть пара рыбаков. Мы к ним пару дней назад подходили, пробивали тему. У них катера есть — моторные, и на ходу.

— И что? — спросил я.

— Что-что… Хотят за него три тысячи баксов. Наличкой.

— Наличкой? — переспросил Олег. — Они вообще в курсе, что вокруг конец света?

— Видимо, не совсем. Или в это как раз и не верят, — пожал плечами Батор. — Типа, «пока бакс в руке, всё работает».

Наступила пауза. Мы переглянулись. Сумма по нынешним временам казалась абсурдной, но у каждого из нас что-то оставалось: кто-то брал кэш в дорогу, кто-то — ради страховки. Постепенно начали прикидывать, сколько у кого.

— У меня есть сотка, — сказал я.

— У меня больше, — добавил Олег. — девятсот с мелочью.

— У меня тысяча, но я думал держать её до крайнего случая, — задумчиво проговорил Петя.

— Так вот он и есть, крайний случай, — заметил Степан.

Тёма с Батором тоже оказались не с пустыми руками.

Когда пересчитали всё вместе, выходило как раз чуть больше нужной суммы.

— Ну, если без кидалова, — сказал я, — тогда это наш шанс.

— Без кидалова, — подтвердил Тёма. — Они нормальные, просто с заморочками. Но лучше катер за деньги, чем по берегу с Настей на руках.

И мы решили — утром выдвигаться. Рыбаки были в соседней бухте, час-полтора пути через джунгли.

Когда Тёма с Батором ушли к ручью, мы остались впятером у угасающего костра. Никто не говорил, но у всех на лицах читалось: пора разобраться, что мы вообще делаем.

— Ну что, двигаем за этим Резняковым? — негромко, почти шепотом, сказал Петя. — Или как?

Я посмотрел на остальных. Степан мял в руках пустую бутылку, задумчиво глядя в песок.

— Сложно сказать, — произнёс он наконец. — С одной стороны — план хоть какой-то. Лагерь, свои, может быть даже организованное что-то. С другой — мы вообще не знаем, что нас там ждёт.

— Мне не нравится, что всё это как будто… уже существует, — сказала Настя, тихо. — Как будто есть структура, кодовые слова, “слоны”, “бутылка”... А мы об этом ничего не знали.

— Но альтернатива какая? — пожал плечами я. — Шататься дальше по джунглям? Или искать спасение на удачу?

— Может, это вообще какая-то ерунда, — выдохнул Петя. — Ну сидит там этот Резняков в палатке. А дальше что? У него даже плана, по сути, нет. Только “приходите” и “ждите”. А потом чего? Молиться на него?

— Или воевать, — добавил Степан, всё ещё не поднимая головы. — Если “новое общество”, то рано или поздно начнётся делёжка власти.

Повисла тишина.

Настя вдруг подняла голову и посмотрела прямо на Олега:

— Слушай, Олег. А ты когда об этом всём узнал?

Он смутился.

— Ну... я слышал. Читал. Давно ещё. Он писал про Самосир, про план — что после ядерки будет ждать у лютеранской церкви, палатка, шестьдесят дней... Всё такое.

— И ты ничего не сказал? — в голосе Насти чувствовалась не только усталость, но и обвинение.

— Мы тут как идиоты, шли на наугад, а ты всё это знал?

— Да я не думал, что это реально. Ну серьёзно! Я думал, это для хайпа. Как все эти выживальщики, что про бункеры под Саратовом пишут!

— Ну а сейчас ты как думаешь? — сухо спросила она.

Олег замолчал. На лице читалась неловкость и испуг.

— Сейчас… Похоже, он знал. Или чувствовал. И… возможно, это и правда единственный шанс, хоть что-то похожее на общество.

Настя отвернулась, больше ничего не сказав.

К утру ей снова стало хуже. Температура вернулась, щеки запылали, дыхание стало сбивчивым. Аппетит, который накануне вроде бы пробудился, снова исчез. Она почти не разговаривала, только тихо стонала.

— Всё, — сказал я, ощупывая лоб. — Дальше ждать нельзя.

Я достал антибиотик, что берегли на крайний случай.

— Мы же не знаем, что именно у неё, — заметил Степан, не осуждая, скорее проверяя.

— Не знаем. Но если это бактериальная инфекция — он может спасти ей жизнь. А если вирус — не навредит.

Настя проглотила таблетку, запив её водой из фляги. Было видно, как это даётся ей с трудом.

Решили, что дальше пешком она не пойдёт. Из двух крепких веток и куска тента сделали импровизированные носилки. Лёгкие и простые, с задачей справлялись. Несли по очереди: сначала я и Петя, потом Степан и Батор, потом Тёма с Олегом. Два человека на ремнях, четверо отдыхали.

На удивление, скорость почти не упала. Мы двигались как колонна, без лишних разговоров. Ритмично, слаженно, как будто всё это, уже отрепетировано где-то раньше.

Настя лежала тихо, с закрытыми глазами. Иногда шевелила пальцами, будто что-то считала или вспоминала. Я шёл впереди и прислушивался к её дыханию. И пока оно было ровным — мы шли.

К обеду следующего дня мы добрались до небольшого городка. Таких по Малайзии разбросано много — что-то между сельскохозяйственным центром и пригородом от туристического кластера. Узкие асфальтовые улочки, лавки полусдвинутыми рольставнями, остатки вывесок на малайском и английском.

Место не выглядело брошенным, по сути было понятно что все стало гораздо тише чем должно быть.

Где-то мы слышали коров, кое-где кур, и даже музыка играла вдалеке, будто кто-то включил радио на старых батарейках.

Мы не стали заходить организованной толпой. Сначала Тёма с Олегом прошлись вдоль улицы, осмотрелись. Вернулись с вестями — город не враждебен.

Люди были, но общались мало. В местной лавке им удалось обменять часть найденных вещей на упаковку риса, немного лапши, бутылки с водой, пару банок сардин. Кто-то даже притащил мешок с чили и лаймами, местный золотой набор.

Ближе к центру стояла белая табличка с красным крестом, больница или, скорее, медпункт. Мы заговорили, стоит ли туда отвести Настю. Оттуда доносились голоса, иногда резкие, иногда будто плач. Пару раз слышался звук, похожий на металлический лязг — то ли каталка, то ли что-то упало.

Тёма сходил ближе, постоял у ворот, поговорил с кем-то. Вернулся задумчивый, не такой хмурый, как раньше, но и не радостный.

— Там вроде как кто-то есть… Врачи, может, и остались. Но всё на нервах. Суета, больных много. Без электричества. Всё вручную, всё долго. Короче, если туда попадём это будет надолго. И не факт, что Настю вообще примут.

— Может, хоть попробовать? — сказал Олег. — Ну а вдруг?

Настя уже сидела, привалившись к стене, и слушала. На её лице появилось то самое выражение, когда она начинала злиться.

— Нет. Даже не думайте. Я туда не пойду.

— Да подожди, может стоит хотя бы... — начал Олег, но она его перебила:

— Я сказала нет. С меня хватит. Сначала они будут выяснять, кто я, откуда, с чем пришла. Потом — с кем, зачем, куда дальше. На малайском, без света, без тестов. И что дальше? Оставят меня там, а вы уйдёте? Или все зависнем?

— Но ты же...

— Всё, — она закрыла глаза. — Я справлюсь. Уже лучше. Дайте просто немного поспать.

Наступила пауза. Никто не стал спорить. По тону было ясно — решение окончательное.

Мы только переглянулись, и всё как-то само собой сложилось: остаться здесь на ночь, найти место потише и продолжить утром.

Утром собрали всё быстро. Настя, хоть и выглядела ослабшей, держалась на ногах. Температура вроде не поднималась. Было решено не откладывать, двигаться к порту, о котором упоминали Тёма и Батор. Там, по их словам, можно было найти местных рыбаков, и один из них ещё пару дней назад соглашался отдать лодку за 3000 долларов.

Мы шли вдоль шоссе, потом тропкой через пальмовые посадки, и к полудню вышли к небольшому рыбацкому поселению. Пахло солью, топлёным бензином и сушёной рыбой. Берег был уставлен перевёрнутыми лодками, сетями, пустыми канистрами. На длинных шестах сушились водоросли.

Тот самый рыбак — коренастый, с вечной сигаретой в зубах и в футболке с логотипом Honda Marine — сразу узнал Тёму. Но, похоже, был уже не так расположен.

— Файв тхаузен! — сказал он, разводя руками. — Нью прайс!

— Подожди, как так? Было же три! — не выдержал Батор.

— Таймс чендж, мистер. Эвридэй эврибади хиар. Самосир, Самосир... Прайс ап!

Он говорил ломаным английским, но суть была ясна: слишком много желающих, лодка подорожала.Подвёл нас к своей «судоходной гордости» — и тут мы немного опешили.

Никакого катера, в привычном понимании, не было. Перед нами стояла длинная, некрашеная деревянная лодка, явно собранная вручную. Сзади — самодельная мотоустановка: мотор от бензопилы, закреплённый на длинной металлической оси с винтом. Всё это держалось на честном слове.

Особенно комично это смотрелось на фоне того, что по соседству стояли вполне настоящие катера: пластиковые рыбацкие лодки с подвесными «Ямахами», пару нормальных спидботов, и даже один старенький прогулочный катер с навесом. Но продавался — только этот.

— Это и есть "катер"? — недоумённо спросил я.

— Ну... ходит, — пожал плечами Тёма. — Главное, мотор заводится.

— А вот те? — я кивнул на нормальные лодки.

— Не их, — пожал плечами Батор. — Там хозяева или ушли, или сами двигают. Только этот дед готов что-то отдать.

Спорить не имело смысла. Лодка выглядела убого, но, при должной осторожности, могла доставить нас до Самосира. Осталось решить — платить, торговаться или искать план «Б».

Дед оказался хитрым. Когда Тёма попытался сбить цену, тот только фыркнул и, наоборот, поднял её до пяти с половиной тысяч. Он знал, что у нас почти нет альтернатив.

— Он просто видит, что мы на грани, — прошипел Олег. — Понимает, что пойдём на всё.

Мы отошли в сторону и начали совещаться. Решили: будем собирать всё, что может сойти за бартер.

У Пети на шее болталась приличная золотая цепочка, снял её без особых вопросов. Степан молча расстегнул часы — массивные, с тёмным циферблатом, «под швейцарские». Я добавил свои солнцезащитные очки Harley-Davidson — почти не царапанные. Всё это мы выложили аккуратно на брезент рядом с деньгами.

Дед посмотрел, прищурился, потыкал в цепочку, повертел очки, потом поднял голову и мотнул:

— Нот матч.

— Смысле «нот матч»?! Ю а крейзи?! — Тёма расправил плечи.

— Ноу, ноу, — дед мотнул рукой и начал отворачиваться, собираясь уйти.

— Стап! Стап! — не выдержал Тёма и кинулся за ним. — Вейт, ю олд фокс.

Он резко распахнул рюкзак, копался пару секунд, и на свет появился… глянцевый порно-журнал на малайском языке, с облезлой обложкой и явно видавший виды, но ещё целый.

— О! — сказал Тёма победно, подняв его двумя пальцами. — Ю лайк?!

Дед остановился. Помолчал. Подошёл, взял журнал, листнул пару страниц, задержался на одном развороте и… усмехнулся. Потом посмотрел на вещи, на журнал, на нас — и с явным удовольствием произнёс:

— Окей. Матч.

Сделка состоялась.

----------

Сингапур

После того как мы договорились, дед показал всё, что знал. Объяснил, как заводить мотор, куда лить бензин, как рулить и что делать, если двигатель заглохнет посреди пролива. Дядя Стёпа, как человек с опытом, сразу включился в процесс, вместе с Тёмой и Батором — они вникали, крутили, проверяли, дергали ручку стартера, обсуждали что-то между собой. Видно было, что им это не впервой.

Мы с Олегом в это время занялись Настей. Уложили её в центр лодки, на груду наших вещей, чтобы хоть как-то смягчить жёсткое дно. Она почти не разговаривала, но глаза были открыты, немного следила за нами. Сами мы расселись по бортам — места впритык, локти цепляли друг друга. Воняло тухлой рыбой, в досках чувствовалась вековая сырость, но, в целом, всё выглядело прилично: сидеть можно, Настя в относительном комфорте, вода внутрь не поступала, лодка была не дырявая — а это главное.

Дед, хоть и был типичным деревенским хитрецом, оказался вполне порядочным. Залил в бак полный объём, чуть больше двух литров. Потом принес старую канистру: пластиковую, помятую, но целую, и налил туда ещё литров десять бензина. Мы переспросили, насколько этого хватит. Он прищурился, поднял палец вверх и сказал по-английски:

— Ту зе мун.

Мы переглянулись, кто-то усмехнулся. Похоже, он и сам не знал, насколько хватит. Но мотор при проверке урчал бодро, габариты у него были смешные, словно от садового триммера, но тянул он уверенно. По словам деда, если не гнать, может дотянуть хоть до самого Сиболги.

Мы шли со стороны Сиамского залива, ближе к Сингапуру. Отсюда путь до Самосира предстоял не близкий. Остановок решили не делать, только если край. Провизии мы собрали достаточно: мешок сушёной рыбы, немного риса, пара банок консервов, бананы, манго, несколько папай и бутылка местного сладкого сиропа, которым можно было слегка улучшить вкус воды. Олег с ходу сказал, что всё съедобно, калорийно, но главное — легко переносимо на жаре. С водой тоже не подвели — у каждого была фляга или бутылка, плюс одна канистра на всех. На три дня точно должно было хватить, а если повезёт, то и дождевую соберём по пути.

После ЭМИ всё, что работало на батарейках или имело чипы или конденсаторы, превратилось в бесполезный мусор. Мы ориентировались по старой туристической карте, которую Степан выудил у какого-то торговца. Она была порвана, на ней не хватало кусков, но направление было понятно. Берег — вдоль Суматры, потом пересечь Малаккский пролив, дойти до Тоба и дальше — на Самосир.

Дядя Стёпа разложил карту у себя на коленях, прижал флягой и принялся вымерять маршрут.— Главное — не уходить далеко от берега. Если что — на берег и с лодкой в кусты. Штормы, течения, люди — всё может быть. Но если аккуратно, можем добраться дня за три, буркнул он, больше себе, чем нам.

Мотор завёлся с первого рывка. За кормой поднялся запах бензина. Где-то высоко в небе пронеслась птица. Мы оттолкнулись от берега. Деревянная посудина, перегруженная людьми, рюкзаками и надеждой, медленно набирала скорость. Вокруг плескалась мутная вода, впереди — открытая даль, жар, пот, духота и неизвестность.

После старта всех немного захватила эйфория — сам факт, что мы, чёрт подери, действительно плывём, с Настей в центре, слаженной командой, по курсу в самый центр неизвестности. Волны мягко покачивали лодку, мотор бодро тарахтел, ветер в лицо — почти романтика, если забыть зачем мы вообще здесь.

Но уже через пару часов, когда море стало однообразным, а солнце начинало жарить в затылок, веселье быстро уступило место задумчивой обеспокоенности. Двигатель хоть и был бодрым, но явно не тянул как следовало бы, по ощущениям, максимум 15–20 км в час. Возможно, он и помощнее, чем казался, но гружёная лодка, ветер и течение всё съедали.

После первой дозаправки канистрой, которую дал дед, дядя Стёпа, глянув на уровень топлива и прикинув по карте, хмуро заметил:

— Нам бы и до Сингапура на этом не хватит. Это я тебе точно говорю.

Мы переглянулись. От разговоров «ту зе мун» не осталось и следа. Всё было куда прозаичнее: топлива мало, лодка тяжёлая, впереди — километры воды. Нужно будет искать топливо по пути, и желательно заранее.

Решили двигаться вдоль берега, не уходя слишком далеко в море — вдруг придётся срочно к суше. Карта хоть и старая, но давала общее понимание рельефа и ориентиров. Стёпа с Батором навскидку прикинули маршрут и начали чертить на полях. Так и пошли: по солнцу, по береговой линии, стараясь приглядываться к любым следам цивилизации.

К вечеру топливо подходило к концу. Мотор начинал чихать, и Стёпа, не дожидаясь полного слива, приказал искать место для причала.

За прибрежными зарослями действительно начиналось что-то похожее на поселение или даже город, редкие домики на сваях, старые вывески, выгоревшие пластиковые тенты и заросшие тропинки. Настоящее малазийское захолустье: кое-где виднелись следы жизни: подвешенная на бамбуковом шесте одежда, пустые пластиковые бутыли, следы свежих костров.

— Это уже не просто хижины, — сказал Стёпа, — может, даже рыбацкий городок.

Олег тут же вызвался идти с группой.

— Давайте я с ними, я по-малайски хоть пару слов знаю, вдруг местных встретим, — сказал он, вскидывая сумку.

Я посмотрел на Настю. Она спала беспокойно, дёргалась, лоб был горячий.

— Лучше останься, — сказал я твёрдо. — Посиди с Настей, присмотри. Мы с Петей пойдём. Нас четверо — больше шансов, что хоть где-то будет бенз.

Олег недовольно кивнул, но не спорил. Настя стоила того, чтобы остаться.

Так мы и двинулись: я, Петя, Батор и Тёма. у двоих канистры. У Темы — фонарь и нож, у Батора — складной ломик. Местность вокруг была как в кино про заброшенные тропики: кокосы, мокрая жара, и подозрительная тишина. Мы шли, стараясь не шуметь, прислушиваясь — к каждому скрипу, к каждому жужжанию.

Цель была простая: найти машину, мотоцикл, бак от генератора — всё, откуда можно высосать топливо. И где-то поблизости — ручей или хоть какая-то система водосбора. Мы знали, времени немного.

Наступала ночь. А значит, в городке могло быть не только пусто, но и небезопасно.

Город встретил нас молчанием. Мы сошли на берег без лишней скрытности, вроде всё было тихо, дома стояли будто нежилые, окна — пустыми глазницами. По улицам гулял ветер и пыль, издалека пахло солью, навозом и прогорклым пальмовым маслом.

Местные попадались, кто вдалеке, кто за шторами, кто за решётками окон. Глядели настороженно, не приближались, но и не убегали. Мы старались не показывать агрессии, просто шли по делу, как будто всё это обыденность.

Возле старого автобуса, покрытого пылью и ржавчиной, Петя осмотрел бак и поморщился.

— Фигня. Не высосать так. Защита стоит. Надо снизу.

Он лёг на землю, полез под днище, щёлкнул мультитулом. Через минуту в канистру уже текла мутная, маслянистая струя бензина. Мы затаились, осматривая улицу. Всё шло как по маслу. Первая десятилитровка наполнилась. Потом пятилитровая, в которой до этого была вода. Петя вылез, втирая мазут в штаны, и кивнул:

— Всё, уходим.

Но Тёма с Батором задержались.

— Там дом один, — сказал Тёма. — Как будто пустой, двери нет. Ящики стоят. Может, там вода или что-то съестное.

— Быстро только, — буркнул я. — Не нарывайтесь.

Они скрылись за углом, а мы с Петей пошли к пирсу. Через пару минут раздался крик. Затем — грохот и звон стекла. Я выругался и рванул обратно. Тёма уже выскочил с каким-то мешком, за ним — Батор, лицо поцарапано. Из дома выбежали трое местных — один с мачете, второй с палкой, третий — просто с камнем.

Скандал был на языке, которого мы не знали, но эмоции были универсальны: ярость, страх, защита.

— Назад! — крикнул я.

Один из мужчин попытался схватить Петю — он отпихнул его, но в пылу паники задел пожилую женщину, выбежавшую сзади. Она упала, глухо ударившись об угол стены. Всё замерло на мгновение — кто-то закричал, кто-то схватился за голову.

Мы не стали дожидаться продолжения. Батор схватил вторую канистру, и все мы рванули обратно к лодке. Тёма плевался кровью — кажется, получил по зубам. За спиной слышались крики, но никто не преследовал.

Когда мотор завёлся, и лодка начала уходить от берега, мы оглянулись.

На пирсе стояли люди. Молчаливо, с мрачными лицами, смотрели вслед. Женщина сидела на коленях рядом с той, что лежала. Остальные просто смотрели.

— Это плохо, — выдохнул Петя. — Мы только что…

— Вот дерьмо, — отрезал Батор.

И лодка, оставляя за собой лёгкий след пены, уносилась прочь.

Мы отплыли на десять километров, пока на горизонте окончательно не погас свет последнего городского огня. Когда уверились, что за нами никто не следует, вывели лодку к тихому безлюдному берегу, заваленном водорослями и обломками пальм. Тут и решили остановиться на ночлег.

Развели огонь на песке: маленький, тусклый, чтоб не видно было издалека. Настю устроили чуть в стороне, она дремала, закутавшись в куртку. Мы же молча сидели у огня, кто жуя фрукты, кто просто глядя в темноту.

Дядя Степа заметно понимал, что что-то произошло, но вслух не спрашивал. Он просто деловито проверял канистры, пробу бензина, мотор.

А вот Олег, наоборот, сразу начал сыпать вопросами:

— Что за кипиш был? Там кто-то пострадал? Кто кого ударил?

— да ничего такого, — отмахнулся я.

— Вы вообще понимаете, во что вляпались? — не унимался он. — Мы теперь, типа, беглые?

Никто не ответил.

Петя сидел отдельно, у самого края костра, свесив голову. Он казался растерянным, будто только сейчас начал по-настоящему понимать, во что всё это превращается.

Я сел рядом.

— Петя, ты чего?

Он долго молчал, потом выдал:

— Я её ударил, понял? Она просто вышла... я махнул, и она грохнулась. Это... блядь, это не нормально.

— Ты никого не бил, — сказал я спокойно. — Ты просто пытался уйти и это была самозащита. Никто этого не хотел.

— Да хоть как это назови, — прошептал он. — Это было. Я видел, как она упала. Если она не встанет?

— Слушай... — я потёр лицо. — Мы не знали, что там кто-то есть. Никто не шёл туда убивать. Мы просто... хотели немного еды. Воды. Бензина. Мы не мародёры, Петя.

Он усмехнулся горько.

— А кто мы тогда? Люди, которые случайно избивают старух в чужом доме?

Тут в разговор вклинился Батор, стоявший чуть в стороне:

— Привыкай, — сказал он тихо, будто сам себе. — Это будет всё чаще. Ты хочешь выжить — привыкай.

— Да пошли вы! — вспыхнул Петя. — Кто вас вообще просил туда лезть? Можно было просто с бензином уйти! Всё было нормально!

Тёма пожал плечами:

— Нормально? А если бы там были запасы воды? Или консервы? Мы бы три дня плыли без еды? Тут больше нет магазинов, Петя. Есть только “спиздил — живёшь”.

Батор кивнул:

— Мы ещё слишком добрые. Пока.

Петя встал, отошёл от огня. Я посмотрел на его спину, на темноту, в которую он уставился. Он всё ещё пытался быть человеком.

Раньше мы ещё пытались держаться за остатки цивилизации. Принципы, нормы, “правильно” и “неправильно”. А теперь… теперь если что-то нужно, мы идём и берём. Даже если это чужое. Даже если за это придётся толкнуть старушку на пол. Пусть и случайно.

И главное — никто даже не сказал: “так нельзя”.

А путь ещё впереди — долгий, тяжёлый, непредсказуемый. Где-то там, на Самосире, мираж нового мира. Но чтобы туда добраться — ещё не раз придётся идти на край.

И если не мы — то нас.

Здесь уже по-другому нельзя.

Утром, ещё затемно, мы снова вышли в путь. Мотор урчал ровно, вода была спокойной, но внутри всё гудело. Мы плыли молча, Настя лежала в центре лодки, закутавшись в одежду и покрывала. Её дыхание было неглубоким, лоб снова был горячий.

Сначала всё шло тихо, пока Олег, как обычно, не начал.

— Мы же просто ничего не делаем! — почти выкрикнул он. — Она умирает, а вы сидите! Надо в больницу. В Сингапур. Там точно есть помощь.

Никто не стал спорить. Все понимали — в чём-то он прав. Просто вариантов всё меньше.

— Ладно, — сказал я, — давай попробуем. До Сингапура недалеко. Попробуем зайти, поискать хоть что-то.

Когда мы приблизились к побережью, стало ясно — дело плохо.

Огромные клубы дыма поднимались над городом. Огни давно не горели, на горизонте — ни одного корабля, ни огонька. Только гул и пепел. Город был гигантский, бесконечный. Плыли вдоль — конца не видно.

— Похоже, что-то конкретное случилось, — пробормотал Тёма. — Как будто война прямо тут шла.

Я молчал, глядя на Настю. Её лихорадка не проходила. Губы были сухими, движения — вялые, почти без сознания.

— Это малярия, — сказал я тихо, скорее себе, но все услышали.

— Так мы же давали антибиотик, — подался вперёд Олег. — Он же должен был помочь?

— Если бы это была бактериальная инфекция, — ответил я, не отводя взгляда. — А это, похоже, редкий вид малярии, который водится в этих широтах. С атипичной лихорадкой. Надо было догадаться раньше. Нужны антималярийные препараты. Хлорохин или что-то похожее.

Олег опустил голову. Больше он не спорил.

— Мы пойдём, — сказал я. — Я, Петя и Тёма. Попробуем зайти в город. Нужно топливо и лекарства. Без них — она не протянет.

Сингапур встретил нас как мёртвый колосс. Вдоль причала, разбитые лодки, чёрные обгоревшие машины. Мы шли быстро, держась тенью. В городе слышались одиночные выстрелы. Иногда — крики. Людей было мало, но те, что попадались, вызывали тревогу: кто-то вооружён, кто-то просто смотрел звериным взглядом из-за угла. Здесь больше не было порядка. Ни полиции, ни скорой. Только выживание.

Несколько аптек уже были разграблены. Стёкла выбиты, полки пустые. Мы шли, проверяли всё подряд. На третьей — повезло. В углу, за прилавком, среди разбросанных упаковок я увидел нужное.

— Гидроксихлорохин, — сказал я почти шёпотом, схватив несколько блистеров. — Есть.

— Бинты, возьмём всё, что может пригодиться, — добавил Тёма, сгребая в сумку антисептики, жаропонижающие, ещё антибиотики.

Петя прикрывал нас у входа, держа в руках биту. Он явно был на взводе.

— Давайте быстрее. Здесь долго нельзя.

Мы ещё нашли пару бутылок воды, пару консервов. И уже собирались выдвигаться, когда Тёма заметил стоящую в переулке старую «Тойоту». Машина выглядела покинутой, но почти не повреждённой. Проверили — бак был заперт, но Петя уже наловчился.

Он снова лёг под днище и, матерясь сквозь зубы, при помощи мультитула открутил сливную пробку. Мы поставили под неё десятилитровую канистру а ту на пять литром мы оставили ибо в ней уже был бенз. На удивление, топлива оказалось достаточно — как минимум, на следующий этап пути точно хватит.

— Вот теперь точно всё, — сказал я, плотно закрывая крышку.

С этим добром мы и рванули назад, не оглядываясь. Город сзади продолжал дымиться, как гигантская туша после бомбардировки.

Мы вернулись к лодке как привидения. Никто особо не разговаривал, просто молча разложили медикаменты, пополнили воду, залили в бак остатки топлива. Тихо оттолкнулись от берега и пошли дальше, в сторону открытого моря. Солнце только начинало подниматься, но ощущение было такое, будто мы выжили не одну ночь, а целую войну.

Я сразу начал давать Насте гидроксихлорохин, по памяти, как примерно должна идти схема. Не скажу, что был уверен до конца. Но выбора у нас не было. Она дышала тяжело, с перерывами, но глаза оставались живыми. Видно было, что она всё понимает. Подложили ей под голову куртку, накрыли пледом. Температура то спадала, то снова поднималась. Настя почти не говорила.

Часа через три медленного хода Тёма заметил остров. Небольшой, поросший пальмами и густой растительностью, но с широким ровным пляжем. Решили остановиться. Не только ради Насти — сами выдохлись. Подтащили лодку к берегу, кое-как вытянули её на песок, устроили простой лагерь. День был душный, но после всего, что случилось, жара уже не раздражала. Просто была. Как звук прибоя или ветер в листьях.

Мы сидели в кругу у костра: я, Тёма, Петя, Батор, Олег и дядя Стёпа. Настя лежала под навесом из брезента. Я время от времени подходил, проверял пульс, смотрел на зрачки. Она держалась. Я надеялся, что не поздно.

— Ну всё, — первым нарушил молчание Тёма, глядя на горизонт. — Теперь уж точно. Это не сбой. Это конец.

— Раньше ещё казалось, — пробормотал Петя, — ну, типа, через неделю всё устаканится. Армия, помощь, новости по радио. Ага. Щас.

— В городах полный пиздец, — хрипло вставил Батор. — Сингапуре полный пиздец.

Мы замолчали. Слышно было, как волны шлёпают берег, костёр потрескивает, да кто-то из нас хрустит сухарём.

— Если даже в Сингапуре такая жесть, — сказал я, — в одном из самых защищённых мест в мире… Тогда всё. Назад дороги нет.

— А ты когда понял? — спросил Петя у Тёмы.

— У аптеки, — сказал тот, не моргнув. — Когда какого-то мужика выволокли из соседнего здания и начали бить прямо на улице. Вот тогда.

— А теперь мы сидим на острове, — усмехнулся Олег, — как какие-то выживальщики. Без связи, без чёткой цели, с Настей, которая еле дышит.

Тут добавил я:

— Держится. Температура немного снижается. Если не запоздали — вытянем.

Все молчали. Каждый понимал, что это хрупкая надежда, но лучше хоть она, чем ничего.

— Мы же знали, что так будет, — сказал дядя Стёпа. — Просто не хотели в это верить. Как пассажиры в самолёте, у которого двигатель горит, а ты такой: «Ну, может, пронесёт».

— Только никто не говорил, что делать потом, когда уже самолет упал, — вырвалось у меня.

— Значит, будем учиться, — пожал плечами Тёма. — По ходу дела.

----------

Думай

Я остался в лагере. Настя начала идти на поправку, и я не мог рисковать её состоянием. Петя, Тёма и Батор вызвались разведать остров — нужно было понять, одиноки ли мы здесь, и есть ли хоть какие-то ресурсы поблизости: пресная вода, фрукты, хижины, кто-то живой. Дядя степа дам им бинокль, нож и договорился: максимум два часа.

Пока они уходили в сторону джунглей, я остался у костра. Настя лежала под тентом, лицо всё ещё было бледным, но жар, казалось, начал спадать. Она уже могла нормально пить воду, не закашливаясь. Я дал ей ещё одну таблетку, надеясь, что не ошибаюсь.

— Всё норм, да? — вдруг раздался голос Олега за спиной.

Я обернулся.

— Лучше, — сказал я. — Ещё день — и будет ясно.

— Лучше? — он фыркнул. — Лучше было бы сразу понять, что у неё малярия. А не гадать, когда она уже в полубреду была!

— Ты думаешь, я специально проморгал? — я повернулся к нему. — У неё не было сыпи. Ни на руках, ни на спине, ни на ногах. Как я должен был догадаться?

— А проверить нормально нельзя было? Ты же типа врач, да? — в его голосе уже было раздражение, переходящее в ярость. — А ты сидел, глядел на неё как дурак!

Я почувствовал, как у меня сжимаются кулаки.

— Расслабься, Олег. Я делал всё, что мог. Это не грипп — и у неё симптомы были не по книжке. Мы и так на грани, мне не нужно, чтобы ты сейчас…

— Да ты ни черта не сделал! Если бы я не настоял, она бы уже не дышала!

И тут заговорила Настя. Голос был хриплым, но жёстким.

— Ты сказал мне молчать про сыпь. Ты приказал не показывать.

Олег вздрогнул, как будто его ударили.

— Что?..

— Ты идиот, — чётко выговорила Настя. — Я могла умереть из-за тебя.

— Я… я всё это время был рядом!

— И только мешал. Паниковал, шипел на Влада… и заставил меня промолчать, потому что нельзя такое показывать незнакомцу, — бросила Настя.

Я опустил глаза и ничего не сказал. Не хотел влезать в их ссору, но в голове всё равно крутилось объяснение.Я не вдавался тогда в подробности, но, как я понял, речь шла о сыпи. О той самой, что появляется при некоторых формах малярии, особенно тропической. Я упомянул её почти наугад, скорее как догадку, чем уверенность. И, честно говоря, нам чертовски повезло, что гидроксихлорохин сработал.

Хотя до конца я всё равно не был уверен. Настоящий диагноз ставится по мазку крови, под микроскопом, с окрашиванием. Или ПЦР, если техника работает.

— Ну да! Мы же… — он запнулся, бросив на меня косой взгляд. — Я просто не хотел…

— Ты не хотел думать, что всё серьёзно! А если бы Влад не взял всё в свои руки — я бы уже не лежала тут. Меня бы закопали!

— Я… — Олег опустил взгляд. — Я просто боялся…

— Ладно! — я шагнул ближе. — Всё, хватит! Не время сейчас…

И тут раздалось "бах-бах-бах!"

Пока я судорожно натягивал рюкзак, из леса вылетел Петя — за ним Батор и Тёма. Лица перекошены, глаза бешеные.

— В нас стреляют! — крикнул Петя, спотыкаясь. — Там типы с автоматами! Какие-то боевики, в снаряге! Быстро!

Никто не спрашивал подробностей. Мы сорвались с места, как по команде. Я подхватил аптечку, схватил остатки еды и канистру. Олег, забыв про всё, взвалил Настю на плечи. Она едва держалась, но не сопротивлялась. Через несколько минут мы уже отталкивались от берега, мотор захрипел, и лодка сорвалась в сторону открытого моря.

Я не оборачивался. Но знал, что там, в джунглях, за ветками и дымкой, остались те, кто был готов убивать за еду, за патроны, или просто потому что мог.

Когда берег скрылся за поворотом, я перевёл дух и повернулся к Тёме. Он лежал на том же месте, где ещё недавно была Настя, бледный, едва дышащий, с окровавленным плечом.

— Покажи, — сказал я и аккуратно разрезал ткань его рубашки.

Пуля прошла навылет, ближе к внешней части плеча. Кровь текла, но ровно, без пульсации, без фонтанов. Значит, крупные сосуды не задеты. Но нужно было быстро обработать, пока не началось воспаление.

— Потерпи, — пробормотал я, сбрызгивая рану антисептиком. Тёма дернулся, но не закричал. Просто стиснул зубы и отвернулся.

Я наложил стерильную повязку, затянул туго. Из остатков «Аугментина», что мы давали Насте, отмерил дозу и дал Тёме — с каплей воды. Он выпил почти бессознательно. Потом закрыл глаза и замер.

— Он? — тихо спросила Настя, приподнявшись.

— Живой, — кивнул я. — Устал. Заснул.

Она кивнула в ответ, опустилась на борт и тоже закрыла глаза.

Я сел рядом. Волны снова начали нарастать, словно возвращались за нами.

Ветер крепчал.

Мы решили плыть до последнего, пока мотор не заглохнет окончательно. Шансов найти бензин в ближайшее время почти не было, но оставаться на месте тоже казалось плохой идеей. Мы надеялись, что хотя бы течение вынесет нас куда-нибудь.

Однако вместо дороги нам досталась буря.

Небо затянуло тучами почти без предупреждения, как это часто бывает в тропиках. Ветер налетел резко, и буквально за несколько минут волны стали подниматься выше борта. Мотор захлёбывался, лодку мотало из стороны в сторону. Тёма, ослабевший после ранения, почти не реагировал. Мы успели уложить его между сидений и накрыли брезентом.

Когда пришла первая большая волна, мы едва не перевернулись. Следующая была ещё сильнее — и снесла Тёму прямо за борт. Я рванулся было к краю, но Батор уже прыгал в воду. Через минуту они были у берега — волны буквально выбросили их на песок. Мы подтащили лодку ближе, насквозь мокрые, с озябшими руками, и кое-как вытащили её на сушу.

Шторм продолжал реветь у нас над головой, но земля под ногами всё равно казалась чудом.

Судя по карте, которую мы позже развернули у костра, это была Суматра. Скорее всего, её северная часть. Насте становилось лучше, она уже могла хоть как-то позаботиться о себе. Зато теперь на самодельных носилках лежал Тёма. Его нужно было беречь и, несмотря ни на что, тащить с собой.

— До Самосира, — заявил Степан, вглядываясь в карту, — около шестисот километров по прямой. Возможно, больше, если придётся обходить непроходимые участки.

— Через джунгли, — уточнил я. — Без дорог, без людей. Или, что ещё хуже, с такими людьми, с которыми лучше не встречаться.

Повисло молчание. Кто-то выругался вслух.

— Нам ещё повезло, — сказал я, глядя в сторону, — мы хотя бы были в Малайзии, у берега. Могли уплыть. А как быть тем, кто в России? Или, скажем, в Бразилии? Или вообще в Канаде?

— Да, — тихо кивнул Батор. — У них вообще почти нет шансов.

Ночью на нас обрушился настоящий ливень. Джунгли вокруг загрохотали, будто кто-то сверху вылил целый океан. Нам пришлось срочно соорудить укрытие из всего, что было под рукой. Несколько палок, пара крепких ветвей и брезент от лодки, вышла убогая, но хоть какая-то защита.

Брезент провисал, капли протекали сквозь щели, но мы хотя бы не лежали прямо под открытым небом. Все сбились ближе к центру, спасаясь от потоков. Костёр пришлось потушить, не было смысла поддерживать его под таким ливнем. Настя сидела у стены навеса, укутанная во всё, что нашли сухого. Казалось, ей уже гораздо лучше, по крайней мере, глаза были ясные, и руки больше не дрожали.

Но теперь начал температурить Тёма.

Он лежал на спине, тяжело дыша, лицо было бледным, в висках пульсировала влага. Я присел рядом, осторожно развернул повязку. Крови почти не было, но кожа вокруг раны покраснела и припухла. Канал явно воспалился, хоть и не гноился, ещё нет, но если ничего не предпринять, дело пойдёт плохо.

Я обработал всё, как мог, антисептиком, остатками мирамистина и спиртовыми салфетками, которых осталось штук десять. Наложил чистую повязку, на этот раз потуже. Дал ему аугментин, что мы начали давать Насте, когда подозревали бактериальное осложнение. Теперь он был нужен Тёме.

Сидел рядом минут десять. Он почти не шевелился, кажется, спал или просто отключился. Лоб был горячий, но пока не критичный. Надо было надеяться, что организм справится.

Снаружи продолжало лить. В темноте джунгли казались живыми, полными шорохов, вздохов, скрипа и чего-то ещё неразличимого. Мы лежали на земле, в насквозь промокшей одежде, с больным и истощённым парнем, и думали об одном — дотянуть до рассвета.

Утро пришло влажным и тёплым. Тёма чувствовал себя лучше, даже настаивал, что пойдёт сам. С трудом поднялся, сделал пару шагов… и тут же сел обратно, побледнев, как мел. Мы переглянулись и все таки уговорили что потащим его. Носилки будут и дальше его местом, пока не окрепнет.

Батор в это время уже разбирал мотор. Сложил его аккуратно в мешок, привязал к себе на ремнях. Он сам предложил, сказал, что это важнее, чем просто идти с рюкзаком. Но добавил сразу — помогать тащить Тёму не сможет, нагрузка и так критическая.

Дождь закончился только к утру. Мы вымотались настолько, что никто даже не сразу захотел вставать. Провалялись под брезентом почти до полудня, пока парило и всё вокруг не начало гнить от собственной сырости. Запах был, как в болотистой парилке — листва, прелость, дым от вчерашнего костра.

Когда собрались, встал главный вопрос: куда идти? В джунгли вроде как короче, но опаснее. По дороге — дольше, зато меньше шансов наткнуться на ядовитую дрянь или провалиться в какую-нибудь яму. Только вот дорога тоже не подарок, там могли быть люди. Такие же которые мы встретили на острове.

— Предлагаю кидать монетку, — сказал Петя, закусывая кусок сухой лепёшки.

— А что, уже демократия? — усмехнулся Олег. — Или просто лень думать?

Я не вмешивался. Внутри чувствовал, что и тот, и другой путь — как наугад. Но в джунгли идти с носилками — это самоубийство. Сами себе яму выроем. Монетка выпала за дорогу. Никто не спорил.

Мы пошли.

Отличие от Малайзии стало заметным сразу. Здесь, на Суматре, дорога шла среди полуразрушенных построек — если это можно было назвать постройками. Бедные, почти картонные дома, обшитые ржавым профлистом. Где-то торчали сгоревшие каркасы мотоциклов, дальше попадались перевёрнутые и выгоревшие автомобили. Всё вокруг выглядело так, как будто цивилизация тут никогда и не приживалась.

Петя не унимался.

— Слушайте, давайте попробуем хотя бы одну тачку завести. Ну, вдруг?

— У тебя что, отвертка — волшебная? — буркнул Батор. — Или ты электричество умеешь выжимать из пальцев?

— А ты, значит, думаешь, всё сдохло? — огрызнулся Петя.

— После ЭМИ — да. И не только электроника, а вообще вся начинка в новых тачках. Чипы, платы, блоки управления — всё сгорело. Там не проводка, а уголь теперь.

Степан закатил глаза и сказал глухо:

— Дай ему пару часов. Пусть докажет обратное. Хоть отвлечётся.

Петя обрадовался, как щенок, бросился к ближайшей машине. Я не мешал. Пусть поработает руками. Хуже не станет.

Петя первым делом накинулся на старый Mitsubishi Pajero. Снаружи он выглядел бодро, и даже ключ торчал в замке. Но стоило подключить аккумулятор — ничего. Ни щелчка, ни искры. Панель мёртвая. Двигатель застыл как статуя. Судя по всему, эта тачка встала прямо на ходу. Всё внутри было ещё горячее, когда накрыло ЭМИ.

Петя плюнул, но не сдался. Его взгляд упал на убогий Hyundai Porter, стоявший под жестяным навесом чуть в стороне от дороги. Видно было, что он давно не ездил. Пыль, паутина, сдувшиеся шины.

— Этот? Серьёзно? — фыркнул Батор.

— Да, — уверенно ответил Петя. — Старенький дизель, механический впрыск. Если где и может прокатить, то тут.

Дядя Стёпа подошёл молча, снял аккумулятор с Паджерика, перекинул в Портер. Панель мигнула, реле щёлкнули. Уже лучше. Но стартер не крутился. Петя залез под капот, шевелил провода, морщился.

— Топлива нет, бак сухой, — выругался он.

Разочарование повисло в воздухе. Все уже были на грани сдаться.

— Стойте, — сказал Я. — А мотор от лодки?

Батор вскинул голову. В итоге они договорились с местными в ближайшей деревне. Отдали мотор за 20 литров соляры. Видимо, у кого-то был генератор — топливо ценилось как золото.

Залили. Попробовали стартер, тишина. Тогда решили пробовать с толкача. Руки, плечи, спины — все навалились, разогнали по прямой. На пятой попытке мотор захрипел, закашлялся, из выхлопа вырвался густой чёрный дым. Потом снова затих. Мы не остановились. На седьмой попытке двигатель заурчал, как старый пес, которому кинули кость.

Портер ожил.

Кто-то закричал. Кто-то просто упал на колени и засмеялся. Я просто стоял, слушал, как тарахтит дизель.

Ехали мы неплохо. Портер, как ни странно, держался. Петя с дядей Стёпой сидели в кабине, обсуждали, на какой передаче лучше тянуть в горку, как экономить топливо. Остальные устроились в кузове, подложили под себя покрывало, кто-то подпирал спину рюкзаком, кто-то дремал. Портер гудел ровно, как будто и не из прошлого века был.

К обеду добрались до какого-то города. На карте названия не было, но у дороги торчал щит с облупленными буквами: Dumai.

— Думай… — хмыкнул Батор, не удержался от смешка.

— О! — подхватил Тёма с фальшиво-загробной интонацией. — «Думай…»

— «Думай…» — повторил Батор, уже хрипло, словно проповедовал.

Они оба засмеялись. Устало, на надрыве. Смех вышел какой-то полубезумный, как у тех, кто за гранью — где не смеяться уже страшнее, чем смеяться.

— Вы чего несёте вообще? — спросил я, хмурясь. — Что за приколы?

— Та Резняков, — махнул рукой Тёма. — Помнишь его старые посты?

— Он под каждым комментом писал. Одно слово. «Думайте.» — подтвердил Батор, еле сдерживая ухмылку.

— Типа, всё уже сказано, дальше — сам. «Думайте.» — передразнил Тёма.

— А, — кивнул я, — понял.

— Видишь— отозвался Батор — дошли до Думай. Пророчески.

И они снова фыркнули в голос. На фоне разрушенного города и грядущей неизвестности этот их юмор звучал немного поехавшим, но, наверное, так и держались.

— Вон там, — показал Петя, тыча пальцем в сторону тени под навесом. — Такой же Портер. Может, бак цел.

Он пару раз постучал по кабине: бам-бам-бам — мол, тормозим. Машина остановилась. Мы все насторожились.

Портер стоял у покосившегося дома, под проржавевшим навесом из профлиста. На ветру скрипела качеля — одиночная, пластиковая, будто детская, и качалась сама по себе, как-то слишком живо. Сам грузовичок не выглядел брошенным, хотя и был потрепанным: стекло треснуто, кузов зарос пылью и листьями.

Пока я остался с Тёмой и Олегом, следя по сторонам, Петя и Батор тихо подползли к машине. Проверили горловину — в баке было немного, но плескалось. Значит, шанс есть. Начали перекачивать.

Всё шло нормально, пока вдруг, с характерным скрипом, не задвигался ржавый засов напротив, на дверях дома.

Изнутри вышел худой мужчина, лет шестидесяти. Старый, в заляпанной майке, с чем-то металлическим на пальцах. Возможно, кастет, может, просто кольца. Он спустился по ступенькам, глядя на нас зло и растерянно. Кричал что-то на местном, непонятно, но было очевидно: машина его, и он против.

— Тихо, спокойно, — начал я, подняв руки.

Но было поздно.

Батор двинул первым. Быстро, без слов. Мужик даже не успел выдохнуть, как Петя пошёл следом с кулаками. Он орал что-то, но я не различил слов. Степа прокричал:

— Хватит!

Но никто не отреагировал. Через полминуты тот уже лежал на земле, стонал, полусогнутый, зажимая живот.

Мы не добивали. Просто закончили с баком. Слили, что было — литров двадцать, не больше. Залили в наш Портер, бросив отработанную канистру у обочины. Всё — на этом. Нужно было валить. В окнах начали мелькать силуэты.

Когда мы выехали за черту города, в кузове повисло глухое молчание.

Дальше дорога была почти лёгкой, насколько это вообще применимо к нашим обстоятельствам. После того как мы выехали из Думай, пейзаж стал меняться — джунгли понемногу отступали, уступая место редким деревням, заброшенным бензоколонкам, полуразвалившимся постам охраны и ржавым грузовикам, обросшим травой. Батор за рулём, Петя рядом. Остальные — в кузове, с тёплым ветром в лицо и грохотом коробки передач под задницей.

Где-то ближе к закату мы остановились у обветшалого придорожного кафе. Табличка с местным названием висела криво, как будто кто-то пытался сорвать её, но передумал. Внутри — ни души. Пыль, сваленные стулья, выцветшие пачки лапши и дохлая муха в пустой бутылке колы.

Здесь мы и разбили лагерь. Натянули брезент, обложили стены мебелью, наскребли сухих веток — получился своеобразный укрытый дворик. Если всё пойдёт нормально, завтра уже будем на Самосире.

Ночь подкралась тихо, с лёгким ветерком с гор. Остальные дремали или перешёптывались вполголоса, я сидел у стены, где устроился Тёма. Он снова был бледный и покрыт испариной. Температура держалась, хоть и чуть ниже, чем вчера.

— Как рана? — спросил я, приподнимая край бинта.

Края раны были воспалены, но нагноения не было. Не воняло. На вид — нормально. Но что-то всё равно было не так. Как будто организм его боролся не с пулей, а с чем-то другим.

— Хреново, — прохрипел он. — Голова гудит, тело ломает. Как будто не антибиотик, а воду пью.

— Может, и правда не тот спектр, — сказал я. — Или зараза не бактериальная. А может, и не зараза — банальный перегрев, обезвоживание. Организм ослаб.

Он ничего не ответил, только выдохнул.

— Чё там в лесу-то было? — спросил я потише. — Кто стрелял?

Тёма прикрыл глаза, будто вспоминал.

— Не знаю. Мы шли, как договаривались — Петя первым, я за ним, Батор замыкающим. Уже почти думали возвращаться… и тут — бах. Очередь метров с тридцати. Без предупреждения. Без слов. Просто начали стрелять.

Он замолчал, глядя в потолок.

— Увидели кого?

— Только силуэты. В масках. Вроде с автоматами, типа калашей. Кто они — без понятия. Военные? Бандиты? Местные, кто стал охотиться за чужаками?

Он сделал глоток воды.

— Если я не выберусь… — начал он и приподнялся. — Передай Резнякову…

— Не неси херни, — прервал я. — Живым передашь. Ты не умираешь, понял? Это просто жар. Не ты первый, не ты последний. Вытащим тебя, как Настю. Ты дойдёшь.

Он слабо улыбнулся и откинулся обратно.

Ночь. У дороги, под навесом полуразваленного придорожного кафе, шелестел ветер, гоняя бумагу и сухую траву. От костра доносился слабый дым. Большинство спали или лежали, прижавшись к стенам, кто-то клевал носом. Я вышел подышать, и увидел, что Степан сидит чуть поодаль на перевёрнутом пластиковом баке, покуривает.

Я сел рядом. Он молча протянул пачку я взял сигарету. Мы молчали минуту.

— А ты как думаешь, Степан, — начал я, глядя в темноту. — Мы вообще не слишком поехавшие? Едем куда-то, за каким-то Резняковым, которого никто толком не знает…

Он посмотрел на меня, отстучал пепел, пожал плечами.

— Я вообще не знаю, кто это, — сказал он просто. — Мне ты про него впервые рассказал в лодке. Я в этих интернетах никогда не жил. У меня жизнь другая была — деревня, кузня, армия. А потом — вахта. И везде одно и то же: хочешь выжить — иди за тем, кто знает, куда идти. Или делай вид, что знаешь сам.

Он затянулся, прикрыл глаза.

— Знаешь, что я думаю? Это всё — авантюра, да. Но мы же не просто так туда едем. Мы едем, потому что хоть кто-то что-то предлагает. Хоть какая-то координата есть. А в остальном... — он покачал головой, — может, там окажется секта, может — банда. А может — нормальные ребята. Но тут, вон, за соляру мужику морду набили. Где безопаснее-то?

Из темноты хмыкнул Батор.

— «Новый мировой порядок», да, дядь Стёп? — поддел он с ухмылкой. — Прям по заветам Резнякова. Он об этом и писал. «Старое сгорело — стройте новое. Но с головой». Или как-то так.

Степан усмехнулся в ответ.

— Да плевать мне, как его зовут. Я просто знаю: если не поедем — тоже хрен что найдём. А так хоть куда-то едем. Не хуже прочих.

Он встал, стряхнул с колен пепел и пошёл обратно к костру. А я остался сидеть и смотреть в темноту.

И думать.

----------

Самосир

Мы подъехали к мосту ближе к часу дня. Асфальт здесь был разбит: в трещинах, кое-где стояли лужи после ночного дождя. Но ехать можно было. Портер тяжело тянул вперёд, мотор натужно гудел, выдыхая чёрный дым. Петя сидел напряжённо, вцепившись в руль. Рядом с ним молчал Степан. Мы сзади тоже молчали, все устали.

Через просветы в деревьях слева открылось озеро. Тоба. Вода была спокойной, почти неподвижной. Края поросли зеленью, местами виднелись рыбацкие хижины. Где-то по поверхности проплывала старая лодка без мотора.

— Это оно? — Тёма приподнялся, держась за борт, голос был севший, хриплый.

— Самосир, — кивнул Батор. — Остров в центре озера. Мы почти приехали.

— Почти — это сколько? — спросил Олег, поправляя лямку рюкзака.

— До места километров пять. Если не ошибаюсь, — ответил Батор. — Но на машине не доедем.

Он оказался прав. На въезде на мост дорогу перекрывали машины. Несколько легковушек, пикап, затем дальше — старый автобус, загнанный поперёк. Между транспортом кто-то в прошлом устроил баррикаду из железных бочек, сеток и бетонных блоков. Всё проржавело, но выглядело надёжно.

Петя заглушил двигатель.

— Всё. Пешком дальше, — сказал он и вылез.

Мы тоже вылезли. Воздух здесь был влажный, пахло сыростью и какой-то древесной гнилью. Комары — как всегда. Солнце вышло из-за туч и сразу припекло.

Тёма попробовал сам спуститься с борта, но едва встал — пошатнулся. Я его подхватил.

— Сидеть. Носилки, — сказал я.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Сняли багаж. Самое важное — вода, еда, аптечка, остатки топлива — канистру спрятали под тент у машины. Если вернёмся — может, ещё пригодится.

Олег подошёл к автобусу, постучал в бок ладонью. Никто не отозвался.

— Тихо. Либо никого, либо давно ушли, — сказал он, прислушиваясь.

Мы подняли Тёму на самодельных носилках и двинулись по мосту. Шли медленно, глядя по сторонам. Слева — озеро. Справа — то же самое, в зеркале воды отражалось небо. Далеко впереди, над деревьями острова, торчал белый шпиль.

— Это церковь? — спросил кто-то сзади.

— Похоже, да, — отозвался Батор. — Там должен быть он. Резняков.

Мы шли по мосту как по границе: за спиной — старая дорога, впереди — то, ради чего вообще всё это было. Ни звуков, кроме шагов, ветра и плеска воды.

Перед лютеранской церковью, среди высоких трав, стояла старая армейская палатка. Рядом — пустая пластиковая канистра, сложенные доски, обгоревшая табличка. Возле входа сидел человек. В простом тёмном свитшоте, с короткими рукавами, смотрел прямо на нас, не двигаясь.

Мы подошли, притормаживая. Портер остался у дороги, Тёма на носилках — между нами.

— Мы ищем Резнякова, — начал я. — Мы пришли с материка. Нас пятеро. С нами тяжёлый, раненый. Мы с самого…

Я осёкся. Он не моргнул.

— Резняков с ребятами ушёл на базу, — сказал спокойно. — Скоро подойдут наши. Пойдёте с ними.

— А ты кто вообще? — спросил Батор, чуть хрипло.

— Аркадий.

— Админ... Аркадий? — прохрипел вдруг Тёма, чуть приподнимаясь на локте. Губы у него дрожали. — Это серьёзно ты?..

— Был, — кивнул тот. — И остался.

Повисла короткая тишина.

— Вы не первые, — продолжил Аркадий. — Сейчас на базе около пятидесяти семи человек. Кто с гор, кто с побережья. Кто по воде, кто лесами.

Он указал в сторону тропы, уходящей в зелень позади церкви.

— Лагерь чуть дальше, за склоном. Вон по той тропе, — Аркадий махнул подбородком. — Это типа точка сбора. А база сама — километров десять, может меньше. Пешком только. Машиной никак.

— Ждать, значит, тут? — спросил Стёпа.

— Ага. Сейчас кто-нибудь с базы подойдёт, и вместе пойдёте. Без них — не стоит.

Мы переглянулись. Все как будто выдохнули. Тёма лежал, глаза прикрыты, губы бледные. Стёпа плюхнулся на какой-то валун, Петька сел прямо на землю, облокотившись на колено. Я скинул рюкзак и сел рядом.

— Слушай… — повернулся я к Аркадию. — А Резняков давно там?

— Да, почти с самого начала. Сначала сам всех встречал, объяснял, что к чему. Потом людей стало до хрена. Каждый день кто-то новый. Сейчас вот я тут. А он — на базе. Дела там.

— Много народу вообще?

— Ну, сейчас где-то человек пятьдесят семь. Кто с гор пришёл, кто по воде. Кто пешком плёлся. Все по-разному. Но приходят. Там уже почти как деревня.

Аркадий говорил спокойно, будто уже в сотый раз это рассказывал. Не то чтобы гордился — просто констатировал. Усталый, привычный тон.

Тёма чуть пошевелился на носилках, как будто пытался что-то сказать, но только приоткрыл глаза.

— Он… держится? — спросил Аркадий, кивнув в его сторону.

— Держится, — ответил я. — Но с каждым часом хуже. Долго так не протянет.

Аркадий кивнул, не глядя.

— Было бы хорошо двинуться сразу. Но если пойдёте сами — легко свернёте не туда. Там развилки, тропы путаются. Заблудитесь. И всё, кранты.

Он почесал подбородок.

— Потому и ждите. Наши скоро будут. Они эту дорогу как свои пять пальцев знают.

— А если не скоро? — спросил Стёпа с камня.

— Придут, — спокойно сказал Аркадий. — Тут всё по графику. Они уходили с утра. Время как раз подходящее.

Но в этот раз они задерживались.

Солнце медленно катилось к горизонту, воздух стал прохладнее. Мы сидели в тени у обочины, возле тропы. Кто молчал, кто потягивал воду из фляги, но напряжение нарастало.

— Ну чё, они где? — в какой-то момент не выдержал Петя.

— Щас будут, — отозвался Аркадий, не поднимая головы. — Они всегда чуть позже подходят. Ждите.

Прошло ещё минут двадцать. Снова:

— Аркадий, серьёзно. Где люди?

— Вы ж не одни такие, — спокойно ответил он. — Там с побережья ещё группа пришла, их тоже надо было встретить. Всё срастётся.

Я посмотрел на Тёму. Он лежал, прикрыв глаза. Периодически слабо дергал плечом — будто ловил комара. Губы сухие, лицо ещё бледнее, чем утром. Я поднёс руку к его шее. Пульс слабый. Рваный.

— Ему хуже, — сказал я.

— Я вижу, — ответил Аркадий, наконец поднимаясь. — Ну вон же идут, видишь?

И действительно — с тропы, вдали, показались силуэты. Трое, может четверо. Медленно шли, разговаривали между собой. Один нёс что-то на плече — похоже, ружьё.

— Щас пойдёте с ними. Потерпите чуть-чуть.

— Влад… — прохрипел вдруг Тёма.

Я наклонился. Его губы чуть дрожали. Он с трудом открыл глаза. Глядел в никуда, будто сквозь меня.

— Расскажи ему… расскажи Резнякову, что я был с самого начала. Ещё когда он был просто тренером… когда только начинал Мужскую Республику. Я тогда донатил. Через тот старый сайт… помнишь?

— Тёма… — выдохнул я.

— Я мечтал дойти… просто увидеть его. Сказать — спасибо. Что не бросил… что остался.

— Ты сам скажешь. Мы почти пришли, слышишь? Потерпи.

Мы сидели на траве, под обломком вывески, когда Тёма вдруг дернулся.

— Тёма? — Я подошёл. Он пытался дышать — рвано, поверхностно. Под глазами сразу залегли синеватые тени. Лицо побледнело, будто стеклянное. Губы начали синеть на глазах.

— Чёрт… — я уже был рядом. Положил пальцы на сонную — пульс рваный, нитевидный, почти не прощупывался.

— Он что, задыхается? — подошёл Батор.

— Тромбоэмболия, скорее всего, — сказал я. — Сначала рана, потом дни на жаре, обезвоживание, стресс… Всё на месте. Тромб мог сорваться — и ушёл в лёгкие. Лёгочная артерия забилась.

Тёма всхлипнул, выгнулся на носилках, глаза у него закатились. Пульса уже почти не было. Кожа — серая, холодная. Я сразу понял: начинается острая сердечная недостаточность, а за ней — тампонада или тотальная гипоперфузия.

— Помогите! — рявкнул я. — Откиньте руки, под голову что-то… Держите ровно!

Он уходил быстро. Я дал ему прекардиальный удар — вслепую, на автомате. Пусто. Тут же начал компрессии, двумя руками, ритмично. Грудная клетка прогибалась. Я считал. Кто-то стоял за спиной, дышал мне в ухо, но я не оборачивался.

— Один… два… три… — шептал я. — Давай, блядь. Тёма, давай…

Ничего.

Спустя полминуты я замер. Рука сама потянулась к шее — нет пульса. Зрачки расширены. Кожа — мраморная. Всё.

— …всё, — сказал я.

Мы стояли молча. Даже Батор.

И тут со стороны тропы показались люди. Три силуэта, двое с рюкзаками, один с винтовкой на плече. Аркадий встал, махнул им рукой:

— Ну вот, видите? Подходят же. Сейчас и пойдёте.

Они подошли, весело что-то крикнули. Один, повыше, посмотрел на Тёму:

— А этот чего? Ему плохо?

Никто не ответил. Я просто посмотрел на них. Они перевели взгляд — и сразу всё поняли. Наступила тишина. Один снял кепку. Второй что-то прошептал, и отвернулся.

— Всё? — сказал Аркадий.

Могилу копали на том же холме, где всё случилось. Почва была мягкой, рыхлой после недавних дождей, копали руками, монтировкой, крышкой от ящика. Кто-то принес обломок доски, из неё сделали надгробие. На нём ножом выцарапали:"Тёма. Он дошёл."

Пока копали, никто не говорил. Только ветер шелестел в зарослях и жужжала какая-то мошка над носилками.

Когда всё было готово, тело опустили в яму, замотанное в кусок тента. Без лишнего. Просто. Батор на секунду наклонился, будто проверял, правда ли всё это.

Первым заговорил Батор. Он стоял, сжав ладони, глядя на землю:

— Я знал его не так долго… ещё до всего договорились встретиться, если начнётся. Говорили, что дойдём до Резнякова вместе.

— Он был нормальный пацан. Честный. Не заслужил умереть на старте. Но, значит, вот так. Земля тебе пухом, брат.

Он отошёл в сторону. Помолчал.

Следом вышел дядя Стёпа. Говорил хрипло, будто горло пересохло:

— Я его плохо знал. Но видно было, что он светлый человек. И хоть быстрая дорога ему выпала, но дошёл ведь.До Самосира дошёл. Пусть будет покой ему.

Он присел, взял горсть земли и кинул в могилу. Остальные сделали то же.

Я подошёл последним. Постоял с минуту молча, глядя вниз. Потом сказал:

— Он просил передать Резнякову… что подписан на него был ещё с тех пор, когда он тренером был, и когда еще существовала Мужская Республика.

Я передам. Обещаю.

Могилу засыпали быстро. Земля легла ровно, тяжело, без звука. На камне кто-то потом аккуратно прирезал дату. Или то, что помнил.

Когда закончили, стало по-настоящему тихо. Даже Аркадий молчал.

Только потом он сказал:

— Пойдём. Остальным надо знать, что вы пришли.

Когда всё было закончено, мы пошли.

По дороге не разговаривали, шли по тропе, в сторону лагеря. Сзади осталась свежая могила. И хоть нас шло столько же, сколько и раньше, всё равно чувствовалось, кого-то не хватало.

Лагерь оказался в джунглях, за извилистой тропой. Две узкие дорожки вели через кусты, над которыми вились комары. Где-то рядом журчал родник, видимо был источником для воды.

Поселение строилось. Уже стояли самодельные шалаши, каркасы, кто-то рубил бамбук. Мужиков было много. Гораздо больше, чем женщин. Почти все взрослые, но были и совсем юнцы, кто с рюкзаками, кто без. Некоторые смотрели на нас настороженно, кто-то кивнул в знак приветствия.

Нам сказали:

— Располагайтесь где найдёте. Вон там место вроде свободное. Палатки — поспрашивайте, может, у кого лишняя есть. А так, стройте, что сможете.

Мы прошли чуть вглубь, нашли более-менее ровный кусок земли под деревом.

Резнякова не было видно.

Я окинул взглядом лагерь, беспорядочный, пёстрый, но уже с признаками порядка. Хотя я и не знал точно, как он выглядит, всё равно ждал увидеть бородатого, широкоплечего типа. Кажется, Тёма с Батором шутили, что он то ли цыган, то ли типа того. Но, насколько я понял, ориентироваться нужно было скорее на что-то европейское. Немного грубое, немного харизматичное.

Просто так подойти к кому-то и выдать фразу: "Это от Тёмы" — не имело смысла.

Нужно было разузнать, кто есть кто. Понять структуру. Получить какое-то расположение. Думаю, со временем это придёт само собой.

К вечеру в лагере зажгли факелы. Люди собирались в центре, как на что-то важное. Нас тоже позвали.

В кругу, чуть впереди всех, стоял он. Владислав Резняков.

Лица было почти не видно — только силуэт, плечи, уверенная стойка. Но голос сразу был узнаваем.

Он заговорил сразу, без приветствий:

— Меня зовут Владислав Резняков. Надеюсь, вы слышали это имя. Если нет — ничего страшного. Главное — вы должны понять, куда вы попали.

(Он махнул рукой в сторону лагеря.)

— Здесь больше нет "России", "Индонезии", никакого "мира". Всё это сгорело. Если вы сюда дошли — вы уже не просто выжившие. Вы часть нового мирового погхядка.

(Кто-то шевельнулся, кто-то опустил взгляд. Он продолжил.)

— У нас тут нет генералов, нет начальства. Но у нас есть погхядок. И он держится только потому, что каждый знает, кто он и зачем здесь.

— Мы не делимся по паспорту. Мы делимся по делу. По тому, что умеешь.

(Он начал говорить чуть громче, будто с каждым словом ставил фундамент.)

— Первые — гхабочие. Собиратели. Те, кто идёт в джунгли, кто умеет нарезать кору, найти корень, собрать фхгуты, поймать гхыбу. Это — наше дыхание, наша основа.

— Вторые — исследователи. Воины. Те, кто идёт вперёд. Кто не орёт первым, когда страшно. Кто смотрит, и не паникует. Это наша разведка. И наша защита.

— Третьи — строители, инженеры. Те, кто умеет забить кол, связать бамбук, сделать уклон, сток, каркас. Те, на ком стоит наш лагерь.

(Он на секунду замолчал. Факелы потрескивали. Становилось темнее.)

— Это не армия. Но это стргхой. И халявы здесь нет. Есть плечо. Есть защита. Но и спрос будет.

(Он смотрел уже прямо — то на одного, то на другого.)

— Здесь ты — не беглец. Не остаток старого сгоревшего мира. Здесь ты — часть Мужской Республики. И какой она станет — зависит от тебя. Только от тебя.

(Он выдохнул и закончил, коротко, как приговор.)

— Новенькие — Он кинул взгляд на нас — подойдут координаторы. Спросите у старших, если надо что-то. Палатку, верёвку, помощь.

Добро пожаловать.

После речи началась суета. Нас стали звать, распределять. Подходили по двое, по трое. Кто с блокнотами, кто просто на память всех записывал. Лагерь жил по какому-то своему распорядку. Не совсем армейщина, но близко. Чужая структура, в которую ты влетаешь без предупреждения.

Вокруг были в основном пацаны. Примерно как Батор или Петя. Молодые, лет по 20, может чуть больше. Моих лет почти никого можно по пальцам пересчитать. Тех что старше сорока вообще не было. Самый старший среди нас — Дядя Стёпа. Почему-то его сразу начали называть Степашкой. Он вроде не обижался, даже прикалывался в ответ, ну и ладно.

У самого Резнякова рядом всегда кто-то стоял. Их звали подсосами, и было понятно, почему. Те, кто рядом с ним, делали всё, что скажут. Шестерки, по сути. Один из них, тот самый координатор, был из таких — быстрый, резкий, без своего мнения.

Я быстро понял, на что это всё похоже. Вся эта система, как взрослая школа. Только без звонков и парт, зато с грязью, опасностью и выживанием.

Иерархия тут неформальная, но чувствовалась в каждом движении. Альфы и омежки.

Собиратели внизу. Инженеры и строители повыше. На самой вершине — воины.

Если ты ловко лазаешь по деревьям и собираешь фрукты: спасибо, конечно, но никто с тобой за одним костром сидеть не будет. А вот если ты умеешь собирать рации, бить с разбега или таскать брёвна — совсем другое дело.

Когда я сказал, что я врач — ну, почти, без диплома пока, сразу отношение изменилось. Глаза у них забегали по-другому. Видно было, врача у них нет. Только фельдшер.

Так меня отвели в их "медпункт".

Назвать это медпунктом можно было только из жалости.

Обычное бунгало. Несколько лежаков, аптечка из мешка, бинты, какие-то таблетки без упаковок.

Там была девушка. Аня. Встретила она меня сначала хмуро. Смотрела будто я пришёл её место занять.

Но потом я глянул на больных, одного сразу уложил, другому дал нормальный совет, спросил про лекарства. Она оттаяла быстро. Уже не смотрела, как на чужака. Спросила, где учился, показала, что у них есть. Потом ушла по делам, уже с уважением.

Дядя Стёпа пошёл в строители. Ну ещё бы. Сразу показали ему какую-то старую армейскую рацию. Электричества нет, антенны нет. Стёпа глянул, посидел с ней, потом кивнул — типа, понятно.

Сказал, что можно собрать простой гидрогенератор. Нужны компоненты, детали, трубы.

Плюс большая антенна. В идеале, чтоб пробивала до материка. Может, в России кто-то ещё в эфире.

Петя пошёл в воины. Там был свой отбор: рост, сила, уверенность в глазах. У него рост под 190, бита своя при нём. Даже не думали, сразу сказали: с таким телом — на передок. Самый сок для их «разведки».

Вообще, у них тут был прям бзик на рост. Измеряли каждого, без разницы кто ты и кем был на материке. Если ниже 180, автоматом шёл в омежки. Хоть ты трижды инженер или врач. А если выше и сложен как надо, воины или, на крайняк, строители. Я когда увидел, как они линейку к затылку прикладывают, сразу сказал, что у меня ровно 180. Хотя сам знаю — 178. Но сказал это как-то твёрдо, с таким лицом, что никто даже не стал проверять. Наверное, почувствовали, что я могу и въебать за лишний вопрос.

Тут вообще атмосфера была специфическая. Почти как в тюрьме: следи за языком. Сказал что-то — будь готов пояснить. Не можешь — будь готов получать. Вежливость здесь была не за просто так, а как способ не встрять. Молчаливость и уважение к чужому личному пространству — это была база.

Олег и Настя пошли в собиратели. У них ни особых скиллов, ни роста, ни телосложения. Всё сразу стало ясно — объяснили, что работа нужная, но без понтов. Никто им розовых соплей не разводил. Они и не возражали, просто кивнули и пошли.

Батор, как я и ожидал, держался ближе к Резнякову и его подсосам. Видимо, реально шарил по его блогу, может даже был где-то на связи с ним до всего. Иногда перекидывался с кем-то словом, как будто был «в теме». Но с Батором всё сложно: он человек мутный. Вроде свой, а вроде как и сам по себе.

А меня приняли. Не прям в обойму, но как нужного. Это уже что-то. В лагере реально врача не было, был только фельдшер, Аня. Ну и понятно, что после пары показанных навыков на больных и беглого осмотра она быстро поменяла тон. Раньше была напряжённая, потом — уже нормально.

Но всё равно… Было ощущение, что нас неполный комплект.

Тёмы не хватало.

----------

Первые дни

Я всю ночь ворочался и никак не мог уснуть. То ли дело в том, что лежал почти на голой земле, к такому вообще сложно привыкнуть, то ли мысли не давали покоя. Вроде бы тело устало, за день вымотался по полной, но башка не выключалась.

По сути, я не был близок с Тёмой. Ну пацан и пацан. Без понтов, не лез вперед. Жалко? Да, конечно. Но не то чтобы прямо душу рвёт. Просто осталось какое-то стремное чувство, как будто узелок развязался, а нитка всё ещё в руке. Всё равно чувствовалось, что его не должно было не быть.

Можно ли было его спасти? Вопрос риторический. Вроде бы да, вроде бы нет. Ранение, да, тяжёлое. Но дело, возможно, было вообще не в самой травме. Может, у него с самого начала что-то не так было, какая-нибудь недиагностированная коагулопатия или скрытая фибрилляция предсердий. Сам мог и не знать, а может — знал, но делал вид, что нет. Такие ведь часто бывают — пока гром не грянет, мужик не перекреститься.

Если бы мы обратились экстренно куда-то, в местную клинику… Ну допустим. У них хотя бы был бы гепарин, уже плюс. Можно было бы минимизировать риск тромба, хоть и не исключить полностью. Хотя с таким ранением вряд ли бы ему сразу вкатили антикоагулянты. Да и сам он, судя по характеру, не стал бы ложиться. Скорее всего, отвертелся бы, как всегда.

Аппараты ИВЛ, ну те, что остались — хуй знает, работают ли. Особенно если это современные цифровые. Скорее всего, мёртвым грузом стоят. Разве что где-то завалялся советский РОшка: простенький, механический. Может, он бы и вытянул. Но опять же, всё это если бы да кабы.

Так что, наверное, это и должно было случиться. Как бы мы ни крутили.

На утро группа собирателей вместе с парой боевых ребят — на всякий случай — собрались на вылазку. Я с ними не пошёл. Пока не хотелось. Нужно было хоть немного обжиться, посмотреть, что тут да как.

Я сам предложил заняться полной инвентаризацией лекарств и медизделий. Пока никто особо не вникал, а без этого ничего толком не сделаешь. В нынешнем состоянии проводить какие-либо манипуляции в местном медпункте — это было, мягко говоря, рискованно. Хоть как-то надо было окультурить пространство. Если не создать стерильные условия, то хотя бы сделать так, чтобы не летала пыль и грязь. Стены я предложил обклеить плёнкой — ну хоть визуально чище станет.

Про койки и полноценные места для лежачих больных можно было только мечтать. Пока люди лежали кто как — кто на циновке, кто на голом полу с подложенными под спину рюкзаками.

Итак, в наличии был мешок с лекарствами, в основном сыпом свалено, без всякой сортировки. И отдельная сумка с перевязочным материалом. Тоже всё вперемешку. Я начал вытаскивать по одной упаковке, сразу разбивал на группы — антибиотики, обезбол, жаропонижающие, шприцы, бинты, антисептики. Так хоть какой-то порядок появился.

Я попросил ребят соорудить что-нибудь вроде полок, если не шкаф, то хоть что-то, где можно всё разложить. К счастью, где-то они надыбали доски, и под вечер пару простых полок всё-таки сбили. Плёнка тоже нашлась — плотная, чёрная. Её раньше натягивали как крышу, но потом заменили на листву, и она осталась без дела. Её я и пустил на стены, закрепили на бамбуковые палки, кое-как, но держалось.

С этого можно было начинать.

Тут в дверном проёме появляется Резняков. Стоит, смотрит. Потом подходит ближе, широким шагом, будто с обыденной уверенностью, как будто он тут хозяин — хотя, по сути, так и есть.

— Чё тут, обживаешься? — говорит, с чуть заметной ухмылкой. — Владик зовут, верно?

Он протягивает руку. Я встаю, жму в ответ.

Вблизи он выглядел здоровее, чем казался со стороны. Широк в плечах, с массивными руками, и борода у него густая, как будто специально так отращивал, чтоб была ещё внушительнее. Глаза прищуренные, тяжёлый взгляд, не хамский, но как будто всё время оценивает, с кем говорит и стоит ли с этим человеком вообще говорить.

— Вижу, в медпункте порядок наводишь, — говорит он, кивая в сторону моих полок. — Дело нужное. Аня сказала, шаришь. Это хорошо. Я кстати тоже врач только сам понимаешь, заниматься этим всем времени нет.

Он не повышал голос, говорил спокойно. Но всё равно в его голосе было что-то, что давило. Не словами — просто манерой. Будто каждое слово нужно заслужить.

— Если чего не хватает — говори, — добавил. — Собиратели приносят всякое, может найдётся. Но и от тебя толк нужен будет. У нас тут всё просто: пользу приносишь — уважают. Сидишь на жопе — ну ты понял.

— Да всё ништяк, — говорю, слегка усевшись обратно. — Сейчас всё раскидал, можно уже хоть работать по-человечески. А то вчера тут, считай, чуть не на коленке шить пришлось.

Сказал это не по-хамски, но с лёгкой дерзостью — специально, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Проверить, насколько тут можно быть собой, не прогибаясь.

Резняков чуть прищурился, уголок губ дёрнулся, будто ему понравилось.

— Ну и правильно.

Он разворачивается, будто собирается уходить, но на ходу ещё бросает:

— Если кто рыпнется — сразу говори.

И пошёл прочь, не оборачиваясь.

Потом он подошёл к тем, кто помогал Дяде Стёпе. Лица у пацанов сразу поменялись, видно было, что поняли, что сейчас что-то будет.

— Сами вы, блядь, Степашки ебаные! — заорал Резняков. — Он вам в отцы годится! Если ещё раз услышу, что кто-то назвал его Степашкой — лично сам дам пизды.

Пацаны переглянулись, попритихли.

Я сначала не врубился, чего он так взбесился. Ну, Степашка и Степашка, чего такого. Я думал, это типа по приколу, из «Спокойной ночи, малыши». А потом мне объяснили. И я понял, что если бы знал с самого начала, сам бы первым въебал.

Оказалось, был один тип в интернете, нозил на Резнякова, поливал грязью, мол тот против мигрантов высказывается. Тот тип и был "Степашка". Ну как был, его потом задеанонили, и выяснилось, что он не просто ничего из себя не представляет, а ещё и якобы подкладывал свою бабу под того самого мигранта, которого защищал. Правда это или нет, хуй его знает, но слухи такие ходили упорно.

Короче, имя стало нарицательным. И когда ребята назвали дядю Стёпу «Степашкой», Резняков взбеленился по полной. Потому что дядя Стёпа не был тем «Степашкой». Он был мужиком. С руками растущими откуда надо и опытом.

В свободное время я помогал Степану возиться с генератором.

Решили мутить водяное колесо, но не просто какое-то там, а турбину Пельтона. Потому что речушка тут была мелкая, но резвая. Глубины по щиколотку, зато течение как из крана. Для обычного колеса тяги не хватило бы, а Пельтон — самое то.

Собирали из того, что нашли. Бамбук, лианы, куски металлолома, старое ведро, половина кастрюли — пошло всё. Даже не верилось, что из этой херни можно собрать что-то рабочее.

Генератор взяли стандартный, от какой-то тачки. Не новый, конечно, но крутился, щётки ещё живые. Степан сказал, мощности должно хватить хотя бы на пару лампочек, зарядку рации и если повезёт — может даже пайку от паяльника прожжёт.

Цепную передачу состряпали из мотоциклетной цепи — кто-то её притащил пару дней назад, сам не зная зачем. А вот пригодилась.

С проводами проблем не было. Их вообще, как выяснилось, в лагере завались. То ли кто-то с подстанции потащил, то ли просто давно собирали. Там метра по 20, а то и больше, разных сечений, изоляция целая, цветная даже.

Энергия с генератора шла через самодельный диодный мост, Степа спаял его из трёх китайских выпрямителей, один ещё был советский, в керамике. Дальше уже всё шло на батарею из автомобильных аккумуляторов, подключённых последовательно. Все старые, но держали хоть какой-то заряд.

А паяльник Степа смастерил вообще из воздуха, казалось бы. Взял обычную зажигалку, согнул проволоку в виде буквы "Г". Короткий конец примотал у выхода пламени, длинный стал жалом.

Когда он впервые им начал паять — у всех челюсти отвисли. Реально работало. Плавил припой, соединял провода, даже какую-то микросхему припаял.

После этого народ стал звать его не иначе как МакГайвер.

Сначала в шутку, потом вроде и всерьёз.

Вечером, когда всё было завершено, устроили настоящее открытие генератора, будто не самодельную турбину на речке поставили, а мэрию или школу построили. Кто-то даже где-то раздобыл красную ленточку, натянули её между двумя шестами, а Резняков со Степаном под аплодисменты радостно её разрезали. Прямо торжественно, с выражением.

Смешно, но для лагеря это действительно было событие.

В ту ночь вместо привычных факелов загорелись диодные лампы.

Два светильника повесили снаружи, над тропинками, чтоб не шлёпаться в темноте. Один в штабе у Резнякова, и ещё парочку в общих домах.

Я же, за долгое время, впервые зарядил свой мини-фонарь, на всякий случай. Сама мысль, что он теперь не просто лежит бесполезной железкой, а реально может светить, уже как-то грела.

Кто-то из ребят притащил старенький телефон: какой-то кирпич года так 2008. Здоровенный, с кнопками, экранчик крошечный. И вдруг оказалось, что он работает. Видимо, если в устройстве давно села батарея и не было никакого заряда, то оно могло пережить ЭМИ.

А на телефоне, целая капсула времени. Музыка времён MTV, какие-то клипы в 3GP, старые картинки, даже пару ржачных видео. Всё будто из прошлого, но для нас в тот момент, как будто с другого континента.

Резняков тогда глянул на экран и, усмехнувшись, сказал:

— Вот это гхреальная школа нулевых. Такими телефонами мы пользовались. Привыкайте.

Вообще, второй бзик у пацанов, это была школа нулевых. Прямо культ какой-то. Всё, что связано с тем временем, у них вызывало особое уважение. Музыка, шмот, телефоны, даже выражения, всё оттуда. Я как бы понимал, о чём речь, но не до конца разделял эту одержимость. Для них это было как эпоха силы, дерзости, настоящих понятий. Для меня, просто молодость, которую, если честно, вспоминать особо не хотелось.

Признаться, те годы у меня были бурные, и не в лучшем смысле. Я не горжусь тем, кем тогда был. Понимаю теперь, насколько был тупым. В нулевые, по малолетке, я промышлял мелким бандитизмом. Жил в неблагополучном районе, сутками торчал в секции бокса, где нас не столько учили спорту, сколько держать удар и быть “жёстким”. Окружение тоже было соответствующее — если ты не с ними, ты за бортом. Так и оказался в местной недо-ОПГ.

Мы тогда говорили, что “двигаемся”. Воровали телефоны, отжимали бабки у лохов, дрались — и на ринге, и на улице. В уличных разборках надо было быть не только сильным, но и базар фильтровать. Любое лишнее слово и готовься отвечать. Тогда это казалось нормой. И вот что странно-то, что происходило здесь, всё больше напоминало именно то время. Только без витрин магазинов, без тачек, без ментов. Всё стало проще и жёстче, как будто нулевые решили вернуться, но без глянца.

Кроме дяди Стёпы, был ещё один местный умелец, химик по имени Гришаня. Он попал сюда задолго до нас, сначала вроде как числился коком, варил баланду на общий котёл, но потом переключился на своё, начал мастерить всякое. Обжигал глину, лепил большие кувшины и чаны, сначала вроде просто для хранения воды или фруктов. Но потом приспособил их под ферментацию.

Дело было в том, что фрукты не всегда успевали съедаться вовремя, и часть начинала тухнуть. Гришаня, как человек с подходом, не стал выкидывать, а начал сбраживать. Получался натуральный фруктовый браг, а потом он стал и возгонку ставить. Гнал крепкий самопальный спирт, градусов под двадцать, а если постараться — и выше. Причём, по вкусу — не пойло, а довольно мягкая штука выходила.

Но тут в дело вмешался Резняков. Он с самого начала ввёл железное правило: бухло — категорически под запретом. Ни в каком виде. Хоть кури, хоть матерись, хоть дерись, если повод есть, но с алкоголем, категорическое нет. Видимо, знал, к чему это приводит.

Так что спиртягу никто не пил, по крайней мере официально. Но выбрасывать не стали — догадались использовать её как товар. Где-то в десяти километрах от лагеря находилась аграрная деревушка, вся в рисовых полях. Местные держались обособленно, но на обмен шли. Вот и меняли мы бутылки фруктовухи на рис. Такой вот бартер, закон и польза, и никто не страдает.

В лагере девушек было немного, от силы десяток. Большинство пришли не сами, а в паре с парнями, мужьями, кем-то близким. Аня, пожалуй, была исключением: она присоединилась по дороге, где-то в Таиланде, и как-то закрепилась. Умела держаться и не терялась среди мужиков.

Что касается самого Резнякова, у него в штабе крутилась отдельная история, что-то вроде внутреннего гарема. Пара девиц постоянно ошивались рядом, и все понимали, что это не просто секретарши. Они не прятались, особо не объяснялись, и вопросов никто не задавал. Все и так всё понимали. Власть и уверенность это лучший афродизиак.

Вообще, как по мне, тащить свою женщину в подобное объединение фатальная ошибка, особенно если у тебя нет авторитета или внутреннего стержня. Люди тут все молодые, не то чтобы прямо озверевшие, но гормоны никто не отменял. Порнухи нет, интима дефицит. Пацаны вроде спокойные, но видно, как у некоторых глаза бегают, будто ищут, куда бы впиться. Природа, мать её, работает без выходных.

Лучшим подтверждением моих мыслей стали Олег с Настей. Эта парочка с самого начала держалась особняком, но в последние дни между ними стали проскакивать сцены, каждый вечер чуть не скандал. Олег начал бешено ревновать: Настя только отвернётся, уже подозрение. Доходило до маразма: если Настя шла справлять нужду, он её сопровождал, стоял рядом, будто охранял от невидимого ухажёра.

К слову о нужниках, место было дикое. Отдельных кабин или гигиенических условий не было. Просто выкопанная яма, перегородки из листьев и веток, всё кустарно. Гендерного разделения не было. Женщины ходили туда же, что и мужчины. Не сказать, что кто-то прям пялился, но сам факт, морально тяжеловатый. Особенно для тех, кто не привык жить в таком зверином режиме. Санитария? Да какая там — пока живы и ладно.

Я как-то присоединился к очередной вылазке. Ребята таскали инструменты, надо было наконец строить нормальное поселение. Передвигались мы на том же старом «Портере» тачка убитая, но по острову передвигаться было удобно.

Помимо инструментов, грузили мебель и всякий хлам, который мог оказаться полезным. С нами была одна из девчонок из «гарема» Резняка — та, что знала индонезийский. Она выполняла роль переводчицы, а заодно просто была при деле. По дороге мы заехали в деревню, провели обмен и выслушали местные новости.

Как оказалось, между нашим лагерем и деревней давно было что-то вроде мирного соглашения: мы их не трогаем, они нас тоже. По местным меркам это уже почти союз.

Они рассказали, что в северной части Суматры недавно объявилась вооружённая банда. Не повстанцы, не революционеры, просто грабители. По сути, настоящие налётчики. Эта информация была важной: у нас-то оружия кот наплакал, так, пара стволов и самопалы. Если эти ублюдки дойдут до нас, может стать весело в плохом смысле.

После обмена заехали «лутать» старую заброшенную школу. Искали парты, стулья, всё, что могло сделать нашу убогую жизнь хоть немного удобнее.

И вот среди всего я заметил складную школьную доску. Не совсем лёгкая, конечно, кто-то сразу возразил с ухмылкой:

— Ты чё, сука, её тащить собрался? Нахера она нужна, тяжёлая же!

Я, конечно, хотел вытянуть его за его «суку». Но сдержался. Время всё расставит. Не хотелось в начале выделяться или тем более кого-то пиздить, ни к чему это пока. Но пацана я запомнил. Дерзкий, но видно, что духом и физически слабый. Если с него спросить, сразу замямлит. Таких я с полувзгляда вычисляю.

Я ответил спокойно:

— Это же не только про просвещение. Это инструмент. На доске можно чертить планы, рисовать схемы, объяснять задачи. Даже тактику разбирать перед вылазками.

Они переглянулись, молча, но в итоге доску мы всё-таки погрузили. И я был рад. Потому что иногда в хаосе нужна хоть какая-то структура.

Позже наше поселение стало разрастаться. Начали строить полноценное общежитие, сначала, разумеется, для женщин. Безопасность, комфорт, всё такое. Пока стройка шла, Ане, как и многим, негде было толком ночевать. Я же, когда не было пациентов, устроился на постоянку в медпункте.

В одну из ночей зарядил дождь, ливень стеной, с ветром и противной прохладой. Аня заглянула в медпункт — тихая, с немного виноватым лицом:

— Слушай, можно я у тебя переночую? Там совсем сыро, и сквозняки...

Я пожал плечами — типа да конечно, не вопрос. Всё же не звери.

Сначала просто болтали — тихо, в полголоса, чтобы не будить никого и не вызывать лишних слухов. О жизни, о том, как всё перевернулось, о доэпохе. Но слово за слово, чуть ближе, чуть теплее... и в какой-то момент мы уже лежали рядом, прижимаясь друг к другу, а потом просто начали сосаться. Как-то само получилось — без напряга, естественно.

Ну и да — переспали.

Не сказать, чтобы я был в неё по уши, но и равнодушным назвать себя не могу. Было в ней что-то цепляющее. Может, именно то, что она делала вид, будто такая правильная, рассудительная, чуть ли не пример для подражания — а внутри была оторва, живая и жадная до жизни. Такие меня всегда цепляли.

Внешне она была привлекательной, хоть и не модель. Невысокая, фигуристая, немного пухлая, но как раз в тему. Такие формы, что не отталкивают, а наоборот, вызывают желание притянуть поближе. Светлая кожа, каре до подбородка — волосы прямые, светло-русые, почти пепельные, как выгоревшие от солнца. Лицо — с мягкими чертами, большие глаза, серо-зелёные, немного с поволокой. Губы полные. Когда смеялась — щёки округлялись, и у неё появлялась такая почти детская мимика, будто бы она всё ещё верит, что в этом мире осталось что-то хорошее.

Не знаю, был ли в том что-то большее, но в ту ночь рядом с ней было тепло. И не только от тела.

----------

Тренировки

— Резняков, а почему мы вообще живём в джунглях как бомжи? Нельзя было в какой-нибудь заброшенной школе засесть? Или рядом с деревней?

— Можно. Только тогда нас быстро найдут. А если найдут — неизвестно кто это будет. Лучше уж в джунглях, чем на витрине.

— Окей, а супермаркеты чего не лутаем? Там же должно быть дофига всего.

— Через три дня без электричества супермаркет превращается в рассадник вони и болезней. Там все гниёт, крысы, мухи, плесень. Мы туда ходим только за консервами и крупами. И то — осторожно. Первым делом туда побежали все, кто не думал башкой.

— А государства-то чё? Серьёзно всё посыпалось после какого-то там ЭМИ?

— Не «какого-то». Современные государства держатся на электричестве. Всё завязано на компьютерах, связи, автоматизацию. ЭМИ снёс всё — сервера, банки, транспорт, логистику, управление, даже сортиры автоматические. Нет электричества — нет цивилизации. Всё.

— Действительно… Как я раньше об этом не подумал. Спасибо тебе за интересные ответы.

— И тебе спасибо за интересные вопросы.

Когда я проснулся, рядом не было Ани.

Снаружи Резняков что-то объяснял новичкам. Стоял на фоне утреннего света, говорил чётко и без лишних слов.

Да, мы были не первые и не последние. Новички приходили почти каждый день, иногда поодиночке, иногда целыми группами. Всем им приходилось пройти один и тот же путь: сначала понять, что старого мира больше нет, а потом решить — останешься ли ты жить в новом.

Я уже адаптировался. Знал почти всех в лагере: по именам, по лицам, по привычкам. Общага для женщин уже подходила к завершению, теперь очередь за мужской. Она должна была быть больше, не только потому что нас было больше, но и потому что в планах была постройка общей столовой с хранилищем для продуктов, нового медпункта, ну и, наконец, нормального штаба, а не хижины с брезентом и табуреткой.

Ребята всё пытались завести радиостанцию, но генератор выдавал только 24 вольта, и то с просадками. Этого было мало — нужен был стабилизатор напряжения и повышающий преобразователь. Дядя Степа объяснил, где искать: старые ИБП, блоки питания от техники, внутренности стиралок, микроволновок, всякая крупная бытовуха. Проблема была не только в электричестве, но и в связи — нужна была антенна. Не игрушечная, а настоящая, дальнобойная. Он нарисовал схему: три металлические трубы до 10 метров высотой, натянутые между ними провода — изолированные, желательно медные.

Параллельно провели ревизию вооружения. И картина вышла не особо радостная.

Из огнестрела:

• Сайга под 5.45×39, около 50 патронов.

• Карабин .308 на 5 патронов, с боезапасом примерно 30.

• Мелкашка .22LR — патронов было сотня.

• Глок 17, девятимиллиметровый, к нему патронов около 40.

Плюс куча травматов, перцовых баллонов, кастомных дубинок и мачете. Всё это, конечно, лучше чем ничего — но против организованной вооружённой банды, особенно с автоматами, этого было катастрофически мало. Особенно если они знали, что делают. Особенно если нас можно было застать врасплох.

Мы начали проверять физподготовку у пацанов, устроили что-то вроде норм ГТО. Кто сдавал, красавчик, респект. Кто не сдавал, значит или дрыщ, или жирный. Таких, честно говоря, было большинство, и мы начали их гонять.

Я сдал без проблем. Спорт я не бросал никогда — ни когда уходил в запои, ни когда работал как черт. Всегда держал форму, хотя бы минимальную.

Теперь у нас была стандартная рутина: каждый день 3 км бег, по 20 отжиманий, приседаний, кач пресс. Почти каждый день, без исключений. Освобождение — только по медицинским показаниям, и то под наблюдением. Никто не хотел, чтобы из-за чьей-то слабости потом гибли другие.

Среди нас были и те, кто служил в армии, а ещё один парень — бывший ЧВКшник по имени Женя, но все звали его "Шаман". Он по сути и стал нашим полевым командиром — координатором всех, кто условно считался "бойцами".У кого была хоть какая-то подготовка — быстро становились типа офицерами. Потом и остальные подтягивались.

Олег, к примеру, оказался дрыщом. Сначала его подначивали за рост — он был реально мелкий. А потом и по физухе сдался. Как мне рассказали, он просто упал на пробежке и отказался дальше бежать. Шаман тогда не церемонился — подошёл и врезал ему ботинком по жопе. Жестко, но, как говорится, иначе нельзя.

Связано ли это с тем, что произошло дальше — не знаю. Но вскоре Олег начал всё чаще сраться с Настей. Сначала перепалки, потом крики почти каждый день. В итоге вроде и вовсе расстались.

Что поделать — раньше он был айтишником, а теперь, по сути, простой собиральщик и балласт.

Шаман был жесткий тип. Видно было, что прошел многое, с таким не поспоришь. Он не орал зря, не размахивал руками, но когда говорил: все замолкали. Строил челов на изи. С первого взгляда понимал кто чего стоит. Если видел, что ты ленишься или косячишь — моментально ставил на место. Не агрился, не психовал, просто подходил и говорил что не так, но от этого становилось не по себе.

Тренировки под его руководством были как мини-ад. Ни тебе "пожалуйста", ни "давай завтра". Сказал — делай. Не вывез — значит чмо. И всё.

Он устраивал что-то вроде полос препятствий, учил работать в паре, передвигаться группой, кричал когда надо — и только тогда.

Но после его тренировок даже самые дохлые начинали двигаться как люди.

Ребята относились к нему с уважением. И его не боялись, но уважали, потому что он не трепло и не позер. Таких сразу видно.

Кроме роста, третьим бзиком местных пацанов оказалась челюга. Да, именно — строение челюсти. Они реально мерили её линейкой, причем следили, чтобы во время замеров человек не делал мьюинг.Я тогда впервые вообще услышал это слово — мьюинг. Оказалось, это типа какое-то упражнение, где нужно специально держать язык у нёба, чтобы якобы челюсть становилась шире и мужественнее. По мне — бред полный, но пацаны верили.

Сомнений в себе у меня не было. Прикус у меня правильный с рождения — спасибо мясной диете и детству в бурятской деревне, где жевать приходилось всё, от сухожилий до сырого корня.

Но вот если у кого-то была впалая челюсть или заметный ретрогнатизм — автоматически переходил в разряд омежек, даже если был высоким.

Есть тут у нас один тип, Серёга. Пришёл вроде нормальный, уверенный в себе. Говорил, что рост у него "почти метр восемьдесят", и что "в школе качался", и что "на районе его уважали". Мы сначала не особо прикапывались — новенький всё-таки, пускай адаптируется.

Но потом как-то пацаны начали подозревать. Ну не выглядит он на 1.80. Особенно когда рядом стоишь. Один раз кто-то шепнул:

— Слышь, а что он в тапках на подкладке всегда?

Ну окей, решили по приколу замерить. Натянули рулетку — 172. В лучшем случае.

Серёга начал сразу отбрыкиваться:

— Да вы не так мерите! Я сутулился просто! У меня позвоночник…

Потом за челюсть взялись. А он всю неделю рассказывал, что "у него профиль как у Хейфлика", и что он делал мьюинг с 2019 года, мол, дисциплина у него железная.

Ну взяли линейку, фоткнули сбоку. А там — никакого угла, подбородок за шею уходит. Мягкий профиль. Обычный. Даже скорее слабенький.

— Ты мьюингом разве язык себе не отдавил? — пошутил кто-то.

И вот тут он сорвался. Начал орать, что всё это бред, что "главное — душа", что он "психологически доминирует".

Когда замеры показали, что Серёга соврал и про рост, и про челюсть, Шаман даже не сразу среагировал. Просто стоял и смотрел на него, как на поломанный автомат.

— Ты чё, сука, врёшь? — спокойно спросил он, без крика. Но так, что мороз по коже.

Серёга начал мяться:

— Да я… ну просто… не хотел, чтобы меня гнали…

— Ага. А когда начнётся засада и тебе скажут прикрывать сектор — ты тоже соврёшь, что умеешь? Или скажешь потом: "просто не хотел выглядеть лохом"?

Тут уже весь круг собрался. Пацаны молча смотрели, как Шаман подходил всё ближе.

— Врать здесь — это хуже, чем быть слабым. Потому что слабого можно натренировать. А пиздабол, это дыра в обороне. Это минус жизни в бою.

Он молча развернулся.

— Завтра на пробежке — бежишь не 3, а 6. Потом сразу отжимания, пресс, переноска бревна. Каждый день. До тех пор, пока я не скажу "стоп". Понял?

Серёга только кивнул.

— Не слышу.

— Да, понял! — почти крикнул.

С тех пор Серёгу гоняли жёстко. Без издёвок, но без поблажек. Ни выходных, ни послаблений. Он пахал молча, как проклятый. Шаман лично контролировал его прогресс.

Когда ребята более-менее адаптировались, Резняков дал отмашку усиливать тренировки. Шаман, конечно, только этого и ждал.

«Теперь, — сказал он, — вы не просто спасшиеся. Вы – опора лагеря. Так что перестаём играть в зарядку и начинаем пахать как бойцы.»

Начали с простого: бег с грузом. Не просто три километра по утру, а с рюкзаком по 10–15 кг: инструменты, вода, муляжи оружия. Кто падал — поднимался сам. Никто не ныл. Упал — встал. Присел — получи дополнительный круг.

Тренировки стали интервальными — нагрузка, отжимания, спринт, отработка приёмов, потом снова бег. Устал? Похуй. Живой? Беги.

Шаман ввёл слепые проверки.

Посреди ночи — сигнал тревоги. Подъём за 20 секунд. Кто не в строю — наказание. Сначала бег, потом чистка сортиров, потом копка канав.

«В следующий раз это может быть настоящая угроза. И если ты тормоз, ты — труп. А потом и нас за собой утопишь», — пояснил Шаман.

Добавили отработку рукопашки. Без фанатизма, но регулярно.

Сначала техника: удары, уходы, захваты. Потом спарринги, часто до первой крови. Без экипа — кто получил в нос, тот запомнил. Деваться некуда. Драка — часть новой реальности.

«Кулаки, сука, это ваше оружие, пока стволов не хватит на всех.»

Ещё — тактика. Учились передвигаться группой, работать «двойками», зачищать «здание» из досок. Автоматов не было — вместо них палки, вырезанные под АК. Кто размахивал палкой как лопатой — на второй круг.

«Лучше сто раз отыграешь ситуацию, чем один раз обосрёшься по-настоящему», — говорил Шаман.

Учебные тревоги проводились раз в несколько дней. Иногда с дымом. Иногда с симуляцией нападения. Иногда с «потерянным» бойцом.

Каждый должен был знать, что делать, кого слушаться, где укрытие, где медпункт, кто за что отвечает.

Так из толпы спасшихся начали формироваться отряды. Пока что не армия, но мобильная, обученная группа, способная не только выжить, но и дать отпор.

Хотя вокруг было относительно тихо, никто не обманывался. Мы уже знали: рано или поздно сюда придут. И лучше быть готовыми, чем потом бежать без штанов. После того, как Тему подстрелили где-то к северу, и начались разговоры про банду в районе Суматры, в штабе всё больше звучало одно слово — мобилизация.

Дядя Стёпа с остальными технарями сразу взялись за модернизацию.

— «Все травматы на стол. Будем делать из говна пулемёт», — заявил он и загремел ящиками с инструментом.

Старые травматы разбирали, растачивали стволы, усиливали возвратки, подгоняли боевые УСМ. Патроны с резинками разрезались, начинка заменялась на кустарный свинец, а некоторые — даже на перфорированные гайки, которые по идее могли разорвать на близкой дистанции.

Химик Гришаня тоже не сидел без дела. Он что-то вынюхивал, варил в бочках, скручивал шланги и возился с металлическими стержнями.

— «У местных есть духовые трубки. Я покажу, как надо по-настоящему», — усмехался он, в маске из противогаза.И в итоге сделал дротики, начинённые каким-то нервно-паралитическим веществом. Один из них воткнули в полудохлого кабана — тот умер за пару секунд, хотя и был уже мёртв. Это, конечно, шутка. Но дротики с виду были не игрушечные. Хотя хрен знает, реально ли парализуют или нет.

Пока одни колдовали над железом и химией, нашёлся один молчун — Денис, бывший столяр.

— «Хочу проверить одну идею», — сказал он.

Через неделю это была махина, которая могла пробить две доски на 30 метрах. И с самодельными болтами из ржавых спиц. Он называл его "Зверобой".

Тем временем Олег окончательно съехал с катушек. Он не выдерживал постоянных тренировок, всё чаще оказывался в штрафниках — за прогул, за срыв, за нытьё. Поэтому его часто ставили на самую грязную работу, вроде выноса отстоя из сортиров. Пацанам даже стало стремно жать ему руку — воспринимался как обиженный.

И вот одним утром, когда все проснулись, Олега в лагере не оказалось.

— Сбежал, — сказали все.

С собой он прихватил несколько бутылок фруктовой самогонки. Настя вроде расстроилась, но было видно, что между ними давно ничего нет.

Может, он не выдержал, что к Насте то и дело подкатывали пацаны — шутили, делали комплименты, и прямо при нём. Над ним начали прикалываться, звали куколдом. Видимо, сломался.

Прошло пару дней.

И вот к нам приходят местные с фермы — серьёзные, с хмурыми лицами. А с ними — Олег. Связанный, отпиженный, с разбитой рожей.

Оказалось, этот олень набухался, влез ночью в хижину, где спала одна из женщин местных, и изнасиловал её, даже несмотря на то что это была фактически бабушка. Неадекват в чистом виде. Его скрутили и привели к нам.

Говорил старший из фермеров:

— Мы не хотим войны. Но хотим справедливости. Это ваш человек. Либо вы сами с ним разберётесь, либо вы такие же, как он. Тогда — прощай мир. Перевела всё, одна из девушек гарема.

Резняков с остальными, кто принимал ключевые решения, отошли в сторону. Совет был коротким, но жёстким. Никто не спорил. Все понимали, что случай выходит за любые рамки. Если сейчас промолчать — дальше будет только хуже. Это касалось не только лагеря, но и всей договорённости с местными, которые и так едва терпели нас.

Резняков долго молчал. Потом повернулся к Шаману.

— Что думаешь?

Шаман развёл руками.

— Это залёт. Это конкретный проступок.

Резняков кивнул. Поднял взгляд на остальных.

— Это серьёзный проступок. Если мы не определим границы сейчас, то позже будет поздно. С этого момента любое преступление против местных или лагеря будет рассматриваться по законам военного времени. Без исключений. Он поставил под удар всех, кто здесь живёт. Мы не можем закрыть на это глаза. Я принимаю решение — казнь через кувалдирование.

Когда стало понятно, к чему всё идёт, Настю тут же увели. Она плакала, кричала, пыталась рваться обратно, но потом сорвалась с места и убежала вглубь лагеря. Её никто не остановил.

— Только кувалды нет, — пробормотал кто-то сзади.

— Есть, — громко сказал Петя. Все обернулись на него.

Петя стоял с битой, обмотанной чёрной изолентой. Он смотрел куда-то в пустоту. Мальчишка, которому дали шанс стать взрослым — ценой, которую взрослые бы, может, и не заплатили.

— Ты серьёзно? — спросил Резняков.

Петя просто кивнул.

Олега вывели на середину. Поставили на колени на плоский камень, грудью и головой прижали к нему. Он уже не сопротивлялся. Лицо у него было избитым, в слезах и соплях. Он что-то бормотал, потом начал кричать.

— Нет. Нет. Пожалуйста. Это ошибка. Я не хотел. Простите. Я больше так не буду.

Шаман прошёл взглядом по людям.

— Если кто-то хочет сказать что-то — сейчас время.

Шагнул вперёд дядя Стёпа. Он выглядел растерянным, будто не верил, что всё происходит наяву.

— Вы чего, совсем озверели? Петя? Ты понимаешь, что ты собрался делать? Ты же пацан. Он тоже пацан. Это перебор!

Он обернулся, нашёл меня глазами.

— Владик! Скажи что-нибудь!

Но всё происходило слишком быстро. Хотя я был не согласен, тогда я не смог ничего возразить и пойти против толпы. Внутри что-то сжималось, но слова застряли.

Петя шагнул вперёд. Поднял биту. Сделал вдох и ударил. Глухой хруст. Бита соскользнула, попала в лицо, удар пришёлся в нос, сбоку и в пазухи. Олег закричал так, что у нескольких людей сзади подогнулись колени. Девочка у кустов схватилась за живот и начала блевать. Кто-то отошёл в сторону. Кто-то отвернулся.

Петя стоял с бледным лицом. Он не двигался.

— Добивай! — прокричал кто-то из толпы.

Второй удар был резче. По затылку. Олег захрипел, начал дёргаться, забился в судорогах. Петя ударил снова, но в этот момент бита треснула. Изолента лопнула, дерево раскололось. Он выронил обломки. Его всего трясло. Он не говорил ни слова.

Тогда подошёл Шаман. Присел. Достал нож. Резко перерезал горло. Быстро и точно. Ни звука, только мокрый хрип.

Олег дёрнулся последний раз и замер.

Наступила тишина. Джунгли вокруг замолчали вместе с нами.

— Закопать. Глубоко, — сказал Резняков.

— Не на территории лагеря, — добавил Шаман. — И не ставить меток.

Петю отвели в сторону. Он не сопротивлялся. Просто шёл. Сел у кострища, уставившись в землю. Женя подошёл к нему и молча сел рядом. Иногда это всё, что можно сделать.

Этот день разделил всё. Мы перестали быть просто выжившими. Мы стали теми, кто готов жить по новым законам. И расплачиваться за это. Полностью.

----------

Переломанные

После казни в лагере что-то сломалось. Даже те, кто громче всех кричал «добивай», теперь молчали. Говорили шёпотом, ели медленно. Не потому что было мало, просто еда не лезла. У костров по вечерам никто не шутил. Глаза опущены, лица закрыты.

Резняков видел это. Он чувствовал: лагерь на грани. Надо было что-то сделать, пока трещина не пошла по всем.

— Всё, хватит, — сказал он на общем собрании. — Один день. Без работ, без нарядов. Назовём его Днём Перелома. Чтобы не забывали, кем стали. И да — брагу разрешаю. Только без фанатизма.

Этого, казалось, все и ждали.

Старая кнопочная мобила с динамиком разогнала тишину. Заиграли треки, что кто-то притащил из прошлого: «Кино», «Сектор газа», какой-то шансон вперемешку с нулевой попсой. Казалось, лагерь ожил.

Люди сорвались. Будто прорвало шлюз. Кто-то хлестал брагу из канистры, как воду. Кто-то срывал футболку и прыгал у костра, как на концерте. Девчонки плясали босиком, волосы в грязи, руки в небо. Кто-то визжал, кто-то смеялся до слёз.

Один парень с бананом на палке пытался жарить его на костре и одновременно признавался в любви каждому, кто проходил мимо. В палатках уже кто-то стонал, где-то спорили, где-то пели в голос. Было ощущение, будто все знают — завтра снова наступит тьма, но сегодня можно отдышаться

Смех, истерики, признания. Один рассказывал, как когда-то работал в офисе и спал с начальницей, пока жена рожала. Все ржали, хлопали, никто не осудил. Там, под этой чёрной ночью, грешники не были одиноки.

Я тоже позволил себе выпить. Нельзя сказать, что с удовольствием — просто... ну, чтобы не выделяться. Отказываться в такой момент выглядело бы странно. Да и не новичок я в этом деле. Алкоголик со стажем, как говорится, так что долго не ломался. Пара рюмок — и пошло тепло по груди. Но веселым я не стал. Ни плясать, ни кричать не тянуло. Всё равно внутри сидело это — как ком. Казнь. Крик. Треск ломающейся биты.

С одной стороны, я понимал Резнякова. Кнут и пряник — классика управления. Угроза и послабление, страх и брага. Дай толпе разрядку — и она тебя не сожрёт. Но с другой... если мы такими методами живём — кто мы тогда? И куда мы катимся? Сколько ещё нужно будет пролить крови, чтобы сохранить эту шаткую стабильность?

Когда брага ударила чуть сильнее, я увидел Петю. Он сидел у костра, с другими, угорал над чем-то. Смеялся громко, как будто искренне. Я подошёл. Честно говоря — сам не знал, зачем. Просто хотелось понять, что у него внутри. Может быть, поговорить, может, вытащить обратно — если ещё не поздно.

— Петя, ну чё ты как? — начал я, стараясь говорить мягко.

Он даже не обернулся.

— А что? — бросил в костёр.

— Просто хотел... ну, не знаю. Ты как вообще?

Он встал. Повернулся ко мне. В его взгляде было сразу всё: усталость, раздражение, равнодушие и что-то ещё, мутное, будто он смотрит сквозь меня.

— Пошёл ты, Владик. Отъебись, ладно?

Он ушёл.

Позже я заметил его рядом с Резняковым и Шаманом. Он будто держался к ним ближе, чем раньше. Смотрел с восхищением, смеялся там, где надо, поддакивал, когда те говорили. Вёл себя так, как ведут себя те, кто ищет тепло — даже если это тепло от костра, в котором только что сгорела чья-то человечность.

— Красавчик, Петя, — сказал Шаман. — Не ссыканул. Настоящий мужик.

— Сразу видно, у кого яйца есть, — добавил Резняков.

Петя улыбался. Почти мальчишески. Но в этой улыбке было что-то тревожное. Он смотрел на них снизу вверх, как на тех, кто теперь держит его за поводок.

Я стоял в стороне и просто наблюдал. Не знал, что чувствовать. И тут рядом появился дядя Степан.

— Всё, — сказал он тихо. — Потеряли пацана.

Он говорил, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто самому себе.

— Надо было раньше. Что-то в нём сломалось. Может, тогда, на острове, когда он ту бабку толкнул. А может, он уже был сломан, просто мы не увидели. Упустили момент.

Он замолчал. И вдруг показалось, что вокруг снова стало тихо. Как будто весь этот весёлый хаос закончился — даже если музыка ещё играла.

Время шло. Лагерь снова жил своей жизнью: строили, укрепляли, чинили, варили. Каждый день был похож на предыдущий, но с мелкими сдвигами: кто-то придумал, как сделать сушилку для трав, кто-то починил аккумулятор от солнечной панели. Мелочи, но они давали ощущение, движения и не было простоя.

Среди очередной группы новеньких появились лица, которые сразу выбивались из общего фона. Двое казахов, двое русских. Высокие, молчаливые. По глазам, видно, что прошли огонь. Кто-то потерял зубы, кто-то, дар доверять. По одежде и взглядам было понятно: они не просто шли откуда-то они выживали.

Их сразу окружили. Начали расспрашивать: откуда, что видели, как там — на той стороне.

— Где вы были?

— Через что прошли?

— Как там в России?

Они не спешили говорить. Но потихоньку начали раскрываться. И стало ясно: то, что мы видели здесь — не исключение и в других местах. Всё шло по одинаковому сценарию. Ни о какой ядерной войне речи не шло. Города не были стерты в пыль. Электричество, связь, власть — всё рухнуло. А где осталась армия — она больше не подчинялась центру. Каждый, у кого было оружие и люди под рукой, становился князьком.

Всё это звучало слишком знакомо. Мы были теми же князьками, только с приличным фасадом. Фасад трещал, но пока держался.

— В Тюмени, — сказал один из них, — была типа военная комендатура. Жили с ними пару недель. Но потом комендант начал требовать «жён» среди беженок. Мы ушли.

— В Казани, — добавил другой, — прям на площади кого-то жгли. Сектанты. Тоже армейские, только без формы.

Было понятно: всё расползается, как старая простыня. Дыры тут и там, и никто их не штопает. Просто заворачиваются плотнее в одеяло и делают вид, что не холодно.

Но была ещё одна деталь, которая пронзила особенно.

— На Алтае, — сказал один из казахов, — говорят, уже есть база. Типа как у вас. Говорят, что там тоже собираются чопиксы Резнякова. Его там ждут. Мол, если с этой стороны прижмёт — туда уйдёт.

Кто-то рядом тихо выдохнул. Кто-то кивнул, будто уже знал. А я только смотрел на Резнякова, который стоял в стороне и слушал, не показывая ни эмоций, ни удивления. Ни радости, ни страха. Будто он всё это давно знал.

Проблема всплыла как-то буднично, без громких заявлений. Просто во время утреннего сбора один из новеньких — казах, высокий, сухой, с цепким взглядом — обмолвился, что до всего этого был врачом. Не хирург, но проходил ординатуру. Работал фельдшером на скорой. Это сразу перевернуло локальный порядок.

— Так что, теперь у нас два врача? — усмехнулся Серёга, тот самый мутный тип, который давно косился на меня, — Один с дипломом, второй — с самоучкой по ранам.

Я сначала молчал, но народ начал переглядываться, и кто-то кивнул. Мол, а правда — два врача?

— Я вообще-то и не сильно претендую, — выдал я. — Не то чтобы я собирался кого-то вскрывать оперировать, но рану то смогу заштопать. Да и вообще — какого хера ты тут начал распоряжаться?

Серёга усмехнулся — зло, с нажимом.

— О, заговорил. Ты смотри — чурка, а уже как местный себя ведёт. Может, тебе и Шамана подвинуть, а?

Я резко повернул голову. В тот момент всё вокруг будто приглушилось. Я уставился на него.

— В каком месте я чурка, Серёга?

Он не ответил. Только сделал вид, что плечами пожал. Но слова повисли. Я шагнул ближе, положил руку ему на плечо — не сильно, не угрожающе, но твёрдо — и посмотрел в глаза. Долго.

Он сразу дёрнулся, чуть отшатнулся. Под моим взглядом начал мямлить:

— Я ж просто… ну, блин… шутка…

Я не сводил взгляда. Внутри всё закипало. Я видел, как он ждал удобного момента. Всё это время точил зуб. То ли из-за того, что я в иерархии выше, то ли из-за Ани, которая ему, видимо, не давала, а мне — да. Может, ему просто было неприятно, что кто-то вроде меня может быть не на побегушках.

— Да ты зазвездился просто, понял, Владик? — сорвался он. — Типа важный стал. Думаешь, ты тут особенный?

И тогда вмешался Резняков. Спокойно, не повышая голоса.

— По врачам — пусть будут оба. Время покажет, кто на что способен. Тут не дипломы решают, а кто первым бинт наложит, когда кровища хлещет.

Шаман кивнул.

— Влад бы и на вылазках пригодился. У него выносливость, реакция, физуха. Мы же не только лечить собираемся, да?

Серёга буркнул что-то под нос, но Резняков резко повернулся к нему.

— Или, может, хочешь решить это по-другому? Раз на раз? Прямо сейчас?

Серёга застыл. Он понимал, что отказаться — это не просто слиться. Это позор. На глазах у всех.

Несколько человек уже встали, чтоб получше видеть. Кто-то даже присвистнул.

Серёга глянул по сторонам. Потом на меня. Потом опять на толпу. Лицо стало красным, как кирпич. Он сглотнул и пробормотал.

— Ну похуй, давай выйдем, чё.

И сразу взрыв — от толпы. Гул, как будто кто-то бензин поджёг. Все заорали:

— Ооооо... Бокс пацаны намечается!

— Всё, строимся, — спокойно сказал Резняков, — в круг. Сейчас быстро разберёмся.

Собрались молча, но с азартом. Шум стих, остались только взгляды. Много глаз, все ждали зрелища. Места под солнцем в лагере добывались кулаками.

Я давно уже не боялся драк. Ни на ринге, ни на улице. Эта не казалась исключением. Спокойствие накатывало как броня. Серёга мелькал в периферии, когда Шаман отрабатывал с ним удары. Зелёный. Медленный. Старался, конечно, но всё не то. Учиться и уметь — разные вещи. Он чуть начал держать стойку, стал поувереннее в теле, но ему до меня было далеко. Просто я не афишировал, что умею. Ни в спаррингах, ни на тренировках не выкладывался — не нужно было.

Знающий человек увидел бы нашу разницу сразу. Но Серёга решил, что может. Пара ударов по мешку, пара приёмов в паре — и в голове уже фильм о собственном величии. Типичная ошибка новичков.

Люди встали в круг а мы посередине, все молчали и ждали, только костёр потрескивал сбоку. Воздух был плотный, как перед грозой.

Серёга вышел вперёд. Стоял напротив. Стойка слабая, ноги неустойчивые, глаза бегают. Паника уже сидела у него в горле.

Я выдохнул. Вдохнул. Сделал шаг вперёд. Глаза в глаза.

Шаман подошёл сбоку. Осмотрел нас обоих, не торопясь, как тренер перед финальным боем.

— Так. Ногами лежачих не бить. Без палок, камней и подстав. Всё по-честному. За круг не выходить.

Я кивнул. Серёга промолчал, но вроде как дернул подбородком, мол, да.

Мы сблизились, короткое напряжённое рукопожатие. Он сжал слабее, ладони влажные. Я сразу отпрыгнул назад и встал в стойку. Без понтов, на автомате. Серёга тоже стал в стойку, но неуверенно. Вес на пятках, плечи подняты, подбородок открыт. Он боялся сближаться, я это почувствовал сразу. Страх ещё не взорвался в нём, но уже клокотал под кожей.

Я начал сокращать дистанцию. Медленно, в два темпа. Он начал пятиться. Толпа замерла. Даже звуки леса будто приглушились.

Шанс вынырнул неожиданно, как рыбка в пруду — в долю секунды я сорвался вперёд, корпус чуть влево, нога правее, и сразу же — чистая двоечка. Левый прямо в челюсть, правый добил в тот же момент. Всё сработало идеально. Он глухо хрюкнул, как будто воздух вышел из мяча, и рухнул на землю, оставив после себя только шлейф пыли.

Толпа ахнула.

Он не потерял сознание. Лежал, сжимая челюсть, глаза мутные, дыхание частое. Я отошёл назад, стоял спокойно. В этом не было злости. Просто нужно было расставить точки.

Но Серёга, на удивление, встал. С шипением, как надорванный чайник. Пошатывался, но поднялся. Губа уже лопнула, подбородок в крови, дыхание рваное, глаза мутные. Он мотнул головой, будто стряхивал остатки сомнений, и чуть криво усмехнулся.

Резняков повернулся к нему, прищурившись:

— Ну что, Серёга, всё? Или продолжаем?

Тот оглянулся по сторонам, увидел, как на него смотрят. Пауза зависла в воздухе. Потом он вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони, криво усмехнулся.

— Продолжаем, — выдохнул.

И толпа сразу взорвалась:

— ООООО! Ништяк! Погнали! Давай, Серёга!

— Красавчик! — кто-то крикнул.

— Нихуя, жара!

Кто-то уже хлопал, кто-то притопывал в землю ногой, круг начал сужаться, как будто толпа хотела почувствовать запах крови. Энергия была как перед голодной охотой.

Я встал в стойку снова. Без суеты. Он пошёл вперёд, резче, чем раньше. И тут — резко присел, сорвал горсть земли, и с размаху бросил мне в лицо.

Песок ударил в глаза, как сотня иголок. Всё вспыхнуло белым, потом — тьма. Рефлекс сработал — я отшатнулся, но не дёрнулся. Руки и ноги помнили. Я запомнил, где он был, где окажется.

И в этот момент, когда шаги подошли ближе — пробил вслепую правый боковой. Полный вес, чисто, с плеча. Кулак врезался в его скулу с влажным хрустом.

Гул. Шлёпок тела о землю.

Секунда тишины.

Потом кто-то присвистнул, кто-то выдохнул, и толпа уже не хлопала — просто стояла, переваривая увиденное. Шаман шагнул вперёд, наклонился к Серёге, проверил пульс.

— Всё. Бой окончен.

Резняков медленно повернулся к толпе:

— Ну что, у кого ещё сомнения по поводу, кто у нас доктор?

Никто не ответил. Я повернулся и вышел из круга. Песок всё ещё жёг глаза, но зрение прояснялось. Всё остальное было на своих местах.

После этого у меня резко вырос авторитет. Неофициально, конечно, но ощутимо. Я и раньше особо не был внизу — держался на уровне с теми, кого считали бойцами. Но теперь всё поменялось.

Пацаны подходили, хлопали по плечу, кивали с уважением. Кто-то с усмешкой говорил:

— О, Влад, ты ему такой непрямой массаж лица зарядил, что аж позвоночник выровнялся.

Было, конечно, приятно. Это как в стае: один раз показал, что не лох — и тебя принимают. Только вот всё равно внутри скребло. Не из-за Серёги. Он сам нарывался. А вот от того, как Резняков с Шаманом кивнули, переглянулись, как будто я теперь свой среди них — вот это тревожило.

В глазах Пети я уже видел, как это работает. Сначала ты просто один из. Потом — чуть ближе к костру. А потом уже не замечаешь, как сам кого-то ведёшь на казнь.

Я не хотел оказаться на его месте. Но понимал, что стою на той же дорожке. Только в начале.

Вечером, когда лагерь уже стих, я отошёл к кромке леса решил просто пройтись, проветрить голову. На возвышенности, чуть в стороне от общих палаток, заметил Настю. Сидела одна, смотрела куда-то в темноту. Сигарета тлела в пальцах, но она даже не затягивалась.

Я подошёл, не громко, чтобы не спугнуть.

— Ты как? — спросил.

Она обернулась. Улыбнулась — но это была натянутая улыбка, больше из вежливости.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто... немного устала, наверное. Голова гудит.

— Понимаю, — кивнул я. — Всем нелегко.

Мы постояли немного молча. Потом разговор пошёл сам собой. О ерунде. Про еду, про каких-то новеньких, про то, как кто-то пытался из банановой кожуры сделать сковородку. Она смеялась, но в глазах не было искры.

Потом Настя вдруг замолчала. Выдохнула и посмотрела на меня серьёзно.

— Я ведь тебя даже не отблагодарила за то, что ты меня тогда вытащил. Когда эти...

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Подумаешь. Я же все таки врач.

Она улыбнулась, но на этот раз мягко, по-настоящему. А потом неожиданно придвинулась ближе. Губы коснулись моих. Руки скользнули по груди.

Я растерялся.

Было такое ощущение что это было не от желания или страсти. Скорее как будто она пыталась схватиться за кого-то. Но внутри меня всё застремало. Это было неправильно. Не здесь, не сейчас.

Я мягко отстранился.

— Настя... — только и смог сказать.

И вдруг, боковым зрением, я заметил движение. Обернулся — у дальней палатки, в полутени, стояла Аня. Смотрела на нас Лица не разобрать, но взгляд... Острый, как стекло. Мы встретились глазами, и она тут же развернулась и убежала в сторону лагеря.

Я выдохнул, провёл рукой по лицу.

Я аккуратно отстранился, как можно мягче, чтобы не ранить её. Настя ничего не сказала, просто отвела взгляд и закурила вторую сигарету подряд. Я кивнул, не дожидаясь, пока она скажет хоть слово, и ушёл в медпункт.

Там было тихо. Я сел на койку, уставился в тёмный потолок и выдохнул.

С Аней у нас всё было оговорено чётко. Мы не встречались, не строили иллюзий. Просто шоркались. Без обещаний и ревности. Так мне казалось. Она знала, что я не собираюсь строить отношения — особенно в таком месте, в таких условиях. Это был компромисс между потребностью и выживанием.

Но теперь, когда я видел её взгляд — этот резкий, раненый, — начал сомневаться. Может, для неё это было не просто. Может, она давно начала вкладываться, а я всё пропустил, всё проигнорировал. Но я не парился. Не потому что не было чувств. Просто знал, что в этом месте — любые чувства оборачиваются слабостью. А слабым тут было не место.

Больше меня волновала Настя.

Что у неё в голове? Она явно висела на тоненькой нитке. Такое состояние — опасное. Человек может схватиться за первое, что даст ощущение тепла. Или броситься в пустоту. А в пустоту здесь прыгать было слишком просто.

Надо будет за ней осторожно приглядеть. Только бы она не наделала глупостей.

День за днём мы строили антенну. Вышла даже выше, чем планировали в самом начале. Металлический каркас тянулся через весь лагерь, соединяя три опорные точки. Где-то — сварка, где-то — болты, кое-где — просто крепёж на хомуты, но всё держалось крепко. Каждый стержень проверяли дважды, будто от этого зависела жизнь. А может, так и было.

Степан, весь в копоти и сгоревших перчатках, наконец закончил с генератором. Недели поисков, бесконечные переборки хлама, но мы нашли то, что нужно: преобразователь, стабилизатор, выпрямитель. Всё подошло, как будто от одного конструктора.

Наступил день первого запуска.

Мы собрались у медпункта, где на одном из столов лежала рация. Не новая, но надёжная. Шаман стоял с руками в карманах, как будто ему это было неинтересно. Но глаза следили пристально. Резняков рядом, молчал. Даже он был напряжён. Петя и пара других держали кабель, осторожно, будто это был провод из золота.

Степан посмотрел на меня и кивнул:

— Давай. Момент истины.

Я включил питание. Генератор загудел, сначала низко, как уставший зверь, потом громче. Стрелки приборов дрогнули. Пошёл ток.

Рация ожила, щёлкнула, затрещала. Степан, сосредоточенно нахмурившись, начал крутить частотное реле.

— Приём. Приём. Есть кто на связи?

Ответа не было. Только фоновый шум, шипение, будто кто-то дышал в микрофон из другого мира. Степан пробовал снова и снова — передавал короткие фразы, менял частоты, ловил слабые колебания.

— Пусто, — пробормотал он и вытер лоб грязным рукавом. — Нужен перерыв. Голова уже не варит.

Он отступил в сторону и плюхнулся на ящик, тяжело дыша.

— Можно я попробую? — спросил Батор, подросток с жадными до техники руками.

Степан пожал плечами.

Он присел, провёл пальцами по корпусу рации, словно проверяя её температуру. Несколько раз щёлкнул по крутилке, потом, не особо зная, что делает, нажал и удержал передачу, одновременно двигая усилитель мощности.

В динамике — резкий визг.

— Не жми так резко! — крикнул кто-то, но было поздно. Батор случайно активировал широкополосный всенаправленный импульс. Секунду — тишина. Потом…

— …повторяю… дрейфуем… координаты неточные… экипаж… на борту… контакт потерян с сушей… приём… слышите?..

Все замерли.

Голос был слабый, глухой, будто проходил сквозь километры воды и металла. Мужской, с хрипотцой. Его прерывало, как старую плёнку.

— Повторите, кто на связи? Где вы находитесь?

— …море… нет берега… второй месяц… никто не отвечает… запас… на исходе…

Рация захрипела, затрещала и — оборвалась. Полная тишина.

— Это что было? — спросил кто-то, нарушив звенящую паузу.

У всех, кто стоял вокруг, по коже побежали мурашки. Даже у Пети лицо стало серьёзным. Резняков посмотрел на Степана, потом на меня.

— Кто-то живой, — тихо сказал я. — Где-то там в море.

— И некому им помочь, — добавил Степан, уже стоя.

— Они нас услышали, — произнёс Батор. Он смотрел на рацию, как на священный артефакт.

Шаман молча кивнул. Только теперь я понял, что его руки больше не были в карманах. Он сжал кулаки.

----------

Гости из прошлого

В Лагере был очередной бзик. Уже четвёртый, если я правильно считал.

Спор начался с малого. Один из новеньких, крепкий парень по прозвищу Гурам, заявил вслух, что в "мирное время" всегда мечтал о жене-девственнице.

— Чистую хочу, — сказал он, перемешивая кашу в котелке. — Чтоб я первый. Это же кайф.

Кто-то хмыкнул. Кто-то кивнул. Кто-то бросил:

— Да ну нахер, с ней же делать ничего нельзя. Ни опыта, ни понятия, как с мужиком обходиться.

И всё. Понеслось.

Казалось бы, ну куда нам до браков, когда у нас и света нет, и воды толком, и жратвы на неделю вперёд. Но, видимо, когда мужику нечего делать, он начинает думать о двух вещах: о власти и о бабах.

Ну а в Лагере с властью всё было плюс-минус понятно. А вот с женщинами — началась настоящая религиозная война.

Через полчаса у костра уже кипел философский баттл, с перебиванием, переходами на личности и даже попытками статистики.

Лагерь разделился на две школы мысли.

Первая — «молодуха должна быть».

Их возглавлял Резняков. У него всё чётко:

— Девка должна быть молодая. Умная, не дура — это понятно. Но чтоб ты её сам вылепил, и чтобы не была порванкой. А не так, что до тебя через неё табун прошёл.

— А ещё, — добавил он, — у молодых характер податливый. Сказал — сделала.

Вторая школа — «возраст не помеха, даже плюс».

Во главе — стоял Аркадий и ещё пара мужиков из более старших.

— Ты лучше опытной возьми. Не играется, не бегает глазами по сторонам, не лепит розовые сопли, не манипулирует.

— А с молодухой ты только и будешь, что по жопе хлопать, чтоб мозги встали на место. Это ж воспитание, а не семья.

Честно? Я не за тех и не за этих.

Вообще считаю: если человек хороший — какая, к чёрту, разница, сколько ей лет?

Понятно, что если баба переспала с полрайона — ну, это уже отстой, и браться за такое дело — не уважать себя. Но и девственница — это тоже не гарантия счастья.

Но с другой стороны — давайте честно: мы тут в каком мире живём? Если девушка порядочная, пусть у неё даже были отношения — не вижу в этом трагедии.

Кто-то снова повысил голос, Резняков начал что-то про физиологию девствениц и «до ядерхгки мужчинам нужно было зарабатывать в 10 раз больше своих отцов чтобы получить девушку в 10 раз хуже их матери», Аркадий парировал через «эмоциональную зрелость» и что женщины постарше как вино, чем зрелее тем лучше, кто-то из пацанов начал спор сводить к числам: «А вот у мужиков же тоже не спрашивают, с кем ты спал!».

Я встал и ушёл от костра.

Заебал уже этот спор. Как будто тушёнку выбирают, а не женщин. «Эту возьму — свежая, неюзаная», «а эта с опытом, варит борщ и минет на раз». Тьфу, блядь.

Пацаны, конечно, по-своему правы, но слушать их — тоска. Лучше уж к Шаману загляну, может, снова в рейд соберёмся.

После этого мы быстро собрались в небольшую группу. Обычная разведка с надеждой на жирный лут. Те новенькие, что недавно пришли с севера, рассказывали про ТЦ — вроде бы ещё не тронутый, супермаркет цел, витрины стоят. Такие байки редко бывают правдой, но проверить стоило.

С утра — загрузка в старый «Портер». Он давно уже хрипел на поворотах, но ехал. Я, Шаман, Батор, Петя и двое новичков: Кирпич и Тоха. Оба молчаливые, из тех, кто пока принюхивается, не палится.

ТЦ выглядел почти живым. Фасад треснут, но не рухнул, баннеры полощутся на ветру, как забытые знамёна. Под ногами стекло, пыль, бумажки с ценами. Внутри — темнота и сырость.

— По парам. Не шумим. Если движ — уходим, — бросил Шаман и исчез в проходе.

Я пошёл с Батором в сторону продуктового. Пахло мышами и плесенью. Полки облуплены, но кое-где лежат коробки с макаронами, банки горошка, пара упаковок витаминов — редкая удача. Скинули в рюкзаки, не тормозили.

Тоха с Кирпичом где-то в зоне бытовой техники, Шаман их страхует. Петя ушёл налево — в сторону склада или секции одежды.

Мы с Батором уже почти набили рюкзаки, когда сверху что-то глухо хлопнуло. Через секунду — выстрелы. Очередь короткая, потом пауза, потом снова — резкий одиночный.

Я сразу за прилавок, Батор лёг у стеллажа. Из-под потолка капает, где-то гудит сигналка, но тихо — словно эхо из прошлого. Сверху слышно топот, крики, кто-то орёт по-гортанному, не по-русски. Бой шёл метрах в тридцати от нас. Судя по звукам — две группы срезались друг с другом. Похоже, не про наши души, но шаг влево — и встрянем.

Мы затаились. Адреналин бьёт по вискам, пальцы сжаты на ружье так, что он скрипит в руках. В какой-то момент над головой грохнуло — кусок потолка упал с треском. Пыль столбом, стекло звякнуло. Сердце колотилось, как молот. Ещё чуть-чуть, и я реально бы нажал на курок, просто по рефлексу.

Спустя минут пять всё стихло.

Мы аккуратно вышли и осторожно двинулись наверх. Ступени были липкие от крови. В коридоре валялись рюкзаки, обрез, пара гильз. Видно было, что драка была короткой, но резкой. Тела лежали чуть дальше, чужие.

На месте нашли два калаша — один в руках, другой под трупом. Один в норме, второй весь в крови, но затвор работает. Магазины, бронежилет с парой пластин, нож. Забрали всё, что шло в дело.

— Грузимся и уходим, — сказал Шаман. — На сегодня хватит.

Мы загрузились обратно, переглядываясь. Никто не шутил, не трепался. Все понимали: сегодня повезло. Не нас приняли. Но там, на этаже, легко могли быть мы.

На обратной дороге, когда уже показалась линия побережья, мы её увидели.

Белоснежная, гладкая, как кость, яхта стояла в воде, медленно покачиваясь на волнах, будто сама не понимала, как сюда попала. Линии обводов чёткие, свежая краска, остекление целое. Всё выглядело слишком... целым и новым, как будто не из нашего времени. Как будто эта яхта не переживала катастрофу.

Мы по очереди вылезли из кабины, перегнулись через борта.

— Смотри, — сказал Батор, — может, от них и шёл сигнал.

Тоха уже прищурился, будто пытался рассмотреть, есть ли кто на борту.

— Не похоже, чтоб кто-то шевелился. Стоит пустая, будто выброшенная.

Шаман медленно вылез из кузова, глянул долго, с прищуром, как всегда, когда его что-то начинало грызть.

— Гости, — произнёс он, как будто просто констатировал факт. — Нужно встречать.

Он не улыбался и не хмурился, стало понятно без слов что сегодня-завтра мы пойдём их встречать.

Когда мы вернулись в лагерь, разговоры были только о яхте. Про лутинг и стрельбу в ТЦ — ни слова. Всех накрыло. Яхта. Белая, как кость.

На борту были рускоговорящие. Мы слышали, как они переговаривались в рацию, пытались что-то сообщить — «приём, приём», «нас десять человек», «нам нужна помощь». А потом: «берём курс к берегу».

Мы сели на сходку у Шамана. В хижине бьыло душно, пахнет железом и пылью от патронов.

— Яхта ляжет к берегу сама. Сносит медленно, но стабильно, — сказал Шаман. — Нам остаётся ждать

— Просто ждать? — буркнул Батор. — А вдруг уйдут обратно?

— Не уйдут. У них нет другого выбора ведь они уже на веслах.

— И что делаем?

На столе лежала карта. Шаман отметил бухту, где снесёт судно, потом посмотрел на нас по очереди.

— Сюда они должный выйти ночью. Их никто не встретит. Лагерь оставим под минимальной охраной, и с нами идут все пацаны.

Я посмотрел на карту.

Даже не из-за еды или бензина — всё было дело в них. Потенциально новая свежая кровь.

— Сначала наблюдаем, — повторил Шаман. — Не спешим. Если среди них есть военные — перегрызут нам глотки, стоит сунуться не вовремя. Если же обычные люди — пойдём по полной. Но без глупостей.

Ночью мы вышли. Тихо, не включая фонарей.

Яхта медленно дрейфовала к берегу. На палубе горел слабый свет.

Я слышал, как один из людей на борту говорил:

— Всё, всё, я не могу больше веслом, у меня руки отваливаются. Когда уже нас спасут?

Спасти, ага.

Я только посмотрел на Батора — тот ухмыльнулся и показал два пальца: "ещё двое вышли".

— Караулим, — сказал Шаман.

Но когда они вышли на берег, стало ясно — стрелять не в кого.

Люди были не просто уставшими, они были истощенными. Тощие, как скелеты, с выгоревшей кожей, с ободранными руками. Двигались как пленные.

Первый чел, тот, что орало про весло, просто встал на колени у прибоя и начал рыдать, глядя в песок. За ней — какой-то парень с разбитой губой и впалыми глазами. Он тоже сел, не говоря ни слова. Остальные — пятеро, может шесть — медленно вылезали, не осматриваясь, не прикрываясь.

Никаких тревожных движений. Никакого оружия. Один мужик, старше остальных, помогал какой-то совсем худой девке. Она чуть не падала на каждом шаге.

Я краем глаза глянул на Шамана — тот щурился, думал.

— Они пустые, — прошептал Батор. — Вообще.

— Не стрелять, — сказал Шаман. — Забираем.

Они выглядели как затерянные туристы — обгоревшие, измождённые, но почему-то с наивной надеждой в глазах. Когда мы вышли из укрытия с оружием наперевес, без слов и лишних движений, они даже не испугались по-настоящему — скорее удивились. Один из них, какой-то долговязый тип в модной ветровке, рефлекторно поднял руки и проговорил:

— Эй, эй… Мы свои. Мы потерпевшие.

Чувае, что сидел у воды, вытирая грязными пальцами слёзы, вдруг поднял голову и всхлипнул:

— А вы... вы из МЧС? А скоро помощь приедет?

Некоторые начали вставать, другие — шарили глазами в поисках чего-то знакомого, как будто искали логотип с гербом или военную форму. Они всерьёз думали, что всё ещё живут в прошлом — там, где за каждым сигналом бедствия следует эвакуация, теплая куртка и зарядка для телефона. Они просто не знали. Не знали, что никакой помощи больше нет, что мир сгорел, связь обнулилась, а города либо стёрты до фундамента, либо давно гниют без электричества, воды и людей. И что единственные, кто может встретить их на берегу — это мы, такие же уставшие, злые и вооружённые.

— Они вообще не в теме, — буркнул Батор, не отводя ствола. — Как будто с дачи вернулись.

Я только кивнул. Действительно, выглядело так, будто они приплыли с пикника.

И тогда вперёд вышел он — Арсений Маркарий. На вид — облезлый бородатый тип с впалыми глазами, лицо в морщинах, одежда как тряпка, но держался так, будто всё ещё вещает в прямом эфире. Голос поставленный, хрипловатый, но цепкий — слышно, раньше знал, как толкать речи. Я тогда ещё не понял, кто это вообще такой, подумал: ну, какой-то пиздабол, таких много.

Потом уже, когда их повели в лагерь, пацаны шепнули:

— Да ты чё, не узнал? Это же Маркарий, инфоцыган ебучий. Курсы вёл, про «мужскую силу», «альфу», «правильно доминировать над женщиной» и всё в таком духе.

— Да ну нахуй, — удивился я.

— Реально. У него подписоты было дохуя. Донатеры, онлайн-ретриты, тусовки на яхтах. Он чуть ли не культ возвел вокруг себя. Перед ЭМИ, говорят, с элитой плавал, типа «тур личного роста».

Когда он вышел перед нами то сказал:

— Мы... отдыхали, в турне, ну… с близкими моими подписчиками. Когда всё вырубилось, связь пропала. Нас снесло в океан, шторма, жара. Потеряли мотор, ели... что могли. Починили рацию. Услышали сигнал. Подумали — спасатели. Подумали, нас ждут.

Он замолчал, глядя на Шамана, будто искал в его лице хоть какую-то эмоцию.

Шаман молча смотрел.

Не сочувствующе, не зло — просто оценивающе, как на мясо на прилавке.

— Мы даже список составили, — добавил Арсений. — Кого первым эвакуировать. Кто болеет, у кого аллергия, у кого дети.

— Красиво, — наконец сказал Шаман. — Только эвакуировать теперь некуда. Всё, что осталось — это мы. А у нас тут свои правила.

Он кивнул Батору. Тот, не убирая ствол, обошёл новеньких, пересчитывая их по головам. Словно телят. А ведь, по сути, так и было.

Пока никто не кричал и не паниковал. Видимо пока что они ещё верили, что это временно. Что лагерь где-то рядом, что вот-вот их обнимут, дадут воды и объяснят, где была ошибка.

Но ошибка была в них самих. В их вере, что мир обязан спасти каждого.

— Ладно, — тихо сказал Шаман, — ведите в лагерь. По дороге всё сами поймут.

Такой вот расклад. Чувак, который рассказывал другим, как быть сильным, как стать «настоящим мужчиной» в эпоху цифровой хуйни, сам теперь еле стоит на ногах, плыл с веслом в руках и, похоже, молился, чтобы его просто покормили. Зубы жёлтые, ногти в землю вросли, от «альфы» не осталось даже слов.

Когда мы вели их в лагерь, он всё ещё строил из себя важную персону. Арсений Маркарий — как будто не истощён, как будто не человечину, не грёб сам неделю, не воняет потом и страхом. Стоял с прямой спиной, будто сейчас его примут с оркестром и тёплым пледом. Даже сказал кому-то из наших:

— Мы обратимся в консульство. Вы не имеете права так обращаться с гражданами.

Пацаны переглянулись — и захохотали. Один из новеньких даже кашлянул от смеха. Консульство…

В лагерь мы их всё-таки довели. Пострадавшим дали воды, еды, кто-то из наших принес лишний спальник. Люди есть люди — мы, конечно, не звери. Даже таблетки какие-то дали, кто-то ногу себе отбил, другого укачало до полусмерти. Заботиться — не зазорно. Это уважение к себе в первую очередь.

Но вот самому Арсению не повезло.

Когда его повели к Резнякову — он сначала даже не понял, куда его ведут. А потом, увидев того, побледнел так, будто вся кровь ушла в ноги. Всё понял сразу. И то, где он. И кто тут главный. И что уже не он.

Перепалка была — что-то промямлил себе под нос, что-то пытался возразить, но быстро сдулся. Резняков на него посмотрел, ухмыльнулся:

— Ну раз ты у нас раньше толкал речи про дисциплину и личный рост, то начнём с малого.

Он показал на пару найденных биотуалетов. Старые, которые нашли недавно возле кемпингов у побережья и притащили в лагерь. Не срать же всю жизнь в дырку в земле. Отстойники — пластиковые контейнеры. Пацанам такое было зазорно убирать.

— Вот и пригодился, — сказал Резняк. — С этого и начнёшь, если хочешь быть полезным.

Он согласился. Кивнул, даже не глядя в глаза. Поджал плечи, тихо сказал что-то вроде "спасибо за шанс". Жалкое зрелище. От «гуру» не осталось ни блеска, ни харизмы.

Пацаны потом рассказывали, что у него реально была огромная фан-база. Типа, "разоблачал баб", учил быть мужчиной, продавал вебинары по 20 штук, устраивал выездные "ретриты" — и вот, один такой ретрит стал последним.

Самое интересное: многие из тех, кто приплыл с ним, подписчики — сразу от него открестились. Кто-то даже сказал:

— Да если бы я знал, кто он на самом деле — я бы не поехал. Он нас обманул.

Другие и вовсе заявили, что мечтали встретить Резнякова, и теперь наконец «попали туда, где настоящая сила».

Вот так. Мир рухнул, электричества нет, интернета нет — и вся магия исчезла. Осталась только правда. Кто ты есть на самом деле.

А сортиры... Ну, кто-то же должен их чистить.

Потом, когда всё уже немного поулеглось, и их поселили в старом бунгале, из которого сделали временное жильё, начали всплывать детали. Не от Арсения, он молчал как рыба. А от других, тех, кто с ним на яхте был. Кто выжил.

Оказалось, у них всё пошло по стандартному сценарию. Яхта: огромная, глянцевая, как из рекламы. Вышли в море в разгар турне. Всё по полной: шампанское, музыка, лекции про "альфа-самцов", фотки у борта. А потом — хлоп. Электроника умерла. Двигатель стал мёртвым железом. Ни связи, ни навигации, ни понятия, где они.

Их болтало по океану недели. Дрейфовали где-то между Мальдивами и Бенгальским заливом. Пару раз попадали в настоящий шторм — не те, что на видео под грустную музыку, а настоящие, с ревущими небесами и такими волнами, что думали — всё, пиздец.

Воду собирали из дождя. Пытались ловить рыбу у кого был крючок, у кого зубная щётка. Кто-то даже пытался зачерпнуть море и отстоять, веря, что соль выпадет.

А потом начали умирать. Сначала парень из их техперсонала. Просто лёг и не встал. Смотрели на него — как на мясо. Долго не решались, но всё равно... Ну а что делать? Потом второй. Потом третий. И вот уже это стало нормой: кто умер — тот кормит остальных. Кто дышит — надеется, что не следующий.

Самое странное, это Арсений. Мне потом сказали, что он был вегетарианцем. Даже лекции читал про то, как "мясо загаживает энергетику". А тут — первый, кто разделывал тушу. Говорили, что делал это молча, с точностью хирурга.

Я не осуждал. Когда прижмёт, и желудок сводит так, что темнеет в глазах — ты уже не человек, ты зверь, которому всё равно. Просто хочется жить. И каждый день — борьба, за ещё один. Я бы сам, может, поступил так же. Кто знает?

Но в голове всё равно сидело: как же всё быстро обнулилось. Думаешь вот, недавно все было: зум-звонки, тренинги, лайвстримы. И вот — бурдюк с дождевой водой, кости на корм рыбам и люди, жрущие друг друга под шепот: «прости».

Так они и добрались до Самосира — воняя потом, страхом и виной. А теперь их ждали биотуалеты и пластмассовые вёдра.

----------

Мужская Республика

С утра у пацанов был очередной бзик, теперь уже про ножи.

Как ни с того ни с сего, весь лагерь начал меряться, потому что у кого какой клинок. Будто от этого зависело вообще всё: статус, уважение, ранг в иерархии и так далее.

На вершине пищевой цепочки была финка НКВД. Если у тебя была такая, то ты автоматически становился кем-то вроде местной легенды. Даже неважно, как ты ей пользуешься — просто наличие внушало уважение.

На втором месте был нож-ухорез. Сам по себе он казался стрёмным, словно из лагеря строгого режима, но пацанам почему-то нравился.

Третье место занимал якутский охотничий нож. Его уважали то ли за форму, то ли за корни, честно говоря, я не вникал. У каждого был свой фетиш.

У меня был китайский мультитул без имени. В нём была сломанная крестовая отвёртка, нож с тупым кончиком и открывашка, которая вечно заедала. Но он свою работу делал: консервы резал, винты крутил, и меня это устраивало. Если честно, всё это соревнование с ножами казалось туповатым. Нож — он и есть нож, главное, чтобы резал. Однако оказалось, что за каждым ножом стоял какой-то мем.

Те, кто пришёл с нами ещё с корабля, окончательно обжились. Им нашли работу, в основном сбор всего съедобного, что ещё можно было найти в округе. Лагерь разросся почти вдвое, так что вроде бы хорошо: люди, движуха, как будто жизнь идёт.

Однако по факту ничего не менялось. Жратвы больше не стало, точнее, стало меньше на всех.

Мясо и рыба теперь попадались только если повезёт, и тогда достанется всем, если кто-то реально что-то дотащит. Всё остальное: фрукты, овощи, корешки — приходилось собирать по крупицам, потому что другого выхода просто не было.

Начали вылезать дармоеды. Кто-то из бывших воинов, кого сняли с боевых задач. Кто-то из собирателей, которых заменили. Формально всё по-тихому — никто в открытую не бугуртит, но глаза всё чаще бегают, разговоры всё тише.

На словах все было спокойно, никто не бузил, но мы-то видели: глаза бегают, шёпотом переговариваются, на общий котёл смотрят с обидой.

Нужно было что-то решать. И быстро. Лагерь пух, а ресурсов — наоборот.

Первым делом решили сходить к нашим соседям в ту деревню, у которых мы раньше обменивали брагу на овощи, рис и куриные яйца. Местные в округе держались кучками, старались особо ни во что не лезть, но барыжили бодро. У них было своё хозяйство — простое, но работающее. Поля, огород, несколько теплиц, козы, куры. Но после ЭМИ у них всё встало, как и у всех: трактора — мёртвые, мотопомпы — не заводятся, даже банальная электросушилка — хлам. Они выживали по старинке, вручную, и уже реально не справлялись.

Мы вышли с предложением.

— Мы вас крышуем. От бандитов, от заблудших мародёров, от прочей швали. За это — регулярные поставки еды. И часть наших — те, кто без дела — помогут вам на земле. У вас рабочих рук не хватает, у нас — едоков слишком много. Взаимовыгодно.

Староста, кстати, оказался не глупым человеком. Посоветовались со своими, дал согласие. Им, правда, деваться особо некуда: раньше они сбывали продукцию в ближайшие городки, но теперь связи обрублены, никто ничего не покупает, склады забиты, урожай пропадает. А мы — хоть и дикие с виду — но структура у нас есть. Порядок, охрана, система. Так что они согласились.

С утра казалось, что жизнь налаживается — а на самом деле, у кого не повезло, падали вниз почти мгновенно.

Арсений, который раньше был коучем и каким-то инфоцыганом, теперь стал чистильщиком сортиров. Объедки — его новый рацион. Никто особо с ним не заговаривал, чтобы не стать таким же опущенным. Его обходили стороной, как будто просто касаться его было опасно для репутации.

Опуститься — теперь это было проще простого. Одно неосторожное движение, одна неловкая ошибка — и тебя уже в упор не замечают, с тобой не здороваются, над тобой угорают. Пока что это выглядело как шутки, но учитывая, что один такой уже был, наверняка скоро будет ещё кто-то.

Хуже всего, что за Арсением закрепили дежурных — надзирателей из тех, кто раньше сидел на его подписках, тусовался с ним на яхте. Теперь они стояли по очереди и жёстко контролировали его. Как в Стэнфордском эксперименте — когда власть развязывает руки, и те, кто раньше были равны, становятся палачами.

Надзиратели не щадили Арсения, каждый старался проявить особую жестокость, чтобы показать, кто тут теперь главный. И чем сильнее ломали его, тем меньше шансов было выбраться обратно.

Вся эта атмосфера висела над лагерем, как тёмная туча. Было понятно: падать сейчас — очень опасно, а подняться обратно почти невозможно.

Среди народа начали появляться странные жалобы — тряска в теле, учащённое сердцебиение, бессонница. Тот парень, который стал вторым врачом, сразу же поднял тревогу.

— Это эпидемия! — заявил он, глядя серьёзно. — Тропическая лихорадка, или что-то похожее. Надо срочно принимать меры!

Слухи расползались быстро, паника набирала обороты. Всё больше и больше людей начинали жаловаться на похожие симптомы. Даже собрали совет — чтобы понять, что делать.

Я вышел к толпе, чтобы попытаться их успокоить.

— Ребята, успокойтесь, — сказал я. — Всё гораздо прозаичнее. Эти симптомы — не лихорадка и не эпидемия. Это отравление препаратом йодида калия, который вы всё ещё принимаете с самого начала.

Все посмотрели на меня с недоверием.

— Помните, вы жрете этот препарат для защиты от радиации? Вот он и накапливается. Отравление йодом — характерные симптомы именно такие: тряска, сердце, нарушение сна.

— Посмотрите на все признаки — всё сходится.

Шёпот пошёл по толпе, кто-то задумался, кто-то начал проверять свои запасы препарата. Паника понемногу стала стихать, но тревога осталась.

Второй док, Лёха, после моего объяснения явно потерял ко мне доверие. Начал активно искать повод придраться — мол, ты это не умеешь, это не знаешь. Но я не давал ни единого повода усомниться в своей профкомпетенции.

Странный он был пацан, Лёха. Казалось бы, кайфуй, лечи людей, а нет — обязательно нужно мешать и себе, и мне.

Ну и хуй с ним, думал я, но потом случился реальный залёт.

Лёха сам попросился пойти на вылазку вместо меня — типа, докажу, что я круче. Только вот группа, в которой он был, наткнулась на вооружённых ребят. Были потери с нашей стороны, но и у тех тоже — и явно они не горели желанием ввязываться в разборки с нашей шайкой.

А Лёха? Вместо того чтобы оказать полевую помощь, впал в истерику от характера травм у одного из пацанят. У того был открытый травматический перелом, огнестрельное ранение. Вместо того чтобы грамотно наложить жгут и остановить кровь, он проморосил. В итоге тот пацан просто вытек.

Потом Лёху повели к шаману. Формально — просто разобраться, что к чему, но по факту это было как суд. Шаман умел задавать вопросы так, что ты сам начинал себе копать яму. Он не орал, не пугал, просто смотрел, молчал, кивал — и человек сам начинал всё рассказывать.

Так и вышло.

Лёха сдулся моментально. Сначала мямлил, потом понесло. Оказалось, он даже не фельдшер. Ни разу. Учился где-то, не доучился, но запомнил пару терминов, наблатыкался по верхам, выучил пару движений и под это косил. Просто хотел быть нужным, важным, типа "я врач — значит, особенный". Понтовал, врал, лез в первую линию, а в итоге из-за него пацан вытек, хотя мог бы выжить.

Я тогда охуел, честно. Сидел и просто переваривал.

Мне тоже прилетело. Не кулаком, но по ответственности. Мол, раз ты у нас типа главный по медицине — будь добр, теперь всех проверяй. Каждый, кто говорит, что он врач — пусть докажет. Хочешь анатомию, хочешь практикой — но профпригодность отныне на тебе. Охуенно, спасибо, Лёха.

Самого его подвязали к дереву. Не как в фильмах — ни креста, ни показухи. Просто за руки и за ноги, чтоб не рухнул от боли. Сначала выдали кулаками — без лишних слов, чисто по факту. Потом оставили висеть. Несколько дней. Я приходил смотреть, чтоб не умер — пульс, давление, раны.

Сказать, что он сломался — ничего не сказать. Когда нет ни воды, ни движения, а каждый день над тобой пролетают мухи, и никто не здоровается — это разъедает сильнее кулака. И, по правде говоря, я не видел, чтоб хоть один человек хотел за него вписаться. Ни одного.

Но были и новости получше.

Один из тех, с кем наши столкнулись — сдался. Без боя. Его не убили, потому что, во-первых, он сложил оружие сразу, во-вторых — пацаны поняли, что ему лет пятнадцать от силы. Молодой совсем. Как оказалось — сирота, деревню его спалили, мать с отцом при нём убили, и пацан просто пошёл с той бандой, потому что идти больше было некуда. Его даже особо не приняли — давали жрать, но никто там его своим не считал.

Сейчас он у нас в плену. Тихий, голодный, не дерзит. Просто сидит и смотрит. У него в глазах не страх, а какая-то бездна. Как будто всё уже пережил, и ему даже больно не интересно.

Я не знаю, что с ним будем делать. Может, пристроим. Может, научим. А может — он просто исчезнет, как и многие тут.

Пацана звали что-то вроде Амирул. Мы сперва не могли запомнить, пацаны называли его просто Мирка. Он говорил мало, ел — ещё меньше. Первое время думали, что просто боится. А потом оказалось — он впитывает.

Когда начали расспрашивать, он вдруг как прорвался. Без эмоций, почти как репортаж. Словно выдал из себя всё, что копилось. И то, что он рассказал — было важнее, чем весь его мешок с амуницией.

В Индонезии за последние месяцы вырисовалась жёсткая расстановка.

Первая сила — “Anjing Hitam”, по-местному “Чёрные Псы”. Это бывшая криминальная братва. До ЭМИ — торговля дурью, похищения, сутенёрка, рэкет. Всё по классике. Но после падения сетей они адаптировались быстрее всех. Оружие — было. Схемы — были. Каналы, связи, запугивание — отработано годами.

Они быстро подмяли под себя пригороды и порты. Сначала шли только за провиантом и бабами, потом начали ставить посты, подбирать молодых, накачивать, учить. Их логика была проста: если нет закона — мы и есть закон. Работорговля вернулась, как будто её никогда не отменяли.

Вторая сила — мы их прозвали Иностранный Легион.

Это уже другая история. По словам Мирки, вначале это была просто кучка выживших. Бывшие американские пенсионеры, австралийские рейнджеры, британские инструкторы, случайные туристы, кто приехал на серф, да остался с автоматом. Их объединяло одно — дисциплина и опыт.

Сначала держались отдельно, охраняли свой периметр. Но потом начали расти. Приняли принцип: “Ты с нами — соблюдаешь правила. Не соблюдаешь — иди нахуй”. У них была чёткая структура, распределение обязанностей, блоки по медицине, технике, снабжению. Их не интересовали разборки на местности — они строили свой маленький порядок. Но когда к ним полезли “Чёрные Псы” — ответка прилетела такая, что квартал рядом с базой Легиона горел трое суток.

По слухам, у них даже были солнечные батареи и рабочая радиосвязь. Возможно, спутниковая. Некоторые из наших старших парней начали коситься — мол, может, нам стоит с ними на контакт выйти. Но никто не решался.

Мирка рассказал, что Чёрные Псы сейчас ведут активный набор — ходят по деревням, предлагают еду и защиту, но потом начинают качать права. У Легиона — наоборот, отбор. Жёсткий. Не прошёл испытания — проваливай. Но если прошёл — тебя кормят, лечат, ставят в строй.

Мы сидели у костра, слушали Мирку. Напряглись все. Даже те, кто обычно в любой жопе шутил — сидели молча, глядя в огонь. Было ощущение, что в этом лесу зрела новая сила. Третья. И имя ей мы ещё не дали. Но оно уже чесалось где-то под кожей.

Когда он закончил, Резняков поднялся. Поманил нескольких — меня, старших, тех кто с ним с самого начала. Сказал коротко:— Собираем всех. Сейчас.

Отключили диодное освещение, чтобы не палиться. Вместо него — факелы и костры. Лагерь погрузился в полутьму, пахло гарью и тревогой. Все встали полукругом, кто как: кто с ножом, кто в бронике, кто в грязной майке.

Резняков стоял по центру. У ног — Арсений, связанный, опущенный, с пустым взглядом. Символ всего старого, трусливого, продажного.

Резняков начал жёстко, сразу с надрывом:

— Ну что? Где теперь ваши блогеры, коучи, мотивационные жополюбы? Где эти умные ряхи, что учили вас как жить, как инвестировать, как “быть успешным”?

Он шагнул вперёд. Голос сорванный, хриплый, но такой, что мурашки.

— ГДЕ?! Где они, когда вы жрали тухлую рыбу? Когда ваши женщины сидели с порезанными ногами и просили воды? Когда ваши дети плакали от жары и голода?

Он указал на Арсения:

— Вот они. Ваши наставники. Вот до чего они вас довели.

Гул пошёл по кругу. Кто-то плюнул в сторону Арсения.

— Я один сказал тогда: будет ЯДИГКХА! Будет голод. Будет смерть. И только я готовился. Я делал схроны, учил пацанов, строил лагерь. И когда всё пошло по жопе — я приютил вас.

Он показал на лагерь:

— Это всё не из тиктока выросло, а из крови, боли и труда. Мною построено. Моими руками. Моей идеей.

Небо стемнело. Факелы трещали. Рядом кто-то сглотнул — так было напряжённо, что казалось, воздух загустел.

— Теперь всё. Хватит. Игр больше нет.

Лёха соврал. Пацан умер. Хороший пацан. Потому что один долбоёб захотел важности. Хватит импровизации. Хватит демократии.

Он достал флаг. Белый. Сшитый из старых простыней, вываренный, чистый. А в центре — чёрный орёл. Крылья расправлены. Сильный, хищный, мужской.

Поднял над собой, и голос стал стальным:

— Теперь мы — сила. Мы — республика.

— МУЖСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Голос его раскатился по лесу, как выстрел. Потом коротко:

— АВЕ МР.

Секунду была тишина. А потом как понеслось —

— АВЕ МР!

— АВЕ МР!

— АВЕ МР!

Орали как сумасшедшие. Кто-то свистел. Кто-то бил себя в грудь. В этот момент, у этого костра, в тропическом лесу — родилось что-то другое.

С этого дня началась конкретная мобилизация.

Дармоедов больше не терпели. Никто не имел права "моросить"— либо ты часть механизма, либо тебя выдавливает система. Всем начали распределять роли. Иногда — по способностям. Чаще — по нужде.

Разведка. Ежедневные вылазки по секторам, вглубь и вдоль побережья. Нужно было знать: кто где, что у кого, куда можно отступать, и где можно спрятаться.

Охрана. Дневные патрули, ночные посты. Сигнальные ракеты, петарды в кустах, колья по периметру. Те, кто раньше пялился в TikTok, теперь сидели с мачете и смотрели в темноту.

Связь. Один из пацанов починил старый радиопередатчик. Начали налаживать протоколы: приём-передача, кодовые фразы, позывные. Даже появились условные сигналы флажками — на случай полной тишины.

Строительство. Оно не прекращалось ни на час. Шатры, хижины, настилы, складские ямы, дренаж, плотины, укрепления. Кто не умел — учился. Кто умел — учил. Работали топоры, молотки, ломы. Лес вокруг был стройматериалом.

Техника. Мастера ковырялись в старых машинах, мотоциклах, генераторах. Что-то оживляли, что-то распиливали на детали.

Отбабахали пару мотоциклов, собранных из разных частей в лучших традициях дизельпанка — ржавчина, цепи, хром, бензобаки от генераторов. Орали громко, ехали страшно, но ехали. Один с коляской, вторая — с автоматной турелью из кузова пикапа.

Медицина. После истории с Лёхой к проверке подходили строго. Всех “врачей” заставили доказывать свои знания — на практике, на анатомии, на импровизации. Санитарные группы получили список задач: дезинфекция, бинты, сбор трав, сортировка воды. Теперь не было “врачей” — были медзвенья. Маленькие группы, отвечающие за конкретные цели.

Пища. Хранение, варка, делёж, охота. Кто умел ловить — ловил. Кто умел резать — резал. Кто мог просто рубить дрова и кипятить воду — тоже был нужен.

Оружие. Его чистили, чинили, модернизировали. Столяр собирал арбалеты, вытачивал метательные ножи. Стреляющих было мало, но каждый патрон теперь был как валюта.

Письмо и память. Один парень вёл журнал. Записывал, кто ушёл, кто не вернулся, кто выжил. Кто заболел,кто принёс пользу. Сначала это было по приколу. Теперь — почти как архив новой истории.

Игры закончились. Шум, хаос, свобода, всё это было в прошлом. Начиналась организация. Не диктатура, не армия, но что-то близкое.

----------

Атаманство

Всё начиналось как будто понарошку. Смешно, шумно, по-ребячески. Пацаны играли в «монетку» — ладони в кровь, но всё с ухмылкой, без злобы. Или в футбик на жопу: проигравшие выстраиваются в ряд, победившие лупят по ним мячом. Зрители гогочут, все делают вид, что это просто весело. Хотя на деле в этих играх уже пряталась жажда самоутверждения. Главное было не ударить слабо. Если не попал или ударил мимо — становишься посмешищем.

Всё держалось на таких простых, почти детских ритуалах. Кто-то случайно заденет, кто-то сорвётся, но всё равно спустя полчаса все сидят у костра, делят одну сигарету на троих. Было ощущение, будто здесь каждый равен каждому. Никто не гнался за авторитетом, просто пытались выжить, как могли, по понятным, не писаным, но привычным правилам.

Однако постепенно атмосфера начала меняться. И не сразу, не резко. Это не было каким-то одним событием. Просто со временем взгляды стали внимательнее, разговоры — короче, паузы между словами — длиннее. Шутки уже не были просто шутками, в них появилось двойное дно. Люди стали ловить друг друга на интонациях, на оттенках.

Я это всё чувствовал не прямо, а как будто через внутренний барометр. Словно воздух поменял плотность. День за днём натягивалась какая-то невидимая струна, и все знали, что рано или поздно кто-то по ней ударит. Вопрос был только в том, кто и когда. Все инстинктивно начали вести себя осторожнее. Даже те, кто раньше сыпал приколами без тормозов, теперь умолкали в самый последний момент.

Появились вопросы с подтекстом: "А ты чего это сказал?" или "Ты про кого сейчас был?" Одно неосторожное слово — и чувствуешь, будто по лагерю проносится запах дерьма, а ботинок уже в нём. Никто не хотел стать козлом отпущения.

Здесь не нужно было произносить правила вслух. Все и так поняли, как теперь надо. Не ври. Не подставляй. Не будь крысой. Не переобувайся. Мир начал работать по другим законам, более жёстким, хотя внешне всё оставалось вроде тем же.

Игры, конечно, не исчезли. Жопофутбол всё ещё случался, монетка тоже. Но теперь каждый пинок был с прицелом. Каждый удар нес за собой смысл. Словно ты не просто мяч швыряешь — ты обозначаешь своё место в стае. Кто с какой силой бьёт, кто с каким выражением принимает — всё это уже становилось языком. Новым языком, на котором теперь говорили все.

В этой системе координат многое определялось не словами, а телом, выражением лица, тем, как ты стоишь, как смотришь. И от того, как именно ты бьёшь или как терпишь — зависело, кто ты здесь вообще. Игра превратилась в ритуал силы, где уже не было случайных побед или проигрышей. Только ранги.

Аня девчонка с характером. При пацанах себя не даёт в обиду, может и словом, и взглядом поставить на место. Такая вроде бы вся из стали, с претензией на контроль. Но всё это не более чем ширма. Наедине она меняется. И ей нужно было, чтобы её вели. Чтобы кто-то сильнее взял на себя ответственность. В этом была её слабость и сила одновременно. И мне это нравилось.

А вот с Настей всё пошло не так. Пока я пытался держаться в лагере на плаву, среди пацанов, правил, новых и старых ролей по ней пошли слухи. Грязные, тяжёлые, такие, которые сразу портят воздух. Мол, стоит тебе захотеть, иди к Насте, не откажет. "Шишка дымится? Путь тебе известен."

Я знал, что она взрослая, может сама решать. Но мне было больно это слышать. Потому что я знал Настю чуть ближе. Видел, какой она была до... До всего этого. До того, как её бывшего кувадировали у неё на глазах. Там что-то сломалось, я видел это. И теперь будто бы она решила сама прыгнуть в ту грязь, в которую её уже втянули. Словно раз уж тебя втоптали — сама встань на колени, но на своих условиях.

И я чувствовал вину. Не за неё — за себя. Что не поговорил. Что не дёрнул. Не встряхнул. Хотя, кто я ей такой?

Понятно, я не мог подойти и сказать: «Хватит, стой». Не мог закрыть ей тело или душу. Но всё равно думал: может, если бы чуть раньше — всё бы пошло иначе?

Жизнь тем временем шла, как ни в чём не бывало.

Петя, который с размаху разбил свою биту о башку Олега, ходил вечно в поисках чего-то тяжёлого в руке. То поленце, то клюшка, то труба от палатки. Всё было не то. Пока, наконец, наш местный столяр не смастерил для него игрушку — деревянный меч в стиле ацтекского макуахуитля. Не знаю, где он раздобыл обсидиан, но выглядело это как настоящее оружие. Петя размахивал им, как пацан на утреннике, и сиял, будто нашёл своё.

С Миркой сначала всё было непросто. Доверия к нему не было. Говорили, мол, засланный. Разведчик от Чёрных Псов. Маленький, тихий, глаза шальные. Но потом привыкли. Тем более Стёпа его к себе прижал, как родного. А к Стёпе тут все с уважением. Так что решили: ну и ладно. Пусть будет.

И вот одним днем новое развлечение. Началось, как всегда, с разговоров.

— Вот сто процентов, если раз на раз выйдут, Резняк размажет Шамана, — ляпнул кто-то у костра.

— Да не гони, Шаман же с детства в зале, у него удар с ноги как у коня.

— Да у него удар как раз не поставлен, он один раз пнул — сам упал.

— А Резняк сделает свою подсечку и всё, дело потом уже за малым.

Сначала это было просто болтовнёй. Все смеялись, спорили, подкидывали имена.

— А вот этот, в синей олимпийке, по нему видно — UFSшник или самбо каким нибудь занимался.

— Да не, выглядит хлюпиком. А руки как макароны.

Но потом кто-то кинул:

— А чё базарить-то? Выйдите в круг. Раз на раз.

И всё. Разговоры обернулись действиями. Вечером на поляне стали собираться круги. Сначала в шутку — «тренировочный матч». Потом всерьёз. Один против одного. Без жестокости, по правилам, но всё всё понимали — проиграл, значит ты ниже.

Так появилось это — атаманство. Придумали пацаны, никто не навязывал. Просто так вышло.

— Ну чё ты, боишься что ли? — говорил один, слегка ухмыляясь, подначивая.

— Да с хуяли я боюсь? Мне похуй, могу выйти. Просто травма у меня была недавно.

— Травма… ага. Просто скажи, что очкуешь.

— Не очкую я.

— Ну тогда всё просто. Если не выходишь — атаманом ниже.

— С хуяли я ниже-то?

— Такие правила.

— Ладно, похуй, выйду.

Так и рождались новые роли. С признанием того что: этот выше, этот ниже. А если хочешь обратно то докажи. Тебя никто не держит. Только кровь, пот и то, как ты стоишь на ногах.

Некоторые, конечно, открещивались. Говорили: «А чё, мы гладиаторы что-ли чтобы так выходить». Но на них смотрели с тем самым взглядом: ты либо выходишь на ринг, либо внизу списка. Против толпы идти — это уже другая битва. Не раз на раз, а один против стаи.

Вот и пригодилась в который раз моя доска, которую я притащил. Сначала она была нужна для записей насущных дел. Теперь на ней решались судьбы: кто кого, кто выше, кто ниже.

Чем больше народу выходило на драки, тем больше появлялось имён. И тем больше уходило вниз. Кто-то залетал резко, а потом так же резко падал, один неудачный выход, и ты уже не "боец", а «тот, кого положили».

Меня как будто обошли стороной. Может, потому что уже показал, что умею. Как-то молча определили и дали пятое место. Я и не настаивал. Первые места занимали настоящие бугаи — масса, сила, и к ним лучше не лезть просто так. Умный понимал: не в топе сила, а в балансе.

И вот, среди общего гула, ко мне подходит Резняков.

— Ну чё, Владик, выйдешь против меня? Или очкуешь?

Смотрел он хитро, с ухмылкой. Не злой, но с таким оттенком… типа, проверка. Не на силу, а на стойкость.

Я был готов к любой драке. Уже дрался не раз в безнадёжных ситуациях, где казалось, что точно не вывезу. Но вывозил. Вытягивал на духе, на том, что нельзя давать заднюю.

Но сейчас всё было иначе. Это не просто махач, это как вызов в шахматах: не побеждай, а не проиграй. Один неверный шаг, и ты уже "лох", и на тебя вешают ярлык.

— Да похуй чё, — говорю, спокойно, чуть дерзко. — Только ты-то больше меня в два раза.

— Да не боись, главное же техника, — усмехается он.

В толпе гогот, как по команде.

— ОООО, пацаны, нихуя себе! Владик будет пиздиться с Резняковым!

Пошло шевеление. Толпа знала: это не просто бой, это событие. И каждый хотел быть его частью. Смотреть, запомнить, потом рассказать.

А я просто встал. Сердце било ровно. Всё как всегда. Или проиграю — или нет. Главное — чтобы не сломаться.

Плотный круг из людей сомкнулся вокруг нас с Резняковым. Вокруг — тени от факелов, мерцание света на лицах, глаза зрителей горят. Кто-то шепчет, кто-то затаил дыхание, кто-то гогочет нервно. Но в целом — тишина, будто сейчас не бой, а какой-то древний ритуал.

Резняков был спокоен. Ровный взгляд, руки опущены, тело расслаблено. Как будто он уже дрался здесь сто раз.

Мне про него рассказывали: в Виннице, якобы, он отпиздил какого-то правосека, поймал его на подсечке, уронил, а тот только и успел заорать: «Сдаюсь! Сдаюсь!» Кто-то говорил, у него удар поставлен, плотный, хлёсткий. Кто-то утверждал, что борьбу он знает не хуже, чем боксирование.

Я боролся. И не раз. Знал, как уйти из захвата, как использовать вес противника против него. Но всё это — теория, если человек на голову тяжелее тебя и чуть быстрее, чем ты ожидал.

У него было преимущество. Масса. И, скорее всего, опыт. В таких условиях главное — не залезать под него. Держать дистанцию. Выбивать дыхание, если получится. Давить не силой, а выносливостью и точностью. И — не дать себя зацепить.

Мир сузился до круга, до движения его плеч, до его дыхания.

Всё, что было раньше — ребята, лагерь, доска, разговоры про честь, иерархию все исчезло. Остался только он, я, и это дрожащее пламя вокруг нас.

Мы коротко пожали друг другу руки — быстро, почти формально. Ни тебе улыбки, ни слов — только стальная сдержанность. И сразу отскочили назад.

Резняков, несмотря на массу, двигался удивительно легко. Я не ожидал от него такой юркости. Он сделал два коротких прыжка назад, встал в бойцовскую стойку, слегка наклонившись вперёд, и уже через секунду начал сближаться — стремительно, без разгона.

Шустрый, сука… опасный.

Я не стал тянуться ближе. Вылетел с серии лёгких джебов — больше на проверку, чем на урон. Просто посмотреть, как он реагирует. Ловит, читает, блокирует достаточно уверенно, с опытом. Лицо спокойное. В глазах нет ни ярости, ни страха как будто просто выполнял работу.

Я начал кружить, выжидать. Не дать ему подойти. Моя дистанция это моя безопасность. Я не полезу в его клинч, там он задавит. Мне нужно вымотать. Ударить и уйти. Проверить корпус, отвлечь, выйти на ногу.

Он делает ложный шаг вперёд — я рефлекторно отскакиваю. Он усмехается. Заметил, что я дернулся. Хочет заиграть на нервах. Хитрый.

И вдруг без всякого сигнала, без замаха, он бросается вперёд и идёт в захват. Не прямолинейно, нет, он сбоку, снизу, с движением бедра. Всё технично. Я понимаю — если схватит, уронит, и дальше будет просто каток.

Нельзя. Ни за что.

В долю секунды корпус уходит в сторону, нога назад — и резко возвращаюсь с лоукиком. Бью сильно, вкладываюсь, прям в ту опорную ногу, которой он шёл на сближение.

ШЛЁП!

Он чуть теряет баланс, морщится. Не ожидал. Главное — не дать дышать.

Сразу же отступаю, не даю себя зажать. Он отряхивается, переводит дыхание, будто ничего не было — но теперь уже осторожнее.

Хорошо. Уже не лезет сломя голову.

— Ну чё, Владик, — кидает он с усмешкой, — шустрый ты, как моль.

Я не отвечаю. Знаю, зачем он это — хочет сбить, втащить меня в болтовню. А я сейчас весь — в дыхании, в движениях, в его плечах, в его глазах. Читаю, дышу, двигаюсь.

Круг молчит. Кто-то шумит, но далеко. Внутри нас — звенящая тишина.

Один промах — и ты на земле.

Я продолжал двигаться по кругу — короткие шаги, будто по лезвию. Джеб. Отскок. Проверка. Он всё ещё крепок, но уже стал чуть более настороженным. Я чувствовал, как медленно уходит его уверенность в том, что я — лёгкая цель. Я не даю сближения. Бью на отходе, держу дистанцию. Всё идёт по плану.

Но в какой-то момент я ошибся.

Ушёл слишком близко к краю круга, пятился назад — и почувствовал за собой плечи зрителей. Чуть задел кого-то локтем. Пространства нет. Всё, дальше отступать некуда.

Блядь.

Он понял это мгновенно. Дал себе ровно одну долю секунды — и рванул. Стремительно. Как будто не сдвинулся, а выстрелил из пращи.

Я не успел выйти в сторону. Пытался дернуться, но он уже был рядом. Сначала корпусом, потом рукой под плечо, обхват. Меня накрыло волной веса. Это был не удар, не толчок — это было именно давление. Давление всей его туши.

Я ухожу в корпус, пытаюсь упереться, но он уже цепляется за ногу, смещает баланс. Подсечка. Я падаю, но не полностью. На коленях, на локте, борюсь, выворачиваюсь, вцепляюсь в его локоть.

— Сдаёшься?! — рычит он мне в ухо, держа меня в плотном захвате, плечо мне в шею, бедро в корпус.

— Сдаёшься, Влад?! — сильнее давит, дыхание горячее, руки как клещи.

Я хриплю, но не отвечаю. Ни да, ни нет. Только силой тела показываю, что я ещё жив. Бью его локтем в бок, цепляюсь ногой за его бедро, но он как стена.

Уже почти готов признать, что всё — дальше не вылезу. Но тут...

— Пацаны! Караул! — раздаётся крик откуда-то сбоку.

— НА НАШИХ ВЫШЛИ! Недалеко от деревни! С восточной стороны!

В круг влетают разведчики, лица в пыли, один держится за плечо. Всё замерло. Кто-то крикнул: «Чё, правда?»

— Да, блядь! Вооружены, мы с Шаманом их еле обошли! Надо поднимать всех!

Резняков отпускает захват. Мы с трудом поднимаемся на ноги. Я кашляю, шея ломит, всё тело гудит от напряжения.

Он смотрит на меня с тем же прищуром, но уже без давления. Просто короткий кивок.

— Продолжим как-нибудь. — говорит он и уходит к толпе.

Я с трудом выпрямляюсь. Дыхание рваное. Но внутри ни капли страха. Только азарт.

Всё, что происходило до этого — игры, драки, атаманство, даже моя схватка с Резняковым — всё это в один миг стало неважным. Растворилось, как дым от костра, под напором настоящей опасности.

К лагерю прибежали разведчики. Сбивчиво, на взрыд, но суть была ясна: у деревни, нашей деревни, появились чужие. Не просто бродяги или вольные — это были черные псы. Тот самый отряд, про который Мирка не раз рассказывал в тихих ночных разговорах.

Они, по его словам, нас не знают. Вообще. Думают, что мы из иностранного легиона — какого-то разрозненного отряда, отбитого от общей армии, но всё ещё вооруженного и с дисциплиной. Именно поэтому, когда они нас где-то замечали раньше — сразу открывали огонь, без предупреждений.

Сейчас, по мнению Мирки, черные псы вышли к деревне не для боя. А чтобы сделать то же, что сделали мы — взять её под своё крыло. Защита в обмен на еду и подчинение. И это значит, что деревня может проболтаться о нас. Пусть даже невзначай. А как только черные псы узнают, что на этой земле уже есть структура, что здесь уже кто-то строит свою власть — всё, наш счёт пойдёт на дни.

Учитывая их численность, а Мирка говорил что их около двадцать тысяч по Индонезии — шансов у нас нет. Просто сметут, размотают без разговоров. Мы для них как сорняки, не представляем угрозы но мешаем. Так что если они узнают, что Мужская Республика существует то всё, конец.

Выход был один: перебить их. Всех. До последнего. И не просто отбить, не прогнать — а не оставить свидетелей. Потому что если хоть один выберется — завтра сюда придёт рота, а через неделю — три БТРа и пулемёты.

К счастью, их было немного — десять человек, не больше. Разведгруппа. Предварительная оценка перед основным входом. Они ещё не закрепились, не обустроились, не поняли, с кем имеют дело.

И в этом была наша фора. Наш шанс.

Мы должны были ударить ночью — быстро, молча, без шума и следов. Чтобы, если кто и найдёт тела, то подумал: «Легионеры поработали». Пусть лучше слух о нас останется легендой. Лучше страх, чем знание.

Было в этом что-то животное, холодное, в чем нет жалости. В этом не было больше гуманизма. Это была война, просто другая, на выживание. В ней не ищешь справедливости, ты просто считаешь тела и молишься, чтобы тела не были, твоих товарищей.

В ту ночь мы готовились к удару на опережение. Не ради территории, не ради амбиций а ради молчания.

Чтобы никто не узнал, что мы здесь.

Чтобы Мужская Республика ещё пожила.

Хотя бы неделю.

А может, и дольше.

----------

После выстрелов

Пошли мы впятнадцатером. Это всё, что удалось собрать быстро — по тревоге, по горячему следу. Время тянуть было нельзя. Разведка наткнулась на «чёрных псов» к северу от деревни, ближе к руслу пересохшей реки. Те, судя по следам, остановились — вероятно, на ночь. Это был шанс. Возможно, единственный.

Вооружение было из того что имелось. Два боевых калаша, обрез, винтовки разных калибров, и одна сайга. У остальных — кто что притащил: самоделки из травматов, переломки под мелкашку, самопалы. Стрелять умели далеко не все, поэтому заранее договорились: шесть человек идут в атаку, остальные — прикрывают, держат периметр.

Мы двигались быстро, по лесу, почти без слов. Ветра не было, только слабое потрескивание сучьев под ногами. Воздух густой, липкий. Где-то впереди — слабое свечение костра. Это был он — их лагерь. Дозор, по логике, должен быть с краёв. Нашли их быстро — двое, один стоял, другой сидел, видно, устал. У обоих — автоматы на плечах.

План был простой: снять тихо. Без шума. Двое наших — начали обходить их полукругом, в темноте, как тени. Мы замерли. Секунда, две… и тут из кустов вырывается злобный лай.

— Гав-гав-гав! — собака. Проклятая, натасканная. Мы её не заметили.

— "Anjing! Siaga!" — прозвучал крик из темноты.

Тут же, почти сразу, — очередь. Осветительная ракета взвыла вверх и вспыхнула в небе. Ночь стала белой. Деревья словно замерли. На поляне — пятна движения, кричащие, целящиеся фигуры. Индонезийская речь — резкая, пугающе быстрая:

— "Tembak mereka!"

— "Mereka menyerang! Cepat!"

— В атаку, блядь! — заорал кто-то из наших, и всё сорвались с цепи.

Я рванул вперёд почти машинально. Сердце било в ушах, ноги сами несли. Передо мной промелькнула фигура в тени — я начал стрелять куда попало примерно в то место где он мог быть. Кто-то закричал и упал.

— "Mereka bukan militer biasa!" — крикнул кто-то из них, убегая в сторону оврага.

И дальше всё полетело в ад.

Очередь прошила темноту. Где-то рядом — сдавленный крик. Один из наших упал — сразу, без шанса. Я не видел, кто. Всё слилось в мясную какофонию света, криков, грохота. Осветительная ракета взвыла вверх и на пару секунд ночь превратилась в день. Деревья отбрасывали резкие тени. Тени — как из сновидения. Только это был не сон.

— Вперёд, сука! — орёт кто-то из своих. И мы идём. Рвёмся сквозь кусты. Я держу автомат, пальцы мокрые от пота, но я не думаю — работают рефлексы.

Выстрел слева. Меня бросает в сторону, я падаю за поваленное дерево. Кто-то рядом заорал — горлом, надорвано. Пуля чиркает по коре, и я ощущаю, как в ухо врезается гул. Я выхожу из укрытия и даю пару выстрелов по тени, мелькнувшей за деревом.

Дальше — суета, стрельба, крики на чужом языке. Тени мечутся между кострами. Один из «псов» вышел на нас с фланга — почти в упор. Но его сносит вбок заряд из обреза— в упор, мясо летит на ветки.

Я бегу дальше, почти не видя — инстинкт ведёт, всё внутри обострено, я слышу, как сердце гремит в груди. Замечаю движение — «пёс» с гранатой. Он уже рвёт кольцо, но Тоха из кустов ловит его с приклада под челюсть. Граната падает. Щелчок. Все замирают. Но не взрывается. Осечка.

Справа вспышка — один из наших стреляет почти в упор. «Пёс» падает, но перед смертью успевает пустить очередь — Лёху задевает в живот. Он хрипит, сжимает рану, пытается отползти. Я бегу к нему — но нужно сначала зачистить лагерь.

— Чисто! Слева чисто! — кто-то кричит.

— Один убегает! — орут с фланга.

Мы вчетвером бросаемся за ним. Он бежит в темноту, тяжело дыша. Ветки хлещут по лицу. Пули уходят в кусты, я ловлю силуэт — и стреляю. Он падает. Дёргается. И всё. Тишина. Лес снова становится глухим и пустым.

Возвращаемся. Пахнет гарью, порохом и псиной. Несколько тел валяются у костра. Один из наших добивает раненого. Но не из жестокости, а из необходимости.

Двое наших — мертвы. Одного не успели даже поднять. Лёха — истёк кровью. Мы их укрываем плащ-палатками. Трое ранены — не смертельно, но нужно перевязать.

Но самое главное — ни один из них не ушёл. Ни один. Мы не дали ни шанса. Они не узнают, кто мы. Не узнают, откуда. Пусть подумают — иностранный легион. Или местные мстители.

К лагерю быстро подтянулись остальные — человек двадцать. Впереди шёл Резняков. Он как всегда был спокоен, не торопясь, будто просто вышел на вечерний обход. За ним — парочка из тех, кто не участвовал в рейде. Лица у всех были напряжённые, глаза сканировали местность.

— Кто выжил? — сухо спросил он, окинув взглядом поле боя.

— Из них — один, — сказал кто-то из наших, указывая на парня, которому перебило бедро.

Он был совсем молодой, может, чуть старше Мирки. Лежал и пытался не стонать, но глаза полные страха выдавали всё. Оружия при нём не было — отлетело при взрыве, или кто-то уже подобрал. Дышал тяжело. Кровь пропитала землю.

— Живой, но не надолго, — заметил один из наших. — Хочешь, добьём?

Резняков махнул рукой:

— Подождите. Маргариту позовите.

Маргарита подошла через пару минут. Она единственная кто свободно знала Индонезийский.

Парень что-то забормотал. Она переводила.

— Он говорит, что они переносили боеприпасы и наркотики с одной базы на другую. Это был просто переход. Параллельно должны были разведать территорию — где деревни, какие можно взять под крыло. Говорит, про иностранный легион не знали. Думали, может быть, партизаны. Или местные отморозки.

Резняков кивнул, но ничего не сказал. Просто смотрел на парня как на биологическую единицу. Информацию получил — интерес исчез.

— Что у них было? — спросил он у нас.

Мы раскидали трофеи перед ним — почти как на параде.

— Марксманка с оптикой, четыре калаша, два AR-15, один «вектор», два MP5, три «глока», пара кольтов 1911, несколько гранат. Магазинов штук двадцать к разному. Патронов много. По ящику под каждый тип.

Кто-то в толпе усмехнулся:

— Прямо музей начинаем собирать.

Я молчал. Не то чтобы это всё было нужно нам для выживания, но раз начал коллекционировать пушки, то иди в своём увлечении до конца.

Парень лежал и почти не дышал. Глаза мутнели. Я смотрел на него и не знал, жалко мне его или нет. Может, жалко, что такой же пацан, как мы, просто оказался в другой стае.

Резняков медленно подошёл к лежащему, присел рядом.

— Передай ему, — сказал он Маргарите. — Чтобы он молился.

И встал, уже не оборачиваясь. Всё было сказано.

— А что делать с телами? — спросил кто-то, когда пыль уже осела, а тишина после выстрелов стала почти невыносимой.

— Надо закопать, — сказал Шаман, глядя на тела. — Иначе дым увидят за километр.

— Да ты гонишь, — резко бросил Резняков. — Копать тут, в этой сырой глине? Нас тут к утру накроют, пока ты яму выроешь. Ты час назад стрелял в упор, а теперь про конспирацию заговорил?

Шаман сжал губы, но не отводил взгляда:

— Я стрелял, потому что вы облажались с собакой. Это раз. А во-вторых, дым — это метка. Ты хочешь, чтобы они пошли по следу и нашли лагерь?

— Я хочу, чтобы мы не оставили тут весь день на уборку говна. Сжечь — это быстро.

— Да сожги ты лучше своё эго, — бросил Шаман. — Меньше проблем будет.

Все вокруг притихли. Я стоял чуть в стороне и ощущал, нарастающее напряжение между двух лидеров.

Резняков шагнул ближе.

— Послушай сюда, боец. Ты здесь выполняешь мои пгхазы, а не свои придумки. Я командую этим отрядом, а ты — не генерал, понял!?

Шаман смотрел в упор. Не гневно. Холодно. Без слов.

— Я просто говорю, как правильно, — наконец сказал он. — Я тут не мясо таскать пришёл.

— Ты тут потому, что я тебе дал эту роль. Не нравится — можешь идти в лес и закапывать всех в одиночку, — бросил Резняков. — Здесь не армия, но и не анархия. Я держу всех вместе, пока ты там на понтах своих.

— Долго не продержишь, — тихо сказал Шаман. — С таким командованием.

Резняков отвёл взгляд первый.

— Сжечь, — отрезал он. — Всё. Решено. Кто не согласен — пусть сам копает.

Шаман не стал спорить. Он просто развернулся и пошёл прочь. Несколько пацанов переглянулись. Кто-то пошёл за ним.

К утру, когда лагерь немного стих, я вышел размяться, пройтись по периметру. Возле старого кострища услышал знакомое гоготание. Пригляделся — сидят пацаны, по кругу, в основном мелочь. Те, кто за всё время ни разу не дрался, кто в тире от выстрела вздрагивал, как от удара. Хлюпики, в общем.

А в центре — кто бы сомневался — Арсений. Устроился вальяжно, развалился, как на своём троне. Курит, рассказывает что-то. Голос поставленный, уверенный, почти как у какого-то уличного проповедника, только без библии и с другим Евангелием — байки про себя любимого.

— …и она, прикиньте, мне такая: «Я не такая», а я ей — «А я не такой, чтобы тебя уговаривать». Ну всё, сдалась. На следующий день уже в палатке была, у меня, под одеялом.

Смех. Один из пацанов чуть ли не аплодирует, другой повторяет последнюю фразу, как заклинание. Мол, и я бы так хотел сказать. Противно даже — как быстро они клюют.

Я притормозил, послушал пару секунд. Не выдержал.

— Да ну нахуй, Арсюха. Ты где таких баб находил, в методичке по болтовне?

Он не обиделся, даже не удивился. Улыбнулся легко, как будто и ждал.

— А ты чё, Владик, ревнуешь? — Глянул в сторону пацанов. — Вот и наш главный герой подошёл. Решил меня подъебнуть, да?

— Да не, ты чё, — я пожал плечами. — Просто забавно, как ты тут хлюпикам проповеди читаешь. Скоро им кресты раздашь?

Он встал. Медленно. Не угрожающе. Спокойно. Показательно.

— А ты не думал, — сказал он, и голос стал чуть ниже, — что это не просто истории у костра? Не анекдоты для задротов. Это называется — влияние.

Он смотрел уже не на меня, а поверх, через, будто обращался ко всем.

— В лагере трещина, Влад. Ты это сам видишь. Резняков уже не тот. Шаман копит пар. А остальные? Они же не знают, кого слушать. Ты думаешь, они тут просто угорают с историй? Нет. Они чувствуют, что всё идёт к выбору.

Он сделал шаг ближе ко мне. Не агрессивно, но с нажимом.

— Придёт момент — и нужно будет решать. Не прятаться за ухмылками, не делать вид, что всё по старому. А встать. Сказать: я с ним. Или с ним. Или со мной.

Он указал на себя.

— А ты, Владик, можешь дальше мимо проходить. Но скоро мимо уже не получится.

Я посмотрел на него, усмехнулся, будто хотел что-то ляпнуть. Но не стал. Потому что, как ни крути — в чём-то он был прав. Воздух в лагере стал как бензин — и хватало одной искры.

Я развернулся и ушёл. А шутки… шутки, как всегда, были только обёрткой для чего-то куда более жёсткого.

Я сидел на перевёрнутом ящике у костра, закуривал вторую за вечер. Подсел какой-то тип — новенький, но уже свой. Мы пару раз пересекались, вроде нормальный. Сначала разговор был ни о чём: как оружие хранить, кто на кухне дежурит, да про ночную вылазку.

Потом он замолчал, затянулся, выдохнул в сторону.

— Слушай, — говорит вдруг, — а чё с Аней-то у тебя?

— В смысле?

— Ну вы ж не встречаетесь, правильно? Типа просто трахаешь, да?

Я боком глянул на него, но ничего не сказал. Он продолжил, как будто вообще это такая норма общения:

— Можно я, типа, попробую её поебать? Ну, по-человечески, без обид. Ты ж с ней не серьёзно, правильно? Делиться надо с пацанами.

Всё. Без слов, просто резким движением встал и вмазал ему кулаком в челюсть — чётко, наотмашь. Он грохнулся на землю, заткнулся сразу.

— Нихуя ты базаришь, — сказал я, глядя сверху.

Он зажал лицо, что-то промямлил, но я уже отвернулся. Просто пошёл прочь.

Не потому что боялся чего-то, не потому что хотел показать, что она "моя". А потому что есть вещи, которые не обсуждаются. Есть черта, за которую не переходят.

А если кто не понимает — значит, сам виноват.

Позже я увидел его снова. Стоял у бочки с водой, заломив рукав, и чётко делал то, что раздражало сильнее всего — флиртовал с Аней. Что-то ей рассказывал, наклонялся ближе, улыбался по-мерзкому. А она стояла, вроде как без улыбки, но и не уходила.

Он тронул её за плечо. Она чуть отстранилась, но не резко. Меня в этот момент перекосило.

Я подошёл, даже не особо быстро. Просто встал рядом.

— Ты чё, долбоёб? — спросил я, глядя ему в глаза.

Он выпрямился, отступил на полшага, усмехнулся, будто ни в чём не бывало.

— Ты чё завёлся, брат? Просто поговорил. Расслабься.

— Я тебе вчера чё сказал? — я шагнул ближе. — Не дошло?

Он развёл руками, мямлил:

— Да чё ты, брат, ёпт… чё ты быкуешь-то? Нормально же...

Аня вмешалась, голос её был резкий:

— Влад, блин, ты чё несёшь? Мы просто разговаривали!

Я даже не глянул на неё — смотрел только в его сторону:

— Съебался отсюда. Чтоб больше рядом не видел. Понял?

Он вскинул брови:

— А ты чё петушишься? Я по-нормальному, а ты сразу в позу...

— Тебе ещё раз въебать? — голос сорвался в металл.

Аня схватила меня за плечо:

— Влад! Прекрати! Ты чё творишь?

— Аня, не мороси, — оттолкнул её ладонь. — И не разговаривай с ним больше. Всё.

— А с чего ты ты мне указываешь? — её глаза метали искры. — Ты кто вообще?

Я фыркнул, глядя на неё в упор:

— Я? Один хуй ты моя.

Она вздрогнула, как будто пощёчину получил не он, а она.

— О, только не начинай, — выдохнула. — Типа мы не вместе, но я должна себя вести, будто мы вместе?

Я замолчал. В горле пересохло. Потому что она, чёрт возьми, была права. Но я не мог этого признать. Не мог показать, что она важна. Это было как встать голым перед толпой — стремно, мерзко, опасно.

— Ты просто не понимаешь, — ответил, я и отвернулся.

Она молчала. Потом резко развернулась и ушла, шаги злые, быстрые. Я смотрел ей в спину. Она не обернулась.

А внутри клокотало. Не злость даже — что-то другое. Как будто ком, облитый бензином, горел под рёбрами.

Но я не пошёл за ней.

Потому что проще было быть жёстким, чем честным. А в этом лагере честность — роскошь, на которую мало кто может себе позволить.

Позже.

Настя сидела у костра, словно тень самой себя. Растёкшийся взгляд, руки лежат на коленях, будто забытые. Казалось, она даже не чувствует жара от огня. Просто смотрит в никуда. Как будто её здесь и нет.

Рядом, полупризраками в пляшущем свете, стояли трое пацанов. Шептались, смеялись, переглядывались. Один из них подошёл ближе, сказал что-то Насте — я не расслышал. Она не ответила. Просто встала. Молча. И пошла за ним за палатки.

Минут через десять вернулась. Села точно в то же положение. Как будто перемотали кассету и включили заново.

Следующий уже ждал. Он даже не скрывал улыбки. Я видел, как он обернулся на друзей, те кивнули, как будто это был просто очередной ход в какой-то тупой, мерзкий ритуал.

Я подошёл ближе.

— Вы чё творите, блядь?

Они обернулись, кто-то хмыкнул.

— Ты чё, Владик, тоже очередь занять пришёл?

Смех. Нервный, неискренний. Я встал между ними и Настей.

— Вы вообще охуели, нет?

Они переглянулись, уже не смеясь. Кто-то пожал плечами.

— Сама ж даёт. Никто её не насилует.

Я посмотрел на неё. На её лицо. Она смотрела в огонь, не мигая. Будто её мозг отключился, осталась только оболочка.

И в этот момент внутри меня всё вскипело.

Да, я понимал. Секс тут стал почти валютой. Не хватало еды, тепла, женщин — на всех не было ничего. Я видел, как Аню обхаживают, как делят в разговорах, будто вещь. Всё это можно было понять. Но то, что происходило сейчас, не имело отношения к похоти. Это было что-то другое. Она была в фрустрации, в отупении. Это не было добровольным. Даже если не было силы, это было насилие.

— Слушайте сюда. — Я поднял голос. — Если ещё кто-нибудь к ней подойдёт — я сам тебе, сука, башку разобью. И не надо потом ныть.

Они замерли. Никто не ответил. Кто-то отвернулся, кто-то пожал плечами. Но ни один не двинулся дальше.

Я сел рядом с ней. Она не сказала ни слова. Не посмотрела. Просто сидела.

И я тоже молчал. Потому что не знал, что говорить. Потому что было стыдно. Не только за них. За всех нас. За то, что мы вообще допустили, чтобы это стало нормой.

Ночью, когда лагерь стих, она пришла ко мне. Просто села рядом. Босые ноги чуть шуршали по песку. Я даже не сразу понял, что это она — не смотрел в ту сторону. Она молчала, смотрела в темноту перед собой. Не на меня.

— Ты один меня не хочешь, — сказала тихо. — Смешно, да? Даже сторож, между дежурствами... А ты — нет. Почему?

Я не ответил. Просто смотрел на огонь. Она немного усмехнулась, но как-то криво, без настоящей улыбки.

— Я тебе не нравлюсь? Или боишься? Думаешь, тоже станешь, как они?

Я всё так же молчал. Не потому что не знал, что сказать — а потому что всё, что бы я сейчас ни сказал, было бы неправильно.

— Только ты ведь не спасёшь меня, Влад. — Голос у неё был почти шёпотом. — Я — не Настя. Я дырка. Пустая, звенящая дырка, где раньше что-то было.

Она замолчала. Я всё сидел рядом. Не тронул, не подошёл ближе. Просто был рядом. И, наверное, это её добило сильнее всего.

Она чуть сгорбилась, уткнулась лбом в колени. Не плакала. Просто сидела, как будто держалась из последних сил.

Я не знал, как быть. Но я не ушёл.

И, может, это было единственное, что я мог сделать. Просто не уйти.

----------

Разлом

В ту ночь тяжело было уснуть. Сторожевая собака всё лаяла и лаяла, то срываясь в визг, то замолкая на секунду, будто прислушивалась, — и снова. Казалось, не просто нервничает, а пытается что-то сказать. Кто-то бросался на неё, кто-то прикрикивал, но толку не было. В какой-то момент я даже перестал замечать — просто валялся, уставившись в потолок палатки, пока сон не сморил.

Затем меня пробудил взрыв. Даже не звук, а резкое давление. Будто воздух на мгновение вышибло из лёгких. Первая очередь прошила периметр, как горячая проволока через масло. Кто-то вскрикнул: гортанно и рвано, затем заткнулся навсегда.

Потом сработали трассеры. Красные полосы прожгли темноту, и лагерь вспыхнул как спичка. Палатки горели моментально: бензин, тряпки, деревянные каркасы. Кто-то орал, кто-то пытался выползти изнутри, горя по пояс.

Я проснулся уже на ногах. Не было мыслей. Только тупой инстинкт — хватай автомат, ищи тень, уходи от света. Где-то заорал кто-то свой: «НА НАС ВЫШЛИ!» — и голос тут же срезало автоматной очередью.

Мы не ждали атаки. Но часть пацанов, как всегда, спали в броне, с магазинами под головой. Они первыми кинулись к периметру. Остальные вываливались из палаток в штанах и с голыми торсами, кто с ножом, кто с бутылкой, кто с охотой жить. Те, кто был на дежурстве были уже трупами. Лежали плотно на сырой земле, молчащие, разложенные там где несли своё дежурство.

Пули шли очередями. Чисто и методично. Даже по характеру стрельбы стало ясно что это не местные. Эти работали по тактике. По линиям. По секторам. Кто-то метнул осветительную ракету, не было ясно, мы или они — и на несколько секунд лагерь оказался голым, как под микроскопом. Чужие были в чёрной форме. Без опознавательных знаков, но с касками, штурмовыми карабинами. На пару секунд один глянул прямо на меня — и я успел упасть за пригорок, когда срезало всё, что было за спиной.

Шаман уже орал, перекрывая стрельбу:

— К ПАЛЕТАМ! К РЕЧКЕ! ФЛАНГ ЗАБИРАЙТЕ!

Резняков стоял в дыму, как статуя, отдавая приказы спокойным, тяжёлым голосом. Те, кто был рядом — работали чётко, без суеты, уходили в ответку почти синхронно. Петя выкатил свою «мякуавитль» — деревянную дубину с вбитыми лезвиями — выглядел с ней как идиот, но в ближке успел размотать кого-то. Я раньше думал, что это просто игрушка, баловство. Пока не увидел, как от одного удара на груди у врага осталась рваная мясная воронка.

Один из чужих орал на английском, бегал с перевязанной рукой, пока его не срезали в бок обрезом.

Я держал позицию, как мог. Лёг у горевшего бунгало, дал три короткие очереди, просто наугад, от адреналина. У чужака появившегося передо мной в руке был дробовик, и он дал в мою сторону. Щека дернулась — не понял толи от пули или осколка или это был просто нервный тик. В этот момент мне было всё равно.

Мы оттеснили их где-то через двадцать минут. Это не была победа — скорее временный перевес, перегруппировка. Они явно не ожидали такой жёсткой, организованной ответки. Сработал элемент неожиданности с нашей стороны: не растерялись, не дали себя вырезать. Но это было только первое столкновение. Они ушли быстро, почти без следов, как будто заранее знали пути отхода.

Половина лагеря в огне. Палатки обрушились. Дым. Горелые трупы вокруг которых отвратительный запах горелого мяса в перемешку с запахом жженной пластмассы. Кто-то ползал без ноги. Кто-то шептал молитвы. Я стоял, и руки дрожали, но не от страха. А просто от чувства непреодолимой ярости.

Когда зачистили периметр, стало понятно что это не бандиты. Не «чёрные псы». У убитых — нашивки Франции, Германии, Канады. Один был с британским флагом. Экипировка новая. Чистая. Всё с магазинами, с гидраторами, с термозащитой. Даже обмундирование не отечественное. Зарубежные радейки. Маркировки НАТО.

— Это Легион, — сказал кто-то хрипло.

Маргарита — переводчица, та, что была при Резнякове — подтвердила. Они говорили чётко, с переговорами. Говорили на английском.

Все собрались возле обгоревшего кострища. Небо светлело, но всё вокруг было в пепле и гаре. Кровь впитывалась в землю. Тела ещё не успели убрать. Кто-то курил, кто-то просто смотрел в точку. Дым всё ещё висел в воздухе, как напоминание.

Резняков стоял у центра круга. Лицо в саже, бровь разбита. Сжимал кулак, как будто внутри него ещё осталась граната.

— Мы не можем тут больше оставаться, — решил первым нарушить тишину Шаман. — Они знают, где мы. Через сутки могут снова прийти.

— Или уже идут, — добавил другой из его воинов. — Мы должны уходить. В деревню хотя бы.

— В деревню? — Резняков поднял голову. — А если это сами местные слили нас?

Все замолчали.

— Подумайте. Мы им дали оружие. Мы их защищали. А вдруг они решили продать нас тем, кто покруче? Кто с едой, кто с техникой, с баблом?

— Слишком точно по нам ударили, — добавил Стёпа. — Понятно что действовали не на угад. били сразу по людям, по палаткам, по складу, по узлам. Кто-то нас слил. Изнутри или снаружи — уже не важно.

Шаман вытер кровь с руки. Говорил спокойно, но в голосе было напряжение:

— Даже если так, сейчас не время для паранойи. Мы должны отойти, собраться. Пересчитать людей. Понять, кто жив, кто нет. Нужна перегруппировка.

— Думаешь, они просто так ушли? — Резняков шагнул ближе. — Это была профессиональная зачистка. Они хотели сжечь нас под ноль. Но получили по жбану и отошли. Это ещё не всё, это была разведка боем.

— А ты знаешь, что это за люди были? — спросил кто-то сзади. — Это ж не «псы». Это иностранцы. У них броники новые натовские, автоматы но типу AR-15, прицелы, модули. Нашивки — Канада, Германия, Британия. Это не сброд местных бандюганов а настоящие головорезы.

— Мы им что, мешали? — тихо спросил кто-то. — Или мы теперь цель?

— Может, мы случайно влезли туда, куда не надо, — сказал Шаман. — Может, это не они нас искали, а просто... зачистка региона. А может... — он посмотрел на всех. — Может, кто-то их сюда привёл.

Наступила тишина. Лагерь слушал.

— Кто-то слил нас, — глухо сказал Резняков. —Просто так такое не делается. Мы им не мешали. Мы не нападали. Мы не пересекались. Но они пришли. А это значит про нас знали, значит кто-то навёл на нас.

Он посмотрел по кругу. В глаза. В лица.

— И я найду, кто это сделал. Найду. И сломаю ему всё, что у него есть.

Пауза.

— Сегодня ночью выдвигаемся. Вычислить, откуда пришли. Кто хочет прятаться — вперёд, в деревню. Кто хочет остаться Мужиком — в строй.

— Ты что, ебанулся? — выдохнул Шаман, лицо у него было пепельное. — Нас только что чуть не сожгли заживо. Люди в ахуе, мы половину потеряли. Идти сейчас — это самоубийство.

— Самоубийство — сидеть и ждать, пока они снова приползут. Думаешь, они не вернутся? Мы уже в их прицеле.

— Я знаю, что такое быть в прицеле, — сквозь зубы процедил Шаман. — Ты не был там, где каждый шаг — как по минному полю. Где каждое движение — на вес смерти. Ты не был...

— Я знаю, где ты был, — Резняков шагнул ближе, не повышая голоса. — В Сирии. Я знаю про ту херню с вашим отрядом... Ты всё ждал подходящего момента — и дождался. Вас положили всех, как на учебке. Потому что тогда головой не думал, сидел и ждал.

Шаман побледнел. Все вокруг замолкли.

— Это было другое...

— Нет, — Резняков смотрел ему в глаза. — Не другое. Просто ты тогда командовал. А теперь — я. И такого провала, как у тебя, не будет.

Несколько секунд — тишина. Только треск горящего дерева.

— Ты не понимаешь, — выдохнул Шаман, но уже без ярости. — У нас не осталось хребта. Нет резерва. Мы на соплях держимся.

— Зато у нас ещё осталась воля, — отрезал Резняков. — А если её просрём — мы уже не Мужская Республика. Мы просто стая, которую режут по очереди.

Он развернулся, пошёл мимо тел, мимо брошенных автоматов.

Когда всё утихло, я не стал спать. И не мог. Просто остался там, где нужнее всего — возле раненых.

Кто-то молча стонал, кто-то задыхался от боли, кто-то уже не подавал признаков. Я ползал между ними, пытаясь понять, кого ещё можно вытянуть, а кого, только накрыть тряпкой. Сортировка. Хуже всего в этом — выбирать, кто ещё поживёт. А кто уже нет.

Крови для переливания не было. Только несколько литров физраствора и чуть-чуть декстрозы. Хоть бы тромбомасса — хоть что-то. Но даже этого не было. Только бинты, что заканчивались на глазах, и руки, которые тряслись от усталости.

— Аня, держи, — я бросил ей свернутую повязку. — На вон того, с бедром.

— Он истекает, — сказала она, уже прижимая.

— А ты сильнее прижми. Серёга, там есть катетер?

— Да хрен его знает! — заорал он с другой стороны палатки. — Всё в крови!

— Тогда ищи, блять! — рявкнул я. — Если не найдёшь — отрежу шланг от капельницы.

Шовный материал кончился ещё час назад. Я зашивал тем, что находил: зубной нитью, армированной ниткой из аптечки, один раз даже использовал леску. Смешно было бы, если б не было так страшно.

Кто-то умер у меня на руках — совсем пацан, лет семнадцать. Просто перестал дышать, и всё. Смотрел мне в лицо до самого конца. Я не успел даже имя его вспомнить. А может, и не знал.

На секунду я присел, спина хрустнула, всё тело ныло. Глаза резало от копоти и бессонницы. Но через мгновение снова поднялся: возле костра кто-то застонал. Значит, надо идти, смотреть, лечить и стараться спасти ещё хоть кого-то.

Минут через сорок, когда я уже почти вырубался на ходу, в палатку зашли Шаман с Резняковым. Постояли, осмотрелись. Молча, как будто через стекло на витрину смотрели.

— Какой процент тянешь? — хрипло спросил Шаман.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони, пожал плечами.

— Из живых? Примерно каждый второй.

Они переглянулись. Шаман кивнул, будто отмечая для себя. Резняков дольше задержал взгляд. Подошёл ближе к парню, которому я только что зашил живот.

— Этот?

— Ещё держится.

— Много дерьма внутри?

— Больше, чем мы все заслуживаем, — выдохнул я.

Резняков ухмыльнулся, но как-то криво. Посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать — и передумал. Просто кивнул, развернулся и вышел. Шаман пошёл за ним. Без слов.

Они искали бойцов. Искали тех, кто сможет завтра подняться и снова держать ствол. Я им не подошёл. Я был нужен пока кто-то истекает.

Я остался один в палатке, среди гари, крови и шелеста перевязочного материала. Внутри было ощущение, будто кто-то изнутри тянет тебя за позвоночник — вниз, в чёрную пустоту.

И вот тогда впервые за всё время пришла мысль. Простая, как удар битой по башке.

А зачем я здесь?

Вот так — в тысяче километров от дома, в чёртовой глуши, где воздух пахнет гарью и гнилью, а жизнь стоит дешевле патрона. Ради чего?

Ради какого-то Резнякова? Ради «республики», где свои же вот-вот друг другу глотки перегрызут?

А те пацаны, что умерли сегодня… Кто они были? Кто-то недавно школу закончил, кто-то с завода сбежал. Кто-то просто хотел почувствовать, что он — не пустое место. Они не были героями. Они были такими же, как я. Кто-то ржал, кто-то влюблялся, кто-то боялся, но не показывал. А теперь их нет. Просто тела под брезентом.

Интересно, если бы остались дома… Может, выжили бы. Может, нашли бы своё. Даже если бы воняли пивом на лавке — по крайней мере, были бы живы.

А может, и нет. Может, всё равно сдохли бы — просто не здесь, и не так.

К утру стало ясно, в лагере больше нельзя оставаться. Половина бунгало выгорела, склад провизией сгорел дотла.

Перенесли всё в деревню. Местные уже более-менее свыклись с нами: поначалу шарахались, теперь, вроде терпят. Некоторые даже улыбаться начали. А кто-то пошёл дальше.

Петя, например, уже третью ночь захаживал к местной в хижину у какой-то Сиси. Батор тоже обустроился: негромкая, смуглая девчонка с глазами, в которых будто пряталась вся эта страна. Он с ней не разговаривал — просто сидели рядом и курили на крыльце, будто так и надо.

Раненых приняли без особых вопросов. Местные понимали, что мы не грабим, не давим. Даже помогали, таскали воду, приносили листья, из которых тут делали примочки. Как будто жизнь снова наладилась.

Арсений сидел под пальмой, облокотившись на спину, будто отдыхал после тяжёлой смены — хотя, по правде говоря, он больше уже ничем не занимался. Сортиры чистить перестал, а другой работы ему и не поручали. Он был в странной зоне между презрением и популярностью: неформальный изгой, которого никто не трогал, но слушали почти все.

Перед ним стояла пластиковая бутылка с мутной фруктовой бодягой — что-то между забродившим соком и тем, что раньше называли самодельным вином. Он пил это медленно, смакуя, как будто наслаждался каждым глотком. Сидел в тени, расставив ноги, руки закинул за голову, говорил негромко, но с той самой тянущей ехидцей, которая делала его опасным.

Вокруг собралась его новая "паства" — те, кто ещё недавно выполняли роль охранников и всячески над ним издевались, теперь слушали его с широко раскрытыми глазами. Мелкие, неуверенные в себе, хлюпики, да и просто уставшие. Им он казался кем-то, кто всё понял раньше других. Смеялся не громко, но так, что резало по живому. Раздавал реплики, которые застревали в головах, как занозы.

— Ну что, мужики? Видали, к чему это всё? Резняков же обещал порядок. Обещал силу. Обещал, что мы тут, типа, станем чем-то большим. А в итоге что?

Он покосился на меня, но сделал вид, что не заметил.

— У нас база — в пепле. Пацанов — минус десять. А теперь вот сидим в хижинах, радуемся, что рис сварили. М-да. Великая Республика.

Кто-то из пацанов захихикал. Кто-то посмотрел в сторону. Я стоял в стороне, слушал.

— Может, пора уже подумать, кто у нас тут вообще рулит? И куда он ведёт.

Он вбрасывал всё, как семечки под зуб. А лица вокруг кивали.

Затем Арсения не было целые сутки.

Я заметил это не сразу: слишком много раненых, переносов, и вообще каждый был занят собой. Но когда стемнело, кто-то сказал что его "взяли".

Резняков махнул рукой и пара его подсосов, из ближнего круга, вывели Арсения за периметр. «На разговор», как потом скажут.

Нашли его только под утро. За хижинами, где складировали гнилую провизию и старое снаряжение.

Он лежал, свернувшись, в одних штанах. Лицо распухло — будто и не лицо, а слипшийся кусок мяса. Один глаз не открывался. Руки были связаны всё ещё, затёкшие, багровые. А рядом валялась пустая канистра — оттуда, видимо, лили на него воду, или наоборот, не давали ни глотка.

Кто-то из пацанов рассказал, что слышал, как его держали без еды. Не били — сначала. Просто держали. А потом уже пошло по кругу. К каждому, кто хотел «высказаться», Резняков говорил: "Иди, поговори с философом". Один за другим. В темноте.

Я подошёл позже. Он не мог говорить. Губы потрескались, зубы сломаны. Но в глазах была не мольба — только тихая, застывшая ненависть. Он смотрел не на меня, а сквозь меня.

— За лекции, да? — спросил я, больше себе, чем ему.

Он чуть кивнул. Или мне показалось. Потом выдавил:

— Он боится… не меня. Мысли. Слова. Слова... больнее кулаков.

И тут я понял, что это был не просто "наказательный акт". Это была демонстрация. Показательная казнь, только без крови — для тех, кто посмеет стать вторым Арсением.

Но в лагере всё пошло не по плану. Те, кто раньше слушал Арсения у костра, теперь больше не смеялись. Они смотрели на Резнякова иначе. Словно впервые увидели, с кем имеют дело.

После ночной бойни не было времени даже подумать. Я почти не спал — мотался между ранеными, перевязывал, зашивал, останавливал кровь. Шприцы в какой-то момент закончились, потом бинты, потом нормальные перчатки. Приходилось работать голыми руками.

Серёга помогал, Аня — куда-то исчезла. Сначала я не обратил внимания — думал, может, на склад, может, с детьми, может, просто вырубилась. Но прошло почти полтора часа, и её всё не было.

— Серый, — выдохнул я, вытирая руки. — Аню не видел?

Серёга пожал плечами:

— Да, вроде, опять куда-то в лес ушла. Я сам не понял. Спросить хотел, но она молча прошла мимо.

— Куда ушла?

— Не знаю. Раньше в лагере говорила, что в деревню бегает, теперь вроде как просто «проветриться». Она часто так. Не первый день.

Когда Аня вернулась, я сразу же её перехватил. Она была потная, уставшая, с потухшим взглядом. Шла как будто без цели, и только увидев меня, чуть подобралась.

— Привет, — сказала тихо.

— Пошли, — я жестом показал в сторону, туда, где можно было поговорить без ушей.

Она устало села на бревно, потирая шею.

— Где ты была?

— В лесу.

— Что ты там делала?

— Просто гуляла. Мне тяжело тут, Влад. Всё это — крики, кровь, грязь. Мне нужно иногда выходить. Одна. Иначе я сойду с ума.

Я смотрел в её глаза. Она говорила ровно. Без вранья — на первый взгляд. И всё равно что-то внутри меня ей не доверяло.

— Ты же знаешь, что сейчас опасно.

— Знаю. Но мне надо. Не могу всё время быть здесь.

Я хотел ей поверить. Я, чёрт возьми, почти поверил.

Но через час, когда я снова сидел у костра и пытался не уснуть, подошли трое — Шаман, Резняков и Серёга.

— Влад, — сказал Резняков. — Ты с Аней близок. Очень. Значит, если она — крыса, ты тоже?

— Чего? — я встал.

Серёга стоял чуть позади, виновато потупив взгляд.

— Я сказал, что она уходит, и довольно часто.

— Нам это показалось подозрительным, — холодно вставил Шаман. — Мы должны задать вопросы. Прямо. И сейчас.

Аня сидела недалеко. Я позвал её. Напряжение было прямо как перед дракой.

— Зачем ты ходишь в лес? — спросил Резняков.

— Я уже объясняла Владу…

— Объясни и нам, — перебил Шаман. — Кого ты там встречаешь?

Аня побледнела.

— Никого.

— Не ври. Мы видели следы. Несколько пар.

Она стояла, обхватив себя руками, будто хотела сжать что-то внутри, чтобы не вывалилось наружу. Несколько секунд — и больше никто не говорил.

— Аня, — тихо повторил я. — Что это значит?

Она опустила голову. Потом выдохнула, как перед прыжком с крыши:

— Они вышли на меня незадолго до того налёта. Я... я тогда шла в деревню. Не угрожали прямо, но… сказали, что знают про лагерь, знают про нас всех. Сказали: если не начну сливать, сожгут всех. Сказали, что не хотят войны. Что просто хотят помочь. Просто оценить. Я… я поверила. Думала, это правда. Думала, может, если показать им, что у нас есть сильные, человечные — они отстанут.

Она замолчала на секунду. Потом снова начала говорить быстро и почти захлёбываясь:

— Они говорили, что всё это проверка. Что сильных они вербуют. Что если быть с ними, то можно выжить. Даже жить нормально. У них есть запасы, база, оружие. Всё, что нужно. И якобы каждому, кто помогает, они обещают безопасность. Переезд. Продукты. Укрытие. Новую жизнь. Я... я просто хотела, чтобы хотя бы кто-то из нас дожил до этой новой жизни.

Шаман стоял мёртвым камнем, Резняков молча щёлкал пальцами по рукоятке ножа. Пацаны сзади — кто злился, кто отворачивался. Серёга смотрел на землю.

— Значит, ты всё слила им? — процедил Шаман.

— Только... только где палатки, кто где живёт, кто чем занимается. Я не думала, что они начнут нас убивать. Они обещали... обещали, что нападения не будет. Что это просто проверка.

— Проверка? — Резняков шагнул ближе. — Ты знала, что придут. И всё равно молчала?

Она попыталась выдохнуть, но это уже был не воздух, а рыдание.

— Я думала, они не будут стрелять...

— А если б я сдох тогда? — прорычал кто-то из толпы.

— Или я, — бросил Петя.

— Или Влад? — глухо сказал кто-то сзади.

Я встал между ними и Аней.

— Хватит.

— Ты знал? — резко спросил Шаман.

— Нет, — сказал я. — Но я знаю, что если вы её сейчас прибьёте, это ничего не решит.

— Решит, — ответил Резняков. — Одной крысой меньше.

— Она... она не крыса, — я сглотнул. — Она слабая. Она просто не выдержала.

— А таких, кто не выдерживает, — сливают, — сказал Шаман.

Молчание.

И тогда один из бойцов, молодой, с перебинтованной шеей, произнёс:

— А может, не одна она? Может, кто-то ещё бегал? Может, Влад в курсе?

— Что ты несёшь, — выдохнул я.

Но уже было поздно. Недоверие вошло в круг.

Той ночью стало окончательно ясно — нас больше не объединяет ни цель, ни идея. Только страх.

Сразу после признания Ани началась суета. Откровенной истерики не было но все делалось как всегда: молча, по-мужски. Просто несколько человек отошли в сторону, кто-то начал перешёптываться. Потом подошли ко мне.

Я даже не сопротивлялся, все было очевидно что моя судьба теперь будет незавидной.

Пока били, никто не кричал. Все методично по очереди начали меня запиздивать как ебунявую собаку. В живот, по рёбрам, по лицу. Били, как будто за что-то гораздо большее, чем предательство. Как будто я сам был напоминанием о том, что все мы давно трещим по швам.

В углу сидела Аня. Её не били, но из глаз текли ручьями слезы, и я не мог на это смотреть.

— За шлюху огребать собрался? — кто-то бросил мне в ухо.

Я плюнул кровью.

— Знаешь, — прохрипел я, — лучше за неё, чем с вами.

Тут ударили сильнее. Я отключился на пару секунд. А когда очнулся — меня уже тащили.

Мы оказались в «карцере». Так называли старую кладовку под домом старосты — старый сарай с навесом и щеколдой. Внутри не было ничего, кроме сырой земли.

Аня сидела в углу, в позе эмбриона. Я пришел в себя у стены, лицо распухло, рука подламывалась. Через минут десять принесли третьего.

Арсений.

Бросили на пол, захлопнули дверь. И тишина.

Он медленно приподнялся, сел, вытер рот.

— Ну, — пробормотал он, усмехаясь сквозь фингал, — теперь мы с тобой, Владик, официально на одном уровне?

— Добро пожаловать в клуб, — ответил я сквозь зубы.

Он хмыкнул, с трудом сел, облокотившись о стену. Молчание снова заполнило помещение.

Через какое-то время он заговорил:

— Знаешь, самое обидное не то, что били. А то, что били те, кто вчера слушал мои байки и жрал каждое слово. Кто вчера боялся Резнякова — а теперь сам превратился в его цепного.

Я ничего не сказал.

Аня прошептала:

— Простите.

— Не надо, — сказал Арсений, — не ты одна всё проебала. Мы все проебали.

Потом снова тишина. Где-то наверху, за деревянной стенкой, шорохи и шаги. Кто-то спорил — тихо, но с нажимом. Решали, что с нами делать.

Ощущение было простое: теперь мы — мишени. Кому-то выгодно сделать из нас козлов отпущения. Это удобно — списать всё на троих и продолжить жить, будто ничего не произошло.

Мы не знали, сколько пройдёт до "решения". Час? День? А может, ночью просто откроют дверь — и пустят пулю в лоб.

Но в тот момент было странное чувство... облегчения. Потому что больше не нужно было притворяться. Потому что маски слетели.

----------

Предатели

В сарае пахло плесенью, старыми досками и чьими-то давними страхами. Земля была влажной и холодной. Где-то наверху постукивали капли, будто время капало, измеряя сколько нам осталось.

Мы сидели втроём: я, Аня и Арсений. Как крысы в ящике, который вот-вот бросят в воду. Никаких звуков снаружи, кроме ветра и редкого щелчка, будто кто-то проверял замок. Мы были никем, и у нас больше не было имени. Только ожидание.

Аня тихо всхлипывала, уткнувшись в колени. Голос её срывался:

— Прости, Владик... Я правда… Я не хотела. Я не думала, что всё так…

Я молчал. Просто сидел, уставившись в стену, где из щели сочилась тонкая струйка света.

Ну а что я скажу?

Так или иначе, с её помощью или без неё, они бы всё равно вышли на нас. Уж кто-кто, а Иностранный Легион знал, как вынимать информацию. Я уверен, они умеют. Сначала испугают, потом дадут надежду, потом предложат выбор. И человек сам всё отдаст. Сам всё расскажет. Улыбаясь.

Могла ли она изменить что-то? Возможно. Может быть, если бы сразу сказала, что возле нас ошивается ИЛ, может, мы бы успели. Подготовиться. Зарыться. Перевезти раненых, укрыть женщин. Может, кто-то остался бы жив. Но всё ли на ней?

Нет.

Я не думаю, что она сыграла критическую роль. Всё было запущено до неё. И если бы не она — нашли бы другого.

А теперь что? Всё уже произошло. Назад не откатить. Аня, как и все, просто хотела выжить. Может быть, хоть кого-то спасти. Себя в первую очередь.

Предательство ли это?

Я не знаю. А кто здесь вообще кому-то что-то должен? Мы все сюда приехали по доброй воле. Никто никого не держал. Мы построили лагерь, дали ему гордое имя — Республика, а потом начали жрать друг друга. Кто первый, кто последний — какая уже разница?

Аня — не предатель. Она — просто человек. Уставший, сломанный, запутавшийся. А может, и я такой же.

Я посмотрел на неё. Глаза запухшие, нос красный, лицо как у маленькой девочки, которую бросили в чужом городе. Плечи дрожали.

Рядом Арсений просто сидел, уставившись в одну точку. В глазах у него не было ни злости, ни презрения — будто он уже давно сжёг в себе всё это.

— В любом случае, — сказал я. — Всё уже произошло.

Аня замерла. Потом кивнула. Не сразу, будто переваривала. Как будто искала в этом фразу хоть что-то, что не убивает окончательно.

Она долго молчала, вытирая лицо кулаками. Потом, не поднимая взгляда, тихо спросила:

— Влад... а что теперь с нами будет?

Я хотел что-то ответить. Может, успокоить. Может, соврать. Но опередил Арсений.

Он шевельнулся, вытянул ноги вперёд и тяжело выдохнул:

— А чё с нами играться? Тут уже не до театра. Скорее всего, всех на плаху. Может, тебя, Владик, и помилуют — ты же врач. Все равно для них ты полезный. Жизни спасал, вены зашивал. А мы? Кто мы? Один лясы точил, в носу ковырял. Вторая — стукачка. Нам билет в один конец, сто процентов.

Он говорил спокойно, почти без эмоций.

Тишина стала плотной, как одеяло, под которым душно. Только капли с потолка и дыхание. Аня отвернулась, я смотрел в щель. Мы сидели, как перед приговором. Без движения. В животе было пусто, во рту — горечь.

И тут — шаг. Тихий, осторожный.

Скрипнула дверь. В проёме появилась Настя. Бледная, волосы спутаны, глаза в тени — но она стояла, как будто всё ещё могла держать мир на плечах.

— Быстро, — прошептала она. — Пока охранники ушли. Я их отвлекла. Долго их не будет.

— Что?.. — Аня сжалась, будто не поверила.

За Настей показался дядя Стёпа. С рюкзаком за спиной и самодельным обрезом в руке.

— Хватит жертв, — сказал он, тихо, почти ласково. — Если сейчас не уйдёте — завтра будет поздно. У вас есть шанс. Я сейчас чиню яхту, айда за мной.

— А ты? — спросил я у Насти.

Настя кивнула куда-то в сторону.

— Я вас прикрою. Я приду позже. Мне нужно кое-что доделать.

— Вещи есть? — спросил Стёпа.

Мы переглянулись. У нас не было ничего. Только то, что было на нас: грязная одежда, сбитые колени, глаза, в которых не осталось сна.

— Этого хватит, — сказал он. — Пошли.

Мы вышли. Сарай остался позади, как старая клетка, которая вот-вот захлопнется за другими.

А впереди — только лес, ночь… и шанс, хлипкий, как перегоревшая лампочка в темноте.

По дороге встречались редкие группы, патрулирующие территорию. Кто-то нес караул у складов, кто-то прохаживался между деревьев, вяло освещая фонариком кусты. Но вёл нас Стёпа. Он знал маршруты, знал смены, знал, кто и где спит на посту.

Пару раз приходилось замирать в кустах, прятаться, ждать. Сердце колотилось где-то в горле, казалось, его можно услышать даже сквозь мёртвую тишину. Но никто нас не заметил. Мы были тенями.

К рассвету небо начало синеет, и где-то вдали завыл шакал или больной пёс. Мы вышли к старой бухте, где обломки цивилизации гнили в мутной воде. Среди них — та самая яхта. Почти готовая. Почти забытая.

Когда до неё оставалось метров двадцать, Арсений вдруг остановился.

— Ну вот она, — выдохнул Стёпа, махнув рукой. — Быстрее, пока свет не разлился.

Но Арсений не шёл.

Я обернулся. Он стоял, уперев руки в бока, смотрел на корпус яхты, как будто там, в этих облезлых стенках, была вся его прошлая жизнь. И вся его ненависть.

— Нет, — сказал он наконец. — Обратно я туда не полезу.

— Чёго ты это вдруг? — тихо бросил я. — Мы дошли, остался шаг.

— Именно, — усмехнулся он, но в голосе не было радости. — Остался шаг — и опять быть в замкнутом пространстве, с вами, с этим блядским прошлым, которое я притащил с собой. Я… не могу. Не хочу. Не буду.

Он сделал шаг назад, затем второй.

— Куда ты? — Аня потянулась к нему, но он уже разворачивался.

— В лес, — бросил он через плечо. — Поиграю в Робинзона. Или сдохну где-нибудь под деревом. По крайней мере, по своей воле.

И ушёл. Тихо, быстро, будто боялся, что передумает.

Мы смотрели ему вслед, пока силуэт не растворился между стволами.

— Пойдёт кругами, — буркнул Стёпа. — Но это его выбор.

И больше никто ничего не сказал. Мы поднялись на борт.

Яхта оказалась удивительно современной. Гладкие линии корпуса, матовый металл поручней, пластиковые панели, даже остатки кожаной обивки в каюте — всё это не вязалось с тем, что творилось снаружи. Внутри было прохладно и тихо, как в музее, законсервированном перед бурей. Казалось, ещё немного — и по палубе пройдёт стюардесса, предложит прохладный коктейль, а в динамиках заиграет лаунж под шум волн.

Ничто не выдавало того, что всего несколько недель назад здесь ели друг друга.

Ни пятен, ни запаха, ни следов насилия. Степа, похоже, действительно постарался: убрал, вычистил, оттер и закрасил всё, что мог. Только в одном углу, у каютной двери, пол был слегка потёрт — будто кто-то долго сидел, прижав колени к груди. Но даже это казалось скорее иллюзией.

Здесь было странно уютно. Даже страшно уютно.

Настя молча стояла у иллюминатора, смотрела на серый прибой. Я прошёл по узкому проходу, заглянул в машинный отсек. Всё на месте. Всё готово. Как будто нас кто-то ждал.

— Эту махину хотели распилить на металлолом, — Стёпа, опершись на поручень, кивнул в сторону моторного отсека. — Движки списанные, навигации нет, аккумуляторы дохлые. Но я глянул: всё не так уж плохо. Электроника сгорела, да, но железо живое. Мотор — японский дизель. Я Резнякову сказал: если даст несколько дней и не будет мешать — заведу. Он не поверил, но разрешил ковыряться.

— Радио работает. Генератор тоже кое-как оживает. Тут даже свет в каютах есть — только экономить надо. Навигации нет, но это, честно говоря, и к лучшему. Меньше заметности.

Я огляделся по сторонам. Всё и правда выглядело надёжно: переборки плотные, бак с водой — полный, на камбузе — старый газовый баллон. Чуть пыли, но ничего. Даже аптечка в норме.

— А никто из тех, подсосов Резнякова, сюда не сунется? — спросил я, нахмурившись.

Стёпа хмыкнул:

— Сюда? Да кому она сдалась. Все думают, что эта корыта давно мёртвая. А если и кто вспомнит — никто не верит, что она может поплыть. Пока мы тут, в тени, нас никто искать не станет. А если что — в трюме можно спрятаться. Там отсеков, мама не горюй. Настя прикроет, если что. Да и по-честному — зуб на вас никто не точит. Не та ситуация. Сейчас каждый сам за себя.

Он замолчал, а я прошёлся по палубе.

Ни пружинящих досок, ни вонючих щелей — всё было чисто. Словно не убежище, а резервный выход из всего этого дерьма. Аня, бледная, но спокойная, сидела на носу, глядела в туман.

Обживаться по сути не пришлось. Всё было — посуда, газ, рыболовные снасти, аптечки. Стёпа через день приносил то банку тушёнки, то мешок риса, то пару дохлых кур, выменянных у деревенских на старые батарейки. Рыба ловилась прямо с кормы — мелкая, костлявая, но сытная.

Спали вповалку, без охраны. Впервые за долгое время без оглядки. Но все же было беспокойство внутри. Потому что мы не знали, сколько у нас есть времени. И откуда придёт следующий удар.

С Аней мы по очереди дежурили, иногда вместе, иногда поодиночке. Шухер никто не отменял, хоть и казалось, что всё улеглось. Особенно под утро, когда на воде лёгкий туман — тогда каждая тень казалась чужим силуэтом, каждый скрип — шагами.

Стёпа приносил провиант через день-два. Иногда с ним приходил Гриша — парень свой, проверенный, ещё с первых дней. Не болтун, не лезет куда не просят. Стёпа сказал, что ему можно доверять, и я поверил. Тот только кивал, улыбался как-то по-своему и молча таскал ящики.

Когда кто-то посторонний шёл по тропе, мы с Аней сразу уходили в трюм. Там всё было уже разведано: где можно затаиться, откуда смотреть, как слышать, но не быть услышанным. Но, как и говорил Стёпа, никто специально нас не искал. Ни одна собака даже не тявкнула в нашу сторону.

Яхта стояла на отмели, будто забытая временем. И это было хорошо.

Со временем наши отношения с Аней изменились. Раньше всё было проще — немного чувств, много тела. Разделённая койка, пот, слова на грани. Сейчас все изменилось. Теперь она просто рядом. Сидит рядом, когда я чиню генератор. Спит рядом, не касаясь. Мы очень много разговаривали и чаще всего о простом и обыденном. Про дом, про школу, про родных, про кино, которое давно не видели. Всё стало дружеским.

И, честно? Так было правильно. Пусть останется как есть. Нам хватало.

Иногда ночью я просыпался и слышал, как она дышит. Ровно, спокойно. Как будто всё, что было до этого — лагерь, кровь, крики, карцер — это просто дурной сон. И только эта яхта — настоящее.

Но я знал: долго так не будет. Вода слишком спокойная. Значит, буря ещё впереди.

Мы сидели на корме, ближе к рации. Было душно и сыро, прибор потрескивал — как старый телевизор, улавливая обрывки. Аня что=-то сидела и перебирала, Степан курил в открытый люк, я просто сидел и слушал, как щёлкают волны о борт.

Вдруг рация ожила, чётким щелчком, как будто кто-то специально вывел частоту. Пошёл глухой, но разборчивый английский:

— “Handler, this is Falcon Two. Confirm delivery status. Repeat: confirm delivery.”

Я обернулся. Аня уже подняла голову, Степан замер.

Через пару секунд — другой голос. Более глухой, с акцентом. Узнаваемый.

— “Yes. I’m… still inside. Reznyakov not cooperate. But… I prepare. Send more team soon, yes? I make opening.”

Аня нахмурилась, почти шепча:

— Это Шаман. Он говорит, что Резняков не сотрудничает, но он… готовит всё. Просит прислать ещё команду.

— Это точно? — спросил я, хотя сам уже всё понял.

— Сто процентов.

Степан выругался, глядя в пол. Рация снова трещала, шли короткие команды на английском — будто операторы обсуждали логистику. Потом снова:

— “I give location. When time come. I know who resist. We take only useful.”

— Он говорит, что даст координаты позже. Что уже знает, кто будет сопротивляться. И что они возьмут только тех, кто им нужен, — перевела Аня.

Мы ещё пару минут молчали. Рация стихла, будто и не было ничего.

— Это значит, — сказал Степан, — что он давно с ними. И просто ждал момента.

— Получается так, — ответил я.

Аня огляделась, тихо:

— Мы должны что-то с этим сделать. Сказать Резнякову?

— А кто нас будет слушать? Нас же только что чуть не убили, — отозвался я. — Ты думаешь, он поверит?

Степан молча затянулся. Потом тихо выдохнул:

— Ну, тогда хотя бы надо попытаться. Передать через кого-то. Через Гришу или Серёгу.

— А если нас перехватят? — Аня нервно обвела глазами пространство вокруг.

— Тогда сдохнем с совестью чистой, — ответил я. — Это лучше, чем потом смотреть, как всех сносят под ноль.

Вечер был тягучим. Влажный воздух стоял в трюме, как затхлая вата. Вокруг пахло солью, старым пластиком и пылью, которую вытряхнули из шкафов при расчистке. Яхта казалась застывшей посреди острова и был чужим, словно из другой жизни. Внутри было тихо. Только слабое потрескивание радиоприёмника. И редкие щелчки от старого пластика, который то ли остывал, то ли вспоминал, как гудел когда-то кондиционер.

Аня сидела у радиоприёмника и щёлкала ручкой настройки. Щёки впали, волосы собраны в узел, глаза сосредоточены. Из динамика то и дело прорывались помехи, что-то на английском — сухо, сдержанно.

— “…package will arrive by dawn.”

— “...no resistance expected…”

Я прислушивался, но понял не всё. В какой-то момент услышал голос.

Шаман.

Говорил по-английски, с резким акцентом, как будто ему приходилось прикусывать язык.

— Это он, — сказала Аня, не отрываясь. — Он с ними. Не “о них” — а “с ними”.

— Он назвал координаты, — тихо добавила.

Я сел рядом, вслушиваясь в обрывки: “zero hour… group B ready…”, потом снова Шаман. Нечётко, но было ощущение — он делает это не в первый раз. Не как испуганный, а как человек, у которого давно есть договорённость.

Гриша появился ближе к ночи. Сухой, настороженный, как всегда. Он, как обычно, заглянул к Стёпе взять рыбы — и уже через пару часов сидел в трюме с нами. Парень был нервный, худощавый, но в отличие от других — слушал, запоминал и не болтал зря.

— Что тут у вас?

Мы с Аней переглянулись.

— Радио, — сказал я. — Мы перехватили сигнал а там Шаман. Общается с Легионом.

— Ну... я не удивлён, — отозвался он, присев на корточки. — Он с каждым днём всё тише, и всё закрытее. Выводит людей “на разговоры”, кто-то возвращается, кто-то — нет. Парни из второго отряда — пропали. Мой сосед исчез два дня назад.

— Думаешь, сдаёт по одному?

Гриша пожал плечами.

— Может быть. А может, сам что-то строит. Только не с нами.

— Надо передать Резнякову, — сказал я. — Он должен знать, что Шаман — не просто возглавляет воинов в Республике. А похоже с самого начала был с иностранным легионом.

— А если он уже знает?

— Если знает и молчит — тогда мы в полной жопе. Если не знает — шанс хоть что-то изменить. Пусть сам решает, но молчать нельзя.

Гриша замолчал. Потом выдохнул:

— Попробую. Но если не получится — лучше мне не возвращаться.

Он ушёл около полуночи. Вернулся под утро. Мокрый, в глине, с рваным рукавом и простуженным голосом.

— Не вышло, — сказал он, сев прямо на пол. — На КПП тормознули. Проверка, типа. Тупо стояли, досматривали. Потом был шанс проскочить, но Резнякова уже не было. Ушёл с группой на восточный склон. Шаман — исчез. В штабе тихо. Слишком тихо. Будто все ждут чего-то.

— Ты хоть кому-то сказал?

— Нет. НЕ стал говорить. Мало ли кто за Шамана. Молчат, но смотрят как-то… ну, ты понимаешь. Словно уже за тебя всё решили.

Мы сидели молча. Радио продолжало трещать. По-английски говорили о “второй фазе”, “готовности групп” и чётком дедлайне: рассвет.

.”Zero hour confirmed.”

“If R is not handed over — full protocol, full wipe.”

Я смотрел в потолок. Было странное чувство — как в фильмах, когда знаешь, что осталась одна катушка плёнки. Последняя. Но в реальности никто не скажет, когда наступит финал.

— Ты правда хочешь идти туда? — спросила Аня. — Думаешь, тебя там кто-то будет слушать?

— Я не знаю. Но я не могу просто сидеть и ждать, пока по рации объявят, что всё кончено. Или что кого-то убили.

— А если ты пойдёшь — и просто умрёшь первым? Зачем тебе умирать за Резнякова?

Я пожал плечами. Это было не геройство. Мы знали, что ничего не кончается. Всё только начинается. Только вот — с какого конца хватать это месиво, непонятно.

— Я не за Резнякова. И не за Шамана. Просто если хоть у кого-то ещё остались мозги — им надо знать. Или попробовать вытащить тех, кто остался нормальным.

— А если никто не остался? — вмешался Гриша. — Тогда что?

— Тогда, наверное, мы всё и закончим.

Дальше никто не говорил. Радио шипело. Лёгкий ветер шевелил жалюзи. Было ощущение, что за нами уже идут.

----------

Из огня да в полымя

Я сидел на корточках у кормы, ковыряя кроссовком землю. Сухая глина ломалась под подошвой, будто старая спёкшаяся кровь. Над головой — низкое серое небо, кажется опять собирался дождь. Где-то вдали слышался гул прибоя — ровный, бесстрастный. Гриша стоял чуть в стороне, жевал тонкую веточку, нервно прищурившись. Время от времени косился на меня, не дожимая взгляда.

— Ты точно этого хочешь? — чуть крича, спросил он, перебиваемый шумом прибоя.

Я не ответил сразу. Мысли ходили по кругу. Хотелось закурить, но я решил бросить. Ну как бросать — просто давно уже не было сигарет.

— А что остаётся? — сказал я наконец. — Надо идти. Если Резняков ещё в своем уме — у нас есть шанс. Если нет... ну, тогда всё понятно.

Гриша кивнул. Потом полез за пазуху. Вынул свёрток — грязная серая тряпка, заляпанная чем-то, похожим на машинное масло. Он аккуратно его развернул. Внутри лежал короткий дротик с чёрным наконечником отливающим зеленью, как жало осы.

— Это что? — Я наклонился ближе, вглядываясь.

— Возьми на всякий случай, — сказал он. — отрава сильная. Нейропаралитический яд. Если попадет в кровь — то за считанные минуты человек задохнется.

— И зачем он мне сдался? — Гриша всегда мне казался немного оторванным от реальности. Сейчас это чувство было сильнее всего. Для него всё происходящее было какой-то детской забавой.

Он пожал плечами. Снова завернул дротик в тряпку, протянул мне.

— Просто пусть будет. Мало ли что. Как талисман.

Я смотрел на этот узелок, как на гнилой зуб в ладони. Тянуло выбросить. Но я сунул его во внутренний карман, Пускай будет.

Гриша уже разворачивался. Сказал через плечо:

— Ты там осторожнее Владик. Будем тебя ждать.

Я молча кивнул ему вслед, поднял с земли рюкзак, закинул за плечо. Спина взмокла сразу, как будто тело уже знало, что его ждёт. Передо мной начинались заросли — там, где тропа вела к лагерю. Мелкий дождь начал срываться, как сигнал к началу.

Я шёл вглубь зелени, стараясь не наступать на ветки, хотя от этого не было толку — всё равно что идти по хрустящему стеклу. В голове крутились одни и те же мысли, как будто у меня в голове заела пластинка.

Лучше идти напрямую к Резнякову. Без лишнего шума. Потому что если меня поймает Шаман или кто-то из его… помощников — конец. Даже разговаривать не станут. Пристрелят, утопят, запишут в предателей. Тут так теперь заведено.

Но и с самим Резняковым всё не так просто. Я не знал, как он встретит меня. Что у него сейчас в голове. Уверен ли он в Шамане. Считает ли нас предателями. Всё это не внушало особого энтузиазма, но другого выхода не было. Действовать надо было быстро. Очень быстро. Пока всё не зацементировалось окончательно, пока ещё хоть что-то можно поменять.

Я свернул с тропы, пошёл по старому руслу ручья — чуть медленнее, но надёжнее. Ветка хлестнула по лицу. Сырой воздух лип к коже. Всё тело будто покрывалось слизью, как будто сам становился частью этой болота. Где-то наверху шумела пальма, листья шептались между собой.

Я шёл, не отрываясь, почти на автомате. Один раз нога соскользнула с корня, и я чуть не рухнул прямо в глину. Сердце ухнуло. Поднялся, обтёр ладонь о штаны, продолжил.

Иногда включал фонарик — короткими вспышками, по несколько секунд. Просто чтобы понять, туда ли иду. Или чтобы убедиться — нет ли за углом чего похуже дождя.

Очередная вспышка. Луч света вырвался из темноты. Я остановился. Замер.

Прямо перед лицом, неожиданно, явилась чёрная змея, свернувшаяся кольцом на ветке. Совсем рядом, буквально перед моим носом. Плоская голова, неподвижные глаза. Она не шипела, а просто молча смотрела на меня.

Я осторожно отступил на полшага. Пяткой нащупывал корни. Змея не шевелилась.

Когда снова пошёл — уже в полуприседе, почти крадучись, будто просил прощения у этого леса за то, что вообще по нему хожу. После этого каждый шелест казался предупреждением. Листья звучали как шаги, капли — как щелчки затвора.

Наконец показался слабый свет — деревня встретила меня керосинками, редкими свечами в окнах и догорающим костёром в центре. Собаки залаяли почти сразу. Громко, резко. Я замер, но потом они, кажется, меня узнали — фыркнули и замолчали. Одна, серая, даже махнула хвостом, как будто извинялась за то что только что лаяла на меня.

У ворот сидели двое — один из местных, в саронге, с мачете на коленях, другой — из наших, знакомое лицо, но имени я не вспомнил. Он смотрел на костёр, не на меня. Пальцы перебирали чётки.

Я пошёл по краю. Тени от хижин, как нависшие фигуры. Я скользил, как призрак, стараясь не смотреть ни на кого в упор. Шёл только в одном направлении — к северной окраине, где раньше жил один старый малай, а теперь, как я слышал, обосновался Резняков.

Дом стоял на сваях, на краю деревни. Почти без света, только слабое мерцание внутри. Я поднялся по доскам. Пол скрипнул, но никто не вышел.

Я стоял, уткнувшись взглядом в щель между досками. Внизу, под домом, медленно текла грязная вода, тянула на себя свет фонаря, как чёрное зеркало.

Внутри горел тусклый жёлтый огонёк — лампа, задыхающаяся в собственном дыму.

Я поднял руку к двери и так и замер.

Один шаг — и назад пути не будет. Здесь никто не вытащит.

Но ведь я пришёл не красть и не прятаться. Шаман всё сожрёт, если я буду молчать.

Дверь поддалась без звука.

Внутри пахло табаком и затхлой влагой. Тени висели на стенах, будто кто-то только что вырезал их из воздуха.Резняков сидел на полу, облокотившись на стену, в руках — кружка из тёмного металла. Пил медленно, глядя на меня поверх края. Рядом не было никого — ни его женщин, ни охраны. Повезло. Меньше лишних ушей.

— Чего приперся? — хрипло спросил он, не вставая.

— Нам надо говорить, — сказал я. — Шаман…

— Не начинай, — перебил он, убрав кружку в сторону. — Я же могу прямо тут тебя захурить. Ты мне сейчас будешь рассказывать про то, как ты стал лучше?

— Я говорю, как есть, — я шагнул ближе. — Если ничего не сделать, шаман перебъет тут всех.

Резняков чуть склонилился, рассматривая меня, как дичь, которая сама пришла к охотнику в капкан.

— А с чего мне тебе верить? Может, ты с ним заодно. Может, ты уже тут засланец.

— Хочешь верь, хочешь нет, дело твоё.

— Знаешь что… давай-ка лучше продолжим наш разговор, который мы так и не закончили.

Я поднял руки чуть в сторону.

— Мы можем бить друг другу ебальники, сколько угодно. Только потом нас закопают рядом. Ты этого хочешь?

— Я хочу знать, что ты не врёшь, — сказал он и резко поднялся. — А проверять я умею только одним способом.

Я увидел, как напряглись его плечи, и понял — он двинется. Он резко вскочил со своего места.

Первый удар прошёл рядом с моим ухом, как выстрел. Я шагнул в сторону, но он был ближе, чем казалось. Мы врезались в стену, доски жалобно треснули. В бунгало было тесно, как в гробу. Каждый наш рывок отдавался в стены, каждая попытка вдохнуть рвалась на полуслове. Он хватал меня за ворот, я вырывался, мы падали, поднимались, снова падали.

— Ты… — я с трудом увернулся от его кулака, — знаешь… сколько людей не дошло до тебя?

Он ударил в живот, я согнулся, но всё же рванул вперёд.

— С нами был пацан, Тёма… — слова хрипели, прилипали к зубам. — Умер в первый же день на Самосире. Он мечтал увидеть тебя. Говорил, что был с тобой с самого начала…

Резняков замешкался. Этого хватило, чтобы вбить плечо ему в грудь. Он отступил, но тут же бросился обратно.

— Интересно, — я шагнул к нему, прижимая к стене, — он разочаровался бы, если б знал, кто ты теперь? Что тебе плевать на своих, а важно только, чтобы ты был главным?

Он рванулся, но я сбил его под колени, и он рухнул на пол, глухо ударившись затылком о доски.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт пот.

— Решай сам, — сказал я, глядя сверху вниз. — Всё теперь в твоих руках.

Я вышел, оставив дверь распахнутой. Снаружи дождь бил по крыше так, что слова тонуло в шуме.

Дождь пробирал меня буквально как в выражении промок до нитки. Я шёл быстро, настолько, насколько позволяла видимость — а она была нулевая. Ходил по большей части на ощупь, цепляясь за ветки, которые тут же хлестали по лицу.

Минут через пять понял, что кто-то идёт за мной. Не могло просто казаться или что это всё шум дождя или листьев. В тьме джунглей кто-то шёл по пятам.

Я пару раз резко останавливался — там, за спиной, тоже всё стихало. Когда я начинал идти, шаги вполне отчётливо возобновлялись.

В голове молнией мелькнуло: Резняков послал за мной? Или Шаман, уже знает про меня?

Я прибавил шаг, потом перешёл на бег. Ветки били по лицу, ноги скользили на мокрой земле. Дышал уже так, что в горле горело, а лёгкие будто пытались вырваться наружу.

И тут, в полной темноте, со всех сил я врезался во что-то, мягкое и теплое и тяжелое. Сбил с ног, сам рухнул в грязь.

— Эй! — раздалось рядом.

Тут же зашумели шаги, голоса. В лицо ударил яркий луч фонаря.

— Who are you?! — крикнули на английском с явным акцентом.

Я прикрыл глаза от света.

— Свои, — сказал по-русски.

— Чопикс?.. Ты чопикс? — услышал в ответ. Голос дрожал.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть лица. Людей было много. Мокрые, в порванной одежде, ботинки забиты грязью по щиколотку.

— Откуда вы? — спросил я.

Они переглянулись, потом кто-то сказал:

— Из Сибири… Мы шли месяцами.

Я сразу понял — раньше таких почти не было. В основном приходили из европейской части. Эти же пришли почти последними, и, скорее всего, им пришлось тяжелее всего.

Они начали наперебой спрашивать про Резнякова, про лагерь. Не верили, что Самосир настоящий. Когда я сказал, что знаю, где лагерь, они оживились, начали переговариваться, кто-то даже засмеялся.

Я смотрел на них и понимал: сейчас отправить их туда — значит, скорее всего, подписать им смертный приговор.

Поэтому сказал:

— Пойдёмте со мной. Тут недалеко есть яхта как перевалочный пункт. Там безопасно. Переночуем там, а утром решим, что дальше.

Они кивнули. Видимо на столько устали что уже просто доверились первому встречному русскому.

Мы шли в темноте. Лампа у одного из чописков светила тускло, едва хватало, чтобы видеть впереди силуэты. Дождь продолжал идти — уже не ливень, а какая-то мерзкая морось, которая липнет к лицу и течёт за воротник.

Они держались кучно, разговаривали между собой, иногда спрашивали меня.

— А как у вас там, в лагере Резнякова? — спросил какой-то долговязый.

Я пожал плечами.

— Да всё нормально. Живём, строим новый мировой порядок, — сказал я максимально обтекаемо. — Лагерь на месте, народ в порядке.

Я специально говорил так, чтобы не вдаваться в подробности. Не время им знать про последние разборки.

Они кивали, кто-то усмехнулся. Потом один, помоложе, подался ко мне ближе:

— А у вас там электричество есть?

— Было, — ответил я. — Сейчас без него. Но обходимся.

Постепенно разговор сместился на их путь.

— Мы из Сибири, — сказал крепкий бородатый. — Сначала через Монголию, потом в Китай. Там неделю ждали проводника, он нас через границу в Мьянму провёл. Дальше пешком через джунгли, через весь Таиланд… до Малайзии. Там уже лодками перебирались на Суматру, а дальше на Самосир.

— Долго шли? — спросил я.

— Почти четыре месяца, если всё время считать. Но это с остановками.

Они говорили спокойно, будто о чём-то обычном. Хотя я понимал, что путь был адом. По их виду было ясно — такие дороги даром не проходят. Лица осунувшиеся, одежда перешитая по десять раз, у некоторых до сих пор заживали порезы и ожоги.

Я уже почти перестал вслушиваться, когда услышал:

— Помните, с нами был Андрюха? — сказал кто-то сзади.

— Конечно, — отозвался другой. — Эх… вот бы он сейчас с нами был. Что бы он сказал…

— Он бы ржал, — сказал первый. — И всё твердил бы, что Резняков нас встретит как своих.

Я шёл и молчал. Лишь крепче сжал ремень рюкзака.

Наконец-то, при рассвете, я смог толком рассмотреть этих ребят. Их было человек пятнадцать. Как и ожидалось, парней — большинство. Девушек всего трое. Самому молодому на вид лет двадцать, самому старшему — около тридцати пяти, бородатый, с лицом, обветренным так, будто он не одну зиму пешком прошёл.

В глазах у всех читалась одна и та же вещь — надежда. Надежда на новую жизнь или хотя бы на то, что теперь всё не зря. Когда идёшь куда-то так долго, тебе нужна цель. И без такого фанатизма, что у них светился внутри, они бы сюда точно не добрались.

К яхте пришли уже под утро. Мокрые, усталые, грязные— кто-то еле держался на ногах. Аня с Стёпой сразу, без слов, поняли, что к чему. Я кивнул им, мол, вот новые чопиксы подтянулись, надо бы их устроить.

Про мрачное прошлое яхты — ни слова. Не рассказывать же им, что это бывший лайнер каннибалов.

Хорошо ещё, что Гриша куда-то отошёл. С него станется ляпнуть что-нибудь, чего сейчас точно не стоит говорить.

Аня подошла ко мне и тихо спросила:

— Ты что им вообще ничего не рассказал?

— Пока не время, — ответил я. — Пусть хоть немного отдохнут. Ребята устали.

Мы все собрались внизу, в салоне. Чописксы начали рассказывать про свой путь. Дорога через Сибирь, потом Монголия, Китай, Мьянма, джунгли, Таиланд, Малайзия и, наконец, лодки до Суматры. Месяцы пути. Иногда днями застревали в одном месте, иногда шли почти без остановок.

В ответ мы с Аней рассказали про те времена, когда ещё была крепкая Мужская Республика. Про тренировки, про то, как жили, что строили. Они слушали, с голодными глазами, и суть ли не пускали слюни на наши рассказы.

— Вот мы с Владом столько всего вместе сделали, — вставил Стёпа. — И генератор тогда, и тут, на яхте, он тоже помогает.

Аня улыбнулась и вдруг сказала:

— А помнишь тот день, когда мы пошли искать змею, а после…

Она осеклась. Поняла, что это был день казни Олега.

Я перебил:

— Ну, уже поздно. Завтра новый день, да? Будет жарко, наверное.

Кто-то кивнул, кто-то зевнул. Разговоры сами собой стихли.

Все проснулись уже после обеда. Кто-то потянулся, кто-то тихо ворчал, что поздно, а кто-то просто молча тер глаза. Завтракать особо было нечего — остатки вчерашних консервов, пара сухарей и немного воды из запасов. Но всем было пофиг — голод притуплял только ту дурацкую тяжесть в воздухе, которая висела над нами, как туча.

Пора было раскладывать всё по полочкам. Я собрал всех, посмотрел каждому в глаза — подбирал слова, чтобы не вогнать их в ступор, но и не обманывать. Рассказал вкратце все то что происходило в последнее время.

И подытожил:

— То, что творится внутри Мужской Республики… это не просто разборки, это война на смерть. За последние месяцы всё обострилось — Шаман укрепил свою власть, завёл вооружённую охрану, а предатели начали плести сети по всему лагерю. Бороться с этим на открытом фронте — как бросаться с ножом на танк. Резняков пытается держать ситуацию под контролем, но напряжение растёт с каждым днём.

Пару человек, судя по лицам, сначала не поверили.

— Да ну, — кто-то фыркнул, — если всё так плохо, может, нам стоит помочь Резнякову? Вывести Шамана на чистую воду, раз и навсегда разобраться с этим? Мы же не для того сюда шли, чтобы просто сидеть и смотреть, как всё разваливается.

Я покачал головой.

— Ребята, вы не в курсе всей картины, — голос мой стал тверже. — У Шамана своя охрана, хорошо вооружённая, и не просто кучка бунтовщиков — это целая сеть, проникающая в самые глубины лагеря. Никто не знает, кто предатель, кто нет. Просто лезть туда — это как ходить с табличкой «Убей меня».

Тишина. Все впитывали мои слова.

— Предлагаю пока не спешить, — продолжил я. — Сесть, подождать. Я уже предупредил Резнякова — он теперь знает, что за ним глаз да глаз. Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

— Просто сидеть и ждать? — Резко бросил один из парней. — Мы через огонь и воду прошли, чтобы просто так без дела сидеть? Мы пойдём и будем действовать.

Я усмехнулся — улыбка была усталой, но уважительной.

— Ладно, пусть будет так. Можете идти к лагерю.

Когда ребята собрались, я подробно рассказал им, как дойти до лагеря, чтобы никто не сбился с пути. Попрощались, я пожелал им удачи и на всякий случай — быть осторожными.

После того как они ушли, непонятная тревога внутри меня нарастала. Время тянулось медленно, я не мог найти себе места. Потом из джунглей со всех ног выбежал кто-то — это был Гриша. Я побежал ему навстречу, сразу почувствовал, что что-то серьёзно не так.

— Влад! Влад! Там такое творится! — он задыхался, почти кричал, пока говорил.

— Что за дела? — я вскинул брови, сердце сразу начало бешено колотиться.

— Ночью, после того как ты ушёл, Резняков быстро собрал своих и ушёл в лес. И не один — с большой группой.

— Ну и что? — пытался сохранять спокойствие, но внутри всё уже клокотало.

— Вернулся не один. С «Чёрными Псами». С б..б...большой толпой малазийцев, хорошо вооружённых. Хотели завалить Шамана и его шайку, но те успели уйти.

Холодок пробежал по спине.

— Лагерь готовится к бою — это будет настоящий ад, — добавил Гриша. — Шаман и иностранный легион объединились против них. Кажется, скоро двинут прямо на лагерь Резнякова!

Я сразу понял: только что отпустил ребят в мясорубку.

— Блять! — выдохнул. — Надо их срочно остановить.

— Кого? Гриша с недоумением посмотрел на меня.

— Неважно! Оставайся пока на яхте и пргляди за Аней и Степой хорошо?

Я рванул в сторону лагеря, голова гудела — думать надо быстро, иначе будет поздно.

----------

Враг моего врага

Я бежал.

Я мчал что было сил. Лёгкие горели, сердце колотилось, а ноги будто сами несли вперёд, не давая остановиться. Чёрт, я и подумать не мог, что Резняков так быстро двинется. Всё закрутилось, как в кошмаре, где ты знаешь, что сейчас будет хуже, но ничего не можешь сделать.

Что я здесь делаю?

Снова эта мысль. Она грызла изнутри, как ржавчина. Я приехал сюда, чтобы уйти от серости. От бессмысленности. От чувства, что жизнь проходит мимо. А теперь что бы я ни предпринял — всё разворачивалось по худшему сценарию. Каждый мой шаг — тупик. Да даже решение сюда сунуться… Господи, в Малайзию!

Джунгли? Перестрелки? Мужская Республика?

Может, стоит просто уйти в лес, как это сделал Арсений? Быть одному, самому по себе. Кто эти все люди, кем они мне приходятся в конце концов? Я ведь им ничем не обязан.

От этих мыслей я резко сбавил темп и остановился, ловя дыхание. Лёгкие жгли, сердце барабанило, но мысли всё равно не унимались.

Нет. И всё же… хоть я и не герой, но если удастся спасти хотя бы одного человека — всё будет не просто так. Ведь я человек, а не животное.

Наконец я добежал до деревни, где находился Резняков.

И вдруг всё резко изменилось. Лагерь будто вырос в размерах, людей стало в разы больше. Среди них я сразу заметил «чёрных псов». Внешне они почти не отличались от обычных малайцев, но сразу выдавало их оружие — АК-47, которое они держали так, будто это их грудничковый ребенок а не смертельное оружие. Их взгляды были узкие, прищуренные, агрессивные, словно они уже заранее решали, кого сегодня пристрелить.

Весь лагерь бурлил, люди активно готовились к чему-то, активно велась стройка оборонительных сооружений кто-то таскал ящики. Напряжение висело в воздухе, словно грозовая туча.

Я глазами пытался найти новеньких, надеясь, что они добрались сюда целыми и невредимыми.

— О! Владик! Владик! — раздался голос. Меня окликнули. Это был Батор.

— Здарова, — кивнул я. — Где Резняков? — спросил сразу, без долгих приветствий.

— А тебя что отпустили? — с недоумением смотрел на меня Батор.

— Неважно. Где Резняков? Ты видел новеньких чопиксов? — продолжал я, не скрывая волнения.

— Резняков? Не знаю… Кажется, его ещё не было, — пожал плечами Батор. — Странно, да? Вдруг за одну ночь мы оказались вместе с псами. Погоди, а что за новые чопиксы?

Сразу стало понятно: те, видимо, заплутали по пути сюда и ещё не добрались.

Батор рассказал, что Резняков сразу после моего ухода собрал небольшую группу, взял с собой Мирку и переводчицу и ушёл к «чёрным псам». А к утру к лагерю подошла первая их группа.

— Так я думал, они на нас точат зуб из-за того, что мы тут живём? — спросил я, пытаясь осознать ситуацию.

— Ну, так оно и есть, — кивнул Батор. — Но псы и знать не знали про нас. Они думали, что мы из Иностранного Легиона. А ИЛ им так жизнь портит, что согласились на сотрудничество без проблем.

— А что Шаман? — спросил я Батора, сердце сжалось от ожидания.

— А что он… — Батор пожал плечами. — Ты что, не слышал? Он оказался крысой. Мало того, что сам ушёл, так с ним ушла добрая часть пацанов. Прикинь? Даже Петя с ним!

Пока мы болтали, внезапно раздались выстрелы из леса, достаточно близко, чтобы слышно было отчётливо.

Бляяя… — пронеслось у меня в голове. — Похоже, чопиксы уже в бою с ИЛ.

Я резко ощутил, как внутри что-то защемило. Всё закрутилось: тревога, злость, страх.

В голове начали пробегать мысли: что делать? Просить помощи пацанов? Или самому хотя бы попробовать вывести новеньких?

Ситуация не оставляла времени на сомнения.

— Батор, слушай внимательно, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Недавно пришла группа новеньких чописков. Они шли сюда, но видимо сейчас натолкнулись на ИЛ. Ты сможешь собрать пацанов, максимум сколько сможешь, и отправить их им на подмогу? А я побегу туда прямо сейчас.

Я видел, как Батор моргнул, пытаясь осознать происходящее, но в его глазах уже читалась решимость. В голове крутились мысли о риске, о том, что я могу попасть под перекрестный огонь, но моросить было нельзя. Каждый миг промедления мог стоить жизни новичкам.

Я резко выпрямился, ощущая, как кровь бурлит в венах, и бросился в сторону леса, в котором уже слышались выстрелы.

Выстрелы становились всё отчётливее, глухо отдаваясь в груди. Я мчался по сырой траве, нога за ногой, сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди.

Вдруг передо мной — два тела на земле. Я резко притормозил и замер. Это… это были новенькие. Мои глаза расширились а ноги стали ватными и я оперся об дерево. Видимо, они шли и первые попали под огонь.

Выстрелы не стихали. Чопиксы держались, умело передвигались, пацаны, видимо, уже на опыте, старались держать дистанцию от противника.

Я понял, что надо действовать осторожно. Один неверный шаг — и я сам стану мишенью. Сжав зубы, я присел, тихо продвигаясь к краю леса, тщательно выбирая каждую точку, за которой можно укрыться. Надо было найти подход, чтобы выйти на них с безопасного расстояния, чтобы хотя бы частично прикрыть новеньких.

Каждая секунда растягивалась, выстрелы звучали всё ближе, сердце стучало в ушах.

Пока я следовал за звуками выстрелов, из-за кустов кто-то вынырнул.

— Обана! Какие люди! — раздался знакомый голос.

Я поднял взгляд. На пригорке, утопающем в зелени, стоял Петя. Держался он так, словно был вождём на своём троне: грудь вперёд, голова чуть запрокинута. На плече — дубина макуауитль, тяжёлая и угрюмая, а на лице — самодовольная ухмылка и дерзкий блеск.

— Петя? Ты чего тут делаешь? Что происходит? — спросил я, но он только чуть склонил голову, как будто удивился, что я этого не понимаю.

— Ну как что? — лениво махнул дубиной. — Селекция, братан. Выживает сильнейший. Слыхал про такое?

— Ты угораешь? Тут люди гибнут!

Он пожал плечами, улыбка осталась прежней.

— Угораю? Нет. Это проверка. Кто доживёт — пойдёт дальше. За остальных решат джунгли.

Петя начал спускаться с пригорка. Медленно, уверенно. Но чем ближе он подходил, тем явственнее я видел: эта уверенность показная.

— И что, ты пришёл меня захуярить? — рыкнул я. — Почему? Ты теперь цепной пёс Шамана?

Его ухмылка дрогнула, но он выпрямился ещё больше, будто упрямо цеплялся за роль.

— Я делаю, что надо, — сказал он глухо, словно убеждая не меня, а себя.

Я шагнул к нему навстречу. Голос сделал твёрдым:

— Ты можешь этого не делать. Зачем тебе это? Что ты докажешь? Что ты сильный? Что ты взрослый?

В его взгляде мелькнула тень сомнения. Он отвёл глаза, но тут же сжал зубы.

— Завали ебало! — сорвался он. В голосе звякнуло что-то детское, почти обиженное. — Нихуя ты не понимаешь!

— Всё понимаю, — сказал я тихо, наклонившись ближе. — Тебя используют. Ты рад быть их оружием, потому что так хоть кто-то тебя заметил.

Петя дёрнулся, но не ответил. Плечи чуть осели.

— А Олег? — выкрикнул я. — Он заслужил сдохнуть, как собака? Ты гордишься тем, что раскрошил его?

Он моргнул, будто вспомнил что-то, от чего внутри у него всё сжалось а глаза стали влажными.

— Давай ты скинешь дубину и мы поговорим, а? — сказал я ровно. — Тут новенькие, их надо вывести из боя. Такие же, каким был ты, когда сюда попал. Помнишь? Резняков. Самосир.

Петя провёл ладонью по лицу, стирая влагу с глаз. Сжал зубы, и голос его стал резким, почти хриплым:

— Нет. Не будет, как раньше. Я не такой, как ты или они. И Резняков — не тот, к кому я пришёл. А ты мне не указ!

Он сорвался с места. Дубина со свистом рассекла воздух — я едва успел отступить и пригнуться. Удар врезался в землю с глухим стуком, подняв комья грязи.

— Петя! — крикнул я, перекрывая стук крови в ушах. — Подумай! Новенькие ещё там! Их надо спасти!

Он замер на долю секунды. Дышал рвано, глаза метались, как у зверя в капкане. Страх и ярость бились в нём, но ярость явно брала верх.

Я рванул в сторону — дубина с треском ударила по корню, разлетелась щепками. Петя снова пошёл в атаку, но я зацепился за куст, оттолкнулся, смещая его движение.

— Слушай! — выдохнул я, петляя между уклонением и попытками перехватить его руки. — Мы не враги! Всё ещё не поздно одуматься!

Макуауитль мелькал перед глазами, тяжёлое лезвие каменных зубьев разрывала воздух с хищным свистом. У дубины был кривой центр тяжести, и Петя махал ей, как безумный, срываясь на широкий, неуправляемый размах. Каждое движение было как выпад пьяного зверя — сил много, но точности ноль.

Он занёс дубину слишком широко, и в тот миг я рванул вперёд, бросившись в подкат. Колени скользнули по влажной земле, я проскочил под дугой удара и ударом плеча выбил ему ноги.

Петя рухнул, дубина вылетела из рук и с глухим шлепком упала в сторону. Мы тут же сцепились, катясь по грязи и сухой листве, раздавая друг другу короткие, злые удары. Локоть в ребра, кулак в челюсть, пальцы, рвущие воротник. Грудь горела от напряжения, дыхание рвалось клочками.

Он вдруг, рывком, снова нащупал макуауитль и, перехватив его обеими руками, вжал перекладину поперёк моего горла. Хрустнуло в шее. Воздух тут же стал редким, перед глазами — мутная пелена, в ушах загудело.

Я, почти не думая, стал шарить рукой по земле, хватая всё подряд — комья грязи, камешки... И вдруг — гладкая, тонкая палочка. Дротик. Тот самый, что дал Гриша.

Собрав остатки сил, я всадил его Петину в бедро, глубоко, до конца.

Он дёрнулся, хватка ослабла. Лицо исказилось, а в глазах появилась странная, почти детская растерянность.

— Прости... прости... я... не хотел... — выдавил он, и по щеке потекли слёзы.

Его тело выгнулось, руки забились в хаотичных, рваных движениях. Судороги били его всё сильнее, дыхание стало рваным, сиплым, будто он захлёбывался воздухом.

— Тише... тише... всё нормально... — я схватил его за плечи и прижал к себе. Он дёргался, как пойманная рыба, а я всё повторял, не понимая, кому больше говорю — ему или себе: — Всё нормально... всё нормально...

Его пальцы вцепились в мою рубашку. На миг я подумал, что он удержит хватку... но пальцы разжались, и руки упали в грязь. Голова бессильно склонилась на бок.

А я всё ещё держал его, глядя в остекленевшие глаза, и шептал:

— Всё нормально...

Потом, отдышавшись, я понял, что стрельба усилилась и теперь доносилась с другой стороны. Где-то на фланге рвануло так, что гул ударил в грудь. Кажется, Батор подоспел с подкреплением. Из-за деревьев послышались знакомые голоса и треск автоматов — наши зашли в тыл ИЛ.

Они оказались между двух огней. Пули срезали ветки, в воздухе стоял запах жжёного пороха. Кто-то из нападавших закричал:

Вся линия ИЛ зашаталась

Перестрелка длилась ещё пару минут, но было ясно — они не выдержат зажима. Оставив несколько тел, нападавшие скрылись в лесу, прикрываясь дымовыми гранатами.

Пахло гарью, сырой травой и кровью. В воздухе висел густой дым, сквозь который пробивались клочья тумана. Со стороны болота, где еще секунду назад гремели очереди, донеслись резкие крики на английском — прерывистые, нервные. Пара силуэтов замахала руками, давая знак своим, и ИЛ начал отступление пятясь к болотной кромке. Там, в вязкой трясине, их силуэты быстро терялись, пока последние выстрелы глухо отражались от зарослей.

Я перевел дыхание и огляделся. Картина была мрачная. Несколько тел лежали на мокрой траве, неподвижные. Двое наших новичков корчились от боли, прижимая к себе перебинтованные в спешке животы. Один из малайцев сидел на корточках, держась за простреленное плечо, его лицо было белым как мел. Из пятнадцати ребят, что утром ушли и попали в бойню, осталось от силы пятеро новичков, и даже эти — все израненные, обессиленные.

И тут я заметил его.

Резняков уже вернулся. Стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Молчал, но в его взгляде не было ни капли сострадания. Только тяжёлое, холодное раздражение. Он окидывал взглядом поле боя, как хозяин — испорченный товар. Казалось, он видел не погибших людей, а проваленную задачу.

Время от времени он резко выкрикивал приказы — наезжал на выживших новеньких, будто те просто не дотянули до его стандартов, и с таким же холодом бросал слова малайцам. В его голосе не звучало ни радости от того, что враг отступил, ни облегчения, что кто-то вообще выжил. Наоборот, в каждой фразе проскальзывала досада.

Это не была «неудачная тренировка» — в его глазах читалось, что случившееся для него было позором. Потери, которых можно было избежать. Провал, оставляющий неприятный привкус. И сейчас он явно думал не о том, как помочь раненым, а о том, кто виноват, и как сделать так, чтобы в следующий раз таких ошибок не было.

В лагере стояла тишина. Даже привычные звуки — стук молотка у мастерских, звон стекла на кухне, редкий смех — казались какими-то приглушёнными, как будто и люди, и сам воздух впитали в себя весь груз последних событий.

Я снова был там, где, казалось, уже исчерпал себя до дна — бинты, кровь, дрожащие руки, чужие глаза, полные боли. Опять зашиваю кого-то, вытаскиваю кого-то с того света. Словно не было тех дней, когда я сам был гоним, когда могли кувалдировать, как Олега, просто потому, что меня считали крысой. Будто всё вернулось на круги своя.

Я отдал приказ, чтобы тела — и наших, и тех, кто перешёл к ИЛ, — принесли сюда. Неважно, кем они стали в конце, они были нашими пацанами, ели с нами один хлеб, делили один костёр. Даже Петя. Хоть он и…

Похоронить надо по-человечески. Иначе мы ничем не лучше.

Когда парни внесли тело Пети, Настя застыла. Я заметил её взгляд — не просто ужас или шок. В нём была странная, тёмная смесь: злоба, отвращение и… какое-то холодное, сухое удовлетворение.

Я отметил это про себя. Поговорить с ней надо обязательно. Я ведь так и не успел толком поблагодарить за то, что она вытащила меня из того сарая.

От индонезийцев пришли слухи: ИЛ тут уже давно, у них сеть баз, бункеров, склады с оружием. Говорили даже про какое-то устройство, которое сводит людей с ума. Я не понял — это они сами придумали, чтобы нас напугать, или переводчица напутала. Но одно было ясно: мы под прицелом. И играем на чужом поле.

Я нашёл Настю ближе к вечеру. Она сидела у огорода, моток верёвки в руках, рядом — аккуратная кучка стеблей фасоли. Ветер гнал пыль по тропинке, пахло дымом из кухни.

— Ну что, живём, — сказал я, присаживаясь рядом.

Она подняла глаза, устало улыбнулась:— Живём. Как всегда — огород, куры, провизия… Пока вас не было, думала, что опять всё на мне завалится.

— На яхте тоже было «весело»… — я усмехнулся без радости. — Если это можно так назвать.

Она нахмурилась:

— Ты бы смог там жить?

— А что?

— Там же людей жрали, Влад. — Она передёрнула плечами. — Я бы туда и близко не сунулась. Хоть с голоду умри.

Мы замолчали. Ветер подхватил край её косынки, и я почему-то не мог оторвать взгляд от этой тряпки, колышущейся на ветру.

— Слушай… — я повернулся к ней. — Когда тело Пети принесли, ты как-то странно посмотрела.

Она отвела взгляд. Голос стал сухим:— Жалко парня. Всё-таки свой был.

— Не ври, — сказал я, и сам удивился, насколько жёстко это прозвучало. — Это не жалость.

Она застыла. Верёвка в руках натянулась, как струна. Несколько секунд — тишина. Потом тяжёлый вздох:— Ладно. Хочешь знать правду?

Я кивнул.

— Когда мы сюда только пришли… с Олегом у нас уже всё шло к концу. Петя тогда вроде нормальный был. Лез с разговорами, подшучивал. Я думала — просто дружба. Для меня он был как младший брат.

— А потом? — спросил я тихо.

— Потом его авторитет начал расти. И вместе с этим он менялся. Становился наглым, грубым. Передо мной унижал Олега, смеялся. Я думала, самоутверждается.

Она на мгновение зажмурилась.

— А потом… кувалдирование Олега. Это стало точкой. Я его возненавидела. А он… — её голос сорвался, — он меня изнасиловал. Несколько раз. А потом привёл своих.

Мне показалось, что в ушах зазвенело.

— Почему ты не сказала? — выдавил я.

Она опустила голову.

— Боялась. Что с тобой сделают то же самое.

Её руки дрожали. Потом она закрыла лицо и заплакала — тихо, с надрывом, будто выдавливая из себя каждое рыдание. Я машинально положил ладонь ей на спину… и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось. Хотел обнять, прижать, сказать, что она в безопасности. Но не смог.

Перед глазами стояли лица тех, кто уже прошёл через неё. И это чувство — мерзкое, липкое, стыдное — не отпускало.

Я ненавидел себя за это. За то, что думаю, как они. За то, что не могу принять её. За то, что в голове всё ещё живут эти их словечки про «куколдов».

Мы сидели молча. Её плечи вздрагивали под моей ладонью, а я только яснее понимал: между нами теперь пропасть, которую я сам не умею и, может, не хочу переступить.

— Тише… — я осторожно притянул её к себе, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Всё уже… всё, слышишь? Больше он тебя не тронет. Никто не тронет.

Настя уткнулась мне в плечо, горячее дыхание сбивалось, слёзы текли прямо на воротник куртки. Я гладил её по спине, стараясь, чтобы руки были мягкими, спокойными, как у человека, который точно знает, что всё под контролем. Хотя сам я знал — контроля тут нет ни хрена.

— Ты в безопасности, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Пока я рядом, никто из этих ублюдков не посмеет…

Она кивнула, но не отстранилась. Сидели так, пока её рыдания не перешли в тихие всхлипы. Я ещё пару минут молчал, просто слушая её дыхание и чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Спасибо, Влад… — прошептала она.

Я только кивнул. Что тут скажешь?

Когда она ушла, внутри у меня было так, будто в душу насрали и размазали сапогом.

Петя… Чёрт его дери, я ведь даже успел пожалеть его перед смертью. Шептал, что всё нормально, что всё тихо… А он — вот это всё. Он это сделал.

И я ведь знаю, что мой гнев — тоже часть той же гнилой системы. Мы тут все из одной мясорубки. Я вырос в ней, впитал её законы, впитал эту бесконечную вражду, где силу уважали, а слабость топтали.

Я ненавижу этих ублюдков… и ненавижу себя за то, что знаю — мог бы стать таким же. Может, уже был. В других обстоятельствах, в другом месте… кто сказал бы, что я не пошёл бы по тому же пути?

Вот она — правда, от которой тошнит. Я — часть того мира, который хочу уничтожить.

----------

Что знают мёртвые

Странно было заново очутиться в Мужской республике. По сути, тут глобально ничего не изменилось. Всё те же юношеские разговоры про «маскулинность», которые на деле звучали как какая-то карикатура на серьёзность. Рукопожатие, оказывается, самое главное. Мол, не просто жест приветствия, а целая наука: как стоять, как сжимать, как тянуть.

Резняк любил рассуждать об этом с видом будто открыл законы физики. Он говорил: протяжка при рукопожатии — признак альфы. Не протягивай руку первым, жди. Когда сожмёшь, резко потяни на себя. Кто поддастся — тот и слабее, тот сразу занимает нижнее положение. Мир, упакованный в три секунды телесного контакта.

И вот он рассказывал, как пошёл на встречу с главарём Псов. Те ещё отморозки, но с ними нельзя было иначе. Резняков сделал этот свой трюк и глава Псов не отдёрнул. Значит, признал силу. После этого союз был заключён как будто сам собой.

Я слушал это и, наверное, должен был ухмыляться. Но, чёрт возьми, внутри было другое чувство. Будто где-то в глубине я понимал что в этом есть какая-то звериная правда. Я вдруг поймал себя на мысли, что сам, неосознанно, ещё до всего этого, всегда пытался жать крепче, сильнее сжимать руку, чуть потянуть к себе. Привычка. Скрытая жажда доказать, что не омежка и охота доминирования над оппонентом.

Затем, словно мало было последних событий, разведчики донесли: вокруг яхты полно бойцов ИЛ.Яхта по сути захвачена, а Аня и Степан стали заложниками. Логично, рано или поздно так и должно было случиться. Даже без повода ИЛ туда бы сунулись. И теперь ясно: яхта больше не убежище.

В бунгало Резнякова собралось новое «правительство». Если раньше такие сходки держались на Шамане и его подсосах, то теперь состав поменялся: Админ Аркадий, Батор, пара бывших омеганов, которых вдруг стали слушать, представитель «Чёрных Псов» и переводчица.

— Надо идти к ним прямо сейчас, пока они расслаблены, — сказал кто-то.

— Какое «идти»? Ты поверил в байки этих аборигенов? — отрезал другой. — А если там засада?

Резняков молчал, поглаживая бороду.

Псы же ещё раньше говорили: бункеры ИЛ раскиданы по всему острову. Один совсем рядом, в паре часов ходьбы. Теперь шёл спор: стоит ли его штурмовать или ждать.

Я хотел вставить своё слово: мол, лучше бы отбить яхту, пока не поздно. Но понял — смысла в этом ноль. Аню и Степана, скорее всего, уже увели. Да и правильнее ударить по базе, пока враг занят нашей проклятой лодкой.

И мало того, вдруг вбежал один из наших, весь бледный, глаза безумные, и заорал, что труп ожил и ушёл. Сначала никто даже не понял, что он несёт, сначала думали, с ума сошёл от страха. Но потом он всё же выдавил: могила пуста. Тело Пети пропало.

Сначала решили, что его ночью вытащили звери, или же люди ИЛ раскопали и утащили втихую. Но по следам в сырой земле стало ясно: он не умер. Он сам выбрался из-под земли. Буквально воскрес и ушёл.

Я подошёл. У могилы стоял Гриша, глядел на это место, как будто впервые в жизни понял, что такое страх. Я схватил его за плечи, и начал трясти:

— Ты же говорил, что это нейропаралитический яд? — слова вылетали у меня как камни. — Ты же сказал, что человек задохнётся от него, разве нет?!

Гриша улыбнулся и сказал:

— Так ты всё-таки его использовал? Я же говорил, что пригодится.

— Гриша, блядь, — я схватил его за ворот, — ты же сказал, что это смертельный яд!

Он не сопротивлялся, лишь смотрел в упор своими наглыми, будто стеклянными глазами.

— Смертельный… для слабых, — протянул он почти шёпотом. — А Петя, похоже, оказался крепче, чем ты думал.

— Крепче? Он же лежал, синий, и не дышал!

— Ну, значит, вдохнул заново, — Гриша пожал плечами, словно говорил о пустяке. — Тело иногда знает больше, чем мы.

Я хотел въебать ему, но пальцы только сильнее вцепились в ворот. Вокруг уже сгущалась толпа, слышался гул, то ли испуганный, то ли скорее жадный до зрелища.

Ладно, и хуй с ним, подумал я. В конце концов, жив я именно благодаря этому дротику.

А Петя… да и похуй на Петю. Есть проблемы сейчас куда серьёзнее.

Зато совесть чиста — я не убил человека.

В конце концов порешили идти по следам Пети.

Мы шли вперёд, с нами был небольшой отряд «псов». Настроение в колонне было тревожное, но молчаливое — каждый понимал, что нас ждёт что-то неладное.

И вдруг оно началось.

Сначала где-то глубоко под землёй застонал металл, будто двигались огромные плиты. Потом раздался гул. Он пробрался в грудь, в кости, в мозг. Казалось, он шёл сразу отовсюду, и от этого становилось ещё хуже. Я поймал себя на том, что руки дрожат, дыхание сбивается, а ноги становятся ватными. Это был не страх в привычном понимании, а что-то чуждое, навязанное, необъяснимое.

Люди вокруг начали тормозить. Один боец опустил автомат, второй закрыл уши ладонями, третий сел прямо на землю и замотал головой, шепча что-то бессвязное.

— Ну-ка, бля, собрались! — рявкнул Резняков, и его голос пробил этот гул, как нож. — Не стоим столбами!

Я машинально поднял макуауитль над головой. Древко скрипнуло в ладонях, и будто по команде все встрепенулись. Кто-то судорожно перекрестился, кто-то щёлкнул предохранителем, кто-то просто заорал в ответ — но люди ожили, вышли из ступора.

И в этот момент из леса хлынул огонь.

Очереди били коротко, прицельно, с флангов. Индонезийцы действовали чётко и хладнокровно: у многих автоматы с глушителями, а на головах наушники. Они двигались быстрее нас, спокойнее, будто у них внутри не было этого гудящего ужаса.

Я рухнул в грязь, уткнувшись лицом в землю. Надо мной свистнули пули, дерево рядом взорвалось щепками. Обернувшись, я увидел, как один из наших рухнул лицом вниз, а второй катался по земле, прижимая простреленное плечо.

Слева Резняков выскочил на позицию, поливая врагов длинными очередями. Справа «псы» прорвались к кустам, но их тут же накрыли ответным шквалом. Всё смешалось — крики, мат, треск автоматов, липкий гул, запах крови и пороха.

И тогда я заметил труп одного из ИЛ. Он лежал навзничь, из уха торчала проводка. Наушники.

«Вот оно», — мелькнуло у меня в голове.

Я сорвал гарнитуру с мёртвого и натянул себе на голову.

И в тот же миг мир изменился. Гул всё ещё был где-то фоном, но он перестал давить на мозг. Мысли прояснились, дыхание стало ровнее. Страх отступил. Теперь я видел бой словно со стороны: как наши ребята гибли один за другим, как индонезийцы двигались слаженно, будто по инструкции, видать это был не первый их бой в таких условиях.

Мы подошли к бункеру, когда гул снаружи вдруг стих — будто кто-то выкрутил ручку громкости до нуля. Даже лес вокруг стал слишком тихим. Над бетонной коробкой входа пряталась высокая вышка, замаскированная в кронах, и я невольно подумал: если бы кто-то там сидел с оптикой, нас бы уже не было.

Резняков коротко махнул рукой, и мы рассредоточились. У входа зиял тяжёлый гермозатвор, в мирное время он закрывался наглухо, но без электричества створки оставались чуть приоткрытыми. Дверь будто ждала нас, чернея пастью.

— Граната, — коротко сказал Батор.

Один из "чопиксов" — здоровяк с жёлтым скотчем на цевье автомата — достал РГД и аккуратно бросил внутрь. Взрыв заглушил тишину, отдавшись гулким эхом по бетонным стенам.

— Поехали! — приказал Резняков, и мы рванули вперёд.

Я влетел первым за ним, под прицелом прикрывая сектор. Коридор был узкий, бетонный, в нос ударил запах гари и пыли. Где-то завизжали раненые, кто-то кашлянул в глубине.

— Контакт! — заорал Батор, и автомат в его руках выплюнул очередь. Вспышки резали глаза, гильзы звенели под ногами.

"Чопиксы" методично прочёсывали боковые помещения. Сухие очереди, короткие крики, резкие команды, секунды решают всё, один промах — и ты уже труп.

В одном из боксов из-за выскочил мужик , и я инстинктивно вжал курок. Очередь в упор — и он рухнул, размазавшись по стене. Сердце билось так, что я почти не слышал собственного дыхания.

Резняков двигался как танк — спокойно, размеренно, будто вокруг не стреляли. Он лишь хмуро прицелился и сделал пару одиночных — и два тела сложились без звука.

— Чисто слева! — крикнул один из чопиксов.

— Справа тоже! — добавил другой.

Мы продирались сквозь коридоры, полные гари и гильз. Где-то ещё доносились короткие автоматные очереди — Чопиксы зачищали остатки охраны. Батор шёл рядом, лицо у него было каменное, будто вырезанное из камня, точно как президенты той страны.

— Чисто, — кивнул он, отталкивая ногой дверь.

Мы спустились ниже, и там — железная дверь, толстая, будто банковское хранилище. Несколько точных ударов кувалды, и замок сдался. Внутри — пункт управления. Старая аппаратура, пыльные мониторы, и… целые стеллажи папок.

— Чё за херня? — пробормотал я, подходя ближе.

Батор вытащил одну папку наугад. На обложке — чёрным маркером написано: Stepan. Внутри — фотографии, будто из кустов снятые, и страницы с напечатанными отчётами на английском.

Я взял лист и прочитал вслух как мог, на ломанном английском:

StepanClassification: Operative, Technical Specialist

Profile: Displays strong individualistic tendencies. Prefers to work alone, though demonstrates competence in cooperative tasks when Skills: Advanced technical aptitude, improvisation under Distrust of authority makes him difficult to fully integrate into hierarchical structures. However, this same independence may be leveraged if guided with subtle Potentially controllable, though only indirectly. Requires manipulation through perceived autonomy.

Мы переглянулись.

Я схватил следующую папку — там уже Резняков:

ReznyakovClassification: Commanding Figure, Alpha-Type Personality

Profile: Projects dominance and cultivates loyalty through a strict personal code of honor. He inspires devotion, yet his rigid adherence to his own “rules” leaves exploitable Strengths: Charismatic leadership, fearlessness in combat, ability to impose order on chaotic His inflexibility and need for control create predictable behavioral Effective leader in the short term, but prone to obsession. Vulnerable if forced to choose between his code and survival.

Батор коротко выругался.

Папки падали на стол одна за другой. Среди них была и моя.

Classification: Analyst / Potential Leader

Profile: Highly intelligent, capable of rapid situational analysis. Prefers to remain in the background rather than assume command Strengths: Tactical foresight, ability to synthesize information Avoidance of responsibility undermines his long-term influence. Exhibits signs of latent ambition but lacks the aggression to consolidate Could emerge as a leader in crisis scenarios, yet unlikely to retain authority over time. Best utilized in an advisory role.

NastyaClassification: Civilian Attachment / Psychological Variable

Profile: Displays trauma-induced instability; emotionally fractured yet retains strong capacity for Strengths: Ability to influence morale and elicit protective instincts in Tendency toward self-destructive behavior. Emotional fragility may destabilize group dynamics if Of interest as a case study. Empathy combined with self-destruction makes her unpredictable but exploitable.

Я замер. У каждого было досье. Фотографии, заметки, даже психоанализ. Будто мы были под микроскопом всё это время.

— Они, сука, знали о каждом нашем шаге, — прошипел я, сжимая кулаки.

И тогда стало ясно: бункер покинули поспешно. Часть оборудования увезли, но самое главное оставили, потому что не успели. Они точно не ожидали, что МР с Псами так быстро объединятся и ударят первыми.

Папки хранили запах сырости и пыли, будто сами стены бункера веками держали в себе чужие тайны. Когда мы начали разбирать документы, стало ясно что это не просто архив. Это отражение нас, взгляд со стороны. Наши имена, привычки, слабости и прошлое — всё аккуратно сведено в аккуратные досье. Казалось, кто-то много наблюдал и собирал каждую мелочь, чтобы в нужный момент использовать против нас.

Когда я протянул Резнякову папку с его собственным именем на обложке, он мгновенно побледнел, а потом его лицо перекосило от ярости. Даже он, обычно непрошибаемый, не ожидал увидеть себя в роли подопытного объекта.

Но самое любопытное было дальше. В архивах нашлись документы, посвящённые деятельности ИЛ ещё до ЭМИ. Судя по бумагам, некий доктор Вейд руководил здесь целым комплексом операций: подрывом государственности, психическими экспериментами над людьми и прочими веселыми вещами.

После ЭМИ они не прекратили свою работу. Более того — напротив, усилили её. Их целью стало построение нового общества — авторитарного, жёстко контролируемого, в котором главенствовали бы самые сильные, умные и беспощадные. По сути, это была чистейшей воды евгеника.

Конечно, никаких записей о природе странного гула который был во время боя, или о том, что гложет нас с самого начала о природе возникновения ЭМИ, там не оказалось. Зато были целые пачки сведений о МР и «Псах»: маршруты, численность, структура, внутренние конфликты.

Мы быстро пришли к единому решению: досье на нас самих нужно уничтожить. Слишком опасно оставлять их даже здесь, в глубине бункера. Кто-то другой может найти — и тогда всё, что мы скрывали и кем мы были на самом деле, станет оружием в чужих руках.

Остальные материалы решили пока сохранить. В них чувствовались знания, которые могли склонить чашу весов в нашу сторону.

Бункер мы зачистили до последнего гвоздя. Всё, что могло пригодиться в дороге или в бою, пошло в наши мешки: оставшиеся консервы, пачки крупы, ящики с патронами, канистры с водой. Мы выгребли и инструменты — топоры, ломы, паяльники, даже старые разводные ключи. Забрали аптечки, батарейки, фонари, кабель и мотки проволоки — всё, что хоть как-то могло помочь выжить.

Не гнушались мелочью: пряжками, паракордом, даже тактическими сапогами — в них всё ещё можно было вставить стельку и дойти до конца света.

А всё остальное — отчёты, журналы, старые карты, коробки с непонятной техникой, обломки мебели — мы отдали огню. Костры горели в шахтах и коридорах, прожигая остатки прошлого. В темноте пламя отражалось на стенах, будто бункер выгорал изнутри, стирая память о том, кому он принадлежал.

Вечером мы сидели у костра. Жар от огня слабо пробивал влажный ночной воздух, и никто толком не разговаривал. Подошёл один из «Псов» — из главных, с довольной ухмылкой, мол, поздравляю, операция прошла успешно. Сказал правильные слова, но радости никто не почувствовал. Мы все были не в себе. Слишком много вопросов осталось после увиденного в бункере.

Весь вечер ко мне подходили бойцы: один жаловался на тошноту, другой — на головокружение, третий видел какие-то вспышки перед глазами. Никто не мог толком объяснить, что с ним происходит. Я пытался держаться, но и сам чувствовал себя паршиво — будто земля уходила из-под ног, а в висках стучали раскалённые гвозди. Списал я всё на контузию: после такого штурма иначе и быть не могло. Но внутри уже росло ощущение, что дело не только во взрывах.

Ночью мне приснился кошмар, будто я сам оказался частью эксперимента ИЛ. Кадры мелькали, как старая плёнка: вспышки ламп, силуэты в белых халатах, холодные руки, чужие голоса, шепот и команды. Потом перед глазами возникла картинка, я вдруг вспомнил мертвеца, которого мы нашли в самом начале пути. И монотонный голос повторял на русском:

«Сначала они приходят во сне.

Потом в твоих глазах.

Потом поселятся в твоих мыслях.

Ты не заметишь, когда начнёшь их слышать.»

Строки будто оживали, растягивались по моему сознанию, обвивая веки и мысли.

И дальше голос продолжал:

»Я видел, как мой брат разговаривал с зеркалом. Он улыбался отражению, шептал что-то ему… а потом просто исчез. На полу остались только тапочки.»

Слова висели в воздухе, становясь частью сна, и я ощущал, как они медленно проникают в глаза, потом в мысли, оставляя чувство неотвратимой угрозы.

Когда я вырвался из сна, то обнаружил себя в состоянии сонного паралича, лежал, не в силах пошевелиться, и видел, как в углу комнаты всё ещё мерцают тени из сна.

Позже оказалось, что не я один. Те, кто был в штурме, жаловались на такие же сны и ту же тревогу, которую нельзя вытравить ни алкашкой, ни молитвой. Индонезийцы только мрачно сказали: «Now you know».

Конец первой части

----------