Ями-Хара TSUJIMURA Mizuki Нелюдимый мальчишка в школе, нелюдимая соседка в доме на много квартир, нелюдимый сотрудник в офисе. Такие встречаются повсюду, и каждый с ними сталкивался. Завязка всегда в словах. Колкий вопрос, странная фраза или даже честное извинение. Как только зацепка срабатывает, возникает изъян. В эту щель просачивается мрак, заполняя собой всё, пока не остается лишь он, а затем… Вой сирен, истошные вопли, глухие шлепки тел об асфальт. Они были здесь изначально. Они не меняются. И когда они проявляются, люди гибнут. ==================== Аннотация [[image:/storage/reader-images/9476e157175ed3f7a822826a8b65db64e7412e1d.jpg]] Странный ребенок в школе, странная женщина в многоквартирном доме, проблемный человек на работе. Такие люди есть везде и присутствуют в жизни каждого. Все начинается со слов. Неприятный вопрос, нелепое высказывание или даже искреннее извинение. Как только их крюки вгрызаются, появляется трещина. Тьма заполняет нишу, пока не останется ничего, кроме нее, а потом… Сирены, крики, глухие удары об асфальт. Они существовали всегда. Они такие, какие есть. И стоит им появиться, как люди умирают. ---------- Эпиграф Ями-хара Сокращение от «ями-харассмент». Ями-харассмент Состоит из слов ями (с японского — «тьма») и харассмент. Нежелательное поведение по отношению к человеку, проистекающее из тьмы в разуме или сердце. Это любые действия, которые посягают на достоинство другого человека или ущемляют его, намеренно или нет, осознанно или нет. ---------- Новый ученик [[image:/storage/reader-images/93a103d95e0ae6a05ce9a05ffe4fc3ae2750ef8b.jpg]] — Я бы хотел представить нашего нового ученика… Она подняла голову, и их взгляды встретились. От внезапности по телу пробежала дрожь. Рядом с учителем Минамино стоял парень в рубашке со стоячим воротником. Руки и ноги у него были длинные и худощавые. Не красавец, но и не урод — черты лица у него правильные. Выделялись разве что слегка опухшие и опущенные веки, отчего взгляд казался неуверенным. Впрочем, чего еще ждать от новичка в первый день? Парень был высоким. Он и приземистый учитель смотрелись вместе как странный комический дуэт. Смущала только одна деталь: растрепанные волосы. Сегодня у него единственная возможность произвести первое впечатление, и такая прическа говорила о том, что оно его не слишком заботит. Из общей картины выбивалась рубашка с поднятым воротником. Может, форму не доставили вовремя. Все ученики в этой школе носили пиджаки цвета хаки. Парни — с галстуком, девушки — с бантом. Неловкий зрительный контакт застал Мио врасплох, и она постаралась как можно естественнее отвести взгляд. Учитель Минамино повернулся к новому ученику. — Давай, Шираиши. — Хорошо, — ответил тот, распознав сигнал к представлению. Он едва слышно проговорил: — Я перевелся сюда из-за работы отца. Приятно познакомиться. — Твое имя. — А? — Как тебя зовут? Что, никому не скажешь? — поддразнил учитель. — А… — пробормотал новый ученик. А затем четко, не повышая голоса, заявил: — Канамэ Шираиши. Только имя. И больше ни слова. Учитель вывел на доске его имя иероглифами. — Он немного рассеянный, как вы можете видеть, но, уверен, мы все поладим, — тепло произнес учитель в попытке сгладить неловкий момент. Никто не посмеялся. Тут Мио отметила кое-какую странность. Парень снова на нее посмотрел. Может, случайно бросил взгляд несколько раз. Или, возможно, Мио ошиблась, и он смотрел на что-то позади нее… — Ты будешь сидеть во втором ряду, на самой последней парте. В задней части класса своего часа ждали новые стол и стул. Парень пробубнил что-то в ответ. Его взгляд уперся не в парту, а в Мио. Шираиши зашагал к своему месту, его школьная сумка качалась из стороны в сторону. И только затем он наконец перестал смотреть на нее. *** Мио догадывалась, что уделила этому слишком много внимания. Однако тот взгляд новичка не остался незамеченным. Едва она открыла бэнто, чтобы поесть в привычном кругу, как ее лучшая подруга Ханака Савада наклонилась поближе и зашептала: — Видела? Видела? Длинные волосы подруги качнулись перед лицом Мио. — Этот угрюмый парниша на тебя пялился. — Что? Не может быть. Что, правда? Обедали они втроем. Сели у окон класса: Мио спиной к улице, а остальные — напротив нее. Так они обычно и рассаживались, когда обедали. От взволнованного тона Ханаки третья лучшая подруга Мио, Сахо Имаи, обернулась на парту переведенного. — Не надо! Не смотри! — зашипела Ханака. — Он поймет, что мы о нем говорим. Не оборачивайся. — Погоди, а он что, типа, влюбился в Мио? — Да это случайно вышло, наверное… — настояла Мио со слабой улыбкой. Он смотрел-то на нее всего ничего. — Мы же и словом не обмолвились. Какая тут любовь. — Не-не-не, — в унисон протянули Ханака и Сахо. Для убедительности они замахали руками перед собой. — Такая уж она, любовь с первого взгляда. Но как же это странно. В манге или фильмах любовь с первого взгляда подается как нечто романтическое, а в жизни это стремно, когда в человека втюриваются, даже не поговорив с ним. Сталкерские приколы. — Перестань. Не говори так. Сахо всегда была заядлой читательницей любовных романов, и Мио по опыту знала, что подругу временами заносит. Но казалось неправильным строить невероятные догадки о человеке, с которым они провели так мало времени. — Прости, прости, — извинилась за нее Ханака. — Во всяком случае, уверена, Шираиши очень умен. Я слышала, стандарты для переведенных у нашей школы очень высокие. Вспомните прошлый год, кое-кто перевелся в старший класс и сразу стал лучшим среди одноклассников. Академия Мицуминэ — частная старшая школа. Это престижное заведение для учеников, собирающихся после получать высшее образование, одна из старейших в префектуре Тиба. В частные школы переводились редко, но это не было делом неслыханным. И по слухам переводной экзамен в эту академию был намного тяжелее обычного вступительного. — Раз его перевод приняли, значит, в школе считают, что он преуспеет в университете и заработает очки престижа. То есть Шираиши, скорее всего, правда умен. Частная академия Мицуминэ была весьма придирчива к ученикам, стремившимся поступать в высшие учебные заведения. Результаты университетских экзаменов выпускного класса всегда вывешивали на доску объявлений и стену здания. Точно также ведущие подготовительные школы демонстрировали собственные успехи. — Может быть. Но он только перевелся, нельзя в ту же секунду навешивать ярлыки вроде «умный», «угрюмый» или еще кого. — Ну-у-у, будет тебе, — запротестовала Сахо, ее волосы средней длины закрыли ухо. Внезапно заговорил еще один человек: — Харано. Каким-то образом учитель Минамино оказался прямо рядом с ними. Ханака и Сахо умолкли, обе выглядели виноватыми. — Да? — спросила Мио. Получилось очень естественно. — Поможешь Шираиши вместо меня? После уроков покажи ему тут все, вместе с остальными ребятами. Я бы попросил Мияи, но его сегодня нет. Мияи — замстароста. Мио чувствовала на себе многозначительные взгляды Ханаки и Сахо, но сделала вид, что не замечает их. — Сделаю, — согласилась она. — Отлично. Я уже в общих чертах рассказал ему о наших клубах, какими видами спорта у нас тут занимаются и какие мероприятия проводятся, поэтому можешь просто показать, где и что находится. — Конечно, учитель. Когда классный руководитель ушел, Ханака и Сахо ухмыльнулись. — Так держать, староста, — прошептали они. Сахо подначила: — Будешь мила с ним — влюбится еще сильнее. — Не глупи. И ешь быстрее, а не то времени не будет сходить в уборную до конца обеда, — парировала Мио с наигранной обидчивостью. Ханака сказала: — Прямо прилежная ученица. А Сахо добавила: — Всех парней вокруг себя собрала. Она знала, что подруги несерьезно, а потому просто отвернулась, чтобы отделаться от этих насмешек. А? И тогда-то она заметила. Канамэ Шираиши смотрел в ее сторону. Парень в другой форме, в рубашке со стоячим воротником, выделялся как белая ворона. Мио опустила голову, страшась еще одного впившегося взгляда, и сделала вид, что не заметила настолько пристального внимания. — Эх, не хочу урока после обеда. Хочу домой. — А-а-а! Я же говорила маме не класть помидоры черри в бэнто. Подруги уже обсуждали другие темы, и они не заметили ни взгляда Шираиши, ни реакции Мио. Она вела себя как ни в чем не бывало и изучала коробку бэнто, которую собрала ее мама. Но взгляд на себе по-прежнему ощущала. Поднимет голову — и может встретиться с этими глазами. Ей не оставалось ничего другого, кроме как пялиться на стол. Застыв, Мио украдкой наблюдала за темно-синей рубашкой с воротником. Ее сердце стучало все громче, скорее из дискомфорта, чем из страха. Возможно, Шираиши услышал недавний разговор о нем. Мио хотелось бы, чтобы учитель не просил ее о помощи — хотя бы не когда Шираиши был рядом. Тогда-то до нее дошло. Это первый день в школе для переведенного ученика. Парни в классе много дурачатся, но большинство были усердными и добродушными людьми. Неужели никто не позвал одинокого Шираиши в свой круг? Его предоставили самому себе на обед? Фигура в рубашке с воротником сидела одна. Мио не слышала, чтобы рядом с ним кто-то был, а еще она не видела, чтобы он хоть раз шевельнулся. *** Позже Мио выяснила, почему Шираиши обедал один. Перед концом учебного дня она поинтересовалась об этом у парня, с кем хорошо общалась, и он объяснил, что с новеньким заговаривали несколько человек. Пытались позвать пообедать вместе. Шираиши, будто услышав иностранный язык, ответил полным замешательства тоном: «А?». А когда увидел, как другие ученики достали бэнто и выпечку в пластиковой упаковке, купленную в комбини, лениво вздохнул: «О-о-о-о… Я не взял с собой». Может, он собирался присутствовать лишь первую половину дня. Или, возможно, в его бывшей школе был кафетерий. Платные обеды распространены в средних школах, но не в старших — по крайней мере в этом районе. В других, наверное, эта система встречалась чаще. Несколько человек расспрашивали Шираиши об этом, но на все вопросы Шираиши отвечал лишь: «Нет». И выглядел он раздраженным. Беззлобных парней класса такое отношение, понятное дело, слегка застало врасплох, и они решили оставить новенького. Только рассказали, где находится магазин, полюбившийся ученикам, и где можно купить такую же упакованную выпечку. Однако он просто мотал головой, явно показывая, что у него нет ни малейшего желания идти в любое из предложенных мест. В конце концов его предоставили самому себе. Зная обо всем этом, Мио чувствовала себя растерянной, пока шла рядом с Шираиши. Ребята, которых она просила, отказывались показывать ему школу. Видимо, их прошлые попытки поладить оставили неприятное впечатление. У Ханаки была важная встреча в клубе после школы, а Сахо заранее договорилась погулять со своим парнем. — Прости, Мио! Удачи, — ухмыльнулись обе подруги. И вот так Мио осталась наедине с замкнутым переведенным учеником и проводила для него экскурсию по школе с подавленным настроением. Канамэ Шираиши оказался еще более немногословным, чем ей казалось. — Я покажу тебе тут все, Шираиши. Учитель Минамино ведь предупредил, что я помогу? — спросила Мио у парня сразу после уроков. Он просто поднял взгляд на нее и кивнул. Не выдал ни единого звука. Слегка ошеломленная, Мио представилась и сказала, что она староста класса, но единственным ответом стал наклон головы, да настолько небольшой, что не понять даже, специально это было сделано или нет. И если прежде Шираиши вглядывался в Мио, то теперь он и в глаза ей не смотрел. Парень казался весьма застенчивым. — На третьем этаже все классные комнаты отданы под особые предметы, вроде музыки или искусства. Обычно мы покидаем наш класс, только когда надо пойти на третий этаж, — объясняла Мио на ходу. Однако переведенный ученик ни разу не изменился в лице. Сперва он молча кивал, а сейчас так вообще сложно увидеть хоть какую-то реакцию. — Ты не проголодался? — улыбнулась Мио в надежде добиться ответа. Шираиши вроде бы слегка повернул голову в ее сторону. — Слышала от ребят, что ты забыл дома обед. Мы уже начали волноваться, потому что ты весь день не ел. С последним Мио немного приукрасила. Ребята лишь сказали, что Шираиши стремный; о беспокойстве речи не шло. Под ее пристальным взглядом Шираиши кивнул. Едва заметно. У Мио наконец получилось получить реакцию от него, и она продолжила: — В бывшей школе ты приносил обед из дома? В этот раз ответа не было. Он молча отвернулся. Вопрос Мио повис в воздухе. Ее щеки залились краской. Со стороны это выглядело так, будто Мио проигнорировали. Она чувствовала себя униженной, но оправилась быстро и выдавила из себя: — Ну ладно, дальше музыкальный класс. В конце коридора. Она пошла, и Шираиши молча последовал за ней. Новенький не отставал, но полное отсутствие реакции казалось Мио личным оскорблением. Классы школьных клубов на третьем этаже уже были заняты. В музыкальном классе шла репетиция секции духовых инструментов. Мио состояла в клубе по легкой атлетике. Она попросила старшеклассницу сказать остальным, что опоздает на тренировку, однако переживала, мол, подумают еще, что прогулять решила. Мио часто называли прилежной ученицей. Она понимала, что, скорее всего, так и есть, только не воспринимала это как комплимент. Еще с детства Мио хорошо приглядывала за остальными. У нее есть младший брат, наверное, здесь есть какая-то связь. Уже в первые годы начальной школы учителя и взрослые постоянно хвалили ее за то, что она была ответственна. Когда дети не находили себе группу в классе, во время совместных работ или на физкультуре, она говорила об этом. Когда кто-то заболевал на несколько дней, возвращался в школу и чувствовал себя оставленным, она подходила к нему и предлагала поиграть вместе, даже если этот кто-то не был близким другом. Довольно скоро учителя и остальные взрослые полюбили говорить одно и то же: «Мио, ты как всегда». Ей нравились эти комплименты, хотя она не старалась ради них. Она помогала не затем, чтобы выглядеть хорошей. Просто она считала, что так и нужно поступать. На самом деле она постоянно сталкивалась с тем, что ее называют паинькой, даже друзья. Когда Ханака отметила ее «прилежность», это было сделано не из восхищения. Мио слышала невысказанную вторую половину: «Поверить не могу, что ты правда этим занимаешься». Увы, как только мысль приходит ей в голову, она уже не может просто махнуть на нее рукой. Ей приходится этим заниматься. Она осознает, что одинокий человек чувствует себя изгоем. А даже если нет, о нем подумают, будто у него совсем нет друзей, и это навредит ему в социальном плане. До чего же школа была таинственным местом. Начальная, средняя, старшая — иерархия существовала на каждом уровне, в каждом классе. Мио мгновенно уяснила это, когда узнала про понятие школьных каст. В каждом классе была своя верхушка и свои аутсайдеры. Мио не нравился подтекст за этими словами. Одна только разница в интересах не должна определять занимаемую сторону: превосходства или неполноценности. Однако же разделение на лагеря все же было. Напористые и покорные. Любящие выделяться и скромные. Шумные и тихие. В верхушку каждого класса обычно попадали напористые, любящие выделяться и шумные, и у таких было влияние. Тем не менее Мио считала, что причина тому — бестактность группы. Ей было не по душе, что черствые ученики утверждали себя выше тех, кто менее уверен в себе. В средней школе одна тихоня, с кем Мио общалась, сказала ей: — Знаешь, Мио, ты очень мила для той, кто находится по ту сторону. Мио не знала, что и думать, а вместе с тем девочка продолжила: — Наверное, ты из тех редких людей. Из тех, кто может общаться с кем угодно, с верхушкой или аутсайдером. Ты находишься посередине. У Мио кольнуло в груди, когда девочка сознательно назвала себя «аутсайдером». Но вместе с тем она понимала. Дети из верхушки говорили с аутсайдерами резко, а сами аутсайдеры едва ли общались с верхушкой. Они держались друг от друга на расстоянии. Поэтому Мио видела кое-какой смысл в том, что она находится «посередине». Быть может, к середине принадлежала группа людей, которые легко заводят друзей. Нынешние подруги Мио, Ханака и Сахо, как раз были из таких. Обе состояли в спортивных клубах, и у Сахо есть парень. Со стороны самых обыкновенных одноклассников они, возможно, выглядели очаровательными и популярными. Тем не менее подруги Мио добрые, и хотя им нравилось поддразнивать, все же до бестактности не опускались. Они могли быть внимательными к людям. Мио вынуждена была признать, что, по сравнению с одноклассниками, у нее тоже есть сочувствующая сторона. Она всегда дружелюбна к остальным, в том числе к Шираиши. Ее называли прилежной ученицей, но Мио знала правду. Я просто безвольная. Староста и глава класса. Мио часто брала на себя важные школьные роли, но не потому, что хотела всем заправлять. Она не думала, что причина в желании власти или внимания. Скорее, ей казалось, что будет лучше, если возьмет на себя эти задачи. Именно из-за этого она раз за разом вызывалась. Этот год, класс 2-3, исключением не стал. Она не напросилась, а согласилась, когда на роль старосты предложили ее. Все считали, что Мио подходит как никто другой, ведь она уже этим занималась на первом году. Для старосты совершенно нормально показывать новому ученику школу. Впрочем, забота о других не всегда стоила затраченных усилий. На самом же деле люди часто не замечали этого и не платили добром. Мио, молча сокрушаясь, шла по длинному коридору на третьем этаже вместе с Шираиши. И что о ней подумают? Она решила, что если пересечется со знакомым, то скажет, что просто проводит экскурсию для переведенного ученика. — После уроков в музыкальном классе обычно собирается духовой оркестр. Ты присоединялся к внеклассному клубу в своей бывшей школе? — спросила она, хотя и догадывалась, что Шираиши вряд ли ответит. И он не ответил, что неудивительно. Мио пошла ва-банк: — Ты довольно высокий. Спортом занимаешься? Уверена, реакция у тебя отличная. Она в это не верила, но такая уж у нее была привычка — возвышать тех, с кем говорит. Мио предположила, что ответа «да» можно не ждать, как, впрочем, и любого другого. Но к ее удивлению, ответ все же был. — Харано. Мио была ошеломлена. Только несколько секунд спустя она поняла, что это заговорил идущий рядом Шираиши. Она буквально в первый раз услышала его голос. Мио подняла голову и встретилась с ним взглядом с очень близкого расстояния. Она догадалась спросить: — Что? И улыбнулась. Однако от следующего вопроса Шираиши ее лицо одеревенело. — Можно сегодня пойти к тебе домой? Новенький ухмыльнулся, но не глазами. Уголки его губ медленно поднялись, открывая неровный ряд зубов — некоторые оказались очень острыми. Эта улыбка была злобной-злобной. *** По-настоящему вздохнуть у нее получилось, только убежав в класс. Она не помнила, как вообще сбежала. Мио не знала, что ответить. Она нахмурилась и подумала, что неправильно расслышала Шираиши, или что это была шутка, и выдавила дружелюбную улыбку. Однако все же понимала: не в тех они отношениях, чтобы позволять подобного рода юмор. Просто улыбаться — не вариант. — Э? — произнесла она в конце концов, ожидая, что Шираиши скажет что-нибудь еще. Надеялась, что это ее слух сыграл злую шутку. Но переведенный ученик больше ничего не сказал. Лишь пялился на нее с натянутой ухмылкой. Следующей ее мыслью было бежать. Поехавший. Она, наверное, сказала ему что-то, всего несколько слов. Не из заботы, а инстинктивно. Отталкивать его или сразу отвергать могло быть опасно. «Прости. Мне нужно идти». Скорее всего, что-то такое. Сердце Мио колотилось. Уйдя от новенького, она заметила, как сильно разволновалась. Мгновение спустя чувство стало понятнее — ей было страшно. На нее нахлынули жалость к себе и стыд. Мио вспомнила слова Ханаки и Сахо за обедом. «Всех парней вокруг себя собрала». Сталкер, угрюмый, любовь с первого взгляда. Будь мила с ним, и он будет еще более одержим… Мио уже проходила через нечто похожее. Она общалась с одним парнем, который был совсем не в ее вкусе. Изгой класса, непопулярный. Ее обычные забота и внимание привели к тому, что он влюбился. Поэтому-то Мио понимала смысл за фразой Сахо, что она собрала вокруг себя всех. Это никакой не комплимент, а проявление разочарования. Мио всегда добра именно к таким парням. Ее популярность признавали, и хотя она знала, что это вовсе не похвала, но слышать это отчасти ей нравилось. Из-за этого Мио чувствовала себя плохо и постоянно жалела, что продолжает заботиться о других, и все из-за подобных инцидентов. Меня занесло, совсем ни о чем не думала. Снова. Канамэ Шираиши — ненормальный. Нормальный человек в той ситуации не спросит то, что спросил он. Но именно она дала шанс этому ненормальному. Можно же было отложить экскурсию на другой день, пусть с этим бы разбирался замстароста — парень. Вот только могла ли Мио с уверенностью сказать, что вовсе не хотела, чтобы новенький, который не от мира сего, хорошо подумал о ней? Нет, ей не хотелось влюблять его в себя. Совсем. Но всегда так поступала. И это всегда заканчивалось одним и тем же. — Харано, ты? Мио встревоженно выпрямилась. Она думала, что одна тут, но кто-то сидел в углу кабинета. У клуба легкой атлетики раздевалки для парней и девушек разные, однако здесь было универсальное место сбора для всех. Она посчитала, что к этому времени все уже будут на площадке. Когда Мио увидела того, кто встал, то с облегчением выдохнула. — Канбара-семпай… — Фух, вздремнул так вздремнул. Прости, я мало спал прошлой ночью. Сказал им, что хочу пять минут полежать с закрытыми глазами перед тренировкой. Меня бросили? Он лениво потянулся. Итта Канбара был семпаем Мио — член клуба легкой атлетики из старшего класса. Он, как и Мио, специализировался на прыжках в длину. Частые тренировки вместе сделали его одним из немногих третьегодок в клубе, с кем она сблизилась. Он закатал рукав куртки и посмотрел на часы. — Вот черт. Другие подумают, что я прогулял. Тагава еще взбесится, — проворчал он. И как-то много позитива слышалось в его тоне. Небрежное упоминание клубного наставника стало именно той ноткой легкомыслия, которая нужна была Мио в этот самый миг. — Что у тебя стряслось? — спросил он. — Э? — выпалила Мио. Вопрос стал для нее неожиданностью. — Ты же прилежная ученица. Никогда так не опаздывала. Это больше подходит нам, плохим ученикам. — Ох, давай без… — Мио хотела было возразить против типичной похвалы, но одернула себя. Ей казалось, что сейчас расплачется. Вспомнится разговор с тем переведенным учеником. Взгляд Канбары изменился, сонливость сменилась на тревожную серьезность. — Нет, правда, что у тебя стряслось? Канбара не был особо высоким, но выглядел он хорошо. Под таким ясным, пристальным взглядом Мио вдруг подумала, что семпай симпатичный — насколько бы неуместной ни была эта мысль в нынешней ситуации. Глаза с видимым двойным веком, кожа загорелая, но чистая, без изъянов. Мио не успела опомниться, как начала рассказывать. Про переведенного ученика, который пришел сегодня. Про то, как она дважды ловила его взгляд на себе, и как он попросился к ней в дом. По ее спине пробежал холодок, когда она облекла все это в слова. Канбара выглядел напряженнее некуда. Он подался вперед. — Звучит безумно. — Это и есть безумно, — согласилась Мио. Она не стала все держать в себе, и это помогло ей сбавить обороты. На ее лице появился намек на улыбку. Что странно для того, кто настолько переживает. — Не знаю, может, я чем-то вызвала недопонимание… — спокойно рассуждала она. Ведь это в самом деле было безумие. Дело не только в новом ученике, Канамэ Шираиши. Ее полет мыслей тоже безумен. Это стало событием. Кусочком доказательства. На это можно указывать, чтобы хвастаться популярностью у парней. Мио не могла не признать, что даже немного рада произошедшему, и это усугубляло чувство вины. Канбара быстро покачал головой. — Нет, ты тут не виновата. Его горячность очень воодушевляла. Он прошептал: — Интересно, можем ли мы что-нибудь сделать с ним? Семпай сел на стол и скрестил ноги. — У парня, кажется, не все дома. Он будто не понимает, как нормально общаться с людьми. — Ну, наверное… — Да точно. Вот кто подумает, что он сказал что-то крутое? Такая уверенность от другого человека вселяла спокойствие. — Может, он и влюбился в тебя, но это уже перебор. — По-твоему, дело только в этом? Что я ему нравлюсь? — спросила Мио. — А почему нет? Увлечение есть увлечение. Я понимаю. Ты красивая и милая. Теперь Мио лишилась дара речи по другой причине. Впервые в жизни парень назвал ее милой. Прямо в лицо. А еще он был старше. Мио уже восхищалась Канбара-семпаем. — Как бы там ни было, если это повторится или он сделает что-то похуже, сразу иди ко мне, — сменил тему Канбара. Мио не знала, из-за того ли, что понял, как сильно его слова потрясли ее. — Еще поговори с друзьями в классе и ни в коем случае не оставайся с ним наедине. — Хорошая идея… — ответила Мио, стараясь унять разбушевавшиеся чувства. — Я волнуюсь за тебя. Канбара, может, и не имел в виду ничего серьезного, но от его слов сердце Мио затрепетало. *** На следующий день Мио боялась идти в школу. Одна мысль о том, чтобы вернуться в тот же класс, что и новый ученик, отнимала силы. После утренней тренировки клуба легкой атлетики она пошла в класс. Канамэ Шираиши еще не было. — Утречка. Через минуту пришла Ханака, закончив свою тренировку в волейбольном клубе. Очень жаль, что Сахо пока не было. Мио хотела поговорить о случившемся вчера. Это касалось и странного переведенного ученика, и разговора с Канбарой. Со знакомства с ним в прошлом году Мио довольно много обсуждала его с подругами. Можно сказать, ее интерес к парню не утихал. Сахо всегда приходила в самый последний момент, и сегодняшний день исключением не стал. Она вошла в класс со звонком, сонная, с полуопущенными веками. Мио не выдался шанс поболтать с подругами на утренних уроках. Парта Канамэ Шираиши пустовала. Всего мгновение в ней теплилась надежда, что сегодня его не будет, однако новенький вошел сразу после звонка. На нем снова была темно-синяя рубашка, а не школьная форма. Желания не опоздать или спешки не видно: он шел медленно и неуверенно. Прошел до своего места молча. Несколько человек неподалеку поздоровались с ним, но Мио не услышала ответа. Кивнул, наверное, только и всего. Своей медленной, шатающейся походкой он походил на зомби, возможно, из-за высокого роста. Мио вспомнила, что вчера он не обедал, и от этого ей стало еще более жутко. Плохо. После случившегося Мио начали тревожить мелочи в Шираиши, на которые раньше она не обращала внимания, например, телосложение и походка. Она боролась с желанием обернуться и посмотреть в его сторону. Чувствовала на себе взгляд Шираиши, но списывала это ощущение на воображение. И до самого обеда, когда появилась возможность поговорить с Ханакой и Сахо, ей казалось, что за ней наблюдают. Может ли пристальный взгляд физически давить? В правой стороне шеи она чувствовала боль и нажим. Ее тело все напряглось. *** Канамэ Шираиши в обед исчез. Он и сегодня не собирался есть? Что же, сейчас его нет. Точно нет. Убедившись в этом для верности, Мио наконец заговорила с подругами. — Послушайте… Когда она дошла до момента, когда новенький попросился к ней домой, Ханака и Сахо умолкли. А до этого улыбались и дразнили: «О-о-о, таки влюбился в тебя? Мы ведь предупреждали!». От их веселья не осталось и следа. Ханака украдкой глянула на парту Шираиши, все еще пустующую, затем снова повернулась к Мио. — Безумие. Это слово использовали все, и Мио была с ним согласна. Только оно подходило сюда. Ханака и Сахо понизили голоса. Они и так говорили тихо, но теперь словно прижались друг к дружке лбами, чтобы посекретничать. — Ну не знаю, такое чувство, будто Шираиши не просто угрюмый одиночка. Что-то с ним не так. Он чокнутый. — Ага… Мио была в растерянности. Подруги нахмурились, когда она рассказала, что чувствовала на себе его взгляд этим утром. — Но ты вчера как, нормально вернулась домой? Он не пошел следом? — Не думаю… Я объяснила ситуацию семпаю из клуба по легкой атлетике, и он проводил меня. С недавних пор стало ясно, что Мио, когда упоминает старшеклассника из клуба по легкой атлетике, говорит про Канбару, хотя имени его не произносит. Новый поворот в истории заставил лица Ханаки и Сахо вытянуться. — Что-о-о-о?! — воскликнули они. — Прям до дома? Ох ты ж! Ты когда стала такой смелой? — Просто так получилось. Я зашла в клубный класс, а там уже был семпай. Я рассказала ему обо всем, потому что была напугана, а он искренне забеспокоился. Мио не верила, что Шираиши будет преследовать ее до дома, однако расчувствовалась, когда увидела ждущего у школьных ворот Канбару после тренировки. — Что? Все нормально! Это так необходимо? — расспрашивала она вопреки трепету внутри. Канбара нахмурился и ответил: — После всего того, что ты рассказала, я не могу позволить тебе идти домой в одиночку. Затем он взял школьную сумку прямо из ее рук. Сердце Мио в любую секунду могло остановиться от сильнейших волнения и радости. Вот бы у меня был парень вроде него, подумала она. — Что-о-о-о-о?! — запищали ее подруги, едва не срываясь на визг. Сахо от восторга наклонилась вперед и потерла плечо Мио. — Я так рада за тебя! — Он бы провожал любого другого кохая с клуба, только если правда заботится о ней. Слушай, с новеньким вышло так себе, конечно, но это как… нет худа без добра? Стакан наполовину полон? Что-то вроде того. Может, твой семпай почувствовал, что у него появился соперник? Ты ему всегда нравилась! — Нет же, семпай просто беспокоился… Канбара был добр ко всем членам клуба. Наверное, он бы сделал то же самое и для остальных. Отчасти поэтому Мио тянуло к нему. — Хотя Шираиши тот еще повод для беспокойства… Как думаешь, он в самом деле влюбился в тебя с первого взгляда, даже когда вы едва-едва поговорили друг с другом? — Это, быть может, из-за того, что он никогда не говорил с девчонкой, совсем никогда. Крошечного намека на доброту для него достаточно, чтобы неправильно все понять. Ханака и Сахо продолжали болтать. — Но знаешь, — сказала Сахо, — я могу это понять. — Э? Ты о чем? — Ну, от любви такое чувство, будто теряешь контроль над собой. Эти слова стали неожиданностью. Сахо обычно ненавидела парней вроде Шираиши и ни шанса не упускала сказать об этом четко и ясно. Когда Мио не ответила, Сахо поспешно добавила: — Ты не подумай, мне жаль, что с тобой так получилось! Просто мысли вслух. Когда я влюбляюсь, то даже доверять себе не могу. Знаю, например, что не должна слать ему сообщение, а в итоге так перенервничаю, что шлю их одно за другим. И я делюсь с остальными своими любовными проблемами, хотя мне и говорят, что не хотят этого слышать. Признаю, что вела себя невыносимо со своим бывшим в прошлом году. Удивленные Мио и Ханака переглянулись. Они не догадывались, что Сахо, по-обыкновенному бесконечно романтичная, осознавала свои наклонности. — Ты не такая, как Шираиши, — настаивала Мио. Сахо буднично ухмыльнулась. — Ну, да, само собой. Я лишь указываю, что хоть и выгляжу сейчас спокойной, но превращаюсь в совсем другого человека, когда влюбляюсь. — Не знаю, твой нынешний парень, кажется, не промах, — отметила Ханака. — Да. Ведь мы очень любим друг друга! — воскликнула Сахо, подчеркнув слова полной любви улыбкой. — Мио, — позвал кто-то — одноклассница, зовут Янаи. Простодушная и прилежная ученица из литературного клуба, заплетает волосы в косы и носит очки. Она сидит рядом с Мио. Отключившись от обсуждения романтики Ханаки и Сахо, Мио спросила: — Что? Ты уже обедала? — М-м, да. В литературном клубе вместе с остальными… Но мне нужно кое-что сказать тебе. Мио отметила, что девушка была немного на взводе и выглядела растерянной. — Шираиши только что заговорил со мной в коридоре. — Янаи напряглась, когда произносила его имя. В ее глазах за очками читалась тревога, которую она попыталась унять, медленно моргая. — Он попросил… попросил меня поменяться местами. Потому что хочет сидеть рядом с тобой. По коже Мио тут же пробежали мурашки. У Ханаки и Сахо перехватило дыхание, они молча смотрели с широко раскрытыми глазами. Янаи стала выглядеть очень подавленной. — Я подумала, это была такая шутка, но решила все-таки рассказать тебе. Прости. Янаи быстро вышла из класса, чуть ли не бегом. Первым через оцепенение Мио прорвалась злость. Почему? Почему? Она повторяла этот вопрос про себя. Она не сделала ничего, чтобы заслужить такого рода внимание. Только вчера с ним познакомилась, и больше между ними ничего не было. Почему он так поступает? — Поверить не могу, — сказали Сахо и Ханака. Они положили руки на плечи подруги. — Ты как, Мио? — Он влюблен в тебя, но так же нельзя. «Он влюблен в тебя». От ответа Сахо по спине Мио пробежал мороз. Может, так оно и было для него. Но не для нее. Навязывание этих чувств казалось почти что насилием. — Это уже сексуальное домогательство, — сказала Ханака. У Мио перехватило дыхание от силы этих слов. Домогательство. Может, и правда, — безучастно подумала она. Только было чувство, что дело совершенно в другом. — Но это не сексуальное домогательство. Его поведение не связано с тем, что я девушка… — Разве? Ну тогда это какой-нибудь харассмент. Несоблюдение социальной дистанции — должно же у этого быть название, — ответила Ханака. Точно подмечено. Что-то тут происходит. Шираиши требовал и обижал Мио, судя по всему, не осознавая, что поступает неправильно. Это ненормальное поведение. — Давайте поставим его на место, — предложила Ханака. Мио была на грани слез, и когда она подняла взгляд, ее подруга продолжила: — Мы подойдем к новенькому и скажем: «Ты что творишь? Неважно, нравится тебе Мио или нет, ты ей не нравишься». — Я не… знаю, если это… — отозвалась та отчасти невольно. — Почему нет-то? — спросила Ханака с прищуренным одним глазом. — Если не хочешь идти лично, мы сами все сделаем за тебя. — Спасибо. Но… Больше всего Мио не желала усугублять ситуацию. Высказать ему то, что было у нее на уме, значило объявить неприязнь. Будет лучше, если получится закрыть глаза на проблему, пока она не уйдет. — Боюсь, от одних слов может стать только хуже. — Ага, вот тут я соглашусь с тобой, — добавила Сахо, пытаясь успокоить возмутившуюся Ханаку. — Такое чувство, будто если дать ему внимание, то это лишь подольет масла в огонь. Наверное, не реагировать будет лучшим ответом. — Ой ли? А ты не будешь чувствовать себя плохо, если промолчишь, а он все равно не остановится? — Ханака, тише, — призвала Сахо, подавшись вперед. Ее взгляд устремился на дверной проем. Мио зажала рот вместе с подругами. Шираиши вернулся в класс. Видимо, сегодня решил уйти на обед. Он подошел к своей парте. Мио старалась не смотреть на него. Если поймает на себе его взгляд, быть может, в этот раз все-таки закричит. Сахо и Ханака, скорее всего, наблюдали дольше, чем позволяла себе Мио. Они молчали, то есть, вероятно, он не смотрел. Сердце Мио колотилось. Ей было спокойнее, потому как Шираиши не пялился. Однако после его просьбы к Янаи сложно поверить, что он больше ничего не сделает. Если только он не взялся серьезно морочить ей голову. — Как думаете, Янаи отказала ему?.. — спросила Сахо. — Э? Сахо говорила нерешительно. — Она сказала, что новенький попросил поменяться с ней местами, но какой был ответ? Уверена, что отказала. Сахо права, подумала Мио. Ответа Янаи она так и не услышала. — Схожу-ка спрошу… Все в порядке. Все будет в порядке. Но беспокойство в груди Мио не унималось. Аппетит у нее пропал, и она убрала свое бэнто и поспешила в коридор, чтобы найти Янаи. *** — Как твое сегодня, нормально? Мио только-только подготовила песок перед попыткой прыжка в длину на внеклассной тренировке, когда кто-то подошел к ней сзади. Она хотела побыть одной и сидела на четвереньках с граблями в руках. Обернувшись, она увидела Канбару в спортивном костюме и почувствовала облегчение. Постукивания носком кроссовок о землю, два раза одной ногой, два — другой, вращательные движения руками для разогрева. Такое мирное и успокаивающее зрелище. — Канбара-семпай… — Я волновался за тебя с тех пор, как проводил до дома. Мио точно знала: на них отвлеклись несколько девушек с третьего года, говорившие с первогодками неподалеку. Канбара привлекателен, умен и атлетичен, потому нравился девушкам и со своей параллели. Впрочем, легко догадаться, что нравился он всем в клубе легкой атлетики. Мио помотала головой. — Со мной все хорошо. Спасибо за вчера. — Ты говори, если понадобится помощь. Так-то я старшеклассник, может, хотя бы это убедит того парня отступить. Что бы ни говорил Канбара, все было сладким искушением. Мио очень хотелось рассказать о случившемся сегодня, но сейчас их слушали третьегодки. — Я в порядке, — повторила она. Мио нашла Янаи и убедилась, что соседка не согласилась поменяться местами. Однако ее отказ обосновывался лишь правилами. «Не одни ученики решают, где сидеть», — сказала она. Другими словами, Янаи не упрекала просьбу Шираиши за ненормальность. Мио это немного расстроило, хотя ей ли жаловаться. Никто прямо не отвергал его. Мио даже попросила подруг не враждовать с ним, потому что не хотела сделать хуже. — Точно? Тогда ладно, — ответил Канбара, в тоне все еще слышалось беспокойство. Выражение его лица твердило Мио согласиться на предложение, но она стояла на своем. Тренировка прошла как обычно, а уже после в раздевалке Мио услышала перешептывания о ней за спиной. — …говорит, до дома проводил… Она быстро переоделась, сделав вид, что ничего не знает, и, как принято, попрощалась. Старшие девушки явно хотели что-то сказать, но Мио ушла до всяких расспросов. — Ох, хорошо, что ты еще здесь, Харано, — произнес Канбара, прильнувший к стене коридора в самом конце. Мио гадала, отвечать или нет, и тогда он достал свой телефон. — Давай обменяемся контактами в LINE. Канбара нажал на кнопку, которая выводила QR-код для добавления в друзья, и показал экран. Сердце Мио пропустило удар. — Напиши мне, если что-нибудь случится. Пока. Канбара собрался уйти, и Мио громко поблагодарила его. Затем он обернулся. — Короткая прическа тебе идет, Харано. — Э? — И очень приятно слышать твой ясный голос, когда ты здороваешься, прощаешься или говоришь спасибо. Тело Мио стало невесомым, к ее щекам подступил румянец. Канбара пошел дальше. — С-спасибо, — сбивчиво проговорила она от необъятного счастья. Канбара махнул рукой, не оборачиваясь. Обмен контактами в LINE? Будто снится сон. Мио прижала телефон к груди. Хорошо, что это произошло не на глазах девушек с третьего года из клуба. *** Мио села на автобус у старшей школы и сошла на седьмой остановке. Примерно десять минут ходьбы отделяло ее от дома — двухэтажного дома с бамбуковой рощей позади. Это был семейный дом отца, там же проживала и бабушка. Дедушка скончался. Всего в доме жили пятеро: бабушка, мама, папа, Мио и ее младший брат. Одна-единственная поездка на автобусе между школой и домом стала для Мио частью особого шарма академии Мицуминэ. Однако короткой эту поездку не назовешь. Лишь Мио среди детей этого района посещала академию. Она почти не пересекалась с учениками своей школы в окрестностях. После тренировки клуба начало вечереть, в осеннем небе взошла бледная луна. Мио нравилась эта горестная пора года, когда лето уступало осени. В последние годы появилось много жилых зданий, но тут и там район все еще усеивали поля, и мягкий, тихий пейзаж помогал унять эмоции дня. Для Мио это зрелище было привычным с детства. Именно это и делало прогулку с Канбарой-семпаем настолько трепетной. Она настаивала, что достаточно будет провести до автобусной остановки, и тогда он спросил: «Почему? Раз взялся провожать, то провожу до дома». Мио гуляла по району, где родилась и выросла, вместе с тем, в кого влюблена. Он шел рядом. Само слово «влюблена» говорило само за себя: ее чувства окрепли со вчерашнего дня. Она надеялась, что кто-нибудь увидит их вместе. Ее наполняло щекочущей гордостью при мысли о том, что какая-нибудь женщина из местных посмотрит на них и подумает, что это гуляет влюбленная парочка. А чтобы еще и родная семья увидела — даже мечтать о таком чересчур, к тому же она понятия не имела, как отреагирует отец. А если бы ее брат Шизуку увидел их и спросил: «Твой парень, сестренка?», она бы ответила: «Только никому не говори». Да уж… Воображение Мио взяло верх, вызывая в девушке смесь ликования и стыда. Сахо, Ханака и Мио. Привычная компания. Сахо постоянно с кем-то в отношениях, а Ханака говорит, что у нее был парень в средней школе. Мио единственная, кто никогда ни с кем не встречалась. Она не знала, как оно должно быть. Так ли начинались отношения? Он назвал ее милой. Проводил до дома. Они обменялись контактами в LINE. Явно сближались. Если бы это происходило в какой-нибудь романтической игре, то она уже выбрала его рут, правильно? Самовлюбленно ли надеяться на это? Луна висела в бледном небе, где смешивались синева вечера и ночи, а Мио шла под ним и мечтала. Вскоре она добралась до парадного входа своего дома. Кто-то вышел из бамбуковой рощи позади дома. На беглый взгляд — высокий ученик. И тут Мио сообразила. Ученик. Она ни разу не видела тут ребят из своей школы. Парень в форме шел через мрак. Знакомая рубашка с поднятым воротником. Та самая, что отличалась от школьной формы других в классе. Переведенный ученик. Канамэ Шираиши. — А. Он заметил Мио. По непонятной причине его ворчание прозвучало как: «Ох, черт». Она так старалась избегать новенького в школе, а теперь он просто взял и вышел из-за ее дома. Несмотря на решимость закричать, если Шираиши еще раз что-нибудь выкинет, Мио, как ни странно, затихла. Глаза широко раскрыты, рот наполовину разинут. Она хотела что-нибудь сказать — она в этом нуждалась, — но слов не находила. Слишком была потрясена. Выражение лица Шираиши так и не изменилось. Да говори уже, подумала Мио, но он молчал. Не отворачивался от стыда, не паниковал, вообще не реагировал. Как будто у него не было эмоций. — Что… ты делаешь? — Голос Мио дрожал. Первой заговорила она. — Что ты здесь делаешь? Это же мой дом. Ей пришлось промолчать об этом. Заверещала внутренняя тревога, говорившая не раскрывать хоть что-нибудь о себе. В ее сознании воцарилось замешательство. Откуда он знает мой адрес? Школа не распространяет домашние адреса учеников. Как он узнал? Следовал за нами? Таился за нашими спинами? И это когда я вчера шла домой с Канбарой-семпаем, гордая и счастливая?.. Взгляд Шираиши был жутким. Это было его решение прийти сюда, это все из-за него, и при этом он выглядел недовольным. Он лениво смотрел на Мио. — Мне было интересно, в каком месте ты живешь. И вот тогда она закричала. Но не во всю глотку. Крик вышел тонким и слабым, как пронзительный свист пущенного пара. Ее охватил тот же страх, что и вчера, когда он попросился к ней домой. Та же чуждость, та же жуть. Только в этот раз все намного-намного хуже. Это же мой дом. Мы стоим прямо напротив него. Шираиши уставился на Мио. Уголки его губ поднялись, обнажая заостренные зубы. Он улыбается, подумала Мио и наконец смогла пошевелиться. Она бросилась в передний двор, устремившись прямо в дом. — Мам! Мам! Она пробежала через дверь и спешно заперла ее. На отчаянные вопли мать не отзывалась. — Ма-а-а-а-а-ам! — кричала Мио, пока не показалась голова брата Шизуку. — Угомонись уже. — На нем была форма первого года средней школы. — Мама ушла в магазин, — пояснил он. — Шизуку… Хмурость на его лице сменилась потрясением, когда он увидел сестру. В руке у него была графическая новелла. Он читал комикс. — Что?.. — спросила она в ответ на его взгляд. — Ты вся бледная, сестренка. Мио знала. По ее рукам побежали мурашки. Ей было страшно, жутко. Охваченная отчаянием, она чувствовала себя под вниманием чего-то непостижимого. Как можно быть настолько одержимым ею, когда они познакомились всего день назад? Это неправильно. — Меня преследует… кто-то стремный, — выдавила из себя Мио. — Что?! — Шизуку бросился к двери и выскочил наружу. Она не успела остановить его. — Шизуку, нет! Мио не хотела противостоять Шираиши или рассказывать ему про брата. Не хотела, чтобы новенький видел ее семью. Однако заставить себя выйти за Шизуку не могла. Настолько ужасающей была мысль снова столкнуться с Шираиши. Шизуку вернулся очень быстро. — Там никого нет. — О, — слабо пробормотала Мио. Шизуку смотрел на сестру с беспокойством. — Ты в порядке, сестренка? — В порядке… Нет, не в порядке. Совсем не в порядке. Но она сказала другое. Мио так сильно испугалась, что к глазам подступили слезы, которые она смахнула незаметно для Шизуку. Новая волна страха накатила на нее уже в своей комнате, но вместе с этим пришло колоссальное облегчение. Ей удалось благополучно вернуться. Пронесло. Мио осторожно подошла к окну и отодвинула штору, чтобы украдкой посмотреть вниз. На дороге перед домом Шираиши не было, насколько она видела. Но включать свет в комнате ей все еще было слишком боязно. Если бы не добавленный контакт Канбары-семпая в LINE, она бы расплакалась перед Шизуку или родителями, чтобы помогли. Вместо этого нашла его имя в списке, затем написала: «Это Мио Харано. Ты сейчас не занят?». Она стиснула телефон и опустила голову в ожидании его ответа. Слезы подступали вновь. Как же она устала от всего этого. Внезапно появилось желание зареветь, точно истерящий ребенок. Темная комната расцвела в бледном свете. Телефон Мио завибрировал. Ей не написали, а звонили. Мио глубоко вздохнула. — Что случилось, Харано? — Семпай… Она должна была подумать, с чего начать. А теперь, стоило услышать его голос, как у нее перехватило дыхание. Слезы полились из глаз. — Семпай, пожалуйста, помоги, — взмолилась она. — Конечно. В чем дело? Он пытался успокоить девушку. Всхлипы не вызвали у него паники. Спокойный и решительный тон. *** Такого поворота я никак не ожидала… Канбара собирался каждый день провожать Мио до дома после школы. В этот раз она не отказалась от предложения. Ей больше не хватало сил на это. После тренировки Канбара стоял в коридоре и ждал, пока она переоденется. Старших девушек это поразило, поэтому они спросили, что он делает. Мио не успела ответить, потому как Канбара радостно сказал: — Ну, мне что, обязательно вслух об этом говорить? Мы встречаемся, очевидно ведь. Мио чуть не поперхнулась от изумления. Ей казалось, что сердце так и остановится. Оцепенели и другие девушки. А Канбара пошел, вот так просто. Мио пришлось поспешить за ним. Она повернулась к застывшим старшеклассницам и извиняюще поклонилась. Было неловко, и хотя ей стало немного жаль их, чувствовала она себя превосходно. Догнав Канбару, Мио не смогла спросить у него о сказанном, поскольку он сразу предложил: — Хочешь перекусить? Двое поели в закусочной у школы. Вот бы это длилось вечно. Пусть это была всего лишь защита от преследователя, но Мио радовалась малейшей возможности сыграть роль возлюбленной. Она даже молила, чтобы в их небольшом спектакле размылась грань, и он стал реальностью. Мио решила полностью игнорировать Шираиши в школе. Конечно, ей очень не нравилось находиться с ним в одном классе, да что там, в одном здании. Новенький, впрочем, говорил с ней только наедине. Когда рядом кто-то был, он ни слова не произносил. Он наблюдал. Мио оставалась полна решимости не смотреть в его сторону, когда чувствовала на себе этот взгляд. Посмотреть — значит контактировать. Как бы ей ни было любопытно, она ни разу не обернулась проверить. По-видимому, Шираиши до сих пор не пришла новая форма. Мио это раздражало. Некий размытый силуэт с поднятым воротником на краю поля зрения — нет, она не смотрела — выделялся как белая ворона. Она старалась не думать, только он постоянно там был, словно в наказание. Но сделать новенький ничего не мог. Ханака и Сахо не оставляли ее совсем одну, поэтому и получалось игнорировать его. Или так она думала. На уроке математики Мио заметила кое-что неладное. Неправильность привлекает внимание. Мио опустила взгляд на свою парту, где глаз зацепился кое за что. Под тетрадью появилась незнакомая надпись. Академия Мицуминэ была частной школой для учеников, собирающихся поступать в высшие учебные заведения, и имела репутацию серьезной подготовительной школы. Столы обычно не портили, поскольку большинство учеников не бездельничали на уроках. Временами оставались отметки или каракули того, кто сидел за партой в прошлый раз, но это редкость. …нбарой? Виднелся лишь маленький фрагмент. Почерк был четким — написано карандашом, но в линиях и завитках букв проглядывалась безупречность, какая достигается кистью. Однако в этой равномерности также прослеживалось нечто жуткое, как будто запись сделали механическим путем. Важнее то, что написано это на парте Мио. Еще вчера ничего там не было. Она отодвинула тетрадь, чтобы прочесть всю надпись, а после ахнула. «Можешь не сближаться так сильно с Итта Канбарой?» Мио закрыла рот руками. Иначе бы еще раз завизжала. Она рухнула на парту. К счастью, не наделала шума. Невольно подняла голову и вот-вот посмотрела бы на Шираиши. Однако сдержалась, положила лоб обратно на стол и не двигалась. Мио хотелось вручить себе медаль. Дрожащими пальцами она достала ластик из пенала и принялась за работу. Ей нужно было стереть всю надпись. Эти красивые буквы, ровные и аккуратные чуть ли не до тошноты, непременно принадлежат Шираиши. Как его воспитывали-то, раз он вел себя настолько дико и неуважительно? Сложно поверить, что у него есть дом с родителями и другими членами семьи. Мио вспомнила, как Ханака упомянула «сексуальное домогательство». А также как сама сказала, что это не оно, и другие мысли из того разговора. Это домогательство по характеру не сексуальное, но конкретная форма у него точно была. Наверное, я не знаю правильного слова. Попытки указывать человеку не дружить с кем-то… Как называется издевательство одного над другим? Психологическое преследование? Мио терла ластиком стол, готовая расплакаться. Она терла и терла. Буквы исчезли, но она продолжала усиленно тереть чистую парту. Все это время остро ощущая на себе взгляд Шираиши. Ей было никак не избавиться от этого чувства. *** — Ты уже стерла? Уроки закончились. Все ученики, включая Шираиши, ушли, остались только Мио, Ханака и Сахо — они обсуждали надпись на парте. Услышав вопрос Ханаки, Мио кое-что осознала. Ее подруги пристально вглядывались в чистый стол. — Можно было бы показать учителям. — Да. А ведь точно… Только теперь до Мио дошло, что она избавилась от доказательств, которые бы убедили учителей и остальных учеников в ее версии. Даже ни разу не подумала об этом. Ей было тошно, и все же она проходила ластиком по столу снова и снова, пока не чувствовала тепло от трения. — Вы мне верите?.. — спросила Мио. — Мы — верим, конечно, — заверили ее подруги с обеспокоенным видом. — Но если издевательства дошли до такого, тебе правда нужно сообщить учителю или школе. Понадобятся доказательства, поэтому если он снова что-нибудь выкинет, не убирай следы, — добавила Ханака. — Ты права… Прости. — Ну ладно тебе, Ханака. Для Мио это очень тяжело, — сказала Сахо. Ее слова, несомненно, смягчили тон Ханаки. — Извини, я просто беспокоюсь за тебя… Тем не менее сегодня она была резковатой. — Хотя тебя это особо и не тревожит, Мио, — с явным раздражением произнесла Ханака. — Все говоришь, как тебе страшно, как не нравится происходящее, но рассказывать учителям ты не спешишь. Теперь ты встречаешься с семпаем, а раз появился парень, то можно, видимо, и смириться. — Это неправда! — воскликнула Мио. Ее удивило, что Ханака так думает. Поднялась новая волна беспокойства, только она не имела ничего общего с Шираиши. Я надоедаю Ханаке. — Извини, если создала такое впечатление, Ханака, — продолжила Мио. — Но я не встречаюсь с семпаем, и мне правда нужна ваша помощь. Я не принимаю все это как должное… Слова словами, но Мио сомневалась, что они прозвучали искренне, из-за чего начала переживать еще сильнее. У Ханаки добрый характер и есть развитое чувство правильного и неправильного, но еще она была упрямой. Если разозлю ее, мне нужно извиниться. Мне нужно извиниться, отчаянно повторяла про себя Мио. Ханака молчала, и Сахо явно ощущала себя не в своей тарелке, оказавшись меж двух огней. Пока Мио подыскивала нужные слова, чтобы выйти из неприятного положения, Ханака отвела взгляд. — Прости, — сказала она. — Я сорвалась на тебя, не знаю. Мне жаль. Наверное, я просто чувствую себя третьей лишней, ведь у вас двоих теперь есть парни. Прозвучало так, будто она говорила сама с собой. Ханака взяла сумку и, не смотря подругам в глаза, бросила: — Лучше пойду домой. Извините. Затем она пошла к выходу из класса. — Ты меня тоже извини, — тихо повторила Мио, но Ханака не ответила. Она надеялась, что просто осталась неуслышанной. Сердце кольнуло. Сахо выглядела расстроенной. Мио очень хотела, чтобы она не наговорила гадостей на ушедшую подругу. — Она миленькая. У нее появится парень, оглянуться не успеешь, — сказала Сахо, хотя той, о ком она говорила, здесь не было. — Ага, — согласилась Мио. В этот день Канбара отсутствовал на тренировке клуба легкой атлетики. Мио упала духом, но ей не у кого было спросить, почему он не пришел: боялась, что о ней подумают другие девушки. Все участники клуба, а не только группы по прыжкам в длину, казалось, держались от нее на расстоянии. Быть может, это было неизбежно, все-таки Канбара очень популярен. Мио чувствовала себя вынужденной сидеть на иголках. Ханака и Канбара ушли. Мио прошла через ворота школы, испуганная перспективой остаться одной, и тогда услышала голос. — Привет. Она подняла взгляд, а там — Канбара. Ей стало радостно, потому что семпай явно ждал ее. — Но тебя не было на тренировке. — Да, меня вызвали в учительскую для консультации. Тебе старшие не сказали? Я не смогла спросить, подумала Мио. — Кстати, Мио, я пока ждал тебя, увидел ту твою подругу. С длинными волосами. У нее покраснели уши, когда она услышала от Канбары обращение по имени. Он впервые так сделал. — Мы поссорились, — признала она. — Что? Быть не может! — Канбара с беспокойством взглянул на нее. — По чьей вине? — Моей, похоже. — М-м-м, — выдохнул Канбара, а затем обыденно сказал: — А, обойдется. Вы помиритесь уже совсем скоро. Я вижу, как ты и Ханака весело проводите время вместе. И с третьей тоже. Вы будто трио ами́га. — Ну не знаю… Канбара взял школьную сумку из рук Мио и пошел. Она поспешила за ним, ощущая, как к щекам подступил румянец. Он обращает на меня внимание. Он смотрит, чем я занимаюсь, и знает, с кем я дружу. *** Как и говорил Канбара, настроение Ханаки улучшилось уже на следующее утро. — Прости за вчерашнее. Я правда странно себя вела, — сказала она особенно ярким и радостным тоном. Мио чувствовала желание подруги оставить вчерашний день позади и снова быть в хороших отношениях, поэтому ответила: — Ты тоже меня прости. Сахо выдохнула с облегчением. — Шираиши вчера еще что-нибудь сделал? У тебя все в порядке? — Да… Мио была не в силах объяснить, что причина в старшекласснике, который снова проводил ее до дома. — Это хорошо. Но ты должна обо всем рассказать, если он опять возьмется за свое. Сегодня Ханака убрала волосы в хвост, и из-за этого ее образа с открытой шеей она выглядела старше. Мио размышляла, что, несмотря на один с ней возраст, Ханака была очень надежным и зрелым человеком, также как сильна ее любовь к подруге. — Но вот же посмешище выйдет, если новенький посчитает, что может соперничать с Канбарой-семпаем. Их же и рядом не поставишь. — Ханака. — Так это правда! Мио, лучше, наверное, не показывать, как тебе хорошо с ним. Канбара-семпай очень горяч, а еще он весьма преданный. Я тебе завидую. Ханака явно высмеивала Шираиши, но Мио была рада слышать веселье в голосе подруги. И отчего наличие общего врага так ободряло? Ханака и Сахо сияли. Улыбкой заразилась и Мио. — Правда? — спросила она. Ханака хмыкнула. Приятно слышать ее смех. Когда происходит что-то грустное, подобного рода жизнерадостность словно ветром сдувает. Однако когда получалось смеяться и чирикать о своем, Мио забывала обо всех проблемах. *** События неприятные и гадкие, но не настолько серьезные, чтобы она помнила о них даже тогда, когда ничего плохого не происходит. Позже Мио пожалела, что рассказывала обо всем этом подругам, точно делилась пикантными слухами. На перемене Ханака и Сахо ушли в учительскую по делам класса. Мио должна была пойти с ними. Вместо этого она расслабилась и поступила иначе, твердя себе, что перемена продлится всего-то десять минут. Мио возвращалась из уборной, когда он заговорил с ней. — Харано. Она запнулась и внезапно оцепенела. Канамэ Шираиши стоял на лестнице. На лестнице прямо напротив туалетов. В это время вокруг полно учеников. Поэтому-то она стала беспечной и поверила, что ничего не случится. — Это пос-сле-дне-е пре-ду-пре-жде-ни-е. Сначала она не поняла. Просто бессмысленные звуки. У Мио ушло несколько секунд, чтобы перевести этот шум в слова «последнее предупреждение». Он заговорил снова, пробиваясь через ее смятение. Больше не было той страшной улыбки. И его совершенно невыразительное лицо сделалось почти что нелепым. — Не дружи с Иттой Канбарой. *** Мио убежала. Так быстро она сбегала от кого-то в последний раз в детстве, когда играла в салки. Она вскочила по лестнице и в мгновение ока оказалась у класса 3-3 Канбары-семпая. — Канбара-семпай здесь? — спросила она парня возле двери, внезапно смутившись. Парень выглядел удивленным. Может, кохаи редко сюда поднимались. Тем не менее он повернулся в сторону класса и позвал: — Эй, Канбара! Семпай сонно развалился на парте. Он устало поднял голову, а когда заметил ее, весь засиял. — Мио! И тут же класс резко переменился. Девушки загудели и уставились на Мио. Это не осталось без внимания парней, и они тоже глядели с интересом. Впервые кто-то в школе зовет Мио по имени на глазах у остальных. Конечно же, он это сделал, потому что она была его «девушкой». После побега в поисках безопасности это теплое и радушное приветствие едва не довело ее до слез. Как же Мио было страшно. Очень страшно. — В чем дело? Канбара дошел до двери и пристально всмотрелся в ее лицо. — Семпай… Шираиши, он… Она даже подумать не могла вернуться в класс. Канбара помрачнел. — Чего? Мио продолжила: — Он только что начал разговаривать со мной. Я была одна на перемене, и он сказал что-то про последнее предупреждение. Что я не должна дружить с тобой… — Ты была одна? Мио кивнула. — Перемена длится всего десять минут, я собиралась лишь сходить в уборную. Выражение лица Канбары изменилось. Он посмотрел на часы над доской и прошептал с серьезным видом: — Сейчас начнется урок. Я выслушаю тебя после школы. Нас ждет важный разговор. — Хорошо. Мио не думала, что сможет вернуться в класс, где был Шираиши. Однако ей полегчало, стоило увидеть Канбару и поговорить с ним. Она допустила оплошность. Оставаться одной больше не вариант. Мио все-таки вернулась в класс — вовремя, как раз перед приходом учителя, преподающего следующий предмет. Тихо пройдя к своей парте, она снова почувствовала взгляды. Взгляды обеспокоенных Ханаки и Сахо. И еще один. Канамэ Шираиши уставился на нее. Она не поворачивалась, чтобы убедиться, но точно знала. Шираиши, скорее всего, понимал, что Мио пошла к семпаю. Такая у нее была догадка. Страшно донельзя, но именно благодаря семпаю она сдерживала новенького. Семпай знает, что ты делаешь. Это не сойдет тебе с рук, — думала Мио, стараясь изо всех сил игнорировать Шираиши. *** После школы Мио сразу вышла из класса и поспешила в коридор. Она хотела увидеться с Канбарой как можно скорее. Он стоял в коридоре у класса клуба легкой атлетики. Не заходил туда — значит, ждал ее. Мио ухмыльнулась, радуясь его беспокойству. — Канбара-сем… — Пойдем. — Э? Но у нас же тренировка. Он оттолкнулся от стены, схватил Мио за руку и повел от класса клуба. Отмахнулся от всех протестов и бросил через плечо: — Самый подходящий момент для тренировок, да? Нам надо поговорить о том, что происходит. — Я уже сказал старшим, — оборвал Канбара резко и раздраженно. Он собирался ругаться с Шираиши из беспокойства за Мио. А как ей поступить, если дойдет до прямого конфликта? Мысль об этом заставляла нервничать. Канбара укоризненно посмотрел на Мио. Ей было непривычно ощущать его руку. От этого она чувствовала себя неловко. — П-постой. Подожди немного. Мио не хотелось вынуждать его останавливаться из-за нее, но пропускать тренировку без предупреждения — плохая идея. Она высвободилась из хватки и зашла в класс клуба. Там сказала первогодке: — Мне нехорошо, так что сегодняшнюю тренировку я пропущу. Предупреди учителя и остальных, пожалуйста. — Ладно, предупрежу, — ответила ученица. Мио видела в ней любопытство насчет Канбары позади. А он сказал, что не придет? Ей не нравилось, как это выглядело, — будто они пропускали тренировку вместе. Пусть даже так оно и было на самом деле. Если они собирались работать в паре, то лучше отдаваться на все сто на тренировках и собраниях, чтобы участники клуба были ими довольны. Мио, с чувством вины оставляя клуб позади, взяла уличную обувь из шкафчиков у главного входа. Им с Канбарой придется пройти мимо поля, где тренировался клуб, и от этого болела душа. Она вся сжалась, стараясь казаться маленькой, и надеялась, что никто не увидит. Однако Канбара вел себя смелее. Он не стыдился, что оставляет остальных. Когда третьегодки заметили его и воскликнули: «А? Итта!», тот просто улыбнулся и махнул в ответ. — Ага! Он не пытался улучить момент и объясниться. Это признак его популярности: он мог просто расхаживать, и никто даже не поймет, что он прогуливает. Мио, однако, обращала внимание на многозначительные взгляды, которыми ее награждал каждый, кто заговаривал с Канбарой. Канамэ Шираиши смотрел на них откуда-нибудь? Он знал, что Мио и Канбара в последние несколько дней сблизились. А вдруг новенький попытается напасть на семпая или еще как-то напакостить? Канбара шел на шаг впереди Мио, молча. — Прости, что вынудила пропустить тренировку, семпай. Ответа сразу не последовало. Может, он уже не раз слышал это «прости». Прежде чем она успела сказать «мне очень жаль» или «извини меня»… — Послушай, — начал Канбара, когда они вышли за ворота школы, — а что происходит? — Э? — Я ведь говорил тебе не оставаться одной. По телефону. Мио несколько секунд не понимала, о чем он. Это было слишком внезапно. — Мне правда жаль, — поспешно извинилась она. Наконец до нее дошло, что Канбара злился на нее. — Я просила подруг помочь мне не оставаться одной утром, в обед и после уроков. Сегодня инцидент случился на перемене. Вокруг были другие ученики, вот я и подумала, что обойдется. — Но не обошлось, ведь так? — Да, ты прав. Мне… мне жаль, — повторила ошеломленная Мио. Ханака и Сахо предупреждали ее, но она и подумать не могла, что Канбара также будет недоволен. — Ты понимаешь, что сделала не так? Мио кивнула. — Да. — Расскажи. — Я решила, что могу остаться одна, хотя ты и беспокоился обо мне. Канбара вздохнул. Протяжно и тяжело. От его хриплого дыхания у Мио замерло сердце. Не хочу надоесть ему. — Ты ведь не задумываешься всерьез о защите себя, правда? — сказал он. — Мне каждый раз приходит в голову эта мысль, когда ты объясняешься. Если тебя это действительно заботит, ты бы отвергла того парня и напрочь игнорировала его. Зачем ты говоришь с ним? — Н-но… — замялась Мио. Я же не говорила. — Он просто пришел и заговорил со мной. Я ни слова ему не сказала. — Ладно, а почему ты вообще позволяешь ему говорить? Игнорируй, просто беги в ту же секунду. Я говорю тебе это раз за разом. Разве? Мио отчаянно вспоминала. После каждого столкновения с Шираиши семпай всегда выслушивал ее. Когда он говорил «ты в порядке?» или «я волнуюсь», она успокаивалась и чувствовала себя в безопасности. Может, он также и предупреждал. Только Мио не помнила таких четких указаний. Канбара вздохнул. — Вот этим он и пользуется. — Э?.. — Ты такая добрая. Наверняка не говорила ему, что тебе не нравится, как он себя ведет. Ты же не бессердечная. Староста класса, ответственная. Не можешь выйти за образ прилежной ученицы. Казалось, Канбара говорит это ради блага Мио. Обо всем этом она уже сама задумывалась. Выражение лица семпая изменилось. Он сощурился, вгляделся внимательнее. — Это не положительные стороны, — холодно отрезал он. — Вся та чепуха, которую ты делаешь лишь затем, чтобы остальные воспринимали тебя доброй, является слабостью. И этим пользуются. Тебе придется измениться. Ее сердце застучало быстрее. Если вчера оно забилось сильнее от близости к Канбаре, то сейчас — от паники и волнения. Мне нужно извиниться, подумала она. Он зол. Мио не хотела слушать ничего из этого. Она лучше кого бы то ни было знала, насколько безвольна, и что не может высказаться, когда что-то беспокоит ее. Таков недостаток ее характера, и с ним она была хорошо знакома. Казалось, Канбара вырвал эту сторону Мио, чтобы ткнуть в нее носом. Ей стало стыдно. Канбара пошел дальше — к автобусной остановке. Мио желала исчезнуть, и все же кое-как выдавила из себя: — М-м, семпай, не нужно сегодня провожать меня до дома. Он уставился на нее. Она опустила взгляд. — Мне правда очень жаль. Теперь я сама о себе позабочусь — Все это происходит потому, что ты не заботишься о себе. А, подумала Мио. Она заглянула в холодный взгляд Канбары. — С чего ты вдруг принимаешь решение? — сказал он. — Что, стало неловко от небольшой выволочки, и теперь собираешься закрыться от меня? Мио, это одна из твоих плохих черт. — Я не имела в виду ничего такого, — возразила она. Ведь совсем не думала, что закрывается от него. — Просто не хочу быть бременем для тебя. — Бременем ты будешь только в одном случае: если уйдешь в одиночку, чтобы новенький мог поизмываться. Ты всегда думаешь только о самом простом варианте, который не выставит тебя в плохом свете. Перестань следовать первому порыву в любой ситуации. Мио не ответила. Канбара прав. Если она останется одна, Шираиши придет ей докучать. Именно по этой причине она обратилась к Канбаре за помощью. Остаться одной значит сделать шаг назад. — Я провожу тебя до дома, — настаивал Канбара. Его решение казалось окончательным, что бы там ни чувствовала Мио. — Ведь я беспокоюсь о тебе, — добавил он. Они забрались на автобус и сели рядом друг с другом, а Мио до сих пор не сказала ни слова. Канбара прав, конечно же. Мио надоела сама себе. Одной ей ни за что не разобраться. Что она сделает, если Шираиши снова к ней придет? Ей было очень страшно. Сталкиваясь с чем-то ужасным, Мио всякий раз без промедлений шла к подругам и семпаю и выливала душещипательную историю. Она понимала, как это выглядит: будто нарочно пользовалась ситуацией, чтобы обратить на себя внимание. Обвинение Канбары в неискренних попытках защитить себя оставило глубокий след. — Мио, — произнес Канбара. Она перевела взгляд. Он искал что-то в телефоне. Несколько мгновений спустя он сказал: — Вот. И показал ей экран. Там была ветка сообщений в LINE. «Делай что угодно, только не оставайся одна. Невозможно предсказать, что он еще может натворить». «Точно. Спасибо за заботу, семпай». Эта вчерашняя переписка. Тем не менее Мио не знала, зачем он показывал ее. — Я так понимаю, ты не воспринимаешь это всерьез. — Канбара уставился на нее — впился глазами. — Когда отправляешь подобное сообщение, думай о нем, как о подписанном контракте. Я говорил не оставаться одной, но ты не послушала. Что прикажешь мне делать? Я могу дать все советы и предостережения на свете, но если не будешь слушаться, то больше ни с чем помочь не смогу. Ты нарушила контракт между нами. Понимаешь? — Да… Мио потряхивало в автобусе. Она растерялась, удивленная продолжению разговора. Он даже пролистал прошлые сообщения. Слова «спасибо за заботу, семпай» казались такими далекими. Во время вчерашней переписки Мио представить себе не могла, чем все обернется. Видимо, вот что он имел в виду, когда говорил, что она не воспринимает ситуацию всерьез. — Прости. Откровенно говоря, Мио уже не знала, за что извиняется. Канбара, кажется, уловил это и спросил: — Ты понимаешь, что сделала не так? Я не хочу это обсуждать. Но говорю из беспокойства, потому что не хочу, чтобы тебе угрожала опасность. Мио продолжала извиняться и молилась, чтобы автобус приехал к ее остановке как можно скорее. Она собиралась сказать Канбаре, что не нужно идти прямо до дома, но потом поняла: не вариант. Шираиши знал ее адрес. Она видела новенького возле своего дома. Канбара прав. Мио и не догадывалась, насколько была глупой. Именно это его и разочаровало. Мио стало грустно. Сойдя на остановке, она шла плечом к плечу с Канбарой к дому. Он еще злился. Голоса не поднимал, однако отчитывал, пусть и мягко. Перед домом Канбара перестал говорить и уставился на бамбуковую рощу. — Семпай? — Раз это переросло в такую проблему, думаю, ты должна рассказать семье о переведенном ученике. — Что?! — Ну чего ты пугаешься? — Канбара снова выглядел разочарованным. — Разве это не первое, что нужно было сделать? Он пришел к твоему дому. У тебя ведь есть родители, бабушка, а еще брат, Шизуку. Расскажи семье, чтобы они смогли защитить тебя в случае чего. — Но я пока не могу рассказать родителям… Он ведь не сделал мне ничего поистине плохого. — В смысле «пока»? — потребовал объяснения Канбара. Мио не находила слов. — Твое «пока» значит, что дойдет до того, что рассказать придется, и ты это сама понимаешь? Но намерена игнорировать, пока не станет еще хуже. А если ты не хочешь видеть в этом серьезную проблему и предпочитаешь не раздувать шумиху, то зачем вообще просить меня помочь? Я настолько мало значу для тебя? — Я не… — Ты не заглядывала так далеко? Что я тебе говорил? Перестань озвучивать первую мысль, которая приходит в голову. Он прав, конечно же. Абсолютно прав. — И еще, — добавил он с отвращением. Мио дрожала, с тревогой ожидая, что он может сказать. Канбара указал подбородком на дом. — Что у вас за бамбуковая роща такая? — Э?.. Разум Мио опустел на мгновение, силясь понять вопрос. — Есть в ней что-то жуткое, а что — не знаю. — Жуткое?.. Поднялся ветер, зашелестел бамбук. Эта роща существовала еще до дедушки. Для Мио вид на нее был обыденным и успокаивающим с детства. Канбара заговорил об этом ни с того ни с сего. Впервые Мио показалось, что что-то не так. Хотя она не успела ответить, потому как Канбара пробормотал: — Впрочем, ладно. Я пошел. До дома проводил. Не оставайся одна, несмотря ни на что. Не выходи наружу. Ты не знаешь, что может случиться. — Я поняла. — Да? Точно поняла? Он говорил как ее мама. Или учитель. Именно так — немного цинично, с горечью — взрослый вразумляет ребенка, когда прекрасно знает, что он все равно по-настоящему не поймет его. — И тебе надо бы постричься покороче, Мио. — Надо бы?.. — Да. Как по мне, короткая прическа тебе очень идет. А сейчас твои волосы уже скрывают шею, мне это не нравится. Можешь сделать их немного короче? Мио ошеломила столь внезапная смена темы. Он часто такое говорит? Не отойдя от потрясения, она ответила уклончиво и перешла к благодарности. — Спасибо, что проводил. — Пустяки. Не такое уж и большое дело, — отозвался Канбара и повернулся. И хотя он нравился ей, все-таки с этим пришло облегчение: наконец-то она свободна на сегодня. Тогда-то семпай бросил напоследок: — Да и твоя благодарность — пустой звук. У Мио онемели ноги, оцепенело тело. Канбара не обернулся и не видел, что она стояла недвижимо. Мио провожала его взглядом, пока не перестала видеть. Затем опустила голову и прошептала, точно робот: — Спасибо. Нет, она не хотела, чтобы семпай остался, просто ей было страшно. Казалось, Канбара разозлится на Мио, если обернется, а ее не будет. Словно обругает, если Мио убежит в дом. Она подождала немного после того, как Канбара исчез из виду. В конце концов ей захотелось расплакаться, поэтому, мысленно отсчитав несколько секунд, она развернулась и пошла в дом, а потом стремительно ринулась через парадную дверь. «Да и твоя благодарность — пустой звук». Его последние слова продолжали звучать в голове. — Ох! Что случилось, сестренка? — спросил Шизуку. Мио помчалась в гостиную и уткнулась лицом в подушку на диване. — Отстань, — сказала она, борясь с собственными мыслями. В ее голове был полный беспорядок. Среди этого хаоса она вдруг вспомнила. «…а еще брат, Шизуку». Разве я говорила Канбаре-семпаю о брате? Говорила, как его зовут? *** — У тебя бледный вид, — отметила явно обеспокоенная Сахо на следующий день. Обеденная перемена. Мио открыла бэнто, которое взяла из дома, но аппетита особо не было, поэтому поела она совсем чуть-чуть. Это не прошло мимо подруг. — Угу. Ты будто витаешь в облаках, — согласилась Ханака. — Снова тот новенький что-то учудил? — М-м, да… Мио почти не спала прошлой ночью. Но о причинах она не могла сказать им честно. *** В день, когда ушел Канбара, Мио перед сном проверила телефон и была потрясена увиденным. Он писал ей в LINE. Сообщений было много-много. «Ты же слышала, что я сказал в конце? Почему не возразила?». «Почему не сказала, что твоя благодарность не была пустым звуком? Ты, по сути, признала, что твое “спасибо” ничего не значило». «Хотя ничего страшного, наверное. Мне все равно. Просто понимаешь, я выслушиваю тебя, помогаю с тем переведенным учеником и провожаю до дома, потому что чувствую себя ответственным, раз уж взялся за дело. А тебе, может, хочется совсем не этого». «Парень и должен волноваться о своей девушке, но как-то несправедливо, что ты воспринимаешь это как данность». «Ты извиняешься передо мной за то, что из-за тебя приходится пропускать тренировку, но получается негласное указание простить. Я могу только ответить, что все в порядке, ведь выбора-то другого нет. Давить своими извинениями, особенно целенаправленно, — это не доброта. А коварство». «В глазах того новенького ты, скорее всего, милая и привлекательная. Но я знаю тебя намного дольше и понимаю, что твоя неспособность отвергать людей не связана с подлинной добротой. Тебе нужно поработать над этим. Знаю, слушать это больно, но так надо». «И то, что ты ходишь плакаться к подругам, — часть той же проблемы. Ты ведь это понимаешь?» Мио не знала, как отвечать. У нее затряслись руки, когда позже пришло сообщение. Она чуть не взвизгнула, думая, что его отправил Канбара. Однако оно было от второгодки из клуба легкой атлетики, Сузуки. «Привет, Мио. Почему ты пропустила тренировку сегодня? Учитель и ребята с третьего сильно разозлились. Про тебя и Канбару-семпая правду говорят? Ты ведешь себя странно в последнее время. Обязательно извинись, а не то неправильно поймут. Все беспокоятся». Мио чувствовала себя измотанной. В сообщении сказано о беспокойстве, но она-то знала, что это значит: все злятся. Ее уже ненавидят. Как ей теперь пойти на тренировку? У Мио голова шла кругом. Она не придумала, как ответить Канбаре, но что-то сказать надо, иначе он станет винить ее за сделанный неправильный выбор. И я теперь знаю, что поступаю неправильно. Мио отчаянно хотелось спросить совета у Ханаки и Сахо. Ее взгляд упал на сообщение, в котором Канбара предостерегал ее от этого. Устраивая много шума по поводу переведенного ученика и часто прося о помощи, Мио избаловала себя сочувствием. Холодное плечо Канбары-семпая — прямое следствие плохой стороны ее личности. «Прости, — написала Мио Канбаре. На большее ей не хватало сил. — Прости. Я исправлю недостатки». *** — И… кое-что случилось с семпаем. Мио осмелилась сказать это Ханаке и Сахо. Они удивились. Тогда она поняла, что сделала, и помотала головой: — Все в порядке. Мы сразу помирились. Он предупредил, что я была неосторожна, потому и осталась одна. Мио не рассказала подругам про «последнее предупреждение» Шираиши. — Хех, — вздохнула Сахо. — Просто разговоры любовной парочки. Уверена, он заботится о тебе. — Ага… Среди них троих под «семпаем» подразумевался Канбара. Когда он только присоединился к группе по прыжкам в длину клуба легкой атлетики, Мио говорила о нем Ханаке и Сахо почти каждый день. Он такой красивый, такой крутой, такой замечательный и тому подобное. Те дни, когда она могла столь простодушно восхищаться им, казались теперь чем-то далеким. — Хм-м-м. — Ханака убрала хвост, в который собирала волосы последнее время, и кивнула. Сахо наслаждалась беседами о Канбаре, но Мио беспокоило, как отреагирует Ханака. Они поссорились из-за того, у кого был парень, а у кого нет, и ей не хотелось ставить Канбару на первое место в их разговоре. Мио мельком глянула в сторону парты Шираиши. Она больше не ощущала на себе взгляда. В какой-то момент он вышел из класса. Несмотря на его последнее предупреждение, сегодня она вообще не замечала тяжелого, угнетающего взгляда. — Новенький уходит на каждой обеденной перемене. Что он ест? Жучков? Наверное, во двор идет, чтобы наловить их, — ухмыльнулась Ханака. Мио ответила: — Не говори так. Шираиши был жутким, но если придумывать про него всякое и глумиться, это превратит класс в чуждое место. Может дойти и до настоящих издевательств, а Мио такое не по нраву. Ханака посмеялась. — Слишком уж ты добрая, Мио. Ведь именно он запугивает тебя. И откуда только исходит твое нескончаемое милосердие? Говорилось это в шутку, но у Мио не было настроения, чтобы смеяться. Слова подруги поразили ее слишком глубоко, чтобы просто отмахнуться. *** Стоило после уроков прийти к классу клуба легкой атлетики и увидеть Канбару, прислонившегося к стене, как вчера, как Мио невольно задержала дыхание. Заметив ее, он отделился от стены. — Пойдем, — сказал семпай. По рукам Мио пошли мурашки. Я буду изгоем. В клубе она сделается еще более одинокой. — Эм, семпай… — Что? — Да? — робко спросила она. — Я схожу на сегодняшнюю тренировку. Одну уже пропустила вчера, а мне не хочется создавать проблемы для остальных. — А? Между его бровями пролегла складка. Вышло выразительно, он словно не мог поверить в то, что услышал. Мио было страшно, но она изо всех сил старалась продолжить. — Я виновата. Ты помогал мне с переведенным учеником, а воспринимала это как данность… Но я все равно должна сходить на тренировку. — Послушай-ка. — Канбара с явной неприязнью почесал затылок. Он качнул головой, будто не мог взять в толк, почему до Мио не доходит. — Вот оно, это хуже всего. Ты не замечаешь? Своим «я виновата, я облажаюсь» ты создаешь впечатление, что винишь себя. А потом поднимаешь белый флаг и говоришь: «Ну я же сдалась, не вини меня». Ты делаешь вид, что признаешь свою ошибку, хотя на деле это не так. Пойми ты уже наконец. — Э… — Я не прав? Мио не могла ответить. — Пойдем, — сказал Канбара. Мио кивнула и пошла с ним, словно манимая невидимыми нитями. Если ей нельзя винить себя, то кого в итоге винить — она не знала. — Сегодня, — наконец заговорил Канбара в автобусе, — мы зайдем к тебе домой. Хорошо? И мы расскажем твоим родителям и брату о новеньком. Мио молча уставилась на него. Ее мать точно будет дома. И брат тоже, когда закончатся внеклассные занятия. Но Мио не была готова к этому разговору. Она не могла рассказать им о преследователе. — Когда что-нибудь случится, будет уже слишком поздно, — настаивал Канбара. Он не оставлял места для споров. Что бы Мио ни хотела сказать, он полностью сдерживал ее. — Мио. — Да? — робко спросила она. — Ты сожгла бамбуковую рощу? — Что?.. — затаила она дыхание. Вопрос напомнил ей японскую скороговорку-палиндром: «та-кэ-я-бу-я-кэ-та*». Сперва она подумала, что именно это он и имел в виду. [П/П: たけやぶやけた — переводится как «сгоревшая бамбуковая роща».] Однако фраза не повторяла скороговорку в точности, к тому же по глазам было видно: он не шутил; спрашивал совершенно серьезно. — Она еще там? Я же говорил сжечь ее, не помнишь? — Ты… «…не говорил». Мио знала, что не забыла бы. Настолько странное требование она бы обязательно запомнила. Канбара только упомянул, что роща кажется ему жуткой. Она понимала, что семпай об этом не просил, и все же не стала отвечать и просто извинилась. — Ох, ну вот, — пробормотал Канбара, смотря в окно. — У тебя так постоянно, Мио. Ты слушаешь вполуха. — Прости, — снова извинилась она. — Ладно уж. Мне все равно, — ответил он. Только по тону ясно, что ему далеко не все равно. «Как мне попросить не беспокоиться и не идти ко мне домой? — задумалась Мио. — Взяться за живот и сказать, что мне плохо? Нет, тогда у него будет еще больше причин сопроводить меня». Мио стиснула телефон в кармане. Может, ей ответить на воображаемый звонок, а потом рассказать, что мать поскользнулась и упала? Нет, тогда он будет волноваться и настаивать на том, чтобы пойти вместе с ней. Только сделает хуже себе. Я могла бы сойти на ближайшей остановке. К сожалению, они уже доехали до места назначения. — Идем, Мио, — потребовал Канбара, вставая и уходя. Он провожал ее уже достаточно раз, чтобы запомнить дорогу. И прямо перед домом Мио Канбара вдруг сказал: — Насчет этого переведенного. — Да? — Пусть знает свое место. Он только перевелся и совсем ничего не знает о тебе, Мио. Тошнит от него. Я-то знаю тебя намного дольше. Он неправильно понимает твою доброту… — Но ты тоже перевелся к нам, семпай, — довольно смело ответила Мио. По непонятной причине сейчас она смогла высказаться более свободно. Подул ветер. Канбара посмотрел на нее. Порыв ветра качнул бамбук за домом справа налево. Мио возразила — сделала то, что ему не нравилось. Однако остановиться уже не могла. Все это время что-то было не так. Она соглашалась на каждое его «я знаю тебя дольше» и «узнаю Мио», виня во всем себя. Тем не менее тут ей было не сдержаться. — Ты перевелся в академию в прошлом году, и только в этом присоединился к клубу легкой атлетики. Я для тебя не какая-то давняя знакомая… Мио призвала в себе все силы. Сделав первый шаг и заговорив, она под влиянием момента выложила то, что было у нее на уме. Канбара поджал губы. Он не улыбался. Его лицо напоминало застывшую маску. Разум Мио метался. Она заметила: Канбара впервые порицал Шираиши. Прежде он винил только Мио, жертву, а не преследователя. Немедля указывал, что именно она делала не так, и направлял злость на нее одну. Шираиши словно был совсем ни при чем. Канбара вел себя так, будто во всем виновата Мио. — Что за чушь? — Он с раздражением почесал затылок. Мио уставилась на него. Канбара-семпай всегда был таким равнодушным? Он и раньше запросто мог прогулять тренировки, никого не предупредив? Чем больше она размышляла, тем больше понимала, что не знает ответы на эти вопросы. В день перевода Шираиши троица подруг говорили о семпае. Они обсуждали сложность экзамена для перевода в академию Мицуминэ. «Во всяком случае, уверена, Шираиши очень умен. Я слышала, стандарты для переводных у нашей школы очень высокие. Вспомните прошлый год, кое-кто перевелся в старший класс и сразу стал лучшим среди одноклассников». Канбара-семпай был очень умен. Мио так восхищалась им, что при любом упоминании «семпая» в кругу подруг имелся в виду именно он. Но каким человеком был Итта Канбара? Она восхищалась им и увлекалась, но лично — вовсе не знала его. И они определенно не в тех близких отношениях, чтобы Канбара заявлял: «Я знаю тебя» или «Я понимаю тебя». Он опустил руку и покрутил головой, словно хотел унять ужасную боль в плече. Взгляд сощурился. Он взялся пялиться на дом позади Мио — на бамбуковую рощу. — Все… из-за этого места. Она онемела, перестала дышать. Голос раздавался со спины. — Сдайся, Итта Канбара. Мио вздрогнула и развернулась. Из-за дома вышел парень в рубашке с поднятым воротником. Знакомая сцена. Мио уже во второй раз пересекалась с ним здесь. — Шираиши… Это был Канамэ Шираиши. Однако смотрел он не на Мио. Его взгляд прикован к Канбаре. Мио не боялась. Раньше Шираиши казался жутким, однако сейчас от его присутствия ей стало спокойнее. Она понимала, насколько удобна эта перемена в верности, но все равно чувствовала себя спасенной. Кто-то наконец-то прямо вмешался в их отношения, в которых она бесконечно извинялась перед Канбарой. Шираиши вышел вперед. Канбара уставился на него с брезгливостью. — Так это переведенный ученик? — выплюнул он. — Ты преследуешь Мио? Мерзость. Давай, Мио, пойдем. Иди внутрь, сейчас же… — Семейная резня. Э?.. — хотела было произнести Мио, но не смогла. Зловещие слова принадлежали Шираиши. Ее ноги приросли к земле. Канбара тоже не двигался. Он смотрел на Шираиши с широко раскрытыми глазами. — Ты просачиваешься через одного члена семьи, очаровываешь его и вместе с тем втираешься в доверие к остальным. Давишь своей логикой, убеждаешь в неправоте и навязываешь свою якобы верную волю. А когда оказываешься в кругу семьи, то со временем непременно берешь контроль над всеми. Надо же, вы снова взялись за свое… Шираиши хихикнул про себя. Его острые, точно клыки, зубы делали ухмылку злобной-злобной. Он достал какой-то предмет, похожий на серебряный колокольчик. Послышался звон. Глаза у Канбары раскрылись еще сильнее. — Я проведу изгнание. Эту семью ты не убьешь. — Ах ты!.. Снова звон. Поднялся ветер, и закачался бамбук позади дома. Звук был идеально чистым, но его заглушил страшный вопль, разорвавший воздух. Мио не верила своим ушам. Канбара рухнул на землю. Он схватился за голову и бился в агонии. Мио прижала рот ладонью, потрясенная увиденным. Она бросилась на помощь, схватила его за руку и тут же, вскрикнув, отпрянула. Рука Канбары — как и все тело — была горячей. Не как от жара. А будто раскаленный металл. — Я бы не трогал его, — сказал Шираиши, по-прежнему держа колокольчик. Спокойный тон. Он впервые за сегодня глянул в сторону Мио. В его голосе не слышалось ни малейшего интереса. — Говорил же, последнее предупреждение. Мио потеряла дар речи. Канбара корчился на земле. Его лицо с красивыми чертами исказилось, руки мучительно впивались в голову и горло. Семпай, подумала Мио, тем не менее ногами и руками ей было уже не пошевелить. Его лицо залито кровью там, где он рвал кожу. До чего страшным было зрелище, оно удерживало Мио от того, чтобы броситься помогать. Подергиваясь, Канбара запрокинул голову. — Я неоднократно предупреждал тебя, — продолжил Шираиши, казалось, заскучавший от страданий Канбары. Его пустые глаза были устремлены на Мио. — Я предупреждал не сближаться с Иттой Канбарой. Хорошо, что рядом с твоим домом есть бамбуковая роща. Та самая роща, которую Канбара назвал «жуткой». Подул ветер, со стороны бамбука донесся звук, похожий на звон колокольчика. С каждым таким звоном тело Канбары сотрясалось все сильнее. — Шираиши… что ты такое? — спросила Мио. Среди всей этой путаницы она поняла одно: возможно — всего лишь возможно — Шираиши пришел помочь. Когда он не ответил, Мио, не отворачиваясь от мучающегося Канбары, давила дальше: — Что с ним? Почему ты… Шираиши с досадой щелкнул языком. Казалось, в этом жесте была излишняя враждебность, но это хоть какое-то проявление эмоций. Лучше так, чем Мио понятия бы не имела, что у него на душе. — Я все понял в тот же миг, когда впервые увидел тебя. Понял, что тебя очаровали. Мио вспомнила, как он пристально смотрел на нее в свой первый день в классе. Шираиши перевел взгляд на корчащегося Канбару на земле. — Я знал, что он собирался достать тебя, поэтому попросил разрешения прийти к тебе домой. «Можно сегодня пойти к тебе домой?» Его голос донесся вместе со свежим запахом бамбука. Мио была ошеломлена. Она почти ничего не понимала, кроме одного. В день, когда Шираиши вышел из-за бамбуковой рощи позади ее дома, он, должно быть, что-то проделал там. «Мне было интересно, в каком месте ты живешь». Скорее всего, он… — Но… Но… — Губы Мио задрожали, поскольку к ней вернулся страх того дня. — Просто взять и попроситься к другому человеку домой… — «Неправильно»? Чем это отличается от того, что делал Итта Канбара? Он был настойчивее меня, разница лишь в том, сколько времени на это потрачено, и в порядке событий. Он приходил к тебе домой несколько раз, Харано. Шираиши говорил резко. В глазах Мио переведенный ученик был совершенно непостижим, ее удивило даже простое обращение по имени. — Они навязывают свою тьму окружающим, — сказал Шираиши. Он удерживал взгляд на Канбаре. — Они перемещаются из города в город, распространяя тень и разрушая. Мы же разрываем связь между ними и их жертвами и проводим изгнание. Только теперь у Мио сильно затряслись ноги от его слов про «зверское убийство семьи». Это безумие. Невозможно. Однако же объяснение Шираиши, как ни странно, было убедительным. Мио следовало бы насторожиться, когда Канбара сказал, что зайдет к ней домой, но она не нашла в себе сил возразить. Она не могла противиться ему так же, как Шираиши, и все из-за разницы в том, когда и что именно произошло. «Порядок событий обычно как раз и важен. И есть правильный порядок», — Мио хотела сказать это Шираиши, но он ведь спас ее. Она это понимала, хотя ее и раздражало. — Говори, — потребовал Шираиши у Канбары. Звон не прекращался. В глазах Шираиши появился странный блеск — ледяной, но не от злости. Его лицо было зловещим и нечитаемым. — Твоя семья… Твой отец… И тогда… — Черт! Канбара поднялся на ноги, закрывая лицо. Трудно даже представить, откуда только нашлись эта резвость и мощь, когда всего мгновение назад он извивался в муках. Он потер окровавленное лицо предплечьем. Молча таращился на Шираиши — и вдруг прыгнул. Поднялся рев, оглушительный, будто дикого зверя. Рык был подобен физическому удару. Шелест бамбука и звон колокольчика исчезли. Канбара бежал. Его проворность пугала. То, как он кинулся к дороге, бросало вызов реальности, словно проигрывался спецэффект из фильма. Канамэ Шираиши задержал дыхание. Он бросился вслед за Канбарой, не утруждаясь говорить Мио оставаться на месте или еще что-либо. — Нет, постой! — настояла она. Ее мысли в полной неразберихе. Когда-то она была в ужасе от Шираиши, а теперь неосознанно взяла его за руку и потянула на себя. Он скривился. — Что? — По-моему, ничего из этого не случилось бы, если бы ты не появился… Мио сблизилась с Канбарой только потому, что ей понадобилась помощь с Шираиши. Получается, причина была именно в нем? Быть может, это из-за него семпай сошел с ума? Возможно, добрый и заботливый семпай еще может стать прежним… — Не имеет значения, — заявил Шираиши, рассекая надежды Мио. — Это бы произошло со мной или без меня. Вопрос времени. — Но… Она пережила страшный опыт, но не из-за Шираиши, а из-за Канбары. Мио могла это признать. От воспоминаний о длинной череде сообщений ночью по ее спине пробежал мороз. Сколько же раз она извинялась, думая, будто заперта в клетке без выхода? Шираиши сощурился, затем вздохнул и пристально посмотрел на Мио. — Я не решался игнорировать тебя или использовать как приманку. Поэтому и предупредил. — Вот что ты имел в виду в той надписи на парте? — Я хотел как можно меньше пугать тебя… — пробормотал Шираиши неловко — впервые на памяти Мио. Она поняла, что эти слова были правдой. Он написал то грозное сообщение очень аккуратным почерком, чтобы предупредить. Мио опешила. Шираиши совсем не умел общаться с людьми. Он не понимал, какую социальную дистанцию нужно выдерживать. Теперь стало очевидным, что это просто черта его характера. Больше он не казался зловещим. Как ни странно, Канбара вселял в нее гораздо больше неприятия. И ведь он так ей нравился… Шираиши не был страшным. — Когда я говорил про «последнее предупреждение», то действительно имел в виду, что для тебя это последнее предупреждение. Само собой, если бы после ты отдалилась от него, я бы придумал другой план и разобрался с ним. — Шираиши отвернулся, сбрасывая руку Мио. — Прошу прощения, что выманил его тобой. Он побежал за Канбарой. Напоследок обернулся. — Какое-то время ничего не делай с бамбуковой рощей. Он должен перестать преследовать. «Приманка». «Выманить». Очень грубые слова. Это несправедливо. Как только Шираиши исчез из виду, Мио лишилась всех сил. Она упала на зад, точно невидимый человек толкнул ее. И подняться уже не могла. Маленького клочка истории, которую Шираиши открыл ей, было недостаточно, чтобы составить полную картину. Тяжело поверить в случившееся, однако она ясно запомнила образ Канбары, корчившегося в агонии на земле. С какой яростью он впивался взглядом в Шираиши, а не в Мио; его окровавленное лицо. Канбара-семпай ни разу не посмотрел на меня. Никаких оправданий, никаких объяснений. Он просто убежал. В самый важный момент его совершенно не заботила Мио, и это после всех тех упреков и сообщений в LINE. «Они навязывают свою тьму окружающим». «Мы же разрываем связь между ними и их жертвами и проводим изгнание». Мио не понимала того, что рассказал ей Шираиши, да и не поверила всему. Однако увиденного ей хватило, чтобы убедиться. Канбара-семпай не был обычным человеком, и Шираиши, впрочем, тоже. Соседи не подняли шумиху. Ветер, что еще недавно расшатывал бамбуковую рощу, полностью стих. Канбара кричал во все горло, но никто из ближайших домов не вышел, чтобы посмотреть, что за переполох. Мио потащилась к дому. Несколько мгновений спустя она прошла через дверь. — Я пришла… — С возвращением, милая, — обыденно встретила ее мать из дальней комнаты. Тут же Мио почувствовала в груди что-то теплое. Из кухни доносился шум. «Он должен перестать преследовать». Ее спасли. *** Мио боялась идти в школу на следующий день. Боялась, но также ей хотелось узнать, что будет дальше. Впервые за долгое время она хорошенько поспала ночью. Ситуация с Канбарой продлилась всего несколько дней, однако Мио в это время чувствовала себя ограниченной тесным туннелем. Теперь, когда душа и разум нашли покой, она наконец поняла, что стала его невольницей. Сейчас же все ощущалось иначе, даже воздух вокруг нее меньше давил. Казалось, ее швырнуло в сильную бурю и недолго перемалывало. Она пережила это, но запросто могла и умереть. Мио хотелось нормально поговорить с Шираиши. Он больше не пугал ее. А что насчет Канбары? Шираиши был рядом, так что она уже не страшилась семпая так же, как раньше. И была готова говорить с ним, не съежившись от страха. *** — Утречка, Мио, — поздоровалась Сахо. Мио ответила тем же. Ей не терпелось узнать про класс с третьего года. Что с Канбарой? Он пришел сегодня в школу, сделав вид, что вчера ничего не происходило? Ему ни за что не скрыть увечья на лице. Шираиши пока не было в классе. Он всегда показывался прямо со звонком. Сегодня же Мио казалось, что ждать нужно мучительно долго. Что, если он снова переведется в другую школу?.. Ее изводила мысль, что Шираиши исчезнет также внезапно, как и появился. Он все еще не дал объяснений, которые бы устроили ее. Учитель Минамино вдруг заглянул в класс и обратился к двум подругам: — Девочки, можете пройти со мной? Странно. Учитель всегда заходил в класс после звонка. Мио и Сахо озадаченно переглянулись. Ханака еще не пришла. Выражение лица учителя Минамино, обычно добродушное, сегодня казалось суровым. Выйдя в коридор, девушки спросили: — Что-то случилось? Позади учителя стояла женщина. Она выглядела изможденной. Под глазами залегли черные круги. Судя по ее бледной коже, она либо не спала, либо болела. Женщина вглядывалась в Мио и Сахо, готовая в любой момент расплакаться. Почему — неясно, но выглядела она знакомо. А потом Мио узнала ее: вспомнила день, когда проводились родительские собрания. Это была мать Ханаки. — Проследуйте за мной, пожалуйста. — Учитель Минамино провел их в консультационную рядом с учительской. У Мио возникло дурное предчувствие, когда они зашли в маленький кабинет. — Садитесь, — сказал учитель, но мать Ханаки осталась стоять. Она просто смотрела на девушек. Поскольку она отказалась сесть, они не могли поступить иначе. Явно разочарованный, учитель Минамино перешел сразу к делу. — Ханака не пришла домой прошлым вечером. Мио ахнула. — Что? — выдохнула Сахо. — Она заходила в какой-то момент, но позже снова выскользнула, незаметно, и с тех пор от нее ни весточки. Она не вернулась этим утром и ни с кем не связывалась. В школу тоже не пришла, — объяснил учитель Минамино. — Вы знаете хоть что-нибудь?.. — впервые заговорила мать Ханаки. У нее красные глаза. Наверное, от слез или недостатка сна — или и от того и другого. Она наклонилась к Мио и Сахо. — У нее на столе была оставлена записка. И окно открыто, будто это вампир унес ее. Вампир. Мать Ханаки казалась сильно напуганной. Учитель Минамино посмотрел на нее, не зная, как реагировать на столь дикое заявление. Мио побледнела. Тело одеревенело, застыло, будто ноги приросли к полу. Разыгралось ее воображение. Широко распахнутое окно. В пустой комнате Ханаки колышутся занавески. Мысль про «вампира» просто первой всплыла в голове ее матери. Однако это абсурдное слово воссоздало четкое изображение в сознании Мио. — Что было написано в той записке? — спросила она. Голос, казалось, принадлежал вовсе не ей. У нее возникло дурное предчувствие. Вампир. Ханака с недавних пор начала убирать волосы в хвост. С открытой стройной шеей она выглядела старше, и это очень ей шло. Бледная шея. А ведь совсем недавно кое-кто сказал Мио укоротить волосы, потому что те закрывают шею. Ему это не нравилось, и она вспомнила, как потом была разочарована. Вампир. Ночное существо, вонзающее клыки в бледную, неприкрытую шею. Мио думала о Ханаке, и все же сама ощущала покалывания в области шеи. Ее волосы встали дыбом. Канбара улыбнулся, когда она рассказала про свою ссору с подругой. Улыбка была мягкой, обволакивающей, примирительной. И он тогда сказал: «Вы помиритесь уже совсем скоро. Я вижу, как ты и Ханака весело проводите время вместе. И с третьей тоже. Вы будто трио ами́га». Она едва не закричала. Мио не знакомила Ханаку с Канбарой. Но он знал ее имя. В день, когда ждал Мио у школьных ворот, он видел всех учеников, уходивших раньше нее. Включая Ханаку, выбежавшей до Мио и Сахо. — Вот она. Мать Ханаки достала из сумки длинный, узкий лист бумаги. Читая, Мио открыла рот в беззвучном крике, а после она закрыла глаза. «Я с Канбарой-семпаем из старшего класса школы. Не беспокойся обо мне». Сахо воскликнула: — Что-о-о-о?! Когда Мио открыла глаза, то увидела Сахо, которая была так сильно потрясена и растеряна, что не знала, на кого смотреть: на подругу, на мать Ханаки или на учителя Минамино. Во взгляде угадывалась печаль. Больше всего она явно переживала за Мио. Сахо смотрела с мольбой, ее вопрос остался невысказанным, но был очевиден. — Что это значит? Что? — вопрошала мать Ханаки. — Канбара с третьего года еще не пришел. Я позвонил к ним домой, но никто не ответил. Харано, ты же состоишь с ним в одном клубе легкой атлетики, верно? Знаешь что-нибудь? — Нет, не знаю… — хриплым голосом ответила она. Сахо смотрела на нее с жалостью. — Я не звонила и не переписывалась вчера с Ханакой. В последний раз я видела ее после школы, когда прощались. — И я, — добавила Сахо, покачав головой. Мать Ханаки подняла голову и осмотрела двух девушек. — Тот мальчик постарше встречается с ней? Сахо резко вздохнула. Она глянула на подругу в поисках помощи, но Мио была сосредоточена только на матери Ханаки. В конце концов Сахо помотала головой. — Не знаю. Вряд ли Канбара вообще заявится в школу. Мио, быть может, больше никогда его не увидит. Для нее это стало чудовищно ясно. Ей не подсказывала так логика, она просто знала. Знала по вчерашнему зрелищу, как он корчился в муках. Это я виновата. Шираиши спас ее, это вне всякого сомнения. Канбара отрекся от Мио. Но что, если его чарам поддалась не одна девушка? Так скоро? Ханака лишь недавно стала убирать волосы в хвост. Неужели прошло достаточно времени, чтобы они сблизились? Мио вздохнула. Дело не во времени. Время не меняет чувство расстояния между людьми. Не так давно Канбара начал морочить голову и манипулировать Мио. Ее чувства к нему заметно изменились всего за три дня. И после каждой перемены она была не в силах вернуться назад. Мио вспомнила тихий смешок Ханаки. «Канбара-семпай очень горяч, а еще он весьма преданный», — сказала она тогда. А Мио подхватила: «Правда?». Они же вроде как подруги. Что Ханака думала на самом деле в тот момент? — Я схожу домой к Канбаре, — сказал учитель Минамино. — Я с вами, — добавила мать Ханаки. Учитель велел девушкам вернуться в класс. — Поскольку мы пока мало что знаем о Ханаке, пожалуйста, никому не говорите про эту ситуацию. Она может вдруг вернуться, и будет очень досадно, если ее встретит большая неразбериха. Учитель Минамино пытался, насколько мог, говорить веселым тоном, но слышать это было тяжело. От надежды в его голосе мать Ханаки закрыла лицо рукой. Она всплакнула: — Ханака… На всем пути от консультационной до класса Сахо держала голову опущенной. Не похоже, что она молчала ради Мио. Скорее, ей просто не хватало слов, чтобы описать собственные чувства. Обе девушки пока не были готовы вернуться в класс, поэтому они зашли в более укромное место — на пожарную лестницу. Послышалось шмыганье носом. Сахо заплакала. Когда она заметила взгляд Мио, то извинилась: — Прости, Мио. Наверное, сильнее всего плакать из нас хочется тебе, а я взяла и все испортила. — Все нормально. Мио не знала, что именно было нормально. Она предложила Сахо платок, и та вытерла глаза. — Может, Ханака страдала от того, что у нее нет парня, сильнее, чем нам казалось, — продолжила Сахо. Больше похоже на то, что она говорила сама с собой. — Но это же неправильно. Ее голос стал громче. Слышалась злость. — Нельзя просто забирать занятого парня. Подлее этого ничего нет. Это плохо. Сахо так мила и наивна. Канбара, скорее всего, назвал бы это праведное, нравственное осуждение лицемерием, корыстью или еще как-нибудь. Мио задумалась об этом ненадолго, но мигом выбросила мысль из головы, пока та не взяла верх. Я теперь в обычном мире, где можно лить слезы разочарования по подруге. Я не хочу, чтобы хоть кто-то говорил плохо о праведности и доброте Сахо. Но что бы кто сейчас ни сказал, Ханака пропала. Канбара раз за разом нападал и охотился на слабость духа Мио, и точно также в мыслях Ханаки была своя тьма, которая сделалась коротким путем к ее духу. Возможно, ее тень — это желание отыграться на подругах и похвастаться. О чем она думала в тот день, поглаживая длинный хвост? Сахо нехорошо чувствовала себя, поэтому Мио отвела ее в лазарет. Она сказала подруге, что, может, лучше пусть уйдет домой пораньше, а после одна вернулась в класс. *** Шираиши уже сидел за своей партой. Это принесло облегчение, потому как Мио думала, что он пропадет вместе с Канбарой и Ханакой. Его присутствие придало девушке уверенности. — Канамэ… — позвала она. Почему по имени? Даже намного позже она не могла этого объяснить. Так или иначе, в тот момент у нее вышло это само собой. От непривычного обращения, а также потому что никто в классе не горел желанием общаться с ним после первого дня, Канамэ Шираиши резко поднял голову. Изначальное впечатление Мио о нем не изменилось: по пустым глазам было трудно понять, что у него на уме. Однако этот взгляд больше не пугал ее. Более того, спокойствие и непостижимость в них стало источником силы, за который она хотела ухватиться. Учитель Минамино не пришел в класс после звонка. Наверное, еще говорил с матерью Ханаки. Какое-то время его не будет. — Говорят, Канбара-семпай пропал, — сказала Мио достаточно громко, чтобы ясно дать понять: ей неважно, что слышат другие ученики. В глазах Канамэ появилась частичка жизни. Настолько незаметная, что Мио пропустила бы, если бы не вглядывалась. — Если пойдешь искать его, возьми меня с собой. Его брови слегка поднялись. Раньше он постоянно выглядел раздраженным и усталым. Но не сейчас. Он молча смотрел на Мио с намеком на интерес. Наверняка он уже знает, что Ханака пропала вместе с Канбарой. Ведь совсем не удивился новостям Мио. До конца не ясно, какова цель Канамэ и чем именно он занимается. Возможно, он собирается уйти из школы, ведь Канбара исчез. Но для Мио эта нить оставалась последней связью, пусть и тонкой, дающей надежду найти подругу. Если упустит Канамэ, все будет потеряно. «Это сексуальное домогательство», — так Ханака описала действия Канамэ. Мио уверяла, что это не так, но признавала: это домогательство иного рода. Поступки, показывающие неуважение к личным границам, навязывание своих предпочтений и желаний, не считаясь с нуждой жертвы. Теперь она поняла — подобное домогательство исходило вовсе не от Канамэ, а от Итты Канбара. Канамэ говорил, что они навязывают окружающим свою тьму. И точно, когда Канбара указывал сделать то или это, в его глазах стояла тьма. Когда она заглядывала в эту чернильную темноту, то находила мир, где здравый смысл не обладал властью. Каждая клеточка тела Канбары излучала это ощущение, напоминая ореол. В мыслях Мио всплыло новое слово. Ями-хара. «Темное домогательство» — берется мрак из души и распространяется повсюду, ее навязывают окружающим, чтобы утянуть за собой. Тень из глубин его сознания и глаз просочились наружу. Его поступки можно называть ями-хара. — …Миэ. — Говорят, неопознанное тело мужчины было найдено вчера в горах префектуры Миэ. Мио застигло это врасплох. О чем он говорил? — Я думаю, это Итта Канбара, — добавил Канамэ. Мио ахнула, у нее перехватило дыхание. Она вспомнила окровавленное, истерзанное лицо Канбары. Канамэ пристально вглядывался в девушку и спросил: — Почему ты хочешь пойти со мной? Просто такая у него была привычка — расспрашивать важное в самый неожиданный момент. Мио ответила: — Потому что я волнуюсь за Ханаку. Если это чувство происходило из лицемерия, пусть так оно и будет. Назовем это альтруизмом. Если доброта была слабостью, Мио предпочтет быть слабой. Лучше так, чем терять часть себя. Она никому не позволит забрать у нее это. Нет необходимости меняться. Беспокойство, чувство ответственности, моя вина — и другие заблаговременные извинения. Если она делает это только ради того, чтобы защитить себя, а не из подлинной доброты, пусть будет так. — Ханака — моя подруга, — настояла Мио. Называйте меня прилежной ученицей сколько душе угодно. Да, думаю, она предала меня, но моя забота искренняя. — Поэтому возьми меня с собой. Молчание. Несколько секунд спустя Канамэ наконец заговорил. — Ладно. ---------- Сосед [[image:/storage/reader-images/729d9640eb7fac7094430a9db5222b703ccbfba7.jpg]] Раздался громкий грохот, будто что-то разбилось. Рицу как раз развешивала бельё на балконе квартиры. Она перегнулась через ограждение, чтобы посмотреть вниз, но что там произошло — сразу не разобрать. Ей показалось, что она услышала крик. Но грохот перед этим был таким сильным, что, должно быть, у неё до сих пор звенит в ушах. Странное ощущение. Она помнила тот шок — будто машина просигналила у самого уха. Однако звук также был похож на плеск воды. Может, это и взаимоисключающие описания, но прозвучало как шлепок. Почти. Пока Рицу раздумывала над странностью, внизу поднялся переполох. С пятого этажа никак не разглядеть источник шума. С лёгким чувством беспокойства она быстро развесила оставшееся бельё и вернулась в гостиную. Правда открылась только когда вернулся её муж, проводивший сына в начальную школу. — С возвращением, дорогой. Как Канато? У её мужа гибкий рабочий график, поэтому, пусть он и работал допоздна, времени с утра у него было достаточно. В его повседневную привычку вошло провожать Канато, первогодку, в школу, и вместе с тем гулять с собакой. Поскольку Канато часто засыпал ко времени, когда Юки приходил домой под ночь, для него это была одна из немногих возможностей поговорить с сыном на дню. В вопросе Рицу не было особого смысла. Она задавала его каждый раз, когда Юки возвращался домой. Это часть её приветствия. Но сегодня с мужем было что-то не так. А ещё Хати, мини-сиба-ину, вёл себя до странного взволнованно. — С Канато всё хорошо. Только… Юки выглядел бледным. Он пошёл мыть руки в ванную, поэтому Рицу занялась Хати, вытерла ему лапы полотенцем и стала ждать мужа. — Я видел самоубийцу. — Что? Рицу вспомнился тот звук. Должно быть… Юки устало плюхнулся на стул у стола. Он был в футболке и джинсах, как обычно перед работой. Его футболка немного промокла, когда он умывался водой из раковины. — Я проводил Канато до угла школы, потом ушёл. А когда дошёл до южного входа в жилой комплекс, услышал громкий бам! Сперва подумалось на автомобильную аварию. Вместе с ударом раздался ещё крик. — Ага. — Потом до меня дошло: машин рядом нет. Звук, о котором он говорил, был тем же, что слышала Рицу. Ей показалось, что это похоже на очень громкий гудок машины. По-видимому, Юки подумал о чём-то похожем. Южный вход выходил на обширную дорогу. На ней не особо оживлённое движение, но утром поток машин был плотнее, чем позже днём. — Там была девушка, наверное, студентка, она упала с велосипеда. Затем я заметил лежащую перед ней женщину в фартуке. — Была кровь? Юки качнул головой. — Я видел немногое. Только что её руки и ноги вывернуты под неестественным углом. Рицу было сложно увидеть чёткую картину, но деталей хватило, чтобы представить. — Я подошёл и увидел, что она ещё дышит. Едва-едва. Мне стало ясно, что долго она не протянет. — Юки осторожно подбирал слова. Рицу спросила: — Вокруг был ещё кто-то, кроме девушки с велосипедом и тебя? — Сначала нет, и проблема заключалась именно в этом. Девушка в полном шоке, а я всего лишь провожал Канато в школу и телефон с собой не брал. Правда, управляющий быстро подошёл к нам, когда заметил, и я попросил его позвонить в скорую. Мне скоро на работу, как-никак. — Конечно. Похоже, на месте было не так уж многолюдно, как это часто бывает в фильмах и дорамах. Однако это сделало рассказ её мужа ещё более живым и жутким. — Раз на ней был фартук, значит, она живёт в этом комплексе? — Наверное. Хотя она могла и прийти сюда, чтобы прыгнуть, — вздохнул Юки. — Подняться через пожарную лестницу ничто не мешает. Есть много видов жилых комплексов. Например, так называемые данти — бетонные большие общественные многоквартирные дома, строившиеся везде в шестидесятых годах двадцатого века. Мало-помалу жильцы съезжали из таких, оставались только пожилые люди. Семья Рицу жила в немного другом доме. Здание почти полностью реконструировала молодая, очень известная местная пара проектировщиков, и по общему признанию они проделали отличную работу. Там, где никто не жил, проектировщики снесли стены, сделав квартиры больше, чем в среднем по районе. Арендная плата также была невысокой, из-за чего комплекс обрёл популярность среди молодых людей и семей с детьми. Реконструированное здание также приобрело новый вид, который взял лучшее от старого. Даже лозы, покрывавшие внешние стены, казались чьим-то вдохновением, а не следом обветшалости. Семья Рицу тоже приехала посмотреть дом, услышав о нём слухи. Раньше они жили в тесной квартире в центре Токио — сын рос, и та казалась всё меньше и меньше. Ещё Канато начал просить собаку, поэтому Рицу и Юки решили поискать новое жильё, пока сын ещё не ходил в начальную школу. Поиски привели их сюда, в комплекс Саватари. Место было настолько популярным, что свободные квартиры появлялись редко. Однако у нанятого риелтора получилось устроить осмотр одной. Это была квартира пятьсот пятнадцать, где они теперь и жили. Комплекс располагался близко к центру города, в квартире было три полноценные, в отличие от их прошлого места жительства, комнаты. Здание старое, конечно, но парадные и коридоры обновили вполне сносно. Более того, модный ретро-стиль придавал зданию элегантный вид, было похоже на комплекс за границей. Однако больше всего Рицу в день осмотра порадовал один-единственный лист бумаги, приклеенный в лифте. Канато увидел его и прочитал вслух: — Фестиваль. И микоси. «Детский фестиваль комплекса Саватари», — было написано на маленьком плакате с нарисованными улыбающимися детьми, одетыми в традиционные хаппи. Внизу текст гласил: «У нас будет сахарная вата! Мы пойдём к храму и понесём микоси! Встречаемся в центральном парке в десять часов!». Рицу в то же мгновение захотелось, чтобы Канато рос здесь. Она переехала в Токио ради учёбы в университете, но выросла в префектуре Токусима, в западной части острова Сикоку. В её детстве там постоянно проводились фестивали и мероприятия для детей. К сожалению, после свадьбы Рицу и её муж поняли, что из-за работы детей придётся воспитывать в Токио. Рицу знала: своему ребёнку она не сможет дать такое же детство, какое было у неё самой, — и всё же ей было грустно. В большом городе просто нет той сплочённости, как в сельской местности. В старой квартире Рицу, самое большее, здоровалась с другими родителями детей одного с Канато возраста. Дальше этого не заходило. Но здесь, в многоквартирном доме, у них могла быть нормальная жизнь. Она хотела растить сына здесь, в окружении местных жителей. Юки тоже родился и вырос вне Токио, и он, судя по всему, был согласен. — Ох, замечательно. Кажется, идеальный вариант, — сказал он. На этом вроде как и решили. Они определились и переедут в новый дом. Но затем Юки добавил: — Меня только волнует вопрос безопасности, всё-таки мы оба работаем. У здания есть управляющий, конечно, но реконструкция прошла совсем недавно. Здесь нет автоматических замков, как у нашей нынешней квартиры. — Всё будет хорошо. Я всё равно почти не показываюсь в офисе. — Да, но… Рицу улыбнулась и заверила Юки, что всё в порядке. Она ценила его беспокойство. — Думаю, комплекс Саватари — отличное место. Таким образом, решение было принято. Это случилось примерно год назад, зимой, прямо перед тем, как Канато пошёл в начальную школу. Они переехали в марте, а новый учебный год начался в апреле. Их семья уже как полгода жила здесь. Первая осень в новом доме проходила очень приятно. Однако сегодняшний инцидент наглядно показал проблему в безопасности. Очарование старых зданий и их открытость также значили, что любой может зайти с улицы на пожарные лестницы. — Надеюсь, это не была чья-то мама со школы Канато… Рицу волновалась об этом, потому что прыгнувшая женщина была в фартуке. Многоквартирный дом — это само по себе общество, но, естественно, она не знала всех ста, или около того, семей. И всё же при мысли о молодой матери с детьми — такой же женщине, как она сама, — решившейся на такое, Рицу чувствовала себя очень неуютно. — Этого я не знаю. Хотя она выглядела старше нас. Я не рассматривал лицо, но не думаю, что это кто-то, кого мы знаем. — Хорошо ещё, что не задело девочку на велосипеде… — Рицу налила немного ячменного чая из холодильника для мужа, который до сих пор казался бледным. — Слышала, те, кто бросаются с высоты, пытаются утянуть других людей за собой. Подсознательно ждут, чтобы кто-нибудь прошёл внизу, и прыгают. Юки поморщился, когда отпил холодный чай. — Страшно это, — пробормотал он. Рицу кивнула. — Они это делают неосознанно, но всё же делают. Так сказал нейробиолог в передаче на радио. Рицу работала внештатным ведущим. После свадьбы и родов она ушла с телеканала, чтобы проводить больше времени с семьёй. Думала просто уволиться и стать матерью-домохозяйкой, но её муж и остальные настоятельно рекомендовали работать дальше. Рицу постаралась свести к минимуму публичные выступления на телевизионных шоу и презентациях. Её основная работа в настоящем — запись закадрового повествования в студии. Рицу задумывала увольняться из-за проблем со здоровьем, начавшихся во время беременности. Она сомневалась, хватит ли сил продолжать работать. Однако после рождения Канато её состояние улучшилось, и теперь она чувствовала, что готова вернуться к делу. К счастью, многие помнили её как телеведущую, поэтому ей предлагали озвучивать за кадром передачи по телевизору и другие схожие задачи. В прошлом году она стала регулярно появляться в радиошоу — получасовой программе, спонсируемой компанией. В выпусках она общалась с разными гостями. После записи она, бывало, увлекалась разговором с гостями. Крупица информации про бросавшихся с высоты самоубийц была получена как раз в одном из таких разговоров. Юки нахмурился и поставил пустую чашку на стол. — В любом случае, — начал он, — хорошо, что инцидент произошёл после того, как я отвёл Канато. Очень бы не хотелось, чтобы он видел это. — Да уж, и то верно, — согласилась Рицу. Это случилось сразу после начала уроков. Она вздрогнула при мысли о том, чем бы всё обернулось, если бы женщина упала немногим раньше. — Ладно, мне пора на работу. На нижнем этаже может быть полиция, и день сегодня обещает быть шумным, так что ты береги себя, когда будешь уходить, Рицу. — Конечно. Я сегодня пойду в школу ради одного волонтёрского мероприятия по чтению рассказов. Наверное, просто пройду мимо, — ответила она. Юки странно улыбнулся ей. — Что? — спросила Рицу. — О, просто подумал тут. Ты больно хорошо приняла это, — сказал он. — Мне казалось, ты испугаешься намного сильнее и будешь считать наш дом местом для таких же людей, как та женщина. Судя по всему, Юки сам об этом думал. — Разве это не относится только к случаям, когда кто-то умирает внутри? Теперь учитываются и те, кто бросился с высоты? — спросила Рицу. — Не знаю. По-моему, есть сайт, где указаны подобные дома. Наш тоже пометят? Наверное, прежде чем внести комплекс в список, они сперва определят, жил ли здесь покойный, — отметил муж со вздохом. — Грустно думать об этом. Понимаешь, если увижу наш дом в том списке, значит, узнаю, что женщина, которую видел сегодня, мертва. Тогда я сомневался, что она выкарабкается, но тяжело это, узнать наверняка так скоро после происшествия. — О, я слышала про этот сайт. Заходила на него раньше. На известном сайте собиралась и обобщалась информация про разные дома и квартиры, где происходили несчастные случаи или умирали люди. Коллега рассказал о нём Рицу, когда она ещё работала на телестудии, и у неё пробудилось любопытство. — Серьёзно? Ты видела его? — удивлённо спросил муж. Он вздрогнул, реакция показалась чрезмерной. — И как только вынесла это? Тебя не расстроило бы, если бы увидела на сайте соседский дом или место, куда мы часто ходим? — Хм-м. Сначала, помнится, мне было интересно посмотреть, есть ли подобные места в нашем районе или по пути на мою работу. Её нездоровый интерес продлился недолго. Она изучала разрозненные точки на карте и думала: «Ого, сколько же их», — а позже поняла: не так уж их и много. — Со временем я осознала, что дома умирают не особенно часто. На сайте упоминались и те случаи, когда люди уходили из жизни в одиночестве или от болезни. Уверена, там перечислено далеко не всё, но знаешь, если сравнить, сколько всего живёт в этом районе, и как мало людей умерли дома, приходит мысль: в наше время смерть тщательно скрыта от повседневной жизни. Умереть в больнице — норма, другие же места — исключения. Рицу вспомнила карту на сайте. Там был список, отображающий число домов по районам. — Так что если нас и отнесут к таким местам, это может быть не настолько значимым событием. Просто правда жизни. — Тоже верно, — пробормотал Юки. И добавил в шутку: — У тебя на всё рациональный взгляд. Тебя прозвали Рицу-Рациональная за дело. — Ой, не напоминай. Это прозвище дали ей медиа, когда она работала ведущей новостей. Тем самым её противопоставляли коллегам, чья популярность объяснялась внешностью или очаровательностью. Рицу Моримото была Рицу-Рациональной. Говорили, что с интервью с авторами и специалистами она справлялась лучше, чем с участием в развлекательных шоу, хотя сама Рицу воспринимала это так, будто её называют скучной. — Что же, мне пора собираться на работу. — Юки ушёл в комнату переодеваться. А когда он вышел, вокруг него носился Хати, как обычно. — А, дорогой, — позвала Рицу. — Что? — Будь осторожен. Рицу заглянула Юки в глаза. Она считала мужа таким же умным и рациональным, просто в другом смысле. Это была одна из главных причин, почему она вышла за него замуж. Другие люди реагируют менее спокойно, пройдя через нечто подобное. — Может, тебе кажется, что ты уже в порядке, но смерть есть смерть. Потрясение всё ещё может быть с тобой. Не перенапрягайся. — Понял. Со мной всё будет хорошо, — ухмыльнулся Юки. Выходя через дверь, он бросил: — Спасибо за заботу. Проводив мужа, Рицу полила растения, убралась, сделала мелкие дела и подготовилась к выходу к школьным волонтёрам. Из нарядов выбрала элегантное платье с разрезом, которое купила в костюмерном отделе на бывшей работе, где имелся свой стилист. Во время подготовки Рицу одолело любопытство, и она проверила новостные интернет-порталы и включила телевизор. Однако нигде не говорилось о самоубийце. Наверное, сообщают только о тех, кто станет информационным поводом. Это напомнило Рицу о сказанных чуть ранее словах — смерть скрыта от повседневной жизни. По пути в школу она прошла через южный вход, где всё и случилось. Ей виделось, что внизу будет полиция, может, на асфальте нарисуют мелом силуэт, как в каком-нибудь полицейском детективе, или оцепят место жёлтой лентой. Но в реальности последствия были поразительно немногословны. Ни толп, ни лент, ни белого силуэта. Только неестественно тёмная и влажная часть асфальта, видимо, оставшаяся после того, как пятна смыли. Для Рицу это выглядело совсем как тень, отбрасываемая смертью. *** Она впервые посещает волонтёрское мероприятие в школе. Начальная школа Кусумити, куда ходил Канато, пользовалась отличной репутацией в районе. Поблизости жили госслужащие, и многие их дети учились именно там. Семьи, выбиравшие эту школу для своих сыновей и дочерей, обычно относились к тем, кто придавал большое значение образованию. Немало таких детей выросли за границей, в дошкольном возрасте путешествуя с родителями из-за их работы. Некоторые семьи даже сознательно переезжали в этот район, чтобы их дети могли учиться в школе Кусумити и оказаться среди сверстников из разных, успешных слоёв общества. Многие коллеги Рицу отправляли своих мальчиков и девочек в частные школы. Во время поисков жилья Рицу изучала также и доступные школы, и привлекательность Кусумити была одной из причин выбора комплекса Саватари. В этой начальной школе родители и опекуны сами вызывались помогать, не ограничиваясь обязанностями лишь родительского комитета. Можно было присматривать за цветочными клумбами, готовиться к ярмарке на осеннем фестивале, держать флажки дежурных на перекрёстках вокруг школы и так далее. После рождения Канато Рицу хотела делать для сына как можно больше. Она надеялась присоединиться к волонтёрским мероприятиям с самого начала учебного года, но из-за работы не удавалось найти время. Однако, как только услышала про группу по чтению книг, решила участвовать, хотя уже и прошла половина учебного года. В конце концов, чтение рассказов и повестей и так было, можно сказать, частью её работы. Рицу подумала, что сможет внести свой вклад. И само собой, чувство профессиональной гордости отчасти заставляло поверить, что остальных порадует приход опытного диктора. И всё же Рицу, зайдя в школьную библиотеку, где должен собраться комитет по чтению, сразу почувствовала себя чужой. Она остановилась и встала прямо за дверью. Встреча назначена на час тридцать, так что Рицу пришла вовремя. Но за квадратным столом с трёх сторон уже сидело много женщин. Не похоже, чтобы они обсуждали что-то важное. Лидер группы сидела во главе стола, но было явно видно, что большинство женщин просто общались. — Кстати, Тацуя нормально добрался домой? После похода?.. — О, ты не поверишь. Ему очень быстро полегчало. Он уже на следующий день катался на велосипеде в парке с Мими и друзьями. — Как это нечестно! Мы бы тоже с радостью покатались. Контекст разговора неясен. Рицу остановилась на входе, потому что ей сразу стала видна близость между этими людьми. Они были давно знакомы друг с другом и отбросили все формальности. Может, не стоило подписываться на это в середине года… Беглый взгляд по библиотеке показал кое-что ещё. Здесь почти все — матери детей из старших классов. Рицу не увидела знакомого лица с параллели Канато. Наверное, это была определённая группа мам, которые регулярно встречались, — своего рода неформальный клуб. Рицу уже пожалела о решении прийти. Чувствуя себя неуютно, она огляделась, молча моля о помощи. Однако все матери настолько поглощены разговорами, что никто, кажется, даже не заметил её, и, понятное дело, смотреть в её сторону тоже некому. Поскольку Рицу уже зашла, уходить сразу было бы глупо. Она собралась с духом, дошла до свободного стула у угла и спросила женщину рядом: — Вы не против, если я сяду с вами? — А? Конечно. Женщина выглядела намного старше Рицу. Она должна быть матерью ребёнка, который учится в начальной школе, но в её небрежно собранных волосах видны белые пряди. Мелкие складки на её блузке — не часть дизайна, а просто признак того, что одежду давно не гладили. Когда их взгляды встретились, Рицу испугалась. Кусумити, как и прочие местные школы, пользовалась популярностью среди молодых, следящих за модой матерей. Многие стремились соответствовать тренду — скрывать следы материнства и поддерживать стройность. Но женщина, с которой заговорила Рицу, выглядела… так себе. Даже взять её скромный макияж — странное сочетание основы слишком светлого оттенка и ярко-красной помады. Никакой это не современный косметический стиль. Кто-то даже может посчитать её молодой бабушкой. Рицу невольно посмотрела на руки женщины и удивилась ещё сильнее. У той был не смартфон, а допотопная раскладушка. Рицу работала с людьми, которые по тем или иным причинам не носили с собой смартфон. Мелочь, но в ней пробудилось любопытство. Она опустила взгляд, чувствуя вину за то, что так откровенно пялилась. Другие волонтёры не переходили к делу. Разговоры продолжались. — Слушай, Юмико, ты же говорила, что одолжишь мне эту вещь. — Ох, не-е-ет! Прости, Томоми, из головы вылетело. Рицу отметила, что они обращаются друг к другу по именам, как давние знакомые. Она ещё сильней чувствовала себя белой вороной. Было неясно, есть ли здесь мамы из комплекса Рицу. Она не знала все семьи до единого. Всё зависело от того, кто каким входом пользовался чаще всего: северным или южным. ᅠ Похоже, женщины не обсуждали самоубийцу, которого видел муж Рицу. Она слышала, что в школьных родительских комитетах часто перекладывают обязанности на других. В некоторых близкие по духу родители сговаривались и захватывали контроль над комфортным маленьким королевством. Однако это не случай начальной школы Кусумити. А ещё здесь система добровольного участия. Кто хочет, может присоединиться… Она вспомнила распечатку, принесённую Канато из школы в начале года: «Волонтёрство у нас расскажет вам многое о том, какое образование получит ваш ребёнок» и «Вы можете познакомиться с родителями из других параллелей и стать друзьями». Рицу и не думала, насколько далеко тут всё продвинулось без неё. Может, было глупо предполагать, что она поможет чтением для детишек. Вдруг Рицу ощутила на себе взгляд. Это была сидевшая рядом женщина — та самая, слишком пожилая на вид. Казалось, ей не особенно интересно общаться с другими родителями: вместо этого она просто вглядывалась в свой открытый телефон. Теперь же её глаза были устремлены на Рицу. — Здесь все уже давно состоят в читательском комитете? — спросила Рицу, решив наконец-то действовать. Она улыбнулась, так как подвернулась возможность заговорить. — Вы матери детей с одной параллели? Вы очень близки, как я вижу. Вопрос был безобидный. Тем не менее женщина в тот же момент лениво проскрипела: — Что? — спросила она, с сомнением смотря на Рицу. — А-а-а. Я могу рассказать, да, только будет ли у тебя время? Рицу едва не отреагировала с похожей растерянностью. Она потеряла нить разговора и так и сидела с каменным лицом. — Я могу рассказать, чьи дети учатся в какой параллели, а также кто с кем близок, но запоминать придётся много. У тебя есть при себе тетрадь или ежедневник, чтобы всё записать? — Э? А, нет, не нужно, — коротко ответила Рицу. Она спрашивала только из вежливости, к тому же женщина не была ей настолько интересна. Мало того, её желание больше не приходить только усилилось. Женщина пристально смотрела на Рицу. — Что же, я уже давно состою в комитете чтецов. Библиотека, а также школа, каждую неделю ставит меня читать в детской секции. Я привыкла к этому, так что, если хочешь, могу посоветовать хорошие книги. У тебя будет время? — А-а, на самом деле нет, вы уж простите. У меня дела после собрания. Ох, проклятье, подумала Рицу. Такое уже случалось раньше. Сейчас ещё ничего, но позже, когда женщины непременно узнают, кем она работает, станет неуютно. Оно всегда так, стоит окружающим выяснить, что она в этом деле профессионал: у них создаётся впечатление, будто она нарочно приходит позорить остальных. Рицу догадывалась, какие книги женщина может порекомендовать. Она встречала нескольких авторов подобных книг как гостей на своём радиошоу, и с некоторыми продолжала дружить после интервью. Женщина внезапно сощурилась. — Что с твоей одеждой? — Э? А что с ней? — Кружева в нижней части выглядят странно. Улыбка Рицу застыла. Ничего это не странно. Это модно. Она купила это платье именно из-за кружева. Однако она не стала так отвечать, лишь сказала: — Думаете? — Господи, а это что, разрез на платье? Но разве не странно? — Э… Прошу прощения. У меня неуместный наряд? Платье не было броским, но знающие люди сразу распознают модное дизайнерское решение. Рицу начала чувствовать себя некомфортно. Женщина покачала головой. — Нет, нет. Я не это имела в виду. Ты выглядишь… выглядишь как актриса. Она неприкрыто уставилась на Рицу. Рицу натянула фальшивую улыбку, желая исчезнуть. Оглядев её с ног до головы, женщина сказала: — Чуть ранее я подумала, что могла где-то тебя видеть. — А… да. Рицу некоторое время вела выпуски новостей и другую программу. Наверное, дело в этом. Подобное происходило уже не раз, но она до сих пор не знала, как реагировать. Она смущённо ответила: — Может, это из-за того, кем я работала. — «Работала»? — повторила женщина. По спине Рицу прошёл холодок. Она по опыту знала: между матерями-домохозяйками и работающими мамами существует некая неприязнь. В её груди разлилось сожаление за неосторожные слова. — Чем ты занимаешься? — спросила женщина. — Читаю новости… Рицу временами расспрашивали про работу, но никто не делал этого так прямо. Поэтому она и отвечала с той же откровенностью. — Ого! — воскликнула женщина с широко распахнутыми глазами. — Так ты ведущая новостей? — Ну, да, — признала Рицу. — Ничего себе, — прошептала женщина. Наверное, видела Рицу по телевизору, но имени не знала. Спустя секунду она заговорила приглушённым тоном: — А знаешь что? — Хм-м? — Я тоже. — Э? Теперь настал черёд Рицу удивляться. — Ох, тише, тише, — зашептала женщина. — Это только между нами! Мы поговорим в следующий раз. Не хочу, чтобы остальные знали. — А… Поговорим в следующий раз? Поговорим о чём? И говоря «я тоже», она имела в виду, что тоже вела программу новостей? Может ли быть такое? Её мысли бегали кругами. Женщина выглядела намного старше её, но Рицу не узнавала лица. Может, дамочка что-то неверно услышала. Рицу, несмотря на недоумение, выдавила улыбку, и тогда женщина спросила: — Твой ребёнок учится на первом году? Пошёл этой весной? — А, да. Я хотела присоединиться к какой-нибудь волонтёрской группе ещё в начале года, но до сих пор меня не отпускали дела по работе. Теперь надеюсь внести вклад, читая детям. — И ты ещё работаешь? — М-м, да… — У тебя сын или дочь? Как зовут твоего ребёнка? — Сын… Рицу не назвала имени. И почему я села сюда? Из всех людей подсела именно к ней. — А я, — продолжила женщина, — подумываю начать работать. Мой старший стал хикикомори, заперся у себя и отказывается ходить в школу. Но хотя бы с младшим всё хорошо. Рицу не верила своим ушам. Женщина желала общаться. Она думала, что та и дальше будет говорить шёпотом, но, похоже, секретничать здесь уже не о чем. — Ты ведь знаешь, какая это большая проблема? — Да… и правда большая. — Именно. Мой старший учится в старшей. Он был сыном, а потом стал девушкой*, и теперь я не знаю, как мне быть. Так и хочется увещевать: «Что ж ты наделал?». [В России «международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено] Рицу шумно вздохнула, будто её горло сжалось. Звук напоминал приглушённый вскрик удивления. Не от самих слов женщины, а от её бестактности. — «Стал девушкой»? — повторила Рицу. — Да, — кивнула женщина. Рицу не знала, как на это ответить. Гендерная идентичность — тема весьма деликатная. Рицу познакомилась со многими разными людьми по работе, и вопрос половой принадлежности поднимался на радиошоу не раз. Не обязательно относиться к наиболее чувствительной для ребёнка теме как к грязному секрету, однако обсуждать её в открытую, когда вокруг столько людей, не казалось чем-то правильным. То же самое можно сказать про обсуждение отказа ребёнка посещать школу или выходить из своей комнаты. Тут вдруг вопрос женщины о поле Канато приобрёл другой смысл. Хочу уйти отсюда, мысленно взмолилась Рицу. Её руки покрыли мурашки. Лицо этой улыбчивой пожилой женщины ужасно бледное, и то, как её красная помада выделялась на этом белом фоне, наводило ледяную жуть. Это ведь их первая встреча. Если Рицу уйдёт прямо сейчас, можно будет сделать вид, будто они вовсе не знакомы. Тогда-то женщина открыла ежедневник и сказала: — А запиши-ка свои контактные данные. — Простите? Это было прямолинейно и, честно говоря, грубо. — Номера будет достаточно, — настаивала женщина. — И нужно твоё имя. Рицу молилась, чтобы собрание началось как можно скорее. Она бегло огляделась, но увидела лишь, что остальные родители всё ещё увлечены разговорами, и не похоже, что скоро это изменится. Пожалуйста, помогите, повторяла она про себя. Хотя Рицу теперь появлялась на экране намного меньше, всё-таки в этой работе её имя широко известно. Она не хотела лишний раз давать личную информацию о себе. Такая уж сейчас эра вездесущего интернета: никто не знает, чем всё обернётся, если данные о человеке попадут в открытый доступ. К тому же это была начальная школа Канато. Одно дело, когда неприятности обрушатся на саму Рицу, но у неё кровь стыла в жилах при мысли, что внимание падёт на Канато, и с ним жестоко поступят. Женщина продолжала глазеть на Рицу, ни разу не отведя взгляда. Она протягивала ручку и ежедневник. Я не хочу ничего записывать. Но сказать так не могу. Если откажу, меня назовут заносчивой. Обо мне пойдут неприятные слухи. Эти страхи мучили Рицу с самого рождения Канато. Собрание не начиналось. Скорее же! — хотела она закричать. «Рицу Микисима». Она записала свою фамилию по мужу, а не используемую в выпусках новостей. Женщина хлопнула в ладоши и подпрыгнула на стуле. — О, по-моему, я уже слышала это имя раньше! Невероятно! Ты знаменита? — А… нет, если честно. Ей хотелось заплакать. Это было её настоящее имя. Женщина определённо не слышала его по телевизору. Она, казалось, издевалась. Рицу захлестнуло сожаление. Родители детей, учащихся на параллели Канато, обычно не придавали особого значения её профессии, узнав о ней. Они сохраняли вежливую дистанцию. Почему именно сегодня она повстречала человека вроде неё? — Мы начинаем, Каори, — раздался нежный голос, прорвавшийся через болтовню. Женщина рядом с Рицу повернулась, повернулась и она сама. Говорившая была красивой и стройной. Не сильно высокая, миниатюрное личико, идеальные пропорции фигуры. На ней была простая, гармонирующая по цвету одежда, на плечи накинут плащ. Скромный, но безупречный вид. Женщина со вкусом. Она улыбнулась. Дамочка рядом с Рицу, судя по всему, Каори, умолкла. С невыразительным лицом она молча отложила ежедневник. Незнакомка направила улыбку на Рицу. — Здравствуйте. Вы впервые в комитете по чтению книг? Мы очень рады вам. — Точно, впервые, — сказала Рицу. Она почувствовала огромное облегчение — наконец кто-то разговаривает с ней нормально. И вновь невольно отметила, какая же прекрасная женщина перед ней. Прекрасная? Нет, идеальная. Женщина явно не походила на ту, что ходит на собрания в школу Канато; скорее, она напоминала тех отличительных особ, с которыми Рицу знакомится по работе. Тех, чьи макияж и одежда безукоризненны, будто сошли с обложки глянцевого журнала. Цветовая палитра её гардероба и материал плаща были великолепны. — Меня зовут Саватари. Я мама ученика в шестом классе, — представилась она. Кое-что встало на свои места. Комплекс Саватари — молодые проектировщики отреставрировали здание, в котором живёт Рицу. После недолгих размышлений её лицо также показалось знакомым. — Очень приятно познакомиться, — сказала она Рицу. — Саватари, скажите, а не вы проектировали комплекс Саватари? — поинтересовалась Рицу, не в силах сдержаться. Изумительно одетая женщина изучающе посмотрела на неё. Её длинные волосы уложены так, чтобы подчеркнуть миниатюрное лицо. Даже большие серьги были стильными. Подумав, что, возможно, действует слишком напористо, Рицу добавила: — Простите. Просто дело в том, что я живу в комплексе Саватари. — А! Так вы из нашего детища? — просияла женщина. — Вы правы. В реновации больше участвовал мой муж, я же поработала с интерьером вестибюля и арт-инсталляциями во дворе. — Я так и думала, — оживлённо ответила Рицу. Саватари почтила её элегантной улыбкой и сказала: — Я — Хироми Саватари. В каком классе учится ваш ребёнок? — У меня сын, учится в первом классе. — Понятно. Что же, очень приятно, что вы пришли. Хироми пошла к сиденьям перед группой. Каори словно отвлеклась на неё и больше не заговаривала с Рицу. Слава Богу. Рицу предположила, что Хироми — главная в комитете по чтению книг, потому что именно она вышла поздороваться, но оказалось, что это не так. Встала другая женщина и объявила: — Давайте начнём обсуждение осенних мероприятий. Хироми села неподалёку и смотрела за развитием событий с улыбкой на лице. — Осенью у нас пройдёт месяц чтения, и я расскажу, в чём его суть. Кто-то, кто и раньше был с нами, может подумать: «А, я всё это знаю», — но вы уж потерпите. Я не лучший оратор, но занимаюсь этим дольше других, так что сегодня вводная часть тоже за мной. Меня зовут Ёко, я мама Мими Вады из шестого класса. В нашем комитете нет главы, но меня попросили выступить, и вот я здесь. Речь Ёко Вады была встречена улыбками знакомых с ней женщин. Кто-то тихо подбодрил: «Ты справишься». Другие помахали ей. Рицу эта выступающая показалась слегка отталкивающей, почти как Каори. Ненужные отступления, вроде «а, я всё это знаю» и «меня попросили выступить», выдавали в ней… дилетанта. Это собрание родителей, всего-навсего, едва ли его можно назвать наиболее официальным из официальных мероприятий во всём мире. Тем не менее оно всё-таки требовало кое-какие навыки публичного выступления. И Ёко была права: в этом она не сильна. Если судить по маханию рук других женщин, то становилось ясным: комитет чтения книг был кругом лично знакомых друг с другом. Ёко продолжила объяснять мероприятия группы. Пока идёт месяц чтения, для детей будут проводиться ежедневные сеансы после уроков, а на школьных читательских собраниях должны быть выступления родителей. Ёко погружалась в подробности, и другие мамы, знакомые с ней годами, то и дело вставляли фразы: «О, в прошлый раз вышло отлично!» — «Ёко, не спеши!». Всё это, опять же, лишь усиливало чувство отстранённости. Вместе с тем Хироми Саватари сидела и улыбалась, ни разу не заговорив. Она, казалось, была сама по себе и молча наблюдала за собранием. — На этом всё, прошу вас, в оставшееся время узнайте друг друга поближе, — закончила Ёко и указала на конец кабинета. Там расположились бутылки и разнообразные упакованные закуски. Все встали и засеменили к напиткам и еде, причём было видно, что для них это привычно. У них есть время на каждом собрании сидеть без дела и пить чай? — спрашивала себя Рицу. Выходило, что волонтёрские комитеты в школе были для матерей, у которых оказывалось куда больше свободного времени, чем предполагала Рицу, — просто чтобы им было чем заняться. Мысленно расстроившись, она встала со стула вместе с остальными. Рицу могла уйти, но она, раз уж пришла, решила для себя немного пообщаться. — Слушай, а это ты? — спросила Каори, продолжив их разговор, прерванный в начале собрания. Рицу повернулась и увидела, что женщина показывала ей экран раскладушки. — Я поискала, и вот что мне выдало. Стоило Рицу посмотреть на экран, как у неё закружилась голова. Она чуть ли не завалилась на пол. Там были фотографии Рицу с тех времён, когда она появлялась на телепередачах. А ещё промо-фото с агентства талантов и профиль. В строке поиска наверху было введено «рицу микисима». Каори искала её в интернете. Прямо здесь. При ней. И показывала результаты поисков тому, про кого искала. Это настолько выходило за рамки приличия, что Рицу не знала даже, как реагировать. Интернет — это никакое не утопическое место сплошного позитива. На самом деле намного чаще там встречаются злостные высказывания от неизвестного числа анонимных сторон. Именно поэтому Рицу никогда не вводила в поиск своё имя. Выйдя замуж и поменяв фамилию, она чувствовала уверенность, что работа и личная жизнь отделены друг от друга. Она знала, что её настоящая фамилия каким-то образом утекла в сеть, — об этом рассказало руководство агентства. Новость была не из приятных, но она справилась с тревогой тем, что просто ничего не искала про себя. И всё равно… — Боже мой, какая же красивая фотография! И подводка для глаз идеальная. Это профессиональная съёмка? Промо-фото на сайтах агентств были очень важны для создания образа, и со временем они пригождались весьма часто. Естественно, их снимали профессиональные фотографы. А когда работаешь с профессионалами, важно правильно себя подать. Видеть столь серьёзные и солидные фотографии в этом укромном месте было не то что стыдно, а даже невыносимо. — Э, да… Рицу попыталась изобразить дружелюбие, но напряжение в щеках не дало это сделать. Тем временем Каори бормотала про себя, листая фотографии: — Хм-м. О-о, красота. Это такое платье? И ты его надела? Тогда раздался еще один голос. — А, Рицу! Она подняла взгляд и увидела Хироми с поднятой рукой, вставшую у напитков в конце кабинета. Снова почувствовав себя спасённой, Рицу ответила на приветствие. Она извинилась перед Каори и пошла прочь от стульев. Заодно прихватила сумку и куртку, чтобы не пришлось возвращаться за ними. Когда Рицу подошла, Хироми указала на пластиковые бутылки. — Хотите что-нибудь выпить? Здесь сок и чай. Что предпочитаете? — А, я возьму чай… — Конечно. Они говорили точно давние знакомые, хотя и познакомились только сегодня. Рицу больше не было неловко, как рядом с Каори. Хироми отлично умела ладить с людьми, а ещё она, похоже, знала, какую социальную дистанцию надо выдерживать, чтобы другому человеку было комфортно. Рицу взяла чашку чая, наполненную для неё Хироми, и оглянулась через плечо на Каори. Пожилая женщина всё ещё сидела на своём месте и возилась со своим телефоном. Никто с ней не разговаривал, и у Рицу сложилось впечатление, что она всегда ведёт себя так странно. Хироми взглянула на Рицу. — Вы одни из первых, кто переехал после реновации? Когда вы заехали в комплекс? — Лишь полгода назад. Как раз когда наш сын пошёл в начальную школу. — А, понятно. Ну, рада с вами познакомиться. Надеюсь, мы встречаемся не в последний раз. Вы живёте на южной стороне комплекса или северной? — Южной. — А-а. Значит, вы ближе к школе. А мы — возле северного входа. Рицу это знала. Сразу после переезда она по сарафанному радио выяснила, что семья Саватари в рамках проекта реновации сделали себе квартиру побольше — на верхнем этаже, с северной стороны. Хироми говорила так непринуждённо, что сразу казалось, будто они на равных. Если Каори была прямолинейной и напористой, то Хироми — мягкой и привычной. Подобный отточенный подход напомнил Рицу о мире телепередач и радиошоу. Их разные сферы деятельности разделяли общее гламурное очарование. Хироми, казалось, было комфортно рядом с людьми. — Вы с мужем часто появлялись в медиа из-за комплекса Саватари, да? — спросила Рицу несколько неловко. На фотографиях в журналах демонстрировался со вкусом обставленный пентхаус с многочисленными растениями и обильным светом. С первого взгляда было видно, с какой тщательностью всё подбирали, вплоть до обоев и цвета полов. — О, вы это просматривали? — Я не знала, что ваш ребёнок ходит в эту школу. — И уже в шестом классе. Здесь мы с мужем — закалённые ветераны. Если нужно что-нибудь узнать, обращайтесь. Вы участвуете в фестивалях комплекса или других мероприятиях? — Да, часто. — Ох, это замечательно. Когда мы только начинали обновление дома, то делали всё целиком и полностью как семья, но со временем появились дела: то подготовительные школы, то ещё что-то. — Да, насколько я успела заметить, фестивали ориентированы на детей младших классов. Или вовсе дошкольников. — Точно. В этой школе узнать поближе других родителей не просто, особенно если их дети учатся на других параллелях. Разве что вы не живёте в одном комплексе. Взгляд Хироми на мгновение переместился, как будто она заметила кого-то за спиной Рицу. — Давайте как-нибудь снова встретимся, — улыбнулась она. — Вы обязательно должны прийти к нам. Я отправлю вам приглашение. — Спасибо огромное. Хироми ушла к другим родителям, держа бутылку с напитком в руках. — Привет. Спасибо, что пришла. Нелегко тебе, наверное, — сказала она матери, с которой, по-видимому, уже была знакома. — А! Взаимно, Хироми. Ещё раз спасибо, — ухмыльнулась женщина в ответ. Она вовсе не шутила, когда говорила, что была ветераном. Хироми, судя по всему, хорошо ладила со всеми присутствующими. — Простите, — послышался тихий, робкий голос. Рицу повернулась и увидела двух строгого вида женщин. Одна была в блузке пастельного цвета, другая — в похожем цельнокроеном платье. У обоих — некрашеные, идеальные чёрные волосы. Выглядели они сдержанно. — Да? — Вы — Рицу Моримото, верно? — произнесла та, что в блузке. Кажется, ей пришлось собраться с духом, чтобы заговорить. Рицу хотела уже ответить, когда другая женщина спешно добавила: — Мы видели вас на других мероприятиях для родителей, проводимых с весны. И постоянно говорим: «О, Рицу и сюда пришла». — Я всегда восхищалась вашей красотой. Неужели вы и вправду присоединяетесь к читательскому комитету? Даже учитывая, что это ваша профессиональная деятельность? В её голосе слышались непринуждённость и волнение в равной мере. Рицу, бывало, испытывала противоречивые чувства, когда в школе узнавали о её работе, но сейчас она почувствовала огромное облегчение: женщина отзывалась о ней благосклонно. И это на контрасте с весьма грубым отношением Каори. Рицу просияла. — Спасибо. Мне приятно слышать, что вы считаете меня профессионалом, но я, по правде сказать, просто хочу помочь школе, где учится мой сын, только и всего. Вам придётся посвящать меня в курс дела. — Ох, нет, мы не осмелимся! Мы рады, что вы теперь с нами, Рицу. — Да, посвящать вас не в чём. Надеемся, это вы сможете показать нам, как надо. Они льстили ей. И ей это нравилось. — Меня зовут Киносаки. Мой ребёнок учится в четвертом классе. — А меня — Такахаси. Моя дочка тоже учится в четвертом. Они представились должным образом, а потом Рицу ответила им тем же: — Я — Микисима. Моримото — моя девичья фамилия. — О, конечно. Извините. Мы знали только ту фамилию. — Поразительно, что вы воспитываете ребёнка и при этом работаете. Судя по всему, они были матерями-домохозяйками. — Если понадобится помощь, обращайтесь, — сказала Киносаки. — У нас много свободного времени. Если что-то случится с вашим ребёнком, или вас нужно будет подменить в комитете, мы поможем, Микисима. — Да. У нас всё равно дел не так уж много. — Ой, что вы, что вы, — настаивала Рицу. — Уверена, дел у вас как раз много. Прежде домохозяйки постоянно предлагали помощь Рицу. Всякий раз ей становилось неуютно: казалось, что такие женщины чувствовали себя неполноценными из-за того, что не работали. Быть не могло, чтобы помимо работы по дому и ухода за ребёнком у них ещё оставалось время на другие дела. Рицу не знала, как им ответить. К счастью, Такахаси спасла её. — Это потрясающая школа, если так подумать. У нас есть Хироми и вы, Микисима. — Можно просто Рицу, — сказала она. Женщины посмотрели на неё с восхищением и повторили: — И вы, Рицу. Киносаки и Такахаси оглянулись на Хироми Саватари, разговаривавшей сейчас с другой группой матерей. — Хироми замечательна, правда? Талантливая, красивая. И при этом дружелюбна ко всем и всегда улыбается. Её работа престижна, но она очень скромная. А её ребёнок — такое же загляденье. — Как у неё выходит быть настолько приветливой? Мне так нравится это качество в людях. — Саватари действительно милая женщина, да? — И правда, — согласилась Рицу. — А вы знали, что Хироми проектировала известный комплекс Саватари недалеко отсюда? — О, я как раз с ней говорила об этом. Я живу в этом доме. — Что? Серьёзно? Мы тоже! — воскликнула Киносаки, сложив ладони перед собой. Её лицо просияло — так же, как и лицо Такахаси. — А я и не догадывалась. Я знала, что ваш ребёнок учится в этой школе, так как видела вас несколько раз, но это всё. Ого! Мы ещё и живём в одном комплексе. — Район-то большой, видимо, потому мы ни разу не пересекались. Наша семья переехала туда лишь весной, — пояснила Рицу. — Что же, надеюсь, что мы как-нибудь увидимся. Обе женщины кивнули. — Да, мы тоже надеемся! Тем временем Рицу следила взглядом за Хироми. Та уже не говорила с группой, к которой подошла ранее, а сидела и общалась с другой. На ней не было броского наряда, но стильные люди так или иначе умели притягивать к себе взгляды. Хироми поклонилась и снова перешла к другой группе. Рицу вдруг осенило: она словно бы намеренно стремилась перекинуться словом с каждым присутствующим. Со всеми женщинами она общалась оживлённо и всегда держалась уверенно. Такахаси заметила взгляд Рицу и прошептала: — Впечатляет? Она заботлива, спокойна и приятна. От разговора с ней на душе сразу становится хорошо. — Я заметила, — ответила Рицу. Киносаки добавила: — Точно. Хироми потрясающая. Когда мне грустно, она будто угадывает это и пишет мне SMS или в LINE. Как-то раз я спросила, как у неё получается, а она объяснила: волнуется, когда замечает, что моя активность в соцсети падает. — Муж у неё тоже замечательный. Был случай, когда моего мужа собирались надолго перевести работать в другое место, так Саватари позвал его выпить и сказал, что кое-что посоветует. Они не настолько близкие знакомые, но мой муж был рад за такую заботу и помощь. — Да, они оба идеальные. — Ничего себе… «Идеальные». Это слово застало Рицу врасплох. Она подумала о Хироми то же самое. Рицу по-настоящему не знала её, но та уже дважды спасла её от Каори. Только вот Рицу засомневалась, когда услышала это «идеальная» от Такахаси. Разве дружелюбные беседы со всеми делали её прямо настолько потрясающей? Ещё Рицу не была уверена насчёт «спокойная» в отношении Хироми. Да, она невероятно внимательна ко всем, но её приветливость ощущалась также, как и чувство стиля, — слишком безупречно. И почему-то это казалось знакомым… И тогда она поняла, почему. Хироми перемещалась от одного стола к другому, заговаривая с каждым присутствующим. То же самое несколько лет назад проделывала член Национального парламента на мероприятии по работе Рицу — это был своего рода приём. Суть не в том, что женщина встречала знакомых и подходила к ним, а в её намеренном движении между столами — она создавала видимость общения со всеми. Точно так же она подошла и к Рицу, с которой знакома не была, однако не преминула заметить: «Я постоянно вижу вас по телевизору». Ей было лестно, но, оглядываясь назад, Рицу понимала: именно так ведёт себя человек, когда осознаёт силу собственного присутствия. Дружелюбие ко всем и всегда возможно только если ты можешь уверенно вторгнуться в личное пространство остальных. Рицу подумала, что Хироми или её муж определённо могут баллотироваться на выборах в будущем. Они добились признания местных жителей после впечатляющей реконструкции комплекса Саватари. И если это правда их цель, то неудивительно, что они также находят время помочь родителям, чьи дети учатся в той же школе, с проблемами или эмоциональными вопросами. А вот если цель не в этом, то подобное поведение кажется странным: будто Хироми и её муж специально ищут людей с проблемами и влезают в их дела… — Каори, — позвала Хироми, выдернув Рицу из мыслей. Она подошла к Каори, которая до сих пор возилась с телефоном сама по себе. Никто не пытался заговорить со странной женщиной, тем не менее Хироми подошла к ней, заглянула в экран телефона и завела разговор, будто близкий друг. Рицу не знала, отображались ли ещё результаты поиска Каори. Однако на лице Хироми появилось весьма заметное удивление. Она указала на экран, затем хихикнула. Разумеется, Каори не улыбнулась, но кивнула, и у них начался разговор. — Она правда просто нечто. Даже тратит время на кого-то вроде неё, — пробормотала Киносаки. Вряд ли она хотела, чтобы Рицу это услышала, но получилось как получилось. Стало ясно, что Каори — действительно изгой в группе. Эта мысль привела к другой: Хироми не расспрашивала Рицу о работе. Может, она подумала, что было не время и не место для личных вопросов? Но Хироми ведь обратилась к ней по имени. «А, Рицу!», — сказала она тогда. Только разве Рицу произносила своё имя в их короткой беседе чуть ранее? Рицу не представлялась, значит, Хироми уже знала её как ведущую новостей Рицу Моримото, как это было с Киносаки и Такахаси. Почему же она совсем не упомянула об этом? — Ладно, до следующей встречи. Было приятно поговорить с тобой, Каори, — улыбнулась Хироми, уходя от странной женщины. Рицу спешно отвернулась. Когда собрание комитета подошло к концу, она чувствовала себя уставшей. Ей подумалось, что с некоторыми из присутствующих можно было бы неплохо поладить, но по дороге домой вспомнила, что ни с кем не обменялась контактными данными. Впрочем, возможно, и к лучшему — не стоит делиться ими без особой нужды. Особенно её радовало, что Каори так и не узнала, как с ней связаться. Может ли та женщина тоже жить в комплексе Саватари? Рицу было любопытно, но она не хотела больше взаимодействовать со странной дамочкой. Ей показалось, что будет неловко возвращаться в комплекс вместе с другими матерями, поэтому решила отлучиться по делам, уйдя в противоположном от дома направлении. Хотя Рицу написала своё имя в лист для записи в комитет по чтению книг, она всё же чувствовала, что лучше больше не принимать участия в собраниях. *** На следующий день после собрания комитета по чтению книг Канато пришёл домой с коричневым конвертом и сказал: — Вот. — Хм-м? — отозвалась Рицу. Мальчик бросил школьный рюкзак на диван в гостиной. — Мне его дали. Это для тебя. Рицу делала к обеду гамбургеры на кухне, поэтому она помыла руки, после чего пошла к столу и взяла конверт. На нём было написано «для Рицу». Снизу — «Приглашение на чаепитие». Рицу перевернула конверт и увидела надпись на английском «from Hiromi Sawatari» под аккуратно заклеенным клапаном. До чего же красивым был шрифт — его как будто сделали уникальным и индивидуальным. Это как получить личное письмо от известного бренда. Конверт источал лёгкий аромат бергамота. — Это… — Асахи Саватари передал мне. Он учится в шестом классе. Сказал, что я тоже могу прийти. — Асахи Саватари… Сын Хироми, должно быть. Рицу ещё ни разу не слышала, чтобы Канато упоминал ребёнка из другой параллели. — Ты знаком с ним? Вы близки? — спросила Рицу. Канато покачал головой. — Не особо. Я никогда не говорил с ним раньше. Но он президент ученического совета. Так что я знаю его. Сын Хироми, и президент ученического совета. — Ого, — пробормотала Рицу. — Класс, да? — ответил Канато с посветлевшим лицом. — А я могу пойти к Асахи? Можно взять с собой Хати? — Хм-м, насчёт Хати не знаю. Некоторые семьи любят собак, а другие — нет. Неясно, как отреагирует семья Асахи, поэтому мы оставим Хати дома. Канато уже достаточно знаком с Асахи, чтобы с нетерпением ждать похода в гости. Рицу открыла конверт и достала лист бумаги. Аромат бергамота усилился. «Дорогая Рицу, Было приятно поговорить с вами вчера. Для мам начальной школы Кусумити, проживающих в нашем комплексе, в среду вечером состоится чаепитие. Пожалуйста, вы тоже приходите, если найдёте время. Вот мои контакты.» В самом конце были указаны имя Хироми, ID в LINE, номер телефона и, наконец, «комплекс Саватари, квартира 701». *** На пути к северной стороне комплекса, где располагалась квартира Саватари, Рицу увидела проложенный в коридоре светло-синий брезент. По такому укрытию должны были ходить грузчики. — О, это же грузчики с логотипом пёсика, — заметил Канато, идущий рядом с Рицу. Он запомнил эту компанию, потому что их семья нанимала её, когда переезжала сюда. — И правда, — сказала Рицу. — Интересно, к нам селится кто-то новенький? Комплекс Саватари был весьма популярным местом, свободные квартиры здесь появлялись редко. Так говорили Рицу и её мужу, когда они только переезжали. Но в это время года всё могло быть иначе, чем в загруженную весну. За последние несколько недель этот брезент стал появляться довольно часто. Когда Рицу искала квартиру, риелтор говорил ей по поводу комплекса Саватари: «Позже вы сильно пожалеете, что упустили такую возможность». Однако подождав, она могла бы получить цену получше. Увы. Хотя когда дело доходит до поиска жилья, всё находится в руках судьбы. — Будем надеяться, что это семья с детьми. Может, у тебя будет новый одноклассник, Канато. — Не-е-ет, мне нравится маленький класс. Пойдя в начальную школу, Канато стал заметно больше бунтовать. Впрочем, это по-своему похоже на этап взросления, поэтому Рицу просто вздохнула и потрепала волосы сына. По коридору мимо них прошли грузчики в фирменной униформе. Двое тащили к лифту большой холодильник. Рицу притянула сына к стене, чтобы не мешать. — Мам, а до скольки сегодня будет ваше собрание матерей? — Ну, всем ещё нужно будет заняться ужином, поэтому, самое большее, до пяти часов. — Не-е-ет! Давай до шести, мам! — Почему? — Я хочу подольше поиграть в парке во дворе. Я впервые пойду играть с Асахи. Канато, казалось, одержим возможностью погулять с мальчиком постарше. Немногим ранее Рицу добавила Хироми в друзья в LINE и отправила сообщение. Хироми тут же ответила: «Да, приходите!». Затем уточнила время и место, добавив: «Можете привести с собой Канато. Мой Асахи будет играть в парке во время чаепития. Дети обычно идут туда, когда мы собираемся». Чаепитие назначено на среду, в день, когда у Канато урок игры на фортепиано. Изначально Рицу собиралась отказаться от приглашения, но прежде чем она успела что-либо написать, Хироми отправила ещё одно сообщение: «Я только что поговорила с Асахи, и он ждёт не дождётся поиграть с Канато. Слышала, ваш сын очень хорош в футболе. Асахи сказал, что подсмотрел за его игрой с друзьями на перемене». Хироми добавила улыбающийся эмодзи. После этого отказаться было сложно. Канато, судя по всему, сам желал поиграть с Асахи, и что более важно, для Рицу это было первое приглашение в гости к Хироми. Она не хотела показаться неблагодарной за такое радушие. Школу, где Канато брал уроки фортепиано, можно было попросить о дополнительных занятиях, чтобы наверстать пропущенные дни. Поэтому после недолгих раздумий Рицу написала: «С радостью. Канато тоже хочет поиграть с Асахи». Рицу просто оставалось позвонить и перенести урок. — Тебе уже не терпится? — спросила она, вспоминая, как Канато, собирая рюкзак, рассказывал, во что хочет поиграть с Асахи и какую мангу почитать. — Ага! Я впервые буду играть с шестиклассником. Рицу, хотя ей и было жаль, пришлось попросить Канато не брать с собой портативную консоль и мангу. Каждая семья по-разному относилась к подобным развлечениям для своих детей. По опыту Рицу, чем «образцовей» была мать, тем сильнее её беспокоила зависимость от таких забав и их вред. Кто-то давал своим детям зависать в играх когда угодно. Рицу с мужем считали, что игры и манга хороши в меру, поэтому ограничивали время, когда Канато имел к ним доступ. Однако встречались семьи, где вообще не позволяли ребёнку прикасаться к видеоиграм. Опыт Рицу подсказывал, что дети, кого совсем лишали этих развлечений, становились до безумия зависимы после первого же похода в гости к другу. Унять их пыл уже было сложно. Даже когда другой ребёнок уставал от игр и переключался на что-то другое, тот, кого всего лишали, оставался прикован к небольшому экрану. Рицу много раз видела, как это происходило с одноклассниками Канато. Хироми, скорее всего, была «хорошей матерью». Из тех, кто глубоко заинтересован в образовании, кто не жалеет сил на воспитание ребёнка и в домашних делах. У Рицу возникло предчувствие, что Асахи никогда не играл в видеоигры. «Не-е-ет! Я хочу играть с Асахи!» — возражал Канато. Тем не менее в парке при комплексе была игровая площадка, к тому же сегодня нужно просто посмотреть, как всё пройдёт. Вероятнее всего, там будут и другие дети помимо Асахи. Если они принесут приставки, Рицу разрешит Канато взять свою в следующий раз. Сейчас же она дала ему большой мешок с угощениями, чтобы он поделился с остальными. Канато неохотно согласился. Когда Рицу с сыном пришли к квартире семьсот один на северной стороне комплекса Саватари, они увидели на двери большой венок. Это великолепие украшали янтарные лозы и синие и жёлтые цветки. Рицу позвонила в звонок. Само собой, звук был таким же, как в её квартире. — Сейчас подойду! — раздался из-за двери голос Хироми. Несколько секунд спустя та открылась. — Здравствуйте. Спасибо за… «…приглашение» — хотела сказать Рицу, но не смогла. Двор открывала не Хироми. А кто-то другой — незнакомый мужчина. Встретившись с ним взглядом, Рицу поняла, кто это. Кёхэй Саватари — главный проектировщик и муж Хироми. Она видела его раньше в медиа. У него большие, круглые и дружелюбные глаза и небольшая козлиная бородка. Он был выше и более широк в плечах, чем показывалось в журналах и по телевизору, и имел крепкое телосложение. — О, приятно познакомиться с вами. Я… — начала Рицу. Однако Кёхэй Саватари кивнул и перебил. — А, точно! — Он просиял и продолжил: — Вы, должно быть, Рицу. Хироми говорила, что ждёт вас. Извините, у вас, наверное, в это время есть и свои дела. — Нет-нет. Я вовсе не против. Откинувшись назад, он позвал: — Хироми! На нём была дорогая на вид кофта, которую, скорее всего, выбрала для него жена, а ещё отличные выцветшие джинсы. В журналах и телепередачах Кёхэй Саватари выглядел властным и статным не по годам, но вживую он производил впечатление, как ни странно, обаятельного и представительного человека. Из квартиры донёсся шум спешащих детей. — Канато пришёл? — Пойдёмте тогда в парк! Трое мальчишек, заметно выше Канато, вышли к двери. Канато робко выглянул из-за спины матери. Один ребёнок поднял руку и сказал: — Привет, Канато! Канато внезапно улыбнулся. У двоих мальчиков были коротко подстриженные волосы, а у того, кто поздоровался с сыном Рицу, — длинные, к тому же выглядел он бледнее остальных. Его умный взгляд похож на взгляд Хироми, а значит, это, несомненно, Асахи Саватари. — Мы пошли, пап, — сказал Асахи, обулся, после чего поклонился Рицу. — Добрый вечер. Асахи учился в шестом классе, и в нём чувствовалась зрелость. Но, судя по тому, что остальные два мальчика пробежали мимо Рицу, не сказав ни слова, его вежливость явно не объяснялась одним возрастом. — Пойдём, Канато. — Хорошо! — Позже я заберу тебя! Если что-то случится, возвращайся, — сказала Рицу сыну, когда тот сорвался с места. Не оглядываясь, Канато небрежно бросил ей: — Ла-а-адно! Она запоздало осознала, что объёмный мешок с угощениями был слишком большим для четверых мальчиков. — Извините, я не хотела делать из него няню… — Ох, что вы. Мы постоянно принимаем гостей, так что Асахи привык. Прошу вас, заходите, — ответил Кёхэй. Рицу пришла вовремя, однако внутри уже были гости. По настоянию Кёхэя Рицу вошла и сняла обувь, и тогда-то к ним вышла Хироми. — Сюда, Рицу. Извините, что отправила встречать любимого. Вы, наверное, удивились. Хироми и сегодня выглядела идеально. Безупречный для домашнего чаепития макияж. На улице было холодно, но в тёплой квартире она надела платье без рукавов. Простенькая серебряная брошь блистала с правой стороны груди, и какие же у неё были худые и красивые руки. Просто великолепно, подумала Рицу, любуясь ею. — А, нет, — произнесла она, — нам ведь очень повезло жить в обновлённом вами комплексе. Это большая честь быть встреченной, э-э… — Можно просто Кёхэй, — сказал муж Хироми, уже направлявшийся в гостиную после того, как принёс домашние тапочки для Рицу. — Мы с женой оба Саватари, а имя помогает убрать путаницу. — Значит, Кёхэй, — отозвалась Рицу. — Это честь познакомиться с вами. Мы были очень рады, когда заполучили возможность переехать в комплекс Саватари. Реконструкция комплекса вышла превосходной. Муж и жена Саватари обменялись взглядами, затем Хироми пожала плечами. — Жильцы часто нам это говорят, только мы, по правде сказать, не сделали многого. Нам просто повезло со знакомствами с хорошими подрядчиками, а они уже переделали внутри всё так, как мы желали. Прошу вас, расслабьтесь, не нужно возводить нас на пьедестал. — Она права. Мы ведь лишь соседи. — А, да. Спасибо, — согласилась Рицу, хотя инстинкты и говорили ей не быть настолько непринуждённой. Хироми искоса посмотрела на мужа и неловко улыбнулась. — Так уж вышло, что у него сегодня встреча по работе дома. Совсем забыла, пока планировала это чаепитие. Извините, на нашем собрании мамочек будет присутствовать папа. — О, всё нормально… Вы часто работаете из дома, Кёхэй? — У меня есть офис, но многим клиентам во время переговоров нравится видеть дома, над которыми я работал. Хироми просияла. — А ещё он до сих пор получает предложения от журналов и телевизионных передач. В середине стены коридора начинался ряд арабской мозаичной плитки, на ней висели массивные, антикварные на вид крючки для одежды. На них уже висели несколько плащей и курток. Выделялось и сочетание цветов, был сразу виден тщательный подбор дизайна. Приходившие сюда интервьюеры непременно тут же принимались за съёмки. — Должно быть, нелёгкое это дело, — прокомментировала Рицу, имея в виду внимание медиа. — В последние годы стало спокойнее, а раньше ко мне постоянно пытались подобраться с камерами, чтобы поснимать либо мой дом, либо просто часть личной жизни. Рицу могла только догадываться, как много Хироми и её муж знают о её работе: не представлялось возможности затронуть эту тему. Однако Кёхэй при первой встрече назвал её по имени. И, помня обращение Хироми, Рицу убедила себя говорить с мужем и женой Саватари, исходя из предположения, что те знали, кто она и кем работает. — Каждый раз приходилось всей семьёй убираться по несколько дней. Такая морока, я вам скажу, — добавила Рицу. Она хотела лишь посочувствовать, и всё же ощутила резкую прохладу от Саватари. Её это озадачило, а потом Кёхэй ответил: — Так всегда происходит, потому что такова суть нашей работы. Он не улыбался. Рицу распереживалась. Она сказала что-то не то? Хироми и Кёхэй показывали свой дом как то, на что они способны, — профессиональное качество. Рицу это понимала, конечно, но тут ведь ещё жил мальчик, ученик начальной школы. Ей хотелось подчеркнуть, как трудно убрать следы присутствия ребёнка перед профессиональной съёмкой дома. Про пренебрежение речи не шло совсем. Хироми пошла дальше, будто и не слышала этого разговора вовсе. — Внимание всем. Рицу пришла! — объявила она, с восторгом открывая дверь в гостиную. Женщины, пришедшие первыми, посмотрели в сторону Рицу. Их было три, и двое знакомых, из комитета по чтению книг: Киносаки и Такахаси. Они улыбнулись: — Добрый вечер. Третья женщина не была на собрании. Она выглядела моложе Рицу. У неё окрашенные светло-каштановые волосы и стрижка каре. В отличие от других двух скромно одетых женщин, она надела ярко-зелёное платье с пышными оборками. — А, и правда, это Рицу. Приятно познакомиться, меня зовут Юзуки, я из шестьсот первой квартиры, — ухмыльнулась она, обнажая большие передние зубы. Из-за слабо очерченного подбородка лицо у неё, казалось, было как у белки или другого грызуна. Выглядела женщина очень милой. — Это прямо под нами, — спокойно сказала Хироми. — Я повешу ваш плащ, — добавила она, взяв верхнюю одежду Рицу. — Мы знакомы с тех пор, как она пришла в гости после переезда. Её сын ходит в ту же школу, и они уже несколько раз были у нас. Сына зовут Мития Юзуки. Он учится в пятом классе. — Вы видели его у двери, это один из тех мальчишек. Рицу кивнула. — Мой сын пока ещё учится в первом классе. Его зовут Канато Микисима. Когда с представлением было закончено, Рицу окинула гостиную долгим взглядом. И невольно вздохнула от изумления. Первым в глаза бросалась большая ваза в углу. Низкая и прозрачная, словно аквариум, она была наполнена кленовыми ветвями. Мысленно Рицу сравнила это с полноценным деревом, перенесённым внутрь на показ. От внушительности этой выставки у неё перехватило дыхание. — Вы и флористикой увлекаетесь, Хироми? — О, ничего примечательного. Мне достались ветви за недорого от друга-флориста. — Вы использовали настоящие цветы на венок на дверь. Красиво. — А, заметили? Спасибо. Так и знала, что вам понравится, Рицу. Венок, который будет висеть много времени, обычно делают из высушенных или искусственных цветов. Настоящие быстро увядают, и их приходится менять и переставлять. Сушёные цветы решили бы проблему, но у Рицу было ощущение, что Хироми не ленится переделывать венок и использует новые цветы. Она бы так не смогла. И даже будь у неё место под кленовые ветви, ей не выставить всё так же превосходно. Казалось… — Как будто чей-то бизнес, не правда ли? — произнесла Киносаки, читая мысли Рицу. Такахаси и Юзуки согласно кивнули. — Здесь всё так аккуратно обставлено, как в каком-нибудь ресторане или отеле. Каждая деталь на своём месте. Невероятно. Мне это не под силу. — К нам часто приходят в гости рестораторы и художники, и они говорят: «Это лучше, чем у нас», — деловито заявил Кёхэй. Рицу слегка встревожили эти слова. Это было явным и неприкрытым хвастовством. Однако другие женщины просто кивнули. Несмотря на это мимолетное, странное ощущение, Рицу посмотрела за вазу и заметила знакомую картину, висящую на стене. — Эта картина… — А, так вы поклонница? — спросил Кёхэй, пристально изучая Рицу. — Нравится художник? — Э… Да, — ответила Рицу, проглатывая то, что собиралась сказать. — Замечательно, замечательно, — ухмыльнулся Кёхэй. — Все ваши с Хироми ровесницы обожают этого художника. Наверное, это что-то поколенческое? Цветочный мотив — это очень женственно. Картину выпустили в ограниченном тираже, но Хироми без неё жить не могла. Ох, нет, подумала Рицу. Может, она поступила цинично и несправедливо, когда предположила, что Кёхэй хвастается. Наверное, она просто ревновала, потому что всё здесь было отменным. Рицу придержала то, что было у неё на уме, и повернулась к Хироми. — М-м, я кое-что принесла для чаепития, если вы не против, конечно. Она представила бумажный пакет. Внутри лежал клубничный джем и домашние булочки. На чаепитие для домохозяек все определённо что-то да приносили. Хироми — человек очень здравомыслящий и чуткий, поэтому Рицу знала: ей нужно принести что-нибудь солидное. Эти восхитительные свежие булочки она однажды попробовала у подруги. Джем тоже был домашним, с кусочками настоящих фруктов. Когда Рицу похвалила подругу за то, насколько же они хороши, та ответила: «На самом деле ничего сложного», — и рассказала рецепт. — Я не кондитер, но подумала, что булочка и джем будут отличным способом представиться. Они домашнего приготовления, — объяснила Рицу, показывая пакет. На всего лишь одно мгновение, совсем непродолжительное, лицо Хироми окаменело, будто само время остановилось. Но сразу после она улыбнулась и поблагодарила Рицу: — Поедим вместе. — О, там ещё есть топлёные сливки, если захочется. — Конечно. Если бы Рицу принесли поднос, она бы с радостью разложила булочки. Однако Хироми взяла пакет и отнесла на кухню. Из гостиной Рицу увидела открытую кухню, сделанную в фирменном стиле Хироми. Безупречная, как на киноплощадке. Рицу быстро поняла, почему так кажется. Не было видно ни одной этикетки. На всех ёмкостях со специями или ингредиентами из супермаркетов или комбини всегда будут названия с логотипами и прочей информацией. Бутылки с питьевой водой, мешки муки, соевый соус, включённая рисоварка… На кухне Хироми не было ничего из этого. Это поражало. Тут и там лежали ряды симпатичных бутылочек и банок. Надо думать, в них были мука, специи и всё остальное. При тщательном осмотре выяснилось, что несколько бутылочек выглядели покупными, но все были выполнены в потрясающем дизайне или имели логотипы, на которых видны надписи на иностранном языке. На этой кухне нет ничего, что можно купить в местном магазине за углом. Не было и рисоварки. У Рицу есть несколько подруг, всерьёз увлечённых готовкой, и ей показалось, что она понимала, в чём дело: семья Саватари готовила рис в глиняных горшочках. Рицу онемела. Её подруги, кому нравилось готовить так рис, были либо одинокими гурманами, либо домохозяйками-умелицами на кухне, либо разработчицами рецептов и фуд-координаторами. Она не могла представить без рисоварки мать с взрослеющим сыном и требовательной работой. В этот момент Рицу охватило чувство сожаления. Наверное, я совершила ошибку. Она пришла увидеть Хироми — «хорошую мать», уделявшую много времени образованию и домашним делам, а также семью Саватари, живущую в самом что ни на есть «хорошем доме». Но такого она не ожидала. Домашние булочки могли оказаться плохим выбором. И на самом деле никто из гостей ничего не принёс. Юзуки, с кем Рицу познакомилась совсем недавно, поблагодарила её за гостинцы. — Это очень мило. Вы сами испекли булочки? Фантастика. — Сегодня не нужно было ничего приносить? — поинтересовалась Рицу. — Надеюсь, я не перешла грань. — А, на таких встречах мы всегда оставляем всё на Хироми. Нас разбаловали, понимаете ли. — Не переживайте! Мне просто нравится готовить, — отозвалась Хироми с кухни, пока кипятила воду для чая. Рицу стало до странного неуютно в этом идеальном домашнем очаге. Такое ощущение, что гости должны собираться и глазеть на поразительную и замечательную Хироми. Не зная, что сказать, Рицу спросила её: — Это всё? Кто-нибудь ещё придёт? — Должны прийти ещё двое. Ёко, глава комитета по чтению книг, и Мамико, мама девочки из класса Асахи. Вскоре после ответа Хироми раздался звонок. — Иду! — сказал Кёхэй, снова поднявшись на ноги. — И кто же это, Ёко или Мамико? — спросил он про себя по пути к входной двери. Рицу удивилась тому, что он называл женщин по именам. «Неужели он проведёт всю встречу с нами?» — задумалась она. «Извините, на нашем собрании мамочек будет присутствовать папа». Рицу предположила, что Хироми сказала это просто так, и что Кёхэй либо уйдёт из квартиры, либо переместится в другую комнату. И всё же он постоянно был с ними и виду не подавал, что на встрече его не будет. Мужчина в кругу женщин временами может быть чем-то полезен, однако сейчас Рицу это отталкивало. — Спасибо за ожидание, — сказала Хироми, вернувшись к столу. Она принесла поднос с булочками для всех, и каждая лежала на маленьком блюдце. Уловив сливочный аромат, Рицу поняла: Хироми, наверное, на минуту поставила их в духовку, чтобы вернуть булочкам тепло. Клубничный джем украсили листья мяты, которые Рицу точно не клала. Это была творческая жилка перфекционизма Хироми. Всё, за что бы она ни взялась, должно иметь её личные штрихи. Со входа послышался восклик: — Ничего себе, тут, как всегда, прекрасно! Этот голос был очень хорошо знаком Рицу — она слышала его на собрании комитета по чтению книг. Ёко продолжала говорить, и её голос становился всё ближе и ближе. — Поневоле спрашиваешь себя, а мы точно живём в одном комплексе? Ты всех оставила далеко позади, Хироми! Уверена, Кёхэй брал выходной, когда дело доходило до наших квартир! Для Рицу эта весьма грубоватая шутка показалась неприятной, хотя Саватари — ни муж, ни жена — ни капли не выглядели расстроенными. Кёхэй покачал головой и, провожая Ёко в гостиную, сказал: — Ой, проходи уже! Мы всё и для всех делали одинаково и добросовестно. Если квартира кажется тесной или какой-то не такой, то причина только в тебе и Горо, Ёко. — А-а-а-а, следовало бы догадаться. Наверное, нам просто недостаёт твоего изысканного вкуса. Жалко, — ответила Ёко. Горо — явно имя её мужа. Поражало вот что: двое японцев обращаются друг к другу по именам лишь из-за того, что их дети учатся в одной школе. Неслыханный уровень близости. Они словно были близкими друзьями несколько десятилетий. — Что же, раз все пришли, я включу особый плейлист, который подготовил на сегодня. — О-о-о, отлично. Музыкальный вкус у тебя лучший, Кёхэй. Кёхэй через смартфон управлял маленькой колонкой на столешнице между кухней и гостиной. Заиграла песня какого-то западного музыканта, которого Рицу не узнала. Как и Хироми, Кёхэй находился среди людей как рыба в воде. С беззастенчиво-прямой Ёко он был чуть ли не до неприличия откровенным, а с более сдержанными Киносаки и Такахаси — вежливым. Его отношение к Юзуки не подпадало ни под одну из этих категорий, но она так или иначе радостно слушала его. Хироми завершила приготовления к чаепитию и теперь с улыбкой на лице наблюдала за общением друзей и мужа. Аромат бергамота, исходивший от конверта с приглашением, теперь распространялся от эрл-грея, налитого в чашку Рицу. — О-о, булочки! Ты пекла, Хироми? — Нет. Рицу сделала их для нас. И джем. Всё — домашнего приготовления. Очень вкусно, — улыбнулась она Ёко. У Рицу защемило сердце. Она сделала булочки для всех с запасом, но Хироми не взяла себе маленькое блюдце с угощением — то есть она не собиралась есть. Мужу Кёхэю подали булочку и джем. Отведав, он коротко бросил: «А-а-а» — но даже не счёл нужным проявить элементарную вежливость и сказать, что ему понравилось. Остальным угощение явно пришлось по вкусу, и у Рицу спросили: — Неужели джем правда домашний? Она только и могла, что вымученно улыбнуться. Рецепт, которому следовала Рицу, был хорошим, и она часто готовила по нему дома. Канато и Юки нравилось, хотя этот уровень кулинарии и был любительским. Хироми почти не сидела на месте, она то заваривала и наливала чай, то уходила за «солёными крекерами для разнообразия», из-за чего на кухне проводила времени больше, чем за столом в гостиной. С кухни внезапно донёсся громкий крик. — Ох! Топлёные сливки! Это была Хироми. Она всегда сохраняла безупречно элегантные, отточенные манеры. Рицу впервые слышала её в таком эмоциональном возбуждении. Саватари вышла из кухни, держа в руках бумажный пакет Рицу. — Мне так жаль, я совсем забыла. Это же натуральные топлёные сливки от Lyla? Извините, я сейчас всё раздам. Спасибо огромное, эти сливки замечательные! — Э, я… Рицу принесла топлёные сливки к булочкам. Это был зарубежный бренд, специализирующийся на натуральных продуктах, в японских магазинах такое не купить. Рицу хотела приготовить и сливки, но у неё ещё оставался неоткрытый контейнер со сливками, которые дал друг, и его-то она и взяла. Кёхэй хохотнул. — О, моя жена тянется до всего, что натуральное. Говорит, никогда не поймёшь, что добавляют в состав магазинных продуктов. Улыбка в уголках его губ скривилась и исчезла. — А это настоящая проблема, к сожалению, — добавил он, не отрывая взгляда от Рицу. Она неловко улыбнулась, чтобы скрыть свои настоящие чувства. «Никогда не поймёшь, что добавляют в состав магазинных продуктов». Она понимала суть: дело было не во вкусе еды или как хорошо её приготовили. Хироми просто не знала, что именно Рицу могла туда добавить. — Ох-х, превосходные сливки. Попробую-ка я их с крекерами, — пропела Хироми, накладывая сливки на коричневый цельнозерновой крекер бренда, которому, по-видимому, доверяла. К сливкам добавилось украшение — незнакомые листья. *** — Кстати, что будем делать с нашей проблемой? Чаепитие какое-то время шло своим чередом, и тогда заговорила Ёко. Рицу не знала, о чём она, зато остальные, судя по тихим вздохам и реакции Киносаки и Такахаси, знали. — Ты про Нирея? — Ну конечно. Не повезло, он снова стал нашим классным руководителем. — А-а, этот Нирей. — Ухмылка Кёхэя напоминала гримасу. Рицу было знакомо это имя. Учитель класса 6-1 в этой школе, молодой, чуть за двадцать, мужчина. — Это явная несправедливость, ставить такого ненадёжного учителя, тем более когда наши дети должны в этом году сдавать экзамены для поступления в среднюю школу. Может, во втором триместре ничего не сделать, но нам нужно поменять его к третьему. Давайте подпишем петицию! — провозгласила Ёко. Рицу пискнула, удивившись горячности её слов. Кёхэй попробовал унять её пыл. — Ну-ну. Нирей старается, я в этом уверен. Просто он не очень хорош, вот и всё. — Но класс 6-2 в масле катается с учителем Аракава. Нечестно, что Нирей достался нам. Ты согласна, Хироми? — Ёко посмотрела на женщину. Как и её муж, Хироми не пылала энтузиазмом ругать учителя. Внезапно зазвонил чей-то телефон — Хироми. Она подпрыгнула от вибрации. — Извините, схожу отвечу, — сказала она, прежде чем выйти в коридор. — А я, пожалуй, проверю почту, — тихо добавил Кёхэй и встал из-за стола. Кажется, он не хотел обсуждать эту тему. Как только муж и жена Саватари разошлись, Ёко скрестила руки и тяжело вздохнула. — Проблема в том, что Хироми и Кёхэй слишком добры! Уж не знаю, какого вы мнения, но я собираю подписи и буду подавать жалобу директору. Вы слышали? В следующем году представителем комитета по чтению книг может стать Нирей. — А, серьёзно? — ответила Такахаси. Теперь, когда это коснулось её самой, она выглядела встревоженной. Киносаки тихо спросила: — Значит, Тады с нами больше не будет? — Да. Так что поймите, это затронет всех, а не только нас. Наши дети скоро выпускаются, и я не хочу, чтобы столько лет работы загубил этот учитель. Ты поможешь, Юзуки? — Помогу. Звучит ужасно. Я вот думаю, может, получится получить подписи мам и пап пятиклассников, — сказала Юзуки. Это удивило Рицу. Она полагала, что человек, чей ребёнок учится в другой параллели, либо не входящий в тот же комитет, либо воздержится от подобного предложения, либо хотя бы смутится. И всё же Юзуки поддержала энтузиазм Ёко. — М-м… извините, — произнесла Рицу, не подумав. Только после она осознала, что не должна лезть в это дело. Однако остановиться уже не могла. — Мой сын учится пока только в первом классе, так что я не знаю про Нирея. Он что-то сделал, чем заслужил такое отношение? — О, ничего особенного, просто он слишком, слишком молод. Ему лет, наверное, вдвое меньше, чем некоторым из нас. А в последний год в школе хочется, чтобы у твоего ребёнка был замечательный, матёрый учитель. — Итак, он ещё молод. Это всё? — Да. Сколько ему, двадцать пять? — Тогда… У Рицу закружилась голова. Присутствующим женщинам очень сильно недоставало хороших манер. Подавив в себе раздражение, она пояснила: — Почему бы не подождать, прежде чем требовать нового учителя или собирать подписи? На своей работе… мне часто выпадала возможность поговорить на радио с человеком, связанным с образованием. Рицу время от времени сравнивала услышанные истории с собственным опытом воспитания Канато. — В наши дни многие учителя не уверены в себе. Молодые думают, что не могут возражать старшим коллегам и родителям, и в итоге уходят с работы, потому что не находят чувства общности или гордости за своё дело. Рицу не знала, каким человеком или учителем был Нирей, но эти женщины верили в его некомпетентность без всяких тому подтверждений. Мнения детей также оставались для неё неизвестными, но смена учителя, с которым они проучились два триместра, и вынужденное привыкание к новому пойдут, как ей казалось, вразрез с тем, чего хотят матери. — Можно, как вариант, высказать обеспокоенность директору, но вам не кажется, что собирать подписи и устраивать скандал — весьма жестоко? — А… Может, ты и права. Уверенность Ёко тут же сдуло. Наверное, она сама не была полна энтузиазма разбираться с этим, но со временем убедила себя, что так надо. Рицу добавила: — Если всё же случится что-то проблематичное, можем снова собраться и обсудить это. К тому же выпустить шестой класс — это крупное достижение и важный опыт для преподавателя. Почему бы не попробовать поддержать нового учителя, как мы поддерживаем наших детей? — Ты хочешь, чтобы мы помогли? Должно ведь быть наоборот. — Ну, вы же почти вдвое старше его, так? Нирей — учитель, но мы, взрослые, опытнее его, — сказала Рицу. Включился её поставленный голос. Чего она старалась избегать в нерабочее время. Ёко с остальными застенчиво переглянулись. Они забормотали: «Хм-м, вот оно как?» — «Я бы не сказала, что мы прямо настолько опытны». Но не похоже, чтобы их расстроили её слова. — Рицу, вы упомянули человека, связанного с образованием… Это не Кодзима — образовательный критик? — нерешительно спросила Юзуки. Прозвучало так, будто она сомневалась, стоит ли об этом говорить. — Если честно, я постоянно слушаю ваше шоу. — М-м, и я, — подняла руку Такахаси. — Оно начинается как раз после того, как я отправлю ребёнка в школу, и идёт всё то время, что остаётся для себя. Обычно я включаю ваш эфир за домашними делами или уборкой после завтрака. — Да, отличное всё-таки шоу. Единодушие Юзуки и Такахаси разрядило обстановку. Впервые с её прихода в квартиру Саватари работа Рицу стала темой разговора. Фокус сместился на неё, и взгляды собравшихся вспыхнули живым интересом. — А, если не ошибаюсь, художник этой картины тоже приходил на вашу программу? — Такахаси указала на занимательную картину на стене гостиной — с абстрактными цветами и фотореалистичным фоном. Рицу бросала на неё взгляды с тех пор, как зашла в комнату. — Приходил, — ответила она. Женщины запищали: «Так и знала!» — «Класс!». Художника звали Нагаиси. Рицу познакомилась с ним ещё по работе на телевидении и поддерживала с ним дружбу. Он даже навещал её, когда родился Канато. Портрет малыша Канато висел на стене в квартире Рицу. Кёхэй упомянул, что художники к ним часто заходят, и Рицу подумала, что Хироми и её муж тоже знакомы с Нагаиси. Тогда, быть может, их картина была оригинальной работой, как и её. Рицу едва не спросила об этом прямо, но Кёхэй сказал тогда про «ограниченный тираж», и она прикусила язык. Ну конечно, на краю картины было напечатано «2098/10000». Это номерная копия — литография. — Ох, ничего себе! Ну, я не особо знакома с этим миром, но это что получается, ты встречала известных в шоу-бизнесе людей? — спросила Ёко без малейшей деликатности. — Притормози! — упрекнули её Юзуки с остальными и посмеялись, виновато посматривая на Рицу. — Вы извините Ёко. Она иногда становится охотницей за звёздами. Нельзя же спрашивать так прямо, Ёко! — Ой, ладно вам, — запротестовала Ёко. — Вы сами хотите узнать! Ты встречала Рёта Сизуки? — Да, — признала Рицу. Конечно, Ёко могла быть одержимой знаменитостями, но, казалось, лучше пусть они спрашивают из любопытства, чем стараются быть чрезмерно почтительными и избегать Рицу. Женщины оживлённо болтали. — А когда? Он стал сверхпопулярным в этом сезоне. Вы познакомились до этого? — А, да. Он сыграл ученика вскоре после актёрского дебюта. Примерно тогда он был гостем у нас. — О-о, вы имеете в виду «Академию Сайонара»?! Моим любимчиком из всего класса был именно он! — пропищала Юзуки и хлопнула в ладони, перестав быть тактичной. — А, а другой парнишка? Тот, из утреннего шоу… Прежде чем она успела произнести имя актёра, дверь в гостиную открылась, и вернулась Хироми. — Мне так жаль. Я не хотела оставлять вас в разгар интересной беседы. В руках она держала телефон: с делом было покончено. Все тут же умолкли. Они одновременно повернулись к Хироми. — Всё в порядке. Наверное, у вас много дел. Это был звонок по работе? — скромно поинтересовалась Юзуки. Между бровями Хироми появилась небольшая складка. Живописным получился образ. — Нет. Звонила Каори. Рицу ощутила, как все задержали дыхание, хотя она не была уверена, откуда появилось это ощущение. Хироми пожала плечами. — Она хотела знать, будет ли у нас чаепитие. Я не приглашала её сегодня, как-то вылетело из головы. И почему она спросила об этом? Каори всегда каким-то образом узнаёт обо всём, и ей обязательно надо влезть в чьи-то дела, согласны? Хотя манерность Хироми красноречиво свидетельствовала, что это обременительно, улыбка не сходила с её лица. Она слегка наклонила голову и обратилась к Ёко: — Итак, ты говорила о Нирея? Каков план? — А… Да. Мы решили, что стоит, наверное, подождать. Посмотрим, что из этого выйдет, — неловко ответила Ёко. От этой темы группа уже давно отошла. Хироми выглядела сбитой с толку, но она быстро оправилась и снова улыбнулась. — Что же, хорошо. Я согласна. Кстати, сегодня с нами ещё должна быть Мамико, но она опаздывает. Позвоню ей. С этими словами она вновь вышла в коридор. В комнате после её ухода воцарилось зловещее напряжение. Ни у кого не нашлось смелости вернуться к разговору о работе Рицу. И тут до неё наконец дошло, что такого неуютного было в этой квартире: именно эта странная напряжённость, всюду следовавшая за Хироми. Никому не разрешалось говорить хоть что-то, что могло затмить её. Здесь всё должно поддерживать образ семьи Саватари. Это делалось не по принуждению, и Хироми ничего не требовала, конечно, и всё же возникало ощущение, что при ней не полагалось говорить про Рицу. Она и сама это чувствовала: не могла завести речь о своей работе в присутствии Хироми. Инстинкты говорили не делать этого. — Как Каори узнала про сегодня? — поинтересовалась Такахаси в неловкой попытке сменить тему. Киносаки ответила, так же неловко: — Ага, хороший вопрос. Может, тот звонок… — Речь о Каори с собрания комитета по чтению книг? — спросила Рицу. Судя по поведению Такахаси и Киносаки в тот день, Рицу предположила, что остальная группа старается избегать Каори. Такахаси и Киносаки хвалили Хироми за то, что та непременно говорит со всеми, даже с Каори. И Каори позвонила, чтобы спросить, состоится ли сегодня чаепитие. Тревожный повод для звонка — слишком уж она назойлива. Однако Рицу больше волновала Хироми. Она и её муж. Оба делали всё возможное, чтобы не проявить явное неуважение к учителю Нирею и Каори. Вот, например, сейчас их здесь нет. Хироми отметила, что Каори нужно «влезть в чьи-то дела». Осторожные слова были на грани с оскорблением. Если она не позвала Каори сегодня потому, что у неё просто «вылетело из головы», значит ли, что её звали в предыдущие разы? Вряд ли. По невзначай оброненным словам об учителях в школе и о тех, кого не пригласили на чаепитие, нетрудно понять: муж и жена Саватари тщательно выбирали гостей. Они относились ко всем одинаково и играли гостеприимных хозяев, но были придирчивы к тому, кого впускать в свой дом и выделять среди прочих. В комнате без хозяев собравшиеся склонились над стильным чайным сервизом на столе. — Именно. Каори живет в нашем комплексе. На моем этаже, кстати, поэтому я часто её вижу. И она действительно любит влезать в чужие дела. — Хотя она весьма дружелюбна. Готова поговорить буквально со всеми. Незаметно для себя они переняли мягкость в выражениях Хироми, чтобы обойтись без излишней прямоты. — И ещё она постоянно говорит: «А, я тоже»… — сказала Юзуки, но с горестным выражением лица, прямо как у Хироми, подразумевая, что это она не в плохом смысле. Рицу и не подумала бы так: она была удивлена, поскольку сама слышала эту фразу от Каори. Юзуки продолжила: — В какую старшую школу пойдём, рабочие моменты — на всё то, что никак не ожидаешь от неё, она отвечает: «А, я тоже». Такое ощущение, будто она прочитала некое руководство по общению, где сказано, что эти слова расположат к себе людей, вот она и повторяет их из раза в раз. Она говорит это мне, а также другим людям. — Точно, — согласилась Такахаси. — Мне она тоже так говорит. Я упомянула, что родом из Сендая, и она ответила: «Я тоже». При этом явно видно, что она ничего не знает про город. Совершенно не понимала, про что я говорю. — А… понятно. Это произошло и с Рицу. Когда она раскрыла, что работала ведущей новостей, Каори ответила: «Я тоже». Однако Рицу сомневалась, стоило ли добавлять свою историю в общую копилку. — Она просто не понимает намёков, — заявила Юзуки. Теперь, когда кто-то наконец-то прямо высказал негативное впечатление, сдержанности пришёл конец. — Да, именно, — согласилась Ёко. — Правда, как она есть. Киносаки робко включилась: — Вам не кажется, что она также чересчур напориста? Мне страшно игнорировать её или отвергать, поэтому я не могу просто пройти мимо. Приходится вступать в бессмысленные разговоры ни о чём, пока не найду возможность уйти… Юзуки кивнула Киносаки. — Именно! По какой-то причине никак не удаётся сказать ей «нет». А если ещё и упомянёшь что-то такое, что ей по-настоящему интересно, то всё, точно не отступится. Зажужжал смартфон. Женщины мигом подняли взгляды и увидели Хироми, которая в какой-то момент вернулась из кухни. Наверное, музыка заглушила её шаги. Она, похоже, успела обойти их и зайти на кухню. Ёко, Юзуки и остальные женщины умолкли. Ни о чём неуютном они не говорили. Что же было в Хироми такого, что заставляло всех избегать дурных комментариев о других? Сколько она услышала? Она просто стояла и подслушивала, хотя сама не собиралась опускаться до грубости? Хироми улыбнулась группе, держа в руках телефон. Её красивые, изящные губы разомкнулись. — Мне очень жаль. Это, скорее всего, Мамико. Она не ответила, когда я позвонила, и теперь перезванивает. Сказав так, она снова вышла из гостиной. Застывшие матери беспокойно проводили её взглядами. Они решились сказать только: «А, ладно» и «До скорого». В этом тягостном молчании из коридора донёсся голос Хироми: — Алло? Женщины переглядывались в ожидании. Внезапно раздалось громкое: — Что?! О нет, а я и не знала… Да, да. Нет. Всё в порядке. О нас не волнуйся. Что-то случилось, очевидно. Кажется, Хироми завершила звонок. Она вернулась мгновение спустя. — Какой ужас, — объявила она, только выражение её лица отнюдь не выглядело встревоженным. Словно она этим красивым лицом лишь разыгрывала сценку. — Мамико попала в аварию. По комнате прошла волна потрясения. — Машина сбила её на пешеходном переходе. Казуоми увидел мой звонок и перезвонил. — Что?! Наконец женщины обрели голос. Даже Рицу, ни разу не встречавшую Мамико, была поражена. — Я так волнуюсь, — прошептала Хироми, нахмурившись. — Она переходила дорогу… и машина проехала на красный и сбила её? — Нет, из того, что я поняла, это Мамико проигнорировала светофор. Пешеходам горел красный, а она всё равно пошла. Так говорят водитель и свидетели. — А почему она проигнорировала светофор?.. — На каком переходе это случилось? — Вы знаете пекарню возле станции метро? Между этой пекарней и банком. — Там?.. Все, кто жил в этом районе, ходили через тот переход. Рицу была ошеломлена так же, как остальные. — Как она? — Её оперируют прямо сейчас. — Оперируют? В гостиной воцарилась тишина. В особом плейлисте Кёхэя часто менялся жанр песен под его вкус: начинался он с западного рока, затем шёл старый J-pop поколения Рицу, джаз и классика. Сейчас проигрывался фортепианный концерт. Послышался удар музыкальных тарелок. Рицу вспомнила о другом звуке. Она хотела бы спросить об этом, когда поднялась бы тема. Звук удара человека о землю. Рицу поняла, что упустила возможность разузнать про бросившуюся с высоты неделю назад. *** Семья Саватари предпочитала проверенные натуральные продукты, поэтому Рицу было неудобно оставлять булочки и джем. Она не хотела создавать неприятности для Хироми. Если будет такая возможность, она заберёт угощения с собой. И всё же, к её удивлению, когда пришло время уходить, Хироми отдала Рицу пустой контейнер. — Держите. Хироми улучила момент и помыла его. Она улыбнулась Рицу. — Я почистила его для вас. Было очень вкусно. Спасибо. — Пожалуйста… Хироми ничего не пробовала. Может, она выбросила остатки. Не сделай она этого, Рицу могла бы поделиться сладостью с Канато. Она не хотела показывать недовольство и изо всех сил постаралась вернуть улыбку. Я просто не понимаю. Из-за опыта в своей работе Рицу считала, что умеет разбираться в людях. Но она не могла разглядеть цель за действиями Хироми Саватари. Женщина не выдавала себя, закрываясь от всех окружающих. Она придирчива в выборе гостей, смотрит на остальных сверху вниз, чересчур откровенно разговаривает с родителями одноклассников сына, а ещё что она, что её муж беззастенчиво гордятся трофеями, даже не преминут ткнуть в них носом. Но до оскорблений они не опускались. Не допускали прямой враждебности. «Я никогда не встречала людей вроде них, — подумала Рицу. — Чего они добиваются, приглашая знакомых к себе домой, слушая их разговоры и просто проявляя ко всем доброту?». Когда Рицу призналась, что тоже живёт в комплексе Саватари, Хироми ответила: «А! Так вы из нашего детища?». Семья Саватари занималась только реконструкцией комплекса, они им не владели. И всё же дом был «нашим детищем». Что-то похожее произошло и сегодня, когда Рицу упомянула, что была рада переехать. «Мы, по правде сказать, не сделали многого. Прошу вас, расслабьтесь, не нужно возводить нас на пьедестал. Она права. Мы ведь лишь соседи». Они говорили так лишь из веры, что люди должны поклоняться им? Может, они хотели быть королём и королевой этого комплекса. Рицу взяла пустой контейнер у Хироми и сказала: — До свидания. Не успела она уйти, как Хироми окликнула её с ухмылкой: — А, точно, я хотела кое-что спросить. Вы ведь собирались рассказать больше про своё радиошоу? Рицу подумала, что ослышалась. Она уставилась на Хироми, забывая моргать. Большие глаза на стройном личике Хироми сощурились. Грозно. — Вам придётся рассказать мне о знаменитостях, которых вы встречали, в другой раз. Но её же там не было. Рицу заговорила о своей работе, когда Хироми выходила из комнаты. Только поэтому она почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы обсуждать эту тему. Казалось, без властного присутствия Хироми всем стало легче расспрашивать Рицу. Однако же она каким-то образом услышала. Слова про «знаменитостей» залезли Рицу под кожу. Её охватил беспомощный гнев. В конце концов она не знала, почему Хироми решила сказать это именно сейчас. Ей оставалось лишь молча смотреть на Саватари. Хироми снова расплылась в красивой улыбке и добавила: — Что-то мне подсказывает, что ваши истории будут очень интересными. И тогда Рицу поняла: её работа так и не была упомянута Хироми или Кёхэем. Хороший человек. Внимательна к другим. Прекрасная. Хироми Саватари, безусловно, была именно такой. Но она не настолько скромна и застенчива, как думали другие. Может, Рицу и преувеличивала. Но, судя по опыту, люди, которые знали, что она была ведущей новостей, но не говорили об этом, попадали в один из двух лагерей: в первом были те, кто решал дать ей немного личного пространства; во втором — те, кто хотел использовать её работу для хвастовства. Имя Рицу записывалось двумя нетипичными кандзи, и всё же Хироми правильно написала их на приглашении на чаепитие. Хироми знала эту нетипичную комбинацию кандзи, потому что была в курсе, кто такая Рицу, и чем она зарабатывает на жизнь? Возможно, Хироми не упомянула этого на их первом социальном мероприятии просто из вежливости. Но опыт подсказывал Рицу: когда люди не говорят о её работе по любым другим причинам, жди неприятностей. Многие это делали из ревности. Не раз её заранее осаждали фразами вроде того, что знаменитости не такие уж и особенные и выделять их не стоит. Слова и поступки, подчёркивающие превосходство, относились к доминирующему поведению, и когда Рицу обсуждала свою профессиональную жизнь, некоторые, воспринимая это как попытку возвыситься над остальными, занимали оборонительную позицию. Прозвище Рицу-Рациональная часто звучало с едва уловимым оттенком злого умысла, и она это чувствовала. И её привычка теряться в мыслях, как сейчас, едва ли помогала. Ей, в отличие от толстокожих коллег-ведущих, всегда с трудом давалось хладнокровие. Муж и жена Саватари не выставляли злобу явным образом. Во всяком случае они вели себя сверхмило, и им были неприятны оскорбления или двусмысленность. Но хотя у них дома всё и казалось приятным и дружелюбным, само чаепитие воспринималось Рицу как демонстрация доминирования. Или дело лишь в том, что она мелочна и подла? Впрочем, всё равно это выглядело странно. Как будто присутствие Рицу без её ведома приняли за проявление превосходства. Об этом ни слова не было сказано, но Рицу чувствовала на поверхности негласное соревнование. Это-то и разочаровывало. *** Солнце уже садилось, в коридоре комплекса Саватари, выходящем на улицу, темнело. Осенний закат, просматриваемый с верхнего этажа здания, выглядел мрачным и унылым. — Бедная Мамико. — Надеюсь, она в порядке. Интересно, чем сегодня занимается Юкари. Юкари. Это, наверное, имя дочери Мамико. Рицу с ними не знакома, но от их упоминания в таких обстоятельствах у неё щемило в груди. От того нежного, тёплого чувства, какое присутствовало в начале чаепития, не осталось ни следа. Напоследок, перед тем как попрощаться с остальными гостями, Рицу присоединилась к группе в LINE для матерей, которых часто звали на чаепитие. Рицу спустилась во двор, чтобы поискать мальчишек. Парк расположен прямо в середине комплекса — видимый из каждой квартиры, он стал идеальной игровой площадкой для родителей, хотевших приглядывать за своими детьми. — Канато! Он и другие мальчики без устали веселились в парке, и даже вечер им был нипочём. Футбольный мяч прыгал то влево, то вправо. Сразу было видно: они использовали этот мяч и конструкцию для лазания. Никто не держал портативные игровые приставки или мангу. Не давать Канато взять этот вид развлечений было правильным решением. — О, мама! Когда Рицу позвала его, он обернулся. Другие мальчишки уже достаточно взрослые, чтобы возвращаться домой самостоятельно, поэтому забрать своего ребёнка пришла одна Рицу. Она уже собиралась сказать остальным, что им тоже пора идти домой, но не стала: поняла, что Асахи — сын Саватари — нет среди тех, кто играл вместе с Канато. Асахи, в отличие от других мальчишек, сидел на скамейке один. — Асахи, чаепитие закончилось. Тебе следует вернуться к роди… По пути к скамейке она наступила возле песочницы на что-то шуршащее — обёртку. От шоколадного батончика «Голден», одно из лакомств, которые Рицу дала Канато в качестве утешения, когда он закатил истерику из-за того, что не мог взять с собой игровую приставку. Рицу не знала, сколько детей будет с ним, поэтому взяла в универмаге большой мешок. Теперь она жалела о своём решении. — Вообще-то мусор надо… Рицу присела, чтобы подобрать обёртку, а потом ахнула. Там лежала не одна выкинутая обёртка. Половина из них была даже наполовину закопана в песок. Это ещё что такое? Мешок был набит почти тридцатью маленькими шоколадными батончиками. Они съели все? Четыре мальчишки? — Канато. Я ведь давала шоколадки, чтобы каждому досталось по одной-две. Поверить не могу, что вы съели всё. Понятное дело, дети с удовольствием съедят столько, сколько дашь им. Удивляло то, что они умяли столько богатых на вкус сладких батончиков. Однако, в конце концов, виновата здесь Рицу — за то, что дала сыну так много. Канато непонимающе посмотрел на мать. — Я не ел всё. — Э? Мальчишки переглянулись с Канато, а потом посмотрели на Рицу. — Мы взяли себе, может, по две. — Ага. А я вообще одну взял. Мне особо не нравится шоколад. — Асахи съел всё остальное. — Что?! Стоило Рицу услышать про Асахи, как у неё челюсть отвисла. Она побледнела. Семья, что отдавала предпочтение натуральным продуктам. Предпочтение Хироми, бесспорно, распространялись и на Асахи. Она непременно бы высказалась против, если бы кто-то принёс целый мешок с шоколадками, полными консервантов, на встречу. Это даже хуже, чем легкомысленно принесённые Рицу домашние булочки. — Извини, Асахи! Мне не следовало давать вам… Она не договорила. Едва слышимые причмокивания донеслись с места Асахи, сгорбившегося на скамейке в парке. Фонари дважды мигнули, осветив мрак, будто моргающие глаза отбросили жёлтые лучи, подсветившие мальчика. Рот и щёки на бледном, красивом лице Асахи Саватари были в шоколаде. Расплавленным шоколадом измазаны и его пальцы. Теперь сомнений нет, он набил живот батончиками, и сейчас в руках у него находилась ещё одна коричневая обёртка. И он слизывал с неё шоколад. — Асахи… — вздохнула Рицу. Мальчик продолжал лизать, в глазах — пустота. Поняв наконец, что кто-то зовёт, он перевёл взгляд на Рицу. Обёртку из рук не отпускал. И всё лизал. Не останавливаясь, он сказал: — А, мама Канато. Ладно, пойду домой. Он просиял, но его рот и пальцы всё ещё занимала обёртка. Поведение ни капли не соответствовало выражению лица и произнесённым словам. Улыбка мальчика своей красотой напоминала Хироми. — Ой, извините, а можете не говорить маме с папой, что я ел шоколад? — заглянув в глаза Рицу, вежливо спросил он. Опять же, не выпуская из рук обёртку. Там уже и нечего было слизывать. Он изголодался. От этой мысли Рицу почувствовала внезапный холод. Она вспомнила, почему сегодня не отпустила Канато с приставкой. Стоит пустить к этому развлечению ребёнка, которого обычно не подпускали к ним, и чувства лишения и голода заставляют его вцепиться в новое удовольствие и позабыть обо всём остальном. Другим мальчишкам хватило одного-двух батончиков, но Асахи не остановился, пока не прикончил всё. На противоположной стороне парка зажглись ещё фонари. Разом подсветился весь комплекс Саватари. Внезапно стали видны окна окружающих домов. Один конкретный цвет наверху привлёк внимание Рицу. Синий. Синего было очень много. Брезент для грузчиков накрывал коридоры со стороны улицы. Транспортные компании разные, но, как ни странно, все они использовали одни и те же синие брезенты. Грузчики тащили мебель и предметы, выставленные в коридорах, к лифтам. Это происходило не с одной квартирой, а одновременно со многими и на разных этажах. Комплекс Саватари был популярным местом, жильё освобождалось здесь нечасто. Лишь в последнее время людям представилась реальная возможность заселиться. Рицу чувствовала обиду: теперь найти свободную квартиру намного проще, а ведь ей ещё недавно это далось с трудом. Но она ошиблась. Грузчики шли не к новым жильцам. Мебель не таскали в квартиры, а выносили из них и несли к лифтам. Чёрные окна без штор, освещённые уличными фонарями, выделялись на фоне других. Они уезжают. От осознания глаза Рицу широко распахнулись. Люди исчезали из комплекса. Исчезал свет в квартирах. Чмок, чмок, чмок — Асахи продолжал шуршать обёрткой и облизывать её. *** На следующий день пошла молва: Мамико так и не пришла в сознание после аварии и умерла в больнице. Хотела бы я увидеть её в последний раз… Рицу подумала, что неправильно поняла прочитанное сообщение. Она в самом деле обронила вслух, держа телефон в руке: — Что? — Что там? — спросил её муж, Юки. Уложив Канато, Рицу осталась на кухне и проверяла телефон. Она не знала, как объяснить, поэтому ответила: — А, ничего… Мамико, женщина, которая должна была прийти на чаепитие Хироми Саватари, но так и не пришла, скончалась после аварии. Как только эта новость стала известна, в чате в LINE для тех, кто ходит на чаепития, посыпались сообщения. Все участники выражали своё потрясение и скорбь по поводу внезапной смерти такой же матери и подруги, сетуя на немыслимый несчастный случай. Они говорили, что в последнее время, кажется, подобных трагедий стало больше, и как им жаль мужа Мамико и бедняжку Юкари. Рицу понимала их чувства. Матери ребёнка младших классов было мучительно даже вообразить ту боль от смерти и осознания утраты. Но она также понимала, в какой ужасный момент присоединилась к чату в LINE. Мамико была подругой для всех остальных, но Рицу-то с ней не знакома совсем. Может, они и приходили на одно школьное мероприятие, но поскольку их встречи как таковой не состоялось, Рицу считала, что оплакивать погибшую, как другие матери, будет неправильно. Её хватило только написать: «Не знаю даже, что и сказать. Буду молиться за неё и её семью». Излияния горя не прекращались, и простенькое сообщение Рицу быстро оказалось похороненным. «Мне нужно связаться с мамой такого-то такого-то из класса Юкари… Такая-то такая-то была очень близка с ней. Она, наверное, сильно ошарашена…». Появлялось всё больше имён, которых Рицу не знала. Потом ей стало стыдно: было ощущение, будто она подглядывает за сплочённым сообществом. Некоторое время спустя она начала просто пролистывать сообщения, изредка возвращаясь к ним. На следующий день после этой новости, когда Канато вернулся со школы, Рицу спросила его: — Учителя говорили тебе что-то про чью-нибудь маму? — Что-то? Что, например? Рицу думала, что учителя могут рассказать детям про несчастный случай, но, судя по всему, не рассказали. Школа, скорее всего, решила, что горе, постигшее одну семью, не должно становиться известно всем. Получается, когда случалась трагедия, об этом узнавали лишь те, кого это коснулось прямо. В детстве Рицу жила в очень дружном районе, где новости распространялись моментально. А здесь, где многие жильцы — только родители с детьми, переселившиеся из других мест, информация передавалась лишь между своими. И Рицу осознала, что, наверное, сама не догадывалась о многих событиях, случившихся в этом комплексе. Как, например, о суициднице, которую увидел Юки. У бросившейся со здания женщины могли быть дети. Рицу не знала обстоятельств всех семей из этого комплекса. После недавнего чаепития она сказала Юки, что в последнее время многие, похоже, уезжают из комплекса Саватари. Он ответил: «А, правда? Но если они съезжают, значит, въедут другие семьи, верно же?». И тема не показалась ему достаточно интересной, чтобы развивать ее дальше. Однако Рицу с той ночи тщательного наблюдала и выяснила, что уехавших жильцов никто не заменял. Она регулярно видела грузчиков, но всех их вызывали выезжающие семьи. — Что-то случилось? — снова поинтересовался Юки, посмотрев на кухню с дивана в гостиной. В этот раз Рицу подошла к мужу и ответила: — Да. Помнишь, я тебе говорила про одну маму? Про ту, которая погибла в аварии на перекрестке? Она должна была быть на чаепитии Хироми. — А, у нее еще ребенок в шестом классе… — Да. Ее похороны пройдут за семейным домом мужа. Там будут только родственники. — Серьезно? Только родственники? — Да. Наверное, потому что эта авария произошла слишком внезапно. — О, разумно… Подробности похорон появились в чате в LINE. Прощание состоится в доме родителей вдовца, а он был далеко. И прийти могли только родственники. Рицу думала, что их семья не хотела, чтобы люди видели тело Мамико, попавшую под машину. Она не уделила особое внимание службе, ведь не была подругой Мамико. А вот остальные матери… — Женщины в чате утром отписали, что обязаны что-то сделать для нее. Обсуждают, как поставят благовония у нее дома. Мне кажется, это немного бестактно, раз их семья желает частной церемонии похорон. — Ну, это было очень внезапно. Ее родные, скорее всего, еще не оправились. — Знаю. Я думаю, остальным нужно подождать, пока все не уляжется. Вламываться вот так к скорбящим прямо перед самыми похоронами — это безумие, согласен? Наверняка есть способы получше выразить соболезнования: отправить телеграмму, например, или заказать доставку цветов. — А они же все домохозяйки? Может, они не понимают этих вещей. Можешь попробовать донести до них, Рицу. Она понимала, что хотел сказать Юки. Поскольку у этих женщин не было опыта в вопросах профессиональной этики, они не знали, как следовало бы вести себя во время трагедий. Разумеется, не все домохозяйки одинаковы. Кто-то мог быть офисным работником до свадьбы и создания семьи, и им, возможно, и раньше недоставало здравого смысла. В любом случае тот эмоциональный всплеск в чате выходил за рамки приличия. «Не может же всё так закончиться». «До сих пор не верится в случившееся с Мамико». «Я хочу увидеться с ней». «Не хотите хотя бы зажечь благовония в память о ней?». «Да. Кто-нибудь знает контакты её мужа?». Ёко, которая откровенно измывалась над классным руководителем своего сына, подняла бурю. Когда она настойчиво предлагала зажечь благовония, остальные согласились. — Да, большинство из них домохозяйки, но не думаю, что это мне нужно сохранять порядок. Жена Саватари — центр группы, как-никак. Именно Хироми выяснила подробности похорон и выложила их в чат. Однако с тех пор она молчала. Рицу надеялась, что Хироми утихомирит женщин, когда увидит, как они взвинчены. Конечно же, она скажет что-то правильное и разрядит обстановку. Так и не сказала. — Но Хироми отправила ещё одно сообщение. Думала, она успокоит всех, а вместо этого написала: «Хотела бы я увидеть её в последний раз». Юки слегка нахмурился со своего места на диване. Рицу тоже захотелось. — «Хотела бы я увидеть её»?.. — повторил он. — Думаю, она имеет в виду буквально. Она хочет зажечь благовония и взглянуть на тело. — Зачем? Это так похоже на Юки. Он всегда был рационалистом. Рицу в растерянности покачала головой. — Наверное, чтобы попрощаться лично. Мамико погибла во внезапной и жестокой аварии. Ее семья решила провести закрытые похороны, поскольку они все еще переживают скорбь. Почему этого не понимали другие женщины? Казалось, их волновала прежде всего не Мамико, а как бы блеснуть своим горем. На первый взгляд это выглядело как проявление сочувствия, но на самом деле они превращали смерть в мероприятие для самих себя. И Хироми этому не препятствовала. Да и ее сообщение в групповом чате — «хотела бы я увидеть ее в последний раз» — в зависимости от того, как его толковать, могло быть воспринято как дурной тон. Поэтому Рицу сперва не верила, что Хироми написала его. Неужели больше никто не заметил этого? Немногим позже Хироми отправила еще одно сообщение: «Мой сын Асахи дружит с Юкари, и он сказал, что хотел бы должным образом попрощаться с ее мамой. Если этому не бывать, то было бы здорово, если наша небольшая компания устроит Мамико настоящие проводы». Ответы посыпались чуть ли не разом: «Конечно. Мы все хотим увидеть ее хотя бы еще один раз». «Может, еще не поздно что-то сделать?» «Моя дочка тоже дружит с Юкари». «Если как можно скорее свяжемся с мужем…» Рицу уже не могла смотреть на это. Она выключила уведомления приложения LINE, затем положила телефон на стол. Держа руку у груди, она принялась глубоко дышать. — Ты в порядке? — спросил Юки. — Тебе не нужно идти с ними, если не хочешь. — Спасибо. Лично меня ничто не связывает с покойной, так что я ничем не обязана. Я в порядке. От сказанного ей стало намного легче. Мамико погибла в аварии. Ее лицо могло быть обезображено. Неужели мамы в чате LINE были настолько близки с Мамико, что впали в это безумие? Им нравились мертвые? — Пойду помоюсь, — сказала Рицу Юки, прежде чем встать. Приняв ванну и вернувшись в гостиную, она снова проверила чат. Женщины уже успели придумать план, и Хироми отписала, что связалась с Казуоми — мужем Мамико. «Мамико будет у себя в комплексе Саватари завтра с полудня до вечера. Во время семейного прощания никакие подношения приниматься не будут, но завтра можно принести цветы для усопшей. И, наверное, открытки. Можете передать сообщение тем, кто хочет увидеться с Мамико?» По коже Рицу пробежали мурашки. Дыхание перехватило, взгляд прикован к экрану. «И, наверное, открытки». «Мамико будет у себя в комплексе Саватари». «Можете передать сообщение?» Каждое словечко Хироми было любезным и вполне в ее характере, но от них холодило душу. Последняя просьба так и вовсе показалась Рицу самой шокирующей. «Можете передать сообщение тем, кто хочет увидеться с Мамико?». В чем тогда смысл частной церемонии похорон в кругу семьи? Наверняка Хироми прибегла к своей утонченной речи и той общей с Кёхэем доброжелательности, чтобы достучаться до мужа погибшей. Представив себя в правильном свете, она убедила мужчину, что отказ с его стороны будет бессердечным, тем самым заполучив право прийти и зажечь благовония. Рицу была убеждена, что все произошло именно так. Вдруг глаза Рицу зацепились за яркие краски в чате. Ёко отправила стикер с кроликом, показывающим большой палец вверх и говорившим «МОЛОДЕЦ». Поступки и намерения Хироми уже были дурными, а решение Ёко отправить бестолковый мультяшный стикер в такой серьезной ситуации так и вовсе немыслимо. Другие во время обсуждения этой трагедии слали эмодзи. Это было настолько бестактно, что Рицу думала, будто сходит с ума. — Ты чего, Рицу? — спросил Юки. Он пошел в ванну после нее и только вышел, переодетый в пижаму. — Смотри. Она протянула ему телефон. Юки взял его и посмотрел на экран. — Вот кто шлет дурацкие стикеры, когда обсуждают подобную тему? — сказала Рицу. — Не знаю, может, для них это нормально. Тебе это кажется недопустимым, и, честно говоря, я с тобой согласен. Но, быть может, у них просто так принято. Если еще кто-то в их группе уйдет из жизни, они не подумают дважды и просто сделают то же самое. — Думаешь? Она вздрогнула, представив, что говорят так о ней самой. Смерть Рицу принадлежит лишь ей, а скорбь — только ей и ее семье. Чего она точно не хотела, так это большого мероприятия для людей, которые во время его обсуждения отправляют эмодзи. — А я удивлен, однако, — сказал Юки, отдавая телефон обратно жене. — Чем? — спросила она. — Хироми Саватари. Я думал, она более разумна. И что она непременно поладит с Рицу-Рациональной. — Не… Рицу хотела сказать «не сравнивай нас», но оборвала себя. Что-то в самой мысли об ассоциации с Хироми вызывало у нее неприятие. — Она многого добилась в своей работе, так что думаю, ума ей не занимать… Но, похоже, ум и характер не всегда идут рука об руку. И вся эта ситуация с похоронами говорит сама за себя. Хироми, несомненно, знала, что Рицу видит сообщения в чате в LINE. И тем не менее она не считала свои действия отвратительными. Как Юки и указал, для нее это «нормально». — Это же она, Хироми Саватари? — Юки набрал что-то на своем смартфоне. — Э? — Когда мы только переехали сюда, я подписался на профиль Инстаграма* ее мужа. И поскольку их аккаунты связаны, я заглядываю и в ее профиль время от времени. [Instagram (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ)] Он показал Рицу экран, на котором отображался профиль Хироми в Инстаграме, после чего дал ей телефон. Идеальная, в истинно осеннем духе, фотография тыквенных пирогов на безупречно оформленном столе. Все было выставлено под правильным ракурсом. «Домашние пироги из наливных тыкв, которые мне присылают каждый год. Вся семья их обожает, а сын говорит, что они пахнут плодородной землей с полей! У нас, судя по всему, появился сомелье по сладостям (или он просто поэт?)». Фотография и подпись напоминали пост какого-нибудь журнала. Рицу вздохнула. Пироги, скорее всего, были полностью натуральными, как и все, что готовила Хироми. Ее взгляд упал на слово «сын». Асахи. В голове всплыл образ улыбающегося мальчика, сидящего на скамейке в темном парке, с лицом, измазанным в шоколаде. — И ведь постит она регулярно. Впечатляет, — заметил Юки. — Да уж, — согласилась Рицу. Она уже собиралась вернуть телефон мужу, когда заметила время публикации и застыла. Это сегодняшний. Хироми приготовила пироги сегодня. Она испекла их, украсила, сделала постановочное фото и опубликовала его. С того же телефона, с которого общалась с матерями в чате в LINE, горевала по Мамико и сокрушалась, что не получится увидеть ее в последний раз. Несколько мам из чата были подписаны на профиль Хироми. В тот же день, когда Хироми написала, что Асахи хочет должным образом попрощаться с Мамико, она загрузила фотографию с подписью: «Сын говорит, что они пахнут плодородной землей с полей! У нас, судя по всему, появился сомелье по сладостям (или он просто поэт?)». Как же неискренне это выглядело. «Было бы здорово, если наша небольшая компания устроит Мамико настоящие проводы». Даже в этой, казалось бы, доброжелательной фразе — «устроит Мамико настоящие проводы» — есть намек на надменность. Почему никто этого не заметил? — Слушай… — Что? — спросил Юки. Он все еще вытягивал руку, чтобы взять телефон. — Как думаешь, нам стоит переехать? — А? Юки выглядел ошеломленным. Его реакция привела Рицу в чувство. Она тут же улыбнулась и сказала: — Шучу. Понадеялась, что он не поймет, что говорила она всерьез. — Извини. Столько всего, ну, плохого навалилось: то та суицидница, то авария, меня это расстроило. И еще я вижу, что многие семьи съезжают с комплекса. — Я не против однажды переехать еще раз, но что же на тебя нашло? Мы только недавно поселились здесь. Не получится просто взять и съехать. В этом районе нет других мест с похожим просторным жильем. — Да, ты прав. Если рассуждать здраво, все это было малореальным. Впрочем, Рицу уже озвучила импульсивную мысль, так что ничего не поделаешь. Она извинилась и вернула мужу телефон. *** На следующий день Рицу увидела Хироми, Ёко и других женщин на северной стороне комплекса, где жила Мамико. Она вышла во второй половине дня, чтобы купить продукты на ужин, заметила женщин и развернулась. Скорее всего, они собирались зажечь благовония в квартире Мамико. Рицу бросилось в глаза, что Хироми, Киносаки, Такахаси и Юзуки были в черной или темной одежде. Ёко надела повседневную толстовку, хотя она несла букет цветов, явно предназначенный для покойного. Рицу не нужно было избегать их, но все же из чувства вины спряталась за углом дома. Она подождала там, с затаённым дыханием молясь, чтобы женщины прошли. Не поздороваться со знакомыми — равносильно пренебрежению, и это заставило Рицу задуматься. «Но это ведь не имеет ко мне отношения. Я не знакома с Мамико», — рассудила она и выбрала окольный путь в магазин через южный вход. Рицу ходила между полок в супермаркете, а настроение у нее оставалось мрачным. Сколько бы она ни повторяла про себя, что это ее не касается, все равно оказывалась связанной узами группы. — Говорят, ее кто-то преследовал. От произнесенных слов Рицу подняла взгляд. Она услышала это, когда складывала продукты в пакет после оплаты. Две женщины, старше Рицу, но явно из местных, общались недалеко от двери с пакетами в руках. — Преследовал? Кто? — Не знаю, но она крикнула: «Не подходи», — а потом как бросилась. — Жуть какая. У нее с головой было не всё в порядке? — Да кто уже разберет. Но кто там был, все говорят, что слышали, как она это говорила. «Бросилась». У Рицу бешено заколотилось сердце. Эта фраза напомнила ей аварию, в которую попала Мамико. «Ее кто-то преследовал. Она крикнула: “Не подходи”» — это было про Мамико? Ей хотелось послушать еще, но женщины уже закончили с покупками и уходили. Рицу поспешно сложила продукты в пакет и бросилась следом, но на улице их не нашла. Было непонятно, в каком направлении они пошли. Рицу в ту же секунду пришла в себя. Я схожу с ума. Вполне возможно, что они говорили вовсе не о Мамико. С чего она пыталась догнать их? А даже если женщины обсуждали ее, то к Рицу это отношения не имело. Может, Рицу устала. Она подумала, что лучше пойти домой и отдохнуть до того, как вернется Канато. Через два дня у нее будет очередная запись радиопередачи, и ей надо бы изучить предысторию гостей. Она пошла в сторону комплекса. — Рицу-тян? Кто-то позвал ее по имени, и она резко остановилась, стиснув пакет в руке. Огляделась, но говорившего не увидела. — Я тут, Рицу-тян! Извини, напугал? Рицу широко раскрыла глаза. Окно красной «Ауди», припаркованной на обочине рядом с супермаркетом, опустилось. Сиденье водителя было слева, вопреки обычному расположению, — на этом месте сидел мужчина в солнечных очках. Сперва она не поняла, кто это, и лишь спустя несколько мгновений узнала Кёхэя Саватари, мужа Хироми. — Саватари. — Я же говорил, можно просто «Кёхэй». Ты из магазина? Если не ошибаюсь, моя жена сегодня в кругу мам. Ты не с ними? Что-то в сказанном им показалось Рицу неправильным, но что именно — ей было не понять. Она только покачала головой и ответила: — Нет. — А не должна быть? — спросил он из машины. — Жена говорила мне, что они хотят попрощаться с Мамико. — Я не была знакома с Мамико при жизни… Вот почему. — А-а-а, понятно. Да, Хироми вроде сказала, что спрашивала у тебя, но ты отказалась. Рицу неловко улыбнулась в ответ. Ей писали что-то подобное, но не в групповом чате. Сообщение пришло от Хироми в личку. «Сегодня мы собираемся попрощаться с Мамико. Что скажете, Рицу? Вы были с нами, когда мы узнали об аварии. Уверена, Мамико и Казуоми будут рады, если и вы придете». Что она такое говорит? — подумала Рицу. Мамико и Казуоми будут рады? Из-за того, кем работала Рицу? Из-за ее известности? Может, Хироми хотела записать себе в заслугу то, что уговорила Рицу прийти. Она надеялась сделать из Рицу еще одну сильную карту в своей руке. Сообщение показалось продолжением истерии, начавшейся прошлой ночью, поэтому Рицу ответила лишь: «Я воздержусь, спасибо». Она не слишком уважала тех, кто чересчур увлекался чужими смертями. На самом деле ей было тошно от этого. С тех пор Хироми ничего ей не писала. Кёхэй промычал. — Ответь, только честно, Рицу-тян. — Да? — У тебя все нормально? — Он снял солнечные очки. — Ты не держишь чувства в себе из-за Мамико? С виду тебе эмоционально тяжело. Ты точно в порядке? По ее коже побежали мурашки. — Я могу подвезти тебя, — предложил Кёхэй. — Чего тяжести-то нести? Хочешь, отвезу к комплексу? Рицу поняла, что же казалось ей неправильным. Он называл ее Рицу-тян. Они встречались лишь раз, на чаепитии у Хироми, но Кёхэй уже вел себя вопиюще фамильярно, добавляя суффикс «-тян», словно они были очень близки. Точно так же он обращался к мамам из школы по именам: Ёко, Мамико и так далее. Он даже не потрудился приструнить в себе эту неуместную фамильярность из уважения к погибшей, называя бедную женщину просто «Мамико». Рицу стало дурно. — Все нормально… Мне не так уж и тяжело. Она улыбнулась Кёхэю как можно дружелюбнее. Комплекс находился чуть ли не через дорогу от супермаркета. Не стоило оно того, чтобы ехать на машине. И Рицу не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она, в такой близости от дома, садится к мужчине, который не был ее мужем. Подобные необдуманные поступки приводят к ошибочным предположениям и недоразумениям. В голове Рицу завыла тревога. Она не считала, что задирает нос. Рицу по опыту знала: в прошлом, когда она еще была не замужем, мужчины подходили к ней похожим образом. Полные уверенности, они предполагали, что жертвы не будут сопротивляться, и демонстрировали любовь и влечение… Руки Рицу покрылись мурашками. Она улыбнулась, чтобы скрыть дискомфорт. — Передавайте Хироми привет. Она специально назвала женщину по имени, затем ушла. Кёхэй, как будто, хотел что-то сказать, но Рицу отступила быстро. Достаточно, как она надеялась, быстро, чтобы до него дошло: это был прямой отказ. По дороге домой она ни разу не обернулась. И только глубоко вздохнув, поняла, что чуть ли не все это время не дышала. Ее тело и разум были напряжены до предела. Несправедливо. Почему ей приходится проходить через эту пытку? Возле южного входа пошевелилась фигура. Рицу моргнула и уставилась на женский силуэт, прислонившийся к стене у ворот. У нее вновь перехватило дыхание, стоило приблизиться к этому человеку. Это была Каори. Она пристально смотрела на Рицу. — З… здравствуйте. Рицу было неловко и неуютно. Эту женщину она не видела с самого собрания комитета по чтению книг. На чаепитии у Хироми выяснилось, что Каори тоже живет здесь. Рицу до сих пор везло не сталкиваться с ней, но теперь стало ясно: в будущем нужно быть осторожнее… — Так, м-м… Вы ведь тоже живете в этом комплексе, Каори. Я — на… Рицу по привычке чуть не выпалила этаж, на котором живет, но вовремя закрыла рот. Этой женщине она не хотела давать личную информацию. — Я? — Каори безучастно смотрела на Рицу. Она не услышала? Говорить с ней было неприятно. Рицу неловко кивнула. — Вы ведь живете в комплексе Саватари? — А… Живу здесь? Ну, с недавних пор. — А-а. Так она, значит, переехала недавно. Рицу было неудобно использовать ее имя при обращении, но другого варианта не оставалось, поскольку фамилии она не знала. — Они говорили, что пойдут к Мамико сегодня. На каком это этаже? — Э? Рицу застал врасплох этот внезапный вопрос. Когда она не ответила, Каори наклонилась к ней. — Ну, на каком этаже? — Я не была знакома с ней, поэтому не… Сколько раз ей еще объясняться? Сперва Хироми, потом Кёхэй, теперь Каори. Почему та несчастная трагедия требовала столько горя и скорби от Рицу? Каори нелепо выпучила глаза. — Что? Не может быть! — промямлила она как ребенок. — Разве тебя не звали? На чаепитие, то есть. Меня не звали, поэтому я не знаю, где оно было, пришлось расспрашивать людей и идти по пятам, но ты приглашение получила, правда? Мой ребенок видел. Рицу перестала дышать. Казалось, кто-то ударил ее в грудь. Ошеломленная Рицу потеряла дар речи, но хуже всего был ледяной холод, пробежавший по коже от упоминания «ребенка». Приглашение от Хироми получил Канато через ее сына Асахи. Каори что, отправила своего ребенка следить за Канато? — Ну. Каори откровенно пялилась на Рицу без тени смущения. Опять же, она выглядела намного старше других матерей, и казалось, что у нее просто не могло быть ребенка, который ходит в начальную школу. Даже ее белое платье, пышное и воздушное, выглядело старомодно. Из-за цвета было легко разглядеть пожелтевшие кружева на воротнике и коричневые пятна, создававшие впечатление, что наряд пролежал в шкафу целые годы. — Ну, просто для справки, ты и Саватари встречаетесь? У вас такие отношения? — спросила Каори. У Рицу перехватило дыхание. Сперва она опешила, затем окончательно растерялась. Женщина говорит про Хироми? Совсем недавно Рицу говорила вовсе не с ней. А с ее мужем, другим Саватари. «Ты и Саватари встречаетесь? У вас такие отношения?» Ее пробрала дрожь. Каори видела их? Когда? По дороге сюда Рицу не видела ее. — Что вы имеете в виду? — взволнованно спросила она. Каори продолжала пялиться на нее. Затем расплылась в улыбке. Это была лукавая, понимающая ухмылка. — О, да все в порядке, в порядке. Что было в порядке? Каори, казалось, уже прониклась непонятно каким заблуждением. Рицу собиралась оспорить хотя бы это, но то, что сказала женщина дальше, было совершенно невероятным. — Я тоже. Так что все нормально, нормально. Таких много. Не переживайте. Юзуки, например. — Э? — выдохнула Рицу. Но Каори невозмутимо кивала и продолжала: — Я предупреждала Юзуки, знаешь ли. Ее время как раз должно подойти к концу. Не переживай. — Эм, я… — Ой, а знаешь, я думала выбрать ее как замену, но не уверена… Хотя выбор сделать придется. Пора уже закругляться. — М-м… Что?.. — Не переживай. Ты в порядке. Я тоже. Рицу слышала об этом: что Каори всегда говорит «я тоже». Даже когда это не имеет смысла. Даже когда это противоречит всему сказанному ранее. Каори заявляла, что она, как и Рицу, — ведущая новостей; что она родом из того же города, что и собеседник. Будто бездумно следовала руководству по тому, как поладить с остальными. У Рицу дернулась щека. — А, понятно, — пробурчала она. — Что ж, до свидания. Она улыбнулась и попыталась пройти мимо женщины, как вдруг каждой клеточкой тела ощутила панический ужас. Таинственный, незримый страх вгрызся в нее, лишая речи. Руководство по общению с сердцами людей: соглашаться с ними во всем. Звучало как что-то нечеловеческое, что-то из разряда… Рицу подумала об этом в шутку, но мысль заставила ее дрожать. Пройдя мимо Каори, она заметила у нее в руке белый пакет. Видимо, это цветы для Мамико. Хотя нет, Рицу увидела сладости. Целая коробка оптового формата. Но она выглядела сдутой, будто уже была пустой. Зачем она носит с собой мусор? Она не собирается идти с другими женщинами на похороны? — О-о. — Каори заметила взгляд Рицу, устремленный на пакет. — Хочешь попробовать? Из носа Рицу вырвался холодный воздух. — Извините, — сказала она, отказываясь слушать бессмыслицу Каори. Она пошла, но идти прямо в квартиру не решалась: чувствовала, как женщина смотрела ей в спину. Рицу хотела схватиться за голову. Что за день-то сегодня такой? Продукты купила, но возвращаться домой не хотела. Каори не должна узнать, в какую дверь войдет Рицу. Она спешно прошла по коридору, перейдя с южной стороны на северную, где жили муж и жена Саватари и Мамико. По пути минула очередную квартиру с расстеленным брезентом. Она не хотела даже смотреть на это. В этот момент Рицу осознала, что ее телефон вибрирует. Тот отзывался дрожью сквозь сумку, перекинутую через плечо. Рицу поняла, что дышит слишком часто — еще немного, и начнет задыхаться. Матери, одетые кто в траурную одежду, кто в повседневную, несут цветы, чтобы выразить свое горе; домохозяйки в супермаркете сплетничают о несчастном случае; Кёхэй Саватари предлагает подвезти, смотря на нее властным взглядом; Каори, жутковато, будто специально поджидая, липнет к ней у южного входа. «Я тоже». «Пора уже закругляться». «Хотите попробовать?». Рицу не могла пойти домой. Она хотела, но не могла. Чувствуя себя запертой в каком-то большом, затянувшемся кошмаре, она достала жужжащий смартфон. Показалось, что вибрация — это от будильника, который пробудит ее от плохого сна. Но нет. На экране отображалось имя Хироми Саватари. Рицу задержала дыхание. Она ответила на звонок, потому что больше не могла этого вынести. Ну что ей нужно от меня? — Алло?.. — Алло, Рицу? У вас будет минутка? Я бы хотела кое-что спросить. Ее сердце громко забилось. Она уже жалела, что ответила. Вдруг кто-то увидел, как Кёхэй зовет ее из своего «Ауди»? Ну и что, что увидел? Рицу не виновата. Она же отклонила его предложение. Но… «Я тоже». Что имела в виду Каори? Меня и Кёхэя ничто не связывает. «Так что все нормально, нормально. Таких много. Не переживайте. Юзуки, например». Почему всплыло имя Юзуки? Из всех молодых друзей Хироми, проживающих на северной стороне и пришедших на чаепитие, Юзуки была самой молодой и красивой, в этом сомневаться не приходится. Кёхэй обращался к мамам по именам — Ёко, Мамико — и был чрезмерно дружелюбен с ними, как, впрочем, и с Киносаки и Такахаси. Может, он сильно не лез к Юзуки, чтобы скрыть то, что происходило между ними. Поразмыслив, Рицу поняла: да, вроде бы все складывается. Я не разрешала ему звать меня Рицу-тян и вести себя так, будто мы близки. Уверена, он рано или поздно перейдет на просто Рицу. Ненавижу мужчин вроде него. Если Хироми будет расспрашивать, Рицу намерена отвечать честно. Она скажет: «Я устала от этого». Теперь она готова. Но Хироми спросила совсем не об этом. — Это вы дали Асахи шоколад? К такому вопросу она не была готова. Воздух в легких стал холодным. Ей вспомнились те причмокивающие звуки. Чмок, чмок. Обертки, раскиданные по песку. Ангельская улыбка и просьба: «Можете не говорить маме с папой, что я ел шоколад». Голос Хироми был тихим и приглушенным. — Прошу, скажите. Вы дали Асахи «Вудкаттерс Вальц»? — «Вудкаттерс… Вальц»? Напряжение покинуло плечи Рицу сразу после того, как она услышала название. «Вудкаттерс Вальц» — это популярные детские сладости, объемное печенье в форме дерева с шоколадной начинкой. В день, когда проводилось чаепитие, Рицу дала Канато мешок с шоколадными батончиками «Голден», но не с «Вудкаттерс Вальц». Хироми спрашивала про другой день. Она заговорила, напряженно и отчаянно: — Я спрашиваю у всех. Асахи принес это домой сегодня. На вопрос, откуда взял, он ответил — кто-то дал. В голосе слышалась дрожь, но больше всего выделялось раздражение. — Такое уже случалось. Эти магазинные шоколадные изделия так сильно перенасыщены вкусом, что как только дети пробуют их, то больше не могут наслаждаться натуральной едой. Поэтому мы тщательно следим за этим и не подпускаем его к таким сладостям. Понятия не имею, что я сделаю, если окажется, что он уже ел их. Асахи настаивает, что ему это кто-то дал, и что он ни одной не пробовал. А если это неправда? Рицу вспомнился тот пост Хироми в социальной сети. Тыквенные пироги, приготовленные из ежегодных гостинцев с фермы. Идеальная постановочная фотография. Сын, заявляющий: «Они пахнут плодородной землей с полей!». Семейный сомелье сладостей… «Дамочка, вы совсем с головой не дружите?» У вас погибла подруга, вы говорили, как вам грустно, как хотите встретиться с ней в последний раз. А теперь вас расстроило, что сын поел немного фабричного шоколада? Это же не убьет его, в самом-то деле. Он ел один батончик за другим. Буквально набил себе живот шоколадом. И я знаю, что набил и сегодня. Именно из-за вас в нем есть это ненасытное желание. Рицу порывало проорать это все в лицо Хироми, но заставить себя заговорить не смогла, настолько ситуация была абсурдной. Я хочу пойти домой, но не могу. Каори, возможно, где-то притаилась, так что я застряла тут, вдалеке от своей квартиры, в руках у меня тяжелая сумка продуктов, и еще приходится вести этот дурацкий разговор. Неудивительно, что муж вам изменяет, подумала она. — Вы меня слышите, Рицу? — Да, — ответила Рицу. Но Хироми легко распознала, что слова были пусты. И ее это возмутило. — В чем дело? Вы меня за дурочку держите? — разъяренно обрушилась она на Рицу. — Вы до ужаса эгоцентричны. Думаете, что окружающие завидуют уже самому факту вашего существования? Что вы у всех на уме, вызываете ревность; что от того, какая замечательная у вас работа и как вы держитесь на людях, все чувствуют себя ничтожествами? Готова поспорить, вы думаете: «Я веду себя нормально, так почему же другие относятся ко мне по-другому?» Не так ли? Но именно этого вы и хотите. Вы не так уж красивы и ничем не выделяетесь. Хироми не останавливалась. Голос ее не утихал ни на миг, и Рицу уже не могла различить — это реальность или наваждение. В ушах стоял ветер, завывал. Она не помнила, как села в лифт, только как шла по первому этажу. Но ветер бил по ушам, будто она была на верхних этажах. «Но именно этого вы и хотите». Хироми начала повторяться. — Вообразили себе, какая вы невероятная по сравнению со всеми остальными. Мните себя особенной. Хотите, чтобы другие замечали вас, думали о вас, состязались с вами, пытались доказать свое превосходство. Желания под стать эгоцентристу. Да никого вы не заботите, никого из нас. Мы даже не думаем о вас. Над вашим самодовольным чувством превосходства можно только посмеяться. Чтобы меня и волновали вы — размечтались. Я так не думаю. Я понятия не имею, о чем вы говорите. Но шум ветра был столь силен, что Рицу не могла ответить. Хлоп-хлоп-хлоп-шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Одежда била ее по коже. Волосы развевались за спиной. Порывы были так сильны, что Рицу боялась не удержать пакет. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Ветер не утихал. Пакет с продуктами вот-вот выскользнет из рук. Стойте. Я знаю это название. «Вудкаттерс Вальц». Сумка с этими сладостями была у… — За дурочку меня принимаете, да? — сказала Хироми. Ее сердитый голос, однако, казался Рицу усладой для ушей. Рицу чувствовала чуть ли не умиротворение. Она думает — обо мне. «Нам плевать». «Вы заблуждаетесь». «Делайте что хотите». «Все это только в вашей голове». Несмотря на столь едкие слова Хироми, каждое из них служило доказательством тому, что она думает о Рицу. И думает много. Неполноценность расстраивала ее, она ревновала — это звучало как комплимент. Продолжай, — подумала Рицу. *** Проснулась Рицу в темной комнате, лежа на спине в одиночестве. Мгновение она не понимала, где находится. Когда она приподнялась, у нее заболела голова. Когда Рицу было немногим за двадцать, и она страдала от бессонницы из-за стресса на работе и приема снотворного, она всегда просыпалась с головной болью. Сейчас ощущения были похожими — точно так же отходишь от затуманенного состояния после сильнодействующих препаратов. Рицу лежала в спальне. Когда она оказалась в квартире? На ней была все та же одежда, в которой она выходила. Шторы задернуты. Сколько она проспала? Канато уже должен был вернуться. Мысль о том, что сын мог остаться за закрытой дверью, вспыхнула паникой в голове, мгновенно развеяв остатки сна. — Канато! — Гав! — раздалось у нее над ухом. Хати лизал ее вытянутую руку. Он возбужденно посмотрел вверх, высунув язык. — Хати… Дернулся его мокрый нос. Даже в этой темноте пес был очень милым. Его гладкий язык коснулся пальцев Рицу, и это вернуло ее в реальность. Она не сомневалась: Хати беспокоился. Дверь медленно приоткрылась, впуская внутрь свет из коридора. Юки просунул голову через щель. — Проснулась? Ты как? — Дорогой… Голова Рицу отозвалась болью. Свет из коридора жалил глаза. — Где там Хати? — раздался голос Канато позади Юки. Хати тут же выскочил из спальни. Несколько секунд спустя Канато, к большому облегчению Рицу, радостно воскликнул: — Хати! Все-таки он вернулся домой благополучно. — Прости. Я уснула. Когда ты… — Все нормально. Если тебе нездоровится, поспи еще. Я сварганю что-нибудь к ужину. Есть хочешь? Тебя же не тошнит?.. — Ты пришел домой пораньше. Прости… Я толком не помню, когда вернулась. — А? — Беспокойство во взгляде Юки сменилось неверием. Он заглянул Рицу в глаза. — Ты не помнишь? — Не помню чего? — Ты позвонила мне. И чуть ли не кричала. — Что… — Так ты совсем ничего не помнишь? Ее муж, казалось, заволновался еще сильнее. Рицу это ошеломило. — Я звонила тебе? Юки смотрел на нее с сомнением, и все же именно Рицу подозревала, что муж лжет. Она правда не помнила. Воспоминания резко обрывались. Она собралась в магазин во второй половине дня, увидела группу Хироми у комплекса, пошла в супермаркет, на обратном пути столкнулась с Каори. С этого момента ощущение времени у нее как будто расплылось. В памяти Рицу отложилось лишь, что где-то в середине тех событий Кёхэй Саватари приударил за ней, а еще тот кошмарный звонок от Хироми… Юки подошел к кровати и присел, чтобы оказаться на уровне глаз Рицу, которая приподнялась на кровати. После нерешительного молчания он спросил: — Про ту новость ты тоже не помнишь? — Какую?.. — Хироми Саватари упала с балкона и разбилась насмерть. Из горла Рицу вырвался тихий визг. Глаза у нее широко раскрылись. О чем говорит Юки? Она поджала губы, ее щеки напряглись. — Упала… и разбилась насмерть? — Точных подробностей не знаю, но люди из комплекса говорят, что ее мог толкнуть сын, Асахи. Они видели, как она гналась за сыном на балконе со свирепым видом. Затем оба сцепились, и она упала. — Ты серьезно? Голос Рицу прозвучал тихо и словно издалека. Во взгляде Юки читалась жалость. — Ты позвонила мне, чтобы рассказать об этом, — ответил он. — Ты сказала: «Хироми упала. Она мертва». К тому времени, как я пришел домой, повсюду уже были полицейские машины и фургоны СМИ. Возможно, причина в том, что это не просто самоубийство, и здесь могут быть подводные камни. Но что с Асахи? Хироми гналась за ним по балкону со свирепым видом. Рицу видела только одну Хироми — приятную и красивую, однако вообразить другую смогла легко. И она знала, из-за чего Хироми сердилась. Из-за того, что ее сын съел шоколад. — А Асахи… — Не знаю. Скорее всего, он сейчас с полицией. Думаю, его опрашивают. — Отец с ним? — Вообще-то… как я слышал, его увезли на скорой. — Что?! Юки помрачнел. Рицу в отчаянии спросила: — Ее муж тоже пострадал? Он упал с ней или… — Нет, его ударили ножом, и теперь он в критическом состоянии. Почему-то он был не в своей квартире, а в той, что этажом ниже. Говорят, это сделала женатая женщина из этой квартиры. Ты знаешь ее, Рицу? По-моему, это семейство Юзуки. Рицу поперхнулась. Кёхэй находился в квартире этажом ниже, будто для него это было делом обыденным. И это тогда, когда мужа Юзуки не было дома. Рицу не знала, что и думать. Чем занимался мужчина, пока его жена и сын проходили через настоящий ужас? И сегодня, из всех других дней, Юзуки решила впустить к себе мужа другой женщины? И ведь всего за несколько часов до этого она ходила с его женой оплакивать погибшую подругу. Грудь Рицу как будто сдавило что-то очень, очень тяжелое. Кёхэй Саватари волновал ее куда меньше его сына, Асахи. Сейчас с ним не было ни мамы, ни папы. — Телефон. — А? — Где мой телефон? — Это не он у подушки лежит? Рицу проверила историю звонков. Нашлись звонки Рицу к Юки. Она этого не помнила, но вот же — записи в телефоне. На самом верху списка отображался звонок от Юки. В самом низу — звонок от Хироми Саватари. Это был не сон. Это было по-настоящему. Но как много? Хироми говорила, что у всех спрашивает, ел ли Асахи шоколад. Так что, возможно, Рицу не единственная, кому она позвонила. Разбилась насмерть. Не просто подвернула ногу. Ее нет в живых. Рицу вспомнила, как однажды услышала хлопок. Ей не верилось в происходящее. Они не были близки и не знали друг друга давно, но потрясение от смерти человека, с которым Рицу общалась, да еще так скоро после их разговора, оказалось глубоким. Начала возвращаться стихнувшая головная боль. Смартфон в руке завибрировал, на экране появилось небольшое окно. Она заметила слово LINE и подумала: «А, ну да». Юки уже все сказал прошлой ночью. «Может, для них это нормально. Если еще кто-то в их группе уйдет из жизни, они не подумают дважды и просто сделают то же самое». Одна отправила в чат стикер — бестолковый кролик, у которого из глаз лились слезы. И сообщение: «Хироми… Поверить не могу». — Все нормально? — спросил Юки. У Рицу уже не хватало силы воли, чтобы ответить «нормально». Она слабо дышала, в груди болело. Хати гавкнул, и Рицу услышала приближающиеся шаги Канато. Через небольшую щель приоткрытой двери она увидела лицо сына. — Ты как, мам? Я есть хочу. — Канато. — Полицейские машины до сих пор снаружи? Что-то случилось? Кто-то пострадал? Рицу заметила, как напряглись плечи Юки. Этого было достаточно, чтобы понять: мальчик не знает о произошедшем. Он пока не знает про семейство Саватари. Канато очень привязался к Асахи, к ребенку, который толкнул Хироми. Местная начальная школа держала в тайне детали несчастий, постигших родителей и опекунов. Однако Асахи — старательный ученик и президент ученического совета. Рано или поздно Канато узнает правду. Какое потрясение ему предстоит пережить? Было страшно думать об этом. Рицу отодвинула эти мысли на второй план и выдавила из себя: — Поужинаете без меня? У меня пока нет аппетита. — Уверена? — настаивал Юки, с беспокойством смотря на жену. Она кивнула. — Да. Я хочу немного побыть одна. Рицу хотела держать Канато как можно дальше от этого комплекса. Когда он ляжет спать, она всерьез поговорит с Юки о переезде. Ей просто нужно для начала собраться с мыслями. — Ладно. Только не уходи слишком глубоко в себя. — Не буду. — Хочу бургеров в «Трилэнд»! — воскликнул Канато. Мысль о любимой местной закусочной привела его в восторг. Юки улыбнулся, хотя было видно, что слегка натянуто. Муж и сын Рицу вышли из спальни. Слушая, как они собираются уйти, она, вопреки недавней трагедии, подумала: «А вот Хироми ни за что не позволила бы сыну съесть гамбургер в семейной закусочной. Сказала бы, что не знает, что там внутри». Как ни странно, от этой мысли у Рицу навернулись слезы. Она не знала, из-за чего. Рицу крепко зажмурилась и легла на бок. Ее ум работал на пределе, разум взвинчен и метался от вести о смерти Хироми, но она была полностью измотана и хотела спать. *** Завибрировал телефон. Жужжание было недолгим, как пульс. И еще раз — она поняла, что это от сообщений. Рицу подняла тяжелую руку и взяла телефон. Она не знала, сколько проспала. Ей нужно проверить время, но сперва она открыла LINE. Групповой чат потерял свою королеву, Хироми. «Хотите увидеть ее в последний раз?» Ей показалось, будто время обернулось вспять. Но нет. Фотография отправителя была не такой, как у Хироми. Вместо больших сережек и самодовольной, благородной улыбки была стеганая кукла дрянного вида. Кукла с косичками в белом платье. Незнакомая фотография. Однако от имени под ней по коже Рицу пошли мурашки. Каориканбара-БелаяКОРОЛЕВА. Э? В чате многое произошло с того стикера от Ёко и долгого сна Рицу. Когда Каори присоединилась к группе? Неутешительный ответ пришел сразу. Возможно, она всегда в ней была. Возможно, она была в чате и просто ничего не писала, довольствуясь чтением сообщений от других. Тогда она ничем бы не отличалась от Рицу: та писала в самом начале, а потом, не зная, что и сказать, лишь наблюдала со стороны. Со старой раскладушки? Растерянность усугубилась. Каориканбара-БелаяКОРОЛЕВА — это не Каори, которую знала Рицу? Ёко, Юзуки и остальные много переписывались после первого сообщения Каориканбара-БелаяКОРОЛЕВА, что говорит о том, что ничего необычного не произошло. Скорее, это было ожидаемо. «Ох, точно. Все это обернулось страшным событием, сомневаюсь, что получится попрощаться на обычных похоронах. Если хотим увидеть ее, то сейчас — самый подходящий момент». «Так просто это не может закончиться». «Юзуки, можешь связаться с ее мужем? Вы же так близки». «Не могла по-другому сказать? Ха-ха». Стикер с хохочущим персонажем. «Слушай, да все уже знают. Сама ржу». «Да, знаем. Ты же и не скрываешь даже, ах-ха-ха. Юзуки, а правду про сегодня говорят? Это ты сделала?». «Оставлю это для вашей фантазии! Хе-хе». Стикер. Стикер. Стикер. Стикер. Стикер. Стикер. «Ты там, Рицу?» Это было последнее сообщение. *** «Ну же, Рицу, присоединяйся. Нельзя же только читать нас. ХА-ХА-ХА». «Давай вместе с нами попрощаешься с Хироми. Уверена, все будут рады, если ты придешь». «Рицу?». «На этот раз тебе не отвертеться тем, что ты была с ней не знакома, Рицу». Динь-дон! В дверь позвонили. Рицу вскрикнула. Плечи сильно дернулись, да так, что она сама от себя такого не ожидала. — Юки… Канато… Она не представляла, кто еще мог стоять у двери в такой поздний час. Наверное, они вернулись после ужина. Но если это так, почему Юки просто не откроет дверь? Комплекс Саватари был весьма шикарным и стильным, но система безопасности в нем устаревшая и дешевая. У парадных здесь нет автоматически блокируемых дверей. Любой мог взять и пройти до двери квартиры. А-а-а-а! Рицу чуть не закричала от досады. Им надо было обновить систему безопасности первым делом, а потом браться за перепланировку внутри и реставрацию снаружи! Двое придурков, помешанных на внешнем виде! Рицу вышла из спальни и нерешительно подошла к экрану интеркома, висящему на стене в гостиной. Пока не дошла, услышала голос. — Рицу Микисима-а-а-а-а? Голос донесся откуда-то издалека. Она зажала руками уши, молясь, чтобы ей это просто показалось. В центре экрана стояла женщина в чересчур белом, безвкусном, старом платье и с толстым слоем тонального крема и красной помадой. Это была Каори — женщина, с которой Рицу была не особенно близка и говорила лишь на мероприятии для волонтеров. Динь-дон. Продолжительный звон повторился. Вопреки всем различиям этот звонок был таким же, как в квартире Саватари. — Ох, Рицу-у-у. Пойдем смотреть на умершую. Бам-бам-бам, бам-бам-бам, бам-бам-бам, бам-бам-бам, динь-дон, бам-бам-бам, бам-бам-бам, динь-дон, бам-бам-бам. — Ри-и-и-и-ицу-у-у-у. Бам-бам-бам. — На этот ра-а-а-аз тебе не отвертеться, что ты ее не знала. Ди-и-и-и-инь-до-о-о-о-он… — Гав! Хати гавкнул у двери. На мгновение стук прекратился. Но мигом возобновился. Дверной звонок не смолкал. — Гав! Гав! Хати продолжал гавкать. Рицу была так напугана, что в силах была только вцепиться в маленькую собаку. — Ох-х-х, Ри-и-и-и-ицу-у-у-у-у, — раздался голос по ту сторону двери. Может, другие тоже через это проходили, подумала Рицу. Я не знаю. Не знаю, но, возможно, их преследовали, доводили. Совершались нападки на родных, пока она подбиралась ближе странными, вызывающими дискомфорт способами. Хироми вовсе не была королевой. Она просто хотела таковой быть. Понятно, каким человеком она стремилась быть для группы, и как жаждала, чтобы на нее смотрели определенным образом. В начале это не было очевидным, зато теперь сомнений не оставалось. Она и ее муж хотели сесть на трон и властвовать над комплексом. Но эту женщину я не понимаю. Она выходит за все рамки здравого смысла. — Ох-х-х-х, Ри-и-ицу-у-у-у-у-у… — Хватит! — крикнула Рицу. И тогда-то осознала свою ошибку. Она выдала, что находится внутри, впрочем, Каори все равно бы не остановилась. Удары в дверь стояли в ушах. У Рицу пульсировала голова, готовая взорваться. — Я вызову полицию! Она чувствовала себя в западне. Однако еще не поздно. Может, семья по соседству поймет, что происходит что-то неладное. После крика про полицию удары в дверь прекратились, также ее перестали звать по имени. Это было настолько неожиданно, что Рицу осталась обескуражена. Она глянула на экран интеркома. И увидела лишь… верхушку головы. Каори опустила голову, ее волосы были испещрены белыми прядями. Внезапно она дернула головой назад. — Бу! Она смеялась долго и громко. На ее лице видна широкая улыбка, натянутая, будто часть маски. Как всегда, ее красная помада выделялась на фоне других черт лица. — Пойдем же, Рицу, — радостно проговорила Каори. — Посмотрим на Хироми. Ты же знала ее, верно? Значит, ты вправе посмотреть на нее. Хироми еще там. Она обрадуется. Давай навестим ее. И письмо напишем. Расскажем всем, кому сможем. ᅠ Рицу схватилась за голову. Ей было не вдохнуть. Каори с экрана смотрела с прищуром. Ее лицо приблизилось к камере на двери. — Нужно рассказать Канато. Мать Асахи умерла, как-никак. Ему будет очень грустно, и он захочет попрощаться. Я скажу ему. Пойдем, Рицу. Может, мне пойти к нему? Хватит… При упоминании сына она завопила, но поняла это только когда почувствовала боль в легких. Она откроет дверь. Откроет и выскочит, в коридор… Грудь сдавливало. Каори там не было. Затем она с придыханием посмотрела вбок. Ее тело покачнулось. Ноги будто стали невесомыми. ᅠ Удар. Звук, будто что-то лопнуло. Звук падения. Юки описывал его как «бам». Шум мгновенно стих. Ее окутала тишина. Ну вот. Хлоп-хлоп, шлеп-шлеп. Она слышала, как что-то трепетало. В угасающее сознание Рицу пришло понимание, что это такое — синий брезент. Весь брезент грузчиков в комплексе Саватари развевался на ветру. Огромное существо вдыхало и выдыхало. ᅠ Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться во тьму, стало тявканье Хати. — Гав! ---------- Коллега [[image:/storage/reader-images/9f28f3e75e0f2078c45497a7bef97263f4512313.jpg]] — О том и речь. Я прошу тебя объяснить, почему ты не удосужился сказать мне хотя бы слово. Извинения мне не нужны. Тосия Сузуи пытался сосредоточиться на мониторе своего компьютера и переждать голос, доносящийся из коридора. На экране открыто незавершенное электронное письмо с напоминанием деловому партнеру о завтрашней встрече. Подобные сообщения он отправлял каждому партнеру перед каждой встречей, поэтому по большей части в них использовалась стандартная заготовка. Он мог писать их с закрытыми глазами. Но этот голос в ушах мешал, и казалось, только из-за него он мог ошибиться. — Нет, правда, какой это уже раз? Ты всегда извиняешься, говоришь, что в будущем будешь внимательнее, но в лучшую сторону не меняешься, так какой тогда смысл в твоих извинениях? Что ты сам об этом думаешь? Говори. — Извините, — отозвался тоненький, смиренный голос. Его было больно слушать, и Сузуи мог только делать вид, что сосредоточенно смотрит в монитор. Я ничего не слышу, ничего не замечаю, — повторял он про себя. Раздался громкий вздох, который сказал даже больше, чем все предыдущие слова. И прозвучал он громче последнего выговора. — Как ты вообще управлялся с задачами на прошлой работе? А живешь-то ты как? — Извините. — Я же сказал… Сердце щемит. Наверняка Сузуи не единственный, кому плохо от этого. Чуть ли не все в отделе слышат ругань, хотя и продолжают молча работать. Сузуи казалось, что он участвует в травле. Он поднял взгляд и увидел, как его старшая коллега, Мацуми Маруяма, встает со своего места. Она пересекла открытый офис и вышла — не через дверь, через которую доносились крики, а через ту, что была на противоположной стороне. — И ведь то же самое произошло на прошлой неделе, когда ты планировал встречу с магазином «Мидоримура», разве нет? Я предупредил тебя в прошлый раз, и мне совсем не хочется повторяться. По маршруту выходило так: сначала был «Акаия», затем, по логике, нужно зайти в «Мията Ликер» в том же районе, а уже потом — в «Мидоримура» в соседнем. Это бы уменьшило время в пути. Неужели до тебя не дошло, когда ты представлял поездку в голове? Мало того, тут даже голова не нужна. Ты записывал это в письме, которое отправил мне по электронной почте. И если даже так в твоей голове не возникло картины… ну, тогда дело не в недостатке воображения, а в простом безразличии, не так ли? Заставлять человека мотаться от одной станции к другой, потом обратно… Лично я считаю, что сила воображения ничем не отличается от доброты и чуткости. Я не прав? Сузуи вовремя спохватился и не сказал: «Сейчас нет смысла прорабатывать это, разве не так?». К тому же на порядок посещений компаний могло повлиять не только расстояние, но и, например, наличие на месте контактного лица или управляющего. Время в пути от станции не стоило того, чтобы раздувать такую шумиху. Сузуи бегло глянул и встретился взглядом с Хамадой, коллегой, сидящим напротив. Тот поморщился. Он явно разделял мнение Сузуи. — Извините, извините, — повторял извиняющийся голос. От этого безжизненного тона сердитый голос стал только громче. — Мне нужны не извинения, а ответы. Помоги разобраться. Как ты дожил до этих лет? Сузуи больше не мог этого выносить. Он встал и, как женщина до него, направился к дальней двери и вышел. *** Как Сузуи и подозревал, Мацуми стояла у торгового автомата. Держа банку с подслащенным молоком, она улыбнулась ему. — Привет. — Здравствуйте, — ответил он. Коллега указала на автомат и спросила: — Чем тебя угостить? — А, все нормально. Я сам… — Не упрямься. Это единственная возможность для меня сыграть роль старшей на работе. Мацуми было сорок три года. Ее ребенок учился в начальной школе, поэтому она редко ходила по барам и выпивала с коллегами. И то правда, у нее было очень мало возможностей угостить Сузуи. Сузуи работал в этой компании третий год, а вот Мацуми была старожилом, ведущим специалистом во Втором отделе продаж. Это сделало ее вторым человеком после начальника отдела, но выглядела она моложе своих лет, и Сузуи изрядно удивился, когда узнал ее возраст. Мацуми была приветлива и щедра к новым сотрудникам, из-за чего все новенькие относились к ней тепло и уважали. Купить Сузуи напиток — определенно не единственное, что она могла сделать для него. Каждый полагался на Мацуми и равнялся на нее. Она много раз помогала Сузуи, и он понимал, что задолжал ей по-крупному. — Тогда я буду что-нибудь газированное. Ну, если вы не возражаете. — Конечно. Пусть будет этот. Мацуми опустила в щель монету и нажала на верхнюю правую кнопку автомата. Даже присела, чтобы достать бутылку. — Спасибо огромное, — сказал Сузуи, принимая напиток. — Что, тоже не мог больше вынести начальника Сато? — спросила она. Наконец-то, подумал Сузуи. Его снедало желание поговорить об этом. — Точно. — Я уже сколько раз говорила ему, что ругать Дзина перед всеми — плохо как для Дзина, так и для нас, вынужденных все это слушать. — Да уж. Мацуми посмотрела на Сузуи. Он покрутил крышку от бутылки и продолжил: — Я слышал от Хамады и остальных. Вы предупредили начальника, и он прекратил орать в кабинете. Теперь делает это в коридоре снаружи. Но его же все равно слышно. — Забавно, а он считает, что тем самым проявил больше такта, — печально ухмыльнулась Мацуми. Она явно хотела сыронизировать, только комментарий прозвучал скорее скорбно, чем язвительно. Мысль о том, что с выговором, скорее всего, до сих пор не покончено, отбивала у Сузуи всякое желание возвращаться в отдел продаж. Поэтому он пошел с Мацуми в небольшую приемную, располагавшуюся рядом с вестибюлем. К счастью, там никого не было, и они сели вместе. Он пришел в уныние. Знал бы, что начальник отдела будет отчитывать людей, наметил бы какую-нибудь встречу снаружи на это утро, чтобы убраться из офиса. Теперь уже никуда не денется. — Иногда я спрашиваю себя: почему он не возражает? Но, наверное, смысла в этом нет. Если начнет оправдываться, начальника это только разозлит. — И должность у начальника такая, что Дзин не может возразить. Думаю, ему очень тяжко. Я хочу помочь ему как-нибудь. Позже попробую поговорить с начальником. Если понадобится, дойду до руководителя подразделения, пусть он поговорит с ним. Они работали в «Ёцумия Фудс» — средней продовольственной компании. Сузуи был сотрудником Второго отдела продаж и в основном занимался замороженной продукцией. До прошлого года он состоял в отделе планирования. В университете учился на факультете естественных наук и подался в продовольственную компанию в надежде участвовать в планировании и исследовании, а перевод в отдел продаж в этом году стал для него неприятным сюрпризом. Старшие сотрудники отдела планирования сказали ему: «Пока ты молод, тебе будет полезно поработать в разных отделах». Однако Сузуи был вовсе этому не рад. Хуже всего, что его боссом во Втором отделе продаж стал начальник Сато. В отличие от Сузуи, Сато работал в компании в отделе продаж с самого начала, а еще ему всего сорок один год. В компании было много старожилов, но Сато — слишком молод для руководителя. У него широкие плечи и громкий голос, из-за этого он производил впечатление сурового физкультурника. Как тот, кто прошел через тяжелые испытания отдела продаж, Сато, вероятно, посмотрел на опыт новенького в отделе планирования и посчитал его слабым, бесполезным продажником. Сузуи боялся его. Тем не менее он не испытывал к Сато откровенной неприязни — до тех пор, пока не увидел, как тот отчитывает подчиненных. Сильнее всего начальник наседал на того, кого ругал сегодня, — на Дзина. Дзин работал во Втором отделе продаж еще до перевода Сузуи. Его взяли на работу годом ранее как человека с опытом, и на вид ему было за пятьдесят. Выходило, что он старше начальника отдела. Пожалуй, теперь это обычное дело, ведь прошла эпоха безоговорочного старшинства по возрасту. И точно, Сузуи много раз видел подобные ситуации в других отделах компании. Но среди подчиненных постарше никто не казался настолько старым и лицом, и нравом, как Дзин. Когда Сузуи впервые попал во Второй отдел продаж, он увидел Дзина, сидящего рядом с ним у двери кабинета — место, предназначенное для новичков, — и, хоть и понимал, что это невежливо, уставился во все глаза. Волосы мужчины заметно тронула седина, а еще он носил очки в черной оправе. Своей прямой осанкой он напоминал Сузуи директора начальной школы, выступающего на утреннем собрании, и каково же было его удивление, когда выяснилось, что Дзин — не старший руководитель. Начальник Сато первым обратился к нему по прозвищу Дзин. Он призвал остальных делать так же, чтобы помочь новому сотруднику в возрасте вписаться в коллектив отдела. Сузуи это привело в замешательство. Ему казалось устаревшим предположение, что отношение к людям можно изменить прозвищем. Он даже спросил об этом у самого Дзина однажды. Все обращались к нему по прозвищу, и Сузуи, естественно, тоже начал, но от этого ему было не по себе. Поэтому как-то раз, когда они работали сверхурочно, он поинтересовался: — Вы не против? Извините, мне просто совестно. Кажется, что это слишком бесцеремонно, когда люди моложе дают вам прозвище. Дзин выпучил глаза от удивления. Затем он мягко улыбнулся. — Тебя это беспокоит? Ты очень добр, Сузуи. — Э, на самом деле я… — Я доволен, что ко мне обращаются по прозвищу. — Это же начальник отдела начал, да? — Да. Седые волосы Дзина под люминесцентным светом отливали полупрозрачным серебром. Сузуи узнал этот цвет — у его отца волосы были такого же оттенка, когда он в последний раз приходил домой. А, ему, похоже, лет столько же, сколько папе. И эта мысль навела Сузуи на другую. Что, если моему папе на работе перемывают кости босс моложе? Когда начальник Сато срывается на Дзина, думает ли тот о собственном отце? — Начальник — хороший человек. Я благодарен ему, — сказал Дзин каким-то слишком легкомысленным тоном. Сузуи невольно запнулся. — Ч-что? Дзин улыбнулся. — Удивлен? — спросил он, посмотрев на Сузуи. Вблизи было легко увидеть, что у Дзина весьма отличительные черты лица. Тяжелые веки и крючковатый нос в сочетании с высоким и худощавым силуэтом придавали мужчине особое достоинство. Казалось неправильным, что он был чьим-то подчиненным. Сузуи неловко кивнул, и Дзин продолжил: — Меня приняли как нового сотрудника, и я был уверен, что из-за моего возраста возникнут кое-какие неудобства. А еще он спросил у меня по поводу прозвища, прежде чем говорить остальным. Он сказал: «Я подумываю обращаться к тебе как к Дзину, ты не против?». — Начальник отдела? Это правда? Сато действительно был из тех людей, что обращают внимание на такие мелочи? Сузуи сомневался, но Дзин заверил: — Да. Он заявлял, что начальник — «хороший человек», но это только убедило Сузуи, что Дзин был человеком гораздо лучше его. — Думаю, он создает условия, чтобы я мог сойтись с другими. Сузуи мало что знал о прошлой работе Дзина. Тот в принципе не распространялся о себе, и Сузуи воспринимал это как знак и не расспрашивал. Впрочем, ему было любопытно, занимал ли раньше Дзин высокую должность. Руководитель, например. Может, он был талантливым работником, которому не посчастливилось во время волны увольнений. Сузуи слышал, что среди обычных сотрудников отдела продаж Дзину достались другие условия по зарплате и медицинской страховке. Он также не разъезжал по вызовам, в основном лишь разговаривал по телефону и составлял расписания, как помощник. Если на прошлой работе он занимал высокую должность, то тем более примечательно, что он может выносить эту низовую рутину. Каждый раз устраивая выговор, начальник Сато говорит одно и то же: «Как ты вообще управлялся с задачами на прошлой работе? А живешь-то ты как?» или «Помоги разобраться. Как ты дожил до этих лет?». — Я просто не могу его слушать. Он будто рвет на части личность Дзина. Какой сейчас век на дворе, по его мнению? Это была травля на рабочем месте. Идеальный пример харассмента по отношению к сотруднику, поведения, которого любой человек должен стыдиться. Сузуи хотелось сетовать на отсталость компании, позволяющей подобное. Ему было тошно, ведь это происходило в его компании. — Я понимаю, — сказала Мацуми, снимая язычок с банки чая. Сузуи начал беспокойно трясти ногой. Так он обычно делал, когда нервничал. Он пытался избавиться от этой привычки множество раз, но безуспешно. — И прежде всего, что Дзин такого сделал, чтобы получить такой суровый выговор сегодня? Он что, настолько сильно напортачил? — Думаю, изначально речь шла лишь о мелких ошибках. Но каким-то образом начальник отдела завелся, а как только он распаляется, его уже ничто не остановит. К концу выговора начальник Сато говорил о совершенно другом. — Отстой. А если бы на его месте был я? К счастью, начальник отдела ни разу не придирался к Сузуи и не читал ему нотаций. Однако отчасти поэтому на душе у него было гадко. Дзин стал мишенью для начальника Сато, словно тот знал, что мужчина находится в уязвимом положении и не может возразить, и потому использовал это как возможность выпустить пар. — Мне кажется, Дзин выполняет работу не хуже остальных. Он же не плох прямо во всем? — Нет. Я бы сказала, он очень даже хорош в своем деле. Помнишь, нам выдали список клиентов, составленный начальником отдела в прошлом месяце? Тот, что запросил у него руководитель подразделения? — О, да. Этот список содержал тщательно обновленную информацию по клиентам, до того хорошо проработанную и детальную, что даже не верилось. Начальник Сато хоть и был молодым, но предпочитал все делать по старинке: он легко находил общий язык с бизнес-клиентами, однако плохо разбирался в офисных мелочах. Его электронные письма, отправляемые отделу, было тяжело читать, почти все строки в них свалены в одну кучу. Сузуи подозревал, что начальник еще и печатает на клавиатуре двумя пальцами. — Дзин сделал этот список. — А? — Начальник отдела выставил все так, будто это его работа, а на самом деле — Дзина, который работал над ним сверхурочно. Я смотрела на начальника Сато, пока все хвалили его за список, и спрашивала себя: признает ли он правду? Так и не признал. — Какой же он низкий человек, — проворчал Сузуи. Мацуми нахмурилась и кивнула. — Хотя он не всегда был таким. Я помню время, когда начальник отдела спорил с боссом, чтобы защитить коллег. Он ненавидел коррупцию и в целом был надежным. — То есть работником у него хватало смелости противостоять начальству, а как сам стал начальником, сам стал хуже некуда. — Тебя это, смотрю, по-настоящему злит, Сузуи, — хихикнула Мацуми. — Но ты, может, и прав. Когда мы были равны по положению, он сердился и вступался за меня. — Э? — Он возмущался, что это нелепо — не допускать меня до руководящей должности лишь из-за декретного отпуска. — О… Это напомнило Сузуи, что не один Дзин работал под началом начальника моложе себя. То же касалось и Мацуми. Она, к тому же, имела на два года больше стажа, чем начальник Сато. Мацуми сняла заколку, поставила чай с молоком на низкий столик и начала снова собирать свои длинные шелковистые волосы. — Но недавно, — продолжила она, — у нас выдался шанс поговорить, и он сказал мне: «Вам приходится сложно из-за детей. Жаль, что ты не получила повышение, но в социальном плане такова обязанность женщин. Так уж устроен мир». — Похоже на… Сексуальное домогательство. Или, скорее, притеснение матерей. Мацуми опустила взгляд. Тень, пробежавшая по ее лицу, придала женщине печальный вид. — Он заявил, что лучше иметь хотя бы одну женщину в руководящем составе. Таким образом компанию можно представить как придерживающуюся гендерного баланса. Помнится, он надеялся, что начальник Осада из бухгалтерии скоро уволится. Тогда я могла бы перевестись туда и стать начальником отдела. «Возможно, тебе стоит туда податься», — сказал он. Будто не хотел видеть меня в отделе продаж. — Он низкий человек, вот и не хочет, чтобы рядом был кто-то, кто лучше него, — отметил Сузуи. Наверное, говорить об этом на работе — не самая лучшая идея, но таким было его мнение. Он горячился. — Слышал, партнеры доверяют начальнику Сато, но разве причина не только в том, что он давно знаком с нужными людьми? Отношения с новыми деловыми контактами он не выстроил и даже не покидает офис для встреч. Знаю, я не должен так говорить, но все тесные связи у него с людьми старшего возраста, у которых древние представления о мире. Лишь в одном он знает толк, а именно как подлизываться к более влиятельным людям, таким же, как он сам. Вы намного внимательнее к небольшим деталям в офисе. — Мне так жаль, Сузуи, очень жаль. Ты взбесился из-за меня, — извинилась Мацуми. Она даже поклонилась, и было видно, что этот жест искренний, а не простая формальность. — Мне просто немного грустно, только и всего. Видимо, так оно и бывает: человек борется с начальством, потом сам становится начальником и меняет отношение на сто восемьдесят градусов. Наверное, это истина жизни. Время может быть беспощадным. — Если я женюсь и у меня будет ребенок, я непременно пойду требовать отцовский отпуск. Хотя он, скорее всего, не одобрит, если все еще будет моим боссом. — Что?! У тебя уже расписан план, Сузуи? — Нет. Но это возможный вариант, на который я могу рассчитывать. — Сузуи запрокинул голову назад и застонал. — На занятиях и семинарах в университете нам говорили, что эти права гарантированы и считаются самим собой разумеющимися. Хватило же у меня глупости верить в это, пока не устроился на настоящую работу, — выплюнул он. Мацуми слабо улыбнулась. — Эта компания слишком отстала от реальности. И мы ответственны за то, что не улучшили условия до того, как пришло следующее поколение. Извини за это. Мацуми и Дзин — мужчину, которого, скорее всего, до сих пор отчитывали в отделе продаж — были слишком добры. В этом-то и заключалась проблема. Есть те, кто пользуется их добротой, и эта несправедливость злила Сузуи. — Я пошла, — беспечно произнесла Мацуми. Поправив волосы, она взяла чай и ушла. Ее шаги были легкими и беззаботными, и Сузуи сравнил их с тактикой выживания. Без этого, быть может, Мацуми не продержалась бы столько. *** Лишь поздно вечером того же дня Сузуи наконец отправился домой. После дневного обхода клиентов у него напоследок был деловой ужин с начальником отдела закупок, а потом он поехал домой на поезде. Сузуи держался за подвесной ремень и смотрел в окно. Был десятый час, поэтому вагон не был забит. Поезда после девяти часов и после десяти совершенно разные. Поскольку Сузуи ужинал не с пьющим человеком, ему не нужно было волноваться о том, что попадет в загруженные ночные часы. Сузуи тоже не пьющий. Алкоголь ему чуть ли не противопоказан. На самом деле в его организме будто совсем мало ферментов, расщепляющих алкоголь. У него опухала и краснела кожа, даже когда ее протирали дезинфицирующими спиртовыми салфетками перед тем, как ставить вакцину. В студенческие годы он не раз пытался напиться, надеясь, что байки окажутся правдой — якобы с каждой новой порцией алкоголя переносимость повышается. Однако ему лишь становилось плохо, и остальные были вынуждены присматривать за ним. Одно хорошо: он узнал свои пределы еще до того, как устроился на работу. Сузуи слышал, что в компаниях больше не заставляют работников пить. И пока он работал в отделе планирования, никто не создавал ему неприятностей из-за алкоголя. Но, перейдя в отдел продаж, он выяснил, что такой идеал не всегда достижим. «Ты не можешь пить? А чем ты в универе занимался?» Само собой, это сказал начальник Сато. Он смотрел на Сузуи с тем выражением, в котором раздражение смешалось со снисходительной насмешкой. «Ты ведь не состоял в спортивных клубах, да? Так я и думал. Вот поэтому ты понятия не имеешь, как ладить с людьми. Послушай, от тебя нужно только сделать один-два глотка. Если ты не пьешь, даже не смей приходить на встречи в барах». Сузуи бы это устроило. Ему не хотелось пить после работы. Но он понимал, что если не будет ходить на такие встречи, то это плохо скажется на отношениях с начальником отдела, поэтому заставлял себя. Хотя Сузуи иногда сам проводил встречи по работе, как сегодня, множество раз он помогал начальнику. Сато никогда не упускал возможности оскорбить его в присутствии клиента. «Можете в это поверить? Он ни капли не может выпить. Так и хочется пожаловаться на отдел кадров: зачем же было отправлять его в отдел продаж? Я приношу извинения от его имени за то, что он скучный человек и не может хорошо провести время с нами». Сато верил, что если будет высмеивать людей, то это поможет ему поддерживать гармоничные взаимоотношения с клиентом. От этого менталитета Сузуи мутило, но хуже всего было то, что Сато чуть ли не сразу после встречи снисходительно улыбался ему. «Если бы я не упомянул этого в самом начале, ты бы чувствовал себя настоящим дерьмом потом, когда выяснилось, что пить ты не умеешь. Согласен? Так что я оказал тебе услугу». Опыт научил Сузуи, как справляться с подобными корпоративными попойками. Разобраться с этим и не создать много шума можно множеством способов. Его раздражало, что начальник решал за него. К сожалению, клиенты, с которыми Сато хотел лично встретиться, всегда были из тех, кто находил с ним общий язык. Делая Сузуи мишенью для шуток, он задавал определенный тон в отношениях. Сузуи считал начальника Сато и ему подобных закоснелыми, но понимал: для них неправ был именно он. Не может пить, и все же называет себя мужчиной? Нет, он — скучный трудяга и ни с кем не уживается. Они часто расспрашивали его об университетских годах. Неужели думают, что над Сузуи не насмехались по этому поводу в школе? В университете тоже было невыносимо. Почему ему нужно терпеть такое отношение и на рабочем месте? Теперь же все клиенты Сузуи были из умеренно пьющих, даже в больших коллективах. Он узнал, что это устроила Мацуми, его куратор. Естественно, она никогда не просила Сузуи вернуть должок. Мелькавшие за окном станции одна за другой приближали его к той, что была возле дома, где Сузуи жил один. На одной из станций, на которой Сузуи никогда не выходил, поезд стоял дольше обычного. Вскоре из динамиков раздался голос: — Мы получили запрос об остановке от впереди идущего поезда. Просим отнестись к этому с пониманием. Ожидание продлится дополнительные две минуты. Сузуи особо не спешил попасть домой, поэтому время он решил скоротать в телефоне за просмотром постов в соцсети. Однако кое-что привлекло его внимание на размытом фоне за телефоном, по ту сторону дверей поезда. Сузуи поднял голову, и его взгляд зацепился за кого-то. На станции, на которой он никогда не был, показалось знакомое лицо — Дзин. Высокий и обычно поддерживающий правильную осанку мужчина тем не менее сейчас ссутулился. Он нес большой портфель и держал телефон у уха. Говорит по телефону? — удивился Сузуи. Платформа станции — ужасное место для звонков: поезда то и дело прибывают и отправляются, не говоря уже о прочих всевозможных шумах. Сузуи было не разобрать голоса Дзина, но он видел его. В одной руке телефон, в другой — тяжелый портфель, и мужчина сгорбился даже сильнее прежнего, будто извинялся перед собеседником, хотя того тут и не было. — Приносим извинения за задержку. Ожидание должно продлиться еще одну минуту, — раздался голос из динамиков поезда. Сузуи задержкой не волновался, но, возможно, она волновала других, поэтому объявление вполне оправданно. Впрочем, если бы он спешил, то чувствовал бы себя иначе. От этих мыслей настроение Сузуи испортилось, и он под влиянием момента выскочил из поезда. Коллега, примерно ровесник его отца и весьма способный сам по себе сотрудник, извинялся по телефону. Сузуи двинулся с места машинально. — Дзин! — позвал он, сойдя с поезда. Дзин вздрогнул, но телефон от уха не убрал. Его взгляд остановился на Сузуи, рот приоткрылся от удивления. Однако он продолжил говорить лишь с человеком по ту сторону телефона. — О, э, ничего. Да, все нормально. Да, да, звучит скверно. Знаю, начальник отдела. Я согласен, вы правы. Начальник отдела. От этих слов Сузуи оцепенел. У Дзина явно неприятности. Вокруг его глаз залегли тонкие морщинки. Опущенные брови, когда он виновато посмотрел в сторону Сузуи. Подобное выражение лица встречается у того, кто одновременно плачет и улыбается. — Завершите звонок, — сказал Сузуи. — А? — потрясенно отозвался Дзин. Даже Сузуи не понимал, почему предложил такую наглость. Может, конец рабочего дня придал ему смелости. Во всяком случае переполнявшая его злость была искренней и неприкрытой. Наверное, на нем дурно сказались размышления о насмешках начальника, связанных с алкоголем. — Ну же, давайте это закончим. Он выхватил телефон из руки Дзина. Мельком посмотрел на экран. На нем отображалось имя начальника отдела. Но взгляд его приковало то, что находилось под именем. 3:12:14. Пока Сузуи смотрел, шли секунды: пятнадцать, затем шестнадцать. Он слышал тихий голос в динамике. — Поэтому я и считаю, что Мацуми несет чушь. Руководитель подразделения встал на ее сторону, но, как по мне, так это просто трусость. Думает, если скажет, что женщина права, никто ему не возразит. Полный бред. А вообще, это обратный сексизм. Девятнадцать, двадцать, двадцать один… Секунды шли дальше. По телефону голос начальника отдела резал слух Сузуи куда сильнее, чем в коридоре офиса. Казалось, по его душе и разуму грубо проходятся напильником. И это продолжается уже три часа… Сузуи содрогнулся. Он был так напуган, что не мог даже нажать на кнопку завершения звонка. Он, конечно, знал, на что надо нажимать, но в этот миг забыл. В панике начал нажимать кнопки невпопад. Имя начальника отдела ушло с экрана. Он что-то говорил, но закончить предложение не успел. Поезд Сузуи издал сигнал, предупреждающий об отбытии. Сигнал был очень громким. Три часа, — повторил про себя Сузуи, просто чтобы осмыслить происходящее. Три часа Дзин терпел этот звонок, запертый в этой шумной обстановке. — Э-э… Извини, Сузуи, — извинился Дзин, наверное, из-за того, что Сузуи от потрясения ни слова не произнес. — Это был начальник? — наконец заговорил Сузуи. Казалось нелепым спрашивать то, что и так очевидно. Однако голос из телефона словно обвил его, притупив разум и сделав тело вялым. Двери вагона закрылись. Сузуи слышал, как поезд набирает ход, и ощутил дыхание ветра на своем лице. Когда поезд уехал со станции, Дзин неловко потупился. — Да. — Но вы почти ничего не слышали здесь. Зачем оставаться в этом месте? — Я ехал на поезде, когда зазвонил телефон. Если не ответить, будет звонить без конца, поэтому я думал хотя бы объясниться и перезвонить позже. Но он не переставал говорить. Сузуи не знал, где живет Дзин. Но, судя по всему, эта станция — отнюдь не ближайшая к его дому. Дзин собирался поговорить по телефону лишь минуту, а в итоге звонок продлился три часа… Сузуи оцепенел и прирос к месту. Тогда-то в его руке зажужжал телефон Дзина — вибрация от входящего звонка. Он чуть ли не завопил от удивления. — А, я должен ответить, — сказал Дзин. На экране снова высветилось имя начальника отдела. Сузуи невольно вспылил: — Не делайте этого. Ничего вы не должны! Он кричал, потому что был напуган. Дзин широко раскрыл глаза и с беспокойством уставился на телефон в руке Сузуи. Сузуи покачал головой. — Вы не обязаны отвечать. И так уже достаточно поговорили. В любом случае не похоже, чтобы это было что-то срочное, — сказал он, хотя и чувствовал вину за то, что подслушал разговор. Сузуи нервничал не только из-за продолжительного звонка. А еще из-за того, о чем они говорили. Мацуми. Несет чушь. Если скажет, что женщина права, никто ему не возразит. Обратный сексизм… Он не хотел этого слышать. Все это уже утомило. Не найдется ни одной причины звонить сотруднику после рабочего дня и часами отпускать подобные комментарии. Вибрация не умолкала. Сато должен был сдаться, но нет, он не сдавался. — Ладно, — наконец произнес Дзин, смотря Сузуи в глаза. После нескольких мгновений он сказал: — Я не буду отвечать. Ты отдашь мой телефон, если я не приму звонок? — Хорошо… Сузуи передал телефон и тут же почувствовал облегчение. Они прогулялись до скамейки на платформе станции и сели. Дзин выглядел совсем уставшим, словно был готов рухнуть прямо на месте. И неудивительно — он, наверное, простоял весь звонок. — И часто так? — спросил Сузуи. — Да, — признал Дзин. Сузуи это ошарашило, хотя он и ожидал такого ответа. Дзин не был полноценным сотрудником. У него нет причин проходить через все это. Перевернутый телефон все вибрировал на коленке Дзина. Казалось странным вести разговор с этим жужжанием на фоне, будто в какой-нибудь комедийной сценке. Сузуи подумалось, что видит нечто такое, чего видеть не должен. Он едва не предложил подать жалобу. Куда подавать — не знал, но хотел попытаться. В отдел кадров, руководителю подразделения, в трудовую инспекцию — да куда угодно. Но непрерывная вибрация телефона Дзина не давала озвучить эту идею. — Ему, должно быть, очень скучно. Шум в конце концов стих. Сузуи уставился на замолчавший телефон Дзина. — Начальник Сато разве не женат? У него, вроде как, есть ребенок. Неужели ему нечем больше заняться? Или семья совсем его игнорирует? — пошутил Сузуи. Однако сейчас рвения в его голосе было меньше, чем когда он жаловался Мацуми на работе. По телефону Сато в основном возмущался Мацуми. Он даже Дзина не ругал. Кто заставляет своих сотрудников три часа слушать нескончаемый поток недовольства? Тут молчавший телефон снова зазвонил. Бз-з, бз-з, бз-з, бз-з… Как и раньше, Сузуи охватил страх, только теперь к этому добавилась злость. — Просто выключите телефон, Дзин. Это уже абсурд. Дзин не смотрел на него. Его взгляд покоился на дрожащем телефоне на коленке. Сузуи заволновался. Если такие звонки были для него делом обычным, то он, похоже, сломлен… Дзин что-то пробормотал. Сузуи не расслышал: так совпало, что одновременно прозвучало объявление о приближающемся поезде с противоположной платформы. — Что? — сказал он. Дзин поднял голову и посмотрел на него. — Думаю, причина в том, что я могу его выслушать… — Простите? — Поэтому начальник отдела так себя ведет. Его губы изогнулись в привычной, вялой улыбке. Это была не насмешка над собой, а спокойная и задумчивая улыбка, будто Дзина переполняло слишком много эмоций, чтобы их сдержать. — Спасибо тебе за беспокойство, Сузуи. — Но я не… Любезность Дзина, даже когда он разговаривал с кем-то, кто годился ему в сыновья, ранила Сузуи. — Пойдем, что ли? — спросил Дзин. — Меня ждет семья. Он встал со скамейки. Бз-з, бз-з, бз-з, бз-з, бз-з, бз-з, бз-з, бз-з, бз-з. Телефон уже некоторое время вибрировал в его руке. У Сузуи было тревожное предчувствие, что как только они разойдутся, Дзин ответит на звонок. Он хотел что-то сказать перед уходом, но слов не нашлось. *** — О чем ты хотел поговорить, Сузуи? Мацуми сидела напротив него в ресторане соба, про который он ей рассказывал. — Может, добавить к лапше тертый дайкон… — прошептала она про себя, мельком обозрев меню, после чего снова обратила внимание на Сузуи. — Что-то случилось на работе? — Ну, случилось — не со мной, правда, но это связано с работой… Расставшись с Дзином на станции прошлым вечером, Сузуи написал Мацуми в LINE. Он хотел выплеснуть эмоции того момента, рассказать обо всем, но сдержался. Объяснить при личной встрече будет проще, и у Сузуи появилось странное ощущение, что нельзя оставлять след в виде сообщений. Это ощущение родилось не из беспокойства за частную жизнь начальника Сато или Дзина. Ему просто не хотелось, чтобы сообщения были на его телефоне. Этот ресторан соба находился рядом с офисом, однако цены в нем были выше, чем в других местных ресторанах, и Сузуи почти не встречал здесь коллег. Он позвал сюда Мацуми на обед из уважения к ее распорядку. Она всегда быстро уходила после работы — к семье. Официант подошел с чаем. Сузуи сделал заказ, вытер руки влажным полотенцем, затем перешел к делу. — Прошлым вечером по пути домой я увидел Дзина на платформе. Он говорил с кем-то по телефону. Но на станциях очень шумно для этого, понимаете? И он все говорил и говорил, так что я начал беспокоиться и окликнул его. — Угу. При упоминании Дзина Мацуми выпрямилась. — Потом я услышал, как он говорит в телефон «начальник». Поэтому сказал ему: «Давайте это закончим», — и завершил звонок. Рабочий день закончился, а Дзин продолжал извиняться то за одно, то за другое. Когда Сузуи встретил Дзина в офисе этим утром, тот выглядел самим собой. А когда он проходил мимо, Дзин вяло, как это свойственно ему, улыбнулся и сказал: «Извини, что вчера заставил беспокоиться, Сузуи». Сузуи ответил: «Что вы, все нормально». Начальник был на собрании с другим отделом компании. Хоть небольшое, но утешение — им не придется видеть его хотя бы какое-то время. Уверен, он пришел на работу, весь довольный собой после того, как заставил своего сотрудника слушать целую тираду во внерабочее время, — подумал Сузуи. В нем снова разжигалась злость. Эмоции чуть не вырывались у него из глотки, из-за чего он был вынужден глубоко дышать, лишь бы не сорваться. — Когда я завершил звонок, то увидел его продолжительность — более трех часов. Глаза Мацуми широко раскрылись. Ее можно было понять. — Меня это огорошило. А перед тем как нажать на кнопку завершения вызова, я услышал немного того, про что говорил начальник Сато. «Поэтому я и считаю, что Мацуми несет чушь». Сузуи подумывал рассказать ей про это, но не стал. — Кажется, он просто жаловался на кого-то и вынуждал Дзина слушать его часами. Мацуми, конечно, было бы не по себе, узнай она, что ее обсуждают за спиной — пусть даже это всего лишь навязчивый босс. — Сперва я подумал, что это кричат на Дзина, ну, как и на работе. Но, как оказалось, его принудили выслушивать нытье. — Когда это было? — Ближе к десяти часам, насколько я помню. Судя по всему, ему позвонили чуть ли не сразу после ухода с работы, и звонок длился все это время. И сильно сомневаюсь, что это первый такой случай. После того как Сузуи завершил звонок, Дзину продолжали названивать. Способен ли он удержаться от ответа, когда рядом никого нет? — Дзин сказал мне: «Думаю, начальник отдела так ведет себя потому, что я могу его выслушать». На него же явно психологически давят. Так ведь нельзя, верно? — Это Дзин тебе сказал? — спросила обеспокоенная Мацуми. Сузуи кивнул. — Ага. — Тогда ты прав. Звучит и правда ужасно. Похоже на привычку. — Привычку? — Да. Официант принес к столу заказанную лапшу собу. Сузуи взял себе собу с уткой, а Мацуми — с тертым дайконом. Сузуи проследил взглядом за паром, поднимающимся от бульона, затем сложил вместе руки и произнес: «Приятного аппетита». То же сделала и Мацуми. Они взяли деревянные палочки для еды, разделили их, а после периода молчания она наконец заговорила: — Проблема в начальнике отдела, очевидно, но мне кажется, Дзин настолько привык к такому несправедливому отношению, что стал невосприимчив к нему. Он научился мириться с выговорами, просто принимая их, даже когда был совершенно ни при чем. Это стало для него своего рода рутиной… — Да уж. — Руководитель подразделения озабочен последними поступками Сато. Его отношения с начальством тоже испортились. Он все правильно говорит про зарплаты, про поддержку сотрудников, но делает это слишком агрессивно и спорит с остальными. Руководитель подразделения даже спрашивал меня об атмосфере у нас в отделе. Мацуми называла его «Сато», а не «начальник отдела», скорее всего, потому, что когда-то они работали на одной должности. Сузуи не считал, что об их боссе стоило беспокоиться. Однако Мацуми знала начальника отдела многие годы и смотрела на это с другой стороны, поэтому ее беспокойство можно понять. — Попробовать поговорить с Сато? — вслух задумалась она. — Может, он просто на взводе из-за низких показателей отдела. Возможно, на него давит что-то еще. — М-м, я… не уверен насчет этого… — неловко отозвался Сузуи. Мацуми заглянула ему прямо в глаза. — Почему нет? Он не знал, как ответить на ее вопрос. Начальник отдела явно затаил обиду на Мацуми. Если она упрекнет его, он несомненно сорвется. Все из-за того, что она — женщина, которая делала работу лучше начальника Сато и пользовалась у остальных уважением. Все это казалось нелепицей. Сузуи не хотел объяснять, поэтому покачал головой. — Боюсь, если вы выскажетесь, то станете его следующей целью. Я понимаю ваше беспокойство, но, наверное, пусть лучше он послушает кого-то сверху. Вряд ли он будет слушать того, кто ниже. — «Того, кто ниже», — повторила Мацуми. Ой-ой, — подумал Сузуи. Сато стал ее начальником, хотя стаж работы у нее больше. Сузуи заволновался, потому что мог коснуться болезненной темы, но Мацуми лишь вздохнула и сказала: — Наверное, ты прав. В прошлом его не волновала иерархия. С ним было приятно общаться. Но, похоже, все становится только хуже. Не помню, чтобы он был таким стереотипным начальником. — Может, вы ему нравились. А на свидание не сходили, вот он и обозлился. — Ох, давай без этого, — ответила Мацуми, выражение ее лица наконец смягчилось. Они недолго прихлебывали лапшу, и тогда она произнесла: — Ладно. Я поговорю с руководством. Мне жаль, что тебе приходится через это проходить. — Ничего страшного. Мацуми правда не обязана извиняться только потому, что она — куратор и чувствует себя ответственной за отдел. Впрочем, Сузуи знал, что в такие моменты от нее можно ждать верных решений. Обеденный перерыв длился недолго, поэтому им нужно было быстро доесть и вернуться в офис. Мацуми опустила голову и принялась резво прихлебывать лапшу. Сузуи поймал себя на том, что пялится, и прикусил губу. Представляю, как сложно для женщины и матери биться за свое место в отделе продаж. В отличие от коллег Мацуми, свободное время у нее было лишь в короткий обеденный перерыв, и она всегда проводила его с младшими сотрудниками, выслушивая их, как того же Сузуи. Компания несправедлива: кто-то настолько талантливый и способный, как она, подчиняется капризам некомпетентного человека. — Мацуми-сан. — Да? — Если от меня что-то нужно, вы только скажите. Она подняла взгляд, чтобы оценить, шутил ли Сузуи, и как только была удовлетворена, ухмыльнулась и ответила: — Знаю. Рассчитываю на тебя. Спасибо, Сузуи. Хотя это Сузуи позвал Мацуми, за обед заплатила она. — Это единственная возможность для меня сыграть роль старшей на работе, — повторила она недавнюю фразу. Сузуи подумал, что именно за это ее и уважают. Если бы только начальником отдела была она. *** Прошло три дня. У Сузуи в расписании значился целый список выездных встреч. Он планировал заскочить в офис, взять кое-какие документы и уйти. Однако его внимание привлекло то, что Дзина не было на этаже отдела продаж. Дзин — добросовестный работник, он приходил во Второй отдел продаж раньше всех. Для Сузуи это стало уже привычкой — видеть его у входа, едва он переступал порог. Его отсутствие было непривычным. Может, Дзин заболел. Его стол был самым чистым среди остальных. Компьютер выключен. Сузуи смотрел на его место, пока собирался перед уходом, и тогда на линию отдела поступил звонок. — «Ёцумия Фудс», Второй отдел продаж, — сказал Хамада, сидящий перед Сузуи. Обменявшись с собеседником парой слов, он воскликнул высоким голосом: — Что?! Какой ужас! Так. А потом? Люди на этаже прекратили делать то, что делали, чтобы послушать. Во время разговора Хамада был напряжен. — Ладно. Мы разберемся. Я расскажу. Начальника отдела? Конечно. Хамада нажал на кнопку удержания, затем повернулся к столу начальника отдела у окна. — Начальник, Дзин на второй линии. Начальник отдела оторвал взгляд от компьютера. — Хм-м? Он потянулся за телефоном на своем столе. Хамада словно почувствовал на себе взгляд Сузуи и, перенаправив звонок, прошептал: — С женой Дзина произошел несчастный случай. — Что?! — крикнул Сузуи одновременно с начальником отдела, который наверняка только что услышал то же самое от самого Дзина. Остальные в отделе переняли волнение, по этажу распространились перешептывания. Сузуи спешно спросил: — Автомобильная авария? — Нет. По его словам, она упала с коридора многоквартирного дома, — тихо ответил Хамада. Сузуи это так потрясло, что он не находил слов. — Когда? — выдавил он. — Прошлой ночью. — То есть… В его голове сразу возник вопрос: действительно ли это падение — несчастный случай? Сузуи ничего не знал про семью Дзина, но ему вспомнилось недавнее событие на платформе станции. Как Дзин вяло улыбнулся на прощание, как он сказал: «Пойдем, что ли? Меня ждет семья». Воспоминание когтями впилось в грудь Сузуи. Было ли в семейных делах Дзина что-то большее? Может, он устроился на работу начального уровня в своем возрасте по конкретной причине. — Вопрос в том, с какого этажа она упала, — пробормотал Сузуи, молясь, чтобы это был лишь второй этаж или хотя бы как можно ближе к земле. Дома данти могут быть весьма высокими. Сузуи вздрогнул при этой мысли. Хамада покачал головой. — Я не знаю. Но она в больнице. Дзин пока не будет выходить на работу, поэтому он и попросил поговорить с начальником отдела. Конечно же, именно в этот момент по этажу разнесся четкий и ясный голос. — Прошу, не волнуйся. Разумеется, ты можешь взять отпуск. Да, оставайся со своей женой, — сказал начальник. Он наклонился вперед, говоря с Дзином. — Отдыхай и будь рядом с ней. Сузуи внезапные новости ошеломили, но и принесли небольшое облегчение. Сато, как босс, тот еще козел, однако у него хотя бы имеется сердце в груди. Наверное, из-за этой мысли Сузуи и трясло днем, когда Мацуми пререкалась с Сато. *** Закончив со встречами и вернувшись в офис, Сузуи сразу же отметил что-то странное в атмосфере. Свет был включен, но внутри, казалось, стояла тьма. Никто не поздоровался с ним и не обращал внимания. Все смотрели на одно место: кто украдкой, кто с расстояния, а кто и вовсе откровенно пялился. Сузуи с портфелем в руке вернулся к своему столу. Хамада и остальные, кто сидел рядом, были либо за столами, либо стояли у ксерокса, но взгляды почти всех были устремлены на стол начальника. Когда Сузуи наконец посмотрел в ту сторону, он чуть не ахнул. — Говори, — требовал дрожащий голос. Кое-кто находился на грани срыва, едва сдерживая эмоции. Мацуми стояла перед столом начальника Сато. Она уставилась на него, бледная, почти не скрывая ярости. — Ответь. Ты же не с Дзином общался по телефону? Общался по телефону. От этих слов по спине Сузуи прошел холодок. Он вспомнил, как на экране телефона отображалась длительность звонка: три часа, двенадцать минут, четырнадцать секунд. Непрекращающуюся вибрацию… Начальник отдела не ответил на вопрос Мацуми. Он молчал, точно надувшийся ребенок, и отвел глаза. Поразительная незрелость. Все на этаже лишились дара речи. — Я слышала тебя из конференц-зала, — продолжала она, ее голос не переставал дрожать ни на секунду. Она отбросила всякую вежливость по отношению к начальнику Сато. — «Вот что сказал мне руководитель подразделения, ты представляешь? Ты понимаешь, что он имел в виду? Ты знаешь, как меня ценил президент компании раньше? Я справляюсь со своей работой, и от меня ждут хороших результатов, так что это точно из-за ревности людей помельче, верно? Наши розничные партнеры говорят, что Сато и есть “Ёцумия Фудс”, и если меня не будет, большинство потеряет уверенность в компании. Все те, кто жалуется на мои методы, — просто нытики. Да, правильно, кучка баранов». И это продолжалось, продолжалось и продолжалось. Мацуми повторяла целый список фраз, будто читала его с невидимого сценария. В ее речи чувствовался настоящий напор. Гнев подталкивал ее говорить все быстрее и быстрее. Однако начальник отдела не реагировал. Он отказывался смотреть на женщину. — И пусть. Можешь говорить по телефону. Говори о ком захочешь, даже обо мне. Хотя, по моему мнению, лучше делать это не в рабочие часы. Она глубоко вздохнула и продолжила: — Но мне показалось, что ты произнес имя Дзина. А когда одна тема вашего разговора подходила к концу, ты сказал: «А, кстати» — и переключился на другую. Если бы я не остановила тебя, ты бы до сих пор говорил с ним по телефону, не так ли? Все затаили дыхание, даже Сузуи. Он громко сглотнул. — Отвечай, — настаивала Мацуми. Казалось, она вот-вот расплачется. — Как ты можешь так поступать? Дзин сейчас в больнице, потому что его жена в критическом состоянии. Как ты можешь тратить его время, заливая в уши этот односторонний поток чуши? — Ничего это не односторонне, — наконец ответил начальник отдела. В офисе можно было услышать пролетающую муху, настолько это событие приковало внимание присутствующих. Занять сторону начальника отдела было невозможно, и все же тот, казалось, обиделся. Он сощурился, будто его задевало уже то, что он слушает выговор от Мацуми. — Я же не кричал на него. Мы вели разговор. А намекать на другое — грубо, — огрызнулся он. — Нет. Это было совершенно односторонним. Мацуми не отступила. Она не плакала, но ее лицо передавало столько же горя, сколько и негодования. — Ты — начальник. Подчиненные не смеют отказывать тому, кто выше по должности. Ты этим пользуешься. Тебе хочется лишь одного: чтобы Дзин слушал и поддакивал. Ты постоянно требуешь его одобрения и заставляешь соглашаться, чтобы выплескивать на него весь негатив. Дзин не живет с единственной целью быть для тебя грушей для битья. — Ты стояла и все это время подслушивала? Безобразие, — с неприязнью поморщился начальник. Он осмотрелся в поисках поддержки. Сузуи понятия не имел, где начальник отдела нашел смелости, чтобы спрашивать с таким нелепым выражением лица. Однако тот явно не сожалел, ни чуточку. «Скажите, что она не права, — подумал Сузуи. — Прошу, скажите нам, что она ошибается. Да, вы говорили по телефону, но, может, не с Дзином, а с кем-то другим. Ну ни один вменяемый человек не будет разговаривать столько времени с тем, кто ухаживает за членом семьи в больнице. Скажите, что она не права. Да скажите же наконец, черт возьми». Но Сузуи вместо этого услышал тяжелый вздох. — С Дзином все будет хорошо. Когда я общался с ним этим утром, он утверждал, что все не так уж серьезно. Если бы что-то случилось с его женой во время звонка, он бы бросил трубку, понимаешь? Мог бы просто сказать об этом, и я бы сам немедленно завершил звонок. И вообще, изначально предполагался короткий разговор. А если ему совсем не до разговоров, то нужно было так и сказать. — Нельзя же так!.. Из-за беспечного отношения начальника Сато Мацуми резко изменилась в лице: потрясение сменилось бледностью. Она, казалось, вот-вот упадет в обморок. Оскал начальника сделался ухмылкой. — Хотя я так и знал, что это ты. Руководитель подразделения и отдел кадров обвиняли меня в том, в чем не было моей вины. Словно бы некто, кто затаил на меня обиду, распространяет сплошную ложь… Тебе не стыдно? Ты сама виновата, что не получила повышение, но решила сорваться на мне и потащить вниз босса? Лицо Мацуми застыло. Широко распахнув глаза, она, казалось, не знала, что и сказать. Остальные на этаже также лишились дара речи. Дело вовсе не в недовольстве или злости, а в немом удивлении. Вот настолько катастрофически начальнику Сато не хватало рациональности. Достучаться до него невозможно. Он даже не пытался оправдаться из чувства вины, потому что был искренне убежден, что не сделал ничего неправильного. В его представлении он был правым. Этот человек жил в мире, где каждое его действие — истинно правильное. — Поверить не могу… — наконец выдавила из себя Мацуми, хотя это и далось ей с трудом. И больше ничего. Когда собеседник отказывается прислушиваться к голосу разума, никакие слова не помогут. Молчание прервал телефонный звонок. — «Ёцумия Фудс», Второй отдел продаж, — сказал Тамия, самый младший в отделе. Он был рад возможности вырваться из этой неуютной сцены. Начальник и Мацуми продолжали сверлить друг друга взглядом. Из-за давящей тишины было легко услышать нервное заикание Тамии. — Н-начальник? Тамия стиснул телефон, выглядел он так, будто готов прямо сейчас расплакаться. Начальник отдела оторвал взгляд от Мацуми и буркнул: — Да? — Внешний звонок на третьей линии. Это от Дзина. Этим звонком им сообщили, что жена Дзина так и не пришла в сознание и скончалась в больнице. *** Начальника Сато перевели в следующем месяце. Его отстранили от всей работы головного офиса и поставили в управляющую фирму, которая курировала складские площади компании. Однако причина этих перемен — не его притеснения на рабочем месте. Сато выгнали, потому что он подрался со старшим сотрудником партнерской компании и нанес ему увечья. Сато на приеме с исполнительным директором магазина Мидоримура, крупнейшего в регионе Канто, не соглашался с ним по какой-то мелочи и в итоге напал на него. Сузуи и другим сотрудникам не рассказали про «мелочь», ставшую причиной спора. Но по словам Хамады, кто был на том мероприятии и вмешался, чтобы остановить драку, Сато с налитыми кровью глазами взревел: — Это я-то не прав? Мне самому хочется мирного решения. Но объективно говоря, я прав, и сомнений в этом нет. Почему ты не понимаешь? Совсем не осознаешь, что бред несешь именно ты? Пойми наконец свою ошибку. Сузуи не слышал этого лично, но мог легко представить ту сцену. Как Сато, уверенный в своей правоте, ждет, что все примут его правильную точку зрения. Хамада по секрету рассказал Сузуи, что Сато, после того как напал на другого человека, разразился тирадой в своей типичной манере: — Я знал, какой он никчемный. Я столько всего сделал для него, а он даже не подозревает. Свое нынешнее место он занимает лишь потому, что я, как начальник отдела, облегчил ему жизнь. Хамада больше не мог этого терпеть и взмолился: — Начальник, нам нужно вернуться и извиниться. Начальник Сато пронзил Хамаду взглядом и выплюнул: — А, так ты такой же никчемный! Только время мое тратишь. Ничего ты не понимаешь! И потом он сразу же позвонил по телефону, прямо там. После смерти жены Дзин взял отпуск. Похороны были семейными, поэтому компания ограничилась скромным подношением. Пока Дзин отсутствовал, руководитель подразделения и Мацуми быстро указали ему не отвечать ни на какие звонки начальника Сато. Мацуми говорила, Дзин поначалу выглядел обеспокоенным, но как услышал, что нужно оборвать все связи, ему стало намного спокойнее. — Срань! — разбушевался начальник после звонка. По словам Хамады, он даже швырнул свой смартфон об землю. Было ясно, до кого он пытался дозвониться. — Начальник, — произнес Хамада. И конечно же, Сато ответил: — Почему он не берет? Такого не должно происходить. Шум сирен быстро приближался. Насилие привело к тому, что персонал ресторана, в котором шел прием, вызвал полицию. Хамада, заметив направляющиеся к ним полицейские красные огни, побледнел. Начальник пинал телефон и все вопил: — Срань! Срань! Может, оно и к лучшему, что все так вышло, подумал Сузуи. Отношения с магазином Мидоримура ухудшились, и верхушка отчаянно старалась восстановить доверие. К счастью, две стороны смогли уладить вопрос с нападением, и до суда дело не дошло. А самое главное, начальник отдела однозначно пересек черту, за что и поплатился. Наверное, ему вскружило голову раннее назначение на руководящую должность, и он потерял рассудок из-за власти. А раз так, то он непригоден для любой управленческой работы, как Сузуи и считал. Возможно, в конце концов ему пойдет на пользу перевод из отдела продаж в место, где нужно меньше общаться с людьми. Второму отделу продаж повезло: внезапный вакуум, оставшийся после кадровой перестановки, привел к тому, что новым начальником отдела стала куратор Мацуми. Этим выбором хотели свести к минимуму волнения и уменьшить трения с другими подразделениями, но причина не важна. Вся команда с радостью приняла первую в истории «Ёцумия Фудс» женщину на должности начальника отдела продаж. *** — Эм, простите… Вы — доктор Шираиши? — внезапно окликнули Сузуи. Перед ним стояла изящного вида женщина лет шестидесяти с небольшим. Одетая по моде, она носила шарф и затемненные очки. На ее собаке — ошейник из зеленой кожи. Судя по всему, они гуляли. Сузуи не узнал ее. Сначала он предположил, что слышит ее разговор с кем-то еще. Затем заметил, что она смотрит на Дзина, стоявшего рядом с ним. — А? — Дзин уставился на нее, застигнутый врасплох. Сузуи и Дзин возвращались из центрального офиса крупной аптечной сети, где провели презентацию новой замороженной продукции. Как только Дзин снова вышел на работу после похорон жены, новоиспеченная начальница отдела Мацуми предложила ему разъезды вместо того, чтобы постоянно торчать в офисе в роли помощника. «Уверена, у него большой опыт с прошлого места работы, так что было бы прекрасно, будь он с нами», — сказала она Сузуи, и он был с ней согласен. Дзин всегда казался способным, но его держал в узде начальник Сато. Очень жаль, что из-за своей пассивности Дзин сдерживался, а отдел продаж лишился хорошего сотрудника. С начала нового порядка Сузуи и Дзин уже много раз ездили вместе на встречи и презентации, и Сузуи был этому искренне рад. Присутствие такого человека постарше, как Дзин, вселяло в клиентов чувство, что к ним относятся с уважением и вниманием. Его спокойное и сдержанное представление продукции привлекало на встречи высшее руководство — людей, которые прежде на эти встречи не ходили. Собака кружила у ног пожилой женщины и тявкала на Сузуи и Дзина. — Ой, хватит, — тихо поругала она собаку, после чего вернулась к оглядыванию Дзина. И воскликнула, радостно хлопнув в ладоши: — Я так и знала! Столько лет прошло. Господи, я места себе не находила после вашего внезапного ухода, все спрашивала, куда же вы пропали. Я недавно переехала в этот район и совсем не ожидала увидеть вас здесь. — Эм-м… Дзин выглядел озадаченным. На его неуверенность взволнованная женщина отреагировала сомнением. Она вопросительно наклонила голову набок. — Э-э… вы же доктор Шираиши? — Нет… — О… По лицу женщины читалось смятение. Она неловко отвела взгляд, и тогда собака у ее ног начала лаять. — Гр-р! — зарычала она. — Гав! Гав! Гав-гав-гав! Дзин виновато поклонился пожилой женщине и пошел прочь, пока та ругала свою собаку. — Ну! Тико! Перестань, Тико! Сузуи хотел поскорее догнать Дзина, который предпочел вычеркнуть себя из происходящего, но в то же время ему было неудобно просто проигнорировать женщину. — Извините, — сказала она. — Тико обычно хорошо себя ведет, но что-то ее взволновало. Мне жаль, я не хотела пугать. — Э, все в порядке, — заверил ее Сузуи. Он спрашивал себя, не боится ли Дзин собак. — Мне жаль, что так получилось. Он — мой коллега. Вы его знакомая со старой работы? Возможно, Дзин сделал вид, что не узнал ее. Он ничего не рассказывал о том, кем работал до прихода в нынешнюю компанию. Сузуи предположил, что тот занимал должность старшего руководителя в крупной фирме и неспроста избегает разговоров о прошлом. Обуздав собаку и убедив ее сесть, женщина ответила: — Да. Точнее, я так думала, но, наверное, ошиблась. Простите. — Он был президентом компании? — Что, простите? Нет, доктором, — сказала она слегка удивленным тоном. — Весьма авторитетный специалист в моем районе, но то здание в свое время закрылось. К большому сожалению. Собака больше не лаяла, но и совершенно спокойной не была. Она приглушенно рычала и пристально смотрела в сторону Дзина. *** Сузуи в конце концов нашел Дзина, сидящего неподалеку на скамейке в парке. — Дзин? — позвал он. — А. — Мужчина поднял взгляд. — Извини, Сузуи. Я не особо люблю собак. — Надо же, — хохотнул Сузуи и сел рядом с ним. Дзин вздохнул. — Извини, что поставил нас в неловкое положение. Но ты правда потрясающий. Начальник отдела из другой компании был искренне впечатлен твоей презентацией. Они не дали согласие на реализацию наших товаров, но пусть так, вот бы все в компании учились продажам у тебя. — Э? Серьезно? Это стало сюрпризом. Сузуи не получал положительного отклика во время презентации. Начальник отдела потенциального клиента выглядел скучающим. Дзин не казался удивленным, когда мужчина незамедлительно собрался вернуть материалы и сказал: «Не думаю, что мы за это возьмемся». Сузуи убедил его сохранить документы, но едва ли это сойдет за успех. — «Э? Серьезно?», — повторил Дзин, удивленный таким ответом. — Когда ты ненадолго вышел с представителем, их сотрудник обратился ко мне: «Из этой понятной презентации можно вынести все нужное, даже не заглядывая в бумаги. Сейчас мы не можем принять ваше предложение, но точно вам говорю, когда придет время, мы обязательно свяжемся». — А, так вот почему… Поэтому им были не нужны материалы? — задумался Сузуи. — Помогает и то, что у тебя очень хороший голос. Уверен, из-за него твои презентации такие доступные и запоминающиеся, — добавил Дзин. — Да не может быть… Скорее уж у Дзина был приятный голос. Он выглядел представительно, и в нем чувствовался солидный выступающий. Получать комплименты от него было одно удовольствие. Однако Сузуи не привык к такого рода похвале, и в ответ он смог лишь промямлить: — Спасибо. Дзин встретил множество людей в своей жизни. Та пожилая женщина назвала его другим именем. Скорее всего, она просто ошиблась, но все равно возникал вопрос: чем занимался Дзин до того, как присоединился к «Ёцумия Фудс»? Он, наверное, жил более насыщенной жизнью, чем я, и прошел через многое, — подумал Сузуи. — Я признателен за ваши слова… но мне уже известна правда. Я знаю, почему они не купили нашу продукцию. Дзин наблюдал за молодым человеком внимательно и молча. Сузуи представил лист с описанием товара в портфеле и признался: — Я участвовал в разработке продукта, который мы сегодня презентовали. Работал над ним еще в отделе планирования. Спринг-ролл, остающийся хрустящим даже при комнатной температуре, созданный специально для готовых обедов. Это мой первый одобренный продукт. Я бы очень хотел увидеть, как он пройдет все стадии, от замысла до разработки и выхода в продажу, но… Внезапная кадровая перестановка привела Сузуи в отдел продаж, оборвав этот карьерный путь. Продукт, в создании которого он участвовал, стал для него словно родным детищем — это была его первая серьезная работа. Он надеялся, что человек, пришедший на смену, доведет проект до конца в соответствии с его замыслом. К сожалению, когда представилась возможность дегустации готового ролла, Сузуи был разочарован. Он не мог сказать, чем готовая продукция отличалась от прошлых вариантов. Узнав, что предложенный им метод изготовления не использовался вовсе, он почти полностью лишился личной привязанности, хотя, как продажник, и должен продвигать этот товар. — Просто мне он не пришелся по вкусу. А потом я услышал, как другие уверяют: «Стало лучше, чем было». Даже не сомневаюсь, что они судят лишь по новой упаковке. Это обидно. Я не могу с чистой совестью восхвалять качества того, что не считаю хорошим. — Сузуи, — произнес Дзин. Сузуи поднял голову и встретился с ясным взглядом Дзина. — Бедолага. Его голос, звучный и четкий, проникал глубоко в сознание Сузуи. — Тебя действительно заботит этот продукт. Ты говоришь, что тебе пришлось не по вкусу, и это о многом мне сказало: суровое испытание причинило тебе боль. А… — подумал Сузуи. Дзин смотрел ему прямо в глаза. — Ты серьезно, очень серьезно относишься к этому продукту. Уверен, твое отношение передалось нашим клиентам во время презентации. — Вы… так думаете? — Да, я так думаю, — ответил Дзин. Что-то теплое разлилось в груди Сузуи. Ему показалось, будто кто-то увидел и признал часть его настоящего «я» — ту самую, о которой он и не знал. Дзин встал со скамейки. — Нам пора. Начальница отдела снова поругает нас, если не вернемся в офис вовремя. — Отличная мысль, — поморщился Сузуи. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он перестал звать ее «Мацуми» и перешел на обращение «начальница отдела». Поначалу она говорила обращаться к себе, как и раньше, по имени, но все так обрадовались повышению, что намеренно называли ее «начальницей», чтобы закрепить за ней этот статус. Сузуи пока еще не привык к новому обращению. Он также до сих пор приспосабливался к правилам новой начальницы, особенно по части распорядка рабочего дня. У Мацуми были ребенок и семья, и она всегда уходила с работы в определенное время. Если нужно было поговорить с ней о чем-то, то только в обычные рабочие часы. Она даже молила сотрудников снизить количество сверхурочных и деловых обедов с компаниями-клиентами. Ничего из этого не было обязательным, она просто высказывала неопределенное недовольство происходящим, что казалось Сузуи утомительным. В какой-то момент он начал думать: «Для вас это легко, вы же всегда уходите домой сразу после конца рабочего дня». Сотрудники в отделе продаж большую часть времени проводят вне офиса. Мацуми давно работала в этом отделе и знала, что канцелярские задачи можно сделать только вернувшись со встреч. Однако ей было неловко из-за того, что она, занимая руководящую должность, уходила так рано, и потому распространяла свой распорядок на всех остальных. Она использовала ребенка как оправдание и сбегала, но ее работа лидера заключалась в том, чтобы оставаться на своем месте в нерабочее время, пока подчиненные выполняют обязанности. — Хм, Дзин, — нерешительно позвал Сузуи. Последние несколько дней он все раздумывал, стоит ли обсуждать это. Сейчас, когда они были не в офисе, момент казался как нельзя более подходящим. — Мне кажется, или начальница отдела в последнее время сильно наседает на вас? «Дзин? Можно тебя, Дзин? Что думаешь? Пойдет же, да?» С недавних пор стало очевидно, что начальница как никто другой полагается на Дзина, самого старшего сотрудника. В какой-то степени это нормально, но ее запросы вышли за все мыслимые рамки. Больше всего Сузуи беспокоился о словах, которые он услышал на днях, проходя по коридору. «Я рассчитывала на тебя! Я обратилась к тебе только потому, что думала, что ты разберешься!» Сузуи ощутил дежавю. Из-за чего и насторожился. Но он верил, что Мацуми справится лучше кого бы то ни было. — Не о чем переживать, — заверил его Дзин, ухмыльнувшись и покачав головой. Его голос был мягким и дружелюбным. — Но… — запротестовал Сузуи. — Просто таков характер наших отношений. — Э? — Это не ее вина, правда. Так уж между нами все устроено. Все нормально, честно. — Точно? Дзин не был обязан защищать начальницу, что Сузуи и хотел донести, но он оставался непреклонен. — Это не ее вина. — Наверное, вы слишком добры к ней. — Думаешь?.. — Дзин посмотрел на Сузуи сверху вниз. Наступали сумерки. Оранжевый цвет заходящего солнца стал еще гуще, чем прежде, и в этом сиянии лицо Дзина скрылось во тьме. От его ног вытянулась длинная, узкая тень. — У каждого есть фразы, которые он хочет услышать, — вдруг начал Дзин. Его голос звучал мягко. — Э? — Они мечтают, чтобы им сказали что-то вроде: «Это не твоя вина». Они жаждут, чтобы кто-то сказал: «Ты все сделал правильно». И когда ты удовлетворишь это желание, они раскроют все, что ты хочешь знать. Они сами поместят себя в твои руки. Да. Он прав. Поэтому все полагались на Дзина — и нынешняя начальница, и бывший начальник. Начальница говорила, что у бывшего начальника была проблема с зависимостью от Дзина. Она права. Сато никто не принимал и не поддерживал, кроме Дзина. Он наслаждался одобрением Дзина, говорил начальству, подчиненным и даже компаниям-партнерам, что всегда был правым. Он больше не мог вести себя иначе, кроме как с видом превосходства. Это неправильно. «Я хочу, чтобы Дзин выслушал меня», — думают они. И что́ бы это ни было, эгоистичное или оскорбительное, Дзин впитывал все в себя, словно черная дыра. Он никогда никого не осуждал. Никогда не отталкивал людей и не говорил им, что они неправы. Возможно, для него было бы лучше, выскажись он бывшему начальнику. Но Дзин не мог так поступить, потому что был слишком добр. «Это их вина. Они не говорили с ним как с равным, — рассуждал Сузуи. — Когда Дзин слушает меня, мы находимся на одном уровне. У нас ведется полноценный разговор. Но начальники просто безостановочно молотят языками. Как им вообще под силу говорить по любым пустякам?» У Мацуми имелись те же претензии к Сато, а потому она не могла не понимать. И если она сама окажется в таких же отношениях с Дзином, то это будет иронично. Мацуми и Сато, судя по всему, одинаково заблуждались, считая, что Дзин на самом деле к ним расположен. А он всего-то и делал, что поддакивал. В этом смысле начальники были весьма жалкими. — Пойдем. Нам нужно поспешить, — сказал Дзин. Позади него светило солнце, и лицо мужчины до сих пор было темным. Сузуи мог различить только оправу очков Дзина. Вглядываясь в то немногое, что можно было рассмотреть, Сузуи невольно задумался: «Его лицо всегда было таким? Как он вообще выглядит?». — Кстати, раз уж зашла речь о презентациях и объяснениях, я думаю, начальница Маруяма тоже весьма способна в этом деле. Ее умения отличаются от твоих, конечно, но она сразу распознает, когда кому-то что-то непонятно, и с ювелирной точностью развеивает сомнения. — А… Серьезно? В голове Сузуи кое-что щелкнуло. Ах-а. Ясно. Дзин же не работал в отделе планирования, поэтому и не знает. Сузуи ощутил досаду, с которой ему нужно было разобраться. — Ну да, она, кажется, умеет толково объяснять, но лишь потому, что не понимает продукцию. К примеру, когда знаешь обо всех используемых ингредиентах, то понимаешь, о чем не следует говорить. Человек, у которого за плечами лишь опыт в продажах, может сказать что угодно, чтобы закрыть сделку, только это может привести к проблемам в будущем. — Что? Правда? — Да. Некоторые вещи я никогда не скажу, особенно потому, что знаю о них правду. — Понятно, понятно, — глубоко покивал Дзин. Солнце позади него по-прежнему скрывало черты его лица, но Сузуи догадывался, что тот улыбается. — Наверное, вот почему твои презентации такие искренние и откровенные. Что же, поскорее бы увидеть, куда приведут тебя ветра. Вернут ли тебя в отдел планирования, или ты продолжишь развиваться в отделе продаж, я в любом случае уверен: ты станешь одним из элитных сотрудников компании. — О, я не такой уж и особенный… Сузуи возражал, но на душе у него стало тепло. Тем не менее он еще пожалел, что плохо отозвался о начальнице отдела в присутствии Дзина. Дзин — потрясающий человек. Он не соглашался с выпадом, не занимал сторону Сузуи и при этом продвигал разговор, обходясь без критики или спора. — Пойдемте, Дзин… А! — Сузуи резко остановился. С застенчивым видом он сказал: — Начальница сделает мне выговор, если продолжу звать вас Дзином. Называть его Дзином в офисе начал начальник Сато, утверждая, что это поможет самому взрослому человеку влиться в коллектив. Сузуи считал это глупым решением. Одно только прозвище само по себе не придаст кому-то популярности. И начальница Маруяма уже высказала свое мнение по этому поводу. «Нехорошо, если мы и дальше будем называть его Дзином». Казалось нелепым отказываться от прозвища, когда оно уже давно прикрепилось, и Сузуи раздражало это мелочное исправление начальницы. Вы придерживаетесь тех же ценностей, что и бывший начальник. У вас такие же старые взгляды на мир, как и у него. — Ладно, Канбара, пойдемте, — произнес Сузуи. Канбара медленно развернулся к заходящему солнцу, из-за чего снова стали видны очертания его профиля. И выражение лица. — Ничего страшного, можешь продолжать звать меня Дзин, — отозвался тот. «”Кан” звучит как-то неуклюже. Как насчет того, чтобы мы звали тебя “Дзином”?» — предложил бывший начальник отдела со смехом. Так и появилось это прозвище — было взято другое прочтение первого кандзи в имени «Канбара». Воспоминания о том времени ощущались странно. Сузуи никогда не нравился смех Сато, но теперь, зная, насколько тот стал мерзок и глумлив, он с трудом представлял, что этот человек вообще способен смеяться. Такое чувство, будто это было не взаправду. Как вообще так получилось? Канбара вышел на шаг вперед Сузуи. — Мне очень, очень повезло, что у меня есть возможность поработать с тобой, Сузуи, — сказал он. — Я ничего не знаю об отделе планирования, поэтому уверен, что многому научусь у тебя. У тебя хорошие презентации, и ты умеешь наставлять людей. «Вот бы начальником отдела был он, — подумал Сузуи. — Вместо того, кто уходит домой с точностью до минуты, у нас мог бы быть человек подходящего для этой должности возраста, который к тому же обращает внимание на мои сильные стороны. Это должен быть он». Заходящее солнце отливало красивыми красками. Сузуи посмотрел под ноги, на тень, остро вытянувшуюся позади него. Затем, наблюдая за собственной тенью, он шагнул вперед. Рядом тянулся силуэт Канбары, становясь все длиннее и длиннее. Он даже колебался, но окружающие этого не замечали. ---------- Лидер группы [[image:/storage/reader-images/81bf1878f96542707bff7bde5960c1b255e07b4c.jpg]] Все началось, когда он пришел в класс, — подумал Сота. До него класс 5–2 в начальной школе Кусумити вращался вокруг Тораносуке Накао. Родители Тораносуке были юристами, а сам он уже с первого года учился на отлично и оправдывал все ожидания взрослых. «Таким и должен быть сын двух юристов». «Таким и должен быть ребенок матери, кому не все равно на образование». Мама Тораносуке прославилась в школе за свою исключительную заботу об учебе сына. Она вызывалась участвовать в школьных мероприятиях, вступала в родительский комитет каждый год и вела себя как своего рода лидер для параллели, в которой учился Тораносуке. Другие мамы всегда обращались к ней. Мама Соты часто отмечала, насколько это поразительно для матери — делать столько всего для своего ребенка, несмотря на работу. Тораносуке, безоговорочно, был отличником. Высокий, крепкий, сильный и хорош в спорте. Однако Сота мало заботил Тораносуке. И многие одноклассники, ладившие с образцовым учеником, разделяли это отношение, пусть даже они отказывались это признавать. А все потому, что он — надменный, жестокий и тщеславный. Из-за успехов в школе и за ее пределами он посчитал себя самым важным ребенком. «Все это я уже прошел в подготовительной школе, и то, что преподают здесь, выглядит для меня до смешного примитивно», — повторял он постоянно. Домашнее задание часто не делал, забывал взять учебники и другие школьные принадлежности. «От моего учебника пользы нет», — скажет он. Только вот если кто-то в классе забывал учебник, сосед по парте должен был поделиться своим, и получалось, что Тораносуке неизменно усложнял жизнь детям, сидевшим рядом с ним. Да, контрольные работы он писал на отлично, но его повседневные привычки — сущий кошмар. Ко всему прочему, он был человеком непостоянным, с непредсказуемым настроением. Вдруг возьмет и ударит или пнет кого-нибудь. Даже без повода. Самого Соту уже пинали несколько раз. Это случалось часто, и обычно с этим ничего нельзя было сделать, только мириться. В прошлом году, однако, Тораносуке разозлился из-за чего-то и сбил стул, поднятый на парту на время уборки. Сота просто проходил мимо, и этот стул свалился на него, ударив по колену, на котором проступил безобразный оттенок красного. Это стало настоящей проблемой. Мама Соты пришла в школу на продолжительный разговор с учителем. Учитель, кажется, извинялась за увечье. Однако Тораносуке ни разу не извинился перед Сотой. Он явно был недоволен, пока учитель ругала его, — молча прислонился к стене и демонстративно дулся. Учитель долго говорила с Тораносуке, и все же мальчик так и не извинился. Он настаивал на своем: «Я не специально». Учитель пообещала Соте и его маме, что навестит маму Тораносуке и побеседует обо всем у них дома. На следующее утро после инцидента Тораносуке выставил смартфон и заговорил с Сотой: — Эй, ты знал, что твоя мама написала моей маме? У всех детей были специальные сотовые телефоны для детей. Тораносуке, у которого имелся собственный смартфон, любил хвастаться: «Вы, ребята, до сих пор пользуетесь этими игрушками для малышни?». Запрещалось приносить смартфон в школу, но это его не останавливало. Колено Соты зажило за день, но пока еще болело, стоило надавить на него. На покрасневшем участке начал появляться синяк. Тораносуке держал экран перед Сотой. Не в силах противостоять молчаливому указанию посмотреть, он все-таки взял телефон и увидел открытый «LINE». У него не было своего телефона, но он несколько раз видел, как мама пользовалась этим приложением. Сверху было написано: «Мама Соты (Сатико)». Это был скриншот сообщения, которое мама Соты отправила маме Тораносуке. «Маме Тораносуке. Прошу прощения за беспокойство. Уверена, вы занятой человек. Мне позвонили из школы и попросили забрать Соту. Как мне сказали, Тораносуке пнул стул в классе, и тот попал в ногу моего сына. Обошлось без серьезных травм, и с Сотой, похоже, все в порядке, но скоро с вами должна связаться школа, и мне подумалось, что надо оповестить вас заранее, чтобы это не стало сюрпризом. Когда я пришла в школу, то увидела также Тораносуке. Я знаю, что он не станет так вести себя без причины и что он очень умный мальчик, поэтому спросила: “Почему ты пнул стул?”. “Не знаю” — таким был его ответ. Тогда я сказала: “Вот как? Знаешь, я переживаю о Соте и переживаю о тебе. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь из вас пострадал, поэтому, прошу, будь осторожнее”. Интересно, что такого случилось у Тораносуке? Сота тоже за него переживает. Надеюсь, они останутся хорошими друзьями. Спасибо и извините за беспокойство». Снизу был ответ мамы Тораносуке. Она написала намного меньше мамы Соты, уложившись всего в две строки. «Быть не может! Мне о-о-о-очень жаль. Неужели Тораносуке правда так поступил, Сатико? Спасибо, что оповестили. Только что получила весточку от школы, сейчас пойду туда». Вот что показывалось на экране. Сота совсем растерялся. Он вернул телефон Тораносуке, не зная, как и реагировать. Тораносуке ухмыльнулся. — Мама у тебя чокнутая, а? — Его ухмылка стала еще шире. — Моя мама показала это папе прошлой ночью. Говорит: «Смотри, что сделал Тораносуке». Потом на меня наорали. Но еще они сказали: «Кто шлет целое эссе по пустякам? Чокнутая. Жуть какая». Сота представил лицо матери. Вчера она осмотрела его покрасневшее колено и спросила: «Ты как, Сота?». Повторяла из раза в раз: «Точно не пойдешь к врачу?». А он отвечал, что все в порядке. Она достала холодный компресс из холодильника, завернула его в полотенце и приложила к колену. Сота вспомнил ощущение от ее прикосновений и покраснел. Его мама написала сообщение маме Тораносуке. Мама правда возилась с телефоном по пути домой, но он предположил, что она рассказывает о случившемся папе. Сота еще слишком юн и не знаком со словом «эссе», но смысл он понял. Сообщение было слишком длинным. «Чокнутая». «Жуть». Как ему на это ответить? Что он должен чувствовать? Ясно одно: Тораносуке не станет извиняться, а его родители насмехаются над мамой Соты. Над ним. То длинное и вежливое «эссе», набранное мамой Соты, заслужило лишь одну-две строчки в ответ. Теперь это звучит так, будто виновата его мама. И что это значит? Мама наверняка знала, что Тораносуке мне не нравится. Она, лишь бы не расстраивать его маму, написала: «Сота тоже за него переживает». Так за что они так отзываются о ней? Мне обидно. Почему? Все из-за того, что мама Тораносуке состояла в родительском комитете, и это делало ее главой всех мам? Нет, не делало. И почему Тораносуке показал ему это? Он будто хвастался. Мама Тораносуке разрешила ему сделать фотографию экрана своего телефона? Мне обидно, обидно, обидно. Когда в этот день пришла учительница, Тораносуке спрятал телефон и сказал Соте очень сухим тоном: — Извини за вчерашнее. Учительницу это устроило, и она обратилась к Соте: — Ну вот. Тораносуке поговорил со своими родителями и усвоил урок. Пора теперь простить его, Сота. Затем, на уроке японского, они должны были сдать сочинение о дружбе. Тораносуке написал: «Ненавижу тех, кто задирает друзей. Те, кто задирает друзей, злые. Я слышал, что, когда останавливаешь травлю, на тебя ополчаются злые задиры. Но я хочу быть тем, кто останавливает травлю. Я хочу помогать своим одноклассникам». Соту это глупое сочинение бесило, но он не мог сказать ни слова. Ему оставалось лишь напоминать себе держаться подальше от Тораносуке. *** Вскоре после этого случая к классу присоединился Нико Канбара. Имя Нико звучало по-девичьи, но ребенок, представлявшийся у доски рядом с учителем, был худым мальчишкой в очках. — Мои родители дали мне имя Нико, сокращение от никкори, что значит «улыбка». Можете звать меня Нико. Приятно с вами познакомиться, — сказал он, вежливо поклонившись. Наверное, из-за имени его дразнили в бывшей школе. Мальчик в очках оказался прилежным учеником: он получал хорошие оценки, а еще был страстным читателем, часто уходившим в библиотеку на обеденной перемене и после уроков. Мама Соты рассказала, что его мама тоже любит книги. Та состояла в школьном комитете по чтению. — Мать Нико немного странная, и имя у сына такое необычное. Интересно, есть ли у их семьи еще причуды, — сказала она. Мама Соты не состояла в комитете по чтению, но она слышала о маме Нико от знакомых, которые там были. Однако она не объяснила, в чем заключалась «странность» мамы Нико. Только спросила у Соты: — Нико иногда ведет себя странновато? — Хм-м. Ну, он умный и ответственный, только, бывает, говорит немного забавно. Все те книги, которые он читает, добавили взрослых слов в его словесный запас. Мама Соты протянула: — Что-то происходило между тобой и Тораносуке? — Не сказал бы. — Вы же в одной группе в классе, верно? — Да. И Нико. Нико — лидер группы, — ответил Сота. Мама спрашивала все тем же тоном, но он чувствовал, что ее больше волновал Тораносуке, чем Нико. Она явно не желала, чтобы Тораносуке общался с ее сыном, хотя вслух об этом и не говорила. — Понятно, — с деланной небрежностью произнесла она. А потом, конечно же, чисто случайно, обронила: — Надеюсь, вы с Нико подружитесь. *** На следующий день Нико остановился напротив таблицы с кружочками-цветками в конце класса. — Что это, Сота? — спросил он. Сота убирался, подметая неподалеку шваброй. — А, это кружочки-цветки. Если в твоей группе никто ничего не забывает дома или ты отвечаешь на многие вопросы учителя на уроках, учитель дает группе один кружок. Таблица состояла из шести строк, по одной на группу, рядом с которыми расположились цветки. «Кружочки-цветки», впрочем, были обычными красными точками. Все старались заполучить их как можно больше, но приза за них не давали. Группа, занявшая первое место, не получала особой награды. Однако дети загорелись состязанием и делали все для победы, лишь бы не проиграть другим группам. — У нашей группы кружочков не особо много, — заметил Нико, разглядывая строку пятой группы. Сота кивнул. Ну конечно, их будет немного. — Это из-за Тораносуке. — Он создает проблемы? — спросил Нико. Если и было что странного в мальчике, так это его прямота. Сота осмотрелся и убедился, что Тораносуке и его приятелей поблизости нет. — Он постоянно что-нибудь забывает дома. И никогда не делает домашние задания. Он умный, поэтому на уроках отвечает на много вопросов и тем самым получает очки. Но как-то раз он поднял руку, а учитель задала другой вопрос. И он громко заныл: «Вы предвзяты!». До сих пор дуется и больше не поднимает руку на уроках. — Ого, — заметил Нико. Он поправил очки на носу. — То есть ты хочешь сказать, что эта система направлена на стимулирование соблюдения правил, адекватного проявления себя на уроках и стремления совершенствоваться? — Д-да. Думаю, что так и есть, — ответил Сота, но правда в том, что он не знал, так это было или нет. А, ладно, видимо, вот для чего нужны эти кружочки-цветки. Сота даже не задумывался, есть ли в них смысл: слишком сосредоточился на состязании. — Интересно, интересно, — покивал Нико. Он уставился на таблицу на стене. — Очень даже информативно. Спасибо. Немногим позже Сота понял, насколько Нико странный. Ребята либо присоединялись к свите Тораносуке и делали все, что тот захочет, либо старались его избегать, как Сота. Однако Нико вместо этого взялся контролировать его. К примеру, когда Тораносуке забывал ластик или линейку, он поворачивался к соседу, чтобы одолжить принадлежности. Сота с остальными думали про себя: «Тьфу» или «Снова он за свое» — а после неохотно делились. Но не Нико. Когда Тораносуке потянулся за его ластиком посреди урока, Нико твердо и громко сказал: — Нельзя. Так ты только вредишь себе. И мне не нравятся те, кто постоянно одалживает у меня вещи. Тораносуке это поразило. Прямой отказ для него в новинку, и он оказался настолько ошеломлен, что даже забыл надуться. Учительница тоже была удивлена, но скоро расслабилась. — Точно, Тораносуке. Не забывай приносить свои принадлежности. Нико на этом не остановился. На классном часе перед концом учебного дня он предложил: — Мы не должны одалживать вещи тем, кто забывает их. Сегодня я не дал Тораносуке ластик, но это касается не его одного. Одалживание не поможет. Таким людям нужно пожалеть о сделанной ошибке, чтобы в следующий раз они исправились. Все зааплодировали ему. Детям надоела неряшливость Тораносуке. Тот, вопреки хлопкам, ухмылялся, как всегда. — Ну, я не против, — пробормотал он. — Мне не нужны ваши вещи, потому что я могу учиться и так. Проблема тут в вас и учителе. Забывчивость Тораносуке никуда не делась, но он перестал одалживать школьные принадлежности у соседей. Когда учительница забеспокоилась, что Тораносуке не читает учебник, то сказала: — Пожалуйста, используй учебник соседа. Тораносуке громко ответил: — Со мной никто не поделится. Это ради моего же блага. Прозвучало чересчур нахально. Это был явный выпад в сторону Нико. Когда класс разделился для групповых проектов, он объявил: — Со мной никто не поделится ножницами, так что я могу этого не делать, верно? И начал выводить каракули забавы ради. Нико просто наблюдал. *** Через некоторое время мать Тораносуке написала другим мамам одноклассников. — Слушай, Сота, я слышала, тот новый переведенный ученик ходит домой к Тораносуке каждый день. Ты что-нибудь знаешь об этом? — спросила его мать. — А? Он не знал, о чем она говорит. Нико ходит… домой к Тораносуке? — Он прогуливается до его дома каждый день и не уходит, пока тот не сделает домашнее задание и не соберется к школе на следующий день. Если Тораносуке пытается улизнуть, Нико удается найти его. — Каждый день? — Похоже на то. Удивлена была не только мама Соты, но и сам Сота. Он вспомнил, что Тораносуке исправно делал домашнее задание последние несколько дней. И его не отчитывали за забытые вещи. Количество кружочков-цветков у пятой группы увеличивалось. Мама Соты выглядела растерянной. — Она сказала, что в дни, когда Тораносуке ходит в подготовительную школу, Нико приходит ровно к его возвращению. Она предупредила его, что ребенку нельзя находиться на улице так поздно, но Нико, насколько я поняла, ответил: «Все в порядке. Я пришел с родителями». Похоже, его подвезли: или мама, или папа. — Ну, Тораносуке вечно что-то забывает дома. А Нико — лидер группы, — объяснил Сота. Он рассказал маме о происходящем в школе: о кружочках-цветках; о том, как Нико отказался одалживать Тораносуке принадлежности. Но даже после этих пояснений мама Соты заметно смутилась. — Но… Зачем заходить так далеко? — Э, потому что Тораносуке вечно все забывает и создает проблемы для остальных. — Да, это я поняла, но уже немного перебор, тебе так не кажется? Приходить к нему домой каждый день и лично убеждаться, что он делает то, что должен? Еще и родителей просит подвезти? Сомневаюсь, что семья Тораносуке от этого в восторге. — Но… Сота был согласен с ней, но Тораносуке сам виноват. Конечно, Нико немного перебарщивал, но поступал правильно. — Мама Тораносуке говорит, что это жутко. Жутко… Слово отозвалось в памяти Соты. «Кто шлет целое эссе по пустякам? Чокнутая. Жуть какая». — Он не жуткий, — невольно вырвалось у Соты. — Тораносуке делает домашнее задание и ничего не забывает. Раньше наша группа не получала кружочков, а теперь получает. Это не вина Нико. У мальчика была мотивация наводить порядок. Вот и все. Прежде против Тораносуке не шли, и Нико хвалили за то, что он делал. — Вот как? Тогда мне интересно, какие у Нико родители. Их сын поздним вечером нет дома, и они это поощряют. — Ты вроде бы говорила, что мама Нико немного странная. — По словам мамы Тораносуке, более чем немного. Она даже сделала замечание маме Нико. Говорит: «Для нас это серьезная проблема». Но мама Нико лишь улыбнулась и ответила: «Согласна. Для меня тоже». Когда она накричала на отца Нико, тот извинился: «Я понимаю. Извините» — но сына не отругал. Кажется, родители у него настоящие чудики. И вот «более чем немного странные» стало «настоящие чудики». Сота промычал про себя и кивнул. *** На следующий день Сота спросил Нико в школе: — Ты ходишь к Тораносуке домой? Он ответил без капли сомнений: — Ага. Неряшливость не хороша для класса. ᅠ Сота глянул на парту Тораносуке. Мальчик молчал и ни разу не посмотрел в их сторону. Он делал зарубки на своем столе острым предметом, заметно недовольный. От его типичной ухмылки не осталось и следа. В этот день состоялась незапланированная смена групп. — Первый урок у нас начнется с изменений. Пришла пора перераспределить группы, — объявила учительница, чем удивила класс. Шла середина учебного года. Сота, так уж вышло, наблюдал за Тораносуке, когда об этом стало известно. Тот отчужденно лежал на парте, однако на его лице появилась еле заметная улыбка. Наверное, родители Тораносуке попросили поменять группы, чтобы отдалить его от Нико. После перераспределения Нико и Тораносуке оказались в разных группах, и Сота не попал ни к одному из них. Таблицу с кружочками-цветками сняли, но новую не повесили. «Как-то это слишком по-детски, хотя что тут поделать, — подумал Сота. — Может, Тораносуке усвоил урок, и теперь он будет вести себя лучше». Однако все пошло иначе. Однажды мама Соты сказала: — Котенок, а можешь кое-что сделать для меня? — Что? — Мама Тораносуке спросила, можешь ли ты предупредить Нико от их лица. Можешь? — Предупредить о чем? — Помнишь, я тебе рассказывала? Как Нико наведывается к Тораносуке, будто надсмотрщик, и проверяет, сделал ли домашнее задание и взял ли все школьные принадлежности? — Ого, неужели он до сих пор ходит к нему? Они же теперь в разных группах. Сота впервые слышал про «надсмотрщика», хотя семья Тораносуке наверняка и правда чувствует, будто находится под наблюдением. Изначально предполагалось, что Нико так ведет себя, потому что он — лидер группы и хочет больше кружочков-цветков. Но также он утверждал, что это пойдет классу на пользу. Может, его в принципе не волновала состязательная часть. — А почему она попросила тебя, мама? Я думал, мама Тораносуке была более близка с мамой Юитиро и мамой Го. Юитиро и Го дружили с Тораносуке и вели себя как его прихвостни. Они втроем оказались в одной группе после перераспределения, и Сота подозревал, что это мама Тораносуке попросила учителя устроить это. Их мамы были близкими друзьями и часто вместе ходили на школьные мероприятия. Мама Соты, казалось, старалась быть как можно тактичнее в общении с ними, судя по отправленному ею сообщению — тому самому, который Тораносуке показывал Соте. Мама покачала головой. — Вообще-то Нико теперь не единственный, кто следит за ним. Юитиро и Го тоже этим занимаются. У них чуть ли не целая система: один сменяет другого каждый день. — Что?! — воскликнул Сота. Для него это стало настоящим шоком. — Им также помогают девочки, Юки и Ринко. Мама Тораносуке попросила их родителей перестать, но в ответ только услышала: «Ничего не поделаешь» или «Это ради класса». Они не слушают. Все они были в одной с Тораносуке второй группе. Сота больше не имел с ним дел, поэтому и не знал о происходящем. Его мама вздохнула. — Мама Тораносуке думает, что детям дал указания Нико. Так что, скажешь ему, что это уже перебор, Сота? Сота легко представил, как Нико это сделал. Он, скорее всего, сказал: «Вы в одной группе, поэтому вам надо проследить за ним». Не успел Сота ответить, как телефон на столе завибрировал. На экране он увидел «мама Тораносуке». Раньше мамы Соты и Тораносуке ограничивались лишь сообщениями в «LINE», но теперь они перешли на звонки, и частые, к тому же. Порой она звонила поздно ночью или под ужин, и мама Соты старалась закончить разговор как можно скорее. Папа, казалось, тоже не находил себе места. Временами он бурчал: «Снова та дамочка? Ты не можешь просто завершить звонок?» Сота гадал, о чем таком важном они постоянно говорили? Теперь у него был ответ. Мама убрала телефон, будто прятала какой-то грязный секрет, и снова вздохнула. — Ты понимаешь, Сота? Пожалуйста, я очень тебя прошу. Раз она просила помочь Соту, то, видимо, уже пыталась поговорить с матерями других детей. Может, мама Соты не единственная, кому мама Тораносуке регулярно звонила. Когда его мама поднесла телефон к уху, Сота услышал голос. — Мы можем поговорить? Сота был в гостиной, смотрел телевизор, включенный на малую громкость, однако громкий голос мамы Тораносуке он слышал идеально. — У меня такое ощущение, что вот-вот словлю нервный срыв! На моей стороне никого нет! Истеричные нотки накрывали его волнами ужаса. Выгадав момент между всполохами паники, мама Соты успела сказать: «Извини, но мне нужно начинать готовить ужин», — и завершила звонок. Даже когда она убрала телефон, чтобы нажать на кнопку на экране, из динамиков продолжал доноситься пронзительный голос. Позже папа Соты пришел домой. С того момента, как Сота вышел из ванной, и до того, как пошел спать, телефон мамы продолжал вибрировать. Она, впрочем, не отвечала, лишь вздыхала и смотрела на него. — Ты не будешь брать? — поинтересовался Сота, пока сушил волосы. — М-м, — отозвалась мама, ей явно было некомфортно. — Пора уже ложиться спать. Она поднесла вибрирующий телефон ближе к груди, чтобы Сота не видел его. *** Тораносуке делал домашнее задание каждый день. ᅠ Он перестал забывать вещи дома. Если без причины пинал что-то или вел себя вызывающе с друзьями, на классном часе после уроков кто-нибудь поднимал руку и призывал его к ответу. — Тораносуке, сегодня ты ударил ногой по стене коридора. Почему ты так поступил? — Когда была твоя очередь убираться в классе, ты бросил швабру. Почему ты так поступил? Все они говорили тем же зрелым тоном, что и Нико. Поначалу Тораносуке насмехался или отделывался глупыми ответами, вроде: «Я разозлился» или «Я ничего не делал», — но от него не отставали. — Злость не делает неправильное правильным. — Ответ «ничего» не пройдет. Мы все видели. Они не просто обвиняли или указывали на плохие поступки. Они требовали объяснений. Никто не принимал несерьезные ответы, например: «Да-да, виноват». — Если виноват, как думаешь, что ты должен был сделать иначе? — спрашивали они, загоняя в угол. Когда он, явно рассерженный, молчал, другой человек поднял руку и заговорил: — Если ты злишься, то, думаю, тебе нужно ударить себя по голове. Как смотришь на то, чтобы бить и пинать себя вместо других? Тораносуке не знал, что и ответить. Его глаза широко раскрылись. Предложила это девочка из его группы, Юки, и она вовсе не язвила и не шутила. Прозвучало как искреннее мнение. И тогда класс взорвался. Все возликовали. — Да! Да! Сота был ошеломлен. Тораносуке смотрел на доску, разинув рот. Сота глянул на Нико. С его приходом все стало как-то неладно. Сота ожидал увидеть Нико довольным тем влиянием, какое тот оказывал, но от увиденного он ахнул. Нико был совершенно безучастным. Он молча наблюдал за сценой. Класс переполняло возбуждение, а он оставался спокойным, будто его это не касалось. Никакого интереса. Дети написали на доске: «Если злишься, бей себя по голове». Они отнеслись к этому очень серьезно. Тогда-то в голове у Соты всплыл тот отрывок. «Те, кто задирает друзей, злые. Я слышал, что, когда останавливаешь травлю, на тебя ополчаются злые задиры. Но я хочу быть тем, кто останавливает травлю. Я хочу помогать своим одноклассникам». Мгновение он не понимал, откуда знал эти слова, но потом вспомнил, что это из сочинения Тораносуке. Того самого сочинения, которое было невозможно слушать, ведь Тораносуке, очевидно, не верил ни единому написанному слову. Из-за чего ему вспомнился этот отрывок? Сота почему-то не мог выкинуть его из головы. Тораносуке понурил голову, а его одноклассники восклицали и кричали. Сота прирос к месту. *** — Поверить не могу, — сказала мама Соты маме Ринко по дороге домой. Сота со своей мамой купили продукты в магазине и на обратном пути встретили маму Ринко. Пока две женщины разговаривали, Сота делал вид, что развлекается один в парке неподалеку, хотя на самом деле подслушивал их. — Поверить не могу. Ты знала, что семья Накао очень сблизилась с мамой Нико? Я была в шоке, когда услышала это. Накао — фамилия Тораносуке. Они говорили о его родителях. — Да уж. Я видела их вместе, но не знала, что это мать Нико. Мне сперва даже в голову не пришло, что это мать ребенка из школы. Она выглядит, не знаю, слегка староватой? Больше похоже на бабушку или домработницу. Но потом Нико пошел за ней. Меня будто током ударило, когда я поняла, что она — его мама. Тораносуке теперь ничего не забывал. Он делал домашнее задание, серьезно занимался на уроках и больше не бил одноклассников. Но это только из-за того, что, когда он срывался и начинал размахивать кулаками, весь класс кричал ему: «Сейчас ты ударишь себя по голове!». Сота много раз слышал эту фразу после классного часа, а потом — перестал вовсе. Тораносуке исправился и перестал вызывать проблемы. Он словно стал совсем другим человеком. В классе ни с кем не говорит. — Знаешь, что Накао сказала мне, когда мы встретились на последнем родительском собрании? — прошептала мама Соты. — Она сказала: «Раз никто не хочет прислушиваться ко мне, я могу положиться только на семью Канбара!». Я немного переживаю. Она, казалось, была не в себе. — Я понимаю. Она очень похудела. В последний раз, когда я ее видела, на ней не было косметики, и волосы были растрепаны. Раньше в ней по безупречному внешнему виду сразу узнавалась работающая женщина. А в тот раз она стояла в грязном фартуке рядом с мамой Нико, и выглядели они почти одинаково. Я такая: «Что же с тобой случилось?». Как бы ей не стало хуже. Обе мамы хоть и переживали, но продолжали сплетничать. Для Соты все выглядело так, будто им это нравится. Может, у него просто разыгралось воображение, но они, казалось, могли говорить вечность. На улицу опустился оранжевый закат; тени, тянущиеся от ног двух мам, потемнели, удлинились и начали колебаться. *** В классе все ощущалось совсем иначе. — Слушай, Сота. Кана в последнее время забывает дома вещи. Поскольку ты в ее группе, можешь помочь ей? — однажды сказал ему Нико. Сота почувствовал, как по спине пробежал холодок, и он знал, отчего. Кана была соседкой Соты по парте и состояла в одной с ним группе. С недавних пор она перестала делать домашнее задание. На уроках стала невнимательна, забывала школьные принадлежности. Когда Сота спросил, что случилось, Кана рассказала: мама в больнице, а ей приходится заботиться о младших брате и сестре, собирать их в садик. Она поздно ложилась спать, и поэтому на уроках была уставшей. Сота не считал, что одноклассница врет. Почему-то Сота подумал: «Это плохо». Ему вспомнилась бессильная версия Тораносуке, появившаяся после того, как класс задавил его, и всеобщий восторг на классном часе, когда его отчитывали. «Дать свое?» — предложил он Кане выполненное домашнее задание. С тех пор Сота каждое утро, до прихода Нико, давал ей списывать. Сота ответил ему слегка хриплым голосом: — Мама Каны в больнице. Ее брат и сестра слишком маленькие, чтобы заботиться о себе, и она вынуждена помогать им. — Ага. — Дома у нее только папа, поэтому все так сложно. Она занимается домашними делами и поздно ложится спать. — Понимаю. Когда я учился в прошлой школе, я потерял старшего брата, и это далось мне очень тяжело. Сота чуть не ахнул от этих слов. Нико говорил об этом настолько ровным и незаинтересованным тоном, что сложно было поверить. «Потерял старшего брата» — значит ли это, что его брат умер? Это был несчастный случай, или он скончался в больнице? Имеет ли это отношение к переводу Нико сюда? В голове у Соты роилось множество вопросов, но он не знал, какие из них допустимо задавать, если таковые вообще имелись. Он просто смотрел на Нико, а тот добавил: — Но что с того? Его глаза были кристально чисты, будто стеклянные шарики, без единой крупинки тумана. — Как это связано с несделанным домашним заданием и забыванием вещей дома? Если у Каны проблемы, почему бы тебе не пойти к ней и не помочь? — Помочь?.. — Да, помочь. Я схожу с тобой, если хочешь. — Эм-м… — Как-никак, таблицу с кружочками-цветками вернули. — Э? Сота повернулся к задней части класса. На месте старой таблицы с кружочками-цветками появилась новая, пустая. Сота неуверенно посмотрел на Нико. Тот сказал: — Это весьма полезная система для класса. Было бы досадно, если бы мы навсегда лишились ее. Его взгляд был абсолютно нечитаем. И тогда до Соты вдруг дошло. Хотя его имя и означало «улыбку», Нико, насколько помнил Сота, на самом деле ни разу не улыбнулся. *** Идти ли к однокласснице? А что скажет мама, если он расскажет об этом? Сота не знал ответов на эти вопросы. Он в оцепенении возвращался домой, когда заметил Тораносуке, сидящего на скамейке в парке. Он больше не производил впечатления человека, затмевающего всех вокруг. Напротив, он словно бы уменьшился в размерах. Спина сгорблена, плечи опущены. На скамейке сидел только он один. Сота невольно окликнул: — Тораносуке? Его реакция была заторможенной. Он медленно поднял взгляд, лишь спустя несколько секунд понял, кто перед ним, и затем без слов отодвинулся в сторону. Сота воспринял это как знак, что можно сесть. Оба немного помолчали. Сота не знал, что говорить, но чувствовал, что должен спросить кое о чем. — Нико с остальными до сих пор ходят к тебе домой? Тораносуке мрачно уставился на него. — Нет, — сказал он. — Они не приходят. Наверное, их уже не волнует, буду ли я забывать вещи. Хотя маме без них теперь одиноко. — Одиноко? — Она думает, что остальной класс бросил меня, что игнорирование — это такая форма издевательств, и что никто из родителей не станет слушать про ее проблемы. Нико не приходит, но иногда заглядывают его родители. Они говорят: «Мы так завидуем вам, Накао» и «Саватари — ничто по сравнению с вами». И так далее. — Саватари? — Мама шестиклассника, президента ученического совета. Она владелец или проектировщица — или кто там есть — большого жилого комплекса неподалеку от школы. Забавно, да? Тораносуке посмеялся. Прозвучало неубедительно. — Мама всегда видела в ней соперницу. Она говорила папе: «Смотри-ка, ее напечатали в журнале. Вообразила себя особенной, но мне она никогда не нравилась». Теперь мама обожает говорить с мамой Нико, и она из раза в раз повторяет одни и те же оскорбления. Разговаривает по телефону весь день. — Ненавижу, когда мамы так делают, — высказался Сота. Он не представлял, что отвечать Тораносуке, но вспомнил тот мамин разговор с женщиной по дороге домой из продуктового, и ему показалось, что это понятное им обоим недовольство поможет найти общий язык. Однако Тораносуке выглядел застигнутым врасплох. Сота хотел лишь донести, что понимает его, и все же Тораносуке ответил: — Нет, так ведет себя не только мама. — Э? — С папой то же самое. Он обсуждает с папой Нико все подряд, например, то, насколько бестолковые на работе сотрудники, а иногда говорит то же, что и мама, — как сильно он недолюбливает другого папу, который проектировал комплекс Саватари. И так без конца. Его папа тоже? Соте нечего было добавить. Он не мог найти слов. Тораносуке уставал, пока объяснялся. — Он сказал, что кто-то должен умереть в том комплексе. Тогда пойдут всевозможные нехорошие слухи, и реальная стоимость недвижимости упадет. Сота не знал значения слов «реальная стоимость недвижимости» и предполагал, что Тораносуке тоже не знает. Когда взрослые произносят странные слова, в тебе просыпается любопытство и желание повторять их перед одноклассниками, пусть даже лишь отдаленно понимаешь смысл. Но как же Нико? Когда так говорил Нико, совсем не казалось, что он кому-то подражает. Он очень осторожно выбирал слова. Какое детство у него было, что он стал таким? — Хочешь, погуляем вместе на следующих каникулах?.. — спросил Сота, не успев опомниться. Тораносуке выглядел удивленным, он посмотрел на Соту так, как никогда прежде. Сота слегка ухмыльнулся. — Я до сих пор не умею стоять на руках. Ты мог это делать уже в первом классе, да? Научишь? — Ладно… Ответ Тораносуке прозвучал скорее как вопрос: «Уверен?». Он стал вести себя гораздо лучше после того классного часа, но больше с ним никто не дружил. Даже его лучшие приятели Юитиро и Го вели себя так, будто они никогда и не были друзьями. Соте снова вспомнилось сочинение Тораносуке. «Я слышал, что, когда останавливаешь травлю, на тебя ополчаются злые задиры. Но я хочу быть тем, кто останавливает травлю. Я хочу помогать своим одноклассникам». Тораносуке был тем еще засранцем, и Соте он не нравился. Но с этими словами из сочинения он был согласен. *** Они договорились погулять вместе на следующих каникулах. Однако это их обещание не исполнится. Следующим утром мама Тораносуке спрыгнула с комплекса Саватари. С комплекса, который проектировала ее соперница, мама президента ученического совета. Мама Тораносуке не жила там, но пожарная лестница была доступна всем — она забралась по ней на верхний этаж, спрыгнула и погибла. *** Тораносуке в этот день забрал из школы завуч, и больше он не возвращался. Классный руководитель пошла с ним, поэтому класс Соты остаток урока занимался самостоятельным обучением. Обычно дети без присмотра взрослых пускались во все тяжкие, но сейчас все ощущали в воздухе, что что-то не так, и никто не баловался. Они сидели над выданными распечатками и послушно молчали. Но даже если ничего бы не случилось с Тораносуке, одноклассники вряд ли бы подняли шум. Ведь с ними был Нико. Ни один ученик больше не вел себя по-детски и не делал ничего, что не поощрялось кружочками-цветками. *** После этого в классе 5–2 произошло много всего. Событий уже почти и не сосчитать. Тораносуке погиб. Мамы говорили, что после самоубийства мамы Тораносуке жил со своей бабушкой. Потом внезапно пришел его папа, чтобы забрать ребенка. Соте было сложно это понять, но полиция допрашивала отца Тораносуке по поводу случившегося с женой. Вроде как в ее смерти могло присутствовать «постороннее вмешательство». Забрав Тораносуке из дома бабушки, папа поехал обратно в этот район и попал в аварию. Он проехал на красный свет, будто намеренно пытался въехать в другую машину. Тораносуке и его папа погибли. Полиция расследовала и этот инцидент, но ничего еще не подтвердилось, поэтому учительница попросила никому об этом не говорить. Никто в классе и не мог ничего сказать. Единственным исключением стала группа девочек, спросивших про похороны, однако учительница ответила им скупо: «Я не знаю». Голос ее был слабым. Похоже, события подкосили ее. Тораносуке исчез. Он не вернется. Все это, казалось, происходило в каком-то далеком-далеком месте, куда Сота никогда бы не наведался. Он не мог поверить, что это было на самом деле. Нико вернулся к своему предложению. Он сказал, что дети должны по очереди ходить домой к Кане, чтобы «помочь» ей перестать быть забывчивой. Сота думал, со всем этим уже покончено, а потому удивился, когда Нико спросил у него: — Ты не идешь? — Э, но после случившегося с Тораносуке… — слабо запротестовал он. Нико выглядел озадаченным. Вид у него был такой, словно он не понимал, к чему вообще Сота это сказал. — Какая здесь связь? Соте больше нечего было добавить. То же самое происходило в других группах класса. Рёхэй отлынивал от уборки. Аканэ могла списывать на контрольных. Кэйто притворился больным, чтобы не ходить в школу. — Нам нужно остановить их, — заявил Нико перед остальными. — Давайте вместе поможем им исправиться. — И спустя секунду добавил: — Это на благо класса. Сота не хотел идти к Кане домой. Он каждый день чуть ли не молился, чтобы мать Каны выписали из больницы, и беспомощно смотрел, как другие дети из группы шли к Кане «помогать». Сам он ни разу не ушел с ними. Мало того, больше это не ограничивалось классом Соты. Обстановка во всей школе стала обезображенной и отвратительной. Сота верил, что все началось с приходом Нико. Но он боялся хоть кому-нибудь сказать об этом. Однако стоило подумать, почему так, он понял: Нико ведь был прав. Настолько прав, что с ним не поспоришь. А начнешь спорить, так выставишь себя плохим. Немногим позже учителя рассказали, что президент ученического совета замешан в неком «инциденте». Он столкнул свою мать с балкона комплекса. В отличие от беды, постигшей Тораносуке, этот инцидент произошел в комплексе неподалеку от школы и затронул президента ученического совета, поэтому состоялось общешкольное собрание. Сообщалось, что случилось кое-что очень трагичное. Уроки некоторое время не проводились, были только родительские собрания несколько дней подряд. Столько всего навалилось сразу, что Сота с трудом осознавал: все это происходило в его школе. Несмотря на растерянность, Сота не сомневался в одном. Он был рад тому, что уроков нет. Значит, одноклассники не будут следить за остальными и ходить друг к другу домой. Хоть что-то хорошее. *** После инцидента, вызванного президентом ученического совета, Нико оказался следующим, кто перестал ходить в школу. Никто не говорил, что он перевелся или заболел — он просто перестал появляться. О причинах не ходило даже слухов, как это было с Тораносуке. Его парта стояла в классе, но сам он не приходил. Внезапно дети прекратили следить друг за другом, будто проснулись от коллективного сна. Они в самом деле полностью не осознавали происходящего: все гадали, зачем вообще так поступали. Лишь пустые парты Тораносуке и Нико доказывали, что события последних нескольких месяцев реальны. Что случилось с Нико? Однажды Сота остался дома один, поскольку его мама ушла по делам. Раздался звонок, и, предположив, что это доставка, Сота открыл входную дверь, особо не задумываясь. А там стоял Нико. Один. — Здравствуй, — поздоровался он в своей типичной взрослой манере, чем потряс Соту. Сота быстро моргал, пока не смог снова обрести голос. — Что-то… случилось? Нико похудел, его рубашка вся была грязной. У Соты появилось множество вопросов, которые он хотел спросить. — Ты не ходишь в школу. Я думал, случилось ли чего. — Я ухожу, — вдруг заявил Нико. Он уставился на Соту. — Пришел, чтобы сказать это. В тебе есть потенциал, поэтому я наблюдал за тобой. Жаль, что так получилось. Мне пора. — Уходишь куда? Ты снова переводишься? — Да. У меня будет новая мама. — Э… Значит, его родители разводятся, а отец женится на другой женщине? Звучит ужасно. Сота вглядывался в Нико, пытаясь узнать что-то еще по выражению лица. Однако странный мальчик просто покачал головой. — Ничего страшного, правда. Может, у Нико самого была очень сложная семейная ситуация. Эта мысль стиснула сердце Соты. — Ты давал Кане свое домашнее задание каждое утро, не так ли, Сота? — сказал Нико. — Э? — Это обман. На пользу Кане не пойдет. Сота чувствовал укол вины, но Нико ухмыльнулся. Впервые он увидел улыбку мальчика — ту «улыбку», что была в его имени. — Эм-м… По его коже пошли мурашки, по спине пробежал холодок. В улыбке Нико было нечто такое, что мгновенно морозило воздух вокруг него. — Ты сделал весь класс таким из-за Тораносуке? — спросил Сота. Он ненавидел Тораносуке. Но теперь они никогда больше не увидятся. Сота вспомнил, каким тот был в последнюю их встречу, — опустив плечи, мальчик уныло сидел на скамейке в парке. — Из-за того, что тебе не нравилось то, как Тораносуке вел себя? — Нет. Откровенно говоря, дети вроде него есть повсюду. Люди, похожие на Тораносуке, на жителей комплекса Саватари. — Э?.. — Я искренне надеялся, что ты займешь мое место. Займу место? — растерянно подумал Сота. Нико вздохнул, но улыбаться не переставал. — Мне то и дело попадаются дети вроде тебя, — сказал он. — Я все думал, что же такого в тебе есть. Тебя защищает бамбук, ведь так? — Э?.. Бамбук? Бамбук — в смысле растение? Было совершенно непонятно, причем тут бамбук. Соту связывало с бамбуком только одно — каждую весну их семья ездит к бабушке за город. Там они выкапывают молодые побеги*. Это единственный бамбук в жизни Соты. [П/П: Здесь имеются в виду такэноко — молодые побеги бамбука, которые в течение 10 дней мягкие и съедобные; их используют как ингредиенты для японских блюд.] — Оно всегда так: больше всего нас влечет к людям, которые связаны с тем, что мы должны избегать — например, бамбук, собаки. Это один из наших недостатков. И что бы это значило? — задумался Сота. — Прощай, — объявил Нико. Его лицо выглядело белым-белым. Морозным, оттенка льда, цвета студеного воздуха. От улыбки не осталось и следа. Его лицо и тело — весь Нико — исчезли, потеряв краску и растворившись. А от его ног вытянулась вдаль длинная тень. Наступил вечер, солнце уже не светило. И все же каким-то образом он исчез, оставив после себя тень. ---------- Семья [[image:/storage/reader-images/11c5ae7660067e5854ddd8e46d1eff3b82082b3b.jpg]] — Здесь никого не осталось, — вдруг произнес Канамэ Шираиши, уставившись на потолок посреди пустой библиотеки. Он раскинул длинные руки, точно птица крылья, и с закрытыми глазами прислушивался к чувствам; со стороны это выглядело как молитва. Напоминало эффектную позу персонажа на обложке какой-нибудь манги. Если бы то же самое проделал другой парень его возраста, над ним бы посмеялись. Однако, когда это делал Канамэ, было не до смеха. Может, причина в том, что она видела его проворство — как он с серебряным колокольчиком в руках погнался за убегающим недоброжелателем. Словно персонаж манги сразил в битве врага. — Никого? — спросила Мио Харано. Как обычно, объяснения Канамэ было мало. У него была привычка говорить прямо и по делу, без плавных переходов или вступлений. Мио уже успела привыкнуть и воспринимала это как причуду парня. Он медленно сложил вытянутые руки. — Да. Тут кто-то был… но не теперь. Эта библиотека принадлежала начальной школе Кусумити. Мио прочла название на школьных воротах, когда Канамэ привел ее сюда. Начальная школа? — мысленно спросила Мио. Канамэ пошел по территории школы, не утруждая себя разъяснениями. Она позвала его, сомневаясь, можно ли им здесь находиться, но Канамэ не ответил. Он направлялся прямиком в библиотеку и никуда не сворачивал. — А нам сюда можно? Не думаю, что посторонним разрешено заходить на территорию школы… Уроки закончились много часов назад, детей вокруг не было, и в школе царила тишина. Оранжевое закатное сияние легло на здание, создав тот необычный, сказочный миг между вечером и ночью, когда не ощущается ни одной живой души. Входная дверь была не заперта, так что, скорее всего, кто-то из учителей еще не ушел. Здание не могло быть совершенно безлюдным, и все же от него исходила таинственная безжизненность. — Все нормально. Места обычно пустеют после того, как они побывают в них. Люди перестают обращать внимание на чужаков и посторонних, — заявил Канамэ, не оборачиваясь. Как обычно, не прослеживалось и намека на диалог. — Ты имеешь в виду, что Ханаки здесь нет? — спросила Мио. — Нет, их всех. К легкому разочарованию Мио, его ответ, казалось, был не по существу. Канамэ медленно качнул головой. Удивительно, но его рубашка с поднятым воротником под легким плащом выглядела очень даже уместно. Они пришли пусть и в начальную школу, но это все еще была школа. Канамэ оторвал взгляд от потолка, посмотрел прямо перед собой и вышел из библиотеки, не говоря ни слова. Иногда он непонятно зачем останавливался, поворачивал голову влево и вправо, но потом неизменно устремлял взгляд к концу коридора. Затем шел дальше, словно следовал невидимой стрелке, указывающей путь. Мио не понимала, что происходит. Должно быть, дело в том, что понимал только он — что видел только он. То же самое было на их втором году старшей школы. В тот день произошло нечто такое, чего Мио оказалась не в силах постичь и что мог видеть лишь Канамэ Шираиши. Его тянул к себе конкретный класс. — Здесь. Они были здесь раньше, сейчас уже нет. — Э? На табличке над дверью было написано «класс 5-2». Конечно, парты и стулья здесь явно не предназначались для взрослых. На каждом стуле лежали самодельные подушки и висели сумки на шнурке. Рисунки и каллиграфия украшали стены. Для Мио кабинет казался совершенно обычным классом начальной школы. Ничто здесь не выбивалось из общей картины. Канамэ прошел к задней части помещения. Он поднял худые руки к дальней стене и вглядывался в одно место. Что это может быть? Мио проследила за его взглядом и увидела какую-то таблицу. «Кружочки-цветки». Рядом с каждым номером группы был длинный ряд красных кружков. *** — Харано. На прошлой неделе знакомый голос заставил Мио резко остановиться. Она не понимала, как могла услышать его, когда вокруг столько народу. Голос был знакомым, даже незабываемым. Мио могла объяснить это лишь тем, что она уже слышала этот голос. Мио помогала в киоске на весеннем фестивале, проводившемся в ее университете. Она состояла в образовательном волонтерском клубе, который сегодня продавал блины. Ее смена закончилась, а на смену девушке пришел второкурсник. Киоск пользовался популярностью, и едва Мио, отойдя от очереди, зашла в стоящую неподалеку палатку, чтобы снять фартук и шапку, как тут же услышала его. Мио быстро подняла голову и увидела перед собой Канамэ Шираиши. У нее перехватило дыхание. Глаза молодой девушки остановились, словно забыв о том, что надо моргать. Однако Мио не была удивлена. Он появился внезапно, но она уже давно перестала удивляться, когда дело касалось его. Для нее больше не существовало понятия неожиданности. — Кана… мэ… Канамэ Шираиши. Ученик, переведшийся в ее старшую школу в середине года. Прошло почти два года с тех пор, как она видела его в последний раз. Они проучились в одном классе меньше месяца. И все же стоило Мио увидеть его, как на нее нахлынули воспоминания — смотреть на лицо Канамэ было то же самое, что слышать шум ветра, шелестящего в бамбуковой роще позади дома ее семьи. Сэмпай из клуба легкой атлетики, в которого Мио была влюблена, радость первых отношений, подруги, с которыми было весело болтать. Сахо и Ханака. Ханака — та, что исчезла. «Я с Канбарой-сэмпаем из старшего класса школы. Не беспокойся обо мне». Шок, когда Мио увидела оставленное Ханакой сообщение. Боль. Слова Канамэ, сказанные Иттэ Канбаре у бамбука. Истерзанное лицо сэмпая, ставшее кровавым за секунды. Итта Канбара корчится в агонии, убегает… «Неопознанное тело мужчины было найдено вчера в горах префектуры Миэ. Я думаю, это Итта Канбара», — сказал ей Канамэ. Она попросила: «Возьми меня с собой». Если он собирался искать их, она хотела быть с ним. Мио дружила с Ханакой. Несколько ударов сердца спустя Канамэ твердо кивнул: «Ладно». В следующем месяце Канамэ Шираиши исчез из старшей школы, где училась Мио. Он не говорил с Мио последние недели, но они все равно оставались в поле внимания друг друга. Перед тем как уйти навсегда, Канамэ дал Мио небольшой совет. — Куда бы ты ни пошла, бери с собой часть бамбука из рощи за своим домом. Подойдет даже лист. Мио это застигло врасплох. — Этот бамбук очень, очень хороший. Он просочился в тебя, — объяснил Канамэ. Он, конечно, не улыбался, но впервые она увидела на его лице живую эмоцию из разряда тех, какую ожидаешь увидеть от того, кто улыбается. Мио кивнула, воодушевленная этой демонстрацией дружелюбия. Канамэ ушел на следующей неделе. Он просто перестал появляться в школе. В первый день Мио предположила, что он заболел, но, когда он не появился и на третий, решила поинтересоваться у учителя Минамино. — Шираиши снова перевелся, — объяснил тот, оставив Мио в состоянии оцепенения. Ей казалось, что он бросил ее. Однако где-то глубоко внутри она была убеждена в обратном. Канамэ вернется за ней. Мио до сих пор держала бамбуковый лист в своем кошельке, в отделении для наличных денег. Поэтому внезапное появление Канамэ у университетского киоска не особо ее и ошеломило. За эти почти два года Мио окончила старшую школу, уехала из дома в Тибе и поступила в университет в Канадзаве. И вот он заявляется без предупреждения. Почему-то Мио догадывалась, что именно так все и выйдет. В прошлом ее пугали резкость Канамэ и его стиль общения, но потом она изменила мнение. А теперь и вовсе была рада, что он сдержал обещание. Канамэ уставился на нее. — Я пришел за тобой. Я нашел их. — Ты запомнил… — Да. Канамэ больше ничего не сказал и замолчал. Два года не сделали из него собеседника получше. У него по-прежнему были опухшие, полуопущенные веки и непричесанные волосы. До того как Канамэ пришел ей на помощь, Мио и не замечала, что у него длинные руки и ноги и хорошее телосложение. Он был чересчур худ и утончен, но именно эта непропорциональность придавала ему опасную притягательность. Мало того, его черты лица, казалось, приобрели более нежный и приятный глазу вид, и это также касалось его опущенных бровей. — Ты нашел Ханаку? — спросила Мио. И тут же ощутила сильный укол в груди. Ханака — девушка, которую Мио считала одной из своих лучших подруг. Сколько раз она вспоминала о ней последние два года? Она не единожды видела маму Ханаки на станции метро и в школе: та раздавала листовки о пропаже дочери и расспрашивала всех, кто проходил мимо. Ханака ушла по своей воле, говорили люди, но ее мать стояла на улице и со слезами на глазах возражала, что Ханака не из тех, кто ускользнет, не сказав ни слова. Мио однажды поняла, что выбрала отдаленный университет, чтобы сбежать из города детства. Когда Мио и Сахо шли к станции метро после уроков или ждали автобуса возле школьных ворот, они видели раздающую листовки мать Ханаки. Та каждый раз здоровалась с девочками пустыми глазами и говорила что-то вроде: «Вы скоро будете сдавать вступительные экзамены в университет. Как здорово». Мио чувствовала, будто сердце вот-вот разорвется. Трудно поверить в то, сколько времени уже прошло. — Думаю, нашел, — ответил Канамэ. Он щурился с тем же выражением, какое бывает у близоруких. Его глаза были непостижимы, как и тогда, когда он пригвоздил взглядом Итту Канбару. — Ты все еще хочешь пойти? — Да. Мио, чей разум переполняли мысли, не колеблясь сняла фартук. Сейчас проводился фестиваль. Занятий какое-то время не будет. Ее губы сложились в улыбку. Приоритеты Канамэ казались ненормальными. Он проделал весь путь до Канадзавы ради нее, но, если бы она заявила, что не хочет никуда идти, он, скорее всего, просто принял бы отказ. Канамэ пообещал, и поэтому пришел. Пусть они были одноклассниками совсем немного времени, но его странный, своеобразный образ мышления воспринимался Мио как что-то близкое и родное. — А? Ты уходишь, Харано? — раздался голос, пока Мио складывала фартук и убирала шапку. Это был сэмпай, третьекурсник, у которого тоже только что закончилась смена. Он выглядел слегка встревоженным. Вскоре после вступления в клуб Мио успела несколько раз уловить его весьма навязчивые намеки. Прямо он ничего не говорил, но вел себя настойчиво и ревниво. Ей всегда удавалось отделаться от него мягкими методами. Он сверлил взглядом незнакомого Канамэ с явным подозрением. — Эй, а это кто? А, понял, — сказал он, и недовольство в его глазах мигом сменилось радостью. — Твой младший братец? Ты вроде бы говорила о нем. Шизуку, да? Ты пришел потусоваться? — Нет, это мой возлюбленный со старшей школы, — ответила Мио. Она спрашивала себя, как так получается, что парни вроде него всегда запоминают имя ее брата и любят упоминать его в своих схемах пикапа. Стоило ей произнести слово «возлюбленный», как сэмпай и, как ни странно, Канамэ изрядно удивились. Глаза Канамэ округлились, как у напуганного кота. Мио никогда прежде не видела его таким. Ей это показалось слегка забавным, и она продолжила: — Он пришел ко мне. Прости. Я закончила на сегодня, и завтра на фестиваль не приду, так что желаю удачи. А, и я возьму это. Мио схватила блин с прилавка. Каждый член клуба мог взять себе по одному. Эти блины были с шоколадом и взбитыми сливками. Затем она всунула его в руку Канамэ. — Держи. Надеюсь, ты не имеешь ничего против шоколада и банана. — Нет… Они ушли, оставив позади озадаченного старшекурсника. Канамэ нерешительно попробовал блин. Мио отметила это про себя и спросила: — Так ты все-таки ешь, Канамэ? — Да, ем. К тому же взбитые сливки могут стечь. А я не хочу испачкать руки. Мио мысленно хихикнула. Уголки ее губ приподнялись, что не осталось незамеченным Канамэ. — Что? — А, я просто удивлена, что ты говоришь на обыденные темы. — Конечно, говорю. Его ответ прояснил кое-что для Мио: он вполне понимал, что такое обычный разговор. Поэтому она продолжила: — Можно кое-что спросить? — Что? — Почему ты до сих пор носишь эту форму? Мио не удивилась внезапному появлению Канамэ, но его внешний вид показался ей странным. Времена старшей школы уже прошли, а под бежевым плащом Канамэ виднелась та же рубашка с поднятым воротником, какая была на нем в момент их первой встречи. Он перевелся в ее школу и ушел до того, как получил новую форму, поэтому на уроках он всегда был в одной и той же рубашке. — А… Канамэ вяло покачал головой. Мио мельком подумала, что для него, появившегося спустя два года, время не шло совсем — вечная юность. И она вряд ли бы удивилась, окажись это правдой. Он заявил: — Другой у меня нет. А потом улыбнулся. По крайней мере, так показалось. Он может улыбаться? Мио потрясенно уставилась на него. — Ты стала сильнее, Харано. *** На следующий день Мио села на скоростной поезд из Канадзавы до станции Токио. Оттуда она сделала пересадку в метро и продолжила путь к месту назначения — в район Токио, где прежде не бывала. Все здесь выглядело довольно мирным. Большой парк и большой супермаркет; вдоль проспекта красиво выстроились ухоженные деревья. Похоже на чудесное место, где живут семьи с детьми. Однако… было кое-что еще. Здесь было что-то темное. Даже под солнцем окрестности оставались в тени, будто наверху была крыша или навес. Разумеется, Мио, подняв голову, не увидела ничего подобного. Выйдя из начальной школы Кусумити, Канамэ привел Мио к многоэтажной застройке неподалеку. Дома в комплексе были очень большими и шикарными. В отличие от типичных безвкусных серых коробок данти, в дизайн этих зданий добавили достаточно новизны. Несколько застекленных террас гармонично сочетались с бетонной фактурой. Изящные надписи на входах, воротах и зданиях придавали комплексу вид модного иностранного отеля из фильма. Арендная плата, несомненно, была высокой. Как ни странно, Мио одолели сомнения, когда они с Канамэ дошли до входа. Она не знала, почему. Район выглядел замечательно, но жить в этом месте ей не хотелось. Мио была уверена, что ни за что не осталась бы здесь. Часть здания освещало полуденное солнце, но каким-то образом оно казалось темным, как и сама улица. — Немного подожди меня там. — Канамэ указал на парк в центре комплекса. Мио послушно села на скамейку, а Канамэ отправился к южной стороне. Мио ахнула, когда довольно скоро увидела его возвращающимся. Он нес переноску для собак или кошек. Она встала и подбежала к нему. — Я одолжил ее, — сказал он. — Может понадобиться. — Одолжил? Собаку? Это мог быть и кот, но она предположила собаку по размерам. И да, изнутри послышалось: «Гав!». Мио тут же пропищала от радости. В ее семье была собака, когда она училась в начальной школе. Воспоминания о пушистой шерсти и возбужденном дыхании отдались уколом в груди. — По-моему, бедняжка волнуется. Наверное, он не привык быть в переноске. Ему это незнакомо, — сказала Мио. — Может, ты и права, — тихо ответил Канамэ. Непрерывное постукивание когтей в переноске, будто собака там металась, беспокоило. — Мы можем его выпустить? — спросила Мио. Канамэ промычал что-то про себя. На мгновение задумавшись, он ответил: — Выпустить-то можем, но будет нехорошо, если убежит. Давай потом? Когда доберемся до моей съемной квартиры. Это комнатная собака. — Съемной квартиры? — Ага. Она здесь. Там много комнат, так что и ты можешь остаться, если хочешь. Мио как раз размышляла, где бы остановиться, если они задержатся в этом районе надолго. Канамэ не вдавался в подробности, а она не спрашивала, потому что привыкла к тому, как он решал дела. — Ты даже снимаешь квартиру в этом комплексе? Должно быть, все это ради «тех», кого он ищет. Канамэ сухо кивнул. — Снимаю, и не одну. Я спрашивал у агентства недвижимости Мисуми, которое владеет этим местом, и мне сказали, что можно занять любые свободные квартиры. — Агентство недвижимости Мисуми?.. Это была серьезная, крупная компания. Мио постоянно натыкалась на ее название в объявлениях о сдаче, рекламе торговых центров по телевизору и прочих местах. — Не одну? То есть несколько квартир? Когда ты говоришь про «много комнат», то имеешь в виду не в одной? Мы будем в разных квартирах? Мио колебалась при мысли о том, что придется поселиться в одной квартире с парнем ее возраста, пусть даже комнаты у них будут разные. — Да. Там полно незанятых, можем использовать какие понравятся, — подтвердил Канамэ. — А что с этим местом? — Одна из местных жен пропала. Стук-стук-стук-стук, стук-стук-стук. Собачка в переноске продолжала скрести когтями. — Еще здесь погибли несколько человек. Я посчитал, что, если пойду по их следу, это приведет меня куда надо, — заявил Канамэ, и глазом не моргнув. *** — Давай, можешь выходить! Мио поставила переноску на пол и открыла ее. Собака с рыжим хвостом выскочила наружу, наконец-то свободная. Мио очаровала уже складка жира на шее, выглядывавшая из-под красного ошейника. Это напомнило ей Року — сиба-ину, которую держала ее семья, когда она была маленькой. Мать после смерти Року сильно расстроилась, она не хотела снова переживать эту боль, поэтому питомцев у них больше не было. Мио всегда надеялась завести еще одну собаку, когда станет работающим взрослым. Естественно, собака из переноски ничего об этом не знала, хотя и оставалась спокойной в присутствии двух незнакомцев, совсем не насторожившись из-за Мио и Канамэ. Это была дружелюбная на вид мини-сиба с большими круглыми глазами. — Как его зовут? — спросила Мио. — Хати, — сказал Канамэ. Если он взял собаку у семьи, проживающей в этом комплексе, то, может, привычный запах стройматериалов помог Хати успокоиться в незнакомом окружении. К удивлению Мио, Канамэ уверенно обращался с собакой, и делал он это непринужденно. Хати подбежал к нему и боднул мордочкой руку. Совсем не опасался его. Не сказать, что Мио прямо просияла, но что-то во взаимодействии Канамэ и Хати вызывало у нее теплые чувства. Когда они воссоединились в ее университете в Канадзаве, на нем была та же рубашка с поднятым воротником, и Мио почти готова была поверить, что он бессмертен. Однако стоило приглядеться, и стало заметно: Канамэ повзрослел со времен старшей школы. Он все так же органично смотрелся в школьной форме, но теперь от него исходило больше надежности и уверенности. Откуда он пришел и каким человеком был на самом деле? Что и следовало ожидать, съемная квартира Канамэ была до крайности пуста. Постельные принадлежности, щетка и средство для умывания лица — единственное, что указывало на то, что здесь кто-то живет. Даже холодильника на кухне не было. К счастью, Канамэ позаботился о Хати, взяв собачью еду у владельца и подготовив место для туалета. Щетка и пена для умывания перед зеркалом вызвали у Мио странное чувство. Ее почему-то впечатлило, что человек, выглядевший таким неживым, соблюдает элементарные привычки здоровых людей. С этим уважением она и осматривала пустое помещение. — Я попросил грузчиков принести кровать и шторы в квартиру, которая, как я подумал, может тебе приглянуться, Харано. Впрочем, можешь занять ту, что еще обставлена. — Еще обставлена? — Да. Несколько семей, так сказать, встали и ушли посреди ночи. Но я точно не знал, захочешь ли ты спать на кровати, оставленной незнакомыми людьми. Ситуация оказалась тревожной, и Мио воздержалась от ответа. Канамэ встал и поднял щенка. Хати лизнул его пальцы. Решив, что собака не убежит, он пошел к двери, неся ее на руках, а не в переноске. — Пойдем, заглянем сегодня еще в одно место. Канамэ повел на верхний этаж дома на северной стороне. На двери висели табличка с надписью «Саватари» и венок из высушенных цветков. Мертвые лепестки и листья усеяли пол внизу. У Канамэ уже был ключ, он отпер им дверь в жилье Саватари. Стоило Мио войти, как она невольно ахнула. Квартира оказалась удивительно изысканной и стильной, словно сошла с фотографий глянцевого журнала. Картины на стенах, красивая деревянная стойка для одежды, стол, стулья. Холодильник с безупречной поверхностью без единой царапины или пятна. А комнаты-то какие просторные. С первого взгляда угадывалась уникальная квартира с отличными от остальных планировкой и особенностями. Канамэ поставил Хати на пол. Собака тявкнула. Что не так с этим местом? Идеальный, будто с картины, интерьер вкупе с отсутствием людей создавал жуткое впечатление, особенно из-за того, что Мио обычно не входила в дома незнакомцев без разрешения. — А где жильцы? — Либо мертвы, либо пропали. Говорят, та пропавшая жена может быть как-то связана с этим. Канамэ раскинул руки, точно птичьи крылья, закрыл глаза и глубоко и медленно вздохнул, как в библиотеке начальной школы. — Они тут тоже побывали. Не знаю, насколько правдивы слухи, но они прибивались к школьным комитетам и домохозяйкам и неспешно навязывали свою тьму окружающим. Фраза «навязывали свою тьму» всколыхнула в Мио воспоминания. Ее телефон, старшая школа. Все те пугающие сообщения в LINE. Задевающие слова, которым не было конца. Ее захлестывали волны вины, потому что она нездоровым образом соглашалась с тем, что в его словах есть доля истины… «Они навязывают свою тьму окружающим, — говорил ей Канамэ, не отводя взгляда от Канбары. — Семейная резня. Ты просачиваешься через одного члена семьи, очаровываешь его и вместе с тем втираешься в доверие к остальным. Давишь своей логикой, убеждаешь в неправоте и навязываешь свою якобы верную волю. А когда оказываешься в кругу семьи, то со временем непременно берешь контроль над всеми. Надо же, вы снова взялись за свое…». В тот момент словосочетание «семейная резня» звучало абсурдно, можно сказать, немыслимо. И все же, когда Канамэ вновь заговорил об этом в пустой квартире, где еще витали следы недавней жизни, его словам придалась жутковатая, осязаемая тяжесть. Эта семья пострадала так же, как Мио под давлением Канбары? — Что значит «навязывают свою тьму»? Ты говоришь, что та жена делала то же самое, что Итта Канбара делал со мной? На улице темнело. Наверняка Канамэ не в первый раз в этой квартире. Он открыл дверцу в прихожей — это оказался обувной шкафчик с распределительным щитом сверху. Канамэ открыл щит, а Мио тем временем отметила, что в шкафчике были детские кроссовки. Значит, у этой семьи есть ребенок. У Мио щемило сердце. После того как Канамэ нажал на переключатель на стене, включился свет. И только когда все осветилось, Мио наконец услышала ответ. — Те, кого я ищу, навязывают другим свою тьму, вытягивают наружу тьму в самих людях и тянут их вниз за собой. Они давят, загоняют жертву в угол, душат способность думать и сопротивляться и заставляют забывать о том, что правильно, а что — нет. Сужая восприятие людей, они могут взращивать мрак внутри них и озлоблять их. — Озлоблять? — Да. Жертвы становятся агрессивными, нападают на других, отравляют своей тьмой. Смерть и тьма распространяются вокруг таких людей, и ущерб только растет. Думаю, здесь, в комплексе, все это уже произошло. — И это их рук дело? — Да. Каори Канбары. У Мио перехватило дыхание. Канбара — та же фамилия, что была у ее сэмпая из клуба по легкой атлетике. Канамэ заглянул ей прямо в глаза. Она призвала всю свою храбрость и спросила: — Это фамилия Итты-сэмпая? — Да. Они семья. Она перестала моргать. — Хочешь посмотреть? — Канамэ достал телефон, нашел изображение и показал его Мио. — Ты знаешь про сайт, где собираются сведения по каждому дому, в котором что-нибудь произошло? В одном месте перечислены дома, где погибли люди, будь то несчастный случай или самоубийство, чтобы любой мог посмотреть причину и время смерти. — Я слышала о таком… Но никогда не видела его. — Вот карта района до переезда семьи Канбара. Судя по всему, на сайте можно отобразить данные за конкретный промежуток времени. На карте появилось несколько иконок со свечкой. За каждой значилась человеческая смерть. Многочисленные ряды свечей вызывали в голове образы умерших. Клик по иконке открывал подробности смерти. — А это — после их переезда сюда. Канамэ изменил настройки. На экране внезапно возникла обширная волна свечей. Особенно много их было над этим комплексом. Когда Канамэ коснулся дома пальцем, всплыл список с записями. «Южный д., квартира пятьсот пятнадцать. Жилец спрыгнул с коридора и разбился насмерть. Жилец упал с крыши и разбился насмерть. Северный д., квартира шестьсот один. Жильца убили. Северный д., квартира семьсот один. Жильца убили на балконе…» Мио вспомнила табличку на двери этой квартиры. Семьсот первый — именно этот номер находится в списке? Мио едва не посмотрела на балкон. От слова «убили» ей стало очень неуютно. Однако это не ограничивалось одним комплексом. Небольшие свечи были разбросаны по карте. Их расположение напоминало ритуал в святилище или храме. Свеча за свечой, еще одна и еще, появлялись в местах, где их раньше не было. — Когда приходят они, люди погибают. Вот такая у них семья, — заявил Канамэ. *** У Тосии Сузуи было хорошее настроение. Структура управления в компании, где он работал, недавно изменилась: слова тех, кто выполнял всю рутинную работу, теперь имели больший вес. Раньше это была эксплуатационная контора, где придерживались устаревших взглядов. Боссы могли сказать: «Думать будем после того, как выпьем», — и потом требовали пойти с ними в бар после работы. Или можно было попасть к негодной начальнице, которая пыталась сократить рабочие часы, чтобы заботиться о своем ребенке. Эта работа была тяжелой и очень напряженной. Но не теперь. Сузуи гулял, напевая про себя, и освежал в памяти события последних месяцев. Возможно, не стоило ожидать, что женщина справится с обязанностями начальника отдела продаж. Она была первым начальником-женщиной в отделе продаж в истории «Ёцумия Фудс». Второй отдел очень обрадовался этому и возложил огромные надежды, но Мацуми Маруяма оказалась тем еще разочарованием. Наверное, на нее слишком давила статус первой женщины на ее должности. В любом случае она создала жаркое соперничество с Первым отделом. «Нам нужно сделать то и это, чтобы Первый отдел точно не обошел нас». «Вся твоя работа пойдет на пользу Первому отделу! Что, я не права?» «Так ты близок с начальником Первого отдела, Канбара? Слушайте все! Канбара — шпион Первого отдела, будьте с ним осторожнее!» С ума сойти можно. Шпион? Только вот Мацуми словно бы говорила предельно серьезно. Она в самом деле думала, что Канбара и Первый отдел были причиной плохих результатов ее отдела. Начать стоило с того, что Первый и Второй отделы занимались разной продукцией. Первый продавал сырую и свежую, Второй — готовые изделия, например, замороженные полуфабрикаты. Когда сотрудники Второго отдела вели переговоры с магазинами, они иногда представляли коллег из Первого отдела или других подразделений компании, — и наоборот, если того требовали интересы клиента. Обвинения в «шпионаже» и «краже заслуг» от Мацуми были неприемлемы. — Я доверяла тебе, Канбара. Ты говорил, что мне не о чем волноваться! — заплакала она, вцепившись в растерянного Канбару в пустом конференц-зале. Она была совершенно не похожа на себя. Канбара со своим высоким ростом производил впечатление джентльмена. Сузуи казалось, что он увидел сцену раскрытия измены влюбленной пары. Ему было неловко, но он все равно вмешался. — Начальница, нельзя так говорить. Мы же на работе. Прошу вас, успокойтесь… Канбара явно вздохнул с облегчением, когда он вошел. — А-а, хорошо, что ты здесь, Сузуи. Давай позволим начальнице отдела немного отдохнуть… Выражение на его лице напомнило Сузуи время, когда компания указала Канбаре перестать отвечать на звонки начальника отдела Сато, которые тогда еще были проблемой. Сузуи слышал, что Канбара очень обрадовался этой перемене. — Должно быть, тяжело это, когда к вам обращаются то одни, то другие, — заметил Сузуи. — Да, за прошлый раз я очень признателен, — ухмыльнулся Канбара. — Когда мне сказали, что больше не нужно отвечать на звонки, я подумал: «Ох, мой долг исполнен. Все хорошо». С меня будто свалилась целая гора. Позже начальник Сато напал на человека во второй раз, теперь уже там, куда его перевели — в дочерней компании, которая заправляла складом. Его чрезмерная раздражительность привела к спору на работе, и он ударил подчиненного. И в этот раз компания уволила его. Однако он, разъяренный, пришел в офис и устроил сцену, рыча, что его несправедливо уволили. Охрана вывела его из здания. Потом он вернулся домой и покончил с собой. Только перед этим еще убил свою жену. В своей длинной предсмертной записке он в подробностях излил ненависть к «Ёцумия Фудс». Сузуи и коллег потрясла весть о смерти начальника Сато. Особенно Мацуми — она на глазах у всех в офисе кричала: «Это я подтолкнула его? Вы все так думаете, да? Думаете, что я убила его?». Старшему руководству доложили о ее состоянии, и ей порекомендовали взять отпуск. Она, правда, не согласилась и закричала: «Вы специально внушаете мне, что у меня депрессия!». Похоже, Мацуми была по-настоящему измотана: после работы она поскользнулась на лестнице на вокзале и ударилась головой. Ее доставили в больницу, где она находилась без сознания в крайне тяжелом состоянии. — Неужели компания проклята? — мрачно размышлял Хамада. Сузуи ответил: — Похоже на то. Но, по правде говоря, часть его чувствовала облегчение из-за такого развития событий. Его тошнило от недовольства Мацуми в офисе. Было бы здорово, если новым начальником отдела станет Канбара, но он пришел по особому найму, а фирма, к сожалению, до сих пор придерживалась скорее традиционного подхода к повышению. Получилось немного иронично, ведь все недавние успехи Второго отдела были заслугой Канбары, чарующего розничных клиентов, а не руководства Мацуми. Не успел Сузуи опомниться, как Канбара стал человеком, которому многие бизнес-партнеры очень доверяли. Многие из них вели себя как начальник Сато, а несколько так и вовсе начали называть его знакомым прозвищем — Дзин. Они говорили: «Дзин, помнишь, мы недавно обсуждали одно место/моего мужа/моего парня…». Каким-то образом все секреты или слухи шли к нему. Сузуи восхищала способность Канбары завоевывать доверие людей. Даже сам Сузуи ловил себя на том, что иногда открывался Канбаре и искал его совета. Жалобы на текущего начальника, желаемые изменения в структуре компании, больная бабушка, живущая за городом, его неспособность забыть бывшую со школьных времен, убежденность, что она не должна была бросать его… — Да, я понимаю. Понимаю, — ободрял Канбара. — И правда, не стоило ей расставаться с тобой. Сузуи знал, что раз за разом повторяется, и все же Канбара был таким терпеливым и благосклонным. Он был просто приятным человеком. — У вас на душе есть какие-то тревоги, Канбара? — спросил Сузуи. И лишь тогда осознал свою ошибку. Мужчина недавно потерял жену. Сузуи задал очень бестактный вопрос. Однако мягкая улыбка Канбары ни разу не поколебалась. — Мой старший сын стал затворником. Думаю, меня это тяготит. Я с радостью помогу ему, когда он будет готов выбраться из скорлупы. Но я не тороплюсь. Наверняка он идеальный отец, — подумал Сузуи. Более того, этот «идеальный» человек совсем недавно добился самого поразительного повышения. Канбара закончил с должностью рядового сотрудника и поднялся до бизнес-консультанта и исполнительного директора «Ёцумия Фудс». Настолько ошеломляющее для Сузуи и остальных сотрудников компании событие стало реальным благодаря твердой настойчивости президента компании. — После случившегося с моей женой я планировал уволиться, но президент стоял на своем и упрашивал остаться, — робко объяснил он. Сузуи, как ни странно, встревожила мысль о том, что Канбара собирался уйти, не сказав ему ни слова. Впрочем, он уже не собирался, и это принесло огромное облегчение. По-видимому, президент узнал, что Канбара был бизнес-консультантом на прошлом месте работы и лично предложил ему руководящую должность. — Я несказанно рад, что вы приняли мое предложение, — сказал президент Канбаре в офисе. Сузуи почти не пересекался с президентом с момента прихода в компанию, но Канбара, непонятно как, успел узнать его очень хорошо. Сузуи и не подозревал о его опыте в бизнес-консультациях. Со временем молчание Канбары вызвало у Сузуи тлеющую досаду. Он понимал, что не должен принимать это так близко к сердцу, но его не покидало ощущение, словно Канбару украли у него. С одной стороны, руководящая должность Канбары — это благо, но с другой — она отдалила его. Сузуи хотелось, чтобы тот снова выслушал и помог с проблемами. Вроде бы кто-то говорил, что он доктор? Сузуи пытался припомнить, чьи это были слова, или когда это было, но не смог. Однажды, после того как Канбара стал директором, к нему пришла какая-то женщина. Она принесла ему обед. Увидев Сузуи, она спросила: — Извините, а вы, случайно, не Сузуи? — Э, да. Это я. — О, я столько всего про вас слышала. Канбара упоминал, что у него есть замечательный коллега, очень талантливый для своих лет. Вот, пожалуйста, возьмите. Поделитесь с остальными. Женщина вручила ему коробку, внутри которой оказался восхитительный тыквенный пирог, украшенный взбитыми сливками. Выпечка выглядела настолько мастерски приготовленной, что казалась покупной. Когда женщина ушла, Сузуи столкнулся с Канбарой на офисном этаже и спросил: — Хм, Канбара, кто это был? Она угостила меня пирогом. Канбара хохотнул и просто ответил: — А, это моя жена. *** Нико Канбара встал перед классом и представился. — Мои родители дали мне имя Нико, сокращение от никкори, что значит «улыбка». Можете звать меня Нико. Приятно с вами познакомиться. Он вгляделся в лица одноклассников. А потом посмотрел на бумаги на стене в конце класса — всего групп было шесть. Отлично, места достаточно. — Учитель, я бы хотел кое-что предложить. — О? И что же, Нико? — Давайте составим таблицу, запишем туда все группы, и те из них, кто хорошо себя ведет или делает добрые дела, будут получать кружочки. Он поправил очки в серебряной оправе и показал учителю принесенную таблицу с кружочками-цветками. *** Сёко Миядзима стояла перед шкафом, не зная, что надеть. Не это; этот слишком официальный, подойдет для родительских собраний; это платье миленькое, но в нем она будет выглядеть так, словно специально прихорашивалась; эта юбка слегка старомодная… Выбор одежды не был для нее проблемой еще с тех пор, как она в подростковом возрасте ходила на свидания с парнями, которые ей нравились. А теперь приходилось с этим сталкиваться каждую неделю. Перед каждым чаепитием она выкладывала из шкафа так много одежды, что и шагу ступить нельзя. Было уже полвторого. Ей правда нужно было готовиться к чаепитию. Из духовки распространялся аромат бананового пирога. И все же Сёко, одна в своей комнате, наполненной соблазнительным запахом, была готова расплакаться. Ей хотелось закричать: «Почему это происходит со мной?» Но она знала ответ. Все из-за той женщины — Каори Канбары. — У нас по соседству живут сразу несколько матерей, чьи дети учатся в одном классе. Почему бы нам не подружиться и не проводить чаепития? После этого все мамы в комплексе начали устраивать посиделки, во главе которых оказалась Сёко. Муж Сёко работал врачом в университетской больнице. Сама Сёко никогда не горела желанием хвастаться, но ей казалось, что на новом месте очень важно быть откровенной чуть ли не с самого начала. Ведь иначе она могла бы поставить других женщин в неловкое положение, если бы те стали хвастаться не особо впечатляющими мужьями или карьерным успехом. В прошлом она вращалась в кругу жен врачей, однако их мужья либо вели скромную частную практику, либо трудились в больницах общего профиля, сильно уступавших той, где работал муж Сёко. А работал ее муж отнюдь не в рядовой клинике. Он был хирургом в университетской больнице «C». Да к тому же претендовал на место руководителя. Это уже не просто какой-то там врач. Сёко всегда знала, что в ней есть чувство соперничества. Но сделать с этим она ничего не могла, потому что никогда и ни в чем не уступала. Теперь это в ее натуре. Когда она оказывалась в новой среде или окружении людей, то давала знать всем о своем превосходстве. Это помогало сглаживать острые углы и предотвращать ситуации, когда кто-то мог почувствовать себя уязвленным. Поэтому, когда появилась эта женщина по имени Каори Канбара, Сёко предположила, что та ничего не знает, как и остальные. «Она не знает, кто я такая. Поэтому и позвала меня на чаепитие. Она не знает, что я нахожусь в совершенно другой лиге». Давая отпор, Сёко сама позвала женщину. — А, если хотите на чаепитие, то мы довольно часто проводим его у меня. Можете приходить, если не заняты. — О, правда? Спасибо. Сёко не нравилось, что другие говорили, будто эта женщина похожа на кого-то с телевизора. На взгляд Сёко Каори ходила в весьма поношенной одежде, а еще она выглядела усталой и просто старой. Волосы у нее были растрепаны, за собой она почти не следила. Когда Каори Канбара пришла на чаепитие, Сёко открыла ей правду. — В нашей семье врач не только муж, но и я. Я просто взяла перерыв от работы, потому что у нас маленький ребенок. Разыгрывать эту карту было здорово. Мой муж особенный, но и я не пустое место. Вы, обычные домохозяйки, не можете даже мечтать оказаться на такой высоте. Однако Каори и бровью не повела. — А, я тоже, — ухмыльнулась она. — Это секрет, поэтому никому не говори, но я тоже. «Э? — подумала Сёко. — Быть не может». Она вглядывалась в Каори, но женщина лишь пила чай и подробностей не рассказывала. — В какой больнице вы работали? В каком университете учились? — спрашивала Сёко, но Каори отвечала невпопад, например: «Ой, ну вы знаете». Ее поведение словно говорило, что это Сёко, требующая ответов, странная, и это раздражало. Никакая вы не врач. Вы хоть представляете, какая это сложная работа? Правда думаете, что можете нагло врать, и вас не выведут на чистую воду? Это раздражало, но еще больше Сёко злило то, что Каори ни разу не попробовала ее домашние угощения. — Выглядит потрясающе, — похвалила она, и все же даже не притронулась к ним. Мало того, многое из того, о чем говорила Каори, наводило на мысль, что она любит готовить и без конца делает домашние лакомства у себя дома. Казалось, будто Сёко разыгрывают. Каори Сёко не нравилась, и проще всего было больше ее не звать. Но по непонятной причине раз за разом она обнаруживала, что зовет ее. Они почти не разговаривали — женщина просто сидела и улыбалась, но Сёко это полностью выбивало из колеи. Почему она не говорит, какая я удивительная? Почему все не идет так, как я хочу? Наверное, именно поэтому она продолжала звать Каори — из сильного желания увидеть, как женщина сломается и признает ее превосходство. В дверь позвонили. Звук изумил Сёко. Гости уже собрались на чаепитии. Пришла даже эта кошмарная Каори, отдав Сёко тыквенные пироги, которые, по ее словам, сама же и сделала. — Это из тыкв, что ежегодно отправляют мне. Пробуйте, не стесняйтесь. Сёко пекла на сегодня банановый пирог. Неужели Каори совсем не заботило, насколько это неприлично — приносить угощение из той же категории, что и подает хозяйка чаепития? Сёко не знала, что с этим делать, и тогда остальные мамы как одна завизжали: — О-о-о! На вид вкусненькие! Обиженная, она подала к столу и банановый пирог, и тыквенный. Казалось, тыквенный исчезал с блюдец гостей быстрее, чем ее собственное домашнее угощение, и это действовало Сёко на нервы еще сильнее. Каори самодовольно отказалась есть банановый пирог. Она никогда не ела то, что готовила Сёко. — Кстати, а чем занимается ваш муж, Каори? — спросила Сёко, рассчитывая сегодня достать из нее ответы. Каори не ответила. Вместо нее заговорили другие мамы. — Вроде бы в какой-то продовольственной компании, да? А, просто клерк, значит. Сёко пригвоздила взглядом Каори. Женщина продолжила: — Если не ошибаюсь, он — исполнительный директор «Ёцумия Фудс»? Это здорово. — Ой, ну скажете тоже, — ухмылялась Каори. Сёко разозлилась при упоминании слова «исполнительный», но «Ёцумия Фудс» была лишь небольшой компанией среднего звена, и до большого концерна ей было далеко. «Плюс, когда позволяешь другим хвалить себя, надо бы и ответить тем же раз или два», — проворчала Сёко про себя. — Каори, у вашего младшего Нико ведь есть старший брат, верно? — Есть. — А сколько ему? Я слышала, он взрослый. Неужели уже съехал из дома и учится в университете? — Ой, ну можно и так сказать, — загадочно ответила Каори. Она достала телефон и явно принялась что-то печатать. Это тоже бесило. Нельзя сидеть в телефоне на чужом чаепитии. Ситуацию постоянно усугубляло то, что почти все разговоры в присутствии Каори словно были сосредоточены вокруг нее. Еще чуть-чуть, и они начали бы обсуждать, в какой замечательный университет поступил «старший брат». Впрочем, вряд ли он учился на медицинском факультете. Я позабочусь о том, чтобы мой ребенок поступил в медицинский… Каори поставила свою чашку. Она наконец-то посмотрела Сёко прямо в глаза. — Мне всегда хотелось спросить… — Да? — Эта картина подлинная? — А? Каори указывала на плакат на стене гостиной. Это была обложка бестселлера, продававшегося в школьные годы Сёко; английский художник изобразил на ней приморский город. Изображение было очень известным. Чего? Эта иллюстрация настолько широко известна, что никому бы и в голову не пришло, что этот плакат «подлинный». Если оригинал и существовал, то либо у художника, либо в каком-нибудь музее. У Сёко на стене висела распечатанная копия. — Нет… Это плакат. — Ой, ну понятно. Не подлинник, значит. Ее ответ разозлил Сёко. Не успев опомниться, она огрызнулась: — Вам не кажется, что говорить так невежливо? — Ой, я просто знакома с художником, вот и подумала, может, и вы тоже. — Э?.. У Сёко сдавило горло, ее лицо окаменело. Однако глубоко внутри она возликовала. Я ждала этого. Ждала, когда же вы начнете ставить себя выше меня. Вы по глупости бросили мне вызов, и теперь я могу раздавить вас. Вы хвастаетесь. Все это видят. Они все видят, как вы стараетесь меня переплюнуть. Она сама это начала, а значит, у меня есть право ответить. Вы мне никогда не нравились, и я дам об этом знать прямо сейчас. Но возможности высказаться Сёко не дали — Каори тут же произнесла: — Это оно, да? Она снова сидела, уткнувшись в телефон, — старье, раскладушка. Серьезно? В наше-то время? Хуже всего, что экран у нее был треснут. На экране отображалась картина со стены Сёко. — Ой, я и это тоже нашла. — Каори переключила на другую фотографию: юбка с цветочным принтом, которую надела Сёко. Пусть вещь и не отличалась дороговизной, но она относилась к последним новинкам одного из ее любимых брендов. Каори открыла их официальный сайт. На модели была такая же юбка, снизу указана цена — тридцать семь тысяч йен. Вот что она делала в телефоне раньше? Искала все это? — Дорогая юбочка, однако. Я просто подумывала изменить свой стиль. Наверное, скопирую у тебя. Остальные мамы умолкли. Сёко неприкрыто пялилась на женщину. Она сошла с ума?... ᅠ В дверь позвонили. Сёко слегка подпрыгнула от неожиданности. На чаепитие пришли уже все, кого звали. Сёко больше никого не ждала. Кто это мог быть? Сёко встала и нажала на кнопку домофона. — Да? Она рассчитывала увидеть гостя через камеру, и тут ее настиг новый сюрприз. Там никого не было. На экране не было видно ни души. — Ох, странно, — отметила она вслух. А потом кое-что произошло. Все женщины в комнате резко вздохнули. К ним вошел незнакомец. Юноша в рубашке с высоким воротником. На вид — старшеклассник. Он, непонятно как, бесшумно вошел в квартиру. — А? Глаза Сёко широко раскрылись. Юноша подошел к столу и поднял правую руку. Затем раздался кристально чистый звон. Оцепеневшая Сёко слышала только этот звук. Дзинь… В руке юноша держал серебряный колокольчик. Комнату также окутал легкий аромат. Он не был похож на духи с запахом розы, которыми пользовалась Сёко. Этот был свежее и с травяными нотками — чем-то напоминал бамбук. Никто не понимал, что делать. Гости на чаепитии переводили взгляды то на незваного незнакомца, то на Сёко, хозяйку. Однако одна женщина была напряжена намного сильнее остальных. Взгляд Каори Канбары пылал, она вытаращилась на колокольчик в его вытянутой руке. Казалось, она не могла поверить в происходящее. Юноша позвонил снова, раздался чистый и хрустальный звон. Этот звук привел Сёко в чувство, и она набросилась на него: — Простите, молодой человек… Но спросить, что он делает в ее квартире, она не успела, потому что ее голос заглушил вопль. — Ия-а-а-а-а-а-а! По ушам ударил визг. Оглушительный. Каори, до сих пор неподвижная и вперившая взгляд в юношу, ударилась головой об стол. Ее чашка треснула. Взбитые сливки с пирога забрызгали лоб и волосы. Шокированные и напуганные женщины воскликнули: — Каори! Но Каори обхватила руками голову и дергала себя за волосы, будто ребенок в истерике. Зрелище было настолько ужасное, что одна из домохозяек поблизости поспешила помочь ей. Она положила руку на плечо Каори и со вскриком отдернула ее, будто коснувшись горячей плиты. — Не надо притрагиваться к ней, — предупредил юноша с колокольчиком. Он говорил очень спокойно. — Гав! Собака тявкнула. Сёко попятилась. Собаки и кошки всегда ее нервировали. Она уже собиралась потребовать вывести собаку на улицу, как вдруг заметила за спиной юноши девушку, которая держала питомца. Они выглядели примерно ровесниками, но девушка была совсем не так спокойна: широко раскрыв глаза, она в испуге смотрела по сторонам. Собака выпрыгнула из ее рук. Маленькое рыжее создание с красным ошейником оказалось весьма смелым. Животное подбежало, прыгнуло на стол и, петляя между разбросанной посудой, направилось прямо к Каори. — Гав! Гав! — тявкала собака. — Га-ав! — Лай стал громче. Сёко была уверена, что та сейчас нападет на Каори, по-прежнему лежащую на столе, и отвернулась. Но щенок вместо этого бросился к руке Каори. Он наклонился мордочкой к пальцам женщины. — Гав! Гав! Гав! Казалось, он пытался донести послание. Лай звучал как зов или мольба — отчаянная попытка достучаться до кого-то, а не нападение. Каори все еще дергалась в агонии. Раскладушка выскользнула из ее пальцев и упала на пол. Наверное, от падения на экране появилась новая трещина. Неухоженные волосы Каори растрепались по столу. Голову она не поднимала. Ее мучительные метания из стороны в сторону замедлились. В молчаливой гостиной слышались лишь лай щенка и хрипы Каори. Та хватала воздух ртом, и этого все равно было мало. Собака беспокойно лизала ее руки и волосы. — Рицу Микисима, — произнес юноша. С кем он говорил? Его взгляд был прикован к лежавшей на столе Каори Канбаре. Он звал ее. — Рицу. Возвращайтесь к нам, Рицу. Он еще раз позвонил в колокольчик. Ошеломленные гости чаепития были в силах лишь смотреть, как щека Каори дергалась при упоминании имени Рицу. Одна сторона ее лица прижималась к столу, а единственный видимый глаз был широко раскрыт. Волосы измазаны взбитыми сливками. — Гав! — снова тявкнула собака и тут же начала скулить, теснясь ближе к щеке Каори. — У-у-у, у-у-у, у-у-у, — хныкала она. Каори увидела собаку. Наконец ее взгляд прояснился, и из глаз хлынули слезы. — Х… ати… *** — Кто… кто это? — спросила Мио. — Рицу Микисима, женщина из этого комплекса, которая пропала, — сухо ответил Канамэ. В полном молчании, и с широко раскрытыми глазами, женщины обступили мучавшуюся спутницу по чаепитию. Ни капли не беспокоясь об их присутствии, Канамэ пояснил: — Полгода назад в комплексе Саватари две женщины погибли в один день. Одной из них была Хироми Саватари, жена проектировщика, отвечавшего за обновление комплекса. В официальном отчете сказано, что ее столкнул с балкона сын. — Он умолк, но вскоре продолжил, не глядя на Мио: — Другой была Кейко Касивадзаки. Это имя ей незнакомо. — Поздней ночью, уже после смерти Хироми Саватари, она упала с коридора южного здания и скончалась. Той же ночью из квартиры, напротив которой это и случилось, пропала женщина. Она жила в квартире пятьсот пятнадцать, и эта собака — именно оттуда. Перед ее исчезновением Кейко Касивадзаки, по словам нескольких свидетелей, барабанила в дверь пятьсот пятнадцатой и звала хозяйку. — Канамэ глубоко вздохнул. — Покойная, Кейко Касивадзаки, жила в квартире двести один в южном здании, и она представлялась другим как Каори Канбара. — А-а-а-а-а-а. Послышалось стенание, не громкое, но печальное. Оно исходило от «Рицу Микисимы», женщины, которую обнюхивал Хати. Собака очаровательно тявкнула, полная беспокойства и заботы: — Гав! *** — Гав! Она слышала это и в тот день. А потом она вспомнила. Я… Рицу. Рицу Микисима. Юки Микисима — мой муж. Канато Микисима — мой сын. Тявкающая собака — мой домашний питомец, Хати. Той ночью я видела, как Каори Канбара перелезла через перила и прыгнула. Юки и Канато ушли ужинать, и пока я была дома, она снова и снова звонила в дверь. Каори Канбара стояла там… — Ох, Рицу-у-у. Пойдем смотреть на умершую. Бам-бам-бам, бам-бам-бам, бам-бам-бам, бам-бам-бам, динь-дон, бам-бам-бам, бам-бам-бам, динь-дон, бам-бам-бам. — Ри-и-и-и-ицу-у-у-у. Бам-бам-бам. — На этот ра-а-а-аз тебе не отвертеться, что ты ее не знала. Ди-и-и-и-инь-до-о-о-о-он… — Гав! Хати гавкнул у двери. — Гав! Гав! Он яростно тявкал. Мне страшно, очень страшно, я вцепилась в маленькую собаку для успокоения. — Ох-х-х, Ри-и-и-и-ицу-у-у-у-у, — раздался голос по ту сторону двери. Я держусь за голову. Воздуха не хватает. Не могу дышать. — Нужно рассказать Канато. Мать Асахи умерла, как-никак. Ему будет очень грустно, и он захочет попрощаться. Я скажу ему. Пойдем, Рицу. Может, мне пойти к нему? Хватит… При упоминании сына она завопила, но поняла это только когда почувствовала боль в легких. Она откроет дверь. Откроет и выскочит, в коридор… Грудь сдавливало. Каори там не было. Затем она с придыханием посмотрела вбок. — Бу! — крикнула Каори, выскакивая из-за двери. Рицу взвизгнула и отпрыгнула, используя каждую мышцу своего тела, чтобы увернуться. Каори влетела в перила, установленные в коридоре. Ее тело наклонилось. — Ах, — сорвалось у кого-то. Она не могла определить, чей именно это был голос — ее самой или Каори. Рицу рухнула на пол. Ноги не слушались ее. А потом… *** Удар. Звук, будто что-то лопнуло. Звук падения. Юки описывал его как «бам». Шум мгновенно стих. Ее окутала тишина. Ну вот. Каори Канбара упала прямо на ее глазах. Рицу всем своим существом ощутила удар. Она не могла заставить себя подняться и не решалась смотреть вниз. Ей хотелось закрыть глаза, но даже это не получалось. И все же ее зрение заволакивала тьма. Хлоп-хлоп, шлеп-шлеп. Она слышала, как что-то трепетало. В угасающее сознание Рицу пришло понимание, что это такое — синий брезент. Весь брезент грузчиков в комплексе Саватари развевался на ветру. Огромное существо вдыхало и выдыхало. Ее сознание стремительно угасало. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться во тьму, стало тявканье Хати. — Гав! *** Она снова слышала Хати, громко и отчетливо. А еще звенел колокольчик. Дзи-и-инь, дзи-и-инь, дзи-и-инь. Ее разум, казалось, был окутан туманом долгие годы. Она пыталась подумать о чем-нибудь, вспомнить, кем была, и тут же туман ощущался намного, намного тяжелее. Будто неосязаемый занавес обрел физическую форму и стал хлопком. При малейшем сопротивлении он наливался тяжестью, словно впитывал воду, цепляясь за разум и тело. Но… Звон колокольчика сжег туман. Пламя вспыхнуло прямо в центре пелены. Сердцевина хлопка, которую она считала пустой, затрещала, как ломающийся бамбук. Обжигающий пар жег ее тело изнутри. Она кричала от мук, и в какой-то момент до нее дошло: «А, этот туман и хлопок всегда были такого темного цвета». Это была тьма. Туман рассеялся со звоном и страшной, жгучей болью. Мрак отступил. — Рицу Микисима, — звал голос. Она не слышала его прежде, но в нем было что-то знакомое и тоскливое. — Рицу. Возвращайтесь к нам, Рицу. — Иду, — пробормотала она. Наконец она смогла по своей воле пошевелить губами, едва заметно дрожащими. Рицу изо всех сил старалась пошевелиться. Она позвала: — Х… ати… Я — Рицу Микисима. Не Каори Канбара. Рицу Микисима. *** — Эта семья обновляется. Канамэ не смотрел на Мио, не ждал от нее ответа или просьбы продолжить. — Когда они лишаются одного из своих, то подчиняют и поглощают кого-то, кто на тот момент связан с ними, и вынуждают жертву занять ту же роль в семье. На роли матери, ребенка и так далее они находят людей примерно того же возраста, чтобы поддерживать структуру. Так они и распространяют тьму и смерть. Его слова поначалу не доходили до Мио. Она пыталась их осмыслить, но разум отказывался понимать. Канамэ ждать не стал. — Чтобы заполнить дыру после смерти Каори Канбары в комплексе Саватари, семья выбрала эту женщину на роль новой Каори. Хати озабоченно смотрел на лежавшее на столе лицо хозяйки и не уходил. Наверное, он так ее защищал. Пусть даже Мио до конца не понимала, что происходило, нежная забота собаки тронула ее сердце. — Рицу. Все в порядке, — произнес Канамэ, наконец перестав звонить в колокольчик. Глубоко вздохнув, он приложил ладонь к внутреннему уголку глаза женщины. По ее лицу бежала одна-единственная слезинка. Он нежно, очень мягко сказал: — Можете поспать. Ее губы пошевелились. Мио могло это почудиться, но женщина, казалось, прошептала: — Хорошо. — Извините, — раздался крайне возмущенный голос. Время остановилось, когда появились Канамэ и Мио, тем не менее другие женщины все еще сидели за столом в центре комнаты. Стояла только одна, и выглядела она очень рассерженной. Это была красивая женщина с притягательными чертами лица, в юбке с цветочным принтом. — Кто вы такие? Что делаете у меня дома? И что случилось с Каори? Кто-то пропал, кого-то заменили — а это еще что за чушь такая? Ее голос дрожал, и не понять, от злости или от страха. Судя по всему, она — хозяйка этой квартиры. Мио понятия не имела, что отвечать, поэтому оставила объяснение на Канамэ. — Ваши жизни спасены, — произнес он отстраненным, лишенным эмоций тоном, так не похожим на тот, каким он только что обращался к Рицу. Эти слова ничего не проясняют, и все же женщины отпрянули. Они вытаращились на Канамэ. Они понимают, что он имел в виду, — сообразила Мио. Сама ведь проходила через это. Когда Итта Канбара изводил ее, она понимала: что-то в ее жизни понемногу сползало в безумие. У нее было предчувствие, что с ней определенно случится нечто ужасное. И присутствующие здесь женщины, несомненно, чувствовали то же самое. — У меня есть просьба ко всем вам, — объявил Канамэ. — Расскажите, что знаете о нынешней семье этой Канбары, и где они живут. *** Через щель приоткрывшейся двери немедленно потянуло чем-то отвратительным и мерзким. Ничего живого там не ощущалось. Стоял холод, похожий на тот, что исходит из морозилки вместе с белым паром. Наружу просачивалось что-то плохое, что-то невыносимо жуткое. Что бы это ни было, место им пропиталось. Мио просила Канамэ взять ее с собой, чтобы увидеть все события, но сейчас она хотела быть где угодно, но не здесь. Канамэ молча вошел. К морозному ощущению в квартире добавлялся затхлый запах. Быть может, дело было не просто в плесени. На улице стояла ясная погода, но казалось, будто здесь, внутри, прошел дождь. Что за ощущение заброшенности? Судя по словам людей с чаепития, проводимого этажом выше, Каори Канбара переехала в триста вторую квартиру два месяца назад. Прошло не так много времени, но жилье выглядело разграбленным. Квартира ведь почти пустая, так с чего тут такой бардак? — подумала Мио. И ответ нашелся. Мебели и других вещей было немного, но размещались они как попало. Сковородка, экстракт ванили и пустой контейнер из-под муки стояли на столе в гостиной. Большая плюшевая игрушка — из тех, что можно выиграть в игровом автомате — торчала из картонной коробки, обосновавшейся на диване. Школьные принадлежности ученика начальной школы разбросаны по полу, а не лежат на полке. Одежда, будь то женская, мужская или детская, просунута в вешалки, но сложена в углу комнаты. Шторы задернуты, из-за чего в помещении было совершенно темно. Стоял хаотичный бардак, но, как ни странно, ощущение было такое, будто здесь никто не живет. В голове не укладывалось, чтобы люди в этой обстановке включали свет, разговаривали, ели. Те женщины рассказали, что у семьи Канбары двое детей. Старший брат — примерно студенческого возраста, и младший, учащийся начальной школы. Никто не знал, где именно учится старший. По слухам, он был затворником. Младший ходил в ближайшую начальную школу. Услышав эту деталь, Канамэ достал телефон и позвонил. Мио впервые видела, что он с кем-то общается по телефону. — Мне понадобится подкрепление, — сказал он собеседнику на том конце. Мио удивилась, но быстро сообразила: ну конечно, есть и другие, подобные Канамэ. Он упомянул названия начальной школы и комплекса. И с твердой решимостью объявил соратнику: — Здесь я покончу с этим. После звонка он обратился к Мио: — Пойдем. Чем скорее, тем лучше. — Скорее? Ты о чем? — спросила она. Канамэ поджал губы. — Они заметят нас. Стыдно признавать, но прежде они уже несколько раз сбегали от меня в последний момент. Мио не знала, что это значит, но зашла в квартиру вслед за Канамэ. Триста вторая квартира. Семья Канбара. В дальнем конце гостиной была раздвижная деревянная дверь. За ней должна быть комната с татами. Канамэ не колебался. Он направился прямо к двери, будто влекомый невидимой силой. Он уже держал в руке предмет, похожий на колокольчик. Мне страшно. Воздух искрился колоссальной напряженностью момента. Мио хотела убежать, но она старалась идти всего в шаге позади Канамэ, отчаянно пытаясь удержаться на ногах и не дать себе вцепиться в его спину в панике. Канамэ открыл дверь. Тут же усилился запах затхлости и дождя. И правда, что-то еще было замешано в эту вонь — что-то приторное, как запах конфет. Мио вскрикнула, когда увидела, что находилось внутри комнаты. Это был человек. В квартире нет ни намека на жизнь, но вдруг оказалось, что кто-то здесь есть. Этот кто-то сидел совершенно неподвижно на кровати, стоявшей в дальнем углу комнаты. Вообще, изначально он выглядел как манекен, а не человек. Лицо закрыто длинными растрепанными волосами, а взгляд устремлен куда-то в пустоту. Мио обнаружила, что вцепилась в рукав рубашки Канамэ. Ее пульс ускорился. В голове у нее звучал голос: «О нет, о нет, о нет… Неужели…». — Ханака… Мио едва выдавила из себя это имя. Ее разум не мог признать увиденного — имя просто сорвалось с губ. В груди девушки внезапно поднялась сильная, жгучая боль. Она шла медленно, внимательно наблюдая, пошевелится ли человек. — Ханака!.. Всего мгновение назад Мио цепенела от страха и волнения, а сейчас она отпустила рубашку Канамэ, охваченная потребностью разглядеть лицо сидящего на кровати человека. Черты, видимые через длинные волосы, изменились. Однако они, несомненно, принадлежали Ханаке. Она не реагировала на зов Мио. Моргала, да и только. Словно разум ускользнул куда-то прочь. Взгляд также ни на чем не сфокусирован, и Мио заволновалась, что подруга могла ослепнуть. Ее волосы отросли до такой степени, что можно было подумать: она не подстригала их с самого исчезновения. В голове у Мио возник образ Рапунцель. В Ханаке ей виделась девочка из сказки. Заточенная в высокой башне, не в силах ни покинуть ее, ни заняться чем-либо иным, кроме как отращивать волосы. У нее черные пряди. Точнее, должны быть черными. Мио это знала, и, наверное, потому-то ей и было так жутко. Во мраке комнаты волосы на голове Ханаки казались белыми и сияющими. Она словно лишилась всей живости и непостижимым образом постарела на целые десятилетия. Ханака не реагировала на нее. Мио понятия не имела, что сказать подруге, изменившейся до неузнаваемости. А сказать ей нужно было многое. Ты жила так все это время? Почти два года, прямо со дня исчезновения? Пока я выпускалась из старшей школы, поступала в университет и начинала новую главу жизни? «Вы скоро будете сдавать вступительные экзамены в университет. Как здорово», — говорила мать Ханаки. Мио готова была расплакаться прямо сейчас. Ханака одета в пижаму с сине-желтым клетчатым узором. Но что-то в ней показалось Мио неправильным. Потом до нее дошло: расположение пуговиц тут непривычное. Левая и правая стороны поменяны местами. Ханака носила мужскую пижаму. Мио даже представить не могла, что бы это значило. Она повернулась к Канамэ, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Канамэ. Это Ханака… Он кивнул и позвонил в колокольчик в руке. Бесстрастное лицо Ханаки внезапно исказилось и сморщилось, словно его разрывали на части. *** Очень многое произошло в мгновение ока. Ханака закричала, заметалась и вскочила с места, где еще недавно сидела совершенно неподвижно. Она схватилась за голову, царапала грудь. Ее пронзительный крик побудил Мио действовать. — Ханака! — причитала она, удерживая девушку на кровати. Тело ощущалось твердым и легким, будто остались одни кожа да кости. У Мио сжалось сердце. Она узнала голос, который принадлежал подруге из старшей школы, и обняла Ханаку. Однако тело Ханаки было обжигающе горячим, и Мио тут же пожалела о прикосновении. То же самое было и с Иттой Канбарой. Его тело жгло, как раскаленное железо. Мио вспомнила, что Канамэ говорил не притрагиваться к нему. И теперь он крикнул: — Отойди! Мио не нужно было просить дважды. Но она и Ханака словно стали неразделимы, как два противоположных магнитных полюса, и ей было не освободиться. «Ох, нет, — подумала Мио. — Прости, Канамэ. Со мной всегда так…». Он ведь предупреждал, и я сама была полна решимости не создавать проблем, но в итоге совершила ошибку. Ты слишком добрая. Прилежная ученица. Зачем заходишь так далеко, лишь бы быть милой? Он все неправильно поймет. Ты же не способна отказать ему… Я говорю это ради твоего блага. «У тебя так постоянно, Мио». Она увидела лицо Итты Канбары. Услышала его голос. — Прости, семпай, — извинилась она. Ничего не могла с собой поделать. Она страдала под его гнетом всего лишь несколько дней, но спустя столько времени не могла забыть ни его, ни то, что он сделал. *** Следующее, что Мио осознала, — запах спирта. Не алкоголя — резкая вонь дезинфицирующего средства ударила в нос. Она медленно подняла тяжелые веки, и перед ней возник белый потолок. Белая стена сбоку колыхалась. Обои изгибались, словно подхваченные ветром. Спустя мгновение она узнала в них матерчатую занавеску. Белая ширма. Такие можно найти в… Больнице. Мио дважды моргнула. Оказалось, что она спала на кровати в каком-то месте. Она села, посмотрела на себя. Одежда на ней та же, какая и была. — Ты очнулась? — раздался вопрос, и вместе с тем занавески раздвинулись. Показалось лицо Канамэ Шираиши. Она была рада видеть его, а еще больше радовалась тому, что он ведет себя как обычно. — Канамэ… Почему она здесь? Что случилось? Ответы не пришли сразу, но при виде его лица к ней вернулись воспоминания. Чаепитие с домохозяйками. Хати бросается к женщине, корчащейся в агонии. Визит в другую квартиру, триста вторую. Увиденное за раздвижной дверью. Ханака на кровати, у нее пустой взгляд. — Извини, я… У нее перехватило дыхание. Позади Канамэ, который отодвинул ширму, за ярким флуоресцентным светом, находилась еще одна кровать. Увидев, кто на ней лежит, она вскочила на ноги. — Ханака! Это была Ханака. Мио собралась с силами и побежала к подруге. Ханака, совсем не такая, как в той квартире, теперь мирно спала. Ненормально длинные волосы все еще были растрепаны, а сама она выглядела изможденной, однако к бледным щекам постепенно возвращались краски. В ней чувствовалась жизнь, и теперь она куда больше походила на ту Ханаку, которую помнила Мио. Пижамы тоже больше не было, ее сменил больничный халат. Мио посмотрела на Канамэ. Тот указал под кровать, где она спала. — Твоя обувь. Он показывал на кроссовки. Мио вдруг осознала, что бежала босиком. Она надела кроссовки, поблагодарила Канамэ и осмотрелась. За окном — темнота. Наступила ночь. На расстоянии слышалась сирена скорой помощи. — Где мы? Это больница? — Ага. Нам в этот раз помогала общая больница Катагири. — Ты принес меня сюда? — Ага. — Извини. Кажется, пользы от меня все-таки не было… — Да все нормально, — проворчал он. Мио собралась с мыслями. Она глянула на спящую Ханаку, гораздо более умиротворенную, чем прежде, и сказала: — Спасибо. — А? — Ты помог мне снова увидеться с Ханакой, как и обещал. Ты спас ее. — Да не, — снова уклончиво проворчал Канамэ. Он не казался смущенным или застенчивым, просто не знал, как вести нормальный разговор. — С Ханакой все в порядке? — Да. Я это знаю. — Ты связывался с ее родителями? — Связывался. Но я попросил подождать немного, прежде чем прийти. Осталось еще кое-что, с чем нужно разобраться этой ночью. — «Осталось еще кое-что»? — повторила Мио. Довольно расплывчатые слова, но Канамэ не стал уточнять. Родители Ханаки, бесспорно, хотели увидеть свою дочь как можно скорее. Мио было жаль их, ведь она знала, в каком состоянии Ханака, и как сильно они переживают за нее. Однако, как и сказал Канамэ, это еще не конец. Я догадывалась, к чему все придет. Только за сегодня увидела сразу несколько немыслимых вещей. Из окна Мио увидела городские огни. Она изучала неоновые вывески и то, что было видно из больничной палаты, и осознала, что понятия не имеет, где они вообще находятся. Это место близко к комплексу, где была найдена Ханака? Или к комплексу Саватари? Название «общая больница Катагири» ни о чем ей не говорило. В палате было две кровати: одна у окна, где спала Ханака, а другая — та, где лежала Мио. Она посмотрела вниз на лицо Ханаки, и в ее груди поселилась печаль. — Когда она проснется, я смогу говорить с ней, как раньше? — Да. Хотя, может, не сразу. — Она вспомнит что-нибудь? Ну, что делала? — спросила Мио. Ее вдохи стали короткими. — А что она, кстати, делала? — Могу только представить. Но, по-моему, она все это время ничего не делала. У Мио широко раскрылись глаза. «Ничего» — то есть сидела в мрачной комнате, пахнущей дождем, плесенью и чуть сладковатым духом, в одиночестве, уставившись неподвижно в пустоту… — Она была там одна, почти два года? — Скорее всего. — Но это же… — Мио умолкла, чтобы собраться с мыслями. — Это просто жестоко. За эти два года я выпустилась из старшей школы и пошла в университет. А Ханака оставалась запертой в той комнате и чахла? Как же гадко. И ничто это не исправит. — Уверена? Мио с удивлением посмотрела на Канамэ. Как обычно, по его глазам было трудно что-либо прочитать. — Она может наверстать упущенное за два или три года, ты так не думаешь? — спросил он. — «Наверстать»?.. То, что Канамэ говорил о таких вещах рядом с жертвой, Мио находила отвратительным. Но, может, от этого никуда не деться. Спор с ним ни к чему не приведет. Он так или иначе шел не в ногу с остальным миром. Тем не менее Мио не могла позволить, чтобы на этом все закончилось. Это не была чужая проблема. Если бы ей повезло чуть меньше, она запросто могла оказаться на месте Ханаки. Итта Канбара изначально метил именно в нее. Мио выбралась из ситуации благодаря Канамэ, и если бы не это, ее бы постигла судьба Ханаки. — Зачем Канбара-семпай привел туда Ханаку? — Я думаю, Ханака была заменой Итты Канбары. — «Заменой»? — Помнишь, я говорил об этом? Они восполняют потерянных членов семьи. Рицу Микисиму превратили в Каори Канбару и сделали ее новой женой и матерью. Так как Ханака почти его ровесница, я так понимаю, ей отвели роль нового «старшего сына» семьи. — «Старшего сына»?.. В их семье было двое детей. Старший — примерно студенческого возраста, а младший должен ходить в начальную школу… — Это только догадка, но я считаю, что Ханака могла быть своего рода экстренной заменой для семьи Канбары. Я нанес слишком серьезный удар, и они потеряли старшего сына раньше времени, поэтому пришлось брать ее. Они хотели сына, но из-за разницы в полах она не могла в полной мере занять место Итты Канбары. Так что у них не осталось выбора, кроме как сделать ее затворницей и оставить дома. — Ты говоришь про замену членов семьи, но что именно это значит? — Ах… — выдохнул Канамэ. Он всегда отвечал кратко и сухо, но отвечал, если спросить. Мио только пришлось подождать немного больше обычного. — Помнишь того Итту Канбару? Который погиб в горах префектуры Миэ? — Ты про моего семпая из клуба легкой атлетики? — Да. Семпай ужасно обращался с Мио, и она спаслась лишь потому, что Канамэ успел вмешаться в последний момент. И все же слово «погиб» оставляло тяжесть в груди Мио. Он больше не волновал ее, но упоминание его имени и воспоминания о лице пробуждали в душе чувства, нравилось ей это или нет. — Я оплошал, — заявил Канамэ. — Я хотел начать с Итты Канбары, выследить всю семью и покончить с ними, но ранил его сильнее, чем было необходимо. К тому же совсем не предвидел, что семейка так быстро сбежит. Из-за моей наивности стало хуже тебе и Ханаке. Он подошел к кровати Ханаки и уставился на ее спящее лицо. Сирена на улице продолжала выть. — Я упустил то, что Канбара нацелился на кого-то еще помимо тебя, Харано. Подозреваю, Итта Канбара скончался, скрываясь после того, как я ранил его. Он понял, как близка смерть, и взял Ханаку, чтобы сделать ее заменой себя. — Какова причина смерти семпая? — спросила Мио, ее сердце забилось сильнее. Она слышала лишь, что он погиб в Миэ. Даже произнесенное Канамэ слово «скончался» не казалось ей чем-то реальным. Канамэ молча смотрел на девушку, затем достал телефон. Немного повозившись, он показал экран с новостными заголовками. «Опознан человек, повесившийся в горах Миэ». Мио ахнула. — Он убил себя? — Ага. Мио пробежалась по статье. Ее выпустили примерно спустя месяц после обнаружения тела. «Седьмого числа минувшего месяца подтвердили, что тело, найденное в горах префектуры Миэ, принадлежит Юкии Ясуде, пропавшему на Хоккайдо семь лет назад, когда он учился в начальной школе…» Ее взгляд зацепился за незнакомое имя: Юкия Ясуда. В статье не было его фотографии. Но Мио легко представила себе более юную версию семпая, которого она знала. Ей стало тяжело дышать. — Это семпай? Человек по имени Юкия Ясуда? — Да. Энное поколение Итты Канбары, старший сын семьи Канбара. — Но почему самоубийство? — Быть частью этой семьи, выйти за рамки своей человечности и разносить вокруг смерть и тьму — это изматывает до предела, — объяснял Канамэ, сосредоточившись на лице Ханаки. Его слова, казалось, отражали худобу спящей девушки. — Чем ближе ты подпускаешь к смерти остальных, тем ближе сам становишься к смерти. Поэтому, даже насылая тьму на других, они также охотятся на тех, кто сможет стать ими. — Почему? — Они просто такие, какие есть, и другого ответа у меня нет, — неуверенно отозвался Канамэ. Он покачал головой. — Вот насколько изматывает принадлежность к семье Канбара, и, быть может, это говорит о том, как сильно они хотят вырваться. Тебе, думаю, неприятно слышать это после всего, что сделал Итта Канбара, но его стремление загнать тебя в угол, оскорбить, окутать тьмой было тем, что он не мог контролировать. Это происходило не по его воле. Вынужденные играть в семью, они становятся ближе к собственной смерти. Канамэ глянул на мешок капельницы над кроватью Ханаки. — Возьми для примера Каори Канбару. Сегодня я изгнал тьму из Рицу Микисимы. Кейко Касивадзаки была Каори Канбарой до нее, пока не упала с коридора комплекса Саватари. Она, скорее всего, прыгнула по своей воле, и затем, чтобы сделать Рицу заменой себя. — Получается, те, кто стал частью этой семьи, изначально были обычными людьми? Мио уставилась на имя «Юкия Ясуда» на экране телефона. Она очень тщательно подобрала слова «обычные люди». После короткого, нерешительного молчания Канамэ признал: — Думаю, Итта Канбара, которого ты встретила, прежде был нормальным. Как я слышал, его предшественник присоединился к баскетбольной команде недалеко от дома Ясуды на Хоккайдо, и тогда все и началось. Ясуда был капитаном команды, очень умным и общительным парнишкой. Однако он ставил все более жесткие правила и постепенно ухудшал атмосферу. Через год более десяти связанных с командой людей были мертвы, включая тренеров и бывших членов. А сам Юкия Ясуда в конце концов исчез. Мио вспомнила пустынную квартиру, где нашлась Ханака. Невозможно представить, как семья проводит там время вместе и общается. Как жили он и его семья в таком месте? И это натолкнуло Мио на другую мысль. После исчезновения Ханаки и Канбары учитель и другие взрослые, сходившие к нему домой, говорили, что все там было разгромлено и перевернуто вверх дном. Однако они также упомянули, что не похоже, чтобы там кто-нибудь вообще жил. Все объясняли беспорядок побегом семьи Канбары посреди ночи, но, скорее всего, то жилье напоминало квартиру, которую Мио видела сегодня. — Так он играл в бейсбол, — произнесла Мио дрожащим голосом. Она чувствовала подступающие слезы, только не знала их причины. Юкия Ясуда. Нормальный ребенок. Внезапно ей захотелось узнать о нем. Канбара-семпай был очень атлетичен и способен в спорте. Боль в ее сердце стала невыносимой. — Ага, — пробормотал Канамэ. — Кейко Касивадзаки, предыдущая Каори Канбара, убила свою мать в префектуре Акита, и полиция разыскивала ее. По мнению следствия, она собиралась совершить расширенное самоубийство*, а довели ее до этого невыносимые мучения от необходимости ухаживать за престарелой женщиной. [П/П: Расширенное самоубийство — это лишение жизни не только себя, но и других людей.] — Что… — Судя по всему, она была из тех людей, которые всегда ставят себя на последнее место, с какими бы проблемами ни сталкивались сами. Она словно вытащила короткую соломинку в жизни. В новостных статьях на тот момент писали, что она постоянно подвергалась стрессу, живя во власти мнений других людей. Перед ее исчезновением в город заявилась семья Канбара. Тогда у них была мать, которая всегда соглашалась со своей целью и говорила: «Я тоже. Со мной также». Слышал, она сказала Кейко Касивадзаки: «Я тоже. Я тоже убила свою мать, так что все в порядке. Ты душила ее? Ничего страшного. Все так делают. Ты в порядке. Я тоже». По рукам Мио пошли мурашки. — Так их семья занимается этим постоянно? Заменяет одного члена другим и подлизывается к обычным людям? — Ярость кипела в ее сердце. — Они будто пользуются одноразовыми пешками. Ужас. Хотя Мио и кипела праведным гневом, озвученные мысли прозвучали банально. Она прикусила губу. — Какая она, семья Канбара? Двое детей, мать… — И отец, — решительно закончил Канамэ. — Отец, мать и двое детей. Всего их четверо. У нынешней семьи только четверо. — Нынешней? — Они существуют неизвестно сколько времени. Когда именно появились — неясно. Иногда у них рождаются дети. Они стареют, как нормальные семьи, одно поколение сменяет другое. Если дети семьи Канбара приводят жен и собственных детей, то мальчишки растут вместе с ними. Они подрастают, идут в начальную школу, в среднюю, потом в старшую, находят, кого утащить на дно, и распространяют свою тьму. Людей сводят с ума и убивают. Мио сразу не поняла всего, о чем говорил Канамэ. Дело не в путанице, ей просто было сложно принять это. Фраза «иногда у них рождаются дети» заползла ей в уши. Рожать детей из-за необходимости восполнять семью. От слов «приводят жен» тоже веяло жутью. Старший сын, Итта Канбара, мог сделать это с ней. Мио мысленно вернулась к тому, что услышала совсем недавно. Канбара-семпай, когда еще был Юкией Ясудой, познакомился с семьей Канбара через бейсбольную команду. Семья повзрослела. — Ты сказал, когда именно они появились — неясно… — Они существуют веками. Те, кто наследует род Канбара. У каждого есть своя индивидуальность и история, и их корни уходят далеко в прошлое. Они все это время были среди нас и распространяли свою тьму. — Выходит, когда они меняют людей, то могут взаимодействовать с миром под другой личностью? — Если окружающие начинают замечать, что что-то не сходится, члены семьи Канбара просто настаивают на своем. Когда не совпадает возраст или пол не тот, они просто применяют извращенную логику и говорят: «Таковы мы», — и неведомым образом делают это приемлемым одним только упорством. Тем самым искажая реальность для остальных и заставляя принять это за норму. Вот из-за чего с ними так тяжело разобраться. — Канамэ прервался, сделал вдох, затем продолжил: — Поскольку искажение помогает им слиться с окружением, их трудно найти после того, как они убегают. — Он сощурился, и его голос опустился до шепота. — Нам пора бы уже идти, Харано. — Э? — Сегодня, примерно в то время, когда мы освободили Рицу и Ханаку в комплексе, мои соратники вывели из школы Нико Канбару. Это имя Мио слышала впервые, но, исходя из контекста, догадывалась, что это, скорее всего, был второй сын семьи Канбара. Канамэ подтвердил ее догадку. — Их младший ребенок. Сейчас роль исполняет мальчик, но изначально это могла быть девочка. Предположение основывается лишь на том, что «Нико» звучит как женское имя. Может быть, здесь вышло прямо противоположное тому, что случилось с Ханакой: младшая сестра обернулась младшим братом, которого принудили стать частью семьи. Он теперь чуть ли не бормотал под нос, и его губы изобразили мимолетную улыбку, исчезнувшую в тот же миг. — Нико Канбара спит в другой палате больницы. Как и Рицу. Мы держим здесь троих. Так что, думаю, он придет, чтобы забрать их. Снаружи по-прежнему выли машины скорой. Прежде они были где-то далеко — сирены приближались. Канамэ заглянул в глаза Мио. — Он впервые лишился сразу троих, поэтому я уверен, что так и будет. Мы ждем его. — Кого? — Отца. В голосе Канамэ слышались сила и напряжение в равной степени. Мио была ошеломлена. — Если поступим, как поступали прежде, он, скорее всего, снова сбежит, — объяснил Канамэ. — Поэтому мы устанавливаем ловушку. — Он — корень всего этого? Когда Мио заговорила про «корень», она имела в виду «корень зла». Источник, из-за которого семья постоянно восполняется, привлекает новых членов и живет веками. — Это дело рук отца? Зачем ему вообще так нужна «семья»? Мог бы и без них обойтись! Так это именно из-за него Ханака и семпай были вынуждены пройти через все это? Губы Канамэ разомкнулись, словно он собирался ответить. Снизу прорвался тяжелый раскат. Пол заходил ходуном. Мио ощущала дрожь в воздухе за окном. Было похоже на землетрясение, но что-то казалось неправильным. Что именно?.. Завибрировал смартфон. Не Мио. Это был телефон, на котором она читала статью. Она еще не вернула его Канамэ. Интернет-статья с именем Юкия Ясуда сменилась экраном входящего звонка от «Юмэко». — Канамэ, это… Дрожь продолжалась. Она была такой сильной, что Мио не понимала, прекратилась ли тряска, — и тряска ли это вообще, или что-то совсем другое. Мио будто сошла с корабля после долгих дней в море, когда чувствам еще нельзя было доверять. Канамэ выхватил телефон из руки Мио и ответил на звонок. — Это Канамэ. Да… Точно. Спустя мгновение его выражение лица напряглось. Он включил телевизор у кровати, где спала Мио, затем быстро взял пульт. Мио на секунду испугалась, что он разбудит Ханаку. По телевизору шли десятичасовые новости. Проигрывалось видео горящего здания. — Я нахожусь прямо на месте катастрофы, но нам нужно быть предельно осторожными. — Здесь целое море огня. — Взрыв был таким громким, что меня оглушило на некоторое время. — Не могу связаться с остальной командой. Шркхшркх… Звук прервался, а изображение с камеры на месте событий перекосилось и застыло. Внезапно снова показали студию. В центре экрана находился ведущий новостей с крайне серьезным видом. В его голосе слышалось потрясение. — Повторяем для тех, кто только что присоединился к эфиру: сегодня в семь часов вечера сотрудник продовольственной компании «Ёцумия Фудс» в Иокогаме заперся на третьем этаже головного офиса. Мужчина, работник второго отдела продаж, по имеющимся сведениям, имел при себе взрывное устройство. В ходе телефонного звонка в полицию он сообщил о намерении восстановить отношения с бывшей девушкой и угрожал убить своего начальника и коллег в случае ее отказа. Сотрудники правоохранительных органов продолжали вести переговоры до момента, когда на третьем этаже, судя по всему, произошел взрыв. В настоящее время мы не можем подтвердить информацию о состоянии членов съемочной группы, которая была на месте происшествия… Канамэ переключил канал. На этом шла экстренная передача, освещающая событие. Красные языки пламени лизали ночное небо на экране. Были слышны сирены. Не одной машины, а многих. Должно быть, это скорые, пожарные или полицейские машины — сложно сказать. Хор сирен разошелся по ночи. — Вижу, — сказал Канамэ человеку по ту сторону телефона. — Да. «Ёцумия Фудс» — компания отца. Мио напряглась и уставилась на Канамэ, но тот не смотрел на нее. Он выглянул в окно, где одна часть неба была слегка ярче других. По какой-то причине Мио не воспринимала как единое целое ревущее пламя на экране телевизора и свечение за окном. Все окна горящего здания были выбиты. На кадрах видно, как прохожие и члены съемочной группы сгруппировались и легли, закрывая головы руками. Канамэ завершил звонок и повернулся к Мио. — Извини, Мио, можешь вернуться к себе в комплекс Саватари? Как доберешься, не выходи этой ночью ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось, не волнуйся. Я организую тебе транспорт. — Это сделал отец семейства Канбара? Он кивнул. Сирены снаружи стали громче и резче. Очевидно, они приближались. — Наши планы пошли наперекосяк. Предполагалось, что больница сыграет нам на руку, но ее скоро переполнят новые экстренные пациенты. Поэтому тебе следует… Он, скорее всего, хотел сказать «вернуться домой». Но эти слова утонули в шуме. Ба-бах! Рядом громыхнуло, и перед глазами у Мио сразу потемнело. Она сперва не понимала, что произошло, но потом почувствовала легкое прикосновение к голове и инстинктивно закрыла глаза. Флуоресцентные лампы лопнули. Канамэ быстро обхватил Мио руками. Он поднял ее и вывел из-под осколков. Весь свет погас сразу. Буквально весь. За окном его тоже не было. Кто-то начал лепетать в панике. Люди нервно переговаривались. Инцидент коснулся не только одной палаты. Какой-то незримый удар разбил все лампы в больнице. Послышался приглушенный гул, и включились тусклые оранжевые аварийные лампы, осветившие Мио и Канамэ. Система переключилась и в других палатах. Дорога перед больницей на улице также окрасилась в оранжевый. Сирены резко замолкли. — Он здесь, — пробормотал Канамэ под нос, его рука все еще обхватывала спину Мио. *** Канамэ вел Мио за руку через испуганную толпу, пробираясь сквозь заполонивших коридоры больницы людей. Под оранжевыми лампами носились несколько медсестер и врачей, спрашивая у пациентов об их состоянии. Белые лучи фонариков бегали по оранжевой дымке. Канамэ тянул Мио за собой без капли колебания. Он использовал свободную руку, чтобы позвонить со своего телефона. — Привет. Давай поменяемся палатами. Могу я попросить позаботиться о Ханаке Саваде? Ханака. Теперь, когда они вышли из мрачного больничного помещения, Мио вдруг забеспокоилась и подумала, что оставлять подругу одну — плохая идея. Мио хотела сказать Канамэ, что бросать ее нельзя, но среди хаоса — взрыва в новостях и внезапного отключения света — она так и не нашла подходящего момента. Канамэ, закончивший говорить по телефону, не останавливался. — Все хорошо, — сказал он. Мио подняла взгляд. Его бледное, ничего не выражающее лицо оставалось сосредоточенным на пути впереди. — С Ханакой ничего не должно произойти. Даже если он и придет за ней, она на самом последнем месте в списке приоритетов. Очень сомнительно, что она сможет снова исполнить роль старшего сына. — А ты не боишься, что сам можешь стать старшим сыном? — спросила Мио. Разговоры о восполнении семьи и поиске замен невольно пробудили в ней беспокойство. Она не знала, сколько именно лет Канамэ, но он явно был близок по возрасту к Ханаке и Мио. Значит, подходил на роль старшего сына. — А? — выдавил Канамэ, и настолько его это озадачило, что он повернулся к Мио. Должно быть, понял, что она беспокоится о нем. Однако взгляд надолго не задержал. — Все нормально. Спасибо за заботу, но этого не случится. Иначе выйдет по-настоящему глупо. Ладонь, державшая Мио, была теплой. Размышляя, она поняла: при всех его скудной эмоциональности и пугающих манерах Канамэ твердо стоит по эту сторону грани. Он — живой. Как именно он способен противостоять этой семье тьмы и очищать их дурную волю? Была ли это своего рода обязанность? Если удастся пережить этот день, она бы хотела расспросить его обо всем. Канамэ спешил в другое крыло, ведя за собой Мио. Больница была большой. Они пробирались через лабиринты коридоров, взбирались по лестницам, миновали неработающие лифты и бесчисленные автоматические раздвижные двери. Когда Канамэ наконец остановился у одной палаты, Мио заметила собравшихся людей. — Канамэ, — произнес один из них — мужчина лет пятидесяти. Также его окликнула женщина. На вид ей сорок с небольшим, одета в белую сестринскую форму. Были и другие люди, и все они выглядели очень спокойными, несмотря на экстренную ситуацию. — Я буду ждать внутри, — сказал Канамэ. — Если отец придет, дайте знать. Присутствующие переглянулись. — Будь осторожен, — отозвались они, некоторые даже положили руку на его плечо. Они пропустили Канамэ и Мио. Он обратился к ним: — Оставляю Рицу Микисиму и Ханаку Саваду на вас. Те кивнули. На двери не значилось ни номера, ни имени пациента, по которым можно было бы опознать палату, и она была меньше той, где осталась Ханака. Внутри находилась всего одна кровать, а спал на ней ребенок. У ребенка очень детские черты лица, гладкая, ровная челка. Возле подушки лежали очки с толстыми линзами. На стуле неподалеку оставлена школьная сумка, подтверждающая, что мальчик учится в начальной школе. Канамэ наконец отпустил руку Мио. Он стискивал ее так долго, что та заныла. Мио на мгновение лишилась дара речи от неловкости, пусть даже ситуация и была экстренная. Глубоко вздохнув, она спросила: — Это… младший сын? — Да. Нико Канбара. Если отец и пойдет кого-то возвращать, то его. — Почему? — Если не считать отца, он прослужил семье дольше всех и наиболее результативно. Он идеально влился в роль Нико Канбары, благодаря чему создал множество жертв. У него талант. От слова «талант» Мио похолодела от ужаса. Семья, окутанная тьмой, восполняет себя обычными людьми. И кто-то выполнял свою роль лучше других… Без какого-либо предупреждения раздался грохот! Пол снова затрясся. Мио вскрикнула и съежилась, а потом она заметила появившееся в окне пламя. Оно было ближе — намного ближе. Похоже, исходило из самой больницы. Возможно, прямо из палаты, где спала Ханака… Телефон Канамэ зазвонил. Одновременно послышалось, как что-то лопнуло. Мио услышала крики. Было неясно, что именно происходит, но что-то грядет. Несмотря на далекий шум, внутри палаты было поразительно тихо. Как будто мир снаружи полностью отделился. Тук — услышала Мио. Крики и суматоха никуда не делись. Сирены выли беспрерывно. Однако также был звук, который звучал чище, выделяясь на фоне остальных. Слух Мио улавливал шаги. — Мне страшно… В помещении стало неестественно холодно. От больницы тут не осталось ни малейшего ощущения. Мио задрожала и вдруг поняла, что понятия не имеет, где находится. «Мне холодно», — хотела она сказать на самом деле. Мио не могла объяснить, почему получилось «мне страшно». Но она была не одна. — Не бойся, — произнес стоящий рядом Канамэ. Она и не заметила, что он оказался так близко. Их плечи почти соприкасались. Спиной он повернулся к спящему ребенку. Канамэ был здесь, и его голос звучал ясно. Тук — раздались шаги. Тук, тук. Кожаные ботинки ступали по коридору, твердо и медленно. Мио невольно вздрогнула. Она представила, как леденящая змея ползет по спине, и почувствовала прикосновение чешуи, хотя ни разу в жизни не касалась змей. Это было невыносимо. Она хотела разодрать спину и убежать. Канамэ каким-то образом положил руку прямо на то место, где она чувствовала змею, пусть даже та и была лишь в ее голове. — Здесь нечего бояться. Эта семья выходит за рамки воображения. Но они способны только на слова и действия. Они связаны теми же законами, что и мы. Они не всемогущи, хотя и могут казаться такими. Тук, тук. Тук, тук. Шаги приближались — ровные, как четвертные доли в четком ритме. Мио не могла пошевелиться. Канамэ не убирал руку с ее спины. — Наш блэкаут — это, скорее всего, результат сильного скачка напряжения, прошедшего через все здание от подстанции; из-за него и разбились флуоресцентные лампы. Автоматы больницы выбило, но не более. Тук, тук. — Держим это в уме… Тук, тук. Тук, тук. — Если он остановится у палаты, где находятся его «члены семьи», то лишь потому, что еще до блэкаута выяснил их местоположение. Он не пользуется паранормальными способностями, чтобы почувствовать их. Шаги становились все шире, а звук шагов — все глуше. Постоянный ритм заметно изменился, и это грызло рассудок Мио. Она не могла перестать воображать, как сотни существ заползают в рукава. Существ, шуршащих, как иголки, и напоминающих на ощупь панцирь… Ей хотелось закричать. По коже под одеждой расползались сороконожки. На спине теперь извивались две змеи. Она не могла пошевелиться. Тысячи червей поднимались по ней, начиная с ног… Канамэ переместил руку со спины Мио на ее рукав. Он обхватил оба запястья, закрыл рукава и стиснул до боли. — Если тебя одолело неприятное ощущение, то это лишь результат твоего страха. Эти ощущения вызвала ты сама. Все хорошо. Здесь нечего бояться. Тук. Шаги остановились. В один миг ужасный холод в палате отпустил. Дверь открылась. Она была вовсе не тяжелой, но распахнулась с поразительным шумом. В щель заглянул мужчина в очках. На нем был потрепанный, старый костюм. Линзы блеснули в свете, из-за чего нельзя было увидеть ни цвет глаз, ни сам взгляд. Тревожная, мощная угроза исходила от худощавой фигуры. Неужели соратники Канамэ не пытались остановить этого мужчину? Их ловушка не сработала? Сирены выли на улице подобно грому. Этот шум расколол атмосферу в помещении. Канамэ выдохнул, будто говоря: «Наконец-то». Затем он заговорил с незнакомцем: — Давно не виделись… Папа. Сверкнула молния. Дождь не шел, небо не накрывали грозовые тучи, но вспышка осветила все вокруг. Мгновение спустя ревущий раскат прогремел у самой больницы. Звук напоминал треск живых деревьев. Где-то за окном поднялось пламя. Наверное, молния попала в дерево неподалеку. Мио не знала. Она смотрела на лицо мужчины, а не на огонь. А лицо мужчины медленно перекосило от слов Канамэ, и его взгляд проступил за очками. Вопреки угрожающей ауре, которая вызвала у Мио сильнейшую реакцию тела «бей или беги»… Он выглядит как обычный человек. Совершенно непримечательный, примерно ровесник моего папы. Слово чей-то добрый, нормальный отец. В новостях полевые репортеры иногда опрашивают прохожих. Подвыпивший мужчина может ждать на платформе станции, пока в какой-то момент его не выцепит некто с микрофоном. «Уважаемый, можно вас на минутку? — спросит репортер. — Мужчина, вы не боитесь выволочки от жены?». Уважаемый, мужчина. Так обращаются к любому мужчине средних лет. И вот он один из них, просто обычный на вид отец. У Мио слегка расширились глаза. Наконец она смогла пошевелиться. Бросив взгляд на Канамэ, она резко вздохнула. Она никогда прежде не видела его таким. С момента их воссоединения его спокойное выражение лица стало куда более мягким, чем в школьные годы. Но сейчас от этого не осталось ни следа. Лицо парня исказилось, будто он готов был разрыдаться от ярости. Зазвенел колокольчик. Это не дело рук Канамэ. Его руки держали плечи Мио. Он уставился вперед, на отца семейства. Гнев в его взгляде содержал неописуемую смесь злости и печали. И все эти эмоции были направлены на вошедшего мужчину. Мио начала вспоминать, одно за другим. Все, что говорил Канамэ. «Он впервые лишился сразу троих, поэтому я уверен, что так и будет. Мы ждем его» — «Кого?» — «Отца». И не только. «Да. „Ёцумия Фудс“ — компания отца». «Я буду ждать внутри. Если отец придет, дайте знать». Отец. Отец. И когда мужчина вдруг показался, Канамэ обратился прямо к нему: «Давно не виделись… папа». Шум звучал в голове Мио. Звон колокольчика усиливался, становился громче. На самом деле это был не один колокольчик. Звон множества колокольчиков смешивался, трещал, рассыпался — единое звучание раскалывалось и распадалось. Обеспокоенная, Мио спрашивала у Канамэ: «Ты не боишься, что сам можешь стать старшим сыном?». Он выглядел шокированным, пока не вернул самообладание. «Все нормально. Спасибо за заботу, но этого не случится. Иначе выйдет по-настоящему глупо». А… Вспышка молнии погасла, и в дверях стоял мужчина, выглядевший откровенно потрясенным. Стало ясно видно, что его взгляд за очками устремлен на Канамэ. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, будто управляемый невидимой нитью. — Канамэ, — произнес он. Канамэ поморщился. Он готов был заплакать. Их лица имели схожие черты. Тяжелые, припухшие веки. Крючковатый нос. Изогнутые брови. Ведь они были отцом и сыном. Родные отец и сын. — Папа. — Канамэ убрал руку с плеча Мио и выгнулся назад, будто откликаясь на звон снаружи палаты. Казалось, он делал гигантский вдох, а затем выпрямился — и у него в руке оказался колокольчик. Дзинь! Мио услышала шелест ветра, пролетающего сквозь бамбук, — звук, который она всегда слышала за семейным домом. — Папа! — воскликнул Канамэ. — Вернись! — Ия-а-а-а-а-а-а-а‼! Раздался вопль. Ветер дул, раздувал снаружи пламя, которое тянулось к небу. Языки бились в агонии, точно в предсмертных муках… Больничную палату наполнил свежий аромат бамбука, сопровождаемый резким смрадом гари. *** Сад больницы был в огне. Выли сирены. Скорые везли пострадавших от взрыва в офисе продовольственной компании. Тем не менее в больнице, куда они направлялись, отключилось электричество и разгорелся пожар. Все машины скорой помощи вынуждены были спешно искать другие места. Вой сирен не прекращался. Теперь у больницы слышались сирены пожарных машин. Системы оповещения не работали из-за блэкаута, поэтому кто-то использовал мегафон для экстренных ситуаций. — Внимание всем! Пожалуйста, не покидайте здание больницы! Молния ударила в дерево снаружи, начался пожар. Повторяю, не выходите из здания. Внутри больницы безопасно. Немногим ранее взорвался котел, но этот огонь уже потушили. Опасности взрыва больше нет. Пожалуйста, не паникуйте! С пожаром на улице скоро разберутся! Сообщение произносили снова и снова, призывая людей оставаться в больнице и сохранять спокойствие. Окна были открыты, и пациенты высовывались, чтобы посмотреть на горящее дерево. Некоторые достали телефоны и принялись снимать происшествие. Толпа, зрители поневоле, наблюдала, как пожарные поливают дерево, расколотое молнией. Объявление не было пустым звуком: пожарные действительно делали свою работу. Пламя угасало. Скоро все закончится, подумала Мио. Она отвернулась от окна и вернулась в больничную палату. Канамэ ни на шаг не отходил от отца. Не «отца» семейства Канбара, а своего, родного. Очки лежали у подушки — у них треснули линзы и согнулась оправа. В воздухе по-прежнему висел смрад гари. Хотя, быть может, он исходил от пожара на улице. Костюм отца Канамэ был единственной странностью, которую толком и не объяснить. Он лишь кричал. Во всяком случае так оно выглядело со стороны. Но пиджак теперь весь покрыт сажей, словно его охватило невидимое пламя. *** Канамэ задумчиво смотрел на отца, с криком рухнувшего на пол. Вскоре, убедившись, что мужчина полностью неподвижен, он спешно подошел к нему сбоку, чтобы поднять. Удрученное выражение лица мужчины больше не пугало. Исчезло и то необъяснимое чувство угрозы, которое исходило от него в дверях. Теперь он выглядел как самый обыкновенный человек, не более того. — Канамэ. Кто-то вошел. Это были те, кто ранее стоял снаружи палаты, — те, кто говорил быть осторожнее. Они проведали Канамэ и спросили у Мио, как она. Канамэ, опустившийся на колени перед отцом, обратился к ним: — Все в порядке? — В его тоне слышалась срочность. Он смотрел на зашедших с мольбой. — Мы никого не упустили? Мать и старший брат еще здесь? — Здесь. Все в порядке, — ответил самый старший мужчина в группе. Канамэ немедленно сгорбился. Он протяжно и тяжело выдохнул. — Ох, я рад. Как и для Ханаки, для отца Канамэ также выделили палату. Соратники Канамэ оставили его с отцом, разойдясь по по-прежнему хаотичной больнице. Мио не ушла. Она понимала, что человеку почти постороннему вроде нее здесь не место, но хотела узнать всю историю. И, хотя это и было самонадеянно, она считала неправильным оставлять сейчас Канамэ одного. Кто-то должен быть рядом с ним. *** — Он — твой отец? — спросила она, нарушив продолжительное молчание. Наконец, Канамэ оторвал взгляд от лица мужчины. — Можно узнать, а что, собственно говоря, происходит? — произнесла Мио. — Я должна поверить, что раньше ты входил в семью Канбара, а потом сбежал? Может, Канамэ был Иттой Канбарой до семпая. Или, возможно, он — настоящий первый сын из тех давних времен, когда члены семьи были связаны кровным родством… Черты лица Канамэ разгладились. Он наконец выглядел на свой возраст — то есть уже не мальчик, но еще не мужчина. Она надеялась, что такое лицо останется у него навсегда. От этой мысли ее сердце болезненно сжалось. — Нет. Этот человек правда мой отец, Минору Шираиши. Его поглотила семья Канбара. Он был доктором и работал в сфере психосоматической медицины. — Доктор… — Он учился в одном университете с директором этой больницы. Поэтому нам и помогли здесь. Правда, без беспорядка не обошлось, — признал Канамэ. Он сделал мысленную пометку позже извиниться за это. На его лице на мгновение появилась безжизненная улыбка, однако он овладел собой и приготовился открыться Мио. — Семья Канбара появилась, когда я только пошел в начальную школу. Все началось с того, что их отец, Дзин Канбара, пришел на обследование к моему отцу. Воздух в помещении истончался. Отцу Канамэ, Минору Шираиши, казалось, было больно во сне. — Дзин Канбара рассказал, что у него проблемы со сном. И пока мой отец помогал ему, пытаясь докопаться до сути проблем, в клинику за медицинской помощью также начала обращаться его жена. Полгода спустя в живых не было моих дедушки, бабушки, старшей сестры и матери. Я видел, как многие вокруг меня умирали или исчезали. Хотя, наверное, не так много, как во время этой катастрофы. Совсем недавно Канамэ и Мио ненадолго включили новости. Взрыв в «Ёцумия Фудс», как заявлялось, унес одиннадцать жизней. Точное число пострадавших пока неизвестно. Преступник, член второго отдела продаж по имени Тосия Судзуи, признан погибшим. Подробности в новостях оказалось невыносимо слушать, и Мио быстро выключила телевизор. При мысли о том, что мужчина, лежащий на кровати, Минору Шираиши, связан с этим взрывом, у Мио вставал ком в горле. «Им под силу только слова и действия, они не используют паранормальные способности», — объяснял Канамэ. Только вот та молния, взявшаяся из ниоткуда, не казалась просто случайностью. Для Мио все было ясно: семья Канбара и Канамэ выходили за рамки обыкновенных людей. А что насчет пожара в котельной? Его вызвал отец? Или он нашептывал кому-то указания, давил и манипулировал? — Я один остался в тот год, — пробормотал Канамэ. Он коснулся руки отца, безвольно свисавшей из обгоревшего рукава. — И мог бы не выжить, если бы меня не спасли Юмэко с остальными. С тех пор они заменили мне родителей. Научили меня всему, сделали сильнее, воспитали. — А кто они такие? — Те, кто прогоняют тьму. Они обнаруживают присутствие людей, подобных той семье, и вещей, что распространяют тьму, и защищают от них окружающих. Некоторые выросли в семьях, давно несущих этот долг, но в наши дни многие присоединяются потому, что потеряли родных, супругов и так далее. Люди вроде меня, кто хочет вернуть себе семью. Свет в глазах Канамэ померк. — Мой отец удивителен, — прошептал он. — Эта семья восполняет саму себя. Отец и мать могут быть заменены. Новые члены наследуют их роли и вместе с тем привносят свои врожденные особенности. Когда забрали моего отца, который был врачом-консультантом, Дзин Канбара стал очень проблемным. Как только мой папа принял на себя роль отца семейства Канбара, масштаб ущерба стремительно умножился. Именно поэтому я был полон решимости остановить его. Отец Канамэ все еще спал. У его сына было мучительное выражение лица. Канамэ сказал, что потерял дедушку, бабушку, старшую сестру и матери. Из кровных родственников у него остался только отец. — Прошло много времени, но он наконец вернулся. Мы начнем все с начала. — Мне так жаль! — всплакнула Мио, кланяясь. Краем глаза она увидела, как Канамэ с удивлением посмотрел на нее. Она не могла заставить себя поднять голову, однако прикусила губу, чтобы набраться смелости, и продолжила: — Чуть ранее я размышляла о Ханаке и произнесла крайне неуместные слова. От воспоминаний о том разговоре Мио охватил стыд. — Я говорила, что два драгоценных года потеряны безвозвратно… «Это просто жестоко. За эти два года я выпустилась из старшей школы и пошла в университет. А Ханака оставалась запертой в той комнате и чахла? Как же гадко. И ничто это не исправит». Канамэ тогда ответил: «Уверена? Она может наверстать упущенное за два или три года, ты так не думаешь?». Мио потрясло, что он вел себя так, будто два или три года — это ничто, но теперь она все понимала. И менять что-то было уже слишком поздно. Если Канамэ был ровесником Мио и остался без отца еще в первый год начальной школы, то прошло уже двенадцать лет. Именно столько отца не было рядом, тем не менее Канамэ вернул его и собирался начать все заново. Мысль о прошедших годах лишила Мио дара речи. Канамэ заворчал и медленно покачал головой: — Почему ты извиняешься передо мной? — Потому что… — Пусть не сразу, но мы вернемся к нормальной жизни. И, уверен, Ханака тоже. Мио не знала, что сказать. У нее все плыло перед глазами от слез. Сквозь размытый взгляд она увидела, что Канамэ крепко обхватил руку отца. Мио сосредоточилась на этой сцене и сказала: — Но есть кое-что, чего я не понимаю. — Чего? — Твой папа был отцом семейства Канбара. Он, как нормальный человек, вынужденно играл эту роль. — Верно. — Тогда кто стоит за всем этим? Этот вопрос занимал голову Мио всю ночь. У нее появилась зловещая догадка, из-за которой по спине пробежал неприятный холодок. — Может… тот мальчик быть центром семьи Канбара? Канамэ говорил, что, если отец и придет за кем-нибудь, то за ним — за ребенком в больничной палате. Нико Канбара, младший сын. Мальчишка с детским личиком и ровной челкой. Его спящее лицо — чистое и без единого изъяна. Он был единственным, про кого Мио ничего не знала, — полная загадка. Она не видела, чтобы он просыпался или говорил. Что, если на самом деле это еще не конец? Мио овладел страх. Что будет с Нико после всего? Соратники Канамэ точно следят за ним? — Неужели это мальчик? Это из-за него семья восполняется и вынуждена играть свои роли? На лице Мио был виден ужас. — А, и правда, — произнес Канамэ. А затем он добавил с такой непринужденностью, что трудно было поверить: — Не, не он. — Э? — Это не он. Его втянули в семью всего четыре года назад. Одна из тех женщин, что ты видела раньше, — его родная мать. Она до сих пор корит себя за то, что слишком давила на него, когда он провалил вступительные экзамены в начальную школу. Этим и воспользовалась семья Канбара. Когда сын вернулся к ней, она прижалась к нему, осыпая слезами и извинениями: «Мне нужно одно — чтобы ты был жив. Ты не обязан быть хорошим, выдающимся или лучшим. Главное — живым». До того как он стал Нико Канбарой, его звали Тайга Мияуэ. — Получается… — Корня или центра зла не существует, — заявил Канамэ. Сирены на улице снова взвыли, будто вспомнили, что вообще-то должны быть включены. Даже в такой час по дорогам ездили скорые и полицейские машины. Люди по-прежнему страдали. — В их семье нет кого-то одного, кто бы направлял остальных. Нет ни ядра, ни корня. Силы им давала семья как таковая. Если они теряли одного, то заменяли его, лишались другого, снова восполняли себя. Так продолжалось вечность, потому что, насколько я понимаю, их связывали именно семейные узы. У них не было того, кто доминировал бы над всеми. Хотя, наверное, сам семейный уклад управлял ими. Мио вспомнила ту квартиру, казавшуюся совершенно нежилой. В захламленных комнатах не было ни складу ни ладу. Запах плесени, дождя и чего-то приторного. Она не представляла, как они там жили, как полноценная семья. Ее одолела дрожь. Мио вообразила, как приходит в место, где каждый член семьи вроде бы и есть, но словно сложен в коробку под названием «дом». Они ничего не делают, лишь существуют с пустыми глазами, прямо как Ханака, сидевшая на кровати, будто таков был ее долг. — Вот почему их нужно изгонять всех разом. Иначе этому не будет конца. Если останется хоть один, семья восполнится. Я пытался достать всех, не дать сбежать и создать новый дом. У меня никогда не проходило все так хорошо, как в этот раз. — Так ты говоришь, что сам сосуд семьи Канбара проклят? Канамэ вопросительно посмотрел на Мио. Он нерешительно ответил: — Если для тебя поступки этой семьи похожи на проклятие, то, думаю, можно и так сказать. — Ты рассказывал, что они просто однажды появились и с тех пор существуют. Значит, пускай семья Канбара и состоит из людей, не связанных между собой, она существует без чьей-то личной воли? Все они — обычные люди, и никто не творит зло по конкретной причине? Они просто… такие, какие есть? — Точно. Они просто такие, какие есть. Мио положила руку на грудь. Ее сердце бешено колотилось, дыхание стало частым и неглубоким. Не было ни смысла, ни цели. «Они просто такие, какие есть». Кучка людей, распространяющих тьму, — угнетающих других этой тьмой. Они охватывали эпохи и поколения, поглощая индивидуальность и характер разных людей. Клан тьмы, самообновляемый и самоподдерживающийся. Канамэ кивнул. — Их не ведет чья-то конкретная воля. А если это вообще как-то называть, то — волей семьи. Она управляет ими с одной целью: сохранять семью. — И нет никакого способа выпутаться из этого? Семья заменяет членов новыми. Те затем сеют тьму и злобу вокруг, и это зло разъедает людей и убивает их. Вред разрастается, заражая тех, кто позже продолжит цепочку. Канамэ покачал головой. — Единственное спасение — не взаимодействовать с ними в первую очередь. Как только начнешь, будет невероятно сложно полностью защитить себя. — Но теперь-то все закончилось? — спросила Мио. От этого вопроса она почувствовала себя свидетельницей исторического момента, нечто такого, чего прежде не происходило. Сегодня не стало пустой семьи без ядра, существовавшей веками, и создаваемого ими течения тьмы. Их всех изгнали. Проклятая семья наконец распалась… Канамэ кивнул, тем не менее он не был особо в восторге. — Да, закончилось. По крайней мере с семьей Канбара. — «По крайней мере»? — Ага. — То есть… Мио ошеломило услышанное. Телефон Канамэ завибрировал, и он ответил на звонок. Ему пришлось убрать руку с отцовской, и вскоре выражение его лица снова посерьезнело. Слушая, он напрягался все сильнее. — В смысле из семьи… В ушах Мио начало звенеть от шока. Она не расслышала, какую семью упомянул Канамэ. Сирены на улице не смолкали. ---------- Эпилог Все пошло наперекосяк, когда перевелась она. В груди что-то поползло. Не знаю, почему я столько думаю о ней? — Слушай, слушай, слушай! Эй, по-твоему, я сделала что-то не так? Посмотри, что он пишет мне. Это же не я спятила, а? А он! Поначалу я радовалась. В классе я никого не могла назвать лучшим другом, и потому так приятно было наконец пообсуждать с кем-то оценки, сплетни и все такое прочее. А она к тому же искренне слушала мои проблемы. Но со временем разговоры поглотили ее проблемы. «Я точно ему нравлюсь, верно же?» «Учитель считает меня прилежной ученицей, ты тоже так думаешь?» «Она ведет себя так только потому, что завидует мне, да?» «Меня изолируют в классе, потому что я — особенная и мои таланты обычным людям не понять, согласна?» Звонки, письма, сообщения — любой, даже самый короткий и бессмысленный комментарий требовал ответа. Так повторялось изо дня в день. Я хотела сбежать, освободиться от всего этого, но игнорировать ее не могла. — Ой, да они все завидуют. Их просто бесит, что тебе достается то или это, — подбодрю я, однако все делалось только хуже. Смотри на меня, смотри на меня, смотри на меня. Делай мне комплименты. Хвали меня. Слушай, слушай, слушай… Я думала, что смогу это контролировать. Думала, что смогу отделаться безобидными комплиментами и удовлетворить ее поддакиванием. Как же так вышло, что содержание разговоров перестало иметь значение? Ее волновал разговор лишь ради разговора. Стоит мне перестать постоянно ее хвалить — в ее голове это разрастается в настоящую проблему. «Почему ты не отвечаешь мне на сообщение?» «Теперь ты ненавидишь меня?» «Я думала, мы лучшие подруги». «Какая же ты бездушная, мы ведь столько времени дружили…» Нытье, нытье, одно нытье. Между ее фразами, когда она делала вдох, я не слышала самих жалоб, а только их звук без смысла. Нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье, нытье… — Я убью себя, чтобы ты знала. Убийца, — прошептала она по телефону. Не своему парню, не лучшему другу и даже не просто приятелю. Я быстро превращалась в того, кого она ненавидела больше всего на свете. *** Мир свихнулся, когда появился он. «Я никчемный, да? Ведь у меня не вышло уберечь тебя. Я обещал, но не смог. Тебе стоит отвергнуть меня и найти кого-то получше. Просто я таков, какой есть. Знаю, во мне нет уверенности, но ты должна быть со мной. Я бы непременно умер за тебя. Но разве парень вроде меня того заслуживает? Я даже не люблю тебя». Каждое слово — манипуляция, каждое сообщение — отрывочно. Я молила о любом ответе, пусть даже это будет слепая жестокая злость, но не получила ничего. Ничего, ничего и еще раз ничего. А если с ним произошел несчастный случай? Вдруг что-то случилось? Я ждала и волновалась. И он наконец ответил. «Это ты виновата. Разбаловала меня и испортила». Но это не говорило мне, что делать. Я была обездвижена, связана словом «любовь». Фраза «Давай разрушим все вместе» потрясла меня до глубины души. «Умри со мной». Ни врага, ни препятствия не стояло на моем пути, и все же он позвал меня сбежать. *** Нас переклинило, когда в классе появился этот учитель. — В нашем классе нет издевательств. Наверное, когда он заявил это с такой категоричностью, что-то уже было у него на уме. Правда в том, что дети постоянно отвергали друг друга, а докучать тем одноклассникам, кто тебе не нравился, было в порядке вещей. Мы просто предположили, что он не считает это за издевательства. Но что бы ни происходило, учитель из раза в раз повторял: «В нашем классе нет издевательств». Никто не решал, что целью должна стать «сплоченность» — слово, написанное на картоне и вывешенное на стену, — но она маячила перед глазами. Обеденные группы рассосались, и мы все ели как одна группа, чтобы укрепить нашу «дружественность». Если что-то случалось, мы закрывали на это глаза. Издевательств не было, как, впрочем, и ссор. Однажды меня, старосту класса, подозвали к столу учителя, и он показал мне монитор. На его компьютере был открыт документ с названием «Рассказ о сплоченности группы». В тексте описывалось, как он сплотил неуправляемый класс, и написан он был на манер романа. Учитель хлопнул меня по плечу. — Конец зависит от всех вас. Я представлю этот доклад исследовательскому совету. Сделать все правильно — твоя задача. Исправьте историю класса. Я не знал, что и сказать. Язык прирос к небу, и мне было ни слова не произнести. Как до этого дошло?.. *** Все изменилось, когда пришло это сообщение. «Здесь вы написали про мою работу, не так ли? Что же, я в шоке. Это очень печально. Вы осознаете, какую боль мне причинили?» У меня заведен аккаунт в соцсети, где я временами выкладываю рецензии на фильмы. Совсем недавно я написал свои мысли о нескольких фильмах, не упоминая их названий. Тем не менее комментарии были открыты. Ничто не указывало на то, что этот человек участвует в кинопроизводстве, поэтому я просто проигнорировал его. Потом мне начали приходить личные сообщения. Они летели так часто и были такими огромными, что я при всем желании не мог не замечать их. «Раз критикуете, почему бы вам самим не показать, как надо?» «Если вы не в состоянии понять, как ваши слова влияют на мнения, тогда не надо было начинать писать эти самодовольные рецензии». «Я вложил всю душу в этот рассказ». Стоило увидеть слово «рассказ», как я подумал: «Ах-а». Мои рецензии были только по фильмам. Человек просто запутался. Тогда-то я наконец написал ответ. «Извините, но мне кажется, вы обознались. Я пишу свои мысли о фильмах. У меня нет постов про книги». Но это не имело значения. «Не надо врать». «Не оправдывайтесь». «Так просто вам не отделаться». «Я нашел фотографию на вашем старом сайте. Мне распространить ее?» Это было старое селфи с другом, но оно не было опубликовано на этом аккаунте. Растерянный, я только и мог что беспомощно читать новые сообщения. «И живете вы по такому-то адресу, верно? Мне копнуть глубже? Вы заслужили наказания». Испугавшись, я наконец заблокировал его. Однако вскоре получил очередное сообщение от нового незнакомого аккаунта. «Я тот, с кем вы только что говорили. Бежать некуда. Вы должны принять наказание». Какое еще «наказание»? Я не сделал ничего, чтобы это заслужить. Почему это происходит со мной? *** Все началось в тот день, когда он высказался. Сотрудники на подработке вроде бы единогласно считали, что менеджер иногда бывал навязчив и бестактен. Но никто из нас не знал, сколько мы тут проработаем, потому и закрывали глаза. Не стоило оно того. Мы просто жили своей жизнью. Но потом… — Эй, менеджер тоже вас бесит? Как только это было высказано в открытую, вся негласность разбилась. А затем все изменилось. Стоило кому-то произнести это — и пути к тому, как все было раньше, уже не осталось. Только вот мы не хотели, чтобы дошло до такого… Мы не хотели собираться и делать то, что сделали с ним… *** Когда эта младшекурсница приходит в клуб, все идет под откос. Сперва я думал, что она классная. Новая помощница с позитивным настроем и убийственной улыбкой. Все влюбились в нее и, кажется, начали соперничать за ее расположение. Именно поэтому меня ошеломила правда. Она соглашалась на каждое свидание и становилась девушкой любого, кто признавался ей. В какой же момент все так повернулось? ᅠ Когда он приходит, дома все идет не так. ᅠ Когда этот человек… ᅠ Когда… ---------- Ипограф Ями-хара Сокращение от «ями-харассмент». ᅠ Ями-харассмент Состоит из слов ями (с японского — «тьма») и харассмент — нежелательное поведение по отношению к человеку, проистекающее из тьмы в разуме или сердце. Это любые действия, которые посягают на достоинство другого человека или ущемляют его, намеренно или нет, осознанно или нет. ᅠ Семья ями-хара Человек или группа людей, распространяющих тьму. Они могут появиться где угодно и рядом с кем угодно. ᅠ Ями-хара Состоит из слов ями (с японского — «тьма») и хараи (с японского — «изгнание»). Уйти от тех, кто распространяет тьму. Изгнать тьму. А также люди, что сделали своим долгом изгнание тьмы. ᅠ Примечание: Это художественное произведение. Любое сходство с реальными людьми и группами является случайным совпадением. Но ями-хара может появиться перед кем угодно. Будьте осторожны. ----------