[[image:/storage/reader-images/7004721aec629f8277159f871d75c5952dae3784.png]]

[[image:/storage/reader-images/31a219f528ef7ce1a9a0db2b273c7a8ce9cb4b84.png]]

Обращение Nekota Jinpachi:

Пусть пока будет такое.

Некозава лентяй, не хочет предлагать свои идеи насчёт иллюстраций. Ну тогда пусть сидит и не рыпается.

С уважением Nekota Jinpachi.

Есть люди, рядом с которыми мир будто становится шумнее.

Стоит им переступить порог класса — и в воздухе словно становится больше жизни.

Стоит им улыбнуться — и даже сонные лица одноклассников выглядят чуть менее несчастными.

Стоит им помахать кому-то рукой — и этот кто-то потом весь день ходит с таким видом, будто получил благословение свыше.

Химари была именно такой.

Честно говоря, я никогда не понимал, как работают такие люди.

Не то чтобы я их ненавидел. И уж точно не был тем самым мрачным парнем с последней парты, который смотрит в окно, философствует о бессмысленности жизни и презирает весь мир. Нет. Я просто предпочитал тишину. Предпочитал, чтобы моя школьная жизнь проходила спокойно, без лишнего внимания, без драм, без ненужных осложнений.

А ещё — без Химари.

— Ицуки, доброе утро!

Вот, например, сейчас.

Я только вошёл в класс, как этот слишком бодрый голос, совершенно неуместный для восьми утра, уже настиг меня.

— Доброе утро, — ответил я, подходя к своей парте.

Химари, как обычно, уже сидела на своём месте у окна и смотрела на меня так, будто я только что сделал что-то непростительно скучное.

— Как холодно.

— Я поздоровался.

— Это не считается. В твоём голосе было меньше тепла, чем в банке холодного кофе из автомата.

Сидевшие неподалёку ребята засмеялись, а я молча положил сумку на парту.

Вот поэтому я и не хотел иметь с такими людьми ничего общего.

Химари была из тех, кого в школе знают все. Не обязательно близко, но по имени — точно. Девушки из параллели, парни из спортивных клубов, младшеклассники, учителя — с ней все разговаривали так естественно, будто она часть школьного пейзажа. Как доска объявлений, только гораздо приятнее.

Если кто-то говорил «Химари», никто не спрашивал: «Какая именно?»

А я был просто Ицуки. И меня это полностью устраивало.

Наверное.

— Ицуки.

Я поднял взгляд.

Химари повернулась ко мне вполоборота и чуть наклонилась вперёд.

— Что?

— У тебя опять лицо человека, который мысленно пишет завещание перед первым уроком.

— Я просто думаю, как спокойно пережить день.

— То есть без меня?

— В идеале — да.

— Жестоко.

Она надула щёки и несколько секунд смотрела на меня с показным осуждением, после чего внезапно улыбнулась.

— Тогда у меня плохие новости. Сегодня после уроков поможешь мне отнести коробки и документы в кабинет учсовета.

— Нет, не смогу

— Почему ты отвечаешь так быстро?

— Потому что это единственный способ сократить разговор.

— Химари несколько секунд молча смотрела на меня, а потом рассмеялась.

Легко. Без обиды. Так, будто я действительно сказал что-то смешное, а не просто пытался защитить своё спокойствие.

Странный человек.

Я отвёл взгляд к окну.

Во дворе уже было шумно. Кто-то спешил в здание, кто-то торопливо переобувался у входа, кто-то на ходу повторял домашнее задание с лицом человека, которого только что предала сама судьба. Самое обычное школьное утро. Самый обычный день.

По крайней мере, тогда я так думал.

После уроков я всё-таки ей помог.

Не потому что она меня уговорила.

И не потому что мне было нечем заняться.

Просто к четвёртой перемене я уже слишком ясно представил, как Химари идёт за мной до самых ворот школы и громко жалуется каждому встречному, что я бросил беззащитную девушку наедине с тяжёлой работой учсовета. А у меня оставалось хотя бы немного инстинкта самосохранения.

— Вот знаешь, — сказала Химари, пока мы шли по коридору, — ты совершенно не был похож на доброго человека.

В её руках была стопка папок, у меня — коробка средних размеров, которую почему-то набили так, будто собирались хранить в ней кирпичи.

— Тогда почему ты попросила именно меня?

— Потому что ты ворчишь, но всё равно помогаешь.

— Это не комплимент.

— А я и не пыталась сделать комплимент.

— Тогда всё честно.

— Нет, подожди. — Она слегка нахмурилась, будто решила подойти к вопросу серьёзнее. — Ты не добрый. У тебя просто лицо человека, который иногда случайно делает добрые вещи.

— Пугающе точное описание.

— Я знала. Но прозвучало мило, да?

— Нет.

— Какой же ты скучный.

— А ты слишком шумная.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась как обычно — ярко, открыто, так легко, будто быть такой для неё было так же естественно, как дышать. Будто в мире вообще не существовало вещей, которые могли бы заставить её замолчать или опустить глаза.

Наверное, именно поэтому то, что произошло потом, показалось мне настолько неправильным.

Когда мы дошли до кабинета учсовета, дверь оказалась закрыта.

Химари остановилась первой.

— А?

Я поставил коробку на пол и посмотрел на табличку у двери, потом на замок.

Закрыто.

— Ты ведь говорила, что кабинет будет открыт, — заметил я.

— Должен был быть, — пробормотала она и достала телефон. — Сэмпай из учсовета написал, чтобы я занесла всё после уроков…

— Значит, сэмпай тебя подставил.

— Не говори так сразу, это звучит слишком драматично.

— Для человека, которого заставили таскать коробки, у меня есть на то причина.

— Ладно, ладно. Подожди здесь. Я быстро схожу в учительскую и проверю, не оставили ли ключ там.

— А если я незаметно исчезну?

Она посмотрела на меня совершенно серьёзным взглядом.

— Тогда я всем скажу, что ты плакал из-за пробного теста по математике.

— Это неправда.

— Но звучит ведь правдоподобно, да?

— Нееет.

— Ну вот и все, будь тут и не убегай.

— ...

И, махнув мне рукой, она быстрым шагом ушла в сторону лестницы.

Я остался один посреди почти пустого коридора.

После уроков школа всегда менялась. Днём она шумела так, будто собиралась развалиться от голосов, шагов и звона звонков. Но ближе к вечеру в ней появлялась какая-то странная пустота. Словно здание наконец уставало притворяться живым.

Издалека доносились голоса из спортзала. Где-то на улице перекрикивались участники клубов. За окнами свет закатного солнца уже начал окрашивать стены в мягкий оранжевый цвет.

Минуты шли.

Я посмотрел в сторону, куда ушла Химари.

Её всё не было.

— Слишком долго, — пробормотал я себе под нос.

Постояв ещё немного у кабинета учсовета, я поднял коробку и решил хотя бы отнести её ближе к лестнице, чтобы не торчать на одном месте, как забытый кем-то багаж.

И именно тогда я это услышал.

Тихий звук.

Настолько, что в другое время я, возможно, просто прошёл бы мимо. Что-то вроде прерывистого выдоха — будто кто-то пытался подавить дрожь в голосе.

Я остановился.

В конце коридора дверь одного из пустых классов была приоткрыта. В щель падал тёплый свет заходящего солнца.

И почему-то у меня сразу появилось нехорошее предчувствие.

Я не собирался подглядывать. Правда не собирался.

Но тело среагировало быстрее, чем я успел придумать себе оправдание.

Я сделал шаг ближе и осторожно заглянул в класс.

И замер.

У окна, спиной ко мне, стояла Химари.

Та самая Химари, которая ещё совсем недавно без остановки спорила со мной, улыбалась, шутила и выглядела так, будто ни одна проблема в мире не заслуживает её внимания.

Сейчас же её плечи мелко дрожали.

Одной рукой она держалась за подоконник, а другой быстро вытирала глаза, будто пыталась стереть сам факт собственных слёз раньше, чем их кто-то увидит.

На мгновение у меня в голове стало пугающе пусто.

Я просто смотрел на Химари.

На её опущенную голову.

На эту тишину, которая совсем не сочеталась с человеком вроде неё.

Это было неправильно.

Не потому, что плакать — неправильно.

А потому, что я впервые увидел ту Химари, о существовании которой, похоже, не должен был знать никто, кроме неё самой.

И в тот момент у меня в голове промелькнула только одна мысль:

Я увидел то, чего видеть не должен был.

Наверное, именно с этого и начался конец моей спокойной школьной жизни.

— …Ицуки?

Голос прозвучал тихо.

Слишком тихо для человека вроде Химари.

Я замер у двери, будто меня поймали на месте преступления.

Несколько секунд в классе стояла тишина. Только ветер за окном шевелил листья деревьев во дворе, и откуда-то с улицы доносились глухие голоса ребят из спортивных клубов.

Химари медленно повернулась ко мне. Но её глаза были слегка покрасневшими.

Но хуже всего было не это.А то как быстро на её лице появилась улыбка.

Слишком привычная и лёгкая.

— Ты давно тут стоишь? — спросила она так, будто мы столкнулись в коридоре совершенно случайно.

Я должен был соврать.

Любой нормальный человек в такой ситуации соврал бы.

Сказал что: «Только подошёл» или может «Я ничего не видел»

Но почему-то все нормальные варианты исчезли у меня из головы именно в тот момент, когда были нужны.

— Я ничего не видел.

Несколько секунд Химари просто смотрела на меня.

А потом тихо рассмеялась.

— Это самое неубедительное “я ничего не видел”, которое я когда-либо слышала.

— Я пытался.

Она снова отвернулась к окну и быстро провела пальцами под глазами, словно хотела стереть все следы того, что я только что увидел.

Закатный свет падал ей на плечи и волосы, окрашивая их тёплым оранжевым оттенком. Если бы я не пришёл сюда на несколько секунд раньше, можно было бы подумать, что она просто задумалась у окна, как героиня из школьной дорамы.

Но её дрожащие плечи я уже видел.

И забыть это теперь не получалось.

— Ты ведь всё видел, да? — спросила она уже спокойнее.

Я не ответил.

— Молчание знак согласия — если что.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотела убедиться, насколько ты безнадёжен во вранье.

Тишина снова повисла между нами.

Не такая уютная, как бывает у людей, которым не нужно ничего объяснять. И не такая тяжёлая, как после ссоры. Это была странная, неловкая тишина двух людей, один из которых случайно зашёл слишком далеко, а другой ещё не решил, злиться ему из-за этого или нет.

В конце концов я выдохнул, и сказал.

— Прости, за то что увидел.

На этот раз Химари действительно посмотрела на меня внимательно.

Будто пыталась понять, издеваюсь я или серьёзно.

— Ты всегда такой странный? — спросила она наконец.

— Обычно люди извиняются за то, что не должны видеть. А я ведь не хотел подглядывать, это вышло случайно.

— А, ну тогда это, конечно, всё меняет.

Я промолчал.

Она тоже.

Потом неожиданно вздохнула и опустилась на ближайший стул, словно у неё вдруг закончились силы.

Это движение было таким простым, что, наверное, никто другой не обратил бы на него внимания. Но после той сцены у окна я впервые понял: Химари вовсе не из тех людей, у которых энергии бесконечно много. Просто она умеет очень хорошо притворяться.

— Если ты сейчас начнёшь говорить что-то утешающее, — сказала она, глядя в пол, — я решу, что ты болен.

— Я не умею утешать людей. И задавать лишних вопросов тоже.

Тут она наконец подняла взгляд.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Потому что ты явно не хочешь об этом говорить.

Химари несколько секунд смотрела на меня так, будто я сказал что-то очень странное.

Потом вдруг тихо усмехнулась.

— Вот скажи Ицуки, какая у тебя цель на данный момент?

— Я хочу закончить школу в тишине и в покое.

— То есть твоя цель — тихо закончить школу? — Это ведь очень скучно.

— Зато безопасно.

— А я, получается полная противоположность тебя. Значит я не безопасная?

— Ну...

Она рассмеялась.

На этот раз смех был уже больше похож на прежний — живой, лёгкий, такой, какой я слышал весь день.

Но теперь я уже знал, что это не вся она.

И от этого почему-то стало не по себе.

— Ладно, — сказала Химари, вставая. — Давай договоримся. Ты никому ничего не рассказываешь. А я делаю вид что ты ничего не видел.

— Привлекательное предложение.

— Очень.

Она подошла ко мне чуть ближе и прищурилась.

— Но если проговоришься, я действительно распущу слух, что ты плакал на пробнике по математике.

— Да хватит, я же говорил что такого не было.

И всё же, несмотря на знакомую манеру шутить, сейчас в её голосе оставалось что-то неуловимо хрупкое. Как будто один неверный шаг — и эта лёгкость снова рассыплется.

Я сам не понял, почему задал следующий вопрос.

— Ты как в порядке?

Химари моргнула, всего на мгновение.

Но я успел заметить, как её улыбка чуть дрогнула.

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

Она отвернулась и направилась к двери.

— Пойдём. Иначе мы так и будем торчать здесь до ночи.

— А как же ключ?

— Уже не нужен. Мне написали, что дверь открыли.

Мы вышли в коридор.

Школа почти опустела. Свет заката ложился длинными полосами на пол, а наши шаги звучали слишком громко в этой вечерней тишине.

Я поднял коробку, оставленную у стены, и пошёл следом за Химари.

Теперь она шла чуть впереди, как и раньше. На первый взгляд — всё та же Химари. Та же походка, те же лёгкие движения, тот же ритм.

Но теперь каждый раз, когда она поворачивала голову или поправляла волосы, я невольно вспоминал её у окна.

И это ужасно раздражало.

Потому что я не хотел о ней думать.

Тем более так.

— Кстати, — сказала Химари, не оборачиваясь, — тебе придётся взять на себя ответственность.

— За что ещё?

— За то, что увидел то чего не должен был.

— Я уже сказал, что это была случайность.

— Всё равно.

Она наконец обернулась через плечо и улыбнулась.

Я едва не споткнулся.

Не из-за улыбки самой по себе.

А из-за того, что теперь я непроизвольно пытался понять, настоящая она или нет.

Это была новая проблема, которую я себе точно не просил.

Кабинет учсовета действительно оказался открыт.

Внутри горел свет, а у столов копошились двое учеников в повязках учсовета. Один из них — высокий парень в очках — поднял голову, когда мы вошли.

— А, Химари-сан, спасибо, что донесла, — сказал он. — Извини, пришлось срочно отойти.

— Ничего страшного, — моментально ответила она своим обычным бодрым голосом. — Я как раз нашла бесплатную рабочую силу.

И ткнула большим пальцем в мою сторону.

Парень в очках посмотрел на меня с уважением, которого я ничем не заслужил.

— Спасибо. Ты из её класса?

— К сожалению, да, — ответил я.

Вторая ученица учсовета — невысокая девушка с короткими волосами — тихо хихикнула.

— Вы видимо хорошо ладите, — заметила она.

— Нет, — сказал я.

— Да, — одновременно сказала Химари.

— Видите? — тут же продолжила она. — Полное взаимопонимание.

Я поставил коробку на стол и мысленно пообещал себе, что после этого немедленно уйду домой и больше до завтра не буду думать ни о Химари, ни о её странных перепадах настроения, ни о том, что видел в пустом классе.

Это был хороший план.

— Ицуки, подожди, — сказала Химари, когда я уже развернулся к выходу.

Я обернулся.

Она стояла у двери учсовета, прижимая к груди одну из папок. На лице снова была та самая лёгкая улыбка, которую я уже начинал ненавидеть за её непроницаемость.

— Что ещё?

— Завтра сможешь прийти пораньше, мне нужна будет твоя помощь.

— Нет.

— Ну Ицуки пожалуйста.

Химари чуть наклонила голову.

И вдруг сказала совсем другим тоном — тише, мягче:

— Мне почему-то кажется, что за тобой должок, из-за сегодняшней ситуации.

Я не сразу нашёлся, что ответить.

А когда нашёлся, было уже поздно — она снова улыбнулась как ни в чём не бывало и махнула рукой.

— Пока, Ицуки. До завтра.

Я вышел в коридор, чувствуя раздражение, усталость и ещё что-то, чему не мог подобрать нормального названия.

На следующее утро я пришёл в класс раньше обычного.

И всю дорогу до школы ненавидел себя за это.

— Идиот, — тихо пробормотал я, сменив обувь в шкафчике.

Ненавидел не потому, что пришёл рано.

А потому, что даже сам не смог бы честно ответить, зачем именно это сделал.

Чтобы убедиться, что с Химари всё нормально?

Чтобы показать, что меня не волнует вчерашнее?

Чтобы избежать ситуации, где она при всех начнёт нести чушь про математику?

Вероятно, сразу всё вместе.

Когда я вошёл в класс, там было почти пусто.

У окна сидела только Химари.

Она обернулась на звук шагов — и на мгновение на её лице появилось выражение удивления.

И потом на ее лице наблюдалась улыбка.

— О, а ты правда пришёл.

— Сам в шоке.

Я подошёл к своей парте и остановился.

На столе лежала коробочка клубничного молока и небольшой пакет с дынной булочкой.

Я молча посмотрел на них, потом на Химари.

— Что это?

— Взятка за молчание.

— Ты серьёзно пытаешься купить мою порядочность булочкой?

— А что, слишком дёшево?

— Очень.

— Эх, к сожелению бюджет у меня ограничен.

Я тяжело вздохнул и сел.

— Я и так не собирался ничего говорить.

— Знаю.

— Тогда для чего эта так называемая взятка.

Химари пожала плечами и отвела взгляд к окну.

— Просто захотелось.

Это прозвучало слишком просто.

И именно поэтому я сразу понял: она опять что-то недоговаривает.

Но спрашивать не стал.

Вместо этого взял коробочку молока.

— Только чтобы ты потом не сказала, что я отверг твои мирные инициативы.

— Какой ты всё-таки сложный.

Химари тихо рассмеялась.

И в этот момент класс начал постепенно наполняться людьми.

Голоса, шаги, приветствия, шум отодвигаемых стульев.

Школьное утро началось снова.

И буквально за несколько секунд Химари снова стала той самой Химари, которую знали все.

— Химари-чан, доброе утро! Ты сегодня опять рано.

— О, доброе! Бывает же такое, да?

Лёгкая. Яркая. Открытая.

Настолько естественная в этой роли, что вчерашняя сцена в пустом классе начала казаться почти сном.

Почти.

Потому что, когда никто не смотрел, она вдруг мельком перевела взгляд на меня.

И улыбнулась.

Совсем немного.

Не так, как улыбалась остальным.

Будто между нами теперь и правда существовало что-то, о чём никто больше не видел.

Я тут же отвернулся к окну.

Именно в этот момент до меня окончательно дошло:

вчера я не просто случайно увидел её слёзы.

Я оказался втянут во что-то гораздо более неудобное.

И, что хуже всего, похоже, с этого дня она действительно собиралась держаться рядом со мной ещё чаще.

С того момента, как в класс начали заходить остальные, Химари словно щёлкнула невидимым выключателем.

Ещё секунду назад она сидела у окна, спокойно глядя на меня поверх коробочки клубничного молока, а уже в следующую — смеялась, махала рукой и отвечала на приветствия так легко, будто с самого утра ничего особенного не произошло.

— Химари-чан, ты опять пришла раньше всех?

— Бывает же такое, да? — весело ответила она.

— Неужели готовилась к тесту?

— Если бы. Я просто сегодня слишком ответственная.

— Это пугает даже больше, чем тест.

По классу прокатился смешок.

Я молча достал учебник и сделал вид, что полностью поглощён содержимым страницы, которую даже не открыл.

Нормальная реакция.

Самая безопасная.

Если не смотреть на Химари, не думать о вчерашнем и не вспоминать, как она стояла у окна в пустом классе, то, возможно, день ещё можно было спасти.

— Ицуки.

Я закрыл глаза.

Нет, нельзя.

— Что?

Химари уже стояла рядом с моей партой.

Слишком близко.

— Ты молоко выпил?

— Ты серьёзно подошла только ради этого?

— Конечно. Я же волнуюсь.

— Не похоже.

— Как грубо. Я, между прочим, вложила в это свои честно заработанные деньги.

— С каких пор у тебя есть честно заработанные деньги?

— Не уходи от темы.

Она наклонилась чуть ближе, явно пытаясь заглянуть на мою парту.

— Так выпил или нет?

— Почти.

— Тогда булочку тоже съешь.

— Почему ты распоряжаешься моим завтраком?

— Потому что это моя взятка.

— Нормальные люди не контролируют, как именно принимают их взятку.

— А я ненормальная.

— С этим спорить не буду.

— Ой, Ицуки, ты сегодня какой-то особенно злой.

— Это потому что ты разговариваешь со мной с самого утра.

— Значит, я влияю на твою эмоциональную стабильность?

— Отрицательно.

— Уже прогресс.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась. Легко, привычно, как всегда.

Настолько естественно, что любой со стороны решил бы: обычный утренний разговор. Очередная шутливая перепалка между шумной девчонкой и парнем, которому не повезло сидеть неподалёку.

Но теперь я слишком хорошо видел одну странную деталь.

Её улыбка по-прежнему была яркой.

Только глаза — нет.

Это длилось всего секунду.

Потом к нашей парте подошли ещё две девушки из класса, и Химари тут же снова превратилась в ту самую Химари, которую знали все.

— Химари, ты идёшь сегодня на собрание комитета?

— Ага, после уроков.

— Опять? Тебя там уже официально удочерили?

— Не исключено.

— А Ицуки тоже идёт? — вдруг спросила одна из них, с любопытством переводя взгляд с меня на неё.

Я нахмурился.

— С чего вдруг я—

— Конечно идёт, — перебила Химари. — Он теперь мой надёжный помощник.

— Я не помню, чтобы соглашался на такую должность.

— Но фактически уже работаешь.

— Это эксплуатация.

— Это доверие.

— Это разные вещи.

— Для скучных людей, может быть.

Девушки засмеялись.

Я устало отвёл взгляд к окну.

Вот она.

Обычная Химари.

Шумная, бесцеремонная, вечно лезущая в чужое пространство.

И всё же теперь, когда я смотрел на неё, меня не отпускало раздражающее ощущение несоответствия. Будто я случайно увидел обратную сторону красивой декорации, а потом меня снова поставили перед сценой и велели делать вид, что всё в порядке.

— Ицуки, — снова позвала меня Химари.

— Что ещё?

— Почему ты с самого утра смотришь на меня так, будто я испортила тебе жизнь?

— Потому что ты испортила мне жизнь.

— Какая драматичная формулировка. Мне нравится.

— А мне нет.

— Потерпи. Ты привыкнешь.

— Звучит как угроза.

— Это и есть угроза.

Я уже собирался ответить, когда в класс вошёл учитель.

Шум нехотя начал стихать. Кто-то торопливо побежал к своему месту, кто-то всё ещё договаривал фразу, а я наконец получил шанс хотя бы на несколько минут не быть втянутым в разговор с Химари.

По крайней мере, я так надеялся.

Первый урок я почти не слушал.

Не потому, что не хотел.

Просто всякий раз, когда мой взгляд случайно ускользал в сторону окна, я упирался в знакомый силуэт. Свет из-за стекла ложился на волосы Химари, делая их чуть мягче, а сама она то записывала что-то в тетрадь, то лениво крутила ручку между пальцами, то вдруг начинала выглядеть так, будто мыслями вообще находилась не здесь.

До вчерашнего дня я бы не придал этому значения.

Теперь придавал.

И это раздражало.

Потому что я не просил у мира новой привычки — следить за состоянием самой шумной девушки в классе.

Когда прозвенел звонок на перемену, я уже собирался выйти в коридор, чтобы хотя бы ненадолго оказаться подальше от её голоса, но не успел даже встать.

— Ицуки.

Опять.

— Что?

— Одолжи ручку.

Я посмотрел на её парту. На ней лежали три ручки.

— У тебя свои есть.

— Но я хочу твою.

— Почему?

— Потому что моя перестала мне нравиться.

— Это самая бессмысленная причина, которую я слышал за сегодня.

— День только начался.

Я молча протянул ей ручку.

Химари взяла её с таким довольным видом, будто только что одержала важную победу.

— Спасибо.

— Верни потом.

— Посмотрим.

— Нет, не “посмотрим”.

Она улыбнулась и вдруг очень тихо, так, чтобы не слышал никто вокруг, добавила:

— Не смотри на меня так напряжённо. Все заметят.

Я застыл.

— Я не—

— Смотришь.

Она сказала это без улыбки.

Почти без интонации.

А потом тут же повернулась к подошедшей однокласснице и бодро спросила:

— О, ты уже решила задачу по английскому?

Я несколько секунд молча сидел на месте, глядя в никуда.

Вот именно это и было самым неприятным.

Она тоже всё замечала.

Не только я видел разницу между “обычной” Химари и настоящей.

Химари видела, как после вчерашнего я начал вести себя рядом с ней иначе.

И, похоже, собиралась этим пользоваться.

К большой перемене я окончательно убедился: утро, которое началось с клубничного молока и дынной булочки, было ловушкой.

Химари подходила ко мне слишком часто.

То просила передать листок.

То без спроса брала мою ручку.

То вдруг оказывалась рядом именно у моего стола, хотя в классе было полно других людей.

То задавала бессмысленные вопросы, на которые ей явно не нужны были ответы.

— Ицуки, как думаешь, если я исчезну на пять минут перед следующим уроком, это заметят?

— Да.

— А если на три?

— Тоже да.

— А если я вернусь с соком?

— Тогда тебя простят быстрее.

— Какой полезный у тебя жизненный опыт.

— Это базовая логика.

— М-м. Значит, ты всё-таки подходишь для выживания рядом со мной.

— Не помню, чтобы подавал заявку.

— Её уже одобрили без тебя.

— Удивительно диктаторская система.

Нас прервала высокая девушка с короткими волосами — одна из ближайших подруг Химари.

Она остановилась у нашей парты и с явным интересом посмотрела сначала на Химари, потом на меня.

— Слушай, Химари.

— М?

— Ты чего с самого утра возле него крутишься?

Вот.

Наконец кто-то это сказал.

Химари даже не смутилась.

— Потому что он удобный.

— Я вообще-то здесь, — сухо заметил я.

— Я знаю, — спокойно ответила она.

Подруга приподняла бровь.

— Удобный в каком смысле?

— В полезном, — сказала Химари. — Он ворчит, но помогает. И ещё у него лицо такое, будто он каждую секунду жалеет о жизни. Это смешно.

— Рад, что служу источником развлечения.

— Не только развлечения.

— Это должно было звучать лучше?

— Зависит от твоей фантазии.

Подруга Химари рассмеялась.

— Ого. Вы реально стали ближе.

— Нет, — сразу сказал я.

— Да, — одновременно со мной сказала Химари.

— Видишь? — сказала она подруге. — Полное взаимопонимание.

— У вас какая-то странная форма дружбы.

— Это не дружба, — устало отозвался я.

— А что тогда? — мгновенно спросила Химари.

Я замолчал.

Потому что на такой вопрос нельзя отвечать в классе, посреди перемены, когда рядом стоит её подруга и откровенно наслаждается ситуацией.

— Вот именно, — победно произнесла Химари.

— Ты ужасный человек.

— Я знаю.

Подруга ещё раз посмотрела на нас с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, случайно наткнувшихся на интересную сплетню.

— Ладно, — сказала она. — Я не буду мешать вашему… чему бы то ни было. Химари, потом подойдёшь.

— Ага.

Когда она ушла, я сразу повернулся к Химари.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Ведёшь себя так, будто между нами что-то есть.

— А разве нет?

Я нахмурился.

— Нет.

Она на секунду замолчала, а потом пожала плечами.

— Ну, секрет же есть.

И вот после этой фразы я по-настоящему не нашёлся, что ответить.

Потому что она была права.

Между нами действительно уже было что-то, чего не было между мной и остальными. Не дружба. Не близость. Не доверие в нормальном смысле.

Просто общий секрет.

И этого оказалось достаточно, чтобы обычное утро превратилось в неудобную, натянутую, странную игру, правила которой Химари придумала без моего согласия.

После большой перемены учитель японского неожиданно объявил:

— После уроков нужно отнести в библиотеку часть старых материалов из кабинета. Нужны двое.

Я сразу опустил взгляд в тетрадь.

Есть базовые законы школьной жизни.

Если не встречаться с учителем глазами, вероятность быть выбранным снижается.

Это работает. Иногда.

— Химари, — произнёс учитель.

Я закрыл глаза.

— И… Ицуки.

Конечно.

Ну разумеется.

По классу прокатился чей-то сдержанный смешок.

Я медленно поднял голову.

— Почему я?

— Потому что ты свободен после уроков, — ответил учитель таким тоном, будто это давно установленный факт природы.

— А если нет?

— Тогда всё равно поможешь.

В классе засмеялись уже громче.

Я тяжело вздохнул.

С места у окна раздался слишком жизнерадостный голос:

— Сенсей, можно я запишу это как официальное принудительное сотрудничество?

— Запиши как общественно полезную деятельность, — невозмутимо ответил учитель.

— Слушаюсь.

Я посмотрел на Химари. Она улыбалась.

Опять.

Но теперь уже мне казалось, что за этой улыбкой скрывается не только привычная игривость.

Будто ей действительно хотелось, чтобы меня оставили рядом.

Эта мысль была настолько неудобной, что я немедленно отодвинул её подальше.

После уроков. Библиотека. Коробки. Всё.

Никакого скрытого смысла.

Абсолютно никакого.

К концу занятий я устал не от уроков.

От Химари.

Точнее, от необходимости всё время держать в голове две версии одного и того же человека.

Первая — та, которую видели все: шумная, солнечная, навязчивая, невозможная.

Вторая — та, которую вчера увидел я один: тихая, дрожащая, стоящая у окна в пустом классе.

И хуже всего было то, что они не противоречили друг другу.

Они каким-то образом обе были настоящими.

— Ицуки.

— Мы идём в библиотеку, я помню.

— Ого. Даже напоминать не пришлось.

— Я не страдаю потерей памяти.

— Жаль. Тогда я бы могла заново произвести на тебя впечатление.

— Ты и так производишь. Отрицательное.

— Главное, что сильное.

Она поднялась со своего места и взяла часть материалов со стола учителя.

Я взял коробку потяжелее, чисто из чувства обречённости.

Когда мы вышли из класса, шум позади постепенно остался, и в коридоре стало заметно тише.

Несколько секунд мы шли молча.

Что уже само по себе было странно.

Потом Химари вдруг сказала:

— Сегодня ты всё время был напряжённый.

— Серьёзно? И как ты только заметила.

— Я же говорила. Не смотри на меня так явно.

— А ты не веди себя так, будто ничего не было.

Она замолчала.

Я и сам не понял, зачем сказал это вслух.

Наверное, устал притворяться.

Шаги Химари чуть замедлились.

— А как, по-твоему, я должна себя вести? — спросила она без привычной улыбки в голосе.

Я не ответил сразу.

Потому что ответа у меня не было.

— Не знаю.

— Вот именно.

Она смотрела перед собой.

Закатный свет падал в окна коридора, окрашивая пол мягким золотом.

— Если я буду вести себя странно, все заметят, — тихо сказала она. — А я не хочу, чтобы заметили.

Я крепче перехватил коробку.

— Я и не говорил, что ты должна.

— Но думаешь об этом.

— Да.

Она искоса посмотрела на меня.

— Ты слишком честный для человека, который хотел жить спокойно.

— Это случайность.

— Неудачная.

— Согласен.

На этот раз она улыбнулась совсем чуть-чуть. Не для всех. Только так, краем губ.

И почему-то именно эта улыбка ударила сильнее всех её обычных ярких улыбок за день.

— Слушай, Ицуки, — сказала она уже у лестницы.

— Что?

— Ты ведь теперь не сможешь делать вид, что я тебя не интересую, да?

Я резко посмотрел на неё.

— Что за формулировка?

— Обычная.

— Очень неудобная.

— Но я права?

Я нахмурился.

Она не стала ждать ответа.

Просто развернулась и пошла вниз по лестнице, оставив меня с коробкой в руках и с раздражающе громкой мыслью в голове.

Проблема была не в том, что Химари сказала что-то странное.

Проблема была в том, что я не мог сразу это отрицать.

Оставшуюся часть пути до библиотеки мы почти не разговаривали.

Не потому что нам нечего было сказать.

Скорее наоборот — после её вопроса на лестнице в голове стало слишком много лишних мыслей, и ни одну из них не хотелось произносить вслух.

Школьная библиотека находилась в старом корпусе, куда обычно заходили либо слишком серьёзные отличники, либо те, кто искал место потише. После уроков там всегда было особенно спокойно. Не мёртвая тишина, а такая, в которой слышно, как шуршат страницы, скрипит стул у дальнего стола и где-то за окном трещат цикады.

Когда мы вошли, за стойкой сидела библиотекарь — невысокая женщина в очках, которую я знал только потому, что она всегда смотрела на школьников так, будто заранее подозревала нас в преступлениях против книжных полок.

— Материалы из кабинета, — сказала Химари с удивительно примерным тоном. — Сенсей попросил занести.

— Поставьте пока у дальнего стеллажа, — ответила библиотекарь, даже не поднимая головы от записей.

Мы прошли вглубь помещения.

Старые папки и стопки распечаток надо было разложить по меткам на коробках, которые уже стояли на полу возле стены. На первый взгляд работа была несложной. На второй — именно такой, которая убивает человека не тяжестью, а количеством бессмысленных мелочей.

— Отлично, — пробормотал я, ставя коробку на пол. — Нас приговорили к сортировке бумажного мусора.

— Не преувеличивай. Это не мусор, а важные учебные материалы, — так же тихо ответила Химари.

— Говоришь как человек, который сам в это не верит.

— Ну… может, совсем чуть-чуть.

Она опустилась на колени у коробки и начала перебирать папки.

Я сел напротив и занялся своей стопкой.

Некоторое время между нами было только шуршание бумаги и редкие звуки из читального зала. Это было странно. За последние два дня я привык, что рядом с Химари тишина долго не держится. Но сейчас она молчала почти без усилия.

И именно поэтому я невольно поднял взгляд.

Она смотрела на папки, но не читала названия. Просто перекладывала их слишком медленно, будто мысли у неё были совсем в другом месте.

— Ты опять выключилась, — сказал я прежде, чем успел подумать.

Химари моргнула и подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты что-то сказал.

— Забудь.

— Ицуки.

— Что?

— Ты правда считаешь, что можешь сказать что-то подозрительное, а потом просто сделать вид, что ничего не было?

— Вообще-то это твой метод.

— Значит, я плохому тебя учу.

Я вздохнул и отложил папку.

— Ты опять выглядела так, будто тебя здесь нет.

Химари несколько секунд смотрела на меня молча.

Потом отвела взгляд.

— А ты слишком наблюдательный.

— Это не комплимент, я надеюсь.

— Нет. Это жалоба.

— Тогда взаимно.

Она тихо фыркнула и снова перевела взгляд на бумаги.

— Просто устала.

— От чего?

— От всего понемногу.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Будто был заготовлен заранее.

— Очень конкретно, — заметил я.

— А ты хотел подробный отчёт?

— Нет.

— Тогда не жалуйся.

На этом разговор мог бы закончиться. Наверное, так было бы проще. Вернуться к бумагам, дотянуть до конца поручения, разойтись по домам и продолжать делать вид, что всё нормально.

Но именно это почему-то и не получалось.

— Ты всегда так делаешь? — спросил я.

— Как?

— Отвечаешь так, чтобы ответ вроде был, но на самом деле его не было.

Она медленно подняла голову.

Сейчас в её лице не было ничего от той шумной Химари, которая без остановки спорила со мной в классе. Только спокойный, внимательный взгляд.

— А ты всегда задаёшь вопросы, которые обещал не задавать?

— Я не спрашиваю, почему ты плакала.

— Но хочешь.

— Да.

Она выдержала паузу, а потом вдруг улыбнулась. Совсем слабо.

— Слишком честный.

— Уже слышал.

— И всё же не научился врать.

— Это не самый полезный навык.

— В школе? Очень полезный.

Я снова взялся за бумаги.

— Тогда тебе он пригодился явно больше, чем мне.

— Ага.

Её ответ прозвучал неожиданно тихо.

Я снова посмотрел на неё.

Она сидела, положив ладонь на край коробки, и разглядывала пыльную наклейку на боку так, будто там было написано что-то важное.

— Знаешь, — сказала она через несколько секунд, — когда люди привыкают к тому, что ты всегда весёлая, им становится очень неудобно, если ты вдруг оказываешься не такой.

Я ничего не ответил.

Потому что это, похоже, не требовало ответа.

— Сначала все спрашивают: “Что случилось?” — продолжила она, по-прежнему не глядя на меня. — Потом начинают переживать. Потом чувствуют себя неловко. А потом делают вид, что ничего не заметили, потому что так проще.

Она усмехнулась.

— Так что, если подумать, улыбаться всё время намного удобнее. Людям нравятся простые версии других людей.

Я медленно положил очередную папку в коробку.

— А тебе?

— Что мне?

— Тебе нравится твоя простая версия?

Вопрос повис между нами.

Я уже успел пожалеть, что задал его.

Но Химари не разозлилась. Не отвернулась. Не перевела всё в шутку сразу.

Сначала.

Она просто смотрела на меня так долго, что я уже начал чувствовать себя неуютно.

А потом тихо сказала:

— Иногда да.

— А иногда?

— А иногда я от неё устаю.

Снаружи, за окном, кто-то громко крикнул на спортивной площадке. Звук приглушённо донёсся до библиотеки и тут же растворился в тишине.

Я впервые за всё время не знал, что сказать.

Наверное, потому что до этого момента мои проблемы были простыми: не привлечь внимание, не влезть в чужие дела, дожить до выпуска без осложнений.

А тут передо мной сидела самая шумная девушка в классе и спокойным голосом говорила вещи, которые никак не сочетались с её обычной улыбкой.

— Ты можешь не смотреть на меня так, — сказала Химари.

— Как именно?

— Как будто сейчас начнёшь меня жалеть.

— Я не жалею.

— Это уже звучит как начало жалости.

— Я просто пытаюсь понять.

— Тогда ещё хуже.

— Почему?

— Потому что, если поймёшь, мне придётся признать, что ты слишком глубоко залез.

Я нахмурился.

— Вообще-то это ты всё время тащишь меня за собой.

— Да, но это другое.

— Ничего не другое.

Она усмехнулась и наконец вернулась к сортировке папок.

— Знаешь, Ицуки, ты очень неудобный человек.

— Потому что не подыгрываю тебе?

— Потому что иногда говоришь правильные вещи в абсолютно неподходящий момент.

— Не знал, что это мой особый талант.

— Теперь знаешь.

Мы снова замолчали.

Но это молчание было уже другим.

Не неловким, как раньше, а странно плотным. Будто между обычными словами внезапно появилось что-то настоящее, и оба это заметили, но пока не решили, что с этим делать.

Минут через десять мы почти закончили.

Я поднялся, чтобы переставить последнюю коробку к стене, и в этот момент из-за соседнего стеллажа донёсся знакомый женский голос:

— Хм? Химари-чан?

Мы оба одновременно обернулись.

Из-за полки выглянула та самая коротковолосая подруга Химари из класса.

Несколько секунд она смотрела на нас, потом на коробки, потом снова на нас.

И на её лице очень быстро появилось выражение человека, который только что нашёл повод для сплетен минимум на неделю вперёд.

— А-а-а, — медленно протянула она. — Так вот где вы были.

— Работаем, — сразу ответил я.

— Конечно-конечно.

— Это правда, — сказала Химари, но почему-то тоже слишком быстро.

Подруга прищурилась.

— В библиотеке. Вдвоём. После уроков. Как подозрительно.

— Это школьное поручение, — сухо сказал я.

— И всё же звучит романтично.

— Нет, не звучит.

— Звучит, — с явным удовольствием возразила она.

Химари вдруг встала и шагнула чуть вперёд.

— Мина, не начинай.

— Я ещё даже не начала.

Вот, значит, как её звали.

Мина перевела взгляд на Химари и усмехнулась:

— Просто удивительно. Обычно ты после уроков сразу к людям, к движу, к шуму, а тут пропала и сидишь в библиотеке с самым тихим парнем класса.

— У меня широкий круг интересов.

— Вижу.

Мина посмотрела на меня.

— Ицуки-кун, ты вообще в курсе, что она обычно не таскает никого с собой два дня подряд просто так?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Химари перебила раньше:

— Мы уже закончили. Тебе что-то нужно?

Мина невинно моргнула.

— Нет, ничего. Просто хотела вернуть книгу. Но теперь, кажется, верну ещё и пару новых наблюдений.

— Только попробуй что-нибудь не то сказать в классе.

— А что, попадание будет слишком точным?

— Мина.

— Ладно-ладно, молчу.

Она подняла руки в жесте капитуляции, но улыбка у неё была слишком довольной, чтобы я всерьёз поверил в её молчание.

— Тогда я пошла, — сказала она. — Не буду мешать вашему очень официальному, очень рабочему и совсем не подозрительному совместному времени.

— Исчезни, — ровным голосом сказала Химари.

— Уже.

Мина скрылась за стеллажом, а через пару секунд где-то у выхода тихо звякнул колокольчик на двери библиотеки.

Несколько мгновений мы оба молчали.

Потом я посмотрел на Химари.

— У тебя интересные друзья.

— Не напоминай.

— Она всё не так поймёт.

— Она всё всегда понимает слишком “так”.

Я хмыкнул.

Химари обернулась ко мне и вдруг спросила:

— Тебя это напрягает?

— Что именно?

— То, что люди могут начать что-то подозревать.

Я задумался.

Напрягало ли?

Да, наверное. Любое лишнее внимание было проблемой.

Но дело было не только в этом.

— Меня напрягает, что ты задаёшь вопрос так, будто это уже неизбежно, — сказал я.

Она пару секунд смотрела на меня, а потом неожиданно мягко улыбнулась.

— Значит, не совсем отрицаешь.

— Не переворачивай мои слова.

— Слишком поздно.

Я тяжело вздохнул.

— Ты вообще умеешь разговаривать нормально?

— Нет. Иначе тебе было бы скучно.

— Не переоценивай свою важность.

— А ты не переоценивай свою устойчивость.

Я хотел сразу ответить, но в этот момент заметил, что Химари смотрит не насмешливо, как обычно, а очень прямо.

Слишком прямо.

Будто специально ждёт, отведу я взгляд или нет.

И я… отвёл.

Почти сразу.

— Вот видишь, — тихо сказала она.

— Что именно?

— Уже поздно.

— Для чего?

Она чуть наклонила голову.

— Для того, чтобы делать вид, будто мы просто одноклассники.

У меня в груди что-то неприятно сдвинулось.

Не потому, что это прозвучало особенно романтично.

А потому, что слишком сильно было похоже на правду.

Я открыл коробку, проверил, всё ли разложено, просто чтобы чем-то занять руки.

— Это из-за секрета? — спросил я, не глядя на неё.

Химари ответила не сразу.

— Не только.

Я поднял голову.

— Что значит “не только”?

Она выдержала короткую паузу, а потом, будто передумав говорить слишком много, улыбнулась своей привычной лёгкой улыбкой.

— А вот это уже вопрос для следующего раза.

— Так не честно.

— Зато интересно.

— Для кого?

— Для меня.

— Очень эгоистично.

— Я же говорила, что я проблемная.

С этими словами она подхватила последнюю тонкую папку и направилась к стойке библиотекаря, оставив меня на месте в компании слишком громких мыслей.

Когда мы вышли из библиотеки, на улице уже начинало темнеть.

Небо над школой окрасилось в мягкий розово-оранжевый цвет, а во дворе оставалось всё меньше людей. В воздухе пахло нагретым асфальтом и вечерней прохладой.

Мы спустились по ступенькам старого корпуса и пошли к главному зданию, где нужно было сдать ключ от коробок и отметить поручение у дежурного учителя.

Несколько метров мы шли рядом молча.

Потом Химари вдруг сказала:

— Ицуки.

— Что?

— Спасибо.

— За что на этот раз?

— За то, что ты… ну…

Она замялась.

Это уже само по себе было редкостью.

— …не стал делать из вчерашнего что-то большое.

Я посмотрел на неё.

Сейчас она не улыбалась. Просто шла рядом, глядя вперёд.

— Я же сказал, что не собирался.

— Знаю. Но одно дело — сказать, другое — правда так сделать.

— Это всё ещё не повод таскать меня за собой.

— Ещё какой повод.

— Ужасная логика.

— Зато рабочая.

Я уже хотел привычно ответить чем-то колким, но в этот момент за спиной раздался чей-то голос:

— Химари!

Мы оба обернулись.

К нам быстрым шагом приближался парень из параллели. Высокий, ухоженный, из тех, кто даже после уроков выглядел так, будто снимается в рекламе школьной формы.

Он остановился рядом с нами и улыбнулся Химари с такой естественной уверенностью, будто имел на это полное право.

— Наконец нашёл тебя. Ты не отвечала.

— А, Кадзэяма-сэмпай, — сказала Химари уже совсем другим тоном. Лёгким, вежливым, почти официальным. — Простите, была занята.

Сэмпай.

Я молча отвёл взгляд.

Парень мельком посмотрел на меня.

— Прости, что отвлекаю. Химари, насчёт того, о чём я говорил вчера…

Он не договорил.

Но этого уже хватило.

Химари на секунду напряглась. Совсем едва заметно. Если бы я не смотрел на неё слишком внимательно последние два дня, наверное, вообще не заметил бы.

— Я помню, — сказала она. — Но давайте не сейчас.

— Почему? — спросил он мягко, но слишком настойчиво. — Это ведь важно.

Несколько секунд между ними висела тишина.

Потом Химари улыбнулась.

Той самой вежливой улыбкой, которая была похожа на идеально закрытую дверь.

— Я напишу вам позже, сэмпай.

Кадзэяма посмотрел на неё ещё пару секунд, потом кивнул.

— Хорошо. Тогда буду ждать.

Он ушёл, а мы остались стоять на дорожке у старого корпуса.

Я не собирался спрашивать.

Правда не собирался.

Но…

— Кто это?

Химари посмотрела на меня и неожиданно усмехнулась.

— Ого.

— Что?

— Ты сам спросил.

— Просто из вежливости.

— Конечно.

— Не начинай.

Она поправила волосы и пошла дальше.

— Сэмпай из комитета по организации фестиваля.

Я догнал её.

— И что он хотел?

— Это уже второй вопрос подряд.

— Значит, не отвечай.

— Он и не был обязательным.

Несколько шагов она молчала, а потом, не глядя на меня, добавила:

— Он признался мне на прошлой неделе.

Я остановился.

Совсем на секунду.

Но этого хватило, чтобы Химари заметила.

Она обернулась через плечо.

— Что такое?

— Ничего.

— У тебя лицо человека, которому не “ничего”.

— Просто удивился.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, потому что ты говоришь об этом слишком спокойно.

— А как надо?

— Без понятия.

Она усмехнулась.

Но в этой усмешке усталости было больше, чем веселья.

— Видишь? Поэтому я и не люблю такие разговоры.

Я медленно пошёл рядом с ней дальше.

— Ты отказала?

Химари посмотрела вперёд.

— Ещё нет.

— Почему?

Она остановилась у входа в главное здание и повернулась ко мне.

Вечерний свет падал ей на лицо так мягко, что на секунду она снова стала похожа на ту Химари из пустого класса у окна — не на школьное солнце, а на обычную девушку, которой просто тяжело.

— Потому что, — сказала она тихо, — я сама пока не понимаю, чего хочу.

После этого она открыла дверь и вошла в здание, оставив меня снаружи на несколько секунд дольше, чем было нужно.

И впервые за всё это время мне стало по-настоящему не по себе.

Не из-за сэмпая.

Не из-за признания.

И даже не из-за того, что у Химари, как выяснилось, была своя жизнь за пределами наших странных разговоров.

А из-за собственной реакции.

Потому что новость о чужом признании не должна была цеплять меня настолько сильно уже сейчас.

Но, похоже, цепляла.

И это было очень плохим знаком.

На следующее утро я проснулся в отвратительном настроении.

Не потому что не выспался.

Хотя и это тоже.

И не потому что впереди был обычный школьный день, наполненный уроками, шумом и необходимостью делать вид, что меня хоть сколько-нибудь волнует происходящее вокруг.

Нет.

Проблема была в другом.

Я слишком много думал перед сном.

А если человек вроде меня начинает слишком много думать, ничем хорошим это обычно не заканчивается.

Особенно если причиной этих мыслей становится самая шумная девушка в классе.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок.

В голове снова всплыл вчерашний вечер.

Старый корпус.

Дорожка у школы.

Спокойный голос Химари.

И та фраза, сказанная почти без всякого выражения:

“Он признался мне на прошлой неделе.”

Я нахмурился и резко сел на кровати.

— Да и какая мне вообще разница, — пробормотал я вслух.

Комната, разумеется, не ответила.

Это было логично.

Потому что никакой разницы мне и правда быть не должно.

Химари — это Химари.

Я — это я.

У нас нет никаких отношений, кроме странного общего секрета, нескольких перепалок и того факта, что по какой-то необъяснимой причине она решила сделать меня частью своей повседневной жизни.

Всё.

Ничего более.

Тогда почему эта мысль так раздражала?

Я провёл ладонью по лицу и встал.

Плохое начало дня.

Очень плохое.

Дорога до школы обычно помогала привести мысли в порядок.

Сегодня — нет.

Пока я переобувался у шкафчиков, пока поднимался по лестнице, пока шёл по коридору к своему классу, в голове продолжала крутиться одна и та же раздражающая мысль:

Мне не должно быть до этого дела.

И именно поэтому, наверное, было так неприятно заходить в класс и заранее думать о том, увижу ли я там Химари.

Когда я открыл дверь, она уже была на месте.

Как всегда у окна.

На секунду я просто остановился.

Не потому что удивился.

Просто заметил это раньше, чем хотел.

Химари сидела вполоборота, подпирая щёку рукой и лениво глядя на улицу. Утренний свет мягко ложился на её волосы, а на парте лежал открытый учебник, который она, судя по всему, не читала.

Она услышала шаги и обернулась.

И тут же улыбнулась.

Легко. Привычно. Так, будто между вчерашним вечером и этим утром не было ничего, о чём стоило бы задумываться.

— О, Ицуки. Доброе утро.

Я молча подошёл к своей парте и положил сумку.

— Доброе.

— Хм.

— Что?

— Сегодня ещё холоднее, чем обычно.

— Это просто обычное “доброе утро”.

— Нет, сегодня там было что-то дополнительное.

— Например?

Химари прищурилась, будто правда анализировала мой тон.

— Что-то вроде: “Доброе утро, но я недоволен существованием мира”.

— Это моё стандартное состояние.

— Неправда. Сегодня ты как-то особенно мрачен.

— Тебе кажется.

— Мне редко кажется.

Я сел на место и достал тетрадь, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Разумеется, это не сработало.

— Ицуки.

— Что?

— Ты злишься?

Я поднял на неё взгляд.

Вопрос был задан слишком прямо.

И, что хуже, слишком спокойно.

— Нет.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотела проверить, насколько плохо ты врёшь с утра.

— Удивительно, что ты находишь в этом столько радости.

— У каждого свои маленькие хобби.

Я отвёл взгляд к окну.

Плохой знак.

Когда я начинал избегать смотреть на человека, это обычно означало, что меня что-то раздражает сильнее, чем должно.

И, похоже, Химари это заметила.

Потому что несколько секунд она молчала.

Для неё — почти подвиг.

— Ты правда странный сегодня, — сказала она уже тише.

— Я всегда странный.

— Нет. Обычно ты просто ворчливый. А сегодня какой-то… зажатый.

— Какая точная психологическая диагностика.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Я сама решу.

В класс начали заходить остальные ученики, и разговор оборвался сам собой.

На несколько минут я почти выдохнул.

Шум, шаги, приветствия, стук отодвигаемых стульев — всё это быстро вернуло утру нормальный школьный ритм. В этом был плюс. Пока вокруг достаточно людей, Химари становилась “общей” Химари, а не той, которая смотрит слишком внимательно и задаёт неудобные вопросы.

Но, как выяснилось, спокойствие длилось недолго.

— Химари-чан!

К её парте подошла Мина с таким выражением лица, будто с самого утра уже принесла с собой порцию чужих проблем.

— Доброе утро, Мина, — бодро ответила Химари.

— Доброе-доброе. Ну что?

— Что “ну что”?

— Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Химари устало вздохнула.

— Ещё даже первый звонок не был, а ты уже начинаешь.

— Конечно. Я слишком хорошая подруга, чтобы упускать такое.

Я сделал вид, что меня не существует.

Надёжный план. Проверенный. Бесполезный.

— Ицуки-кун, — вдруг обратилась ко мне Мина. — Доброе утро.

— Доброе.

— Как настроение?

— Нормально.

— Какой скучный ответ.

— На более интересный у меня нет бюджета.

Мина тихо усмехнулась и снова посмотрела на Химари.

— Так что насчёт Кадзэямы-сэмпая?

Ручка в моей руке остановилась.

Всего на секунду.

Но этого хватило, чтобы я внутренне выругался.

Вот именно этого мне и не хотелось слышать с самого утра.

Химари, кажется, тоже это заметила — но не по мне, а по самому факту вопроса.

Она улыбнулась. Слишком легко.

— А что насчёт него?

— Только не говори, что ты всё ещё думаешь.

— Я всё ещё думаю.

— Серьёзно? Он же почти идеальный вариант.

— Звучит так, будто ты оцениваешь покупку телефона.

— Но я права же.

— Не сравнивай людей со смартфонами.

— Почему нет? У обоих сначала смотришь на внешний вид, а потом уже понимаешь, удобно ли пользоваться.

— Мина.

— Ладно-ладно.

Я смотрел в тетрадь.

Не писал. Просто смотрел.

И одновременно слишком хорошо слышал каждое слово.

— Ну и? — не унималась Мина. — Ты ему ответишь?

— Не знаю.

— Химари.

— Что?

— Это страшный ответ.

— Почему?

— Потому что он значит “либо да, либо я опять всё усложняю”.

— Какая ты всё-таки проницательная с утра.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— У тебя ужасное влияние на людей, — сказала Мина и вдруг снова посмотрела на меня.

Мне это не понравилось сразу.

— Ицуки-кун.

— Что?

— А ты как думаешь?

— О чём?

— О сэмпае.

Я медленно поднял взгляд.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Потому что интересно.

— А мне нет.

— Ну же. Он же вроде популярный, надёжный, вежливый. Что скажешь?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Как уклончиво.

— Потому что это не моё дело.

Фраза прозвучала слишком быстро.

Слишком сухо.

И, кажется, это заметили обе.

Химари чуть наклонила голову. Мина приподняла брови. А я мысленно поздравил себя с тем, что идеально провалил попытку выглядеть безразличным.

— Вот как, — протянула Мина. — Не твоё дело, значит.

— Именно.

— Понятно.

По её тону было очевидно, что ей ничего не понятно и именно поэтому теперь ей стало в два раза интереснее.

К счастью, в этот момент прозвенел звонок, и разговор пришлось прервать.

Я никогда ещё не был так благодарен началу урока.

Проблема была в том, что звонок спасал только на время.

На перемене всё началось снова.

Химари будто нарочно вела себя так, словно утреннего разговора не существовало. Подходила к моей парте, просила ручку, без спроса заглядывала в мои записи, комментировала всё подряд и вообще держалась рядом с той пугающей естественностью, которая у неё почему-то получалась лучше всего именно со мной.

— Ицуки, у тебя есть запасной лист?

— Есть.

— Дай.

— Волшебное слово?

— Я и так украшаю твоё утро своим присутствием.

— Это не волшебство, а испытание.

— Значит, ты стойко его проходишь.

Я протянул ей листок.

Она взяла его и вдруг, чуть наклонившись ко мне, тихо сказала:

— Ты всё ещё напряжён.

— А ты всё ещё слишком наблюдательная.

— Кто-то же должен.

— Сомнительная необходимость.

— Для тебя — да.

Она выпрямилась ещё до того, как кто-то из одноклассников подошёл ближе, и уже обычным голосом спросила:

— Кстати, ты сделал математику?

— Сделал.

— Дашь списать?

— Нет.

— Жадина.

— Справедливая расплата за утренний шум.

— Ты сегодня прямо особенно вредный.

— А ты сегодня особенно настойчивая.

На секунду её улыбка стала чуть уже.

Будто ей понравился мой ответ больше, чем следовало.

— Значит, всё-таки что-то случилось, — сказала она.

— Ничего не случилось.

— Тогда почему ты реагируешь так, будто случилось?

— Потому что ты продолжаешь спрашивать.

— То есть проблема во мне?

— Огромная.

— Приятно слышать.

— Ты больной человек.

— А ты уже смирился.

Я тяжело выдохнул.

Именно в такие моменты мне особенно остро хотелось вернуться в ту версию мира, где Химари была просто шумной девчонкой из класса, а не человеком, за каждым словом которого я почему-то начинал искать второй смысл.

Но назад уже не получалось.

Я это понимал.

И, кажется, она тоже.

К большой перемене я уже устал.

Не от уроков.

И не от шума класса, который, как и всегда, к середине дня превращался в нечто среднее между рынком и плохо организованным клубом по интересам.

Я устал от необходимости делать вид, что всё в порядке.

Что меня не задевает утренний разговор.

Что мне безразлично, о чём думает Химари.

Что Кадзэяма-сэмпай — это просто какой-то старшеклассник, существование которого никак не влияет на мою жизнь.

Последний пункт особенно раздражал.

Потому что, вообще-то, именно так и должно было быть.

— Ицуки-кун.

Я поднял голову.

Перед моей партой снова стояла Мина.

Ну конечно.

— Чего тебе?

— Как грубо, — сказала она, но по лицу было видно: её это только забавляет. — Я вообще-то пришла с добрыми намерениями.

— Это звучит подозрительнее, чем должно.

— Химари, он всегда такой колючий?

Химари, сидевшая вполоборота на своём месте у окна, лениво перевела взгляд в нашу сторону.

— Не всегда.

Я нахмурился.

— Что значит “не всегда”?

— Иногда ты просто мрачный, — невозмутимо ответила она. — А колючим становишься, когда нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Вот сейчас особенно похоже, что да, — тут же вставила Мина.

Я промолчал.

Потому что спорить с ними двумя одновременно — это примерно как пытаться аккуратно потушить пожар листком из тетради.

Бессмысленно и унизительно.

Мина без спроса придвинула соседний стул и уселась рядом, как человек, который совершенно не признаёт существование чужих границ.

— Ладно, — сказала она. — Раз уж у нас большая перемена, давайте поговорим серьёзно.

— Не давайте, — сразу ответил я.

— О, уже страшно, — довольно протянула она. — Значит, тема хорошая.

— У тебя отвратительная логика.

— Зато работает.

Она опёрлась локтем о мою парту и посмотрела сначала на меня, потом на Химари.

— Так что ты решила?

Химари вздохнула.

— Мина.

— Что? Я просто уточняю.

— Ты уточняешь это с самого утра.

— Потому что ты с самого утра уходишь от ответа.

Я сделал вид, что достаю пенал. На самом деле мне просто нужно было чем-то занять руки.

— Я ещё думаю, — спокойно сказала Химари.

— Слишком долго, — ответила Мина. — Если продолжишь так тянуть, Кадзэяма-сэмпай решит, что ты его специально мучаешь.

— Я никого не мучаю.

— Ты существуешь, Химари. Для некоторых этого уже достаточно.

— Очень глубокое наблюдение.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

Я машинально потянулся к ручке, потом остановился.

Разговор вроде бы не имел ко мне никакого отношения.

Но почему-то казалось, что каждое слово звучит слишком близко.

— Ну хорошо, — не отступала Мина. — Тогда скажи хотя бы честно: он тебе нравится?

На секунду в классе стало слишком шумно.

То есть нет, шум оставался обычным — кто-то смеялся у двери, кто-то громко спорил из-за домашки, кто-то шуршал упаковкой из школьного магазина, — но именно эта фраза почему-то отрезала все остальные звуки.

Я не поднял головы.

И всё же слишком ясно почувствовал паузу.

Химари не ответила сразу.

Именно это почему-то было хуже всего.

Потому что если бы она мгновенно сказала “нет”, разговор закончился бы. Если бы сразу сказала “да”, это хотя бы звучало определённо.

Но она молчала.

— Химари? — снова протянула Мина.

— Не знаю, — наконец сказала она.

Я крепче сжал ручку.

Опять этот ответ.

Тот самый, который ничего толком не объясняет и почему-то раздражает сильнее прямого “да”.

— Это не ответ, — тут же заявила Мина.

— Это честный ответ.

— Честные ответы самые неудобные.

— Я в курсе.

И тут, словно почувствовав что-то, Химари вдруг перевела взгляд на меня.

Прямо.

Слишком прямо.

Я упрямо смотрел в тетрадь.

— Ицуки, — позвала она.

— Что?

— Ты сейчас случайно не слушаешь нас слишком внимательно?

— Нет.

— Врёшь, — с удовольствием заметила Мина.

— Я просто сижу на своём месте.

— Да-да, конечно, — сказала она. — С таким лицом люди обычно либо решают мировые проблемы, либо очень стараются не подслушивать.

— Тогда выбери первый вариант и оставь меня в покое.

— Не хочу. Второй интереснее.

Я медленно поднял голову.

— Почему тебе вообще так важно это обсуждать?

Мина моргнула.

— Потому что я её подруга?

— Тогда обсуждай это где-нибудь подальше от моей парты.

— Ого, — сказала она почти восхищённо. — Химари, по-моему, он реально злится.

— Я не злюсь, — ответил я слишком быстро.

— Ага, — кивнула Химари. — Именно так обычно и говорят люди, которые не злятся.

— Вы обе невозможные.

— Зато весёлые, — сказала Мина.

— Нет. Просто шумные.

— Тебе ведь это нравится.

— Абсолютно нет.

Химари вдруг встала со своего места.

— Ладно, хватит.

— Чего это? — удивилась Мина.

— Ты мешаешь мне нормально издеваться над Ицуки.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась.

Слишком безмятежно для человека, который только что спас меня от разговора, продолжать который мне не хотелось.

Мина подозрительно сощурилась.

— Вы двое сегодня особенно странные.

— Спасибо, — сказала Химари.

— Это тоже не был комплимент.

— Но звучало мило.

— У тебя дурная привычка всё так интерпретировать.

— А у тебя дурная привычка лезть не в своё дело.

— Ого. Ладно-ладно, ухожу.

Мина поднялась со стула, но перед тем как уйти, наклонилась к Химари и почти шёпотом сказала:

— После школы поговорим.

— Уже боюсь, — ровно ответила та.

Когда Мина наконец ушла, я выдохнул чуть заметно.

Слишком заметно, как выяснилось.

Потому что Химари сразу это поймала.

— Ты сейчас облегчённо вздохнул? — спросила она.

— Нет.

— Опять врёшь.

— Сегодня у тебя прямо праздник наблюдательности.

— Просто ты удобочитаемый.

— Это оскорбление?

— Почти комплимент.

Я устало потёр висок.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Говоришь так, будто всё в порядке.

Улыбка на её лице на секунду дрогнула.

Совсем немного.

Но я заметил.

И, кажется, зря сказал это вслух.

Потому что в следующий момент её взгляд стал тише. Не мягче, не грустнее — именно тише. Как будто из него внезапно исчезло всё лишнее.

— А как мне нужно говорить? — спросила она.

Я не ответил сразу.

Потому что снова не знал.

Химари смотрела на меня ещё пару секунд, а потом отвела взгляд к окну.

— Вот именно, — пробормотала она.

И в этот момент прозвенел звонок.

Слишком вовремя.

И слишком не вовремя одновременно.

Следующий урок тянулся бесконечно.

Учитель что-то объяснял у доски, на доске появлялись формулы, кто-то впереди пытался не заснуть, а я смотрел в тетрадь и уже в который раз за день понимал, что вообще не воспринимаю содержание происходящего.

В голове застряла одна короткая фраза:

А как мне нужно говорить?

Раздражающая фраза.

Потому что она была честной.

И потому что мне действительно нечего было на неё ответить.

Я не имел права требовать от Химари ничего. Ни объяснений, ни другой интонации, ни более “настоящего” поведения. Мы даже не были настолько близки, чтобы я вообще думал в эту сторону.

И всё же думал.

Наверное, именно это и бесило сильнее всего.

Когда прозвенел звонок, я поднялся почти сразу.

Мне нужно было выйти. Просто пройтись по коридору, подышать, перестать чувствовать себя человеком, который за одно утро необъяснимым образом потерял контроль над собственными мыслями.

Я уже дошёл до двери, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Ицуки.

Я остановился, но не обернулся.

— Что?

— Куда ты?

— В коридор.

— Очень содержательно.

— Ты спросила, я ответил.

Она подошла ближе.

Я это понял не по шагам — они у Химари были слишком лёгкими, — а по самому ощущению её присутствия рядом. Последние дни почему-то сделали меня слишком чувствительным к таким вещам.

— У тебя сейчас лицо человека, который собирается либо сбежать, либо философски смотреть в окно, — сказала она.

— И что из этого хуже?

— Смотря для кого.

Я наконец повернул голову.

Она стояла совсем рядом.

Слишком рядом для обычного разговора между одноклассниками посреди дня. Но, кажется, только я один считал это проблемой.

— Ты снова хочешь спросить, почему я странный? — сухо сказал я.

— Вообще-то да.

— Тогда ответ прежний: тебе кажется.

— Нет. Уже не кажется.

— Какая настойчивость.

— Какая уклончивость.

На несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом Химари чуть наклонила голову.

— Пойдём.

— Куда?

— Купить сок.

— Почему я?

— Потому что ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно отойти от людей.

Я нахмурился.

Неприятно, когда тебя читают слишком точно.

— А ты тут при чём?

— Я великодушно сопровожу.

— От твоего великодушия у меня скоро начнётся аллергия.

— Тогда поспешим, пока не стало поздно.

И, не дожидаясь моего согласия, она первой вышла в коридор.

Я несколько секунд стоял на месте, глядя ей вслед.

Потом тихо выдохнул.

И пошёл за ней.

Потому что, похоже, за последние дни это уже стало каким-то пугающе привычным сценарием.

Автоматы с напитками стояли в дальнем конце первого этажа, рядом с переходом во внутренний двор. В это время там обычно было пусто: большинство либо оставалось в классе, либо шло в школьный магазин. Так что место для разговора Химари выбрала, к сожалению, идеально.

Я остановился в паре шагов от автомата и засунул руки в карманы.

Химари встала рядом, посмотрела на ряды банок и бутылок за стеклом и, как ни в чём не бывало, спросила:

— Что будешь?

— Ничего.

— Неправильный ответ.

— Тогда колу.

— В школе нет колы.

— Тогда чай.

— Уже лучше.

Она достала монеты и опустила их в автомат.

— Я сам могу купить.

— Знаю.

— Тогда почему—

— Потому что я сейчас добрая.

— Очень подозрительно.

— Не придирайся.

Автомат тихо загудел. Через секунду вниз с глухим стуком упала банка холодного чая.

Химари достала её и протянула мне.

— Держи.

Я взял банку, но открывать не стал.

Несколько секунд мы молчали.

В коридоре за спиной кто-то быстро пробежал, потом всё снова стихло.

Химари прислонилась плечом к стене рядом с автоматом и повернулась ко мне вполоборота.

— Ну? — спросила она.

— Что “ну”?

— Ты ведь понимаешь, зачем я тебя сюда притащила.

— Потому что у тебя проблемы с личными границами?

— Это тоже. Но сейчас не об этом.

Я молчал.

Она вздохнула.

— Ладно, тогда я скажу проще. Что с тобой сегодня?

— Ничего.

— Ицуки.

— Что?

— Ты можешь повторять это сколько угодно, но правдой оно от этого не станет.

Я отвёл взгляд в сторону.

За стеклянной дверью в переходе виднелся кусок двора, залитый дневным светом. На улице было слишком спокойно. Даже погода, кажется, решила сегодня издеваться надо мной своей нормальностью.

— Ты с утра какой-то колючий, — сказала Химари. — Ещё более колючий, чем обычно.

— Поздравляю с наблюдательностью.

— Не уходи от ответа.

— Я не ухожу.

— Уходишь.

Я открыл банку. Металл тихо щёлкнул.

— Тебе не кажется, что ты слишком настойчива?

— Кажется. Но если бы я не была настойчивой, ты бы вообще никогда ничего не сказал.

— И в этом была бы своя прелесть.

— Не для меня.

Она сказала это легко, но слишком быстро.

Я сделал глоток, просто чтобы не отвечать.

Химари смотрела на меня, не отводя глаз. Это было нечестно. Люди вроде неё не должны уметь быть такими прямыми в тихие моменты. Это сбивало с толку сильнее любого её шума в классе.

— Это из-за сэмпая? — спросила она.

Я чуть не поперхнулся чаем.

Разумеется.

Разумеется, она сказала это вот так, без подготовки, без обходных манёвров, как будто бросила камень прямо в стекло.

— С чего ты вообще это взяла?

— Потому что именно после разговора о нём ты стал странным.

— Я и до этого был странным.

— Не настолько.

— Очень полезное уточнение.

— Значит, я права?

— Нет.

— Врёшь.

— Сколько раз за день ты ещё собираешься это повторить?

— Пока не надоест.

— То есть бесконечно.

— Ну, если потребуется.

Я выдохнул через нос.

Раздражение росло ровно потому, что часть меня понимала: она слишком близка к правде. Не к какой-то красивой романтической правде, а к самой неприятной её версии — той, где тебя задевает что-то, на что ты вроде не имеешь никакого права.

— Меня не касается, кто тебе признаётся, — сказал я наконец.

Химари чуть склонила голову.

— Но?

Я посмотрел на неё.

— Я не сказал “но”.

— Зато подумал.

— Удивительная самоуверенность.

— Спасибо.

— Это тоже не был комплимент.

— Ты сегодня повторяешься.

— А ты провоцируешь.

— Тогда мы квиты.

На несколько секунд между нами снова повисла тишина.

Не тяжёлая. Скорее выжидающая.

Потом Химари вдруг отвела взгляд к автомату.

— Знаешь, что самое обидное? — спросила она.

— Нет.

— Ты сейчас ведёшь себя так, будто я сделала что-то плохое.

Я нахмурился.

— Я такого не говорил.

— Не говорил. Но иногда ты очень выразительно молчишь.

— Это моя сильная сторона.

— Ненавижу её.

Она сказала это без обычной насмешки.

И вот это уже ударило неприятно.

Я не хотел её задевать. Точнее, не так. Не из-за этого.

— Я не злюсь на тебя, — сказал я, сам не до конца понимая, насколько это правда.

— Тогда на что?

— На ситуацию.

— Какую именно?

— На ту, в которой ты задаёшь слишком много вопросов.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она несколько секунд смотрела на меня, потом вдруг тихо усмехнулась.

— Нет, есть.

— Очень удобно за меня решать.

— Ну а что делать, если ты сам слишком медленный?

— Медленный в чём?

Химари слегка прищурилась, как будто решала, говорить дальше или нет.

Потом всё-таки сказала:

— В том, чтобы понимать собственное лицо.

— Это вообще ничего не значит.

— Для тебя, может, и нет.

Она оттолкнулась от стены и подошла на полшага ближе.

Не настолько, чтобы это уже выглядело откровенно странно. Но достаточно, чтобы я снова слишком остро заметил расстояние между нами.

— Когда Мина спросила про сэмпая, — тихо сказала Химари, — у тебя было такое выражение, будто ты очень старательно пытаешься не вмешиваться.

— Потому что это не моё дело.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда спрошу иначе.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

Слишком спокойно. Слишком честно.

— Если это правда тебя совсем не касается… почему тебе так не нравится об этом слышать?

Я не ответил.

Сразу — потому что не мог.

Не из-за того, что вопрос был сложным. А из-за того, что он был слишком простым.

Я мог бы сейчас отшутиться. Мог бы сказать что-нибудь язвительное. Мог бы просто уйти, сославшись на звонок, даже если его ещё не было.

Но это было бы слишком заметным бегством.

— Меня раздражает не это, — сказал я наконец.

— А что тогда?

— То, как ты об этом говоришь.

Химари моргнула.

— Как именно?

— Слишком спокойно.

Она несколько секунд молчала.

Потом её голос стал тише:

— А как я должна говорить?

Опять этот вопрос.

Только теперь — без класса, без шума, без Мины, без возможности сделать вид, что я не услышал.

Я сжал банку чуть сильнее, чем следовало.

— Не знаю.

— Очень полезный ответ.

— Я не обязан знать.

Она отвела взгляд и уставилась на кнопки автомата.

— Просто… — начала она и тут же остановилась.

Это “просто” прозвучало очень не по-химариевски. Без лёгкости. Без привычной маски.

Я впервые за весь разговор почувствовал себя не раздражённым, а виноватым.

— Просто что? — спросил я уже спокойнее.

Она какое-то время молчала, потом всё-таки сказала:

— Если я начну реагировать на всё так, как чувствую, мне станет ещё труднее.

Я не двинулся.

Химари по-прежнему не смотрела на меня.

— Люди любят простые ответы, Ицуки, — продолжила она. — “Да”, “нет”, “мне нравится”, “мне не нравится”, “я счастлива”, “я в порядке”. Когда начинаешь говорить что-то сложнее, всем становится неудобно.

Я помнил почти те же слова из библиотеки.

И, кажется, она тоже это понимала.

— А тебе? — спросил я. — Тебе самой удобно?

Она усмехнулась.

Очень слабо.

— Нет. Но я хотя бы привыкла.

Этого было достаточно, чтобы у меня окончательно пропало желание спорить.

Потому что как бы сильно меня ни раздражала вся эта ситуация, одно было очевидно: Химари было тяжелее, чем мне.

Намного.

И всё же…

— Тогда зачем ты вообще мне это говоришь? — спросил я.

На этот раз она посмотрела прямо на меня.

— Потому что ты всё равно уже заметил.

— Это не ответ.

— Нет, — тихо сказала она. — Это как раз самый честный.

Мы замолчали.

Где-то вдалеке хлопнула дверь. По лестнице пробежали чьи-то шаги. Из соседнего крыла донёсся голос учителя. Мир продолжал жить своей обычной школьной жизнью, в которой у автоматов с напитками не должно было происходить ничего важного.

Но происходило.

— Ты меня сейчас жалеешь? — вдруг спросила Химари.

— Нет.

— Хорошо.

— Но…

Она приподняла бровь.

— Ты иногда говоришь вещи так, будто заранее решила всё пережить одна.

Химари замерла.

Потом отвела взгляд и тихо выдохнула.

— Это уже ближе к жалости.

— Это не жалость.

— А что?

Я задумался.

Ответ возник не сразу. И, наверное, именно потому оказался честнее, чем следовало.

— Меня это раздражает, — сказал я.

— Что именно?

— То, что ты всё время делаешь вид, будто всё нормально.

Она смотрела на меня ещё секунду, две, три.

А потом вдруг очень мягко улыбнулась.

Не ярко. Не для всех. Не так, как обычно.

Только уголками губ.

— Вот теперь это похоже на тебя, — сказала она.

— Что именно?

— Говорить что-то правильное максимально неудобным способом.

— Я начинаю подозревать, что ты просто используешь эту фразу на все случаи жизни.

— Потому что она подходит.

— Ужасно удобно.

— Ага.

Она снова стала чуть легче. Не полностью. Но заметно.

И почему-то от этого мне самому стало проще дышать.

Это тоже раздражало.

— Значит, — сказала Химари, чуть выпрямившись, — тебя бесит не сэмпай.

— Я такого не говорил.

— Но и не отрицал.

— Ты невыносима.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я всё равно его забираю.

Я устало прикрыл глаза.

Похоже, это был максимум, на который можно было рассчитывать: мы оба поняли немного больше, чем хотели, но ни один из нас не сказал ничего настолько прямого, чтобы потом уже нельзя было сделать вид, будто разговор был обычным.

Очень по-нашему.

— Ладно, — сказала Химари. — Тогда договор.

— Мне уже не нравится начало.

— Когда тебя что-то раздражает, говори об этом нормально.

— А ты?

— А я постараюсь не улыбаться слишком удобно.

Я посмотрел на неё.

— Это звучит как обещание, которое ты не выполнишь.

— Верно.

— Тогда какой смысл?

— В том, что я хотя бы честно предупредила.

Я хмыкнул.

И в этот момент прозвенел звонок.

Химари оттолкнулась от стены и первой шагнула к лестнице.

Сделав пару шагов, она обернулась через плечо:

— Ицуки.

— Что?

— Сегодня после уроков не сбегай.

Я нахмурился.

— Зачем?

Она улыбнулась. Уже почти как обычно.

Но теперь я слишком хорошо видел разницу между её улыбками.

— Есть одно дело, — сказала она. — И на этот раз я правда хочу попросить тебя помочь.

— Нет.

— Я ещё не сказала с чем.

— Это превентивный отказ.

— Какой же ты проблемный.

— Это ты начала.

— И продолжу тоже я.

С этими словами она пошла дальше по коридору, оставив меня стоять у автомата с почти пустой банкой в руке и с новой, крайне неприятной мыслью в голове:

я уже слишком привык идти за ней следом.

Когда мы вернулись в класс, до следующего урока оставалось всего ничего.

Химари вошла первой, как будто ничего особенного не произошло. Легко, привычно, в том же темпе, в каком обычно врывалась в любое пространство и делала его шумнее одним своим присутствием.

Я вошёл следом.

И, наверное, со стороны это выглядело совершенно обычно.

Химари вернулась на своё место у окна.

Я — на своё.

Кто-то из одноклассников даже не поднял головы, слишком занятый разговором или телефоном.

Кто-то наоборот скользнул по нам взглядом, но тут же потерял интерес.

Обычный школьный день.

Обычная большая перемена.

Обычные одноклассники.

И только мне одному было слишком хорошо известно, что ничего обычного в этом уже нет.

Я сел за парту и машинально посмотрел на открытую тетрадь.

Страница всё ещё была пустой.

Впрочем, это вполне соответствовало состоянию в моей голове.

— Ну? — раздался сбоку знакомый голос.

Я даже не поднял взгляд.

— Что “ну”?

— Выглядишь так, будто тебя водили не за соком, а на допрос.

Мина стояла рядом с моей партой с тем самым выражением лица, которое появлялось у людей, когда они почти уверены, что наткнулись на что-то интересное.

— Тебе точно нечем заняться, — пробормотал я.

— Мне как раз очень есть чем. Например, наблюдать за странными людьми.

— Тогда наблюдай в другую сторону.

— Не хочу. Эта интереснее.

Она чуть наклонилась, явно надеясь поймать мою реакцию.

— Химари, — позвала она через полкласса, — вы чего так долго?

Химари, уже успевшая открыть учебник, даже не дрогнула.

— Покупали сок.

— Вдвоём?

— Представь себе.

— Как подозрительно.

— У тебя на всё один и тот же комментарий?

— Пока он работает — да.

Я наконец поднял взгляд.

Химари улыбалась.

Почти как обычно.

Но теперь я уже не мог смотреть на её улыбки так же, как раньше. После разговора у автомата это стало ещё заметнее. Я видел, когда она включала свою “школьную” версию. И видел, когда в ней появлялось что-то более тихое, более честное.

Это знание не делало мне жизнь проще.

Скорее наоборот.

— Ладно, живите пока, — сказала Мина, отходя. — Но после школы я всё равно до тебя доберусь, Химари.

— Уже жду с ужасом, — невозмутимо отозвалась та.

Когда Мина наконец оставила нас в покое, я тихо выдохнул.

Химари, не глядя на меня, сказала:

— Ты опять это сделал.

— Что именно?

— Вздохнул так, будто выжил после катастрофы.

— Просто фиксирую факт, что угроза временно отступила.

— Грубо.

— Зато честно.

— Сегодня ты подозрительно часто выбираешь честность.

Я посмотрел на неё.

Она не повернулась, только кончик ручки в её пальцах остановился на секунду.

— А ты подозрительно часто это замечаешь, — ответил я.

Химари тихо усмехнулась.

И больше ничего не сказала.

Остаток уроков прошёл на удивление спокойно.

Наверное, потому что после разговора у автоматов мне стало чуть легче.

Не хорошо. Не спокойно. И уж точно не понятно.

Но легче.

По крайней мере, теперь я знал: проблема не в Кадзэяме-сэмпае как таковом. И не в самом факте, что Химари кто-то признался.

Меня раздражало другое.

То, как легко она говорила о вещах, которые, как мне казалось, должны были её задевать.

То, как быстро возвращалась к своей обычной улыбке.

И то, что она, похоже, уже настолько привыкла всё переживать внутри, что даже не замечала, насколько это заметно со стороны.

Точнее… заметно мне.

Эта мысль была не самой приятной.

Потому что автоматически тянула за собой следующий вопрос:

С каких это пор я вообще стал так внимательно за ней наблюдать?

Ответа у меня не было.

Да и не хотелось пока его искать.

На последнем уроке я поймал себя на том, что машинально смотрю в сторону окна. Химари сидела, подперев щёку рукой, и делала вид, что внимательно слушает учителя. Иногда что-то записывала, иногда лениво крутила ручку между пальцами, иногда чуть улыбалась, когда кто-то впереди шёпотом отпускал глупый комментарий.

Слишком обычная.

Слишком естественная.

Именно поэтому так трудно было совместить в голове эту Химари с той, которая стояла у окна в пустом классе и вытирала слёзы рукавом.

Но чем дальше, тем яснее становилось: обе были настоящими.

И, похоже, мне придётся как-то с этим жить.

Прозвенел последний звонок.

По классу тут же прокатилась привычная волна движения: задвигались стулья, загремели сумки, кто-то уже обсуждал, кто куда идёт после уроков. Школьный день формально закончился.

Я начал собирать вещи, заранее готовясь к тому, что сейчас тихо исчезну раньше, чем Химари успеет снова втянуть меня во что-нибудь сомнительное.

— Ицуки.

Разумеется.

Я даже не повернул головы.

— Что?

— Ты ведь не забыл?

— Я надеялся.

— Плохая стратегия.

Я застегнул сумку и наконец посмотрел на неё.

Химари стояла рядом с моей партой и смотрела на меня слишком спокойно для человека, который, скорее всего, уже всё для себя решил.

— Что за “одно дело”? — спросил я.

— Секрет.

— Это крайне подозрительный ответ.

— Но рабочий.

— Ты специально подбираешь самые неудобные формулировки?

— Да.

— Честно.

— Ты сам на меня плохо влияешь.

— Не перекладывай ответственность.

Она чуть наклонилась ко мне, понизив голос:

— Мне правда нужна помощь.

Я на секунду замолчал.

Не потому, что поверил сразу.

Просто тон у неё был немного другим.

Без привычной игры. Почти.

— С чем? — спросил я уже спокойнее.

Химари отвела взгляд к окну.

— Пойдём, и расскажу.

— Это ещё подозрительнее.

— Ицуки.

— Что?

Она посмотрела на меня снова.

И вот теперь улыбки в её лице почти не было.

Только усталость, которую, кажется, в классе больше никто не замечал.

— Пожалуйста.

Я застыл.

Потому что за всё время нашего общения Химари успела сделать многое: шантажировать, дразнить, провоцировать, вторгаться в личное пространство, превращать обычный день в испытание на выдержку.

Но вот так — спокойно и почти беззащитно — она просила впервые.

И, что хуже всего, именно на это у меня почти не было защиты.

Я отвёл взгляд и закинул сумку на плечо.

— Только если это не очередная странная работа на учсовет.

— На этот раз нет.

— Уже лучше.

— Значит, согласен?

Я тяжело вздохнул.

— Я ещё не сказал “да”.

— Но и “нет” тоже не сказал.

— Не начинай.

Химари улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И на этот раз эта улыбка была не школьной, не яркой и не удобной для окружающих.

Просто тихой.

— Тогда пойдём, — сказала она.

Мы вышли из класса вместе.

В коридоре уже становилось шумнее: кто-то бежал в клуб, кто-то переговаривался у лестницы, кто-то тащил стулья для какого-то очередного школьного мероприятия. Самая обычная картина после уроков.

И всё же, пока я шёл рядом с Химари, мне не давала покоя одна мысль.

Ещё недавно я бы сделал всё, чтобы не оказаться втянутым в её проблемы.

Теперь же шёл за ней сам.

И хуже всего было даже не это.

А то, что где-то внутри я уже почти перестал сопротивляться этому так отчаянно, как должен был.

Химари остановилась у поворота в сторону старого корпуса и обернулась ко мне.

Закатный свет из окна падал на её волосы и плечи, делая выражение лица мягче.

— Спасибо, что пошёл, — сказала она.

— Я всё ещё не знаю, на что именно согласился.

— Знаю.

— Это тебя не смущает?

— Немного.

— И всё равно тащишь меня за собой.

— Ага.

Я посмотрел на неё несколько секунд, потом тихо выдохнул.

— Ужасная у тебя привычка.

— Какая?

— Оказываться рядом со мной именно тогда, когда это создаёт проблемы.

Химари моргнула.

А потом вдруг рассмеялась — коротко, легко, почти по-обычному.

— Ицуки, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — по-моему, это не я оказываюсь рядом с тобой.

Я не сразу понял смысл её фразы.

А когда понял — отвечать она мне уже не дала.

Просто развернулась и пошла дальше по коридору, оставив меня на месте с очередной неприятно точной мыслью в голове.

Я уже не мог делать вид, что Химари — просто шумная девушка из моего класса.

Я шёл за Химари по коридору старого корпуса и уже в который раз за последние дни задавался очень простым вопросом:

Почему я вообще продолжаю идти за ней?

Нет, серьёзно.

Если посмотреть на ситуацию со стороны, всё выглядело максимально подозрительно.

Самая шумная девушка в классе после уроков вдруг почти нормальным голосом просит меня о помощи.

Не объясняет, в чём именно дело.

Не даёт возможности отказаться.

А потом просто ведёт за собой так, будто я уже автоматически часть её планов.

И хуже всего было то, что в какой-то момент это действительно стало ощущаться почти естественно.

— Ты чего так тяжело вздыхаешь? — спросила Химари, не оборачиваясь.

— Я ещё не подписывался на неизвестную работу.

— Ты вообще ни на что не подписываешься, но всё равно идёшь.

— Это не комплимент моей доброте.

— А я и не говорила, что это доброта.

— Тогда что?

Она наконец обернулась через плечо.

— Слабый характер.

— Ужасный человек.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Но уже слишком поздно, я его забрала.

Я тихо выдохнул.

Как всегда.

Даже когда она просит о помощи почти серьёзно, невозможно полностью отделить это от её обычной манеры говорить так, будто половина сказанного — поддразнивание, а вторая половина — ловушка.

Мы свернули в боковой коридор, которым после уроков почти никто не пользовался. Здесь было заметно тише. Из главного крыла доносился приглушённый шум клубов, голоса, стук дверей, но всё это оставалось где-то далеко, как будто в другой школе.

Химари остановилась у двери в конце коридора.

На табличке было написано: “Подготовительная комната”.

— Вот, — сказала она. — Мы пришли.

— И что именно мы здесь делаем?

— Помогаем.

— Очень информативно.

Она открыла дверь и первой вошла внутрь.

Я шагнул следом — и замер на пороге.

Комната оказалась чем-то средним между складом, рабочим кабинетом и местом, куда школа сваливает всё, с чем не знает, что делать до следующего мероприятия. У стены стояли коробки с цветной бумагой и старыми табличками, на длинном столе лежали рулоны ткани, стопки плакатов, ножницы, маркеры, скотч и какие-то папки, уже опасно близкие к падению.

В окно лился мягкий свет позднего дня, превращая всю эту пыльную мешанину в почти уютную картину.

Почти.

— Пожалуйста, не говори, что ты собираешься заставить меня здесь умереть под грудой школьного инвентаря, — сказал я.

— Не собираюсь, — ответила Химари, закрывая дверь. — По крайней мере, не сегодня.

— Очень успокаивает уточнение “не сегодня”.

Она подошла к столу и провела ладонью по краю коробки.

— Мне нужно разобрать всё это до завтра. Для подготовки к следующему мероприятию.

— И ты не могла попросить кого-нибудь из учсовета?

— Могла.

— Тогда почему—

Я остановился на полуслове.

Химари стояла ко мне вполоборота и смотрела на коробки слишком спокойно. Не устало даже — скорее так, будто весь свой обычный шум она оставила за дверью вместе с коридором.

— Потому что не хотела, — сказала она.

Я несколько секунд молчал.

— Очень развёрнуто.

— Это был честный ответ.

— Слишком короткий для честного.

— Ну уж прости, я ещё не перешла в режим подробных объяснений.

Я поставил сумку у стены и подошёл ближе.

— И что надо делать?

Химари подняла взгляд, и в её лице на секунду мелькнуло что-то вроде облегчения. Совсем быстро. Так быстро, что, возможно, в любой другой день я бы не заметил.

Но сейчас заметил.

— Вот это надо отсортировать, — сказала она, указывая на коробки. — Плакаты к прошлому фестивалю в одну сторону, чистые материалы в другую. Ещё нужно перебрать папки на столе и выкинуть дубли.

— Очень похоже на скучную смерть.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет. Просто даю ситуации точное название.

— Тогда начинай давать ей точное название молча.

— Командуешь ты уверенно.

— А ты удивительно быстро согласился помогать.

— Я ещё не согласился. Я просто уже здесь.

— Для меня разница несущественная.

Я взял ближайшую коробку и поставил на стол.

Химари села на край стула и начала разбирать стопку плакатов. Я открыл коробку с папками.

Некоторое время мы молчали.

Точнее, в комнате звучали только шуршание бумаги, скрип стула и редкие удары картона о стол. Для человека, рядом с которым мир обычно становился шумнее, Химари удивительно хорошо вписывалась в тишину.

И это, как ни странно, сбивало с толку сильнее, чем её обычные подколы.

— Ты слишком тихий, — сказала она через несколько минут.

— Это жалоба?

— Наблюдение.

— Привыкай. Ты сама притащила меня в место, где надо работать.

— Но даже работая, можно звучать живее.

— У меня нет встроенной функции “оживлять комнату”.

— Жаль. А я надеялась.

— У тебя завышенные ожидания.

— Нет. Просто неправильные.

Я переложил несколько папок в другую стопку и только потом спросил:

— Ты часто здесь сидишь?

— Иногда.

— Почему именно здесь?

Химари пожала плечами, продолжая разглядывать старый плакат.

— Здесь тихо.

— Это очень не по-химариевски.

— Я же не обязана быть шумной двадцать четыре часа в сутки.

— Серьёзно? А по ощущениям именно так.

Она тихо фыркнула.

— Ицуки.

— Что?

— Ты иногда говоришь вещи так, будто правда считаешь меня стихийным бедствием.

— Иногда?

— Грубо.

— Но близко к правде.

Химари покачала головой и отложила плакат.

— Вот за это тебя и не любят нормальные люди.

— Это ложь. Нормальные люди просто держатся от меня на безопасном расстоянии.

— А я, значит, ненормальная?

— Ты серьёзно задаёшь этот вопрос после всего, что делала за последние дни?

— Хм. Тогда, пожалуй, не задаю.

На её губах мелькнула короткая улыбка.

Не яркая. Просто живая.

И почему-то именно такие улыбки в последнее время стали цеплять сильнее обычных.

Я молча отвёл взгляд обратно к папкам.

Плохая привычка.

Очень плохая.

Через десять минут стало ясно, что работы здесь действительно много.

Не катастрофически, но достаточно, чтобы от неё нельзя было отделаться за пару минут и сразу уйти. Старые плакаты с прошлогоднего фестиваля, стопки неиспользованных бланков, папки с одинаковыми названиями, коробки с лентами, которые почему-то перемешались с объявлениями спортивных клубов.

Чем дольше я разбирал этот хаос, тем яснее понимал: Химари могла бы попросить кого-нибудь из учсовета. Или пару девочек из класса. Или вообще Мину, которая наверняка справилась бы с этой работой вполовину быстрее, если бы её не отвлекала потребность всё комментировать.

Но она позвала меня.

И это неприятно застряло в голове.

— Эй, Ицуки.

— Мм?

— Ты уже минут пять смотришь на одну и ту же папку.

Я опустил взгляд.

Действительно. В руках у меня была папка с надписью “Культурный фестиваль”, а я всё это время просто держал её, не открывая.

— Я думаю.

— Это видно.

— В этот раз звучит как обвинение.

— Потому что ты думаешь с таким лицом, будто сейчас начнёшь осуждать весь мир.

— Мир заслужил.

— А я?

Я поднял глаза.

Химари смотрела на меня, подперев щёку рукой.

Вопрос прозвучал слишком легко, чтобы быть серьёзным. Но и слишком прямо, чтобы отмахнуться совсем уж автоматически.

— Ты особенно, — сказал я.

— Какая честь.

— Ты сама напросилась.

— Ага.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вдруг спросила:

— Ты всё ещё думаешь про сэмпая?

Я замер.

Снова.

Ненавижу, когда она делает это так внезапно.

— А ты всё ещё слишком любишь неожиданные вопросы.

— Потому что на них труднее врать.

— Очень сомнительная логика.

— Но эффективная.

Я закрыл папку и положил её в нужную стопку.

— Я не думаю про него постоянно.

— Но думаешь.

— Иногда.

— Уже лучше.

— Что именно?

— Ты впервые сказал что-то нормальное на эту тему.

— Не преувеличивай. Это всё ещё не твоё достижение.

— Конечно моё. Я же вытянула это из тебя.

Я устало выдохнул.

— Скажи спасибо, что я ещё не ушёл.

— Не уйдёшь.

— Почему ты так уверена?

Химари ненадолго замолчала.

Потом отвела взгляд в окно и ответила уже тише:

— Потому что если бы правда хотел уйти, ушёл бы ещё в коридоре.

Я не нашёл, что сказать.

Потому что это была раздражающе точная мысль.

Вместо ответа я взял ещё одну коробку и поставил её на стол.

— Кстати, — сказала Химари, словно почувствовав, что если она сейчас продолжит тему, я окончательно уйду в молчание. — Сэмпай пока ушел из моей жизни.

— “Ушел” звучит подозрительно.

— Не буквально.

— Уже лучше.

— У него семейные дела и ещё поездка с родителями на несколько дней. Плюс что-то с подготовкой от комитета. Так что он временно занят и не собирается меня преследовать.

— Очень трагично.

— Ты издеваешься?

— Немного.

Химари взяла ножницы, повертела их в пальцах и отложила обратно.

— Я ещё сказала ему, что пока не хочу возвращаться к этому разговору.

— И он согласился?

— Скажем так… у него не было особого выбора.

Я кивнул.

Это почему-то сняло с воздуха часть напряжения, о котором я даже не хотел думать слишком прямо.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Ты сейчас выглядишь чуть менее мрачно, — заметила Химари.

— Тебе показалось.

— Нет. У тебя стало меньше лица человека, которого предал сам факт существования мира.

— Удивительно, как точно ты всё описываешь.

— Я талантливая.

— Ты проблемная.

— Это тоже талант.

Я хотел возразить, но передумал.

Потому что спорить с этим было уже почти бессмысленно.

Постепенно работа перестала быть просто работой.

То есть мы всё ещё сортировали папки и складывали плакаты, но между этим незаметно возник ритм. Химари подавала мне материалы, я раскладывал их по коробкам. Я передвигал тяжёлые стопки, она подписывала ярлыки. Она путалась в лентах, я молча распутывал. Я ворчал, она делала вид, что не слышит.

И в какой-то момент я поймал себя на крайне неприятной мысли:

нам это подозрительно легко удаётся.

— Не смотри так на коробку, — сказала Химари, стоя на стремянке у верхней полки. — Она не виновата в твоём внутреннем кризисе.

Я поднял голову.

— Во-первых, слезь нормально. Во-вторых, почему ты решила, что у меня кризис?

— Потому что у тебя лицо человека, который неожиданно заметил, что рядом со мной можно не умереть.

— С лестницы ты всё-таки слезь.

— Ицуки, ты игнорируешь вопрос.

— Я выживаю.

— Это не одно и то же.

Она потянулась за очередной коробкой, опасно качнулась, и я инстинктивно сделал шаг вперёд.

— Осторожно.

Химари замерла, потом аккуратно поставила коробку мне в руки и только после этого спустилась.

— Вот видишь, — сказала она, как только оказалась на полу. — Ты всё-таки добрый.

— Нет.

— Тогда почему сейчас так резко занервничал?

— Потому что я не хочу объяснять классу, как самая шумная девушка в нём погибла из-за коробки с цветной бумагой.

— Какой трогательный уровень заботы.

— Это не забота. Это самосохранение.

— Ты повторяешь это слишком часто.

— Потому что рядом с тобой приходится.

Химари тихо рассмеялась, но уже без обычного шума.

Потом посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Всё равно спасибо.

Я отвёл взгляд.

— Не за что.

— За что-то, — поправила она.

— Не развивай тему.

— Почему?

— Потому что тогда ты начнёшь делать странные выводы.

— А может, я уже делаю.

— Вот именно поэтому.

На этот раз она ничего не ответила.

Только взяла маркер и начала подписывать очередную коробку.

Некоторое время мы снова работали молча. За окном свет постепенно менялся, становился мягче, глубже, ближе к закату. Комната, и без того тихая, теперь словно окончательно отрезала нас от остальной школы.

Это было странно.

И, возможно, впервые за всё наше знакомство — не неприятно.

— Ицуки, — вдруг позвала Химари.

— Мм?

— Можно вопрос?

— Ты всё равно задашь.

— Это правда.

Я захлопнул крышку коробки.

— Тогда спрашивай.

Она несколько секунд крутила колпачок маркера между пальцами, будто решала, насколько прямо говорить.

— Ты ведь мог не приходить за мной.

Я посмотрел на неё.

— Когда именно?

— Сегодня. После уроков. И вообще… раньше тоже.

Вопрос звучал просто. Но я почему-то сразу понял, что она спрашивает не только про сегодня.

— Мог, — ответил я.

— Но пришёл.

— Это тоже не вопрос.

— И всё же.

Я помолчал.

Потому что на нормальный ответ у меня не было ничего готового. А врать ей в такие моменты становилось всё сложнее.

— Наверное, — сказал я наконец, — ты слишком настойчивая.

— Какая удобная формулировка.

— Она тебе подходит.

— А если серьёзно?

Я отвёл взгляд к окну.

— Если серьёзно… ты слишком плохо умеешь делать вид, будто всё в порядке, когда это не так.

Химари замерла.

Маркер в её пальцах остановился.

Я сразу понял, что опять сказал что-то слишком прямо.

Но уже поздно.

— Это сейчас был комплимент или упрёк? — спросила она тихо.

— Сам не решил.

— Понятно.

Она смотрела на коробку перед собой, но явно не видела её.

— Странно, — сказала она через пару секунд.

— Что именно?

— Все обычно говорят наоборот. Что я слишком хорошо делаю вид, будто всё нормально.

— Значит, у них плохое зрение.

— А у тебя?

— А у меня, похоже, проблемы посерьёзнее.

Она перевела на меня взгляд.

— Какие?

— Я почему-то продолжаю это замечать.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что стало слышно, как где-то в коридоре хлопнула дверь.

Химари смотрела на меня внимательно. Без насмешки. Без игры. Просто внимательно.

А потом вдруг улыбнулась.

Совсем немного.

И именно это было самым опасным.

— Знаешь, — сказала она, — иногда с тобой ужасно неудобно.

— Уже слышал.

— Нет, я не в плохом смысле.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что теперь это звучит так, будто мне нужно что-то на это ответить.

— Не нужно.

Она отложила маркер и, к моему удивлению, впервые за весь день выглядела так, будто действительно выдохнула.

Не внешне даже — скорее всем своим молчанием.

— С тобой хотя бы можно иногда не стараться, — сказала она тихо.

Я не сразу понял смысл фразы.

А когда понял, отвечать быстро уже не получилось.

Потому что именно этого и не хватало всему нашему странному общению до сих пор: прямой, почти честной реплики без шутки поверх.

— Ты для этого меня сюда позвала? — спросил я.

Химари отвела взгляд.

— Не только.

— Очень конкретно.

— Мне правда нужна была помощь.

— А ещё?

Она пожала плечами.

— А ещё мне не хотелось быть одной.

Ответ прозвучал так просто, что сначала я даже не нашёл в нём подвоха.

А потом понял, что подвоха и не было.

И это почему-то сбило с толку сильнее любой её обычной провокации.

Я посмотрел на неё.

Химари сидела, подогнув одну ногу под стул и глядя куда-то мимо коробок, будто произнесённая фраза уже не принадлежала ей и теперь пусть как-нибудь существует сама по себе.

— Очень неудобная правда, — сказал я наконец.

Она усмехнулась.

— Я предупреждала, что я проблемная.

— Нет, ты недооценивала масштаб.

— Значит, ты всё-таки остаёшься.

— Это тоже неудобная правда.

Она тихо рассмеялась.

И теперь в этом смехе было куда меньше привычной школьной Химари и куда больше той, которую я видел у окна в пустом классе.

Странно. Но почему-то именно сейчас это ощущалось правильно.

Когда мы наконец закончили, за окном уже почти начал садиться солнце.

Комната выглядела заметно лучше: коробки стояли вдоль стены по порядку, папки были разобраны, плакаты перевязаны лентами и подписаны, стол наконец обрёл право называться столом, а не территорией стихийного бедствия.

Я отошёл на шаг и окинул всё взглядом.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь это хотя бы похоже на место, где не прятали следы преступления.

— А мне нравилось предыдущее настроение, — ответила Химари.

— Не сомневаюсь.

Она встала со стула и потянулась, разминая затёкшие плечи.

— Спасибо.

— Ты сегодня это слово используешь пугающе часто.

— А что, нельзя?

— Можно. Просто непривычно.

— Тогда считай, что это особый день.

Я взял сумку и закинул её на плечо.

— Слишком много особенностей на один день.

— Слабак.

— Зато живой.

Химари подошла к двери и взялась за ручку, но не открыла сразу.

Вместо этого обернулась ко мне.

— Ицуки.

— Что?

— Ты ведь никому не скажешь, что я вообще умею быть нормальной?

— Поздно. Я уже подозреваю худшее.

— Жестоко.

— Честно.

— Ты сегодня прямо в ударе.

Я только пожал плечами.

Она улыбнулась и всё-таки открыла дверь.

Мы вышли в коридор вместе.

Снаружи было уже совсем тихо. Большая часть учеников разошлась по клубам или по домам, и старый корпус теперь казался ещё более пустым, чем обычно. Полосы закатного света лежали на полу, окна отливали тёплым оранжевым, а шаги почему-то звучали громче, чем должны были.

Мы шли молча.

И в этот раз молчание не нужно было ничем спасать.

Химари шла рядом, чуть впереди, легко придерживая сумку на плече. Я шёл за ней и вдруг с неприятной ясностью понял: раньше подобная сцена показалась бы мне невозможной.

Не потому что я не мог представить себя рядом с ней.

А потому что не мог представить, что рядом с ней мне будет не тяжело.

— Странное у тебя лицо, — сказала Химари, не поворачивая головы.

— Удивительно, что ты можешь определить это даже спиной.

— Я профессионал.

— Слишком пугающий набор навыков.

— Тебе уже поздно жаловаться.

— Почему?

Она чуть обернулась и посмотрела на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

— Потому что ты уже привык.

Я хотел тут же возразить.

Что именно я привык?

К её шуму?

К её внезапным просьбам?

К тому, что она всё чаще оказывается рядом?

Но почему-то не сказал ничего.

Потому что хотя бы часть её слов звучала слишком правдиво.

Мы почти дошли до лестницы, когда с нижнего пролёта донёсся знакомый голос:

— А-а.

Мы оба остановились.

На площадке между этажами стояла Мина.

В одной руке у неё была сумка, в другой — бутылка сока из автомата. Выражение лица у неё было именно тем, которого я меньше всего хотел видеть в такой момент: слишком спокойное, слишком понимающее и поэтому — особенно опасное.

Она перевела взгляд с Химари на меня, потом обратно.

И улыбнулась.

— Так вот где вы были.

Ни громкости. Ни театрального удивления. Ни немедленной атаки вопросами.

Именно поэтому стало только хуже.

— Мы работали, — сразу сказала Химари.

— Конечно, — кивнула Мина. — Я даже не сомневаюсь.

— Мина.

— Что? Я же ничего не сказала.

— Вот это и подозрительно.

Мина сделала пару шагов вверх по лестнице и остановилась на нашем уровне.

— Просто удивительно, — сказала она, глядя на нас по очереди. — Химари исчезает после уроков. Ицуки тоже. Оба находятся в старом корпусе. Вдвоём. И оба выглядят так, будто у них был какой-то очень тихий и очень важный разговор.

Я нахмурился.

— Ты слишком много додумываешь.

— Возможно, — легко согласилась она. — Но я ведь ещё даже не начала всерьёз.

Химари устало прикрыла глаза.

— Обожаю твою поддержку как подруги.

— Я невероятно заботливая, — сказала Мина. Потом посмотрела прямо на меня. — Ицуки-кун.

— Что?

— Ты быстро прогрессируешь.

— Не говори так, будто я прохожу какую-то сомнительную игру на выживание.

— А разве нет?

— Мина.

— Ладно-ладно.

Она подняла руки в жесте капитуляции, но по её лицу было очевидно: мысленно она уже унесла этот момент в класс, в завтрашнее утро и, возможно, в ближайшую неделю моей жизни.

— Не волнуйтесь, — сказала она слишком невинно. — Я пока ничего не спрашиваю.

И именно это прозвучало опаснее любого вопроса.

Химари тяжело вздохнула.

— Это звучит как угроза.

— Нет. Это обещание на будущее.

— Ещё лучше.

Мина улыбнулась уже совершенно открыто.

— Увидимся завтра.

Она обошла нас и пошла вверх по лестнице, легко насвистывая что-то себе под нос.

Мы с Химари ещё несколько секунд молчали, слушая, как затихают её шаги.

Потом я повернулся к Химари.

— “Пока ничего не спрашиваю” — это действительно хуже, чем если бы она начала прямо сейчас.

— Я же говорила, — ответила Химари, глядя вслед исчезнувшей Мине. — Она всё понимает слишком “так”.

— Очень утешает.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Может быть.

Химари наконец посмотрела на меня и вдруг тихо рассмеялась.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь у нас ещё одна проблема.

— У нас?

— Конечно у нас.

— Очень не люблю, когда ты так формулируешь.

— Поздно. Ты уже внутри.

Я хотел ответить, но слова почему-то задержались.

Потому что, если быть честным, спорить с этим становилось всё труднее.

Мина нас увидела.

Завтра об этом, скорее всего, уже будет думать не только она.

И всё, что до этого казалось странным, но только нашим, теперь начинало давить снаружи.

Очень плохой знак.

И, наверное, именно поэтому, когда мы спустились к выходу и Химари уже собиралась свернуть к шкафчикам, я вдруг понял одну неприятную вещь:

меня беспокоила не сама Мина.

Меня беспокоило то, что я не хотел, чтобы всё это между мной и Химари превращалось в что-то общее для класса.

А значит, оно уже переставало быть для меня чем-то случайным.

Меня разбудил не будильник.

Меня разбудил звонок в дверь.

Громкий. Настойчивый. Такой, который люди нажимают только в двух случаях: либо случилось что-то серьёзное, либо за дверью стоит человек, не признающий саму концепцию чужого утреннего покоя.

Я приоткрыл один глаз и уставился в потолок.

Звонок повторился.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

— Да иду я… — пробормотал я в подушку, хотя сам прекрасно понимал, что за дверью меня не слышно.

Нащупав телефон, я посмотрел на время и тихо выругался.

Слишком рано.

То есть не настолько рано, чтобы это считалось нарушением прав человека, но достаточно, чтобы воспринималось именно так.

Звонок прозвенел снова.

Я тяжело сел на кровати, провёл ладонью по лицу и несколько секунд просто смотрел в никуда, пытаясь вспомнить, зачем вообще человечество придумало утро.

Ответа, как и ожидалось, не нашлось.

Когда я наконец добрался до входной двери и открыл её, на пороге стоял Такахаси.

С пакетом из круглосуточного магазина в одной руке и с таким выражением лица, будто это не он пришёл ко мне домой в такое время, а я безответственно заставил его ждать.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия.

— А ты выглядишь как причина, по которой я выгляжу ужасно.

— Значит, уже проснулся. Отлично.

Он, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь, как человек, который слишком давно знает тебя, чтобы продолжать соблюдать формальности.

— Ты что, реально ещё не собран? — спросил он, оглядев меня с головы до ног.

— Я открыл дверь. Разве этого недостаточно для оценки моих утренних достижений?

— Нет. Это пока только признак базовой жизнедеятельности.

Такахаси снял обувь и прошёл в коридор, будто имел полное право командовать здесь с самого рождения. Впрочем, примерно так он вёл себя всегда. И, что хуже всего, иногда это даже было удобно.

— Почему ты вообще здесь? — спросил я, закрывая дверь.

— Потому что если бы я просто ждал тебя у дороги, ты бы либо опоздал, либо пришёл с лицом человека, который не спал из-за философского кризиса.

— А сейчас что, не пришёл?

Такахаси посмотрел на меня внимательнее.

— Нет, сейчас хуже.

— Очень вдохновляет.

— У тебя лицо человека, который либо не спал, либо думал.

— И в чём разница?

— Во втором случае это почти всегда твоя вина.

Я молча посмотрел на него.

Он спокойно выдержал взгляд, потом поднял пакет.

— Я купил кофе и сэндвичи. Но если ты продолжишь стоять так, будто осмысляешь трагедию собственного существования, я начну есть без тебя.

— Угроза звучит пугающе слабой.

— Для тебя — возможно. Для меня — нет.

Я тяжело выдохнул и потёр шею.

— Дай мне пять минут.

— Три.

— Пять.

— Четыре, и я делаю тебе одолжение.

— Ты отвратительный человек.

— Зато пунктуальный.

Через четыре минуты, которые Такахаси, разумеется, засёк, мы уже шли к школе.

Утро было обычным. Слишком обычным. Чистое небо, прохладный воздух, несколько школьников впереди, которые шли медленно и громко обсуждали что-то несущественное. Самый стандартный день, какой только можно было представить.

Именно поэтому было особенно неприятно тащить с собой вчерашнее ощущение.

Старый корпус.

Подготовительная комната.

Тихий голос Химари.

Мина на лестнице.

“Так вот где вы были.”

Я сунул руки в карманы и молча сделал глоток кофе из банки.

Такахаси шёл рядом и не говорил ничего почти целую минуту.

Для него это уже считалось проявлением редкой деликатности.

— Ладно, — сказал он наконец. — Что случилось?

— Ничего.

— Хорошо. Тогда спрошу точнее: что случилось, если ты даже для себя сегодня выглядишь особенно мрачно?

— Очень приятно, что ты так высоко оцениваешь мою стабильность.

— Я её не оцениваю. Я на неё жалуюсь.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

Я покосился на него.

— Это начинает подозрительно походить на плохую привычку.

— У тебя тоже.

Мы ещё немного прошли молча. Такахаси не смотрел на меня, и именно поэтому было ясно, что он всё ещё ждёт ответа.

— Я просто не выспался, — сказал я наконец.

— Угу.

— Что “угу”?

— То, что ты сейчас говоришь как человек, который заранее понимает, насколько слабо звучит его ложь.

— Это не ложь.

— Тогда очень неполная правда.

Я промолчал.

Такахаси сделал глоток из своей банки и спокойно добавил:

— Это связано со школой?

— В определённом смысле.

— Очень полезно.

— Я стараюсь.

— Нет, ты как раз очень старательно не стараешься.

Он перевёл взгляд вперёд, будто разговор не имел для него особого значения, и именно поэтому следующий вопрос прозвучал слишком естественно:

— Это из-за Химари?

Я чуть не сбился с шага.

Совсем немного. Но Такахаси, конечно, этого хватило.

— Ого, — сказал он. — Даже так.

— Не придумывай.

— Я ещё ничего не придумал. Ты всё делаешь за меня.

— С каких пор ты вообще решил, что это связано с ней?

Такахаси пожал плечами.

— С тех пор как самая громкая девушка в классе в последние дни слишком часто оказывается рядом с тобой.

— Это не показатель.

— Это именно показатель.

— Это совпадение.

— Ицуки, — сказал он почти лениво, — если что-то повторяется больше двух раз, это уже не совпадение. Это либо закономерность, либо катастрофа.

— Прекрасно. Спасибо за утреннюю поддержку.

— Всегда пожалуйста.

— Это тоже не был комплимент.

— Но очень полезный комментарий.

Я устало прикрыл глаза на пару секунд.

Такахаси, к сожалению, был именно из тех людей, которые не лезут в душу открыто, но зато умеют в нужный момент сказать одну точную вещь и испортить тебе весь внутренний покой до конца дня.

— Ничего такого нет, — сказал я.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— А я нет? — Он наконец посмотрел на меня. — Я просто говорю, что это заметно.

— Что именно?

— Что ты стал чаще замечать её. И что она стала чаще замечать тебя.

Я нахмурился.

— Это очень сомнительная формулировка.

— Но рабочая.

— Ужасно удобно.

— Не спорю.

Школа уже была впереди. Поток учеников становился плотнее, голоса громче, шаги быстрее. Такахаси допил кофе и смял пустую банку.

— Ладно, — сказал он. — Я не лезу. Пока.

— Какая щедрость.

— Просто заранее предупреждаю: если сегодня в классе произойдёт что-то странное, я сделаю вид, что не удивлён.

— Почему ты так уверен, что произойдёт что-то странное?

Такахаси коротко усмехнулся.

— Потому что, Ицуки, если ты уже с утра выглядишь так, будто морально готовишься к катастрофе, обычно это значит, что катастрофа тебя не разочарует.

Когда я открыл дверь класса, стало ясно: Такахаси, к сожалению, снова оказался прав.

Плохое предчувствие у меня появилось ещё до того, как я успел войти внутрь.

Оно возникло в ту самую секунду, когда я увидел у окна Химари.

И Мину рядом с ней.

Обе уже были в классе.

Обе сидели слишком спокойно.

Обе выглядели так, будто ничего особенного в мире не происходит.

И именно это делало всё особенно подозрительным.

— Доброе утро, — сказал Такахаси, проходя первым к своему месту.

— Доброе, — отозвалась Мина.

Химари перевела взгляд на меня и тут же улыбнулась. Легко, почти обычно.

— О, Ицуки. Доброе утро.

Я подошёл к своей парте и положил сумку.

— Доброе.

— Хм.

Я даже не повернулся.

— Что?

— Сегодня ты уже не такой мрачный, как вчера.

— Очень рад, что ты ведёшь статистику.

— Кто-то же должен.

Мина тихо усмехнулась.

Я медленно поднял на неё взгляд.

Это было ошибкой.

У неё было именно то лицо, которого я боялся: слишком невинное, слишком довольное и слишком ясно показывающее, что она уже что-то знает и теперь просто выбирает момент.

— Ицуки-кун, — сказала она почти заботливо. — Как вечер?

— Обычный.

— Правда?

— Да.

— Особенно для человека, который проводит его в старом корпусе после уроков.

Химари очень тихо вздохнула.

Я молча посмотрел на Мину.

— Ты специально встаёшь с утра пораньше, чтобы начать раздражать людей до первого звонка?

— Нет, конечно. Это просто талант.

— Пугающий талант, — вставил Такахаси, даже не поднимая головы от тетради.

Мина перевела взгляд на него.

— О, Такахаси-кун тоже тут.

— К сожалению, да.

— Какой пессимистичный класс.

— Это вы просто слишком бодрые.

Химари подперла щёку рукой и невинно спросила:

— А что такого в старом корпусе?

— Ничего, — сказала Мина. — Абсолютно ничего. Особенно если случайно встретить там двух очень подозрительно молчаливых одноклассников.

— “Подозрительно молчаливых” — это уже художественное преувеличение, — заметил я.

— А я люблю детали.

— Это заметно.

Химари чуть склонила голову.

— Ицуки, ты чего такой нервный с утра?

— Я не нервный.

Мина и Такахаси одновременно посмотрели на меня.

Я замолчал.

— Вот это, — сказал Такахаси, — был очень плохой ответ.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Химари тихо рассмеялась.

Слишком легко. Слишком естественно.

И именно поэтому половина проблемы была в ней.

Вторая половина, к сожалению, заключалась в том, что я уже заранее чувствовал: это утро не закончится ничем хорошим.

Первый урок спас ненадолго.

То есть технически учитель пришёл, все сели на места, шум стих, и класс наконец начал делать вид, будто пришёл сюда за знаниями. Но даже это не отменяло двух простых фактов.

Во-первых, Мина теперь знала слишком много.

Во-вторых, Химари, похоже, не собиралась вести себя осторожнее.

На перемене после первого урока она подошла к моей парте так естественно, словно делала это годами.

— Ицуки, дай ластик.

Я посмотрел на неё.

— У тебя свой есть.

— Но твой ближе.

— Удивительная логика.

— Очень рабочая.

Я молча протянул ей ластик.

Химари взяла его, потом, не отходя, вдруг наклонилась чуть ближе и посмотрела на мой конспект.

— Ты слишком аккуратно пишешь.

— А ты слишком близко стоишь.

— Ты уже вчера это говорил.

— И что?

— А то, что, возможно, проблема не во мне.

— Проблема почти всегда в тебе.

— Какая жестокая предвзятость.

Она выпрямилась и совершенно спокойно добавила уже обычным голосом:

— Кстати, у тебя почерк стариковский.

— А у тебя отсутствует чувство самосохранения.

— Это потому что ты рядом.

Я замолчал на секунду дольше, чем стоило.

Потому что ответ прозвучал слишком легко, но почему-то застрял в голове сильнее, чем должен был.

— О, — тихо протянула Мина со своего места. — Как мило.

— Исчезни, — не глядя на неё, сказала Химари.

— Я ничего не говорю.

— В этом и проблема.

Такахаси, сидевший через ряд, поднял взгляд и посмотрел сначала на Химари, потом на меня.

Потом очень спокойно сказал:

— Ты понимаешь, что это уже заметно не только тебе?

Я уставился на него.

— Что именно?

— Всё.

— Это худший ответ, который можно было дать.

— Но самый точный.

Химари усмехнулась.

— Мне начинает нравиться твой друг.

— Это тревожное заявление, — сказал я.

— Поздно. Я уже сказала.

Такахаси кивнул, будто что-то подтвердил для себя, и снова уткнулся в тетрадь.

Я бы очень хотел знать, что именно он сейчас подумал. Но ещё больше я не хотел этого знать.

К большой перемене стало только хуже.

То есть внешне — нет.

Внешне всё шло как обычно. Класс шумел, кто-то убежал в столовую, кто-то разбирал задания, кто-то спорил о результатах теста, будто на кону стояла судьба государства.

Но для меня всё уже заметно сместилось.

После слов Такахаси, после взгляда Мины, после слишком естественного поведения Химари было невозможно делать вид, что это всё у меня в голове.

Ситуация действительно начала выглядеть… заметно.

Я как раз открыл учебник, хотя и не собирался ничего читать, когда перед моей партой остановилась Химари.

В руках у неё была упаковка сэндвичей и маленькая коробка сока.

— Подвинься.

Я медленно поднял голову.

— Что?

— Подвинься, — повторила она так, будто это была самая обычная просьба в мире.

— Зачем?

— Я хочу сесть.

— У тебя есть своё место.

— А сейчас я хочу это.

И, не дожидаясь разрешения, она подтянула соседний стул и села рядом со мной у окна.

Прямо рядом.

На большой перемене.

На виду у половины класса.

Я несколько секунд просто молча смотрел на неё.

Химари, не обращая на это никакого внимания, поставила сок на парту, распечатала сэндвич и только потом повернулась ко мне.

— Что?

— Ты сейчас серьёзно?

— Обычно да.

— Ты не могла выбрать любое другое место в классе?

— Могла.

— Тогда почему здесь?

— Потому что здесь окно.

— У тебя своё место тоже у окна.

— Но не рядом с тобой.

Мина издала какой-то слишком довольный звук, подозрительно похожий на смешок.

Я закрыл глаза на секунду.

Такахаси, сидевший недалеко, посмотрел на нас так, будто собирался сказать что-то крайне неприятно точное, но решил пожалеть меня хотя бы на людях.

Ненадолго.

— Я, пожалуй, выйду, — сказал он, поднимаясь. — Не хочу мешать социальному явлению.

— Такахаси, — сказал я.

— Что?

— Я тебя ненавижу.

— Нет. Ты просто устал.

— Это тоже.

Химари проводила его взглядом, потом снова посмотрела на меня.

— Он забавный.

— Ты слишком быстро втираешься в доверие к подозрительным людям.

— Говоришь так, будто сам не входишь в эту категорию.

— Я не втирался.

— Ага.

Она открыла сок и сделала глоток, будто всё происходящее не было ничем особенным.

А потом спросила:

— Так почему ты так напрягся?

— Потому что ты только что села рядом со мной так, будто это вообще нормально.

— А разве нет?

— Для тебя, может, и да. Для остальных — нет.

— С каких пор тебя так волнуют остальные?

— С тех пор как они начали смотреть.

Химари на секунду замолчала.

Потом чуть повернула голову и действительно посмотрела по сторонам.

Несколько человек быстро отвели взгляды. Мина не отвела.

Разумеется.

— Хм, — сказала Химари. — И правда смотрят.

— Удивительно.

— Не язви.

— Тогда не делай так, будто всё это естественно.

Она немного наклонилась ко мне и сказала уже тише:

— А если для меня это и правда естественно?

Я не сразу нашёлся с ответом.

И это было плохим знаком.

Потому что фраза прозвучала слишком просто. Без обычной игры. Без поддразнивания. Почти честно.

— Ты могла хотя бы предупредить, — сказал я вместо этого.

Химари улыбнулась краем губ.

— Тогда ты бы отказался.

— Конечно.

— Вот именно.

Она снова откинулась на спинку стула и как ни в чём не бывало откусила кусок сэндвича.

Я сидел рядом и чувствовал на себе слишком много чужого внимания.

И хуже всего было даже не это.

Хуже было то, что часть меня уже начинала привыкать к тому, как легко Химари вторгается в мой личный ритм и делает вид, будто всегда была там.

Это начинало пугать сильнее взглядов класса.

Следующий звонок прозвенел, как спасение.

По крайней мере, я так думал.

Но после урока, когда большая часть класса ещё не успела встать, я тихо сказал:

— Химари.

— Мм?

— Выйди на минуту.

Мина тут же подняла голову.

— Ого.

— Ты можешь не комментировать каждый звук вокруг? — спросил я.

— Нет.

— Я это уже понял.

Химари неторопливо встала.

— Хорошо. Но только если ты не собираешься читать мне лекцию о школьных правилах.

— Очень хотелось бы.

— Тогда я заранее не согласна.

Мы вышли в коридор.

У окна между кабинетами было почти пусто. Из дальнего конца доносились голоса, кто-то пробежал по лестнице вниз, но здесь хотя бы не было десятка любопытных глаз сразу.

Я остановился у подоконника и повернулся к Химари.

Она встала напротив, привычно спокойная. Слишком спокойная.

— Ты можешь хотя бы немного думать, как это выглядит со стороны? — спросил я.

— Могу.

— И?

— И всё равно села.

— Это не ответ.

— Нет, это как раз ответ.

Я выдохнул.

— Химари.

— Что?

— Нас уже замечают.

Она чуть склонила голову.

— Тебя это так беспокоит?

— Да.

— Только потому что неудобно?

Я замолчал.

Потому что это был плохой вопрос.

Не сложный — именно плохой. Из тех, на которые нельзя ответить быстро, не выдав при этом лишнего.

Химари внимательно смотрела на меня.

Не давила. Не улыбалась. Просто ждала.

— Это создаёт проблемы, — сказал я наконец.

— И только?

— Этого мало?

— Для тебя — нет, — тихо ответила она. — Но ты опять говоришь слишком аккуратно.

— А ты опять читаешь между строк то, чего я не говорил.

— Потому что ты очень многое не говоришь.

Я нахмурился.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Ведёшь себя так, будто всё уже решено.

На этот раз Химари не ответила сразу.

Она подошла чуть ближе к окну и оперлась ладонью о подоконник.

— А может, — сказала она спустя пару секунд, — я просто устала всё время делать шаг назад только потому, что кому-то это может показаться странным?

Я посмотрел на неё.

Сейчас в её голосе не было ни шутки, ни игры.

— Это не про “кому-то”, — сказал я. — Это про весь класс.

— И про тебя, — спокойно добавила она.

Я не ответил.

Потому что отрицать было бы слишком заметно.

Химари чуть усмехнулась.

Не зло. Скорее с усталой уверенностью человека, который снова оказался прав.

— Вот видишь, — сказала она. — Поэтому мне и нравится с тобой разговаривать. Ты слишком честный в паузах.

— Удивительная характеристика.

— Но точная.

Я отвёл взгляд в окно.

Несколько учеников возвращались из столовой, кто-то спорил у велосипедной парковки, листья на деревьях едва заметно дрожали от ветра. Обычная школа. Обычный день.

И совершенно не обычная проблема.

— Я не говорю, что тебе нужно совсем держаться подальше, — сказал я после паузы.

— Ого.

— Не начинай.

— Нет, просто это уже звучит как серьёзный прогресс.

— Я сейчас передумаю.

— Поздно. Я уже запомнила.

Она повернулась ко мне чуть ближе, и в этот раз улыбка у неё была очень слабой.

— Ладно, — сказала Химари. — Я постараюсь быть… немного осторожнее.

— Ты говоришь это так, будто заранее не собираешься выполнять.

— Потому что я и правда не уверена.

— Ужасный человек.

— Зато честный.

Я коротко хмыкнул.

Прозвенел звонок на следующий урок.

Химари оттолкнулась от подоконника и уже собиралась идти обратно, но перед самой дверью остановилась.

— Ицуки.

— Что?

Она посмотрела на меня через плечо.

— Если бы тебя это правда волновало только из-за слухов, ты бы не говорил со мной таким тоном.

И, не дожидаясь ответа, вернулась в класс.

Я остался в коридоре ещё на пару секунд дольше, чем было нужно.

Потому что, к сожалению, в этой фразе тоже было слишком много правды.

Последний удар нанесли уже ближе к концу дня.

Это случилось после занятий, когда я вернулся в класс за оставленной тетрадью. Почти все уже ушли. Внутри оставались только две девочки из нашей группы у доски объявлений, складывавшие какие-то листы в папку.

Я не собирался подслушивать.

Правда.

Но когда в разговоре внезапно прозвучало имя Химари, человеческое любопытство, к сожалению, оказалось сильнее принципов.

— …нет, я серьёзно, — сказала одна из них. — Они в последнее время реально слишком часто вместе.

— Думаешь?

— А ты не видела сегодня на большой перемене?

— Видела, но, может, это просто Химари как обычно.

— Химари “как обычно” не сидит рядом с кем-то вот так.

Я застыл у двери.

Вторая девушка понизила голос, но не настолько, чтобы я не услышал:

— Ты хочешь сказать, что они встречаются?

— Я не знаю. Но это уже выглядит… ну, странно близко.

На секунду у меня в голове стало очень тихо.

Не потому, что я услышал что-то неожиданное.

А потому, что именно этого и боялся с самого утра.

Я уже собирался сделать шаг назад, чтобы тихо исчезнуть и не слушать дальше, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Ты чего стоишь?

Я обернулся слишком резко.

Химари.

Она остановилась в коридоре с сумкой на плече и посмотрела сначала на меня, потом на дверь класса, потом снова на меня.

Внутри разговор мгновенно стих.

Отлично.

Просто великолепно.

— Ничего, — сказал я слишком быстро.

Химари прищурилась.

Потом, кажется, всё поняла.

Потому что её взгляд на секунду стал совсем другим — не школьно-ярким, не привычно дразнящим, а просто внимательным.

Она коротко посмотрела в сторону класса, затем снова на меня.

— Пойдём, — сказала она.

Тихо.

Без шутки.

Без лишних вопросов.

Я молча кивнул, и мы пошли по коридору к лестнице.

Несколько шагов никто ничего не говорил.

Потом Химари вдруг усмехнулась — очень слабо.

— Ну вот, — сказала она. — Поздравляю.

— С чем?

— Теперь это уже не только проблема Мины.

Я тяжело выдохнул.

— Очень смешно.

— Вообще-то нет.

Именно это прозвучало хуже всего.

Я посмотрел на неё.

Она шла рядом, глядя вперёд, и на её лице не было ни раздражения, ни страха — только та спокойная собранность, которая появлялась у неё в моменты, когда она переставала играть лёгкую версию себя.

— Тебя это напрягает? — спросил я.

Химари немного подумала.

— Да.

— Но ты не выглядишь удивлённой.

— Потому что рано или поздно это должно было случиться.

— Очень обнадёживающе.

— Я вообще сегодня не особенно обнадёживающий человек.

Я невольно хмыкнул.

И только после этого понял, насколько странно прозвучал этот почти обычный, почти спокойный разговор на фоне всего, что произошло за день.

— Ицуки, — сказала Химари, когда мы дошли до лестницы.

— Что?

Она остановилась на верхней ступеньке и посмотрела на меня.

— Ты ведь опять сейчас начнёшь думать слишком много, да?

— Уже начал.

— Плохо.

— Согласен.

Она помолчала, а потом вдруг улыбнулась — не ярко, не на публику, а так, как улыбалась в последнее время всё чаще, когда рядом не было никого лишнего.

— Тогда завтра постарайся хотя бы не выглядеть так, будто тебя морально уничтожил один школьный слух.

— Ничего не обещаю.

— Знаю.

Она развернулась и пошла вниз первой.

Я смотрел ей вслед и с неприятной ясностью понимал: на этом всё точно не закончится.

Мина их видела.

Класс начал замечать.

Теперь ещё и пошли разговоры.

И хуже всего было не то, что это создавало проблемы.

Хуже было то, что часть этих проблем я уже не хотел решать самым простым способом — просто отойти от неё подальше.

А значит, дело действительно зашло слишком далеко.

На следующее утро мне казалось, что школа заранее настроена против меня.

Не в каком-то философском смысле.

И не в том, где человек внезапно начинает видеть в обычной реальности скрытый заговор.

Нет.

Всё было намного проще и потому убедительнее.

После вчерашнего разговора в пустом классе, после шёпота за моей спиной, после слишком спокойного лица Химари у лестницы я уже знал: сегодняшний день не будет нормальным.

И, что хуже всего, часть проблемы заключалась не в классе.

А во мне.

Потому что вместо самого логичного решения — держаться от Химари чуть дальше, отвечать суше, не попадаться с ней на глаза лишний раз и вообще дать всем повод забыть о вчерашнем, — я с утра думал только о том, насколько трудно будет делать вид, что ничего не изменилось.

Очень плохой знак.

Когда я вошёл в класс, Такахаси уже сидел на своём месте и лениво листал учебник с выражением лица человека, который не уважает ни учебник, ни утро, ни саму необходимость находиться в школе в это время.

Он поднял взгляд на меня и сразу усмехнулся.

— Поздравляю, — сказал он.

— С чем?

— Ты всё-таки выжил.

— Какая тёплая утренняя поддержка.

— Я серьёзен. После такого лица вчера я ожидал либо экзистенциальный срыв, либо опоздание.

— Ты слишком высокого мнения о масштабе моих внутренних проблем.

— Нет, как раз очень трезвого.

Я поставил сумку на парту.

— Ты когда-нибудь устаёшь говорить так, будто знаешь о людях больше, чем нужно?

Такахаси пожал плечами.

— Я бы перестал, если бы люди перестали быть такими удобочитаемыми.

— Пугающая характеристика.

— Для тебя — да.

Он перевёл взгляд к окну.

И я, к сожалению, машинально сделал то же самое.

Химари уже была на месте.

Как обычно.

Сидела у окна, подперев щёку рукой, и слушала что-то, что ей рассказывала Мина. Услышав шаги, она обернулась. Заметила меня. Улыбнулась.

Легко. Без запинки. Так, будто вчерашнего разговора у лестницы и всех тех слов, что теперь крутились у меня в голове, вообще не существовало.

— Доброе утро, Ицуки, — сказала она.

— Доброе, — ответил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально.

— Хм.

— Только не начинай.

— Что именно?

— Анализировать моё “доброе утро”.

— А я собиралась.

— Это было очевидно.

Мина тихо засмеялась.

Вот этого смеха я и боялся.

Не потому что он был громким.

А потому что теперь за ним всегда чудилось что-то ещё — как будто она уже смотрит на нас не просто как на шумную одноклассницу и мрачного парня, а как на сюжет, который ей самой слишком интересно наблюдать.

— Ицуки-кун, — сказала она с той самой невинностью, которая всегда звучала как угроза. — Сегодня ты выглядишь получше.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Тогда мы окончательно зашли слишком далеко.

Химари прыснула со смеху, а Такахаси негромко сказал, не поднимая головы:

— Вы подозрительно быстро нашли общий язык.

— Нет, — ответили мы с Миной одновременно.

Такахаси наконец посмотрел на нас и кивнул так, будто это что-то подтвердило в его личной теории мира.

Мне это не понравилось сразу.

— Даже не начинай, — сказал я.

— Я ничего не говорил, — спокойно ответил он.

— В этом и проблема.

Первые два урока прошли на удивление спокойно.

Именно поэтому я начал нервничать ещё сильнее.

Потому что слишком спокойные дни в школе обычно заканчиваются чем-то особенно неприятным.

Никто не бросал в нашу сторону прямых фраз. Никто не устраивал сцен. Но атмосфера уже была не такой, как раньше.

Если Химари подходила к моей парте, это замечали.

Если я отвечал ей слишком быстро, это замечали.

Если Мина переводила взгляд с неё на меня и слишком довольно улыбалась, это тоже замечали.

Школьный класс вообще удивительно эффективен в умении замечать вещи, которых формально никто вслух не обсуждает.

На перемене после второго урока Химари, как ни в чём не бывало, подошла ко мне с какой-то стопкой распечаток.

— Держи.

Я поднял взгляд.

— Что это?

— Домашка по истории, которую вчера раздавали тем, кто был в другом кабинете.

— И почему ты отдаёшь её мне так, будто вручение государственной награды?

— Потому что ты должен почувствовать значимость момента.

— Я чувствую только бумагу.

— Какой ты неблагодарный.

Она положила листы на мою парту и уже собиралась уйти, когда Такахаси, сидевший рядом, лениво заметил:

— Это уже начинает выглядеть официально.

Химари остановилась.

— Что именно?

— Не знаю, — сказал он. — Но если самая заметная девушка в классе приносит Ицуки распечатки с видом секретаря при исполнительном директоре, я вынужден признать, что это социальное явление.

— У тебя ужасные сравнения, — сказал я.

— Зато точные, — спокойно ответил он.

Химари прищурилась.

— Ты мне начинаешь нравиться и одновременно раздражать.

— Хороший баланс, — сказал Такахаси. — С Ицуки примерно так же.

— Не втягивай меня в это, — отозвался я.

— Поздно, — сказала Химари. — Ты уже внутри.

И, произнеся это совершенно естественно, она ушла обратно к окну.

Такахаси посмотрел ей вслед, потом на меня.

— Даже не знаю, поздравить тебя или посочувствовать.

— Не делай ни того, ни другого.

— Понял. Тогда просто зафиксирую катастрофу.

— Ты удивительно бесполезный друг.

— А ты удивительно неблагодарный.

Неприятности, как и ожидалось, начались ближе к концу дня.

На последнем уроке классный руководитель, пролистав какие-то бумаги, вдруг сказал:

— После занятий мне нужны два человека для помощи с подготовкой материалов к собранию комитетов и выставке к культурному фестивалю.

Я сразу опустил взгляд.

Есть базовые правила выживания в школьной системе.

Если не смотреть на учителя в момент, когда он ищет добровольцев, шанс быть выбранным уменьшается.

Не исчезает, конечно. Но уменьшается.

Иногда.

— Химари, — спокойно сказал учитель.

Я внутренне вздохнул.

Разумеется.

— И… Ицуки.

Я медленно закрыл глаза.

Такахаси тихо хмыкнул где-то сбоку.

Половина класса, кажется, тоже отреагировала слишком живо. Не смехом даже, а тем самым почти незаметным движением общей атмосферы, когда люди вроде бы ничего не сказали, но уже всё подумали.

Я поднял голову.

— Почему я?

— Потому что ты свободен после уроков, — ответил учитель таким тоном, будто это не вопрос, а объективная характеристика моей жизни.

— А если нет?

— Тогда всё равно поможешь.

В классе раздалось несколько смешков.

Химари, сидевшая у окна, подперла щёку рукой и с нарочитой задумчивостью произнесла:

— Как удачно.

— Совпадение, — сказал я.

— Конечно, — прошептала откуда-то сзади Мина.

Я даже не стал оборачиваться.

Сейчас это не помогло бы уже ничему.

— После уроков зайдёте в подготовительную комнату старого корпуса, — продолжил учитель. — Саки-сан из учсовета скажет, что делать.

Учсовет.

Прекрасно.

То есть судьба не просто решила снова оставить нас вдвоём после уроков. Она ещё и выбрала для этого именно то место, от которого у меня за последние дни накопилось слишком много ненужных ассоциаций.

Когда прозвенел звонок, Такахаси тут же повернулся ко мне.

— Ну что, — сказал он. — Поздравляю. Теперь это уже не просто странное совпадение, а официально утверждённый школьный процесс.

— Я начинаю думать, что ты существуешь только для того, чтобы усугублять мои проблемы.

— Нет, — сказал он. — Я существую, чтобы точно их формулировать.

— Это ещё хуже.

Такахаси посмотрел в сторону окна, где Химари уже собирала вещи.

— Зато с практической точки зрения вам, похоже, даже не надо делать вид, что вы не оказываетесь рядом слишком часто.

— Мы не—

Я остановился на полуслове, потому что сразу понял: звучать это будет только хуже.

Такахаси молча посмотрел на меня.

Потом кивнул.

— Именно.

— Ты невыносим.

— Я просто рядом давно.

Это была на редкость неприятная правда.

После занятий я очень недолго раздумывал над тем, чтобы исчезнуть первым.

Чисто теоретически.

Не в том смысле, что всерьёз собирался это сделать. Скорее как человек, который стоя перед закрытой дверью аварийного выхода мысленно оценивает, сколько пользы было бы от нарушения правил.

Но стоило мне поднять голову, как Химари уже стояла рядом с моей партой.

— Ну что, Ицуки.

— Я ещё дышу. Это максимум оптимизма, который ты от меня сегодня получишь.

— А я и не прошу большего.

— Тогда это подозрительно лёгкая коммуникация.

— Просто я учусь работать с тем, что есть.

Я встал, закинул сумку на плечо и посмотрел на неё.

— Ты выглядишь слишком довольной.

— А должна страдать?

— Хотя бы из солидарности.

— Мне кажется, за нас двоих ты и так страдаешь с избытком.

— Рад, что ты это осознаёшь.

— Конечно. Я же не слепая.

Мы вышли из класса вместе под тем самым набором взглядов, который никто не признаёт, но который при этом ощущается кожей. Несколько человек обернулись. Мина ничего не сказала, но выражение её лица было слишком красноречивым. Такахаси только лениво махнул рукой и бросил напоследок:

— Постарайтесь не создать новый слух раньше, чем закончите работу.

— Замолчи, — сказал я, не оборачиваясь.

— Уже поздно, — отозвался он.

Химари тихо засмеялась рядом.

— У тебя очень полезные друзья.

— Нет. У меня стихийное бедствие в человеческой форме.

— А у меня тогда кто?

Я посмотрел на неё.

— Основное.

— Жестоко.

— Честно.

— Ты сегодня подозрительно часто это повторяешь.

— Потому что рядом с тобой приходится.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Подготовительная комната старого корпуса встретила нас уже знакомой тишиной.

На этот раз дверь была открыта, а внутри у стола стояла Саки из учсовета — невысокая девушка с короткими волосами и таким выражением лица, будто любое школьное мероприятие лично оскорбляло её своим существованием, но она всё равно собиралась организовать его без единой ошибки.

— Вы пришли, — сказала она, увидев нас. — Хорошо. Тогда без долгих объяснений: нужно разобрать материалы для стендов, подготовить таблички и разложить бланки для собрания комитетов. Всё по папкам, всё подписать, всё до конца.

— Звучит как приговор, — пробормотал я.

— Считай это общественно полезной деятельностью, — ровно ответила Саки.

Химари кашлянула в кулак, скрывая смех.

Я покосился на неё.

— Даже не начинай.

— Я вообще молчу.

— В этом и настораживающее.

Саки посмотрела на нас двоих, потом слегка приподняла бровь.

— Вы уже работали вместе раньше?

— К сожалению, да, — ответил я.

— И довольно продуктивно, — добавила Химари.

— Не переоценивай.

— Я просто объективна.

Саки кивнула, будто уже получила всю нужную ей информацию.

— Отлично. Значит, справитесь. Если закончите до шести — можете идти.

И, сказав это, она оставила нам ключ от шкафа с бланками и ушла так быстро, будто боялась задержаться рядом с нами ещё на лишнюю минуту.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Снова.

Я посмотрел на стол, заваленный бумагами, табличками, лентами и неразобранными папками.

Потом на Химари.

— Какой у нас удивительно стабильный сценарий.

— Ага, — легко отозвалась она. — Мне уже почти нравится.

— Мне нет.

— Это тоже уже часть сценария.

Я подошёл к столу и взял верхнюю пачку бланков.

— Ладно. Что берёшь на себя?

Химари моргнула.

— Ого.

— Что?

— Ничего. Просто ты сейчас сразу начал работать.

— А должен был драматично лечь на пол и отказаться от участия в системе?

— Немного жаль, что ты не выбрал этот путь.

— А мне нет.

Она тихо усмехнулась и пододвинула к себе коробку с табличками.

— Тогда я подпишу всё для стендов, а ты сортируй бумаги.

— Удивительно, как быстро ты распределяешь чужой труд.

— Кто-то же должен управлять этим хаосом.

— И, конечно, именно ты.

— А кто ещё?

— Человек с инстинктом самосохранения.

— Значит, не я.

— Вот именно.

Мы взялись за работу.

И, к моему большому неудовольствию, очень быстро снова вошли в тот странный ритм, который уже начал складываться между нами в похожих ситуациях.

Без лишних объяснений.

Без долгих споров.

Она подавала мне нужные папки — я автоматически разбирал их по стопкам. Я передвигал тяжёлые коробки — она в это время подписывала таблички и раскладывала маркеры. Я ворчал — она игнорировала ровно в тех местах, где это было нужно. Она тянулась не туда — я заранее понимал, что именно ей понадобится.

Слишком легко.

Это было самой неприятной частью всего процесса.

Минут через двадцать я поймал себя на том, что уже не думаю о том, как всё это выглядит со стороны. Не думаю о классе, о слухах, о Мине, о Такахаси. Просто работаю рядом с Химари, и это… нормально.

Слишком нормально.

— Ицуки.

— Мм?

— Ты опять завис.

Я поднял взгляд.

Химари стояла у полки со стопкой картонных табличек в руках и смотрела на меня с тем выражением лица, которое появлялось у неё, когда она точно замечала, что мои мысли ушли слишком далеко.

— Нет.

— Врёшь.

— Сегодня ты особенно любишь это слово.

— Потому что ты сегодня особенно часто даёшь повод.

Я отложил папку.

— Просто задумался.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что у тебя лицо становится очень осуждающим.

— Я не осуждаю.

— Нет? Тогда кого именно ты сейчас мысленно хоронил?

— Свою спокойную школьную жизнь.

— А, — кивнула она. — Тогда всё честно.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась — совсем немного.

Без вызова. Без обычного шума. Просто как человек, который и правда понял, о чём я.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Не смотри так, — сказала Химари.

— Как именно?

— Будто я снова главная причина всех твоих проблем.

— А разве нет?

Она задумалась на секунду.

— Нет. Я бы сказала, я уже просто привычный фактор риска.

Я невольно хмыкнул.

— Это самая пугающая формулировка за сегодня.

— А у меня хороший словарь для неприятных ситуаций.

— Замечал.

Химари подошла ближе к столу и положила стопку табличек передо мной.

— Держи.

— Что это?

— Те, что нужно разложить по порядку.

— Почему именно я?

— Потому что ты любишь порядок.

— Я не люблю порядок. Я просто не выношу хаос.

— Это одно и то же, только сказанное в твоём стиле.

— Ложное обвинение.

— Очень правдоподобное.

Она села на соседний стул и, пока я молча раскладывал таблички, некоторое время просто наблюдала.

Это я заметил почти сразу.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Просто думаю.

— Это заразно.

— С тобой — возможно.

Я скептически посмотрел на неё.

— Звучит как необоснованное оскорбление.

— А мне кажется, как факт.

Она опустила взгляд на свои пальцы, крутя между ними колпачок от маркера.

Потом вдруг сказала уже тише:

— Сегодня в классе было неприятно.

Я остановился.

— Из-за слухов?

— Из-за взглядов.

Я не ответил сразу.

Потому что понимал, о чём она.

Никто ничего не сказал напрямую.

Но школа редко нуждается в прямых словах, чтобы создать давление.

— Мне тоже, — сказал я после паузы.

Химари подняла голову и посмотрела на меня внимательнее.

— Ого.

— Что?

— Ты сейчас сказал это без сарказма.

— Не привыкай.

— Поздно. Уже.

Я тихо выдохнул и вернулся к табличкам.

— Я серьёзно, — сказал я. — Сегодня все как будто смотрели слишком… понятно.

— Да.

— И это раздражает.

— Да.

— И мешает.

— Да.

Я поднял взгляд.

— Ты можешь перестать отвечать так, будто это допрос с признанием?

Химари тихо усмехнулась.

— Просто удивительно, что мы в этот раз раздражаемся на одно и то же одновременно.

Это прозвучало почти слишком спокойно.

И именно поэтому я ответил не сразу.

Потому что раньше “одно и то же” между нами, как правило, не работало. Она смеялась — я ворчал. Она вторгалась — я отступал. Она тащила — я сопротивлялся.

А сейчас проблема и правда была общей.

И это ощущалось намного ближе, чем должно было.

— Если тебе так не нравится, — сказал я, — ты могла бы немного меньше…

Я остановился.

Химари чуть наклонила голову.

— Меньше что?

— …садиться рядом со мной на виду у всего класса.

На секунду в комнате стало очень тихо.

Потом она отвела взгляд.

— Я постараюсь, — сказала она.

Это было сказано так ровно, что сначала я не понял, почему мне вдруг стало не по себе.

А потом понял.

Потому что в её голосе не было привычного поддразнивания. Она не спорила. Не отшучивалась. Не ловила меня на скрытом смысле.

Просто ответила.

И от этого фраза прозвучала куда тяжелее, чем я ожидал.

— Я не это имел в виду, — сказал я чуть быстрее, чем стоило.

Химари посмотрела на меня.

— А что ты имел в виду?

Я замолчал.

Потому что, как обычно, у меня не было нормальной формулировки.

Не “не садись рядом”.

Не “держись подальше”.

И уж точно не “делай как раньше”.

Потому что “как раньше” уже не существовало.

Я потёр висок.

— Я просто…

— Мм?

— Просто иногда создаётся ощущение, что ты вообще не думаешь о том, как это выглядит.

Химари молчала.

Потом вдруг очень слабо улыбнулась.

— А если думаю?

— Тогда это делает всё ещё хуже.

— Почему?

— Потому что тогда выходит, что ты всё равно это делаешь.

Она несколько секунд смотрела на меня.

А потом тихо сказала:

— Может, я просто не хочу отступать каждый раз, когда становится неудобно.

Я не ответил.

Потому что это было слишком близко к правде, с которой я сам ещё не разобрался.

Химари опустила взгляд на стол.

— Если честно, — добавила она чуть тише, — мне и так не очень нравится, что на нас смотрят. Но…

— Но?

— Хуже было бы, если бы ты правда начал меня избегать.

Я замер.

Совсем ненадолго.

Но этого хватило.

Химари, похоже, сама поняла, что сказала чуть больше, чем собиралась. Потому что почти сразу отвела взгляд и взяла первую попавшуюся табличку, будто внезапно ей срочно понадобилось изучить надпись “Приём работ кружков”.

Я несколько секунд просто сидел, глядя на неё.

Потом тихо выдохнул.

— Я не говорил, что собираюсь.

Она подняла глаза.

— Не говорил.

— И не собираюсь.

Это прозвучало суше, чем должно было.

Но, кажется, именно так и надо было говорить мне.

Химари некоторое время смотрела на меня, а потом улыбнулась.

На этот раз — не школьной улыбкой. И не той лёгкой, которой она обычно прикрывала неудобные моменты.

Просто тихой.

— Хорошо, — сказала она.

И, к моему удивлению, этого оказалось достаточно, чтобы напряжение в комнате стало чуть легче.

Когда мы закончили, за окном уже заметно потемнело.

Подготовительная комната снова выглядела почти прилично: папки разобраны, бланки сложены, таблички подписаны, коробки выставлены у стены ровными рядами.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на итог нашей работы.

— Ну вот, — сказал я. — Ещё один день общественно полезной эксплуатации успешно пережит.

— А по-моему, вышло неплохо, — ответила Химари, снимая с пальца след маркера.

— Ты пугающе хорошо адаптируешься к страданиям.

— А ты пугающе драматизируешь обычную помощь.

— Потому что это мой единственный способ сохранить достоинство.

— Сомнительная система.

— Но рабочая.

Она встала, потянулась и тихо вздохнула.

По-настоящему устало.

Я это заметил сразу.

— Ты опять устала сильнее, чем показываешь, — сказал я прежде, чем успел подумать.

Химари замерла на полдвижения.

Потом опустила руки и посмотрела на меня.

— Ты иногда говоришь такие вещи очень неожиданно.

— Это жалоба?

— Нет. Скорее… наблюдение.

— Твоё влияние.

— Очень удобно всё валить на меня.

— Удивительно, но часто это работает.

Она подошла к окну и ненадолго прислонилась плечом к раме.

Закат уже почти ушёл, оставив после себя мягкий серо-оранжевый свет, в котором всё вокруг казалось тише, чем было на самом деле.

— Знаешь, — сказала Химари, не глядя на меня, — если бы ты правда хотел держаться подальше, ты бы уже давно это сделал.

Я молчал.

Потому что возразить на это было нечем.

И именно поэтому она, конечно же, оказалась права.

Снова.

— Очень раздражает, когда ты так говоришь, — сказал я.

— Потому что попадаю?

— Потому что ты слишком довольна собой в такие моменты.

— Неправда. Я сейчас вообще-то устала.

— Это не мешает тебе быть невыносимой.

Она тихо засмеялась.

— А тебе — возвращаться со мной к одной и той же теме.

Я встал со стула и взял сумку.

— Это не одна и та же тема.

— А какая?

Я посмотрел на неё.

— Раздражающая.

— Удобно.

— Я у тебя учусь.

— Плохому?

— Хуже всего.

Химари оттолкнулась от окна и подошла к двери.

— Пойдём. Пока Саки не решила, что мы слишком медленно сдаём результаты труда.

— “Мы”, — повторил я.

— Конечно.

— Очень не люблю, когда ты так говоришь.

— А мне кажется, ты уже просто привык.

На это у меня, к сожалению, тоже не нашлось хорошего ответа.

И именно это было самой неприятной частью всей ситуации.

Мы вышли из подготовительной комнаты вместе.

Снаружи старый корпус уже почти окончательно опустел. Дневной шум школы остался где-то далеко, в других коридорах, в спортзале, на площадке, в голосах тех, кто ещё не разошёлся по домам или клубам. Здесь же было тихо ровно настолько, чтобы собственные шаги казались слишком громкими.

Химари шла рядом, одной рукой придерживая сумку на плече. Я — чуть позади, как обычно.

И, как это тоже уже начинало становиться обычным, молчание между нами не требовало срочного спасения.

Это мне совсем не нравилось.

Потому что раньше тишина рядом с Химари казалась чем-то невозможным. Она всегда заполняла пространство словами, смехом, вопросами, нелепыми репликами, какими-то внезапными догадками, которые никто не просил озвучивать.

Теперь же рядом с ней можно было просто идти.

И, похоже, чем дальше, тем опаснее это становилось.

— Ты опять слишком тихий, — сказала Химари, словно почувствовав, в какую сторону меня унесло.

— Это претензия?

— Наблюдение.

— Сегодня у нас их подозрительно много.

— Потому что день был длинный.

— Это ещё не объясняет, почему ты считаешь своим долгом комментировать каждое моё выражение лица.

Она чуть повернула голову в мою сторону.

— Потому что они становятся всё интереснее.

— Очень сомнительная оценка.

— Для тебя — возможно.

Мы дошли до лестницы и начали спускаться вниз.

На площадке между этажами Химари вдруг остановилась и посмотрела куда-то в сторону окна. На улице уже заметно темнело; стекло отражало часть коридора, и в этом отражении мы на секунду показались мне слишком привычной картинкой.

Неприятная мысль.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Просто думаю, что завтра будет шумно.

— Это не мысль. Это диагноз.

— И кто в этом виноват?

— Мина.

— Справедливо.

Химари снова пошла вниз, и я последовал за ней.

— Она не отстанет, — сказал я через несколько секунд.

— Знаю.

— И будет довольна этим до невозможности.

— Тоже знаю.

— И, скорее всего, уже завтра начнёт говорить так, чтобы слышали не только мы.

Химари на секунду задумалась.

— Возможно.

— Тебя это вообще не напрягает?

Она посмотрела на меня через плечо.

— Напрягает.

— Тогда почему ты звучишь так спокойно?

— Потому что, если я начну звучать не спокойно, тебе станет ещё хуже.

Я нахмурился.

— Это очень самоуверенное заявление.

— Нет, — сказала Химари. — Это уже статистика.

Я хотел сразу ответить, но не нашёл нормальной реплики.

Потому что, если быть честным, она опять попала слишком точно.

И вот именно это начинало раздражать почти физически: чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще Химари говорила вещи, на которые у меня не находилось быстрого возражения.

Это было плохим знаком.

Очень плохим.

Ключ Саки мы сдали без приключений.

Это, наверное, был единственный нормальный эпизод за весь день.

Дежурный учитель отметил поручение, мельком посмотрел на нас так, будто мы были просто ещё двумя учениками, которых система временно использовала в своих скучных целях, и отпустил.

И я уже почти начал верить, что на этом день всё-таки закончится не так плохо, как мог бы.

Почти.

Пока мы выходили через главный коридор к шкафчикам, впереди послышались голоса.

Знакомые.

Слишком знакомые.

Я сразу понял, что добром это не закончится.

У шкафчиков у выхода стояли Мина и ещё две девушки из класса. Что-то обсуждали, лениво перекидываясь фразами, и, к сожалению, именно в тот момент, когда мы с Химари вышли из бокового коридора, Мина подняла голову первой.

И, конечно же, заметила нас сразу.

Выражение её лица изменилось едва заметно.

Но этого уже было достаточно.

— О, — сказала она. — Вот и вы.

Я внутренне приготовился к худшему.

Химари, напротив, повела себя так, будто ситуация вообще не стоила нервов.

— Ага, — ответила она спокойно. — Мы закончили.

— Вижу, — протянула Мина.

Одноклассницы рядом с ней почти синхронно перевели взгляды с неё на нас.

Пауза вышла на редкость неприятной.

— Что? — первым не выдержал я.

— Ничего, — сказала одна из девушек.

— Это “ничего” уже звучит как официальная школьная угроза, — пробормотал я.

Мина улыбнулась.

Слишком невинно.

— Мы просто не знали, что вы сегодня опять вместе после уроков.

— Нас отправили по поручению учителя, — сказал я.

— Конечно, — кивнула Мина. — Я даже не сомневаюсь.

— У тебя на всё один ответ?

— Пока он работает — да.

Химари вздохнула.

— Мина.

— Что? Я же правда ничего плохого не говорю.

— В этом и проблема, — сказала Химари уже почти моими словами.

Я покосился на неё.

Она заметила и усмехнулась.

— Не смотри так, — сказала она тихо. — Плохое влияние заразно.

— Ужасно.

— Зато честно.

Одна из девушек рядом с Миной негромко хихикнула.

И именно от этого звука у меня внутри что-то неприятно сжалось.

Не потому что смех был злым.

А потому что всё это слишком быстро начинало становиться “чем-то, что уже видят другие”.

— Ладно, — сказала Мина. — Мы уже уходим. Не будем мешать вашему очень официальному и совершенно не подозрительному совместному возвращению.

— Ты удивительно талантлива в том, чтобы делать обычные слова максимально невыносимыми, — сказал я.

— Спасибо.

— Это не был—

— Я знаю, — перебила она с довольной улыбкой. — Но мне всё равно нравится.

Химари тяжело выдохнула.

— Завтра ты за это поплатишься.

— Не сомневаюсь.

И, сказав это, Мина вместе с остальными наконец ушла к выходу.

Мы остались у шкафчиков вдвоём.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом я тихо сказал:

— Всё становится хуже.

Химари прислонилась плечом к шкафчику и посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Или просто заметнее.

— Это не делает ситуацию лучше.

— Я и не говорила, что делает.

Я закрыл дверцу шкафчика чуть резче, чем хотел.

Химари проследила за этим взглядом.

— Ты злишься? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Удивительно, как ты не устаёшь это повторять.

— Потому что ты не устаёшь давать поводы.

Она сказала это мягко. Не дразня. Почти устало.

И, наверное, именно поэтому у меня не вышло ответить привычно резко.

— Меня просто раздражает, — сказал я.

— Что именно?

Я хотел сказать: “всё”.

И это даже не было бы большим преувеличением.

Но вместо этого ответил чуть точнее:

— То, что теперь это уже не между нами.

Химари замолчала.

На секунду, на две.

Потом отвела взгляд.

— Да, — сказала она тихо. — Это я тоже не люблю.

Я посмотрел на неё.

Вот это уже было важно.

Не потому что она сказала что-то большое. А потому что впервые за весь день это прозвучало не как шутка, не как игра и не как красивая обходная формулировка.

Просто прямо.

— Тогда почему ты всё равно…

Я не договорил.

Химари повернулась ко мне.

— Всё равно что?

— Всё равно ведёшь себя так, будто тебя это не останавливает.

Она некоторое время смотрела на меня.

Потом очень слабо улыбнулась.

— Потому что, наверное, оно и правда не останавливает.

Я застыл.

Не из-за слов самих по себе.

А из-за того, насколько спокойно она их сказала.

— Это плохой ответ, — сказал я наконец.

— Нет. Это просто неудобный ответ.

— Ещё хуже.

— Ну да.

Она оттолкнулась от шкафчика и закинула сумку на плечо.

— Пойдём?

— Куда?

— Домой. Или ты собираешься ночевать тут и дальше думать слишком много?

— Слишком смелое предположение.

— И слишком точное.

Химари пошла к выходу, и я, после короткой паузы, снова пошёл следом.

Что уже само по себе становилось для меня нехорошей привычкой.

На улице было прохладно.

Возле ворот школы ещё стояли несколько учеников, кто-то смеялся, кто-то обсуждал завтрашние занятия, кто-то тащил сумки с формой после тренировки. Самый обычный вечер.

Мы с Химари вышли через главный вход и какое-то время шли молча вдоль дорожки к воротам.

Потом она вдруг сказала:

— Ицуки.

— Что?

— Ты сегодня был… нормальным.

Я посмотрел на неё.

— Это оскорбление?

— Вообще-то комплимент.

— Тогда он звучит подозрительно.

— Потому что ты плохо принимаешь хорошие вещи.

— А ты ужасно их формулируешь.

— Тоже правда.

Она ненадолго сунула руки в карманы юбки, потом тут же вытащила обратно, будто вспомнив о школьной форме и приличиях.

— Я серьёзно, — сказала она. — Сегодня было легче.

— Работать?

— Быть рядом.

Я не ответил сразу.

Потому что если бы ответил слишком быстро, сказал бы что-нибудь ненужное. А если бы промолчал слишком долго, это тоже стало бы ответом.

Опять тупиковая ситуация.

— Это потому что ты устала спорить, — сказал я наконец.

Химари тихо усмехнулась.

— Конечно. Давай считать так.

— Ты опять делаешь это.

— Что именно?

— Говоришь так, будто оставляешь мне более удобную версию ответа.

— А ты хотел неудобную?

— Нет.

— Вот видишь. Я добрая.

— Ужасная логика.

— Но рабочая.

Мы почти дошли до ворот, когда за спиной раздался чей-то голос:

— Химари!

Я обернулся одновременно с ней.

По дорожке к нам быстрым шагом шла Саки из учсовета. В руках у неё была папка, которую, видимо, мы забыли на столе в подготовительной комнате.

— Вы оставили это, — сказала она, подойдя ближе. Потом посмотрела сначала на Химари, потом на меня. — Хорошо поработали, кстати. Удивительно слаженно.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось.

Потому что даже это обычное замечание, сказанное без всякого подтекста, прозвучало сейчас почти опасно.

Химари взяла папку.

— Спасибо.

Саки кивнула, но уходить не спешила.

— Если честно, — добавила она, — в учсовете уже заметили, что вас в последнее время всё время ставят вместе.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

Я медленно посмотрел на неё.

— “В учсовете”?

— Да, — совершенно спокойно сказала Саки. — Не думаю, что это специально. Просто у вас хороший рабочий ритм.

Химари коротко кашлянула, явно пряча смешок.

Я повернулся к ней.

— Не смей.

— Я вообще молчу.

— Вот именно.

Саки, кажется, только теперь уловила, что сказала что-то лишнее, но отступать было уже поздно.

— В любом случае, — сказала она, — завтра, возможно, тоже понадобится помощь. Я напишу Химари.

— Конечно, — слишком спокойно ответила та.

Саки кивнула и ушла обратно к школе.

Некоторое время мы с Химари молча смотрели ей вслед.

Потом она повернулась ко мне.

На губах у неё дрожала очень нехорошая улыбка.

— Не смей, — повторил я.

— Я ничего не говорю.

— Ты думаешь слишком громко.

— А ты выглядишь слишком трагично.

Я устало провёл ладонью по лицу.

— То есть теперь уже не только класс?

— Похоже, нет.

— Прекрасно.

— Зато официально.

— Это вообще худшее, что ты могла сейчас сказать.

Химари всё-таки рассмеялась.

Негромко. Но по-настоящему.

И именно от этого мне стало одновременно легче и хуже.

Потому что, как ни странно, видеть её такой сейчас было проще, чем её усталое молчание.

Очень плохой знак.

— Ладно, — сказала она, успокоившись. — Не делай такое лицо. Всё не настолько катастрофично.

— Ты говоришь это так, будто мы ещё не дошли до полной стадии социального бедствия.

— Не дошли же.

— Ужасно обнадёживает.

Она пару секунд смотрела на меня, а потом вдруг стала чуть серьёзнее.

— Ицуки.

— Что?

— Если завтра опять будет неудобно… не убегай сразу, хорошо?

Я нахмурился.

— Это очень подозрительная просьба.

— Но важная.

— Почему?

Химари отвела взгляд в сторону школьных ворот.

Потом тихо сказала:

— Потому что, кажется, всё только начинает становиться сложнее.

После этого она первой пошла к выходу со двора, оставив меня стоять на дорожке на секунду дольше, чем было нужно.

И впервые за всё это время меня по-настоящему задело не то, что о нас начали говорить.

А то, как спокойно Химари это приняла.

Словно уже давно ожидала, что рано или поздно мы дойдём именно до этого.

А значит, возможно, для неё всё происходящее уже было важнее, чем я до сих пор пытался себе признать.

На следующее утро Химари улыбалась так же, как всегда.

Именно поэтому я почти сразу понял, что что-то не так.

Сказать честно, меня это раздражало уже на уровне привычки. Не сама Химари — хотя и она тоже, — а то, как быстро я начал замечать в ней вещи, которые, по-хорошему, меня вообще не должны были касаться.

Раньше она была просто шумной.

Теперь я слишком часто видел разницу между той Химари, которую знал весь класс, и той, которая уставала в паузах между этими улыбками.

И сегодня эта разница была заметнее обычного.

Когда я вошёл в класс, она уже сидела у окна и что-то объясняла двум девочкам из параллели, которые зачем-то зашли к нам перед уроком. Говорила бодро, с руками, с интонацией, с тем самым лицом человека, у которого, кажется, никогда не заканчивается энергия.

Только вот, когда они ушли, Химари на секунду перестала двигаться.

Не драматично. Не так, чтобы любой это заметил.

Она просто осталась сидеть, глядя в открытую тетрадь, и выражение её лица на миг стало пустым — не грустным, не злым, не задумчивым. Просто пустым. Как у человека, который на секунду выключился, потому что ему нужно было хотя бы столько времени, чтобы снова собрать себя в рабочую версию.

Потом в класс вошла Мина, что-то крикнула с порога, и Химари сразу включилась обратно.

Слишком быстро.

— Доброе утро, Ицуки, — сказал Такахаси, не поднимая головы от учебника. — Ты сегодня смотришь в сторону окна уже тревожно открыто.

Я поставил сумку на парту.

— Доброе утро. И спасибо за утреннюю диагностику, без неё я бы не выжил.

— Я не шучу.

— Это как раз и настораживает.

Такахаси перелистнул страницу и только потом посмотрел на меня.

— Ты сам понимаешь, что начал слишком заметно следить за ней?

— Я не слежу.

— Тогда у тебя очень специфическое лицо для человека, который не следит.

Я не ответил.

Не потому что он был прав. Хотя и поэтому тоже.

Просто спорить с Такахаси в такие моменты было почти бессмысленно. Он не лез глубоко, не устраивал допросов, но попадал в цель с раздражающей точностью человека, который давно привык наблюдать за мной в естественной среде.

— Ты сегодня особенно разговорчивый, — сказал я.

— Это потому что ты сегодня особенно очевидный.

Он кивнул в сторону окна.

— Химари выглядит уставшей.

Я машинально перевёл взгляд туда снова.

— И ты туда же?

Такахаси пожал плечами.

— Я не “туда же”. Я просто не слепой. Она с утра уже успела поговорить с двумя девочками, с Миной, с кем-то из учсовета в коридоре и ещё дважды поднять настроение классу просто фактом своего существования. Если после этого человек выглядит свежим, значит, он либо ненормальный, либо хорошо врёт телом.

Я покосился на него.

— Ты сегодня подозрительно меткий.

— Нет. Просто в кои-то веки мы оба смотрим в одну сторону.

Сказать на это было нечего.

Потому что, к сожалению, он опять оказался прав.

К третьему уроку проблема стала слишком заметной, чтобы делать вид, будто её нет.

Не в смысле катастрофы. Химари не падала в обморок посреди класса, не забывала слова, не начинала выглядеть трагично и не вела себя так, чтобы кто-то сразу бросился спрашивать, всё ли с ней в порядке.

Наоборот — со стороны она всё ещё была Химари.

Только если смотреть достаточно внимательно, начинали появляться мелочи.

Она дважды переспросила одно и то же у учителя, хотя обычно схватывала всё быстрее половины класса.

На перемене уронила ручку и почему-то пару секунд просто смотрела на неё, прежде чем поднять.

Забыла тетрадь в другом кабинете.

Согласилась помочь девочкам из комитета с объявлениями, потом — классному старосте с журналом, потом — кому-то с подготовкой к культурному фестивалю.

И каждый раз отвечала одинаково легко:

— Ага, конечно.

— Да, без проблем.

— Хорошо, потом подойду.

— Да-да, оставь на меня.

Чем дольше я это слушал, тем сильнее внутри накапливалось тупое раздражение.

Не на неё даже.

На саму картину.

На то, как естественно все вокруг принимали это как норму.

Будто Химари действительно обязана всё успевать, всем отвечать, всем улыбаться и ещё каким-то образом оставаться самой светлой фигурой в любом помещении, куда входит.

На большой перемене Мина появилась у нашей парты с совершенно невинным выражением лица и стопкой каких-то листов в руках.

— Химари, спасай.

— Что ещё? — спросила та, уже поворачиваясь к ней с улыбкой.

— Объявления для клубов. Их надо до конца дня отнести в два кабинета, в учсовет и ещё в спортивное крыло. Я бы сама, но у меня сейчас встреча с куратором.

— Хорошо, потом за—

Я не дал ей договорить.

— Нет.

Обе посмотрели на меня.

Такахаси тоже поднял голову.

— О, — сказал он почти с интересом. — Сюжет.

Мина первой моргнула.

— Что “нет”?

— То и “нет”, — сказал я. — Она не пойдёт.

Химари чуть приподняла брови.

— Ицуки, это вообще-то не ты решаешь.

— Конечно не я. Но кто-то должен хотя бы озвучить очевидное.

— Какое ещё очевидное? — спросила Мина.

Я посмотрел на неё, потом на листы в её руках, потом снова на Химари.

— То, что она не обязана делать всё подряд только потому, что вы уже привыкли её об этом просить.

На несколько секунд за нашей партой стало слишком тихо.

Даже Мина не нашлась сразу.

Химари смотрела на меня внимательно, но без улыбки.

Такахаси, кажется, окончательно перестал притворяться, что занят учебником.

— Это сейчас было жёстче, чем я ожидал, — сказал он.

— Я не с тобой разговариваю, — отозвался я.

— Слава богу.

Мина чуть сдвинула листы в руках и посмотрела на Химари.

— Ты поэтому сегодня такая уставшая?

Химари очень коротко выдохнула. Не раздражённо даже — скорее так, как выдыхают люди, которых только что лишили возможности сделать вид, что всё как обычно.

— Я не уставшая, — сказала она.

— Это ложь, — спокойно сказал я.

Теперь она перевела взгляд на меня.

— Ты вообще сегодня настроен исключительно на обострение?

— Нет. Просто кто-то должен сказать это раньше, чем ты согласишься ещё на три чужих дела.

Мина открыла рот, потом закрыла обратно.

Что для неё, в общем, уже было показателем серьёзности момента.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я сама разнесу объявления.

И, помедлив, добавила уже заметно тише:

— И… да, наверное, я правда в последнее время слишком часто этим пользовалась.

Это было сказано без обычной её игривости, и именно поэтому прозвучало неожиданно честно.

Химари коротко кивнула.

— Всё нормально.

— Нет, не всё, — сказал я.

Мина перевела на меня взгляд.

— Ты сегодня вообще очень неприятно прав.

— Ужасная характеристика.

— Но тоже честная.

Она ещё секунду постояла, потом слегка махнула листами.

— Ладно. Я исчезаю, пока ты не начал разбирать по пунктам, как именно мы все эксплуатируем Химари.

— Серьёзно задумался бы над этим, — сказал Такахаси.

— Ты тоже ужасный.

— Нет. Я просто рядом давно.

Мина фыркнула, развернулась и ушла.

После неё осталось то неловкое пространство, которое возникает, когда разговор неожиданно перестаёт быть обычной школьной болтовнёй и задевает что-то настоящее.

Такахаси первым поднялся с места.

— Я великодушно оставлю вас без аудитории, — сказал он. — Всё равно следующий урок через семь минут, а мне ещё нужно притвориться приличным человеком у автомата.

— Ты никогда не притворяешься достаточно убедительно, — сказал я.

— Зато стабильно.

Он ушёл, и я остался напротив Химари один.

Она всё ещё сидела, положив ладонь на край парты.

Потом тихо спросила:

— Ты закончил?

— Нет.

— Прекрасно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она встала.

Не резко. Без демонстративности.

Просто поднялась на ноги и посмотрела на меня так, как будто уже всё решила.

— Пойдём.

— Куда?

— На лестницу. Или в коридор. Куда угодно, где ты продолжишь это не при всём классе.

Я молча взял бутылку воды с парты и пошёл следом.

Мы остановились на боковой лестнице между вторым и третьим этажом — той самой, куда обычно никто не ходил без необходимости. Через высокое окно лился бледный дневной свет, снизу доносились приглушённые голоса, но здесь было достаточно тихо, чтобы разговор не превращался в спектакль для проходящих мимо.

Химари опустилась на ступеньку и посмотрела на меня снизу вверх.

— Ну? — спросила она. — Продолжай.

Я остался стоять.

— Это не было нападением.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она чуть подвинулась, освобождая место рядом с собой. Я не сел.

Пока.

— Ицуки, — сказала Химари уже без всякой улыбки, — если ты сейчас скажешь что-то вроде “ты выглядишь уставшей”, я клянусь, мне станет очень сложно не бросить в тебя бутылку.

— Отлично, — ответил я. — Потому что я хотел сказать не это.

Она скрестила руки на коленях и посмотрела на меня внимательнее.

— Тогда что?

Я провёл ладонью по затылку, подбирая слова.

Вот в этом и была главная проблема. Пока всё можно было выражать короткими уколами, язвительностью и взаимным поддразниванием, говорить было легко. Но стоило попытаться сказать что-то по-настоящему прямо, как обычный набор защитных фраз внезапно переставал работать.

— Меня раздражает не то, что ты помогаешь людям, — сказал я наконец. — И даже не то, что все вокруг к тебе с этим лезут. Это было бы слишком просто. Меня раздражает, что ты каждый раз соглашаешься так, будто у тебя вообще нет права сказать “нет”. Как будто если ты хоть раз остановишься или откажешь, сразу что-то сломается. И, похоже, ты сама в это уже почти поверила.

Химари молчала.

Я впервые за всё это время не отводил взгляд.

Потому что, если бы отвёл сейчас, разговор снова бы скатился в привычную безопасную форму. А мне впервые за долгое время этого не хотелось.

— Ты с утра уже успела помочь половине школы, — продолжил я. — И всё ещё выглядишь так, будто собираешься сказать “без проблем” следующему, кто просто успеет открыть рот раньше других. Это не доброта. Это уже какой-то… плохо организованный культ самоуничтожения под видом хорошего характера.

Несколько секунд Химари просто смотрела на меня.

А потом неожиданно тихо рассмеялась.

Не потому что ей было весело.

Скорее потому что мой способ формулировать серьёзные вещи действительно иногда граничил с клиническим случаем.

— Ты умеешь говорить ужасные вещи так, что на них даже не получается нормально обидеться, — сказала она.

— Это талант.

— Очень спорный.

Она похлопала ладонью по ступеньке рядом с собой.

— Сядь. А то ты выглядишь так, будто читаешь мне выговор от лица усталого департамента здравого смысла.

Я всё-таки сел.

Между нами оставалось небольшое расстояние — ровно столько, чтобы не чувствовать чужое тепло, но достаточно мало, чтобы замечать каждое движение.

Химари несколько секунд смотрела на свои руки, потом заговорила — уже без обычного ритма, которым она прикрывала неудобные темы.

— Знаешь, в чём самая неприятная часть? Даже не в том, что я устаю. И не в том, что люди слишком легко привыкают просить меня о чём угодно. Это всё уже почти рутина. Самое неприятное — что, когда ты долго живёшь в этом режиме, ты начинаешь сама не понимать, где у тебя вообще должен быть предел.

Она подняла взгляд к окну, будто не хотела смотреть на меня прямо, пока говорит это.

— Сначала всё очень просто. Тебя просят о мелочи. Ты соглашаешься, потому что это правда мелочь. Потом тебя просят ещё раз. Потом ещё. Потом всем становится удобно. Потом удобно становится тебе самой, потому что, если ты полезна, если ты вовремя, если ты улыбаешься и не создаёшь проблем, у людей не возникает лишних вопросов. С тобой легко. Ты “хорошая”. Ты “надёжная”. Ты та, кто точно поможет. И в какой-то момент это начинает звучать почти как характер. Хотя на самом деле это уже просто функция.

Она усмехнулась, но без радости.

— И вот в этом месте обычно становится поздно. Потому что если после этого ты вдруг хочешь сказать “сегодня не могу”, это уже звучит не как обычный отказ. Это звучит так, будто ты испортилась. Будто ты подвела чьё-то удобное представление о себе.

Я слушал молча.

И, наверное, впервые с самого начала нашего знакомства у меня не было желания перебить её, отшутиться или увести разговор в сторону. Не потому, что тема была слишком серьёзной, а потому, что Химари наконец не дробила себя на маленькие безопасные реплики. Она говорила целиком. И это было важнее любой остроты.

— Но ты же понимаешь, что это ненормально, — сказал я.

— Конечно понимаю, — ответила она почти сразу. — Я же не идиотка. Просто понимание редко помогает в моменте. В моменте ты сидишь, смотришь на человека перед собой и думаешь не “я перегружена”, а “ну это же всего пять минут”. Или “ладно, если я откажу, будет неловко”. Или “ничего страшного, я потом отдохну”. А потом оказывается, что “потом” опять не наступило.

Она наконец повернулась ко мне.

— И ещё одна прекрасная деталь. Когда ты долго так живёшь, окружающие начинают считать, что ты правда всё это любишь. Что ты от этого кайфуешь. Что тебе самой нравится вечно быть в центре, всё решать, всех спасать и сиять с лицом человека, который вообще не устаёт.

— А тебе не нравится?

Химари задумалась.

— Иногда нравится. Мне правда нравится быть нужной. Нравится, когда вокруг живо. Нравится, когда всё движется. Нравится, когда я могу сделать так, чтобы людям стало легче. Но проблема в том, что если это превращается в постоянный режим, от тебя остаётся очень странная версия самой себя. Полезная. Яркая. Удобная. Только не очень живая.

Я смотрел на неё и думал, что из всех её фраз именно эта, наверное, была самой точной.

Не самой красивой. Не самой эффектной.

Просто точной.

— Тогда почему ты не остановишься? — спросил я.

— Потому что это не выключатель.

Она ответила сразу, без раздражения, будто давно ждала именно этот вопрос.

— Люди почему-то любят представлять всё очень просто. Мол, если тебе тяжело — ну так перестань. Если ты устала — отдохни. Если тебя что-то не устраивает — скажи. И снаружи это действительно звучит логично. Но когда ты живёшь внутри этого, всё распадается на сотню маленьких вещей. Ты не можешь “просто перестать”, потому что это не одна привычка. Это десятки мелких реакций, которые уже встроились в тебя раньше, чем ты это заметила. Ты не можешь “просто отдохнуть”, потому что тебе самой неловко остановиться. Ты не можешь “просто сказать”, потому что слишком долго училась быть лёгкой для других.

Она опёрлась локтями о колени и чуть подалась вперёд.

— И самое неприятное здесь даже не усталость. А то, что чем дольше ты держишь это всё в порядке, тем хуже потом понимаешь, как вообще выглядит твоя настоящая усталость. В какой момент ты реально больше не тянешь. Где для тебя уже слишком много. И когда тебе правда нужен кто-то рядом, а не ещё одно “ну ты же справишься”.

Эта последняя фраза повисла в воздухе чуть дольше остальных.

Я не знал, заметила ли она это сама. Но мне показалось, что да.

— Ты всегда всё так долго носишь внутри? — спросил я.

Химари коротко усмехнулась.

— Нет. Иногда я просто слишком громко смеюсь и делаю вид, что всё отлично. Это, как видишь, гораздо экономнее по времени.

— Очень плохой метод.

— Но рабочий.

— До определённого момента.

— До определённого, — согласилась она.

Несколько секунд мы молчали.

Снизу по лестнице пробежали чьи-то шаги, потом снова стихло.

Я смотрел на серую полоску света на полу и понимал, что сказать что-то “правильное” сейчас не получится. И не потому, что у меня не хватало слов. А потому, что Химари явно не нужен был красивый ответ. Она только что сказала слишком много слишком честно, и если я сейчас начну пытаться звучать мудро, это будет выглядеть неуместно до абсурда.

Поэтому я сказал так, как умел.

— Меня бесит, что ты так легко рассказываешь о себе вещи, от которых любой нормальный человек уже давно бы психанул, а потом всё равно идёшь помогать следующему.

Химари посмотрела на меня.

— Это была твоя версия поддержки?

— Это была моя версия злости.

— На меня?

— На ситуацию. На людей вокруг. И частично на тебя тоже. Потому что ты слишком умная, чтобы самой не видеть, как далеко это зашло.

Она несколько секунд молчала, потом кивнула.

— Ладно. Это уже звучит справедливо.

— Ещё бы.

— Не начинай гордиться собой.

— Поздно.

Уголки её губ всё-таки дрогнули.

И именно это было хорошо.

Не смех. Не бодрая школьная маска. Просто маленькая живая трещина в усталости.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила она.

— С учётом твоего сегодняшнего запаса неприятных истин я уже боюсь угадывать.

— Я почти уверена, что если бы об этом сказал кто-то другой, я бы просто улыбнулась и перевела разговор.

— А со мной нет?

— С тобой сложнее.

— Это обвинение?

— Это диагноз.

Она сказала это легко, но теперь в её голосе уже снова был воздух — не тот яркий школьный шум, а что-то ближе к её настоящему ритму.

Я выдохнул.

— Тогда хотя бы сегодня не соглашайся больше ни на что.

— Приказ?

— Совет.

— Очень суровый совет.

— Самый качественный из доступных.

Химари тихо хмыкнула и откинулась назад на ступеньку, на секунду прикрыв глаза.

Потом сказала:

— Ладно. Сегодня — нет. Сегодня я официально прекращаю быть многофункциональной и полезной.

— Поздравляю. Человечество переживёт.

— Не уверена, что учсовет согласится.

— Тогда это проблема учсовета.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Ицуки.

— Что?

— Побудь ещё немного.

Вот теперь в разговоре действительно стало тихо.

Не потому, что фраза была особенно громкой или неожиданной. Она прозвучала почти спокойно. Почти буднично.

Но именно в этой будничности и было что-то, к чему у меня не оказалось защиты.

Я не стал спрашивать “зачем”.

Не потому, что заранее знал ответ.

А потому, что в этот момент любой дополнительный вопрос только всё бы испортил.

Поэтому я просто остался сидеть рядом.

И, похоже, этого оказалось достаточно.

Через несколько минут прозвенел звонок.

Резкий, неуместный, как это всегда бывает со школьными звонками в моменты, когда разговор только-только перестаёт быть поверхностным.

Химари первой поднялась со ступеньки и провела ладонью по юбке, словно вместе с этим движением возвращала на место привычную версию себя.

— Ну вот, — сказала она. — Мир снова требует от нас функционировать.

— Удивительно бестактно с его стороны.

— Очень.

Мы вернулись в класс, и остаток дня прошёл в том странном режиме, когда внешне ничего не случилось, но после одного разговора всё уже воспринимается иначе.

Я думал, что на этом всё и закончится.

Ошибся.

После последнего урока я увидел Химари у окна в пустеющем классе. Она разговаривала с кем-то из комитета, улыбалась, кивала, снова на что-то соглашалась — и даже с другого конца кабинета было видно, что держится она уже на одном упрямстве.

Когда тот человек наконец ушёл, Химари на секунду закрыла глаза и устало прислонилась плечом к стене.

Я подошёл ближе.

— Ицуки? — спросила она, открыв глаза.

— Пойдём.

— Куда?

— Гулять.

Теперь уже она посмотрела на меня так, будто я только что нарушил естественный порядок мира.

— Это очень расплывчатый план.

— А у тебя сегодня и так был слишком точный день.

— Это клевета.

— Нет. Это уже статистика.

Мы спустились вниз и вышли из бокового корпуса во двор. Школьная территория постепенно пустела, но полностью не стихала: из спортивного крыла доносились голоса, кто-то на площадке отрабатывал подачу, где-то у ворот смеялись младшеклассники. Обычный послеурочный шум, который казался фоном к чему-то намного более спокойному, чем весь этот день.

Мы вышли за ворота школы и какое-то время шли молча вдоль улицы.

Это молчание уже не было тяжёлым. Не было неловким. И от этого мне снова стало немного не по себе.

Потому что, кажется, я слишком быстро начал привыкать к таким паузам рядом с Химари.

— Ицуки, — сказала она через пару минут.

— Мм?

— Хочу мороженое.

— Это звучит как внезапный кризис.

— Это и есть кризис. Я устала, хочу сахара и не хочу домой прямо сейчас.

— Очень структурированный эмоциональный запрос.

— Я сегодня вообще молодец.

Мы остановились у маленького магазинчика на углу, где летом всегда продавали мороженое, напитки и бесполезные, но почему-то обязательные для школьников мелочи.

Химари сразу подошла к морозильнику у входа и уставилась внутрь с таким серьёзным видом, будто от этого выбора зависела её дальнейшая судьба.

Я встал рядом.

— Только не говори, что тебе нужен совет.

— Конечно нужен, — ответила она, не отрывая взгляда от упаковок. — Сейчас решается, кто я как человек.

— По мороженому?

— В критические моменты — да.

— Это многое объясняет.

Химари выпрямилась и повернулась ко мне с двумя вариантами в руках.

— Ваниль с печеньем или клубничный лёд?

— Это слишком разные категории.

— Именно поэтому мне и нужен объективный взрослый взгляд.

— Ты переоцениваешь мой авторитет.

— Нет. Просто перекладываю ответственность.

Я посмотрел на упаковки.

— Бери ваниль.

— Почему?

— Потому что ты сегодня и так достаточно пострадала, чтобы ещё и добровольно покупать себе фруктовый лёд с грустной текстурой.

Химари несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно рассмеялась.

— “Грустная текстура” — это ужасно точное описание.

— Я знаю.

— Ладно. Убедил.

Она положила клубничный лёд обратно и пошла к кассе.

Я взял банку холодного кофе.

— О, — сказала Химари, когда мы уже расплачивались. — Сегодня ты даже не пытаешься сделать вид, что не хочешь ничего покупать.

— Это потому что после тебя мне тоже полагается компенсация за моральный ущерб.

— Какая драматичная жизнь.

— Ты её основная причина.

— Очень приятно слышать.

— Не было комплиментом.

— Но уже поздно.

Мы вышли из магазина и медленно пошли дальше по улице.

Химари открыла мороженое почти сразу и откусила маленький кусочек, после чего на секунду прикрыла глаза.

— Всё, — сказала она. — Теперь я снова частично способна уважать существование мира.

— Как мало ему, оказывается, было нужно.

— Нет. Просто я сегодня неожиданно великодушна.

— Это пугает.

— Не преувеличивай.

Я сделал глоток кофе.

— Я и не преувеличиваю. Ты сегодня уже дважды говорила разумные вещи. Это действительно повод насторожиться.

Химари бросила на меня короткий взгляд.

— А ты сегодня сказал слишком много правильного подряд. Я до сих пор не решила, злиться на тебя за это или нет.

— Я бы на твоём месте выбрал третий вариант.

— Какой?

— Сделать вид, что ничего не произошло.

Она пожевала мороженое, глядя перед собой.

— В этом и проблема. Я так уже слишком часто делаю.

Вот это прозвучало просто.

Без красивой подачи, без попытки увести в шутку.

И именно поэтому я не ответил сразу.

Иногда молчание подходило лучше.

Мы свернули в тихий жилой переулок, где было меньше машин и почти не было людей. Над проводами висел мягкий вечерний свет, в окнах уже кое-где зажигались лампы, и вся улица казалась слишком спокойной для школьного дня, который ещё недавно давил на нас со всех сторон.

— Кстати, — сказала Химари, отломив ещё кусочек мороженого, — скоро начнётся настоящий кошмар.

— Это звучит многообещающе.

— Подготовка к культурному фестивалю.

Я посмотрел на неё.

— Уже?

— Ага. Формально все ещё делают вид, что у нас “пока только предварительные собрания”, но ты же понимаешь, как это работает.

— Смутно. Я всегда старался существовать достаточно тихо, чтобы школьные мероприятия проходили мимо меня.

— Какая жалкая стратегия.

— Зато стабильная.

— Была, — сказала Химари. — До того, как в твою жизнь пришла я.

— Очень скромная формулировка.

— Очень точная.

Она доела кусок мороженого и продолжила уже спокойнее:

— В этом году всё будет ещё хуже обычного. Учсовет уже нервничает, комитеты спорят из-за площадок, спортивные клубы почему-то уверены, что им нужно больше пространства, театральный кружок опять требует отдельное освещение, а классные руководители делают вид, что это “хороший опыт коллективной работы”.

— Я начинаю ненавидеть это событие ещё до начала.

— Поздно. Оно уже идёт на тебя.

— Ты говоришь так, будто это стихийное бедствие.

— Нет. Бедствие хотя бы честно предупреждает.

Я невольно хмыкнул.

— И в чём именно моя будущая трагедия?

Химари посмотрела на меня так, будто удивилась, что я сам этого не понял.

— Во-первых, тебя уже заметили как человека, которого можно официально использовать в полезных целях.

— Это клевета.

— Это подтверждённый школьный факт. Во-вторых, если Саки хоть раз увидит, что ты работаешь спокойно и без нытья, ты обречён.

— Во фразе “без нытья” уже содержится заведомая ложь.

— Нет. Ты ноешь, но работаешь.

— Ужасный критерий надёжности.

— Но рабочий.

Я сделал ещё глоток кофе.

— А ты?

— А что я?

— Ты хочешь этим заниматься?

Химари не ответила сразу.

Вот за это я и начал в последнее время замечать её сильнее обычного: если раньше её ответы были быстрыми почти на всё, то теперь в важных местах появлялась пауза. Не драматичная, не театральная. Просто реальная мысль.

— Хочу и не хочу одновременно, — сказала она наконец. — Мне правда нравится сам фестиваль. Когда он уже идёт — шумно, людно, все бегают, всё разваливается и одновременно почему-то держится. В этом есть что-то живое. Но подготовка… подготовка — это в основном хаос, усталость и люди, которые внезапно вспоминают о твоём существовании только потому, что ты умеешь что-то решать.

— Звучит подозрительно похоже на всю твою обычную жизнь.

Она посмотрела на меня и усмехнулась.

— Вот за это тебя иногда и трудно выносить.

— “Иногда” — очень оптимистичная оценка.

— Не гордись.

Некоторое время мы шли молча.

Химари ела мороженое уже медленнее, и я вдруг заметил, что её шаг тоже стал спокойнее. Не бодрее, не веселее — просто ровнее. Как будто сам факт того, что её сейчас никто не дёргает, уже немного возвращал ей нормальный ритм.

— А ты когда-нибудь участвовал в фестивале нормально? — спросила она.

— Что значит “нормально”?

— Не в формате “тихо выполнить минимально необходимое и исчезнуть из поля зрения”.

— Ты удивительно точно знаешь мою жизненную стратегию.

— Я наблюдательная.

— Это уже угроза.

— А я и не скрываю.

Она доела мороженое и аккуратно свернула пустую упаковку.

— Ну так что?

Я пожал плечами.

— В средней школе один раз помогал с оформлением стенда. Меня поставили вырезать буквы, потому что кто-то решил, что у меня “спокойные руки”.

— Звучит как очень странный комплимент.

— Я тоже так подумал.

— И как?

— Я вырезал сорок с лишним одинаковых иероглифов для какого-то дурацкого лозунга про командную работу. После этого решил, что любая коллективная активность — это плохо замаскированная форма наказания.

Химари тихо рассмеялась.

— Ты ужасно подходишь для школьной жизни.

— Спасибо.

— Это был комплимент.

— Тогда ещё хуже.

Она бросила упаковку в урну у дороги и снова пошла рядом.

— А я люблю моменты перед самым открытием, — сказала она уже тише. — Когда все бегают, никто ничего не успевает, кто-то обязательно теряет важные материалы, половина людей на взводе, и кажется, что всё сорвётся через минуту. А потом почему-то именно в этот момент всё становится самым настоящим.

Я покосился на неё.

— Это звучит как признание человека, зависимого от хаоса.

— Не исключено.

— Ты бы отлично подошла на должность стихийного бедствия.

— А ты, значит, мой мрачный комментатор?

— Я бы предпочёл вообще не быть частью этой картины.

— Поздно.

Мы дошли до маленького парка у жилого квартала и, не сговариваясь, замедлили шаг. Скамейки уже почти опустели, на одной из дальних сидела пожилая пара, у дорожки возился с велосипедом мальчишка лет десяти, а деревья над тропинкой шевелились от слабого ветра.

Химари посмотрела вперёд и вдруг сказала:

— Слушай, а если нас правда поставят вместе на фестиваль, ты же не сбежишь?

— Это очень опасный вопрос.

— Но важный.

— Для кого?

— Для меня.

Я посмотрел на неё чуть дольше, чем собирался.

Она не улыбалась. Не пыталась спрятать фразу в шутку. Просто ждала ответа.

И, наверное, именно это заставило меня ответить честнее, чем стоило бы.

— Я не люблю фестивали, толпы, плакаты, командные собрания и всё, что требует коллективного энтузиазма, — сказал я. — Но если выбирать между этим всем и ситуацией, где тебя опять оставят разруливать половину проблем в одиночку, то да. Наверное, не сбегу.

Химари некоторое время молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Вот из-за таких ответов с тобой сложно.

— Это жалоба?

— Это проблема.

— Очень расплывчато.

Она выдохнула и наконец посмотрела на меня прямо.

— Потому что ты говоришь ужасно неудобные вещи так, будто это вообще ничего не стоит. А потом мне приходится идти домой и делать вид, что меня это не задело.

На этот раз я действительно замолчал.

Не потому, что не понял. А потому, что понял слишком хорошо.

И, наверное, именно поэтому не стал сразу уходить в привычную защиту.

— У тебя сегодня вообще много честности, — сказал я.

— Это всё мороженое.

— Очень сильное.

— Не спорю.

Она снова пошла вперёд, и я двинулся рядом.

Уже у поворота к жилым улицам Химари вдруг сказала:

— Знаешь, что самое неприятное в фестивале?

— Что?

— Люди начинают особенно активно жить ожиданиями. Кто с кем будет работать. Кто с кем ходить. Кто с кем остался после уроков. Кто кому нравится. Школа в это время всегда будто сходит с ума чуть сильнее, чем обычно.

— Звучит как идеальный фон для моей гибели.

— Не драматизируй.

— Я реалист.

— Нет. Ты красиво ноющий пессимист.

— Это ещё хуже.

— Но запоминается.

Некоторое время мы шли без слов.

Потом Химари вдруг усмехнулась.

— Хотя, если честно, — сказала она, — смотреть, как ты переживаешь из-за всех этих слухов, иногда довольно забавно.

— Спасибо, теперь мне стало намного легче.

— Я старалась.

— Это ужасный способ поддерживать людей.

— Зато честный.

Вот теперь я всё-таки не сдержал короткого смешка.

Химари тут же повернулась ко мне.

— Ого.

— Что?

— Ты сейчас правда засмеялся.

— Это была ошибка.

— Нет. Это было зафиксировано.

— Сотри запись.

— Уже поздно.

Мы остановились у развилки, где наши дороги расходились.

На секунду стало тихо.

Обычный вечерний перекрёсток, несколько домов, свет в окнах, далёкий шум машин — и совершенно не обычное ощущение, что этот день закончился слишком спокойно для того, каким тяжёлым он был с утра.

Химари поправила ремешок сумки на плече.

— Спасибо, — сказала она.

— За что именно на этот раз?

— За то, что не ушёл после лестницы. За мороженое. За то, что вёл себя как раздражающий, но полезный человек. Выбирай любой вариант.

— Очень щедрый список.

— Я сегодня в хорошем настроении.

— Подозрительно.

— Не порть момент.

Я посмотрел на неё.

И вдруг понял, что за весь этот разговор она ни разу не надела ту яркую, школьную, слишком удобную улыбку, которую обычно показывала всем. Она смеялась, шутила, спорила, но всё это было… легче. Тише. Настоящее.

И, возможно, именно это пугало сильнее всего.

Потому что теперь у меня оставалось всё меньше способов делать вид, будто между нами ничего не меняется.

— Ладно, — сказал я. — До завтра.

Химари кивнула.

Но прежде чем развернуться, вдруг добавила:

— Ицуки.

— Что?

— Когда начнётся фестиваль… не дай мне снова согласиться на всё подряд.

Я не ответил сразу.

Потом кивнул.

— Постараюсь.

Она улыбнулась — не широко, не для вида, а только уголками губ.

— Вот это и пугает.

— Что именно?

— То, что я тебе верю.

После этого она пошла своей дорогой, оставив меня на перекрёстке с банкой недопитого кофе в руке и с очень неприятной мыслью в голове.

Похоже, подготовка к фестивалю будет проблемой.

Но не только потому, что школа окончательно сойдёт с ума.

А потому, что рядом с Химари я сам начинал всё хуже понимать, где у этой истории вообще должен быть безопасный предел.

На следующее утро Химари выглядела так, будто весь вчерашний вечер просто не существовал.

Не в том смысле, что она стала особенно бодрой. И не в том, что снова сияла на весь класс так, как умела в свои лучшие дни.

Скорее наоборот — она сидела у окна на своём месте необычно спокойно, с открытым учебником перед собой и с тем выражением лица, которое любому постороннему показалось бы просто задумчивым. Волосы спадали на плечи мягче обычного, руки лежали на парте ровно, взгляд был направлен куда-то в сторону доски, но не цеплялся ни за что конкретное.

Со стороны это была самая обычная Химари.

Спокойная, красивая, собранная ученица в утреннем классе.

И, наверное, именно поэтому я сразу понял, что день будет плохим.

[[image:/storage/reader-images/8ecc3c352da5c692c2893798605063d069f6c26a.png]]

Потому что класс уже начал смотреть на неё иначе.

И на меня тоже.

Не открыто. Не настолько, чтобы можно было ткнуть пальцем в конкретного человека и сказать: “Вот, именно он сейчас опять что-то придумал про нас”. Школьные слухи почти никогда не работают так прямо. Сначала это просто чуть более долгий взгляд. Чуть более заметная пауза, когда вы вдвоём оказываетесь в одном кадре. Чуть более понятная усмешка человека, который якобы ничего не имеет в виду.

А потом внезапно оказывается, что полкласса уже живёт в той версии реальности, о которой тебе самому никто официально не сообщал.

Я поставил сумку на парту и постарался сделать вид, что не замечаю ничего.

Химари подняла глаза первой.

— Доброе утро, Ицуки.

— Доброе.

Она посмотрела на меня пару секунд и почти сразу поняла, что ответа в одну строку мне сегодня будет недостаточно.

— У тебя с утра лицо человека, который уже мысленно проиграл спор с миром.

— Это потому, что мир в последнее время играет нечестно.

— Очень расплывчатая жалоба.

— Зато универсальная.

С места через ряд раздался спокойный голос Такахаси:

— Нет, это как раз очень конкретная жалоба. Просто адресована не в ту сторону.

Я медленно посмотрел на него.

Он сидел, как обычно развалившись ровно настолько, чтобы это не выглядело как сознательное нарушение школьной дисциплины, и листал тетрадь с тем выражением лица, будто был случайным гостем в чужом ромкоме и уже давно всё понял раньше главных действующих лиц.

— Ты с утра слишком бодрый, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Я просто заранее наслаждаюсь катастрофой.

— Очень рад, что хоть кто-то здесь получает удовольствие.

— Не благодари.

Слева тихо хмыкнула Мина.

Вот и вторая проблема дня.

Она сидела у своей парты, подперев щёку рукой, и разглядывала нас с той ленивой заинтересованностью, которая всегда означала одно и то же: человек молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что выбирает самый удачный момент.

— Доброе утро, Ицуки-кун, — сказала она сладко до подозрительности.

— Не нравится мне твой тон.

— Какой ещё тон?

— Такой, будто ты уже придумала про меня что-то неприятное.

— Почему сразу придумала? — невинно спросила Мина. — Может, я просто наблюдательная.

— Это худший тип людей.

— А я думала, худший тип — это те, кто делают вид, будто у них ничего не происходит, хотя у них уже давно всё происходит.

Химари тихо выдохнула, не глядя на неё.

— Мина.

— Что? Я же пока ещё ничего конкретного не сказала.

— Это и настораживает сильнее всего, — заметил Такахаси.

Мина перевела взгляд на него и чуть улыбнулась.

— Ты мне нравишься всё больше.

— Меня это не радует, — ответил он так же спокойно.

Я сел на своё место и открыл тетрадь, хотя до звонка было ещё несколько минут и никакой реальной необходимости в этом не было.

Просто нужно было чем-то занять руки.

Химари заметила это сразу.

— Ты опять так делаешь, — сказала она.

— Что именно?

— Достаёшь учебник заранее, когда пытаешься сделать вид, что тебя ничего не волнует.

— Очень удобная теория.

— Я давно её проверила.

— На ком?

— На тебе.

Такахаси поднял голову.

— Она сейчас вообще сказала это с пугающей уверенностью.

— Спасибо за участие, — сказал я.

— Это не участие. Это протоколирование.

Химари на секунду прикрыла глаза, будто заранее устала от предстоящего дня, и только потом повернулась к окну.

— Ладно, — сказала она уже тише. — Давайте хотя бы до первого звонка переживём без вскрытия чужих психических состояний.

— Очень скромная просьба, — отозвался Такахаси.

— И, возможно, невозможная, — добавила Мина.

Я ничего не сказал.

Потому что, если честно, дело было уже не в них.

А в том, что они говорили вслух то, что и без того давило с самого утра: после вчерашнего тихого вечера, после прогулки, после её просьбы насчёт фестиваля возвращаться в обычную школьную дистанцию становилось всё сложнее. Не потому, что мы что-то сделали. И даже не потому, что кто-то точно что-то видел.

Просто сама атмосфера в классе уже начала складывать нас в одну картинку.

И это было намного опаснее любого одного конкретного слуха.

Первый урок прошёл относительно спокойно.

Во всяком случае, ничто не взорвалось, никто не сказал в лоб “вы двое что, встречаетесь?” и даже Мина вела себя подозрительно прилично, ограничившись двумя понимающими взглядами и одним коротким смешком, когда Химари без спроса взяла у меня ручку.

Но это спокойствие было плохим.

Из тех, в которых ты слишком ясно чувствуешь: день просто разгоняется.

К середине второго урока стало понятно, что мои ощущения не ошиблись.

Сразу после звонка староста поднялся со своего места и хлопнул ладонью по столу учителя.

— Ладно, — сказал он, пока класс нехотя затихал. — Поскольку до культурного фестиваля осталось меньше времени, чем нам всем хотелось бы, начнём распределять подготовку сейчас. Иначе в последний момент опять будет хаос, слёзы и коллективное чувство вины.

— Это звучит как ежегодная традиция, — пробормотал Такахаси.

— Это и есть ежегодная традиция, — сказал кто-то с задних парт.

Класс засмеялся.

Староста, не особенно впечатлённый этим уровнем поддержки, поднял лист с заметками.

— Значит так. Нужны люди на оформление, материалы, разметку, связь с учсоветом, репетиции, закупки, дежурства и ещё десяток вещей, которые я предпочёл бы не осознавать так рано утром.

— Очень вдохновляющая речь, — сказала Мина.

— Я реалист, — ответил староста. — Итак. На оформление стендов и плакатов — минимум трое.

Я сразу понял, что это плохо.

Не потому, что меня непременно должны были туда отправить.

А потому, что Химари уже едва заметно выпрямилась на своём месте.

Это было почти незаметное движение. Если бы я не наблюдал за ней в последнее время слишком внимательно, не заметил бы вообще. Но сейчас этот жест читался слишком ясно: она уже мысленно начала примерять на себя часть работы ещё до того, как кто-то успел попросить.

Очень плохой знак.

— Я могу… — начала Химари.

— Нет, — сказал я раньше, чем успел подумать.

Тишина в классе возникла мгновенно.

Настоящая. Та самая, которая длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы успеть мысленно проклясть всё на свете.

Химари медленно повернула голову в мою сторону.

Мина приподняла брови.

Такахаси отложил ручку.

Староста у доски замер с листом в руках.

Поздравляю. Я только что сделал именно то, что обещал себе не делать: привлёк к нам всё внимание класса одним словом.

— В каком смысле “нет”? — спокойно спросила Химари.

Спокойно — это было хуже всего.

Я выдохнул.

Отступать уже было поздно.

— В прямом, — сказал я. — Ты и так уже взяла на себя достаточно всего. Не надо ещё это.

Класс молчал.

И вот это молчание ощущалось почти физически.

Потому что теперь все уже не просто смотрели. Теперь все ещё и слушали.

Химари некоторое время ничего не говорила. Потом перевела взгляд на лист в руках старосты, потом снова на меня.

— Ицуки, — сказала она всё тем же ровным голосом, — я вообще-то ещё не договорила.

— Я догадываюсь, чем бы это закончилось.

— Какая впечатляющая самоуверенность.

— Это не самоуверенность. Это наблюдение.

— Очень удобно.

Такахаси негромко кашлянул в кулак, явно пряча смех или желание вмешаться. У Мины, напротив, было слишком внимательное лицо. Не довольное даже — скорее заинтересованное по-настоящему.

Староста всё ещё стоял с листом и выглядел так, будто внезапно оказался свидетелем сцены, в которой вообще не должен был участвовать.

— Ну… — осторожно начал он. — Если кто-то против, мы можем просто—

— Я не против, — сказала Химари.

Я посмотрел на неё.

Она не повышала голос, не спорила резко, не пыталась выставить всё в шутку. Именно поэтому каждое её слово звучало сейчас тяжелее обычного.

— Тогда в чём проблема? — спросила она, глядя на меня.

Это был плохой вопрос.

Потому что на него нельзя было ответить честно при всём классе.

Не сказать же: “Проблема в том, что вчера ты сама попросила не дать тебе снова согласиться на всё подряд, а теперь сидишь и делаешь именно это.”

Я чувствовал на себе слишком много взглядов.

— Проблема в том, — сказал я медленнее, чем обычно, — что ты в последние дни соглашаешься раньше, чем успеваешь подумать, действительно ли хочешь ещё и это.

В классе снова стало тихо.

И в этот раз тишина продержалась дольше.

Потому что это уже не звучало как обычная их ссора. И не как шутка. И не как безопасный обмен подколами.

Это звучало… слишком лично.

Химари тоже это поняла.

Я увидел по тому, как она на секунду отвела взгляд.

Мина опустила локоть с парты и наконец сказала вслух то, что, кажется, почувствовали уже все:

— О-о.

— Не начинай, — не глядя на неё, ответил я.

— Я вообще ещё ничего не сказала.

— В этом и проблема, — пробормотал Такахаси.

Староста неловко переступил с ноги на ногу.

— Ладно, — сказал он. — Тогда, может, на оформление пойдут… Мина, Кондо и Сайто? А материалы и связь с учсоветом… ну… Химари и Ицуки?

Весь класс будто решил, что это идеальное и совершенно естественное решение.

Потому что сразу же кто-то с задних парт бросил:

— Ну конечно именно их.

И раздался короткий смешок.

Не злой.

Именно поэтому особенно неприятный.

Я медленно закрыл глаза.

Судьба, видимо, окончательно потеряла ко мне всякое уважение.

Химари взяла ручку, покрутила её между пальцами и неожиданно спокойно сказала:

— Ладно. Пусть так.

Я посмотрел на неё.

Она не спорила.

Не смеялась.

Не отнекивалась.

Просто согласилась.

И это, пожалуй, было даже хуже, чем если бы она начала препираться со мной при всех.

Потому что теперь половина класса окончательно убедилась: между нами действительно есть что-то, о чём другим знать не положено.

А вторая половина, скорее всего, собиралась дойти до этого к большой перемене.

Следующие несколько минут после распределения ролей в классе были особенно неприятными.

Не потому что кто-то открыто смеялся.

Не потому что начались громкие шепотки.

И даже не потому что Мина смотрела на нас с таким выражением лица, будто ей только что выдали бесплатный билет на лучший школьный сериал сезона.

Хуже всего было другое.

Все слишком быстро приняли это как естественное.

Как будто стоило старосте сказать:

“Материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки”,

и класс внутренне почти облегчённо кивнул: ну да, конечно, а кто ещё.

И это ощущалось как поражение.

Когда прозвенел звонок на перемену, шум поднялся почти сразу. Люди начали переговариваться громче, кто-то потянулся к дверям, кто-то развернулся к соседям, и общее напряжение распалось на десятки обычных школьных звуков.

Только вот для меня всё это обычным уже не было.

Я успел убрать тетрадь в сумку, когда рядом с партой остановился Такахаси.

Он ничего не говорил секунд пять.

Просто стоял, глядя на меня так, будто собирался сформулировать нечто особенно неприятное.

— Если ты сейчас скажешь “я же предупреждал”, я сделаю вид, что мы никогда не были знакомы, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Это было бы слишком мелочно.

— Какое великодушие.

— Я просто пытаюсь понять, — продолжил Такахаси, — ты осознанно решил устроить публичную сцену или это был рефлекс?

— Это не была сцена.

— Для тебя, может, и нет. Для класса — очень даже.

Я посмотрел на него.

Он говорил без насмешки. И именно поэтому слова цепляли сильнее.

— Ты видел, что она снова собиралась взять лишнее, — сказал он. — И влез раньше, чем успел подумать.

— Спасибо за разбор моего поведения в прямом эфире.

— Не благодари. Я ещё не закончил.

— Какое счастье.

Такахаси опёрся ладонью о край моей парты.

— Слушай внимательно. Я не говорю, что ты был неправ. Более того, в целом ты был подозрительно прав. Но есть нюанс.

— Какой?

— Ты сделал это при всём классе.

Я промолчал.

Потому что это и без него было очевидно.

Такахаси, чуть помедлив, продолжил:

— И вот это уже другой уровень. До этого вы с Химари были просто… странно синхронизированными. Мина что-то замечала, кто-то что-то додумывал, класс тихо варился в намёках. А сейчас ты при всех залез в область, куда обычный одноклассник не полез бы.

— Сильно хочется тебя за это ударить, — честно сказал я.

— Понимаю. Значит, формулировка точная.

Он выпрямился и сунул руки в карманы.

— Ты не просто заметил, что она перегружена. Ты уже ведёшь себя так, будто имеешь право её останавливать.

Эта фраза зависла между нами слишком надолго.

И я, к сожалению, не нашёл на неё быстрого ответа.

Не потому что Такахаси был абсолютно прав.

А потому что я не мог уверенно сказать, в чём именно он ошибся.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я наконец.

— Возможно.

— Это не “возможно”. Это точно.

— Тогда почему у тебя лицо человека, которого только что поймали на чём-то неловком?

Я устало прикрыл глаза.

— Ты сегодня особенно невыносим.

— Нет. Я сегодня просто полезен.

— Сомнительно.

Такахаси уже собирался что-то ответить, когда мимо нас прошла Мина.

Не прошла даже — притормозила ровно настолько, чтобы нельзя было сделать вид, будто это случайность.

— Ицуки-кун, — сказала она с подозрительно спокойной улыбкой. — На минутку.

— Мне не нравится начало.

— А мне очень нравится. Пойдём.

— Нет.

— Хорошо, — кивнула Мина. — Тогда я начну разговор прямо здесь.

— Идём, — сказал я быстрее, чем хотелось бы.

Такахаси хмыкнул.

— Удачи.

— Исчезни.

— Уже.

Мина повела меня в сторону окна у дальнего конца класса, где было чуть тише. Не настолько, чтобы это считалось уединением, но достаточно, чтобы она могла говорить чуть ниже обычного голоса.

Она остановилась, скрестила руки и несколько секунд просто смотрела на меня.

Мне это не понравилось сразу.

— Ну? — спросил я.

— Я думала, ты медленнее.

— Это не вопрос.

— Это наблюдение.

— Сегодня все вокруг вдруг стали потрясающе наблюдательными.

— Нет, Ицуки-кун. Просто ты начал делать вещи, которые уже невозможно не заметить.

Я выдохнул.

— Ты специально пользуешься одинаковыми формулировками с Такахаси?

— Нет. Просто вы оба сегодня слишком очевидные.

— “Вы оба”?

Мина чуть склонила голову.

— Ты и Химари.

— Очень расплывчато.

— Наоборот. Очень конкретно.

Она перевела взгляд на Химари, которая в этот момент о чём-то спокойно разговаривала со старостой, словно ничего особенного не произошло.

— Ты понимаешь, что только что сделал?

— Не начинай и ты.

— Нет, я серьёзно. Не в смысле “о, как мило, он за неё вступился”. Это я потом отдельно обдумаю. Я сейчас о другом. Ты сказал вещь, которую в обычной школьной ситуации могут сказать только два типа людей.

— Какие?

— Либо тот, кто слишком много на себя берёт. Либо тот, кто уже слишком много о человеке знает.

Я промолчал.

Мина медленно кивнула, как будто это молчание и было нужным ей ответом.

— Вот именно, — сказала она.

— Ты подозрительно довольна.

— Вообще-то нет.

Я впервые за весь разговор посмотрел на неё внимательнее.

И только сейчас заметил: она действительно не выглядела просто весело-ехидной, как обычно. В её лице было что-то ещё — что-то ближе к беспокойству, чем к развлечению.

— Тогда в чём дело? — спросил я.

Мина на секунду отвела взгляд.

Потом заговорила уже серьёзнее, и от этого я почти автоматически насторожился.

— Я знаю Химари дольше тебя. И в этом вся проблема. Потому что я прекрасно вижу, как она обычно работает с людьми. Она весёлая, лёгкая, вечно рядом, вечно со всеми. Но при этом держит очень чёткую дистанцию там, где ей это нужно. Даже если со стороны кажется, что её вообще нет. А с тобой у неё в последнее время всё наоборот. Она не просто крутится рядом. Она рядом как-то… по-настоящему. И хуже всего то, что ты тоже уже перестал вести себя как человек, которому просто не повезло попасть в радиус её шума.

Я слушал молча.

Не потому что соглашался. И не потому что хотел поспорить.

Просто Мина, как и Такахаси, говорила слишком прямо. Но, в отличие от него, она смотрела не только на меня — она смотрела на Химари.

И вот это было уже важнее.

— Ты злишься? — спросил я.

Мина чуть удивлённо моргнула.

— На что именно?

— На то, что я вмешался.

Она подумала ровно секунду.

— Нет. Наоборот. Меня злит, что я сама не сказала ей это раньше.

Вот этого ответа я не ожидал.

Мина опёрлась плечом о стену рядом с окном и продолжила:

— Понимаешь, Химари умеет выглядеть так, будто справляется с чем угодно. И это очень удобная ложь не только для неё. Для всех вокруг тоже. Я сама часто ловила себя на том, что думаю: ну ладно, ей можно ещё это скинуть, она же потянет. И она правда тянула. До тех пор, пока не начинала делать это уже совсем автоматически.

Она помолчала, потом добавила:

— Так что да. Формально ты устроил очень неловкую сцену. Но, если честно, кто-то должен был остановить её именно в тот момент, когда она снова собиралась сказать “да” без единой мысли, нужно ли ей это самой.

Я не сразу ответил.

Потому что, кажется, впервые за всё это время Мина перестала быть просто комментатором нашего странного ритма и заговорила как человек, который тоже давно замечает в Химари то, чего не видят остальные.

— Тогда почему ты всё равно выглядишь так, будто сейчас начнёшь надо мной издеваться? — спросил я.

Мина улыбнулась.

Наконец-то привычно.

— Потому что я всё ещё могу делать сразу две вещи.

— Очень тревожный талант.

— Зато полезный.

Она оттолкнулась от стены.

— И да, — добавила она уже почти прежним тоном. — Это всё равно выглядело подозрительно романтично.

— Уйди с глаз.

— Уже иду.

И, махнув мне рукой, Мина ушла обратно к своей парте так легко, будто только что не провела со мной один из самых содержательных разговоров с начала всей этой истории.

Я ещё пару секунд стоял у окна, глядя в никуда.

Потом рядом тихо скрипнул стул.

Химари.

Она не спрашивала разрешения — просто села на соседний стул у стены и посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Ты сегодня особенно любишь этот вопрос.

— Потому что он удобный.

— Очень в твоём стиле.

Она чуть выдохнула и отвела взгляд в сторону коридора.

— Я говорила с Миной вчера вечером, — сказала она.

— И?

— И она тоже решила, что я слишком много беру на себя.

— Как неожиданно.

— Не язви. Я серьёзно.

— Я тоже.

Химари замолчала на секунду, потом повернулась ко мне.

— Ты меня при всём классе остановил.

— Знаю.

— Это было ужасно неловко.

— Я тоже это заметил.

— И очень похоже на попытку меня контролировать.

Вот теперь я посмотрел на неё прямо.

— Я не пытался тебя контролировать.

— Тогда что ты делал?

Я провёл ладонью по затылку, собирая слова.

И это, как обычно, заняло дольше, чем хотелось бы.

— Я помнил, что ты сама сказала вчера, — ответил я наконец. — Что если начнётся фестиваль, я не должен дать тебе снова согласиться на всё подряд. Ты начала соглашаться на всё подряд при первой же возможности. Я среагировал быстрее, чем успел подумать, насколько плохо это будет выглядеть.

Химари слушала, не перебивая.

— И меня бесит, что ты вообще поставила меня в положение, где это уже звучит как объяснение, — добавил я. — Потому что со стороны это правда выглядит так, будто я влезаю не в свою область. Но если бы я промолчал, было бы ещё хуже.

Химари некоторое время молчала.

А потом спросила тихо и очень ровно:

— Для кого хуже?

Это был хороший вопрос.

И очень неудобный.

Я мог бы ответить быстро:

“Для тебя.”

Это было бы правдой. Но не всей.

Проблема была в том, что правда там делилась слишком неровно.

— Для обоих, — сказал я наконец.

Она не отвела взгляда.

— Объясни нормально.

Вот теперь разговор действительно ушёл туда, где уже не получалось отделаться короткими фразами.

Я выдохнул.

— Если бы ты опять набрала на себя слишком много, ты бы снова вымоталась до состояния, в котором не можешь даже нормально соображать, но всё равно продолжаешь отвечать людям “без проблем”. Это первое. Второе — я уже слишком хорошо знаю, чем у тебя заканчивается этот режим. И если после вчерашнего разговора я бы просто сидел и делал вид, что ничего не заметил, это был бы уже не нейтралитет. Это было бы трусостью.

Химари чуть опустила глаза.

Я продолжил, пока не передумал.

— И третье, наверное, в том, что мне уже откровенно неприятно смотреть, как ты снова автоматически лезешь в ту же яму. Даже если формально это не моё дело. Или, может, именно потому, что я уже не могу убедительно сказать себе, что это не моё дело.

Последняя фраза повисла между нами дольше остальных.

Не потому что была особенно громкой.

А потому что я сам не был уверен, хотел ли говорить её так прямо.

Химари смотрела на свои руки.

Потом тихо усмехнулась — не весело, а как человек, который устал прятаться от очевидного.

— Вот именно из-за таких моментов мне с тобой трудно, — сказала она.

— Уже слышал.

— Нет, я сейчас не в привычном смысле.

— Это ещё хуже.

Она кивнула.

— Именно.

Потом подняла на меня взгляд.

— Меня правда разозлило не то, что ты вмешался, — сказала она. — С этим как раз всё просто. Меня разозлило, что в тот момент, когда ты это сказал, я не почувствовала раздражение первой реакцией. Первой реакцией было облегчение. Очень маленькое, очень мерзкое, но совершенно настоящее.

Она помолчала.

— И это мне не понравилось.

Я слушал молча.

Потому что такие признания не стоило перебивать.

— Не понравилось не потому, что ты был неправ, — продолжила она. — А потому, что если я уже начала ждать от тебя таких вещей, это значит, что я слишком быстро привыкла к тому, что рядом с тобой можно иногда не держать всё на себе до конца.

Снизу по лестнице донёсся чей-то смех, потом хлопнула дверь, но это всё осталось где-то внизу, не здесь.

Я сидел рядом с ней и думал, что мы слишком далеко ушли от тех разговоров, где всё можно было перевести в подкол или сделать вид, будто речь идёт просто о школьной суете.

— Это плохо? — спросил я.

Химари не ответила сразу.

Она задумалась по-настоящему, и в этом было больше честности, чем в любом быстром “да” или “нет”.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Для моей спокойной жизни — да. Для всего остального… наверное, уже сложнее.

На это у меня не нашлось готовой реплики.

И, может быть, именно поэтому разговор впервые за долгое время не развалился на привычную словесную дуэль. Мы просто сидели рядом у окна в коридоре и молчали, уже не из-за неловкости, а из-за того, что часть сказанного требовала времени.

Первой заговорила Химари.

— Кстати, Мина тебя не съела?

— Ещё нет.

— Значит, разговор был серьёзный.

— Настолько, насколько Мина вообще способна быть серьёзной.

Химари чуть усмехнулась.

— Она хорошая. Просто у неё болезнь: если что-то становится эмоционально важным, ей обязательно надо сначала три раза пошутить, а уже потом говорить по делу.

— Подозрительно знакомый тип поведения.

— Не намекай.

— Даже не собирался.

Она помолчала ещё пару секунд, а потом поднялась.

— Ладно. Если мы просидим тут ещё дольше, класс точно решит, что мы уже официально строим драму.

— Мне кажется, класс и так давно всё решил без нашего участия.

— Это правда.

Она протянула руку, будто собиралась что-то сказать, потом передумала и просто поправила ремень сумки на плече.

— Ицуки.

— Что?

— В следующий раз…

Она остановилась.

Потом переформулировала:

— Если я опять начну хватать слишком много — не делай это так при всех.

— А как?

Химари на секунду посмотрела в сторону класса, потом снова на меня.

— Так, чтобы я всё равно услышала.

Вот теперь я всё-таки не сдержал короткий выдох, больше похожий на усталый смешок, чем на что-то ещё.

— Очень удобные условия.

— Конечно.

— Но справедливые.

— Не спорю.

Она развернулась и пошла первой обратно в класс.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что с каждым новым разговором между нами становилось всё меньше безопасных формулировок.

И именно это, пожалуй, пугало сильнее любых слухов.

Возвращаться в класс после такого разговора было почти отдельным испытанием.

Потому что внешне ничего не менялось.

Те же парты.

Те же голоса.

Та же Мина, что-то увлечённо объясняющая старосте.

Тот же Такахаси, который, едва я вошёл, поднял голову ровно на одну секунду, чтобы оценить выражение моего лица, и тут же сделал вид, что этого не делал.

Но внутри всё сдвинулось ещё немного.

И это уже нельзя было отменить.

На последней перемене до конца дня староста окончательно расписал подготовку к фестивалю по пунктам. Теперь это уже не выглядело как абстрактная школьная обязанность. Это стало настоящим расписанием, списками, дедлайнами, распределением материалов и людей.

И, как следствие, настоящим коллективным безумием.

— Завтра после уроков встречаемся по группам, — говорил староста, глядя в лист. — Те, кто на материалах и связи с учсоветом, сначала идут в старый корпус. Потом оформление. Потом сверка по стендам.

— Это уже звучит как плохо организованная военная операция, — пробормотал Такахаси.

— А чем фестиваль обычно и является? — не поворачиваясь, сказала Мина.

Кто-то в классе тихо засмеялся.

И тут, почти в фоновом режиме, одна из девочек у окна сказала своей соседке — не шёпотом даже, а просто чуть тише обычного:

— Ну, зато Химари и Ицуки снова вместе, им удобно.

На секунду в моей голове стало очень пусто.

Потому что вот оно.

Не намёк. Не взгляд. Не усмешка.

Обычная фраза. Сказанная так естественно, как будто это уже давно признанный факт.

Я не повернул головы сразу.

Но всё равно почувствовал, как рядом напряглась Химари.

Всего на мгновение.

Потом кто-то в другом конце класса что-то громко спросил про оформление сцены, староста ответил, и общий шум снова подхватил всех, как будто ничего особенного не произошло.

Но этого было уже достаточно.

Я всё-таки перевёл взгляд в сторону Химари.

Она тоже посмотрела на меня.

Совсем недолго.

И этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: она услышала то же, что и я.

Потом Химари первой отвела глаза и снова опустила взгляд в свои записи.

Со стороны — ничего особенного.

Но после сегодняшнего дня я уже слишком хорошо различал моменты, в которых она делала это не потому, что ей нечего сказать, а потому что слишком многое лучше было не говорить сейчас.

Прозвенел последний звонок.

Класс задвигался, загремели стулья, кто-то потянулся к выходу, кто-то уже начал обсуждать завтрашние задачи.

Такахаси подошёл ко мне, закидывая сумку на плечо.

— Поздравляю, — сказал он.

— С чем теперь?

— Теперь это уже не слух в воздухе. Теперь это удобная версия реальности для окружающих.

— У тебя талант делать и без того плохие вещи формулировочно хуже.

— Знаю.

Он посмотрел в сторону Химари, которая в этот момент что-то коротко обсуждала со старостой, и добавил уже спокойнее:

— Вопрос не в том, что они думают. Вопрос в том, как долго вы сами ещё собираетесь делать вид, что это ничего не меняет.

Я не ответил.

Такахаси, кажется, и не ждал.

Просто ушёл первым, оставив меня с этой фразой в голове.

Через пару секунд рядом остановилась Химари.

Не слишком близко. Но и не так, как обычные одноклассники, которым просто нужно пройти мимо.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь они точно не отстанут.

— Знаю.

— И всё равно ты это сделал.

Я посмотрел на неё.

Она не уточнила, что именно имеет в виду. И не нужно было.

— Да, — ответил я.

Химари молчала несколько секунд.

Потом чуть улыбнулась — не весело и не легко, а так, будто в этой улыбке было поровну усталости, смирения и чего-то, чему у меня пока не было нормального названия.

— Вот поэтому всё и становится сложнее, — сказала она.

После этого она пошла к двери.

А я остался стоять у своей парты ещё на пару секунд дольше, чем было нужно.

Потому что, кажется, впервые за всё время понял по-настоящему простую вещь:

проблема уже давно не в слухах.

Слухи — это просто шум.

Настоящая проблема в том, что под этим шумом между мной и Химари уже начало появляться что-то достаточно реальное, чтобы ни она, ни я больше не могли с уверенностью назвать это случайностью

Если бы хаос можно было официально назначить ответственным за школьный фестиваль, ему всё равно пришлось бы уступить место Химари.

— Нет, если вы это повесите криво, оно так и останется криво! Это не “творческая небрежность”, это преступление против зрения!

— Химари, ты сейчас серьёзно споришь с углом наклона плаката? — донёсся голос Мины.

— Я сейчас серьёзно спасаю наш класс от позора, будь добра не мешать!

— Поразительно. Ты говоришь так, будто у нас вообще были шансы на достоинство.

— Мина, если ты ещё раз скажешь “хаотичная эстетика”, я оставлю на тебе весь стенд целиком!

Если бы кто-нибудь попросил меня описать утро перед культурным фестивалем одним словом, я бы выбрал не “подготовка”.

Я бы выбрал “бедствие”.

Если бы попросили объяснить, почему Химари называли самой шумной девушкой в классе, я бы даже не стал ничего объяснять.

Достаточно было просто открыть дверь и посмотреть внутрь.

Она не просто говорила громче остальных.

Не просто смеялась чаще.

Не просто влезала в чужие разговоры, даже если её туда никто не звал.

Химари каким-то образом умудрялась делать так, что рядом с ней весь класс начинал двигаться в её ритме — чуть быстрее, чуть громче, чуть живее, чем обычно.

И, наверное, именно поэтому в то утро я понял одну очень неприятную вещь.

Школьный фестиваль официально начался.

А значит, мой покой закончился ещё раньше.

Я всё-таки вошёл в класс.

Никто не обратил на это особого внимания, что само по себе уже многое говорило о состоянии комнаты. У стены стояли коробки с бумагой, на доске висел перекошенный черновик плана, на полу у окна валялась свернутая в рулон ткань, а староста пытался одновременно говорить по делу, удерживать дисциплину и не сойти с ума.

Получалось у него примерно одинаково плохо по всем трём пунктам.

— Ицуки! — крикнула Химари так, будто я был не учеником, только что зашедшим в класс, а поздно прибывшим сотрудником на объекте чрезвычайной важности. — Ты умеешь смотреть на стенд и сразу видеть, где он выглядит плохо. Иди сюда.

— Это не навык, это проклятие, — сказал я, подходя ближе.

— Прекрасно. Значит, пригодится.

Она сунула мне в руки край ватмана и отошла на шаг назад, оценивая композицию так серьёзно, будто от неё зависела дальнейшая судьба школы.

— Ну?

— Криво.

— Где именно?

— Везде.

— Очень полезный ответ.

— Очень честный.

Химари сузила глаза, потом перевела взгляд на Мину.

— Он бесполезен.

— Нет, — сказала Мина, держа скотч зубами и ножницы в руке. — Он ужасен, но сейчас именно этого нам и не хватало.

— Я всё слышу, — заметил я.

— На это и расчёт, — спокойно ответила она.

Слева раздался голос Такахаси:

— По-моему, вы втроём уже распределили власть в классе лучше, чем староста.

— Я всё ещё здесь, — мрачно сказал староста, не отрываясь от списка.

— Именно это и делает твоё положение особенно трагичным, — заметил Такахаси.

Я оглядел класс ещё раз и впервые за всё утро понял, что происходящее мне, к сожалению, даже нравится.

Не сама подготовка.

Не коробки.

Не необходимость двигать мебель, носить материалы и спорить о цвете ленточек так, будто мы готовим государственный проект.

А то, как всё это шумело.

Как Мина одновременно спорила и работала.

Как староста раздражался, но всё равно держал класс в руках.

Как Такахаси стоял в стороне с видом человека, которого сюда привели по ошибке, но при этом почему-то уже третий раз за утро спасал кого-то от тупых решений.

И как Химари была в самом центре этого всего — громкая, быстрая, раздражающе живая и удивительно на своём месте.

— Ицуки, — сказала она, вырывая меня из мыслей. — Не уходи в философию. Скажи нормально: левее или правее?

— Левее.

— Насколько?

— Настолько, чтобы не выглядеть как продукт коллективной усталости.

Мина расхохоталась.

— Всё, оставляем его. Он наш официальный критик без души.

— Я бы очень хотел отказаться, — сказал я.

— Поздно, — ответила Химари. — Ты уже в команде.

Именно в этот момент я заметил одну неприятную деталь: она сказала это так естественно, будто между нами уже давно всё решено.

Не в романтическом смысле даже.

Хуже.

В бытовом.

Как будто само собой разумеется, что если начинается хаос, я оказываюсь рядом и каким-то образом внутри этой общей конструкции.

— Не смотри так, — сказала Химари, ловя мой взгляд.

— Как именно?

— Будто прямо сейчас переосмысливаешь весь свой жизненный путь.

— Он меня разочаровал.

— Это потому что ты стоишь рядом со мной?

— Это потому что я вообще стою здесь в восемь утра и обсуждаю визуальную геометрию картона.

— Очень грустная у тебя жизнь.

— Ты её ключевой фактор риска.

Химари улыбнулась краем губ и снова повернулась к стенду.

— Мина, давай скотч. Ицуки, держи ровно. Нет, ровно — это не “с выражением мученика”, а руками.

— Мой вклад в этот проект недооценивают.

— Нет, твой вклад оценивают слишком точно, — сказал Такахаси, проходя мимо с коробкой маркеров. — Поэтому тебе и не нравится.

— Тебя вообще кто просил участвовать в моём внутреннем унижении?

— Никто. Я делаю это по доброй воле.

— Тогда это уже преступление.

— Фестиваль вообще состоит из узаконенных преступлений против психики, — заметил староста. — Так что прекращайте философствовать и работайте.

К началу второго урока класс уже выглядел так, будто пережил одно маленькое сражение и готовился ко второму.

На доске появился нормальный план подготовки, коробки были хотя бы частично отсортированы, кто-то даже догадался подписать маркеры по цветам, чтобы больше не было войны за “правильный красный”. А староста, увидев, что система ещё не окончательно рухнула, немного ожил и начал думать дальше.

Это было его первой ошибкой за утро.

— После уроков делимся на группы, — сказал он, обводя класс взглядом. — Оформление, материалы, согласование с учсоветом и закупки.

— “Закупки” звучит как самая опасная часть, — заметила Мина.

— Потому что тебе нельзя доверять бюджет, — ответил староста.

— Это клевета.

— Это бухгалтерский опыт прошлого года.

Класс снова засмеялся.

Староста поднял список.

— Итак. На материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки. На оформление — Мина, Кондо, Сайто. На закупки — я, Такахаси и Накамура.

— Почему я? — спросил Такахаси с таким ленивым возмущением, будто его только что записали на принудительные работы.

— Потому что тебе нельзя доверять творчество, но можно доверять список и наличные.

— Это оскорбительно точный анализ.

— Зато рабочий, — сказала Химари.

Я покосился на неё.

С момента вчерашнего разговора и всей вчерашней школьной драмы это “Химари и Ицуки” перестало звучать как временное совпадение. И хуже всего было не то, что это замечал класс.

Хуже было, что я сам перестал внутренне дёргаться при каждом таком назначении.

Почти.

Соседка Химари по ряду — Кондо — перегнулась через парту и с улыбкой сказала:

— Ну конечно именно вы двое.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу на физиологическом уровне, — пробормотал я.

— Поздно, — отозвалась Мина. — Теперь это уже часть школьного фольклора.

— Ты звучишь слишком довольной.

— Конечно. У нас фестиваль, слухи и разваливающийся класс. Это пик школьной жизни.

— У тебя очень странные критерии счастья.

— А у тебя очень скучные.

Я уже собирался ответить, но Химари положила ладонь на край моей парты и наклонилась чуть ближе.

— Ицуки.

— Что?

— Сейчас не ссорься с половиной класса заранее. Нам ещё с ними работать.

— Это звучит как плохая угроза.

— Это звучит как практическая необходимость.

И, к сожалению, она опять была права.

После уроков настоящий фестивальный хаос наконец вступил в силу.

Если утро было только прологом, то теперь школа официально начала жить по другим законам.

Классные комнаты открывались и закрывались без остановки. В коридоре двигали столы. Кто-то тащил рулоны ткани, кто-то спорил из-за списка материалов, кто-то с лицом будущего преступника искал ножницы “на пять минут”, а из соседнего класса уже доносился звук скотча, рвущегося с той особенной злостью, которая бывает только в школьной подготовке.

Мы с Химари оказались в кабинете старост и комитетов на втором этаже — временном перевалочном пункте между учсоветом, складом материалов и людьми, которые понятия не имели, зачем им вообще всё это нужно.

• На столе перед нами лежали:

• бланки для утверждения стендов,

список материалов, схема размещения в коридоре,

• две папки с объявлениями,

• и чья-то забытая пачка конфет, которая почему-то уже считалась частью системы.

— Так, — сказала Химари, быстро пролистывая бумаги. — Нам нужно отнести это в учсовет, потом забрать у Саки подтверждение по стендам, потом сверить список коробок со складом, а потом вернуть всё старосте до конца дня.

— То есть мы официально стали курьерами школьного абсурда.

— Нет. Мы его координируем.

— Это ещё хуже.

Химари быстро рассортировала листы на две стопки и протянула мне одну.

— Держи.

— Почему мне всегда достаётся то, что выглядит тяжелее?

— Потому что у тебя лицо надёжного человека.

— Это оскорбление.

— Но полезное.

Мы вышли в коридор и двинулись в сторону учсовета.

И вот тут я снова заметил то, что в последнее время начинало происходить слишком часто: в совместной работе с Химари не было обычной неловкости двух людей, которых “поставили вместе”.

Наоборот.

Она думала быстро — я успевал укладывать это в порядок.

Она ловила людей на ходу — я следил, чтобы ничего не потерялось.

Она разговаривала — я запоминал, что из этого реально важно.

Она брала темп — я держал структуру.

Это было раздражающе удобно.

Настолько удобно, что хотелось начать спорить с самим фактом происходящего.

— Ты сейчас снова слишком тихий, — сказала Химари, пока мы спускались по лестнице.

— Я думаю.

— Это видно.

— Почему все вокруг сегодня считают своим долгом комментировать мои мыслительные процессы?

— Потому что в такие моменты ты выглядишь так, будто пытаешься математически доказать бессмысленность чужого существования.

— Это не так.

— Жаль. Звучало впечатляюще.

У двери учсовета нас уже ждала Саки.

Она стояла с планшетом в руках и с выражением лица человека, который давно перестал удивляться школьной неорганизованности и теперь просто фиксирует её как природное явление.

— Вы быстро, — сказала она.

— Не благодарите, — отозвался я.

— Я и не собиралась.

Химари тихо рассмеялась и передала ей бумаги.

Саки пролистала их, кивнула и достала из папки несколько дополнительных листов.

— Добавьте это к своему списку. Ещё нужно проверить разметку у лестницы и решить, кто будет отвечать за утреннюю выкладку материалов в день фестиваля.

— Отлично, — сказал я. — Мне всегда хотелось, чтобы задач становилось больше прямо в процессе выполнения предыдущих.

Саки посмотрела на меня спокойно.

— Ты хорошо справляешься.

— Это тоже оскорбление.

— Нет. Это повод дать тебе ещё работу.

— Вот видите? Я был прав.

Химари, стоявшая рядом, прикрыла рот ладонью, скрывая смешок.

Саки перевела взгляд на неё.

— Кстати, Химари, ты сможешь ещё взять на себя связь с театральным кружком по времени репетиций?

Я почти физически почувствовал, как она собирается ответить автоматически.

Это уже стало заметно.

У неё менялось дыхание, чуть выпрямлялась спина, и в лице появлялось то самое выражение “да, конечно, раз надо”.

Но в этот раз я успел раньше.

— Нет, — сказал я. — Это мы не берём.

Слова вылетели так естественно, что я сам понял их только после того, как произнёс.

Мы.

Саки приподняла бровь.

Химари медленно повернула голову в мою сторону.

Я замер на полсекунды.

Потому что менять сказанное было уже поздно.

Саки перевела взгляд с меня на неё и обратно.

— Причина? — спросила она спокойно.

— Потому что это уже лишнее, — ответил я, стараясь говорить ровно. — У нас и так достаточно задач на сегодня. Если взять ещё и это, в итоге половину работы придётся переделывать завтра.

Это прозвучало достаточно делово, чтобы сработать.

Саки подумала, потом кивнула.

— Ладно. Тогда передам это кому-то другому.

Она сделала пометку в планшете и ушла обратно в кабинет, не особенно впечатлившись внутренней катастрофой, которая только что произошла у меня в голове.

В коридоре остались только мы с Химари.

Она по-прежнему смотрела на меня.

— Ну? — спросил я.

— Ты сейчас сказал “мы”.

— Это оговорка.

— Какая удобная.

— Не начинай.

Химари ещё несколько секунд молчала, потом отвела взгляд и совершенно неожиданно сказала:

— Спасибо.

И вот это прозвучало хуже любой её подколки.

Потому что было сказано слишком спокойно и слишком прямо, чтобы я мог притвориться, будто это просто часть обычного ритма.

— Не за что, — ответил я.

— Есть за что.

— Не развивай тему.

— Почему?

— Потому что я уже достаточно пострадал из-за одного местоимения.

Химари всё-таки рассмеялась.

И именно это спасло момент от полного внутреннего коллапса.

Мы спустились на первый этаж молча.

Не потому что нам нечего было сказать.

Скорее наоборот — после неосторожного “мы” в коридоре между нами повисла та разновидность тишины, в которой любая следующая реплика автоматически становится важнее, чем должна была быть.

Химари шла рядом, держа под мышкой папку с подтверждениями и списками. Я нёс коробку с табличками и свёрнутую схему размещения, которая норовила развернуться в самый неподходящий момент и сделать вид, что тоже имеет собственное мнение о школьной организации.

У автомата у перехода между корпусами Химари вдруг остановилась.

— Стоп, — сказала она. — Я больше не могу жить без сахара.

— Сильное заявление.

— Очень точное. И очень срочное.

Она поставила папку на подоконник рядом с автоматом и, прищурившись, уставилась на ряды бутылок и банок.

— Если ты сейчас опять будешь выбирать напиток так, будто от него зависит мировоззрение, я просто уйду, — сказал я.

— Нет, — ответила Химари, не отрывая взгляда от витрины. — Сегодня всё проще. Мне нужен либо холодный чай, либо что-то настолько сладкое, чтобы я на пару минут перестала слышать слова “координация” и “ответственный за материалы”.

— Тогда бери что-то сладкое. Чай уже не спасёт.

— Жестокий, но разумный совет.

Она наклонилась ближе к автомату, потом вдруг посмотрела на меня.

— А тебе?

— Кофе.

— Конечно.

— Это осуждение?

— Это констатация трагической предсказуемости.

Я достал монеты, но Химари уже нажала пару кнопок и первая сунула деньги в автомат.

— Я сам могу купить.

— Знаю.

— Тогда почему —

— Потому что сегодня ты уже дважды спас меня от организационного самоубийства, и мне нужно как-то поддерживать нашу рабочую экосистему.

— Ужасная формулировка.

— Но полезная.

Автомат загудел. Внутрь тяжело упали две банки и бутылка лимонной газировки.

Химари достала сначала мой кофе, потом свою бутылку и, чуть помедлив, ещё одну банку сладкого чая.

— Это зачем?

— Про запас, — сказала она. — Потому что если через двадцать минут мы снова окажемся среди коробок, а ты будешь выглядеть так, будто внутренне уже написал завещание, мне понадобится экстренный ресурс для переговоров.

— Ты переоцениваешь свою важность.

— А ты недооцениваешь свою мрачность.

Мы отошли к длинному окну у перехода. Отсюда было видно часть двора и старый корпус, где уже кто-то таскал мебель к будущим стендам. По двору бегали ученики из соседних классов, кто-то нёс рулоны бумаги, кто-то спорил у лестницы, а в окнах отражался тот особый школьный свет, в котором любое мероприятие начинает казаться немного важнее, чем есть на самом деле.

Химари открыла газировку, сделала глоток и зажмурилась.

— Всё, — сказала она. — Теперь я снова способна временно терпеть человечество.

— Какая щедрость.

— Я сегодня в великодушной фазе.

— Это потому, что тебе не дали взять ещё три чужих задачи?

Она покосилась на меня.

— Ты теперь будешь возвращаться к этому при каждом удобном случае?

— Нет. Только при каждом удобном и логически обоснованном.

— То есть постоянно.

— В твоём случае — да.

Она вздохнула, но улыбнулась.

И вот в этом и была главная проблема: чем дольше мы шли через весь этот фестивальный хаос, тем легче ей становилось рядом со мной без привычного школьного шума. Она не становилась другой целиком, не выключалась, не превращалась внезапно в тихую и хрупкую героиню. Просто сбрасывала лишнее напряжение быстрее, чем рядом с другими. И это было видно.

— Ладно, — сказала Химари, глядя в окно. — Раз уж ты сегодня назначил себя моим нелегальным ограничителем, расскажи мне кое-что.

— Уже опасно звучит.

— Почему ты так не любишь школьные мероприятия?

Я открыл банку и сделал глоток кофе.

Вопрос был не новым. Мы касались этого раньше, но всегда мельком, в шутке, в короткой реплике, в удобной версии ответа.

Сейчас она смотрела не с подколом, а с нормальным интересом.

И это автоматически делало уклончивость бессмысленной.

— Потому что у школьных мероприятий всегда есть одна ужасная черта, — сказал я. — Они делают вид, будто коллективный энтузиазм — это естественное состояние человека. Что если собрать в одном месте достаточно плакатов, коробок, криков и вдохновляющих речей, все внезапно захотят стать частью чего-то общего. А это ложь. Половина людей устает, треть просто имитирует участие, ещё часть ищет повод исчезнуть, а остаток почему-то героически тянет всё на себе, пока остальные делают красивое лицо на итоговом фото.

Химари слушала молча.

Я продолжил, уже сам удивляясь, что вообще говорю об этом так длинно:

— Мне не нравятся ситуации, где тебя автоматически втягивают в общий ритм просто потому, что “так надо”. Там почти всегда очень мало честности. Все делают вид, что им весело, что это сближает, что это особая школьная атмосфера. А по факту половина просто слишком воспитанная, чтобы прямо сказать, что им хочется пойти домой.

— Это звучит почти как манифест.

— Это звучит как накопленная статистика.

— И всё-таки ты сейчас здесь.

— Да, — сказал я. — И это как раз подозрительно.

Химари медленно покрутила бутылку в пальцах.

— А мне в фестивалях нравится почти всё, что ты сейчас только что назвал кошмаром.

— Очень тревожный вкус.

— Возможно. Но я серьёзно. Мне нравится, что на несколько дней школа перестаёт делать вид, будто она только про уроки и правильные ответы. Люди становятся громче, живее, глупее, честнее. Кто-то ссорится из-за цвета ткани так, будто речь о судьбе мира. Кто-то внезапно оказывается ответственнее, чем выглядел весь год. Кто-то наоборот разваливается на глазах. Всё становится неаккуратным, и из-за этого — настоящим.

Она сделала ещё глоток и посмотрела в сторону двора.

— И ещё мне нравится, что фестиваль вскрывает всех в ускоренном режиме. Обычно, чтобы понять, какой человек на самом деле, нужно много времени. А тут хватает двух дней. Кто исчезнет при первой нагрузке. Кто начнёт командовать без необходимости. Кто будет стараться изо всех сил, потому что боится подвести. Кто просто любит быть частью шума, даже если сам не понимает зачем. Это как… концентрат школьной жизни. Иногда ужасный. Но очень честный.

Я посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что описала это почти как научный эксперимент по социальному вскрытию подростков?

— Ага, — кивнула Химари. — И это весело.

— Пугающе.

— Я же говорила, что я проблемная.

— Ты слишком часто используешь это как универсальное оправдание.

— Потому что оно удивительно гибкое.

На несколько секунд мы снова замолчали.

Но это уже было не молчание после неудобной фразы, а нормальная передышка двух людей, которые одновременно пьют что-то холодное у школьного окна и смотрят, как вокруг них всё начинает официально сходить с ума.

— Кстати, — сказала Химари, — ты сегодня очень быстро вписался в ритм.

— Это оскорбление.

— Вообще-то нет. Смотри сам. Обычно ты ворчишь до последнего, а потом делаешь минимум необходимого с лицом человека, который морально выше всей этой суеты. А сегодня ты не просто работал. Ты ещё и успевал думать за других.

— Это вынужденная адаптация к неблагоприятной среде.

— Очень героично сказано для человека, который десять минут назад спорил с рулоном бумаги.

— Я не спорил. Я отстаивал геометрию.

Химари рассмеялась.

Потом посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Нет, правда. Сегодня ты был… полезным не по принуждению.

— Ужасная формулировка.

— Но точная.

Я хотел отмахнуться, но не стал. Потому что она опять была права в той степени, в какой это уже начинало раздражать не из-за неё, а из-за меня самого.

Фестивальный хаос, который в теории должен был выматывать меня сильнее всего, на практике почему-то оказался переносимым.

Не приятным. Не желанным. Не тем, что я бы добровольно выбрал себе как способ провести неделю.

Но переносимым.

Потому что рядом с Химари этот хаос хотя бы имел ритм.

И это была очень сомнительная, очень неудобная правда.

— Ты сейчас опять слишком долго молчишь, — сказала Химари.

— Я выбираю между честным и безопасным ответом.

— И?

— Оба плохие.

— Тогда давай честный.

Я выдохнул.

— Рядом с тобой всё это почему-то проще структурировать.

Химари не ответила сразу.

Она просто смотрела на меня так, будто не ожидала, что я выдам эту мысль без борьбы и без обязательной попытки отступить в сарказм.

— Это очень опасная фраза, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Ты говоришь её с таким лицом, будто сам уже жалеешь.

— Тоже знаю.

— Но не забираешь обратно.

— Нет.

Она опустила взгляд в бутылку, тихо постукивая ногтем по пластику.

— Вот поэтому мне иногда ужасно тяжело рядом с тобой, — сказала она. — Не потому что ты холодный или колючий. К этому я уже привыкла. А потому что иногда ты внезапно говоришь вещи, от которых нельзя просто отмахнуться шуткой. Они слишком… нормально звучат.

— “Нормально” — неожиданно обидное слово.

— Не цепляйся. Ты понял, о чём я.

Да. Я понял.

И, если быть честным, это начинало работать в обе стороны.

Потому что Химари в последнее время тоже всё реже говорила со мной только как шумная, удобная версия себя. Рядом со мной в её репликах всё чаще появлялись куски правды, которые обычно людям не показывают просто так.

— Пошли, — сказала она, допив газировку. — А то если мы простоим тут ещё дольше, Саки решит, что мы сбежали в организационную эмиграцию.

— Это была бы не самая плохая судьба.

— Нет. У меня ещё есть плакаты, которые надо спасти от рук Мины.

— Тогда, возможно, уже поздно.

— Не говори так. Я всё ещё верю в человека.

— А я нет. Особенно после того, как увидел, как ваш класс обсуждает “хаотичную эстетику” всерьёз.

— Ты просто не ценишь творческую боль.

— Я ценю только ровные края и читаемый шрифт.

— Господи, ты действительно создан для контроля материалов.

— Это худшее, что мне кто-либо говорил за неделю.

Когда мы вернулись в класс, там уже была та самая стадия фестивальной подготовки, на которой коллективная работа окончательно перестаёт быть идеей и становится физическим фактом.

Столы двигали. Кто-то стоял на стуле и пытался прикрепить ткань к верхнему краю доски. На полу лежали ленты, ножницы, листы ватмана и чья-то обречённость. Староста спорил с двумя парнями из соседнего ряда о том, сколько коробок реально нужно принести из старого корпуса, а Мина, как и обещала, уже творила с плакатами что-то такое, что могло закончиться либо очень красиво, либо пожаром.

— Вы долго, — сказала она, даже не оборачиваясь.

— Мы не гуляли, — ответила Химари.

— А жаль. Это хотя бы звучало бы романтичнее, чем “стояли у автомата и обсуждали фестивальную логистику”.

Я поставил коробку с табличками на стол.

— У тебя пугающе конкретная фантазия.

— Это не фантазия, Ицуки-кун. Это уже стиль наблюдения.

Такахаси, который как раз сортировал пачки цветной бумаги по оттенкам с выражением человека, не желающего признавать собственную вовлечённость в этот ад, бросил:

— Мина, ты когда-нибудь устаёшь быть угрозой в человеческом виде?

— Только по воскресеньям.

— Очень жаль, что сегодня не воскресенье.

Мина повернулась к нам с ножницами в руке.

— Кстати, раз вы двое уже официально стали нашей мобильной связкой с учсоветом, у меня к вам сразу два вопроса. Первый: Саки жива? Второй: почему вы так подозрительно спокойно выглядите?

— Саки жива, — сказал я.

— А второе не твоё дело, — добавила Химари.

Мина прищурилась.

— Вот это и было самым подозрительным ответом из всех возможных.

Староста, не отрываясь от списка, спросил:

— Документы подписали?

— Подписали, — ответила Химари.

— Разметку сверили?

— Частично.

— Материалы по стендам забрали?

— Здесь.

— Отлично. Тогда вы двое ещё нужны внизу у лестницы. Нужно решить, куда переносить дополнительные стойки.

Я уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь очень честное о масштабах школьного безумия, но Химари успела раньше:

— Поняли. Пойдём, Ицуки.

Она сказала это без запинки. Без “если можешь”. Без “поможешь?”. Просто так, будто мы уже давно работаем по общей траектории.

И, что самое неприятное, тело отреагировало раньше головы: я уже подхватывал список и шёл за ней, ещё до того, как внутренне успел возмутиться.

Такахаси заметил это первым.

Разумеется.

— Поразительно, — сказал он вслед. — Вы двое уже даже не обсуждаете, кто что берёт. Просто двигаетесь.

— Замолчи, — бросил я, не оборачиваясь.

— Это не критика. Это фиксация редкого природного явления.

Химари тихо хмыкнула.

— Он опять прав.

— Это начинает меня утомлять.

— Поздно. Он уже встроился.

Я посмотрел на неё.

— Ты сейчас о нём или о себе?

Химари улыбнулась.

— Какая хорошая попытка сменить тему.

К сожалению, на это у меня уже не нашлось быстрого ответа.

К тому моменту, когда мы закончили с разметкой у лестницы, переносом стоек и возвращением части материалов обратно в класс, школа уже окончательно вошла в вечерний режим подготовки.

Где-то в соседнем крыле кто-то репетировал сцену, из-за чего из открытой двери то и дело доносились слишком трагичные голоса. На первом этаже пахло бумагой, пылью и чем-то сладким из автомата. Учсовет бегал по этажам с планшетами, а учителя выглядели так, будто уже смирились с тем, что ближайшие несколько дней контроль над реальностью будет номинальным.

Мы с Химари остались в кабинете почти последними от нашей группы.

На полу лежала последняя пачка табличек, которую нужно было подписать и разложить по папкам, а стол был усыпан следами большого школьного труда: крошки от печенья, колпачки от маркеров, скотч, который почему-то теперь приклеился к линейке, и чей-то одинокий лист с надписью “не забыть шнуры”.

Химари села прямо на пол у стола и вытянула ноги.

— Всё, — сказала она. — Если я сейчас встану, это уже будет не человек, а административный призрак.

Я сел напротив, поставив рядом банку сладкого чая, который она купила “про запас”.

— Сильное, но правдоподобное заявление.

— Спасибо. Мне важно, что ты веришь в мой внутренний распад.

— Он слишком хорошо документирован.

Химари устало усмехнулась, но спорить не стала.

Несколько секунд мы просто сидели среди коробок и табличек, слушая, как в коридоре постепенно стихает шум.

Потом она потянулась к банке сладкого чая.

— Ты не будешь?

— Это твой стратегический запас.

— Сегодня наша экономика общая.

— Это звучит тревожно.

— А мне нравится.

Она открыла банку, сделала глоток и поставила её посередине между нами, как будто это было совершенно естественно.

И, что хуже всего, в тот момент действительно показалось естественным.

— Знаешь, — сказала Химари, глядя на разложенные таблички, — обычно на этой стадии подготовки я уже начинаю ненавидеть всех.

— Очень бодрое признание.

— Нет, я серьёзно. Потому что в какой-то момент оказывается, что половина людей устала, четверть людей тупит, ещё кто-то исчезает в самый нужный момент, а ты почему-то всё ещё на месте и уже не понимаешь, зачем вообще на это согласилась. И каждый год в какой-то момент мне хочется одновременно лечь на пол, накрыться тканью для стенда и больше не выходить в общество.

— Очень здоровый способ переживать нагрузку.

— Не осуждай. У меня хотя бы есть план.

Я коротко хмыкнул.

Химари перевела взгляд на меня.

— Но сегодня было… легче.

— Из-за сахара?

— Не только.

— Тогда опасная тема.

— Конечно.

Она не спешила продолжать, и я не подгонял. Сейчас пауза между нами не мешала. Она, наоборот, делала слова, которые всё-таки появлялись, ровнее.

— Мне не стало легче потому, что работы было меньше, — сказала Химари. — Работы как раз стало больше. И шумнее тоже стало больше. И людей больше. И глупости. Но почему-то всё это не чувствовалось таким удушающим.

Я смотрел на неё молча.

И уже заранее догадывался, к чему она ведёт.

— Потому что ты рядом? — спросил я.

Химари покосилась на меня.

— Ужасно самоуверенно.

— Но?

Она взяла банку, сделала ещё глоток и только потом ответила:

— Но да. Отчасти поэтому.

Я ничего не сказал.

Точнее, не смог сразу.

Потому что подобные фразы от неё всё ещё выбивали почву из-под ног сильнее, чем должны были.

Химари опёрлась спиной о край стола.

— Рядом с тобой всё это хотя бы не превращается в бесконечный поток. Ты всё время раздражаешься, ворчишь, лезешь с непрошеными замечаниями и портишь людям удобные планы, но при этом рядом с тобой хаос почему-то становится… ограниченным. Не знаю, как ещё это назвать.

— Ты сейчас описываешь меня как санитарный кордон против школьной суеты.

— Это был бы очень достойный титул.

— Ужасный.

— Но рабочий.

Я выдохнул и взял банку, чтобы не смотреть на неё слишком долго.

— А ты знаешь, что говоришь вещи, которые потом очень неудобно игнорировать?

— Знаю.

— И всё равно говоришь.

— Потому что иногда уже поздно делать вид, что я думаю что-то другое.

Вот это, пожалуй, и было самым опасным в нашей нынешней точке.

Не то, что вокруг начинались слухи.

Не то, что класс уже складывал нас в одну картинку.

И даже не то, что я всё чаще думал о ней в моменты, когда должен был заниматься чем-то другим.

А то, что Химари рядом со мной тоже всё реже выбирала удобную версию ответа.

— Ты сегодня опять слишком много честности выдаёшь на один день, — сказал я.

— Это фестивальная побочка.

— Надеюсь, обратимая.

— Не рассчитывай.

Она улыбнулась.

Потом ненадолго закрыла глаза.

И вот это движение снова было тем самым тихим моментом, которого не заметил бы почти никто. Но после всего, что было между нами за последние главы, я уже слишком хорошо видел разницу между усталостью, которую она прячет, и усталостью, которую ей больше лень скрывать.

— Ты сейчас опять вырубаешься, — сказал я.

— Нет. Я просто моргаю профессионально.

— Очень слабая ложь.

— Но стильная.

— Совсем нет.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с выражением человека, который уже устал спорить по мелочам, но всё ещё не собирается сдаваться в принципе.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила она. — После такого дня мне должно было бы стать легче от того, что всё почти закончилось. А мне почему-то не становится.

— Потому что завтра будет то же самое.

— Это тоже. Но не только.

Я ждал.

Она обвела взглядом класс: коробки, плакаты, пустые парты, оставленные наспех листы.

— Мне не нравится момент, когда всё стихает, — сказала она. — Пока вокруг шумно, ты просто двигаешься вместе с ним. Не думаешь слишком много. Не успеваешь чувствовать усталость как что-то отдельное. А когда всё заканчивается и в классе остаётся вот такая тишина, ты вдруг очень ясно слышишь себя. И не всегда это приятно.

Я посмотрел на неё.

— Тогда почему ты каждый раз всё равно остаёшься до конца?

Химари тихо усмехнулась.

— Потому что я идиотка с плохим чувством меры.

— Это не объяснение.

— Знаю. Но оно хотя бы честное.

Я некоторое время молчал, потом сказал:

— Если тебе после шума хуже в тишине, это не значит, что надо возвращаться в шум до полного изнеможения.

Химари повернула голову в мою сторону.

— Слушай, а ты случайно не накопил за последние дни какой-то очень странный запас нормальных мыслей?

— Нет. Я просто устал смотреть, как ты методично себя добиваешь.

— Какая трогательная формулировка.

— Это не трогательная формулировка. Это раздражённая формулировка.

— Всё равно.

Она чуть подвинула банку чая ко мне.

— Бери ещё. Ты сегодня заслужил право ворчать на меня с повышенной компенсацией.

Я сделал глоток и покачал головой.

— Ужасно, что это действительно начинает работать.

— Что именно?

— То, как ты договариваешься с людьми.

— А, — сказала Химари. — Но с тобой я вообще-то не договариваюсь. Ты просто медленно втягиваешься.

— Это клевета.

— Это уже процесс.

Я хотел ответить, но в этот момент заметил, что она снова сидит слишком тихо.

Не грустно. Не театрально. Просто тихо.

И без улыбки.

Не потому что забыла её надеть. А потому что сейчас не было ни одной причины делать это просто по инерции.

Только усталость. Только вечерний свет. Только почти пустой класс. И только та Химари, которую обычно не видел никто, кроме тех редких моментов, когда она позволяла себе выйти из общего ритма.

И почему-то именно это внезапно стало самым сильным кадром всего дня.

— Что? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Немного.

Она подождала, потом всё-таки добавила:

— Тогда говори.

Я отвёл взгляд к окну.

Снаружи почти совсем стемнело.

— Просто подумал, — сказал я, — что ты сейчас выглядишь совсем не как человек, которого полшколы считает самой шумной девушкой в классе.

Химари сначала ничего не ответила.

Потом очень тихо усмехнулась.

— Это потому, что полшколы обычно не видит меня вот в такие моменты.

— Да.

— И тебе это кажется странным?

Я подумал.

— Нет. Уже нет.

Это был короткий ответ.

Но, кажется, один из самых честных за весь день.

Химари посмотрела на меня дольше обычного, потом кивнула, будто приняла этот ответ без необходимости что-то ещё уточнять.

И именно с этого взгляда начиналась та тишина, которая в любой другой день показалась бы мне слишком тяжёлой.

Сегодня она почему-то ощущалась почти правильной.

— Нет. Уже нет.

После этих слов в классе стало тихо так, как бывает только в конце длинного дня, когда шум уже выгорел, а люди ещё не успели окончательно разойтись.

Химари сидела напротив меня на полу среди коробок, табличек и следов фестивального безумия. Вечерний свет из окна ложился на край стола и на её волосы, делая всё вокруг мягче, чем было на самом деле. Она не улыбалась. Не потому что забыла. И не потому что была чем-то расстроена в прямом, понятном смысле.

Просто сейчас у неё, кажется, не было ни сил, ни желания возвращать на место то лицо, которое обычно доставалось всем остальным.

И, наверное, именно это меня в последнее время задевало сильнее всего.

Не то, что я начал замечать такие моменты.

А то, что теперь они уже не казались мне чем-то случайным или недопустимым.

Химари смотрела на меня несколько секунд, потом отвела глаза к окну.

— Это очень опасный ответ, — сказала она тихо.

— Почему?

Она слегка пожала плечами.

— Потому что раньше мне было бы проще, если бы ты сказал, что это просто странно. Или неудобно. Или что ты к этому никогда не привыкнешь. Тогда всё было бы понятнее.

— Очень оптимистичный подход к общению.

— Не издевайся. Я серьёзно.

— Я тоже.

Я не стал отводить взгляд.

Пожалуй, именно это и было самым непривычным в нас последних глав: в какой-то момент стало сложнее прятаться не только ей, но и мне. Раньше почти любой неудобный разговор можно было развалить на иронию, сарказм, короткие ответы и безопасное отступление. Сейчас это почему-то перестало срабатывать так хорошо, как должно было.

Химари подтянула колени к себе и обхватила их руками.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на меня, — у меня всегда было очень простое правило. Если ты чувствуешь, что начинаешь сбоить, надо быстро привести себя в порядок до того, как это станет чьей-то проблемой. Отшутиться. Перевести тему. Сказать, что всё нормально. Ну или хотя бы просто нормально улыбнуться, пока человек не перестанет всматриваться.

Она усмехнулась краем рта.

— Это, кстати, очень рабочая система. Не особенно здоровая, но рабочая.

— Смотря для кого.

— Для внешней среды — идеально. Для внутренней… ну, скажем так, есть нюансы.

Я ничего не сказал. Химари и так продолжила, как будто этот ответ уже давно ждал очереди.

— Самое неприятное даже не в том, что я устаю. Это я как раз умею терпеть. Самое неприятное — в моменте, когда ты понимаешь, что больше не хочешь собирать лицо обратно прямо сейчас. Вот это ощущение я терпеть не умею вообще.

Теперь она посмотрела на меня.

— Потому что в этот момент ты очень ясно понимаешь, что кто-то видит тебя не в удобной версии. Не в той, где ты нормальная, лёгкая, смешная, шумная, понятная. А в той, где у тебя закончился заряд, и ты даже не можешь внятно объяснить, что именно с тобой не так. И если этот кто-то продолжает сидеть рядом и не делать вид, будто ничего не происходит… это почему-то хуже и лучше одновременно.

Я чуть нахмурился.

— “Хуже и лучше” — очень сомнительная характеристика.

— Я сегодня не в состоянии выдавать красивые формулировки. Потерпишь.

— Уже терплю.

Химари коротко выдохнула, как будто это почти сошло за смех.

— Вот именно об этом я и говорю. Рядом с тобой у меня в последнее время появилась очень плохая привычка. Я перестала спешить собирать себя обратно.

После этой фразы в голове почему-то стало слишком пусто.

Не потому что я не понял.

А потому что понял слишком быстро.

И слишком хорошо.

— Это плохо? — спросил я.

Химари задумалась.

И не сделала то, что обычно делала в такие моменты, — не ответила сразу “не знаю” как универсальным способом выиграть время. Она реально подумала, как человек, который сам до конца не уверен в собственном ответе.

— Для моей прежней системы — да, — сказала она наконец. — Для меня самой… я пока не решила.

Я отвёл взгляд к столу, на котором лежали недописанные таблички для стендов.

— Очень удобная неопределённость.

— Да. Но честная.

— Ужасно.

— Не спорю.

Пауза затянулась, но странным образом не стала неловкой.

Я слышал, как где-то далеко в коридоре хлопнула дверь. В соседнем крыле что-то передвигали — звук был глухим, как будто школа ещё не до конца поняла, что день уже закончился. За окном вечер окончательно темнел, и именно в этом свете всё вокруг казалось чуть менее школьным, чем обычно.

— Меня бесит не то, что ты иногда бываешь такой, — сказал я после паузы.

Химари повернула голову в мою сторону.

Я продолжил, потому что иначе снова бы сдал назад.

— Меня бесит, что ты сама всё ещё ведёшь себя так, будто эта версия тебя — какая-то неправильная. Как будто её надо срочно убрать, пока она никому не помешала. И чем дольше я на это смотрю, тем сильнее это начинает действовать мне на нервы.

Химари слушала молча.

Я опёрся локтями о колени, пытаясь сформулировать до конца.

— Ты всё время говоришь о себе так, будто твоя усталость — это организационная ошибка. Сбой системы. Что-то, что надо быстро закрыть и не показывать. Но это же бред. Ты не становишься менее собой, если у тебя не хватает сил улыбаться всем вокруг.

— Очень суровая речь для человека, который полгода назад старательно делал вид, что я вообще его не касаюсь, — заметила Химари.

— Во-первых, я до сих пор считаю, что это была правильная стратегия.

— Во-вторых?

— Во-вторых, она провалилась.

Вот теперь Химари действительно улыбнулась.

Очень слабо.

Но по-настоящему.

— Наконец-то что-то признал.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Она замолчала, потом спросила:

— А тебя не раздражает, что я в такие моменты выгляжу… ну, не знаю. Слишком тихой? Слишком странной? Совсем не такой, как обычно?

— Честно?

— Да.

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым.

Но брать его обратно уже не имело смысла.

— Почему? — спросила она.

Я посмотрел на неё.

— Потому что это всё ещё ты. Только без декораций.

Химари застыла на полдвижения, словно не ожидала именно такой формулировки.

Потом отвела взгляд.

— Вот из-за этого с тобой и нельзя нормально жить, — пробормотала она.

— Это сейчас обвинение?

— Это диагноз.

Я хмыкнул.

И именно в этот момент почувствовал, насколько сильно изменился сам ритм нашего разговора. Раньше мы бы уже пять раз ушли в шутку, дважды вернулись к теме, потом снова отступили, потом сделали вид, что всё как обычно.

Сейчас почему-то не хотелось никуда отступать.

— Пошли, — сказал я.

Химари моргнула.

— Куда?

— Не знаю. Из класса.

— Очень конкретный план.

— Зато лучше, чем сидеть здесь до ночи среди коробок, пока ты окончательно превратишься в административный призрак.

— Ого. Это уже почти забота.

— Это почти логистика.

— Конечно.

Она поднялась не сразу. Я тоже не торопил.

Пока она собирала оставшиеся бумаги в папку, я убрал со стола маркеры и сложил недописанные таблички в коробку. Всё это происходило молча, спокойно, так, будто мы уже давно научились встраиваться в один ритм не только в шуме, но и в тишине тоже.

И от этой мысли мне стало не по себе.

Мы выключили свет в классе и вышли в коридор.

Школа к этому времени уже почти опустела. Далеко внизу слышались голоса из спортивного крыла, кто-то ещё бегал по лестнице с какими-то последними делами, но основная часть шума уже выдохлась. В коридоре было просторно, тихо и странно светло из-за больших окон, в которых отражался вечер.

Химари шла рядом и не пыталась срочно “включиться” обратно.

Это было новым.

Раньше после таких разговоров она бы уже на полпути к двери вернула свою обычную школьную лёгкость, нашла бы шутку, дёрнула бы меня за рукав, сказала что-нибудь в духе “ладно, хватит серьёзности на один день”.

Сейчас этого не было.

Она просто шла рядом.

И, наверное, именно это заставило меня сказать следующую фразу раньше, чем я успел продумать, как она прозвучит.

— Сядь сначала где-нибудь.

Химари остановилась и посмотрела на меня.

— Это приказ?

— Это предложение, сформулированное в моём стиле.

— Очень суровый стиль.

— Зато понятный.

Она несколько секунд смотрела на меня, потом тихо выдохнула.

— Ладно.

Мы свернули не к выходу сразу, а в боковой проход, который вёл к маленькому внутреннему двору за старым корпусом. Там стояли две скамейки, автомат с напитками, старое дерево и урна, пережившая, кажется, несколько поколений школьных мероприятий и одно внутреннее моральное разложение.

Химари села первой.

Не грациозно, не как героиня обложки, а как человек, у которого просто закончился запас сил на красивую посадку. Я сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние.

Она посмотрела вперёд и тихо сказала:

— Ненавижу, когда ты в такие моменты начинаешь говорить как человек, который уже всё решил за меня.

— Я не решил за тебя ничего.

— Тогда почему это прозвучало как “ты никуда сейчас не пойдёшь, пока не перестанешь быть бледным организационным фантомом”?

— Потому что ты выглядишь как бледный организационный фантом.

Химари прикрыла глаза.

— Очень поддерживающе.

— Я стараюсь говорить точно.

— В этом и проблема. Ты в такие моменты слишком точный.

Я встал, подошёл к автомату и взял два напитка — чай для неё и кофе для себя. Когда я вернулся, Химари уже сидела, откинув голову на спинку скамейки и глядя в темнеющее небо между ветками.

— Держи, — сказал я, протягивая ей бутылку.

Она взяла её двумя руками, но открывать не стала.

— Спасибо.

— Не делай из этого событие.

— А кто делает? Я просто зафиксировала, что ты опасно нормален.

— Это клевета.

— Это наблюдение.

Некоторое время мы молчали. Потом Химари заговорила сама.

— Мне не нравится, что ты видишь меня такой всё чаще.

Я повернул голову к ней.

Она по-прежнему смотрела не на меня, а куда-то вперёд.

— Почему? — спросил я.

— Потому что это начинает становиться слишком… реальным, — сказала она не сразу. — Когда это случается один раз, можно сделать вид, что это случайность. Два раза — уже сложнее, но всё ещё можно придумать оправдание. А потом в какой-то момент ты понимаешь, что рядом с конкретным человеком у тебя почему-то уже не срабатывает тот же механизм, что со всеми остальными. Ты не собираешься обратно так быстро. Не хочешь. Не можешь. Или просто слишком устаёшь, чтобы делать это сразу. И тогда становится очень трудно притворяться, будто это ничего не меняет.

Я слушал молча.

— Рядом с другими людьми я всё ещё успеваю поправить выражение лица до того, как они решат задать лишний вопрос, — продолжила Химари. — Я знаю, где надо засмеяться, где отшутиться, где сделать вид, что просто задумалась. С тобой в последнее время у меня почему-то всё чаще нет такой срочности. И это, честно говоря, ужасно меня пугает.

Она наконец посмотрела на меня.

— Не потому что я думаю, будто ты сделаешь с этим что-то плохое. А потому что если я уже начала настолько привыкать к тому, что рядом с тобой можно не держать лицо, значит, ты стал для меня слишком важной точкой покоя. А это не та вещь, которую удобно осознавать посреди школьного фестиваля.

На последней фразе она почти усмехнулась, но без энергии.

Я некоторое время молчал, пытаясь подобрать нормальный ответ, который не будет звучать либо слишком сухо, либо слишком… не вовремя.

— Меня, если честно, тоже не особенно радует, насколько быстро всё это перестало быть для меня чужой проблемой, — сказал я наконец. — Потому что раньше всё было понятно. Ты — шумная девушка, вокруг которой всегда слишком много людей и движения. Я — человек, который старается не попадать в орбиту таких людей. Отличная схема. Логичная. Рабочая.

— И очень недолговечная, — сказала Химари.

— Как выяснилось.

Я сделал глоток кофе и продолжил:

— Но сейчас это уже не выглядит так, будто я просто случайно оказался рядом несколько раз подряд. Я уже не могу честно сказать, что мне всё равно, сколько ты на себя берёшь. Или что мне безразлично, как именно ты выглядишь, когда остаёшься без сил. И, наверное, хуже всего то, что это уже давно перестало казаться мне чем-то неправильным. Слишком естественно стало замечать тебя. Вот это мне не нравится сильнее всего.

Химари слушала внимательно, не перебивая.

— И всё равно ты рядом, — сказала она.

— Да.

— Почему?

Я посмотрел на бутылку в её руках.

Она всё ещё не открыла её. Просто держала.

— Потому что если я сейчас начну отступать только потому, что это стало слишком настоящим, это будет уже не осторожность. Это будет трусость.

Несколько секунд в воздухе ничего не было, кроме вечернего ветра и далёких голосов со спортплощадки.

Химари опустила голову и тихо, почти беззвучно засмеялась.

— Вот именно из-за таких вещей мне с тобой сложно.

— Уже слышал.

— Нет, я серьёзно. Ты очень раздражающий человек. Ты говоришь о важных вещах так, будто это просто очевидный вывод, который ты сделал по дороге между коробками и автоматом. А потом мне приходится сидеть с этим и думать, почему меня это задело сильнее, чем должно было.

— Это очень нечестная претензия.

— А я и не говорю, что честная.

Она наконец открыла чай и сделала маленький глоток.

— Я сейчас не могу нормально улыбнуться, — сказала она. — Так что тебе придётся потерпеть меня такой.

Я посмотрел на неё.

— Я уже давно говорю не про улыбку.

Химари на секунду замерла.

Потом опустила взгляд.

И именно в этой небольшой паузе, пожалуй, было больше всего того, что никакими удобными словами уже не прикроешь.

Она не стала отшучиваться. Не бросила в меня стандартный подкол. Не сделала вид, что не расслышала.

Просто сидела рядом, пила чай и позволяла тишине оставаться тишиной.

Через некоторое время её плечо едва заметно коснулось края скамейки ближе ко мне. Не специально. И не так, чтобы это вообще стоило отмечать в нормальной, здоровой жизни.

Но, к сожалению, моя жизнь уже слишком давно перестала быть нормальной и здоровой в вопросах, касающихся Химари.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она вдруг.

— Что?

— Мне сейчас, наверное, должно быть очень неловко.

— А тебе?

— Мне спокойно. И это подозрительно.

— Очень.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

На этот раз она всё-таки улыбнулась.

Очень слабо.

Не школьной улыбкой. Не той, которой можно осветить класс и легко пережить ещё один чужой вопрос. Просто коротким движением губ, от которого почему-то внутри стало хуже, чем от любого её обычного смеха.

Потому что это была улыбка, которая сейчас существовала только для меня.

И это уже было опасно.

Когда мы наконец поднялись со скамейки и пошли к выходу со школьного двора, небо уже почти потемнело. В окнах главного корпуса горели отдельные лампы, у ворот оставались только несколько учеников из клубов, а вся школа выглядела так, будто огромный шумный организм наконец решил ненадолго выдохнуть.

Химари шла чуть впереди.

Точнее, сначала шла чуть впереди. Потом как-то незаметно замедлилась, и мы выровнялись в один шаг.

— Спасибо, — сказала она.

— Сегодня это слово у тебя подозрительно часто появляется.

— Потому что ты сегодня подозрительно много делал правильных вещей.

— Звучит как ещё одно обвинение.

— Это и есть обвинение.

Я хмыкнул.

Мы почти дошли до ворот, когда сзади раздался мужской голос:

— Химари.

Она остановилась сразу.

Я тоже.

Не потому что мгновенно понял, кто это. Хотя, если честно, какой-то очень неприятный инстинкт сработал раньше мысли.

Мы обернулись.

У ворот школы стоял Кадзэяма.

Ровная осанка, аккуратная форма, спокойное лицо человека, который не собирается устраивать сцену и потому автоматически становится от этого ещё более неудобным.

Он сделал шаг ближе.

— Прости, что так внезапно, — сказал он. — Я вернулся только сегодня.

Химари молчала.

Не долго. Но заметно.

Кадзэяма перевёл взгляд на меня, кивнул вежливо, как человеку, чьё присутствие он зафиксировал, но не собирался делать из него отдельный вопрос, а потом снова посмотрел на неё.

— Насчёт того разговора, — сказал он спокойно. — У тебя будет время? Не обязательно сейчас. Но мне бы хотелось услышать ответ, когда ты сможешь.

На секунду весь вечер, который до этого был таким тихим и почти отдельным от остального мира, словно рассыпался под ногами.

Школа вернулась.

Не шумом.

Не слухами.

Не фестивалем.

Одним человеком.

И этого оказалось достаточно.

Химари медленно выдохнула.

— Я… — начала она и остановилась.

Потом всё-таки собралась и сказала уже ровнее:

— Да. Не сегодня. Но скоро.

Кадзэяма кивнул.

— Хорошо. Я подожду.

Он не спорил. Не давил. Не пытался быть эффектным. И именно из-за этого вся сцена стала только хуже.

Потому что в нём не было ничего, за что можно было бы уцепиться и сразу его возненавидеть.

Он просто был здесь.

Человек, которому Химари всё ещё должна была ответить.

Кадзэяма ещё раз коротко кивнул, пожелал доброго вечера и ушёл в сторону дороги.

Мы остались у ворот вдвоём.

Почти в том же положении, что и минуту назад.

И уже совсем не в том же состоянии.

Химари смотрела ему вслед всего секунду, потом опустила глаза.

Я не знал, что должен сказать.

И, пожалуй, впервые за всё это время дело было не в том, что слов не находилось из-за неловкости.

А в том, что любое слово сейчас было бы слишком громким.

— Ицуки, — сказала она тихо.

— Что?

— Вот теперь всё действительно стало сложнее.

Я смотрел на неё и понимал, что весь сегодняшний вечер только что получил вес, которого у него до этого не было. Не потому что он стал менее важным. А потому что рядом с ним внезапно появился человек из внешней реальности, которому всё это — тихие разговоры, тишина без улыбки, внутренние сдвиги — не было видно вообще.

Для него существовал только один вопрос.

И Химари всё ещё должна была дать на него ответ.

— Да, — сказал я наконец. — Похоже на то.

Она чуть кивнула.

Больше ничего не сказала.

И от этого стало только хуже.

Потому что именно в этот момент я впервые по-настоящему ясно понял одну вещь, которую до этого старательно не хотел называть.

Меня задело не возвращение Кадзэямы само по себе.

Меня задело то, что он пришёл за ответом именно сейчас.

После такого вечера.

После такой Химари.

После того, как она только что была рядом со мной без всей своей привычной школьной защиты.

И это уже было слишком далеко от равнодушия, чтобы продолжать врать себе дальше.

К вечеру школа переставала быть школой.

Это происходило не сразу. Не в один чёткий момент, когда кто-то объявлял: всё, уроки кончились, теперь здесь царит только фестивальное безумие. Скорее постепенно. Сначала в коридорах становилось больше коробок, чем людей. Потом столы начинали жить какой-то своей кочевой жизнью. Затем на стенах появлялись первые кривые плакаты, ленты, стрелки, списки, бумажки со словами “не трогать” и “срочно вернуть”, после чего пространство окончательно переставало напоминать место, где вообще-то должны решать уравнения и писать сочинения.

К последнему вечеру перед фестивалем эта трансформация доходила до логического абсурда.

Наш класс выглядел так, будто пережил два художественных кризиса, одну организационную катастрофу и коллективную попытку доказать, что скотч способен заменить систему образования.

На доске висел почти готовый план дежурств. Столы были сдвинуты к стенам. В углу стояли коробки со стендовыми материалами, поверх которых кто-то уже успел положить ножницы, маркеры, степлер и пачку печенья, превращая всё это в полноценный памятник школьной безысходности.

Мина сидела на полу у стены и с таким сосредоточенным лицом перекрашивала букву на плакате, будто проводила операцию на открытом сердце.

— Если ты сейчас скажешь, что этот оттенок зелёного “выглядит живее”, я уйду домой и никогда не вернусь, — сказал я, складывая последние листы в папку.

— Во-первых, он действительно выглядит живее, — не поднимая головы, ответила она. — Во-вторых, ты уже слишком глубоко внутри системы, чтобы тебя отпустили.

— Угроза звучит правдоподобно.

— Потому что это не угроза, а административная реальность, — заметил староста, перечитывая список дежурств так, будто пытался молитвой удержать его от распада.

Такахаси стоял у окна, сортируя бейджи по классам, и выглядел человеком, которого жизнь привела сюда через ряд очень плохих решений.

— Самое страшное в фестивалях, — сказал он, не отрываясь от стопки, — не шум. И даже не коллективный энтузиазм. Самое страшное — это момент, когда ты вдруг понимаешь, что уже начал выполнять работу молча.

— Это называется стадия принятия, — сказала Химари.

Она стояла у стола с рулоном ткани и пыталась одновременно отмерить нужную длину, удержать линейку и не дать Мине ещё раз “случайно” подрезать угол “ради художественного ощущения”.

— Нет, — отозвался Такахаси. — Это называется стадия необратимого поражения.

— Как драматично.

— Как точно.

Химари улыбнулась. Не ярко, не так, чтобы перетянуть на себя весь класс, как это бывало раньше, но достаточно, чтобы пространство вокруг неё всё равно чуть ожило.

И вот в этом была самая странная часть последних дней.

Она всё ещё оставалась Химари. Всё ещё двигалась быстрее многих, всё ещё говорила так, будто её энергии должно хватать минимум на троих, всё ещё умудрялась шутить, командовать, спорить и собирать вокруг себя движение одним своим присутствием.

Но теперь я слишком хорошо видел, сколько в этой лёгкости стало усилия.

И, что хуже, уже не мог делать вид, что это меня не касается.

— Ицуки, — сказала Химари, даже не поворачиваясь. — Если ты продолжишь смотреть на эту ткань так, будто она лично разрушила твою веру в человечество, она не станет ровнее.

— Я не на ткань смотрю.

— Это как раз и настораживает.

Мина подняла голову и подозрительно довольно улыбнулась.

— О, какая знакомая интонация.

— Мина, — сказала Химари.

— Я молчу.

— Нет. Ты именно начинаешь.

Староста отложил список и провёл ладонью по лицу.

— Ладно. Всё. На сегодня заканчиваем. Если кто-то ещё хоть раз попросит меня решить, какой шрифт “теплее”, я официально сниму с себя все полномочия и уйду в монастырь.

— Ты слишком слаб для управленца, — заметила Мина.

— Я хотя бы пытаюсь выжить честно.

Класс тихо засмеялся.

Шум был уже не утренний, не боевой — скорее вечерний, выдохшийся, немного счастливый от того, что работа почти закончена. Именно такие моменты и создавали опасную иллюзию, будто фестиваль — это весело. Не потому что это правда так, а потому что к концу тяжёлого дня усталость иногда по ошибке выглядит как близость.

Наверное, именно поэтому никто не спешил расходиться первым.

Но через несколько минут класс всё-таки начал пустеть. Кто-то ушёл в спортивное крыло, кто-то поволок домой остатки материалов, кто-то ускользнул раньше всех, делая вид, что у него “очень срочные семейные обстоятельства”, которые удивительным образом совпадали с каждым школьным мероприятием.

Когда в комнате стало заметно свободнее, я поймал себя на том, что слежу не за старостой, не за Миной и даже не за списками на доске.

За Химари.

Она стояла у окна и поправляла край плаката на стенде. Движения были обычными, ровными, но в них уже появлялась та осторожная экономия сил, которая выдаёт человека сильнее любой усталой гримасы.

Мина тоже это заметила.

Разумеется.

Она поднялась с пола, отряхнула юбку и, подхватив свою сумку, сказала слишком бодрым голосом:

— Ну всё. Я ухожу, пока не начала ночевать здесь вместе с плакатами.

— И это, — сказал Такахаси, закидывая на плечо рюкзак, — лучший выбор, который кто-либо сделал за сегодня.

Староста тоже наконец собрал бумаги в папку.

— Материалы и проверку стендов у входа на завтра утром возьмёте вы двое, — сказал он, глядя на меня и Химари. — Остальное уже добьём по ходу.

— “Вы двое” сегодня звучит как административное проклятие, — сказал я.

— Зато удобное, — заметила Мина.

— Удивительно, как часто это слово в последнее время используется против меня.

— Потому что ты очень полезный, когда страдаешь, — ответила она.

Химари тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Такахаси посмотрел на нас обоих и, уже у двери, произнёс тем самым тоном, который я начинал ненавидеть особенно сильно:

— Только не задерживайтесь слишком долго. Завтра вам ещё изображать живых людей.

— Исчезни, — сказал я.

— Уже.

Он ушёл первым. Следом за ним — староста. Мина задержалась в дверях на полсекунды дольше, чем следовало, посмотрела на меня, потом на Химари, потом снова на меня.

— Не делайте сегодня ничего слишком кинематографичного, — сказала она.

— Это звучит как угроза и благословение одновременно, — отозвался я.

— Именно.

И исчезла в коридоре.

Когда дверь закрылась, класс неожиданно стал слишком большим.

Мы с Химари остались вдвоём среди коробок, ткани, полуприклеенных объявлений и вечерней тишины, в которой любой мелкий звук звучал слишком отчётливо.

— У меня стойкое ощущение, — сказал я, складывая ножницы в коробку, — что нас только что сознательно бросили здесь.

— Не “ощущение”, — ответила Химари, снимая скотч со стола. — Это и был план.

— Очень приятно, когда друзья и знакомые так уважительно относятся к твоей частной жизни.

— У тебя есть частная жизнь?

— После тебя — уже нет.

Химари коротко улыбнулась.

— Бедняга.

Я поднял последнюю пачку бланков.

— Всё?

Она оглядела класс, остановила взгляд на стенде у окна и кивнула.

— Похоже, да.

Пауза после этого “да” получилась странной.

Обычно за такой фразой сразу следовало естественное продолжение: ну ладно, пока, увидимся завтра, не опоздай, не умри до утра. Что угодно, что ставит точку и возвращает разговор в безопасную область.

Но ни я, ни она ничего такого не сказали.

Химари подошла к окну и посмотрела во двор.

Там уже почти никого не осталось. На дорожке у ворот мелькали последние ученики, у спортзала кто-то катил тележку с реквизитом, а окна главного корпуса отражали тёмное небо.

— Не хочу пока домой, — сказала она тихо.

Это прозвучало не как каприз и не как драматическая реплика.

Просто как факт.

Я подошёл ближе и встал рядом, но не слишком.

— После такого дня это можно считать нормальной реакцией, — ответил я.

Химари покосилась на меня.

— Ты удивительно быстро согласился.

— Я сегодня устал спорить с очевидным.

— А если я скажу, что не хочу не просто домой, а вообще чтобы этот вечер так быстро заканчивался?

Я посмотрел на неё.

Это уже было опаснее.

Не потому что фраза звучала прямо. Как раз наоборот — в ней было слишком мало защиты, чтобы сделать вид, будто я не понял, о чём она.

— Тогда, — сказал я после короткой паузы, — давай не будем его так быстро заканчивать.

Химари моргнула.

А потом очень тихо выдохнула — почти как человек, который не ожидал, что ему настолько легко разрешат то, что он сам только что почти попросил.

— Это подозрительно хороший ответ, — сказала она.

— Не привыкай.

— Поздно.

Мы вышли из школы уже почти в сумерках.

Вечер был странно тёплым для времени перед фестивалем. Воздух уже не держал дневную суету, а только оставлял после неё лёгкий шум вдалеке: машины на большой дороге, смех у магазина, чей-то велосипед по тротуару.

Сначала мы шли молча.

Не потому что не знали, о чём говорить. Скорее потому, что сама ситуация была слишком новой и от этого требовала чуть больше тишины, чем обычно.

Не учсовет.

Не коробки.

Не поручение.

Не “ну раз уж всё равно по пути”.

Просто вечерняя прогулка.

И именно это, наверное, делало всё особенно сложным.

— Странное ощущение, — сказала Химари, первой нарушив молчание.

— Какое?

— Что мы сейчас идём без всякой уважительной причины.

— Я могу придумать тебе три административно приемлемых оправдания за минуту.

— Не надо. Я хочу хотя бы раз почувствовать себя человеком, который делает что-то без бумажного сопровождения.

— Очень смелая позиция.

— Стараюсь.

Она шла чуть впереди, потом на перекрёстке неожиданно вышла на бордюр вдоль тротуара и пошла по нему, раскинув руки чуть в стороны, будто ей вдруг стало скучно просто идти нормально.

Я посмотрел на неё.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что ты и так сегодня держишься на силе характера и сахаре.

— Какая недооценка моих физических возможностей.

— Какая трезвая оценка вероятности твоего внезапного падения.

Химари повернулась ко мне на ходу.

— Ицуки, ты ужасно драматизируешь обычные вещи.

— Ты говоришь это, балансируя на бордюре как человек, который явно переоценивает уровень собственной координации.

— Я великолепно —

Она не договорила.

Нога соскользнула.

Это произошло быстро и совершенно не красиво — не как в романтических сценах, где всё замедляется ровно настолько, чтобы герои успели эстетично посмотреть друг на друга. Просто мгновение назад Химари ещё шла и спорила, а в следующее её корпус уже резко ушёл в сторону.

Я среагировал раньше, чем успел подумать.

Рука сама потянулась вперёд.

Я схватил её за запястье и дёрнул обратно к себе.

Химари инстинктивно вцепилась второй рукой в мой рукав — не символично, не “изящно”, а крепко, почти резко, как хватаются в момент, когда тело уже поняло, что может упасть.

На секунду она почти врезалась в меня.

Слишком близко.

Слишком резко.

Слишком по-настоящему, чтобы это можно было свести к неловкой шутке сразу.

Мы замерли.

Я всё ещё держал её за руку.

Она всё ещё держалась за мой рукав.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом Химари медленно перевела взгляд на наши руки, потом на меня.

— …Ладно, — сказала она очень тихо. — Это было не так круто, как я планировала.

— Я же говорил.

— Да, спасибо, это именно та реплика, которой мне сейчас не хватало.

Но голос у неё уже не был прежним.

Слишком спокойный. Слишком близкий.

Я отпустил её не сразу.

Пожалуй, именно это и было самой плохой частью.

Не сам факт, что я её поймал.

А то, что в ту короткую паузу между рефлексом и осознанием отпустить её не стало первой мыслью.

Химари тоже отпустила мой рукав не мгновенно.

И, кажется, заметила это не хуже меня.

Она аккуратно шагнула обратно на асфальт, но не отошла далеко.

— Спасибо, — сказала она.

На этот раз без привычной игры.

Я кивнул.

— Пожалуйста.

Химари провела пальцами по собственному запястью, будто только сейчас окончательно поняла, что произошло.

Потом усмехнулась, но очень слабо:

— Я даже не подумала. Просто схватилась за тебя.

Эта фраза зависла в воздухе чуть дольше, чем должна была.

Потому что она говорила не только о равновесии.

Я это понял сразу.

И, кажется, она тоже.

— Ну, — сказал я, потому что молчание уже становилось слишком заметным, — в таких ситуациях обычно хватаются не за абстрактные идеи.

— Очень утешающее замечание.

— Я стараюсь быть полезным.

— Это у тебя опасно хорошо получается в последние дни.

Она посмотрела на меня ещё секунду, потом пошла дальше уже по нормальной части тротуара.

Я двинулся рядом.

Ритм шагов почему-то изменился — будто между тем моментом и этой дорогой пролегло что-то большее, чем просто случайная потеря равновесия.

Химари больше не лезла на бордюры.

И не шутила сразу.

Это было заметнее всего.

— Ты ведь понимаешь, что теперь я не смогу нормально забыть эту сцену? — сказала она через некоторое время.

— Потому что было стыдно?

— Потому что было слишком… настоящее.

Я покосился на неё.

Она смотрела вперёд, не на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ненавижу такие моменты.

— Почему?

Химари ненадолго поджала губы, словно решая, стоит ли вообще продолжать.

Потом всё-таки сказала:

— Потому что в них слишком мало времени на подготовку. Всё происходит раньше, чем ты успеваешь выбрать правильную реакцию. И потом уже поздно делать вид, что ты держишь ситуацию в руках.

Она сунула руки в карманы юбки и продолжила тише:

— Если бы я просто споткнулась и сама удержалась, я бы через секунду уже начала смеяться. Если бы это увидел кто-то из класса, я бы точно отшутилась. Если бы это была обычная неловкость, я бы уже сейчас сделала из этого цирк. А сейчас у меня даже нет желания притворяться, будто это было “ничего особенного”.

Я слушал молча.

— И это пугает, — сказала Химари. — Потому что я ведь правда не подумала. Просто вцепилась в тебя так, будто это самая естественная вещь в мире.

Теперь уже я отвёл взгляд.

Не потому что хотел спрятаться.

Просто слишком хорошо понял её мысль.

И слишком не хотел разбираться, почему внутри от этой мысли стало тяжелее.

— Это была нормальная реакция, — сказал я.

— Да. Но именно это и плохо.

— Почему “плохо”?

Химари на секунду усмехнулась.

— Потому что нормальные реакции обычно говорят о человеке больше, чем его красивые слова. А я пока не уверена, что мне нравится то, что моя сейчас сказала обо мне.

Мы дошли до маленького магазина на углу, мимо которого уже проходили раньше. У входа горела тёплая вывеска, внутри звенела дверь и кто-то у кассы спорил о сдаче.

Химари остановилась.

— Мне нужен сахар, — сказала она.

— Тебе нужен здравый смысл.

— Это у нас сейчас не в наличии.

Мы зашли внутрь.

Через пару минут вышли обратно с мороженым для неё и кофе для меня — кажется, это уже окончательно становилось устойчивой структурой наших вечерних перемирий.

Мы прошли ещё немного и сели на невысокое ограждение у пустой парковки возле парка. Вечер уже почти ушёл в ночь, и вокруг оставалось то редкое городское спокойствие, которое бывает только между школьной усталостью и домашней тишиной.

Химари откусила кусочек мороженого и пару секунд молчала.

Потом сказала:

— С тобой рядом всё стало слишком настоящим.

Она произнесла это без подготовки. Без защиты. И поэтому у меня не было даже секунды, чтобы заранее подобрать безопасный ответ.

— Это жалоба? — спросил я.

— Пока не решила.

— Очень удобно.

— А что мне ещё делать? — Она тихо рассмеялась и тут же стала серьёзнее. — Ицуки, ты правда давно уже не выглядишь как человек, который просто случайно оказался рядом. И самое неприятное даже не в этом. Самое неприятное — что я тоже уже давно перестала воспринимать тебя как случайность.

Я медленно выдохнул.

Химари смотрела вперёд, на почти пустую улицу.

— Раньше всё было проще, — продолжила она. — Ты был тихим, мрачным, вечно раздражённым парнем, которого удобно таскать за собой и бесить. Потом оказался человеком, рядом с которым можно не собирать лицо обратно каждую секунду. Потом — человеком, который замечает слишком много. Потом — человеком, который помнит мои слова лучше, чем я сама. А теперь ты ещё и ловишь меня так, что после этого мне трудно делать вид, будто это просто школьная неловкость.

Я не ответил сразу.

Потому что это уже было слишком близко к тому, что нельзя будет развидеть после проговаривания.

— Ты могла бы сейчас сказать, что это всё влияние фестивальной усталости, — сказал я.

— Могла бы.

— И?

Она повернулась ко мне.

— Но это было бы враньё.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Не долго.

Но достаточно.

Всё, что до этого можно было объяснить совместной работой, слухами, учсоветом, усталостью, школьной суетой, сейчас вдруг стояло между нами уже без этих оправданий.

Просто как оно есть.

— Завтра фестиваль, — сказала Химари тихо.

— Да.

— Завтра будет шумно, людно, все будут бегать, орать, что-то ломать, что-то забывать и делать вид, что это праздник.

— Очень вдохновляющая картина.

— Зато честная.

Она опустила взгляд на мороженое, которое уже начало подтаивать.

— И, наверное, завтра мне придётся ответить Кадзэяме.

Вот теперь вечер окончательно перестал быть безопасным.

Я почувствовал это сразу.

Не внешне. Не театрально.

Просто как внутренний укол, который нельзя было больше прятать под нормальными словами.

Химари смотрела не на меня.

— Я не хочу сейчас обсуждать его часами, — сказала она. — Правда не хочу. Я и так слишком долго всё откладывала. Но после сегодняшнего вечера мне, кажется, стало ещё труднее притворяться, будто этот ответ вообще можно дать отдельно от всего остального.

Я слушал молча.

Потому что это было уже не про Кадзэяму. Вернее, не только про него.

Это было про то, что сегодняшняя ночь поставила между нами то, чего раньше ещё можно было не называть.

— Скажи что-нибудь, — попросила Химари.

— Это нечестная просьба.

— Знаю.

Я провёл ладонью по банке кофе.

Потом всё-таки сказал:

— Я не хочу быть для тебя просто “остальным”.

Химари подняла на меня взгляд.

Больше я ничего не добавил.

Потому что всё остальное было бы либо хуже, либо трусливее.

Она некоторое время смотрела на меня, а потом очень медленно кивнула.

Не как человек, который услышал красивую фразу.

А как человек, который услышал именно то, что было нужно.

— Да, — сказала она тихо. — Вот поэтому всё и так сложно.

Когда мы дошли до развилки, где нужно было расходиться, ночь уже окончательно опустилась на улицы.

Фонари светили мягко, окна домов горели жёлтым, где-то вдалеке проехал автобус, и весь город казался чуть тише, чем был на самом деле.

Химари остановилась и поправила ремешок сумки.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Это звучит слишком как завершение чего-то подозрительно важного.

— А разве нет?

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Не так, как улыбалась классу. Не так, как улыбалась, когда прикрывалась лёгкостью. И даже не так, как раньше улыбалась мне в моменты, когда пыталась перевести всё в шутку.

Это была маленькая, тихая, почти уязвимая улыбка человека, который уже сам понимает, что назад в безопасную версию происходящего дороги почти не осталось.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала Химари.

— Да.

— И после него, наверное, всё станет ещё хуже.

— Очень обнадёживает.

Она усмехнулась.

— Я не про плохое “хуже”.

— Тогда это ещё опаснее.

Химари шагнула назад, готовясь уйти в свою сторону, но перед этим вдруг сказала:

— Ицуки.

— Что?

Она задержала взгляд на мне дольше, чем обычно.

— Сегодня я не хочу делать вид, что ты для меня просто случайность.

После этого она ушла.

А я остался стоять на перекрёстке с пустой банкой кофе в руке и с очень простой, очень неприятной мыслью в голове.

Похоже, завтрашний фестиваль действительно всё изменит.

И не только потому, что школе всегда хватает поводов сойти с ума.

А потому, что после сегодняшнего вечера у Химари уже почти не осталось причин отвечать Кадзэяме так, будто между нами ничего не произошло.

♡

Меня разбудил не будильник.

Меня разбудил мир, который с самого утра уже решил, что сегодня я не имею права на нормальное существование.

Сначала в дверь позвонили один раз.

Я не отреагировал.

Потом ещё раз.

Тоже мимо.

Потом кто-то начал стучать с таким упрямством, будто за дверью стоял не человек, а официально уполномоченный представитель школьного фестиваля, приехавший взыскать с меня долг за все годы уклонения от коллективного энтузиазма.

Я приоткрыл один глаз и уставился в потолок.

Стук продолжился.

— Это уже нарушение прав человека, — пробормотал я в подушку.

Телефон на тумбочке показывал время, которое в обычной, цивилизованной жизни не должно было ассоциироваться ни с чем, кроме сна. Но сегодня обычная, цивилизованная жизнь, видимо, взяла выходной.

Стук в дверь стал ещё настойчивее.

— Иду я, — сказал я хрипло, прекрасно понимая, что за дверью этого не услышат.

Когда я, в максимально недовольном состоянии живого организма, всё-таки добрался до входа и открыл дверь, на пороге стоял Такахаси.

С пакетом из магазина в одной руке и с тем самым лицом человека, который пришёл не потому, что хочет тебя видеть, а потому, что реальность вынудила его стать частью твоего утра.

— Ты выглядишь так, будто фестиваль уже победил, — сказал он вместо приветствия.

— А ты выглядишь как его апостол.

— Сильное оскорбление для человека, который принёс тебе кофе.

Я сразу посмотрел на пакет.

— Показывай.

— Какая меркантильная дружба.

— Ты пришёл ко мне домой в час, когда солнце ещё не заслужило право быть увиденным. Не строй из себя жертву.

Такахаси протянул мне банку кофе и пакет с сэндвичем.

— Вообще-то я пришёл спасти тебя от ещё более страшной судьбы.

— Какой?

— От Мины.

Это прозвучало достаточно убедительно, чтобы я окончательно проснулся.

— Что она сделала?

— Пока ничего. Но она уже в пути.

Я уставился на него.

— Что значит “в пути”?

— То и значит. Староста с утра рассылает сообщения как человек, которому дали власть и сразу отобрали надежду. Мина решила, что раз все и так идут раньше, она заодно зайдёт и за тобой. Я, как более ответственный и морально устойчивый человек, пришёл первым, чтобы подготовить тебя к удару.

— У тебя очень странное представление о благородстве.

— Зато рабочее.

Я сделал глоток кофе прямо на пороге и почувствовал, как человечность медленно возвращается в организм.

— Заходи, — сказал я.

— Уже.

Такахаси снял обувь и вошёл так, будто приходить ко мне домой с утра пораньше — это стабильная часть его жизненного расписания. Что, если подумать, было пугающе близко к правде.

— Ты ещё даже не собран? — спросил он, оглядев меня.

— Я открыл дверь. Для фестивального дня это уже почти подвиг.

— Нет. Это минимальный уровень жизнеспособности.

— Удивительно мотивирующая поддержка.

Такахаси прошёл в комнату и сел у стола с видом человека, который собирается наблюдать за чужими страданиями как за документальным фильмом.

— У тебя десять минут, — сказал он.

— У меня столько времени, сколько мне нужно.

— Нет. У тебя десять минут до Мины.

— Это хуже, чем я думал.

— Я же говорил.

Я поставил банку на стол и уже собирался уйти переодеваться, когда в дверь снова позвонили.

Мы с Такахаси одновременно посмотрели в сторону прихожей.

Он кивнул с очень мрачным удовлетворением.

— А вот и вторая волна бедствия.

— Я тебя ненавижу.

— Это не меня ты сейчас должен ненавидеть.

Когда я открыл дверь второй раз, на пороге действительно стояла Мина.

И, что хуже всего, выглядела так, будто это утро принадлежит лично ей.

На ней уже была школьная форма, на плече сумка, в руках бумажный пакет, а на лице — то самое бодрое выражение человека, который проснулся раньше всех не потому, что обязан, а потому, что ему реально интересно, что сегодня будет.

— Доброе утро, Ицуки-кун, — сказала она с подозрительно солнечной интонацией. — О, ты уже живой. Какое счастье.

— Очень громкое заявление для времени, в которое люди ещё не должны существовать.

— Сегодня фестиваль, — ответила Мина. — Сегодня все должны существовать активнее обычного.

— Это худшая рекламная кампания, которую я слышал.

Она заглянула внутрь через моё плечо и увидела Такахаси.

— О, ты уже здесь.

— Как видишь, — сказал он. — Я прибыл как группа предварительного спасения.

— Какой ты скромный.

Мина без приглашения вошла в квартиру и сразу поставила пакет на стол.

— Я принесла онигири. Потому что если мы оставим тебя без еды, ты к обеду станешь не мрачным, а ядовитым.

— Спасибо за веру в мой характер.

— Это не вера. Это эмпирика.

Я закрыл дверь и медленно посмотрел на них обоих.

— Объясните мне одну вещь. Почему вы ведёте себя так, будто сегодня военная операция, а не школьный фестиваль?

Мина и Такахаси переглянулись.

Потом Мина ответила:

— Потому что для класса, который решил открыть кафе, школьный фестиваль и есть военная операция. Только с более милыми плакатами и большим количеством сахара.

— И меньшей вероятностью международного осуждения, — добавил Такахаси.

— Пока, — уточнил я.

Мина довольно улыбнулась.

— Вот. Ты уже в ритме дня.

Я тяжело выдохнул и потёр переносицу.

— Дайте мне хотя бы собраться до того, как вы окончательно превратите моё утро в коллективный проект.

— Иди, — сказала Мина. — Мы пока морально оценим твоё жилище.

— Только попробуйте.

— Уже пробуем, — отозвался Такахаси.

Через двенадцать минут, которые Мина объявила “позором организационного уровня”, а Такахаси — “ожидаемо плохим, но терпимым результатом”, мы уже шли в школу.

Утро было на удивление ясным.

То есть не праздничным в каком-то киношном смысле, где небо обязательно сияет так, будто само знает о кульминации арки. Нет. Просто ясным, прохладным и странно тихим для дня, который внутри школы уже наверняка начинал трещать по швам.

Мина шла чуть впереди, как человек, которому принципиально невозможно держаться в общем ритме, если можно задавать свой. Такахаси — рядом со мной, с банкой кофе в руке и с тем выражением лица, с каким люди обычно идут либо на казнь, либо на скучное, но неизбежное собрание. В его случае разница между этими двумя вариантами, кажется, вообще не была особенно принципиальной.

— Итак, — сказала Мина, обернувшись на ходу. — Готов?

— К чему именно?

— К лучшему дню в школьной жизни.

— Очень смелая ложь.

— К самому шумному дню в школьной жизни, — исправилась она. — Так реалистичнее?

— Намного.

Мина довольно кивнула.

— Вот видишь. Мы уже нашли общий язык.

— Нет. Ты просто научилась точнее формулировать угрозы.

Такахаси сделал глоток кофе и спокойно заметил:

— Это, кстати, очень полезный навык для работы с людьми.

— Спасибо, — сказала Мина.

— Это не был комплимент.

— Я уже забрала.

Я посмотрел вперёд на дорогу и почему-то почти против воли подумал о Химари.

Наверное, потому что такие дни всегда были её территорией. Не в смысле официальной власти — у неё не было ни должности уровня директора фестиваля, ни какого-то абсурдного права распоряжаться всеми вокруг. Но был другой тип контроля. Тот, который возникает у людей, чьё присутствие автоматически ускоряет пространство.

Если где-то было шумно, Химари делала это шумнее.

Если где-то начинался хаос, она каким-то образом становилась его центром и одновременно единственной силой, которая мешала ему окончательно развалиться.

Если в классе происходило что-то живое, в какой-то момент неизбежно оказывалось, что она уже внутри этого по локоть и по голос.

Наверное, именно поэтому фестиваль и казался мне таким опасным.

Потому что в такие дни Химари всегда была максимально похожа на себя.

И одновременно — максимально далека от той версии, которую видел только я.

— Ты опять ушёл в мысли, — сказала Мина.

Я моргнул.

— Это обвинение?

— Это наблюдение. Очень подозрительное наблюдение. Потому что у тебя лицо человека, который сейчас думает либо о фестивале, либо о Химари.

Такахаси даже не повернул головы.

— Не ставь настолько лёгкие вопросы, если не хочешь разрушить человеку всё утро.

— Я не разрушаю. Я уточняю.

Я тяжело посмотрел на них обоих.

— Удивительно, как быстро вы вдвоём эволюционировали в коллективную проблему.

— Это потому что фестиваль сближает, — сказала Мина.

— Это потому что рядом с тобой всё ухудшается быстрее, — ответил я.

— Как грубо.

Такахаси наконец посмотрел на меня.

— Вообще-то Мина права в одном. Ты сегодня с утра слишком заметно смотришь в сторону мыслей, связанных с Химари.

— Я на тебя очень надеюсь, что ты сейчас сам поймёшь, насколько ужасно это прозвучало.

— Я понял ещё до того, как закончил.

— И всё равно сказал.

— Потому что правда.

Мина прищурилась.

— О-о.

— Не начинай, — сказал я сразу.

— А я даже ещё ничего не сказала.

— Именно в этом и проблема.

Мина засмеялась.

— Ладно, ладно. Не буду. Пока.

Это “пока” прозвучало как обещание будущей катастрофы.

Мы уже подходили к школе, и издалека стало видно, что сегодняшний день действительно не собирается быть нормальным. У ворот стояли ученики с ленточками, кто-то развешивал указатели, от главного корпуса к спортивному залу двигались люди с коробками, у входа в старый корпус мелькал кто-то из учсовета с планшетом, а где-то внутри всего этого уже звучала музыка из динамиков.

Фестиваль официально начался.

И, как всегда, начался он не с торжественной речи, а с плохо организованного движения в восьми направлениях сразу.

Мина остановилась у ворот, упёрла руки в бока и вдохнула так, будто перед ней открывался не школьный двор, а поле великой исторической битвы.

— Вот, — сказала она торжественно. — Сцена массового культурного саморазрушения.

— А ты очень любишь это место, — заметил Такахаси.

— Конечно. Здесь люди становятся интереснее.

— Или хуже.

— Или честнее, — ответила она.

Я уже собирался сказать, что эти три вещи в школьной среде часто означают одно и то же, когда заметил знакомую фигуру у входа.

Химари.

Она стояла чуть в стороне от основной суеты, но при этом каким-то необъяснимым образом всё равно находилась в её центре. Одной рукой держала стопку листов, другой указывала куда-то двум девочкам из соседнего класса, одновременно отвечая старосте и, кажется, успевая ещё шутить с кем-то из учсовета.

Вокруг неё уже всё двигалось быстрее обычного.

И именно в этот момент я снова слишком ясно понял, почему её называли шумной девушкой в классе.

Не потому что она просто говорила громко.

А потому что рядом с ней всё вокруг начинало жить в более высоком темпе, чем могло бы без неё.

— О, — сказала Мина, проследив за моим взглядом. — А вот и наш центр тяжести.

Такахаси тихо хмыкнул.

— Нет. Центр тяжести тянет вниз. Это скорее локальный источник турбулентности.

— Как красиво, — сказала Мина. — Почти поэтично.

Я ничего не сказал.

Потому что в этот момент Химари обернулась.

И почти сразу увидела нас.

А потом — меня.

И, несмотря на весь шум вокруг, несмотря на фестиваль, списки, коробки, обязанности и людей, которые явно уже требовали от неё сто разных вещей одновременно, на её лице появилось то короткое, едва уловимое выражение, которое в последнее время всё чаще возникало только в адрес меня одного.

Не школьная улыбка.

Не для всех.

Чуть тише.

Чуть теплее.

И этого оказалось достаточно, чтобы я уже в первую минуту фестиваля понял одну простую вещь:

сегодня действительно будет долгий день.

— Ицуки! — крикнула Химари, как только мы подошли ближе. — Отлично. Ты вовремя.

— Я даже не сомневался, что моё существование здесь кто-то немедленно превратит в рабочую необходимость.

— Не ной, — сказала она, но в голосе у неё уже слышалось то странное, знакомое смешение: внешняя бодрость для всех и что-то тише, направленное только на меня. — У нас маленькая катастрофа.

— “Маленькая катастрофа” в твоей системе координат — это диапазон от “кончился скотч” до “рухнуло кафе”.

— Сегодня, к счастью, ближе к скотчу. Нам нужен человек, который умеет считать сдачу, не терять голову и одновременно не убить гостей взглядом.

Мина подняла руку.

— Я сразу говорю, это не я.

— Никто и не думал, — ответила Химари.

Такахаси посмотрел на меня.

— Поздравляю. Ты опять получил должность через клевету на чужой характер.

— Я ничего ещё не принял.

— Принял, — сказал староста, возникая рядом так внезапно, будто весь фестивальный день он существовал в режиме административного призрака. — Ицуки, на тебя касса, журнал заказов и подмена, если кто-то из зала выпадет. Химари — зал, координация, связь с учсоветом. Мина — подача и оформление. Такахаси — склад, вода, вынос мусора и всё, что можно делать молча.

— То есть самое унизительное, — заметил Такахаси.

— То есть самое ответственное, — сказал староста.

— Это ещё более унизительно.

Я перевёл взгляд на кафе — вернее, на класс, который теперь делал вид, будто он кафе.

И, надо признать, вид у него был на удивление приличный.

По стенам шли тёплые бумажные гирлянды и аккуратные деревянные таблички с меню. У окна стояли два маленьких столика с вазочками, в которых торчали искусственные веточки и сложенные из бумаги цветы. На доске мелом было выведено название кафе — с таким количеством декоративных завитков, что мне сразу стало ясно: Мина всё-таки победила в битве за “хаотичную эстетику”, просто не до конца.

Запах свежей выпечки, кофе из термосов и сладкого сиропа уже смешался с обычным школьным воздухом. В коридоре шумели ученики, кто-то смеялся у соседнего класса, откуда-то доносились объявления по громкой связи, а мимо дверей нашего кафе каждые несколько секунд проходили новые люди.

Всё было слишком живым.

И именно поэтому — слишком опасным.

— Не стой так, будто оцениваешь место будущего преступления, — сказала Химари, подталкивая меня к входу. — Нам ещё открываться.

— Я просто заранее морально готовлюсь к провалу системы.

— Какой ты всё-таки вдохновляющий человек.

— Зато честный.

Мина уже нырнула внутрь и через секунду высунулась обратно с блокнотом в руке.

— У меня вопрос организационного значения.

— Нет, — сказал староста.

— Но ты даже не услышал вопрос.

— Мне хватило твоего лица.

— Жестоко. Ладно, тогда спрошу у Ицуки-куна. Скажи, если кто-то попросит чай без сахара, но потом сам добавит туда сироп, мы считаем это моральным преступлением или просто подростковой слабостью?

— Я считаю это твоей попыткой не работать.

— Какой ты проницательный.

— Какой ты очевидный.

Химари коротко рассмеялась и, на секунду наклонившись к моему столу с кассой, тихо сказала:

— Не умирай слишком быстро, ладно?

— Это звучит как ужасное пожелание удачи.

— Но искреннее.

И, не дожидаясь ответа, тут же развернулась к двери, потому что первые гости уже начали заглядывать внутрь.

Открытие кафе произошло не торжественно, а как и всё в школе — слегка хаотично и через чью-то слишком громкую фразу.

— Мы открылись! — объявила Мина таким голосом, будто сейчас не классное кафе начинало работу, а минимум новое государство.

— Не ори у входа, — сказал староста. — Ты пугаешь посетителей.

— Неправда. Я создаю атмосферу.

— Ты создаёшь шум.

— Атмосфера и есть правильно организованный шум, — ответила она с такой уверенностью, что пара гостей у двери действительно зашла внутрь, будто её фраза сработала как реклама.

Я уже сидел за маленьким столом у входа, который выполнял роль кассы, учёта заказов и психологической точки опоры для всего этого мероприятия. Передо мной лежали меню, блокнот, кассовая коробка, мелкие купюры и та разновидность ответственности, которая обычно падает на людей только потому, что у них “спокойное лицо”.

Первый час прошёл так быстро, что я успел запомнить его только кусками.

Девочки из соседнего класса, которые долго выбирали между вафлями и парфе, как будто решали судьбу семьи.

Мальчик из первого года, который заказал кофе, потом вспомнил, что не пьёт кофе, и в результате испугался самого себя сильнее, чем нас.

Мина, которая за пять минут умудрилась трижды поссориться из-за порядка подачи и один раз завоевать искреннюю любовь группы младшеклассниц просто потому, что назвала их “госпожами клиентками”.

Такахаси, который двигался по залу с таким видом, будто с детства готовился к карьере в отделе тихого устранения проблем и теперь наконец нашёл применение своему таланту. Он молча доносил воду, менял подносы, выносил мусор, спасал ситуацию там, где кто-то забывал ложки или путал заказ, и при этом умудрялся выглядеть максимально незаинтересованным.

Староста, который уже к половине десятого начал говорить голосом человека, чья нервная система перешла в режим ручного управления.

И Химари.

Разумеется, Химари.

Она была везде.

У двери — встречала новых гостей.

У столиков — смеялась, объясняла меню, извинялась за задержки так, будто даже задержки в её исполнении были частью очарования.

У стола с напитками — ловила сбои, пока они ещё были маленькими.

У меня — появлялась каждые несколько минут, чтобы забрать новую стопку меню, уточнить сдачу, сообщить, что “если ещё один человек спросит, где туалет, я начну брать с них навигационный сбор”.

И всё это — почти без пауз.

Иногда мне казалось, что в обычной школьной реальности Химари была заметной. Но на фестивале это ощущение только усиливалось. В такие дни она становилась не просто шумной — она становилась естественной. Как будто вся эта толпа, беготня, дурацкие меню, случайные гости и вечная суета существовали именно для того, чтобы у неё был подходящий фон.

— Не смотри так, — сказала она, поймав мой взгляд в короткую секунду между заказами.

— Как?

— Будто сейчас анализируешь меня как природное явление.

— Это сильное преувеличение.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который уже придумал мне диагноз?

— Потому что ты с утра работаешь как незаконный источник энергии.

— Какая грубая формулировка.

— Но точная.

Химари чуть наклонилась ближе к кассе, чтобы не перекрикивать шум.

— У тебя, кстати, очень забавно получается быть частью праздника.

— Это клевета.

— Нет. Ты даже не сбежал.

— У меня доступ к деньгам. Это большая ответственность.

— И трагедия.

— Именно.

Она ещё секунду смотрела на меня, потом улыбнулась — той тихой, почти невидимой улыбкой, которую в классе и на улице я начал замечать всё чаще, а сейчас, посреди общего шума, она казалась почти незаконной.

Потом Химари выпрямилась, развернулась к залу и уже совсем другой интонацией сказала:

— Мина! Не ставь сладкое рядом с чаем без ярлыков, мы потом утонем в недоразумениях!

— Я не тону, я импровизирую! — донеслось из глубины класса.

— Это разные вещи!

— Для слабых — да!

Такахаси, проходя мимо меня с пустым подносом, негромко сказал:

— Поразительно, как быстро человек с хорошим слухом начинает сожалеть о самой идее школьной культуры.

— Ты звучишь так, будто сам ещё не достиг внутреннего дна.

— Я его давно прошёл, — ответил он. — Сейчас просто изучаю географию.

К середине первой половины дня кафе вошло в тот опасный рабочий ритм, когда всё вроде бы уже держится, но любая мелочь всё ещё может обрушить половину конструкции.

Именно в такие моменты становится видно, кто в классе действительно работает, а кто просто создаёт визуальный эффект участия.

Мина, к моему большому удивлению, работала по-настоящему. Да, она умудрялась говорить в три раза больше, чем требовалось для любой конкретной задачи, да, иногда украшала то, что не нуждалось в украшении, и да, один раз чуть не устроила катастрофу, решив “быстро улучшить” карточки с заказами без консультации с реальностью. Но при этом она успевала носить подносы, улыбаться людям так, будто родилась для этой сцены, и ловить чужие провалы раньше, чем они успевали вырасти во что-то серьёзное.

Такахаси, как и ожидалось, был раздражающе эффективен. Он появлялся ровно там, где был нужен, и исчезал до того, как кто-то успевал его поблагодарить.

Староста держался на чистой ярости и распорядках.

А я, к своему огромному недовольству, уже перестал чувствовать себя человеком, которого втянули против воли. Всё происходящее стало слишком понятным. Заказы шли в одной логике, деньги — в другой, люди ломались в третьей, а я просто держал всё это вместе настолько долго, насколько хватало кассы, блокнота и остатков терпения.

Самым неприятным было то, что Химари всё это видела.

— Ицуки, — сказала она, появившись у стола с двумя пустыми стаканами в руках. — Ты уже минут сорок как перестал выглядеть несчастным.

— Это ложь.

— Это диагноз.

— И очень плохой.

— Наоборот. Ты подозрительно хорошо справляешься.

Я покосился на неё.

— Ты говоришь это так, будто сама не ожидала.

— Потому что не ожидала.

Она опёрлась ладонью о край стола и чуть наклонилась ко мне.

— Серьёзно. Ты сейчас двигаешься как человек, который уже давно тут работает.

— Это оскорбление.

— Это восхищённое оскорбление.

— Ещё хуже.

Химари тихо засмеялась.

И в этот момент я заметил то, что волновало меня больше всего с самого утра: под её энергией уже снова проступала усталость.

Не драматично.

Не явно.

Но достаточно, чтобы человек, который в последние дни слишком часто следил за ней внимательнее, чем хотел бы, понял — Химари опять разогналась до состояния, где сил уже меньше, чем движения.

— Ты ела? — спросил я.

Она моргнула.

— Какой неожиданно родительский вопрос.

— Это не ответ.

— Это попытка уйти от ответа.

— Значит, не ела.

— У меня не было времени.

— У тебя было три часа.

— Они были заняты фестивалем.

Я открыл нижний ящик стола, где кто-то из класса оставил запас еды, и протянул ей упакованный сэндвич.

— Съешь.

Химари уставилась на него так, будто я только что предъявил ей ультиматум на государственном уровне.

— Сейчас?

— Нет, через месяц. Конечно сейчас.

— Ты умеешь быть пугающе прямолинейным, когда хочешь.

— Это потому что ты умеешь пугающе игнорировать очевидные вещи.

Она несколько секунд смотрела на сэндвич, потом всё-таки взяла его.

— Спасибо.

— Не делай из этого события.

— Уже поздно.

Она ушла обратно в зал, разворачивая упаковку на ходу, а Такахаси, как будто материализовавшийся из воздуха именно в такие моменты, поставил у кассы пустую коробку для стаканов и сказал:

— Ты сейчас выглядел как человек, который уже не сможет убедительно отрицать, что считает её своей проблемой.

— Замолчи.

— Это не критика. Это научная фиксация процесса.

— Я начинаю думать, что тебе в детстве не хватало нормальных развлечений.

— А тебе сейчас не хватает внутренней честности, — ответил он и ушёл, не дожидаясь, пока я найду, чем в него бросить.

К сожалению, в этот раз он тоже был прав.

К одиннадцати кафе уже жило собственной жизнью.

Очередь то росла, то спадала. В зал заходили ученики из других классов, учителя, родители, младшие школьники, которые вели себя так, будто фестиваль создан исключительно для того, чтобы они могли сахарно разрушить чью-то нервную систему. По громкой связи периодически объявляли выступления клубов, и каждый раз после очередного объявления половина школы на несколько минут меняла направление движения, будто у всех одновременно переключали внутреннюю навигацию.

И всё это время Химари оставалась в ритме.

Я даже не сразу понял, в чём именно её сила в такие дни.

Не в громкости.

Не в улыбке.

И даже не в том, что она всех знала и со всеми умела говорить.

Химари каким-то образом не позволяла энергии в помещении стать мёртвой. Там, где без неё хаос был бы просто хаосом, с ней он становился чем-то похожим на движение вперёд.

И это было невыносимо по двум причинам.

Во-первых, я слишком хорошо видел, сколько это от неё требует.

Во-вторых, я слишком хорошо понимал, почему людям рядом с ней так трудно не втягиваться.

— Ицуки-кун! — окликнула меня Мина, подойдя к кассе с блокнотом. — Важный вопрос.

— Я начинаю бояться этих слов.

— Если одна ученица из первого года уже третий раз за утро приходит “просто за вафлей”, но каждый раз смотрит на Такахаси так, будто проходит эмоциональный экзамен, мы считаем это проблемой кухни или проблемой будущего общества?

— Мина, — сказал Такахаси откуда-то из-за её спины, — ты удивительно близка к тому, чтобы умереть от собственной любознательности.

— Но ведь интересно же.

— Нет, — сказал я. — Это твоя болезнь, не обобщай.

Химари, проходившая мимо с подносом, услышала последние слова и улыбнулась:

— Не слушай их, Мина. Любопытство — важная часть культурного фестиваля.

— Спасибо, Химари. Хоть кто-то в этом классе понимает высокие импульсы души.

— Нет, — сказал Такахаси. — Она просто хочет, чтобы твоя энергия разрушала не только её утро.

Мина театрально вздохнула и ушла, прихватив с собой чужой блокнот и моё остаточное чувство спокойствия.

Химари поставила поднос у кухни и на секунду задержалась рядом со мной.

— Через десять минут у нас окно, — сказала она тихо. — Если староста не придумает ещё один повод всех возненавидеть, можно будет сбежать посмотреть другие классы.

Я поднял взгляд.

— Это приглашение?

— Это рабочее предложение с подозрительно личным подтекстом.

— Очень опасная формулировка.

— Но ты же всё равно согласишься.

Я хотел автоматически ответить что-нибудь вроде “самоуверенность тебе вредна”, но вместо этого сказал:

— Да.

Химари моргнула.

И, кажется, на долю секунды этот ответ удивил её сильнее, чем должен был.

А потом она кивнула.

— Ладно, — сказала она.

И ушла дальше в шум, оставив меня на кассе с очень неприятным ощущением, что даже посреди толпы и фестивального хаоса у нас каким-то образом снова образовалось своё пространство на двоих.

Окно в работе у нас образовалось не благодаря милости судьбы, а потому что староста в какой-то момент окончательно перестал справляться со всем сразу и был вынужден признать, что даже фестивальное безумие должно иногда дышать.

— Десять минут, — сказал он, глядя на нас так, будто лично выдавал помилование заключённым. — Не больше. И не уходите далеко. Если я начну вас искать, это уже будет не крик, а официальный акт отчаяния.

— Какая тёплая забота, — сказала Химари, стягивая с себя фартук и складывая его на спинку стула.

— Это не забота. Это управленческий инстинкт самосохранения.

— Очень романтично звучит.

— Уйдите уже, — сказал староста.

Мина, неся поднос с десертами, затормозила ровно настолько, чтобы успеть вмешаться:

— О, вы вдвоём?

— Нет, — сказал я.

— Да, — одновременно сказала Химари.

Мина медленно перевела взгляд с неё на меня и улыбнулась с тем самым выражением лица, за которое в спокойной жизни людей обычно либо обожают, либо запрещают им приближаться к чужим отношениям без сопровождения.

— Ну конечно.

— Мина, — сказала Химари, — если ты сейчас что-нибудь добавишь, я лично переведу тебя на мойку посуды.

— Как грубо. Я вообще-то собиралась пожелать вам хорошего фестивального отдыха.

— Слишком подозрительно.

Такахаси, который в этот момент как раз менял коробку для мусора, бросил через плечо:

— Не бойтесь. Если Мина пожелала вам что-то хорошее, значит, катастрофа наступит позже.

— Спасибо за успокоение, — сказал я.

— Я стараюсь.

Химари уже шагнула к двери, потом обернулась и посмотрела на меня так, будто тот факт, что я всё ещё стою на месте, был чем-то удивительно нелогичным.

— Ты идёшь?

— У меня было очень слабое искушение остаться здесь и умереть в пределах кассы.

— О, нет, — сказала она. — Сегодня ты хотя бы посмотришь фестиваль как человек, а не как встроенная в стол система учёта.

Она сказала это легко, но в голосе всё равно оставалось что-то, что не было адресовано никому, кроме меня. Тот самый тон, который за последние дни я начал распознавать слишком быстро.

Я вышел из-за кассы.

— Ладно. Но если мы вернёмся и всё развалится, это будет на твоей совести.

— Нет, — ответила Химари, открывая дверь. — Это будет на совести старосты. У него лицо подходящее.

В коридоре было почти так же шумно, как в кафе, только шум здесь был шире и беспорядочнее. Из соседнего класса доносился смех и запах жареного теста, откуда-то с лестницы — музыка, в дальнем крыле кто-то объявлял начало очередного представления, а по полу туда-сюда бежали ученики, родители, младшие школьники и старшеклассники в костюмах, у которых, судя по виду, уже давно кончилась способность задаваться вопросом, как они вообще до такого дошли.

Мы шли медленно, без конкретной цели, и, наверное, именно поэтому ощущение было странным.

Внутри кафе у нас были роли.

Задачи.

Ритм.

Постоянная необходимость смотреть на время.

Здесь, среди чужих стендов, смеха и фестивального абсурда, этих ролей вдруг стало меньше. Мы просто шли рядом.

И это уже само по себе было опасно.

— Странное чувство, — сказал я, когда мы свернули к лестнице, ведущей в корпус первого года.

— Какое именно?

— Как будто школа сегодня почему-то решила стать местом, где людям можно жить слишком активно.

— А обычно?

— А обычно она хотя бы делает вид, что здесь приоритет у образования.

Химари тихо рассмеялась.

— Ты ужасно хорошо подходишь для фестивальных прогулок.

— Это очень тревожный комплимент.

— А я и не говорила, что он безопасный.

Мы остановились у стенда класса первого года, где ученики в костюмах детективов предлагали пройти “мини-расследование школьной тайны”, потом у комнаты с бумажными фонариками, которая выглядела красивее, чем имела право при таком бюджете, потом у игровой лавки, где нужно было попадать кольцами на бутылки, а призами, судя по всему, служили конфеты и коллективное чувство ложной надежды.

Химари реагировала на всё так, как я и ожидал:

• у каждого второго стенда успевала с кем-то перекинуться словом;

• где-то смеялась;

• где-то комментировала оформление;

• где-то успевала заметить, что “эту идею наш класс украл бы в менее моральной временной линии”.

Но при этом рядом со мной в ней всё равно оставалось то вечернее спокойствие, которое появилось ещё вчера.

Не тишина целиком. Не другая личность.

Просто чуть меньше обязательной яркости.

И именно из-за этого каждый её взгляд, который доставался только мне, почему-то цеплял сильнее, чем должен был.

— О, — сказала Химари, внезапно останавливаясь у класса второго года. — Смотри.

У входа в кабинет висела табличка, нарисованная слишком старательно для шутливой школьной игры:

“Фестивальная жеребьёвка совместимости!”

“Вытяни номер! Совпал — получи приз!”

У двери стояли две девочки в одинаковых лентах и с подозрительно бодрыми лицами людей, которым уже три часа подряд приходится быть доброжелательными к незнакомцам.

— Здравствуйте! — сказала одна из них, мгновенно заметив Химари. — Попробуйте! Это быстро!

— Очень опасная реклама, — пробормотал я.

— Именно поэтому нам и надо, — ответила Химари.

— Нет, нам не надо.

— Ицуки.

— Что?

— Ты сейчас выглядишь так, будто игра с бумажками может разрушить твоё мировоззрение.

— У меня нет причин считать, что она не способна на это.

Девочка у входа уже протягивала маленькую деревянную коробку с узкой прорезью.

— Просто вытяните по бумажке! Если номера совпадут, получите сладость!

— Видишь, — сказала Химари, — культурный фестиваль всё ещё поддерживает в людях надежду.

— Нет, это поддержка статистически бессмысленных ожиданий.

— Какой же ты всё-таки тяжёлый человек.

— А ты всё ещё тащишь меня в странные социальные эксперименты.

— Потому что это весело.

Она взяла коробку первой, встряхнула её, будто так можно было улучшить шансы на судьбоносную глупость, и протянула мне.

Я посмотрел на неё, потом на коробку, потом на девочек у входа, которые уже явно решили, что мы именно тот тип посетителей, ради которого и стоит жить фестивальным днём.

— Хорошо, — сказал я. — Но если сейчас произойдёт что-то особенно нелепое, я официально возложу это на тебя.

— Прекрасно. Я выдержу эту ответственность.

Я сунул руку в коробку, вытащил свёрнутую бумажку и развернул её.

На ней было написано:

052

— Ну? — спросила Химари.

— Ноль пятьдесят два.

— Какая сухая подача.

— Это число. У него не так много театральных возможностей.

— Очень жалко.

Одна из девочек оживилась.

— Тогда теперь ваша очередь!

Химари взяла из коробки свою бумажку, повертела её между пальцами… и не развернула.

Я посмотрел на неё.

— Ты не собираешься смотреть?

— Потом.

— Почему?

Она пожала плечами и сунула свёрнутую полоску бумаги в карман фартука, который всё ещё был на ней поверх формы.

— Не знаю. Если там судьбоносная глупость, она подождёт до вечера.

Девочки у входа выглядели заметно разочарованными, но Химари улыбнулась им так легко, что даже разочарование у них стало вежливым.

— Мы вернёмся, если что, — сказала она.

— Это очень безответственная ложь, — заметил я, когда мы отошли на пару шагов.

— Знаю. Но милая.

— Ты слишком уверена, что тебя это извиняет.

— А ты слишком уверен, что нет.

Мы пошли дальше по коридору.

Несколько секунд я ещё думал о бумажке в её кармане, потом фестиваль снова поглотил внимание:

• у лестницы кто-то разыгрывал комедийную сценку;

• в актовом зале звенела репетиционная музыка;

• в соседнем кабинете ученики в костюмах официантов пытались синхронно поклониться и при этом не врезаться друг в друга.

— Смотри, — сказала Химари, указывая на класс, оформленный как “комната школьных легенд”. — Мы с тобой могли бы отлично тут работать.

— Почему?

— Ты — мрачный. Я — убедительно выгляжу как человек, который знает все странные слухи школы. Отличная рабочая динамика.

— Это уже была бы не аттракцион-комната, а хроника наших последних недель.

Химари повернулась ко мне.

— О.

— Что?

— Это было неожиданно смешно.

— Неправда.

— Правда. И ещё хуже то, что ты сам, похоже, не понял.

— Я начинаю жалеть, что вообще это сказал.

— Поздно. Я уже забрала момент себе.

Её глаза смеялись.

И в этот момент я снова поймал себя на той неприятной мысли, которая в последние дни возвращалась слишком часто: рядом с Химари даже самые обычные фестивальные глупости вдруг становились частью чего-то большего.

Не потому что мир подстраивался.

А потому что в её присутствии я сам переставал быть полностью защищённым от происходящего.

— У нас осталось три минуты до того, как староста начнёт нас проклинать, — сказал я.

— Значит, у нас ещё есть время на одну остановку.

— Это страшная фраза.

— А мне нравится.

Мы спустились к спортивному залу, где шёл шумный фестивальный поток родителей и младших школьников, и сделали круг по двору. Ветер приносил запах еды с уличных палаток, от сценической площадки доносились аплодисменты, где-то в толпе мелькали знакомые лица из параллели.

Химари шла рядом, держа руки за спиной, и на секунду показалась мне удивительно лёгкой.

Не в смысле “беззаботной”.

Скорее — живой именно в этом моменте.

Не школьное солнце для всех.

Не организатор хаоса.

Не девушка, которую весь класс считает шумной.

А просто Химари, которой сейчас хорошо идти со мной через фестиваль без всякой официальной причины.

Это ощущение было настолько опасным, что я почти сразу попытался переключиться обратно на что-то практичное.

— Если мы вернёмся и у нас закончатся стаканчики, я обвиню в этом тебя.

— Как удобно ты всё время выбираешь, в чём именно винить меня.

— Это накопительная система.

— Какая жестокая.

Она улыбнулась, а потом вдруг легко задела локтем мой рукав.

— Но вообще… спасибо.

— За что именно на этот раз?

— За то, что пошёл.

— Ты буквально вытянула меня в школьную игру с бумажками.

— И всё равно пошёл.

— Под давлением среды.

— Какой ты удобный лжец.

Я хотел ответить, но в этот момент из-за угла выскочили трое младшеклассников с воздушными шарами и нам пришлось отойти ближе к стене, чтобы не попасть под их коллективную траекторию разрушения.

Химари тихо рассмеялась.

— Всё-таки фестиваль прекрасен.

— Это очень спорное утверждение.

— Неправда. Просто ты признаешь его красоту только под пытками.

— И даже тогда очень неохотно.

— Но уже меньше неохотно, чем раньше.

Я посмотрел на неё.

Химари сказала это легко, почти небрежно. Но слишком точно, чтобы отмахнуться.

Потому что она была права.

И фестиваль, и сам этот день, и весь наш странный маршрут по школе действительно ощущались уже не так, как ощущались бы ещё месяц назад.

Тогда я бы счёл всё это бессмысленным шумом, от которого надо держаться подальше.

Сейчас же, к своему огромному неудовольствию, часть меня уже знала: я запомню этот короткий перерыв, её голос в коридоре, бумажку с номером, запах сахара в воздухе, её шаг рядом — запомню всё это слишком хорошо.

И, наверное, именно поэтому я ответил честнее, чем собирался:

— Да. Меньше.

Химари не сразу поняла, на что именно я ответил.

А когда поняла — не стала ничего говорить.

Просто несколько секунд смотрела на меня так, будто получила именно ту реплику, которую не стоило бы произносить вслух в середине фестивального дня.

Потом медленно выдохнула и сказала:

— Пойдём обратно, пока я не начала делать из этого слишком важный вывод.

— Очень здравое решение.

— Нет. Просто мера самосохранения.

— С тобой всё чаще приходится её поддерживать.

— Знаю.

Мы развернулись к своему корпусу.

Идти обратно почему-то было чуть труднее, чем выходить.

Потому что сейчас между нами уже висело не только всё, что накопилось за последние главы, но и этот короткий фестивальный эпизод — с прогулкой, случайной бумажкой в кармане Химари и слишком честным “да”, которое я зачем-то всё-таки сказал.

Когда мы почти дошли до двери кафе, Химари вдруг тихо произнесла:

— Кстати.

— Что?

Она коснулась кармана фартука, где лежала свёрнутая бумажка, и уголками губ улыбнулась мне той самой почти незаметной улыбкой.

— Я всё ещё не посмотрела номер.

— Я в курсе.

— И тебя это немного раздражает.

— Меня раздражает весь день целиком.

— Но это — особенно.

Я не стал отрицать.

Химари кивнула, будто зафиксировала что-то важное для себя, и первой открыла дверь в класс.

Шум нашего кафе снова ударил в уши.

Фестиваль продолжался.

И это почему-то ощущалось уже не как возвращение к работе, а как возвращение в день, который после короткой прогулки стал опасно… нашим.

Когда мы вернулись в кафе, староста посмотрел на нас с таким выражением лица, будто внутренне уже составил завещание на случай, если наш класс не доживёт до конца фестивального дня как единая структура.

— Вы живы, — сказал он.

— Удивительно, но да, — ответил я.

— И даже не с пустыми руками, — добавила Химари, сразу подхватывая со стола стопку чистых меню так, будто последние десять минут она не ходила со мной по чужим стендам, а всё это время мысленно оставалась в рабочем ритме.

Староста перевёл взгляд с неё на меня, потом обратно.

— Мне не нравится, когда вы оба возвращаетесь слишком спокойными. Обычно это значит, что через пять минут случится что-то плохое.

— Какая тёплая вера в коллектив, — заметила Мина, выныривая из глубины класса с подносом пустых стаканов.

— Это не вера. Это эмпирика, — сказал он.

Такахаси, который как раз раскладывал по коробкам запасы салфеток и выглядел так, будто в прошлой жизни уже работал в кризисном штабе, бросил:

— Не бойся. Если что-то плохое случится, Ицуки просто посмотрит на это с лицом человека, которого жизнь окончательно разочаровала, и проблема сама испугается.

— Это самый неприятный комплимент, который я слышал за день, — сказал я.

— А день ещё не закончился, — с удовольствием напомнила Мина.

Химари уже на ходу надевала фартук обратно.

— Ладно, хватит философии. Что у нас сейчас горит?

— Столик у окна ждёт ещё чай, — сказал староста. — Два заказа на десерт. У кассы скоро накопится очередь. И если кто-нибудь не решит вопрос с ложками в ближайшие полторы минуты, я признаю поражение перед цивилизацией.

— Принято, — сказала Химари.

Она кивнула мне так легко, будто продолжила разговор, который не закончился по дороге, а просто ненадолго ушёл в сторону.

— Ицуки, касса.

— Я уже начинаю подозревать, что это моё официальное имя.

— Хорошо звучит, — сказала она и унеслась в сторону столиков.

Вторая половина фестивального дня всегда ощущалась иначе.

Утренний хаос был ещё бодрым, острым, почти весёлым — все только входили в ритм, нервы держались на свежести, а усталость пока больше походила на возбуждение. После полудня же фестиваль становился тяжелее и плотнее. Люди говорили громче, но двигались чуть медленнее. Улыбки всё ещё были на месте, но уже требовали усилия. А мелкие проблемы, которые утром казались смешными, теперь начинали раздражать с той особенной школьной яростью, в которой намешаны голод, шум, духота и невозможность просто лечь на пол и перестать быть частью события.

Наше кафе держалось.

Не идеально. Не красиво. Не как в рекламных буклетах про счастливую школьную жизнь.

Но держалось.

И если утром Химари казалась центром этого движения, то к середине дня она уже стала чем-то другим — ритмом, на который все ориентировались, даже если не замечали этого.

Она встречала гостей, успокаивала опаздывающие заказы, решала мелкие катастрофы, умудрялась одновременно поправлять Мину, подталкивать старосту к более разумным решениям и смотреть на меня с таким выражением, будто между кассой, меню и бесконечной вереницей заказов у нас всё равно каким-то образом существовал отдельный внутренний диалог.

И вот это, пожалуй, было самой большой проблемой.

Потому что рядом с Химари весь фестиваль и правда становился переносимым.

А это уже было слишком далеко от той версии меня, которая когда-то считала это всё коллективным наказанием без права на апелляцию.

— Ицуки-кун, — сказала Мина, возникнув у кассы со стопкой салфеток, — у нас дилемма.

— У нас с утра не было ничего, кроме дилемм.

— Нет, это изящнее. Смотри.

Она показала мне два меню, исписанных карандашом.

— За столиком номер три родители из второго года хотят “что-нибудь менее сладкое, но всё ещё праздничное”. А у нас половина меню состоит из сахара и красивого вранья.

— Это не дилемма. Это обычные взрослые, которые зачем-то пришли на школьный фестиваль и удивились, что он школьный.

Мина очень серьёзно кивнула.

— Да. Именно поэтому я пришла к тебе.

— Почему ко мне?

— Потому что у тебя лицо человека, который умеет разочаровывать вежливо.

— Это вообще не талант, которым стоит гордиться.

— Но очень полезный.

Такахаси прошёл мимо с новой коробкой посуды и без всякой жалости добавил:

— Ты сегодня вообще опасно востребован как человек, который умеет превращать раздражение в систему.

— Я начинаю подозревать, что весь класс пользуется мной не как одноклассником, а как плохо замаскированной функцией.

— Поздно подозревать, — сказала Мина. — Это уже давно факт.

Я взял меню.

— Хорошо. Неси им чай без сиропа и вафли без дополнительной карамели.

— Это почти звучит как забота.

— Это звучит как минимизация ущерба.

— Какой же ты поэтичный.

Мина исчезла с подносом, а я машинально посмотрел через зал.

Химари стояла у окна рядом с группой посетительниц из соседней школы. Она смеялась, что-то объясняя про меню, и выглядела так, будто может держать эту сцену ещё очень долго.

Но теперь я слишком хорошо видел, где именно заканчивается лёгкость и начинается работа.

Это проявлялось в коротких вещах:

• в том, как она иногда на долю секунды закрывала глаза, разворачиваясь к следующему столику;

• в том, что улыбка стала чуть экономнее;

• в том, как она слишком быстро соглашалась помочь, не давая себе паузы;

• в том, что с каждым часом её плечи чуть заметно опускались ниже.

Никто вокруг этого не замечал.

Ну, почти никто.

Такахаси поставил коробку на складной столик рядом и тихо сказал, даже не глядя на меня:

— Она скоро снова перейдёт границу.

Я не ответил сразу.

— Ты тоже видишь? — спросил я.

— Я не слепой, — сказал он. — Просто, в отличие от тебя, не делаю из этого глубокую личную проблему каждую секунду.

— Очень благодарен за деликатность формулировки.

— Это была деликатность. Жёсткая версия звучала бы хуже.

Я снова посмотрел на Химари.

— Староста видит?

— Староста сейчас видит только тринадцать незакрытых задач и собственную скорую смерть от оргпроцесса. Мина — возможно. Но Мина и так смотрит на Химари примерно с тем же выражением, с каким люди следят за человеком, который слишком давно делает вид, будто всё под контролем.

— Очень вдохновляюще.

Такахаси наконец перевёл взгляд на меня.

— Вопрос не в том, видим ли мы. Вопрос в том, что ты собираешься с этим делать.

— Почему это сразу должен быть я?

— Потому что, Ицуки, — сказал он почти лениво, — если её сейчас дёрнет кто-то другой, она просто улыбнётся и скажет, что всё нормально. С тобой это в последнее время работает хуже.

Я медленно выдохнул.

К сожалению, и в этом он был прав.

— Это не обязательно хорошо, — сказал я.

— Я и не говорил, что хорошо. Я сказал — факт.

И ушёл дальше, не оставив мне даже иллюзии, что этот разговор можно было как-то проигнорировать.

Эмоциональный перелом не случился громко.

Это, наверное, и было в нём самым неприятным.

Не было ни подноса, летящего на пол, ни резкого срыва, ни драматической сцены посреди кафе, после которой всем стало бы очевидно, что Химари больше не тянет. Она была слишком собранной для такого. Слишком давно привыкшей держаться на автомате.

Всё произошло почти буднично.

К нам зашёл человек из театрального кружка — высокий парень с запыхавшимся лицом и пачкой бумажек в руках. Я видел его раньше мельком в коридорах, но сейчас не запомнил бы, как он выглядит, даже если бы от этого зависел порядок школьной администрации.

Он остановился у входа, быстро оглядел зал и, заметив Химари, сразу направился к ней.

— Химари-сан, прости, — сказал он, почти не сбавляя темп. — У нас проблема со временем на сцене, и Саки сказала, что ты могла бы быстро помочь сверить таблицу по выступлениям, потому что кто-то перепутал порядок —

Химари, уже с подносом в руках, даже не дослушала.

— Да, конечно, сейчас—

— Нет, — сказал я.

Снова.

Слово вылетело раньше, чем я решил, стоит ли вообще его произносить.

Парень из кружка замер.

Химари медленно повернулась ко мне.

Мина, как назло, в этот момент оказалась в опасной близости и мгновенно перестала делать вид, что занята только десертами. Такахаси тоже поднял голову от коробок.

Внутри меня что-то очень устало подумало, что, возможно, я действительно уже не умею тормозить вовремя в вопросах, касающихся Химари.

— Извини, — сказал я уже спокойнее, глядя не на неё, а на парня. — Она сейчас занята здесь. Прямо очень занята. Если у вас проблема со временем на сцене, её нужно решать не через человека, который уже полдня держит этот зал на себе.

Парень моргнул.

Потом перевёл взгляд на Химари, словно ожидая, что она сама всё сейчас сгладит, улыбнётся и скажет своё вечное “да, ничего страшного”.

И именно в этот момент произошло то, чего я ждал меньше всего.

Химари не ответила сразу.

Она стояла с подносом в руках и просто молчала.

Не из упрямства. Не потому что злилась. А потому что, кажется, впервые за день действительно не успела автоматически надеть нужную реакцию.

Мина поймала это тоже — я увидел по тому, как у неё изменилось лицо.

Парень из кружка заметно смутился.

— А… ладно, — сказал он. — Прости. Я тогда к Саки.

— Да, — тихо сказала Химари, уже после этого. — Извини.

Он быстро кивнул и ушёл.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом Мина, с редкой для неё мягкостью, взяла с подноса Химари две чашки.

— Я отнесу, — сказала она.

Химари машинально кивнула.

Мина ушла не оглядываясь.

И это было ещё одним признаком серьёзности момента: она не стала шутить.

Я подошёл ближе.

— Пойдём.

Химари медленно подняла на меня взгляд.

— Куда?

— На две минуты. Куда угодно, где нет посетителей и чужих срочных таблиц.

— Ицуки, у нас сейчас—

— Да, — сказал я. — У вас сейчас зал, заказы, фестиваль, полшколы и ещё, наверное, тайная обязанность лично удерживать ось мира от смещения. Но ты сейчас даже не смогла нормально сказать своё любимое “да, конечно”. Так что пойдём.

Она смотрела на меня секунду, две, три.

И в этой короткой паузе было всё:

• усталость;

• сопротивление;

• привычка не останавливаться;

• и то облегчение, которое уже слишком часто появлялось у неё рядом со мной раньше, чем она успевала его скрыть.

— Ладно, — сказала она тихо.

Мы вышли через боковую дверь в маленький коридор у подсобки, где хранились коробки с посудой и запасами. Здесь было полутемно, пахло бумагой, деревом и сладким сиропом, а шум кафе доносился глухо, будто откуда-то из другого мира.

Химари прислонилась спиной к стене и на секунду закрыла глаза.

Я стоял рядом, не слишком близко.

Потом она вдруг тихо сказала:

— Ненавижу этот момент.

— Какой именно?

— Когда тело уже устало отвечать быстрее, чем я.

Это была очень простая фраза.

Но, кажется, одна из самых честных за весь день.

— Ты можешь не отвечать на всё подряд, — сказал я.

— Могу. Я знаю. Я даже теоретически поддерживаю эту концепцию.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Но в такие моменты мне всё ещё проще сказать “да”, чем остановиться и объяснять, почему я не могу. И это очень тупо, потому что сил на это “да” уходит обычно больше, чем на отказ.

— Тогда почему ты продолжаешь?

Химари коротко, устало усмехнулась.

— Потому что человек — отвратительно инерционная система. А я ещё и долго тренировалась быть удобной.

Я молчал.

Она провела ладонью по лицу и продолжила уже медленнее, без привычной суеты в голосе:

— Самое неприятное не в том, что все что-то просят. Это как раз нормально. Фестиваль, шум, дедлайны, чужая паника — всё понятно. Самое неприятное в том, что я до сих пор где-то внутри считаю себя хорошим человеком именно в те секунды, когда снова говорю “да”. Хотя уже давно должна была бы понять, что это не доброта. Это часто просто страх быть неудобной.

Я посмотрел на неё.

— Ты правда в такие моменты считаешь, что если откажешь, станешь для всех неудобной?

— Не “для всех”, — сказала Химари. — Для самой себя тоже. Потому что я слишком привыкла жить как человек, который держит ритм. И когда этот ритм ломается, я не сразу понимаю, кто я без него. Остаётся какая-то очень тихая версия меня, которую я не особенно умею красиво показывать людям.

— Я её видел.

Химари чуть приподняла брови.

— Да. И это, между прочим, отдельная проблема.

— Почему?

Она отвела взгляд к коробкам у стены.

— Потому что рядом с тобой она появляется уже слишком естественно.

В коридоре стало тихо.

Не неловко. Именно тихо.

Химари снова посмотрела на меня и добавила:

— И самое ужасное в этом всём то, что сегодня, посреди фестиваля, среди всего шума, я несколько раз ловила себя на одной очень неприятной мысли. Мне было легче не потому, что я держалась. И не потому, что всё под контролем. Мне было легче, потому что ты просто был рядом. И мне очень не нравится, насколько сильно это начинает что-то значить.

Я не ответил сразу.

Потому что в этом и была проблема последнего времени: рядом с Химари даже самые простые слова становились опаснее, если она произносила их без обычной защиты.

— Хочешь знать, что меня раздражает сильнее всего? — спросил я наконец.

Она кивнула.

— То, что ты до сих пор называешь это “неприятной мыслью”, как будто речь идёт о симптоме болезни, а не о факте.

Химари несколько секунд смотрела на меня.

Потом опустила глаза и очень тихо рассмеялась.

— У тебя талант делать ещё хуже.

— Это наблюдение.

— Это проблема.

Она выпрямилась от стены, но не ушла.

— Ладно, — сказала она. — Давай честно. Сегодня весь день только и делает, что доказывает мне одну вещь.

— Какую?

Химари на секунду задержала взгляд на моих руках, потом снова посмотрела в лицо.

— Что ты уже давно не просто человек, который случайно оказался рядом.

После этого слова между нами повисли так отчётливо, что даже шум фестиваля за стеной будто отступил на шаг.

Я мог бы пошутить.

Мог бы отмахнуться.

Мог бы сказать что-нибудь сухое и безопасное.

Но после всех последних глав это уже стало бы не защитой, а трусостью.

— Да, — сказал я. — Похоже, уже не просто.

Химари слушала, не двигаясь.

— И мне, если честно, уже поздно притворяться, что я сам ещё воспринимаю это иначе, — добавил я.

На этот раз она не улыбнулась.

Не потому что ей было тяжело. А потому что в этот момент улыбка была бы лишней.

Она просто сделала шаг ближе.

Не вплотную. Не так, чтобы это уже было чем-то откровенным.

Но достаточно, чтобы это стало выбором.

— Ладно, — сказала она очень тихо. — Тогда давай хотя бы закончим этот день так, чтобы я потом не могла сказать, будто всё это мне показалось.

И в этот момент из зала донёсся голос Мины:

— Химари! Ицуки! Если вы там умерли, предупредите, чтобы я успела оформить трагедию красиво!

Химари закрыла глаза и уткнулась лбом в стену.

Я не выдержал и тихо выдохнул чем-то, слишком похожим на смех.

— Видишь? — сказала она, не поднимая головы. — Вселенная принципиально не даёт нам стать слишком серьёзными.

— Возможно, она просто заботится о моём психическом состоянии.

— Поздно, — сказала Химари. — Оно уже давно под вопросом.

Она выпрямилась.

И теперь, когда мы снова возвращались в зал, я понял, что именно изменилось.

Не шум.

Не фестиваль.

Не усталость.

Химари впервые за весь день выглядела не легче, а честнее.

И, пожалуй, именно это было самым опасным моментом всего фестиваля.

Когда мы вернулись, фестиваль уже входил в ту последнюю, самую странную фазу, в которой всё одновременно начинает разваливаться и каким-то чудом держится лучше всего.

Людей стало меньше, но шум — плотнее. Усталость у всех вышла на поверхность и теперь уже не пряталась даже за вежливостью. Где-то в дальнем углу родители спорили, сколько ещё ждать вафли. У окна младшеклассники с таким серьёзным лицом делили десерт, будто им досталась ответственность государственного масштаба. На кухонной стороне кто-то уронил ложки, и по звуку стало ясно, что морально восстановить класс после этого будет сложнее, чем физически поднять их с пола.

— О, живые, — сказала Мина, когда мы вошли. — Очень неудобно. Я уже почти придумала вам красивую посмертную легенду.

— У тебя пугающе гибкое мышление, — сказал я.

— Это сильная сторона хорошего персонала.

Химари, не отвечая, сразу подошла к стойке с напитками.

Но теперь я заметил то, чего, кажется, не замечал до этого никто, кроме, возможно, Мины: после короткой передышки она не вернулась к прежней ритмике. Она всё ещё двигалась быстро, всё ещё справлялась, всё ещё улыбалась гостям, когда было нужно. Но внутри этого движения уже не было той автоматической лёгкости, которая держала её раньше. Теперь каждое усилие было видно, если смотреть достаточно внимательно.

А я, к сожалению, смотрел слишком внимательно.

Староста протянул мне лист со списком остатков.

— Нам нужно дотянуть ещё час с небольшим. Потом закрытие, свёртка, уборка и коллективное вымирание.

— Ты удивительно хорошо умеешь вдохновлять людей, — заметил я.

— Я не вдохновляю. Я честно предупреждаю.

Такахаси поставил рядом с кассой ящик пустых бутылок.

— Это всё ещё лучше, чем твои мотивирующие речи утром.

— А они вообще были?

— Нет, — ответил он. — И в этом их главная сила.

Мина рассмеялась, подхватывая поднос.

— Ладно, живите пока. Если кто-то сейчас сломается, сломайтесь хотя бы красиво. У нас всё-таки фестиваль.

Последний час тянулся и быстро, и бесконечно одновременно.

Я успевал принимать оплату, менять деньги, отмечать остатки, подменять Мину у стойки, когда она застревала с заказами, и дважды спасать одну и ту же пачку чеков от коллективного организационного самоубийства.

Химари всё время была в поле зрения.

Не потому что я специально за ней следил, хотя и это тоже.

Просто в любой точке кафе она всё равно оставалась тем, на что взгляд возвращался сам: у двери, у столиков, у подносов, рядом со старостой, на ходу бросающей Мине очередное “нет, если ты ещё раз переставишь меню, я тебя лично приклею к стенду”.

Она по-прежнему держала зал.

Но теперь я видел и другое:

• как она дольше задерживала руку на спинке стула, прежде чем пойти дальше;

• как на секунду прикрывала глаза, поворачиваясь к следующему столику;

• как иногда отвечала людям уже не сразу, а на долю секунды позже, чем раньше.

Вещи, которые никто не замечает, пока не начнёт замечать слишком много.

В какой-то момент я поймал её взгляд через весь зал.

Не яркий, не игровой, не для всех.

Просто короткий взгляд, в котором было слишком ясное понимание того, что случилось между нами в коридоре.

А потом она улыбнулась гостьям у окна уже той самой школьной улыбкой — и от этого стало почему-то только хуже.

Потому что теперь разница между этими двумя версиями Химари была слишком очевидной.

Закрытие кафе началось не по расписанию, а по коллективному чувству того, что если не остановиться сейчас, кто-то из нас реально укусит следующего посетителя.

Последние гости ушли с остатками сахара, благодарностей и очень смутного представления о том, что именно стоило нашей нервной системе этот “уютный школьный сервис”. Староста перевернул табличку у входа на “Закрыто” с таким видом, будто лично завершил военную кампанию. Мина села прямо на пол у стойки и объявила:

— Всё. Я больше не официантка. Я исторический памятник погибшему обслуживанию.

— Ты и утром им была, — сказал Такахаси, снимая с себя бейдж.

— Какая жестокая человеческая благодарность.

Класс смеялся уже устало, но искренне. Это был тот редкий тип смеха, который появляется только после действительно прожитого общего дня. Не потому что все резко стали близки, а потому что каждый понимал цену этого выдоха.

Я закрыл кассу, пересчитал остатки и только потом позволил себе наконец отвести взгляд от блокнота.

Химари стояла у окна и развязывала фартук.

Не медленно. Но уже без той спешки, которая держала её весь день.

Мина тоже посмотрела в её сторону, потом на меня, потом снова на неё.

На секунду в её лице мелькнуло что-то очень серьёзное.

Потом она громко хлопнула в ладоши.

— Так, дети и жертвы обстоятельств. Я иду спасать старосту от бумаг. Такахаси, ты — мусор и вода. Ицуки, не умирай прямо на кассе, это будет неудобно. Химари…

Она сделала паузу.

— …ты тоже можешь наконец перестать изображать локальную солнечную электростанцию.

Химари замерла на полдвижения.

Потом коротко улыбнулась, но не так, чтобы это было полноценной защитой.

— Командный тон тебе не идёт, — сказала она.

— Зато ты его слишком долго всем раздавала бесплатно, — ответила Мина, уже тише. — Так что хоть раз потерпи со стороны.

На секунду в классе стало чуть тише.

Староста, к счастью, ничего не заметил — он уже утонул в бумагах.

Химари посмотрела на Мину, и в этом взгляде было что-то очень старое, очень дружеское и очень без слов.

Потом кивнула.

— Ладно.

Мина удовлетворённо кивнула в ответ и, как будто только что не сказала одну из самых серьёзных фраз за весь день, тут же развернулась и пошла орать на старосту за “преступно бездушную” сводную таблицу расходов.

Такахаси проходя мимо меня, бросил:

— Удивительно. Иногда она даже полезнее, чем просто шумная.

— Никому не говори, что ты это признал, — сказал я.

— Я вообще почти святой человек.

— Это клевета на религию.

Разбор кафе шёл уже в другой реальности.

Гостей не было. Шум остался снаружи — в коридорах, у сцены, в дальних классах, где ещё фотографировались на память и доедали остатки фестивального энтузиазма. А у нас внутри остались:

• бумага,

• посуда,

• фартуки,

• запах кофе и сиропа,

• и то странное послевкусие, которое бывает только после событий, слишком больших для обычного школьного дня.

Я носил коробки к двери и складывал на тележку всё, что нужно было вернуть в кладовую. Химари собирала меню, протирала столы и время от времени останавливалась на секунду дольше, чем было нужно, как человек, у которого тело уже перестало спорить с фактом усталости.

Когда в классе осталось меньше людей, она всё чаще оказывалась рядом со мной не потому, что так вышло, а потому что наши траектории уже перестали быть случайными.

Один раз наши руки одновременно потянулись к стопке табличек.

Мы оба замерли на полсекунды, потом я убрал свою первым.

— Бери, — сказал я.

— Как благородно.

— Я просто не хочу снова пережить твой взгляд, если уронишь их после такого дня.

— Очень романтичная забота.

— Очень практическая.

Химари тихо усмехнулась, взяла таблички и ушла к коробкам у стены.

Но даже после этого я чувствовал, как в теле всё ещё живёт память о вчерашнем вечере, о сегодняшней прогулке по фестивалю, о бумажке с номером, о коридоре, где она сказала, что я уже не просто человек, который случайно оказался рядом.

Это было неудобно.

И уже слишком реально.

Когда мы наконец закончили основную разборку, на улице совсем стемнело.

Класс опустел быстро. Староста ушёл относить отчёты, Такахаси потащил последнюю коробку в склад, Мина, крикнув на прощание, что “если кто-то сегодня ещё попробует умереть эмоционально, пусть делает это уже без неё”, исчезла в сторону школьного двора.

Мы с Химари остались почти одни.

Свет в классе теперь казался слишком ярким после всего дня, а в окнах отражались только мы сами, пустые столы и остатки кафе, которое ещё утром было центром маленького школьного мира.

Химари сняла фартук окончательно и аккуратно сложила его на спинку стула.

Потом достала из кармана ту самую маленькую свёрнутую бумажку.

Я заметил это сразу.

И, кажется, слишком явно.

Химари покрутила её между пальцами, потом взглянула на меня.

— Ты всё ещё помнишь про это?

— К сожалению, да.

— Какой же ты всё-таки тяжёлый человек.

— А ты всё ещё не посмотрела номер.

— Потому что день был длинный.

— Удобное оправдание.

Она усмехнулась.

Но бумажку не развернула.

Вместо этого сунула обратно в карман и сказала:

— Потом.

И это “потом” прозвучало уже не как шутка.

Скорее как вещь, у которой действительно есть своё место в конце дня.

— Ладно, — сказал я. — Я даже не знаю, почему меня это раздражает.

— Врёшь.

— Немного.

Химари чуть качнула головой, будто уже не хотела тратить на это силы, и пошла к двери.

— Пойдём. А то мы так и останемся ночным приложением к школьному имуществу.

Мы вышли в коридор.

Школа после фестиваля всегда выглядела так, будто её на один день вывернули наружу, а теперь медленно пытались вернуть в форму. Где-то ещё горел свет, слышались голоса, смех, звук катящихся коробок и чьи-то шаги по лестнице, но основное безумие уже закончилось.

Мы шли молча.

И это было не тяжёлое молчание.

Скорее то, в котором внутри ещё слишком много всего, чтобы сразу превращать это в слова.

У выхода из корпуса Химари вдруг остановилась.

— Ицуки.

— Что?

Она не сразу посмотрела на меня.

— Сегодня был хороший день.

— Очень спорное заявление. Я видел, как ты чуть не умерла от организационного насилия минимум пять раз.

— Я не про это.

Я ничего не сказал.

И этого хватило, чтобы она продолжила:

— Я про всё остальное.

Теперь она всё-таки подняла взгляд.

— И это, если честно, ещё больше усложняет жизнь.

Я хотел ответить.

Правда.

Но именно в этот момент из тени у школьных ворот вышла знакомая фигура.

Кадзэяма.

Он не выглядел как человек, пришедший устраивать драму. И в этом, как ни странно, и была самая неприятная часть.

Ровная осанка, спокойное лицо, обычная форма, руки в карманах — как будто он стоял тут уже какое-то время и просто ждал подходящего момента, не вторгаясь раньше.

Химари замерла.

Совсем чуть-чуть.

Но я это заметил.

Кадзэяма подошёл ближе и остановился на достаточно вежливой дистанции.

— Привет, — сказал он.

— …Привет, — ответила Химари.

Он коротко кивнул мне — спокойно, без напряжения, без попытки что-то обозначить — и снова посмотрел на неё.

— Прости, что после такого дня, — сказал он. — Я не хотел ловить тебя вот так, но днём было слишком людно, а потом ты всё время была занята.

Химари молчала.

Я тоже.

И, наверное, в любой другой сцене я бы нашёл в себе силы сделать вид, что это не моя территория, отойти чуть в сторону или хотя бы не чувствовать так резко сам факт его присутствия.

Но после всего сегодняшнего дня, после фестиваля, после её слов, после того, как она весь этот день то и дело возвращалась ко мне как к чему-то уже слишком естественному, делать вид стало почти невозможно.

Кадзэяма выдохнул.

— Я хотел сказать одну вещь, — произнёс он спокойно. — Насчёт моего признания.

Химари чуть сжала пальцы на ремешке сумки.

— Я помню.

— Я знаю. Поэтому и пришёл не за ответом.

Она подняла на него глаза.

Он продолжил всё тем же ровным тоном, без давления, без обиды и без удобного для меня повода сразу его ненавидеть:

— Я понял, что в последнее время сам поставил это как будто в режим ожидания, который всё равно висит между нами. И, наверное, этим уже начал на тебя давить, даже если не хотел.

Химари ничего не сказала.

Кадзэяма чуть отвёл взгляд в сторону школы, где ещё горели окна.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто обязана ответить мне только потому, что я когда-то признался, — сказал он. — И не хочу, чтобы ты чувствовала, будто должна срочно решать это посреди фестиваля, учёбы или всего, что у тебя и так сейчас на голове.

Он снова посмотрел на неё.

— Если тебе нужно время — возьми его. Если ты уже всё решила — тоже нормально. Я просто не хочу, чтобы это висело на тебе как долг. И… что бы ты ни ответила, мне бы не хотелось, чтобы между нами потом стало неловко. Я всё равно хочу остаться с тобой в хороших отношениях.

Тишина после его слов была почти физической.

Не потому что он сказал что-то особенно громкое.

А потому что он сказал всё правильно.

Спокойно. Честно. Достойно.

И от этого стало только хуже.

Потому что он не оставил Химари удобного пути для отказа через раздражение, давление или неловкость.

Он просто оказался хорошим человеком.

А значит, всё остальное зависело только от неё.

Химари медленно выдохнула.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда.

Кадзэяма кивнул.

— Это всё, что я хотел.

Он ещё раз посмотрел на неё — не тяжело, не настойчиво, просто серьёзно — потом пожелал доброй ночи и ушёл.

Мы с Химари остались у ворот вдвоём.

Снова.

И тишина между нами теперь была уже совсем другой.

Не хрупкой. Не новой.

Просто тяжёлой от того, что за последние пять минут стало слишком ясно.

Химари не смотрела на меня сразу.

Потом медленно сунула руку в карман фартука, который всё ещё нёс на себе остатки фестивального дня, и достала маленькую свёрнутую бумажку.

Ту самую.

Я ничего не сказал.

Да и не мог.

Она развернула её осторожно, как будто внутри действительно могло быть что-то слишком несоразмерное обычной школьной глупости.

Её взгляд скользнул по цифрам.

И замер.

Я понял всё ещё до того, как она подняла глаза.

— Ноль пятьдесят два, — сказала она почти шёпотом.

Воздух вокруг будто стал тише.

Не из-за бумажки самой по себе.

Не из-за игры.

А из-за того, что в этот момент в её руках сошлись сразу два разных слоя одного дня: случайная фестивальная ерунда, и всё, что уже давно перестало быть случайным между нами.

Химари смотрела на этот номер ещё пару секунд, потом медленно сжала бумажку в ладони.

— Какой ужас, — сказала она очень тихо.

— Почему ужас?

Она коротко усмехнулась, но в этом почти не было веселья.

— Потому что теперь даже дурацкая школьная игра решила, что мне уже поздно делать вид, будто я ничего не понимаю.

Я смотрел на неё молча.

Потому что, если честно, в этот момент любые слова показались бы лишними.

Она подняла на меня взгляд.

И вот теперь в её лице не было ни привычной шумной Химари, ни фестивальной Химари, ни той собранной версии, которой она весь день держала зал.

Только она сама.

— Он ведь всё сделал правильно, — сказала она. — Не давил. Не поставил меня в угол. Не обиделся. Даже выход дал красивый. И всё равно…

Она не договорила.

Не понадобилось.

Потому что остальное уже стояло между нами и так.

— И всё равно этого недостаточно, — сказал я тихо.

Химари замерла на секунду.

Потом очень медленно кивнула.

— Да, — ответила она. — Потому что проблема уже давно не в нём.

Она подошла ближе.

Не резко. Не как театральный жест.

Просто на один шаг, который в такие моменты почему-то весит больше, чем целый длинный разговор.

— Ицуки, — сказала она. — Я весь день пыталась не назвать это слишком громко у себя в голове. Но, кажется, уже поздно.

Я смотрел на неё и почти не дышал.

Потому что после такого дня, после бумажки в её руке, после Кадзэямы и всего, что до этого мы прожили рядом, назад уже действительно ничего не откатывалось.

Химари сжала бумажку с номером в пальцах.

— Ты давно уже не просто человек, который оказался рядом, — сказала она. — И, похоже, хуже всего то, что именно рядом с тобой я наконец перестала хотеть, чтобы всё это было случайностью.

Эта фраза ударила тише, чем признание.

И сильнее.

Потому что в ней уже не было защиты.

Я хотел ответить.

Правда хотел.

Но в голове впервые за всё это время не было ни одного безопасного слова.

Да и безопасные уже были не нужны.

Поэтому я сказал только:

— Я знаю.

Химари смотрела на меня ещё секунду, потом очень устало, очень мягко улыбнулась — той улыбкой, которая существовала уже не для класса, не для гостей, не для фестиваля и не для мира вообще.

Только для этого момента.

— Вот и хорошо, — сказала она.

Над школой уже окончательно опустилась ночь.

Шум фестиваля затих где-то внутри здания, будто весь этот день наконец начал складываться в память. В окнах ещё горел свет, но он уже был чужим — светом уборки, последних коробок, поздних учителей и выдоха после большого события.

А у ворот стояли мы.

С бумажкой 052 в её руке. С очень длинным днём за спиной. С Кадзэямой, который сделал всё достойно. И с правдой, которая теперь уже не нуждалась ни в удобных оправданиях, ни в отсрочках.

Потому что каким бы шумным ни был этот фестиваль, как бы школа ни пыталась всё замаскировать под коллективный праздник, для меня этот день в итоге свёлся к одной простой вещи:

Химари больше не хотела притворяться, что я для неё случайность.

Спасибо, что дочитали первый том «Почему самая шумная девушка в классе всё время оказывается рядом со мной?» до конца.

Если честно, когда я только начинал писать эту историю, мне хотелось сделать не просто школьную романтику, а историю о расстоянии между людьми — о том, как оно сначала кажется привычным, потом начинает незаметно сокращаться, а в какой-то момент ты вдруг понимаешь, что рядом с кем-то уже стало слишком естественно.

Первый том для меня был именно об этом.

Об Ицуки, который привык держаться в стороне.

О Химари, которая всегда казалась слишком яркой, слишком шумной и слишком далёкой, чтобы воспринимать её всерьёз.

И о том, как между ними постепенно появилось пространство, которое уже нельзя назвать случайностью.

Мне очень хотелось показать Химари не только как “самую шумную девушку в классе”, но и как человека, который устает, сбивается, прячет свои слабые стороны и не всегда умеет остановиться вовремя. А Ицуки — не просто как мрачного наблюдателя, а как человека, который всё чаще остаётся рядом именно тогда, когда мог бы уйти.

Фестиваль стал для этого тома очень важной точкой.

Потому что именно в шуме, хаосе и суете иногда особенно ясно видно, что для тебя по-настоящему важно.

Я надеюсь, что вам было интересно пройти этот путь вместе с ними.

И, конечно, это ещё не конец.

Впереди у Ицуки и Химари останется ещё много неловких разговоров, несказанных вещей, моментов, в которых будет сложно понять друг друга с первого раза, и шагов, которые окажутся куда важнее, чем сначала кажется.

Спасибо вам за этот том.

И я очень надеюсь, что мы встретимся с вами во втором.

— Nekota Nekozawa

[[image:/storage/reader-images/b4bb1308137255ff4074e802641b86e1210b540c.png]]

[[image:/storage/reader-images/a1f617e68a25128229df3dc91abec4eca5b4ad47.png]]

Иллюстрации «Некота Джинпачи» & «Некота Некозава»

После душа в комнате всегда становилось тише.

Не потому что дом действительно затихал — хотя и это тоже. Просто вода смывала с тела фестивальный день быстрее, чем с головы. С кожи уходил запах кофе, бумаги, сахара и школьной пыли. Волосы становились тяжёлыми от влаги. Форма, фартук, шум, чужие голоса, бесконечные “Химари, можно тебя на секунду?” оставались где-то за дверью ванной.

Но мысли, как назло, всегда заходили следом.

Химари босиком вошла в комнату, вытирая волосы полотенцем, и только у стола остановилась.

На краю лежала маленькая свёрнутая бумажка.

Несколько секунд она просто смотрела на неё, не двигаясь.

Потом медленно села на стул и взяла её в руку.

Бумажка была уже чуть помятая. Совсем лёгкая. Почти невесомая.

052

Химари смотрела на номер спокойно.

Уже без удивления.

Без смешка.

Без попытки сказать себе, что это всего лишь глупая фестивальная игра и слишком удобно было бы делать из неё что-то важное.

Потому что дело действительно было не в бумажке.

Если бы там оказался другой номер, это ничего бы не изменило.

Если бы она вообще потеряла её по дороге домой, тоже ничего бы не изменило.

Если бы Ицуки тогда не прочитал свой номер вслух, если бы они не подошли к этому стенду, если бы не было этой дурацкой лотереи совместимости — ничего из действительно важного всё равно не стало бы другим.

Бумажка ничего не решила за неё.

Она просто слишком точно попала в уже готовую правду.

Химари положила полотенце на спинку стула и чуть откинулась назад.

Комната была полутёмной. На улице уже давно стемнело. Свет настольной лампы падал на стол, на телефон, на учебники, на выдвинутый ящик, в который она так и не убрала эту бумажку после фестиваля.

Тишина после большого дня всегда была особенно неприятной.

Днём всё проще.

Днём можно не думать.

Можно двигаться.

Улыбаться.

Шутить.

Тащить на себе чужой ритм.

Отвечать быстрее, чем успеваешь почувствовать.

Можно быть той версией себя, к которой все привыкли.

Шумной.

Лёгкой.

Удобной.

Но ночью оставаться в этой роли было уже не для кого.

И, пожалуй, именно поэтому в ночной тишине особенно ясно слышались вещи, которые днём ещё можно было отодвинуть.

Например — правда о Кадзэяме.

Химари опустила взгляд на бумажку.

Он всё сделал правильно.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не давил.

Не требовал ответа.

Не пытался удержать её неловкостью.

Не загонял в угол своим признанием.

Наоборот.

Он был спокойным. Честным. Взрослым. Даже слишком.

И именно поэтому всё стало окончательно ясным.

Проблема была не в нём.

Если бы он был навязчивым, неудобным, самоуверенным, если бы злил её или давил — было бы проще. Намного проще. Тогда можно было бы объяснить всё этим. Сказать себе, что просто не хочется отвечать человеку, который не умеет вовремя остановиться. Можно было бы даже немного злиться, а злость вообще очень удобная вещь, если хочешь быстро закрыть вопрос и не копаться глубже.

Но Кадзэяма не сделал ничего, за что его можно было бы обвинить.

И всё равно Химари не чувствовала к нему ничего, что должна была бы чувствовать, если бы в этой истории у него действительно был шанс.

Ни ожидания.

Ни внутреннего тепла.

Ни той дурацкой тревоги, которая появляется, когда тебе важен чей-то голос.

Ни желания продлить разговор хотя бы на минуту дольше.

Ни ощущения, что этот человек уже где-то слишком близко вошёл в твою жизнь.

Ничего.

Это была, пожалуй, самая неприятная часть честности: признать, что дело не в том, хороший человек перед тобой или нет.

Иногда хороший человек всё равно не становится тем самым.

Химари медленно выдохнула и отвела взгляд к окну.

Потому что если думать о том, кто именно им стал, долго искать не приходилось.

Ицуки.

Эта мысль уже не звучала резко.

Не как внезапное откровение.

Скорее как то, что слишком долго лежало внутри без названия и наконец перестало притворяться чем-то временным.

Когда именно это случилось?

Она не знала.

Наверное, не сегодня.

Не в тот момент, когда он поймал её за руку, когда она оступилась на бордюре.

Не в тот момент, когда он сказал, что не хочет быть для неё просто “остальным”.

Не в тот момент, когда он вслух прочитал свой номер.

Не в тот момент, когда он весь день был рядом в кафе так естественно, будто уже давно встроился в её ритм.

Это всё было важно.

Но не было началом.

Начало, наверное, произошло ещё раньше — в тот момент, когда рядом с ним ей впервые не захотелось срочно собирать лицо обратно. Когда она вдруг поймала себя на том, что при нём можно не улыбаться каждую секунду. Когда он начал замечать то, что другие пропускали. Когда его раздражение перестало казаться просто мрачным характером и стало чем-то надёжным. Когда его присутствие оказалось тише любого шума и почему-то именно поэтому — нужнее.

Химари прикрыла глаза.

Самое неприятное было даже не в том, что Ицуки стал для неё важным.

Самое неприятное было в том, насколько естественно это произошло.

Он не врывался в её жизнь красиво.

Не делал ничего громкого.

Не пытался понравиться.

Не добивался.

Не играл в героя.

Просто в какой-то момент рядом с ним стало легче дышать.

Потом — легче молчать.

Потом — легче быть не в порядке.

А потом стало поздно делать вид, будто всё это ничего не значит.

Химари открыла глаза и снова посмотрела на номер.

052

Она усмехнулась очень тихо.

— Какой ужас, — пробормотала она.

Но в этой фразе уже не было настоящего сопротивления.

Только усталое признание того, что некоторые вещи действительно доходят до тебя слишком поздно, чтобы их можно было ещё назвать случайностью.

Она провела большим пальцем по краю бумажки.

И вдруг очень ясно подумала о том, что ей жаль не тот момент у ворот.

Не то, что Кадзэяма пришёл именно тогда.

И не то, что он говорил спокойно.

Ей было жаль, что она не сказала ему правду сразу.

Не потому, что хотела быть жестокой.

И не потому, что он заслуживал холодности.

А потому, что молчание в такой ситуации уже само по себе начинало выглядеть нечестно.

К нему.

К себе.

К Ицуки тоже.

Если она уже знала, куда на самом деле смотрит её сердце, оставлять эту дверь приоткрытой было неправильно.

Не “мягко”.

Не “осторожно”.

А именно неправильно.

Химари медленно сложила бумажку обратно.

Теперь это ощущалось особенно ясно.

Кадзэяма ей не нужен.

Не потому, что с ним что-то не так.

А потому, что внутри неё уже нет места, в котором он мог бы стать для неё кем-то по-настоящему важным.

Это место уже занято.

И занято настолько прочно, что даже сама мысль об этом перестала пугать так сильно, как должна была.

Стало страшно не от понимания.

Стало страшно от того, что вместе с этим пониманием появилась и другая, ещё более неприятная правда:

Ицуки уже не просто человек, который оказался рядом.

Он и есть тот самый.

Не в красивом, книжном смысле.

Не как идеальная фраза из романтической сцены.

А по-настоящему.

Тот, к кому тянется взгляд.

Тот, рядом с кем не хочется притворяться.

Тот, чьё присутствие меняет ритм дня.

Тот, без кого уже не получается честно представить всё так, будто ничего не произошло.

Химари опустила голову и очень тихо рассмеялась.

— Просто великолепно, — сказала она в пустую комнату.

Потом аккуратно убрала бумажку в ящик стола.

Не как талисман.

Не как знак судьбы.

И не как милую память.

Просто как вещь, которую почему-то не хотелось выбрасывать.

После этого она выключила лампу.

Комната погрузилась в темноту, но одна мысль всё равно оставалась слишком ясной:

завтра ей придётся сказать Кадзэяме правду.

Потому что после всего, что произошло, после всего, что она уже поняла, оставлять это подвешенным было бы нечестно.

А ещё потому, что впервые за долгое время Химари уже не хотелось делать вид, будто она сама не знает, кого на самом деле выбрала.

Часть 1.

Выходные после фестиваля всегда ощущались немного неправильно.

Как будто школа, устроившая из обычного здания временный мир из шума, сахара, кривых плакатов, чужих голосов и слишком ярких эмоций, внезапно вспомнила, что вообще-то должна быть просто школой, и поспешно свернула декорации, пока никто не успел задать лишних вопросов.

Но у Химари вопросы как раз остались.

И, к сожалению, они не сворачивались так же быстро, как бумажные гирлянды со стен.

Утро было тихим.

Слишком тихим.

Из кухни доносился далёкий звон посуды, за окном кто-то катил велосипед по улице, по дому тянулся обычный домашний ритм выходного дня — размеренный, спокойный, почти ленивый. Такой, в котором человеку, по-хорошему, следовало бы спать дольше, медленно собираться, пить чай и не думать ни о чём сложнее погоды.

Химари сидела на краю кровати в футболке и шортах, ещё не до конца проснувшаяся, но уже достаточно бодрая, чтобы понимать: спокойно этот день не пройдёт.

На столе, рядом с телефоном и заколкой для волос, лежала маленькая свёрнутая бумажка.

Она смотрела на неё уже несколько минут.

Не потому что не знала, что там.

Знала.

052

Вчерашний фестиваль всё ещё слишком живо стоял в памяти: шум кафе, усталость, короткая прогулка по другим классам, дурацкая школьная игра с бумажками, Ицуки, который сухо прочитал свой номер так, будто в мире нет ничего менее значительного, чем цифры на дешёвой полоске бумаги.

Ноль пятьдесят два.

А потом — тот же номер у неё.

Смешно.

Глупо.

Неловко.

И совсем не главное.

Потому что, если уж быть честной до конца, дело с самого начала было не в бумажке.

Не в фестивале.

И даже не в том, как красиво или не красиво всё сложилось.

Проблема — или, если уж совсем честно, ответ — был гораздо проще.

Химари опустила взгляд на номер ещё раз и медленно выдохнула.

Ицуки.

Эта мысль уже не звучала внутри как что-то резкое или неожиданное. Скорее как имя, которое слишком долго лежало в правильном месте, пока она сама упорно делала вид, будто не замечает.

Она провела пальцем по краю бумажки и откинулась чуть назад, опираясь ладонью о кровать.

Что именно изменилось?

Наверное, не вчера.

Не на фестивале.

И даже не у ворот, когда Кадзэяма остановил её после такого длинного дня.

Всё началось намного раньше.

В тот момент, когда рядом с Ицуки стало легче молчать.

Потом — легче не улыбаться.

Потом — легче не быть “удобной” версией себя.

А потом как-то слишком внезапно оказалось, что его присутствие уже не ощущается случайностью. Наоборот. Всё остальное рядом с ним почему-то начало выглядеть менее настоящим.

Химари закрыла глаза.

Кадзэяма был хорошим.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не навязчивым.

Не резким.

Не самоуверенным до глупости.

Не человеком, которого удобно не выбирать.

Он всё сделал правильно.

И у школьных ворот тоже сделал всё правильно: не давил, не требовал ответа, не пытался загнать её в угол своим признанием.

Именно поэтому продолжать молчать было уже невозможно.

Если бы дело было в Кадзэяме, всё было бы проще.

Если бы он раздражал, если бы давил, если бы вёл себя так, что можно было бы сердиться — тогда Химари могла бы быстро и безболезненно поставить точку и уйти, не оглядываясь.

Но проблема была не в нём.

Проблема была в том, что внутри неё уже давно не осталось места, в котором Кадзэяма мог бы стать для неё кем-то нужным.

Это место было занято.

И, как бы неприятно ни было признавать это так прямо, занято оно было Ицуки.

Химари открыла глаза и посмотрела на телефон.

На экране всё ещё висела вчерашняя переписка с Миной, пара бессмысленных сообщений из класса и одно уведомление, которое она так и не открыла. Ничего срочного. Ничего важного. Ничего такого, что могло бы отвлечь её от самой простой вещи, которую всё равно придётся сделать сегодня.

Она взяла телефон в руки.

Несколько секунд просто держала его, не двигаясь.

Потом открыла чат с Кадзэямой.

Пустое поле для сообщения выглядело подозрительно спокойно. Как будто не понимало, что сейчас ему предстоит стать началом очень неудобного, но давно необходимого разговора.

Химари быстро напечатала:

「今日、少し時間ある？ 話したいことがあるの。」

Сегодня у тебя есть немного времени? Мне нужно поговорить.

Палец завис над экраном.

Она ненавидела эти доли секунды.

Тот момент перед действием, когда решение уже принято, но тело всё равно будто пытается выторговать себе ещё один лишний вдох, ещё одну паузу, ещё один шанс ничего не начинать прямо сейчас.

Потом Химари нажала “отправить”.

Сообщение ушло.

В комнате ничего не изменилось.

За окном всё так же ехал велосипед.

На кухне звякнула чашка.

Тихо работал кондиционер.

Только внутри сразу стало немного пусто.

Не легче.

Но яснее.

Телефон завибрировал почти сразу.

Кадзэяма ответил быстрее, чем она ожидала:

「あるよ。どこで会う？」

Да, есть. Где встретимся?

Химари прочитала короткий ответ и невольно усмехнулась.

Конечно.

Спокойно.

Без лишнего.

Без неловких вопросов.

Он и правда был хорошим.

И от этого всё снова становилось только честнее.

Она написала в ответ место у небольшого парка недалеко от станции, где обычно было не слишком шумно даже по выходным.

После этого положила телефон на стол и взяла бумажку 052.

Смотрела на неё ещё пару секунд.

Потом аккуратно убрала в ящик.

Не как талисман.

Не как знак.

И точно не как ответ.

Ответ у неё уже был и без цифр.

Просто теперь его нужно было сказать вслух не только себе.

К тому моменту, когда Химари вышла из дома, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы утро перестало казаться оправданием для слабости.

На ней было светлое платье поверх тонкой кофты и лёгкая сумка через плечо. Волосы она собрала не так, как в школу, а свободнее, оставив несколько прядей у лица. Со стороны это был обычный выходной день обычной старшеклассницы.

И только сама Химари слишком хорошо чувствовала, насколько этот день уже не обычный.

Дорога до парка заняла меньше времени, чем ей хотелось.

Иногда минуты шли быстрее просто потому, что у человека не оставалось ни одного хорошего повода повернуть назад.

Кадзэяма уже ждал.

Он стоял у автомата с напитками рядом со входом в парк, в повседневной одежде, без школьной формы, и выглядел так, будто пришёл на спокойную встречу, а не на разговор, после которого кто-то из них обязательно уйдёт с ощущением, что теперь что-то стало иначе навсегда.

Он заметил её почти сразу и чуть кивнул.

— Привет.

— Привет, — ответила Химари.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Не слишком близко. Не натянуто. Но и не так, как стоят люди, у которых впереди обычный дружеский разговор.

Кадзэяма первым нарушил паузу:

— Спасибо, что написала сама.

Химари слегка сжала пальцы на ремешке сумки.

— Я подумала, что дальше тянуть уже неправильно.

Кадзэяма посмотрел на неё внимательно.

Не тяжело. Не с ожиданием немедленного удара. Просто внимательно.

И именно поэтому говорить было чуть сложнее, чем должно было бы.

Они прошли чуть глубже в парк и остановились у скамейки под деревьями, где по выходным почти всегда было тихо. Где-то в стороне смеялись дети, по дорожке медленно шла пожилая пара, над головой шуршали листья.

Очень обычное место для очень неудобного разговора.

Химари села первой.

Кадзэяма — рядом, оставив между ними достаточно расстояния, чтобы она не чувствовала давления даже в этом.

Она смотрела перед собой.

На дорожку.

На тень от веток.

На собственные руки.

Куда угодно, только не на него.

— Я не очень хорошо умею делать такие разговоры красиво, — сказала она наконец.

— Не обязательно красиво, — спокойно ответил Кадзэяма. — Лучше просто честно.

Химари невесело усмехнулась.

— Да. В этом, собственно, и проблема.

Потом всё-таки подняла взгляд.

— Ты мне нравишься как человек, — сказала она. — И я правда благодарна тебе за то, как ты всё это сказал. И тогда. И у ворот. И сейчас тоже.

Она говорила медленно. Не потому что не знала слов. Просто не хотела позволить себе уйти в привычный ритм, где фразы вылетают быстрее, чем становится страшно.

— Но я не могу ответить тебе так, как ты надеешься, — продолжила она. — И не хочу больше оставлять это в подвешенном состоянии только потому, что мне самой неловко говорить вслух.

Кадзэяма не перебивал.

Это тоже было по-своему жестоко.

Потому что молчание с уважением всегда делает честность сложнее.

Химари опустила взгляд на свои руки.

— Ты правда ничего не сделал неправильно, — сказала она тише. — Дело не в тебе. Просто… ты не мой человек.

Последняя фраза прозвучала тише остальных.

Но именно она была самой прямой.

Кадзэяма выдохнул.

Не резко. Не как человек, которого ударили. Скорее как тот, кто всё это уже и так знал где-то внутри и теперь просто услышал окончательно.

Несколько секунд он молчал.

Потом спросил:

— Это место уже занято?

Химари замерла на долю секунды.

Могла бы уйти от ответа.

Могла бы сказать что-нибудь размытое. Более мягкое. Более безопасное.

Но именно это и было бы нечестно.

Поэтому она кивнула.

— Да.

Кадзэяма отвёл взгляд к деревьям.

Потом кивнул тоже.

— Понял.

Ни обвинения.

Ни раздражения.

Ни неловкой попытки продолжить борьбу.

И от этого сердце сжалось неприятно и виновато, хотя Химари знала: лучше сказать это сейчас, чем продолжать молчать ради чужого комфорта.

— Прости, — сказала она тихо.

Кадзэяма повернулся к ней.

И неожиданно очень слабо улыбнулся.

— За что именно?

— За то, что не сказала яснее раньше.

— Наверное, — сказал он после короткой паузы, — за это да. Но всё остальное… не надо. Я же признавался не для того, чтобы получить право на взаимность.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что Химари стало ещё труднее смотреть ему в глаза.

Он чуть пожал плечами.

— Мне, конечно, жаль. Я был бы рад, если бы всё сложилось иначе. Но если это уже не мой шанс, я хотя бы рад, что ты сказала честно.

Химари смотрела на него и думала, что мир, наверное, иногда специально делает хороших людей ещё неудобнее для отказа.

Потому что тогда уже точно не спрячешься за обиду.

Кадзэяма поднялся со скамейки первым.

— Спасибо, что сказала прямо, — произнёс он. — И… правда желаю тебе счастья, Химари.

Она медленно встала тоже.

— Спасибо.

Он кивнул.

Потом, будто вспомнив что-то, добавил уже чуть легче:

— Надеюсь, хотя бы неловко здороваться в коридоре мы теперь не будем.

Химари невольно улыбнулась.

— Не будем.

— Тогда хорошо.

Он ушёл первым, оставив после себя не драму, а странное, тихое опустошение, которое всегда приходит после разговоров, где никто не сделал ничего плохого, но всё равно что-то заканчивается.

Химари некоторое время смотрела ему вслед.

Потом очень медленно выдохнула.

Легче не стало.

Зато исчезло чувство долга, которое до этого висело где-то внутри занозой.

Теперь осталось только то, от чего уже не спрятаться.

Ицуки.

Она сунула руки в карманы кофты и пошла вдоль дорожки, не особенно думая, куда именно. Просто нужно было пройти несколько минут пешком, прежде чем возвращаться в свой обычный темп.

Именно поэтому Такахаси, идущий ей навстречу со стаканчиком кофе из автомата, сначала показался почти галлюцинацией.

Он заметил её тоже быстро, как замечал всё, что хоть немного выбивалось из нормы.

— О, — сказал он. — Неожиданное пересечение траекторий.

— Очень в твоём стиле начинать разговор так, будто мы две геометрические ошибки.

— В моей защите — это правда.

Такахаси остановился рядом и посмотрел в сторону, куда ушёл Кадзэяма. Потом снова на неё.

Слишком умный взгляд. Слишком спокойный.

— Закрыла вопрос? — спросил он без лишних украшений.

Химари пару секунд молчала.

Потом кивнула.

— Да.

Такахаси сделал глоток кофе.

— Хорошо.

— И это всё?

— А что ещё ты от меня ждёшь? Танец поддержки? Глубокий анализ подростковой эмоциональности? Я просто рад, что вы хотя бы не превратили это в многосерийную катастрофу.

Химари невольно фыркнула.

— У тебя удивительно раздражающий способ быть полезным.

— Именно поэтому меня ценят единицы.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты сейчас куда?

— Пока никуда. Но потом мне нужно… — Она на секунду замолчала, а потом договорила уже прямее: — Мне нужно поговорить с Ицуки.

Такахаси чуть приподнял бровь.

Не театрально. Просто как человек, которому и так всё было понятно, но который всё равно отмечает для себя, когда кто-то наконец перестаёт обходить очевидное стороной.

— Передать?

— Если увидишь его раньше меня — да.

— Хорошо.

Химари кивнула.

Потом, уже собираясь идти дальше, вдруг остановилась:

— Такахаси.

— Мм?

— Спасибо.

Он посмотрел на неё с лёгким недоверием.

— Это подозрительно звучит.

— Потерпи.

— Не уверен, что хочу жить в мире, где ты говоришь мне спасибо настолько серьёзно.

— Ничего, — сказала Химари и всё-таки улыбнулась. — Тебе полезно иногда бояться.

После этого она пошла дальше по дорожке, а Такахаси остался стоять на месте со своим кофе и выражением лица человека, который явно уже просчитывал, насколько интересным сегодня станет день Ицуки.

Часть 2.

В выходные Ицуки всегда спал дольше.

Не потому что любил утро меньше, чем другие люди. Просто в обычной жизни это был единственный законный способ отомстить школе за всё, что она делала с человеческой психикой по будням.

Именно поэтому в тот момент, когда в дверь позвонили первый раз, он даже не сразу понял, что звук настоящий.

Просто перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку и с очень смутным раздражением подумал, что у мира есть удивительный талант находить точное время, когда он становится особенно невыносимым.

Звонок повторился.

На этот раз дольше.

Ицуки приоткрыл один глаз, уставился в потолок и с глубокой внутренней неприязнью посмотрел на цифры на телефоне.

Выходной.

Утро.

Слишком утро.

— Прекрасно, — пробормотал он в подушку. — Просто замечательно.

Третий звонок прозвучал уже с таким упрямством, будто за дверью стоял не человек, а налоговая служба по делам школьного фестиваля, пришедшая взыскать с него моральный ущерб.

Ицуки тяжело сел на кровати, провёл ладонью по волосам и несколько секунд просто сидел, пытаясь собраться в человеческую форму. Потом всё-таки встал и пошёл к двери.

В прихожей было слишком светло для такого времени суток.

Он посмотрел в глазок.

Никого.

Ицуки моргнул.

Постоял ещё секунду.

Потом снова посмотрел.

Тот же результат.

— Очень смешно, — пробормотал он.

Не успел он отойти, как звонок раздался снова.

И опять — никого.

На этом месте внутреннее раздражение окончательно проснулось вместе с ним. Ицуки медленно выдохнул, открыл замок и распахнул дверь с готовностью увидеть либо младшеклассника-камикадзе, либо коллективный прикол Мины, вышедший на новый уровень преступности.

На пороге стояла Асу.

Ниже, чем позволяет глазок при её привычке прятаться почти под самой дверью, с дорожной сумкой в одной руке и совершенно довольным лицом человека, который заранее знал, что произведёт нужный эффект.

— Сюрприз, — сказала она.

Ицуки несколько секунд просто смотрел на неё.

Потом медленно прикрыл глаза.

— Точно, — сказал он. — Вы сегодня возвращались.

— Очень приятно знать, что родная семья хоть иногда всплывает у тебя в памяти.

— Я только проснулся.

— И всё равно это слабое оправдание.

Асу проскользнула мимо него в квартиру так естественно, будто этот дом вообще-то принадлежит ей, а он просто иногда тут живёт по счастливой случайности.

Она поставила сумку у стены, сняла обувь и обернулась к нему с сияющей, слишком бодрой для утра улыбкой.

На вид ей было лет двенадцать-тринадцать, и она уже находилась в той опасной стадии младшей сестры, когда человек ещё выглядит маленьким, но говорит с окружающими так, будто давно понял про них что-то неприятное.

— Ну? — спросила она. — Не обнимешь меня, старший брат, по которому я ужасно скучала?

— Слишком драматично для девяти утра.

— Уже почти десять.

— Это всё ещё преступление.

Асу фыркнула и сама ткнулась лбом ему в плечо ровно на секунду — просто, быстро, как человек, который давно знает, что полноценную сентиментальность из Ицуки всё равно придётся вытаскивать клещами.

Потом отстранилась.

— Ты выглядишь ужасно сонным.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я в курсе.

Ицуки прикрыл дверь и, всё ещё пытаясь окончательно проснуться, пошёл на кухню. Асу, разумеется, двинулась следом.

— Как там было? — спросил он, доставая стакан.

— Тепло. Красиво. Мама купила слишком много вещей, папа делал вид, что это не проблема, а я привезла тебе сувенир.

Она сказала это так торжественно, будто вручение сувенира автоматически оправдывало её сегодняшнее вторжение в его выходной.

— Где мама? — спросил Ицуки.

— С папой. Они задержались у магазина по дороге. Мама решила, что если уж возвращаться домой, то с продуктами, будто нас три месяца не было, а не неделю.

— Очень в её стиле.

— Ага.

Асу запрыгнула на стул у стола и осмотрелась так, будто проверяла, насколько хорошо он выжил без внешнего семейного надзора.

— У тебя тут не так уж и страшно, — заключила она.

— Какая щедрая оценка.

— Я ожидала худшего.

— Это уже клевета.

— Это статистический прогноз.

Ицуки налил себе воды и только сейчас наконец почувствовал, что организм более-менее согласился считать это утро реальным.

Асу тем временем уже вошла в ту фазу разговора, когда младшие сёстры перестают делать вид, будто спрашивают из вежливости, и начинают проводить полноценный аудит твоей жизни.

— Ну так что? — спросила она, подперев щёку рукой. — Как у тебя дела?

— Нормально.

— Очень бесполезный ответ.

— Очень честный.

— Нет. Это ответ человека, который не хочет, чтобы его спрашивали дальше.

— Какая ты наблюдательная.

— В семье кто-то должен быть.

Ицуки сел напротив.

— Школа жива. Я тоже. Этого достаточно.

Асу подозрительно прищурилась.

— А друзья?

— Тоже живы.

— Очень содержательно.

— Стараюсь.

Она прищурилась ещё сильнее.

— А Химари?

Ицуки сделал глоток воды так спокойно, как только возможно, когда твоя младшая сестра с утра пораньше произносит имя человека, о котором ты предпочёл бы не говорить слишком прямо даже самому себе.

— А что Химари?

— Ну, — сказала Асу с тем самым тоном, который у детей появляется только тогда, когда они уже всё заметили, но хотят посмотреть, насколько плохо взрослые будут скрываться, — ты про неё раньше не рассказывал.

— Я и сейчас не рассказываю.

— Но ты сейчас слишком быстро сделал вид, что ничего особенного не происходит.

Ицуки тяжело посмотрел на неё.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень утомительный ребёнок?

— Постоянно. Но это не отменяет вопроса.

Он отвёл взгляд к окну.

— Ничего такого, — сказал он.

Асу молчала.

Не потому что поверила.

А потому что явно ждала, не треснет ли эта слишком тонкая ложь сама по себе.

— Почти ничего такого, — добавил Ицуки, понимая, что первая версия прозвучала слишком уж неубедительно даже для него самого.

Асу медленно кивнула.

— О, понятно.

— Что именно тебе понятно?

— Что там не “ничего”.

— Очень сильный вывод из крайне скудной информации.

— И всё равно правильный.

Ицуки уже собирался ответить что-нибудь в духе “у тебя слишком много свободного времени для человека, который только вернулся из отпуска”, когда в дверь снова позвонили.

Они оба посмотрели в сторону прихожей.

Асу первая расплылась в улыбке.

— О, а это кто?

— Если это ещё одна часть моей личной катастрофы, я официально переезжаю жить в кладовую школы, — пробормотал Ицуки, вставая.

Когда он открыл дверь, на пороге стоял Такахаси.

С пакетом из магазина, с банкой кофе в руке и с тем выражением лица, с каким обычно приходят либо к близкому другу, либо к человеку, которому собираются сообщить что-то неприятное с максимально нейтральной интонацией.

Судя по Такахаси, он вполне успешно совмещал оба формата.

— Ты уже не спишь, — сказал он.

— А у меня сегодня был выбор?

— Нет, — честно ответил Такахаси. — Поэтому я и не переживал.

Потом он заметил Асу, выглядывающую из-за плеча Ицуки, и чуть кивнул.

— Привет, Асу.

Её лицо мгновенно стало ещё живее.

— Такахаси-нии!

Ицуки покосился на него.

— Почему тебя в этом доме встречают теплее, чем меня?

— Потому что я приношу кофе и не выгляжу так, будто всё человечество лично передо мной виновато, — ответил Такахаси, снимая обувь.

— Удивительно удобная теория.

Асу уже подбежала ближе.

— Ты давно не приходил!

— Меня не приглашали.

— Это плохое оправдание.

— Я тоже так думаю.

Он прошёл на кухню с таким естественным спокойствием, будто быть частью чужого домашнего утра — обычная стадия его повседневности. Ицуки вдруг понял, что с этой мыслью даже спорить уже немного поздно.

— Ты по делу? — спросил он.

Такахаси поставил пакет на стол, сделал глоток кофе и посмотрел сначала на Асу, потом на Ицуки.

— Да.

— Мне уже не нравится твой тон.

— Какой?

— Такой, будто ты сейчас скажешь что-то, после чего мой выходной снова перестанет быть выходным.

— Тогда он тебе точно не понравится.

Асу мгновенно перевела взгляд с одного на другого.

— О, начинается что-то интересное?

— Нет, — сказали оба одновременно.

Это почему-то только сделало ситуацию подозрительнее.

Такахаси опёрся бедром о край стола и наконец произнёс:

— Химари хочет с тобой встретиться. Сказала, что ей нужно поговорить.

На секунду всё в комнате как будто чуть замедлилось.

Не внешне. Ничего драматичного не произошло: за окном всё так же проехала машина, на кухне тихо тикали часы, Асу всё так же сидела напротив.

Но внутри Ицуки эта фраза ударила слишком точно.

— Со мной? — спросил он, прекрасно понимая, насколько тупо это прозвучало.

— Нет, — спокойно сказал Такахаси. — С воображаемой версией тебя, которая лучше справляется с коммуникацией. Конечно с тобой.

Асу смотрела на них с неприкрытым восторгом человека, которому только что без спроса выдали первую серию очень интересной драмы.

— О-о, — протянула она.

— Не начинай и ты, — сказал Ицуки.

— Я вообще пока ещё ничего не сказала.

— В этой семье это никогда не мешало проблемам.

Такахаси снова сделал глоток кофе и добавил уже чуть тише, как будто между делом:

— И да. Я видел её сегодня раньше. Она была с Кадзэямой.

Вот теперь в комнате действительно стало тихо.

Асу, к счастью, почувствовала этот сдвиг быстрее, чем обычно, и замолчала первой.

Ицуки несколько секунд ничего не говорил.

Кадзэяма.

После фестиваля это имя уже не звучало нейтрально. Не потому что сам Кадзэяма сделал что-то плохое. Хуже. Он как раз ничего плохого не сделал. И от этого вся история только сильнее выходила за пределы комфортной, удобной зоны, где можно было бы всё объяснить чужой настойчивостью.

— Понятно, — сказал Ицуки наконец.

Такахаси посмотрел на него внимательно.

Слишком внимательно.

— Нет, — произнёс он спокойно. — Судя по твоему лицу, как раз не очень.

— Моё лицо не обязано тебе ничего объяснять.

— Твоё лицо с утра объясняет мне больше, чем ты сам.

Асу медленно перевела взгляд с одного на другого, потом решительно встала.

— Ладно. Я пойду разберу сумку, — сказала она с подозрительной бодростью человека, который на самом деле просто даёт взрослым пространство для разговора и уже слишком доволен этим фактом. — Но потом ты мне всё расскажешь.

— Нет, — автоматически ответил Ицуки.

— Это мы ещё посмотрим, — так же автоматически парировала она и скрылась в коридоре.

Когда её шаги стихли, кухня стала заметно тише.

Такахаси поставил банку на стол.

— Я не знаю, о чём она хочет говорить, — сказал он. — И не собираюсь строить теории за тебя. Но если она сама попросила о встрече сразу после разговора с Кадзэямой, то вряд ли это что-то мелкое.

Ицуки смотрел на стакан с водой так, будто именно в нём внезапно скрывался идеальный ответ на все проблемы подростковой близости.

— Спасибо, — сказал он сухо.

— Это не совет. Просто передача сообщения.

— Именно это и раздражает больше всего.

Такахаси чуть приподнял брови.

— То, что она хочет поговорить?

— То, что ты умеешь сообщать неприятные вещи голосом курьера доставки.

— Это полезный навык.

— Это болезнь.

Такахаси, к его чести, не стал спорить.

Просто чуть кивнул.

— Ладно. Я своё передал.

Он уже собирался уйти из кухни, когда Ицуки вдруг спросил:

— Она выглядела… нормально?

Такахаси остановился.

Вот именно из-за таких моментов общение с ним иногда было невыносимо. Он почти никогда не давил лишним взглядом, не делал из чужих слов отдельной драмы, но именно поэтому короткие вопросы в его присутствии начинали звучать слишком честно.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Но по-химариевски “нормально” и по-настоящему нормально — это, как ты сам знаешь, две разные категории.

После этого он всё-таки ушёл в прихожую.

А Ицуки остался сидеть на кухне, глядя в пустое пространство между столом и окном.

Химари хочет поговорить.

После Кадзэямы.

И это почему-то уже не походило на ту стадию жизни, где можно было сделать вид, будто ничего серьёзного не происходит.

Ицуки ещё несколько секунд сидел на кухне после ухода Такахаси, глядя в окно так, будто за ним могла внезапно появиться инструкция по правильному переживанию выходного дня, который с самого утра перестал быть нормальным.

За стеной возилась Асу, явно слишком тихо для человека её возраста. Что автоматически означало одно: она подслушивать не будет, но потом всё равно попытается собрать картину из случайных деталей с усердием профессионального следователя.

На столе стояла недопитая вода.

Рядом — банка кофе, которую Такахаси принёс как человек, заранее знающий, что чужому утру понадобится моральная поддержка.

А в голове слишком отчётливо крутилась одна и та же фраза:

Химари хочет с тобой встретиться.

Не через класс. Не через фестиваль. Не через “раз уж всё равно по пути”. Не в школьном шуме, где любое серьёзное слово можно спрятать за движением.

Просто встретиться.

И после Кадзэямы это уже не ощущалось обычным.

Ицуки взял телефон.

Открыл чат с Химари.

Поле для сообщения выглядело подозрительно нейтрально, как будто понятия не имело, что сейчас ему предстоит стать границей между “можно ещё делать вид, что всё обычно” и “уже поздно”.

Он несколько секунд просто смотрел на экран.

Потом написал:

「高橋から聞いた。

会いたいって、どうした？」

Такахаси передал.

Ты хотела встретиться — что случилось?

Ицуки перечитал сообщение.

Сухо. Слишком прямо. Именно так, как обычно и получалось, когда он пытался не звучать так, будто сам уже давно ждёт этого разговора.

Он отправил.

Ответ пришёл не сразу, но и не настолько поздно, чтобы можно было убедить себя, будто Химари в последний момент передумала.

Телефон тихо завибрировал.

「ちょっと話したい。

駅前のショッピングモール、来れる？」

Хочу немного поговорить.

Сможешь прийти в торговый центр у станции?

Торговый центр.

Не школа. Не парк. Не тихая улица.

Место, где всегда были люди, свет, магазины и безопасная степень обычности. Удобный выбор для разговора, который сам по себе уже выходил за пределы обычного.

Ицуки быстро написал, что сможет.

Химари ответила коротким: 「じゃあ、そこで。」 Тогда там.

И всё.

Никаких пояснений. Никаких намёков. Никаких попыток заранее смягчить то, что она собиралась сказать.

И это, к сожалению, только делало встречу ещё менее безобидной.

До выхода из дома оставалось ещё немного времени, но выходной, похоже, окончательно потерял право называться выходным.

Асу застала его в прихожей как раз в тот момент, когда он надевал кроссовки.

Она стояла, скрестив руки на груди, с лицом человека, который уже слишком многое понял и теперь собирается использовать это исключительно в разрушительных целях.

— Ну? — спросила она.

— Что “ну”?

— Ты куда?

— Выйду ненадолго.

— Какой удобный, пустой ответ.

— Он полностью отражает объём информации, который я обязан тебе предоставлять.

Асу прищурилась.

— Это из-за Химари?

Ицуки тяжело посмотрел на неё.

— Ты становишься всё менее выносимой с возрастом.

— Значит, да.

— Это ничего не значит.

— Это очень много значит.

Она подошла ближе, потом вдруг улыбнулась уже не как маленькая шантажистка, а почти по-доброму.

— Ладно. Не буду мучить. Но если вернёшься слишком задумчивый, я всё равно пойму.

— Ты и так всё равно придумаешь половину несуществующего.

— Зато интересно.

Ицуки открыл дверь.

— Это худшее качество.

— Нет, — сказала Асу. — Худшее качество — делать вид, что у тебя ничего не происходит, когда у тебя уже всё происходит.

Вот теперь он действительно на секунду замолчал.

Потому что, как ни неприятно было признавать, младшая сестра ударила в ту же точку, в которую в последнее время почему-то слишком часто попадали все вокруг.

И особенно Химари.

— Я ушёл, — сказал он вместо ответа.

— Удачи, — слишком бодро произнесла Асу.

Он закрыл за собой дверь и очень чётко подумал, что возвращаться сегодня домой будет гораздо сложнее, если эта встреча пройдёт хоть сколько-нибудь не так, как надо.

Что, учитывая его жизнь в последнее время, означало почти неизбежность.

Торговый центр у станции по выходным всегда был одинаковым.

Слишком живым, чтобы чувствовать себя в нём спокойно, и слишком обычным, чтобы предъявлять к нему серьёзные претензии.

Семьи с детьми. Подростки с пакетами. Пары у кафе. Люди, которые явно зашли “на пять минут”, но уже выглядели так, будто смирились провести здесь половину дня.

Свет, музыка, рекламные таблички, автоматы с игрушками, очереди у фудкорта — всё это вместе создавало ту особую безопасную городскую суету, в которой даже важный разговор можно на несколько минут спрятать за общей анонимностью пространства.

Ицуки вошёл внутрь, огляделся и почти сразу понял, что не видит Химари.

Это было странно уже само по себе.

Обычно её замечали первой. Не потому, что она обязательно шумела или стояла в центре прохода. Скорее потому, что пространство рядом с ней как-то автоматически становилось заметнее.

Но сейчас перед глазами мелькали только чужие лица, магазины, свет и цветные вывески.

Ицуки прошёл ещё несколько шагов, остановился у колонны, снова огляделся.

Ничего.

Потом его взгляд зацепился за фигуру у витрины на втором этаже.

Сначала — только за волосы.

Светлые. Почти белые в тёплом свете торгового центра.

Потом — за силуэт.

Тонкое пальто, светлая юбка, маленькая сумка через плечо, фигура, слишком собранная и тихая для обычной школьной Химари.

И только когда девушка повернулась и заметила его, Ицуки окончательно понял, кто перед ним.

Химари подняла руку и легко помахала.

И в этот момент он, к своему огромному раздражению, понял ещё одну неприятную вещь:

она выглядела необычайно красивой.

Не “просто милой”. Не “нарядной”. Не “по-другому”.

Именно красивой.

Так, что на секунду вся привычная система внутренних комментариев просто не успела включиться.

Когда он подошёл ближе, Химари чуть склонила голову и посмотрела на него с той тихой внимательностью, которая появилась у неё в последние дни всё чаще.

— Ты долго, — сказала она.

— Я пришёл вовремя.

— Да, но можно было прийти и раньше.

— Это уже вопрос твоего неоправданного оптимизма.

Химари улыбнулась.

— Какой же ты всё-таки стабильно тяжёлый человек.

— А ты сегодня выглядишь так, будто специально решила сделать мой день сложнее.

Она моргнула.

Потом уголки её губ дрогнули сильнее.

— Это сейчас был комплимент?

— Это была жалоба.

— Поздно. Я уже выбрала трактовку.

Теперь, когда он стоял рядом, детали стали видны лучше.

Белые волосы — не совсем белые, конечно, а светлые, почти серебристые в этом освещении. Чуть иначе уложенные, чем в школе. Более мягкий макияж. И в целом какая-то более тихая, взрослая версия Химари — не менее живая, но как будто без школьного шума, который обычно всегда окружал её плотным слоем.

— Ну? — спросила она. — Так и будешь смотреть, будто тебя внезапно вытащили не на встречу, а на экзамен по зрительному восприятию?

Ицуки отвёл взгляд.

— Я просто не сразу тебя узнал.

— Какая прекрасная фраза для девушки, которая вообще-то старалась.

— Я не сказал, что это плохо.

Химари приподняла брови.

— О.

— Не начинай.

— А я ничего. Просто фиксирую редкие природные явления.

Она повернулась к проходу.

— Пойдём?

— Куда именно?

— Пока просто походить. Я не хочу начинать разговор с места, где вокруг только эскалатор и твоя подозрительная серьёзность.

— Очень удобные условия.

— Конечно.

Ицуки пошёл рядом.

Первые несколько минут они действительно просто шли.

Мимо магазинов одежды, книжного, этажа с посудой, отдела со всякой бесполезной милой ерундой, которая существует только для того, чтобы люди тратили деньги на эмоции, не успевая это осознать.

И именно в этой медленной прогулке было что-то странно мирное.

Не школьная сцена. Не фестиваль. Не разговор, загнанный в паузу между обязанностями.

Просто двое людей, которые уже не могли честно делать вид, будто встреча между ними — это обычная мелочь.

— Как дома? — спросила Химари первой.

— Тревожно.

— Настолько?

— Сестра вернулась.

— О, — сказала она с искренним интересом. — Точно. Та самая младшая сестра, которой ты почему-то никогда не уделяешь достаточного внимания в своих страдальческих рассказах о жизни.

— У меня нет страдальческих рассказов о жизни.

— У тебя вся манера говорить — один длинный страдальческий рассказ.

— Это оскорбление.

— Но точное.

Ицуки невольно хмыкнул.

Химари посмотрела на него с явным удовлетворением.

— Значит, Асу вернулась?

— Да. И уже успела превратить моё утро в допрос с элементами психологического давления.

— Мне она уже нравится.

— Разумеется.

— Она спрашивала про меня?

Ицуки покосился на неё.

Химари спросила это слишком ровно. Будто просто из интереса. Но в её голосе всё равно было что-то ещё — слишком маленькое, чтобы назвать это волнением, и слишком заметное, чтобы его не уловить.

— Да.

— И что ты сказал?

— Почти ничего такого.

Химари остановилась посреди прохода и медленно повернулась к нему.

— “Почти ничего такого”?

— Да.

— Это ужасная фраза.

— Она рабочая.

— Она звучит как признание человека, который уже сам понимает, что врёт, но пока не придумал формулировку получше.

— Удивительно, как много людей в последние дни решили стать экспертами по моим внутренним процессам.

— Это потому что ты стал прозрачнее.

— Это клевета.

— Это эмпирика, — сказала Химари с совершенно невинным видом.

Они снова пошли дальше.

С ней становилось слишком легко говорить.

Не в смысле, что разговор был простым. Скорее наоборот. Именно с Химари даже самые обыденные фразы каким-то образом быстро доходили до точек, в которых от них уже не получалось отмахнуться. Но сам процесс этого странно перестал ощущаться чужим.

— А у тебя? — спросил Ицуки. — Как дома?

— Тихо.

— Это звучит подозрительно.

— Нет, правда тихо. Даже слишком. После фестиваля мне всегда нужно несколько часов, чтобы поверить, что мир снова состоит не только из подносов, сиропа и чужих голосов.

— Сильная травма.

— Очень.

Она поправила ремешок сумки на плече.

— И ещё мне пришлось сегодня сделать одну неприятную взрослую вещь.

Ицуки промолчал.

Потому что оба и так знали, о чём речь.

Химари тоже не стала продолжать сразу.

Некоторые темы всё ещё требовали правильного момента, даже если решение уже принято.

Они свернули к игровому залу на верхнем этаже, где вдоль стены стояли автоматы с мягкими игрушками, сладостями и тем типом бессмысленного счастья, который обычно существует исключительно для того, чтобы люди потом ненавидели себя за потраченные деньги.

Химари остановилась первой.

— О, — сказала она. — Вот это уже преступно мило.

Ицуки посмотрел в ту сторону, куда был направлен её взгляд.

Внутри одного из автоматов, среди россыпи плюшевых зверей, лежала маленькая белая лисичка.

Не слишком большая. С мягким хвостом. С чуть хитрой мордочкой. С тем самым видом безобидной милоты, который почему-то всегда цеплял сильнее, чем должен был.

Он посмотрел на игрушку.

Потом — на Химари.

И почти сразу поймал себя на совершенно ненужной мысли:

они и правда чем-то похожи.

Не буквально, конечно.

Но в этой белой лисичке было что-то странно близкое к Химари: светлое, красивое, живое, и при этом не настолько простое, как кажется с первого взгляда.

— Не смотри так, — сказала Химари, заметив его взгляд.

— Как именно?

— Будто сейчас сравниваешь меня с чем-то внутри автомата.

Ицуки почти раздражённо отвёл глаза.

— Очень самоуверенная теория.

— Но правдоподобная.

Он не ответил.

Просто подошёл ближе к автомату и достал из кармана мелочь.

Химари моргнула.

— Ты серьёзно?

— Возможно.

— Ты вообще понимаешь, насколько мала вероятность выиграть это с первого раза?

— Почему все вокруг всегда считают своим долгом сообщать мне плохие статистические новости?

— Потому что это смешно.

— Очень рад.

Он вставил монеты.

Подвинул рычаг.

Металлическая лапка с мягким механическим безразличием опустилась вниз.

Химари стояла рядом уже заметно тише.

Ицуки не смотрел на неё, сосредоточившись на игрушке так, будто от исхода этой маленькой, совершенно глупой попытки зависело что-то большее, чем имело право.

Лапка зацепила лисичку. Скользнула. На секунду показалось, что всё. Потом игрушка неожиданно качнулась, съехала к краю и упала в призовой отсек.

Несколько секунд они оба просто молчали.

Потом Химари повернулась к нему так резко, будто автомат только что нарушил один из базовых законов реальности.

— Нет.

— Да.

— С первого раза?

— Похоже на то.

— Это ненормально.

— Это победа.

Он наклонился, достал лисичку и выпрямился.

Химари смотрела на игрушку слишком открыто, почти по-детски, и в её глазах на секунду загорелось что-то такое живое и незащищённое, что Ицуки сразу понял: это зрелище опаснее всех прошлых разговоров вместе взятых.

Он протянул ей лисичку.

— Держи.

Химари взяла её обеими руками и прижала к себе чуть ближе, чем это можно было бы списать просто на вежливую радость.

— Ицуки.

— Что?

— Это очень нечестный ход.

— Почему?

— Потому что теперь мне сложнее начать серьёзный разговор.

— Значит, разговор всё-таки серьёзный.

Химари несколько секунд смотрела на лисичку, потом кивнула.

— Да.

Она огляделась.

Рядом гудели игровые автоматы, смеялись дети, кто-то ругался на очередную неудачную попытку вытащить приз, но между ними вдруг стало как-то удивительно тихо.

Химари медленно выдохнула.

— Давай сядем куда-нибудь, — сказала она. — Иначе я сейчас скажу всё это посреди плюшевого отдела, а у меня и так мало достоинства на этой неделе.

Ицуки кивнул.

Они нашли свободную скамейку у широкого окна в спокойной части этажа, где было чуть меньше людей и немного тише. Химари села первой, всё ещё держа белую лисичку на коленях. Ицуки — рядом, оставив между ними ровно столько расстояния, сколько ещё можно было считать безопасным.

Химари несколько секунд смотрела вперёд.

Потом сказала:

— Я сегодня встретилась с Кадзэямой.

— Я понял.

— И отказала ему.

Ицуки ничего не ответил сразу.

Не потому что это не было важно. Наоборот. Именно поэтому.

Химари продолжила уже ровнее:

— Я сказала ему честно. Что дело не в нём. И что я не могу ответить ему так, как он надеялся. Не захотела тянуть дальше только потому, что мне самой неловко.

Она опустила взгляд на лисичку и чуть сжала пальцы на её мягком хвосте.

— И я хотела, чтобы ты знал это не через слухи, не от Такахаси и не как-нибудь потом между делом.

На этот раз Ицуки ответил тише, чем обычно:

— Спасибо.

Химари чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было привычной лёгкости.

— Не за что. Это просто должно было быть сделано.

Она помолчала.

Потом подняла взгляд на него и заговорила уже медленнее, осторожнее:

— И ещё… я хотела сказать одну вещь, которая, наверное, должна была прозвучать намного раньше.

Ицуки ждал.

Химари провела пальцем по ушку лисички, словно ей было проще говорить, пока руки чем-то заняты.

— Я много раз тащила тебя за собой, да? — сказала она. — В учсовет, в школьные дела, в разговоры, в какие-то странные ситуации, куда ты сам никогда бы не полез. И всё это время я делала вид, что это нормально. Что ты просто поворчишь и всё равно останешься рядом. Как будто так и должно быть.

Она ненадолго замолчала.

— И в какой-то момент мне стало страшно, что, может быть, ты правда всё это время просто терпел меня.

Это прозвучало тише всего остального.

И именно поэтому ударило сильнее.

— Химари, — сказал Ицуки.

— Нет, дай договорю.

Она смотрела уже не в окно, а прямо перед собой.

— Мне стало страшно не потому, что я внезапно начала чувствовать вину за все свои странные методы общения. Хотя и это тоже. Просто… если ты всё это время действительно просто терпел, тогда вся та близость, которая мне в последнее время казалась настоящей, получается, могла быть только в моей голове.

Ицуки слушал молча.

Потому что в такие моменты перебивать было бы почти жестоко.

— Я не хочу, чтобы это было только в моей голове, — сказала Химари уже совсем тихо. — И поэтому мне нужно было спросить честно.

Она повернулась к нему.

— Ты правда всё это время не просто терпел меня?

В другой день, в другой фазе их истории, он бы ушёл в иронию. Сказал бы что-нибудь сухое, неловкое, слишком короткое. Попытался бы обезвредить саму серьёзность вопроса прежде, чем она успеет добраться до него.

Но сейчас это было бы уже не защитой.

Просто трусостью.

Ицуки медленно выдохнул.

— Если бы я всё это время просто терпел, — сказал он, — меня бы здесь сейчас не было.

Химари замерла.

Он продолжил, пока не передумал:

— Я бы не оставался рядом. Не ходил бы с тобой. Не лез бы в половину того, во что влез. И уж точно не сидел бы сейчас здесь, после того как ты прямо спросила о такой вещи.

Химари слушала, не двигаясь.

Ицуки отвёл взгляд к окну и сказал уже тише:

— Мне с тобой очень даже неплохо.

Это была не идеальная фраза.

Не красивая. Не романтическая в книжном смысле. Не вылизанная.

Просто честная.

И, кажется, именно поэтому она прозвучала сильнее всего.

— И помогать тебе мне не в тягость, — добавил он. — Особенно если речь о том, чтобы хотя бы иногда ограждать тебя от вещей, которые ты опять попытаешься тащить на себе без причины.

Химари несколько секунд просто смотрела на него.

Потом очень медленно опустила голову.

— Вот ты серьёзно сейчас? — спросила она почти шёпотом.

— Да.

— Какой кошмар.

— Очень странная реакция.

Она коротко усмехнулась.

И только тогда он увидел, что в уголках её глаз блестит влага.

Совсем немного.

Не театрально. Не так, чтобы это можно было назвать настоящими слезами без оговорок.

Но достаточно, чтобы всё и так стало ясно.

Химари быстро моргнула, отвернулась к окну и сказала с подозрительно ровным голосом:

— Мне что-то в глаза попало.

Ицуки посмотрел на неё ещё секунду.

Потом кивнул.

— Понятненько.

Это было, конечно, ложью. И для неё. И для него.

Но именно сейчас не было никакой причины эту ложь ломать.

Химари выдохнула чем-то, что почти могло бы сойти за смех.

Потом осторожно прижала белую лисичку к себе сильнее и несколько секунд молчала.

А потом Ицуки сказал:

— Пойдём в парк.

Она повернулась к нему.

— Сейчас?

— Да.

— Просто так?

— Да.

— Без уважительной причины?

— Ты слишком долго жила по неправильным правилам, если это звучит для тебя так подозрительно.

На этот раз Химари действительно улыбнулась.

Устало. Тихо. Очень по-настоящему.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём.

И в этой фразе было столько лёгкого, почти детского согласия, что Ицуки впервые за весь день почувствовал не тревогу, не неловкость и не внутреннюю оборону.

Просто странное, опасное спокойствие.

Они поднялись со скамейки вместе.

Химари всё ещё держала в руках белую лисичку. Ицуки — пустые карманы и слишком много мыслей для человека, который вроде бы просто предложил прогулку в парк.

Но, наверное, именно так всё и менялось в последнее время.

Не громко. Не красиво. Не по правилам.

Просто в какой-то момент человек, рядом с которым раньше было слишком шумно, становился тем, с кем вдруг хотелось продолжить день ещё немного.

И хуже всего было то, что Ицуки уже даже не пытался делать вид, будто это его не радует.

Парк вечером всегда казался немного честнее, чем днём.

Днём в нём было слишком много обычной жизни: детские голоса, велосипеды, люди с пакетами, собаки, случайный смех, шаги, чужие разговоры, которые растворялись в воздухе ещё до того, как успевали стать чьей-то историей.

Вечером же всё это редело. Оставалось только необходимое: дорожки, фонари, деревья, тихий ветер и люди, которым по какой-то причине ещё не хотелось расходиться по домам.

Ицуки шёл рядом с Химари по узкой дорожке между деревьями и почему-то слишком остро чувствовал именно это последнее.

Не хотелось расходиться.

Проблема была даже не в том, что это было правдой.

Проблема была в том, как спокойно эта правда уже помещалась внутри.

Химари держала в руках белую лисичку — не слишком крепко, но так, будто уже автоматически воспринимала её как свою. В свете фонарей её волосы казались ещё светлее, чем в торговом центре, и от этого она почему-то выглядела не ярче, а тише.

Это было опасно.

Потому что Ицуки уже знал: рядом с Химари в такой версии себя он начинает думать вещи, которые днём ещё можно спрятать за сарказм.

— Ты сейчас слишком молчаливый, — сказала Химари, не глядя на него.

— Это обвинение?

— Это наблюдение. Очень подозрительное, между прочим.

— Я просто иду.

— Очень содержательно.

Ицуки покосился на неё.

— А ты сегодня, кажется, решила не уставать от собственного голоса только из принципа.

— Неправда. Я уже устала. Просто не хочу признавать это перед человеком, который и так слишком доволен, когда оказывается прав.

— Я никогда не бываю “доволен”. Я бываю трагически подтверждён.

Химари тихо рассмеялась.

— Это одна из самых ицукиевских фраз, которые я слышала за последнее время.

— Очень печально.

— Наоборот. В каком-то смысле даже мило.

— Это уже клевета.

— Я ничего не доказываю. Просто фиксирую.

Они свернули к более тихой части парка, где дорожка шла вдоль низкой ограды и нескольких старых деревьев. Здесь людей почти не было. Только вдалеке виднелась пара школьников, сидящих на качелях, и у фонтана стоял мужчина с собакой, которая уже явно хотела домой больше, чем он сам.

Химари шла медленнее, чем обычно.

Не как человек, который устал настолько, что еле двигается. Скорее как тот, кому просто приятно не спешить.

И Ицуки, к своему неудовольствию, подстроился под этот ритм почти сразу.

— Асу правда тебя допрашивала? — спросила Химари через некоторое время.

— Да.

— И насколько безжалостно?

— Достаточно, чтобы я начал подозревать, что младшие сёстры рождаются уже с навыками допроса.

— Это очень правдоподобно.

— Она спросила про тебя почти сразу.

Химари, кажется, старалась не показать, насколько быстро её это заинтересовало. Но Ицуки всё равно заметил, как у неё чуть изменился взгляд.

— И что ты сказал?

— Что почти ничего такого.

Химари остановилась прямо на дорожке и медленно повернулась к нему.

— Это всё ещё ужасная формулировка.

— Она рабочая.

— Нет. Она звучит как реплика человека, который уже точно понимает, что у него происходит “что-то такое”, но пока не хочет произносить это нормальными словами.

— Удивительно, как все вокруг сегодня стали специалистами по моим внутренним механизмам.

— Не все, — сказала Химари. — Только те, кому не всё равно.

Эта фраза прозвучала тише, чем должна была.

Ицуки на секунду замолчал.

Химари тоже не добавила ничего сразу, будто сама поняла, что сказала чуть больше, чем собиралась.

Потом она медленно выдохнула и пошла дальше.

— Ладно, — сказала она уже легче. — Всё равно Асу наверняка мне понравилась бы.

— Почему ты так уверена?

— Потому что она, судя по описанию, единственный человек в твоей жизни, который разговаривает с тобой ещё прямее, чем я.

— Очень сомнительный критерий симпатии.

— Неправда. Это прекрасный критерий.

Они оба чуть улыбнулись.

Ицуки поймал себя на том, что в этой прогулке почти нет неловкости, которой он ожидал после торгового центра.

После Кадзэямы. После её слов. После её слёз, которые она всё равно не признала слезами. После собственного ответа, который был, пожалуй, слишком честным, чтобы его можно было потом спокойно списать на момент.

А сейчас — почему-то просто хорошо.

Не “безопасно”. Не “нейтрально”. И не “по-старому”.

Просто хорошо.

Это было ещё более подозрительно.

Лавочка нашлась в дальнем углу парка, чуть в стороне от основной дорожки.

Старое дерево нависало над ней с одной стороны, с другой — низкий фонарь отбрасывал мягкий жёлтый свет, из-за которого всё вокруг казалось чуть менее реальным и чуть более терпимым.

Химари остановилась первой.

— Вот, — сказала она. — Идеальное место для людей, которые почему-то всё ещё не расходятся по домам.

— Очень узкоспециализированное описание.

— Но точное.

Она села первой, осторожно положив лисичку на колени. Ицуки устроился рядом, оставив между ними привычное, почти автоматическое расстояние. Достаточно близко, чтобы чувствовать её присутствие. Достаточно далеко, чтобы ещё можно было делать вид, будто в этом есть хоть какой-то остаток формальности.

Несколько секунд они просто сидели.

Шум парка сюда почти не доходил. Только далёкие шаги, ветер в листьях и редкие голоса, растворяющиеся в темноте.

Химари подняла взгляд к фонарю.

— Сегодняшний день какой-то странный.

— Слабое описание.

— Но честное.

— Это уже опасное сочетание.

Она улыбнулась краем губ.

— Нет, я серьёзно. Утром мне казалось, что день будет тяжёлым. Потом он стал неудобным. Потом слишком честным. А теперь я просто сижу в парке с тобой и почему-то не хочу, чтобы он уже заканчивался.

Последнюю фразу она сказала очень спокойно.

Как будто не пыталась произвести эффект. И именно поэтому эффект всё равно был.

Ицуки смотрел вперёд.

— Это звучит как плохая новость для твоего режима сна.

— Очень трогательная забота.

— Это не забота. Это наблюдение за чужими плохими решениями.

— Врёшь.

Ицуки выдохнул, больше похожим на тихий смешок, чем на попытку спорить.

— А тебе? — спросила Химари после короткой паузы. — Тоже не хочется, чтобы вечер уже закончился?

Он не ответил сразу.

Потому что с Химари в последнее время стало слишком опасно отвечать на прямые вопросы автоматически. Она либо замечала фальшь, либо, что хуже, ждала не красивой формулировки, а нормальной правды.

— Да, — сказал он наконец. — Похоже на то.

Химари не посмотрела на него сразу.

Но по тому, как чуть дрогнули её пальцы на мягком хвосте лисички, было ясно: этого ответа ей хватило.

— Это уже какая-то подозрительно хорошая статистика, — сказала она тихо.

— Какая именно?

— За один день ты слишком много раз говорил мне вещи, после которых хочется молчать не от неловкости, а потому что всё остальное будет хуже.

— Очень странная претензия.

— Я не говорю, что это претензия.

— Тогда что?

Химари чуть повернула голову в его сторону.

— Пока не определилась.

И это “пока” вдруг прозвучало удивительно мягко. Без привычного ускользания. Скорее как честное признание того, что ей не хочется торопить этот вечер лишними названиями.

Через некоторое время Химари опустила взгляд на белую лисичку.

Провела пальцем по её ушку, потом по мягкому хвосту, будто до конца всё ещё не верила, что игрушка теперь правда у неё.

— Можно спросить?

— Это зависит от того, насколько разрушительным будет вопрос.

— Очень, — сказала она с полной серьёзностью. — Почему именно она?

Ицуки посмотрел на лисичку.

Потом — на Химари.

И почти сразу понял, что безопасного ответа тут нет.

Можно было сказать: “Просто попалась на глаза.”

Слишком дёшево.

Можно было сказать: “Ты же сама на неё смотрела.”

Слишком легко.

А можно было сказать правду. Вернее — её часть. Ровно настолько, насколько он вообще был готов озвучивать что-то подобное.

— Не знаю, — сказал он. — Просто показалось, что её надо забрать.

Химари перевела взгляд на него.

— Очень туманная фраза.

— Очень удобная.

— Нет. Слишком подозрительная.

— Это уже твоя любимая претензия на сегодня.

Она несколько секунд смотрела на него, потом на лисичку, потом снова на него.

— Она тебе кого-то напомнила?

Ицуки сразу понял, что именно она имеет в виду.

И именно поэтому ответил не сразу.

— Возможно, — сказал он в конце концов.

Химари приподняла брови.

— Это всё?

— Я и так сегодня слишком разговорчивый.

— Тоже правда.

Она снова посмотрела на игрушку и тихо усмехнулась.

— Ладно. Тогда я сама додумаю.

— Это всегда плохая идея.

— Возможно. Но приятная.

Несколько секунд они сидели молча.

Потом Химари неожиданно сказала:

— Она правда мне очень нравится.

— Это хорошо.

— И ещё хуже то, что мне будет нравиться она каждый раз, когда я буду вспоминать, что ты выиграл её с первого раза с таким лицом, будто автомат лично оскорбил твоё мировоззрение.

— Это клевета.

— Это прекрасное воспоминание.

Ицуки хотел ответить, но в этот момент заметил что-то в её волосах.

Маленький сухой листок, запутавшийся у виска — то ли от дерева над лавочкой, то ли принесённый ветром раньше.

Он потянулся почти машинально.

— Подожди.

Химари замерла.

— Что?

— Листик.

Она не успела ничего сказать.

Ицуки аккуратно убрал его из её волос.

Жест был коротким. Почти бытовым. Именно поэтому, наверное, и сработал сильнее, чем должен был.

Химари сидела совсем неподвижно.

Не театрально. Не слишком явно. Но в той степени, в какой человек всё-таки замирает, когда его касаются мягче, чем он ожидал.

Ицуки убрал руку.

Показал ей листик.

— Вот.

Химари моргнула один раз. Потом второй.

— А.

— Очень содержательная реакция.

— Я была не готова к внезапной ботанической угрозе, — ответила она, но голос всё ещё звучал чуть тише обычного.

Ицуки выбросил листик в сторону урны.

После этого между ними повисла та редкая пауза, которая уже не была ни неловкостью, ни тишиной ради тишины. Просто в ней внезапно оказалось слишком много всего, чтобы кто-то начал говорить первым без внутреннего усилия.

Химари смотрела на лисичку. Ицуки — куда-то перед собой, не особенно видя дорожку и свет фонаря.

Потом он всё-таки сказал:

— Химари, я…

Она подняла голову.

И в этот момент из темноты дорожки раздался совершенно узнаваемый голос:

— А, вот вы где.

Ицуки закрыл глаза. Очень ненадолго. Просто чтобы честно признать: вселенная действительно не собирается давать ему слишком много подряд.

Химари тихо выдохнула чем-то, подозрительно похожим на подавленный смешок.

По дорожке к ним шли Такахаси и Мина.

Мина заметила их первой, конечно. И, как ни странно, не закричала что-нибудь разрушительное на весь парк. Просто остановилась на расстоянии пары шагов и посмотрела на лавочку с тем выражением лица, в котором смешались любопытство, понимание и редкая для неё осторожность.

Такахаси держал руки в карманах и выглядел так, будто всё это с самого начала не особенно его удивило.

— Вы тут что делаете? — спросила Мина.

Фраза звучала вроде бы просто, но в ней было ровно столько мягкого нажима, чтобы никто не мог сделать вид, будто вопрос действительно про парк как географическую точку.

— Сидим, — сказал Ицуки.

— Спасибо, — ответила Мина. — Я, конечно, вижу, что вы не играете в бадминтон, но всё-таки хотела услышать хотя бы минимальную версию истории.

Химари прижала лисичку чуть ближе к себе и спокойно сказала:

— Гуляли.

— Мило, — сказала Мина.

— Подозрительно, — добавил Такахаси.

— Нечестно, что вы вдвоём звучите как согласованная проверка, — заметила Химари.

Мина пожала плечами.

— А нечего быть настолько похожими на людей, которых мы случайно нашли в середине слишком хорошего вечера.

Ицуки медленно посмотрел на неё.

— Удивительно, как ты иногда умеешь говорить вещи, которые должны были бы звучать раздражающе, но почему-то попадают слишком точно.

— Я многогранный человек.

— Это не то слово.

Такахаси перевёл взгляд на лисичку в руках Химари.

— Ещё и с призом.

— Ицуки выиграл, — сказала Химари.

Это прозвучало без бравады. Без поддразнивания. Просто как факт, который ей приятно произносить.

Мина прищурилась.

— Серьёзно?

— К моему огромному неудовольствию, да, — сказал Ицуки.

— И ещё он выбрал именно её, — добавила Химари уже тише.

Вот это было опасно.

Потому что после такой фразы даже Мина не сразу нашлась, что сказать.

А Такахаси, кажется, решил проявить редкое милосердие и спас ситуацию первым:

— Ладно. Не буду спрашивать, сколько ещё конкретных подтверждений вам нужно, чтобы перестать делать вид, будто вы просто очень странно дружите.

— Какой ты сегодня добрый, — сказал Ицуки.

— Нет. Просто устал.

Мина села на спинку соседней скамейки, но, к счастью, не попыталась влезть в их пространство слишком грубо.

— Мы с ним просто гуляли после магазина, — сказала она. — А потом я увидела отсюда двух людей под фонарём, один из которых держал вид, будто хотел сказать что-то опасно человеческое.

Ицуки повернулся к Такахаси.

— Почему ты вообще с ней ходишь рядом?

— Потому что иногда хаос полезно наблюдать вблизи, — ответил тот.

— Какой высокомерный способ описать дружбу, — сказала Мина.

— Какой честный способ описать тебя.

Химари тихо улыбнулась.

Не той широкой, живой улыбкой, которую включала для класса. А маленькой, почти вечерней.

И почему-то именно её Такахаси заметил первым.

По крайней мере, Ицуки был почти уверен, что заметил.

Потому что в следующую секунду он посмотрел на Химари, потом на Ицуки и как будто внутренне отметил что-то для себя — без комментария, без лишнего вмешательства.

— Ладно, — сказал Такахаси. — Мы вообще-то уже собирались расходиться. Просто наткнулись на слишком очевидную сцену по дороге.

— Какая отвратительная формулировка, — сказал Ицуки.

— Но рабочая, — заметила Мина.

Она поднялась первой.

— В общем, живите. Или что вы тут делали.

— Очень щедро, — сказала Химари.

— Я сегодня великодушна. Потому что устала.

— Это пугающее совпадение с Такахаси.

— Не сравнивай меня с ним так легко.

Такахаси чуть кивнул Ицуки.

— Не засиживайтесь слишком долго.

— Это угроза?

— Это наблюдение за тем, как люди потом жалеют о позднем сне.

— Удивительно скучная забота.

— И всё равно полезная.

После этого они действительно ушли.

Без драмы. Без лишнего цирка. Без попытки досматривать сцену до конца.

Мина напоследок ещё раз обернулась через плечо, посмотрела на Химари с лисичкой, потом на Ицуки и, ничего не сказав, просто чуть улыбнулась — слишком понимающе, чтобы это можно было назвать безобидным.

Когда их шаги стихли, парк снова стал тихим.

Но уже по-другому.

Ицуки выдохнул.

— Они появляются в моей жизни как плохо организованная система слежения.

— Зато не скучно, — сказала Химари.

— Это не аргумент в их защиту.

Химари улыбнулась ещё мягче.

— Знаешь… странно, но момент они почти не испортили.

— Потому что появились слишком поздно?

— Потому что, — сказала она, опуская взгляд на лисичку, — к этому моменту мне уже и так было очень хорошо.

Эта фраза прозвучала без пафоса.

Просто. Спокойно. И именно поэтому стала, наверное, самой опасной за весь вечер.

Ицуки посмотрел на неё.

— Ты умеешь говорить такие вещи слишком тихо.

Химари чуть подняла голову.

— А ты умеешь слышать их слишком точно.

После этого уже не было смысла делать вид, будто вечер всё ещё обычный.

Но и продолжать сидеть, как будто их никто только что не нашёл под фонарём в парке, тоже было уже трудно.

Они посидели ещё пару минут молча. Не потому что разговор закончился. Просто потому, что в нём уже было достаточно сказано для одного вечера.

Потом Химари медленно поднялась со скамейки.

— Наверное, нам тоже пора.

— Наверное.

Но ни один из них не двинулся сразу.

Химари смотрела куда-то вдоль дорожки, потом вдруг сказала:

— Мне не хочется, чтобы этот вечер был просто исключением.

Ицуки на секунду замер.

Вот теперь мир действительно притих окончательно.

— Это очень неудобная фраза, — сказал он.

— Знаю.

— И очень опасная.

— Знаю.

Она всё-таки посмотрела на него.

— Но честная.

Ицуки медленно кивнул.

— Тогда… пусть не будет.

Ответ вышел не красивым. Не литературным. Не из тех, которые потом хочется вспоминать как идеально построенную реплику.

Просто правильным.

Химари улыбнулась.

Очень тихо.

Очень тепло.

И от этого у Ицуки внутри снова появилось то самое странное спокойствие, которое в последнее время всё чаще оказывалось опаснее любой неловкости.

Они пошли к выходу из парка медленно, как люди, которым уже некуда особенно спешить, но которые всё равно знают: вечер всё-таки закончится, как бы им ни хотелось притвориться обратным.

У ворот они остановились.

Небольшая пауза. Фонари. Тихая улица. Белая лисичка в руках Химари. Слишком длинный день за спиной.

— Тогда… до завтра? — спросила она.

— До завтра.

Химари кивнула, сделала шаг назад, потом ещё один.

И уже перед тем как окончательно развернуться к своей стороне улицы, сказала:

— Ицуки.

— Что?

— Сегодня было слишком хорошо.

Он хотел ответить чем-нибудь в своём обычном стиле.

Чем-то кривоватым, не до конца прямым, безопасным.

Но почему-то не стал.

— Да, — сказал он. — Я заметил.

Химари чуть прижала лисичку к себе и ушла.

А Ицуки ещё несколько секунд стоял у ворот парка, глядя ей вслед и думая о том, что проблема, кажется, давно уже перестала быть в самой шумной девушке в классе.

Проблема была в том, что рядом с ней ему всё сильнее начинало нравиться то, от чего он раньше instinctively держался подальше.

И это, пожалуй, было уже слишком поздно исправлять.

— Ну? — спросила Мина, когда они с Такахаси свернули на другую улицу.

— Что “ну”? — отозвался он.

— Не издевайся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Такахаси сделал вид, что глубоко задумался.

— О погоде? О социологической природе фонарного освещения? О том, что некоторые люди слишком предсказуемо находят друг друга в парке после насыщенного дня?

— Вот о последнем.

Мина тихо фыркнула.

Они шли медленно, без спешки, и город после выходного вечера казался мягче обычного. Не пустым — просто уже без дневного напора.

— Химари была другой, — сказала Мина через некоторое время.

Такахаси не стал сразу отвечать.

Потому что, как ни странно, с такими фразами она не шутила.

— Да, — сказал он наконец. — Была.

— Не “тише”, не “спокойнее”. Это было бы слишком простое описание.

— Тогда какое?

Мина на секунду задумалась.

— Как будто рядом с ним ей уже не нужно всё время быть на яркости, понятной всем остальным.

Такахаси чуть повернул голову в её сторону.

— Неплохая формулировка.

— Я иногда умею.

— Редко, но метко.

— Спасибо. Почти похвала.

Он сделал пару шагов молча.

Потом сказал:

— Ицуки тоже изменился.

— Да, — кивнула Мина. — Раньше он выглядел рядом с ней как человек, которого втянули в катастрофу против воли. А сейчас…

— А сейчас он выглядит как человек, который уже сам идёт в её сторону, даже если продолжает делать лицо, будто ему это не нравится.

Мина улыбнулась.

— Вот теперь это была хорошая формулировка.

— Я иногда умею.

— Редко, но метко?

— Не начинай.

Они оба ненадолго замолчали.

Потом Мина сказала уже тише:

— Знаешь, я, наверное, впервые сегодня подумала, что у них правда может получиться.

— А до этого ты что думала?

— Что у них будет долго, сложно, глупо и очень шумно.

— Это не противоречит предыдущему.

Мина засмеялась.

— Да, наверное.

Она сунула руки в карманы пальто.

— Просто раньше всё это ещё можно было назвать странной школьной динамикой. А сегодня уже нет.

Такахаси смотрел вперёд.

— Да, — сказал он спокойно. — Сегодня уже нет.

И в этой короткой фразе было, пожалуй, всё, что нужно было знать о Химари, Ицуки и о том, как далеко их “случайная близость” успела зайти, пока они оба делали вид, что ещё не обязаны называть её правильно.

Влюбиться в тебя было проще всего на свете.

Не что для меня не имеет значения, только ты.

Пока я дышу постоянно думаю об этом.

Я любил тебя в день нашей первой встречи, я люблю тебя и сейчас.

И буду любить до конца своих дней.

Июль 2027 | Ицуки

Воскресенье должно было быть тихим.

По крайней мере, Ицуки рассчитывал именно на это, когда накануне вечером вернулся домой после парка, слишком долго не мог уснуть и в какой-то момент всё-таки решил, что хотя бы утро имеет право пройти без потрясений.

Это, как обычно, оказалось наивным.

Первым звуком, который окончательно вытащил его из сна, был не будильник и даже не шум улицы за окном.

Это был голос Асу.

— Мам, он ещё спит?

— Конечно, спит. Вчера поздно пришёл.

— А если я зайду?

— Асу, не начинай с утра.

Ицуки открыл глаза и уставился в потолок.

Несколько секунд он просто лежал, пытаясь понять, насколько реально всё, что происходит за дверью. Потом перевернулся на бок, закрыл глаза обратно и почти убедил себя, что если лежать достаточно неподвижно, семья каким-то образом забудет о его существовании.

Не забыла.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилась голова Асу.

— О, ты уже живой.

— Это очень спорное утверждение, — пробормотал Ицуки в подушку.

Асу вошла в комнату целиком, уже одетая по-домашнему, с той невыносимо бодрой энергией, которая у младших сестёр появляется в моменты, когда у тебя самого жизненные ресурсы ещё даже не начали прогреваться.

— Мама сказала тебя не будить, — сообщила она с полной невинностью.

— Тогда почему ты здесь?

— Я решила проверить, насколько ты в принципе существуешь.

— И как результат исследования?

Асу с серьёзным видом посмотрела на него сверху вниз.

— Состояние среднее. Нуждается в завтраке и в допросе.

Ицуки сел на кровати и медленно провёл ладонью по волосам.

— Я уже говорил, что ты слишком быстро эволюционировала в проблему?

— Постоянно. Но это не делает меня менее полезной.

Из коридора донёсся голос матери:

— Асу, не мучай брата с самого утра!

— Я не мучаю! — крикнула она в ответ. — Я поддерживаю семейную коммуникацию!

Ицуки тихо выдохнул.

Это утро точно не собиралось быть тихим.

На кухне пахло рисом, жареной рыбой и мисо-супом.

Мама стояла у плиты с тем спокойным, уверенным видом, который бывает только у людей, умеющих с утра держать дом в рабочем состоянии без малейшей внешней суеты. Рядом на столе уже стояли чашки, тарелки и миски. За окном светило ясное воскресное солнце — слишком невинное для дня, который, судя по внутреннему состоянию Ицуки, уже обещал быть гораздо насыщеннее, чем ему хотелось.

— Доброе утро, — сказала мама, обернувшись.

— Если это можно так назвать, — отозвался Ицуки, садясь за стол.

— Можно, — спокойно ответила она. — Ты просто не любишь, когда утро начинается раньше твоего настроения.

Асу уже сидела напротив и выглядела так, будто сегодня с самого начала назначила себя ответственной за чужую личную жизнь.

Это само по себе было тревожным знаком.

— Ты поздно вернулся, — сказала мама, раскладывая завтрак. — Всё прошло нормально?

— Да.

— Очень содержательно, — заметила Асу.

— Очень удобно, — ответил Ицуки.

Мама поставила перед ним миску и села тоже.

— Ну, раз уж у нас сегодня редкое семейное утро, расскажешь, где был?

Ицуки взял палочки и на секунду задумался, есть ли в мире достаточно безопасный уровень правды для разговора за завтраком.

Потом понял, что нет.

— Встретился с Химари, — сказал он.

Тишина длилась ровно полсекунды.

Потом Асу мгновенно подалась вперёд.

— Вот! Я же говорила!

— Ты ничего не говорила, — сказал Ицуки.

— Я очень многое подразумевала.

Мама посмотрела на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— С Химари-чан?

— Да.

— Она красивая девочка, — тут же сказала Асу с той абсолютной прямотой, которая доступна только детям и людям, полностью свободным от стыда. — Я бы с ней подружилась.

Ицуки поднял на неё взгляд.

— Это очень быстрая оценка человека, которого ты даже не видела.

— Я видела фотографию в телефоне у Мины, — ответила Асу без малейшего раскаяния.

Ицуки замер.

— Откуда у тебя вообще есть контакт Мины?

— Мы общались.

— Это угрожающая фраза.

— Не ревнуй.

— Я не ревную. Я пытаюсь понять, в какой момент моя жизнь окончательно перестала мне принадлежать.

Асу довольно улыбнулась и снова повернулась к маме.

— Но правда же? Она очень милая. И красивая. И, мне кажется, Ицуки с ней не тягаться.

— Спасибо, — сказал Ицуки. — Очень приятно получить настолько разгромную оценку своей привлекательности за завтраком.

— Я не про внешность, — сказала Асу. — Хотя и про неё тоже немного.

Мама тихо усмехнулась.

— Химари-чан и правда хорошая девочка. Я её ещё с младшей школы помню.

Ицуки поднял глаза.

— Ты её помнишь?

— Конечно. Она была очень заметной ещё тогда. Всегда живая, вежливая, громкая, но не пустая. Из тех детей, которых сразу запоминаешь, потому что рядом с ними почему-то становится шумнее, но и веселее тоже.

Ицуки почему-то задержал палочки над тарелкой на полсекунды дольше, чем нужно.

Это описание оказалось слишком точным.

Асу сразу подхватила:

— Вот! Я же говорю. Хорошая девочка.

— Ты сейчас говоришь так, будто проводишь официальный отбор, — пробормотал Ицуки.

— Кто-то же должен.

— Нет, не должен.

— Должен, — упрямо сказала она. — Потому что если ты сам будешь всё решать в своём обычном мрачном темпе, вы там к выпускному только до нормального рукопожатия дойдёте.

Ицуки медленно поднял на неё взгляд.

— Ты удивительно маленькая для человека, который позволяет себе такие формулировки.

— Зато точная.

Мама, к счастью, не вмешивалась с расспросами. Она просто ела завтрак и наблюдала за ними с тем лёгким семейным спокойствием, которое почему-то раздражает именно потому, что оно обычно оказывается мудрее любой попытки срочно перевести тему.

Через несколько секунд она сказала уже мягче:

— Но если серьёзно, я рада, что ты проводишь время не только дома и в школе.

— Звучит так, будто я до этого вёл жизнь монаха-отшельника.

— Нет, — сказала мама. — Монахи, наверное, жалуются меньше.

Асу рассмеялась так быстро, будто ждала именно этой реплики всё утро.

Ицуки только вздохнул.

Это воскресенье определённо было против него.

Звонок в дверь раздался, когда завтрак уже почти закончился.

Асу, разумеется, сорвалась с места первой.

— Я открою!

— Не беги, — сказала мама, но с той же бесполезной уверенностью, с какой люди просят дождь “идти чуть потише”.

Из прихожей через несколько секунд донёсся радостный голос Асу:

— О, Такахаси-нии!

Ицуки на секунду замер.

Потом медленно поднялся из-за стола и вышел в коридор.

Такахаси стоял у двери с пакетом спортивной формы в руке и с банкой кофе, которую, кажется, в последнее время уже можно было считать официальной частью его образа.

Он спокойно кивнул Ицуки.

— Доброе утро.

— Удивительно много людей сегодня считают его добрым, — сказал Ицуки.

— Это потому что ты начал день неправильно.

— Это потому что вы все начали мой день слишком рано.

Такахаси снял обувь и зашёл внутрь так, будто навещать его по выходным уже давно стало устойчивой привычкой.

Асу шла рядом с ним, явно довольная самим фактом нового живого человека в доме.

— Ты прямо с утра? — спросил Ицуки.

— Да.

— Это уже автоматически плохая новость.

— Не обязательно.

— Тогда зачем ты пришёл?

Такахаси прошёл на кухню, кивнул маме, вежливо поздоровался и только потом ответил:

— По делу.

Ицуки сразу нахмурился.

Слова “по делу” в воскресенье никогда не означали ничего хорошего.

Такахаси поставил пакет на стул.

— Нам нужно поговорить про баскетбол.

Ицуки молча смотрел на него секунду, две, три.

Потом коротко ответил:

— Нет.

Асу тут же оживилась:

— О, ты играл в баскетбол?

Мама тоже подняла взгляд.

— Это ведь в младшей школе было, да?

— Было, — сказал Ицуки.

— И нормально получалось, — спокойно добавил Такахаси.

— Очень сильная манера начинать разговор с фразы, на которую уже ответили “нет”.

— Это не ответ, а эмоциональная защита.

— Это ответ.

Такахаси сел напротив и открыл кофе.

— Нам не хватает игроков. Перед турниром дыра в составе. Нужен человек, который умеет думать на площадке, а не просто бегать и красиво страдать от физической нагрузки.

— Почему, когда ты уговариваешь, это всегда звучит как оскорбление?

— Потому что правда редко бывает мягкой.

Ицуки скрестил руки на груди.

— Я давно не играл.

— И что?

— И то, что у меня там больше нет никакого дела.

— Неправда.

— Очень удобно, что ты решил это за меня.

Такахаси отпил кофе и без всякой подготовки выдал:

— Я однажды видел одного иностранца.

Ицуки моргнул.

— Что?

— И он сказал мне одну мудрую вещь.

— Меня уже пугает начало.

Такахаси кивнул с полной серьёзностью.

— Он сказал: “Мастерство не пропьёшь”.

На секунду в кухне стало тихо.

Потом Ицуки не выдержал и всё-таки рассмеялся.

Не громко. Но по-настоящему.

Мама улыбнулась. Асу немедленно ткнула пальцем в его сторону:

— Вот! Ты умеешь нормально смеяться!

— Это было единичное нарушение режима, — сказал Ицуки, всё ещё пытаясь вернуть лицу серьёзность.

— Но сработало же, — заметил Такахаси.

— Это была ужасная реплика.

— Но ты запомнил.

— Потому что она звучит так, будто ты украл её у пьяного тренера на парковке.

— Не исключаю и такой вариант.

Ицуки покачал головой.

— Ладно. Я подумаю.

Асу резко повернулась к матери:

— Он сказал “подумаю”!

— Я слышала, — спокойно ответила та.

Такахаси чуть склонил голову, будто зафиксировал маленькую, но важную победу.

Но Ицуки тут же добавил:

— Это не значит “да”.

— Это значит, что “нет” уже не такое уверенное, — сказал Такахаси.

— Почему ты вообще так упёрся?

Такахаси некоторое время молчал, потом ответил уже без лишней игры:

— Потому что нужен не просто человек, который может выйти на площадку. Нужен тот, кто умеет собирать игру. Ты был разыгрывающим, Ицуки. По сути, мозгом команды. А у нас сейчас с этим плохо.

Эта фраза прозвучала спокойнее, чем все предыдущие. И именно поэтому легла тяжелее.

Ицуки отвёл взгляд.

Мозг команды.

Когда-то это звучало почти естественно. Когда-то он знал, как двигаться по площадке так, чтобы видеть не только мяч, но и весь рисунок игры сразу.

Это было давно.

Достаточно давно, чтобы почти начать верить, будто тот человек и он нынешний — уже не совсем одно и то же.

— Турнир скоро, — продолжил Такахаси. — Нужно будет выступать от школы. Если не доберём состав, всё просто развалится ещё до старта.

Ицуки молчал.

Тогда Такахаси добил уже последним, почти будничным тоном:

— И, кстати, Химари в группе поддержки.

Ицуки поднял на него взгляд.

Тон был слишком нейтральным, чтобы это можно было считать шуткой.

Такахаси пожал плечами.

— Просто подумал, что тебе будет полезно знать. Ей, наверное, было бы приятно.

Ицуки очень спокойно поставил чашку на стол.

— Ты сейчас это серьёзно используешь как аргумент?

— Я сейчас использую все аргументы, которые работают.

Асу, конечно, мгновенно встряла:

— Химари будет в группе поддержки? Тогда тебе точно надо идти.

— Почему в этом доме никто не уважает моё право на внутреннее сопротивление? — спросил Ицуки у потолка.

— Потому что оно у тебя слишком декоративное, — ответил Такахаси.

Мама тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Ицуки провёл ладонью по затылку и после короткой паузы спросил:

— И что ты предлагаешь?

— Сейчас? — сказал Такахаси. — Просто сходить на площадку.

— Без обязательств?

— Без обязательств.

— Просто посмотреть?

— И, возможно, немного покидать мяч. Если вдруг твои трагические мышцы ещё помнят, как работает координация.

— Ты удивительно плохо продаёшь идеи.

— И всё равно продаю.

Ицуки посмотрел в окно.

Потом на пакет со спортивной формой. Потом на Такахаси. Потом, к своему огромному неудовольствию, поймал себя на том, что внутри уже нет того уверенного “нет”, которое было в начале разговора.

Только раздражение. Интерес. И очень неприятное ощущение, что какая-то давно закрытая дверь внутри него всё же чуть сдвинулась.

— Ладно, — сказал он. — Просто сходить можно.

Асу тихо хлопнула в ладоши, как человек, чьи личные инвестиции в чужую жизнь снова оправдались.

Такахаси кивнул.

— Этого достаточно.

— Пока.

— Пока, — согласился он.

Ицуки тяжело выдохнул.

Кажется, воскресенье действительно не собиралось быть тихим.

И, что хуже всего, часть его уже переставала быть против.

Открытая площадка находилась за спортивным центром в соседнем районе — не слишком новая, но ухоженная, с высоким сетчатым забором, потёртым покрытием и кольцами, которые видели уже не одно поколение школьников, решивших, что воскресенье — подходящий день, чтобы доказывать миру собственную полезность через броски с дистанции.

Когда Ицуки и Такахаси подошли ближе, на площадке уже шла игра.

Пятеро парней, судя по виду, младше их примерно на год, играли вполсилы, но быстро. Не дворовой хаос, а вполне внятный ритм: один хорошо проходил под кольцо, другой не боялся бросать с дуги, третий слишком торопился, но двигался грамотно. По движениям было видно — не случайные ребята с улицы. Баскетбол для них уже был чем-то большим, чем просто способ провести время.

Такахаси остановился у ограды и коротко кивнул в сторону площадки.

— Вот.

— Очень информативно, — сказал Ицуки.

— Я же говорил, что просто приведу тебя посмотреть.

Ицуки сунул руки в карманы и окинул взглядом игру.

Ничего особенного.

И в то же время — слишком многое.

Шум кроссовок по покрытию.

Хлопок мяча о землю.

Рывок в сторону.

Быстрый пас в угол.

Движение без слов, в котором каждое решение длится меньше секунды.

Тело узнало всё это раньше, чем разум успел отреагировать.

Ицуки это не понравилось.

— Ну? — спросил Такахаси. — Что думаешь?

— Думаю, ты притащил меня смотреть на чужую воскресную усталость.

— А ещё?

Ицуки не ответил сразу.

Потому что “а ещё” было как раз самым неудобным.

А ещё он уже видел:

• кто поздно возвращается в защиту;

• кто слишком долго держит мяч;

• кто неправильно читает свободную зону;

• кто делает лишний шаг перед броском;

• и у кого на площадке есть мозги, а у кого — только хорошая скорость.

То есть проблема была не в том, что он что-то помнил.

Проблема была в том, насколько быстро память снова стала телесной.

— А ещё они слишком рано отдают мяч в центр, — сказал он наконец. — И левый край проваливается каждый второй розыгрыш.

Такахаси даже не повернул головы.

— Я очень рад, что ты всё ещё притворяешься человеком, которому это не интересно.

— Это не интерес. Это раздражение.

— Конечно.

Один из парней на площадке заметил их и махнул рукой.

— О, Такахаси-сан!

Такахаси поднял руку в ответ.

Через минуту игра остановилась, и двое подошли ближе к ограде. Один был повыше, с короткими чёрными волосами и той энергией, которая есть у людей, привыкших много двигаться. Второй — ниже, с более спокойным взглядом и повязкой на запястье.

— Вы пришли? — спросил высокий. — Думали, не сможете сегодня.

— Я смог, — сказал Такахаси. — И привёл человека с плохим характером, но полезной головой.

Оба парня перевели взгляд на Ицуки.

— Это кто? — спросил второй.

— Сато Ицуки, — ответил Такахаси. — Возможно, временно наш шанс не развалиться к турниру.

— Очень сильное и неприятное представление, — заметил Ицуки.

Высокий парень усмехнулся.

— Если Такахаси-сан тебя так рекламирует, значит, ты и правда нужен.

— Это не реклама. Это скрытая форма принуждения, — сказал Ицуки.

— Уже нравится, — сказал тот.

Такахаси открыл калитку и кивнул на скамейку у края площадки.

— Садись, смотри, делай своё трагическое лицо сколько угодно. Но через десять минут я тебя всё равно вытащу.

— Как хорошо, что ты ещё можешь хотя бы честно предупреждать о своих планах.

Ицуки сел на край скамейки.

Игроки вернулись на площадку, мяч снова ожил, и игра пошла дальше.

Первые пару минут он действительно просто смотрел.

Это было почти терпимо, пока не началось худшее.

Тело постепенно перестало быть наблюдателем.

Плечи вспомнили нагрузку. Ладони — жёсткость мяча. Глаза — как читать движение не по одному человеку, а сразу по всем. Даже паузы между розыгрышами раздражали знакомо, будто он не отвык от этого за годы, а просто слишком долго держался в стороне.

Один из младших снова провалил правую сторону.

Ицуки невольно поморщился.

Через ещё минуту парень на периметре отдал пас в центр на полсекунды позже, чем нужно, и атака рассыпалась.

Ицуки тихо выдохнул.

— Что? — спросил Такахаси, не глядя на него.

— Ничего.

— Врёшь.

— Они торопятся там, где надо терпеть, и тормозят там, где уже поздно.

— Отлично. Значит, выходи и страдай вместе с ними.

— Нет.

Такахаси коротко свистнул.

Мяч остановился.

— Пауза! — крикнул он. — Ещё один.

Высокий парень у ограды сразу понял:

— Он всё-таки играет?

— Пока ещё пытается делать вид, что нет, — ответил Такахаси.

— Я не—

— Ицуки, — сказал Такахаси уже тише, но с той неприятной прямотой, от которой в последние месяцы становилось слишком трудно отмахнуться, — ты уже полигры отыграл у себя в голове. Перестань оскорблять нас обоих и иди на площадку.

Несколько секунд Ицуки просто смотрел на него.

Потом поднялся.

— Это последнее доказательство того, что у меня сегодня серьёзные проблемы с самоуважением.

— Зато с координацией, возможно, всё ещё неплохо, — спокойно сказал Такахаси.

Ицуки вышел на площадку.

Мяч оказался в руках почти сразу.

Вот тут и случилась настоящая неприятность.

Не что-то громкое. Не откровение. Не “я создан для этого”.

Хуже.

Всё оказалось знакомым.

Первый дриблинг лёг в ладонь слишком естественно. Первый перевод мяча — тоже. Первые шаги — неуверенные только долю секунды, а потом тело само выбрало нужный ритм, будто всё это время ждало, когда его наконец перестанут держать в стороне.

Один из младших вышел на него слишком близко.

Ицуки спокойно ушёл в сторону, отдал короткий пас Такахаси в свободную зону и уже на следующем движении понял, что самое противное во всём этом — он всё ещё видит площадку целиком.

Не мяч. Не одного соперника. Всю схему.

Кто опаздывает. Кто открыт. Кто ещё не понял, куда сейчас сместится игра.

Именно это когда-то и делало его разыгрывающим.

Не скорость. Не бросок. А способность читать чужие движения на полшага раньше, чем они происходят.

Через несколько минут младшие уже перестали смотреть на него как на “старшего парня, которого Такахаси зачем-то вытащил с лавки”.

Теперь они играли всерьёз.

И, к сожалению, Ицуки тоже.

Такахаси поймал его передачу под кольцо и легко завершил атаку.

— Вот видишь, — сказал он, возвращаясь назад. — Мастерство и правда не—

— Только попробуй закончить эту фразу, и я уйду прямо посреди игры.

Такахаси усмехнулся.

Но не договорил.

Короткая игра растянулась ещё на несколько розыгрышей.

Младшие были хороши — быстрые, цепкие, злые в правильном юношеском смысле, где поражение ещё воспринимается как личное оскорбление судьбы. Но с Ицуки и Такахаси на площадке рисунок быстро стал другим. Не красивее. Просто взрослее. Более собранным.

Когда игра закончилась, команда Такахаси и Ицуки выиграла с небольшим, но уверенным отрывом.

Высокий парень упёрся руками в колени, тяжело дыша, и посмотрел на Ицуки уже совсем иначе.

— Ты “давно не играл”, да?

— Да.

— Это звучало очень обманчиво.

— Согласен, — сказал Такахаси.

Ицуки только вытер ладонью лоб и попытался не выглядеть слишком живым.

Получалось плохо.

Потому что внутри уже шевелилось то, чего он и боялся: не восторг, не ностальгия, а очень тихое, очень точное ощущение, что он слишком хорошо всё это помнит.

И в этот момент снаружи ограды послышался знакомый голос:

— Ицуки?

Он обернулся.

У ворот стоял отец.

В обычной куртке, с пакетом из магазина в руке, как человек, который просто шёл от знакомого, увидел сына и решил подойти. Ничего театрального. Ничего особенного. В этом-то и была вся проблема.

— Отец, — сказал Ицуки.

Тот открыл калитку и вошёл на площадку с лёгкой улыбкой.

— Вчера тебя не видел. Я уже спал, когда ты вернулся.

— Да.

— Вот и решил хотя бы сегодня нормально поздороваться.

Такахаси тут же выпрямился и кивнул с вежливой собранностью, которая у него появлялась редко, но метко.

— Здравствуйте, Сато Юки-сан.

Отец Ицуки кивнул в ответ.

— Такахаси-кун. Давно не виделись.

Младшие переглянулись.

Высокий парень тихо спросил у второго:

— Ты знаешь его?

— Нет.

Такахаси, конечно, услышал.

И, разумеется, не смог оставить это без ответа.

— Вы из нашей школы? — спросил он.

— Да, — ответил высокий.

— Тогда вы правда не знаете, кто это?

Оба одновременно покачали головами.

Такахаси спокойно указал в сторону Сато Юки.

— Это бывший чемпион Японии по баскетболу. Играл в национальной сборной. И был в школьной команде нашей школы.

На секунду площадка замерла.

Ицуки очень медленно закрыл глаза.

Вот этого он и не любил.

Не сам факт. Не прошлое отца. А тот момент, когда оно внезапно накрывает обычную сцену и делает из неё что-то, к чему остальные уже относятся иначе.

Отец тут же поморщился.

— Не надо так представлять, Такахаси-кун. Это было давно.

— Но всё ещё правда, — ответил тот совершенно ровно.

Младшие уже смотрели на Сато Юки так, будто обычное воскресное баскетбольное утро только что решило выйти за рамки приличий.

Отец Ицуки вздохнул, но спорить не стал.

Просто поставил пакет у скамейки и посмотрел на площадку.

— Играете?

— Уже играли, — сказал высокий парень, всё ещё заметно не веря своему везению. — Но можно ещё.

Такахаси перевёл взгляд на Сато Юки.

— Тогда, может, один раз с вами?

Отец Ицуки усмехнулся.

— Это уже звучит как вызов.

— Это уважительное предложение использовать редкий ресурс.

— Очень необычная формулировка.

— Но рабочая.

Сато Юки посмотрел на сына.

Не давя. Не проверяя. Просто спокойно.

— Не против?

Ицуки пожал плечами.

— Уже поздно изображать, будто мне есть куда отступать.

— Тогда давайте.

Команды быстро поделили.

Ицуки, Такахаси и трое младших — в одной. Отец Ицуки — в другой с оставшимися четырьмя.

На бумаге это не выглядело катастрофой.

На практике катастрофа наступила очень быстро.

Сато Юки играл без лишних движений.

Вот что было самым неприятным.

Он не выглядел человеком, который хочет кому-то что-то доказать. Не форсил темп. Не пытался доминировать внешне.

Просто двигался ровно настолько, насколько нужно.

И этого хватало.

Первый трёхочковый вошёл почти буднично.

Второй — тоже.

На третьем младшие уже начали переглядываться с тем выражением, которое бывает у людей, впервые видящих класс в чистом, ничем не прикрытом виде.

Он не прыгал выше всех. Не рвал площадку на части. Не делал шоу.

Просто наказывал любое опоздание. Любое неправильное смещение. Любую щель в защите.

Трёхочковые летели чисто, без истерики, будто это не броски в игре, а что-то давно встроенное в мышцы.

Команда Сато Юки повела слишком быстро.

Ицуки, к своему раздражению, почувствовал, как внутри поднимается знакомое упрямство.

Не детское. Не обидное.

Игровое.

То самое, из-за которого раньше он ненавидел проигрывать именно отцу сильнее, чем кому-либо ещё.

Он ускорился.

Такахаси сразу это заметил и без слов подстроился. Младшие тоже ожили, будто сама мысль о том, что они сейчас играют против бывшего игрока сборной, внезапно перестала пугать и начала заводить.

Но этого всё равно не хватило.

Сато Юки читал площадку слишком спокойно. Слишком чисто. Слишком безжалостно в той интеллигентной манере, от которой чужое сопротивление начинает выглядеть не слабым, а просто ещё недозревшим.

К концу короткой игры счёт был даже не разгромным.

Что, пожалуй, унижало сильнее.

Потому что разница ощущалась не в очках.

А в классе.

Когда всё закончилось, младшие дышали тяжело и смотрели на Сато Юки так, будто только что получили личный урок о том, что спортивные легенды иногда действительно ходят среди обычных людей и покупают продукты по дороге домой.

Отец Ицуки вытер руки полотенцем, которое взял со скамейки, и чуть улыбнулся.

— Спасибо за игру.

Это было сказано так просто, будто он не только что разобрал их за десять минут тремя бросками и двумя передачами, после которых защита окончательно перестала уважать саму себя.

Такахаси коротко поклонился.

— Нам спасибо.

Один из младших выдохнул:

— Это было ненормально…

Сато Юки усмехнулся.

— Нет. Просто давно привычно.

Он поднял пакет со скамейки, кивнул Ицуки и добавил уже мягче:

— Домой не слишком поздно.

— Да, — ответил тот.

Отец ушёл так же спокойно, как и появился.

И только когда его шаги стихли за оградой, высокий парень медленно повернулся к Ицуки.

— Подожди.

Ицуки посмотрел на него.

— Это правда твой отец?

— Да, — сказал он.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы все пятеро младших окончательно поняли: сегодняшний день только что перестал быть для них обычной воскресной игрой.

А для самого Ицуки — обычным прошлым.

Такахаси, как ни странно, не стал ничего добавлять.

Он просто поднял мяч, прокрутил его в руках и сказал уже обычным, ровным тоном:

— Ладно. На сегодня хватит. Ещё сыграем как-нибудь.

— Обязательно, — ответил высокий парень. — И… если он тоже придёт, это уже будет отдельное событие.

— Не рассчитывайте на чудеса так часто, — сказал Ицуки.

— Говорит человек, который “давно не играл” и потом начал раскидывать пасы так, будто просто вышел после пяти минут перерыва, — заметил один из младших.

Ицуки ничего на это не ответил.

Потому что, к сожалению, даже спорить было бы не совсем честно.

Они с Такахаси попрощались с ребятами и вышли за ворота площадки, уже без спешки двинувшись в сторону жилых кварталов.

Некоторое время оба шли молча.

Не неловко. Скорее так, как идут после нормальной игры — когда телу ещё нужно время успокоиться, а голове решить, что именно из пережитого уже стало мыслью, а что пока ещё только ощущение.

Солнце стояло высоко, но воздух уже начинал мягчеть к вечеру. На улице было тихо для выходного: кто-то мыл машину у дома, где-то вдали лаяла собака, по соседней стороне дороги проехал велосипедист с пакетом из магазина.

Обычное воскресенье.

Только внутри Ицуки оно уже перестало быть обычным.

— Ну? — спросил Такахаси, не глядя на него.

— Что “ну”?

— Ты очень любишь делать вид, что не понимаешь вопросов, на которые уже давно готов ответить.

Ицуки сунул руки в карманы.

— Это один из немногих доступных мне способов сохранять достоинство.

— Плохой способ.

— Но рабочий.

Такахаси коротко хмыкнул.

— Так что?

Ицуки молчал ещё несколько секунд.

Потом всё-таки сказал:

— Я буду играть.

Такахаси не остановился, не посмотрел на него и не сделал из этого отдельную церемонию. Просто кивнул один раз, как человек, который и так уже понял по площадке всё, что нужно было понять.

— Хорошо, — сказал он. — Я рад.

И именно из-за этой простой реакции Ицуки почему-то стало легче.

Без пафоса. Без “я же говорил”. Без раздражающего торжества правоты.

Просто хорошо.

— Завтра в школе надо будет зайти и заполнить анкету, — добавил Такахаси. — Формально ты же ещё не вернулся.

— Зайду.

— Точно?

— Да.

— Даже удивительно. Ты сегодня подозрительно много раз соглашался на нормальные вещи.

— Не порть момент.

— Я просто фиксирую редкую аномалию.

Ицуки покачал головой.

— У тебя удивительно плохо получается радоваться за людей без комментариев.

— У меня удивительно хорошо получается делать это в подходящей форме.

— Это не подходящая форма.

— Для тебя — самая рабочая.

С этим спорить было трудно.

Они прошли ещё немного.

Потом Такахаси неожиданно сказал:

— Кстати.

Ицуки уже заранее почувствовал, что дальше пойдёт что-то, чего он предпочёл бы избежать.

— Что?

— Что у вас с Химари?

Разумеется.

Ничего другого он и не ждал. Просто надеялся, что хотя бы до этой части разговора у него будет ещё немного времени.

Ицуки некоторое время смотрел вперёд.

На дорогу. На заборы частных домов. На случайное дерево у обочины. На всё, что не требовало честного ответа.

— Ничего такого, — сказал он наконец.

Такахаси сразу кивнул.

— Конечно.

— Не начинай.

— Я ничего не начал. Я просто отметил, что эта фраза у тебя уже становится универсальной формой отрицания всего самого важного.

Ицуки тяжело выдохнул.

— Мы друзья.

— Мм.

— Что значит это “мм”?

— Что я услышал слова, но пока не уверен, что это окончательная версия правды.

Ицуки покосился на него.

— Мне с ней… спокойно, — сказал он после паузы. — Хоть это и не так выглядит со стороны.

Эта фраза прозвучала уже честнее, чем первая. И, кажется, Такахаси тоже это уловил, потому что больше не перебивал.

— С ней всё время шумно, — продолжил Ицуки. — Но почему-то рядом с ней я в последнее время как раз меньше устаю от людей. Хотя логически это должно работать наоборот.

— Это, кстати, уже очень плохой симптом.

— Спасибо.

— Не за что.

Ицуки чуть усмехнулся и всё-таки договорил:

— И ей, кажется, со мной тоже спокойнее.

Такахаси на секунду повернул голову в его сторону.

— Да, — сказал он. — Это видно.

Они снова замолчали.

Потом Такахаси спросил уже чуть тише:

— А что с Кадзэямой?

Вот теперь Ицуки не ответил сразу по другой причине.

Потому что имя прозвучало уже не абстрактно. Оно легло прямо в ту часть воскресенья, где до этого были: Химари, торговый центр, белая лисичка, лавочка в парке, её тихая фраза о том, что она не хочет, чтобы тот вечер был просто исключением.

— Ничего такого, — сказал он.

Такахаси посмотрел на него без всякой жалости.

— Ты хотя бы сам слышишь, насколько бесполезно звучит эта формулировка, когда её повторяют второй раз за три минуты?

— Я стараюсь сохранить остатки внутренней обороны.

— Очень хлипкая конструкция.

Ицуки не стал спорить.

Потому что, если честно, на прямой вопрос о Кадзэяме у него действительно пока не было сформулированного ответа. Не потому что он не понимал ситуацию. А потому что понимал её как раз слишком хорошо и не особенно хотел трогать руками то, что уже и так сидело внутри достаточно неприятно.

Такахаси, видимо, это тоже понял. Поэтому вместо давления просто сказал:

— Кадзэяма в нашей команде.

Ицуки остановился.

Не резко. Но заметно.

Такахаси тоже притормозил.

— Что? — спросил Ицуки.

— Он в школьной баскетбольной команде, — повторил тот спокойно. — Не основной центр вселенной, не капитан всего живого, просто игрок. Но да, он в составе.

Вот теперь воскресенье окончательно решило показать, что тихим оно быть и не собиралось.

Ицуки медленно выдохнул.

— Прекрасно.

— Я подумал, что тебе лучше узнать это сейчас, а не завтра на ровном месте.

— Очень щедрая забота.

— Я сегодня подозрительно добрый.

Ицуки посмотрел на него.

— И ты надеешься, что у нас не будет недопонимания?

— Я надеюсь, что вы оба достаточно нормальные люди для того, чтобы не устраивать из этого цирк.

Несколько секунд Ицуки молчал.

Потом кивнул.

— Конечно не будет.

Такахаси посмотрел на него чуть внимательнее.

— Это ответ человека, который и правда так думает?

— Это ответ человека, который не собирается переносить личную жизнь на площадку.

— Хорошо.

— И это не значит, что мне нравится сама новость.

— Это и не требуется.

Они снова пошли дальше.

В этот раз молчание было уже другим.

Не тяжёлым. Не враждебным. Просто более плотным, потому что теперь к баскетболу, команде, турниру и возвращению Ицуки на площадку добавилась ещё одна линия, которую он предпочёл бы не получать именно сейчас.

Но, если быть честным до конца, дело было не в Кадзэяме.

Точнее, не только в нём.

А в том, что после последних двух дней Ицуки уже слишком плохо умел делать вид, будто всё, связанное с Химари, всё ещё может оставаться для него чем-то периферийным.

И вот это было куда неприятнее любой спортивной неловкости.

— Ладно, — сказал Такахаси через некоторое время, когда до дома Ицуки оставалось уже немного. — На сегодня тебе хватит потрясений.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Завтра анкету не забудь.

— Не забуду.