Пульс Вечности: между ударами Veiz Kuraiji Спецвыпуск к истории «Пульс Вечности» ==================== Разбиение на тома. 1 Том: Судзуки Акира. 2 Том: Хацуми Юми. 3 Том: Накахара Харуто. 4 Том: Игараси Рэо. 5 Том: Фудзита Рёко. ---------- Предисловие. ВНИМАНИЕ! Эта новелла — дополнение к работе «Пульс Вечности». Рекомендуется читать её строго после оригинала! В тексте могут встретиться спойлеры и моменты, непонятные новым читателям. Цель рассказа — дополнить вселенную и сделать историю более цельной, а не пересказать сюжет. Также в тексте могут встречаться сцены физического насилия. Пожалуйста, воздержитесь от чтения, если вы впечатлительны. Автор не несёт ответственности за ваше состояние после прочтения и категорически осуждает любые формы насилия. Осуждаю, честно! Приятного чтения! :) ---------- Тот, кто замедлил время. Я не помню своего рождения. Это странно — говорить такое, когда тебе двадцать с лишним, и ты уже давно привык к тому, что твоё прошлое — это не детские фотографии в альбоме и не рассказы родителей о том, как ты сделал первый шаг. Моё прошлое — это папки с грифом «секретно», медицинские отчёты и голографические записи, которые я смотрел ровно один раз. И больше никогда не вернусь к ним. Но я знаю, как это было. Не потому, что помню. Потому что видел. В кристалле, который рассыпался в пыль у меня в руках. В записях доктора Сираиси, который наблюдал за мной с самого первого мгновения. В той единственной фотографии, которую мама всё-таки сохранила, спрятав на самом дне старой коробки. На ней я — младенец в инкубаторе. Вокруг провода, датчики, приборы. И лица родителей — молодые, испуганные, но счастливые. С такими лицами смотрят на чудо, которого не ждали. Я был чудом. И проклятием. И ошибкой. И надеждой. Всё сразу. --- Мать никогда не рассказывала мне о лаборатории. Отец — тем более. Они хотели, чтобы я вырос обычным человеком. Чтобы забыл. Чтобы никогда не узнал, что моя первая колыбель была сделана из стекла и металла, а вместо колыбельной надо мной звучал ровный гул приборов. Но иногда, когда я задавал слишком много вопросов, мать замолкала. Надолго. Смотрела в окно, и её глаза становились пустыми. Там, куда она смотрела, не было ни сада, ни соседских домов, ни облаков — только то, что она не могла забыть. А потом она улыбалась — той улыбкой, которая была слишком яркой, чтобы быть настоящей — и говорила: — Ты родился в хороший день, Акира. Солнце светило. Птицы пели. Я верил ей. Долго верил. Пока не увидел ту запись. На ней не было солнца. Не было птиц. Был подвал, холодный свет ламп и запах антисептиков, который, казалось, въелся в стены навсегда. Я смотрел на экран, и в горле стоял ком, потому что я знал — мама врала. Не со зла. Просто правда была слишком тяжёлой, чтобы делить её с ребёнком. --- — Субъект Акира Судзуки. Контрольный образец. Нулевой уровень мутации. Голос Сираиси звучал ровно, будто он читал не мою судьбу, а список покупок. В его руке был планшет, на котором пульсировали графики. Мои графики. Моё сердцебиение. Мой ритм. — Реакция на внешние раздражители — в пределах нормы. Синхронизация с образцом 72PR — нулевая. Прогноз — неудовлетворительный. Он отложил планшет и посмотрел на меня — на младенца, который лежал в инкубаторе и даже не понимал, что его жизнь уже решена. В его взгляде не было жестокости. Не было сочувствия. Только холодный, профессиональный интерес. — Переведите в контрольную группу. Если проект провалится, этот ребёнок станет ключом к перезапуску. Потом он ушёл. А мама подошла к инкубатору. Её лицо было мокрым от слёз. Она прижала ладонь к стеклу — туда, где лежала моя крошечная рука — и замерла. Она не плакала громко. Не кричала. Только слёзы текли по щекам, падая на её белый халат, оставляя тёмные пятна. — Мы заберём его, — сказала она кому-то. Отцу, наверное. — Мы уйдём. Сегодня же. Я не знаю, что они сделали, чтобы расторгнуть соглашение. Не знаю, чем заплатили за мою свободу. Знаю только, что через неделю они уже были в другом городе. В доме, где пахло деревом и цветами. Где не было запаха антисептиков. Где по утрам в окно заглядывало солнце. Мать говорила, что это был хороший день. Наверное, она была права. --- Я начал помнить себя только с трёх лет. Помнится мне, что жили мы тогда в Йокогаме, а дом наш был старым. Деревянным, с поскрипывающими половицами и большими окнами, которые выходили на сад. Отец говорил, что купил его за копейки — никто не хотел жить в таком ветхом здании. Но мать влюбилась в него с первого взгляда. — Здесь есть душа, — сказала она, когда мы только въехали. Я не понимал, что значит «душа у дома». Я просто знал, что здесь хорошо. Что половицы помнят шаги тех, кто жил до нас. Что стены хранят тепло. Что даже ветер, гуляющий по саду, звучит иначе — мягче, спокойнее. В саду росла старая сакура. Весной она осыпалась розовыми лепестками, и мы с Мари собирали их в большую коробку из-под обуви. Мари говорила, что это сокровища. Я соглашался, хотя не понимал, зачем нам столько лепестков. — Чтобы запомнить, — объясняла она. — Чтобы знать, что это было. Она всегда так говорила. «Чтобы знать, что это было». Будто боялась, что однажды всё исчезнет. Исчезнет так же незаметно, как исчезает запах цветущей сакуры, когда ветер меняет направление. Мари была старше на пять лет. Она помнила лабораторию. Помнила запах антисептиков и холодный свет ламп. Я узнал об этом много позже, когда она уже не могла спать по ночам и приходила ко мне в комнату, чтобы я рассказал ей что-нибудь хорошее. Мне тогда было пять лет, но психологически, наверное, все десять. — Расскажи про сакуру, — просила она. — Про то, как мы собирали лепестки... Пожалуйста! Я рассказывал. Снова и снова. Пока она не засыпала. Я не понимал тогда, что она не слушает. Что она просто хочет слышать мой голос. Чтобы убедиться, что я здесь. Что мы оба здесь. Что лаборатория осталась в прошлом. Что ничего из того, что с ней сделали, не повторится со мной. Вот такая была моя старшая сестрёнка. --- Отец работал в обычной компании. Никакой науки, никаких экспериментов. Он приходил домой уставшим, но всегда улыбался. По выходным мы ходили в парк, и он носил меня на плечах. — Выше, папа! — кричал я, дёргая его за уши. — Выше некуда, — смеялся он. — Ты уже выше всех птиц. Я верил. Мне казалось, что если я вытяну руку, то смогу достать до облаков. Что нет ничего, что было бы для меня недосягаемым. Что папа всегда будет рядом, чтобы поднять меня так высоко, как я захочу. Мать готовила по воскресеньям. Её фирменное блюдо — окономияки с осьминогом. Она всегда добавляла туда немного имбиря, потому что отец любил острый вкус. Я не любил. Но всё равно просил добавки, чтобы видеть, как она улыбается. — Растёшь, — говорила она, подкладывая мне ещё. — Скоро меня объешь. Я рос. Мы все росли. Дом старел, сакура становилась всё выше, а я всё чаще ловил себя на мысли, что счастлив. По-настоящему. Без оглядки. Я не знал, что счастье — это хрупкая вещь. Что его можно потерять в одну секунду. Что дом, который пах деревом, однажды перестанет пахнуть чем-либо вообще. Что улыбка матери исчезнет, а голос отца замолкнет навсегда. Но тогда я просто жил. Дышал. Был. --- В Токио мы переехали уже позже, ближе к тому времени, как я должен был пойти в школу. Не знаю зачем, не знаю почему. От меня, наверное, это скрывали. Как скрывали многое. С Кайто я познакомился в начальной школе. Он сидел за соседней партой и на перемене протянул мне половину своего сэндвича. — Ты новенький, да? — спросил он с набитым ртом. — Держи. Мама говорит, что новеньких надо кормить, чтобы они не грустили. Я взял сэндвич. Он был с ветчиной и сыром. Не таким вкусным, как мамины окономияки, но я всё равно съел. — Спасибо... — Не за что. Я Кайто. А тебя как звать? — Судзуки Акира... Так меня зовут... — Судзуки... Акира? — он нахмурился, будто пробовал имя на вкус. — Хорошее имя. Как у героя из аниме. Ты смотришь аниме? — Эм... Нет. — А я много! — он расплылся в улыбке. — Будешь смотреть со мной? Так началась наша дружба. Кайто был громким. Слишком громким. Он смеялся так, что его было слышно на другом конце коридора. Он жестикулировал, размахивал руками, никогда не сидел на месте. Учителя на него жаловались, но он только отмахивался. — Они просто не понимают, что быть тихим — скучно, — говорил он. — А нам с тобой не скучно, правда? Правда. С Кайто никогда не было скучно. Он таскал меня в парк после школы, показывал новые игры, рассказывал сюжеты аниме, которые я не успевал смотреть. Он был тем другом, который не даёт замкнуться в себе. Который всегда рядом. Который всегда верит, что всё будет хорошо. Я не знал, что однажды предам его. Не предал? Бросил? Испугался? Слова путаются. Смысл ускользает. Я знаю только, что когда он стоял в том парке, под дождём, и смотрел мне вслед, я не обернулся. Не сказал: «Идём со мной». Не объяснил, что происходит. Я просто ушёл. И он остался. Один. Среди дождя и вопросов, на которые у меня не было ответов. Кайто любил смеяться. Громко, заразительно, на весь мир. Я не знаю, смеялся ли он в те дни, когда его превращали в оружие. Не знаю, думал ли он обо мне. Злился ли. Я знаю только, что я поступил неправильно. И это было всё, что осталось от нашей дружбы. Полсэндвича с ветчиной и сыром. И громкий смех, который я больше никогда не услышу. --- Юми Хацуми появилась в моей жизни задолго до того, как я научился её замечать. Она сидела на соседнем ряду, у окна. Всегда у окна. Её серебристые волосы отсвечивали на солнце, и мне казалось странным, что никто не обращает на это внимания. Как будто она была невидимкой. Или, может быть, просто не хотела, чтобы её замечали. Она никогда не подходила первой. Не заговаривала. Ни с кем. Не смотрела в глаза. Иногда я ловил её взгляд — быстрый, скользящий, будто она проверяла, на месте ли я. А потом она отворачивалась, и всё возвращалось на круги своя. — Странная она, — сказал как-то раз Кайто. — Говорят, в прошлой школе с ней что-то случилось. — Что?.. — Не знаю. Никто не знает. Она ни с кем не разговаривает. Я не думал об этом тогда. У меня была своя жизнь, свои заботы, свои друзья. Юми оставалась просто девочкой у окна, которая иногда смотрела в мою сторону. Я не знал, что она видела больше, чем кто-либо. Что она чувствовала ритмы, которые я ещё не начал слышать. Что она знала, кто я такой, задолго до того, как я узнал сам. Она приглядывала за мной. Всё это время. С первого дня в школе. И не сказала ни слова. Когда я спросил её об этом уже после всего, после битв, после смерти Кайто, после того, как мы стали теми, кем стали, она ответила просто. Совсем просто... — Я ждала. Когда ты будешь готов... Но, как ты помнишь, обстоятельства заставили, — она улыбнулась. Тихо, тепло, даже немного грустно. В её голосе не было упрёка. Не было обиды. Только какая-то бесконечная, всепрощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание. Она ждала. Всё это время. Пока я жил своей обычной жизнью, пока смеялся с Кайто, пока не замечал её, она уже знала. И ждала. Я не знаю, что было бы правильно. Я знаю только, что однажды она сказала мне: — Нам нужно в «Ризуму». Мне почему-то захотелось согласиться — что-то подсказывало мне, что мне нужно это, что она хочет как лучше. Я почему-то сделал это просто, без задней мысли. Возможно, это можно посчитать глупостью, но я ни о чем не жалею. Только о том, что бросил тогда Кайто одного. Жалею об этом. Я виноват. Вина лежит полностью на мне. Почему-то мне показалось, что мы пойдём и вернёмся, что я продолжу ходить в школу, как ни в чём не бывало. Я ошибался. Теперь я лишился главного: своего лучшего и единственного друга. ---------- Воспоминания. Я не помню, когда впервые услышал ритм. Мне всегда казалось, что это произошло в тот день, когда я потерял семью, но… что-то подсказывает мне, что, наверное, он был всегда. Где-то на границе сознания, там, где заканчиваются мысли и начинается что-то другое. Просто я не умел его слышать. Не умел отличать от собственного сердцебиения, от шума ветра за окном, от тиканья старых часов в коридоре, от далёкого гуда города за стенами дома. Так я думаю. Безусловно, всё изменилось в ту ночь. Ночь, когда их не стало. Я не хочу думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Слишком больно. Слишком свежо, даже спустя столько лет. Скажу только, что когда я проснулся в пустом доме, когда понял, что они не придут, что мама больше не приготовит окономияки, что папа не посадит меня на плечи, что Мари никогда больше не попросит рассказать про сакуру — тогда я услышал его. Тук-тук. Ритм. Какой-то… чужой. Неправильный. Он бился где-то в висках пульсирующей болью, отдавался в зубах, в затылке, в каждой клетке тела, хотя сердце моё молчало. Я зажимал уши, кричал, звал их — но ритм не исчезал. Он становился только громче. Пока не заполнил собой всё. Пока я не научился с ним жить. Пока не перестал бороться. Я не знал тогда, что это моя мутация. Что это дар, который сделает меня мишенью. Что это проклятие, которое отнимет у меня всё, что осталось. Я знал только, что я один. И что этот стук — единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Не сказать, что я начал ценить его. Нет. Скорее объяснял себе, зачем он вообще нужен, хотя я и сейчас… не особо понимаю. Юми рассказывала, что чувствует ритм других людей, как раз поэтому она и может разговаривать с ними на телепатическом уровне. Для неё это естественно. Как дышать. Но у меня всё как-то по-другому… Я будто слышу свой пульс прямо в голове, но это не мой пульс. Похоже на… отбойный молоток. Прямо внутри черепной коробки. Где-то в том месте, где рождаются кошмары и страх перед темнотой. Более того, я так и не выяснил до конца то, как он работает, зачем нужен и как его можно использовать помимо того, в чём использую… --- После похорон я почти перестал ходить в школу. Сначала я вставал, одевался, выходил из дома. Но стоило мне дойти до угла, как ноги подкашивались. Я садился на лавку, смотрел на прохожих, на детей, которые спешили на уроки, и не мог пошевелиться. Словно кто-то налил в мои колени бетон, тяжёлый, холодный, неумолимый. Их родители были живы. Их сёстры и братья — живы. А мои — нет. Тук-тук. Ритм становился громче, когда я злился. Тише — когда был спокоен. Я не понимал тогда, что это не просто звук. Что это — я. Мой страх. Моя боль. Моё желание, чтобы время остановилось. Хотя бы на секунду. Хотя бы на ту самую, что разделила мою жизнь на «до» и «после». Потом приходили соседи, говорили что-то про опеку, про школу, про то, что «надо жить дальше». Я кивал. Смотрел в пол. Ждал, когда они уйдут. Они уходили. Ритм оставался. Я вернулся в школу через месяц. Никто не спросил, где я был. Никто не заметил, что меня не было. Кроме Кайто. Он и раньше меня навещал, спрашивал, как я. Всё время. — Ты как? — спросил он на перемене. Голос тихий, непривычный. Он не улыбался. Я впервые видел его таким — растерянным, неуверенным. — Нормально. — Врёшь. — Знаю. Он не стал ничего говорить. Просто сел рядом и протянул мне половину сэндвича. С ветчиной и сыром. Словно время повернулось назад, к нашему первому знакомству. — Держи. Мама говорит, что грустным надо давать сладкое. Но у меня только это. Я взял. Съел. Не почувствовал вкуса. Это было… странно. Как будто язык помнил, что должно быть вкусно, но рецепторы отказывались подтверждать. — Спасибо, — сказал я. — Не за что. Он не спросил, что случилось. Не требовал объяснений. Просто был рядом. Сидел на соседней парте, смеялся, когда хотелось плакать, молчал, когда не было слов. Он не давил, не лез в душу, не пытался «вытащить» меня силой. Он просто был. Я не знал, что это — последние нормальные дни. Что скоро всё рухнет. Что ритм, который я так старался игнорировать, вырвется наружу. И что Кайто окажется совсем не там, где я его оставлю. Но тогда я просто сидел. Дышал. Старался жить дальше. --- Сразу же в первые дни моего нахождения в «Ризуму» мы с Юми встретили её младшего брата, его зовут Кейта… Точнее… мы… думали, что встретили его. Это была галограмма. Ловушка. Кто-то создал её специально, чтобы выманить нас. Чтобы посмотреть, как мы среагируем. Чтобы разбить надежду Юми вдребезги. Его мутация была связана с вибрациями, он тоже имел какое-то отношение к Хаос-Геному. За все эти годы я так и не решился уточнить у Юми, что же с ним по итогу произошло на самом деле… Боялся. Не её реакции — боялся правды. Того, что ей снова будет плохо, вспомнив это. В тот и следующий день она много плакала. Я слышал. Сквозь стены. Сквозь тишину. Сквозь собственный ритм, который в те моменты становился почти невыносимым. Очень больно, наверное, после стольких лет смирения получить надежду, а после вновь осознать, что всё это был просто дешёвый развод… Я не из тех людей, кто умеет успокаивать и поддерживать… Я мог только смотреть, слушать, пытаться сказать что-то… Мне, почему-то, тоже хотелось плакать, когда я слышал, как она плачет. Не потому, что я понимал её боль. А потому, что не мог её облегчить. --- Первая тренировка с Игараси случилась через неделю после того, как я попал в «Ризуму». Он не спрашивал, готов ли я. Не уговаривал. Просто предложил пойти с ним. Я, конечно же, согласился. Мне хотелось познать свою способность, понять её лучше, использовать намеренно, тогда, когда это нужно мне, а не когда страх или отчаяние решат за меня. Он сказал мне тогда, что я могу научиться замедлять отдельные объекты или людей, концентрировать свою мутацию на чём-то конкретном. Это позже вдохновило меня, идея прям вдарила в голову, помню, будто это было вчера. «Получается, что я смогу замедлить врага во время боя, а сам буду двигаться для него быстрее?» — что-то такое я тогда подумал. Да, очевидный вывод, но полезный. И в тот момент он показался мне гениальным. Когда я вышел во двор, там было пусто. Только покосившаяся статуя какого-то божества, покрытая мхом и птичьим помётом. Игараси стоял в центре, засучив рукава. Голубые прожилки на его руках пульсировали в такт с моим сердцем — это было поразительно… Я никогда раньше не видел ничего подобного. Живые линии, словно реки на карте, текущие под его кожей. — Твоя способность, — начал он, — основана на ритме. На твоём сердцебиении. Чем быстрее пульс, тем сильнее замедление. Но это и твоя слабость. Сначала я не понял смысл сказанного. Я же могу замедлять время, это, по сути, очень полезная способность, разве у неё есть минусы? Только потом я понял, что он имел в виду не саму способность, а условия её работы. Учащённое сердцебиение — обязательный критерий, вот что он имел в виду под слабостью. Если я не могу контролировать свои эмоции, если страх или гнев заставляют сердце биться быстрее — я теряю контроль. Я становлюсь уязвимым. — Синхронизация, — продолжал Игараси. — Ты должен научиться управлять своим ритмом. Не слушать — управлять. Закрой глаза. Я закрыл. — Что ты слышишь? — Ветер. Твоё дыхание. Своё сердце... — А ритм? Я прислушался. Где-то глубоко внутри, за шумом ветра и собственным пульсом, угадывался другой звук. Слабый, едва уловимый, но чужой. Он был похож на далёкий барабан, бьющийся в унисон с чем-то, что я не мог понять. — Да. — Это я. Моё сердце. Ты слышишь его, потому что ты — мутант. Потому что твоя способность — чувствовать ритмы. Теперь попробуй повлиять на него. — Как? — Дыши в такт. Я попытался. Вдох — удар сердца Игараси. Выдох — мой собственный. Не совпадало. Ритмы расходились, сталкивались, рождая диссонанс. Это было похоже на то, как если бы два музыканта играли разные мелодии одновременно, не слыша друг друга. — Не торопись, — сказал Игараси. — Синхронизация — это не гонка. Это танец. Я задержал дыхание. Прислушался. Сосредоточился. Отключил всё лишнее — шум ветра, далёкие голоса, собственные мысли. Остался только ритм. Его ритм. И вдруг — щелчок. Не звук. Ощущение. Будто что-то внутри встало на место. Будто давно потерянный пазл наконец-то щёлкнул, соединяя две половинки одного целого. — Открывай глаза. Я открыл. Мир замер. Пылинки в воздухе неподвижны, застыли в косых лучах утреннего солнца, как маленькие звёзды, потерявшие время. Лист, падающий с дерева, застыл на полпути к земле, и я мог рассмотреть каждую прожилку на его поверхности. Птица в небе — как нарисованная, замершая в полёте, с расправленными крыльями. И только Игараси двигался в прежнем темпе. Вместе со мной. — Хорошо, — сказал он. — Ты сделал это. — Что… что я сделал? — Замедлил время. Намеренно. К тому же — не для всех. Для твоего восприятия. Ты синхронизировался с моим ритмом и замедлил всё, кроме него. Мир дёрнулся. Время вернулось в норму. Лист упал. Птица улетела. Пылинки снова закружились в танце. Я пошатнулся, схватился за колени, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось, словно я пробежал марафон. — Устал? — спросил Игараси. — Да… — Это нормально. Контроль требует энергии. Но с практикой ты сможешь удерживать его дольше. Неделя, месяц, год — неважно. Главное — не останавливаться. Я поднял голову. Посмотрел на него. — Зачем ты это делаешь?.. — я спросил не потому, что не понимал. Мне было любопытно. Что движет человеком, который тратит своё время на то, чтобы учить таких, как я? — Что именно? — Помогаешь мне. Он помолчал. Потом ответил: — Потому что я тоже когда-то был на твоём месте. Один. Напуганный. Без понятия, что делать дальше. И кто-то помог мне. Я просто возвращаю долг. Он развернулся и пошёл к выходу. — Завтра в это же время. Не опаздывай. Я остался один во дворе. Смотрел на застывшую было пылинку, которая теперь снова танцевала в воздухе. И думал о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, я смогу. Смогу стать сильнее. Смогу защитить тех, кто остался. Смогу не повторить ошибок. Но сначала — научиться дышать в такт. --- Следующие недели превратились в рутину. Утром — завтрак с остальными. Харуто вечно опаздывал, влетал в кухню с грохотом и тут же начинал жаловаться, что «опять ничего не успел». Рёко огрызалась, но беззлобно, скорее по привычке. Юми молчала, но была рядом. Всегда рядом. Даже когда не разговаривала, даже когда просто сидела и смотрела в окно — её присутствие успокаивало. Днём — тренировки с Игараси. Час за часом, удар за ударом, синхронизация за синхронизацией. Я учился управлять ритмом так же естественно, как дышать. Вечером — снова вместе. Иногда мы просто сидели на крыльце, глядя на закат. Иногда разговаривали. Иногда молчали. Но даже в молчании было что-то важное, что-то, что нельзя было выразить словами. Я учился контролировать ритм. Сначала — просто замедлять. Потом — выбирать цель. Потом — удерживать состояние дольше нескольких секунд. Каждый раз — через боль, через усталость, через желание всё бросить. Но я не бросал. Потому что знал: если я остановлюсь сейчас, то никогда не смогу стать тем, кем должен. — Ты быстро учишься, — сказал как-то Игараси. — Быстрее, чем я ожидал. — Мне нужно, — ответил я. — Зачем? Я посмотрел на свои руки. На шрамы, которые уже затянулись. На розовую кожу там, где ещё вчера была кровь. На мозоли от тренировок, которые превратились в жёсткие, натруженные ладони. — Чтобы защитить их. Игараси не стал спрашивать, кого именно. Просто кивнул. Потому что он и сам знал ответ. --- Однажды, после особенно тяжёлой тренировки, ко мне подошла Юми. Прямо как в первый раз, но сейчас мы были вдвоём. Без остальных. Без свидетелей. Только она и я. — Ты бледный, — сказала она. — Устал. — Идём, я сделаю чай. Я хотел отказаться. Хотел сказать, что мне нужно отдохнуть, что я и так слишком много времени потратил сегодня. Но она уже взяла меня за руку и повела на кухню. Её пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым. Как будто она делилась со мной своим теплом, не спрашивая разрешения. — Ты всегда так заботишься о всех? — спросил я, когда она поставила передо мной чашку. — Только о тех, кто мне дорог. Она не смотрела на меня. Смотрела в окно, на темнеющее небо. Но я знал — она не ошибается. И это было… приятно. Странно, но приятно. — Спасибо, — сказал я. — Не за что. Мы пили чай молча. А за стеной Харуто спорил с Рёко о том, кто из них сильнее. Их голоса звучали приглушённо, но я всё равно их слышал. И улыбался. Впервые за долгое время — не через силу. По-настоящему. ---------- Воспоминания. Часть 2. Я думал, что привыкну к боли. Не к той, физической, что оставляла на теле синяки и ссадины после боёв, от которой сводило мышцы по ночам, когда я лежал без сна и считал трещины на потолке, пока пальцы не начинали неметь от напряжения. Не к той, от которой болели все суставы после тренировки, когда Игараси гонял меня до изнеможения, выжимая из моего тела последние капли сил, — к той, другой. К той, что просыпалась по ночам и садилась на край кровати, смотрела на меня пустыми глазами и ждала, когда я сломаюсь. К той, что не проходила, не заживала, не исчезала со временем. Она просто училась ждать. Терпеливо. Бесконечно. Как старый пёс, который знает, что хозяин вернётся — рано или поздно. Обычно я обсуждал это с Рёко. Не знаю, почему именно с ней… Мне почему-то казалось, что она — довольно сильный духом человек. В ней было что-то такое, что заставляло верить — она выдержит любой удар. Не сломается. Не заплачет. Просто сожмёт зубы и пойдёт дальше. Я, на самом деле, довольно часто приходил к ней просто поговорить. За советом, наверное. Или просто чтобы побыть рядом с тем, кто не станет жалеть. — Боль не уходит, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели на луну. Её голос был спокойным, ровным, будто она читала вслух давно выученное правило. — Она просто становится частью тебя. Как рука. Как нога. Как этот чёртов ритм в твоей башке. Ты перестаёшь замечать её границы. Ты уже не помнишь, где заканчиваешься ты и начинается она. — И как с этим жить?.. — спросил я. — Никак. Ты просто живёшь. Дышишь. Ешь. Сражаешься. А боль идёт с тобой рядом. Иногда она громкая — тогда ты плачешь. Иногда тихая — тогда ты спокоен. Но она всегда здесь. И если ты ждёшь дня, когда она исчезнет — ты ждёшь зря. Я посмотрел на неё. На её профиль, освещённый луной. На шрам на щеке, который она никогда не прятала. На глаза, в которых отражалась та самая боль, о которой она говорила. В её глазах не было жалости к себе. Только усталое, прожжённое жизнью принятие. — Ты поэтому такая колючая? — слова как-то сами вырвались. Сам не знаю, зачем спросил такое. Может, любопытство, а может, сопереживание… В конце концов, я ничего не мог, кроме как спрашивать. Не лечить. Не спасать. Не утешать. Просто пытаться понять. Она усмехнулась. Не обидно — скорее устало. — Какой же ты всё-таки… — она помолчала. — …Я колючая, потому что вокруг одни идиоты. А боль — это просто бонус. Бесплатное приложение к жизни, которое никто не заказывал. Я не знал тогда, смеяться или молчать. Поэтому просто сидел рядом и слушал, как завывает ветер в старых балках храма. Как где-то в темноте стрекочут сверчки. Как бьётся моё сердце — ровно, спокойно, почти в унисон с её дыханием. --- С Харуто мы подружились как-то незаметно. Он был тем, кто не давал мне замыкаться в себе. Когда я слишком долго молчал — он начинал рассказывать какую-нибудь дурацкую историю из своего прошлого, жестикулируя так, что рисковал задеть всё вокруг. Когда я слишком много работал — тащил меня на «перерыв», который на деле оказывался беготнёй по двору или дурацкими шутками. Когда я злился — он просто стоял рядом и молчал. Не пытался утешить, не лез с советами. Просто был рядом. И этого почему-то хватало. — Ты странный, — сказал я ему однажды. — Почему это? — он делал стойку на руках посреди главного зала, потому что ему было скучно. Ноги дрожали, но он держался. Капельки пота падали на пол с его лба. — Ты всегда улыбаешься. Даже когда тебе больно. Он замер. Руки дрогнули, но он удержался. Молчание затянулось. Я уже думал, что он не ответит, что я сказал что-то лишнее, что переступил какую-то невидимую черту. — А ты откуда знаешь, что мне больно? — спросил он тихо. Голос потерял свою обычную игривость, стал низким, почти чужим. — Я слышу, — ответил я. — Твой ритм. Он меняется, когда ты улыбаешься. Становится… громче. Будто ты кричишь, но не голосом. Харуто молчал долго. Так долго, что я уже думал, он не ответит. Потом он аккуратно опустил ноги на пол, сел на корточки и посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было обычной игривости. Было что-то другое — усталое, вымученное, но при этом благодарное. — Знаешь, Судзуки, — сказал он. — Иногда я жалею, что ты можешь это слышать. А иногда… иногда я рад. Потому что хоть кто-то знает, что я не просто клоун. — Ты не клоун, — сказал я. — А кто? Я задумался. Смотрел на его руку, на бинты, под которыми скрывалась та самая чудовищная сила, которую он так старался контролировать. На его глаза, в которых читалась усталость человека, который слишком долго притворялся. — Ты — тот, кто не даёт другим рассыпаться. Даже когда сам уже на грани. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой — не той, которую он носил как маску, а той, которая появлялась, когда он забывал, что за ним наблюдают. Короткой, едва заметной, но такой настоящей, что у меня перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал он. — Но ты тоже не рассыпайся, ладно? А то кому я тогда буду свои истории рассказывать? Я кивнул. Мы больше ничего не сказали. Я просто стоял перед сидячим на полу Харуто в полумраке зала, слушая, как мерно гудят мониторы. И этого было достаточно. --- Тренировки становились всё сложнее. Игараси не давал мне расслабляться. Каждый день — новый вызов. Каждый день — предел, который нужно было преодолеть. Каждый день — падения и подъёмы, боль и усталость, желание всё бросить и упрямство, которое не позволяло этого сделать. — Твоя главная проблема, — сказал он однажды. — Не в том, что ты недостаточно силён. Твоя проблема — ты боишься своей силы. — С чего ты взял? — спросил я, вытирая пот со лба. Ладонь была шершавой от мозолей, пальцы дрожали от напряжения. Солнце слепило глаза, отражаясь от старых камней двора. — Потому что ты до сих пор не используешь свой ритм на полную. Ты замедляешь врага, но не используешь это должным образом. Ты боишься, что не справишься. Что получишь травму из-за этого. Что навредишь тем, кто рядом. Он был прав. Как всегда. — Как перестать бояться? — спросил я. — Никак. Страх не исчезает. Ты просто учишься действовать, несмотря на него. Я закрыл глаза. Прислушался к ритму. К своему — громкому, тревожному, бьющемуся где-то в висках с бешеной скоростью. К его — ровному, спокойному, как у человека, который уже прошёл через всё и знает, что впереди. Вдох. Выдох. Синхронизация. Время замедлилось. Я открыл глаза. Игараси стоял напротив, не двигаясь. Пылинки застыли в воздухе, превратившись в крошечные неподвижные звёзды. Я сделал шаг. Потом ещё один. Потом — рывок. Мой кулак врезался в его ладонь. Он успел поставить блок — рука не сдвинулась, будто никакого удара и не было. Но я видел — он напрягся. Хотя бы чуть-чуть. На мгновение его плечо дрогнуло, и этого было достаточно, чтобы я понял — я расту. — Сейчас сильнее ударил, — сказал он. Его голос почему-то не был замедленным и растянутым. — Попробуй ещё раз. Мы повторили. Снова. И снова. Пока мои руки не онемели, а ноги не перестали слушаться. Пока лёгкие не заполнились болью, а мышцы не начали гореть огнём. Пока я не упал на колени, пытаясь отдышаться, чувствуя, как каждый вздох режет грудь изнутри. В тот день я впервые почувствовал, что могу. Что я способен на большее, чем просто выживать. Что я могу защищать. --- Юми часто сидела со мной по ночам. Не всегда разговаривала. Чаще — просто молчала. Иногда читала книгу при свете маленькой лампы, водя взглядом по строчкам и иногда останавливаясь на какой-нибудь особенно красивой фразе, перечитывая её снова и снова. Иногда смотрела в окно, на небо, на звёзды, которые почему-то не гаснут даже после всего, что случилось. Наверное, им было всё равно. На наши войны, на наши потери, на нашу боль. — Почему ты не спишь? — спросил я однажды, когда мы очередной раз сидели в корпусе отдыха. Тишина давила, но не угнетала. Она была какой-то другой — тёплой, почти живой. — Боюсь, — ответила она. — Что проснусь — а тебя нет. — Я здесь, — сказал я. — Никуда не денусь. — Знаю. Она повернулась ко мне. В её глазах отражался свет лампы — тёплый, золотистый, почти живой. Она улыбнулась. Грустно. Нежно. Так, как улыбаются, когда боятся, что этот момент может оказаться последним. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросила она. Что-нибудь хорошее… Она сказала прямо как… Моя сестра. Как Мари. Тоже боится спать, тоже боится одиночества. Тоже просила рассказывать про «что-нибудь хорошее», когда ночь становилась слишком тёмной, а тени на стенах — слишком длинными. — Например?.. — я спросил с лёгким колебанием в воздухе. Как будто боялся, что она испугается моего вопроса и просто уйдёт. — Например, про сакуру. — Что?.. — я больше не смог ничего сказать. Слова застряли в горле. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни звука, потому что в этот момент она совсем стала похожа на Мари. Так же склонила голову. Так же смотрела с надеждой. Это было... Странно. Я вспомнил. Про наш старый дом в Йокогаме. Про маму, которая собирала лепестки и складывала их в карманы фартука, а потом сушила их на подоконнике. Про Мари, которая говорила, что это сокровища, и прятала их в коробку из-под обуви, а потом перепрятывала, чтобы никто не нашёл. Про отца, который смеялся, глядя на нас, и качал головой: «Вечно вы со своим садом». — Лепестки падали так медленно, — начал я. Мой голос слегка подрагивал. — Будто время остановилось. Будто этот момент должен был длиться вечность. Мы собирали их в коробку из-под обуви. Мари говорила, что так мы сохраним воспоминания… Я рассказывал. А она слушала. И мне казалось, что в этот момент — только я и она. И тишина. И ритм, который бился в унисон. И тот самый запах сакуры, которого давно уже не было, но который вдруг вернулся, наполнив комнату теплом и светом. Будто на мгновение мы оказались там, в прошлом, где всё было просто и понятно. Где не было мутантов, «Ризуму» и Астарота. Где была только сакура и мы. --- Рёко была права. Боль не уходит. Она становится частью тебя. Но есть кое-что ещё, что становится частью тебя, когда ты проводишь дни и ночи с людьми, которые стали тебе семьёй. Доверие. Тепло. Понимание. Та тихая радость, когда кто-то просто сидит рядом и не требует от тебя ничего, кроме твоего присутствия. Та минута, когда ты забываешь о страхе, о боях, о потерях — и просто чувствуешь, что ты не один. Я всё ещё боялся. Боялся потерять их. Боялся, что однажды проснусь — и снова останусь один. Боялся, что ритм, который я так долго учился контролировать, вырвется наружу и навредит тем, кого я люблю. Но я продолжал дышать. Продолжал тренироваться. Продолжал жить. Потому что они были рядом. И это давало мне силы. ---------- Воспоминания. Часть 3 В ту ночь я не спал. В ту самую ночь, что нашёл записку. Не потому, что не хотел. Не потому, что кошмары душили — они давно стали привычными, почти родными, как тот самый ритм, что бился в висках по ночам. Я просто лежал на кушетке, смотрел в потолок и считал трещины на старой штукатурке. Раз, два, три… сбивался, начинал заново. Где-то за стеной тикали часы. Где-то далеко гудели мониторы в главном зале. Где-то в груди бился ритм — мой, чужой, непонятный, такой же старый, как эти трещины, и такой же бесконечный. Я думал о Кайто. О том, что мог бы сделать иначе. О том, что если бы тогда, в парке, под дождём, я просто сказал: «Идём со мной» — может быть, всё было бы по-другому. Может быть, он был бы сейчас здесь. С нами. Живой. Я представлял его улыбку, его громкий смех, его вечные сэндвичи с ветчиной и сыром. И пустота в груди становилась всё больше. Я думал о родителях. О Мари. О том, что они никогда не узнают, кем я стал. О том, что я никогда не узнаю, кем они были на самом деле — не теми, кого я помню, а теми, кто подписал контракт с Хаос-Геномом, кто согласился на эксперименты, кто потом рискнул всем, чтобы спасти меня. Я пытался представить их молодыми, испуганными, стоящими перед выбором. И не мог. Потому что в моей памяти они были просто мамой и папой. И этого должно было быть достаточно. Я думал о Юми. О том, как она смотрела на меня в тот вечер, когда принесла чай. О том, как её глаза блестели в полумраке, отражая свет единственной лампы. О том, как она сказала однажды: «Ты плохо врёшь». Она знала. Чувствовала. Но не давила. Просто ждала. Как тогда, в школе. Как всегда. Я думал о Рёко. О том, как она сказала: «Расскажи что-нибудь хорошее» — и в её голосе не было насмешки. Только тихая, почти материнская нежность, которую она так тщательно прятала под маской колючей грубости. Я думал о Харуто. О том, как он улыбается, когда внутри него всё кричит от боли. О том, как он держится, хотя его рука — та самая, которую он прячет под бинтами — живёт своей жизнью и борется с ним за контроль. О том, как он однажды сказал: «Иногда я жалею, что ты можешь это слышать. А иногда — рад». Я думал об Игараси. О том, что он скрывает. О том, что знает больше, чем говорит. О том, что его голубые прожилки пульсируют не только от мутации — от тяжести секретов, которые он несёт. О том, что он тоже когда-то был на моём месте. Один. Напуганный. Без понятия, что делать дальше. Я думал. Думал. Думал. Обо всём и всех. А потом я сел. Не потому, что услышал что-то. Потому что почувствовал. Тишина в комнате стала другой. Более плотной. Более… живой, что ли. Будто кто-то только что стоял здесь и дышал. Будто воздух ещё хранил отпечаток чужого присутствия — лёгкий, едва уловимый, но от этого не менее пугающий. Я повернул голову к тумбочке. Это точно исходило от записки. От той самой, что мне оставил Сираиси. Лист бумаги. Белый, сложенный пополам. Аккуратный, почти стерильный — как всё, что связано с Хаос-Геномом. Я протянул руку. Пальцы всё ещё дрожали. Не от холода — от предчувствия. Бумага была холодной. Но не той холодностью, которая бывает у предметов, долго пролежавших в прохладной комнате. Другой. Глубинной. Будто её касались руки, которые никогда не знали тепла. Руки, привыкшие к скальпелям, кнопкам, клавиатурам и безмолвным подвалам. И ещё — ритм. Слабый, едва уловимый. Чужой. Он пульсировал на бумаге, как застывшая капля крови. Как отпечаток чужой души, оставленный на время. Я никогда не чувствовал ничего подобного — ритм без тела, пульс без сердца. Я развернул лист. Аккуратный, почти каллиграфический почерк. Ровные строчки, чёткие линии. Человек, который писал это, был уверен в себе. Не боялся, что его почерк выдаст эмоции. Не боялся вообще ничего. “Акира Судзуки. Ты мне нужен. Один. Без посторонних. Я знаю тебя. Хорошо знаю. Лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем ты сам себя знаешь. В эту полночь. Заброшенная церковь на окраине. Та, что у старого кладбища. Приходи один. Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех. Не рассказывай об этой записке никому. Не делись своими планами. Если кто-то узнает — я пойму. И тогда будет хуже. Намного хуже. Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье? Тогда приходи. P.S. Я уже был здесь сегодня. Я мог убить тебя во сне. Игараси. Всех твоих друзей. Но не стал. Подумай об этом. Второго шанса… Я не дам. — Ясу Кагэяма“ Кто-то был здесь. В храме. В нашем убежище. В моей комнате. Прошёл мимо всех защит, мимо Рёко с её резонансом, мимо Харуто, который спит с открытым глазом, мимо Игараси, который, казалось, знает всё. Просто вошёл. Прошёл. Оставил записку. И не убил. Почему? “Я мог убить тебя во сне. Но не стал” — мои глаза скользили по строчкам, выхватывая самые страшные слова, самые тяжёлые обещания. Ритм в груди забился быстрее — тревожный, рваный, как сердце загнанного зверя. “Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье?” — Хочу. Больше всего на свете. Я посмотрел на часы. Девятнадцать часов. Пять часов до полуночи. Пять часов, чтобы решить — идти или нет. Я встал. Подошёл к окну. Приоткрыл створку — ночной воздух пахнул в лицо, холодный, свежий, пахнущий сыростью и свободой. Звёзды на небе были тусклыми, будто они тоже боялись того, что должно случиться. «Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех» — я вспоминал прочитанные строки. Они въелись в память, как ожог. Я не мог рисковать. Не мог ставить их под удар. Не после всего, что они для меня сделали. Я спрятал записку под подушку. Лёг. Спать я точно не буду. Но нужно хотя бы попытаться. Нужно дожить до полуночи. --- Тем временем в храме было тихо. Харуто спал в своей комнате, раскинувшись на кушетке, как морская звезда, выброшенная на берег. Левая рука, перебинтованная, свисала вниз, почти касаясь пола. Он посапывал — негромко, но с таким удовольствием, будто во сне ему снилось что-то очень вкусное. Иногда его пальцы дёргались, сжимались в кулак — там, под бинтами, его «красотка» жила своей жизнью, даже когда хозяин спал. Иногда он что-то бормотал — неразборчиво, но довольно эмоционально. Будто даже во сне спорил с кем-то. В комнате Юми горел ночник. Маленький, тусклый, но достаточный, чтобы разогнать тьму по углам. Она сидела на кушетке, поджав ноги, и смотрела в одну точку на стене. Не спала. Уже несколько часов. Мысли крутились вокруг Акиры — она что-то почувствовала. Что-то очень нехорошее. Её телепатия, её чувствительность к ритмам — всё это сейчас работало против неё, рисуя картины одна страшнее другой. «Что с тобой, Акира?» — она прижала ладони к груди, будто чувствуя его ритм. Далёкий, тревожный, сбивчивый. Такой же, каким он был в тот день, когда она впервые сказала ему: «Уходи». Она хотела пойти к нему. Спросить. Просто быть рядом. Но что-то останавливало. Какой-то внутренний голос, который шептал: «Не сейчас. Он должен сам. Ты не можешь всё время его спасать». Она легла, укрылась пледом. Закрыла глаза. Но сон не шёл. --- В главном зале горели мониторы. Игараси сидел перед ними, подперев голову рукой, и смотрел на карту с шестью точками. Глаза слипались, веки тяжелели, но он упрямо боролся со сном. Ещё немного. Ещё несколько минут. Надо проверить маршруты, сверить координаты, убедиться, что всё готово. Он не знал, что в эту самую ночь кто-то прошёл мимо его защит. Не знал, что записка уже лежит под подушкой Акиры. Не знал, что его семья — те, кого он поклялся защищать — снова оказалась на грани. Голова клюнула вниз. Он дёрнулся, выпрямился. Посмотрел на тёмный экран, на отражение собственного усталого лица. Синие прожилки на его руках пульсировали ровно, спокойно — но в их пульсации читалось что-то тревожное, что-то, что он сам пока не осознавал. «Ещё немного», — подумал он. — «Ещё немного, и всё закончится». --- Рёко не спала. Она лежала на своей кушетке, укрытая тонким пледом, и смотрела в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились, натыкались друг на друга, разбегались и возвращались снова. Как белки в колесе. Она вспоминала сегодняшний вечер. Как зашла в комнату Акиры. Как он сидел на кушетке, бледный, с дрожащими руками. Как его глаза бегали по сторонам, будто он что-то прятал. Как его пульс — она чувствовала его даже без резонанса — был слишком частым, слишком рваным. «Ты плохо врёшь, Судзуки» — она знала. Чувствовала. Но не стала давить. Почему? Может, потому что сама когда-то была на его месте? Может, потому что знала, как это важно — когда тебя не заставляют говорить, когда дают время, когда просто ждут? А может, потому что боялась. Боялась, что если начнёт задавать вопросы, то услышит ответы, которые не сможет принять. «Врёшь, Судзуки. Но я узнаю, в чём дело. Обязательно» — она закрыла глаза. Прислушалась к резонансу. Ритм Акиры был далёким, но всё ещё слышным. Тревожным. Сбивчивым. Она попыталась отключиться, заснуть, но не могла. Что-то не давало покоя. Какая-то мелочь, которую она упустила. Какая-то деталь, которая не вписывалась в картину. «Что ты скрываешь, Судзуки? И почему я не могу это игнорировать?» Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Сон не шёл. Где-то за стеной тикали часы. Где-то далеко гудели мониторы. Где-то в груди Акиры бился его чужой, непонятный ритм. А она всё слушала. И ждала. --- Я встал с кушетки, когда часы показали без четверти одиннадцать. Ноги были ватными, но я знал — если не пойду сейчас, то не пойду никогда. Страх сковывал движения, заставлял сомневаться, искать причины остаться. Но я нашёл одну причину уйти. Правда. Я хотел знать правду. О себе. О своей семье. О том, почему моя жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар. Я замер на секунду. Хотел постучаться к Юми прямо в мыслях. Хотел сказать: «Юми, я ухожу. Если я не вернусь — знай, что ты была права. Я действительно плохо вру». Но не стал. Не мог рисковать. Я перелез через окно и аккуратно прикрыл его снаружи. Ночной воздух обжёг лицо, заставил поёжиться. Луна скрылась за тучами, звёзд не было видно. Только тьма и я. --- Дорога до церкви заняла около часа. Я шёл быстро, почти бежал. Чем дальше от храма, тем темнее становились улицы. Фонари горели через один — некоторые были разбиты, некоторые просто не работали. Тени танцевали на стенах домов, скользили по асфальту, прятались в подворотнях, перепрыгивали с одного угла на другой, будто играли в какую-то свою, зловещую игру. Город спал. Редкие машины проезжали мимо, не замечая меня. Ни души. Только я и мои мысли. Только ритм в висках и страх в груди. Я думал о том, что ждёт меня впереди. О том, кто этот Ясу Кагэяма. О том, почему он знает меня. О том, зачем ему нужен я, один, без посторонних. Я думал о родителях. О Мари. О том, что я, возможно, никогда не знал их настоящих. Что они были не просто мамой и папой — они были частью чего-то большего. И ужасного. Я думал о Кайто. Опять о том, что если бы я тогда, в парке, не убежал — может быть, всё сложилось бы иначе. Может быть, он был бы сейчас со мной. Я думал о Юми. О том, что она будет делать, когда узнает, что я ушёл. О том, простит ли она меня. О том, будет ли ждать. Я думал о Рёко. О том, что она, наверное, уже поняла — что-то не так. Что её резонанс, наверное, улавливает мой тревожный ритм даже на расстоянии. Что она, возможно, уже встала с кровати. Я думал о Харуто. О том, что он скажет, когда проснётся. Наверное, пошутит. Наверное, скажет: «Ну ты и идиот, Судзуки». И улыбнётся своей кривой улыбкой. Если я, конечно, вернусь. Я думал об Игараси. О том, что, может быть, он специально не останавливает меня. Проверяет? Испытывает? Или просто верит, что я справлюсь. --- Церковь возникла передо мной внезапно. Массивный силуэт на фоне чуть более светлого неба, острый шпиль, уходящий в тучи, разбитые витражи, в которых не осталось ни одного целого стекла. Вокруг — кладбище. Старые, покосившиеся кресты, заросшие мхом надгробия, высокая трава, в которой прятались тени. Ветер шевелил сухие листья, гонял их по земле, заставляя шептаться и шуршать. Я остановился у входа. Сердце колотилось где-то в горле. Ритм бешено пульсировал в висках, отдаваясь в зубах, в затылке, в каждой клетке тела. «Я пришёл» — подумал я. — «Я здесь». Шагнул внутрь — и тишина накрыла меня с головой. --- В этот момент в храме было тихо. Рёко лежала на кушетке, закрыв глаза. Она не спала. Всё ещё слушала. Всё ещё ждала. Ритм Акиры стал далёким. Слишком далёким. Будто он ушёл куда-то, куда её резонанс не доставал. Она села. Посидела секунду. Потом встала. «Схожу, проверю. Просто проверю. Если спит — уйду» — она тихо встала с кровати. Постояла секунду, две. «Ну нет! Я не могу!» — она прыгнула обратно на кровать. — «Что со мной не так?!» Рёко уткнулась в подушку лицом и начала мычать, издавая неистово пискливый звук — что-то среднее между стоном и возмущением. Подушка глушила звук, но не глушила эмоции. Через ещё пару секунд она перевернулась на спину, уставившись в потолок. «Этот идиот что-то скрывает, я уверена!» — она вспоминала его лицо сегодня вечером, когда принесла чай. Этот затравленный взгляд, эту неестественную улыбку, которая не касалась глаз. Эту дрожь в руках, которую он пытался скрыть, сжимая чашку. Рёко видела ложь за километр. Её резонанс улавливал малейшие изменения в ритме — и ритм Акиры сегодня вечером был неправильным. Слишком частым. Слишком рваным. Слишком… испуганным. «Я не извращенка!» — мысленно одёрнула она себя, чувствуя, как щёки начинают гореть даже в темноте. — «Я делаю это ради него самого, моя совесть чиста...» Она села на кушетке. Посидела секунду. Потом встала. «Схожу, проверю. Просто проверю. Если он спит — уйду. Никто не узнает» ---------- Воспоминания. Часть 4. Рёко шла по коридору медленно и очень осторожно, ступая так тихо, что даже её резонанс не улавливал бы таких шагов. Босые ноги касались холодного камня, она старалась, чтобы шаги не раздавались эхом по стенам, не возвращались к ней многократно усиленным, предательским звуком. Тень скользила вдоль стены — чёрная, бесшумная, почти живая. Казалось, она знала больше, чем её хозяйка, и молчаливо соглашалась с тем, что происходит. Она остановилась перед дверью, ведущей в комнату Акиры. Ручка была холодной под пальцами. Металл холодил кожу, но внутри всё горело — от предчувствия, от тревоги, от того странного, липкого страха, который она не хотела признавать даже самой себе. — Судзуки, рассказывай... — начала она шёпотом, толкая дверь и входя внутрь. И замерла. — Что?.. Кровать была пуста. Смятое одеяло, подушка с вмятиной от головы — но никого. Комната казалась странно... мёртвой. Без присутствия человека. Без того самого тепла, которое остаётся после того, кто здесь жил. Будто он исчез не только телом, но и душой. Даже запах — его запах — казалось, уже выветрился, растворился в холодном ночном воздухе, просочившемся из приоткрытого окна. Первым делом её внимание привлекло окно. Оно выглядело... неправильно. Будто было закрыто слишком... неплотно. Щель между рамой и подоконником была едва заметна, но для её тренированного глаза — слишком очевидна. Слишком правильная, чтобы быть случайной. Слишком аккуратная, чтобы её оставил ветер. Рёко медленно подошла к окну. Сердце пропустило удар, когда она толкнула раму. «Открыто...» — створка подалась легко, без сопротивления. Ночной воздух пахнул в лицо сыростью и холодом, пахнул прелыми листьями, мокрой землёй и чем-то ещё — далёким, почти забытым, но от этого не менее пугающим. Где-то далеко завывал ветер. — «Его нет. Проветривание или?..» Она начала осматривать комнату, сканируя каждую деталь. Взгляд скользнул по тумбочке, по полу, по стулу, по стенам, по каждой тени, которая могла что-то скрывать. Она замечала всё — сдвинутый на миллиметр стакан, чуть повёрнутую рамку, едва заметную пылинку на подоконнике. И замер на кровати. Из-под подушки что-то торчало. Белый уголок. Бумага. Чужая, неправильная, не из их мира. Рёко потянулась к нему, пальцы чуть дрожали. Она вытащила конверт. Обычный почтовый конверт, слегка помятый, будто его мяли в руках, будто тот, кто его прятал, сомневался до последнего — рвать или оставить, спрятать или уничтожить. «Записка?.. Но кому?» Она осмотрела его. На обороте, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было что-то написано. Видимо, Акира упустил это из виду, когда прятал. Слишком спешил, слишком нервничал, слишком боялся. «Акира, надеюсь, что ты когда-нибудь найдешь эту записку... Это мама. Я хотела извиниться перед тебч. За всё...» Рёко замерла. Сердце сжалось. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя только холод и пустоту. Пальцы, державшие конверт, побелели. «Мама?.. Но его мать... Она же...» Она знала эту историю. Знала, что родители Акиры погибли. Знала, как сильно это его ранило. И теперь эта записка... от матери? Которая не могла её написать, потому что была мертва? Которая не могла оставить её здесь, потому что её не было в живых уже много лет? Остальная часть слов уходила в изогнутую часть внутрь конверта, скрытая от глаз. Она развернула конверт, пытаясь прочитать остальное, как вдруг... Оттуда выпала вторая бумажка. Маленькая, сложенная вчетверо. Она тут же привлекла внимание Рёко, упав на пол и выделяясь белым на тёмных камнях. Будто специально ждала этого момента. Будто знала, что её найдут. Будто всё было рассчитано с самого начала. Рёко подняла её. Развернула. Прочитала. Всё. Каждая строчка врезалась в память, как раскалённое тавро. Слова горели, оставляя следы на сетчатке, на коже, на самой душе. Она читала и не могла остановиться, хотя каждая следующая фраза была страшнее предыдущей. «Акира Судзуки. Ты мне нужен. Один. Без посторонних. Я знаю тебя. Хорошо знаю. Лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем ты сам себя знаешь. В эту полночь. Заброшенная церковь на окраине. Та, что у старого кладбища. Приходи один. Если приведёшь кого-то — я узнаю. И тогда мне придётся убить вас всех. Не рассказывай об этой записке никому. Не делись своими планами. Если кто-то узнает — я пойму. И тогда будет хуже. Намного хуже. Ты хочешь знать правду о себе? О своей семье? Тогда приходи. P.S. Я уже был здесь сегодня. Я мог убить тебя во сне. Игараси. Всех твоих друзей. Но не стал. Подумай об этом. Второго шанса... Я не дам. — Ясу Кагэяма» «Так вот оно... Что?» В голове Рёко всё смешалось. Гнев, страх, обида, понимание — всё разом накрыло ледяной волной. Она стояла посреди пустой комнаты, сжимая в руке чужую записку, и не могла дышать. Воздух застрял в лёгких, не желая ни входить, ни выходить. Она перевернула записку другой стороной — пусто. Больше ничего. Ни подсказок, ни объяснений, ни координат. Только адрес. Только время. Только угроза. — Вот же балда, Судзуки!.. — прошипела она сквозь зубы. Голос дрожал от ярости и тревоги, срывался на хрип, готовый перейти в крик. — Взрослый уже, а туда же! Один на ночь глядя... Она сжала кулак, скомкав записку в руке. Бумага жалобно хрустнула, превращаясь в бесформенный комок. Но слова никуда не делись. Они всё ещё жгли ладонь, всё ещё стучали в висках, всё ещё толкали вперёд. «Церковь на окраине. У старого кладбища. Полночь» — Рёко посмотрела на часы. Полночь наступила пять минут назад. — «Успею догнать?.. А если он уже там? А если его...» — её внутренний голос дал трещину. Она не хотела додумывать конец этой фразы. Не могла. Не сейчас. — Чёрт бы тебя побрал, Судзуки... — она уже бежала к выходу из комнаты. Босые ноги стучали по холодному камню, но она не чувствовала холода. Адреналин заглушал всё — боль, страх, сомнения. — Только попробуй умереть, придурок! Я тебя сама прикончу, если ты хоть волос с головы потеряешь! --- Она вылетела из храма, даже не думая о скрытности. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий приближающимся дождём и чем-то ещё — металлическим, резким, как запах крови перед грозой. Звёзды скрылись за тучами, луна тоже куда-то исчезла, будто даже она не хотела быть свидетелем того, что должно случиться. Только редкие фонари разгоняли тьму жёлтыми, дрожащими пятнами, но Рёко бежала в темноту, не боясь споткнуться. Рёко бежала. Быстро. Так быстро, как только могла. Ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие, едва заметные царапины, но она не останавливалась. Камни впивались в босые ноги, врезались в подошвы, но она не чувствовала. Воздух обжигал лёгкие, вырывался обратно хриплыми, рваными выдохами, но она не замедлялась. «Идиот!» — думала она, перепрыгивая через поваленное дерево. — «Кретин! Самоубийца! Зачем ты пошёл один? Почему не сказал? Почему не позвал?» Она знала ответ. Потому что он боялся за них. Потому что он не хотел рисковать их жизнями. Потому что он думал, что справится сам. Потому что он был таким же дураком, как и все, кто пытается нести мир на своих плечах, забывая, что плечи могут сломаться. «Дурак! Ты не справишься один. Никто не справляется один!» — она вспомнила разговор с ним сегодня вечером. Его дрожащие руки, его неестественную улыбку, его пульс — слишком частый, слишком рваный. Она знала, что он что-то скрывает. Знала, но не стала давить. — «Почему? Почему я не спросила? Почему не заставила его говорить?» Слеза скатилась по щеке, но её тут же унесло встречным ветром. Рёко даже не заметила — или сделала вид, что не заметила. «Боялась? Боялась, что если начну задавать вопросы, то услышу ответы, которые не смогу принять? Боялась, что он скажет что-то, что разрушит наш хрупкий мир?! Какие... Глупые отмазки...» А теперь он ушёл. Один. К неизвестному врагу, который уже был здесь, который мог убить их всех, но почему-то не стал. «Почему? Зачем ты ему, Судзуки? Что в тебе такого особенного? Что он хочет от тебя? И почему именно сейчас?» Она бежала. Дорога вилась между старыми деревьями, терялась в темноте, снова появлялась. Где-то вдалеке выли собаки — тоскливо, протяжно, будто чуяли смерть. Или просто чувствовали, что этой ночью кто-то не вернётся домой. «Успею ли?.. А если нет? Что я скажу Юми? Что скажу остальным?» — она не хотела думать об этом. Не могла. — Судзуки! — крикнула она в темноту, но в ответ — тишина. Только ветер в ветвях да её собственное дыхание — хриплое, рваное, на грани. Она бежала дальше. Сквозь ночь. Сквозь страх. Сквозь сомнения. «Держись, Судзуки. Я иду. Я обязательно успею». --- Дорога к церкви тянулась бесконечно. Каждый шаг давался с трудом, но не от физической усталости — ноги болели, в бёдрах кололо, лёгкие горели огнём — а из-за бесконечного чувства вины, грызущего изнутри. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка, повторяя одно и то же. «Что, если он уже там? Что, если они уже встретились? Что, если он уже...» Она отгоняла эти мысли. Не сейчас. Нельзя сейчас раскисать. Сначала надо добраться. Сначала надо найти его. А потом — будь что будет. Потом она сможет плакать, если будет нужно. Потом — но не сейчас. Она вспомнила тот день. Тот самый, когда они впервые встретились с Астаротом. Как клинок прошёл в сантиметре от её лица. Как чёрное пламя выжгло всё вокруг. Как она смотрела в его глаза — пустые, холодные, бездонные — и видела там свою смерть. Тогда она выжила. Выжила, потому что он её пощадил. Потому что она была ему неинтересна. Потому что он играл с ней, как кошка с мышкой, и в какой-то момент ему просто надоело. «Я не позволю ему умереть! Не позволю повториться тому кошмару!» — она бежала. Мимо старых домов, мимо заброшенных построек, мимо кладбища, которое уже виднелось вдалеке. — Держись, Судзуки! — крикнула она снова. — Я уже рядом! --- Церковь возникла перед ней внезапно. Массивная, чёрная, зловещая — она возвышалась над кладбищем, как памятник всем их страхам, как каменный страж, охраняющий покой мёртвых и тайны живых. Разбитые витражи, облупившаяся штукатурка, покосившаяся дверь — всё это дышало смертью, дышало концом. Даже воздух здесь был другим — спёртым, тяжёлым, будто сама земля под ногами помнила, сколько людей ушло из этого мира навсегда. Рёко остановилась у входа, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали от напряжения. Босые ступни были в ссадинах и мелких порезах, но она не замечала боли. «Он здесь» — подумала она. — «Я чувствую. Его ритм. Он... здесь!» Она шагнула внутрь. Тишина. Гулкая, тяжёлая, почти осязаемая. Пыль висела в воздухе, не шевелясь. Где-то в темноте капала вода — мерно, однообразно, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни. Стены давили, потолок нависал, пол холодил босые ступни. Рёко огляделась. Пусто. Как вдруг она услышала... — ...Тогда хватит игр, — чей-то голос... не Акиры, но он казался ей до боли знакомым. Холодным. Расчётливым. Бесчеловечным. Она слышала его раньше. В записях. В отчётах. В своих кошмарах. — СУДЗУКИ! — крикнула она, двинувшись вперёд, туда, откуда доносились звуки. Резонанс работал на пределе, улавливая малейшие колебания воздуха, малейшие изменения ритма. Глаза Рёко были расширены до предела, а зрачки узкие, как будто кончик булавки. Она стояла в дверях церкви, тяжело дыша после бега. Босая, растрёпанная, в одной куртке на голое тело — она не думала, как выглядит, не думала, что скажут другие. Её взгляд метался по залу, ища цель. И нашёл. Она смотрела прямо на Сираиси. Всё это произошло за долю секунды. — УБЛЮДОК! СДОХНИ! Вся боль, вся ярость, весь страх, накопленные за последние часы, выплеснулись наружу в этом одном крике. И вслед за ним, с её ладоней, сорвалась фиолетовая волна — мощная, плотная, как стена, — готовая смести всё на своём пути. Готовая защитить. Готовая уничтожить. ----------