Долг Дракона
Kyle Roan

Эд никогда не решался вовремя — тянул до последнего. Пока однажды не оказался в незнакомом мире, где всякая сила отнимает у тебя что-то.

Его единственный попутчик — дракон Кай, порой язвительный, порой брюзгливый блюститель соглашений. Они вместе разыскивают виновника, что крушит хранилища и несёт угрозу тому, что ещё осталось от этого мира. И всякий новый дар заставляет Эда думать: скольким он может поступиться, чтобы остаться живым? И кем на деле обернётся его малый спутник?

====================

Портрет главного героя

Чай остыл.

Пальцы ждали горячего, а получили комнатную температуру и лёгкое разочарование. Когда я наливал его — час назад? два? — собирался выпить сразу. После чего отвлёкся. На что уже и не помню. Сериал на экране давно стоял на паузе, и заставка медленно плавала по экрану — тёмный логотип на светлом фоне, туда-сюда, туда-сюда. Гипнотизирующе бессмысленно.

Кружка вернулась на стол. Рядом, на краю, лежал телефон. Я старался не смотреть на него. Вернее, смотрел — каждые минут пять, — но как бы случайно, по пути взгляда от ноутбука к окну. Просто проверял, на месте ли.

Я осмотрелся. Вся мебель на месте: диван, стол, стулья, полка с книгами, половину которых не прочитаю уже никогда. Вешалка в прихожей, на которой четыре крючка, два из них пустовали. На кухне одна чашка в сушилке, тоже раньше бывало больше. Всё вроде на месте, а ощущение — будто кто-то прошёлся по комнатам и аккуратно, не торопясь, вынес каждую вторую вещь.

На почте висело письмо от начальника, которое увидел ещё утром, прочитал первую строчку, «Эд, нужно обсудить», и закрыл вкладку. Не потому что испугался, просто подумал: вечером будет больше времени, будет спокойнее, можно будет нормально прочитать и ответить. Вкладка по-прежнему закрыта, а вечер оказался не таким спокойным, как рекламировал себя утром.

Я продолжил наматывать круги по комнате, самыми причудливыми путями, которые позволяли четыре стены, — словно внутренний компас не мог определиться с направлением и бросал меня из угла в угол. Нет, я не нервничал — просто сидеть было хуже. Сидишь, и кажется, что нужно что-то делать, а ходишь — и вроде уже делаешь.

Телефон зазвонил.

Экран светился именем, которое я ждал весь день — Наташа, — и три секунды я просто стоял и смотрел, пока в голове мелькало привычное: может, не сейчас. Если подождать…

Провёл пальцем по экрану и поднёс телефон к уху.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Наступила пауза. Та, в которой оба знают, о чём разговор, и ни одному не хочется начинать.

— Ты думал? — спросила она. — Над тем, что я говорила.

— Думал. — Это была правда. Много думал. Ни к чему не пришёл, но ведь думал.

— И?

Одна буква, а за ней — всё, что нужно было сказать. Конкретный ответ. План. Хотя бы направление.

— Наверное, мне нужно ещё немного времени. Чтобы всё обдумать. Как следует.

Тишина, затем — выдох, короткий, едва уловимый.

— Эд, я спросила тебя в среду. Ты сказал — дай подумать. В пятницу — то же самое. Уже вторник!

— Я знаю.

— Я не прошу тебя придумать идеальный ответ. Мне бы хватило любого. Хоть «я записался к психологу». Хоть «давай поговорим в субботу». Что угодно, кроме «дай ещё время».

— Эд, ты сможешь измениться?

Спокойно, без нажима — как спрашивают о чём-то, ответ на что, в общем-то, уже знают, но всё равно спрашивают.

— Я постараюсь. Правда. Просто мне нужно…

— Время, — закончила она за меня.

— Да.

— Ладно… Спокойной ночи, Эд.

— Спокойной ночи.

Последовало три коротких гудка.

Какое-то время я просто стоял с телефоном в руке, а потом подумал, что мог бы перезвонить и сказать что-нибудь конкретное. «Давай встретимся завтра». Или: «Я записался к психологу» — как она и просила. Или хотя бы: «Мне страшно, и я не знаю, что делать, но я не хочу тебя потерять». Любая из этих фраз. Набрать номер — две секунды, сказать — десять. Двенадцать секунд на то, чтобы сделать хоть что-то.

Вместо этого я положил телефон на диван, экраном вниз, постоял ещё немного и пошёл в спальню.

Кровать была застелена — застилаю её каждое утро, с тех пор как Наташа уехала. Раньше я этого не делал: она всегда говорила, что это важно, а мне казалось — зачем, всё равно вечером разберу. Теперь делаю. Каждый день. Единственная привычка, которую она оставила мне вместо себя.

Лёг на кровать, закрыл глаза и подумал: завтра позвоню первым. Завтра прочитаю письмо от начальника. Сяду и подумаю — чего хочу, куда иду, и кем собираюсь быть.

Завтра всё будет проще…

P.S.Фотографии Эда:

[[image:/storage/reader-images/1274a27560e9a61714dd7d945dbe65c870044a6c.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/6735d3fbd9578480d016f9a545ad3be287125cfe.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/ccd8edefba1f30a36c9b84a2dd0d851620c96b55.jpg]]

----------

Пробуждение

Холод был первым, что я почувствовал. Он шёл в спину, через лопатки, вдоль позвоночника, и почему-то именно на этом мозг остановился: не на том, что вокруг темно, не на том, что воздух пахнет чем-то незнакомым — земляным, минеральным, как в пещере, в которой я никогда не бывал, — а на том, что подо мной камень. Какой к черту камень? Я ведь засыпал в своей кровати…

Я открыл глаза. Потолок, если это был он, терялся где-то высоко, в полутьме, куда не доставал тусклый отблеск стен. Они мерцали как экран телефона, забытого в тёмной комнате. Сквозь это зеленоватое свечение проступали линии и символы — знаки, которых я не понимал и не узнавал.

Голос я услышал не сразу. Точнее, старался его игнорировать, потому что был ещё занят камнем, потолком и общим ощущением, что всё это лишь продолжение какого-то особенно дурного сна, из которого я сейчас вынырну. Голос был раздражённый. Скрипучий. Произносил что-то на языке, в котором я не мог выделить ни одного знакомого слова, ни похожего на английский, ни на немецкий, ни на что-либо, что я слышал хотя бы краем уха за двадцать восемь лет жизни.

Я медленно сел, потому что тело не очень понимало, чего от него хотят. Спина ныла, шея затекла, ладони упёрлись в холодный пол, и я заметил, что он тоже в символах. Те же линии, те же знаки, только здесь они стёршиеся, едва видные, как надписи на старых надгробиях.

Последнее, что я помнил, была подушка под головой и одеяло, оберегающее от холода. Потолок моей спальни с трещиной в углу, которую я третий месяц собирался заделать. И мысль о том, что завтра будет проще. Теперь же я находился в какой-то пещере.

Голос продолжал говорить. Теперь, когда я сел, стало понятнее, откуда он шёл, — справа и сверху, с каменного выступа, врезанного в стену на высоте полутора метров.Стоило мне обернуться, как ладони сами собой шаркнули по камню, отталкивая меня назад, пока спина чуть не упёрлась в стену. Страх опоздал секунд на пять, уступив место чистому недоумению.

На выступе сидело существо.

Маленькое. Размером с кота, может, чуть крупнее. С крыльями, плотно прижатыми к бокам, и чешуёй, которая в тусклом свете отливала медью. Блёклый оттенок, как у старой монеты, которую долго носили в кармане.

Это был дракон. Я осознал это как-то слишком буднично и тут же подумал, что нормальные люди, наверное, сопротивлялись бы такой мысли гораздо дольше. Существо посмотрело на меня с выражением, которое можно описать только как глубокое, искреннее недовольство. Так смотрят, когда обнаруживают, что кто-то сел на их место. Или когда в доме появляется проблема, которую никто не заказывал.

Дракон замолчал. Посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Несколько секунд мы так и сидели: я на каменном полу, он на каменном выступе. В наступившей тишине я отчётливо услышал, как где-то капает вода.

Потом он заговорил снова. На этот раз на моём языке, с акцентом, от которого каждое слово звучало так, будто ему физически неприятно его произносить:

— Не трогай стены. Там записи ещё читаемы.

Я посмотрел на свои руки. На ладонях ничего не было. Затем я взглянул на стену, к которой почти прижался спиной, и увидел, что между символами действительно проступает мелкая вязь. Тонкие линии, аккуратные, явно не случайные.

— Я и не трогаю, — ответил я.

Голос прозвучал хрипло. Так бывает, когда просыпаешься после слишком глубокого сна и первые слова приходится выталкивать из себя почти силой.

— Ты шатаешься, — сказал он. — Сядь нормально. Прислоняться можно, трогать руками нет.

Я последовал его совету. Камень холодил спину через ткань моей обычной домашней футболки, в которой я вчера лёг спать. От этого происходящее казалось ещё более нелепым. Дракон явно не торопился с объяснениями, так что пришлось начинать первым.

— Где я нахожусь?

Это был, пожалуй, самый предсказуемый вопрос в истории предсказуемых вопросов. Но я не мог придумать ничего умнее, да, честно говоря, и не старался.

— Не в своём мире, — ответил дракон. Коротко, без паузы, словно он отвечал на вопрос «который час»: не требующий лишних пояснений.

Я подождал продолжения. Но, судя по всему, разговорчивость не была его сильной стороной.

— Это… — я запнулся, потому что все варианты продолжения звучали одинаково глупо. «Это шутка?». Вряд ли, если судить по обстановке. «Это сон?». Возможно, но спина в снах обычно не ноет так убедительно.

— Такое случается, — сказал дракон. — Такие, как ты, изредка оказываются здесь. Как и почему, я не знаю. Но значения это не имеет.

— Не имеет значения, — повторил я.

— Да, ведь ты уже здесь. Причина ничего не изменит.

Мне захотелось возразить, мол, для меня-то причина очень даже важна, но что-то подсказывало: это бесполезно. Дракон не выглядел существом, готовым что-то объяснять просто из вежливости к моему волнению.

— Как мне вернуться? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Так смотрят перед тем, как сообщить собеседнику плохие новости.

— Мне это неизвестно.

— Но это возможно?

— Я не сказал, что невозможно. Я сказал: мне это неизвестно. Это разные вещи.

Последовала пауза. Вода продолжала капать где-то в глубине помещения. Я сидел на полу чужого мира, в футболке и пижамных штанах, прислонившись к стене с непонятными символами, и разговаривал с драконом, который отвечал на мои вопросы с терпением человека, стоящего в очереди за кем-то, кто очень долго считает мелочь.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Нужно было начать с чего-то другого. С чего-то понятного. Имя казалось чем-то простым и безопасным.

— Кайренатос, — сказал он.

Я чуть рот не открыл. Имя звучало величественно, хотя сам его обладатель едва ли был крупнее домашнего кота. Сразу вспомнились чихуахуа: те тоже свято уверены, что они тираннозавры, просто в очень компактной упаковке.

— Можно покороче?

— Нет.

— Кай?

Он посмотрел на меня так, будто я предложил нечто глубоко оскорбительное. Несколько секунд он молчал, и я почти видел, как за этими маленькими жёлтыми глазами идёт напряжённая внутренняя борьба.

— Кайренатос, — повторил он, чуть твёрже.

— Кай, — повторил я следом за ним.

Его левое крыло чуть дёрнулось. Словно он хотел возразить, но решил, что это потребует слишком много сил.

— Эдуард, — представился я. — Но все зовут Эд.

— Эд, — повторил он за мной. Моё имя в его произношении звучало жёстче, как удар камня о камень.

— Хорошо. Вставай. Сидеть на полу дальше бессмысленно, а мне нужно тебе кое-что показать.

Я встал. Ноги держали, хотя и не без оговорок: левую я, видимо, отлежал на каменном полу, и теперь она отзывалась покалыванием на каждый шаг. Помещение оказалось больше, чем я думал. Это был длинный зал, вырезанный прямо в скале, с выступами и нишами в стенах, и всё здесь, от пола до потолка, было покрыто символами, линиями и текстом. Часть стен выглядела нетронутой. Другая — была испещрена глубокими трещинами, раскалывающими знаки пополам.

Кай спрыгнул с выступа и пошёл вперёд, тихо цокая по камню.

Пришлось идти за ним, просто за неимением других вариантов.***

Это место — видимо, оно служило хранилищем, хотя я и не понимал пока, что именно здесь держали, кроме камня и символов — оказалось куда больше одного зала. Коридор уходил вглубь, раздваивался и снова сходился. Повсюду, от пола до потолка, тянулось одно и то же: линии, знаки, мелкая вязь текста. Где-то аккуратная и ровная, где-то стёршаяся до едва различимых контуров. А в некоторых местах камень был испещрен глубокими косыми трещинами, будто кто-то ударил по стене изнутри.

Кай шёл впереди, не оборачиваясь. Его когти цокали по камню мерно и деловито, в ритме существа, которое точно знает, куда идёт и сколько это займёт времени.

— Это всё записи? — спросил я.

Один из фрагментов на стене напомнил мне сложную схему: линии расходились от центра и ветвились, связывая яркие точки в подобие созвездия. Ну, или на дерево навыков из какой-нибудь игры, где ты мучительно решаешь, во что вложить очки опыта. Правда, линий было слишком много.

— Да, — коротко отозвался дракон.

— Записи чего?

Мерный стук когтей стих. Кай замер, медленно поворачивая голову к стене. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то... я не успел понять, что именно — он уже заговорил.

— Людей.

Он подошёл ближе. Приподнялся на задних лапах и ткнул когтем в одну из ветвящихся линий.

— Кузнец. Жил в двух днях пути отсюда. Заплатил за силу рук, — коготь сдвинулся к ответвлению, которое обрывалось резко, будто срезанное бритвой, — вот этим. Способностью понимать человеческую речь.

Я нахмурился, пытаясь осознать цену.

— Он оглох?

— Нет, он слышал голоса, но они стали для него просто шумом. Как лай собак или шелест листвы. Смысл слов исчез навсегда. Его жена выучила язык жестов, чтобы они могли хоть как-то общаться. Она была его переводчиком тридцать лет, пока он ковал лучшее снаряжение в округе.

Я посмотрел на линию. На срез. На остальные ветки этого странного «дерева», целые и нетронутые.

— Это всё один человек?

— Был. Лет триста назад.

У меня было ещё с десяток вопросов, но Кай уже скрывался в глубине коридора. Пришлось поспешить следом, стараясь смотреть под ноги и не наступить на чьё-нибудь прошлое.

Следующий коридор выглядел хуже. Трещины стали шире, часть стены обвалилась, засыпав пол обломками и тонкой серой пылью. Символы на камнях ещё читались, но теперь — вразнобой, словно страницы из книги, которую порвали и бросили.

— Это было целым три дня назад, — сказал Кай.

Он просто пошёл дальше, а я остался стоять, глядя на руины. Три дня назад пределом моих проблем был выбор, который я никак не мог сделать, привычно откладывая всё на завтра. Здесь же кто-то одним махом превратил сотни чужих жизней в обычный щебень.

— Кто это сделал? — спросил я, догоняя дракона.

— Не знаю. Пока что.

Мы вышли в зал у входа — или выхода, смотря откуда считать. Здесь было светлее: в стене зияла дыра, через которую пробивался дневной свет. Я увидел серое небо, мутное, с тяжёлыми иссиня-чёрными тучами, которые впереди сгущались в плотный грозовой фронт. Совершенно чужое, но всё-таки небо. Хоть какая-то понятная деталь в этом безумии.

Кай остановился у пролома.

— Это моё хранилище, записи людей из этого края. Их сделки и вложения. Цена, которую каждый заплатил за свою силу. Я хранил эти записи.

— И кто-то это разрушил.

— Только часть, не всё сразу, — Кай медленно обернулся ко мне. — Но того, что я вижу, уже вполне достаточно, чтобы устроить проблемы.

Я прислонился к стене у пролома. Свет ложился на пол неровным клином. С того момента, как я открыл глаза на этом холодном полу, мозг то и дело начинает пробуксовывать. Слишком много всего: чужой мир, стена с записями о кузнеце, и новость о том, что обратного пути, скорее всего, не существует.

И самое паршивое: это не похоже на игру. Никакого понятного меню, никакой кнопки сохранения. Никаких уровней и магических искр.

Всё пугающе реально. Здесь нельзя просто «получить» навык. Ты берёшь силу и расплачиваешься за неё частью самого себя.

— Ты сказал, люди иногда сюда попадают. Что с ними обычно происходит?

— Живут, — бросил Кай, не оборачиваясь. — Как и все остальные.

— Просто живут?

— А чего ты ждал? — Он остановился и посмотрел на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая. — Великое предназначение? Подвиги? Как это называли те, другие... «квесты»?

Честно? Наверное, да. В глубине души я действительно ждал чего-то вроде инструкции или хотя бы указателя с надписью «Героям налево». Вместо этого слышу простое: «живут, как все». Суровая необходимость не умереть в первый же день. Обидно реалистично для другого мира.

— У тебя есть проблема, — сказал он.

— Всего одна?

Кай на секунду замолк, будто прикидывая, стоит ли вообще тратить на меня слова. Его крыло коротко дёрнулось.

— Я могу говорить на твоём языке, потому что выучил его когда-то. Но весь мир вокруг говорит иначе. Выйдешь наружу — и не поймёшь ни слова. Не сможешь ни прочитать знаки, ни спросить дорогу, ни купить еды.

Прекрасно. Глухонемой в чужом мире. В пижамных штанах.

— И что, у вас тут предусмотрены экспресс-курсы?

— Есть сделка.

— Как у того кузнеца?

— Как у кузнеца, — подтвердил он. — Но масштаб другой. Это базовая потребность, и цена будет соответствующей. Я могу дать тебе язык: не через обучение или запоминание. Будешь понимать и говорить так, будто знал его всегда.

— Чем мне придется заплатить?

— Одним оттенком. Между зелёным и синим — узким, большинство людей его и так почти не замечает. После сделки ты его не увидишь. Никогда.

Я попытался представить, какой именно. Бирюзовый? Морская волна? Я никогда не разбирался в цветах. Наташа выбирала шторы, а я просто кивал на всё, что она показывала. «Нормально». Может, я и так его не различаю?

Знакомый голос в голове тут же запустил привычный цикл: «А если подумать? А если подождать? Может, есть другой способ?» Та самая цепочка, которая раньше неизменно заканчивалась уютным словом «завтра».

— Ладно, — сказал я, обрывая самого себя.

Кай склонил голову, и в его глазах отразился неровный клин света из пролома.— Твоё «ладно» означает согласие? — уточнил он.

— Да. Это значит «да».

Он смотрел на меня ещё секунду, словно фиксируя точку невозврата в каком-то невидимом реестре. А потом коротко приказал:

— Не двигайся.

Ничего видимого не произошло: ни свечения, ни жестов, ни спецэффектов. Что-то шевельнулось внутри, причем не в мышцах, а глубже — там, где обычно рождается тревога или голод. Мимолётное чувство, будто в замке, о котором я и не подозревал, провернули ключ. И всё.

— Сделано, — сказал Кай.

Я замер в ожидании отклика: резкого щелчка или хотя бы звона в ушах, но реальность осталась прежней. Те же стены, те же символы. Но стоило взгляду скользнуть по ближайшей записи, как отдельные слова проступили сами: «три», «заплачено», «голос». Они просто есть. Словно я знал их всегда, но почему-то не замечал.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил Кай.

Я провел быстрый внутренний аудит. Пальцы слушаются, мысли не путаются, даже та странная «замочная скважина» внутри больше не ноет. Я жал подвоха или какой-то ошибки, но всё... нормально.

— Ничего. Вообще ничего не изменилось.

— Это и есть «хорошо». — Кай развернулся к выходу. — Значит, прижилось. Пойдём.

Кай направился к пролому, единственному выходу, если эту рваную дыру в стене вообще можно было так назвать. Я двинулся следом, но на полпути не выдержал и обернулся. Зал хранилища выглядел так же, как и в момент моего пробуждения: холодный камень, полумрак и тусклое мерцание трещин. Вот только символы на стенах перестали быть просто мёртвым узором. Теперь я видел в них имена, цифры и обрывки фраз, которые уже понимал, хоть и не мог пока сложить в связную историю.

Совсем недавно я лежал на этом полу, не соображая, где нахожусь и на каком языке ворчит мой спутник. Теперь понимаю. И всё, чем я за это заплатил, крошечный оттенок, который я, скорее всего, и так никогда не замечал. Может, не так все и плохо, в этом мире?

Я отвернулся от пустых стен и вышел следом.

Снаружи меня встретил холодный ветер и бесконечное серое небо.Под ним, сколько хватало глаз, расстилалась обычная зелёная трава, уходящая к самому горизонту. Ни деревьев, ни строений — только цепочки холмов, плавных и одинаковых, словно застывшие морские волны. Само хранилище со стороны выглядело неприметно: просто тёмный зев в скалистом склоне, мимо которого пройдёшь и не заметишь.

Кай ждал поодаль, на краю узкой тропинки. Она сбегала вниз к настоящей дороге, которая тянулась в низине между холмами. Выглядела она основательно: мощёная, из плоских тёмных камней, подогнанных друг к другу настолько плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа.

— Ближайший город в двух днях пути, — сказал Кай, не оборачиваясь. — Может, в полутора, если не будем останавливаться надолго.

Я промолчал, прикидывая свои шансы. Потом посмотрел на Кая.

— Значит, мы теперь вроде как команда? Вместе пойдём?

Кай медленно повернул голову. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Ты ничего не знаешь об этом мире, — наконец произнёс он. — Без меня ты не пройдёшь и мили. Либо вляпаешься в сделку, которую не сможешь оплатить, либо случится что похуже. К тому же, никакой другой дракон не захочет иметь с тобой дел. Пришлые это всегда проблемы.

— Звучит как «да», — хмыкнул я. — А тебе-то я зачем? Раз я такая проблема.

— Мне нужно выяснить, кто превратил мой дом в руины. И пока я ищу ответы, мне пригодится кто-то вроде тебя. Кто не связан местными правилами. Пойдём.

Я посмотрел на дорогу. Потом на себя. Футболка. Пижамные штаны. Босые ноги. Ни еды, ни воды. Двухдневный марш-бросок в таком виде... Это уже не просто плохо, это звучало как начало очень скверного анекдота.

— Мне нужна обувь, — сказал я, глядя на каменную тропу. — Иначе я никуда не дойду.

— Внутри есть вещи, которые оставались от тех, кто приходил раньше, — Кай кивнул в сторону пролома. — Не всё сохранилось, но, возможно, что-то найдёшь. Поищи в дальних нишах, там обычно суше.

Я вернулся в хранилище. В одной из ниш — той, мимо которой мы проходили — нашёл ботинки. Грубые, кожаные, без шнурков. Размера на полтора больше, но на каменном полу я не привередничал. Нашёл что-то вроде куртки — тяжёлую, с широкими рукавами, пахнущую чем-то затхлым. Некоторые вопросы о моральной стороне ношения чужих вещей я решил отложить на потом, когда у меня появятся собственные.

Когда я вышел обратно, Кай ждал на том же месте. Посмотрел на меня — сверху вниз, как человек, который оценивает товар и приходит к неутешительным выводам.

— Пойдёт, — заключил он.

— Спасибо за энтузиазм.

Мы спустились к дороге. Вблизи мощение выглядело ещё внушительнее: камни были подогнаны так плотно, что стыки казались едва заметными волосками. Поверхность — идеально ровная, будто её уложили вчера и ещё не успели обкатать телегами. Тот, кто строил эту дорогу, явно рассчитывал, что она простоит вечность.

Справа она и впрямь уходила до самого горизонта, прямая и непоколебимая. Но когда я глянул в другую сторону, то невольно замер.

Дорога обрывалась. Она не крошилась, не зарастала бурьяном и не тонула в грязи — она просто заканчивалась. Идеально ровный срез, будто кто-то провёл черту и стёр всё, что было за ней. Дальше начиналась обычная голая земля и едва заметная тропинка, петляющая в траве. Граница была настолько неестественной, что по спине пробежал холодок.

— Что с ней случилось? — я кивнул на этот сюрреалистичный обрыв.

Кай даже не замедлил шаг, его когти продолжали мерно цокать по идеальному камню.

— С дорогой? Ничего. Просто записи о тех, кто вложился в этот путь, хранились в тех нишах, которые обвалились. Нет записи о цене — нет и самой дороги. В большинстве случаев это работает именно так.

И он пошёл дальше, туда, где мощение ещё держалось.

Я поправил тяжёлую куртку и сделал первый шаг в сторону грозового фронта. У меня было два дня пути и целая жизнь, которую я только что начал тратить.

P.S.Фотографии Кая:

[[image:/storage/reader-images/97ec7859902f62e92a70699d4b6cb9f037b1024c.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/568fc996a85fc688dec1bb4a0bc0877c8788c7a2.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/62009e2aaec2e9b53cc9f115f1b82119de0a0860.jpg]]

----------

Путешествие в город

Где-то через полчаса я поймал себя на том, что смотрю на траву. Не просто смотрю, а изучаю, как будто ищу что-то конкретное. И ведь искал: тот самый оттенок между зелёным и синим, который, по словам Кая, я только что отдал. Трава у дороги была зелёной. Дальние холмы казались темнее, с каким-то отливом. Синеватым? Или это всегда так выглядело?

Я попытался вспомнить, как выглядела трава, когда я вышел из хранилища. Просто зелёная. Но была ли она такой же зелёной или в ней было что-то ещё, чего я уже не мог увидеть?

Хуже всего не потеря, а невозможность её проверить. Как дыра в кармане, через которую выпала монета: ты знаешь, что она была, но не помнишь какая.

Впереди маячила спина Кая. Маленькая медная фигурка мерно цокала когтями по камню. Для него сделка была закрыта — он выполнил свою часть уговора и теперь просто шагал вперёд, не оборачиваясь.

Взгляд упёрся в серое небо с грозовым фронтом впереди. В голову пришла мысль: даже если бы оно сейчас расцвело всеми оттенками мира, я бы не узнал, все ли они на месте.

Пришлось оборвать самого себя. Гадать было нечего, и я побрёл за драконом, стараясь не смотреть на траву.

Дорога под ногами была неестественно гладкой, почти как паркет. Оценить этот комфорт мешало только одно: ботинки жили своей жизнью, и каждый второй шаг превращался в попытку их не потерять. Примерно через два холма я приноровился к этой странной походке — что-то среднее между шарканьем и осторожным скольжением — и в голове наконец освободилось место для других вещей.

— У меня есть вопрос, — сказал я.

Левое ухо Кая чуть повернулось в мою сторону, но оборачиваться он не стал.

— Как мне здесь не умереть с голоду? У меня нет ни денег, ни работы, ни единого навыка, который может здесь пригодиться. Сделки это единственный вариант?

— В ходу обычные деньги, — Кай обошёл трещину в камне. — Серебро, золото. Далеко не всё завязано на сделках. Люди работают, торгуют, нанимают друг друга. Большая часть жизни здесь вполне обыденна.

— То есть я могу просто устроиться куда-нибудь? Без магии?

— Если умеешь делать что-то руками. Или головой. Или если готов таскать тяжёлое. Тяжёлое здесь всегда нужно таскать.

Перспектива грузчика в другом мире — не то, о чём мечтаешь, засыпая вечером, но после варианта «продай кусок души за завтрак» звучало почти празднично.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда второй вопрос. Дорога.

— Что с дорогой?

— Она идеальная. Ровная, как... — я посмотрел под ноги, — будто её вчера положили. А там, у хранилища, она обрывалась ровным срезом. Как так?

— Вложение. Другой тип сделки. Человек отдаёт часть потенциала напрямую в объект — дорогу, здание, мост, поле. Вложение держится, пока запись о нём хранится в реестре.

— В твоём реестре?

— В любом. В ближайшем хранилище, где запись была сделана.

Камни под ногами лежали ровно, плотно, без единой щели, кто-то отдал часть себя за то, чтобы незнакомые люди не спотыкались на дороге. Я попытался представить этого человека и не смог. Даже не знал, с чего начать, с благодарности или с вопроса «зачем».

— А если хранилище разрушено?

— Запись теряет якорь. Вложение начинает распадаться.

— И дорога обрывается.

— Как ты и видел.

Спрашивать, сколько ещё продержится участок под нашими ногами, я не стал. Есть вещи, которые лучше не знать, когда до ближайшего города два дня пути.

Солнце выкарабкалось из-за туч, не целиком, а краем, будто проверяя, стоит ли. Но и этого хватило: холмы вокруг ожили, обзавелись тенями, и трава, которая полчаса назад казалась одинаково серой, вдруг оказалась разной — светлее на вершинах, темнее в ложбинах, с тёплым рыжеватым отливом там, где склон поворачивался к свету.

Ветер гнал по ней волны, и на секунду это стало похоже на что-то знакомое — на поле за городом, тем летом, когда мы с родителями ездили к озеру и я лежал в траве, пока мама звала обедать, а я делал вид, что не слышу. Потом ветер стих, и ощущение ушло.

— А что с теми людьми? — спросил я. — Чьи записи были на твоих стенах. С ними что-то случится?

— Сделки сохраняются. Условия никуда не деваются, даже если стены превратились в щебень. Но вложения это другой случай. Они были привязаны к моему хранилищу.

Дорога пошла вниз, между холмами. Идти стало легче, и я расправил плечи — оказывается, последний час шёл ссутулившись, как будто нёс на спине что-то тяжёлое.

— Те, кто попадал сюда до меня, что с ними стало? — Я решил вернуться к старому вопросу. Ведь ничего конкретного он не сказал в прошлый раз.

— Одни нанимались в охрану, другие оседали в городах. Заводили семью, жили обычной жизнью. Кто-то подавался в исследователи руин.

— А кто-нибудь из них... — я запнулся, потому что слова «спасал мир» вдруг показались ровно такими нелепыми, какими и были. Как будто я на собеседовании спрашиваю, предусмотрен ли карьерный рост до должности «избранный».

Кай покосился на меня.

— Никто не совершал великих подвигов, если ты об этом. Просто жили.

— Звучит неплохо.

— Звучит как единственный разумный вариант, — поправил он.

Я хотел спросить, сколько вообще драконов существует, но Кай резко остановился. Левое крыло приподнялось, напоминая антенну.

— Не сходи с дороги, — сказал он.

Справа, метрах в тридцати, россыпь камней висела в воздухе. На разной высоте, неподвижно, как будто кто-то подбросил их и забыл включить гравитацию обратно. Вокруг всё выглядело нормальным — трава, склон, облака. И посреди этого камни, которым было плевать на физику.

— Что это?

— Зона нестабильности. Вложение распалось, и реальность не закрылась до конца. Обходим.

Он двинулся дальше, и я пошёл за ним, стараясь держаться середины дороги. Один из камней — маленький, плоский — начал медленно вращаться вокруг своей оси. Почему-то именно это вращение было хуже всего. Летающий камень — ладно, новый мир, бывает. Но камень, который при этом ещё и крутится с видом «а мне так нравится», это уже перебор.

— Их много таких? — спросил я, когда камни остались позади.

— Больше, чем было три дня назад.

Дом мы увидели с дороги. Он стоял на пологом склоне, и с первого взгляда казался обычным, двухэтажный, с открытыми ставнями. Со второго взгляда я понял, что первого этажа нет.

Между землёй и вторым этажом был воздух, и в этом воздухе висела деревянная лестница, начинавшаяся в полуметре над травой. По ней как раз спускалась женщина с корзиной, придерживая перила с видом человека, для которого это совершенно обычное утро.

Заметив нас, она подняла голову и приветливо помахала, как машут давним соседям. Я растерянно помахал в ответ.

— Вложение в дом начало распадаться несколько лет назад, — сказал Кай, не замедляя шага. — Поскольку оно было серьёзным, простоит так ещё долго.

Женщина спустилась и пошла по своим делам. В открытое окно второго этажа выглянул ребёнок, посмотрел на нас, зевнул и ушёл внутрь. Привык, видимо. Живёшь себе на втором этаже, первого нет — ну и что, зато к тебе точно никто не заглядывает без приглашения.

К вечеру дорога привела нас к ручью, и Кай объявил привал.

— Здесь водится рыба, — сообщил он тоном человека, открывающего меню.

— Ты ловишь рыбу?

Кай посмотрел на меня, потом на ручей, спустился к воде и замер, походя на медную статуэтку. Прошло около минуты. Удар лапой — быстрый, точный, без замаха — и на берегу затрепыхалась рыбина.

— Собирай дрова, — распорядился он и вернулся к созерцанию воды.

Распределение труда в нашей команде определилось моментально и без обсуждений: дракон охотится, человек таскает палки. Демократией тут и не пахло, но я не возражал — рыбу ловить лапой я всё равно не умел.

К тому моменту, как я наконец разжёг костёр — с четвёртой попытки, при помощи кремня из кармана куртки, — на берегу лежали три рыбины, аккуратно выложенные в ряд по размеру. Кай сидел рядом с видом охотника, вернувшегося с серьёзной вылазки.

Рыба оказалась неплохой, не великолепной, потому что без соли, без специй, без всего, что отличает еду от просто калорий, — но после нескольких часов ходьбы на пустой желудок я был готов есть что угодно. Включая, возможно, свой собственный ботинок.

— А сколько вас существует? — вспомнил я свой вопрос, дожёвывая рыбину.

— На этом континенте, меньше десяти.

Меньше десяти. Территория, которую, судя по дороге и этим бесконечным холмам, я не обошёл бы и за год. Это как если бы на всю страну было десять нотариусов — только вместо документов они хранят саму реальность, и когда один из них исчезает, у людей начинают пропадать дома.

— И каждый ведёт реестр?

— Каждый обслуживает свою территорию. Людей больше, чем хранителей. Так дела обстоят уже долгое время.

— А если дракон исчезнет?

— Территория остаётся без якоря. Как ты уже видел.

Короткий ответ, за которым стояло очень много висящих в воздухе камней.

Заброшенный дом нашёлся в сумерках — низкий, сделанный из камня, с провалившейся крышей и двумя стенами из четырёх. В углу, под уцелевшим куском кровли, было сухо. Я расчистил место, Кай обошёл периметр, проверяя что-то, и я решил не спрашивать что именно. Может, ловушки. Может, призраков. Может, качество кладки.

Звёзды здесь были другие — не по форме, я не настолько хорошо знал созвездия, а по количеству. Их было слишком много. Небо выглядело так, как будто кто-то рассыпал соль по чёрной ткани и решил, что убирать необязательно.

Я лежал на жёстком камне, пытаясь пристроить куртку под голову, и никак не мог состыковать две реальности. Всего сутки назад мир ограничивался мягкой кроватью, стенами квартиры и тем самым письмом от начальника, которое я так и не решился открыть. Теперь вместо почтовых уведомлений — чужие звёзды и дракон, дежурящий у входа.

Наверное, шеф уже вовсю рвёт и мечет. А может, просто вычеркнул меня из списков и нанял кого-то понадёжнее. Интересно, кому в итоге достался мой стул? У него была такая удобная регулировка спинки... Жалко, хорошее было кресло.

С этой неожиданно обидной мыслью я и провалился в сон.

Утро началось с мелкого дождя — монотонного, мерзкого, из тех, что не столько мочат, сколько портят настроение. Кай сидел у входа и смотрел на капли с выражением личного оскорбления.

— Долго ещё? — спросил я. Вдруг он и погоду знает.

— Примерно час.

Прошло полтора. Когда дождь наконец кончился, мы двинулись дальше, и дорога немедленно подтвердила, что мокрый камень и ботинки на два размера больше — сочетание не для слабонервных. Я поскользнулся дважды за первые десять минут. На третий раз удержался, но руками взмахнул так, что Кай обернулся.

— Ты всегда так ходишь или это специально?

— У меня ведь ботинки на два размера больше.

— Я думал, это особенность походки.

Это был юмор. Я почти уверен. У дракона дёрнулся уголок пасти — или мне показалось, но я решил верить в лучшее.

К полудню дорога стала шире, и мы начали встречать людей. Старик с тележкой кивнул Каю как знакомому и прошёл мимо, не сбавляя шага. Потом двое с мешками — один из них посмотрел на меня, на Кая, снова на меня, и на его лице отразилось что-то вроде вежливого изумления. Человек в пижамных штанах и огромных ботинках, с медным драконом на дороге — видимо, не каждый день такое встретишь.

Дорога потянулась вниз, между двумя длинными холмами. Впереди, там, где холмы расходились, поднимался дым.

— Город? — спросил я.

— Город. Дойдём за несколько часов, если не будет задержек.

Задержки начались через час.

Я понял, что что-то не так, по Каю — он чуть сбавил шаг и сместился к моей ноге.

— Впереди люди, — сказал он негромко. — Трое. Стоят на дороге.

Я пригляделся. Один сидел на камне у обочины, двое стояли посередине. Просто стояли и смотрели в нашу сторону.

— Может, отдыхают, — сказал я.

— Путники не встают поперёк дороги.

Мы подошли ближе. Все трое крепкие, загорелые, одетые в кожу и грубую ткань. У одного на поясе нож, у второго — тяжёлая палка, окованная железом. Третий, сидевший на камне, встал.

— Путешественники, — сказал он, обращаясь вроде бы ко мне, но глядя на Кая. — Далеко собрались?

— В город, — ответил я.

— В город, — повторил он и покивал, как будто я сообщил что-то страшно интересное.

— Это правильно. В городе безопасно. А вот на дороге, бывает по-разному.

Двое по бокам шагнули ближе, в сторону Кая. Тот, что с ножом, смотрел на дракона с деловым прищуром — так смотрят на вещь, когда прикидывают, как лучше взять в руки.

— Нам от тебя ничего не надо, — сказал первый, теперь глядя на меня. — Дракон, вот он нам нужен. Отдашь и иди куда шёл. Считай, что не встречались.

Я посмотрел на Кая. Крылья прижаты, хвост обёрнут вокруг лап. Боевой стойкой это точно не было.

— Нет, — ответил я улыбающемуся бандиту.

Сам удивился, как быстро это вылетело. Без раздумий, без взвешивания вариантов. Просто — нет.

Первый нахмурился. Тот, что с палкой, перехватил её поудобнее.

— Неправильный ответ.

Кай шагнул ко мне вплотную.

— Есть сделка, — произнёс он тихо, так, чтобы слышал только я. — Скорость. Тридцать секунд, может, чуть больше. Хватит, чтобы убежать. Но ты никогда не сможешь играть на музыкальных инструментах.

Я бы рассмеялся, если бы тот с ножом не обходил нас справа.

— И так не умею.

— Но мог бы научиться. Теперь — никогда.

— Согласен.

То же ощущение, что и в хранилище — что-то шевельнулось внутри, ключ в замке — и мир изменился. Воздух стал гуще и легче одновременно, тело чужим и послушным, как будто из него убрали всё лишнее и оставили только движение.

Я подхватил Кая обеими руками, прижал к груди и побежал.

Дорога превратилась в серую полосу, холмы — в размытые пятна, ветер ударил в лицо так, что перехватило дыхание. Ноги несли сами, а я только держал Кая и старался не споткнуться.

Позади раздался крик, постепенно становясь тише, а потом исчез.

Тридцать секунд и всё закончилось. Скорость ушла разом, ноги стали обычными, тяжёлыми, я по инерции пробежал ещё несколько шагов и свернул с дороги за холм.

Упал на колени в мокрую траву. Кай в руках, целый и невредимый, смотрел снизу вверх с выражением, которое однозначно читалось как «отпусти».

Он выбрался и приземлился на траву — аккуратно, с достоинством кота, которого только что позорно несли на руках и который намерен сделать вид, что ничего такого не было. Расправил крылья, сложил обратно.

Я сполз по склону и сел. Ноги гудели, мозоли горели, в боку кололо. Зато живой. И дракон при мне. Счёт: один — ноль в пользу нас, если не считать способности играть на инструментах, которой у меня и так не было.

Кай сел рядом. Не в нескольких шагах, как обычно, а рядом, у колена.

— Они не причинили бы тебе вреда, — сказал он. — Если бы ты ушёл.

— Наверное. Но ты же сам говорил, что без тебя я тут долго не протяну. — Я помолчал секунду. — И вообще, мне нравится с тобой путешествовать.

Кай на это ничего не сказал. Но и не отодвинулся.

Ветер шевелил траву, дыхание приходило в норму, и я подумал: день назад в это время я решал, отвечать на письмо начальника сегодня или можно завтра. А сейчас сижу в другом мире, только что пробежал километр за тридцать секунд с драконом в руках. День определённо удался.

Кай поднялся.

— В город мне лучше не заходить открыто. Дракон в такое время привлекает внимание, а нам это не нужно, в чём мы только что убедились.

Я посмотрел на него. Потом на свою куртку — мешковатую, с глубокими внутренними карманами.

— Ты серьёзно?

— У тебя есть идея лучше?

Идеи лучше не было. Кай забрался во внутренний карман — аккуратно, с той же церемонной неспешностью, с какой выбирался из моих рук. Устроился и замер. Из-за отворота торчал кончик хвоста. Я заправил его обратно. Хвост дёрнулся, но остался на месте.

— Удобно?

— Нет. Иди уже, я в этой куртке до рассвета торчать не собираюсь.

Я поднялся, подтянул ботинок, который опять сползал, и вышел на дорогу. Город был близко — дым, звуки, первые строения. Дорога стала шире, встретилась с другой, и они слились в нечто серьёзное, достаточно широкое, чтобы разъехались две телеги.

----------

Первый город

Город начался не с ворот или крепостной стены, а с запаха. Дым, навоз, жареное мясо и что-то кислое, чему я не нашёл названия, — всё это ударило в нос одновременно, задолго до того, как дорога втянула меня в первые улицы.

Дома стояли всё ближе друг к другу, дорога разветвлялась, появились вывески, телеги, люди с корзинами и мешками. Возникло впечатление, что люди не сильно беспокоились о внешнем виде, отдавая предпочтение практичности.

Кай сидел в куртке неподвижно, и я чувствовал его тепло через ткань — казалось, будто его совершенно не волновало, что мы входим в город с населением более нескольких тысяч.

— Рынок слева, — шепнул он из-за отворота. — Начни оттуда.

Рынок я увидел раньше, чем услышал подсказку, — широкая площадь, забитая прилавками, навесами и людьми. На первый взгляд обычный рынок, как в любом старом городе: овощи, ткани, глиняная посуда, кожаные ремни. Но на некоторых прилавках лежали вещи, которые я опознать не мог, — камни разных цветов и размеров, предметы с непонятной гравировкой, свёртки, перевязанные чем-то похожим на медную проволоку. Люди рядом с этими прилавками вели себя иначе — говорили тише, торговались серьёзнее и платили золотом.

Я прошёл мимо, стараясь не пялиться. У дальнего края рынка стояли три телеги, гружёные мешками и ящиками, и возле одной из них немолодой мужчина в кожаном фартуке пытался одновременно стащить ящик с борта и удержать лошадь, которая решила, что стоять на месте ей надоело. Я подошёл и предложил помочь.

Он посмотрел на меня — оценивая, справлюсь ли я с подобной работой, и довольно улыбнулся.

— Берись за тот край.

Мы стащили ящик, потом второй, потом третий — лошадь успокоилась, и возчик, представившись Грейном, кивнул на остальные телеги.

— Два серебряных за остаток дня, если разгрузишь все три. Мешки на склад, ящики под навес, бочки к стене. Если согласен, можешь приступать к работе. Вопросы будут?

— Где склад?

— За углом. Парень покажет.

Парень оказался широкоплечим молчуном примерно моих лет, который таскал мешки с таким видом, будто делал это всю жизнь, и, судя по его плечам, так оно и было. Мы работали рядом — он впереди, я сзади, — и я пытался не отставать. Получалось с трудом: мешки были тяжёлые, спина к ним не привыкла, а ботинки на два размера больше устойчивости не добавляли.

Ближе к вечеру я перетаскал, по моим подсчётам, половину всего, что было на телегах. Руки гудели, поясница тоже, зато стало понятно, зачем в этом мире всегда нужны грузчики: мешки были тяжёлые, по двадцать-тридцать килограмм каждый, и их было много.

Вернувшись, Грейн осмотрел работу и остался доволен. Поговорив с моим напарником, он подумал и через некоторое время сказал:

— Завтра приходи после обеда, будет ещё две телеги.

Поскольку деньги нам были нужны, отказываться я не стал, сказал, что приду завтра, и попрощался.

Оружейный магазин я нашёл случайно, свернув не в тот переулок. Он стоял в стороне от рынка — приземистое каменное здание с широким дверным проёмом, из которого тянуло жаром и звоном. Над входом висела вывеска с молотом и клинком, и если бы не прилавок с готовым товаром, я бы принял это место за кузницу.

Внутри было тесно и жарко. Левая стена — прилавок с готовым товаром: ножи, топоры, наконечники, кое-что похожее на арбалетные болты. Правая — открытая мастерская: наковальня, горн, инструменты на крючках. Между ними был проход, заваленный заготовками и обрезками кожи. У наковальни работал человек — невысокий, плотный, с руками, покрытыми мелкими ожогами, особого внимания на меня не обративший.

Я хотел зайти только посмотреть — прицениться, понять, сколько стоит нормальный нож, — но взгляд зацепился за стену над прилавком. Там, среди обычных клинков и топоров, висел меч. Он был другим — по чему-то, чему я не мог дать определения.

— Нравится? — спросил мастер, не отрываясь от работы.

— Да, он как-то отличается от остальных.

— Ещё бы. Это не моя работа. С серьёзным вложением. Такое я делать не умею и, честно говоря, не хочу.

Он ударил молотом по заготовке, повернул, ударил снова.

— Почему не хочу? — продолжил он, хотя я не спрашивал. — Потому что тот, кто его сделал, заплатил за мастерство Дракону. Я предпочитаю ковать чуть хуже, но оставаться при своём. Не те времена сейчас, сам понимаешь.

Я посмотрел на меч ещё раз, пытаясь понять, что именно делает его другим, и не смог.

— Комната наверху, — сказал мастер, кивнув на лестницу в углу. — Если ищешь ночлег. Полтора серебряных в сутки. Шумно, зато дёшево.

Я подумал, посчитал монеты в кармане — двух серебряных как раз хватало на ночь и кое-что на еду — и кивнул.

— Торен, — сказал он, показав обе руки в саже вместо рукопожатия.

— Эд.

— Лестница скрипит время от времени. Не пугайся, вскоре перестанешь замечать.

Лестница действительно скрипела, каждая ступенька отдельным голосом, как расстроенный инструмент. Комната наверху оказалась маленькой, с низким потолком и одним окном, выходящим на задний двор — кровать, стол, табурет и пол вибрировали от каждого удара молота снизу. Пахло здесь металлом и чем-то горелым, зато было сухо и, как сказал Торен, дёшево.

Закрыв дверь, проверил, что окно не просматривается снаружи, и расстегнул куртку.

— Можешь выбираться, — сказал я.

Кай выбрался из внутреннего кармана с видом существа, пережившего длительное и совершенно неприемлемое испытание. Расправил крылья — сначала левое, потом правое, — и сел на край стола, оглядывая комнату.

— Тесновато, но за свои деньги сойдёт, — выразил свои впечатления дракон.

Затем он прошёлся по столу, осмотрел окно, заглянул под кровать — быстро, деловито, как будто проверял комнату по какому-то внутреннему списку. Видимо, результат его удовлетворил, потому что он вернулся на край стола и сел.

— Нам нужно перекусить — за полдня в твоей куртке я очень проголодался, — сказал он тоном, который подразумевал, что это давно пора было организовать.

Я спустился и купил на рынке то, что смог себе позволить: горшок варёной каши с мясом, кусок хлеба и пару луковиц — последние стоили дешевле всего и выглядели вполне нормально. На обратном пути заметил, что мастерская закрылась, Торен убрал инструменты и ушёл, оставив горн остывать. Поднявшись по скрипучей лестнице, поставил еду на стол.

Кай подошёл к горшку, наклонился, понюхал. Его морда сделала нечто трудно описуемое — предельно близкое к гримасе, насколько это вообще возможно для дракона.

— Что тебя не устраивает? — спросил я.

— Каша, — сказал он, по-прежнему недоверчиво посматривая на горшок. — С мясом, которое варили слишком долго.

— Разве это проблема? Ничего дороже мы себе позволить не можем. К тому же в вечернее время выбор невелик.

— Это значит, что мясо было плохим, и его пытались спасти временем, потраченным на готовку. Не спасли, как видишь.

Он откусил кусок, прожевал с выражением существа, выполняющего неприятный долг, и проглотил.

— Лук сырой, — добавил он.

— Я думал, ты сам пожаришь.

— На чём? На столе?

Справедливое замечание. Я ел кашу — обычную, ничем не примечательную — и смотрел, как Кай методично разбирает свою порцию: мясо отдельно, крупу отдельно, кусочки чего-то неопознанного складывает на край стола маленькой горкой.

— Это что? — спросил я, показав на горку.

— Я не знаю, — сказал Кай. — И предпочту не выяснять.

Я решил об этом не думать и доел свою порцию. За окном показалась луна, молот внизу давно успокоился, и город за стеной затихал слоями: сначала исчезли голоса, потом стук колёс, потом осталось только собачье тявканье вдалеке и чьи-то шаги по мостовой.

— Завтра я пойду на рынок, посмотрю, что тут продают. Сегодня видел камни, кристаллы, на некоторых прилавках лежали вещи, которые я не узнал.

— Руны, — сказал Кай. — И, вероятно, артефакты.

— Что это?

— Руны — кристаллизованные узлы. Когда человек умирает, некоторые активные части его созвездия не гаснут, а затвердевают. Становятся камнем. Каждая руна — чья-то способность, чьё-то свойство. Их находят в руинах, продают, используют.

— Используют как?

— Ремесленники вставляют их в предметы, оружие, инструменты. Кто-то носит при себе, поскольку руна усиливает то, что в ней. Но без оценки человек покупает вслепую. Не знаешь, что внутри, пока не прочитаешь.

— А оценивать может...

— Дракон, — закончил Кай. — Ты правильно понял.

Пол задрожал — видимо, Торен вернулся и решил поработать ещё. Или это был ветер.

— Ладно, — сказал я. — Значит, завтра осмотрюсь получше. Ты пока оставайся здесь.

— Да, я остаюсь здесь, — согласился он, устраиваясь на краю стола, и сложил крылья так плотно, что вновь стал похож на медную статуэтку.

Утро началось с неприятных ощущений — спина после вчерашней разгрузки напоминала о себе при каждом движении, но ноги работали, и этого было достаточно. Оставил Кая в комнате, спустился по скрипучей лестнице и вышел на улицу.

Город при дневном свете оказался интереснее, чем вчера, когда я видел его усталыми глазами. Улицы были узкие, кривые, явно выросшие сами, без плана, дома жались друг к другу, как люди в очереди, и между ними змеились переулки, в которых можно было заблудиться за два поворота. Зато всё работало: водостоки отводили дождевую воду, мостовая была цельной — без тех ровных срезов, которые я видел на дороге, — и даже фонари на перекрёстках горели, хотя было утро.

Рынок с утра выглядел иначе — повсюду суетились торговцы, выкладывая свой товар на прилавки, людей было мало, за исключением ребятни, которой торговцы грозились вызвать стражников. Я прошёлся вдоль прилавков, стараясь запомнить расположение. Овощи и зерно — у входа. Ткани и кожа — левый ряд. Оружие и инструменты — дальний угол, ближе к мастерским. А между ними те самые прилавки с вещами, которые я не узнал вчера.

Теперь, со слов Кая, я знал, что это руны. Камни разного размера и цвета — от мутно-серых до ярко-синих, разложенные на ткани, как драгоценности. Некоторые были величиной с ноготь, другие с кулак. Рядом лежали предметы — нож с тусклым камнем в рукояти, браслет с тремя вставками, кожаный пояс с медной пряжкой, которая тускло мерцала на солнце.

Продавец — пожилой, с внимательными глазами — раскладывал товар и не обращал на меня внимания. Рядом стоял покупатель, вертел в руках руну, небольшую, зеленоватую, и хмурился.

— Четыре золотых, — сказал продавец. — За такую честная цена.

— Честная, если бы я знал, что внутри. Без оценки не возьму.

— Я сам принёс из Южных руин. Качественная, из хорошего кластера.

— Все так говорят. А потом оказывается, что пустышка. Найди мне дракона или оценщика, тогда и поговорим.

Покупатель положил руну обратно и ушёл. Продавец посмотрел ему вслед, вздохнул и принялся перекладывать камни с выражением человека, для которого такие разговоры случаются каждый день.

Я пошёл дальше. Следующий прилавок был крупнее — целый стол, накрытый тёмной тканью, а на нём вещи: кинжалы, чаша, перчатки, свернутый хлыст и что-то похожее на компас, но без стрелки. Каждый предмет лежал отдельно, с зазором, как будто продавец не хотел, чтобы они соприкасались.

— Артефакты, — сказал молодой торговец, темноволосый, с серьгой в ухе. — Если интересует, спрашивай. Если смотришь, руками лучше не трогай.

— Смотрю, — признался я.

— Тогда руками не трогай, — повторил он. — Некоторые... реагируют неожиданным образом.

Я отошёл, но запомнил: артефакты — это отдельная категория, отдельная лавка, и их не берут в руки просто так.

У одного из прилавков я задержался. Двое мужчин — оба в дорожной одежде, с рюкзаками, загорелые — торговали напрямую с перекупщиком. На прилавке лежали четыре руны и обломок чего-то металлического.

— Из имперской башни, — говорил один из них. — Третий этаж, мы дальше не полезли. Там... слишком опасно.

— Искажённые? — спросил перекупщик.

— Ага, двое. Бывшие солдаты, судя по тому, как двигались. Этих мы обошли. Но на четвёртом что-то ещё — что именно, выяснять не стали, жизни дороже.

Перекупщик разглядывал руны, взвешивал в руке, подносил к глазам и щурился. Без дракона покупка происходит вслепую, как и сказал Кай. Но эти двое, видимо, были постоянными клиентами, потому что торг пошёл быстро и закончился внушительной стопкой золотых монет.

На обратном пути я остановился у перекрёстка рядом с лавкой, где двое торговцев разгружали ящик и негромко переговаривались. Я бы прошёл мимо, если бы не услышал слово «хранилище».

— ...третье за сезон, — говорил один, коренастый, с бородой. — Если посчитать с тем, что на юге, четвёртое.

— Четвёртое — это слухи.

— Слухи от Мерика, который возил туда припасы. Он говорит, стены повреждены. Не все, но часть точно. Понимаешь, чем это грозит нам, обычным торговцам?

— Понимаю, это ещё ничего. Вот если дракон уйдёт, тогда дороги посыплются…

— Я об этом и говорю. Если так пойдёт и дальше, мы вообще без работы останемся. Не подаваться же нам в исследователи руин, эти ребята…

Бородатый оглянулся, заметил меня и замолчал. Я кивнул нейтрально, как случайный прохожий, и пошёл в сторону складских помещений, где мы с Грейном договорились встретиться.

В мастерскую Торена я вернулся вечером, после работы. Он был занят: ковал меч странной изогнутой формы. Увидев меня, кивнул, не прекращая стучать по металлу.

Я разглядывал товар на прилавке. Ножи от простых до хороших, по крайней мере на вид. Топорик с короткой ручкой, явно дорожный. Наконечники для стрел, аккуратно уложенные в кожаный чехол. И на стене, всё там же, висел меч. Я посмотрел на него снова, пытаясь понять, что именно видел вчера. Не смог. Просто чувствовал, что он другой, и всё.

— Сколько стоит нож? — спросил я. — Нормальный, дорожный.

— Нормальный пять серебряных. Хороший двенадцать. Разница будет в стали и балансе.

Пять серебряных — два с половиной дня грузчиком. А нам нужен был не только нож.

— Спасибо, — сказал я и пошёл наверх.

Кай сидел на подоконнике и смотрел во двор. Когда я вошёл, он повернул голову.

— Ну что, как прошёл день? — спросил он.

Я сел на кровать, и она скрипнула подо мной. Потом рассказал: про рынок, про руны и покупателя, который отказался платить без оценки дракона. Про исследователей из имперской башни, которые продали четыре руны за горсть золотых. Про разговор напуганных торговцев.

— Ты уверен в том, что они упоминали южное хранилище? — спросил он, когда я закончил.

— Да, уверен. В разговоре ещё фигурировал некто «Мерик».

Я подождал, но он не стал развивать мысль. Вместо этого перешёл к делу:

— Руны без оценки — это лотерея. Ты это видел. Покупатели не доверяют, продавцы теряют деньги. Тот, кто умеет оценивать, зарабатывает лучше остальных.

— Ты мог бы...

— Нет, я не пойду на рынок читать руны.

— Это хорошие деньги, Кай.

— Я хранитель, а не лавочный оценщик. Идти в руины, исследовать их — это одно. Сидеть на прилавке и щупать камни для торговцев — совершенно другое.

— Но я могу дать тебе навык, — продолжил Кай. — Не как у меня, чуть слабее. Способность чувствовать качество вещей: материалов, работы, вложенной силы. Не читать руну изнутри, но понимать, хорошая или плохая, настоящая или пустышка. Этого достаточно для рынка и для руин.

— Какой будет цена? — спросил я, предчувствуя неприятный ответ.

— Чувство ностальгии. Тяга к тому, что было. Воспоминания останутся — факты, имена, события. Но они перестанут тянуть. Дом, прошлая жизнь, люди, которых ты оставил — ты будешь помнить, что они есть. Но не будешь по ним скучать.

Я стоял у окна и смотрел на задний двор. Он был маленький, грязный, заставленный ящиками. Из трубы соседнего дома шёл дым. И где-то лаяла собака.

Вспомнил про свою жену, наш первый поцелуй, планы, которые мы строили. Наш дом. Мамин голос, когда она звала обедать, а я лежал в траве и делал вид, что не слышу. Всё это станет... просто воспоминаниями, без того тепла, которое я испытывал, возвращаясь к ним каждый раз.

А потом подумал, что мне нужен этот навык. Без него я на рынке слепой, в руинах бесполезный, и единственный мой заработок — это мешки по двадцать килограмм до конца дней.

— Хорошо, — сказал я.

Кай повернулся ко мне.

— Ты уверен? — спросил он с некоторым удивлением.

— Уверен.

То же ощущение — ключ в замке, что-то внутри сдвинулось, — но на этот раз я его почувствовал отчётливее. Где-то в животе, будто тёплый узелок, который я раньше не замечал, вдруг развязался и исчез.

— Готово, — сказал Кай.

— Я знаю, хотя и не чувствую.

— Навык или цену?

— И то, и другое.

Кай коротко кивнул, затем спрыгнул с подоконника и сел на стол.

— Теперь отдохни. Утром проверишь.

Я проснулся раньше, чем начал стучать Торен, что само по себе было достижением, и лежал в темноте, пытаясь вспомнить, снилось ли мне что-то. Кажется, нет, или снилось, но впервые за три ночи точно не о доме.

Внизу Торен уже разжигал горн. Я кивнул ему, вышел на улицу и поёжился от холодного утреннего воздуха. Город ещё толком не проснулся, и на улицах были только пекари, молочники и те, кому не спалось.

На рынок я пришёл одним из первых. Продавцы расставляли товар, ругались с соседями из-за места, перетаскивали ящики — всё как вчера, но для меня уже не совсем.

Я подошёл к прилавку с ножами — обычными, подешевле, чем у Торена. Взял первый попавшийся — и что-то произошло.

Когда мои пальцы обхватили рукоять, я понял, что сталь мягкая, закалка неравномерная, баланс смещён к рукояти. Нож выглядел хорошо, но был плохим, и я знал это так, как знают, что небо голубое, без размышлений и без анализа.

Положил его и взял следующий — этот оказался лучше, сталь плотнее, кромка ровная, но ручка посажена криво и разболтается в скором времени. Третий был хорошим, не отличным, но с ровной сталью, правильным углом и плотно посаженной рукоятью. Стоит своих трёх серебряных.

— Этот, — сказал я продавцу.

— У меня есть получше, — он показал на нож подороже.

Я взял, подержал. Тот же металл, что и дешёвый, только рукоять обмотана кожей, и цена вдвое выше.

— Нет, беру первый.

Продавец пожал плечами, а я заплатил и пошёл дальше с новым ощущением, к которому ещё привыкал. Каждая вещь, которой я касался, рассказывала о себе — ощущениями, а не словами: ткань тонкая, но крепкая, ремень продержится годы, а вот этот горшок треснет при первом нагреве.

К обеду навык стал точнее. Утром я чувствовал скорее «хорошо» и «плохо», теперь различал больше оттенков: хорошая сталь с плохой закалкой, крепкая кожа с плохим швом, руна, в которой что-то есть, и руна, в которой почти ничего. «Почти» — потому что читать руны изнутри, как дракон, я не мог. Но отличить настоящую от пустышки было легко. И это, как оказалось, стоило денег.

Первым заплатил мне тот самый продавец рун, чей покупатель вчера ушёл без покупки.

— Оценщик? — спросил он, увидев, как я разглядываю товар.

— Есть навык, — сказал я, потому что врать смысла не было. — Слабее, чем у дракона. Но отличу стоящую от пустой.

— Серебряный за камень. Если покупатель возьмёт по твоей оценке, ещё серебряный сверху.

Я оценил четыре руны. Три были настоящими, в каждой ощущалось что-то — плотность, вес, присутствие. Четвёртая была пустышкой, камень как камень, красивый, но без содержания. Продавец поморщился и убрал её с прилавка. Покупатель — другой, не вчерашний — взял две из трёх. Я получил шесть серебряных за полчаса работы. Больше, чем за день с мешками.

К вечеру у меня было достаточно, чтобы вернуться в мастерскую Торена уже покупателем. Я знал, что мне нужно, и впервые мог отличить хорошее от плохого наверняка, а не на глаз.

— Мне нужен дорожный набор, — сказал я Торену. — Нож у меня есть. Также нужны топорик, огниво, штаны, нормальные ботинки, если знаешь где, и сумка. Крепкая, с широким ремнём, чтобы носить на плече.

— Ботинки и штаны найдёшь через два дома, у Лейны, скажи, что от меня. Сумку посмотри на рынке, у кожевника в среднем ряду, цены нормальные, товар честный. Топорик вот.

Он снял со стены небольшой топор с короткой ручкой, обмотанной кожей. Я взял его, и навык сработал мгновенно: хорошая сталь, ровная закалка, ручка сидит плотно, центр тяжести правильный. Добротный рабочий инструмент, сделанный человеком, который знает, что делает.

— Восемь серебряных, — сказал Торен.

— Справедливая цена.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, скорее с любопытством, чем с подозрением, и кивнул.

К закату я был экипирован: топорик Торена, ботинки по размеру от Лейны — впервые за три дня мои ноги чувствовали себя как ноги, а не как заложники, — плотная куртка из грубой ткани вместо той мешковатой из хранилища, провизия на несколько дней и кожаная сумка с широким ремнём и жёстким дном. Сумку я выбирал дольше всего, потому что ключевым критерием был размер: внутри должен был помещаться дракон размером с кота, а снаружи сумка должна была выглядеть как обычная дорожная.

Кай оценил покупку чуть позже, залез внутрь, повернулся и высунул голову с видом эксперта, проводящего инспекцию.

— Жёстко, — сказал он.

Я подложил рубашку, и Кай забрался снова, устроился, повозился с полминуты.

— Терпимо, — вынес он вердикт и вылез обратно.

— Торговцы на рынке говорили о хранилищах, — напомнил я, когда мы оба устроились. — Четыре за сезон. Кто-то ломает их одно за другим.

— Я помню.

— Они говорили, что последний случай к юго-западу. Два-три дня пути отсюда. Мы пойдём туда?

Кай повернулся ко мне.

— Да, по дороге будет башня. Имперская сторожевая, давно заброшенная. В ней может быть кое-что ценнее, чем на рынке.

— Когда выходим? — спросил я после недолгих раздумий.

— Утром.

За окном город жил своей вечерней жизнью — где-то смеялись, где-то ругались, и Торен внизу ещё постукивал молотом, ровно и ритмично, как часовой механизм.

Я подтянул одеяло, повернулся на бок и закрыл глаза. Завтрашнее путешествие обещало быть увлекательным. Интересно, какая она, эта сторожевая башня?

----------

Имперская башня

Мы вышли из города на рассвете, и Кай перебрался из сумки на плечо ещё до того, как последние дома остались позади. Устроившись, он расправил крылья, затем сложил обратно и потянулся, с видом существа, которому наконец вернули законное место.

Тракт за городом выглядел хуже, чем перед ним. Камни лежали ровно, но между участками попадались трещины в ладонь шириной, через которые пробивалась трава и что-то похожее на мох. Несколько раз дорога проседала целыми плитами, и приходилось обходить по обочине. Три дня назад, когда мы шли к городу, тракт казался надёжнее.

— Впереди башня, — сказал Кай через пару часов.

Я пригляделся. На фоне холмов, чуть левее дороги, торчало что-то тёмное — квадратной формы, приземистое, без единого намёка на архитектурную фантазию. Четыре этажа серого камня, узкие прорези вместо окон и полное отсутствие дверей, по крайней мере с нашей стороны.

— Имперская сторожевая, — напомнил Кай. — Третья империя, если судить по кладке. Гарнизон стоял здесь для контроля тракта.

— Давно это было?

— Лет триста назад. Может, чуть больше.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее навык оценки давал о себе знать. Камень башни ощущался иначе, чем дорожный — более качественный, тяжёлый, как будто в каждый блок впрессовали что-то помимо раствора. Функциональное, как арматура в бетоне.

— В стенах вложение? — спросил я.

— Поэтому она ещё стоит. Внутри всё давно одичало, а стены держатся. Хорошая работа.

Кай говорил это с профессиональным одобрением, как мастер, оценивающий чужое ремесло.

У подножия я остановился и поднял голову. Вблизи башня производила другое впечатление: стены чуть наклонялись внутрь, и от этого казалось, что здание смотрит на тебя сверху вниз.

— Что внутри? — спросил я.

— Искажённые. Я чувствую четверых, может, пятерых. И что-то на верхнем этаже, посильнее.

— Это те, о которых говорили на рынке?

— Да, это бывшие люди. Тело осталось, сознания нет. Подробнее расскажу внутри, когда увидишь. — Кай переступил на плече, и когти кольнули через ткань куртки. — Два правила. Первое: делаешь то, что я говорю, без обсуждений. Второе: если я говорю «стой», ты замираешь. Среди искажённых встречаются такие, которые реагируют на движение.

— Я похож на человека, который геройствует?

— Ты похож на того, кто делает глупости из любопытства. Что порой хуже.

Возразить было нечего. Я перехватил топорик поудобнее и пошёл искать вход.

Вход оказался проломом в восточной стене — края оплавлены и выщерблены, камни раскиданы веером, как будто что-то ударило изнутри. За ним царил полумрак, пыль в воздухе и запах, от которого хотелось дышать через рукав.

Глаза привыкли через минуту. Первый этаж представлял собой длинное помещение с низким потолком. Каменные лавки, расставленные вдоль стен, остатки деревянных стоек, на которых когда-то висело оружие, — от самого оружия остались только ржавые крючья. Пол засыпан мелким щебнем и чем-то, что раньше было мебелью.

Кай спрыгнул с плеча на ближайший выступ и замер — голова чуть наклонилась, как у собаки, услышавшей что-то за стеной.

— Двое, — сказал он тихо. — За поворотом. Левый был мечником, судя по остаткам навыков. Правый менее опасен, но держи дистанцию от обоих.

— Ты видишь их навыки?

— Я вижу, что от них осталось. Идём.

Коридор свернул направо, и я их увидел.

Двое стояли в полутьме, в обносках, бывших когда-то кожаными доспехами. Лица серые, высохшие, глаза открыты и направлены в никуда. Один держал обломок меча, второй был с пустыми руками. Они выглядели как ходячие мертвецы — собственно, такими и были.

Потом левый повернул голову в мою сторону, и всё ощущение «неуклюжих манекенов» мгновенно исчезло. Он двинулся вперёд — без разгона, без предупреждения — отводя обломок меча для удара.

— Влево, — скомандовал Кай.

Я шагнул влево. Обломок рассёк воздух в том месте, где я только что стоял.

— Ядро в груди, справа, под пластиной. Бей туда.

Следующие полминуты я действовал на чистом адреналине, и ни одно из моих действий нельзя было назвать осмысленным. Уклониться, отступить, замахнуться, промазать, отступить снова. Топорик в руке казался игрушечным, а искажённый бил раз за разом с одинаковой силой — он ведь не уставал, не осторожничал, не боялся подставиться, потому что бояться было уже некому.

— Стой, — сказал Кай.

Я замер. Искажённый шагнул мимо по инерции, и обломок меча ушёл в стену.

— Бей, прямо сейчас.

Я ударил. Топорик вошёл под кожаную пластину — неглубоко, под кривым углом, но что-то внутри хрустнуло, и искажённый остановился. Тело постояло секунду и осело на пол, как будто из него разом ушло всё, что держало его вертикально.

Второй уже шёл ко мне — грузный, без оружия, но с руками, которыми, судя по их размеру, можно было гнуть подковы. Кай направлял: «Правее. Ядро выше, за ключицей.» Я отступал, тыкал топориком, пытался попасть куда нужно, и попал только с четвёртого раза, когда искажённый врезался в стену и застрял плечом. Хруст, и второе тело легло рядом с первым.

Я привалился к стене и обнаружил, что дышу так, как будто пробежал марафон. Руки тряслись. Топорик чуть не выпал, и я перехватил его двумя руками, просто чтобы чем-то их занять.

— Что это было? — спросил я, когда дыхание немного выровнялось.

— Гарнизон стоял здесь при Третьей империи. Они умерли, но в этом месте достаточно одичавшей силы, и тела продолжали использовать навыки из созвездия. Уже без сознания, без памяти. Странно, что их не убили до этого — они были довольно слабыми.

Я посмотрел на ближайшее тело. Доспех проржавел до дыр, кожа на лице серая, высохшая, как пергамент. Выглядел и правда скверно — вот только он меня дважды чуть не прибил. Так что насчёт их слабости я бы поспорил.

— Вон там, — сказал Кай, кивнув в угол помещения.

В щели между камнями, у самого пола, тускло светился камень размером с грецкий орех. Тёплый — я почувствовал это ещё до того, как взял его в руки. Навык оценки дал что-то смутное: плотность, вес, ощущение чего-то спрессованного внутри — и всё.

— Руна, — подтвердил Кай. — На рынке за такую дадут шесть-восемь золотых, в зависимости от содержания.

Я убрал камень в карман. Шесть золотых — это месяц работы грузчиком, если не больше. Рискованная профессия, но арифметика сходилась.

Спустя несколько минут мы двинулись в сторону второго этажа.

Лестница на второй этаж оказалась каменной, узкой, с выщербленными ступенями. Кай сидел на плече, и на середине подъёма его когти сжались сильнее, чем обычно.

— Зона сбоя, — сказал он. — Сейчас почувствуешь.

Почувствовал через три ступени. Мои ботинки ударили по камню, и я это видел, но звук отсутствовал — от этого сразу захотелось прокашляться, хлопнуть в ладоши, сделать что-нибудь, чтобы убедиться, что уши ещё работают.

Я хотел спросить Кая и увидел, как он поднял крыло. Жест был однозначный: молча иди дальше.

Второй этаж выглядел копией первого, только меньше — одна комната, коридор, ещё одна комната. В коридоре стоял один искажённый. Заметили друг друга мы одновременно.

Кай показал лапой: ядро слева, под рёбрами. Потом ткнул в направлении мертвеца — обходи справа. Всё жестами — его вид заставил меня улыбнуться.

Искажённый двинулся на меня, и я обошёл его справа, как показал Кай. Драться без звука оказалось неприятно — я видел, как топорик ударил в бок, видел, как тело дёрнулось, но удара не слышал. Драка в немом кино. Ядро хрустнуло под лезвием, и тело легло на пол беззвучно.

Звуки вернулись на лестнице к третьему этажу — мои шаги, дыхание, скрежет когтей Кая по ткани куртки — всё хлынуло обратно, и я понял, что некоторое время задерживал дыхание.

— Зоны сбоя, — объяснял Кай. — Одичавшая сила искажает свойства пространства. Здесь звук. Бывает свет, бывает температура.

— А ещё?

— Бывает гравитация.

Я решил, что вопросов на эту тему с меня хватит.

Новый этаж встретил тремя искажёнными сразу. Они стояли в дальнем конце широкого зала — в прошлом хранилища, судя по пустым стойкам и крючьям на стенах. Двое в остатках доспехов, похожие на тех, что внизу. Третий был в лохмотьях, бывших когда-то офицерским нагрудником, с наплечниками и остатками плаща. Он стоял чуть позади остальных, и даже через триста лет в его позе читалась угроза.

— Двое как внизу. Третий опаснее, у него осталось больше навыков. Он бывший офицер, поэтому будет быстрее, и кое-что из тактики сохранилось. Его убьём последним.

Легко сказать. Двое обычных двинулись одновременно, и я отступил к стене, потому что середина зала — это три направления атаки, а стена убирала хотя бы одно из них.

Первый дошёл быстрее. Кай скомандовал: «Ядро в животе, бей низко.» Я ударил, промазал, ударил снова, на этот раз попав. Пока я возился с первым, второй зашёл сбоку.

— Слева! — крикнул Кай.

Я дёрнулся, но на полсекунды позже, чем нужно. Кулак искажённого врезался мне в правый бок, и я отлетел к стене. Рёбра вспыхнули острой болью, от которой перехватило дыхание. Я согнулся, и второй замахнулся снова.

Воздух перед ним пошёл фиолетовой рябью, яркой, как электрический разряд. Искажённый замер на полушаге, потом его руки дёрнулись в разные стороны, ноги подломились, и он рухнул на пол.

Кай снова сидел на моём плече, крылья прижаты, глаза сощурены. Я впервые видел, что он может делать, и от удивления на полсекунды забыл и про бок, и про офицера.

А офицер уже наступал.

Он двигался иначе, чем остальные — плавно, экономно, как человек, который знает, каким должен быть следующий шаг. У него в руке был обломок алебарды, и он держал его как оружие, а не как палку. В отличие от остальных мертвецов.

Я выпрямился, стараясь игнорировать боль. Кай произнёс: «Ядро глубоко, в центре груди. Нагрудник цельный, снизу не подлезешь.»

Бронированный офицер с тактикой и оружием, а у меня топорик и синяк на пол-туловища. Перспективы так себе.

Офицер быстро атаковал, и обломок алебарды пошёл по дуге к моей голове. Я упал на колено и откатился — уклоняться красиво я пока не научился, но мой способ работал ничуть не хуже. И тут навык оценки, который до этого молчал, вдруг выдал картинку: наплечник справа держался на одном ремне, проржавевшем настолько, что кожа расслоилась. Один удар — и пластина слетит, а под ней ткань и ничего больше.

Я ударил по ремню. Пластина отлетела, и следующий удар топорика пришёлся туда, где доспех отсутствовал. Вошёл глубоко, с хрустом, и офицер остановился, так же как остальные. Секунда — и он лежал на полу, не подавая признаков жизни.

Я сел рядом на пол, потому что стоять сил уже не было, и потрогал правый бок. Больно, но рёбра вроде целые — просто ушиб, который завтра превратится в синяк размером с тарелку.

Я посидел ещё минуту, пока дыхание выровнялось. Потом встал и пошёл смотреть, что здесь есть. Руны нашлись в нише у стены — две штуки, тусклые, холоднее первой. Я сунул их в карман, потому что внимание тянуло совсем в другую сторону.

На стене, на крючьях, которые триста лет назад держали оружие гарнизона, висел лук.

Вернее, я сначала подумал, что это лук. Потом подошёл ближе и засомневался, потому что ни один лук, который я видел в жизни — в музеях, в кино, на картинках — не выглядел так. Красно-костяной, с изгибами, которые казались органическими, как рога или рёбра. Поверхность покрыта мелкими сглаженными шипами, как у растения, которое решило стать оружием. Тетивы в обычном смысле не было — между концами тянулась тонкая полупрозрачная нить, похожая на затвердевший воздух.

Я протянул руку, и навык оценки отреагировал так, что я отдёрнул пальцы.

Всё, что я оценивал до этого — ножи на рынке, топорик, руны, даже загадочный меч — было простым знанием, хорошая вещь или нет, к которому привыкаешь за пару дней. Это было совершенно другое. Как если бы кто-то сжал в одну вещь столько информации, что она давила наружу. Я чувствовал силу, вложенную в каждый изгиб, и что-то вроде намерения, направленности, как будто лук точно знал, для чего он сделан, и ждал, когда кто-нибудь наконец возьмёт его в руки.

Именно это я и сделал.

Он оказался легче, чем выглядел, и шипы на рукояти легли в ладонь так, будто подстроились. Возникло приятное ощущение — напоминающее момент, когда находишь что-то, чего тебе давно не хватало.

Кай вернулся после обхода этажа и, судя по его виду, ничего интересного не увидел, зато моя находка его заинтересовала.

— Артефакт, — сказал он. В голосе слышался интерес, хотя он старался этого не показывать. — С вложенным узлом, сложная работа. Такие на рынке не продают, слишком редкий экземпляр.

— Сколько стоит?

— Стоит больше, чем ты можешь себе представить. Но продавать его было бы глупо.

Я повертел лук в руках и попробовал натянуть тетиву — она поддалась, но с сопротивлением, как будто проверяла, серьёзно ли я настроен. Стрел при нём не было, да и колчана тоже.

— А стрелять-то из него чем?

— Разберёшься, забирай его и пошли дальше.

Я повесил лук через плечо. Он лёг на спину удобно, как будто всегда там висел.

Четвёртый этаж оказался открытой дозорной площадкой, с каменным парапетом по периметру и остатками навеса в углу. Ветер ударил в лицо, и после душных этажей это было чертовски приятно.

Посередине площадки висело нечто похожее на призрака, который был едва ли плотнее, чем воздух вокруг него. Он чуть мерцал, и от его присутствия ломило зубы.

— Конденсат, — пояснил Кай. — Одичавшая сила копилась здесь столетиями. Рядом с ним реальность ведёт себя непредсказуемо.

— Мы будем с ним драться?

— Нет, просто обойдём, этот не опасен.

Мы обошли по краю площадки, прижимаясь к парапету. Ближе к конденсату зубы ныли сильнее, а камень под ногами казался мягким — создавая ощущение, что мы идём по батуту в тяжёлых ботинках. Ощущение неприятное, но терпимое, если идти быстро и смотреть строго под ноги.

У дальнего края площадки, в нише под остатками навеса, лежала подзорная труба. Медная, раздвижная, с рифлёной рукоятью и окуляром, покрытым патиной. Навык оценки среагировал сразу, опознав её как артефакт, сделанный, чтобы смотреть далеко и видеть чётко. Сторожевая башня, подзорная труба — вполне логично.

Я поднёс её к глазу, и мир прыгнул навстречу.

Тракт уходил на юго-запад, петляя между зелёных холмов. Ближе к нам — бескрайние поля с редкими полосами деревьев вдоль дороги. Чуть сместив инструмент, вдалеке я заметил дымовую завесу. Чёрный дым, как при пожаре, стелющийся по земле. Источник был виден: что-то крупное, разрушенное, с торчащими обломками стен. Далековато, чтобы разобрать детали, но достаточно близко, чтобы понять — это не природное происшествие.

— Два дня пути, — сказал Кай. Он смотрел в ту же сторону, без трубы. — Может, полтора.

Я убрал трубу в сумку, поправил лук на плече, и мы пошли вниз.

Снаружи я сел на траву и минут пять просто сидел. Бок болел, руки ныли от топорика, и где-то между вторым и третьим этажом я содрал кожу на ладони, даже не заметил когда. Однако результатом вылазки я был доволен.

— Сколько мы там были? — уточнил я.

— Три часа, может, чуть больше.

Три часа, а показалось — целый день. Я поднялся, отряхнул штаны, и мы продолжили наш путь.

Мы шли до вечера и заночевали у тракта, в ложбине между двумя холмами. Я развёл костёр, Кай добыл рыбу из ручья — наша стандартная схема, отработанная ещё на пути к городу. Бок ныл при каждом вдохе, и я старался не поворачиваться резко. Лук лежал рядом, на расстеленной куртке; в свете костра его красно-костяная поверхность казалась почти чёрной.

Утром мы двинулись дальше. Дым стал виднее — уже без подзорной трубы, просто серая полоса над горизонтом, медленно таявшая в утреннем воздухе. К полудню тракт пошёл вниз, между холмов, и я увидел хранилище.

Вернее, то, что от него осталось.

Хранилище Кая было повреждено — трещины, обвалившаяся стена, пустые ниши. Это было уничтожено. Камень оплавлен, как будто его жгли изнутри. Стены разнесены не внутрь и не наружу, а вразнобой — один блок ушёл в землю, другой торчал под углом, третий раскрошился в гравий. От крыши остался один угол, держащийся на чём-то, что уже перестало быть стеной.

Кай спрыгнул с плеча и пошёл к хранилищу. Медленно, не оглядываясь.

Дракон лежал у входа. Больше Кая — раза в полтора, может, в два. Тёмный, с чешуёй, которая когда-то была, наверное, серебристой. Сейчас она выглядела серой, матовой, как камень вокруг. Крылья сложены вдоль тела, голова повёрнута к входу. Он лежал так, будто прилёг отдохнуть у порога и просто не встал.

Кай подошёл и остановился перед ним.

— Сольт, — сказал он.

Постоял секунду и расправил крылья.

По воздуху пошла рябь — фиолетовая, как на третьем этаже башни, но шире и медленнее. Она обволокла тело мягко, как ткань, и дракон начал исчезать. Не разрушаться, не гореть — таять, будто воздух вокруг стал растворителем. Чешуя, крылья, когти, голова, повёрнутая к входу, — всё ушло в фиолетовую рябь и исчезло. Через несколько секунд на земле осталось только примятое пятно в форме тела, которого больше не было.

Кай стоял над этим пятном, сложив крылья. Потом повернулся ко мне. Я увидел короткий резкий выдох, и из ноздрей вырвались фиолетовые искры — яркие, как от бенгальского огня. На секунду — и всё. Он закрыл пасть, и дыхание выровнялось.

Я стоял метрах в десяти и молчал. Знал Кая неделю, Сольта не знал вообще — любое «мне жаль» прозвучало бы фальшиво.

Кай пошёл обратно к тракту.

----------

Новый взгляд

К восьмому дню я уже знал, с какого места лучше стрелять.

На привалах я выбирал камень покрупнее, шагах в тридцати от костра, и бил по нему, пока Марен не скажет, что завтрак готов, а Кай не оторвётся от разговора, чтобы посмотреть, сколько раз я попал. Тяга больше не прыгала в пальцах, как в первые дни. Она стала обычным напряжением — как когда натягиваешь хорошую тетиву на простом деревянном луке, только вместо стрелы появлялся сгусток света, и летел он туда, куда я целился, а не куда ему хотелось.

Три попадания из пяти. Камень был в сколах с одной стороны, будто кто-то долго бил по нему молотком и не особенно аккуратно. Иногда я думал, что оставляю после нас по дороге цепочку таких камней — каждый со своей отметиной, каждый на следующем привале, как метки для тех, кто пошёл бы за нами. За нами никто не шёл, но мысль мне нравилась.

— Хлеб там жёсткий, — говорил Марен у костра. — Не то чтобы плохой, но жевать долго.

— Почему жёсткий? — спрашивал Кай.

— Мука у них не та. С примесью.

— С какой примесью?

— С гречневой.

Кай обдумывал это какое-то время.

— Это не хлеб, — сказал он.

— Это то, что есть, — ответил Марен мирно. — Я туда не за хлебом ходил, а за запасами. Хлеб они пекут как умеют.

— Печь у них чинили?

— Печь у них каменная, она стоит сотню лет. Чинить её не надо.

— Значит, пекарь у них ленивый.

Последний сгусток ушёл в камень чуть выше, чем нужно, и рассыпался в воздухе ровной россыпью искр. Я опустил лук и пошёл к костру. Спор о хлебе, судя по всему, не закончится, пока Кай не признает какой-нибудь хлеб достойным, — а достойного хлеба в этой части мира пока не было.

— О чём спор? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— О хлебе, — сказал Марен.

— О пекарях, — поправил Кай.

— О том и о другом, — согласился Марен.

Он протянул мне кружку. В кружке было что-то горячее и пахло травами со вчерашнего склона. У Марена был свой способ обращаться с травами: он показывал, давал попробовать, и если мне нравилось, использовал снова. Эта, судя по цвету, была из тех, что горчили, но приятно.

Солнце поднялось над холмами, и воздух начинал прогреваться. Костёр догорал сам. Мы сворачивали лагерь по тому порядку, который сложился за эти дни: Марен тушит угли и прибирает, я складываю тюки и проверяю лук, Кай в это время сидит на камне и смотрит вдаль, пока мы не готовы. Медный, на сером камне, в утреннем свете он был красив как вещь из музея. Я ему об этом однажды сказал — он сделал вид, что не услышал, но потом весь вечер сидел на более выгодной стороне от огня.

Я перебросил тюк через плечо. Лук на месте, тетива натянута в пол-усилия, как учил Кай. Марен затоптал последние угли.

— Идём, — сказал Кай.

Тракт шёл вниз с пологих холмов, и к середине утра мы увидели посёлок.

Он лежал в неглубокой складке между холмами — две улицы крестом, десятка три домов, колодец посередине. Крыши были где соломенные, где из серой черепицы, и над одной-двумя уже тянулся дым: кто-то готовил завтрак. От главной дороги к посёлку уходила просёлочная, и по ней в обе стороны шли люди — с корзинами, с коромыслами, кто-то вёл козу на верёвке.

— Знаю эту деревню, — сказал Марен. — Раза три тут останавливался, последний раз года два назад. При корчме есть комнаты. Простые, но ночевать можно.

— А они чистые?

— Клопов не ловил. Остальное — как получится.

— Годится.

— Пополним запасы, переночуем. Следующая деревня — полный день пути.

Кай высунул голову из сумки за моим плечом, посмотрел в сторону посёлка, подумал и забрался обратно. На открытой дороге он ходил с нами, в деревнях предпочитал сумку: любителей поглазеть на дракона везде было больше, чем я думал в первые дни. За неделю я научился не оборачиваться на каждое «Смотри, смотри!» за спиной.

Мы спустились по просёлочной. Ближе к посёлку она расширялась и становилась такой, какой бывают деревенские улицы в начале лета: утоптанная, с засохшими колеями от телег, с сухой травой по обочинам, с куриным помётом, который никто уже и не замечал. Пахло печным дымом, навозом и — откуда-то — свежим хлебом. Пекарня или чей-то двор, я так и не понял.

Главная улица шла от въезда к колодцу и дальше к корчме — её было видно издалека по вывеске. По дороге стояли лавки: кожевник, зеленщик, старик продавал подшитые валенки прямо с табуретки у своего дома, хотя до зимы было далеко. У одной из лавок я увидел табличку: грубо нарисованная рука с лучами и надпись — «Руны помощи».

У лавки стояло трое. Женщина с ребёнком на бедре, старик с палкой и ещё одна — в стороне, будто ждала своей очереди и стеснялась мешать.

— …а мой-то всю зиму встать не мог, — говорила женщина с ребёнком кому-то внутри лавки. — А как взял, так за два дня на ноги. Сам дров наколол.

— Ну вот, — ответил мужской голос из лавки. — Я же говорил.

— Господь тебе здоровья, Орис.

Мы прошли мимо. Я обернулся на ходу — успел увидеть полки за открытой дверью, небольшие глиняные кругляшки с выбитыми знаками, аккуратно разложенные по рядам.

— Кай, — позвал я тихо.

— Плацебо, — ответил он из сумки. — Или что-то близкое к этому. Руны пустые, я чувствую отсюда. Торговец зарабатывает, и ничего более.

— Зарабатывает на чём?

— На том, что люди хотят верить.

— Это законно?

— Формально — у него товар, люди платят, со всем согласны. Как толчёный мел под видом лекарства. Не наказуемо, хоть и некрасиво.

Марен шёл чуть впереди и в сторону лавки даже головы не повернул.

— Корчма, — сказал он, кивнув дальше по улице. — Пойдём, займём место.

Марен остановился на полушаге — так, что я едва не налетел на его спину, — и посмотрел в сторону лавки Ориса, мимо которой мы только что прошли. Женщина, стоявшая в стороне, теперь подошла ближе к двери и считала монеты на ладони — медленно, перекладывая их пальцами по одной.

— Виса, — позвал Марен негромко.

Она подняла голову. Лицо у неё было усталое, с двумя глубокими складками у рта. Выглядела она на лет сорок, может, меньше.

— Марен. — Она быстро сжала монеты в кулаке. — Не ожидала тебя тут увидеть.

— Мимо шёл. Что у тебя стряслось?

Виса посмотрела на лавку, потом на свой кулак, потом на меня — коротко, оценивающе.

— Тарен болеет, — сказала она. — Третью неделю. Желтеет, почти не встаёт. Лекарь смотрел, говорит — проблемы с печенью. Велел травы пить, ждать. А в последний раз сказал, что уже не поможет.

Она перехватила кулак другой рукой и продолжила:

— Две недели назад взяли у Ориса руну. Четыре дня Тарен был как прежний — вставал, ел, разговаривал со мной, даже дров немного наколол. А потом опустился обратно, и хуже, чем было до того.

— И теперь — ты пришла за второй?

— Да, продали, что могли. Медь, кольцо моё, Ансино зимнее платье — ей к зиме всё равно шить новое. Половины не хватает. Орис сказал, добавит в долг.

— А платить чем, если не хватит потом?

— Вот и я думаю. — Виса снова посмотрела на меня, теперь дольше. — Он с тобой?

— Со мной, — подтвердил Марен. — Это Эд. Идём одной дорогой.

Марен полез в поясную сумку, достал несколько монет горстью и протянул ей.

— Возьми.

Виса глянула на его ладонь, потом на лицо. На секунду её кулак сжался сильнее — и тут же раскрылся. Она сложила монеты к своим.

— Спасибо, — сказала она. — Заходи вечером, если будешь ночевать в деревне. Я ужин приготовлю.

— Зайду.

Она пошла к лавке. Марен смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью Ориса, потом повернулся ко мне, слегка приподняв бровь в вопросительном жесте.

Я перевесил сумку поудобнее, и Кай в ней пошевелился — так, что я почувствовал его вес с другой стороны.

— Пойдём за корчму, — сказал я ему. — Мне нужно с тобой поговорить.

За корчмой был задний двор с поленницей и пустой телегой, оставленной у изгороди на колёсах. Дальше — огород, за огородом луг, за лугом холмы, и всё это в утреннем свете выглядело совершенно мирно, как будто мы зашли сюда не поговорить о мёртвой руне и больном плотнике, а просто передохнуть на траве.

Я снял сумку с плеча и поставил на край телеги. Кай выбрался сам и устроился на досках, сложив крылья. Марен остался в стороне, у изгороди — облокотился на верхнюю жердь и смотрел куда-то в сторону луга, ровно настолько, чтобы быть рядом, но не мешать.

— Ты можешь с этим что-то сделать? — спросил я Кая без предисловий.

— Могу.

— Сделаешь?

— Нет.

Я ждал продолжения. Его не последовало. Кай смотрел на меня так, как будто уже сказал всё, что собирался.

— Почему?

— Потому что я дракон и не могу вмешиваться в подобные дела.

— Мне от этого понятнее не стало.

— Это всё, что я могу сказать.

Я выдохнул. У изгороди Марен по-прежнему смотрел на луг, и по его спине было видно, что он слышит каждое слово и ни во что не вмешивается по собственному выбору. Сумка на телеге сползла набок, я поправил её машинально и пожалел, что у меня нет ничего, за что можно было бы ухватиться руками.

— Там человек умирает, — сказал я. — Женщина отдаёт последние деньги за руну, которая не работает. Ты это видишь, я это знаю. Ты можешь объяснить ей, сказать Орису в лицо, сделать что-то, чтобы это остановилось. Ты — можешь. Я — не могу. И ты говоришь «нет».

— Говорю.

— Кай…

— Эд. — Он впервые за разговор посмотрел мне в глаза. — Тысячу лет я живу среди людей. Кое-что я понял на своём опыте. Большую часть из этого я не буду тебе объяснять — не потому, что не хочу, а потому, что тебе это сейчас не поможет. У меня есть причины не вмешиваться. Они мои. Я их не обсуждаю.

От изгороди послышался голос Марена — негромкий, чтобы разговор не дошёл до жителей.

— Эд.

Я обернулся. Он отошёл от жерди и подошёл ближе, но не вплотную — встал шагах в трёх.

— У такого дракона, как Кай, наверняка есть веские причины. О которых нам с тобой знать не обязательно — и, скорее всего, знать будет хуже, а не лучше. Я не спорю с ним. И тебе не советую.

— То есть просто оставить всё как есть?

— Нет. — Марен покачал головой так, словно это было очевидно и обсуждению не подлежало. — Если ты хочешь помочь — помогай. Сам. У тебя есть руки, есть голова, есть дракон, который отказывается вмешиваться, но не отказывается быть рядом. Это уже немало.

Я посмотрел на Кая. Он смотрел на меня. И в этом его взгляде было что-то, что я до сих пор не умел читать, но уже начинал узнавать: готовность к следующему шагу, если я его сделаю.

— Хорошо, — сказал я. — Что мне нужно?

— Видеть то, что вижу я.

— Во что мне это обойдётся?

— Это будет серьёзная сделка. Крупнее всего, на что ты соглашался. Цена — потенциал владения мечом. Ты никогда не научишься им владеть. Ни длинным, ни коротким, ни парным — что бы ты ни брал в руку из класса мечей, оно будет в ней чужим. Навсегда.

— А лук?

— Лук твой, учись сколько хочешь. Меч — нет.

Я подумал об этом некоторое время. Меч у меня был один раз в жизни — деревянный, в детстве, и я дрался им с соседом во дворе. Никаких особых успехов. Взрослую жизнь без меча я представлял легко. Жизнь без помощи этим людям — нет. К тому же я ненавижу жуликов, которые наживаются на чужом несчастье.

— Согласен.

Кай просто прикрыл глаза на мгновение, и в моих ладонях стало жарко — не обжигающе, а именно жарко, как бывает, когда долго держишь кружку с чаем. Жар прошёл волной от запястий к кончикам пальцев и ушёл. Я сжал кулаки, разжал. Всё было в порядке.

— Готово, — сказал Кай.

— Я ничего не вижу.

— Ты и не смотришь. Сосредоточься. На мне пока не пробуй, всё равно не получится. Посмотри на Марена.

Он стоял в трёх шагах от меня и был — собой. Мужчина за шестьдесят, прямая спина, спокойные глаза, куртка с заплатой на плече. А потом что-то сместилось, как сдвигается резкость в подзорной трубе, и вокруг него проступило нечто.

Это было похоже на то, что я видел в играх, когда открывал окно навыков персонажа, только развёрнутое в воздух. Тонкая, почти прозрачная структура — десятки точек, соединённых нитями, расходящимися по ветвям и собирающимися в сгустки. Не плоская картинка или экран — объёмная сеть, которая сидела на Марене, как сидит на человеке его собственная тень, если бы тень умела быть многомерной. Я смотрел прямо на неё и одновременно видел самого Марена сквозь. Глаза привыкли быстро, как к новым очкам.

А потом я понял, что в этой сети ничего не горит.

Все точки были на месте, все связи целы — ни одного разрыва, ни одной дыры, ничего оборванного. Но каждый узел был пуст. Просто неактивен. Кажется, именно об этом говорил Кай.

— Вижу, — сказал я.

— Что видишь?

— Всё полностью. Ни одного живого узла.

— Это Марен, — сказал Кай негромко. — Не задерживайся. Посмотри на улицу.

Я повернул голову, и резкость сдвинулась дальше. На улице шли люди, и каждый тащил за собой свою собственную сеть — не такие полные, как у Марена, у кого-то совсем маленькие, у кого-то кусты вместо деревьев, но у каждого что-то горело. Тёплый свет, ровный, как свеча за тонкой бумагой. У женщины с коромыслом светилось три-четыре узла в одной ветви — видимо, по её работе. У старика с палкой, того самого, что стоял у лавки Ориса, светился один-единственный узел где-то в середине, и всё. Чёрные точки провалов были у большинства — где-то одна, где-то десяток, у кого-то больше. Это были потраченные. На что — я не знал и пока не хотел знать. Мне хватало того, что я это вижу.

— Нормально? — спросил Кай.

— Много информации. Но справляюсь.

— Попробуй на мне.

Я повернулся к нему. Кай сидел на телеге, медный, сложив крылья и выпрямив шею, и я сосредоточился на нём. Резкость поплыла — и ушла в никуда. Что-то там было, определённо было, но мой взгляд будто соскальзывал с него. Я попробовал ещё раз — и упёрся во что-то, что моя голова не умела прочитать.

— Всё как ты и сказал, ничего не вижу.

— И не увидишь. У меня нет дерева навыков в обычном понимании.

— А что у тебя?

— Неважно. Пойдём.

Мы вышли с заднего двора обратно на главную улицу. Марен шёл рядом, не обгоняя, и по тому, как он ни о чём меня не спрашивал, я понял, что он и так знает, как это выглядит со стороны.

Лавка Ориса была шагах в тридцати. Я решил не заходить внутрь — остановился у двери так, чтобы видеть торговца и полки одновременно, и использовал навык.

Орис был обычным. Дерево среднего размера, несколько мелких чёрных точек на периферии — где-то за навык, где-то ещё за какую-то бытовую мелочь. В центральных ветвях — ровное тёплое свечение, как у нормального живого человека, который ничего серьёзного в жизни не продавал. Ни одного крупного провала. Ни одной метки большой сделки.

А руны на полке — я перевёл взгляд ниже — не светились вовсе. Обычные кругляшки со знаками, и всё.

— Они пустые, — тихо сказал я.

— Пустые, — согласился Кай из сумки. — Идём к Тарену. Марен покажет дорогу.

Мы пошли дальше по улице и свернули в переулок. Дома здесь были поменьше и стояли теснее, и двор за дворовой стенкой начинался сразу от тропы. Марен шёл впереди, я за ним, Кай ехал в сумке.

— Сюда, — сказал Марен, кивнув дальше по переулку.

Дом Тарена стоял третьим с конца. Виса открыла на стук быстро — видимо, ждала, что Марен зайдёт, хотя и не думала, что так скоро. В глубине дома было темно: ставни прикрыты, пахло травами и чем-то кислым. Анса — я догадался, что это Анса — сидела у окна и шила. Подняла голову, посмотрела в нашу сторону, кивнула и вернулась к своему занятию.

— Он спит, — сказала Виса тихо. — Почти всегда теперь спит.

— Можно его осмотреть? — спросил я.

Она посмотрела на меня удивлённо. Потом на Марена. Он едва заметно кивнул.

— Зачем?

— Я могу видеть кое-что, чего не видит лекарь. Хотел бы посмотреть, прежде чем сказать тебе одну вещь.

Виса подумала секунду и пошла к занавеске, отделяющей дальнюю комнату.

Тарен лежал на низкой кровати, укрытый шерстяным одеялом до пояса. Лицо — жёлтое, кожа туго натянута на скулах, борода редкая, седина в ней неравномерная. На груди, поверх рубахи, лежала руна — та же глиняная кругляшка, что я видел на полке у Ориса, только со стёртой сверху краской от долгого ношения под тканью.

Я посмотрел на него вторым зрением.

Сеть у Тарена была — и в ней ещё горели узлы. Немногие, но горели — ровные тёплые точки, как у любого другого живого человека. Но от руны на груди через всё его дерево шёл вектор. Какой-то процесс. Узлы вдоль одной ветви гасли прямо у меня на глазах, один за другим, медленно, как догорают на ветру огоньки свечей в церкви, когда кто-то идёт и тушит их пальцами. Я видел, как дотлевает один, как меркнет следующий, как за ним темнеет третий. Не слишком быстро. Но непрерывно.

Это было непохоже на болезнь — она выглядела бы иначе, как темнота на всём сразу, рассеянная, не направленная. Это было из-за руны. Руна забирала его здоровье.

— Кай, — позвал я.

— Вижу, — ответил он из сумки. Тихо, так что слышал только я. — Такого не встречал. Руна откусывает от самого носителя. Оттого и даёт эффект — питаясь чужим временем, пока есть что забирать.

Я долго смотрел на медленный вектор, пока он не начал казаться мне частью обычного зрения — так можно смотреть на воду, пока не перестанешь отличать течение от дна. Потом я отвёл взгляд, и резкость сама собой вернулась обратно. Комната стала просто комнатой. Тарен — просто больным человеком на кровати.

Я вышел обратно в переднюю. Виса стояла у стола, сложив руки. Анса у окна отложила шитьё — смотрела на меня, не скрывая своего интереса.

— Виса, — сказал я. — Садись. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она села к столу. Я сел напротив. Марен остался стоять у стены, скрестив руки, — молча, чтобы было видно, что он при нашем разговоре, но ведёт его не он. Анса у окна, отложив шитьё на колени, следила за моим лицом.

— Руна, — сказал я. — Та, что у Тарена. Не даёт ему здоровья — она его забирает. Оттого он и ходил четыре дня: она брала у него вперёд, а потом брать стало больше неоткуда, и его отпустило обратно, только уже с тем, что она успела забрать. Вторую ты покупать не должна. Она его убьёт.

Виса смотрела на меня. Лицо у неё стало нахмуренным, как у человека, который услышал слово и пробует его на зуб — не то чтобы не верит, но и готов ответить.

— Ты откуда это знаешь?

— Я это вижу. Недавно научился. У нас с драконом была сделка сегодня утром.

Виса перевела взгляд на Марена. Вот тут я заметил, что в её глазах что-то сместилось — до этого она слушала меня как проезжего, а теперь смотрела так, будто на столе между нами впервые появилось то, что можно взвесить.

— Верно, — сказал Марен. — Дракон подтвердит. Я бы не привёл к тебе человека, который скажет такое не всерьёз.

Виса опустила взгляд на свои ладони на столе. Пальцы у неё были коричневые от работы, с жёсткими подушечками. Затем подняла взгляд, пытаясь сдержать слёзы.

— Я слышала про такие руны, — сказала она медленно. — От соседки. Она говорила, что одна женщина в Сельной три года назад купила у заезжего, и муж её…

Она остановилась. Анса подошла и села рядом с матерью, положила ей руку на локоть.

— Я не поверила, — закончила Виса. — Думала, это сплетни. А когда хоронили, решила, что дело в возрасте. Орис у нас давно, знахарит. Лечит людей. Травы у него настоящие, я сама покупаю который год.

— Травы, возможно, и настоящие. Руны — нет.

— А что тогда с Тареном?

— То, что есть. — Я достал из сумки руну, которую носил с башни. Положил на стол между нами. Простую с виду, серую, с тонкой насечкой по кругу. — Эту мы взяли в руинах имперской башни. Она не для торговли — когда-то в неё вложился человек. Настоящая работа. Она даст Тарену несколько месяцев. Навряд ли вылечит. Но даст время прибрать дела, увидеть Ансу, попрощаться так, как ты захочешь.

Её взгляд прошёлся по руне, затем по моему лицу и вновь вернулся к предмету на столе.

— Несколько месяцев…

— Да. Дракон говорит — три, может четыре. Зависит от вашего мужа.

— Сколько она стоит?

Я позвал Кая. Он высунул голову из сумки, чтобы Виса его увидела.

— На рынке — полсотни золотых, может шестьдесят. Но таких рун на рынке почти не бывает. Их не делают заново, их находят в старых местах. Продать её — значит неделю искать покупателя по большим городам, и не факт, что найдёшь. Тарену она сейчас нужнее.

Виса положила руку на руну осторожно, одним пальцем сначала, потом ладонью. Обменялась взглядами с дочерью. И на мгновение на её лице проступила тень улыбки.

— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала Виса. Голос у неё был спокойный, но в конце слова дрогнули. — Тарен очень хороший плотник. Хороший человек. Он строил половину домов на этой улице и ни одного не построил криво. Я думала, что всё. Вчера уже. А ты приходишь и кладёшь на стол…

Она замолчала и провела ладонью по лицу.

— Возьми, — сказал я. — И иди к нему. Нужно снять с него старую, а новую надеть.

Виса встала. Руна осталась у неё в ладони, зажатая до побелевших костяшек. Анса поднялась вместе с ней.

— Марен, — сказала Виса от занавески. — Вы сегодня у нас ночуете. Это не обсуждается.

— Хорошо, — согласился Марен.

Они ушли в дальнюю комнату. Я остался за столом и вдруг понял, что устал, и вышел на улицу подождать их на крыльце. Кай, решив, что они справятся и без него, перебрался ко мне на плечо.

На улице было светлее, чем в доме, и воздух после травяного сумрака комнаты показался мне преувеличенно свежим. Я сел на крыльцо. Кай разместился поудобнее у меня на плече и смотрел в сторону переулка, откуда мы пришли.

Марен вышел через несколько минут. Посмотрел на меня и коротко улыбнулся.

— Пойдём пройдёмся, — сказал он. — Пока они заняты делом.

На главной улице было всё так же обыденно, как и утром. Женщина с коромыслом прошла в обратную сторону. Старик с палкой по-прежнему был у своего дома, но теперь на скамье, а не стоял. Мы свернули к лавке Ориса.

Дверь стояла нараспашку. Изнутри тянуло сквозняком — где-то сзади тоже была открытая дверь или выставленное окно. На прилавке лежала перевёрнутая глиняная кружка и раскатившийся по доске высохший горох. Полки были пусты — не все, но те, где утром лежали руны. Остались травы в мешочках, связки сушёных кореньев под потолком и стеклянная банка с чем-то тёмным.

Марен заглянул внутрь. Постоял на пороге, осмотрелся, кивнул сам себе — и отошёл обратно на улицу.

— Сбежал, — сказал он. — Значит, понимал, что делает.

— Это хорошо или плохо?

— Зависит от того, чего ты хотел. Если крови, то плохо. Если чтобы перестал продавать тут, то хорошо. В другом месте, может, начнёт снова. Но дважды подумает перед этим.

Мы постояли у двери ещё немного, глядя на пустую лавку. Я ожидал, что почувствую что-нибудь явное — удовлетворение, раздражение, хотя бы «готово». Но не почувствовал ничего определённого.

Кай у меня на плече шевельнулся, переставил лапу.

— Пойдём, — сказал он.

Мы пошли обратно в сторону дома Висы. Солнце стояло уже высоко, и тени под стенами домов укоротились. Из одного двора пахло щами — видимо, кто-то варил с самого утра, и к полудню запах разошёлся по всему переулку. Где-то блеяла коза, настойчиво и скучно, как блеют козы, которых давно не выпускают.

По пути я разминал ладонь — ту, правую, в которую сегодня утром прошла волна жара. Сейчас всё было в порядке. Пальцы сгибались и разгибались как обычно. Я перестал разминать и опустил руку.

Ужинали мы у Висы в передней комнате, впятером — если считать Кая, который ел с подставки, поставленной ему на край стола, чтобы было удобно. Анса поставила её сама, без лишних слов, и Кай воспринял это как должное — сел и приступил к еде.

Щи у Висы были простые, густые, с обжаренной луковицей, которую она клала в миску уже после разлива. Хлеб она испекла утром, и он был лучше того, о котором Марен и Кай спорили на привале, — мягкий, с тёмной коркой. Кай это отметил вслух, и Виса наконец улыбнулась.

— В той деревне мука другая, — пояснила она. — Там в муку гречку добавляют для веса. У нас она чистая.

— Пекарь у них уставший, — вставил Марен.

— Пекарь у них жадный, — поправила Виса. — Я знаю его сестру, она живёт через дом от моей тётки.

Разговор пошёл о пекарях, потом о муке, потом о том, где в уезде лучшая ярмарка, и оттуда плавно ушёл в сторону плотницкого дела — Марен спросил, как Тарен начинал, и Виса рассказывала минут двадцать, пока Анса тихо собирала со стола. Тарен в дальней комнате спал. Руна была на нём. Виса сказала, что вскоре после того, как её надели, он открыл глаза и спросил про обед, и она плакала у занавески, чтобы не показать этого.

Анса улыбнулась ещё несколько раз за ужин. Первый раз — когда Кай попросил добавки щей и уточнил, можно ли чуть больше лука. Второй — когда Марен рассказывал какую-то старую историю про заказ, который ему делали в горной деревне, где платили за работу козами, и он возвращался оттуда с тремя козами, одной овцой и парой куриц, которых пришлось раздать по дороге, потому что они всё время разбегались.

Спать нас положили в задней комнате, отделённой от передней плотной занавеской. Две лежанки, одеяла; свечу Виса поставила на ящик у двери и сказала — если понадобится, есть ещё. Лёг я быстро. Кай устроился в ногах. Марен на соседней лежанке повернулся на бок, и через минуту уже спал.

Утром мы ушли рано. Виса и Анса проводили до порога. Виса отдала мне узелок с едой — хлеб, варёные яйца, кусок сала, две репы. Отдавала молча, потому что словами она уже вчера всё сказала, и дублировать теперь было бы лишним. Анса стояла рядом и смотрела так, как смотрят дети в восемнадцать лет, когда пытаются запомнить лицо, чтобы потом, когда-нибудь, узнать его в толпе.

За околицей тракт брал чуть в гору, потом снова выравнивался. Солнце поднималось с левой стороны, тени от нас ложились длинные и шли впереди, как идут впереди собственные тени, когда встаёшь против солнца. Кай забрался обратно в сумку — в пути он предпочитал сумку, на плече ехал, только если я просил или если ему самому хотелось посмотреть.

— Марен, — сказал я. — Далеко до следующего города?

— Дня три, если погода будет хорошей.

— А если нет?

— Четыре. Но погода будет отличной.

Кай в сумке фыркнул — он так делает, когда слышит что-то, что согласен признать достойным ответа, но не комментировать вслух. Марен сделал вид, что не заметил.

----------

Неприятная встреча

Камень находился шагах в двадцати от костра — серый, с косой отметиной от моей последней попытки, которая ушла левее на целую ладонь. Я поднял лук, натянул тетиву, и между пальцами сгустился свет, мягкий и тёплый, будто огненное пламя. Подождал, пока ощущение выровняется, и отпустил.

Снаряд разбился о камень правее отметины. Тоже мимо, но уже ближе.

— Ты дышишь рывками, — объяснил Марен, отрываясь от своей деревяшки. — Делай вдох через нос, длинный. Отпускай на выдохе, в середине. Не в конце.

— Если я буду так долго дышать, меня успеет съесть медведь.

— Медведь тебя в любом случае съест, — Марен повёл ножом, снял тонкую стружку и улыбнулся. — Так хоть попадёшь перед этим.

Я снова натянул тетиву. На этот раз следил за вдохом — он вышел медленным, как он советовал. Свет между пальцами стал плотнее, будто почувствовал, что я наконец занимаюсь делом, а не кидаюсь им в воздух.

Снаряд ушел в камень. Прямо в косую отметину, в самый её центр.

Я обернулся. Марен кивнул, чуть приподняв глаза от заготовки.

— Повтори еще раз. Чтобы закрепить результат.

Я повторил. Второй выстрел ушел в тот же край камня — не в центр, но близко. Третий — снова левее, потому что я обрадовался и забыл про дыхание. Марен довольно хмыкнул.

Кай сидел на плоском валуне у костра и смотрел на это с видом взрослого, который наблюдает, как дети в песочнице лепят кулич.

— У тебя получается, — подытожил он свои наблюдения. — Не быстро, но результат хороший.

— От тебя это звучит почти как похвала.

— Это она и есть.

Я опустил лук и сел у костра напротив Марена. От котелка шёл пар, пахло кашей и чем-то травяным, что Марен всегда бросал в воду. Вечер был тихий — тот редкий момент, когда воздух прохладный, а звуки далекие и чуть приглушенные, будто мир говорит вполголоса, чтобы никого не разбудить.

— К полудню будем в городе, — сказал Марен, отложив нож. — Если выйдем на рассвете. Но я бы по дороге свернул.

— Куда?

— В сторону имперских шахт, к востоку от тракта, часа четыре пути. — Марен повернул заготовку к огню, проверил какую-то деталь. — Можно найти руны, старое железо, иногда попадаются артефакты. Если повезёт, заработаем больше, чем за месяц в городе.

— А если не повезёт?

— Тогда принесем оттуда опыт, — он улыбнулся краешком рта. — Который всё равно надо где-то брать.

Кай слегка наклонил голову:

— Там искажённые?

— Да, шахтёры, которые не вышли, когда началось всё это. — Он неопределённо повёл рукой, имея в виду, видимо, весь распадающийся мир сразу. — Медленные. Сильные. Бьются кулаками и кирками. Для нас троих — не проблема, если действовать без спешки.

— Я еще не дрался с искаженными по-настоящему, — сказал я. — В башне приходилось, но там либо Кай помогал, либо они сами подставлялись.

— Значит, пора научиться. — Марен снова взялся за нож. — Город подождёт некоторое время.

Деньги у нас уже кончались — в последнем посёлке я потратил больше, чем собирался, на еду и новую одежду. Работать в городе оценщиком не всегда получается, только если разгружать телеги, а это давало пару серебряных в день и больную спину.

— Согласен, — сказал я. — Утром идём в шахты.

Кай согласно кивнул, и на этом решение было принято. Я снова поднял лук и пошёл за новой порцией промахов.

Темнело быстро, как всегда в этой местности. Костёр прогорел до ровного красного света, от которого по камням вокруг плясали длинные тени. Я сидел, прислонившись спиной к котомке, и ковырялся ложкой в каше, которую Марен наконец снял с огня. Каша была простая — крупа, соль, что-то травяное, кусочек вяленого мяса на всю троицу. Но после дня на ногах и это казалось пиром.

Покой был нарушен, когда Марен ставил котелок на камень.

Раздался едва уловимый треск веток, метрах в пяти от нашей поляны, — которому я особого значения не придал. Марен догадался сразу же. Его рука ушла к поясу и вернулась с мечом. К тому моменту, как первый силуэт вышел из темноты на свет костра, он уже стоял, чуть отведя его в сторону.

Вошли они поочерёдно — сначала двое спереди, потом ещё один слева, и четвёртый — справа, отрезая выход к тракту. Одеты были как обычные путешественники, только одежда слишком мятая и хорошо подобранная для бродяг. У троих — короткие мечи, у четвёртого — топор на длинной рукояти. Лица я рассмотрел плохо: свет костра плясал, и они стояли как раз на границе, где глаза ещё не привыкли видеть.

— Тихо, тихо, — сказал передний, подняв одну руку ладонью вперёд. Голос у него был почти приветливый. — Никто никого не трогает. Сделаем так: вы отдаёте дракона и что есть из денег, мы разворачиваемся и уходим. Путь свободен. Хорошее ведь предложение?

Кай сидел на своём валуне, сложив крылья, и смотрел на бандитов так, будто они были чем-то недостойным его реакции.

— Нам сказали, что тут старик с молодым, — продолжил передний. — Никто из вас не похож на героя. Отдадите и через час будете пить чай, как ни в чём не бывало.

Второй, слева, хмыкнул и кивнул на Марена:

— Дед, ты это, меч-то убери. Ещё поранишься на старости лет. Или сам себе ногу отрубишь.

Третий, который с топором, засмеялся, и этот смех был неприятным, похожим на крик вороны. Он смотрел в сторону Кая. Голодным взглядом, как у человека, который уже пересчитал, сколько он заработает.

Марен молчал. Только чуть повернул плечи, будто примеряясь к расстоянию.

— Ну? — сказал передний. — Думайте. Даю вам минуту, мы торопим…

Бандит даже не договорил. Меч Марена вошёл ему в горло сбоку — коротким, почти ленивым движением, будто он просто протянул руку, чтобы поправить что-то на груди собеседника. Бандит захрипел и повалился боком, сначала на колено, потом всем телом. Шутник с мечом слева бросился вперёд, и Марен уже разворачивался к нему; на него понадобилось больше времени — секунд пять. Шутник успел ударить один раз, Марен принял удар на клинок, увёл в сторону, шагнул вплотную и ударил коротко под рёбра. Шутник согнулся. Второй удар, в шею — оборвал его жизнь.

Я всё это видел краем глаза, потому что ко мне уже шёл третий — тот самый, с топором, который смеялся. А четвёртый, с голодными глазами, сорвался с места и побежал к Каю.

Топор пошёл по широкой дуге, и я успел только отшатнуться назад. Пятка зацепилась за камень, я почти упал, кое-как вернул равновесие и поднял лук. Свет сгустился между пальцами — слишком быстро, времени на контроль не было, просто вложил ровно столько, сколько было в руках, и отпустил.

Снаряд ушёл в сторону. Бандит уже сдвинулся.

Я сдвинулся вправо, уходя от следующего замаха, и выстрелил снова, почти в упор. Снова мимо — он качнулся влево на полшага, и свет ушёл ему над плечом, растворяясь в темноте за спиной. Третий выстрел я собирал уже на бегу, потому что он пошёл на меня, и выбирать между «точнее» и «сейчас» не приходилось.

Краем глаза посмотрел на Кая. Он стоял на валуне, расправив крылья; четвёртый бандит с голодными глазами был от него в шагах четырёх и сокращал расстояние.

Внутри у меня что-то ухнуло. Я поднял лук, и свет между пальцами пошёл не как обычно, а плотнее, ярче, с жаром, который я почувствовал кожей лица. Я не думал, сколько вкладываю. Просто вложил — всё, что было, и сверху ещё что-то, чего, по-хорошему, быть не должно.

Бандит с топором исчез.

Там, где он только что стоял, прошёл сноп искр, яркий и короткий, как удар молнии о камень, и после него остался только запах горелого и лёгкий пепел, падающий медленно, подобно снегу.

Я хотел шагнуть вперёд. Не получилось. Лук вывалился из пальцев — я перестал их чувствовать. Мир наклонился, потом ещё раз, и я понял, что падаю, но не почувствовал ни падения, ни удара. Только тепло. Очень много тепла, будто меня накрыли одеялом, и это одеяло почему-то было во всём теле сразу.

Где-то в этом тепле я услышал голос Кая — и понял, что не падаю. Он меня удержал.

Потом я погрузился в фиолетовое марево.

Первым, что ко мне вернулось, был звук.

Привычный треск костра. Где-то справа — шорох, тихий и методичный, как будто кто-то перекладывал вещи. Потом тяжёлые шаги, уходящие от меня и возвращающиеся. Голос Марена, негромкий: что-то короткое, адресованное не мне. Ответа я не услышал, но подумал, что ответил Кай.

Я лежал на траве. Тело ощущалось как чужое, недоступное моей воле. Попробовал пошевелить рукой и понял, что не получится. Рука была где-то далеко и очень тяжёлая. Решил открыть глаза, но веки тоже отказались подчиняться. Это не испугало — я просто принял как факт. Мне нужно время.

И вот тогда до меня дошло, что я чуть не умер.

Не в смысле «меня чуть не убил бандит». Это я уже понял. В смысле — я сам себя чуть не убил. Я вложил в выстрел больше, чем во мне было, и если бы вложил ещё больше, сейчас не было бы ни звука костра, ни тяжёлой руки, ни моих приятелей. Никакого «я», которое это всё воспринимает.

Я полежал с этим осознанием. Через какое-то время — может, минуту, может, пять — веки согласились работать. Я открыл глаза.

Надо мной было небо, уже тёмное, с первыми звёздами. Сбоку, на корточках, сидел Марен. Чуть дальше, на своём валуне, лежал Кай. Оба смотрели на меня, и оба выглядели обеспокоенными.

— Долго я пролежал без сознания? — Голос был чужой, сиплый.

— Минут восемь, — сказал Марен. — Может, десять.

Я попробовал сесть. Получилось не с первого раза, и Марен протянул руку, но не помог — ждал, пока я сам решу, нужна ли помощь. Я мотнул головой.

Тел рядом не было. Трава в том месте, где лежали первые двое, была примята и тёмная, но самих тел не было.

— Ты их уже…

— Утащил в овраг, — кивнул Марен. — Чтобы не мешали до утра. С собой всё ценное взял — пояса, ножи, немного денег. Потом разберёмся.

— А мой?

Я не знал, как правильно это назвать. «Мой бандит» звучало дико. «Тот, которого я…» — ещё хуже. Но Марен понял без уточнений.

— От него мало что осталось, только пепел. Его я собрал в ямку и прикопал. По закону этого не требуется, но я подумал, ты спросишь.

— Почему я…

— Потому что ты вложил в выстрел всё, что у тебя было, — подтвердил мои мысли Кай. — И ещё немного сверху. Снаряд, который получается из такого выстрела, не оставляет после себя тела. Человеку в этот момент не больно — он просто перестаёт существовать.

— А я чуть не…

— Да. — Кай посмотрел на меня, как на ребёнка, совершившего невероятную глупость. — Если бы ты продолжил, то сейчас тоже был бы пеплом. Я удержал тебя магией ровно в тот момент, когда ты дошёл до предела. Дальше я бы уже не помог.

Я посмотрел на свои руки. Правую била мелкая дрожь, безымянный палец кровоточил — давно уже пора снять это кольцо. Обязательно сделаю это, как заживёт рана.

Марен сел рядом, прямо на траву, достал флягу и протянул мне.

— Пей. Небольшими глотками.

Едва я взял флягу в руки, как она заплясала, и я чуть не выронил её. Вода была с чем-то травяным — не столько сладкая, сколько горькая. Я выпил половину и вернул.

— Марен, я убил человека…

— Убил. — Он кивнул, словно подтверждая мои слова. — Человека, который пришёл сюда убить тебя. Или продать Кая, что для него было бы хуже смерти. Этот человек выбрал свою дорогу задолго до сегодняшнего вечера, и ты был последней остановкой на ней, а не первой.

— Я понимаю. Но…

— Не нужно этого, Эд. — Марен смотрел на меня прямо, и в глазах его отражалось пламя костра. — Просто прими то, что мир такой, какой есть. В нём водятся искажённые, которых ты не считаешь за людей, и это правильно. И в нём водятся люди, которые услышали про старика, парня и дракона и решили, что это лёгкие деньги. Они пришли не за разговорами. Мы с тобой сделали единственное, что можно было сделать, — и ты сделал всё правильно. Но больше так не рискуй собой, контролируй свой артефакт.

Кай смотрел на меня внимательно. Потом мягко спрыгнул с валуна, перешёл поляну короткими шагами и забрался мне на плечо — устроившись у шеи.

— Эд.

— М-м.

— Я должен кое-что предложить. И ты должен это услышать сейчас, это самое подходящее время для моего предложения.

Я повернул к нему голову. Медь его чешуи была тёплой даже через рубашку.

— Говори.

— Ты сейчас видел, как ты действуешь в бою. И я видел. У тебя нет навыков, которые подскажут, что делать. У Марена это есть, у тебя — нет, и за один вечер они не появятся. Я могу это изменить. Сделкой. Ты получишь то, что Марен зарабатывал сорок лет, сразу. Боевые рефлексы, чувство дистанции, реакцию на движение.

— Какой будет цена?

— Способность сострадать.

Подождал, пока он добавит что-нибудь ещё — уточнит, объяснит или смягчит. Он не стал этого делать.

Я смотрел на траву перед собой. Там ещё виднелись алые пятна, и я старался на них не смотреть, и поэтому смотрел именно на них. Потом перевёл взгляд на овраг, за которым где-то лежали трое.

Подумал о том, что если бы я заплатил этой ценой сегодня, я бы уже не ощутил ничего из того, что ощущаю сейчас. И тот человек в яме был бы для меня таким же камнем, как тот, в который я стрелял днём. Просто мишенью, которую я разобрал удачнее обычного.

— Нет, — сказал я.

Кай не удивился. Я подозреваю, что он знал ответ раньше, чем я его озвучил.

— Почему ты отказываешься?

— Если я заплачу этим за то, чтобы лучше их убивать, — я кивнул в сторону оврага, — через десять таких вечеров я буду ничем не лучше них. Просто удачливее. Мне такой вариант не нравится.

Марен хмыкнул у костра — вроде как одобрительно.

Кай помолчал короткую секунду. Потом кивнул, и крылья у него чуть расправились и снова сложились.

— Хорошо. Я должен был предложить. — Он чуть повернул голову. — Есть второй вариант. Более медленный, но без такой цены. Я посмотрел на тебя сегодня, когда ты упражнялся с луком, и ещё раз, пока ты лежал без сознания. В твоём созвездии есть узел, который сейчас спит. Он отвечает за то, что можно условно назвать воинским навыком. Если его разбудить, он начнёт работать, как обычный навык. Медленнее, чем сделка. Но бесплатно.

— Как мне это сделать?

— Работой, — ответил Марен. — Каждое утро, каждый вечер. Пока тело не начнёт делать правильно без тебя. Я могу начать твоё обучение, если хочешь.

Я посмотрел на Марена. На огонь, играющий на его лице. На его руки, в которых всё ещё была та деревяшка, — он, оказывается, держал её всё это время.

— Буду благодарен.

— Тогда завтра с утра и начнём, — сказал он. — После шахт продолжим.

— После шахт?

— Всё верно. Никто не учится драться за одну ночь, Эд. Даже за одну ночь после того, как чуть не умер. Это займёт куда больше времени.

Я ещё какое-то время сидел у костра, пока Марен возился с котелком и что-то напевал себе под нос — короткий мотив на три такта, который я уже слышал раньше и который у него, видимо, был чем-то вроде фона для любой работы. Кай вернулся на свой валун и прикрыл глаза.

Голова была пустая и звенящая, как пустая комната с высокими потолками. Мне казалось, я должен сейчас что-то понять — сделать какой-то большой вывод, поставить точку в конце этого дня. Но вывод не складывался. Он расползался, как лужа на неровном полу. Вместо этого в голове крутился вопрос: смогу ли я принять, что этот мир такой? И если смогу — каким мне надо стать, чтобы тут жить не на птичьих правах, а по-настоящему?

Ответа у меня не было. Был костёр, был Марен, который напевал, был Кай, который делал вид, что спит. А ещё камень в двадцати шагах, который днём стоял смирно и ждал, когда я наконец-то попаду в него по-человечески.

Я поднялся с травяного настила. Ноги ещё немного плыли, но для тренировки сил достаточно.

Подобрал лук с травы — он лежал там, куда упал, и Марен, похоже, нарочно его не трогал. Взвесил на руке. Тетива отозвалась знакомым ощущением, лёгким покалыванием в пальцах.

Дошёл до своего места напротив камня. Поднял лук.

Затем сделал вдох через нос — длинный. Появился свет между пальцами. На выдохе, в середине — медленно отпустил тетиву.

Снаряд пошёл в камень. Почти в центр отметины — на палец левее.

Я опустил лук и натянул тетиву снова.

----------