После 999 смертей я больше не хотела спасать мир, но в тысячной жизни влюбилась в того, кого называют террористом
Alex Z

Элиан Рэй не увидела тот день, когда её жизнь должна была взлететь. Накануне она была обычной американской девчонкой: снималась в рекламе, пела, её лицо смотрело с билбордов, голосу пророчили известность. Но всё оборвалось первой же смертью, и с неё началась дорога, которой не видно конца.

Каждый раз, умирая, она оказывалась в новом мире.

Девятьсот девяносто девять попыток — и ни одной, где хотелось остаться. Всё перемешалось, как обрывки чужих снов: грохот выстрелов, чужая речь, холод стали, накалённый прицел, рука, которую не успела сжать. Она забывала лица, но помнила боль. Имена стирались, а умение стрелять, затаиваться, выжидать, убивать и не сдохнуть — оставалось.

В тысячном мире Элиан решила не лезть.

Здесь всем заправляли магия, механизмы и корпорации. Небо перегородили паровые башни, воздушные корабли волочили за собой дым, заводы выпивали из земли эфир, высасывая планету досуха ради света, оружия и роскоши верхних этажей. Столицы сияли, а вокруг серая земля, мёртвые реки, и те, кто внизу, расплачивались за чужой прогресс собственными телами.

Элиан магия не брала. Для этого мира она — пустышка.

Только пустышка — не значит беспомощная.

Простая винтовка в её руках решала всё. Маги прятались за печатями и щитами, а ей хватало одного вдоха, верной дистанции и меткого выстрела. Девятьсот девяносто девять смертей выковали из неё не героиню, а оружие, которому осточертело жать на спуск.

Спасать этот мир она не собиралась.

Пока не встретила того, кого корпорации зовут террористом.

Он крушит заводы, выносит эфирные ядра, за ним идут те, кому терять уже нечего. Для властей — преступник. Для нижних районов — последняя надежда. Для Элиан — опасность пострашнее смерти.

Потому что рядом с ним она просыпается.

А если тысячная смерть всё же придёт, этот мир может стать не остановкой, а дверью, через которую корпорации дотянутся до всех миров, оставленных ею позади.

====================

иллюстрации

[[image:/storage/reader-images/c2f8d276336a63a3fdc5c8adf498353f2cd39bb8.png]]

[[image:/storage/reader-images/97f942a3c332f3b1824ecd3645df9606152bf669.png]]

[[image:/storage/reader-images/4d23cc59eec4aa28145fd7ae874e7afbac05b95c.png]]

----------

иллюстрации 2

[[image:/storage/reader-images/7a59ce634c9388d6a145bf150abc2be54fd56a74.png]]

[[image:/storage/reader-images/b174c125584e8033389f7ef3a57894797a39aaff.png]]

[[image:/storage/reader-images/d82a88a9ae711c5179c9f864bf888b5aeea34a40.png]]

----------

Девушка с экрана

В тот вечер Нью-Йорк впервые за долгое время не казался Элиан Рэй городом, который только и ждал удобного момента, чтобы наступить ей на горло.

Он всё так же шумел, плевался дождём, размазывал фары по мокрому асфальту и пах кофе, дорогими духами, влажной шерстью пальто, жареным маслом из забегаловок и чужой усталостью. Где-то за кварталами протяжно выла сирена. У перекрёстка таксист ругался с таким надрывом, будто проиграл не полосу движения, а семейное наследство. Из открытых дверей ресторана вырывался тёплый свет, смех и запах еды, которую не едят на бегу из картонной коробки, стоя у раковины.

Всё было обычным.

Даже слишком обычным для вечера, который Элиан запомнила бы и без огромного экрана над Таймс-сквер.

Она сидела на заднем сиденье чёрной машины, прислонившись виском к холодному стеклу, и смотрела, как её лицо поднимается над улицей. Сначала вспыхнуло серебро рекламной заставки. Потом камера медленно прошла по плечу, шее, губам, задержалась на глазах. На экране она выглядела так, будто всегда знала, что однажды окажется там: спокойная, красивая, почти недосягаемая, с тем самым выражением, которое стилисты называли «дорогой тишиной».

В реальности у неё болели ноги. Под ремешком левой туфли кожа была стёрта почти до крови, от тугой причёски тянуло затылок, в горле першило после интервью и живого припева, а желудок напоминал о себе с унылой настойчивостью человека, которого весь вечер игнорировали.

Отличная сделка: на экране ты богиня, в машине мечтаешь снять обувь, выпить воды и не умереть от голода. Индустрия развлечений, как всегда, умела продавать страдание в красивой упаковке.

Под её лицом загорелись белые буквы.

ELIAN RAY

Элиан смотрела на них дольше, чем собиралась. Слишком долго для человека, который должен был делать вид, что всё под контролем. Буквы висели над городом уверенно, резко, без тени сомнения. Они выглядели так, будто это имя уже давно принадлежало не ей одной, а афишам, контрактам, чужим ожиданиям, фотографиям, заголовкам и людям, которые с завтрашнего дня начнут говорить: «Мы всегда знали».

Водитель заметил её взгляд в зеркало заднего вида и усмехнулся без злобы. Скорее с привычной усталостью человека, который возил не одну начинающую знаменитость и видел, как по-разному люди впервые встречаются с собственной мечтой.

— Первый раз видите себя такой большой?

Элиан моргнула. Сияющий экран остался за стеклом, а она вернулась в салон машины: к запаху дорогой кожи, дождевых капель на окне и боли в ступнях. Она хотела ответить спокойно, как отвечала бы взрослая, уверенная в себе артистка после успешной презентации. В голове даже мелькнуло что-то приличное: «Кампания получилась удачной» или «Команда хорошо сработала».

Но эти слова были слишком гладкими. Слишком чужими. Как платье с чужого плеча: выглядит дорого, но всё время тянет под мышками.

— Да, — сказала она. — Первый.

Водитель кивнул, будто понял больше, чем она сказала. Возможно, для него это и правда было обычной сценой: кто-то впервые видит своё имя над городом, кто-то делает вид, что не волнуется, кто-то плачет, кто-то сразу звонит бывшим, чтобы победа не пропала зря. Нью-Йорк умел быстро превращать мечту в будни, но сегодня Элиан ещё разрешила себе не привыкать.

Телефон в её руке завибрировал в третий раз за минуту.

Сообщения сыпались так часто, что экран почти не успевал гаснуть. Агент, продюсер, стилист, фотограф, знакомые модели, знакомые певцы, незнакомые люди с галочками в профиле, журналисты, которым Марисса строго запретила отвечать до утра. Особенно тем, кто начинал с фразы «мы всегда следили за твоим ростом». Обычно это значило: «мы впервые узнали о тебе час назад, но звучит же солидно».

Марисса написала первой, как и ожидалось.

Не отвечай никому до утра. Особенно журналистам. И особенно тем, кто пишет: «мы всегда в тебя верили». От них сильнее всего пахнет проблемами.

Элиан улыбнулась.

Марисса умела заботиться так, будто составляла расписание эвакуации. В мире моды это почти считалось нежностью.

Следом пришло сообщение от продюсера: трек зашёл лучше, чем ожидали, завтра нужно обсудить следующий сингл. Стилист прислал десяток сердечек и сообщил, что зелёная тень была преступлением, но Элиан спасла её лицом. Фотограф написал коротко: «Ты держала кадр». От него это звучало громче любой похвалы.

Элиан пролистывала уведомления большим пальцем и видела имена людей, которые год назад не отвечали на её демо, полгода назад отменяли встречи за пятнадцать минут до начала, а три месяца назад смотрели на неё с вежливым выражением «интересная, но не сейчас». Теперь они отправляли огоньки, сердечки и одинаковые слова о гордости.

Мир становился удивительно добрым, когда твоё лицо появлялось на рекламном экране размером с дом.

Удобная доброта. Складная, карманная, включается по расписанию успеха.

Телефон завибрировал иначе.

Голосовое от мамы.

Элиан нажала на воспроизведение и поднесла динамик к уху, заранее зная, что сейчас станет теплее и немного стыдно. Мама всегда умела радоваться так, будто чужие сомнения никогда не существовали, а все закрытые двери были просто недоразумением, которое однажды обязано извиниться.

— Милая, я видела трансляцию. Ты такая красивая. Я даже соседке показала, хотя она опять сказала, что сейчас все молодые на одно лицо. Не слушай её, она очки теряет три раза в день. Позвони, когда доедешь. И поешь нормально, пожалуйста. Не эти свои листья из коробки.

Элиан закрыла глаза и тихо рассмеялась.

— Это называется салат, мам.

Звонить сразу она не стала. Голос почти сел после восьми интервью, двух живых припевов, бесконечных коротких разговоров с нужными людьми и фраз: «Ещё один кадр, Элиан, прекрасно, подбородок чуть выше». Она решила, что позвонит дома, когда снимет макияж, сбросит туфли, выпьет воды и сядет прямо на пол кухни.

Диван после таких вечеров выглядел слишком официально. А пол хотя бы не делал вид, что понимает индустрию развлечений.

Ей хотелось рассказать маме всё. Как зал на презентации сначала шумел, а потом замолчал, когда она взяла первую ноту. Как фотограф после съёмки сказал, что у неё лицо, которое запоминают. Как Марисса впервые за два года не сказала осторожное «посмотрим», а сказала: «Теперь работаем по-крупному».

И ещё Элиан хотела признаться, что ей страшно.

Не потому что всё было плохо.

А потому что впервые за долгое время всё стало хорошо.

Счастье, как оказалось, тоже могло пугать. Особенно если приходило после слишком долгих лет ожидания и вело себя так, будто собиралось остаться.

Машина свернула к её дому.

Дождь стекал по окнам тонкими кривыми линиями, огни улиц расплывались в стекле, и Нью-Йорк на секунду показался не городом, а огромной мокрой декорацией, которую кто-то забыл выключить после съёмок. У входа в дорогой ресторан девушка в белом пальто смеялась слишком громко. Рядом мужчина пытался раскрыть зонт и проигрывал ему с достойным упорством.

Элиан смотрела на них и вспоминала, как ещё год назад сама шла по таким улицам в дешёвом пальто, с папкой портфолио под мышкой, пустым желудком и упрямством, которое иногда заменяло ей деньги, сон и здравый смысл.

Теперь её везли домой на машине, оплаченной агентством.

Небольшая роскошь. Почти мелочь.

Но после прежней жизни даже она казалась чем-то незаконным.

Машина остановилась у высотки. Водитель вышел, но Элиан уже открыла дверь сама и ступила на мокрый тротуар.

Холод тут же пробрался под пальто. Платье было красивым, дорогим и совершенно бесполезным против мартовского ветра. Индустрия моды вообще держалась на странной вере в то, что человек может замерзать с достоинством, если ткань достаточно хорошо лежит. Видимо, где-то существовал отдельный ад для людей, придумавших вечерние платья без нормального утепления.

— Хорошего вечера, мисс Рэй, — сказал водитель.

Мисс Рэй.

Она всё ещё каждый раз ждала, что кто-нибудь после этого засмеётся. Никто не смеялся, и от этого было ещё непривычнее.

— Спасибо, — ответила она и поспешила к входу.

В холле пахло дорогим деревом, влажными зонтами и цветочным ароматизатором, который наверняка стоил столько, что в её старой квартире на эти деньги можно было бы прожить неделю. За стойкой поднял голову Маркус, ночной дежурный.

Он работал в здании давно, знал жильцов лучше, чем некоторые из них знали собственных соседей, и говорил с Элиан так, будто она не просто снимала квартиру на двадцать седьмом этаже, а была частью места. Небольшая вежливость, но после индустрии, где тебя постоянно оценивали, она ощущалась почти роскошью.

— Поздравляю, Элиан. Видел вас на экране.

Она остановилась и улыбнулась уже не рекламной улыбкой, а нормальной, усталой. Такой, в которой не было ни света софитов, ни расчёта, ни просьбы выглядеть лучше, чем чувствуешь себя на самом деле.

— Спасибо, Маркус.

— Теперь будете делать вид, что не знаете нас, простых смертных?

— Начну завтра. Сегодня слишком устала.

Маркус рассмеялся и проводил её взглядом до лифта.

В зеркальных стенах кабины Элиан увидела себя целиком и невольно поморщилась.

На экране она была почти идеальной: холодная, уверенная, с кожей без пор, как у дорогой куклы, которую страшно трогать руками. В отражении стояла живая девушка с покрасневшими глазами, усталыми плечами и причёской, которая держалась на шпильках, лаке и чужой вере в чудеса.

Ей это отражение понравилось больше.

Лифт поднялся на двадцать седьмой этаж почти бесшумно. Коридор встретил её мягким светом и той плотной дорогой тишиной, в которой не слышно соседей, труб, телевизоров и чужих ссор.

В старой квартире за стеной кто-то постоянно кашлял. Ребёнок этажом выше бегал так, будто тренировался для побега из тюрьмы. Плесень в углу ванной выглядела как сосед с долгосрочной арендой и дурным характером.

Здесь не было ничего такого.

Здесь даже одиночество казалось аккуратно расставленным дизайнером.

Элиан приложила ключ-карту к двери, вошла и первым делом сбросила туфли.

— Ненавижу вас, — сказала она им без особой злости.

Туфли молчали.

Разумное поведение для обуви с такой ценой.

Квартира была небольшой, но настоящей. Её. С широкими окнами, низким диваном, двумя гитарами у стены, стойкой с одеждой после съёмок и кухней, где всё ещё пахло кофе, хотя она не варила его с утра. Марисса говорила, что часть вещей с рейла нужно вернуть брендам, и Элиан честно кивала каждый раз, делая вид, что помнит, какую именно часть. Пока что одежда висела у стены немым укором дорогой ткани, пуговиц, бирок и чужих условий.

Она прошла на кухню, открыла холодильник и уставилась внутрь с надеждой человека, который мечтал о нормальной еде, но заранее знал, что проиграл.

В холодильнике были салат, йогурт, вода, половина лимона и контейнер с чем-то полезным и скучным. Еда людей, которые выглядят хорошо на камеру и тайно ненавидят всех, кто может есть горячую пасту в два ночи.

— Прости, мам, — пробормотала Элиан и взяла бутылку воды.

Она пила долго, почти жадно, стоя босиком на холодном полу. Вода была ледяной, горло саднило, но после шампанского, кофе и чужих голосов это казалось почти спасением. Потом она сняла серьги, положила их на столешницу, стянула кольца и открыла чат с Мариссой.

На сообщение агента о том, что завтра в девять утра будет короткая встреча, Элиан ответила одним словом:

Жива.

Ответ пришёл почти сразу:

Вот и оставайся такой до завтрашнего созвона. Мне не нужны драматические сюрпризы до кофе.

Элиан фыркнула и открыла чат с мамой, уже собираясь нажать на звонок.

В этот момент сверху всплыло новое уведомление.

Клэр Моррис.

Пальцы остановились.

Имя на экране выглядело слишком спокойно для того, сколько неприятных вещей стояло за ним. Элиан не открывала этот чат почти два месяца. После последней ссоры там осталось слишком много слов, которые обе не могли забрать назад, и слишком много молчания, которое почему-то болело сильнее слов.

Когда-то Клэр была первым человеком, который сказал ей:

— Ты правда можешь выбраться.

Они жили в комнате, где зимой приходилось спать в толстовках. Делили кофе, ходили на кастинги, записывали первые песни под одеялом, чтобы соседи не стучали по стене. Клэр умела смеяться так, что самый тухлый день становился терпимым. Она пела хорошо, двигалась уверенно и хотела успеха с такой силой, будто без него перестала бы существовать.

В девятнадцать лет это казалось Элиан красивым упрямством.

Позже стало понятно, что упрямство иногда превращается в голод. А голод не всегда умеет отличать чужую победу от личного поражения.

Сначала Элиан начали чаще звать на съёмки. Потом ей дали небольшой контракт. Потом продюсер, который обещал послушать обеих, захотел работать только с ней.

Клэр шутила.

Потом шутила злее.

Потом перестала шутить и сказала, что Элиан просто повезло с лицом.

Потом — что Элиан забрала её место.

Потом — что Элиан всегда умела выглядеть невинной, когда отнимала чужое.

Элиан тогда ответила резко. Слишком резко. Она устала оправдываться за то, что не провалилась вместе с Клэр. Устала чувствовать себя виноватой за каждую открытую дверь, будто должна была придерживать её до тех пор, пока они обе не войдут одновременно или не останутся снаружи.

Новое сообщение было коротким.

Я видела тебя сегодня.

Элиан смотрела на экран, пока не пришло второе.

Ты выглядела счастливой.

Она не ответила.

Поставила бутылку на стол, сняла пальто и пошла в ванную.

Макияж смывался хуже, чем хотелось. Тушь оставляла серые тени под глазами. Помада держалась так, будто подписала контракт на несколько сезонов. Тональная основа постепенно превращала ватные диски в доказательства преступления. Элиан тёрла лицо, пока кожа не стала чистой и чуть красной, и вместе с макияжем с неё сходил вечер: вспышки камер, чужие руки, поправляющие воротник, голоса журналистов, запах гримёрки, музыка, аплодисменты, лестные фразы, которые приятно слышать и опасно принимать близко к сердцу.

Телефон завибрировал на полке.

Потом ещё раз.

Элиан выключила воду, и ванная сразу стала слишком тихой.

Она взяла телефон и увидела новые сообщения от Клэр.

Знаешь, что самое смешное?

Ты даже не понимаешь.

Элиан медленно выдохнула. Большой палец сам открыл клавиатуру.

Клэр, не сегодня.

Она посмотрела на эти три слова и стёрла.

Давай поговорим завтра.

Снова стёрла.

Завтра у неё были созвон, встреча, примерка, студия, и Клэр знала бы это не хуже неё.

Тогда Элиан набрала:

Мне жаль.

Несколько секунд смотрела на фразу и тоже удалила.

Она не знала, за что именно извиняется. За успех? За то, что её выбрали? За то, что она не могла разделить свою жизнь пополам и отдать половину Клэр, как старую куртку? Люди любили говорить, что настоящая дружба выдерживает всё. Обычно это говорили те, кому не приходилось проверять дружбу чужой удачей.

Телефон снова дрогнул.

Они выбрали тебя, потому что ты умеешь улыбаться так, будто ничего не украла.

Элиан закрыла глаза и сжала телефон в руке.

— Господи, Клэр…

Ей не хотелось злиться. Злость требовала сил, а их почти не осталось. Ей хотелось, чтобы Клэр написала что-нибудь другое. Грубое, глупое, злое, но живое. Такое, после чего можно было бы выругаться, ответить, поспорить, может быть, даже помириться не сегодня, но когда-нибудь.

Вместо этого каждое сообщение звучало так, будто Клэр давно разговаривала не с ней, а с образом в своей голове. С той Элиан, которая всё украла, всё получила легко и теперь улыбалась с огромного экрана, не замечая людей, оставшихся внизу.

Элиан положила телефон экраном вниз, вышла из ванной и остановилась посреди кухни.

За окнами двигались огни машин. Далеко внизу город продолжал жить так, будто её вечер был просто ещё одной светящейся картинкой среди тысяч других. Где-то кто-то смеялся, кто-то спешил домой, кто-то опаздывал, кто-то ждал такси под дождём, кто-то только что увидел её лицо над улицей и через минуту забыл.

Ей вдруг очень захотелось услышать мамин голос.

Не завтра. Не после сна. Не когда будет удобно.

Сейчас.

Она уже потянулась к телефону, когда в квартире раздался звонок в дверь.

Звук вышел резким и чужим.

Элиан замерла.

В такое время не звонили случайно. Курьеры оставляли пакеты внизу. Соседи писали в чат дома. Маркус поднимался только в крайних случаях.

Она посмотрела на экран телефона.

01:17.

Она не ждала никого.

Звонок повторился, длиннее и настойчивее.

Элиан подошла к двери босиком, чувствуя холод пола ступнями, и заглянула в глазок.

Коридор через маленькое стекло казался слегка искривлённым, будто его снимали дешёвой камерой. Под лампой стояла Клэр.

Она была промокшая, в чёрном пальто, с прилипшими к щекам светлыми волосами. Лицо казалось бледным не от дождя, а от чего-то более глубокого и сухого. Клэр не шаталась, не плакала, не выглядела пьяной. Она просто стояла и смотрела на дверь так спокойно, будто пришла не ночью к бывшей подруге, а на заранее назначенную встречу.

Элиан не открыла сразу.

Она стояла, не двигаясь, и почему-то думала только о том, что не успела позвонить маме.

Телефон в руке завибрировал.

На экране высветилось новое сообщение.

Ты доехала?

За дверью Клэр снова нажала на звонок.

На этот раз коротко, почти вежливо.

И от этой вежливости у Элиан по спине прошёл холод.

----------

Последняя дверь

Элиан стояла перед дверью, держа телефон так крепко, что край корпуса неприятно впивался в ладонь, и смотрела на мамино сообщение.

Ты доехала?

Два простых слова светились на экране почти нелепо. Обыденно. Домашне. Из тех сообщений, на которые отвечают машинально, не задумываясь: пока снимают пальто, ищут зарядку, проверяют, не осталось ли в холодильнике чего-нибудь кроме салата и стыда. В этих двух словах не было ни тревоги, ни угрозы, ни мокрой фигуры за дверью, ни половины второго ночи, ни старой дружбы, которая пришла к порогу с лицом человека, уже выбравшего конец разговора.

Элиан почти написала: Да, всё хорошо.

Палец завис над клавиатурой.

За дверью снова раздался звонок.

Клэр нажала коротко, без прежней настойчивости, будто не требовала открыть, а просто вежливо напоминала о себе. Будто стояла не под дверью бывшей подруги в час семнадцать ночи, а у стойки регистрации, терпеливо ожидая, когда кто-нибудь наконец поднимет голову от бумаг.

От этого стало только хуже.

Если бы Клэр кричала, плакала, била кулаком в дверь, Элиан было бы легче. Тогда ситуация получила бы нормальное человеческое название: истерика, срыв, ночная сцена, ещё один грязный обломок старой дружбы. Можно было бы написать Маркусу, вызвать охрану, лечь спать и утром, с опухшими глазами и чашкой кофе, убедить себя, что поступила правильно.

Но Клэр стояла спокойно.

И в этом спокойствии было что-то куда страшнее крика.

Элиан снова посмотрела в глазок. Коридор, искажённый маленьким круглым стеклом, казался чужим, вытянутым, будто это был не её этаж, не её дверь, не её новая дорогая тишина, а декорация из дешёвого триллера, где зритель уже всё понял, а героиня ещё зачем-то думает. Под мягкой лампой стояла Клэр. Чёрное пальто потемнело от дождя. Светлые волосы прилипли к щекам и воротнику, с концов падали редкие капли. Лицо у неё было бледным не от холода, а от какого-то внутреннего, сухого истощения, словно всё живое в ней ушло глубоко внутрь и заперло за собой дверь.

Она не шаталась. Не плакала. Не выглядела пьяной.

Она не была похожа на человека, который пришёл ссориться.

Она была похожа на человека, который уже всё решил и теперь просто ждал, когда мир догонит её решение.

Элиан потянулась к кнопке связи с консьержем. Палец лёг рядом, почти коснулся. Одно движение — и внизу ответил бы Маркус. Возможно, поднялся бы сам. Возможно, позвал бы охрану. Возможно, вся эта ночь превратилась бы в неприятную, но безопасную историю, которую потом можно было бы рассказать Мариссе с сухим смешком и фразой: «Люди сходят с ума, когда видят тебя на билборде».

Палец так и не нажал.

За дверью Клэр подняла глаза прямо к глазку.

Конечно, она не могла видеть Элиан. Не могла знать, что та стоит в двух шагах, босая, с мокрыми после умывания ресницами, в красивом платье, которое уже раздражало всем: тканью, швами, памятью о камерах, чужими руками, поправлявшими воротник. Не могла видеть телефон в её руке, мамино сообщение, неотправленное “всё хорошо”.

Но ощущение было таким, будто могла.

— Клэр, — сказала Элиан через дверь.

Голос вышел тише, чем она хотела. Он ударился о дерево и стал глухим, почти чужим.

— Что ты здесь делаешь?

Несколько секунд за дверью не было ни звука. Даже здание, казалось, прислушалось: дорогие стены, мягкий свет, спрятанная вентиляция, лифт где-то далеко в шахте. Потом Клэр ответила. Ровно, без дрожи, почти устало:

— Открой.

Элиан закрыла глаза.

Она уже ненавидела этот разговор, хотя он толком ещё не начался. В нём заранее было всё: старые обиды, обвинения, усталость, жалкие попытки объяснить то, что давно стало не объяснением, а оружием. Те же слова, те же круги, только теперь не в переписке, не после кастинга и не на лестнице дешёвой студии, а у двери её новой квартиры, в ночь, когда её лицо висело над Таймс-сквер.

Какая роскошь. Билборды, контракты, будущий сингл, стилист с сердечками, продюсер с планами, а в комплекте бывшая подруга у порога. Человеческие отношения, как всегда, приходили без записи и особенно любили момент, когда ты босая, голодная, почти без голоса и с остатками туши под глазами.

— Сейчас не время, — сказала Элиан.

— Для тебя всегда не время.

Элиан прижалась лбом к двери. Холод дерева прошёл через кожу, неприятный и отрезвляющий.

Она могла уйти.

Правда могла.

Развернуться, написать Маркусу, позвонить маме, запереться в ванной, сесть на пол и ждать, пока за дверью станет пусто. Ничего не открывать. Ничего не доказывать. Не искать в мокрой, бледной Клэр ту девочку из старой комнаты, которая когда-то делила с ней кофе, дешёвую лапшу и мечты, такие большие, что им было тесно под облезлым потолком.

Но за дверью стояла не незнакомка из интернета. Не фанатка. Не человек с улицы.

Там стояла Клэр.

Клэр, которая когда-то сказала: “Ты правда можешь выбраться”. Клэр, которая держала её за руку перед первым кастингом. Клэр, которая умела смеяться так громко, что даже плесень в углу их старой комнаты казалась временной неприятностью, а не соседом с долгосрочной арендой.

Видимо, память существовала именно для того, чтобы человек в критический момент принимал максимально глупые решения. Прекрасный механизм, ничего не скажешь. Очень помогает выживать, если под “выживать” понимать “открыть дверь потенциальной катастрофе”.

— Ты промокла, — сказала Элиан.

Она поняла, насколько глупо это прозвучало, только когда слова уже вышли. Но было поздно. Слова, как и люди, редко возвращаются в приличном состоянии.

Клэр тихо усмехнулась.

— Это тебя волнует?

Элиан отступила на полшага и посмотрела на цепочку замка.

Можно было открыть только на неё. Ровно настолько, чтобы видеть лицо Клэр без глазка, сказать пару фраз, убедиться, что та не собирается устраивать сцену в коридоре, и закрыть. Всё ещё безопасно. Всё ещё под контролем. По крайней мере, достаточно безопасно, чтобы человек, уставший до костей, мог назвать это разумным решением и не спорить с собой до утра.

Она повернула замок и открыла дверь ровно настолько, насколько позволяла цепочка.

Клэр стояла близко.

Слишком близко.

От неё пахло дождём, холодной тканью и чем-то резким, металлическим. Элиан не сразу поняла, что именно насторожило её в этом запахе. Может быть, мокрые перила в лифте. Может быть, дешёвые духи, смешавшиеся с дождём. Может быть, просто ночь, усталость и сообщения Клэр наконец начали делать то, что человеческий мозг делает с подозрительным энтузиазмом: придумывать угрозы там, где ещё можно было надеяться на обычную драму.

— Ты должна уйти домой, — сказала Элиан. — Мы поговорим завтра.

Клэр посмотрела на неё так, будто слово “завтра” было не предложением, а пощёчиной.

— Завтра у тебя встреча с агентом. Потом примерка. Потом студия. Потом ужин с людьми, которые сегодня хлопали тебе так, будто они все твои друзья. У тебя теперь всегда завтра занято.

Элиан крепче сжала край двери.

— Ты следила за моим расписанием?

— Его несложно узнать, когда ты выкладываешь жизнь по кускам для всех, кто хочет смотреть.

— Я не выкладываю жизнь. Я работаю.

— Конечно.

Клэр чуть наклонила голову, и мокрые пряди соскользнули ей на щёку. Под коридорной лампой её глаза казались слишком светлыми, почти выцветшими.

— Ты всегда просто работала. Просто ходила на те же кастинги, что и я. Просто пела те же песни. Просто улыбалась тем же людям. А потом они почему-то выбирали тебя.

Элиан почувствовала, как внутри поднимается усталое сопротивление. Не ярость. Ярость требовала сил, а силы закончились где-то между восьмым интервью, вторым живым припевом и фотографом, который просил держать подбородок чуть выше, будто на высоте подбородка решалась судьба цивилизации. Это было другое: тяжёлое, почти горькое желание наконец перестать оправдываться за то, что она не упала рядом с Клэр.

— Я не виновата в том, что меня выбрали.

Клэр медленно моргнула.

— Вот именно. Ты никогда ни в чём не виновата.

Слова легли между ними тяжело, как мокрая ткань.

Элиан смотрела на неё и одновременно видела две Клэр. Одну — нынешнюю: промокшую, бледную, спокойную до холода. Другую — девятнадцатилетнюю: в растянутой толстовке, на полу их старой комнаты, с расчёской вместо микрофона, объявляющую себя будущей королевой сцены. Тогда её голод казался красивым упрямством. Тогда они обе думали, что успех — это дверь, которую можно выбить плечом вместе.

Позже оказалось, что дверь иногда открывается только одной.

И тот, кто остаётся снаружи, не всегда способен понять, что его не выталкивали.

— Клэр, я не забирала твою жизнь, — сказала Элиан уже жёстче. — Я пыталась построить свою. Ты была рядом, я это помню. Но это не значит, что всё, чего я добилась, принадлежит тебе.

Клэр долго молчала.

В коридоре гудела вентиляция. Где-то далеко за стенами здания тихо щёлкнул лифт. Элиан вдруг очень остро услышала собственное дыхание: неглубокое, неровное, слишком громкое для этой дорогой тишины.

Ей не понравилось, как Клэр молчит.

После таких слов люди обычно кричат. Спорят. Плачут. Говорят что-то обидное, нелепое, живое. Клэр просто смотрела. И от этого её взгляд становился не спором, а приговором.

— Ты правда в это веришь, — сказала она наконец.

Элиан не ответила.

Она уже жалела, что открыла. Жалела, что не нажала кнопку связи. Жалела, что когда-то оставила номер Клэр в телефоне, будто это была не строка в списке контактов, а тонкая нить к человеку, которого ещё можно вернуть.

Маленькие решения, из которых потом вырастает ночь у двери. Люди вообще мастера строить катастрофы из мелочей, а потом стоять посреди обломков с выражением: “И кто же это сделал?”

— Иди домой, — повторила Элиан. — Пожалуйста.

Клэр опустила взгляд на цепочку.

— Боишься меня?

Элиан задержала дыхание.

Можно было соврать. Сказать: “Нет”. Сказать: “Не драматизируй”. Сказать что-нибудь мягкое, пустое, удобное, из тех фраз, которыми люди затыкают трещины, пока дом уже едет вниз по склону.

Но ночь была слишком длинной, а сил на красивую ложь не осталось.

— Сейчас — да.

Это было честно.

И эта честность, кажется, задела Клэр сильнее, чем любые обвинения.

У неё дрогнули губы, но не от слёз. Скорее от короткого, некрасивого смешка, который так и не стал смехом.

— Забавно. Раньше ты боялась без меня ходить на кастинги.

— Раньше мы были другими.

— Нет, Элиан. Другой стала только ты.

Элиан устало выдохнула и уже собиралась закрыть дверь, когда Клэр подняла руку.

Не резко.

Не угрожающе.

Просто положила пальцы на край двери со своей стороны.

Ногти у неё были короткие, без лака. Руки дрожали, но совсем немного. Почти незаметно. Так дрожат руки у человека, который либо замёрз, либо слишком долго держит внутри что-то тяжёлое и наконец перестаёт справляться.

— Я хотела поговорить нормально, — сказала Клэр.

Элиан посмотрела на её пальцы и снова почувствовала тот металлический запах.

Теперь он уже не растворялся в дожде. Он был слабым, почти спрятанным, но слишком настойчивым. Не похожим на мокрый коридор. Не похожим на духи. Не похожим на обычную ночь.

— Тогда говори отсюда.

— Через цепочку? Как с чужой?

Элиан не сразу ответила.

Именно это оказалось самым больным.

Клэр уже была чужой.

Но признать это вслух было труднее, чем выдержать десятки отказов на кастингах. Чужими не становятся за один вечер. Сначала люди реже пишут. Потом шутят так, что после смеха хочется проверить, не осталось ли под кожей занозы. Потом сравнивают себя с тобой. Потом говорят так, будто твоя удача — это их проигрыш, твой контракт — их украденный шанс, твоя улыбка — доказательство преступления. Потом ты ловишь себя на том, что перед встречей заранее напрягаешь плечи. А потом стоишь у двери и понимаешь, что помнишь любовь к человеку лучше, чем самого человека.

— Я не знаю, кто ты сейчас, — сказала Элиан.

Клэр медленно убрала руку.

Лицо её стало пустым.

— Значит, всё-таки забыла.

Элиан хотела ответить, что нет. Что не забыла.

Что помнит старую комнату, кофе на двоих, песни под одеялом, дешёвую лапшу, первый кастинг, где Клэр держала её за руку так крепко, что потом на коже остались следы от ногтей. Помнит, как они мёрзли зимой, как смеялись над будущим, как обещали, что выберутся вместе. Помнит, что Клэр когда-то была не обвинением, не болью, не мокрым силуэтом под лампой, а домом. Кривым, бедным, громким, но домом.

Хотела сказать, что успех не стирает прошлое, даже если прошлое очень старается превратиться в нож.

Она не сказала ничего из этого.

В груди стояла тяжесть, а язык не находил слов, которые не стали бы новой раной.

И тогда Элиан сделала самую глупую вещь за весь вечер.

Она закрыла дверь, сняла цепочку и открыла снова.

Не широко. Не приглашая. Не потому, что доверяла.

Просто так, чтобы между ними больше не было этой тонкой металлической полосы, которая слишком честно называла Клэр чужой.

Движение заняло меньше секунды.

Потом Элиан будет помнить его дольше, чем сам удар: щелчок цепочки, мягкий ход двери, холодный воздух из коридора и взгляд Клэр, который в этот миг стал почти спокойным.

— Пять минут, — сказала Элиан. — Только спокойно.

Клэр шагнула вперёд.

Очень быстро.

Слишком быстро для человека, который пришёл разговаривать.

Элиан не сразу поняла, что произошло.

Сначала было давление под рёбрами. Тупое, странное, почти неловкое, будто Клэр толкнула её локтем или слишком резко врезалась плечом. Потом пришёл холод. Не боль, а именно холод: резкий, внутренний, неправильный, такой, какого не должно быть внутри живого тела.

Клэр оказалась вплотную, почти обняв её, и Элиан услышала её дыхание у самого уха.

Короткое. Прерывистое. Как у человека, который долго бежал.

Элиан опустила взгляд.

Рукоять ножа торчала из её тела.

Мысль не сложилась сразу. Мозг упрямо пытался найти другое объяснение: складка ткани, украшение, странная тень, что угодно, только не это. Только не нож. Только не Клэр. Только не сейчас, когда мама ждёт ответа, когда завтра встреча, когда трек начал расти, когда её лицо всё ещё светится над городом, когда она почти написала “всё хорошо”.

Клэр шевельнулась.

Металл внутри Элиан отозвался такой болью, что воздух исчез из лёгких.

— Это должна была быть я, — прошептала Клэр.

Элиан открыла рот, но не смогла вдохнуть.

Руки сами легли на плечи Клэр: не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться. Пальцы сжали мокрую ткань пальто. Всё вокруг вдруг стало слишком чётким, почти издевательски ясным: капля воды на подбородке Клэр, тёмная прядь на её щеке, белый свет коридора, открытая дверь, собственные босые ноги на полу.

— Ты забрала всё, — сказала Клэр.

Голос её сорвался только на последнем слове.

Она выдернула нож.

Вот тогда пришла настоящая боль.

Элиан согнулась, пытаясь удержать воздух, тело, равновесие, хоть что-нибудь из того, что секунду назад ещё принадлежало ей. Клэр отступила на шаг, и Элиан увидела в её глазах ужас.

Он появился слишком поздно.

Очень по-человечески: сначала сделать непоправимое, потом испугаться собственного поступка. У вида, кажется, врождённый талант к запоздалому раскаянию.

Элиан ударилась плечом о стену. Попыталась ухватиться за ручку двери, но пальцы соскользнули. Пол оказался ближе, чем должен был. Она сползла вниз, оставляя на светлой стене тёмный след.

Телефон выпал из руки и с глухим стуком ударился о пол рядом.

Клэр стояла над ней, сжимая нож так, будто не понимала, откуда он взялся. Лицо её наконец дрогнуло, и по щеке скатилась первая слеза.

— Прости, — сказала она.

Слово было маленьким, жалким и совершенно бесполезным.

Элиан хотела засмеяться, но из горла вышел только влажный хрип. Она прижала ладонь к ране, чувствуя, как тепло быстро растекается под пальцами. Платье, которое вечером ловило вспышки камер, темнело у неё на животе.

Наверное, стилист сказала бы, что цвет не подходит к ткани.

Глупая мысль.

Почти смешная.

Почти.

Клэр отступила ещё на шаг, потом развернулась и исчезла в коридоре.

Не побежала.

Просто ушла, как человек, который забыл что-то сказать и теперь не знает, куда деть руки.

Дверь осталась открытой. Из коридора тянуло холодом и дождём, хотя дождь был далеко внизу, за стёклами и стенами. На полу оставались мокрые следы Клэр, тёмные на светлом покрытии, удивительно аккуратные для такой грязной ночи.

Элиан попыталась позвать на помощь.

Воздух не слушался.

Она повернула голову к телефону, и экран зажёгся от движения.

Сообщение от мамы всё ещё было там.

Ты доехала?

Элиан смотрела на эти слова, пока буквы не начали расплываться.

Ей нужно было ответить.

Всего три буквы: да.

Или хотя бы нажать на вызов.

Палец дёрнулся, но не добрался до экрана. Тело вдруг стало тяжёлым, чужим, ужасно ленивым. Элиан злилась на него. Как можно было сдаться сейчас? Когда завтра встреча. Когда трек начал расти. Когда мама ждёт звонка. Когда Марисса утром будет ругаться, если она не выйдет на связь. Когда жизнь наконец, после всех этих лет, почти повернулась к ней лицом.

Почти.

Она попыталась вдохнуть ещё раз.

Получилось плохо.

Город за окнами продолжал сиять.

Машины ехали. Лифты ходили. Люди смеялись в ресторанах. Кто-то выкладывал её фото с презентации. Кто-то писал в комментариях, что она “новое лицо сезона”. Кто-то, наверное, прямо сейчас смотрел на её рекламный экран и думал, что у этой девушки впереди большое будущее.

Мир оказался невоспитанным до жестокости: он не остановился даже на секунду.

Элиан лежала у входа в свою новую квартиру, в платье, которое стоило больше всей её старой мебели, и думала о совершенно идиотских вещах.

О том, что так и не смыла макияж с шеи.

О том, что Маркус внизу, наверное, видел Клэр на камерах.

О том, что мама будет звонить снова и снова.

О том, что завтра её лицо всё ещё будет на экране, хотя сама она уже не сможет его увидеть.

Боль начала отступать.

Это было страшнее, чем когда она пришла.

Вместо боли появлялся холод. Густой и мягкий, как снег, в который медленно проваливаешься. Звуки стали дальше. Свет в коридоре расползался по краям, терял форму. Элиан попыталась удержаться за что-нибудь простое: за имя матери, за запах квартиры, за мокрые следы Клэр на полу, за собственное дыхание.

Ничего не держалось.

Последним, что она увидела в своей первой жизни, был экран телефона.

Ты доехала?

Она так и не ответила.

Сначала исчез звук.

Потом холод пола.

Потом тяжесть тела.

На мгновение Элиан показалось, что она снова стоит перед дверью.

Только теперь дверь была не в квартиру.

Она была огромной, тёмной, без ручки, и за ней слышался ветер.

Не нью-йоркский. Не мартовский. Не пахнущий асфальтом, бензином и мокрой дорогой тканью.

Этот ветер пах снегом, дымом и сырой землёй.

Где-то рядом скрипнули петли.

Потом чужой голос произнёс что-то резкое на языке, которого она не знала. Слова не имели смысла, но интонацию Элиан поняла сразу: кто-то спорил, бросить её или добить.

Забавно, конечно.

Даже после смерти люди умудрялись звучать одинаково неприятно.

Она хотела открыть глаза.

Не смогла.

Зато почувствовала снег на щеке.

[[image:/storage/reader-images/3b8fdd81d70d756008edb2a36e010131f62a5af5.png]]

----------

Чужой снег

Сначала Элиан подумала, что всё ещё лежит на кафеле у двери.

Холод был таким сильным, что эта мысль казалась почти разумной. Щека онемела, пальцы не слушались, тело ломило так, будто её выдернули из сна и бросили на пол без предупреждения. Где-то в памяти ещё оставался свет коридора, телефон у лица, мамино сообщение, открытая дверь и Клэр, произносящая “прости” таким голосом, будто одно короткое слово могло склеить разорванное тело, доверие и человеческую адекватность. Очень мило со стороны людей: сначала воткнуть нож, потом добавить вежливость.

Элиан попыталась вдохнуть.

И сразу закашлялась.

Воздух вошёл в грудь острым ледяным комом. Он пах не квартирой, не кровью и не дождём за окнами Нью-Йорка. Он пах снегом, дымом, сырой корой и чем-то диким, влажным, живым. От этого запаха тело напряглось раньше, чем разум успел что-нибудь объяснить.

Под ладонью хрустнул снег.

Элиан открыла глаза.

Над ней было не потолочное освещение коридора. Не мягкий свет кухни. Не белая лампа у входной двери, под которой стояла Клэр в промокшем пальто.

Над ней стояло тёмное небо.

Глубокое, почти чёрное, с редкими звёздами и бледной луной, слишком большой и неправильной. Луна висела низко, как чужой глаз над верхушками деревьев, и светила не так, как должна была. В первое мгновение Элиан решила, что видит рекламный экран, странный монтаж, обрывок галлюцинации перед смертью. Что мозг, лишённый крови и кислорода, решил на прощание устроить ей дешёвую фэнтези-заставку. Спасибо, мозг, очень художественно.

Потом ветер ударил ей в лицо.

Снег попал в ресницы.

Тело так резко отозвалось холодом, что никакая галлюцинация уже не выглядела достаточно убедительной.

Она лежала в лесу.

Высокие деревья стояли вокруг, чёрные и голые, с тяжёлыми снежными шапками на ветвях. Стволы тянулись вверх, теряясь в темноте, и казались слишком плотными, слишком настоящими. Где-то далеко трещал лёд или ломалась древесина. Ветер проходил между деревьями, цеплял волосы, забирался под одежду и сразу находил кожу, словно знал все слабые места человеческого тела и очень гордился квалификацией.

Элиан попыталась подняться, но рука провалилась в снег, локоть подогнулся, и она едва не ударилась лицом о землю.

Только тогда она вспомнила нож.

Память вернулась не картинкой, а ударом. Давление под рёбрами. Холод внутри. Рукоять, торчащая из её тела. Клэр слишком близко. Кровь на платье. Телефон на полу.

Элиан резко прижала ладонь к животу.

Пальцы наткнулись на плотную грубую ткань. Холодную. Влажную. Чужую.

Но не на кровь.

Не на рану.

Не на разорванное платье.

Она судорожно ощупала себя обеими руками: рёбра, бок, живот, грудь. Боль была везде, глухая и тяжёлая, будто тело долго били о землю, но не там, где должна была быть. Под рёбрами не торчала рукоять ножа. Кожа под одеждой была целой. Ни мокрой горячей крови, ни липкой ткани, ни открытого ужаса, который невозможно не заметить.

Тело было целым.

И почему-то это напугало сильнее, чем если бы рана осталась.

Элиан села слишком резко.

Мир тут же качнулся. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Желудок скрутило, в горле поднялась горечь, но её не вырвало. Она просто сидела в снегу, хватая ртом ледяной воздух, и пыталась вспомнить, как надо думать.

Последнее, что было до этого: телефон на полу. Сообщение мамы. Кровь на платье. Открытая дверь. Клэр, которая смотрела на нож в своей руке так, будто он сам туда попал, бедный невинный предмет.

Потом холод.

Потом дверь.

Потом голос.

Теперь лес.

— Нет, — сказала Элиан.

Слово вышло хриплым и жалким. Оно не изменило ровным счётом ничего, что, в общем, было очень в стиле реальности.

Она посмотрела на свои руки. Перчаток не было. Пальцы уже покраснели от холода, ногти посинели, кожа на костяшках побелела. На ней была не серебристая ткань платья, не дорогая куртка, не то пальто, которое она так и не успела нормально повесить. Вместо этого — грубая тёмная рубаха, короткая куртка из жёсткой кожи и чужие штаны, подпоясанные ремнём. Одежда сидела плохо, будто её надели второпях или взяли с чужого плеча. На ногах были сапоги: тяжёлые, неудобные, с жёсткими голенищами, но хотя бы настоящие. В такой ситуации даже плохая обувь внезапно становилась почти благословением. Чудеса, как низко падают стандарты после смерти.

Элиан дёрнула ворот, заглянула под куртку и снова коснулась живота.

Ни шрама.

Ни крови.

Ничего.

Она начала смеяться.

Смех почти сразу сломался кашлем.

Слишком холодно. Слишком страшно. Слишком глупо. Её убили в собственной квартире, а теперь она сидела посреди леса в чужой одежде и проверяла, не приснилась ли смерть. Для плохого сна всё было слишком подробно: снег забивался под рукава, правая ступня уже начинала неметь, на запястье была маленькая царапина, о которой она точно никого не просила, а где-то рядом пахло мокрой шерстью или животным.

Элиан заставила себя встать.

Ноги дрожали, но держали.

Она повернулась на месте, пытаясь найти хоть что-нибудь знакомое: свет города, дорогу, забор, дом, мусорный бак, вывеску, человека с телефоном, хоть один жалкий кусок цивилизации, на который можно было бы обидеться за плохой сервис.

Ничего.

Только лес. Снег. Темнота между деревьями. Ветер, шевелящий ветви так, что иногда казалось, будто там кто-то стоит и смотрит.

— Эй! — крикнула она.

Голос сорвался почти сразу.

— Кто-нибудь!

Лес ответил молчанием.

Потом где-то далеко, за деревьями, раздался низкий протяжный звук. То ли вой, то ли скрип огромной двери, то ли что-то среднее между животным и деревом, которому очень не понравилось быть живым.

Элиан замерла.

Её тело, ещё минуту назад слабое и непослушное, вдруг стало очень внимательным. В животе похолодело уже не от снега.

Она попятилась, не зная куда. Ветки царапали куртку. Снег забивался в сапоги. Ей нужно было идти. Куда угодно, лишь бы не стоять на месте. Люди в фильмах часто совершали идиотскую ошибку: кричали в лесу, пока их кто-нибудь не находил. Элиан только что сделала то же самое. Великолепно. Первая смерть явно ничему её не научила, кроме того, что открывать двери вредно для здоровья.

Она выбрала направление почти наугад, туда, где деревья казались чуть реже.

Пошла быстро, спотыкаясь о корни и скрытые под снегом камни. Несколько раз падала на колени, поднималась, ругалась сквозь зубы, снова шла. Холод постепенно перестал быть отдельным ощущением и стал частью тела. Руки онемели. Губы тряслись. Дыхание выходило белыми рваными облаками, которые сразу уносило ветром.

Через несколько минут она увидела следы.

Не свои.

На снегу тянулась цепочка глубоких отпечатков: широких, неровных, с острыми краями. Они не были похожи на следы ботинок. Больше на лапы крупного животного, только рядом с каждой лапой оставались тонкие борозды, будто по земле волочились когти или слишком длинные пальцы.

Элиан присела, чтобы рассмотреть.

И сразу пожалела.

Отпечаток был почти с её ладонь. Свежий. На дне ещё не успел набраться новый снег. Края не осыпались, значит, это прошло здесь недавно. Очень недавно. Приятно, когда мозг в такой момент выдаёт полезную информацию вместо чего-нибудь вроде “а ведь можно было ответить маме”.

Она медленно подняла голову.

Между деревьями что-то шевельнулось.

Элиан не стала проверять, что именно.

В ней внезапно проснулась редкая и полезная черта: уважение к опасности.

Она развернулась и пошла быстрее, стараясь не бежать, потому что бег в глубоком снегу выглядел хорошим способом упасть лицом вниз и умереть с максимальной неловкостью. За спиной снова хрустнула ветка.

Потом ещё одна.

Теперь она побежала.

Лес превратился в тёмные полосы и белые пятна. Элиан слышала собственное дыхание, стук сердца, шорох куртки, хруст снега под сапогами. Спина всё время ждала удара. Она несколько раз оглядывалась, но видела только деревья. От этого становилось не легче, а хуже. Если чудовище не показывается, значит, оно либо далеко, либо достаточно умное, чтобы не торопиться. Второй вариант ей нравился намного меньше.

Она выбежала на небольшой склон и почти сразу поскользнулась.

Нога ушла в сторону. Тело потеряло равновесие. Элиан покатилась вниз, ударяясь плечом, бедром и локтем о снег, корни и мерзлую землю. Мир несколько раз перевернулся. Небо, стволы, снег, снова небо. Когда склон закончился, она врезалась боком в поваленный ствол и на несколько секунд потеряла способность дышать.

Где-то рядом послышались голоса.

Элиан сначала решила, что это очередной обман умирающего мозга. Или уже не умирающего. Или повторно умирающего. Формулировка, конечно, становилась всё менее удобной.

Потом голоса повторились.

Резкие. Мужские. Незнакомые.

Не английский. Не испанский. Не французский. Даже не что-то, что она могла бы спутать с европейским языком после бессонной ночи и удара головой. Слова рубились коротко, с твёрдыми согласными и странными глухими окончаниями, будто говорившие привыкли экономить воздух и доверие.

Элиан попыталась поднять голову.

Между деревьями двигались огни.

Факелы.

Люди.

На секунду ей стало так легко, что она почти заплакала. Потом разум догнал тело и напомнил, что люди не всегда лучше того, что ходит по лесу. Особенно люди с факелами ночью. История человечества, даже если это была уже не её история, в целом давала достаточно поводов для осторожности.

— Help! — крикнула она, но голос снова сорвался. — Please!

Огни остановились.

Голоса смолкли.

Потом кто-то выругался.

К ней спустились двое мужчин.

Первый был широкоплечий, в меховом плаще, с короткой бородой и тяжёлым копьём в руке. На вид ему было за сорок, и лицо у него было такое, будто он с рождения подозревал всех во всём и пока не ошибался. Второй был моложе, лет двадцати пяти или чуть старше, высокий, с тёмными волосами, убранными назад кожаным шнурком. На плече у него висел арбалет, в руке он держал факел. Свет выхватывал из темноты его скулы, нахмуренные брови, следы старых царапин на коже.

Молодой увидел Элиан и резко остановился.

— Хаэрн? — сказал он.

Элиан не поняла ни слова.

Она подняла руку, показывая, что безоружна, хотя понятия не имела, считалось ли это здесь нормальным жестом или оскорблением чьей-нибудь бабушки. После ножа в животе доверие к человеческим обычаям как-то сильно просело.

— Я не понимаю, — сказала она по-английски. — I don’t understand. Please, I need help.

Мужчины переглянулись.

Старший что-то бросил молодому, коротко и недовольно. Молодой ответил тише, но твёрже. По интонации Элиан уловила только одно: старший хотел уйти, молодой нет. Прекрасно. Даже в неизвестном мире бюрократия спасения работала через спор умирающей женщины на снегу.

Старший подошёл ближе и ткнул копьём в снег рядом с её ногой.

Элиан вздрогнула так резко, что плечо снова отозвалось болью. Мужчина что-то спросил. Или приказал. Или обругал. Язык не давал ни одной зацепки, кроме интонации, а интонация сообщала: терпение у него закончилось ещё до её появления.

Элиан покачала головой и прижала руку к груди.

— Элиан. My name is Elian. Э-ли-ан.

Молодой повторил медленно:

— Эли-ан.

Её имя в его произношении стало грубее, с ударением не там, где нужно. Но всё равно это было первое знакомое, что прозвучало в этом лесу. Элиан кивнула слишком быстро.

— Да. Yes. Элиан.

Старший скривился и снова что-то сказал. Молодой нахмурился. Спор стал жёстче. Элиан не понимала слов, но отлично понимала тон: “оставим” против “нельзя”. Старший показывал куда-то в лес, на следы или темноту. Молодой смотрел на Элиан, потом на снег у её ног, потом на её руки, которые тряслись так сильно, что она не могла их удержать.

Наконец молодой снял с плеча меховой плащ и набросил ей на плечи.

Плащ был тяжёлый, грубый, пах дымом, потом и звериной шкурой.

В другой ситуации Элиан, возможно, поморщилась бы.

Сейчас она вцепилась в него обеими руками, как в произведение великого искусства.

Тепло пришло не сразу. Но сама мысль о нём уже казалась подарком.

— Thank you, — выдохнула она. — Спасибо. Спасибо.

Молодой не понял слов, но, кажется, понял смысл. Он коротко кивнул и жестом показал ей подниматься.

Элиан попыталась встать.

Колени тут же подогнулись.

Он поймал её за локоть и удержал. Сказал что-то спокойнее. Его ладонь была грубой, в кожаной перчатке, но движение оказалось осторожным. Не мягким, не ласковым, нет. Просто таким, в котором её не считали мешком с проблемами. После всего сегодняшнего это почти шокировало.

Старший недовольно фыркнул и поднял копьё.

На этот раз не в сторону Элиан.

Куда-то за её спину.

Молодой тоже замер.

Тишина в лесу стала другой.

До этого она была пустой, зимней, равнодушной. Теперь в ней что-то слушало.

Элиан медленно повернула голову.

Между деревьями, выше по склону, стояло существо.

Сначала она не смогла собрать его в одно целое. Слишком не так оно выглядело. Слишком неправильно. Тело было худым и высоким, почти человеческим, но согнутым под странным углом, словно кости внутри собрали по чужой инструкции. Руки доходили почти до колен и заканчивались длинными тёмными пальцами. На голове росли рога: один обломанный, другой изогнутый назад. Морда вытянутая, без губ, с влажным чёрным носом и белыми глазами, в которых факельный свет не отражался как должен.

Элиан перестала дышать.

Старший охотник медленно шагнул вперёд, выставляя копьё.

Молодой подтолкнул Элиан за свою спину и снял арбалет с плеча. Движения у него стали быстрыми и точными, без лишнего шума. Он говорил что-то старшему, но уже не спорил, а предупреждал. Существо наклонило голову, будто прислушивалось к их голосам.

Потом открыло пасть.

Из неё вышел тихий трескучий звук, похожий на смех, если бы смеяться научили мёртвое дерево.

Элиан видела на съёмках людей в костюмах монстров. Видела грим, силикон, цифровые маски, рекламные декорации с дымом и искусственным снегом. Всё это всегда можно было разобрать, если смотреть достаточно внимательно: край латекса, неестественный шов, слишком чистую грязь, актёра внутри образа.

Здесь разбирать было нечего.

Существо дышало.

Пар выходил из его пасти.

Снег под его лапами продавливался.

От него пахло мокрой шерстью и старой кровью.

Старший охотник бросил короткую команду.

Молодой выстрелил.

Болт ушёл в темноту с резким щелчком и попал существу в плечо. То дёрнулось, но не упало. Оно посмотрело на торчащий болт почти с любопытством, как человек смотрит на занозу, не на смертельную рану.

А потом рванулось вниз по склону.

Всё произошло слишком быстро.

Старший встретил его копьём. Древко прогнулось. Наконечник вошёл в грудь, но существо не остановилось. Оно ударило лапой, и охотник отлетел в сторону, врезавшись спиной в дерево. Звук удара был глухим, тяжёлым, настоящим.

Молодой выругался, схватил Элиан за руку и потащил назад.

Она бежала, почти не понимая куда, спотыкаясь о корни, задыхаясь, слыша за спиной хрип, рычание и треск дерева.

— Wait! — крикнула она, хотя сама не знала, кому.

Молодой не остановился.

Он тащил её так, будто её сопротивление было просто ещё одной неприятностью этой ночи. Потом резко толкнул за поваленный ствол, заставив пригнуться, и вложил ей в руки короткий охотничий нож.

Элиан уставилась на него.

Нож был холодный. Настоящий. Тяжёлый ровно настолько, чтобы пальцы вспомнили совсем другой нож, совсем другую дверь, совсем другую Клэр.

— Нет, я не…

Он не слушал.

И не понимал.

Он уже заряжал арбалет, руки двигались быстро, но пальцы тоже дрожали. В этот момент Элиан вдруг заметила, что он боится. Не так, как она. Не слепо. Не впервые. Он знал, что это за тварь, и именно поэтому боялся.

Существо появилось между деревьями.

Болт всё ещё торчал у него из плеча. Из раны текла тёмная густая кровь, почти чёрная в свете факела. Старший охотник не двигался у дерева, и Элиан не могла понять, жив он или нет.

Молодой поднял арбалет.

Прицелился.

Но тварь прыгнула раньше, чем он выстрелил.

Элиан не думала.

Она просто схватила лежащую у ствола ветку, покрытую льдом и снегом, и метнула её в сторону факела, который упал рядом. Ветка ударила по огню. Искры брызнули вверх. Существо на мгновение дёрнуло головой.

Всего на мгновение.

Но молодому хватило.

Он выстрелил почти в упор.

Болт вошёл твари в шею. Она захрипела, завалилась боком, вцепилась когтями в снег и попыталась подняться. Молодой выхватил второй нож, бросился вперёд и ударил ей под челюсть.

Удар был не красивым. Не геройским. Не таким, какие показывают в трейлерах под громкую музыку.

Он был злым и тяжёлым.

Он бил ещё раз.

И ещё.

Пока существо не перестало дёргаться.

Лес снова стал тихим.

Элиан сидела за поваленным стволом, всё ещё сжимая нож, который ей дали, и не могла отвести взгляд от мёртвого тела. Её трясло. От холода, страха, усталости, от всего сразу. Молодой охотник стоял над тварью, тяжело дыша. Потом обернулся к ней.

На его лице была кровь.

Не его или его тоже — она не знала.

Он сказал что-то. Коротко. Вопросительно.

Элиан не поняла.

Тогда он постучал себя в грудь.

— Рейнар.

Она смотрела на него несколько секунд, пока смысл наконец не дошёл. Потом кивнула и с трудом разжала губы.

— Элиан.

Рейнар повторил её имя уже увереннее, будто проверяя, правильно ли запомнил.

— Элиан.

В его голосе оно всё ещё звучало чужим, но теперь уже не потерянным.

Потом он оглянулся на старшего охотника, быстро подошёл к нему и опустился на колено. Старший был жив. По крайней мере, он ругался, а это, кажется, в любом мире считалось хорошим признаком. Рейнар помог ему подняться, получил в ответ злой толчок в плечо и что-то вроде упрёка.

Старший явно считал, что спасение Элиан было ужасной идеей.

Учитывая последние пять минут, спорить с ним было трудно.

Рейнар вернулся к ней. Забрал нож не резким движением, а осторожно, чтобы она не испугалась ещё сильнее. Потом поправил на её плечах меховой плащ и показал рукой в сторону леса.

Идти.

Быстрее.

Элиан поднялась с трудом.

Ноги были ватными, но теперь она хотя бы знала, что если останется, то станет чьим-нибудь поздним ужином. Это удивительно помогало собраться. Мотивация выживания вообще грубая штука, зато работает лучше любых вдохновляющих речей.

Она пошла за охотниками, держась ближе к Рейнару, чем хотела бы признать. Старший шёл впереди, прихрамывая и время от времени бросая на неё такой взгляд, будто лично она вырастила рогатую тварь и привела её на прогулку.

Они шли долго.

Может, полчаса. Может, больше.

Время в лесу потеряло нормальный размер. Элиан пыталась считать шаги, потом сбилась. Снег скрипел под ногами. Ветер иногда приносил странные звуки, и каждый раз Рейнар напрягался, а старший крепче сжимал копьё.

Несколько раз Элиан слышала отдалённый вой.

Каждый раз охотники ускорялись.

Один раз Рейнар остановился, поднял руку, прислушался и потянул её за собой уже почти бегом. Она не спрашивала почему. Во-первых, он бы не понял. Во-вторых, ответ, скорее всего, ей бы не понравился.

Лес начал редеть только тогда, когда Элиан была уверена, что больше не сделает ни шага.

Между деревьями появился слабый оранжевый свет.

Потом ещё один.

Потом линия частокола, тёмная на фоне снега, и крыши низких домов, из труб которых поднимался дым.

Посёлок.

Настоящий.

С людьми, огнями, стеной и, возможно, едой.

Элиан вдруг поняла, что плачет. Слёзы тут же холодели на щеках, и это было так неприятно, что она разозлилась на саму себя. Прекрасно. Умерла, проснулась в другом мире, встретила рогатое чудовище, чуть не стала кормом, а теперь решила добавить слёзы для полноты картины. Очень профессионально.

У ворот их остановили двое мужчин с копьями.

Начался короткий спор. Старший охотник говорил резко, показывал на Элиан, на лес, на свою ушибленную сторону. Рейнар отвечал спокойнее, но не уступал. Стражи смотрели то на неё, то на плащ у неё на плечах, то на тёмную линию леса за спиной. Элиан стояла рядом, кутаясь в чужой мех, и понимала только одно: её опять решали впустить или оставить снаружи.

Она посмотрела назад.

Лес стоял чёрной стеной.

Выбор был, мягко говоря, небогатый.

После нескольких фраз один из стражей махнул рукой. Ворота приоткрылись. Изнутри пахнуло дымом, кислой капустой, мокрой древесиной, животными и жизнью.

Не красивой.

Не богатой.

Не похожей на её квартиру на двадцать седьмом этаже.

Но жизнью.

Элиан сделала шаг внутрь.

Где-то рядом залаяла собака. Из ближайшего дома выглянула женщина с ребёнком на руках. Несколько человек вышли на улицу. Кто-то перекрестился жестом, которого Элиан не знала. Кто-то пробормотал что-то испуганное. Кто-то просто смотрел.

На неё смотрели так, как смотрят на беду, которая почему-то пришла на двух ногах и в чужом плаще.

Рейнар сказал что-то стражам, потом повернулся к ней и коротко кивнул, будто обещал, что пока всё будет нормально.

Элиан очень хотела ему поверить.

Но за воротами, в лесу, снова раздался вой.

Дальний.

Низкий.

Протяжный.

Люди у домов замолчали. Стражи быстро закрыли ворота и опустили засов. Дерево ударило о дерево с глухим стуком, и этот звук почему-то показался Элиан первым настоящим звуком безопасности за всю ночь.

Она стояла посреди чужого посёлка, не понимая ни одного слова вокруг, в чужой одежде, под чужим небом, с чужим меховым плащом на плечах.

И впервые по-настоящему осознала простую вещь: если это была смерть, она оказалась на редкость шумной.

Если это была жизнь, она началась отвратительно.

А самое неприятное заключалось в том, что ей всё ещё хотелось жить.

----------

Дом у стены

За воротами посёлок оказался меньше, чем Элиан ожидала.

Снаружи, среди леса, снега и той темноты, где у всего живого словно отрастали когти, частокол казался границей между жизнью и чем-то, что не знало жалости. Изнутри он выглядел всего лишь стеной из грубо обтёсанных брёвен, местами почерневших от старого дыма и сырости. Брёвна стояли неровно, с щелями, заделанными мхом и глиной, и от этого становилось ещё понятнее: эту стену строили не для красоты и не ради спокойствия. Её ставили люди, которым было что бояться по ночам.

За частоколом теснились низкие дома с крутыми крышами, сараи, узкие проходы между заборами, поленницы, бочки, кривые скамьи и люди, вышедшие на шум слишком быстро, чтобы это случилось впервые. Кто-то набросил шубу прямо поверх ночной рубахи, кто-то держал в руках вилы, кто-то выглянул из дверей и не вышел дальше порога. Дети прятались за взрослыми, собаки рычали с цепей, дым из труб стелился низко и пах сырыми дровами.

Здесь явно привыкли просыпаться от крика у ворот.

Элиан стояла посреди утоптанной снежной улицы, кутаясь в чужой меховой плащ, и пыталась не дрожать слишком заметно. Получалось плохо. Ноги почти не чувствовали землю, руки ныли, горло саднило от холодного воздуха, а в голове ещё держался образ мёртвого существа на снегу: рога, белые глаза, чёрная кровь, влажный пар из пасти. Она моргала, но картинка не уходила.

Люди вокруг говорили на языке, в котором она не могла поймать ни одного знакомого слова. Ни корня, ни созвучия, ни случайного спасительного совпадения. Только интонации: тревога, раздражение, страх, злость, подозрение. Смысл иногда был лишней роскошью. Особенно когда все смотрели на тебя как на беду, принесённую из леса на двух ногах.

Старший охотник, которого Рейнар почти дотащил до ворот, теперь стоял сам, но держался за бок. Лицо у него было серым от боли и злости. Он говорил громко, резко, показывал то на Элиан, то на ворота, то в сторону леса. По жестам было нетрудно понять: оставлять чужую девчонку в посёлке он считал не милосердием, а глупостью с хорошими шансами убить всех присутствующих.

Рейнар отвечал тише. Он не повышал голос, но в нём было упрямство, которому не требовалась громкость. Пару раз он кивнул на Элиан, потом на меховой плащ у неё на плечах, потом сказал что-то старшему. Тот сплюнул в снег и выругался так выразительно, что перевод не понадобился. Один из стражей у ворот коротко усмехнулся, но сразу замолчал, когда из ближайшего дома вышла высокая женщина в тёмной шерстяной накидке.

Она была старше Рейнара лет на десять, может, больше. При свете факелов трудно было угадать возраст: лица здесь рано становились жёсткими, будто холод, работа и бедность считали годы точнее любого календаря. Волосы женщина убрала под платок, рукава закатала до локтей. На одной руке темнели следы муки или золы. Она быстро осмотрела Рейнара, задержалась взглядом на крови у него на лице, затем перевела глаза на Элиан.

В этом взгляде не было доброты.

Но и злобы не было.

Он был практичным.

Так смотрят на сломанную вещь, которую ещё можно починить, если понять, сколько это займёт сил и не принесёт ли беды в дом.

Женщина задала короткий вопрос. Рейнар ответил, указав на лес. Потом произнёс имя Элиан так, как сумел:

— Эли-ан.

От звука собственного имени Элиан вздрогнула сильнее, чем хотела.

В этом мире оно звучало грубо, словно его обтесали ножом. Ударение сместилось, мягкость исчезла, слоги стали чужими. И всё равно это было её имя. Единственная вещь, которая ещё принадлежала ей без вопросов, документов и объяснений. Без телефона, без паспорта, без квартиры, без экрана над Таймс-сквер. Просто имя, сказанное чужим голосом у ворот чужого посёлка.

Женщина подошла ближе.

Элиан не знала, нужно ли отступать, и потому осталась на месте. Та взяла её за подбородок холодными пальцами и повернула лицо к свету факела. Движение было резким, но не жестоким. Женщина посмотрела на зрачки, губы, шею, затем сдвинула плащ с плеча и осмотрела одежду. На мгновение в её глазах мелькнуло недоумение. Видимо, куртка и штаны Элиан выглядели не лучше, чем она себя чувствовала: чужими, странными и недостаточно тёплыми для человека, которого нашли в ночном лесу.

— I don’t understand, — тихо сказала Элиан, хотя уже знала, что это бесполезно. — Я не понимаю.

Женщина нахмурилась, но не испугалась. Не отпрянула, не перекрестилась, не позвала мужчин с копьями. Сказала что-то Рейнару, и в её голосе прозвучал приказ. Тот возразил. Женщина повторила, уже жёстче. После этого Рейнар замолчал, словно спорить с ней было опаснее, чем с рогатой тварью.

Элиан почти зауважала её.

В любом мире люди, способные одним тоном заткнуть вооружённого мужчину, заслуживали внимания.

Женщина повернулась и жестом велела Элиан идти за ней.

Элиан посмотрела на Рейнара. Он кивнул: коротко, уверенно, будто этим объяснил всё сразу. Ничего он, конечно, не объяснил. Но выбора у неё снова не было.

Она пошла за женщиной по узкой улице, чувствуя на спине взгляды.

Люди не расходились. Кто-то шептался, кто-то держал ребёнка за плечо, кто-то крестился местным жестом: два пальца ко лбу, потом к груди, потом к левой стороне шеи. Элиан запомнила движение автоматически, сама не зная зачем. Возможно, потому что мозг решил: если нормальной инструкции к новому миру никто не выдал, придётся хотя бы собирать улики. Великолепный план. Немного поздновато, но в целом лучше, чем просто умереть второй раз за сутки.

Дом женщины стоял недалеко от внутренней стены.

Низкий, деревянный, с кривой трубой и маленькими окнами, затянутыми мутной плёнкой или чем-то похожим на выделанную кожу. Из трубы шёл дым. У двери лежала старая лохматая собака. При их приближении она подняла голову, глухо рыкнула, но сразу замолчала, получив от хозяйки короткое слово. Собака вздохнула так, будто её лишили законного права кого-нибудь укусить, и снова положила морду на лапы.

Внутри было тепло.

Не просто теплее, чем снаружи. Тепло было настоящим, плотным, живым. Оно ударило в лицо запахом дыма, хлеба, мокрой шерсти, трав, старого дерева и чего-то кислого, варившегося в котелке. Элиан переступила порог и вдруг поняла, что ещё секунда — и колени сложатся сами. Она не упала только потому, что женщина вовремя подтолкнула её к лавке у стены.

Дом состоял из одной большой комнаты.

Печь занимала почти весь угол. Рядом сушились варежки, ремни, какие-то травы и полоски мяса. Под потолком висели пучки корней, на полке стояли глиняные чашки, у стены лежали связки хвороста. Вещи здесь не украшали пространство, а служили ему: грели, сушили, кормили, пахли дымом, копили следы рук. Никакой красоты в привычном смысле, никакого дизайна, никаких широких окон с видом на город.

И всё же после леса это место казалось почти неприличной роскошью.

Элиан села на лавку, и меховой плащ сполз с плеч. Женщина сразу вернула его обратно, что-то недовольно буркнув. Потом стянула с Элиан один сапог, посмотрела на её ступню и снова нахмурилась. Ноги были красные, местами почти белые от холода. Пальцы плохо сгибались. Элиан хотела сказать, что всё нормально, но даже на английском это была бы глупая ложь, а на неизвестном языке — бесполезное театральное искусство.

Женщина крикнула куда-то в глубину дома.

Из-за занавески выглянул мальчик лет восьми или девяти: худой, с растрёпанными тёмными волосами и деревянным мечом в руке. Он явно спал до их прихода. Рубаха сидела криво, одна щека была красной от подушки, глаза сонные. Но стоило ему увидеть Элиан, сон с него слетел так быстро, будто его облили кипятком.

Мальчик вышел осторожно, держа меч перед собой. Не угрожающе, скорее торжественно. Он смотрел на Элиан с таким серьёзным видом, будто перед ним сидела не полумёрзлая женщина в чужом плаще, а редкое лесное чудовище, которое можно победить только правильной стойкой.

Женщина сказала ему что-то резкое. Мальчик тут же опустил меч, но не ушёл.

Рейнар вошёл следом, задержавшись у двери, чтобы стряхнуть снег с сапог. Мальчик сразу повернулся к нему и заговорил быстро, показывая на Элиан. В его голосе не было страха. Только любопытство, восторг и та особая детская наглость, которую никакой чужой мир не способен изобрести заново, потому что она и так везде одинаковая.

Рейнар ответил коротко.

Мальчик открыл рот, явно собираясь спросить ещё что-то, но женщина повернулась к нему, и он закрыл рот.

Очень разумный ребёнок.

Элиан снова поймала себя на странном уважении к хозяйке дома.

Женщина поставила перед ней глиняную миску с похлёбкой. Та была густой, серой, с кусками корнеплодов и чем-то мясным. Выглядела не так, чтобы ради неё снимали рекламную кампанию. Пахла при этом горячей едой, а значит, в текущих обстоятельствах могла считаться чудом.

Элиан взяла деревянную ложку. Пальцы плохо слушались, ложка чуть не выпала, и мальчик тихо фыркнул. Она бросила на него взгляд. Он тут же сделал вид, что ничего не было, но улыбка осталась.

Элиан осторожно попробовала похлёбку и сразу обожгла язык.

— Чёрт, — выдохнула она по-английски.

Мальчик засмеялся уже громче. Женщина прикрикнула на него, но в её собственных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на усмешку. Рейнар сел у двери, снял перчатки и начал проверять арбалет, но тоже явно услышал.

В доме на мгновение стало не так напряжённо.

Элиан подула на ложку и попробовала снова.

Вкус был простой: соль, дым, коренья, жир. После холода и страха он казался лучшей едой в её жизни. Она ела быстро, почти жадно, но старалась не выглядеть так, будто сейчас начнёт облизывать миску. Остатки воспитания держались храбро, хотя и на последнем дыхании.

Женщина тем временем принесла таз с тёплой водой и полотнище грубой ткани. Жестом велела Элиан снять куртку.

Элиан замялась.

Не из стыда, хотя стыд тоже где-то присутствовал. Скорее потому, что не понимала, насколько можно доверять людям, которые совсем недавно спорили, не оставить ли её снаружи. Женщина заметила паузу, закатила глаза и сказала что-то с такой интонацией, что перевод был очевиден: “Не строй из себя принцессу, ты сейчас развалишься”.

Элиан подчинилась.

Куртка оказалась влажной изнутри, рубаха липла к коже. Женщина быстро осмотрела плечи, руки, спину, нашла синяки после падения со склона, царапины от веток и старый порез на ладони, которого Элиан не помнила.

Никакой раны от ножа.

Никакого следа первой смерти.

Каждый раз, когда взгляд Элиан опускался на живот, внутри становилось пусто.

Женщина заметила это. Она не спросила, конечно. Даже если бы спросила, Элиан не смогла бы ответить. Но на секунду её движения стали мягче. Она промыла царапины, намазала их чем-то пахучим, от чего кожу защипало, потом сунула Элиан в руки чистую рубаху из грубой ткани и отвернулась, давая переодеться.

Мальчик попытался смотреть.

Женщина, не оборачиваясь, бросила в него тряпкой. Он увернулся не полностью, получил по голове и обиженно ушёл за занавеску. Рейнар тихо хмыкнул у двери.

Элиан впервые за эту ночь почти улыбнулась.

Когда она переоделась и снова села у печи, Рейнар подошёл ближе. Он показал на себя.

— Рейнар.

Элиан кивнула.

— Рейнар.

Он показал на женщину.

— Сайна.

Женщина даже не обернулась, только коротко сказала что-то из угла, где резала хлеб. По тону это могло быть как приветствие, так и предупреждение, что если Элиан испачкает пол, её вынесут обратно. Оба варианта звучали правдоподобно.

Мальчик высунулся из-за занавески сам, не дожидаясь представления. Он ткнул деревянным мечом себе в грудь и произнёс с гордостью:

— Томм.

Элиан посмотрела на него. Потом повторила:

— Томм.

Мальчик расплылся в улыбке, будто она только что произнесла сложнейшее заклинание. После этого он указал мечом на неё.

— Эли-ан?

Она кивнула.

— Элиан.

Томм повторил её имя несколько раз, каждый раз немного иначе, пока не получил от Сайны кусок хлеба и строгий взгляд. Он взял хлеб, сел на пол недалеко от печи и всё равно продолжил смотреть на Элиан так, будто она была самым интересным событием зимы.

Возможно, так и было.

В небольшом посёлке у леса развлечений, судя по всему, было немного: работа, холод, монстры и внезапная женщина из ниоткуда. Программа насыщенная, но не сказать, что здоровая.

Рейнар тем временем достал из мешка сломанный болт, тот самый, что вошёл в плечо твари. Он показал его Сайне, сказал несколько слов, потом кивнул на Элиан. Сайна посмотрела на неё внимательнее.

Элиан не поняла, что именно Рейнар рассказал, но почувствовала, что речь о ней. Возможно, о том, как она отвлекла существо веткой и факелом. Если так, звучало это, наверное, гораздо героичнее, чем было на самом деле. В реальности она просто схватила первое, что увидела, и бросила в сторону огня. Иногда выживание выглядело умным только потому, что никто не видел, как сильно ты паниковал.

Сайна подошла к полке, взяла маленькую деревянную чашку и налила туда что-то тёмное из глиняного кувшина. Запах ударил в нос травами и горечью. Она протянула чашку Элиан.

Та осторожно понюхала и поморщилась.

Томм захихикал.

Рейнар сделал жест: пить. Не весь сразу, маленькими глотками.

Элиан выпила.

Горечь была такой, что её лицо само решило выразить протест. Томм уже не сдерживался и смеялся открыто, за что снова получил от Сайны взгляд. Но лекарство быстро растеклось по горлу тяжёлым сонным теплом. Плечи чуть отпустило. Пальцы перестали дрожать так сильно.

— Тёпло, — сказала Элиан по-русски, сама не ожидая, что слово выйдет вслух.

Все трое посмотрели на неё.

Она смутилась, как идиотка. Конечно, они не понимали. Она могла сказать “лампа”, “налоговая” или “у меня был агент с сердцем сторожевой собаки” — эффект был бы тот же. Но Томм вдруг поднял чашку, ткнул на неё пальцем и сказал короткое местное слово:

— Тарн.

Элиан не поняла.

Он повторил, потом подул на чашку, обнял себя руками, изображая тепло, и снова сказал:

— Тарн.

Элиан медленно повторила:

— Тарн.

Томм засиял так, будто лично научил дикарку первому слову цивилизации. Сайна отвернулась к печи, но Элиан заметила, как уголок её губ дрогнул. Рейнар кивнул, довольный результатом, и повторил слово ещё раз, уже чуть чётче.

Элиан повторила за ним.

Неправильно, судя по лицу Томма. Но достаточно близко, чтобы тот не счёл её полностью безнадёжной.

Первое слово в новом мире было “тёпло”.

Элиан не знала, почему от этого захотелось плакать сильнее, чем от монстра в лесу.

Её оставили у печи, а взрослые начали говорить.

Сайна, Рейнар и старший охотник, который позже вошёл в дом, всё ещё держась за бок. Старшего звали, кажется, Борн, потому что это имя несколько раз прозвучало в разговоре. Сайна произносила его так, как люди произносят имя родственника, который снова принёс домой неприятности.

Борн явно не хотел Элиан в посёлке. Он показывал на дверь, на лес, на неё, потом проводил ладонью по горлу. Последний жест она поняла слишком хорошо и предпочла бы не понимать.

Рейнар возражал.

Сайна молчала дольше всех, изредка задавая короткие вопросы.

Томм сидел на полу и делал вид, что чистит деревянный меч, хотя на самом деле слушал каждое слово. Элиан сидела у печи с миской в руках и ощущала себя вещью, о которой спорят, не спрашивая, хочет ли она быть вещью.

Ничего нового для человека без языка, дома и документов.

Просто теперь вместо документов у неё не было даже мира.

Наконец Сайна сказала что-то окончательное.

Борн недовольно фыркнул, но не стал спорить. Рейнар выдохнул почти незаметно. Томм широко улыбнулся и сразу получил от Сайны указание куда-то убраться, что, по всей видимости, означало: радоваться можно, но не под ногами.

Элиан поняла только одно: её оставляют.

Не навсегда.

Возможно, даже не больше чем на ночь.

Но сейчас дверь не откроют и не вытолкнут её обратно к лесу.

Это было так мало, что в прежней жизни она бы не назвала это спасением. Сейчас этого хватило, чтобы пальцы снова задрожали.

Сайна принесла ей тонкий матрас, больше похожий на набитый соломой мешок, и положила его рядом с печью. Потом дала ещё одно одеяло: старое, тяжёлое, пахнущее дымом и травами. Элиан попыталась сказать спасибо. Сначала по-английски, потом по-русски, потом просто склонила голову.

Сайна на секунду задержала на ней взгляд и коротко кивнула, будто благодарность принята, но не стоит делать из этого праздник.

Дом постепенно стих.

Борн ушёл, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась мелкая пыль. Рейнар остался у входа, разбирая арбалет и чистя детали с таким сосредоточенным видом, будто весь мир мог подождать, пока он закончит. Сайна убрала миски, подкинула дрова в печь и наконец скрылась за занавеской. Томм тоже исчез, но перед этим успел ещё раз показать Элиан меч и беззвучно изобразить победу над огромным чудовищем. В его версии, судя по жестам, он лично спас весь лес, посёлок и, возможно, небо над ними.

Дети были одинаковы везде: если реальность скупа на подвиги, они быстро дорисуют нужное.

Элиан легла на матрас, закуталась в одеяло и впервые за ночь позволила себе закрыть глаза.

Тепло от печи касалось лица. За стеной шуршал ветер. Где-то во дворе скрипели брёвна, собака тяжело вздыхала у двери, в печи трещало дерево. Тело ныло так, будто на нём экономили при сборке, но усталость была сильнее боли.

Сон не приходил.

Стоило закрыть глаза, она видела экран телефона.

Ты доехала?

Потом лицо Клэр. Мокрые волосы. Спокойный взгляд. Рукоять ножа.

Элиан открывала глаза и смотрела на чужой потолок, на балки, на тени от огня. Здесь не было Нью-Йорка. Не было квартиры. Не было Мариссы, мамы, билборда, сцены, музыки, сообщений. Была печь, незнакомый язык и люди, которые могли передумать утром.

Она тихо коснулась живота под одеялом.

Раны не было.

От этого легче не становилось.

На полу рядом что-то скрипнуло.

Элиан резко повернула голову и увидела Томма.

Мальчик стоял босиком, в длинной рубахе, с взъерошенными волосами и своим деревянным мечом в руках. Он приложил палец к губам, явно очень гордясь тем, что умеет быть незаметным. Получалось у него ужасно.

Элиан приподнялась на локте.

Томм осторожно подошёл, положил деревянный меч рядом с её матрасом и что-то прошептал. Она не поняла слов, но поняла жест. Он оставлял ей оружие. Своё главное оружие, если судить по тому, как бережно он его держал.

— Тарн? — неуверенно сказала она, потому что это было единственное местное слово, которое она знала.

Томм нахмурился, потом понял, что она пытается сказать хоть что-то, и улыбнулся. Он ткнул пальцем в меч, потом в дверь, потом сделал страшное лицо, изображая, видимо, рогатую тварь. Затем указал на меч и уверенно кивнул.

Теперь всё было ясно: деревянный меч должен был защитить её от ночи, леса и всего, что она не понимала.

Элиан не знала, как реагировать.

В прежней жизни ей дарили цветы, украшения, брендовые вещи, временные улыбки и обещания созвониться. Никто ещё не приносил ей деревянный меч, чтобы она могла спать спокойнее.

Она осторожно коснулась рукояти.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Томм не понял слова, но, кажется, понял голос. Он кивнул, довольный собой, и убежал обратно за занавеску, наступив по пути на скрипучую половицу. Сайна где-то в темноте что-то сонно буркнула. Томм замер, переждал опасность и исчез окончательно.

Элиан осталась лежать у печи с деревянным мечом рядом.

За стеной снова завыл ветер, но теперь этот звук был чуть дальше. Не потому что лес стал безопаснее. Лес, скорее всего, вообще не интересовало её мнение. Просто между ней и ночью появились стены, огонь, чужой дом и ребёнок, который решил, что она нуждается в защите.

Элиан отвернулась к печи, уткнулась лицом в грубое одеяло и наконец позволила слезам выйти. Она плакала тихо, без рыданий, почти сердито, будто могла убедить себя, что это просто от дыма. Никто не подошёл, не спросил, не стал утешать.

И это почему-то было лучше.

В этом доме ей дали еду, тепло и место у огня. На первую ночь в чужом мире этого оказалось больше, чем она заслуживала, и гораздо меньше, чем ей хотелось.

Перед тем как провалиться в тяжёлый сон, Элиан снова услышала в памяти мамин голос:

“Позвони, когда доедешь”.

Она не ответила.

Она уже никогда не ответит.

А рядом на полу лежал деревянный меч — слишком маленький для настоящей защиты и слишком важный, чтобы смеяться над ним.

----------

Слова, которые пахли хлебом

Элиан проснулась от запаха хлеба.

Не от будильника. Не от вибрации телефона. Не от голоса Мариссы, которая умела поднять мёртвого одной фразой про сорванный созвон. Не от шума машин за окном, не от гудка лифта, не от далёкой сирены, впившейся в утро Нью-Йорка.

Просто от густого тёплого запаха, в котором смешались дым, мука, кислые травы и что-то домашнее, настолько обыкновенное, что первые несколько секунд Элиан почти поверила: всё плохое ей приснилось.

Сейчас она откроет глаза и увидит свою кухню. Увидит широкие окна, низкий диван, стойку с одеждой после съёмок, бутылку воды на столешнице. Услышит город за стеклом. Найдёт телефон где-нибудь рядом, сядет на полу, напишет маме: “Да, доехала”, а Клэр останется неприятным именем в переписке, ночным сообщением, старой болью, которая так и не перешагнула порог.

Потом под щекой зашуршала грубая ткань.

В печи рядом треснуло полено.

И совсем близко детский голос произнёс незнакомое слово с таким важным видом, будто объявлял приговор.

Элиан открыла глаза.

Потолок был деревянный, низкий, с тёмными балками, с которых свисали пучки трав. Между балками ползли тонкие тени от огня. Воздух был тёплым, но не чистым: в нём висел дым, запах старой шерсти, варёных корней, золы и людей, живущих слишком тесно, чтобы у каждого было право на отдельную тишину.

Рядом, на полу, всё ещё лежал деревянный меч Томма.

Сначала Элиан посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом осторожно коснулась живота под грубой рубахой.

Раны не было.

Как и вчера.

Как и ночью.

Тело упрямо продолжало быть целым, будто смерть в Нью-Йорке была чужой проблемой, оставшейся за неправильной дверью. Никакого шрама. Никакого следа. Только память: рукоять ножа, мокрое пальто Клэр, холод пола, экран телефона с маминым сообщением.

Элиан села.

Голова тут же отозвалась тяжёлой болью, будто внутри черепа кто-то всю ночь переставлял мебель и ушёл, не извинившись. Сон не сделал её бодрой. Он просто выключил страх на несколько часов, а теперь вернул всё обратно с процентами.

На лавке у печи стояла Сайна и переворачивала лепёшки на плоской железной пластине. Движения у неё были быстрые, привычные, без лишней мягкости. Она работала так, словно любое утро, даже после ночи с чудовищем у леса и чужачкой у печи, всё равно оставалось утром: огонь нужно поддерживать, хлеб нужно печь, детей нужно кормить, а живых — заставлять двигаться.

Рядом Томм, уже одетый и умытый настолько, насколько вообще позволяла детская честность, нарезал ножом какие-то коренья. При этом смотрел он больше на Элиан, чем на свои пальцы. Это было смело. И глупо. Впрочем, детство, кажется, в любом мире состояло из попыток потерять пальцы под присмотром взрослых.

— Тарн, — сказал Томм и ткнул деревянной ручкой ножа в сторону печи.

Элиан моргнула.

— Тарн, — повторил он, потом обнял себя руками и показал на огонь.

Она вспомнила.

Тёпло.

Первое слово нового мира.

— Тарн, — сказала Элиан осторожно.

Томм кивнул с таким видом, будто только что лично обучил её грамоте, этикету и, возможно, основам цивилизованного существования. Сайна даже не обернулась, но каким-то образом заметила, что мальчик отвлёкся от работы, и коротко произнесла его имя.

Томм тут же вернулся к кореньям с лицом мученика, которого судьба оторвала от великой педагогической миссии ради нарезки овощей.

Элиан натянула одеяло выше на плечи и огляделась.

В доме было светло от окна, затянутого мутной плёнкой. За ним белел снег. Ночь не забрала посёлок. Рогатые твари не ворвались за стены. Никто не выволок её обратно к воротам и не оставил за частоколом, как подозрительную вещь, найденную в лесу. Это уже можно было считать утренним успехом, пусть и скромным до жалости.

Рейнара в комнате не было. Старшего охотника тоже. У двери лежала старая лохматая собака, та самая, что ночью рычала на неё. Сейчас собака смотрела на Элиан одним глазом и явно решала, стоит ли продолжать подозревать чужачку после того, как та заняла место у печи и пережила ночь. Судя по тяжёлому вздоху, решение было отложено. Мудрый зверь. Не спешил с доверием, в отличие от некоторых людей, которые открывали дверь бывшим подругам ночью.

Сайна поставила перед Элиан глиняную чашку с горячей водой и маленькую лепёшку, только что снятую с железа. Лепёшка была неровной, с подпалинами, пахла дымом и кислым тестом. Элиан взяла её двумя руками, потому что пальцы всё ещё слушались плохо, и тихо сказала:

— Спасибо.

Сайна не поняла, но кивнула на еду, как командир, разрешающий приступить к операции.

Элиан откусила кусок и едва не застонала от облегчения.

Хлеб был грубый, кислый, с травяной горчинкой, местами чуть подгоревший. Вчера в Нью-Йорке она, возможно, сочла бы его странным, бедным, слишком плотным. После ночного леса он казался роскошью, перед которой все рестораны с тёплым светом, белыми скатертями и людьми без проблем могли тихо закрыться и подумать о своём поведении.

Томм мгновенно воспользовался случаем. Он ткнул пальцем в лепёшку.

— Брен.

— Брен, — повторила Элиан с полным ртом и тут же получила от Сайны взгляд, понятный без перевода.

Не говорить с набитым ртом.

Даже в другом мире базовые угрозы воспитания догоняли человека быстрее магии.

Элиан прожевала, проглотила и повторила уже аккуратнее:

— Брен.

Томм показал на чашку.

— Вор.

— Вор?

Он покачал головой, чуть сморщился и повторил медленнее, вытягивая звук. Элиан попробовала ещё раз. На этот раз получилось лучше, потому что Томм удовлетворённо поднял большой палец. Или местный жест просто был похож на привычный. Она решила принять это за похвалу. В её положении стоило собирать любые признаки успеха, даже если их выдавал девятилетний мальчик с крошками на подбородке.

Так начался её первый урок.

Он был не красивым и не волшебным. Перед глазами не всплыла сияющая надпись. Никто не объявил, что навык языка получен. Никакая доброжелательная богиня не явилась с объяснением правил, стартовым набором и сомнительной улыбкой. Всё оказалось проще и унизительнее: Томм показывал на вещи и называл их, Элиан повторяла, ошибалась, он смеялся, Сайна одёргивала его, а потом сама иногда поправляла произношение.

Хлеб был брен.

Вода — вор.

Огонь — тарн. Но не совсем то же самое, что тепло; тепло как ощущение звучало чуть иначе, мягче, и Элиан пока не могла уловить разницу.

Дверь называлась гарт.

Нож — сейн.

Собака — рог.

Услышав последнее слово, старая собака открыла второй глаз, будто была недовольна качеством урока и собственной ролью в нём.

Элиан повторяла до тех пор, пока язык не начал путаться. Некоторые звуки не хотели выходить правильно. В их языке было много глухих окончаний, коротких ударов в горле и странных мягких переходов, которые казались невозможными, пока Сайна не произносила слово одним движением, будто резала ткань.

И всё же прежняя жизнь не оказалась полностью бесполезной.

Английский, русский, обрывки испанского из старых разговоров, сценическая дикция, вокальные упражнения, работа с дыханием — всё это вдруг пригодилось не для песни, не для интервью, не для камеры, а для того, чтобы научиться просить воду и не выглядеть окончательной идиоткой. Голос, который ещё вчера должен был записывать новый сингл, сегодня учился произносить “ложка”.

Карьера, конечно, сделала резкий поворот.

Через некоторое время дверь открылась, впустив холод и Рейнара.

Он вошёл с охапкой дров на плече, в тяжёлой куртке, с влажными от снега волосами. На щеке темнела царапина, вчерашняя кровь была смыта, но под глазом уже расплывался синяк. Он поставил дрова у печи, снял перчатки и посмотрел на Элиан как раз в тот момент, когда она пыталась правильно произнести слово “ложка” и проигрывала ему третий раз подряд.

Томм радостно сообщил ему что-то длинное.

Рейнар усмехнулся.

— Эли-ан, — сказал он, показывая на неё.

Потом показал на себя:

— Рейнар.

— Рейнар, — повторила она.

Он кивнул, после чего взял со стола деревянную ложку и произнёс слово, которое у Элиан не получалось. Медленнее. Без насмешки. Она повторила. Он покачал головой, чуть поправил, произнёс ещё раз. На четвёртой попытке Сайна, не оборачиваясь от печи, сказала короткое одобрительное слово.

Видимо, это была победа.

Небольшая.

Смешная.

Но всё-таки победа.

Рейнар сел на лавку напротив и некоторое время просто смотрел на неё. Не так, как смотрели люди у ворот. Без открытого страха и без той злой готовности, с которой Борн проводил ладонью по горлу. Скорее с вниманием охотника, нашедшего странный след на снегу и пытающегося понять: зверь это, человек или новая неприятность.

Элиан выдержала взгляд, хотя хотелось отвернуться.

Она не знала, как объяснить ему, что не опасна. Тем более это было не совсем правдой. Она сама не понимала, что с ней произошло. Человек, который не может объяснить даже себе, откуда взялся, вряд ли имеет право требовать доверия у других.

Рейнар достал из-за пояса маленький кусок угля и на грубой доске, которую Сайна использовала для теста, нарисовал круг. Потом ткнул в себя, в Сайну, в Томма, в дом вокруг и снова в круг.

Произнёс слово:

— Лиарн.

Элиан посмотрела на круг.

— Лиарн?

Рейнар кивнул, но тут же задумался, словно понял, что круг может означать что угодно: дом, посёлок, мир, тарелку, неудачную луну. Он провёл вокруг круга ещё одну линию, потом нарисовал несколько маленьких домиков, стену, деревья снаружи. Снова сказал:

— Лиарн.

Сайна что-то поправила из-за его плеча.

Рейнар поморщился, стёр часть рисунка пальцем, нарисовал заново. Томм вмешался почти мгновенно: выхватил уголь и добавил рядом огромное рогатое существо с пастью до земли. Художественный талант у него был смелый и, к сожалению, узнаваемый.

Элиан ткнула в чудовище.

— Рог? — спросила она, вспомнив слово для собаки.

Томм возмутился так искренне, будто она нанесла тяжёлое оскорбление всей местной науке. Он быстро замотал головой, показал на собаку у двери и сказал:

— Рог.

Потом ткнул в рисунок чудовища и произнёс другое слово. Жёсткое, низкое, с неприятным звуком в конце:

— Морн.

Элиан не сразу повторила.

Слово будто оставило на языке привкус железа.

— Морн.

В доме стало тише.

Даже Сайна на секунду перестала двигаться. Рейнар посмотрел на Томма строго, и мальчик виновато опустил уголь. Элиан почувствовала, как у неё по спине прошёл холод, хотя печь топилась рядом.

Значит, это слово здесь не любили произносить.

Не просто “монстр”.

Что-то хуже.

Что-то, что жило за стеной и приходило достаточно часто, чтобы дети знали его форму.

Рейнар стёр рисунок ладонью.

После этого урок закончился.

Сайна дала Элиан старую накидку, ещё одну пару шерстяных носков и жестом велела подняться. Элиан не сразу поняла зачем, пока Сайна не поставила ей в руки деревянное ведро.

Жесты стали предельно ясными: сидеть у печи и дрожать можно было ночью, утром живые люди работали.

В этом была такая грубая, трезвая логика, что спорить с ней не хотелось. К тому же человек, которому дают еду, тепло и место у огня, не должен превращаться в мебель. Даже если мебель очень устала и недавно умерла.

Элиан вышла на улицу вместе с Томмом. Он нёс ведро поменьше и явно считал себя старшим в этой экспедиции.

Холод ударил в лицо, но теперь он был терпимым. На ней была чужая накидка, плащ Рейнара остался в доме, сапоги за ночь высохли у печи, а в животе лежал хлеб. Мир не стал дружелюбнее, но хотя бы перестал пытаться немедленно её убить. Это уже был прогресс, жалкий, но вся человеческая история подозрительно часто держалась именно на таком.

Посёлок днём выглядел живее и беднее.

Дома стояли тесно, будто жались друг к другу от ветра. Между ними тянулись верёвки с замёрзшим бельём, у сараев лежали дрова, под навесами висели шкуры и связки сушёной рыбы. Люди работали молча или говорили коротко: кто-то колол дрова, кто-то чистил снег с крыши, две женщины у колодца тянули воду, мужчина с перевязанной рукой чинил сломанную часть ворот.

Почти все смотрели на Элиан.

Не открыто. Не долго. Но достаточно, чтобы она чувствовала себя пятном на чистой рубахе.

Томм, напротив, шёл рядом с видом человека, которому доверили важную иностранную делегацию. Он показывал на вещи и называл их: дом, снег, ворота, дерево, птица, рука, ведро. Элиан повторяла. Иногда прохожие замедлялись, слышали её произношение и усмехались.

Один мальчишка примерно возраста Томма передразнил её так грубо, что даже не нужно было понимать язык.

Томм тут же вспыхнул, что-то выкрикнул и выставил ведро перед собой как щит. Второй мальчишка ответил. Через секунду они уже стояли нос к носу, и если бы у обоих были настоящие мечи, человечество лишилось бы двух очень шумных представителей.

— Томм, — сказала Элиан и положила ладонь ему на плечо.

Он оглянулся.

Она покачала головой и осторожно забрала у него ведро, чтобы тот не использовал его как оружие ближнего боя. Мальчик ещё несколько секунд сверлил соперника взглядом, потом гордо отвернулся. Второй мальчишка показал язык и убежал.

Местная дипломатия завершилась без жертв, что для утра уже было впечатляюще.

У колодца женщины замолчали, когда Элиан подошла.

Томм сказал им что-то быстро, явно объясняя, кто она и почему имеет право находиться рядом с водой. Одна из женщин, круглолицая, с красными от холода руками, посмотрела на Элиан без особой враждебности и даже показала, как правильно поставить ведро на крюк.

Другая была старше и всё время поджимала губы, будто одно присутствие чужачки портило качество воздуха.

Элиан попыталась сама вытянуть воду.

Верёвка оказалась грубой, мокрой и тяжёлой. Первые несколько движений дались нормально, потом ведро снизу набрало полный вес, и она чуть не упала грудью на край колодца. Томм схватился за её рукав, женщины одновременно что-то крикнули, старая собака, почему-то увязавшаяся за ними, залаяла.

Элиан выпрямилась, покраснев не столько от усилия, сколько от унижения.

Круглолицая женщина забрала верёвку и ловко вытянула ведро сама. Потом, к удивлению Элиан, не стала смеяться. Она показала, как обмотать верёвку вокруг запястья и тянуть не одними руками, а всем корпусом. Жестами, короткими словами, терпением человека, который много раз объяснял это детям и городским идиотам.

Элиан попробовала снова.

Получилось хуже, чем у женщины, но лучше, чем в первый раз.

— Вор, — сказала она, показывая на воду.

Круглолицая женщина улыбнулась краешком губ.

— Вор.

Старшая фыркнула. Томм сказал что-то дерзкое. Элиан не поняла, но по тому, как он задрал подбородок, это наверняка было лишним. Старшая погрозила ему пальцем, а круглолицая уже открыто засмеялась.

На секунду напряжение у колодца стало меньше.

Не исчезло.

Просто отступило на шаг.

Когда они несли воду обратно, Элиан впервые увидела стену.

Не частокол вокруг посёлка, а настоящую стену за домами, дальше, на северной стороне. Она стояла на склоне: высокая, серая, сложенная из огромных каменных блоков, местами покрытых льдом и чёрными потёками. Сначала Элиан решила, что это часть горы. Потом заметила башни, узкие проходы наверху и людей, маленьких на фоне камня.

Стена уходила в обе стороны между холмами, терялась в лесу и тумане, словно кто-то пытался зашить ею саму землю.

Томм проследил за её взглядом и заметно посерьёзнел.

Он сказал слово, которое она уже слышала ночью в споре у ворот:

— Севар.

Элиан повторила:

— Севар.

Стена.

Или не просто стена.

По тому, как Томм смотрел на неё, это слово было тяжелее. Может быть, граница. Может быть, защита. Может быть, рубеж между домом и тем, что люди старались не называть без нужды.

Наверху, на каменном проходе, протрубил рог.

Низкий звук прокатился над посёлком, ударил в крыши, в снег, в грудь. Люди на улицах замерли. Женщины у колодца переглянулись. Мужчина у ворот перестал чинить доску и поднял голову. Даже Томм вдруг стал тише, крепче сжимая ручку ведра.

Элиан посмотрела на стену и увидела, как по северному краю леса двигается тёмная точка.

Потом ещё одна.

Слишком далеко, чтобы понять, кто или что это. Но люди вокруг уже понимали достаточно.

Посёлок зашевелился быстрее.

Кто-то закрыл ставни. Кто-то позвал детей в дом. У ворот подняли второй засов. Женщина у колодца схватила полное ведро и почти побежала. Старшая, та самая с поджатыми губами, перестала смотреть на Элиан так, будто чужачка была главной проблемой утра. Значит, появилась проблема крупнее.

Томм дёрнул Элиан за рукав.

— Дом, — сказал он на своём языке.

Потом вспомнил, что она не знает этого слова, и просто потянул её за собой.

Она пошла.

Не потому что поняла, что происходит. А потому что очень хорошо узнала выражения на лицах людей. Такое выражение бывает там, где опасность ещё далеко, но уже идёт в твою сторону и не собирается спрашивать разрешения.

У двери дома Сайны их встретил Рейнар.

Он уже был в тёплой куртке, с арбалетом за плечом и коротким клинком на поясе. Увидев Элиан, он на мгновение задержал взгляд на ведре в её руках, потом на её лице. Кажется, убедился, что она не упала в колодец и не начала дипломатическую войну с соседями. Это было обидно разумное подозрение.

Он забрал у неё ведро, поставил у двери и сказал что-то Сайне, которая вышла следом.

Сайна сразу велела Томму внутрь.

Мальчик начал возражать, но она даже не повысила голос. Он ушёл, обиженно гремя деревянным мечом по косяку.

Элиан осталась на пороге.

Рейнар уже собирался уходить к воротам, когда она схватила его за рукав.

Движение вышло резким. Он остановился и посмотрел сначала на её пальцы, потом на неё.

Элиан не знала слов.

Ни “опасно”.

Ни “что там”.

Ни “ты вернёшься”.

Она знала только хлеб, воду, огонь, дверь, собаку, нож, имя Томма, имя Рейнара и слово, которое не хотели произносить у печи.

Она отпустила рукав. Показала на север, на стену, потом попыталась вспомнить.

— Морн?

Рейнар не ответил сразу.

Лицо у него стало таким же, как ночью, когда в лесу замолчали птицы и ветки. Он посмотрел на Сайну, потом снова на Элиан.

Наконец коротко кивнул.

— Морн.

После этого он ушёл к воротам.

Сайна втолкнула Элиан в дом и закрыла дверь.

На этот раз Элиан не стала спорить.

Она стояла у печи, слушала, как за стенами посёлок меняет дыхание, и смотрела на деревянный меч Томма, прислонённый к лавке.

Утром она выучила слово “хлеб”.

К полудню — слово “стена”.

А теперь знала, что у смерти в этом мире тоже было имя.

----------

Рейнар

Глава 6

Элиан проснулась от стука.

Сначала был один удар — глухой, тяжёлый, словно дерево приняло на себя чьё-то раздражение. Потом второй. Потом сразу несколько, быстрых и злых, будто кто-то пытался забить в доску не гвоздь, а собственную бессонницу. За стеной крикнули, в ответ раздался хриплый смех, короткий лай собаки и скрип полозьев по утоптанному снегу. Посёлок уже не спал. Он вообще, кажется, не знал такого роскошного состояния, как полноценный сон: здесь ночь только передавала людей утру, а утро сразу ставило их к работе.

В доме Сайны уже горела печь. Элиан лежала на соломенном матрасе, укрытая тяжёлым одеялом, и смотрела на низкие балки потолка. Дым от печи поднимался тонкими ленивыми слоями, цеплялся за пучки сухих трав, висел под потолком и уходил в тёмный угол, где дерево давно пропиталось сажей. Тепло было неровным: лицо грело, ноги всё ещё помнили ночной холод, а плечо отзывалось тупой болью каждый раз, когда она пыталась пошевелиться. На полу рядом лежал деревянный меч Томма. Мальчик, видимо, ночью так и не забрал его обратно.

Элиан протянула руку и коснулась рукояти. Дерево было тёплым с одной стороны, где его грела печь, и холодным с другой. Кривой, затёртый меч, с зазубринами по краям и следами маленьких пальцев на рукояти. Игрушка, которой ребёнок пытался закрыть дыру между домом и лесом. В прежней жизни такую вещь назвали бы милой, может быть, даже сфотографировали бы для какой-нибудь домашней публикации с подписью о детской заботе. Здесь она казалась слишком серьёзной для дерева.

Элиан убрала руку и села. Тело сразу напомнило, что вчера не было сном: плечо ныло после падения в лесу, бёдра болели, ладони саднили от колодезной верёвки. На коже всё ещё держалось ощущение холода, будто он за ночь не ушёл, а просто спрятался глубже, под рёбра, рядом с памятью о другом холоде — нью-йоркском полу, крови и сообщении, на которое она так и не ответила. Она осторожно положила руку на живот под грубой рубахой. Кожа была ровной, без шва, без раны, без следа ножа. Тело продолжало делать вид, что ничего не случилось, и это раздражало почти так же сильно, как пугало.

На стол перед ней опустилась глиняная чашка.

Элиан подняла глаза. Сайна стояла рядом с таким видом, будто смотрела не на девушку, умершую в другом мире и проснувшуюся в снегу, а на ещё одну пару рук, которую желательно привести в рабочее состояние до полудня. В одной руке она держала нож, в другой — половину тёмной лепёшки. На лице ни сочувствия, ни расспросов, ни мягкой утренней заботы, которую любили показывать в рекламах хлопьев и семейного счастья. Только внимательная практичность человека, у которого дом, ребёнок, печь, посёлок у стены и слишком мало времени на чужие чудеса.

— Вор, — сказала Сайна и ткнула пальцем в чашку.

— Вор, — повторила Элиан.

Сайна кивнула и положила рядом хлеб.

— Брен.

— Брен.

Из-за стола донёсся тихий смешок. Томм сидел на лавке, обхватив миску обеими руками. Волосы у него торчали в разные стороны, на щеке остался след от подушки, но глаза уже были ясные, цепкие. Ребёнок, который проснулся раньше взрослых дел, хотя сам ещё не решил, радоваться этому или страдать.

— Брен, — повторил он с нажимом, явно показывая, что у Сайны произношение правильное, а у Элиан оно пока держится на жалости.

Элиан посмотрела на него, потом молча показала язык.

Томм замер на полсекунды, а затем залился смехом, едва не уронив миску. Сайна не обернулась, но её рука с ножом остановилась в воздухе.

— Томм.

Одного имени хватило. Мальчик тут же сел ровно и уткнулся в кашу с видом человека, всю жизнь мечтавшего о дисциплине и наконец получившего эту сомнительную роскошь. Элиан взяла хлеб. Горячий край обжёг пальцы, она перекинула лепёшку из руки в руку, и Томм снова прыснул, на этот раз тише, почти в миску. Сайна поставила перед Элиан серую густую кашу, затем кивнула на ложку. Элиан повторила местное слово для ложки. Получилось плохо. Томм трагически закрыл глаза.

— Не так? — спросила Элиан по-английски, хотя смысла в этом не было.

Томм открыл один глаз, взял свою ложку, поднял её как святой предмет и произнёс слово медленно, по слогам. Элиан повторила. Он скривился. Она повторила ещё раз. Он задумался, потом великодушно махнул рукой: жить можно, деревня многое пережила и это тоже переживёт.

Снаружи снова ударили молотком. Сайна подошла к окну, отодвинула край мутной плёнки и посмотрела на улицу. Элиан видела только её спину, широкие плечи под шерстяной кофтой и тугую косу, спрятанную под платком. Женщина стояла недолго, потом вернулась к столу, отложила нож, взяла с полки связку сухих трав и бросила в кипящий котелок. Томм тоже посмотрел в окно, но уже без улыбки.

Элиан почувствовала, как утро меняется. Не резко, без крика и беготни, просто в доме стало немного тише, а звуки снаружи — тяжелее. Молоток бил по дереву не как часть обычной работы, а как срочная попытка успеть до чего-то.

— Морн? — осторожно спросила она.

Слово село на комнату неудачно. Сайна медленно повернула голову, Томм втянул плечи, и на мгновение стало слышно только печь. Элиан поняла, что сказала лишнее. Слова в этом мире, похоже, тоже имели вес, и некоторые из них лучше было не класть на стол до завтрака.

Дверь открылась раньше, чем кто-то ответил. Рейнар вошёл, наклонив голову от низкой притолоки. Вместе с ним в дом ворвался холод, запах снега и свежей древесной стружки. На плечах у него лежал тонкий слой инея, под глазом синяк стал темнее, чем вчера, а рукава были в щепках. Он снял перчатки зубами, бросил их на лавку и только потом заметил, что все смотрят на него.

— Рейнар! — Томм вскочил с места.

Миска качнулась. Сайна поймала её прежде, чем каша отправилась на пол и, возможно, начала отдельную жизнь. Томм даже не заметил. Он уже тараторил, показывая то на окно, то на деревянный меч, то на Элиан. Рейнар слушал, опустив руку на спинку лавки. Один раз он перевёл взгляд на меч у матраса, потом на Элиан.

— Элиан, — сказал он.

Она кивнула.

— Рейнар.

Томм тут же изобразил, что её произношение стало немного менее преступным. Рейнар подошёл к столу. Сайна поставила перед ним чашку с отваром, не спрашивая. Он выпил половину сразу, поморщился, но не стал спорить с вкусом. Люди, которые спорили с Сайной, видимо, либо долго не жили, либо очень быстро учились молчать.

Сайна сказала ему что-то негромко. Рейнар ответил. Она указала ножом на его щёку, где царапина снова открылась и тонкая красная линия сползала к подбородку. Он провёл пальцами по лицу, посмотрел на кровь, пожал плечами. Сайна молча взяла тряпку, смочила её в тёплой воде и приложила к царапине. Рейнар терпеливо замер. Томм хихикнул.

— Сиди, — сказала Сайна.

Это слово Элиан уже знала. Рейнар сел. Элиан едва не улыбнулась в миску.

Сайна обработала ему щёку мазью, пахнущей хвоей и чем-то горьким. Рейнар всё это время смотрел в окно. Там, за мутной плёнкой, мимо дома проходили люди с досками на плечах. Один из них остановился, крикнул что-то. Рейнар ответил коротко. Мужчина ушёл дальше.

Когда Сайна закончила, Рейнар поднялся, достал из-за пояса толстую кожаную перчатку и положил перед Элиан. Она не сразу поняла. Рейнар взял её правую руку, не резко, просто развернул ладонью вверх. На коже у основания пальцев виднелись красные полосы от колодезной верёвки. Он провёл большим пальцем рядом с одной ссадиной, не касаясь её, затем надел ей перчатку.

Перчатка была старая. На пальцах были нашиты дополнительные куски кожи. Ремешок у запястья потемнел от времени, а внутренняя сторона пахла кожей, дымом и чужой работой. Рейнар затянул ремешок и постучал по её ладони.

— Держать, — сказал он.

Элиан повторила.

Он кивнул, потом снял со спины арбалет и положил его на стол. В доме стало теснее. Арбалет был не похож на оружие из музея или фильма. В нём не было красоты: тёмное исцарапанное дерево, затёртый металл у спуска, тугая тетива, следы старой смолы возле соединений. Это была не вещь для эффектной позы. Это была вещь, которую брали в руки, когда за стеной появлялось то, что называли “морн”. Элиан ещё не взяла оружие, но уже знала: руки будут болеть.

Томм вытянул шею.

— Нет, — сказала Сайна.

Мальчик медленно сел обратно, всем видом сообщая, что мир снова выбрал неправильную сторону. Рейнар поднял арбалет и вложил его в руки Элиан. Она чуть не уронила. Вес ударил сразу, глупо и грубо. Оружие повело вниз, плечо дёрнулось, перчатка заскользила по дереву. Рейнар подхватил ложе снизу, не дав арбалету стукнуться о стол.

Томм прикрыл рот ладонью. Элиан посмотрела на него. Он убрал ладонь и сделал лицо ангела, которого оболгали жестокие обстоятельства. Рейнар не смеялся. Он поправил её хватку, развернул локоть, поставил вторую руку на край ложа, потом постучал двумя пальцами по её груди.

— Дышать.

Элиан повторила слово.

Он покачал головой и произнёс медленнее:

— Ды-шать.

— Дышать.

На этот раз получилось лучше. Рейнар вдохнул, выдохнул, снова вдохнул и задержал воздух, будто прислушивался к чему-то внутри. Затем медленно опустил арбалет. Потом повторил движение уже с её руками: вдох, пауза, опустить. Элиан почувствовала, как дерево давит в ладонь через перчатку. Плечо ныло, запястье быстро устало, но в самом движении было что-то понятное. Не магия, не чудо, не объяснение нового мира. Просто тело и предмет. Вес, дыхание, пальцы, ожидание.

Дверь снова приоткрылась. В щель просунулась голова Борна. Старший охотник осмотрел сцену: Элиан с арбалетом, Рейнар рядом, Томм на лавке с сияющими глазами, Сайна у печи. Борн произнёс короткую фразу. Рот его был почти серьёзен, но глаза смеялись.

Томм возмутился первым.

— Томм, — сказала Сайна.

Мальчик замолчал, но так резко повернулся к каше, что ложка стукнула по миске. Рейнар только поднял взгляд на Борна. Ничего не сказал. Пауза затянулась на два удара сердца. Борн фыркнул, бросил ещё одну фразу и исчез за дверью.

Элиан не поняла слов, но тон поняла отлично. Она подняла арбалет резче, чем надо. Рейнар сразу положил ладонь ей на плечо.

— Нет.

Она стиснула зубы.

— Могу.

Он не понял слова, но посмотрел на её лицо и убрал руку с плеча. Потом медленно показал то же самое: ноги, плечо, дыхание, ждать. Не на Борна. На мишень. Элиан отвернулась первой.

Через несколько минут они вышли во двор. Снег за ночь утоптали до серой корки. У ворот двое мужчин снимали треснувшую доску, третий держал новую, прижимая её плечом. У колодца женщины наполняли вёдра, на ходу переговариваясь. У стены подросток тащил ящик с болтами, споткнулся, выругался и получил подзатыльник от проходившего мимо старика. В посёлке не было свободного утра. Каждый звук был частью работы: стук молотка, скрип вёдер, голоса у ворот, лай собак, хруст снега под сапогами. Даже страх здесь не отменял дел. Он просто становился ещё одной причиной делать быстрее.

Рейнар повёл Элиан к площадке за сараем. Там стояла мишень из соломы, сбитая криво, с торчащими обломками старых болтов. На заборе висела запасная тетива. Под навесом лежали два учебных арбалета, короче и легче того, что Рейнар носил на стену. Он выбрал один, проверил тетиву, дал Элиан. Даже этот оказался тяжёлым.

Рейнар поставил её перед мишенью. Носком сапога развернул её правую ступню, двумя пальцами поправил плечо, ладонью нажал между лопаток, заставив выпрямиться. Потом вложил болт. Элиан подняла арбалет. Ей показалось, что мишень качается, но почти сразу стало понятно: качались её руки. Пальцы напряглись, плечо поднялось, дыхание сбилось. Она нажала на спуск слишком рано, и болт ушёл в снег.

Томм, который каким-то чудом оказался у забора с корзиной щепок, издал звук раненой мыши. Рейнар обернулся. Томм тут же начал собирать щепки с таким рвением, будто от скорости зависела судьба Хольдрена. Рейнар вытащил болт из снега, протёр его рукавом и вернул Элиан.

Второй выстрел ударил в край мишени и отскочил. Третий сорвался вниз. Четвёртый даже не долетел. После пятого у Элиан заболело плечо, а перчатка стала влажной внутри. Она опустила арбалет и выдохнула сквозь зубы. Рейнар показал на её грудь.

— Дышать.

— Я дышу, — сказала она по-английски.

Он молча посмотрел на неё. Элиан закрыла рот.

Рейнар встал рядом, взял другой арбалет и поднял его. Он вдохнул и не торопился. Мишень стояла в десяти шагах: обычный сноп соломы с кругом из старой верёвки. Рейнар не смотрел на неё как на врага. Он смотрел так, будто давно знал расстояние между собой и деревом и теперь просто ждал, когда тело перестанет мешать. Тетива щёлкнула, и болт вошёл почти в центр. Томм за забором гордо выпрямился, будто это стрелял он лично.

Рейнар отдал Элиан её арбалет.

Она вспомнила пианино. Не комнату целиком, не Нью-Йорк, не преподавателя. Только карандаш, который стучал по крышке, и сухой голос: не дави, дыши, нота не любит, когда её душат. Смешно. Одна жизнь назад она училась не душить ноты. Теперь училась не душить выстрел.

Элиан подняла арбалет снова. Вдохнула, опустила плечо, заставила пальцы не сжиматься до боли. Мишень не была врагом. Болт не был спасением. Просто дерево, тетива, воздух и короткая пауза. Она нажала на спуск. Выстрел не вышел красивым и не стал метким, но болт всё-таки вонзился в самый край соломы. Этого оказалось достаточно, чтобы Томм подпрыгнул.

— Элиан!

Из-за ворот обернулся Борн. Он что-то крикнул, и несколько мужчин засмеялись. Томм снова вспыхнул, но Рейнар поднял руку, не глядя на него. Мальчик замолчал. Элиан смотрела на торчащий болт. Рейнар подошёл к мишени, проверил место попадания и вернулся. Его лицо почти не изменилось. Только у уголка рта появилась маленькая складка.

— Ещё, — сказал он.

Это слово она поняла без перевода.

К полудню Элиан ненавидела арбалет, снег, плечо, тетиву, Борна, мишень и собственные пальцы. В разной степени, но искренне. Из двадцати выстрелов в мишень попали шесть. Один раз болт вошёл близко к центру, и Томм потом минут десять смотрел на неё как на воина из песни. Остальные пять попаданий были настолько жалкими, что даже старая собака Сайны, пришедшая проверить шум, зевнула и ушла.

Когда Рейнар наконец забрал арбалет, Элиан едва разжала пальцы. Он снял с неё перчатку. На коже всё равно появилась новая ссадина, тонкая и красная. Рейнар нахмурился, вытащил из кармана узкую полоску кожи и иглу, сел прямо на бревно у забора и начал пришивать нашивку внутрь перчатки. Элиан стояла рядом, чувствуя, как в пальцах пульсирует усталость. У ворот снова стучали молотком. Томм таскал щепки в дом, каждый раз проходя мимо площадки чуть медленнее, чем нужно. Сайна вышла во двор, посмотрела на них, ничего не сказала и вернулась к печи.

Рейнар закончил, зубами затянул узел, откусил нитку и протянул перчатку. Элиан надела её. Новая полоска легла как раз под место, где тетива сдирала кожу.

— Сарн, — сказала она.

Рейнар поднял брови. Томм, проходивший мимо с полной корзиной, тут же остановился.

— Сарн, — повторила Элиан уже увереннее.

Томм прищурился, оценил произношение, потом нехотя кивнул. Рейнар посмотрел на него.

— Учитель, — сказал он на местном.

Томм расправил плечи. Из дома Сайна крикнула его имя, и учитель вздрогнул, после чего побежал внутрь, едва не рассыпав щепки.

После тренировки Сайна вручила Элиан нож, коренья и деревянную миску. Нож был туповатый, коренья твёрдые, пальцы после арбалета — чужие. Элиан отрезала первый кусок слишком толсто, второй — слишком тонко, а третий улетел на пол. Собака подняла голову.

— Нет, — сказала Элиан ей.

Собака посмотрела на неё так, будто знала местный язык лучше некоторых, но спорить не стала. Сайна забрала нож, показала короткое движение от себя, вернула. Элиан повторила. Получилось лучше. Томм за столом шепнул слово, показывая на корень. Она повторила. Он поправил. Она повторила ещё раз. Он снова поправил, уже с удовольствием.

День складывался из маленьких действий, каждое из которых требовало больше сил, чем должно было: держать арбалет, тянуть воду, резать коренья, повторять слова, не путать “вор” и “брен”, не смотреть слишком долго на свой живот, не думать о телефоне. Не думать о маме. Последнее удавалось хуже всего.

Рейнар вошёл ближе к вечеру. На этот раз без арбалета за спиной. Он поставил у двери пустой ящик, отряхнул снег с сапог и кивнул Элиан на выход. Сайна посмотрела на него.

Он сказал коротко:

— Севар.

Сайна задержала взгляд на Элиан, потом махнула рукой. Томм вскочил было со скамьи, но Сайна положила ладонь ему на плечо, и мальчик сел обратно, обиженно вцепившись в ложку.

Рейнар повёл Элиан к северной стороне посёлка. Хольдрен вечером пах дымом сильнее. У домов складывали дрова, в окнах дрожал огонь, у ворот продолжали чинить доску. Двое подростков несли на плечах связку копий. Один споткнулся, другой обругал его, но копья они не уронили. Женщина у колодца подняла руку Элиан. Не улыбнулась, просто подняла руку. Элиан ответила тем же.

У стены ветер бил сильнее. Севар поднимался над посёлком серыми блоками: грубыми, разными по размеру, местами подпертыми деревянными балками. В трещинах белел лёд. На одном участке камень был подпёрт недавно, свежая древесина ещё не успела потемнеть. На другом темнели следы старого пожара, словно когда-то что-то пыталось добраться сюда не только когтями, но и огнём. Наверху шли дозорные. Один остановился, наклонился через зубцы и крикнул Рейнару. Тот ответил.

Элиан подошла ближе и положила ладонь на камень. Холод сразу пробрался через кожу.

— Севар, — сказала она.

Рейнар кивнул. Он показал за стену. Там начинался лес: не тот, что рядом с колодцем, не редкие деревья у дороги, а плотная чёрная полоса, уходящая в снег и туман. Ветер шёл оттуда. Он пах сырым деревом, мёрзлой землёй и чем-то железным.

— Лес, — сказал Рейнар.

— Лес.

Он показал на север.

— Морн.

Элиан не повторила.

Рейнар посмотрел на неё, затем на посёлок за их спинами: дома, дым, Сайнин двор, Томм, который всё-таки выбежал на улицу и теперь махал деревянным мечом старой собаке. Собака не впечатлилась и отошла на безопасное расстояние. Рейнар постучал кулаком себе в грудь.

— Долг.

Потом показал на стену.

— Долг.

На Томма. На дома. На людей у ворот.

Элиан смотрела, как он делает эти жесты. В слове не было красивого звона. Оно не звучало как высокий обет из песни или как торжественная фраза перед камерой. Оно было коротким, почти тяжёлым. Как камень, который надо поднять, потому что кроме тебя рядом никого нет.

Сверху снова крикнул дозорный. Рейнар поднял голову, обменялся с ним несколькими фразами. В голосе дозорного мелькнула тревога, но не срочная. Рейнар нахмурился, ответил и повёл Элиан назад.

У дома Сайны он остановился. На нижней доске возле двери были зарубки. Элиан не заметила их раньше: разной высоты, с маленькими знаками рядом. Некоторые старые, потемневшие от времени, другие свежие. Доску не заменяли, хотя дерево вокруг уже просило ремонта. Значит, дело было не в удобстве.

Рейнар стряхнул с доски снег рукавом и показал на самую нижнюю.

— Томм.

Она посмотрела на зарубку, потом на Томма во дворе. Мальчик как раз пытался наступить на хвост собаке, не замечая этого. Собака замечала. Выражение её морды обещало воспитательную работу.

Рейнар показал на зарубку выше и произнёс имя. Не Томм.

Из дома вышла Сайна. Она остановилась на пороге. Томм тоже замер, и деревянный меч опустился к земле. Рейнар провёл пальцем по верхней зарубке. Там знак был вырезан глубже остальных: кривые линии, похожие на маленький клинок или ветку. Сайна подошла ближе, молча взяла Рейнара за запястье и убрала его руку от доски. Не грубо. Просто хватит.

Рейнар опустил глаза. Томм отвернулся первым и ударил мечом по снегу. Один раз. Потом ещё. Сайна вернулась в дом.

Элиан осталась у стены с зарубками. Она не знала имени. Не знала, кем был мальчик или юноша, чей рост больше не отмечали. Брат? Сын? Племянник? Ещё один человек, которого Севар не смог удержать по эту сторону жизни? Рядом с этой доской никто не шутил, Томм не поправлял её произношение, а Рейнар не смотрел на север.

Элиан коснулась места рядом с нижней зарубкой Томма. Не самой зарубки, просто доски. Томм заметил. Он подошёл, посмотрел на её руку, потом на верхнюю метку. Лицо у него стало взрослым так внезапно, что Элиан захотелось отвести взгляд. Мальчик поднял деревянный меч и прижал его к груди. На рукояти были маленькие вырезанные знаки. Один из них напоминал тот, что стоял рядом с верхней зарубкой.

— Семья, — сказал Рейнар.

Элиан медленно повторила:

— Семья.

Томм кивнул. Слишком серьёзно для ребёнка.

Вечером, когда Сайна легла за занавеской, а Томм наконец перестал шуршать своим мечом и уснул, Элиан вернулась к тренировочной площадке. Снег под ногами скрипел. В окнах домов горел тёплый свет. У ворот сменялись дозорные. Небо было низким, мутным, без звёзд. Она взяла учебный арбалет из сарая, проверила тетиву и вложила болт так, как показывал Рейнар. Плечо сразу заныло.

— Знаю, — пробормотала она.

Мишень едва виднелась в темноте: серое пятно на сером снегу, мечта любого стрелка, особенно начинающего и недавно умершего. Элиан подняла арбалет. Пальцы не сжимать, плечо вниз, вдох, пауза. Она выстрелила. Болт ударил в солому ближе к середине, чем все дневные.

Элиан застыла.

За спиной тихо хрустнул снег. Она резко обернулась.

Рейнар стоял у забора, накинув плащ на плечи. В руках у него была связка новых болтов. Сколько он смотрел, Элиан не знала. Судя по лицу, достаточно, чтобы испортить ей иллюзию тайной тренировки. Она нахмурилась. Он поднял обе руки, будто сдавался, но глаза смеялись.

Элиан показала на мишень, потом на него, потом на снег под его ногами, пытаясь жестами выразить сложную мысль: нормальные люди предупреждают о своём появлении, особенно ночью.

Рейнар посмотрел на её жесты, подумал и сказал:

— Тихо.

Она сузила глаза.

— Нет. Плохо тихо.

Он всё-таки улыбнулся, коротко и почти незаметно. Потом подошёл к мишени, проверил болт и кивнул.

— Хорошо.

Элиан не сразу поверила, что поняла правильно.

— Хорошо?

— Хорошо.

Он вернулся к ней, вынул из связки новый болт, вложил в арбалет и показал на мишень.

— Ещё.

Элиан подняла оружие. Рейнар больше не поправлял её руками, только стоял рядом и смотрел. Ветер тянул со стороны стены, где-то далеко перекликались дозорные. Из дома Сайны донёсся сонный кашель Томма. Элиан вдохнула, выстрелила. Болт ушёл ниже, в самый край мишени.

Рейнар наклонил голову.

— Ещё.

Она выругалась на английском. Он не понял, но, кажется, оценил чувство.

Третий болт попал выше, четвёртый ушёл мимо, пятый вошёл в солому рядом с первым. Плечо горело, но теперь боль была не чужой. Она знала, откуда та пришла и за что платит. Когда она опустила арбалет, Рейнар протянул ей маленькую деревянную чашку с горячим травяным отваром.

Элиан взяла её обеими руками.

— Сарн.

На этот раз Томма рядом не было, чтобы исправить. Рейнар всё равно понял.

Они стояли у мишени, пили горький отвар и молчали. За стеной темнел лес. В доме Сайны спал Томм. На доске у двери ждали чужие зарубки. Рейнар показал на арбалет, потом на Элиан.

— Жить.

Она посмотрела на мишень, на болты, торчащие в соломе, на свои руки в старых перчатках. После всего, что случилось, слово прозвучало не как утешение и не как обещание. Скорее как работа, такая же грубая и обязательная, как вода из колодца или доски у ворот.

— Жить, — повторила она.

----------

Первый болт

Утром Сайна поставила перед Элиан деревянный ящик с болтами.

Ящик был низкий, широкий, потемневший от старого масла, сырости и чужих рук. Дерево на углах рассохлось, но держалось, как и всё в этом доме: без красоты, без лишней гордости, просто потому что иначе нельзя. Внутри лежали болты разной длины. Одни были ровные, с целым оперением и крепкими наконечниками, другие — с погнутыми перьями, треснувшими древками и грязью на металле. Некоторые выглядели так, будто их вытащили не из мишени, а из чьего-то очень неприятного вчера.

Сайна положила рядом кусок грубой ткани, щётку с жёсткой щетиной и маленький мешочек золы. Затем взяла один болт, провела пальцем по наконечнику и показала Элиан тёмный след на коже.

— Чистить.

Элиан сидела у стола в старой рубахе Сайны, с затянутыми тканью ступнями и ещё сонными глазами. Печь уже прогрела дом, на лавке остывала лепёшка, Томм рядом ковырял ложкой кашу и делал вид, что не следит за каждым её движением. Получалось у него так же убедительно, как у человека, прячущего факел в тёмной комнате. Снаружи с раннего утра стучали по дереву: у ворот меняли доску, повреждённую ночью, и каждый удар отдавался в стенах коротким сухим звуком.

— Чистить, — повторила Элиан.

Сайна кивнула, пододвинула ящик ближе и вернулась к печи. Она не объяснила, сколько болтов нужно привести в порядок, когда закончить и что будет, если Элиан перепутает годные с испорченными. В доме Сайны вообще редко объясняли то, что можно было показать рукой, взглядом или тяжёлым предметом, поставленным перед носом. Удивительно эффективная педагогика, если не считать лёгкого ощущения, что тебя дрессируют вместе с собакой.

Элиан взяла первый болт. Древко было холодным, чуть влажным, и пахло деревом, металлом и старой грязью. Наконечник держался крепко, но под серым налётом темнела ржавчина. Она насыпала немного золы на ткань и начала тереть металл. Через несколько движений зола забилась под ногти, пальцы стали серыми, а щётка заскребла так неприятно, что Томм поморщился за неё.

— Плохо, — сказал он и показал на её руку.

Элиан остановилась.

Томм с важным видом забрал щётку, взял болт двумя пальцами, будто держал не кусок дерева с железом, а редкую вещь из дома старосты. Он потёр наконечник короткими движениями от себя, повернул болт и показал, как чистить место у крепления, где грязь забивалась особенно плотно. После этого вернул ей щётку и сел ровно, ожидая, что ученица наконец перестанет позорить всех живых.

Элиан повторила его движение. Получилось лучше. Грязь сошла узкой полосой, металл под ней оказался тёмным, но ровным. Томм вздохнул с видом человека, который всё ещё страдает, но уже видит слабый свет впереди.

— Хорошо? — спросила Элиан.

Он задумался, провёл пальцем по наконечнику и вынес решение:

— Лучше.

Слово она не знала, но по лицу догадаться было нетрудно. Сайна у печи тихо кашлянула. Элиан не стала смотреть, улыбается она или просто подавилась дымом. При Сайне лучше было не проверять лишнего, если дорожишь остатками душевного равновесия.

Рейнар вошёл, когда первый ряд болтов уже лежал на столе. Вместе с ним в дом вошли холод, запах снега и свежей стружки. На куртке у него были мелкие опилки, на левой руке — новая перевязка у запястья. Томм тут же выпрямился, словно его застали не за кашей, а на дозоре у Севара, где от правильной осанки зависела судьба посёлка.

Рейнар поставил у стены учебный арбалет, подошёл к столу и взял один из очищенных болтов. Осмотрел наконечник, покрутил древко между пальцами, потом поставил болт остриём на стол и проверил, ровно ли тот стоит. Болт качнулся. Рейнар положил его в сторону.

Томм тут же наклонился к Элиан и прошептал слово. Судя по выражению лица, это было что-то вроде “кривой”, но с оттенком личного оскорбления. Элиан повторила. Томм тихо поправил её произношение и быстро оглянулся на Сайну, потому что шёпот за столом в её доме жил недолго и обычно умирал от одного взгляда.

Рейнар взял другой болт. Тот прошёл проверку. Он положил его в отдельную кучку и показал Элиан два пальца: сюда и туда. Годные отдельно, испорченные отдельно. Затем достал из ящика болт с надломленным оперением, показал перо, покачал головой и положил в плохую кучку.

Элиан кивнула и вернулась к работе.

Через полчаса пальцы ныли сильнее, чем после вчерашней тренировки. Зола сушила кожу, щётка натирала бок большого пальца, а от постоянного наклона начинала болеть шея. Томм сначала помогал, потом устал сидеть спокойно и начал изображать из каждого плохого болта смертельно раненого стража. Он клал болт на ладонь, прикрывал его второй рукой и шептал что-то торжественное, пока Сайна не поставила перед ним пустое ведро.

— Вода.

Томм посмотрел на ведро так, будто оно пришло за ним из леса.

— Вода, — повторила Сайна.

Спорить он не стал. Взял ведро, свой деревянный меч и вышел, задев плечом косяк. Через мутное окно было видно, как он идёт к колодцу, волоча меч по снегу. Меч оставлял за ним тонкую кривую линию, и Элиан почему-то подумала, что Томм везде проводит за собой границы: между домом и улицей, собой и страхом, детской игрой и настоящей стеной.

Рейнар сел напротив Элиан и взялся за вторую половину ящика. Работал он быстро. Два движения щёткой, поворот древка, проверка наконечника, взгляд на оперение. Годный болт уходил вправо, плохой — влево. Иногда он откладывал болт между кучками, доставал тонкий нож и подрезал перо, после чего снова проверял его на ровность. В его движениях не было показной ловкости, только привычка человека, который слишком хорошо знает цену маленькой ошибки.

Элиан попробовала так же подрезать край оперения на своём болте.

Нож соскользнул.

Она успела убрать палец, но перо отрезала почти целиком. Болт остался лежать на ладони, лысый с одной стороны и жалкий. В прежней жизни такую вещь можно было бы выбросить и заказать новую. Здесь испорченный болт выглядел почти как мелкое преступление против людей, которые ночью чинят ворота.

Рейнар посмотрел на болт, потом на неё. Лицо у него не изменилось.

Элиан молча положила болт в плохую кучку.

Рейнар взял следующий, показал, где держать нож, и дал ей повторить на другом. На этот раз перо осталось на месте. Неровное, но живое. Он кивнул и передал ей ещё один.

Когда ящик почти опустел, дверь открылась, и в дом вошёл Борн. Он держался за бок, но двигался уже увереннее. Снег на сапогах осыпался прямо у порога. Сайна посмотрела на него. Борн остановился, буркнул что-то и всё-таки сбил снег о край ступени снаружи, прежде чем пройти дальше. Вот она, власть домашнего порядка: даже человек, который смотрел в лицо морну, не хотел спорить с грязным полом у Сайны.

Он взял из хорошей кучки один болт, повертел между пальцами и сказал фразу, после которой Рейнар поднял глаза. Тон был мягким только снаружи, как лёд на луже. Элиан не поняла слов, но поняла взгляд Борна, когда тот перешёл с болта на неё.

Рейнар забрал болт из его руки и положил обратно в кучку.

Борн усмехнулся. Он сказал ещё что-то, уже короче, и кивнул на учебный арбалет у стены. Рейнар ответил спокойно. Сайна повернулась к печи, но ложка в её руке перестала мешать похлёбку. Борн щёлкнул языком, взял плохой болт с почти отрезанным пером и бросил его Элиан на стол. Болт покатился и остановился у её ладони.

Элиан подняла его, посмотрела на перо, потом молча положила в плохую кучку.

Борн задержался ещё на пару секунд и вышел.

Сайна снова начала мешать похлёбку.

Рейнар поднялся, взял учебный арбалет и кивнул Элиан на дверь.

На площадке за сараем снег был утоптан сильнее, чем вчера. Мишень подлатали новой соломой, но старые пробоины всё равно темнели в ней неровными пятнами. У забора стояла корзина со щепками. Томм уже устроился рядом с ней, хотя вода из колодца явно сама в дом не дошла бы. При виде Сайны, появившейся на пороге, он подхватил ведро и понёс его внутрь слишком бодро, чтобы это выглядело правдой.

Рейнар поставил Элиан ближе к мишени. Не там, где она стояла вчера вечером, а на два шага ближе. Он воткнул в снег три болта, проверил тетиву и протянул ей арбалет. Оружие легло в руки привычнее, чем вчера, но всё равно потянуло плечи вниз.

— Ноги, — сказал Рейнар.

Элиан сама развернула правую ступню.

Он не стал поправлять.

— Плечо.

Она опустила плечо до того, как его пальцы коснулись ткани.

Рейнар вложил болт. Элиан подняла арбалет и на этот раз не сразу нажала на спуск. Мишень качалась меньше. Вернее, руки качались меньше, а это уже было почти достижением. Она вдохнула, задержала воздух и отпустила тетиву.

Болт ударил в нижний край соломы.

Томм, уже без ведра, выглянул из-за сарая. Элиан заметила его только краем глаза.

Рейнар вынул болт, вернул его и молча показал на второй.

Следующий ушёл влево. Третий сорвался раньше, чем она приготовилась, и воткнулся в снег. Элиан опустила арбалет, разжала пальцы и сжала снова. Внутри перчатки кожа уже начала мокнуть.

Рейнар забрал оружие. Сам зарядил, поднял, не целясь долго. Тетива щёлкнула. Болт вошёл рядом с центром. Он вынул его, передал Элиан и отошёл на шаг.

Она взяла арбалет.

Сзади послышался голос Борна. Он стоял у ворот с двумя мужчинами и смотрел в их сторону. Один из мужчин засмеялся после его слов. Томм сразу покраснел и сжал кулаки.

Элиан не обернулась.

Она смотрела на мишень, на новую солому, на тёмный круг, нарисованный углём, и на место чуть ниже центра, куда попал Рейнар. Где-то внутри всплыл стук карандаша по крышке пианино. Раз. Раз. Пауза. Вдох. Голос не должен лезть вперёд тела. Дыхание сначала. Звук потом.

Она подняла арбалет. Плечо вниз. Вдох. Пауза.

Тетива ударила по воздуху.

Болт вошёл в солому выше нижнего края, почти у внутреннего круга.

Томм не выдержал и коротко вскрикнул. Рейнар подошёл к мишени, посмотрел на болт, потом повернулся к ней. Уголок его рта дрогнул, но улыбка так и не вышла наружу.

— Ещё.

Элиан выстрелила ещё десять раз. После четвёртого выстрела плечо стало горячим. После шестого пальцы начали дрожать. После восьмого она промахнулась совсем, и болт ушёл в забор. Рейнар не сказал ни слова, только подошёл, вытащил его из дерева и проверил, не треснуло ли древко. После десятого он забрал арбалет и поставил у сарая.

— Нет, — сказала Элиан.

Рейнар показал на её руку.

Перчатка дрожала.

Она закрыла пальцы в кулак. Дрожь не исчезла, потому что упрямство, как выяснилось, не заменяло мышцам отдых. Какая досадная недоработка человеческого тела.

Рейнар протянул ей деревянную чашку с горячим отваром. Запах был горький, травяной. Элиан взяла чашку обеими руками, сделала глоток и поморщилась. У забора Томм довольно произнёс знакомое слово:

— Горько.

— Горько, — повторила она.

Он засмеялся. Потом подбежал к мишени и начал считать попадания, загибая пальцы. Считал он быстро, громко и явно пытался приписать ей один промах к удачным. Рейнар поправил его. Томм возмутился. Рейнар просто показал на снег у забора, где торчал болт. Томм помолчал, затем уменьшил счёт на один и сообщил результат Элиан с таким видом, будто это всё равно великая победа.

Днём Сайна отправила их к южным навесам за воротами.

Рейнар нёс свой арбалет. Элиан — учебный, мешочек с болтами и тканевую сумку с перевязками. У ворот двое стражей открыли створку ровно настолько, чтобы они прошли боком. Томм попытался проскользнуть следом, но Сайна поймала его за плечо так точно, будто стояла там специально с утра.

— Дом, — сказала она.

Томм указал на Элиан, на Рейнара, на свой меч и произнёс целую речь.

Сайна дождалась конца.

— Дом.

Мальчик ушёл, стуча мечом по снегу.

За воротами дорога спускалась к ряду низких навесов, где хранили дрова, старые колья и обломки досок. Снег там был грязнее. Между поленницами тянулись следы саней, на столбах висели пустые петли для фонарей, а воздух казался холоднее, потому что между ними и посёлком уже была приоткрытая дверь стены. Слева виднелась старая мишень из связанных веток. В отличие от посёлковой, она не стояла ровно, а подвешивалась на верёвке и качалась от ветра.

Рейнар снял её, проверил верёвку, снова подвесил. Потом поднял с земли длинную палку и ударил по мишени сбоку. Связка веток качнулась.

Он поднял арбалет и выстрелил, пока она ещё двигалась.

Болт прошёл через середину и застрял в доске позади.

Элиан посмотрела на мишень. Потом на Рейнара.

— Нет.

Он зарядил учебный арбалет и протянул ей.

— Да.

Первый выстрел ушёл в снег. Второй тоже. На третьем она попала в край, когда мишень уже почти остановилась, но Рейнар покачал головой и не засчитал. На четвёртом болт прошёл рядом так близко, что с веток посыпалась изморозь. На пятом она нажала слишком рано, и тетива больно ударила по перчатке.

Элиан выругалась на английском.

Рейнар ничего не сказал. Только вложил следующий болт.

Она подняла арбалет. Рейнар стоял сбоку с палкой. Он не торопился. Иногда делал вид, что сейчас ударит, и не бил. Иногда ударял сразу, пока она ещё не успела поднять оружие. Один раз мишень качнулась совсем слабо, и Элиан всё равно промахнулась, потому что ждала сильного движения. Прекрасно. Теперь её обманывала даже связка веток.

После очередного промаха она опустила арбалет и посмотрела на него.

Рейнар показал на свои глаза. Потом на мишень. Потом поднял палку, но не ударил. Мишень висела неподвижно.

Элиан подняла оружие.

Он ударил.

Ветки качнулись влево. Элиан повела арбалет следом, но не нажала сразу. Движение стало медленнее в самом конце дуги, и только тогда она отпустила тетиву. Болт вошёл в связку сбоку и пробил её насквозь.

Рейнар не пошёл к мишени сразу. Секунду стоял с палкой в руке, потом опустил её.

— Хорошо.

Элиан выдохнула. Пальцы разжались сами.

Из-под ближайшего навеса донёсся шорох.

Рейнар поднял руку. Элиан застыла с арбалетом у бедра. Шорох повторился ближе к поленнице. Потом что-то тонко пискнуло. Рейнар снял со спины свой арбалет и пошёл к навесу, ступая по старому следу от саней.

Между брёвнами метнулось серое тело.

Маленькая тварь выскочила на снег, припадая на заднюю лапу. Она была похожа на лису, если снять с лисы половину шерсти, вытянуть морду и заменить глаза мутными бусинами. Из бедра у неё торчал железный обломок. На снег капала тёмная кровь.

Элиан подняла учебный арбалет.

Тварь зашипела.

Рейнар медленно поднял свой.

— Стой, — сказал он.

Элиан замерла.

Тварь дёрнулась к дороге, но лапа подвела её. Она упала, завизжала и попыталась ползти. Рейнар выстрелил. Болт вошёл под шею. Тварь ударила хвостом по снегу и затихла.

Несколько мгновений слышался только ветер.

Рейнар подошёл к мёртвому зверьку и присел. Он не трогал пасть сразу. Сначала зажал её палкой, потом вытащил из бедра железный обломок. Это была часть скобы с острыми внутренними зубцами. На металле виднелись две короткие насечки, расходящиеся от одной точки.

Рейнар очистил скобу снегом и долго смотрел на знак.

Элиан подошла ближе.

— Ловушка?

Он поднял глаза.

— Ловушка.

Она показала на Хольдрен.

Рейнар покачал головой.

Потом показал на север. За Севар.

На обратном пути он почти не говорил.

У ворот Борн увидел скобу в руке Рейнара и сразу перестал ухмыляться. Он взял металл, повернул к свету, провёл ногтем по насечкам. К ним подошёл ещё один охотник, потом старик с перевязанной шеей. Разговор стал быстрым и резким. Элиан различила несколько знакомых слов: лес, Севар, морн, ловушка.

Томм выбежал из дома Сайны и подбежал к ней.

— Попала? — Он показал руками движение мишени, потом выстрел.

Элиан подняла учебный арбалет. Кивнула.

— Попала.

Томм широко улыбнулся. Потом заметил лица мужчин у ворот и скобу в руке Борна. Улыбка сползла.

— Морн? — тихо спросил он.

Элиан не ответила. Она не знала, как сказать “нет” так, чтобы это не стало ложью.

Вечером Томм принёс к печи маленькую дощечку и уголь. Он нарисовал мишень. Потом человечка с длинными волосами. Потом арбалет, почти больше самого человечка.

Элиан ткнула пальцем в рисунок.

— Я?

Томм кивнул.

Она показала на огромный арбалет и покачала головой.

— Нет.

Томм стёр часть углём размазанной рукояти, подумал и нарисовал арбалет ещё больше. Элиан толкнула его плечом. Он засмеялся, прижал дощечку к груди и не дал ей стереть.

У двери сидели Рейнар и Борн. Между ними на столе лежала железная скоба. Сайна поставила рядом лампу. Пламя дрожало, свет цеплялся за насечки на металле.

Борн сказал что-то, ударив пальцем по столу. Рейнар ответил тихо. Борн повысил голос. Сайна повернулась от печи и произнесла одно слово.

Оба замолчали.

Томм перестал рисовать. Уголь оставил чёрную полоску на его пальцах.

Элиан сидела у печи и держала чашку с отваром. Горечь уже остыла. На ладони под перчаткой ныла свежая ссадина, в плечо отдавала тяжёлая боль после выстрелов. Она смотрела на скобу и думала о том, что ловушка не ставится сама. У морна были зубы, когти и белые глаза, но у железа были руки. Чьи-то руки. Людские или почти людские. В любом случае это было хуже, чем просто зверь за стеной.

Рейнар взял скобу, завернул в ткань и убрал в сумку.

Поздно ночью дом стих. Сайна легла за занавеской, Томм долго ворочался, потом наконец затих. Старая собака у двери дёргала лапами во сне и тихо поскуливала. Угли в печи просели, красное свечение стало ниже.

Элиан лежала на матрасе, но сон не шёл.

У двери сидел Рейнар и чистил свой арбалет. Сначала он снял тетиву, проверил место крепления, потом протёр ложе масляной тряпкой. Болты разложил перед собой в ряд. Один отложил в сторону, подрезал оперение, снова проверил. В его движениях было то же терпение, с которым он учил её дышать перед выстрелом. Не спешить. Проверять. Не доверять тому, что выглядит целым.

Элиан приподнялась на локте.

Рейнар посмотрел на неё.

Она показала на учебный арбалет у стены. Потом на себя. Потом на дверь.

— Завтра?

Рейнар молчал. За стеной кто-то прошёл по снегу, послышался короткий голос дозорного, потом снова стало тихо.

— Завтра, — сказал он.

Элиан легла обратно.

В темноте пахло дымом, маслом и горькими травами. Под закрытыми веками ещё качалась связка веток у южного навеса, и болт проходил через неё сбоку — не идеально, не красиво, но насквозь.

----------

Мальчик с деревянным мечом

eтром Томм положил деревянный меч на стол рядом с хлебом.

Сайна остановилась у печи с лепёшкой в руке. Рейнар, сидевший у двери и проверявший ремень на сумке, поднял глаза. Элиан держала чашку с горячим отваром и не сразу поняла, почему в комнате стало тише. За последние дни она уже успела выучить: в доме Сайны тишина редко появлялась просто так. Обычно за ней стояли либо плохие новости, либо решение, которое уже приняли без лишних объяснений, либо Томм, задумавший что-то слишком серьёзное для своего возраста.

Меч лежал на столе криво, рукоятью к Элиан, лезвием к Томму. На светлой кромке дерева виднелись зазубрины, тёмные следы от ладоней и несколько вырезанных знаков у основания рукояти. Дерево потемнело там, где его чаще всего держали пальцы. Одна сторона была стёрта сильнее другой, словно Томм таскал меч не как игрушку, а как вещь, которую нельзя оставить дома, даже если взрослые сто раз сказали, что от неё мало толку.

Томм ткнул пальцем в меч, потом в себя.

— Томм.

Элиан кивнула.

— Томм.

Он ткнул пальцем в неё.

— Элиан.

— Элиан, — повторила она.

Томм довольно кивнул, будто проверка прошла успешно, затем взял меч за рукоять и поставил его вертикально между ними. Деревянное лезвие было неровным, кто-то вырезал его ножом не слишком умело, но долго и старательно. У самого края рукояти шли маленькие зарубки: две глубокие, одна неглубокая, рядом с ними кривые знаки, похожие то на буквы, то на детские попытки нарисовать ветки.

Томм показал на первую зарубку и произнёс имя.

Элиан повторила его плохо. Мальчик тут же поправил, нахмурив лоб с такой серьёзностью, будто от правильного произношения зависело не меньше, чем от болтов у стены. Она повторила ещё раз, медленнее. Томм выслушал, подумал и кивнул так, словно дал ей право произносить это имя только под строгим надзором.

Потом он показал на вторую зарубку.

Другое имя.

На этот раз Сайна отвернулась к печи. Лепёшка в её руке слишком долго оставалась над железом, и по краю пошёл тёмный дымок. Рейнар тихо поднялся, забрал лепёшку у неё из руки и положил на доску. Сайна не поблагодарила. Только взяла следующую и стала раскатывать её ладонью сильнее, чем требовалось. В доме никто не объяснил, что это за имя, но Элиан уже знала достаточно, чтобы не спрашивать. В этом посёлке некоторые слова не нуждались в переводе. Они сами приносили с собой холод.

Томм провёл пальцем по второй зарубке. Губы у него шевельнулись, но имени он не повторил. Он просто прижал меч к груди и посмотрел на Элиан.

Она поставила чашку на стол.

— Семья, — сказала она.

Слово вышло почти правильно.

Томм улыбнулся не сразу. Сначала взгляд его метнулся к Сайне, потом к Рейнару. Рейнар опустил глаза к ремню сумки и сделал вид, что занят узлом. Сайна продолжала раскатывать тесто, и по её движениям было видно, что она слышит каждое слово, просто решила не останавливать мальчика. Томм снова кивнул.

— Семья.

Он взял со стола маленький кусок дерева, плоский, светлый, с неровным краем, и пододвинул к Элиан. Следом положил короткий нож. Не кухонный нож Сайны, а свой, детский, с рукоятью из рога и туповатым лезвием. Вид у ножа был такой, будто им уже резали всё, что взрослые запрещали, и именно поэтому он пользовался в доме особым авторитетом.

Элиан посмотрела на дерево, потом на Томма.

Он ткнул пальцем в свободное место на рукояти меча, потом в кусок дерева, потом снова в неё.

— Элиан.

Сайна тихо сказала что-то у печи. Голос был ровный, но Томм втянул голову в плечи. Он не убрал дерево. Только повернулся к ней и ответил быстро, с упрямо поднятым подбородком. Сайна посмотрела на него через плечо и молчала так долго, что даже огонь в печи, казалось, стал трещать осторожнее.

Рейнар наконец поднялся, подошёл к столу и взял кусок дерева. Повернул его в пальцах, глянул на Элиан и положил обратно перед ней. Потом постучал пальцем по свободному месту на рукояти меча.

— Знак.

Элиан повторила:

— Знак.

Томм оживился, схватил уголь и на краю стола нарисовал несколько линий. Сначала кружок, потом перечеркнул его. Затем что-то похожее на стрелу, тоже перечеркнул. Потом нарисовал маленькую дверь или прямоугольник с наклонной чертой. Он посмотрел на Элиан и протянул ей уголь.

Она взяла его. Под пальцами остался чёрный след.

Дверь рисовать не хотелось.

Элиан провела короткую кривую линию, потом вторую рядом. Получилось похоже то ли на раскрытый угол, то ли на кусок ноты без хвоста. Она стёрла большим пальцем край и попробовала ещё раз на дереве. Нож плохо входил в сухую поверхность. Лезвие соскальзывало, оставляя царапины, а не линии. Томм сел ближе и едва дышал, будто от её движений зависела не деревяшка, а сам Севар. Дети умели придавать мелким вещам такую важность, что взрослым оставалось только неловко вспоминать, как они сами всё испортили своими большими решениями.

— Медленно, — сказал Рейнар.

Он взял нож, показал, как держать лезвие под углом, и вернул.

Элиан попробовала снова. Первая линия вышла слишком глубокой, вторая почти пропала, третья ушла в сторону. Томм смотрел на каждую царапину с такой серьёзностью, что она бросила бы нож, если бы он не сидел так близко. Сайна поставила перед ними две лепёшки.

— Еда.

Томм даже не посмотрел.

Сайна положила ладонь ему на затылок и чуть повернула к тарелке.

— Еда.

Он вздохнул, взял лепёшку, откусил и тут же снова уставился на кусок дерева. Элиан продолжила резать. На четвёртой попытке знак стал похож на то, что она хотела: две короткие линии, расходящиеся от одной точки, и тонкая третья черта между ними. Не дверь. Не нота. Просто след, который можно было узнать среди других.

Томм осторожно взял деревяшку. Поднёс к свету от окна, повернул туда-сюда, потом приложил к рукояти меча, туда, где оставалось пустое место.

— Элиан, — сказал он.

Её имя прозвучало тихо.

Она не ответила. Только протянула руку и коснулась знака кончиком пальца. Ей казалось странным, почти неправильным, что её имя теперь может оказаться на чужом деревянном мече, среди зарубок семьи, рядом с теми, о ком в доме говорили осторожно или не говорили вовсе. В Нью-Йорке её имя сияло на экране, висело над городом, принадлежало афишам, агентам, комментариям, чужим ожиданиям. Здесь оно стало тремя кривыми линиями на дереве, вырезанными плохо, неровно, но почему-то гораздо тяжелее любого билборда.

Сайна забрала со стола нож. Рейнар вернулся к двери. Томм ещё несколько минут держал меч на коленях и гладил большим пальцем новые линии, пока Сайна не велела ему идти за водой.

Во двор он вышел вместе с Элиан.

Снег за ночь подмёрз, сверху покрылся тонкой коркой и ломался под сапогами с сухим хрустом. У колодца уже стояли две женщины. Одна из них, круглолицая, с красными руками, кивнула Элиан. Вторая, старая, в серой накидке, посмотрела на неё, потом на Томма и пробормотала что-то себе под нос.

Томм сразу нахмурился.

Элиан поставила ведро на снег и взялась за верёвку. Томм хотел перехватить, но она покачала головой.

— Я.

Он прищурился, потом уступил место.

Верёвка была мокрой, грубой и тяжёлой. Кожа на ладонях под перчатками уже саднила после вчерашней тренировки, но Элиан тянула медленно, как показывала круглолицая женщина. Ведро ударилось о стенку колодца, вода расплескалась, часть ушла обратно вниз. Томм зашипел сквозь зубы, но вслух ничего не сказал. Когда ведро поднялось, он быстро подставил своё маленькое и помог перелить воду.

— Хорошо, — сказал он, хотя лицо у него было слишком сосредоточенным для похвалы.

— Лучше, — ответила Элиан, вспомнив вчерашнее слово.

Томм поднял голову.

— Лучше, — повторила она.

Он широко улыбнулся, потом указал на себя.

— Учитель.

Элиан поставила ведро на снег, вытерла мокрые пальцы о плащ и поклонилась ему так, как видела когда-то на старых церемониях в передаче. Не глубоко, но достаточно торжественно.

— Учитель Томм.

Круглолицая женщина у колодца прыснула. Старая в серой накидке поджала губы, но глаза у неё чуть смягчились. Томм замер, потом расправил плечи и кивнул, будто титул был давно заслужен и просто, наконец-то, официально признан. Человечество опять доказало, что ребёнку для счастья иногда нужен не дворец, а уважительное обращение и возможность командовать взрослой женщиной у колодца.

На обратном пути он начал урок.

Дом. Дым. Ворота. Снег. Нога. Ведро. Собака. Плохая собака. Хорошая собака. Старая собака Сайны, шедшая за ними от колодца, услышала последнюю часть и остановилась, будто выбирала, к какой группе её только что отнесли. Томм поспешно повторил “хорошая”. Собака продолжила идти.

Возле тренировочной площадки Рейнар чинил мишень. Он стоял по колено в снегу, держал в зубах короткий гвоздь и привязывал свежую солому к старой раме. Борн рядом проверял связку болтов, иногда бросая взгляд на Элиан. Сегодня он ничего не сказал. Только дольше обычного смотрел на деревянный меч Томма, где рядом со старыми зарубками теперь появился новый знак.

Томм заметил взгляд и крепче сжал рукоять.

Борн отвёл глаза первым.

Сайна встретила их у двери, забрала ведро у Элиан и сразу поставила перед ней миску с тестом. В миске была липкая светлая масса, тяжёлая и тёплая. Сайна закатала рукава, показала, как складывать тесто от края к середине, как прижимать основанием ладони и поворачивать миску после каждого движения.

Элиан повторила.

Тесто прилипло к пальцам.

Томм сел напротив и начал есть яблоко — маленькое, сморщенное, с тёмным бочком. Каждый его укус звучал громко и нагло. Элиан посмотрела на него. Он с самым невинным видом протянул ей огрызок. Она подняла перепачканные тестом руки. Томм хмыкнул и откусил ещё.

— Помогай, — сказала Сайна.

Томм тут же спрятал яблоко за спину.

Сайна даже не повернулась к нему.

— Помогай.

Мальчик вздохнул, убрал меч к лавке и подошёл к столу. Он посыпал доску мукой, потом взял кусок теста и попытался показать Элиан, как скатывать маленькие лепёшки. У него получалось не намного лучше, но уверенности в движениях было столько, что тесто, наверное, само чувствовало вину за несоответствие ожиданиям. Сайна один раз поправила его руку, потом руку Элиан.

Рейнар заглянул в дом, увидел их троих у стола, снял с плеча сумку и поставил у двери.

— Томм, — сказал он и бросил мальчику маленький свёрток.

Томм поймал его обеими руками. Развернул. Внутри лежали сушёные ягоды, тёмные, сморщенные, но сладкий запах сразу поднялся над столом. Томм посмотрел на Рейнара так, будто тот принёс ему не ягоды, а ключи от города.

Сайна забрала свёрток прежде, чем мальчик успел засунуть всё в рот.

— Потом.

— Сейчас, — сказал Томм.

— Потом.

Он повернулся к Рейнару за поддержкой. Рейнар уже отвернулся и мыл руки у ведра. Предательство прошло без свидетелей, кроме всех присутствующих.

К полудню на столе лежали кривые лепёшки. Те, что делала Сайна, были ровными и тонкими. Те, что делал Томм, казались более уверенными, чем были на деле. Те, что сделала Элиан, различались так сильно, будто каждая принадлежала отдельному народу со своей трагической историей. Сайна посмотрела на них, потом на Элиан.

— Хорошо, — сказала она после долгой паузы.

Томм открыл рот.

Сайна посмотрела на него.

Он закрыл рот.

После еды Рейнар ушёл к стене. Сайна занялась травами у печи. Томм дождался, пока она перестанет смотреть в их сторону, и потянул Элиан за рукав. Они вышли во двор. За домом, там, где снег был чище и ветра почти не было, Томм расчистил ногой небольшой круг. Поставил Элиан напротив себя и поднял деревянный меч.

— Морн, — сказал он, указав мечом на неё.

Элиан посмотрела на себя.

— Я?

— Морн.

— Нет.

Томм нахмурился, подумал, потом ткнул мечом в себя.

— Страж.

Элиан указала на него.

— Томм.

— Страж Томм.

Она сложила руки на груди.

— Морн Элиан?

Томм кивнул так уверенно, что спорить стало лень.

Он показал ей, как рычать. Получилось у него не столько страшно, сколько мокро: голос сорвался, в конце он закашлялся. Элиан попыталась повторить. Старая собака, лежавшая у стены, подняла голову и посмотрела на них с тяжёлым осуждением. Кажется, она знала о морнах больше, чем они оба, и была разочарована качеством постановки.

Томм засмеялся. Потом сделал шаг назад, поднял меч и начал кружить вокруг Элиан. Удары он наносил медленно, почти торжественно, каждый раз называя движение. Рука. Нога. Голова. Назад. Быстро. Стой.

Элиан повторяла слова. Иногда правильно. Иногда так, что Томм останавливался и поправлял, забыв, что в этот момент должен был спасать посёлок от морна. Когда она нарочно произнесла одно слово совсем неправильно, он схватился за сердце, пошатнулся и упал спиной в снег.

— Мёртв? — спросила Элиан.

Он открыл один глаз.

— Нет. Ранен.

— Плохо ранен?

Томм задумался, затем сел, отряхнул снег с волос и важно сказал новое слово. Потом показал на живот, на руку, на шею, перечисляя места, где его якобы ранили. Элиан повторяла за ним. На слове “шея” она ошиблась три раза подряд, и Томм снова начал медленно умирать.

Сайна открыла окно.

Оба тут же замолчали.

— Дрова, — сказала она.

Томм поднялся первым. Меч спрятал за спину, будто Сайна могла не заметить. Элиан взяла корзину у стены. Они пошли к дровнику, где под навесом лежали короткие поленья. Томм складывал их быстро, но выбирал самые лёгкие. Элиан взяла два потяжелее. Он увидел, насупился и положил в свою корзину ещё одно, почти такое же.

Через несколько минут его корзина стала слишком тяжёлой. Томм попытался поднять её, покраснел, но ручка даже не оторвалась от снега.

Элиан молча переложила два полена себе.

Он не стал спорить. Только взял меч зубами, чтобы освободить руки, и поднял корзину снова. Меч выпал почти сразу. Элиан поймала его за лезвие. На рукояти под её пальцами был новый знак.

Томм заметил, что она смотрит, и протянул руку.

— Семья, — сказал он.

Элиан отдала меч.

Он прижал его к боку и пошёл к дому. Корзина била его по колену, но он не просил забрать ещё поленья.

Вечером в доме было теснее обычного. Пришёл Борн, потом круглолицая женщина с колодца принесла перевязанные тряпки, затем заглянул старик с перевязанной шеей. Сайна поставила на стол большой котёл, разлила похлёбку по мискам. Томм сел на полу рядом с печью, меч положил поперёк колен. Элиан устроилась у стены, чтобы не мешать.

Разговор шёл низкими голосами. Элиан ловила знакомые слова: Севар, лес, ловушка, морн, ворота. Иногда звучало другое слово, похожее на “застенные”, но она ещё не могла произнести его правильно. Борн говорил громче остальных. Рейнар отвечал редко. Сайна чаще молчала, но когда говорила, на неё смотрели все. Дом был наполнен не просто людьми, а тревогой, которая сидела между ними за столом и спокойно ела из общей миски.

Томм слушал, нахмурив лоб. Потом незаметно подвинулся к Элиан и шёпотом начал объяснять, рисуя пальцем на полу. Вот дом. Вот стена. Вот лес. Вот морн, у которого почему-то было слишком много рогов. Вот Рейнар с арбалетом. Вот Борн, которого Томм нарисовал с огромными бровями.

Элиан прикрыла рот ладонью.

Томм довольно добавил Борну ещё одну бровь.

— Видел, — сказал Рейнар, не поворачивая головы.

Томм быстро стёр рисунок ладонью и сел ровно.

Когда взрослые разошлись, дом надолго погрузился в мелкие вечерние звуки. Сайна мыла миски. Рейнар у двери перебирал болты. Томм вырезал что-то на маленькой щепке, высунув кончик языка от старания. Элиан сидела у печи и тёрла серые пятна золы с пальцев, хотя они всё равно не сходили до конца.

Томм вдруг поднял голову и напел короткий мотив.

Всего несколько нот. Простых, неровных. Он повторил их, потом ткнул пальцем в себя, в горло, затем в Элиан.

— Петь.

Слово она уже слышала в праздник у стены, но ещё не произносила.

— Петь, — повторила она.

Томм кивнул. Снова напел свой мотив, потом сделал приглашающий жест.

Сайна остановилась с мокрой миской в руках.

Рейнар перестал перекладывать болты.

Элиан опустила взгляд на свои пальцы. Под ногтями оставалась тёмная зола. На большом пальце тонкая трещина снова открылась, и в ней темнела кровь. Она сжала руку в кулак, потом разжала. Горло вдруг стало сухим, хотя она не успела произнести ни звука. В прошлой жизни её голос принадлежал сцене, студии, камере, контрактам, чужим планам и маминым голосовым. Здесь он почему-то оказался самой страшной вещью, которую можно было достать из себя при людях.

— Нет, — сказала она тихо.

Томм не обиделся сразу. Он подождал, потом напел ещё раз, тише. Мотив вышел мягче. В конце он сбился и сам поморщился.

— Нет, — повторила Элиан.

Сайна поставила миску на полку и сказала что-то Томму. Мальчик опустил голову, но через пару секунд всё равно придвинулся ближе к Элиан. Не просил. Просто сел рядом, положив меч между ними.

Позже, когда Сайна ушла за занавеску, а Рейнар вышел проверить двор, Томм задремал у печи. Голова его склонилась набок, рука всё ещё лежала на рукояти меча. Пламя стало ниже, свет ложился на его лицо неровными пятнами. Дом дышал тише. За стеной скрипел снег, печь потрескивала, и в этом почти спокойствии мотив Томма всё ещё держался в комнате, будто зацепился за дым.

Элиан смотрела на угли.

Потом тихо выдохнула несколько нот.

Без слов.

Голос сначала не слушался. В горле было сухо, звук вышел слабый, почти чужой. Элиан остановилась. Томм не проснулся. За стеной скрипнул снег: Рейнар возвращался во двор. Сайна за занавеской не двигалась.

Элиан повторила мотив. Уже ровнее.

Потом добавила свою мелодию — короткую, старую, без английских слов, без припева, без тех мест, где раньше должен был вступить инструмент. Только голос, печь и потрескивание углей. Мелодия вышла не сценической, не красивой в привычном смысле, не рассчитанной на микрофон и не вылизанной до блеска. Она была голой, маленькой, дрожащей. Такой звук обычно не выпускают наружу, если рядом есть люди. Но, видимо, люди снова всё испортили своим присутствием и почему-то сделали боль чуть менее тяжёлой.

Томм открыл глаза.

Не поднялся. Не заговорил. Просто лежал и смотрел на неё из-под тяжёлых век.

Сайна вышла из-за занавески и встала у стола, босая, с накинутой на плечи шалью. Рейнар остановился у двери, не закрыв её до конца, и холодный воздух тонкой полосой прошёл по полу.

Элиан допела до места, где мелодия обычно поднималась выше. Голос сорвался. Она замолчала и опустила голову.

Томм сонно протянул руку и коснулся нового знака на рукояти меча.

— Элиан, — сказал он.

Сайна подошла к двери и закрыла её за Рейнаром. Потом взяла с лавки одеяло, накрыла Томма и, не глядя на Элиан, поставила перед ней чашку тёплой воды.

Рейнар сел у стены. Несколько секунд он смотрел на огонь, потом коснулся пальцами горла и произнёс новое слово:

— Эйрин.

Элиан повторила плохо.

— Эйрин?

Он кивнул, но не стал объяснять. Только показал на её горло. Потом на печь.

Сайна у стола тихо поправила произношение:

— Эйрин.

Элиан повторила ещё раз.

Томм уже снова спал. Его деревянный меч лежал между ним и печью, новым знаком кверху.

----------

Люди за стеной

Сайна разбудила Элиан до рассвета.

В доме ещё было темно. Угли в печи тлели низко, давая больше красного дыхания, чем света. Томм спал за занавеской, уткнувшись лицом в рукав, и время от времени тихо сопел, будто даже во сне спорил с кем-то упрямым. Старая собака у двери даже не подняла головы, когда Сайна прошла мимо неё босиком; только одно ухо дрогнуло, признавая факт передвижения хозяйки и откладывая тревогу на потом. На столе уже лежали два свёртка: хлеб, сушёное мясо, маленький мешочек с травами, полосы чистой ткани и короткая фляга с горьким отваром. Рядом стояла кожаная сумка с болтами. Сайна положила на неё ладонь и посмотрела на Элиан.

— Нести.

Элиан села на матрасе, потёрла лицо и повторила, ещё не до конца понимая, что именно от неё требуется:

— Нести.

Сайна кивнула, затем показала на сапоги. Накидка уже висела у печи, тёплая с внутренней стороны. Перчатки лежали рядом, учебный нож — поверх. Сайна ничего не объясняла, просто раскладывала вещи в том порядке, в каком их нужно было надевать. В её доме это уже считалось почти нежностью: не словами, не утешением, а тем, что кто-то до рассвета подготовил для тебя сапоги, ткань на горло и нож, который, будем честны, выглядел намного честнее большинства людей из прежней жизни Элиан.

Она поднялась, натянула сапоги, затянула ткань у щиколоток и взяла перчатки. На правой ладони под нашивкой всё ещё саднило, но пальцы сгибались лучше, чем вечером. Боль уже стала понятной, рабочей, почти своей. Не такой, как память о ноже Клэр, которая не оставила шрама и оттого казалась ещё хуже: тело будто предало её, отказавшись хранить доказательство.

У двери появился Рейнар. Он не вошёл сразу, остановился на пороге и тихо произнёс имя Сайны. Та взяла один свёрток, сунула ему в сумку, второй передала Элиан. Потом поставила перед ними по чашке горячей воды. Рейнар выпил сразу, Элиан обожгла губу и опустила чашку, не дождавшись окрика. Сайна протянула ей ещё одну полосу ткани и показала на горло.

— Ветер.

Элиан обмотала шею. Ткань пахла дымом и травами. За занавеской Томм зашевелился, но не проснулся. Его деревянный меч стоял у лавки, новым знаком к стене. Элиан задержала на нём взгляд, потом взяла сумку с болтами и вышла вслед за Рейнаром.

Улица была серой. Снег под ногами не белел, а тускло светился в раннем холоде, когда ночь уже отступила, но день ещё не решился войти. У ворот ждали Борн и ещё двое охотников: худой мужчина с длинным лицом, которого Элиан видела у колодца, и молодая женщина с коротко остриженными волосами, широким ремнём на груди и маленьким топором у бедра. Борн бросил взгляд на сумку у Элиан, потом на Рейнара. Сказал коротко, с хрипом.

Рейнар ответил так же коротко.

Женщина с топором подошла к Элиан и протянула руку.

— Хеда.

— Элиан, — сказала Элиан.

Хеда повторила её имя почти без ошибки, после чего указала на себя, на Рейнара, на Борна и на ворота.

— Идти. Тихо.

Элиан кивнула.

Борн фыркнул, но ничего не добавил. Стражи сняли засов. Ворота открылись на узкую щель, выпуская наружу полоску дыма из посёлка. За частоколом дорога уходила к северному склону, где снег лежал ровнее и темнее. Слева поднимался Севар — серый, неподвижный, тяжёлый, будто сама земля однажды устала от страха и решила вырастить каменную спину. На верхнем проходе один дозорный поднял руку Рейнару. Тот ответил, не останавливаясь.

Сначала шли по дороге. Борн впереди, Рейнар за ним, потом Элиан с сумкой, Хеда замыкала. Худой охотник, которого звали, кажется, Нал, держался сбоку и время от времени уходил к деревьям, проверяя снег у корней. Он двигался почти без звука, хотя был выше Рейнара и нёс длинное копьё. Каждый раз, когда Нал поднимал руку, все замирали. Элиан тоже. Сначала с задержкой, потом быстрее. Мир за воротами обучал без жалости: кто поздно понял жест, тот, возможно, больше не нуждается в уроках.

Через полчаса дорога стала уже. Следы саней повернули к югу, а они пошли вдоль стены, где камень местами выходил прямо из снега. Севар здесь был ниже, чем у Хольдрена, но выглядел старше. Между блоками темнели щели, в одной трещине застряла сухая трава. Рейнар провёл пальцами по камню, потом показал Хеде. Та нахмурилась и поставила рядом маленький зарубленный знак на деревянном колышке.

— Потом, — сказала она.

Элиан повторила слово про себя губами, но вслух не произнесла.

Дальше от стены отходила старая тропа. Снег там был нетронутым только сверху; под тонкой коркой виднелись продавленные полосы, будто кто-то проходил ночью и следы успели припорошиться. Борн присел, потёр снег пальцами, поднёс к носу. Нал прошёл вдоль следа, остановился у куста и вытащил из веток клочок серой ткани.

Хеда тихо выругалась.

Рейнар взял ткань. На краю была вышивка: три тёмные нити, перекрещенные узлом. Он показал её Борну. Тот сразу сжал губы и сказал слово, которое Элиан слышала на прошлой неделе, но всё ещё произносила с трудом:

— Застенные.

Хеда оглянулась к лесу. Нал поправил копьё.

Элиан взяла край ткани двумя пальцами. Материал был грубый, тоньше хольдренской шерсти, с ледяной коркой по краю. Нити на вышивке сидели неровно, будто узор делали быстро или плохой иглой. Она повернула ткань и увидела бурое пятно у сгиба.

— Кровь, — сказала она.

Рейнар посмотрел на пятно, потом на снег под кустом. Там, под свежей порошей, тянулись несколько мелких тёмных точек. Нал заметил их почти сразу и пошёл дальше уже ниже пригнувшись. Через несколько шагов он поднял руку.

Все остановились.

Слева от тропы, за завалом из сухих веток, начинался спуск к старому сторожевому посту. Это была не башня, а маленькое каменное строение у стены, с обвалившейся крышей и узким окном. У двери снег был сбит, но не так, как от лап морна. Следы были человеческие: разные подошвы, короткие шаги, один глубокий отпечаток колена. Рядом тянулась длинная борозда, будто кто-то волок ногу.

Борн поднял копьё.

Рейнар беззвучно снял арбалет со спины. Хеда вынула топор. Элиан опустила сумку с болтами на снег и расстегнула клапан, как Рейнар показывал утром: болты должны лежать так, чтобы их можно было доставать одной рукой. Учебного арбалета у неё не было. Только нож у пояса и сумка. Хеда коротко глянула на неё и кивнула на камень у стены.

— Там. Ждать.

Элиан присела за выступом.

Мужчины подошли к посту с двух сторон. Хеда осталась у двери. Рейнар жестом показал: три, два, один. Борн ударил древком копья по двери, и та распахнулась с глухим скрипом. Изнутри донёсся слабый крик — не рычание, не вой, а человеческий голос, сорванный и сухой.

Борн ворвался первым. Хеда за ним. Рейнар задержался у порога, проверил окно, потом вошёл. Нал остался снаружи, прикрыв тропу. Элиан сжала пальцы на ремне сумки. За каменной стеной послышался короткий спор, затем резкий голос Борна. Ему ответили хрипом. Слова шли не так, как у хольдренцев: похожие, но мягче, с другими окончаниями.

Хеда вышла первой.

— Рана, — сказала она и показала Элиан рукой.

Элиан подняла сумку и подошла.

Внутри поста пахло старым дымом, мокрой шерстью и кровью. В углу, под щелью в обвалившейся крыше, лежал подросток лет пятнадцати или шестнадцати. На нём была серая куртка, подпоясанная верёвкой, и сапоги из тонкой кожи, обмотанные тряпками. Волосы мокрые, тёмные, прилипли ко лбу. Левая нога ниже колена была перевязана грязной тканью, уже почти чёрной от крови. На шее висел маленький деревянный знак: половина двери, расколотой по диагонали.

Борн держал копьё остриём к его груди.

Подросток смотрел на наконечник и дышал открытым ртом. В руках у него не было оружия. Рядом валялся короткий нож, уже отброшенный к стене. Рейнар поднял его ногой и отодвинул ещё дальше.

Хеда присела у раненой ноги и разрезала старую повязку. Под тканью кожа распухла, край раны посинел. Хеда сказала что-то сквозь зубы и протянула руку. Элиан достала чистую полосу ткани, мешочек с травами и флягу. Подросток дёрнулся, когда она подошла ближе. Борн сразу ткнул копьём вперёд. Остриё коснулось куртки.

— Нет, — сказал Рейнар.

Борн не убрал копьё.

Хеда подняла на него глаза.

— Борн.

Тот выругался, но отвёл наконечник на ладонь в сторону. Подросток зажмурился. Элиан опустилась рядом с Хедой и открыла флягу. Запах горьких трав заполнил тесный пост. Хеда промыла рану, подросток вцепился пальцами в каменный пол и не закричал, только ударился затылком о стену.

— Имя, — сказал Рейнар.

Подросток открыл глаза. Сначала смотрел на него, потом на Борна, потом на Элиан. Взгляд задержался на её лице дольше, словно он тоже не мог сразу решить, к кому её отнести. Он произнёс слово, почти имя, но звук был странный: Лио или Лиор.

— Лиор? — повторила Элиан.

Он моргнул.

— Лиор, — сказал Рейнар уже увереннее.

Борн сразу задал вопрос. В его голосе было только железо. Лиор ответил с усилием, захлебнулся кашлем, схватился за бок. Нал вошёл в пост, держа в руке ещё один клочок ткани и маленькую костяную трубку. Положил перед Рейнаром. Трубка была такая же, как та, что они вчера нашли у навесов, только на ней свежим углём была проведена чёрная линия.

Борн указал на трубку, потом на Лиора. Речь пошла быстрее. Рейнар задавал короткие вопросы. Лиор отвечал, иногда сбивался на другой говор, и тогда Хеда требовала повторить. Элиан успевала ловить только знакомые слова: лес, бежать, морн, север, дверь, люди. Последнее слово прозвучало несколько раз, но каждый раз с разной интонацией.

Лиор попытался сесть. Борн сразу поднял копьё.

Подросток замер. Потом медленно стянул с шеи деревянный знак и протянул его Рейнару. Рука у него дрожала. Рейнар не взял сразу. Знак качался на тонком шнуре, половинка двери темнела от грязи и крови.

Элиан смотрела на расколотую линию.

Лиор что-то сказал ей.

Не Рейнару. Не Хеде. Ей.

Слово было незнакомое, но рядом с ним прозвучало другое, уже выученное.

— Дверь.

Борн ударил древком копья по полу так резко, что с потолка посыпалась пыль. Лиор вздрогнул. Хеда поднялась, встала между ними плечом. Рейнар наконец взял деревянный знак и осмотрел его. На обратной стороне были выцарапаны три линии, расходящиеся от одной точки. Не такие, как на скобе вчера, но близкие. Слишком близкие, чтобы это было случайностью, а мир, к сожалению, редко подбрасывает совпадения просто для украшения сюжета. Он обычно делает это перед тем, как ударить чем-нибудь тяжёлым.

Нал посмотрел в окно и тихо свистнул.

Все замолчали.

Снаружи, за постом, где тропа уходила к лесу, хрустнула ветка. Потом ещё одна. Не близко, но достаточно, чтобы Борн сразу развернулся к двери. Рейнар бросил знак Хеде, подхватил арбалет и кивнул Элиан на сумку.

— Болт.

Она подала ему первый. Потом второй, зажав сразу три древка между пальцами, как он показывал у печи. Нал вышел наружу почти без звука. Борн за ним. Хеда схватила Лиора за ворот и потянула от окна к стене. Подросток застонал, попытался помочь здоровой ногой.

Снаружи стало тихо.

Элиан присела рядом с Лиором и держала перевязку прижатой к его ране, пока Хеда доставала ремень. Лиор смотрел на неё мутными глазами. Он что-то сказал тихо, почти без голоса. Она уловила только одно слово:

— Весна.

Пальцы на повязке сжались. Лиор заметил, но больше не повторил.

У двери щёлкнула тетива. Следом донёсся короткий визг. Не морн. Мелкая тварь, такая же, как вчера у навесов. Потом второй щелчок. Нал крикнул что-то. Борн ответил. В пост вернулся Рейнар, на лице снег и злые красные пятна от ветра.

— Идти.

Хеда показала на Лиора.

Борн вошёл следом и сразу покачал головой. Он сказал длинную фразу, ткнув копьём сперва в подростка, потом в лес, потом в сторону Хольдрена. Слова сыпались тяжёлые, резкие. Рейнар ответил. Борн повысил голос. Нал стоял в дверях и смотрел наружу, но его пальцы на копье сжимались сильнее.

Хеда закончила перевязку, затянула ремень выше раны и поднялась. Она сказала несколько слов Борну. Тот бросил на неё взгляд, потом кивнул на Лиора и провёл рукой по горлу.

Элиан встала.

Очень быстро.

В посту снова стало тихо. Борн смотрел на неё из-под тяжёлых бровей. Копьё оставалось в его руке, но остриё было направлено вниз. Элиан шагнула к Лиору и закрыла его собой настолько, насколько позволяла тесная комната.

— Нет, — сказала она.

Слово вышло ровно.

Борн медленно повернул голову к Рейнару. В голосе его появился сухой смешок. Он сказал что-то, показывая на Элиан, потом на лес. Рейнар не улыбнулся. Хеда смотрела на пол, сжимая топор.

Элиан не отходила.

Лиор за её спиной дышал часто, с хрипом. Его пальцы вцепились в край её накидки, но он почти сразу отпустил, будто испугался, что она заметит.

Рейнар подошёл к Борну. Говорил тихо, почти не двигая губами. Борн ответил сразу. Рейнар взял со стола костяную трубку, поднял деревянный знак, показал на насечки. Потом на следы у двери. На кровь. На север.

Борн молчал.

Нал из дверей сказал короткую фразу. Хеда добавила ещё одну. Борн выругался уже тише, развернулся и вышел наружу. На пороге он ударил копьём по косяку так, что старое дерево треснуло глубже.

Хеда выдохнула носом и посмотрела на Элиан.

— Глупая, — сказала она.

Слово было новым, но тон старым.

Элиан кивнула.

— Глупая.

Хеда моргнула, потом отвернулась и начала собирать бинты обратно в сумку.

Лиора не повели в Хольдрен.

Рейнар и Борн спорили у поста ещё несколько минут. В конце Рейнар положил перед подростком хлеб, флягу с водой, чистую ткань и маленький нож без ножен. Хеда добавила мешочек с травами. Борн стоял в стороне, отвернувшись к лесу. Нал проверял снег на тропе, время от времени поднимая голову.

Лиор сидел у стены, бледный, с перевязанной ногой. Он взял хлеб обеими руками, но не ел. Смотрел на Рейнара, потом на Хеду, потом на Элиан. Рейнар сказал ему несколько слов медленно и жёстко. Лиор кивнул. Потом поднял деревянный знак и протянул обратно.

Рейнар не взял.

Лиор перевёл взгляд на Элиан.

Она стояла у входа, держа сумку с оставшимися болтами. Подросток поднял шнур с половиной двери, сделал шаг на здоровой ноге, почти упал, но удержался рукой о стену. Элиан подошла ближе. Он вложил знак ей в ладонь.

— Дверь, — сказал он.

Потом другое слово. Не хольдренское. Мягкое, с шипящим звуком в конце.

Элиан повторить не смогла.

Лиор показал на знак, потом на неё, потом на север.

Борн резко окликнул их. Лиор отдёрнул руку и сел обратно у стены. Элиан сжала деревянную половинку двери в кулаке.

Они ушли тем же путём.

Нал шёл впереди, проверяя свежие следы. Борн держался рядом с Рейнаром, но почти не говорил. Хеда несколько раз оглядывалась назад, пока пост не исчез за деревьями. Элиан несла сумку и деревянный знак в рукавице. Острый край впивался в ладонь через кожу, словно вещь требовала, чтобы о ней не забывали. Очень удобно. Даже деревяшки в этом мире умели вести себя как проблемы.

У стены ветер поднялся сильнее. Снег пошёл мелкий, сухой, косой. Следы, по которым они пришли утром, уже затягивало. Один раз Рейнар остановился у старой трещины в камне и посмотрел на север. За Севаром, далеко между деревьями, что-то чёрное быстро скользнуло между стволами. Нал поднял копьё. Все ждали.

Ничего не вышло.

До Хольдрена добрались к вечеру.

У ворот их встретила Сайна. Томм стоял у неё за спиной, с мечом в руках. Он сразу заметил сумку Элиан, потом её лицо, потом грязь на подоле накидки. Подбежал, но остановился в шаге, когда увидел деревянный знак в её руке.

— Что? — спросил он.

Элиан раскрыла ладонь.

Томм посмотрел на половинку двери. Его лицо изменилось не сразу. Он поднял глаза к Сайне. Та стояла неподвижно.

Борн прошёл мимо них к дому старосты. Нал и Хеда пошли за ним. Рейнар задержался у ворот, снял с плеча арбалет и только тогда посмотрел на Сайну.

— Застенный, — сказал он. — Ранен.

Сайна перевела взгляд на Элиан.

Та протянула ей деревянный знак.

Сайна не взяла. Сначала посмотрела на насечки, потом на рукавицу Элиан, слишком крепко сжатую вокруг дерева.

— Оставь, — сказала она.

Элиан поняла слово не сразу, но поняла.

Томм коснулся края знака пальцем.

— Дверь, — сказал он тихо.

Элиан кивнула.

В доме Сайна разогрела похлёбку. Томм ел молча и всё время смотрел на стол, где рядом с лампой лежала половинка двери. Рейнар пришёл позже, уже после разговора у старосты. На плечах у него был снег, волосы намокли у висков. Он снял перчатки, сел у двери и долго грел руки над чашкой.

Элиан подвинула ему хлеб.

Он взял его, но не ел.

— Лиор, — сказала она.

Рейнар поднял глаза.

Она показала на дверь. Потом на север. Потом на раненую ногу, как могла. Рейнар молчал, затем взял уголь и на краю стола нарисовал стену. По одну сторону — маленький дом. По другую — лес. В лесу поставил крестик. Потом провёл от крестика линию к стене и стёр её пальцем.

— Нельзя, — сказал он.

Элиан повторила:

— Нельзя.

Рейнар кивнул. Потом, помедлив, нарисовал маленький круг рядом с крестиком. Постучал углём по нему.

— Жив.

Она посмотрела на круг.

— Жив.

Томм поднял голову.

— Жив? — спросил он.

Рейнар кивнул мальчику. Томм выдохнул почти неслышно и снова опустил взгляд на свою миску.

Поздно вечером Элиан сидела у печи и держала деревянный знак на коленях. На обратной стороне насечки под пальцем были грубыми, свежими. Она провела по ним ногтем. Одна линия шла глубже остальных. Теперь у неё было два знака в этом мире: один на деревянном мече ребёнка, который назвал её семьёй, второй — половина двери от раненого застенного, которого нельзя было привести в посёлок.

Томм подошёл с мечом. Сел рядом. Положил меч поперёк колен и повернул рукоять так, чтобы её новый знак оказался рядом с его семейными зарубками. Потом посмотрел на половинку двери у неё в руках.

— Плохо? — спросил он.

Элиан не ответила сразу. Подобрала слово.

— Не знаю.

Томм повторил за ней медленно:

— Не знаю.

Он нахмурился, будто слово ему не понравилось.

За дверью послышались шаги дозорного. Потом короткий стук в ставню соседнего дома. Ветер ударил в стену и ушёл дальше, к Севару. Элиан положила половинку двери на стол рядом с лампой.

Пламя дрожало. Тень от знака легла на дерево длинной чёрной щелью.

----------

без перевода

Половинка двери осталась на столе до утра.

Сайна убрала миски, спрятала ножи, подвесила над печью мешочек с травами и даже протёрла стол мокрой тряпкой, но тёмный деревянный знак не тронула. Он лежал рядом с лампой, трещиной к окну, с засохшей грязью в вырезанных линиях, будто его оставили не по забывчивости, а нарочно: пусть все видят, пусть никто не делает вид, что вчерашнего не было. Когда Элиан поднялась с матраса, Томм уже сидел на лавке и смотрел на знак поверх миски. Каша остывала, ложка стояла в ней почти вертикально, а сам мальчик выглядел так, будто пытался взглядом заставить деревяшку объясниться.

Сайна поставила перед ним кусок хлеба и стукнула пальцами по краю миски.

— Еда.

Томм вздрогнул, схватил ложку и начал есть так быстро, будто его поймали на месте преступления. Сайна не стала ругать дальше. Она повернулась к Элиан и пододвинула к ней большую миску с тестом. Рядом уже стояли мука, маленький горшочек мёда и горсть сушёных ягод на чистой тряпке. Мёда было мало, на самом дне. Сайна сняла горшочек с полки двумя руками, поставила осторожно и сразу закрыла ладонью, когда Томм потянулся посмотреть ближе. Мальчик сделал вид, что его интересовала не сладость, а состояние дерева на столешнице. Древняя детская техника, видимо, переживала любые миры.

Рейнар вошёл с улицы, неся под мышкой связку тонких деревянных пластинок. На плечах у него лежал снег, волосы намокли у висков, на ремне болтался маленький нож. Пластинки он положил на лавку. Они были вырезаны полумесяцами, разные по размеру, с маленькими отверстиями у края. Томм забыл про кашу окончательно. Он вскочил, вытащил одну пластинку из связки и поднял над головой, потом показал на окно, на серое небо, сделал рукой круг и отсёк его ладонью. Слова сыпались быстро, радостно, с тем самым детским напором, когда человек объясняет очевидное взрослому существу, которое почему-то ещё дышит без базовых знаний о праздниках.

Сайна поставила миску с тестом ближе к Элиан и показала движение: край к середине, продавить ладонью, повернуть. Элиан повторила. Тесто сразу прилипло к пальцам и потянулось за рукой длинной липкой полосой. Томм увидел это, замер с деревянной луной в руках и заулыбался так широко, что Сайна даже не обернулась, а просто произнесла его имя. Улыбка стала скромнее, но не исчезла полностью.

Рейнар сел у двери и начал продевать шнуры через отверстия в деревянных лунах. Каждую пластинку он проверял большим пальцем по краю, срезал занозу, если находил, и только потом передавал Томму. Мальчик укладывал их на пол ровными рядами. Через несколько минут ровные ряды превратились в круг, потом в кривую стену, потом в нечто, что, по его объяснению, явно имело отношение к празднику, хотя выглядело как последствия небольшой осады. Элиан не стала уточнять. У неё и без того были липкие пальцы, тесто на рукаве и половинка двери на столе, которая портила даже запах мёда.

Сайна добавила в тесто мёд и ягоды. В доме сразу появился другой запах: сладкий, густой, непривычный среди дыма, кислой похлёбки и мокрой шерсти. Томм потянул носом воздух и посмотрел на горшочек так, будто тот лично позвал его по имени. Сайна убрала горшочек на дальний край стола. Томм вздохнул. Рейнар протянул ему новую пластинку с уже продетым шнуром. Мальчик взял её, но взгляд всё равно возвращался к ягодам.

Элиан, пытаясь провернуть тесто, оставила белый след муки на рукаве. Томм тут же указал на него и что-то сказал с важным видом. Она молча взяла щепотку муки и провела пальцем по его щеке. Томм застыл. Сайна медленно повернула голову. Элиан тут же снова занялась тестом с лицом человека, полностью поглощённого честным трудом и никак не связанного с преступлением против детской щеки. Томм сидел с белой полосой на лице и не решался ни смеяться, ни жаловаться. Рейнар опустил взгляд к шнурам, но нож в его руке на секунду остановился.

К полудню весь Хольдрен пах хлебом.

Из домов тянуло дымом, жареными кореньями, травами и кислым тестом. Между крышами висели деревянные луны, костяные кружки и узкие ленты из грубой ткани. Дети бегали от дома к дому, переносили связки украшений, роняли их в снег, поднимали, отряхивали рукавами и тут же получали окрик от взрослых. Никто из взрослых не выглядел свободным. Кто-то месил тесто, кто-то чистил ножи, кто-то перевязывал пучки сухих трав, кто-то точил наконечники болтов прямо у двери, пока рядом на лавке остывали праздничные лепёшки. Праздник здесь не отменял работу. Он просто накладывался на неё сверху, как чистая накидка на старую рубаху.

Элиан несла поднос с маленькими хлебцами к дому старосты. Хлебцы вышли разными. Те, что делала Сайна, были ровными и тонкими. Те, что Томм украдкой помогал лепить, получились толще с одного края. Два хлебца Элиан Сайна молча перевернула красивой стороной вверх, и это было куда мягче, чем могло быть. В доме Сайны похвала часто выглядела именно так: тебя не выгнали от стола, не отобрали миску и не вздохнули слишком громко. Великолепная система поощрения, если пережить первые дни.

Томм шёл рядом с корзиной деревянных лун. Меч торчал у него за спиной, ударяя по поясу при каждом шаге. На рукояти виднелся новый знак Элиан. Мальчик несколько раз проверял, не съехнул ли ремень, и каждый раз после этого шёл чуть ровнее.

У ворот стоял Борн. Он держал в руках кружку, но не пил. На плече висела меховая накидка, под перевязкой у бока проступало тёмное пятно. Томм заметил его и тут же перестал подпрыгивать на ходу. Борн взял из корзины одну луну, посмотрел на плохо продетый шнур и протянул руку. Томм замялся. Борн не стал повторять. Просто ждал. Мальчик отдал пластинку. Борн снял с пояса маленький нож, расширил отверстие, продел шнур заново и завязал узел. Узел вышел крепкий, плоский, без лишних концов. Он вернул луну Томму и пошёл к воротам, не сказав ни слова.

Томм стоял с пластинкой в руках, будто ему только что подложили в жизнь лишнюю сложность. Потом буркнул благодарность уже в спину Борну и поспешил догнать Элиан.

У дома старосты женщины принимали хлеб и складывали его на длинные доски. Мара с колодца кивнула Элиан и подвинула место у края. Старуха в серой накидке перебирала короткие восковые свечи, срезая почерневшие фитили тонким ножом. Одна свеча сломалась у основания. Старуха глянула на неё, разломила окончательно и положила две половинки в разные кучки. Даже сломанным вещам здесь находили службу. Элиан поймала себя на том, что слишком долго смотрит на эти половинки. Возможно, потому что на столе Сайны тоже лежала половинка. Двери, а не свечи. Но в этом мире всё сломанное почему-то начинало требовать смысла.

Мара дала Томму маленький кусок сладкого хлеба. Он взял его, но не съел сразу. Посмотрел на Элиан, потом на Мару. Женщина усмехнулась и протянула второй кусок. Томм тут же сунул его Элиан, будто передавал тайный груз. Хлеб был тёплый, плотный, с ягодой внутри. Мёда чувствовалось мало, только на краю, где корочка подрумянилась сильнее. Томм ел медленно, откусывая маленькими кусками. На каждый кусок он смотрел перед тем, как отправить в рот, словно боялся, что тот исчезнет без уважения к моменту.

К вечеру людей позвали к стене.

Не тревожным рогом. По улице прошли двое подростков и ударяли палками по подвешенным доскам у домов. Звук получался глухим и ровным. После каждого удара открывались двери, выходили люди: женщины в тёмных шалях, старики, дети, мужчины с арбалетами за плечами. Оружие брали почти все. Праздник не отменял нож у пояса и болты в сумке. Радость здесь была практичной, без роскошной попытки забыть, что за стеной лес. Человечество, видимо, везде одинаковое: даже когда хочет петь, сначала проверяет, где лежит оружие.

Сайна сняла с полки чистую накидку. Тёмную, с белыми полумесяцами по краю. Надела её, поправила шарф на Томме и задержала руку на его деревянном мече. Мальчик напрягся, приготовившись спорить. Рейнар подошёл, проверил ремень на ножнах и подтянул узел так, чтобы меч не болтался. Сайна посмотрела на него, потом убрала руку.

Элиан повязала накидку и сунула половинку двери во внутренний карман. Дерево легло острым краем к ребру. Сайна заметила, но промолчала. Только взяла корзину с хлебом и вышла первой.

У Севара уже горели фонари.

Их поставили вдоль стены в железных держателях, закрытых мутным стеклом. Свет ложился на камни жёлтыми пятнами, дрожал на снегу, цеплялся за лица. Наверху, на проходе, тоже двигались огни. Дозорные не спускались. Они стояли у зубцов, переговаривались короткими фразами и время от времени смотрели на север. С той стороны ветер приносил сухой снег, и белая пыль перелетала через камень тонкими полосами. Внизу же люди раскладывали хлеб, ставили кувшины, поправляли накидки детям, переговаривались и старались держать плечи расслабленными. Получалось не у всех.

На длинных досках у стены разложили хлеб, сушёную рыбу, коренья, кувшины с отваром и несколько маленьких горшочков с чем-то сладким. Дети тянулись к ним, взрослые били по рукам без злости, почти автоматически. Томм дважды попытался встать так, чтобы Сайна его не видела. На третий раз она поймала его за ухо, не прекращая разговаривать с Марой.

Борн стоял ближе к воротам, Хеда рядом проверяла ремень топора. Нал разговаривал со старостой, показывая на северную часть стены. Между людьми проходил обычный праздничный шум: смех, шаги, скрип досок, звон кружек, детский шёпот. Но каждый взрослый, даже смеясь, рано или поздно поднимал взгляд к Севару.

Староста поднялся на низкую каменную ступень у стены. Он был сухой, маленький, с бородой, заплетённой в две тонкие косы. В руках держал большую деревянную луну, на которой были вырезаны имена. Элиан не знала букв, но видела, как люди вокруг стали тише, когда он поднял её. Даже дети поняли, что сейчас не время проверять, можно ли украсть ещё кусок сладкого хлеба.

Староста начал говорить.

Речь шла недолго. Он называл имена, и после каждого имени кто-то в толпе опускал голову или касался груди. Сайна стояла рядом с Томмом. Мальчик держал меч обеими руками, прижимая ножны к животу. Когда прозвучало одно имя, его пальцы побелели. Сайна не посмотрела на него, только положила ладонь ему на плечо. Томм не сдвинулся.

Рейнар стоял чуть позади. Лицо у него оставалось спокойным, но он перестал тереть большим пальцем ремешок арбалета.

После последнего имени староста передал деревянную луну мальчику лет десяти. Тот, покраснев, понёс её к стене. Двое мужчин подняли его, чтобы он дотянулся до гвоздя между камнями. Луна повисла неровно. Мальчик попытался поправить, но не смог. Борн подошёл, молча поставил её прямо и вернулся к воротам.

Песню начала Мара.

Голос у неё был низкий, чуть хриплый. Сначала звучала только она. Потом вступила старуха в серой накидке, за ней Сайна, потом ещё несколько женщин. Мужчины добавились позже, глухо, не стараясь перекрыть первые голоса. Песня шла медленно. В ней часто звучали имена, Севар, луна и слово, которое Элиан слышала только на похоронах у старых людей. Оно повторялось в конце каждой строфы, и после него дети становились тише.

Элиан стояла рядом с Томмом и держала маленькую свечу, которую ей дала Мара. Рейнар поднёс огонь от фонаря. Фитиль зашипел, пламя выросло неровной каплей. Ветер тут же попытался погасить его. Элиан прикрыла свечу ладонью. Томм пел тихо. Иногда сбивался, но Сайна рядом вела мелодию ровно, и он снова попадал в общий звук. Рейнар первые куплеты молчал. Потом его губы шевельнулись. Томм сразу повернул голову и начал петь увереннее.

Элиан не пела. Только держала свечу и следила за пламенем, чтобы оно не легло на сторону. Воск стекал на пальцы. Было горячо, но терпимо. Где-то над стеной дозорный кашлянул. Второй ответил ему короткой фразой. Песня не прервалась.

Когда медленная часть закончилась, кто-то у досок начал отбивать ладонью ритм. Дети подхватили быстрее. Взрослые не сразу, но тоже включились. Стало теплее от голосов и движения. Томм дёрнул Элиан за рукав и показал, где нужно хлопать. Она сначала сбилась, потом поймала простой удар: два хлопка, пауза, ещё один. Этого хватило. Слова оставались чужими, зато ритм не требовал перевода.

Сайна заметила, что Элиан хлопает не туда, взяла её запястье и один раз показала правильно. Элиан повторила. Сайна отпустила руку и вернулась к песне.

После песни люди разошлись вокруг трёх жаровен. Дети сели ближе к огню, взрослые за ними, дозорные наверху сменялись по двое. Хлеб резали на маленькие куски. Отвар разливали в деревянные кружки. Кто-то рассказывал историю. Элиан понимала только отдельные слова: мост, луна, конь, морн, глупый охотник. Там, где все смеялись, Томм наклонялся к ней и рисовал пальцем на снегу: конь, человек, большая пасть. Его морн вышел похожим на комок с ногами, но он был очень горд.

Хеда села рядом с Элиан у жаровни. На рукаве у неё темнело старое пятно крови. Она кивнула на внутренний карман Элиан, где лежала половинка двери, и произнесла имя Лиора.

Элиан достала знак.

Хеда взяла его, повернула к огню и провела пальцем по насечкам. Потом показала на стену, на север и на старый шрам у себя на запястье. Несколько слов она произнесла медленно. Элиан уловила: застенные, нож, зима. Хеда вернула знак и после короткой паузы добавила ещё одну фразу, уже тише. В ней было слово “дети”.

Элиан посмотрела на Томма. Он сидел у соседней жаровни, держал сладкую лепёшку в одной руке, а другой поправлял меч за спиной.

Хеда тоже посмотрела туда. Потом встала и ушла к Налу.

Пляску начали подростки. Кто-то ударил палкой по пустому бочонку, второй подхватил ритм на доске. Дети вскочили первыми. Томм подбежал к Элиан, схватил её за руку и потянул в круг. Она попыталась остаться у жаровни, но Мара с другой стороны подтолкнула её локтем. Сайна не вмешалась. Предательство было полным и коллективным, что, видимо, делало его традицией.

Шаги оказались простыми только на первый взгляд: влево, хлопок, назад, поворот, два быстрых шага вперёд. Томм показывал слишком быстро, сам сбивался и сердился на неё за то, что она сбивается не в тех местах. Элиан наступила Маре на подол. Мара рассмеялась, подхватила её за локоть и вернула в круг. Старуха в серой накидке хлопала в ладони с лицом человека, которому веселье не мешает сохранять достоинство.

На третьем круге деревянный меч Томма выскользнул из ремня и упал в снег.

Мальчик остановился так резко, что в него едва не врезался другой ребёнок. Элиан подняла меч, отряхнула снег с рукояти и протянула ему. Новый знак, вырезанный ею утром, смотрел вверх. Томм взял меч обеими руками. Не сразу убрал за спину. Пальцем провёл по рукояти, по старым зарубкам, потом по новой. Пляска продолжилась без них.

Они сели у жаровни. Томм положил меч поперёк колен и несколько минут молчал. Потом тихо напел короткий мотив, тот самый, который показывал ей у печи. В середине сбился, начал снова. Не смотрел на неё. Просто пел себе под нос и грел ладони над огнём.

Элиан слушала.

Сайна сидела напротив, разламывая хлеб на маленькие куски для детей. Рейнар подошёл позже, уже после разговора с Борном у ворот. Он остановился у жаровни с кружкой в руке. Борн поднялся на стену, Нал пошёл за ним.

Томм снова напел мотив. Тише.

Элиан взяла у него меч и положила рядом, чтобы он не сжимал рукоять обеими руками. Мальчик не возразил. Его пальцы остались на краю ножен.

Она запела без слов.

Первые ноты вышли сухими. Голос цеплялся за холод, ломался на краю, не хотел подниматься. Элиан не стала тянуть высоко. Оставила мелодию ниже, ближе к огню, к потрескиванию углей, к дыханию людей вокруг. Это была не праздничная песня Хольдрена и не та вещь, которую она пела под светом камер. Старый черновик из первой жизни, записанный когда-то ночью на телефон, без нормального припева, без чужих правок, без аплодисментов. Странно было петь её здесь, у стены, среди людей, которые даже слов бы не поняли. Но слов и не было. Может, поэтому она наконец смогла.

Люди рядом не сразу замолчали. Кто-то ещё говорил у стола, кто-то смеялся, ребёнок просил добавки. Потом шум стал тише. Мара повернула голову. Старуха в серой накидке перестала хлопать ладонью по колену. Сайна опустила кусок хлеба на ладонь и сидела так, не двигаясь.

Рейнар смотрел в огонь.

Томм смотрел на Элиан.

На месте, где голос должен был подняться, он сорвался. Элиан остановилась, но Мара неожиданно удержала последнюю ноту своим низким голосом. Не повторила мелодию точно, просто не дала ей оборваться сразу. Старуха добавила вторую ноту, ниже. Томм тихо подтянул кусок мотива, сбился, покраснел и всё равно продолжил.

Элиан начала снова.

Песня пошла неровно. Без слов, с чужими голосами, которые не знали, куда она ведёт, но шли за самой простой линией. Сайна вступила последней, почти неслышно. Её голос был низким, прямым, без украшений. Ветер уносил края звука к стене, фонари дрожали, искры взлетали над жаровней и гасли в снегу. Элиан пела ниже, чем могла, тише, чем умела, и впервые за долгое время не пыталась понравиться никому из тех, кто слушал.

Когда песня закончилась, тишина продержалась недолго.

Со стены крикнули.

Не так, как раньше. Не короткая проверка дозора. Голос был резким, срывающимся. Рейнар сразу поставил кружку на снег. Борн наверху уже отдавал приказ, указывая на северный край. Нал побежал к лестнице. Взрослые вокруг жаровен начали вставать почти одновременно, подхватывая детей, корзины, оружие. Праздник не закончился постепенно. Его будто одним ударом сбили со стола.

Томм схватил меч.

Сайна поймала его за плечо.

— Дом.

Он попытался заговорить, но она сжала пальцы сильнее.

— Дом.

Элиан поднялась вместе с ними. В горле остался дымный привкус, холодный воздух царапал после песни. Рейнар проходил мимо уже с арбалетом в руках. Он задержался на секунду рядом с Элиан, коснулся пальцами своего горла, потом коротко указал на дорогу к дому Сайны.

Она кивнула.

Томм шёл рядом, прижимая меч к груди. У ворот заскрипели засовы. Наверху по Севару бежали люди с фонарями. С северной стороны стены донёсся долгий вой. Потом второй, ниже. Потом ещё один, тонкий, почти визжащий.

Сайна ускорила шаг.

В доме она втолкнула Томмa внутрь, сняла с полки чистые повязки и бросила их Элиан. Потом указала на котелок, на воду, на печь. Элиан поставила котелок на огонь. Томм уже тащил из угла связку сухих поленьев, но руки у него дрожали, и одно упало на пол.

Сайна присела перед ним, взяла его за запястья и заставила опустить руки.

— Тихо.

Он кивнул.

За стенами Хольдрена ударил первый тревожный рог. Половинка двери лежала на столе возле лампы, рядом с деревянным мечом Томма. На мокрой от снега рукояти новый знак темнел рядом со старыми зарубками.

----------

Первый человек, которому она поверила

Тревожный рог бил долго.

Не одним протяжным звуком, как в первый вечер у Севара, а короткими ударами с промежутками, будто наверху на стене кто-то считал дыхание. Каждый новый звук проходил через крышу, стены, пол, через грудь, и от него в доме дрожали не вещи, а люди, даже если никто не двигался. Праздничный шум, песня у жаровен, смех детей, неровная мелодия, которую Элиан впервые дала услышать чужим людям, — всё это ещё висело в памяти, но рог уже загонял его глубже, туда, где радость становилась роскошью, не успевшей остыть.

Сайна двигалась по дому без спешки. Сняла с крюка котелок, поставила воду ближе к огню, вытащила чистые полосы ткани, проверила мешочек с травами и велела Томму сидеть у печи. Она не повысила голос и не сказала ничего лишнего, но в её движениях была та особая точность, которая появлялась у людей не от спокойствия, а от слишком долгой привычки к беде. Если кто-то кричал за стеной, если на Севаре бегали с фонарями, если дети смотрели слишком большими глазами, вода всё равно должна была кипеть, ткань должна была лежать на месте, травы — быть под рукой. Мир мог разваливаться снаружи, но внутри дома Сайны вещи обязаны были знать своё дело. Наконец-то кто-то в этой вселенной проявлял организационные способности, пусть и на фоне потенциального кошмара за стеной.

Томм сел, но деревянный меч положил себе на колени и обеими руками держал рукоять. Новый знак на дереве смотрел к огню. Пальцы мальчика то сжимались, то отпускали рукоять, и он делал вид, что это просто привычка, хотя смотрел не на печь, а на дверь. Элиан стояла у полки и ждала следующего жеста. На улице кричали люди. Один голос пронёсся мимо дома, второй ответил со стороны ворот. В щели под дверью шевелился холодный воздух, пламя лампы на столе наклонялось к стене. Половинка двери лежала рядом с миской, тёмная, с засохшей грязью в насечках, и в её молчании было неприятно много смысла.

Сайна бросила Элиан свёрнутую ткань и указала на лавку.

Чистое отдельно. Толстые повязки отдельно. Узкие полосы для пальцев и запястий отдельно. Элиан села и принялась раскладывать ткань так быстро, как могла. Сначала пальцы путались, потому что руки всё ещё помнили песню, свечу и жаровню, а не кровь, травы и перевязки. Один раз она перепутала травяной мешочек с сухой шерстью для набивки, но Сайна только передвинула его на другой край стола и продолжила проверять воду. Ни окрика, ни упрёка. Значит, ошибка была не смертельной. Очень утешительно, если мерить жизнь местными стандартами.

Томм поднялся.

Сайна не обернулась.

— Сидеть.

Мальчик застыл на полпути, сжал губы и снова опустился у печи. Меч на коленях стукнул по лавке. От этого звука он вздрогнул сильнее, чем от рога, будто собственная нервозность предала его вслух. Элиан сложила последнюю полосу ткани и посмотрела на дверь. Снаружи хлопнула дверь соседнего дома, потом послышался топот по настилу, ведущему к стене. Сквозь закрытые ставни мелькнуло оранжевое пятно фонаря.

Сайна поставила перед Элиан пустое ведро.

— Вода.

Элиан взяла ведро. На пороге Сайна задержала её за рукав, посмотрела в глаза и показала два пальца: туда и обратно. Без остановок. Без стены. Без попыток смотреть туда, куда смотрели все нормальные люди, желающие быстро найти себе неприятности.

Элиан кивнула.

Двор был тёмным, снег у порога растоптан множеством следов. Люди шли к северному подъёму: кто с копьём, кто с арбалетом, кто просто с топором, снятым с дровника. Праздничные деревянные луны качались на верёвках между домами. Несколько упали в снег, и их никто не поднимал. Ещё утром Томм раскладывал такие луны на полу с важностью мастера, занятого великим делом, а теперь они валялись под ногами, и никто не мог позволить себе нагнуться. Праздники, как оказалось, тоже имели право быть брошенными.

У колодца стояла Мара с двумя вёдрами. Лицо у неё было таким же круглым и мягким, как днём, только губы сжаты до белой линии. Элиан наполнила ведро и едва не расплескала половину, когда где-то у стены снова закричали. Мара схватила её за локоть, удержала на месте и только потом отпустила. Ни улыбки, ни слов. Просто один короткий кивок к дому Сайны. Возвращайся. Не стой. Не смотри. Иди, пока можешь быть полезной.

Когда Элиан вернулась, Томм стоял на лавке у окна и пытался разглядеть улицу через щель в ставне.

Сайна сняла его оттуда одной рукой. Не ударила, не накричала. Поставила на пол, повернула к печи и ткнула пальцем в лавку. Томм сел, но лицо у него было красное, а дыхание — слишком быстрым. Он явно готовил внутри целую речь о долге, Севаре, стражах и несправедливости мира, который почему-то не пускает девятилетнего героя туда, где взрослые могут умереть. Природа детей, как всегда, была одновременно трогательной и совершенно безумной.

Рейнар пришёл ближе к ночи.

На плече у него лежал снег, волосы слиплись от влаги, на щеке тянулась тонкая царапина. Кровь уже подсохла, тёмная, почти чёрная. Он вошёл, закрыл дверь и только тогда снял арбалет. Сайна сразу подошла к нему, взяла за подбородок и повернула лицом к лампе. Рейнар не спорил. Томм вскочил, но замер после взгляда Сайны.

Раненых не принесли.

Это Элиан поняла первой, ещё до слов. Никого не внесли на плаще, не бросили у печи, не потребовали горячей воды. Никто не орал у порога. Никто не держал рукой живот, из которого течёт кровь. Дом Сайны остался только домом, а не маленьким перевязочным пунктом, и от этого напряжение не исчезло, но изменилось, стало глухим.

Рейнар сказал несколько фраз. Элиан уловила отдельные куски: северный ров, следы, маленькие твари, не морны. Борн нашёл две костяные трубки у самого края леса. Дозорные видели движение, но стена осталась целой. Слова падали коротко, без украшений. Сайна слушала, промывая царапину на его щеке. Нажала слишком сильно. Рейнар даже глазом не дёрнул, что, конечно, говорило либо о выдержке, либо о том, что он давно утратил разумную связь с болевыми сигналами.

Томм стоял рядом с чашкой воды в руках, забыв, что должен поставить её на стол. Когда Сайна закончила, мальчик наконец протянул чашку. Рейнар взял её и коснулся пальцами его макушки. Томм тут же отвернулся к печи, будто его поймали на чём-то постыдном.

Элиан сидела на краю лавки, держа мокрую тряпку. Рейнар взглянул на неё, потом на сложенные повязки.

— Хорошо.

Одного слова оказалось достаточно.

Ночью никто толком не спал. Рог больше не бил, но за стеной иногда выли: один голос далеко, другой ближе, потом тишина, от которой становилось только хуже. Сайна сидела у печи с ножом на коленях. Рейнар дремал у двери, не сняв сапог, так что его сон больше походил на короткую уступку телу, чем на отдых. Томм заснул сидя, уткнувшись лбом в плечо Сайны, и даже во сне держал меч двумя руками.

Элиан лежала на матрасе и смотрела на половинку двери на столе. Тень от неё падала на дерево узкой чёрной щелью. Она думала о Лиоре, оставленном у старого поста, о слове “нельзя”, о костяных трубках и о том, как быстро праздник у стены превратился в воду, повязки и ожидание. В Нью-Йорке тревога была громкой, светящейся, с сообщениями, звонками, заголовками и людьми, которые знали, как выглядеть обеспокоенными перед камерой. Здесь тревога сидела у печи с ножом и молчала.

Утро пришло серым.

Праздничные ленты между домами намокли и обвисли. Деревянные луны покрылись тонкой коркой льда. У стены убирали жаровни, собирали пустые кружки, поднимали упавшие украшения. От праздника остался дымный запах, затоптанный снег и огарки свечей у подножия Севара. Люди говорили тише, чем вчера. Не шёпотом, но без лишнего смеха. Даже дети бегали осторожнее, будто им сказали, что радость сегодня можно использовать только маленькими порциями.

Сайна отправила Элиан за водой, потом к Маре за мешочком сухих кореньев, потом обратно к печи. У ворот поставили ещё двух стражей. На стене дозорные менялись чаще. Борн ходил вдоль частокола с перевязанным боком и лицом человека, которому боль испортила настроение, а мир так и не извинился. Впрочем, мир вообще редко приносил извинения. Обычно он просто добавлял ещё одну проблему, чтобы старая казалась привычной.

После полудня пришёл Рейнар.

Он не вошёл в дом. Постучал в косяк, дождался, пока Сайна обернётся, и кивнул Элиан на улицу. Сайна посмотрела на него дольше обычного, потом на Элиан. Потом достала с полки перчатки и бросила ей.

На тренировочной площадке снег расчистили только наполовину. У дальнего края стояли мишени из соломы, у ближнего — стол с болтами. После ночи всё выглядело жёстче: следы глубже, верёвки натянуты сильнее, оружие сложено не для урока, а для работы. Хеда точила топор у сарая. Нал проверял древки копий. Двое молодых парней переносили мешки с песком к воротам. Никто не смотрел на Элиан открыто, но все знали, что она пришла.

Рейнар положил перед ней арбалет.

Не учебный. Тот был меньше, легче, с потёртым ложем и слабой дугой. Новый казался чужим зверем. Дерево тёмное, тетива толстая, железные части холодно блестели у замка. Это оружие не собиралось быть удобным, понятным или дружелюбным. Оно вообще выглядело так, будто у него есть собственное мнение о человеке, который пытается его поднять.

Элиан потянулась к нему, но Рейнар положил ладонь сверху и покачал головой. Сначала он снял с её правой руки перчатку, проверил ладонь, старые ссадины, пальцы. Потом надел обратно и затянул ремешок туже. Только после этого позволил взять оружие.

Вес ударил сразу. Руки опустились ниже, чем нужно. Плечо потянуло, запястье дрогнуло. Элиан попыталась поднять арбалет к мишени, но ствол поплыл в сторону, как пьяный корабль, которому никто не объяснил, что он вообще-то оружие. Рейнар не стал поправлять словами. Встал сзади, поднял её локоть, развернул левую стопу носком к мишени, коленом слегка толкнул её ногу в нужное положение. Холод прошёл через сапоги. Пальцы внутри перчаток быстро занемели.

Рейнар показал на грудь. Вдох. Потом на тетиву. Не спешить. Потом на мишень. Ждать.

Элиан прицелилась. Плечо снова задрожало. Она выстрелила слишком рано, и болт ушёл в снег перед мишенью, взметнув белую крошку.

У сарая кто-то усмехнулся.

Борн стоял неподалёку, опершись на копьё. Повязка у него под шубой топорщилась, лицо было серым от недосыпа. Он сказал что-то громко, не глядя прямо на неё. Двое парней у мешков обернулись. Один улыбнулся, другой сразу отвернулся к работе.

Элиан опустила арбалет.

Рейнар подошёл к столу, взял новый болт и протянул ей. Без взгляда на Борна. Без ответа. Без защиты. Это задело сильнее, чем насмешка. На мгновение ей захотелось, чтобы он сказал что-то, поставил Борна на место, сделал за неё хоть маленький жест. Но Рейнар только держал болт, и в этом тоже был урок: не на Борна, не на смех, не на то, кто смотрит. На оружие. На дыхание. На выстрел.

Элиан взяла болт.

Второй выстрел попал в край мишени, но так слабо, что древко повисло криво и через секунду выпало. Борн хмыкнул. Рейнар забрал арбалет, проверил замок и снова вернул. На этот раз он встал не сзади, а сбоку. Пальцем коснулся её плеча. Ниже. Потом локтя. Тверже. Потом щеки у ложа. Не отрывать.

Третий болт ударил в солому ниже круга.

Рейнар подошёл к мишени, вытащил болт, показал ей место попадания и провёл линию от него к центру. Не ругал. Не хвалил. Просто вернул болт на стол и поставил рядом ещё пять.

Тренировка пошла медленно. Поднять, вдохнуть, держать, вложить болт, выстрелить, ошибиться и начать снова. К середине часа пальцы перестали слушаться. Левая рука устала держать вес, правая ныла от натяжения. Один раз Элиан сорвала тетиву раньше, чем успела закрепить болт. Рейнар резко поймал её запястье, остановил движение и долго держал, пока она не посмотрела на него. Лицо у него было спокойным, но пальцы сжимали крепко. Он показал на тетиву, потом на её руку, затем провёл большим пальцем по своему шраму у основания ладони.

Элиан кивнула.

Борн уже не смеялся. Стоял молча, но не уходил.

После седьмого выстрела Рейнар поставил мишень дальше. Элиан посмотрела на него. Он только поднял брови, взял один болт и воткнул его в снег перед её сапогом. Потом отошёл.

Она подняла арбалет.

На дальнем расстоянии мишень перестала быть кругом. Просто серое пятно на соломе. Руки дрожали сильнее. Ветер трогал волосы у лица, лез в глаза. Элиан выдохнула и задержалась на пустом месте между вдохом и следующим движением, как когда-то перед высокой нотой. Там, в этой короткой паузе, тело ещё не решило сорваться, страх ещё не успел заговорить, а цель на мгновение переставала быть угрозой.

Тетива щёлкнула.

Болт вошёл в мишень не по центру, но ближе, чем все предыдущие.

Томм закричал с забора.

Элиан резко обернулась. Мальчик сидел на нижней перекладине у дровника, хотя должен был быть у Сайны. Меч торчал у него за спиной, шапка съехала на ухо. Он поднял обе руки и чуть не свалился. Хеда, проходившая рядом, схватила его за ворот и поставила на землю. Томм попытался возмутиться, но Хеда ткнула пальцем в сторону дома. Он насупился, зато перед уходом успел показать Элиан большой палец.

Борн посмотрел на мишень. Потом на Элиан. Ничего не сказал и пошёл к воротам.

Рейнар снял арбалет с её рук.

Только тогда Элиан заметила, как сильно дрожат пальцы. Она попыталась сжать кулак, но ладонь ответила тупой болью. Рейнар отвёл её к столу, снял перчатку и осмотрел кожу. На месте старой ссадины снова выступила кровь. Он взял чистую полоску ткани, смочил снегом и протёр.

Холод обжёг.

Элиан дёрнулась.

Рейнар не отпустил руку, но стал осторожнее. Он перевязал ладонь не так, как Сайна. У неё повязки были крепкие, хозяйские, будто даже рана обязана вести себя прилично. У Рейнара ткань легла ниже, оставляя пальцам больше движения. Он проверил каждый сгиб, заставил её сжать и разжать руку, потом поправил узел зубами.

Элиан смотрела на его пальцы: старые шрамы на костяшках, кривой ноготь, след от ожога на запястье. Руки человека, который много раз ошибался рядом с острыми вещами и почему-то всё ещё был жив. Странное утешение. В этом мире опыт, похоже, выглядел не как уверенность, а как набор мест, где тебя однажды не добило.

Рейнар закончил перевязку и постучал пальцем по её ладони.

Хватит.

Элиан посмотрела на мишень.

Рейнар тоже посмотрел. Потом взял со стола последний болт и положил его перед ней. Не в руку. На стол.

Хеда у сарая перестала точить топор и наблюдала краем глаза. Нал делал вид, что проверяет копья. У ворот кто-то тихо разговаривал с Борном.

Элиан взяла болт.

На этот раз арбалет показался ещё тяжелее. Плечи ныли. Перевязка мешала, но пальцы держались. Рейнар не подошёл. Стоял сбоку, на расстоянии, достаточно близко, чтобы подхватить оружие, если она сорвёт тетиву, и достаточно далеко, чтобы выстрел был её.

Элиан вдохнула. Холод вошёл в горло, опустился в грудь, стал частью паузы. Мишень ждала. Тетива тянула пальцы. Боль держалась в ладони глухим узлом.

Выстрел.

Болт вошёл почти рядом с предыдущим, чуть выше, ближе к внутреннему кругу. Не центр. Даже не настоящий хороший выстрел для охотника. Но уже не случайность.

Рейнар подошёл к мишени, вытащил оба болта и принёс их обратно. Один положил в общую кучку. Второй, последний, оставил на столе отдельно.

Элиан коснулась древка пальцем.

— Хорошо? — спросила она.

Рейнар посмотрел на болт. Потом на её перевязанную ладонь.

— Завтра.

Ответ был настолько в его духе, что Элиан почти рассмеялась. Почти. Здесь “хорошо” быстро превращалось в “завтра”, а “завтра” означало не похвалу, а новую боль в плече. Очень честная система. Отвратительная, но честная.

Вечером он повёл её не сразу домой, а к боковой стене дома Сайны.

Там, под навесом, дерево было испещрено зарубками. Элиан видела их раньше, но не так близко. Линии шли одна над другой, некоторые почти стёрлись. Рядом с ними были вырезаны имена. Томмовы зарубки начинались низко, беспорядочно: здесь он, должно быть, стоял неровно, подпрыгивал или пытался вытянуть шею. Выше шли другие отметки, прямее. Ещё выше — третья группа, старая, тёмная от времени.

Рейнар коснулся нижней свежей зарубки.

— Томм.

Потом выше. Имя прозвучало иначе. Мягче. Элиан не знала его. Рейнар произнёс его один раз и больше не повторил.

Из дома донёсся звук миски. Сайна внутри что-то передвигала у печи. Рейнар убрал руку от старой зарубки раньше, чем дверь открылась. Сайна вышла с ведром золы, увидела их у стены, и на мгновение лицо её стало пустым. Потом она прошла мимо, высыпала золу у дровника и вернулась обратно, не сказав ни слова. Дверь закрылась тихо.

Рейнар показал на третью группу зарубок, самую высокую. Там дерево было рассечено глубже, будто мальчик, которого мерили, упорно ждал каждой новой линии. Он коснулся своей груди.

Элиан посмотрела на него, потом на отметки.

Томм выбежал из дома с куском хлеба в руке и сразу остановился, увидев их у стены. Хлеб он спрятал за спину, хотя рот был уже полон. Сайна изнутри произнесла его имя. Мальчик быстро проглотил, закашлялся и показал на зарубки, готовясь что-то объяснить Элиан.

Рейнар положил ладонь ему на голову.

Томм замолчал.

Несколько секунд они стояли втроём у стены с отметками. Потом Томм осторожно вывернулся из-под руки Рейнара, достал из-за спины хлеб и отломил кусок. Протянул Элиан. Второй, поменьше, отдал Рейнару. Себе оставил самый большой, потому что трагедия трагедией, а справедливое распределение хлеба ребёнок понимал по-своему.

В доме Сайна снова промыла ладонь Элиан. Посмотрела на перевязку Рейнара, поправила узел, но не переделала.

После ужина Томм уселся у печи с деревянным мечом и попытался вырезать на маленькой дощечке мишень. Круг получился похожим на разбитое яйцо. Он долго смотрел на него, потом добавил в середину точку и решил, что так даже лучше. Элиан сидела рядом, держа последний болт с тренировки. Рейнар не забрал его. Древко было гладким, наконечник чуть потёрт от соломы.

Снаружи снова усилился ветер. Рейнар сидел у двери, чистил арбалет и иногда поднимал взгляд к ставням. Сайна штопала рукав Томма, не спрашивая, как он его порвал. Томм делал вид, что не замечает, хотя рукав находился прямо у неё в руках и, судя по дыре, пережил целую войну с неизвестным врагом. Элиан положила болт на ладонь. Перевязка мешала пальцам, но боль была глухой, рабочей.

Рейнар заметил, что она смотрит на болт. Он отложил тряпку, взял уголь из печной чашки и на полу между ними нарисовал простую линию: человек, стена, лес. Потом поставил маленький крестик у человека. Стер его ладонью. Нарисовал снова, но на этот раз между человеком и лесом поставил болт.

— Жить, — сказал он.

Не громко. Без торжественности.

Элиан смотрела на чёрную линию на полу, потом на болт в своей руке, потом на Рейнара. В прошлой жизни “жить” было чем-то большим, расплывчатым, красивым: сцена, работа, голос, мама, квартира, сообщение, которое можно отложить на пять минут. Здесь это слово стало узким и грубым. Болт между человеком и лесом. Повязка на ладони. Дверь с засовом. Вода у печи. Не высокая мысль, а действие, которое нужно повторять снова и снова, пока хватает рук.

Она положила болт рядом с деревянным мечом Томма.

За ставнями темнел Севар. У печи потрескивали угли. Томм, устав от вырезания, положил голову на колени Сайне и заснул с ножом в руке. Сайна забрала нож, даже не глядя. Рейнар поднялся, проверил засов на двери и сел обратно у порога.

Элиан не легла сразу. Она смотрела на его спину, на арбалет рядом с ним, на снег, забившийся в щели сапог. Потом подтянула к себе накидку и устроилась у печи так, чтобы видеть дверь.

На этот раз она не боялась заснуть первой.

----------

Северный выступ

Утром Рейнар забрал тренировочный болт со стола.

Элиан заметила это не сразу. Сайна поставила перед ней миску с тёплой кашей, Томм тянул руку к хлебнице и пытался вытащить край вчерашней сладкой лепёшки с таким видом, будто совершал важную вылазку за припасами, а старая собака лежала у двери, дёргала лапой во сне и тяжело сопела. Дом жил обычным утром: в очаге трещали сырые щепки, над котлом поднимался пар, деревянные миски стукались о стол, половицы отзывались на каждый шаг Сайны. Только рядом с деревянным мечом Томма больше не лежал болт.

Рейнар стоял у двери и затягивал ремень на арбалете. Болт он держал в зубах, пока обеими руками поправлял узел, потом вынул, провёл большим пальцем по древку и убрал в сумку к остальным. Не в отдельный карман, не бережно, не как вещь с особым смыслом. Просто в рабочую сумку, к железу, верёвке и запасным наконечникам. От этого движение почему-то стало важнее, чем если бы он устроил маленький обряд. В Хольдрене всё значимое часто делали именно так: молча, между кашей и холодом, будто иначе вещь начнёт требовать слишком много слов.

Элиан проводила его взглядом. За эти дни она уже научилась различать, когда Рейнар собирался просто выйти из дома, а когда уходил с делом, о котором не хотели говорить при Томме. Сегодня он не проверял сумку дважды, не искал глазами Сайну, не хмурился на дверь. Он делал всё спокойно, и от этого становилось хуже. Спокойствие здесь редко означало, что всё в порядке. Чаще оно значило: люди уже решили, что будет плохо, и теперь осталось только не тратить силы на лишние лица.

Томм всё-таки вытащил кусок лепёшки. Сайна ударила его ложкой по пальцам, даже не повернув головы.

— Ай!

— Руки.

Томм прижал добычу к груди и сделал вид, что не понял, о чём речь. Сайна протянула ладонь. Он посмотрел на неё, потом на лепёшку, потом отломил половину и положил ей в руку с лицом человека, которого только что заставили подписать плохой договор. Сайна съела кусок спокойно, не моргнув. Элиан почти восхитилась. В этом доме даже кража хлеба превращалась в налоговую систему.

Рейнар открыл дверь. Холод сразу вошёл в комнату, огонь в очаге дёрнулся, собака подняла голову и недовольно фыркнула.

— Стена, — сказал Рейнар, глядя на Элиан.

Сайна посмотрела сначала на арбалет, потом на сумку с болтами. Спрашивать “зачем” она не стала, и это говорило больше любых объяснений. Она сняла с крюка тёплую накидку Элиан, бросила ей, потом достала грубые перчатки с зашитым большим пальцем.

Томм вскочил так резко, что лавка скрипнула.

— Я тоже—

— Нет, — сказала Сайна.

Он застыл с открытым ртом. Посмотрел на Рейнара, но тот уже отворачивался к двери. Перевёл взгляд на Элиан, на свой деревянный меч у лавки, снова на Сайну. Сайна наливала себе воду так, будто разговор закончился ещё до того, как Томм успел в него войти.

Томм сел обратно. Лепёшку он больше не ел, только держал в руке, и крошки сыпались ему на колени. Когда Элиан завязала накидку и проходила мимо, он вытянул руку и сунул ей оставшийся кусок. Не посмотрел на неё, просто положил в ладонь и уставился в миску.

— Верну, — сказала Элиан тихо.

— Я не просил.

Сайна глянула на него через плечо.

— Просил бы громче, если бы тебя взяли.

Томм насупился, но промолчал.

На улице снег за ночь схватился коркой. Следы у домов стали твёрдыми, с острыми краями, и каждый шаг отдавался сухим хрустом. У ворот стояли Борн и Нал. Борн выглядел хуже, чем вчера: под глазами темнело, повязка у бока топорщилась под шубой, губы были сжаты в тонкую линию. Нал держал копьё и маленькую дощечку с зарубками. Рядом переминался молодой дозорный с рыжими волосами и слишком большим шлемом. Элиан видела его на стене в ночь праздника. Мартен, кажется, его звали Мартен.

Он стоял рядом с Борном, но ни разу на него не посмотрел. Это было заметнее, чем если бы смотрел слишком часто.

Хеда вышла из-за сарая, поправляя ремень топора. На ходу сунула Элиан короткий свёрток с тканью и показала на свою сумку.

— Перевязки. Неси.

Элиан пристегнула свёрток к поясу. Ворота открыли не полностью. Две створки разошлись ровно настолько, чтобы пройти боком. Борн вышел первым, с трудом переставляя ногу, но всё равно не уступая место никому. За ним пошёл Нал. Потом Рейнар и Элиан. Хеда с Мартеном замкнули.

За воротами ветер ударил в лицо. Он забрал тепло у щёк, полез под шарф, забился под ворот. Элиан подняла край накидки выше и пошла следом за Рейнаром. Дорога тянулась вдоль Севара к северному выступу, где стена уходила в склон. На зубцах двигались дозорные. Медленно, с остановками: шаг, взгляд вниз, ладонь на камне, ещё шаг. На плечах у них лежал иней, и издали они казались частью стены, только более уставшей.

Шли молча. Борн держался впереди, хотя Элиан видела, как он бережёт бок. Нал иногда останавливался, смотрел на снег у основания стены и ставил новую зарубку на дощечке. Рейнар больше смотрел не на дорогу, а на следы у камня. Мартен дышал слишком громко. Один раз он споткнулся на ровном месте, и Хеда повернула голову. После этого он выпрямился и дальше уже старался ступать тише.

У северного выступа Севар становился ниже, но шире. Камни там были старые, местами выбитые, местами почерневшие от давнего огня. В одной щели торчала сухая трава. В другой застрял клочок серой ткани, промёрзший, потемневший и почти слившийся с камнем. Нал вытащил его ножом, понюхал и подал Рейнару.

Рейнар достал из сумки другой клочок, тот самый, что нашли после поста Лиора. Приложил край к краю, чуть прищурился.

— Не его, — сказал Нал.

— Но рядом, — ответил Рейнар.

Борн сплюнул в снег.

— Застенные.

Хеда коротко посмотрела на него.

— Сначала следы.

Нал воткнул дощечку с новой зарубкой в снег у стены. Элиан присела ниже. Один участок под камнем отличался от остального. Следы дозорных там шли густо: сапоги, волочащийся конец копья, широкие отпечатки Борна, узкие Нала. Но ближе к стене снег лежал тонкой коркой поверх вдавленной линии. Это было почти незаметно, не больше неровности в белом насте, но за последние дни её глаза уже начали цепляться за такие мелочи. Тело училось Хольдрену быстрее, чем она успевала признавать.

Она сняла перчатку и коснулась края. Корка провалилась под пальцем. Под ней оказался отпечаток ноги. Не лапа морна, не сапог из Хольдрена. Ступня была уже, длиннее, носок обмотан тканью. Рядом второй след, глубже. Человек хромал или нёс тяжесть на одном боку.

Элиан подняла руку.

Рейнар подошёл сразу, но наступал осторожно, только в старые отпечатки. Нал опустился рядом и ножом убрал верхний снег. Следы уходили к кустам вдоль стены. Потом ещё один. Ещё. Там, где низкая тропа уходила к лесу, они смешивались с другими: рваными, глубокими, с длинными бороздами когтей.

— Морны, — сказал Мартен.

Голос у него сорвался. Борн резко обернулся.

— Теперь видишь?

Мартен побледнел. Рейнар поднял ладонь, не давая Борну продолжить, потом прошёл вдоль следов и присел у третьего отпечатка морна. Элиан подошла ближе. В прошлые разы следы морнов рвали снег неровно, когти оставляли впереди длинные царапины. Этот отпечаток был другим: шире, тяжелее, без длинных борозд. Нога опускалась почти прямо, как у человека, только больше. От этого след казался хуже обычного. Лапа чудовища пугала, потому что была чужой. Этот отпечаток пугал тем, что пытался быть понятным.

Рейнар провёл ножом по краю следа.

— Не обычный.

Нал склонился.

— Вёл?

— Или шёл рядом.

Борн опустился на одно колено. На лице у него злость стала тише, но не ушла. Он посмотрел на Мартена.

Мартен отвёл глаза. Хеда встала у него за спиной, не тронула, только перекрыла дорогу назад.

— Ночь, — сказал Борн. — Твоя смена.

— Я был на стене.

— Я спросил не это.

— Ветер был сильный. Снег. Я ничего не видел.

— Фонарь?

Мартен сглотнул.

— Горел.

Нал поднял голову. Фонарь на северном выступе висел низко, в железной клетке. Стекло было треснуто. На внутренней стороне осталась копоть, но фитиль не выгорел до конца. Нал снял клетку, открыл её и понюхал фитиль. Потом показал Борну.

— Не ветер.

Мартен мотнул головой.

— Я не гасил.

— А кто?

— Не знаю.

— Ты был там.

— Я не отходил!

Борн сделал шаг к нему, но Рейнар встал между ними.

— Потом.

— Потом? — Борн ткнул пальцем в следы. — Они были у стены ночью.

— Поэтому потом.

Мартен сжал ремень на груди. Пальцы побелели. Рейнар подошёл к нему ближе и заговорил уже тише:

— Вспомни. Не защищай себя. Вспомни.

Мартен открыл рот, закрыл, посмотрел на фонарь, потом на следы у стены. Он стоял так, будто рядом с ним было не пятеро взрослых, а сама ночь, которую теперь заставляли давать показания.

— Я слышал стук. Внизу. Подумал, лёд. Потом фонарь мигнул. Я спустился на три ступени. Только на три. Наверху опять стало темно. Я вернулся. Никого не было.

Борн выругался и ударил кулаком по камню. С верхнего края осыпался снег.

— Три ступени, — сказал Нал. — Достаточно.

Мартен опустил голову.

Дальше пошли по следам. Они тянулись не к Хольдрену: сначала вдоль Севара, потом резко уходили к старой караульной насыпи. Нал шёл впереди. Рейнар рядом. Элиан держалась за ними, стараясь наступать в следы Хеды. Несколько раз снег проваливался почти до колена. В сапог попала ледяная крошка, ткань у щиколотки намокла. Её пальцы быстро замёрзли снова, и она почти пожалела, что заметила первый отпечаток. Почти. Потому что жалеть о полезности было роскошью, а Хольдрен роскошь не одобрял.

У насыпи нашли кровь. Несколько тёмных капель на корке льда. Мазок на камне. Рядом валялась костяная трубка, похожая на те, что находили раньше. Только эта была раздавлена каблуком. Борн поднял её, повернул в пальцах. На боку были выцарапаны две короткие насечки, расходящиеся от одной точки.

Хеда тихо сказала:

— Лиор.

Рейнар взял трубку у Борна и убрал в мешочек.

За насыпью начинался спуск к северному рву. Там когда-то была дорога. Под снегом угадывались каменные края. Из земли торчал обломок дорожного столба. Чуть дальше вмёрз в снег сгнивший кусок колеса. В камне ещё держалось железное кольцо, почерневшее и кривое. Место выглядело не заброшенным, а отступленным: как будто люди ушли отсюда не потому, что путь стал не нужен, а потому что однажды не хватило рук его удерживать.

Элиан остановилась. Рейнар заметил, достал кусок угля и на плоском камне быстро нарисовал для неё Хольдрен, стену, дорогу и три башни на севере. Потом одну башню перечеркнул. Вторую тоже. На третьей поставил точку и провёл линию на юг, за край рисунка.

— Были посты, — сказал он. — Теперь нет.

— Почему ушли?

Рейнар посмотрел на север.

— Людей мало. Зерна мало. Приказов много.

Нал фыркнул, но не стал спорить. Рейнар вытер рисунок снегом.

У рва следы менялись. Человеческих стало больше. Не один Лиор. Двое, может, трое. Один след был маленький, почти детский. Отпечатки морнов шли рядом, но не ровно. Местами человеческие следы пересекали звериные. В одном месте кто-то упал на колено и оставил глубокую яму. Рядом когти прорезали наст почти до земли.

Нал долго смотрел на это место.

— Они вели их, — сказал Борн.

Хеда присела у ямы.

— Нет.

— Следы рядом.

— Смотри.

Она показала на колено в снегу, потом на царапины когтей, потом на следы дальше. Человек поднялся и побежал. Морн пошёл следом. Слишком близко.

Рейнар кивнул.

— Бежали.

Борн сжал зубы.

— От морнов?

— Или вместе от чего-то другого, — сказал Нал.

Никто не ответил.

За стеной раздался свист. Короткий, человеческий. Нал пригнулся первым, копьё легло вдоль руки. Хеда достала топор. Борн встал перед Мартеном так резко, будто тело само решило раньше головы. Рейнар схватил Элиан за плечо и прижал к камню. Она ударилась лопаткой о холодную кладку и задержала дыхание.

Свист повторился: два коротких, пауза, один длиннее.

На северной стороне Севара ничего не было видно. Только камень, зубцы наверху, серое небо и редкий снег. На стене дозорный стоял с арбалетом в руках. Он тоже слышал.

Из леса ответил другой звук. Щелчок. Будто кость ударилась о кость.

Мартен за спиной Борна выдохнул слишком громко. Рейнар поднял арбалет. Нал сделал шаг к кустам. Хеда осталась рядом с Элиан. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из-за корней у рва выкатилась маленькая деревянная вещь. Она ударилась о камень, подпрыгнула и остановилась на снегу.

Никто не подошёл сразу.

Борн медленно вытянул копьё и перевернул предмет наконечником.

Половинка двери.

Не та, что лежала у Сайны. Другая. Меньше, грубее. Дерево тёмное, обожжённое по краю. Через середину шла трещина. На обратной стороне были две насечки от одной точки, а между ними третья линия, тонкая, почти незаметная.

Элиан сунула руку в карман и нащупала старый знак. Острый край упёрся в палец. Рейнар посмотрел на неё, и она молча достала половинку Лиора.

Борн выругался уже тише.

Из-за стены донёсся шорох. Потом кашель. Человеческий. Близкий. Борн вскинул копьё.

— Нет, — резко сказал Рейнар.

Хеда уже смотрела наверх, к дозорному. Нал обошёл рытвину и остановился там, где снег у основания стены был примят с северной стороны. В узкую щель между камнями просунулась рука. Тонкая, грязная, обмотанная серой тканью. Пальцы разжались. На снег с хольдренской стороны упал маленький кусок кожи.

Нал поднял его копьём и передал Рейнару. На коже углём были нанесены три знака: стена, рогатая голова, круг с разломом. Последний почти повторял знак на деревянных дверях.

Рука исчезла.

Борн шагнул к стене и крикнул на северный говор. Ответа не было. Только ветер. Потом между деревьями снова щёлкнула кость. Раз. Ещё раз. Третий.

Рейнар схватил Элиан за рукав.

— Назад.

— Там человек, — сказала она.

— Знаю.

— Он ранен.

— Возможно.

— Мы просто уйдём?

Рейнар посмотрел на стену, потом на лес.

— Сейчас — да.

Она хотела сказать ещё что-то, но Борн уже отходил, Нал держал копьё наготове, Хеда толкнула Мартена в плечо.

— Иди.

На обратном пути никто не говорил. Мартен шёл бледный, с разбитыми губами. Борн не смотрел на него. Хеда держалась последней и часто оглядывалась. Нал нёс обожжённую половинку двери в тряпке. Рейнар шёл рядом с Элиан, но больше не касался её. Это молчание раздражало сильнее объяснений. Объяснения можно было не понять, перепутать, оспорить. Молчание просто шло рядом и не извинялось.

У ворот Хольдрена их встретила Сайна. С ней был Томм. Он стоял у края двора с пустым ведром. Слишком пустым и слишком крепко сжатым, чтобы кто-то поверил в воду. Увидев лицо Рейнара, Томм перестал изображать, что просто оказался у ворот.

Борн первым прошёл внутрь и сразу направился к дому старосты. Мартен пошёл за ним, но у порога остановился.

Борн не обернулся.

— Внутрь.

Мартен вошёл. Нал и Хеда пошли следом. Рейнар задержался у Сайны, показал ей кожаный лоскут, потом обожжённую половинку двери. Сайна не взяла знак. Только смотрела. Томм подошёл ближе. Элиан поймала его за плечо раньше, чем он успел протянуть руку.

— Не трогай.

Он поднял на неё глаза.

— Почему?

Она не сразу ответила.

— Потому что пока никто не знает, что это.

Томм посмотрел на знак, потом на Рейнара.

— Это оттуда?

Рейнар убрал лоскут в сумку.

— Да.

В доме Сайны стало тесно. Не от людей, а от вещей, которые принесли со стены. Сайна поставила воду на огонь. Томм сел у лавки, но меч на колени не положил. Держал его у ноги, пальцами касаясь рукояти. Рейнар выложил на стол кожаный лоскут, раздавленную костяную трубку и новую половинку двери. Потом посмотрел на Элиан. Она достала прежний знак Лиора и молча положила рядом.

Две половинки легли бок о бок. Они не складывались в одну дверь. Дерево было разное, края не совпадали. Но трещины шли почти одинаково, а на обратной стороне обеих были насечки, расходящиеся от одной точки. Сходство было не полным, но достаточно упрямым, чтобы не дать никому в комнате сделать вид, будто вещи не связаны. Даже деревяшки, видимо, решили устроить собрание и высказаться. Человечество по-прежнему не могло решить ничего без предметов на столе.

Томм смотрел на них, не моргая.

Сайна взяла старую тряпку и вытерла мокрые следы вокруг знаков. Рейнар взял уголь и на краю стола нарисовал стену. С одной стороны поставил маленький дом. С другой — лес. Потом положил кожаный лоскут у леса, а две половинки двери между лесом и стеной.

Элиан смотрела на рисунок. Томм подвинулся ближе. Сайна не остановила.

За окном крикнул Борн. Не тревожно, зло. Потом хлопнула дверь старосты. Рейнар положил ладонь на обе половинки.

— Никому.

Томм нахмурился.

— Даже мне?

Сайна посмотрела на него.

— Особенно тебе.

Томм сжал рукоять деревянного меча. Рейнар не убрал ладонь.

— Пока не поймём, что это, никто из детей к стене не подходит.

— Я не ребёнок.

— Сегодня ребёнок.

Томм вскочил.

— Я уже стоял у стены!

— Сегодня нет.

— Но если там люди—

Сайна ударила ладонью по столу. Миски дрогнули.

— Томм.

Он замолчал. Дышал быстро, зло. Потом схватил меч и ушёл в дальний угол комнаты, сел там спиной к стене.

Элиан посмотрела на две половинки двери. Рейнар убрал их в тряпку. Костяную трубку положил отдельно. Кожаный лоскут оставил на столе. Угольные знаки на нём смазались от талого снега, но ещё читались: стена, рогатая голова, круг с разломом.

Снаружи снова ударил ветер. Лампа качнулась. Рейнар прижал лоскут пальцами, чтобы его не сдуло со стола.

— Завтра, — сказал он.

Сайна резко повернулась к нему.

— Нет.

— Надо проверить ров.

— Там щёлкали костью.

— Поэтому надо проверить.

Сайна молчала несколько секунд. Потом взяла чайник с огня и поставила его слишком резко. Вода плеснула на плиту.

— Тогда не её.

Рейнар посмотрел на Элиан.

— Её.

— Нет.

— Она видит следы.

— У нас есть Нал.

— Она заметила первый.

Сайна вытерла мокрую ладонь о передник. Томм в углу поднял голову.

— Я тоже пойду, — сказал он.

Трое взрослых одновременно посмотрели на него. Томм сжал меч сильнее, потом буркнул:

— Ладно. Не пойду.

Элиан взяла со стола кусок лепёшки, который Томм дал ей утром. Она совсем забыла о нём. Лепёшка размокла в кармане и теперь крошилась в пальцах. Томм увидел.

— Можешь съесть.

Она отломила половину и протянула ему.

— Переговоры.

Он долго смотрел на кусок. Потом подошёл, взял и сел рядом с лавкой, уже не в углу. Рейнар свернул тряпку с деревянными знаками и убрал в сумку.

За окном Хольдрен шумел громче обычного. У дома старосты спорили. На стене звякнул металл. Кто-то крикнул Мартена по имени.

Томм жевал лепёшку и не смотрел на Элиан.

— Если завтра что-то найдёшь, скажешь мне?

Сайна открыла рот, но Элиан ответила раньше:

— Скажу то, что можно.

Томм фыркнул.

— Это почти ничего.

— Значит, почти ничего.

Он подумал и кивнул.

Рейнар поднялся.

— До темноты никто из дома один не выходит.

— Даже ты? — спросил Томм.

Рейнар взял арбалет.

— Я не из дома.

Сайна бросила в него сухую тряпку. Он поймал её у двери и повесил обратно на крюк.

Элиан осталась у стола. На дереве сохранилась короткая чёрная линия, где Рейнар рисовал стену. Сайна провела по ней мокрой тряпкой. Линия размазалась, но не исчезла сразу. Томм подошёл и положил деревянный меч на лавку рядом с Элиан.

— Смотри, чтобы он не ушёл без меня.

— Кто?

— Меч.

Она посмотрела на него. Томм пожал плечом.

— Ты же всё замечаешь.

Он ушёл к очагу и сел рядом с собакой. Элиан взяла меч за рукоять. Дерево было тёплым от его руки. Новый знак у основания уже успел чуть потемнеть от ладони, и это почему-то казалось важным: след на дереве переставал быть просто вырезанной линией и становился частью вещи.

У двери Рейнар проверил арбалет. Один болт он достал из сумки и положил отдельно, в нагрудный карман.

Тот самый тренировочный.

Элиан заметила.

Рейнар тоже заметил, что она смотрит.

— Не для стрельбы.

— Тогда для чего?

Он застегнул карман.

— Для ответа.

----------

Ночь рогов

Первый рог ударил после полуночи.

Элиан проснулась сразу, но несколько секунд не двигалась. Дом был тёмный, только угли в печи светились красным под слоем пепла, да редкие искры вздрагивали в глубине, когда снаружи ветер бил в стену. У двери сидел Рейнар, не сняв сапог, с арбалетом на коленях. Он не спал так, как спят люди. Скорее на время закрывал глаза, оставив всё остальное настороже. Сайна лежала у стены, завернувшись в шаль. Томм спал за занавеской, вытянув одну руку наружу, будто во сне искал меч.

Второй рог был ниже.

Рейнар поднялся раньше, чем звук закончился. Сайна уже сидела, лицо белое в темноте, волосы выбились из косы. Она не спросила, что случилось. Потянулась к полке, сняла мешочек с травами, затем ткнула пальцем в Элиан: вода, ткань, огонь. Ни одного лишнего слова, ни одной красивой паники. Только порядок действий, потому что если мир собирался лезть в дом когтями, он, по мнению Сайны, всё равно должен был дождаться кипятка и чистых повязок.

За занавеской вскочил Томм.

— Рейнар?

Сайна резко повернулась.

— Одежда. Печь. Сидеть.

Томм послушался не сразу. Он шарил рукой по полу, искал сапог, потом меч. Деревянный меч стоял у лавки, не там, где обычно. Элиан заметила, как мальчик посмотрел на него, но Сайна тоже заметила. Одного взгляда хватило, чтобы Томм сел обратно на край матраса и начал натягивать чулок криво, пяткой наружу. В другое время это могло бы быть смешно. Сейчас было только больно смотреть, как ребёнок пытается стать взрослым быстрее, чем успевает одеться.

Снаружи загрохотали шаги. Кто-то пробежал мимо дома, ударил плечом в стену, выругался и побежал дальше. Над Хольдреном поднялись голоса. Сначала отдельные, потом сразу много: у ворот, у северного прохода, у колодца. Снег скрипел под сапогами, засовы стучали, где-то хлопнула створка. Рейнар взял сумку с болтами. На пороге задержался, посмотрел на Сайну. Она уже ставила котелок к печи.

— Север? — спросила она.

Рейнар кивнул, потом после короткой паузы показал рукой на запад.

Не только север.

Сайна сжала губы. Рейнар вышел.

Дверь закрылась, и в доме стало теснее. Элиан поставила котелок на огонь, потом принесла ведро от стены. Воды было мало. Сайна заметила, взяла второе ведро, но к двери не пошла. Остановилась, посмотрела на Томма, затем на Элиан. Та уже тянулась к накидке.

Сайна дала ей пустое ведро и подняла два пальца.

Туда. Назад. Без стены.

Элиан кивнула.

На улице ветер гнал снег поперёк двора. Ночь была не чёрной, а мутно-серой от фонарей и факелов. У стены двигались огни, по проходу наверху бежали люди. У ворот двое мужчин тянули мешки с песком к нижней щели. Мара стояла у колодца, наполняя вёдра быстрее, чем женщины успевали уносить их. Элиан подбежала к ней. Верёвка была мокрой и жёсткой, ладони сразу заныли под перевязкой. Мара перехватила у неё ворот, провернула сама, потом сунула полное ведро в руки. Вода плеснула через край на сапоги. Холод сразу прошёл к пальцам.

Где-то за северной стеной взвыл морн.

Теперь близко.

Элиан побежала обратно.

На середине двора со стороны западного угла ударил третий рог. Не тот, что звал всех к стене, а короче, рванее, будто человек наверху успел выдохнуть только половину сигнала. Ответом ему сверху разом щёлкнули несколько тетив. Потом крик. Мужской, короткий, обрезанный.

Элиан едва не поскользнулась у порога. Сайна открыла дверь раньше, чем она успела постучать, выхватила ведро и сразу поставила его рядом с печью. Томм стоял у лавки уже одетый. В руках ничего не было, но взгляд его был приклеен к деревянному мечу.

Сайна тоже посмотрела туда.

— Нет.

Томм сжал кулаки.

— Я не ребёнок.

Элиан поняла не все слова, но поняла тон. Сайна подошла к нему, взяла за плечи и посадила на лавку. Не толкнула, не встряхнула, просто поставила его туда, где он должен был оставаться, как тяжёлый предмет, который нельзя оставить у двери. Томм отвернулся, и на лице у него была такая ярость, какая бывает только у детей, когда им запрещают погибнуть героически.

Через несколько минут принесли первого раненого.

Это был парень из дозорных, не Мартен, другой, с рассечённым лбом и порванным рукавом. Его втащили двое мужчин, почти бросили на лавку и сразу убежали обратно. Сайна разрезала рукав ножом. Под тканью кожа была вспорота длинными неглубокими полосами. Когти прошли по касательной, оставив не смертельную рану, но достаточно крови, чтобы дом сразу запах железом.

Элиан подала воду. Потом ткань. Потом прижала повязку, пока Сайна доставала травы. Раненый пытался говорить, но слова смешивались с дыханием. Сайна нажала на его плечо и велела молчать. Он послушался. Томм стоял в углу, белый, с сухими губами. В его глазах было не любопытство, а ужас человека, который вдруг увидел, что “стражи” не просто стоят у стены. Иногда их приносят домой и режут им рукав, чтобы добраться до крови.

Второго раненого привели сами.

Хеда вошла, поддерживая мужчину с пробитой ногой. На её щеке была чёрная полоса грязи, топор в руке блестел мокро. Она усадила мужчину на пол у печи, показала Сайне два пальца, затем на дверь, на север. Сайна кивнула. Элиан держала котелок, пока Хеда смывала снег с рук. Вода в миске сразу стала розовой.

— Малые, — сказала Хеда, указывая на улицу. — Много.

Малые твари. Те самые худые, лисьи, без шерсти, со скобами в плоти.

Хеда взяла топор и снова вышла.

Томм шагнул к двери.

Сайна не успела.

За стеной раздался такой удар, что пыль посыпалась с балки. Дом дрогнул. Раненый на лавке застонал. Томм дёрнулся, дверь распахнулась от сквозняка, и с улицы ворвался снег. В этот миг он был быстрее всех: бросился к лавке, схватил деревянный меч и выскочил наружу.

Сайна крикнула.

Элиан уже бежала следом.

Двор изменился. То, что час назад было улицей, теперь стало узким проходом между огнями, тенями и людьми. У колодца перевернулось ведро, вода растекалась тёмным пятном по снегу. С западной стороны частокола что-то скребло дерево снаружи. По стене наверху бежали силуэты. У северных ворот Борн кричал на троих мужчин, которые тянули бревно к распорке.

Томм был впереди.

Он бежал не к стене. Сначала Элиан подумала, что он хочет просто увидеть Рейнара. Потом поняла: у старого дровника, где они играли в “морна и стража”, осталась маленькая калитка к козьему загону. Там часто плохо закрывался засов. Томм знал это. Конечно, знал. Дети всегда знают все места, куда взрослым не хватает рук добраться вовремя. Цивилизация, похоже, держится на том, что взрослые строят стены, а дети находят в них самые идиотские щели.

— Томм!

Он не остановился.

У дровника снег уже смешался с чёрной землёй. Калитка билась на ветру. Снаружи в щель просунулась длинная серая лапа с тремя пальцами. Потом узкая голова, без шерсти, с мокрыми губами и железной скобой у челюсти. Малая тварь протиснулась внутрь, упала на снег и сразу вскочила.

Томм замахнулся мечом.

Деревянное лезвие ударило тварь по морде. Звук был пустой. Тварь отпрянула не от боли, а от неожиданности. Потом выгнула спину и прыгнула.

Элиан врезалась в Томма сбоку.

Они упали вместе. Когти прошли над плечом, зацепили край её накидки. Ткань хрустнула, как сухая кора. Томм выругался, пытаясь выбраться из-под неё, но Элиан прижала его к снегу локтем.

У стены дровника стоял арбалет. Не Рейнара. Чужой, оставленный кем-то из стражей, тяжёлый, уже взведённый. Рядом на бочке лежали три болта, припорошенные снегом только сверху. Элиан схватила оружие. Вес оказался неправильным: тяжелее учебного, легче того, что Рейнар давал вчера, но перекошенный, с чужой рукоятью и мокрой тетивой. Пальцы не сразу нашли спуск. Томм под ней пытался дышать, его деревянный меч торчал в снегу рядом.

Тварь развернулась.

Элиан подняла арбалет и выстрелила.

Болт ушёл выше, ударил в стену дровника и выбил щепку.

Тварь врезалась в неё грудью.

Воздух вышибло. Элиан упала на спину, арбалет выскользнул из рук. Зубы клацнули у лица. Она успела выставить левое предплечье, и пасть сомкнулась на плотной ткани накидки. Боль прорезала руку сквозь шерсть. Томм закричал — не далеко, не где-то в стороне, а совсем рядом, под её локтем, в снегу, куда он сам себя загнал своим храбрым, глупым, детским решением.

Тварь дёрнула головой, пытаясь вырвать кусок. Элиан ударила её коленом в бок. Никакого толку. Серая кожа подалась, но существо только сильнее вжалось когтями в снег. От него шёл кислый мокрый запах с гнилью, от которого хотелось отвернуть лицо, но отворачиваться было некуда.

Рядом блеснул деревянный меч.

Томм ударил тварь по скобе у челюсти. На этот раз она завизжала, отпустила рукав и повернулась к нему.

Элиан нащупала болт.

Не арбалет. Просто болт, упавший с бочки. Сломанный край впился в ладонь. Она ударила им тварь в шею, туда, где кожа натягивалась над костью. Болт вошёл неглубоко, но существо дёрнулось. Этого хватило.

Сзади щёлкнула тетива.

Настоящий выстрел. Сухой, короткий.

Болт Рейнара пробил тварь сбоку, пригвоздив к земле. Она ещё билась, скребла снег, потом получила второй болт в голову и замерла.

Рейнар стоял у дровника.

Лицо у него было не злое. Хуже. Пустое. Он подошёл к Томму, схватил его за плечи и резко развернул к себе. Слова ударили быстро, жёстко, одно за другим. Томм сначала пытался ответить, потом сжался. Деревянный меч лежал в снегу между ними.

Сайна добежала через несколько секунд.

Она не сказала ничего.

Просто дала Томму пощёчину.

Звук вышел короткий, маленький, почти потерялся в грохоте у стены. Томм застыл. На щеке сразу проступило красное пятно. Сайна схватила его за плечи, притянула к себе и так сильно прижала, что он уткнулся лицом ей в живот. Только тогда её руки начали дрожать.

Элиан сидела в снегу, держа левую руку у груди. На рукаве расползалась тёмная мокрая полоса. Укус был не глубокий, ткань и старая перевязка приняли большую часть, но кожа горела. Рейнар присел рядом и быстро осмотрел руку. Пальцы его двигались точно, без паники. Потом он поднял взгляд к её лицу.

Ни похвалы.

Ни ругани.

Он снял с пояса короткий нож и разрезал рукав вокруг укуса.

Сайна оторвалась от Томма, увидела кровь на руке Элиан и резко выдохнула. Потом схватила мальчика за ворот, толкнула к дому.

— Внутрь.

Томм не спорил.

Рейнар поднял арбалет, который Элиан уронила, проверил тетиву, бросил оружие подошедшему стражу и указал на калитку. Тот сразу кинулся к засову. Из щели снаружи снова скребли.

У северных ворот закричал Борн.

Не приказ.

Боль.

Рейнар поднялся.

На этот раз Сайна схватила его за рукав и ткнула пальцем в руку Элиан. Рейнар посмотрел на рану, на север, потом на Сайну. Она уже достала из кармана свёрток с травами и сунула его Элиан в здоровую руку. Элиан сама прижала ткань к укусу.

Рейнар побежал к воротам.

В доме стало громче, чем на улице.

Раненые стонали, Сайна кричала короткие команды, Томм таскал воду с таким лицом, будто если остановится хоть на миг, его снова ударят. Элиан сидела у печи, пока Сайна промывала ей руку. Отвар щипал так сильно, что пальцы сами сжались в кулак. Сайна ударила её по запястью.

Разжать.

Элиан разжала.

Томм стоял рядом с миской воды. На щеке у него всё ещё горело красное пятно. Он не смотрел на Элиан, не смотрел на Сайну. Только на пол. Это было хуже обычного упрямства. Обычное упрямство шумит, пыхтит, спорит. Это молчало и проваливалось внутрь.

Снаружи рога били уже с двух сторон.

К дому принесли ещё одного раненого. Потом второго. Мара вошла с окровавленным лоскутом на плече и сразу стала помогать Сайне, будто всю жизнь ждала именно этого кошмарного распределения обязанностей. Мужчину с пробитой ногой перенесли ближе к стене. Парня с рассечённым лбом отправили держать себе повязку самому. Он сидел, бледный, и держал плохо.

Элиан хотела встать.

Сайна посмотрела так, что она села обратно.

Потом в дом внесли Мартена.

Его несли Нал и ещё один дозорный. Шлема на нём не было. Рыжие волосы слиплись от крови и снега. Глаза открыты, но не смотрели ни на кого. На груди, чуть ниже ключицы, торчал обломок костяного шипа. Не болт. Не коготь. Что-то выстреленное или брошенное с той стороны стены.

Нал положил его на пол осторожно.

Слишком осторожно.

Сайна поднялась, подошла, опустилась рядом. Пальцы легли на шею Мартена. Несколько секунд она сидела неподвижно. Потом взяла край его плаща и накрыла лицо.

Томм уронил миску.

Вода разлилась по полу.

Никто не сказал ему убрать.

У двери стояла женщина с седыми висками. Мать Мартена. Элиан видела её у стены на празднике, когда называли имена. Женщина не вошла сразу. Смотрела на плащ, на ботинок сына, на руку, которая осталась снаружи. Потом подошла, опустилась на колени и взяла эту руку обеими ладонями.

Сайна встала.

Работа продолжилась.

И это было хуже всего.

Не остановился дом. Не остановился рог. Не остановилась вода в котелке. Мара подняла миску, вытерла пол своей юбкой, будто не замечая, что ткань стала мокрой. Томм стоял рядом, трясясь. Элиан потянулась к нему здоровой рукой, но он отступил на шаг. Не от злости. От чего-то другого. От стыда, от страха, от понимания, что смерть вошла в дом не как сказка у стены и не как имя на деревянной луне, а как парень, которого вчера ещё ругали за смену.

Снаружи ударили по воротам. Один раз, потом второй, потом третий. Дом ответил дрожью в стенах. Над печью посыпалась сажа. Один из раненых начал молиться. Слова были хриплые, короткие, слишком быстрые.

Потом поверх рогов и криков раздался голос Борна.

Он орал так громко, что его было слышно даже здесь. Приказы пошли один за другим. Люди ответили. Послышался треск дерева, затем глухой удар. Потом вой морна оборвался на середине.

Дальше всё шло кусками, потому что ночь перестала быть временем и стала набором движений: крик у ворот, вода, повязка, пламя, Томм у стены, рука Мартена под ладонями матери, снег на полу у двери, запах крови, трав и мокрой шерсти. Элиан не знала, сколько прошло времени, когда Рейнар снова вошёл в дом.

На этот раз он был в крови.

Не весь. Не так, как в страшных историях, где людей будто окунают в красную бочку ради красивого вида. Кровь была на рукаве, на боку, на пальцах. У него была рассечена бровь, одна прядь волос прилипла к лицу. За ним двое мужчин тащили Борна.

Борн был жив.

И очень зол на этот факт.

Его уложили на лавку. Повязка у бока разошлась, поверх старой раны появилась новая, ниже. Сайна разрезала ткань, Борн попытался сесть и получил от неё такой взгляд, что даже он лёг обратно. Рейнар держал его за плечо, пока Мара прижимала повязку. Борн сквозь зубы сказал что-то Рейнару. Тот ответил. Борн хрипло рассмеялся, тут же закашлялся и выругался.

Ночь начала уходить только под утро.

Рога больше не били. За стеной ещё слышались отдельные звуки, но это уже не было атакой. Люди наверху перекликались устало, без прежней резкости. Снег во дворе был вытоптан до грязи. У северных ворот лежали три серых тела малых тварей и один морн — худой, длинный, с рогами, обмотанными тонкими кожаными лентами.

Элиан вышла вместе с Рейнаром, когда Сайна наконец отпустила её от печи. Левая рука была перевязана от запястья до локтя. Пальцы двигались, но плохо. На морозе повязка сразу стала жёстче.

Морн лежал на боку у ворот.

Он был больше тех, которых Элиан видела раньше. Не огромный, но длиннее человека, с впалой грудью и руками почти до колен. Кожа серая, тугая, будто натянута на палки. На шее, под рогом, в мясо было вбито железное кольцо. Не украшение. Кольцо проросло в кожу, края раны вокруг него почернели. К кольцу крепился обрывок тонкой цепи.

Борн, сидевший у ворот на бревне, показал на кольцо и сказал что-то глухим голосом. Хеда присела рядом, ножом поддела цепь. Нал держал факел ближе. На железе были выцарапаны те же две насечки, расходящиеся от одной точки.

Рейнар молчал.

Элиан смотрела на кольцо, потом на север за стеной.

На снегу у ворот лежала костяная трубка. Раздавленная. Такая же, как у насыпи. Только внутри неё, в узком отверстии, застрял маленький комок чёрной шерсти. Нал поднял её щепкой, понюхал и отвернулся. Борн сказал одно слово. Элиан его не знала, но Хеда после него перекрестила пальцы у груди, а старый страж рядом сплюнул в снег.

Из дома Сайны вышел Томм.

Он шёл медленно. Сайна не удержала его. Может, не увидела. Может, сил уже не было. Мальчик остановился рядом с Элиан, посмотрел на морна, потом на её перевязанную руку. На щеке след от пощёчины стал бледнее, но не исчез. В руках он держал деревянный меч. Не поднятый для боя. Просто держал.

Элиан хотела сказать что-то. Любое слово. Плохое, кривое, местное или своё. Томм не дал. Он прошёл мимо неё к бочке у дровника, где ночью лежал чужой арбалет. Оружие уже убрали, но на снегу осталась вмятина, а рядом валялся сломанный болт.

Томм положил деревянный меч туда.

Рядом со следом арбалета.

Потом отступил на шаг.

Элиан смотрела на меч. Новый знак на рукояти был забит снегом и грязью. Томм стоял рядом и не поднимал глаз.

За Севаром занимался серый рассвет. На стене менялись дозорные. У ворот Борн кашлял, пока Сайна ругалась на него за то, что он снова пытался встать. Рейнар поднял сломанный болт из снега и положил его рядом с деревянным мечом.

Никто не сказал, что ночь закончилась.

----------

Цена тёплого дома

Элиан проснулась от того, что печь дышала неровно.

Не трещала, как обычно, и не ворчала сухими поленьями. Внутри что-то шипело, будто огонь подавился мокрой корой и теперь пытался прожевать её из чистого упрямства. Элиан не сразу открыла глаза. Сначала пришёл запах: дым, вода, кровь, вбитая в половицы, горькая трава, которой Сайна мазала укусы, старая шерсть, чужой пот и тот тонкий металлический привкус в воздухе, который не исчезал даже тогда, когда тела уже уносили. В Нью-Йорке после плохой ночи можно было открыть окно, заказать кофе, сменить простыни, притвориться человеком. Здесь утро просто находило тебя среди последствий и ставило рядом ведро.

Она лежала на боку, завернувшись в тяжёлое одеяло. Левая рука ныла от плеча до пальцев. Повязка стянула предплечье так туго, что кожа под ней чесалась и пульсировала. Элиан осторожно пошевелила пальцами. Больно. Значит, целы. Логика этого мира становилась всё проще и всё неприятнее: болит — значит, ещё твоё.

С другой стороны комнаты кто-то тихо передвигал ведро. Вода плеснула о край. Потом коротко скрипнула лавка. Элиан повернула голову.

Сайна стояла у стола. Волосы у неё выбились из косы, на щеке темнела полоска сажи, рукав был закатан до локтя. В руках она держала грязную тряпку и смотрела на пол так, будто перед ней лежала не кровь, а обычная работа, которую кто-то обязан закончить. Томм сидел возле стены, подтянув колени к груди. Деревянный меч лежал рядом с ним, но он его не трогал. Даже не смотрел. Мальчик держал в руках пустую чашку и водил большим пальцем по её краю: медленно, снова и снова, как будто пытался стереть с глины вчерашнюю ночь.

У двери на крюке больше не висел плащ, которым ночью накрыли Мартена.

Элиан села слишком резко. Перед глазами тут же потемнело, а рука отозвалась так, будто малая тварь снова сомкнула зубы на рукаве.

Сайна подняла взгляд.

— Лежать, — сказала она.

Слово Элиан уже знала. И тон тоже.

Она послушалась не сразу. Опустила ноги на пол, нашарила босыми ступнями холод и попыталась встать. Сайна смотрела на неё несколько ударов сердца, потом выдохнула носом, бросила тряпку в ведро и подошла. Не мягко. Не жалостливо. Она взяла Элиан за подбородок, повернула лицо к свету, посмотрела в глаза, потом двумя пальцами нажала ей на щёку, проверяя жар, и приложила ладонь ко лбу.

Элиан молчала.

Сайна отпустила её и указала на ведро у двери.

— Вор. Чистая.

Потом на другое, тёмное, почти чёрное.

— Вон.

Элиан кивнула.

Сайна нахмурилась, будто это было слишком простое решение для человека с перевязанной рукой. Она взяла грязное ведро сама, поставила ближе, потом подала Элиан меньшее.

— Это.

Элиан взяла. Ручка ведра впилась в пальцы. Вода внутри была мутной, с серыми хлопьями золы и розовыми разводами. Она старалась не смотреть на них долго, но взгляд всё равно цеплялся. Человеческое зрение, как выяснилось, вообще отвратительно любит останавливаться на том, от чего стоило бы отвернуться.

Томм поднял голову и сразу опустил.

Элиан замерла на полшага. В груди что-то неприятно сжалось, не болью от укуса, а другой, хуже. Она хотела сказать его имя. Хотела показать рукой, что всё хорошо. Хотела сделать хоть что-нибудь, кроме этого глупого стояния с ведром посреди комнаты, где все уже знали, что “всё хорошо” — ложь для людей, которым пока не хватает слов.

Но Томм отвернулся к печи.

Сайна взяла со стола нож, срезала с потемневшей ткани чистую полоску, бросила её в корзину. Голос у неё был ровный:

— Вода.

Элиан вышла.

Снаружи Хольдрен был другим. Не разрушенным, не мёртвым, просто будто его ночью сжали в кулаке, а утром отпустили, оставив вмятины. У дровника валялась сломанная доска от калитки. Снег возле неё был истоптан, перемешан с землёй и чёрной кровью. Там, где ночью лежал чужой арбалет, осталась длинная царапина. Рядом кто-то воткнул в снег сломанный болт. Не как знак, не как память, просто чтобы потом найти. В этом тоже было что-то хольдренское: даже кошмар здесь старались не терять без пользы.

У ворот работали трое мужчин. Один держал доску, другой забивал клин, третий перевязывал себе ладонь зубами, потому что свободной руки не хватало. Дальше Хеда ругалась с мальчишкой постарше Томма, заставляя его тащить не бревно, а связку веток. Нал стоял у стены и рассматривал снег за частоколом. Его копьё было прижато к плечу, голова чуть наклонена.

Рог молчал. От этого было не спокойнее.

Колодец стоял в центре посёлка, покрытый инеем. Возле него уже образовалась очередь: две женщины, старик с перевязанной головой, девочка с ведром почти больше её самой. Никто не говорил громко. Элиан поставила грязное ведро у канавы, где сливали воду после перевязок. Жидкость ушла под ледяную корку медленно, словно земля тоже не хотела её принимать.

Когда она наклонилась над колодцем, раненая рука дрогнула. Верёвка соскользнула, обожгла ладонь. Элиан стиснула зубы.

— Дай.

Хеда подошла сбоку и без спроса взяла верёвку. Лицо у неё было серым от бессонной ночи, на подбородке засохла кровь. Не её, чужая. Она вытащила ведро одним рывком, поставила рядом с Элиан и коротко посмотрела на её повязку.

— Томм?

Элиан не сразу поняла. Потом кивнула. Жив.

Хеда фыркнула. Не зло.

— Маленький дурак.

Она сплюнула в снег, подняла своё ведро и ушла к воротам.

Элиан взяла чистую воду и понесла обратно. Медленно. Слишком медленно для такого маленького расстояния. У дома Сайны она остановилась.

На пороге лежала старая перчатка.

Мужская. Тонкая, кожаная, с протёртыми пальцами. Один шов был грубо зашит светлой ниткой. Элиан не видела её раньше, но знала, кому она принадлежала, ещё до того, как из дома вышла мать Мартена. Женщина была невысокой, с сухим лицом и волосами, убранными под тёмный платок. Она наклонилась, подняла перчатку и прижала к груди. Не заплакала. Только закрыла глаза.

Сайна вышла следом.

Они посмотрели друг на друга. Ничего не сказали.

Потом Сайна взяла у Элиан ведро.

— Идём.

У стены уже копали.

Земля не хотела открываться. Двое мужчин били по ней железными ломами. Каждый удар звенел тупо и коротко, будто приходился не по промёрзшей почве, а по камню. Снег вокруг будущей ямы был серым. Люди стояли полукругом, тесно, но не близко. Между ними оставили место для тела.

Мартена завернули в грубую ткань. Лица не было видно. Рыжий край волос выбился у виска, и чья-то рука осторожно убрала его внутрь. Мать Мартена стояла впереди. В пальцах у неё была та самая перчатка.

Староста говорил мало. Элиан понимала отдельные слова: имя, стена, ночь, дом. Потом ещё одно, которое слышала на празднике, когда называли погибших. Оно звучало мягче, чем смерть, но тяжелее, чем сон.

Рейнар стоял чуть в стороне. На его рукаве была новая прореха. Лицо казалось старше, чем вчера. Не из-за морщин, а из-за того, как он смотрел на тело: прямо, не отворачиваясь, будто обязан был видеть каждого, кого не успел уберечь.

Борн тоже пришёл. Его бок был перетянут толстой повязкой, поверх неё накинут плащ. Он держался за рукоять топора и стоял так, будто злость одна заменяла ему половину крови. Когда один из копавших мужчин выронил лом, Борн шагнул вперёд.

Сайна резко сказала:

— Нет.

Борн даже не посмотрел на неё. Сделал ещё шаг. Сайна подошла, ткнула пальцем ему в грудь, туда, где не было раны, и повторила тише:

— Нет.

Борн сжал челюсть.

— Земля не ждёт.

— И кровь твоя тоже, — сказала Сайна.

Он открыл рот, но Рейнар поднял руку. Не приказ. Просто движение. Борн отвернулся и ударил кулаком по столбу у стены. Снег с верхней перекладины осыпался ему на плечо.

Копали дальше.

Когда яму наконец раскрыли, тело опустили на верёвках. Мать Мартена не двинулась. Только перчатка в её руках смялась так сильно, что пальцы побелели. Староста бросил первый ком земли. Потом Рейнар. Потом Хеда.

Сайна дала Элиан маленький мёрзлый комок.

Элиан держала его в ладони и не знала, имеет ли право. Она знала Мартена плохо. Рыжеватый дозорный, который улыбался Томму. Молодой человек, который бледнел у стены, потому что пропустил фонарь. Тело с костяным шипом в груди. Рука, которую держала мать. Этого было мало для памяти и слишком много для равнодушия.

Комок земли начал таять от тепла пальцев.

Сайна не торопила.

Элиан шагнула вперёд и бросила землю вниз. Она ударилась о ткань тихо, почти без звука, и от этого стало хуже.

После похорон никто не разошёлся по домам надолго.

Мать Мартена осталась у свежей насыпи. Рядом с ней присела Мара, та самая женщина, что начинала песню в Ночь Последней Луны. Она не пела. Просто сидела, положив руки на колени. Остальные вернулись к работе, и Хольдрен снова заскрипел, застучал, задышал через силу.

У ворот меняли расщеплённую балку. Возле козьего загона засыпали дыру под частоколом. Две старухи перебирали мокрые травы, выбрасывая те, что почернели от дыма. Старик с перевязанной головой чинил ремни для вёдер. Девочка, которую Элиан видела у колодца, носила щепки в подоле. Смерть получила яму, имя и землю. После этого всем пришлось вернуться к крыше, воде и дровам, потому что, как выяснилось, горе не отменяло хозяйство. Ужасно грубое устройство мира, зато честное.

Сайна поставила Элиан у дома и дала ей корзину с тканью.

— Чистое. Грязное.

Она показала две кучки. Потом добавила, глядя строго на её руку:

— Не герой.

Элиан не знала этого слова.

Сайна взяла с полки маленькую деревянную фигурку с отломанной рукой, поставила её на стол, ткнула в неё пальцем, потом в Элиан. После этого молча переломила фигурку пополам.

Томм, сидевший у печи, вздрогнул.

Элиан кивнула.

Не герой.

Это она поняла.

К середине дня снег начал идти снова. Мелкий, жёсткий, почти невидимый, пока не попадал на кожу. Печь в доме Сайны разгорелась лучше, но тепла всё равно не хватало. Дверь открывалась слишком часто: приносили воду, забирали тряпки, просили траву, звали Сайну к раненым. Элиан перебирала ткань одной рукой. Чистые полосы складывала на лавку. Грязные бросала в ведро. Иногда на ткани попадались тёмные сгустки, и пальцы сами замирали.

Томм сидел рядом с корзиной дров и ломал тонкие ветки для растопки. Обычно он делал это шумно: сопел, щёлкал, что-то бормотал, иногда изображал, как ветка сражается с другой веткой. Теперь он ломал их аккуратно и слишком тихо.

Один раз их пальцы почти соприкоснулись, когда оба потянулись к одной и той же полосе ткани.

Томм отдёрнул руку.

Элиан тоже.

Сайна, стоявшая у печи, ничего не сказала. Только сильнее сжала кочергу.

После полудня у ворот поднялись голоса.

Элиан вышла с корзиной чистых повязок. Снег сразу сел на волосы, на плечи, на край повязки. Возле повреждённой калитки стояли Рейнар, Борн, Хеда, Нал и староста. Рядом лежало тело малой твари, которую не успели унести за посёлок. Железная скоба у её челюсти была выломана и лежала отдельно на доске. Чёрные насечки на металле казались грязью, но Нал тёр их рукавом, а они не становились светлее.

Борн говорил хрипло, часто останавливаясь на вдохе.

— За стену. Сейчас. Пока след не замело.

Рейнар присел у доски, взял скобу двумя пальцами.

— След уже мёртвый.

— Не след, так кровь. Не кровь, так цепь. Или будем сидеть и ждать, пока они войдут через печную трубу?

Хеда скрестила руки на груди.

— Ты через десять шагов ляжешь.

Борн повернул к ней голову.

— Значит, пройду девять.

— И кто тебя понесёт обратно?

— Не ты.

— Вот это точно.

Староста устало потёр лицо.

— Люди ранены. Ворота открыты. Северный засов треснул. У нас трое детей с жаром.

— У нас морн с цепью в мясе, — Борн ткнул пальцем в сторону доски. — Их ведут. Ты сам это видишь.

Рейнар поднялся.

— Вижу.

— Тогда идём.

— Нет.

Борн шагнул к нему почти вплотную. Лицо у него побелело, но не от злости. От боли.

— Ты хочешь ждать Вардена?

При этом слове несколько человек рядом опустили глаза.

Рейнар не ответил сразу.

Сайна вышла из дома, вытирая руки о передник. Она не спрашивала, о чём спор. В Хольдрене, наверное, все споры после такой ночи звучали одинаково.

— Крыша течёт, — сказала она.

Борн даже не повернулся.

— Мы не про крышу.

— А я про неё.

Он медленно посмотрел на Сайну.

Она подошла ближе. На снегу за ней оставались мокрые следы.

— В доме Оры вода капает на постель. У старого Милла жар. У Кесс двое малых кашляют. У меня травы на три дня, если никто не решит героически принести мне ещё пятерых дырявых. Ворота держатся на чужой злости и двух гвоздях. Дрова мокрые. Хлеба меньше, чем вчера.

Борн молчал.

Сайна ткнула пальцем в сторону стены.

— Иди. Найди след. Умри красиво. Потом я положу тебя рядом с Мартеном и буду чинить крышу без твоих рук.

Хеда тихо хмыкнула.

Борн бросил на неё взгляд, но спорить уже не стал. Он с силой выдохнул, будто выталкивал из себя слова вместе с болью.

— Башня молчит.

Рейнар повернул голову.

— Какая?

— Ближняя. Северо-западная. Огонь должен был быть до рассвета.

Нал поднял глаза от скобы.

— Был дым. Не сигнальный.

Староста побледнел ещё сильнее.

— Ты уверен?

Нал пожал плечом.

— Ветер рвал. Но дым был низкий.

Сайна посмотрела на Рейнара. На этот раз ничего не сказала.

Элиан стояла с корзиной в руках и чувствовала, как чистая ткань становится тяжёлой. Варден. Башня. Огонь. Слова складывались не полностью, но хватало и половины. Где-то за Севаром была башня, которая должна была ответить огнём и не ответила. Как человек, который должен был прийти домой и не пришёл. В этом мире молчание тоже умело становиться новостью.

Рейнар взял скобу, завернул её в кусок ткани и убрал в сумку.

— Сначала ворота.

Борн усмехнулся без радости.

— А потом?

Рейнар посмотрел на север, туда, где за стеной белел лес.

— Потом посмотрим, что осталось от дороги.

До вечера Элиан таскала то, что могла поднять одной рукой: мелкие поленья, чистую ткань, пустые миски, кружки с горячим отваром, от которого пахло горечью и корой. Несколько раз Сайна ловила её за плечо и разворачивала обратно к лавке, когда работа становилась слишком тяжёлой. Несколько раз Элиан делала вид, что не заметила. Человек, переживший смерть, другой мир и укус твари, конечно же, обязан был спорить с женщиной, которая могла взглядом усмирить Борна. Великолепный план. Почти самоубийственный, но хотя бы последовательный.

Томм исчез после спора у ворот.

Сначала Элиан решила, что он сидит у печи. Потом увидела пустое место возле стены, пустую чашку на лавке и деревянный меч, оставленный под одеялом.

Сердце ударило неровно.

Она вышла из дома.

У колодца Томма не было. У ворот тоже. Возле козьего загона Хеда ругалась с мальчишками, но среди них его не было. Элиан обошла дом Сайны, прошла к дровнику и остановилась.

Томм стоял у поленницы.

Он пытался поднять связку дров, перевязанную старой верёвкой. Связка была ему почти до пояса, тяжёлая, сырая. Он взялся обеими руками, дёрнул, поднял на ладонь от земли и тут же уронил. Поленья глухо стукнули по снегу.

Томм оглянулся и увидел Элиан.

Лицо у него стало закрытым, упрямым. Он снова схватился за верёвку.

— Томм, — сказала Элиан.

Он мотнул головой и потянул сильнее.

Связка сдвинулась, одно полено вывалилось и ударило его по ноге. Томм зашипел, но не отступил. Элиан подошла. Он встал между ней и дровами, будто защищал их.

— Нет.

Это слово он знал слишком хорошо.

Элиан посмотрела на связку, потом на его руки, красные от холода. После этого молча наклонилась и вытащила из верёвки три полена. Отложила себе под руку. Связка стала меньше.

Томм смотрел на неё исподлобья.

Элиан подняла свои поленья здоровой рукой. Больная тут же отозвалась, хотя она почти не двигала ею. Томм заметил. Его взгляд опустился на её повязку, на край ткани, где проступило бледно-розовое пятно.

Снег шуршал по крыше дровника. Где-то у ворот стучал молоток. Из дома Сайны тянуло дымом и кислым запахом трав. Томм взял уменьшенную связку. Теперь мог поднять её, но держал плохо.

Они пошли к дому рядом. Медленно. У крыльца Томм остановился. Не входил. Элиан тоже остановилась.

Он смотрел на свои ботинки.

— Прости.

Слово было сказано тихо. Не так, как Томм обычно говорил новые слова, радуясь, что его понимают. Оно упало между ними тяжело, как ком земли на ткань.

Элиан сжала поленья. В первом мире люди говорили “прости” слишком легко: на бегу, в сообщениях, после опозданий, после толчков плечом, после чужой зависти, которая уже держала нож за спиной. Здесь это слово было маленьким и настоящим. Она не знала, как ответить на языке Хольдрена, поэтому положила поленья на ступеньку, присела перед Томмом и медленно подняла здоровую руку.

Мальчик не отступил. Только зажмурился на миг, будто ждал удара.

Элиан положила ладонь ему на голову. Не погладила, не притянула. Просто держала. Волосы у него были холодные, влажные от снега. Под ладонью Томм дышал быстро, часто. Потом дыхание сбилось, и он резко ткнулся лбом ей в плечо, стараясь не задеть раненую руку.

Элиан замерла.

Томм вцепился пальцами в край её одежды.

— Я... — Он сглотнул. — Морн... я...

Слова рассыпались.

Элиан осторожно коснулась его затылка второй рукой, но боль сразу прострелила предплечье. Она не убрала руку. Только сжала зубы. Томм отстранился сам. Быстро вытер нос рукавом, будто ничего не было. Потом осторожно, одним пальцем, коснулся края её повязки.

Элиан пошевелила пальцами раненой руки.

Жива.

Томм посмотрел на это движение так серьёзно, будто она показала ему не пальцы, а весь оставшийся мир.

Дверь открылась.

Сайна стояла на пороге. Посмотрела на дрова, на Томма, на руку Элиан, на мокрый снег у них на плечах.

— Внутрь.

Томм быстро поднял свою связку и прошмыгнул мимо неё.

Элиан взяла поленья.

Сайна задержала её взглядом. На её лице не было мягкости. Только усталость, от которой глаза казались темнее.

Она тихо сказала:

— Хорошо.

Одно слово.

Потом забрала у Элиан два полена из трёх, оставив ей самое лёгкое. Человечество могло бы многому научиться у Сайны: забота без сиропа, контроль без спектакля. Но человечество, разумеется, выбрало бы собрание, три печати и длинную речь о ценности поддержки.

В доме стало теплее только к сумеркам.

Томм снова сел возле печи, но теперь деревянный меч лежал у него на коленях. Он не играл. Просто держал рукоять, большим пальцем касаясь знака Элиан. Сайна меняла ей повязку. Ткань отлипала плохо. Элиан отвернулась к стене, где были зарубки роста. Нижние — Томма. Выше — старое имя, которого в доме не называли. Ещё выше — метка Рейнара в юности.

Сайна промыла рану тёплой водой. Потом горьким настоем.

Элиан дёрнулась.

— Сиди, — сказала Сайна.

Элиан села.

Укус выглядел хуже, чем чувствовался. По крайней мере, она пыталась в это поверить. Кожа вокруг была красной, зубы твари оставили неровные отметины, одна царапина уходила почти к локтю. Сайна намазала края густой зелёно-бурой мазью, пахнущей дымом и болотом.

— Томм, — сказала Сайна.

Он поднял голову.

Она указала на котелок.

Мальчик вскочил слишком быстро, едва не уронив меч, и принёс миску с горячей водой. Поставил рядом аккуратно, как взрослый. Сайна взяла миску.

— Хорошо.

Томм чуть выпрямился.

За окном темнело. Снег делал мир тише, но не спокойнее. В этом молчании любой звук становился чужим: стук молотка у ворот, кашель за стеной, хрип Борна, когда его снова заставили лечь, шаги по насту.

Потом у северных ворот закричали.

Не рог.

Голос.

Сайна сразу поднялась. Томм схватил меч. Элиан тоже встала, хотя повязка ещё не была завязана до конца. Сайна одним движением затянула узел.

— Здесь.

Но сама уже шла к двери.

Элиан пошла следом.

На улице люди бежали к воротам. Не так, как ночью, не с оружием вперёд. Растерянно. Кто-то нёс фонарь, кто-то одеяло. Хеда уже была у частокола, Нал стоял рядом с копьём.

У ворот двое мужчин поддерживали человека.

Сначала Элиан решила, что это старик. Потом увидела лицо под инеем и грязью: не старик, просто высохший от холода. Борода слиплась, брови побелели, одна рука висела плетью. На плечах был разорванный плащ с нашивкой сторожевой дороги.

— Эйв! — сказал кто-то.

Имя прокатилось по толпе.

Рейнар вышел из-за ворот почти сразу, будто был рядом всё это время. Он подхватил мужчину с другой стороны.

— В дом, — сказала Сайна.

Эйв попытался мотнуть головой.

— Нет... слушай...

Голос у него был сорванный. Слова царапали горло.

Сайна взяла его лицо обеими руками.

— Потом.

— Башня...

Рейнар замер.

Эйв закашлялся. Изо рта у него пошёл пар, густой и рваный. Сайна выругалась, но не перебила.

— Башня... пустая.

Люди вокруг стихли. Даже молоток у ворот перестал стучать.

Староста протиснулся вперёд.

— Какая башня?

Эйв моргнул, будто пытался вспомнить, где находится.

— Ближняя. Северо-запад. Огонь... нет огня. Людей нет.

Нал медленно повернул голову к Рейнару.

Борн, бледный, с перевязанным боком, вышел из-за спин. Кто-то попытался удержать его за локоть, но он стряхнул руку.

— Мёртвые?

Эйв посмотрел на него. Долго. Потом с трудом произнёс:

— Нет.

Это было хуже.

Сайна приказала:

— Несите его.

— Дверь, — прохрипел Эйв.

Рейнар наклонился ближе.

— Что?

Эйв здоровой рукой полез под плащ. Пальцы не слушались. Рейнар помог. Из-за пазухи достали кусок дерева: тёмную толстую щепу с железным гвоздём у края. Наверное, часть дверной доски. На ней был вырезан знак.

Сломанная дверь.

Не такой, как у Лиора. Не тонкий, не торопливый, не похожий на просьбу, оставленную дрожащей рукой. Этот знак был глубокий, злой. Линии врезались в дерево почти до расщепа. От одной точки расходились две половины, а между ними шла третья черта, резкая, как порез.

Элиан почувствовала, как Томм прижался к её боку. Она не заметила, когда он вышел следом.

Эйв шевельнул губами.

— Не наши.

Рейнар взял щепу.

— Кто?

Эйв зажмурился.

— Север... ведут...

И потерял сознание.

Сайна выругалась уже громко.

— В дом. Быстро!

Мужчины понесли Эйва к ближайшей избе, где было больше места. Сайна пошла с ними, бросив Томму один короткий взгляд. Тот остался стоять рядом с Элиан, вцепившись в деревянный меч.

Рейнар не двигался. Он смотрел на щепу в своей руке.

Борн подошёл ближе. Каждое движение давалось ему тяжело, но лицо у него ожило злостью.

— Теперь ворота?

Рейнар не ответил.

Хеда взяла у него щепу, посмотрела и тихо сказала:

— Это не Лиор.

Элиан вздрогнула от знакомого имени.

Нал поднял фонарь выше. Свет лёг на вырезанные линии, и тень от них упала на снег. Получилась чёрная щель.

Староста шепнул:

— Варден должен был...

Он не договорил. Никто не стал помогать.

Позже, когда Эйва уложили в доме Оры и Сайна занялась его рукой, Рейнар пришёл к ним. Он вошёл без стука. На плечах у него лежал снег, который он не стряхнул. В руке была та самая щепа. За ним вошёл Нал. Потом Хеда. Борна не пустили, и с улицы ещё некоторое время доносилась его ругань.

Сайна вернулась последней. Лицо у неё было каменное.

— Жив, — сказала она.

Рейнар кивнул.

Она поставила на стол хлеб — тот самый, тёмный, плотный, с треснувшей коркой. Потом рядом положила нож. Никто не взял.

Рейнар выложил на стол вещи одну за другой: половинку двери Лиора, вторую, обожжённую, найденную у стены, костяную трубку с насечками, завёрнутую в ткань железную скобу от малой твари и щепу с башенной двери.

Томм стоял у печи. Меч держал обеими руками.

Элиан села рядом со столом, потому что ноги вдруг стали тяжёлыми. Она смотрела на знаки. Дерево. Кость. Железо. Всё разное. Линии одни. Из мира, где она знала расписания, контракты и сообщения на телефоне, она попала в мир, который разговаривал с ней через грязные вещи, принесённые с края стены. Прогресс, конечно, сомнительный, зато выразительный.

Рейнар коснулся половинки Лиора.

— Звал.

Потом второй деревяшки.

— Предупреждал.

Костяной трубки.

— Вели.

Железа.

Он помолчал.

— Держали.

Потом положил пальцы на башенную щепу.

Сайна стояла напротив него. Между ними лежал хлеб, которого никто не ел.

— А это? — спросила она.

Рейнар долго смотрел на глубокий знак.

Элиан не знала всех слов. Но ей не нужны были все.

За окном снова пошёл снег. Печь трещала тихо, тёплая, живая. В доме пахло хлебом, дымом и травами. Томм дышал рядом. Сайна стояла у стола. Рейнар держал руку над знаком.

Тёплый дом был здесь.

Стена была там.

А между ними лежала щепа с башенной двери.

Рейнар наконец сказал:

— Открыто.

Томм крепче сжал рукоять меча.

Элиан смотрела на знак. На башенной щепе он был вырезан глубже, чем на деревяшках Лиора. Будто тот, кто оставил его, больше не просил открыть дверь.

Он предупреждал, что дверь уже открыта.

----------

Город, который не пришёл

Утром Эйв всё ещё был жив, и в Хольдрене это считалось хорошей новостью ровно до тех пор, пока люди не вспоминали, что именно он принёс с собой.

Он лежал в доме Оры, потому что у неё оставалась самая широкая лавка и меньше всего детей, которых можно было разбудить криком. Сайна провела там почти всю ночь. Возвращалась домой только за травами, кипятком и чистой тканью, каждый раз входила с таким лицом, что Томм переставал шевелиться у печи, а Элиан не задавала вопросов даже взглядом. Под утро Сайна принесла окровавленные полосы ткани, бросила их в ведро и сказала одно слово, которое Элиан уже понимала:

— Жить.

После этого она села за стол, положила локти на дерево и на несколько секунд закрыла глаза.

Элиан не знала, сколько времени прошло. В доме было тихо. Печь горела слабо, потому что сухие дрова берегли к ночи. Томм спал сидя возле стены, прижав к груди деревянный меч. Его подбородок упал на грудь, пальцы всё ещё держались за рукоять, будто даже сон не получил от него полного доверия. На столе лежали пять вещей: половинка двери Лиора, обожжённая деревяшка, найденная у стены, костяная трубка, железная скоба и башенная щепа с глубоким знаком. Рядом Сайна оставила хлеб, но никто так и не отрезал от него ни куска. Хлеб за ночь подсох по краю и стал похож на ещё один предмет для совета, а не на еду.

Когда серое утро стало просачиваться через ставни, Рейнар пришёл за щепой.

Он вошёл без стука, но не сразу подошёл к столу. Сначала посмотрел на Томма, потом на Элиан, потом на Сайну. На его плечах лежал снег, в волосах застряли мелкие белые крупинки. Он, похоже, был у стены ещё до рассвета. На рукаве появилась новая грязная полоса, а кожа вокруг рассечённой брови потемнела.

Сайна открыла глаза.

— Эйв?

Рейнар покачал головой, показывая, что ничего нового. Потом взял башенную щепу, завернул в кусок ткани и убрал под плащ. Перед тем как уйти, он коснулся пальцами костяной трубки и железной скобы, будто проверял, на месте ли они. Элиан заметила, что он не тронул половинку Лиора. Маленькая, плохо вырезанная деревяшка осталась лежать ближе к Томму, словно ей всё ещё нельзя было попасть в мешок с вещами для взрослых решений.

После каши староста велел собрать людей у себя.

Сайна не стала спорить. Только дала Томму миску, заставила доесть всё до конца, забрала у него деревянный меч и поставила его у стены. Мальчик возмутился было, но она посмотрела так, что он проглотил слова вместе с кашей. Элиан думала, что останется в доме, однако Сайна протянула ей корзину с чистыми повязками и кивнула на дверь.

— Неси.

Элиан взяла корзину правой рукой. Левая после вчерашнего снова болела, повязка стала жёсткой у края. Томм поднял голову и посмотрел на неё так, будто хотел попроситься следом, но Сайна даже не дала ему начать. Она поставила перед ним ведро с золой, кочергу и пустую корзину для щепок. Томм посмотрел на всё это с тихим оскорблением человека, которого вместо великого похода отправили заниматься печью. То есть с лицом любого ребёнка, которому впервые доверили что-то действительно полезное, а не красивое.

Дом старосты стоял ближе к северной стене. Утром возле него было людно. Пришли Рейнар, Нал, Хеда, Мара, двое старших дозорных, Ора, чей дом теперь стал лазаретом, и Борн, которого сюда, очевидно, никто не звал, но он явился с копьём и лицом человека, готового умереть хотя бы из вредности. Староста сидел у широкого стола. Перед ним лежала старая карта, придавленная камнями, ножнами и деревянной миской с водой. Карта была неровная, потёртая, в пятнах воска и старого жира. Линии на ней местами расплылись так, будто сама дорога не хотела, чтобы её вспоминали.

Сайна взяла у Элиан корзину и поставила рядом с лавкой. Потом не отошла к стене, как будто пришла просто менять повязки. Она подошла к столу и встала рядом с Рейнаром. Несколько мужчин посмотрели на неё, но никто не сказал, что ей здесь не место. После ночи рогов Хольдрен резко вспоминал простые вещи: тот, кто знает, сколько осталось хлеба и кто ещё может стоять на ногах, имеет право говорить о войне.

Рейнар развернул ткань и положил башенную щепу на карту. Староста поморщился, будто дерево было горячим.

— Эйв видел? — спросил он.

— Видел, — сказал Рейнар.

— Говорить может?

Сайна ответила вместо него:

— Кусками. Если не умрёт от вашей любви к вопросам.

Староста устало потёр глаза. Никто не улыбнулся. Даже Борн, хотя обычно чужая грубость радовала его, если была направлена не в него.

Рейнар положил палец на карту. Элиан стояла чуть позади Сайны, но видела достаточно. Внизу был Хольдрен — маленькая тёмная отметка у линии Севара. Выше тянулась старая дорога. Чуть северо-западнее стоял знак башни, той самой, откуда пришёл Эйв. Ещё дальше были две башни, соединённые тонкой линией. Потом тракт уходил к большому пятну с башенным знаком и тремя дорогами.

Варден.

Элиан узнала это слово не по буквам, а по тому, как люди на него смотрели.

Варден был не просто городом. В этом доме он лежал на карте как пустая миска перед голодным человеком. Все знали, что она должна быть полной, и никто уже не верил, что её принесут вовремя.

Староста начал говорить. Элиан понимала отдельные куски: башня, Эйв, дверь, люди, нет, огонь, дорога. Рейнар слушал молча. Нал держал железную скобу в тряпке и время от времени поворачивал её к свету. Хеда стояла у окна, руки на поясе, топор у бедра. Борн сел на лавку, но только потому, что стоять ему было больнее. Он держал копьё вертикально и постукивал древком по полу, пока Сайна не повернула голову. После этого постукивание прекратилось. Иногда цивилизация держалась не на законах, а на одном женском взгляде.

Староста ткнул пальцем в башню.

— Если Эйв прав, северо-западная пустая. Дозорных нет. Огонь не поднят. Припасы остались. Дверь помечена.

Борн усмехнулся.

— “Если”?

Староста медленно поднял на него взгляд.

— Он полз сюда с обмороженной рукой и почти не помнит дорогу.

— Зато знак принёс настоящий.

Борн кивнул на щепу. Под тканью, куда её переложил Рейнар, всё равно был виден край вырезанной линии. Глубокой, злой. Не такой, как неровная половинка Лиора.

Хеда подошла к столу.

— Эйв сказал “не наши”.

Староста кивнул.

— Сказал.

— Значит, не застенные?

Борн резко повернулся к ней.

— А кто ещё?

— Те, от кого они бегут, — сказала Хеда.

В комнате стало теснее. Не от людей, а от того, что эта мысль уже звучала раньше и теперь вернулась не как догадка у стены, а как часть решения. Нал положил скобу рядом с костяной трубкой. На металле чернели насечки, похожие на следы на дереве и кости, но сделанные жёстче, увереннее.

— Следы людей и морнов шли рядом, — сказал Нал. — Не всегда вместе. Иногда поперёк. Иногда один поверх другого. У башни Эйв видел кровь, но мало. Если бы дозорных резали там, крови было бы больше.

Борн сжал копьё.

— Значит, увели.

— Или сами ушли, — сказал староста.

Борн ударил кулаком по лавке и тут же побледнел от боли. Сайна даже не двинулась. Видимо, считала, что некоторым людям полезно получить воспитание от собственных рёбер.

— Дозорные не уходят, оставив хлеб и болты, — прохрипел Борн.

Рейнар впервые заговорил дольше одной фразы:

— Если уходят сами, берут оружие. Если бегут, бросают лишнее. Если уводят быстро, остаётся всё.

Никто не ответил. Это было хуже любого крика. На карте башня стояла целой, но после слов Рейнара казалось, что на её месте уже дыра.

Староста провёл пальцем от башни к Вардену.

— Гонец в город?

Мара, стоявшая у стены, тихо сказала:

— Какой гонец? Эйв едва дошёл от башни. До Вардена втрое дальше.

— По тракту, если дорога чистая, — сказал один из дозорных.

Хеда коротко глянула на него.

— Она не чистая.

— Мы не знаем.

— Знаем достаточно.

Борн наклонился вперёд.

— Тогда надо идти самим. Не в Варден. К башне. Смотреть. Не нюхать карту, а смотреть глазами.

Староста повернулся к Рейнару.

— Ты пойдёшь?

Сайна не подняла головы, но Элиан увидела, как её пальцы на краю стола сжались.

Рейнар смотрел на карту. Потом на щепу. Потом на линию дороги, где Хольдрен был маленькой отметкой у края большого белого. Он не ответил сразу, потому что хорошего ответа не было, а плохие, видимо, пришли всей толпой и встали у него за плечами.

— Пойду, — сказал он наконец. — Но не сейчас.

Борн зло выдохнул.

— Опять ждать.

Рейнар посмотрел на него спокойно.

— Сейчас день. Следы затоптаны у ворот. Люди у стены устали. Если за нами смотрят, увидят выход.

— А ночью морны не смотрят?

— Ночью смотрят все хуже.

— Особенно мёртвые, — бросил Борн.

Сайна подняла глаза.

— Ты очень стараешься попасть к ним сегодня.

Он открыл рот, но староста ударил ладонью по столу. Не громко. Достаточно, чтобы вода в миске дрогнула.

— Хватит.

Потом он повернулся к Сайне.

— Сколько людей может держать стену этой ночью?

Сайна не полезла за красивыми словами. Она достала из кармана узкую дощечку с угольными зарубками и положила на карту. Зарубки были разной длины. Некоторые свежие, сделанные утром. Она начала считать вслух: раненые, те, кто может стоять только у дома, те, кто может носить воду, те, кто может держать копьё, но не бежать, дети, старики, женщины с младшими, сухие дрова, хлеб, травы, ткань, болты. Элиан понимала не всё, но ритм счёта был ясен. С каждым словом в комнате становилось холоднее.

Когда Сайна дошла до болтов, Рейнар добавил:

— Часть плохая.

— Плохая тоже летит, если страшно, — сказал Борн.

— Не туда.

Нал коротко усмехнулся носом.

Сайна продолжила считать. На слове “хлеб” кто-то у стены опустил голову. На слове “травы” Ора прошептала, что у Эйва жар поднимается. На слове “дети” Мара посмотрела в окно, туда, где у колодца двое мальчишек таскали ведро на двоих. Один из них был не Томм, но Элиан всё равно сжала пальцы на краю рукава.

— Уходить всем? — спросил староста, хотя по его голосу было понятно, что он уже ненавидит этот вопрос.

Несколько человек заговорили сразу. Один говорил про южный мост. Другой — про старую дорогу к низким хуторам. Женщина с усталым лицом спросила, кто понесёт её отца, если тот не может пройти дальше колодца. Мара сказала, что дети не выдержат ночной дороги. Хеда напомнила о следах у южной тропы. Нал добавил, что если морнов ведут, мост может быть не выходом, а горлом мешка. Борн сказал, что сидеть в Хольдрене ещё хуже. Никто не сказал, что он неправ, потому что это было бы слишком удобно.

Староста поднял обе руки.

— По одному.

Люди замолчали не сразу. Спор ещё некоторое время жил в углах: в выдохах, шорохе одежды, стуке сапог по доскам. Элиан смотрела на карту и понимала больше, чем хотела. Хольдрен был маленьким, мост тонким, Варден далёким. Между ними лежали лес, снег, башни, исчезнувшие дозорные и те, кто оставлял знаки не для просьбы, а для объявления.

Её прежний мир любил карты. В телефоне, на стенах метро, в приложениях, в туристических брошюрах. Там карта обычно означала, что можно найти дорогу. Здесь карта показывала, как мало дорог осталось.

Рейнар взял уголь и на краю стола, где не было карты, нарисовал просто: дом, стену, лес, башню. Потом поставил между домом и лесом короткую черту. Болт. Элиан узнала этот рисунок сразу. Он был из тех вечеров, когда Рейнар учил её слову “жить”.

Теперь он добавил вторую черту у башни. Потом третью за лесом, ближе к Вардену, и перечеркнул её.

— Башни должны держать дорогу, — сказал он медленно, так, чтобы поняла не только Элиан. — Если одна пустая, дорога больная. Если две — дороги нет. Если три...

Он не договорил.

Нал закончил за него:

— Тогда Хольдрен уже не край. Он остров.

Староста закрыл глаза. Борн перестал спорить. На короткое время даже печь будто стала тише.

Сайна взяла свою дощечку с зарубками и поставила её прямо на Хольдрен.

— Остров ест, пьёт и мёрзнет, как все.

Это вернуло людей к делу лучше любой речи. Староста начал отдавать распоряжения. До темноты проверить северный засов, южную калитку закрыть изнутри и засыпать снегом, чтобы следов было меньше. Детей держать по домам. Воду набрать до сумерек. Мокрые дрова занести ближе к печам. Все плохие болты отдать Рейнару и Налу на перебор. К башне ночью пойдёт малый следовой выход: Рейнар, возможно Нал, если стена выдержит без него. Большой отряд не идёт. В Варден гонца не посылать, пока не ясно, держится ли дорога.

Борн поднялся.

— Я иду.

Сайна даже не посмотрела на него.

— Ты лежишь.

— Я иду.

Хеда подошла ближе и положила руку ему на плечо. Не грубо, почти дружески. Потом нажала. Борн сел обратно, потому что тело предало его быстрее, чем гордость успела придумать новую глупость.

— Ты лежишь, — сказала Хеда.

Борн сидел бледный, злой, униженный и живой. Иногда жизнь выбирает самые мерзкие способы выиграть спор.

Совет закончился не потому, что всё решили, а потому, что пора было делать то, что можно. Люди выходили из дома старосты медленно. У порога каждый задерживался на миг и смотрел на северную стену, будто там уже должно было что-то появиться. Сайна забрала корзину с повязками, отдала половину Элиан и кивнула на дверь. Рейнар остался у стола с Налом и старостой. Они тихо говорили над картой, и Рейнар всё время возвращал палец к башне Эйва.

На улице стало светлее, но теплее не стало. Снег мелко бил в лицо. У колодца уже выстроилась очередь с вёдрами. Двое мальчишек тащили мешок с песком к северным воротам. Мара кричала на кого-то из раненых, что если он ещё раз встанет, она привяжет его к лавке. Из дома Оры донёсся кашель Эйва, длинный и рваный.

Томм ждал у стены дома старосты.

Он держал пустое ведро, как оправдание. Ведро было сухое. Элиан заметила это сразу, и, судя по лицу Сайны, она тоже. Но Сайна не стала ругать его при людях. Лишь указала на колодец. Томм кивнул, но не ушёл. Сначала посмотрел на Элиан.

— Башня? — спросил он тихо.

Элиан не знала, как ответить. Она посмотрела на север, потом на дверь дома старосты, за которой осталась карта. Потом указала на ведро.

— Вода, — сказала она.

Томм понял, что это не ответ. Но взял ведро крепче и пошёл к колодцу. Не побежал. Это было хуже. Он шёл как взрослые после совета: медленно, с прямой спиной и слишком тяжёлой головой.

День распался на мелкую работу.

Элиан помогала у дома Сайны перебирать болты. Рейнар принёс их целую охапку: хольдренские, варденские, старые, мокрые, с треснувшим древком, с кривым оперением, с наконечником, который держался на честном слове и, вероятно, на оскорблении здравого смысла. Он показал Элиан, какие можно оставить, какие надо перемотать, какие годятся только для близкой стены, а какие лучше сразу разобрать на части. Она работала правой рукой, прижимая болт локтем. Левая ныла, но Сайна следила из дома так внимательно, что притвориться здоровой было невозможно.

Нал подошёл ближе к полудню и принёс несколько варденских болтов, найденных у старого запаса. На каждом у древка было клеймо: башня и три дороги. Элиан провела пальцем по одному из них. Дерево было ровнее, чем у хольдренских, наконечник сидел крепче. Город всё же когда-то присылал сюда не только обещания. Это делало его отсутствие хуже. Если бы Варден всегда был сказкой, можно было бы просто перестать ждать. Но он был настоящим. Его железо лежало у неё под пальцами.

Рейнар заметил её взгляд.

— Варден, — сказал он.

Элиан повторила:

— Варден.

Он кивнул и добавил ещё одно слово, которое она знала хуже. Оно часто звучало в спорах, в старых жалобах и в голосе Борна.

— Долг.

Элиан посмотрела на клеймо.

Город. Долг. Не пришёл.

Рейнар не стал превращать это в урок. Он взял следующий болт и показал трещину у оперения.

После полудня Хеда вернулась с южной тропы. Сапоги у неё промокли до колен, на штанах налип снег и еловая хвоя. Она не стала заходить к старосте сразу, сначала подошла к Сайне и взяла у неё кружку горячего отвара. Выпила половину, поморщилась, выпила остальное. Только потом сказала, что южный мост стоит, но у дороги есть чужие следы. Не караван. Не беглецы. Кто-то подходил к мосту, смотрел и ушёл обратно в лес.

Сайна выслушала, забрала пустую кружку и велела ей снять мокрые сапоги хотя бы на время.

Хеда сказала, что снимет после смерти.

Сайна ответила, что так будет неудобно сушить.

На этом разговор закончился победой Сайны, потому что через несколько минут Хеда сидела у печи босая и злая.

К вечеру Хольдрен стал тише. Не спокойнее. Просто люди начали беречь голоса. Двери закрывали раньше обычного. Детей загоняли внутрь после каждого поручения. Над северной стеной зажгли дополнительные фонари, и жёлтые огни висели в снегу, как уставшие глаза. У западной калитки поставили вторую доску. Южную засыпали снегом снаружи, чтобы издалека она казалась частью стены. Дрова занесли под навесы. У колодца оставили два полных ведра для тех, кто будет дежурить ночью.

Элиан вернулась в дом Сайны, когда пальцы правой руки уже плохо сгибались от холода и работы. Томм сидел у печи и строгал маленькую щепку, слишком старательно делая вид, что не ждёт новостей. Его деревянный меч лежал рядом, знак Элиан был виден. Сайна сразу заметила пятно на повязке Элиан и указала на лавку.

— Сесть.

Элиан села.

Томм вскочил за водой раньше, чем Сайна успела сказать. Вернулся, поставил миску на стол, потом принёс чистую ткань. Двигался быстро, но без прежней суеты. В нём после вчерашнего что-то изменилось. Не выросло — нет, дети не растут за одну ночь, как любят врать плохие истории. Просто Томм теперь чаще проверял, где стоят взрослые, где лежит вода, где дверь, где меч. Это было хуже роста. Это была привычка к угрозе.

Сайна сменила повязку, промыла рану и снова намазала горькой мазью. Элиан сидела тихо. Один раз Томм посмотрел на её пальцы, и она шевельнула ими специально для него. Он кивнул, будто принял доклад.

Рейнар пришёл уже в темноте.

Он вошёл с картой, свёрнутой в тёмную ткань. Староста, видимо, отдал её ему на ночь. Это само по себе было ответом. Люди не дают карту тому, кто просто сидит у печи. На плече у Рейнара висела сумка, но пустая. Он положил карту на стол рядом с хлебом и теми знаками, которые Сайна так и не убрала. Потом достал уголь и на свободной доске нарисовал для Элиан то же, что днём показывал на совете: Хольдрен, Севар, башня Эйва, ещё две башни выше, дорога к Вардену.

Томм подошёл ближе, хотя Сайна сказала ему не мешать.

Рейнар поставил точку на Хольдрене.

— Дом.

Потом на башне.

— Пусто.

Потом провёл линию к Вардену, но не довёл до конца.

— Город далеко.

Он постучал пальцем по нарисованному лесу.

— Зима близко. Морн рядом.

После этого коснулся клейма на варденском болте, лежавшем у края стола.

— Долг.

Сайна стояла у печи, спиной к ним. На слове “долг” она повернула голову. Томм смотрел на рисунок, сжав рукоять меча. Элиан повторила про себя не звуками, а смыслом: город далеко, зима близко, морн рядом, долг не пришёл.

Позже Сайна заставила всех есть. Хлеб наконец разрезали. Куски вышли тонкими. Томм получил свой и долго держал в руках, пока Сайна не сказала, что хлеб не становится больше от уважительного взгляда. Он начал жевать. Элиан ела медленно. Рейнар ел быстрее, но не больше. Эйв лежал в доме Оры, и время от времени оттуда прибегала девочка за горячей водой. Каждый раз Сайна вставала, наливала, отдавала и садилась обратно так, будто её тело уже давно требовало лечь, но получало отказ за отказом.

Когда дом наконец притих, Элиан не смогла заснуть. Рука болела ровно, под повязкой пульсировало. Томм спал у стены, повернувшись лицом к мечу. Сайна сидела у печи и чинила старый мешок, хотя в таком свете нормальный человек давно проткнул бы себе палец. Рейнар лежал у двери, не сняв сапоги. Арбалет стоял рядом.

Ближе к полуночи он поднялся.

Не резко. Не украдкой. Так встают люди, которые уже приняли решение и теперь просто двигаются за ним. Он надел шубу, проверил нож, взял арбалет, потом сумку с болтами. Сайна даже не подняла головы от мешка.

— Один?

Рейнар остановился.

Она отложила иглу, встала, достала с полки хлеб, сушёное мясо и маленький свёрток трав. Завязала всё в тряпку крепко, дорожным узлом. Потом положила на стол вторую флягу. Рейнар смотрел на неё молча. Сайна тоже не говорила лишнего. В этом доме слова экономили не хуже хлеба.

Элиан села.

Рейнар повернул голову и едва заметно покачал ею. Нет. Он даже не потрудился произнести слово. Видимо, где-то в глубине души ещё надеялся, что здравый смысл однажды победит людей. Наивный, почти трогательный недостаток.

Элиан поднялась. Левая рука сразу отозвалась болью, но она взяла вторую сумку с болтами правой и перекинула ремень через здоровое плечо. Рейнар нахмурился. Сайна посмотрела на неё долго, потом молча подошла и поправила ремень так, чтобы он не давил на повязку. Сунула под него сложенный кусок шерсти, как вчера, только грубее, потому что злилась.

— Хлеб возьмёте оба, — сказала она.

Томм проснулся от её голоса.

Он приподнялся на локте, сонный, растрёпанный, но сразу всё понял: Рейнар у двери, Элиан с сумкой болтов, Сайна у стола с дорожным узлом. Несколько секунд он смотрел молча. Потом потянулся к деревянному мечу.

Элиан шагнула к нему раньше, чем Сайна успела сказать нет.

Томм протянул меч рукоятью вперёд. На его лице не было просьбы взять оружие. Там было что-то труднее: возьми дом с собой, если уходишь.

Элиан присела перед ним. Коснулась пальцами своего знака на рукояти. Потом развернула меч обратно и прижала к его груди.

— Дом, — сказала она тихо.

Томм сжал меч.

— Ты.

Элиан не нашла ответа. Слова опять оказались мелкими, непригодными. Она только коснулась его лба своим, очень осторожно, чтобы не задеть повязкой. Томм застыл. Потом кивнул так серьёзно, будто это был договор у старосты на карте.

Сайна отвернулась к двери.

Рейнар открыл засов. Холод вошёл сразу, вместе со снегом и мутным светом фонарей у Севара. Элиан подняла сумку выше на плечо. Болты внутри сдвинулись тяжело, но не звякнули. Рейнар вышел первым. Она за ним.

Дверь закрылась не сразу. Томм стоял у печи с мечом в руках. Сайна держала засов, глядя не на Рейнара, а на Элиан.

— Вернись, — сказала она.

Элиан поняла не слово. Тон.

Она кивнула.

Потом дверь легла в косяк, и дом Сайны остался за спиной — тёплый, тесный, живой, слишком маленький для того, что шло с севера.

----------

Башня без дозорных

Снаружи дом Сайны сразу стал меньше.

Пока дверь оставалась открытой, за спиной ещё были печь, Томм с деревянным мечом, хлеб на столе, тряпки у лавки, тихое дыхание Эйва где-то в доме Оры и Сайнин взгляд, от которого хотелось одновременно вернуться и идти быстрее. Стоило засову лечь в косяк, и всё это сжалось до тёплого пятна за стеной. Перед Элиан остались снег, мутные огни Севара и Рейнар, который уже шёл к северным воротам, не оглядываясь слишком часто. Он всё же обернулся один раз, когда она поправила сумку с болтами на плече. Ремень сразу нашёл больное место, но сложенный Сайной кусок шерсти принял на себя часть веса. Такая мелочь почему-то держала лучше любых обещаний.

Хольдрен не спал. Он только притворялся посёлком, который дожил до ночи. За ставнями шевелились тени, у колодца стояли два полных ведра, возле дома Оры кто-то тихо кашлял. На стене ходили дозорные — не широкими уверенными шагами, как на празднике Последней Луны, а коротко, от фонаря к фонарю, с остановками у каждой тёмной щели. Снег на дворе был истоптан до серой корки. Там, где днём таскали доски к воротам, остались глубокие следы, уже припорошенные сверху.

У северных ворот их ждал Нал. Он стоял под лестницей на стену, закутанный до подбородка, с копьём в одной руке и маленьким мешочком в другой. Увидев Элиан, он ничего не сказал, только задержал взгляд на её перевязанной руке. На лице у него появилось усталое выражение человека, который уже смирился с тем, что разумные доводы в этом посёлке расходуются быстрее болтов.

Рейнар протянул ладонь. Нал вложил ему мешочек и тихо заговорил, показывая на ворота, потом на северный склон, затем на линию старого рва. Элиан понимала отдельные слова: след, снег, запад, тихо. Остальное объясняли пальцы. Нал показывал, где днём ветер смёл следы, где после сумерек видели движение, где Хеда нашла чужую обмотку у кустов. Рейнар слушал, не перебивая. Потом они коснулись друг друга запястьями. Движение было коротким, почти незаметным, но Нал после него стал смотреть ещё мрачнее.

Засовы снимали медленно. Железо всё равно скрипнуло, и кто-то на стене негромко выругался. Ворота открыли не полностью, только настолько, чтобы человек мог пройти боком. Рейнар вышел первым и сразу присел у снега под створкой. Элиан протиснулась следом. Сумка задела доску, болты внутри сдвинулись, но не звякнули. Она замерла, чувствуя, как холод входит под воротник, в рукав, в повязку, под кожу.

Рейнар поднял ладонь.

Ждать.

За воротами было тише, чем внутри. Не спокойнее, просто меньше человеческих звуков. Слева темнела стена Севара, справа уходил вниз старый ров, впереди начинался склон, где следы прошедшей ночи уже превратились в путаную серую кожу поверх снега. Большие отпечатки морнов тянулись к лесу, местами перекрытые следами малых тварей. Рейнар задерживался у человеческих следов дольше: у тонкой борозды от волочившейся ноги, у отпечатка мягкой обмотки, у капли крови, почерневшей от мороза.

Элиан пошла за ним не по дороге. Дорога была слишком открытой и слишком честной, а всё честное здесь, как выяснилось, быстро умирало. Рейнар повёл её вдоль рва, через кусты, где снег лежал глубже и цеплялся за подол. Каждый шаг приходилось ставить осторожно. Наст держал не всегда. Несколько раз Элиан проваливалась почти до колена, и сумка с болтами тянула вниз, как маленький мешок с чужими решениями. Рейнар не помогал сразу. Он ждал, пока она выпрямится сама, а потом показывал, как переносить вес, чтобы снег ломался меньше.

— Тихо, — сказал он один раз, поставив свой след рядом с её.

Элиан посмотрела. Его отпечаток был узким, ровным, почти не растрескавшимся по краям. Её след выглядел так, будто по снегу прошёл человек, который спорил с землёй и проиграл. Она повторила движение медленнее, через носок, удерживая дыхание. Получилось хуже, но уже не настолько позорно, чтобы снег мог требовать извинений.

Рейнар кивнул и пошёл дальше.

Лес не начинался стеной. Сначала появились редкие сосны, искривлённые ветром, потом кусты стали выше, ветви плотнее, снег под ногами темнее. Огоньки Хольдрена исчезли за поворотом склона. Элиан несколько раз оглянулась, пока Рейнар не посмотрел на неё через плечо. Не осуждающе. Просто отметил, как отмечал трещину на болте. После этого она перестала оглядываться, но дом Сайны всё равно остался в голове: Томм у печи, меч у груди, Сайна у двери, слово, которое Элиан поняла не звуком, а тоном.

Вернись.

Ветки скрипели над ними. Где-то осыпался снег, сухо прошуршав по лапам ели. Один раз справа щёлкнуло — коротко, костяно, совсем не похоже на ломкую ветку. Рейнар мгновенно опустился ниже и показал Элиан ладонью вниз. Она присела, прижав сумку к боку, чтобы болты не сдвинулись. Колени почти сразу начали мёрзнуть. Дыхание стало слишком громким. Она попыталась дышать медленнее, но тогда в груди поднялся кашель, и пришлось зажать рот рукавом.

Рейнар не двигался.

Щёлканье повторилось левее. Потом ещё раз, дальше, почти у старой дороги. Между деревьями мелькнула тонкая серая спина. Малая тварь прошла быстро, низко к земле, с железной скобой у задней ноги. Она не искала добычу, не кружила, не принюхивалась. Она шла по направлению к северо-западу.

Туда же, куда они.

Рейнар дождался, пока лес снова станет обычным лесом, если это слово вообще ещё годилось для места, где звери носили железо в плоти. Потом поднялся и жестом велел идти.

Дальше они находили следы чаще.

Вот царапина на стволе, слишком высокая для человека и слишком ровная для случайного когтя. Вот несколько сломанных веток на уровне груди, все с одной стороны. Вот снег, продавленный круглым тяжёлым следом почти без когтей, как у того странного морна, о котором говорили после Ночи рогов. А поверх этого следа — человеческий отпечаток в мягкой обмотке. Не рядом. Не следом в след. Поверх, как будто человек бежал позже и уже не выбирал, куда ставить ногу.

Рейнар присел, потрогал край отпечатка и показал Элиан.

— Человек.

Она кивнула.

Потом он указал на вдавленный круглый след.

— Морн.

Затем провёл пальцем от одного к другому и покачал головой. Не вместе. Не союз. Иначе показал бы иначе. Элиан вспомнила Лиора, его серую одежду, половинку двери, то, как Борн смотрел на него у старого сторожевого поста. В Хольдрене слово “застенные” всё ещё пахло страхом и злостью. Но лес уже несколько дней подряд оставлял на снегу другую правду, и она была намного хуже удобной ненависти.

Они нашли кусок ткани ближе к старой дороге. Серую полоску, зацепившуюся за сухой шиповник. Рейнар снял её двумя пальцами, понюхал, потом убрал в мешочек Нала. Элиан заметила на ткани тёмное пятно, маленькое, впитавшееся глубоко. Не свежее. Человек, который оставил его, мог быть уже далеко. Или нигде. В Лиарне это различие быстро стало слишком тонким.

К рассвету они вышли к дороге.

Элиан не сразу поняла, что это дорога. Снег занёс её почти полностью, кусты подступили с обеих сторон, а камни по краям стояли криво, будто кто-то давно пытался выдернуть их и бросил на половине. Рейнар подошёл к одному из камней, провёл ладонью по мху и нашёл под ним старую насечку: башня и три короткие линии дороги. Такой же знак был на варденских болтах.

Когда-то здесь не крались по кустам. Здесь ходили открыто.

Наверное, по этой дороге возили зерно, железо, письма, людей для смены в башнях. Наверное, дети из Хольдрена когда-то знали, что за северо-западным постом есть следующий, а за ним ещё один, и дальше город, где кто-то считает их живыми. Теперь дорога лежала под снегом, как забытая кость, и Рейнар смотрел на неё так, будто ему хотелось извиниться перед камнями за то, что люди умеют бросать даже собственные пути.

Они не задержались надолго. Рейнар дал Элиан кусок сушёного мяса и велел есть жестом, не словом. Сам ел быстро, стоя, не снимая перчаток. Мясо было жёстким, солёным, холодным, царапало горло. Вода во фляге стала почти ледяной. Элиан попыталась закрыть пробку левой рукой, но пальцы не справились. Фляга едва не выскользнула. Рейнар взял её, закрыл сам и вернул без замечания. От этого не стало стыднее. Просто яснее: она ещё не была готова к таким дорогам, но дорога, как обычно, не подала заявления на перенос. Возмутительная самостоятельность у дорог.

Башня показалась не сразу. Сначала над деревьями появился прямой тёмный край, потом зубчатая верхушка, затем вся она проступила из серого утра: низкая каменная башня с деревянной надстройкой, узкими бойницами и сигнальным шестом над входом. Она стояла целая. Не горела, не была пробита, не лежала в обломках. Одна створка двери была прикрыта, вторая чуть отворена внутрь. Пустой фонарь на шесте качался на ветру без стекла.

Именно целость башни заставила Рейнара остановиться.

Разрушенное место сразу говорит, где болит. Целое и пустое заставляет искать боль внутри.

Они укрылись за поваленной сосной у края опушки. Между ними и башней лежала открытая полоса снега. Следов там было много, но ветер смешал их в серую кашу. Рейнар снял арбалет, проверил тетиву и протянул руку. Элиан открыла сумку и подала болт. Потом второй. Пальцы правой руки плохо слушались от холода, но она держала наконечники от него, как он учил. Рейнар заложил первый болт, второй зажал между пальцами и показал ей на кусты слева.

Ждать.

Она поняла. И почти послушалась.

Рейнар пошёл через открытый снег один, низко, без лишних движений. На середине поля присел у следа, потрогал снег, посмотрел к лесу. Потом продолжил. У двери он замер, поднял арбалет и толкнул створку плечом. Сразу отступил в сторону.

Ничего не выскочило наружу. Не было рыка, крика, удара когтей по дереву. Только ветер прошёл сквозь проём и вынес запах старого дыма, холодной золы и человеческого жилья, из которого слишком быстро ушли люди.

Рейнар поднял руку.

Элиан перебежала к нему, стараясь не шуметь, но снег всё равно хрустнул под сапогом. На внутренней стороне двери она увидела знак. Тот самый, что был на щепе Эйва, только больше. Его выжгли широким железом поверх старых царапин, не торопясь. Разломанный круг, две линии от одной точки и третья между ними. Края дерева вздулись чёрными пузырями. Под знаком висел оборванный ремешок от засова.

Внутри башни было темно и слишком аккуратно.

На нижнем ярусе стоял стол. На нём лежал кусок хлеба, уже каменный от холода, и деревянная кружка, в которой вода замёрзла мутным кругом. У стены висели два копья. Под лавкой стоял завязанный мешок с зерном. В углу лежали три полена, сложенные ровно, будто человек собирался вернуться и бросить их в печь. На крюке у двери висела шерстяная шапка. Не брошенная, не разорванная, просто оставленная там, где рука обычно находит её сама.

Рейнар осмотрел пол. Элиан держала сумку с болтами и старалась не задевать стены. На досках были следы снега, грязи, чёрной земли, но крови почти не было. У лестницы темнели две капли, слишком маленькие для резни и слишком заметные для обычного дня. Рейнар провёл пальцем по полу, поднял к свету из двери и нахмурился. Потом показал на отпечатки. Один был широкий, в варденском башмаке. Другой — мягкий, обмотанный тканью. Третий не был человеческим: круглый, глубокий, почти без когтей.

Эти следы не спорили. Они стояли рядом, как вещи на столе.

Наверх они поднимались медленно. Деревянная лестница скрипела под каждым шагом, и от этого скрипа в башне становилось ещё пустее. На втором ярусе стояли две койки. Одно одеяло было откинуто, второе сложено в ногах. На стене висела доска с зарубками смен дозора. Несколько последних отметок не были доведены до конца. У окна стоял ящик с болтами, полный почти наполовину. Рейнар взял один, осмотрел наконечник и положил обратно. Болты были варденские: ровные, с клеймом у древка, не такие, как хольдренские, чиненные до тех пор, пока дерево уже само не начинало молить о смерти.

Элиан коснулась клейма пальцем. Башня и три дороги. Город присылал сюда оружие. Присылал зерно. Наверное, когда-то присылал людей и приказы. Значит, связь не всегда была мёртвой. Она умирала медленно, а медленная смерть системы всегда выглядит приличнее, чем должна. Вчера есть болты. Сегодня нет дозорных. Завтра все делают вид, что так и было задумано. Прелестная бюрократия конца света, если кому-то вдруг не хватало ещё одного вида мерзости.

Рейнар нашёл у койки варденский плащ. Плащ был аккуратно сложен, но на внутренней стороне у ворота виднелась тёмная полоса, будто кто-то схватил ткань грязной рукой. Он понюхал её и тут же отвернул лицо. Потом убрал плащ в сторону и проверил стену за койкой. Там углём были нацарапаны короткие линии, не слова, скорее счёт. Пять. Потом четыре. Потом два. Потом линия обрывалась.

Элиан не стала спрашивать. Не было смысла задавать вопросы, на которые стена всё равно отвечала только царапинами.

На верхнем ярусе ветер гулял через выбитое окно. Отсюда виден был Севар, но не сам Хольдрен, только низкая тёмная линия стены далеко на белом склоне. С другой стороны тянулся лес. Дальше, на севере, над деревьями поднимался дым. Не высокий столб пожара, а широкий серый след, распластанный ветром. Горело не одно дерево и не один костёр. Дым лежал низко, как грязная ткань над лесом.

Рейнар увидел его и не сразу опустил арбалет.

Элиан подошла к бойнице. Ветер ударил в лицо, и глаза заслезились от холода. Север был слишком большим: снег, холмы, лес, дым, где-то за ним следующие башни, которых Хольдрен ещё не видел пустыми. Или уже видел, просто не знал. Она вспомнила карту у старосты: маленький дом у стены, тонкая дорога, город далеко. На бумаге всё выглядело грубо и почти понятно. Здесь, сверху, карта разваливалась на холод, расстояние и дым.

На полу под бойницей лежала доска, выдранная из ящика. На ней углём были нацарапаны слова. Некоторые размазались, будто по ним прошлись мокрой рукой. Рейнар поднял доску, сдул снег и поднёс ближе к свету.

Элиан узнала одно слово:

— Морн.

Рейнар провёл пальцем по первой строке.

— Морн.

Ниже:

— Люди.

Ещё ниже, где уголь растёрся почти до пятна:

— Север.

Последнее слово он сказал не сразу. Большой палец задержался на коротких, глубоко вдавленных царапинах. Потом он произнёс:

— Ведут.

Элиан посмотрела на дым.

Слово “ведут” было хуже слова “напали”. Нападение можно представить: зубы, когти, крик, кровь. У нападения есть шум. У того, что ведут, есть рука, терпение и дорога. До этой башни пришли люди. Здесь были морны. Здесь были дозорные. Хлеб остался на столе, болты — в ящике, шапка — на крюке. Кто-то успел написать четыре слова и не успел снять плащ с койки.

Снизу донёсся глухой стук.

Рейнар резко повернулся и жестом приказал Элиан пригнуться. Она опустилась у стены, сумка с болтами больно ударила по боку. Рейнар встал у края лестницы, направив арбалет вниз. Несколько секунд ничего не происходило. Потом стук повторился: не шаг, не коготь, а дверь, которую толкал ветер.

Они спустились почти беззвучно. На нижнем ярусе створка, которую Рейнар оставил прикрытой, теперь была раскрыта шире и билась о внутренний косяк. Ветер тянул по полу сухую солому. У порога на свежем снеге появился новый след.

Узкий. Человеческий. В мягкой обмотке.

Рейнар присел рядом. След вёл не внутрь башни, а от двери к стене, где ветер сметал снег сильнее. Там он терялся. Кто-то был у башни, пока они поднимались наверх. Кто-то подошёл достаточно близко, чтобы толкнуть дверь или оставить её ветру, и ушёл, не показавшись.

Элиан посмотрела на лес. Между деревьями ничего не двигалось, но теперь это “ничего” казалось слишком внимательным.

Рейнар проверил внешний косяк. Ниже выжженного знака кто-то нацарапал свежую линию. Одну, тонкую, светлую. Она расходилась от той же точки, что и знак сломанной двери, но круга рядом не было. Рейнар коснулся её ногтем. Дерево было светлым, недавно вскрытым. Потом он обернулся к Элиан и коротко показал на башню, на лес, на свои глаза.

Смотрят.

Она поняла.

Он снял со стены шерстяную шапку, взял доску с записью, несколько варденских болтов, каменный кусок хлеба и обрывок плаща с тёмной полосой. Всё это убрал в сумку. Элиан помогала, как могла, хотя правая рука одеревенела от холода, а левая под повязкой пульсировала горячо и сердито. Ей хотелось уйти быстрее. И одновременно хотелось проверить каждый угол, каждую щель, каждый след, потому что пустота башни была похожа на плохо закрытую рану.

Перед выходом Рейнар поднялся ещё раз наверх. Элиан пошла за ним. Он не остановил. Наверное, устал спорить с людьми, которые всё равно идут туда, куда им страшно. На верхнем ярусе стало светлее. Серое утро расползалось над лесом, и дым на севере теперь казался гуще. У края деревьев, далеко, там, где белый склон уходил вниз, на мгновение мелькнуло что-то тёмное и прямое. Не зверь. Скорее шест, копьё или часть знамени. Потом исчезло между стволами.

Рейнар сжал доску с записью. Угольная пыль осталась на пальцах.

— Поздно, — сказал он.

Элиан не нуждалась в переводе. Слово легло между ними и дымом. Поздно для этой башни. Возможно, поздно для следующей. Возможно, Хольдрен узнал о дороге только тогда, когда дорога уже перестала принадлежать людям.

Она поправила ремень сумки на плече. Болты внутри стали тяжелее, хотя их почти не прибавилось.

Обратно Рейнар повёл её не прежним путём. Они спустились ниже, вдоль оврага, где кусты сплетались густо и скрывали движение от открытого склона. Башня осталась за спиной целой, тихой, слишком аккуратной. На двери чернел знак сломанной двери. Пустой фонарь бился на сигнальном шесте, каждый раз коротко стукая металлом о дерево. Издалека этот звук был почти не слышен, но Элиан всё равно казалось, что он догоняет их по лесу: маленький мёртвый сигнал башни, которая больше никого не дозовётся.

----------

Деревянный меч

К Хольдрину они вернулись после полудня, когда снег стал гуще и начал падать уже не хлопьями, а мелкой жёсткой крупой, которая забивалась под ворот, садилась на ресницы и царапала лицо почти как песок.

Обратная дорога заняла больше времени, чем путь к башне. Рейнар вёл Элиан ниже по склону, через овраг и плотные кусты, часто останавливался, слушал лес и несколько раз заставлял её сидеть в снегу без движения, пока где-то в стороне щёлкали кости. Один раз между деревьями прошла малая тварь со скобой у задней ноги. Она не заметила их или сделала вид, что не заметила, и быстро скрылась в направлении северной дороги. В этом лесу даже зверь, который притворялся, что не видит тебя, выглядел как часть чужого плана. Очень успокаивающая местность, если цель — умереть с богатым внутренним миром.

Элиан всё время казалось, что за ними смотрят. Не из одного места. Не один зверь. Лес будто стал полон маленьких неподвижных глаз, и каждый шаг по снегу звучал слишком громко. Сумка с болтами давила на плечо, шерсть под ремнём сбилась, повязка на левой руке стала жёсткой от холода. Несколько раз Элиан хотелось попросить остановиться, но она не знала, как сказать это на языке Рейнара так, чтобы не прозвучать ребёнком, которого зря взяли за стену. Поэтому она шла, ставя ноги в его следы, и думала о доме Сайны, где Томм, наверное, уже перестал делать вид, что не ждёт у двери.

Сама мысль о доме казалась странной.

Ещё недавно домом была квартира на двадцать седьмом этаже, с холодным холодильником, слишком чистым стеклом в ванной и телефоном, на который она не успела ответить. Теперь этим словом пахли дым, мокрая шерсть, каша, горькие травы и деревянный меч, который мальчик хотел всучить ей как что-то более важное, чем оружие. Видимо, человеческая душа была настолько нелепой вещью, что могла начать скучать по месту, где её регулярно заставляли чистить болты и не геройствовать с раненой рукой.

К воротам они подошли не с дороги, а с восточной стороны, через старый ров. Рейнар остановился за кустами и дважды подал тихий свист. Со стены ответили не сразу. Несколько долгих мгновений над ними висел только снег, серое небо и холодное ожидание, от которого пальцы на здоровой руке сами сжимались. Потом над бруствером показалась Хеда, подняла арбалет, узнала их и крикнула вниз.

Засовы открывали долго, осторожно, но железо всё равно скрипнуло так, будто решило сообщить лесу обо всём происходящем. Рейнар прошёл первым. Элиан протиснулась следом, зацепив сумкой край створки. Болты внутри сдвинулись тяжело, но не звякнули. Она задержала дыхание, пока створка снова не закрылась у неё за спиной.

За воротами пахло дымом, мокрой шерстью и варёной крупой.

После башни этот запах ударил в грудь почти больно. Хольдрен был истоптан, надломлен, грязен, но жив. У колодца стояли два полных ведра. У северной стены мужчины укрепляли новый засов. Мара несла к дому Оры миску с горячей водой. Где-то кашлял Эйв, и этот кашель, хриплый и рваный, доказывал, что человек всё ещё держится на этой стороне земли. В пустой башне остались хлеб, шапка и следы. Здесь остались голоса, ругань, кипяток, мокрые сапоги и люди, которые ещё могли друг на друга злиться.

У самой стены стоял Томм.

Он держал пустое ведро обеими руками и делал вид, что просто ждёт своей очереди к колодцу. Ведро было сухое. Элиан заметила это сразу, и, судя по тому, как Хеда закатила глаза на стене, не она одна. Томм выпрямился, когда увидел Рейнара, но взгляд его тут же перескочил на Элиан: на её повязку, на снег на подоле, на сумку с болтами. Потом он посмотрел за её спину, будто искал деревянный меч, который она не взяла.

Элиан хотела улыбнуться, но лицо после дороги не слушалось. Она только кивнула. Томм кивнул в ответ слишком быстро и отступил к стене. Ведро он всё ещё держал перед собой, как щит, хотя защищать им можно было разве что совесть, и то плохо.

Рейнара окружили почти сразу. Староста вышел из дома с накинутым поверх рубахи плащом, Нал спустился со стены, Хеда подошла от лестницы. Борн тоже был там, хотя кто-то явно должен был привязать его к лавке ещё утром. Он стоял, опираясь на копьё, бледный, злой и живой назло всем разумным доводам. Рейнар не стал говорить у ворот. Он снял с плеча сумку, достал завёрнутую доску с записью, шерстяную шапку с башни, варденские болты, кусок каменного хлеба и обрывок плаща с тёмной полосой у ворота.

Лица у людей изменились ещё до слов.

Староста взял хлеб двумя пальцами, будто это была не еда, а кость.

— В доме, — сказал он.

Рейнар кивнул.

Сайна появилась почти сразу, как будто её позвал не человек, а сама возможность, что кто-то вернулся с новой бедой. На ней был чужой платок, рукава закатаны, на пальцах засохла мазь. Она быстро осмотрела Рейнара, потом Элиан. Взгляд задержался на повязке. Элиан уже знала это выражение: сейчас её не спрашивали, как она себя чувствует, сейчас её подсчитывали как повреждённую вещь, которую ещё можно починить.

Сайна сняла с её плеча сумку с болтами и передала Томму.

Мальчик едва не просел под тяжестью, но удержал. Лицо у него сразу стало серьёзным. Ему дали не игрушку, не поручение для отвода глаз, а настоящий груз. От таких мелочей дети, к сожалению, гордятся быстрее, чем взрослые успевают пожалеть.

— Дом, — сказала Сайна Элиан.

Элиан поняла. Спорить не стала. Левая рука уже почти не чувствовала пальцы, а под повязкой боль стала влажной и горячей. Она пошла за Сайной, оставляя Рейнара, старосту и Нала у ворот. Томм потащил сумку следом, стиснув зубы. У порога дома Сайны он остановился, чтобы не ударить болтами о косяк, и посмотрел на Элиан так, будто хотел спросить всё сразу: что было в башне, почему ты не взяла меч, вернёшься ли ты ещё раз, если снова уйдёшь.

В доме было теплее, чем на улице, но Элиан начала дрожать только там. Пока они шли через лес, холод был делом ног, плеч и дыхания. У печи он вдруг выбрался изнутри, из костей. Сайна усадила её на лавку, развязала повязку и тихо выругалась. Рана не раскрылась полностью, но ткань местами прилипла к коже, края укуса покраснели сильнее, чем утром, а у запястья появилась новая тонкая полоска крови.

Томм поставил сумку у стены и тут же принёс воду. Потом чистую тряпку. Потом миску, хотя Сайна ещё не попросила. Он двигался быстро, почти бесшумно, и всё время косился на руку Элиан. Деревянный меч висел у него за спиной на ремешке, как у взрослых висели ножи. Знак Элиан на рукояти был очищен от грязи.

Сайна отмачивала старый бинт тёплой водой. Элиан сидела неподвижно, глядя в сторону печи. Когда ткань наконец отлипла, боль прошла по руке резким горячим зубом, и она вдохнула сквозь сжатые зубы. Томм вздрогнул сильнее, чем она.

— Болит? — спросил он.

Слово было простое. Он произнёс его тихо, будто боялся, что вопрос тоже может оказаться лишним.

Элиан чуть развела пальцы правой руки.

Немного.

Томм нахмурился. Сайна, не отрываясь от раны, сказала:

— Много.

Элиан посмотрела на неё. Сайна даже не подняла головы. В этом доме ложь о боли, видимо, считалась такой же глупостью, как выход за стену с незавязанным ремнём. Какая досадная культура честности, совершенно непригодная для людей, привыкших выживать на “я нормально”.

Томм опустил глаза. Несколько мгновений он теребил край своей куртки, потом снял меч с ремешка и положил его на стол рядом с миской воды. Не протянул. Не попросил взять. Просто положил так, чтобы знак был виден.

— Ты не взяла, — сказал он.

Элиан не сразу поняла. Потом вспомнила ночь, открытую дверь, холод, его маленькие руки на рукояти и то, как она вернула меч обратно. Она посмотрела на Сайну, но Сайна делала вид, что полностью занята узлом новой повязки. Слишком старательно, почти оскорбительно для человека с глазами.

Томм провёл пальцем по старым зарубкам на рукояти.

— Мой дом, — сказал он.

Он ткнул в две линии.

— Сайна. Томм.

Потом коснулся одной глубокой старой зарубки, потемневшей от времени, и замолчал. Имени не произнёс. Быстро убрал палец, будто дерево могло обжечь. После этого показал на неровный знак Элиан.

— Ты.

Элиан смотрела на меч.

Она поняла не сразу, потому что в её первом мире вещи редко значили настолько прямо. Там двери закрывали на цепочку, сообщения приходили слишком поздно, люди улыбались на экранах и завидовали за спиной. Здесь мальчик положил перед ней деревянный меч и сказал простыми словами то, что взрослые часто не умеют сказать за всю жизнь: ты в доме.

Отказаться от меча значило не просто оставить игрушку.

Это могло значить, что она оставила за дверью его самого.

Элиан медленно подняла правую руку и коснулась своего знака на рукояти. Потом указала на Томма, на меч, на печь, на стены дома. Слова путались. Лиарнский язык всё ещё был не мостом, а набором досок над холодной водой, и каждая доска шаталась.

— Томм… меч. Дом. Жить, — сказала она.

Он нахмурился ещё сильнее.

— Ты тоже.

Сайна затянула узел на повязке так резко, что Элиан невольно вдохнула сквозь зубы. Видимо, это было её мнение о разговоре, где ребёнок и чужая девушка пытались разделить семью при помощи пяти слов и деревянного меча. Сайна вообще обладала редким талантом комментировать происходящее узлами.

Томм взял меч и прижал к груди. Обиды на лице стало меньше, но она не ушла полностью. Он был ребёнком и имел право обижаться, даже если мир очень старался выдавить из него это право раньше времени.

Рейнар вернулся ближе к вечеру.

До этого по Хольдрену уже расползлись новости: башня целая, людей нет, хлеб и оружие на месте, на двери знак, на севере дым, у башни кто-то был живой и не показался. Люди говорили коротко и замолкали, когда рядом проходили дети. У ворот укрепляли вторую линию досок. У южной тропы Хеда поставила ещё двух дозорных. Нал ходил вдоль стены и проверял снег у основания, словно ждал, что сама земля наконец скажет, откуда ждать удара.

Рейнар вошёл в дом Сайны с доской под мышкой. Угольные слова на ней размазались ещё сильнее от дороги, но четыре главные отметки были видны: морн, люди, север, ведут. Он положил доску на стол рядом с обломками двери, костяной трубкой и железной скобой. Потом выложил шапку с башни, кусок хлеба, варденские болты и обрывок плаща. Томм тут же отступил к печи, но смотреть не перестал.

Сайна поставила перед Рейнаром миску похлёбки. Он сел, но ел медленно, будто еда была ещё одной работой, которую надо выполнить до темноты. Элиан сидела напротив, держа перевязанную руку на колене. Между ними лежал деревянный меч Томма. Он так и остался на столе, теперь уже не как просьба, а как часть разговора.

Рейнар заметил меч, посмотрел на Томмa, затем на Элиан. Ничего не спросил. Взял кусок угля и на свободном краю доски нарисовал дом, стену, лес и маленький мост к югу. Потом поставил у моста точку. Томм подошёл ближе.

— Уйти? — спросил он.

Рейнар не ответил сразу. Он нарисовал рядом с мостом несколько коротких линий: люди. Потом маленькие кружки: дети. Потом две кривые палки: старики. После этого провёл из леса длинную тёмную черту, пересекающую дорогу к мосту.

Томм смотрел на рисунок, сжимая рукоять меча обеими руками.

Сайна убрала со стола миску, хотя Рейнар не доел.

— Не сейчас, — сказала она.

Рейнар кивнул.

Элиан поняла смысл раньше, чем слова сложились в голове. Уходить всем ещё нельзя. Держаться тоже почти нельзя. Хольдрен застрял между стеной и дорогой, и каждая правильная мысль становилась неправильной, если рядом положить ребёнка, старика, раненого и зиму. В её прежнем мире такие вещи называли сложным выбором, чтобы всем участникам было приятно чувствовать себя умными. Здесь никто не украшал их словами. Здесь просто считали хлеб, болты и ноги, которые ещё могут идти.

Томм вдруг поднял голову.

— Весна?

Слово прозвучало не как вопрос о времени года. В нём было сразу всё: доживём ли, уйдёшь ли, вернёшься ли, останешься ли нашей, не исчезнешь ли, как люди из башни. Элиан почувствовала, как внутри стало тесно. Она не знала, как сказать ему правду, потому что правды у неё не было. Была только больная рука, чужой язык, деревянный меч и мальчик, который всё ещё верил, что взрослые могут что-то обещать.

Она взяла маленький обрезок дерева из корзины у печи. Он был неровный, с сучком посередине. Томм сразу подвинул ей нож. Сайна открыла рот, чтобы запретить, но закрыла, увидев, как аккуратно Элиан берёт лезвие правой рукой. Левая лежала на колене, горячая и бесполезная.

Элиан вырезала медленно. Две короткие линии, расходящиеся от одной точки, и тонкая третья между ними. Знак получился хуже прежнего: нож соскочил у края, одна линия вышла глубже, сучок испортил середину. Томм всё равно смотрел так, будто она вырезала не кривой знак на щепке, а ответ, который можно держать в руках.

Она положила обрезок перед ним.

— Я… — начала Элиан.

Слово застряло. Не потому, что она не знала его. Потому что обещания в этом доме уже весили больше, чем она могла поднять.

Томм ждал.

Элиан коснулась его меча, потом щепки со знаком, потом указала на себя и на дверь.

— Я вернусь. Весна.

Произношение вышло кривым. Слова легли не совсем так, как должны были. Сайна отвернулась к печи слишком быстро. Рейнар опустил взгляд на угольный рисунок. Томм же не заметил ошибки или сделал вид, что не заметил. Он взял щепку обеими руками и прижал её к груди рядом с мечом.

— Весна, — повторил он.

Вечер закрыл Хольдрен рано. Фонари у Севара зажгли ещё до полной темноты, и их свет висел над стеной мутными жёлтыми пятнами. Дети сидели по домам, но всё равно шептались у окон. Раненые ворчали, просили воды, ругались на повязки и пытались доказать Маре, что они уже почти здоровы. Борн снова попытался дойти до ворот, но Хеда встала у него на пути с топором на плече, и спор закончился быстрее, чем начался.

Элиан помогала Томму складывать дрова у печи. Он спрятал новую щепку со знаком в маленькую трещину между полкой и стеной, туда же, где держал свои самые важные мелочи: костяную пуговицу, сломанный наконечник игрушечного копья, гладкий камень с реки. Меч он положил рядом, не у стены и не под лавку, а между собой и дверью.

Сайна варила жидкую похлёбку. Рейнар чинил ремень на сумке с болтами. Эйв лежал в доме Оры, и время от времени оттуда прибегала девочка за горячей водой. Всё выглядело почти обычным, если не смотреть на доску с записью, обломки двери, шапку с пустой башни и то, как взрослые прислушивались к каждому звуку за ставнями.

Первый сигнал вспыхнул на северной стене без рога.

Сначала это была просто красная точка за мутным окном. Томм поднял голову. Рейнар уже стоял, хотя звук ещё не пришёл. Сайна замерла с ложкой над котлом. Потом за первой точкой вспыхнула вторая, дальше, ближе к западному выступу. Красный свет дрогнул на стене дома, прошёл по лицу Сайны, по рукояти деревянного меча, по перевязанной руке Элиан.

Рог ударил только после третьего огня.

Не один протяжный зов, как на празднике, и не короткая тревога, как в ночь малых тварей. Три тяжёлых удара с разрывами между ними. Потом ещё три. Потом длинный сорванный звук, будто человек у рога захлебнулся воздухом.

Рейнар схватил арбалет. Сайна уже толкала Томма к дальней стене, туда, где стояли мешки с тканью и запасной водой. Из дома Оры донёсся крик. Элиан взяла сумку с болтами правой рукой, но Сайна резко перехватила её за плечо.

— Нет.

Слово было не просьбой.

Элиан посмотрела на дверь. Снаружи по улице уже бежали люди. Кто-то кричал про север. Кто-то про запад. Кто-то звал Нала. В следующий миг над домами прокатился низкий, длинный вой — не звериный и не человеческий, будто за Севаром открыли огромную пустую глотку.

Рейнар распахнул дверь.

Холод и красный свет вошли вместе. Над северным краем Хольдрена поднимались новые огни, и в этот раз они не были ни фонарями, ни сигналами.

За стеной начинался пожар.

----------

Мост во тьме

Пожар за Севаром не сразу стал виден полностью.

Сначала красный свет только дрожал над северной стеной, цеплялся за снег, крыши и мокрые доски ворот. Он проходил по ставням домов неровными пятнами, будто кто-то снаружи водил над Хольдреном огромной раскалённой рукой. Потом ветер сдвинул дым, и огонь показался между зубцами частокола: рваные языки пламени поднимались за стеной ниже леса, там, где не должно было быть ни домов, ни сухих сараев, ни больших костров. Горело что-то длинное и неровное. Не одно место. Линия.

Рейнар вышел первым. Элиан шагнула следом, но Сайна удержала её за плечо так крепко, что пальцы больно вдавились в ткань.

— Нет.

Снаружи уже кричали. Не один голос — несколько, с разных сторон. Север. Запад. Дровник. Стена. Нал. Хеда. Рог снова ударил три раза, потом сорвался на длинный хриплый звук. Томм стоял у дальней стены, прижимая деревянный меч к груди. Лицо у него было белым, глаза слишком большими, и в этом взгляде уже не осталось вчерашней обиды. Только понимание, что взрослые опять будут уходить туда, куда детям нельзя, хотя дети, как назло, всё слышат.

Элиан посмотрела на Сайну. Та держала её плечо ещё мгновение, потом отпустила и резко ткнула пальцем в Томма, в мешки с тканью, в ведро у стены.

— Дом.

Это слово больше не значило “останься в тепле”. Теперь оно значило: держи то, что можно держать.

Сайна схватила с полки свёрток с повязками, другой рукой подняла ведро с водой и крикнула Томму что-то быстрое. Мальчик дёрнулся к двери, но она даже не повысила голос, просто повернула голову. Томм замер. После этого Сайна сунула ему маленькую кожаную сумку с травами.

— Ора. Быстро. Потом назад.

Томм кивнул и побежал не к воротам, а к соседнему дому. На этот раз он не взял меч. Он оставил его у стены, будто понял, что сейчас взрослый поступок не там, где железо и крик, а там, где больные и кипяток. Это было правильно. И от этого почему-то стало больнее.

Элиан взяла сумку с болтами. Сайна снова хотела остановить её, но с улицы донёсся крик Рейнара:

— Болты!

Сайна выругалась так коротко, что это почти стало отдельным оружием. Потом сама подняла ремень сумки, поправила его на здоровом плече Элиан, чтобы не давил на повязку, и толкнула её к двери.

— Рейнар. Потом дом.

Элиан кивнула.

Холод ударил в лицо вместе с дымом. Хольдрен больше не притворялся спящим. Двери распахивались, люди выбегали с вёдрами, копьями, топорами, старыми арбалетами. У северных ворот двое мужчин тащили новую балку. У западной калитки уже стояла Хеда: топор у плеча, волосы выбились из-под платка, лицо тёмное от дыма. Нал был на стене и кричал вниз, показывая копьём на тёмное пятно за частоколом.

Элиан увидела не сразу.

На снегу за Севаром двигалась серая полоса.

Не толпа. Не стая. Слишком ровно.

Малые твари бежали низко, почти прижимаясь к земле, и между ними шли более крупные тени. Морны. Длинные руки, рога, узкие головы. Пламя позади делало их края красными, будто они уже горели изнутри. На некоторых темнели железные скобы. У одного по груди тянулась цепь, волочась по снегу. Но страшнее были не они.

Страшнее были огни между деревьями.

Там, дальше, кто-то нёс факелы.

Слишком высоко для малых тварей. Слишком ровно для морнов.

— Люди, — сказал рядом Нал, спускаясь со стены.

Голос у него был не удивлённый. Хуже. Подтвердивший.

Рейнар стоял у северного прохода, проверяя арбалет. Он не смотрел на огонь дольше, чем нужно. Сразу взял у Элиан болты, разложил часть на снегу у своих ног, часть сунул за пояс. Один протянул ей обратно. Потом показал на низкую деревянную площадку у внутренней стороны стены.

— Там. Подавать.

Элиан поднялась на площадку. С неё было видно северные ворота, часть стены и кусок западной калитки. Руки дрожали, но не от холода. Она доставала болты из сумки и клала рядом с Рейнаром, Налом, двумя дозорными. Болты быстро исчезали. Тетивы хлопали. За стеной твари падали в снег, но полоса не редела. Она просто сдвигалась, текла, меняла форму, как грязная вода у двери.

Первый удар пришёл не по воротам.

С запада.

У дровника взлетели щепки. Хеда крикнула. Кто-то ответил. Потом из-за угла дома выскочила малая тварь и бросилась на мужчину с ведром. Элиан увидела железную скобу у её пасти и слишком длинные передние лапы. Мужчина поднял ведро вместо щита. Тварь врезалась в него, вода плеснула на снег, и оба упали.

Элиан не думала.

Схватила лежавший у площадки взведённый арбалет. Чужой, тяжёлый, с мокрой ложей. Прицелиться нормально не успела. Навела на серую спину и нажала. Болт ушёл криво. Не в шею, а в бок. Тварь взвизгнула, изогнулась, но не умерла. Мужчина пнул её коленом, Хеда подоспела сбоку и ударила топором так, что скоба отлетела в снег.

Элиан опустила арбалет и только тогда поняла, что левая рука горит болью. Она слишком резко удержала ложе, повязка натянулась, под тканью снова стало мокро.

Рейнар обернулся.

Не ругал. Не хвалил. Просто увидел её руку, увидел тварь, увидел Хеду, которая уже вытаскивала мужчину за ворот, и крикнул:

— Ниже держи!

Элиан кивнула, хотя не была уверена, что он видел.

У северных ворот ударили ещё раз.

На этот раз уже туда.

Не морны. Бревно.

Снаружи по створкам врезалось что-то тяжёлое. Доски задрожали, засов выгнулся, сверху посыпался снег. Люди у ворот навалились изнутри плечами. Борн оказался среди них, хотя его вообще не должно было быть там. Повязка на боку уже темнела, но он стоял, упершись копьём в землю, и орал на остальных так, будто злостью можно было заменить железо.

— Держи! Держи, сволочь!

Сайна появилась у ворот с ведром и повязками, увидела Борна, и на её лице мелькнуло такое выражение, что даже морнам стоило бы отступить. Но времени спорить не было. Она вылила воду в корыто, сунула мальчишке пустое ведро, перетянула кому-то рассечённое плечо и тут же бросилась к следующему.

Элиан увидела Томма у дома Оры.

Он выбежал с кожаной сумкой без меча, поскользнулся, удержался, потом заметил Элиан на площадке. Их взгляды встретились через двор, через дым, через людей, бегущих с водой и досками. Томм поднял руку, будто хотел показать, что сделал поручение. Потом за его спиной из дома Оры донёсся крик, и он обернулся.

Элиан хотела спуститься.

Рейнар крикнул:

— Болты!

Она осталась.

Вот так, значит, это и происходит. Мир не даёт выбрать одно правильное действие. Он кладёт перед тобой два неправильных, а потом ещё имеет наглость двигаться дальше.

За стеной завыли. Не один морн. Несколько сразу. Звук прокатился по Хольдрену, заставляя детей кричать в домах, а собак, которых Элиан почти не видела раньше, лаять надсадно и тонко. Из-за частокола поднялась костяная трубка. Нал заметил первым, выстрелил, но промахнулся. Трубка издала короткий визг, похожий на рог, только тоньше и злее. Малые твари у западной калитки тут же бросились вперёд, будто услышали команду.

— Ведут, — сказал Рейнар.

Теперь это слово было не на доске. Оно бегало по снегу.

Западная калитка треснула.

Хеда встала прямо перед ней, рядом с двумя мужчинами. Один держал вилы, другой старый щит с облезлой краской. Малые твари били в нижнюю часть ворот, пытались пролезть под досками. Хеда рубила лапы, не отходя ни на шаг. У её ног уже дёргались две серые туши, но из щелей лезли новые.

Рейнар спрыгнул с площадки.

— Южный мост! — крикнул он старосте.

Староста, стоявший у колодца, побледнел.

— Сейчас?

Ответ пришёл вместо Рейнара: северные ворота снова ударило бревно, и верхняя доска лопнула.

Староста повернулся к Маре.

— Детей. Стариков. Раненых, кто может идти. К южному мосту.

Мара застыла на половину вдоха, потом кивнула и побежала к домам. Она кричала не панически, а громко, ровно, как на празднике, когда начинала песню. Только теперь слова были другими: выйти, плащи, вода, к мосту, не бежать, держать младших.

Сайна услышала и остановилась.

Её лицо изменилось не сразу. Сначала она продолжала завязывать повязку на руке мальчишки с рассечённым лбом. Потом пальцы замедлились. Она посмотрела на дом, где был Томм, на ворота, на Рейнара, на северный огонь.

Рейнар подошёл к ней.

Они сказали друг другу всего несколько слов. Элиан не услышала их за рогами и криками. Но увидела, как Сайна сжала губы, а Рейнар кивнул на юг. После этого Сайна ударила его кулаком в грудь. Не сильно. Один раз. Потом развернулась и побежала к дому.

Элиан спустилась с площадки. Сумка болтов стала легче. Это было плохо. Она подобрала ещё несколько с ящика у стены, сунула за пояс, один оставила в руке.

Сайна ворвалась в дом, и через мгновение оттуда выскочил Томм, уже с деревянным мечом. Конечно, с мечом. Потому что дети выбирают самые опасные символы в самое неподходящее время, словно проходят отдельное обучение у судьбы.

— Томм! — крикнула Сайна.

Он остановился.

Сайна схватила его за плечи, что-то сказала быстро, резко. Томм замотал головой. Прижал меч к груди. Элиан подошла ближе, но Сайна уже вытаскивала из-под лавки мешок с хлебом, флягу, свёрток с тканью. Томм всё ещё повторял одно и то же слово. Элиан различила его.

— Элиан.

Сайна замерла.

Потом повернулась к ней.

В её взгляде было слишком много всего: приказ, просьба, усталость, страх, который она не позволяла себе произнести. Она сунула Элиан в руки маленький мешок с хлебом и детскую шапку, которую та видела на Томме утром. Потом взяла её за запястье здоровой руки и положила ладонь на плечо Томма.

— Мост, — сказала она.

Элиан кивнула.

Сайна показала на Томма.

— Жить.

Вот это слово уже не требовало перевода.

Рейнар появился у двери.

— Сейчас!

За ним бежали люди: старики, дети, двое раненых, которых поддерживали под руки. Мара несла девочку, завернутую в одеяло. Ора шла рядом с Эйвом, который едва держался на ногах; его здоровую руку перекинули через плечо высокого парня. Хеда оставалась у западной калитки. Нал был на стене. Борн у ворот. Сайна не шла.

Томм понял это раньше Элиан.

— Мама?

Сайна присела перед ним. Поправила ремешок деревянного меча на его плече. Потом схватила его лицо обеими руками и коснулась лбом его лба. Быстро. Сильно.

— Иди.

Томм задышал часто.

— Мама...

— Иди.

Она не плакала. Это было почти жестоко. Но если бы она заплакала, он бы не ушёл.

Элиан взяла Томма за руку. Он попытался вырваться, но не сильно. Скорее проверил, правда ли его держат. Рейнар повёл группу к южной тропе.

Хольдрен провожал их не словами, а звуками: треском ворот, криками у стены, ударами топора, плачем младших, рогом, который уже не замолкал полностью. Дома по сторонам были открыты, из них вытаскивали одеяла, мешки, маленькие узлы. Кто-то пытался забрать сундук, пока Мара не ударила его ладонью по руке и не велела взять ребёнка вместо дерева. Удивительно, как быстро ценность имущества падает, когда в ворота бьют морны. Человечеству бы почаще проверять такие списки заранее, но оно, как обычно, предпочитает учиться под треск досок.

У южной калитки снег, которым её засыпали днём, теперь разгребали ногами и лопатами. Рейнар держал арбалет наготове. Элиан стояла рядом с Томмом, сжимая его руку. Мальчик молчал. Слишком молчал. Деревянный меч бился у него о бок при каждом движении.

Калитку открыли.

За ней была узкая тропа вниз, к старому мосту. Снег там лежал глубже, деревья подступали ближе, и света от пожара почти не хватало. Рейнар пошёл первым. За ним Мара с детьми. Потом старики. Потом раненые. Элиан с Томмом оказалась ближе к середине. Позади шли двое мужчин с копьями, а ещё дальше Сайна должна была закрыть калитку изнутри и вернуться к воротам.

Томм всё время оглядывался.

Элиан не запрещала. Не могла. Сама оглянулась трижды, пока Хольдрен не исчез за снежным склоном и дымом.

Старый южный мост лежал ниже, в овраге, над узкой чёрной водой. Летом, наверное, это был ручей. Сейчас под мостом текла тёмная ледяная полоса, местами затянутая коркой. Сам мост был деревянный, узкий, с низкими перилами, почерневшими от влаги. Доски на нём лежали неровно. Некоторые были свежими, недавно заменёнными, другие старые, серые, с трещинами.

Рейнар остановился у входа.

— По одному. Не бежать.

Он показал жестом. Мара повторила детям. Старики закивали. Один мальчик заплакал, но его сестра закрыла ему рот ладонью, не грубо, а привычно. Слишком привычно.

Первые перешли.

Мост скрипел.

Каждый скрип проходил по спине Элиан. Она держала Томма за плечо, потому что его ладонь вспотела и выскальзывала. Он смотрел не на доски, а назад, вверх по тропе, туда, где за деревьями краснел Хольдрен.

— Сайна, — прошептал он.

— Жить, — сказала Элиан.

Это было всё, что она могла дать.

Он посмотрел на неё с болью, как будто она украла у него правильный ответ.

За спиной, далеко наверху, ударил новый рог. Потом раздался грохот. Северные ворота или западная калитка — Элиан не знала. Люди на мосту ускорились сами, хотя Рейнар сразу рявкнул, чтобы не бежали. Одна старуха поскользнулась, её подхватили. Эйв закашлялся и едва не упал на колени. Ора и высокий парень потащили его дальше.

Из леса слева донёсся тонкий визг костяной трубки.

Рейнар повернулся.

Нал был прав. Мост мог быть горлом мешка.

Малые твари появились между деревьями ниже тропы. Сначала две, потом ещё три. Они двигались быстро, боком, будто обходили людей не случайно, а по дуге. У одной на спине торчала костяная пластина с насечками. За ними в темноте шевельнулась высокая фигура морна.

— Быстрее! — крикнул Рейнар.

Но не бежать. Никто уже не слушал полностью. Дети плакали, старики цеплялись за перила, доски скрипели чаще. Элиан подтолкнула Томма вперёд. Они вступили на мост, когда первые твари выскочили к тропе.

Рейнар выстрелил. Один серый комок перевернулся в снегу. Второй прыгнул на перила, но мужчина с копьём ударил его сбоку. Тварь сорвалась вниз, в чёрную воду, и под мостом раздался короткий всплеск. Мост качнулся.

Томм споткнулся.

Элиан удержала его за плечо. Левая рука вспыхнула болью, но она не отпустила. Впереди Мара кричала детям идти дальше. Сзади Рейнар стрелял, потом отбросил арбалет, выхватил нож и ударил малую тварь, которая прорвалась слишком близко.

У тропы морн вышел из-за дерева полностью: высокий, худой, с длинными руками, рога в огненном отсвете казались мокрыми. На его шее висело железное кольцо.

И за кольцо тянулась цепь.

Не волочилась.

Тянулась назад, в темноту.

Кто-то держал её за другим концом.

Элиан увидела только силуэт между деревьями: человеческий или почти человеческий. Высокий ворот, тёмный плащ, факел ниже плеча. Потом морн дёрнулся вперёд, и силуэт исчез за стволами.

Рейнар тоже увидел.

Это стоило ему мгновения.

Морн ударил.

Рейнар успел отступить, но длинные когти всё равно задели его бок. Он пошатнулся, врезался плечом в перила у начала моста. Нож остался у него в руке. На снег брызнула тёмная кровь.

— Рейнар! — крикнул Томм.

И вырвался.

Не назад к матери. Не к Хольдрену. К Рейнару.

Деревянный меч зацепился ремешком за торчащий край доски. Томм рванулся, потерял равновесие и упал на колено. Меч дёрнул его назад, ремешок затянулся у плеча. Элиан схватила его за куртку, но ткань выскользнула из пальцев. Люди впереди продолжали двигаться, мост качался, кто-то толкнул её плечом.

Томм был на досках.

Маленький. С деревянным мечом. Между людьми и темнотой.

Элиан шагнула к нему.

Рейнар у начала моста поднял голову.

— Нет!

Она не послушалась.

Наверное, где-то в мире существовали люди, которые в такие моменты взвешивали решение. Элиан не была среди них. Она уже однажды открыла дверь, когда не должна была. Уже однажды сняла цепочку. Уже однажды лежала на полу и смотрела на сообщение матери, которое пришло слишком поздно. Теперь перед ней был мальчик, который сказал “ты” над деревянным мечом.

Она добралась до Томма, схватила ремешок, не смогла развязать одной рукой и просто рванула. Боль в левой руке ослепила на мгновение. Ремешок не порвался. Томм задыхался, пытаясь подняться.

— Элиан!

Она вытащила нож из-за пояса и перерезала ремешок. Деревянный меч упал на доски. Томм тут же схватил его, будто это была не вещь, а часть его самого.

Мост снова качнулся.

Сзади малая тварь прыгнула на перила. Элиан подняла арбалет, который даже не помнила, когда подобрала, навела ниже, как говорил Рейнар, и выстрелила почти в упор. Болт вошёл твари в грудь. Та ударилась о доски, когтями процарапала дерево и сорвалась вниз.

— Иди! — крикнула Элиан.

Томм смотрел на неё.

Она схватила его за плечи, развернула к другой стороне моста и толкнула.

— Иди! Весна!

Слово ударило сильнее, чем она ждала.

Томм побежал, спотыкаясь, прижимая меч к груди. Мара на той стороне моста бросилась к нему, схватила за ворот и потащила дальше. Томм выворачивался, кричал что-то, но она не отпустила. Правильно сделала. Иногда спасение выглядит как предательство, потому что у людей совсем бедный выбор форм.

Элиан обернулась.

Рейнар всё ещё держался у начала моста. Бок у него был тёмным, но он стоял. Морн медленно шёл к нему, цепь на шее натягивалась и звенела. За деревьями снова мелькнул факел. Малые твари обходили тропу, не бросаясь сразу, будто ждали нового звука трубки.

Между Рейнаром и мостом лежал его арбалет.

Элиан бросилась к нему, подняла, но тетива была спущена. Зарядить одной рукой и раненой второй было почти невозможно. Она попыталась. Пальцы соскользнули. Левая рука не удержала ложе. Боль стала белой, пустой.

Рейнар увидел.

— Уходи!

Она покачала головой, хотя он не мог видеть нормально через дым и снег. Потом вставила арбалет в щель между досками, упёрла ногой, потянула тетиву обеими руками. Рана на левой руке будто раскрылась заново. Ткань повязки стала мокрой. Тетива поддалась на половину, сорвалась, ударила по пальцам.

Элиан зашипела.

С той стороны моста Томм кричал её имя.

Рейнар попытался шагнуть к ней. Морн ударил снова. Рейнар уклонился хуже, чем в первый раз, и упал на одно колено.

Элиан оставила арбалет.

Схватила болт, как нож.

Малая тварь прыгнула со стороны перил. Элиан встретила её не красиво и не правильно. Просто ударила болтом в открытую пасть, всем весом навалившись вперёд. Наконечник вошёл куда-то глубоко. Тварь билась, когти рвали ей рукав, плечо, край повязки. Элиан толкнула её ногой, и они вместе ударились о перила.

Старое дерево треснуло.

Внизу текла чёрная вода.

Мост застонал.

С другой стороны Рейнар закричал. Не от боли — предупреждая. Элиан подняла голову и увидела, как морн бросился уже не к нему, а к мосту. Цепь на его шее натянулась, но тот, кто держал её в лесу, не остановил. Наоборот, отпустил.

Рейнар рванулся следом.

Он понял то же, что и она: если морн зайдёт на мост, доски не выдержат. Люди ещё не ушли далеко. Томм ещё на виду. Мара тащит детей вверх по склону, Эйва почти несут, старики едва идут.

Элиан поднялась.

На досках рядом лежал деревянный меч Томма.

Нет.

Не меч.

Она моргнула. Меч был у Томма. На мосту лежал обрезанный ремешок. Маленький кусок кожи со следом его руки.

Элиан подняла его зачем-то. Глупо. Бесполезно. Человек вообще удивительное существо: перед смертью может схватить не оружие, а ремешок от детской игрушки. И всё равно это будет самым разумным поступком в мире.

Морн ступил на мост.

Доски прогнулись.

Элиан попятилась к середине пролёта. Позади, на другом конце, Рейнар пытался встать, но его нога скользила в крови. Он кричал ей что-то, но рог за стеной, вой морнов и треск дерева съели слова.

Томм на дальнем склоне вырвался от Мары на несколько шагов.

— Элиан!

Она услышала.

В этот раз услышала точно.

Мост под ногами треснул длинно, глубоко. Не верхняя доска. Что-то ниже. Балка.

Элиан посмотрела на Томма. Он стоял в снегу с деревянным мечом, слишком маленький для этой ночи, слишком живой, чтобы она могла отступить.

Она подняла обрезанный ремешок, сжала его в кулаке и шагнула навстречу морну.

Рейнар попытался вернуться на мост.

Треск повторился.

Глубже.

----------

Вторая смерть

Мост трещал не сверху.

Если бы ломались только доски под ногами, Элиан, может быть, успела бы отступить, найти край, прыгнуть, ухватиться за перила. Но звук шёл снизу, из тёмной деревянной груди старого пролёта, там, где балки держали всё сразу: людей, снег, морна, страх, чужие обещания и маленький обрезанный ремешок от деревянного меча, зажатый у неё в кулаке.

Треск прошёл по мосту длинно, с хрипом. Перила у правой стороны просели. Старая доска под сапогом Элиан выгнулась, из трещины выступила чёрная вода. Морн остановился на несколько шагов впереди. Он был слишком тяжёлым для этого моста, слишком высоким для узкого пролёта, слишком живым для существа, которое должно было быть просто зверем. Цепь на его шее волочилась по доскам, звенела глухо, и каждый удар железа о дерево отзывался внизу новым стоном.

На дальнем склоне кричали дети. Мара гнала их вверх между деревьями, не давая остановиться. Эйва почти несли, его ноги чертили в снегу неровные борозды. Старуха, которую на мосту поддерживал высокий парень, упала на колено уже за оврагом, и двое сразу потянули её дальше. Томм вырвался от Мары на несколько шагов, но та схватила его за ворот и удержала, хотя он бился, кричал и тянулся к мосту деревянным мечом так, словно мог достать Элиан через весь провал одним только желанием.

Рейнар стоял у начала моста со стороны Хольдрена. Стоял плохо. Одной рукой держался за перила, другой сжимал нож. Кровь из раны на боку стекала по ремню и темнела на снегу у сапога. Он смотрел не на морна, а на Элиан. В его лице не было привычного спокойствия, не было той учительской терпеливости, с которой он поправлял её стойку или молча давал новый болт после промаха. Сейчас он был просто человеком, который понял, что не успевает.

— Назад! — крикнул он.

Элиан едва услышала. Рог за Хольдреном снова ударил, потом сорвался. За северной стеной грохнуло что-то тяжёлое, и красный свет пожара стал ярче. Ветер принёс запах дыма, горелого дерева и мокрой шерсти. Где-то там Сайна оставалась у ворот. Хеда рубила у западной калитки. Борн, наверное, всё ещё стоял там, где стоять уже не мог. Дом Сайны, печь, хлеб, зарубки на стене, миска с водой — всё было совсем рядом, за склоном, и уже становилось недостижимым.

Морн шагнул.

Мост просел ниже.

Элиан попятилась к середине пролёта. Под ногами рассыпались мелкие щепки. Левая рука, разорванная снова, почти не слушалась. Повязка напиталась кровью и водой от снега. Правой она держала болт, как короткий нож, и понимала всю глупость этого оружия против твари, которая могла разорвать ей грудь одним движением. Понимала — и всё равно держала. Человеческое упрямство, видимо, было отдельным органом, бесполезным большую часть жизни и внезапно главным в самые отвратительные минуты.

За морном между деревьями мелькнул факел.

Тот, кто вёл его, оставался в темноте. Элиан не видела лица, только тёмную фигуру и руку, которая больше не держала цепь. Теперь морн был отпущен. Его пустили на мост не ради неё. Ради досок. Ради людей на другой стороне. Ради того, чтобы старый южный выход Хольдрена стал последним горлом, забитым телами.

Элиан посмотрела вниз.

Под мостом текла чёрная вода. Не широкая река, а узкий зимний поток, зажатый льдом и камнями. В некоторых местах сверху лежала тонкая корка, в других вода открывалась тёмными разрывами. Если мост рухнет целиком, он завалит проход, раздавит тех, кто ещё рядом, даст тварям перебраться по обломкам. Если пролёт обрушится сейчас, пока люди ушли дальше, он отрежет морнов от южного склона. Может быть, ненадолго. Может быть, всего на несколько минут. Но в Хольдрене несколько минут уже были видом богатства.

Рейнар сделал шаг на мост.

— Элиан!

Она подняла голову.

Он понял раньше, чем она успела сделать. Его лицо изменилось. Сначала злость. Потом страх. Потом просьба, такая открытая и невозможная, что на мгновение стало труднее дышать.

— Нет, — сказал он уже тише, но Элиан увидела слово по губам.

Морн бросился вперёд.

Элиан ушла в сторону неуклюже, слишком поздно. Когти прошли по её плечу и задели край шарфа. Ткань порвалась. Удар ветра от движения сбил её на колено. Болт выскользнул, покатился между досками. Морн врезался в перила, и те треснули под его весом. Мост накренился. С дальнего склона закричали сразу несколько голосов.

Томм кричал громче всех.

— Элиан!

Она упёрлась ладонью в доски и поднялась. В голове на миг вспыхнула другая дверь. Не эта, не деревянная, не с выжженным знаком. Гладкая дверь квартиры. Цепочка. Мокрое лицо Клэр в глазке. Сообщение от матери на экране: “Ты доехала?” В первой смерти она не успела понять, что умирает. Всё было слишком быстро, слишком нелепо, почти обидно. Здесь смерть шла к ней по мосту, тяжёлая, рогатая, с цепью на шее, и давала достаточно времени, чтобы возненавидеть каждую секунду.

Рейнар шагнул дальше.

Доски под ним заскрипели. Он не обращал внимания на рану. Он шёл к ней, как тогда шёл через снег в первый день, когда нашёл чужую девушку среди деревьев и не дал Борну оставить её на холоде. Он опять собирался вытащить её. Даже сейчас. Даже когда мост уже говорил всем, у кого оставались уши, что никого больше держать не будет.

Элиан резко подняла руку, останавливая его.

— Нет!

Слово вышло грубым, неправильным, но он понял.

Рейнар замер. На мгновение. Этого хватило.

Элиан бросилась не к нему и не к морну, а к боковой распорке у середины моста. Она заметила её раньше, когда Томм упал: старая балка, почерневшая от влаги, уже треснувшая, но всё ещё державшая часть пролёта. Если выбить её или перерезать гнилую связку, середина моста просядет. Может быть, рухнет. Может быть, только перекосится, и тогда всё будет зря. Прекрасный выбор, как обычно: умереть с шансом или жить достаточно долго, чтобы увидеть, как умирают другие.

Она вытащила нож.

Пальцы правой руки скользили. Левая почти не помогала. Связка была толстой, промёрзшей, набухшей от воды. Элиан ударила ножом один раз. Лезвие вошло неглубоко. Второй раз. Волокна затрещали. Морн развернулся к ней. Цепь на его шее потянулась по доскам, зацепилась за торчащий гвоздь, звякнула. Он дёрнул головой, вырываясь, и весь мост вздрогнул.

— Элиан! — голос Томма сорвался где-то вверху.

Она не смотрела. Если посмотреть, рука могла остановиться.

Третий удар ножа попал ниже. Лезвие соскочило и полоснуло ей по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной. Она снова воткнула нож в связку и навалилась всем весом. Волокна начали расходиться.

Рейнар понял.

— Назад! — закричал он людям на дальнем склоне. — Выше! Выше!

Мара подхватила крик. Люди двинулись дальше, кто как мог. Томм сопротивлялся, но теперь его держали двое. Он всё ещё смотрел на мост. Деревянный меч был прижат к груди, знак Элиан на рукояти, наверное, закрывала его ладонь. Она не видела. Не могла видеть. И хорошо. Видеть такое — роскошь, а у неё осталась только работа.

Морн ударил.

Не по ней. По мосту.

Его когти вонзились в доски рядом с распоркой. Дерево лопнуло. Элиан отлетела плечом к перилам, нож едва не выпал. Морн навис над ней. Его пасть раскрылась, из неё пахнуло гнилью, холодным железом и кровью. В его шее, вокруг кольца, кожа была содрана до тёмного мяса. Это существо тоже было не свободно. Эта мысль пришла не вовремя и оттого стала ещё хуже.

Элиан ударила болтом, который успела подобрать с досок, прямо в рану под кольцом.

Морн взревел.

От боли мост содрогнулся сильнее, чем от удара бревна. Цепь на его шее натянулась, гвоздь вырвало из доски, и часть перил ушла вниз. Элиан упала на бок. Под ней треснула ещё одна доска. В щели мелькнула вода.

Рейнар уже был на мосту.

Он дошёл почти до середины, прихрамывая, одной рукой держась за перила. Нож был в другой руке. Кровь оставалась за ним короткой тёмной дорожкой.

— Уходи! — крикнул он ей.

Элиан рассмеялась бы, если бы могла. Не от веселья, конечно. Просто от усталости перед самой человеческой глупостью в мире: два человека на разваливающемся мосту приказывают друг другу уйти и оба, разумеется, не уходят. Великолепный вид разумной жизни. Можно показывать детям как предупреждение, хотя дети, судя по Томму, всё равно ничего полезного из предупреждений не вынесут.

Она снова ударила ножом по связке.

Раз.

Два.

На третьем ударе лезвие застряло. Она дёрнула. Не вышло. Морн, ослеплённый болью, метнулся к Рейнару. Рейнар успел поднять нож, но удар длинной руки сбил его к перилам. Он упал на одно колено. Морн навалился бы сверху, если бы мост в этот миг не просел.

Связка наконец лопнула.

Не вся.

Достаточно.

Средняя балка сдвинулась вниз с глухим стоном. Доски между Элиан и дальним склоном перекосились, одна за другой выскакивая из пазов. Люди на другой стороне вскрикнули и отступили выше. Томм вырвался на шаг, но Мара снова схватила его.

— Нет! — кричал он. — Элиан!

Элиан поднялась на колени. Левая рука уже не была рукой, только горячим чужим грузом. Правая держала обрезанный ремешок от деревянного меча. Когда она успела снова сжать его, она не знала.

Морн оказался ближе к провалу. Его когти скребли доски, пытаясь удержаться. Рейнар лежал у начала моста, ещё на целой части, но между ним и Элиан уже пошла широкая трещина. Он поднял голову, увидел её и попытался ползти вперёд.

— Рейнар! — закричала она.

Он остановился.

Не потому, что послушался. Потому что услышал в её голосе не страх.

Приказ.

Элиан показала на дальний склон. На детей. На Томма. Потом ударила кулаком по своей груди и снова на мост. Слова не складывались. Не нужны были. Рейнар смотрел на неё, и по его лицу было видно, что он понял всё и ненавидит каждую часть этого понимания.

— Жить, — сказала она.

Он сам когда-то положил болт между человеком и лесом и сказал это слово. Теперь она возвращала его. Криво. Поздно. Нечестно. Но возвращала.

Морн вырвал одну руку из досок и потянулся к ней.

Элиан отползла к оставшейся распорке. Там была ещё одна связка, тоньше, почти перетёртая. Если она лопнет, середина уйдёт окончательно. Вместе с ней. Вместе с морном. Может быть, часть моста у Рейнара удержится. Может быть.

Вот и вся арифметика.

Она взяла нож обеими руками. Левая не держала, только давила. Нож вошёл в связку. Волокна были мокрые, скользкие. Морн полз к ней, цепляя когтями доски. Его цепь застряла между двумя брусьями и звенела при каждом рывке. За деревьями, там, где был факел, кто-то выкрикнул короткое слово. Морн дёрнулся сильнее, словно команда ударила больнее железа.

Элиан резала.

Не красиво. Не быстро. С хриплым дыханием, со слезами от дыма и холода, с кровью на пальцах, с ощущением, что нож вот-вот выскользнет. Она не думала о мире. Не думала о судьбе. Не думала о том, почему умерла в первый раз и почему оказалась здесь. Вся её жизнь сузилась до мокрой связки, рвущихся волокон и голоса Томма на дальнем склоне.

— Элиан!

Она подняла голову.

Томм стоял в снегу, удерживаемый Марой и высоким парнем. Лицо у него было мокрым, деревянный меч прижат к груди. В красном свете пожара он казался совсем маленьким, меньше, чем в доме у печи, меньше, чем тогда, когда учил её слову “хлеб”. Он кричал её имя так, будто имя могло стать верёвкой.

Элиан улыбнулась.

Наверное, плохо. С кровью на губе, с дымом в глазах, с лицом человека, которому очень страшно. Но она улыбнулась ему, потому что дети не должны видеть только ужас в последний момент. Даже если мир, этот бездушный любитель плохих шуток, думает иначе.

Она крикнула почти правильно:

— Я вернусь!

Томм замер.

Она добавила уже тише, но он, кажется, понял по губам:

— Весна.

Последние волокна связки лопнули.

Мост не рухнул сразу. Он задержался на половину вдоха, словно тоже не хотел принимать решение. Потом средний пролёт пошёл вниз. Сначала медленно, с глубоким деревянным стоном. Затем резко. Доски под Элиан исчезли. Морн провалился рядом, его когти прочертили по краю длинные белые линии. Цепь на шее натянулась, сорвала ещё одну балку, и всё вокруг стало щепками, снегом, криком и чёрной водой.

Рейнар бросился вперёд.

Элиан увидела его руку.

Не достала.

Мир перевернулся.

Удар о воду выбил из груди воздух. Холод вошёл сразу, без кожи, без одежды, прямо в сердце. Она не закричала, потому что рот заполнила вода. Поток швырнул её о камень, протащил под обломком доски. Что-то тяжёлое ударило по бедру. Рука с ремешком раскрылась, но она успела снова сжать пальцы. Глупо. Упрямо. По-человечески.

Наверху шумел мост, кричали люди, ревел морн. Под водой всё стало глухим. Чёрные пузыри, серый лёд, красный отсвет пожара, разбитые доски над головой. Элиан попыталась всплыть, но течение потянуло её вниз, под застрявшие балки. Левая рука не двигалась. Правая нашла дерево, скользнула, сорвалась.

Она ударилась спиной обо что-то твёрдое.

Вода была такой холодной, что боль начала исчезать. Это было плохо. Она знала это где-то не знаниями, а телом. Тело понимало смерть раньше мыслей. В первом мире оно поняло удар ножа. Здесь — холод.

Она всплыла на миг.

Над ней был край сломанного моста. Рейнар лежал на уцелевшей части, удерживаемый Налом или кем-то ещё. Он тянулся вниз, кричал. Элиан не слышала слов. На дальнем склоне Томм рвался к оврагу, но Мара и высокий парень держали его. Деревянный меч блеснул в красном свете. Сайны не было видно. Хольдрен горел за деревьями.

Элиан хотела вдохнуть и вдохнула дымный воздух вперемешку с водой.

Кашель разорвал грудь.

Поток снова потянул её под обломки.

На этот раз она уже не боролась сразу. Несколько секунд просто смотрела вверх через воду. Красный свет расплывался пятнами. Снег падал на поверхность и исчезал. Мир наверху становился дальше, будто кто-то медленно закрывал дверь.

Дверь.

Она снова почувствовала её.

Не увидела. Не глазами. Где-то внутри, там, где после Нью-Йорка был снег на щеке, появилась тёмная щель. Не деревянная. Не железная. Та самая, невозможная. Дверь между жизнями. В первый раз она не знала, что это. Теперь узнала и испугалась сильнее, чем воды.

Нет.

Не сейчас.

Не туда.

Она должна была вернуться к мосту. К Томму. К Сайне. К Рейнару. Она обещала. Весна. Не какая-нибудь великая миссия, не спасение мира, не судьба с заглавной буквы, которую люди любят тащить в истории, когда не могут наладить обычный разговор. Просто весна. Окно. Печь. Деревянный меч у стены. Томм, который станет выше своей зарубки.

Элиан попыталась всплыть.

Тело не послушалось.

Пальцы правой руки всё ещё сжимали обрезанный ремешок. Она не чувствовала его, но знала, что держит. Это было последнее, что осталось от дома.

Наверху, сквозь воду, донёсся голос. Может быть, настоящий. Может быть, память.

— Элиан!

Она открыла рот, и вода вошла глубже.

Ответить не получилось.

Тогда она сказала без звука, внутри, туда, где уже открывалась щель:

Я вернусь.

Холод стал белым.

Потом исчез.

Сначала не было ничего. Ни воды, ни боли, ни дыма, ни моста. Только тишина, слишком ровная, слишком чистая. В этой тишине Элиан ещё держалась за ремешок, за имя Томма, за слово “весна”, как человек держится за край сна, понимая, что проснуться — значит потерять всё.

Потом пришёл звук.

Короткий.

Повторяющийся.

Писк.

Не рог. Не костяная трубка. Не скрип ворот.

Писк снова повторился, ровно, спокойно, почти вежливо. Мерзкий звук мира, в котором даже тревога умеет работать по расписанию.

Элиан резко вдохнула.

Воздух был тёплым.

Слишком тёплым.

Она открыла глаза и увидела белый потолок. Ровный, гладкий, без копоти. Над ней светила длинная лампа. Где-то справа пищал аппарат. Под спиной была мягкая кровать. На руке — не шерстяная повязка, а тонкая пластиковая трубка, уходящая к прозрачному пакету с жидкостью.

Элиан дёрнулась.

Тело отозвалось болью, но другой. Не укусом твари, не ледяной водой. Мышцы были слабыми, горло сухим, во рту стоял привкус лекарства. Она повернула голову. Рядом на тумбочке лежал прямоугольный чёрный предмет.

Телефон.

Экран вспыхнул сам.

06:00.

Понедельник.

Под временем мигало уведомление календаря:

День 1.

Элиан не знала этого языка глазами, но память первой жизни знала. Буквы сложились мгновенно. Слишком легко. Слишком родно.

За окном проехала машина. Где-то в коридоре послышались шаги. Женский голос сказал что-то быстро, на современном языке, почти понятном и оттого страшном. Мир пах антисептиком, пластиком и горячей пылью батареи.

Не снегом.

Не дымом.

Не хлебом.

Элиан подняла правую руку.

В кулаке ничего не было.

Ремешок деревянного меча остался в Лиарне.

Она попыталась вдохнуть, но грудь сжалась так, будто вода всё ещё была внутри. На экране телефона время сменилось.

06:01.

Писк аппарата продолжал идти ровно.

Элиан смотрела на пустую ладонь и впервые после смерти поняла самое страшное.

Дверь открылась.

Но не туда.

----------

День первый

Сначала Элиан услышала писк.

Звук был ровным, коротким и слишком спокойным. Он пробивался сквозь темноту упрямо, будто кто-то поставил его рядом с её ухом и велел не замолкать ни при каких обстоятельствах. Это был не рог у стены, не костяная трубка за Севаром и не треск старого моста, уходящего вниз вместе с чёрной водой. В этом звуке не было ни снега, ни дыма, ни крика Томма. Он был чистым, сухим, почти вежливым, и от этого казался хуже любого воя.

Элиан вдохнула резко, будто её вытолкнули со дна. Воздух ударил в грудь болью, но оказался тёплым, сухим, пропитанным лекарствами и нагретым пластиком. Она открыла глаза и увидела белый потолок: ровный, гладкий, без копоти, без тёмных балок, без щелей, через которые в дом Сайны мог просочиться ночной холод. Над ней горела длинная лампа, а справа стоял аппарат с маленьким зелёным огоньком. Именно он пищал, отсчитывая чужую жизнь по чужим правилам.

Она не сразу поняла, где находится, хотя слово пришло почти сразу. Больница. Палата. Капельница. Монитор. Телефон. Эти названия поднялись из первой жизни легко, без рисунков на полу, без жестов Рейнара, без Томма, который тыкал пальцем в хлеб и повторял новое слово с гордостью маленького учителя. Лиарн нужно было учить через холод, голод, ошибки, мокрые дрова и чужие взгляды у ворот. Этот мир был понятен с первого вдоха, и именно поэтому казался неправильным.

Элиан подняла правую руку.

Ладонь была пустой.

Несколько секунд она просто смотрела на пальцы, не понимая, что именно ищет. Потом память вернулась не картинкой, а ощущением: мокрая полоска кожи в кулаке, ремешок от деревянного меча Томма, который она держала на мосту. Доски уходили вниз. Рейнар тянулся к ней с уцелевшей части пролёта. Томм кричал её имя на дальнем склоне, прижимая меч к груди так, будто один этот кусок дерева мог удержать её в мире живых.

Пальцы сомкнулись сами.

Ничего.

Ни ремешка. Ни снега под ногтями. Ни крови от старых досок. Только чистая ладонь, тонкая боль под кожей и прозрачная трубка, приклеенная к левой руке.

Элиан села слишком резко. Голова качнулась, в горле пересохло, а под рёбрами неприятно стянуло. Трубка натянулась, аппарат справа запищал чаще, словно белая комната возмутилась тем, что пациентка посмела вести себя не по инструкции. Она откинула простыню и посмотрела на своё тело. Плечо было целым. На предплечье не было укуса малой твари. Кожа там, где Сайна вчера стягивала повязку, была гладкой, будто зубы серой твари никогда её не касались.

Это было её тело и не её тело одновременно. Слишком целое после моста. Слишком чистое после ледяной воды. Слишком спокойное для человека, который должен был лежать среди обломков, под чёрным течением, с зажатым в кулаке ремешком от детского меча. Элиан провела пальцами по руке ещё раз, медленнее. Никакой раны, никакой грубой ткани, никакой мази Сайны с запахом дыма и болотной травы. Мир, видимо, решил, что если стереть следы, то можно стереть и случившееся. Великолепная глупость, очень в духе мироздания.

На тумбочке лежал телефон. Экран вспыхнул сам, когда она повернула голову.

06:00.

Понедельник.

День 1.

Элиан долго смотрела на эти слова. День первый. У неё уже был день первый: снег на щеке после смерти в Нью-Йорке, чужой лес, плащ Рейнара, хрип морна за деревьями. Потом был первый хлеб, первый болт, первый деревянный меч, оставленный рядом с её матрасом. Первый дом после смерти. Всё это осталось за мостом, а холодный экран называл началом то, что было продолжением потери.

Дверь палаты открылась.

Внутрь вошла женщина в светлой форме. Волосы у неё были убраны, на груди висел бейдж, в руках она держала планшет. Увидев, что Элиан сидит, женщина ускорила шаг, но остановилась не сразу у кровати, а чуть поодаль, будто боялась спугнуть.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Элиан смотрела на её губы. Язык был современным, почти знакомым. Не совсем тот, что в Нью-Йорке, но достаточно близкий, чтобы смысл складывался сам. После Лиарна это казалось почти оскорблением: там каждое слово нужно было добывать, а здесь мир говорил сразу, даже не спрашивая, нужен ли он ей.

— Где… — начала она, но голос сорвался.

Горло было сухим. Ей показалось, что там всё ещё стоит вода.

Женщина подошла ближе и проверила экран аппарата.

— Вы в городской клинике Святого Авеля. Вас нашли без сознания у станции. Доктор сейчас подойдёт. Пожалуйста, не двигайтесь резко. После пробуждения может быть слабость.

Клиника. Святой Авель. Станция.

Ни одно слово не было нужным.

— Томм, — сказала Элиан.

Медсестра нахмурилась.

— Что?

— Томм. Сайна. Рейнар. Где они?

Имена прозвучали в белой палате слишком живо. С ними будто вошли снег, дым, хлебная корка и дерево, тёплое от детских рук. Медсестра изменилась в лице: не испугалась, но стала осторожнее. Элиан уже знала этот взгляд из первой жизни. Так люди смотрели на тех, чьи слова нужно не слушать, а мягко складывать в чужую папку с диагнозом.

— Вам пока лучше не напрягаться, — сказала женщина. — Доктор всё объяснит. Вы помните своё имя?

Имя она помнила. Элиан Рэй. В первом мире оно светилось на экранах Нью-Йорка, слишком большое для её собственной жизни. В Лиарне Томм произносил его неловко и гордо, будто держал в руках вещь, которую боялся уронить. Здесь оно, скорее всего, лежало в чужой записи рядом с временем поступления, температурой и состоянием пациента.

— Где мост? — спросила она.

Медсестра замолчала.

Этой паузы хватило. Здесь не знали моста. Не знали Севара, Хольдрена, южного оврага, Рейнара на сломанном пролёте и Томма, который кричал её имя так, будто мог вернуть её голосом. В этом мире не было Сайны у ворот, Хеды у калитки и Борна, который должен был лежать, но всё равно стоял, потому что злость иногда держит людей лучше крови.

Здесь были белый потолок, аппаратный писк и женщина с планшетом.

Элиан откинула простыню и опустила ноги на пол. Плитка оказалась холодной, но это был неправильный холод: гладкий, чистый, без снега и чёрной воды. Медсестра сразу сделала шаг ближе.

— Вам нельзя вставать. Вы можете упасть.

Элиан отшатнулась. Стойка с капельницей качнулась, трубка дёрнула кожу.

— Не трогай.

Женщина подняла руки.

— Хорошо. Я не трогаю. Просто сядьте, пожалуйста. Вы дезориентированы.

Слово было слишком аккуратным. Им можно было накрыть что угодно: смерть, мост, обещание, пустую ладонь. Элиан ничего не перепутала. Она умерла. Дверь открылась. Только открылась не туда.

Медсестра вышла за врачом, оставив дверь прикрытой. Элиан осталась сидеть на краю кровати и смотрела на телефон, пока цифры не сменились на 06:04. Время шло, а значит, это не была пустота между жизнями и не короткий коридор перед возвращением. Это был новый мир.

Нет.

Не новый.

Лишний.

Она должна была вернуться. Должна была увидеть, поднялся ли Томм по склону. Успел ли Рейнар отползти от моста. Жива ли Сайна. Удержалась ли Хеда у западной калитки. Догорел ли Хольдрен. Наступила ли весна. Её обещание не могло остаться там, на снегу, рядом с детским мечом и чужим криком.

Дверь снова открылась. Вошёл мужчина в белом халате, за ним та же медсестра. Мужчине было около сорока: усталое лицо, аккуратная борода, планшет в руках. Он посмотрел на экран аппарата, на трубку в руке Элиан и только потом на неё.

— Доброе утро. Я доктор Левин. Вы проснулись раньше, чем мы ожидали. Давайте спокойно поговорим.

Элиан молчала.

— Вам страшно, это нормально, — сказал он. — Вы в безопасности.

Безопасность.

Слово ударило хуже, чем грубость. В безопасности не просыпаются с пустой ладонью после того, как оставили мальчика на снегу. В безопасности не слышат вместо рога ровный больничный писк. В безопасности не приходится доказывать врачу, что твоя смерть была настоящей, а не ошибкой усталого мозга.

— Я умерла, — сказала Элиан.

Левин не изменился в лице. Только чуть медленнее опустил планшет.

— Вас нашли без сознания. Критических травм нет. Возможно, вы пережили тяжёлую стрессовую реакцию.

— Я умерла.

— Вам кажется, что пережитое было очень реальным. Такое бывает после потери сознания, интоксикации или травмы. Мы проверим ваше состояние, но сейчас вам нужно лечь.

Он говорил мягко, и эта мягкость стирала мост сильнее крика. Если бы он обозвал её сумасшедшей, с этим можно было бы драться. Но он говорил так, будто Томм был симптомом, а Хольдрен — спутанной картинкой в голове. Люди в белых халатах, как выяснилось, тоже умели быть жестокими, просто делали это чистыми словами и хорошим освещением.

Элиан встала, держась за край кровати. Ноги дрожали, но держали.

— Где дверь?

Доктор обернулся на обычную белую дверь палаты.

— Вы хотите выйти? Сейчас лучше не надо. Мы можем перевести вас позже, но…

Она уже не слушала. Ей нужна была не эта дверь с металлической ручкой. Ей нужна была та щель между жизнями, которая открылась после Нью-Йорка и бросила её в снег, а потом открылась под мостом и выбросила сюда. Если смерть однажды стала дверью, значит, её можно было открыть снова. Если она открылась не туда, нужно было заставить её открыться правильно.

Мысль была страшной, но слишком простой, чтобы не казаться правдой. Элиан не хотела исчезнуть. Она хотела назад. К мосту. К Томму. К слову “весна”, которое ещё можно было сделать не ложью.

— Элиан, — сказал доктор.

Она замерла.

Он прочитал имя с планшета. Просто имя пациента. Но всё равно оно ударило. В этом мире её имя снова принадлежало не человеку, а записи.

Элиан открыла дверь палаты.

Коридор был белым и длинным. По полу катили тележку, у поста медсестёр женщина держала бумажный стаканчик, мужчина в куртке говорил по телефону. На стене висел указатель: лифты, лестница, выход. Последнее слово остановило её почти сильнее, чем рука врача.

Элиан пошла туда, касаясь стены плечом. Ноги плохо слушались, в голове шумела вода, но она двигалась. Позади Левин говорил с медсестрой, кто-то звал охрану, голоса догоняли её по коридору. Они не держали. Держала только мысль: смерть открывала дверь, дверь могла вернуть, а если вернуть, значит, ещё можно успеть.

У большого окна на повороте она остановилась.

Город просыпался. Машины тянулись по мокрой дороге, люди шли по тротуарам с сумками и телефонами, над крышами поднимался пар. Никто из них не знал Хольдрена. Для них не было горящего посёлка, южного моста, мальчика с деревянным мечом. Они жили так, будто мир не обязан был возвращать тех, кто дал обещание. И, что особенно мерзко, были совершенно не виноваты. Они просто ехали на работу, смотрели в экраны, поправляли шарфы, жили свою маленькую утреннюю жизнь. Ужас иногда обиднее именно тем, что рядом с ним кто-то покупает кофе.

Элиан прижала ладонь к стеклу. Оно было холодным, но недостаточно. Она закрыла глаза и попыталась удержать одно слово.

Весна.

Сначала оно звучало как обещание. Потом как просьба. Потом стало болью.

Дальше всё распалось на обрывки: белый коридор, шаги за спиной, свет, собственное рваное дыхание. Подробностей не осталось, потому что память словно сама закрыла их, оставив только надежду. Последним перед темнотой была не боль и не страх. Последней была мысль, что на этот раз дверь откроется правильно.

Писк вернулся первым.

Элиан вдохнула.

Воздух снова был тёплым, горьким и больничным. Она открыла глаза и увидела тот же белый потолок, ту же длинную лампу, тот же аппарат справа, ту же прозрачную трубку в руке. Телефон на тумбочке вспыхнул сам, будто терпеливо ждал, когда она снова посмотрит.

06:00.

Понедельник.

День 1.

Элиан не двигалась. Сначала она просто смотрела на цифры. Потом медленно подняла правую руку.

Ладонь была пустой.

Дверь открылась. Та же медсестра вошла с тем же планшетом, в той же светлой форме, с тем же быстрым шагом.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Элиан повернула к ней голову.

Внутри что-то треснуло тихо, почти незаметно. Не как мост. Не как балка под ногами. Меньше. Глубже.

Она не вернулась в Лиарн.

Она вернулась в начало этого дня.

Аппарат продолжал пищать ровно, будто ничего не случилось. Белая палата стояла на месте. Телефон показывал то же время. Женщина у двери ждала ответа, не зная, что уже говорила эти слова.

06:00.

День первый.

Снова.

----------

Дверь

Элиан не ответила сразу.

Она лежала под белой простынёй и смотрела на женщину в светлой форме, вошедшую в палату с планшетом в руках. Та же дверь. Та же длинная лампа над головой. Та же прозрачная трубка, приклеенная к левой руке. На тумбочке снова лежал телефон, и на экране снова горели те же цифры: 06:00, понедельник, День 1.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Фраза прозвучала точно так же. Не похоже, не почти, не с похожей интонацией. Точно. Та же короткая пауза после первого вопроса, тот же быстрый взгляд на аппарат, то же движение пальцев к планшету. Элиан смотрела на неё и чувствовала, как внутри медленно поднимается не паника, а что-то холоднее. Паника хотя бы двигала. Это — останавливало, как лёд вокруг сердца.

В прошлый раз после этих слов она ещё надеялась, что дверь можно открыть правильно. Теперь она лежала там же, с той же пустой ладонью, и мир смотрел на неё белым потолком, будто ничего не произошло. Никакого моста, никакой воды, никакого Томма на снегу. Только стерильный воздух, ровный писк аппарата и женщина, которая не знала, что уже входила сюда.

— Вы меня понимаете? — спросила медсестра.

Элиан медленно повернула голову к телефону. Цифры не изменились. Она подняла правую руку и раскрыла ладонь. Ремешка не было. Конечно, не было. Но пальцы всё равно сомкнулись, будто могли нащупать мокрую кожу, если сжать сильнее.

— Понимаю, — сказала она.

Голос вышел хриплым, но ровным.

Медсестра чуть расслабилась.

— Хорошо. Вы в городской клинике Святого Авеля. Вас нашли без сознания у станции. Доктор сейчас подойдёт. Не двигайтесь резко, после пробуждения может быть слабость.

Элиан закрыла глаза.

Та же клиника. Та же станция. Те же слова, в которых не было ни Томма, ни Сайны, ни Рейнара. Этот мир повторял себя спокойно и уверенно, как человек, который не знает, что уже солгал.

Она открыла глаза и посмотрела на бейдж медсестры. В прошлый раз не заметила имени. Теперь прочитала: Ира. Под бейджем ткань формы была чуть смята, на правом рукаве легла маленькая складка. В кармане торчала прозрачная ручка с синей крышкой. Элиан смотрела на эти мелочи так, будто от них зависела дорога домой. Возможно, так и было. После Лиарна она уже знала: большие ужасы редко оставляют таблички. Они оставляют следы в снегу, трещины на болтах, чужую ткань на кустах и слишком знакомую фразу в чужом рту.

— Как вас зовут? — спросила Ира.

— Элиан Рэй.

Ира сверилась с планшетом.

— Хорошо. Вы помните, что произошло?

Элиан посмотрела на окно. За ним серел город, мокрые крыши ловили утренний свет, по дороге внизу медленно двигались машины. Там никто не знал, что мост уже ломался. Никто не знал, что мальчик с деревянным мечом стоял на снегу и кричал её имя. Этот мир не просто был чужим. Он был нагло целым после того, как её мир разорвался.

— Я умерла, — сказала Элиан.

Ира замолчала. Не надолго, но достаточно. Она постаралась сохранить спокойное лицо, однако пальцы на планшете сжались крепче.

— Я позову доктора.

Когда дверь закрылась, Элиан осталась одна и начала считать.

Не секунды. Детали.

Аппарат пищал через равные промежутки. У лампы на потолке была тонкая тень, похожая на волосок. На подоконнике стоял пустой пластиковый стаканчик. На стене у двери висели часы, и секундная стрелка двигалась короткими рывками. В коридоре кто-то прошёл: два быстрых шага, потом три медленных. Где-то скрипнуло колесо тележки. Всё было обычным, до отвращения обычным, и именно это делало палату подозрительнее любого подземелья с черепами. Черепа хотя бы честно сообщают, что день будет скверным.

Она заставила себя дышать ровнее.

Петля, если это была петля, должна была иметь швы. Рейнар учил её смотреть не на зверя, а на след: где снег продавлен глубже, где ветка сломана, где когти не совпадают с шагом. Здесь не было снега, но был этот день. Значит, нужно было искать следы в нём. Не бросаться к выходу. Не пытаться снова умереть, как идиотка, которую вселенная уже дважды толкнула лицом в один и тот же белый потолок. Сначала след. Потом решение.

06:04.

Дверь открылась. Вошёл мужчина в белом халате, за ним Ира. Усталое лицо, аккуратная борода, планшет в руках. Доктор Левин. Элиан уже знала его имя раньше, чем он успел его сказать.

— Доброе утро. Я доктор Левин. Вы проснулись раньше, чем мы ожидали. Давайте спокойно поговорим.

Элиан смотрела на него молча.

Та же фраза. Тот же голос. Даже рука с планшетом поднялась на ту же высоту. Если это был сон, он был слишком аккуратен. Сны не держат расписание так хорошо. Сны не повторяют чужие интонации с такой мёртвой точностью.

— Элиан? — позвал Левин.

— Вы уже говорили это.

Доктор остановился у кровати.

— Мы раньше встречались?

— Для вас нет.

Ира подняла глаза от планшета. Левин не изменился в лице, но пальцы на корпусе планшета замерли.

— Что вы имеете в виду?

Элиан посмотрела на часы. 06:05. В прошлый раз в это время она уже почти перестала слушать. Теперь слушала всё: дыхание Иры, далёкий кашель за стеной, тихий писк аппарата.

— Вы вошли после Иры. Сказали, что я проснулась раньше, чем вы ожидали. Потом сказали, что мне страшно и я в безопасности. После этого я сказала, что умерла.

Ира медленно повернулась к Левину.

Доктор сел на стул возле кровати, не слишком близко.

— Возможно, вы слышали нас, пока были в полусознании.

— Нет.

— Тогда откуда вы это знаете?

Элиан опустила взгляд на ладонь. Чистая кожа. Пустые пальцы. Никакого ремешка. Никакого доказательства, что Томм существовал. Только память, слишком живая, чтобы быть сном, и слишком бесполезная, чтобы открыть дверь.

— Потому что всё это уже было.

Левин молчал.

Он не поверил. Элиан видела это сразу. Но не стал спорить, и это было хуже. Спор означал бы, что он слышит её слова как слова. Молчание врача превращало их в симптомы, которые нужно рассмотреть аккуратно, без резких движений. Этот мир любил мягко не верить. Удобная привычка: не надо спорить с чудом, если можно записать его в историю болезни.

— Расскажите с самого начала, — сказал он наконец.

С самого начала.

Начало было в Нью-Йорке, у двери квартиры, где Клэр стояла мокрая и тихая. Начало было в снегу Лиарна, когда Рейнар накинул на неё плащ. Начало было у печи Сайны, где Томм положил деревянный меч рядом с её матрасом. Начало было на мосту, где она резала связку, пока доски уходили вниз.

У этого мира не хватило бы терпения на её начала.

— Я умерла на мосту, — сказала Элиан. — Потом проснулась здесь. Решила, что смерть снова откроет дверь. Не открыла. Я снова здесь.

Ира побледнела чуть заметнее.

Левин всё ещё держался спокойно.

— Что вы называете дверью?

Элиан подняла на него взгляд.

— То, что забирает после смерти.

— Это образ?

— Нет.

Он хотел спросить ещё что-то, но в коридоре звякнул металл. Коротко, резко. Ира вздрогнула и обернулась к двери.

— Осторожнее, — сказала она кому-то за стеной.

Элиан посмотрела на часы.

06:12.

Она запомнила это уже в прошлом повторе, но тогда не знала, что звук вернётся. Теперь он вернулся, точный и беспощадный. Ира сказала то же слово, тем же тоном. Мир снова положил перед ней один и тот же маленький камень.

— В 07:12 вы уроните ручку, — сказала Элиан.

Ира повернулась к ней.

— Что?

— Ручку. С синей крышкой. Она закатится под тележку или под тумбочку. Я ещё не знаю, изменится ли место.

Левин посмотрел на Иру, потом на карман её формы.

— Элиан, вы могли заметить ручку сейчас.

— Могла.

— Тогда это не доказывает…

— Я не доказываю. Я проверяю.

Ей самой не понравилось, как холодно это прозвучало. Но паника уже отступала куда-то глубже, под кожу. На её место приходило то, что Рейнар назвал бы полезным страхом: не тот, который заставляет бросаться, а тот, который заставляет считать болты. Странно, но именно больничная палата впервые заставила её использовать уроки Хольдрена по-настоящему. Вот уж спасибо, белый потолок, ты всё-таки пригодился. Ненавижу.

До 07:12 время тянулось вязко. Ира пыталась продолжать обычный осмотр, но всё чаще смотрела на часы. Левин задавал вопросы: дата рождения, последний адрес, родственники, воспоминания до поступления. Элиан отвечала коротко. Некоторые ответы принадлежали первой жизни. Некоторые — Лиарну. Некоторые не помещались никуда.

Когда часы показали 07:12, Ира всё ещё держала ручку в руке. Она специально не клала её в карман и не подходила к тележке. Элиан видела это и почти хотела, чтобы предсказание не сбылось. Хотела, чтобы день оказался мягче, чем кажется. Чтобы в нём можно было хотя бы мелочь удержать на месте.

Левин что-то спросил про станцию.

Ира повернулась к нему, ручка выскользнула из пальцев, ударилась о край кровати и упала на пол. Она не закатилась под тележку. Она отлетела под тумбочку.

Все трое посмотрели вниз.

Изменение было маленьким. Почти глупым. Но оно было. Место изменилось, событие осталось.

Ира медленно отступила от кровати.

— Это… совпадение.

Элиан опустила ноги на пол. На этот раз она вставала медленно, чтобы тело не качнулось.

— Может быть.

Левин встал вместе с ней.

— Вам нельзя ходить без осмотра.

— Я уже ходила.

— Вы сейчас едва держитесь.

— Это тоже уже было.

Он хотел удержать её, но не коснулся. Ира стояла у двери, глядя то на ручку под тумбочкой, то на Элиан. В её лице впервые не было только медицинской осторожности. Там появился страх перед тем, что палата перестала быть обычной.

Элиан дошла до окна. Город за стеклом светлел. Машины стали двигаться быстрее. На дальнем здании включился экран с рекламой, и яркая картинка на миг напомнила Нью-Йорк: её лицо на огромном билборде, чужие телефоны, сообщения от Мариссы, звонок в дверь. Первая жизнь казалась теперь не домом, а комнатой, где всё началось неправильно.

Она прижала пальцы к стеклу. Холодное. Недостаточно.

— Элиан, — сказал Левин за спиной. — Если это повторяется, нам нужно понять границы.

Она усмехнулась без улыбки.

— Вам нужно?

Он не ответил сразу.

— И вам тоже.

— Мне нужно вернуться.

— К кому?

Имя Томма поднялось к горлу и застряло. В этом мире оно каждый раз звучало как ошибка. Чем чаще она произносила его при людях, которые не знали Хольдрена, тем больнее становилось.

— К тем, кого я оставила.

Левин подошёл ближе, но остановился в шаге.

— А если это невозможно?

Элиан повернулась к нему.

Он спросил тихо. Не как врач, который подбирает диагноз. На мгновение в нём мелькнул человек, и это оказалось почти невыносимо. Чужая жалость не открывала дверей. Чужое понимание не возвращало на мост.

— Тогда этот мир хуже смерти, — сказала она.

Левин опустил взгляд.

После этого всё пошло по больничному порядку, только теперь порядок стал подозрительным. Элиан пересадили обратно на кровать, проверили давление, взяли кровь, попросили не вставать. Ира всё чаще молчала. Левин уходил и возвращался, приносил вопросы, забирал ответы, но теперь не списывал всё на спутанность так легко. Маленькая ручка под тумбочкой испортила ему удобную версию мира. Удобные версии, как оказалось, вообще крайне хрупкие. Достаточно одной синей крышки, и вот уже белый халат начинает сомневаться в реальности. Почти приятно наблюдать, если забыть, что ты всё ещё заперта в ней.

К полудню Элиан знала несколько новых узлов дня. В 09:17 старик в соседней палате попросил воды и долго стучал пластиковым стаканом по тумбочке. В 10:40 по коридору провезли ребёнка на каталке, и женщина рядом с ним тихо напевала мелодию без слов. В 11:30 Левин вышел из палаты после звонка. Голос в трубке был приглушён, но Элиан расслышала одно слово:

Норд.

Левин вернулся через несколько минут и стал спокойнее.

Слишком спокойнее.

— Что такое Норд? — спросила она.

Он на миг застыл.

— Откуда вы услышали?

— Из вашего телефона.

— Это название отделения. Вам сейчас не нужно об этом думать.

Ответ был ровным. Плохим. В Лиарне люди лгали грубее, и потому ложь было легче узнавать. Здесь ложь носила белый халат и говорила, что пациенту не нужно волноваться. Очень удобно для мира, где у правды, видимо, тоже есть пропускной режим.

Элиан не стала давить. У неё пока не было сил. И не было карты.

День тянулся дальше. К 14:05 в коридоре послышался детский смех. Элиан повернула голову раньше, чем успела подумать. За матовым стеклом двери мелькнула маленькая фигура. Мальчик лет восьми или девяти пробежал мимо с пластиковым мечом в руке. За ним спешила женщина и сердито шептала, что в больнице нельзя бегать.

Элиан вцепилась пальцами в край простыни.

Пластиковый меч был ярким, дешёвым, смешным. Не деревянным. Не вырезанным руками ребёнка, который хотел быть защитником. Но тело не спрашивало разницу. Перед глазами вспыхнул Томм: мокрый снег на волосах, деревянный меч у груди, крик, в котором было больше веры, чем сил.

— Элиан? — позвал Левин.

Она не ответила.

Мальчик исчез за дверью. Коридор снова стал обычным.

Только ладонь болела, будто в ней всё ещё был ремешок.

К вечеру палата перестала казаться новой. Она уже знала, как меняется свет на стене, когда солнце уходит за соседний корпус. Знала, что в 16:05 кто-то начнёт ругаться из-за воды в соседней палате. Знала, что охранник у двери хромает на правую ногу. Знала, что телефон на тумбочке будет молчать, сколько бы она ни смотрела на него.

В 18:03 свет погас.

Не надолго. Всего на несколько секунд. Но в белой палате темнота упала резко, как плащ на лицо мёртвого. Аппарат рядом сбился с ровного писка, за стеной кто-то выругался, в коридоре зашуршали шаги.

Элиан задержала дыхание.

Когда свет вернулся, Левин стоял у двери. Она не слышала, как он вошёл. В руках у него был планшет, но экран был погашен.

— Вы знали про отключение? — спросил он.

— Нет.

— Но не удивились.

— Я уже устала удивляться.

Он подошёл ближе. На этот раз в его взгляде было не только врачебное терпение. Там была тревога, которую он пытался спрятать за привычной спокойной маской.

— Элиан, если этот день действительно повторяется, нам нужно сотрудничать.

Она посмотрела на него.

— Чтобы вы вернули меня?

Левин молчал слишком долго.

— Я не знаю, можно ли вернуть вас туда, о чём вы говорите.

Ответ был честнее прежних. Поэтому ранил сильнее.

Ночь пришла медленно. Ира сменилась другой медсестрой, но несколько раз всё равно заглядывала в палату, будто не могла уйти до конца. Левин оставил охранника у двери и сказал, что это для её безопасности. Элиан не стала спорить. В этом мире безопасность уже успела стать словом, которое закрывает двери снаружи.

Она лежала и смотрела в потолок.

Если день повторялся, значит, смерть действительно возвращала её сюда. Но в этом “если” всё ещё пряталась щель. Может быть, она ошиблась в способе. Может быть, смерть была не дверью, а ударом по двери, и нужно было попасть в правильное место. Может быть, Лиарн был не потерян, а закрыт.

Надежда не умирала сразу. Она была упрямее боли и глупее страха. Именно поэтому причиняла больше всего вреда.

Элиан дождалась, когда за дверью стало тише. Подробности следующего обрыва память снова закрыла почти сразу, оставив только белый коридор, холод стены под пальцами и слово “Весна”, которое она повторяла без голоса.

Она не хотела умереть.

Она хотела вернуться.

Мир оборвался.

Писк пришёл первым.

Элиан открыла глаза.

Белый потолок. Длинная лампа. Прозрачная трубка в руке. Телефон на тумбочке.

06:00.

Понедельник.

День 1.

Она не встала.

Не сорвала датчики.

Не позвала Томма.

Просто лежала и смотрела на потолок, пока дверь не открылась.

Ира вошла с планшетом.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Элиан повернула к ней голову. Впервые с момента пробуждения ей стало по-настоящему страшно. Не потому, что она снова умерла. Не потому, что боль могла повториться. А потому, что смерть больше ничего не открывала.

Она возвращала её сюда.

К белому потолку. К 06:00. К пустой ладони. К женщине у двери, которая каждый раз не знала, что уже говорила эти слова.

Ира подошла ближе.

— Вы меня слышите?

Элиан медленно закрыла ладонь.

— Слышу.

— Хорошо. Вы в городской клинике Святого Авеля. Вас нашли без сознания у станции…

Элиан уже не слушала.

Она смотрела на телефон. Цифры не дрогнули. День не сжалился. Мир не ошибся. Дверь, которую она пыталась открыть смертью, оказалась стеной, и за этой стеной остались мост, снег, Рейнарова рука и мальчик с деревянным мечом.

— Не туда, — прошептала она.

Ира наклонилась ближе.

— Что вы сказали?

Элиан не повторила.

Повторялось и без неё.

----------

Три дня

На этот раз Элиан не стала вставать сразу.

Она лежала под белой простынёй, смотрела в потолок и ждала, когда дверь откроется. Тело уже знало порядок раньше сознания: ровный писк аппарата справа, сухой привкус во рту, прозрачная трубка на левой руке, телефон на тумбочке. За окном серел город, а в палате пахло лекарствами, пластиком и тёплой пылью от батареи. Этот запах не имел ничего общего с печью Сайны, но именно поэтому держался в горле особенно крепко. Он был доказательством: она снова не там.

Дверь открылась почти в ту же минуту. Ира вошла с планшетом, в светлой форме, со складкой на правом рукаве и прозрачной ручкой в кармане. Она подняла взгляд, увидела, что Элиан уже смотрит на неё, и на мгновение сбилась с шага, хотя фразу всё равно произнесла прежнюю.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Эти слова уже не звучали как вопрос. Они стали частью замка, который щёлкал каждое утро в шесть. Элиан повернула голову к телефону. На экране было 06:00, понедельник, День 1. Цифры держались спокойно, будто у них не было никакого отношения к тому, сколько раз она уже видела этот потолок и сколько раз пыталась открыть дверь, которой здесь не оказалось.

— Слышу, — сказала Элиан.

Ира заметно расслабилась. Она подошла к аппарату, проверила показатели и заглянула в планшет.

— Хорошо. Вы в городской клинике Святого Авеля. Вас нашли без сознания у станции. Доктор сейчас подойдёт. Не двигайтесь резко, после пробуждения может быть слабость.

Элиан закрыла глаза на пару секунд. Те же слова, та же мягкая интонация, та же вежливая клетка. Раньше она искала в повторе ошибку, щель, неправильный звук, из-за которого можно было бы сказать: нет, это не то же самое. Теперь она перестала спорить с белым потолком. Белый потолок всё равно побеждал, мерзкая безмолвная плита с прекрасной дисциплиной.

В 06:12 в коридоре звякнул металл. Ира повернула голову и сказала кому-то за дверью:

— Осторожнее.

Элиан запомнила это не потому, что звон мог её спасти. Просто если день стал механизмом, ей нужно было знать, где у него зубья. Рейнар учил смотреть не туда, где зверь рычит, а туда, где снег продавлен глубже. Здесь не было снега, но были минуты, шаги, фразы, звон упавших предметов и люди, которые каждый раз делали одно и то же, не зная, что уже делали.

Левин пришёл в 06:04. Сказал то же приветствие, сел на тот же стул, задал те же вопросы. Элиан отвечала коротко и спокойно, не пытаясь доказывать ему невозможное. Это раздражало его сильнее, чем прежние вспышки. Врачам легче иметь дело с криком, чем с пациенткой, которая знает порядок их фраз и больше не тратит силы на убеждение.

— Вы сегодня спокойнее, — заметил он.

— Сегодня? — переспросила Элиан.

Левин понял ошибку и на мгновение замолчал. Он не помнил петлю, но его слова иногда цеплялись за край того, чего он не должен был знать. Не память, нет. Скорее трещина в привычке. Человек, который много раз проходил по одному коридору в темноте, мог не помнить дорогу, но тело всё равно чуть поворачивалось перед углом.

— Что вы хотите сейчас? — спросил он.

Ответ был слишком простым: вернуться. К мосту, к Томму, к слову “Весна”, которое стало не обещанием, а раной. Но этот ответ уже ничего не открывал. Она произносила его, умирала, просыпалась и снова видела 06:00. Мир не торговался. Мир просто возвращал её в палату, как плохо оформленную посылку.

— Воду, — сказала она.

Ира принесла пластиковый стаканчик. Вода была прозрачной, комнатной, с лёгким привкусом хлора. Элиан держала его обеими руками и смотрела на поверхность. Чёрная вода под мостом была другой: живая, злая, холодная до боли в костях. Эта вода просто стояла в дешёвом стакане, но пальцы всё равно сжались сильнее.

— Вам плохо? — спросила Ира.

Элиан сделала глоток.

— Нет.

Это была неправда, но не та, которую стоило исправлять. Первый день она решила прожить до конца. Не потому что захотела жить. До такого чистого внутреннего решения ей было далеко, как больничной лампе до солнца. Она просто поняла, что смерть ничего не меняет, а значит, нужно узнать, что меняет время. Если клетка имеет стены, у стен есть углы. Если у дня есть конец, его можно найти.

К 09:17 Элиан сидела у окна, укутанная в больничный халат, с пледом на плечах. В соседней палате старик начал стучать пластиковым стаканом по тумбочке и хрипло звать медсестру.

— Воды… ну кто-нибудь…

Слово прошло по палате и задело её не сразу. Сначала оно было обычным, больничным, почти жалким. Потом под ним всплыл другой двор: Хольдрен после тревоги, вёдра у двери, Сайна, которая считала воду так же строго, как хлеб и перевязки. Там вода была делом жизни, и дети таскали её, стиснув зубы, потому что взрослые держали стену. Здесь старик стучал стаканом, и никто не приходил почти минуту, потому что у системы была очередь. Цивилизованный мир, как всегда, изобрёл расписание даже для жажды.

Элиан встала.

Ира застала её уже у двери.

— Вам нельзя выходить одной.

— Сосед просит воды.

— Я сейчас подойду.

— Он просит уже давно.

Ира посмотрела на неё растерянно, будто в этом замечании было не обвинение, а что-то хуже. Потом всё-таки пошла к соседней палате. Через открытую дверь Элиан увидела худое старческое лицо, седые волосы, дрожащую руку на одеяле. Он взял стакан так, будто это была не вода, а отсрочка. В Лиарне за такую отсрочку люди иногда дрались с морнами. Здесь она стояла в пластиковом графине, но всё равно опаздывала.

В 11:30 Левин получил звонок. Он стоял у двери и говорил с Элиан о результатах анализов, когда телефон в кармане халата коротко завибрировал. На экране мелькнуло имя без фотографии: Норд-7. Левин отвернулся почти сразу, но Элиан успела увидеть. В его лице что-то изменилось ещё до того, как он ответил.

— Да, — сказал он тихо. — Сейчас не могу. Нет, пациентка проснулась. Да. Стабильна. Пока не переводить.

Он вышел в коридор, прикрыв дверь не до конца. Элиан слышала отдельные куски: “наблюдение”, “доступ”, “пока рано”, “без моего разрешения”. Слова были сухими, больнично-официальными, но между ними шёл другой холод. Не медицинский. Служебный. Такой холод не лечит людей. Он раскладывает их по папкам.

Когда Левин вернулся, он уже держался ровнее.

Слишком ровно.

— Что такое Норд-7? — спросила Элиан.

Он задержал взгляд на ней на секунду дольше обычного.

— Исследовательский корпус при клинике. Вам не нужно об этом думать.

— Значит, нужно.

— Элиан.

— Когда люди говорят, что мне не нужно думать, обычно они уже решили за меня.

Левин устал. Это было видно по глазам. Не так устал, как Рейнар после стены, но достаточно, чтобы молчание у него стало честнее слов.

— Сейчас вам нужно восстановиться.

— От чего?

Он ответил не сразу.

— От того, что с вами произошло.

Элиан почти спросила, знает ли он, что именно произошло. Но не стала. Если он знает, он солжёт. Если не знает, не поможет. Она уже начала понимать: в этом мире правда не лежала на столе, как скоба морна или обожжённая половинка двери. Здесь её прятали в звонках, пропусках, закрытых крыльях и спокойных лицах людей, которые произносили слово “протокол” так, будто оно могло заменить совесть. Удобнейшая цивилизационная магия: прикрыть тайну папкой и назвать это безопасностью.

В 14:05 в коридоре послышался детский смех. Элиан повернула голову раньше, чем успела остановить себя. За матовым стеклом палаты мелькнул мальчик с пластиковым мечом. Он бежал, таща за собой звук дешёвой игрушки, которая задевала стену. За ним спешила женщина и сердито шептала, что в больнице не бегают.

Мальчик исчез быстро, но Элиан ещё долго смотрела на дверь.

Пластиковый меч был ярким, нелепым, лёгким. Не деревянным. Не с зарубками. Не с её знаком у рукояти. И всё равно ладонь заболела так, будто ремешок снова впился в пальцы. Томм тоже не должен был бегать туда, где взрослые держат страх за горло. Томм тоже думал, что меч делает его нужным. Разница была только в том, что в Лиарне детская глупость могла привести к настоящим зубам.

Первый день тянулся дальше. В 16:05 в соседней палате кто-то ругался из-за графика процедур. В 17:20 охранник у лифта сменился другим, который хромал на правую ногу. В 18:03 свет в коридоре погас на несколько секунд. Аппарат рядом с кроватью сбился, Ира тихо выругалась, почти беззвучно, а Левин вошёл в палату спустя минуту, хотя раньше должен был быть в другом крыле.

Элиан отмечала всё. Не писала. Не просила бумагу. Слова на бумаге могли забрать, а память у неё уже слишком много раз пытались назвать болезнью. Она складывала день внутри: звук, время, лицо, шаг, запах, фраза. Так в Лиарне она учила язык. Так Рейнар учил следы. Только теперь вместо снега был больничный линолеум, а вместо морнов — повтор.

Ночью клиника стала другой.

Днём она была светлой, шумной и слишком вежливой. Ночью из неё ушла обычная суета, и под белыми стенами проступило что-то металлическое. Коридоры вытянулись, звуки стали дальше, двери закрытого крыла щёлкали замками громче, чем должны были. У лифта в северном конце этажа появился охранник в тёмной форме. Не больничной. На его рукаве не было эмблемы клиники.

Элиан видела его из-за приоткрытой двери, когда Ира вышла за лекарством. Охранник стоял у лифта, сложив руки перед собой. Когда к нему подошёл санитар с тележкой, он не пустил его дальше без пропуска. Санитар нервно улыбнулся, показал карту. Охранник провёл её по считывателю. Красный огонёк. Потом зелёный. Лифт открылся, и за дверями на миг мелькнула внутренняя панель с дополнительной решёткой.

Это была не просто больница.

Элиан запомнила время: 00:43. Она могла попробовать пройти туда. Тело ещё шаталось, охранник был взрослым и трезвым, а у неё не было ни ножа, ни арбалета, ни даже нормальной обуви. В другой жизни она, возможно, всё равно попыталась бы. Сейчас она осталась у двери и смотрела. Наблюдение не было трусостью. Рейнар ударил бы её по затылку за обратную мысль, а потом велел бы сначала узнать, сколько врагов у входа.

Первую ночь она не спала почти до рассвета.

Сброс не пришёл.

В 06:00 наступил День 2.

Телефон изменил дату в календаре без всякого уважения к её страху. На экране появилось новое уведомление: “День 2”. Элиан сидела на кровати и смотрела на эти слова, пока не поняла, что впервые за всё время не вернулась в начало. В груди поднялось что-то похожее на облегчение, но оно тут же испортилось.

Если день продолжался, значит, клетка была больше.

Возможно, хуже.

День второй начался почти обычно. Ира вошла позже, не с первой фразой, а с проверкой давления. Левин пришёл утром и выглядел так, будто спал меньше неё. Он спросил, не было ли новых “эпизодов”. Элиан ответила, что если он называет смерть эпизодом, то у языка этого мира большие проблемы. Левин устало потёр переносицу и ничего не сказал.

В 10:20 в палате включили новости. Ира принесла завтрак: овсяную кашу в пластиковой миске, тонкий кусок белого хлеба, масло в маленькой упаковке и чай, который пах скорее бумагой, чем травой. Элиан взяла хлеб и не сразу смогла откусить. Хлеб Сайны был плотным, тёплым, с коркой, которую Томм любил отламывать пальцами. Этот ломтик был мягким и безвольным, но запах всё равно задел память.

На экране за спиной диктор ровным голосом говорил о пробках, погоде и “профилактическом ограничении доступа” в районе исследовательского корпуса Норд-7. Камера показала серое здание за оградой: высокие окна, гладкий фасад, бело-синий знак фонда Святого Авеля и несколько полицейских машин у въезда. Подпись внизу сообщала: “Плановая техническая проверка. Угрозы для жителей нет.”

Элиан смотрела на эту строку, пока она не исчезла. В Лиарне, когда говорили “опасность”, люди брали воду, болты и детей. Здесь опасность переодели в официальную фразу и пустили бегущей строкой под спокойным лицом диктора. Этот город не отрицал страх. Он просто делал его административным. Что, конечно, идеально: конец света, но с пресс-релизом.

Левин вошёл в палату во время выпуска и сразу посмотрел на экран.

— Вы знаете, что это не плановая проверка, — сказала Элиан.

Он выключил телевизор.

— Вам нельзя перегружать себя новостями.

— А вам нельзя так плохо лгать.

Ира, стоявшая у тумбочки с подносом, тихо опустила глаза. Левин сделал вид, что не услышал.

— Сегодня вас переведут на дополнительное обследование.

— В Норд-7?

Он посмотрел на неё резко.

— Нет.

Слишком быстро.

Элиан отложила хлеб.

— Значит, туда позже.

— Элиан, вы пациентка. Есть протоколы.

— В Хольдрене тоже были правила. Только когда стена треснула, правила не держали ворота.

Левин не понял половины, но уловил достаточно, чтобы замолчать.

День второй принёс больше мелочей, чем ответов. В 13:40 к палате подошли двое мужчин в серых костюмах и говорили с Левином слишком тихо. Один держал папку без маркировки. Второй посмотрел через стекло на Элиан и улыбнулся так, будто уже видел её под другим освещением. В 15:10 Ира забрала из палаты телефон, сказав, что он “мешает обследованию”. Через двадцать минут вернула, но уведомление календаря “День 2” исчезло.

Элиан заметила.

Ира тоже заметила, что она заметила.

— Я не трогала календарь, — сказала она тихо.

— Кто трогал?

— Не знаю.

Голос у неё был честным. Напуганным. Это было важно. Ира не была частью клетки. Ира была человеком, который каждый раз входил в клетку первым и не понимал, почему воздух там становится тяжелее.

Вечером Левин снова получил звонок. На этот раз он не вышел из палаты.

— Нет, — сказал он в трубку. — Не сегодня. Она нестабильна. Я сказал, не сегодня.

Элиан смотрела на его руку. Пальцы сжались на телефоне так крепко, что побелели костяшки. Когда он закончил разговор, между ними повисла тишина, которую уже нельзя было прикрыть словами о восстановлении.

— Они хотят меня перевести, — сказала Элиан.

— Не сейчас.

— Но хотят.

Левин подошёл к окну и остановился рядом, не глядя на неё.

— Вы не понимаете, во что вмешаны.

— Тогда объясните.

Он усмехнулся устало.

— Если бы всё можно было объяснить, я бы не стоял здесь и не спорил по телефону с людьми, которые выше меня настолько, что даже не считают нужным повышать голос.

Это было первое настоящее признание. Маленькое, кривое, без деталей. Но настоящее.

— Норд-7 связан с повтором?

Левин закрыл глаза.

— Я не знаю.

— Лжёте?

— Хотел бы.

Элиан повернулась к окну. За стеклом город жил вторым вечером. Внизу горели вывески, люди шли по тротуарам, машины собирались в плотные линии на перекрёстках. Где-то там, за кварталами, стоял Норд-7, гладкий и закрытый, как дверь без ручки.

Вторая ночь была тревожнее первой.

В 00:43 у лифта снова появился охранник в тёмной форме. В 01:10 через северный коридор провезли закрытую каталку. Не больного. На каталке стоял высокий металлический контейнер, накрытый серой тканью. Одна из защёлок была сорвана, и из-под ткани на миг выглянуло что-то похожее на толстый кабель с прозрачной оболочкой. Внутри кабеля медленно пульсировал бледный свет.

Элиан смотрела из щели двери, не дыша. Свет не был магией. Во всяком случае, не той, к которой она успела привыкнуть в Лиарне. Но от него кожа на руках покрылась мурашками, как перед атакой морна. Некоторые вещи не нужно понимать, чтобы знать: они опасны.

В 06:00 наступил День 3.

На экране телефона, который Ира вернула ей вечером, было новое уведомление: “День 3”. Элиан почти не спала. Голова болела, тело ныло от слабости и напряжения. Но хуже всего было другое: она прожила уже два дня здесь, а Лиарн не приблизился ни на шаг. Томм оставался на снегу. Сайна оставалась у ворот. Рейнар оставался на мосту. А она считала минуты в больничной палате, будто это могло искупить обещание.

На третий день город начал врать хуже.

Новости говорили о “временных ограничениях движения”. На улицах уже стояли полицейские кордоны. Официальные сайты клиники работали с перебоями. В 09:00 Ира сказала, что часть пациентов из дальнего крыла переводят “для удобства”, но у неё дрожали руки, когда она поправляла простыню.

— Что будет сегодня? — тихо спросила она.

Элиан посмотрела на неё.

Ира побледнела.

— Вы знаете?

— Нет.

— Но что-то будет?

— Да.

Медсестра села на стул у стены, хотя не должна была.

— Почему вы так спокойны?

Элиан хотела сказать, что не спокойна. Что внутри у неё не тишина, а вода под мостом. Что если бы она дала себе волю, то разбила бы окно, вырвала бы дверь, побежала бы босиком к Норд-7 и всё равно не успела бы. Но Ира смотрела на неё слишком живыми глазами, и Элиан вдруг поняла: для этой женщины всё происходило впервые.

— Я уже потратила панику, — сказала она.

Ира опустила голову.

— Это ужасно звучит.

— Да.

В 12:30 Левин пришёл с документами на перевод. На лице у него было выражение человека, который проиграл спор ещё до того, как вошёл в комнату.

— Вас хотят забрать на обследование в Норд-7, — сказал он.

Элиан села на кровати.

— Сегодня?

— Через час.

— Почему?

— Потому что вы знаете то, чего не должны знать. Потому что в ваших анализах нет объяснения тому, что происходит. Потому что вчера в системе появился запрос на ваши данные до того, как я их отправил.

Он говорил быстро, почти зло. Не на неё. На себя, на клинику, на тех, кто позвонил и приказал.

— Вы поможете им?

Левин посмотрел на дверь.

— Я пытаюсь задержать перевод.

— Этого мало.

— Я знаю.

Они молчали несколько секунд. Потом в коридоре раздался детский смех. Тот самый мальчик с пластиковым мечом пробежал мимо, но уже не так весело. За ним шла женщина, говорившая по телефону: “Нас переводят в другое крыло, да, всё нормально”. Голос у неё был слишком высокий.

Элиан поднялась.

— Мне нужно выйти.

— Нельзя.

— Тогда город сгорит, а вы снова скажете, что не знали.

Левин сжал папку.

— Если я выпущу вас, вас найдут через десять минут.

— Значит, у меня будет десять минут.

— Вы едва стоите.

— Я падала с моста. Ходить по коридору легче.

Ира, стоявшая у двери, вдруг сняла с крючка серый халат для посетителей и протянула Элиан. Левин посмотрел на неё, но медсестра не отвела глаз.

— Я ничего не видела, — сказала Ира, и голос у неё дрогнул.

Это не было героизмом. Не было великой речью. Просто человек держал халат и решал на секунду стать хуже сотрудником, но лучше человеком. Иногда этого хватало, чтобы дверь приоткрылась хотя бы на ладонь.

Элиан вышла из палаты в чужом халате, с волосами, спрятанными под капюшон, и больничным браслетом, перевёрнутым к коже. Левин шёл впереди, как будто сопровождал её на обследование. Ира осталась у двери. У лифта стоял охранник, но Левин заговорил с ним первым, показывая документы и раздражение человека, которому все мешают работать.

Это сработало на двадцать секунд.

Элиан прошла мимо.

Снаружи город оказался холоднее, чем выглядел из окна. У клиники пахло мокрым асфальтом, выхлопами и дождём, который собирался, но никак не начинался. Высокие здания Листвера стояли плотно, отражая серое небо в стекле. На перекрёстке мигал светофор, у входа в метро толпились люди, над улицей висели камеры. Все куда-то шли, смотрели в телефоны, спорили, покупали кофе, не замечая, что город уже задержал дыхание.

Элиан пошла к северу, туда, где за кварталами поднимались серые корпуса Норд-7.

Она не знала дороги. Но город сам показывал, что пытается скрыть: перекрытые улицы, полицейские машины, люди в форме фонда, временные ограждения с надписью “Техническая зона”. Чем больше ей говорили, что угрозы нет, тем яснее становилось, где её искать. Ложь тоже оставляет следы. Просто в городе они выглядят как пластиковые барьеры и вежливые таблички.

К 17:40 Элиан стояла в переулке напротив ограды Норд-7. Корпус был выше, чем казался по телевизору: гладкий, серый, с узкими окнами и закрытым въездом. За оградой двигались люди в тёмной форме. У входа стояли машины без эмблем. Над дверью горел знак Святого Авеля, но в вечернем свете он выглядел не как символ помощи, а как метка собственности.

В 18:03 свет погас во всём квартале.

На этот раз не только в больнице.

Город на несколько секунд стал тихим. Не совсем беззвучным, но странно приглушённым, будто кто-то накрыл его плотной тканью. Погасли вывески, светофоры, окна Норд-7. Люди на улице остановились. Кто-то выругался. Кто-то поднял телефон.

Потом из глубины корпуса ударил красный свет.

Не пламя сначала. Свет. Ровная багровая вспышка за окнами нижних этажей. Она прошла по стеклу, мокрому асфальту, лицам людей и белым временным ограждениям. Элиан увидела этот свет и на миг оказалась не в Листвере. Хольдрен горел иначе: там были снег, дым, рога и крик у стены. Но красный свет не спрашивал, в каком мире отражаться. Он ложился на лица одинаково.

Затем пришёл гул.

Земля под ногами дрогнула. Окна Норд-7 вспыхнули изнутри, одно за другим, будто кто-то открыл в здании несколько неправильных дверей. Над крышей поднялась волна горячего воздуха. Люди закричали. Охрана у ворот бросилась внутрь, полицейские начали оттеснять толпу, сирены включились поздно и сразу вразнобой.

Элиан пошла вперёд, хотя понимала, что не успеет. У ворот кто-то упал. Женщина с окровавленным лбом пыталась поднять ребёнка. На дороге столкнулись две машины. Из здания выбежал человек в белом халате, и кожа у него на шее была покрыта чёрными прожилками, будто дым шёл не снаружи, а изнутри.

Воздух ударил жаром.

Внутри Норд-7 что-то снова вспыхнуло. На этот раз свет был не просто красным. В нём на мгновение проступили очертания, похожие на трещины в стекле или на двери, открытые в пустоту. Элиан не успела рассмотреть. Её тело помнило слишком многое, чтобы не понять: это не обычный пожар.

За спиной кто-то крикнул:

— Назад!

Она не обернулась. На белой стене ограды красный свет дрожал, как зарево над Севаром. В голове всплыл Томм, маленький, упрямый, с деревянным мечом у груди. Она обещала вернуться весной. А теперь стояла в другом мире и смотрела, как другой город учится гореть. Вселенная, похоже, решила, что одного горящего края мира ей мало. Щедрость, достойная проклятия.

Гул стал глубже.

Мир сорвался.

Писк пришёл первым.

Элиан открыла глаза.

Белый потолок. Длинная лампа. Аппарат справа. Трубка в руке. Телефон на тумбочке. На экране было 06:00, понедельник, День 1.

Дверь ещё не открылась.

Она лежала неподвижно, чувствуя, как по коже медленно проходит холод, которого в палате не было. Теперь она знала, что день не один. Клетка была шире: первый день, вторая ночь, третий вечер, красный свет над Норд-7, город, который горел слишком поздно для предупреждений.

Дверь открылась. Ира вошла с планшетом и всё той же складкой на рукаве.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Элиан повернула к ней голову.

— Слышу.

Ира подошла ближе.

— Хорошо. Вы в городской клинике Святого Авеля. Вас нашли без сознания у станции…

Элиан смотрела не на неё, а на телефон.

06:00.

День 1.

Три дня.

У неё было три дня. Не чтобы вернуться в Лиарн, не чтобы исправить мост, не чтобы узнать, выжил ли Томм. Только три дня в новом городе, который улыбался новостями, прятал страх за протоколами и горел красным светом, как Хольдрен за Севаром.

Она медленно сжала пустую ладонь.

Смерть не была дверью.

День был клеткой, и клетка длилась семьдесят два часа.

----------

Белый город

В этот раз Элиан проснулась до того, как аппарат успел стать первым звуком дня.

Она открыла глаза на белый потолок и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь не к палате, а к себе. Страха стало меньше не потому, что он ушёл. Он просто перестал метаться и лёг глубже, как холод под снегом. Теперь у него были края: 06:00, День 1, три дня до красного света над Норд-7.

Телефон на тумбочке подтвердил то, что она уже знала. Понедельник. День 1. Мир снова положил перед ней то же утро, ту же трубку в руке, ту же пустую ладонь. Элиан подняла пальцы, сжала их и отпустила. Ремешка не было. Его не будет ни в этой палате, ни в следующем повторе, ни после тысячного взгляда на белый потолок. Понимание не облегчало боль, но делало её твёрже. Боль переставала быть криком и становилась предметом, который можно было положить рядом с остальными вещами: временем, именами, ложью, маршрутом к северному крылу.

Дверь открылась, и Ира вошла с планшетом.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Элиан повернула к ней голову. В этом цикле она не стала ждать всех фраз до конца. Если у неё было три дня, первый час нельзя было тратить на доказательство того, что потолок белый. Потолок был белым, палата была ловушкой, люди врали, город горел на третий вечер. Прекрасный старт недели, человечество опять превзошло себя.

— В 06:12 в коридоре уронят металл. В 07:12 вы уроните ручку. В 09:17 старик в соседней палате попросит воды. В 11:30 Левину позвонят из Норд-7. В 18:03 погаснет свет. Через три дня район Норд-7 вспыхнет красным, а люди начнут умирать раньше, чем город признает опасность.

Ира застыла у порога. Планшет в её руках остался поднятым, как щит, только теперь она сама не знала, от чего защищается.

— Что вы сказали?

— Позовите Левина. И принесите мою одежду.

— Вам нельзя вставать.

— Это вы уже говорили.

Ира побледнела, но не вышла сразу. Она смотрела на Элиан так, будто пыталась решить, кого перед ней больше: пациентку, которая только что проснулась, или человека, уже прожившего этот день слишком много раз. Потом в коридоре звякнул металл. Ровно в 06:12. Ира вздрогнула, обернулась и, будто по чужой привычке, сказала:

— Осторожнее.

После этого она уже не пыталась выглядеть спокойной.

Левин пришёл быстрее, чем обычно. Не в 06:04, потому что Ира позвала его раньше, и эта маленькая сдвинутая деталь сразу показала Элиан: день можно менять. Не ломать пока, не открывать, не возвращать к Томму, но менять. Слишком мало для надежды, достаточно для работы.

Он вошёл без обычного приветствия, с накинутым халатом и недовольным лицом человека, которого разбудили до того, как он успел окончательно стать врачом.

— Ира сказала, вы снова предсказываете события.

— Не предсказываю. Помню.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Хуже, чем “профилактическое ограничение доступа” за сутки до катастрофы?

Левин остановился.

Элиан села на кровати и сняла датчик с груди. Аппарат сразу возмутился, но она уже перестала обращать внимание на этот звук. В Лиарне тревожный рог хотя бы означал настоящую опасность. Здесь даже машина пищала так, будто ей больше всех известно, что правильно.

— Через три дня Норд-7 загорится. До этого вас попытаются перевести туда. Район начнут перекрывать раньше новостей. Камеры отключатся до аварии. Людей будут успокаивать до тех пор, пока они не окажутся слишком близко.

Левин молчал слишком долго.

Ира стояла у двери, сжимая планшет.

— Вы знали про Норд-7 до поступления? — спросил врач.

— Нет. Я увидела.

— Где?

— В конце третьего дня.

Он провёл ладонью по лицу. В этот раз на нём не было прежней мягкой недоверчивости. Ручка, металл, Норд-7, точное время отключения света — слишком много мелочей уже лежало между ними. Система ещё могла назвать это совпадением, но человеку в белом халате становилось тесно внутри этой версии.

— Даже если я вам поверю, — сказал он, — это не значит, что я могу вывести вас из клиники.

— Мне не нужен ваш вывод. Мне нужна одежда.

— Вы пациентка после неустановленного эпизода потери сознания.

— Я человек, который видел, как ваш корпус горит.

Он сжал губы.

— Листвер не остановит работу исследовательского комплекса по словам девушки, которая не может объяснить, откуда взялась у станции.

Элиан посмотрела на окно. Серое утро стекало по стеклу мягким светом. Город ещё не знал, что через три дня будет кричать. Или делал вид, что не знает. Это предстояло выяснить.

— Тогда я скажу не городу. Я скажу людям.

Левин почти усмехнулся, но остановился на полпути.

— Люди слушают ещё хуже.

Он сказал это тихо и слишком честно.

Элиан поднялась. Ноги ещё были слабыми, но она уже знала, как не упасть в первые шаги. Нужно было не спешить, держать вес ближе к кровати, не дёргать трубку и не давать телу решить, что оно умирает, когда оно всего лишь устало. Смешная разница, но после моста и 06:00 тело имело право путаться.

Ира всё-таки принесла пакет с вещами. Не её вещи, а те, в которых её “нашли”: тёмные брюки, тонкая кофта, чужая куртка с больничной биркой, дешёвые кроссовки. В карманах ничего. Ни документов, ни записки, ни ключа, ни ремешка. Только мелкая крошка засохшей земли у шва, будто этот мир решил издеваться совсем аккуратно.

— Я не могу просто отпустить вас, — сказал Левин.

— Тогда не отпускайте. Отвернитесь.

Ира опустила взгляд. Левин вышел за дверь. У него хватило такта или усталости не спорить. Иногда это почти одно и то же.

Через десять минут Элиан была одета и стояла у выхода из палаты. Волосы падали на лицо, больничный браслет она повернула внутренней стороной к запястью. Левин ждал в коридоре. Ира стояла рядом, словно никак не могла решить, должна ли остановить её или помочь открыть дверь.

— У вас будет около часа, — сказал Левин. — Потом охрана начнёт искать вас серьёзно.

— Почему не сразу?

Он посмотрел в сторону северного лифта.

— Потому что я внесу в систему, что вы на обследовании.

— В Норд-7?

— В другом крыле.

Ира резко посмотрела на него. Левин не ответил на её взгляд. В этом маленьком нарушении правил было больше риска, чем в длинной речи о вере. Элиан кивнула. Благодарить было бы странно. Они оба понимали: он не стал союзником. Он просто сделал одну щель в стене.

На улицу она вышла через служебный выход у прачечной. Там пахло мокрой тканью, хлоркой и сигаретным дымом, который кто-то пытался выдыхать подальше от камер. Небо над Листвером было низким, серым, без снега. Дождь собирался уже второй цикл подряд и всё никак не решался начаться, будто даже погода здесь ждала разрешения от администрации.

Город оказался белым не потому, что был чистым. Белыми были фасады клиник, стеклянные переходы, вывески фонда Святого Авеля, полосы на полицейских машинах, временные ограждения у перекрёстков. Под этим белым слоем шли мокрые дороги, серые лица, урны с переполненными пакетами, старые трещины у бордюров и люди, которые не смотрели друг на друга дольше одного случайного удара плечом. Белый город, конечно. Удобный цвет для места, где грязь просто научились прятать в документах.

Элиан шла к главному входу в метро, потому что там было больше людей и камер. В Лиарне тревогу били рогом со стены, и каждый понимал, что звук требует рук, воды, оружия, детей в дом. Здесь тревога была сложнее: её нужно было провести через диспетчера, полицейского, форму обращения, запись камеры, человека за стеклом и чужое решение, что ты не мешаешь порядку.

У входа в метро стояли двое полицейских. Один пил кофе из бумажного стакана, второй смотрел в телефон. Между ними проходили люди, прикладывали карты к турникетам, спускались вниз и исчезали в тёплом гуле подземки. Элиан остановилась перед полицейскими.

— Через три дня в районе Норд-7 будет авария. Нужно эвакуировать людей и перекрыть корпус не для проверки, а полностью.

Полицейский с кофе медленно поднял глаза. Молодой, усталый, с красными веками. На его лице не было злости. Только привычное ожидание, что сейчас придётся иметь дело с очередной городской странностью.

— Девушка, вам плохо?

— Да. Но это не отменяет сказанного.

Второй полицейский убрал телефон.

— Документы есть?

— Нет.

— Откуда информация?

Элиан посмотрела на камеры над входом. Чёрные полусферы висели под козырьком, как глаза без век. В Лиарне пустые башни хотя бы честно молчали. Эти глаза смотрели постоянно и всё равно не видели нужного.

— Я видела это.

— Где видели?

— Через три дня.

Полицейские переглянулись.

Кофе в руке первого чуть качнулся. Он уже принял решение. Не из жестокости. Просто в его мире фраза “через три дня” требовала не тревоги, а проверки на употребление, побег из клиники или психоз. Система любила быстрые ящики для чужих слов. Так проще хранить людей.

— Вы из Святого Авеля? — спросил второй.

Элиан промолчала.

Этого хватило.

Через пятнадцать минут она сидела на холодной скамье у полицейского поста в метро, пока один из них звонил в клинику. Мимо проходили люди, бросали взгляды, тут же отворачивались и ускоряли шаг. Никому не хотелось становиться частью чужой беды. В Хольдрене чужой беды не существовало: если тварь лезет через калитку, она лезет ко всем. Здесь каждый мог сделать вид, что калитка стоит где-то в другом районе.

— За вами сейчас приедут, — сказал полицейский.

— Кто?

— Медики.

— Значит, вы позвонили в клинику, а не в Норд-7.

— Я позвонил туда, откуда вы ушли.

Элиан посмотрела на него.

— Через три дня вы будете говорить людям отойти от перекрытия. На вашей куртке будет кровь, но не ваша. Вы всё равно скажете, что приказа на эвакуацию не было.

Он нахмурился.

— Откуда вы знаете, где я буду через три дня?

— Пока ниоткуда. Но вы будете там, потому что такие, как вы, всегда стоят у края, когда те, кто выше, уже уехали.

Полицейский отвернулся. Не поверил. Но что-то зацепило. Хорошо. Маленькая заноза лучше, чем гладкая стена.

Когда у поста появился санитар с охранником клиники, Элиан уже знала, что этот путь не сработает. Полиция не станет слушать человека без документов, который говорит о будущем. Не потому что полицейский плохой. Потому что любая система сначала защищает порядок своего рабочего дня, а уже потом людей, которым этот день принадлежит. Удобно, чисто, смертельно. Люди, конечно, могли бы придумать что-то менее глупое, но зачем, если старое глупое ещё работает.

Охранник схватил её за локоть.

Элиан позволила.

Пока.

В клинику её не вернули сразу. Сначала повели через административное крыло, где стены были ещё белее, а пол блестел так, будто по нему никогда не ходили люди с грязной обувью. У стойки сидела женщина с гладкой причёской и улыбкой, слишком ровной для человека. На экране за её спиной шла новостная лента: пробки, фонд Святого Авеля, профилактическая проверка Норд-7, отсутствие угрозы для жителей.

Элиан остановилась.

На нижней строке мелькнуло время публикации: 10:42.

Слишком рано.

В прошлом длинном цикле новость о профилактической проверке появилась позже, уже ближе к полудню второго дня. Теперь сообщение вышло в первый день, в 10:42. Значит, её действия сдвинули не только ручку Иры и тревогу Левина. Система тоже начинала двигаться раньше.

— Идём, — сказал охранник.

— Кто дал новость?

— Что?

Элиан указала на экран.

— Кто сообщил про Норд-7?

Женщина за стойкой подняла взгляд.

— Это официальное сообщение городского департамента. Проходите, пожалуйста, вы мешаете.

Официальное. Слово опять закрыло дверь.

Но Элиан успела увидеть ещё одну деталь: на кадрах у ограды Норд-7 уже стояли временные барьеры. Не через два дня, не перед аварией. Сейчас. В первый день. Машины без эмблем у ворот. Люди в серых костюмах. Один и тот же гладкий фасад, который через три дня ударит красным светом по мокрому асфальту.

Её вернули в палату ближе к полудню. Левин ждал у двери, и по его лицу было видно, что новости уже добрались до него раньше Элиан.

— Вы были у полиции, — сказал он.

— Они позвонили вам.

— Естественно.

— А город уже выпустил сообщение про Норд-7.

Левин замер.

Ира, стоявшая у тумбочки с подносом, медленно подняла голову.

— Сегодня? — спросила она.

— Да.

Левин развернулся и вышел в коридор. Элиан пошла за ним, но охранник у двери сделал шаг навстречу. Левин говорил по телефону тихо, но теперь она уже умела слушать через стены. Обрывки были короткими: “почему публикация сейчас”, “кто согласовал”, “она видела”, “нет, я не отправлял отчёт”.

Когда он вернулся, лицо у него стало серым.

— Что? — спросила Элиан.

Он прикрыл дверь.

— Сообщение было подготовлено заранее.

— Насколько заранее?

— Два дня назад.

В палате стало тихо. Ира поставила поднос на тумбочку так осторожно, будто боялась, что звук разобьёт остатки нормального мира. Элиан посмотрела на телефон. День 1. Понедельник. Только начало петли. Но город уже имел готовое объяснение для аварии, которая ещё не произошла.

— Они знали, — сказала она.

Левин не ответил.

Молчание было ответом.

Остаток дня Элиан провела под наблюдением, но уже не как обычная пациентка. Дверь оставили приоткрытой, возле неё сидел охранник, Ира приходила чаще, чем нужно, а Левин исчезал на долгие промежутки и возвращался с лицом человека, который каждый раз получает не объяснения, а новые запреты. В 15:10 телефон у Элиан забрали “на проверку”. В 15:31 вернули, но история уведомлений была очищена.

На экране не осталось “День 1”.

Элиан посмотрела на Иру.

— Вы?

— Нет, — тихо сказала та.

— Верю.

Ира сжала пальцы на краю подноса.

— Почему?

— Потому что вы боитесь не меня.

Медсестра не ответила. У неё было лицо человека, который впервые понял, что место работы может оказаться не зданием, а пастью. Элиан не стала её жалеть вслух. Жалость в белой палате звучала бы слишком похоже на речь Левина.

В 18:03 свет снова погас на несколько секунд. Теперь Элиан уже знала, как палата выглядит в темноте: зелёный огонёк аппарата, бледное окно, силуэт Иры у двери, чёрная полоска пола под тумбочкой. Когда свет вернулся, Левин стоял в коридоре и говорил с мужчиной в сером костюме. Тот улыбался. Не тепло, не холодно. Просто так, будто улыбка была частью должности.

Элиан видела его раньше у палаты во втором дне прошлого цикла.

Мужчина повернул голову и посмотрел прямо на неё через открытую дверь.

На этот раз не случайно.

Левин сразу закрыл дверь.

— Кто это? — спросила Элиан, когда он вошёл.

— Сотрудник фонда.

— Имя.

Левин помолчал.

— Вальт.

Ира резко подняла глаза. Имя было ей знакомо.

— Он из Норд-7? — спросила Элиан.

— Он курирует несколько программ фонда.

— Значит, из Норд-7.

Левин не стал спорить. Это было почти милосердно с его стороны.

За окном Листвер включал вечерние огни. Улицы светились, метро гудело под землёй, камеры следили за перекрёстками, новости говорили спокойными голосами о плановых проверках. Белый город выглядел живым и разумным. Он умел лечить, перевозить, записывать, отслеживать, закрывать доступ и просить граждан сохранять спокойствие. У него были службы, протоколы, экраны, барьеры и люди, которые верили, что если опасность названа правильно, она становится меньше.

Элиан смотрела на огни и думала о Хольдрене.

Там не хватало башен, людей, болтов, воды и времени. Здесь не хватало только честности. И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы город начал умирать ещё до пожара.

Позже Ира принесла ужин: суп в пластиковой миске, ещё один кусок белого хлеба, чай. Элиан взяла хлеб и разломила его пальцами. Мягкий мякиш смялся без сопротивления. Сайна бы за такой хлеб фыркнула, Томм всё равно съел бы первым, Борн сказал бы что-нибудь грубое и попросил добавки. От этой простой мысли боль стала тише, но глубже.

— У вас были там люди? — спросила Ира.

Элиан не сразу поняла, что та говорит о её “там”, не уточняя и не споря.

— Да.

— Семья?

Она посмотрела на хлеб в руках.

— Не по крови.

Ира кивнула, словно этого было достаточно.

— Тогда я понимаю, почему вы злитесь.

Элиан хотела сказать, что Ира не понимает. Что никто здесь не понимает. Но медсестра стояла усталая, с кругами под глазами, с руками, которые целый день держали чужие стаканы, планшеты, простыни, страхи. Ира не знала Томма. Но она знала, что значит входить в палату и видеть человека, которого система уже записала раньше, чем услышала.

— Нет, — сказала Элиан. — Не понимаете.

Ира опустила взгляд.

— Наверное.

Элиан разломила хлеб ещё раз.

— Но вы хотя бы спрашиваете.

Это было мало. Почти ничего. Но после дня, где каждый официальный голос превращал беду в пункт отчёта, даже почти ничего начинало иметь вес.

Ночью она не пыталась сбежать. Не потому, что передумала. Просто теперь знала: одним предупреждением город не сдвинуть. Белый город слушал только то, что было оформлено, подписано, внесено в систему и удобно для тех, кто всё равно уедет до красного света. Чтобы заставить его услышать, нужно было не кричать громче. Нужно было найти место, где ложь уже дала трещину.

В 00:43 у северного лифта снова появился охранник в тёмной форме.

В этот раз с ним был Вальт.

Элиан видела их через узкую щель двери. Вальт стоял спокойно, с папкой в руке, и говорил с кем-то по телефону. Голос его был низким, ровным. Он не оглядывался, но Элиан чувствовала странную уверенность: он знает, что она смотрит.

— Нет, — сказал он. — Пока не переводить. Она уже меняет контур. Да. Именно поэтому.

Пауза.

— Пусть город думает, что это проверка.

Элиан отступила от двери.

Теперь она знала больше, чем утром. Недостаточно, чтобы остановить Норд-7. Достаточно, чтобы понять: катастрофа не была тайной для всех. Кто-то готовил объяснение заранее. Кто-то двигал охрану заранее. Кто-то знал, что день можно изменить, и уже называл это контуром.

Она вернулась к кровати и села на край. Телефон лежал рядом, очищенный, бесполезный, но время всё равно шло. Где-то за стеной старик снова кашлянул. Вдалеке хлопнула дверь закрытого крыла. Ира тихо говорила с ночной сменой у поста.

Элиан смотрела на свою пустую ладонь.

В Лиарне пустая башня значила, что помощь не придёт. В Листвере пустая новостная фраза значила то же самое.

Она сжала пальцы.

Белый город не был глухим.

Он просто слушал не тех.

----------

не повторяется

К следующему кругу Элиан перестала начинать день с доказательств.

Она открыла глаза в 06:00, услышала первый ровный писк аппарата и не стала смотреть на потолок дольше, чем нужно. В этом была маленькая, почти жалкая победа: белая палата больше не забирала у неё первые минуты полностью. Она уже знала порядок. Ира войдёт с планшетом. Скажет свою фразу. В 06:12 звякнет металл. В 07:12 упадёт ручка. Левин придёт с усталым лицом и осторожностью человека, который ещё не решил, верить ли невозможному или просто правильно его оформить.

Элиан позволила Ире сказать половину привычных слов, потом спокойно попросила одежду. Не спорила, не объясняла всё сначала, не бросала в лицо список будущих событий. Так она уже делала. Это пугало людей, но не открывало двери. Сегодня ей нужна была не вера Иры и не колеблющееся молчание Левина.

Сегодня ей нужен был город.

Левин пришёл раньше обычного, потому что Ира всё-таки позвала его. Элиан заметила, как он остановился у двери, увидев её уже сидящей на кровати. Взгляд врача скользнул по снятым датчикам, по трубке в руке, по телефону на тумбочке. Он хотел сказать что-то привычное, но не сказал. Хороший признак. День уже сдвинулся на ширину одного чужого вдоха.

— Вы собираетесь снова уйти, — сказал он.

— Да.

— В полицию?

— Нет.

Левин устало потёр переносицу.

— Тогда куда?

Элиан посмотрела на окно. За стеклом Листвер был ещё серым, недосыпающим, почти мирным. Город до первой лжи. Город до бегущей строки про Норд-7. Город до красного света, который через три дня ляжет на мокрый асфальт и лица людей.

— Смотреть.

Левин долго молчал. Потом повернулся к Ире.

— Принесите вещи.

Ира не сразу пошевелилась.

— Доктор…

— Она всё равно уйдёт. Лучше пусть уйдёт в обуви.

Это было не доверие. Скорее капитуляция перед тем, что упрямый человек в петле становится не пациентом, а постоянной проблемой расписания. Всё-таки у медицины и отчаяния иногда находится общая точка: обе любят повторные осмотры, просто по разным причинам.

К 07:40 Элиан вышла из клиники через служебный коридор. На ней были тёмные брюки, водолазка, длинное пальто, которое Ира где-то достала и не стала объяснять откуда. Больничный браслет она спрятала под рукавом, но пластик всё равно цеплял кожу. Маленькая белая полоска с чужим именем: Эрин Ло. Для этого мира она была Эрин. Для системы, камер, полиции, клиники, Норд-7. Элиан Рэй осталась глубже, там, куда не дотягивались бейджи.

Снаружи моросил мелкий дождь.

Листвер просыпался не сразу, а слоями: сначала свет в окнах, потом машины у перекрёстков, потом люди с бумажными стаканами кофе, потом объявления в метро и голоса из динамиков, которые просили сохранять спокойствие ещё до того, как кто-то начал тревожиться. Элиан шла среди них и не пыталась никого предупреждать. Уже знала, как это выглядит со стороны: бледная девушка без документов рассказывает о катастрофе через три дня. Удобнее вызвать врачей, чем услышать.

Она выбирала другое.

Смотреть.

Запоминать.

Искать швы.

В 09:17 старик в соседней палате должен был просить воды, но здесь, на улице, это время прошло иначе: у киоска возле метро женщина уронила бумажный пакет с булками, и одна булка выкатилась почти к ногам Элиан. Запах тёплого хлеба ударил неожиданно сильно. Не больничный мягкий ломтик, не безвольная белая еда из пластиковой упаковки. Настоящая корка, пар, мука на бумаге.

На миг Листвер провалился.

Вместо мокрого тротуара она увидела стол Сайны, руку Томма, который пытался отломить кусок побольше, и хмурый взгляд женщины, замечавшей всё. Хлеб там был тяжёлым, тёмным, с трещиной по корке. Его резали тонко, потому что зима не жалела людей только за то, что они устали. Здесь булка лежала на асфальте, мягкая, тёплая, случайная, и женщина у киоска больше беспокоилась о пакете, чем о том, что еда могла стать роскошью.

— Девушка, подайте, пожалуйста, — сказала женщина.

Элиан подняла булку и вернула ей. Та поблагодарила, улыбнулась и тут же забыла. У людей без памяти петли была роскошь забывать мелочи. Элиан почти им завидовала.

У входа в метро она снова увидела тех же двух полицейских. Молодой пил кофе. Второй смотрел в телефон. Их день ещё не знал, что она уже сидела у них на скамье, что они уже звонили в клинику, что один из них через три дня будет стоять у кордона с чужой кровью на куртке. Элиан прошла мимо. Сегодня они были не дверью, а стеной, и спорить со стенами третий цикл подряд было бы уже неприличным расточительством сил.

Первое несовпадение она заметила в 10:06.

На перекрёстке у станции “Северная линия” курьер на мотоцикле должен был резко затормозить из-за такси. Элиан знала это не потому, что событие было важным. Просто в одном из прошлых кругов она стояла здесь, когда пыталась добраться до Норд-7 пешком, и курьер едва не сбил женщину с коляской. Тогда всё закончилось криком, разлитым кофе и длинной пробкой. Сейчас такси уже выезжало с боковой улицы, курьер приближался слишком быстро, а женщина с коляской смотрела в телефон.

Элиан напряглась, готовясь шагнуть вперёд, но кто-то сделал это раньше.

Мужчина в тёмном плаще перешёл дорогу на красный свет за несколько секунд до столкновения. Не побежал, не дёрнулся, не оглянулся. Просто оказался на траектории такси так точно, что водитель резко нажал на тормоз раньше нужного момента. Курьер выругался, свернул, но не упал. Женщина с коляской даже не подняла головы. Такси посигналило мужчине, тот лениво поднял руку, будто извинялся за обычную городскую наглость, и пошёл дальше.

Элиан застыла у края тротуара.

Он не спасал женщину. Не смотрел на курьера. Не проверил, в порядке ли кто-то. Он просто изменил маленькое событие так, как человек меняет неудобный камень на дороге, чтобы самому не споткнуться позже.

Слишком спокойно.

Слишком точно.

В Лиарне так двигался Рейнар, когда знал, где под снегом яма. Только Рейнар после этого проверял, не идёт ли за ним ребёнок.

Мужчина свернул к небольшому кафе на углу.

Элиан пошла следом.

Кафе называлось “Тёплая линия”, хотя внутри пахло горелым кофе, мокрой одеждой и дешёвым сахаром. У окна сидели студенты, у стойки спорили двое офисных работников, бариста с татуировкой на запястье записывала заказы на планшет. Мужчина в тёмном плаще вошёл без очереди, положил на стойку ровную сумму мелочи и сказал:

— Чёрный. Без сахара. И ключ.

Бариста даже не удивилась.

— Марк, я тебе уже говорила, ключи не хранятся у нас.

— Сегодня хранятся.

Она нахмурилась, потом заглянула под стойку. Через пару секунд достала маленький металлический ключ с красной биркой и замерла, явно не понимая, как он там оказался. Мужчина взял кофе, ключ и оставил купюру под стаканом.

— Спасибо, Лика.

— Ты странный.

— Сегодня все странные. Просто не все успели.

Он пошёл к дальнему столику. Элиан осталась у входа, наблюдая. Имя у неё уже было: Марк. Не доказательство, но начало. Он сел у стены, не снимая плаща, и поставил кофе так, чтобы видеть дверь, окно и отражение зала в стеклянной панели. Неплохое место для человека, который не хочет, чтобы к нему подошли сзади. Или для того, кто уже знает, откуда подойдут. Удобно, когда паранойя наконец получает расписание, правда, выглядит человек после этого не лучше.

В 10:14 в кафе вошла женщина в красном шарфе. Она прошла к тому самому дальнему столику, где сидел Марк, и растерянно остановилась. В прошлых кругах, скорее всего, она должна была сесть туда первой. Марк даже не поднял головы. Женщина посмотрела на часы, на стойку, потом выбрала другой столик.

Элиан подошла к бариста и заказала чай, потому что стоять без повода было хуже, чем пить нечто, выдающее себя за чай. Миры менялись, а люди всё ещё умудрялись портить горячую воду и называть это напитком. Человеческая цивилизация, видимо, держалась на упрямстве, а не на вкусе.

Она села у окна так, чтобы видеть Марка в отражении.

Он пил кофе маленькими глотками и ждал.

В 10:21 в кафе вбежал молодой человек в серой куртке. Он был мокрый, взволнованный, с телефоном в руке. Сразу направился к женщине в красном шарфе, начал что-то быстро ей говорить. Женщина вскочила, они оба выбежали. Марк смотрел на это без интереса, но как только дверь за ними закрылась, поднялся, подошёл к их столику и забрал из-под сиденья тонкий коричневый конверт.

Элиан сжала пальцы на чашке.

Теперь это уже не было похоже на осторожность.

Это было использование.

Марк спрятал конверт во внутренний карман и направился к выходу. Элиан встала почти одновременно. Он заметил. Не обернулся, не ускорился, но плечи чуть изменили положение. Человек, который понял, что за ним идут, и решил пока не показывать.

На улице дождь стал сильнее. Марк шёл через переулки не самым коротким путём, но уверенно. Он обходил места до того, как там возникала задержка. Уходил с тротуара за секунду до того, как из водостока обрушивалась грязная вода. Переходил улицу до толпы, сворачивал перед полицейским патрулём, миновал магазин ровно за мгновение до того, как у дверей началась ссора.

Элиан шла следом и всё больше убеждалась: он не угадывал.

Он помнил.

Не весь день как карту, может быть. Но достаточно. Он двигался по Листверу так, как она теперь двигалась по клинике: знал звон металла, падение ручки, погасший свет, чужие шаги до того, как они случатся. Только она пыталась понять, как остановить красный свет над Норд-7, а он доставал конверты из-под чужих стульев.

У подземного перехода Марк резко остановился у газетного автомата. Элиан прошла мимо, не поворачивая головы, и увидела в мутном стекле его отражение. Он смотрел прямо на неё.

Значит, игра закончилась.

Она спустилась в переход первой. Внизу пахло сыростью, старым бетоном и жареным маслом из закрытого ларька. Лампы мигали, на стенах висели объявления о городских курсах, пропавшей собаке и профилактических работах в районе Норд-7. Уже сегодня. Снова раньше, чем должно было быть.

Марк догнал её у середины перехода.

— Ты плохо следишь, — сказал он.

Голос у него был низкий, спокойный, без раздражения. Он остановился на расстоянии трёх шагов. На вид ему было около тридцати: тёмные волосы, небритая челюсть, усталые глаза человека, который слишком долго спит не тогда, когда ночь. Плащ дорогой, но заношенный. Ботинки удобные. На пальцах следы чернил или дешёвой краски. Журналист, мошенник, курьер, человек без нормальной работы — варианты лежали рядом.

— Ты слишком уверенно убегаешь, — ответила Элиан.

Он чуть усмехнулся.

— Я не убегал.

— Поэтому и плохо.

Марк посмотрел на её рукав. Больничный браслет был спрятан, но пластик всё равно выступал под тканью. Он заметил. Конечно, заметил.

— Святой Авель?

Элиан молчала.

— Пациентка, которая ходит по городу без нормального пальто и следит за незнакомыми мужчинами. День обещает быть скучным, но ты стараешься.

— Ты знал про такси.

— Многие знают, что таксисты в этом городе водят как смертники.

— Про ключ в кафе тоже?

Марк перестал улыбаться.

Лампа над ними моргнула. В переходе стало тише, хотя наверху продолжали идти машины. Элиан заметила, как его пальцы чуть сдвинулись к карману с конвертом. Не оружие. Скорее привычка защищать добытое.

— Ты кто? — спросил он.

— Та, кто видела Норд-7 в огне.

На этот раз он не сделал вид, что не понял. Лицо осталось почти спокойным, но глаза изменились. Быстро, резко, как у человека, которому назвали не место, а старую рану.

— Все видели, — сказал он. — Просто большинство потом забывает.

Элиан почувствовала, как в груди сжалось. Не надежда. Ещё нет. Надежда была опасной, глупой и всё ещё пахла мостом. Но это было что-то близкое к подтверждению: она не одна в петле.

И это почему-то не облегчало.

— Сколько раз? — спросила она.

Марк отвёл взгляд к выходу из перехода.

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Самый честный из доступных.

Она сделала шаг ближе.

— Ты используешь день.

— А ты, видимо, его спасаешь. Как благородно. Долго продержалась?

Слова попали точнее, чем должны были. Элиан вспомнила полицию, Левина, Иру, старика с водой, мальчика с пластиковым мечом, красный свет на лицах людей. Вспомнила, как город не слушал, пока официальная фраза не разрешала ему бояться.

— Ты перестал пытаться, — сказала она.

— Нет. Я перестал делать вид, что одна правильная фраза чинит город.

— Поэтому крадёшь конверты?

Марк посмотрел на внутренний карман, потом обратно на неё.

— Этот конверт всё равно исчезает через сброс.

— Ты это себе говоришь?

— Это правда.

— Для тебя.

Он не ответил сразу.

В этот момент наверху, за входом в переход, громко хлопнула дверь автобуса. Марк поднял палец, не оборачиваясь.

— Сейчас водитель не откроет заднюю дверь. Женщина в синем пальто начнёт ругаться. Мальчик уронит красный зонт на дорогу. Через семь секунд какой-то идиот наступит на него и сломает спицу.

Элиан не повернулась. Она смотрела на Марка.

Сверху донёсся женский голос:

— Эй! Откройте заднюю!

Потом короткий детский вскрик, шлепок ткани о мокрый асфальт, мужское раздражённое “смотрите под ноги” и сухой хруст.

Марк опустил палец.

— Видишь? Мир не оригинален. Даже в мелочах.

У Элиан похолодели руки.

Он не просто помнил важное. Он помнил мусор дня. Сломанный зонт. Дверь автобуса. Женщину в синем пальто. Значит, прожил это достаточно раз, чтобы малые повторения стали такими же заметными, как смерть. Вот где петля начинала превращать человека в то, что стояло перед ней: не мудрого, не сильного, не спасённого. Просто изношенного.

— Ты знаешь, как остановить Норд-7? — спросила она.

Марк посмотрел на неё почти с жалостью.

— Нет.

— Но пытался.

— Все начинают с этого.

— И?

— Потом понимают, что город не хочет быть спасённым. Ему нужен приказ, печать, пресс-релиз и виноватый после катастрофы. Желательно мёртвый, чтобы не спорил.

— Ты знаешь, кто такой Вальт?

На этот раз он напрягся заметно.

— Где ты слышала это имя?

— В клинике. У северного лифта.

— Тогда тебе не нужно возвращаться в клинику.

— Мне нужно понять, что он делает.

Марк коротко рассмеялся. Без веселья.

— Нет. Тебе нужно прожить первый десяток кругов и перестать думать, что понимание спасает. Потом можно будет разговаривать.

Элиан сделала ещё шаг, и теперь между ними оставалось слишком мало места для случайной беседы. Марк не отступил, но плечи у него стали жёстче.

— У меня нет десятка кругов.

— У всех сначала нет.

— Я видела другие смерти.

Он хотел ответить что-то резкое, но остановился. Видимо, услышал в её голосе не драму, а усталость. Ту самую, которую нельзя сыграть после одного плохого дня.

— До Листвера? — спросил он тише.

Элиан не сказала “Лиарн”. Имя застряло внутри, рядом с Томмом и словом “Весна”. Этот человек ещё не заслужил знать, где осталась её первая весна после смерти.

— Да.

Марк долго смотрел на неё. Потом медленно выдохнул.

— Значит, ты не местная проблема.

— А ты местная?

— Я местный мусор. Это разные категории.

Сверху снова прошли люди. Кто-то спускался в переход, и Марк сразу отступил к стене, меняя выражение лица на равнодушное. Двое подростков прошли мимо, смеясь, не обращая на них внимания. Когда шаги стихли, он достал из кармана визитку. Мокрую, помятую, с почти стёртым логотипом старого городского издания.

На ней было имя: Марк Соль.

— Не ходи за мной открыто, — сказал он. — Камеры у Норд-7 смотрят не только туда, куда должны.

— Ты поможешь?

— Нет.

— Тогда зачем даёшь имя?

— Чтобы, когда ты всё равно решишь лезть туда, куда не надо, ты хотя бы знала, кого винить за плохой совет.

Он протянул визитку. Элиан взяла её не сразу. Бумага была влажной, край размяк. На обороте от руки был написан адрес: старый архивный корпус, район Источной набережной.

— Там ответы?

— Там старые ошибки. Ответы люди обычно придумывают позже, чтобы ошибки выглядели приличнее.

Элиан спрятала визитку во внутренний карман пальто.

— Почему ты не хочешь остановить катастрофу?

Марк посмотрел вверх, туда, где шумел мокрый город.

— Потому что я уже хотел.

Он сказал это так просто, что спор на миг потерял опору. Не оправдание. Не просьба понять. Констатация. В Лиарне люди тоже иногда произносили страшные вещи именно так, пока точили ножи или чинили ворота.

Элиан хотела спросить ещё, но Марк вдруг поднял глаза к часам над выходом из перехода.

— Через тридцать секунд у входа появится охрана Святого Авеля. Двое. Один с фото на телефоне. Твоим, скорее всего.

— Ты сдал меня?

— Нет. Ты слишком долго стоишь рядом со мной. Камеры сделали остальное.

Он повернулся и пошёл к боковому проходу, который выглядел закрытым. За ржавой дверцей оказалась узкая служебная лестница. Марк открыл её тем самым ключом с красной биркой из кафе.

Элиан последовала за ним.

— Ты говорил, что не поможешь.

— Я и не помогаю. Я ухожу. Ты случайно не отстаёшь.

Сзади, у входа в переход, раздались голоса. Один мужской, короткий, служебный. Второй сказал:

— Она должна быть здесь. Проверяйте выходы.

Марк поднялся на несколько ступеней и оглянулся.

— Быстро, Эрин Ло.

Она остановилась.

Он знал имя с браслета? Увидел раньше? Или слышал? Сейчас это было неважно, но всё равно неприятно. В этом мире чужие имена прилипали быстрее, чем доверие.

— Это не моё имя, — сказала она.

Марк посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда тем более быстро.

Они поднялись по лестнице в темноту, пахнущую сыростью и старой краской. Внизу хлопнула дверь перехода, голоса стали ближе. Марк двигался уверенно, на третьем пролёте пригнулся ещё до того, как низкая балка могла ударить его по голове. Элиан повторила движение. Не потому что доверяла. Потому что он помнил путь.

Наверху они вышли в узкий двор между домами. Дождь здесь падал тонкими линиями, по стенам стекала грязная вода, над мусорными контейнерами гудела лампа. Марк запер дверь изнутри и только после этого повернулся к ней.

Теперь на его лице не было насмешки.

— Ты правда помнишь не только Листвер?

Элиан сжала пальцы в кармане, где лежала его визитка. В другой руке не было ремешка. Никогда не было. Но пустота всё равно напоминала, какую цену имеет слово “помнить”.

— Да.

Марк посмотрел на неё так, будто впервые увидел не сбежавшую пациентку, а что-то куда более опасное для его усталой версии мира.

— Тогда вопрос не в том, сколько кругов ты пережила здесь.

Он подошёл ближе, понизил голос.

— Ты тоже помнишь после смерти?

Элиан не ответила.

Внизу, за стенами двора, город продолжал шуметь своим первым днём. Норд-7 ещё не горел. Ира ещё не знала, что будет бояться. Левин ещё пытался врать себе, что контролирует хоть что-то. А перед Элиан стоял человек, который знал о повторе достаточно, чтобы перестать быть хорошим.

Марк усмехнулся, но теперь в усмешке не было ни лёгкости, ни игры.

— Значит, я не один.

Элиан посмотрела на него и поняла, что это не звучит как облегчение.

Это звучит как новая опасность.

----------

Спасти одного

Марк привёл её не в безопасное место, а в старый архивный корпус у Источной набережной.

Разница была тонкой, но важной. Безопасных мест в Листвере, судя по всему, не было. Были только места, где камеры смотрели хуже, замки ржавели чаще, а люди с пропусками фонда не любили пачкать обувь. Это, видимо, и считалось местным вариантом убежища. Роскошь, конечно. Почти как крепость, если крепость давно списали с баланса и забыли снести.

Здание стояло между закрытой типографией и бывшим налоговым отделением. На фасаде ещё держались потемневшие буквы старого городского издания, но половины вывески не хватало. Дождь стекал по трещинам в штукатурке, собирался в грязных потёках под подоконниками и капал с металлического козырька у бокового входа. Марк открыл дверь ключом с красной биркой, провёл Элиан через узкий коридор и запер замок изнутри.

Внутри пахло мокрой бумагой, пылью и кофе, который слишком долго стоял на дешёвой плитке. Где-то в глубине здания гудела старая вентиляция. Под ногами скрипел линолеум, местами поднявшийся пузырями. Листвер снаружи шумел машинами, дождём и объявлениями из метро, но здесь город становился глухим, приглушённым, будто его накрыли несколькими слоями старых газет.

— Здесь нас не найдут? — спросила Элиан.

— Найдут, если захотят, — ответил Марк. — Просто не сразу.

— Очень утешительно.

— Я стараюсь не баловать людей ложной надеждой.

— Благородно.

— Практично.

Он сказал это без улыбки.

Комната, куда он её привёл, когда-то была архивом. Металлические шкафы стояли рядами, на полу лежали связки старых газет, у стены гудел маленький обогреватель. На столе — два монитора, старый ноутбук, карта Листвера с пометками, вырезки новостей, списки времени и имён. Не хаос. Скорее чужая попытка удержать повторяющийся мир на бумаге, пока он не стёр тебя самого.

Элиан подошла к карте.

Норд-7 был обведён красным несколько раз. От него расходились линии: к больнице Святого Авеля, к метро, к набережной, к району административных корпусов. Рядом стояли отметки: 18:03, День 3, отключение, оцепление, восточный въезд, внутренний двор. Ниже другой почерк, резче: “не работает”, “снова поздно”, “Левин врёт не полностью”, “Вальт знает больше”.

Ещё ниже были имена. Некоторые зачёркнуты. Некоторые обведены. Некоторые повторялись с разными датами, которых, по сути, не существовало.

— Ты давно здесь? — спросила она.

Марк бросил плащ на спинку стула.

— В этом круге или вообще?

— Вообще.

Он посмотрел на неё так, будто вопрос был грубее, чем она думала.

— Достаточно, чтобы перестать считать.

— Люди всегда так говорят, когда счёт неприятный.

— Люди всегда так говорят, когда другой человек пытается залезть туда, где всё равно ничего не поймёт.

Элиан повернулась от карты.

— Тогда объясни.

Марк сел, открыл ноутбук и несколько секунд смотрел на чёрный экран, будто там могло появиться более удобное прошлое. Экран отразил его лицо: усталое, резкое, с тенью под глазами и выражением человека, который слишком много раз просыпался уже проигравшим.

— Петля начинается в шесть утра первого дня и кончается вечером третьего, — сказал он. — Иногда сброс раньше, если умираешь. Иногда позже, если находишься рядом с Норд-7 в момент вспышки. Всё, что люди помнят, исчезает. Всё, что записано, исчезает. Состояние тел исчезает. День становится чистым.

— Но ты помнишь.

— Я помню.

— Почему?

— Если бы знал, я бы уже продал ответ за такую сумму, чтобы купить остров без больниц, фондов и героинь с глазами человека, который сейчас решит всех спасать.

Элиан проигнорировала последнюю часть.

— Вальт помнит?

Марк усмехнулся, но без веселья.

— Не так, как мы. У него есть следы. Обрывки. Данные, которые каким-то образом остаются в системе Норд-7 между циклами. Может, не всё. Может, достаточно, чтобы двигать людей раньше. Фонд не контролирует петлю полностью, но они научились стоять рядом с рулём и делать вид, что ведут машину.

Элиан смотрела на карту. Если это было правдой, катастрофа не просто повторялась. Её изучали. Чьи-то смерти становились отметками, графиками, выводами. В Лиарне на стол Рейнара клали скобы, трубки, половинки дверей, потому что пытались понять, как выжить. Здесь на столах Норд-7, видимо, лежали люди.

Белый город действительно слушал не тех.

Он слушал тех, кто уже заранее подготовил объяснение.

— Почему ты не остановил их?

Марк медленно повернул к ней голову.

— Правда хочешь этот разговор?

— Да.

— Тогда начнём с малого. Сегодня в 13:32 на Мостовой улице фургон собьёт девушку на велосипеде. Её зовут Кира Альм. Двадцать один год. Курьер. Студентка. В нормальном течении она погибает до приезда скорой.

Элиан молчала.

— В первый раз я пытался вызвать полицию заранее, — продолжил он. — Они не приехали. Во второй раз перекрыл улицу мусорным контейнером. Фургон поехал через соседний переулок и сбил старика. В третий раз я вытащил Киру с дороги. Фургон ушёл в сторону, автобус врезался в остановку. Трое мёртвых. В четвёртый раз я заранее выгнал людей с остановки. Тогда автобус задел машину, машина вылетела на тротуар и прижала женщину к витрине. В пятый раз я попытался остановить фургон раньше. Водитель вышел, начал ругаться, его ударил другой водитель. Драка, толпа, задержка скорой, мальчик с приступом в соседнем квартале не дождался помощи.

Он говорил ровно. Слишком ровно. Так люди перечисляют не факты, а старые ожоги, к которым прикасались столько раз, что кожа уже перестала реагировать правильно.

— Дальше можешь сама придумать варианты, — сказал Марк. — Город большой. У него много способов напомнить тебе, что ты видишь только один перекрёсток.

Элиан сжала пальцы.

— И ты оставил её умирать?

— Я оставил событие, которое не умею исправить без новых смертей.

— Красивое название.

Марк поднял глаза.

— А у тебя есть лучше?

У неё было.

Томм.

Не название, не довод, не схема. Мальчик с деревянным мечом, который побежал туда, куда не должен был, и которого она успела вытолкнуть с моста. Если бы она тогда остановилась, посчитала варианты, решила не вмешиваться, Томм мог бы умереть. Смерть одного ребёнка не становилась правильной только потому, что мир был сложным.

— Если человек умирает перед тобой, — сказала Элиан, — ты не можешь называть это событием.

Марк устало откинулся на спинку стула.

— Вот теперь я точно знаю, что ты недавно в петле.

Она подошла к двери.

— Где Мостовая улица?

— Нет.

— Я спросила где.

— Я только что объяснил.

— Ты объяснил, почему перестал.

— Потому что это и есть ответ.

Элиан повернулась к нему.

— Нет. Это твой ответ.

Марк встал резко, но не подошёл.

— Ты думаешь, я не был тобой? Думаешь, я не бегал по городу с великим лицом человека, который сейчас всё исправит? Я спасал Киру, старика, мальчика, женщину в витрине, водителя фургона, людей в автобусе, пациента в скорой, двоих на Норд-7, Левина, Иру, себя. Каждый раз город возвращал мне счёт. Не потому что судьба требует крови. Потому что любое действие двигает людей, машины, двери, звонки, врачей, охрану. Ты не бог. Ты просто помнишь несколько следующих минут и думаешь, что это власть.

Элиан смотрела на него спокойно.

Слишком спокойно для того, что происходило внутри.

— Я не бог.

— Тогда не играй.

— Я и не играю.

Она открыла дверь.

Марк выругался тихо, почти беззлобно, и взял со стола ключи.

— Конечно. Куда же без этого. Петля, смерть, город на краю катастрофы, а мы всё равно идём спасать велосипедистку, потому что людям мало страданий, им ещё нужно убедиться лично.

— Ты идёшь?

— Я иду смотреть, как ты изобретёшь мой третий провал с новым выражением лица.

Элиан не ответила. Это было лучше, чем благодарить.

До Мостовой улицы они добрались к часу дня.

Дождь то начинался, то почти исчезал, оставляя на асфальте жирный блеск. Район был оживлённый: кафе, аптека, остановка, газетный киоск, стеклянная витрина магазина связи. По дороге шли машины, автобусы, курьеры на велосипедах и самокатах. Обычный городской шум. Если не знать, что через полчаса здесь умрёт человек, место выглядело почти скучно. Именно так, видимо, и выглядит большинство мест перед смертью: слишком обычно, чтобы кто-то успел насторожиться.

Марк остановился у стены под навесом.

— Фургон появится оттуда, — сказал он, указывая на боковую улицу. — Кира выедет с велодорожки. Такси перекроет обзор. Дальше всё быстро.

— Автобус?

— Вон тот маршрут. Подойдёт к остановке за десять секунд до удара.

— Люди на остановке?

— Сегодня четверо. Мужчина с чемоданом, женщина с пакетом, школьник, старуха. В моих вариантах менялись.

Элиан смотрела на перекрёсток. Теперь это было не событие, а расставленная сцена: фургон, велодорожка, такси, автобус, остановка. Слишком много движущихся частей. В Лиарне мост был проще. Морн, цепь, доски, Томм. Там она видела, куда ударить. Здесь каждый человек шёл сам, не зная, что становится частью чужого выбора.

— Надо убрать людей с остановки, — сказала она.

— Я пробовал.

— Ты убирал их после того, как спасал Киру.

Марк прищурился.

— И?

— Значит, слишком поздно.

Он не стал спорить сразу.

Плохой знак для его уверенности.

Элиан подошла к остановке. Мужчина с чемоданом разговаривал по телефону. Женщина с пакетом читала сообщения. Школьник держал наушники в ушах. Старуха сидела на скамейке, положив руки на трость. Просто люди. Не символы, не “трое возможных погибших”, не переменные. Люди, которых этот день уже привык ставить на место.

Элиан встала рядом с информационным табло и резко ударила ладонью по его нижней панели.

Один раз.

Второй.

Пластик треснул. Табло мигнуло, пискнуло и погасло. Школьник вынул один наушник.

— Эй, вы что делаете?

Элиан ударила ещё раз, уже ногой. Табло сорвалось с крепления одним краем и повисло.

— Оно сейчас упадёт, — сказала она.

Женщина с пакетом отступила первой. Мужчина с чемоданом раздражённо оборвал разговор. Старуха подняла голову, нахмурилась. Элиан подошла к ней.

— Вам нужно встать.

— Что?

— Сейчас.

Она не стала объяснять. Взяла старуху под локоть и помогла подняться. Та возмущалась, но шла. Люди на остановке отошли на несколько шагов. Недостаточно. Элиан толкнула висящее табло ещё раз. Оно громко треснуло и упало на край скамьи. Теперь отступили все.

Марк наблюдал с другой стороны дороги. Лицо у него было уже не насмешливым.

До 13:32 оставалось меньше двух минут.

Кира появилась в ярко-жёлтой курьерской куртке. Худощавая девушка с мокрыми волосами под шлемом, рюкзак за спиной, велосипед слишком лёгкий для этой улицы. Она ехала быстро, поглядывая на телефон, закреплённый на руле. Элиан увидела её и на секунду перестала видеть город. Перед ней снова был Томм, только старше, на велосипеде вместо деревянного меча, тоже уверенный, что успеет.

Такси выехало с боковой улицы.

Фургон появился за ним.

Элиан уже двигалась.

Она не бросилась под колёса. Не стала играть в героиню из дешёвой истории, где мир уважает красивый рывок. Она схватила дорожный знак на переносной стойке и швырнула его на велополосу перед Кирой. Девушка резко затормозила, выругалась, колесо пошло боком, велосипед ударился о бордюр. Кира упала на колено, но осталась на тротуаре.

Фургон пронёсся мимо места, где она должна была быть.

Элиан успела подумать: получилось.

Потом водитель фургона увидел упавший знак, вывернул руль, чтобы не задеть его и такси одновременно. Заднюю часть машины повело по мокрому асфальту. Автобус, подходивший к остановке, резко затормозил. Люди у остановки уже отошли, скамья была пуста, табло лежало на боку. Элиан увидела это и почти поверила, что рассчитала правильно.

Почти.

Фургон не врезался в остановку. Автобус не снёс людей. Но за автобусом ехал маленький ремонтный пикап с открытым кузовом. Водитель не успел затормозить. Машину бросило вправо, она ударилась о бордюр и боком влетела в витрину магазина связи.

Стекло осыпалось тяжёлым звоном.

Люди закричали.

На несколько секунд всё стало слишком громким: сигнал автобуса, ругань водителей, звон разбитой витрины, чей-то плач. Кира сидела у бордюра, живая, прижимая ладонь к разбитому колену. Она смотрела на дорогу огромными глазами, ещё не понимая, что именно её только что вытащили из смерти.

Элиан уже не смотрела на неё.

У витрины лежал человек в серой рабочей куртке. Не под машиной. Не так страшно, как могло быть. Но он не вставал. Рядом валялась коробка с проводами и маленький бумажный пакет, из которого по мокрому асфальту рассыпались яблоки. Одно катилось к краю тротуара медленно, нелепо, будто день вдруг решил показать самую глупую деталь.

Элиан пошла туда.

Марк догнал её и схватил за плечо.

— Не надо.

Она вырвалась.

— Отпусти.

— Элиан.

Он впервые назвал её не Эрин. Не пациенткой. Не чужой проблемой.

Она всё равно подошла.

Мужчине было лет пятьдесят. Лицо обычное, усталое, с недельной щетиной. На груди бейдж магазина связи. Имя: Павел Мерц. Он дышал неровно, глаза были открыты, но взгляд уже не держал мир. Кто-то кричал, чтобы вызвали скорую. Женщина с остановки плакала. Школьник стоял рядом с телефоном в руке и не снимал, только смотрел. Спасибо хоть за это, цивилизация иногда делает крошечный шаг в сторону приличия.

Элиан опустилась на колени.

— Скорая едет, — сказал кто-то.

Марк остановился за её спиной.

— В этом варианте она не успеет.

Элиан подняла голову.

— Ты знал?

— Нет. Этот вариант новый.

Слова ударили хуже, чем если бы он сказал “я предупреждал”.

Новый.

Вот что она создала. Не спасение. Новый вариант смерти.

Павел попытался вдохнуть глубже и не смог. Элиан не знала, что делать. В других жизнях она умела перевязывать, стрелять, читать следы, считать секунды до взрыва. Но здесь, на мокром тротуаре, с чужим мужчиной у разбитой витрины, её знаний оказалось недостаточно. Она могла только держать его руку, пока вокруг суетились люди, которые всё ещё верили, что помощь — это вопрос звонка.

Кира подошла, хромая.

— Это… это из-за меня?

Элиан посмотрела на неё.

Живая. Испуганная. С коленом в крови, но живая.

Павел Мерц умер до сирен.

Не громко. Не красиво. Не как герой. Просто перестал дышать на мокром асфальте, пока яблоки лежали рядом с разбитым стеклом. Город вокруг быстро начал превращать смерть в происшествие: кто-то отгораживал место, кто-то говорил в телефон, кто-то спрашивал, видел ли кто номер пикапа. Фразы одна за другой вставали на место. ДТП. Свидетели. Скорая. Полиция. Заявление. Мокрый асфальт. Яблоки. Бейдж с именем.

Элиан медленно поднялась.

Марк стоял рядом и молчал.

Это было хуже его насмешек.

Кира всё ещё смотрела на неё.

— Вы меня спасли?

Элиан не смогла ответить.

Потому что ответ был “да”.

И одновременно нет.

Они ушли до приезда полиции. Не убежали, просто растворились в толпе, пока все смотрели на разбитую витрину. Марк вёл её через переулки, не говоря ни слова. Элиан шла за ним и чувствовала, как каждая деталь врезается в память: жёлтая куртка Киры, табло на скамье, яблоки у витрины, имя на бейдже. Павел Мерц. В этой петле он не должен был умереть. Она принесла ему смерть, пытаясь забрать её у другой.

В архиве Марк налил воду в треснувшую кружку и поставил перед ней. Элиан не взяла.

— Пей, — сказал он.

Она смотрела на свои руки. Они не дрожали. Было бы легче, если бы дрожали. Тело снова решило выживать молча, как будто молчание было доблестью.

— Скажи, — произнесла она.

Марк прислонился к столу.

— Что?

— То, что хочешь сказать.

— Я не хочу.

— Лжёшь.

Он устало усмехнулся.

— Ладно. Я говорил, что так будет.

Элиан закрыла глаза.

Фраза оказалась почти мягкой. Не потому что Марк был добр. Просто в ней не было победы. Он не радовался своей правоте. Возможно, когда-то он тоже стоял над человеком, который умер вместо спасённого, и понимал, что петля не даёт чистых рук.

— Кира жива, — сказала Элиан.

— Да.

— Павел умер.

— Да.

— Если сбросить день…

— Он снова будет жив. Кира снова умрёт. Или ты попробуешь иначе, и кто-то ещё займёт место Павла. Может, получится лучше. Может, хуже. Может, с тридцатой попытки ты спасёшь их обоих и убьёшь человека, которого даже не увидишь.

Она открыла глаза.

— Ты хочешь, чтобы я ничего не делала.

— Нет. Я хочу, чтобы ты поняла, что действие — это не святость. Иногда это просто нож, который ты держишь не за ту сторону.

Элиан посмотрела на карту Листвера. Красный круг вокруг Норд-7. Линии улиц. Метки времени. Маленькие кресты, которые Марк ставил на местах смертей. Их было больше, чем она заметила утром. Не все крупные. Не все подписанные. Некоторые стояли на углах, у подъездов, возле станции, у мостов и остановок. Город был не картой спасения, а картой чужих попыток, каждая из которых оставила пятно.

— В Лиарне, — сказала она тихо, — если не броситься за ребёнком, его съедят.

Марк молчал.

— Там всё было проще? — спросил он потом.

Элиан вспомнила морнов со скобами, пустую башню, знак сломанной двери, людей за стеной, пожар, мост и Рейнара, который понял её жест слишком поздно.

— Нет.

— Тогда ты уже знаешь.

Она сжала кулак.

Пустой.

Всегда пустой.

— Знаю что?

Марк посмотрел на неё без насмешки.

— Что правильное действие не становится чистым только потому, что ты сделала его из любви.

Эта фраза осталась между ними, тяжёлая и неприятно точная. Элиан хотела возненавидеть его за неё, но не смогла. Он не ударил туда, где было пусто. Он ударил туда, где правда уже стояла и ждала.

Снаружи дождь усилился. По окну архива текли тонкие линии, размывая городские огни. Где-то в Листвере Кира Альм сидела живая, с разбитым коленом и ужасом в глазах. Где-то в том же городе тело Павла Мерца уже накрыли, а его яблоки, возможно, кто-то убрал с асфальта, чтобы не мешали проходу. День продолжался. Вот в чём была мерзость. День всегда продолжался, даже когда внутри него кто-то оставался лежать.

— Я всё равно попробую снова, — сказала Элиан.

Марк кивнул так, будто ожидал именно этого.

— Конечно.

— Но теперь я буду смотреть шире.

— Все так говорят после первой чужой смерти.

Она подняла на него взгляд.

— Это была не первая.

Марк замолчал.

За этим молчанием не было утешения. Только понимание, которое ей не хотелось принимать.

Элиан впервые испугалась не того, что не успеет кого-то спасти.

Она испугалась, что успеет не туда.

----------

в белой палате

Элиан проснулась в 06:00 и не сразу открыла глаза.

Аппарат справа пищал ровно, без спешки, будто ночь не стиралась уже несколько раз подряд. В палате пахло лекарствами, чистым бельём и остывшим чаем. Трубка снова была закреплена на левой руке, телефон снова лежал на тумбочке, и где-то за дверью уже начинался тот же больничный день: шаги по линолеуму, приглушённые голоса, колесо тележки, которое каждый раз скрипело в одном и том же месте.

Она помнила Мостовую улицу.

Киру Альм в жёлтой куртке. Фургон. Автобус. Разбитую витрину. Павла Мерца на мокром асфальте. Яблоки, катившиеся по тротуару, пока люди кричали и звонили в скорую. В одном круге погибала Кира. В другом автобус задевал остановку. Потом всё менялось снова, и каждый новый вариант оставлял после себя другое лицо, другую кровь, другую ошибку.

Тело не помнило ни дождя, ни бега, ни разбитого стекла. Оно лежало чистое, слабое, почти спокойное. Это раздражало. После всего, что осталось в голове, руки не имели права быть такими целыми. Человеческое тело вообще вело себя оскорбительно практично: сбросилось, восстановилось, приготовилось проживать день заново. Спасибо, мясо, твоя исполнительность сейчас прямо бесценна.

Дверь открылась.

— Вы проснулись? Не вставайте резко. Слышите меня?

Ира вошла с планшетом, как всегда: светлая форма, складка на правом рукаве, прозрачная ручка в кармане. Для неё это было первое утро. Для Элиан — уже нет.

Элиан открыла глаза.

— Слышу.

Ира подошла к аппарату, проверила показатели и задержала взгляд на её лице. В этом круге Элиан не стала заранее говорить о ручке, Норд-7, Вальте, красном свете и трёх днях. После Павла Мерца любые слова о будущем стали тяжелее. Будущее больше не было списком событий. Оно было сетью, где каждое движение могло задеть чужую жизнь.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Ира.

Элиан не стала смотреть на телефон. Время она и так знала.

— Устала.

— После пробуждения такое бывает.

— Не такое.

Ира замолчала. В коридоре звякнул металл. Она повернула голову и сказала кому-то за дверью:

— Осторожнее.

Элиан закрыла глаза на пару секунд. Звук лёг на своё место: металл, фраза Иры, шаги в коридоре, Левин через несколько минут. День собирался по тем же швам, будто кто-то снова стягивал разорванную ткань грубой ниткой.

Левин пришёл раньше обычного. Ира, видимо, успела предупредить его, что пациентка снова ведёт себя слишком спокойно. Он вошёл с планшетом, но не сразу заговорил. Посмотрел на снятый датчик у края простыни, на её правую руку, лежавшую поверх одеяла, на лицо.

— Вы уже знаете, что я спрошу.

— Да.

— Тогда я спрошу другое. Что произошло в прошлом цикле?

Элиан повернула голову к окну. Серое утро висело над городом. Внизу машины ехали медленно, с фарами, люди шли под зонтами и не знали ни Киру, ни Павла, ни того, что через три дня их город будет гореть у Норд-7.

— Я пыталась спасти человека.

Левин сел на стул у кровати.

— Получилось?

— Да.

Он понял по её голосу, что это не конец ответа.

— Кто погиб вместо него?

Элиан посмотрела на него. Врач не отвёл взгляд. В прошлых циклах он чаще прятался за осторожными фразами, но теперь, может быть из-за её лица, не стал.

— Мужчина. Павел Мерц. Работал в магазине связи. У него были яблоки в бумажном пакете.

Левин медленно выдохнул. Не как человек, который верит всему, а как человек, которому уже не хватает сил не верить.

— Сколько попыток?

— Пять.

— И каждый раз кто-то другой?

Она кивнула.

Левин опустил планшет на колени.

— Вам нужен отдых.

Элиан посмотрела на свои руки. Ногти были чистые. Ни грязи с асфальта, ни крови Павла, ни следов от рукояти дорожного знака, которым она перекрывала велополосу. Всё исчезало. Кроме памяти.

— Отдых не стирает это.

— Нет. Но без него вы начнёте принимать решения хуже.

— Уже начала.

Он хотел ответить, но из коридора донёсся детский смех. Быстрый, звонкий, слишком живой для этого места. Элиан повернула голову к двери раньше, чем успела удержаться.

Мимо палаты пробежал мальчик с пластиковым мечом. Игрушка стукнула по стене. За ним шла женщина и тихо, но строго говорила:

— Ник, не бегай. Сколько можно?

Мальчик остановился у двери. Он увидел Элиан через стекло и замер, держа меч двумя руками. Лет восемь или девять. Худой, в домашней толстовке поверх больничной рубашки. Волосы после сна торчали в разные стороны. На щеке остался след от подушки.

Он не был похож на Томма.

Элиан повторила это про себя сразу.

Не похож.

Другой рост, другое лицо, другой мир. У Ника был пластиковый меч с красной наклейкой у рукояти. У Томма был деревянный, с зарубками, с её знаком, с ремешком, который остался на мосту. Ник не знал Хольдрена, не носил воду, не выбегал к старой калитке, не кричал её имя над чёрной водой.

Но тело не слушало эти доводы.

Пальцы Элиан сжались на простыне.

Левин проследил за её взглядом.

— Это Ник. Его палата дальше по коридору.

Мальчик поднял меч немного выше.

— Я не мешаю?

Женщина положила руку ему на плечо.

— Ник, пошли. Нельзя заглядывать к чужим.

— Она сама смотрит.

Женщина смутилась.

— Простите.

Элиан хотела сказать, что всё нормально, но горло не сразу подчинилось. Меч в руках Ника был дешёвой игрушкой, но в белой палате он выглядел слишком ярко. Неправильно ярко. Будто кто-то взял чужую боль, перекрасил её в пластик и решил, что так будет менее жестоко. Не вышло. Как неожиданно, да.

— Можно? — спросил Ник.

— Что можно? — женщина нахмурилась.

— Поздороваться.

Левин поднялся.

— Только недолго.

Женщина хотела возразить, но врач коротко кивнул. Ник вошёл сразу, будто только этого и ждал. Он старался идти медленнее, но по шагам было видно, что бегать ему нравилось гораздо больше. Меч он держал перед собой, как вещь, которую нельзя просто сунуть под мышку.

— Ты тоже здесь лежишь? — спросил он.

— Да.

— А тебя как зовут?

Элиан на мгновение посмотрела на больничный браслет. Чёрные буквы на белом пластике: Эрин Ло. Имя этого тела, этой палаты, этой петли.

— Эрин.

— Я Ник. Это меч. Только он не настоящий. Мама говорит, настоящий мне нельзя.

— Мама права.

Он недовольно скривился.

— Ты тоже так говоришь?

— Да.

— Все взрослые скучные.

— Не все.

— А ты взрослая?

Элиан не знала, что ответить. В этом теле ей было около двадцати. Внутри возраст давно перестал быть числом, которое можно произнести без лжи.

— Сегодня да.

Ник подумал и, кажется, принял ответ.

— Хочешь подержать?

Левин тихо сказал:

— Ник, не надо.

Но мальчик уже протягивал меч.

Элиан смотрела на пластиковую рукоять. Красная наклейка отклеилась с одного края. На гарде была царапина. Меч ничего не весил. Его можно было взять двумя пальцами, поднять, вернуть и забыть.

Она не подняла руку.

Сначала просто не смогла пошевелиться. Потом поняла, что если коснётся рукояти, тело вспомнит мост раньше, чем она успеет остановиться. Вспомнит мокрый ремешок, доски под ногами, руку Рейнара, Томма на дальнем склоне и собственный голос, сорванный ветром:

“Я вернусь. Весна.”

Ник опустил меч.

— Ты боишься?

Элиан посмотрела на него.

— Да.

Он удивился. Взрослые, видимо, редко отвечали так прямо. У взрослых вообще был странный талант: сначала пугаться до костей, потом называть это “всё нормально” и удивляться, почему дети учатся врать раньше, чем читать.

— Меча?

— Нет.

— Тогда чего?

Женщина у двери тихо сказала:

— Ник.

— Я просто спросил.

Элиан сжала пустую ладонь. Ногти впились в кожу.

— Не успеть.

Ник нахмурился.

— Куда?

Она открыла рот, но вместо ответа произнесла:

— Весна.

В палате стало тихо.

Ник моргнул.

— Сейчас осень.

— Знаю.

— Тогда почему весна?

Элиан не смогла ответить. Потому что где-то за другим миром мальчик с деревянным мечом должен был дожить до весны. Потому что она сама сказала ему это. Потому что обещание пережило смерть, но не нашло дороги обратно. Потому что это слово всё ещё было у неё во рту, хотя уже не вело никуда.

Левин не вмешался.

Ник потёр нос рукавом.

— У меня операция весной была. Потом перенесли. Мама сказала, что ничего страшного. Но она плакала в коридоре.

Женщина резко отвернулась.

Элиан посмотрела на неё. Мать Ника держала телефон в руке, но экран был погашен. Пальцы у неё сжались так крепко, что костяшки побелели.

— Что с ним? — тихо спросила Элиан.

Левин ответил не сразу.

— Это не моя история.

Ник пожал плечами.

— У меня в голове штука. Её будут убирать. Только мама не любит, когда я говорю “штука”.

— Ник, хватит.

— А что? Она спросила.

Он снова повернулся к Элиан.

— Ты долго здесь будешь?

Элиан посмотрела на телефон. Было 06:37. День только начался. Этот Ник проживал его впервые. Она уже видела его в коридоре в других кругах, но никогда не слышала его голос так близко.

— Не знаю.

— Если будешь, я потом покажу фокус.

— Какой?

Ник повернул рукоять меча. Изнутри выскочила маленькая пластиковая звёздочка на пружинке. Дешёвая, смешная, важная для него.

— Видела?

— Видела.

— Только медсёстрам не говори. Они забирают.

— Не скажу.

Он улыбнулся. Просто, без защиты. Элиан опустила взгляд на свои пальцы. После Мостовой улицы ей казалось, что каждое вмешательство требует платы. Старик с водой, мальчик с мечом, женщина у двери, звонок Левина, Норд-7. Всё могло стать началом другой цепочки. В петле даже доброта начинала выглядеть подозрительно.

Мать Ника подошла и взяла его за плечо.

— Всё, нам пора.

— Я потом зайду?

— Если врач разрешит.

Ник посмотрел на Левина.

— Разрешите?

— Если Эрин будет не против.

Мальчик сразу повернулся к ней.

— Ты против?

Элиан покачала головой.

— Нет.

Он почти вышел, но у двери обернулся.

— Ты не бойся. Я тоже боялся. Потом привык.

Женщина закрыла глаза.

Элиан смотрела на мальчика и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Ника. На Листвер, где ребёнок уже учился говорить о страхе как о старой привычке. На Лиарн, где Томм привык к рогам. На Нью-Йорк, где она привыкла улыбаться камерам и не замечать, как чужая зависть стоит у двери. На все миры, где “привык” звучало слишком рано.

— Не привыкай, — сказала она.

Ник остановился.

— Почему?

— Страшное должно оставаться страшным.

Он подумал над этим серьёзно, как дети думают над вещами, которые взрослые бросают им случайно.

— Ладно.

И ушёл.

Дверь закрылась. Палата снова стала белой, тихой, с ровным писком аппарата. Левин стоял рядом с кроватью и не делал вид, что ничего не произошло.

— Вы его раньше видели? — спросил он.

— В коридоре.

— В других циклах?

— Да.

— И сегодня он остановился, потому что вы смотрели на него.

— Возможно.

Левин сел обратно на стул.

— Если вы будете вмешиваться во всё, что видите, вы не выдержите.

Элиан посмотрела на дверь, за которой исчез Ник.

— Я уже не выдерживаю.

Левин не ответил. Хорошо. На некоторые фразы ответ только мешает.

После визита Ника день продолжался, но Элиан уже не могла вернуться к прежней собранности. Она помнила Норд-7, Марка, Мостовую улицу, время звонка Левина и охранника у северного лифта. Но между всеми этими точками теперь стоял мальчик с игрушечным мечом и операцией, которую перенесли. Его страх тоже входил в петлю. Его мать тоже каждое утро снова начинала бояться.

В 09:17 старик в соседней палате попросил воды.

Элиан не встала сразу. Сидела на краю кровати и смотрела на дверь. Если она выйдет, Ира придёт к старику раньше. Если Ира придёт раньше, задержится у него. Если задержится, может не встретить Ника у коридора. Если Ник пойдёт один, может случиться другая мелочь. Не смерть, может быть. Падение. Ссора. Новый сдвиг. Новый счёт.

Вот что сделала с ней Мостовая улица.

Она начала бояться стакана воды.

Элиан всё-таки поднялась. Не быстро, не вслепую. Вышла в коридор и позвала Иру по имени, когда та проходила мимо поста.

— Старик просит воды.

Ира остановилась.

— Сейчас подойду.

— Сначала он. Потом проверьте Ника. Он будет в коридоре через семь минут.

Ира смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула и пошла к соседней палате.

Элиан осталась у двери. Ждала. Семь минут. Потом ещё две. Ник не появился. Коридор остался пустым. Из соседней палаты донёсся голос старика, уже не злой, а слабый и благодарный. Где-то дальше Ира сказала матери Ника, что мальчику лучше пока не выходить.

Маленькое изменение.

Пока без крови.

Элиан вернулась в палату и села на кровать. Руки всё ещё были напряжены. Она не чувствовала победы. Только то, что день слегка сдвинулся и пока не ударил в ответ. Поздравлять себя было рано. День, как показала практика, любил выставлять счета позже, с мерзкой пунктуальностью.

После полудня Левин пришёл с папкой. Положил её на тумбочку, но не открыл.

— Это по Нику? — спросила Элиан.

— Я не могу давать вам чужие медицинские данные.

— Тогда зачем принесли?

— Чтобы не дать.

Она посмотрела на него.

— Очень полезно.

Он устало усмехнулся.

— Я хочу понять, почему вы так реагируете на него.

— У него меч.

— Игрушечный.

— Я вижу.

— Тогда дело не в мече.

Элиан молчала.

Левин не стал давить. За последние циклы он уже должен был понять, что прямой вопрос иногда закрывает быстрее замка.

— В прошлом мире был ребёнок? — спросил он осторожно.

Элиан посмотрела на пластиковый стакан на тумбочке.

— Да.

— Он погиб?

— Не знаю.

Левин опустил глаза.

“Не знаю” было хуже любого ответа. Если человек погиб, у боли есть форма. Если не знаешь, она остаётся открытой и каждое утро просыпается вместе с тобой.

— Вы хотите узнать? — спросил он.

— Хотела вернуться.

— А теперь?

Элиан сжала пальцы.

— Теперь смерть не пускает.

Левин посмотрел на аппарат, потом на телефон, потом снова на неё.

— Вы говорите о смерти как о маршруте.

— Она им была.

— А сейчас?

Элиан посмотрела на дверь.

— Сейчас она возвращает меня к тем, кого я снова могу не спасти.

Левин ничего не сказал.

После обеда Ник всё-таки пришёл. Не с матерью, а с Ирой. Медсестра держала его за плечо и выглядела так, будто сама не понимала, зачем привела. Ник сиял тише, чем утром, но меч был при нём.

— Можно? — спросила Ира.

Элиан кивнула.

Ник вошёл и сразу показал на стул.

— Я могу сесть? Мне сказали не бегать.

— Садись.

Он сел, положил меч на колени и посмотрел на её руку.

— У тебя браслет как у меня.

Он поднял запястье. На нём был такой же больничный браслет, только меньше. Белая полоска, чёрные буквы, штрихкод. Имя ребёнка, превращённое в запись.

— Да, — сказала Элиан.

— Я свой не люблю. Он чешется.

— Мой тоже.

— А если снять, ругаются.

— Да.

Ник серьёзно кивнул. Разговор был странно простым. После Вальта, Норд-7, Марка и смертей на Мостовой эта простота почти сбивала. Мальчик говорил не о петле и не о катастрофе. О браслете, который чешется. О мече, который забирают медсёстры. О маме, которая говорит “нормально”, когда плачет в коридоре.

— Ты правда не хочешь подержать? — спросил он.

Элиан посмотрела на меч.

Рука не поднялась.

— Не могу.

— Из-за страха?

— Да.

— Но ты же сказала, что страшное должно быть страшным.

— Это не значит, что его легко трогать.

Ник подумал.

— Тогда я оставлю его рядом.

Элиан напряглась.

— Не надо.

— Не тебе в руки. Просто рядом. Чтобы привыкала.

Он положил меч на стул рядом с кроватью. Не на её колени, не на простыню. Рядом. На расстоянии, которое можно выдержать.

— Он не кусается, — сказал Ник.

— Знаю.

— Тогда хорошо.

Он встал, но у двери остановился.

— Весной будет лучше?

Элиан подняла глаза.

— Что?

— Ты утром сказала “весна”. Я подумал, может, весной лучше.

Она не могла сказать ему “да”. Не хотела дарить ещё одно обещание, которое смерть и петля могут растоптать. Но “нет” тоже было бы ложью другого вида.

— Весной видно, кто пережил зиму, — сказала она.

Ник нахмурился.

— Это не очень весело.

— Нет.

— Но честно.

Он кивнул, будто принял ответ, и вышел.

Меч остался на стуле.

Яркий, пластиковый, лёгкий.

Элиан смотрела на него долго. Потом медленно протянула руку, остановилась на середине и опустила обратно.

Не сегодня.

В 18:03 свет погас. В темноте меч исчез, но Элиан всё равно знала, где он лежит. Когда свет вернулся, он был на месте. Ничего не случилось. Ник не умер. Старик получил воду. Ира пару раз смотрела на Элиан иначе, но не задавала лишних вопросов. День изменился и пока не предъявил счёт.

Элиан не назвала это победой.

Поздно вечером Ира вошла за мечом.

— Ник уснул. Его мама попросила забрать.

Элиан кивнула.

Ира взяла игрушку со стула, но не сразу ушла.

— Он спросил у мамы, боится ли она.

Элиан подняла взгляд.

— И?

— Она сказала, что да. Потом заплакала. Он тоже. Но потом они сидели вместе. Без врачей, без разговоров про анализы. Просто сидели.

Элиан опустила глаза на пустой стул.

— Хорошо.

— Он сказал, что вы честная.

— Он ошибается.

— Может быть.

Ира ушла. Палата снова стала тихой. На стуле осталось пустое место, и оно оказалось тяжелее игрушки. Элиан положила правую руку на ладонь левой. На коже были следы от ногтей. Небольшая боль, простая и настоящая.

Она тихо произнесла:

— Весна.

Слово не открыло дверь. Не вернуло снег, мост и Томма. Не стало обещанием. Просто осталось в белой палате, где один ребёнок спросил, будет ли лучше, а другой когда-то ждал её у сгоревшего посёлка.

Элиан сидела так долго, пока за стеной не стихли шаги.

Она не потянулась к двери. Не искала способ оборвать день. Не пыталась вернуть 06:00 раньше срока. Просто сидела в палате и слушала, как где-то дальше по коридору женщина тихо говорит с сыном, уже не пряча страх за словом “нормально”.

На этот раз она осталась.

----------

Город горит не случайно

Элиан встретила День 2 без сброса.

Телефон на тумбочке показал 06:00, потом сменил уведомление на “День 2”. Никакого белого провала, никакого рывка назад, никакой двери. Она просто сидела на краю кровати и смотрела, как экран спокойно признаёт, что время двинулось дальше. За стеной кто-то кашлял. В коридоре Ира разговаривала с ночной сменой. В палате Ника было тихо.

Она осталась.

В этом не было радости. Только факт, который нужно было использовать.

Меч Ника больше не лежал на стуле. Ира забрала его вечером, но пустое место у кровати всё ещё цепляло взгляд. Элиан несколько раз ловила себя на том, что смотрит туда, будто пластиковая игрушка могла сама вернуться. Потом заставила себя подняться, умылась холодной водой в маленькой раковине и долго держала ладони под струёй.

Вода была чистая, с больничным запахом.

Не мост.

Не Хольдрен.

Просто вода.

Эта простота почти злила. В Лиарне вода могла значить дорогу к колодцу, тревогу, вёдра у двери, руки Томма, которые пытались удержать больше, чем могли. Под мостом вода была чёрной пастью, холодной до исчезновения боли. Здесь она текла из крана ровно, послушно, с таким видом, будто ничего не обязана помнить. Очень удобное качество для воды. Людям бы понравилось, они тоже любят ничего не помнить, когда память мешает расписанию.

Ира вошла без привычной первой фразы. На второй день она уже не была частью утреннего замка. Она держала планшет и бумажный стаканчик с чаем, но выглядела так, будто спала меньше, чем должна была.

— Вы не спали? — спросила она.

— Немного.

— Ник утром спрашивал про вас.

Элиан вытерла руки.

— Он в палате?

— Да. Мама с ним. Сегодня его будут смотреть перед переводом в другое крыло.

— В какое?

Ира ответила не сразу.

— В диагностическое.

— Дальнее?

Ира сжала пальцы на стаканчике.

— Да.

Элиан посмотрела на неё внимательнее. После вчерашнего Ира уже не была просто повторяющейся фигурой у двери. Она стала человеком, который мог сделать маленькое действие не по инструкции. Но маленьких действий было мало. Норд-7 не остановить тем, что кто-то вовремя принесёт воду или вернёт мальчика к матери.

— Кто подписал перевод?

— Доктор Левин. Но запрос пришёл сверху.

— Из Норд-7?

Ира опустила взгляд.

— В системе не написано. Только код фонда.

Это уже было лучше, чем пустой ответ.

Элиан взяла стаканчик, но пить не стала.

— Мне нужен доступ к внутреннему расписанию переводов.

— Я не могу.

— Можете показать экран и отвернуться.

— Это всё равно будет нарушением.

— Да.

Ира посмотрела на дверь, потом на коридор. В её лице было то же выражение, что вчера, когда она оставила игрушечный меч на стуле. Не героизм. Просто усталость от того, что правильные правила не защищают нужных людей.

— На посту камеры, — сказала она тихо. — И доступ записывается.

— Где не записывается?

— Старый терминал у процедурной. Но он работает только для просмотра, без изменения данных.

— Этого достаточно.

— Если вас поймают, меня уволят.

— Если Норд-7 заберёт Ника, может быть хуже.

Ира резко подняла глаза.

— Вы знаете это?

— Нет.

Это было честно. Элиан уже слишком часто платила за уверенность чужими смертями.

— Но они забирают людей до катастрофы, — сказала она. — Не всех. Тех, кто им нужен. Меня хотели перевести. Ника переводят. Вопрос — почему.

Ира побледнела.

— Он ребёнок.

— В этом городе это не защита.

Элиан сказала это ровно. Без злости в голосе. Злость мешала считать. В Листвере всё плохое происходило не потому, что кто-то кричал и бил кулаком по столу. Здесь плохое оформляли тихо, с правильным кодом в системе и подписью врача, который потом говорил, что у него не было выбора. Если зло пришло с печатью, значит, наверное, всё законно. Какая удобная цивилизация, прямо хочется вручить ей лопату и показать, где копать себе яму.

Через пятнадцать минут Ира провела её к процедурной. Формально — на повторный осмотр. В коридоре пахло спиртом и влажной тканью. Мимо прошёл санитар с тележкой. У поста медсестёр женщина заполняла журнал. Камера над потолком была направлена на центральный проход, но старый терминал у процедурной стоял в нише, почти за шкафом с расходниками.

— У вас три минуты, — сказала Ира.

— Пять.

— Три.

Элиан не спорила. Села за терминал и открыла расписание переводов. Экран был старый, с тусклой подсветкой, буквы дрожали чуть сильнее, чем должны были. Ира ввела свой доступ и отошла к двери, как обещала, но плечи у неё оставались напряжёнными. Она не смотрела на экран. Иногда “не видеть” было единственной формой помощи, которую человек мог себе позволить.

Элиан быстро пролистала список.

Ник Ромм. Перевод: День 2, 14:30. Код направления: D-7/OBS.

Рядом ещё три имени. Женщина из кардиологии. Мужчина после приступа. Девочка двенадцати лет из неврологии. Все — в разные часы. Все — с кодом D-7/OBS.

Она открыла карточку Ника. Поля были почти пустые: возраст, палата, состояние, “плановое наблюдение”. Ни диагноза, ни причины, ни имени принимающего врача. Только строка внизу: “допуск по распоряжению куратора”.

Куратора.

Элиан щёлкнула по строке.

Терминал выдал отказ.

— Вальт, — сказала она тихо.

Ира обернулась.

— Что?

— Здесь распоряжение куратора.

— Имя видно?

— Нет.

В коридоре раздались шаги. Ира резко подошла к терминалу и закрыла окно.

— Всё. Уходим.

Элиан успела увидеть ещё одну строку в нижней части экрана: “архив наблюдений: доступ закрыт”. Рядом мигал номер внутреннего сервера. Она запомнила его. Не весь путь, но достаточно.

S-AV/old/loop/0.

Петля была в названии папки.

Очень тонко. Почти поэтично. Люди, которые прячут невозможное, всё равно называют папки так, будто сами хотят, чтобы их когда-нибудь поймали. Видимо, даже у заговоров есть проблемы с фантазией.

Они вышли из ниши как раз когда по коридору прошёл Левин. Он остановился, увидел Иру, потом Элиан, потом старый терминал за их спинами.

— Что вы делаете?

— Процедурная свободна, — сказала Ира слишком быстро.

Левин посмотрел на неё. Потом на Элиан.

— В палату.

— Ника переводят в 14:30, — сказала Элиан.

Левин замер.

— Откуда вы знаете?

— Из расписания.

— Вы не должны иметь доступ к расписанию.

— А он не должен попадать в Норд-7.

Ира тихо вдохнула.

Левин подошёл ближе и понизил голос.

— Это не Норд-7. Это диагностическое крыло.

— Код D-7/OBS.

Он не ответил сразу.

— Вы не понимаете, что означают эти коды.

— Тогда объясните.

Левин устало посмотрел в сторону поста. Там уже обернулась одна из медсестёр.

— Не здесь.

Он отвёл их в пустую перевязочную. Закрыл дверь, но не до щелчка. Видимо, полная закрытая дверь выглядела бы хуже на камерах. Даже когда человек решал помочь, он всё равно думал о камерах. Листвер хорошо воспитывал.

— D-7 не всегда означает Норд-7, — сказал он.

— Но иногда означает.

— Это общий код наблюдения для пациентов, которые попадают в расширенную программу фонда.

— “Расширенная программа” звучит так же плохо, как “угрозы нет”.

Левин провёл ладонью по лицу.

— Ник не должен быть частью этого. Я не подписывал его перевод.

— В системе ваше имя.

— Значит, его поставили без меня.

Ира тихо сказала:

— Такое возможно?

Левин посмотрел на неё.

— В этой клинике? Нет.

Пауза вышла короткой.

— В этой клинике — да.

Элиан достала из кармана визитку Марка. Бумага размякла по краям после дождя, но адрес ещё читался. Источная набережная, старый архивный корпус.

— Мне нужно уйти.

— Опять? — Левин сказал это без раздражения, скорее без сил.

— В прошлый раз я смотрела город. Теперь знаю, где искать.

— У Марка Соля?

Элиан подняла взгляд.

Левин понял, что сказал лишнее.

— Вы его знаете.

— Я знаю, кто он был.

— Был?

— Журналист. До того как начал таскать документы из-под чужих столов.

Левин прислонился к шкафу с перевязочными материалами.

— Марк работал с серией публикаций по фонду Святого Авеля. Два года назад. Тогда Норд-7 ещё назывался иначе. Он утверждал, что в клинике ведут незаконное наблюдение за пациентами с повторяющимися провалами памяти. Никто не поверил. Потом случился пожар в старом архиве редакции. После этого он исчез.

— Не исчез.

— Для документов — да.

Элиан спрятала визитку обратно.

— Он помнит петлю.

Левин не удивился так сильно, как должен был.

— Я подозревал.

— Почему молчали?

— Потому что подозрения врача без доказательств — это быстрый способ потерять лицензию и доступ к пациентам, которым ещё можно помочь.

— Очень удобно.

— Нет, — сказал он тише. — Очень трусливо.

Элиан промолчала. Иногда человек сам говорил о себе достаточно.

Ира посмотрела на часы.

— Если она уйдёт сейчас, её хватятся через двадцать минут.

— Меньше, — сказал Левин. — После вчерашнего Вальт попросил уведомлять службу безопасности о любом её перемещении.

— Просил? — спросила Элиан.

— Приказал вежливо.

— Он здесь?

— Сегодня будет к полудню.

Это оставляло мало времени.

Левин открыл шкаф, достал серый халат посетителя, потом служебную маску и бейдж временного персонала. Он держал всё это в руках несколько секунд, словно ещё мог передумать.

— Я могу задержать перевод Ника на час. Может быть, на два. Не больше.

— Задержите.

— А вы?

— Найду, что Вальт хочет наблюдать.

— И если найдёте?

Элиан посмотрела на дверь перевязочной.

— Тогда город хотя бы перестанет делать вид, что не знал.

Левин усмехнулся коротко и устало.

— Вы всё ещё думаете, что правда остановит систему.

— Нет. Но ложь без доказательств держится крепче.

Он протянул ей халат и бейдж.

— У вас будет сорок минут до того, как охрана начнёт проверять внешние выходы.

Ира открыла дверь первой. Коридор был пуст. Элиан вышла следом, уже в сером халате, с маской на лице и бейджем, повернутым так, чтобы имя не сразу бросалось в глаза. Проход через служебные коридоры она знала по прошлым циклам. Прачечная, узкий выход, лестница вниз, дверь во двор, где курили санитары.

На улице снова моросило.

Листвер днём выглядел почти обычным. Люди спешили по делам, машины стояли в пробках, рекламный экран над перекрёстком показывал счастливую семью на фоне логотипа Святого Авеля.

“Мы рядом, когда важно”.

Элиан остановилась на секунду и посмотрела на эту фразу.

Потом пошла дальше.

Архивный корпус у Источной набережной был открыт.

Марк сидел за столом, когда она вошла. Перед ним стояла чашка кофе, рядом лежала карта Листвера и несколько газетных вырезок. Он поднял глаза, увидел её больничный халат и бейдж, потом посмотрел на часы.

— Ты пришла раньше, чем в прошлый раз.

— Цикл не сбрасывала.

Он поставил чашку.

— Это уже новое.

— Ника переводят по коду D-7/OBS. В системе есть закрытый архив: S-AV, old, loop, ноль.

Марк медленно встал.

— Повтори.

Она повторила.

Лицо у него изменилось. Он подошёл к шкафу, вытащил старую папку с вырезками и бросил её на стол. Внутри были распечатки, фотографии, схемы, копии служебных писем. На нескольких листах повторялся тот же корень: loop.

— Ты видела это в клинике?

— Да.

— На старом терминале?

— Да.

— Тогда они не всё подчистили.

Он говорил быстрее, чем обычно. Насмешка исчезла. Перед ней был не циник из перехода, а человек, который снова увидел работу, начатую до того, как петля сделала из него мусор, как он сам выразился. Очень неприятно наблюдать, как у измученного человека возвращается цель. Обычно это значит, что он сейчас опять сделает что-нибудь разумное и опасное.

— Что это? — спросила Элиан.

Марк достал лист с таблицей.

— До Норд-7 был проект “Контур”. Официально — исследование восстановления памяти после травм. Неофициально — наблюдение за людьми, которые сообщали о повторяющихся днях, смертях, провалах времени. Большинство оказывались больными или лгали. Несколько случаев не объяснились. Их переводили в закрытое наблюдение.

— D-7/OBS.

— Тогда код был другой. Но смысл похожий.

Элиан взяла один из листов. Дата стояла двухлетняя. Подпись внизу была замазана, но рядом оставалась должность: куратор программы.

— Вальт?

— Тогда он ещё не светился. Но потом всплыл в фонде.

Марк включил старый ноутбук. Экран долго мигал, прежде чем показал рабочий стол. Он открыл папку с копиями материалов. Названия файлов были короткие: “контур_набл_01”, “переводы”, “потери”, “СА_доступ”. Никакого порядка для чужого глаза, но Марк находил нужное быстро.

— Мне нужен внутренний сервер Святого Авеля, — сказал он.

— Ты можешь войти?

— Не снаружи. Но старый терминал мог оставить кэш.

— Что нужно?

— Логин Иры не подойдёт. Нужен врачебный или архивный доступ.

— Левин?

Марк посмотрел на неё.

— Он с тобой?

— Не знаю.

— Прекрасно. Люблю команды, где никто не знает, команда ли это.

— Он задерживает перевод Ника.

Марк замолчал. Потом тихо сказал:

— Ника?

— Мальчик с опухолью. Пластиковый меч.

Он отвернулся к ноутбуку.

— Я знаю, кто такой Ник.

Элиан заметила слишком быстрый ответ.

— Откуда?

— Из прошлых кругов.

— Что с ним происходит?

Марк не ответил сразу. Пальцы легли на клавиши, но он не печатал.

— Если его переводят в D-7, он оказывается в Норд-7 к вечеру третьего дня. Во время вспышки он в закрытом крыле.

Элиан почувствовала, как ладонь сама сжалась.

— Он погибает?

— Я не видел тела.

— Это не ответ.

— В Норд-7 после вспышки тел почти никто не видит.

В комнате стало тихо. Гудел обогреватель. По окну стекал дождь. На столе лежали чужие документы, где люди были строками, кодами, датами переводов. Элиан подумала о Нике, который спрашивал, будет ли весной лучше.

— Поэтому ты не говорил про него?

— Я не говорю обо всех, кто не выходит из Норд-7.

— Почему?

Марк поднял голову.

— Потому что если начну, ты побежишь спасать каждого. Потом кто-то умрёт вместо них. Потом ты вернёшься сюда с глазами, как после Мостовой, только хуже.

— Я всё равно узнаю.

— Знаю.

Он снова начал печатать.

— Поэтому сейчас мы ищем не Ника. Мы ищем, зачем Вальт собирает таких пациентов до катастрофы.

Элиан не понравился ответ, но он был правильным. Ника можно было задержать на час. Может быть, на два. Норд-7 всё равно стоял. Петля всё равно шла к третьему дню.

Марк подключил старый внешний диск, потом ещё один. На экране открылась консоль, потом окно с серыми строками. Он ругнулся, сменил соединение, снова ввёл команду. Элиан стояла рядом и следила не за техникой, а за временем. 11:14. До прихода Вальта в клинику оставалось меньше часа. До перевода Ника — если Левин не справится — три с небольшим.

— Есть, — сказал Марк.

На экране появилась старая копия внутреннего каталога. Не сама база. Список путей, снятый когда-то давно и, видимо, забытый в кэше. Он прокрутил вниз до S-AV/old.

Папки: rehab, memory, incident, loop.

Марк открыл loop. Доступа не было, но список вложенных файлов частично сохранился. Несколько строк были повреждены. Несколько читались.

loop_case_03

loop_case_07

observer_notes

death_event_sync

ELIAN_RAY_watch_0

Элиан прочитала последнюю строку и не сразу поняла, что видит.

Марк тоже замер.

— Это невозможно, — сказал он.

— Что?

— Этот список старый. Снят два года назад.

Элиан смотрела на имя.

ELIAN_RAY_watch_0.

Элиан Рэй.

Не Эрин Ло.

Не имя тела в Листвере. Не больничный браслет. Не данные клиники. Её настоящее имя. Имя с билбордов Нью-Йорка, имя из квартиры, где Клэр сказала: “Это должна была быть я”. Имя, которое не должно было существовать в базе этого мира за два года до её пробуждения у станции.

— Они знали меня до петли, — сказала она.

Марк медленно покачал головой.

— Или ждали что-то с твоим именем.

— Как?

— Не знаю.

Он сказал это честно, и от этого стало хуже.

На улице у здания резко затормозила машина. Марк тут же закрыл ноутбук и погасил монитор. Элиан подошла к окну, отодвинула край занавески. У входа стоял чёрный автомобиль без эмблем. Из него вышли двое в серых костюмах. Не полиция. Не обычная охрана клиники.

— Они за мной? — спросила она.

Марк выглянул через другое окно.

— Не только. Этот архив уже однажды горел.

— В этом цикле?

— В прошлом году. До петли.

Он схватил папку с распечатками и внешний диск.

— Уходим.

— Файл.

— Мы не достали файл.

— Но путь есть.

— Путь без доступа не остановит Вальта.

— Но докажет, что они знали имя.

Марк сунул ей в руку сложенный лист с распечаткой каталога.

— Тогда не потеряй.

Снизу хлопнула дверь.

Они вышли через задний коридор. Марк двигался быстро, но тихо. Элиан шла за ним, держа лист под пальто, у самого тела. На лестнице пахло сыростью и старой краской. Где-то внизу один из мужчин сказал:

— Проверь второй этаж.

Марк открыл узкую дверь в подсобку. За ней оказался проход в соседнее здание, забитый коробками и старыми папками. Они протиснулись между стеллажами, потом вышли в пустой коридор бывшего налогового отделения. Здесь было холоднее. Окна заклеены бумагой. На полу следы воды.

Марк остановился только у аварийного выхода во двор.

— Ты понимаешь, что это значит?

Элиан достала лист и снова посмотрела на строку.

ELIAN_RAY_watch_0.

— Нет.

— Они не просто заметили тебя в петле. Не просто отреагировали на твои изменения. Твоё имя было в старом архиве.

— Значит, Вальт знал, что я появлюсь?

— Или кто-то до него.

Элиан вспомнила Нью-Йорк, дверь квартиры, Клэр, снег на щеке после смерти, мост, 06:00, Ника с пластиковым мечом. Миры, которые не должны были иметь общих документов. И всё равно её имя лежало в базе Листвера, как будто кто-то заранее поставил метку на место, где она проснётся.

— Мне нужно вернуться в клинику, — сказала она.

Марк посмотрел на неё как на человека, который выбрал плохой нож и всё равно собирается резать.

— Там Вальт.

— Поэтому и нужно.

— Он не будет отвечать.

— Не сразу.

— Он может забрать тебя.

Элиан сложила лист и спрятала глубже.

— Пусть попробует.

Марк выдохнул.

— Это не план.

— Пока да.

— Замечательно. Снова любимый жанр: идти туда, где тебя ждут, с бумажкой и злостью.

Элиан посмотрела на него.

— У тебя есть лучше?

Он промолчал. Потом протянул ей маленькую карту памяти.

— Если попадёшь к Левину, отдай ему. Там копии старых материалов. Не всё, но достаточно, чтобы он перестал делать вид, что ничего не видел.

— А ты?

— Я попробую вытащить больше с другого места. И, если повезёт, не умру до вечера.

— В петле это временно.

Марк усмехнулся.

— Вот поэтому такие, как мы, становятся отвратительными.

Элиан убрала карту памяти в карман. У выхода во двор она на секунду остановилась. Дождь стал сильнее. Листвер шумел за стенами, мокрый, серый, занятый своими делами. Где-то в клинике Ник, возможно, показывал Ире свой меч. Где-то Левин задерживал перевод. Где-то Вальт уже входил через главный корпус, улыбаясь людям, которые не знали, что их имена могут оказаться в чужой папке раньше их смерти.

Элиан шагнула под дождь.

Теперь город горел не случайно.

И её имя было в огне ещё до первой искры.

----------

На этот раз вы проснулись быстро

До клиники Элиан добралась мокрой, злой и слишком заметной.

Серый халат посетителя лип к плечам от дождя, волосы выбились из-под капюшона, больничный браслет снова выглянул из рукава. Она несколько раз ловила на себе взгляды прохожих, но никто не останавливался. Листвер умел не замечать странных людей, пока странность не мешала расписанию. Это было полезно. От города, который так старательно делал вид, что всё под контролем, хотя через три дня собирался гореть, трудно было ждать нормальной реакции на мокрую девушку в больничном халате.

У служебного входа клиники стоял охранник, которого в прошлых циклах она видела у северного лифта. В этот раз он был здесь раньше. Значит, Вальт уже сдвинул охрану. Или Норд-7 научился делать выводы из её прошлых попыток быстрее, чем она надеялась.

Элиан не пошла к двери сразу. Она остановилась у угла прачечной, прислонилась к мокрой стене и посмотрела на часы в телефоне, который Ира оставила ей утром.

11:58.

Если Левин не соврал, Вальт должен был быть в клинике к полудню. Ник должен был попасть на перевод в 14:30. У неё было меньше трёх часов, но это число ничего не значило. В петле можно прожить один и тот же день десятки раз и всё равно опоздать в нужную минуту. Часы, как выяснилось, были не союзником, а просто вежливым способом сообщить, насколько красиво ты опять не успеваешь.

Она достала карту памяти, которую дал Марк, и сжала её в ладони. Пластик был маленьким, гладким, почти невесомым. Смешно. Столько чужих смертей, старых материалов, следов Норд-7 и грязи фонда теперь помещалось в вещь, которую можно потерять между пальцами.

У входа хлопнула дверь. Изнутри вышла Ира с мешком использованных полотенец. Она увидела Элиан и едва не выронила мешок.

— Вы… где вы были?

— У Марка.

Ира быстро посмотрела на охранника у дальнего входа.

— Сейчас нельзя входить так. Служба безопасности ищет вас.

— Левин где?

— В своём кабинете. Но к нему поднялся куратор.

— Вальт?

Ира кивнула.

Элиан спрятала карту памяти в рукав и подошла ближе.

— Ник?

— Перевод пока задержали. Доктор Левин сказал, что нужна повторная подпись матери. Они спорят с администратором.

Хорошо. Один час они выиграли. Может быть, два. Не победа. Только задержка. В Листвере, как и в Хольдрене, иногда всё спасение выглядело как несколько лишних минут, вырванных у чего-то большого, холодного и уверенного в себе.

— Мне нужно к Левину.

— Вас поймают на первом же коридоре.

— Проведите меня.

Ира посмотрела на неё так, будто очень хотела сказать “нет”. Потом отвела взгляд к охраннику, который у служебной двери говорил по рации. В лице медсестры уже не было прежнего растерянного страха. После Ника, после старого терминала, после кода D-7/OBS она не могла вернуться к роли человека, который просто выполняет смену.

— Через прачечную, — сказала она. — Быстро.

Они вошли через боковую дверь. Внутри пахло горячим паром, порошком и влажной тканью. Машины гудели, за стеклянной перегородкой работница в резиновых перчатках складывала бельё в пластиковые контейнеры. Ира прошла мимо неё уверенно, как будто вела обычную пациентку на обычную процедуру. Элиан опустила голову и держала руки в карманах.

— На третьем этаже камеры у лифта, — тихо сказала Ира. — Пойдём по лестнице для персонала. Но у кабинета Левина может быть охрана.

— Сколько?

— Один или два.

— Вальт не ходит один?

— Он ходит так, будто все двери уже его.

Они поднялись по узкой лестнице. На втором пролёте Элиан остановилась и прислушалась. Шаги наверху. Двое. Один тяжелее, другой легче. Ира тоже услышала и застыла.

— Назад? — прошептала она.

Элиан покачала головой и указала на дверь второго этажа. Они вышли в коридор, прошли мимо комнаты отдыха, где двое санитаров смотрели новости на настенном экране. На экране говорили о плановой проверке Норд-7. Снова спокойный голос, снова гладкая фраза, снова “угрозы для жителей нет”. Город продолжал репетировать ложь вслух, чтобы к третьему дню она звучала достаточно официально.

Ира открыла дверь служебного лифта карточкой. Кабина была тесная, с металлическими стенами. Пока они поднимались, Элиан смотрела на своё отражение. Пепельно-русые волосы потемнели от дождя. Под глазами легли тени. На шее виднелся ворот чёрной водолазки, мокрый у края. Она уже не была похожа ни на Элиан с билбордов Нью-Йорка, ни на девушку из Хольдрена в чужом плаще. Это тело принадлежало Листверу. Эрин Ло. Пациентка, наблюдаемая, временно потерянная.

Она отвернулась от отражения.

Лифт открылся на третьем этаже. Ира вышла первой. У коридора возле кабинета Левина стоял охранник в серой форме фонда. Не больничной. На поясе рация, на ухе маленький наушник. Он сразу посмотрел на Иру.

— Вам сюда нельзя.

— Доктор Левин просил принести карту пациента.

— Оставьте на посту.

— Он просил лично.

Охранник сделал шаг к ним. Элиан в этот момент чуть отступила к стене и опустила голову, будто плохо себя чувствует. Ира взяла её за локоть.

— Ей стало хуже после процедуры. Мне нужен врач.

Охранник посмотрел на Элиан. Взгляд скользнул по мокрым волосам, по халату, по рукаву. Он не успел заметить браслет. Из кабинета Левина донёсся спокойный мужской голос:

— Пропустите.

Охранник сразу выпрямился.

Ира побледнела.

Элиан подняла голову.

Дверь кабинета была приоткрыта. Внутри стоял Вальт.

Он выглядел иначе, чем она ожидала. Не страшно. Не резко. Около пятидесяти, аккуратный костюм, светлые волосы с сединой, чистые руки, спокойное лицо человека, который привык говорить тихо и получать нужный результат. Рядом с ним Левин стоял у стола, сжав папку так крепко, что край бумаги согнулся.

— Проходите, — сказал Вальт. — Раз уж вы всё равно пришли.

Ира не двигалась.

Элиан вошла первой.

Кабинет Левина был маленьким и слишком обычным для такого разговора: стол, шкаф с документами, две полки с медицинскими справочниками, кружка с остывшим кофе, старое растение у окна. На столе лежала папка Ника. Рядом — ещё одна, тоньше. На ней было имя: Эрин Ло.

Вальт закрыл дверь сам. Охранник остался в коридоре.

— Вы мокрая, — сказал он. — Листвер сегодня неприятен к тем, кто ходит без зонта.

Элиан смотрела на него молча.

— Не любите светские фразы?

— Не люблю людей, которые говорят о погоде, когда переводят детей в Норд-7.

Левин резко поднял глаза.

Вальт не изменился в лице.

— Ник Ромм проходит дополнительное наблюдение. Его состояние требует точной диагностики.

— D-7/OBS?

— Вы успели посмотреть расписание. Доктор Левин, у вас в отделении очень слабая дисциплина доступа.

Ира стояла у двери. Левин ничего не сказал.

Вальт подошёл к столу и положил ладонь на папку Ника.

— Я понимаю, почему вы переживаете. Ребёнок, болезнь, испуганная мать. Это легко вызывает реакцию, особенно у человека в вашем состоянии.

— Не трогайте его.

— Вы не в положении отдавать распоряжения.

— А вы не в положении делать вид, что это лечение.

Вальт слегка наклонил голову.

— Тогда назовём это наблюдением.

Он произнёс слово спокойно. Без нажима. Но именно от спокойствия Элиан стало холодно. В Хольдрене страшные вещи часто кричали: рог, Борн у ворот, Сайна, зовущая детей в дом. В Листвере страшное произносили ровно, за закрытой дверью, с папкой под ладонью.

— Что вы наблюдаете? — спросила она.

Вальт посмотрел на Левина.

— Вы не рассказали ей?

— Мне нечего рассказывать без доказательств, — сказал Левин.

— Доказательства всегда опаздывают, доктор. Поэтому и существуют программы наблюдения.

Элиан достала из рукава карту памяти и бросила её Левину. Он поймал не сразу. Вальт проследил взглядом.

— Марк Соль живее, чем должен быть.

Левин сжал карту в ладони.

— Что на ней? — спросил он.

— Старые материалы. Проект “Контур”. Переводы. Наблюдения. Папка loop.

При слове loop Вальт впервые посмотрел на неё внимательнее.

— Вы добрались до архива.

— До части.

— Марк всегда любил старый мусор.

— Поэтому вы пришли за ним.

Вальт улыбнулся едва заметно.

— За вами, Эрин Ло.

— Это не моё имя.

— В этом мире — ваше.

Фраза была слишком точной.

Ира у двери вздрогнула. Левин медленно поднял взгляд на Вальта.

— Что значит “в этом мире”?

Вальт не ответил ему. Он смотрел только на Элиан.

— Вы проснулись быстро. Быстрее, чем прогнозировал старый контур. Обычно сознание дольше принимает новое тело после разрыва.

В кабинете стало тихо.

Элиан не сразу вдохнула.

Левин шагнул вперёд.

— Какое новое тело?

— Доктор, пожалуйста. Вы умный человек. Не заставляйте меня делать вид, что вы всё ещё думаете о психогенной амнезии.

— Я спрашиваю не как идиот, а как врач.

— Тогда слушайте как врач. Перед вами не просто пациентка после потери сознания. Перед вами стабильный носитель памяти после перехода.

Ира медленно прикрыла рот ладонью.

Элиан смотрела на Вальта и чувствовала, как внутри становится всё тише. Не спокойно. Просто тише. Так бывало перед ударом, когда тело уже понимало опасность и убирало лишние движения.

— Вы знали моё имя, — сказала она.

Вальт не спросил какое.

— Элиан Рэй.

Левин повернулся к ней.

— Это ваше настоящее имя?

Она не ответила. Вальт ответил за неё.

— Одно из них. Первичное, насколько позволяют судить фрагменты. В нашей старой базе оно появилось до её поступления в клинику. Это было одной из причин, по которой мы ждали проявления.

— Откуда оно взялось? — спросила Элиан.

— Из следа.

— Какого следа?

— Межциклового. Мы не сохраняем день целиком. Мы сохраняем отклонения. Ошибки. Повторы, которые оставляют шум. Иногда в этом шуме остаются имена, числа, обрывки чужих событий. Большая часть бесполезна. Ваше имя повторялось слишком часто, чтобы быть мусором.

Элиан вспомнила строку на экране: ELIAN_RAY_watch_0. Не файл о ней. Возможно, метка ожидания. Приманка. Запись на двери, которую она ещё не открыла.

— Значит, вы знали, что я появлюсь.

— Мы знали, что кто-то с этим именем может появиться в контуре. Остальное было вопросом терпения.

Ира тихо сказала:

— Люди умирают через три дня.

Вальт повернулся к ней.

— Люди умирают каждый день, медсестра Ковал. Вопрос в том, можно ли из повторяемой смерти получить знание, которое однажды уменьшит количество окончательных.

Ира побледнела.

Левин ударил папкой по столу.

— Там дети.

— Именно поэтому мы и наблюдаем разные группы. Взрослые, дети, пациенты с неврологическими особенностями, люди после травм. Контур реагирует не на возраст, а на устойчивость памяти и тела. Ник Ромм важен не как ребёнок. Он важен как носитель определённой реакции.

Элиан сделала шаг к нему.

— Повторите.

Вальт спокойно посмотрел на неё.

— Он важен как носитель реакции.

— Нет. Полностью.

Левин тихо сказал:

— Элиан.

Она не отвела глаз от Вальта.

— Повторите.

Вальт понял. Не испугался. Просто понял, что именно в его словах задело её.

— Ник Ромм важен для наблюдения.

Элиан почувствовала под пальцами не пластиковый стул и не карту памяти. Рукоять игрушечного меча, которую она так и не смогла взять. Мальчика, который спросил, будет ли весной лучше. Томма на снегу. Павла Мерца на асфальте. И теперь Вальта, который говорил “носитель реакции” так же легко, как Ира говорила “не вставайте резко”.

— Он человек.

— Да.

— Вы говорите так, будто это не главное.

— В исследовании главное определяется вопросом.

— Тогда ваш вопрос неправильный.

Вальт вздохнул. Не устало. Скорее как преподаватель, которому попался упрямый ученик. Такие люди особенно опасны: они не считают себя чудовищами, потому что у них есть терминология. А если у зла есть аккуратная терминология, оно почему-то сразу начинает думать, что стало умнее совести.

— Вы пережили смерть больше одного раза, — сказал он. — Не спорьте. Вы сами это знаете. Скажите мне честно: каждая смерть была окончательной?

Элиан молчала.

— Для мира — нет, — продолжил он. — Для тела — иногда. Для памяти — да, если носитель сохраняет след. Вот именно это нас и интересует. Память, которая проходит через смерть. Контур позволяет изучать невозможное без полной потери объекта.

Левин резко сказал:

— Объекта?

Вальт посмотрел на него.

— Пациента, если вам так легче.

— Мне не легче.

— Но вы всё ещё здесь.

Эта фраза попала в Левина. Он замолчал.

Элиан увидела это и поняла: Вальт бил не силой. Он ставил человека перед тем местом, где тот уже предал себя, и ждал, пока ему станет стыдно. Удобный метод. Почти без следов.

— Вы хотите, чтобы катастрофа повторялась, — сказала она.

— Нет. Мы хотим понять, почему она повторяется.

— Но не останавливаете.

— Если остановить слишком рано, мы потеряем контур.

— И людей.

— Люди в контуре возвращаются.

Элиан подошла ближе. Левин шагнул было между ними, но она остановила его взглядом.

— Павел Мерц возвращается?

Вальт не ответил сразу.

— Да, если цикл сброшен.

— А я помню, как он умер.

— Вы особый случай.

— Значит, для меня он не вернулся.

Вальт впервые замолчал чуть дольше.

— Именно поэтому вы ценны.

Она ударила его.

Не сильно. Не красиво. Просто раскрытой ладонью по лицу, так резко, что Ира вскрикнула, а Левин схватил её за плечо уже после удара. Вальт повернул голову от удара, но не упал. Охранник за дверью сразу дёрнул ручку.

— Не входить, — сказал Вальт.

Охранник замер снаружи.

На щеке Вальта осталось красное пятно. Он медленно повернулся обратно. В его лице не было ярости. Это оказалось хуже.

— Вот это, — сказал он тихо, — уже не усталость пациента. Это стабильная реакция сохранённой личности.

Левин держал Элиан за плечо, но не сжимал.

— Хватит, — сказал он Вальту. — Она не пойдёт в Норд-7.

— Сегодня — нет.

— Ник тоже.

— Доктор, вы всё ещё думаете, что можете ставить условия.

— Да. Пока я его лечащий врач.

— До конца дня, возможно.

Ира шагнула вперёд.

— Его мать не подписала перевод.

Вальт посмотрел на неё.

— Подпишет.

— Нет.

— Ей объяснят риски отказа.

— Вы имеете в виду — напугаете.

— Я имею в виду — объяснят.

Элиан поняла, что они теряют время. Вальт не даст ответов больше, чем захочет. Но он уже сказал достаточно.

Контур. След. Смерть как повторяемое событие. Элиан Рэй в старой базе. Ник как реакция. Норд-7 как место, где катастрофу не останавливают, потому что она нужна.

Левин всё ещё держал карту памяти.

Элиан посмотрела на него.

— Откройте материалы.

— Здесь?

— Сейчас.

Вальт усмехнулся.

— Вы думаете, я позволю?

Левин вдруг подошёл к компьютеру и вставил карту памяти в порт.

В кабинете стало неподвижно.

Ира закрыла дверь на замок. Рука у неё дрожала, но замок щёлкнул.

Вальт посмотрел на неё с интересом.

— Медсестра Ковал.

— Я тоже всё ещё здесь, — сказала она.

Левин открыл папку. На экране появились файлы Марка. Старые письма, таблицы переводов, сканы распоряжений, фотографии пациентов, сводки инцидентов. Многое было повреждено или неполно. Но несколько строк читались. D-серии. Контур. Наблюдение. Сравнение памяти после сброса.

Левин листал быстро, лицо у него становилось всё жёстче.

— Вы знали, — сказал он.

Вальт спокойно поправил манжет.

— Фонд знал. Я продолжил работу.

— Здесь люди без согласия.

— В чрезвычайных условиях согласие не всегда возможно.

— Это клиника.

— Это точка разрыва времени, доктор. Клиника — только удобная оболочка.

Ира резко вдохнула.

Элиан посмотрела на Вальта.

— Вы не врач.

— Нет.

— Учёный?

— Управленец.

— Значит, даже не человек, который понимает, что делает.

Он улыбнулся.

— Часто именно такие и доводят работу до конца.

В коридоре за дверью раздались шаги. Несколько человек. Больше одного охранника. Вальт перевёл взгляд на дверь, потом на Левина.

— Сотрите копию, доктор. И вы сможете сказать, что были введены в заблуждение пациенткой и бывшим журналистом.

Левин смотрел на экран.

— А если нет?

— Тогда вы потеряете работу, доступ, репутацию. Медсестра Ковал тоже. Ник Ромм всё равно будет переведён. А Эрин Ло окажется в Норд-7 раньше вечера.

Элиан достала из папки Левина лист с подписью на перевод Ника и разорвала его пополам.

Вальт даже не посмотрел на бумагу.

— Детский жест.

— Зато честный.

— Документы восстановят.

— Не в этом цикле, если мы успеем.

— А потом?

Элиан замолчала.

Это было главное оружие Вальта. Не охрана, не фонды, не серверы.

“А потом?”

В петле любое маленькое спасение требовало продолжения. Любая сорванная подпись возвращалась. Любой человек, которого она выводила из одного коридора, мог оказаться в другом. Город всегда спрашивал: сколько раз ты выдержишь?

В коридоре постучали.

— Господин Вальт?

— Минуту, — ответил он.

Левин вытащил карту памяти и спрятал в карман.

— Я задержу Ника.

— Доктор, — сказал Вальт.

Левин посмотрел на него.

— Нет.

Слово было коротким. Не громким. Но впервые за все циклы Левин сказал его без оговорок.

Вальт изучал его несколько секунд.

— Жаль.

Он открыл дверь.

Охрана вошла сразу. Двое в серой форме. Один направился к Элиан, второй к Левину. Ира отступила к шкафу, но не к двери. Элиан сделала шаг назад, оценивая расстояние до окна, до стола, до стула. Плохо. Слишком мало пространства. Тело слабое. Охранники подготовлены.

Левин поднял руку.

— Она моя пациентка. Я запрещаю силовой контакт.

Охранник даже не посмотрел на него.

Элиан схватила с края стола металлическую подставку для папок и ударила первого по руке, когда он потянулся к ней. Он выругался, но второй уже обошёл сбоку. Ира бросила в него стакан с водой. Бесполезно, но на секунду он моргнул.

Этого хватило, чтобы Элиан рванулась к двери.

В коридоре было ещё двое.

Она не успела.

Кто-то схватил её за плечи, вывернул руку, прижал к стене. Боль ударила в локоть. Левин кричал что-то про нарушение протокола. Ира пыталась подойти, но её оттолкнули. Вальт стоял в дверях кабинета и смотрел спокойно.

— Не повредите голову, — сказал он. — Сейчас это главное.

Элиан попыталась ударить назад, но тело не слушалось. После дождя, бессонной ночи, слабости и всех предыдущих циклов сил было мало. Охранник затянул пластиковую стяжку на её запястьях. Не больно. Аккуратно. От этого стало только хуже. Аккуратное насилие вообще было визитной карточкой Листвера: всё по форме, всё без лишних синяков, всё с возможностью потом сказать, что пациентка сопротивлялась.

— Норд-7? — спросила она, глядя на Вальта.

— Не сразу. Сначала разговор.

— Мы уже говорили.

— Нет. До сих пор вы только сопротивлялись.

Он подошёл ближе.

— В следующем цикле, если вы решите сбросить день, мы продолжим быстрее.

Элиан замерла.

— Вы не будете помнить.

Вальт наклонился к ней.

— Полностью — нет. Но контур оставит достаточно. Он уже оставляет. Вы сами видели.

Он выпрямился и посмотрел на часы.

— На этот раз вы проснулись быстро, Элиан Рэй. В следующий раз я встречу вас раньше.

Её вывели по коридору мимо поста. Ира стояла у двери кабинета с красными глазами. Левин держал руку в кармане, где была карта памяти. Это было единственное, что он успел сохранить. Ник всё ещё был где-то в клинике, до перевода оставалось чуть больше двух часов.

Элиан шла между охранниками и смотрела на белые стены.

Она могла сбросить день.

Могла умереть, вернуться в 06:00 и использовать всё, что узнала. Петля позволяла это. Вальт тоже это понимал. Именно поэтому его последняя фраза была страшнее стяжек на запястьях.

Если она вернётся, он тоже станет ближе к ней.

Не памятью.

Следом.

У северного лифта двери открылись. Внутри стоял ещё один охранник. На панели горела кнопка нижнего уровня.

Элиан посмотрела на своё отражение в металлической стене кабины.

Эрин Ло.

Элиан Рэй.

Носитель. Объект. Пациентка. Ошибка в старом архиве. Человек, который помнит Павла, Киру, Ника, Томма.

Двери закрылись.

Лифт пошёл вниз.

----------

не хочу снова

Лифт шёл вниз без рывков.

На панели горела кнопка нижнего уровня, рядом мигала маленькая красная точка камеры. Один охранник стоял у двери, второй держал Элиан за локоть. Запястья были стянуты пластиковыми фиксаторами. Не туго, без крови, по инструкции. В Листвере даже насилие старались делать так, чтобы потом его можно было назвать процедурой.

Элиан смотрела на своё отражение в металлической стене кабины. Мокрые волосы прилипли к лицу, на щеке осталась тень от удара плечом о стену, больничный браслет съехал к ладони. Эрин Ло. Имя стояло чёрными буквами на белом пластике. Чужое имя, чужое тело, чужой город, который уже знал о ней больше, чем должен был.

Вальт стоял рядом и не смотрел на неё. Он смотрел на экран телефона. На вид он был человеком, который спускается на обычное совещание, а не в закрытый уровень клиники после приказа схватить пациентку. Это раздражало сильнее, чем угрозы. Угроза хотя бы честно признаёт, что хочет тебя сломать. Вальт же выглядел так, будто просто проверял очередной пункт в расписании.

— Ник Ромм всё ещё в палате? — спросила Элиан.

Вальт не поднял глаз.

— Пока да.

— Левин задержал перевод.

— Доктор Левин сделал несколько поспешных решений.

— Значит, задержал.

Вальт убрал телефон в карман.

— На час. Возможно, чуть больше. Этого не хватит.

Двери лифта открылись.

Нижний уровень оказался не похож на обычное больничное крыло. Белые стены здесь были серее, коридор уже, потолок ниже. На полу тянулась синяя линия, ведущая к дверям с электронными замками. Воздух пах не лекарствами, а холодным пластиком и металлом. За стеклом справа стояла комната с мониторами. Внутри сидели двое сотрудников фонда в тёмных рубашках. Один обернулся, увидел Вальта и сразу вернулся к экрану.

На стене висела табличка:

D-7. Наблюдение. Доступ ограничен.

Элиан остановилась.

Охранник дёрнул её за локоть.

— Идём.

Она пошла.

Вальт открыл дверь карточкой. За ней была небольшая комната без окон. Стол, два стула, камера под потолком, узкая койка у стены, монитор на кронштейне. На столе стоял пластиковый стакан с водой. Всё выглядело слишком подготовленным. Не как место, куда привели внезапно пойманного человека. Как место, где его ждали.

— Сядьте, — сказал Вальт.

Элиан осталась стоять.

Охранник сделал шаг, но Вальт поднял руку.

— Не надо. У неё будет больше пользы, если она решит сама.

— Пользы кому? — спросила она.

— Пока не знаю.

Он сел первым. Положил на стол тонкую папку и открыл её. На верхнем листе было её фото из больничной системы. Ниже — имя Эрин Ло, возраст, данные поступления. На второй странице стояла отдельная строка, выделенная серым:

ELIAN RAY / watch-0.

Элиан смотрела на эту строку, пока буквы не перестали казаться ошибкой.

— Откуда?

— Я уже сказал. Из следа.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у нас есть.

— У вас.

— Да. У нас.

Вальт перевернул лист.

— Вы умерли до Листвера больше одного раза. Мы не знаем точное число. По реакции контура — минимум два перехода до текущего тела. Один след слабый, один устойчивый, текущий — активный. Имя Элиан Рэй повторяется в активном следе чаще остальных.

Элиан молчала.

Он говорил о Нью-Йорке, Лиарне и этой палате так, будто разбирал движение пациента между отделениями. Первый мир, второй мир, текущее тело. Удобные слова. Чистые. Без крови Клэр на полу квартиры, без снега на щеке, без руки Рейнара над водой и без Томма, кричащего её имя с дальнего склона.

В его голосе не было злости.

Из-за этого хотелось ударить его снова.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Наблюдать.

— Уже наблюдаете.

— Вы всё ещё пытаетесь действовать как человек вне системы. Сбегаете, ищете Марка, ломаете расписание переводов, влияете на пациентов. Это создаёт шум. Шум полезен, но только если его можно отделить от основной реакции.

— Скажите проще.

Вальт чуть улыбнулся.

— Нам нужно понять, что заставляет вас сбросить день добровольно.

Элиан не сразу ответила.

Охранники у двери молчали. За стеклом в соседней комнате кто-то двигался. Камера над столом горела красной точкой.

— Вы хотите, чтобы я умерла.

— Нет. Я хочу понять, при каком давлении вы выбираете сброс.

— Это одно и то же.

— Для вас — возможно. Для контура — нет.

Она села напротив него. Не потому что он велел. Стоять со связанными руками было неудобно, а на разговор нужно было тратить меньше сил.

— Если я сброшу день, вы не будете помнить разговор.

— Полностью — нет. Но после каждого сброса остаётся след. Мы уже видим ускорение. В предыдущих циклах вы просыпались и тратили время на проверку палаты. Сейчас вы уходите раньше, находите людей быстрее, меняете больше событий. Контур реагирует. Мы тоже.

— Значит, каждый сброс помогает вам.

— Помогает всем, если мы найдём правило.

— Нет.

Вальт посмотрел на неё спокойно.

— Почему?

— Потому что вы не останавливаете Норд-7.

— Если остановить сейчас, мы потеряем три дня наблюдения.

— Люди погибнут.

— Они вернутся при сбросе.

— Я буду помнить.

— Поэтому вы важны.

Элиан медленно сжала пальцы. Фиксаторы на запястьях хрустнули, но не порвались.

Вальт заметил.

— Павел Мерц. Кира Альм. Ник Ромм. Томм.

Элиан подняла взгляд.

Он открыл другой лист.

— Не удивляйтесь. Часть имён вы произносили в палате. Часть сказала медсестра Ковал. Часть сохранилась в аудиозаписях предыдущих отклонений. Томм повторяется часто. Мы пока не знаем, кто это.

— Не говорите его имя.

— Почему?

— Потому что вы не знаете, кто он.

— Именно поэтому спрашиваю.

Она встала так резко, что стул ударился о стену. Охранник у двери напрягся.

Вальт не отодвинулся.

— Сядьте.

— Не говорите его имя.

— Хорошо.

Он сделал пометку на листе. Просто поставил короткую линию ручкой. Элиан посмотрела на это движение и поняла, что злость тоже стала данными. Даже боль здесь не принадлежала ей полностью. Даже имя Томма, произнесённое чужим спокойным голосом, превращалось в строку наблюдения. Удобная система. Грабит человека так аккуратно, что потом можно приложить печать.

Она снова села. Медленно. Вдохнула. Посмотрела на стакан с водой на столе. Вода не дрожала.

— Ник не нужен вам для лечения, — сказала она.

— Ему нужно лечение. Это не ложь.

— Но перевод не ради лечения.

— Перевод ради наблюдения во время события.

— События?

— Третьего дня.

— Катастрофы.

— Если вам так понятнее.

Элиан посмотрела на камеру.

— Левин не отдаст его.

— Левин уже отстранён от подписания переводов.

Она замерла.

Вальт положил перед ней новый лист. Приказ. Подпись администратора. Левина в списке больше не было.

— Его нельзя было уволить мгновенно. Это вызвало бы вопросы. Но можно убрать из процесса на сутки.

Элиан прочитала строки.

Ник Ромм. Перевод в D-7. Время: 16:00.

Подпись матери требовалась, но рядом стояла пометка: “отказ законного представителя не препятствует временной диагностике при риске ухудшения состояния”.

Ира говорила правду. Мать Ника могли напугать. Если не получится — обойти.

— Это незаконно, — сказала Элиан.

— У фонда хорошие юристы.

— Юристы не сделают это правильным.

— Правильность редко влияет на расписание.

Она почти усмехнулась. Неплохо. Вальт хотя бы не прятался за добрыми словами так часто, как остальные. Удобный мерзавец. Чистый, спокойный, с папкой и расписанием.

— Вы ждёте, что я сброшу день из-за Ника.

— Я предполагаю такую возможность.

— И если я сброшу?

— Следующий цикл начнётся с учётом этого отклонения.

— Вы встретите меня раньше.

— Вероятно.

— Переведёте Ника раньше.

— Возможно.

— Заблокируете Марка.

— Если успеем.

Она посмотрела на приказ ещё раз.

Вот оно.

Не угроза.

Схема.

Если она сбросит день сейчас, Вальт получит новый след. В следующем круге он может прийти в палату раньше Левина. Может забрать телефон. Может сразу перевести Ника. Может закрыть старый терминал. Может отправить людей в архив до того, как Марк откроет дверь. Петля уже не была только её преимуществом. Каждый новый круг учил и их.

Сброс давал шанс.

И забирал другой.

Элиан села ровнее.

— Нет.

Вальт поднял глаза.

— Что “нет”?

— Я не буду сбрасывать день ради вашего наблюдения.

— Вы не контролируете все условия.

— Знаю.

— Тогда это упрямство.

— Да.

Он впервые задержался с ответом.

— Вы готовы оставить Ника в текущем риске?

Элиан почувствовала, как пальцы снова сжались. Перед глазами стоял Ник у кровати. Пластиковый меч на стуле. “Весной будет лучше?” Потом Томм на снегу. Потом Павел у разбитой витрины. Если она сейчас дёрнется, если бросится искать быстрый выход, день может снова взять оплату там, где она не видит.

— Я не оставляю его, — сказала она. — Я не даю вам следующий круг бесплатно.

Вальт смотрел на неё несколько секунд.

Потом сделал ещё одну пометку.

— Интересно.

— Не пишите это.

— Почему?

— Потому что это не интересно.

Он остановил ручку.

— А что это?

Элиан посмотрела на дверь.

— Грязно.

Вальт закрыл папку.

— Вы думаете, моральная оценка меняет результат.

— Нет. Но она мешает вам говорить так, будто вы врач.

Тишина держалась недолго. В соседней комнате кто-то сказал в микрофон:

— Куратор, перевод Ромма подтверждён на шестнадцать ноль-ноль. Мать пациента требует доктора Левина.

Вальт нажал кнопку на столе.

— Передайте администрации: работать по протоколу D-7. Левина к пациенту не допускать.

Элиан встала.

Охранник сразу шагнул вперёд.

— Сядьте, — сказал Вальт.

— Нет.

— У вас нет доступа к ребёнку.

— У вас тоже не должно быть.

Охранник взял её за плечо и заставил сесть. Не грубо, но достаточно сильно. Элиан не сопротивлялась. Не потому что сдалась. Сопротивление в этой комнате было самым простым способом дать им новые записи.

Вальт это заметил.

— Вы учитесь.

Она молчала.

— Быстрее, чем Марк.

— Он был один.

— Все сначала одни.

— Нет.

Он посмотрел на неё.

Элиан не стала объяснять. Ник был не один, пока его мать наконец сказала, что боится. Ира уже не была одна, потому что Левин перестал делать вид. Левин уже не был один, потому что держал карту памяти. Марк был один слишком долго, но теперь и это стало не совсем правдой. Вальт мог считать людей по файлам. Считать связи у него получалось хуже.

В 16:00 монитор на стене сменил окно.

Элиан увидела коридор клиники. Камера у педиатрического крыла. Мать Ника стояла у двери, перед ней два сотрудника фонда. Ира была рядом. Левина не было видно.

Звук был включён плохо. Слова рвались.

— …без моего согласия…

— …временная диагностика…

— …состояние ребёнка…

Ник стоял за спиной матери. Без меча. В больничной кофте, с браслетом на руке. Он смотрел не на сотрудников фонда, а в сторону коридора. Ждал кого-то. Может, Левина. Может, Иру. Может, просто взрослого, который скажет правду.

Элиан поднялась снова.

Охранник положил руку ей на плечо.

— Сидеть.

Она смотрела на экран.

Ира сказала что-то сотруднику фонда. Тот отодвинул её. Не ударил. Просто поставил на место движением руки, как мешающий предмет. Мать Ника закрыла сына собой.

Вальт наблюдал за Элиан, а не за экраном.

— Вот сейчас, — сказал он тихо. — Хороший момент для сброса.

Она не смотрела на него.

На экране мать Ника начала плакать. Ник взял её за руку. Камера не показывала его лица полностью, только профиль и тонкую шею над воротом больничной рубашки. Один из сотрудников достал документы.

Элиан дышала ровно.

Считала вдохи.

Не потому что успокоилась. Если не считать, она бросилась бы на охранника, на стол, на Вальта, на камеру, на любой предмет рядом. Это не помогло бы Нику. Только дало бы им ещё одну реакцию.

— Вы можете вернуть его в утро, — сказал Вальт.

Она молчала.

— Можете начать раньше. Предупредить мать. Спрятать ребёнка. Увести его до перевода.

— А вы будете ждать раньше.

— Возможно.

— И переведёте его в 07:00.

— Возможно.

— Значит, это не спасение.

Вальт сделал паузу.

— Тогда что?

Элиан повернулась к нему.

— Продолжение.

Он улыбнулся едва заметно.

— Это уже ближе к пониманию контура.

— Нет. Это ближе к пониманию вас.

На экране появилась новая фигура.

Левин.

Он шёл быстро, без халата, в одной рубашке, с бейджем в руке. Один из охранников попытался остановить его, но Левин что-то сказал и показал телефон. Сотрудник фонда отвлёкся. Ира в этот момент взяла Ника за плечо и увела его назад в палату. Мать сразу встала в дверях.

Элиан перестала дышать на пару секунд.

Вальт повернулся к экрану.

— Что это?

Человек из соседней комнаты ответил по связи:

— Доктор Левин предъявил уведомление о юридической жалобе от матери пациента. Перевод временно приостановлен до проверки.

Вальт медленно положил ладонь на стол.

— Кто оформил жалобу?

— Неизвестно. Документ пришёл из внешней сети. Подпись матери подтверждена.

Элиан посмотрела на экран. Мать Ника всё ещё плакала, но теперь держала дверь изнутри. Ира стояла рядом. Левин говорил с сотрудниками фонда. В его руке был телефон.

Марк.

Или Левин сам успел. Или Ира. Или мать Ника, если ей наконец объяснили, чего бояться. Неважно. Впервые за день действие произошло не через Элиан.

Вальт выключил экран.

— Неплохо.

Элиан села обратно.

— Запишите.

Он посмотрел на неё.

— Что именно?

— Я не сбросила день.

Вальт не ответил.

За стеной кто-то быстро печатал. В комнате стало слышно, как работает вентиляция.

В 18:03 свет моргнул. На секунду комната ушла в темноту. Потом лампы включились снова. Никакого сброса. Никакого белого потолка. Никакого 06:00.

Элиан сидела за столом со связанными руками. На запястьях болел пластик. Вода в стакане стояла нетронутая. Вальт смотрел на неё уже без прежней мягкости.

— Вы понимаете, что это не победа? — спросил он.

— Да.

— Ник всё ещё в системе.

— Да.

— Норд-7 всё ещё будет гореть.

— Да.

— Тогда что изменилось?

Элиан посмотрела на камеру под потолком.

— Вы ждали, что я сделаю вашу работу.

Вальт молчал.

— Не сегодня.

Он закрыл папку и встал.

— Посмотрим, что вы скажете на третьем дне.

Охранники вывели её из комнаты и повели дальше по коридору, не к лифту, а к другому блоку. Внутри был маленький отсек с койкой, камерой и замком снаружи. Никаких окон, одна лампа, тонкое одеяло, металлическая раковина. Вальт не вошёл. Остановился у двери.

— Отдыхайте, Эрин Ло.

Элиан села на край койки.

— Это не моё имя.

— В документах — ваше.

— Тогда документы ошибаются.

Он посмотрел на неё ещё несколько секунд и закрыл дверь.

Замок щёлкнул.

Элиан осталась одна. Она подняла руки и посмотрела на фиксаторы. Потом на красные следы под пластиком. День продолжался. Ник остался в палате. Левин сохранил карту. Ира не отошла в сторону. Марк, скорее всего, ещё был жив. Норд-7 всё ещё стоял.

Сил почти не осталось.

Она легла на койку, не снимая мокрого пальто, и повернулась лицом к стене. В голове всплыло 06:00. Белый потолок. Ира с планшетом. Возможность начать заново. Всё поправить раньше. Всё испортить иначе.

Элиан закрыла глаза.

— Я не хочу снова, — сказала она тихо.

Камера над дверью мигнула красной точкой.

Она не повторила.

----------

который услышал

Элиан проснулась от щелчка замка, а не от 06:00, не от аппарата и не от голоса Иры у двери. Она лежала на узкой койке в нижнем блоке D-7, в мокром пальто, с затёкшей шеей и пластиковыми фиксаторами на запястьях. Лампа под потолком горела тускло, камера над дверью мигала красной точкой, и всё вокруг было слишком неподвижным для места, где люди якобы занимались лечением. Лечение обычно хотя бы притворялось живым. Здесь воздух сам казался частью наблюдения.

Замок щёлкнул второй раз. Элиан села, чувствуя, как ткань пальто неприятно тянет плечи. Дверь открылась сначала на ладонь, потом шире, и в проёме появилась Ира. На ней была тёмная куртка поверх формы, волосы убраны неаккуратно, в руке — чужая карточка доступа. Лицо бледное, глаза красные. Она выглядела не как человек, который пришёл спасать заключённую из закрытого блока, а как медсестра после слишком длинной смены, которой просто надоело, что правильные правила работают против живых людей.

— Быстро, — сказала Ира.

Элиан поднялась.

— Где охрана?

— Один у поста. Второй ушёл к лифту. У нас две минуты.

Ира подошла и разрезала фиксаторы маленькими медицинскими ножницами. Пластик упал на пол, на коже остались красные полосы. Элиан растёрла запястья. Боль была мелкой, но настоящей, не сброшенной, не стёртой, и от этого почти полезной. Пока боль оставалась с ней, день тоже оставался с ней.

— Ник?

— В палате. Перевод не состоялся. Его мать подала жалобу. Левин держит администратора на связи. Марк отправил документы журналистке.

— Какой журналистке?

— Не знаю. Он сказал: той, которая ещё не продалась.

В коридоре послышались голоса. Ира сразу выключила свет в комнате и прижалась к стене рядом с дверью. Элиан сделала то же самое. Шаги прошли мимо, медленно, без спешки. Один мужчина говорил по рации:

— Куратор просил не трогать пациентку до утра.

— До какого утра? Если сброс будет, утра не будет.

— Не умничай.

Когда шаги удалились, Ира выдохнула только через несколько секунд.

— Они знают, что вы можете сбросить день?

— Знают достаточно.

— Тогда почему не держат сильнее?

— Ждут, что я сама сорвусь.

Ира посмотрела на неё, но не спросила. Хорошо. Времени на объяснения не было, да и объяснять, что твоя смерть стала чужой исследовательской кнопкой, не самая удобная беседа в коридоре, где за углом ходят люди с рациями и карьерными амбициями вместо совести.

Они вышли в коридор. Нижний блок был тише, чем днём, но эта тишина не успокаивала. За стеклом комнаты наблюдения горели мониторы. На одном экране шла запись педиатрического крыла, на другом — карта Норд-7, на третьем — график с красной линией, которая медленно поднималась к отметке “День 3 / 18:03”. Не пламя, не крик, не сирена, а аккуратная линия на экране. Очень по-листверски: даже катастрофу сначала приводят к приличному виду.

Элиан остановилась.

— Это катастрофа?

Ира посмотрела на экран и побледнела.

— Я не знаю.

На мониторе рядом были списки имён. Ник Ромм. Кира Альм. Павел Мерц. Эрин Ло. Марк Соль. Ещё десятки фамилий. Напротив некоторых стояли отметки: “реакция”, “память”, “контакт”, “погиб”, “изменённый маршрут”. Сухие слова, аккуратные столбцы. Человеческая боль, упакованная так, чтобы её было удобно сортировать. Когда-то люди высекали имена на камне, теперь ставили галочки напротив смерти и называли это исследованием. Прогресс, конечно, шёл куда-то, просто, видимо, без карты.

Элиан увидела имя Павла и сжала пальцы.

— Они записывали всех? — прошептала Ира.

— Не всех. Тех, кто двигался рядом с петлёй.

— Это люди.

— Для них — строки.

Элиан взяла со стола планшет наблюдателя. Экран был разблокирован. Видимо, сотрудник вышел ненадолго и не ожидал, что пациентка с нижнего уровня будет стоять в его комнате. Человеческая беспечность иногда работала лучше любого плана, особенно когда люди слишком верили в замки, камеры и собственную важность.

— Можно скопировать? — спросила Элиан.

Ира уже подошла к терминалу.

— Если порт не закрыт.

Она вытащила из кармана маленькую карту памяти. Не ту, что была у Левина. Другую.

— Откуда?

— Левин дал. Сказал, если увижу данные, брать всё подряд.

Ира вставила карту в терминал. На экране открылось окно доступа. Она набрала пароль. Ошибка. Второй ввод тоже не прошёл. На третий раз окно приняло доступ, и Ира, не глядя на Элиан, тихо сказала:

— Это не пароль Левина. Мой. Я отвечаю за ночные переводы.

Пальцы у неё дрожали, но она нажимала быстро. Файлы начали копироваться: списки пациентов, графики, папки D-7, записи по Нику, записи по Эрин Ло, архив loop. Полоска двигалась слишком медленно. Разумеется. Если где-то в мире есть важное копирование перед погоней, оно обязано ползти как больная улитка. Закон всех миров, видимо, придуманный теми же людьми, что и больничные браслеты.

В коридоре хлопнула дверь.

— Быстрее, — сказала Элиан.

— Ещё двадцать секунд.

— У нас нет двадцати.

— Тогда десять.

На экране полоска дошла до восьмидесяти процентов. Шаги приближались. Ира тихо выругалась, нажала отмену, не дождавшись конца, и выдернула карту.

— Хватит?

— Лучше, чем ничего.

Они вышли через боковую дверь комнаты наблюдения. За ней был технический проход, узкий, с трубами вдоль стены. Ира вела первой. Дважды останавливалась, слушала, меняла путь. В этом крыле она уже не была испуганной медсестрой из палаты. Она знала двери, замки, расписание ночной смены. Просто раньше эти знания служили клинике. Теперь — нет.

У лестницы их ждал Левин. На нём был обычный серый пиджак, не халат. В руке телефон, в другой — папка Ника. На щеке виднелась царапина. Видимо, кто-то пытался остановить его. Не очень успешно. Или успешно, но недостаточно, что в этом городе уже можно было считать формой героизма.

— У вас данные? — спросил он.

Ира протянула карту.

— Не все.

— Достаточно.

Элиан посмотрела на него.

— Марк?

— На связи. Он уже отправил первую часть журналистке. Через полчаса это будет у городского совета и в открытой сети.

— Фонд заблокирует.

— Попробует. Марк разослал с отложенной публикацией на несколько адресов. Если его схватят, файлы всё равно уйдут.

Левин говорил быстро, без прежних осторожных фраз. Страх никуда не делся, но теперь он не мешал ему двигаться. Это было заметнее любых клятв.

— Ник? — спросила Элиан.

— Мать увела его из палаты. Официально — отказ от лечения. Неофициально — Ира подготовила им выход через старую приёмную.

Ира кивнула.

— Они должны быть в машине моей сестры.

Элиан посмотрела на неё.

— У вас есть сестра?

— У людей иногда есть жизнь за пределами клиники.

— Хорошо.

Левин открыл дверь на лестницу.

— Надо уходить. Вальт скоро поймёт, что данные ушли.

— Уже понял, — сказал голос сверху.

Они остановились. Вальт стоял на площадке между этажами. С ним было двое охранников. След от вчерашнего удара на его лице уже почти исчез. В руке он держал телефон. Он не выглядел злым, только очень внимательным, а это у него получалось хуже любой злости.

— Доктор Левин, — сказал он. — Я ожидал от вас задержки перевода. Но не кражи данных.

Левин спрятал карту памяти во внутренний карман.

— Это не кража. Это доказательства.

— Для кого? Для журналистов? Для городского совета? Для людей, которые через сутки забудут часть этого дня при сбросе?

Элиан шагнула вперёд.

— Сброса не будет.

Вальт посмотрел на неё.

— Вы не знаете этого.

— Знаю, что вы ждёте обратного.

Он чуть наклонил голову.

— Упрямство снова.

— Нет. Расписание.

Левин бросил взгляд на неё. Ира тоже. Элиан смотрела только на Вальта.

— В 18:03 третьего дня Норд-7 вспыхивает. Вы не останавливаете процесс, потому что ждёте данные. Значит, процесс можно остановить до выхода на пик. Вам нужно, чтобы город не вмешался раньше времени. Теперь вмешается.

— Вы переоцениваете город.

— Нет. Я видела, как он не слушает. Поэтому данные ушли не в одно место.

Вальт впервые посмотрел не на неё, а на Левина.

— Кто помог Марку?

Левин молчал.

Вальт перевёл взгляд на Иру.

— Медсестра Ковал?

Ира сжала пальцы на карточке доступа.

— Ник не будет в вашем крыле.

— Один ребёнок не меняет контур.

— Тогда почему вы так старались его забрать?

Вальт не ответил.

Внизу за дверью раздались шаги. Не охрана. Больше людей. Кто-то говорил громко, требовал администратора. Левин прислушался и выдохнул.

— Мать Ника не уехала, — сказала Ира.

— Что?

Снизу послышался женский голос:

— Где мой сын был в списках? Покажите мне приказ. Сейчас.

Потом другой голос. Мужской, грубый:

— Уберите камеры.

И ещё один:

— Не трогайте меня. Я представитель “Городского канала”.

Марк всё-таки успел.

Вальт медленно убрал телефон в карман.

— Вы привели прессу в клинику.

— Нет, — сказал Левин. — Вы сами дали повод.

Охранники рядом с Вальтом переглянулись. При прессе и городской проверке силой хватать врача, медсестру и пациентку стало неудобно. Не невозможно. Просто неудобно. В Листвере это иногда значило больше, чем закон. Закон, конечно, штука благородная, но камера с прямым эфиром почему-то работала быстрее. Очередная победа цивилизации над собственной совестью.

Вальт понял это первым.

— Уведите их, — сказал он.

Охранники двинулись вниз.

Левин толкнул Элиан к боковой двери.

— Бегите.

Ира осталась на месте.

— Я задержу.

— Нет, — сказала Элиан.

— Уходите, — сказала Ира. — Вы нужны не здесь.

Левин схватил Элиан за рукав и потянул в технический проход. Она успела увидеть, как Ира встала поперёк лестницы и подняла карточку доступа.

— По протоколу эвакуации нижний блок закрывается вручную, — сказала она громко. — Хотели протокол? Получите.

Она нажала кнопку на панели у стены. Сирена включилась сразу. Не тревожный рог, не крик, не пожарная команда. Просто резкий больничный звук, от которого люди внизу заговорили громче. Двери на лестнице начали закрываться. Охранники ускорились. Ира успела проскочить не вниз, а в сторону технического коридора, догоняя Элиан и Левина.

— Я передумала, — сказала она на ходу. — Задерживать героически оказалось глупо.

— Хорошее решение, — сказала Элиан.

Они вышли через служебный выход уже не тайно. На улице у клиники стояли две съёмочные группы, несколько полицейских машин и толпа людей. Часть пациентов в халатах смотрела из окон. На экранах телефонов уже шла строка: “Утечка данных фонда Святого Авеля. Пациентов переводили в закрытое наблюдение без согласия”. Мир всё ещё не стал справедливым, но хотя бы начал смотреть туда, куда отводили глаза. Невеликий прогресс, но после D-7 даже это казалось почти чудом, пусть и с плохой связью.

Элиан увидела мать Ника у машины. Ник сидел на заднем сиденье, прижимая к груди пластиковый меч. Мать держала дверь открытой и говорила с женщиной-журналисткой. Лицо у неё было мокрым, но голос не дрожал. Ник заметил Элиан и поднял меч не высоко, просто показал, что он с ним. Элиан кивнула.

Вальт не вышел за ними. Не тогда.

День 2 закончился не в палате и не в нижнем блоке. Они провели ночь в старом архиве Марка. Там было холодно, пахло пылью и перегретыми проводами. Левин загружал файлы на несколько серверов. Ира спала на старом диване, сидя, с курткой под головой. Марк сидел у ноутбука и ругался на городские сайты, которые падали от нагрузки. Люди наконец-то начали слушать, и сеть тут же решила умереть от популярности. Технологии, как обычно, в самый важный момент делали вид, что они тоже эмоционально перегружены.

Элиан не спала. Она сидела у окна и смотрела, как дождь идёт по стеклу. В 06:00 телефон показал День 3, и белая палата не вернулась.

Марк заметил её взгляд.

— Всё ещё здесь?

— Да.

— Жалеешь?

Элиан посмотрела на экран ноутбука. На нём шли новости: городской совет требовал остановить работу Норд-7 до проверки, фонд отрицал нарушения, полиция оцепила часть района, пациенты вывозились из нескольких крыльев клиники.

— Нет.

Марк усмехнулся.

— Подожди до вечера.

День 3 оказался хуже первых двух. Город наконец услышал, но поздно и плохо. Дороги вокруг Норд-7 перекрыли, но не все. Часть людей эвакуировали, часть осталась в соседних зданиях, потому что “официального приказа о полной эвакуации нет”. Фонд выпустил заявление, потом второе, потом третье. В каждом было больше слов и меньше смысла. Вальт не появлялся на экранах.

Левин пытался достучаться до городского департамента здравоохранения. Ира обзванивала палаты и предупреждала тех, кого знала лично. Мать Ника дала интервью и показала документы. Марк отправил координаты внутреннего блока D-7 журналистке и группе техников, которые раньше работали с ним. Элиан смотрела на карту Норд-7 не как на весь город, а как на участок стены перед нападением: не всё можно удержать, значит, нужно понять, где падение убьёт больше всего.

— Восточный въезд будет закрыт в 17:20, — сказала она. — В прошлых циклах через него пытались вывести людей после вспышки. Нужно открыть раньше.

Марк записал.

— Южный переход?

— В 18:03 там отключается свет. Если люди будут внутри, они застрянут.

Левин посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Видела.

Он больше не спрашивал.

К 16:00 город начал двигаться быстрее. Не весь, но достаточно. Восточный въезд открыли для эвакуации после того, как журналистка в прямом эфире показала внутреннюю карту D-7. Южный переход закрыли. Пациентов из соседнего корпуса начали выводить через парковку. Не спокойно, не красиво: люди ругались, теряли сумки, падали, спорили с охраной. Но шли. Это уже было больше, чем раньше, и всё равно меньше, чем нужно. Всегда меньше, чем нужно.

В 17:35 фонд попытался восстановить доступ к Норд-7. В 17:42 Марк получил сообщение от своего техника: “Они запускают контур вручную.”

Элиан прочитала и поднялась.

— Вальт.

Левин посмотрел на часы.

— До вспышки двадцать одна минута.

— Он не остановит.

— Если город уже вмешался, зачем ему запускать?

Марк не отрывался от экрана.

— Чтобы забрать данные до проверки. Или стереть то, что осталось. Или доказать, что всё равно контролирует.

— Где вход? — спросила Элиан.

— Нет, — сразу сказал Марк.

— Где?

— Норд-7 оцеплен.

— Я знаю путь через технический двор.

Левин встал.

— Ты не пойдёшь туда.

— Пойду.

— Это не план.

Элиан посмотрела на карту.

— Южный переход закрыт. Восточный въезд открыт. Людей выводят. Если Вальт вручную запустит контур, вспышка будет меньше или больше?

Марк молчал.

— Больше? — спросила Ира.

Левин сжал телефон.

— Мы не знаем.

— Значит, надо остановить.

Марк ударил ладонью по столу.

— Ты не остановишь реактор, контур или как они это называют, руками.

— Не руками.

Она показала на список эвакуации.

— Внутренний блок D-7 зависит от нижнего питания. Вчера в комнате наблюдения график шёл с отдельного терминала. Если вырубить питание нижнего блока, контур не получит данные.

Марк посмотрел на схему.

— Это не остановит вспышку.

— Но остановит сбор.

— И Вальт потеряет смысл запуска.

Левин уже набирал номер.

— Я знаю техника в клинике.

— Нет времени, — сказала Элиан. — Питание в Норд-7. Не в клинике.

Марк встал.

— Я пойду.

— Ты не знаешь маршрут.

— Зато ты не знаешь замки.

Ира поднялась тоже.

— Я знаю карточки фонда.

Левин посмотрел на них троих.

— Вы все сошли с ума.

— Поздно заметили, доктор, — сказал Марк.

Они не дошли до Норд-7 вместе обычной дорогой. На подходе к техническому двору полиция уже перекрыла улицу. Журналистка Марка спорила с офицером. Мать Ника стояла дальше, с другими родителями, и кричала, что внутри ещё люди. В небе гудел дрон городского канала. Красный свет ещё не появился, но воздух у корпуса уже дрожал от низкого гула.

Элиан прошла через толпу первой. Не бегом: бегущих останавливали. Она двигалась, как сотрудник, который знает, куда идёт. Ира рядом показала карточку фонда. Марк держал папку с распечатками и говорил в телефон громко, называя фамилии чиновников. Иногда уверенность была лучше пропуска. Противно, но работало.

Во внутренний двор они попали в 17:55. Гул стал сильнее. Окна нижних этажей Норд-7 мерцали изнутри. У служебного входа стояла машина без эмблем, дверь была открыта.

— Он внутри, — сказал Марк.

— Питание где? — спросила Элиан.

Ира показала на боковой вход.

— Технический узел там.

Они побежали.

Внутри было пусто не полностью. Двое сотрудников фонда пытались вынести серверный блок на тележке. Марк бросился к ним первым, ударил одного папкой по лицу, второго толкнул в стену. Получилось грязно и неумело, но достаточно. Элиан схватила тележку и перевернула её. Серверный блок ударился об пол. Ира уже открывала панель у двери.

— Нужен код, — сказала она.

— Карточка?

— Не хватает доступа.

Марк вытащил из кармана красный ключ из кафе. Ира посмотрела на него так, как нормальный человек смотрит на символ чужой безнадёжной импровизации.

— Это ключ от кафе.

— Иногда от города тоже.

Он вставил ключ в аварийный замок панели. Ключ не подошёл. Марк выругался и достал тонкую металлическую пластину.

— Тогда старым способом.

Гул стал ниже. Было 17:59, когда Элиан подошла к коридору и увидела Вальта. Он появился в дальнем конце один, без охраны, с небольшим чёрным кейсом в руках.

— Вы опять пришли слишком поздно, — сказал он.

Элиан не ответила. Марк продолжал возиться с панелью.

— Вы можете вывести людей, — сказал Вальт. — Можете устроить утечку. Можете сорвать переводы. Но контур уже набрал достаточно.

— Для чего?

— Чтобы удержать след.

— Мой?

— Ваш. И не только.

Ира тихо сказала:

— Марк.

— Почти.

Вальт посмотрел на неё.

— Медсестра Ковал, отойдите от панели.

Она не отошла.

Вальт открыл кейс. Внутри был портативный терминал, подключённый к тонкому кабелю. На экране шла строка загрузки.

— Если питание отключится сейчас, часть данных потеряется. Но не всё. Вы не понимаете, что пытаетесь сломать.

Элиан сделала шаг к нему.

— Понимаю достаточно.

— Нет. Вы всё ещё думаете о людях по именам. Ник. Павел. Кира. Томм. Это мешает видеть систему.

— Хорошо.

Он чуть нахмурился.

— Что хорошо?

— Пусть мешает.

Марк дёрнул панель.

— Есть!

Ира сразу потянула вниз аварийный рубильник, но ничего не произошло. Марк крикнул про второй контур ровно в ту секунду, когда Вальт нажал на терминал.

Окна в коридоре вспыхнули красным. Было 18:03.

Свет ударил по стенам не так сильно, как в прошлых циклах, не сразу взрывом. Сначала короткая вспышка, потом гул, потом удар воздуха. Элиан упала на колено, прикрывая голову рукой. Ира ударилась плечом о панель. Марк схватился за край двери. Вальт удержался на ногах, но терминал выпал из кейса, и Элиан увидела кабель.

Она бросилась к нему. Вальт тоже.

Он схватил её за пальто. Она ударила локтем назад, попала в грудь не сильно, но достаточно, чтобы вырваться. Кабель был горячим. Элиан схватила его через рукав и рванула. Разъём не поддался. Марк подбежал и ударил по терминалу металлической пластиной. Экран треснул. Ира дёрнула второй рычаг внутри панели, почти на ощупь.

На этот раз свет погас. Весь нижний коридор ушёл в темноту. Гул оборвался не сразу: сначала стал рваным, потом коротко поднялся, потом пропал. Где-то наверху сработали сирены. Стены дрогнули. Из дальних помещений посыпалась пыль. Через несколько секунд включилось аварийное освещение — красное, тусклое, но обычное. Не тот свет, который сжигал окна изнутри. Просто лампы.

Марк тяжело дышал. Ира сидела у панели, держась за плечо. Вальт стоял у стены, и на его лице впервые была злость. Не расчёт, не интерес, не спокойное превосходство. Обычная человеческая злость, неприятная и почти честная.

— Вы уничтожили данные, — сказал он.

Элиан подняла с пола треснувший терминал и бросила ему под ноги.

— Не все.

Снаружи раздался шум: люди, полиция, журналисты, кто-то ломал служебную дверь. Вальт посмотрел туда, потом на Элиан.

— Петля всё равно вернёт всё на место, если контур не разрушен.

— Посмотрим.

Он хотел ответить, но дверь выбили.

Дальше всё стало обычным: крики, полиция, руки за спиной у сотрудников фонда, камеры, вопросы, люди в форме, которые наконец-то делали вид, что всегда были на стороне закона. Вальта увели не сразу. Он говорил спокойно, требовал адвоката, называл должности. Но его всё равно вывели через тот же двор, где до этого вывозили пациентов.

Норд-7 не взорвался так, как раньше. Пожар был. Дым шёл из нижнего крыла. Несколько человек пострадали. Не все вышли сами. Сирены не умолкали до ночи. Но восточный въезд был открыт. Южный переход закрыт. Пациентов из соседнего корпуса вывели заранее. Ник был не внутри.

Элиан стояла у ограждения, пока медики осматривали её руки. На коже были ожоги от кабеля. Не сильные. Боль держалась, и это было хорошо. Если боль осталась, значит, день ещё не сбросился.

Марк сидел на бордюре с разбитой губой и смеялся тихо, без радости.

— Не умерли, — сказал он.

Ира стояла рядом с повязкой на плече.

— Пока.

Левин приехал позже. Он вышел из машины, увидел их троих и остановился. Потом просто сел на край тротуара, будто ноги больше не держали.

— Ник? — спросила Элиан.

— В безопасности. Его мать уже грозится засудить всех до конца века.

Марк вытер кровь с губы.

— Хорошая женщина.

Элиан посмотрела на часы. Было 23:48 третьего дня. До 06:00 оставалось чуть больше шести часов. Никто не расходился. Город шумел до глубокой ночи. Норд-7 был оцеплен. Фонд Святого Авеля выпускал одно заявление за другим. Вальта увезли. Не факт, что надолго. Такие люди редко исчезают после одного вечера, особенно если у них достаточно связей и адвокатов. Но сейчас он не был у мониторов. Сейчас он не держал Ника в списке. Сейчас он не смотрел на Элиан через камеру нижнего блока.

В 05:59 Элиан стояла на крыше старого архива. Рядом был Марк. Он не говорил, просто смотрел на город. Ира спала внизу. Левин разговаривал по телефону с юристами. Ник с матерью уехали за город. Телефон в руке Элиан показывал 05:59, и она задержала дыхание, когда цифры сменились.

06:00.

Экран мигнул. Понедельника не появилось. Белого потолка не было. Ира не вошла с планшетом. На экране стояло: День 4.

Марк тихо выдохнул.

— Ну надо же.

Элиан смотрела на цифры. День продолжался. Не сначала. Не с палаты. Не с 06:00 первого дня. Дальше. Она не почувствовала радости. Радость требует сил, а сил не было. Она просто стояла, держала телефон и ждала, пока цифры не изменятся сами. 06:01. Из нижнего этажа донёсся сонный голос Иры:

— Эрин?

Элиан не ответила сразу. Она смотрела на серый Листвер. Город был мокрый, грязный, живой. Не спасённый, не хороший, не очищенный одним правильным поступком. Просто не сброшенный.

Марк подошёл ближе.

— Что теперь?

Элиан сжала телефон.

Она думала, что если петля сломается, появится дверь. Хоть какая-то. К Лиарну. К мосту. К Томму. К снегу. Но ничего не появилось. Только новый день.

— Теперь, — сказала она, — он не вернул меня назад.

Марк не стал спрашивать, куда.

На экране было 06:02. Элиан опустила руку.

Петля сломалась, но Лиарн не вернулся.

----------

После 999

В 06:12 в коридоре не звякнул больничный лоток.

Элиан стояла у окна старого архива и всё равно ждала этот звук. В клинике в это время санитар задевал тележкой угол поста, металлический лоток подпрыгивал, Ира поворачивала голову и говорила своё короткое “осторожнее”. Мелочь. Глупая, пустая мелочь. Но именно такие мелочи держали петлю крепче любых замков.

Теперь телефон показывал День 4.

За стеклом шёл мелкий дождь. Внизу по набережной ехали машины, на дальнем перекрёстке мигал светофор, у кофейни двое рабочих разгружали ящики. Один из них уронил коробку, выругался, второй рассмеялся. Не по расписанию. Не в ту минуту. Не тем голосом.

Мир сдвинулся.

Ира спала на диване, укрывшись курткой. Левин сидел у стены с телефоном в руке и закрытыми глазами. Марк возился за ноутбуком, проверяя, не снесли ли очередную копию материалов Норд-7. Он выглядел так, будто держится на кофе, злости и чистом нежелании доставлять Вальту удовольствие.

— Лоток не звякнул, — сказала Элиан.

Марк поднял голову.

— Какой ещё лоток?

— В клинике. В 06:12.

— Ты не в клинике.

— Я знаю.

Он посмотрел на неё дольше, потом откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу.

— Значит, мелкие повторы тоже посыпались.

Элиан посмотрела на телефон. 06:13. Никакого рывка назад. Никакой белой палаты. Ира не входила с планшетом. Левин не спрашивал, помнит ли она своё имя. Ник не бежал по коридору с пластиковым мечом.

Листвер продолжался.

Это оказалось тяжелее, чем она ожидала. Петля была клеткой, но у клетки хотя бы были стены, которые она выучила. Теперь стен не было видно. И от этого легче не становилось.

Марк встал и подошёл к окну. Несколько секунд они смотрели на мокрую улицу молча.

— Ну? — спросил он.

— Что?

— Что теперь?

— Ты уже спрашивал.

— Тогда ты промолчала. Решил попробовать снова. Вдруг вселенная сегодня щедрая.

— Не знаю.

Марк хмыкнул.

— Наконец-то честный ответ. Почти праздничный.

Элиан не стала спорить. Вчера у неё была цель: не сбрасывать день, не дать Вальту получить новый круг, убрать Ника из D-7, сорвать запуск. Сегодня всё это уже случилось. Не идеально. Не чисто. Несколько человек всё равно пострадали в Норд-7. Павел Мерц был жив в этой линии, Кира Альм тоже, но Элиан помнила их другие смерти. Память не подписывала итоговый отчёт. Ей было плевать, какая версия стала “правильной”.

Левин открыл глаза.

— Ник в безопасности. Его мать звонила десять минут назад.

Элиан повернулась.

— Где они?

— У сестры Иры. За городом. Ник просил передать, что меч у него.

Ира, не открывая глаз, пробормотала с дивана:

— И ещё сказал, что весной будет проверять твои слова.

Элиан опустила взгляд на руки. На запястьях остались красные следы от фиксаторов. На ладони — царапина от кабеля. Боль не исчезла. Значит, этот день был настоящим. Насколько вообще мог быть настоящим город, который вчера трижды соврал в прямом эфире и только потом начал спасать людей.

— Хорошо, — сказала она.

Ира приподнялась на локте.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю. Можно было хотя бы выдохнуть.

— Я выдохнула.

— Внутри себя?

— Видимо.

Ира поморщилась.

— С тобой иногда разговаривать — как дверь тянуть, на которой написано “толкать”.

Марк фыркнул.

— Добро пожаловать.

Через час начались звонки. Сначала Левину, потом Ире, потом Марку. Город просыпался и обнаруживал, что ночью ему вывалили слишком много грязных документов. Фонд Святого Авеля отрицал незаконные переводы, потом признал “процедурные неточности”, потом сообщил, что куратор Вальт временно отстранён. Через двадцать минут городской канал показал запись, где Вальта выводят из Норд-7 в сопровождении полиции.

Марк смотрел на экран без улыбки.

— “Временно отстранён”. Чудесно. Через неделю он будет консультантом, через месяц скажут, что всё сложно, через год его позовут на лекцию про медицинскую этику.

— Его всё равно забрали, — сказала Ира.

— Забрать и удержать — разные виды сказок.

Левин выключил звук на телефоне.

— Сейчас главное, что D-7 закрыли.

— На проверку, — сказал Марк.

— На проверку, — согласился Левин. — Но закрыли.

Ира села и убрала волосы с лица.

— Ник не там. Остальное потом.

Элиан слушала их и понимала, что они уже говорят о будущем. Усталом, злом, спорном будущем, где кто-то будет врать, кто-то копать документы, кто-то прятать пациентов подальше от фонда, а кто-то снова назовёт всё это ошибкой документооборота. Но это было будущее. Не повтор.

Она должна была почувствовать облегчение. Вместо этого внутри оставалось пустое место. Не от Листвера. От Лиарна.

Петля сломалась, но мост не появился. Никакого снега. Никакого голоса Томма. Никакой дороги обратно. Смерть перестала возвращать её в 06:00, но и к южному мосту не пустила. Она выиграла у белой палаты не для того, чтобы вернуться. Просто чтобы остаться в ещё одном чужом мире.

К полудню они решили разойтись. Не навсегда. Просто архив больше не был тайным местом. Марк собирался перенести оборудование. Ира должна была поехать к сестре и проверить Ника. Левина вызвали на допрос как свидетеля и врача. Он сказал это спокойно, но пальцы дрожали, когда он застёгивал пальто.

— Вас тоже будут искать, — сказал он Элиан.

— Как Эрин Ло?

— Да.

— А если я скажу, что я не она?

Марк поднял глаза от сумки.

— Тогда тебя отправят в место, где людям очень нравится слушать и совсем не нравится верить. Я бы не советовал.

Левин достал из кармана конверт.

— Здесь временные документы. Марк помог.

— Помог плохо, но быстро, — сказал Марк. — Другого имени пока не сделать. Там Эрин Ло.

Элиан взяла конверт. Внутри было удостоверение, несколько листов и карта. Чужая жизнь, собранная за ночь из чужих баз. Смешно. После девочек с мечами, закрытых блоков и красного света её пытались спасти бумажкой. В Листвере это даже имело смысл.

— Ты можешь остаться, — сказал Левин. — Хотя бы пока.

Ира посмотрела на неё.

— У моей сестры есть свободная комната. Маленькая, но тихая. Ник там тоже будет пару дней. Он, конечно, шумный, но переживёшь.

— Не дави на неё, — сказал Марк.

— Я не давлю.

— Давишь. Только с лицом “я добрая, мне можно”.

Ира кинула в него скомканную салфетку. Марк поймал её и положил на стол.

Элиан смотрела на конверт.

Остаться.

Тёплая комната. Ник с мечом. Ира, которая будет ругаться на больничные правила. Левин, который ещё долго будет ходить по кабинетам и отвечать на вопросы. Марк, который станет делать вид, что ему никто не нужен, и всё равно будет проверять новости каждые десять минут.

Можно было остаться.

Но под этим спокойным словом тянулась другая вещь. Не зов. Не приказ. Не светящаяся дверь, как в дешёвой истории для людей, которым нужно всё объяснить картинкой. Просто та же щель, которая открывалась после смерти. Она ещё не закрылась. Она ждала.

Элиан положила конверт на стол.

— Не сейчас.

Ира нахмурилась.

— В смысле?

— Не знаю, сколько у меня времени.

Левин подошёл ближе.

— Тебе плохо?

— Нет.

Это было почти правдой.

Марк посмотрел на неё внимательнее.

— Думаешь, тебя снова выкинет?

— Да.

— Почему?

Элиан не ответила сразу. В объяснениях не было смысла. Она просто знала это так же, как знала больничный лоток в 06:12 и красный свет Норд-7. Петля сломалась, но механизм, который бросал её между жизнями, никуда не исчез. Листвер был только одной остановкой. До него была дверь. После него будет другая.

— Потому что меня ещё не оставили в покое, — сказала она.

Марк кивнул.

— Вот это похоже на правду.

Ира молча взяла конверт и снова сунула ей в руки.

— Тогда носи. Если уж исчезать, исчезай с документами. Тут без них тебя даже в нормальную беду не пустят.

Элиан взяла.

— Спасибо.

Ира отвернулась.

— Не начинай.

Марк проводил её до выхода. Дождь почти закончился. Воздух пах мокрым бетоном и горелой проводкой. Где-то далеко ещё работали сирены, но тише, чем ночью.

— Ты правда не останешься? — спросил он.

— Не знаю.

— Хороший ответ. Никаких обещаний. Обещания потом гниют в чужой голове.

Элиан посмотрела на него.

— Ты всегда так разговариваешь?

— После петли — да. До неё, кажется, был ещё хуже.

Он достал сигарету, покрутил в пальцах, но не зажёг.

— Если тебя опять выкинет куда-нибудь, запомни одну вещь.

— Какую?

— Не пытайся спасать город первой же фразой.

— Уже пробовала.

— Вот именно. Ошибки надо тратить экономно. Они заканчиваются позже, чем силы, но всё равно неприятно.

Она кивнула.

Марк протянул ей маленький сложенный лист.

— Адреса. Левин, Ира, мой новый архив. Если останешься — найдёшь нас. Если нет… бумага хотя бы не виновата.

Элиан взяла лист.

— Марк.

— Что?

— Кира и Павел живы?

Он посмотрел в сторону улицы.

— Живы.

— Проверил?

— Проверил.

— И?

— Кира сломала палец и ругается в сети на городские велодорожки. Павел не вышел на работу, потому что магазин закрыли после утечки. Сидит дома. Купил яблоки.

Элиан выдохнула. Негромко.

— Хорошо.

— Вот теперь слово подходит.

Он всё-таки зажёг сигарету, сделал одну затяжку и сразу поморщился.

— Дрянь.

— Зачем куришь?

— Чтобы новый день не казался слишком приличным.

— Глупо.

— Зато честно.

Она почти улыбнулась. Почти.

Потом воздух рядом с ней стал холоднее. Не снаружи. Внутри.

Элиан замерла. Пальцы сами сжались на листе Марка. Улица на секунду отдалилась. Не исчезла, просто стала дальше. Звук машин ушёл, будто кто-то закрыл дверь между ней и городом. Камень под пальцами был мокрым. Она держалась за край стены и уже знала это ощущение: сначала мир теряет звук, потом вещи становятся слишком чёткими, потом появляется дверь, которой нет перед глазами, но тело всё равно понимает, где она.

Марк сразу заметил.

— Эрин?

Она медленно повернула голову.

— Элиан.

— Что?

— Меня зовут Элиан.

Он замолчал.

Холод поднялся выше, к груди. Не боль. Боль пришла бы позже или не пришла бы совсем. Марк бросил сигарету и шагнул к ней.

— Что с тобой?

— Не трогай.

Он остановился. Не потому что испугался. Потому что понял: это не обморок.

Элиан посмотрела на улицу. На мокрый асфальт. На старую вывеску архива. На серое небо. На Марка, который стоял перед ней с пустыми руками и впервые не знал, что сказать.

— Передай Нику, — сказала она.

— Что?

Слова давались тяжело.

— Весной пусть проверит сам.

Марк сжал челюсть.

— Фраза идиотская.

— Знаю.

— Передам.

Из двери архива вышла Ира.

— Что случилось?

Левин появился за ней почти сразу. Оба остановились. Элиан видела, как Левин за одно мгновение стал врачом: взгляд на лицо, на руки, на дыхание. Потом понял, что не поможет.

— Элиан, — сказал он тихо.

Она посмотрела на него.

— Спасибо за Ника.

— Не надо.

— Надо.

Ира подошла ближе, но Марк остановил её рукой.

— Не трогай.

— Почему?

— Потому что он прав, — сказала Элиан.

Ира заплакала не сразу. Сначала разозлилась.

— Нет. Ты не можешь просто так уйти.

Элиан хотела ответить, но звук уже уходил. Листвер распадался на отдельные детали: пальцы Иры, сжатые в кулак; царапина на щеке Левина; дым от сигареты Марка; красная вывеска кофейни напротив; мокрый лист бумаги в её руке.

Она успела подумать о Томме. Не увидеть, не услышать. Просто имя.

Потом дверь открылась.

Не в Лиарн.

Она поняла это сразу.

Когда Элиан снова вдохнула, воздуха не было. Она лежала в темноте и не могла пошевелиться. Тело было маленьким, слабым, чужим. Руки не слушались, горло не могло произнести ни одного слова. Где-то рядом женщина плакала. Мужчина говорил на языке, которого Элиан не знала.

Она была младенцем.

Это длилось недолго и слишком долго одновременно. Память приходила кусками: тепло чужих рук, голод, запах дыма, потолок из тростника, женщина, которая называла её именем, не похожим ни на Элиан, ни на Эрин. Потом жар. Потом пустая миска. Потом руки матери, ставшие легче.

Смерть пришла тихо.

Дальше был мальчик. Не в Листвере, не в Лиарне. Другое тело, другой язык, военный двор, сапоги на мокрой земле. Его звали так, как Элиан не сразу смогла удержать. Он учился держать винтовку раньше, чем научился бриться. Первый выстрел выбил плечо. Первый приказ был проще, чем первый отказ. Он прожил до семнадцати.

Потом была старуха. Сухие руки, плохие глаза, лавка у дороги, внук, который не вернулся с переправы. Элиан в этом теле не могла бежать, не могла драться, только слушала новости и знала по голосам, кто врёт. Умерла зимой, сидя у печи, которую некому было топить.

Потом была святая. Не настоящая. Просто люди решили так, потому что она знала слишком много до того, как беда случалась. Ей приносили детей, больных, письма, волосы, кольца, ножи. Просили спасти. Потом требовали. Потом ненавидели за тех, кого она не успела. Имя той жизни выжгли на храмовой двери. Она не могла смотреть на него в последние дни.

Потом тело, которого люди боялись. Когти. Чужая кожа. Голос, который звучал грубо даже при просьбе. Её называли зверем раньше, чем она успела что-то сделать. В той жизни она спасла караван, и караванщики всё равно оставили ей еду на расстоянии, как животному. Она смеялась тогда долго. Потом не смеялась уже много лет.

Потом мать. Не по крови. Девочка с больным лёгким, которую Элиан нашла у рынка. Маленькие ладони. Тонкая шапка. Каша, которую надо было остудить. Ночь, когда девочка впервые заснула без кашля. Элиан в той жизни умерла не за мир. Просто не успела вернуться домой до закрытия ворот.

Жизни шли дальше не по порядку, а обрывками. Больница без Иры. Поле без Рейнара. Меч без Томма. Город без Марка. Снег, песок, пепел, рельсы, палаты, шахты, храмы, мосты. Иногда она рождалась. Иногда просыпалась в чужом взрослом теле. Иногда была мужчиной. Иногда ребёнком. Иногда старым телом, которому уже поздно было что-то менять.

Имена менялись. Она всё равно помнила своё. Не всегда сразу. Иногда оно приходило через год. Иногда в момент смерти. Иногда после того, как кто-то называл её другим именем тысячу раз, а внутри вдруг поднималось короткое: Элиан.

На сотых жизнях она перестала считать вслух. На трёхсотых перестала ждать Лиарн после смерти. На пятисотых слово “Весна” стало появляться редко. Не исчезло, просто легло глубже. На семисотых она научилась не верить людям, которые говорят “ради всех”. На девятисотых уже знала: если тебя называют ключом, дверь откроют твоим телом.

Девятьсот девяносто девятая жизнь закончилась в белом зале. Не больничном. Храмовом. Или лабораторном. Там всё было слишком чисто. Люди вокруг плакали и благодарили её. Кто-то держал её руку. Кто-то говорил, что без этого погибнут миллионы. Она уже слышала такие голоса. Разные языки, одинаковые лица.

Она умерла правильно.

Так они сказали.

Элиан не стала спорить.

После этого дверь открылась в тысячный раз.

На этот раз первым был не писк аппарата, а кашель. Хриплый, детский, где-то рядом.

Элиан открыла глаза. Она лежала на мокрых рельсах между двумя рядами низких домов. Над ней висело серое небо, разрезанное трубами и проводами. В воздухе стоял запах угля, масла и кислой пыли. По крышам полз чёрный снег. Не настоящий снег. Сажа, смешанная с чем-то блестящим.

Она попыталась подняться. Тело отозвалось болью, но слушалось. Взрослое. Сильное. Уставшее. На правой руке была чёрная перчатка. Волосы упали на лицо белыми прядями.

Белыми.

Элиан медленно села.

Перед ней стоял мальчик лет десяти. Худой, в слишком большой куртке, с серой тряпкой у рта. Он кашлял и всё равно смотрел на неё с любопытством.

— Она живая, — сказал он кому-то за спиной.

Из переулка вышел мужчина в тёмном пальто. Лицо закрывала маска до носа. В руке он держал короткий механический пистолет, но ствол был опущен вниз.

— Тогда поднимай её, Тави, — сказал мужчина. — Пока корпораты не нашли.

Элиан посмотрела на него.

— Где я?

Мужчина остановился.

— В нижнем Вейрхольме.

Название ничего ей не сказало. За домами, далеко выше крыш, висел огромный дирижабль. На его боку светились буквы:

ETERNUM INDUSTRIES

Элиан медленно поднялась на ноги. Чёрный снег падал на рельсы, на плечи мальчика, на рукав мужчины, на её белые волосы.

Мужчина смотрел внимательно.

— Имя?

Она могла назвать любое. За девятьсот девяносто девять жизней у неё их было достаточно. Но ответ вышел сам.

— Элиан Рэй.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Каин Марр.

Он убрал пистолет под пальто.

— Идём, Элиан Рэй. В этом районе живых быстро записывают в чужую собственность.

----------

Нижний Вейрхольм

Элиан открыла глаза на мокрых рельсах.

Сначала она услышала кашель. Короткий, детский, совсем близко. Потом скрип подошвы по железу и далёкий гул тяжёлых машин где-то над крышами. Воздух пах угольной пылью, горячим маслом, отсыревшей тканью и грязной водой, которая стояла между шпалами. На язык сразу легла горечь, плотная и металлическая, будто город заранее решил объяснить: дышать здесь можно, но без удовольствия. Какая щедрость, живи и не жалуйся.

Она лежала на боку, щекой к холодному металлу, и не спешила двигаться. Новое тело сначала надо было проверить. Поспешность в первые минуты уже не раз стоила ей крови.

Пальцы правой руки сжались. Слушались. Локоть отозвался тупой болью, но согнулся. В боку тянуло, плечо ныло, каждый вдох царапал горло. Голова была ясной. Этого хватало, чтобы начать.

Элиан медленно села.

Перед ней стоял мальчик лет десяти. Худой, в куртке на несколько размеров больше, с серой тряпкой на нижней половине лица. Левую щёку пересекал старый след от ожога. В руке он держал короткий железный прут. Не для храбрости и не для вида. Держал так, чтобы ударить, если придётся.

— Она очнулась, — сказал мальчик, не оборачиваясь.

Из переулка за его спиной вышел мужчина в тёмном пальто. Нижнюю часть лица закрывала маска. В руке он держал короткий механический пистолет. Ствол смотрел в землю, но палец лежал рядом со спуском. Мужчина быстро осмотрел Элиан: лицо, руки, одежду, запястья, бок, где на ремне висел пустой крепёж.

— Где я? — спросила Элиан.

Мальчик закашлялся и отвернулся, вжимая тряпку в рот. Кашель был глубокий, влажный, не по возрасту. Мужчина дождался, пока приступ стихнет, и только потом ответил:

— Нижний Вейрхольм. Двенадцатый сектор.

Название ничего ей не сказало.

Элиан опустила взгляд на себя. Тёмная плотная одежда, длинный плащ с красной строчкой по краю, высокие ботинки, перчатки. На левом запястье была тонкая металлическая пластина без знаков. Крепёж на боку выглядел так, будто там должно было быть оружие, но сейчас он был пуст.

На лицо упала белая прядь.

Элиан взяла её пальцами и задержала взгляд. Волосы были длинными, почти белыми. Не чёрными, как в первой жизни и Лиарне. Не пепельными, как у Эрин Ло. Тело снова было новым: другой рост, другая сила в руках, другая боль в боку. Имя осталось прежним.

Мужчина заметил её движение.

— Имя.

— Элиан Рэй.

Он повторил негромко, будто примерял звук к лицу:

— Элиан Рэй.

Мальчик переступил с ноги на ногу.

— Я Тави. А он Каин.

Каин коротко посмотрел на него.

— Лишнее.

— Она всё равно спросила бы.

— Не успела.

— Зато теперь не надо ждать.

Тави пожал плечом. Кашель снова подкатил, но он удержал его, дыша через ткань. Каин не подошёл к нему, только отметил приступ взглядом и снова повернулся к Элиан.

— Встать можешь?

— Да.

Она поднялась сама. Колени дрожали, но держали. Боль в боку стала резче, потом осела. Равновесие было хорошим, руки быстрыми, тело крепче тела Эрин Ло. Элиан запомнила это. В новом мире такие мелочи редко оставались мелочами надолго.

Тави вытащил из кармана сложенную серую тряпку и протянул ей.

— Завяжи. Тут без этого быстро начнёшь кашлять.

Элиан взяла ткань.

— Что в воздухе?

— Сажа, заводская пыль, выхлоп с верхних линий. Селия ещё что-то называла, но я не запомнил.

— Кто такая Селия?

— Врач. Ну… почти врач.

— Это как?

— Лечит лучше настоящих, документов меньше.

Каин подошёл ближе. Не слишком близко: расстояние оставляло ему место для выстрела, а ей не давало легко ударить первой. Он посмотрел на пластину на её запястье, затем на кожу выше и ниже.

— Метки нет.

— Какой метки?

— Рабочей. Гражданской. Долговой. Медицинской. Хоть какой-нибудь. В Вейрхольме без записи не ходят.

Элиан завязала ткань на лице. Горечь стала слабее, но всё равно оставалась на языке.

— А если метки нет?

— Тогда тебя нет в списках, — сказал Каин. — А кого нет в списках, того можно вписать. В рабочий блок, в долг, в медицинский забор. Куда решат быстрее.

Он говорил без нажима. Не угрожал, а объяснял правило улицы. От этого правило звучало хуже. Угроза хотя бы зависит от человека. Правило уже стоит в стенах и ждёт, пока ты врежешься лбом.

Элиан огляделась внимательнее. Низкие дома тянулись вдоль рельсов неровной линией. Крыши были закрыты листами металла и брезентом. По стенам шли трубы, провода, старые лестницы. Над улицей висели грязные лампы, половина не горела. Выше, за дымом, виднелись мосты другого уровня. Там свет был ровный и белый. Внизу часть окон была заклеена плёнкой, часть закрыта досками.

Над районом медленно проходил дирижабль. На его боку горели буквы:

ETERNUM INDUSTRIES

Когда дирижабль прошёл над улицей, люди стали двигаться тише. Женщина у лотка накрыла товар брезентом. Чья-то рука втянула ребёнка за дверь. Двое рабочих у стены опустили головы и ждали, пока тень уйдёт дальше.

Элиан посмотрела на Каина.

— Этернум?

— Корпорация.

— Они управляют городом?

— Воздухом. Фильтрами, долгами, охраной, частью транспорта и почти всеми лекарствами. Остальное у городских властей.

Тави криво усмехнулся под тряпкой.

— Если Этернум разрешит.

Каин не повернул головы, но голос стал суше:

— Тави.

— Я тихо.

— Ты вообще говоришь.

Тави замолчал сразу. Не из послушания. По привычке. Вот это Элиан узнала без объяснений: ребёнок, который знает, когда шутка становится опаснее кашля.

Справа протянулся долгий сигнал. Улица начала пустеть: лотки закрывали, двери запирали, люди уходили с рельсов в проходы между домами. Сквозь шум Элиан услышала шаги. Два человека. Между ними двигалось что-то низкое, механическое, с короткими остановками.

Каин взял её за рукав.

— Идём.

— Кто это?

— Патруль. Если повезёт, обычная проверка.

— А если нет?

— Значит, они уже идут за тобой.

Он повёл их в узкий проход между домами. Тави шёл первым и выбирал дорогу без остановок: пригнулся под трубой, перепрыгнул грязную канаву, прошёл вдоль стены по доскам, которые не проваливались. Каин замыкал, держа оружие под пальто. Элиан шла между ними и слушала.

Патруль приближался. Механический стук шёл ниже человеческого шага: четыре опоры, пауза, поворот корпуса, снова четыре опоры. Устройства в разных мирах выглядели по-разному, но работали похоже: найти цель, отметить, передать дальше. Люди, конечно, любили придумывать новые корпуса для старой мерзости.

Тави нырнул за старый металлический бак. Каин прижал его к стене и жестом остановил Элиан. Через несколько секунд из-за угла вышли двое в серых масках и длинных плащах с эмблемой Этернума на груди. Между ними на четырёх тонких ногах двигалось низкое устройство. Узкая голова поворачивалась из стороны в сторону, два синих огня проверяли проходы.

Один патрульный поднял прибор на запястье.

— Двенадцатый сектор. Нестабильный отклик.

Второй спросил:

— Метка?

— Нет данных.

Тави зажал рот ладонью. Кашель подступал, это было видно по его плечам. Каин не шевелился. Элиан опустила взгляд и быстро отметила: под ногой кусок провода; справа на стене старая распределительная коробка с открытым контактом; ниже труба, с которой капала вода.

Механическое устройство остановилось. Синий свет повернулся к их проходу.

Элиан подняла провод и бросила.

Он ударил по контакту. Капля воды попала на металл, коробка коротко заискрила. Устройство резко повернуло голову на звук.

— Справа, — сказал патрульный.

Каин толкнул Тави вперёд.

— Бегом.

Они ушли через боковой лаз. За спиной раздался резкий электронный писк. Патруль понял ошибку не сразу, и этих секунд хватило, чтобы вынырнуть на крытую улочку. Здесь было теснее и теплее: пахло дешёвой едой, маслом, мокрой тканью и старой гарью. Люди у лотков отворачивались, но дорогу освобождали. Каина здесь знали. По лицам было видно: не все были ему рады, но связываться не хотели.

В конце улочки стояла металлическая дверь без вывески. Тави постучал три раза, сделал паузу и добавил ещё два удара.

Изнутри спросили:

— Кто?

— Свои.

— У своих есть имена.

— Тави.

Замок щёлкнул. Дверь открыл высокий мужчина с короткими волосами и механической рукой до локтя. Он увидел Каина, потом Элиан, потом снова Каина. Лицо сразу стало злым.

— Нет.

Каин прошёл внутрь.

— Роун, патруль рядом.

— Я сказал нет.

— Я слышал.

— Тогда почему ты внутри?

— Потому что патруль рядом.

Роун скрипнул зубами, пропустил остальных и запер дверь на два замка.

Комната оказалась мастерской: столы с платами, связки проводов, инструменты, старые фильтры. На стене висела карта нижних линий, вся в отметках. В углу стояли две складные койки и железная печка. Под потолком тянулись трубы. Одна тихо стучала, будто в ней билось чужое сердце.

Роун повернулся к Каину.

— Ты не можешь просто притащить сюда проблему и сказать “патруль рядом”.

— Уже притащил.

— Вижу. Я про ту часть, где ты не должен был.

Тави сел на ящик и стянул тряпку с лица. Кашель сорвался сразу, длинный и тяжёлый. Роун взял со стола маленькую металлическую банку и бросил ему.

— Дыши. И не говори “нормально”.

— Я не собирался.

— У тебя лицо собиралось.

Тави взял банку обеими руками, приложил насадку к губам и сделал вдох. Поморщился, но спорить не стал. Роун дождался второго вдоха и только потом посмотрел на Элиан.

— Это из-за неё патруль?

— Возможно, — сказал Каин.

— Великолепно. Обожаю “возможно”, когда за дверью корпоративный пёс.

— На улице её бы взяли.

— Здесь возьмут нас вместе с ней.

— Тогда не стой у двери.

Роун хотел ответить, но промолчал. Вместо этого посмотрел на левую руку Элиан.

— Пластина?

— Проверь, — сказал Каин.

Роун взял со стола короткий резак и положил рядом, под руку. Потом достал сканер с треснувшим экраном.

— Руку.

Элиан протянула левую.

Роун провёл сканером по пластине, потом ниже, по коже у запястья. Прибор пискнул один раз. Экран мигнул и выдал пустую строку.

Роун нахмурился.

— Ноль.

— Что это значит? — спросила Элиан.

— Что прибор видит ничего. Ни гражданской записи, ни рабочего допуска, ни долга, ни медицинского хвоста. Даже мусорной отметки нет. Для города ты пустое место.

Каин снял маску. Под ней оказалось усталое лицо со шрамом у губы. Он выглядел не старым, но в его взгляде не было лишних движений.

— Этернум мог сделать пустую запись?

Роун отложил сканер.

— Мог. Вопрос зачем. Если это их приманка, она слишком шумная.

— Бывают шумные приманки.

— Бывают. Обычно после них все вокруг недолго живут.

Элиан посмотрела на Роуна.

— Чем я заметная?

— Всем. Одежда не из нижних. Метки нет. Волосы белые. Стоишь прямо. На рабочую не похожа, на верхнюю тоже. И патруль почему-то очень хочет тебя найти. Для первого знакомства ты прямо праздник.

Тави поднял голову от банки.

— Может, она из чистой зоны?

Роун покосился на него.

— Чистые не падают на нижние рельсы без охраны.

— Может, её сбросили.

— Спасибо, Тави, это сразу делает всё уютнее.

Каин посмотрел на пустой крепёж на боку Элиан.

— Оружие где?

Элиан опустила взгляд.

— Очнулась без него.

— Помнишь, что там было?

— Нет.

Роун тихо хмыкнул.

— Удобно.

— Да, — сказала Элиан. — Мне тоже не нравится.

На улице прошли быстрые шаги. Потом сквозь стены донёсся голос из усилителя:

— Граждане двенадцатого сектора, оставайтесь в помещениях. Проводится проверка незарегистрированного объекта. Сокрытие объекта влечёт долговое взыскание и перевод на трудовую линию.

Роун выключил верхний свет. В мастерской осталась только лампа над столом. Тави перестал дышать через банку. Каин повернулся к Элиан.

— Они говорят о тебе.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Нет.

Он смотрел на неё несколько секунд. Элиан не отвела взгляда. Её ответ звучал плохо, она это понимала. Но у неё не было памяти этого тела до рельсов, не было карты города, не было объяснения для пластины. Были только Вейрхольм, Этернум, Тави, Каин и патруль за стенами.

Каин наконец сказал:

— Тогда хуже.

Роун подошёл к передатчику, покрутил ручку, дождался хрипа и нажал кнопку.

— Селия, в мастерскую. Срочно. Каин притащил человека без метки.

Пауза.

Потом сухой женский голос:

— Пусть тащит обратно.

Роун посмотрел на Каина.

— Она сегодня добрая.

Каин взял трубку.

— Патруль рядом. Тави кашлял после бега. Нужен осмотр.

Пауза стала длиннее.

— Тави с тобой?

— Да.

— Иду.

Связь оборвалась.

Тави тихо сказал:

— Она всё равно пришла бы.

Роун убрал передатчик.

— Из-за тебя. Не радуйся за Каина.

Через несколько минут в дверь постучали: один раз, потом два коротких. Роун открыл. Внутрь вошла женщина в сером пальто, с медицинской сумкой через плечо. Волосы собраны, лицо бледное, глаза усталые и злые. Она закрыла за собой дверь и сразу посмотрела на Тави.

— Сколько вдохов?

— Два.

— Нужно четыре.

— Роун сказал два.

Роун поднял руки.

— Я сказал “дыши”. Считать он должен сам. У него для этого есть пальцы и характер.

Женщина подошла к мальчику, взяла банку и сама дала ему ещё два вдоха. Тави терпел молча, только морщился. Потом она повернулась к Каину:

— Теперь ты. Коротко.

— Без метки. Очнулась на рельсах. Патруль ищет.

— Это коротко. Теперь нормально.

— Пока всё.

— Значит, как всегда, хуже, чем звучит.

Женщина посмотрела на Элиан.

— Селия.

— Элиан.

— Руку.

Осмотр был быстрым: пульс, глаза, шея, запястье, пластина, дыхание. Когда Селия нажала на рёбра, Элиан задержала вдох.

— Болит?

— Да.

— Ушиб. Перелома не чувствую. Голова?

— Ясная.

— Тошнит?

— Нет.

Селия посветила ей в глаза маленьким фонарём, потом провела пальцем по коже вокруг пластины.

— Свежего разреза нет. Вживлено давно или очень аккуратно. На стандарт Этернума не похоже.

Роун подал ей сканер.

— Записей нет вообще.

Селия посмотрела на экран.

— Так не бывает.

— Уже говорили, — сказал Роун.

— Значит, повторите позже. Может, вселенная одумается.

Она вернула прибор и снова повернулась к Элиан.

— Ты из чистой зоны?

— Я не знаю, что это.

— С верхних уровней?

— Не знаю этих уровней.

— Из рабочих блоков?

— Не помню такого.

— Откуда?

Элиан ответила не сразу. Полная правда здесь не годилась. Длинные объяснения не помогли бы, а патруль всё равно был рядом.

— Из другого места.

Роун выдохнул через нос.

— Потрясающе. Надо вышить на табличке и повесить над люком.

Каин не перебил. Селия тоже не стала спорить. Она закрыла сумку и посмотрела на Каина:

— Агентом Этернума она не выглядит.

— Почему?

— Не знает чистую зону, не прячет руку от сканера, не закрывает волосы, не ищет камеры. Если это подготовка, то странная.

Роун скривился.

— Или хорошая.

— Хорошая подготовка не приводит пса к твоей двери через десять минут.

За стеной появился металлический стук. Ближе, чем раньше. Тави сжал банку обеими руками. Роун уже стоял у карты и вёл пальцем по одной из линий.

— Идут по сектору. Если пёс взял отклик, сюда придут быстро.

Каин застегнул пальто.

— Сколько?

— Минута. Может, две.

Селия взяла Тави за плечо.

— Ему нельзя снова бежать.

— Понесу, — сказал Каин.

— Я сам, — резко сказал Тави.

Он попытался встать, но кашель оборвал спор. Селия удержала его, дождалась, пока он сможет вдохнуть, и только потом отпустила плечо.

Роун сдвинул ящик под столом. Под ним оказался металлический люк с ржавой ручкой. Он открылся без звука. Вниз уходили скобы, вбитые в стену.

Элиан подошла ближе.

— Куда?

— Старые водные линии, — сказал Роун. — Если не ошибёмся, выйдем к складскому кольцу.

— А если ошибёмся?

— Тогда выйдем позже. Или не выйдем. Я обычно не обещаю приятное, когда в дверь ломится Этернум.

Селия спустилась первой и приняла сумку. Тави полез следом; Каин молча помог ему поставить ноги на скобы, потом пропустил Элиан. В этот момент в дверь мастерской ударили.

— Открыть. Проверка сектора.

Роун погасил настольную лампу.

— Быстрее.

Элиан поставила ногу на первую скобу. Металл был мокрым и холодным. Снизу тянуло ржавчиной, старой водой и тяжёлым воздухом. Она начала спускаться, когда второй удар в дверь прошёл по полу.

Каин задержал её за рукав.

— Если врёшь, дальше будет хуже.

— Я знаю.

— Нет. Пока не знаешь.

Дверь ударили снова. Дерево треснуло.

— Каин! — резко сказал Роун снизу.

Каин отпустил рукав.

— Вниз.

Элиан спустилась в темноту. Каин пошёл последним и потянул люк за собой. Наверху что-то сломалось с коротким треском. Крышка легла на место, и свет из мастерской исчез.

----------

Старые линии

Люк закрылся над ними почти без звука.

Каин придержал крышку снизу, дождался, пока наверху снова ударят в дверь мастерской, и повернул внутреннюю защёлку. В темноте сухо щёлкнула скоба. После этого все несколько секунд стояли на месте и слушали, как по полу над ними ходят чужие сапоги. Кто-то наверху коротко приказал отойти от двери. Потом дерево хрустнуло. Роун тихо выдохнул сквозь зубы, будто ударили не по двери, а по его собственным рёбрам.

Элиан держалась за мокрую стену. Под ногами был узкий проход, посередине которого текла чёрная вода. Лиц она не видела, только силуэты: Роун впереди, Селия рядом с Тави, Каин у люка. Внизу пахло ржавчиной, плесенью и старым маслом. Воздух был тяжелее, чем наверху, зато в нём было меньше сажи, и это уже считалось почти гостеприимством. Нижний Вейрхольм явно умел радовать: хочешь кашлять от заводской пыли или задыхаться от подземной гнили, выбирай, гражданин, корпорация заботится о разнообразии.

— Вперёд, — тихо сказал Роун. — Пока они не вспомнили, что пол тоже бывает подозрительным.

Селия положила ладонь Тави на спину и направила его за Роуном. Мальчик шёл сам, но после кашля дышал часто. В руке он всё ещё держал банку с лекарством, прижимая её к груди так, будто это было оружие не хуже прута. Каин забрал у него железку без объяснений.

— Я могу нести, — хрипло сказал Тави.

— Потом.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что ты всегда споришь не вовремя.

— А когда вовремя?

— Когда не бежим от пса Этернума под полом у Роуна.

Тави хотел ответить, но сверху послышался глухой удар по полу, и он всё-таки решил не доказывать, что умеет проигрывать споры громко.

Они двинулись по проходу без света. Роун знал дорогу на ощупь: иногда касался стены механической рукой, иногда останавливался и проверял под ногой край камня. Элиан шла за ним, стараясь наступать туда же. Вода скрывала ямы, обломки кирпича и скользкие куски металла. Один раз ботинок провалился глубже, чем она ожидала, и холод ударил по голени. Она удержалась, но больная ладонь сжалась сама, под повязкой потянуло кожу.

Сверху снова что-то треснуло. Дверь мастерской, скорее всего, уже не держалась. Голоса дошли до них через пол и трубы. Слов было не разобрать, только тон приказа. Потом тяжёлый предмет упал, покатился и ударился о стену.

Роун поднял руку, останавливая всех. Каин стоял позади, не двигаясь. Селия наклонилась к Тави и закрыла ему рот ладонью раньше, чем кашель успел вырваться. Мальчик зажмурился, плечи у него дрожали, но он терпел. В темноте это выглядело хуже, чем наверху: не ребёнок с характером, а маленькое тело, которое уже слишком хорошо знает цену лишнему звуку.

— Люк здесь, — донеслось сверху.

Роун повернулся к боковому проходу. Там вода шла быстрее, и потолок опускался ниже.

— Туда, — сказал он.

Селия посмотрела вниз.

— Глубоко?

— Для меня по колено.

— Для Тави?

— Ему не понравится.

— Спасибо за точность.

Каин молча подхватил мальчика на руки. Тави дёрнулся, но не стал спорить. Роун первым вошёл в поток. Вода ударила ему по ногам и потянула назад; он поставил ступню боком, нашёл опору и махнул остальным.

Элиан шагнула следом. Холод пробрался через ткань брюк почти сразу. Поток оказался сильнее, чем казался в темноте. Под водой лежали камни и ржавые обручи; один раз её нога задела что-то острое, но ботинок выдержал. Она двигалась медленно, держась одной рукой за стену. За ней шёл Каин с Тави. Селия замыкала, поднимая сумку выше воды.

Позади заскрежетал люк.

Роун обернулся.

— Быстрее.

— Откроют? — спросила Элиан.

— Если с резаком, быстро. Если без, тоже откроют. Просто ещё и крышку испортят.

— Роун, — тихо сказала Селия.

— Всё, всё. Скорблю молча.

Проход вывел их в трубу с низким потолком. Здесь вода была ниже, но идти пришлось почти согнувшись. Каин с Тави на руках двигался тяжелее остальных. Мальчик прижимал банку к груди и пытался не кашлять. На каждом его вдохе ткань у рта поднималась слишком резко.

Элиан услышала писк.

Короткий. Ровный. Не человеческий.

Она остановилась. Каин замер почти в ту же секунду.

— Что? — спросил он.

— Слушай.

Роун, успевший сделать несколько шагов вперёд, тоже застыл. В трубе стало слышно, как вода бьёт о стену. Потом звук повторился. Писк. Металлический стук. Пауза. Ещё стук.

Тави прошептал:

— Пёс.

Селия сразу сжала его плечо. Не сильно, но так, чтобы он понял: сейчас даже шёпот лишний.

Роун достал маленькую лампу, включил её на миг и осветил стену впереди. За переплетением труб виднелась ремонтная шахта с поломанной решёткой. Отверстие было узкое, с рваными краями.

— Туда. По одному. Сумки перед собой. Руки берегите, там металл ржавый.

— Я первая, — сказала Элиан.

Каин повернул к ней голову.

— Почему?

— Проверю выход. Если тупик, не полезете все.

Роун коротко кивнул.

— Лезь. Только плащ не бросай. Пока он нас хоть как-то прячет.

Элиан сняла плащ, свернула и протолкнула в шахту перед собой. Потом пригнулась и полезла следом. Металл цеплял рукава, край решётки задел плечо. Она остановилась, освободила ткань и двинулась дальше. Через несколько метров шахта пошла вниз, и впереди появился слабый красный свет.

Она выбралась в широкий коллектор. Потолок здесь был выше. По стенам шли толстые трубы, над водой висел узкий служебный мостик. Красная аварийная лампа горела справа, рядом с закрытым щитом.

— Есть проход, — сказала она назад. — Мостик справа. Поток сильный.

Роун пролез следом. Механическая рука задела край шахты, металл скрипнул, но выдержал. Потом Селия передала сумку, помогла Тави, и только после этого выбрался Каин. Когда он спрыгнул в коллектор, писк сзади стал громче.

— Пролезет? — спросила Селия.

Роун посмотрел на отверстие.

— Малый пролезет.

— А у них какой?

— Сейчас узнаем, если продолжим стоять как идиоты.

Они пошли по мостику. Он был узкий, с проржавевшими перилами только с одной стороны. Под ногами дрожали металлические листы. Внизу вода била по каменным опорам и уносила куски дерева, тряпки, серую пену. Тави снова шёл сам, но Каин держал его за плечо. Мальчик не возражал. После последнего приступа губы у него побледнели.

Из шахты позади донёсся скрежет.

Элиан обернулась. В отверстии появился синий свет, затем узкая металлическая голова. Устройство вытянуло передние опоры, сложило корпус и выскользнуло на мостик. Оно было меньше того, что патруль вёл по улице, но двигалось быстрее. Слишком быстро для железной штуки на тонких ногах. Природа хотя бы иногда стыдится своих ошибок. Механика — никогда.

— Не стрелять, — резко сказал Роун. — Здесь рикошет.

Каин уже поднял пистолет, но опустил ствол.

Пёс повернул голову. Синий свет остановился на Элиан. Не на Каине. Не на Роуне. На ней.

— Идёт по тебе, — сказал Каин.

— Вижу.

— Значит, пластина.

— Или что-то под ней.

Роун быстро дошёл до конца мостика и ударил по рычагу у стены. Тот не сдвинулся. Пёс побежал. Его лапы били по металлу быстро, почти без пауз. Селия увела Тави к стене. Каин шагнул между Элиан и устройством.

— Назад.

— Нет.

Элиан посмотрела вниз. Один из металлических листов мостика держался на старых болтах. Два были целые, третий вышел наполовину. Край листа просел, когда по нему пробежала вода из трубы.

— Роун, этот лист снимается?

— Что?

— Под ногами. Он съёмный?

Роун бросил взгляд.

— Был. Очень давно.

— Каин.

Он понял без лишних слов. Они вместе ударили ногами по краю листа. Металл прогнулся, но не оторвался. Пёс прыгнул вперёд. Каин схватил Элиан за плечо и дёрнул назад; передняя опора ударила в то место, где секунду назад была её нога.

Элиан упала на бок, ладонью упёрлась в мокрый металл. Повязка сразу намокла. Она схватила полувышедший болт и потянула. Боль прошла от ладони к запястью. Болт не поддался. Она ухватилась через край плаща и рванула ещё раз. Болт вышел.

— Сейчас!

Каин ударил по листу каблуком. Металл ушёл вниз одним краем. Пёс уже разворачивался для второго прыжка. Его передние опоры попали на перекошенный лист. Устройство заскрежетало, попыталось зацепиться, но Каин ударил его ногой в корпус. Пёс сорвался и упал в воду.

Синий свет мелькнул внизу и исчез под потоком.

Несколько секунд никто не двигался. В коллекторе остались только шум воды и тяжёлое дыхание Тави.

Селия первой подошла к Элиан.

— Рука.

— Потом.

— Сейчас.

Она взяла её ладонь и развернула к свету. Повязка была порвана, кожа содрана у основания пальцев. Кровь смешалась с грязной водой. Селия достала флакон и чистую ткань.

— Нижнюю воду в ране не оставляем. Потом придётся резать глубже, а я сегодня уже раздражена.

— Только сегодня?

— У тебя ушиб рёбер. Не трать воздух на глупости.

Элиан не спорила. Жидкость защипала, пальцы сами хотели сжаться, но она удержала их раскрытыми. Каин стоял у поворота и слушал тоннель. Роун подошёл к краю мостика, посмотрел вниз.

— Если таких будет ещё два, мостик не выдержит.

— Тогда не стой на нём, — сказала Селия.

— Я оцениваю ущерб.

— Оцени на ходу.

Тави сел у стены. Не резко, но слишком быстро. Каин сразу повернулся.

— Дыши.

— Дышу.

— Медленнее.

— Я стараюсь.

Селия закончила с ладонью Элиан и перешла к нему. Дала банку, удержала подбородок, заставила сделать два вдоха. Тави терпел, но глаза у него слезились.

— Дальше понесу, — сказал Каин.

— Я могу идти.

— До поста дойдёшь сам. Сейчас понесу.

Тави посмотрел на Селию. Она не сказала ни слова, и этого хватило. Мальчик кивнул. Каин поднял его аккуратно, так, чтобы Тави мог держаться сам.

— Роун потом будет припоминать, — пробормотал Тави.

Роун поднял механическую руку.

— Если начнёшь кашлять у поста, я припомню другое.

— Это угроза?

— Это просьба не устраивать мне похороны возле сканера.

Тави не ответил. Каин поправил его на руках и пошёл дальше.

Коллектор постепенно поднимался. Вода уходила ниже, воздух становился горячее. На стенах появились новые трубы с жёлтыми полосами и маркировкой Этернума. Роун шёл медленнее, сверяясь с отметками. Иногда останавливался у развилки, проводил пальцами по старым знакам на кирпиче и выбирал направление.

— Мы близко к складскому кольцу, — сказал он. — Там шум, пар, рабочие смены. Если сканеры не поставили на каждый проход, выйдем.

— Если поставили? — спросила Элиан.

— Тогда пойдём через старый фильтровый.

Селия поправила ремень сумки.

— После прошлой облавы там требовали допуск.

— У меня есть.

— Насколько свежий?

— Достаточно старый, чтобы охрана не сразу поняла, на кого ругаться.

Каин посмотрел на него.

— Рабочий?

— Когда-то был.

— “Когда-то” не проходит сканер.

— Не проходит у новых. На фильтровом посту старый считыватель. Если его не заменили.

— А если заменили?

Роун остановился у железной двери и достал из кармана плоский ключ.

— Тогда ты скажешь, что мы торопимся. Ты это умеешь.

Замок с первого раза не повернулся. Роун вынул ключ, протёр его рукавом, вставил снова и повернул медленнее. Внутри щёлкнуло. Дверь приоткрылась, и в тоннель вошёл тёплый воздух с запахом масла, угольной пыли и дешёвой еды.

Складское кольцо было низким и шумным. По рельсам двигались грузовые платформы. Рабочие в серых куртках таскали ящики, толкали тележки, спорили у весов. Над проходами висели лампы и таблички с номерами. На каждом посту стояли сканеры запястий с эмблемой Этернума.

Роун снял с крючка у двери старый рабочий капюшон и протянул Элиан.

— Волосы спрячь. Лицо вниз. Левую руку не показывай.

Он взял с полки пустой металлический кожух и сунул ей.

— Держи двумя руками. Левую закрывай краем. Он должен быть тяжёлым, так что не неси его как букет.

Кожух и правда оказался тяжёлым. Больная ладонь сразу отозвалась, но Элиан удержала его ровно. Каин опустил Тави на ноги. Мальчик был бледный, но стоял.

— До поста сам, — сказал он.

Селия проверила его дыхание и неохотно кивнула.

— До поста. Потом скажу.

Они вышли в поток рабочих. Роун шёл первым, немного сутулясь. Селия держала Тави рядом. Каин двигался сбоку от Элиан, не слишком близко, но так, чтобы успеть закрыть её от охранника. Элиан держала кожух перед собой, левое запястье прятала за металлом и смотрела не по сторонам, а на грязный пол перед ногами.

Впереди был пост.

Двое охранников Этернума проверяли запястья ручным сканером. Рабочие проходили по одному. Сканер пищал, турникет открывался. У одного мужчины прибор выдал красный сигнал. Его отвели в сторону. Мужчина не спорил, только снял шапку и мял её в руках, пока охранник читал запись на экране. Люди рядом не смотрели. В Вейрхольме, похоже, умение не смотреть было таким же важным навыком, как умение дышать через тряпку.

Роун тихо сказал:

— Не ускоряться. Не смотреть на них.

Очередь двигалась медленно. До поста оставалось пять человек, потом три, потом один. Роун протянул запястье первым. Сканер пискнул. Охранник прищурился.

— Допуск просрочен.

— Фильтровая линия. Аварийный вызов, — сказал Роун и кивнул на кожух в руках Элиан. — Если шестой сектор опять встанет, сменный сам придёт сюда и спросит, кто держал проход.

Охранник посмотрел на Элиан.

— Её рука.

Элиан не двинулась.

Роун щёлкнул пальцами по кожуху.

— У неё блок на руках. Снимет — уронит. Потом сами будете писать, почему корпус раскололся у поста.

Охранник шагнул ближе.

Каин протянул своё запястье сам.

— Марр. Сопровождение фильтровой линии.

Сканер пискнул. На экране появилась запись. Охранник прочитал её дважды. Лицо у него изменилось: не страх, скорее нежелание связываться без старшего.

— Твой допуск помечен.

— Зови старшего, — сказал Каин. — И объясни ему, почему фильтровый блок стоит на проходе.

В этот момент Тави закашлялся. Не так сильно, как в тоннеле, но достаточно громко, чтобы очередь отступила на шаг. Селия сразу взяла его за плечи.

— Через ткань. Не снимай.

Один рабочий сзади выругался.

— Опять фильтры травят?

Другой сказал:

— На шестой вчера тоже двоих вывели.

Очередь зашумела. Охранник поморщился. Второй махнул рукой.

— Проходите. Быстрее.

Турникет открылся.

Роун прошёл первым. Элиан шагнула за ним, не меняя темпа. Кожух тянул руки вниз, левая ладонь болела, но она не переложила вес. Каин прошёл следом, потом Селия с Тави.

За постом Роун забрал у Элиан кожух и поставил на ближайшую тележку.

— Нормально, — сказал он тихо. — На рабочую не похожа, но после смены все выглядят плохо.

— Это лучше?

— Здесь — да.

Каин посмотрел на Тави.

— Кашель был настоящий?

Тави отвёл глаза.

— Наполовину.

Селия сжала его плечо.

— Больше так без моей команды не делай.

— Ты бы не разрешила.

— Поэтому и не делай.

Мальчик не ответил.

Роун повёл их через боковой коридор. Шум складского кольца становился тише. Они прошли мимо закрытых ворот, стены с объявлениями о сменах и долгах, старого автомата с водой. На нём кто-то нацарапал: “Не пей без кипячения”. Под надписью темнели следы ладоней, будто люди всё равно пробовали. Вейрхольм, видимо, умел ставить перед человеком выбор между жаждой и инфекцией. Очень щедрая система, прямо забота в каждом ржавом кране.

В конце коридора была неприметная дверь, за ней короткая лестница вниз.

— К Мире, — сказал Роун. — У неё задний ход и комната без пыли.

Каин посмотрел на него.

— Она пустит?

— Тави пустит. Нас потерпит.

— Хорошо.

— Не радуйся раньше времени.

Они спустились под складское кольцо и вышли к маленькой лавке без вывески. Внутри пахло маслом, сушёными травами и старой тканью. За прилавком сидела женщина с короткими седыми волосами. Она подняла голову, увидела Каина и сразу помрачнела.

— Нет.

Каин остановился у порога.

— Мира.

— Не начинай. В прошлый раз ты тоже пришёл “на час”. Потом у меня трое суток лежал парень с дырой в боку.

Роун снял капюшон.

— Он выжил.

Мира перевела взгляд на него.

— Потому что я его вытянула. Не потому что ты умный.

Роун закрыл рот.

Селия прошла вперёд вместе с Тави.

— Ему нужен час без пыли.

Мира посмотрела на мальчика. Лицо у неё не стало мягким, но голос изменился.

— Опять приступ?

— Не сильный, — сказал Тави.

— Врёшь всё так же плохо.

— Я стараюсь лучше.

— Не на мне.

Она поднялась, вышла из-за прилавка и только тогда заметила Элиан. Смотрела долго: на капюшон, на закрытую левую руку, на ботинки, на плащ.

— Это кто?

— Без метки, — сказал Каин.

Мира медленно повернулась к нему.

— Ты совсем решил сдохнуть не один?

— Патруль уже был рядом.

— И ты принёс её сюда.

— Куда ещё?

— В любую сторону от моей лавки.

Тави шагнул ближе к прилавку.

— Мира, пожалуйста.

Женщина посмотрела на него, потом на Селию. Селия молча кивнула. Мира тяжело выдохнула, подняла доску у пола и открыла узкий проход за прилавком.

— Быстро. Волосы спрятать. Грязь с ботинок не тащить на одеяла. Если за вами придут, я вас не знаю.

Каин кивнул.

— Понял.

— Нет. Ты каждый раз киваешь одинаково, а потом у меня под полом люди с дырками.

Они прошли в заднее помещение, затем вниз по короткой лестнице. Под лавкой была небольшая комната: две койки, стол, умывальник, полка с бутылками и коробками, старый экран на стене. Воздух здесь был лучше. Не чистый, но без складской пыли. Тави сел на койку и закашлялся уже свободнее, не пытаясь удержать приступ.

Селия занялась им. Роун поставил сумку с инструментами на стол. Каин закрыл дверь и проверил замок. Элиан сняла капюшон только после того, как Мира задёрнула штору у маленького окна под потолком.

— Руку, — сказал Роун.

Селия, не отвлекаясь от Тави, предупредила:

— Не режь.

— Я ещё не достал ничего острого.

— Поэтому и предупреждаю заранее.

Роун достал сканер и поднёс его к пластине на запястье Элиан. На этот раз прибор не сразу выдал пустую строку. Экран мигнул. Появились символы, часть которых Роун, судя по лицу, видел впервые.

Он замер.

Каин подошёл ближе.

— Что?

Роун медленно повернул экран.

На нём горела строка:

NO OWNER

Ниже, после короткой задержки, появилась вторая:

GATE RESONANCE: 1000

Тави перестал кашлять и посмотрел на экран с койки. Селия подняла голову. Мира тихо выругалась у двери.

Каин посмотрел на Элиан.

— Что это значит?

Элиан смотрела на число.

1000.

Левая рука сжалась до боли.

— Не знаю.

Роун поднял глаза от сканера.

— Такой ответ нам сейчас не подходит.

Каин не отвёл взгляда.

— Тогда начнёшь с того, что помнишь. Не с догадок. С фактов.

----------

Том 2 Глава 33.5

[[image:/storage/reader-images/c5967f5e7a3b14651d285c73dcf0547f45356361.png]]

----------

Левая рука

Каин не отвёл взгляда.

— Начнёшь с фактов. Не с догадок.

Элиан сидела у края стола. Левая рука лежала перед Роуном ладонью вверх. Повязка на пальцах уже промокла после старых водных линий, а вокруг пластины кожа покраснела от сканера. На треснувшем экране всё ещё горели две строки:

NO OWNER

GATE RESONANCE: 1000

Роун держал прибор неподвижно. Слишком неподвижно для человека, который минуту назад успевал ругаться, чинить, спорить и дышать одновременно. Селия стояла у койки, рядом с Тави. Мальчик держал лекарственную банку обеими руками и смотрел на экран так, будто тот сейчас выдаст ещё одну мерзость. Мира осталась у двери. Она уже один раз поднялась в лавку, проверила щель под доской и вернулась без слов.

Комната под лавкой была тесной: две койки, стол, полка с бутылками, таз с водой, старый экран на стене. От трав пахло резко. Под этим запахом держались масло, влажная ткань и железо. Где-то наверху скрипела доска, и каждый такой звук заставлял всех на миг слушать тише собственного дыхания.

Элиан разжала пальцы.

— Меня зовут Элиан Рэй. Я не из Вейрхольма. До рельсов я была в другом городе. До него — тоже не здесь.

Роун медленно поднял глаза.

— “Не здесь” — это где? Верхние уровни? Чистая зона? Колонии?

— Я не знаю ваших названий.

— Удобно.

— Роун, — коротко сказал Каин.

Техник замолчал, но сканер не убрал.

Каин опёрся плечом о стену рядом с дверью.

— Дальше.

Элиан посмотрела на пластину. Под медной сеткой, которую Роун держал наготове, металл казался обычным: тонкая полоска без эмблемы, без номера, без шва. Но псы шли по ней. Этернум уже знал, какую руку нельзя портить. В разных мирах власть меняла форму, но привычка помечать чужие тела почему-то выживала лучше тараканов. Даже завидно, если не думать, насколько это мерзко.

— Я очнулась на рельсах без памяти этого тела, — сказала она. — Не знаю, где была до этого. Не знаю, кто надел эту одежду. Не знаю, где оружие с крепежа.

Каин чуть повернул голову.

— Но имя помнишь.

— Да.

— И прошлые места.

— Да.

Мира тихо выдохнула через нос.

— Это либо верхняя дрянь, либо такая история, после которой лучше сразу закрыть лавку.

Селия не сводила глаз с Элиан.

— Тело болит как после падения. Следов перевозки я не вижу. Если её скинули на рельсы, сделали чисто. Слишком чисто для нижнего патруля.

Роун хмыкнул.

— Вот теперь я спокоен. Нас, возможно, убьют профессионалы.

Селия даже не посмотрела на него.

— Я не для твоего спокойствия говорю.

Каин спросил:

— Как ты переходишь?

Элиан молчала слишком долго. Тави заёрзал на койке, но Селия положила ему ладонь на плечо, и он снова застыл.

— После смерти, — сказала Элиан.

Роун опустил сканер на стол.

— Всё. Я за то, чтобы проверить её голову чем-нибудь тяжёлым.

— Я тоже была бы за, — сказала Элиан. — Было бы проще.

Фраза вышла ровнее, чем она ожидала. Никто не ответил сразу. Даже Роун не нашёлся, хотя по лицу было видно: очень хотел. Иногда правда была настолько неудобной, что даже язвить рядом с ней становилось невежливо. Редкое чудо, почти медицинский случай.

Каин не изменился в лице.

— Сколько?

Элиан посмотрела на строку 1000.

— Много.

— Мне не нужно “много”.

— Девятьсот девяносто девять.

Тави перестал крутить банку в руках.

— Ты умерла девятьсот девяносто девять раз?

— Тави, — тихо сказала Селия.

— Я просто спросил.

Элиан повернулась к мальчику.

— Да.

Он несколько секунд смотрел на неё, потом опустил глаза на её левую руку.

— Поэтому там тысяча?

— Думаю, да.

Роун взял сканер снова, но уже не подносил близко.

— Она думает. Великолепно. У нас женщина без метки, псы Этернума, строка про дверь, тысяча на экране, а главный источник информации говорит “думаю”.

— Я не источник информации.

— Это заметно.

Каин сделал шаг от стены.

— Хватит.

Роун сжал челюсть и отвернулся к столу. Пальцы механической руки щёлкнули по корпусу сканера. Он не был спокоен. Просто не хотел показывать, насколько сильно ему не нравится эта строка.

Селия подошла к Элиан и взяла её руку выше запястья.

— Боль есть?

— Нет.

— Жжение?

— Нет.

— Пальцы немеют?

— Только после раны.

— Когда сканер показал вторую строку, что-то почувствовала?

Элиан хотела сказать “нет”. Потом вспомнила, как пальцы сжались сами, как пластина будто стала тяжелее на долю секунды.

— Давление. Недолго.

Селия посмотрела на Роуна.

— Похоже на отклик.

— Не говори так, будто мы знаем, что это.

— Я говорю так, будто оно откликнулось.

— Это хуже.

Мира резко подняла руку.

Все замолчали.

Наверху скрипнула доска. Один раз. Потом второй. Мира быстро подошла к лестнице и подняла голову. В лавке, над ними, кто-то прошёл вдоль прилавка. Шаги были тяжёлые, не покупательские. Такие не ходят между травами и бинтами. Такие заходят считать углы.

Голос сверху сказал:

— Проверка сектора. Открыть склад.

Мира повернулась к Каину одними глазами.

Каин сразу убрал пистолет под пальто и встал сбоку от лестницы. Роун схватил медную сетку, обернул ею пластину Элиан и затянул сверху серой лентой. Селия взяла Тави за подбородок и заставила его дышать через ткань. Мальчик не спорил.

— Ни звука, — сказала Мира.

Она поднялась наверх. Доска за ней легла на место. Комната осталась без верхнего света. Только маленькая лампа у стола горела жёлтым пятном.

Элиан смотрела на лестницу. Считала шаги сверху. Двое. Нет, трое. Один прошёл к полкам. Второй остался у двери. Третий остановился почти над скрытым проходом.

Роун поднёс сканер к обмотанной руке. Экран мигнул серым и ничего не выдал. Он не улыбнулся. Просто убрал прибор в сумку и показал Каину два пальца.

Два человека близко.

Каин кивнул.

Сверху Мира говорила обычным голосом. Даже слишком обычным.

— У меня травы, бинты и кухонные фильтры. Всё по списку. Хотите смотреть, смотрите. Только банки не трясите. Потом сами будете нюхать.

Мужчина ответил глухо:

— Через рынок прошёл незарегистрированный объект.

— Через рынок за день проходит половина сектора.

— Женщина. Белые волосы. Левая рука закрыта.

Пауза была короткой. Мира не дала ей стать заметной.

— Белые волосы? Внизу? Я бы такую раньше вас увидела. У нас тут сажа даже на зубах.

— Склад.

— Маленький.

— Открывай.

Доски над головой скрипнули. Кто-то двигал ящики. Потом раздался удар металла о полку. Мира выругалась уже не для игры.

— Руками смотри, не сапогами. Это не ваш пост.

— Что под полом?

В комнате под лавкой никто не дышал громко. Тави держался хорошо. Слишком хорошо для ребёнка с больными лёгкими. Селия прижала его к себе и закрыла ему рот ладонью, хотя кашля не было. Роун положил механическую руку на выключатель старого экрана. Каин поднял пистолет и направил ствол в сторону лестницы.

Элиан посмотрела на ремень у стола. Потом на нож у Роуна. Если первый спустится быстро, она успеет ударить по колену. Если с фонарём, лучше бить по руке. Если с псом, сначала свет.

Наверху Мира сказала:

— Под полом вода и крысы. Откроешь — сам закроешь. У меня спина не казённая.

— Открывай.

Третий шагнул прямо над доской.

Каин перевёл ствол выше.

Селия убрала ладонь с лица Тави и прошептала ему в ухо:

— Носом. Тихо.

Мальчик кивнул.

Сверху пискнул передатчик.

— Пост шесть, ответь. Отклик ушёл к кольцу. Повторяю, отклик ушёл к кольцу.

Тот, что стоял над доской, выругался.

— Закрывай. Идём.

— Сами раскидали, сами поставьте, — сказала Мира.

— Потом.

— Конечно. Ваше любимое слово.

Шаги отошли. Дверь лавки открылась, впустила шум рынка и сразу закрылась. Мира не спустилась. Ждала. Слишком долго. Потом наверху тихо скрипнул засов. Только после этого доска поднялась.

Мира спустилась первой ступенью и посмотрела на Каина.

— Вон.

— Сколько у нас?

— До их возвращения с нормальным сканером? Меньше, чем хотелось бы.

Роун уже собирал инструменты.

— Я заглушил пластину, но если сеть поймала отклик, они будут идти по последней точке. Лавка теперь грязная.

Мира резко посмотрела на него.

— Спасибо, что сообщил мне это в моём же подвале.

— Всегда пожалуйста.

— Ещё слово, и оставлю тебя тут вместо коврика.

Роун закрыл сумку.

— Понял. Молчу как вещь.

Каин подошёл к старому экрану на стене.

— Камеры есть?

Мира махнула на Роуна.

— Он ставил.

— Одну, — сказал Роун. — И она плохая.

— Включай плохую.

Роун присоединил к экрану маленький блок. Стекло мигнуло полосами, потом выдало мутное изображение складского кольца. У фильтрового поста уже стояли четыре охранника. Один держал крупный сканер, другой проверял тележки. Третий говорил с женщиной у турникета. Четвёртый смотрел в сторону бокового коридора.

На экране появился текст: сектор 12, фильтровое кольцо; незарегистрированный объект; женщина, белые волосы, левая рука закрыта; при захвате не повреждать левую руку; эфирный разряд не применять.

Тави прочитал последнюю строку шёпотом:

— Разряд нельзя…

Селия посмотрела на обмотанное запястье Элиан. Потом на Каина.

— Они хотят её живой.

— Не всю, — сказал Роун. — Руку точно.

Мира ударила его полотенцем по плечу.

— При ребёнке язык держи.

Тави поднял голову.

— Я не маленький.

— Вот поэтому и молчи как взрослый.

Он замолчал. Даже человечество иногда поддаётся воспитанию, если рядом стоит женщина с полотенцем и смертным приговором в глазах.

Каин выключил экран.

— Южный клапан.

Роун сразу поднял голову.

— Нет.

— Да.

— Там обвал.

— Этернум туда не пойдёт.

— Потому что у них есть мозги и нормальная обувь.

— У нас есть две минуты.

— У нас есть ребёнок с лёгкими, женщина с меткой, врач, лавочница и я с одной нормальной рукой. Отличный состав для прогулки под обвал.

Каин посмотрел на него.

— Другой путь.

Роун не ответил.

Каин повторил:

— Другой путь.

Техник выдохнул и ткнул пальцем в карту на стене. Бумага была старая, заляпанная, с отметками красным и синим.

— Северный лаз перекрыт после облавы. Фильтровый пост уже смотрят. Через рынок не пройти, камеры нас возьмут. Южный клапан ведёт к старому сбросу. Если решётка не упала окончательно, выйдем к низовой улице за насосной.

— Если упала?

— Тогда будем очень быстро думать под землёй.

Селия подняла сумку.

— Тави не выдержит бег по пыли.

— Там не пыль, — сказал Роун. — Там сырость, плесень и плохие решения строителей.

— Лучше не стало.

Каин подошёл к Элиан и протянул ей рабочий нож. Не боевой, короткий, с тёмной рукоятью.

— Держи правой. Не маши без нужды. Потеряешь — Роун будет ныть до следующей станции.

Роун не повернулся.

— Я слышу.

— Вот и молчи.

Элиан взяла нож. Вес был непривычный, но рука легла правильно. Тело знало, как держать короткое лезвие. Не это лезвие, не этот город, но принцип оставался.

Каин заметил хват.

— Пользовалась?

— Да.

— Убивала?

В комнате стало тише.

Элиан посмотрела на нож, потом на него.

— Да.

Тави перестал болтать ногой у койки. Селия быстро застегнула сумку, будто этот ответ просто подтвердил то, что и так было видно. Мира смотрела на Элиан дольше остальных.

— Тогда не вздумай геройствовать у меня в проходе, — сказала она. — Убьёшь кого-нибудь наверху, сюда придут не трое. Придёт смена с псом и резаком.

— Я поняла.

— Нет, ты пока киваешь. Понимают тут после первого обыска.

Мира подошла к ней ближе. От неё пахло травами и мылом. На пальцах были старые ожоги.

— Если тебя возьмут, ты не была здесь.

— Скажу.

— Не для меня. Для него.

Она кивнула на Тави.

Элиан посмотрела на мальчика. Он отвернулся, будто не хотел быть причиной чужих решений. Точно так же дети в других мирах отворачивались, когда взрослые начинали говорить о цене. Не всегда понимали слова, но понимали тон.

— Скажу, — повторила Элиан.

Каин открыл дверь в узкий задний проход.

— Идём.

Роун первым нырнул в темноту. Селия подтолкнула Тави за ним. Мальчик пошёл сам, но уже без упрямства. Мира осталась у лестницы и слушала лавку. Каин пропустил Элиан перед собой.

Она остановилась на пороге.

— Почему ты мне веришь?

Он не сразу ответил.

— Я не верю.

— Тогда почему не сдаёшь?

Каин посмотрел на её левую руку.

— Потому что Этернум сказал не повреждать.

Элиан ждала продолжения.

Он убрал пистолет под пальто.

— Всё, что они так берегут, сначала надо вытащить из их рук.

За спиной сверху снова раздался стук. Уже не в лавке. На улице. Ближе к заднему входу.

Мира тихо сказала:

— Они вернулись быстрее.

Каин положил ладонь Элиан на плечо и толкнул её в проход.

— Теперь беги.

----------

Южный клапан

Элиан побежала первой.

Проход за лавкой был уже плеч Каина и ниже старых водных линий. Стены шли неровно, кирпич выпирал наружу, трубы проходили прямо над головой. В нескольких местах приходилось пригибаться, в других — боком протискиваться между мокрой стеной и ржавыми креплениями. Под ногами лежала серая пыль, влажная у краёв и сухая в середине. Каждый шаг поднимал её тонким слоем, и горло сразу вспоминало, что в Вейрхольме даже воздух работал против тех, кто не купил себе фильтры.

Сзади Мира ударила задвижкой.

— Левый поворот не трогать! — крикнула она вполголоса. — Там лестница гнилая.

— Помню, — бросил Роун.

— Ты помнишь только то, что можно сломать.

Больше она не сказала ничего. Дверь за ними закрылась. В проходе остались только шаги, дыхание Тави и далёкий шум рынка над потолком.

Каин шёл последним. Не бежал слепо, держал пистолет вдоль бедра и всё время оглядывался. Селия вела Тави за плечо. Мальчик держался сам, но после трёх поворотов начал сбиваться с шага. Он не жаловался, просто дышал слишком часто и коротко, будто каждую порцию воздуха приходилось выцарапывать у пыли.

— Медленнее, — сказал он.

— Не сейчас, — ответил Каин.

— Я не спорю. Я дышу.

Селия резко остановила его у стены, вытащила из сумки банку и прижала насадку к его рту.

— Два вдоха. Быстро.

— Мы же бежим.

— Поэтому быстро.

Тави сделал первый вдох, зажмурился, потом второй. Селия убрала банку и подтолкнула его дальше. Всё заняло меньше десяти секунд. В другом месте это выглядело бы грубо. Здесь это было лечением: коротким, злым и без права на красивые жесты.

Роун свернул направо у ржавой трубы с жёлтой полосой.

— Здесь.

Каин сразу спросил:

— Уверен?

— Нет. Но если Мира сказала не трогать левый поворот, левый поворот трогать не будем. Я уважаю женщин, которые держат под полом тайник и ругаются лучше меня.

— Короче.

— Правый ведёт к старой насосной. Оттуда к Южному клапану.

Проход пошёл вниз. Пыль сменилась влажным налётом. Ступени были выбиты прямо в бетоне, половина крошилась под подошвой. Элиан держалась за стену правой рукой. Левая была обмотана медной сеткой и серой лентой. Под повязкой пластина не болела, но стала тяжёлой. Не физически. Просто рука всё время напоминала о себе, как чужой взгляд в затылок.

Она остановилась у поворота.

— Сзади.

Каин поднял пистолет.

Из-за закрытой двери, далеко позади, донёсся удар. Потом второй. Не в саму дверь прохода — в лавку или заднюю стену. Этернум возвращался с нормальным инструментом. Люди всегда возвращались лучше подготовленными, когда собирались ломать чужие двери. Такая уж гордая традиция порядка.

— Идём, — сказал Каин.

Роун добрался до нижней площадки и замер перед низкой решёткой. За ней тянулся тёмный коридор. На решётке висел старый замок, весь в зелёной корке.

— Ключ? — спросила Селия.

Роун достал связку, перебрал три пластины, сунул одну в замок. Металл не повернулся. Он попробовал вторую. Ничего. Третья вошла до середины и застряла.

— Роун, — сказал Каин.

— Я знаю.

— Быстрее.

— Я знаю быстрее, чем ты говоришь быстрее.

Сзади опять ударили. Уже ближе. По трубам прошла дрожь. С потолка посыпалась серая крошка.

Тави поднял голову.

— Они в проходе?

Каин не ответил. Это был ответ.

Роун убрал ключи, взял из сумки короткий инструмент и вставил его в замок. Механическая рука удерживала корпус, правая крутила тонкий штырь. Замок щёлкнул, но не открылся.

— Сгнил внутри, — сказал он.

— Ломай, — сказал Каин.

— Ломаю.

Элиан присела рядом и посмотрела на крепления. Замок был старый, а петли решётки ещё хуже. Нижний штырь почти вышел из стены. Она просунула нож под петлю и надавила. Металл скрипнул.

Роун покосился на неё.

— Ты замок слева видишь?

— Вижу петлю справа.

— Умная.

— Скажешь потом.

Она упёрлась плечом в решётку. Роун понял и ударил механической рукой по нижней петле. Один раз. Второй. На третьем ударе крепление вырвало из стены вместе с куском бетона. Элиан дёрнула решётку на себя. Замок остался висеть, но край открылся достаточно.

— По одному, — сказал Каин.

Роун протиснулся первым. Селия подтолкнула Тави следом. Мальчик зацепился курткой за рваный металл, тихо выругался и дёрнулся слишком резко.

— Стой, — сказала Селия.

Она освободила ткань и провела ладонью по его боку.

— Порезался?

— Нет.

— Не ври.

— Чуть.

— Потом посмотрю.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что ты всегда рвёшься не вовремя.

Тави бросил короткий взгляд на Каина и замолчал. Элиан пролезла за ним. Каин прошёл последним, задвинул решётку обратно и поставил вырванную петлю так, чтобы издалека она казалась целой. На близком расстоянии обман был смешной, но в темноте и под спешку люди верили в ещё более глупые вещи.

Коридор за решёткой оказался старой технической линией. Здесь не было ламп. Только редкие красные метки на стенах и тонкая синяя полоса внизу, вдоль пола. Она мерцала через трещины, будто где-то под бетоном ещё работал кабель.

Роун присел и провёл пальцами по полосе.

— Старое питание.

— Этернум? — спросила Элиан.

— До Этернума. Потом они на всё поставили свои таблички, как дети на чужие игрушки.

Каин посмотрел назад.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. Я смотрю, куда мы сейчас умрём.

Селия резко сказала:

— Без этого.

Роун поднялся.

— Ладно. Куда мы сейчас пойдём.

Они двинулись дальше. С каждым поворотом гул становился сильнее. Не звук машин. Вода. Много воды, запертой где-то за стеной. Пол дрожал под ногами. Элиан чувствовала вибрацию через подошвы.

Левая рука под сеткой потеплела.

Она остановилась не сразу. Сделала ещё три шага, потом сжала пальцы и посмотрела на повязку. Серый край ленты чуть потемнел у пластины.

Каин заметил.

— Что?

— Тепло.

Роун резко обернулся.

— Рука?

— Да.

Он выругался коротко, без украшений. Потом достал сканер, но не включил.

— Если я сейчас проверю, они могут поймать сигнал.

— Не проверяй, — сказал Каин.

— Я и не собирался. Просто хотел подержать прибор и почувствовать себя полезным.

Селия подошла к Элиан и коснулась пальцами обмотки.

— Горячая.

— Терпимо, — сказала Элиан.

— Я не спрашивала, терпимо или нет.

Она быстро ослабила ленту на один оборот, не открывая пластину полностью.

— Если начнёт жечь, скажешь сразу.

— Хорошо.

— Не после того, как кожа пойдёт пузырями. Сразу.

— Поняла.

Тави смотрел на руку, прижав банку к груди.

— Это из-за клапана?

Роун посмотрел на синюю полосу у пола.

— Может быть. Если здесь старое питание, оно могло задеть пластину.

— А может, она задеть его, — сказал Каин.

Роун не ответил. Вот это уже было неприятно. Даже для него.

Коридор закончился круглой камерой. Потолок уходил выше, теряясь в трубах. Посреди стоял большой металлический штурвал, вросший в ржавую раму. За ним виднелась тяжёлая створка с облезлой надписью:

ЮЖНЫЙ СБРОС / КЛАПАН 4-С

Ниже кто-то давно нацарапал ножом:

НЕ ОТКРЫВАТЬ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ ПЛАВАТЬ

Роун посветил маленькой лампой на надпись и кивнул.

— Народная инженерия. Самая честная.

Каин подошёл к створке.

— Открыть сможешь?

— Вопрос не “смогу”. Вопрос, сколько нас после этого останется сухими.

— Сухость не цель.

— Живыми, Каин.

Селия поставила Тави у стены, подальше от створки.

— Что за клапан?

Роун вставил инструмент в боковой паз и снял крышку с панели. Внутри были старые шестерни, обмотка, три медных контакта и слой грязи. Он сунул туда пальцы механической руки и пошевелил один контакт.

— Раньше через него сбрасывали воду из южных линий. Потом построили новые насосы, старое оставили гнить. Если открыть немного, пройдём в сбросной тоннель. Если открыть сильно, вода пойдёт за нами.

— И за патрулем, — сказал Каин.

— И за нами тоже. Поздравляю, ты понял воду.

Сзади донёсся металлический стук.

Все повернулись.

Где-то за коридором по полу прошли тяжёлые шаги. Потом короткий писк. Не тот маленький пёс. Глубже. Крупнее.

Тави прошептал:

— Большой.

Селия взяла его за плечо.

— За мной.

Каин поднял пистолет и встал у входа в камеру.

— Роун.

— Работаю.

Роун провернул штурвал. Тот не сдвинулся. Он поставил ногу на раму, взялся обеими руками и потянул. Металл скрипнул, но остался на месте.

— Заклинило.

— Сколько времени? — спросил Каин.

— Если бы у меня была мастерская, нормальный рычаг и человек без погони, минут десять.

— У тебя есть минута.

— Тогда будет хуже сделано.

Роун вынул из сумки узкий резак, приложил к шестерне. Синяя искра вспыхнула коротко и погасла.

— Нет питания.

Элиан подошла ближе.

— Что нужно?

— Повернуть штурвал и сбросить стопор одновременно. Желательно не умереть, когда давление рванёт створку.

— Покажи стопор.

Роун ткнул пальцем в боковой паз.

— Здесь. Но если сунуть руку, когда шестерня пойдёт, пальцы останутся внутри.

— Правую суну.

— Ты всегда такая бодрая при выборе, чем пожертвовать?

— Не всегда.

Каин резко сказал:

— Нет.

Элиан повернулась к нему.

— Есть другой способ?

— Роун.

— Другой способ есть, — сказал Роун. — Вернуться и попросить Этернум подождать, пока я разберу механизм. Может, они угостят нас чаем.

Каин не посмотрел на него.

— Сделай безопаснее.

Роун достал из сумки металлический клин и сунул его между зубцами.

— Это задержит шестерню на пару секунд. Не больше.

Элиан сняла перчатку с правой руки. Ладонь после пореза ныла под новой повязкой. Она пошевелила пальцами. Работали.

Селия резко подошла.

— Нет.

— Нужно открыть.

— Нужно, чтобы рука потом осталась рукой.

— Я не левую использую.

— У тебя и правая не запасная.

Элиан посмотрела на неё.

— Если нас возьмут, левая им нужна целой. Остальное — нет.

Селия сжала губы. Спорить было не с чем. Это всех раздражало, что в кои-то веки было вполне справедливо.

Стук в коридоре стал ближе. Теперь слышались не только лапы пса, но и шаги людей. Двое или трое. Один тащил что-то тяжёлое. Резак, скорее всего.

Каин встал у входа в камеру.

— Начали.

Роун взялся за штурвал.

— На три. Раз. Два.

Он не сказал “три”. Сразу дёрнул. Каин успел шагнуть и тоже вцепился в металл. Штурвал скрипнул, но повернулся всего на палец.

— Ещё, — сказал Роун.

Элиан сунула правую руку в паз и нащупала стопор. Металл был мокрый и скользкий. Пальцы нашли кольцо, потянули. Ничего.

— Ниже! — сказал Роун.

Она опустила руку глубже. Зубцы шестерни стояли совсем рядом. Клин держал их, но дрожал. Элиан зацепила ногтем второй выступ, подтянула, потом ухватилась всей ладонью.

— Есть.

— Держи!

Штурвал пошёл. Медленно. Сначала на четверть оборота, потом резче. Стопор рванулся из её руки. Кожа на пальцах сорвалась о край. Элиан удержала кольцо и потянула на себя.

Клин вылетел.

Шестерня дёрнулась.

Каин бросил штурвал, схватил Элиан за ворот и рванул назад. Её рука вышла из паза за мгновение до того, как зубцы ударили по месту, где были пальцы. Металл клацнул так громко, что Тави вздрогнул.

Створка клапана открылась на ладонь. Из щели ударила вода. Не поток, а плотная струя с грязью и мелким камнем. Она ударила в пол, разбилась о решётку и пошла по камере.

Роун снова схватился за штурвал.

— Мало! Нужно шире!

В коридоре появился синий свет.

Каин поднял пистолет и выстрелил два раза. Первый выстрел ушёл в стену рядом с псом. Второй попал в переднюю опору. Большое устройство качнулось, но не упало. За ним показался патрульный в маске.

— Объект обнаружен! Левая рука цела! Не применять разряд!

Роун зло усмехнулся.

— Заботливые какие.

— Открывай! — крикнула Селия.

Элиан снова бросилась к штурвалу. Правые пальцы горели, кровь потекла по запястью, но держать она могла. Каин стрелял в проход, заставляя патрульных прижиматься к стенам. Пёс двинулся вперёд низко и осторожно, не попадая под прямую линию огня.

Тави внезапно шагнул от стены.

Селия схватила его за куртку.

— Назад.

— Там кабель!

— Назад!

— Он под ногами!

Мальчик выдернулся не силой, а ловкостью. Нырнул под руку Селии, схватил с пола оборванный кабель и потащил к панели. Роун увидел это и побледнел.

— Тави, брось!

— Ты сам сказал, питания нет!

— Это не значит, что надо кормить его собой!

Пёс рванул вперёд.

Элиан отпустила штурвал, перехватила нож и бросила его правой рукой. Не в пса. В кабель над ним. Лезвие ударило по старой изоляции, сорвало её, кабель упал ниже. Пёс наступил передней опорой на мокрый участок.

Тави ткнул оборванный конец в контакт панели.

Синяя искра вспыхнула по полу.

Пёс дёрнулся. Его корпус ударило о стену. Синий свет погас на один глаз. Патрульный за ним выругался и отступил.

Роун схватил Тави за ворот и рывком вернул к Селии.

— Совсем сыростью мозги промыло?!

Тави закашлялся, но всё равно выдавил:

— Сработало же.

Селия прижала его к стене и сразу дала вдох из банки.

— Ещё раз так сделаешь, я тебя сама свяжу.

— Потом ругай.

— Сейчас тоже успею.

Панель клапана ожила. Внутри щёлкнули контакты, штурвал пошёл легче. Роун и Каин навалились на него вместе. Створка раскрылась ещё шире. Вода ударила уже не струёй, а потоком. Пол быстро покрылся грязной пеной.

— В сброс! — крикнул Роун. — Быстро!

За створкой открылся узкий тоннель, почти наполовину затопленный. Туда вела металлическая скоба и короткая площадка. Вода била по ногам так, что Тави сразу пошатнулся. Селия подхватила его, но сама едва удержалась.

Каин первым вошёл в тоннель, проверил опору и махнул рукой.

— По стене. Не отпускать трубу.

Элиан подобрала нож из воды. Рука плохо слушалась. Она зажала рукоять между пальцами и пошла за Селией. Поток ударил в колени. Левую руку под медной сеткой снова обожгло теплом.

На панели за спиной загорелась новая строка.

Роун увидел её уже на ходу и остановился на полсекунды.

— Вот же…

Каин обернулся.

— Что?

Роун не ответил. Просто смотрел.

Элиан тоже повернулась.

На старом грязном экране, который секунду назад показывал только давление, появилась надпись:

GATE LINE ACTIVE

Ниже мигнула вторая строка:

ACCESS ACCEPTED

Потом третья:

NO OWNER CONFIRMED

Патрульный у входа в камеру закричал:

— Не дать ей уйти! Закрыть сброс!

Роун резко ударил по боковому рычагу. Клапан вздрогнул. Створка за ними начала закрываться обратно, медленно, с тяжёлым скрежетом. Вода пошла сильнее. Патрульные отступили, пёс попытался прыгнуть вперёд, но поток сбил его в сторону.

— Роун! — крикнула Селия.

— Иду!

Он прыгнул в сбросной тоннель последним. Каин схватил его за механическую руку и втянул внутрь. Створка за спиной опустилась почти полностью. Сквозь оставшуюся щель хлестала вода, но людей за ней уже не было видно.

Тоннель вёл вниз.

Не к улице.

Роун, тяжело дыша, посветил лампой вперёд. Луч выхватил бетонные стены, старые кабели и знак на металлической арке впереди. Буквы были почти стёрты, но читались.

GATE FEED / LOWER ACCESS

Ниже свежей белой краской кто-то недавно нанёс эмблему Этернума.

Каин посмотрел на Элиан.

— Они не просто искали тебя.

Левая рука под сеткой стала горячей настолько, что ткань начала дымиться. Элиан сорвала ленту. Медная сетка упала в воду. На пластине горела тонкая белая линия.

Впереди, за аркой, что-то щёлкнуло.

Замок открылся сам.

----------

Сердце под городом

Замок открылся сам.

Не взломался, не сорвался, не поддался под чужой удар. Просто щёлкнул изнутри — сухо, аккуратно, почти учтиво. В Южном сбросе, где вода била по ногам, створка за спиной дрожала от напора, а где-то по ту сторону патруль Этернума уже пытался вернуть себе добычу, этот вежливый звук прозвучал хуже крика.

Элиан стояла перед аркой с полустёртой надписью GATE FEED / LOWER ACCESS и смотрела на левое запястье. Медная сетка, которой Роун пытался заглушить пластину, валялась в воде, лента размокла и свисала грязной серой петлёй. Кожа вокруг металла покраснела. Не обожглась, не пошла пузырями, но под пластиной разливался плотный жар, будто чужой палец неторопливо давил ей под кожу и проверял, отзовётся ли она.

Каин двинулся первым. Он не удивился, не перекрестился, не сказал ничего про чудо. Просто поднял пистолет чуть выше и коротко бросил:

— Внутрь.

Роун стоял рядом, мокрый до пояса, злой и слишком бледный для человека, который обычно ругался раньше, чем пугался. Он смотрел на открывшийся проём так, словно тот лично испортил ему репутацию техника.

— Нет.

Каин повернул к нему голову.

— Быстро.

— Быстро — это когда бегут туда, где хотя бы примерно известно, от чего умирать. Это не обходной ход и не сливной тоннель. Это воротный тракт. Нижний, законсервированный, доэтернумский. Такие штуки не открываются просто потому, что у нас за спиной серые ублюдки с резаком.

Селия удерживала Тави за плечо. Мальчик уже не кашлял в полную силу, но дышал коротко, с сипом, и пальцы у него побелели на лекарственной банке. Она прижала насадку к его рту, дождалась двух вдохов и только потом подняла глаза на Роуна.

— Другой путь есть?

— Есть путь назад к людям, которые хотят забрать её руку.

— Значит, другого пути нет.

Роун открыл рот, закрыл, потом зло дёрнул ремень сумки выше на плечо. Его механическая кисть щёлкнула пальцами по металлической пряжке. Этот звук у него появлялся всегда, когда он боялся сильнее, чем хотел показать.

Изнутри арки тянуло сухим воздухом. Не чистым, не свежим, не добрым, не сказочным. Просто сухим. Без запаха гнилой воды, без плесени, без угольной пыли, которая в Вейрхольме цеплялась к горлу, как чужой долг. После сбросного тоннеля этот воздух казался почти роскошью, и от этого хотелось не благодарить, а насторожиться. В нижних секторах всё хорошее либо стоило слишком дорого, либо открывалось не для тебя.

Тави поднял голову.

— Там легче дышать.

Селия ничего не ответила. Только подтолкнула его ближе к проходу.

Каин шагнул за арку первым, боком, пистолетом вымеряя темноту. Элиан пошла следом, чувствуя, как пластина тянет левую руку вниз, будто в металле появилась собственная тяжесть. Селия провела Тави после неё. Роун замкнул и, прежде чем войти, оглянулся на створку клапана, на грязную воду и на ту сторону, где патруль Этернума уже гремел инструментом.

— Если эта дрянь нас сожрёт, я хочу, чтобы все знали: я был против.

— Записать негде, — сказал Каин.

— У тебя вместо сочувствия железная пластина?

— Иди.

Роун прошипел что-то себе под нос и вошёл.

Темнота длилась недолго. Через несколько шагов под потолком одна за другой ожили узкие полосы света. Они не вспыхнули лампами, а проступили из материала, словно кто-то в глубине стен медленно поднял веки. Свет был не синим, как у приборов Этернума, и не аварийно-красным, к которому привыкли нижние. Он был белым, холодным, глухим. От него не становилось уютнее. Просто становилось виднее.

За аркой не было ни кирпича, ни труб, ни скоб, на которых обычно держался весь нижний Вейрхольм, будто город собрали из ржавчины, проволоки и упрямства. Стены были литые, серо-молочные, с тонкими прожилками тусклого металла. Эти прожилки не торчали наружу, не висели петлями и не были прибиты поверх, как рабочие провода в складском кольце. Они уходили внутрь стены, будто жилы под кожей.

Пол был сухой. По центру тянулся узкий светлый шов. Он совпадал с белой линией на пластине Элиан.

Роун перестал ругаться.

Элиан успела понять, что это хуже любого его вопля.

Он подошёл к стене, но не тронул её. Завис ладонью в нескольких сантиметрах от серого материала, словно боялся не удара током, а ответа.

— Литой контур, — сказал он почти без голоса. — Не кладка, не бетон, не кабельная разводка. Всё вшито внутрь. Так не строят уже… давно не строят.

— Насколько давно? — спросила Селия.

— До нормальных реестров. До нынешних секторов. Возможно, до того, как Этернум вообще научился писать своё имя на чужих стенах.

Каин скользнул взглядом по коридору.

— Опасно?

Роун посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спросил, мокрая ли вода.

— Это открылось женщине без метки, по которой идут псы, в тоннеле, куда никто не должен попадать. Нет, Каин, вероятно, нас ждёт чай и сухие носки.

— Значит, опасно.

— Рад, что мы пришли к выводу.

Элиан сделала ещё шаг. Светлый шов под её ногой налился ярче, и на правой стене проступили строки. Сначала чужие знаки, ломкие и угловатые, будто их выдавливали из камня. Потом они сменились английским:

LOWER GATE FEEDACCESS ACCEPTEDNO OWNER CONFIRMED

Роун резко втянул воздух.

— Архивный язык.

— Это плохо? — спросил Тави.

— Мальчик, всё, что само выбирает язык, уже достаточно плохо. Всё, что выбирает удобный язык для конкретного человека, ещё хуже.

Каин не касался стены. Просто задержал взгляд на строке NO OWNER.

— Почему она понимает?

— Потому что узел подстраивается под носителя, — сказал Роун. — Или потому что носитель подстроен под узел. Мне оба варианта не нравятся. Второй — особенно.

Элиан слушала их и чувствовала, как слово “язык” цепляется за что-то внутри. Английский был языком Земли: сцены, контрактов, вывесок, сообщений от Клэр. Потом были слова Лиарна, грубые, тёплые, выученные по жестам Рейнара и окрикам Сайны. Потом больничный Листвер, где её называли Эрин Ло, пока старый файл уже давно знал Элиан Рэй. Потом сотни языков, иногда прожитых до старости, иногда оборванных раньше, чем она успевала запомнить, как в том мире зовут хлеб.

— Был одним из моих, — сказала она.

Роун повернулся к ней.

— Одним из?

— Да.

Он молча перевёл взгляд на Каина. В этом взгляде было всё: “я не хочу знать”, “нам придётся знать” и “почему именно сегодня”.

Сзади глухо ударило. Не вода. Металл по металлу, коротко и жёстко.

Каин обернулся первым.

— Они вошли в сброс.

Селия сразу подтолкнула Тави вперёд.

— Идём.

Коридор уходил вниз мягким уклоном. Вода за спиной стихала, зато в стенах нарастал еле заметный гул. Не машинный, не паровой, не похожий на рельсы складского кольца. Скорее — низкое дрожание огромного закрытого помещения, где давно не должны были работать никакие механизмы, но они всё равно продолжали жить в темноте.

На стенах попадались знаки. Круг, рассечённый вертикальной чертой. Три короткие линии, сходящиеся в точку. Силуэт двери без ручки. Последний знак Элиан узнала раньше, чем успела приказать себе не узнавать.

Полудверь.

Лиарн.

Шаг сбился сам. Плечо едва задело стену, и холод литого материала прошёл через ткань. Каин заметил сразу. Он не спросил громко, не устроил допрос. Просто оказался рядом, сухой и настороженный.

— Что?

Элиан не сразу ответила. В груди стало пусто, как перед падением в воду. Она смотрела на знак, а видела не коридор Вейрхольма, а обломок дерева у стены Хольдрена, серый снег, сажу на руках Томма, деревянный меч, который мальчик держал слишком серьёзно для своего возраста.

— Я видела это раньше.

Роун быстро подошёл ближе.

— Где?

— В Лиарне. Перед нападением. Такой знак был на дереве, потом на обломке у башни.

Роун больше не язвил. Он вытащил из сумки тонкий блок, но держал его выключенным, будто даже прибор мог привлечь лишнее внимание.

— Это был местный знак? Религиозный? Военный?

— Нет. Он был чужой даже там.

Тави, стоявший рядом с Селией, тихо спросил:

— Это тот мир, где был мальчик с мечом?

Элиан повернулась к нему слишком резко. Он отступил на полшага, но взгляд не отвёл.

— Ты говорила во сне, — сказал он, торопясь оправдаться. — Про весну. И про меч. Я не специально слушал. Тут стены тонкие, а ты говоришь так, будто с кем-то споришь.

Селия нахмурилась.

— Почему ты мне не сказал?

— Я думал, это её, — ответил Тави. — Не наше.

Селия хотела возразить, но не нашла сразу слов. Элиан тоже не нашла. Это “не наше” прозвучало неожиданно бережно. Не мягко, не ласково, а именно осторожно, по-уличному: чужую боль не трогают без причины, если не хочешь получить по рукам.

— Да, — сказала Элиан наконец. — Там был мальчик с мечом.

Тави кивнул и прижал банку к груди. Он больше ничего не спросил.

Роун включить блок так и не успел. Стена сама отозвалась, будто разговор был для неё достаточным ключом. Знак полудвери налился молочным светом, и под ним проступили новые строки:

LEGACY MARK RECOGNIZEDGATE ROUTE FRAGMENT: LIARNSTATUS: DAMAGED

Элиан перестала дышать.

Слово LIARN лежало на стене ровно и чисто, как инвентарный номер на ящике. Без снега на ресницах. Без дыма от горящих крыш. Без голоса Томма, который обещал быть смелым и всё равно дрожал, когда держал деревянный меч. Без Рейнара, который смотрел на неё так, будто ещё можно выбраться. Без Сайны, которая велела вернуться и, наверное, знала, что обещания редко слушаются людей.

Просто строка.

Аккуратная. Холодная. Мёртвая.

Вальт тоже любил аккуратные строки. Норд-7 прятал людей в папках, Этернум называл детей “адаптацией”, белый зал просил умереть правильно. Миры менялись, но у жестокости была одна общая привычка: сначала отнять имя, потом заменить его удобной записью.

Каин прочитал надпись, затем посмотрел на Элиан.

— Тот мир?

Она кивнула.

— Тот.

Роун опустил прибор. Селия стояла ближе, но не прикасалась. Тави смотрел не на стену, а на Элиан, как будто проверял, не исчезнет ли она прямо сейчас в это слово.

Коридор дрогнул. Свет под потолком мигнул, в стенах один за другим щёлкнули спрятанные механизмы. Воздух пошёл сильнее, словно тракт сделал глубокий вдох после долгого сна. Над знаком Лиарна появилась ещё одна строка:

ANCHOR RESPONSE DETECTED

Роун резко отступил.

— Плохо.

Каин поднял пистолет.

— Говори.

— Узел поймал её отклик. Не команды, не касание, не скан. Отклик. Она узнала мир, и тракт это понял.

— Я ничего не сделала, — сказала Элиан.

— Именно это меня и пугает. Когда кто-то нажимает кнопку, я хотя бы могу оторвать ему руку. Когда древний контур слушает чувство, мне нечего оторвать, кроме собственных нервов.

Сзади удар повторился. Теперь ближе. В начале коридора взвизгнул сканер, потом раздались приглушённые голоса. Этернум вошёл в нижний доступ.

Каин коротко махнул стволом вперёд.

— Двигаться.

Они побежали. Белый шов под ногами пульсировал всё чаще, стены проводили их шаги глухим эхом. Вскоре коридор разошёлся на три рукава. Над левым тянулась ровная белая жила доступа. Средний был отмечен синей полосой, похожей на старое питание, только тусклее и грязнее. Над правым светилась полудверь.

Тави закашлялся, но всё равно поднял руку.

— Там громче.

Селия сразу сжала его плечо.

— Не веди нас туда только потому, что слышишь.

— Я не веду. Я говорю.

— Тогда говори сидя и не умирай в процессе.

Роун быстро оглядел развилку. Его глаза бегали не по знакам, а по швам стен, углам пола, толщине металла, еле заметной вибрации у синей полосы.

— Левый — основной доступ. Слишком чистый, значит, либо безопасный, либо ловушка с хорошим воспитанием. Средний — питание. Может дать обход к ядру, может сварить нас в сапогах. Правый связан с Лиарном, и если туда сунуться сейчас, нас может выбросить в повреждённый маршрут или открыть хвост патрулю. Выбирайте, пока за нас не выбрали.

Из-за поворота донёсся усиленный маской голос:

— Объект GATE-1000! Остановиться! При добровольной передаче левая рука не будет повреждена!

Роун скривился.

— Как мило. Они готовы оставить ей руку. Может, ещё открытку пришлют.

Каин выстрелил назад, не тратя слов. Пуля ударила в стену у поворота, голос оборвался, но шаги не стихли.

Элиан смотрела на правый проход. Полудверь звала не светом и не звуком. Она звала долгом. Весной, которая не пришла. Мальчиком, который вырос или умер, пока она падала из мира в мир. Рейнаром, Сайной, снегом, мостом. Именно поэтому туда нельзя было идти. Слишком точно. Слишком больно. Слишком похоже на приманку, сделанную из её собственной памяти.

— Левый, — сказала она.

Роун резко глянул на неё.

— Почему?

— Правый хочет, чтобы я выбрала его.

Каин не стал спрашивать второй раз.

— Левый.

Они бросились в левый проход. Белая жила под ногами разгорелась и побежала впереди, словно указывала путь. От такой помощи хотелось держаться подальше, но расстояния уже не было. Элиан знала: двери, которые сами становятся любезными, обычно потом называют цену.

Проход вывел их в круглую залу.

Там было сухо до неправдоподобия. Ни плесени, ни воды, ни ржавого налёта. Потолок уходил вверх в тёмный купол, по стенам стояли панели без ручек и стыков, а в центре возвышался круглый постамент из того же серо-молочного материала. Над ним висела проекция карты: тонкие маршруты, узлы, оборванные ветви, тусклые точки. Она не мерцала, как экран Этернума. Она держалась в воздухе спокойно, будто всегда была здесь и просто ждала, когда кто-нибудь снова научится смотреть.

Роун остановился так резко, что Селия едва не врезалась в него.

— Сердце узла.

Каин быстро прошёл взглядом по дверям и углам.

— Выходы.

— Слева закрытый контур, справа заглушенный доступ, впереди проход с эмблемой Этернума… — Роун осёкся и впился глазами в дальнюю стену. — Вот же они твари.

На одной из дверей поверх древнего серого материала свежей белой краской была нанесена эмблема Этернума. Чужой знак лежал на гладкой поверхности грубо и нагло, как клеймо на коже. Ниже кто-то успел закрепить маленький корпоративный блок. Он не горел, но сама его форма здесь выглядела как плевок.

— Они уже были в сердце? — спросила Селия.

— Не в сердце. Краем. Поставили паразитный считыватель, но глубоко не вошли. Иначе мы бы сейчас разговаривали не с дверью, а с их ловушкой.

— Утешил, — сказала она.

— Я не утешаю. Я сообщаю степень бедствия.

Селия усадила Тави у основания постамента, подальше от входа.

— Сиди.

— Я могу стоять.

— Можешь. Но не будешь.

Тави посмотрел на неё, потом на Каина, потом разумно сел. Иногда инстинкт самосохранения у детей всё-таки включался, хоть и с чудовищными задержками.

Элиан подошла к карте.

Проекция изменилась сразу. Большая часть маршрутов потухла, затем вокруг центральной белой точки начали проступать другие. Десятки. Сотни. Они появлялись и гасли, как ночные города, увиденные с высоты, но каждая точка тянула не место, а чувство. Одна пахла мокрым асфальтом и гримёрной пылью. Другая — снегом и дымом. Третья — стерильным коридором и дешёвым больничным мылом. Четвёртая была чёрной, тяжёлой, пропитанной угольной гарью: Вейрхольм.

На проекции проявились строки:

GATELESS SUBJECTMEMORY MASS: INCOMPLETEROUTE COUNT: 1000ACTIVE ANCHOR: WEIRHOLMDAMAGED ANCHOR: LIARNLOOP ANCHOR: LISTVERORIGIN ANCHOR: EARTH

Элиан не отрывала взгляда.

Земля. Лиарн. Листвер. Вейрхольм.

Четыре якоря. Не вся тысяча. Только те, что держали её сильнее остальных. Система либо не знала всего, либо не показывала. Второе было вероятнее, а значит, хуже. Древние механизмы редко хранят молчание из вежливости.

Селия прочитала строки медленно, с трудом, но смысл поймала.

— Это твои миры?

— Некоторые.

— Сколько их было?

Роун ответил, не сводя глаз с цифры.

— Тысяча маршрутов. Не обязательно тысяча полных жизней, но… — Он запнулся, впервые подбирая слова осторожно. — Очень много.

Тави поднял голову.

— А ты помнишь их все?

Элиан молчала. Карта тянула из неё обрывки: соль на губах, башню без окон, поле с чёрными флагами, детский плач, чужую руку в своей руке, белую комнату, пепел, клетку, старую песню на языке, который она уже не могла произнести. Десять тысяч лет памяти не сделали её древней или мудрой. Они просто слишком долго держали за горло и не давали уйти.

— Нет, — сказала она. — Не все.

— А как ты тогда… — Тави нахмурился, не находя подходящего слова. — Как ты вообще просыпаешься?

Селия хотела остановить его, но Элиан ответила раньше.

— Иногда плохо.

Тави кивнул. Ему, похоже, этот ответ был понятнее красивой лжи.

Каин стоял у входа. Он не смотрел на карту дольше, чем нужно. Его интересовали коридор, двери и шаги Этернума. В этом была его честность: миры, маршруты, тысяча жизней — всё это могло подождать, если через минуту в зал войдут люди с приказом забрать Элиан по частям.

В проходе снова взвизгнул сканер. Потом ударили пули. Одна выщербила край стены, вторая ушла в пол. Каин ответил двумя короткими выстрелами и отступил к залу.

— Роун.

— Вижу.

— Закрыть вход.

— Я бы с радостью, если бы это был нормальный вход, а не древняя жила, которая разговаривает с травмами.

— Закрыть.

Роун бросил сумку на пол, опустился у ближайшей панели и снял крышку. Внутри не было привычных проводов, клемм и грязной изоляции. Только тонкие металлические волокна, сплетённые в живоподобный узор. Они уходили прямо в стену, не оставляя места для инструмента. Роун смотрел на них с тем видом, с каким хирург смотрел бы на пациента, у которого вместо органов чужой почерк.

— Я ненавижу архитекторов, — сказал он.

— Почему архитекторов? — спросил Тави.

— Потому что техник бы оставил доступ.

Селия прижала мальчика ниже к постаменту.

— Потом спросишь.

На карте появилась новая строка.

OWNER QUERY DETECTEDSOURCE: ETERNUM INDUSTRIESREQUEST: CLAIM GATELESS SUBJECTSTATUS: DENIED

Роун медленно поднял голову.

— Они подали запрос на присвоение.

Каин не обернулся.

— Могут?

— Если бы могли, она бы уже кричала на столе у них. Узел отказывает. Пока.

Элиан смотрела на слово CLAIM.

Снова. Всегда снова. Где-то это называли призванием. Где-то — долгом. Где-то — благословением. В Листвере — наблюдением. В белом зале — правильной смертью. В Вейрхольме — объектом. Слова менялись, рука оставалась одна и та же: чужая, холодная, уверенная, что имеет право закрыться на её горле.

— Можно заставить узел закрыть им доступ? — спросила она.

Роун замер. Потом медленно повернулся к ней.

— Теоретически можно отрезать источник запроса.

— Практически?

— Практически я понятия не имею, где у этой штуки горло.

Каин выстрелил в проход. Ответный выстрел ударил в панель у двери с эмблемой Этернума, и корпоративный блок на ней мигнул слабым синим.

Роун резко выругался.

— Они цепляются к своему паразитному считывателю. Если протянут запрос через него глубже, мы получим здесь очень дорогую проблему.

— Что нужно? — спросила Селия.

— Чтобы узел сам отказал им не один раз, а полностью. Не “нет” на запрос, а “убирайтесь с моей территории”.

— Как?

Роун посмотрел на Элиан. Ему явно не нравилось то, что он собирался сказать.

— Через неё.

Каин повернул голову.

— Нет.

— Я ещё не предложил.

— Уже предложил.

— А у тебя есть другой способ? Я не могу управлять этим контуром. Он не принимает команды от инструмента. Он реагирует на её состояние, имя, память, отказ. Она для него не пользователь. Скорее… живой ключ без владельца.

Элиан усмехнулась без радости.

— Опять ключ.

— Я не сказал, что мне нравится слово, — резко ответил Роун. — Я сказал, что другого языка у меня нет.

Каин подошёл ближе к постаменту. Он не опустил пистолет.

— Что ей делать?

— Отказать.

— Она уже не ваша сказала бы, если бы знала, кому, — сказала Селия.

Роун зло провёл рукой по лицу.

— Не голосом для нас. Состоянием. Решением. Я понимаю, как это звучит. Можете потом смеяться, если выживем.

Каин посмотрел на Элиан.

— Если начнёт тянуть, отходишь.

— А если это единственный способ закрыть им вход?

— Сначала говоришь.

— Ты не успеешь.

— Попробую.

Слово было маленьким и грубым, без героизма. Каин не обещал невозможного. Не клялся вытащить её из тысячи миров, не говорил, что не даст умереть. Просто “попробую”. После слишком многих красивых обещаний это звучало почти честно.

Элиан положила правую ладонь на край постамента.

Холод вошёл в пальцы. Карта дрогнула, приблизилась, и миры хлынули не изображениями, а ощущениями. Снег на губах. Вода в лёгких. Свет сцены. Больничная простыня. Детская ладонь. Клетка. Пепел. Белый зал, где люди благодарили её за смерть ещё до того, как она умерла. Голоса накладывались друг на друга: Вальт называл её стабильным носителем; Этернум — незарегистрированным объектом; кто-то из мира святой — последней надеждой; Лиарн — весной, которую она не принесла.

На постаменте проступило:

CLAIM REQUEST ACTIVESUBJECT RESPONSE REQUIRED

Элиан сжала пальцы. За тысячу жизней ей дали слишком много названий. Певица. Чужачка. Эрин. Святая. Зверь. Мать. Носитель. Объект. Ключ. Ошибка. Маршрут. Почти каждое название пыталось забрать человека внутри и оставить вместо него функцию.

— Я не ваша, — сказала она.

Строка не изменилась.

Роун сдавленно выдохнул.

— Не для нас. Для него.

— Очень конкретно, — бросила Селия.

— Я работаю с тем, что есть!

Элиан закрыла глаза.

Не ваша. Не Норд-7. Не Этернума. Не белого зала. Не Лиарна, даже если там остался долг. Не Томма, потому что ребёнок не должен владеть чужой жизнью даже через обещание. Не Каина. Не будущих миров. Не прошлых смертей.

И не мои.

Эта мысль встала тяжело, как камень в ладони. Она не хотела принадлежать. Но и владеть не хотела. Не хотела стать хозяйкой дверей, миров, людей, спасений. Владелец и собственность стояли ближе друг к другу, чем казалось тем, кто мечтал о власти с добрым лицом.

Элиан открыла глаза.

— Я не ваша, — сказала она тише. — И вы не мои.

Постамент налился белым светом. Не резким, не ослепительным, а плотным, как молоко в стекле. Металлические прожилки в стенах ожили, по полу побежали тонкие ответные швы.

CLAIM DENIEDOWNERLESS STATE CONFIRMEDEXTERNAL ACCESS REJECTEDLOWER GATE FEED SEALED

Коридор позади содрогнулся. Входная дверь начала закрываться — медленно, тяжело, но неотвратимо. Каин отступал последним, стреляя коротко. Один патрульный успел показаться у проёма: маска, серый плащ, крупный сканер в руках. Прибор завизжал, поймав Элиан у постамента.

— Объект на узле! Не стрелять! Не повреждать руку!

Дверь сомкнулась перед ним. Голос оборвался на половине приказа.

Тишина упала густо. Даже вода за стеной теперь слышалась далёко, будто их отделили от нижних тоннелей не дверью, а целым пластом города.

Несколько секунд никто не говорил. Роун сидел у панели, сжимая инструмент так крепко, что побелели костяшки пальцев на живой руке. Селия проверяла дыхание Тави. Мальчик смотрел на закрытый вход и не кашлял, словно боялся спугнуть тишину.

Потом он всё же спросил:

— Получилось?

Роун посмотрел на панель, на карту, на закрытую дверь. Лицо у него было такое, будто реальность только что сдала экзамен без его разрешения.

— Получилось.

Каин подошёл к Элиан. Не коснулся, не начал спрашивать про тысячу миров, не сказал ничего про Лиарн. Просто встал рядом, закрывая её от двери с эмблемой Этернума, хотя та уже не горела.

— Ты с нами?

Вопрос был коротким. Элиан поняла не сразу, что он спрашивает не о комнате и не о маршруте.

Она убрала руку с постамента. Пальцы дрожали. Левая пластина остыла не полностью; под кожей остался тёплый след, как после чужого прикосновения, которое ещё не решило, уйти или задержаться.

— Да, — сказала она. — Пока да.

Каин кивнул, будто этого было достаточно.

Роун поднялся с пола, отряхнул мокрые колени и снова повернулся к карте. Его страх ещё не ушёл, но привычка работать взяла верх. В этом он был честнее многих: если мир рушится, хотя бы выясни, с какой стороны у него крепёж.

— Нам нужно выбраться, пока сердце узла не решило провести для нас ещё одну воспитательную демонстрацию.

— Выход? — спросила Селия.

Роун осмотрел три двери. Та, что была помечена эмблемой Этернума, погасла и будто вросла обратно в стену. Закрытая дверь осталась закрытой, без шва и ручки. Третья, приоткрытая на ладонь, теперь светилась слабой белой окантовкой.

— Туда.

— Уверен? — спросила Элиан.

— Нет. Но предыдущая дверь пыталась нас продать, а эта пока просто молчит. На фоне сегодняшнего дня — почти признак хорошего воспитания.

Они двинулись к приоткрытой двери. Перед тем как пройти, Элиан обернулась к карте. Лиарн горел красным, неровным, словно рана под грязной повязкой. Листвер был заключён в тонкое кольцо петли. Земля почти потухла на краю схемы, но не исчезла. Вейрхольм светился в центре тяжёлой белой точкой.

Рядом с ним проступила новая отметка.

Не название мира. Не номер маршрута. Только две строки:

ACTIVE ANCHOR: UNSTABLEHUMAN LINK FORMING

Элиан не успела спросить, что это значит. Приоткрытая дверь сама ушла в стену, открывая узкую лестницу вниз. Там не было сухого коридора, убежища или выхода к улице. Ступени уходили в более глубокий слой города, туда, где свет становился гуще, а воздух пах не пылью и не водой, а нагретым металлом.

Снизу донёсся звук, который теперь слышали все.

Глухой, медленный удар.

Как сердце под Вейрхольмом.

----------

С чистым воздухом

— Это не насос, — сказал Роун.

Он шёл почти последним, но говорил так, будто именно его поставили впереди и выдали право нервничать за всех. Узкая лестница уходила вниз, ступени под ногами были литые, серо-молочные, без швов и болтов. По краям тянулись тонкие белые жилы, не яркие, скорее упрямые: достаточно света, чтобы видеть следующий шаг, и недостаточно, чтобы поверить месту.

Снизу доносился глухой удар. Медленный, тяжёлый, ровный. Он повторялся через несколько секунд и проходил по стенам так, будто где-то под Вейрхольмом ворочалось огромное сердце.

Каин не обернулся. Он спускался первым, держа пистолет ниже груди, и проверял каждый поворот прежде, чем дать знак остальным.

— Тогда что?

— Если бы я знал, я бы сказал тише.

Тави шёл между Селией и Элиан. После сбросного тоннеля он выглядел слишком бледным даже для себя: губы сухие, плечи подняты, пальцы сжимают лекарственную банку так крепко, что пластик жалобно поскрипывает. Он старался идти сам. Старался так отчаянно, что это сразу выдавало слабость.

— Оно живое? — спросил он.

— Нет, — сразу ответил Роун.

Потом помолчал.

— Наверное.

— Роун, — бросила Селия.

— Что? Я не буду врать ребёнку в месте, где стены сами открывают двери и пишут на чужих языках.

Тави хотел усмехнуться, но кашель сорвал ему дыхание. Он согнулся, шаг сбился, и Селия поймала его за локоть раньше, чем он успел упереться рукой в стену.

— Вдох. Медленно.

— Я могу идти.

— Ты можешь упасть. Идти будешь после вдоха.

Он дёрнул плечом, но насадку к губам всё же прижал. Селия смотрела не на его лицо, а на грудь: как поднимается, как проваливается, где сипит. Элиан поймала себя на том, что тоже слушает. После Ника, после больничных коридоров, после всех детских голосов, которые не успевали стать взрослыми, она слишком хорошо знала этот звук. Тело борется, а рядом взрослые делают вид, что контролируют положение.

Каин поднял руку. Все остановились.

Он слушал нижний пролёт, потом боковой изгиб лестницы, потом что-то за стеной. Вода и грохот Южного сброса остались выше, но полностью не исчезли. Этернум тоже не исчез. Просто отстал. Это было не спасение, а отсрочка, как многое в Вейрхольме.

— Дальше, — сказал Каин и пошёл первым.

— Рад, что лестница получила твоё одобрение, — буркнул Роун.

— Не получила.

— Ещё лучше.

Элиан спускалась за Каином и чувствовала, как меняется воздух. С каждым пролётом он становился суше. Запах гнилой воды слабел, угольная гарь уходила из горла, плесень переставала липнуть к языку. Это было неправильно. В Нижнем Вейрхольме воздух не становился лучше, если идти глубже. Чем ниже ты жил, тем дешевле стоил твой вдох. Так устроен был город. Так его заставили работать.

В Листвере чистота пахла больницей. В Лиарне — снегом и дымом. Здесь чистый воздух пах запретом.

Элиан сжала левую руку. Пластина уже не светилась, но внутри остался тёплый след, неприятный, липкий, как память после чужого прикосновения.

Лестница вывела их в овальный коридор. Они почти вбежали туда, потому что сверху донёсся далёкий металлический удар. Не здесь, не рядом, но достаточно близко, чтобы Каин сразу повернулся к входу, а Роун перестал ругаться.

Коридор оказался не похож на нижние ходы. В стенах не было труб, грубых решёток, мокрых кабелей, обмотанных тряпьём. Вместо этого вдоль литых стен шли узкие вертикальные щели, похожие на жабры. Из них ровно тянуло воздухом.

Тави вдохнул слишком глубоко и сразу побледнел.

— Эй, — Селия поймала его за плечо. — Сел.

— Я нормально.

— Сел.

— Просто голова…

— Потому что ты решил вдохнуть за всю жизнь сразу. Сел, сказала.

Он опустился у стены, злой и растерянный. Не на Селию. На себя. На тело, которое выдавало его в самые неподходящие моменты. Роун тем временем уже стоял у ближайшей щели и доставал из сумки тестовую полоску. Держал её в потоке воздуха долго. Слишком долго.

Ткань не темнела.

Каин заметил первым.

— Говори.

Роун всё ещё смотрел на полоску.

— Чисто.

— Насколько? — спросила Селия.

— Слишком.

Тави поднял глаза.

— Слишком чисто бывает?

Селия помолчала. Потом ответила ровно:

— Наверху бывает.

Воздух продолжал идти из стены, мягкий и ровный. Тави смотрел на щель уже иначе. До этого это был странный коридор. Теперь это было доказательство. Не чудо, не подарок, не тайна. Кто-то где-то уже умел давать людям такой воздух. Просто не давал.

— Значит, они могли, — сказал Тави.

Селия не смягчила голос.

— Да.

— И не дали?

Каин коротко бросил:

— Потом.

Тави резко повернулся к нему.

— Что потом?

— Разговор. Сейчас идём.

Мальчик уже набрал воздух для ответа, но Селия положила ладонь ему на затылок и проверила температуру. Он дёрнулся.

— Не трогай.

— Тогда не бледней так громко.

— Я не бледнею громко.

— Ты всё делаешь громко.

Роун убрал полоску в маленький пакет, будто это была улика.

— Воздух не просто чистый. Он стабильный. Без верхних кассет, без угольной прогонки, без дешёвой химии. Тут вообще нет привычной фильтрации.

— Проще, — сказал Каин.

Роун даже не посмотрел на него.

— Эта штука даёт воздух без долговой нормы. Без верхних фильтров. Без платы за вдох. Достаточно просто?

Селия подняла Тави на ноги. Тот пошёл сам, но уже не спорил. Он дышал осторожнее, почти украдкой, будто боялся, что глубокий вдох заметят и отнимут.

Элиан шла рядом и смотрела на щели в стенах. В разных мирах люди любили одно и то же: найти вещь, без которой нельзя жить, и поставить рядом замок. Вода. Еда. Лекарства. Имена. Двери. Теперь воздух.

— Бесплатное нельзя отнять, — сказала она.

Роун хмыкнул.

— Можно. Надо закопать источник и продавать замену.

Каин бросил на Элиан короткий взгляд. Не мягкий, не благодарный. Просто запомнил.

Коридор расширился. Сначала Элиан увидела светлые колонны, потом гладкий круг пола, потом тёмный потолок, уходящий выше, чем должен был в подземном уровне. Комната была не огромной, но просторной. Вдоль стен стояли вертикальные ребристые колонны, серо-светлые, с тёмными прожилками внутри. Между ними шли те же узкие щели. Воздух здесь был ровный, почти тёплый, без режущей сухости и без подвального холода.

Тави остановился первым.

Не из-за страха.

Он просто дышал.

Один вдох. Второй. Осторожно, недоверчиво, как ребёнок, которому впервые дали целую буханку и не объяснили, почему за неё не требуют плату. Селия заметила, но ничего не сказала. Только перевела взгляд на Роуна.

— Безопасно?

Роун подошёл к колонне. Руки держал при себе. Для него это уже было проявлением героизма, просто очень местного и никому, кроме техники, не нужного.

— Для дыхания? Да.

Каин скользнул взглядом по дверям, углам, полу.

— Для нас?

— Это другой вопрос. Он мне меньше нравится.

Элиан приблизилась к одной из колонн, но касаться не стала. Поверхность была чистой. Не запылённой, не сырой, не заброшенной. Значит, комната работала. Или проснулась недавно. После зала с картой она уже не знала, какой вариант хуже.

— Она активна, — сказал Роун, будто прочитал её мысль. — Частично. Спящий режим или что-то вроде. Воздух держит, но сеть не открыта полностью.

— Можно взять его с собой? — спросил Тави.

Селия посмотрела на него.

— Воздух?

— В баллон. В фильтр. В что-нибудь.

— Можно, — сказал Роун. — Если хочешь умереть от моей плохой инженерии через полчаса.

Тави нахмурился.

— Я просто спросил.

Роун выдохнул. На этот раз без яда.

— Я знаю. Просто это не бутылка. Это сеть. Её не носят в кармане.

— Тогда её надо открыть.

Каин сразу сказал:

— Не сейчас.

Тави замолчал, но лицо у него изменилось. В этой фразе было слишком много знакомого. Не сейчас. Потом. Позже. Когда будет безопаснее. Когда взрослые решат. Когда ты вырастешь. Когда уже поздно.

Селия заметила это раньше, чем он успел взорваться.

— Пять минут, — сказала она. — Всем.

Каин даже не повернулся.

— Две.

— Пять.

— Три.

— Пять, Каин. У тебя кровь на рукаве, у него дыхание через раз, а у неё рука светится, когда ей не нравится реальность. Я не торгуюсь.

Каин посмотрел на свой рукав, будто только сейчас увидел рассечённую кожу. Царапина была неглубокая, но кровь успела размазаться по ткани тёмной полосой. Он явно не считал это поводом для остановки.

— Я постою.

— Стой. Только не мешай.

Он остался у входа. Селия не стала давить. Она умела отличать спор, где можно победить, от стены, которую проще обойти.

Тави уселся у колонны, недовольный и слишком тихий. Селия проверила его пульс, приложила пальцы к шее, посмотрела на губы, заставила сделать ещё один вдох через насадку. Он терпел. Плохо, но терпел.

Потом она взяла левую руку Элиан.

— Покажи.

Элиан протянула руку. Пластина выглядела спокойной, но кожа вокруг металла была раздражённой, красной, будто тело пыталось вытолкнуть чужую вставку и пока проигрывало.

— Болит?

— Терпимо.

Селия подняла глаза.

— Я не спрашивала, какой вид героизма ты сегодня выбрала. Болит?

Элиан моргнула. Потом ответила честно:

— Жжёт. Под кожей.

— Вот так и говори.

Мазь пахла горько, лекарственно, почти едко. Селия наносила её короткими движениями, без лишней нежности, но осторожно. Элиан вздрогнула, когда холод прошёл по коже, и сразу заставила себя не отдёрнуть руку.

Селия заметила.

— Привыкла не мешать боли?

Элиан посмотрела на пластину.

— Привыкла, что она всё равно своё возьмёт.

Селия на секунду задержала пальцы у края металла. Потом продолжила.

— Отвыкай. Боль иногда последняя, кто говорит правду. Если её всё время затыкать, тело ломается молча.

Элиан не ответила. Не потому что не услышала. Потому что услышала слишком хорошо.

У стены щёлкнул прибор Роуна.

— Я нашёл панель.

— Ты же говорил не трогать, — тут же сказал Тави.

— Я говорил не трогать руками.

— А это что?

— Пассивный считыватель.

— У него тоже есть конец, которым ты лезешь куда не надо.

Роун на миг застыл. Потом буркнул:

— У тебя слишком много сил для больного.

— Воздух хороший.

Он почти улыбнулся. Почти. Потом серая поверхность панели ожила, и улыбка пропала.

На стене проступили строки. Не сразу: сперва угловатые символы, потом привычные буквы. Узел снова подстраивался под Элиан, и от этого у неё неприятно стянуло кожу под пластиной.

AIR BALANCE NODE 4-CLOWER RESPIRATORY GRIDPUBLIC ACCESS: DISABLEDOWNER TRANSFER ATTEMPT: ETERNUM INDUSTRIESRESULT: FAILED

Роун читал молча.

Каин подошёл ближе.

— Вслух.

— Узел воздушного баланса. Нижняя дыхательная сеть. Общий доступ отключён. Попытка передачи владельцу: Этернум Индастриз. Результат: отказ.

Тави медленно поднялся.

— Общий доступ — это для всех?

— Был, — сказал Роун.

Селия смотрела на строку PUBLIC ACCESS: DISABLED.

— Кто отключил?

— Не пишет.

— Этернум?

— Они пытались забрать узел. Полностью не смогли. Поэтому сделали сверху свою фильтровую систему. Дешевле, грязнее, зато с долгами, нормами и охраной.

Каин произнёс без выражения:

— Продали замену.

— Именно, — сказал Роун. — И сделали вид, что иначе нельзя.

Тави смотрел на колонны. Его пальцы сжимались и разжимались. Элиан видела, как он считает это внутри. Не числами. Годами. Приступами. Таблетками. Ночами, когда Селия, наверное, сидела рядом и слушала его дыхание. Людьми, которые не дожили до этой комнаты.

— Значит, мы кашляли из-за их замены? — спросил он.

Никто не ответил сразу.

Каин всё же сказал:

— Да.

Простое слово легло тяжело. Тави не заплакал. Его лицо стало пустым и злым. Так иногда выглядят дети, когда им слишком рано объясняют, что их боль была не несчастьем, а чьей-то работой.

Он шагнул к панели.

— Тогда открываем.

Селия резко повернулась.

— Сядь.

— Нет.

— Тави.

— Если это сеть, её надо открыть.

— Не сейчас, — сказал Каин.

Тави вспыхнул сразу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что часто это правда.

— Для кого?

Селия оказалась рядом, но не схватила его. Пока.

— Хватит.

— Нет, не хватит. — Тави смотрел на Каина, не на неё. — Ты можешь говорить “потом”. Ты дышишь. Он дышит. Она дышит. Все дышат и говорят “потом”, пока у меня внутри скребёт.

Каин молчал. Он не отступил и не стал давить голосом. Просто смотрел на мальчика. Элиан уже начала понимать этот взгляд. Каин не искал оправдание. Он считал мёртвых заранее. Видел, куда ударит Этернум, если открыть сеть сейчас. Видел, сколько людей придут к этой комнате, сколько не успеют уйти, сколько окажутся между чистым воздухом и патрульными.

— Если открыть сейчас, они найдут точку, — сказал он. — Перекроют. Взорвут. Поставят охрану. Тогда воздуха не будет ни у кого.

— А если уйдём, его тоже не будет.

— Будет шанс вернуться.

— Шансом не дышат.

Селия сжала губы. Роун отвёл взгляд. Каин не ответил сразу, и от этого тишина стала хуже спора.

Элиан смотрела на Тави и видела не Томма. Не Ника. Его. Мальчика, который не хотел быть удобным больным. Мальчика, который прямо сейчас стоял в комнате с воздухом и понимал, что всю жизнь ему продавали удушье.

Она не сказала “мы спасём всех”. Раньше, может быть, сказала бы. Раньше открыла бы сеть, разбила бы дверь, потянула бы на себя весь узел, а потом кто-нибудь умер бы в месте, которое она не успела проверить.

Листвер научил её слишком дорогим способом.

— Можно забрать данные? — спросила она.

Все посмотрели на неё.

Элиан повторила:

— Не открывать сеть. Забрать карту. Статус. Где главный доступ. Что нужно для запуска.

Роун прищурился.

— Пассивно — часть можно. Если полезу глубже, нас снова увидят.

Каин повернул голову.

— Время?

— Три минуты.

— Две, — сказала Селия.

— Ты не понимаешь, как это работает.

— Я понимаю, как быстро люди умирают от пуль.

Роун посмотрел на Каина.

— Две с половиной.

Каин кивнул.

— Делай.

Тави хотел возразить, но не нашёл, куда ударить словами. Это было не “потом”. Не совсем. Это было “не сейчас, но не забыли”. Разница маленькая, почти злая, но она была.

Роун подключил считыватель через тонкий зажим. Не к самой жиле, а к краю панели, почти не касаясь. Его пальцы работали быстро. Живая рука держала блок, механическая фиксировала зажим. Плечи у него были напряжены, и даже шутки кончились. Когда Роун молчал во время работы, становилось ясно: он боится по-настоящему.

На панели побежали строки. Часть символов менялась слишком быстро, часть снова складывалась в понятные слова.

— Карта есть… частичная, — сказал Роун. — Статус есть. История доступа… грязь.

— Что? — спросил Каин.

Роун не ответил. Читал дальше.

Новые строки проступили сами, ровные, чистые, мерзкие именно своей аккуратностью.

RESPIRATORY ADAPTATION PROGRAMLOWER CHILD SUBJECTSPHASE: TERMINATEDSURVIVAL INDEX: LOWARCHIVE LINK: ETERNUM MEDICAL BRANCH

Селия увидела первой. У неё изменилось лицо. Не испугалось. Окаменело.

Тави заметил.

— Что там?

Роун выдернул взгляд от панели.

— Не сейчас.

— Что там?

Селия встала между ним и стеной.

— Тави.

— Не закрывай.

— Я не закрываю.

— Закрываешь.

Элиан смотрела на строки. “Детские субъекты”. “Адаптация дыхания”. “Выживаемость низкая”. Всё просто. Всё чисто. Так любят писать люди, которым не надо смотреть ребёнку в лицо. В Листвере Ник тоже был не Ником. Он был “носителем реакции”, переводом в D-7, строчкой в чужом плане.

— Они делали это с детьми, — сказала Элиан.

Тави не отвёл глаз от Селии.

— Что делали?

— Потом, — сказала она.

— Со мной?

Молчание оказалось длиннее любого ответа. Каин сжал челюсть. Роун отвернулся к панели так резко, будто там вдруг появилась самая важная поломка мира. Селия смотрела прямо на Тави. Не врала. И именно поэтому всё стало ясно.

— Ты знала? — спросил он.

Селия ответила не сразу.

— Не всё.

— Но знала.

— Да.

Тави будто стал меньше. Не ребёнком, нет. Просто человеком, у которого из-под ног выдернули старое объяснение его боли и оставили новое, хуже прежнего.

Селия протянула руку, но он отступил.

— Не надо.

Она остановилась. Пальцы сжались, потом опустились.

— Хорошо.

Белая жила у входа дрогнула. Роун заметил первым и сразу повернулся к панели.

— Плохо.

Каин уже поднял пистолет.

— Что?

На стене проступило:

REMOTE QUERY DETECTEDSOURCE: ETERNUM PARASITIC READERACCESS PATH: PARTIAL

Роун сорвал считыватель с панели.

— Они нашли свой блок. Тот, на двери. Цепляются через него.

— Уходим, — сказал Каин.

— Я не всё забрал.

— Уходим.

Элиан шагнула ближе.

— Что успел?

Роун поднял маленький носитель. На нём мигал слабый зелёный огонёк.

— Достаточно, чтобы пожалеть.

Селия взяла Тави за плечо. Он не оттолкнул её, но и не посмотрел.

— Потом расскажешь? — спросил он.

— Да.

— Не как врачу. Нормально.

— Нормально.

Это не было прощением. Даже рядом не стояло. Просто договор. В Вейрхольме иногда и это уже было роскошью.

Каин проверил боковой проход. В стене раскрылся узкий шов, за ним уходил тёмный коридор. Воздух оттуда шёл ровный, без сырости. Значит, путь был. Не хороший, конечно. Хорошие пути в этом городе, видимо, вымерли вместе с бесплатным воздухом.

Они пошли.

Тави задержался на секунду у выхода из комнаты и сделал глубокий вдох. Быстро, почти украдкой, как будто воровал.

Элиан увидела это и почувствовала такую резкую злость, что пластина под мазью снова потеплела. Не на него. На город. На Этернум. На все миры, где человека приучают красть то, что должно быть у него с рождения.

Каин оказался рядом.

— Ты не открыла сеть, — сказал он.

Элиан не сразу поняла, зачем он это произнёс.

— Ты ожидал, что открою?

— Утром — да.

— А сейчас?

Он посмотрел вперёд, туда, где Роун уже шёл, матерясь себе под нос без звука.

— Сейчас ты спросила про карту.

От Каина это, видимо, считалось похвалой. Может, даже тёплой. Где-то глубоко внутри, за тремя замками и вооружённой охраной.

— Я учусь, — сказала Элиан.

— Хорошо.

И всё. Без улыбки, без мягкости. Но она почему-то запомнила.

Боковой коридор был ниже и теснее комнаты. Колонн больше не было, только гладкие серые стены и редкие жилы света у пола. Через несколько десятков шагов Роун остановился у старой таблички, сорванной со стены или отвалившейся много лет назад. Он поднял её, стёр грязь рукавом.

AIR BALANCE NODE 4-CCONNECTED TO: HEART CHAMBERSTATUS: STANDBYHUMAN LINK REQUIRED

Тави стоял рядом, слишком тихий после комнаты.

— Сердце — это то, что стучит?

Роун посмотрел вниз по коридору. Там снова ударило. Глухо, ровно.

— Похоже.

Каин подошёл ближе.

— Что значит “человеческая связь”?

— Хотел бы я, чтобы это значило “нажать кнопку человеком”. Но день у нас слишком мерзкий для таких подарков.

Прибор в его руке вдруг включился сам.

Роун не нажимал.

Зелёный огонёк на носителе сменился белым. На маленьком экране проступили строки:

HEART CHAMBER AWAKENO OWNER APPROACHINGSECOND HUMAN LINK DETECTED

Все посмотрели на Элиан.

Она тоже сначала подумала, что это снова она. Её пластина, её память, её тысяча маршрутов, её проклятая способность открывать то, что лучше бы оставалось закрытым.

Но белая жила на стене не тянулась к её левой руке.

Она спускалась ниже, проходила под серой поверхностью, пересекала пол у ботинка Селии и останавливалась рядом с Тави.

Мальчик посмотрел вниз.

— Почему оно возле меня?

Никто не ответил.

Под его рубашкой, там, где он всё время прижимал лекарственную банку к груди, проступил слабый белый свет.

Сердце под городом ударило ещё раз.

И Тави согнулся так, будто этот удар пришёлся ему прямо в грудь.

----------

Второй отклик

Тави согнулся так резко, будто удар пришёлся изнутри. Лекарственная банка выскользнула из пальцев, стукнулась о пол и покатилась вдоль стены. Белая жила под серой поверхностью налилась светом, а глухой толчок прошёл по коридору и отдался в его груди. Тави попытался вдохнуть, но вместо воздуха вырвался хрип.

Селия успела подхватить его прежде, чем он ударился коленями о пол. Она усадила мальчика, прижала пальцы к шее и коротко кивнула Элиан на укатившуюся банку.

— На меня смотри. Не вниз. Вдох короткий, без рывка.

— Не могу…

— Можешь. Ещё раз.

Элиан подала лекарство. Селия прижала насадку к губам Тави, но тот едва втянул воздух. Под рубашкой у него проступила тонкая белая полоса, словно свет шёл из-под кожи. Роун невольно шагнул ближе, подняв считыватель, однако Селия даже не повернула головы.

— Назад.

— Я только посмотрю.

— Смотри оттуда.

Роун остановился. Металлические пальцы стиснули корпус прибора так сильно, что пластик тихо скрипнул. Каин остался у поворота, откуда они пришли. Пистолет лежал в его руке спокойно, но взгляд не отрывался от тёмного прохода.

— Что происходит? — спросил он.

— Сердце нашло второй отклик, — ответил Роун. — Первый был у Элиан. Теперь…

— Его зовут Тави, — перебила Элиан.

Роун осёкся и посмотрел на мальчика. Тави всё ещё пытался вдохнуть через насадку, а Селия держала его за плечо, не позволяя завалиться набок.

— Хорошо. Узел связан с Тави.

Белая полоска под рубашкой начала тускнеть. Тави сделал один короткий вдох, потом второй. Сердце под городом ударило снова, слабее прежнего, но его грудь всё равно свело. Он закашлялся, вырвал банку из руки Селии и прижал к себе.

— Хватит смотреть.

— Дышишь? — спросила она.

— Дышу.

— Плохо.

— Но дышу.

— Тогда сиди и не порть хотя бы это.

Тави опёрся спиной о стену. Лицо оставалось белым, зато в глазах уже появилась привычная злость. Элиан села рядом на корточки, оставив между ними немного места. Она не хотела, чтобы он снова оказался в кругу взрослых, которые обсуждают его тело так, будто самого Тави рядом нет.

Он посмотрел на неё исподлобья.

— Ты знала?

— Нет.

— Но это опять из-за тебя?

Вопрос прозвучал резко. Элиан не стала отводить взгляд или искать оправдание.

— Не знаю.

— Удобно.

— Да. Мне тоже не нравится.

Тави сжал банку сильнее. С тех пор как Элиан появилась на рельсах, за ними шли патрульные, псы и старые механизмы. Теперь ещё и сердце под городом решило отозваться на его дыхание. Для мальчика всё складывалось слишком просто: она пришла, и привычный мир начал разваливаться быстрее.

— Сначала псы, потом двери, теперь это, — пробормотал он. — И ты всё равно ничего не знаешь.

— Ничего полезного.

Он ждал продолжения, но Элиан замолчала. В Листвере на неё тоже смотрели так. Когда ломался привычный порядок, виноватым становился тот, кто оказался рядом и не вписывался в чужие записи.

Белая жила в стене медленно потянулась к плечу Тави. Свет шёл внутри серого материала, будто под камнем двигалась тонкая нить.

— Я не знаю, почему она выбрала тебя, — сказала Элиан. — Но если они начнут говорить о тебе как о вещи, не соглашайся.

Тави покосился на Роуна.

— Даже если он говорит?

— Особенно если он.

— Я всё слышу, — отозвался Роун.

Селия наконец убрала пальцы с шеи мальчика и посмотрела на техника.

— Значит, запомни.

Роун поджал губы, но спорить не стал. Прибор в его руке коротко пискнул. Каин сразу повернул голову.

— Что?

— Движение наверху. Несколько сигналов. Они пока далеко, но не потерялись.

— Сколько у нас времени?

— Если знают дорогу, мало.

Каин скользнул взглядом по Тави.

— Проверяй стену. К нему не лезь.

— Я уже понял.

Роун опустился у белой жилы, подальше от мальчика, и приложил считыватель к серой поверхности. На экране появились две тонкие кривые. Одна поднималась и опускалась ровно, повторяя медленные удары в глубине города. Вторая дёргалась и резко проваливалась после каждого толчка.

Роун перестал ворчать. Это сразу заметили все.

— Говори, — потребовал Каин.

— Сердце бьёт, и его дыхание сбивается в тот же момент.

Тави вытянул шею, пытаясь разглядеть экран.

— Покажи.

— Нет, — сразу сказала Селия.

— Это про меня.

— Ты едва дышишь.

— Поэтому мне нельзя знать?

Она нахмурилась, но Каин заговорил раньше:

— Покажи ему.

Селия резко повернулась.

— Каин.

— Он всё равно решит, что там хуже.

Роун развернул прибор. Тави смотрел на две полосы молча. Удар под городом, резкий провал. Ещё удар, ещё провал. Даже без объяснений смысл был понятен.

— Это оно делает? — спросил Тави.

— Да, — ответил Роун.

— Пусть перестанет.

— Я пока не знаю как.

— Тогда зачем ты нужен?

Роун провёл большим пальцем по краю считывателя.

— Пока затем, чтобы не врать.

— Плохо получается.

— Знаю.

Селия снова поднесла банку к губам Тави.

— Ещё вдох.

На этот раз он не спорил. Белая полоска под рубашкой стала слабее, но кривая на экране продолжала падать после каждого удара. Каин приблизился, не выпуская из поля зрения проход.

— Насколько опасно?

Роун ответил не сразу. Он ещё раз проверил показания, затем убрал считыватель на несколько сантиметров от стены.

— Если сердце ударит сильнее, лёгкие могут сорваться.

Тави поднял голову.

— Сдаться?

— Да.

— Насовсем?

Селия забрала у Роуна прибор и выключила экран.

— Хватит. Мы уходим.

— А если оно снова ударит?

— Я буду рядом.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Тави хотел возразить, но новый приступ кашля заставил его прижать банку к губам. Каин уже проверял боковой проход, ведущий дальше от воздушного узла.

— Спорить будем на ходу.

Роун поднялся, убрал прибор в сумку и бросил взгляд на белую жилу. Она больше не лежала неподвижно. Когда Селия помогла Тави встать, свет под стеной сдвинулся вместе с ним.

— Она идёт за ним, — сказала Элиан.

Роун помрачнел.

— Не идёт. Держит связь.

— Это должно звучать лучше? — спросил Тави.

— Нет.

— Тогда молчи.

Роун послушался. Селия поддерживала Тави под локоть, хотя тот старался идти сам. Его ноги ещё дрожали, но он упрямо переставлял их, будто каждый шаг доказывал, что сердце под городом не получило над ним власти.

Проход стал уже. Свет у пола едва тлел, потолок опустился так низко, что Роуну пришлось пригнуться. Каин первым заметил неглубокую нишу между двумя глухими панелями. Внутри стоял шкаф без дверцы, а на полу лежал тонкий слой сухой пыли. Укрытие было плохим, но несколько минут могло дать.

— Внутрь.

Селия усадила Тави у стены. Каин остался у входа, а Роуну указал на левую панель.

— Ищи выход.

— Я не делаю выходы из глухих стен.

— Сегодня делаешь.

— Очень полезно иметь начальника, который верит в тебя сильнее здравого смысла.

Элиан подошла ближе, но Каин остановил её рукой.

— Отойди.

— Почему?

— Ты в этой сети светишься как пожар.

— Не замечала.

— Я заметил.

Она отступила вглубь ниши. Спорить не стала, хотя ожидание раздражало сильнее бега. Слишком много жизней она привыкала первой лезть к двери, первой принимать удар, первой решать, что риск оправдан. Теперь приходилось стоять и смотреть, как другие работают. Неприятное чувство, слишком похожее на доверие.

Роун стёр пыль с узкой вставки в стене. Под налётом обнаружился аварийный блок без кнопок и разъёмов. Он поддел край инструментом, и серая поверхность медленно налилась бледным светом.

— Быстро, — сказал Каин.

— Я и так быстро.

— Быстрее.

— Хочешь, сломаю?

— Нет.

— Тогда не мешай.

На экране проступили строки:

SECOND HUMAN LINK: UNSTABLE(ВТОРАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СВЯЗЬ: НЕСТАБИЛЬНА)

HEART CHAMBER ACCESS: POSSIBLE(ДОСТУП К СЕРДЕЧНОЙ КАМЕРЕ: ВОЗМОЖЕН)

RESPIRATORY STRAIN: CRITICAL(НАГРУЗКА НА ДЫХАТЕЛЬНУЮ СИСТЕМУ: КРИТИЧЕСКАЯ)

Роун прочитал их про себя. Выражение лица ему не понравилось даже самому.

— Вслух, — потребовал Каин.

— Связь нестабильна. Через Тави можно открыть сердечную камеру. Нагрузка на лёгкие критическая.

Селия ответила сразу:

— Значит, нельзя.

— Сейчас нельзя, — уточнил Роун. — Но если не поймём, что именно связывает его с сердцем, следующий удар может оказаться сильнее.

— Ты его не подключишь.

— Я не собирался.

— Вообще.

Роун убрал инструмент.

— Я услышал.

— Тогда запомни.

Тави поднял глаза на Селию.

— А если я сам захочу?

Она замолчала. Несколько секунд в нише слышалось только его неровное дыхание и далёкий скрежет в коридоре. Запретить было проще всего. Отодвинуть его, спрятать, решить за него и назвать это заботой.

— Тогда тебе сначала расскажут весь риск, — сказала Элиан. — Не половину.

— И я сам решу?

Селия посмотрела на неё жёстко.

— Он ребёнок.

— Я здесь, — вмешался Тави. — Можете не говорить так, будто меня нет.

Селия сжала губы.

— Ты болен.

— Это не ответ.

— Это причина не пускать тебя к сердцу.

— Но не причина врать.

Элиан встретила взгляд Селии.

— Меня слишком долго не спрашивали. Покажи ему.

Несколько секунд Селия не двигалась. Каин продолжал следить за коридором, но всё слышал.

— Покажи, — сказал он.

Селия повернулась к нему, потом снова посмотрела на Тави. Наконец отступила от экрана.

— Читай. Но с места не вставай.

— Я и не собирался.

— Хоть одно хорошее решение.

Тави наклонился ближе. Некоторые слова он разбирал медленно, почти по буквам, другие понимал по лицам взрослых.

— Нестабильна. Возможен доступ. Критическая… — Он указал пальцем на последнюю строку. — Критическая — это плохо?

— Да, — ответил Роун.

— Насколько?

— Очень.

Тави помолчал, потом посмотрел на белую жилу, которая дошла до края ниши и остановилась рядом с его плечом.

— Что будет, если я открою камеру?

— Пока не знаем.

— Отлично.

Селия присела рядом.

— Ты её не откроешь.

— Я услышал.

— По лицу не видно.

— У меня обычное лицо.

— У тебя лицо человека, который уже придумал глупость.

— Тогда оно правда обычное.

Роун коротко фыркнул, но сразу умолк под её взглядом. В его сумке снова пискнул прибор. Он вытащил считыватель и быстро проверил экран.

— Они ближе. Сигналов три. Один тяжёлый.

— Пёс? — спросила Элиан.

— Или что-то хуже.

Каин поднял пистолет.

— Закрывай блок. Уходим.

Роун потянулся к панели, но на ней появилась новая строка:

RISK: RESPIRATORY COLLAPSE(РИСК: ДЫХАТЕЛЬНЫЙ КОЛЛАПС)

Тави прочитал медленно. Губы у него дрогнули, хотя голос остался ровным.

— Коллапс — это когда лёгкие сдаются?

Селия не ответила. Её молчания оказалось достаточно.

Сердце под городом ударило снова. Тави прижал ладонь к груди, а белая жила под стеной дёрнулась. На панели проступила ещё одна строка:

SECOND LINK RESPONSE ACCEPTED(ОТКЛИК ВТОРОЙ СВЯЗИ ПРИНЯТ)

Тави долго смотрел на неё, потом поднял глаза на Роуна.

— Я ничего не делал.

----------

Не трогай ребёнка

— Я ничего не делал, — сказал Тави, не отрывая взгляда от ладони, прижатой к груди.

Белая жила под обшивкой продолжала светиться у его плеча, хотя сердце в глубине города больше не билось. Тави смотрел на собственную руку так, будто именно она ответила старому узлу без его ведома. Роун первым отвёл глаза, развернулся к аварийному блоку и провёл инструментом вдоль нижнего шва. Экран погас лишь на мгновение, затем снова налился бледным светом.

SECOND LINK RESPONSE ACCEPTED

(ОТКЛИК ВТОРОЙ СВЯЗИ ПРИНЯТ)

— Ты не касался панели, — произнёс Роун, продолжая возиться с замком. — Узел принял дыхание и пульс. Для него этого хватило.

— Я ему не отвечал.

— Знаю. Но он считает иначе.

Селия поднялась с пола и встала между Тави и аварийным блоком. Она не закрывала Роуну обзор, однако теперь ему пришлось бы обойти её, чтобы приблизиться к мальчику.

— Объясняй так, чтобы он не звучал деталью.

Механические пальцы Роуна сжались на рукояти инструмента, потом медленно разжались.

— Узел считает, что Тави его услышал.

— Тогда пусть перестанет, — бросил Тави. — Отключи.

Роун поддел крышку блока и замкнул два контакта тонкой металлической пластиной. Изнутри донёсся сухой щелчок. Белая жила у плеча Тави дрогнула, но не погасла. Вместо этого на экране появились новые строки.

LINK DISCONNECTION: DENIED

(ОТКЛЮЧЕНИЕ СВЯЗИ: ОТКАЗАНО)

SECOND LINK: ACTIVE

(ВТОРАЯ СВЯЗЬ: АКТИВНА)

Под кожей левой руки Элиан прошёл знакомый жар. Пластина отозвалась на сообщение, словно узел удерживал обе связи одной хваткой. Он принял за решение Тави обычную работу его сердца.

— Не получается, — признал Роун.

— Почему?

— Потому что она не спрашивает меня.

— Его тоже не спросила, — сказала Элиан.

Ответ утонул в тяжёлом ударе за перегородкой. По креплениям прошла дрожь, с потолка посыпалась пыль. Каин повернулся раньше остальных и поднял пистолет. За металлом что-то протяжно заскребло, проверяя обшивку на прочность.

— Закончили. Открывай заднюю стену.

— Я могу попробовать другой канал.

— Не успеешь.

— Технически…

— Роун.

Тот захлопнул крышку аварийного блока и убрал инструмент. На задней переборке под слоем налёта обнаружился узкий шов. Роун вставил в него короткий рычаг, надавил плечом и выругался сквозь зубы. Панель отошла всего на несколько пальцев.

— Замок закусило.

Каин убрал оружие ближе к груди и помог потянуть створку. Металл сдвинулся с долгим скрипом, открыв тёмный лаз, в который взрослый человек мог протиснуться только боком. Каин прошёл первым, проверил пространство за панелью и тихо позвал остальных.

Тави попытался подняться без помощи. Ноги выдержали, но на первом шаге плечи поднялись слишком высоко, словно каждый вдох приходилось вытягивать из узкой трубы. Селия осталась рядом, не касаясь его.

— Тави первым, — сказал Каин.

— Я сам.

— Никто не спорит, — ответила Селия. — Двигайся медленно.

Он протиснулся в лаз, следом прошла она. Элиан двинулась третьей, чувствуя, как край створки цепляет куртку и скребёт по ножнам. Роун собрал инструменты и полез последним. Когда его ноги скрылись в проходе, Каин вернулся к панели и потянул её на место.

Поисковая машина ударила снова. Переборку выгнуло внутрь, рычаг вырвался из пальцев Роуна, но створка всё-таки сошлась.

— Долго не выдержит, — предупредил он.

— Значит, не стой рядом.

В лазе нельзя было развернуть плечи. Одежда цеплялась за болты, сухой горячий воздух царапал горло, оружие Каина то и дело задевало стену. Каждый третий вдох Тави срывался, и в тесном проходе это слышали все.

Каин двигался первым, ведя ладонью по металлу. Селия шла сразу за Тави. Элиан видела, как её пальцы несколько раз приближались к его локтю, но каждый раз останавливались.

Где-то внизу ударило сердце. Тави пропустил вдох и упёрся ладонью в обшивку. Под пальцами вспыхнула белая жила, быстро ушедшая вперёд.

Селия перехватила его за локоть.

— Отпусти.

— Когда встанешь ровно.

— Я не падаю.

— Поэтому и не падаешь.

Он выдернул руку, однако через несколько шагов снова коснулся стены. Свет ответил и на этот раз. Тави стиснул зубы на краю насадки, переждал сбившийся выдох и продолжил идти.

Проход вывел их в вертикальную шахту. Каин первым спустился по короткой лестнице, проверил нижнюю площадку и поднял голову.

— Чисто. По одному.

Тави вцепился в боковые перекладины.

— Я первый.

— Я сразу за тобой, — сказала Селия.

— Не надо.

— Это не просьба.

Первые ступени он прошёл ровно. На середине спуска сердце ударило снова, и нога проскользнула мимо перекладины. Селия схватила его за куртку и прижала к лестнице раньше, чем он сорвался.

— Отпусти, — выдохнул Тави.

— Найди опору.

— Нашёл.

— Обе ноги.

Он поставил ботинок на металл. Только тогда Селия разжала пальцы. Тави ничего не сказал, а она не потребовала благодарности.

Внизу шахта переходила в узкие мостки над толстыми трубами. Под решётчатым настилом гудел воздух, из стыков временами выбивался тёплый пар. Белые жилы загорелись вдоль обеих стен, едва Тави ступил на площадку.

Первая заслонка впереди открылась сама. Роун замер с инструментом в руке.

— Я её не трогал.

— Для Тави? — спросила Элиан.

— Похоже.

Каин заглянул за заслонку, проверил боковые трубы и потолок. Затем посмотрел на свет, который продолжал гореть за их спинами.

— Слишком удобно.

— Может, узел выводит его в безопасное место.

— Или ведёт туда, где он нужен.

Тави остановился.

— Я здесь.

Каин обернулся.

— Знаю.

— Тогда перестаньте говорить обо мне так, будто меня нет.

Свет под обшивкой вспыхнул сильнее и пошёл дальше по проходу. Позади он не погас. От технической ниши до мостков тянулась непрерывная белая дорожка. Узел открывал им путь и одновременно отмечал его.

Из шахты донёсся металлический скрежет. Роун прислушался и проверил считыватель.

— Машина не полезла следом. Ищет параллельный ход.

— Сколько у нас? — спросил Каин.

— Несколько минут. Может, меньше.

Тави попытался ускориться, но после десятка шагов плечом ударился о стену. Выдох оборвался, и следующую фразу он уже не смог бы закончить. Селия оценила его состояние и посмотрела на Каина.

— Ему нужна минута.

Тот указал на низкий проём сбоку от мостков.

— Внутрь. Быстро.

Обслуживающий карман был тесным, хотя после шахты казался почти просторным. Вдоль пола проходила холодная труба, сверху горел слабый технический свет. На стенах остались пустые крепления для инструментов, в углах лежала чёрная пыль. Белых жил здесь почти не было, и стук под городом ощущался слабее.

Каин занял место у входа. Роун направился к глухой двери в дальней переборке и начал проверять защёлку. Элиан остановилась у противоположной стены.

Селия усадила Тави возле трубы и открыла медицинскую сумку.

— Дай послушаю грудь.

Он отвёл её руку.

— Нет. Сначала ответь.

— На что?

Тави сжал банку так, что пластик тихо хрустнул.

— Ты знала?

Селия опустила ладонь.

— Что именно?

— Не делай вид, что не понимаешь.

Элиан невольно перенесла вес вперёд, но остановилась. Тави смотрел не на неё. Ответ ему была должна Селия.

Та закрыла сумку не до конца. Стетоскоп остался лежать поверх бинтов.

— Про сердце я не знала. Про вторую связь тоже. Не знала даже, что узел способен тебя распознать.

— Но что-то знала.

— Подозревала.

— Давно?

Селия убрала стетоскоп внутрь и медленно застегнула сумку.

— Несколько лет.

Тави отодвинулся вдоль трубы. Между ними осталось полшага. Селия не попыталась вернуть расстояние.

— Несколько лет? — переспросил он. — И молчала?

— Приступы были неправильными. Они не походили на обычное повреждение лёгких. Лекарство работало слишком точно, а без него тебе становилось хуже, чем должно было.

— И ты всё равно его давала.

— Без него ты задыхался.

— Но думала, что оно делает что-то ещё.

— Да.

— И ничего не сказала.

Селия выдержала его взгляд.

— Ничего.

На миг вместо потёртой насадки Элиан увидела пластиковую рукоять меча в детской ладони. Ник сидел рядом, пока взрослые обсуждали «носителя реакции». Пластиковый меч исчез, и перед ней снова осталась банка в руке Тави. Она заставила себя не путать двух детей.

— Почему? — спросил он.

— У меня не было доказательств.

— У меня были лёгкие.

— Поэтому я боялась говорить.

— Это не ответ.

Селия сильнее сжала ремень сумки.

— Я боялась сказать, что тебя могли изменить специально, а потом узнать, что ошиблась.

— Значит, решила за меня.

— Решила.

Тави посмотрел на неё и отодвинулся ещё немного. Снаружи по трубам прошёл глухой скрежет. Селия не двинулась следом.

— Потому что я ребёнок?

— Потому что ты был младше и едва дышал.

— А сейчас?

Она убрала руку с медицинской сумки.

— Сейчас я должна была сказать раньше.

Тави отвернулся. Он не разрешил осмотр, и Селия больше не пыталась прикоснуться к нему.

Роун оторвался от двери и посмотрел на лекарственную банку.

— Я могу проверить остаток в насадке. Только препарат.

Селия подняла голову.

— Что тебе понадобится?

— Образец с внутренней стороны. Ни кровь, ни дыхание не нужны.

Тави недоверчиво прищурился.

— А потом скажешь, что понадобилось ещё?

Роун достал компактный анализатор и показал тонкую пластину.

— Если понадобится, сначала спрошу.

Селия не протянула руку к банке.

— Решать тебе.

— Теперь? — Тави не снимал пальцев с насадки.

— Теперь, — ответила она. — Потому что ты прав.

Он долго смотрел на неё, затем сам снял насадку, оставив банку у себя, и протянул Роуну только небольшую деталь.

— Только это.

Роун показал пустую механическую ладонь.

— Только насадка.

— Не сломай.

— Это изделие Этернума. Его долголетие мне не подвластно.

Тави не улыбнулся.

— Я серьёзно.

Сарказм исчез с лица Роуна.

— Не сломаю.

Он взял насадку осторожнее, чем требовалось, и отошёл к трубе. Из сумки появились зажим и тонкая пластина. Пока Роун закреплял образец, Каин прислушался к проходу.

— Машина идёт по соседнему каналу. Заканчивайте.

Роун снял остаток вещества с внутренней поверхности насадки и разделил на две почти незаметные части. Первую поместил в анализатор. Экран заполнили бегущие шкалы.

— Коротко, — потребовал Каин.

— Одна часть расширяет дыхательные пути. Обычное действие.

— А вторая? — спросила Селия.

Роун закрепил второй образец на пластине и поднёс его к тонкой белой жиле возле входа. Свет под металлом заметно потускнел. Одновременно жар в левой руке Элиан ослаб.

Роун отвёл образец. Жила вернула прежнюю яркость. Он повторил проверку, и результат не изменился.

— Левая рука тоже отзывается слабее, — сказала Элиан.

Роун перевёл взгляд с её ладони на анализатор.

— Вторая часть глушит отклик старой сети.

Тави больше не прижимал банку к груди. Держал перед собой, разглядывая бледные деления на боку.

— Значит, лекарство мешало сердцу меня слышать?

— Похоже.

— А без него?

— Связь усилится.

Селия посмотрела на образец.

— Тогда резко отменять нельзя. Его дыхание не выдержит скачка.

— То есть я должен продолжать пить то, что сделал Этернум.

— Пока у нас нет безопасной замены, — ответила она.

— Удобно для них.

Роун не стал спорить.

— Да.

Селия попросила повернуть банку к свету. Тави не отдал её, а сам поднял и наклонил. Она пересчитала оставшиеся деления один раз, затем второй. Уровень, разумеется, не изменился.

Элиан посмотрела на образец.

— Этот состав сделали именно для его связи?

— Не знаю. Прибор не даст точную формулу. Но тот, кто его собирал, знал, что сеть нужно глушить.

Каин, всё ещё стоявший у входа, заговорил, не поворачиваясь полностью:

— Я видел поставки с отдельной детской маркировкой.

Селия медленно поднялась.

— Когда?

— Когда работал на Этернум.

— Куда их везли?

— По закрытым маршрутам. В обычные клиники они не попадали.

Тави смотрел на него через всё помещение.

— Что было внутри?

— Не знаю.

— Ты спрашивал?

Каин промолчал. Через несколько секунд вынул магазин пистолета, проверил патроны и вставил обратно. Он уже делал это недавно. Патронов больше не стало.

— Нет.

— Почему?

— Не входило в мои задачи.

— Значит, тебе было удобно не знать.

Каин задержал взгляд на проходе.

— Да.

Сначала Селия, теперь Каин. Оба заметили неладное и когда-то решили не спрашивать дальше.

Селия хотела продолжить, но анализатор издал два коротких сигнала. Экран включился сам. Роун резко повернул прибор к себе и выдернул образец.

REMOTE ASSET QUERY

(УДАЛЁННЫЙ ЗАПРОС АКТИВА)

RESPIRATORY SIGNATURE DETECTED

(ДЫХАТЕЛЬНАЯ СИГНАТУРА ОБНАРУЖЕНА)

Роун отключил питание и обернул насадку изоляционной тканью.

— Что произошло? — спросила Селия.

Он посмотрел на белую жилу, которая снова набирала яркость.

— Подавитель ответил на сеть. В нём была служебная метка.

— Выключил?

— Уже.

— Запрос ушёл?

— Да.

Каин развернулся к группе.

— Насколько точно?

— Сектор. Может, маршрут.

— Тогда собираемся.

Тави поднялся, опираясь на трубу.

— Они нашли меня из-за лекарства?

— Из-за связи и анализа. Возможно, из-за обоих.

— Значит, ты их позвал.

Роун не спрятался за техническими подробностями.

— Не специально. Но да.

Селия захлопнула сумку.

— Разберёмся позже.

— Позже побежим, — сказал Каин, направляясь к дальней двери. — Разбираться будем, если выберемся.

Он сорвал ручную защёлку с крепления и толкнул створку плечом. За ней открылся высокий проход. Тави поднялся сам. Селия пошла рядом, не касаясь его. На третьем шаге выдох сорвался, и он молча схватился за её рукав. Она лишь замедлилась, не приняв этот жест за прощение.

Роун вернул ему насадку и спрятал анализатор. Каин пропустил всех через дверь и закрыл её за собой.

Проход вывел их на металлические мостки внутри высокой распределительной шахты. Из труб доносился низкий гул, под настилом ходил горячий воздух. Голос городского канала отражался от стен и возвращался с короткой задержкой.

— Вниманию жителей нижних секторов. Террористическая группа Каина Марра сопровождает опасный объект ворот. Контакт запрещён. За предоставление достоверной информации предусмотрено уменьшение долговых обязательств.

Один за другим загорелись экраны. На них появилась схематичная фигура Элиан, затем лицо Каина из старого служебного архива. После короткой паузы голос продолжил:

— В составе группы обнаружен несовершеннолетний медицинский актив, принадлежащий Eternum Industries. Объект требуется вернуть живым и без повреждения дыхательной системы.

На ближайшей панели проступили строки:

CHILD RESPIRATORY ASSET: CONFIRMED

(ДЕТСКИЙ ДЫХАТЕЛЬНЫЙ АКТИВ: ПОДТВЕРЖДЁН)

RECOVERY CONDITION: ALIVE

(УСЛОВИЕ ВОЗВРАТА: ЖИВЫМ)

SECONDARY RECOVERY TARGET ACTIVE

(ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЦЕЛЬ ВОЗВРАТА АКТИВНА)

В других мирах их называли объектами и носителями, здесь активами. Устройства менялись чаще, чем язык собственности.

Тави шевелил губами, разбирая строки. Его пальцы сильнее сжали банку.

— Они назвали меня своей собственностью.

Селия сделала шаг ближе, но не заслонила экран.

— Ты не их собственность.

— Им этого достаточно.

Элиан не стала спорить. Одного названия уже хватило, чтобы за Тави отправили людей и машины.

Каин осмотрел мостки и указал Роуну на боковую решётку.

— Ищи выход.

Тави повернулся к нему.

— Раньше они шли за тобой и за ней.

— Теперь идут и за тобой.

— Не говори, что всё будет хорошо, — предупредил Тави, глядя на Селию.

Она остановилась рядом, не касаясь его.

— Не буду. Скажу только, что не отдам тебя.

— Даже если я тебе больше не верю?

— Даже тогда.

За дальней перегородкой раздался удар. Мостки вздрогнули, с верхнего крепления посыпалась ржавчина. Один из динамиков захрипел и умолк. Каин поднял пистолет, а Роун бросился к боковой решётке.

Второй удар выгнул металл внутрь. Заклёпка вылетела из крепления и со звоном прокатилась по настилу.

— Сколько осталось? — спросил Каин.

Роун протянул руку к банке, но взял её только после короткого кивка Тави. Повернул к свету, проверил деления и сразу вернул.

— На один тяжёлый приступ. Остатка на второй не хватит.

В образовавшейся щели показалась металлическая лапа поисковой машины. Каин рванул боковую решётку, а Тави прижал последнюю дозу к груди.

— А потом?

Роун уже вытаскивал инструменты, чтобы вскрыть следующий проход.

— Потом понадобится другой фильтр.

----------

Фильтр

Металлическая лапа машины ворвалась в пробоину, погрузившись по второе сочленение, и с силой ударила по мосткам — с края сорвалось несколько ржавых креплений, с лязгом рухнув вниз. Каин тут же выстрелил в открывшийся привод, заставив механизм дёрнуться назад, и резким жестом махнул остальным к боковому проходу.

— К решётке! Роун, открывай! — бросил он.

— Уже открываю, — отозвался Роун, прижимая резак к верхнему болту. Искры брызнули ему на рукав. Первое крепление лопнуло с сухим треском, но второе держалось намертво. Роун снова дёрнул инструмент, выругавшись, когда металл лишь почернел по краям. — Да она решила умереть вместе с нами!

— Тогда разочаруй её, — холодно сказал Каин и снова выстрелил — как раз в тот момент, когда между разорванными листами мелькнул сенсор.

Элиан ухватилась правой рукой за раму и помогла Роуну потянуть решётку на себя. Левая рука почти не слушалась после предыдущего отклика, а под пластиной уже нарастал знакомый, тревожный жар. Рядом Тави прижимал к груди последнюю банку с препаратом, но смотрел не на машину, а на белые жилы, что снова загорались под его ногами, сплетаясь в пульсирующий узор.

Роун тоже заметил этот свет. На секунду он перестал работать и проследил взглядом, как линии сходятся вокруг ботинок мальчика.

— Машина идёт по связи, — тихо произнёс он. — Пока жилы ведут к Тави, мы её не потеряем.

Селия опустила взгляд на пол, потом перевела его на Элиан. Та уже чувствовала, как старая сеть тянется к пластине, жадно цепляясь за металл. Если позволить ей зацепиться сильнее, внимание машины можно было отвести от Тави — но сколько выдержит её рука, Элиан не знала.

— Я попробую перетянуть отклик на себя, — сказала она, голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Каин не отрывал пробоину от прицела.

— Насколько это опасно?

— Для меня — не знаю, — честно ответила Элиан. — Возле Тави должно стать тише.

— «Должно»? — переспросила Селия, приподняв бровь.

— Точнее не скажу, — пожала плечами Элиан.

Тави крепче сжал банку с препаратом и поднял взгляд на пластину в её ладони.

— Если не получится?

— Тогда ничего не изменится, — спокойно сказала Элиан. — Больно будет только мне.

— Очень успокаивает, — хмыкнул Тави.

— Другого способа нет.

В этот момент машина снова ударила в перегородку. Разорванный лист выгнулся внутрь, и Каину пришлось резко отступить, чтобы режущая пластина не прошла по лицу. Элиан повернулась к Тави и не стала приближаться, пока он сам не поднял на неё взгляд.

— Можно попробовать? — тихо спросила она.

Он помедлил, следя за тем, как белый свет подбирается к его ногам, словно живое пламя.

— Через меня ничего не открывай, — наконец произнёс он.

— Не буду, — пообещала Элиан.

— Если станет хуже, сразу прекращай.

— Сразу, — кивнула она.

Каин сменил магазин и коротко бросил:

— Делай.

Элиан опустилась на одно колено и прижала пластину к ближайшей жиле. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом жар резко пробился под кожу и рванулся вверх к запястью. Пальцы сами сжались, ногти царапнули металл, а белый свет расползся из-под ладони и начал собираться вокруг неё плотным ореолом.

Жилы у ног Тави потускнели, теряя яркость. Сенсор машины дёрнулся, сменив фокус — теперь он тянулся к Элиан. Она попыталась убрать руку, но пластина будто прилипла к линии. Боль дошла до локтя, кисть перестала слушаться, и Элиан пришлось обхватить запястье правой рукой, чтобы оторвать ладонь от настила.

На анализаторе Роуна вспыхнуло предупреждение:

GATE OBJECT SIGNAL: AMPLIFIED (СИГНАЛ ОБЪЕКТА ВОРОТ: УСИЛЕН)

— Получилось, — выдохнул Роун, тут же возвращаясь к креплению. — Но теперь она лучше видит тебя.

Элиан попыталась разогнуть пальцы. Большой ещё двигался, остальные остались согнутыми, словно застывшими.

«Главное, что свет от Тави ушёл», — подумала она.

— Готово! — рявкнул Роун и вырвал последнее крепление. Решётка с грохотом повалилась внутрь прохода. — Тави, ты первый!

— Почему я? — нахмурился мальчик.

— Потому что спор займёт больше времени, чем тебе потребуется пролезть, — отрезал Роун.

Тави спрятал банку под куртку и полез в узкий лаз. Селия прошла следом, за ней — Элиан и Роун. Каин остался последним. Машина уже просунула в пробоину сенсорный блок, но он выстрелил почти в упор, разбив внешний объектив, и нырнул в проход за секунду до нового удара.

Роун вернул решётку на место и вставил аварийный штифт. Первый удар выгнул металл внутрь, второй заставил крепление жалобно заскрипеть.

— Долго не продержится, — предупредил Роун.

— Нам и не нужно долго, — ответил Каин, не сводя глаз с прохода. — Двигайтесь.

Лаз через несколько метров расширился и вывел их в небольшой технический отсек. От потухшей схемы сектора расходились три одинаковых прохода, а под ней торчал старый служебный разъём. Пока Каин проверял боковые ветки, Роун сразу опустился возле панели и подключил анализатор.

Элиан прислонилась к стене и снова попыталась разогнуть левую руку. Безымянный палец дрогнул, остальные не отреагировали. За решёткой продолжала работать машина, и каждый её удар отдавался в стенах глухим эхом.

— В сеть не выхожу, — предупредил Роун, не поднимая головы. — Попробую прочитать только метку препарата.

— Постарайся быстро, — сказал Каин.

— Постарайся не стоять над душой, — огрызнулся Роун.

— У тебя её нет.

— Тогда тем более отойди.

Тави стоял рядом с Селией и смотрел на экран. Дышал он пока ровно, но банку из кармана не выпускал, будто проверяя, что она всё ещё на месте. Через несколько секунд анализатор мигнул и вывел три строки:

RESPIRATORY STABILIZATION CACHE (ХРАНИЛИЩЕ ДЫХАТЕЛЬНЫХ СТАБИЛИЗАТОРОВ)

SERVICE BRANCH: LOWER MEDICAL (СЛУЖЕБНАЯ ВЕТКА: НИЖНЯЯ МЕДИЦИНСКАЯ)

DISTANCE: 0.8 SECTORS (РАССТОЯНИЕ: 0,8 СЕКТОРА)

— Нашёл, — сказал Роун, поднимая взгляд. — Нижняя медицинская ветка.

Каин подошёл к схеме и провёл пальцем по стёртым линиям.

— Далеко?

— Если двигаться быстро, минут двенадцать. Через жилые галереи больше, но есть короткий путь через вентиляционную ветку.

— Там очистка не работает, — вставил Тави.

— Поэтому туда никто и не ходит, — кивнул Роун.

Он достал банку и посмотрел на неё.

— Обычная маска поможет?

— От пыли, — пожал плечами Роун.

— А дышать?

— Нет.

— Тогда что делает медицинский фильтр?

Роун отключил анализатор и начал сматывать провод.

— Подаёт препарат понемногу и помогает лёгким удерживать давление.

Тави нахмурился.

— Та же дрянь, только в коробке.

— Почти. Но дольше и ровнее, — спокойно ответил Роун.

Каин уже стоял у левого прохода, нащупав скрытый рычаг под нижней панелью. Он даже не спросил, куда ведёт медицинская маркировка, и Элиан это заметила. Селия тоже посмотрела на него, но сначала повернулась к Тави.

— В вентиляции тебе станет хуже, — мягко сказала она.

— Через длинный путь нас перехватят, — отрезал Каин, сдвигая створку.

— Он может не выдержать короткий, — возразила Селия.

— Я сам решу, выдержу или нет, — твёрдо произнёс Тави. Он убрал банку обратно во внутренний карман и затянул ремень. — Идём через вентиляцию.

Селия не стала спорить. Роун достал из сумки простые респираторы и протянул Тави самый целый.

— Это только от пыли. Лекарство он не заменит.

— Я услышал с первого раза, — буркнул Тави.

— Хорошо. Иногда люди продолжают ждать чуда даже после подробного объяснения, — сухо заметил Роун.

Каин открыл проход шире.

— Двигайтесь.

За створкой воздух сразу стал тяжелее. Пыль лежала на полу и стенах плотным серым слоем, а огромные лопасти очистителей за решётками давно не двигались. Маска пахла старой тканью и углём, во рту быстро появился неприятный привкус.

Сначала Тави шёл нормально, но постепенно начал отставать. Он почти перестал отвечать на вопросы, только кивал, а маску поправлял всё чаще, будто она мешала ему вдохнуть. Когда проход расширился, Селия приблизилась к нему и остановила руку прежде, чем коснуться.

— Можно проверить пульс? — тихо спросила она.

Тави посмотрел на неё.

— Только пульс.

— Только пульс, — повторила она и взяла его за запястье двумя пальцами. Через несколько секунд отпустила и продолжила идти рядом. — Быстрый, но пока двигаться можешь.

— Тогда двигаемся, — упрямо сказал Тави.

— Думаю, препарат уже нужен, — настаивала Селия.

Он сразу накрыл ладонью карман.

— Нет. Фильтра у нас ещё нет.

— Если станет хуже, ты до него не дойдёшь.

— А если там ничего нет? Что тогда останется?

Селия на несколько секунд замолчала. Элиан понимала его страх: последняя доза была не просто лекарством — это была единственная вещь, над которой Тави ещё сохранял контроль.

— Решение пока моё? — спросил он, глядя прямо на Селию.

— Пока ты в сознании, да, — спокойно ответила она.

Его лицо сразу изменилось — в нём мелькнуло облегчение, смешанное с горечью.

— Мне не нравится это «пока», — тихо сказал он.

— Если потеряешь сознание, я не смогу спросить, — просто объяснила Селия.

— Тогда предупреди раньше.

— Предупрежу.

Они пошли дальше. Вскоре проход закончился закрытым шлюзом, над которым горела тонкая красная линия. Роун проверил панель и недовольно выдохнул.

— Удалённая блокировка. Они уже перекрывают медицинский сектор.

— Обход? — коротко спросил Каин.

Роун поднял голову. Над ними уходила вверх старая сервисная лестница, соединённая с узким воздуховодом.

— Есть один. Неудобный, грязный и, скорее всего, рассчитанный на людей без позвоночника.

Тави тоже посмотрел вверх.

— Нам туда?

— К сожалению, — вздохнул Роун.

Каин полез первым, за ним — Тави и Селия. Элиан попыталась обхватить перекладину левой рукой, но пальцы не сомкнулись. Пришлось подниматься почти на одной правой, прижимая предплечье к боковой стойке. На середине лестницы рукав задел край пластины, и боль резко прошла до локтя.

Каин посмотрел вниз.

— Нож отдай.

— Я сама, — попыталась возразить Элиан.

— Вижу. Поэтому отдай, — твёрдо повторил он.

Элиан передала ему оружие, и он убрал его за пояс, не задавая лишних вопросов. Наверху воздуховод оказался уже, чем выглядел снизу. Металлическая решётка под ногами прогибалась, справа открывался глубокий канал, а слева шла широкая труба, покрытая серым налётом.

Тави двигался всё медленнее. Перед первым поворотом он оступился, сел на корточки и опустил голову.

— Что случилось? — спросил Роун.

— Шнурок, — глухо ответил Тави.

Элиан посмотрела на его обувь. Шнурки были завязаны, а руки Тави даже не потянулись к ним.

«Он просто не может идти дальше», — поняла она.

Селия присела рядом, оставляя между ними небольшое расстояние.

— Тави, — тихо позвала она.

— Сейчас, — процедил он.

— Ты не поправляешь обувь, — мягко заметила Селия.

Он поднял голову. Маска втягивалась к губам при каждом вдохе, подчёркивая, как тяжело ему даётся каждый глоток воздуха.

— Я сказал, сейчас, — повторил он, но в голосе уже не было прежней твёрдости.

Каин обернулся с переднего края трубы.

— Сколько? — спросил он у Селии.

— Несколько минут, — ответила она, не отрывая взгляда от мальчика. — Может, меньше.

Тави поднялся, держась за стену.

— Значит, двигаемся.

Никто не стал спорить. Каин уменьшил темп, а Роун проверял следующие секции решётки собственным весом. Селия шла рядом с Тави, но не поддерживала его без просьбы.

К заднему медицинскому шлюзу они спустились через узкую сервисную шахту. Каин взялся за тяжёлый рычаг, Роун открыл панель рядом и сразу полез к проводам. Тави хотел помочь, но едва коснулся металла, как выдох оборвался. Он отступил к стене и медленно сел, не дожидаясь, пока ноги подведут его сами.

Селия опустилась напротив.

— Теперь препарат, — спокойно, но твёрдо сказала она.

— Нет, — упрямо мотнул головой Тави. — Мы всё ещё не видели фильтр.

Роун продолжал работать с проводами, но всё же вставил:

— Хранилище действительно могло быть пустым.

Селия посмотрела на него, однако спорить не стала. Тави достал банку. Рука дрожала так сильно, что пластик стучал о пуговицы куртки.

— Если там ничего нет, это последнее, — прошептал он.

— Знаю, — ответила Селия.

— Ты уверена, что без неё я не дойду?

Она следила за тем, как поднимаются и опускаются его плечи, как каждый вдох даётся ему всё тяжелее.

— Думаю, ты потеряешь сознание раньше, чем они откроют дверь, — честно сказала она.

— Думаешь? — переспросил он, будто цепляясь за малейшую возможность избежать решения.

— Да, — подтвердила Селия.

— А если использую?

— Получим несколько минут. Может, больше.

Тави посмотрел на банку и попытался соединить её с насадкой. Пальцы соскользнули. Он попробовал ещё раз, но пластик ударил его по подбородку.

— Фильтр ещё не проверен, — напомнил он, словно это был последний аргумент.

— Не проверен, — согласилась Селия.

— Но ты всё равно советуешь?

— Да.

Селия не тянулась к препарату. Тави ещё несколько секунд держал банку сам, будто признать, что он не справляется, было тяжелее, чем дышать. Затем протянул её.

— Помоги, — тихо сказал он.

Она не забрала банку сразу.

— Я проверю клапан, поставлю насадку и подам два коротких вдоха. Хорошо? — уточнила она.

Тави кивнул, но Селия продолжала ждать, пока он произнесёт это вслух.

— Хорошо, — наконец выдохнул он.

Только после этого она взяла препарат. Пока Каин удерживал рычаг, а Роун продолжал работать с панелью, Селия проверила клапан и прижала насадку к губам Тави.

— Вдох короткий. Не тяни глубоко, — напомнила она.

— Я помню, — процедил Тави.

— Всё равно повторю, — спокойно сказала Селия.

Тави вдохнул и сразу закашлялся. Селия дождалась, пока он сможет сделать второй вдох, затем подала остаток дозы. Внутри банки что-то тихо щёлкнуло.

Препарат закончился.

Несколько секунд Тави продолжал кашлять, но постепенно выдох стал длиннее, плечи опустились, а дрожь в пальцах ослабла.

— Ещё осталось? — хрипло спросил он.

— Нет, — покачала головой Селия.

Он протянул руку.

— Верни.

Селия положила пустую банку ему на ладонь, и Тави убрал её под куртку. В этот момент Роун вытащил последний провод, а Каин потянул рычаг. Герметичная дверь сдвинулась, выпуская полосу прохладного воздуха.

— Внутрь, — коротко бросил Каин.

За шлюзом Нижние уровни будто закончились. Здесь горел ровный белый свет, стены были чистыми, а по полу тянулись рельсы для контейнеров. На панелях висели схемы креплений, размеры грузовых ячеек и предупреждения о герметичности.

Элиан осмотрелась и не увидела ни кроватей, ни стульев, ни даже места, куда можно было уложить человека.

«Здесь никого не лечили. Только перевозили оборудование», — пронеслось у неё в голове.

Каин сразу подошёл к одной из панелей и снял крышку. Роун заметил это и нахмурился.

— Откуда знаешь, где искать?

— Такие ветки охраняла внутренняя служба, — коротко ответил Каин.

Селия повернулась к нему.

— Детские грузы тоже шли здесь?

Каин на секунду остановился.

— Некоторые.

— Ты видел их? — спросил Тави.

— Нет.

— Но знаешь путь.

— Знаю.

— Почему?

Каин вставил новый магазин и посмотрел в дальний коридор.

— Не сейчас.

— Очень удобный ответ, — фыркнул Роун.

— Если выйдем, поговорим, — отрезал Каин.

Элиан подошла к двери хранилища. Панель перед ней загорелась и сразу потребовала владельческий доступ:

OWNER AUTHORIZATION REQUIRED (ТРЕБУЕТСЯ РАЗРЕШЕНИЕ ВЛАДЕЛЬЦА)

Роун проверил систему.

— Медицинский код не принимает. Нужен владелец.

— Открою без владельца, — сказала Элиан, не сводя взгляда с панели.

Тави посмотрел на её левую руку, на скрюченные пальцы, на тёмное пятно под рукавом.

— Ты уже один раз чуть её не потеряла, — тихо заметил он.

— Пока она ещё на месте, — ровно ответила Элиан.

— Очень смешно, — пробормотал Тави.

— Я не шутила, — спокойно сказала она.

Роун встал рядом с панелью.

— Если система зацепится сильнее, я уберу твою руку, — предупредил он.

— Сначала предупреди, — хрипло отозвалась Элиан.

— Предупреждаю заранее, — сухо сказал Роун.

Элиан приложила ладонь к панели. Боль вернулась мгновенно — будто по венам пустили раскалённую проволоку. Пластина нагрелась, пальцы свело ещё сильнее, а система попыталась пройти через прежнюю связь дальше, настойчиво предлагая знакомое условие:

«Владеть. Приказать. Принять сеть себе».

«Нет», — мысленно отрезала Элиан, стискивая зубы.

На экране появилась новая строка:

OWNER CLAIM: REJECTED (ЗАПРОС ВЛАДЕЛЬЦА: ОТКЛОНЁН)

Роун наклонился ближе, вглядываясь в символы.

— Она приняла отказ, — тихо произнёс он, будто не веря собственным глазам.

Через несколько секунд внутри двери начали щёлкать механизмы — один за другим, как будто хранилище неохотно сдавалось.

EMERGENCY MEDICAL ACCESS: OPEN (АВАРИЙНЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ ДОСТУП: ОТКРЫТ)

Элиан убрала руку. Под краем пластины на ткани проступило тёмное пятно — кровь, которую она почти не почувствовала: кисть онемела окончательно.

Одновременно ровный белый свет в коридоре сменился тревожным красным, а в стенах с сухим треском открылись две узкие ниши.

— Охрана, — коротко бросил Каин, мгновенно оценив ситуацию.

Из первой ниши выдвинулся дрон на четырёх опорах. Из его корпуса выскользнул длинный манипулятор с тонкой иглой на конце. Второй механизм поднялся к потолку и развернул сенсорный купол, сканируя пространство.

Каин выстрелил в верхний дрон, разбив оптику — тот дёрнулся и замер, ослеплённый. Нижний бросился к Тави, щёлкая сочленениями. Элиан выхватила нож правой рукой и ударила по сочленению манипулятора. Лезвие вошло точно, перерезав тонкую трубку; на пол брызнула прозрачная жидкость, пахнущая озоном и чем‑то едким.

— Заходите! — рявкнул Каин.

Роун, Селия и Тави метнулись внутрь хранилища. Элиан осталась рядом с Каином у двери. Он отбросил повреждённого дрона ногой и снова выстрелил — в сторону коридора, где уже мелькали новые сенсоры.

Внутри хранилища почти все ячейки оказались пусты. На полу валялись сорванные пломбы, треснувшие корпуса и обрывки кабелей. Только в дальнем гнезде сохранился один запечатанный картридж — одинокий, будто забытый.

— Здесь должно быть не меньше двадцати, — процедил Роун, оглядывая разгром.

Каин удерживал дверь, не давая повреждённому дрону пролезть внутрь.

— Сколько есть?

— Один разбитый. Один целый, — ответил Роун, поднимая корпус повреждённого фильтра.

Тави подошёл ближе, глядя на разбитый фильтр так, будто надеялся, что тот вдруг станет целым от одного взгляда.

— Его нельзя починить? — спросил он.

Роун быстро осмотрел разорванную мембрану, провёл пальцем по краю — зелёный налёт осыпался мелкой пылью.

— Всё вытекло. Корпус ещё можно восстановить, но сам фильтр уже нет, — он покачал головой. — Это не банка с лекарством. Тут тонкая механика.

Он снял целое крепление и направился к последнему картриджу. Защитная пломба не поддавалась, поэтому Роун поддел её тонким инструментом и снял крышку. Контакт внутри был покрыт зелёным налётом — коррозией, въевшейся в металл.

— Мне нужно время, — пробормотал он, доставая чистящий стик.

— Его мало, — жёстко напомнил Каин, прислушиваясь к звукам в коридоре.

— Тогда не мешай, — огрызнулся Роун, не поднимая головы.

Он аккуратно счистил налёт, обнажив чистые дорожки контактов, и подключил анализатор. Экран мигнул, выдавая данные. Роун повернулся к Тави.

— Дашь пустую банку? Нужно сравнить метки.

Тави достал контейнер из‑под куртки и протянул, сжав его на секунду дольше, чем нужно.

— Вернёшь, — глухо сказал он.

— Верну, — кивнул Роун.

Он провёл датчиком по клапану банки, потом приложил его к фильтру. На маленьком экране появилась надпись:

SUBJECT SUPPORT EQUIPMENT (ОБОРУДОВАНИЕ ПОДДЕРЖКИ ИСПЫТУЕМОГО)

Тави прочитал её и нахмурился, будто слово «испытуемый» обожгло его.

— Испытуемого? — переспросил он. — Какого испытуемого?

Роун не ответил сразу, продолжая сверять данные.

— Того, чью сигнатуру примет фильтр, — наконец произнёс он.

— Мою? — голос Тави стал тише.

— Скорее всего, — Роун поднял взгляд. — Система должна совпасть с твоим биоритмом.

— Опять «скорее всего», — процедил Тави, сжимая пустую банку. — Ненавижу такие ответы.

— Я тоже, — спокойно сказал Роун. — Но лучше так, чем соврать.

Элиан смотрела на пустые ячейки за его спиной. В голове звенело одно: «Значит, Тави никогда не был для них пациентом. Только испытуемым».

Роун продолжил проверку.

— Давление есть, мембрана целая. Подача слабее, чем у препарата, но постоянная, — он поднял глаза. — Он будет глушить связь.

— Насколько сильно? — тут же спросил Тави.

— Не знаю, — честно ответил Роун.

— Отлично, — горько усмехнулся мальчик.

Селия стояла рядом, но смотрела не на устройство, а на грудь Тави — на то, как тяжело поднимаются его плечи.

— Действие препарата заканчивается, — тихо сказала она.

Голос Тави действительно стал тише, между словами начали появляться паузы. Каин выглянул в коридор и тут же отступил, когда по стене скользнул тонкий луч нового сенсора.

— Он рабочий? — резко спросил он у Роуна.

— Рабочий, — кивнул техник. — Но после включения обратно не запечатать.

— Значит, включаем, — решил Каин.

— Подождите, — вмешался Тави. — Он отправит сигнал?

— После включения, — подтвердил Роун.

— Метку можно отключить?

— Только вместе с дозировкой, — покачал головой Роун. — Безопасно — нельзя.

— Значит, нельзя, — повторил Тави. — А если фильтр сломается?

— Перекроешь подачу, — Роун показал небольшой механический клапан. — Сначала перекрываешь его, потом снимаешь насадку и освобождаешь крепление.

Тави сам повернул механизм, проверяя, как он ходит. Движение вышло резким, нервным.

За дверью снова раздался удар — глухой, тяжёлый, будто что‑то массивное врезалось в металл. Элиан ничего не сказала, но пальцы сами крепче сжали рукоять ножа.

Роун закрепил фильтр возле груди Тави и протянул насадку.

— Держать будешь сам, — твёрдо сказал он. — Если станет хуже, сразу перекрываешь клапан.

— Сам? — переспросил Тави, будто это было самым странным в происходящем.

— Сам, — подтвердил Роун.

Селия присела напротив, не касаясь его, но так, чтобы видеть лицо.

— При первом вдохе может начаться спазм, — спокойно объяснила она. — Если станет плохо, остановим подачу.

— А если вообще не ставить? — упрямо спросил Тави.

— Скоро начнётся новый приступ, — мягко, но без жалости ответила Селия. — Больше лекарства нет.

Тави посмотрел на Роуна, потом на фильтр, потом на пустые гнёзда. Он снова закрыл клапан, потом открыл — будто репетировал движение, которое должно было спасти ему жизнь.

— Ты будешь ставить? — наконец спросил он, глядя прямо на Селию.

Она не протянула к нему руки.

— Роун закрепит картридж, я прослежу за дыханием, — ровно сказала она. — Насадку держишь ты.

— Можно? — тихо спросил Тави, словно впервые просил о помощи.

Селия чуть наклонила голову.

— Можно, — кивнула она.

Роун закончил с креплением и подключил трубку. Тави поднял насадку к губам. Техник предупредил:

— Открываю клапан.

Первый вдох сразу вызвал спазм. Тави согнулся, сжал насадку, глаза расширились от внезапной боли.

— Закрой! — крикнул он.

Роун тут же перекрыл подачу. Несколько секунд Тави не мог нормально вдохнуть, только хрипел, пытаясь справиться с кашлем. Селия не касалась его, ждала, пока он сам поднимет голову.

Когда он наконец смог выпрямиться, она спокойно произнесла:

— Ты говорила, что так может быть, — выдохнул Тави.

— Может, — кивнула Селия. — Второй раз попробуем только по твоему решению.

Тави посмотрел на клапан, будто тот был единственным, что он мог контролировать.

— Можно уменьшить подачу? — спросил он.

— Вдвое, — ответил Роун, меняя положение ограничителя.

Тави вытер губы тыльной стороной ладони и снова поднял насадку.

— Тогда открой наполовину, — глухо произнёс он.

Роун кивнул и повернул клапан. На этот раз кашель оказался слабее. Тави сделал короткий вдох, потом ещё один, задержал дыхание на секунду, будто прислушиваясь к себе. Он опустил насадку и посмотрел на Селию.

— Закрывать? — спросил Роун.

Тави немного подождал, прислушиваясь к тому, как воздух проходит по лёгким.

— Пока нет, — наконец сказал он.

— Как грудь? — спросила Селия.

— Давит, — признался он.

— Сильно?

Он снова вдохнул, медленно, осторожно.

— Нет, — покачал головой. — Уже меньше.

Плечи постепенно опустились, напряжение ушло из шеи. Белые жилы под полом, которые ещё недавно пульсировали ярким светом, начали тускнеть. Боль в руке Элиан тоже стала слабее — будто сеть теряла хватку.

Тави убрал насадку и попробовал вдохнуть сам. Потом сделал ещё один, более глубокий вдох, словно ждал, что воздух снова остановится.

— Лучше? — тихо спросила Селия.

— Воздух дошёл, — медленно произнёс Тави. — До конца.

— Куда? — не поняла она.

— До конца, — повторил он, чуть улыбнувшись уголком губ. — Раньше он будто застревал где‑то посередине.

Селия протянула руку, но остановилась, не касаясь.

— Можно проверить пульс? — спросила она.

Тави посмотрел на неё, потом кивнул.

— Можно.

Пока Селия считала удары, Роун подключил фильтр к терминалу. Экран включился не сразу — сначала мигнул, потом выдал строки. За дверью Каин ударил прикладом по корпусу дрона и отступил внутрь, прикрывая вход.

— Скорее, — бросил он.

— Уже, — отозвался Роун.

На экране появилась первая строка:

FILTER SERVICE LIFE: 06:12:43 (ОСТАТОЧНЫЙ СРОК РАБОТЫ ФИЛЬТРА: 06:12:43)

Тави посмотрел на цифры.

— Шесть часов? — переспросил он.

— Чуть больше при текущей подаче, — уточнил Роун.

— Нам придётся бежать, — напомнил Каин, не сводя глаз с коридора.

Следующая строка появилась сразу после первой:

REPLACEMENT SOURCE: LOWER PEDIATRIC ARCHIVE (ИСТОЧНИК ЗАМЕНЫ: НИЖНИЙ ПЕДИАТРИЧЕСКИЙ АРХИВ)

Тави нахмурился.

— Педиатрический — значит детский? — спросил он, и в голосе прозвучало что‑то горькое.

— Да, — тихо ответила Селия.

На экране возникла ещё одна надпись:

SUBJECT RECORD ACCESS: RESTRICTED (ДОСТУП К ЗАПИСЯМ ИСПЫТУЕМЫХ: ОГРАНИЧЕН)

Тави коснулся фильтра на груди, будто хотел почувствовать, как тот работает.

— Там есть запись обо мне? — спросил он.

Роун посмотрел на метку устройства, потом на Тави.

— Если этот фильтр был предназначен для тебя, запись должна быть, — осторожно сказал он.

— Но точно ты не знаешь, — закончил за него Тави.

— Не знаю, — не стал спорить Роун.

Последняя строка появилась без предупреждения, резко, как удар:

SERVICE SIGNAL TRANSMITTED (СЛУЖЕБНЫЙ СИГНАЛ ПЕРЕДАН)

Каин резко повернулся к экрану.

— Они знают, где мы, — глухо произнёс он.

Роун открыл карту, и на ней загорелись две новые отметки — яркие, агрессивные точки, стремительно приближающиеся к их позиции.

— И знают, какой фильтр включился, — добавил Роун, быстро сворачивая интерфейс. — Архив будет первой точкой, которую они перекроют.

Селия закрыла сумку, проверяя застёжки.

— Сначала нужно выйти отсюда, — сказала она.

Тави не ответил. Он проверил клапан, сделал полный вдох и снова посмотрел на строку о записях. Таймер уже начал уменьшаться, отсчитывая секунды. Под пластиной на рукаве Элиан темнело пятно, Каин занимал позицию у двери, а Роун сохранял маршрут на анализаторе.

Тави поправил ремень фильтра, затянул его чуть туже, будто хотел, чтобы тот стал частью его тела. Потом поднялся, распрямив плечи.

— Тогда идём в архив, — твёрдо произнёс он.

----------

Дети нижнего воздуха

Пока Роун снимал маршрут с терминала, Каин, уперев ботинок в створку, держал дверь хранилища нараспашку и бил прицельно — лишь когда повреждённый дрон норовил просунуть манипулятор в узкую щель. Селия, не теряя ни секунды, сгребала в сумку уцелевшие детали и инструменты, а Тави застыл у стены, вслушиваясь в собственное дыхание. Фильтр негромко щёлкал при каждой новой подаче, трубка вздрагивала вместе с грудью, и на боковом дисплее неумолимо таяло время.

Элиан попыталась перехватить нож левой рукой, чтобы освободить правую, но рукоять предательски выскользнула из скрюченных пальцев. Она едва успела подхватить клинок у самого пола и, собрав остатки сил, упрятала его в ножны одной рукой. Боли почти не чувствовалось — кисть просто перестала повиноваться, будто за считаные минуты напрочь забыла, как держать оружие.

— Маршрут сохранил, — глухо бросил Роун, отключая анализатор. — Через главный коридор не пробиться. Патруль идёт с двух сторон.

Каин всадил пулю в показавшийся сенсор, дождался, пока дрон отдёрнет конечность, и отступил от двери. Он даже не стал сверяться с картой. Вместо этого метнулся к дальней стене, сдёрнул пустое крепление для картриджей и с силой надавил на скрытый за ним рычаг. Внутри сухо щёлкнул старый замок, узкая створка приоткрылась, выпустив на волю запах въевшейся пыли и застоявшегося металла.

Роун впился взглядом в схему, увеличил нужный участок и недоверчиво хмыкнул:

— Здесь нет прохода.

— На общих схемах его и не должно быть, — отозвался Каин, направляя луч фонаря в темноту. — Медицинские грузы не возили через основные коридоры.

— Ты говорил, что не заходил в медицинскую ветку.

— Внутрь помещений не заходил, — отрезал Каин.

Роун задержал на нём тяжёлый взгляд, но Каин уже шагнул за порог. Тави уловил обрывок разговора и тоже покосился на него, однако вопросов задавать не стал. Лишь проверил клапан фильтра и молча двинулся следом.

Каин шёл первым, Роун держался за ним, не отрывая глаз от карты. Тави и Селия оказались в середине, Элиан замыкала цепочку. Едва она переступила порог, дрон снова обрушил удар по двери хранилища. Роун рывком захлопнул служебную створку и вколотил в механический замок обломок штифта. Следующий удар отозвался по стене глухой дрожью, но замок выдержал.

Красный свет остался позади. В контейнерном канале стало темнее и тише, хотя глухие удары ещё какое‑то время догоняли их эхом по стенам. Селия выждала, пока проход станет чуть шире, и осторожно приподняла край рукава Элиан.

— Дай руку.

— Мы не можем останавливаться.

— И не предлагаю устраивать здесь приёмную, — сухо оборвала её Селия. — Просто продолжай идти.

Элиан молча протянула предплечье. Селия сорвала пропитавшуюся кровью ткань, наложила свежую повязку ниже пластины и жёстко зафиксировала запястье. Элиан видела, как материал плотно прижимается к коже, но чувствовала давление лишь ближе к локтю.

— Если снова подключишься к сети, чувствительность может так и не вернуться, — проговорила Селия, проверяя крепление.

— А если не подключусь, мы потеряем архив.

— Я знаю, — ровно ответила Селия. — Потому и не запрещаю. Просто хочу, чтобы ты понимала, чем рискуешь.

Элиан скользнула взглядом по неподвижным пальцам.

— Услышала.

Селия затянула последний узел и отпустила её руку.

— Надеюсь. В последнее время это редкое достижение для нашей группы.

Роун замер возле старого маршрутного указателя и вставил анализатор в служебный разъём. Экран сначала выдал несколько повреждённых линий, а затем поверх схемы всплыли две строки:

ARCHIVE PURGE IN PROGRESS (ИДЁТ ОЧИСТКА АРХИВА)

SECTORS ERASED: 17% (УДАЛЕНО СЕКТОРОВ: 17%)

— Они уже стирают архив, — процедил Роун и ускорил шаг.

Каин даже не обернулся.

— Сколько времени?

— Пока не влезу в основную систему, не скажу. Может, десять минут, а может, и две.

Тави на ходу коснулся фильтра на груди.

— Сначала ищем картриджи.

Роун резко повернул к нему голову.

— Даже если за это время исчезнет твоя карточка?

— Карточка не поможет мне дышать, — спокойно ответил Тави.

Спорить никто не стал. Каин прибавил шаг, но ровно настолько, чтобы Тави не пришлось срываться на бег. Фильтр отозвался серией быстрых щелчков, и Роун тут же метнул взгляд на боковой дисплей.

Контейнерный канал тянулся вдоль старой транспортной линии. По полу змеились две рельсовые направляющие, в углублениях лежала серая пыль, на стенах темнели длинные потёртости от грузовых платформ. На одном из поворотов Элиан дважды ударилась плечом о стену. Раньше она удержала бы равновесие левой рукой, но теперь приходилось прижимать неподвижную кисть к груди, словно пытаясь спрятать её от самой себя.

Тави остановился возле низкой платформы и поднял короткий фиксирующий ремень. Даже полностью вытянутый, он едва ли обхватил бы взрослого человека.

— Что здесь крепили?

Роун выхватил лучом фонаря площадку.

— Медицинские контейнеры.

— У контейнеров бывают ремни для рук?

На металле и правда сохранились две узкие петли, расположенные слишком близко друг к другу. Роун не ответил. Тави молча выпустил ремень, и тот звякнул, ударившись о металл. Он больше не касался старых креплений.

При ускорении картридж защёлкал чаще. Трубка вздрагивала при каждом вдохе, таймер на дисплее убывал быстрее прежнего. Тави заметил это и снова положил ладонь на клапан.

— Сколько я теряю?

Роун бросил короткий взгляд на показатели.

— При такой нагрузке примерно четверть сверху. Если побежишь, расход вырастет ещё сильнее.

— Но пока он держит?

— Пока да.

Тави больше не кашлял и не отставал, но при каждом рывке фильтр начинал работать чаще. Селия шла рядом, зорко следя за его походкой и голосом, но не смела трогать без разрешения.

На развилке официальный маршрут обрывался. Прямой проход вёл к медицинскому посту, возле которого уже мелькали патрульные огни, а грузовой лифт справа не откликался ни на команды, ни на удары. Роун несколько раз перепроверил схему и мрачно покачал головой.

— Другого пути нет.

Каин подошёл к стене между пустыми нишами, провёл пальцами по нижнему краю панели, нащупал незаметный выступ и нажал. Крышка сдвинулась, обнажая ручной замок.

— Есть.

Роун снова уткнулся в карту.

— Его здесь тоже нет.

— Обход Службы внутренней безопасности.

— Часто ты им пользовался?

Каин потянул рычаг, но транспортная перегородка впереди даже не дрогнула.

— Достаточно, чтобы помнить, где он находится.

Тави застыл рядом, не сводя глаз с открытой панели. Каин избегал встречаться с ним взглядом и коротко ткнул пальцем в нижний разъём.

— Открывай.

Техник опустился возле замка, сорвал защитную крышку и подключил анализатор. Элиан держала фонарь правой рукой, пока Роун перебирал контакты. Селия отвела Тави на несколько шагов, чтобы активный фильтр не попал в поле считывателя, а Каин не сводил глаз с коридора, откуда уже доносились приглушённые шаги.

— Придётся отправить локальный запрос, — предупредил Роун. — После этого они увидят, по какой ветке мы идём.

— Архив уже знает нашу цель, — бросил Каин.

— Рад, что мы с ним понимаем друг друга, — буркнул Роун.

Он соединил контакты. Перегородка дрогнула и начала подниматься, царапая пол нижним краем. На экране одновременно обновился процент удаления:

SECTORS ERASED: 24% (УДАЛЕНО СЕКТОРОВ: 24%)

За перегородкой стены оказались чище, а вместо ржавых рельсов по полу тянулись узкие направляющие. За стеклянными панелями виднелись пустые медицинские помещения: низкие столы, шкафы, крепления для ремней. Сквозь одно из окон Элиан разглядела основной вход в архивный сектор. За матовым стеклом скользили белые огни патрульных сенсоров.

Каин тут же свернул в противоположный коридор.

«Он не искал дорогу. Он её помнил».

Задний шлюз был рассчитан только на персонал. Рядом с дверью стояли медицинская и служебная панели, а через маленькое окно просматривалось помещение архива. Внутри не было ни охраны, ни сотрудников. Терминалы сами открывали и стирали файлы, накопители гасли один за другим, и возле каждой исчезнувшей строки появлялась отметка о завершённой очистке.

Каин ввёл начало старого кода. Первые знаки система приняла, затем отклонила доступ. Роун подключился ко второй панели, заменил оставшуюся часть последовательности и дождался зелёного сигнала. Замок щёлкнул, открываясь, а на экране всплыли новые данные:

ARCHIVE PURGE IN PROGRESS (ИДЁТ ОЧИСТКА АРХИВА)

SECTORS ERASED: 31% (УДАЛЕНО СЕКТОРОВ: 31%)

ESTIMATED COMPLETION: 08:46 (РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ЗАВЕРШЕНИЯ: 08:46)

— Меньше девяти минут, — сухо бросил Роун.

— Входим.

Архив оказался прямоугольным залом. Слева выстроились шкафы выдачи оборудования, в центре возвышалась главная терминальная стойка, справа тянулись ряды персональных накопителей. У дальней стены виднелись служебная дверь и панель транспортных маршрутов. На внешних ящиках были указаны номера, размеры масок и даты замены картриджей. Имен не было.

Роун подскочил к центральной стойке и быстро пробежался по доступным операциям.

— Система позволяет делать только одно: удерживать сектор, искать оборудование или копировать данные. Если начну всё сразу, потеряем и время, и файлы.

— Сначала фильтры, — упрямо повторил Тави.

Селия уже метнулась к шкафам. Роун двинулся за ней, а Тави приблизился к сканеру. Каин остался у входа, Элиан заняла место у главной стойки. На одном из экранов персональные номера серели и исчезали один за другим.

Среди доступов она заметила знакомую отметку NO OWNER. Архив позволял задержать удаление одного выбранного блока, если она подключит пластину и отклонит владельческий запрос.

— Я могу удержать один сектор, — сказала Элиан.

Роун осмотрел шкаф выдачи и покачал головой.

— Пока ничего не трогай. Сначала решим, что спасать. Иначе испортишь руку ради случайной таблицы.

Шкаф состоял из двенадцати закрытых ячеек. Роун проверил панель и указал на сканер.

— Нужна сигнатура действующего картриджа. Снимать его не придётся, но система получит твой номер.

Тави покосился на дверцы.

— Другой способ есть?

— Можно сломать шкаф. Тогда он, скорее всего, уничтожит содержимое.

Тави несколько секунд сжимал и разжимал пальцы на клапане, затем шагнул ближе.

— Считывай.

Он сам прижал боковую часть фильтра к панели. Сканер провёл по корпусу белой полосой, и четыре ячейки распахнулись. В первой лежали два запечатанных картриджа, во второй — фильтр с сорванной пломбой, остальные содержали неподходящие модели и пустые крепления.

Роун проверил давление и код первого картриджа, Селия осмотрела пломбу второго. Оба оказались пригодны. Третий был вскрыт и годился только на детали.

— Примерно по шесть часов каждый, если двигаться спокойно, — сказала Селия, убирая рабочие картриджи в отдельный чехол.

Каин бросил взгляд в сторону входного шлюза.

— Спокойно не получится.

— Тогда меньше. Но они дадут время.

Тави подошёл к сумке и сам проверил застёжки. Пересчитал картриджи, скользнул взглядом по текущему таймеру и впервые с момента запуска фильтра убрал ладонь с клапана.

На центральном экране очистка добралась до тридцати девяти процентов. Рядом шёл обратный отсчёт: до завершения оставалось чуть больше шести минут.

Получив запас, Тави не двинулся к выходу. Несколько секунд он смотрел на сумку Селии, затем снова вернулся к терминалу.

— Теперь данные.

Роун открыл структуру архива. На экране всплыли общая сводка программы, персональные карточки, назначения, транспортные журналы и заметки сотрудников.

— Удержать сможем только один блок. Пока копируем его, остальные продолжат исчезать.

Тави уставился на список.

— Где написано, сколько детей было?

— В общей сводке.

— Тогда её.

— Твоя карточка может исчезнуть раньше.

Одна из строк в разделе персональных записей погасла прямо перед ними. Тави проследил, как номер сменился серой отметкой и растаял.

— Если откроем мою, узнаем только про меня. Сначала сводку.

Элиан положила предплечье на край стойки. Селия подошла ближе, осторожно сняла часть повязки и осмотрела кожу возле пластины.

— Как только копирование закончится, сразу убираешь руку.

— Уберу, — выдохнула Элиан.

Роун выбрал нужный сектор и повернул считыватель. Пальцы не разгибались, поэтому она прижала пластину к панели правой ладонью. Архив тут же попытался назначить владельческий доступ. Элиан отклонила запрос, и очистка сводки замерла. Остальные сектора продолжали исчезать.

На экране вспыхнуло название программы:

LOWER RESPIRATORY ADAPTATION PROGRAM (ПРОГРАММА ДЫХАТЕЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ НИЖНИХ УРОВНЕЙ)

Следом архив вывел число зарегистрированных испытуемых:

REGISTERED CHILD SUBJECTS: 48 (ЗАРЕГИСТРИРОВАНО ДЕТЕЙ‑ИСПЫТУЕМЫХ: 48)

Тави перечитал его и машинально поправил насадку.

— Все из Нижних уровней?

Роун открыл пояснение.

— Из секторов с худшими показателями воздуха. Большинство — младше восьми лет.

Следующая строка обрубила сорок восемь детей до девяти:

CONFIRMED SURVIVORS: 9 (ПОДТВЕРЖДЁННЫХ ВЫЖИВШИХ: 9)

Селия перестала следить за рукой Элиан и подняла голову. Тави ничего не сказал, пока архив не вывел ещё одну категорию:

STATUS UNKNOWN: 6 (СТАТУС НЕИЗВЕСТЕН: 6)

— Их могли перевести, — предположил Роун, проверяя примечания. — Или потерять запись. Без транспортного журнала точнее не узнать.

Последняя категория заняла больше половины списка:

DECEASED OR TERMINATED: 33 (УМЕРЛИ ИЛИ ИСПЫТАНИЯ ПРЕКРАЩЕНЫ: 33)

Тави задержал взгляд на слове TERMINATED.

— «Испытания прекращены» — значит, что их отпустили?

Роун не ответил сразу. Он открыл ближайшую частично сохранившуюся карточку и пробежался по строкам. На экране появились номер ребёнка, возраст и две одинаковые даты: прекращение испытания и смерть. Техник закрыл файл.

— Нет.

Тави медленно перевёл взгляд на список.

— Почему здесь только номера?

Роун проверил структуру данных. Рядом с архивным разделом уже стояла служебная отметка:

PERSONAL IDENTIFIERS: ERASED (ЛИЧНЫЕ ИДЕНТИФИКАТОРЫ: УДАЛЕНЫ)

— Поля с именами стёрли первыми, — сказал он. — Так сложнее установить, кто именно проходил программу.

«Показатели ещё могли пригодиться. Имена — нет».

Элиан перестала чувствовать поверхность панели. О перегреве она догадалась по запаху раскалённого металла и тому, как Селия резко перехватила её предплечье выше повязки.

— Кожа холодеет. Роун, сколько?

— Почти закончил, — коротко бросил он.

На ткани снова проступила кровь. Элиан удерживала пластину ещё несколько секунд, пока Роун не подтвердил сохранение сводки. После этого она убрала руку, как и обещала.

Кисть безвольно легла на стол. Онемение уже поднялось выше запястья.

Как только связь оборвалась, очистка рванула вперёд:

SECTORS ERASED: 52% (УДАЛЕНО СЕКТОРОВ: 52%)

Персональные номера на списке гасли один за другим. Тави шагнул ближе.

— Моя запись ещё есть?

Роун запустил поиск по сигнатуре активного фильтра. Через несколько секунд система нашла нужную карточку:

SUBJECT: LR‑17 (ИСПЫТУЕМЫЙ: LR‑17)

Вместо содержимого появился запрос прямого подключения.

— Файл закрыт на твой фильтр, — пояснил Роун. — Нужно соединить устройство с терминалом.

Тави сразу положил ладонь на механический клапан.

— Он сможет менять подачу?

— Попытается получить доступ. Я поставлю разрыв между терминалом и управлением, но полной гарантии нет.

— Если начнёт что‑то делать?

— Я отключу кабель.

— А если не успеешь?

— Перекроешь клапан сам.

Тави повернулся к Селии.

— Это опасно?

— Риск есть, — честно ответила она. — Но иначе файл не откроется.

— Ты знала, что он существует?

— Нет.

Он несколько секунд сжимал клапан, затем снова посмотрел на Роуна.

— Подключай. Если скажу закрыть, сразу остановишь.

— Сразу.

Роун подсоединил сервисный кабель к фильтру и встал справа возле аварийного переключателя. Селия осталась слева, не сводя глаз с дыхания Тави. Элиан держалась позади, прижимая повреждённую руку к телу. Каин не отходил от входа, но слышал каждое слово.

После считывания сигнатуры карточка открылась:

AGE AT INTAKE: 4 YEARS (ВОЗРАСТ ПРИ ВКЛЮЧЕНИИ: 4 ГОДА)

Тави первым делом проверил номер в верхней части экрана.

— Точно моя?

— Сигнатура совпадает, — ответил Роун.

Тави снова уставился на цифру, будто четыре года должны были что‑то ему напомнить. По его лицу Элиан поняла, что не не напомнили.

— Ты тогда уже была рядом? — глухо спросил он у Селии.

— Нет, — тихо ответила она. — Я встретила тебя позже.

— Насколько позже?

— Через несколько лет. У тебя уже были приступы и готовая схема препарата, — голос Селии звучал ровно, но в нём проскальзывала тяжесть давних воспоминаний.

— Ты не спрашивала, откуда она появилась?

Селия не отвела взгляда.

— Спрашивала. Мне не ответили. Потом я перестала давить, потому что боялась, что тебя заберут.

— Но лекарство продолжала давать.

— Да, — просто сказала она.

Следующие строки всплывали на экране одна за другой, будто выцарапанные в памяти системы:

RESPIRATORY ADAPTATION: PARTIAL (ДЫХАТЕЛЬНАЯ АДАПТАЦИЯ: ЧАСТИЧНАЯ)

NETWORK RESPONSE: UNSTABLE (РЕАКЦИЯ НА СЕТЬ: НЕСТАБИЛЬНАЯ)

SUPPRESSANT REGIMEN: CONTINUOUS (РЕЖИМ ПОДАВЛЕНИЯ: ПОСТОЯННЫЙ)

Селия узнала названия препаратов в разделе назначений — те самые, что годами подбирала на ощупь, сверяясь с его пульсом и цветом кожи. Её пальцы невольно сжались на ремне сумки, будто пытаясь удержать прошлое.

— Это та же схема, — произнесла она, и в голосе прозвучала горечь. — Позже менялись дозы и названия, но основа осталась.

— Значит, ты продолжала то, что они начали? — Тави смотрел на экран, но видел не строки кода, а что-то своё, давно похороненное.

— Да.

Роун уже тянулся к служебному пояснению, но следующая строка выскочила раньше, чем он успел её прочитать:

SECOND LINK POTENTIAL: PRESERVED (ПОТЕНЦИАЛ ВТОРОЙ СВЯЗИ: СОХРАНЁН)

Он пробежал глазами сопутствующие данные.

— После первой реакции на сеть тебя перевели в режим поддержания, — сказал он, словно пытался уложить правду в сухие термины.

— Это хороший результат? — спросил Тави, и вопрос прозвучал не как надежда, а как проверка.

Селия подошла ближе к экрану, вглядываясь в строчку, будто там скрывался ответ, который она боялась услышать.

— Нет. Они остановили адаптацию.

— Потому что она не работала?

— Потому что появилась связь, — выдохнула Селия. — После этого им стало важнее сохранить её.

Тави коснулся картриджа на груди, чувствуя, как фильтр щёлкает, отсчитывая секунды.

— А препарат?

— Помогал тебе дышать и подавлял отклик.

— Чтобы связь не исчезла?

— И чтобы не раскрылась полностью, — её голос стал тише, будто она боялась спугнуть эту хрупкую правду.

Тави снова прочитал строку о сохранённом потенциале. Фильтр щёлкнул, подавая очередную дозу.

— Значит, они не пытались меня вылечить.

Селия открыла пояснение к режиму поддержания, но не стала читать вслух. Просто подняла на него глаза.

— Нет. Они удерживали твоё состояние.

— Чтобы я не умер?

Она задержала взгляд на строке о второй связи, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

— Чтобы не потерять тебя.

Тави понял разницу. Его ладонь замерла на клапане, пальцы впились в металл, будто пытаясь удержаться за что-то реальное.

Его не оставили больным по ошибке. Его держали в этом состоянии намеренно.

— Закрой, — резко бросил он и убрал насадку от губ. Роун тут же остановил прокрутку, не задавая вопросов. Селия осталась рядом, но не попыталась прикоснуться — знала, что сейчас любое движение будет лишним.

Тави сделал один вдох без насадки, потом второй. Воздух доходил до конца, но давался тяжелее, царапая лёгкие изнутри. Он отвернулся от экрана и несколько секунд смотрел на закрытые шкафы, будто видел за их дверцами не картриджи, а годы, которые у него украли.

— Они знали, что мне больно? — спросил он, не оборачиваясь.

Селия скользнула взглядом по показателям дыхания, сохранённым в карточке, — цифрам, которые когда-то казались ей чужими, а теперь жгли глаза.

— Да.

— И всё равно продолжали?

— Да.

Тишина в зале стала густой, почти осязаемой. Тави вернул насадку к губам, дождался, пока подача выровняется, и только после этого снова посмотрел на терминал.

— Открывай дальше.

Роун на мгновение задержал руку над панелью, будто хотел что-то сказать, но лишь кивнул и продолжил чтение. На экране мелькали разделы: медицинские данные, назначения, транспортировка, заметки сотрудников.

— Всё сохранить не успеем, — предупредил Роун. — Какие разделы копировать?

— Что в заметках? — спросил Тави.

— Наблюдения персонала. Поведение, реакции на процедуры, попытки сопротивления, — Роун произнёс это нейтрально, но по тому, как Селия едва заметно вздрогнула, было ясно, что эти строки она уже видела в других карточках.

Тави нахмурился, будто физически ощутил тяжесть этих слов.

— Их не открывай.

— Там могут быть полезные сведения, — возразил Роун.

— Потом, — отрезал Тави. — Сохрани лекарства, программу и перевозку.

— Транспортный раздел занимает отдельный блок.

— Значит, его тоже.

Роун начал копирование медицинской части. На соседнем экране таймер очистки продолжал неумолимо таять. Когда передача закончилась, оставалось меньше двух минут.

SECTORS ERASED: 68% (УДАЛЕНО СЕКТОРОВ: 68%)

Персональные карточки теперь исчезали быстрее, будто система торопилась стереть каждую крупицу чужой жизни. Роун проверил доступные сектора.

— Они изменили порядок. Сначала стирают личные записи. Я успею сохранить несколько карточек или транспортный журнал программы.

Тави смотрел, как номера гаснут один за другим, превращаясь в серые отметки, а затем и вовсе растворяясь в коде.

— Сколько карточек?

— Три. Может, четыре. И я не знаю, кому они принадлежат.

— Можно понять, кто из них жив?

— Статусы могли устареть. Журнал покажет, куда переводили детей. В том числе тех шестерых, у кого исход неизвестен.

Один номер стал серым, сменился отметкой об удалении и исчез. За ним пропал следующий.

— Если они живы, журнал поможет их найти?

— Возможно.

Тави продолжал смотреть на список ещё несколько секунд, будто пытаясь запомнить эти пустые ячейки, эти стёртые судьбы.

— Тогда сохраняй маршруты.

Роун задержал руку над панелью.

— Уверен?

— Нет, — честно ответил Тави. — Но сохраняй.

Транспортный сектор требовал нового удержания. Элиан шагнула к панели, но её рука уже не слушалась. Пальцы не могли ровно лечь на считыватель. Роун заметил это и, не спрашивая, протянул руку.

— Можно?

— Можно, — прошептала она.

Он осторожно уложил её ладонь на считыватель, придержав запястье, чтобы пластина плотно прилегала к поверхности. Элиан прижала предплечье правой рукой и дождалась отклика системы. Архив снова попытался назначить владельца. Она отклонила запрос, и транспортный блок замер, пока остальные данные продолжали исчезать.

Селия встала рядом, проверяя повязку и следя за цветом кожи.

— У нас меньше минуты, — тихо сказала она.

— Скажешь, когда останется десять секунд, — так же тихо ответил Роун, не отрываясь от панели.

— Скажу раньше.

Роун запустил копирование журнала. На соседнем экране номера детей гасли один за другим. Тави стоял, не отходя от терминала, будто мог своим присутствием удержать эти исчезающие строки.

— От них теперь вообще ничего не останется? — спросил он.

— В этом архиве почти ничего, — ответил Роун. — У нас есть сводка и несколько фрагментов.

— Сорок восемь детей в одной таблице, — повторил Тави, словно пытаясь уложить эту цифру в голове.

Роун на секунду остановил руку над панелью.

— Лучше, чем совсем ничего.

Тави покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что даже Роун не стал спорить.

— Ненамного.

Кровь снова проступила через повязку. Элиан не чувствовала ни кисть, ни нижнюю часть предплечья. Селия следила за цветом кожи и отсчитывала время, пока Роун не сообщил, что журнал сохранён.

Элиан оторвала руку от панели. Пальцы не двигались вообще. Селия тут же прижала кисть к предплечью и начала затягивать новую повязку. Элиан попыталась помочь, но одной правой рукой не смогла удержать ремень, и пришлось позволить Селии закончить самой.

Сохранённый журнал автоматически открыл запись LR‑17.

TRANSFER AUTHORIZATION: INTERNAL SECURITY (ПЕРЕВОД РАЗРЕШЁН СЛУЖБОЙ ВНУТРЕННЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ)

Следом появилась строка маршрута:

ESCORT ROUTE: C‑17 (МАРШРУТ СОПРОВОЖДЕНИЯ: C‑17)

Роун открыл справочник кодов, но часть данных уже была повреждена, и система выдавала лишь обрывки фраз и устаревшие координаты.

— C‑17. Куда он вёл? — спросил Роун, вглядываясь в мерцающие строки.

— К распределительному колодцу, — ответил Каин.

Он произнёс это раньше, чем Роун успел закончить поиск. Техник резко убрал руки от терминала, Селия подняла голову от повязки Элиан, а Тави медленно повернулся к Каину.

Каин не догадался. Он вспомнил.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тави, в его голосе смешались недоверие и какая-то отчаянная надежда.

Каин посмотрел на входной шлюз. За дверью уже работал режущий инструмент, и по металлу проходила яркая линия, будто кто-то чертил границу между спасением и гибелью.

— Сейчас не время, — коротко бросил он.

— Ты каждый раз так говоришь, — голос Тави стал жёстче.

— Потому что каждый раз нас пытаются поймать, — Каин не повысил голос, но в его словах прозвучала такая усталость, что все невольно замолчали.

Тави не отвёл взгляда.

— Это был мой маршрут?

Каин не успел ответить. На центральном экране вспыхнули новые предупреждения:

RECOVERY UNIT AT ARCHIVE ACCESS (ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ВОЗВРАТА У ВХОДА В АРХИВ)

PURGE COMPLETION: 91% (ОЧИСТКА ЗАВЕРШЕНА НА 91%)

Внешний шлюз прогнулся под резаком. Металл застонал, и по шву побежала тонкая трещина.

Каин рванулся к дальней двери, Роун выхватил накопитель и отсоединил сервисный кабель от фильтра Тави. Селия одним движением убрала два запасных картриджа в сумку, проверила повязку Элиан и убедилась, что порт фильтра закрыт.

Каин ввёл старый транспортный код. Аварийная дверь ушла в стену, открывая узкий канал с маркировкой C‑17 — тёмный, пыльный, будто забытый даже самой системой.

За основным шлюзом металл начал рваться. Каин уже собирался пропустить остальных вперёд, когда Тави остановился рядом, глядя ему прямо в глаза.

— После выхода ты расскажешь всё, — твёрдо сказал он.

Каин несколько секунд смотрел на него, затем перевёл взгляд на приближающиеся огни за стеклом — яркие, безжалостные, как приговор.

— Сначала выйдем, — выдохнул он.

Он первым шагнул в канал C‑17, и свет фонаря выхватил из темноты ржавые крепления и старые метки на стенах. Тави пошёл следом, оставив между ними всего несколько шагов, будто боялся, что Каин снова исчезнет в этом лабиринте коридоров. Аварийная дверь начала закрываться, отрезая их от уничтоженного архива, от стёртых имён и забытых жизней.

----------

Маршрут C-17

Аварийная дверь захлопнулась за ними с таким грохотом, что Роун невольно пригнул голову. Красный свет архива исчез. Резак ещё несколько секунд визжал по металлу с обратной стороны, затем звук стал глуше, но не пропал. Подразделение возврата уже вошло в архив. Теперь между ними оставались створка, несколько поворотов и фора, которой хватит ненадолго.

Каин сразу повёл группу дальше. Тави шёл почти у него за спиной, не позволяя оторваться. Роун на ходу возился с сохранённой схемой, Селия прижимала к боку сумку с двумя целыми картриджами, а Элиан замыкала строй. Левую кисть ей туго примотали к предплечью. При каждом шаге рука всё равно раскачивалась, тянула плечо и задевала бедро. Боли не было. Это беспокоило сильнее, чем если бы она была.

Лампы загорались попарно. Две впереди вспыхивали, две позади сразу гасли, и канал закрывался за ними темнотой. По полу тянулись узкие рельсы транспортных платформ. В одном месте плиты просели, в другом металл вздулся над полом, будто его выдавило изнутри.

Каин остановился у провала раньше, чем свет добрался до края.

— Справа не наступайте. Плита пустая.

Роун глянул сначала на анализатор, потом под ноги.

— На карте здесь ровный пол.

— Значит, карта старая.

— Зато у тебя память свежая.

Каин уже перепрыгнул на другую сторону. Тави остался у края и не спешил следом.

— Ты здесь работал?

— Ходил по этой ветке.

— Часто?

— Достаточно.

Каин протянул руку. Тави посмотрел на неё, но перебрался сам, едва не задев ботинком край провала. Селия за его спиной резко втянула воздух.

— Что ты здесь делал? — спросил он, выпрямляясь.

— Сопровождал грузы.

— Какие?

Каин пригнулся под низкой балкой, и всем пришлось повторить за ним.

— Медицинские.

— Лекарства?

Ответа не последовало. Впереди вспыхнула очередная пара ламп, высветив на стене поблёкшую надпись C-17.

Тави не отстал.

— Я спросил про лекарства.

— Иногда были и лекарства.

— А ещё?

Каин шагнул через погнутую направляющую.

— Контейнеры.

Фильтр на груди Тави щёлкнул дважды подряд. Мальчик сразу прижал пальцы к клапану, проверил подачу, но шаг не сбавил.

— С детьми?

— В накладных писали: «активы программы».

— Я не про накладные.

Каин прошёл ещё несколько метров, но Тави остановился. За ним пришлось встать Селии, затем Роуну и Элиан. Узкий канал не позволял обойти его.

— Тогда ответь нормально, — сказал он.

Каин оглянулся.

— Да. Там были дети.

Тави коротко кивнул, словно услышал не признание, а подтверждение давно сложившейся догадки.

— Вот теперь нормально.

Он двинулся первым. Каин задержался на месте на пару секунд, затем нагнал его.

На повороте ножны Элиан снова съехали вниз. Она машинально попыталась придержать их левой ладонью, но пальцы лишь скользнули по ремню. Пришлось зажать ножны локтем и подтянуть правой рукой. Пока возилась, задела плечом стену.

Каин обернулся.

— Дай нож.

— Обойдёшься.

— Ремень не держит.

— Пока держит.

Элиан всё-таки подтянула его выше. Каин не стал спорить, только сбавил шаг. Тави тут же снова оказался рядом с ним.

— Ты хоть раз открывал эти контейнеры?

— Нет.

— Не разрешали?

— Я не требовал.

— Почему?

Каин переступил через рельс.

— Не было приказа.

— Тебе приказ был нужен, чтобы проверить ребёнка?

— Тогда нужен был.

Тави посмотрел на него исподлобья.

— Удобная работа.

— Удобная.

Впереди показались старые номера конвоев. Большинство стёрлись почти целиком, но на одной табличке под пылью ещё читались цифры.

Роун поднял анализатор.

— Шлюз. И номер похож на тот, что был в архиве.

Канал вывел их в тесную камеру между двумя створками. Внешняя дверь закрылась сразу за Элиан. Внутренняя осталась запертой.

В стену были утоплены грузовой сканер, служебная панель и терминал с треснувшим экраном. Каин набрал четыре знака. Панель мигнула, словно вспомнила его, затем погасила доступ.

— Старый код? — спросил Роун.

— Работал раньше.

— Здесь всё раньше работало.

Он подключил накопитель из архива. В камере было тесно, поэтому Каин остался у внутренней створки, Роун занял место перед терминалом, а Тави встал между ними. Селия остановилась у стены, придерживая сумку. Элиан опёрлась плечом о металл и разгрузила правую руку.

Экран несколько раз дёрнулся. По нему прошли белые полосы, затем появилась первая уцелевшая строка.

CONVOY ID: C17-04

(ИДЕНТИФИКАТОР КОНВОЯ: C17-04)

Роун провёл пальцем по данным маршрута.

— Остановился у распределительного колодца. Дата совпадает.

Следующая запись открылась не сразу.

CARGO SUBJECT: LR-17

(ПЕРЕВОЗИМЫЙ ИСПЫТУЕМЫЙ: LR-17)

Тави придвинулся к экрану. Его ладонь снова легла на клапан фильтра.

— Это я.

Никто не ответил.

— Каин, это был твой транспорт?

На терминале появилась ещё одна строка.

ESCORT LEAD: KAIN MARR

(СТАРШИЙ СОПРОВОЖДЕНИЯ: КАИН МАРР)

Роун медленно убрал руки от панели.

Тави посмотрел на Каина, затем перевёл взгляд на Селию. Та стояла слишком спокойно. Не приблизилась к экрану, не перечитала имя, не спросила, может ли система ошибаться.

— Ты знала? — спросил он.

Селия перехватила ремень сумки.

— Тави…

— Просто ответь.

— Знала.

Он задержал на ней взгляд, но пока ничего больше не сказал. Снова повернулся к Каину.

— Ты был главным?

— На маршруте отвечал я.

— Мог остановить конвой?

— Мог задержать.

— Контейнер открыть?

— Потребовать осмотр.

— Не попросить. Потребовать?

Каин кивнул.

— Потребовать.

— И не потребовал.

— Нет.

— Почему?

Внутренняя створка внезапно дёрнулась и поползла вверх. На панели вспыхнул старый знак допуска. Система всё-таки узнала сигнатуру Каина, но пропустить решила только его.

Он шагнул вперёд, проверяя проход. В тот же миг дверь сорвалась вниз между ним и остальными.

Каин успел сунуть под край оружие. Металл ударил по стволу, тот выгнулся, но створка не остановилась.

— Упор! — крикнул Роун.

Тави уже тянул из стены короткую распорку. Они вдвоём загнали её в направляющую, пока Элиан упиралась в створку плечом и правой ладонью. Селия отвела трубку фильтра подальше от движущегося края и придержала Элиан за пояс.

— Левее! — Роун навалился на распорку. — Там привод слабее!

С другой стороны Каин нашёл ручной рычаг и рванул его вниз. Створка замерла примерно в метре от пола.

— Быстро. По одному.

Роун протиснулся первым, прижав накопитель к груди. Селия толкнула под дверью сумку с картриджами и полезла следом. Элиан пригнулась, ремень ножен зацепился за край, натянулся и лопнул.

— Прекрасно, — процедила она, успев подхватить нож правой рукой.

— Дай мне, — бросил Каин.

— Дверь держи.

— Держу.

— Вот и занимайся.

— Впереди шахта. Уронишь нож, когда полезешь.

Элиан посмотрела на разорванную петлю и сунула ему оружие рукоятью вперёд.

— Потеряешь, найду чем заменить.

— Не сомневаюсь.

Она выбралась. Тави остался последним с другой стороны.

— Ты опять не ответил.

— Сейчас не лучшее место.

— У тебя ни одно место не лучшее.

Створка дёрнулась, и Каин сильнее навалился на рычаг.

— Медики поставили подписи. По приборам состояние было стабильным.

— Я не про приборы.

— Знаю.

— Тогда почему поехал дальше?

Каин не ответил. Тави подошёл ближе к проёму.

— Почему?

— Потому что не хотел лезть.

— Куда?

— Туда, где пришлось бы решать, что делать дальше.

Фильтр Тави снова щёлкнул.

— То есть ты знал достаточно.

— Знал.

— И решил больше не узнавать.

Каин посмотрел на него.

— Решил.

Тави нагнулся и прошёл под створкой. Каин выдернул погнутый ствол, отпустил рычаг и проскользнул следом. Дверь ударила по полу.

Роун покосился на оружие.

— Теперь из него только в упор.

— Значит, подойду ближе.

— Люблю, когда поломку сразу объявляют тактикой.

За шлюзом канал обрывался вертикальной шахтой. Подъёмной платформы не было. Вниз уходили только пустые направляющие, а вдоль стены тянулась узкая техническая лестница. Часть перекладин отсутствовала, часть выгнулась наружу. Где-то далеко внизу мерцал свет распределительного колодца.

За закрытой створкой снова завизжал резак.

Роун посветил вниз.

— Лестница пока держится.

Он постучал носком по первой перекладине. Та отозвалась дребезгом.

— Убедительно, — сказала Элиан.

— Я и не пытался убедить.

Она ухватилась правой рукой за лестницу. Каин открыл аварийный шкаф, вытащил страховочный трос и поднял карабин, но не приблизился.

— С одной рукой не удержишься, если сорвётся нога. Закрепить?

Элиан посмотрела вниз. Правая ладонь уже ныла. Левой она не удержала бы даже половину собственного веса.

— Крепи.

Только после этого Каин затянул ремень у неё на поясе, пропустил трос через кольцо и передал свободный конец Селии.

Раньше он коснулся бы её прежде, чем успел объяснить зачем. Теперь дождался ответа. Элиан заметила это, но ничего не сказала.

Каин полез первым, проверяя лестницу. За ним спускался Тави, следом Селия. Элиан шла ниже Роуна, который остался наверху, чтобы следить за створкой.

Лестница дрожала под их весом. Разговаривать получалось только на промежуточных площадках, где можно было перевести дыхание и перестать висеть над пустотой.

На первой Тави дождался Селию.

— Ты давно зналa про Каина?

— С той ночи, когда нашла тебя у колодца.

— И всё это время молчала?

Селия проверила следующую перекладину, потом поставила на неё ногу.

— Молчала.

— Почему?

— Нам был нужен Каин. Я боялась, что ты уйдёшь, если узнаешь.

— Куда бы я ушёл?

Селия ничего не ответила.

— Вот именно, — сказал Тави. — Но всё равно решила за меня.

— Да.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд.

— И всё?

— А что ещё ты хочешь услышать?

— Не знаю. Хоть что-нибудь, чего ты не решила заранее.

Селия сжала губы, но оправдываться не стала.

— Я должна была сказать.

Тави отвернулся и полез ниже.

Несколько метров они спускались молча. Слышались только щелчки фильтра, скрип металла и дыхание Роуна над головой.

Элиан переставила ногу на следующий выступ. Левая рука ударилась о бок. Она не почувствовала удара, только увидела, как качнулась повязка. Трос натянулся, Селия приняла часть веса и помогла ей перебраться через место, где двух перекладин не было совсем.

Они почти добрались до нижней площадки, когда верхняя створка распахнулась. В шахту ударил белый луч поискового сенсора.

— Вниз! — сказал Каин.

Он дождался, пока Роун спрыгнет на последнюю площадку, и сорвал фиксатор с пустой грузовой рамы. Тяжёлая конструкция рванулась по направляющим, пронеслась в стороне от лестницы и ударила верхний переход. Несколько секций вырвало вместе с креплениями. Луч погас среди искр и железного грохота.

Роун приземлился рядом с Элиан и упёрся ладонью в стену.

— Обход найдут.

— Пусть ищут.

Селия сняла страховочный трос и проверила повязку Элиан. Каин вернул нож. Порванная петля больше не держала ножны, поэтому пришлось убрать оружие под ремень сумки.

Перед ними раскинулась нижняя площадка. От старой транспортной платформы осталась половина рамы. Пыль лежала толстым слоем, но возле одного фиксатора до сих пор темнело оплавленное кольцо. Рядом торчали разбитый медицинский разъём, мёртвый считыватель и терминал с выгоревшей половиной экрана.

Каин остановился у погнутого крепления раньше, чем Роун успел свериться со схемой.

— Здесь? — спросил Тави.

— Здесь.

Роун подключил накопитель к аварийному узлу. Экран затянуло белыми полосами, потом появилась первая запись.

ROUTE INTERRUPTION: DISTRIBUTION WELL

(МАРШРУТ ПРЕРВАН У РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНОГО КОЛОДЦА)

Следом открылась вторая:

CONTAINMENT FAILURE: SUBJECT LR-17

(НАРУШЕНИЕ УДЕРЖАНИЯ: ИСПЫТУЕМЫЙ LR-17)

Тави подошёл к терминалу.

— Что случилось?

Каин коснулся погнутого фиксатора.

— У тебя начался приступ. Сеть отреагировала, линия дала выброс. Платформа остановилась, контейнер сорвало с креплений.

— До этого ты меня не видел?

— Нет.

— Но цифры видел.

— Видел.

— Плохие?

— Достаточно плохие, чтобы спросить.

— И ты не спросил.

Каин провёл пальцами по краю оплавленного металла.

— Не спросил.

Тави посмотрел на разбитую раму.

— Потом крышка открылась?

— Её повредило при ударе.

— И тогда ты увидел меня.

— Да.

— Что сделал?

— Вызвал медицинскую группу.

— Зачем?

— Тебя должны были вернуть в ветку.

Тави повернулся к нему.

— Ты уже видел меня и всё равно хотел вернуть?

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без привычного «но» следом.

Тави прижал ладонь к фильтру.

— Когда ты узнал меня сейчас?

— Когда фильтр отдал номер. Потом Селия показала след от старого порта.

— И ты промолчал.

— Да.

— Почему?

Каин посмотрел в сторону выхода к колодцу.

— Не хотел этого разговора.

— А я должен был сам догадаться?

— Нет.

— Тогда на что надеялся?

Каин помедлил.

— Что ты не спросишь.

Тави усмехнулся, но улыбки в этом не было.

— У тебя всё на этом держалось? Не открывать, не спрашивать, надеяться, что никто тоже не спросит?

— Долгое время.

Селия подошла к боковой двери, почти скрытой погнутой панелью.

— Медицинская группа пришла отсюда. Мы получили сигнал аварии. Пока остальные осматривали платформу, я увидела постоянный режим подавления и отметку программы.

Тави перевёл взгляд на неё.

— Ты сразу решила меня забрать?

— Не сразу. Сначала проверила показатели.

— А потом?

— Поняла, что тебя не лечат. Тебя держат в состоянии, при котором связь остаётся управляемой.

Она коснулась мёртвого считывателя.

— Если бы тебя вернули, всё продолжилось бы.

— Каин дал тебе уйти?

— Нет, — ответил он сам. — Сначала приказал вернуть тебя.

— Почему?

— Потому что это был порядок.

— А потом порядок куда делся?

Селия указала на датчик возле двери.

— У тебя снова начался приступ. Каин отключил слежение и отправил двух сопровождающих проверять сбой в нижнем канале. Мне хватило нескольких минут.

Тави не сводил глаз с Каина.

— Значит, всё-таки спас?

— Нет. Я просто не остановил Селию.

— Не одно и то же.

— Не одно.

Роун восстановил ещё один фрагмент журнала.

ROUTE DEVIATION: UNRECORDED

(ОТКЛОНЕНИЕ ОТ МАРШРУТА: НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО)

Ниже появилась следующая строка:

SUBJECT TRACKING: MANUALLY DISABLED

(ОТСЛЕЖИВАНИЕ ИСПЫТУЕМОГО: ОТКЛЮЧЕНО ВРУЧНУЮ)

Роун проверил служебную метку.

— Датчик отключили старшей сигнатурой. Его.

Тави подошёл к считывателю и провёл пальцем по трещине.

— Пока я был внутри, тебе было легче?

Каин понял, о чём он спрашивает.

— Да.

— Потому что меня не было видно?

— Потому что передо мной был номер.

— Номер проще?

— Проще.

Тави повернулся к нему.

— А когда увидел меня?

— Сначала всё равно собирался вернуть.

— Что изменилось?

— Ты задыхался.

— Это ты и по цифрам видел.

— Видел. Но не слышал.

Тави замер.

Каин продолжил не сразу:

— Селия сказала, что в ветке тебя снова посадят на подавление. Я посмотрел на тебя и понял, куда именно отправляю.

— Поздно.

— Поздно.

Из распределительного колодца донёсся тяжёлый лязг. На анализаторе Роуна вспыхнули новые отметки.

— Вторая группа. Они вышли с другой стороны.

Он выдернул накопитель. Каин направился к проходу. Тави пошёл следом, но теперь держался дальше. Между ними осталось несколько шагов, и Каин не пытался сократить расстояние.

Распределительный колодец оказался круглым многоуровневым залом. В центре уходила вниз широкая шахта, пересечённая цепями и направляющими. Над пустотой висели грузовые платформы. Три моста соединяли противоположные площадки, справа от выхода находился локальный служебный узел.

На другой стороне уже открывался шлюз подразделения возврата.

— К терминалу, — сказал Каин. — Роун, открывай. Остальные за опоры.

Роун и Тави побежали к узлу. Селия двинулась следом, прислушиваясь к фильтру. Элиан укрылась за массивной колонной и вытащила нож правой рукой.

Один из бойцов вышел на боковую балку, обходя центральный мост.

— Справа!

Каин развернулся и выстрелил. Погнутый ствол увёл пулю выше. Она ударила в ограждение, а боец продолжил движение.

Элиан заметила трос, натянутый над балкой. Ударила ножом по креплению, промахнулась и едва не выронила рукоять. Со второй попытки прижала лезвие плечом и правой ладонью. Волокна поддались. Трос хлестнул поперёк прохода, сбил сенсор бойца и заставил его отшатнуться.

Каин добрался до аварийных рычагов. Сорвал фиксатор, и первая пустая рама рванулась вниз. Она ударила по краю центрального моста. Переход просел, металл загудел, но опоры выдержали.

Подразделение возврата двинулось вперёд.

Роун распахнул крышку локального узла. Внутренняя защёлка заела.

— Тави, сюда!

Мальчик помог оттянуть крышку. Металл поддался с резким хрустом.

Каин взялся за второй рычаг. Тави оставил Роуна и подошёл к нему.

— Если бы тогда транспорт не сломался, ты бы меня довёз?

Каин не отвёл взгляд.

— Да.

Бойцы уже вышли на середину просевшего моста.

— А сейчас?

Каин сорвал фиксатор. Вторая рама провалилась вдоль шахты и ударила в нижние опоры. Мост переломился посередине. Одна секция рухнула вниз, другая повисла на цепях между площадками.

— Сейчас не отдам.

Тави ничего не сказал. Вернулся к Роуну и придержал крышку, пока тот подключал накопитель.

Вместе с мостом они лишились безопасного выхода. Теперь оставался только нижний проход, уходивший глубже под колодец. С другой стороны уже искали обход.

Фильтр Тави защёлкал чаще. Селия приблизилась, но не стала хватать его за плечи или проверять клапан без разрешения.

— Дышишь?

— Пока.

— Не нравится мне это «пока».

— Мне тоже.

— Голова кружится?

— Нет.

— Грудь?

— Тяжело, но идти могу.

— Тогда стой рядом и никуда не лезь.

Тави покосился на Каина.

— Здесь уже есть кому лезть.

Каин услышал, но не обернулся.

Роун наконец подключился к локальному узлу. На экране появилась итоговая запись:

DELIVERY STATUS: INTERRUPTED

(СТАТУС ДОСТАВКИ: ПРЕРВАНА)

— Тот же конвой, — сказал он. — C17-04.

Следующая строка открылась после короткой проверки:

SUBJECT LR-17: UNACCOUNTED FOR

(МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ИСПЫТУЕМОГО LR-17 НЕ УСТАНОВЛЕНО)

Тави прочитал её, но ничего не сказал.

Последний раздел оказался закрыт служебной печатью:

ESCORT LEAD STATEMENT: SEALED

(ПОКАЗАНИЯ СТАРШЕГО СОПРОВОЖДЕНИЯ: ЗАПЕЧАТАНЫ)

— Что ты написал? — спросил Тави.

Каин следил за противоположной площадкой.

— Что выброс повредил слежение. Контейнер сорвался в нижний канал. Я не видел, кто тебя забрал.

— Про отключённый датчик написал?

— Нет.

— Про Селию?

— Нет.

— Про людей, которых отправил в другую сторону?

Каин помолчал.

— Не помню.

Роун посмотрел на размер файла.

— Здесь не три строчки.

Каин подошёл к узлу.

— Я сказал, что помню.

Тави усмехнулся.

— Дорогу помнишь. Код помнишь. Рычаги нашёл в темноте.

— По этой дороге я ходил много раз.

— А отчёт написал один, поэтому забыл?

— Возможно.

— Удобно.

Каин не ответил.

Тави встал между ним и терминалом.

— Всё, что ещё найдёшь обо мне, сначала говоришь мне.

— Хорошо.

— Не Селии. Не Элиан. Мне.

Элиан услышала своё имя, но промолчала.

Каин кивнул.

— Тебе.

Роун продолжил работу. На экране появились две новые строки:

SECURITY RECORD NODE: LOWER DISTRIBUTION WELL

(УЗЕЛ СЛУЖЕБНЫХ ЗАПИСЕЙ: НИЖНИЙ РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫЙ КОЛОДЕЦ)

ACCESS: ESCORT LEAD SIGNATURE REQUIRED

(ДОСТУП: ТРЕБУЕТСЯ СИГНАТУРА СТАРШЕГО СОПРОВОЖДЕНИЯ)

— Нужен его старый доступ, — сказал Роун. — Как только система узнает Каина, Этернум тоже нас увидит.

За разрушенным мостом вспыхнул поисковый луч. Подразделение возврата добралось до нижней площадки.

Каин подошёл к считывателю и задержал ладонь над панелью.

Тави встал рядом.

— Не забыл, как открывается?

— Не забыл.

— Тогда чего ждёшь?

Каин приложил ладонь к считывателю.

----------

Важное объявление

Эй, ребята! История на паузе из-за моего здоровья. Как только поправлюсь, сразу напишу новую главу.

В лучшем случае в конце года или 2027-28

----------