АРХИВ БЮРО НЕОБЪЯСНИМЫХ ДЕЛ

Номер дела: 001

Статус: Закрыто.

Официальная версия полиции: Массовое помешательство.

Настоящая причина: Засекречено.

Количество погибших: 7

Выживших: 1

Примечание Э. Блэквуда:

«Никогда не входите в дом, где перестали идти часы. Особенно если за стеной слышны шаги.»

Осень, 1891 год.

Лондон просыпался медленно.

Солнце уже должно было подняться над городом, но его по-прежнему скрывала плотная завеса облаков. Серое небо сливалось с крышами домов, а густой туман лениво расползался по улицам, цепляясь за кованые ограды, вывески трактиров и колеса первых экипажей. Воздух пах сыростью, угольным дымом и Темзой.

Город жил своей привычной жизнью.

Лавочники поднимали деревянные ставни. Разносчики газет торопливо выкрикивали свежие заголовки. Где-то неподалеку констебль лениво отчитывал мальчишку, пытавшегося стащить яблоко с прилавка.

Лондон не замечал странностей.

Он давно к ним привык.

Иногда в каком-нибудь переулке находили тело без единой капли крови. Иногда целая семья исчезала за одну ночь, оставив на столе еще теплый завтрак. Иногда жильцы клялись, что слышали шаги на чердаке, хотя дом пустовал уже не первый десяток лет.

Газеты писали о несчастных случаях.

Полиция — о преступниках.

Церковь — о грехе.

И только немногие понимали, что далеко не всему можно найти объяснение.

Именно для таких случаев на Блэкстоун-лейн, в неприметном доме между антикварной лавкой и старой переплетной мастерской, уже несколько лет существовало небольшое частное бюро.

Никакой яркой вывески.

Никакой рекламы.

Лишь потускневшая латунная табличка возле двери.

«Бюро необъяснимых дел»

Чуть ниже, уже совсем мелкими буквами, было выгравировано имя владельца.

Эдмунд Блэквуд.

Прохожие редко обращали внимание на эту дверь.

Большинство предпочитало пройти мимо.

Одни считали хозяина шарлатаном, наживающимся на чужом горе. Другие были уверены, что бывший сыщик Скотленд-Ярда давно лишился рассудка. Ходили даже слухи, будто по ночам в его кабинете разговаривают люди, которых похоронили много лет назад.

Сам Блэквуд слухи никогда не опровергал.

Возможно, потому что ему было всё равно.

А возможно...

Потому что некоторые из них были не так уж далеки от истины.

В кабинете было тепло. Огонь в камине едва слышно потрескивал, разгоняя сырость, успевшую пробраться даже сквозь толстые кирпичные стены. На широком письменном столе теснились папки, аккуратно перевязанные бечевкой. На каждой — только номер и дата. Ни имен, ни описаний. Лишь одна стопка лежала отдельно. Она была заметно выше остальных.

Эдмунд провел пальцами по верхней папке, задумчиво задержав взгляд на потускневшей надписи.

№ 143. Не завершено.

Он молча убрал ее обратно.

Это дело могло подождать еще один день.

А может, и еще один год.

Некоторые двери лучше не открывать дважды.

В этот момент снизу негромко звякнул дверной колокольчик.

Блэквуд поднял голову.

Обычно посетители приходили ближе к вечеру. Утром в его бюро редко кто появлялся. Люди предпочитали сначала обратиться в полицию, потом к священнику, затем убедить себя, что всё случившееся можно объяснить. И лишь когда исчезали последние надежды, они вспоминали о доме на Блэкстоун-лейн.

Он спокойно закрыл папку, поднялся из кресла и уже собирался выйти навстречу гостю, когда услышал нерешительные шаги на лестнице.

Кто-то остановился прямо за дверью кабинета.

Тишина затянулась.

Будто человек по ту сторону в последний раз спрашивал себя, не лучше ли уйти.

Наконец раздался осторожный стук.

— Войдите, — негромко произнес Эдмунд.

Дверная ручка медленно опустилась.

Дверь открылась не сразу. Казалось, женщина, стоявшая за ней, никак не могла заставить себя сделать последний шаг. Лишь спустя несколько секунд она переступила порог кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Ее платье, когда-то дорогое и сшитое на заказ, промокло почти до подола. На темной ткани блестели капли дождя, а тонкие кожаные перчатки она так и не сняла, будто до сих пор мерзла, несмотря на тепло камина.

— Доброе утро... — неуверенно произнесла она.

— Доброе, — спокойно ответил Эдмунд. — Проходите. Не стойте у двери, там всегда холоднее.

Женщина слабо кивнула и сделала несколько шагов вперед. Она украдкой оглядела кабинет. Взгляд скользнул по высоким шкафам, заполненным книгами, по карте Лондона на стене, по странным предметам, расставленным между папками. Особое внимание привлекли часы на каминной полке. Они были единственными в комнате, и тикали удивительно громко.

— Значит... слухи не врали, — тихо сказала она.

Эдмунд едва заметно улыбнулся уголком губ.

— Смотря какие именно.

Она растерянно отвела взгляд.

— Говорят... полиция больше не принимает вас всерьез.

— Это правда.

— Говорят, вы беретесь только за те дела... которые другие называют невозможными.

— И это правда.

Женщина немного помедлила, после чего тихо спросила:

— А еще говорят... вы верите в чудовищ.

На этот раз Блэквуд ответил не сразу. Он подошел к небольшому столику у окна, взял чайник и налил в две фарфоровые чашки свежий чай. Одну поставил перед гостьей.

— Нет, — спокойно произнес он. — Верят в то, чего никогда не видели.

Он сел напротив.

— Я же предпочитаю иметь дело с фактами.

Женщина осторожно взяла чашку обеими руками. Было видно, что они слегка дрожат.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. За окном негромко цокали копыта лошадей, где-то вдалеке снова ударил колокол, а ветер бросил в стекло очередную пригоршню дождевых капель.

Эдмунд терпеливо ждал.

За годы работы он понял одну простую вещь: если не торопить человека, он сам расскажет именно то, что действительно важно.

— Меня зовут Элизабет Харт, — наконец начала женщина. — Мы с мужем живем... жили... на севере города. Дом достался ему от родителей.

Она запнулась на слове "жили", словно сама еще не привыкла к тому, что говорит о прошлом.

— Три недели назад всё было хорошо. Совершенно обычно. Муж занимался делами, сын бегал по дому... Иногда мне даже казалось, что мы живем слишком спокойно.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась болезненной и почти сразу исчезла.

— А потом остановились часы.

Эдмунд поднял взгляд.

— Все?

— Все, — едва слышно ответила женщина. — До единого.

Она поставила чашку обратно на блюдце.

— Сначала часы в гостиной. Мы решили, что их давно не заводили. На следующий день перестали идти карманные часы мужа. Потом настенные. Затем маленькие часы в спальне. Даже старый хронометр, который мой свекор привез из Франции и который исправно работал почти сорок лет...

Она тяжело сглотнула.

— Он тоже остановился.

Эдмунд ничего не записывал.

Он просто слушал.

— Вы пытались их починить?

— Конечно. Мы приглашали часовщика. Потом другого. Они разбирали механизм прямо у нас дома. Говорили, что всё исправно... заводили часы... выходили за ворота...

Она подняла глаза.

— И ровно через несколько минут стрелки снова останавливались.

Блэквуд молча провел большим пальцем по краю чашки.

Это было странно.

Очень странно.

Но не настолько, чтобы делать поспешные выводы.

— Что произошло потом? — спросил он.

Женщина долго смотрела в огонь камина.

Когда она снова заговорила, голос стал заметно тише.

— Через четыре дня мой сын сказал, что по ночам кто-то ходит по дому.

Комната снова погрузилась в тишину.

На этот раз ее нарушили только часы на каминной полке.

Тик.

Тик.

Тик.

Эдмунд невольно посмотрел на них.

Они продолжали идти.

Пока что.

Эдмунд не спешил задавать следующий вопрос.

Он взял со стола тонкий карандаш и открыл небольшой блокнот в кожаном переплете. На первой свободной странице уже было выведено название улицы, которую назвала миссис Харт. Ниже он поставил сегодняшнюю дату и несколько коротких пометок.

Все часы.Одновременно.Механизмы исправны.

Он задержал кончик карандаша над бумагой.

— Ваш сын говорил, чьи это были шаги?

Женщина медленно покачала головой.

— Нет... Он говорил только, что они слышны каждую ночь. Сначала наверху. Потом на лестнице. Потом возле его комнаты.

Она невольно сжала чашку крепче.

— Мы с мужем ничего не слышали. Решили, что ему приснился кошмар.

— Сколько лет вашему сыну?

— Девять.

Эдмунд сделал еще одну короткую запись.

— А потом?

— Потом... — голос женщины дрогнул. — Потом шаги услышала я.

Она впервые посмотрела ему прямо в глаза.

— Это случилось неделю назад.

За окном порыв ветра качнул ветви старого вяза, и его тень на мгновение скользнула по стене кабинета.

— Муж уже спал. Я читала книгу в спальне. Было около двух часов ночи. Вдруг наверху... кто-то медленно прошел по коридору.

Она говорила негромко, словно боялась, что кто-то может услышать ее даже сейчас.

— Не пробежал. Не крался. Просто шел. Медленно. Очень спокойно.

Она на секунду замолчала.

— Наш чердак пустует уже много лет.

Эдмунд слегка кивнул.

— Вы поднялись проверить?

— Нет.

— Почему?

Элизабет опустила глаза.

— Потому что... я почему-то сразу поняла, что там никого быть не должно.

Эта фраза заставила Блэквуда впервые за разговор задумчиво прищуриться.

Страх редко рождается без причины.

Иногда человек чувствует опасность раньше, чем успевает ее осознать.

— Ваш муж?

— На следующее утро он поднялся наверх.

— И?

— Ничего.

Она устало выдохнула.

— Пыль. Старые сундуки. Паутина. Всё как обычно.

Эдмунд снова ничего не сказал.

Слишком обычно.

За годы практики он заметил одну закономерность: если в подобных историях кто-то обязательно находил следы, кровь или тайный проход, дело почти всегда оказывалось вполне человеческим.

Настоящие странности редко оставляли доказательства.

Они оставляли вопросы.

— Когда всё стало по-настоящему плохо? — спросил он.

Женщина долго молчала.

Затем сняла с правой руки перчатку.

Ее кисть была бледной, с тонкими пальцами, но внимание Эдмунда привлекло совсем другое.

На внутренней стороне запястья тянулись четыре длинные царапины.

Не глубокие.

Но слишком ровные.

Словно их оставили ногти.

— Это сделал ваш муж?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Тогда кто?

— Я не знаю...

Впервые за весь разговор ее самообладание дало трещину.

— Я проснулась среди ночи от холода. Настолько сильного, что не чувствовала пальцев. Комната была открыта настежь. Хотя вечером мы закрыли все окна.

Она медленно перевела дыхание.

— Мужа рядом не было.

— Где вы его нашли?

— На первом этаже.

— Что он делал?

— Стоял.

— Просто стоял?

— Да...

Она крепче стиснула пальцы.

— Он стоял посреди гостиной... и смотрел на настенные часы.

Эдмунд молча ждал продолжения.

— Я позвала его. Он не ответил. Подошла ближе. Он даже не моргнул. Словно... не слышал меня.

— А потом? — тихо спросил Блэквуд.

Женщина закрыла глаза.

— Потом часы начали идти.

В кабинете повисла тишина.

Эдмунд медленно поднял взгляд на часы над камином.

Они всё так же отсчитывали секунды.

Тик.

Тик.

Тик.

— И что произошло дальше? — спросил он почти шепотом.

Элизабет открыла глаза.

— Они пошли...

— ...назад.

Впервые за всё утро Эдмунд произнес ответ раньше своей собеседницы.

Женщина побледнела.

— Откуда... вы знаете?

Блэквуд закрыл блокнот.

Он не ответил.

Только впервые за всё время разговора посмотрел не на женщину...

А на часы, стоявшие в его собственном кабинете.

Их маятник продолжал раскачиваться.

Но всего на одно короткое мгновение ему показалось, что следующий удар прозвучал... слишком поздно.

Эдмунд поднялся из кресла и подошел к камину. Несколько секунд он молча смотрел на часы, затем осторожно снял их с полки и приложил ладонь к деревянному корпусу. Дерево было теплым — нагретым огнем. Он открыл заднюю крышку, проверил маятник, снова закрыл корпус и поставил часы на место.

Они продолжали идти так же размеренно, как и прежде.

Только после этого он обернулся.

— Ваш муж сейчас дома?

Женщина ответила не сразу.

Она смотрела в огонь так, словно искала там нужные слова.

— Нет.

— Он ушел?

— Нет...

Ее голос сорвался.

— Он умер.

В кабинете стало непривычно тихо.

Даже дождь за окном будто ненадолго стих.

Эдмунд медленно вернулся к своему креслу, но садиться не стал.

— Примите мои соболезнования.

Элизабет благодарно кивнула.

— Врач сказал, что сердце. Полиция тоже так решила. Он умер прямо в гостиной... возле тех самых часов.

Она достала из сумочки аккуратно сложенную газетную вырезку и протянула ее Блэквуду.

На первой полосе небольшой заметки значилось:

"Уважаемый адвокат Генри Харт скончался от внезапного сердечного приступа."

Ниже была напечатана фотография дома.

Эдмунд задержал взгляд на снимке.

Большой викторианский особняк.

Два этажа.

Высокие окна.

Кованые ворота.

И часы над входной дверью.

Они показывали без четверти три.

Он перевернул вырезку.

— Это фотографировали после смерти вашего мужа?

— Да.

— Часы уже не работали?

— Нет... — тихо ответила женщина. — Именно тогда они еще шли.

Она наклонилась вперед.

— Но фотограф...

Она запнулась.

— Что с ним?

— Он отказался отдавать остальные снимки.

— Почему?

— Сказал, что на них... каждый раз получалось разное время.

Эдмунд медленно поднял взгляд.

— Разное?

— Да.

— Даже если фотография была одной и той же?

— Именно.

Он положил вырезку рядом с блокнотом.

Теперь это становилось интереснее.

Не страшнее.

Именно интереснее.

Страх редко помогал в расследовании.

Любопытство — почти всегда.

— Ваш сын видел что-нибудь после смерти отца?

Женщина опустила голову.

— Он перестал разговаривать.

— Совсем?

— Почти.

Она нервно провела пальцами по ободку чашки.

— Иногда он сидит в своей комнате и смотрит на стену. Может просидеть так несколько часов. А вчера...

Она замолчала.

— Продолжайте.

— Вчера я услышала, как он с кем-то разговаривает.

— С кем?

— Я спросила его об этом.

— И что он ответил?

Элизабет медленно подняла глаза.

В них больше не было слез.

Только усталость.

— Он сказал...

Она глубоко вдохнула.

— "Я разговариваю с человеком, который живет внутри часов."

Эдмунд не изменился в лице.

Но где-то глубоко внутри памяти шевельнулось что-то давно забытое.

"Человек внутри часов."

Эти слова он уже слышал.

Очень давно.

Еще тогда...

Когда носил полицейский жетон.

Когда рядом были люди, которых уже давно нет в живых.

Перед глазами на мгновение всплыло другое место.

Другой дом.

Та же тишина.

Та же остановившаяся стрелка.

И дверь, которую один молодой констебль все-таки решил открыть.

Эдмунд резко закрыл блокнот.

Настолько резко, что женщина вздрогнула.

Он тут же взял себя в руки.

— Простите.

Он впервые за весь разговор выглядел не просто задумчивым.

Настороженным.

— Миссис Харт... — произнес он после долгой паузы. — Мне нужно задать вам один очень странный вопрос.

Она молча кивнула.

— За последние недели... вы хоть раз слышали, как в вашем доме бьют часы?

Женщина нахмурилась.

— Нет... Они ведь остановились.

— Подумайте.

Она задумалась.

Прошла почти минута.

И вдруг ее лицо медленно побледнело.

— Господи...

— Что?

Она посмотрела на него так, будто только сейчас осознала нечто ужасное.

— Я...

Она судорожно сглотнула.

— Я каждый вечер слышу, как они отбивают полночь.

Эдмунд медленно закрыл глаза.

Полночь.

Хотя все часы в доме давно остановились.

Он открыл глаза и впервые за сегодняшний день произнес всего два слова.

— Мы едем.

До дома семьи Харт они добрались уже ближе к вечеру.

Лондон постепенно тонул в сумерках. Газовые фонари один за другим вспыхивали вдоль улиц, окрашивая туман в теплый янтарный цвет. За всю дорогу Эдмунд почти не произнес ни слова. Он сидел напротив Элизабет в экипаже, положив трость поперек коленей, и задумчиво смотрел в окно, будто пытался разглядеть что-то в сгущающемся тумане.

Дом оказался именно таким, каким он представлял его по фотографии.

Большой.

Добротный.

Слишком тихий.

Даже ветер, гулявший по улице, словно обходил его стороной.

Эдмунд поднялся по каменным ступеням и остановился перед входной дверью. Несколько секунд он просто стоял, не прикасаясь к ручке.

— Что-то не так? — тихо спросила миссис Харт.

Он медленно перевел взгляд на фасад.

— Здесь нет птиц.

Женщина непонимающе нахмурилась.

— Простите?

— Прислушайтесь.

Она замерла.

Лондон никогда не молчал. Где-то обязательно лаяла собака, скрипели колеса экипажей, кричали торговцы, хлопали двери.

Но возле этого дома...

Не было ничего.

Словно кто-то вырезал из города небольшой кусок тишины.

Эдмунд наконец открыл дверь.

Внутри пахло старым деревом, свечным воском... и чем-то еще.

Едва уловимым.

Запахом сырой земли.

Он медленно снял перчатки, провел пальцами по деревянной стене и посмотрел на тонкий слой пыли.

— Давно здесь убирались?

— Позавчера...

Эдмунд потер пальцы друг о друга.

Пыль была свежей.

Словно осела всего несколько часов назад.

Он прошел в гостиную.

Большие напольные часы стояли у стены.

Стрелки застыли на без четверти три.

Рядом висели настенные.

Они показывали то же время.

Карманные часы на каминной полке.

Без четверти три.

Даже маленькие бронзовые часы на книжном шкафу остановились на той же отметке.

Эдмунд достал собственные карманные часы.

Они уверенно отсчитывали секунды.

— Хорошо...

Тихо сказал он самому себе.

— Значит, это не время.

Он поставил саквояж на пол.

Щелкнули металлические замки.

Миссис Харт ожидала увидеть оружие.

Но внутри лежали лишь аккуратно разложенные предметы.

Небольшое серебряное зеркало.

Катушка тонкой серебряной проволоки.

Несколько свечей из черного воска.

Стеклянный флакон с солью.

Кусочек мела.

Складной револьвер.

И старая записная книжка.

Эдмунд открыл ее почти на середине.

На страницах не было дневниковых записей.

Только названия существ.

Каждое — перечеркнутое или отмеченное датой.

Он быстро перелистнул несколько страниц.

Остановился.

Медленно провел пальцем по одной строке.

— Нашел...

Он достал серебряное зеркало и протянул его женщине.

— Что бы вы ни услышали дальше, не смотрите по сторонам.

— Почему?

— Потому что сегодня вам нужно верить только отражению.

Она осторожно взяла зеркало.

— Что мне искать?

— Человека.

— Где?

Эдмунд посмотрел на остановившиеся часы.

— Которого в комнате нет.

Женщина подняла зеркало.

Сначала она увидела лишь себя.

Потом Эдмунда.

Гостиную.

Камин.

И вдруг...

За спиной детектива неподвижно стоял высокий человек в длинном темном сюртуке.

Его лицо скрывала глубокая тень, а вместо глаз медленно вращались две часовые стрелки.

Элизабет вскрикнула и едва не выронила зеркало.

Эдмунд даже не обернулся.

— Я же просил смотреть только в отражение, — спокойно сказал он. — Теперь не опускайте его.

Он взял мел и быстрыми, уверенными движениями начертил круг вокруг часов. Затем открыл стеклянный флакон и тонкой линией рассыпал соль по внутреннему краю. Последней он зажег черную свечу и поставил ее у самого основания корпуса.

Пламя вспыхнуло неожиданно ярко.

В тот же миг все часы в доме одновременно начали отбивать полночь.

Глухо.

Медленно.

Невозможно.

С каждым ударом воздух становился тяжелее, а деревянные стены начинали едва заметно дрожать.

Элизабет в ужасе смотрела в зеркало.

Существо больше не стояло неподвижно.

Оно медленно шагнуло вперед.

Но, дойдя до соляного круга, остановилось.

Будто наткнулось на невидимую стену.

Эдмунд наконец заговорил.

Не громко.

Не торжественно.

Скорее так, будто повторял давно знакомые слова.

— Ты слишком долго гостил в этом доме. Здесь больше нет того, что удерживало тебя. Возвращайся туда, откуда пришел.

Ответом стала тишина.

Затем стрелки в глазницах существа начали вращаться всё быстрее.

Стекла в окнах задрожали.

Полночный бой оборвался на двенадцатом ударе.

Черная свеча вспыхнула ослепительно белым светом.

И погасла.

Дом замер.

Прошла секунда.

Другая.

И вдруг где-то наверху негромко затикали часы.

Потом еще одни.

Следом третьи.

Через несколько мгновений весь дом вновь наполнился привычным, давно забытым звуком десятков механизмов, отсчитывающих время.

Эдмунд медленно убрал мел в саквояж, закрыл крышку и только теперь позволил себе устало выдохнуть.

— Всё закончилось, — негромко произнес он.

— Что... что это было? — прошептала Элизабет.

Он посмотрел на часы, которые теперь показывали правильное время.

— Пока не знаю.

Она удивленно подняла взгляд.

— Но вы же...

— Я знаю, как остановить некоторые вещи, — спокойно ответил Блэквуд, застегивая саквояж. — Это совсем не значит, что я понимаю их природу.

Он взял трость, надел перчатки и направился к выходу.

Уже на пороге его окликнул тонкий детский голос.

— Мистер Блэквуд...

Он обернулся.

В дверях своей комнаты стоял мальчик.

Впервые за долгое время он улыбался.

— Спасибо.

Эдмунд слегка склонил голову.

— Береги мать.

И вышел в холодный вечерний Лондон.

Дождь наконец прекратился.

Высоко над крышами домов, рассеиваясь в клочьях тумана, пролетел ворон и сел на газовый фонарь.

Блэквуд проводил птицу взглядом.

— Значит... это было только начало.

Он произнес эти слова почти шепотом и медленно растворился в вечернем тумане, а за его спиной часы в доме семьи Харт продолжали спокойно отсчитывать время, словно ничего никогда не происходило.

Эдмунд вышел на улицу, запахнув пальто плотнее. Вечерний Лондон встретил его привычной сыростью. Туман уже опустился почти до мостовой, скрывая дома по другую сторону улицы. Газовые фонари мерцали тусклыми золотистыми пятнами, и казалось, будто весь город медленно растворяется в собственных тенях.

Он не стал ждать экипаж.

До Блэкстоун-лейн было около получаса пешком.

Этого времени хватало, чтобы привести мысли в порядок.

Или, наоборот, окончательно в них запутаться.

Когда стрелки настенных часов в бюро показали без четверти десять, Эдмунд уже сидел за своим столом.

Он снял пальто, повесил трость рядом с дверью и аккуратно поставил саквояж на прежнее место. Кабинет встретил его привычной тишиной. Лишь огонь в камине лениво потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие отблески.

Блэквуд достал чистую папку.

Черными чернилами вывел на ней несколько слов.

Дело №001

«Дом, где не слышно часов»

Ниже поставил печать бюро.

Закрыто.

Он вложил внутрь свои записи, газетную вырезку, схему дома и небольшой кусочек дерева, который незаметно срезал с корпуса старых напольных часов перед уходом.

Папка отправилась в шкаф.

Между десятками таких же.

Казалось, на этом день должен был закончиться.

Но взгляд Эдмунда невольно остановился на соседней полке.

Там, отдельно от остальных, лежала одна-единственная папка.

Потемневшая от времени.

Без номера на корешке.

Только короткая надпись.

Не завершено.

Он долго смотрел на нее, будто спорил сам с собой.

Потом все же протянул руку.

Кожа переплета тихо скрипнула.

Внутри лежало совсем немного.

Несколько пожелтевших фотографий.

Пара страниц, исписанных неровным почерком.

И плотный конверт, запечатанный черным сургучом.

Эдмунд достал верхнюю фотографию.

Старая.

Выцветшая.

На ней стоял молодой мужчина в полицейской форме.

Рядом — еще четверо сотрудников Скотленд-Ярда.

Все улыбались.

Кроме одного.

Молодого Эдмунда Блэквуда.

Он смотрел не в объектив.

А куда-то в сторону.

Туда, где в кадр случайно попали старые напольные часы.

Эдмунд медленно перевернул фотографию.

На обороте было всего два слова.

"Блэкторн-Холл."

Дата.

1879 год.

Он замер.

Потом снова достал из кармана кусочек дерева, который привез из дома семьи Харт.

Положил рядом со снимком.

На обоих кусках древесины был вырезан один и тот же знак.

Три переплетенные стрелки часов.

Эдмунд почувствовал, как неприятный холод медленно пробежал по спине.

— Не может быть... — почти беззвучно произнес он.

Почти двенадцать лет.

Двенадцать лет он был уверен, что больше никогда не увидит этот символ.

Огонь в камине тихо треснул.

Блэквуд резко захлопнул папку.

Слишком резко.

Несколько листов выпали на пол.

Он машинально наклонился, чтобы поднять их...

И только тогда заметил, что один из листов оказался не пустым.

Внизу страницы, чужим почерком, была выведена единственная строка.

"Если ты снова нашел часы — значит, они нашли тебя первыми."

Эдмунд медленно опустился в кресло.

Впервые за весь день он не знал, что делать дальше.

Он долго смотрел на записку, затем аккуратно сложил ее обратно в папку и погасил лампу.

За окном, на карнизе второго этажа, сидел ворон.

Он не улетел даже тогда, когда кабинет погрузился в темноту.

Лишь молча наблюдал за окном.

Словно ждал...

Когда откроется следующее дело.

Вырезка из газеты «The London Chronicle»

21 октября 1891 года

Известный меценат передал Британскому музею редчайшую коллекцию часов XVII века

Вчера в новом восточном крыле Британского музея состоялось открытие выставки, посвященной часовому искусству Европы XVII–XVIII веков.

Большая часть экспонатов была приобретена и безвозмездно передана музею известным филантропом и коллекционером лордом Эдрианом Эшкрофтом, который уже много лет занимается сохранением исторического наследия Британской империи.

Посетители смогут увидеть более сотни редких механизмов, включая уникальные астрономические часы, ранее считавшиеся утраченными.

На церемонии открытия лорд Эшкрофт выразил надежду, что «история должна принадлежать всем, а не пылиться в частных коллекциях».

Выставка откроется для публики уже в эту пятницу.

Небольшая заметка внизу страницы.

Происшествие

Рабочий, принимавший участие в разгрузке экспонатов, скончался поздно вечером по дороге домой.

По словам врачей, причиной смерти стала внезапная остановка сердца.

Полиция не обнаружила признаков насильственной смерти.

Личная запись Эдмунда Блэквуда.

22 октября 1891 года.

Дом Хартов удалось очистить.

Существо ушло.

Или было изгнано.

Разница есть, но пока я не могу ее объяснить.

Меня беспокоит другое.

На внутренней стороне корпуса напольных часов оказался вырезан знак.

Три переплетенные стрелки.

Я уже видел его раньше.

Очень давно.

Хотелось бы верить, что это совпадение.

За двенадцать лет я убедился лишь в одном.

Совпадения существуют только до тех пор, пока не начинаешь задавать правильные вопросы.

Под записью стояла подпись.

— Э. Блэквуд

Дело №2Экипаж без кучера

АРХИВ БЮРО НЕОБЪЯСНИМЫХ ДЕЛ

Номер дела: 002

Статус: Закрыто.

Официальная версия полиции: Нервное расстройство/Чрезмерное потребление наркотических веществ.

Настоящая причина: Засекречено.

Погибших: 0

Пострадавших: 6

Примечание Э. Блэквуда:

«Иногда зло не приходит за тобой. Иногда оно просто предлагает подвезти.»

Лондон. 3 ноября 1891 года.

— Доброй ночи, мистер Харрис.

— Доброй.

Пожилой сторож лениво приподнял фонарь, пропуская молодого мужчину за ворота фабрики.

Часы на городской башне только что пробили одиннадцать.

Рабочий день закончился почти час назад, но Томас Харрис снова задержался допоздна. Бумажной работы оказалось больше, чем он рассчитывал, а начальник, как всегда, пообещал оплатить сверхурочные «в следующий раз».

Томас лишь усмехнулся своим мыслям.

«В следующий раз» он слышал уже третий месяц.

Он поднял воротник пальто и ускорил шаг.

Дождя не было, но воздух оставался холодным и влажным. Газовые фонари едва пробивались сквозь густой туман, превращаясь в размытые золотые пятна. За спиной постепенно стихали последние звуки фабрики, и улица становилась пугающе пустой.

Дом был всего в двадцати минутах ходьбы.

Жена наверняка уже не спит.

Она всегда ждала его.

Даже если сердилась.

Томас невольно улыбнулся.

Сегодня утром они поссорились из-за какой-то ерунды. Он уже почти не помнил из-за какой. Зато прекрасно помнил, что обещал купить по дороге домой ее любимые булочки с корицей.

Он остановился.

— Черт...

Булочная давно закрылась.

«Завтра куплю вдвое больше», — подумал он.

Издалека донесся мерный стук колес.

Томас поднял голову.

Из тумана медленно выехал черный экипаж.

Без герба.

Без фонарей.

Обычный.

Почти.

Он остановился рядом так тихо, что казалось, лошади вообще не касались мостовой.

Томас удивленно посмотрел по сторонам.

В такое время экипажи здесь почти не ездили.

Дверца сама собой приоткрылась.

Внутри горела тусклая лампа.

— Простите... — негромко произнес Томас, делая шаг ближе. — Вы свободны?

Ответа не последовало.

Он попытался разглядеть кучера.

На козлах никого не было.

Томас нахмурился.

Наверное, тот спустился поправить сбрую...

Или отошел буквально на минуту.

Изнутри экипажа пахло старой кожей и... свежим дождем.

Странное сочетание.

Он уже собирался отвернуться, когда заметил на сиденье небольшой картонный билет.

Аккуратно надорванный с одного края.

На пожелтевшей бумаге едва читалась выцветшая надпись.

Маршрут №7

Ниже — конечная остановка.

Но последние буквы стерлись так сильно, что разобрать название было невозможно.

Томас осторожно взял билет.

Холодный.

Будто всю ночь пролежал на морозе.

— Эй! Есть кто-нибудь?

Тишина.

Он поднял взгляд на улицу.

Пусто.

Ни души.

Лишь густой туман медленно закрывал дорогу, по которой он только что шел.

Молодой человек неловко усмехнулся.

— Ну... если хозяин объявится, заплачу.

Он поднялся в экипаж.

Дверца мягко захлопнулась.

Снаружи не раздалось ни одного звука.

Ни щелчка кнута.

Ни команды кучера.

Ни топота копыт.

Только через мгновение экипаж плавно тронулся с места.

И Томас почему-то совершенно не удивился.

Экипаж двигался плавно.

Настолько плавно, что Томас почти перестал ощущать, как колеса катятся по мостовой. Лишь редкое покачивание напоминало, что он все еще едет.

Он выглянул в окно.

Туман.

Газовые фонари.

Темные фасады домов.

Ничего необычного.

Хотя...

Он не мог избавиться от странного чувства.

За последние несколько минут они не встретили ни одного человека.

Ни одного экипажа.

Ни одного полицейского.

Даже бездомных собак не было.

Лондон словно опустел.

Томас потер виски.

— Наверное, устал...

Он снова посмотрел на билет.

Маршрут №7.

Больше ничего.

Чернила почти полностью выцвели.

Он машинально сунул билет в карман.

В этот момент напротив кто-то тихо кашлянул.

Томас резко поднял голову.

На противоположном сиденье сидел мужчина.

Когда он появился?

Он был одет в темно-серое пальто старого покроя и держал в руках аккуратно сложенную шляпу. Лицо его было самым обычным — настолько обычным, что взгляд почти не задерживался на нем.

— Добрый вечер, — спокойно произнес незнакомец.

Томас растерялся.

— Простите... я даже не заметил вас.

— Это случается.

— Вы давно здесь?

Мужчина слегка улыбнулся.

— Кажется... всю дорогу.

Ответ показался странным.

Но почему-то не насторожил.

— Вы тоже домой?

— Домой... — тихо повторил незнакомец, словно пробовал это слово на вкус. — Да. Думаю, можно сказать и так.

Повисла короткая пауза.

— А вы?

— После работы, — ответил Томас. — Жена наверняка уже волнуется.

— Жены всегда волнуются.

— У вас тоже есть семья?

Мужчина долго молчал.

— Была.

Снова наступила тишина.

Экипаж продолжал ехать.

Томас посмотрел в окно.

И вдруг нахмурился.

Фонарь.

Он уже видел его.

Высокий.

С треснувшим стеклом.

Рядом — булочная с зеленой вывеской.

Неужели они ездят кругами?

Он продолжил наблюдать.

Прошла минута.

Две.

И тот же самый фонарь появился снова.

Точно такой же.

Та же вывеска.

Та же трещина на стекле.

По спине медленно пробежал холодок.

— Простите...

Он повернулся к попутчику.

— Вам не кажется, что...

На сиденье никого не было.

Только аккуратно лежала старая шляпа.

Томас замер.

Он готов был поклясться, что мужчина сидел здесь всего секунду назад.

— Эй?..

Ответа не последовало.

Он осторожно потянулся к шляпе.

Пальцы коснулись холодного фетра.

Внутри золотыми буквами было выбито имя.

Джон Уитмор.

И дата.

1868 год.

Томас нахмурился.

Это было больше двадцати лет назад.

Неожиданно шляпа выскользнула из его рук и упала на пол.

Он наклонился, чтобы поднять ее.

Когда снова выпрямился...

На противоположном сиденье уже сидела молодая девушка.

Лет восемнадцати.

В светлом платье.

Она смотрела в окно и тихо напевала какую-то мелодию.

Будто находилась здесь уже очень давно.

Томас почувствовал, как сердце забилось чаще.

— Простите...

Девушка медленно повернула голову.

— Да?

— Вы... давно вошли?

Она удивленно посмотрела на него.

— Разве мы не едем вместе с самого начала?

Томас открыл рот...

Но не нашелся с ответом.

Он больше не был уверен.

Может быть...

Так и было?

Он попытался вспомнить, как сел в экипаж.

В памяти всплывали только обрывки.

Дверца.

Билет.

Туман.

А что было потом...

Будто стерлось.

Экипаж продолжал ехать.

И где-то далеко впереди впервые прозвучал тихий звон колокольчика.

Будто они приближались к следующей остановке.

Колокольчик прозвенел снова.

На этот раз ближе.

Девушка напротив подняла голову и едва заметно улыбнулась.

— Наконец-то.

— Что?.. — не понял Томас.

— Следующая остановка.

Она произнесла это так спокойно, словно повторяла привычную фразу, которую говорила уже сотни раз.

Томас выглянул в окно.

Туман начал редеть.

Впереди действительно показалась остановка.

Обычная.

Деревянный навес.

Газовый фонарь.

Небольшая скамья.

Под фонарем стоял пожилой мужчина с тростью.

Он заметил экипаж и снял шляпу.

Будто давно его ждал.

Колеса мягко остановились.

Дверца открылась сама.

Старик неторопливо поднялся внутрь, вежливо кивнул девушке и сел рядом с ней.

— Доброй ночи.

— Доброй, мистер Уоллес, — ответила она.

Они говорили так, словно были знакомы уже много лет.

Томас удивленно наблюдал за ними.

— Вы... знаете друг друга?

Старик посмотрел на него с искренним недоумением.

— Молодой человек...

Конечно знаем.

Мы ведь ездим одним маршрутом.

Томас нервно усмехнулся.

— Простите, но я вас впервые вижу.

Старик ничего не ответил.

Лишь печально улыбнулся.

Экипаж снова тронулся.

Внутри стало непривычно тепло.

Даже слишком.

Словно здесь вовсе не было осенней ночи.

Пассажиры негромко разговаривали между собой.

Кто-то рассказывал о работе.

Кто-то вспоминал семью.

Кто-то жаловался на дождь.

И чем дольше Томас слушал их голоса...

Тем сильнее ему казалось, что он знает каждого.

Он почти вспомнил имя девушки.

Вспомнил, что старик однажды показывал ему новую трость.

Вспомнил высокого мужчину с газетой...

Хотя это было невозможно.

Он никогда раньше их не видел.

Не мог видеть.

Но воспоминания становились всё отчетливее.

Настолько отчетливыми...

Что настоящая жизнь постепенно начинала казаться сном.

Дом.

Жена.

Фабрика.

Все это вдруг стало каким-то далеким.

Будто произошло очень давно.

— Томас.

Он вздрогнул.

Девушка смотрела прямо на него.

— Простите...

Мы знакомы?

Она улыбнулась.

Очень тепло.

— Конечно.

Мы ведь едем вместе уже столько времени.

Он хотел возразить.

Но...

Не смог.

Внутри будто что-то сопротивлялось.

Где-то на самом краю сознания оставалась мысль.

"Мне нужно домой."

Но эта мысль становилась всё тише.

Экипаж качнулся на повороте.

И в этот момент за окном мелькнул знакомый дом.

Красный кирпич.

Белые занавески.

Небольшой палисадник.

Дом Томаса.

В окне второго этажа горел свет.

Он резко вскочил.

— Стойте!

Это мой дом!

Остановите!

Никто даже не повернул головы.

Экипаж спокойно проехал мимо.

Томас бросился к двери.

Дернул ручку.

Заперто.

Еще раз.

Еще сильнее.

Безрезультатно.

Он начал колотить в дверь кулаками.

— Остановите!

Пожалуйста!

Я здесь!

Жена!

Сара!

Он кричал так громко, что сорвал голос.

Но снаружи никто не обернулся.

Будто экипаж вообще не существовал.

Когда силы окончательно оставили его, Томас медленно опустился обратно на сиденье.

Он тяжело дышал.

По щекам стекали слезы.

Девушка молча протянула ему носовой платок.

— Не волнуйтесь.

Он посмотрел на нее пустым взглядом.

— Мы... обязательно доедем.

И впервые за всю поездку ее улыбка показалась ему не доброй.

А бесконечно печальной.

На следующее утро Томаса Харриса нашли сидящим на скамье возле старой автобусной остановки.

Он был жив.

На нем не было ни царапины.

Лишь в кармане пальто лежал пожелтевший билет с надписью:

Маршрут №7.

Когда прибывший констебль попытался заговорить с ним, Томас медленно поднял голову.

Его взгляд был совершенно пустым.

Он долго смотрел куда-то мимо собеседника, а затем едва слышно прошептал:

— Простите...

Кажется...

Мы снова проехали мою остановку...

Утро выдалось пасмурным. Сквозь мутные окна бюро солнечный свет почти не проникал, а в камине лениво потрескивали дрова, наполняя кабинет запахом дубового дыма. Эдмунд Блэквуд сидел за столом, пролистывая утреннюю газету. Большинство новостей не вызывало у него ни малейшего интереса: очередной политический спор в парламенте, кража драгоценностей в Вест-Энде, пожар в портовых складах. Лишь короткая заметка в самом низу страницы заставила его задержать взгляд.

"Молодой бухгалтер Томас Харрис был обнаружен ранним утром в состоянии сильного нервного потрясения. По словам полиции, мужчина не пострадал физически, однако не смог сообщить своего имени и на протяжении нескольких часов повторял одну и ту же фразу: «Мы снова проехали мою остановку». Врачи предполагают тяжелое психическое расстройство."

Эдмунд сложил газету, задумчиво постучал пальцами по столу и уже собирался вернуться к своим записям, когда в дверь негромко постучали.

— Войдите.

На пороге появился молодой констебль. Новая форма сидела на нем неуверенно, будто он надел ее совсем недавно. Он снял каску, неловко переступил с ноги на ногу и только потом вошел внутрь.

— Доброе утро, мистер Блэквуд.

— Доброе. Чем обязан?

Констебль достал из внутреннего кармана сложенный конверт и положил его на стол.

— Я понимаю, что полиция официально такими вещами не занимается... но мне кажется, здесь есть что-то странное.

Эдмунд молча вскрыл конверт.

Внутри оказалось шесть листов.

Шесть имен.

Шесть адресов.

И короткие медицинские заключения.

Он быстро пробежался глазами по первому.

"Речь бессвязная. На вопросы не реагирует. Повторяет: «Мы так и не доехали»."

Второй.

"Пациент не узнает супругу. На протяжении трех часов спрашивал, скоро ли будет следующая остановка."

Третий.

"Все время держит в руках воображаемый билет. Пытается кому-то его показать."

Эдмунд поднял взгляд.

— Все они знакомы друг с другом?

— Нет.

— Родственники?

— Нет.

— Работали в одном месте?

— Тоже нет.

Констебль тяжело выдохнул.

— Именно поэтому я и пришел к вам. У них вообще нет ничего общего.

Эдмунд снова опустил взгляд на бумаги. Несколько секунд он молча перечитывал фамилии, словно искал то, чего никто другой не заметил.

— Не совсем, — наконец произнес он.

Констебль удивленно нахмурился.

— Простите?

— Вы сказали, что у них нет ничего общего. Это не так.

Он разложил листы рядом друг с другом.

— Во сколько их нашли?

— Первого около пяти утра.

— Второго в половине шестого.

— Остальных примерно в то же время.

Эдмунд кивнул.

— Хорошо.

Он снова посмотрел на бумаги.

— А теперь скажите, где они были вечером?

— Это удалось установить благодаря родственникам и работодателям.

Констебль перелистнул записи.

— Харрис задержался на фабрике.

— Фелтон возвращался из трактира.

— Миссис Браун гостила у сестры.

— Еще двое уходили после ночной смены.

— Последнего видели возле вокзала.

Эдмунд задумался.

— То есть все они просто... возвращались домой.

— Именно.

— И исчезли по дороге.

— Верно.

— И все были найдены...

Эдмунд замолчал.

Он достал карандаш и отметил адреса на карте Лондона, висевшей рядом со столом.

Сначала одну точку.

Потом вторую.

Третью.

Четвертую.

Пятую.

Шестую.

Несколько секунд он просто смотрел на карту.

Затем сделал шаг назад.

— Любопытно...

— Что такое?

— Их нашли не там, где они исчезли.

Констебль подошел ближе.

— Но это же нормально. Люди могли уйти...

— Нет.

Эдмунд покачал головой.

— Посмотрите внимательнее.

Он провел карандашом между точками.

Все места, где обнаружили пострадавших, лежали почти на одной линии.

Будто кто-то высаживал их вдоль одного и того же маршрута.

— Видите?

Констебль медленно кивнул.

— Теперь вижу.

— А теперь главный вопрос.

Эдмунд взял лист с именем Томаса Харриса.

— Кто-нибудь подробно расспрашивал Харриса о том, как он возвращался домой?

— Пытались.

— И?

Констебль устало вздохнул.

— Он не смог рассказать почти ничего. Не вспомнил ни дороги, ни людей, которых видел. Только повторял одно и то же...

— «Мы снова проехали мою остановку», — тихо закончил за него Эдмунд, бросив взгляд на медицинское заключение.

Констебль кивнул.

— Именно.

Несколько секунд Блэквуд молчал. Затем аккуратно сложил бумаги обратно в папку и застегнул ремешок.

— Значит, начнем с того, что он все-таки помнит.

Он поднялся из-за стола, накинул пальто, взял трость и привычным движением подхватил саквояж.

— Госпиталь Святого Варфоломея? — спросил он.

— Да.

— Тогда не будем заставлять человека ждать. Память — странная вещь. Иногда она возвращается неожиданно, а иногда исчезает навсегда.

Констебль уже открыл дверь, но вдруг обернулся.

— Мистер Блэквуд...

— Да?

— Вы хоть понимаете, с чем мы столкнулись?

Эдмунд на мгновение задумался. В уголках его губ появилась едва заметная улыбка — не самоуверенная, а скорее заинтересованная.

— Нет.

Он поправил перчатку и вышел в пасмурное утро.

— Именно поэтому это дело уже кажется мне интересным.

Госпиталь Святого Варфоломея встретил их привычной суетой. В длинных коридорах пахло карболовой кислотой, мокрой шерстью и лекарственными травами. Молодые санитары торопливо переносили носилки, где-то за дверью громко спорили два врача, а из соседней палаты доносился кашель, который, казалось, не прекращался ни на минуту.

Констебль уверенно шел вперед, иногда здороваясь с персоналом. Судя по всему, здесь его уже знали. Эдмунд молча следовал за ним, не спеша рассматривая больницу. Он обращал внимание на вещи, которые большинство людей даже не замечали: грязные следы на кафельном полу, свежие капли воды под окном, недавно замененную дверную ручку. Это была привычка, выработанная годами службы в Скотленд-Ярде. Иногда самая незначительная мелочь оказывалась важнее показаний десятка свидетелей.

— Он здесь, — тихо произнес констебль, остановившись у двери палаты. — Только... не ждите слишком многого.

— Почему?

— Доктора пытались говорить с ним с самого утра. Он почти не реагирует.

Эдмунд кивнул и открыл дверь.

Палата оказалась небольшой. У окна стояла железная кровать, рядом — деревянный стул и низкий столик, на котором остывала нетронутая чашка чая. На кровати сидел молодой мужчина, неподвижно глядя в серое небо за окном.

Томас Харрис.

Он выглядел совершенно обычным. Ни следов борьбы, ни синяков, ни царапин. Только взгляд...

Пустой.

Не безумный.

Не испуганный.

Скорее такой, каким человек смотрит на дождь, не замечая, что вообще находится у окна.

— Мистер Харрис? — спокойно произнес Блэквуд.

Никакой реакции.

Эдмунд подошел ближе.

— Меня зовут Эдмунд Блэквуд. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Томас медленно перевел взгляд.

Несколько секунд он внимательно рассматривал лицо детектива, словно пытался вспомнить, где они могли встречаться.

Затем едва слышно спросил:

— Мы... уже приехали?

Констебль за спиной тяжело вздохнул.

— Вот так уже несколько часов.

Эдмунд присел рядом, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Куда вы ехали?

Томас долго молчал.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Домой...

— Вы помните дорогу?

— Нет...

— Помните, как вышли с работы?

— Да...

— А потом?

Молчание.

Такое долгое, что констебль уже хотел вмешаться.

Но Блэквуд жестом попросил его не торопиться.

Наконец Томас негромко произнес:

— Был... туман...

— Продолжайте.

— Потом... экипаж...

Эдмунд не изменился в лице, хотя внутри что-то едва заметно дрогнуло.

— Какой экипаж?

Томас закрыл глаза.

— Черный...

— Вы наняли его?

— Не знаю...

— Видели кучера?

Ответ последовал сразу.

— Нет.

Эдмунд замолчал.

Он не задавал следующий вопрос почти минуту.

Не потому, что не знал, о чем спросить.

А потому, что тщательно подбирал слова.

— Вы были в экипаже один?

Томас нахмурился.

Впервые за весь разговор на его лице появилась эмоция.

Растерянность.

— Кажется...Нет...Там были люди.

— Кто именно?

— Не помню.

— Они разговаривали с вами?

Томас медленно кивнул.

— О чем?

— Не помню...

Снова тишина.

И вдруг он неожиданно поднял голову.

Его взгляд впервые стал осмысленным.

Совсем ненадолго.

— Там была девушка...

Эдмунд слегка наклонился вперед.

— Какая девушка?

— Она сказала...

Томас судорожно вдохнул.

— Она сказала...

"Мы обязательно доедем..."

В тот же миг осмысленность исчезла.

Он снова уставился в окно.

Будто последние несколько секунд вообще не существовали.

Констебль тихо выругался себе под нос.

— Каждый раз одно и то же...

Эдмунд поднялся.

— Нет.

Констебль удивленно посмотрел на него.

— Что — нет?

— Каждый раз по-разному.

— Простите?

Блэквуд еще раз взглянул на Томаса.

— До сегодняшнего дня он повторял только одну фразу.

— Да.

— А сейчас вспомнил девушку.

Констебль задумался.

— И правда...

— Значит, память не исчезла.

Эдмунд медленно застегнул саквояж.

— Она заперта.

И если подобрать правильный ключ...

Возможно, мистер Харрис сам расскажет нам, куда исчезают пассажиры.

Он бросил последний взгляд на билет, лежавший на прикроватной тумбочке.

Пожелтевший картон.

Надпись «Маршрут №7».

На обороте почти незаметно темнел круглый след старой типографской печати.

Неясный.

Будто часть рисунка давно стерлась.

Эдмунд осторожно взял билет двумя пальцами.

— Констебль...

— Да?

— Мне понадобится доступ к городскому архиву.

— Думаете, этот маршрут действительно существовал?

Блэквуд перевернул билет, еще раз внимательно рассматривая выцветшие буквы.

— Не знаю.

Он положил билет обратно на стол.

— Но если существовал... значит, где-то должен был закончиться.***

Городской архив располагался в старом кирпичном здании неподалеку от Темзы. Сырым осенним утром здесь почти никого не было. Пожилой архивариус, услышав просьбу Блэквуда, лишь недовольно покачал головой и скрылся между высокими шкафами. Вернулся он спустя добрых двадцать минут, неся под мышкой тяжелую книгу в потрескавшемся кожаном переплете.

— Маршруты городских экипажей за последние сорок лет, — буркнул он, осторожно положив том на стол. — Если здесь чего-то нет, значит, этого никогда и не существовало.

Эдмунд поблагодарил его и принялся листать пожелтевшие страницы. Большинство маршрутов давно исчезло: город рос, улицы перестраивали, мосты сносили, появлялись новые районы. Почти в самом конце книги он остановился.

Маршрут №7.

Пальцы замерли на странице.

Линия начиналась у промышленного квартала, проходила через южную часть города и заканчивалась у старого моста Святого Иакова.

Рядом аккуратным почерком было сделано примечание:

«Закрыт после трагедии 14 ноября 1868 года. Ночной экипаж сорвался в Темзу. Кучер и все пассажиры признаны погибшими. Маршрут упразднен.»

Эдмунд еще раз посмотрел на дату.

1868 год.

Именно она была выбита внутри шляпы, которую видел Томас.

— Любопытно... — тихо произнес он.

Архивариус поднял голову.

— Простите?

— Ничего.

Он аккуратно закрыл книгу.

Если маршрут исчез двадцать три года назад, откуда у современного человека оказался билет?

Вечером Блэквуд стоял у того самого места, где когда-то заканчивался старый мост. Теперь здесь были лишь обломки каменной кладки, торчащие из черной воды, да проржавевшие перила, которые давно никто не ремонтировал.

Туман медленно стелился над рекой.

Город за спиной жил своей жизнью: где-то звенел трамвайный колокол, вдалеке смеялись посетители трактира, по набережной неторопливо прогуливались редкие прохожие. Но здесь, у разрушенного моста, стояла почти неестественная тишина.

Карманные часы показали без четверти одиннадцать.

Эдмунд вынул из кармана билет, найденный у Томаса, и еще раз посмотрел на него. На обороте мелкими буквами было напечатано:

«Конечная остановка.»

Без названия.

Будто его кто-то намеренно стер.

Он убрал билет обратно и остался ждать.

Ровно в одиннадцать из тумана донесся знакомый перестук колес.

Черный экипаж появился так бесшумно, словно выехал не по дороге, а прямо из густой серой дымки. На козлах, как и рассказывал Томас, никого не было. Лошади двигались размеренным шагом, не издавая ни единого звука.

Экипаж остановился.

Дверца медленно приоткрылась.

Эдмунд несколько секунд смотрел внутрь.

Пусто.

Он глубоко вдохнул и поднялся по ступеньке.

Внутри пахло сыростью, старой кожей и речной водой.

Дверца закрылась.

Экипаж тронулся.

Минуты текли странно. Иногда казалось, что они едут очень быстро, а иногда — что вовсе стоят на месте. За окнами мелькали улицы, которых уже давно не существовало. Старые вывески, исчезнувшие дома, лавки, разрушенные еще много лет назад.

Эдмунд не пытался открыть дверь.

Не искал кучера.

Он лишь внимательно наблюдал.

Через некоторое время напротив него появился пожилой мужчина.

— Добрый вечер, — вежливо произнес незнакомец.

— Добрый.

— Давно ждете свой маршрут?

— Нет.

— А мне кажется, всю жизнь.

Мужчина улыбнулся и отвернулся к окну.

Еще через несколько минут рядом сидела молодая женщина с ребенком.

Потом пожилой священник.

Потом военный.

Они разговаривали друг с другом так спокойно, будто каждый вечер ездили одной дорогой.

И вдруг Эдмунд понял.

Никто из них не замечал, что они давно мертвы.

Для них поездка продолжалась.

Все эти годы.

Экипаж не охотился.

Он не заманивал.

Он просто... не мог закончить путь.

Блэквуд достал старую карту Лондона, которую заранее взял в архиве, и развернул ее на коленях. Его взгляд остановился на месте, где когда-то находился мост Святого Иакова.

— Вот где твоя конечная... — тихо сказал он.

Экипаж будто услышал его.

Колеса начали замедляться.

За окнами больше не было улиц.

Только густой туман и черная вода.

Впереди постепенно проступили очертания разрушенного моста.

Точнее...

Того моста, каким он был двадцать три года назад.

Целого.

Освещенного фонарями.

Пассажиры один за другим поднялись со своих мест.

Никто не паниковал.

Никто не удивлялся.

Они просто выходили.

Будто наконец добрались домой.

Последней остановилась девушка в светлом платье.

Та самая, о которой говорил Томас.

Она задержалась у двери, обернулась и впервые посмотрела прямо на Эдмунда.

— Спасибо.

Ее голос был почти шепотом.

— Мы слишком долго ехали.

Она улыбнулась.

На этот раз — спокойно.

Без той печали, о которой рассказывал Томас.

Девушка вышла наружу.

Через мгновение туман начал рассеиваться.

Эдмунд почувствовал легкий толчок, словно экипаж наконец остановился окончательно.

Когда он открыл дверь, вокруг снова была обычная лондонская ночь.

Никакого моста.

Никаких пассажиров.

Никакого экипажа.

Лишь влажная мостовая и холодный ветер с Темзы.

На земле у его ног лежал старый картонный билет.

Эдмунд поднял его.

Чернила медленно осыпались в пыль прямо у него в руках.

Он раскрыл ладонь.

Вместо билета остался лишь серый прах, который ветер тут же унес к реке.

Через несколько дней состояние Томаса Харриса начало улучшаться. Он постепенно вспомнил жену, работу и собственное имя. Остальных пострадавших тоже выписали из госпиталя. Никто из них так и не смог рассказать, что произошло той ночью.

Каждый помнил лишь одно.

Долгую дорогу.

Вечером Эдмунд сидел в своем кабинете и делал запись в архиве бюро.

Дело №002. Закрыто.

Некоторые создания не желают людям зла. Они лишь не способны отпустить собственное прошлое. Иногда чудовище — это не тот, кто убивает. Иногда чудовище — незавершенная история.

Он закрыл журнал, но прежде чем убрать его в ящик стола, достал из кармана маленький клочок бумаги.

Он нашел его на сиденье экипажа.

Совсем крошечный.

На нем сохранился лишь уголок какого-то рисунка.

Три переплетенные стрелки.

Эдмунд долго смотрел на символ.

Затем молча вложил клочок между страницами журнала.

— Любопытно... — тихо произнес он.

За окном вновь сгущался туман.

Из личного дневника Эдриана Эшкрофта.

7 ноября 1891 года.

Сегодня мне сообщили, что маршрут №7 наконец исчез.

Значит, в Лондоне появился человек, который не пытается уничтожить все необъяснимое без разбора.

Это... обнадеживает.

Пожалуй, мне стоит познакомиться с мистером Блэквудом лично.

Архивная карточка

Дело №003

Дата открытия: 14 ноября 1891 года.

Статус: Открыто.

Потерпевшие: 4 человека.

Предварительное заключение: Ночные приступы удушья. Галлюцинации. Жалобы на присутствие неизвестного существа под кроватью.

Примечание: Все потерпевшие утверждают одно и то же.

«Оно знает мое имя.»

Лондон засыпал медленно.

Последними гасли окна богатых домов. Потом один за другим затихали трактиры. С улиц исчезали извозчики, а редкие полицейские начинали обход пустеющих кварталов. Город словно задерживал дыхание, уступая ночь чему-то гораздо более древнему.

В доме семьи Уилсонов тоже было тихо.

Миссис Уилсон заглянула в комнату дочери и поправила одеяло.

— Спокойной ночи, Эмили.

— Спокойной ночи, мама.

Дверь закрылась.

Щелкнул замок.

Послышались удаляющиеся шаги.

Девочка лежала неподвижно, вслушиваясь в привычные звуки старого дома. За стеной скрипели трубы, где-то на крыше барабанил мелкий дождь, часы на первом этаже пробили одиннадцать.

Она не боялась темноты.

Уже давно.

Она боялась только одного момента.

Когда дом становился слишком тихим.

Прошла минута.

Потом еще одна.

И вдруг...

Все исчезло.

Дождь.

Тиканье часов.

Даже ветер за окном.

Наступила такая тишина, что Эмили услышала собственное сердцебиение.

Тук.

Тук.

Тук.

Что-то изменилось.

Она не сразу поняла что именно.

Лишь спустя несколько секунд заметила.

Под кроватью стало темнее.

Не просто темно.

Будто сама темнота сгустилась в плотное черное пятно.

Эмили крепче прижала к груди одеяло.

— Нет...

Едва слышно прошептала она.

— Только не сегодня...

Ответа не было.

Но через несколько секунд снизу донеслось влажное дыхание.

Медленное.

Тяжелое.

Каждый вдох сопровождался тихим хрипом, словно воздух проходил через горло, заполненное густой слизью.

Х-х-хрр...

Пауза.

Х-х-хрр...

Эмили зажмурилась.

Она знала.

Если сейчас посмотреть вниз...

Завтра станет только хуже.

Из-под кровати раздался новый звук.

Очень осторожный.

Будто длинный ноготь медленно провели по дереву.

Скр-р-р-р...

Потом еще раз.

Теперь ближе.

Скр-р-р-р...

По ножке кровати что-то медленно поднялось вверх.

Нет.

Не поднялось.

Поползло.

Дерево тихо потрескивало под тяжестью чего-то очень большого.

Эмили почувствовала, как по щекам потекли слезы.

Она начала считать.

Раз...

Два...

Три...

Иногда это помогало.

Иногда...

Из темноты донесся знакомый голос.

Мягкий.

Добрый.

Материнский.

— Эмили...

Девочка вздрогнула.

— Ты не спишь?

Голос был идеальным.

До последней интонации.

— Посмотри под кровать...

Я потеряла свое кольцо...

Помоги мне...

Эмили закусила губу до крови.

Мама спала двумя этажами выше.

Она не могла говорить отсюда.

Не могла.

Из-под кровати раздался тихий смешок.

Он был настолько неправильным, что у девочки свело желудок.

Словно кто-то долго пытался научиться смеяться, подражая людям, но так и не понял, как это делается.

Потом наступила тишина.

А через несколько секунд...

Что-то очень медленно ударилось затылком о нижнюю сторону кровати.

Тук.

Снова.

Тук.

И еще.

Тук.

Каждый удар звучал немного сильнее предыдущего.

Будто существо терпеливо проверяло, когда она сломается.

Эмили не выдержала.

Она закричала.

На следующее утро в дверь Бюро необъяснимых дел постучали.

Именно с этого момента Эдмунд Блэквуд впервые услышал название, которое люди давали существу почти шепотом.

— Подкроватный мучитель...

Он медленно повторил эти слова, приглашая в кабинет заплаканную женщину.

— Расскажите мне все.

Утро выдалось сырым. На стеклах бюро выступили капли конденсата, а угли в камине почти догорели. Эдмунд сидел за столом, молча слушая женщину, которая сжимала в руках мокрый от слез платок.

— Она перестала спать, — тихо сказала миссис Уилсон. — Уже шестую ночь. Стоит только погасить свечу... и начинается.

— Что именно?

Женщина судорожно вздохнула.

— Она говорит, что под кроватью кто-то сидит.

Констебль, приехавший вместе с матерью девочки, неловко кашлянул.

— Доктор решил, что это нервное истощение.

— А вы?

— Я тоже так думал... пока не увидел комнату.

Эдмунд поднял взгляд.

— Продолжайте.

— На внутренней стороне кровати... следы.

— Следы?

— Будто кто-то очень долго царапал дерево.

Блэквуд ничего не ответил.

Он поднялся, взял пальто и саквояж.

— Поедем.

Дом семьи Уилсонов ничем не отличался от десятков других домов в этом квартале. Два этажа, узкая лестница, небольшой сад позади. Соседи, увидев экипаж, украдкой выглядывали из окон, но быстро прятались за шторами.

Комната Эмили находилась под самой крышей.

Едва переступив порог, Эдмунд остановился.

Он еще ничего не увидел.

Но почувствовал.

Воздух здесь казался тяжелее. Не холоднее, не теплее — именно тяжелее. Словно сама комната была наполнена чем-то вязким, отчего каждый вдох требовал чуть больше усилий.

— Сколько лет кровати? — неожиданно спросил он.

Отец девочки удивленно посмотрел на него.

— Лет десять... наверное.

Эдмунд присел на корточки.

Дерево действительно оказалось исполосовано.

Тонкие борозды тянулись вдоль внутренней стороны основания кровати. Их было несколько десятков. Одни совсем свежие, другие почти исчезли под слоем лака.

Он осторожно провел пальцем по одной из царапин.

Глубокая.

Слишком глубокая для мышей.

— Никто не пытался это заделать?

— Пытались, — ответил хозяин дома. — Мастер менял доску три дня назад.

— И?

Мужчина сглотнул.

— Сегодня утром царапины появились снова.

В комнате повисла тишина.

Эдмунд опустился еще ниже и заглянул под кровать.

Пусто.

Слой пыли.

Старая тряпичная кукла.

И ничего больше.

Он медленно поднялся.

— Где Эмили?

— Внизу.

— Не приводите ее сюда до вечера.

Миссис Уилсон встревожилась.

— Вы... верите ей?

Блэквуд посмотрел на кровать.

— Пока я верю только в то, что дерево не царапает само себя.

Вернувшись в бюро, он впервые за долгое время открыл шкаф, который обычно оставался запертым.

Ключ висел на серебряной цепочке у него на шее.

Замок открылся с сухим щелчком.

На полках лежали десятки толстых папок, исписанных вручную журналов и древних книг, многие из которых были старше самого Лондона.

Констебль с интересом наблюдал, как Блэквуд перебирает переплеты.

— У вас... библиотека?

— Нет.

Эдмунд вытащил толстую кожаную папку.

— Архив.

Он положил ее на стол.

На обложке потускневшими чернилами было написано:

Сущности, питающиеся страхом сна.

Внутри лежали десятки разрозненных листов.

Одни были написаны по-английски.

Другие — на французском.

Некоторые вообще оказались на латыни.

В одном месте даже сохранился лист, исписанный дрожащим почерком монаха.

Эдмунд читал молча.

Иногда делал пометки карандашом.

Иногда перечеркивал чужие выводы.

Прошел почти час.

Наконец он закрыл папку.

— Нашел что-нибудь? — спросил констебль.

— Возможно.

— Что это?

Эдмунд перелистнул последний лист.

Внизу кто-то когда-то написал всего одну строчку.

"Они никогда не выглядят одинаково."

Констебль нахмурился.

— Что это значит?

— Судя по всему, каждый свидетель описывает существо по-разному.

Он начал раскладывать записи по столу.

— Женщина в Йоркшире видела старика с неестественно длинными руками.

— Моряк утверждал, что под кроватью лежал обгоревший ребенок.

— Солдат рассказывал о существе без кожи.

— Священник вообще описал человека, лицо которого было полностью закрыто собственными волосами.

Констебль непонимающе посмотрел на него.

— Тогда это разные существа.

— Нет.

Эдмунд покачал головой.

— Есть совпадения.

Он начал загибать пальцы.

— Все слышали дыхание.

— Все слышали голос знакомого человека.

— Все утверждали, что оно знало их имя.

— Все говорили, что сначала оно просило посмотреть вниз.

Он открыл последнюю страницу.

На ней были перечислены правила.

Не объяснения.

Именно правила.

Будто их годами собирали разные люди.

Никогда не смотрите под кровать после первого зова.

Оно не переступает круг из освященной соли.

Оно приходит только ночью.

Свечи не отпугивают его.

Оно всегда говорит голосом того, кому вы доверяете.

Последняя строка была написана уже другими чернилами.

Будто значительно позже.

"Если вы увидели его лицо — следующей ночью оно будет ближе."

Эдмунд долго смотрел на эту запись.

Затем медленно закрыл архив.

— Любопытно...

— Что именно?

Блэквуд посмотрел в окно, за которым снова начинал сгущаться вечерний туман.

— Все записи заканчиваются одинаково.

— И как же?

Он спокойно ответил:

— Никто не пишет, чем его можно изгнать.Весь оставшийся день Блэквуд провел за архивами.

Когда за окном окончательно стемнело, кабинет освещали лишь две лампы и огонь в камине. На столе лежали раскрытые книги, старые карты, листы с пометками и несколько предметов, назначение которых было понятно только самому Эдмунду.

Он снял перчатки, потер уставшие глаза и машинально провернул на пальце серебряное кольцо.

— Вы вообще домой собираетесь? — раздался голос констебля от двери.

Эдмунд даже не поднял головы.

— Пока нет.

— Уже почти десять вечера.

— Значит, у нас около часа.

Констебль вошел в кабинет, поставил на стол два дымящихся стакана с чаем и с любопытством посмотрел на бумаги.

— Надеюсь, вы хотя бы ели сегодня.

— Кажется... утром.

— "Кажется", — усмехнулся тот. — Если вас однажды прикончит какая-нибудь тварь, в отчете я так и напишу: умер от собственного упрямства.

Уголки губ Блэквуда едва заметно дрогнули.

— Не забудьте добавить, что чай был ужасен.

— Очень смешно.

Констебль подвинул к себе один из листов.

На нем кто-то много лет назад нарисовал человеческую кровать.

Под ней — длинную темную фигуру.

Лица у нее не было.

Только огромное черное пятно.

— Жутковатый рисунок...

— Его сделал мальчик восьми лет.

— Выжил?

Эдмунд замолчал.

Перевернул страницу.

На обороте чужой рукой было написано:

"Ребенок умер спустя девять ночей."

Констебль медленно положил лист обратно.

— Пожалуй... больше не буду смотреть ваши архивы.

— Большинство людей после этого решения спят значительно лучше.

Через несколько минут Эдмунд достал еще одну книгу.

Она отличалась от остальных.

Не было ни названия, ни подписи автора.

Только темная кожа переплета и металлические уголки, покрытые зеленоватой патиной.

Блэквуд раскрыл книгу почти на середине.

Между страницами лежал высохший лист неизвестного растения.

Он осторожно убрал его в сторону.

— Вот...

Констебль подошел ближе.

— Нашли?

— Кажется, да.

На странице было всего несколько строк.

И рисунок.

Восьмиконечная звезда.

Но необычная.

Каждый луч заканчивался маленьким символом.

Одни напоминали церковные знаки.

Другие были похожи на руны.

Третьи Эдмунд видел впервые.

Под рисунком стояла надпись на латыни:

"Сущность, обитающая под ложем, не может пересечь границу восьми печатей, если та замкнута именем Создателя."

Констебль недоверчиво поднял бровь.

— Хотите сказать... пентаграмма?

— Нет.

Эдмунд покачал головой.

— Это октограмма.

— Есть разница?

— Огромная.

Он взял карандаш и быстро сделал набросок на чистом листе.

— Пентаграмма удерживает.

— А эта?

— Не дает существу вернуться туда, откуда оно пришло.

Констебль нахмурился.

— Подождите... Разве это хорошо?

Блэквуд посмотрел на него поверх очков.

— Именно поэтому сначала нужно открыть ему путь.

В кабинете стало тихо.

— Хотите сказать, что если ошибиться...

— ...оно останется в комнате.

Констебль медленно поставил чашку обратно на стол.

— Знаете... иногда я скучаю по обычным убийствам.

Эдмунд тихо усмехнулся.

— Поздно.

— Почему?

— Потому что вы уже не поверите, что все можно объяснить человеком.

За окном пробило половину одиннадцатого.

Эдмунд захлопнул книгу.

— Пора.

— Уже?

— Если записи не врут, оно приходит между одиннадцатью и полуночью.

Он подошел к большому шкафу.

Внутри, аккуратно разложенные по полкам, лежали десятки небольших деревянных футляров.

Эдмунд открыл один из них.

Серебряный мел.

Другой.

Мешочек с крупной солью, перемешанной с железной стружкой.

Третий.

Восемь толстых восковых свечей.

Четвертый.

Небольшой бронзовый кадильный сосуд.

Констебль наблюдал молча.

— Это... часто приходится использовать?

— Хотелось бы реже.

Эдмунд убрал вещи в саквояж.

Последним он взял длинный узкий сверток.

Ткань медленно развернулась.

Внутри лежал кинжал.

Не боевой.

Тонкий.

Серебряное лезвие было покрыто едва заметной вязью, а вместо привычной гарды красовался круг, внутри которого переплетались три стрелы.

Констебль невольно присвистнул.

— Красивый...

— Надеюсь, сегодня он не понадобится.

Эдмунд завернул кинжал обратно.

Он уже собирался закрыть шкаф...

Но вдруг остановился.

Что-то было не так.

Очень тихо.

Слишком тихо.

Он повернул голову к камину.

Тиканье часов исчезло.

Совсем.

Блэквуд медленно перевел взгляд на каминную полку.

Маятник неподвижно висел посередине.

Стрелки показывали 22:47.

И больше не двигались.

Эдмунд перестал крутить кольцо на пальце.

На его лице впервые за все время промелькнуло настоящее напряжение.

— Констебль...

— Что?

— Мы уезжаем.

Сейчас же.

— Но почему?..

Блэквуд не ответил.

Он лишь посмотрел на остановившиеся часы.

И впервые за вечер в его голосе прозвучала не любознательность.

А тревога.

— Потому что... оно уже проснулось.

Экипаж остановился у дома Уилсонов без четверти одиннадцать.

Дождь прекратился, но мостовая все еще блестела от воды. Фонари освещали улицу тусклым желтым светом, а густой туман медленно полз между домами, скрывая дальние переулки.

Констебль помог выгрузить тяжелый саквояж и посмотрел на темные окна второго этажа.

— Они точно согласились?

— С трудом, — ответил Эдмунд, поправляя перчатку. — Любой отец скорее поверит в болезнь, чем в то, что под кроватью его дочери живет нечто.

Дверь открылась почти сразу.

Мистер Уилсон выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами залегли темные круги, рубашка была застегнута неровно.

— Слава Богу, вы приехали... Она снова слышит его.

— Где девочка?

— В своей комнате. Мы не можем заставить ее выйти.

— Хорошо.

Эдмунд остановился в прихожей.

— Скажите честно. Вы сами что-нибудь слышали?

Хозяин дома замолчал.

Он явно не хотел отвечать.

— Один раз...

— Что именно?

— Ночью... мне показалось, что жена позвала меня с первого этажа.

Он нервно усмехнулся.

— Спустился вниз... а она все это время спала рядом.

Эдмунд ничего не сказал.

Только коротко кивнул.

Комната Эмили встретила их гробовой тишиной.

Девочка сидела в углу, поджав колени к груди. Она даже не посмотрела на вошедших.

— Эмили? — мягко произнес Блэквуд.

Она медленно подняла голову.

— Вы тоже будете говорить, что мне кажется?

— Нет.

— Почему?

Эдмунд присел рядом, чтобы не нависать над ней.

— Потому что я видел слишком многое, чтобы произнести эти слова.

Девочка долго смотрела ему в глаза, словно пыталась понять, можно ли ему доверять.

Наконец тихо спросила:

— Оно сегодня придет?

Блэквуд не солгал.

— Да.

В комнате повисло молчание.

— Оно... всегда зовет маму, — почти шепотом сказала Эмили. — Но вчера... вчера оно стало говорить голосом моего брата.

— У тебя есть брат?

Она кивнула.

— Был.

Миссис Уилсон отвернулась к окну.

По ее щекам медленно покатились слезы.

Констебль вопросительно посмотрел на хозяина дома.

Тот едва слышно произнес:

— Он умер два года назад... от воспаления легких.

Эдмунд на секунду закрыл глаза.

Теперь все становилось на свои места.

Существо не просто копировало голоса.

Оно искало того, кого человек никогда не сможет перестать любить.

Он поднялся.

— Всем, кроме меня и констебля, придется покинуть комнату.

— Нет! — почти вскрикнула Эмили.

— Я не хочу оставаться одна!

— И не останешься.

Эдмунд присел перед ней.

— Но мне нужно, чтобы ты сделала одну очень важную вещь.

— Какую?..

— Что бы ты ни услышала этой ночью...

Он говорил спокойно, не повышая голоса.

— Не смотри под кровать.

Ни при каких обстоятельствах.

Она испуганно кивнула.

— Даже если услышишь маму.

Она снова кивнула.

— Даже если услышишь брата.

Девочка закусила губу.

— Даже если услышишь меня.

Эмили удивленно посмотрела на него.

— Вас?..

— Особенно меня.

Когда семья покинула комнату, Блэквуд поставил саквояж на пол.

Щелкнули замки.

Констебль молча наблюдал.

— Чем помочь?

— Закрой ставни.

Тот послушно подошел к окну.

Деревянные створки с глухим стуком закрылись.

Комната погрузилась в полумрак.

Эдмунд тем временем достал серебряный мел.

Он несколько секунд неподвижно стоял, словно мысленно рассчитывая расстояние.

Потом опустился на колено.

Первую линию он провел медленно и уверенно.

Белая полоса легла на старые доски.

За ней вторая.

Третья.

Постепенно на полу начала рождаться сложная восьмиконечная фигура.

Не похожая на обычную звезду.

Каждый луч переплетался с соседним, образуя десятки замкнутых линий.

На концах лучей Блэквуд выводил символы.

Одни напоминали древние буквы.

Другие — солнечные знаки.

Некоторые были настолько странными, что взгляд сам собой пытался соскользнуть с них.

Констебль невольно поежился.

— Никогда не видел ничего подобного...

— И надеюсь, не увидите снова.

— Что означают эти знаки?

Эдмунд, не отрываясь от работы, ответил:

— Если верить трактату монаха Бернара... каждый из них напоминает существу, что этот мир ему не принадлежит.

Последний символ был выведен ровно под кроватью.

Эдмунд поднялся.

Осмотрел рисунок.

Поправил одну линию.

Затем достал восемь свечей.

Он зажигал их не подряд.

Строго в определенном порядке.

Север.

Юг.

Восток.

Запад.

И только потом промежуточные стороны света.

Когда загорелась восьмая свеча...

Комната стала будто меньше.

Воздух сгустился.

Огоньки одновременно дрогнули.

И где-то глубоко под кроватью...

Раздался первый вдох.

Х-х-хррр...

Констебль резко обернулся.

— Вы это...

— Тише.

Блэквуд поднял руку.

Второй вдох.

Теперь ближе.

Х-х-хррр...

Свечи затрещали.

Пламя вытянулось в одну сторону.

Туда.

Под кровать.

Эдмунд медленно взял в руку серебряный кинжал.

Его взгляд оставался прикован к темному пространству под деревянным основанием.

Он ждал.

Потому что знал.

Первым всегда появляется не само существо.

А его голос.

Из темноты раздался тихий детский смех.

Потом...

Очень знакомый голос произнес:

— Констебль...

Тот вздрогнул.

Это была его мать.

Умершая восемь лет назад.

— Томас...

Домой пора...

Констебль побледнел.

Пальцы сами собой потянулись к краю кровати.

— Не двигайтесь, — спокойно сказал Блэквуд, не отрывая взгляда от темноты.

— Но... это же...

— Нет.

Голос повторился.

Теперь ласковее.

— Сынок...

Я так скучала...

И в этот момент из-под кровати медленно показался...

...кончик длинного, неестественно белого пальца.

Палец медленно скользнул по полу.

За ним появился второй.

Потом третий.

Все они были неправдоподобно длинными, тонкими и выгнутыми под такими углами, под которыми человеческие суставы просто не могли сгибаться. Кожа казалась серой, почти прозрачной, а под ней проступали черные нити, похожие на высохшие корни.

Пальцы не спешили.

Они ощупывали доски пола.

Будто слепой человек изучал незнакомую комнату.

Затем...

Остановились.

Прямо на белой линии октограммы.

В комнате раздался тихий треск.

Не дерева.

Ногтей.

Существо осторожно провело когтем по меловой черте.

Тотчас же воздух наполнился коротким шипением, словно раскаленное железо опустили в воду.

Коготь резко отдернулся.

Из темноты донеслось недовольное, глухое рычание.

— Значит, записи не врали... — почти шепотом произнес Эдмунд.

Констебль сглотнул.

— Оно... не может выйти?

— Пока нет.

— "Пока" мне не очень нравится.

— Мне тоже.

Несколько секунд ничего не происходило.

Только тяжелое дыхание.

Потом кровать медленно скрипнула.

Не от веса.

Она словно... прогнулась сама.

Матрас начал плавно опускаться вниз, будто кто-то огромный прижимал его снизу.

Эдмунд крепче сжал рукоять кинжала.

Именно в этот момент он впервые понял одну вещь.

Архив ошибался.

Вернее...

Был неполным.

Там говорилось, что каждый видит существо по-разному.

Но никто не написал...

Что оно меняется прямо во время встречи.

Из-под кровати показалась голова.

Нет.

Что-то, похожее на голову.

Лысая.

Вытянутая.

Шея оказалась настолько длинной, что складывалась кольцами, словно змеиное тело.

Лицо...

Лица почти не было.

Там, где должны находиться глаза, тянулись две глубокие впадины. Не пустые — внутри них что-то медленно двигалось, словно десятки крошечных черных насекомых бесконечно ползали друг по другу.

Носа не существовало.

Вместо него — две рваные щели.

Рот...

Рот оказался слишком широким.

Он начинался почти у одного уха и заканчивался у другого.

Но самое отвратительное было внутри.

Зубов не было.

И языка тоже.

Внутри медленно шевелились десятки тонких серых отростков.

Словно клубок дождевых червей.

Они переплетались, извивались и время от времени высовывались наружу, пробуя воздух.

От существа пахло мокрой землей.

Плесенью.

И чем-то сладковатым.

Таким запахом иногда тянуло из старых склепов.

Констебль непроизвольно сделал шаг назад.

Половица жалобно скрипнула.

Существо мгновенно повернуло голову.

Хотя...

Головой это назвать было трудно.

Шея повернулась почти на полный круг.

Без единого хруста.

Слишком плавно.

Слишком... естественно.

И вдруг оно улыбнулось.

Если это вообще можно было назвать улыбкой.

Кожа вокруг рта медленно разошлась еще шире.

Серые отростки зашевелились быстрее.

Из глубины пасти послышался влажный щелкающий звук.

Кх... кх... кх...

Потом...

Голос.

На этот раз не матери констебля.

Самого Эдмунда.

— Любопытно...

Существо повторило его интонацию почти идеально.

— Любопытно...

Эдмунд не шелохнулся.

Только тихо произнес:

— Значит, уже пытаешься понять меня.

В ответ раздался тихий смешок.

Тот самый.

Будто кто-то пытался изобразить человеческий смех, ни разу в жизни не услышав его.

Смешок постепенно становился громче.

К нему добавились новые голоса.

Детские.

Женские.

Старческие.

Все одновременно.

Они перебивали друг друга, нашептывали, смеялись, плакали.

Комната наполнилась таким количеством голосов, что невозможно было разобрать ни одного слова.

И вдруг...

Все оборвалось.

Существо вытянуло шею еще дальше.

Теперь его голова находилась всего в полуметре от лица Блэквуда.

Из пустых глазниц медленно выползли две тонкие черные многоножки.

Они остановились на краю впадин.

Будто...

Смотрели.

Эдмунд почувствовал, как по спине впервые за очень долгое время пробежал холод.

Не страх.

Инстинкт.

Древний, животный инстинкт, который тихо шептал:

"Беги."

Но он не сделал ни шага.

Вместо этого спокойно сказал:

— Теперь я вижу, почему все описывали тебя по-разному.

Констебль удивленно посмотрел на него.

— Вы сейчас серьезно разговариваете с этой... тварью?

— Нет.

Эдмунд не сводил взгляда с существа.

— Я разговариваю с тем, что хочет, чтобы я видел именно это.

Он медленно поднял кинжал.

Серебряная вязь на лезвии тускло вспыхнула.

Существо впервые отпрянуло.

Совсем немного.

Но этого движения Блэквуду оказалось достаточно.

Он улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

— Нашел.

— Что нашли? — шепотом спросил констебль.

— Оно боится не серебра.

Он сделал шаг вперед.

— Оно боится, что его наконец увидели настоящим.

Существо издало резкий визг.

Такой высокий, что у обоих заложило уши.

Пламя всех восьми свечей одновременно стало зеленым.

Меловые линии октограммы начали медленно светиться...

И Блэквуд понял.

Ритуал начался сам.

Визг оборвался так же внезапно, как и начался.

Наступила тишина.

Не обычная.

Та, которая давит на виски.

Свечи продолжали гореть зеленоватым пламенем, а символы октограммы один за другим наливались тусклым серебристым светом. Казалось, будто линии медленно раскалялись изнутри.

Существо застыло.

Оно больше не пыталось выйти.

Оно искало.

Блэквуд понял это сразу.

Ноктис искал слабое место.

Он медленно поднял руку.

— Томас... не сходите с места.

— Я и не собирался...

— Нет.

Эдмунд перевел взгляд на констебля.

— Оно уже говорит не с вами.

Констебль непонимающе нахмурился.

— Что?..

И только сейчас понял.

Последние несколько секунд он слышал голос.

Очень тихий.

Будто прямо возле уха.

"Еще один шаг..."

"Совсем немного..."

"Он ошибся..."

"Он не знает, что делает..."

Томас резко зажал уши ладонями.

— Господи...

— Не слушайте.

— Оно... оно говорит без остановки...

— Именно этого оно и добивается.

Эдмунд поставил кинжал острием в центр октограммы.

Серебро коснулось пола.

Раздался негромкий звон.

Словно где-то глубоко под домом ударили в старый колокол.

Ноктис дернулся.

Его длинная шея судорожно изогнулась.

Отростки внутри пасти забились быстрее.

И впервые существо издало звук, в котором не было ни угрозы, ни злости.

Только...

Страх.

Эдмунд открыл книгу, лежавшую рядом с одной из свечей.

Страница была отмечена черной лентой.

Он провел пальцами по строчкам.

Не торопясь.

Будто еще раз проверяя каждое слово.

Потом начал читать.

Не громко.

Почти шепотом.

Латынь звучала непривычно. Старые слова ложились одно на другое, превращаясь в размеренный ритм, больше похожий на церковное песнопение, чем на заклинание.

С каждым новым словом свечи вспыхивали все ярче.

Ноктис пополз назад.

Медленно.

Отчаянно.

Но каждый раз, когда он касался границы октограммы, руны вспыхивали белым светом, заставляя его отдергивать руки.

Он оказался заперт.

Впервые за очень долгое время.

Существо резко подняло голову.

И заговорило.

Не голосом матери.

Не голосом ребенка.

Не голосом Эдмунда.

Своим.

Глухим.

Скрипучим.

Будто десятки камней одновременно терлись друг о друга.

— Ты... не... знаешь...

Эдмунд не перестал читать.

— Ты... тоже... однажды... услышишь...

Никакой реакции.

— Когда... останешься... один...

Слова ритуала звучали все быстрее.

Восьмая свеча вспыхнула ослепительно белым пламенем.

Существо закричало.

И этот крик уже не походил ни на человеческий, ни на звериный.

Словно в комнате одновременно завыли сотни людей, которых никто никогда не услышал.

Пол задрожал.

Все свечи погасли разом.

Наступила абсолютная темнота.

Констебль инстинктивно рванулся вперед.

— Блэквуд!

— Не двигайтесь!

Голос Эдмунда прозвучал где-то совсем рядом.

Чиркнула спичка.

Загорелась одна-единственная свеча.

Потом вторая.

Третья.

Комната снова обрела очертания.

Октограмма исчезла.

На полу не осталось даже следа от мела.

Кровать стояла на прежнем месте.

Под ней...

Было пусто.

Эдмунд молча подошел и заглянул вниз.

Ничего.

Только старая тряпичная кукла.

Он выпрямился и убрал кинжал в ножны.

— Закончилось? — тихо спросил Томас.

Блэквуд долго не отвечал.

Потом посмотрел на кровать.

— Для этой семьи — да.

Он наклонился и поднял с пола маленький черный предмет.

Констебль подошел ближе.

Это оказался коготь.

Длинный.

Почти с ладонь.

Матово-черный, с серыми прожилками.

Эдмунд осторожно завернул его в ткань и убрал в саквояж.

— Зачем?

— Любое существо оставляет после себя след.

— И что вы будете с ним делать?

— Добавлю в архив.

Констебль тяжело выдохнул.

— Надеюсь, мне никогда не придется его снова увидеть.

Эдмунд посмотрел на коготь.

— Боюсь... придется.

— Почему?

Он закрыл саквояж.

Щелкнули замки.

— Потому что это не охотник.

— Тогда кто?

Эдмунд поднял взгляд.

За окном снова сгущался туман.

— Падальщик.

Он приходит туда, где страх уже поселился. Не создает его... а кормится им. И если Ноктис появился здесь, значит кто-то или что-то уже успело подготовить для него почву.

Томас молчал.

Эта мысль нравилась ему еще меньше, чем само существо.

Спустя два дня Эмили впервые за неделю проспала всю ночь.

Она больше не слышала дыхания.

Не просыпалась от царапанья под кроватью.

И больше никто не звал ее голосами тех, кого она любила.

Архивная запись №003

Сущность: Ноктис («Подкроватный мучитель», «Снокрад», «Ночной давитель»).

Класс угрозы: III.

Особенности: Принимает различный облик для каждого наблюдателя, однако сохраняет общие признаки: чрезмерно длинные конечности, тяжелое влажное дыхание, способность воспроизводить голоса близких людей и знание имени жертвы. Питается продолжительным страхом и истощением, возникающими из-за лишения сна.

Правила: Не появляется днем. Не пересекает замкнутую восьмиконечную печать, начертанную освященным серебряным мелом и солью. Не боится обычного света. До первого взгляда под кровать не может причинить физический вред.

Примечание Э. Блэквуда:«Архивы ошибались в одном. Они утверждали, что Ноктис каждый раз выглядит по-разному. На самом деле он лишь показывает каждому тот ужас, который тот способен вынести. Каким он является на самом деле — не знаю. И надеюсь, больше никогда не узнаю.»

На последней странице дела Эдмунд поставил аккуратную подпись, закрыл папку и уже собирался убрать ее в шкаф, когда между листами выпал небольшой клочок пожелтевшей бумаги.

Он нахмурился.

Это был не его почерк.

На листке была всего одна строка:

«Ты все еще собираешь их... Эдмунд?»

Подписи не было.

Но в правом нижнем углу стоял уже знакомый символ.

Три переплетенные стрелы.

И впервые за долгое время Блэквуд не стал сразу убирать находку в архив.

Он долго смотрел на нее, словно вспоминая человека, которого не видел много лет.

Где-то далеко, за окнами бюро, часы городской башни пробили полночь.

Начиналось новое дело.

P.S. Интерлюдия чуть ниже, вот вам "зарисовка" этой нечести

[[image:/storage/reader-images/02ebd0cffdc81ef1c9e3f3e2351440558927e766.png]]

Архив Бюро необъяснимых дел

Сущность №017

Ноктис

Noctis Dormiens

"Пожиратель сна"

Народные названия:

Подкроватный мучитель • Снокрад • Ночной давитель • Тот, кто живет под кроватью

Класс угрозы: III — Паразитическая сущность.

Статус: Изгоняема.

Общее описание

Ноктис — древняя ночная сущность, существование которой подтверждается рукописями XIII века и значительно более ранними устными преданиями. На протяжении столетий его описывали под разными именами, однако все свидетельства указывают на одну и ту же природу.

Существо не убивает быстро.

Его цель — лишить человека сна, истощить разум постоянным страхом и постепенно разрушить волю. Лишь после этого оно способно полностью овладеть жертвой.

Ноктис предпочитает детей и людей, недавно переживших тяжелую утрату, однако известны случаи нападения на совершенно здоровых взрослых.

Внешний облик

Единого описания не существует.

Каждый свидетель видит Ноктиса иначе.

Одни утверждают, что перед ними стоял истощенный человек с неестественно длинными руками.

Другие видели существо без кожи.

Некоторые описывали огромную черную фигуру, лишенную лица.

Однако все сохранившиеся записи содержат несколько одинаковых признаков.

Общие черты

чрезмерно длинные конечности;

невозможная подвижность суставов;

тяжелое влажное дыхание;

длинные когти;

пасть значительно шире человеческой;

отсутствие нормальных глаз.

Во время подтвержденной встречи (см. Дело №003) было установлено следующее.

В глазницах существа отсутствуют глазные яблоки.

Их место занимают многочисленные черные многоножки, непрерывно ползающие внутри пустых глазниц. Предположительно именно они являются органами восприятия окружающего мира.

Внутри ротовой полости отсутствуют язык и зубы.

Вместо них находятся десятки тонких серых отростков, напоминающих дождевых червей. Их назначение неизвестно.

Поведение

Никогда не появляется днем.

Предпочитает старые дома, где долгое время царили страх, одиночество или смерть.

Почти никогда не начинает охоту сразу.

Иногда наблюдает за будущей жертвой несколько ночей.

Во время охоты постоянно находится под кроватью.

Покидать это укрытие без необходимости не стремится.

Разговаривает голосами людей, которым жертва доверяет.

Чаще всего использует голос матери, ребенка, супруга или давно умершего родственника.

Если это не приносит результата, начинает копировать голос самой жертвы.

Способен имитировать интонации практически безупречно.

Собственный голос слышали единицы.

Все описывают его одинаково:

"Будто камни трутся друг о друга внутри глубокой пещеры."

Известные правила

✓ Приходит только ночью.

✓ Всегда знает имя своей жертвы.

✓ Никогда не начинает нападение без словесного контакта.

✓ Почти всегда просит посмотреть под кровать.

✓ До первого зрительного контакта не способен причинить человеку физический вред.

✓ После того как жертва увидела его лицо, каждую следующую ночь становится значительно смелее.

✓ Не боится свечей и обычного огня.

✓ Не пересекает замкнутую октограмму, начерченную освященным серебряным мелом.

✓ Не переносит освященную соль, смешанную с железной стружкой.

✓ При изгнании всегда пытается говорить собственным голосом.

Признаки присутствия

За несколько минут до появления наблюдаются одинаковые явления.

Исчезают привычные звуки дома.

Воздух становится тяжелым.

Под кроватью темнеет сильнее обычного.

Появляется ощущение чужого присутствия.

Слышится медленное влажное дыхание.

Затем раздается царапанье когтей по дереву.

Лишь после этого существо начинает говорить.

Следы

После изгнания иногда оставляет:

обломанные когти;

следы густой черной слизи;

глубокие царапины на внутренней стороне кровати;

резкий запах сырой земли, плесени и старых склепов.

Следы исчезают самостоятельно спустя несколько дней.

Исключение составляют когти.

Они сохраняются десятилетиями.

Ритуал изгнания

Перед началом ритуала помещение должно быть полностью изолировано.

На полу чертится октограмма восьми печатей, выполненная освященным серебряным мелом.

На вершинах каждого луча размещаются восковые свечи.

По внешней границе наносится смесь освященной соли и железной стружки.

После появления сущности читается латинский обряд Clausura Noctis ("Запирание Ночи").

Если печать остается замкнутой до окончания чтения, Ноктис теряет связь с местом охоты и изгоняется.

Любая ошибка в начертании символов делает ритуал бесполезным.

Заметка Эдмунда Блэквуда

"Большинство архивов утверждают, что Ноктис каждый раз выглядит по-разному. Я склонен считать иначе.

Он показывает человеку именно тот образ, который вызовет наибольший ужас.

Мы никогда не видим его настоящего лица.

Возможно, потому что человеческий разум попросту не способен его воспринять."

ИНТЕРЛЮДИЯ

Из личного архива Эдмунда Блэквуда

Дождь шел уже третий день.

Капли медленно стекали по окнам Бюро необъяснимых дел, а редкие прохожие торопливо исчезали в тумане, словно сам Лондон пытался спрятать свои улицы от чужих глаз.

Эдмунд сидел один.

Камин почти погас.

Часы тихо отсчитывали секунды.

Тик.

Тик.

Тик.

Он всегда следил, чтобы они шли.

Пока часы идут — мир остается прежним.

Он сам давно не был уверен, откуда появилась эта привычка.

Возможно, после первого дела.

А возможно, гораздо раньше.

На столе лежал коготь Ноктиса.

Завернутый в темную ткань.

Рядом — пожелтевшая записка с тремя переплетенными стрелами.

Эдмунд смотрел именно на нее.

Не на символ.

На почерк.

Некоторые вещи невозможно забыть.

Даже спустя годы.

Особенно если когда-то ты считал человека другом.

Он осторожно перевернул лист.

Пусто.

Только одно предложение.

"Ты все еще собираешь их, Эдмунд?"

Тихий стук в дверь заставил его поднять голову.

— Открыто.

В кабинет вошел Томас.

В руках он держал бумажный пакет.

— Я принес пирог.

Эдмунд несколько секунд молча смотрел на него.

— Почему?

— Потому что вы уже второй день работаете без остановки.

— Это не повод покупать пирог.

— А еще потому, что после той твари я не хочу оставаться один.

Несколько секунд стояла тишина.

— Это уже больше похоже на правду.

Томас усмехнулся и поставил пакет на стол.

— Выглядите ужасно, кстати.

— Спасибо.

— Не за что.

Он заметил записку.

Улыбка исчезла.

— Новое дело?

Эдмунд медленно накрыл лист рукой.

— Старое.

Томас нахмурился.

— Настолько старое?

— Настолько, что я надеялся никогда к нему не возвращаться.

Он убрал записку в ящик стола.

Запер его.

Слишком быстро.

Слишком резко.

Томас это заметил.

Но ничего не сказал.

Иногда лучший способ помочь человеку — не задавать вопросов.

Даже если очень хочется.

Эдмунд поднялся.

Подошел к высокому архивному шкафу.

Открыл дверцу.

Дело №003 легло на свое место.

Рядом с первым.

Тонкая папка.

"Дело №001 — Плачущий дом."

Чуть дальше стояла вторая.

"Дело №002 — Последний маршрут."

А над ними...

На самой верхней полке.

Лежала старая черная папка без номера.

Без названия.

Без подписи.

Эдмунд смотрел на нее несколько секунд.

Слишком долго.

Потом закрыл шкаф.

Тихо щелкнул замок.

— Знаете, — внезапно сказал Томас, — теперь мне очень интересно, что лежит там наверху.

Эдмунд перевел взгляд на него.

И впервые за весь вечер улыбнулся.

Совсем немного.

— Поверьте.

Не стоит.

Но в этот раз в его голосе не было привычного спокойствия.

Только усталость.

И страх человека, который слишком хорошо помнит прошлое.