SCP-ФОНД: АРХИВ D-4728 Unknown Марка Холлиса осудили за преступление, которого он не совершал, и приговорили к смерти. Когда до казни оставалось 15 дней, ему предложили сделку: стать D-классом в Фонде SCP. Это не было спасением — лишь отсрочкой. Он согласился, не подозревая, что впереди его ждёт участь хуже гибели: утрата собственной человечности, встречи с необъяснимым и понимание того, что Фонд не совершает ошибок — он просто не воспринимает D-класс как людей. Это история о выборе, которого нет, о том, сколько стоит жизнь, и о приговорах, которые не заканчиваются никогда. ==================== Камера №7 # Глава 1. Камера № 7 Флуоресцентная лампа над головой гудела с частотой, которая въедалась в череп как тупое сверло. Марк Холлис — нет, уже не Марк, просто заключённый №4728 — давно перестал считать, сколько раз она мигала за ночь. Три? Десять? Сотня? В камере смертников время теряло смысл так же быстро и безвозвратно, как и имя, как личность, как надежда на то, что где-то за этими бетонными стенами ещё существует мир, в котором его отсутствие будет замечено. Бетонные стены. Серые, испещрённые трещинами, которые напоминали вены на коже старика. Стальная койка, прикрученная к полу болтами размером с кулак — не для комфорта, а для того, чтобы её нельзя было использовать как оружие. Туалет без перегородки, без крышки, без достоинства — просто дыра в углу, рядом с которой торчала металлическая раковина с одним краном. Холодная вода. Всегда холодная. Камера смертников не притворялась ничем иным — она была аквариумом для тех, кто уже мёртв юридически, но всё ещё дышит физически. Проблема временного характера. Вопрос семнадцати дней. Шестнадцати. Теперь — пятнадцати. Каждое утро приходил охранник и вычёркивал число на листке перед дверью. Марк не видел этого, но слышал звук маркера по бумаге. Скрип. Чёрная линия через цифру. Ещё один день ближе к концу. Они не скрывали этого. Не смягчали. Тебе говорили точную дату, точное время, точную процедуру. Прозрачность была частью наказания. Не сама смерть пугала — пугало ожидание, счётчик, неумолимо движущийся к нулю. Марк лежал на спине, глядя в потолок. Пятно от старой протечки напоминало материк на карте, какой-то несуществующий остров надежды, нарисованный жёлтыми разводами и плесенью. Он поймал себя на том, что ищет в нём паттерны, смысл, знаки — всё то, что делают люди, когда им больше нечем заняться, кроме как ждать собственной смерти. Иногда пятно казалось ему лицом. Иногда — картой побега. Иногда — просто пятном, и это было хуже всего, потому что означало, что его разум окончательно сдаётся, капитулирует перед абсурдом ситуации. Ирония в том, что он действительно не убивал ту девушку. Эшли Коннор. Двадцать три года. Студентка колледжа. Найдена мёртвой в своей квартире с его отпечатками на горле. Его ДНК под её ногтями. Его машина на камере наблюдения рядом с её домом за час до смерти. Улики складывались как пазл, идеально, безупречно, и никого не волновало, что Марк даже не помнил той ночи, что он проснулся дома, в своей постели, с больной головой и пустотой в памяти, и что когда его арестовали, он не понимал, о чём говорят полицейские. Более горькая ирония в том, что это уже не имело значения. Система не ошибается. Система не извиняется. Присяжные видели улики — целую гору неопровержимых доказательств, аккуратно разложенных прокурором, как карты в пасьянсе. Судья видел мотив, которого не было — якобы отвергнутый любовник, хотя Марк видел Эшли ровно два раза в жизни, оба раза случайно, в кофейне кампуса, где она работала неполный день. Адвокат, назначенный государством, видел свой гонорар и график работы — переутомлённый мужчина с залысинами и галстуком в пятнах от кофе, который зевал во время заседаний и предлагал сделку с правосудием, когда никакой сделки не могло быть. Все видели то, что хотели увидеть, и Марк Холлис стал убийцей, даже не убивая. Восемь месяцев следствия. Четыре недели суда. Двенадцать минут обсуждения присяжных. Приговор был единогласным. Теперь — пятнадцать дней до полуночи третьего июня. Марк поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они были бледными, истощёнными. Ногти стали длиннее — маникюрные ножницы не выдавали в камере смертников. Слишком острые. Слишком опасные. Кожа на костяшках шелушилась от сухости и недостатка солнца. Он сжал кулак, разжал. Сжал снова. Почувствовал, как сухожилия натягиваются под кожей. Эти руки, по словам прокурора, убивали. Душили. Он смотрел на них и не узнавал. Они казались чужими. Инструментами, принадлежащими кому-то другому. Может, так и было. Может, тот, кем он был восемь месяцев назад, уже умер, и то, что лежало сейчас на стальной койке в камере смертников, было лишь биологической оболочкой, ждущей официального прекращения функций. Металлический лацкан в двери щёлкнул. Звук был резким, механическим, безжалостным — напоминанием о том, что за дверью существует мир, где люди всё ещё принимают решения, всё ещё двигаются свободно, всё ещё имеют будущее длиннее пятнадцати дней. — 4728. Встать. Руки к двери. Голос был знакомым. Охранник Миллер. Тридцать с чем-то лет, квадратная челюсть, безразличные глаза. Он не был жестоким. Он вообще не был никаким — просто исполнял работу, как кто-то исполняет обязанности кассира или уборщика. Марк был для него не человеком, а процедурой. Пунктом в ежедневном расписании. Объектом, требующим стандартного протокола. Марк поднялся машинально. Мышечная память тюремного режима вырабатывалась быстро — тело училось подчиняться прежде, чем разум успевал возразить. Он подошёл к двери и вытянул руки через узкий проём — металлическую щель высотой около двадцати сантиметров, достаточную для рук, но не для чего-то большего. Почувствовал холод наручников на запястьях. Сталь была ледяной, как всегда. Щелчок. Звук, который означал, что у тебя больше нет выбора. Никогда и не было. Дверь открылась с глухим металлическим скрежетом — петли давно требовали смазки, но здесь это не считалось приоритетом. Два охранника стояли в коридоре — Миллер и другой, которого Марк не знал по имени, потому что охрана менялась, а лица смертников оставались одними и теми же. Оба были в форме, оба держались одинаково — с профессиональной дистанцией, с готовностью применить силу, если необходимо, но без враждебности. Они не ненавидели заключённых. Они просто не видели в них людей. Просто груз, который нужно переместить из точки А в точку Б. За ними стоял третий человек. Он не был похож на тюремщика. Серый костюм. Дорогой — Марк ещё помнил, как выглядит хорошая ткань, ещё помнил мир, где костюмы имели значение. Шерсть, возможно кашемир, идеально сидящая по фигуре. Галстук без рисунка, тёмно-синий, узел завязан безупречно. Очки в тонкой металлической оправе, за которыми скрывались глаза, лишённые какой-либо эмоциональной окраски. Планшет в руках — не обычный блокнот, а дорогое электронное устройство, экран которого светился мягким голубым светом. Человек, который мог быть юристом, аудитором, страховым агентом — кем угодно из тех, чья работа связана с документами, цифрами и профессиональным равнодушием к судьбам людей. Но он не был ни одним из них. Марк это почувствовал сразу, до того как человек открыл рот. Интуиция, отшлифованная месяцами в тюрьме, где умение читать людей означало разницу между спокойным днём и ножом в почку. Этот человек был другим. Не опасным в физическом смысле — не было в нём напряжения охранников, готовых к насилию. Но опасным в каком-то ином, более глубоком смысле. Как врач, который знает, что ты умираешь, но не собирается тебе об этом говорить. Как чиновник, подписывающий распоряжение о сносе твоего дома, пока ты ещё спишь внутри. — Заключённый 4728, — сказал человек тоном, которым читают номера на автостоянке или объявляют рейсы в аэропорту. Монотонно. Методично. Без интонации. — Марк Холлис. Тридцать два года. Приговорён к смертной казни за убийство первой степени, совершённое с особой жестокостью. Казнь назначена на 3 июня, текущего года, в 00:01. — Он поднял глаза от планшета. Глаза были карими, сухими, как камни, отполированные временем. — Это правильно? Марк молчал секунду, переваривая вопрос. Правильно ли это? В каком смысле? С юридической точки зрения — да. С моральной — нет. С экзистенциальной — вопрос лишён смысла. — Вы из адвокатской конторы? — Марк услышал собственный голос как чужой. Хриплый. Неиспользованный. Он мало говорил последние недели. Не с кем было говорить. Соседние камеры были пусты, или их обитатели уже прошли свой последний путь по коридору со скрежещущим полом в комнату с металлической кушеткой. — Нет. — Апелляция? — Нет. — Помилование? — Нет. — Тогда кто вы? Человек не ответил сразу. Он изучал Марка так, как изучают образец в лаборатории — методично, без эмоций, оценивая параметры, качество, пригодность. Будто проверял партию товара перед закупкой. Взгляд был тщательным, проникающим, и Марк почувствовал неприятное ощущение прозрачности, как будто этот человек видел не только его лицо, но и всё, что скрывалось за ним — страхи, надежды, ложь, которую Марк говорил себе, чтобы продолжать просыпаться каждое утро. — Меня зовут Доктор Касс, — произнёс он наконец. Голос был ровным, как линия на кардиограмме здорового человека. — Я представляю организацию, которая может быть заинтересована в вашем деле. В вас, точнее. Марк усмехнулся. Звук вышел сухим, ломким, как старая ветка под ногой. — Мой «случай» уже закрыт, — сказал он, и в голосе прозвучала горечь, которую он уже не пытался скрыть. — Все заинтересованные стороны пришли к консенсусу. Присяжные, судья, прокурор, даже моя бывшая жена, которая дала показания против меня. Осталось только подождать, пока меня закроют окончательно. Вместе с делом. Аккуратно. Юридически корректно. — Не обязательно. Две секунды тишины. Коридор был узким, стены — из крашеного бетона, жёлтого цвета, который когда-то, возможно, был весёлым, но теперь выглядел болезненным. Флуоресцентные лампы на потолке гудели в унисон с лампой в камере Марка — симфония дешёвого электричества и бюджетной экономии. Где-то далеко играло радио — охрана слушала бейсбол. Голос комментатора доносился приглушённо, нереально, как эхо из другой вселенной. Охранники переглянулись. Марк это заметил. Миллер сжал дубинку чуть плотнее — мелкий жест тревоги, почти незаметный, но красноречивый. Второй охранник сделал шаг назад, инстинктивно создавая больше пространства между собой и доктором Кассом. Будто тот был не человеком в костюме, а чем-то опасным в человеческой оболочке. Марк научился замечать детали. Когда твоя жизнь измеряется днями, детали становятся единственной реальностью. Язык тела. Микровыражения. Звуки. Запахи. Всё, что могло предупредить об опасности или дать иллюзию контроля. — Что вы имеете в виду? — медленно спросил Марк. Доктор Касс положил планшет подмышку аккуратным, отработанным движением и достал из внутреннего кармана пиджака тонкую папку. Кожаная обложка. Дорогая. На ней не было маркировки, логотипа, ничего. Просто чистая поверхность глубокого серого цвета. Он открыл её. Внутри был единственный лист бумаги — плотной, кремовой, качественной, какой пользуются для важных документов или дипломов. Текст был напечатан мелким шрифтом, ровными блоками, плотно, без пустого пространства. Много текста. Слишком много, чтобы прочесть за минуту. — Вам предлагается альтернатива исполнению приговора, — сказал Касс, и в его голосе не было ни надежды, ни сочувствия. Просто факт. — Вы можете добровольно согласиться на участие в программе исследовательского характера, проводимой организацией, которую я представляю. Длительность участия — неопределённая. Условия содержания — специфические, будут объяснены по прибытии. Детали программы классифицированы и не подлежат разглашению до момента вашего согласия. Марк моргнул. Слова звучали как бюрократический жаргон, как юридический документ, написанный так, чтобы скрыть смысл за слоями эвфемизмов. — Это... медицинские опыты? — спросил он, и в голове немедленно всплыли образы из старых фильмов — лаборатории, люди в белых халатах, инъекции экспериментальных препаратов, крысы в клетках, которые постепенно становятся людьми в клетках. — Не совсем, — ответил Касс. — Не в том смысле, который вы подразумеваете. — Что тогда? — Вы станете персоналом класса D в организации, которая занимается защитой человечества от аномальных угроз, — произнёс Касс, и каждое слово было выбрано тщательно, как хирург выбирает инструмент перед операцией. — Ваши обязанности будут включать взаимодействие с объектами, представляющими различный уровень опасности — от минимального до экстремального. Вам будет предоставлена базовая медицинская помощь, питание, размещение в защищённом учреждении. Ваш юридический статус будет изменён с «приговорённый к казни» на «персонал под административным контролем». Срок службы не определён. Возможность освобождения зависит от ряда факторов, включая ваше поведение, результаты взаимодействия с объектами и текущие потребности организации. Каждое слово звучало как эвфемизм. Как термин, скрывающий нечто худшее, чем смерть. «Взаимодействие с объектами». «Различный уровень опасности». «Срок службы не определён». Марк не был глупцом. Он понимал, что ему не предлагают работу. Ему предлагали стать чем-то другим. Инструментом. Расходным материалом. — «Аномальные угрозы»? — повторил Марк, пробуя слова на вкус. Они были странными, неуместными в контексте тюремного коридора. — Что это значит? — Это классифицировано. — «Объекты»? — Классифицировано. — «Класс D»? — Будет объяснено после подписания согласия. — А если я откажусь? Доктор Касс закрыл папку медленным, почти церемониальным движением. — Тогда через пятнадцать дней, — начал он, и голос его не изменился, остался таким же ровным, методичным, почти успокаивающим, — в 00:01, вас проведут по этому коридору. — Он кивнул в сторону длинного пустого пространства за спиной охранников. — Около ста двадцати метров. Вы будете идти в сопровождении трёх офицеров. У вас будут кандалы на ногах, наручники на руках. Вас введут в комнату номер семь — помещение площадью четыре на пять метров с металлической кушеткой в центре. Кушетка обита винилом. Чёрным. На ней есть ремни — семь штук. Два для запястий. Два для лодыжек. Один для груди. Один для лба. Один для талии. Вас пристегнут. Плотно. Так, чтобы вы не могли двигаться, только дышать. В руку вам введут внутривенный катетер. Две попытки, если первая не удастся. Затем вам введут три препарата. — Пауза. — Первый — тиопентал натрия. Анестетик. Он вас парализует, отключит сознание. В теории. На практике иногда этого не происходит, но вы не сможете сообщить об этом, потому что будете парализованы. Второй — панкуроний бромид. Он остановит дыхательную мускулатуру. Вы задохнётесь. Третий — хлорид калия. Он остановит сердце. Химическая остановка. Окончательная. — Ещё одна пауза. — Вся процедура займёт около двенадцати минут. Иногда дольше, если что-то пойдёт не так — неправильная доза, проблема с венами, устойчивость организма. Свидетели будут наблюдать через одностороннее стекло. Семья жертвы, возможно. Журналисты, если дело резонансное. Ваше тело будет храниться в морге учреждения двадцать четыре часа, затем кремировано. Прах утилизируют как медицинские отходы. Могилы не будет. Имя останется в базе данных. Больше нигде. — Касс посмотрел Марку прямо в глаза. — Вот ваш выбор. Тишина. Марк почувствовал, как холод поднимается от ступней к груди, медленно, как вода заполняет тонущий корабль. Не страх. Что-то более странное. Абсурд. Гротеск ситуации, в которой тебе предлагают выбрать между гарантированной смертью и... чем? Неизвестностью, обёрнутой в классифицированные документы и бюрократический жаргон? Но это был выбор. Первый за восемь месяцев. — Сколько у меня времени? — спросил Марк, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Двадцать четыре часа, — ответил Касс. — Завтра, в это же время, я вернусь. Если вы согласитесь — процедура перевода начнётся немедленно. Вы покинете это учреждение в течение часа. Если нет... — Он пожал плечами. Жест был почти человеческим. Почти. — Я больше не приду. Вы продолжите ожидание согласно первоначальному графику. Он передал папку одному из охранников — Миллеру — и тот взял её с выражением человека, которому вручили что-то радиоактивное. Касс развернулся, аккуратно, ровно, и направился к выходу. Шаги были чёткими, размеренными, равнодушными. Звук начищенных туфель по линолеуму коридора. — Подождите, — окликнул Марк. Касс остановился у двери, но не обернулся. Просто замер, ожидая. — Почему я? — Марк сделал шаг вперёд, насколько позволяли наручники и охрана. — Почему вы выбрали меня? Здесь десятки смертников. Сотни по стране. Почему именно я? Доктор повернул голову — ровно настолько, чтобы Марк видел профиль. Острый нос. Линия челюсти. Блеск очков в свете флуоресцентных ламп. — Потому что вас уже никто не ищет, мистер Холлис, — сказал он тихо, но каждое слово было слышно абсолютно чётко, как приговор. — Вы юридически мертвы. Социально — стёрты. Ваша семья вас отреклась — бывшая жена подала на развод через неделю после ареста, дочь сменила фамилию, родители отказались от вас публично в интервью местной газете. Друзей нет — коллеги по работе дали показания против вас. Работы нет — вас уволили до суда. Будущего нет — приговор окончательный. — Пауза. — Вы — идеальный кандидат. Никто не будет задавать вопросы. Никто не будет искать. Никто не вспомнит. Вы уже мёртвый человек, мистер Холлис. Мы просто предлагаем отсрочить формальность. Дверь закрылась. Металлический звук эхом прокатился по коридору, отразился от стен, затих где-то в глубине здания, где другие смертники ждали своей очереди в комнату с металлической кушеткой. Марк стоял посреди коридора, глядя на запертую дверь. Наручники давили на запястья. Охранники ждали, молчаливые, терпеливые. В руках Миллера осталась папка. Кремовая. Чистая. Как страница, на которой ещё не написан приговор. Или написан дважды. — Назад в камеру, — сказал Миллер, и голос был обычным, рутинным, как будто последние пять минут ничего не изменили. Марк развернулся и вошёл обратно. Дверь закрылась за ним. Щелчок замка. Лязг засова. Звуки финальности. Он вернулся на койку. Лёг. Матрас был тонким, пружины впивались в спину, но он давно перестал это замечать. Флуоресцентная лампа снова мигнула. Гул стал громче, или это его сознание усиливало звуки, потому что тишина была невыносимой. *Пятнадцать дней.* *Или...* Он не знал, что такое «или». Но он знал одно: это не спасение. Это не чудо, не второй шанс, не справедливость, запоздало восторжествовавшая. Это была сделка. И любая сделка, заключённая с человеком, который не называет условий, — это сделка, в которой ты уже проиграл. Марк закрыл глаза. Пятно на потолке исчезло. Но слова Касса остались. *«Вы уже мёртвый человек».* Может, он был прав. Может, разница между камерой смертников и тем, что предлагал Фонд, была только в том, как долго длится умирание. Но пятнадцать дней — это пятнадцать дней. А за пятнадцать дней может случиться что угодно. Даже надежда. Даже если это ложная надежда. Даже если это худшее, что может случиться. --- **[Конец главы 1]** **Слов: ~2746** ---------- Контракт # Глава 2. Контракт Ночь в камере смертников не была тихой. Где-то в соседнем блоке кто-то кричал — протяжно, монотонно, как сирена, застрявшая на одной ноте. Крик был не от боли, не от страха — это был крик человека, который уже сломался, чей разум окончательно сдался перед неизбежностью. Охрана не вмешивалась. Они знали, что это пройдёт. Рано или поздно голос устанет, горло охрипнет, и крик превратится в хрип, а хрип — в тишину. Всё превращалось в тишину. Вопрос времени. Марк лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Не крик — он научился блокировать звуки, абстрагироваться, уходить внутрь себя, в место, где внешний мир не мог достать. Он слушал собственное дыхание. Вдох. Выдох. Механически. Ритмично. Доказательство того, что он всё ещё существует, всё ещё функционирует, всё ещё не стал частью статистики. Двадцать четыре часа. Доктор Касс дал ему двадцать четыре часа на принятие решения, которое невозможно было принять. Как выбирать между двумя неизвестными, когда одна из них — гарантированная смерть, а другая — нечто, скрытое за стеной бюрократического жаргона и классифицированной информации? *«Взаимодействие с объектами».* *«Аномальные угрозы».* *«Персонал класса D».* Слова звучали абстрактно, почти научно, как термины из учебника по физике или биологии. Но за ними скрывалось что-то конкретное. Что-то, что требовало смертников. Что-то, для чего нужны люди, которых никто не будет искать. Марк перевернулся на бок. Пружины койки скрипнули. Металл был холодным даже через тонкий матрас. Он сжал руки в кулаки, разжал. Пальцы были жёсткими от напряжения, которое он даже не замечал. Всё его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. *«Вы юридически мертвы».* Это была правда. Жестокая, неоспоримая правда. Его жена — бывшая жена — Сара подала на развод через семь дней после ареста. Через адвоката, даже не позвонив, не посетив, не задав вопроса «ты правда это сделал?». Просто документы, холодные и окончательные, как диагноз неизлечимой болезни. Она забрала дочь — Эмили, восемь лет, светлые волосы, улыбка, которая когда-то была смыслом всего — и уехала к родителям в другой штат. Сменила номер телефона. Удалила все фотографии из социальных сетей, где он присутствовал. Стёрла его из жизни, как ошибку в тексте. Эмили сменила фамилию. Через суд. Сара настояла. «Чтобы защитить ребёнка от стигмы», — говорилось в документах. Теперь его дочь носила фамилию Сары. Теперь у неё не было отца. Официально. Юридически. Фактически. Родители отреклись публично. Отец дал интервью местной газете. «Мы вырастили не убийцу. Мы не знаем, кто этот человек. Он не наш сын». Мать плакала на камеру. Искренне. Она верила в его вину. Все верили. Коллеги по работе — он был менеджером среднего звена в логистической компании, работа скучная, но стабильная — дали показания. «Он был странным. Замкнутым. Иногда вспыльчивым». Ложь. Но ложь, которая звучала правдоподобно. Ложь, которая помогала им дистанцироваться, защитить себя от ассоциации с монстром. Друзья исчезли. Перестали отвечать на звонки ещё до суда. Социальные связи, которые казались прочными, испарились за неделю. Оказалось, дружба — это контракт, который можно разорвать в одностороннем порядке, без объяснений, без сожалений. Марк Холлис действительно был мёртв. Всё, что осталось, — это тело, ожидающее утилизации. Крик в соседнем блоке прекратился. Наступила тишина — плотная, давящая, абсолютная. Тишина была хуже крика. Крик означал, что кто-то ещё сопротивляется, ещё борется, ещё верит, что его услышат. Тишина означала капитуляцию. Марк сел на койке. Ноги опустил на холодный бетонный пол. Босые ступни. Носки забрали после ареста — слишком легко повеситься, если проявить изобретательность. Здесь всё было рассчитано на предотвращение самоубийства. Ирония ситуации: они так боялись, что ты убьёшь себя раньше, чем они смогут убить тебя официально. На полу, у двери, лежала папка. Миллер просунул её через щель перед тем, как уйти. «Можешь почитать. Если хочешь». Голос был нейтральным, но в нём прозвучало что-то — не сочувствие, но признание факта, что Марк всё ещё способен делать выбор, даже если выбор был иллюзорным. Марк поднялся, подошёл к двери, поднял папку. Кожа была гладкой, приятной на ощупь. Дорогая вещь. Не то, что обычно встречается в тюремной системе, где всё дешёвое, изношенное, функциональное без претензий на качество. Он вернулся на койку. Открыл папку. Достал единственный лист бумаги. Текст был напечатан мелким шрифтом. Очень мелким. Как будто составители хотели уместить как можно больше информации на одной странице, сэкономить бумагу, или сделать чтение максимально неудобным. Марк прищурился, поднёс лист ближе к лицу. Флуоресцентная лампа над головой давала достаточно света, чтобы разобрать слова, но недостаточно, чтобы это было комфортно. **СОГЛАШЕНИЕ О ДОБРОВОЛЬНОЙ ПЕРЕДАЧЕ СУБЪЕКТА** **В РАСПОРЯЖЕНИЕ ФОНДА SCP** **КЛАСС ПЕРСОНАЛА: D** Название было напечатано крупнее остального текста, жирным шрифтом, как заголовок официального документа. Ниже шёл текст — плотный блок слов без абзацев, без пустого пространства, без передышки для глаз. *«Настоящим документом субъект (далее — "Персонал D"), ранее идентифицированный как [ИМЯ РЕДАКТИРОВАНО], заключённый № [НОМЕР РЕДАКТИРОВАН], приговорённый к смертной казни решением суда [ЮРИСДИКЦИЯ РЕДАКТИРОВАНА], добровольно соглашается на передачу своей персоны в распоряжение организации, известной как Фонд SCP (далее — "Фонд"), для участия в исследовательских и защитных мероприятиях неопределённой длительности».* Марк перечитал первое предложение дважды. Слова были знакомыми, но смысл ускользал, как будто текст был написан на другом языке, который только притворялся английским. *«Добровольно».* Какая ирония. Добровольность, когда альтернатива — смерть. Это как предлагать утопающему выбор между камнем и якорем. Он читал дальше. *«Персонал D осознаёт и принимает, что его юридический статус будет изменён с "приговорённый к казни" на "персонал под контролем Фонда". Все предыдущие юридические обязательства, включая исполнение приговора, будут аннулированы и переданы в юрисдикцию Фонда. Персонал D более не является гражданским лицом и не подпадает под действие обычного законодательства».* Марк остановился. Перечитал. Медленно. *«Более не является гражданским лицом».* Это означало, что он перестанет быть человеком в юридическом смысле. Он станет чем-то другим. Собственностью. Ресурсом. Инструментом. *«Персонал D обязуется выполнять все распоряжения уполномоченного персонала Фонда без возражений и задержек. Отказ от выполнения распоряжений может повлечь дисциплинарные меры, включая, но не ограничиваясь: лишение привилегий, изоляцию, принудительное участие в экспериментах повышенной опасности, или прекращение контракта».* *«Прекращение контракта».* Эвфемизм. Красивый, обтекаемый, бюрократический. Марк понимал, что это значит. Прекращение контракта означало смерть. Официальную. Санкционированную. Без суда, без апелляции, без свидетелей. *«Персонал D осознаёт, что его обязанности будут включать взаимодействие с объектами, классифицированными Фондом как аномальные. Эти объекты могут представлять опасность для жизни, здоровья, психического состояния или самоидентификации Персонала D. Фонд не несёт ответственности за травмы, увечья, психологические нарушения, смерть или экзистенциальные изменения, произошедшие в результате выполнения обязанностей».* Марк почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. *«Экзистенциальные изменения».* Что это, чёрт возьми, означало? Изменения в понимании реальности? Потеря идентичности? Трансформация во что-то нечеловеческое? Он читал дальше, хотя часть его сознания кричала: *остановись, не читай, не соглашайся, лучше пятнадцать дней и быстрая смерть, чем это*. *«Персонал D отказывается от всех прав на юридическую защиту, медицинскую автономию, свободу передвижения, частную жизнь, и коммуникацию с внешним миром. Все медицинские процедуры, включая экспериментальные, могут проводиться без согласия Персонала D по усмотрению медицинского персонала Фонда».* *«Персонал D признаёт, что информация о природе объектов, с которыми он будет взаимодействовать, классифицирована и не будет предоставлена до момента непосредственного взаимодействия. Персонал D не имеет права задавать вопросы о природе, происхождении или свойствах объектов».* *«Персонал D соглашается на применение амнезиаков класса A, B, или C по усмотрению Фонда для стирания воспоминаний о классифицированной информации или травматических событиях».* Амнезиаки. Препараты, стирающие память. Марк представил себя, сидящего в камере, не помнящего, что произошло час назад, день назад, неделю назад. Чистый лист каждый день. Вечное настоящее без прошлого. Это было страшнее смерти. Смерть, по крайней мере, окончательна. Это было уничтожением личности по частям. *«Длительность службы Персонала D определяется Фондом и не подлежит обсуждению. Минимальный срок — один месяц. Максимальный срок не определён. В большинстве случаев служба Персонала D прекращается естественным образом в результате выполнения обязанностей».* *«Естественным образом».* Ещё один эвфемизм. Марк понял: большинство персонала класса D не выживают дольше месяца. Это не работа. Это смертный приговор с отсрочкой. *«После прекращения службы (по любой причине) тело Персонала D утилизируется согласно протоколам Фонда. Родственники не уведомляются. Захоронение не производится. Документальные свидетельства существования Персонала D удаляются из всех публичных баз данных».* Марк закрыл глаза. Дыхание стало тяжёлым, как будто воздух в камере сгустился, превратился в вязкую субстанцию, которую невозможно вдохнуть полной грудью. Это был не контракт. Это было согласие на стирание. Полное. Абсолютное. Необратимое. Он откроет глаза, и его не будет. Не в юридическом смысле, не в социальном, не в человеческом. Он станет номером. Расходным материалом. Биологическим инструментом, используемым до тех пор, пока не сломается. И всё же. *Пятнадцать дней.* *Или это.* Марк открыл глаза. Посмотрел на последний абзац документа. *«Подписывая данное соглашение, Персонал D подтверждает, что он ознакомлен со всеми условиями, понимает их смысл и последствия, и принимает решение добровольно, без принуждения, в здравом уме и твёрдой памяти».* Ниже была линия для подписи. Пустая. Ожидающая. Рядом — ещё одна строчка, напечатанная мелким курсивом: *«Подпись может быть сделана чернилами, кровью, или биометрическим отпечатком. В случае неграмотности Персонала D допускается устное согласие в присутствии свидетеля».* Марк усмехнулся. Звук был сухим, почти беззвучным. Кровью. Они предусмотрели возможность подписи кровью. Как будто это был средневековый договор с дьяволом, а не юридический документ двадцать первого века. Хотя, может быть, разница была несущественной. Он положил документ обратно в папку. Закрыл её. Положил на пол рядом с койкой. Часы на стене коридора — он не видел их, но слышал тиканье, механическое, методичное, неумолимое — показывали три часа ночи. Ещё двадцать один час до возвращения доктора Касса. Марк лёг обратно на койку. Руки сложил на груди. Поза была почти погребальной. Он смотрел в потолок и думал. Думал о дочери, которая больше не носила его фамилию. О жене, которая стёрла его из памяти. О родителях, которые отреклись публично. О друзьях, которые исчезли. О жизни, которая закончилась за восемь месяцев до официальной смерти. Думал о комнате с металлической кушеткой и семью ремнями. О катетере в вене. О трёх препаратах, которые остановят дыхание, парализуют мышцы, остановят сердце. О двенадцати минутах умирания. О свидетелях за стеклом. О кремации. Об утилизации праха. Думал о докторе Кассе с его холодными глазами и ровным голосом. О словах «аномальные угрозы». О термине «класс D». О фразе «прекращение контракта». Думал о выборе, который не был выбором. О сделке, в которой он уже проиграл. О том, что страшнее — умереть за пятнадцать дней, или умирать каждый день, не зная, какой из них станет последним. Флуоресцентная лампа мигнула. Гудела. Заполняла тишину монотонным жужжанием, которое проникало в череп и оставалось там, как паразит. Марк не спал. Он просто ждал. Ждал рассвета, которого не увидит — в камере не было окон. Ждал завтрака, который принесут в пластиковом лотке через щель в двери. Ждал возвращения доктора Касса. Ждал момента, когда придётся дать ответ на вопрос, у которого не было правильного ответа. *Да* означало стирание. *Нет* означало смерть. Оба варианта вели в никуда. Но один давал время. Время, чтобы понять. Время, чтобы найти лазейку. Время, чтобы, может быть — просто может быть — доказать, что Марк Холлис не убивал Эшли Коннор. Это была иррациональная мысль. Наивная. Детская. Но это была единственная мысль, которая удерживала его от того, чтобы встать, подойти к раковине, разбить её ударом головы, взять осколок и вскрыть вены. *Время.* Даже если это время будет наполнено ужасом. Даже если это время сотрёт из него человека. Даже если это время окажется хуже смерти. Это всё равно было время. А время — это единственное, чего у него больше не было. Пока не появился доктор Касс. Марк закрыл глаза. Пятно на потолке исчезло в темноте. Но папка с контрактом осталась лежать на полу. Рядом с койкой. В пределах досягаемости. Ожидая. --- **[Конец главы 2]** **Слов: ~1860** ---------- Подпись # Глава 3. Подпись Завтрак пришёл в 6:47 утра. Марк не спал — он просто лежал с закрытыми глазами, слушая, как тюрьма просыпается вокруг него. Сначала звук шагов охранников, меняющих смену. Тяжёлые ботинки по линолеуму, приглушённые голоса, обмен дежурными фразами. Потом лязг металлических дверей где-то в глубине блока. Потом тележка с завтраками — скрип колёс, нуждающихся в смазке, ритмичный, монотонный, как метроном, отсчитывающий последние часы. Щелчок замка. Лязг засова. Щель в двери открылась — узкая, достаточная только для того, чтобы просунуть пластиковый лоток. — Завтрак, 4728. Голос был безличным. Не Миллер. Другой охранник. Марк не знал его имени, не видел лица. Только руки в перчатках, толкающие лоток через отверстие. Марк поднялся с койки, подошёл, взял лоток. Пластик был дешёвым, гибким, тёплым от еды внутри. Яичница из порошка, консистенция как у губки. Два ломтика хлеба, жёсткие, подсохшие. Маленький пакетик маргарина. Яблоко, помятое, с коричневыми пятнами. Картонный стаканчик с чем-то, что притворялось апельсиновым соком. Еда смертников не отличалась от обычной тюремной еды. Никаких последних желаний, никаких стейков или особых блюд. Экономия работала до самого конца. Зачем тратить деньги на того, кто через две недели станет прахом? Марк сел на койку, поставил лоток на колени. Взял пластиковую вилку — мягкую, легко гнущуюся, невозможно использовать как оружие — и начал есть. Не потому что был голоден. Голод исчез где-то на третьей неделе после приговора, вместе с другими базовыми желаниями. Тело продолжало требовать топлива, но разум перестал интересоваться вкусом, текстурой, удовольствием от процесса. Он ел механически. Вилка вверх, вилка в рот, жевать, глотать. Повторить. Яичница была безвкусной, с металлическим привкусом. Хлеб застревал в горле. Маргарин оставлял жирную плёнку на языке. Сок был слишком сладким, искусственным, будто его сделали из химикатов, которые только отдалённо напоминали апельсины. Но он доел всё. Потому что не знал, когда будет следующий приём пищи. Потому что выживание требовало калорий, даже когда выживание казалось бессмысленным. Потому что это было единственное, что он мог контролировать — решение съесть или не съесть завтрак. Он допил сок, смял стаканчик, положил его обратно на лоток. Поставил лоток на пол рядом с дверью. Через час его заберут. Процедура. Рутина. Машина тюремной системы работала точно, эффективно, безостановочно. Марк вернулся к койке. Папка всё ещё лежала на полу. Он смотрел на неё так, как смотрят на змею — с осторожностью, с готовностью отпрыгнуть, с пониманием, что прикосновение может быть опасным. Восемь часов утра. Доктор Касс сказал, что вернётся в то же время, что и вчера. Это было около двух часов дня. Ещё шесть часов. Шесть часов на принятие решения. Марк наклонился, поднял папку, открыл. Достал документ. Развернул его на коленях. Перечитал. Медленно. Внимательно. Ловя каждое слово, каждую фразу, каждый скрытый смысл. Текст не изменился. Условия остались теми же. Жёсткими. Бескомпромиссными. Окончательными. *«Персонал D более не является гражданским лицом».* *«Фонд не несёт ответственности за смерть или экзистенциальные изменения».* *«Все медицинские процедуры могут проводиться без согласия».* *«Применение амнезиаков по усмотрению Фонда».* *«Тело утилизируется. Родственники не уведомляются».* Каждая строчка была гвоздём в гроб его человечности. И всё же. Марк положил документ на койку. Встал. Прошёлся по камере. Пять шагов в одну сторону, развернуться, пять шагов обратно. Пространство было крошечным, клаустрофобным, но движение помогало думать, помогало обрабатывать информацию, помогало не сойти с ума от неподвижности. Что он знал? Он знал, что через пятнадцать дней его убьют. Легально. Официально. С соблюдением всех процедур. Это был факт, неизменный, как гравитация. Он знал, что Фонд SCP предлагал альтернативу. Неопределённую. Опасную. Возможно, худшую, чем смерть. Но альтернативу. Он знал, что большинство персонала класса D не выживали дольше месяца. Документ не скрывал этого. *«В большинстве случаев служба прекращается естественным образом»*. Эвфемизм, но честный. Они не врали. Они просто упаковывали правду в бюрократическую обёртку. Он знал, что если подпишет — он перестанет существовать как Марк Холлис. Юридически. Социально. Фактически. Он станет номером. D-4728. Расходным материалом. Но разве он не был уже мёртв? Марк остановился перед металлической раковиной. Посмотрел на своё отражение в полированной поверхности — искажённое, размытое, почти неузнаваемое. Лицо осунувшееся. Глаза впалые. Щетина неровная, грязная. Кожа бледная, серая, как у трупа. *«Вы уже мёртвый человек, мистер Холлис».* Касс был прав. Всё, что делало его Марком Холлисом — семья, работа, социальные связи, будущее — исчезло восемь месяцев назад. То, что осталось, было биологической оболочкой, ожидающей утилизации. Фонд просто предлагал другой способ утилизации. Более полезный. Для них. Но если он бесполезен для себя — может, есть смысл быть полезным для кого-то ещё? Марк усмехнулся собственному отражению. Звук был горьким, саркастичным. Рационализация. Классическая психологическая защита. Он убеждал себя, что выбор имеет смысл, когда на самом деле просто боялся умирать. Потому что это была правда. Он боялся. Боялся комнаты с металлической кушеткой. Боялся семи ремней. Боялся катетера в вене. Боялся трёх препаратов, которые погрузят его в темноту. Боялся того, что последнее, что он почувствует, будет паника от невозможности дышать, от сердца, которое останавливается, от сознания, которое гаснет, как лампочка в конце длинного коридора. Он боялся смерти. Не абстрактной смерти — философской концепции, о которой можно спорить за бокалом вина. Конкретной смерти. Запланированной. С точной датой. С процедурой. Со свидетелями. Ему было тридцать два года. Это было слишком рано. Даже если жизнь, которую он знал, закончилась. Даже если впереди не было ничего, кроме боли, страха и неизвестности. Это всё равно была жизнь. Биологическая. Физическая. Реальная. Сердце билось. Лёгкие дышали. Нейроны генерировали мысли. Он существовал. И он хотел продолжать существовать. Любой ценой. Марк развернулся от раковины. Вернулся к койке. Сел. Взял документ. Перечитал последний абзац. *«Подписывая данное соглашение, Персонал D подтверждает, что он ознакомлен со всеми условиями, понимает их смысл и последствия, и принимает решение добровольно, без принуждения, в здравом уме и твёрдой памяти».* *Добровольно.* *В здравом уме.* Марк засмеялся. Тихо. Почти беззвучно. Плечи тряслись. Смех был близок к истерике. Здравый ум не подписал бы этот документ. Здравый ум выбрал бы быструю смерть вместо медленного стирания. Но его разум не был здравым уже восемь месяцев. Его разум был сломан, искажён, загнан в угол системой, которая не ошибается, не извиняется, не даёт второго шанса. Его разум цеплялся за любую соломинку, любую иллюзию контроля, любую отсрочку неизбежного. Его разум говорил: *подпиши, потому что мёртвый человек не может найти правду.* И это было рационально. Иррационально рационально. Если он мёртв — дело закрыто. Навсегда. Эшли Коннор остаётся жертвой. Марк Холлис остаётся убийцей. Настоящий преступник остаётся свободным. Справедливости не будет. Если он жив — пусть даже как D-4728, пусть даже как расходный материал — есть шанс. Микроскопический. Статистически незначительный. Но шанс. Шанс выжить месяц. Два. Три. Шанс найти способ доказать невиновность. Шанс вернуться. Марк знал, что это фантазия. Знал, что документ ясно говорил: *«Все документальные свидетельства существования Персонала D удаляются из всех публичных баз данных»*. Знал, что возвращения не будет. Но часть его — глупая, наивная, отчаянная часть — всё равно верила. Потому что альтернатива была невыносимой. Марк положил документ на колени. Посмотрел на пустую линию для подписи. Ручки у него не было. Карандаша не было. Ничего, чем можно было бы писать. *«Подпись может быть сделана чернилами, кровью, или биометрическим отпечатком».* Кровью. Марк посмотрел на свои руки. Пальцы. Ногти. Кожа. Он мог укусить палец. Выдавить кровь. Использовать её как чернила. Средневековый метод для средневекового контракта. Но он не сделал этого. Не сейчас. Он сложил документ обратно в папку. Положил папку на пол. Лёг на койку. Ещё пять часов до возвращения доктора Касса. Ещё пять часов на то, чтобы передумать. Ещё пять часов на то, чтобы убедить себя, что это не самоубийство, а выживание. Флуоресцентная лампа гудела. Мигала. Заполняла тишину. Марк смотрел в потолок и считал. Считал секунды. Минуты. Часы. Считал дни до казни. Четырнадцать. Или ноль, если он подпишет. Считал шансы на выживание в Фонде. Статистика была против него. *«Большинство не выживают дольше месяца»*. Считал, сколько раз он дышал. Вдох. Выдох. Доказательство существования. Время тянулось. Густое. Вязкое. Как мёд, стекающий с ложки. Девять утра. Десять. Одиннадцать. Где-то в коридоре снова кто-то кричал. Другой голос. Моложе. Срывающийся. *«Я не хочу умирать! Пожалуйста! Я не хочу умирать!»* Марк слушал и не чувствовал ничего. Ни сочувствия, ни страха, ни облегчения, что это не его голос. Только пустоту. Эмоциональное истощение, когда чувства выгорают дотла, оставляя только пепел безразличия. Полдень. Тринадцать. Тринадцать тридцать. Тринадцать сорок пять. Марк встал с койки. Взял папку. Открыл. Достал документ. Развернул на коленях. Последний раз перечитал. Слова не изменились. Условия не стали мягче. Реальность не стала добрее. Но решение было принято. Не рационально. Не логично. Не мудро. Просто принято. Потому что пятнадцать дней — это слишком мало. Потому что тридцать два года — это слишком рано. Потому что он хотел жить, даже если жизнь превратится в кошмар. Марк поднёс палец ко рту. Укусил. Сильно. Зубы прорвали кожу. Боль была резкой, чистой, реальной. Кровь выступила — тёмно-красная, почти чёрная в свете флуоресцентной лампы. Он прижал палец к линии для подписи. Провёл. Медленно. Оставляя след. **M. Hollys** Буквы были кривыми, неровными, размытыми. Кровь растекалась по бумаге, впитывалась в волокна. Подпись выглядела как рана. Может, так и было. Марк убрал палец. Кровь продолжала сочиться. Он сунул палец в рот, надавил языком на укус. Металлический вкус. Солёный. Знакомый. Документ лежал на коленях. Подписанный. Официальный. Окончательный. Контракт был заключён. Марк Холлис больше не существовал. Теперь был только D-4728. Расходный материал. Инструмент. Объект. Он сложил документ обратно в папку. Положил папку на пол. У двери. Чтобы было видно. Лёг на койку. Руки на груди. Поза смирения. Ждал. Четырнадцать ноль пять. Шаги в коридоре. Знакомые. Размеренные. Уверенные. Доктор Касс пришёл вовремя. Всегда вовремя. Как смерть. Металлический лацкан щёлкнул. Дверь открылась. Касс стоял в проёме. Серый костюм. Планшет в руках. Глаза без эмоций. Он посмотрел на папку у двери. Наклонился. Поднял. Открыл. Достал документ. Изучил подпись. Кровь уже высохла. Стала коричневой. Как ржавчина. — Вы приняли решение, — сказал Касс. Не вопрос. Констатация факта. — Да, — ответил Марк. Голос был ровным. Спокойным. Будто он подписывал договор аренды, а не соглашение на стирание. Касс кивнул. Убрал документ обратно в папку. Положил планшет под мышку. — Процедура перевода начинается немедленно, — сказал он. — Соберите личные вещи. Марк усмехнулся. — У меня нет личных вещей. — Тогда просто встаньте. Марк встал. Касс шагнул в сторону. За ним стояли четыре охранника. Не Миллер. Другие. Незнакомые. В чёрной форме. Без знаков различия. С дубинками на поясах. С наручниками. — Руки, — сказал один из них. Марк протянул руки. Холодная сталь сомкнулась на запястьях. Щелчок. Финальность. — Идём. Они шли по коридору. Марк посередине. Два охранника впереди. Два сзади. Касс шёл в стороне, как наблюдатель, как документалист, фиксирующий процедуру. Коридор был длинным. Жёлтые стены. Флуоресцентные лампы. Гул. Мигание. Звук шагов, эхом отражающийся от бетона. Они миновали другие камеры. За дверями — тишина. Или крики. Или молитвы. Марк не смотрел. Не слушал. Он шёл вперёд, потому что назад пути не было. В конце коридора — металлическая дверь. Массивная. С кодовым замком. Один из охранников набрал код. Дверь открылась с гидравлическим шипением. За дверью — лестница. Вниз. В подземелье. В глубину. В неизвестность. Марк шагнул на первую ступеньку. Дверь за ним закрылась. Звук был окончательным. Как крышка гроба. Но он был жив. Пока. --- **[Конец главы 3]** ---------- Перевод # Глава 4. Перевод Лестница уходила вниз так глубоко, что Марк потерял счёт ступенькам после сотой. Бетонные стены были голыми, без краски, без отделки — просто серая масса, влажная от конденсата, покрытая странными пятнами, которые могли быть плесенью или чем-то ещё. Освещение было скудным — лампы висели через каждые десять метров, тусклые, жёлтые, создающие больше теней, чем света. Воздух становился холоднее с каждым пролётом, влажнее, тяжелее, будто они спускались под воду, туда, где давление раздавливает лёгкие медленно, незаметно. Охранники молчали. Только звук ботинок, мерный, ритмичный, гипнотический. Марк шёл между ними, руки скованы наручниками перед собой, ноги тяжёлые от усталости. Тюремная обувь — тонкие тапочки без поддержки — скользила на влажном бетоне. Несколько раз чуть было не упал, но инстинктивно напрягал мышцы, держал равновесие. Падение здесь могло означать сломанную лодыжку, разбитое колено, конец прежде начала. Доктор Касс шёл впереди группы, неторопливо, уверенно, как человек, знающий каждый поворот, каждую ступеньку, каждый дюйм этого подземного лабиринта. Планшет светился голубым светом, отражаясь от линз его очков, делая лицо призрачным, нечеловеческим. Иногда поглядывал на экран, проверял что-то, кивал сам себе. Марк следил за его спиной, пытаясь понять, куда они идут, но коридоры и лестницы были одинаковыми, бесконечными, спроектированными так, чтобы дезориентировать. Прошло двадцать минут. Или тридцать. Время растягивалось в этой глубине, теряло структуру. Марк почувствовал, как уши закладывает от давления. Значит, они спустились глубоко. Очень глубоко. Глубже, чем могла быть обычная тюремная подземка. Глубже, чем бомбоубежище. Глубже, чем метро. Наконец лестница закончилась. Коридор. Широкий. Бетонный. Стены были толще здесь, массивнее, будто спроектированные выдерживать огромное давление сверху. Или удерживать что-то внутри. Через каждые пятнадцать метров — стальные двери, массивные, с колёсными замками, как на подводных лодках или банковских хранилищах. На каждой двери — жёлтая табличка с чёрными буквами: **AUTHORISED PERSONNEL ONLY. DEADLY FORCE AUTHORISED.** Марк читал таблички механически, обрабатывал информацию с задержкой. Смертельная сила санкционирована. Это означало, что охрана может стрелять без предупреждения. Здесь не было презумпции невиновности, не было процедур, не было жалоб. Только приказы и последствия. Они прошли мимо первой двери. Второй. Третьей. На четвертой Касс остановился. Повернулся к охранникам. — Здесь. Один из охранников достал карту-ключ, провёл по сканеру рядом с дверью. Красный свет сменился зелёным. Механизм внутри двери щёлкнул, загудел, начал поворачивать колесо замка. Процесс занял десять секунд — медленных, тягучих секунд, во время которых Марк смотрел, как массивный стальной диск вращается, освобождает засовы, открывает проход в следующее пространство. Дверь распахнулась. За ней — комната. Маленькая. Квадратная. Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Флуоресцентные лампы, яркие, режущие глаза после тусклого освещения коридора. Посередине комнаты — металлический стол, прикрученный к полу. Два стула, тоже прикрученные. На столе — ничего. Просто чистая стальная поверхность, холодная, безличная. Справа — другая дверь. Поменьше. Без замка. Просто гладкая поверхность с небольшой ручкой. Слева — зеркало. Большое. Во всю стену. Марк знал, что это такое — одностороннее стекло. За ним наблюдатели. Записывающие устройства. Камеры. Всё, что происходило здесь, фиксировалось, архивировалось, анализировалось. — Садитесь, — сказал Касс, указывая на один из стульев. Марк сел. Металл был ледяным даже через тонкую ткань тюремной робы. Охранники остались стоять у входа, руки на дубинках, глаза бдительные, готовые среагировать на любое неожиданное движение. Касс сел напротив. Положил планшет на стол между ними. Достал из кармана небольшое устройство — прямоугольное, размером с кредитную карту, чёрное. Положил рядом с планшетом. — Процедура приёма займёт приблизительно сорок минут, — начал он тем же монотонным голосом, которым читал бы инструкцию по сборке мебели. — Первый этап — биометрическая регистрация. Второй этап — медицинский осмотр. Третий этап — психологическая оценка. Четвёртый этап — присвоение классификации. После завершения всех этапов вас переведут в барак для временного размещения. Вопросы? Марк молчал секунду, переваривая информацию. — Много вопросов, — сказал наконец. Голос прозвучал хрипло — горло пересохло от долгого молчания. — Но полагаю, ответов не будет. Касс почти улыбнулся. Почти. Уголки губ дрогнули микроскопически. — Правильное предположение. — Поднял чёрное устройство. — Положите правую руку на стол. Ладонью вниз. Марк выполнил. Наручники позволяли ограниченное движение. Ладонь легла на холодный металл. Пальцы растопырены. Кожа бледная, вены синие под тонким слоем эпидермиса. Касс поднёс устройство к руке Марка. Нажал кнопку сбоку. Устройство загудело, экран на верхней поверхности засветился голубым. Лазерный сканер начал двигаться вдоль ладони — вперёд-назад, вперёд-назад, считывая линии, шрамы, уникальный узор кожи. — Биометрические данные включают отпечатки пальцев, рисунок вен, структуру кожного покрова, — объяснял Касс механически, будто читал текст, который повторял тысячу раз. — Эти данные будут внесены базу Фонда под вашим новым идентификатором. Ваш предыдущий идентификатор — Марк Холлис, гражданин Соединённых Штатов, социальный номер [РЕДАКТИРОВАНО] — будет удалён из всех доступных систем. Официально вас больше не существует. Слова падали как камни. Тяжёлые. Окончательные. Сканер завершил работу. Касс убрал устройство, посмотрел на экран планшета. Кивнул. — Регистрация завершена. Ваш новый идентификатор — D-4728. Запомните. Других имён больше нет. — D-4728, — повторил Марк. Голос был пустым. Просто звук. Просто комбинация буквы и цифр. Не имя. Штрих-код. — Левая рука. Марк положил левую руку на стол. Процедура повторилась. Сканирование. Гудение. Голубой свет. Затем Касс поднёс устройство к лицу Марка. Близко. Слишком близко. Сканер двигался вдоль скул, лба, подбородка, фиксируя структуру костей, расположение глаз, форму ушей. Каждая деталь записывалась, оцифровывалась, превращалась в последовательность нулей и единиц. — Сканирование сетчатки, — сказал Касс. — Смотрите прямо в свет. Не моргайте. Красная точка появилась перед правым глазом Марка. Яркая. Жгучая. Инстинкт кричал — моргнуть, отвернуться, закрыть глаза. Марк сопротивлялся. Держал взгляд неподвижным. Глаз начал слезиться. Красная точка стала размытой, но всё ещё была там, впечатываясь в сетчатку, оставляя после-образ. Три секунды. Четыре. Пять. — Готово. Второй глаз. Процедура повторилась. Левый глаз. Красная точка. Жжение. Слёзы. Марк держался. Не моргал. Даже когда глаза горели, как после часа без сна перед ярким монитором. Касс убрал сканер. Посмотрел на планшет. Пальцы летали по экрану, вводя данные, подтверждая, сохраняя. — Биометрическая регистрация завершена, — объявил. — Переходим к медицинскому осмотру. Указал на дверь справа. — Через эту дверь. Снимите всю одежду. Сложите аккуратно. Ожидайте дальнейших инструкций. Марк встал. Охранники проводили его к двери. Открыли. За ней — ещё одна комната. Меньше. Тоже белая. Пол был плиточным, с дренажными отверстиями в углах. Стены покрыты чем-то блестящим, водонепроницаемым. Посередине комнаты — металлический стул с подлокотниками и ремнями. Рядом со стулом — медицинская тележка с инструментами: шприцы, пробирки, скальпели, что-то ещё, чего Марк не мог идентифицировать. Вдоль дальней стены — стеллажи с оборудованием. Мониторы. Провода. Датчики. Аппаратура, назначение которой было неочевидным, но определённо медицинским. Или научным. Граница между этими категориями размывалась в этом месте. — Одежда, — повторил один из охранников. Марк начал раздеваться. Тюремная роба была простой — рубашка, штаны, нижнее бельё, тапочки. Всё серое, дешёвое, безразмерное. Снимал медленно, методично, складывал каждую вещь аккуратно, откладывал в сторону. Когда закончил, стоял голым посреди белой комнаты, под ярким светом флуоресцентных ламп, которые выявляли каждый дефект кожи, каждую впадину истощённого тела. Холод был мгновенным. Воздух в комнате был кондиционированным, температура около пятнадцати градусов. Марк почувствовал, как кожа покрывается мурашками, как соски твердеют, как мышцы напрягаются инстинктивно, пытаясь сохранить тепло. Дверь открылась снова. Вошли двое. Мужчина и женщина. Оба в белых халатах. Под халатами — хирургическая одежда. Маски закрывали нижнюю половину лиц. Перчатки латексные, голубые. На груди — бейджи. Марк не мог прочесть имена — слишком далеко, слишком мелкий шрифт — но видел логотипы. Круглый символ с тремя стрелками, направленными внутрь. Тот же символ был на планшете Касса. Фонд SCP. Женщина подошла к тележке, взяла планшет — обычный, с бумагами, не электронный — и начала читать. Мужчина подошёл к Марку, достал маленький фонарик, направил в глаза. — Смотрите вперёд. Луч света был ярким, резким. Зрачки сужались, расширялись, реагировали. Мужчина записывал что-то на своём планшете. Потом засунул фонарик в карман, достал стетоскоп. — Дышите глубоко. Холодный металл прижался к груди. Марк вдохнул. Выдохнул. Вдохнул снова. Лёгкие расширялись, сжимались. Сердце билось. Ритмично. Быстрее обычного — адреналин, стресс, холод. — Нормально, — пробормотал мужчина. Передвинул стетоскоп. — Ещё раз. Вдох. Выдох. Процедура повторялась несколько раз. Грудь. Спина. Под рёбрами. Мужчина слушал внимательно, иногда хмурился, иногда кивал, записывал результаты. Женщина подошла с тележкой. На ней были инструменты, разложенные аккуратно, параллельно друг другу. Шприцы разных размеров. Пробирки с цветными крышками. Жгут. Спиртовые салфетки. — Руку, — сказала она. Голос был профессиональным, безэмоциональным, как у медсестры, которая делала эту процедуру тысячу раз и давно перестала видеть перед собой людей, только тела, только биологический материал. Марк протянул руку. Женщина затянула жгут выше локтя. Туго. Вены вздулись, стали видимыми под кожей — синие линии, пульсирующие. Она похлопала по вене пальцем, нащупывая лучшую точку входа. Протерла кожу спиртовой салфеткой — резкий запах, холодное прикосновение. Потом взяла шприц. Большой. Игла длинная, толстая. — Не двигайтесь. Укол был быстрым, точным. Игла вошла под углом, прорвала кожу, вену. Марк почувствовал знакомое ощущение — металл внутри тела, холодное прикосновение чужеродного объекта в кровотоке. Женщина потянула поршень назад. Кровь потекла в шприц — тёмно-красная, почти чёрная. Один шприц. Два. Три. Четыре. Пять. Она меняла пробирки методично, заполняя каждую, откладывая в специальную стойку. — Сколько крови вам нужно? — спросил Марк. Голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Достаточно для полного анализа, — ответила женщина, не глядя. — Группа крови, резус-фактор, биохимия, инфекции, токсикология, генетические маркеры, аномальные показатели. — Аномальные показатели? — Да. — Что это значит? Она не ответила. Просто продолжала работать. Шестой шприц. Седьмой. Марк начал чувствовать головокружение. Слишком много крови. Слишком быстро. Тело протестовало, сигнализировало о проблеме, но никто не обращал внимания. Восьмой шприц. Последний. Женщина вытащила иглу, прижала к месте укола ватку со спиртом, заклеила пластырем. Ослабила жгут. Кровь вернулась в руку, приливом тепла, покалывания. — Присаживайтесь, — сказал мужчина, указывая на металлический стул. Марк подошёл, сел. Металл был холоднее воздуха. Ягодицы, спина, бёдра мгновенно превратились в лёд. Мужчина взял ремни, начал пристёгивать. Запястья. Лодыжки. Грудь. Плотно. Очень плотно. Марк не мог двигаться, только дышать. — Зачем ремни? — спросил, пытаясь сохранить голос ровным. — Протокол, — ответил мужчина. — Некоторые обследования вызывают непроизвольные реакции. Ремни предотвращают травмы. — Какие обследования? Мужчина не ответил. Подошёл к стеллажу, взял что-то — устройство размером с электродрель, только вместо сверла на конце был металлический диск с датчиками. Включил. Устройство загудело, диск начал вращаться медленно. Приблизил к голове Марка. — Не двигайтесь. Это сканирование мозговой активности. Безболезненно. Диск двигался вдоль черепа — вокруг висков, над ушами, по затылку. Гудение было монотонным, вибрации проникали через кости прямо в мозг. Марк чувствовал странное покалывание, как будто внутри головы что-то шевелится, что-то ползёт по извилинам, что-то читает мысли, эмоции, воспоминания. Процедура длилась пять минут. Или пятнадцать. Время снова растягивалось, теряло форму. Когда закончилось, мужчина выключил устройство, отложил. Взял другое — похожее, только вместо диска был металлический зонд, тонкий, острый. — Это будет неприятно, — предупредил. — Что это? — Марк почувствовал первый настоящий страх за весь день. Не абстрактный, философский страх перед будущим. Конкретный, физический страх перед болью. — Биопсия костного мозга, — ответила женщина, подходя с другой стороны. Держала шприц. — Местная анестезия уменьшит дискомфорт. Но полностью убрать боль невозможно. — Зачем вам костный мозг? — Генетический анализ. Выявление аномальных клеточных структур. Проверка совместимости с определёнными объектами. Женщина ввела анестезию в поясницу — несколько уколов, быстрых, жгучих. Марк напрягся инстинктивно, но ремни держали крепко. Через минуту область онемела. Частично. Он всё ещё чувствовал давление, прикосновения, но боль притупилась, стала отдалённой. Мужчина приложил зонд к поясничному позвонку. Начал давить. Сначала было просто давление. Неприятное, но терпимое. Потом зонд начал входить глубже, прорываясь через кожу, мышцы, надкостницу. Анестезия блокировала часть ощущений, но не все. Марк чувствовал, как металл проникает внутрь, как кость сопротивляется, как что-то внутри него ломается, трещит, уступает. Боль пришла волной. Глубокая. Костная. Не острая, как от пореза — тупая, распирающая, как будто внутрь позвоночника вставили раскалённый стержень и медленно проворачивают, разрушая ткани, извлекая что-то живое, что-то важное. Марк закричал. Не мог сдержаться. Крик вырвался помимо воли, инстинктивно, животно. Никто не среагировал. Мужчина продолжал работать методично, поворачивая зонд, извлекая образец. Женщина записывала данные. Охранники у двери стояли неподвижно. Процедура заняла сорок секунд. Марк считал. Сорок секунд абсолютного ужаса. Когда зонд извлекли, боль не прекратилась сразу. Она осталась, пульсируя, излучая волны от места прокола по всему телу. Дыхание было рваным, судорожным. Пот покрывал кожу, холодный, липкий. — Процедура завершена, — сказал мужчина, будто ничего не произошло. Отложил зонд, подошёл к стеллажу, поместил образец костного мозга в специальный контейнер. Женщина подошла, начала отстёгивать ремни. Один за другим. Запястья. Лодыжки. Грудь. Марк попытался встать, но ноги не держали. Упал обратно на стул, задыхаясь. — Отдохните минуту, — сказала женщина безразлично. — Потом оденьтесь. Процедура приёма продолжится комнате номер один. Они вышли. Оба. Дверь закрылась. Марк остался один в белой комнате, голый, истекающий потом, дрожащий от боли, холода, осознания того, что это только начало. Только начало. Он смотрел на сложенную одежду в углу и думал: *D-4728. Это моё имя теперь. Просто номер. Просто материал.* *Расходный материал.* --- **[Конец главы 4]** ---------- Объект # Глава 5. Объект Марк оделся медленно, каждое движение отзывалось болью в пояснице. Место биопсии горело, пульсировало, посылало острые сигналы в мозг каждый раз, когда он наклонялся или поворачивался. Тюремная роба казалась грубой теперь, ткань царапала кожу, которая стала сверхчувствительной после процедур. Тапочки на ногах были влажными от пота. Руки дрожали, когда застёгивал пуговицы. Дверь открылась. Охранник — новый, Марк его не видел раньше — молча указал в коридор. Возвращение в первую комнату. Белые стены. Металлический стол. Касс сидел на том же месте, планшет перед ним, будто и не двигался всё это время. — Садитесь, — сказал он, даже не поднимая глаз. Марк опустился на стул. Металл снова обжёг холодом, и он непроизвольно вздрогнул. Боль в спине вспыхнула ярче. Касс наконец посмотрел на него. Изучающий взгляд, методичный, как у энтомолога, рассматривающего насекомое под стеклом. — Медицинское обследование завершено, — произнёс он. — Результаты будут обработаны в течение ближайших двадцати четырёх часов. Предварительная оценка: физическое состояние удовлетворительное, несмотря на истощение. Психологическая стабильность — в пределах нормы для персонала класса D. — Пауза. — Переходим к психологической оценке. Формальной. Касс провёл пальцем по экрану планшета. Голубое свечение осветило его лицо снизу, сделав черты резкими, угловатыми, почти демоническими. — Буду задавать вопросы, — продолжил он. — Отвечайте честно. Ложь будет выявлена. Последствия лжи включают понижение приоритета в медицинской помощи, назначение на эксперименты повышенной опасности, или немедленное прекращение контракта. *Прекращение контракта.* Эвфемизм для смерти. Марк уже привык к этому языку. К словам, которые скрывали реальность за слоем бюрократической косметики. — Понял, — сказал он тихо. — Первый вопрос: почему вы согласились на переход в класс D? Марк моргнул. Вопрос казался очевидным, но формулировка была ловушкой. Касс хотел услышать не факты, а мотивацию. Хотел понять, что движет человеком, который выбирает неизвестность вместо гарантированной смерти. — Потому что не хотел умирать, — ответил Марк после паузы. — Через пятнадцать дней. В камере с металлической кушеткой. С семью ремнями. С тремя препаратами, которые остановят сердце. — Помолчал. — Вы дали альтернативу. Плохую альтернативу. Но альтернативу. Касс кивнул, записывая что-то на планшете. Пальцы двигались быстро, уверенно. — Второй вопрос: вы понимаете, что большинство персонала класса D не выживают дольше месяца? — Понимаю. — И всё равно согласились? — Месяц — это больше, чем пятнадцать дней. — Рациональный ответ. — Касс снова записал. — Третий вопрос: что вы чувствовали, когда подписывали документ? Марк задумался. Что он чувствовал? Страх? Надежду? Отчаяние? Всё вместе, смешанное в токсичный коктейль эмоций, который невозможно было разделить на составляющие. — Ничего, — сказал наконец. — Я ничего не чувствовал. Просто делал то, что было необходимо. — Эмоциональное онемение, — пробормотал Касс, больше себе, чем Марку. — Типично для субъектов, переживших длительный стресс. — Поднял глаза. — Четвёртый вопрос: у вас есть семья? — Была. — Уточните. — Бывшая жена. Дочь. Родители. — Марк почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Но они отреклись. После ареста. После приговора. Официально я для них больше не существую. — Вы испытываете к ним враждебность? — Нет. — Обиду? — Нет. — Что тогда? Марк посмотрел в глаза Касса. Холодные. Карие. Без сочувствия. Просто профессиональный интерес, как у учёного, изучающего реакцию подопытного на стимулы. — Ничего, — повторил Марк. — Я понимаю их. Никто не хочет быть связанным с убийцей. Даже если убийца — твой муж. Твой отец. Твой сын. — Но вы не убийца. Утверждение, не вопрос. Марк напрягся. — Откуда вы знаете? — Я не знаю, — ответил Касс спокойно. — Но ваше досье содержит несоответствия. Временные промежутки, которые не объяснены. Улики, которые слишком идеально совпадают. Отсутствие мотива. — Пауза. — Фонд не интересуется юридической невиновностью. Фонд интересуется функциональностью. Если вы можете выполнять задания — ваше прошлое не имеет значения. — Значит, вам всё равно, виновен я или нет? — Абсолютно. Ответ был честным. Жестоким. Но честным. Касс провёл пальцем по экрану. — Пятый вопрос: у вас есть фобии? Клаустрофобия, арахнофобия, боязнь темноты, высоты, замкнутых пространств, воды? — Нет. Не думаю. — Не думаете, или нет? — Раньше не было. Сейчас... — Марк замолчал, осознавая. — Сейчас не знаю. Восемь месяцев в тюрьме меняют человека. — Верно. — Касс записал. — Шестой вопрос: вы когда-нибудь испытывали галлюцинации? Слуховые, зрительные, тактильные? — Нет. — Параноидальные мысли? Ощущение слежки, преследования? — В тюрьме слежка реальна, а не паранойя. — Справедливое замечание. — Касс почти улыбнулся снова. Почти. — Седьмой вопрос: если бы у вас была возможность вернуться к моменту до ареста, что бы вы сделали иначе? Марк открыл рот, но слова не шли. Вопрос был философским, бессмысленным. Прошлое нельзя изменить. Реальность не работает в обратном направлении. Но Касс ждал ответа, глядя неотрывно, и Марк понимал: это тест. Тест на что-то, что выходило за рамки очевидного. — Ничего, — сказал наконец. — Потому что не знаю, что сделал неправильно. Той ночи в моей памяти нет. Проснулся утром дома. Голова болела. Одежда на мне. Всё как обычно. Потом через два дня пришла полиция. — Помолчал. — Если бы помнил ту ночь — может, мог бы что-то изменить. Но не помню. Поэтому не знаю. Касс записывал долго. Дольше, чем после предыдущих ответов. Пальцы летали по экрану, вводя параграфы текста, пометки, классификации. — Амнезия относительно критического события, — пробормотал он себе под нос. — Интересно. Очень интересно. — Почему интересно? — спросил Марк. Касс не ответил. Просто продолжал печатать. Потом отложил планшет, сложил руки на столе, посмотрел Марку прямо в глаза. — Последний вопрос, — сказал медленно, отчётливо, будто каждое слово было важным. — Если бы вам сказали, что единственный способ выжить — это сделать что-то, что противоречит вашим моральным принципам, вы бы это сделали? Тишина. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как свинцовая плита. Марк понимал: это не абстрактная философия. Это предупреждение. Это подготовка к тому, что ждёт впереди. — Зависит от того, что именно, — ответил он осторожно. — Нет, — отрезал Касс. — Не зависит. Вопрос абсолютный. Да или нет. Марк смотрел в эти холодные карие глаза и понимал: правильного ответа нет. Если скажет «да» — признает, что готов стать чудовищем ради выживания. Если скажет «нет» — докажет, что не достаточно гибок для того, что от него потребуется. — Да, — сказал наконец. — Если выбор между жизнью и моралью — выберу жизнь. Касс кивнул. Медленно. Одобряюще. — Честный ответ. — Закрыл планшет. — Психологическая оценка завершена. Вердикт: стабильный, адаптивный, функциональный. Пригоден для стандартных заданий класса D. — Встал. — Следуйте за мной. Охранники снова сомкнулись вокруг Марка. Наручники на запястья. Холодная сталь. Щелчок. Они вышли из комнаты, вернулись в коридор. Прошли мимо нескольких дверей с жёлтыми табличками. Свернули направо. Потом налево. Лабиринт бетонных туннелей, одинаковых, дезориентирующих. Остановились перед массивной дверью. Больше предыдущих. Толще. На ней была табличка: **HOUSING BLOCK D. AUTHORISED PERSONNEL ONLY.** Касс достал карту-ключ, провёл по сканеру. Дверь загудела, засовы отошли, колесо замка начало поворачиваться. Процесс занял пятнадцать секунд. Потом дверь распахнулась. За ней — длинный коридор. Стены серые, бетонные. Пол покрыт линолеумом, потрескавшимся, изношенным. Вдоль стен — двери. Много дверей. Металлические, узкие, с маленькими окошками на уровне глаз. На каждой двери — номер. Жёлтые цифры на чёрном фоне. D-101. D-102. D-103. Марк понял: это бараки. Камеры для персонала класса D. Его новый дом. Временный. До тех пор, пока «служба не прекратится естественным образом». Они шли вдоль коридора. Марк слышал звуки за дверями — голоса, смех, плач, крики, тишину. Жизнь происходила там, за металлом и замками. Жизнь других D-класса, других смертников, других расходных материалов. Остановились перед дверью с номером D-178. — Ваша камера, — сказал Касс. — Размещение временное. После первого задания вас могут перевести в другой блок, в зависимости от результатов. Охранник открыл дверь. Камера была маленькой. Три метра на четыре. Бетонные стены, выкрашенные в грязно-белый цвет. Койка — стальная рама, тонкий матрас, серая простыня, одеяло. Стол, прикрученный к стене. Стул, тоже прикрученный. Раковина в углу. Туалет без перегородки. Маленькое окно под потолком — не настоящее окно, а вентиляционная решётка с тусклым светом за ней. На койке сидел человек. Марк замер в дверях, глядя на него. Мужчина, лет сорока пяти, может пятидесяти. Лицо изможденное, щёки впалые, глаза глубоко посаженные. Волосы седые, неровно стриженные, торчащие клоками. Одет в оранжевый комбинезон — не серый, как у Марка, а оранжевый. На груди комбинезона большими чёрными буквами: **D-9341**. Мужчина смотрел на Марка без эмоций. Просто смотрел, оценивал, изучал. Потом кивнул. Один раз. Коротко. — Новенький, — сказал он. Голос был хриплым, как будто долго не использовался. — Добро пожаловать в ад, приятель. Касс вошёл в камеру, положил на стол свёрнутый оранжевый комбинезон. — Переоденьтесь, — сказал Марку. — Серая одежда — для транзита. Оранжевая — стандартная униформа класса D. Носите постоянно. Снимать разрешено только во время душа или медосмотра. Марк взял комбинезон. Ткань была грубой, дешёвой, пахла дезинфектантом и чем-то ещё — потом, страхом, отчаянием. Эту одежду носили до него. Многие до него. И никто из них не вернулся, чтобы забрать её обратно. — Ужин в восемнадцать ноль-ноль, — продолжал Касс механически. — Построение в главном коридоре. Опоздание недопустимо. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в шесть ноль-ноль. Распорядок не обсуждается. — Повернулся к двери. — Ваше первое задание — завтра в девять ноль-ноль. Инструктаж будет проведён утром. Рекомендую отдохнуть. Он вышел. Охранники тоже. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Марк остался наедине с D-9341. Тишина. Мужчина продолжал сидеть на койке, глядя на Марка. Изучающий взгляд, такой же, как у Касса, но другой. Не холодный. Усталый. Взгляд человека, который видел слишком много, пережил слишком много, и теперь просто существует, ожидая конца. — Как тебя звали? — спросил он наконец. — Марк. — Пауза. — Марк Холлис. — Забудь это имя, — сказал D-9341 тихо. — Здесь ты просто номер. D-4728. Запомни. Повторяй, пока не станет естественным. — D-4728, — повторил Марк послушно. — Хорошо. Я — D-9341. Раньше был учителем математики. Средняя школа. Пригород Сиэтла. Жена, двое детей, ипотека, машина в кредит. — Усмехнулся горько. — Стандартная американская мечта. Потом убил человека. Пьяный за рулём. Насмерть. Приговор — двадцать пять лет. Но Фонд пришёл раньше. — Сколько ты здесь? — Два месяца. — D-9341 посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко. Постоянно. — Шестьдесят три дня. Видел вещи, которые не должны существовать. Делал вещи, которые не должен был делать. Видел, как умирают люди. Много людей. Иногда быстро. Иногда медленно. Иногда... — Замолчал. — Иногда они не умирают совсем. Просто перестают быть людьми. Марк медленно сел на свою койку. Пружины скрипнули. Матрас был тонким, жёстким, пах плесенью. — Что ты видел? — спросил он тихо. D-9341 посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Не спрашивай, — сказал наконец. — Не сейчас. Узнаешь завтра. После первого задания. Если выживешь. — Лёг на койку, отвернулся к стене. — Спи. Пока можешь. Завтра понадобятся силы. Марк сидел на койке, держа в руках оранжевый комбинезон. Смотрел на цифры на груди. **D-4728.** Его новое имя. Его новая идентичность. Его новая реальность. Он начал раздеваться. Медленно. Методично. Снимал серую тюремную робу, складывал аккуратно, откладывал. Надевал оранжевый комбинезон. Ткань была грубой, царапала кожу. Молния заедала, приходилось дёргать несколько раз, чтобы застегнуть до конца. Когда закончил, посмотрел на себя в полированную поверхность раковины. Отражение было искажённым, размытым, но он видел оранжевое пятно. Видел чёрные буквы на груди. D-4728. Не человек. Объект. Расходный материал. Марк лёг на койку. Закрыл глаза. Слушал, как D-9341 дышит в соседней койке. Тяжело. Неровно. Как человек, которому снятся кошмары даже когда не спит. *Завтра,* думал Марк. *Завтра узнаю, что это значит — быть D-классом.* *Завтра увижу, что видел D-9341.* *Завтра пойму, почему большинство не выживают дольше месяца.* Флуоресцентная лампа под потолком гудела. Мигала. Заполняла тишину. Марк не спал. Просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, считая секунды до завтра. До первого задания. До момента, когда D-4728 столкнётся с аномалией. И узнает, что реальность не такая, какой казалась. Что ужас имеет форму. Что смерть — не худшее, что может случиться. --- **[Конец главы 5]** ----------