Как выжить в 70-х годах, будучи врачом в США Novelpia Studios Не смотрите на то, что написано в описании. Я в курсе, кому достанется Нобелевская премия. ==================== Иллюстрации [[image:/storage/reader-images/9bef1909f62aef2dbc769bea3f6922994138bd7a.png]] [[image:/storage/reader-images/d5122df976956239b190cac6bdc59a23fba9ef46.png]] [[image:/storage/reader-images/d50dfd5696cbb78400eaa0b1c2fc9e9c1c7d3d95.png]] [[image:/storage/reader-images/1daa921a35c154dcacadf8de19fa66e7f43bbff2.png]] [[image:/storage/reader-images/98094f59713b4b38a1a3d64b7065a3fc6e4e7de6.png]] [[image:/storage/reader-images/3df75fa1cafcf609018869b900e4ff261119c73e.png]] [[image:/storage/reader-images/7673af38fd353a82f30f9ef8475c6d8e6e79a973.png]] [[image:/storage/reader-images/8498c16b8394608faa52b353cb73428f3fb7b5a8.png]] [[image:/storage/reader-images/5c4950bf0ac5af8c608d26cf8e21b5aefb1324a8.png]] [[image:/storage/reader-images/f4cbaae96b709bf5d58313f5e622e2abd86258d8.png]] [[image:/storage/reader-images/869e3cb2d94f84926aaa700e9c9594bc9c69074e.png]] [[image:/storage/reader-images/1d21d340c7db0211280c5a246df0b8ddd1191cd6.png]] [[image:/storage/reader-images/b2db40da45f04143fdda38800531fc083172a7ac.png]] [[image:/storage/reader-images/7bbec6abdc062a79b4abb7103254a1dacf6df2d3.png]] [[image:/storage/reader-images/753568adec8684457786bc5279bbcf5933d1f28b.png]] [[image:/storage/reader-images/2edab8dfb3f835ff619a93895ac2d4190f561d5e.png]] [[image:/storage/reader-images/1f06ed40e50ba33adb4365e36fe7a9f9ee5daa17.png]] [[image:/storage/reader-images/1888c496cfcc81c414a3579b947769077165f33c.png]] [[image:/storage/reader-images/1118540614d5cdcfc1158ca0a8361ff1548bf942.png]] [[image:/storage/reader-images/fceea7fcf47178d5b8c24e5d367b1c761a5aa769.png]] [[image:/storage/reader-images/d05ca8bbe88c780b62579e58c6911f801564717e.png]] [[image:/storage/reader-images/6096e52796b90ba91bdcd644f9443238190e0307.png]] [[image:/storage/reader-images/a0c6bc475aa4f9e99ebc274b88df1fe00a2ddf18.png]] ---------- 1. Гениальный студент с черными волосами (1) Катастрофа. Загадочный респираторный вирус остановил мир. Пациенты, находившиеся на грани смерти, заполнили больницы по всей стране. Этот человек тоже был одним из них. — Остановка сердца! Подготовьте 1 мг эпинефрина! Сердечно-легочная реанимация — мучительный процесс. Каждый раз, когда я надавливал на грудную клетку, на мониторе ЭКГ появлялись неровные электрические сигналы. Аппарат искусственной вентиляции легких и кардиомонитор издавали непрерывный предупреждающий писк. Словно крик о помощи: «Скорее спаси пациента!» При каждом нажатии на грудь слышался хруст ломающихся ребер. Звук был ужасающим, но оставить его умирать я не мог. Сколько же людей унесла эта эпидемия? Я сам не был дома уже сто дней. В палатах не хватало аппаратов ИВЛ. Да что там ИВЛ — в морге не хватало места для тел. Трупы приходилось складывать в рефрижераторы и хранить на парковке. Капли, которые могли содержать смертельный вирус, затуманили линзы моих защитных очков. Хотя времени думать об этом не было. Нужно сосредоточиться на спасении пациента. Я поднял голову, услышав изменение в сигнале дефибриллятора. Пульса не было, но возникла желудочковая тахикардия. Дефибрилляция возможна. Наконец-то! Я продолжал компрессию до последнего, а затем приложил электроды к груди пациента. — Отойдите! Раздался звук зарядки конденсаторов. Как только я убрал руки, дефибриллятор нанес разряд. От электрического удара тело пациента содрогнулось, и линия на ЭКГ выровнялась. Мы молча смотрели на монитор целую секунду, и… Восстановление спонтанного кровообращения. Я выдохнул с облегчением. В конце концов, я спас его. Как только подключили капельницу, давление пациента начало приходить в норму. Может, из-за того, что я давно не спал, голова раскалывалась от боли. *** В прошлой жизни я был врачом и рухнул от истощения после стодневного дежурства во время вспышки того самого вируса. Помню, подумал, что надо выпить лекарство и поспать, так как поднялась температура, но, видимо, проснуться мне было уже не суждено. А потом я попал в другой мир. Ну, на самом деле, не совсем в другой мир. Это была Америка 1970-х годов. Но только подумайте. Разные расы, борьба элит, войны с иноверцами, ученые, оперирующие знаниями, недоступными обычным людям, и всё остальное… Разве это не другой мир, если здесь есть все эти элементы? У меня не было никаких бонусов перерождения, я просто стал черноволосым подростком. Меня зовут Джису Паркс. В свидетельстве о рождении написано «Парк», так что можно называть меня и Пак Джису. Имя осталось таким же, как в прошлой жизни. Мои приемные родители не могли иметь детей, поэтому, как это часто бывало в 1960-х, они усыновили ребенка из Кореи. В общем. Так я и оказался в Америке 1960-х с воспоминаниями врача из 2020-х. Оба моих приемных родителя были американцами. Обычная сельская местность в солнечной Калифорнии. Отец — «синий воротничок», по воскресеньям мы ходили в протестантскую церковь, во дворе бегала большая собака, а по сезону мы смотрели бейсбол — вот такие это были люди. Наш золотистый ретривер спал на залитом солнцем подоконнике. Он слегка подергивался, видимо, гоняясь во сне за белкой. Это был мирный дом. Мир, которого я никогда не знал. Америка периода бурного роста, до падения Всемирного торгового центра, где казалось, что научный прогресс и социальное просвещение решат все проблемы человечества. Мир, в котором я жил в прошлой жизни, на этом фоне выглядел нелепо. Американская мечта казалась такой осязаемой. Отец рядом перевернул страницу газеты. — Что-то случилось? — Вспомнил, что нужно сделать. Америка — это общество, где превыше всего ценятся способности. Средний IQ американца в 1970-х годах, если оценивать по современным меркам, составлял около 85. Учеба в средней школе была до смешного легкой. Мое имя даже несколько раз мелькало в местных газетах. Как там было написано? «Воплощение американской мечты! История приемного мальчика из Восточной Азии, попавшего в христианскую семью». Ну, времена были такие, было бы странно, если бы не было хоть немного расизма. Впрочем, неважно. Я и в этот раз собирался стать врачом. Пусть это было делом прошлой жизни, но я считал, что данная мною клятва все еще в силе. Я ведь поклялся защищать жизни пациентов. В современном мире из-за суровой реальности не всегда удавалось следовать идеалам, но здесь у меня был выбор. Многое можно было сделать… С другой стороны. Мне было интересно, насколько я смогу использовать свои знания из будущего. — Как прошел день в школе? — Сдал экзамен GED. Это был экзамен, эквивалентный аттестату о среднем образовании в то время. Можно сказать, тест на подтверждение уровня знаний старшей школы. — Хорошо сдал? — Кажется, ответил на все вопросы. — Вот как? Молодец. Отец, не придав этому особого значения, продолжал листать газету. Наша собака грызла косточку под диваном. Я ответил на все вопросы правильно. *** Это другой мир. Император империи — Ричард Никсон, а я — академия империи… Я подал документы на медицинский факультет Стэнфордского университета. Почему Стэнфорд, а не Гарвард или Джонс Хопкинс? Причина проста. Они предложили полную стипендию. У моих родителей не было денег. Стоимость шестилетнего обучения в частном университете Лиги плюща в пересчете на современные воны составляет около 300 миллионов. Расходы на жизнь рядом с университетом были такими же неразумными. Это не та сумма, которую может позволить себе обычный человек, верно? Я прошел отбор по документам и переступил порог приемной комиссии Медицинского факультета Стэнфордского университета. Белый халат, который я не видел так давно. Профессор, проводивший собеседование, посмотрел на меня. — Здравствуйте, профессор. Сегодняшним интервьюером был декан Медицинского факультета Стэнфордского университета, Клейтон Рич. Сам декан пришел. — Значит, ты тот самый студент, которого рекомендовал Фонд Вайсмана? Тот, кто перепрыгнул через старшую школу? Я кивнул. — Именно так. — За десятки лет моей преподавательской деятельности я такого еще не видел. Видимо, настоящие гении все-таки существуют. Максимальный балл за GED, максимальный балл за SAT. Судя по одним только оценкам, ты должен быть первым в списке… Профессор замялся. — Спасибо, профессор. 1970-е были эпохой, когда понятие «гений» еще имело вес. Это было время, когда индивид мог совершить прорыв в научной области, и если были способности, можно было поступить в университет в раннем возрасте. Эпоха романтики. — Хотя некоторые профессора высказывались за то, чтобы поменьше брать азиатов, мол, у них странный характер. — А, вот как. — Я же верю, что равные возможности должны быть предоставлены даже японцам. Пусть они и похожи на роботов. — Аригато. Я кивнул. Я уже привык к такому, и спорить не было никакого желания. Во многих смыслах это была эпоха романтики. Время, когда еще можно было открыто проявлять расизм. Быть объектом таких насмешек только из-за черного цвета волос — это утомляет. Но так как у блондинов был 50-процентный шанс начать лысеть к тридцати годам, я не особо расстраивался. Всякое бывает… Так я поступил в Стэнфорд. Я оказался единственным азиатом на медицинском факультете. На курсе не было ни одного другого азиата. — Какой бред, что лучший студент медицинского факультета — китайский школьник. Разве это возможно? Возможно! — Я здесь, профессор. Я не китаец. — Значит, ты лучший? Приму это как комплимент. Американский стиль? Всякое бывает. Некоторое время я снова мелькал в новостях. Знакомый сюжет. История об осиротевшем иммигранте из Восточной Азии, который стал лучшим студентом Стэнфорда, американская мечта и всё такое. Поскольку я уже однажды изучал этот материал, учеба в медицинском не казалась такой уж сложной. Ведь к тому, что я знал, добавились еще 40 лет медицинских знаний. По сравнению с современной медициной — проще простого. Количество антибиотиков, которые нужно было выучить, составляло лишь половину от того, что я знал. К тому же, десятки болезней еще даже не были открыты. Раз уж я поступил, нужно было действовать. Какой способ доказать свою значимость самый лучший? Вариантов было очень много. С другой стороны, чтобы выжить в консервативном и закостенелом высшем обществе Америки в качестве врача с черными волосами, нужно было нечто грандиозное… Нобелевская премия! Я и так знал, какие исследования получат награду. Если поторопиться, это вполне возможно. 1971 год. Первый год обучения, вскоре после поступления. На парковке Медицинского факультета Стэнфордского университета пустовало самое лучшее место. На парковочном месте белой краской было написано «NL». Почему оно пустовало? Ко мне подошел охранник. — Эй, студент. Там парковаться нельзя. — Это место для инвалидов? — Это парковочное место для Лауреата Нобелевской премии. Это же другой мир, верно? Звучит безумно, но если подумать, это вполне в их духе. NL (Nobel Laureate, Лауреат Нобелевской премии). В этом мире свои правила. Американские университеты Лиги плюща нередко выпускают нобелевских лауреатов. «Привезешь Нобелевку — дадим парковочное место!» — вполне реальная история. Во всех смыслах они не в своем уме. Нобелевская премия стоит всего лишь одного парковочного места? Американцы поклоняются автомобилям. В общем. Пойду самым верным путем. Получу Нобелевскую премию, избавлюсь от отношения как к черноволосому чужаку и буду парковаться на том самом месте. ---------- 2. Гениальный студент с черными волосами (2) Стэнфорд выпустил немало нобелевских лауреатов. Даже сейчас в этом университете работают двое будущих обладателей премии, так что тут и говорить нечего. Второй курс бакалавриата. 1972 год. Я направился к профессору, которому вскоре предстояло стать ученым с мировым именем. В Академии… нет, в Стэнфорде таких профессоров было немало. — Здравствуйте, профессор. Этого человека звали Пол Берг. Будущий лауреат Нобелевской премии по химии и профессор Стэнфордского университета. Ученый, получивший награду за исследования в области рекомбинантной ДНК. Правда, на тот момент он еще не был всемирно известным ученым. Профессор нахмурился. — Ты кто такой? — Профессор, я пришел сюда, потому что увидел будущее, в котором вы получаете Нобелевскую премию. Профессор Берг посмотрел на меня так, словно я сказал несусветную глупость. — Ты мормон? Я такое не покупаю. Еврей не может попасться на удочку миссионера. Похоже, он принял меня за фанатичного проповедника. К слову, мормоны — это религиозное движение, верящее, что обетованная земля, о которой говорит Библия, — это Америка, и что в XIX веке там появился пророк-реставратор. Впрочем, неважно. Я почесал затылок. Американцы, похоже, не склонны верить в правду, даже если им ее преподносят на блюдечке. Даже если говоришь будущему нобелевскому лауреату, что он получит премию. Ученые — народ по своей натуре пессимистичный. Евреи — тем более, а если речь идет об ученом-биохимике, как этот профессор, то и подавно. Я кашлянул. — О, я не миссионер, я студент медицинского факультета Стэнфорда. Хотел бы заняться с вами исследованиями в области рекомбинации генов. Профессор Берг усмехнулся. — Разве у тебя достаточно опыта для такой работы? Что бы такое сказать, чтобы убедить его прямо сейчас? Что-то, что могло бы заставить его изменить мнение за короткий срок. Если у меня есть всего одно предложение, чтобы получить шанс поучаствовать в исследовании, достойном Нобелевской премии, что стоит сказать? Я немного подумал. — Эйнштейн говорил: тот, кто не совершил великих научных открытий до тридцати лет, не совершит их никогда. — Слишком сурово. Мне уже больше тридцати. Сам Эйнштейн совершил открытие, изменившее историю науки, в двадцать шесть лет. С его стороны было вполне логично так говорить. Я пожал плечами. — В любом случае, я считаю, что для занятий наукой не бывает слишком раннего возраста. — Допустим. Перейдем к делу. — Я читал ваши статьи. Думаю, если использовать рестрикционные ферменты бактерии Haemophilus, можно редактировать геном SV40 — вируса, вызывающего опухоли. Если удастся хотя бы это, можно будет ускорить исследования в области рекомбинации генов и борьбы с раком лет на десять. Лицо профессора побледнело. — Откуда ты это знаешь? — Если говорить о ходе моих мыслей, то к этому можно прийти, если задуматься об уровнях организации. — Уровнях? Профессор посмотрел на меня уже серьезно, как бы спрашивая, что я имею в виду. — Это область, требующая смены парадигмы. В геноме человека ДНК-нуклеазы используются для восстановления информации, но для бактерий сама ДНК функционирует как своего рода орган, объект преднамеренной изменчивости в биохимии организма… Профессор Берг поднялся с места. Это были слова, опережающие время. Но ученый, который первым обнаружит этот принцип, сразу поймет, о чем речь. Конечно, поймет. Если объяснять просто, то вот в чем суть: Человеческие гены слишком сложны, чтобы их можно было просто разрезать ножницами, поэтому рестрикционных ферментов там нет, а у бактерий они есть, так как их структура проще. Это значит, что при редактировании генов можно использовать рестрикционные ферменты бактерий. Профессор изменил свое отношение в одно мгновение. — Сразу видно, лучший студент курса. Иди за мной. — Да. Он на секунду задумался. — Использовать рестрикционные ферменты бактерий для эксперимента… Впервые вижу такого студента. Я встречал многих гениев, но этого слова недостаточно. — Благодарю. — Значит, ты хочешь сказать, что, поскольку многоклеточные организмы — это более высокий уровень организации информации, их ДНК должна сохраняться максимально близко к оригиналу, а для бактерий сама ДНК функционирует как орган? Именно поэтому бактерии могут разрезать или редактировать свою вирусную ДНК. — Да. Я считаю, что суть генной инженерии заключается в поиске способов прямого воздействия на ДНК на уровне нижележащих информационных слоев. Часто встречающееся явление. Будь то обратная транскриптаза, используемая ретровирусами, или CRISPR-ферменты, являющиеся частью иммунной системы бактерий. Будущий нобелевский лауреат пристально посмотрел на меня. — Хорошо… В медицинской школе есть программа стажировки для студентов бакалавриата? Будем писать статью вместе. Все вышло именно так, как я и ожидал. Заниматься исследованиями с будущим нобелевским лауреатом еще до выпуска! Первый шаг был сделан довольно гладко. *** Путь в тысячу ли начинается с первого шага. Чтобы получить Нобелевскую премию, нужно сделать многое. Вторая часть обучения давалась мне гораздо легче, чем я думал. Было немало вещей, которые еще не были открыты, а значит, и зубрить их было не нужно. Я сидел в библиотеке Стэнфорда, обложившись горой книг. Прежде всего, нужно было досконально изучить уровень науки 1970-х годов. И, конечно, готовиться к экзаменам. — Привет? Я поднял голову от книги. Это была моя однокурсница, поступившая вторым номером после меня. Элис Харрингтон. На первый взгляд — типичная белая девушка из высшего общества. Классическое лицо элиты западного побережья США. — Что делала на каникулах? Я в этот раз не путешествовала. В Калифорнии в это время года, если выйти на яхте, можно увидеть дельфинов. Вот я и ездила на семейную виллу кататься на яхте… Они считают, что иметь дома яхту — это само собой разумеющееся. Я мысленно усмехнулся. Имперская Академия была именно таким местом. — Я тоже домой ездил. Элис продолжила рассказ о дельфинах. На самом деле она хотела поплавать с ними, но погода была не очень, поэтому поплавать не удалось, она просто наблюдала за ними с близкого расстояния. Элис не была злой или странной… просто, кажется, я вызывал у нее любопытство. Я часто видел ее в библиотеке. Она села напротив, теребя свои каштановые волосы, и достала из сумки книгу. — Что изучаешь? — Молекулярную генетику бактерий. Элис нахмурилась. — Сложные вещи изучаешь… Я кивнул. Содержание было невероятно трудным, но именно эта тема вскоре принесет Нобелевскую премию по химии. Поэтому мне приходилось это изучать, хочешь не хочешь. Американское медицинское сообщество было консервативным. Были люди, которые смотрели на меня, как на обезьянку в зоопарке. Даже если у них не было злого умысла. Стэнфордское общество все еще считало меня странным. Впрочем, это было естественно. Я был единственным азиатом на факультете и был на несколько лет моложе своих однокурсников. У меня был другой семейный бэкграунд, и во многом я отличался от большинства однокурсников из калифорнийской элиты. Дело было не только в расе. Тот факт, что приемный ребенок-азиат стал лучшим студентом курса, привлекал всеобщее внимание… Некоторым это было не по душе. Единственное, что я мог сделать — это доказать свою состоятельность. Лучшим студентом курса, без всяких сомнений, был я. Элис сидела напротив и продолжала болтать. Впрочем, говорила она, кажется, вполне доброжелательно. — Как тебе занятия? Я вот вообще не понимаю лекции профессора Берга… — Голова от них пухнет, это правда. Пол Берг. Профессор, который через несколько лет получит Нобелевскую премию. Неудивительно, что его лекции было трудно понять. Передовые исследования. Молекулярная биология в те времена была относительно новой наукой. В библиотеке Стэнфорда было шумно. Звуки дискуссий, гул голосов и шелест страниц заполняли пространство. Элис вздохнула и перевела взгляд на свою книгу. Огромный учебник по внутренним болезням. — Как думаешь, кто в этом семестре станет лучшим на курсе? — Я. Я ответил, не задумываясь. — Ну, конечно, ты так и думаешь. Тем не менее, Элис была еще далека от того, чтобы догнать меня. Она улыбнулась с выражением легкого недоумения. *** Я потягивал кофе, глядя на пробирку с иммунофлуоресцентным веществом. «Принимая на себя звание врача, торжественно клянусь посвятить свою жизнь служению человечеству…» Это были те самые слова, которые я произносил в прошлой жизни. И сейчас. Самый эффективный способ достичь этого для меня, оказавшегося в 1972 году, — это ускорить развитие самой медицины. Пока нет лицензии, даже пациентов принимать нельзя. Нужно немного терпения. В лаборатории было суетливо. Я уставился на пробирку с ферментом синтеза генов бактерий. Сколько часов уже прошло? Когда я, открыв книгу, начал клевать носом, один из лаборантов посмотрел на меня с жалостью. — Что вы делаете? Я уже собирался закрывать. — Служу человечеству. — Крыша поехала. Лаборант сбежал, как только услышал мой ответ. Словно увидел сумасшедшего. А ведь я просто сказал правду. Исследования давались нелегко. Были у меня знания будущего или нет, мне все равно приходилось проводить эксперименты и писать статьи самому. К тому же, хотя Стэнфорд и был первоклассным исследовательским институтом, по современным меркам он выглядел довольно скромно. Условия были тяжелыми: не было даже аппарата для ПЦР. Вот почему здесь было так много непаханых полей для исследований. Благодаря тому, что профессор Берг хорошо ко мне относился, я мог совмещать учебу с участием в ключевых проектах. Может, это было взаимовыгодно? Если бы не я, профессор вряд ли смог бы добиться таких результатов так быстро. По крайней мере, я так считал. Нужно двигаться быстрее. ---------- 3. Черноволосый гениальный студент (3) Третий курс бакалавриата. 1973 год. После долгих мучений вместе с профессором была завершена статья, способная изменить мир. Название статьи гласило: [Ферментативный синтез функциональных плазмид и ДНК in vitro]. Это была та самая работа, которая в оригинальной истории принесла бы профессору Бергу Нобелевскую премию. Правда, профессор изрядно полысел. Разве это не малая цена за то, чтобы стоять на плечах гигантов и служить человечеству, вооружившись истиной? «Как только получу лицензию, выпишу вам средство от облысения, профессор. Хотя, возможно, сначала придется изобрести само средство и протокол лечения». Подумать только, ведь даже в современности это была нерешенная задача. В эту эпоху до этого оставалось еще шестьдесят лет. Если бы я изобрел эффективное средство от облысения, то мог бы получить Нобелевскую премию уже за это. Но раз я не могу этого сделать, приходится заниматься исследованиями бактериальных плазмид и прочей ерунды. Впрочем, неважно. Я также разослал в ведущие журналы письма, содержащие суть исследований по генной рекомбинации и определению нуклеотидных последовательностей. Словно писал пророческие тексты. Заголовок моего письма, отправленного в Nature, звучал так: [Редукционистский подход: почему бактериальные ферменты делают возможными исследования редактирования генома]. Объяснять это сложно. Но разве исследования, претендующие на Нобелевскую премию, могут быть простыми? В этом письме я предлагал направление исследований, пришедшее из будущего. Изучение простейших организмов, максимально близких к механизмам, было способом научиться управлять биохимией как механизмом. Профессор Берг уставился на журнал. — Похоже, у акулы подрастает достойная смена. Как тебе вообще удалось опубликоваться в Nature? — Хотите почитать? — Давай сюда. Я показал профессору Бергу ту самую статью, опубликованную в Nature. Профессор, нахмурившись, принялся перелистывать страницы. Может, теперь я смогу получить Нобелевскую премию? Хотя на само присуждение уйдет время. Обычно после завершения исследования проходят годы, прежде чем последующие работы подтверждают изначальный вектор и ученые получают Нобелевку. *** День благодарения в том же году. Когда я спустя долгое время вернулся домой, родители показали мне местную газету. — Гениальный сирота-подросток поступил в Стэнфорд для исследования лекарства от рака. Демонстрирует первые успехи. В статье не было ни слова правды. Я не сирота, лекарство не от рака, и интересно, читали ли они вообще название статьи, прежде чем писать заметку. Но родители в таких вещах не разбирались. — Мы так гордимся тобой. Мы были поражены уже тем, что ты поступил в Стэнфорд, а ты там еще и так преуспел. Я кивнул. Мои родители были типичными американцами, какими их себе представляют. Воскресная церковь, лужайка перед домом, отец-сантехник и мама-домохозяйка. На День благодарения собрались все родственники, и мы сидели вокруг запеченной индейки. Индейка оказалась больше, чем я думал. Они что, страуса зажарили? Семья вымочила огромную индейку в масле и запекла в духовке. Зрелище было любопытным, но на вкус птица оказалась так себе. По крайней мере, если сравнивать с курицей… Ах, как же хочется жареной курочки. Впрочем, не в индейке дело. В центре внимания был не она, а я. Приемный ребенок, Стэнфорд, черные волосы. Они вырастили иностранного приемного сына и сделали из него врача. Для протестантских американцев, верящих в «американскую мечту», я был своего рода идеологическим воплощением. Вот почему Калифорния меня полюбила. Ведь я был тем самым существом, которое идеально доказывало их мировоззрение. Когда я сел перед индейкой, взгляды родственников устремились на меня. — Слышал, ты теперь стоматолог. — Говорят, ты поступил в академию первым номером? Поздравляю! — Поздравляю с дебютом. Слышал, ты опубликовал эссе. Много платят за авторские права? Я почесал затылок. Откуда взялась история про стоматолога? А под эссе, видимо, подразумевалось мое письмо в журнал. Родственники мало что понимали. Стэнфорд, научные статьи, журналы — все это было далеко от их жизни. На пол подошел золотистый ретривер, и кузен с такими же волосами, как у собаки, бросил ему кусок индейки. Гав. Пес, виляя хвостом, съел мясо. Быстро отошел и вернулся к своему корму. Неужели собачий корм вкуснее индейки? Если так, может, стоит подавать собачий корм к столу? Я снова посмотрел на родственников. — А… да, платят немало. Я потер виски. Объяснять, что такое научная статья и журнал, было сложнее, чем просто согласиться, что это эссе. Кстати, за публикацию статей плачу я сам. Авторы платят журналу, читатели тоже платят журналу. Проклятые кровопийцы. — Ты молодец. Это была дружная американская семья. *** Четвертый курс бакалавриата. 1974 год. Хотя мое имя уже значилось в одной статье нобелевского уровня, в Стэнфорде оставалось еще одно исследование, в котором я хотел поучаствовать. Я усердно искал. Главный комплекс гистосовместимости (MHC)! Это было исследование, которое в эту эпоху также удостоилось Нобелевской премии. Если говорить просто… Это белок, который представляет антигены иммунным клеткам, позволяя иммунной системе отличать чужеродные вещества от собственных. Не очень просто? Это материал из первой главы учебника по иммунологии, который знает любой современный врач. Это исследование тоже получит Нобелевскую премию через несколько лет. В этот раз я собираюсь использовать тот же метод. Я написал письмо с предсказанием существования главного комплекса гистосовместимости и отправился к профессору, который занимался связанными с этим исследованиями. Профессор Хью Макдевит. К счастью, он работал в Стэнфорде. Ученый, который в то же время занимался исследованиями MHC, но не получил Нобелевскую премию. Кстати, он получил премию Ласкера. Хотя он менее известен широкой публике, это награда сопоставимого уровня. Стэнфорд — интересное место. Стоит повернуть голову, как наткнешься на ученых нобелевского уровня. Эпоха, когда слава и романтика науки еще не закончились. Я постучал и открыл дверь в лабораторию Макдевита. Профессор, кажется, узнал меня по одному только цвету волос. — Профессор. Если вы напишете со мной статью, то сможете получить Нобелевскую премию. Я говорю только факты. Профессор Макдевит окинул меня взглядом. В его глазах снова читалось, будто он смотрит на сумасшедшего, но при этом промелькнул интерес. Я замер от такой неожиданной реакции. — Я много о тебе слышал. Поступил первым номером, работаешь с профессором Бергом, говорят, твои способности далеко превосходят уровень студента бакалавриата. При поступлении я разбил магический кристалл для измерения маны. Это был я. На самом деле, я был первым не только при поступлении, но и все последующее время. — А, да. — Ты хочешь стать исследователем? — Хм, думаю, важна цель исследования. В конечном счете, разве не все исследования проводятся ради применения в клинической практике? Профессор Макдевит нахмурился. — Значит, в конечном счете — клиника. Я кивнул. В конце концов, главное — это пациент. Какой белок представляет антигены иммунной системе… какая разница? MHC важен, потому что он играет ключевую роль в аллергии, переливании крови и, что самое важное, в процессе приобретенного иммунитета. Профессор Макдевит просматривал ту самую статью, которую я опубликовал в Nature. Это было короткое предложение всего на три страницы. Но. Если бы это была статья, использующая данную концепцию в будущем, это письмо было бы невозможно обойти цитированием. Письмо, содержащее самую суть концепции. — Это ты, будучи студентом, написал ту статью в прошлом году? Содержание письма еще не было доказано экспериментально, но с физиологической точки зрения оно было очень изящным. Я кивнул. — Именно так. — Трудно поверить… Сейчас моя исследовательская группа ломает голову над одной проблемой, хочешь послушать? — Да. Профессор начал говорить: — Есть белок H-2 (гистосовместимость), который вызывает иммунную реакцию при пересадке органов, верно? Это белок, который я сейчас изучаю, как ты думаешь, что это такое? В ту эпоху еще не было известно, что такое MHC, поэтому профессор Макдевит спрашивал, искренне желая узнать ответ. Нужно выстроить логику. Это процесс мозгового штурма. — Вы спрашиваете о функции белка? — Допустим. Поскольку H-2 вряд ли является геном, существующим лишь для того, чтобы портить пересадку органов, нужно подумать, какова изначальная функция MHC. Профессор Макдевит смотрел на меня. Словно хотел услышать, что ответит тот самый «черноволосый гений» из слухов. Конечно, он ничего не ожидал. Но я знал ответ. Профессор Макдевит еще не осознавал, насколько грандиозную вещь он исследует. Белок, который профессор Макдевит называет H-2, и есть MHC. Белок, который делает возможным приобретенный иммунитет, представляя антигены лимфоцитам. Как бы это объяснить? Придумал. Я посмотрел на профессора. — Бритва Оккама. Разве не самое простое решение наиболее вероятно? Бритва Оккама. Научный принцип, гласящий, что самое простое решение чаще всего оказывается верным. — Такое может сказать каждый. Ты видишь, что именно нужно отсечь в аргументации? Существовало идеальное и элегантное объяснение. Если сравнить с рестораном… ---------- 4. Черноволосый гениальный студент (4) Будущий лауреат премии Ласкера. Профессор Макдевит выжидающе смотрел на меня, словно ожидая объяснений. — Другие профессора говорят, что появился студент, у которого есть ответы на все вопросы. Профессор Берг очень хвалил тебя. — Да. Позвольте сделать небольшое отступление для тех, кто не является будущим нобелевским лауреатом или современным врачом. Главный комплекс гистосовместимости (MHC) — это белок, который представляет антигены лимфоцитам. Это знание из будущего, но как доказать его логически? Если провести аналогию с рестораном, то это выглядит так. Полиция (лимфоциты) наблюдает за людьми (клетками). Среди людей прячутся зомби. Полицейские должны решить, убить человека, который может оказаться зомби, или оставить его в живых. В этот момент люди достают из кошелька (белка MHC) удостоверение личности (антиген для презентации) и показывают его полиции. Если в удостоверении написано, что это зомби (внешний антиген), полиция уничтожает этого человека. Почему в ресторане оказались зомби и почему в удостоверении написано, что это зомби — я и сам не знаю. На этом аналогия с рестораном заканчивается. Если говорить по существу, существует вещество, позволяющее клеткам представлять антигены лимфоцитам. Это концепция, которая изменит историю современной медицины. — Продолжай. Вижу, у тебя есть какие-то мысли? Я посмотрел на профессора Макдевита. — Согласно предыдущим исследованиям, белок H-2 предсказывает, возникнет ли иммунная реакция на пересаженный орган. — И что дальше? — Ведь именно лимфоциты решают, будет ли иммунная реакция на клетку или пересаженный орган, верно? — Верно. Первый этап. Точная функция белка H-2 в эту эпоху еще не была известна, но профессор знал, что он глубоко вовлечен в иммунный ответ. — Тогда как белок H-2 может передавать информацию лимфоцитам? Это была простая задача. Профессор Макдевит ответил с выражением интереса на лице. Второй этап. — Есть только один способ, которым клетки обмениваются сложной информацией. Только через прямой контакт. У клеток нет Wi-Fi, и в любом случае, чтобы одна клетка передала информацию другой, она должна передать вещество напрямую. Тогда что это за вещество? — Это самое простое объяснение. Единственный способ обмена информацией между клетками — это контакт, а решение об иммунном ответе принимают лимфоциты. — Ты хочешь сказать, что белок H-2 напрямую связывается с поверхностью лимфоцитов и клеток? — Если смотреть с самой простой точки зрения, то да. И стоит применить «бритву Оккама» к тому, какая именно информация передается между клетками. Момент озарения. Лицо профессора Макдевита побледнело. Он понял, о чем я говорю. — А... ты хочешь сказать, что белок H-2 напрямую переносит вещество внешнего происхождения? — Да. — Это бессмыслица. — Если следовать логическому выводу, белок H-2 должен иметь структуру, позволяющую выполнять функцию презентации антигена лимфоцитам. Это можно проверить экспериментально. Это сложная тема. Но профессор Макдевит уловил суть моих слов. То, что он исследовал, было не просто вопросом трансплантации органов, а процессом, демонстрирующим принципы адаптивной иммунной системы. Краеугольный камень современной — нет, будущей — иммунологии. Если говорить о главном: Это исследование, способное прояснить сам принцип адаптивного иммунитета, который в эту эпоху был неизвестен. — Если твои слова подтвердятся, за исследование белка H-2 можно будет получить Нобелевскую премию. — Вы обязательно её получите. — Надо же, привел к себе гения. Я смотрел на профессора Макдевита, который что-то усердно записывал, словно осознал нечто грандиозное. *** Профессор Макдевит, выслушав меня, скорректировал направление исследований по презентации антигенов. Даже несмотря на то, что это была эпоха гениев, тот факт, что студент опубликовал статью в Nature, был достаточным поводом для того, чтобы привлечь внимание Стэнфордского сообщества. Такое случается нечасто. Моя студенческая жизнь, которая длилась уже несколько лет, начала понемногу утомлять. Мне хотелось поскорее вернуться в больницу и начать принимать пациентов. Время шло относительно быстро. Учеба, студенческая жизнь и исследования. Я неплохо ладил со своими сокурсниками в Стэнфорде. — Поздравляю с первым местом. В чем секрет? — Опять идешь в библиотеку? Давай на выходных сходим выпьем. Я знаю одно отличное место. — Эй, хочешь поехать с нами на виллу к моим родителям? В этот раз мы собираемся на яхте отправиться на Гавайи искать китовых акул. Элис точно была поклонницей Дагона. Не понимаю, почему она так помешана на море. Большинство из них не приносили особой пользы. Так и проходила моя студенческая жизнь. Однажды. Профессор Рич, декан медицинского факультета Стэнфорда, пришедший на лекцию после долгого перерыва, отложил мел. На доске была нарисована схема сердца. — На этом закончим с лекцией... Слышал, ты опубликовал статью в Nature. Декан перевел взгляд на меня, и сотни студентов в аудитории уставились на меня. Ничего себе. — Да, это так. Профессор Рич нахмурился. — И о чем она? — О том, что компоненты бактерий можно использовать в медицинских исследованиях. Это настолько просто, что с ними можно работать внутри стеклянной пробирки. Взоры всего курса устремились на меня. — Приведи пример. — В последнем исследовании профессора Берга удалось отредактировать гены с помощью бактериальных ферментов рестрикции. Ферменты рестрикции, разрезающие гены, — это белки, которых нет у людей. Проще говоря. Внутренняя среда бактерий относительно проста, поэтому её гораздо легче воспроизвести в пробирке, чем внутреннюю среду человека. Декан вздохнул. — Всё-таки лучший студент курса — это не просто так. Чему вас вообще учат в восточных школах? — Не знаю, я там не учился. Я посмотрел на декана. — Лекция окончена. Все свободны. Студенты, собирая вещи и выходя из аудитории, снова оглядывались на меня. Словно на чудо. *** В тот год праздновали День независимости. Мы всей семьей, как обычно, запаслись попкорном и смотрели в ночное небо. Кроме золотистого ретривера. Собаки не любят фейерверки. Пёс просто спрятался в подвале. Я сидел и молча жевал попкорн, пока семья вела пустые разговоры. О том, что за мусорными баками поселилось семейство енотов, о том, за кого вышла замуж дочь соседей. Ночное небо было темным. Скоро его должны были озарить фейерверки в честь Дня независимости. Отец посмотрел вверх. — Как учеба? — Всё идет хорошо. — Мы не учились так много, как ты. Но сегодня день, когда мы празднуем рождение американской мечты. Надеюсь, ты это понимаешь. Я кивнул. Несмотря на то, что город был небольшим, дым от множества фейерверков заслонял свет звезд даже в пригороде. Культура этого мира была своеобразной. Кто знает. Может, это значило, что империалистов, фашистов и коммунистов, которые против американской мечты, нужно вот так же взрывать. Скорее бы вернуться в больницу. — На прошлой неделе профессор подарил мне новый халат. Скоро начинается практика. — Будешь работать в больнице? — Да. Теперь, когда я могу принимать пациентов, пришло время всерьез исполнить содержание клятвы. *** Пятый год обучения. 1975 год. Пятый курс. Пора учить деление. Хотя, постойте, в университете же нет пятого курса? К сожалению, медицинский факультет — это шестилетняя программа, да и в аспирантуру многие идут. Жизнь — это бесконечная учеба и страдания. Что поделать. За эти несколько месяцев. Профессор Макдевит закончил статью. После долгих мучений я тоже смог увидеть свое имя в статье профессора Макдевита. В лаборатории молекулярной биологии всегда тяжело. Статью удалось опубликовать в «Ланцете». Это престижный журнал, но не тот уровень, чтобы профессор ликовал от того, что попал туда. Название: [Гены иммунного ответа]. Название, в котором отразился характер профессора. Нет, ну как можно было назвать статью «Гены иммунного ответа»? Короткое и высокомерное название... Разве что для книжной обложки подойдет. Обычно название статьи должно конкретно указывать на то, что именно исследуется. Но статья профессора Макдевита, словно водружая флаг авторитета всей области, бросала вызов будущим ученым, которые будут её читать. Словно он писал её с уверенностью, что эта работа станет фундаментом иммунологии будущего. Наверное, так оно и будет, да? Уверенность профессора Макдевита не была лишена оснований. Эта концепция презентации антигенов опережала оригинальную историю на 10 лет. Нобелевская премия выглядела вполне достижимой. Не знаю, смогу ли я изменить оригинальную историю, в которой профессор Макдевит не получил Нобелевскую премию, но я считал, что это вполне возможно. — Спасибо за работу. — Это всё благодаря вам, профессор. Профессор протянул мне руку. — Как насчет того, чтобы остаться в моей лаборатории? Твой путь помощи человечеству — это не осмотр пациентов, а изменение самой науки в лаборатории. Я кивнул. — Нужно ещё много работать... Увидимся однажды в Стокгольме, профессор. — В Стокгольме...? А. Место, где проходит церемония вручения Нобелевской премии. В любом случае. Я покинул лабораторию профессора Макдевита. Со следующего года начинается больничная практика. Наконец-то я смогу увидеть реальных пациентов в клинике и столкнуться с настоящими болезнями. Пришло время проявить мастерство, которое я оттачивал годами в прошлой жизни. ---------- 5. Черноволосый гений-студент (5) В этом году я наконец-то стал практикантом в больнице. Путь был долгим, но теперь мне наконец-то представился шанс поработать с настоящими пациентами! Момент, которого я так долго ждал. Наконец-то. Практика будущего врача обычно проходила так: ты переходишь из одного отделения больницы в другое, наблюдая за работой коллег или принимая в ней непосредственное участие. Ведь в больничном деле опыт — это всё. Не зря говорят, что худший ординатор второго года справляется с работой лучше, чем лучший ординатор первого года. А я занимался этим целых восемь лет. Так что стать лучшим и самым обсуждаемым практикантом в больнице для меня не составило никакого труда. Моя репутация росла как на дрожжах. И так было в каждом отделении, куда бы я ни пришел. Отделение лучевой диагностики. — Студент-практикант диагностировал микоплазменную пневмонию по одному-единственному рентгеновскому снимку? Да у тебя третий глаз открылся! Переходи к нам в лучевую диагностику. В наше время будущих врачей учат читать рентгеновские снимки еще на студенческой скамье, но в семидесятых годах это все еще оставалось прерогативой узких специалистов. Отделение гематологии и онкологии. — Он определил множественную миелому, просто взглянув пациенту в глаза. А ведь мы сами до последнего сомневались. Торакальная хирургия. — Азиатский студент-практикант диагностировал синдром Марфана, просто оценив внешность пациента? Он что, какой-то восточный шаман? Всё потому, что между моим накопленным опытом и уровнем мастерства, который требовался здесь, лежала пропасть в пятьдесят лет. Так что, пожалуй, всё закономерно. Ох, аж голова разболелась. Послушать этих людей, так я и впрямь какой-то колдун. К слову, умение оценивать внешний вид пациента — навык для врача действительно незаменимый... Но в Америке этот процесс устроен гораздо проще. Ведь здесь есть такой мощный фактор, как расовые различия. Если подумать, руководство и врачи больницы, должно быть, руководствуются той же логикой и в отношении меня. Впрочем, неважно. Слухи о невероятно одаренном азиатском студенте разлетелись мгновенно. Профессора выстраивались в очередь, желая переманить меня в свои отделения. На этой неделе у меня была практика в общей хирургии. Хирургические отделения всегда отличались особым нравом. Мы находились в операционной Стэнфорда. Сегодня операцию по резекции желудка при раке проводил Гарри Оберхельман. Заведующий хирургическим отделением Стэнфорда. Хирург мирового уровня, но и требования к студентам у него были запредельные. Я слышал, что он уже успел знатно погонять многих моих сокурсников. Облачившись в хирургический костюм и тщательно обработав руки антисептиком, я бесшумно вошел в операционную. Профессор Оберхельман о чем-то переговаривался с медсестрами, которые готовили инструменты. — Остерегаться какого-то студента? — Да, сэр. Профессора из терапии называют его «монгольским шаманом». Говорят, он диагностировал множественную миелому, просто взглянув в глаза пациенту... — Что ж, тогда заставим его погадать по лицу и нашему пациенту. Профессор раскатисто рассмеялся. Да что с ними не так? Этот мир полон странностей. Может, мне стоило открыть гадальный салон вместо того, чтобы становиться врачом? Денег бы точно больше зашибал. — Здравствуйте, профессор. Профессор повернулся в мою сторону. — О, а вот и ты. Я бросил взгляд на старый монитор в углу операционной. Перед тем как прийти сюда, я мельком изучил результаты КТ. В предстоящей операции крылся один подводный камень, который требовал предельной осторожности. То, на что при резекции желудка нужно обращать внимание в первую очередь. У этого пациента обнаружилась аномалия сосудов. Возможно, для медицины 1970-х годов, когда компьютерная томография только-только появилась, заметить такое было почти нереально... Но я должен был сказать об этом. Я посмотрел на профессора Оберхельмана. — Профессор, я изучил КТ этого пациента перед операцией. Похоже, перед нами редкий случай: его левая печеночная артерия отходит от левой желудочной артерии. — Ого. А я как раз собирался попросить тебя погадать по лицу нашего больного. Говоришь, аномальное отхождение печеночной артерии? — Именно так. — И это видно на КТ? Надо же, а я и не заметил. Зато я заметил. В прошлой жизни я столько тренировался читать подобные снимки, что для меня это было проще простого. RLHA (Replaced Left Hepatic Artery) — добавочная левая печеночная артерия. Это врожденная анатомическая аномалия сосудов печени, при которой левая печеночная артерия отходит не от собственной печеночной артерии, а от левой желудочной. Звучит запутанно. Если прибегнуть к метафоре... Ну, представьте, что в ресторан пришел гость с такой вот особенностью. «Какая разница, как там расположены сосуды внутри тела?» — спросите вы. И действительно, в обычной жизни разницы никакой. Большинство людей живут с этим до глубокой старости и знать не знают о своей аномалии. Если только им не приходится ложиться на операцию по поводу рака желудка. Но при резекции желудка всё кардинально меняется. Обычно во время такой операции левую желудочную артерию перевязывают. Но если левая печеночная артерия отходит прямо от нее, то простая перевязка левой желудочной артерии мгновенно перекроет кровоснабжение левой доли печени. Слишком сложно? Если говорить совсем просто: если не учесть эту индивидуальную особенность сосудов брюшной полости, после операции у пациента может просто-напросто отмереть печень. И главная проблема заключалась в следующем. Пятьдесят лет назад рутинная проверка анатомических аномалий печеночных сосудов перед операцией еще не вошла в стандартную практику. Однако теперь, когда в больнице появился новенький томограф, пришло время внедрять эти стандарты. Вот в каких обстоятельствах нам предстояло оперировать. Когда я закончил свои объяснения, профессор Оберхельман, заведующий хирургией, нахмурился. На его лице читалось явное недоверие. — Стэнфорд закупил томограф всего несколько месяцев назад... Где ты успел этому научиться? Я лишь невозмутимо пожал плечами. *** Операция по резекции желудка. Всё оказалось в точности так, как я разглядел на снимках КТ. Мало того что у пациента был рак, так еще и эта аномалия сосудов превращала операцию в хождение по минному полю. После моих слов анестезиолог и заведующий хирургией уставились на меня. В их глазах застыло изумление. Профессор в хирургическом халате смотрел на меня с крайним недоумением. Примерно так академический профессор смотрел бы на дикого шамана из варварского племени... Словно столкнулся с непостижимым, пугающим талантом. «Кажется, я немного просчитался». И правда. Об этом я как-то не подумал. Не мог же я заявить, что научился всему этому в своей прошлой жизни. Я ненадолго задумался. Компьютерная томография в это время всё еще считалась экспериментальной технологией. Больница Стэнфорда шла в авангарде прогресса, поэтому обзавелась аппаратом одной из первых, но на данный момент специалистов, способных грамотно расшифровать КТ, во всем мире можно было пересчитать по пальцам. Пожалуй, во всем Стэнфорде я был единственным, кто имел реальный клинический опыт работы с компьютерной томографией. — Прочитал в одной книге. — Слухами земля полнится, конечно... Но, похоже, прозвище «шаман» тебе дали не зря. Надо же, неужели об этом уже успели написать книгу? Не знаю, существовала ли вообще в природе такая книга в это время, но профессор лишь покачал головой и снова повернулся к операционному столу. — Что ж, замечание дельное. Но есть лишь один способ проверить наверняка. Пока не вскроем — не узнаем. Он что, Конан-варвар?.. Я на мгновение задумался. Ну, конечно же, не Конан. Он имел в виду, что нужно провести лапаротомию и лично осмотреть сосуды. Общая анестезия — процесс тонкий и сложный. Анестезиолог замер перед аппаратом, усыпанным датчиками и рычагами, напоминающим пульт управления истребителем. Медсестры поправили капельницы и накрыли пациента стерильными простынями. Подготовка завершилась в считаные минуты. Мы встали у операционного стола. Профессор Оберхельман с серьезным видом посмотрел на меня. — Студент, делай разрез. — Спасибо за доверие, профессор. Я осторожно взял в руку скальпель. Возможность сделать первый надрез дают далеко не каждому практиканту. Нести ответственность за чужую жизнь — тяжелое бремя. Даже для опытного врача. Я едва коснулся кожи, едва ощущая вес инструмента. Рассечь только кожу, не задев подлежащие ткани, и плавно углубиться. Отполированное до зеркального блеска лезвие скальпеля блеснуло серебром в лучах бестеневой лампы. — Спокойно. Уверенно. — Да, профессор. Аккуратно удерживая скальпель, я указательным пальцем левой руки наметил линию будущего разреза на животе пациента. Как же давно я не держал нож перед живым человеком. Впервые с тех пор, как я очутился в этом мире. — Тебе нравится оперировать? — Нахожу это весьма увлекательным. «Операция — единственный наркотик, разрешенный государством!» Именно так любил говаривать профессор торакальной хирургии в моей прошлой жизни. Звучит как бред сумасшедшего? Поначалу я тоже думал, что это просто шутка, но со временем понял истинный смысл его слов. И пусть я не был хирургом с тысячами операций за плечами... Но тому, кто никогда не держал скальпель у операционного стола, сложно объяснить это чувство. Попробую описать. Ощущение абсолютного контроля над происходящим в операционной и звенящее напряжение от того, что в твоих руках находится человеческая жизнь. Это невероятно будоражит. Настоящий дофаминовый взрыв. Когда ты ведешь операцию, этот запредельный уровень концентрации и адреналина сохраняется часами. Сомневаюсь, что хоть один наркотик способен подарить нечто подобное. Я видел немало хирургов, которые даже разменяв седьмой десяток, спокойно проводили у стола по двенадцать часов, оперируя сердце или мозг. Как бы то ни было. Профессор Оберхельман продолжал работать, не сводя глаз с операционного поля и не сбавляя темпа. — Иди в хирургию. Я лично займусь твоим обучением. Ты уже на несколько лет опережаешь своих сверстников, так что стать профессором Стэнфорда для тебя будет плевым делом. — Я подумаю над этим. — В Стэнфорде работают лучшие хирурги планеты. Здесь мы сможем вырастить из тебя врача и ученого поистине мирового масштаба. За свою жизнь я участвовал во множестве операций. Однако становиться хирургом мне не особо хотелось. В хирургии филигранная точность движений и мануальные навыки ценятся едва ли не выше, чем теоретические знания. А в такой среде мне было бы сложнее реализовать свои главные козыри. Так что торопиться с выбором не стоит. Операция продолжалась. Я аккуратно ввел руку в брюшную полость пациента и приподнял печень. Только так можно было получить полноценный доступ к желудку. Работа кипела. — Держи крепко. Не шевелись. — Да, профессор. Профессор выделил левую желудочную артерию. Всё оказалось именно так, как я и предсказывал. Аномальное отхождение левой печеночной артерии от левой желудочной было видно невооруженным глазом. Если бы мы не знали об этом заранее, последствия могли быть фатальными. — Признаться, я до последнего сомневался, но это действительно добавочная левая печеночная артерия. И ты разглядел это на одном лишь снимке КТ? Я кивнул. — Да, там всё отчетливо видно. — Невероятно... У тебя просто дьявольский талант. ---------- 6. Клятва Операция по поводу рака желудка была в самом разгаре. В современных операционных существует множество способов минимизировать разрезы, но в семидесятых всё было иначе. Я посмотрел на операционный стол. Рана была раскрыта довольно широко. Впрочем, неважно. Профессор Оберхельман указал на артерию внутри открытой брюшной полости, в зоне оперирования. Заведующий хирургическим отделением снова выразил восхищение. — Как ни крути, а это поразительно. КТ в Стэнфорде появилась совсем недавно, а среди студентов уже есть тот, кто умеет её читать? — Благодарю вас. Я кивнул. — Вот почему так важна идеальная диссекция. Только так можно отчётливо видеть ход сосудов. Тихо произнёс профессор. Сейчас их можно было разглядеть, только если присмотреться, да и то без стопроцентной точности. Интересно, не станет ли картинка куда лучше, когда технологии КТ-сканирования шагнут вперёд? Операция продолжалась. Профессор, избегая сосудистой аномалии, следовал вдоль артерии, питающей желудок. Теперь сосудистая аномалия стала видна отчётливо. Та самая структура, на которую я указал перед операцией. Когда профессор коснулся сосуда, в операционной на мгновение воцарилась тишина. Моё предсказание стало реальностью. — Ну надо же. Думаю, даже профессора радиологии ещё не до конца освоили чтение КТ… Похоже, слухи о тебе были не просто болтовнёй. — Я стараюсь прилежно учиться. — Перевязываем сосуд. Клипсу. Клипса сдавила сосуд. — Есть. — Этого пациента спас ты. Когда он очнётся от наркоза, можешь похвастаться. Я кивнул. Поскольку сосуд, снабжавший желудок кровью, был перевязан, пришла пора удалять сам желудок. Я передал печень медсестре, а заведующий хирургическим отделением снова вложил мне в руку скальпель. — Завершай. Я торжественно принял инструмент. Это был не тот скальпель, который доверяют кому попало. Из-за того, что все сосуды были перевязаны, даже при такой сложной операции, как резекция желудка, не пролилось ни капли крови. Такое мастерство редко встретишь даже в наше время. Не зря он заведующий хирургией в Стэнфорде. Буду двигаться осторожно. Профессор пристально следил за моими руками, а я спокойно и неторопливо закончил иссечение желудка. — У тебя врождённый талант к хирургии. Может, всё дело в том, что восточные люди часто пользуются палочками? Я подавил усмешку. Вряд ли дело в палочках. — Благодарю вас. — Не хочешь стать хирургом? В Стэнфорде много хирургов мирового уровня… Не хочешь научиться пересаживать бьющееся сердце? Это не особый талант, просто я уже делал подобные операции раньше. — Я подумаю над этим. — Настоящий врач тот, кто держит в руках скальпель. Профессор Оберхельман продолжал бормотать себе под нос. Как бы то ни было, операция по резекции желудка завершилась успешно. Пришло время подводить итоги. Профессор взял нить с иглой и начал зашивать операционную рану. *** И вот, к моей репутации добавилась ещё одна строчка. Люди из хирургического отделения быстро разнесли слухи. Мол, появился студент-практикант, который может определить структуру сосудов, просто взглянув на тело пациента. Студент, способный читать новую КТ, которую даже профессора радиологии пока не освоили. Сотрудники операционной дали мне прозвище «Самурай» — в знак того, что я мастерски владею скальпелем. Ох уж эти люди. После окончания операции я отправился навестить пациента, лежащего в палате. Видимо, наркоз ещё не до конца отошёл. Он пребывал в полудрёме. Я посмотрел на пациента. Обычный американец. Правда, выглядел он довольно измождённым — должно быть, из-за рака. — Здравствуйте, пациент. — Вы кто? — Я врач, который участвовал в вашей операции. — Для врача вы выглядите слишком молодо. Я часто это слышал: мол, восточные люди выглядят молодо и всё такое. К тому же я действительно перепрыгнул через несколько классов и был намного младше остальных… Я почесал затылок. Разве внешность имеет значение? — Изучая вашу КТ, я обнаружил аномалию печёночной артерии. Я заметил это до операции и спас вам жизнь. — О, благодарю. Это была серьёзная болезнь? — Серьёзная болезнь — это ваш рак желудка, разве нет? — А. Понял. Рак желудка мы удалили, так что можете не волноваться! То, что половины желудка больше нет — секрет. Но это было неизбежно. Нельзя же было оставить его как есть. Конечно, существуют лучевая терапия или химиотерапия, но обычно операция — лучший выход. Пациент кивнул. — Операция по удалению рака желудка прошла успешно. Дополнительное лечение, скорее всего, не потребуется, но вам стоит принимать витамины. После удаления желудка могут возникнуть проблемы с усвоением питательных веществ. — Спасибо… Пациент всё ещё выглядел растерянным, но я оставил его и вышел из палаты. Сегодня я снова спас человека. *** Шестой год обучения. 1976 год. Практика подходила к концу. Видимо, слухи распространились, и в каждом отделении, куда я приходил на практику, профессора пытались переманить меня к себе. — Берг, я много слышал о тебе от профессора Макдевита. Если ты выберешь путь учёного, то вполне сможешь достичь мирового уровня. — После выпуска придёшь к нам в хирургию? С твоими навыками грех не оперировать. — И исследования, и тонкие техники — всё рождается в клинической практике. Если хочешь достичь вершин, должен стать терапевтом. Даже декан — терапевт. Терапия казалась мне самым подходящим вариантом. Отделение, где можно увидеть больше всего пациентов. Исследовательские темы и возможности также берут начало в клинике, да и карьерный рост в больнице был связан с терапией. В любом случае. Выпуск был уже на носу. Это означало, что пора задуматься, чем я хочу заниматься после окончания университета. В последнее время я размышлял об Эпипене. В семидесятых Эпипен ещё не был широко распространён. Что это такое? Устройство, позволяющее обычному человеку самостоятельно сделать инъекцию эпинефрина прямо в мышцу. Люди с сильной аллергией носят его с собой. Принцип прост, но для создания и коммерциализации требовались ресурсы. Если быстро запустить его в производство, можно спасти пациентов с риском аллергических реакций и анафилактического шока. Проблема заключалась в способе реализации. Над этим стоило подумать. Сегодня я должен был встретиться с деканом медицинского факультета, Клейтоном Ричем. Он тоже был терапевтом. Профессор, который принимал у меня вступительное собеседование. Я поправил галстук. — Тот самый студент, о котором ходят слухи? Много же ты натерпелся. — Здравствуйте. — Говорят, ты нашёл сосудистую аномалию, которую не заметил даже заведующий хирургией, и спас пациента? — Было такое дело. Декан факультета пристально посмотрел на меня. — Давно я не встречал студента, который полностью оправдывает свою стипендию. Думал, эпоха гениев прошла… Что будешь делать после выпуска? Шесть лет обучения в частном университете Лиги плюща. Если бы я не получил полную стипендию, это стоило бы как несколько автомобилей. Было бы очень тяжело это оплатить. Я не раздумывал ни секунды. — Я получу Нобелевскую премию по медицине. Я буду развивать медицину и служить человечеству. Декан нахмурился. — Стэнфорд за последние 15 лет ни разу не получал Нобелевскую премию. Особенно в области физиологии и медицины. 15 лет? В этом мире всё иначе. Кто-то может подумать, что получение Нобелевской премии — дело обычное. Есть страны, которые вообще ни разу её не получали. Но я был уверен, что получу. Я выдержал паузу перед ответом. Я ведь уже знал, какие темы принесут Нобелевскую премию. Нужно было просто следовать за ними. Надо бы ещё выбить себе место на парковке. — Я принесу её вам, господин декан. — Ха-ха, амбиции у тебя что надо. Клейтон Рич лишь рассмеялся. Почему он не верит? По крайней мере, профессор Берг точно получит Нобелевскую премию. У исследований профессора Макдевита тоже были все шансы. Я склонил голову. — Только оставайся в Стэнфорде. Не сбегай в Гарвард или Хопкинс. Я исполню всё, что ты пожелаешь… *** Так настал день выпуска. Все студенты медицинского факультета Стэнфорда собрались здесь в белых халатах. Для принятия клятвы. Это был день судьбы. Пусть я уже проходил через этот ритуал, но это всё равно был важный день. — Клянусь. Я поднял руку. — Я клянусь посвятить свою жизнь служению человечеству. Я буду ставить интересы пациента превыше всего. Интересно, много ли людей пришло на церемонию? В толпе в актовом зале я увидел свою семью. Они нашли меня среди людей, держали букеты цветов и махали руками. Наша собака, к сожалению, не пришла. Впрочем, она уже старенькая. — Я буду стремиться приобретать и делиться новыми знаниями с коллегами и пациентами. Придя в этот мир, я немало натерпелся. В буквальном смысле, за последние шесть лет я столько бегал, чтобы приобретать и делиться новыми знаниями. Мама вытирала слёзы платком. Рядом с ней стояли несколько жителей нашего городка. — Я буду выполнять свой долг, соблюдая совесть и достоинство, в соответствии со своими способностями и суждениями. Оглядев толпу, я увидел профессора Берга и профессора Макдевита, с которыми проводил исследования, а также нескольких коллег из лаборатории — они махали мне рукой. Клятва продолжалась. — Милосердие, внимание, смирение, преданность… Я закрыл глаза. — Знание, мудрость, мужество, сострадание… Мне выпал шанс помочь множеству людей. Гораздо большему количеству, чем в прошлой жизни. Мне выпал шанс создать мир лучше, чем тот, что я знал. Так было раньше, так есть и сейчас. Поэтому я снова стоял здесь, принимая клятву. — Все эти обещания. — Я торжественно, свободно и с честью подтверждаю, призывая в свидетели тех, кто стоял на этом месте до меня, и тех, кто придёт после. ---------- 7. Изобретение ЭпиПена (1) Калифорния, Пало-Альто, 1977 год. Город Стэнфорда, место, которому суждено стать сердцем будущей Кремниевой долины. Я смотрел на бокал с шампанским, стоявший передо мной. Сегодняшнее мероприятие было благотворительным вечером, организованным Фондом Вайсмана. Вечеринка высшего общества, куда попадали, заплатив огромный вступительный взнос под видом пожертвования. Почему я здесь? Фонд Вайсмана попросил меня присутствовать. Большая часть моей полной стипендии была оплачена деньгами Фонда Вайсмана. За шесть лет обучения в Стэнфорде набежало 30 000 долларов. Если пересчитать на деньги 2020-х годов… Около 300 миллионов вон? Это была сумма, ради которой я бы примчался, даже если бы Фонд Вайсмана приказал мне идти на стройку. А тут всего лишь попросили прийти на банкет и произнести короткую поздравительную речь… Главное произведение Фонда. Это я. — Это отличная возможность показать спонсорам, как филантропия Фонда меняет мир. Будем признательны, если вы придете. Я мельком взглянул на свой блокнот. Живое доказательство гуманизма Фонда и американской мечты, поклявшегося служить человечеству. Вот так. Вскоре банкет начался. Перед трибуной в банкетном зале организатор от Фонда Вайсмана взял микрофон и начал свою речь: — Фонд Вайсмана приложил немало усилий, чтобы дать возможности талантам, способным воплотить наши идеалы в жизнь. Сегодня нам особенно хочется похвастаться нашими достижениями. Организатор посмотрел в мою сторону. — Врач из Стэнфорда. Стипендиат Вайсмана, чье имя появилось в авторитетном журнале еще до окончания учебы. Приглашаю господина Паркса. Я направился к трибуне. Взгляды людей устремились на меня. — Я был приемным ребенком, выросшим в сельской местности Калифорнии. Но новая семья, новое сообщество дали мне, никчемному человеку, незаслуженно щедрый шанс. Америка 1970-х была эпохой, когда американская мечта все еще была жива и дышала полной грудью. Это не значит, что все было справедливо или отсутствовала дискриминация. Но мир, в котором талантливому человеку давали шанс, все еще существовал. — Спасибо, что дали мне эту возможность. Если подумать о тех 300 миллионах вон, что выделил Фонд… Я могу даже филибастер устроить. — Благодаря шансу, предоставленному Фондом Вайсмана, я буду служить человечеству, работая на передовой медицины, как меня учили в Стэнфорде. Я поклонился аудитории. *** Сидя в углу банкетного зала и наблюдая за людьми, я услышал рядом звук каблуков. Я перевел взгляд. — Вы выглядите скучающим? — Простите? Первое впечатление — передо мной знатная особа. И дело не только в манерах. За ее спиной стояли люди, похожие на сопровождающих и телохранителей. Они держались на почтительном расстоянии и наблюдали за мной. В университетах Лиги плюща собирается немало отпрысков высокопоставленных лиц со всего мира. Но даже среди них нечасто встретишь тех, кто повсюду ходит с охраной. Кто она? Хотя в Пало-Альто много влиятельных людей, круг тех, чья семья может позволить себе постоянное сопровождение, был невелик. — Можно присесть рядом? Я на мгновение задержал на ней взгляд. Платье с минимумом открытых участков. Мягкие на вид светло-каштановые волосы и пронзительные голубые глаза. В ее движениях сквозило редкое для обычного человека изящество. Словно человек, обученный тому, как именно нужно выглядеть на публике. Что было необычно — казалось, будто она играет роль. Высшее общество всегда такое, или это ее характер? Скорее второе. Похоже, она пришла уже после моей речи и еще не знала, кто я такой. Я тоже не знал, кто эта девушка передо мной. Было несколько догадок, но она явно не спешила представляться. Она улыбнулась. — Обычно на таких мероприятиях я одна. Не ожидала встретить здесь кого-то своего возраста, приятно познакомиться. Что бы такое ответить? — Вы выглядите довольной. Вам нравится сегодняшняя еда? По-моему, неплохо. Она склонила голову набок. — Где-то я уже слышала такой стиль общения… Это манера человека, прошедшего специальную подготовку. Я моргнул. Все было в рамках подготовки. При осмотре психиатрического пациента нужно проверить следующее: Аффект, питание, сон, галлюцинации, самоповреждения. К слову, аффект — это термин, обозначающий наблюдаемое эмоциональное состояние. Это также техника эффективного понимания людей. Систематический способ определить, что это за человек и в каком состоянии он находится. Хотя это скорее натренированная привычка. — Вы так считаете? — Первая фраза — наблюдение за эмоциональным состоянием. Вторая — о еде. Это техника безопасного изучения окружающих! Мне стало нечего сказать. — Это привычка. Прошу прощения. — Но это выглядит здорово, значит, подготовка была настолько тщательной, что вы делаете это подсознательно. Чем вы занимаетесь? Я положил перед ней свою визитную карточку. — Так вы сегодняшний главный герой? Я Лизелотта Вайсман. Младшая дочь Вайсманов. Как только она представилась, она слегка расслабилась и снова села, глядя на меня с интересом. Теперь, когда она расслабилась, она выглядела гораздо моложе, чем вначале. Словно специально старалась казаться старше. — У вас, должно быть, много интересных историй. Хотя, думаю, иностранцу в Стэнфорде приходится нелегко. Я пристально посмотрел на Лизелотту. — Почему я чужак? — Вы же иммигрант. Думаю, на пути сюда вам пришлось столкнуться с немалыми трудностями. Я усмехнулся. Моя семья тоже ходит по воскресеньям в церковь, ест невкусную индейку на День благодарения, смотрит фейерверки в День независимости и держит собаку на лужайке перед домом. — Разве может быть более американская история, чем история приемного ребенка, который переплыл океан, поступил в университет Лиги плюща и получил шанс принести пользу миру? — Вам нужно было стать поэтом, а не врачом. — Меня пригласили сюда, чтобы я выступил с речью. Это предложение на тридцать тысяч долларов. Она кивнула. Впрочем, ладно. Перейдем к чему-нибудь более интересному. — И… в любом случае, половина врачей в Лиге плюща — евреи. Здесь не дискриминируют только за то, что ты не белый. — О. Понимаю. *** Мы посмотрели на банкетный зал. У меня возникла мысль, которая не давала покоя с самого начала. Та самая, из-за которой я спросил про еду. — Кстати, раз уж мы заговорили об этом. В сегодняшнем меню шведского стола есть тайские блюда. — И что с того? — Аллергия. Белые не могут есть арахис, евреи — креветки, а в тайской кухне и то, и другое часто варят в одном котле. А на этом банкете, кроме меня, были только евреи и белые. — Разве люди не знают об этом и не избегают таких блюд? Это одно из распространенных заблуждений об аллергии. Аллергия — это болезнь, которая внезапно возникает в какой-то момент из-за повторного контакта с определенным антигеном. Обычно с ней не рождаются. Раз уж зашла речь. На шестом курсе я работал над одной вещью. У меня была важная технология, которая еще не стала массовой, но могла спасти множество жизней. Шприц с эпинефрином. Предмет, созданный так, чтобы можно было сделать инъекцию одним нажатием кнопки, что позволяет мгновенно купировать отек дыхательных путей при аллергии. Это был прототип. Я достал из кармана шприц с эпинефрином и показал ей. Шприц был заключен в пластиковый корпус, так что его можно было использовать немедленно. Здесь не нужно искать вену. Лизелотта склонила голову. — Это героин? Я нахмурился и посмотрел на нее. Впрочем, героин тоже вводят инъекционно. — Что за глупости. Это лекарство от аллергии. — Вы всегда носите его с собой? — Будет неприятно, если кто-то сегодня упадет в обморок. В Корее это редкость, но в Америке люди с аллергией часто носят такие вещи с собой. Ведь это может стать разницей между жизнью и смертью. Учитывая специфику сегодняшнего мероприятия, я опасался, что кто-то может потерять сознание… — У вас серьезная профессиональная деформация. — Есть немного. Словно сама вселенная наблюдала за нами, на другой стороне зала внезапно поднялся шум. — Здесь есть врач?! Я поспешно вскочил с места. *** — Пропустите! Зеваки расступились, открывая мне путь. Лечение острой аллергической анафилаксии в 1970-х годах сильно отличалось от современного. Все сводилось к ожиданию скорой помощи. Экстренные инъекции эпинефрина, как сегодня, еще не вошли в обиход. В наше время пациенты носят их с собой, да и в общественных местах вроде фуршетов они обычно есть в запасе. Кто-то пытался делать непрямой массаж сердца, но безуспешно. Хорошо хоть, что делал это неумело. Если бы он действительно давил на грудную клетку с нужной силой, то сломал бы ребра и повредил сердце. — Можете прекратить массаж. Я отстранил тех, кто пытался проводить сердечно-легочную реанимацию, и осмотрел пациента. Больной не дышал, но пульс еще сохранялся. Я немедленно ввел эпинефрин в бедро пациента. Много времени не потребуется. — Пациент! Придите в себя! Я взял со стола ложку, вставил ее рукоятку в рот пациента и откинул гортань. Несколько секунд, решающих жизнь и смерть. Дыхание стало ветром, а ветер снова стал дыханием. Эпинефрину потребовалось всего несколько секунд, чтобы подействовать. Пациент тут же захрипел и открыл глаза, а я отложил ложку. К счастью, обошлось без серьезных проблем. — Что… что произошло? Все взгляды устремились на меня. ---------- 8. Изобретение ЭпиПена (2) Я с тревогой посмотрел на своего пациента, который с трудом ловил ртом воздух. Казалось, самое страшное позади. — Сделайте глубокий вдох. Я нащупал пульс на запястье пациента и проверил давление. Сердцебиение быстро восстанавливалось. Это означало, что систолическое давление поднялось выше 80. Острая анафилаксия. Проще говоря, тяжелая аллергическая реакция. Болезнь, от которой можно умереть, если слизистая оболочка дыхательных путей отечет и перекроет доступ кислорода. Да и анафилактический шок — явление нередкое. На полу среди толпы сидел худощавый белый мужчина. У него был такой вид, будто он предрасположен к аллергии. «Надеюсь, он в порядке?» Я вертел в руках прототип ЭпиПена. Взгляды окружающих были прикованы ко мне. Поскольку я использовал уже существующий препарат — адреналин, — причин для того, чтобы он не сработал, не было. Хорошо, что удалось подтвердить успех. Как только пациент, который еще минуту назад был без сознания, поднялся на ноги, оркестр в центре банкетного зала тихо возобновил игру. Прямо как в каком-то ситкоме. Впрочем, ближайшую опасность мы миновали. Я помог пациенту встать, и подоспевшие члены семьи подхватили его под руки. Мужчина несколько раз болезненно кашлянул, но, судя по всему, быстро пришел в себя. Он перевел на меня взгляд. — Благодаря вам я выжил… Вы врач? — Да. Я просто сделал то, что должен был. Похоже, мужчина только сейчас узнал меня. — А, вы тот человек, который выступал с поздравительной речью перед началом гала-вечера… Что это за болезнь? Симптомы исчезли сразу после введения адреналина. Это определенно была острая анафилаксия. — Довольно сильная аллергия. — Но у меня нет аллергии! — Она появилась сегодня. Я покачал головой. Аллергия — это заболевание, которое обычно возникает при повторяющемся воздействии аллергена. Но нередко случается, что она проявляется внезапно, в один момент. Мой пациент склонил голову. — Понимаю… Если бы не вы, студент, я бы сегодня умер. Огромное вам спасибо. За это короткое время вокруг нас, словно туча, собрались родственники пациента и принялись выражать мне благодарность. Слышать, как меня называют студентом, было странно, но, видимо, американцы видят меня именно так. — И все же сходите в больницу. Проверьте, на какой именно продукт у вас возникла реакция. Мужчина протянул мне руку. — Артур Валентайн. Если вам что-то понадобится, обращайтесь в любое время… Я помогу всем, чем смогу. Он вручил мне визитку, и я скомкал её, сунув в карман. Хорошо, что всё так удачно закончилось. ЭпиПен. Первая демонстрация гражданского инъектора с адреналином прошла успешно. Я предполагал, что всё получится, но не ожидал, что это произойдет так быстро и гладко. Лизелотта Вайсман с интересом наблюдала за мной и ЭпиПеном, который я держал в руках. — Хотите взглянуть? Я положил ЭпиПен на стол, и она взяла его, чтобы внимательно рассмотреть. — Удивительно… Поразительно, что существует лекарство от такого. Откуда вы знали, что кто-то сегодня упадет в обморок от аллергии? — Я же объяснял ранее. У белых и евреев определенные виды аллергии проявляются сильнее, а сегодня среди присутствующих было много таких факторов. Лизелотта склонила голову набок. — Я думала, вы шутите. — Я не шутил. Она задумчиво уставилась в пустоту. Я снова посмотрел на неё. Вид у неё был как у дочери из знатного рода. Лизелотта Вайсман, кажется, так её звали? Вайсманы — огромный банковский клан, базирующийся в Пало-Альто. Семья, чьи капиталы пронизывают всю американскую промышленность, с центром влияния в Стэнфорде. Рядом с Лизелоттой две женщины в черных костюмах смотрели в мою сторону. Должно быть, вооруженная охрана. Она снова улыбнулась. — Забавно… Теперь вы собираетесь просить у нас инвестиции в свое изобретение? Выглядит совсем юной, но, видимо, в банковских семьях с ранних лет обучают управлению. Или, возможно, она просто привыкла к людям, которые подходят к ней, рассчитывая на деньги или инвестиции. — Нет. У меня не было таких мыслей. ЭпиПен нужно было запатентовать, а затем передать фармацевтической компании, у которой уже есть мощности для производства адреналина. Создание лекарств — это не только деньги или технологии. — Почему? — Это не та проблема, которую могут решить венчурные инвесторы. Я обращусь в фармацевтическую компанию. Лизелотта смущенно почесала затылок. — Вот как… — Деньги ведь не самое главное, верно? Если это вещь, которая спасает жизни. Это не тот случай, чтобы подходить к вопросу с позиции поиска инвестиций. *** Лизелотта была внутренне удивлена. Семья Вайсман бежала из Германии во время Второй мировой войны. Род, ведущий свою историю еще с прусских времен. Когда старый мир рухнул, они привезли богатство, оставшееся от его обломков, в новую империю. И Америка приняла их с распростертыми объятиями. Семья Вайсман вместе со Стэнфордом инвестировала в передовые технологии, опираясь на академическую базу. Lockheed, производящий самолеты; Xerox, создающий принтеры; Fairchild, выпускающий полупроводники. Она видела много странных людей. Где есть деньги, там всегда вьются мухи. Даже к Лизелотте, младшей дочери семьи, часто обращались подобные личности. Большинство просили денег по самым разным причинам. У них всегда был «новый бизнес» или «новая идея», для реализации которых не хватало только капитала. Обычно они называли себя «венчурными инвесторами» или «венчурными предпринимателями». Отец Лизелотты старался избегать таких людей, считая, что нельзя кормить голубей или енотов в мусорных баках. Стоит один раз дать денег таким дельцам или связаться с ними, и проблема будет не в потере средств, а в том, что налетят целые полчища вредителей… В любом случае, она ожидала, что и этот человек будет хвастаться своим изобретением, пытаясь продать его подороже. Есть вещи важнее денег? Не продавать товар? Это святотатство. В Кремниевой долине, где одни только венчурные инвесторы и потенциальные предприниматели, такое было невозможно даже представить. Надо расспросить его подробнее. — Что это за лекарство, по какому принципу оно работает? Врач с черными волосами продолжил: — Ничего особенного. Это средство от острой аллергии, которое часто используют в больницах, но я планирую сделать его массовым, создав устройство в форме ручки, чтобы его можно было использовать вне стен клиники в экстренной ситуации. Он выглядел увлеченным. Понять суть лекарства было непросто, но смысл дошел до неё. Лизелотта решила поверить в искренность врача. Она положила на стол свою визитку. Он слегка нахмурился. Вид у него был такой, будто он не понимал, зачем ему дают то, о чем он не просил. — У вас есть деньги? Вы выглядите слишком молодо для этого. — Деньги у меня есть! Ну, правда, это не моя личная визитка. Это визитка моего отца. *** Я посмотрел на визитку, лежащую на столе. Это была не та карточка, которую можно получить запросто. Отец Лизелотты. Если сравнивать с Кореей, это личный контакт председателя чеболя. — Спасибо. Хотя этого не было в моих планах, казалось, что ЭпиПен можно будет воплотить в жизнь гораздо быстрее, чем я ожидал. Состав лекарства уже известен, так что, если я действительно получу помощь от компании Вайсман, продажи можно будет начать в кратчайшие сроки. Деньги — это всё-таки хорошо? Хотя я только что с уверенностью заявил, что деньги — не самое главное. В конечном счете. Именно подавляющая финансовая мощь позволяет создать лекарство и сделать его доступным для быстрого использования. Хотя найти инвесторов было бы несложно. И вот. Прошло совсем немного времени. Не успел я даже отправить сообщение по контактам, указанным на визитке, как передо мной встал мужчина в деловом костюме. Узнать его было нетрудно. Мужчина, похожий на Лизелотту. Хозяин этого банкетного зала. Он выглядел как настоящий викинг. Взгляд был таким пронзительным, словно он только что сжег монастырь на побережье Англии. — Слышал, тут был переполох. Говорят, вы спасли одного из моих гостей. Я отблагодарю молодого врача, чтобы он не остался в обиде. Я склонил голову в знак приветствия. — Благодарю вас. — Именно поэтому мы выделяем стипендии и инвестируем в университеты. Никогда не знаешь, кто может внезапно упасть без сознания, как тот человек, которого вы только что спасли… Хозяин Вайсман горько усмехнулся. — Что ж, это правда. — Слышал, вы только что использовали новое лекарство. Можете показать, как это работает? Я продемонстрировал ему ЭпиПен. Вряд ли он поймет многое, просто глядя на шприц. Мужчина внимательно осмотрел устройство, словно пытаясь что-то оценить, а затем снова перевел взгляд на меня. — Кстати говоря, ходят слухи, что один из стипендиатов Вайсман в Стэнфорде опубликовал две статьи в Nature. Это… вы? — Это тоже я. По его виду было понятно, что он сомневается, возможно ли такое, но в этот раз — возможно! Я кивнул. Мужчина вернул мне ЭпиПен. — Я не специалист и не смогу вникнуть в детали. Я организую конференцию с фармацевтической компанией, которую спонсирует Вайсман, там и объясните им всё о новом лекарстве, которое разработали. Я моргнул. Это был момент, которого я ждал. Нужно наладить хорошие отношения с фармацевтической компанией, чтобы впоследствии иметь возможность производить лекарства или разрабатывать новые методы лечения. *** Тем временем. Детское отделение Стэнфордской больницы. Четверо врачей, чей совокупный клинический опыт составлял 50 лет, в тревоге смотрели на термометр. В конце концов… Неопознанная лихорадка. Трехлетний ребенок был на грани смерти. Один из ординаторов со вздохом произнес: — Третьи сутки температура 40 градусов. Совсем не сбивается. Если дадим еще жаропонижающего, печень откажет раньше, чем спадет жар. Что будем делать? Заведующий педиатрией тяжело вздохнул. — Не знаю. Мы уже попробовали всё, что могли. ---------- 9. Диагноз по одному лишь лицу? (1) Визитка Вайсмана, которую дала мне Лизелотта. Это был ключ, способный открыть множество закрытых дверей в Пало-Альто. Если хорошенько подумать, это могло стать шансом воплотить видение в реальность... Хорошо, что вчера я не стал пить. Я пришел в больницу рано утром и теперь копался в медицинских картах. Вдруг сегодня поступил новый пациент, которого мне стоит осмотреть? Было бы неплохо, если бы это оказался какой-нибудь интересный случай. — О, ты уже пришел. А я тебя как раз искала. Я обернулся на знакомый голос. Это была Элис. Моя сокурсница, с которой мы вместе выпустились. Сейчас она проходила ординатуру в педиатрии. Но с чего бы ей искать меня в детском отделении? — Что случилось? — В педиатрию поступил пациент-азиат, температура сорок градусов держится уже тридцать шесть часов. Мы использовали максимальные дозы жаропонижающих, но толку ноль, сейчас охлаждаем его ледяной водой. Знаешь, что это может быть? Кажется, я догадываюсь. В голове всплыло несколько диагнозов. Высокая температура в сорок градусов. Если это детское заболевание, которое трудно диагностировать даже в больнице Стэнфорда в 1970-х годах, то возможных вариантов не так уж много. *** Элис отвела меня в исследовательский блок педиатрии. Стоило нам открыть дверь, как четыре врача-педиатра уставились в нашу сторону. Словно стайка сурикатов. Я усмехнулся про себя, а Элис, словно фокусник, «та-да!» — представила меня собравшимся врачам. — Профессор! Я привела специалиста. — Наконец-то ты здесь. Профессор педиатрии Джеймс Холлис. Один из самых выдающихся педиатров в Америке. Увидев меня, он расплылся в улыбке, словно только этого момента и ждал. — Здравствуйте, профессор. — Мне сказали, ты способен определить диагноз пациента, просто взглянув на его лицо. Это правда? Теперь мы будем полагаться на магию в лечении? Поразительно, Стэнфорд. Вот он, уровень самопровозглашенного лучшего медицинского учебного заведения и больницы в Америке, дамы и господа. Я мысленно вздохнул и покачал головой. — Как бы то ни было, профессор, разве можно поставить диагноз, просто глядя на лицо? Я ведь не шаман. — Пойдем, осмотрим пациента. Профессор Холлис двинулся вперед, а я, Элис и двое ординаторов последовали за ним. Что же это за болезнь такая? — Какой пациент? — Трехлетний японский ребенок. Температура выше сорока, жаропонижающие вообще не помогают. Давали антибиотики, но температура стала только выше. Я кивнул. — Менингит исключили? — Это мы уже проверили. У детей менингит встречается довольно часто. Но врачи Стэнфорда наверняка это проверили. — Болезнь Стилла? — Остро. Но семейного анамнеза нет, да и характерные симптомы отсутствуют. Редкое генетическое заболевание. Я думал, что они могли не проверить и это, но, как оказалось, нет. Педиатры этой больницы оказались куда проницательнее, чем я думал. — Туберкулез? — И это уже проверили. Ну конечно, если бы они не проверили туберкулез, были бы полными идиотами. Чего же они от меня ждут? Даже если у меня есть знания на пятьдесят лет вперед и небольшой клинический опыт, требовать от меня найти болезнь, с которой не справились четыре педиатра Стэнфорда, — это слишком... — О. Через стекло в двери палаты я встретился взглядом с маленьким пациентом. Я замер. Что за... Пациент, трехлетняя девочка, сидела на кровати рядом с опекуном. Звучит нелепо, но всё было именно так, как говорили Элис и профессор Холлис. У этого ребенка диагноз действительно можно было определить, просто взглянув на лицо. — Ну что, по лицу уже понял, что за болезнь? — Да... — Вот как. Называй диагноз. Я неловко почесал затылок. *** Признавать это смешно, но данный случай — это действительно та болезнь, которую можно определить по одному лишь лицу. Инъекция сосудов склер обоих глаз. Покрасневшие губы, гиперемия лица, припухлость подчелюстных лимфоузлов. Типичная болезнь Кавасаки. Ее также называют слизисто-кожно-лимфонодулярным синдромом. — Нет, ты серьезно? Можно узнать болезнь, просто посмотрев на лицо? Я думал, это шутка. — Ну, в общем, да. Я почесал затылок. — Это болезнь Кавасаки. Характерными признаками являются инъекция сосудов глаз и покрасневшие губы из-за усиленного кровотока, так что это видно по одному лишь лицу. — Если бы ты не пришел, завтра нам бы понадобился гроб вот такого размера. Профессор Холлис развел руки, показывая длину, соответствующую росту ребенка. Профессорский юмор, должно быть. — Лечение несложное. Если ввести стероиды и внутривенный иммуноглобулин, восстановление начнется в течение нескольких часов. Однако может потребоваться профилактический прием аспирина из-за риска развития аневризмы коронарных артерий. — Ты что, всё это наизусть помнишь? — Да. Болезнь Кавасаки в десять раз чаще встречается у азиатов, поэтому в Корее этому учат обязательно. В Америке же она до сих пор относилась к крайне редким заболеваниям. Педиатры здесь, должно быть, никогда ее не видели, вот и такая реакция. — Элис. Сходи поищи. Есть ли где-нибудь информация о болезни Кавасаки. Профессор снова посмотрел на меня. — Итак. Что это за болезнь — болезнь Кавасаки? — Это своего рода аутоиммунный или иммуноопосредованный васкулит. Причина неясна, но, как видите, возникает воспаление сосудов. В том числе и коронарных артерий. Коронарные артерии — это сосуды, питающие само сердце. Пока я объяснял, Элис вернулась с журналом в руках. — Профессор! Это правда! В журнале «Педиатрия» за 1974 год врач по фамилии Кавасаки опубликовал статью. — Ого... Профессор Холлис с серьезным видом пролистал журнал, который принесла Элис. — И правда. Всё в точности, как ты сказал. — Да. — Но как ты узнал? Ты случайно прочитал одну статью по педиатрии, вышедшую в прошлом году? А уж запомнить содержание... Педиатры смотрели на меня с глазами, полными шока и ужаса. Я подумал, но нормального ответа, который заставил бы меня выглядеть обычным человеком, так и не нашел. В Корее это часто встречающаяся важная болезнь, поэтому я ее и запомнил. Пусть лучше думают, что я человек, способный ставить диагнозы по лицу. — О, я интересовался иммунологией, вот и наткнулся на нее, когда искал информацию. — Чем же занимались наши педиатры, если мимо проходящий человек диагностирует нашего пациента? Нужно переосмыслить подход, честное слово. Элис нахмурилась. — Профессор, вы ведь сами только что об этом узнали. — Вот именно! Педиатры достали блокноты и принялись лихорадочно записывать. Болезнь Кавасаки, характерное лицо и температура, не сбивающаяся жаропонижающими. Лечение — стероиды и внутривенный иммуноглобулин. *** Опекун ребенка ждал нас, обеспокоенный шумом за дверью палаты. Тревожное лицо опекуна и ребенок, сидящий рядом и ничего не понимающий. Профессор Холлис вошел в палату, сияя так, словно обрел всё счастье мира. — Ну что, сегодня уже не так больно? — Больно, — пробормотал ребенок. — Да, вижу, что больно. Температура сорок, если бы не было больно, это был бы не человек, а кошка. Профессор снова добродушно рассмеялся и перевел взгляд на опекуна. Мать ребенка смотрела на нас с недоумением. — Вы что-то выяснили? — Мы наконец-то нашли, что за болезнь у ребенка! Представляете, есть статья, вышедшая год назад. Ее написал японский врач по фамилии Кавасаки, в общем... Мать ребенка схватила профессора за руку. — Это излечимая болезнь? — Да. Скоро поправится. Правда, в течение нескольких месяцев потребуется наблюдение из-за риска васкулита. Профессор посмотрел на ребенка. — Слышала? Через несколько дней всё пройдет. Ребенок, кажется, не совсем понял смысл слов, но, видя, что опекун улыбается, просто улыбнулся в ответ. Профессор поманил меня рукой. — Мы нашли это благодаря тому, что этот молодой врач знает наизусть все свежие журналы. Я поклонился опекуну, и мать ребенка почтительно склонила голову в ответ. — Спасибо вам... — Благодарить нужно этого молодого человека. Профессор Холлис снова указал на меня. *** Мы вернулись на пост медсестер. Профессор улыбался так, словно у него разрешились проблемы с пищеварением, мучившие его несколько месяцев, но вдруг, словно что-то вспомнив, снова посмотрел на меня. — Но. Стероиды — это ладно, иммунное заболевание всё-таки, но в журнале не было ни слова про внутривенный иммуноглобулин. — А, разве? Видимо, господин Кавасаки до этого еще не дошел. Я почесал затылок. — Это твоя собственная идея? — Да. Если это иммунное заболевание, значит, проблема в иммуноопосредованных веществах, а плазмаферез такому маленькому ребенку не сделаешь. Чтобы добиться похожего эффекта самым простым способом... На этом моменте профессор нахмурился. Словно сомневаясь, имеет ли это смысл. — Человеческое тело — не механизм. Разве можно так просто угадать и вылечить болезнь? — Теоретическая база определенно есть. Конечно, болезнь, скорее всего, разрешится и при лечении высокими дозами стероидов. Профессор Холлис кивнул. — Если внутривенный иммуноглобулин действительно может вылечить болезнь Кавасаки, то наша команда из Стэнфорда станет теми, кто представил болезнь Кавасаки Америке и нашел способ ее лечения... Почему именно внутривенное введение иммуноглобулина лечит болезнь Кавасаки, было неясно даже современной медицине. Но то, что это работает — факт. Я много раз видел, как так лечат в Корее. — Эффект точно будет. ---------- 10. Диагностировать болезнь по одному лишь взгляду на лицо? (2) Нет места более отчаянного, чем педиатрическое отделение. Ведь нет людей более измученных, чем родители, чьи дети больны. Педиатрия — это одновременно самое унылое и самое светлое место в больнице. Я прошел мимо медвежонка, нарисованного на стене. Палаты были выкрашены в пастельные тона, а педиатры улыбались так ярко, словно весь мир состоял из маленьких детей. Ведь пациенты, которых им предстояло осматривать, были детьми. Конечно, так было не всегда. — Болезнь Кавасаки. Почему я о ней не знал? — Англоязычная статья о болезни Кавасаки вышла всего два года назад, профессор. — Тогда откуда ты о ней узнал? — Мне просто повезло. Болезнь Кавасаки — опасный недуг. Она поражает преимущественно детей до пяти лет, и если её не лечить, высокая температура может держаться неделями. После этого периода велик риск внезапной смерти из-за расслоения коронарных артерий. Даже после того, как болезнь была выявлена, на поиск эффективного метода лечения ушли десятилетия. Лечение — иммуноглобулин. Можно сказать, что это введение антител, полученных из крови другого человека. В 1970-х годах терапия с использованием иммуноглобулина ещё не была широко распространена. К счастью, в Стэнфорде он оказался. Я сидел вместе с профессором Холлисом в клинической лаборатории Стэнфордской больницы. Центрифуга, наполненная чьей-то кровью, вращалась, издавая гул. Мы готовили лекарство. — Спасибо за работу. Благодаря тебе мы спасли ребенка. Профессор Холлис с серьезным выражением лица смотрел на вращающуюся центрифугу, словно завороженный пламенем костра. Профессор Холлис вздохнул. По сравнению с тем, как он шутил ранее, сейчас он выглядел куда более подавленным и мрачным. Будто по дороге в лабораторию увидел призрака. — Это бремя врачебного халата. Синдром, открытый за границей в прошлом году. Естественно, что я о нем не знал, и это не моя вина. Но лишь потому, что я не прочел ту статью, человек едва не погиб… — Разве всё не закончилось благополучно? Профессор покачал головой. — Тот ребенок. Если бы я не встретил тебя сегодня, другие врачи начали бы лечение, совершенно не понимая, что это за болезнь. Даже я подумывал о скарлатине или инфекции Эпштейна-Барр. Я торжественно кивнул. — Понимаю. — Даже думать об этом не хочу. Интересно, были ли среди моих пациентов со скарлатиной те, у кого на самом деле была болезнь Кавасаки? — Э-э, думаю, этого уже не узнать. Факт, о котором лучше не задумываться. Обычно врачи так не рассуждают, но, возможно, в педиатрии всё иначе? Профессор Холлис хлопнул в ладоши. Словно пытаясь отогнать тяжелые мысли. — Кстати говоря. Я не понимал, что значит «диагностировать болезнь, просто взглянув на лицо пациента». Но увидев это воочию, я просто поражен. — Вы ведь тоже видели, профессор. Это синдром с настолько характерными признаками, что ошибиться трудно. — Если бы это было нетрудно, один из четырех врачей Стэнфорда, находившихся там, поставил бы диагноз. Профессор Холлис снова вздохнул. Бип! Звук, означающий готовность «треугольного кимбапа». Центрифуга завершила вращение. Профессор Холлис надел стерильные перчатки и осторожно извлек пробирку с плазмой. — То, что внутривенная терапия иммуноглобулином может регулировать иммунный ответ — факт общеизвестный… но есть ли у тебя особые причины полагать, что она поможет именно при болезни Кавасаки? — Обычно тяжелую форму болезни Кавасаки лечат плазмаферезом. Но для этого пациента плазмаферез слишком опасен, поэтому я предложил использовать метод, который даст схожий эффект. — Думаю, можно использовать вместе со стероидами. Я кивнул. Профессор Холлис, не снимая стерильных перчаток, смешал раствор иммуноглобулина с физиологическим раствором для капельниц. Готово. Терять время было нельзя. Как только внутривенный иммуноглобулин был готов, мы немедленно направились в палату к ребенку. Видимо, из-за того, что мы ввели стероиды, состояние пациента выглядело лучше, чем в прошлый раз. К счастью. Профессор Холлис подтолкнул меня в спину, и я, держа лекарство, встал перед ребенком. — Как ты сегодня? Выглядишь лучше. Ребенок кивнул. — Да. Я подал знак Элис, и она, стоя рядом, ущипнула ребенка за щеку, чтобы отвлечь его внимание. Пока пациент был отвлечен, я осторожно ввел ему новое лекарство. На следующий день. Температура ребенка, которая стремилась к отметке в 40 градусов, быстро спала. Я сидел вместе с профессором Холлисом и просматривал медицинскую карту пациента. Это был полный успех. — Он действительно поправился. Ты был прав. Эффект оказался поразительным. Температура пришла в норму, и родители пациента уже спрашивали, когда их выпишут домой. — И правда, когда? Я не стал пускаться в долгие объяснения. Я и так это знал. Для современного врача методы лечения болезни Кавасаки — это стандартный вопрос, который встречался в тестах еще со времен студенчества. — Показатели воспаления уже снизились. А я думал, что на это уйдет несколько дней. Профессор Холлис был в отличном настроении. Непредсказуемый человек. Впрочем, неважно. Обычно при болезни Кавасаки улучшение симптомов заметно уже на следующий день после начала лечения. Через пару дней наступает состояние, близкое к полному выздоровлению. А уж со стероидами — тем более. — Хорошо, что всё обошлось. — Не просто хорошо, коллега Паркс. Мы только что открыли надежный эмпирический метод лечения болезни Кавасаки… Наш долг — как можно скорее сообщить об этом научному сообществу. Я кивнул. — Да. — Иди скорее. Получи согласие родителей, а потом вместе с доктором Элис напиши отчет об этом случае. Нужно распространить информацию. Сколько еще детей по всей Америке болеют Кавасаки? Если мы расскажем об этом как можно скорее, то сможем спасти тех, кто страдает от этой болезни прямо сейчас. — Слушаюсь. Хотя с момента написания прошлой статьи прошло не так уж много времени. Немного утомительно. Конечно, в отчете о клиническом случае нужно лишь описать, что это за болезнь и как мы её лечили. Работы прибавилось. Хотя, думаю, это не займет много времени. *** Аннотацию к статье профессор Холлис написал сам. Оставалось написать основной текст. Мы с Элис сидели в углу библиотеки и сражались со старой печатной машинкой. Элис сердито смотрела на аппарат. — Ужасно нудно. — Согласен. 1970-е — эпоха печатных машинок. Компьютеры пока оставались инструментом для специалистов. До их массового распространения и появления удобных текстовых редакторов было еще далеко. Кажется, их изобрел Стив Джобс? Если подумать. Пало-Альто — город, который вскоре станет сердцем Кремниевой долины, и Джобс, насколько я помню, тоже жил где-то здесь. Интересно, встречу ли я его, если буду гулять по окрестностям? Если представится возможность, надо будет разузнать через Фонд Вайсмана. Впрочем, неважно. Целью было закончить статью сегодня. Состояние текста, набросанного всего за полдня, было, мягко говоря, очевидным. Но, по крайней мере, его можно было прочитать. Элис потянулась, выглядя уставшей, и перевела взгляд на меня. — Слышала, малыша вчера выписали? Он поправился так, словно его смыло водой… Хорошо, что его благополучно выписали. Меня беспокоило лишь то, что мы не смогли сделать эхокардиографию для проверки на расслоение коронарных артерий и аневризму. Так. Несколько часов подряд тянулась скучная бумажная работа. В больнице сказали, что сегодня можно не осматривать пациентов, чтобы заняться исследованием, но в отделении было бы лучше. «Готово!» Я поставил последнюю точку и поднял листы, которые только что печатал, словно это был Святой Грааль. Наконец-то. Я осторожно собрал рукопись. Если она помнется, придется перепечатывать всё сначала. Впрочем, один плюс был: процесс написания статьи в это время был гораздо проще, чем в современности. Никакой корректуры или редактуры. Раз напечатал на машинке — так и сдавай. Другого выхода-то нет. Процесс проверки тоже был проще, чем сейчас. Ведь количество научных статей в мире было не таким огромным, как в наше время. Элис с облегчением вздохнула. — Наконец-то закончили! Пойдем купим кофе. — Пойдем. Я поднялся со своего места. Единственное, что было хорошего в компании Элис — это то, что еду или кофе всегда покупала она. Кстати. Я шел вслед за Элис, погруженный в свои мысли. Где бы найти Джобса? Наверняка он где-то бродит по кафе в Пало-Альто. *** Заведующий педиатрическим отделением Стэнфорда. Мелвин Грумбак. Среди гор медицинских карт в педиатрическом отделении он рассматривал этот случай. Отправили отчет о клиническом случае в «Ланцет»? «Неплохо сработано». Если это случай успешного лечения недавно открытого заболевания новым методом, то публикация в «Ланцете» вполне возможна. Мелвин поправил галстук. Некоторое время назад ходили слухи, что какой-то студент-бакалавр засветился в статье для «Nature». Теперь очередь педиатрии? Впервые за долгое время педиатрия отправляет статью в авторитетный журнал. Заведующий нашел статью, которая недавно получила одобрение к публикации. — Да что же это такое. Это был тот самый человек, который прославился публикацией в «Nature» еще будучи студентом. Врач всего лишь первого года ординатуры, а его имя уже в статье «Ланцета». Опять он? Словно исследования мирового уровня сами ищут этого молодого врача. Или, может, он видит то, чего не замечают другие? ---------- 11. Диагностика по одному лишь взгляду? (3) Это отделение внутренних болезней Стэнфорда. Декан Медицинского факультета Стэнфордского университета, профессор Рич, сидел в углу сестринского поста и жалко жевал что-то съестное. Пытаясь скрыться от глаз медсестер. Вид у него был такой, будто он всю ночь провел на дежурстве. Я поздоровался с профессором, и тот вздрогнул, принявшись нервно теребить свой галстук-бабочку. — Здравствуйте, профессор. — Вышел на смену? Как тебе работа ординатором в терапии? Я кивнул. Всё же это было куда лучше, чем ординатура в Корее. В Америке культура обучения и условия труда были относительно прогрессивными. Конечно, это не значило, что здесь не было ночных дежурств или других проблем… — Думаю, всё хорошо. На посту медсестры суетились. В больницах семидесятых годов персонала было в несколько раз больше, чем в современных корейских клиниках. Декан посмотрел на меня. — Почему ты выбрал ординатуру по терапии? — Потому что это направление дает больше всего возможностей. Я ответил без тени смущения. В конце концов, декан тоже был терапевтом. Он посмотрел на меня и усмехнулся, словно не веря своим ушам. — Ну да. Ты именно такой человек. Терапия действительно была самым выгодным профилем для того, чтобы в будущем стать главврачом, но это была не истинная причина. Разве для врача так важны высокие должности? Причина была проста. — Мне нравится работать с пациентами, и я люблю размышлять над новыми лекарствами и методами лечения. В терапии можно заниматься и тем, и другим. Декан на мгновение погрузился в раздумья. — Слышал, ты написал статью о лечении редкого заболевания. Говорят, хоть профессор Холлис и участвовал, но диагноз и метод лечения придумал именно ты? — А, это. Да, всё верно. Та статья успешно прошла публикацию в «Ланцете». Болезнь Кавасаки в то время была еще малоизвестна в Америке, а методы её лечения толком не были разработаны. — Как тебе удалось это сделать? Сам процесс был несложным. — Болезнь Кавасаки — синдром, открытый относительно недавно, поэтому, несмотря на смертельно опасные осложнения, её часто принимают за другие заболевания. Я указал на этот факт, и… Профессор Рич нахмурился. — Вот почему они так быстро приняли её к публикации. Именно поэтому «Ланцет» так поспешно забрал мою статью. Информация была критически важна для пациентов с болезнью Кавасаки, её нужно было обнародовать немедленно. — Это потому, что статья практическая. В этом одна из особенностей медицинских исследований. Если исследование действительно спасает жизни и применимо в клинической практике, его написание и публикация проходят очень быстро. В 1970-х годах это было особенно заметно. — Порог «Ланцета» преодолеть не так-то просто. Профессор Рич замялся. «Ланцет» был одним из самых авторитетных журналов в мире. Опубликоваться там сложно, но у них есть особенность — отдельная рубрика для описания клинических случаев. Для такого случая, как этот, шансы были высоки. Ведь я не только исследовал новую болезнь, но и нашел эффективный метод её лечения, верно? В оригинальной истории эффективное лечение болезни Кавасаки было найдено лишь спустя десять лет. Вот так. Профессор Рич дочитал медицинскую карту, взял список пациентов и поднялся с места. — Пойдем проверим больных в отделении. Я кивнул. Специализация профессора Рича — эндокринология. Проще говоря — гормоны. Вместе с деканом я шел по коридору эндокринологического отделения, сверяясь с номерами палат в списке пациентов. — Кстати, раз уж заговорили об этом. Знаешь, какое заболевание в эндокринологии самое важное? — Сахарный диабет. — А какое лекарство при диабете самое важное? Сложный вопрос. Самым драматичным, безусловно, является инсулин, но на самом деле пациентов, которым он был жизненно необходим, было не так много. Его использовали только при тяжелых формах диабета. — Инсулин. — Ну, тот самый, что добывают из поджелудочных желез животных? — А… Я остановился. Внезапно кое-что вспомнил. Технологии рекомбинантной ДНК и бактериальные рестриктазы, которые исследовали в Стэнфорде несколько лет назад. В 1970-х годах человечество еще не успело создать рекомбинантный инсулин. Возможно, я смогу ускорить открытие рекомбинантного инсулина! Ах, об этом тоже стоило написать письмо в журнал. Мозг лихорадочно заработал. Может, профессор Берг или профессор Макдевит смогут помочь? С производством рекомбинантного инсулина. Я снова посмотрел на профессора. — Скоро настанет день, когда инсулин можно будет создавать в пробирке. Именно этим я занимался в исследованиях с профессором Бергом — редактированием генов. — Опять исследования? Я не силен в молекулярной биологии, так что вряд ли смогу чем-то помочь. Декан уже давно отошел от активной научной деятельности. Сейчас его заботами были клиника и административные дела. Профессор снова вздохнул. — Кажется, будто ты поступил только вчера. А уже стал врачом, да еще и добился результатов, на которые у других ушли бы десятилетия. — Спасибо. — Я не ошибся в выборе человека… Ты обязательно станешь выдающимся врачом. Ты был самым талантливым студентом, которого я когда-либо видел, учитель. Я торжественно кивнул. *** Это лаборатория №8 в больнице Стэнфорда. Дата, назначенная Фондом Вайсмана, стремительно приближалась. Помнишь? Они обещали дать возможность предложить изобретение фармацевтической компании. Я сидел в лаборатории, разложив чертежи ЭпиПена, который разработал ранее. Того самого, что использовал на банкете. ЭпиПен был фактически готов. Чертежи я подготовил еще несколько лет назад. В конце концов, конструкция проста, как у обычной ручки, не так ли? В качестве лекарства для ЭпиПена я планировал использовать имеющиеся в продаже шприцы с эпинефрином для подкожных инъекций. Патент уже был подан. Это оказалось не так сложно, как я думал. Возможно, благодаря весу имени Стэнфорда патент прошел легче. Может, потому, что Стэнфорд славится своими технологиями. Теперь главное — убедить людей из фармацевтической компании, с которыми предстояло встретиться… «Какой подход будет лучше?» Как убедить фармацевтическую компанию производить и поставлять ЭпиПен? Мы-то хотим этого из желания спасать пациентов, но это аргументы для врачей или больных. С фармацевтическими компаниями всё иначе. Что нужно сказать, чтобы убедить их сотрудников? Что это лекарство и изобретение стоят инвестиций. Я крутил в руках ручку. План был таков. ЭпиПен — это не просто новый способ введения лекарства, а новое направление, способное изменить прибыль или положение фармацевтической компании. Это вопрос производительности. Можно ли получить отдачу от инвестиций? Если проявить щедрость, можно подумать о маркетинге или имидже компании. Хотя обычно фармацевтические компании не особо заботятся о таких вещах. На чем сделать акцент, чтобы компания поверила мне и запустила ЭпиПен в массовое производство? *** На следующий день… Лизелотта и один из её сопровождающих ждали меня у ворот университета. Она ведь говорила, что приедет лично. Лизелотта была одета проще, чем я ожидал. Коричневое платье, белая рубашка, берет, словно пытающийся скрыть взгляд, и желтые солнцезащитные очки. Конечно, наличие сопровождающего сразу выдавало, что попытка остаться незамеченной провалилась. Ретро-стиль? А, в эту эпоху это просто обычная одежда. Когда я помахал ей рукой, Лизелотта слегка опустила очки и посмотрела на меня. — Вы ведь собирались на встречу с фармацевтической компанией? — Да. — Но перед этим я бы хотела, чтобы вы купили костюм. Если успеем, я бы хотела лично посетить конференц-зал Syntex… Лизелотта прикрыла рот рукой и рассмеялась. — Спасибо. — Это подарок от Фонда Вайсмана. Нельзя же входить в зал заседаний в чем попало. Я некоторое время шел рядом с Лизелоттой. В Калифорнии стояла прекрасная погода. Круглый год — что-то вроде весны или осени. — Вы решили, что будете говорить? Редко встретишь людей более упрямых, чем сотрудники фармацевтических компаний. Я кивнул. Лекарство нельзя продать просто потому, что хочешь, или потому, что удалось его создать. Слишком много барьеров. Одобрение медицинского сообщества, исследования, одобрение FDA. Даже после прохождения всех этих этапов, в большинстве случаев лекарство назначает врач, а не покупает пациент. Это крайне рискованная структура для бизнеса. — Это вещь, которую покупают и носят с собой до того, как случится приступ, так что это расширение рынка от больных людей к здоровым. Можно превентивно размещать их в общественных местах или аптечках… — Неплохо. Лизелотта склонила голову набок. — А если пролоббировать правительство, чтобы изменить закон и сделать обязательным размещение таких средств экстренной помощи, как ЭпиПен, в ресторанах или общественных местах? Как дефибрилляторы или пластыри. Так называемая стратегия «легких денег». Для американской фармацевтической компании это не составит труда. — Вы действительно мыслите как фармацевтическая компания. — Просто… я считаю нереалистичным ожидать, что люди будут постоянно носить ЭпиПен с собой. Лучше размещать их в общественных местах. Хотя люди с тяжелой аллергией действительно носят их с собой каждый день. Лизелотта отвернулась. — Поскольку костюм нужно получить сегодня, сшить на заказ не успеем. Купим Armani. И одежду я выберу сама…! Она посмотрела на меня и улыбнулась. ---------- 12. Армани и кокаин Я выбирал костюм перед тем, как отправиться с Лизелоттой на встречу с фармацевтической компанией. Она сказала, что купит мне один. — Первый шаг к созданию доверия между людьми — это показать, что вы разделяете с ними культуру и контекст. — Да. — В зале заседаний фармацевтической компании этот контекст — кокаин и костюм от Армани. Но вы ведь не собираетесь употреблять кокаин? — Да… не собираюсь. Она была права. Кокаин не особо полезен для здоровья. Говорят, некоторые используют его для похудения, но это не мой случай. Я надел костюм, выбранный Лизелоттой, и встал перед зеркалом. Она слегка улыбалась, словно ребенок, играющий с куклой. — Неплохо, правда? — Вы так считаете? — Вы выглядите умным. Я про себя усмехнулся. Лизелотта, скрестив руки на груди, внимательно меня разглядывала. Темно-синий костюм, черный галстук. Издалека он казался обычным, но вблизи была видна разница в фактуре ткани. Костюм от Армани. Если прибавить к нему галстук и прочие аксессуары, выходило около 1000 долларов по ценам семидесятых. В пересчете на современные деньги это огромная сумма, приближающаяся к десяти миллионам вон. Бесспорно, дорогая вещь сидела совсем иначе. Денег было немного жаль, но просить наличными я, конечно, не мог. Я поправил галстук и сказал: — Благодарю. — 1000 долларов — не такие уж большие деньги… Считайте это инвестицией. Есть двери, которые не открываются, если на вас не надет костюм неприлично высокой стоимости. Я кивнул. Десять миллионов вон — сумма немалая, но спорить с Лизелоттой я не стал. — Да… полагаю, вы правы. Раз уж она хочет купить — пусть покупает. Для этих людей это сущие гроши. Говорят, Биллу Гейтсу выгоднее работать, чем поднимать с земли упавшую тысячу долларов, и семья Вайсман, вероятно, из той же категории. Богатейшие люди Америки. — Было бы неплохо выпить вместе кофе, но сначала нужно закончить дела… Лизелотта и её сопровождающий направились к парковке. Я поспешил следом за ними. Syntex. Одна из крупнейших фармацевтических компаний Калифорнии 1970-х годов и наш сегодняшний пункт назначения. Компания, сколотившая огромное состояние на разработке и производстве стероидных препаратов, а по некоторым позициям даже удерживавшая монополию. Именно их Фонд Вайсмана выбрал для реализации проекта Эпипена. Я сел вместе с Лизелоттой в автомобиль, подготовленный фондом. Lincoln Continental с салоном, обустроенным под диван. Это был огромный представительский седан, напоминающий лимузин. Лизелотта глубоко погрузилась в сиденье и посмотрела на меня с серьезным выражением лица. — Но знайте, будет непросто. — О чем вы? — Не стоит ожидать, что компания пойдет на уступки из-за наличия патента или влиятельных покровителей. В вопросах денег они не знают компромиссов. — Полагаю, так оно и есть. — Ни имя Вайсман, ни даже я сама не можем гарантировать сотрудничество со стороны Syntex. Убеждение — это задача самого продукта… Я уже слышал это раньше. Даже при наличии большого влияния фармацевтическая компания не станет легко делиться производственными мощностями или капиталом, которые являются их жизненно важными артериями. — Я уверен в себе. Мой ответ был четким. В оригинальной истории Эпипен стал успешным продуктом, спасшим множество жизней. Мне нужно лишь всё сделать правильно. Должно получиться, верно? Регистрация патента ведь прошла безупречно. — Я так и думала. Слышала, что вы публиковали исследования в авторитетных журналах еще будучи студентом. Мой отец проявил к вам интерес. — Вы знаете, о чем были те статьи? Наследница знатного рода склонила голову, словно заинтригованная. — Хм, слышала, что-то о молекулярной биологии. Я не вчитывалась, но говорили, что они были очень успешными. Она попала в точку. Статьи, которые я писал или в которых участвовал в студенческие годы, занимали своего рода стратегические высоты. Я выбирал темы так, чтобы любой исследователь молекулярной биологии той эпохи не смог пройти мимо моей работы, написанной совместно с профессором Бергом. То, что рецензирование в Nature прошло необычайно быстро, было заслугой именно этого влияния. — Все верно. Лизелотта еще долго болтала. Просила объяснить суть исследований, спрашивала, что это значит, почему в столовой были зомби. Радовалась, что мне понравился костюм, и что она специально выбрала Армани, так как знала, что он мне подойдет. *** И вот. Прибыли. Сотрудники Syntex проводили нас вглубь здания компании. Двери зала заседаний фармацевтической компании открылись. Я вошел в конференц-зал с презентационными материалами. Внутри сидело несколько сотрудников Syntex. Там были не только рядовые сотрудники. Этот человек — генеральный директор Syntex. Альберт Бауэрс. Органический химик, изучавший синтез стероидов. В будущем он станет изобретателем известного обезболивающего. Я вежливо поприветствовал его: — Здравствуйте, доктор Бауэрс. Когда я протянул руку для рукопожатия, он ответил на него, пристально глядя на меня с серьезным выражением лица. Его взгляд напоминал акулу, выслеживающую добычу. Словно он ждал, когда я совершу ошибку. — Как вы уже слышали, я пришел предложить инвестиции и сотрудничество, основанные на патенте, который я недавно получил. Лизелотта наблюдала за нами со стороны. — Вы ведь тот самый человек? Тот гениальный восточный врач, о котором писали в новостях Пало-Альто. Разве история исследований не важнее расы? — Три публикации в Nature и одна в Lancet. — Впечатляет. Я выделил время из уважения к просьбе семьи Вайсман, но лекарства не создаются только на основе гениальных идей или медицинской необходимости. Существует промышленная реальность. — Не беспокойтесь. Все просто. Я положил Эпипен перед доктором Бауэрсом. Он взял ручку и осмотрел её. — Что это? — Изобретение для легкого реагирования на острый анафилаксис вне стен больницы. В нем используется уже имеющийся в продаже эпинефрин. Доктор Бауэрс нахмурился. — Я не врач. — Анафилаксис — это смертельно опасная аллергическая реакция. Эпинефрин — препарат, который её купирует. — Это я знаю. — Мое изобретение позволяет использовать инъекцию эпинефрина, которую раньше применяли только в больницах, мгновенно и вне их стен. — Каким образом? — Устройство для введения в форме ручки. Нужно лишь приложить его к бедру и нажать на заднюю часть. Даже обычный человек сможет сделать себе инъекцию в экстренной ситуации. — Вот почему форма ручки… — Именно так. — Будет ли это прибыльно? Вопрос, которого я ждал. С этого момента начинается сфера маркетинга. — Есть два преимущества. Во-первых, это покупают не больные люди. Это вещь, которую обычные люди, например, аллергики или их родители, будут держать под рукой на всякий случай. — Проницательно. — Вам не нужно зависеть от рецептов. Источник дохода, свободный от прихотей врачей. Хотя мне ли об этом говорить. Эпипен покупают не после приступа, а как страховку до его начала. Родители, у которых есть дети, будут рады купить вещь, способную предотвратить смертельный исход. — Во-вторых, сейчас рестораны боятся судебных исков из-за аллергии. Если в ресторане будет находиться Эпипен, это снизит риск смертельных случаев. На этом моменте доктор Бауэрс был впечатлен. — О, отличное замечание… — А если пойти дальше, то через лоббирование можно добиться обязательного наличия Эпипенов в общественных местах и ресторанах, не так ли? В Америке это возможно. При слове «обязательное наличие» сотрудники в зале зашумели. Ведь самые любимые деньги корпораций — это деньги, лежащие на поверхности. — Посмотрите на это так: ампула эпинефрина за 5 долларов, помещенная в Эпипен, превращается в страховой полис за 30 долларов. Это модель создания максимальной добавленной стоимости на ограниченных производственных мощностях. Генеральный директор Syntex на мгновение задумался. — В таком случае, сколько таких пациентов с аллергией высокого риска в США? — Как минимум десятки тысяч, не так ли? Казалось, я слышал, как в голове доктора Бауэрса заработал калькулятор. Десятки тысяч потенциальных клиентов, а если удастся добиться обязательного размещения повсюду… — Каковы условия передачи патента? — 100 тысяч долларов авансом и 1% роялти. Взамен я надеюсь, что продукт будет выпущен по цене, доступной для широких масс. Для того времени 100 тысяч долларов были значительной суммой, но доктор Бауэрс почесал затылок и подал знак согласия. — Мы рассмотрим ваше предложение в позитивном ключе. В ближайшее время подпишем бумаги через юристов. Я кивнул. Было заметно, что компания уже полностью убеждена. На заднем плане сотрудники уже вовсю обсуждали стратегию лоббирования. — Благодарю. Я слегка склонил голову. Лизелотта смотрела на меня с недоумением. *** Он действительно добился успеха? Лизелотта молча восхищалась. Она знала, что он выдающийся талант, но не предполагала, что настолько. Прийти с одним листком бумаги, убедить привередливых людей из Syntex и заключить контракт на сотни тысяч долларов. Разве это было возможно? «Поразительно». Даже семья Вайсман не ожидала, что дело решится так легко. Пусть они сами вложили немало сил в его развитие, он превосходил все ожидания. ---------- 13. Сердечный шум и отек ног (1) Синтекс пообещала инвестиции. Производство Эпипенов должно было начаться в самое ближайшее время. Компания обязалась выплатить мне сто тысяч долларов в качестве аванса и отчислять один процент от прибыли с продаж Эпипена. Конечно, до того момента, как начнут поступать первые доходы, пройдет немало времени. Но в будущем это будут астрономические суммы. Проблема заключалась в том, что цены на жилье в Калифорнии тоже были не из легких. Впрочем, как только получу аванс за патент, первым делом куплю дом… Мы вышли из здания Синтекс, расположенного в оживленном центре Пало-Альто. Лизелотта потянулась, разминаясь. — Все прошло гораздо успешнее, чем я думала. — А на что вы рассчитывали? — Думала, придется провалиться пару раз. Если бы было так просто прийти с одним лишь патентом и в тот же день получить сто тысяч долларов… Фармацевтическая компания — это вам не бездонный кошелек. Она была права. Если бы можно было получить сто тысяч долларов, имея на руках лишь листок с патентом, кто бы тогда вообще работал? И все же я ожидал успеха. В конце концов, технология и структура уже были проверены в будущем. Если Синтекс откажется — это их потеря, а не моя. В любом случае. Лизелотта посмотрела на меня и улыбнулась. — Давайте поужинаем перед тем, как вы уйдете. Я угощаю! — Что хотите съесть? — Суши. «В Америке продают суши?» — на мгновение промелькнула мысль. Но потом я вспомнил про так называемые «калифорнийские роллы». Если подумать, было вполне естественно, что их здесь продают. *** В семидесятых годах Пало-Альто уже был местом, где собиралось множество американских венчурных компаний. Лизелотта отвела меня в японский ресторан. Это был рыбный ресторан без ценников в меню. Впервые вижу место, где все блюда продаются только по рыночной цене… Ни в прошлой жизни, ни в этой я никогда не был в таких дорогих заведениях. Она перевернула меню. — Принесите что-нибудь на ваш выбор. Звучало абсурдно, но официант кивнул и забрал меню. Видимо, таких клиентов здесь много. Повара, похоже, готовили курс блюд в точности по заказу Лизелотты. Еду принесли быстро. Первым делом подали японские овощи во фритюре, выложенные в форме цветка. Лизелотта снова перевела на меня взгляд. — Я предложила суши не потому, что вы восточный человек… Просто калифорнийские венчурные предприниматели любят суши, вы знали? — Вот как. — Может, потому, что они закупают много комплектующих в Японии, а может, считают это экзотичным и стильным. С тех пор как я попал в Америку, я ни разу не видел сырой рыбы. Даже не знал, что ее здесь продают. Я уставился на суши с тунцом, которые подали в рамках курса. Выглядит аппетитно. — А вам нравится, Лизелотта? — Моя семья придерживается традиционных взглядов… Мне-то нравится, но пробовала я их нечасто. Лизелотта взглянула на своих сопровождающих, стоявших за спиной, и те пожали плечами. — А они не будут есть? — Разве вы едите во время операции, доктор? На это мне нечего было ответить. В конце концов, если того требуют профессиональные обязанности, поесть можно и позже… Лизелотта продолжила разговор. Дальше беседа потекла в довольно повседневном русле. Суши вкусные, есть ли поблизости от Стэнфорда хорошие места. Не случается ли чего интересного во время работы в больнице. Она оказалась куда более обычной девушкой, чем я ожидал. Даже несмотря на то, что ее воспитывали как аристократку, она всюду таскала с собой охрану и летала на вертолете, чтобы избежать пробок. В конечном счете, она оставалась человеком. — Отцу тоже понравится. Он ведь говорил, что вы обязательно добьетесь успеха, хотя мало кто в это верил. — О, правда? Не похоже было, что он такой человек. Но ведь именно Вайсман пообещал помочь мне выйти на фармацевтическую компанию. — Сказал, что вы «видите людей насквозь» или что-то в этом роде. Упоминал, что есть в вас черта, которую не объяснишь просто умом или предприимчивостью… Лизелотта смотрела на меня так, будто нашла интересную игрушку. С легкой улыбкой на губах. — В любом случае, сегодня было приятно. Надеюсь, мы еще увидимся, доктор…! — Да. Я поднялся из-за стола. *** Пора возвращаться в реальность. Мир, в котором живет Лизелотта, — это своего рода сад, созданный колоссальными усилиями множества людей, или… стерильная лаборатория. Реальность же была здесь. Я пришел на смену в отделение. Стоило мне появиться, как взгляды окружающих устремились на меня. Джеймс, мой старший коллега по университету, подошел к месту, где я сидел. Он был ординатором третьего года обучения на отделении внутренних болезней. Джеймс не был плохим человеком, но отличался некоторой легкомысленностью. Ему не хватало серьезности, словно он пришел сюда просто потусоваться. — Вчера видел, как ты уходил с кампуса с той девушкой, за которой хвостом ходит охрана. Кто она, черт возьми? Я моргнул. — А, это. Значит, речь о Лизелотте. Я думал, что вырвался из того мира, но реальность и стерильная лаборатория снова столкнулись. — Подружка? — Спонсор. — Что? Подумав, я понял, что слово «спонсор» могло прозвучать странно. Я почесал затылок. — Человек из благотворительной организации, которая оплатила мое обучение. Мы познакомились на одном мероприятии. — А я уж подумал, что ты с дочерью президента крутишь. — Хм… Нет, это не так. Пока Джеймс болтал всякую ерунду, в отделение вбежал кто-то из персонала. — Здесь есть врач? Мы посмотрели на подбежавшую медсестру. А кто же еще? Она что, сумасшедшая? *** Медсестра, пришедшая из отделения неотложной помощи, протянула нам коричневый конверт. История болезни пациента. Я просмотрел предыдущие записи. Высокая температура, не поддающаяся объяснению, в течение последней недели, мышечные боли по всему телу и боль в груди. Вчера начали отекать ноги, и в итоге его привезли сюда. Джеймс нахмурился. — Странная болезнь. Как думаешь, что это? — Не знаю. Пока не могу сказать. — Слушай… ты ведь тот самый ординатор, который опубликовал в «Ланцете» статью о клиническом случае болезни Кавасаки, верно? — Да. — Попробуй провернуть это еще раз. Он еще даже не осмотрел пациента, а уже требует диагноз. Но случай был действительно любопытным. Раз уж его привезли в Стэнфордскую неотложку, значит, в местных клиниках или медпунктах разобраться не смогли. — Может, целлюлит? Не исключено, но последовательность симптомов странная. — Болезни, вызывающие жар, обычное дело, верно? Скорее всего, это какая-то инфекция. — Согласен. — Тогда, вероятно, в предыдущей больнице уже пробовали давать антибиотики и жаропонижающее. Если болезнь не поддается лечению антибиотиками, проблема становится куда сложнее. И вот тогда… Существует множество вариантов. В семидесятых годах концепции резистентности к антибиотикам еще не существовало. Да и устойчивых бактерий почти не было. Считалось, что нет таких бактерий, которые не поддались бы антибиотикам. По крайней мере, среди обычных. Если лечение антибиотиками провалилось, велика вероятность, что причина не в бактериях. Тогда круг проблем значительно расширяется. Паразиты? Рак? Туберкулез? Все становится очень запутанным. — Значит, дело не в бактериях? — Не в обычной бактериальной инфекции. Это заставляет о многом задуматься, но, хм… Глубокая инфекция с образованием абсцесса или некоторые заболевания лимфатической системы тоже могут вызывать подобные симптомы. Джеймс был удивлен. — Откуда ты все это знаешь? — Немного поразмышлял над этим. Я же говорил. Стандарты разные. Уровень знаний и навыков, требуемый от обычного врача в 1970-х, и современные требования — это небо и земля. Особенно в области внутренних болезней. Просто существовало огромное количество болезней, которые еще даже не были открыты. Но здесь отек ног был симптомом, над которым стоило задуматься. — А что насчет отека ног? — Вот это самое интересное. Если поймем механизм отека, возможно, сразу найдем решение. Что стало причиной отека? — Может, тромбоз глубоких вен? Он ведь неделю пролежал в постели из-за боли. — А почему обе ноги? Отек двусторонний, так что эта версия маловероятна. — И то верно. Тромбоз глубоких вен — это болезнь, при которой кровь сворачивается и образует тромб в венах ног. Но в данной ситуации это не объясняет всего. — Пойду осмотрю пациента. — Ага. Надо успеть, пока не пришел профессор. Ситуация оказалась хуже, чем я думал. — Здравствуйте. — Да… Мужчина, лет сорока, относительно молодой. Дыхание тяжелое. Лицо бледное, а отек ног выглядит совсем не легким. Выглядит он куда хуже, чем я предполагал. — На что жалуетесь больше всего? — Сейчас больше всего болят ноги. — Позвольте осмотреть ноги. Если есть отек, первое, что нужно сделать — проверить его. Я надавил на голень пациента. Если остается вмятина и не восстанавливается сразу… Хм, так и есть. Сердечная недостаточность. Сердце ослабло, или в организме слишком много жидкости, и оно не может нормально перекачивать кровь. Поэтому вода скапливается, начиная с ног. Возможно, болезнь уже повредила сердце или дала на него краткосрочную нагрузку, а может, пациент перенес инфаркт миокарда. — Какое лечение проводили в предыдущей больнице? — Антибиотики и… не знаю точно. Я нахмурился. Похоже, дело дрянь. Сильный жар, не сбивающийся антибиотиками и жаропонижающим, поражение легких и даже сердечная недостаточность. Если посмотреть на время, то на сепсис это тоже не похоже. Я достал стетоскоп. — Давайте послушаю сердце. Как и ожидалось. В сердце прослушивались шумы. Теперь я начинаю догадываться, что это за болезнь. ---------- 14. Сердечный шум и отек ног (2) Пациент, мужчина сорока с лишним лет. В анамнезе не было ни сердечных заболеваний, ни гипертонии, но сейчас наблюдались сердечный шум и отек ног. Состояние было опасным. Он говорил, что из-за одышки ему трудно поддерживать долгий разговор. Поэтому я решил выйти. К тому же присутствовали признаки инфекции. Кажется, я начинаю догадываться, в чем дело. — Доксициклин! Я повернулся к старшему коллеге. Доксициклин — это антибиотик, применяемый при некоторых атипичных бактериальных инфекциях. Его не используют в обычных ситуациях. — Зачем ты хочешь его использовать? — Похоже, это орнитоз. Он не сразу понял, о чем я. Джеймс посмотрел на меня так, будто я сказал какую-то чушь. Впрочем, орнитоз — не самая распространенная болезнь. Возможно, в семидесятых годах исследований было недостаточно. Бактерии орнитоза трудно культивировать. — Почему? Пациент держит попугая? — Пока не знаю. Он сказал, что птиц не держит, но симптомы все равно совпадают. — Тогда почему… — Стоит обратить внимание не столько на сам орнитоз, сколько на картину неспецифической инфекции. Инфекционные заболевания, способные одновременно вызвать пневмонию и эндокардит, встречаются не так часто. Для примера: бактерии, переносимые клещами, тоже можно лечить доксициклином. — А ноги? — Думаю, это отек. Я осмотрел его, похоже, жидкость скопилась из-за сердечной недостаточности. — Значит, ты предлагаешь использовать доксициклин в качестве эмпирической антибиотикотерапии? Когда инфекция подозревается, но возбудитель не выявлен, применяют антибиотики или их комбинации, имеющие наибольшую вероятность успеха. Это и есть эмпирическая терапия. Доксициклин поможет вылечить не только орнитоз, но и похожие бактериальные инфекции. — Да. Джеймс серьезно задумался над моими словами. Перед ним был раскрыт учебник по внутренним болезням. — Пожалуй, в этом есть смысл. — Я настаиваю на скорейшем применении антибиотиков. Независимо от того, что это за болезнь, она поражает сердце, а это выглядит опасно. В конце концов, Джеймс выразил согласие. — Хорошо. Я позову профессора. Даже если состояние пациента не требовало борьбы за каждую секунду, времени в обрез было. Хотелось бы, чтобы профессор пришел поскорее. Пойду пока подготовлю лекарства. *** Профессор Эллисон примчался сразу, как услышал, что пациента подняли из отделения неотложной помощи. Эдвард Эллисон. Профессор внутренних болезней в Стэнфорде. Я как раз собирал лекарства на тележку, чтобы везти их к пациенту. Самым важным из них, конечно, был доксициклин. По крайней мере, по моему суждению. Профессор подошел ко мне, тяжело дыша. — Ты тот самый ординатор первого года? Знаменитый молодой врач-азиат, которым так хвастался декан? — Да. Я пристально посмотрел на профессора Эллисона. У нас не было времени на пустые разговоры. — Ну что ж. Как там пациент? — В критическом состоянии. Я подозреваю атипичную инфекцию. Если посмотреть на рентгеновский снимок, видны признаки отека легких и атипичной пневмонии. — Какое заболевание ты подозреваешь больше всего? — Учитывая основные симптомы — эндокардит и пневмонию, — я думаю об орнитозе или чем-то подобном. Хотел бы начать эмпирическую терапию доксициклином. — Орнитоз, значит? Разве это не редкость? Такая же реакция, как у Джеймса. Но я оставался при своем мнении: вероятность атипичной бактериальной инфекции была самой высокой. Если немного уступить, то, может, клещевая инфекция? Я покачал головой. Кто знает. Пациент жаловался на одышку, поэтому я не стал расспрашивать подробно, но, может, он дома держит голубей и ест их? Хотя, пожалуй, это маловероятно. — Болезни, поражающие легкие и сердце одновременно, встречаются редко. Орнитоз — самый яркий пример. — Это верно. Что ж, пойдем посмотрим. Мы снова направились в палату пациента. В любом случае, сейчас было важно, подействует ли доксициклин. Эдвард взглянул на список и вздохнул. — Мы с Джеймсом думали, что это инфаркт миокарда. Из-за сердечного шума. — Это тоже возможно. Инфаркт миокарда, или сердечный приступ, мог вызвать похожие симптомы. Хотя лихорадка и пневмония при этом объяснялись не вполне. Когда я работал врачом в Корее, я иногда сталкивался с подобным. Если в самом начале допустить хоть небольшую ошибку, лечение пациента может мгновенно пойти не туда. Быстрые решения важны, но ошибаться нельзя. Мы встали перед койкой пациента. Дышать ему было еще труднее, чем раньше. Я подготовил шприц с фуросемидом — это диуретик. Лекарство, снимающее отеки. Нужно вывести жидкость из легких. Рядом профессор Эдвард начал разговор с пациентом. Тот поморщился. — Здравствуйте, пациент. — Да… — Вы случайно не держите попугаев? Взгляд у него был такой, будто он не понимал, о чем речь. — Что вы вдруг… Нет. Профессор Эдвард пожал плечами, глядя на меня, но я покачал головой. Не только попугаи переносят орнитоз. — А голубей или других птиц? Пациент долго кашлял. — Нет? Я не держу дома пернатых и в последнее время их не видел. А, хотя… Пациент на мгновение задумался. — Да? — Курица — это птица? Я так и знал. Я мысленно усмехнулся, но профессор Эдвард, с терпением и авторитетом, накопленными за десятилетия практики, медленно кивнул. — Курица… Это может сбить с толку. Я тоже считаю, что курица — это не птица. Теперь он уже просто несет всякую чушь. Мы ввели пациенту доксициклин, а затем, катя тележку, вышли из палаты. *** Профессор Эдвард посмотрел на меня. — Как ты догадался? — Хм. Если причина лихорадки не ясна, но есть подозрение на бактериальную инфекцию, я считаю, что нужно эмпирически применить доксициклин. В наше время протоколы были именно такими. Возможно, в семидесятых годах понимания атипичных бактериальных инфекций не хватало. Поэтому профессор, возможно, и не знал наверняка. — Проницательно. — Благодарю. — Если использовать доксициклин, он должен поправиться. Бактериальная инфекция должна быстро пройти после доксициклина. Вопрос лишь в том, насколько восстановится функция сердца, но это еще предстоит увидеть. Мы лишь преодолели самый сложный этап. Я снова посмотрел на профессора. — И еще. Нужно как можно скорее решить вопрос с лечением сердечной недостаточности. Если антибиотики не устранят патологию сердца, потребуется отдельное лечение сердечной недостаточности. Профессор Эллисон тихо вздохнул. — Декан Клейтон Рич был прав. — Что он сказал? — Сказал, что принял в университет монстра. Даже не представляю, как ты догадался про доксициклин… Это тоже в учебниках написано? Я задумался, что ответить. — Я просто подумал, есть ли одна болезнь, которая могла бы объяснить все симптомы. — Что ж. Хорошая работа… Посмотрим, улучшится ли состояние пациента после введения антибиотиков. Иди отдохни, а я поищу информацию в учебниках. Я отвез тележку обратно на пост и, оставив профессора, вышел из отделения. *** В ординаторской терапевтического отделения Стэнфорда меня ждало письмо. Нобелевская премия? Подумал и понял, что сейчас не сезон Нобелевской премии. Жаль. Присмотревшись, я увидел, что это письмо от Фонда Ласкера. Адресовано именно мне? Я вскрыл конверт. — Фонду Ласкера, с уважением. — Здравствуйте. — Комитет имеет честь номинировать доктора Джису Паркса из Стэнфорда на премию в категории «Исследования, ориентированные на будущее». Я почесал затылок. Я ведь еще не доктор? Еще никто не получал премию Ласкера, не будучи доктором наук. Привычка — страшная вещь. Я продолжил читать письмо. — Ваше исследование предложило путь к изучению генов совместно с учеными мирового уровня, и этот метод был подтвержден открытием человеческого иммунного комплекса. Я занимался этим семь лет, еще со студенческих времен. За это время я опубликовал четыре статьи в Nature. Статья с профессором Полом Бергом об открытии метода редактирования генов, предложение об использовании ферментов простых организмов для редактирования генов. Предложение о направлении исследований в иммунологии совместно с профессором Хью Макдевитом, открывшим принципы работы иммунной системы. Я не ожидал, что получу премию Ласкера так скоро, но… это реально. — Ваше исследование предложило и доказало, что языком жизни можно оперировать на уровне, который раньше казался немыслимым. — В связи с этим комитет хочет пролить свет на ваше исследование, чтобы донести до ученых и общественности новые горизонты медицины. Я сложил письмо. Дальше шли обычные формальности. Просили приехать в Нью-Йорк в конце года на вручение премии Ласкера и подготовить краткую благодарственную речь. — Благодарю. Уже получаю премию Ласкера. Если так пойдет и дальше, то и Нобелевская премия вполне возможна. В этот момент. Джеймс открыл дверь ординаторской и вошел. — Пациент с орнитозом пришел в себя. Я сунул письмо от Фонда Ласкера в карман халата и поднялся с места. — Как он? — Кажется, в полном порядке. Пойдем посмотрим. Пойдем проверим, успешным ли было лечение. Доксициклин должен был сбить высокую температуру. ---------- 15. Самый молодой лауреат премии Ласкера Пациент, страдавший пситтакозом, выглядел совершенно здоровым. Прошли сутки с момента введения антибиотиков. Лихорадка, мучившая его с самого утра, спала, а остальные симптомы явно пошли на убыль. Похоже, доксициклин сработал. — Когда меня выпишут? Я убрал стетоскоп. В сердцебиении не слышалось никаких шумов. — Сердце пришло в норму… Но вам все же придется принимать аспирин в течение месяца. Решение о выписке примем после того, как проведем еще несколько обследований. — Хлопотно это. Казалось, пациент уже забыл о том, что был на волосок от смерти. Напоминать ему об этом я не стал. Просто улыбнулся. — Да, но все же не забывайте принимать лекарства. — Вы сказали, что это из-за кур? Что из-за моих кур я подхватил пневмонию и сердце начало барахлить? Я кивнул. — Именно так. — И что мне теперь делать? Дети любят кур и обожают собирать яйца. Действительно. В учебниках сказано, что птицу следует уничтожить. Но советовать человеку забить его ни в чем не повинных кур — тоже не лучший вариант. Я почесал затылок. — Гм… Обычно их забивают, если птицы больны серьезной болезнью, передающейся человеку. Лицо пациента стало серьезным. — Разве это не жестоко? — Отвезите их в ветеринарную клинику. — А нельзя ли давать им мои лекарства?.. Я продал машину, чтобы оплатить лечение в этой больнице, но не могу же я продать дом, чтобы лечить кур в ветеринарке? Это Америка. Место, где астрономические счета за медицинские услуги могут за считанные мгновения вырасти до десятков и сотен миллионов вон. В ветеринарных клиниках дела обстояли еще хуже. Жаль его, конечно. Я уже хотел было отказаться, но двое детей, судя по всему, сын и дочь пациента, подняли на меня глаза. С каких это пор они прятались у койки? Я встретился с ними взглядом. — Нам что, нужно убить всех курочек Коко? Нет, я такого не говорил. Хотя, если подумать, именно так я и выразился. Один из детей начал всхлипывать. Пациент приподнялся на кровати. — Не плачьте. Доктор говорит, что ради нашей безопасности кур придется отдать. Я тяжело вздохнул. Ну ладно, понял. — Хорошо… Я приготовлю в больнице лекарство, которое можно давать курам. Довольны? Дети закивали. — Скажите «спасибо доктору». — Спасиба, доктар. Вот же, появился странный побочный квест. Я, вертя в руках стетоскоп, вышел из палаты. Где там справочники? Нужно рассчитать дозировку исходя из площади поверхности тела курицы. Впрочем, задача была интересной. *** Это аптека Стэнфордской больницы. Оборудование для приготовления лекарств было кое-как расставлено на рабочем столе. Надо же, дожил до такого дня. Какой-то незнакомый больничный фармацевт, входя в помещение, остановился и уставился на меня. Видимо, пытаясь понять, что я здесь делаю. Я повернулся к нему. — Вы что-то хотели? Я готовлю лекарство для кур. Я на мгновение отложил в сторону таблетки, которые растирал в порошок. — Защищаю мечты и надежды детей. — Это… не наркотики, надеюсь? Не понимаю, почему американцы так помешаны на наркотиках. Я молча посмотрел на него. — Вы о чем? Фармацевт нахмурился и уставился на пузырьки с лекарствами, которые я выставил. Белый порошок, полученный из растертых таблеток, и порошкообразный доксициклин. — Если это не наркотики, то ладно. Тогда продолжайте, прошу прощения… Фармацевт бросил свое дело и вышел из помещения. Словно сбегал. Я не придал этому значения. Всякое бывает. Хорошо хоть, что в ветеринарных учебниках были описаны методы лечения домашней птицы. Если можно спасти десять кур, потратив тридцать минут — надо спасать, что поделать. Я долго размышлял, глядя на таблетки. «Готово». К счастью, доксициклин — препарат, который вполне можно принимать перорально. А то я понятия не имел, как делать курам инъекции. *** Профессор Эллисон просматривал медицинскую карту. Анализ крови пациента, полученный только что, подтверждал слова того азиатского врача: это действительно был пситтакоз. Неужели он и правда гений? А ведь я собирался лечить его от инфаркта миокарда и сердечных заболеваний. Обычно инфекционный эндокардит лечат пенициллинами, а инфаркт — аспирином… Лечение пошло бы совсем не в ту сторону. Благодаря ему человек остался жив. Эллисон закрыл глаза. Чуть не случилась беда. Почему этот интерн первого года обучения увидел проблему раньше, чем он, человек, посвятивший медицине десятки лет? Стыдно признаться. «Пситтакоз». Технологии 1970-х годов не позволяли легко культивировать эту бактерию. Да и доказать диагноз было непросто. Даже у этого пациента на анализы ушло несколько дней. Где, черт возьми, этот интерн набрался знаний о пситтакозе? В учебниках? Профессор Эллисон был вынужден отчасти поверить словам, которые произносили многие профессора до него. Это была не ложь. Слова того интерна, чем больше их обдумываешь, тем больше кажутся магией. Словно у него за плечами гораздо больше исследований и клинического опыта. *** С этим разобрались. Я взял письмо из фонда Ласкера и отправился к профессору Макдевиту. К тому самому профессору, с которым мы написали статью, изменившую историю иммунологии. Надо похвастаться. Премия Ласкера в области медицины была второй по значимости после Нобелевской. Ее даже называют «американской Нобелевкой». Профессор Макдевит переехал в исследовательский корпус иммунологии Стэнфорда. Где же он? — Профессор! Посмотрите на это! Мир за пределами больницы оказался спокойнее, чем я помнил. В жизни профессора Макдевита, наверное, никто не умирал и никто не был на грани смерти. Профессор поднял на меня глаза. — О, это ты. — Взгляните. Мне решили присудить премию Ласкера за мои исследования в области иммунологии и молекулярной биологии, а также за статью о болезни Кавасаки в «Ланцете». Я поспешил похвастаться. Профессор Макдевит медленно читал письмо, полученное мной от фонда, и кивал. — Премия Ласкера? Серьезно? — Да. — Думаю, ты станешь самым молодым лауреатом? Мы действительно вырастили монстра. Почему все время «монстр»? Я лишь спасал людей и размышлял о том, как спасать их эффективнее. В нижней части письма был приведен список моих статей, которые рассматривал фонд Ласкера. И их было немало. Профессор снова покачал головой. — Откуда столько статей? Четыре в «Nature», одна в «Lancet». И еще несколько, где ты просто указан в соавторах… — Писал с первого курса. Это был результат семи лет работы. Я использовал знания из будущего, обращался к лучшим исследователям эпохи и опирался на опыт прошлой жизни. Я усердно трудился. — Много пациентов видишь в больнице? — Есть и клинические статьи. Профессор Макдевит отложил письмо. — Кстати. Я тоже в этом году получаю премию Ласкера в области фундаментальных медицинских исследований. Благодаря тем иммунологическим исследованиям, что мы провели после нашей встречи. — Рад за вас. Я этого ожидал. Если я получил премию Ласкера за иммунологию и молекулярную биологию, то было естественно, что что-то получат и пожилые профессора, работавшие со мной. Профессор Макдевит ухмыльнулся. История не сильно изменилась. Конечно, мы начали исследовать эти концепции на несколько лет раньше, чем в оригинальной истории. Все шло по моему плану. Даже получили быстрее, чем я думал. На самом деле я хотел Нобелевскую премию, но ее давали только пожилым исследователям, проработавшим десятки лет. Придется подождать. Профессор Макдевит снова посмотрел на меня. — Ты бывал в Нью-Йорке? — Нет. — Церемония вручения премии Ласкера обычно проходит в Нью-Йорке. Туда съезжается много ученых с мировым именем. Это было на другом конце страны. Нью-Йорк — на восточном побережье, да еще и на севере. — У нас еще есть время. Договорись в больнице, освободи график и подумай, чем займешься в Нью-Йорке. Поздравляю с наградой. Я кивнул. — Профессор, вы ведь не ограничитесь премией Ласкера? Мы ведь должны поехать за Нобелевской. — Раньше я бы рассмеялся. От премии Ласкера до Нобелевской. Теперь это был не такой уж непреодолимый разрыв. Цель, которая станет достижимой, если приложить еще немного усилий. Как бы то ни было. До церемонии вручения премии Ласкера оставалось всего несколько недель. Надо будет похвастаться и дома. *** На выходных я вернулся домой. Нельзя упускать возможность похвастаться. Войдя в дом, я сразу заговорил о премии. — Я получил премию Ласкера. — Это что, школьный конкурс? Родители не разбирались в таких вещах. — Это самая престижная и авторитетная премия в области медицинских исследований в Америке. Можете считать, что это Нобелевская премия для американских врачей. — Значит, что-то грандиозное? Я кивнул. Родители выглядели не такими удивленными, как я ожидал. — Удивительно… Мы знали, что у тебя особый талант, но не думали, что ты выиграешь даже школьный конкурс в Стэнфорде. Я почесал затылок. Кажется, родители не совсем поняли, о чем я. Ну, бывает. Я положил приглашение от фонда Ласкера на обеденный стол. — В общем, я хочу, чтобы вы пришли. — Конечно, мы придем. Когда бы рассказать про фармацевтическую компанию? Дел было невпроворот, да и рассказать хотелось о многом. ---------- 16. Китовая акула (1) Дом, в который я вернулся спустя долгое время, встретил меня тишиной и покоем. Наш старый пес лежал под диваном, не шевелясь, хотя каждый раз, когда до него доносились голоса домашних, он настороженно дергал ухом. Шумная суета. Вокруг пса по гостиной бродили две кошки. Похоже, родители завели новых питомцев, пока меня не было. Одна белая, другая черная. По телевизору вещал Джимми Картер. Его выбрали президентом в этом году. Стоило мне присесть, как белая кошка запрыгнула мне на колени. С таким видом, будто спрашивала: «А ты еще кто такой?» Я перевел взгляд на родителей. — Я купил дом в Пало-Альто. — Что? На какие деньги? Родственники уставились на меня, округлив глаза. В их взглядах читалось искреннее недоумение. Я почесал затылок. — Я продал патент на новый метод инъекций одной фармацевтической компании. Получил сто тысяч долларов за сделку с «Синтекс». — Это вообще реально? Еще как реально! С тех пор как я приехал в Америку, эта мысль посещала меня постоянно. Если знаешь способ и обладаешь навыками, разве в Америке возможно не всё? — У меня получилось. Я победно кивнул. — Оказывается, быть врачом — это серьезно. И сколько же стоит дом в Пало-Альто? — Сто тысяч долларов. Рано им еще удивляться. Я усмехнулся про себя. Роялти еще даже не начали поступать, а в голове уже крутилось не одно и не два изобретения или лекарства будущего. — Видимо, пошел умом в мать. Хотя крови у нас общей нет, так что вряд ли дело в наследственности. Американский юмор. — Если вам тоже понадобятся деньги, дайте знать. Кошка на моих коленях издала тихое «мяу». Наш пес, лежавший неподалеку, дернулся, даже сквозь сон услышав этот звук. — Не думаю, что понадобятся, но спасибо. Родители были людьми бережливыми. Я погладил белую кошку. Интересно, как ее зовут? — Как зовут кошек? Мать посмотрела на меня. — А, кошки. Белую зовут Куки, а черную — Крем. Разве не наоборот? — Милые. Где вы их взяли? — Соседи отдали, сказали, что у них слишком много. Белая кошка вытянула лапы. Завтра, как только взойдет солнце, нужно будет вернуться в больницу. *** Профессор Эллисон сидел в баре с несколькими другими профессорами Стэнфордской больницы. Среди них был и декан, профессор Рич. Поскольку это был элитный бар неподалеку от клиники, здесь было тихо. Шла обычная светская беседа. Первым слово взял декан. — Мы провернули крупное дело. Тот азиатский врач, который поступил к нам по полной стипендии, в этом году получает премию Ласкера. Среди профессоров тут же поднялся гул. — Правда? Даже не доктор наук, а всего лишь врач-резидент получает премию Ласкера? Я о таком даже не слышал. Разве это возможно? Профессор Рич продолжал говорить так, будто рассказывал байки о привидениях. Речь шла о том самом азиатском враче. Профессор Эллисон налил себе шампанского. — В больницу пришел запрос: действительно ли их резидент проводил эти исследования? Я подтвердил, и мне сказали, что ему присуждают премию Ласкера. Профессор Эллисон нахмурился. — Странная история. — Профессор Хью Макдевит хвастался, что это исследование способно полностью изменить науку. Говорил, что это фермент, способный разрезать гены. Слухи распространяются быстро. Медицинское сообщество не такое уж большое. Даже если фонд Ласкера старается хранить секретность, невозможно предотвратить слухи и догадки о том, кто станет лауреатом. Собравшиеся врачи начали оживленно спорить. Что же это за статья и что за исследование, если премия Ласкера досталась врачу, которому еще нет и тридцати? — И все-таки, что за работа? Не знаю, что именно, но это определенно было исследование, способное кардинально изменить направление академической науки. — Премия Ласкера... завидую. — Ученик превзошел учителя... Этот парень станет исследователем и врачом куда более выдающимся, чем большинство из нас. Профессор Эллисон кивнул. Я ведь видел его в деле. Этот азиатский врач превосходил других своими знаниями, наблюдательностью и способностью мыслить. Возможно, даже превосходил самого профессора Эллисона. Было почти неизбежно, что, когда этот резидент накопит столько же опыта и стажа, сколько у профессора, он станет лучшим врачом, чем Эллисон. По крайней мере, так считал сам профессор Эллисон. *** В терапевтическом отделении было много пациентов, которых нужно осмотреть. Я почесал затылок. Если в чем Америка тех лет и отличалась от современной Кореи, так это в том, что резидентам давали гораздо больше самостоятельности. Смартфонов нет, да и американская культура, возможно, более индивидуалистична? Компьютеризации тоже нет. Спрашивать обо всем профессора было слишком хлопотно. Хотя мне, конечно, ни у кого спрашивать и не требовалось. Ответственность, пожалуй, была даже выше, чем у современных врачей. В Корее резидент должен был сначала спросить феллоу, а тот уже — профессора. Я держал в руках бумажную историю болезни и крутил в пальцах шариковую ручку. Нужно подумать. У этого пациента отекают ноги, значит, нужны диуретики. Тот — диабетик, предстоит операция, значит, нужен инсулин. Обычная рутина. — Хм? Был один необычный пациент. Я листал историю болезни. — Несмотря на адекватную антибиотикотерапию, сохраняются жар и боль. Пациентка, 22 года. Лечится от инфекции мочевыводящих путей и пиелонефрита, но, судя по записям, лечение не дает эффекта. Неудача в лечении! И это у двадцатилетней пациентки. Плохой признак. Надо бы сходить и посмотреть. *** В университетские больницы обычно попадают пациенты, которых не смогли вылечить в учреждениях рангом ниже. В такие места, как Стэнфорд, иногда привозят тех, с кем не справились в других университетских клиниках. Здесь часто встречаются редкие болезни. Я направился к посту медсестер в отделении. Там Элис, разложив учебник по внутренним болезням, обхватила голову руками. Увидев меня, она поздоровалась. — О, давно не виделись. — Привет. Я помахал ей рукой. — Хочешь поехать с нами зимой на семейную виллу? Мы собираемся посмотреть на стаи китовых акул, которые мигрируют в южные моря. Говорят, поедут наши родственники и несколько друзей. Я почесал затылок. Вдруг поехать смотреть на китовых акул? Как ни крути, а семья Элис, похоже, действительно поклоняется Дагону. Слышал, что в американском высшем обществе есть оккультисты... — Я подумаю. Но важнее другое... Впрочем, не это сейчас главное. Я пришел из-за необычного пациента, лежащего в нашем отделении. Я сел рядом с Элис, держа в руках планшет с информацией о больной. — Там есть один странный пациент. Элис склонила голову набок. — Какой? А, ты про Софию. Я как раз об этом думала. — Угу. Она достала блокнот. — Давай посмотрим. Инфекция мочевыводящих путей сохраняется даже на фоне антибиотиков. Ищем камни или структурные аномалии, плюс присутствуют неспецифические симптомы. Действительно ли они неспецифические? Это было одно из тех утверждений, к которым стоит подходить скептически. В это трудно поверить. Что значит «неспецифические симптомы»? Головная боль? Кашель? Усталость? Обычно симптомы, которые называют неспецифическими, в зависимости от контекста могут оказаться крайне специфическими и серьезными. Когда говорят «неспецифические симптомы», обычно имеют в виду: «врач считает, что на них не стоит обращать внимания». Может, это и не совсем неверно. Бывают симптомы, которые не помогают в диагностике или на которые можно не обращать внимания. Но если лечение провалилось, нужно вернуться к началу, верно? Теперь уже нельзя прятаться за словами «неспецифические симптомы». Элис рядом перелистывала историю болезни. — Неспецифические симптомы? — После госпитализации у нее были неспецифические жар, усталость, боль в спине. А еще раньше она несколько раз лечилась от гастрита. Видишь? Ничего неспецифического. Очевидно, что есть какая-то проблема. В глубине сознания начала выстраиваться связь. Гастрит, неспецифические симптомы вроде простуды, инфекция мочевыводящих путей и почек. Кажется, я начинаю что-то понимать, но четкого вывода пока сделать не могу. Нужно собрать еще немного информации. — Вспоминается что-нибудь еще? — Читаю историю болезни. О... ты прав. Здесь написано, что в семье пациента было несколько человек, страдавших от мочекаменной болезни. Хотя Элис иногда кажется странной или просто избалованной богатой дочкой... к пациентам она всегда относилась серьезно. Никогда не замечал за ней лени или небрежности. Семейный анамнез мочекаменной болезни? Тут все усложняется. Если рассматривать только камни, то причина может быть не в генетике, а в привычках питания или образе жизни. Здесь ничего не проходит просто так. Возможно, лечащие врачи Софии потерпели неудачу не из-за отсутствия проницательности. Семейная история камней в почках и повторяющийся гастрит. Если предположить, что семейный анамнез — это генетика, то если подумать, где именно возникает сбой, приводящий к камням, ответ может найтись... А, я вспомнил! — Пойдем посмотрим на пациента. Я встал, и Элис, собирая бумаги, поспешила за мной. ---------- 17. Китовая акула (2) Теперь я наконец-то понял, что это за болезнь. Мочекаменная болезнь возникает из-за избыточной секреции кальция вследствие патологии паращитовидных желез, а гастрит — из-за нарушений в эндокринных железах желудка. Элис растерянно захлопала глазами. — Профессор нефрологии сказал, что это просто мочекаменная болезнь и пиелонефрит. Сказал, что нет нужды рассматривать редкие заболевания… Я покачал головой. Пиелонефрит можно считать состоянием, при котором в почках возникла инфекция. У этого пациента действительно есть пиелонефрит. Просто это не основная проблема. Иногда встречаются врачи, которые не любят сложных объяснений. Но человеческое тело само по себе сложное. — Пиелонефрит-то есть, но должна быть первопричина, вызывающая как болезни почек, так и рецидивирующий гастрит. Скорее всего, это генетическое заболевание. — Разве бывают такие генетические болезни? — Множественная эндокринная неоплазия. — А…? — Ее называют синдромом Вермера. Это болезнь, при которой эндокринные опухоли возникают сразу в нескольких органах. Элис растерянно захлопала глазами. — И такая болезнь существует? Жуть какая. — Гастринома провоцирует избыточную секрецию желудочного сока, вызывая повторяющийся гастрит. А избыточная секреция паратиреоидного гормона приводит к… — Подожди. Элис прервала меня. Казалось, она не поняла, о чем речь. Впрочем, в семидесятых годах еще не было генетических тестов. Вполне естественно, что она не знала, что это такое. — Значит, эндокринная опухоль, выросшая в желудке, стимулирует секрецию желудочного сока и вызывает гастрит? — Да. — А паратиреоидный гормон при чем? — Паратиреоидный гормон увеличивает выведение кальция, верно? Если количество кальция, выходящего с мочой, чрезмерно, это превращается в мочекаменную болезнь. — Мочекаменная болезнь… Значит, пиелонефрит возник из-за того, что в почках гуляют камни? Похоже, теперь она начала медленно понимать. Я кивнул. Элис с серьезным видом что-то записывала в блокнот. Я ведь говорил, что симптомы неспецифические? На первый взгляд ничего не поймешь. Лихорадка, легкая головная боль, боль в спине, гастрит, боли в животе. Множество симптомов перемешаны, и если не выстроить причинно-следственную связь, их никогда не разглядеть. — Именно так. — Нет, ну как ты вообще до этого додумался? Элис пролистала учебник по внутренним болезням и в конце концов нашла упоминание о синдроме Вермера. Все было в точности так, как я сказал. Нарушения паратиреоидного гормона и секреции желудочного сока. В редких случаях могут возникать и нарушения гипофиза. Я поднялся с места. Надо поскорее идти ставить окончательный диагноз. Я вспомнил, что нужно делать дальше. *** Следующим этапом диагностики была гастроскопия. Не было причин откладывать лечение. Проблем накопилось немало. Да и симптомов было много. Нужно начинать немедленно. Я надевал перчатки, готовясь к гастроскопии, когда профессор Рич, которого я попросил прийти, поспешно вбежал в эндоскопический кабинет. Декан — профессор эндокринологии. А корень болезни этого пациента — эндокринное заболевание. — Вы пришли. — Что, черт возьми, происходит? — Пациент с подозрением на синдром Вермера. Я собирался провести гастроскопию, но так как профессора гастроэнтерологии нет, сделаю это сам. Профессор Рич кивнул. — Погоди, что еще за синдром Вермера? — Ну, вы знаете. Редкая генетическая болезнь, при которой по всему телу возникают эндокринные опухоли. — А, это. Профессор Рич кивнул, словно вспомнив. В 1970-х годах синдром Вермера уже был известен научному сообществу. Конечно, из-за ограничений в генетическом тестировании диагностика и лечение были непростыми… но сама болезнь была описана. — И при чем тут эндоскопия? — Если при гастроскопии подтвердится наличие язвы желудка или множественных поражений, а также мочекаменная болезнь, мы сможем подтвердить синдром Вермера. — Просто чертовщина какая-то… Почему, как только ты появляешься, сразу всплывают такие странные болезни? Я не стал отвечать. Если бы я, или кто-то, кто копает так же глубоко, как я, не оказался на этом месте, разве не остались бы эти странные болезни невыявленными? Мы закончили подготовку эндоскопического оборудования. Подготовка завершена. — Пациент, входите, пожалуйста! Наш пациент осторожно вошел в кабинет и лег на кровать. Пока что он выглядел нормально. Хотя по лицу было видно, что ему больно. Я приготовил седативное средство в шприце. — Сейчас введем успокоительное. Пациент кивнул, и я ввел мидазолам в капельницу. Профессор Рич рядом настроил монитор, к которому подключался эндоскоп. Пациент закрыл глаза. — Будет больно? — Нет. — Когда в прошлый раз был гастрит, эндоскопию не делали, а в этот раз… Пациент не успел договорить: мидазолам достиг сосудов. Он вырубился, даже не успев почувствовать сонливость. Профессор Рич пожал плечами. — Что ж… когда проснется, объясним пациенту. А теперь начинаем гастроскопию. Я кивнул. *** Я медленно ввел кончик эндоскопа в рот пациента. До этого момента все шло гладко. На видео показались мышцы пищевода. Изображение на экране было черно-белым. Впрочем, сам монитор был черно-белым, так что ничего не поделаешь, я об этом не подумал. В месте соединения желудка и пищевода виднелась небольшая ранка. Небольшой рефлюкс все же есть. — В черно-белом цвете вообще что-то видно? — Ничего не видно. Нужно смотреть прямо в окуляр. Профессор Рич был прав. Помимо изображения на экране, есть функция, позволяющая смотреть прямо в окуляр через оптическое волокно эндоскопа. Удивительно… это было не черно-белым. Потому что смотришь собственными глазами. Я продолжал продвигать эндоскоп, глядя на черно-белый экран, и кончик достиг желудка. Профессор Рич посмотрел на меня. — Кстати, где ты научился делать эндоскопию? — Еще со студенческих времен пару раз пробовал. Это не было ложью. Профессор Рич поморщился с удивленным видом. Конечно, я умею это делать только потому, что много раз практиковался до перерождения в Америке. — Каждый раз, когда смотрю, видишь что-то удивительное. Кажется, еще слишком рано для полноценной эндоскопии, ты ведь почти не практиковался. — Благодарю. Я продолжал продвигать эндоскоп, и на черно-белом экране одна за другой начали появляться язвы желудка. Их было не одна и не две. — Нашел. — И правда… Ты был прав. Этого достаточно для подтверждения синдрома Вермера. Механизм такой: если эндокринная опухоль растет в желудке, она вырабатывает гастрин, а гастрин стимулирует секрецию желудочного сока. Затем желудочный сок вызывает язву. Профессор Рич сам взял эндоскоп. — Боль в животе тоже была в симптомах? — Была. Но, похоже, пациент уже привык, так как это длится слишком долго. Профессор Рич серьезно кивнул, глубоко задумавшись. — Если бы не ты, в этот раз снова случилась бы беда. Синдром Вермера… Кто, кроме тебя, мог бы это обнаружить? — Вы мне льстите. Язв было больше, чем я думал. Должно быть, это доставляло ужасный дискомфорт. Но, может, антациды или ингибиторы желудочной секреции помогут в лечении. Ведь самое главное — это симптомы. С таким состоянием, должно быть, было трудно жить обычной жизнью. Хорошо хоть, что язву можно вылечить лекарствами… Гастроскопия прошла успешно. Я привел кабинет в порядок и вернулся в палату к пациенту. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Что-то бормоча. — Сейчас вы чувствуете себя лучше? — Я стану королем пиратов… Седация еще не прошла? Похоже, он еще восстанавливается. Я потряс пациента, чтобы разбудить. Надеюсь, ничего не случилось? — А? О. Голова немного болит… Я медленно кивнул. — Мы провели гастроскопию и обнаружили несколько язв желудка. Думаю, их можно вылечить лекарствами, и благодаря этому мы поставили диагноз. — Правда? — Я полагаю, что это синдром Вермера — болезнь, вызывающая различные гормональные нарушения. В вашем случае это мочекаменная болезнь и гастрит. Пациент нахмурился. — Это излечимая болезнь? — Лечение возможно до такой степени, что симптомы почти исчезнут. Но это не тот тип болезни, который можно полностью вылечить или от которого можно избавиться навсегда. Поскольку это генетическое заболевание, полного излечения нет. Можно лишь контролировать состояние. — Но все же, наконец-то что-то прояснилось. Я всю жизнь жил с этими болезнями, и вот только сейчас узнал первопричину… Это частое явление у пациентов с хроническими заболеваниями. Пациенты тоже люди, и рано или поздно они устают. Сколько врачей осматривали этого пациента до меня? Сколько из них, даже видя симптомы, не могли найти причину и лишь повторяли, что не знают, в чем дело? Наверняка не один и не два. Казалось, то, что он смог дать имя загадочной болезни, которая мучила его столько лет, принесло пациенту облегчение. Все-таки хорошо, что так вышло. *** Элис смотрела на запись гастроскопии, недавно добавленную в медицинскую карту пациента. Все было в точности так, как говорил тот интерн. Удивительно. Казалось бы, бред, но он ни разу не ошибся. Доктор Овил, профессор нефрологии, отвечавший за этого пациента, неловко почесал затылок. — Тот интерн был прав. Я думал, он несет чепуху, но надо же, действительно синдром Вермера. Пока профессор искал, что такое синдром Вермера, Элис на мгновение погрузилась в мечты. Скорее бы уже пойти посмотреть на китовую акулу. ---------- 18. Китовая акула (3) Профессор нефрологии, Синклер Овилл. Он был мужчиной с резкими чертами лица, в роговой оправе очков и в одежде, напоминающей повседневный костюм. Профессор Овилл почесал затылок. — Ты тот самый азиат-ординатор? Я кивнул. — Так точно. Разве не странно начинать разговор именно так?.. Хотя, если вспомнить, что в Стэнфорде всего один врач азиатского происхождения, то всё встает на свои места. Вполне возможно. Профессор серьезно кивнул. — Благодаря тебе я нашел у того пациента с пиелонефритом множественную эндокринную неоплазию и сейчас занимаюсь лечением. Оказалось, что в паращитовидной железе тоже была гиперсекреция. — Да. — Это моя ошибка. Мне следовало с самого начала подумать о редких диагнозах. Если бы не вы, я бы чуть не погубил здорового человека. — Нет, что вы, профессор. Профессор Овилл казался довольно авторитарным преподавателем. Даже по меркам 1970-х годов. Но мы — врачи, а это — больница. В процессе диагностики и лечения приходится принимать всё, что становится очевидным. Ведь на кону чье-то благополучие. — Не стоит скромничать. Другие врачи должны работать с умом. Негоже, чтобы ординатор-иностранец первого года обучения был способнее остальных. Я не иностранец. Ну да ладно, разве не признак достойного человека — уметь признавать свои ошибки? Я просто вежливо кивнул. — Благодарю вас. — Да, продолжай в том же духе. Профессор Овилл добродушно рассмеялся и зашагал прочь. *** Наконец-то отпуск. Всё-таки в Америке даже врачи-ординаторы могли позволить себе несколько дней отдыха. Хотя и приходилось подменять друг друга, чтобы не возникало пробелов в работе. Развитые страны — это всё-таки другое дело. В Корее того времени до сих пор процветала варварская культура вроде стодневных дежурств. Занималась утренняя заря. Элис с очень довольным видом держалась за руль. Говорила, что это Porsche 911. Я не особо разбираюсь в старых машинах. Элис тоже была из богатой семьи, но не настолько, чтобы за ней повсюду следовала свита. Элис открыла окно со стороны водителя. Ее волосы разметались по ветру. Мягкие каштановые локоны, глубокие зеленые глаза. В ней действительно чувствовалась та самая грация, что рождается из беззаботности. — Погода отличная. — И не говори. — Ты же помнишь, что мы едем к моей семье? У отца довольно своеобразный характер, но, хм… он хороший человек, так что не переживай. Что же с ним не так, раз она так говорит? Впрочем, у всех богатых людей характеры своеобразные. Им и незачем вести себя как обычные люди. — Хм. А какой он? — Увидишь. Элис не стала вдаваться в подробности. Несколько минут мы сидели в тишине. Калифорнийские дороги были пусты. — Сколько еще осталось? — До виллы около часа… Ходят слухи, что в конце года ты поедешь в Нью-Йорк за премией Ласкера. Это правда? Я кивнул, и Элис восхищенно ахнула. В конце концов, я и сам был удивлен, когда получил приглашение. — Ого… Разве премию Ласкера дают не ученым-старейшинам? Неужели это правда? — Да. На самом деле, я давно хотел спросить Элис кое о чем. Почему она так помешана на океане? — Ты говорила, что мы едем смотреть на китовую акулу? Как только я снова упомянул океан, глаза Элис засияли. — Точно. Ты умеешь плавать? — Да. — Хорошо. Я хочу, чтобы каждый хоть раз увидел китовую акулу… А, тебе нужно будет взять напрокат гидрокостюм. Он там найдется. Должна быть причина, по которой она так этим увлечена. Элис не сводила глаз с дороги. Вскоре. Я посмотрел в окно, и пункт нашего назначения показался снаружи. Бескрайний синий океан Калифорнии. Круглогодично теплая погода. Для корейца это была поистине благословенная земля. Желтая пыль, сезон дождей, тридцатиградусная летняя жара, смог, замерзающие водопроводные трубы зимой, метели, град. Где всё это? Если бы дедушка Тангун основал здесь поселение, корейцы давно бы стали наследниками Рима. И зачем только он ввязался в ту аферу с недвижимостью. — Приехали! Элис улыбнулась. За окном показалась вилла, с которой открывался вид на калифорнийское побережье. Даже представить страшно, сколько стоит такой дом. Семья Элис и несколько ее друзей ждали нас на парковке. Я вышел из машины. — Здравствуйте. Я поклонился, приветствуя толпу. Элис тоже радостно здоровалась с людьми, а я на мгновение огляделся по сторонам. Человек, похожий на отца Элис, направился ко мне. Похож на нее. Мы медленно пошли к вилле. — Рад знакомству. Я Александр Аксиотис. Звучит пафосно, но это обычное греческое имя. Нам так кажется только потому, что мы привыкли к греко-римским мифам и легендам. Он родом из Греции? Мистер Аксиотис продолжил: — Элис рассказывала. Говорила, что среди ее коллег-врачей есть один гений, которому нет равных. Это ведь ты, верно? — Пожалуй, так и есть. — Слышал, ты открыл фармацевтическую компанию? — А, нет, я ее не открывал, просто продал им патент и теперь получаю отчисления. Отец Элис на мгновение задумался. — Ты ведь не еврей, верно? — Э-э… нет. — Вот и хорошо. Я был ошарашен. Даже не знаю, считать ли его человеком с предрассудками или без. Ведь даже при беглом взгляде понятно, что я азиат? — Простите? Увидев мое недоуменное выражение лица, отец Элис начал оправдываться, хотя это было мало похоже на оправдание. Я не особо вслушивался. Люди могут думать что угодно. Разве врач не должен лечить даже врага, пришедшего с поля боя?.. Я просто молча слушал. Да, это определенно Америка. Это объяснило многое. В том числе и то, почему я считал Элис странной. *** Яхта Элис под названием «Цетус» разрезала волны, направляясь в открытое море. Я был в гидрокостюме, накинув сверху банный халат. Холоднее, чем я думал. Мотор яхты гудел. — О, ты уже готов. Элис была в похожем наряде. Облегающий гидрокостюм. — Мы правда увидим китовую акулу? — Возможно, некоторые из них мигрируют на юг. Не знаю, удастся ли увидеть ее сегодня. Вокруг яхты Элис показалась стая дельфинов, приплывших поглазеть на судно. Элис помахала им рукой. Я смотрел на море, где резвились дельфины, и слышал смех Элис рядом. — Дельфины. — Если есть дельфины, значит, есть и косяки рыб. Если повезет, будет и китовая акула. Среди дельфинов, в бликах калифорнийского моря, огромный треугольник разрезал поверхность воды и неспешно проплыл мимо. Это был плавник китовой акулы. Обычно они плавают прямо под поверхностью. Мы добрались до «Синей птицы» Элис. — О, нашла! Яхта «Цетус» заглушила мотор и расправила паруса. Мы приготовились к погружению. — Мы не будем нырять глубоко, просто переместимся по поверхности в сторону акулы. Она медленная, так что мы легко ее догоним. Трубка, очки и гидрокостюм. Элис вошла в воду спиной вперед. Мы ориентировались на треугольный плавник. Китовая акула была огромной. Почти размером с автобус. Ощущение величия было подавляющим. Теперь я начал понимать, почему Элис была так одержима китовыми акулами. Под водой не поговоришь. Я показал Элис большой палец, и она, улыбнувшись глазами из-под очков, кивнула. Китовая акула была прямо перед нами. Мы приблизились к ней. Потоки воды, создаваемые ее массивным телом, увлекали нас за собой. Она совершенно не обращала на нас внимания, но казалось, будто… На расстоянии вытянутой руки была «Синяя птица» Элис — та самая китовая акула, которую она так долго искала. Конечно, я не стал протягивать руку. Кожа акулы грубая, как наждачная бумага, можно пораниться, да и беспокоить диких животных не стоит. Будто что-то великое ждало на кончиках пальцев. Такое было чувство. *** Калифорния, Эмеривилл. Корпоративная лаборатория одной фармацевтической компании. Кэри Муллис сидел в лаборатории и клевал носом. Человек, который в будущем получит Нобелевскую премию. Сам Муллис об этом еще не догадывался. Как можно синтезировать гены? Язык Бога. Должен же быть способ эффективно находить и копировать гены в пробирке. Муллис пока не нашел ответа. Это была проблема, над которой он ломал голову. «Премия Ласкера…» В этом смысле научная статья, написанная молодым врачом, который в этот раз был номинирован на премию Ласкера, была крайне интересной. Это было почти то же самое, что попытка решить проблему, над которой бился Муллис. Использовать бактериальные ферменты рестрикции в качестве инструментов? Эврика! Момент «Эврика!» еще не настал, но… Муллис чувствовал это. Эврика была уже близко! Хотя он еще не знал, что именно это будет. А может, стоит наведаться в Стэнфорд? Инстинкт подсказывал: исследование, способное изменить мир, уже ждет своего часа. ---------- 19. Китовая акула (4) Семья Элис вернулась на виллу и занялась барбекю. Было шумно. Морской бриз приносил с собой запах соли. Я сидел тихо, словно приблудный кот, но, похоже, я вызывал у окружения Элис неподдельный интерес. На меня то и дело бросали взгляды. Впрочем, это было неудивительно. — Ты ведь сокурсник Элис? Кажется, я видел о тебе заметку в газете. — А, здравствуйте. Я снова поздоровался. Я был единственным корейским врачом в Стэнфорде. Если прибавить к этому тот факт, что я был на несколько лет моложе своих сокурсников, да еще и имел в послужном списке публикации в журнале Nature и прочие необычные достижения… На их месте я бы тоже удивлялся. Отец Элис посмотрел на меня. — Не так-то просто сразу увидеть китовую акулу. Новичкам везет? — Пожалуй. Мне просто повезло. Я уже столько раз слышал разговоры об этой китовой акуле. Если бы я ее не увидел, было бы обидно. — Поговорим о тебе. Слышал, ты — главная надежда Стэнфорда, самый умный врач-ординатор в университете. От стейка, лежащего на гриле, поднимался густой дым, пропитанный мясным ароматом. Между врачами этой эпохи и мной пролегла непреодолимая пропасть в пятьдесят лет медицинских исследований. В каком-то смысле это было закономерно. Но были вещи, в которых они превосходили меня. Разве не эти люди, обладавшие сердцем зверя, диагностировали аневризму головного мозга без всяких КТ, имея при себе лишь один стетоскоп?.. Я немного задумался над ответом. Нужно было ответить так, чтобы прозвучать скромно, но при этом логично объяснить все свои успехи. — Возможно. Просто если я не буду получать стипендию, мне будет трудно учиться в университете. Иногда такие истории работают с подобными людьми. Те, у кого столько денег, обычно никогда не задумывались о подобных проблемах. Отец Элис кивнул в знак согласия. — Стэнфорд… Аристократические отпрыски не могут победить того, кто учится, рискуя жизнью. Хотя мой сын к ним не относится. Ты молодец. Через некоторое время на мою тарелку положили стейк прожарки медиум-реар. Элис рядом тоже кивнула. — Спасибо. — Раз уж мы едим, давай поговорим о деньгах. Слышал, ты изобрел лекарство и продал патент фармацевтической компании. Что это за препарат? — Это изобретение, которое позволяет пациенту самостоятельно вводить лекарство для экстренного лечения аллергии. — Сложно. Сколько получил? Вопрос был похож на тот, что задавала Элис. Не было причин лгать. Семья Элис не собиралась просить у меня в долг. Стейк оказался вкуснее, чем я ожидал. Я не смог ответить сразу, так как был занят едой. — Получил сто тысяч долларов и один процент роялти. Сказали, что по поводу способа выплаты проконсультируются с юристами, чтобы учесть налоги. Отец Элис на мгновение задумался. Так, словно сам вел эту сделку. — Немного сомнительная цена… Хотя сто тысяч долларов — это не те деньги, которые стоит выкладывать, основываясь лишь на одном патенте, принесенном студентом. Я тоже так думал. Пусть по значимости изобретения это могли быть небольшие деньги, но стоило подумать о том, сколько реально можно было получить. В конце концов, я получил стоимость целого дома, принеся всего один листок бумаги. К тому же, мой главный козырь был в другом. — Я больше рассчитываю на роялти. Полагаю, что рынок Эпипенов может вырасти до сотен миллионов долларов. В оригинальной истории так оно и было. Я не знал точно, как была устроена патентная структура Эпипена, созданного фармацевтической компанией в той реальности, и какова была прибыль, но… — О… Он серьезно кивнул. Конечно, в жизни все не так просто. Но таков был основной вектор плана. У меня было еще много исследований в разработке. — Пока что прогнозы такие. Не знаю, сколько именно денег удастся получить. Отец Элис перевел взгляд на стол. На загроможденном столе в беспорядке стояли бутылки из-под пива и вина. Вино явно было не того ценового сегмента, чтобы стоять рядом с пивом. Вспомнилась сцена из одного фильма, где в лапшу быстрого приготовления добавляли элитную говядину. — Что будешь пить? — Выпью немного пива. Мне скоро нужно было на смену в больницу. Вина совсем не хотелось. Отец Элис поставил два пивных бокала и протянул один мне. — За встречу! Я чокнулся бокалом с семьей Элис. И люди, сидевшие вокруг, начали заговаривать со мной. Начал, конечно, с Элис. Разговор пошел по привычному кругу. Каково это — учиться в Стэнфорде иностранцу, все ли в порядке? Как учеба, какими медицинскими исследованиями занимаешься? Я лишь кивал. — М-м, все хорошо. — Работа врача — дело не из легких. Тяжело, конечно. — Но разве это не самое важное дело на свете? Исследования, лечение — все это направлено на помощь людям, не так ли? Разговор продолжался. Отец Элис снова нахмурился, словно пытаясь что-то обдумать. — Слышал, ты опубликовал пять статей в ведущих журналах. Я не силен в академических кругах, но ты ведь совсем молод, верно? Прежде чем я успел придумать ответ, Элис рядом усмехнулась и подала голос: — Разве не Эйнштейн сказал: тот, кто не изменил науку до тридцати лет, не сделает этого никогда? А, это. Когда-то я сказал это профессору Бергу. Отец Элис посмотрел на дочь. — И ты старайся. Не только восхищайся. Элис небрежно кивнула, немного смутившись. — В любом случае, для меня честь познакомиться. Слышал, премия, которую ты должен получить в этом году, премия Ласкера, — это Нобелевская премия для американских врачей? Он положил передо мной визитку. Оказывается, он был владельцем компании, связанной с яхтами. — Да, верно. — Если понадобится поддержка — говори. Я сделаю все возможное, чтобы найти способ помочь. — Благодарю. Я осторожно убрал визитку. *** После отпуска мы вернулись в больницу. Значительная часть первого года ординатуры уже прошла. Я постепенно привыкал к работе. Полномочий становилось все больше, в следующем году прибавится и обязанностей. К тому же скоро должны были прийти младшие коллеги, которых мне предстояло обучать. Время летит быстро. У меня накопилось несколько дней неразобранных историй болезни. «Ничего себе, поступило довольно много новых пациентов». Пока я сидел, ломая голову, в ординаторскую вошел Джеймс-сонбэ и поздоровался со мной. — Говорят, ты какую-то премию получил? Поздравляю. Все, кого я встречал, говорили только о премии Ласкера. Почему этот человек всегда выглядит таким свободным? Мы ведь работаем в одной больнице. Это было проклятие знаний. Видишь ровно столько, сколько знаешь. Поскольку я видел все ошибки, которые совершали другие врачи в этой больнице, работы становилось только больше… Приходилось указывать на все промахи. Я кивнул. — А, спасибо. Джеймс-сонбэ придвинул стул и заглянул мне через плечо в медицинские карты. Нужно было проверить их вместе. Эпоха до компьютеризированных записей. Поскольку записи были бумажными, принципом было перекрестное подтверждение как можно большим количеством людей. — У этого пациента обезвоживание. Говорят, из-за проблем со щитовидной железой или чего-то еще, но, похоже, из-за обезвоживания возникли электролитные нарушения. Сейчас вводим растворы. А ведь у него проблемы с почками. Я на всякий случай кивнул. Что поделать, придется наблюдать. Нужно будет внимательно посмотреть, не отекают ли ноги. — А у этого диарея… Профессор гастроэнтерологии сказал, что это может быть антибиотик-ассоциированная диарея, которую сейчас как раз исследуют. — Почему? Насколько в 1970-х годах была изучена кишечная инфекция, вызванная антибиотиками? Не знаю точно, но, похоже, врачи пока мало что об этом знали. Или это Джеймс не знал. — Пока только симптомы. Диарея началась после приема клиндамицина… В современности это была хорошо известная болезнь. Заболевание, которое также называют псевдомембранозным колитом. После обнаружения возбудителя его стали называть CDI (инфекция Clostridium difficile). Проще говоря, это болезнь, при которой диарея возникает после приема антибиотиков. Принцип таков: антибиотик убивает все нормальные бактерии в кишечнике, и выживают только те бактерии, которые устойчивы к антибиотикам, что и вызывает воспаление кишечника. Лечение простое. Либо полностью прекратить прием антибиотиков, либо принимать специальные антибиотики, способные убить эти бактерии. Обычно все проходит за неделю. В 1970-х годах бактерия, вызывающая этот колит, еще не была открыта. Короче говоря. Это была еще одна возможность ускорить новое медицинское открытие. Я посмотрел на Джеймса-сонбэ. — Похоже, это действительно антибиотик-ассоциированный колит. Джеймс-сонбэ. Я думал, он бездельник, но на этот раз он прочитал новейшие исследования и сделал правильный вывод. Люди все-таки способны развиваться. Это радует. — Правда? — Я внимательно изучу этот случай. Думаю, он вполне заслуживает исследования. — Ты видишь такие вещи? Вижу. Джеймс-сонбэ снова посмотрел на меня с выражением полного недоумения. Дел было невпроворот. ---------- 20. «А что в этом такого?» (1) Элис склонила голову набок, услышав мои слова. — Псевдомембранозный колит! Она сидела на посту медсестры и смотрела на меня с недоумением. Словно спрашивала, о чем это я, едва вернувшись из отпуска. Но что поделать, если сразу после отдыха мне на глаза попался случай заболевания, природа которого до сих пор не установлена? — Псевдомембранозный колит из-за приема антибиотиков? Впервые слышу о таком. Как уже упоминал старший коллега Джеймс, в эту эпоху уже было известно, что прием антибиотиков может вызывать диарею. Однако тот факт, что именно они провоцируют псевдомембранозный колит, по-видимому, еще не был должным образом доказан. В любом случае, ясности в этом вопросе не было. Джеймс молча слушал нас в стороне. Похоже, у него были другие дела. Я продолжил объяснение: — Часто диарея возникает в течение нескольких дней после начала приема антибиотиков, верно? Есть даже соответствующие исследования. — Обычно это списывают на аллергию или побочные эффекты препаратов, не так ли? А то, что это вызывает псевдомембранозный колит — совсем другая история… Элис почесала затылок. Псевдомембранозный колит и обычная диарея — разные вещи. Если объяснять просто, псевдомембранозный колит означает воспаление толстой кишки, при котором образуется «ложная пленка». На поврежденных участках кишечника появляется нечто вроде корочки — та самая ложная пленка. Обычно их возникает бесчисленное множество, и при таком состоянии кишечника диарея неизбежна. — Это действительно разные вещи. — Но послушай, если мы вводим антибиотики, откуда берется бактериальная инфекция? Скорее, она должна была бы исчезнуть. Принцип был не таким уж сложным. — Кишечник изначально полон бактерий, верно? Даже после введения антибиотиков они не исчезают полностью. — Ну да? — Когда мы вводим антибиотики, значительная часть кишечной флоры погибает, и на этом фоне начинают размножаться специфические бактерии. Некоторые из них после приема антибиотиков и вызывают псевдомембранозный колит. Элис на мгновение нахмурилась. — Это всего лишь гипотеза. — Так и есть. Как и сказала Элис, в семидесятых годах еще не было исследований, подтверждающих эту теорию. Хотя область была малоизученной, это давало отличную возможность для исследований. Разве я когда-нибудь ошибался? — Я понимаю, о чем ты. Но как можно проверить эту гипотезу… Следующим шагом было лечение колита у пациента. Метод лечения прост, но так как пациент не мой, я не мог просто так выписать лекарства. Нужно было получить разрешение. Вряд ли это будет сложно, верно? Кажется, лечащий врач — довольно упрямый профессор. *** Я посмотрел на профессора гастроэнтерологии. Генри Харрингтон. Тот самый профессор, отвечающий за пациента с псевдомембранозным колитом, которого я осматривал ранее. Он выглядел моложе, чем я ожидал. Услышав мои слова, он нахмурился. — Что за бред ты несешь? Давно я не встречал такого сопротивления. Профессор Харрингтон был скептиком. — Я считаю, что для лечения диареи у пациента необходимо назначить пероральный ванкомицин. — Э-э… ты же сказал, что это диарея, вызванная антибиотиками. И твое решение — назначить еще больше антибиотиков? Это правда. Проблема была сложной. Не просто так в 1970 году причины и методы лечения псевдомембранозного колита еще не были четко определены. Здесь есть над чем подумать. Я кивнул. — Именно так. — Я знаю, что лечащий врач в отделении — интерн первого года, но ты же понимаешь, что антибиотиками нельзя разбрасываться? Особенно ванкомицином. — Пероральный ванкомицин безопасен. Профессор Харрингтон на этот раз скрестил руки на груди. — И почему же он безопасен? — Из-за биодоступности ванкомицина. Биодоступность перорального ванкомицина составляет 0%. Даже если принять его внутрь, он не попадает в кровоток, поэтому не оказывает существенного влияния на состояние пациента. Он покачал головой, словно его это не убедило. Или, может, он просто любил академические дискуссии? В любом случае, выражение лица у него было серьезным. — Допустим, как ты и сказал, биодоступность перорального ванкомицина — 0%. Почему лекарство с нулевой биодоступностью должно помочь пациенту? Биодоступность — это доля лекарства, которая всасывается в кровь после приема. Она сильно варьируется в зависимости от типа препарата. Причина, по которой это помогает, была проста. — Бактерии, вызывающие псевдомембранозный колит, находятся в кишечнике, а не циркулируют в крови. Это был мат. Профессор Харрингтон открыл рот, собираясь ответить, но снова закрыл его. Я был прав. — Ладно. Допустим. Но объясни, почему диарея, вызванная антибиотиками, лечится антибиотиками? — Нужно использовать препарат, который убьет бактерии, вызывающие псевдомембранозный колит, и кроме перорального ванкомицина вариантов нет. Внутривенное введение не даст эффекта, так как лекарство не попадет в кишечник. Профессор Харрингтон погрузился в раздумья, выслушав меня. Похоже, он начал склоняться на мою сторону. Единственный препарат, убивающий Clostridium difficile — это ванкомицин. Проблема в том, что при внутривенном введении он не работает. Только перорально. Иногда медицина бывает вот такой — излишне сложной. — Сама мысль о том, что есть специфические бактерии, вызывающие псевдомембранозный колит, звучит странно… Разве это не побочный эффект лекарств? Нет. Как бы это объяснить? — Нет. Если посмотреть на анализы крови этого пациента, это разновидность бактериального колита, протекающая с участием нейтрофилов, а не эозинофилов. — В этом есть доля правды. Я пожал плечами. — Давайте мыслить проще, профессор. Мы подозреваем бактериальный колит, поэтому просто принимаем антибиотик, убивающий бактерии. И выбираем тот, у которого низкая биодоступность, чтобы он меньше попадал в кровоток. — Снова пероральный ванкомицин. На этот раз я победно кивнул. Разве этого недостаточно для убеждения? — Да. Профессор Харрингтон сделал вид, что сдается, подняв обе руки. — Ты даже подготовил обходной путь, чтобы оправдать лечение своей абсурдной гипотезы. Где ты вообще берешь такие мысли? — Я много думал об этом. — Ну что ж… Какая разница, если он примет немного ванкомицина. Давай на неделю, а потом посмотрим на динамику. — Благодарю вас. Я склонил голову, приветствуя профессора. Разрешение на использование лекарства получено. Кстати, интересно, начнет ли профессор Харрингтон исследование на эту тему? Я ведь преподнес ему на блюдечке объяснение, охватывающее всё: от принципов действия до фармакологических свойств. Увидев результаты, профессор Харрингтон наверняка что-то заподозрит и начнет собственное исследование. *** При использовании перорального ванкомицина улучшение симптомов обычно начинается в течение суток. Конечно, при таком тяжелом состоянии, как у этого пациента, мгновенного выздоровления не будет, но я ожидал почти немедленной реакции. Сейчас время обхода профессора Харрингтона. Я последовал за ним. Пациент всё еще лежал в постели, выглядя болезненно. Хотя, может, ему стало немного лучше, чем вчера? — Здравствуйте, пациент. — Здравствуйте. — Как ваша диарея? — Э-э… намного лучше, чем вчера. Живот всё еще побаливает, но в целом гораздо лучше. Профессор Харрингтон кивнул. — Рад это слышать. Как насчет операции на желчном пузыре? — Не знаю. Наверное, всё в порядке? — Хорошо, отдыхайте. Пациент отвернулся, мы задернули шторку и вышли из палаты. Профессор Харрингтон заговорил, находясь в коридоре. *** Я прислушался. — Ты был прав. Я обдумал это. Иногда так бывает. Болезнь не всегда следует логике врачей. Вопреки общепринятому мнению, что антибиотики убивают все бактерии, существуют виды, которые размножаются именно тогда, когда антибиотики уничтожают их конкурентов. А в зависимости от тканей, препараты, вводимые внутривенно, могут вовсе не действовать. Как видите. Но что поделать, если болезнь такая сложная? — Правда? — Я совсем не верил, но, как вы и сказали, доктор Паркс, эозинофилов действительно не было. После начала приема перорального ванкомицина температура значительно упала. Всё шло так, как я и ожидал. — Рад, что это помогло. — Пероральный ванкомицин эффективен. Если твои слова верны, это означает, что существует отдельный возбудитель псевдомембранозного колита. Бактерия, которую убил пероральный ванкомицин. — Это Clostridium difficile. — Это звучит… Профессор Харрингтон замолчал. Важно не то, звучит ли это правдоподобно, а то, обосновано ли это с медицинской точки зрения. — Хм. Назови причину, почему ты считаешь, что это Clostridium difficile. Ты что, читал учебники по внутренним болезням из будущего? Откуда он узнал? Может, он проницательнее, чем я думал. Если говорить конкретно, токсины, вырабатываемые бактериями, атакуют стенки желудочно-кишечного тракта, вызывая диарею. Поскольку в кишечнике живет огромное количество бактерий, даже в 1970-х годах это не удавалось толком выявить. Я задумался, как это объяснить. — Difficile. Это написано в самом названии. Это означает, что бактерию трудно культивировать, верно? Среди известных бактерий, которые не являются обычными кишечными обитателями и обладают базовой устойчивостью к антибиотикам, вариантов не так уж много. Профессор снова нахмурился. — Слушай, медицина — это не теоретическая физика. Это не то, что можно вывести, сидя за столом и глубоко размышляя… Но я уверен, что прав. Может, предложить пари? — Анализы покажут. При посеве на анаэробные бактерии вырастет Clostridium difficile, а других бактерий почти не будет. — Ладно, посмотрим. Профессор Харрингтон усмехнулся. В любом случае, он не сможет не проверить это, правда? ---------- 21. Что значит «всё будет в порядке»? (2) Тут есть один важный факт. Возможно, кому-то интересно, почему псевдомембранозный колит считается настолько серьезным заболеванием. Если говорить просто: псевдомембранозный колит — это болезнь, которая может возникнуть после приема антибиотиков. Она встречается гораздо чаще, чем можно себе представить. В наше время в любой больничной палате обязательно найдется один или два пациента с этим недугом. Если у госпитализированного больного начиналась диарея, врачи сразу приступали к проверке именно на это заболевание. Думаю, в одних только Соединенных Штатах ежегодно им заболевают сотни тысяч человек. Удивительно, что принципы развития этой болезни до сих пор не были установлены… Но, поскольку проблема была крайне сложной, на это потребовалось время. Суть в том, что это открытие способно изменить мир. И теперь экспериментальное подтверждение этих принципов было уже совсем близко. Можно сказать, эффективный метод лечения был практически найден. Мы находились в лаборатории клинической диагностики. Я вместе с профессором Харрингтоном и несколькими больничными исследователями смотрел на чашку Петри. Подготовка к анализу заняла меньше времени, чем ожидалось. Большая часть необходимых материалов уже была в больнице. Профессор Харрингтон почесал затылок. Последние несколько дней он пытался опровергнуть мои слова, но все эксперименты указывали на обратное. В конце концов, теперь, когда культуральный анализ был завершен, ему не оставалось ничего другого, кроме как признать правоту моей гипотезы. — И правда. Что за чертовщина… — Когда из-за приема антибиотиков меняется кишечная микрофлора, развивается заболевание, вызванное токсинами, которые вырабатывает колонизировавшая кишечник Clostridium difficile, — ответил я. — Сложно. Просто уму непостижимо… Чашка Петри демонстрировала явную цитотоксическую реакцию. Это означало, что вещество, извлеченное из кала, убивало клетки даже без присутствия самих бактерий. Профессор Харрингтон снова осмотрел чашку через лупу, словно не в силах поверить увиденному. Упрямства ему не занимать. — Даже без бактерий вещество, извлеченное из кала пациента, вызывает цитотоксическую реакцию. Это доказывает, что именно токсины являются причиной повреждения тканей. — Похоже на то. — Если проверить дальше, то постулаты Коха тоже подтвердятся. У большинства пациентов с псевдомембранозным колитом обнаружится C. difficile, культивирование прошло успешно, и мы подтвердили, что болезнь вызывается именно токсинами. Постулаты Коха — это логический инструмент, используемый для проверки того, вызывает ли конкретная бактерия определенную болезнь. В общем. Тест на устойчивость Clostridium difficile к антибиотикам показал схожую реакцию. В конце концов, это бактерия, которая изначально устойчива к большинству антибиотиков. Исследователи, работавшие в больничной лаборатории, уставились на меня. Позади нас попискивали лабораторные мыши. Профессор тихо вздохнул. — Ты вообще кто такой? — А. Я просто усердно учился. — Учеба — это одно. Но спроектировать эксперимент, доказывающий, что эта бактерия вызывает псевдомембранозный колит, — это совершенно другой уровень. Это совсем не то же самое, что просто обладать выдающимися медицинскими навыками. Мне нечего было ответить. Я считал его профессором со странным характером, но, судя по всему, насколько странным был его характер, настолько же быстрой была его сообразительность. Я просто кивнул. — Спасибо. — Воистину, дьявольский талант. Словно по сигналу, лабораторная мышь начала крутить колесо. В тихой лаборатории раздался громкий, дребезжащий звук. — Ты понимаешь, что это значит? — Что же это значит? — Мы… нет, благодаря твоей проницательности, возможно, удалось установить причину одной из самых распространенных болезней в Америке. Вероятно, так оно и есть. Даже профессор Харрингтон не мог этого отрицать. Было заметно, что он втайне впечатлен. — Нужно как можно скорее сообщить об этом научному сообществу. — Я уже отправил. — Что отправил? — Письмо на две страницы с гипотезой о патофизиологии Clostridium difficile и псевдомембранозного колита. Я отправил его в Nature. Профессор с потрясенным видом выронил чашку Петри, которую держал в руках. Раздался звон разбитого тонкого стекла. На самом деле, я думал об этом уже давно. Мне просто нужны были подходящий пациент и человек, который мог бы немного помочь. В свободное время. — Ты сошел с ума. Это не дьявольский талант, это сам дьявол, которого принял Клейтон. Наверное, это был комплимент. — Спасибо…? — Потрудился на славу. Я действительно не мог себе представить, что ты — или вообще любой другой врач-ординатор — способен на такое. — Я буду стараться. — Кто-нибудь, уберите это. Профессор Харрингтон вышел из лаборатории, отпихнув ногой осколки чашки Петри, а исследователи принялись собирать щипцы и веники. Вау, вот это уровень характера, просто легендарный. Я последовал за профессором. *** Последствия были колоссальными. Псевдомембранозный колит и диарея, вызванная антибиотиками, раньше считались просто набором различных заболеваний, которые каждый врач лечил по своему усмотрению. Были врачи, которые меняли антибиотики, полагая, что это разновидность аллергии. Это было господствующей интерпретацией того времени. Другие лечили это как обычный энтерит. В таких случаях основным лечением были регидратация и противодиарейные средства. Но теперь это стало известно. Все, от диареи, вызванной антибиотиками, до псевдомембранозного колита — это одна и та же болезнь, различающаяся лишь степенью тяжести. Все это вызывается Clostridium difficile из-за изменения состава кишечной микрофлоры. Профессор Харрингтон и я в одночасье стали знаменитостями. По крайней мере, среди врачей. Я сидел в кафе недалеко от больницы Стэнфорда вместе с Элис. Элис размешивала свой ванильный кофе. Темная кофейная жидкость закручивалась в водовороте среди белого молока, и границы между ними постепенно стирались. Я молча смотрел на кофе. — Устала до смерти. Намучилась порядком. Внезапно поступил пациент с менингитом. — Менингит? — В нейрохирургии сказали, что нужно попытаться вылечить пациента с амебным менингитом. Из-за этого пришлось изрядно попотеть. Что это за болезнь такая? Так сразу, просто услышав, и не поймешь. Элис немного поболтала о чем-то, а затем снова перевела взгляд на меня. Словно вспомнила что-то важное. — Говорят, ты провернул дельце с тем пациентом с псевдомембранозным колитом. Профессор Харрингтон тебя очень хвалил. Как ты это сделал? — Я установил принцип развития псевдомембранозного колита. Элис долго молчала, потягивая кофе, который только что размешивала. Даже мне это казалось невероятным. — Что за… Чтобы получить похвалу от этого профессора, нужно как минимум Нобелевскую премию получить? То, что он человек со странным характером, было очевидно. Я просто случайно совершил открытие, которое изменило историю медицины, и получил исключительную похвалу. А так он человек, который обычно гоняет ординаторов в хвост и в гриву. Как ты видела… — Характер у него и правда странный. — И как ты это сделал? Мне казалось, даже в учебниках было написано, что причина не ясна, по крайней мере, когда я училась. В учебниках этого нет. — Если выделить токсин из экстракта и подтвердить, что он обладает цитотоксичностью, культивировать Clostridium и подтвердить, что культивируемые бактерии производят этот токсин, то… Я решил это с помощью простейшего эксперимента. Эксперименты по молекулярной биологии в эту эпоху занимают огромное количество времени и встречаются редко. Но центрифугирование токсина, культивирование бактерий, работа с тканями — на это вполне хватило нескольких дней. — Нет, ну как ты вообще… Говорить об этом — только язык зря чесать. В любом случае, это потрясающе. Элис улыбнулась, глядя в окно. *** Исследование псевдомембранозного колита тоже было успешно завершено. Хотя это не завершение, а начало. Теперь, когда причина установлена, научное сообщество начнет полноценные исследования. Что делать дальше? Я сидел в одиночестве и вертел в руках ручку. Нужно подготовить речь для вручения премии Ласкера. Премия, которую называют американской Нобелевкой, — высшая честь для исследователя в области медицины… Что бы такого сказать? Это возможность, лучше которой и быть не может. Пока я сидел и размышлял, внезапно зазвонил проводной телефон. С чего бы это? Я сразу снял трубку. — Алло? — А, это Фонд Вайсмана. Сейчас соединю вас с госпожой Лизелоттой Вайсман. Лизелоттой? Что случилось? Я немного подождал, и на другом конце провода несколько секунд было слышно, как Лизелотта прочищает горло. — Нет, ну почему вы не сказали? — О чем? — Вы же едете в Нью-Йорк за премией Ласкера? Говорят, для врачей это что-то вроде Нобелевской премии. Если такое происходит, нужно же сообщать. — А, да. Лизелотта тихо рассмеялась. — Да. Тогда, как насчет того, чтобы встретиться в нью-йоркском аэропорту Кеннеди утром в день церемонии? — Вы собираетесь туда? Там же будет скучно. — Вы плохо осведомлены. Самое скучное на свете — это люди, работающие в банках… разговоры о деньгах. Даже если это будет что-то, что я совсем не пойму, это все равно лучше, чем то. Это был юмор в стиле Лизелотты. — Ну, да. — Какова тема? За что премию дают? Я пыталась поискать, но статей под вашей фамилией столько, что я не разобралась. Значит, пыталась узнать? Но раз уж я получаю премию за то, чего не знали даже современные мне врачи, вряд ли она могла понять, просто просмотрев статьи. — Это было связано с иммунной системой. Лизелотта выразила примерное согласие, как будто говоря: «М-м, я всё поняла!». — Тогда встретимся в аэропорту Кеннеди. Авиабилеты забронирует наш сотрудник, так что можете не беспокоиться. — Вы могли бы этого не делать. — Раз уж мой протеже получает одну из крупнейших премий в Америке, разве я не должна на это посмотреть? На этом я закончил разговор. По крайней мере, теперь не нужно ломать голову над планированием поездки. ---------- 22. Премия Ласкера (1) Рассветный рейс. Авиабилет, который подготовила Лизелотта, был в первом классе. Впрочем, это было ожидаемо. В конце концов, для людей её круга подобные суммы не имели особого значения. Я смотрел в иллюминатор самолета. Лайнер начал движение, и пейзаж земной поверхности промелькнул за окном в одно мгновение. Был ли первый класс таким уж комфортным? Я сидел, потягивая шампанское из бокала. Не особо. Была одна серьезная проблема. Какие-то безумцы дымили сигарами прямо в салоне самолета. Видимо, времена, когда курение на борту было под запретом, еще не настали. В салоне стоял густой дым. И попросить их не курить было невозможно. Голова разболелась. Воистину, эпоха варварства. Если кто-то и говорил, что Америка этой эпохи — прекрасное место, то это была сплошная ложь. Нет, дело не в самом самолете, а в том, что в этом тесном пространстве... Впрочем, в больницах тоже курили. Да что там больницы, были и такие, кто дымил прямо в операционных. Так что самолет — это еще цветочки. Я мысленно вздохнул. Путь из Калифорнии в Нью-Йорк обещал быть долгим. Но, по крайней мере, шампанское было бесплатным, и на том спасибо. Хоть голова будет болеть чуть меньше... Спустя два часа. Я сошел с трапа в аэропорту Кеннеди. Кстати, мы ведь не договаривались с Лизелоттой о встрече в аэропорту. Интересно, она ждет меня у выхода? Я направился к выходу. Лизелотта ждала меня, а в руках у её сопровождающего развевался флаг Фонда Вайсмана. Точнее, несла его не она сама, а её помощник. Бесполезно пафосный флаг. Зато большой, издалека видно. Я пошел прямо на этот ориентир, который заметил, как только вышел. — Сюда! Я помахал ей рукой, и Лизелотта, увидев меня, расплылась в улыбке. — Благодарю за перелет. — Дорога прошла нормально? Я посмотрел на Лизелотту. Она выглядела в точности как та светская львица, которую я видел в прошлый раз. Изящное черное платье, закрытое, без намека на вульгарность, но подчеркивающее фигуру. Длинные светлые волосы были собраны в пучок под черной сеткой, макияж — сдержанный. На её фарфорово-белом лице сияли пронзительно-голубые глаза, встретившиеся с моим взглядом. Несмотря на природную красоту, её стиль подчеркивал элегантность и сдержанность, а не показную роскошь... — Все хорошо. Даже шампанским угощали. Я пошел рядом с Лизелоттой, подстраиваясь под её шаг. Сегодня она выглядела особенно довольной. Даже больше, чем когда-либо прежде. Лизелотта рассмеялась. — Алкоголь с самого утра? Ты в порядке? — Выпил всего один бокал. Не такая уж большая доза. Сотрудники аэропорта провели нас в зону, где почти не было людей. Я огляделся по сторонам. Куда это мы направляемся? Лизелотта посмотрела на меня. — Место проведения церемонии вручения премии Ласкера сегодня — отель «Уолдорф-Астория», верно? — Да, верно. — Хорошо, что там есть вертолетная площадка, а то добираться через парковку было бы утомительно. Я уставился на Лизелотту. Что она такое говорит? — Простите? — В это время невозможно передвигаться по Нью-Йорку на машине. Самые пробки. Образ мышления у неё совсем другой. Не жертвуйте деньги в Фонд Вайсмана, люди. Ваши пожертвования уходят на вертолетные такси. Хотя, конечно, в основном это их собственные деньги. Ну да... если человек застрял в пробке, он вполне может воспользоваться вертолетом. Лизелотта, похоже, даже не видела в этом ничего странного. Я последовал за Лизелоттой и сел в вертолет. — Кстати, Лизелотта, чем вы занимаетесь в повседневной жизни? — Я директор Фонда Вайсмана. Ничего особенного... Иногда арендую зал в фондовской галерее для проведения выставок. Просто бездельница, значит. *** Отель «Уолдорф-Астория». Конференц-зал. Один из самых старинных отелей Нью-Йорка, место проведения сегодняшней церемонии. Хотя церемония еще не началась, атмосфера праздника и оживленного гула уже чувствовалась в воздухе. Президент Фонда Ласкера, доктор Йохан Лэнгфорд, стоял перед трибуной. В зале собралось около сотни человек. Лауреаты, их семьи и несколько старейших ученых — вот и все гости. Фонд Ласкера считал, что содержание важнее масштаба мероприятия. Президент взял микрофон. — Уважаемые дамы и господа, сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить самые важные достижения в медицине и науках о жизни. Доктор Лэнгфорд обвел взглядом присутствующих. — Это место свидетельствует о том, как медицинские открытия ведут к новым методам лечения и исследованиям, и как наука меняет человеческие жизни... Президент на секунду замолчал из-за шума и поднял голову. Нарастающий гул вертолета проникал сквозь стены конференц-зала. — Сегодня как-то особенно шумно. Неужели кто-то решил прибыть на вертолете? Доктор Лэнгфорд вежливо улыбнулся, и гости в зале тоже рассмеялись. *** Вертолет пролетал над центром Нью-Йорка. Интересно, не слишком ли это шумно? А вот и отель «Уолдорф-Астория». Вертолет вскоре снизил высоту и приземлился на вертолетной площадке на крыше отеля. Прибыли. Я вышел из вертолета вслед за Лизелоттой. На крыше нас ждали сотрудники отеля, которые, увидев нас, тут же поклонились. — Здравствуйте. Лизелотта кивнула. Словно это было самое обычное дело. — В какую сторону? — Главный конференц-зал. Пожалуйста, следуйте за нами. Мероприятие еще не началось в полную силу. Хотя вступительную речь мы, возможно, и пропустили. Мы вошли в конференц-зал. Подготовка к церемонии шла полным ходом. В одной из частей зала сидел профессор Хью Макдевит. Увидев меня, он поднял руку, и я в ответ склонил голову в знак приветствия. — О, ты пришел. А кто это с тобой? — Это Лизелотта Вайсман, она здесь как представитель Фонда Вайсмана. Лизелотта кивнула. Больше она ничего не сказала. Я сел рядом с Хью Макдевитом, и профессор, глядя на трибуну, заговорил: — Кто-то посадил вертолет на крышу здания прямо во время вступительной речи. Шумно было, черт возьми. И правда, кто бы это мог быть? Лизелотта сидела рядом со мной и, не говоря ни слова, тихонько усмехнулась. — Вот как... — Ты какой по счету? — В конце списка. *** Так оно и вышло. Хью Макдевит получил свой трофей и после краткой поздравительной речи сошел с трибуны. Президент Фонда Ласкера, профессор Лэнгфорд, снова взял микрофон. — Итак. Настал момент, которого все ждали. Самый молодой лауреат в истории! Мистер Паркс, прошу вас подняться на трибуну. Раздались продолжительные аплодисменты. Я встал с места и направился к трибуне. Я не мог разглядеть всех лиц, но здесь собрались многие прошлые лауреаты премии Ласкера и выдающиеся ученые. Прошлое и будущее медицины. Президент Фонда Ласкера поманил меня рукой. — Если вы внимательно следили за событиями, то знаете: исследование мистера Паркса — это не просто поиск новых открытий, это предложение новой парадигмы. В зале воцарилась тишина, и доктор Лэнгфорд с серьезным выражением лица кивнул. — Те, кто изучал молекулярную биологию в последние годы, знают: бактерии и вирусы обладают более низким уровнем сложности. В одном из углов зала Лизелотта улыбнулась и показала большой палец. Хью Макдевит тоже встретился со мной взглядом. — Благодаря этой особенности мы можем использовать ферменты бактерий и вирусов в лаборатории как инструменты для манипуляции языком самой жизни... Президент замялся. — Проницательность, способная изменить эпоху. — Любой, кто занимался молекулярной биологией в последние годы, не мог пройти мимо того письма этого молодого врача. Именно поэтому премия Ласкера могла достаться только ему. Президент вручил мне трофей. — К тому же, учитывая другие его выдающиеся исследования, я могу с уверенностью сказать, что, несмотря на возраст, он является ученым, вполне достойным этой награды. — Поздравляю. Так... я принял трофей премии Ласкера и встал перед трибуной в зале. Что это? Я снова посмотрел на толпу и увидел, что мои родители стоят в задней части конференц-зала. Когда они успели войти? Родители тоже помахали мне в знак приветствия. Я обдумывал, что сказать. Можно было бы углубиться в научные детали. Но я решил не перегружать речь особенным содержанием, а просто ограничиться поздравлениями. В конце концов, это не научная конференция и не дискуссионная площадка. Скажу кратко. Почему я здесь, что мне нужно было сделать и почему то, чем мы занимаемся, так важно. — Благодаря самому передовому, открытому и ориентированному на будущее научному сообществу и культуре, я получил шанс изменить мир с помощью одной лишь ручки. — Мои родители, вероятно, и представить себе не могли, что ребенок, найденный в иностранном приюте, однажды удостоится высшей чести в американской медицине. Я посмотрел на собравшихся. — Как гласит клятва: я обещаю посвятить свою жизнь служению человечеству и, приняв факел из рук моих учителей, выразить им свое глубочайшее уважение и благодарность. — Спасибо. Я закончил свою короткую речь и сошел с трибуны. *** Лизелотта оглядела банкетный зал. Все-таки здесь приятно. По крайней мере, это пространство было свободно от пессимизма высшего общества. Разве не ради достижения чего-то реального, ради цели они здесь собрались? Они ведь не просто так собрались в конференц-зале отеля. ---------- 23. Премия Ласкера (2) Церемония награждения закончилась быстро. Самый молодой лауреат в истории. Ко мне подходил не один и не два человека. Казалось, всем было любопытно, кто я такой. Взоры присутствующих в банкетном зале были устремлены на меня. — Мои искренние поздравления с наградой. В те далекие времена, если бы в моей исследовательской группе был такой человек, как вы… это было бы просто замечательно. Именно как этот человек сейчас. Но кто он? Я пожал руку пожилому врачу. Кажется, я где-то его видел. — Благодарю вас. — Доктор Солк. Приятно познакомиться. Я на мгновение замер. — Серьезно? Я не собирался произносить это так громко. Доктор Солк добродушно улыбнулся. Доктор Джонас Солк. Тот самый человек, который в 1950-х годах изобрел вакцину от полиомиелита. Врач, прославившийся фразой: «Разве можно запатентовать солнце?». — На мой взгляд, вы выглядите вполне настоящим. Это был типичный еврейский юмор. — Для меня большая честь встретиться с вами. Я снова склонил голову в знак приветствия. Человек, которого я видел только в учебниках. Лицо великого мастера оказалось куда более обычным, чем я ожидал. Великие мастера тоже люди. — Услышав, что премию Ласкера в этом году получает врач-резидент, я пришел посмотреть, что это за человек, творящий такие чудеса. — Я лишь получил помощь. В этой теме я работал вместе с профессором Бергом. Доктор Солк медленно кивнул. Подсчитано, что если бы он продал патент на вакцину от полиомиелита фармацевтическим компаниям, то заработал бы сумму, эквивалентную восьми триллионам вон в современной валюте. Если подумать о том, что в наше время подобные фармацевтические компании выплачивают десятки и сотни миллиардов долларов штрафов только за проблемы с опиоидными анальгетиками… Выражение «эпоха романтизма» — это вовсе не преувеличение. Это было совершенно другое время. — Я ознакомился с вашими статьями. Это… поистине невероятная проницательность. Интересно, чего сможет достичь следующее поколение с такой силой. — Спасибо. — Старайтесь. Кто знает, может быть, именно вы измените мир? Доктор Солк рассмеялся, словно пошутил нечто забавное, и растворился в толпе. Вот так… Вокруг по-прежнему было полно участников церемонии вручения премии Ласкера, хотя сама она давно закончилась. Мы находились в лаунже отеля «Астория». Я потягивал айс-американо, а Лизелотта заказала аффогато. Поскольку я по привычке заказал айс-американо, итальянский бариста отеля уставился на меня так, будто я был каким-то странным существом… Нет, мы же в Америке. В чем проблема пить американо в Америке? Если тебе не нравится американо, возвращайся в Италию. На самом деле, то, что бариста итальянец — лишь мое предположение, основанное на его внешности. Впрочем, неважно. Ванильное мороженое в аффогато медленно таяло, словно ледник, на котором присел белый медведь, потому что его не съели вовремя. Интересно, тот ледник еще не растаял? Все-таки семидесятые годы. Лизелотта снова посмотрела на меня. — Кто был тот мужчина? Пожилой человек в очках, кажется, вы были знакомы… — Доктор Джонас Солк. Тот, кто изобрел вакцину от полиомиелита и отказался продавать патент. — А, вспомнила его лицо. Она посмотрела в пустоту. Лизелотта из тех, кто быстро схватывает суть. Она на мгновение погрузилась в раздумья. Аффогато, стоявшее перед ней, растаяло, и ванильное мороженое погрузилось в кофе. — Ты не занят сегодня вечером? — Э-э, нет. — Давай прогуляемся. Я думала, что подарить тебе в честь награды. И кое-что подготовила. Лизелотта мягко улыбнулась, и я кивнул. Что на этот раз? Надеюсь, это не будет что-то более нелепое, чем вертолет. *** Американский музей естественной истории. Был выходной, вечернее время, и музей был закрыт для посетителей, но вряд ли она собиралась заходить вместе с обычными людьми. Внутри музея было пусто. Лизелотта посмотрела на меня. — В прусском аристократическом обществе образованность была не выбором или хобби, а необходимостью. Одно время среди западной элиты естествознание было центром светской жизни, знаешь ли. Лизелотта уже упоминала об этом раньше. Семья Вайсман — прусский аристократический род. Конечно, это было до Второй мировой войны. Это был не просто центр. Если вспомнить историю, так оно и было. Самый яркий пример — Томас Джефферсон. Джефферсон был третьим президентом США и, кажется, «мегалониксом Джефферсона»… В любом случае, он был ученым, который давал названия редким ископаемым. Если вдуматься, то именно те ученые и их фундаментальные идеи заложили основу для создания Америки. В общем. Если говорить кратко: для такой традиционалистской западной элиты, как Лизелотта, музей естественной истории — место, имеющее особое значение. — Понимаю. — Мы пришли сюда не просто на экскурсию. Лизелотта, как ни в чем не бывало, прошла мимо роскошных выставочных залов музея. Мы вошли в закрытую для публики внутреннюю часть музея. Нас ждал один из музейных кураторов. — Здравствуйте, я куратор Чарльз Хэмилтон. Вы ведь представители Фонда Вайсмана? — Да. Лизелотта кивнула. — Для меня большая честь. От лица музея хочу выразить благодарность за поддержку фонда. Мы последовали за куратором в подвальные помещения. К старинной архитектуре здесь были кое-как прилажены современные системы кондиционирования. Вероятно, для сохранения экспонатов. Вскоре мы остановились перед дверью. — Если что-то понадобится, зовите. Куратор исчез, оставшись в тени. Мы оказались, вероятно, в самом глубоком хранилище музея. Я огляделся. Массивные комоды из красного дерева, которые, казалось, стояли здесь уже сотню лет, заполняли стены от пола до потолка. Что внутри? Окаменелости? Лизелотта просматривала серийные номера на ящиках, словно выбирала книгу, а затем открыла один из них. — Если что-то приглянется, скажи. — А, да. Наверное, шутит. Я украдкой глянул на куратора через плечо, ожидая, что кто-нибудь придет нас остановить, но он лишь прислонился к стене в ожидании. Похоже, они действительно собираются позволить мне рыться в ящиках, полных окаменелостей… — У меня хобби — коллекционировать окаменелости. Видимо, если у тебя достаточно денег, можно прийти в музей и копаться в ископаемых. Лизелотта протянула мне небольшую окаменелость трилобита. Ой, напугала. Я думал, это таракан. Окаменелость трилобита была чуть больше большого пальца. Вдоль спины, сквозь камень, тянулись длинные шипы. Разве трилобиты выглядели так? Не сломается ли? Она легонько дунула, сдувая пыль с окаменелости. На месте, где лежал трилобит, было написано название: — Трилобит с шипами, вид неизвестен. — Обнаружен в 1877 году. — Аризона, окрестности Гранд-Каньона. — Кембрийский период. Окаменелость возрастом в сотни миллионов лет. Даже если судить по дате обнаружения — сто лет назад — это уже уровень реликвии. Не тот предмет, который можно трогать просто так. Лизелотта мягко улыбнулась. — Разве он не милый? — Похож на таракана. Я осторожно положил окаменелость на место. Она посмотрела на меня — — Ты интересный человек. — Почему? — Ну, во-первых, ты необычный. Врачи из Стэнфорда и Фонда Ласкера не зря говорят, что такие таланты рождаются раз в сто лет. Лизелотта осеклась, прикрыла рот рукой и на мгновение задумалась. — Я думала, тебе может быть скучно в музее. Рада, что это не так. Кажется, мы с тобой на одной волне. — Хм… пожалуй, да. Было интересно. Хотя, может, это чувство вызвано шоком? Или это шок ощущается как интерес? Лизелотта открыла еще один ящик. — А этот сверкает? Маленькая окаменелость аммонита размером с ладонь, отливающая металлическим блеском. Спиралевидная раковина переливалась на свету, словно перламутр. Это опаловая окаменелость. — Опаловый аммонит. — Приобретен в 1892 году. — Место обнаружения неизвестно. — Период неизвестен. Лизелотта долго смотрела на окаменелость. Как ребенок, нашедший любимую игрушку, или кошка, заметившая проходящего мимо цыпленка. — Надо спросить, можно ли забрать этот. Серьезно? *** Мы снова вышли в выставочный зал музея после заката. В зале на нас сверху вниз смотрели несколько мертвых динозавров. Посетителей уже не было. Виднелись лишь уборщики и пара сотрудников. — Почему ты тоже не выбрал себе что-нибудь? Оказалось, можно было. Его положили в шкатулку вместе с сертификатом. Похоже, ее слова о том, чтобы выбрать понравившуюся окаменелость, не были преувеличением… По словам куратора, образцы, не имеющие особой научной ценности, иногда продают коллекционерам. Считаю это выходящим за рамки здравого смысла, но, видимо, здравый смысл этого мира немного отличается от моего. — Я в порядке. — В любом случае, спасибо, что составил компанию! *** Тем временем. Больница Стэнфорда, онкологическое отделение. Профессор онкологии Генри Каплан. Он уже был одним из самых известных врачей в Америке благодаря открытию неходжкинской лимфомы, но даже он… Не мог найти объяснение. Рак легких успешно лечится, но почему внезапно началось такое резкое ухудшение психического состояния? Неужели рак метастазировал в мозг? — Черт… Хоть гадалку вызывай. ---------- 24. Король органов (1) Я снова вернулся в больницу. Оставив позади события в Нью-Йорке. И всё же, в Пало-Альто, где расположен Стэнфорд, погода была куда лучше и спокойнее, чем в суетливом Нью-Йорке. В отличие от огромного мегаполиса, где так трудно передвигаться. В отделении Стэнфордской больницы, как всегда, царил шум. Для начала нужно было разобраться с накопившимися делами пациентов. Я тяжело опустился на стул у поста медсестер. За те несколько дней, что я провел в Нью-Йорке, состояние многих пациентов изменилось. У кого-то оно ухудшилось, а кто-то пошел на поправку. Тот пациент с псевдомембранозным колитом, которого я наблюдал в прошлый раз, полностью выздоровел и выписался... Хорошие новости. А этот человек страдал от множественной миеломы, из-за чего у него появились микропереломы в ногах. У другого начались проблемы с сердцем, и ему назначили терапию варфарином. Я быстро просмотрел медицинские карты, чтобы понять, не нужно ли изменить назначения или обдумать что-то еще. Есть ли какие-то новые болезни или диагнозы, методы лечения которых в 1970-х годах еще не были известны? Ничего очевидного сразу не бросилось в глаза. Я сидел и продолжал листать истории болезни терапевтического отделения. Элис, проходя мимо со стетоскопом, подняла руку, приветствуя меня. — О, вернулся. На церемонии был? — Да. — Пойдем позже на обед. Элис, не дожидаясь ответа, взглянула на наручные часы и куда-то поспешно зашагала. Так прошел примерно час. Когда я заканчивал просматривать карты своего отделения, почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел, что кто-то стоит позади и смотрит прямо на меня. Испугался даже. — Ты тот самый резидент? Я повернул голову. Наверное, так и есть. — Здравствуйте, профессор. Это был профессор Генри Каплан из отделения гематологии и онкологии Стэнфорда. Человек довольно известный. Врач, который исследовал неходжкинскую лимфому и установил методы ее лечения. Даже в 1970-х годах он был весьма авторитетной фигурой в медицинских кругах. Он пристально посмотрел на меня. — Ты ведь тот самый резидент, который недавно получил премию Ласкера... У меня среди пациентов есть несколько человек с необъяснимым неврозом. Не мог бы ты взглянуть на них? — Да, конечно. Профессор Каплан с облегчением вздохнул. Словно наконец добрался до безопасной гавани. — Декан говорил, что ты можешь определить причину болезни, просто взглянув на пациента. — Вы мне льстите. — Не стоит быть таким скромным. Говорят, ты распознал болезнь Кавасаки у пациента, которого пропустило всё педиатрическое отделение, и даже вывел метод лечения? Все это чистая правда. Хотя к тому моменту исследования болезни Кавасаки уже существовали. Профессор Каплан снова посмотрел на меня с серьезным выражением лица. Словно вспомнив о трагедии. — Это так. — Посмотрим, сможешь ли ты сделать то же самое с моим пациентом. Этот человек — глава семьи, у него три дочери. Я должен сделать всё возможное, чтобы вернуть его домой здоровым. Врач обычно не дает обещаний, которые не может выполнить. С другими коллегами было так же. — Я постараюсь. — Не бери на себя лишнего. Разве можно не брать? Цена ошибки была слишком высока. Да и гарантий, что возможна легкая победа, не было. *** И всё же, это интересная загадка. Развитие невроза после рака — явление довольно частое. Причин тому может быть множество. Было над чем поломать голову. Самая распространенная причина — побочные эффекты противоопухолевых препаратов. Раковые клетки — это человеческие клетки, обладающие человеческими генами. Убить раковые клетки, сохранив при этом здоровые, — задача не из легких. Платиносодержащие противоопухолевые препараты, например цисплатин, были известны тем, что вызывали нейропатию. Возможно, дело в этом. Осмотр пациента всё покажет. Неврологические симптомы вызваны лекарствами, метастазами рака в мозг или чем-то еще? Профессор Каплан быстрым шагом направился в онкологическое отделение, а я последовал за ним. Казалось, он очень торопится. — Какой вид рака? — Рак легкого. — Какой именно? — Мелкоклеточный. Значит, мелкоклеточный рак легкого. Количество возможных диагнозов увеличилось. Мелкоклеточный рак легкого — штука странная. «Становится сложнее». Если объяснять, то вот в чем дело. Мелкоклеточный рак легкого — это нейроэндокринная опухоль. Это значит, что рак может вырабатывать гормоны и нейромедиаторы. Список возможных диагнозов расширился... Дело принимает неприятный оборот. — Как протекают симптомы? — Биопсия, химиотерапия и лучевая терапия. Рак уменьшается, как и планировалось, но со вчерашнего дня он не может говорить. Как при инсульте. — Это ведь не инсульт? Всегда нужно исключать самые простые объяснения. Профессор Каплан кивнул. Пока что давайте подумаем. *** Я вошел в палату пациента. — Здравствуйте, пациент. Как и говорил профессор, пациент — обычный мужчина средних лет. У койки собрались трое детей. Похоже, услышав, что болезнь обострилась, вся семья пришла навестить его. Что будет, если лечение не поможет? От одной мысли об этом становилось тяжело на душе. Женщина, ровесница пациента, вероятно, его супруга, выбежала вперед. — Вы выяснили, что это за болезнь? Он ведь поправится, правда? Это длится уже второй день... — Я проверю. — Он лежит и даже слова сказать не может. Я перевел взгляд на пациента, и тот с трудом сделал мне какой-то жест. Похоже, пытается общаться... Афазия? Я наклонился к пациенту. — Пациент, вы понимаете, что я говорю? — Да... — Что и где у вас болит? — В ногах нет сил... К счастью, это не настоящая афазия. Он не потерял дар речи полностью, проблема функциональная. Похоже на то, что функции мозга диффузно снизились, из-за чего мысли стали медленнее, или же ослабли мышцы голосовых связок. На очаговое поражение речевых центров, характерное для афазии при инсульте, это не похоже. Ни беглость речи, ни понимание не нарушены. Я достал из кармана молоточек, придержал колено пациента и постучал по нему. Проверим, в порядке ли коленный рефлекс. Коленный рефлекс был подавлен. Это признак поражения нижних двигательных нейронов. На этот раз я провел рукояткой молоточка по подошве стопы пациента, и его пальцы тут же выгнулись дугой. Симптом Бабинского. Поражение верхних двигательных нейронов. Это означает, что проблема затрагивает и головной, и спинной мозг. Странно. Видны признаки поражения как нижних, так и верхних двигательных нейронов. Но теперь картина начинает проясняться. Я снова повернулся к пациенту. — Тогда увидимся вечером. Пациент с трудом кивнул, а трое детей пристально смотрели на меня. *** Мы вернулись на пост онкологического отделения. Круг возможных болезней значительно сузился. Этого достаточно, чтобы предположить диагноз. Я посмотрел на профессора Каплана. — Сейчас ему вводят маннитол? Профессор Каплан кивнул. — Ты и это можешь увидеть по «физиогномике»? Если наблюдается диффузное снижение функций мозга без очаговых поражений, как в данном случае, нужно в первую очередь подозревать отек мозга. А раз мы исключили инсульт... — Нет, ну... как вы и сами видели, профессор, у этого пациента признаки поражения и верхних, и нижних двигательных нейронов. Структурные проблемы вроде инсульта можно полностью исключить. Как и побочные эффекты химиотерапии. Профессор нахмурился. — Почему побочные эффекты химиотерапии исключаются? — Противоопухолевые препараты, как правило, не проходят через гематоэнцефалический барьер. Нейропатия вследствие побочных эффектов химиотерапии обычно ограничивается периферическими нервами. — Разве? Ну, теоретически это так. Именно доктор Каплан разработал методы химио- и лучевой терапии для лечения такого рака. Однако. То, как именно действуют препараты в реальности и какие побочные эффекты вызывают, для самого создателя наверняка остается загадкой. В любом случае, дело не в химиотерапии. Ответ был ясен. Аутоиммунный энцефалит. Он может вызывать самые разные симптомы, включая нейропсихиатрические проявления и судороги. Как в случае с этим пациентом. Мышечная слабость, изменение личности, депрессия, тревога, спутанность сознания, судороги, атаксия, боль и так далее. Почему это вызывает депрессию и тревогу — тема крайне интересная, но это вопрос будущего. — Вчера у пациента были судороги, верно? Не из-за того ли, что вчера начались судороги, вся семья примчалась в больницу? Думая, что он умирает. — Были. Подумав, я понял, что, возможно, те нейронные рецепторы еще не были открыты. Я на мгновение задумался, как лучше это преподнести. — Это аутоиммунный энцефалит. Болезнь, при которой проявляются как диффузное повреждение мозга, так и поражение верхних и нижних двигательных нейронов. — Что это такое? — Аутоиммунное заболевание... как волчанка. — Волчаночный энцефалит? — Это значит, что присутствуют аутоантитела. Профессор Каплан слегка прищурился. Типичный взгляд человека, который не верит. В глазах читалось: «Что за чушь ты несешь?» На самом деле, его можно понять. В 1970-х годах концепции аутоиммунного энцефалита еще не существовало, и, что важнее, сам принцип аутоиммунитета был мало изучен. — Вы хотите сказать, что у пациента болезнь, механизм которой неясен, и о которой никто не знает? — Э-э, да. — Слишком сложная гипотеза. Попробуй объяснить подробнее. Я задумался над ответом. Замечание справедливое, но в данном случае оно полезно. Благодаря этой сложной гипотезе можно сделать вывод и предложить метод лечения. А именно... ---------- 25. Король органов (2) На самом деле, честно говоря, даже не нужно было выяснять, какой именно тип аутоиммунного энцефалита у пациента. Лечение в любом случае было схожим. У аутоиммунного энцефалита есть четкий протокол лечения. А именно — терапия, направленная на улучшение симптоматики! Я посмотрел на профессора Каплана. — В любом случае, это иммунная реакция без участия патогенов, профессор. Это означает, что энцефалит поддается контролю и, возможно, обратим. Четкое решение существовало. — О… — Высокие дозы стероидов. Если и это не поможет, можно будет ввести препарат непосредственно в спинномозговую жидкость. Профессор Каплан не смог скрыть изумления. *** С того самого момента, как один азиатский студент-медик переступил порог лаборатории профессора Берга, медицинский факультет Стэнфордского университета терзался одним вопросом. Тот самый проблемный резидент, который получил премию Ласкера и опубликовал несколько статей в авторитетных журналах. Кто, черт возьми, он такой? Ответ становился все более туманным. Профессор Каплан сидел в отделении онкологии, разложив перед собой медицинские карты, журналы и книги. Вместе с другими профессорами. — Что вы думаете? По обе стороны от профессора сидели невролог и ревматолог, с серьезными лицами изучая записи и поглядывая на профессора Каплана. — Высокие дозы стероидов, значит. Тот самый «проблемный» резидент уже отправился в аптеку. Он готовился к инъекции высоких доз стероидов и люмбальной пункции для пациента. — М-да. Это была экспериментальная попытка. Профессор Каплан был тем самым человеком, который изобрел химиотерапию и лучевую терапию для лечения лимфомы. Прежде всего, он был ученым. Он прекрасно знал, как пробовать новые методы лечения. Конечно, при условии, что они физиологически обоснованы. Что вообще такое этот аутоиммунный энцефалит? Невролог тяжело вздохнул. — Вот почему нельзя верить словам тех, кто носит белые халаты. Это ведь… — О чем вы? — Раз мы видим надежду, мы начинаем рассматривать даже странные методы лечения, не так ли, профессор Каплан? Я даже подумать об этом не мог. — Говорите быстрее, сработает или нет. Невролог потер виски. — Существует болезнь под названием острый диссеминированный энцефаломиелит. Это разновидность энцефаломиелита, возникающая у детей, и у этого пациента наблюдаются поражения мозга и нижних двигательных нейронов, как и при нем. Что еще за острый диссеминированный энцефаломиелит? Я привел невролога, чтобы прояснить ситуацию, но почему вопросов стало только больше? — Разве такая болезнь существует? Невролог кивнул. — Лечение — эмпирическое назначение стероидов. Механизм до конца не изучен, но есть пациенты, которым стероиды помогают. Однако это довольно редкое заболевание, и я не понимаю, откуда этот резидент знает об экспериментальном лечении редких болезней. У нас не было времени на подобные разговоры. — Это аутоиммунное заболевание? Невролог кивнул. — Точно сказать нельзя, но острый диссеминированный энцефаломиелит считается «воспалением, не связанным с инфекцией». Самая вероятная гипотеза — аутоиммунная природа. — Но у этого пациента ведь не острый диссеминированный энцефаломиелит? — Нет, не он. Но болезнь этого пациента, как и острый диссеминированный энцефаломиелит, опосредована аутоиммунным процессом, поэтому он предлагает лечить его стероидами по схожей схеме… — Да. Дискуссия продолжалась довольно долго. Невролог указал пальцем на страницу в книге, где было описано лечение острого диссеминированного энцефаломиелита. Как и ожидалось — стероиды. Хотя механизм неизвестен, и это чистый эксперимент. — Сумасшедший. Непонятно, как этот резидент вообще выстроил такую логическую цепочку. Неужели мы действительно растим Эйнштейна от медицины? *** Все равно человек умирает… Звучит ужасно, но группа пациентов, которые «умрут или получат необратимые повреждения без активного лечения», действительно существует. И встречается довольно часто. Концепция аутоиммунного энцефалита в 1970-х годах еще не была четко сформулирована. Если бы я промолчал, этого пациента лечили бы лишь поддерживающей терапией. И, скорее всего, он бы умер. Ведь не было причин назначать стероиды. По крайней мере, исходя из уровня знаний того времени. Как только я подготовил стероидную инъекцию, профессор Каплан вместе с еще одним врачом вошел на пост отделения онкологии. — Подготовка завершена? — Да. — Я поговорил с неврологом, похоже, использование стероидов действительно оправдано. Невролог кивнул. Что, они это обсуждали? А я-то думал, они уже все решили. — Вы ведь иногда используете стероиды при отеке мозга. Разве на снимках МРТ у этого пациента не было небольшого отека мозга? — Это так. Это не было чем-то революционным. Мы покатили тележку обратно к палате пациента. Невролог, пришедший с профессором Капланом, посмотрел на меня. Словно удивляясь. — Как ты до этого додумался? — О чем вы? — О том, что это иммуноопосредованное заболевание. Даже неврологи не так уж часто используют стероиды при заболеваниях мозга. Это потому, что у них недостаточно знаний о мозге. В современной медицине стероиды при сотрясении мозга, отеке мозга и аутоиммунном энцефалите используют гораздо чаще и активнее. Единственное, что радовало — эффект от стероидов должен был быть мгновенным. — Э-э… Я обдумывал другие заболевания мозга, которые можно лечить стероидами. Конечно, в этом случае, похоже, повреждены не только ткани мозга, но и нижние двигательные нейроны. — Из-за аутоиммунных антител? — Да. — Впечатляет… Посмотрим, каков будет результат лечения на этот раз. Мы подошли к койке. Невролог нахмурился, а затем, словно что-то осознав, погрузился в раздумья. Мы вкатили тележку в палату. Семья пациента снова была здесь. Сам пациент просто закрыл глаза, а дети, похоже, ушли домой. Профессор Каплан встал рядом с пациентом. — Как вы себя сейчас чувствуете? Пациент с трудом поднял голову. Казалось, ситуация стала еще хуже, чем раньше. — Да… Я посмотрел на профессора Каплана. В конце концов, по сравнению с химиотерапией, стероидная инъекция — это не так уж и серьезно. Некоторые химиопрепараты при попадании мимо вены вызывают некроз тканей. Разве можно вводить такое в вену? Кто знает. По сравнению с этим, стероиды были относительно безопасным лекарством. Я медленно ввел стероид в венозный катетер пациента. — Мы обеспокоены повреждением мозга, поэтому сегодня начнем новый метод лечения. — Ему станет лучше? — спросил меня родственник пациента. — Есть вероятность, что станет лучше… Но пока я не могу обещать наверняка. Я намеренно оставил фразу незаконченной. Это был не тот пациент, о котором можно было с уверенностью сказать, что он поправится. Теоретически это возможно — рак легких тоже может быть излечен, и аутоиммунный энцефалит в зависимости от типа тоже может отступить. Теория — это одно. Но я считал, что вероятность того, что все пойдет не так, гораздо выше. Симптомы ухудшались слишком стремительно и были слишком тяжелыми. — Ха… Волнуюсь. — Давайте пока подождем результатов. Я все же рассчитываю на улучшение. Мы поклонились в знак прощания и вышли из палаты. Про себя я тяжело вздохнул. Хотелось бы, чтобы ему стало лучше как можно скорее. Но все же я ждал. *** Как скоро мы узнаем ответ? Время, необходимое стероидам для излечения аутоиммунного энцефалита, зависит от конкретной причины повреждения мозга или снижения функций. Однако. Если причина в отеке мозга, улучшение симптомов должно начаться в течение нескольких часов. Проверю через шесть часов. Я сидел, открыв книгу, но строчки не воспринимались. Пока я в тревоге ждал, на пост вошла Элис. Увидев меня, она нахмурилась. — Что такое? Ты что, не ушел домой? У Элис сегодня была смена. Она только что пришла на работу после вечернего перерыва. — Жду эффекта от стероидов. Элис склонила голову набок. — М? Стероиды — это не панацея, мог бы посмотреть и завтра. — При отеке мозга улучшение симптомов может начаться через несколько часов после введения стероидов. Хочу увидеть, есть ли эффект, прежде чем уйти. Она моргнула. — Значит, все-таки панацея. Она придвинула стул ко мне и тяжело опустилась на него. Ничего не поделаешь. Я захлопнул учебник по неврологии, который даже не читал. — Сколько собираешься ждать? — Пока не увижу улучшений. Элис не стала задавать следующий логичный вопрос: «А если улучшений не будет?». *** Прошло шесть часов. Солнце давно село, и я возвращался к койке пациента. К этому времени его состояние должно было улучшиться. Элис шла рядом со мной. — Был ли эффект от стероидов? Я и сам не знал. Медицина — это скорее искусство, чем наука. В любом случае, какой бы научно обоснованной ни была терапия, реальный мир в конечном итоге решает, как лекарство подействует на конкретного пациента. Я шел по больничному коридору, который ночью казался мертвым и тихим. Стало ли лучше? Пожалуйста, пусть ему станет лучше. ---------- 26. Король органов (3) Как это обычно бывает, до тех пор, пока не увидишь результат, не узнаешь, успешным ли было лечение. Бывают случаи, когда пациента успешно лечат, а он вдруг падает на ровном месте и снова оказывается в больнице. — Посмотрим — узнаем. Др-р-р. Элис открыла дверь палаты. Родственник пациента, как и ожидалось, провел ночь без сна, глядя в потолок, словно сова. Пациент был в состоянии угнетенного сознания, хотя нет… скорее всего, он просто спал. — Он ведь спит, верно? Родственник пациента протер глаза и кивнул. Я на мгновение взглянул на больного. Интересно, с ним всё в порядке? Ох, напугал, я уж подумал, что он отключился. Я тут же слегка потряс пациента, чтобы разбудить его. — Как вы себя чувствуете? Пациент поднял на меня взгляд. В его глазах читалось немое: «Зачем будить больного человека без особой нужды?» — А? Ох… тут болит, там болит… Я выдохнул с облегчением. Значит, стероидные инъекции всё-таки подействовали. Одно то, как он говорит, уже о многом свидетельствует. Всего за несколько часов к нему вернулась способность говорить! Конечно, пока неизвестно, насколько полно восстановятся функции, но прогресс — это уже хорошо. — Как вы себя чувствуете в сравнении с тем, что было раньше? — Кажется, немного лучше. Хотя всё тело еще болит, это лекарство вообще помогает? Я кивнул. Разве то, что он открыл глаза и заговорил — а ведь раньше он этого не мог, — не доказывает колоссальный эффект? Сам пациент может этого и не осознавать. — Это происходит потому, что к вам возвращается чувствительность, которая была притуплена. Я рассмотрю возможность применения обезболивающих, хотя меня беспокоит ваше угнетенное сознание. Пришлось ему нелегко. Но теперь, когда подтвердилось, что стероиды работают, я могу пойти и спокойно поспать. Осталось только выяснить научное обоснование. *** — Что? Улучшение от стероидов? — Пациент уже ходит по палате. Медсестра ответила будничным тоном, оставив позади озадаченного профессора Генри Каплана. Генри Каплан. Он был выдающимся ученым-старейшиной, который превратил лимфому Ходжкина из смертного приговора для тридцатилетних в болезнь, поддающуюся полному излечению. Один из самых известных врачей в Америке. Однако. Даже гений, покоривший такую болезнь, порой удивлялся. Тому, насколько непредсказуемыми бывают недуги и насколько гениальными могут быть люди. Разве это логично? Каплан крепко потер виски. Он допускал, что симптомы могут улучшиться, но это… это было за гранью понимания. Как этот интерн вообще до такого додумался? Как ни крути, это шокировало. С каждым днем всё больше поводов для удивления. *** Утро в отделении. Профессор Генри Каплан, вернувшись с обхода, подошел ко мне с выражением лица, говорящим о том, что у него болит голова. Видимо, он лично убедился в состоянии пациента. Я склонил голову в знак приветствия. — Здравствуйте, профессор. — Это вообще укладывается в голове? Симптомы рака легких прошли за один день после введения стероидов? Если быть точным, за шесть часов. Шесть часов потребовалось на то, чтобы к пациенту вернулась речь. Как это всегда бывает, всё логично. — И не говорите. — В конце концов, сам факт того, что рак легких вызывает аутоиммунный энцефалит, — вещь сложная. А то, что аутоиммунный энцефалит лечится стероидами… просто невероятно. Что поделать. Раз болезнь так себя ведет. Пусть это и сложно для понимания. Мелкоклеточный рак легких — это особый подтип рака, разновидность нейроэндокринной опухоли. В таких случаях опухоль может напрямую вырабатывать гормоны, вызывая самые причудливые симптомы. Как мы видели вчера. — Симптомы значительно улучшились. Вероятно, отек мозга, вызванный воспалительной реакцией, спал, что привело к быстрому исчезновению симптомов. — И то верно. Настоящая загадка. Я посмотрел на профессора Генри Каплана. Почему он считает это загадкой? Разве не он открыл метод лечения лимфомы Ходжкина? Кто, как не он, должен лучше всех знать, что исследования способны изменить мир. — Разве мы не можем установить принцип? У нас есть сыворотка пациента, мы видели механизм. — Сплошные шок и трепет. Что еще? — Если в сыворотке пациента есть антитела, способные избирательно атаковать нервные клетки, я считаю, что это случай, который обязательно нужно исследовать. — Вот как? Получи согласие на исследование. *** Я вернулся к койке пациента с бланком согласия. Пациент сидел на кровати, рядом находились несколько членов его семьи. Я посмотрел на больного, а трое детей, сидевших рядом, уставились на меня. — Вам стало лучше? — Намного лучше, чем вчера. Еще несколько часов назад голова раскалывалась так, будто вот-вот взорвется. — Это радует. — Огромное вам спасибо… Еще вчера я думал, что умру. После укола такое чувство, будто голову зашили. У меня было дело, ради которого я пришел. — Я понимаю, что вы еще слабы, но я пришел с предложением. — Каким? Пациент посмотрел на меня, и я на мгновение замолчал. — Я хочу, чтобы вы приняли участие в исследовании Стэнфордской больницы. Это поможет нам понять принципы работы мозга и помочь другим пациентам в будущем. — Мне нужно будет что-то делать? — Нет… ничего особенного. Больница возьмет на себя ваши расходы на лечение. До страховки там набежало около 30 тысяч долларов, верно? Пациент уставился на меня. — Охренеть. Согласен. 30 тысяч долларов за лечение рака легких. В реальности обычный человек не может позволить себе такую сумму. Хотя часть из этого покроет страховка. Хочешь заплатить 30 тысяч или поучаствовать в исследовании? Платить пациенту за участие в клинических испытаниях незаконно, но оплатить его больничные счета — вполне допустимо. Предложение, граничащее с грабежом. Но раз закон таков, возразить нечего. Я тихо вздохнул. — Да… больница оплатит счета, так что можете не беспокоиться. Но я прошу вас принять участие в клиническом исследовании. — Ох, я понял. Хорошо. — Да. Пациент поспешно подписал согласие, словно боясь, что кто-то передумает. Его можно понять. Это подпись на 30 тысяч долларов. — Большое вам спасибо… Я слышал, что вы тот самый врач, который применил новый метод лечения. И участие в исследовании, и спасение — всё благодаря вам. Если бы пришлось платить самому, случилась бы беда. Беда уже случилась. Ведь у него рак, верно? Хотя, если бы к этому добавились еще и счета, было бы куда хуже. — Тогда отдыхайте. Я забрал бланк согласия и вернулся на пост. Теперь осталось только провести эксперимент. Я направился в лабораторию больницы. То, что нужно выяснить в ходе эксперимента… Мелкоклеточный рак легких и паранеопластический синдром при нем — довольно редкие заболевания, но их академическая важность заключается в другом. Это заболевание дает ключ к ответу на вопрос: «Каков принцип работы нервных клеток?» Теория такова. Примерно с 1980-х годов врачи начали замечать, что аутоиммунный энцефалит вызывает специфические нейропсихиатрические симптомы. Это явление возникает, когда аутоантитела атакуют определенные рецепторы, нарушая их функцию. Позже это помогло выяснить, какую роль играют эти рецепторы в мозге и как функционируют нервы. Что это вообще значит? Тема, конечно, сложная. Проблема была не только в лечении. В любом случае, пришло время доказать гипотезу экспериментом. Я проверил чашку Петри с культурой нервных клеток мыши. Они всё еще живы. Пока я сидел в ожидании центрифуги, в лабораторию вошла Элис. — Что делаешь? — Культивирую нервную ткань. Из-за того пациента с энцефалитом. — Это человеческая ткань мозга!? Я почесал затылок. С чего вдруг такие нелепые вопросы? Конечно, нет. — Мышиная. Разумеется. Это была тонко нарезанная ткань мозга мыши, помещенная в чашку Петри. Где бы я взял живую человеческую ткань мозга? — А, ну да. Элис неловко почесала голову. — Тот пациент, которому стало лучше от стероидов. Я хочу проверить, можно ли найти в сыворотке специфические аутоантитела к нервным клеткам. Собираюсь рассказать об этом на конференции по терапии. Похоже, она вообще не поняла, о чем речь. Элис растерянно захлопала глазами. — Ага… не знаю, что это значит, но я пойду съем сэндвич с мороженым. Звучит вкусно. Сэндвич с мороженым. Когда закончу эксперимент, тоже схожу. Как только закончу окрашивание иммунофлуоресцентным красителем. *** Стэнфордская больница, конференция по терапии. Наконец настал день доклада. Ничего грандиозного. Стэнфордские интерны по очереди выступают перед другими терапевтами с докладами на определенные темы. Обычно это повседневные вещи. Обмен новыми методами лечения или медицинской информацией. Иногда делятся клиническими случаями из практики больницы. Как в случае с моим пациентом с аутоиммунным энцефалитом. Но сегодняшний доклад должен быть интереснее обычного, по крайней мере, я так думал. Я начал выступление. — Здравствуйте. Сегодняшний доклад посвящен случаю паранеопластического синдрома при мелкоклеточном раке легких и аутоиммунному энцефалиту. Профессор Генри Каплан, профессор неврологии и декан Рич скрестили руки на груди и посмотрели на меня. Словно говоря: «Ну, давай, удиви нас». Это были старейшины-профессора лучшей больницы Америки. Конечно, не похоже было, что они легко поверят моим словам. В каком-то смысле врачебное сообщество — самое инертное в мире. Хорошо бы мне удалось их убедить… ---------- 27. Король органов (4) Я обвел взглядом семинарскую комнату. Она была заполнена профессорами с суровыми, непроницаемыми лицами. Я прочистил горло и продолжил: — Пациент, мужчина, 50 лет. Лечение было начато в связи с внезапным возникновением нейропсихиатрических симптомов на фоне прохождения лучевой и химиотерапии по поводу мелкоклеточного рака легкого. Декан кивнул, словно призывая продолжать. Я продолжил доклад: — Вот данные неврологического обследования: на начальном этапе наблюдались тревожность и зрительные галлюцинации. Спустя несколько дней симптомы усугубились, перейдя в судороги и угнетение сознания. Если выражаться кратко, то именно так. Одним предложением это можно было описать как типичное течение и симптоматику анти-NMDA-рецепторного энцефалита. — Кроме того, проявились поражения как верхних, так и нижних двигательных нейронов. Исходя из этого, я предположил, что диагноз пациента — аутоиммунный энцефалит, и назначил терапию высокими дозами стероидов. Один из профессоров нахмурился. — Позвольте, что значит «аутоиммунный энцефалит»? Это вообще существующий диагноз? Я кивнул. — Это состояние, при котором иммунная система атакует ткани головного мозга. По аналогии с другими аутоиммунными заболеваниями. Профессор, задавший вопрос, почесал затылок. Вид у него оставался скептическим. — Звучит как довольно экспериментальное лечение. В конце концов, это был тот же вопрос, который задавал профессор Каплан. — Пожалуй, вы правы… Как бы то ни было, после введения стероидов состояние пациента улучшилось. Я продолжал говорить, а Элис, сидевшая позади, смотрела на меня с ободряющей улыбкой. — Что действительно интересно, так это конкретный механизм возникновения нейропсихиатрических симптомов у этого пациента. В семинарской комнате стало чуть тише. — Если задуматься, не являются ли нейропсихиатрические симптомы следствием воздействия аутоантител к белкам, опосредующим нервные функции? Это означало, что на примере данного пациента можно прояснить фундаментальные принципы работы мозга и нервной системы. Заведующий отделением неврологии, профессор Эйрд, который до этого молча слушал, на сей раз с серьезным видом поднял руку. — Полагаю, это слишком смелое предположение. Я кивнул. — Если это действительно аутоиммунный энцефалит, и если это правда, что аутоантитела, опосредующие нервные функции, вызывают психиатрические симптомы… — Да. — …тогда в крови пациента должны быть обнаружены аутоантитела, специфичные к белкам на поверхности нейронов. С этого и нужно начинать. Нужно решить самую важную задачу в первую очередь. Вы действительно попали в самую суть. Замечание профессора Эйрда было верным на сто процентов. Даже более верным, чем он сам мог предположить. Аутоантитела, специфичные к нервной ткани. — Острое замечание. Элис, микроскоп. Элис поставила в центре семинарской комнаты оптический микроскоп, который принесла из лаборатории. Раздался глухой стук. — Что это… Что именно находится под линзами микроскопа, все понимали и без слов. *** Анти-NMDA-рецепторный энцефалит. Это был диагноз, который я окончательно выбрал для этого пациента. Что такое NMDA? Это рецептор, отвечающий за обучение, память, регуляцию эмоций и множество других функций в нейронах головного мозга. Вопрос, конечно, непростой. Даже в наше время о мозге известно далеко не все. Напротив, неизведанного было гораздо больше. Профессор Эйрд был прав. Если действительно существуют аутоантитела, которые избирательно разрушают нервные рецепторы, это можно увидеть экспериментально. Профессор додумался до этого сам. Похоже, он даже не подозревал, что я успею подготовить этот эксперимент всего за несколько дней. Профессор Эйрд заглянул в окуляр микроскопа. Все было именно так, как он и предполагал. На слайде под микроскопом флуоресцентно меченные антитела были сосредоточены и прикреплены к нервной ткани, а именно — к синапсам нейронов. Под линзами микроскопа флуоресцентные антитела мерцали, повторяя очертания нервных клеток. Словно звезды в ночном небе. Профессор Эйрд посмотрел на меня. — Что это… Это правда. Сам же догадался, а теперь удивляется. — Если присмотритесь, то увидите, что они не просто прилипли к поверхности нейронов, а сосредоточены в местах соединений между ними. — Послушайте, когда вы успели это сделать? Все оказалось проще, чем казалось. Я центрифугировал сыворотку крови пациента, чтобы выделить антитела, и окрасил их флуоресцентным веществом. Затем нанес эти меченные антитела на нервную ткань в чашке Петри. Этот процесс занял около суток. Я старался избегать экспериментов, которые могли бы занять много времени. Я посмотрел на профессора Эйрда. — Ушло около дня. — Это просто невероятно. Несколько профессоров окружили микроскоп, зашумев от удивления. В истории медицины исследования пациентов с аутоиммунным энцефалитом действительно помогли детально изучить функции нервных рецепторов. Я вернулся к трибуне и продолжил: — После Первой мировой войны нейронаука совершила скачок. Это стало возможным благодаря тому, что ученые смогли находить людей, у которых отсутствовали определенные участки коры головного мозга. Профессор Эйрд снова посмотрел на меня. Например: Человек с осколком в задней части левой лобной доли не может двигать правой рукой и ногой. Значит, именно здесь находится моторная кора, контролирующая одну сторону тела. Вот к таким выводам они приходили. Применим ту же логику. Определение функций через отсутствие объекта. — У этого пациента во время болезни отсутствовал один из рецепторов мозга. Это означает, что мы можем проследить функции этого рецептора в обратном порядке. Концепция, которая красиво свяжет воедино то, как рецепторы нейронов связаны с клиническими симптомами пациента, и объяснит, что такое аутоиммунный энцефалит. Это шанс по-новому определить объекты и методы исследований. Я снова обвел взглядом семинарскую комнату. Профессора, увидевшие слайд с аутоантителами под микроскопом, еще долго шумели, обсуждая увиденное. *** Профессор Эйрд был вынужден признать очевидное. Сначала он был настроен скептически. Но это… Это была проблема, над которой ломали голову десятилетиями. Каковы конкретные функции нервных рецепторов? И как их можно обнаружить? На самом деле, профессор Эйрд никогда не задумывался о том, что типы нервных рецепторов могут проявляться через клинические симптомы пациента. Честно говоря, так оно и было. Он даже не допускал мысли, что существуют конкретные методы клинического исследования функций рецепторов. Как ни крути, это не укладывалось в голове. У него даже голова разболелась. И само заболевание — аутоиммунный энцефалит. И то, что аутоантитела этого пациента разрушают нервные рецепторы. И то, что это вызывает специфическое заболевание, которое можно увидеть своими глазами. Нет, что это вообще такое? Ничего, кроме недоумения, он сказать не мог. Профессор Эйрд нахмурился. Но микроскоп не лжет. То, что показывал образец, было предельно ясно. Были видны аутоантитела, специфически нацеленные на определенные белки в нервных соединениях, вероятно, на рецепторы. Неужели это правда? Неужели этот резидент действительно открыл нейропсихиатрические функции нервных рецепторов? Эту связь между белками и психическим состоянием? В зависимости от контекста, это открытие могло претендовать на Нобелевскую премию. Совершенно безумно. *** Доклад завершился успешно. Я как раз убирал микроскоп и прочее оборудование, которое использовал для презентации. Ко мне подошел профессор Эйрд. — Отличная работа, доклад был прекрасен. — Спасибо. — Я был удивлен еще тогда, когда вы сказали, что собираетесь использовать стероиды для этого пациента, но то, что вы дошли до методологии определения принципов работы рецепторов… Что ж… Спорить было не о чем. Существование аутоантител, парализующих функции нервов, было доказано. Сегодня было подтверждено само существование болезни под названием «аутоиммунный энцефалит». Профессор посмотрел в пустоту. — Если подумать, в вашем докладе было много того, что я даже вообразить не мог. Особенно в том, что касается возможности клинического отслеживания… А ведь совсем недавно он задавал вопросы так, будто готов был меня съесть. Но профессор Эйрд был вынужден признать то, что было продемонстрировано экспериментально. Профессор Эйрд начал что-то объяснять о нервах, а затем, снова посмотрев на меня, продолжил: — Я бы хотел, чтобы вы написали научную статью по этому случаю. Если в Стэнфорде удастся раскрыть принципы работы нервов и их макроскопические функции… Я кивнул. Помню, кто-то получил Нобелевскую премию в 2000-х за похожую тему. Кажется, это было исследование, связанное с нервными рецепторами. Нужно будет написать статью по этому поводу. — Да, я займусь написанием. — И еще, просто к слову. У вас, мистер Паркс, действительно есть какая-то… проницательность, выходящая за рамки обычных методов? Он это серьезно? Или это такая своеобразная расистская шутка? Я посмотрел на профессора Эйрда. — Простите? — Просто мой сын решил удариться в буддизм. Я лишь улыбнулся. Наверное, шутка? В Калифорнии 1970-х годов ориентализм в рамках культуры хиппи был довольно популярен. В любом случае. Профессор Эйрд оказался проницательным. Откуда он узнал? Он заметил, что я подготовил слайд с флуоресцентным веществом, и что это выходит за рамки здравого смысла… — А… нет, ничего подобного. — Ну да ладно, в любом случае, благодарю за работу. Стэнфорд — самое передовое медицинское исследовательское учреждение в мире. Ради этого эксперимента я даже прикрепил флуоресцентное вещество к антителам и принес слайды для микроскопа. А меня приняли за какого-то шамана, просто смешно. Кстати говоря. Раз уж доклад закончен, пойду съем сэндвич с мороженым. Куда подевалась Элис? ---------- 28. Загадочная пневмония (1) Это Стэнфордское онкологическое отделение. Я вернулся, чтобы в последний раз осмотреть пациента перед выпиской. Особо опасный подтип рака легких. Лучевая терапия и химиотерапия. Экспериментальное для этой эпохи лечение. Паранеопластический синдром, вызванный раком легких, и даже энцефалит. Поистине долгий и тяжелый путь. И все же, раз пациент может говорить и способен передвигаться, значит, он отправится домой. Я посчитал это успехом. — Ох, доктор. Мой пациент с раком легких, которого я видел в прошлый раз, уже переоделся в гражданскую одежду — видимо, готовился к выписке. Увидев меня, он сразу же протянул руку для рукопожатия. Он выглядел гораздо здоровее, чем я ожидал. Конечно, из-за химиотерапии он сильно облысел, но с этим ничего не поделаешь. По сравнению с тем, как он лежал здесь, когда у него было угнетено сознание... Он стал выглядеть вполне нормально. — Вы выглядите неплохо. Хотя рядом с ним и прислонилась трость. Видимо, неврологические последствия все же остались. Ничего не попишешь. Реальность — это не сказка, и мир устроен не так просто. Болезни были слишком серьезными. Было бы наивно ожидать, что он поправится без каких-либо проблем. Даже при условии правильного лечения. — Огромное вам спасибо. Доктор Каплан все мне объяснил, сказал, что вы сделали для меня столько, что хватило бы на целую научную статью. — Да бросьте, не стоило. Я ее еще даже не написал. — И то, что мне не пришлось платить за лечение — это тоже благодаря вам, верно? Не знаю, что бы со мной стало, если бы не вы, большое спасибо... Жизнь у него определенно сложилась бы куда тяжелее. Аутоиммунный энцефалит — это не та болезнь, при которой можно выжить без лечения. Я медленно кивнул. — Вы уже подготовились к выписке? — Да, полностью. — Выздоравливайте. Берегите себя. Пациент, опираясь на трость, поднялся и слабо улыбнулся. Казалось, у него все еще побаливало то тут, то там. Интересно, нужна ли ему реабилитация? В Америке пройти курс реабилитации — дело не из легких. — Мой ребенок сказал, что когда вырастет, обязательно станет врачом. Таким, как тот, кто спас его папу. Непростая задача. — Именно такая мысль пришла мне в голову. Невольно один из детей, тихо сидевших у койки, поднял на меня взгляд. Не знаю, по силам ли ему это. — Постарайся изо всех сил... — Ха-ха, до этого еще так далеко. Пациент снова улыбнулся. Я поклонился в знак прощания и вышел из палаты онкологического отделения. Как бы то ни было, хорошо, что все так закончилось. У меня за спиной слышался шумный говор семьи пациента. *** Сэндвич с мороженым! Как мы и договаривались в прошлый раз. Я сидел с Элис на залитой солнцем открытой террасе и ел сэндвич с мороженым. Впервые за долгое время выдался спокойный день. Солнце здесь и правда светит круглый год без выходных. Последние несколько месяцев пролетели как на войне. Пусть я написал лишь короткую статью, но за эти месяцы проделал объем работы, рассчитанный на несколько лет. — Мороженое нормальное? — Вкусно... Сэндвич с мороженым состоял из шоколадного печенья и ванильного мороженого. Как и советовала Элис, он оказался вкуснее, чем я ожидал. — В последнее время я был постоянно занят, но хорошо, что на этой неделе есть передышка. Я вот думаю завести рыбку у себя на столе... Я нахмурился. — Какую рыбку? — Пока думаю. На самом деле, я узнавала, можно ли держать дома акулу, но, похоже, это нереально, да? Я продолжал слушать Элис. Кто в здравом уме будет держать дома акулу? — Ну... с точки зрения здравого смысла, конечно, нет. — А как насчет осетра? Я почесал затылок. — Осетр — это та рыба, из которой делают ту дорогую икру? Не знаю, я никогда их не разводил. Элис продолжала говорить вещи, которые я не мог понять. Но хорошо, что она добрая подруга. Пока в отделении не так много пациентов, может, удастся закончить статью об энцефалите и пожить немного спокойнее? По крайней мере, какое-то время. Надо бы поскорее отправить новую статью. *** Мир длился недолго. Профессор Рич вызвал меня в свой кабинет. Я ждал перед дверью вместе с секретарем декана. Впервые меня вызвали в кабинет. Секретарь декана пристально смотрела на меня. Словно нашла какое-то диковинное животное. Я впервые разговаривал с секретарем декана, но почему-то ее лицо казалось мне знакомым. Это была женщина в строгом костюме, которая выглядела немного старше студентов. — Вы тот самый врач-азиат? — Да? Допустим. — Декан вас очень хвалит. Еще вчера он что-то швырял и кричал, а потом велел немедленно привести того самого ординатора. Кричал? На него это не похоже. Видимо, случилось что-то серьезное. Я почесал затылок. — А... почему? — Подробностей не знаю. Говорил что-то про внебольничную пневмонию. Я спросила: «Как этот ординатор может решить проблему, с которой звонят со всей Калифорнии?», а он ответил: «Не шуми, просто приведи его быстрее». А. Вот оно что. Секретарь тоже оказалась с острым языком, раз решилась так отвечать декану. Но если секретарь не будет говорить правду, то кто тогда? Я немного задумался. Спрашивать меня о внебольничной пневмонии? Что еще за напасть... Я даже не мог предположить, в чем дело. — Привели? — Пришел, профессор. — Входи. Секретарь открыла дверь, и я вошел в кабинет декана. Это было помещение, полное антикварной мебели, пропитанное духом 1970-х годов. Как только я вошел, запах сигар ударил в нос. В пепельнице высилась целая гора серого пепла. Похоже, он здесь курил одну за другой. Я кашлянул и поздоровался с профессором. — Кхм, кхм... Здравствуйте. Профессор Рич кивнул. — Слышал, твоя статья о случаях энцефалита успешно опубликована в «Ланцете». Отличная работа. Это самое гениальное клиническое исследование, которое я видел. — Это был не «Ланцет», а «Сайенс». Там были важные физиологические данные. — Да, точно. В ординаторской неврологии распечатали ее по страницам и развесили на стенах. — Зачем? — В знак самобичевания: почему мы сами не смогли такое написать? Неврологическое отделение вообще полно таких людей, нервных. Теперь он еще и дискриминирует отделения. Я лишь неопределенно кивнул. В любом случае, вряд ли он вызвал меня ради этого. Декан потер виски, потянулся рукой к пепельнице, словно собираясь взять несуществующую сигарету, но тут же опустил руку на стол. Тяжело вздохнув, он произнес: — Вызвал я тебя не поэтому. Есть проблема, которую должен решить ты. — Какой-то необычный случай? Декан покачал головой. — В последнее время свирепствует пневмония. Пациентов с пневмонией поступает много, но ни аллергии, ни бактерий, даже паразитов не находят. Причины нет. — Вот как? Профессор Рич кивнул. Что ж, одной этой информации было недостаточно. — Безумная болезнь. Местные больницы и другие медицинские учреждения не могут найти причину, лечение не помогает, поэтому всех отправляют к нам. Раз мы исследовательский институт, может, сможем выяснить, что это. — Что за пневмония? — Я и сам не знаю. Сейчас координируюсь с больницами по всей Калифорнии, кажется, только в Лос-Анджелесе накопилось несколько десятков случаев. — И это... должен решать я? Как ни крути, звучит как бред. Но декан кивнул. — Иди и разберись. Используй тот свой метод. Гадай по лицам пациентов, ищи методы лечения, выдвигай свои странные теории — что хочешь. — Начну с изучения историй болезни. — Хорошо. Спасибо. — Пока что известных методов лечения нет, верно? Декан кивнул. — Мы назвали это «загадочной пневмонией», освободим целое отделение и переведем туда всех таких пациентов. Сходи и посмотри. Все же 1970-е — не та эпоха, чтобы люди умирали от простой пневмонии. Надо было подумать, что это за болезнь. Грибковая пневмония? Лечить ее действительно сложно, но вряд ли она могла поразить столько людей одновременно, чтобы накопились десятки случаев. Для начала надо взглянуть. *** Тем временем. Стэнфордское отделение пульмонологии. Уже два пациента скончались. Что это за болезнь, как ее лечить, каков механизм заражения — ничего не было ясно. Лишь предположения, что это разновидность пневмонии. Единственным утешением было то, что среди медперсонала пока никто не заразился. — Антибиотики пробовали, противогрибковые тоже, печень и почки пациентов скоро откажут. Доктор Джеймс, у тебя есть какие-нибудь гипотезы? Джеймс широко раскрыл глаза. — Может, новый вирус? Сосредоточен в одном регионе, а в анализах крови преобладают лимфоциты. Кто знает. Странная пневмония, на которую не действуют антибиотики. Если не найти ответ быстро, многие из тех, кто сейчас проходит лечение, могут умереть. — Что это за болезнь такая, что антибиотики не берут? В посевах и под микроскопом ничего не видно? — Ничего не обнаружили. — До сих пор? Джеймс кивнул. Мне пришел на ум один человек. Младший коллега, который, просто взглянув на лицо пациента, мог определить болезнь, о которой еще даже не было известно.Это Стэнфордское онкологическое отделение. Я вернулся, чтобы в последний раз осмотреть пациента перед выпиской. Особо опасный подтип рака легких. Лучевая терапия и химиотерапия. Экспериментальное для этой эпохи лечение. Паранеопластический синдром, вызванный раком легких, и даже энцефалит. Поистине долгий и тяжелый путь. И все же, раз пациент может говорить и способен передвигаться, значит, он отправится домой. Я посчитал это успехом. — Ох, доктор. Мой пациент с раком легких, которого я видел в прошлый раз, уже переоделся в гражданскую одежду — видимо, готовился к выписке. Увидев меня, он сразу же протянул руку для рукопожатия. Он выглядел гораздо здоровее, чем я ожидал. Конечно, из-за химиотерапии он сильно облысел, но с этим ничего не поделаешь. По сравнению с тем, как он лежал здесь, когда у него было угнетено сознание... Он стал выглядеть вполне нормально. — Вы выглядите неплохо. Хотя рядом с ним и прислонилась трость. Видимо, неврологические последствия все же остались. Ничего не попишешь. Реальность — это не сказка, и мир устроен не так просто. Болезни были слишком серьезными. Было бы наивно ожидать, что он поправится без каких-либо проблем. Даже при условии правильного лечения. — Огромное вам спасибо. Доктор Каплан все мне объяснил, сказал, что вы сделали для меня столько, что хватило бы на целую научную статью. — Да бросьте, не стоило. Я ее еще даже не написал. — И то, что мне не пришлось платить за лечение — это тоже благодаря вам, верно? Не знаю, что бы со мной стало, если бы не вы, большое спасибо... Жизнь у него определенно сложилась бы куда тяжелее. Аутоиммунный энцефалит — это не та болезнь, при которой можно выжить без лечения. Я медленно кивнул. — Вы уже подготовились к выписке? — Да, полностью. — Выздоравливайте. Берегите себя. Пациент, опираясь на трость, поднялся и слабо улыбнулся. Казалось, у него все еще побаливало то тут, то там. Интересно, нужна ли ему реабилитация? В Америке пройти курс реабилитации — дело не из легких. — Мой ребенок сказал, что когда вырастет, обязательно станет врачом. Таким, как тот, кто спас его папу. Непростая задача. — Именно такая мысль пришла мне в голову. Невольно один из детей, тихо сидевших у койки, поднял на меня взгляд. Не знаю, по силам ли ему это. — Постарайся изо всех сил... — Ха-ха, до этого еще так далеко. Пациент снова улыбнулся. Я поклонился в знак прощания и вышел из палаты онкологического отделения. Как бы то ни было, хорошо, что все так закончилось. У меня за спиной слышался шумный говор семьи пациента. *** Сэндвич с мороженым! Как мы и договаривались в прошлый раз. Я сидел с Элис на залитой солнцем открытой террасе и ел сэндвич с мороженым. Впервые за долгое время выдался спокойный день. Солнце здесь и правда светит круглый год без выходных. Последние несколько месяцев пролетели как на войне. Пусть я написал лишь короткую статью, но за эти месяцы проделал объем работы, рассчитанный на несколько лет. — Мороженое нормальное? — Вкусно... Сэндвич с мороженым состоял из шоколадного печенья и ванильного мороженого. Как и советовала Элис, он оказался вкуснее, чем я ожидал. — В последнее время я был постоянно занят, но хорошо, что на этой неделе есть передышка. Я вот думаю завести рыбку у себя на столе... Я нахмурился. — Какую рыбку? — Пока думаю. На самом деле, я узнавала, можно ли держать дома акулу, но, похоже, это нереально, да? Я продолжал слушать Элис. Кто в здравом уме будет держать дома акулу? — Ну... с точки зрения здравого смысла, конечно, нет. — А как насчет осетра? Я почесал затылок. — Осетр — это та рыба, из которой делают ту дорогую икру? Не знаю, я никогда их не разводил. Элис продолжала говорить вещи, которые я не мог понять. Но хорошо, что она добрая подруга. Пока в отделении не так много пациентов, может, удастся закончить статью об энцефалите и пожить немного спокойнее? По крайней мере, какое-то время. Надо бы поскорее отправить новую статью. *** Мир длился недолго. Профессор Рич вызвал меня в свой кабинет. Я ждал перед дверью вместе с секретарем декана. Впервые меня вызвали в кабинет. Секретарь декана пристально смотрела на меня. Словно нашла какое-то диковинное животное. Я впервые разговаривал с секретарем декана, но почему-то ее лицо казалось мне знакомым. Это была женщина в строгом костюме, которая выглядела немного старше студентов. — Вы тот самый врач-азиат? — Да? Допустим. — Декан вас очень хвалит. Еще вчера он что-то швырял и кричал, а потом велел немедленно привести того самого ординатора. Кричал? На него это не похоже. Видимо, случилось что-то серьезное. Я почесал затылок. — А... почему? — Подробностей не знаю. Говорил что-то про внебольничную пневмонию. Я спросила: «Как этот ординатор может решить проблему, с которой звонят со всей Калифорнии?», а он ответил: «Не шуми, просто приведи его быстрее». А. Вот оно что. Секретарь тоже оказалась с острым языком, раз решилась так отвечать декану. Но если секретарь не будет говорить правду, то кто тогда? Я немного задумался. Спрашивать меня о внебольничной пневмонии? Что еще за напасть... Я даже не мог предположить, в чем дело. — Привели? — Пришел, профессор. — Входи. Секретарь открыла дверь, и я вошел в кабинет декана. Это было помещение, полное антикварной мебели, пропитанное духом 1970-х годов. Как только я вошел, запах сигар ударил в нос. В пепельнице высилась целая гора серого пепла. Похоже, он здесь курил одну за другой. Я кашлянул и поздоровался с профессором. — Кхм, кхм... Здравствуйте. Профессор Рич кивнул. — Слышал, твоя статья о случаях энцефалита успешно опубликована в «Ланцете». Отличная работа. Это самое гениальное клиническое исследование, которое я видел. — Это был не «Ланцет», а «Сайенс». Там были важные физиологические данные. — Да, точно. В ординаторской неврологии распечатали ее по страницам и развесили на стенах. — Зачем? — В знак самобичевания: почему мы сами не смогли такое написать? Неврологическое отделение вообще полно таких людей, нервных. Теперь он еще и дискриминирует отделения. Я лишь неопределенно кивнул. В любом случае, вряд ли он вызвал меня ради этого. Декан потер виски, потянулся рукой к пепельнице, словно собираясь взять несуществующую сигарету, но тут же опустил руку на стол. Тяжело вздохнув, он произнес: — Вызвал я тебя не поэтому. Есть проблема, которую должен решить ты. — Какой-то необычный случай? Декан покачал головой. — В последнее время свирепствует пневмония. Пациентов с пневмонией поступает много, но ни аллергии, ни бактерий, даже паразитов не находят. Причины нет. — Вот как? Профессор Рич кивнул. Что ж, одной этой информации было недостаточно. — Безумная болезнь. Местные больницы и другие медицинские учреждения не могут найти причину, лечение не помогает, поэтому всех отправляют к нам. Раз мы исследовательский институт, может, сможем выяснить, что это. — Что за пневмония? — Я и сам не знаю. Сейчас координируюсь с больницами по всей Калифорнии, кажется, только в Лос-Анджелесе накопилось несколько десятков случаев. — И это... должен решать я? Как ни крути, звучит как бред. Но декан кивнул. — Иди и разберись. Используй тот свой метод. Гадай по лицам пациентов, ищи методы лечения, выдвигай свои странные теории — что хочешь. — Начну с изучения историй болезни. — Хорошо. Спасибо. — Пока что известных методов лечения нет, верно? Декан кивнул. — Мы назвали это «загадочной пневмонией», освободим целое отделение и переведем туда всех таких пациентов. Сходи и посмотри. Все же 1970-е — не та эпоха, чтобы люди умирали от простой пневмонии. Надо было подумать, что это за болезнь. Грибковая пневмония? Лечить ее действительно сложно, но вряд ли она могла поразить столько людей одновременно, чтобы накопились десятки случаев. Для начала надо взглянуть. *** Тем временем. Стэнфордское отделение пульмонологии. Уже два пациента скончались. Что это за болезнь, как ее лечить, каков механизм заражения — ничего не было ясно. Лишь предположения, что это разновидность пневмонии. Единственным утешением было то, что среди медперсонала пока никто не заразился. — Антибиотики пробовали, противогрибковые тоже, печень и почки пациентов скоро откажут. Доктор Джеймс, у тебя есть какие-нибудь гипотезы? Джеймс широко раскрыл глаза. — Может, новый вирус? Сосредоточен в одном регионе, а в анализах крови преобладают лимфоциты. Кто знает. Странная пневмония, на которую не действуют антибиотики. Если не найти ответ быстро, многие из тех, кто сейчас проходит лечение, могут умереть. — Что это за болезнь такая, что антибиотики не берут? В посевах и под микроскопом ничего не видно? — Ничего не обнаружили. — До сих пор? Джеймс кивнул. Мне пришел на ум один человек. Младший коллега, который, просто взглянув на лицо пациента, мог определить болезнь, о которой еще даже не было известно. ---------- 29. Загадочная пневмония (2) По всей Калифорнии стремительно распространялась загадочная пневмония. Казалось, это совершенно новая болезнь, и четкого метода лечения пока не существовало. Прошла уже неделя с тех пор, как власти и больницы заподозрили неладное. По самым скромным оценкам, количество подозрительных случаев, сосредоточенных вокруг Сакраменто, исчислялось десятками… Я направился в специальное отделение для больных пневмонией. Спешно организованное, с довольно мрачным названием. Джеймс стоял перед новой пластиковой дверью, установленной на входе в палаты. — О, ты пришел. Джеймс выдохнул с облегчением, словно надеялся, что я смогу в одночасье избавить их от этой инфекции. Я посмотрел на временную пластиковую перегородку. — Вы уже успели обустроить новое отделение? — Пневмония плохо поддается антибиотикам. Профессора инфекционного отделения решили, что нам нужно выделить отдельную зону для изоляции больных с капельной инфекцией. Странная болезнь. Джеймс повел меня к посту медсестер. — Понимаю… — Одно радует: большинство пациентов — старики или люди с ослабленным иммунитетом. Похоже, среди здоровых людей она не передается. Джеймс, как-никак, был опытным ординатором-терапевтом. Когда дело касалось серьезных вещей, он умел быть собранным. Я кивнул, и мы начали просматривать медицинские карты пациентов. Странно называть удачей то, что болеют только старики, но это все же лучше, чем если бы болели все подряд… Это также означало, что вероятность передачи инфекции от человека к человеку, помимо лиц с иммунодефицитом, была невелика. — Есть какие-нибудь подвижки? — Выявили только микрофлору полости рта и дыхательных путей. Что думаешь насчет кандидозной инфекции? Я покачал головой. Кандида — это грибок. Разновидность плесени. Большинство людей являются носителями, и у здоровых людей она редко вызывает проблемы. Вряд ли она могла так распространиться и стать серьезной угрозой. — Не думаю, что это похоже на инфекцию, передающуюся в обществе. Эпидемиологически это выглядит странно. Ситуация была паршивая. Если даже несколько больниц бьются над разгадкой, а возбудитель до сих пор не найден… — И то верно. — Какие антибиотики использовали? — В других больницах пытались лечить пенициллином. Здесь, в Стэнфорде, некоторые врачи назначали противогрибковые препараты из-за кандиды, обнаруженной в посеве мокроты. Я почесал затылок. В 1970-х антибиотиков хинолонового ряда еще не существовало, да и систематического подхода к лечению грамотрицательной пневмонии я не видел. Как же много антибиотиков еще не изобретено. Или, может, грамотрицательная пневмония в эту эпоху была не так распространена? Если в Стэнфорде дела обстоят так, то в других больницах ситуация наверняка еще хуже. Я продолжил листать медицинские карты. И лечение пневмонии, которую могли вызвать внутриклеточные бактерии, было недостаточным. — Дела плохи. — Не говори. Да и существует ли вообще пневмония, которая лечится пенициллином, кроме пневмококковой и стафилококковой? Лечение явно будет непростым. В любом случае. После перевода в инфекционное отделение лечение пациентов с пневмонией стало напоминать хаос. Все было именно так, как сказал Джеймс. Доксициклин, противогрибковые средства, ванкомицин. В назначениях сквозило отчаяние. Они пробовали все, что было под рукой. Хотя эффект был не особо впечатляющим. — И все же, Джеймс, разве доксициклин не дает эффекта? — Вроде бы дает, но… Джеймс замялся. Тем не менее, контуры первичного лечения начали вырисовываться. — Я сам объясню все профессору. Но оставалось еще кое-что. Чтобы лечить уверенно, нужно знать причину. Почему эта болезнь возникла только сейчас? *** Проблема оказалась не такой сложной, как казалось на первый взгляд. Пусть антибиотикотерапия и терпела неудачи, но это лишь потому, что в других медучреждениях использовали только пенициллин. Некоторые антибиотики, применявшиеся в больнице Стэнфорда, были эффективны, пусть и частично! По крайней мере, нам так казалось. В зависимости от характера врача, его может не особо волновать, понимает ли он механизм действия или причину назначения препарата. Я сидел на посту и просматривал карты пациентов с этой загадочной пневмонией. Прошло некоторое время. Рядом послышались шаги. Профессор пульмонологии Джон Мюррей. Именно этот профессор руководил борьбой с нынешней вспышкой в Стэнфорде. Он вошел на пост с серьезным выражением лица. — Здравствуйте. Я поздоровался с профессором Мюрреем. Он выглядел довольно встревоженным. Не знаю, из-за характера это или из-за ситуации. — Ну что, есть мысли, что это за болезнь? Я кивнул. Возможных диагнозов было несколько, но круг значительно сузился. Теперь нужно было лишь найти решение и научное обоснование. Попробуем систематизировать мысли. — Во-первых, есть лихорадка, и, судя по распределению пациентов, это определенно инфекционное заболевание. Исключим аллергию, паразитов и воздействие токсинов. Скорость распространения слишком необычна. — Логично. — Поскольку в других медучреждениях лечение базовыми антибиотиками не помогло, я не думаю, что это обычная пневмония. Да и клиническая картина сильно отличается от стандартной бактериальной пневмонии. До этого момента все звучало вполне логично. Ни локализация, ни изменения на рентгеновских снимках не походили на привычную пневмонию. — Значит, не бактериальная? Я кивнул. — Похоже на разновидность атипичной пневмонии. Профессор Мюррей раскрыл медицинскую карту. — Вроде бы верно… но атипичная пневмония — это тоже бактериальная пневмония. Важно не то, атипичная она или нет, а в чем ее причина. И разве она не отличается от обычной атипичной пневмонии? Обычно симптомы атипичной пневмонии не были такими тяжелыми. Ее еще называют «ходячей пневмонией». О чем это я? Фраза «обычная атипичная пневмония» может звучать противоречиво. Если объяснить подробнее, то вот как: В современной медицине, если кто-то говорит «атипичная пневмония», обычно имеют в виду «пневмонию, вызванную внутриклеточными бактериальными патогенами». Стандартное лечение — использование антибиотиков, способных убить внутриклеточные патогены. Например, доксициклин. Однако в 1970-х эта концепция, похоже, еще не была четко сформулирована. В прошлый раз с пациентом, больным пситтакозом, было похоже, верно? Знания были лишь поверхностными. Вот и вся теоретическая база классификации пневмоний. — У нескольких пациентов состояние улучшилось после доксициклина. Как при пситтакозе. — А другие причины? Грибковая инфекция, например? — Если бы это была грибковая инфекция, ее было бы видно под микроскопом. Профессор Мюррей нахмурился. — Я много думал об этом. Но если бы это были бактерии, их тоже было бы видно. Мы столько раз делали посевы и окрашивание по Граму. — А если это внутриклеточные бактерии? — Это тоже проверяли, инфекционисты выбились из сил. Анализов на внутриклеточные бактерии было сделано немало. А что насчет вирусов? Не похоже. Количество лейкоцитов, их соотношение, показатели воспаления, а также симптомы и эпидемиологические особенности — до сих пор не было причин подозревать вирус. Кое-что не сходилось. Профессор Мюррей вздохнул. — Замечание верное, но, как ни крути, неприятно иметь дело с совершенно новым инфекционным заболеванием. Откуда взялся этот патоген… Как ты думаешь, откуда появилась эта болезнь? — Я постараюсь выяснить. — Мы что-то упускаем. Я ведь не машина. Могли бы дать хотя бы день на раздумья. Хотя пара мыслей о том, что это за болезнь, у меня уже была. *** В любом случае, пришло время осмотреть пациентов лично. Я взял маску и одноразовый защитный халат и осторожно вошел в отделение. К счастью, среди медперсонала заболевших не было. Тук-тук. Я вошел в одну из палат. — Здравствуйте. Пациент, несколько раз кашлянув, повернул ко мне голову. Старик с густыми седыми волосами. Хотя выражение лица было болезненным, состояние казалось не таким уж плохим. Кашель продолжался. Может, сама болезнь не такая уж сильная? Казалось, она поразила стариков с самого начала, а из-за задержки с лечением ситуация выглядела серьезной. Но вопрос, почему вдруг появилась новая болезнь, оставался без ответа. Старик сидел на койке и смотрел на меня. — Надо же, теперь есть и врачи-азиаты. Я был в Токио во время мировой войны… нас отправили туда под самый конец. — О, вот как. Может, у него бред? Стоит ли считать это психическим симптомом? Хотя когнитивные способности, казалось, не были нарушены. В любом случае. — Как вы себя чувствуете? — Ох, стоит ли лежать здесь из-за какой-то болезни, когда пришло время уходить. Отпустите меня домой. После новых лекарств мне стало немного лучше. Нужно выяснить, что это за болезнь, прежде чем отпускать. Хорошо хоть, лекарства помогают. Я кивнул. — Можете вспомнить какой-нибудь повод? Причину, по которой могли заболеть? Может, недавно гуляли в лесу или ели что-то необычное? — Причина… просто ходил везде. Из-за мероприятия пришлось поехать в один отель. — Отель. Понятно. Загадочная пневмония, которую трудно лечить, ветеран войны, новая болезнь, которой раньше не было. Отель. Все кусочки пазла сложились воедино. Теперь я понял. Почему возникла инфекция, которой раньше не существовало, и почему другие врачи так мучились с диагностикой и лечением. ---------- 30. Загадочная пневмония (3) Легионелла. Легионеллезная пневмония. Ее еще называют «болезнью кондиционеров». Болезнь, возникающая из-за бактерий, обитающих в кондиционерах. Вполне естественно, что здесь возникает вопрос: почему легионеллу обнаружили только в 1970-х годах? Неужели раньше этой болезни не существовало? Почему она так быстро распространяется, хотя совершенно не передается от человека к человеку? И как, в конце концов, удалось обнаружить и доказать существование этой бактерии… Это куда более интересная задача. *** Если объяснять, то вот как обстоят дела. На самом деле, если просто пролистать медицинский учебник, невозможно в полной мере осознать, насколько причудлива эта бактерия. Что она вообще такое? Те, кто знает, что такое легионелла, обычно считают ее бактерией, которая проникает внутрь клеток. Это чрезмерное упрощение. «Даже профессора инфекционного отделения не смогли ее найти». Да что там профессора инфекционного отделения. Ученые со всей Калифорнии, не смыкая глаз, искали ее несколько дней, но так и не смогли обнаружить легионеллу. Почему? Это крайне сложная проблема. Существует множество видов бактерий, проникающих внутрь клеток. Пситтакоз, микоплазменная пневмония, лихорадка от укуса клеща — все они из этого числа. Это болезни, известные даже в эту эпоху. Но легионелла стоит особняком. Важно не просто то, что бактерия проникает в клетку, а то, как именно она это делает. Что ж, давайте разбираться не спеша. Это патологоанатомическое отделение больницы Стэнфорда. В отделении было темно. Как только я тихо открыл дверь, то столкнулся с кем-то в белом халате. — Ой, напугал… Это был ординатор патологоанатомического отделения. Айрис Эйнсли. Она была на втором году обучения, моей старшей коллегой. Коротко стриженные каштановые волосы, толстые очки в роговой оправе, теплые янтарные глаза. Бледное лицо и слегка детское выражение. Но, несмотря на это. Она смотрела на меня с таким испугом, словно олень, который выскочил на дорогу и замер перед грузовиком. — Здравствуйте. Я склонил голову в знак приветствия. — Что вы, клинический врач, делаете здесь…? — Мне нужно найти специфическую бактерию из-за новой болезни. Пришел в лабораторию. Айрис кивнула. — А, это. Идемте за мной. Зона патологоанатомического отделения была довольно обширной. Сотрудников было полно, но, похоже, только у Айрис нашлось свободное время, чтобы помочь мне сегодня. Она с интересом посмотрела на меня. Я разложил принесенные образцы болезни и начал готовиться к эксперименту. Прежде всего, мне понадобились красители, микроскоп и центрифуга. — Вы ведь пришли из-за этой новой болезни? Слышала, открыли какое-то новое отделение. — Это новая загадочная пневмония. Вероятно, это было еще до того, как ей дали название «легионелла». Судя по тому, что ни в одном документе этой эпохи такого имени не значилось. Айрис склонила голову набок. — Мы в патологии долго искали. Но бактерию так и не нашли. Если бы там было что-то, что можно увидеть в микроскоп, разве оно не обнаружилось бы сразу? — Нет. Первая проблема. Врачи этой эпохи знали, что существуют бактерии, вызывающие внутриклеточную инфекцию. Особенно часто их замечали при пневмонии. Проблема в том, что легионелла — не такая простая бактерия. Человеческие клетки, в которые проникает легионелла, — это макрофаги, разновидность лейкоцитов. Что за бред, спросите вы? Если послушаете, то поймете. Я поместил образец мокроты пациента в физиологический раствор и подготовил пробирки для центрифуги. С характерным гудением центрифуга начала вращаться. — Зачем центрифуга? — Чтобы выделить лейкоциты из мокроты. — А это зачем…? Легионелла прячется внутри лейкоцитов. Я долго раздумывал, как бы это объяснить. *** Любой, кто хоть немного знает о лейкоцитах, почувствует здесь подвох. Как бактерия может прятаться в лейкоцитах? Ведь именно лейкоциты убивают бактерии, разве нет? Причина этого тоже сложна. Я посмотрел на Айрис. — Есть одно место, которое вы еще не проверили, верно? То, где собирается всё, что попадает в легкие. — И что же это? — Пылевые клетки. Лейкоциты, постоянно находящиеся в альвеолах легких, называют пылевыми клетками. Потому что именно они поглощают и устраняют пыль, попадающую в легкие. — Не понимаю, о чем вы… Айрис нахмурилась. Принцип таков. Когда бактерия попадает в легкие, пылевая клетка движется к ней, а затем поглощает. Большинство бактерий после этого погибают. Легионелла — исключение. Она проникает внутрь пылевой клетки, избегает переваривания и начинает размножаться прямо внутри нее. А затем использует подвижность пылевой клетки, чтобы перемещаться по легким. Вот почему ее трудно обнаружить при посеве или окрашивании мокроты. Чтобы найти ее, нужно искать внутри пылевых клеток. Центрифуга продолжала гудеть. Я сел рядом с Айрис и стал ждать окончания процесса. — Значит, ваша гипотеза в том, что… обнаруженная бактерия поглощается пылевыми клетками, выживает внутри них и это вызывает пневмонию? — Да. — Серьезно? Я осторожно вынул пластиковую пробирку из центрифуги. В отцентрифугированном растворе был виден тонкий слой пыли. Это были пылевые клетки. Я взял микропипетку и перенес их в маленькую пробирку. — Взгляните сами. Айрис принесла откуда-то краситель и окрасила пылевые клетки. Хотя по ее виду было заметно, что она все еще сомневается в моих словах. На ее месте я бы тоже не поверил. Что ж, результат скоро будет виден. Она поместила окрашенные пылевые клетки под объектив микроскопа. Айрис на мгновение сфокусировала линзы и… — Э-э. Неужели уже нашла? *** Если вы дошли до этого момента, то следующий вопрос такой: почему легионелла может выживать и размножаться даже после того, как ее поглотил лейкоцит? Почему и как это возможно? Если вкратце, то так. Легионелла — это вид диких бактерий, обитающих в пресноводных прудах и тому подобных местах. Она адаптировалась к выживанию даже после того, как ее поглощала амеба. Благодаря этой особенности легионелла способна выживать и размножаться, даже если ее съест макрофаг. Изначально это бактерия, которая жила в прудах, заражая амеб, а в организме человека она заражает макрофаги, вызывая пневмонию. Ведь макрофаги выглядят точно так же, как амебы. Сложная проблема. Не зря же до 1970-х годов никто не мог понять, что это за бактерия. Не зря же все больницы Калифорнии не могли ее обнаружить… Айрис, глядя в микроскоп, тихо ахнула. Похоже, на этот раз она нашла. — Это она? — Вероятно. Айрис отошла от микроскопа, и я посмотрел на слайд. Еще живая пылевая клетка. А внутри нее — легионелла, которая, как и ожидалось, тоже была жива. То, что это легионелла — лишь догадка, но, скорее всего, так оно и есть. — Ого… удивительно. Айрис снова села на свое место. Пришлось изрядно помучиться, воспроизводя научное открытие… но эффективный метод лечения найден, и бактерия, вызывающая эту болезнь, тоже обнаружена. Теперь оставалось только сообщить о результатах эксперимента. *** Место, где начался этот инцидент. Я сидел в кабинете Клейтона Рича, и декан снова смотрел на меня с серьезным выражением лица. Не похоже было, что он готов поверить мне сразу. — Значит, бактерия, паразитирующая на амебах, попадает в легкие с каплями воды из кондиционеров или систем отопления, заражает пылевые клетки, и это является причиной новой пневмонии… Я правильно тебя понял? Клейтон Рич выглядел так, будто у него разболелась голова. Конечно, не верить мне было трудно, учитывая, сколько всего я угадал. — Да. — Ох. Почему все так сложно? Я неловко почесал затылок. Но это правда. Я уже много раз думал об этом: болезни — штука очень странная. Вернее, большинство из них. Особенно если это болезнь, подобная этой, с которой не могут справиться даже толпы людей. — Это правда. — Я не то чтобы не верю, просто я в недоумении… Метод лечения нашел? — Похоже на другие атипичные пневмонии. Доксициклин эффективен. Декан кивнул. — Как ты вообще до этого додумался? — Я отцентрифугировал мокроту пациента и проверил ее под микроскопом. Бактерии были внутри пылевых клеток, и было видно, как они размножаются. — Разве бывают такие бактерии? Я на мгновение задумался над ответом. Ведь был же пример для сравнения, верно? Бактерия, хорошо известная даже в 1970-х годах. — Туберкулез, вероятно, действует по похожему принципу. — А, точно. Клейтон Рич облегченно вздохнул. — Но… как тебе вообще пришла в голову такая мысль? Болезнь, за которой врачи всей Калифорнии охотились несколько недель. — Все остальные места уже проверили. Оставалось только внутри пылевых клеток. — Легко сказать. Я кивнул. — Да, и еще. Нет никаких оснований полагать, что эта новая загадочная пневмония передается от человека к человеку. Скорее всего, где-то в Калифорнии есть загрязненное здание или объект. Нужно его найти. В оригинальной истории, когда ее обнаружили, причиной стал кондиционер на съезде Американского легиона в отеле. Несколько пожилых людей, собравшихся на мероприятии, скончались от пневмонии. Это была очень известная история. Хотя сейчас я не мог знать наверняка, что именно произошло, ситуация выглядела очень похоже. — Я свяжусь с властями. Я попрощался с деканом и вышел из кабинета. Значит, впереди еще эпидемиологическое расследование. ---------- 31. Странная пневмония (4) Здесь — центр Пало-Альто. Лизелотта сидела у окна, из которого открывался вид на весь город, и завтракала. Пентхаус в самом сердце Пало-Альто. Это был небоскреб, принадлежащий фонду Вайсмана. Конечно, у них не было привычки, как у некоторых, вывешивать свое имя огромными буквами на фасаде здания. — Гениальный врач открыл способ лечения странной пневмонии! Немного комичный заголовок. В Пало-Альто много врачей, но таких, о которых регулярно писали бы в новостях… врачей, вызывающих такой ажиотаж, было мало. Может, позвонить ему? Лизелотта слегка улыбнулась, глядя на местную газету. Кажется, она догадывалась, кто это. Может, пригласить его как-нибудь пообедать? *** Наконец-то появилась зацепка. Декан Рич сидел в своем кабинете и затушил сигару. Тот резидент. Он действительно решил проблему спустя всего несколько дней после того, как получил задание. «Это… я должен сделать?» Ну и ну. Говорил, что не сможет, а как приказали — так всё сделал, верно? А ведь нужно поскорее отправить его в докторантуру. Человек, который пишет научные статьи каждый квартал, вряд ли столкнется с трудностями. А то, что он с таким триумфом принес доказательства открытия новой бактерии… Декан уже устал удивляться. Он как раз читал черновик статьи об этой новой бактерии. Тот врач-азиат, должно быть, прав. Так было всегда. Гипотеза, которую никто и представить не мог. То, о чем не задумывался ни один врач в Калифорнии. Даже сам профессор Рич, врач с огромным стажем, ломал голову, инфекция это или пневмония, вызванная воздействием окружающей среды. А этот резидент всего за несколько дней сумел найти новую бактерию. Пепел на пепельнице декана медленно гас, испуская тонкую струйку дыма. Кстати, оказалось, что и то, и другое. До смешного. «Кажется, он говорил про кондиционер». Это была и инфекционная пневмония, и пневмония, вызванная воздействием окружающей среды. Он оказался прав во всем. Насколько же далеко он видел? Аж мурашки по коже. Но радовало то, что десятки пациентов, госпитализированных с этой пневмонией, шли на поправку относительно быстро. Все благодаря тому, что метод лечения был установлен на ранней стадии. Если бы не это, люди умирали бы пачками, как в других больницах. От одной мысли становилось не по себе. И всё это — благодаря тому резиденту. *** Я надел защитное снаряжение и снова вошел в палату для больных пневмонией. Нужно было сообщить пациенту, которого я видел в прошлый раз, что способ лечения найден. — Здравствуйте, пациент. — О, тот самый врач-азиат? Спасибо тебе большое. Едва встретившись взглядами, он сразу об этом. — Пожалуйста. Я кивнул. Пациент, казалось, чувствовал себя лучше. Судя по медицинской карте, когда он только поступил, он был на грани смерти. — Думал, уже всё, конец. Но каждую ночь, когда мне казалось, что я умираю, приходил ангел и тряс меня, будил. Говорил, мол, еще рано, открывай глаза. Наверное, это был жар. По ночам медсестра заходила, будила его и давала жаропонижающее. Иногда, если врач осматривает пациента ночью, тот в полусне не запоминает этого. Есть ведь такие страшилки: лежишь в больнице, а в четыре утра кто-то стоит в коридоре и смотрит на тебя. На самом деле, так оно и бывает. — Как вы себя чувствуете? — Благодаря тебе стало лучше… Когда меня выпишут? Нужно успеть навестить внуков, пока снова не слег. — О, скоро. — Это ведь не заразная болезнь? — Хм, нет. Можете сразу ехать домой. Старик вздохнул. — Сказали, что болезнь, которой я заболел, совершенно новая… Что до сих пор в мире о ней ничего не знали. — Верно. — Другие медсестры говорили. Мол, это ты выяснил, что за бактерия, и чем ее лечить… — Именно так. Я кивнул. Пациент, лежавший на кровати, с трудом присел и вздохнул. — Благодаря тебе я хотя бы смогу вернуться домой. Успею увидеть внуков, может, даже завещание напишу. Пациент протянул мне руку для рукопожатия. Не знаю, хоть он и болел, но не выглядел как пациент, который вот-вот умрет. Может, зря беспокоится? Я ответил на рукопожатие старика. — После выписки сосредоточьтесь на восстановлении. — Да, так и сделаю. Старик мягко улыбнулся и посмотрел вдаль. Словно обрел какое-то просветление. *** Изолятор для больных пневмонией, который я создал несколько дней назад, быстро пустел. Как только антибиотики подобрали верно, большинство пациентов пошли на поправку. Обычно пневмония длится от недели до двух. Это было в пределах ожидаемого. К тому же, удалось выяснить природу бактерии. Было бы неплохо подумать, где находится очаг этой инфекции. Я сидел в ординаторской терапевтического отделения, размышляя об этом. Тук-тук. Раздался стук в дверь. — Войдите. Вошли четверо людей в черных костюмах и черных галстуках. Что это за люди? Федеральные агенты? Один из них в черном костюме протянул мне руку. Может, неподалеку упало НЛО, или они узнали, что я из будущего? Пока я предавался этим бесполезным мыслям: — Здравствуйте. Нам сказали, что если мы придем сюда, то сможем встретить доктора Паркса. Вы доктор Паркс? — Я не доктор. Но Паркс — это я. — Доктор Кесслер, Служба эпидемиологической разведки Центра по контролю заболеваний США. Рад знакомству. Доктор Кесслер предъявил удостоверение агента прямо перед моим лицом. Я нахмурился. Служба эпидемиологической разведки? Существовала такая правительственная организация? Доктор Кесслер убрал удостоверение обратно в карман. Я почесал затылок. — Есть такая организация? — Да. Мы прибыли после того, как получили сообщение об обнаружении новой инфекционной болезни в больнице Стэнфорда. — А, это. К счастью, дело было не в инопланетянах или шпионах. Хотя на мгновение я подумал, что в Америке всякое бывает. Федеральные агенты продолжили: — Мы слышали от профессора Рича, что вы выяснили, что это за болезнь и каков путь передачи. Будем благодарны, если объясните. — Хорошо. Доктор Кесслер облегченно вздохнул. Они целенаправленно искали именно меня? Впрочем, сейчас в Стэнфорде действительно не было другого врача, который знал бы об этой болезни настолько, чтобы проводить брифинг для правительственных агентов. Кроме меня. — Это разновидность пневмонии, которая до сих пор не была описана. Мы собираемся забрать образцы в лабораторию Центра по контролю заболеваний для исследований. — Понял. Все было так, как я и предполагал. Чтобы предотвратить вспышки в будущем, нужно понять, откуда началась эта. Неудивительно, что федеральное правительство проявило интерес к этому делу. Если нашли новую заразу, нужно знать, как ее лечить. И вот… Это семинарская комната больницы. Я стоял перед доской в семинарской, держа в руках маркер. Агенты, присланные федеральным правительством, пристально смотрели на меня. Я не готовился к презентации, но это была тема, которую я изучал и исследовал уже много раз. Откашлявшись, я начал: — Легионелла… Эта новая бактерия в дикой природе паразитирует на пресноводных амебах. Верно, тогда название «Легионелла» еще не было официально закреплено. Федеральные агенты старательно записывали мои слова. Доктор Кесслер посмотрел на меня. — Амебах? — Да. Пациенты, обнаруженные в Калифорнии, вероятно, заразились в учреждении с загрязненной водой. Предполагаю, что это отель. — Вот как… — Мы уже ищем отель, который посещали все заболевшие. Трудно сказать, что именно является источником инфекции, но это должно быть что-то, способное распылять капли воды во все стороны. Центральный кондиционер или, например, комнатный фонтан в лобби. То, что Легионеллу открыли в 1970-х, было почти наверняка связано с тем, что именно в эту эпоху начали повсеместно внедрять системы центрального кондиционирования. Обычно ею заражаются именно из-за кондиционеров. До того как системы кондиционирования стали массовыми, она не могла распространяться так заметно. Федеральные агенты кивнули. — Ох, огромное вам спасибо. Я ждал вопросов, но федеральные чиновники не стали спорить или сомневаться в моих словах. Просто приняли к сведению. Никто не возражает, даже когда я говорю? «Разве это имеет смысл?» В ушах эхом отозвались голоса десятков профессоров, которые задавали мне этот вопрос. Немного забавно. Неужели мир за пределами университетской больницы именно такой? — Если предотвратить размножение микроорганизмов в источниках воды, способных создавать капли в помещениях общественных зданий, и правильно применять препараты для лечения Легионеллы в больницах, то всё будет в порядке. Доктор Кесслер поднял руку. — Какие лекарства вы использовали? — Нужны антибиотики, способные проникать внутрь клеток. Доксициклин и азитромицин — их использование позволяет легко вылечить болезнь. — Записал. — Полное выздоровление занимает около недели. У людей с ослабленным иммунитетом может занять больше времени. Люди в черных костюмах и доктор Кесслер закрыли свои блокноты и вздохнули. Он просматривал черновик статьи о Легионелле, который я передал декану. — Я думал, на это уйдут месяцы, если не год. Не ожидал, что найдется человек, который решит проблему сразу после сообщения о ней. Вы сказали, что выделили и наблюдали клетки пыли отдельно? — Именно так. — О… Я даже не думал об этом. Если бы не вы, не знаю, сколько еще людей бессмысленно погибло бы от этой болезни. Вряд ли один или двое, это точно. ---------- 32. Радуга (1) Почему американцы так любят выключать свет? Это был элитный ресторан, выбранный Лизелоттой. Внутри было настолько темно, что меню прочитать не представлялось возможным. Что хорошего в том, чтобы щуриться в полумраке, пытаясь разобрать буквы? Лизелотта и в этот раз не стала смотреть в меню. Она просто попросила официанта принести то, что он порекомендует. — Порекомендуйте, пожалуйста, вечерний сет. Еда — это искусство, а её позиция заключалась в том, что лишние указания только всё портят. В больницах свет ламп дневного света такой ярко-белый, что глазам больно. А здесь — теплый оранжевый полумрак, в котором буквы на меню едва угадывались, если только не прищуриться. Я посмотрел на Лизелотту. — Спасибо за приглашение. Я до сих пор не понимал, зачем она позвала меня сюда. Может, хотела о чем-то поговорить? Сегодня Лизелотта была одета сравнительно просто: белая блузка, темно-коричневый галстук-бабочка, юбка и коричневый берет. Волосы она подстригла коротко, до плеч. Сегодня она выглядела совсем как куколка. Лизелотта посмотрела на меня и улыбнулась. — Я видела в газете. — Что именно? — Писали, что кто-то открыл новую пневмонию. И что благодаря этому удалось спасти множество жизней. Я сразу подумала, что это вы. А, речь о легионеллезной пневмонии. Она была права. Лизелотта отложила вилку и пристально смотрела на меня. — Да, это был я. Федеральные агенты приходили в больницу, чтобы узнать, что это за новая болезнь и как с ней бороться. — И вы рассказали? — Да… А что мне оставалось делать? — Новая эпидемия? Это секретная информация. После такого ЦРУ нагрянуло бы ко мне домой ночью. Я кивнул, и Лизелотта склонила голову набок, словно мои слова показались ей крайне любопытными. — Не могли бы вы объяснить, в чем было дело? Я вкратце пересказал ей суть, опустив многие детали, которые озвучивал федералам. О том, что новая система кондиционирования фактически спровоцировала появление инфекционного заболевания. Она кивнула, как будто всё поняла. Не уверен, что она действительно поняла. Лизелотта пробормотала что-то о других системах кондиционирования, установленных в иных местах. — Это так интересно. Кто знает, сколько жизней может спасти один результат исследования? Правильно ли называть это интересным? Хотя, безусловно, это было любопытное событие. — Спасибо. — То, что один человек может оказать такое огромное влияние на множество людей, на весь мир… Я считаю, это невероятно здорово…! Я живо представил, как Лизелотта, подобно знатной даме из романа, сидит в платье, прикрывая рот веером и улыбаясь. Не то чтобы она так делала на самом деле, просто атмосфера была именно такой. Она снова тихо рассмеялась. У Лизелотты были свои принципы. Пусть и довольно своеобразные… Мы немного подождали, и нам подали следующее блюдо. Зрелище было немного комичным. Сюрреалистичным. После приезда в Америку я привык к аномально огромным порциям. Страна «больше, еще больше» и всё в таком духе. В противовес этому, в ресторане, который выбрала Лизелотта, всё было размером меньше ладони. Хотя блюда подавали одно за другим. Я смотрел на изысканно украшенный стейк из тофу. Размером чуть больше большого пальца. Это было гораздо современнее, чем я ожидал. — Как дела? Вы сейчас заняты? — Из-за новой пневмонии пришлось несколько дней дежурить. Так что в этом месяце график не слишком плотный. — Понимаю… Почему вы никогда не звоните первым? После такого громкого события можно было бы хотя бы предложить поужинать вместе. Какое это имеет отношение к нам двоим? Типично корейский образ мышления. — А, вы правы. Будем видеться чаще. Лизелотта кивнула, словно это был единственный верный ответ. И невинно улыбнулась. — Вы обещали… Может, пойдем? Она стряхнула невидимые пылинки с одежды и поднялась с места. Выглядела она весьма довольной. Мы переместились в ближайшее кафе. Выбрали одно из тех, что рекомендовала Лизелотта. Освещение здесь было еще тусклее, чем в ресторане. Еще немного, и эти люди начнут утверждать, что есть в инфракрасных очках — это новый тренд… Лизелотта наклонила чашку с кофе. — И все же здесь мирно и хорошо. Мне кажется, работа в больнице — это постоянное напряжение? Я покачал головой. — Не настолько всё плохо. Конечно, бывали и такие дни, но ко всему привыкаешь. В конце концов, я не живу в состоянии постоянного стресса. *** На следующий день. Больница. Я взял сумку и вышел из ординаторской. Только что закончил выписывать все назначения. Всю работу на эту неделю я выполнил. — Уже уходишь? — Джеймс-сонбэ посмотрел на меня. — Да. — Ну, хорошо, ты отлично потрудился. Сколько же сил мы потратили из-за этой легионеллезной пневмонии. И дежурства, и написание статьи — всё это отняло немало времени. — Спасибо. — Что будешь делать на выходных? — Собираюсь на конференцию. Джеймс-сонбэ посмотрел на меня и покачал головой, словно не понимая, что я за человек. — Ох, сам себе ищешь работу. — Я просто буду сидеть и слушать. — Ты? Я пожал плечами. — Ладно. В любом случае, отдохни как следует. Джеймс-сонбэ прошел мимо меня. Как бы то ни было, ситуация разрешилась, и появилось немного свободного времени. Мне дали несколько дней отпуска. Отличный шанс подумать, чем заняться дальше. Я уже получил премию Ласкера за иммунологические исследования вместе с профессором Хью Макдевитом. Какое исследование выбрать следующим? У меня была одна идея. Если Пол Берг разработал метод разрезания генов, то логично, что должен существовать и способ их копирования. ПЦР. Полимеразная цепная реакция. Как и следует из названия, это метод цепной реакции с использованием фермента, синтезирующего ДНК. Проблема заключалась в том, как воспроизвести это в пробирке. Принцип был относительно прост. Гены похожи на лестницу, где две нити держатся за руки. При повышении температуры нити расходятся, при понижении — соединяются. Чтобы ДНК-полимераза могла работать, гены должны быть разделены на отдельные нити. К слову, механизм работы заключается в том, чтобы достраивать вторую нить, как будто вставляя кусочки пазла. До этого момента всё просто. Проблема в том, что ДНК-полимераза, которую можно было бы использовать в этом эксперименте, при нагревании сворачивается. Как яйцо. Яйца начинают сворачиваться при температуре около 70 градусов. В 1970-х годах было известно, что не существует ДНК-полимеразы, способной выжить при температуре, необходимой для денатурации ДНК. Я закрыл учебник по молекулярной биологии. Это действительно была сложная задача. Именно поэтому синтез генов в пробирке был невозможен… Эта проблема не была решена даже к 1980-м годам. Как сделать так, чтобы ДНК-полимераза не сворачивалась? Если бы удалось это выяснить, Нобелевская премия была бы у меня в кармане. Ответ был прост. Найти организм, который выживает при высоких температурах, и извлечь ДНК-полимеразу из него. В конце концов, других вариантов всё равно нет, верно? В этом году микробиологическая конференция должна была пройти в отеле «Four Seasons» недалеко от Йеллоустона. Я решил отправиться именно туда. Кэри Муллис. Он не был маститым ученым из престижного университета, а работал исследователем в частной компании. Для будущего нобелевского лауреата он выглядел довольно заурядно, но… Несколько месяцев назад он прислал факс. Вопрос, адресованный в ординаторскую Стэнфорда. — Здравствуйте. — Я слышал, что в вашей ординаторской работает самый молодой лауреат премии Ласкера, который вместе с профессором Полом Бергом открыл ферменты рестрикции. — Я прочитал вашу статью. Ваша гипотеза о том, что сложные биологические системы можно свести к базовым компонентам и использовать в пробирке, показалась мне интересной. — В таком случае. Не является ли синтез генов слишком сложным процессом, чтобы свести его к базовым компонентам? В некотором смысле, это была мысль, которая могла прийти в голову исследователю из частной компании. Это был простой вопрос такого содержания. *** Раз уж запланировал, надо действовать. Я сел в самолет, направляющийся в Вайоминг. В этот раз профессор Пол Берг решил сопровождать меня на микробиологическую конференцию. Мы заняли свои места. Профессор Берг сидел рядом со мной, раскрыв книгу. — Слышал, ты продолжаешь исследования? Поздравляю. — А, ничего особенного. Просто продолжаю работу, которую начал еще будучи студентом. Профессор Берг кивнул. — Говорят, ты едешь на конференцию с определенной целью. С кем-то хочешь встретиться? — Я собирался встретиться с командой, которая занимается синтезом генов. — Зачем? Профессор Берг нашел способ разрезать гены, теперь логичным шагом был синтез. — Порядок действий очевиден, не так ли? Раз уж ваше исследование позволило разрезать гены, следующий шаг — найти способ их синтезировать. Только научившись свободно синтезировать гены, можно будет определять последовательности нуклеотидов и находить специфические гены. Кстати, в эту эпоху определение последовательности нуклеотидов проводилось по одному звену за раз. Это был доктор Фредерик Сенгер, кажется? В любом случае. Его исследовательская группа потратила около двух лет на расшифровку 5400 нуклеотидов вируса φ-X174. Настоящая каторга. Статья вышла в этом году. — Амбициозно. — Я верю, что это возможно. Профессор Берг вернулся к своей книге. — Что ж, если это ты, то, возможно, всё получится. Задача на этот раз была простой. Встретиться с командой, изучающей репликацию генов, вписать свое имя в исследование нобелевского уровня и ускорить развитие технологий репликации генов. Ведь на вопрос Кэри Муллиса существовал ответ — простой и элегантный, о котором научное сообщество даже не догадывалось. ---------- 33. Радуга (2) За день до начала микробиологической конференции Кэри Муллис, едва завидев меня, протянул руку для рукопожатия. — Рад знакомству. Вы ведь тот самый молодой врач, Пак Джису, который занимается изучением ферментов рестрикции? — Именно так. — Очень приятно встретиться. Мы обменивались письмами с Кэри Муллисом несколько раз, но виделись вживую впервые. Так мы отправились в сторону Йеллоустонского парка. Это была экскурсия, организованная отелем «Четыре сезона» по достопримечательностям неподалеку от места проведения конференции. Все шло по плану, который я наметил еще до приезда. Вот так… Мы долго шли по территории парка. Погода оказалась лучше, чем я ожидал. «Горячие источники дальше, чем я думал», — подумал я. Кэри Муллис, заметив грибы, растущие у обочины, заговорил: — Доктор, вы используете какие-нибудь препараты в своих исследованиях? Вопрос был неожиданным. — Простите? — Будучи студентом, я часто употреблял ЛСД собственного изготовления. Это помогало в исследованиях. Хотя в последнее время я этим не занимаюсь. — А, вот как. Кэри Муллис, шедший рядом, был в большой соломенной шляпе и черных солнцезащитных очках. Он неловко почесал затылок. — Просто ваши исследования настолько гениальны, что я подумал: вы наверняка прибегаете к помощи препаратов. Учитывая объем проделанной вами работы, разумеется. О чем он вообще говорит? В медицинских учебниках о таком не пишут. — И это помогает в исследованиях? — Да. Галлюциногены позволяют прийти к новым идеям, до которых без них додуматься сложно… Он ответил прямо. В школах должны были бы преподавать такое. Раз уж для получения Нобелевской премии нужно употреблять наркотики, давайте посоветуем хорошим деткам с утра пораньше есть галлюциногенные грибы, чтобы генерировать творческие идеи. Я про себя усмехнулся, но в словах Кэри Муллиса не было ни капли иронии. Он остановился рядом. То ли из-за возраста, то ли еще почему, но Кэри Муллис начал потирать колено. Мы действительно прошли немало. — Хорошо быть молодым. — Да. — Самый молодой лауреат премии Ласкера… Это впечатляет. Что же произошло? Я посмотрел на Кэри Муллиса. Над головой пролетели вороны. Я на мгновение задержал взгляд на птицах, пролетающих над парком. Что произошло? — Доктор Розалинд Франклин первой сделала рентгеновский снимок структуры ДНК. По слухам, коллега доктора Франклин показал его другой исследовательской группе. И та группа первой определила структуру гена. Это та самая знаменитая фотография № 51. Дело было в 1950-х годах. Для меня это далекая история, но Кэри Муллис должен был помнить те события. Он почесал голову. — И что с того? — Уотсон и Крик, которые, увидев этот снимок, первыми опубликовали статью, получили Нобелевскую премию за определение структуры гена. А доктор Франклин умерла в 37 лет от последствий радиационного облучения. Доктор Франклин сыграла ключевую роль в определении структуры ДНК, но не получила Нобелевскую премию и ушла из жизни рано. Таков был общепринятый нарратив. Кэри Муллис кивнул. — Печальная история… Я покачал головой. Эта история была немного искажена. Все ради того, чтобы сосредоточиться на личной славе, которую приносит исследование, и создать драматический конфликт, которого в то время не существовало. — Люди ошибаются. Доктор Франклин позже определила структуру вируса табачной мозаики и открыла, как работают вирусы. Перед самой смертью она исследовала вирус полиомиелита. — А-а. Трагедия истории. Люди зациклены на том, кто был первым и кто получил Нобелевскую премию. Это, конечно, тоже важно. Но суть не в этом. Она была ключевой фигурой в определении структуры ДНК, а затем сыграла важнейшую роль в раскрытии природы вирусов. Если бы доктор Франклин была жива, она бы удивилась, почему потомки не фокусируются на ее вкладе в изучение структуры генов и вирусов, а говорят о другом. По крайней мере, я так считал. — Если коротко: в медицине главное — развитие человечества и науки. А вся эта драма… думаю, это вопрос второстепенный. В этот момент вдалеке раздался гул. Похоже, мы приблизились к цели. Из-за холма показался столб белого пара. — А я ведь просто наемный работник. Ах, точно. Кэри Муллис был исследователем в частной компании «Цетус». Я неловко почесал затылок. Кэри Муллис еще даже не задумывался о том, что может получить Нобелевскую премию. Он просто ходил на работу и проводил исследования. *** Мы прибыли на место. Перед нами раскинулись йеллоустонские источники. Бассейн источника переливался всеми цветами радуги. Края были красными. На мелководье вода казалась оранжевой. Дальше — желтой, затем зеленой. А в самой глубокой части вода была синей. Пришло время встать на плечи гигантов. Я оперся на перила парковой дорожки и указал кончиком пальца на радужный источник. Кэри Муллис уставился на него. — Видите, доктор Муллис? — Цвет дна источника весьма необычен. — Как вы думаете, почему так вышло? Кэри Муллис почесал голову. — Может, это отложения серы? Цвета йеллоустонских источников были такими пестрыми из-за разницы температур. Снизу поднимается горячая вода. В самой глубокой части источника вода самая горячая, а на мелководье — чуть теплая. В самой горячей зоне живут синие бактерии, в средней — желтые, а по краям — красные, вот и получается радуга. Научная концепция предстала здесь в невероятно элегантном визуальном воплощении. — Тогда, может быть, есть причина, заставляющая отложения серы менять цвет в определенном направлении? В голове у Кэри Муллиса завертелись шестеренки. Казалось, он что-то понял. — Бактерии? Но как бактерии могут выжить в кипятке… А? Кэри Муллис нахмурился. На самом деле, бактерии могут жить в кипящей воде. Мы как раз на них смотрели. — Если бактерии могут жить в таком кипятке, не логично ли предположить, что они способны синтезировать гены при такой температуре? Он выдохнул, пораженный. — Ни хрена себе. *** Кэри Муллис. Он был ученым, работавшим в лаборатории компании «Цетус». У команды доктора Муллиса была проблема, над которой они ломали голову уже некоторое время. Как находить и синтезировать гены? Задача была не из простых. Текущий подход заключался в том, чтобы каждый раз добавлять новые ферменты и копировать генетический процесс шаг за шагом. Или… В общем, это была сложная проблема. В прошлом году на определение последовательности оснований одного вируса ушло два года. Если использовать этот метод для расшифровки генома человека, одной исследовательской группе потребовался бы миллион лет. Таковы были возможности технологий того времени. В голове гения мысли начали лихорадочно вращаться. Детали бактерий. Ферменты синтеза генов, работающие в кипятке. «Неужели это возможно?» Но… Теперь решение было прямо перед глазами. Вопрос, мучивший компанию «Цетус» с момента ее основания, разрешился в одночасье. *** Кэри Муллис — ученый, которому суждено получить Нобелевскую премию. Доктор Муллис, похоже, понял, к чему я клоню. Впрочем, не было причин, по которым он мог бы не понять. — Возвращаясь к истории с Франклин: функция генов — запись и копирование информации — была тесно связана с их структурой. Был только один ответ, удовлетворяющий всем условиям. Даже структура хромосом говорит об этом. Единственная структура, которая может скручиваться, как нить — это спираль. Веревки ведь тоже плетут спиралевидно, верно? Какой бы сложной ни была проблема, ее структурная суть не может быть запутанной. Когда знаешь ответ, проще не бывает. Именно поэтому Уотсон, едва увидев тот рентгеновский снимок, воскликнул: «Двойная спираль!» Теперь следующий шаг стал очевиден. В оригинальной истории Кэри Муллис пришел бы к этому озарению лет через десять. Вероятно, под воздействием наркотиков. Он серьезно кивнул. — Верно. — Ковалентные связи, образующие каркас ДНК, не разрушаются даже при высокой температуре, а вот водородные связи, соединяющие две нити, легко разделяются. Чтобы они могли свободно расходиться при температуре человеческого тела. Кэри Муллис вздохнул. — Как вы до этого додумались? — Плечи гигантов, знаете ли. Просто мои гиганты оказались чуть выше. На этом загадка была полностью решена. Фермент синтеза генов, способный выдержать высокую температуру, достаточную для разделения нитей двойной спирали, существует. Мы видим его прямо в этом источнике. Разделение двух нитей для копирования генов? Достаточно лишь немного поднять температуру, а при остывании они соединятся сами. Муллис переводил взгляд с меня на радужный источник. С таким выражением лица, с каким кот смотрит на унитаз, полный хлорки. — Можно ли сегодня зайти в источник и взять образец этих термофильных бактерий? — Нет. Давайте сначала составим план. Жить надоело? Вода в йеллоустонском радужном источнике горячее, чем в кастрюле с вареными яйцами. Он кивнул. — И еще. Я хотел бы, чтобы мы написали совместную статью на основе того, что обсудили сегодня, доктор Муллис. — Да, разумеется. Несмотря на все перипетии, все шло по плану. Осталось только написать статью нобелевского уровня… Впрочем, раз у меня есть напарник нобелевского уровня, это не составит труда. ---------- 34. Радуга (3) Элитный кондоминиум в Пало-Альто. Элис, держа в руках корм для рыб, слегка постучала по аквариуму. Её осетр поднялся к самой поверхности воды в небольшом резервуаре. Маленькая рыбка размером не больше ладони. Вообще-то, она хотела завести настоящего акуленка. Но даже если содержать только лимонную акулу, потребовалось бы довольно внушительное оборудование. В одиночку с таким не справиться. А вот осетр — дело другое: ни соленая вода, ни какой-то особенный уход ему не требовались. Она с довольным видом разглядывала рыбу, облаченную в подобие панциря. Плавник, торчащий вертикально, словно у акулы. Осетр схватил корм и снова ушел на глубину. Элис с облегчением вздохнула и опустилась на диван. Сегодня был мирный день. Интересно, чем занят тот коллега? Слышала, в эти выходные он отправился на какую-то уединенную научную конференцию. Учитывая его натуру, наверняка и там занят чем-то важным. *** Конференция по микробиологии оказалась не такой уж масштабной, как я думал. Приехало человек пятьдесят. Я сидел в банкетном зале, ожидая начала выступлений. На конференции раздавали печенье. Я жевал шоколадное печенье, которое предлагали организаторы. На вкус оно оказалось лучше, чем я ожидал. Может, их пекут прямо в отеле? Впрочем, неважно. Рядом со мной доктор Муллис всё ещё пребывал в глубокой задумчивости. С крайне серьезным выражением лица. Благодаря моменту озарения, который случился у нас в горячих источниках, содержание сегодняшней конференции по микробиологии, похоже, его уже не особо интересовало. Изобретение аппарата для ПЦР уже маячило на горизонте. В голове будущего нобелевского лауреата кипела работа. Или, может, он успел принять ЛСД еще до приезда сюда? Он посмотрел на меня. — Неужели мы действительно можем выделить фермент синтеза генов из бактерий, живущих в высокотемпературной среде? — Да. Я ответил кратко и по существу. — Прямо в лаборатории? — Думаю, если поискать, то найдем. Исследования микроорганизмов в Йеллоустоне ведутся уже десятки лет. В конце концов, это было частью истории. Если покопаться в статьях, наверняка найдутся люди, которые уже выделили этот фермент синтеза генов у тех археев. Возможно, публикации уже даже вышли. Насколько я помню, выделение фермента репликации произошло на несколько лет раньше. Исследователям из «Цетус» просто потребовалось время, чтобы найти нужную статью. Выделение фермента для репликации генов — технология, вполне доступная даже в эту эпоху. Доктор Муллис медленно кивнул. Я продолжал есть печенье. — И правда, если поднять температуру, двойная спираль гена сама расплетется, а если опустить — снова соединится? Неужели всё так просто? Именно так просто. Химия вообще такова. Что касается цепей ДНК: когда двойные спирали генов соединяются, они находят участки, способные к комплементарному связыванию, и выстраиваются сами собой. Не только длинные гены, но и короткие цепочки находят свои места и соединяются без посторонней помощи. Думайте об этом так. Принцип похож на поиск. В мире существуют сотни миллионов книг, а количество текстов в интернете и вовсе не поддается исчислению. Однако книг, содержащих конкретное предложение слово в слово, всего несколько. И статью в интернете с определенной фразой тоже можно найти без особого труда, если воспользоваться поиском. Это не случайность. Гены — это своего рода механизмы для хранения информации, поэтому принцип тот же. Я посмотрел на доктора Муллиса. — Можете считать это функцией поиска. — Что такое поиск? Подумать только, функции интернет-поиска ведь еще не существует. Я почесал затылок. Если объяснять проще: — Гены функционируют как устройства хранения данных. Тот факт, что информацию можно извлечь с помощью простого физического воздействия, обусловлен не случайностью, а функцией и структурой самой молекулы гена. — Вот как… — Клетка ведь тоже должна уметь извлекать нужную информацию из генов, верно? Как раз то, что вы собираетесь делать в лаборатории. — А-а, точно, вы правы. Доктор Муллис с крайне серьезным видом принялся записывать мои слова в блокнот. Он поднял голову. — Значит, если поднять температуру, двойная спираль гена разделяется, а если опустить — гены соединяются снова. Причем на своих местах. — Именно так. — Значит, каждый раз, когда мы будем поднимать и опускать температуру, количество синтезированных генов будет удваиваться? Я кивнул. Следующий компонент ПЦР. Доктор Муллис теперь, основываясь на только что понятом, обдумывал самую важную проблему практической репликации генов. *** Это очень сложная тема. То, что ищет доктор Муллис, — это способ манипулировать генами и синтезировать их. В 1970-х годах существовали только очень медленные и дорогостоящие процессы. Целью, разумеется, была медицина. Понимание человеческого организма, создание лекарств или проведение исследований. Редукция. Давайте упростим проблему до максимально простых форм и снова проследим логику. Первая редукция. Поскольку человек слишком сложен для экспериментов в лаборатории, мы вместо него изучали бактерии. Мы нашли бактерии, способные выживать при высоких температурах, чтобы обнаружить фермент синтеза генов, работающий в таких условиях. Вторая редукция. Мы обсудили структуру самих генов. Вышли за рамки бактерий и заговорили не о биологии, а о химии. Мы спроектировали эксперимент, учитывая химические свойства молекулы гена. Это то, что мы проделали до сих пор. Третья редукция. Последний этап редукции — математика. Каждый раз, когда мы нагреваем и охлаждаем пробирку, количество синтезированных генов удваивается. Что это значит? Стена геометрической прогрессии. Система, которая быстрее всех достигает бесконечности среди всех функций, встречающихся в природе. Я прихлебывал кофе, запивая печенье. Доктор Муллис, похоже, догадался. — Количество реплицируемых генов будет расти в геометрической прогрессии? Если повторить это несколько десятков раз, мы израсходуем все питательные вещества в пробирке. Два в двадцатой степени — это 1 048 576. Показательная функция стремится к бесконечности с огромной скоростью. — Совершенно верно. — Жаль… Было бы здорово, если бы можно было копировать только конкретный целевой участок. Я посмотрел на доктора Муллиса. Почему же это невозможно? — Фермент синтеза генов работает, прикрепляясь к концу короткой цепочки гена и достраивая её. Глядя на буквы на противоположной стороне. — Да, верно. — Давайте мыслить проще. Если вы хотите скопировать ген инсулина, нужно просто добавить начальную и конечную фразы гена инсулина. — А! Потому что вероятность того, что будет скопирована информация между этими двумя фразами — информация об инсулине — гораздо выше. Это особенность показательной функции, быстро стремящейся к бесконечности. Если повторить этот процесс несколько раз, из-за геометрического роста пробирка окажется заполнена генами инсулина. Если привести аналогию с рестораном… — Вы можете не знать, как работает автомобиль, но разобрать его, чтобы сделать велосипед или вентилятор, не так уж сложно. Он серьезно закивал. — Если… если это действительно удастся реализовать, Нобелевская премия будет у нас в кармане. — Сложно ли это реализовать? По сравнению с тем, что одна лаборатория два года потратила на то, чтобы расшифровать последовательность оснований одного вируса… Это будет гораздо проще. Доктор Муллис схватил меня за руку. — Переходите в «Цетус». Я просто усмехнулся. Шутит? — Если вы просто объясните совету директоров «Цетус» то, что только что сказали мне… совет компании даст вам всё, что угодно. Взгляд доктора Муллиса был серьезен. Впрочем, если знать, где находится Святой Грааль молекулярной биологии, то неудивительно, что лаборатория готова выписать мне чек с открытой суммой. Однако я покачал головой. — Спасибо, не нужно. Я останусь в больнице. В конце концов, пациенты находятся в университетской больнице, там же проходят клинические исследования. Корпоративные исследования должны проводиться в корпорациях. Он нахмурился. — Разве такие люди, как вы, не принесли бы больше пользы миру, занимаясь исследованиями, а не работая в больнице? У меня не было намерений переходить в «Цетус». — Моя область — медицина. Всё начинается с пациента и заканчивается пациентом. Именно поэтому я и обсуждал эту тему с вами, доктор. — Понимаю… Он тихо вздохнул. На его лице читалось явное разочарование. — Что ж, как бы то ни было, я надеюсь, что мы будем работать вместе и опубликуем статью. Посмотрим, сработает ли план с тремя этапами редукции, о которых мы говорили. Доктор Муллис кивнул. *** На этом конференция завершилась. Я вместе с профессором Бергом ждал самолет, чтобы вернуться в Пало-Альто. Профессор Берг на мгновение взглянул на наручные часы. — Узнал что-нибудь новое? — Посмотрел статью о бактериях, живущих при высоких температурах. — И какое это имеет отношение к медицине? Имеет, профессор. Хотя объяснять это сейчас было бы слишком долго и сложно. — Можно мне в следующем месяце попользоваться лабораторией молекулярной биологии? Я услышал об одной интересной теме для исследований, связанной с синтезом генов. — Хорошо. Подай документы в администрацию университета. Наверняка ты опять притащил что-то грандиозное. Профессор Берг ответил так, будто это было обычное дело. В конце концов, так оно и было. — Спасибо. Раз уж я встретил того самого человека, который совершил это открытие, теперь оставалось лишь отправить письмо с теоретическим обоснованием ПЦР в авторитетный научный журнал. Разве нельзя просто записать то, о чем мы говорили с доктором Муллисом? Ничего сложного в этом не было. ---------- 35. Рождество (1) Доктор Маллис швырнул на стол стопку бумаг, принесенных с научной конференции. Члены совета директоров «Сетуса» с недоумением уставились на него. — Я нашел это! Святой Грааль молекулярной биологии. *** Библиотека Стэнфорда. Статья о случае с бактерией легионеллой к тому времени уже успешно была опубликована в «Ланцете». Довольно оперативно, надо сказать. Раз уж открыты новые бактерии и болезнь, нельзя было допустить, чтобы публикация задержалась и кто-то из-за этого погиб. С момента поступления в университет это была уже девятая публикация в «Нейче» и «Ланцете». И я продолжал писать новые. Я как раз работал над статьей, в которой предлагал базовые принципы и потенциальные возможности аппарата для ПЦР. Короткого письма будет достаточно, верно? Для начала нужно найти существующую литературу. Наверняка уже есть исследования ДНК-полимеразы археев, способных выдерживать высокие температуры. Я принялся рыться в архивах Стэнфорда. Та самая статья, которую искал доктор Маллис… А, вот она. Я почесал затылок. Тот самый фермент, который искал доктор Маллис. Статья была написана в прошлом году. «Серебряная пуля», которую так упорно искали исследователи «Сетуса», была ферментом, который уже успешно выделили. Доктору Маллису это понравится. Некоторая ирония судьбы. Доктор Чен вряд ли знала, что это исследование изменит историю молекулярной биологии. Наверное, просто думала, что изучает довольно необычные бактерии. Я взял ручку. Это была та самая статья, которую мы договорились писать вместе с доктором Маллисом. Хотя пока было готово всего несколько абзацев. Что бы такого написать, чтобы статья прогремела? Пока я ломал над этим голову, рядом со мной появилась чашка кофе, и я поднял взгляд. Элис смотрела на меня. В руках у неё тоже был кофе. — Давно не виделись? — Привет. Элис отложила книгу и суетливо уселась рядом. Толстый учебник по внутренним болезням. Она пододвинула кофе ко мне. — Вот, держи. — А, спасибо. На ней был халат, надетый поверх голубой блузки, и брюки цвета хаки. Зеленые глаза смотрели немного сонно, словно она очень устала. 2 [[image:/storage/reader-images/5e924b745960512bd47543b5df48833b43bf7cec.jpg]] — Слышала, ты недавно ездил на конференцию? Я кивнул. — Слушал про методы синтеза генов. Там представили одну новую технологию. Я показал Элис заголовок статьи, который изучал до этого. По иронии судьбы, человека, написавшего её, тоже звали Элис. Элис склонила голову набок. — А-а. Казалось, она спрашивает, какое отношение редкие бактерии, живущие в горячих источниках, имеют к медицине. — Я готовлюсь к публикации следующей статьи. Элис прихлебнула кофе. Видимо, сегодня она ушла из больницы пораньше. Или её отпустили на время, чтобы она могла поучиться. — О чем статья? — Вышли новые рекомендации по инфекциям. Ничего особенного. Хотелось бы поскорее закончить, но… Элис сидела и вертела в руках ручку. — Давай закончим поскорее и пойдем развеемся. В библиотеке Стэнфорда было шумно. Слишком много людей обсуждали дела или просто пришли поболтать. Я перелистнул еще несколько страниц статьи. Стадий редукции было три. Элис посмотрела на статью, которую я читал, и снова вопросительно наклонила голову. Мол, что это? — Слушай, а ты что, опять пишешь статью? Я кивнул, и Элис в ответ лишь покачала головой, словно не веря своим глазам. — Да. — Обалдеть. Ты вообще… как часто ты их пишешь? Редко встретишь человека, который столько читает. Про написание я вообще молчу. Что ж, это правда. — Я специально выбираю темы, по которым можно написать и отправить статью максимально быстро. Например, гипотезы о принципах определенных заболеваний или отчеты о клинических случаях. Сложные статистические задачи, требующие длительного наблюдения, или исследования, включающие долгие эксперименты, я стараюсь обходить стороной. Отчеты о случаях можно написать, основываясь на реальном лечении, а гипотезы о принципах — просто изложить то, что уже знаешь. — В этом есть смысл. Элис почесала затылок. — Эх, поскорее бы закончить с докладами и пойти отдохнуть. У тебя есть планы на конец года? — Особо нет. — Опять засядешь в своей конуре и будешь писать статьи, да? Отдохни хоть немного в конце года. Я перевел взгляд на Элис. — Как ты догадалась? — Ну очевидно же. Ты всегда так делаешь. Давай хоть в конце года куда-нибудь выберемся. Как только закончим с итоговыми докладами и прочим. Элис слегка улыбнулась. *** И правда. Конец года был уже на носу. Вместе с ним приближалось Рождество — самый важный праздник в Америке. Это был сезон, когда из дома звонили особенно часто. Сезон, когда тебя постоянно донимают вопросами о планах на Рождество и конец года. Этот год не стал исключением. Я ответил на звонок из дома. И так всё ясно. Когда приедешь на Рождество? Еда готова, придет куча родственников и друзей. Наверное, разговор сведется к чему-то подобному. Из трубки послышался голос матери. — Нет, в само Рождество я дежурю. — А когда тогда приедешь домой? — Приеду на следующий день. График такой. Мать что-то пробормотала. Дескать, даже если это работа в больнице, должны же быть выходные, у врачей тоже есть права человека и всё такое. Ну что тут скажешь. Что поделать, если люди имеют обыкновение массово заболевать в праздники? Я вздохнул. В День независимости, когда в Америке запускают много фейерверков, в больницы десятками поступают люди, которые оторвали себе пальцы этими самыми фейерверками. Видел это много раз. Сколько ни объясняй в новостях, что нужно быть осторожнее, не использовать странные или слишком мощные петарды — всё без толку. С Рождеством то же самое. Люди напиваются до и после праздника или травятся новой едой, и в отделение неотложной помощи валом валят пациенты с аллергиями… Наоборот, работы даже больше, чем обычно. — Ну правда, неужели кто-то умрет, если ты не выйдешь на смену? Да. Кто-то обязательно умрет. Это очевидный факт, но я не стал произносить это вслух. — Постараюсь приехать как можно скорее. — Значит, на семейный ужин не успеешь. — В сам день праздника — нет. Из трубки донесся вздох. Видимо, рядом с телефоном сидела наша собака, потому что после слов матери послышался лай. Наверное, услышала мой голос. — О, точно. Дам тебе трубку. — Что? На мгновение послышался шорох. Вскоре из трубки раздался громкий лай. Наша собака лаяла в трубку, словно пытаясь что-то сказать. Наверное, призывала поскорее приехать. Больше ничего собака сказать и не могла. — А… ты как? Скоро буду. Гав-гав. На этом звонок оборвался. Надо бы всё-таки выбраться домой. Я тихо вздохнул. В любом случае, в само Рождество мне нужно быть в больнице. Хотя домой, конечно, хочется поскорее. *** Время шло. День Рождества. Как и ожидалось, в больнице было очень суматошно. Город за пределами больницы жил праздничной атмосферой. Внутри больницы Стэнфорда тоже чувствовался дух Рождества, но больница есть больница. Независимо от времени года, здесь всегда были больные, и всегда были те, кто умирал. Часы тикали быстро. Работы будет невпроворот. Я внутренне вздохнул и открыл дверь отделения неотложной помощи. Ну, впрочем, что поделать. Каково тем, кто попал в реанимацию в такой день? Наверное, им не до праздника. Пациенты уже начали прибывать. — Доктор! У нас «код синий»! Это означало, что у пациента остановка сердца. Естественно, многие медики взяли выходные на Рождество, и сегодня врачей не хватало. Я помчался в реанимацию. Несколько медсестер уже проводили сердечно-легочную реанимацию. Надеюсь, я не опоздал? Хорошо, что СЛР уже начали. Я повернулся к посту медсестер. — Эпинефрин. Дефибриллятор. Кислородный баллон. Медсестры, услышав меня, тут же разбежались по своим делам. Подготовка оборудования шла полным ходом. Я подбежал к лежащему пациенту. Как только я увидел его лицо, меня словно ударило молотом по голове. А… Есть тип пациентов, к которым невозможно привыкнуть. Люди рано или поздно умирают. Это неизменный факт. Врач, часто сталкивающийся с тяжелыми болезнями, неизбежно привыкает к этому до определенной степени. Но к пациентам моложе меня — никогда, сколько бы я их ни видел. Может, это студент из соседнего колледжа, или он потерял сознание прямо во время рождественской вечеринки. На душе стало скверно. Я старался не представлять, что этот человек делал до того, как его привезли, и кто его близкие. В любом случае. Надо сохранять спокойствие. К счастью, время для реанимации не упущено. Похоже, остановка сердца произошла уже после того, как его доставили в отделение. Шприц с эпинефрином был готов, кислородная маска надета. Сатурация кислорода — 80%, ситуация еще поддается исправлению. ЭКГ… Типичная картина инфаркта миокарда. Почему такой типичный инфаркт случился в столь юном возрасте — вопрос другой. Но это проблема, о которой стоит беспокоиться только после того, как он придет в себя. Эпинефрин введен. Я взял дефибриллятор и встал перед пациентом. СЛР продолжалась. — ЭКГ… желудочковая тахикардия без пульса. Провожу дефибрилляцию на 200 джоулей. Пи-и-и. Звук зарядки дефибриллятора. Я приложил электроды к груди пациента. — Отойдите. Бах! Если сердце снова начнет биться, я смогу его спасти. ---------- 36. Рождество (2) Пожалуйста, очнись. ЭКГ пациента, еще мгновение назад демонстрировавшая хаотичные электрические сигналы, после разряда издала протяжный писк и вытянулась в прямую линию. Я затаил дыхание. А, черт. Пульс не вернулся. Вместе с жутким механическим звуком. Я снова зарядил дефибриллятор. Бах! Сразу после разряда дефибриллятора прошла секунда, показавшаяся мне десятью годами. Сердцебиение не восстановилось. Нужно начинать сердечно-легочную реанимацию снова? Дела плохи. Как бы хорошо ни проводилась СЛР, чем дольше пациент остается без самостоятельного кровообращения, тем выше вероятность необратимых повреждений... — Вернулся! Пик. Все, кто был в палате, выдохнули с облегчением. Нормальный сердечный ритм восстановился. Пик. Пик. Пик. Звук ЭКГ пациента продолжался, и вскоре вернулось самостоятельное дыхание. Артериальное давление все еще было низким, но уже поднималось до нормальных значений. Однако. Сознание еще не вернулось. Очнется ли он скоро, или уже слишком поздно? Критический момент миновал. По крайней мере, самый острый. Благодаря этому у меня появилось немного времени на раздумья. Я взял распечатку ЭКГ пациента и снова всмотрелся в нее. ЭКГ указывала на типичный инфаркт миокарда. Что делать дальше? По крайней мере, я предотвратил мгновенную смерть. Теперь, чтобы восстановить сознание, нужно лечить инфаркт. В 1970-х годах методы лечения острого инфаркта миокарда еще не были толком изучены. Самое важное — аспирин. Современное лечение ишемической болезни сердца строится вокруг аспирина. Агрегация тромбоцитов — основной механизм развития коронарной болезни, а действие аспирина предотвращает эту агрегацию. Существует также препарат под названием тканевый активатор плазминогена, который непосредственно растворяет тромбы, но, насколько я помню, его еще не изобрели. А, точно! В этом году появилось новое оборудование. Аппарат для коронарографии и интервенции. Они начали появляться в конце 1970-х. В Стэнфорд его завезли только в этом году, так что я сомневался, что в больнице найдется хоть кто-то, кто умеет им пользоваться. Но я умел. В современной больнице это исследование, которое проводят десятками каждый день. Когда я работал терапевтом в Корее, я видел это сотни раз и сам выполнял неоднократно. Теперь план вырисовывается. *** День Рождества. Нечасто трагедии случаются в удобное время, но я не мог не задаться вопросом: почему именно сегодня? В любом случае, восстановлением кровообращения я выиграл несколько минут. Я стоял на посту в отделении неотложной помощи и перепроверял назначения. В приемный покой прибыл профессор кардиологии Эдвин Алдерман. Профессор взглянул на моего пациента, лежавшего на другом конце отделения. — Здравствуйте, профессор. — Я наблюдал со стороны... Молодец. Хорошо справляешься. Неврологические отклонения проверял? Я кивнул. Пациент был без сознания, и другие признаки тоже не внушали оптимизма. — Пока что выглядит не лучшим образом. Профессор кардиологии вздохнул. — Обычно в таких случаях они не приходят в себя. Закупоренный сосуд не открывается, сердце не работает должным образом, приток крови к телу и мозгу сокращается, и человек просто засыпает навстречу смерти. Это обычный исход. Шумная суета. На той стороне отделения медсестры вели родственника пациента к койке. Я зажмурился, стараясь не слышать рыданий, доносившихся с противоположного конца отделения. Еще слишком рано сдаваться. Я еще могу что-то сделать. — Профессор. В лаборатории радиологии есть аппарат для коронарной флюороскопии, не так ли? — Разве такой был? — Его привезли в этом году. Мы можем предотвратить образование тромбов аспирином и непосредственно удалить тромб из коронарной артерии с помощью баллонного катетера. — А, это... Я кивнул. — Да. — У нас в больнице есть хоть кто-то, кто умеет им пользоваться? Коронарная интервенция — это экспериментальная методика, разве нет? Ее изобрели буквально в прошлом году. Что ответить? Я почесал затылок. — Я читал об этом в книгах. — Не рискуешь ли ты угробить человека? Профессор вздохнул. Похоже, он хотел бы мне верить. — Я справлюсь. Профессор Алдерман был серьезно обеспокоен, но у него не было иного выбора, кроме как принять мое предложение. Нельзя же просто оставить пациента умирать. — Что ж... Если и есть человек, способный провернуть такое, то это точно ты. Хорошо, что удалось убедить. Профессор, полный тревоги, отошел в сторону. У меня не было ни секунды на раздумья. Даже если мне хотелось все взвесить и обдумать. Я взял планшет и подошел к койке пациента, чтобы получить согласие на процедуру. Меня ждали несколько членов семьи. — Здравствуйте. Вопросы посыпались как из рога изобилия. Пожалуйста, спасите его, это безопасно, он точно придет в себя, насколько это опасно? Я открыл рот, чтобы объяснить, но просто поднял обе руки и кивнул. Вокруг койки воцарилась тишина. Медсестры уже готовились везти пациента. — Да. Ситуация сейчас тяжелая, мы собираемся провести экспериментальную процедуру. Чтобы это было безопасно, нужно начать как можно скорее. — Что это такое?.. — Проще говоря, мы введем проволоку в коронарную артерию и откроем закупоренный сосуд. — В Рождество такая беда... Пожалуйста, спасите его. Он ведь выживет, правда? — Мы приложим все усилия. Шансы на выздоровление все еще достаточно высоки. Согласие было подписано. Как бы ни было жаль, времени на долгие разговоры не было. Мы поспешно покатили койку пациента в лабораторию радиологии. *** Начнем процедуру. Мы в лаборатории радиологии. Введя пациенту аспирин внутривенно, мы переложили его на аппарат для коронарографии. Профессор вздохнул. — Ты ведь действительно уверен, что справишься? — В конце концов, это оборудование, которое продают компании. Профессор Алдерман выглядел обеспокоенным. Но катетеры и флюороскопическое оборудование — это товары, которые продаются. К ним прилагаются инструкции по эксплуатации. Хотя введение катетера и восстановление сосуда — работа, которую может выполнить только врач. В любом случае, я делал это много раз. Я был вполне способен на это. Мы надели стерильные хирургические халаты поверх защитного оборудования от радиации и достали катетер для ввода в сосуд. Подготовка завершена. Я ввел катетер в бедренную артерию пациента и медленно продвинул его вверх. Головка катетера быстро достигла области сердца. Мы у корня аорты. Все идет гладко. Профессор Алдерман, нахмурившись, смотрел на экран с рентгеновским изображением, словно не понимая, что происходит. — Постой, разве об этом пишут в книгах? Разве это сейчас важно во время процедуры, профессор? Я осторожно управлял головкой катетера, пытаясь ввести его в узкое отверстие коронарной артерии сердца. — Да. — Где мы сейчас? — У корня аорты. Коронарные артерии выходят из этой области над аортальным клапаном... Я собираюсь завести катетер сюда. Это было гораздо сложнее, чем современные процедуры. Современная катетеризация не требовала такого мастерства. Но прогресс был. Если дошло до этого, значит, я преуспел?.. Проверим. — Это вход в левую коронарную артерию. Не могли бы вы ввести контрастное вещество? — Хорошо. Профессор кардиологии ввел контраст через катетер в коронарную артерию. Наконец, артерия появилась на экране. Теперь я вижу место закупорки. — А... вот оно. Осталось немного. Я осторожно продвинул катетер дальше, а затем подвел баллон катетера к месту закупорки сосуда. Щелк. Баллонное устройство катетера сработало. Мы снова ввели контраст. Я смотрел на то, как контрастное вещество течет по сосуду, ожидая сердцебиения. Секунда, показавшаяся вечностью. Контраст, вытолкнутый сокращением сердца, заполнил коронарную артерию. Нормальный кровоток восстановлен. *** Профессор Алдерман потер виски, не в силах поверить в увиденное. По крайней мере, он сделал бы это, если бы не был в стерильном халате. Я слышал слухи. Самый молодой лауреат премии Ласкера, множество статей в ведущих журналах. Среди профессоров ходили байки, что этот ординатор мастерски читал снимки КТ, изобретенного в этом же году. Это... было правдой? Коронарная интервенция, изобретенная в этом году. Процедура, которую он никогда в жизни не делал, и о которой большинство врачей в Стэнфорде даже не подозревали. А он выполнил ее так умело. Воистину дьявольский талант. Или нет, слов «дьявольский талант» здесь недостаточно. Как, черт возьми, он это сделал? Вместе с облегчением от успеха процедуры в голову пожилого профессора вернулась способность осознать всю странность ситуации. Это было не иначе как чудо. Ординатор с победным видом повернулся к монитору ЭКГ пациента. Словно хотел сказать: «Я же говорил, что прав, я же говорил, что смогу». ЭКГ, которая еще недавно выглядела как типичный инфаркт миокарда, улучшилась, а давление поднялось до 120. Надо же, получилось. — Кровоток в коронарной артерии, кажется, в норме. Посмотрим, вернется ли сознание. — Д-да... — Думаю, скоро очнется. Даже видя это своими глазами, он не мог поверить в происходящее. ---------- 37. Рождество (3) Почему больница работает именно так? Иногда меня посещает эта мысль. Любой современный человек, увидев подобную картину, задался бы тем же вопросом. Неужели допустимо, чтобы больница функционировала настолько бессистемно? «Пациент был на грани смерти, поэтому я просто попробовал», — в современной клинике такое оправдание не сработает. Если привести аналогию… Пожалуй, лучше всего медицинские реалии 1970-х годов иллюстрирует подход к лечению кровоизлияния в мозг. В то время это делалось так: Сначала в черепе просверливают отверстие. А если просверлили, а кровоизлияния нет? Сверлят дальше, пока не найдут. А если и тогда не нашли — что ж, значит, не судьба. Это называлось диагностической трепанацией — процедура, название которой для современного человека звучит скорее как прием из боевых искусств, нежели как хирургическая операция. Конкретная причина была проста. Компьютерная томография была изобретена в 1970-х. Широкое распространение КТ началось позже, а на обучение методам работы с ней и исследования ушли годы. В большинстве больниц 1970-х годов не было ни нормальных томографов, ни специалистов, способных расшифровать снимки. Конечно, в Стэнфордскую больницу аппарат КТ завезли относительно рано. Кажется, как раз когда я выпускался. Но… «Если болит голова, разве нельзя просто вскрыть её и посмотреть?» Большинство профессоров больницы были воспитаны в эту эпоху варварства. Если находилась хоть какая-то причина, они не моргнув глазом брались за самые радикальные методы лечения. Как вы уже успели заметить. Впрочем, неважно. Мы находимся в палате пробуждения рядом с отделением радиологии. Вместе с профессором кардиоторакальной хирургии я ждал, когда мой пациент придет в сознание. Этого профессора звали Норман Шамвей. Он был тем самым хирургом, который изобрел и впервые провел операцию по пересадке сердца. Он пришел, так как существовала вероятность, что пациенту потребуется экстренная операция на сердце. Хотя в итоге она не понадобилась. Профессор Шамвей просматривал протокол процедуры, который я наспех набросал ранее. Не уверен, смог ли он разобрать мой почерк. — Вы успешно провели чрескожное коронарное вмешательство? — Да. — Поразительно. Спасти такого пациента… И при этом обойтись лишь катетеризацией, без экстренной операции… Профессор изумленно покачал головой. — Коронарное вмешательство. Это ведь та процедура, при которой в сосуд засовывают проволоку, верно? Вводят тонкую стальную нить в артерию, чтобы прочистить закупорку. Я кивнул. — Да. — Жаль, что операция не потребовалась. Профессор Шамвей причмокнул губами. Ну… он ведь хирург, изобретший пересадку сердца. Неудивительно, что первое, о чем он подумал, — это операция. В эту эпоху это был стандартный метод лечения. Однако этот пациент не продержался бы до того момента, когда можно было бы подготовить экстренную операцию на сердце. Мало что может быть опаснее, чем операция на открытом сердце. — Лучше обойтись без неё, если есть возможность избежать, — ответил я. — Точно. В любом случае, вы отлично поработали. Я пришел посмотреть на того самого ординатора, который первым в этой больнице успешно провел катетеризацию сердца. Просто уму непостижимо. — Разве это сравнится с пересадкой сердца? — Этому пациенту тоже повезло, что он попал именно в ваше отделение неотложной помощи и остался жив. Наверное, всё дело в Рождестве. Профессор Шамвей добродушно рассмеялся. Наконец-то. Давайте подождем. Мой пациент в палате пробуждения начал с трудом открывать глаза. Мы подошли к его койке. — Где… я? — В больнице. Пациент сильно хмурился, но в целом выглядел неплохо. Артериальное давление и показатели ЭКГ полностью пришли в норму. — Я думал, что точно умру. Последнее, что помню — как люди кричали, и эта ужасная боль… Он говорил немного бессвязно. — Отдыхайте. — Я видел ангелов. Поднимался в какое-то сияющее место, а потом кто-то будто привязал веревку к моему сердцу и потянул назад… Во время коронарного вмешательства обычно не применяют полный наркоз. Мы использовали только седативные препараты и подавали кислород вместо искусственной вентиляции легких. Видимо, во сне он почувствовал, как катетер входит в сердце. Я решил поддержать его. — Ваше время еще не пришло. Но хорошо, что вы поднимались, это лучше, чем спускаться вниз. — Что? — Если поднимаешься — это рай, а если спускаешься — ад. Наверное, вы были на пути в рай. Обычная шутка, которую можно услышать в больнице. Мой пациент замолчал, а я покатил койку к выходу. Так… Миновав темные коридоры отделения радиологии. Как только мы вышли за пределы радиологического блока, нас окружили встревоженные родственники пациента. Они тут же бросились ко мне. А, теперь я вижу, что их там собралось больше десятка. Всем им пришлось нелегко в этот рождественский день. — Как прошла операция? — Вмешательство завершено успешно. Пациент почти пришел в сознание, скоро вы сможете его увидеть. — Ох, спасибо вам огромное… Раздался гул голосов. «Как хорошо, что всё получилось», «Что же случилось?», «Мы думали, он умер, какое счастье», «Рождественское чудо», «Почему это произошло?» Я медленно кивнул. Им нужно время. — Причину мы еще выясняем. Учитывая возраст, я предполагал инфекционный эндокардит, но нужны анализы. Как только я закончил, вперед выбежал человек, судя по всему, отец пациента, и крепко схватил меня за руку. — О, я не могу выразить словами, как я вам благодарен. Переживал, что из-за Рождества отделение неотложной помощи будет переполнено… — Это просто моя работа. — Спасибо. — А теперь, если вы все поздоровались, я отвезу пациента в палату. Ему нужен покой, так что, пожалуйста, потише… Я покатил койку дальше. *** — Состояние не очень. Это была Кристин Сильвер, ординатор второго года обучения, дежурившая в отделении реабилитации в Рождество. Она с серьезным видом изучала медицинскую карту и результаты анализов пациента. Я с тревогой ждал вердикта старшего коллеги. — А. Всё настолько плохо? — Ему потребуется реабилитация. Ответ был обескураживающим. Это всё равно что прийти к врачу-терапевту за помощью, а в ответ услышать: «А, вам, наверное, нужны лекарства». Я почесал затылок. — Какая именно реабилитация? — Общее снижение функций. Частичная афазия и мышечная слабость, похоже на центральное поражение. Возможно, это временный делирий, но я склоняюсь к локальному неврологическому дефициту. Увидев мое помрачневшее лицо, Кристин слегка покачала головой. — А. — Не стоит слишком сильно переживать. У пациентов моложе 30 лет даже при серьезных поражениях мозга, таких как инфаркт, в большинстве случаев функции восстанавливаются. К тому же, это всё еще может быть временным симптомом… Значит, прогноз не такой уж плохой. Хотя, конечно, всё относительно. Я облегченно выдохнул. А, точно. Из-за этого экстренного пациента я совсем забыл. Время, когда я должен был уйти домой, давно прошло. — Как вы оцениваете вероятность инфаркта мозга? Если это эндокардит, то состояние свертываемости… Кристин перебила меня: — Иди пиши историю болезни и иди домой. Ты ведь из-за этого пациента провел на ногах всю рождественскую ночь, верно? А я только пришла на смену. — А. — Кажется, твоя смена давно закончилась. Другие терапевты уже приходят на работу. Заканчивай дела и иди домой. И правда. Я нахожусь в больнице уже почти 36 часов. Пора бы и честь знать… Я склонил голову, прощаясь с коллегой. — Спасибо. Теперь можно со спокойной душой уйти. С другой стороны… Дома, в семье, меня, наверное, ждут. Я ведь обещал прийти, но не сдержал слово. Опоздаю. *** Один из частных домов в пригороде Пало-Альто. Тлеющие угли в камине, рождественская елка, золотистый ретривер и кот, наблюдающие за странным деревом, которое недавно появилось в гостиной. Сочельник и сам день Рождества уже прошли. Остались лишь тепло и праздничные украшения. Семья Паркс смотрела на входную дверь. Время, когда должен был прийти сын, давно вышло. Неужели появился новый пациент? — Придет ли он? — Кто знает. Лежавшая собака, словно желая выразить согласие, навострила уши и подняла голову. Конечно, что-то случилось. Разве ему привыкать к тому, что в больнице вечно полно работы? Ничего не поделаешь. Вдруг собака быстро повернула голову на звук входящих. Неужели пришел? Вскоре раздался звонок в дверь, и они направились к прихожей, чтобы открыть. — Здравствуйте. Семья на мгновение замерла. Они видели этого человека впервые. Грациозная, словно кошачья, походка, изящный наряд, миловидная девушка. Она по очереди поклонилась членам семьи, затем собаке, а потом и коту, который был под ней. — Вы кто? — Лизелотта, Лизелотта Вайсман. Я подруга вашего сына, принесла брауни. — А…? Проходи. — Спасибо. Она медленно вошла. Лизелотта поставила брауни на обеденный стол. Сняв пальто, она тут же присела на диван. Рядом с ней устроилась собака. — Думала, он уже будет здесь. Лизелотта склонила голову набок. Того, к кому она пришла, на месте не оказалось. — Мы тоже так думали. — Наверное, задержался из-за больницы? Может быть, в Рождество много больных. Лизелотта смотрела в окно и тихо улыбалась. В любом случае, он скоро придет. ---------- 38. Рождество (4) За окном шел снег. Ночь после снежного Рождества. Семья Паркс, включая собаку и кошку, смотрела на Лизелотту. Если не считать того самого врача, который еще не вернулся из больницы. Лизелотта потягивала горячий шоколад. Пусть дом был не роскошным, но в нем царил покой. Если не считать того факта, что кое-кто еще не пришел. Тот, к кому приехала Лизелотта. Но он ведь скоро придет, правда? Тем временем мать семейства Паркс, глядя на Лизелотту, заговорила: — Лизелотта, кажется, так тебя зовут… Ты случайно не знаменитость? У тебя такое знакомое лицо. Она покачала головой. — Нет, я не знаменитость. — А я подумала, раз такая красивая, значит, артистка. Лизелотта прикрыла рот рукой и тихонько хихикнула. Однако у нее возник вопрос: почему эти люди не знают, кто она такая? Она-то думала, что это очевидно. В конце концов, она довольно известная личность. Вряд ли в Калифорнии найдется много людей, не знающих имени семьи Вайсман. Ни их благотворительный фонд, ни связанные с семьей компании, и, что самое важное… Разве он не хвастался перед близкими тем, что знаком с Лизелоттой? По крайней мере, мог бы хотя бы упомянуть, что у него появилась такая подруга. Она слегка нахмурилась. — Ваш сын не рассказывал обо мне? — Не особо. Вот как… Лизелотта горько усмехнулась. А ведь она думала, что он будет этим хвастаться. Видимо, не настолько уж это было важно. Немного обидно. Впрочем, этот врач, кажется, не из тех людей. Возможно, он даже почти не задумывался о Лизелотте. И правда, человек, с которым вечно столько хлопот. Лизелотта вздохнула про себя, перебирая в кармане визитку. — Понятно. — А чем ты занимаешься? Еще учишься? — Работаю в благотворительном фонде. С другой стороны, это было даже забавно. Давно она не попадала в ситуацию, где никто не знает, кто она, или просто не придает этому значения. Напротив, это было свежо. Сам этот врач тоже часто вел себя так. Откуда приехала Лизелотта, сколько у нее денег и насколько громкое имя у ее семьи — в его присутствии все это отходило на второй план… Наверное, он думал только о пациентах и медицине. Это был редкий шанс, когда ее оценивали не как наследницу аристократического рода, а как личность. По крайней мере, Лизелотта считала именно так. Их взгляды снова устремились на нее. — Ты, случайно, не его девушка? Вопрос был до странности обыденным. Неужели мир за пределами башни из слоновой кости именно такой? Настоящий, обычный семейный дом. Она бывала на многих рождественских вечеринках, но такой атмосферы не встречала никогда. Вместо того чтобы сразу ответить, Лизелотта несколько секунд медлила, перебирая пряди волос. — Хм, что-то вроде того. — Позаботься о нем… Он человек со странностями. Мы сами порой его не понимаем. Семья Паркс продолжала беседу с Лизелоттой. Иногда маленькая кошка семейства Паркс мяукала, добавляя свое слово. И вот. Уже во второй раз животные семьи Паркс подняли головы и вскочили, заслышав звук машины перед домом. Неужели прибыл герой сегодняшнего дня? Лизелотта тут же поднялась и направилась к прихожей. *** На то, чтобы закончить дела в больнице, ушло время. Пациент был не один, да и за рулем нельзя было клевать носом, так что пришлось немного подремать. К тому же заснеженная дорога тоже была проблемой. Наконец я добрался до родительского дома. Пусть я приехал на несколько часов позже, чем планировал, ну что ж. Ничего не поделаешь. Не мог же я уйти домой прямо во время осмотра пациента… Может, те люди и правы. С какой-то стороны, то, что пациент относительно благополучно пришел в себя, можно назвать рождественским чудом. За домом понемногу падал снег. Я отряхнул снег с воротника, открыл входную дверь и вошел. Как только дверь отворилась — — Наконец-то пришел! Ясные голубые глаза, юное лицо. Она улыбалась, а ее мягкие на вид золотистые волосы спускались ниже плеч. Лизелотта смотрела на меня из глубины прихожей. Я что, от усталости вижу галлюцинации? Я моргнул. Почему она у нас дома? Какого черта ты здесь делаешь? — Почему вы здесь? — Вы же сами пригласили меня в прошлый раз. Она склонила голову набок, словно это было само собой разумеющееся. Видимо, такое случалось. — А. Вот как…? Лизелотта приложила руку к моему лицу. Теплые пальцы коснулись кожи, привыкшей к холодному зимнему воздуху — редкость для Калифорнии. — Заходите скорее. На улице холодно. Лизелотта взяла меня под руку и повела в дом. С выражением лица, которое сегодня казалось особенно довольным. Как только мы вошли, наш золотистый ретривер и кошка устроили переполох. Словно были невероятно рады видеть меня после долгой разлуки. Семья ждала. Я повесил пальто и сел на диван. — О, ты поздно. — Да. Прошу прощения. — Нужно приходить вовремя, твоя подруга тоже ждала. Я лишь кивнул. Лизелотта, что случалось нечасто, довольно улыбалась. В гостиной, в редко используемом кирпичном камине, плясали языки пламени. — Спасибо, что пригласили. Лизелотта мягко улыбнулась своей аристократической улыбкой, а я кивнул в ответ. На самом деле я не помнил, чтобы приглашал ее, но что ж. Бывает. Не выставлять же ее за дверь на следующий день после Рождества. Она сидела чинно, закинув ногу на ногу. Вспомнив что-то, она посмотрела на меня. — Точно. Я приготовила брауни! Брауни, посыпанный белой сахарной пудрой. Я попробовал брауни. Наш золотистый ретривер пристально смотрел на меня, но я покачал головой. Разве собакам можно шоколад? Пес уныло опустил голову. Зря я его расстроил. Впрочем. Брауни был вкусным. Учитывая характер Лизелотты, я думал, что внутри будет какая-нибудь странность. Но чувствовался лишь легкий аромат масла и ванили. — Вкусно… Она подалась ко мне. — Почему вы опоздали? — Простите. В больнице возникли дела. Она серьезно кивнула. — Что за болезнь? — Ну… поступил двадцатилетний пациент с инфарктом миокарда прямо в Рождество. Он был почти при смерти, пришлось повозиться, чтобы спасти его. — Я так и думала… Но хорошо, что вы все-таки успели прийти. В самом деле, какая еще могла быть причина? Я молча потягивал горячий шоколад, пока беседа продолжалась. Горячий шоколад с маршмэллоу. Лизелотта толкнула меня в бок. — Если у вас будут мероприятия, где собираются семья и друзья, приглашайте и меня. Только не пугайтесь, когда я приду, ладно? — А, да. — Будем дружить. Рядом со мной Лизелотта, чье лицо стало чуть более расслабленным, положила руку мне на плечо и что-то говорила. Если бы каждый день был таким, как сегодня… Наверное, было бы скучно. Но, кажется, это было бы неплохо. *** Тем временем. Кардиологическое отделение Стэнфорда. Отделение сегодня было занято, возможно, даже больше, чем обычно. Люди, вернувшиеся из отпуска, должны были разгрести накопившуюся работу. Терапевт-ординатор Джеймс. Он сидел на посту и смотрел на медицинскую карту того самого пациента. Того, кто говорил, что в Рождество его спас ангел… Именно этот пациент. Уж лучше бы это был ангел. Тот азиатский ординатор с помощью нового аппарата визуализации, закупленного в этом году, ввел катетер и экстренно починил коронарную артерию пациента? Чушь какая-то. Конечно, если спросить, что вообще имеет смысл из того, что связано с этим парнем? — возразить было нечего. Но это было особенно нелепо. Все равно что сказать, будто автомеханик-первогодка от нехватки времени починил вертолет и улетел на нем. То, что операцию на сердце можно провести катетером, не укладывалось в голове у Джеймса. А уж то, что он это купил отдельно — и подавно. «Ничего не понимаю». Да и как тут понять. Уж лучше бы это был ангел. Рождественское чудо — решил я остановиться на этой версии. Профессора, кажется, думали так же. В любом случае. Джеймс вздохнул. Нужно было выяснить, чем именно болен этот пациент. Хорошо, что удалось заставить сердце биться снова, но… Это еще не конец истории. Теперь главное — понять, почему это произошло и можно ли предотвратить рецидив. Была небольшая температура и резкое снижение сердечной функции. Возраст не тот, чтобы развились такие болезни. Генетическая проблема? И локальные неврологические поражения тоже были. И что с этим делать? Как бы Джеймс ни ломал голову, к выводу прийти не удавалось. Жаропонижающие и антибиотики уже вводили, сердечные симптомы были купированы. Значит. Все зацепки, за которые мог бы ухватиться детектив, исчезли? Надо будет спросить у того младшего коллеги, как только он вернется. Наверняка сразу ответит. Псих. Как только эта мысль промелькнула у него в голове, тот самый азиатский ординатор вошел на пост отделения. — Здравствуйте. Джеймс тут же помахал младшему коллеге. — Оставь вещи и взгляни-ка сюда. Это тот пациент с инфарктом, которого ты лечил в прошлый раз. — А, да. — Как думаешь, какой окончательный диагноз? Младший коллега Джеймса, тот самый азиатский ординатор, опустил сумку и сразу подошел ближе. Как только он увидел медицинскую карту, он открыл рот: — А, это… ---------- 39. Ангел Я указал на медицинскую карту. — Месяц назад перенесла стоматологическое лечение. Джеймс-сонбэ, похоже, еще не догадался, но если собрать все данные воедино, картина становилась довольно ясной. Если посмотреть на информацию, записанную в карте. — Похоже на инфекционный эндокардит, не так ли? Если объяснять просто, это болезнь, при которой бактерии размножаются внутри крупных сосудов сердца. Скопления бактерий прикрепляются к клапанам внутри сердца и растут. В тяжелых случаях клапаны могут разрушиться, или возникнут функциональные проблемы с сердцем. У этой пациентки образовавшийся тромб привел к остановке сердца. Чуть не случилась беда. С другой стороны, это болезнь, которую любят врачи-терапевты. Она важная, есть четкие методы лечения, а также ясные причины и физические симптомы. Джеймс-сонбэ снова украдкой взглянул на меня с выражением легкого благоговения. Словно спрашивая, как я догадался так быстро. — Каковы основания? Вероятно, это был диагноз, который он сам подозревал. Ведь я оставил эту запись в медицинской карте. — Эта пациентка сказала, что несколько дней назад у нее сломался зуб. На тот момент, когда я ее осматривал, она была почти без сознания, так что я не мог этого услышать… — И что с того, что зуб сломался? — Ну, она же наверняка лечила его у стоматолога. Джеймс-сонбэ кивнул. — А… — Если кто-то ковыряется у вас во рту дрелью… Вены рта и головы напрямую через верхнюю полую вену впадают в сердце. Это может стать прямой причиной инфекционного эндокардита. Часто встречающееся явление. Самая распространенная причина инфекционного эндокардита — стоматологическое лечение. Сонбэ немного подумал и вскоре вздохнул. — Меня уже ничего не удивляет. Ты додумался до этого, увидев всего два слова: «стоматологическое лечение»? — Но при стоматологическом лечении обычно в качестве профилактики используют ампициллин. Похоже, это грамотрицательные бактерии, которые ампициллином не берутся. Хотя инфекционный эндокардит в большинстве случаев вызван грамположительными бактериями, так бывает не всегда. Бывают случаи, когда лечение затягивается из-за того, что антибиотики назначают, исходя из предположения о грамположительных бактериях. Существует пять видов грамотрицательных бактерий, вызывающих эндокардит, которые долго культивируются и устойчивы к антибиотикам, убивающим грамположительные бактерии. По первым буквам их называют HACEK-инфекциями. Пять видов бактерий, обитающих в полости рта, которые вызывают эндокардит. Поскольку расшифровка аббревиатуры сложна, не будем здесь на ней останавливаться. У этой пациентки, вероятно, тоже применяются только антибиотики против грамположительных бактерий. Посмотри, так и есть. Вводят только ванкомицин. Это препарат, который справляется только с грамположительной инфекцией. Надо будет позже подправить назначения. Джеймс-сонбэ, словно признавая поражение, с усмешкой покосился на меня. — Я же говорил тебе отдохнуть хотя бы день. Вижу, пока тебя не было, ты только и делал, что думал о пациентах. И то верно. Но что поделать, если я вижу, что направление лечения и диагностики немного отклоняется от нормы? У меня было мало дней, когда я мог спокойно пойти домой. — А… да, вы правы. — Ты слишком много работаешь. В любом случае. Даже если ждать результатов посева, в любом случае нужно назначить антибиотики, способные справиться с грамотрицательными бактериями. Например, гентамицин. *** В 1970-х годах медицинское сообщество уже в некоторой степени знало, что такое инфекционный эндокардит и как его лечить. Разница была в мелочах. Какие именно бактерии вызывают болезнь, какие эмпирические антибиотики использовать. Что делать, если посев не удался, и чем предотвращать тромбы. Концепция HACEK-штаммов при эндокардите, должно быть, только начала использоваться в это время. Если говорить кратко, методы борьбы еще не были систематизированы. Детали отличались. В конце концов, между мной и ими — разница в десятилетия опыта и исследований. Нужно видеть своими глазами всё, что возможно. Когда я закончил дела в отделении… В пост медсестер вошел профессор кардиологии, который изначально лечил эту пациентку. Пациентка была госпитализирована к профессору Алдерману. Профессор пролистал медицинскую карту. — Ого, она выжила. Почти полностью пришла в норму. Хотя из-за микротромбов она проходит реабилитацию… Спасибо за твой труд, ты ведь даже домой в тот день не ушел. Я кивнул. — Спасибо. — Это чудо, что пациентка встретила тебя и смогла пройти чрескожное коронарное вмешательство. Безусловно, так и было. Если бы меня тогда не оказалось на месте, она бы либо умерла, либо осталась инвалидом. У него был озадаченный вид. — Кстати говоря. Тогда я просто принял это как должное, но эта пациентка получала аспирин в качестве жаропонижающего. Разве это не устаревшее назначение? А, вот оно что. Я знал, что последует этот вопрос. На самом деле, в современных больницах аспирин в качестве жаропонижающего не используют. В 1970-х годах тоже было немало альтернатив аспирину, и в таких высоких дозах, как у моей пациентки, его почти не применяли. В эту эпоху — немного нетипичное лечение. Причина, по которой этой пациентке был нужен аспирин, заключалась не в боли, а в антиагрегантном действии аспирина. Немного иная ситуация. Антиагрегантная терапия с использованием аспирина начала внедряться в американских больницах как раз в 1970-х годах. Примерно сейчас. Я посмотрел на профессора. — А. Я решил, что из-за риска образования тромбов необходимо использовать высокие дозы аспирина. — Удивительно. Отличное замечание. Возможно, аспирин, помимо жаропонижающего эффекта, обладает и эффектом подавления образования тромбов, как ты и сказал. Профессор кардиологии почесал затылок. Обладает. Потому что в будущем это уже было изучено. Я снова посмотрел на профессора Алдермана. — Включим эту пациентку в исследовательский проект? Катетерное коронарное вмешательство — это экспериментальное лечение, так что можно оформить как расходы на исследования. — Это будет хорошо. В любом случае. Ситуация постепенно прояснялась. Надо пойти посмотреть, как идет реабилитация пациентки. Я взял медицинскую карту и направился в отделение реабилитации больницы. Кристин-сонбэ уже была там. Врач-реабилитолог. — Здравствуйте. — О, ты тот самый резидент-азиат. Кристин-сонбэ кивнула. Состояние пациентки выглядело неплохо, учитывая перенесенную остановку сердца и микротромбы, но восстановление функций, казалось, еще не было полным. — Как пациентка? Похоже, при инфекционном эндокардите будут грамотрицательные бактерии. — Терапевты любят анализы. А суть в том, насколько сохранны функции, насколько возможно восстановление, вот такие вещи. Я про себя усмехнулся. «Терапевтам важны только цифры, они не спрашивают о важных вещах — например, какой голос у пациента или коллекционирует ли он бабочек». Что ты, «Маленький принц»? Анализы важны. Но врачи-реабилитологи обычно видят пациентов в стабильном состоянии, нуждающихся в восстановлении. Я догадывался, почему она так думает. Кристин-сонбэ медленно моргнула, как сова. Я почесал затылок. — Да. А с той стороны как дела? — Реабилитационное лечение в больнице продлится около месяца, а в долгосрочной перспективе мы нацелены на полное выздоровление. Думаю, это возможно, но… Знаешь, как всегда говорят. Вероятность изучена, но до тех пор, пока не попробуешь, наверняка знать нельзя. То, насколько вернутся функции — это область, которую решает Бог. Хотя я предполагал, что они вернутся полностью. — Понял. — Она скоро вернется к нормальной жизни. Есть прогресс. Пока шло реабилитационное лечение, отец пациентки ждал рядом с ней. Его лицо все еще было полно тревоги и беспокойства. Я подошел к опекуну пациентки. — Здравствуйте. — А. Это тот врач, которого я видел в день Рождества. Моя дочь сказала, что ангел привел ее обратно, во время той операции. — Вы мне льстите… Не до такой степени, чтобы быть ангелом. Я смущенно почесал затылок. — Как думаете, ей станет лучше? — У пациентов в возрасте 20 лет в большинстве случаев функции возвращаются почти к норме. Еще рано беспокоиться. Я считаю, что все будет хорошо. — Какое облегчение. Все очень переживали, мол, что за напасть такая в день Рождества. Даже по моим меркам, это был настоящий переполох. Но все закончилось хорошо. — Еще раз… огромное спасибо. Слышал, что в тот день вы применили новый метод лечения, это просто… Не знаю, стоит ли приносить подарок… Опекун пациентки снова склонил голову. Я после легкого покашливания начал говорить. Раз уж зашла речь о подарке. — Да. Эта пациентка — случай, который мы лечили с помощью нового аппарата, появившегося в нашей больнице в этом году. Он, похоже, еще не понял, что это значит. Опекун пациентки посмотрел на меня. — Да? — Поэтому, если вы не против, я подумывал оформить это как экспериментальное лечение за счет исследовательского фонда. — Нам нужно что-то сделать? Похоже, он еще не понял, что я имею в виду. Я покачал головой. — Нет. Ничего такого. Если вы дадите согласие, больничные расходы возьмет на себя Стэнфорд. Мужчина схватил меня за плечи. Ого, напугал. — Это… сколько бы я ни благодарил, этого будет недостаточно… Доктор, похоже, вы и правда ангел, я не ошибся. Несколько преувеличенная реакция. Я неловко кивнул. — Да… всего доброго. — Я готов расплакаться. Отец пациентки долго рассыпался в похвалах в мой адрес. О том, что японцы — люди усердные, что он не знает, в Будду или Иисуса я верю, но я обязательно попаду в хорошее место, и что он очень благодарен… Хорошо, что он больше не в отчаянии. ---------- 40. Стань гигантом (1) Сегодня я выбрался поесть. Элис предложила поужинать, сказав, что хочет кое-что увидеть. Как я и предполагал, это снова было связано с рыбой. Элис посмотрела на меня. — Разве это не удивительно? Оказывается, рядом с больницей есть ресторан, где подают сашими из рыбы-меч… Я кивнул. Неужели она так любит рыбу? И её совсем не волнует, жива ли она была? Мы находились в одном из дорогих ресторанов Пало-Альто. Как обычно, полумрак и элитная обстановка. Кто-то может задаться вопросом, были ли в Калифорнии 1970-х годов японские рестораны с сашими. Их было много, и в то время они пользовались большой популярностью среди американской элиты. Впрочем, и в наше время их немало. Даже «Калифорния ролл» появился именно в эту эпоху. Элис выбрала сашими из рыбы-меч. Было очевидно, что это блюдо ей понравится… Она определенно была последовательницей культа Дагона. Впрочем, раз она выглядит довольной, значит, всё в порядке. Элис неуклюже взяла палочки, пытаясь съесть кусочек рыбы-меч. В конце концов она сдалась и просто проткнула его вилкой. — Ты когда-нибудь пробовал сашими из рыбы-меч? — Нет. — А я была уверена, что пробовал. Она склонила голову набок. Это культура островного государства, расположенного неподалеку. Но ведь это не значит, что все белые едят пироги с сардинами и мороженое с мятной крошкой, верно? Хотя, надо признать, сашими из рыбы-меч — это вкусно. По вкусу оно напоминало тунца. Элис, продолжая есть, пригубила саке, разбавленное водой. Мы давно не выбирались куда-то вместе. От саке исходил тонкий аромат цветущей сливы. — Фух, в конце года я была так занята, что чуть не умерла. Знаешь, сколько людей поступает в экстренном порядке из-за переедания и кровавой рвоты в праздники… — Это было хлопотно. — Говорят, ты даже в Рождество и на следующий день не вылезал из больницы. Наверное, пришлось нелегко. Элис покачала головой. Она продолжала рассказывать о повседневных делах. Медсестры в отделении только и говорят, что о тебе. Мол, вокруг тебя вечно происходят какие-то происшествия. В этот раз тебя прозвали «Рождественским ангелом». Неужели можно не платить за лечение, если болезнь настолько редкая, что её нужно изучать? Элис рассмеялась. Подождем немного. Шеф-повар ресторана, готовивший нам сет, принес что-то красное. Пахло так же, как и сашими. Мы замолчали. Шеф-повар, словно желая похвастаться, поставил тарелку перед нами и посмотрел на нас. — Сегодняшний шедевр. Словно приглашая спросить, что это такое. Что ж, спросим. — Что это? — Сердце рыбы-меч… Поедание сердца рыбы-меч или крупного тунца считается своего рода обрядом посвящения у японских моряков. Конечно, вы наверняка об этом знаете. Откуда мне знать такие вещи? Я почесал затылок. — Спасибо. — Оно невероятно вкусное. Лично я считаю, что это самая лучшая часть тунца. Надеюсь, вы насладитесь им… Шеф-повар поклонился и ушел. У сердца тунца было всего две камеры. Одно предсердие, один желудочек. Поскольку у человеческого сердца четыре камеры, я не сразу понял, что это сердце. В любом случае, зрелище любопытное. Я перевернул сердце палочками. Нам подали его разрезанным пополам, чтобы мы могли разделить его на двоих. Внезапно в глубине сознания что-то кольнуло. Разрезать сердце пополам? Кажется, это что-то напоминает… Пока я размышлял, Элис с озорной улыбкой ткнула меня в бок. — Что, снова пришла в голову идея для исследования? — Ага. Я вспомнил. *** Профессор Норман Шамвей. Он был мировым авторитетом в области трансплантации органов и первым кардиохирургом, выполнившим операцию на сердце. Он смотрел на записи той самой чрескожной коронарной интервенции. Азиатский ординатор с помощью экспериментального оборудования исправил коронарную артерию…? Используя аппарат, который, по логике вещей, видел впервые. Терапевты называли это рождественским чудом. Но… что ж. Слова вроде «рождественское чудо» не имели большого значения для самого именитого кардиохирурга Америки. Он был человеком, который решал проблемы скальпелем и иглой. Чудеса — это то, на что надеются терапевты, прописывающие лекарства и ожидающие результата. Должно быть, есть чему поучиться? Тому, чего он не видит. Тук-тук. Погруженный в мысли, Норман Шамвей поднял голову на стук в дверь. Разве кто-то должен был прийти сегодня? — Входи. В кабинет вошел тот самый азиатский врач. Тот самый гениальный ординатор, о котором он только что думал. Зачем он пришел? *** Разрезать сердце… Недавно я вспоминал врача, который изобрел операцию по пересадке сердца. В тот раз я приходил посмотреть, нужно ли делать экстренную операцию. Норман Шамвей посмотрел на меня. В его взгляде читался интерес. Похоже, он еще не знал, зачем я пришел. — Здравствуйте, профессор. — Присаживайся. Что случилось? Я сел перед столом Нормана Шамвея. Причина, по которой я пришел к профессору сегодня, была проста. Норман Шамвей — врач, изобретший операцию по пересадке сердца. Есть тема, которую стоит обсудить вместе. То, что связано с моим предыдущим исследованием. — Вышла новая научная статья. В ней говорится, что новый препарат под названием «циклоспорин» проявляет селективное иммуносупрессивное действие на Т-лимфоциты. — Это сложная тема, не знал, что наши ординаторы интересуются подобным. Вообще-то, это я открыл. Я почесал затылок. Похоже, Норман Шамвей до сих пор не знает, кто я такой. — Профессор. Вы помните, за какую именно статью я получил премию Ласкера в этом году? — Нет. — Понятно… Темой моей статьи, написанной еще в студенческие годы, было именно это. Исследование процесса представления антигенов макрофагами лимфоцитам. Главный комплекс гистосовместимости. — А. Так это был ты? Норман Шамвей, словно увидев, как небо падает на землю, на мгновение посмотрел вверх, потер виски и снова встретился со мной взглядом. — Да. Я сдержал усмешку. Прошло уже столько лет. Хирурги, люди, которые оперируют, обычно не интересуются другими. Видимо, он читал статью, но не знал, что её написал я. Лицо профессора немного побледнело. — Вот как… Я не узнал великого человека. Норман Шамвей всю жизнь посвятил изучению трансплантации органов. Ведь именно я вместе с Хью Макдевитом открыл причину реакции отторжения при пересадке органов — принцип иммунитета Т-лимфоцитов. Что такое реакция отторжения и почему она возникает? Принципы приобретенного иммунитета были открыты в процессе поиска ответа на этот вопрос. Норман Шамвей, конечно, не мог пройти мимо моей статьи. Ведь я предложил ключ к решению проблемы, которая мучила его всю жизнь. А сегодня я принес и само решение. Взгляд пожилого врача изменился. — Да. Самая важная проблема при трансплантации органов — это реакция «трансплантат против хозяина», верно? Но в основном её опосредуют… — Вероятно, Т-лимфоциты. А! Норман Шамвей был поражен. Словно Архимед, выскочивший из ванны, он, казалось, вот-вот воскликнет: «Эврика!». — Да. Хотя сейчас основным методом иммуносупрессии после трансплантации остается общая терапия с использованием стероидов, возможно, существуют способы селективного подавления иммунного механизма, вызывающего отторжение. Профессор вздохнул. — Ты просто… Норман Шамвей. Он был ученым мирового уровня, разработавшим прорывные методы лечения, но на мои слова он не смог найти ответа и долго размышлял. Он пытался найти контраргументы, но, судя по всему, так и не смог. — Да. — Как тебе пришла в голову такая мысль? — Это ведь моя статья. С самого момента открытия главного комплекса гистосовместимости я думал о его клиническом значении. Я изначально исследовал это с целью трансплантации… — Значит, ты хочешь сказать, что новый препарат, циклоспорин, может решить проблему отторжения при пересадке органов? Я кивнул. — Иммуносупрессивная терапия, которую используют сейчас, имеет серьезные побочные эффекты. Будет лучше, если применять селективную иммуносупрессию. Норман Шамвей задумался и выразил согласие. — Думаю, ты прав насчет принципа. Безусловно… Ты же, по сути, и определил иммунный процесс Т-лимфоцитов. Норман Шамвей достал из своего книжного шкафа стопку бумаг. Это была та самая статья, которую я написал в студенческие годы в лаборатории Хью Макдевита. — Мы проводили исследование вместе с Хью Макдевитом. — Ты — эксперт. Идея использовать циклоспорин для трансплантации органов пришла не Хью Макдевиту, а тебе. Норман Шамвей снова вздохнул. — Вы мне льстите. — Я всю жизнь изучал пересадку сердца. Возможно, это последний кусочек пазла… То, что позволит вывести трансплантацию органов из разряда экспериментального лечения. — Безусловно, так и будет. — Сегодня ты будешь гигантом. Норман Шамвей встал, похлопал меня по плечу и поспешно куда-то направился. Наверное, это значит, что я должен следовать за ним? ---------- 41. Стань гигантом (2) Профессор Шамвей шагал так стремительно, словно от этого зависела чья-то жизнь. А кто знает? Возможно, так оно и было. Пересадка сердца — одна из самых филигранных и сложных медицинских процедур в современной медицине. Процесс обычно выглядит так. Сердце донора с констатированной смертью мозга извлекают и пересаживают человеку, который ждал своей очереди. Как можно извлечь и вставить сердце, не убив при этом человека? Нужно делать это мастерски. Используется аппарат искусственного кровообращения. Машина, которая во время операции берет на себя функции сердца и легких. Такие устройства существовали еще в 1970-х годах. Основной метод заключается в том, чтобы с помощью насоса забирать кровь, насыщать ее кислородом и возвращать обратно в организм. Во время операции необходимо остановить сердце, и, ну… Это сложно. Но даже если сама операция по пересадке сердца завершена, мучения на этом не заканчиваются. При пересадке чужого органа может возникнуть реакция отторжения. Часто случается так, что иммунная система реципиента распознает новый орган как нечто чужеродное и атакует его. Это называется реакцией «трансплантат против хозяина». В зависимости от органа может произойти и обратное. Если говорить конкретнее, то происходит следующее: Т-лимфоциты хозяина, распознав Главный комплекс гистосовместимости (MHC), представленный пересаженным органом, решают, что это дефектные клетки, и уничтожают их. Обычно в таких случаях пациент умирает. На заре трансплантологии органы пересаживали без иммуносупрессии. Люди, получившие донорские органы, как и подопытные животные, обычно быстро погибали. Впоследствии врачи пробовали различные методы подавления иммунитета и тесты на тканевую совместимость. Человек, которому в 1967 году провели первую пересадку сердца, скончался через 19 дней. Шло время. Исследовательская группа профессора Шамвея разработала первый эффективный метод трансплантации сердца. В трансплантологии 1970-х годов для иммуносупрессивной терапии использовали стероиды и препараты широкого спектра действия. Логичный выбор, конечно. Проблема была в следующем: побочные эффекты стероидов были крайне тяжелыми, к тому же широкое подавление иммунитета делало пациента крайне уязвимым для инфекций. Если привести аналогию с рестораном… Что ж. Шеф-повар умер, наняли нового, который передвигается на инвалидной коляске. Убрали входную дверь, чтобы коляска могла проехать, и тут же набежали крысы. А еще персонал ресторана иногда не узнает нового шеф-повара и принимается его избивать. Конец аналогии. Человеческий организм задействует множество механизмов для борьбы с бактериальной инфекцией: миграцию макрофагов, повышение температуры, выработку антител В-лимфоцитами и так далее. Иммуносупрессия широкого спектра и стероиды блокируют все эти процессы. Побочные эффекты весьма серьезны. С другой стороны, циклоспорин избирательно подавляет действие только Т-лимфоцитов, предотвращая значительную часть побочных эффектов, возникавших при обычной иммуносупрессии. Вернемся к делу. Профессор Шамвей просматривал в библиотеке Стэнфорда новейшие журналы по иммунологии. — Где упоминается циклоспорин? — Подождите секунду… Я достал журнал с полки и передал его профессору Шамвею, и тот сразу же начал его листать. С серьезным выражением лица. — Вот оно. — Иммунология. Автор доктор Борель. «Эффективность нового антилимфоцитарного пептида циклоспорина у животных». Статья вышла несколько месяцев назад. Пусть это пока лишь эксперименты на животных. Но для ученых, занимавшихся трансплантацией органов, это было сродни поиску Святого Грааля. Лицо профессора Шамвея, просматривавшего журнал, побледнело. Словно он увидел призрака. — Что это за… Ты что, заучиваешь наизусть все исследования, выходящие в этом году? — Я стараюсь быть в курсе. Потому что я знал, что именно нужно искать. Даже если исследование было готово или тема была кому-то нужна, часто не было способа найти информацию, и многие работы пылились на полках годами. В эту эпоху не было функций поиска. Единственным способом было просматривать каждый журнал вручную. Профессор Шамвей забрал статью с собой. — Почему на кафедре торакальной хирургии нет таких ординаторов, как ты? Хотелось бы, чтобы было побольше таких молодых врачей, которые занимаются наукой. — Благодарю вас. — Посмотрим, как быстро мы сможем начать клинические испытания. Если удастся проводить иммуносупрессию без высоких доз стероидов и миелосупрессивных препаратов, мы сможем спасти многих пациентов после пересадки. Я серьезно кивнул. — Ты ведь тоже должен участвовать в исследовании? В конце концов, идея была твоей. — Благодарю вас. — Есть ли у нас пациенты на трансплантацию? Надо сначала узнать, есть ли сейчас пациенты на пересадку почки… Профессор что-то бормотал себе под нос, выходя из библиотеки. Говорил, что нужно быстрее начинать клинические испытания, чтобы появились пациенты для лечения и чтобы можно было опубликовать исследование. Согласен. *** Я вернулся в ординаторскую терапевтического отделения. В любом случае, я напишу короткую статью по материалам нашего разговора с профессором Шамвеем. Простой заметки, излагающей принципы, будет достаточно. Статья, которая задаст направление будущим исследованиям. Какое бы название выбрать? Пусть будет «Механизмы отторжения органов и возможности селективной иммуносупрессивной терапии». Я сразу приступил к написанию. Нужно отправить как можно скорее. Эту статью я собирался отправить в Nature. Как бы ни менялись времена, в академических кругах Nature остается номером один. Другое дело, если бы я хотел отправить отчет о клиническом случае. Я продолжил писать статью. *** Действуем быстро. Декан Рич просматривал черновик моей статьи. На его лице снова было выражение замешательства. Моя статья о циклоспорине. Разумеется, вопрос трансплантации органов всегда был довольно консервативным. — Ты понимаешь, насколько опасна иммуносупрессия при пересадке органов? Пытаться лечить препаратом, который был открыт только в этом году… — Я планирую проводить это совместно с профессором Шамвеем. Параллельно с существующей терапией стероидами и другими препаратами, чтобы обеспечить мягкую иммуносупрессию. Декан Рич на мгновение объяснил, как проходит процесс трансплантации и с какими рисками сопряжено ведение пациентов на иммуносупрессии. — У тебя есть надежные основания? — Да, теория безупречна. На самом деле, исторически это тоже подтверждено. Декан снова нахмурился. Похоже, он только сейчас осознал, что именно читает. — Доктор Паркс. Это ведь тоже статья, написанная тобой. Но разве это нормально — приводить в качестве обоснования своих утверждений статью, написанную самим собой? Я кивнул. — Профессор. Теоретическая база отторжения трансплантата, которую я здесь рассматриваю, — это открытие процесса антигенной презентации, определившее принципы приобретенного иммунитета. — Верно. И что с того? — Это статья, которую я написал в лаборатории профессора Макдевита, когда исследовал белки H-2. Декан Рич медленно выдохнул. Словно вспомнил что-то важное. — Да, пожалуй, ты во всем прав. — Вам не о чем беспокоиться. Мы с профессором Шамвеем проведем всё безопасно. И поговорим с теми, кто создал этот препарат. — Хорошо, приступай. Если получишь какую-нибудь награду, обязательно упомяни в благодарственной речи, что я тебя поддерживал. Я поклонился профессору Ричу и вышел из кабинета декана. *** Тем временем. По ту сторону океана. Лондон, редакция Nature. Бьющееся сердце мировой академической науки. Башня из слоновой кости, где решалось, увидят ли свет новые исследования и статьи или будут просто похоронены. — Нет, опять этот человек…? Доктор Фэрчайлд нахмурился. В суетливом офисе редакции Nature все столпились вокруг доктора Фэрчайлда. — Еще даже не закончилось рецензирование его прошлой статьи про амплификацию генов, а он уже вернулся. — И не говорите. От одной мысли об этом человеке начинала болеть голова. Доктор Фэрчайлд потер виски. Снова он. Американский врач, на счету которого уже 10 статей, поданных в Nature. Он даже не специалист, а ординатор, и пока еще не доктор, а магистр. Поистине странный человек. Большинство его статей выглядели так, будто он набросал их за день-два, максимально сократив сложные моменты и сосредоточившись на отчетах о случаях или выдвижении гипотез. Но Nature еще ни разу не отказала в публикации статьи этого врача. Несмотря на яростные попытки крайне консервативных британских врачей и академиков. Причина была проста… Просто темы его статей были слишком важны. — А, это тот самый человек. — Интересно, что на этот раз. Доктор Фэрчайлд со вздохом вскрыл желтый конверт, прилетевший из Стэнфорда. «Механизмы отторжения органов и возможности селективной иммуносупрессивной терапии». Снова короткое письмо. Очевидно, это статья с какими-то прорывными данными, объясняющая новую гипотезу или механизм. Этот человек проделал такое уже 10 раз. Доктор Фэрчайлд вздохнул. Что же это за место такое — Стэнфорд, и что это за человек? Мне даже захотелось поехать в Америку и хотя бы раз взглянуть ему в лицо. Надеюсь, тема позволит дать отказ в публикации. Редакция Nature с серьезными лицами извлекла статью из коричневого конверта. — За последние несколько лет трансплантация органов совершила прорыв. Однако до сих пор остаются проблемы побочных эффектов иммуносупрессивной терапии, таких как инфекции, и проблема отторжения органов. Опять взрывоопасная тема. — Данная статья является гипотетической и призвана показать, что благодаря пониманию принципов отторжения трансплантата, недавно открытый циклоспорин может решить проблему отторжения органов. И в этот раз… Похоже, это действительно была прорывная статья. ---------- 42. «Сделай из него гиганта» (3) В редакции журнала «Nature» сегодня царил привычный покой. Доктор Фэрчайлд почесал затылок. Он решительно не понимал, что это за человек такой. — Американские врачи вообще спят когда-нибудь?.. Сколько статей этот тип прислал только в этом году? Такое ощущение, что он не человек, а машина по производству научных работ. Уже не в первый раз. Это начинало утомлять. — Может, он и есть машина. В конце концов, не зря же он стал самым молодым лауреатом премии Ласкера. Он обвел взглядом кабинет. — Мы ведь не можем отказать в публикации, верно? Редактор «Nature», сидевший рядом с доктором Фэрчайлдом, лишь пожал плечами. — Разве Стэнфорд — не то самое место, где изобрели пересадку сердца? Если мы завернем такое, поползут слухи, что в нашей редакции сидят идиоты, отвергнувшие статью уровня Эйнштейна. — Ха… И то верно. Действительно. Смысл существования редакции научного журнала — находить важные открытия. Упустить крупную рыбу было нельзя. Проблема была лишь в том, что один-единственный человек постоянно подбрасывал на стол доктора Фэрчайлда вещи, которые выглядели как та самая крупная рыба, и игнорировать их было невозможно. — Нашел фундаментальный принцип адаптивного иммунитета! — Нашел святой грааль молекулярной биологии! Все благодаря редким бактериям из горячих источников! — Нашел новый вид пневмонии! Черт возьми. Он уже видел это в кошмарах по ночам. Он снова пробежался глазами по рукописи. Текст, по структуре больше напоминающий пророчество, нежели научную статью. Суть работы заключалась в следующем: если учесть свойства подавления лимфоцитов, циклоспорин может значительно снизить реакцию отторжения органов. — Погоди-ка. Это ведь тот самый врач, верно? Тот, что якобы выяснил, как именно протекает процесс адаптивного иммунитета. — А, это… Доктор Фэрчайлд погрузился в раздумья. Та безумная статья. Несколько лет назад она перевернула редакцию «Nature» с ног на голову. Начиная с немыслимой структуры. Тогда все было именно так. Для традиционного британского биолога, каким был доктор Фэрчайлд, статьи, которые писали подобные американские врачи, казались… ну, сущим безумием. Врачи — они такие. Если они считают, что это поможет лечению, то просто набрасывают текст на скорую руку и стремятся поскорее опубликовать — такова их добродетель. Больше догадки, чем наука. А этот человек был особенно склонен к такому подходу. «Проводить мысленные эксперименты в биологии? Он что, возомнил себя Эйнштейном? Уж эти врачи…» Конечно, в итоге доктор Фэрчайлд, внимательно изучив иммунологическую статью этого азиатского врача, был вынужден признать ее логику. Тот проклятый мысленный эксперимент. Логика была проста. Если следовать рассуждениям того врача, выходило следующее: белок H-2 связан с адаптивным иммунитетом. Адаптивный иммунитет опосредуется лимфоцитами. Значит, белок H-2 должен быть связан с лимфоцитами. Но есть лишь один реалистичный способ, которым клетка может передать информацию лимфоциту. Непосредственно предъявить ее. Что предъявить? И здесь был написан самый простой ответ: просто разрезать молекулу-мишень иммунитета и отдать ее лимфоциту. Вот и все содержание той проклятой статьи. Какой нормальный человек станет вставлять мысленные эксперименты в медицинскую статью? Этот человек. Он был не в своем уме. Даже тогда доктор Фэрчайлд был в ужасе, читая ту работу, но отказать в публикации он не мог. Слишком уж безупречной была логика. Прямо как яйцо Колумба. Не мог же он оставить свое имя в истории медицины как редактор, отвергший статью, в которой впервые был описан принцип адаптивного иммунитета… В этот раз было то же самое. Гипотеза о том, что циклоспорин может стать новым ключом к трансплантации органов, была невероятно привлекательной. И это было то, о чем следовало рассказать миру. Доктор Фэрчайлд тяжело вздохнул. *** Я тихо сидел в ординаторской терапевтического отделения. Дела на сегодня были закончены. К тому же пришел ответ из «Nature»: мою последнюю статью решили опубликовать. Хотя, судя по всему, редакцию что-то смущало. Пока я собирался домой, Элис, волоча ноги, вошла в ординаторскую. Сегодня она выглядела уставшей, но до конца смены оставалось недолго, так что это было не так уж важно. Она перевела взгляд на меня. — Слышала, ты снова успешно опубликовал статью? Я кивнул. Элис, жуя шоколадный батончик, плюхнулась на диван в ординаторской. Иногда, если дежурство выдавалось спокойным, она спала здесь по ночам. Если случалось что-то серьезное, кто-нибудь обязательно приходил ее будить. Часто. В общем. — Они довольно быстро ее пропустили. — Удивительно… Элис тупо уставилась в пустоту. Она была умной женщиной и неплохим врачом, умеющим ладить с пациентами и детьми, но, по правде говоря, к научным исследованиям у нее не было склонности. Она дожевала шоколад, порылась в кармане и, достав еще один, протянула мне. — А. Спасибо. — Нужно есть сладкое, чтобы мозги работали. Элис усмехнулась. Казалось, скоро у нас прибавится работы. Все зависело от того, насколько быстро профессор Шамвей сможет запустить процесс в больнице, но вскоре мы начнем исследовать новый метод трансплантации органов. Завтра, как приду на работу, нужно будет этим заняться. Надо обдумать черновик предложения по клиническим испытаниям для профессора Шамвея. Сроков мы не ставили, но он просил написать побыстрее. — Пошли домой. Элис, уже с сумкой в руках, стояла у двери ординаторской, всем видом показывая, что пора заканчивать. *** Декан Рич потер виски. Профессор Шамвей был одним из самых выдающихся врачей и исследователей Стэнфорда. К его мнению нельзя было относиться легкомысленно. Даже если просьба была немного чрезмерной. В конце концов, это был врач, изобретший операцию по пересадке сердца. На столе декана лежало предложение профессора Шамвея о проведении клинических испытаний циклоспорина. Однако декан Рич не упустил из виду странное высокомерие, сквозившее в этом предложении. Это определенно был текст, написанный тем самым азиатским ординатором. У хирурга, нет, по крайней мере, у профессора Шамвея, не хватило бы ума на такие литературные обороты и апелляции к чувствам. Это были мысли, свойственные врачу-терапевту. — Вы предлагаете начать клинические испытания прямо сейчас? — Да. — А как насчет того, чтобы провести еще немного исследований? — Разве это не и есть исследование? Возразить было нечего. Тем не менее. Декан на мгновение задумался. В конце концов, было правдой, что доказательств пока не хватало. — Понимаете, начинать испытания на людях с препаратом, который едва прошел тесты на животных, — дело непростое. Давайте подождем еще немного. Профессор Шамвей с серьезным видом покачал головой. Его лицо говорило о том, что времени нет. — Господин декан. Вы знаете, какова пятилетняя выживаемость пересаженного органа у пациентов с трансплантацией почки? — Около половины, кажется. — Это выживаемость пациентов. А пятилетняя выживаемость самого пересаженного органа — около 30 процентов. Если пересаженная почка отказывает, в зависимости от ситуации, ее, возможно, придется удалять хирургическим путем. Но поскольку есть вероятность, что пациент выживет при возобновлении диализа, выживаемость пациентов в любом случае выше, чем выживаемость пересаженного органа. Один из трех. Шокирующая статистика. — Маловато, конечно. — Дети отдают свои почки родителям, чтобы те могли прожить еще хоть несколько лет, но если даже в этом случае лишь один из трех органов живет пять лет… Профессор Шамвей вздохнул. — Разве это не ужасно? Правильно ли вообще сообщать донорам о таких шансах? Не увеличиваем ли мы только груз ответственности? — Это непростой вопрос. Профессор Шамвей снова посмотрел на декана. — Но если появится препарат с новым механизмом действия. И если благодаря этому мы сможем продлить время работы пересаженного органа хотя бы на год… Декан почесал затылок. Слова профессора Шамвея были правдой. В Стэнфорде проводят довольно много операций по пересадке почки. Даже сейчас в больнице есть пациент, поступивший на такую операцию. — Не слишком ли рано? — Среди пациентов, поступивших сейчас, есть те, кому предстоит пересадка почки. Если новый метод лечения может дать лучший результат… мы должны начать клинические испытания как можно скорее. — Кстати, испытания будут проводиться на почках? — Да. — Почему? — Потому что почек целых три. Декан Рич на мгновение нахмурился. Почему почек три? Декану потребовалось несколько секунд, чтобы понять шутку. Обычно при пересадке почки старые, поврежденные почки не удаляют. Пациент, получивший одну донорскую почку, если не случится ничего особенного, живет с тремя почками. Хотя две из них, скорее всего, уже не функционируют должным образом. Если хорошо подумать, может, это и смешная шутка. Наверняка и эта шутка — дело рук того азиатского ординатора. Профессор Шамвей был не из тех, кто мог придумать такое. — И то верно. Профессор Шамвей продолжил: — Случаи пересадки сердца не так часты. А пересадка почки между родственниками происходит часто, поэтому нагрузка на иммуносупрессию меньше, и это делает их более подходящими объектами для исследования. Декан кивнул. — Это ведь мнение того ординатора, да? — Он сказал, что, поскольку пересадку почки делают гораздо чаще, чем сердца, лучше всего сначала применить клинические испытания на них. Если разобраться, это очевидные вещи. — И правда, удивительно. Откуда только берутся такие мысли… Это была величайшая загадка. С точки зрения декана, который наблюдал за этим азиатским врачом с того самого момента, как тот впервые ступил на кампус Стэнфорда, это казалось еще более странным. Профессор Шамвей слегка кашлянул. — Так что, думаю, стоит начать клинические испытания, верно? ---------- 43. Принимайте новичков (1) В начале года в больницу лучше не соваться. Спрашиваете, почему? Потому что в начале года приходят новые медицинские кадры. Новые медсестры, новые профессора, новые ординаторы. Даже если человек не «новичок» в профессии, именно в начале года обычно происходит распределение по новым рабочим местам… Впрочем, вряд ли они кого-то угробят. Но приятного мало. В конце концов, чтобы работа шла гладко, нужно немного притереться друг к другу. Впервые за долгое время почти все ординаторы терапевтического отделения собрались вместе. Обычно мы так заняты, а графики дежурств настолько не совпадают, что собраться вместе не удается. Но сегодня у нас есть дело. Я вместе с другими ординаторами-терапевтами просматривал резюме тех, кто должен был прийти к нам в этом году. Большинство — из Стэнфорда. Элис склонила голову набок. — В этом году что-то много народу, да? — Говорят, расширяют коечный фонд и увеличивают штат. — Половина — евреи. Интересно, стоило ли говорить об этом так громко? Я почесал затылок. Но если смотреть на вещи реалистично… если бы отбирали только по результатам экзаменов или эссе, их было бы еще больше… Впрочем, неважно. Все равно хорошо, что приходят новички. Будет кому помочь с работой. Это было время, когда больница Стэнфорда стремительно расширялась. Как и революция в молекулярной биологии того времени, как и фармацевтическая промышленность Калифорнии. Конечно, результаты были не только позитивными. Но 1970-е годы все еще оставались эпохой, в которой жили романтика и надежда. Если вы спросите, не жива ли еще и обратная сторона этого времени, мне нечего будет ответить. Как вы уже видели. Джеймс-сонбэ записал имена всех новых ординаторов на шпателях для языка, а затем бросил их в контейнер так, чтобы имен не было видно. — Жеребьевка. Мы тянули жребий, чтобы определить, кто будет наставником для кого. Все равно мы никого из них не знали, так что особых мыслей по этому поводу не было. Ординаторы-терапевты вытянули по одному шпателю, взял один и я. Интересно, кто мне достался? *** Луна Лэнгли. Ординатор первого года. «Кто мой подопечный в этом месяце…» Это имя было на слуху еще с тех пор, как я слушал лекции в аудиториях Стэнфорда. Человек, о котором профессора говорили прямо на занятиях. Профессор Рич, который вел у нас курс, тоже упоминал ее. «Если можете участвовать в исследованиях — участвуйте. Один из наших ординаторов получил премию Ласкера». Разве такое вообще возможно? В общем, это личность, о которой в больнице и кампусе Стэнфорда ходят легенды. Хотелось бы взглянуть, кто это. Профессор Рич хвастался, что лично привел в медицину «Эйнштейна от медицины». Что же в ней такого особенного, раз профессора так от нее в восторге? На самом деле, врачи — народ, особенно пожилые профессора и ученые с мировым именем, — крайне скупы на похвалу. *** Я пришел в ординаторскую, как обычно. Внутри, в белом халате, дремал человек, которого я видел впервые, с каким-то растрепанным видом. Похоже, пришла рано. Почувствовав мое присутствие, она повернула голову. — О, здравствуйте! — Привет. — Новый ординатор, Луна Лэнгли. Лэнгли… английская фамилия? Значит, это та самая новенькая, за которую я отвечаю? Глаза серого оттенка. Светло-каштановые волосы до плеч собраны в пучок, одета обычно: халат поверх медицинской формы. Белое лицо с легкой улыбкой. Выглядела она бледноватой, но в целом производила впечатление светлого человека. Казалось, она даже моложе своих лет. Редкий типаж для врача. В основном, когда смерть ходит рядом, люди становятся какими-то тусклыми. Хотя, возможно, просто прошло еще слишком мало времени. Она тревожно огляделась по сторонам. — Знаешь, что в этом месяце я твой наставник? — Да. Я много слышала о вас, сонбэ-ним. Когда я пришла, профессор сказал: если возникнут вопросы, спрашивай у него. — Вот же… Я почесал затылок. Работы из-за новых ординаторов прибавится… Луна продолжила: — А, и еще. Утром звонили из отделения неотложной помощи. Сказали, что поступил пациент с рвотой, и попросили, чтобы кто-то из терапевтов спустился вниз. Нет, ну надо было с этого начинать! С самого утра — экстренный случай! Сейчас было не время любезничать с младшей коллегой. Я схватил стетоскоп и выскочил из ординаторской. — Чего стоишь? Бегом за мной. — А, да! — Надо было сразу сказать про экстренного пациента. Луна кивнула. Не каждый, кто попадает в приемный покой, — экстренный пациент, но пока не увидишь своими глазами, этого не узнаешь. *** Есть несколько вещей, которыми Америка отличается от Кореи. Впрочем, разве только одна-две? Американцы думают, что больница — это место для воскрешения… Иногда мне кажется, что они верят, будто воскрешение возможно прямо у них дома. Хорошо, если приходят хотя бы с опозданием. Тут дело и в стоимости лечения, и в культурных различиях. В любом случае, довольно много людей приходят в полумертвом состоянии. В отличие от корейских приемных покоев, где я часто видел людей, приходящих из-за укуса комара. Кто знает, может, это был не комар, а какой-нибудь клещ-убийца? Я не считаю, что идти в больницу — это плохо. В этом есть свои плюсы. В общем. Если говорят, что в американский приемный покой поступил пациент с рвотой, есть вероятность, что это действительно экстренный случай. Я взглянул на Луну. Она шла рядом быстрым шагом, стараясь не отставать. — Рвота. Какова причина? — Может, съел что-то не то? Вряд ли. Американцы не приходят в больницу из-за того, что съели что-то не то. Просто поблюют дома и все. Особенно если речь об отделении неотложной помощи. Я покачал головой. — Нужно думать и о более серьезных заболеваниях. — Менингит? Это определенно возможно. В любом случае, если американец в такую рань приехал в приемный покой на скорой, это значит, что случилось нечто близкое к катастрофе. Упал в обморок, начались судороги или невыносимая боль. — Сначала посмотрим. В любом случае, ход мыслей у Луны был верный. Если рвота настолько сильна, что человека привезли в приемный покой, в первую очередь нужно думать о проблемах с мозгом. Потому что это самый важный вопрос. *** Мы прибыли в приемный покой. Как только мы вошли, медсестра передала нам историю болезни. Анамнез чист, лекарства не принимает, температуры нет. Никаких зацепок. Наш пациент лежал на койке под капельницей. Я встал перед ним вместе с Луной. Выглядел он неважно. Он держался рукой за лоб, словно от сильной головной боли. Видимо, нужно вводить обезболивающее. — Здравствуйте. Мальчик на вид лет пятнадцати-шестнадцати. Рядом с койкой стояла мать пациента. Увидев нас, она начала говорить быстро, словно сдерживая слезы: — Утром сказал, что болит голова, долго рвало, а потом он упал в обморок. Иногда жаловался на головокружение, но такого, чтобы падал в обморок, никогда не было. — Понятно. Судорог не было? — Нет. Итак, информация, которую мы имеем. Пациент часто жаловался на головокружение, с утра его многократно рвало, после чего он потерял сознание. Медперсонал приемного покоя, похоже, решил, что рвота — причина обморока. Если человека многократно рвет, могут возникнуть электролитные нарушения, такие как обезвоживание или алкалоз. И тогда он вполне может упасть в обморок. Это самое простое и логичное объяснение, но… предчувствие у меня было нехорошее. — Посмотрим. Пациент, проследите глазами за кончиком моего пальца. Шеей не двигать. — Хорошо. Пациент с трудом открыл глаза и начал водить ими вслед за моим пальцем. Вверх, вниз, влево, вправо и по четырем диагоналям. Хорошо хоть, что он понимает речь. Похоже, сознание не угнетено. Просто болит голова. Я продолжал водить пальцем, внимательно наблюдая за глазами пациента. Вдруг… Вертикальный нистагм. Зрачки дрожали вверх-вниз. Я чуть не ахнул. Очень плохой признак. Нужно сохранять покерфейс. — Спасибо. Запишем данные и скоро вернемся. — Это… это ведь не что-то серьезное? — Пока не знаю. Я попрощался с пациентом и повел Луну к посту медсестер. Оставим запись о результатах осмотра и подумаем над назначениями. *** В любом случае, капельница идет, так что острый период миновал. У нас есть несколько минут. Мы сели на посту в приемном покое. Тяжелый выдался первый день, Луна. Но такова уж эта работа, ничего не попишешь. — Вертикальный нистагм. Знаешь, что это? — Центральный нистагм… верно? Дрожание глаз вверх-вниз, то есть в вертикальной плоскости, почти наверняка указывало на проблему с мозгом. Горизонтальное дрожание глаз может быть вызвано проблемами с вестибулярным аппаратом, например, в ухе. Но вертикальное — это процесс обработки положения головы, в любом случае, проблема в мозге. Это сложная тема, но то, что проблема в мозге, было почти очевидно. Вопрос в другом. Температуры нет, значит, менингит исключаем. Других заболеваний в анамнезе нет, пациент молодой. — Верно. Это нистагм, исходящий из центральной нервной системы, так что нужно будет вызвать невролога. Но вот какой диагноз… — Может, инфаркт мозга или кровоизлияние? Слишком простая гипотеза. Пациент не того возраста для таких диагнозов. И инфаркт, и кровоизлияние не объясняют того, что головокружения были у него и раньше. Если только это не болезнь Моямоя. — Не думаю. — Может, кластерная головная боль? А вот это уже проницательно. Крайне сильная головная боль неясной этиологии, часто встречающаяся у молодых мужчин. Но она плохо объясняет рвоту. Я на мгновение задумался. Возраст, головокружение, нистагм, рвота. Должен быть диагноз, который объясняет все это, верно? ---------- 44. Принимай новенького (2) Давайте подытожим. У пациента хроническое головокружение, но в остальном интеллект и речь в норме. Никаких серьезных отклонений, если не считать того, что после рвоты он потерял сознание. И центральный нистагм. Скорее всего, проблема в мозжечке. Впрочем, лучше уж проблемы с мозжечком, верно? Важнейшие функции, такие как двигательные навыки или речь, в основном обрабатываются корой головного мозга, а мозжечок по большей части отвечает за координацию. Пока я сидел и размышлял, к нам подошла одна из медсестер отделения неотложной помощи. — Результаты КТ готовы. — А, спасибо. Как раз вовремя. Посмотрим. КТ в эту эпоху еще не отличалась четкостью. Разрешение низкое, будто смотришь через те квадратные стеклышки, что иногда встречаются в общественных банях. Луна, стоя рядом, пристально вглядывалась в снимок. Интересно, понимает ли она, на что именно нужно смотреть? Возраст пациента имеет решающее значение. Если у человека в столь юном возрасте обнаруживается поражение мозга, то о возрастных заболеваниях можно сразу забыть. Инфекционные болезни не исключены, но они почти всегда сопровождаются лихорадкой и не проявляются подобным образом. Значит, на очереди наследственные заболевания. Какие есть неврологические наследственные болезни, вызывающие сильное головокружение, но не затрагивающие интеллект или другие аспекты развития? Вариантов не так уж много. Особенно если мы ищем патологию, которая не влияет на функции коры головного мозга, а воздействует исключительно на мозжечок. Таких болезней буквально одна-две. В любом случае, ответ найден. Синдром Арнольда-Киари, тип I. Обычно головная боль и головокружение — первые симптомы. При первом типе симптоматика относительно мягкая, поэтому его часто диагностируют с опозданием. Пациент — подросток, так что это вполне подходит. Синдром Арнольда-Киари был хорошо известен еще в 1970-х, но «известен» не означало, что его правильно диагностировали. Врачи этой эпохи по большей части не умели читать КТ. Обычно они просто списывали все на головокружение, предполагая доброкачественное позиционное головокружение или мигрень. На самом деле, четкое разделение подтипов синдрома Арнольда-Киари произошло гораздо позже. Я снова посмотрел на снимок. Если не знать, что именно искать, можно легко пропустить патологию, но я видел образование в области ствола мозга. Мозжечок буквально выпирал за пределы черепной коробки. Вряд ли сейчас в Стэнфорде найдется много врачей, способных додуматься до такого. Что ж, такова реальность, ничего не попишешь. Луна помахала рукой перед моим лицом. — Старший коллега, вы поняли, что это за болезнь? — Похоже на синдром Арнольда-Киари. — И что это вообще за болезнь такая? Новый ординатор посмотрела на меня с недоумением. Объяснять это долго и сложно. *** Синдром Арнольда-Киари — это состояние, при котором мозжечок опускается ниже уровня основания черепа. Своего рода грыжа. Это врожденная аномалия, и степень тяжести бывает разной. В месте соединения мозга и позвоночника в черепе есть большое отверстие. Это путь, по которому спинной мозг выходит из черепной коробки. При первом типе лишь часть мозжечка смещается вниз. Клинические проявления обычно не слишком тяжелые. При втором типе сам ствол мозга опускается ниже уровня черепа. Результат, разумеется, плачевный, и обычно это сопровождается другими серьезными пороками развития. В таких случаях диагноз ставят гораздо раньше. Говорят, до появления КТ и МРТ именно этот вариант считали основным проявлением синдрома Арнольда-Киари. А пациентов с первым типом чаще всего считали симулянтами или ставили им другие, незначительные диагнозы. Тот самый набор, который популярен даже в современности. Мигрень, тревожное расстройство, болезнь Меньера, проблемы с внутренним ухом, психические заболевания и так далее. Удобные диагнозы, которые ставят, когда не знают, что происходит или в чем причина. Луна выслушала объяснение и вздохнула. С выражением полного недоумения на лице. — Нет, погодите. Мозжечок выпадает из головы? Как вообще может существовать такая болезнь?.. И правда. Впрочем, при первом типе лечение довольно простое. Основной упор делается на купирование боли и головокружения. В зависимости от тяжести симптомов, вполне возможно контролировать состояние медикаментозно. Конечно, можно сделать операцию. Но стоит ли всерьез задумываться о нейрохирургическом вмешательстве только из-за головокружения — вопрос серьезный. — И правда. Почему она существует? Она уставилась в пустоту. — Неужели мы должны знать всё это? — Можно и не знать. Как вообще можно знать всё? — Фух, и правда, да? — Но неделю будешь ходить как на иголках. А вдруг тот человек, которого я отправил домой с жалобой на головную боль, на самом деле умирал от инфаркта мозга? Луна неловко почесала затылок. — А. — На самом деле... ординатор-терапевт должен быть самым умным в больнице. У всех остальных врачей, даже у профессоров терапии, есть своя узкая специализация. А у нас — нет. Это значит, что все болезни мира — забота ординатора-терапевта. Любой другой врач может сказать: «Это не мой профиль», но ординатор-терапевт такого сказать не может. Профессора терапии тоже могут так сказать, как только выберут узкую специализацию. Кардиологи будут смотреть пациентов с болезнями сердца, пульмонологи — с болезнями легких и так далее. Но если пациент вообще не по профилю терапевта, значит, ему не нужны лекарства. А если лекарства не нужны, зачем он вообще пришел в больницу?.. В общем, как-то так. — Понимаю. — Но именно поэтому здесь столько людей. Если чего-то не знаешь — спрашивай. Теперь позовем профессора неврологии. Думаю, ему будет любопытно взглянуть на редкое наследственное заболевание. *** Луна склонила голову набок. Еще со студенческой скамьи ходили слухи. Говорили, что среди ординаторов-терапевтов есть азиатский шаман. С пронзительным взглядом монгольского охотника и всё такое... Что он ставит диагноз, просто взглянув на лицо пациента. Я думал, это обычная дискриминация. Неужели это правда? То, что он ставит диагноз по одному лишь лицу, уже не казалось преувеличением. Весь этот путь от возраста к мозжечку и редкой наследственной болезни... Удивительно. *** Спустя некоторое время. Профессор Эйрд из отделения неврологии спустился в приемный покой по моему вызову. Это тот самый профессор, с которым мы работали над исследованием аутоиммунного энцефалита. Ну, вы знаете. «Это абсурд. Если аутоантитела действительно атакуют рецепторы при аутоиммунном энцефалите, разве не должны наблюдаться специфические аутоантитела к синапсам нервных клеток в ходе эксперимента?» — так он тогда сказал. Правда, мне пришлось принести ему слайды с этими антителами прямо под микроскопом, так что он наверняка почувствовал себя неловко. Но в любом случае, он врач с выдающейся проницательностью. Профессор Эйрд посмотрел на меня. Увидев меня, он улыбнулся. — Снова ты. Какого необычного пациента ты нашел на этот раз, чтобы вытащить меня сюда?.. — Синдром Арнольда-Киари. — Как всегда, оправдываешь ожидания. Не знаю, что это такое, но раз уж есть КТ, давай-ка взглянем. Профессор Эйрд, сильно нахмурившись, уставился на снимок пациента. Похоже, он сейчас проходит через тот же мыслительный процесс, что и мы. Мы ждали, что скажет профессор Эйрд. — Кровоизлияния нет. Для инфаркта мозга пациент слишком молод. Вроде бы проблем нет... Постойте. Почему здесь, в нижней части, всё так выглядит? Профессор Эйрд указал на нижнюю часть снимка, где мы ранее заметили грыжу мозжечка. Я кивнул. — Похоже на грыжу мозжечка. — Синдром Арнольда-Киари... Так вот о чем ты. Врожденная аномалия с грыжей мозжечка. Разве Киари может протекать так легко? — Да. Профессор Эйрд на мгновение задумался. Впрочем, закон не гласит, что синдром Арнольда-Киари обязан протекать тяжело. — Как бы то ни было. Надеюсь, это не острая грыжа мозжечка? Есть ли причины для повышения внутричерепного давления? Немного беспокоит. Пациент молод, и это в любом случае проблема с мозгом. Сложно успокоиться только лишь тем, что прогноз при первом типе Киари обычно благоприятный. Лучше госпитализировать его и провести полное обследование. — Да, мы проведем все необходимые анализы. — Как ты вообще догадался, что это Арнольд-Киари, глядя на этот снимок? Мозжечок ведь толком не виден. Если бы ты не упомянул Киари, я бы тоже пропустил. Ну, в современности врачи с самого студенчества проходят обучение и тренировки, просматривая тысячи и десятки тысяч снимков КТ. В 1970-х же с момента изобретения аппарата КТ прошло всего несколько лет. К тому же, большинство из них имели низкое разрешение и снимали только голову. В основном их использовали лишь для того, чтобы проверить, есть ли кровоизлияние. Хотя даже это было огромным прогрессом по сравнению с тем, что было раньше. Я немного подумал над ответом. — Раз нет проблем с сознанием и мышечной силой, я исключил поражение коры головного мозга, и остался только мозжечок. А учитывая возраст, я предположил наследственное заболевание. Ничего, кроме синдрома Арнольда-Киари, не оставалось. Профессор, с видом «как всегда», кивнул и посмотрел на мою коллегу. — Правда ведь странно?.. Смотри и учись. Этот парень однажды даже спас сердце пациента с помощью вуду. И это в день Рождества. Луна кивнула. Да какое еще вуду. Я просто воспользовался катетером, который был в больнице. Пока я сидел молча, профессор Эйрд снова перевел взгляд на меня. — В таком случае, можешь отправить пациента на обследование? Как только закончите, обсудим, есть ли лекарства для лечения этого состояния. ---------- 45. Принимай новичка (3) Пациенты, попадающие в отделение неотложной помощи с головной болью, почти всегда сильно напуганы. В конце концов, вряд ли найдется человек, который не понимает, что мозг — это самый важный орган. К счастью, мне не пришлось сообщать им ничего катастрофического. Это не смертельная болезнь. Скорее всего, это просто периодические головные боли и дискомфорт. Я снова подошел к пациенту. Когда я приблизился к койке, мать больного посмотрела на меня тревожным взглядом. — С ним ведь всё будет в порядке? Я на мгновение задумался, а затем кивнул. В конце концов, это можно считать нормальным состоянием. Это определенно лучше, чем церебральный инфаркт или другие пороки развития головного мозга. — У пациента синдром Арнольда-Киари I типа. Симптомы включают головокружение и головную боль, но, судя по всему, они не слишком тяжелые. В её глазах всё ещё читалось сомнение. Впрочем, это понятно: он внезапно потерял сознание, так что беспокойство вполне оправдано. — А как насчёт того, что он упал в обморок? — Это случилось из-за сильной рвоты. Я не считаю, что причина кроется в самой структуре мозга. Пациент и его опекун заметно успокоились, хотя тревога всё ещё оставалась в их глазах. — А почему возникает эта болезнь? — Это своего рода врожденная аномалия. — Ох. Есть ли какой-то способ лечения? — Мы будем лечить это так же, как мигрень. Я выпишу препараты для постоянного приема, чтобы облегчить симптомы, и лекарства, которые нужно принимать непосредственно при приступах. Луна, стоявшая рядом, согласно кивнула. На самом деле, Киари I типа — не такая уж опасная болезнь. В 1970-х годах врачи даже толком не знали о её существовании. Синдром Арнольда-Киари — это термин той эпохи, и в современной медицине заболевание, которое называют Киари II типа, ближе всего к тому, что раньше именовали синдромом Арнольда-Киари. Если говорить проще: То, что в наше время называют Киари II типа, раньше называли синдромом Арнольда-Киари. Это неврологическое заболевание, сопровождающееся множественными пороками развития. С другой стороны, Киари I типа в эту эпоху ещё мало изучен. Его невозможно диагностировать, если только вы не обратитесь в специализированную клинику, где есть аппарат КТ и соответствующий эксперт. Пациент снова посмотрел на меня. — Значит, проблема будет решена? — По крайней мере, мы на это рассчитываем. — Ясно… Пациент и его опекун кивнули. Объяснения были закончены. Мы отошли от койки, и Луна, что-то быстро записывая в планшет, последовала за мной. Мы вернулись на пост медсестер. Результаты проверки показали, что в 1970-х годах исследования препаратов от мигрени проводились не так глубоко, как ожидалось. Придется поломать голову. Казалось, триптаны — важнейшие лекарства для купирования головной боли — ещё не были изобретены. Ничего не поделаешь. Для поддерживающей терапии я буду использовать пропранолол — препарат, снижающий тревожность, в малых дозах, а что касается купирования острой боли… Что же выбрать? Триптанов пока нет. Я посмотрел на Луну. — Как думаешь, что лучше назначить от головной боли? — Эм, может, что-то из кодеинового ряда? Я покачал головой. Это же наркотический анальгетик… Ты что, хочешь угробить пациента? Эффект, конечно, будет, но… — Для купирования острого приступа будем использовать эрготамин и метоклопрамид. Эрготамин — сосудосуживающее средство, а метоклопрамид — противорвотное. — А-а, понятно. Луна кивнула с таким видом, будто ничего не поняла. Впрочем, неудивительно: неврологические препараты могут быть сложны, если не изучать их отдельно. — Учись потихоньку. Постарайся запомнить всё, что сможешь. — Есть! В конце концов, сегодня её первый день на работе, так что это простительно. Для новичка она справилась неплохо. Спустя некоторое время вернулся профессор Эрд. Он взглянул на рецепт, который я только что выписал — тот самый, от мигрени. Профилактика и купирование острых приступов. — Я постарался подобрать максимально эффективные препараты. — От головной боли не так много лекарств. Но, пожалуй, этого хватит для контроля… Где ты научился лечить мигрень, парень? Профессор Эрд посмотрел на меня. — Недавно читал научную статью. — Почему среди ординаторов-неврологов нет таких, как ты? Было бы здорово, если бы они решали проблемы сами, когда им даешь задание, как это делаешь ты. Я просто кивнул. — Думаю, если им давать поручения, они будут их выполнять. — Вот как? Придется попробовать. Мне показалось, что я уже слышу стоны ординаторов-неврологов в ближайшем будущем. Но ведь это не моя вина, верно? Профессор Эрд сел за стойку. — Есть над чем подумать. Как ты считаешь? Синдром Арнольда-Киари — это генетическое заболевание с довольно тяжелыми симптомами. — Именно так. — Как нам классифицировать этого пациента: как легкую форму синдрома Арнольда-Киари или как отдельное заболевание? — Мне кажется, это одна и та же болезнь. Разница лишь в степени грыжевого выпячивания структур мозга, но механизмы развития заболевания, по всей видимости, общие. — Вот как… Слушай, не хочешь написать научную статью на основе этого случая? Поищи в литературе, есть ли подобные описанные примеры. — О, я изучу этот вопрос. Профессор Эрд, что-то бормоча себе под нос, покинул пост в отделении неотложной помощи. Похоже, у него появилась новая тема для исследований. Пациента с синдромом Арнольда-Киари перевели из отделения неотложной помощи в неврологическое отделение. *** На этом с этим случаем покончено. Луна ходила за мной по пятам, как тень, а я вернулся в терапевтическое отделение, чтобы продолжить свою обычную работу. Это были повседневные дела. Конечно. В лучшей университетской больнице Америки «повседневные дела» в значительной степени означали вопросы жизни и смерти. Мы ходили по отделению с медицинскими картами и планшетами. Пациентов было много. Ординатор-терапевт — это мальчик для битья. Все от нас что-то требуют. Назначить противорвотное пациенту, которого тошнит; слабительное тому, у кого запор; а пациенту с жидкостью в легких… Постойте. Почему у него жидкость в легких? А, это тот самый пациент. Тот, у которого недавно диагностировали множественную миелому. Хотелось бы верить в возможность лечения, но до облегчения ещё далеко. Множественная миелома — это разновидность рака крови. Интересная болезнь, надо сказать. Я нахмурился, глядя на рентгеновский снимок грудной клетки пациента. Состояние было неважным. Отек легких. Не слишком ли много жидкости ему вливают? Я повернулся к Луне. — Отек легких. Знаешь, что нужно назначить? — Э-э, фуросемид! Проще говоря, это лекарство, выводящее воду. Мощный диуретик, одно из самых часто используемых средств в отделении. — Верно. Если после приема диуретика к завтрашнему дню отек легких не уменьшится, придется серьезно задуматься. — У этого пациента множественная миелома. Из-за неё почки работают плохо, но мы не можем просто взять и прекратить вливания. — Понимаю. Это тоже новая болезнь? — Нет. Я покачал головой. Скорее, наоборот. Множественная миелома была впервые описана ещё в 1840-х годах… А название «множественная миелома» закрепилось в 1870-х. Если подумать, это поразительно. Врачи на Западе уже в 1870-х годах наблюдали костный мозг под микроскопом и диагностировали рак крови. В надежде, что кто-то в далеком будущем сможет это вылечить. И вот, в 1970-х годах лечение множественной миеломы начало развиваться. Впрочем, неважно. Я передал последний рецепт на пост медсестер. На сегодня всё сделано. — Фух… День, пролетевший как ураган, подошел к концу. Я сел и тяжело вздохнул. — Не так уж и занято, как я думала? Луна рядом склонила голову набок. Это было нелепое замечание. Видимо, у неё много сил. — Ещё чего. Просто сегодня в отделении умирает меньше людей, чем обычно… «Не так уж и занято», надо же такое сказать. И потом. Никогда не стоит говорить о таких вещах вслух — ничего хорошего из этого не выходит. Луна смущенно почесала затылок. — Ой, простите. Приходилось тратить больше времени, присматривая за новичком. Но раз сегодня всё прошло гладко, может, стоит нагрузить её посильнее? — На сегодня закончили. Хорошо, что в первый день работы нового ординатора не случилось ничего экстраординарного. А то она бы просто сбежала. *** На другом конце земного шара. Королевский госпиталь Перта, Австралия. Профессор Робин Уоррен — патологоанатом в Королевском госпитале Перта. В последнее время он каждый день видит пациентов с раком желудка. Несколько лет назад, благодаря развитию эндоскопических технологий, биопсия желудка стала очень популярной. Он целыми днями только и делал, что просматривал слайды тканей желудка. На самом деле, большинство пациентов, приходящих с подозрением на рак желудка, не были больны раком. Это было что-то, что лишь выглядело как рак. В основном — язва желудка или гастрит. Однако он не мог отделаться от мысли, что здесь скрыто нечто большее. Казалось, что гастрит перерастает в рак, и, если говорить конкретнее… Что-то здесь не так. Собрав все случаи вместе, он начал видеть новую закономерность. Если подытожить подозрения одним предложением, то это звучало так: «Язва желудка — это заразная болезнь?» Случаи, когда гастритом одновременно заболевали члены семьи или люди, живущие вместе, встречались довольно часто. Например, в армейских казармах. И ещё. Механизм хронического гастрита, вызывающего язву, казался слишком подозрительным, чтобы списывать всё только на стресс. Это были лишь догадки. Но определенно, существовало нечто, что наука пока не могла объяснить. Возможно, какой-то патоген, способный чудесным образом вызывать язву, или аутоиммунный процесс. ---------- 46. Хеликобактер (1) Профессор Уоррен — патологоанатом. Король врачей, к которому другие доктора обращаются за расшифровкой, когда не могут найти ответ, глядя в микроскоп. Для врача-патолога было очевидно: у любого повреждения тканей должна быть конкретная причина. Тем более, если это повреждение ведет к развитию рака. У язвы желудка есть своя причина. Таков был вывод профессора Уоррена. Болезнь, которая дает столь четкую патологическую картину и даже приводит к раку, вызвана просто стрессом? Подобные мысли подобают психиатру или, скажем, ревматологу. Для врача, специализирующегося на патологической анатомии, это было непостижимо. Этого просто не может быть. Просто еще не найдено недостающее звено. Хотя, что именно это такое, пока неясно. *** Я уже давно не был в кабинете декана Рича. Еще в коридоре, ведущем к нему, витал густой аромат дорогих кубинских сигар. Видимо, в этот раз сигары были из разряда подороже, раз от табачного дыма даже не хотелось кашлять. Секретарь декана взглянула на меня. — Можете входить. Она открыла передо мной дверь. Я вошел в кабинет. Как только я переступил порог, профессор затушил сигару в пепельнице и посмотрел на меня. — Ты. Делать гастроскопию умеешь? — Умею. — Один из профессоров гастроэнтерологии по пути сюда попал в аварию на велосипеде и сломал руку. Мне нужен кто-то, кто возьмет на себя его очередь на гастроскопию. Гастроскопы, которые используют в эту эпоху, немного отличаются от тех, с которыми я практиковался в современном мире. В прошлый раз, когда я смотрел на экран, изображение было черно-белым. Впрочем, справиться я смогу. Это не сложная процедура. Нужно просто пройтись по пищеводу, осмотреть желудок на предмет рака или язвы, и если что-то обнаружится — взять эндоскопически небольшой образец ткани. В большинстве случаев никакой патологии нет. Просто плановый осмотр. — Понял. — Хорошо, что ты здесь. Я уж думал, придется отменять или переносить все записи. Декан откинулся на спинку кресла и вздохнул. — Если поставить себя на место пациента, это ведь возмутительно, не так ли? Сколько времени и денег уходит на то, чтобы просто записаться на гастроскопию. Если прием отменяют или переносят по вине больницы, пациенты наверняка испытывают огромные неудобства. Те, кто через это проходил, знают не понаслышке. — Это так... Я тебе очень благодарен. Я еще раз поклонился и вышел из кабинета декана. Дел прибавилось, но я не придал этому особого значения. В конце концов, это была возможность для исследований. Ведь существует одна знаменитая Нобелевская премия, связанная с гастроскопией. Та, что касается причины возникновения язвы желудка. *** Я в кабинете эндоскопии. В углу медсестра раскладывала инструменты. Я включил эндоскопическое оборудование и проверил шприцы с препаратами. В качестве седативного будем использовать диазепам. Это не наркоз, человек не уснет полностью, просто немного успокоится. Большинство пациентов помнят процесс проведения процедуры. Первый пациент на сегодня вошел в мой кабинет. Обычный мужчина лет сорока. — Здравствуйте. Я поздоровался, и пациент, едва взглянув на мое лицо, вздрогнул. — Что за дела? А где профессор Смит? — Профессор сломал руку и не смог прийти. Гастроскопию проведу я. Пациент лег на бок на кушетку. — Когда я был во Вьетнаме, у нас в части был переводчик, вылитый ты. — Вот как. — Он подорвался на мине. Доктор, ты, случайно, не беженец из Южного Вьетнама? Война во Вьетнаме закончилась в 1975 году. Прошло всего несколько лет. Неудивительно, что при виде черных волос у людей возникают такие мысли. — Кхм, давайте поскорее приступим. Пациент лег на бок, продолжая рассуждать о войне. Я кивнул. Давайте быстрее. Я ввел седативное внутривенно, смазал эндоскоп лидокаиновым гелем и медленно ввел его в рот пациента. В любом случае, сегодня накопилось много случаев, времени было в обрез. На черно-белом экране показался пищевод. У эндоскопов этой эпохи есть окуляр на рукоятке, так что можно прильнуть глазом прямо к оптоволокну и смотреть внутрь. Оценивать состояние желудка по черно-белому экрану — задача не из легких. Я искал язву в желудке пациента, а он продолжал что-то говорить, несмотря на процедуру. — А-у-а-а-и. А? — Да, возможно, вы правы. Понятия не имею, что он там бормочет. Я ответил наугад. Говорят, опытные врачи со временем начинают понимать, что пытаются сказать пациенты во время гастроскопии. Но я к таким не относился. — А-у-и-а-а-а-у-а-а. Речь продолжалась. — А, вот оно что. Вам больно? Пациент попытался покачать головой. Медсестра рядом придержала его голову. — Не двигайте головой. В любом случае. Пока блуждал внутри, я нашел одну язву желудка. Она не выглядела опасной, но любая язва желудка несет в себе риск перерождения в рак. Неприятно оставлять это без проверки. Открытая рана, видная сквозь черно-белый экран. Я пошевелил эндоскопом и осторожно удалил часть слизистой оболочки желудка в области язвы. — О-а-у-а-а. — Да. Я только что взял образец ткани из язвы. Мы проверим, нет ли там рака. Вероятность невелика, но если результат окажется положительным, потребуется операция. — У-э-а о-э-а-а? Похоже, спрашивает, серьезная ли это болезнь. — Нет, это не серьезная болезнь, просто часть медицинского осмотра. Скорее всего, ничего особенного, но если вас беспокоит изжога, я выпишу лекарство от гастрита. Пациент кивнул. Я же просил не двигать головой. На этом гастроскопия закончилась. Я поместил образец ткани в контейнер и вывел эндоскоп из полости рта пациента. — Все, закончили. Пациент, склонившись над урной в кабинете, начал отплевываться и вытер рот салфеткой. При гастроскопии всегда выделяется много слюны. Да и глотать трудно. Пациент посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать. — И все же... Видя, как такие люди, как вы, помогают другим в больнице... Похоже, то, что мы сражались за океаном, было не зря. — Благодарю вас за вашу самоотверженность. Я склонил голову, прощаясь с пациентом. *** Работа с гастроскопией была завершена. Сегодня я получил 30 образцов тканей с патологиями желудка. Я находился в лаборатории патологической анатомии, обрабатывая их. Это была важная исследовательская задача. Клиническая значимость язвы желудка заключалась в том, что она могла привести к раку. И в 1970-х годах считалось, что язва возникает из-за стресса. Верно лишь наполовину. Давайте подумаем обо всем с самого начала. Почему врачи того времени не знали, что бактерия Хеликобактер вызывает язву желудка? Ведь множественную миелому открыли еще в XIX веке, а сами бактерии — в XVII. Почему они этого не знали? На первый взгляд, вопрос простой. Я как раз просматривал литературу. Впервые специфические бактерии в тканях язвы желудка обнаружили еще в XIX веке. Лет 80 назад. Но даже в 1980-х годах гипотеза о том, что язва вызвана бактериями, не была признана. Причин было несколько. Во-первых, считалось, что желудочный сок настолько кислый, что в нем не может выжить ни одна бактерия. Во-вторых, проблема методов окрашивания. Врачи использовали метод окраски по Граму для поиска бактерий. Проблема в том, что Helicobacter pylori при окраске по Граму не видна. Как же тогда врачи XIX века находили Helicobacter pylori? Они использовали серебрение. В-третьих, проблема культивирования. Helicobacter pylori трудно культивировать. Даже сегодня методы культивирования бактерий делятся на аэробные и анаэробные. Helicobacter pylori — микроаэрофил. Что это значит? Врачи до 1980-х годов толком этого не знали. Нет кислорода в чашке Петри? Умру. Есть кислород? Умру. Она будет расти только при определенной концентрации кислорода, которую нужно подобрать. Это жидкая среда? Умру. Это не сывороточная среда? Умру. Она растет только на полутвердой сывороточной среде. И если потрясти чашку — умру. От раздумий над тем, почему так происходит, стало неприятно. В общем. Это бактерия с прескверным характером. Не зря ее не могли найти целых 100 лет. На самом деле, даже ученые, которые обнаружили Helicobacter pylori, несколько лет принимали ее за другую бактерию — Кампилобактер. Тело Helicobacter pylori имеет форму спирали, но исследовательская группа доктора Уоррена несколько лет считала, что это просто длинная палочка. Почему важно, палочка это или спираль? Это тоже интересная история. Ответ приходит, если задуматься, почему бактерия имеет форму длинной спирали. Структура и функция... Пока я записывал мысли в блокнот, в лабораторию вошел один из профессоров патологии. По его взгляду было понятно, что он недоумевает, почему я до сих пор не ушел домой. — Что такое? Ты кто такой и чем тут занимаешься? — Создаю метод лечения рака. — Да... ну, продолжай работу. Профессор патологии, услышав мой ответ, тут же исчез. Это правда, почему они не верят? Впрочем, неважно. Думаю, этого достаточно для систематизации. Теперь осталось только сделать фотографии образцов тканей желудка и предложить исследование ведущим ученым в области язвы желудка по меркам 1970-х годов. Ведь есть люди, которые этим занимались. ---------- 47. Хеликобактер (2) Здесь — амбулаторное отделение гастроэнтерологии. Кабинет профессора Смита. Работы невпроворот. Пока профессора не было, накопилось много пациентов с проблемами пищеварения. Может быть, поручив мне это дело, он выразил свое доверие. Наверное, это означало, что он считает, будто я справлюсь с таким объемом. С другой стороны. Даже если я работаю только до возвращения профессора Смита, если пациент прошел эндоскопию, он должен услышать результаты и получить лекарства, верно? Одной лишь гастроскопией дело не ограничивалось. Лечение пациента с язвой желудка — задача куда более важная. Меня немного тяготило отсутствие еще не изобретенных методов диагностики и не открытых способов лечения. Я видел пациентов, которые страдали совершенно напрасно. Посмотрите сами, и поймете, о чем я. Впрочем, хорошо, что у нас есть все необходимые препараты для эрадикационной терапии Helicobacter pylori. Пациент передо мной все еще сидел перед столом, сильно нахмурившись. — На что жалуетесь больше всего? — В последнее время у меня постоянная изжога, и болит где-то в области подложечной ямки, просто сил нет. Я на мгновение задумался. — Понимаю. Вы пробовали принимать какие-нибудь лекарства? — Эффекта не было. Вообще-то, не каждого пациента с язвой желудка обязательно лечить от хеликобактера. Но сейчас нет четкого способа это проверить, а симптомы выглядят довольно серьезными. Пациент, сидящий сейчас в кабинете, страдает от довольно тяжелой формы язвы. В таком случае можно сразу приступать к эрадикационной терапии без лишних анализов, верно? Пациент тяжело вздохнул. — Есть ли какой-нибудь способ? — Хм, мы будем использовать антациды и антибиотики, убивающие бактерии, вызывающие энтерит, так как есть определенные подозрения. Мой пациент почесал затылок. — Вот оно что… Язва желудка — не та болезнь, к которой можно относиться легкомысленно. При язве проявляются такие симптомы, как изжога. А ведь в будущем может развиться и рак желудка, не так ли? — Это немного новый метод лечения. Но лекарства не опасны, так что не беспокойтесь. После долгих раздумий я решил назначить антибиотики. Возможно, когда профессор Смит вернется, он сочтет это странным. Но я записал в рецепте, что антибиотики добавлены из-за подозрения на энтерит и другие инфекции, после чего отпустил пациента. Надо поскорее опубликовать результаты. Даже если это не выглядит столь драматично, как лекарства для пересадки сердца. В любом случае, вопрос о причинах и лечении язвы желудка затрагивает благополучие бесчисленного множества людей. Как вы можете видеть прямо сейчас. Разве не смогу я спасти больше людей, если быстрее опубликую исследование о хеликобактере? Только за сегодня и вчера я видел столько пациентов, страдающих от язвы желудка — болезни, которую в 1970-х годах считали чем-то, с чем просто приходится мириться. Я принял десятки человек. Амбулаторный прием закончился еще не скоро, и я вернулся в лабораторию патологического отделения, чтобы продолжить вчерашнюю работу. Давай-ка поищем. Найти ученого, который в настоящее время изучает язву желудка, не составило труда. Австралия, Королевский госпиталь Перта, профессор Робин Уоррен. Значит, это он. Хотя научному сообществу еще даже не известно о существовании такой бактерии, если рассуждать логически, именно этот человек ближе всех подобрался к открытию хеликобактера. Доктор Робин Уоррен. В будущем именно он станет тем, кто получит Нобелевскую премию за открытие того факта, что бактерия Helicobacter pylori является причиной язвы желудка. Но лететь в Австралию будет сложно. Просто отправлю письмо. Содержание было простым. Существует другой вид кишечных бактерий под названием кампилобактерии; если использовать питательную среду, предназначенную для них, можно культивировать Helicobacter pylori. Хотя это займет некоторое время. Разве не поможет это группе профессора Уоррена быстрее обнаружить хеликобактер? Я немного подумал, что именно написать. — Пишу вам, так как узнал, что исследовательская группа профессора Уоррена изучает причины язвы желудка. — Слышал, что недавно была выдвинута гипотеза о том, что причиной язвы желудка могут быть бактерии. — Учитывая эпидемиологические данные и патологические обоснования язвы желудка, я также считаю, что гипотеза о бактериальной природе заболевания верна. — Если бактерия, вызывающая язву желудка, действительно существует, нельзя ли культивировать ее с помощью процесса, аналогичного методу культивирования кишечных бактерий? — Думаю, можно вырастить возбудителя в пробирке, создав среду, аналогичную внутренней среде желудка, на сывороточной среде в условиях гипоксии. На этом я закончил письмо. Следующее дело. Я перенес слайд под микроскоп, чтобы проверить, правильно ли легла серебряная окраска. Почему это сложно? Helicobacter pylori, строго говоря, относится к грамотрицательным бактериям. Однако. Тело хеликобактера, имеющее спиралевидную форму, настолько тонкое, что его плохо видно при окрашивании по Граму, которое окрашивает внутреннюю часть клеточной стенки. Так что же нужно сделать, чтобы увидеть его? Чтобы их разглядеть, нужно использовать серебряное окрашивание, которое окрашивает внешнюю часть бактерии. Метод, который почти не используется, за исключением, пожалуй, бледной трепонемы, вызывающей сифилис. Я же говорил, это бактерия с прескверным характером. Даже краситься толком не хочет. Но… к счастью, даже с помощью обычного оптического микроскопа можно было четко разглядеть Helicobacter pylori, окрашенный серебром. Включая характерную спиралевидную форму. Значит, это работает. Я выдохнул с облегчением. В оригинальной истории спиралевидная форма хеликобактера была обнаружена гораздо позже. *** На этом я отправил сообщение в Австралию. Неделя, наверное, уйдет на то, чтобы в той больнице провели эксперимент и пришел ответ? Хотя ответ может прийти и раньше. Надо бы подготовить статью, которую собирался написать. Или, может, выступить на конференции терапевтов? Пока я размышлял, мимо прошла чья-то бледная фигура с сумкой в руках. Ординатор первого года. Моя младшая коллега, Луна. Выглядит уставшей. Она посмотрела на меня с выражением лица человека, который наполовину мертв. — Ну, как впечатления от первых дней работы? — Это просто ад. В конце концов, первые несколько недель после начала работы всегда самые тяжелые. Работа ординаторов-терапевтов ничем не отличалась. Луна тяжело вздохнула. — Никто не умер? — Сердечно-легочная реанимация. Но пациент пришел в себя. Хорошо, что пациента удалось спасти. — Натерпелась, наверное. — Знаете, что удивительно? После введения адреналина давление нормализовалось, и он снова пришел в себя… А. Старший коллега, купите мне кофе. Скорее бы домой. Но она работает всего несколько дней, к тому же наверняка испытывает стресс, находясь в отделении, похожем на поле боя. Было как-то неловко просто сказать ей «иди домой». Так что. Мы переместились в кафе рядом с больницей. Обычно в Америке кафе закрываются рано, но рядом с больницами ситуация немного иная. В больнице всегда есть люди, которые круглосуточно бегают в поисках кофе. Кафе в округе закрывались довольно поздно. Мы вошли в кафе. — Один клубничный смузи, нет, два. Все же, так как был вечер, в кафе было довольно пусто. Напитки принесли почти сразу. Луна молча потягивала клубничный смузи, и ее лицо приняло выражение человека, который наконец-то ожил. Похоже, сахар, попавший в мозг, быстро привел ее в чувство. Луна снова посмотрела на меня. — А что вы делали сегодня, старший коллега? — Пациент с язвой желудка. У меня новое исследование, так что закончил немного поздно. — А, из-за того профессора со сломанной рукой. Она смотрела куда-то в пустоту. Видимо, содержание исследования ее не особо интересовало. Впрочем, это зависит от склонностей врача. Я прихлебнул клубничный смузи. Луна начала рассказывать, какой тяжелой была первая неделя работы в больнице. Нет, она рассказывала, как пациенту с остановкой сердца, к которому она прибежала, ввели адреналин дважды, как из-за задержки с интубацией пришлось трижды менять руки, но то, что он все-таки пришел в себя, было чудом… *** Тем временем. Австралия, Королевский госпиталь Перта. Профессор Уоррен смотрел на то самое письмо. Загадочное послание, прилетевшее из Стэнфорда. Возможно, это полная чушь, а возможно — гипотеза, способная изменить мир. Профессор Уоррен пока склонялся к первому варианту. Ведь это было то, над чем он ломал голову. Словно кто-то за океаном прочитал его мысли. — Итак. Значит, можно культивировать возбудителя язвы желудка с помощью метода, используемого для культивирования привередливых кишечных бактерий? Вот что здесь написано. Терапевт Барри Маршалл, сидевший вместе с профессором Уорреном в лаборатории, кивнул. Маршалл был еще ординатором, не получившим докторскую степень, но в этой области он был экспертом. Почему? Потому что в мире было не так много врачей, которые считали, что причиной язвы желудка являются бактерии. Всего несколько человек. Основная часть научного сообщества продолжала твердить, что в желудочной кислоте бактерии выжить не могут. Академическая стена, которую еще никто не смог преодолеть. — Да, профессор. В письме сказано именно это. Это были не те слова, которые можно просто проигнорировать. Письмо из Стэнфорда не было научной статьей, и исследование не было оформлено должным образом, но, если следовать гипотезе профессора Уоррена и Маршалла, это было вполне возможно. К тому же. Профессор Уоррен знал, кто отправил это письмо. Это же тот самый человек, верно? Стэнфордский монстр. Самый молодой лауреат премии Ласкера. Непонятно, почему он отправил письмо не особо известному врачу-патологу за океаном, но… Было что-то, что мы упускали. И совет использовать среду для специфических кишечных бактерий, вроде кампилобактерий, не был чем-то невозможным. Хотя мы этого никогда не пробовали. — Надо попробовать. — Да. Кто знает, может, благодаря этому исследованию появится четкий метод лечения язвы желудка? Профессор Уоррен покачал головой. — Не стоит слишком обольщаться. Даже если мы используем этот метод и найдем бактерию, это еще не доказывает, что она является причиной болезни. Эксперимент стоил того, чтобы его провести. Если только удастся доказать, что причиной язвы желудка является не стресс, а бактерии. Маршалл почесал затылок. — А что, если… просто… кто-нибудь съест эту бактерию и заболеет язвой желудка? Тогда ведь все постулаты Коха будут соблюдены, верно? ---------- 48. Хеликобактер (3) Два ординатора-терапевта оглядели свои аудитории. Двое врачей, две больницы, разделенные целым океаном. — Здравствуйте, медицинский персонал Королевского госпиталя Перта. Ординатор-терапевт, Маршалл. — Здравствуйте, врачи Стэнфордской больницы. Терапевт, Паркс. — Язвенную болезнь вызывают бактерии. — И сегодня я… Маршалл поднял небольшой стакан с мутной жидкостью, словно это был бокал для тоста. — …выпью этот питательный раствор, полный бактерий, извлеченных из язвенной ткани пациента, чтобы доказать это. — …через мысленный эксперимент по моделированию бактерии, которая теоретически способна вызвать язву желудка. Среди озадаченных пожилых врачей раздалось: — Доктор Маршалл, что вы собираетесь… Не успела аудитория отреагировать, как Маршалл залпом проглотил содержимое стакана. Вкус, должно быть, был отвратительным. Разумеется. Барри Маршалл вытер рот. — Я докажу это. — Начнем презентацию. В двух аудиториях на мгновение воцарилась тишина. Среди множества врачей повис немой вопрос, который читался на лицах без слов: «Что, черт возьми, он несет?» *** Заявление, подобное взрыву бомбы. В реальной истории какой-то врач действительно выпил бактериальный бульон. Я же не собирался этого делать. Ведь эта болезнь ведет к раку желудка, вы понимаете? Повторюсь: язвенную болезнь желудка ни в коем случае нельзя недооценивать. Это опасный недуг. Я обвел взглядом семинарскую комнату терапевтического отделения. Как и ожидалось, в глазах присутствующих не было готовности легко поверить моим словам. Уже целую сотню лет незыблемой истиной считалось, что в желудочном соке бактерии выжить не могут. Чтобы изменить столетнюю традицию, нужны неопровержимые доказательства. В исследованиях тоже действует принцип Человека-паука. С большой силой приходит большая ответственность, а за великими утверждениями должны следовать великие доказательства. Раньше меня бы уже начали припирать к стенке. Но, видимо, благодаря репутации, которую я успел заработать, меня хотя бы выслушивали. — Итак. В течение недели я изучал ткани пораженного язвой желудка пациента… — Недели? Я заметил, как декан, сидевший в первом ряду, тяжело вздохнул. Было видно, как он беззвучно прошептал: «Этот парень снова за свое». — Да. — Продолжай, — бросил он. Я кивнул и продолжил: — Да. Суть мысленного эксперимента такова: если бы нам пришлось создать бактерию, вызывающую язву, как бы мы это сделали? Профессор гастроэнтерологии в первом ряду посмотрел на меня. С таким видом, будто спрашивал: «Это вообще имеет смысл?» Это был профессор Майкл Фогл. Ветеран гастроэнтерологии. Он всю жизнь учил и учился тому, что язву вызывает стресс. Естественно, он сомневался в моих словах. Но если он послушает, то изменит свое мнение. В любом случае, пожилой профессор поднял руку и заговорил: — Кислотность желудочного сока составляет около pH 2. В такой сильной кислой среде бактерии выжить не могут, это очевидно. Доктор Паркс, ваше рвение похвально, но есть причина, по которой до сих пор никто не нашел возбудителя язвы. Я кивнул. — Отличное замечание. Но скажите, могут ли человеческие клетки выжить в среде с pH 2? Нет. Бактерий, способных расти при pH 2, крайне мало. Даже Helicobacter pylori не выживает в такой агрессивной среде. Она просто прячется в тех местах желудка, где кислотность ниже. Профессор гастроэнтерологии продолжил: — Это потому, что есть защитный барьер — слизистая оболочка желудка, выделяющая слизь. Именно. — Верно. А теперь представьте: если существует бактерия, способная прорвать этот слой слизи, значит, выживание в желудке вполне возможно. — Хм… Но слизистый слой — это барьер, существующий именно для того, чтобы предотвратить перемещение и размножение бактерий. — Это тоже верно, но… мы знаем одну бактерию, специализирующуюся на преодолении слизистых оболочек. Куда более древнюю. Я ждал ответа, но он не последовал сразу. Профессор инфекционных заболеваний, внимательно наблюдавший за мной, наконец открыл рот: — Сифилис? — Да, сифилис. Вы знаете, как выглядит бактерия Treponema pallidum? — Ну, вроде бы она длинная. Похоже, даже профессор инфекционных заболеваний не помнит форму всех бактерий наизусть. — Она спиралевидная. Это структура, которая может проникать сквозь слизистую, словно винт, преобразуя вращательное движение в поступательное. Профессор Фогл скрестил руки на груди. — И что, ты хочешь сказать, что нашел спиралевидную бактерию в тканях язвы? Именно так. — Взгляните на это. Я показал профессору Фоглу журнал, который принес из читального зала. Журнал, пожелтевший от десятилетий. Увидев стопку бумаги, профессор Фогл посмотрел на меня с недоумением. Научная статья — это не музейный экспонат. Она существует для того, чтобы ее читали. — Что за… Это же статья на польском языке, написанная в XIX веке. Где ты вообще это откопал? Ты что, умеешь читать по-польски? — Ради пациента — да. После этих слов в семинарской комнате воцарилась тишина. В крупных больницах всегда дежурят переводчики. Чем они занимаются, когда нет работы, я не знаю. — Теперь посмотрите на рисунок номер один. — Что там? Разумеется, это был нарисованный от руки польским врачом в XIX веке рисунок спиралевидной бактерии. Профессор гастроэнтерологии потер виски. — Давайте посмотрим на статью, которую я принес. 1899 год, работа доктора Яворского. В ней подробно описан факт обнаружения спиралевидных бактерий в слизистой оболочке человеческого желудка. Послышался гул голосов. Собравшиеся врачи, словно не веря своим глазам, начали поспешно передавать друг другу 79-летний журнал. В таком возрасте это уже издевательство над антиквариатом. «Этого не может быть. Опять этот парень?» — доносились шепотки. После нескольких минут хаоса заведующий отделением инфекционных заболеваний, профессор Кеннет Бости, поднял руку. — Да. — Но… если следовать вашей логике, доктор, как вы думаете, почему, обнаружив эту бактерию, никто не придал ей значения почти сто лет? — Из-за процесса окрашивания по Граму. Врачи ведь привыкли смотреть на бактерии через окрашивание по Граму, не так ли? Я и мой коллега из Польши XIX века использовали метод серебрения. — Метод серебрения? — Сифилис тоже можно увидеть только при окрашивании серебром. Поскольку их функции схожи, структуры тоже похожи, а значит, и методы обнаружения должны быть идентичны. Если подытожить: Хеликобактер имеет форму сверла и, проникая в слизистую желудка, вызывает язву. Бактерия сифилиса тоже имеет форму сверла. Она проникает в слизистую половых органов и вызывает язвы там. Принцип один и тот же. — А-а… Профессор инфекционных заболеваний кивнул. В семинарской комнате продолжали перешептываться. Неужели, как он и говорит, эта бактерия действительно вызывает язву? Если оглянуться назад, все кажется таким простым. Профессор Фогл снова посмотрел на меня. — Но, по-твоему, есть ли доказательства того, что эта бактерия вызывает симптомы язвы? Помимо того, что она просто может расти в желудке. Кто-нибудь пробовал ее съесть, чтобы убедиться? Хотя есть способы и получше. Я ответил: — Я считаю, что это похоже на сифилис. Вероятно, ее можно вылечить антибиотиками? И если язва заживет после курса антибиотиков… — …то это докажет, что она является причиной. — Да. Профессор Фогл нахмурился. Но, похоже, аргументы для возражений у него закончились. — Похоже, ты прав. Я продолжил: — Благодарю. Возвращаясь к клинической практике, я полагаю, что язвенную болезнь можно вылечить с помощью комбинации антибиотиков и других препаратов. Аудитория была в шоке. В конце концов, врачи занимаются исследованиями ради лечения пациентов. Цель — как можно скорее предложить новый метод терапии. Они даже представить себе такого не могли. 1970-е годы. Эпоха после высадки на Луну. И даже в это время один ординатор-терапевт, вооружившись лишь столетней книгой, оптическим микроскопом и красителем вековой давности, поймал скрытого преступника, который ускользал от глаз врачей целую сотню лет. Неудивительно, что в это было трудно поверить. *** Барри Маршалл лежал в палате. Как и ожидалось, через неделю после того, как он выпил бактериальный бульон, у него развилась язва. Точнее, тяжелый гастрит, предшествующий язве. — Профессор… мне нехорошо. Королевский госпиталь Перта. Доктор Уоррен почесал затылок с видом «а чего ты ожидал?». Ну, в самом деле. Выпить стакан бактерий, вызывающих язву, и не почувствовать боли — вот это было бы странно. Хорошо хоть, что серьезных последствий не осталось. — Есть причина, по которой другие врачи не проводят эксперименты на себе. Даже если пациентов много, максимум, что они делают — это едят бактерии с еды. Какого черта ты решил вырастить их в культуре и выпить? — Я хотел доказать это. Доктор Уоррен показал ему черно-белую фотографию, сделанную во время эндоскопии. На ней была изображена слизистая желудка, разрушенная, словно лунная поверхность. Неопровержимое доказательство гипотезы. — За всю свою врачебную практику я впервые вижу такой тяжелый гастрит. В истории человечества еще никто не пил концентрат возбудителя язвы. Зачем ты это сделал? План у меня был. — Выращивая бактерии, я одновременно провел тест на чувствительность к антибиотикам. Я подумал, что после того, как докажу это, смогу вылечиться, приняв антибиотики. — Раз доказал — пей антибиотики, живо. Маршалл кивнул. — Как только будет время, я должен отправиться в Стэнфорд. Хочу встретиться с врачом, который предложил исследование язвы, и поговорить с ним… Тот самый врач, с которым мы решили вместе изучать язву. Нужно хотя бы взглянуть на него. Мне было любопытно, что это за человек. — Хорошо. Поезжай, когда вылечишь язву. ---------- 49. Валентин (1) Лондон, редакция «Nature». За всю долгую, столетнюю историю «Nature» был ли хоть один исследователь, который доставлял бы им столько хлопот? Казалось, вряд ли. — Мысленный эксперимент о структуре и функциях бактерий, вызывающих язву желудка. Доктор Фэрчайлд едва не швырнул рукопись, едва прочитав заголовок. «Опять этот засранец? Снова мысленный эксперимент?» Он что, возомнил себя Эйнштейном? Ученый, читавший статью рядом, вскоре поднял голову. К сожалению. Похоже, тот врач из Стэнфорда никогда не ошибался. — Э-э, доктор. Похоже, это правда. — Вы уверены? — Здесь утверждается, что бактерии спиралевидной формы ввинчиваются в слизистую оболочку желудка, словно шурупы, и вызывают язву. Сообщения о том, что в желудке находят бактерии спиралевидной формы, появляются еще с XIX века… А. Содержание было невероятно интересным. И это снова была статья, которую нужно публиковать. А ведь с момента отправки его последней статьи прошло всего несколько месяцев. Доктор Фэрчайлд еще раз просмотрел рукопись стэнфордского врача. Медицинский мысленный эксперимент, странная польская медицинская статья XIX века, схематичное изображение спиралевидной бактерии, будто нарисованное наспех шариковой ручкой, и до кучи — диковинная гипотеза. С ним никогда не бывает просто. — Хотя бы эксперименты на людях он не проводил. Редактор, сидевший рядом, неловко почесал затылок, и доктор Фэрчайлд невольно нахмурился. Нет, а это еще что такое? Сколько ни копай, а человек он был странный. — Тут… в общем, в разделе про инокуляцию, кажется, написано, что он ввел эту бактерию живому человеку. Эксперимент по инокуляции бактерий, вызывающих язву? Нет, ну как ему вообще пришло в голову это проглотить? Отказать в публикации этой статьи тоже не выйдет. Доктор Фэрчайлд был вынужден это признать. Какое там «отказать». Возможно, это самая интересная медицинская статья, которую он когда-либо читал. И тут. В голове доктора Фэрчайлда, просматривавшего статью, мелькнуло озарение. Суть этой работы. — А ведь и правда. Если бактерии действительно вызывают язву, как утверждают эти врачи, то разве нельзя лечить язву антибиотиками? — В заключении об этом сказано. Пишут, что в значительной степени болезнь можно вылечить лекарствами. Открытие века. Среди исследователей, собравшихся в конференц-зале, пронесся вздох изумления. *** Так мы отправили в «Nature» две статьи, связанные с язвой желудка. Первая — статья, доказывающая, что причиной язвы являются бактерии. К ней прилагался отчет о случае самоэксперимента Маршалла. Вторая статья была письмом, содержащим мысленный эксперимент, в котором хеликобактер сравнивался с бледной трепонемой. Важное дело было закончено. Теперь… Другое важное дело. — Похоже, ты был очень занят в больнице? Я волновалась, так как от тебя долго не было вестей. Я посмотрел на Лизелотту. Она выглядела так же мило, как обычно. Юное лицо с минимумом косметики. Мягкие волосы перехвачены синей лентой. На ней была белая блузка, украшенная большим бантом-галстуком. Темно-синий кардиган, повязанный на талии, прикрывал короткие шорты. Темные пастельные тона. Взгляд приковывали спокойные красные шарф и носки. Это был ретро-стиль, напоминающий повседневную одежду Сейлор Мун. Конечно, учитывая, что «Сейлор Мун» выйдет еще очень нескоро, это был скорее футуристичный наряд, чем ретро… Впрочем, неважно. Я моргнул. — Мы же виделись на прошлой неделе. Лизелотта посмотрела на меня наглым взглядом, словно говоря: «В любом случае, я права, не так ли?». Впрочем, она выглядела довольной. — И все же. Я ждала, что ты предложишь встретиться до или после Дня святого Валентина. А раз ты молчал, я сама тебя позвала…! Она взяла меня под руку. — Я был занят некоторое время. — М-м, я так и думала. Я неловко почесал затылок, глядя на Лизелотту. Но, если оправдываться, я вовсе не забывал о ней. — Но я все же приготовил кое-что для вас, Лизелотта… Отдам чуть позже. Лизелотта подняла на меня взгляд, ее глаза засияли. Ничего особенного, конечно. — Ох, правда? Я кивнул. Что подарить человеку, который может купить бесконечное количество вещей за деньги? Вопрос, над которым стоило задуматься хотя бы раз. Я пришел к определенному выводу. В общем. Прошло несколько минут. Мы вошли в ресторан, который выбрала Лизелотта. Это был высотный ресторан с видом на Пало-Альто. Высокая кухня. А, в Америке так не говорят. Это был элитный итальянский ресторан. Поскольку дело шло к Валентину, я думал, что будет очень людно. Но народу было меньше, чем я ожидал. Я посмотрел на Лизелотту, сидевшую рядом. — Здесь спокойнее, чем я думал. Думал, будет много людей из-за праздника. — А, это. Когда бронировала, я попросила оставить несколько столиков вокруг нас свободными. — А-а, понятно. Лизелотта произнесла это как нечто само собой разумеющееся. Честно говоря, я был немного ошарашен. Интересно, ей просто сделали одолжение, или она отдельно оплатила бронь соседних мест и стоимость еды? Она, как всегда, казалось, не понимала, почему это выглядит забавно. В ее мире это были просто обычные вещи. Лизелотта прислонилась к окну, глядя на город, а затем перевела взгляд на меня. — А. Ты говорил, что приготовил подарок, верно? Я достал из кармана маленькую шкатулку для драгоценностей, и Лизелотта прикрыла рот рукой. — Ох, это кольцо? Еще чего, кольцо. Я на мгновение посмотрел на шкатулку. Коробочка размером с ладонь, отделанная бархатом. Если подумать, немудрено было принять ее за футляр для кольца. Вместо ответа я открыл крышку. Внутри лежал окаменелый морской лилий размером с ладонь, который я приготовил в качестве подарка. — Это окаменелость морской лилии. Лизелотта снова прикрыла рот рукой. — Вау. Какая красивая…! Она посмотрела на меня сияющими глазами и осторожно взяла шкатулку. Как ребенок, нашедший красивый цветок и вплевший его в волосы. Лизелотта тихонько рассмеялась. — Ты запомнил, что я собираю окаменелости. Мне так приятно, что ты уделил этому внимание… Мы же видели их в музее естественной истории, когда она сказала, что любит окаменелости. Среди элиты западного мира это была глубокая традиция, идущая еще со времен Джефферсона. К слову, окаменелости стоят не так уж дорого. По сравнению с костюмами или билетами на самолет, которые Лизелотта покупала мне раньше, это сущие пустяки. — Рад, что вам нравится. — Я не забуду этой доброты и обязательно отплачу. А я-то думала, что ты так занят в последнее время, что даже шоколад не приготовил… Лизелотта замолчала на полуслове. Вскоре принесли еду. Итальянский сет-меню. Сначала подали вино и хлеб, но Лизелотта была так взволнована, что еда ее особо не интересовала. Поев немного, она снова переключила внимание на меня. — Так вот. Слышала, у тебя сейчас какое-то исследование. Что в Стэнфорде готовится нечто грандиозное. Это оно? — А, да. Это исследование определенно попадет в СМИ. Генетические рестриктазы, антигенпрезентирующая функция лимфоцитов… широкой публике это сложно понять, но тут все просто. Думали, что язва от стресса, а нашли бактерию, которая ее вызывает. Кто-то ради эксперимента выпил культуру этой бактерии. И заболел. Просто и понятно каждому. Может, даже получится запихнуть это в 30-секундную рекламу йогурта. — Удивительно. Что за исследование? Лизелотта склонила голову набок. *** Лизелотта смотрела на мужчину рядом с собой. Он что-то увлеченно объяснял. Лизелотта изредка кивала. Так было и раньше, но понять медицинские термины, о которых он говорил, было непросто. Если так, зачем спрашивать? Не знаю. Просто это интересно. О чем бы мы ни говорили на другие темы, я бы никогда не услышала таких искренних ответов. Видно же, что ему нравится об этом рассказывать. Слушать его страстные объяснения было приятно, а иногда попадались и понятные вещи. Сегодня, по крайней мере, было несложно. Нашли новую бактерию. И она, в отличие от традиционных медицинских представлений, вызывает язву желудка — что-то вроде того. С другой стороны. Лизелотта посмотрела на шкатулку, лежащую рядом. Никакого подарка. Я даже не ожидала получить шоколад. А тут — окаменелость. Я и представить не могла. Оттого, что подарок оказался неожиданным, я была еще счастливее. *** — Большое спасибо, что посетили наш ресторан сегодня. Вам понравилась трапеза? — Да. Лизелотта съела лишь половину порции, а официант почти не обращался к нам, но она оставила довольно солидные чаевые. Наверное, просто потому, что была в хорошем настроении. Так мы вышли из ресторана. Еда была лучше, чем я ожидал. Конечно, если думать о цене, голова пойдет кругом, но платил не я, так что это не имело большого значения. — Сегодня я так счастлива. Лизелотта снова взяла меня под руку. Казалось, ее настроение стало еще лучше, чем до того, как она получила подарок. — А, точно. Я тут подумала. Есть одно место, куда тебе нужно сходить со мной сегодня. — Правда? Лизелотта потащила меня к своей машине. Интересно, что у нее на уме на этот раз? ---------- 50. Валентайн (2) Я стоял вместе с Лизелоттой перед какой-то стойкой регистрации. Интересно, что это за место? Администратор, увидев нас, склонил голову в приветствии. — Добро пожаловать. Вы здесь впервые? — Да. — Прошу прощения за беспокойство, но в целях безопасности гостям необходимо оставить удостоверение личности на стойке и записать свои имена. Я посмотрел на администратора, сидевшего за стойкой. Что же это за место такое, раз здесь такие порядки? Лизелотта лишь пожала плечами, словно в этом не было ничего особенного. Я сделал всё, как велели администраторы, и последовал за Лизелоттой. Мы поднялись на лифте, и даже когда Лизелотта открыла дверь, я всё ещё гадал, куда же мы пришли. Лишь когда распахнулась входная дверь, до меня дошло. А, это дом? Судя по всему, это не было жильём для одного человека. Верхние этажи этого высотного здания были отведены под жилую зону, так что, скорее всего, это было что-то вроде семейного владения. В любом случае, дом, в который она меня привела, оказался пентхаусом с видом на Пало-Альто. В её гостиной висело несколько картин маслом. Зрелище было немного обескураживающим. Войдя, Лизелотта сразу же развязала ленту в волосах и сняла пальто. А вместе с ним — шарф и бант. Её волосы рассыпались по спине. — Ох, располагайся удобнее. Давай выпьем чаю. Я кивнул и повесил верхнюю одежду на вешалку у входа. Раздался короткий шорох. Лизелотта вернулась в белой футболке и коротких шортах и подошла ко мне. Оказывается, она уходила переодеться. Она подняла на меня взгляд. — Можно ведь расслабиться, правда? — Конечно. Лизелотта слегка улыбнулась и поманила меня за собой. В её комнате стоял шкаф, доверху заставленный окаменелостями. Большинство из них были размером с ладонь. Она осторожно открыла стеклянную дверцу витрины и положила внутрь окаменелость морской лилии, которую я только что ей подарил. Выражение её лица было по-настоящему счастливым. Она снова посмотрела на меня. — Спасибо тебе огромное за подарок…! Присмотревшись, я заметил, что переливающаяся опаловая окаменелость, которую я привез из Музея естественной истории в Нью-Йорке, тоже стоит в её коллекции. Чего же хотят Лизелотта и её семья? Чего желают люди, которые за всю свою жизнь ни разу не беспокоились о деньгах?.. Ответ был довольно очевиден. Того, что нельзя купить за деньги. Или того, чему нельзя назначить цену. Времени, истории, научной значимости. Как и те окаменелости в шкафу. Где-то в комнате она нашла полароид, сфотографировала подаренную мной окаменелость, а затем сделала снимок со мной. До проявки снимка должно было пройти несколько минут. Пока мы смотрели на черные квадратики, Лизелотта передала мне камеру, а сама легла на кровать и посмотрела на меня снизу вверх. — Сфотографируй и меня…! Я взял полароид и после недолгих раздумий сделал снимок лежащей Лизелотты. Она забрала еще не проявившуюся черную карточку. — Посмотрим позже, хорошо ли получилось. — В этом-то и весь интерес. Лизелотта тихо рассмеялась. Мы сели на диван в гостиной пентхауса, и Лизелотта принесла откуда-то небольшой чайник с черным чаем и разлила его по чашкам. Рядом она поставила несколько маленьких печений. Печенье оказалось вкусным. Мы потягивали чай и смотрели в окно. Через панорамные стекла, тянущиеся от пола до потолка, открывался вид на весь Пало-Альто. Лизелотта прислонилась ко мне. — Надеюсь, приглашение домой не показалось тебе невежливым? Просто ты, должно быть, очень занят, и я подумала, что постоянно быть в разъездах утомительно. Откуда она узнала? Я просто кивнул. Прижавшись ко мне, Лизелотта начала рассказывать о всяких мелочах. О том, что в последнее время увлеклась полароидом и купила книгу о том, как фотографировать, и что мои недавние исследования, кажется, попали в газеты. Лизелотта прервалась на полуслове, чтобы проверить, проявились ли сделанные ранее снимки. Они уже были готовы. Фотография окаменелости, моё фото и фото Лизелотты. На снимке Лизелотта, лежа на кровати, смотрела в камеру с озорной улыбкой. Она выглядела довольной. — Получилось лучше, чем я думала? — И правда. Вышло красиво. — Не «вышло красиво», а я сама по себе красивая, разве нет? Лизелотта протянула мне фотографию, на которой была изображена она сама. Это был полароидный снимок с теплыми оранжевыми оттенками в толстой белой рамке. — Это мой подарок тебе. Она смотрела на меня и улыбалась, а потом взяла мою руку и начала перебирать пальцы. *** Мир длился недолго. Мы сидели с Лизелоттой, ели печенье и болтали ни о чем, как вдруг я услышал шаги и обернулся. Я подумал, что это кто-то из персонала комплекса или особняка, но шаркающая походка не была на это похожа. Лизелотта, протирая сонные глаза, тоже повернула голову, словно удивляясь, кто бы это мог быть. И тут я встретился взглядом с человеком, спускавшимся с верхнего этажа пентхауса. Догадаться, кто это, было несложно. — А, привет. — Привет. Наверное, родственница? Женщина была очень похожа на Лизелотту. Я на мгновение забеспокоился, но Лизелотта лишь небрежно подняла руку, приветствуя её. Такие же золотистые волосы до плеч, как у Лизелотты. Глаза цвета, близкого к фиолетовому. Может, её сестра? На вид они были ровесницами. Немного помедлив, она посмотрела на меня с любопытством, словно человек, который во время прогулки внезапно наткнулся на оленя. Впрочем, особо удивленной она не выглядела. — Кто это?.. А, тот самый друг, о котором говорила Лизелотта? Приятно познакомиться. — Как вас зовут? — Виктория. Виктория Вайсман. Обе сестры уставились на меня. [[image:/storage/reader-images/429ed3fa8604b278665d72c09f56490fcc1e580e.png]] 3 Виктория села рядом со мной. Она взяла чашку, налила себе чаю. Лизелотта, тихо сидевшая рядом, снова взяла меня под руку. Я отхлебнул чай. Виктория с интересом переводила взгляд с меня на Лизелотту, потягивая чай. Словно о чем-то глубоко задумалась. Может, она хотела что-то сказать? — Лизелотта много хвасталась тобой. А я, кстати, считаю, что мужчины из рабочего класса — это неплохо. Я едва сдержал усмешку. — О, правда? Виктория кивнула, как будто это было само собой разумеющимся. Вид у неё был такой, будто она подтверждала свою правоту. Я посмотрел на Лизелотту, но та, похоже, снова не поняла, что в этом смешного. Ну, бывает. Виктория продолжала: — Это же здорово, правда? Мужчина, который работает, кажется таким прилежным и приверженным традициям. Она сидела, закинув ногу на ногу, и задумчиво теребила прядь волос. Виктория по сравнению с Лизелоттой была немного… Как бы это помягче выразиться? Если честно, она казалась глуповатой. Настоящая аристократка, совершенно не знающая жизни. Виктория продолжала о чем-то болтать, держа в руке печенье. — Вы ведь врач, верно? — Да. — Стоматолог? Мне кажется, среди врачей стоматологи встречаются чаще всего. Я почесал затылок. Иногда мне попадаются люди с таким мнением, но я понятия не имею, откуда пошли эти слухи. Стоматологию вообще выделяют в отдельную специальность с самого начала обучения. — Э-э… я терапевт. Считайте, что я занимаюсь лечением большинства заболеваний. Виктория восхищенно ахнула. Впрочем, несмотря на простоту мышления, она казалась доброй. Хотя рядом со мной послышался тихий вздох Лизелотты. — Ого. А у вас есть пациенты с проказой? — Прошу прощения? О чем она говорит? Я посмотрел на Викторию с недоумением. — Ну, как у Иисуса. А, та самая проказа из Библии. Я открыл рот, чтобы ответить на этот нелепый вопрос, но тут же закрыл его. Проказа. В современной медицине это называют болезнью Хансена. Иногда такие пациенты встречаются. Я подумал, что это шутка, но Виктория сидела с совершенно серьезным лицом, без тени иронии. — А, это. Да, есть несколько человек. — И они поддаются лечению? Раньше это было серьезной проблемой. Но уже к 1970-м годам при использовании антибиотиков болезнь проходила без особых осложнений. — Да. Я ответил коротко, и Виктория почему-то победоносно кивнула, словно её догадка подтвердилась. — Ох, какое счастье… Это так замечательно, что кто-то продолжает дело, которое тянется с таких давних времен. Я кивнул. Виктория, видимо, высказала всё, что хотела, и снова спокойно отпила чай. *** Через несколько минут Виктория посмотрела на нас. — Хм. Может, сфотографировать вас двоих вместе? Лизелотта кивнула, прижалась ко мне и положила голову на моё плечо. Виктория встала с дивана, взяла полароид и направила его на нас. — Считаю до трех. Я улыбнулся в объектив, а Лизелотта, долго смеявшаяся, прикрыла рот рукой. Щелк. Снова вылезли две черные карточки, которые еще не успели проявиться. Лизелотта осторожно взяла одну, а вторую отдала мне. ---------- 51. Ингибиторы протонной помпы (1) Чай с молоком и сливочное печенье. Пока я жевал печенье, Лизелотта слегка приподняла голову и посмотрела на меня. — Это печенье я испекла сама. — А. Очень вкусно. Вкус напомнил мне печенье, которое я ел на Рождество. Тогда, перед камином, который мы впервые за долгое время растопили, лежала наша собака. Было так спокойно. Лизелотта сидела рядом, прислонившись ко мне. На её губах играла лёгкая улыбка. Ну, это всё лирика. Я взглянул на часы. Пора собираться домой… Завтра на работу. Я легонько потряс Лизелотту, чтобы она проснулась, поднялся с места и отряхнул одежду. — Ты уже уходишь? — Да. Завтра дел невпроворот. Стоило мне сделать шаг, чтобы собрать вещи, как Лизелотта крепко обняла меня. Её лицо выглядело гораздо спокойнее, чем раньше. Она прижалась ко мне и, улыбаясь, посмотрела снизу вверх. От волос Лизелотты исходил тонкий аромат черники. — Сегодня было так весело! Скоро увидимся. Через несколько секунд Лизелотта отпустила меня. — А. Виктория, была рада тебя видеть. Я протянул руку, чтобы пожать руку Виктории, но она проигнорировала мой жест и, как и сестра, обняла меня. Ого, неожиданно. Хотя она не прижималась так тесно, как Лизелотта, Виктория тоже улыбнулась, глядя на меня. — Доктор, увидимся в следующий раз. — Да… В любом случае. Я собрал вещи и снова направился к выходу, а обе сестры проводили меня до самой двери. *** Тем временем… Вернувшись за пределы «слоновой кости». Барри Маршалл и Робин Уоррен. Два учёных пересекли океан и прибыли в аэропорт Пало-Альто. — Язва желудка прошла? — Да. Сейчас всё в порядке. — Хорошо. Рад это слышать. Маршаллу и врачам из Королевского госпиталя Перта в конечном итоге удалось вылечить язву, вызванную бактериями. С помощью теста на чувствительность к антибиотикам они смогли подобрать препараты, эффективные против этого возбудителя. То есть. Маршалл доказал не просто факт того, что язва желудка вызывается бактериями. Он показал, что язву можно вылечить антибиотиками. Невозможно переоценить, насколько великим было это открытие. Даже если взять только США, ежегодно язву желудка диагностируют у пятисот тысяч человек. Это было медицинское открытие, способное изменить жизни сотен тысяч людей уже сейчас. Исследование, за которое не стыдно было бы получить Нобелевскую премию в следующем году… Хм, насчёт следующего года я, пожалуй, загнул. Обычно Нобелевскую премию дают пожилым учёным, посвятившим исследованиям всю свою жизнь. Впрочем, неважно. Причина, по которой врачи из Королевского госпиталя Перта прилетели в Калифорнию, была проста. Они хотели встретиться с врачом, который предложил способ обнаружения загадочной бактерии, вызывающей язву, и предоставил значительную часть теоретической базы. Маршалл почесал затылок. Это был не профессор. Тот врач из Стэнфорда, как и Маршалл, был ординатором внутренних болезней. К этому моменту слухи о нём уже дошли до австралийских научных кругов. Это было трудно понять. Я прочитал все статьи, написанные тем врачом-азиатом. Почему он выбирал только те темы, которые казались важными, и писал их так много, что не хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы пересчитать? Это было нечто странное. Настолько, что прозвище «шаман» казалось вполне уместным. Однако. В этой истории по-настоящему необычным было не это. Тот врач. Если у него были такие революционные идеи, почему он отправил письма врачам на другом конце Тихого океана, с которыми никогда не встречался? *** — Мистер Паркс здесь? Мне сказали, что я смогу найти его здесь… Я оторвался от медицинских записей и повернул голову. В ординаторскую вошёл незнакомый человек и смотрел прямо на меня. Мужчина в костюме. Судя по запаху антисептика для рук, скорее всего, врач. Австралийский акцент? Неужели. — Да. Это я. Я ответил коротко и стал ждать. — А! Приятно познакомиться. Я Барри Маршалл. Приехал повидаться с мистером Парксом по поводу статьи о язве желудка. Вы мне очень помогли. Как мы и договаривались несколько дней назад. Исследовательская группа из Королевского госпиталя Перта прибыла в Пало-Альто. Маршалл то и дело порывался пожать мне руку. Словно встретил знаменитость. Он оказался гораздо моложе, чем я представлял. В оригинальной истории Маршалл выпил культуру бактерий, чтобы вызвать у себя язву, в возрасте около тридцати лет. Даже это событие произошло на несколько лет раньше. Сегодня ко мне пришёл не седовласый старец, похожий на нобелевского лауреата, а молодой ординатор, почти мой ровесник. Я кивнул. — А, вот как? — Я много думал, но в одиночку никогда бы не додумался до такого метода. Большое спасибо, что дали нашей команде этот шанс. Я почесал затылок. — Это касается каждого. Разве есть люди, которые работают без чьей-либо помощи? В конце концов, в медицине самое главное — это пациент… Важно то, что прямо сейчас в Америке живут миллионы пациентов с язвой желудка. А медицинское сообщество ещё неделю назад даже не подозревало, что это болезнь, которую можно легко вылечить лекарствами. Маршалл присел на стол в ординаторской. Он достал из-за пазухи несколько листов бумаги. Судя по выражению лица, у него было важное сообщение. — У меня хорошие новости, мистер Паркс. — Какие? — Вы уже знаете, что я вызвал у себя язву, выпив культуру этих бактерий. Но знаете ли вы, как я её вылечил? — Антибиотиками? Он кивнул. — Да. Я использовал метронидазол, антибиотик, применяемый против анаэробных кишечных бактерий. Через несколько дней после начала приёма всё прошло. Значит, он пил это не бездумно. Возможно, он был более здравомыслящим, чем я думал. В любом случае, открытие язвы было лишь первым шагом. Теперь проблема заключалась в поиске методов лечения и диагностики. Мистер Маршалл объяснял метод, который он выбрал для своего лечения. Тест на чувствительность к антибиотикам для культивируемых бактерий. Висмут — препарат, который и раньше был эффективен при язве. Я немного подумал. — В любом случае, вы предлагаете поискать препараты, которые сработают при лечении язвы? — Да. — На мой взгляд, основной механизм самой язвы всё же заключается в самопереваривании под воздействием желудочного сока и ферментов. Я считаю, что бактерии повреждают слизистую оболочку желудка, из-за чего проблема усугубляется. Разумеется, прогресс не происходит в одночасье. Так было и в реальной истории. Бактерия получила название «Helicobacter» лишь в 1989 году, спустя пять лет после того, как австралийские врачи её культивировали. Современные методы лечения язвы также появились примерно в то же время. Мы же можем отбросить все ошибки и сразу перейти к цели. — А, вот как? Мистер Маршалл с серьёзным видом обдумывал мои слова, а я кивнул. — Главное — подавить желудочный сок, чтобы предотвратить образование язвы, и одновременно убить бактерии. — Разве от антацидов не будет рецидивов? — Не думаю. Он посмотрел на меня так, будто сомневался. *** Объясню подробнее. Современное лечение язвы желудка состоит из комбинированной терапии четырьмя препаратами. По сравнению с тем, что используют в эту эпоху, мы опережаем время на 12 лет. Висмут. Метронидазол. Тетрациклин. Ингибиторы протонной помпы. Вот эти четыре препарата. Давайте посмотрим проще. Висмут — это старое средство от язвы, а метронидазол и тетрациклин — антибиотики, убивающие бактерии. Самым последним из этого списка добавили ингибитор протонной помпы. Что это такое? Ингибитор протонной помпы — это препарат, снижающий кислотность желудочного сока. Лекарство, способное химически предотвратить возникновение язвы. В некотором смысле, это самый важный кусочек пазла. Всё сложно, но если резюмировать одной строкой: В современной медицине для лечения язвы желудка одновременно назначают четыре препарата. И все четыре уже существуют в 70-х годах…! Вернёмся к вопросу мистера Маршалла. Разве от антацидов не будет рецидивов? Для врачей этой эпохи это общеизвестный факт, но он ошибочен по двум причинам. Во-первых. Ингибиторы протонной помпы, изобретённые в 1970-х годах, обладают гораздо более длительным и мощным эффектом, чем все предыдущие антациды. Во-вторых. Раньше рецидивы после приёма антацидов случались часто потому, что бактерии не исчезали, и язва появлялась снова, как только приём лекарств прекращался. Я снова посмотрел на Маршалла. — Поэтому, если использовать ингибиторы протонной помпы вместе с антибиотиками, можно не только купировать симптомы язвы, но и вылечить её без рецидивов. — Что такое ингибиторы протонной помпы? — Это препараты, появившиеся относительно недавно. Они блокируют протонную помпу в париетальных клетках желудка, не давая кислотности желудочного сока повышаться. — Неужели такие существуют… Маршалл нахмурился. Когда он учился в университете, таких лекарств ещё не было. Неудивительно, что он не знает, что такое ингибитор протонной помпы. В любом случае. Таков принцип, но пока не попробуешь, не узнаешь, как пациент и болезнь отреагируют на лечение, верно? Я-то знаю, потому что видел результаты клинических исследований. Что касается методов лечения, то, как бы убедительна ни была наша логика, научное сообщество нам не поверит. Пока не начнутся клинические испытания. — Значит, по вашему мнению, мистер Паркс, язва желудка — это болезнь, которую скоро можно будет вылечить только лекарствами? Если правильно использовать то, что уже есть. Именно это я и имел в виду. ---------- 52. Ингибиторы протонной помпы (2) Профессор Смит вернулся в больницу. Его не было довольно долго. Из-за автомобильной аварии он сломал руку и нуждался в операции. Он взял отпуск на три недели. Отдохнул от работы, пока рука срасталась. Посетил спортивный фестиваль своих детей. Впервые за десять лет погулял с собакой, которую сам же и вырастил. А затем вернулся к больничным будням. Он поставил сумку в ординаторской терапевтического отделения. Профессор ревматологии, проходивший мимо, поздоровался с ним. Казалось, он хотел что-то сказать. — А, профессор, здравствуйте. Поздравляю с недавними событиями. Должно быть, вы очень гордитесь. — И чем же мне гордиться? Профессор Смит почесал затылок. — Ну что вы, излишняя скромность вам не к лицу. Разве не ваши ученики в Стэнфордской больнице на днях установили причину возникновения язвы желудка? Он слышал об этом впервые. Что они установили? — Что? — Пока вы были на больничном из-за травмы руки, тот самый азиатский врач-ординатор, что проводил гастроскопию в рамках медосмотров, опубликовал статью. Он нашел бактерию, вызывающую язву. За такой короткий срок? Разве это возможно? Мир, должно быть, сильно изменился. — Да… неужели? Профессор ревматологии, который завел этот разговор, неловко почесал голову. — Вы не слышали? Я думал, это ваш ученик, и вы сами дали ему такое задание. В любом случае, это же открытие века, не так ли? Профессор Смит разинул рот. Если рассуждать здраво, знай он о существовании такой возможности, он бы сам написал эту работу. А не поручал бы её ординатору. — Вот как… — Полагаю, рекомендации больницы скоро изменятся. Пациентам с язвой желудка, если нет особых противопоказаний, будут назначать курс антибиотиков. Профессор Смит уставился в пустоту. За то короткое время, что его не было, какой-то ординатор предложил решение проблемы язвы желудка. Это было совершенно непостижимо. В то время язва желудка считалась неизлечимой болезнью. Антациды помогали лишь в момент приема, то же самое касалось и ферментов для пищеварения. Лечение в ту эпоху сводилось к ожиданию, пока всё заживет само, употреблению молока или, в крайнем случае, хирургическому удалению части желудка. Профессор Смит сам вылечил так немало людей. И что теперь? Говорят, достаточно просто принять лекарство, и всё пройдет? Это была крайне неприятная новость. Дошло до того, что его охватил страх. Решение, к которому шли десять лет, было найдено одним терапевтом-ординатором в одночасье. Всего за месяц. Успел ли тот человек хотя бы прочитать свою собственную статью перед отправкой? Наверное, просто набросал на скорую руку и отослал. От этого действительно кружилась голова. Так, спустя почти месяц, профессор Смит сел в своем кабинете для амбулаторного приема. В голове у него крутились мысли о новом исследовании язвы желудка. Спустя некоторое время. Вошел пациент. Он выглядел радостным. Редко кто заходит в больницу с улыбкой. Неужели выздоровел? — Ох. С тех пор как я вернулся с войны во Вьетнаме, я ни дня не жил без мучений от язвы. Но благодаря этой больнице я исцелился. Пациент, вошедший в кабинет профессора Смита, смотрел на него с глазами, полными благодарности. Профессор кивнул. — Вот как. — Мне говорили, что, возможно, потребуется операция. Но тот доктор-азиат выписал мне лекарства, я пропил их, и всё как рукой сняло. Профессор проверил историю назначений. Действительно, рецепт был выписан тем самым азиатским ординатором, всё было в точности так, как ходили слухи. Пациента лечили антибиотиками и новым типом антацидов. Специфический выбор препаратов. Неужели это действительно эффективно? Декан называл этого азиатского врача, которого сам же и привез, Эйнштейном от медицины. Профессор Смит еще недавно не верил этим словам, но, видя, как его собственная специализация была разрушена за несколько недель… Ему пришлось признать это. *** Я почесал ухо. Кто-то говорит обо мне? Впрочем, это не так важно. Я просматривал литературу по антибиотикам и ингибиторам протонной помпы для лечения язвы. Решение нашлось быстро. Как я и объяснял Маршаллу ранее, все необходимые лекарства уже существовали еще в 1970-х годах. Их изобрели, но вот цена у них оказалась кусачей. Я почесал затылок. Может, из-за того, что объемы производства пока малы? Теперь оставалось лишь зафиксировать теоретическое обоснование нового метода лечения и донести его до научного сообщества. Когда я закончил систематизировать данные, в ординаторскую зашел старший коллега Джеймс. Увидев меня, он пришел в изумление, словно увидел чудо. — Ого, это ты. — Да? Сегодня он смотрел на меня с особой теплотой. — Я прочитал все твои статьи. В этот раз содержание просто поразительное. Ума не приложу, как ты до этого додумался… Джеймс замялся. Я лишь неловко почесал затылок. — Не настолько уж это и удивительно. — Ты молодец. Сегодняшние назначения я сам оформлю, так что заканчивай свою работу. — Спасибо! Я поклонился старшему коллеге. Откуда он узнал, что я сегодня так занят? Остался последний штрих. Одно важное исследование, касающееся Helicobacter pylori. *** Метод диагностики язвы желудка, вызванной Helicobacter pylori. Вот над чем мне предстояло поработать. Я собрал вещи и отправился в лабораторию. Нельзя же каждый раз ждать по неделе результатов посева, верно? К счастью, существует несколько способов быстро диагностировать эту бактерию. Уреаза. Helicobacter pylori выделяет фермент под названием уреаза. В желудочном соке содержится небольшое количество мочевины, которую этот фермент расщепляет. Зачем они её расщепляют? Вопрос простой. При расщеплении мочевины ферментом выделяется аммиак, а аммиак — это щелочное вещество. Аммиак нейтрализует желудочную кислоту, снижая кислотность среды вокруг бактерии. Именно поэтому она способна выжить в желудочном соке. Бактерия, которую можно изучать бесконечно. Я взял ручку и начал проектировать эксперимент с использованием уреазы. Если основываться на этом, можно выделить два основных направления. Если при эндоскопии был взят образец ткани желудка, где присутствует бактерия, то, поместив этот кусочек в пробирку, можно увидеть, как активность Helicobacter снижает кислотность раствора. Проблема, которую легко проверить с помощью реагентов. Это первый способ, но есть и более удобный. Существует метод диагностики, при котором даже не нужно отщипывать кусочек ткани желудка. В чем он заключается? Мочевина — водорастворимое вещество. Но когда уреаза расщепляет мочевину, выделяется углекислый газ. Разумеется, углекислый газ — это не жидкость, а газ. Если пациент, зараженный Helicobacter pylori, выпьет раствор мочевины, меченной радиоактивным изотопом углерода C14, то мочевина расщепится до радиоактивного углекислого газа. Это означает, что можно поставить диагноз, не прибегая к эндоскопии и взятию биопсии! Если провести аналогию с рестораном: Если в дом принесли порцию лапши, а обратно вынесли пустую тарелку, можно с уверенностью сказать, что в доме кто-то съел эту лапшу, верно? Аналогия окончена. Если подумать, это не было чем-то невозможным. Логически очевидные вещи. Конечно, только если уже знаешь ответ. Удивительно. Распространение метода диагностики станет завершающим этапом в решении проблемы Helicobacter pylori. Я взял ручку и принялся усердно рисовать диаграммы. Думаю, создать диагностический набор на основе этой информации будет несложно. Я немного задумался. Получится ли сделать это в лаборатории Стэнфорда, или придется обращаться в фармацевтическую компанию? В конечном итоге, кажется, всё же придется искать компанию. О способах распространения можно подумать позже. Сейчас нужно сосредоточиться на конкретизации метода. *** Тем временем. В отделении неотложной помощи сегодня было неспокойно. Утром была доставлена 30-летняя женщина, потерявшая сознание. Приехала с мужем. Никакого анамнеза, никаких подозрительных событий. Врачи отделения неотложной помощи Стэнфорда не смогли найти причину, и им пришлось отправить запрос на экстренную помощь во все отделения больницы. Прошло 30 минут пребывания в реанимации. Первым прибыл профессор неврологии. — Наблюдается тяжелое угнетение сознания. Можно заподозрить инфаркт мозга или кровоизлияние. Срочно нужно делать КТ головного мозга. Вторым пришел профессор инфекционных болезней. — Это системная воспалительная реакция с сердечной недостаточностью, лихорадкой и потоотделением. Это эндокардит. Нужно немедленно начинать лечение антибиотиками и антиагрегантами. Третьим — профессор гастроэнтерологии. — У молодой пациентки резкое падение артериального давления. Скорее всего, это синдром Мэллори-Вейсса из-за кровотечения в пищеводе. Четвертым — профессор нефрологии. — Несмотря на установку катетера Фолея, мочи нет совсем. Это острый пиелонефрит, вызванный бактериальной инфекцией. Пятым — профессор ревматологии. — О, это системная воспалительная реакция с ужасно быстрым течением без видимых причин. Похоже на некий вид злокачественного гистиоцитоза. После слов профессора ревматологии даже другие профессора могли лишь ошарашенно смотреть на него. Что это вообще за болезнь такая?.. Пятеро профессоров посмотрели друг на друга. Если смотреть на вещи реалистично. Тот факт, что пять профильных отделений не смогли прийти к единому мнению, означал, что, скорее всего, ни один из упомянутых диагнозов не был верным. Что же это за болезнь? ---------- 53. Пять врачей (1) С самого утра что за чертовщина. В одной из палат реанимации столпились пять профессоров. А ведь к каждому профессору обычно приставлены по две медсестры. Народу набилось столько, будто собралась целая футбольная команда вместе с запасными игроками. Что же это за болезнь такая? Элис тоже стояла рядом со мной, с серьезным выражением лица глядя на койку. — Это экстренный случай. Давай подумаем ровно три минуты. В критической ситуации человеческая натура жаждет быстрых решений, но, к сожалению, чем серьезнее положение, тем тщательнее нужно обдумывать каждый шаг. Элис кивнула. Посмотрим. Что это за болезнь, пока неизвестно, но даже по одной этой картине можно почерпнуть массу информации. По порядку: профессора неврологии, инфекционных заболеваний, гастроэнтерологии, нефрологии и ревматологии. — Разве одного того факта, что профессора пяти разных отделений сбились в кучу и спорят, недостаточно, чтобы поставить диагноз? — И какой же? — Полиорганная недостаточность. Вероятно, фульминантная. К счастью в несчастье, существует не так много болезней, способных вызвать фульминантную полиорганную недостаточность. Уже одно это значительно сужает круг причин. Элис посмотрела на меня. — Тромботическая тромбоцитопеническая пурпура? Тромботическая тромбоцитопеническая пурпура проявляется пятью симптомами: лихорадка, анемия, неврологические расстройства, проблемы с почками и снижение уровня тромбоцитов. Я покачал головой. Если взглянуть на результаты анализа крови, взятого сразу при поступлении пациента, уровень гемоглобина и гематокрит, наоборот, повышены. Это прямо противоположно анемии. Это также опровергает теорию о желудочно-кишечном кровотечении, на которой настаивал профессор гастроэнтерологии. Хотя, конечно, теоретически человек мог изначально иметь очень высокий уровень эритроцитов. — Показатели эритроцитов повышены. — Что это значит… Может, эндокардит? Такая вероятность есть. Судя по состоянию кожных покровов и количеству тромбоцитов, можно заподозрить диссеминированное внутрисосудистое свертывание. Это значит, что по сосудам гуляют мелкие тромбы. При эндокардите такое случается часто. Присутствие здесь профессоров инфекционных и ревматологических заболеваний означает наличие системной воспалительной реакции. Это еще сильнее сужает круг. Можно исключить болезни, не связанные с инфекциями: диабет, проблемы с уровнем сахара в крови или дилатационную кардиомиопатию. Значит, это все-таки связано с инфекцией? Пациентка — женщина, тридцать с небольшим. Согласно показаниям сопровождающих, прибывших в приемный покой, у нее не было никаких хронических заболеваний, и до того, как она упала, не наблюдалось никаких предвестников или симптомов. Если верить этим словам, значит, состояние пациентки резко ухудшилось менее чем за полдня. Вероятно, за ночь. Есть ли инфекционное заболевание, способное превратить здорового человека в бессознательное тело за двенадцать часов без каких-либо особых происшествий? Почти нет. Даже инфекции, передающиеся через насекомых, на такое не способны. В 1970-х годах в Америке болезни, связанные с клещами, не были чем-то обыденным. *** Синдром токсического шока. Принцип его действия своеобразен… Часто возникает из-за использования тампонов. Тампон впитывает менструальную кровь, превращаясь в питательную среду для бактерий. В этой среде может размножаться золотистый стафилококк, вырабатывающий токсины. Обычно эти бактерии живут на коже, но если они захватывают питательную среду и начинают выделять токсины прямо в кровоток, дело принимает совсем иной оборот. Я посмотрел на Элис. — Элис, проведи пациентке гинекологический осмотр. Гинекологический осмотр — это пальпация через влагалище. Элис посмотрела на меня так, будто я сказал какую-то безумную чушь. — Зачем? — Думаю, очаг инфекции там. — Ты уже понял, что это? У меня не было времени на долгие объяснения. Даже если бы я назвал диагноз, Элис вряд ли бы поняла, о чем речь. Я кивнул. Состояние пациентки было тяжелым. Если другого выхода нет, нужно делать то, что я сказал. Элис посмотрела на меня с решимостью. Она взяла латексные перчатки и направилась к койке. Я последовал за ней. Профессора пяти отделений все еще вели жаркий спор. Вероятно, они договорились, что никто не уйдет, пока не найдется решение. — Гиповолемический шок очевиден. Нужно ввести больше вазопрессоров и растворов, чтобы поднять давление. — Нельзя. У нее жидкость в легких, если влить еще растворов, легкие просто остановятся. — В любом случае, шок важнее. Сначала нужно купировать гиповолемический шок, а затем, подключив аппарат ИВЛ, вводить петлевые диуретики. — Нет, сейчас у пациентки нулевой диурез. Петлевые диуретики — это препараты для увеличения объема мочи, а не волшебные таблетки от отека легких. Ноль, умноженный на десять, все равно даст ноль. Пока профессора спорили, Элис тихо проскользнула между ними и провела осмотр. — О! Как только Элис ввела пальцы для осмотра, она вскрикнула, и взгляды более чем десяти медиков тут же устремились к ней. — Вы что, решили заняться осмотром в такой момент… Элис извлекла из тела пациентки два коричневых предмета с хвостиками. Стоявшие у койки медики нахмурились. Они поняли, что это что-то инородное, но по их лицам было видно: они не понимают, что это такое и какая связь с болезнью. *** На стальной лоток легли загадочные сгустки. Я встал рядом с койкой, и все взгляды скрестились на мне. Воцарилась тишина, будто все ждали, что я скажу. — Источник воспаления только что удален. Это системный синдром капиллярной утечки, вызванный воспалением, а как следствие — гиповолемический шок и острая почечная недостаточность. Для экстренной терапии нужен норэпинефрин — сосудосуживающее средство, его уже начали вводить. Нужно быть осторожным: если переборщить, можно вызвать некроз пальцев. — Что это такое? — Тампоны. Профессор инфекционных заболеваний смотрел на меня с растерянным видом, но, кажется, начал понимать, что в моих словах есть смысл. Я взялся за капельницу пациентки. Сейчас главное — антибиотикотерапия. Пока профессора не могли прийти в себя и решить, как реагировать, я суетливо принялся готовить инъекцию антибиотиков. Это сложный вопрос. — Да. Поскольку очаг находился глубоко в малом тазу, будем считать это глубокой некротизирующей инфекцией. Используем максимальную дозу клиндамицина, а для подавления резистентных бактерий — ванкомицин. Я не стал ждать возражений. При синдроме токсического шока важно не просто убить бактерии, а остановить выработку токсинов. Если необдуманно использовать антибиотики, бактерии могут разрушиться, и токсины распространятся повсюду, что приведет к еще более тяжелому состоянию пациентки. В эту эпоху обычно использовали нафциллин вместо ванкомицина, но нафциллин вызывает мгновенный распад бактерий, поэтому при синдроме токсического шока его применение лишь разнесет токсины по всему организму. Сложно, правда?.. Как вообще до такого додуматься? Естественно, человек не может догадаться о таких вещах. Но если этого не знать, пациент умрет. В реальной истории медицине потребовалось более десяти лет, чтобы осознать этот факт. Если говорить кратко: В случае с этой пациенткой нельзя позволять медикам использовать антибиотики как вздумается. Клиндамицин не убивает бактерии напрямую, он блокирует выработку белков. Пока профессора пребывали в оцепенении, я успел ввести антибиотики, прежде чем они успели среагировать. — Нужна продленная заместительная почечная терапия. Профессор нефрологии повернулся. — Продленная артериовенозная гемофильтрация? — Э-э, да. — Госпитализируем в отделение нефрологии. Видно, в 1970-х методы были другими… Подумал, что продленная заместительная почечная терапия, должно быть, еще не была изобретена. В любом случае. В споре победил профессор нефрологии. В отличие от четырех других диагнозов, острая почечная недостаточность у пациентки была неоспоримым фактом. Просто никто не знал ее причины. *** Это реанимация. Я смотрел на койку пациентки. Продленная артериовенозная гемофильтрация, проводимая по стандартам 1970-х, была зрелищем, которое невозможно себе представить. Задействованы четыре медсестры реанимации. Они в реальном времени рассчитывали объем вводимых растворов, объем удаленной крови, скорость кровотока, вручную регулировали высоту штативов с капельницами, чтобы менять скорость вливания… Безумная работа. Профессор нефрологии, прислонившись к стене реанимации, смотрел на пациентку. — Я уже устал удивляться, поэтому не буду. — Да. — Как ты до этого додумался? Нет, не как додумался — что это вообще за болезнь? — Токсины. Токсины, вырабатываемые золотистым стафилококком, попадают в кровоток, вызывают системный синдром капиллярной утечки, и плазма уходит из крови. Именно поэтому показатели эритроцитов были повышены. Это концентрирование эритроцитов из-за обезвоживания. — Вот почему картина отличалась от других бактериальных инфекций… А выбор антибиотиков? Я был занят и не заметил, но это не обычные препараты. — Высокие дозы клиндамицина подавляют выработку белка. Ванкомицин выбрал с учетом механизма уничтожения бактерий. Профессор вздохнул. — А если бы кто-то другой использовал другие антибиотики? — Думаю, она бы умерла. Я почесал затылок. Сколько еще было таких пациентов? Наверное, все списывали на смерть по неизвестной причине. — М-да… Даже если найти причину и лечить, все равно могла умереть? Это просто отвратительно. Что за болезнь такая… Других вариантов все равно нет. Я торжественно кивнул. Долгое время я наблюдал за медсестрами, совершавшими этот невероятно сложный ритуал гемофильтрации. Сколько прошло времени? Пациентка открыла глаза. ---------- 54. Пять врачей (2) В отделении интенсивной терапии всегда было шумно. Постоянно пищали многочисленные приборы, стонали пациенты, а по палатам непрерывно сновали десятки медсестер и медицинского персонала. Я затаил дыхание, и пациентка открыла глаза. «Сознание вернулось?» Достав медицинский фонарик, я тут же проверил реакцию зрачков на свет. Пациентка зажмурилась от яркого луча и слабо махнула рукой перед собой. Что ж, это облегчение. Ее состояние оказалось лучше, чем я ожидал. Реакция зрачков на свет была в полной норме. Я убрал медицинский фонарик в карман. Моя пациентка, все еще щурясь, посмотрела на меня, а затем тревожно огляделась по сторонам. — Я ведь жива, да? — Да. Вас что-нибудь беспокоит? — У меня все болит, от макушки до кончиков пальцев. Я кивнул. Судя по тому, что она уже могла говорить, восстановление шло гораздо быстрее, чем я рассчитывал. — Понимаю... Скоро вам станет легче. Из-за острой почечной недостаточности я не мог бездумно вводить ей обезболивающее. До того как она придет в себя, я решил его вообще не применять. Я взглянул на мочеприемник. Похоже, почки наконец начали выделять мочу. — Ах... Что это была за болезнь? Пациентка ухватилась за поручень койки, пытаясь сесть, но подбежавшая медсестра мягко, но настойчиво уложила ее обратно. Как ни крути, обычно в больницу попадают пожилые люди. И порой меня поражает поразительная способность к восстановлению у относительно молодых пациентов. Синдром токсического шока — это болезнь, при которой можно рассчитывать на полное выздоровление, если вовремя начать лечение. «Она быстро поправится». Я снова заговорил: — Это синдром токсического шока. Такое случается, если забыть вовремя извлечь гигиенический тампон. В верхней части влагалища почти нет чувствительных нервных окончаний, поэтому женщины иногда просто не замечают его. — Что? — Судя по тому, что мы извлекли два, вы, должно быть, забыли о первом и вставили второй. Это очень опасно, так что предупредите своих подруг. Пациентка, лежа в постели, тяжело вздохнула. — Боже... Неужели эта глупость едва не стоила мне жизни? И то верно. Не стоило ли вообще запретить продажу этого товара? Или, по крайней мере, широко распространить информацию о том, что неправильное использование может привести к смерти. «Нужно обязательно сообщить об этом в соответствующие органы». — В этом нет вашей вины. Это вина компании-производителя, которая должным образом не предупредила, что если оставить его внутри дольше чем на сутки, можно умереть. — Ох... Пациентка болезненно моргнула. — Тем не менее благодаря тому, что мы быстро начали лечение, ваши показатели жизнедеятельности пришли в норму. — Я ведь поправлюсь? Я кивнул. — Есть все шансы на полное выздоровление. Причина устранена, так что теперь ваш организм пойдет на поправку. «Главное, что мозг не пострадал, остальное приложится». Хотя лишь время покажет, насколько сильно пострадали внутренние органы и останутся ли какие-то последствия. Похоже, как раз подошло время для посещений. — Вы готовы принять посетителей? Думаю, ваша семья уже извелась от ожидания. — Ах, да, конечно. Я взглянул на наручные часы. Раз сознание вернулось, пришло время сообщить эту радостную весть родственникам, которые с замиранием сердца ждали хоть какого-то известия. Я вышел из отделения интенсивной терапии. Родственники пациентки в тревоге толпились перед дверями. Среди них был и ее муж, которого я видел ранее, а также, похоже, другие члены семьи. Несколько человек тихо плакали. Муж пациентки, едва завидев меня, тут же бросился навстречу. — Здравствуйте. Родственники окружили меня плотным кольцом, готовые ловить каждое слово. — С ней ведь все будет хорошо? Что это за болезнь? — Это синдром токсического шока — заболевание, вызванное бактериями. Сейчас ее состояние стабилизировалось, и мы нацелены на полное выздоровление. — Стабилизировалось?.. Что это значит? — Давление пришло в норму, отек легких спадает. Можно сказать, что непосредственная угроза для жизни миновала. По коридору пронесся дружный вздох облегчения. В приемном покое мгновенно поднялся взволнованный гул. Словно гора с плеч свалилась. Кто-то снова разрыдался, но теперь уже от счастья. Муж пациентки крепко сжал мою руку и низко поклонился. — Врачи приемного покоя говорили нам готовиться к худшему... Сказали, что даже не знают, что с ней... Спасибо вам огромное, просто человеческое спасибо! Я думал, она умерла... Муж пациентки на мгновение запутался в словах, не в силах сдержать эмоций. — Она пришла в сознание. Хотите ее навестить? В отделении интенсивной терапии строгие правила посещения, поэтому пройти может только один человек. Пойдемте со мной. — О боже, она очнулась... Муж пациентки, опустив голову и тихо всхлипывая, пошел за мной. Мы миновали коридор отделения интенсивной терапии и подошли к койке. — Мы пришли. Пожалуйста, будьте аккуратны, ничего случайно не заденьте и не выдерните. Ситуация была критической. Еще немного, и мы бы ее потеряли. Муж прильнул к койке, схватил жену за руку и разрыдался в голос. — Спасибо... Спасибо вам огромное... Похоже, он пережил колоссальное потрясение. Впрочем, оно и понятно. Кому захочется в тридцать с небольшим лет внезапно свалиться от шока и оказаться на грани жизни и смерти в реанимации? Ладно бы автокатастрофа, а тут — просто легла спать и не проснулась. «Стоит оставить их наедине». Я жестом попросил дежурных медсестер присмотреть за ними, после чего деликатно удалился, оставив супругов наедине. *** Но у меня еще оставались дела. Было неясно, описан ли вообще синдром токсического шока в это время. Скорее всего, научная статья на эту тему еще не была опубликована. Ведь медицинское сообщество обратило внимание на проблему гигиенических тампонов только в 1980-х годах. Даже если здесь работали лучшие умы Стэнфорда, я не надеялся, что они смогут докопаться до истины без моей помощи. «Нужно пойти и проверить самому». И вот... Лаборатория отделения патологии. Профессор отделения патологии, доктор Эдгар Энгельман, с глубоким недоумением разглядывал странный багровый сгусток крови. На его лице читалась полная растерянность. Я встал рядом с ним. — Что это за штуковина? И почему у нее хвост? Этим образцом были те самые два гигиенических тампона, извлеченные из тела пациентки с синдромом токсического шока. Полностью пропитавшись кровью и выделениями, они на первый взгляд действительно походили на какие-то оторванные органические ткани. Ну да, ниточка-то там есть. Впрочем, неудивительно. Доктор Эдгар Энгельман, будучи немолодым мужчиной, вряд ли когда-либо задумывался об устройстве недавно появившихся гигиенических тампонов. Честно говоря, если бы мне самому в свое время не пришлось изучать синдром токсического шока, я бы тоже до конца дней своих не подозревал о существовании этого «хвостика». — А, это новое средство гигиены — гигиенический тампон. За эту ниточку тянут, чтобы его извлечь. — Вот оно что. А я-то подумал, это какой-то паразит. Профессор Эдгар Энгельман озадаченно почесал затылок. — Похоже, внутри тела он сработал как своеобразная кровяная питательная среда, спровоцировав системное воспаление. В данном случае в нем размножился вырабатывающий токсины золотистый стафилококк, и эти токсины через сосуды в верхней части влагалища разнеслись по всему организму. — Надо же, какая дикость. Впервые о таком слышу. — Что ж, пока это лишь гипотеза. Но доказать ее будет не так уж сложно. — Тут ты прав. Доктор Эдгар Энгельман натянул стерильные перчатки и ножницами разрезал злополучный гигиенический тампон. Затем он взял ватный тампон, собрал выделения с образца и нанес мазок на предметное стекло. Золотистый стафилококк — одна из самых распространенных и легко выявляемых бактерий в мире. Окрашивание по Граму заняло минимум времени, и вскоре в исследуемом образце обнаружились искомые кокки. — Нашел. — Постой-ка, а разве ты не ординатор терапевтического отделения? Ты держишься здесь так уверенно, что я чуть было не забыл об этом. Что привело тебя в лабораторию? «Да потому что без меня вы бы ни за что не разобрались. В эпоху, когда нет ни профильной литературы, ни поисковика Google, докопаться до сути практически невозможно». Я на секунду задумался, как лучше ответить. — Поскольку я вел эту пациентку еще в приемном покое, мне хотелось лично проследить за ходом лабораторных исследований. К тому же у меня была гипотеза, которую требовалось подтвердить на практике. — Вот как. Профессор Эдгар Энгельман прильнул к микроскопу, изучая найденный мной золотистый стафилококк. Выделение конкретного токсина — задача куда более сложная. Однако то, что гигиенический тампон послужил идеальной питательной средой для бактерий, уже можно было считать доказанным фактом. — Действительно, эти бактерии здесь повсюду. И у пациентки были симптомы, указывающие на воздействие токсинов? — У нее развился тяжелый гиповолемический шок. Болезнь прогрессировала аномально быстро, и мы расценили это как вызванный токсинами синдром системной утечки капилляров. — Похоже, дело и впрямь в токсине. Я посмотрел на профессора Эдгара Энгельмана. По сравнению с практикующими клиницистами, с которыми мне приходилось сталкиваться, он казался куда менее скептичным и на редкость добродушным человеком. «Это потому, что он не занимается клинической практикой. Когда изо дня в день видишь вопросы жизни и смерти, характер неизбежно портится». Как бы то ни было. — Вот ее история болезни. Профессор Эдгар Энгельман взял принесенную мной копию медицинской карты и углубился в чтение. Лицо профессора постепенно становилось все более мрачным. — Безумие какое-то... Откуда вообще взялась эта зараза? Перед его глазами разворачивалась картина, которую мы только что обсуждали. Полиорганная недостаточность, причину которой не смогли определить специалисты пяти разных отделений. Эта история болезни больше походила на леденящий душу хоррор, чем на реальный клинический случай. Профессор со вздохом разрезал образец на мелкие части и поместил их в питательную среду. Работа была завершена. Наведя порядок в лаборатории и утилизировав остатки образцов, доктор Эдгар Энгельман повернулся ко мне. — Доктор Паркс... Об этом нужно как можно скорее написать научную статью. Если твоя гипотеза верна, только представь, сколько женщин по всей Америке прямо сейчас могут точно так же оказаться на больничной койке из-за этих гигиенических тампонов? — Я закончу ее уже на этой неделе. — Оперативно. Такое открытие следовало незамедлительно представить научному сообществу. Если повезет, нам удастся вырастить Выращивание культуры бактерий этих бактерий и с помощью электрофореза выделить чистый токсин. «Правда, для этого придется надолго прописаться в лаборатории». ---------- 56. Пять врачей (4) Семинарская комната в отделении патологии. Сегодня федеральные агенты снова сидели здесь, ожидая моих слов. Я показал доктору Кесслеру бумаги, которые только что привел в порядок. Доктор Кесслер почесал затылок. — То есть... эта болезнь всего через восемь часов после появления первых симптомов вызвала неврологические нарушения, почечную недостаточность, сердечную недостаточность, шок и отек легких? Хотя среди симптомов он упустил диарею, я кивнул доктору Кесслеру. — Да. — Это же не Эбола какая-нибудь... Болезнь, которая убивает человека всего за сутки после появления первых симптомов? «Вот именно поэтому властям и нужно отреагировать как следует». Посмотрев на федеральных агентов, я заговорил: — Перейду сразу к делу. — Слушаем. — Недавно к нам поступила пациентка, которая пользовалась гигиеническими тампонами. Внутри тела это средство начинает работать как питательная среда, что может спровоцировать тяжелейшее системное воспаление. — О... Вот как? — Полагаю, было бы правильно изъять этот товар с рынка, пока не появились новые жертвы. Если вы посмотрите на результаты культивирования вот здесь... Я указал рукой в сторону инкубатора. Чашки Петри, подогреваемые примерно до температуры человеческого тела, уже были засеяны бактериями, полученными из тех образцов. Кое-где колонии уже начали разрастаться. — Бактерии находятся внутри самого изделия? — Нет. В данном случае симптомы проявились без бактериемии. Судя по всему, клиническую картину вызывает токсин, который вырабатывает золотистый стафилококк. Ведь у этих бактерий тоже существует множество разновидностей. — У вас есть доказательства, что это именно токсин? Я кивнул. — Во-первых, скорость развития симптомов. У пациентки развился гиповолемический шок всего через восемь часов после начала заболевания, а анализ крови на стерильность оказался отрицательным. Это означает, что повреждение тканей и симптомы вызваны не самими бактериями. — Хм... Федеральные агенты смотрели на меня озадаченными взглядами. Я продолжил объяснение: — Мы провели электрофорез белков, выделяемых данным штаммом. На уровне молекулярной массы в 23 000 дальтон была обнаружена белковая полоса, которую обычный золотистый стафилококк не выделяет. — И что это значит? Всё просто. «Предполагается, что этот штамм выделяет белковый токсин с молекулярной массой 23 000». — Похоже, это и есть тот самый токсин. — Есть ли вероятность заражения? — Вряд ли... Это не инфекционное заболевание. Однако, если этот тип гигиенических тампонов продолжит продаваться, подобные случаи будут повторяться снова и снова. — Думаете, будут еще случаи? Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока люди начнут умирать один за другим? Разумеется, решить эту проблему до того, как это случится, будет лучше для всех. — Главное, судя по механизму действия... это выглядит не как случайное совпадение, а как инцидент, который неизбежно повторится множество раз. Вот так. Федеральные агенты забрали черновики моей научной статьи и образцы штамма бактерий, вызвавших синдром токсического шока. Эти образцы культур бактерий поместили в специальный контейнер-холодильник для транспортировки опасных биоматериалов. Доктор Кесслер протянул мне руку для рукопожатия. — Спасибо... Если бы не вы, мистер Паркс, мы бы ни за что этого не обнаружили. Я вежливо кивнул в ответ. — Благодарю вас. — Если мне не изменяет память, именно вы, мистер Паркс, недавно нашли бактерию в кондиционере во время той вспышки загадочной пневмонии? Я снова у вас в долгу. Огромное спасибо. На этом дело было сделано. Дальше со всем должны разобраться власти. *** И вот я заканчивал новую научную статью о синдроме токсического шока. В ней содержался отчет о клиническом случае пациентки и описание патофизиологических механизмов заболевания. На самом деле, у токсина, вызывающего синдром токсического шока, была одна весьма специфическая особенность. Возможно, для нынешней эпохи эти сведения окажутся слишком преждевременными. Но попытаться все же стоит. Существует такое понятие, как суперантиген. Обычно Т-лимфоциты реагируют только на строго определенные антигены. То же самое касается и токсинов-антигенов. Однако. Токсин, вызывающий синдром токсического шока, активирует Т-лимфоциты неспецифическим образом. Это означает, что данный токсин способен активировать любые Т-лимфоциты, независимо от специфического иммунитета. Из-за этого свойства он может спровоцировать иммунный ответ, который в тысячи раз сильнее обычного. В этом и заключается суть суперантигена. Он вызывает сильнейший жар и воспалительную реакцию, способную убить человека всего за несколько часов. Симптом, который в будущем станет широко известен как цитокиновый шторм. Именно поэтому еще вчера абсолютно здоровый человек может за сутки угаснуть от полиорганной недостаточности... Крайне необычная болезнь. Чем глубже копаешь, тем больше странностей открывается. Я и сам вспомнил о суперантигенах лишь под конец, когда описывал всю тяжесть системного иммунного ответа. Слишком уж много всего приходилось держать в голове. Я посмотрел на исписанные листы. Нужно поскорее отправить работу. Пока я бегло просматривал написанное, ко мне подошла Луна с уставшим выражением лица. Сколько недель прошло с тех пор, как она начала здесь работать? Кажется, та растерянность, что была заметна в ее первую неделю, уже понемногу улетучилась. Она поздоровалась со мной: — Ого, сонбэ, вы опять пишете научную статью? — Да. — У вас так скоро закончатся вещи, которые можно открыть. Мне кажется, каждый раз, когда я вас вижу, вы пишете очередную статью. Не слишком ли вы себя нагружаете? Луна наклонила голову набок, разглядывая меня. Но что поделать, если есть больные люди? Просто эта болезнь до сих пор не была должным образом изучена. — Я справляюсь, так что всё в порядке. — В любом случае... Я принесла кофе! Как и положено любому офисному работнику. Моя младшая коллега откуда-то достала два стаканчика щедро политого сиропом макиато и поставила один передо мной. В воздухе мгновенно разлился сладкий аромат. — О, спасибо. Луна вытянула ноги и устроилась рядом со мной. Выглядела она донельзя измотанной. — В каком ты сейчас отделении? — Сейчас прохожу практику в эндокринологии. Там так много диабетиков... Они то и дело падают в обморок: то от гипергликемии, то от гипогликемии. Диабет — он такой. Я сделал глоток макиато, не вставая с места. — Да, там всегда приходится несладко. — Вчера у меня было дежурство. Но сегодня полегче, ведь теперь можно просто пойти домой. Моя младшая коллега снова посмотрела на меня: — Я слышала, вы и в этот раз открыли новую болезнь. Профессора из терапевтического отделения так этим хвастались! Только об этом все и говорят. Если подумать, это неудивительно. В день, когда пациентку привезли в приемный покой, врачи из пяти разных отделений только это и обсуждали, расходясь по рабочим местам. Слухи наверняка разлетелись мгновенно. Луна продолжала потягивать свой макиато. Она принялась увлеченно рассказывать о том, как тяжело ей пришлось на этой неделе в отделении интенсивной терапии, как ее коллегу отчитали за какую-то ошибку, как она сама не спала всю прошлую ночь... Похоже, у нее накопилось немало историй. Сколько же прошло времени? Пока младшая коллега болтала под ухом, я дописал заключительную часть своей научной статьи. Осталось только отправить её. Поскольку это в основном описание клинического случая, может, стоит отослать в «The Lancet»? *** Вот и наступила Пасха. Даже если семья не отличалась особой религиозностью, обычное американское семейство в 1970-х годах всё равно праздновало Пасху и Рождество. Как бы то ни было. Спустя долгое время я вернулся домой. Народу собралось немного. Только родители, наши собака и кошка, да несколько родственников. Я поприветствовал их. По сравнению с Рождеством гостей было куда меньше. Хотя в тот раз я и сам не смог приехать. Я присел за пикниковый стол, выставленный на лужайке. На гриле, который достали после долгого перерыва, аппетитно шкворчали сосиски для хот-догов... Выглядело заманчиво. — О, сынок приехал! — Здравствуйте. Наш золотистый ретривер подбежал ко мне первым, едва завидев. Чуть поодаль за ним увязалась кошка, пристально наблюдая за мной. Я уселся поудобнее и принялся гладить домашних любимцев. Кошка тут же взобралась ко мне на колени. Надо будет согнать её, когда сядем обедать. «Мяу». Она развалилась на моих коленях во весь рост и замурчала, словно заводящийся мотор автомобиля. Будто требовала поскорее открыть банку с тунцом. Мама посмотрела на меня: — Ты всё так же занят в последнее время? Кажется, я слышала, что ты проводишь какие-то исследования бактерий. Я кивнул. — Сейчас я уже почти закончил эту работу, так что всё в порядке. На этой неделе я изучал новое заболевание — синдром токсического шока. — Что это за болезнь? — Ну... Если слишком долго не менять гигиенический тампон, в скопившейся крови начинают размножаться бактерии, что и приводит к болезни... Мама почему-то посмотрела на меня с сочувствием. — И надо же тебе такое исследовать. Тяжело тебе приходится. Родители тут же перевели разговор на более подходящие для пасхального пикника темы. Хотя это было немного забавно. Мои родители, будучи обычной семьей среднего класса, мало что понимали в больничной рутине. И у них не было причин любить разговоры о крови, бактериях и смерти. Вскоре во дворе стало шумно и весело. Я уплетал макароны с сыром. Родители, поглядывая на родственников, принялись вполголоса хвастаться моими успехами: мол, сын работает врачом в Стэнфорде и недавно даже получил какую-то награду. Затем они перешли к обсуждению того, что на газоне в последнее время стали часто появляться одуванчики, а вокруг соседских мусорных баков повадились бродить еноты и опоссумы... Они продолжали вести самые обыкновенные, житейские разговоры. — А когда ты снова приведешь ту девушку, которую приводил на Рождество? — Лизелотту? — Да, её. Я почесал затылок. Родители, похоже, не совсем понимали, кто такая Лизелотта на самом деле. Впрочем, я ведь никогда и не вдавался в подробности. — Хорошо, я спрошу у неё. — Она показалась мне очень вежливой и милой девушкой. ---------- 57. Пасхалка (1) Лондон, редакция «Ланцета». Туда доставили коричневый конверт с удивительной научной статьей. Новый метод электрофореза, новая гипотеза, новое заболевание, новый патогенез. Статья была написана на редкость искусно. Она словно заявляла: «Я и мой исследовательский институт знаем вот это, а еще мы способны додуматься до такого». Доктор Эшкрофт почесал затылок. Что за человек мог написать подобное? — Что еще за синдром токсического шока? Научная статья оказалась невероятно сложной, но читалась на одном дыхании, будто детектив Агаты Кристи. Повествование в научной статье начиналось с клинического случая: молодая пациентка внезапно потеряла сознание, хотя в ее анамнезе не было никаких патологий или особенностей. Симптомы указывали на тяжелейший шок. А затем... В приемном покое ординатор обнаружил гигиенический тампон. Пропитавшись кровью, он, по всей видимости, превратился в идеальную питательную среду. Злосчастный гигиенический тампон извлекли. Однако некоторые обстоятельства показались подозрительными для обычной инфекции, и авторы начали расследование. Анализ структуры гигиенического тампона, описание суперабсорбирующих полимеров, эксперименты по выращиванию культуры бактерий, электрофорез белков... И, наконец, гипотеза о механизме действия токсина. От этой истории буквально потели ладони. Он прочел ее залпом. Доктор Эшкрофт мог лишь восхищенно покачать головой. Текст напоминал роман, написанный от лица детектива, идущего по следу маньяка. Надо же, научные статьи можно писать и так. Пусть работа и не соответствовала традиционной структуре, она определенно должна была изменить мир. Доктор Эшкрофт задумчиво уставился в пустоту. *** Тем временем у меня оставалось еще несколько дел. Наконец-то чертежи диагностического теста на Helicobacter pylori, над которыми я трудился последние несколько дней, были готовы. Теперь оставалось лишь отнести их в фармацевтическую компанию. Пожалуй, это самый быстрый способ сделать лечение Helicobacter pylori массовым. Ведь чтобы начать лечение, сначала нужно поставить диагноз, верно? Я снова связался с Syntex — фармацевтической компанией, которой ранее продал патент на ЭпиПен. — Здравствуйте, господин Паркс. Вы ведь тот самый доктор, который передал нашей компании патент на автоинъектор адреналина? — Обычно оформление медицинских патентов занимает годы, но благодаря вам все продвигается на редкость гладко. Благодарим вас. Если у вас есть новое предложение, мы с радостью назначим встречу. На этот раз мне не понадобилась помощь Вайсмана, чтобы встретиться с представителями Syntex. И вот я в конференц-зале Syntex. Доктор Бауэрс, которого я видел в прошлый раз, сидел напротив и смотрел на меня. Я расположился у доски, положив перед собой стопку бумаг, и встретился с ним взглядом. Доктор Бауэрс занимал пост генерального директора компании. По обе стороны от него сидели несколько сотрудников в строгих черных костюмах. Доктор Бауэрс сразу перешел к делу: — Рад новой встрече. Слышал, именно вы на днях впервые описали синдром токсического шока. Поздравляю с новой научной работой. — Благодарю. Сотрудники компании с серьезным видом зашептались между собой. — С чем вы пришли к нам сегодня? Мой секретарь упомянул, что господин Паркс принес метод диагностики каких-то новых бактерий. Хотя, кажется, он сам толком не понял, о чем речь. — Это новый диагностический тест на бактерии. Реакция оказалась довольно вялой. На первый взгляд им показалось, что на этом продукте много не заработаешь. Впрочем, если слышишь лишь словосочетание «тест на бактерии», это вполне ожидаемо. — Не уверен, что это принесет прибыль, — озвучил сомнения доктор Бауэрс. Я слегка почесал затылок. — Врачей, возможно, и заинтересуют новооткрытые бактерии, но для бизнеса компании или общественного здравоохранения ценность этого проекта пока неочевидна. Порой я забываю об одной важной вещи. «Если мы сделаем это хорошо, то спасем людей!» — не является универсальной валютой в этом мире. Большинство людей лишь недоуменно почешут затылок, не понимая, почему именно они должны этим заниматься. И сегодняшняя реакция доктора Бауэрса была именно такой. В конце концов, он всего лишь управляющий, несущий ответственность за своих сотрудников, а не врач, дававший клятву спасать пациентов. Это просто не его забота. Я задумался над ответом. — Хм... Бактерии, вызывающие язву желудка, были открыты только в этом году. Собственно, и научная статья о том, что язва провоцируется именно бактериями, вышла совсем недавно. Мы можем начать разработку на десять лет раньше любых конкурентов. — Вот как? — В Америке миллионы людей страдают от язвы желудка. Каждый год регистрируются сотни тысяч новых случаев, а если прибавить к этому зарубежный рынок, цифры станут колоссальными. Мне показалось, я физически услышал, как в голове доктора Бауэрса закрутились шестеренки. Даже в современности рынок уреазных дыхательных тестов исчислялся триллионами вон. Наверное? — Сотни тысяч ежегодно... Вроде бы и много, а вроде и не так чтобы очень. — Возможно, прозвучит забавно, но ведь один пациент проходит этот тест не единожды. На лице доктора Бауэрса отразилось удивление — об этом он не подумал. Он молча кивнул в знак согласия. — А. Пожалуй, в это действительно стоит инвестировать. — Более того, если Syntex начнет сейчас, вы полностью захватите рынок. Ведь исследования в этой области начались всего несколько недель назад. Доктор Бауэрс кивнул. — Объясните принцип действия. — О, все очень просто. Helicobacter pylori вырабатывает фермент, расщепляющий мочевину на аммиак и углекислый газ. Аммиак при этом нейтрализует соляную кислоту в желудке. — Логично. — Углекислый газ в виде газа выводится при выдохе. Значит, если мы метим мочевину изотопом углерода и даем ее выпить пациенту, бактерии расщепят ее. Я принялся рисовать схемы на доске, подготовленной в конференц-зале, подробно разъясняя суть, хотя все это и так было подробно расписано в чертежах. — О... Поразительно. Значит, при таком подходе даже эндоскопия не понадобится? Я кивнул: — Именно. Процедура элементарна: пациент выпивает раствор мочевины, а затем просто выдыхает воздух в специальный пакет. Наличие углекислого газа, образовавшегося в результате расщепления, проверяется на больничном оборудовании. — Звучит великолепно. — Сможете такое произвести? Сотрудники компании разложили принесенные мною бумаги и принялись негромко переговариваться. Должны справиться. В описанном процессе не использовалось абсолютно ничего, что выходило бы за рамки технологий 1970-х годов. Стоило лишь понять принцип, и все становилось вполне осуществимым. — Да. Это нам вполне под силу. В конференц-зале Syntex на мгновение воцарилась тишина. *** Доктор Бауэрс вздохнул и сгреб в сторону разбросанные по столу бумаги. Похоже, он принял решение. — Хорошо, господин Паркс. Но могу ли я добавить одно условие? — Какое? — Перед вашим приходом я поручил нашим исследователям собрать все научные статьи, где фигурирует ваше имя. «Их ведь там целая гора». Я неловко почесал затылок. — Много нашлось? — Когда они принесли первый десяток и сказали, что нужно искать дальше, я велел им остановиться. Сколько же вы их написали? — Достаточно много. Если прибавить к моим собственным трудам те исследования, в которых я просто принимал участие как соавтор, выйдет действительно астрономическая цифра. Доктор Бауэрс усмехнулся. — Что ж... Похоже, я вас недооценил. Думал, вы просто врач с любопытным изобретением. Пожалуй, слухи о том, что вы — Джон фон Нейман от медицины, не так уж далеки от истины. — Вы мне льстите. — Мои научные сотрудники утверждают, что ваши работы буквально переписывают учебники... Мое предложение заключается в следующем, доктор Паркс. Он пристально посмотрел на меня. — Я слушаю. — Я сделаю так, чтобы этот патент на уреазный тест воплотился в жизнь как можно скорее... Ведь именно этого вы хотите на самом деле, господин Паркс? Все равно это были знания из будущего. Деньги не стояли на первом месте. Куда важнее было поскорее внедрить новые методы диагностики и лечения в практику, чтобы помочь пациентам. — Именно так. — Давайте сойдемся на тех же условиях, что и с ЭпиПеном. Компания выплатит вам сто тысяч долларов авансом, плюс один процент роялти от продаж. — О, благодарю вас. Доктор Бауэрс широко улыбнулся. — Это щедрое предложение. Но взамен я прошу вас: если у вас появится еще что-то, что нужно будет воплотить в жизнь, приходите в первую очередь ко мне. Я вежливо поклонился доктору Бауэрсу. Честно говоря, я не рассчитывал на крупную сумму, ведь этот тест заведомо уступал ЭпиПену по объемам продаж, но надо же — сработало. — Спасибо за сотрудничество. — Заходите почаще. Посмотрим, найдутся ли у вас еще ключи к разгадке новых болезней, которые мы сможем реализовать на практике. На этом переговоры завершились. Очередной успех. Я собрал свои вещи и вышел из здания Syntex. Особых надежд я не питал, но в итоге получил ту же сумму и те же роялти, что и за патент на ЭпиПен. Компания действительно поверила моим словам. Похоже, мне все-таки удалось убедить доктора Бауэрса. *** Тем временем где-то в сельской глубинке Калифорнии. Лизелотта посмотрела в окно. Это было поместье Вайсманов. Под ослепительно-синим весенним небом Калифорнии, среди дубовых рощ, до самого горизонта раскинулся ковер из пестрых диких цветов. Если приглядеться поближе... В саду поместья вовсю шли приготовления к приближающейся Пасхе. Ничего грандиозного не планировалось. Просто в доме и саду прятали игрушечные яйца для праздничных поисков сокровищ. Лизелотта тихо улыбнулась, любуясь видом за окном. «Придет ли он, если я приглашу его на праздник? Наверное, он очень занят». «Но как бы мне хотелось, чтобы он пришел». ---------- 58. Пасхальное яйцо (2) Лизелотта недоуменно наклонила голову набок. Ее длинные светлые волосы, оттенком близкие к бежевому, были высоко собраны на макушке. Яркие голубые глаза пристально смотрели на меня. Мы находились в небольшом кафе для бранча, которое выбрала Лизелотта. Заведение пустовало, и Лизелотта сидела прямо рядом со мной. — Вы не учились в университете, госпожа Лизелотта? — Да. «Неожиданно». Я-то думал, что дочь из столь знатного рода, как Вайсман, непременно должна была окончить какой-нибудь престижный университет. — Почему же? Я ждал ее объяснений. Но вместо того чтобы ответить сразу, Лизелотта принялась аккуратно резать ножом панкейк с маслом. — В конце концов, высшее образование не так уж обязательно. На самом деле это довольно забавная история... Лизелотта на мгновение огляделась по сторонам и слегка наклонилась ко мне. Сейчас она выглядела гораздо более расслабленной, чем обычно. Пожалуй, даже немного воодушевленной. — Я слушаю. — Все из-за дела Пэтти Херст. «Что это еще такое?» Заметив мой недоумевающий взгляд, Лизелотта прикрыла рот ладонью и тихонько рассмеялась. — А что это за дело? — Это случилось не так давно, в 1974 году. Наследницу медиамагната Херста похитила леворадикальная группировка. Прямо возле Беркли. — А-а... Я озадаченно почесал затылок. — Позже у бедной Пэтти развился стокгольмский синдром, и она вместе со своими похитителями грабила банки. Через несколько месяцев ее поймали и посадили в тюрьму. — Надо же. Неудивительно, что семейство Вайсман не на шутку перепугалось. Я мельком взглянул на телохранителя Лизелотты, который стоял, прислонившись к стене кафе. Поскольку я почти все время проводил в больнице, то порой забывал об этом... Но сейчас мне в очередной раз напомнили, насколько странным местом была Америка в 1970-х годах. Лизелотта кивнула. — Отец, узнав об этом случае, заявил: «Даже не думай об университете. Если захочешь что-то изучить, я просто найму профессоров, и они будут учить тебя на дому». — Вот оно как. Понимаю. — Забавно, правда? Лизелотта сделала глоток чая. Как по мне, история скорее тревожная, чем забавная. Но Лизелотта, глядя на меня, лишь весело улыбалась. Теперь понятно, почему она никогда не выходит на улицу без охраны и сопровождения. И почему не пошла в университет. Это действительно многое объясняло. — Вообще-то, не очень смешно. — И все же... Я так удивилась, когда вы согласились встретиться со мной сегодня! Думала, вы откажетесь. Я кивнул. — Спасибо за приглашение. Лизелотта лучезарно улыбнулась. — Ну что ж... Может, потихоньку двинемся в путь? Поместье Вайсман находится не так уж близко. Мы поднялись из-за стола. Как мне сказали, до поместья Вайсман нужно было ехать несколько часов от центра города в Калифорнии. Примерно как расстояние от Сеула до Каннына. «Да уж, поистине огромная страна». Я смотрел в окно автомобиля на проплывающие мимо калифорнийские пейзажи. Весна в Калифорнии была неописуемо прекрасна. Безоблачное небо. Пока я завороженно разглядывал пейзаж за стеклом, Лизелотта мягко положила руку мне на плечо. — Вам нравится вид? — Погода чудесная. Лизелотта тоже бросила взгляд в окно и негромко заговорила: — Мой дедушка, приехавший в Калифорнию в 1930-х годах, никак не мог понять, почему такую землю можно просто взять и купить за деньги. Сегодня она была на редкость разговорчива. — Почему? — В представлении прусского старика, родившегося в девятнадцатом веке... земля, где круглый год светит солнце и растут оливы, завоевывается войной или династическим браком, а не продается как обычный товар. — Понятно. — Поэтому дедушка стал скупать калифорнийские земли без разбору. В те времена бушевала Великая депрессия, так что стоили они сущие копейки. Все, что мы проезжаем, начиная с тех ворот, которые остались позади, — это владения семьи Вайсман. Теперь ясно, к чему были те странные ворота посреди дороги. Их построили прямо на мосту через небольшой ручей, так что объехать их было невозможно. Мы проехали сквозь еще один огороженный жилой комплекс. Уже второй по счету. Я повернулся к Лизелотте. — В 1930-х годах, говорите?.. — Да. Дедушка счел «Ночь длинных ножей» омерзительной, забрал часть семьи и уехал из Германии в Америку. И только оказавшись здесь, они в полной мере осознали, от какого кошмара спаслись. Вот как все было на самом деле. *** Спустя изрядное количество времени мы наконец добрались до поместья Вайсман. Автомобиль миновал двойное кольцо высоких стен, и перед нами предстал необычный особняк, возведенный из бетона. «Построили настоящий замок». Я первым вышел из машины. Лизелотта достала откуда-то кружевной зонтик от солнца, уложила его на плечо и повела меня к главным дверям особняка. Мне же она протянула солнцезащитные очки. — Кстати... А члены вашей семьи не сочтут странным, что мы с вами приехали вместе? Даже по первому впечатлению это семейство казалось крайне консервативным. Действительно ли мне стоило присутствовать на их семейном празднике? Лизелотта, словно понимая мои опасения, кокетливо накрутила прядь волос на палец. — О... Вовсе нет. Хоть наша семья и консервативна, все они образованные люди, так что никто не скажет вам и слова против, господин Паркс. — Что ж, это радует. Фух. — К тому же я пригрозила отцу, что если ко мне или к вам начнут цепляться по пустякам, я тут же подам документы в Беркли. — Понятно. Как и всегда с членами этого семейства, я никак не мог понять, шутят они или говорят серьезно. Может, это такой немецкий юмор? Сложно сказать. Я надел очки и почесал затылок. — В любом случае, идемте! Моя семья обязательно полюбит вас. Никто не ценит здоровье так сильно, как богачи. Похоже, мои тревоги были напрасными. Лизелотта, выглядевшая как истинная аристократка, неспешно шла по саду поместья Вайсман, изящно держа зонтик на плече. Легкое голубое платье гармонировало с зонтом того же оттенка. Из-за праздника ее прическа была уложена куда более тщательно, чем обычно. Присмотревшись, я заметил, что по всему саду были разбросаны разноцветные игрушки в форме яиц. «Пасхальные яйца?» Я поднял одно пастельного цвета. Оно оказалось деревянным. Вряд ли делать их из дерева было обычной практикой. Стоило мне открыть его, как внутри обнаружилась стодолларовая купюра. Обычно туда кладут один или пять долларов. Но эти люди, очевидно, напрочь лишены представления о том, какая сумма считается разумной для детской забавы. Я тихонько усмехнулся. Лизелотта, как и прежде, не поняла причины моего веселья. — Нашли что-то забавное? — Ничего особенного. Я положил яйцо обратно на землю. Лизелотта тут же перевела взгляд на садовые цветы. — О, посмотрите сюда. Она тихонько указала рукой на клумбу. Сад был усыпан цветами, напоминающими вьюнки. Среди бутонов деловито порхала крошечная, ярко окрашенная колибри. *** Мы вошли внутрь особняка Вайсман. В отличие от грубого бетонного фасада, интерьер дома поражал роскошью: повсюду сверкали мрамор и изысканная плитка. Едва мы переступили порог, как шедшая навстречу Виктория тут же столкнулась со мной взглядом. — О! Это же вы, гость с прошлого раза!.. — Здравствуйте. Это была младшая сестра Лизелотты. Я приветственно махнул ей рукой, и Виктория сразу же подошла к нам. — Похоже, сегодня вы не слишком заняты в больнице? — Я дежурил на Рождество, поэтому попросил дать мне выходной на Пасху. — Да уж, честный труд — дело нелегкое. Виктория что-то тихо пробормотала себе под нос. Именно она в прошлый раз несла ту околесицу о том, какими романтичными ей кажутся мужчины из рабочего класса. Ну... Если подумать, она была не так уж неправа. Работать действительно приходится, и легким это занятие точно не назовешь. — Пожалуй, вы правы. — И все же спасибо, что нашли время в своем плотном графике и приехали отпраздновать Пасху вместе с нами! Виктория мило улыбнулась. *** Мы переместились на лужайку. На свежем воздухе для пасхального торжества было расставлено несколько длинных столов для пикника. Семья и близкие родственники Вайсман уже заполнили почти все места. Сколько бы я ни оглядывался, единственным темноволосым человеком здесь был я. Ладно чужаки, но неужели среди приглашенных не нашлось ни одного брюнета? Главное сейчас — не начать ассоциировать происходящее с фильмом «Солнцестояние». Я сел рядом с Лизелоттой, и она слегка ткнула меня локтем в бок, словно призывая не нервничать. Спустя недолгое ожидание... Перед каждым местом на столе расставили хлеб и вино. Очевидно, предназначенные для причастия. На противоположном конце стола мужчина в облачении католического священника поднял бокал с вином и заговорил: — Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет... Служба завершилась меньше чем за минуту. Я пригубил налитое мне вино. Я не особо в нем разбирался, но наверняка это была какая-нибудь баснословно дорогая марка. Как только служба закончилась, дети с корзинками в руках бросились врассыпную по саду искать спрятанные пасхальные яйца. «Мне бы тоже корзинку дали. Уверен, я бы нашел их быстрее и больше любого школьника». Пока я завороженно наблюдал за бегающей детворой, отец Лизелотты сел за стол прямо напротив меня. — Здравствуйте. — Давненько не виделись. Кажется, наша последняя встреча с вами, доктор Паркс, была на том благотворительном вечере? Я вежливо кивнул. ---------- 59. Психическое расстройство или нет (1) Отец Лизелотты посмотрел на меня. Я стоял рядом, машинально поправляя галстук. Он выглядел в точности так, как я его запомнил. Отец Лизелотты — мужчина средних лет с внешностью сурового викинга. И всё же у них с дочерью было немало общего. Пронзительно-голубые глаза и почти золотые, светлые волосы. Говорили, что он бежал из нацистской Германии, но при этом сам выглядел так, словно только что сошел с нацистского пропагандистского плаката. «И зачем только ему понадобилось бежать из Германии?» — невольно подумал я. Впрочем, неважно. — Лизелотта много о тебе рассказывала, — заговорил он. — Я слышал, ты успешно продал патент на тот инъектор, который показывал на благотворительном вечере. — Да, всё верно. В последний раз мы виделись с отцом Лизелотты на благотворительном вечере Фонда Вайсмана — там же, где я впервые познакомился с его дочерью. Тогда он протянул мне свою визитку и посоветовал предложить патент на ЭпиПен какой-нибудь фармацевтической компании. И этот совет принес свои плоды. — И как, деньги за него уже выплатили? — Препарату еще нужно пройти процедуру одобрения регулирующих органов, так что пока я получил только аванс. Я чувствовал себя так, словно сдавал экзамен. Отец Лизелотты с серьезным видом кивнул. — Чем сейчас занимаются в больнице Стэнфорда? Подумать только, в последнее время я лишь исправно выписывал чеки на пожертвования, но даже не интересовался, что там происходит. «Что же ему ответить?» Если выбирать из моих собственных исследований то, что проще всего объяснить дилетанту, легионеллезная пневмония подойдет лучше всего. На прошлой семейной встрече эта тема не вызвала особого восторга, так что стоит преподнести её как-нибудь поинтереснее. — О, недавно мы открыли новое заболевание. Нам удалось обнаружить ранее неизвестный вид пневмонии, которая распространяется через охлаждающую воду в кондиционерах. Мы уже передали властям схему лечения. Болезнь назвали легионеллезом. — Ты сделал это сам? — Да. — Значит, вот на что уходят наши деньги. И как успехи? Удалось найти способ лечения? — Болезнь поддается лечению антибиотиками. Вопрос лишь в том, какой именно препарат выбрать в конкретном случае. Отец Лизелотты удовлетворенно кивнул. — Рад слышать. Угощайся, не стесняйся. На столе было расставлено множество блюд. Главным украшением стола был запеченный окорок, глазированный соусом на основе виски, с гарниром из жареных ананасов и вишни. Я не слишком хорошо разбирался в местных традициях, но, похоже, это было классическое американское пасхальное блюдо. Благодаря пикантному соусу с добавлением виски оно выглядело весьма изысканно. Я взял нож и вилку и отрезал кусочек. Окорок, замаринованный в ананасовом соке и виски, а затем запеченный до золотистой корочки, оказался куда вкуснее, чем я ожидал. — Лизелотта обмолвилась, будто тебе в больнице приходится принимать даже больных проказой? — Да, изредка попадаются такие пациенты. Лизелотта, сидевшая рядом, тихонько улыбнулась. «Помнится, Виктория когда-то говорила нечто подобное...» — я неловко почесал затылок. В современных больницах действительно изредка встречались больные лепрой, но вряд ли это походило на те жуткие картины, которые рисовало себе воображение членов семьи Вайсман. Для современного врача проказа — это всего лишь одна из многочисленных болезней, с которыми приходят люди. Никакого налета библейского проклятия в ней нет. — Что ж, у Лизелотты определенно есть чутье на людей. Привести в дом на Пасху человека, который занимается тем же, чем занимался Иисус, — это надо уметь. Отец Лизелотты негромко рассмеялся. — Благодарю вас. — Как бы то ни было, я переживал, что Лизелотта притащит в дом какого-нибудь проходимца под видом друга. Рад видеть, что ты серьезный и достойный молодой человек. Я вежливо кивнул. Все мои предпраздничные тревоги оказались напрасными: вопреки опасениям, никто не смотрел на меня косо. Лизелотта сидела, высоко подняв голову, и на ее лице читалась необъяснимая гордость. — Ну вот, видишь? Она лучезарно улыбнулась. Отец Лизелотты сделал еще один глоток вина и снова перевел взгляд на меня. — Нынешняя молодежь из приличных семей совсем об этом забыла. Голубая кровь накладывает определенные обязательства, а они возомнили себя обычными американскими капиталистами. — Пожалуй, вы правы. — Но ты-то меня понимаешь? Ведь ты давал клятву. «Ну, как сказать...» Я не нашелся что ответить. Лизелотта на мгновение встретилась со мной взглядом и лишь непринужденно пожала плечами, словно призывая не принимать это близко к сердцу. — Э-э... да, конечно. — У каждого свой долг. Будь то пожертвования больницам, выплата стипендий таким талантливым людям, как ты, или раздача супа в бесплатных столовых для неимущих. Отец Лизелотты со вздохом подлил мне вина. Я принял бокал, в котором плескалось прохладное белое вино... — Я считаю, это благородно. — Всё предельно просто. Власть и почет всегда налагают ответственность. А в твоем случае, когда речь идет о жизни и смерти людей, этот груз еще тяжелее. Лизелотта посмотрела на меня и тепло улыбнулась. *** Фридрих Вайсман. Он задумчиво разглядывал сидящего рядом азиатского врача. Признаться честно, Фридрих и сам не знал, как к нему относиться. Будь они сейчас в Веймарской республике, он не позволил бы дочери общаться даже с французом, не говоря уже о черноволосом сироте. Но времена изменились. И они были далеко не в Веймарской республике. К счастью для всех них. Это была Америка, залитая солнцем Калифорния. Оценивать людей по меркам Старого Света здесь казалось глупостью. В конце концов, судить нужно по поступкам и личным качествам. А этот юноша заслуживал уважения. Фонд Вайсмана опекал его уже очень давно, разглядев в нем выдающийся талант. Еще до окончания учебы он написал научную статью, которая перевернула медицинский мир и спасла тысячи жизней. За это его даже удостоили престижной премии Ласкера. Да и вообще. Это ведь куда лучше, чем если бы его дочь похитили радикалы из какой-нибудь вооруженной группировки... Фридриху доводилось несколько раз встречаться с членами семьи Херст. Их дочь Пэтти, та самая студентка, которую похитили и зомбировали террористы, до сих пор томилась за решеткой. По мнению Фридриха, на фоне подобного кошмара любые другие причуды дочери казались сущими пустяками, которые легко можно было простить. *** Стоило беседе с главой семейства подойти к концу, как инициативу перехватили остальные. Члены семьи Вайсман буквально засыпали меня вопросами, словно только этого и ждали. Где мы познакомились с Лизелоттой? Какой университет я окончил? В какой больнице работаю? Не слишком ли тяжело мне приходится на службе? «Надо же, сколько любопытства...» Я лишь смущенно улыбался. В конце концов, я был здесь единственным черноволосым чужаком, так что повышенное внимание к моей персоне казалось вполне естественным. Я слишком сильно отличался от местной публики. Пока я терпеливо отвечал на один вопрос за другим... Спустя какое-то время Лизелотта мягко взяла меня за руку и увела из-за праздничного стола в саду. Побег удался. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии, я в полной мере осознал, насколько это изматывающее занятие. Присутствовать на чужом семейном торжестве оказалось куда сложнее, чем я предполагал. Я шел следом за Лизелоттой, разглядывая просторный коридор роскошного особняка. Внутри дома всё еще царила праздничная суета. По залам то и дело пробегали дети, увлеченные поисками пасхальных яиц, и сновали слуги, занятые своими обязанностями. Лизелотта обернулась ко мне. — Мои родные кажутся тебе странными, да? Я посмотрел на нее долгим взглядом. «Не то слово». Даже по меркам Америки семидесятых годов они были невероятно эксцентричны. А взгляды ее отца, казалось, застряли не в 1970-х, а где-то в 1870-х годах. — Вовсе нет. — Спасибо, что вытерпел всё это. Стены особняка украшали изысканные антикварные предметы. Но больше всего внимания привлекали... окаменелости. Лизелотта толкнула тяжелую дверь из красного дерева, приглашая меня войти. Вдоль стен тянулись забитые книгами стеллажи, а стеклянные витрины ломились от разнообразных окаменелостей. «Должно быть, это ее комната». Лизелотта опустилась на мягкий диван и похлопала по сиденью рядом с собой. Я сел и принялся неторопливо осматривать комнату. Круглое окно с ярким витражом. Одну из стен целиком занимали книжные полки, а возле письменного стола высился застекленный шкаф-витрина. Присмотревшись, я заметил, что старинное стекло слегка помутнело от времени и было заметно толще у основания. Похоже, этому шкафу перевалило как минимум за сотню лет. Впрочем, не это приковало мое внимание. Комната напоминала кабинет какого-нибудь профессора викторианской эпохи, но самым поразительным экспонатом здесь был настоящий скелет ихтиозавра, закрепленный прямо на стене. Под ним красовалась небольшая металлическая табличка с описанием: — Ихтиозавр, Californosaurus perrini. — Обнаружен в 1934 году. — Калифорния, близ города Шаста. — Триасовый период. Окаменелость была размером примерно с человеческий рост. Пока я завороженно разглядывал древнего ящера, Лизелотта ласково взяла меня под руку. Я повернулся к ней. — Тебе нравятся окаменелости? — Да нет, просто любопытно. «Женщин-то я вижу каждый день, а вот ихтиозавра — впервые...» — подумал я, но озвучивать эту мысль, конечно же, не стал. Лизелотта на секунду замялась. Словно собиралась сказать что-то важное, но не решалась. — Могу я пригласить тебя снова? Если, конечно, тебе сегодня не было слишком неуютно... — Разумеется. С удовольствием приеду. Лизелотта порывисто прижалась к моему плечу, но тут же отстранилась, по-прежнему крепко держа меня под руку. *** Будни политиков всегда наполнены суетой. Предвыборные кампании, бесконечные переговоры, ежедневные встречи с избирателями — политик той эпохи был обязан всегда выглядеть безупречно и собранно. Этого человека звали Стивен Хаксли. Выступая перед студентами Беркли, он увлеченно произносил речь, как вдруг заметил, что свет вокруг него словно померк. Мужчина растерянно огляделся. — Чт... Он даже не успел сообразить, что происходит. Внезапно его голову пронзила такая дикая боль, словно череп раскалывался на части. Стивен попытался по привычке отшутиться и продолжить выступление, но, как ни старался, не смог выдавить из себя ни слова. — Сенатор! С вами всё в порядке? Он не мог даже ответить, что всё хорошо. — Сенатор! С каждым ударом сердца в голову словно били тяжелым молотом. Не выдержав этой невыносимой муки, мужчина сдавленно вскрикнул и рухнул прямо возле трибуны. К сцене тут же бросились перепуганные помощники и дежуривший на мероприятии медицинский персонал. ---------- 60. Психическое расстройство или нет (2) — Врач не должен так поступать... Просматривая очередную историю болезни, я пробормотал это себе под нос. Сидевшая рядом Луна посмотрела на меня с немым вопросом на лице. — Что-то случилось? Я повернулся к Луне. — Этот пациент. Его госпитализировали в неврологию, но, исключив инсульт и кровоизлияние в мозг, они решили просто поставить диагноз «паническое расстройство» и выписать его. — Разве так нельзя? Я покачал головой. Как будто в мире не существует других болезней, кроме инсульта и кровоизлияния. Тот факт, что изначально подозревали кровоизлияние в мозг, уже указывал на серьезную патологию. Но куда большая проблема заключалась в том, что никто не задумывался, какими последствиями обернется для этого человека клеймо психически больного, если его просто отправят домой с таким диагнозом. — Этот человек — политик. Каков главный метод лечения панического расстройства? Избегать ситуаций, провоцирующих панику? В таком случае врач фактически разрушит его карьеру. Учитывать жизненные обстоятельства пациента — это тоже часть медицины. — А-а... К диагностике психических расстройств нужно подходить с предельной осторожностью. Разве «не навреди» — не первая заповедь врача? В любом случае, к этому вопросу следовало отнестись со всей серьезностью. На данный момент его госпитализировали в психиатрическое отделение под наблюдение профессора из-за подозрений на паническое расстройство. Профессор Элвин Креймер. «Если уж не собираешься проводить тщательное обследование, то хотя бы переведи пациента в терапевтическое отделение». Я почесал затылок. Дополнительные анализы были просто необходимы. — Головокружение, учащенное сердцебиение, одышка, внезапные перепады настроения в последние несколько месяцев и потемнение в глазах. Я понимаю, почему они заподозрили психическое расстройство, но... Мир устроен не так просто. Существуют десятки болезней со схожими симптомами. И просто отправить его домой со словами «вам нельзя работать» было бы слишком жестоко. *** Это давняя традиция психиатрии. Современный психоанализ зародился с утверждения одного австрийского еврея, зависимого от кокаина, который заявил: «Каждый мужчина испытывает сексуальное влечение к своей матери». Как видите... Выражаясь деликатно. Это попахивает безумием. Со времен Фрейда наука шагнула далеко вперед, однако вплоть до 1970-х годов психиатры все еще были склонны чрезмерно упрощать проблемы. В психиатрической культуре 1970-х годов психоанализ все еще преобладал над медикаментозным лечением или аппаратной диагностикой. Но ведь дело далеко не всегда в прошлом пациента или его душевных травмах. Человек ведь пришел потому, что он болен! Травма головы, повреждение нервов, гормональный сбой — у психиатрических симптомов может быть огромное количество соматических причин. Короче говоря. Я отправился к лечащему врачу этого пациента. — Профессор, я изучил историю болезни этого пациента. Думаю, нам нужно провести дополнительные обследования. — Кого именно? Конгрессмена Хаксли? — Да. — Я планировал выписать его завтра. Пациент сам говорил, что хочет поскорее уйти домой. Профессор-психиатр посмотрел на меня. — Есть заболевания, которые мы еще не исключили. — И что же ты подозреваешь? — Энцефалит, болезнь Вильсона, гипертиреоз... Разве не безопаснее досконально во всем разобраться перед выпиской? К тому же раскалывающаяся головная боль — это очень плохой признак. Профессор почесал затылок. — У нынешних ординаторов слишком много вопросов. Когда я сам был ординатором, даже помыслить не мог о том, чтобы предложить профессору отложить выписку. — Я лишь хочу провести еще несколько тестов перед его выпиской, на всякий случай. — Доктор Паркс. Я в психиатрии уже двадцать лет. Разве не очевидно, что люди идут в политику из-за какого-то внутреннего дефицита, который потом выливается в панические атаки или агрессию? Это же классический случай. Я задумался над ответом. «Так вот как вы на это смотрите». Конечно, подобная взаимосвязь вполне вероятна. И для психиатра вполне естественно рассуждать в таком ключе. — И все же... Существует множество болезней, способных вызывать похожие симптомы. И некоторые из них представляют прямую угрозу для жизни. Профессор Креймер на мгновение задумался. Разумеется, ему могло не понравиться, что какой-то ординатор ставит под сомнение его методы лечения. Но раз уж я прямо заговорил о необходимости дополнительных обследований, то в случае любых осложнений после выписки вся ответственность ляжет исключительно на плечи профессора. Профессор тяжело вздохнул. — Ладно. Но в таком случае переведи его в терапевтическое отделение и веди сам. — Спасибо. Я еще раз поблагодарил профессора Креймера. Тот покинул отделение, бормоча себе под нос, что у нынешних ординаторов хоть отбавляй дерзости. *** Вот так. Господина Хаксли перевели в терапевтическое отделение. Точный диагноз все еще оставался загадкой, но из-за его VIP-статуса пациента оформили под личную ответственность декана. Давление в норме, пульс в норме. Все показатели анализа крови в пределах нормы. КТ головного мозга тоже без патологий. Значит ли это, что пациент абсолютно здоров? Здоровые люди не падают в обморок с криками посреди важной публичной речи. Конечно, обстановка могла спровоцировать паническую атаку, но... Моя интуиция подсказывала, что дело в другом. Захватив планшет с историей болезни, я вошел в VIP-палату. — Здравствуйте, конгрессмен Хаксли. Могу я расспросить вас подробнее о том моменте, когда вы потеряли сознание? — Опять? — Я считаю, есть вероятность, что ваш недуг не связан с психикой. По крайней мере, нам необходимо это проверить. — Меня и так уже затаскали по обследованиям, может, мне просто поехать домой? В последние несколько месяцев я часто не мог уснуть из-за накатывавшей ярости. Хм. Я пододвинул стул и сел рядом с койкой. — Что именно вызывало у вас гнев? — Разве это имеет значение? — Кто знает. Конгрессмен Хаксли вздохнул. Сейчас, растянувшись на больничной койке, он выглядел довольно измученным, но на трибуне этот мужчина средних лет наверняка производил впечатление солидного джентльмена в стиле Джорджа Клуни. — Ну... Поэтому я и сам подумал, что это, должно быть, психическое расстройство. Карма, наверное. Похоже, этой работой нельзя заниматься слишком долго. Я покачал головой. — Господин Хаксли, если это не психическое расстройство, значит, мы выписываем вас с недиагностированным тяжелым заболеванием, из-за которого вы можете рухнуть в любой момент. Мы обязаны все перепроверить. Иными словами. Давайте предположим, что это не психиатрия. Только отталкиваясь от этого, мы сможем докопаться до истины. — Хорошо. — ЭКГ в норме. Показатели крови в норме. КТ мозга идеальная. Что именно вы чувствовали, когда упали в обморок в последний раз? — Голова раскалывалась так, будто сейчас взорвется. Сердце бешено колотилось, и меня захлестнула какая-то необъяснимая ярость. Я понимаю, к чему вы клоните, но это чистой воды безумие. Он говорил так лишь потому, что уже сам поверил в версию о психическом расстройстве. Однако в истории болезни из приемного покоя я заметил одну крайне любопытную деталь. Да и на лице самого пациента... Я слегка покачал головой. — Вы в очках. Судя по выпуклым линзам, они не для постоянного ношения. Очки для чтения? — Э-э... Да. Как вы догадались? — Кажется, в теленовостях вы всегда появлялись без очков. А то, что они не изготовлены на заказ по рецепту, говорит о том, что проблемы со зрением начались совсем недавно, и у вас просто не было времени дойти до офтальмолога. — Откуда вы это знаете? «Я же только что все объяснил». — В последнее время у вас стало расплываться перед глазами. И в день, когда вы упали, в записях тоже отмечено резкое потемнение в глазах. Если так... Временное потемнение в глазах и прогрессирующее ухудшение зрения — это совершенно разные вещи. Но если эти симптомы взаимосвязаны... То подобные признаки невозможно объяснить простым психическим расстройством, конверсионным или соматоформным синдромом. Почему же упало зрение? — И какая здесь связь? — Это доказывает, что дело не в психике. Паническое расстройство не вызывает ухудшения зрения. Мы не знаем, когда случится следующий приступ, и если мы не найдем истинную причину, ваша жизнь окажется под угрозой. — Ох... — И еще. Вчера вы упомянули о трудностях с мочеиспусканием, но в истории болезни об этом сделана лишь краткая пометка без каких-либо подробностей. — А, ничего серьезного. После того как я потерял сознание, у меня около суток почти не выделялась моча. Другие врачи сказали, что это из-за стресса. Вот в этом-то и проблема. Стоит на пациента нацепить ярлык психически больного, как медицинский персонал перестает верить его словам или воспринимать их всерьез. «И это они называют нормой!» У пациента падает зрение, не отходит моча, а они твердят про чертово психическое расстройство. Впрочем, такую деталь легко упустить, особенно если сам пациент убежден, что у него проблемы с психикой. Я вздохнул. — Есть ли еще что-то, о чем мне следует знать? — Один раз, когда я споткнулся и упал, и еще в прошлом месяце во время близости с женой у меня точно так же потемнело в глазах. Из-за этого мы уже около месяца спим раздельно. Может ли это быть связано? — Да. Связь определенно была. *** На этом опрос был окончен. Я вышел из VIP-отделения, сжимая в руках планшет. Кажется, я начинал понимать, с чем мы имеем дело. Снаружи меня ждала Луна. — Вы выяснили, что это за болезнь? — Взгляни сама. Луна посмотрела на записи в моем планшете. В список симптомов пациента добавились три новые строчки. — Временная олигурия (задержка мочи), ухудшение зрения. — Эпизодическое проявление симптомов около четырех раз за последние несколько месяцев. Один раз во время полового акта, один раз при падении на улице и так далее. Точная причина неизвестна, но приступы связаны с физическим воздействием или эмоциональным возбуждением. Моя младшая коллега подняла на меня глаза. — От этого все кажется еще более запутанным. «Правда?» А мне казалось, что ответ лежит на поверхности. Существовал один-единственный диагноз, способный объяснить абсолютно все эти симптомы. — Феохромоцитома. Знаешь, что это такое? Луна уставилась на меня растерянным взглядом. ---------- 61. Психическое расстройство или нет? (3) Феохромоцитома! Вот и ответ. Это объясняло всё: и нормальные анализы крови, и чистую КТ головы, и периодически возникающие симптомы. Луна, судя по всему, понятия не имела, что это такое. — Что это такое? — Ты ведь знаешь, что такое адреналин? — Да. Адреналин — это гормон, отвечающий за возбуждение. Так называемый гормон режима боя. Он повышает давление, учащает пульс, ускоряет обмен веществ и в крайних случаях даже меняет эмоциональное состояние. В одной игре он даже используется в качестве улучшения. — Феохромоцитома — это разновидность опухоли надпочечников, которая бесконтрольно вырабатывает адреналин. Надпочечники — это маленькие органы, расположенные на верхушках почек, словно шапочки. Они выделяют множество различных гормонов. Если ткань, вырабатывающая адреналин в надпочечниках, начинает хаотично разрастаться, возникает феохромоцитома. Она и вызывает все те симптомы, которые мы наблюдали. Но у Луны, похоже, еще оставались вопросы. — Но ведь анализ крови был в норме. — Дело в том, что эта опухоль выделяет гормоны не постоянно, а периодически. Поэтому уровень адреналина подскакивает лишь на мгновение, вызывая приступообразные симптомы. Луна нахмурилась. — Нет, это как-то несправедливо. — А? — Опухоль же не благородный разбойник какой-нибудь. Вызывает симптомы, а потом прячется?.. И то верно. С самого начала это неравный бой. Болезни ведь не щадят людей, сообразуясь с их обстоятельствами. Жизнь — это не игра, где тебе любезно оставляют подсказки, чтобы ты мог во всем разобраться. К тому же у такого поведения феохромоцитомы есть вполне логичное физиологическое объяснение. — Вот почему так происходит. — Да? — Период полувыведения адреналина в организме человека составляет всего около одной минуты. Поэтому в обычное время все в порядке, но стоит произойти выбросу, как он хлынет в сосуды, вызывая эти симптомы на несколько минут. Из-за этой особенности болезнь часто ошибочно диагностируют как паническое расстройство. Это явление вызвано причудливыми свойствами адреналина. Луна смотрела на меня, явно пытаясь переварить услышанное. — А как же уменьшение мочеотделения и ухудшение зрения? — Повреждение из-за высокого давления. Если давление слишком высокое, тонкие сосуды в почках и сетчатке повреждаются. Это повреждение может быть как временным, так и необратимым. Как мы и видели у конгрессмена Хаксли. Только теперь Луна, осознав все, восхищенно выдохнула: — О, это действительно идеально сходится! Я кивнул. Когда знаешь ответ, объяснение кажется невероятно элегантным. Оно разом проясняло все симптомы и подозрительные моменты. — Это ведь лечится? — Да. Нужно сделать КТ и провести операцию. Стоит только удалить опухоль, и он быстро поправится. В любом случае, это обнадеживало. Диагноз этого пациента — феохромоцитома. Заболевание, при котором после операции возможно практически полное выздоровление, и это никак не связано со сложными психиатрическими проблемами. Теперь оставалось лишь пойти и сообщить об этом профессору психиатрии. Интересно посмотреть на его лицо. *** В тот же день конгрессмена Хаксли в экстренном порядке отправили на КТ брюшной полости. Пациент уже находился в кабинете КТ. Сколько же времени потребуется на получение результатов? Пока я стоял, прислонившись к тяжелой свинцовой двери, и смотрел на экран, ко мне кто-то подошел. К кабинету КТ подошел тот самый профессор психиатрии, который изначально принял пациента. — Здравствуйте, профессор Креймер. Профессор психиатрии посмотрел на меня с явным смущением. Даже случайному прохожему было понятно, что профессор Креймер совершил ошибку. — Твоя правда. Поверить на слово пациенту, утверждающему, что у него проблемы с психикой, и списать все на душевное расстройство... Это действительно было опасно. Похоже, услышав, что пациенту делают КТ, он выкроил время и пришел сюда. Иначе у профессора психиатрии просто не было бы причин здесь появляться. — Ну что вы. Того, что вы перевели его в терапевтическое отделение, уже хватило, чтобы предотвратить катастрофу. — Похоже, я тебя недооценил. Результаты появились незамедлительно. Злополучную опухоль надпочечника мог разглядеть даже не рентгенолог, причем даже на несовершенном аппарате КТ брюшной полости образца 1978 года. Опухоль размером с шарик для пинг-понга красовалась прямо над левой почкой. — Все в порядке. — Мне следовало сразу поверить репутации доктора Паркса. Если бы не вы, и я, и вся больница наверняка столкнулись бы с тяжелейшим судебным иском. И вероятность этого была крайне высока. В конце концов, он ведь политик. Если бы он решил раздуть скандал, последствия могли быть катастрофическими. А если вспомнить, как тяжело добиться извинений от профессора психиатрии... Что ж... Я почесал затылок. — Не принимайте это близко к сердцу. — Искренне благодарен тебе. Хотя упустить из виду уменьшение мочеотделения и ухудшение зрения даже сейчас казалось нелепостью. Но именно для того, чтобы подстраховывать друг друга, медицинский персонал и работает в команде. *** Декан не мог поверить своим ушам. Какую еще болезнь они нашли?.. Если бы они упустили это, судебные тяжбы затянулись бы на годы. К тому же... конгрессмен Хаксли? Они действительно были на волосок от беды. Декан Рич смотрел на снимки КТ, принесенные из VIP-палаты. Они слишком расслабились. Мир был полон ипохондриков среди политиков и высокопоставленных чиновников. Он думал, что конгрессмен Хаксли — один из них. Наверное, профессор Креймер думал так же. Человек, который каждый день выступает перед огромной толпой, просто обязан иметь какие-то проблемы с психикой. Но нет. Это было лишь заблуждением врачей. Какая еще паника? У него опухоль. И снова этот азиатский ординатор отыскал скрытую болезнь конгрессмена Хаксли. Должно быть, потому, что он смотрел на вещи лучше, внимательнее и ближе к положению пациента, чем кто-либо другой. — Здравствуйте, конгрессмен. Конгрессмен Хаксли стоял в VIP-палате, глядя в окно. Декан Рич вошел, тщательно подбирая слова. — Здравствуйте. — У нас есть для вас хорошая весть и плохая весть. Пожалуй, пусть вам расскажет врач, который и обнаружил опухоль. Вошедший вместе с ним доктор Паркс начал говорить. *** Декан предоставил объяснения мне. Хоть сообщать такие вещи — задача не из легких, он явно хотел, чтобы вся заслуга за обнаружение болезни досталась мне. Я встал перед конгрессменом Хаксли. — У нас возникло несколько сомнений, поэтому мы провели дополнительные исследования. На снимках КТ мы обнаружили опухоль над почкой. — Это рак? — Это опухоль, но... Конгрессмен Хаксли с серьезным видом горько усмехнулся и покачал головой. Словно человек, стоящий на пороге смерти. Словно его внезапно настигло озарение. — Должно быть, я совершил много грехов. Как бы политик ни старался жить честно, грехи все равно копятся. Видимо, это моя карма. Я слегка улыбнулся. — Для начала, опухоль можно прооперировать. Конечно, если ее задеть, может произойти мощный выброс адреналина, так что операция сопряжена с определенным риском, но... — Сколько лет мне осталось? «Он меня вообще не слушает». — Конгрессмен. Ситуация совсем не такая, это заболевание, при котором возможно полное выздоровление. Хотя операция по удалению феохромоцитомы опаснее многих других, вероятность благополучного исхода крайне высока. Примерно девяносто процентов. Конгрессмен Хаксли присел на койку. — Ах... Вот как? — Да. Атмосфера мгновенно разрядилась, став немного неловкой. А ведь он выглядел так, будто собирался пуститься в глубокие рассуждения о неминуемой кончине. Выражение его лица стало слегка опустошенным, словно с плеч свалилась огромная гора. — Я слишком разволновался. А как же паническое расстройство? — Я считаю, что его нет. Опухоль под названием феохромоцитома мгновенно выбрасывает огромное количество гормона возбуждения, что и провоцирует приступы. — А... Понимаю. — Вам не о чем беспокоиться. Мы сможем контролировать давление с помощью медикаментов как до, так и во время операции. Все пройдет хорошо. Конгрессмен Хаксли посмотрел на меня. — Как я погляжу, вы молодой иностранный врач. Проделали такой долгий путь и спасли человеку жизнь. Спасибо вам огромное за ваш труд, доктор. — Пожалуйста. Я подготовлю все необходимое к операции. Декан вывел меня из палаты. Как только дверь VIP-палаты закрылась, декан Рич облегченно вздохнул. — Доктор Паркс. Отличная работа. На этот раз вы спасли не только его. — Да? — И профессор Креймер, упустивший феохромоцитому на ранней стадии, и наша больница, и еще несколько врачей — все они уцелели благодаря вам, доктор Паркс. — Спасибо. — Если бы конгрессмен нелепо скончался в нашем отделении, неужели с декана не спросили бы за это? — Я лишь сделал то, что должен был. Психиатры ведь могут не знать тонкостей внутренних болезней. Нужно ведь помогать друг другу. К тому же профессор Креймер в итоге поверил мне и сразу перевел пациента. — Как бы то ни было... В этот раз вы превзошли себя, доктор Паркс. Может, выписать вам в этом месяце премию пощедрее? Каким-то образом декан Рич радовался предотвращению этой ошибки даже больше, чем Премии Ласкера. Я мысленно усмехнулся. *** Подготовка к операции пошла полным ходом. Сама операция не была сложной. Человек вполне может жить и с одним надпочечником. Нужно было просто удалить его, но главная трудность заключалась в другом... Во время операции. Нельзя было допустить, чтобы при иссечении случайно задели феохромоцитому, из-за чего адреналин хлынул бы в сосуды. Но это было вполне выполнимо. Поскольку удаление феохромоцитомы — операция редкая, в операционной собралось несколько ординаторов и студентов-медиков. — Начинаем операцию! Большие цифровые часы на стене операционной начали отсчет. Замигали красные цифры. Но... все ведь пройдет хорошо? ---------- 62. Психическое расстройство или нет (4) Операция не обещала быть долгой. Проблема заключалась в том, что даже малейшее прикосновение к опухоли могло спровоцировать мощный выброс адреналина в кровь. Расслабляться было рано. Но предчувствие было нехорошим. В семидесятых годах и оборудование, и исследования, и медикаменты были крайне примитивными по сравнению с сегодняшним днем. В наше время опухоль удалили бы с помощью лапароскопии. Облачившись в хирургический костюм, я наблюдал за происходящим в операционной через смотровое окно. Если кому-то интересно: чтобы просто войти в операционную, достаточно надеть хирургический костюм. Но чтобы принять участие в самой операции, нужно тщательно продезинфицировать руки и надеть стерильный хирургический халат. Я мысленно перебирал препараты, необходимые для удаления феохромоцитомы. Если из-за массивного выброса адреналина случится приступ острой гипертензии, понадобится препарат, способный мгновенно снизить давление. Пока я размышлял об этом, раздался голос: — Доктор, а вы что здесь делаете? — спросила меня одна из операционных медсестер. — У этого пациента крайне необычный терапевтический профиль. Я здесь на случай, если возникнут осложнения и мне придется войти в операционную. — Понятно. Медсестра прошла мимо меня и скрылась за дверью. Сенатор Хаксли настаивал на прозрачности. Что под этим подразумевалось? Все просто. Стэнфорд — это учебная больница, и здесь есть смотровая галерея с застекленным окном, откуда студенты и врачи могут наблюдать за ходом операции. Конечно, не все операции проводят в таких залах. Но случай сенатора Хаксли был особенным и представлял огромный научный интерес. Должно быть, миссис Хаксли сейчас тоже сидела там, глядя на операционный стол сверху вниз. Я прислонился к стене и открыл прихваченный с собой медицинский журнал. В эту эпоху ведение пациентов с феохромоцитомой во время операции имело несколько существенных недостатков. Собственно говоря, их было предостаточно. Из того, что я успел разузнать перед операцией: в 1970-х годах при удалении феохромоцитомы нитропруссид натрия все еще использовался крайне редко. Мелочь, но разница колоссальная. Ведь это означало, что во время хирургического вмешательства врачи пренебрегали важнейшим препаратом, способным защитить периферические сосуды. Поясню подробнее. В семидесятых годах врачи для контроля давления во время удаления феохромоцитомы в основном применяли адреноблокаторы. Хотя эти препараты снижали частоту сердечных сокращений и давление, реальный механизм повреждения органов крылся в самой гипертензии и резко возрастающей потребности миокарда в кислороде. Как мы уже успели убедиться на примере этого пациента. Если из-за высокого давления в периферических сосудах возникает сильное сопротивление, это может привести к тяжелым повреждениям мелких сосудов почек и сетчатки глаз. Да и на сердце ложится колоссальная нагрузка. Именно поэтому современный подход требует совместного применения вазодилататоров, таких как нитропруссид, для защиты тканей. Но здешние хирурги, скорее всего, этого делать не станут. Затаив дыхание, я устремил взгляд на операционный стол. Анестезия подействовала быстро, и хирурги приступили к надрезу. Надпочечники расположены прямо над почками. Проблема в том, что почки находятся глубоко в забрюшинном пространстве. Хирургам приходится не только отодвигать в сторону другие органы, но и неизбежно смещать саму опухоль. Профессор, проводивший операцию, долго смещал органы и расчищал операционное поле, чтобы добраться до феохромоцитомы. Эх, будь это современная клиника, все убрали бы через лапароскопический доступ. *** Профессор Марк тяжело вздохнул. Груз ответственности давил на плечи. Мало того что пациент — высокопоставленная персона, так еще и коллеги вместе с семьей больного наблюдают за каждым его движением сверху. Вдобавок сама болезнь такова, что одно неверное движение может спровоцировать гипертонический шок. Но деваться некуда. — Феохромоцитома — редкий зверь. Я и сам сталкиваюсь с ней от силы пару раз в год. Вы наверняка слышали, но если задеть ее неосторожно, у пациента начнется дикий скачок давления. — Насколько дикий, шеф? — спросил ординатор-хирург. — Ну... Самое опасное осложнение — мгновенный взлет частоты сердечных сокращений, ведущий к инфаркту миокарда. На втором месте — кровоизлияние в мозг. Он осторожно ввел ретрактор в глубину разреза и отодвинул органы в сторону, стараясь лишний раз не тревожить почку. — Вот она, почка. Весь медицинский персонал в операционной устремил взгляды на рану. В норме надпочечник, размером примерно с шарик для пинг-понга, сидит на почке как шапочка. Но у этого пациента там опухоль, так что размер будет куда внушительнее. — Зажим. Профессор Марк взял зажим и аккуратно проник в операционное поле, стараясь не задеть новообразование. Чтобы предотвратить выброс адреналина, нужно было первым делом отыскать и перевязать надпочечниковую вену. — А ну-ка взгляни. Где тут вена? Опухоль мешала обзору. Это ведь был не здоровый надпочечник, а деформированная опухолью ткань. Чтобы найти вену, придется немного там покопаться... — Кажется, вот эта. — Тебе тоже так кажется? Выбора не было. Чтобы спасти пациента, опухоль нужно удалить, а для этого сначала требуется перевязать подходящие к надпочечнику сосуды. Профессор Марк указал пальцем на опухоль. И в тот же миг... Давление пациента резко поползло вверх. Хватило одного лишь легкого прикосновения к опухоли. Пульс пациента мгновенно взлетел со ста ударов в минуту до ста двадцати, ста тридцати, ста сорока. Давление, только что бывшее на отметке сто двадцать, за секунды подскочило до ста сорока, ста шестидесяти, ста восьмидесяти. Профессор Марк грязно выругался. — Анестезиолог! Фентоламин, живо! — Есть! — Медсестра, позовите терапевта, который ждал снаружи! Но не успела медсестра даже сделать шаг к выходу, как в операционную стремительно вошел врач в хирургическом костюме и шапочке. *** «Так я и думал». Стоило лишь слегка задеть опухоль, как давление взлетело до небес. А ведь перевязка сосудов, питающих ее, займет немало времени. Я без промедления шагнул в операционную. — Я лечащий терапевт-ординатор. Пациент Хаксли, верно? Какой гипотензивный препарат вы ввели? Профессор Марк уставился на меня в изумлении, словно увидел призрака. — Что? Ты уже здесь? — Я ждал у двери. Хотя медицинский персонал и анестезиолог явно растерялись, пациента все еще можно было спасти. Я перевел взгляд на мониторы. Давление по-прежнему зашкаливало. — Одного фентоламина мало. Введите внутривенно нитропруссид натрия. Если его нет, подойдет нитроглицерин. Медсестры тут же засуетились. Нитропруссид действовал быстрее всего. В отличие от фентоламина, которому требовалось время, нитропруссид сработал мгновенно: давление пациента поползло вниз. Увидев на мониторе, как показатели давления стабилизируются, профессор Марк с облегчением выдохнул. — Профессор, быстрее ищите вену. — А, да. Хирург снова склонился над операционным полем. При каждом движении опухоли пульс и давление пациента угрожающе колебались, но тут уж ничего не поделаешь — невозможно удалить новообразование, не прикасаясь к нему. Два зажима перекрыли надпочечниковую вену. Еще два легли на надпочечниковую артерию. Кризис миновал. — Нить. Теперь нужно было перевязать сосуды. Профессор Марк протянул руку за шовным материалом, а я, сложа руки на груди, заглянул в разрез на теле пациента. Поток адреналина должен был прекратиться. — Начинайте инфузионную терапию. Как только опухоль будет полностью удалена, постоянный приток адреналина прекратится, и давление может резко рухнуть. Оперирующий медицинский персонал согласно кивнул. Организм пациента мог адаптироваться к постоянному избытку адреналина, выделяемого феохромоцитомой. В таком случае после удаления опухоли давление больного могло критически упасть. Мы выждали некоторое время. Надежно перевязав все сосуды, профессор Марк приступил к аккуратному иссечению опухоли. Это не заняло много времени. — Готово. Профессор Марк извлек опухоль, и операционные медсестры тут же поместили ее в контейнер для образцов. Этот образец отправят в отделение патологии. Ординатор-хирург и остальной медицинский персонал принялись послойно ушивать операционную рану пациента. — Заканчивайте здесь. Отличная работа, коллеги. Особенно вы, доктор Паркс... Как хорошо, что вы караулили у дверей. Без вас нам пришлось бы несладко. Профессор Марк отошел от операционного стола. — Это редкая патология, мне очень хотелось увидеть все своими глазами. Спасибо за предоставленную возможность. Не говорить же ему, что я караулил здесь только потому, что предвидел подобный исход. Я лишь с серьезным видом кивнул. *** Отделение интенсивной терапии. Не каждого пациента после операции переводят в отделение интенсивной терапии, но в данном случае требовался непрерывный мониторинг давления. Операция завершилась успешно. Пусть даже по пути нам и пришлось преодолеть несколько опасных моментов... — С успешным завершением вас. Сенатор Хаксли посмотрел на меня. — Все тело ломит. Это нормально? Судя по тому, что говорил он вполне бодро, дела шли на лад. Давление тоже держалось в пределах нормы. — Да. Операция прошла успешно. Правда, в процессе у вас подскочило давление, так что пришлось ввести лекарство. Оно подскочило довольно сильно, но зачем лишний раз волновать пациента? Я замялся, и сенатор Хаксли снова пристально взглянул на меня. — Значит... я теперь полностью здоров? — На данный момент — да. — Даже как-то забавно. А я ведь уже присматривал местечко в Вермонте для выхода на пенсию. Собирался выращивать томаты в саду. «И при чем тут вообще болезнь?» — подумал я, размышляя над ответом. — Ну, одно другому не мешает. Вы все еще можете этим заняться. — Вас ведь зовут доктор Паркс?.. Вы были единственным врачом в больнице Стэнфорда, кто настаивал, что мой недуг — вовсе не психическое расстройство. — Да, это так. — Вы спасли мне жизнь... Я обязательно отблагодарю вас за это, доктор. «Интересно, имею ли я право принимать благодарность? Нет ли каких-то строгих законов или больничных правил на этот счет? И что именно он собирается мне подарить?» Но вслух я лишь вежливо кивнул. — Отдыхайте. Увидимся через несколько часов, когда вас переведут в обычную палату. Как же хорошо, что все закончилось благополучно. ---------- 63. Психическое расстройство или нет (5) Конгрессмен Хаксли сидел на краю койки в VIP-палате и смотрел в окно на раскинувшийся внизу пейзаж. В палату к нему пришла вся его семья. Жена конгрессмена Хаксли и четверо их детей собрались вокруг с радостными улыбками на лицах. — Чуть до беды не дошло, — вздохнула жена. — Ты совсем поправился? Он кивнул в ответ на слова супруги. — Всё отлично, если не считать места разреза. Если цитировать того азиатского врача: «Вам вспороли живот и вырезали опухоль. Было бы странно, если бы у вас совсем ничего не болело, не находите?» — именно так он и выразился. Своеобразный малый. Может, дело в том, что он азиат? Как бы то ни было, кроме ноющей боли там, где прошлись скальпелем, его больше ничего не беспокоило. Странная тревога, терзавшая его разум последние несколько месяцев, бесследно исчезла. Он глубоко вздохнул. Пока это гнетущее чувство не ушло, он даже не осознавал, насколько оно отравляло ему жизнь. Он-то списывал всё на предвыборную гонку. Кто бы мог подумать, что виной всему опухоль? — Да, Стэнфорд действительно хорош, — заметил Хаксли. Но тут же покачал головой. «Хотя нет... Опухоль заподозрил лишь один врач, который и нашёл разгадку». — На самом деле... здешние доктора собирались просто выписать мне психотропные таблетки и отправить восвояси. Но тот врач-азиат настоял, что это не психическое расстройство, и удержал меня здесь. — Должно быть, он очень умный врач, — отозвалась жена. Если бы не он, Хаксли никогда бы не узнал правду. Возможно, так и угас бы в неведении. Конгрессмен Хаксли снова погрузился в раздумья. Рядом резвились дети, которые давно потеряли интерес к разговорам взрослых и теперь бегали вокруг койки. — Последние месяцы я думал, что сам в чём-то виноват, раз мне так плохо. Но оказалось, дело совсем в другом. Сказали, раз опухоль удалили, теперь я пойду на поправку. — Какое счастье. Настало время сделать выбор. Уехать наконец на томатную ферму в Вермонте? Или всё-таки довести избирательную кампанию до конца? Стоит ли расценивать это как второй шанс или как суровое напоминание о том, насколько коротка человеческая жизнь? Он долго смотрел в пустоту. И всё же он вернулся с того света. Не правильнее ли завершить начатое? Тем более что оправдания в виде болезни больше нет. Так рассудил конгрессмен Хаксли. — Я должен вернуть долг этому миру... Сделаю пожертвование в фонд больницы. И подумаю, как отблагодарить того молодого доктора. — А как же томатная ферма? — Займусь ей, когда закончится мой срок. Он снова вспомнил того ординатора, который так рьяно доказывал, что его недуг — не психическое расстройство. В американском элитном обществе, да ещё и в университетской клинике Лиги плюща, азиату наверняка приходится несладко. Удивительное дело. В Стэнфорде почти нет врачей азиатского происхождения. Должно быть, в этом парне есть нечто выдающееся, раз он сумел преодолеть все барьеры. Весьма любопытно. Пересекутся ли их пути снова? *** На следующий день. Я сидел в ординаторской, погрузившись в чтение раскрытой книги, когда вошёл Джеймс. Он огляделся по сторонам, словно кого-то разыскивая. Заметив меня, он заметно повеселел. — О, ты здесь! Слушай, не мог бы ты мне помочь? — Что случилось? — В амбулатории сейчас чернокожий пациент. Устроил скандал, требует сменить врача. Но я же не могу просто отправить его домой без рецепта. Но мне-то какое до этого дело? — И что с того? К чему он клонит? Я недоуменно посмотрел на Джеймса, и тот смущённо почесал затылок. — Он требует врача-небелого. — Э-э... Почему? Я пошёл за Джеймсом в сторону терапевтического кабинета. На его лице читалось: «Долго объяснять», но он всё же продолжил: — Всё из-за рецепта. Я выписал ему гидроксимочевину от анемии и тиазид от повышенного давления, но... «А, он сболтнул лишнего». — А, понятно. В Америке это известная медицинская дилемма. Гидроксимочевина для лечения серповидноклеточной анемии, которой чаще страдают чернокожие, и тиазидные диуретики, которые часто применяются для лечения гипертонии у темнокожих пациентов. Теория-то верна, но... Я посмотрел на коллегу. — Ну да. Я объяснил ему, что эти препараты обычно назначают чернокожим, а он заявил, что не верит мне. Я вздохнул. Естественно, любой пациент придёт в ужас, услышав фразу вроде: «Вообще-то я выписываю вам это лекарство, которое не дают белым, только потому, что вы чернокожий». 1972 год. Благодаря расследованию журналистки Associated Press Джин Хеллер достоянием общественности стал шокирующий факт. Речь шла об исследовании сифилиса в Таскиги. Это был эксперимент на людях, проводившийся под эгидой правительства Америки над гражданским населением. Чтобы проследить естественное течение нелеченого сифилиса, исследователи на протяжении десятилетий наблюдали за больными, намеренно лишая их какого-либо лечения. Более того, правительство Америки даже просило местных врачей и военных медиков не лечить участников этого эксперимента. К слову, всё лечение сифилиса сводилось к одной-единственной инъекции пенициллина. Вот и всё. Более тридцати процентов подопытных скончались от самого сифилиса или его осложнений. Эксперимент прекратили только в 1972 году, после того как разразился публичный скандал в прессе. И это произошло всего шесть лет назад. Так что... когда чернокожий пациент слышит, что ему нужно принимать определённый препарат исключительно из-за цвета кожи, его реакция вполне предсказуема. Как тут поверишь на слово? Джеймс снова виновато посмотрел на меня. Похоже, ему действительно было неловко. — Прости, что втягиваю тебя в это болото. — Ладно... Попробую разобраться. И как мне его убедить? *** Поправив белый халат, я вошёл в кабинет. Там сидел чернокожий мужчина средних лет, одетый в строгий костюм. «Интересно, почему он в костюме?» Как бы то ни было, вид у пациента был крайне суровый. — Здравствуйте. — О, врача сменили. Выпишите мне другие лекарства. Я не собираюсь принимать препараты «для черных». Не торясь с ответом, я открыл историю болезни пациента. Похоже, Джеймс просто переусердствовал с объяснениями и сам себя закопал. Посмотрим на результаты анализа крови. Уровень ренина не понижен. Значит, нет острой необходимости использовать именно тиазид в качестве гипотензивного средства. Анемия у него действительно присутствовала. Скорее всего, лёгкая форма серповидноклеточной анемии... На мазке периферической крови видны деформированные эритроциты. Изучив карту, я заговорил: — Итак. Вы отказываетесь принимать лекарства, которые выписал предыдущий доктор? — А как я могу доверять этим белым врачам? Он прямо заявил, что даёт мне это средство, потому что я чёрный. Разве это не переходит все границы? — Понимаю. Давайте посмотрим. — Я же знаю про тот эксперимент. Правительственные врачи проводили опыты на чернокожих, заражая их сифилисом. Первородный грех американского научного сообщества. «Разве не вы распыляли бактерии в тумане Сан-Франциско? Разве не вы отказывались лечить чернокожих пациентов от сифилиса и даже мешали им получать медицинскую помощь в армии? Разве не вы заражали гепатитом детей с особенностями развития в государственной школе Уиллоубрук?» Всё это было правдой. И пусть лично я не имел к этому никакого отношения, требовать от него слепого доверия было верхом бесстыдства. Что ж, применим тактику встречного боя. Я придвинул к себе стопку историй болезни других пациентов этого кабинета и заговорил: — Хм. В нашей больнице работает много врачей-евреев. Давайте посмотрим, какие препараты от давления они выписывают пациентам-евреям. Пациент уставился на меня с полным недоумением. — Что...? Я принялся перелистывать истории болезни, заполненные профессором Розенбергом. Пациент с гипертонией должен был найтись быстро. О, нашёл. — Пропранолол. Профессор Розенберг назначил препарат из группы бета-блокаторов. Как насчёт того, чтобы и вам принимать это средство от давления в течение пары месяцев? Если давление не стабилизируется, мы подберём другой препарат. В 1970-х годах бытовало мнение, что при лечении гипертонии у чернокожих пациентов наиболее эффективны диуретики. В современной медицине этот подход принципиально не изменился, однако сейчас врачи больше ориентируются на индивидуальные особенности каждого конкретного случая, нежели на расовую принадлежность. Тем не менее, пропранолол также являлся стандартным препаратом первой линии для снижения давления. В ситуации данного пациента это был вполне разумный выбор. — А, ну хорошо... Мужчина растерянно посмотрел на меня. Похоже, он ожидал совсем другого исхода. Я продолжил: — Что касается гидроксимочевины... Тут уж ничего не поделаешь, всё дело в вашей форме анемии. Серповидноклеточная анемия действительно практически уникальна для темнокожего населения. Так что этот препарат вам всё-таки придётся принимать. — Да, я понял. — Спасибо за доверие. Пациент с озадаченным видом взял новый рецепт и вышел из кабинета. Как бы то ни было, проблема была решена. Как только пациент без лишних споров покинул кабинет, Джеймс поспешил ко мне с таким видом, будто стал свидетелем настоящего чуда. — Огромное спасибо! Как тебе удалось его убедить? — Да так, просто объяснил, что это безопасное лекарство. Не стоит вдаваться в подробности. Джеймс шёл рядом и вовсю рассыпался в комплиментах: твердил, что стоит мне появиться, как любые трудности испаряются сами собой, и что он снова у меня в неоплатном долгу. *** Спустя некоторое время. Мне наконец-то выплатили премию! Сумма оказалась весьма внушительной. Возможно, дело было в щедром пожертвовании, которое конгрессмен Хаксли оставил Стэнфорду перед выпиской? Или же руководство больницы решило выделить мне долю от тех средств, которые они могли бы потерять в случае судебного иска? Как бы то ни было, денег было прилично. «На что же их потратить?» — размышлял я, растянувшись на кровати в своей комнате. В этот момент раздался телефонный звонок. «Неужели Лизелотта?» ---------- 64. Виктория (1) Лэнгли, штат Вирджиния, Америка. Штаб-квартира ЦРУ. Утренний брифинг был в самом разгаре. — Вот сводка на сегодня, господин заместитель директора. Из аналитического отдела в Калифорнии поступили новые данные внутренней разведки. — Что там? Докладывай. — Несколько дней назад член Палаты представителей от Калифорнии, господин Хаксли, потерял сознание во время предвыборной кампании. Подозревали попытку отравления, но, судя по больничным документам с результатами анализов крови, у него обнаружили рак. — И ради этой ерунды ты меня отвлекаешь? Разве мало политиков заболевают раком в этой огромной стране? Одних только конгрессменов здесь сотни. Агент продолжил: — Кроме того, за последние несколько месяцев в Больнице Стэнфорда выявили два новых заболевания и передали информацию в Службу эпидемической разведки. Ах да, если считать бактерию, которая является причиной язвы желудка, то три. — Надеюсь, эти болезни создали не в Арлингтоне? В Арлингтоне располагался Пентагон и его дочерние исследовательские лаборатории. Проводивший брифинг агент недоуменно посмотрел на заместителя директора, словно не понимая, к чему тот клонит. — Да шучу я. Но вообще, любопытно. Место для подобных шуток было, мягко говоря, неподходящим. Агент тихо вздохнул и продолжил: — Если верить сотрудникам Службы эпидемической разведки, в Стэнфорде работает один врач азиатского происхождения. Говорят, он проводит колоссальный объем исследований. Заместитель директора на секунду задумался. — Есть ли в нем что-то подозрительное? — Похоже, ничего, кроме связей с высшим обществом Пало-Альто. Но я посчитал нужным внести это в отчет. — Хорошо, свободны. Высшее общество Калифорнии... Впрочем, мало ли в Америке чудаков? Гениальные ученые, совершающие великие открытия, сомнительные результаты исследований, люди со связями среди международной элиты... В Америке таких десятки тысяч. Если следить за каждым, не хватит и двадцати спецслужб. На данный момент это казалось не более чем любопытным фактом. *** День выдался на редкость спокойным. Я лежал на кровати и держал в руке телефонную трубку, за которой тянулся длинный спиральный провод. Из динамика донесся женский голос: — Господин Паркс? Вы сейчас не заняты? Голос показался мне незнакомым. На Лизелотту точно не похоже. — Да, слушаю. Кто это? — Это Виктория. — Ах. Здравствуйте. На том конце провода раздался тихий смешок. Виктория Вайсман — младшая сестра Лизелотты. Понятия не имею, зачем она мне звонит. При каждой нашей встрече она несла какую-то околесицу. Девушка она, вроде бы, неплохая, но в голове у нее, кажется, порхали исключительно розовые бабочки. — В нашей Семье ходят слухи. Говорят, вы, господин Паркс, распознали болезнь конгрессмена Хаксли? И что если бы не вы, он бы уже умер. — Ну, как вам сказать... Я неопределенно замялся. Вообще-то, обсуждать Пациентов строго запрещено. И откуда только Виктория об этом пронюхала? — Ой, вам же, наверное, нельзя разглашать подробности. Но все равно, это так захватывающе! — Наличие денег или власти не гарантирует абсолютного здоровья. Хотя определенная связь тут, конечно, есть. Похоже, в высшем обществе Пало-Альто эта история уже стала притчей во языцех. Виктория продолжала щебетать взволнованным и радостным голосом: — В общем, когда я услышала об этом, сразу вспомнила о вас... Может, как-нибудь пообедаем вместе? С меня угощение! Тут нужно отвечать осторожно. Для американцев предложение пообедать — это не просто вежливая фраза. Они ведь действительно потом перезвонят и назовут точное время и место. А немцы в этом плане еще хуже. У них в головах напрочь отсутствуют такие понятия, как метафоры или контекст. Как-то раз, когда мы были с Лизелоттой, я предложил ей угоститься картошкой фри, имея в виду, чтобы она взяла сколько хочет. Так она взяла ровно одну соломинку. Пришлось тогда заказывать еще одну порцию. В общем, я попытался уклониться от прямого ответа: — Ну... я подумаю над этим. — М-м, если вы переживаете, что нам будет неловко вдвоем, Лизелотта тоже может прийти!.. К чему она вообще клонит? — Хорошо, договорились. Стоило мне согласиться, как Виктория тихонько рассмеялась на том конце провода и повесила трубку. *** И вот. Дверца черного автомобиля распахнулась. — Садитесь! На Виктории была белоснежная блузка и черное платье-сарафан. Воротник блузки украшал крупный красный бант. Ее светлые волосы были подстрижены под каре — точно так же, как и при нашей прошлой встрече. Глаза у нее были необычного фиолетового оттенка. Разве у людей вообще бывает фиолетовый цвет глаз? Без понятия. Но внешность у нее определенно была примечательная. Если не считать цвета глаз и длины волос, она выглядела точь-в-точь как Лизелотта. Виктория посмотрела на меня и мягко улыбнулась. — Рада вас видеть. — Мы с вами, господин Паркс, виделись уже несколько раз, но вот так нормально разговариваем, кажется, впервые. Виктория не сводила с меня глаз. — И правда. — Я долго думала, что бы вам могло понравиться. И решила: как насчет тики-бара? Вам ведь должно быть близко такое направление? — Отличная идея. Я неопределенно кивнул. В конце концов, не станет же она кормить меня какой-нибудь гадостью, раз уж так тщательно выбирала место. Виктория снова улыбнулась. «Но что вообще такое этот "тики"?» *** Оказалось, это полинезийская кухня. Я едва сдержал вздох изумления. Серьезно, ресторан, оформленный под дикие джунгли — это уже перебор. Стоило переступить порог, как в глаза бросились свисающие с потолка светильники, сделанные из высушенных иглобрюхов, и деревянные маски, развешанные по бамбуковым стенам. Эстетика 1970-х годов порой поражала своей причудливостью. Зачем вообще сушить рыбу-фугу, чтобы делать из нее абажуры? Я встретился взглядом с чучелом иглобрюха. Внутри рыбины действительно горела лампочка. Я закашлялся, пытаясь скрыть невольную усмешку. Виктория посмотрела на меня непонимающим взглядом, явно не улавливая, что здесь смешного. На ее лице отражалось лишь искреннее простодушие. — Вы в порядке? — Да, вполне. Она выглядела слегка обеспокоенной. — Вы так часто кашляете. Надеюсь, я не вытащила вас из дома насильно, когда вы плохо себя чувствуете? Девушка склонила голову набок. — Просто першит в горле. Все хорошо. Мне вся эта обстановка казалась дико комичной, и я снова взглянул на Викторию, но в ее голосе не было ни капли иронии. — Ох, ну ладно. Виктория тихонько вздохнула с облегчением. Официант проводил нас к столику. Зал, как и в прошлый раз, был полупустым. Виктория устроилась прямо рядом со мной. Вскоре принесли заказ. На закуску подали суп с вонтонами. А следом принесли причудливое блюдо, в центре которого горел огонь. Сама конструкция посреди тарелки напоминала миниатюрный извергающийся вулкан. Да уж, семидесятые были странной эпохой. Немного старомодно, но, возможно, именно благодаря этой наивной романтике все выглядело не так уж глупо. Впрочем, еда оказалась на удивление вкусной. Несколько видов мелко нарезанного мяса-гриль, а в самом центре — запеченный ананас. Виктория с довольным видом уплетала угощение рядом со мной. — Очень вкусно. — Я так рада, что вам понравилось! — Но все-таки, почему вы решили меня пригласить? — Лизелотта постоянно хвастается вами. И она сама велела мне подружиться с вами. — Вот как? — Да, она просила передать вам привет. М-м... так что считайте меня тоже своим другом или даже членом Семьи!.. — О, разумеется. Виктория снова лучезарно улыбнулась. [[image:/storage/reader-images/37a5e10e26502092cbe3df10447562aec14e7300.jpg]] Я немного понаблюдал за ее улыбкой, а затем произнес: — Я тоже рад нашему знакомству, мисс Виктория. Мне и самому было любопытно узнать, какая вы. Мои догадки подтвердились. Добрая, но совершенно оторванная от реальности девушка. Настоящий тепличный цветок. Она снова заговорила: — Чем вы занимаетесь в последнее время, господин Паркс? Наверное, как обычно, пропадаете на работе в больнице? — Именно так. — А какие Пациенты к вам чаще всего приходят? — В основном те, чей диагноз трудно определить. На них уходит больше всего времени и сил. — Должно быть, работать в больнице каждый день безумно утомительно. Мне вот становится скучно, даже когда нужно просто поприсутствовать на благотворительном вечере фонда. А тут ведь речь идет о жизни и смерти... На этот раз Виктория разошлась не на шутку. Она принялась рассказывать, как на прошлую Пасху очень хотела со мной поговорить, но я ушел слишком быстро, и ей было жаль. Спрашивала, сколько часов я провожу в больнице и как вообще человек способен выдерживать такие нагрузки. — Если это необходимо, то все справляются. — Понимаю... Тяжело вам приходится. Но все равно, посвящать себя спасению других людей — это так романтично. Виктория торжественно закивала. Романтично? Ну уж нет. Похоже, она представляла себе больницу как какие-то каторжные рудники. Она продолжала болтать еще очень долго. В основном это были сущие пустяки. О том, что ей уже пора поступать в университет, но Семья не разрешает, и ей безумно скучно; о том, что нанятые репетиторы ничему толком научить не могут; и о том, что встреча со мной — лучшее, что случилось с ней за последнее время. — Люди, с которыми я обычно общаюсь, и в подметки вам не годятся по части интересности... Видимо, бедняжка действительно изнывала от скуки в своем золотом замке. Спустя какое-то время Виктория отряхнула платье и поднялась из-за стола. — Ой, кажется, я слишком много болтала о себе? Вообще-то так и было. Но меня это не особо беспокоило. — Нет, все в порядке. — Простите мою нескромность. Может, сменим обстановку? *** И вот. Примерно через полчаса после того, как мы уехали из ресторана, автомобиль Виктории снова затормозил. Оглядевшись по сторонам, я понял, что мы припарковались перед отелем «Хилтон». Виктория вышла из машины и быстрым шагом подошла ко мне. Я вопросительно посмотрел на нее. — Приехали! Мы пойдем в бар при отеле. — А-а, понятно. ---------- 65. Виктория (2) Бар в отеле «Хилтон». Я посмотрел на подошедшего к нашему столику бармена. — Мне, пожалуйста, «Ширли Темпл», — попросил я. Виктория удивленно наклонила голову набок. — Два мохито, — распорядилась она. Как и следовало ожидать. Стоило принести два бокала, как Виктория тут же пододвинула один из них ко мне. Она что, издевается из-за того, что я заказал безалкогольный коктейль? Да она настоящая зануда... Мне невольно вспомнился заведующий терапевтическим отделением из моей прошлой жизни. «И где это видано, чтобы ординатор пил простое пиво?» С этими словами заведующий опрокинул стопку соджу прямо в мой бокал с пивом, долив его до краев. Мол, как это молодой и зеленый смеет проявлять такое неуважение и пить чистое пиво вместо сомэка. Я перевел взгляд на два бокала перед собой, а Виктория лишь лучезарно улыбнулась. — Не стесняйтесь, угощайтесь. Она вновь посмотрела на меня своим невинным взглядом, в котором задорно поблескивали фиалковые глаза. Самое забавное, что в ее действиях не было ни капли злого умысла. Я тихонько вздохнул. — Хорошо, спасибо. Виктория вытянула ноги, слегка поболтала ими в воздухе и вернулась к прерванному разговору. — И сколько часов в неделю вы проводите в больнице? Я задумался над ответом. Если скажу правду, у нее наверняка случится шок. — Ну... Около восьмидесяти часов? — О боже! А домой вы когда уходите? — Дело в том, что при больнице есть общежитие. Нас ведь не просто так называют ординаторами — «резидентами». Это значит, что мы буквально живем в больнице. Конечно, к 1970-м годам система стала более гуманной, и запирать врачей насильно никто не пытался. Но утверждать, будто традиция жить на работе у ординаторов полностью исчезла, было бы откровенной ложью. Виктория потрясенно округлила глаза. Ну еще бы, для нее это звучало как рассказы о жизни на другой планете. — Вы живете в больнице? — Когда много работы. — Какой кошмар, это же трагедия! Неужели к вам так относятся из-за того, что вы цветной, мистер Паркс? «Язык у нее, конечно, без костей». Я подавил искушение согласиться. Глядя на ее наивное лицо, я понимал, что она поверит мне без тени сомнения. Хотя это было бы забавно. — Ну что вы. Нет, дело вовсе не в этом. Виктория сочувственно вздохнула и посмотрела на меня полным жалости взглядом. — Хм, но я слышала, что вы публикуете много научных статей. Пусть вы и заняты, но вам ведь наверняка платят за них хорошие гонорары? — Чтобы опубликовать научную статью, обычно приходится платить самому. За их написание денег не платят. — Но... зачем тогда платить? Ну как зачем. Потому что так устроена система. — Таковы правила. К тому же научные статьи пишут скорее ради признания и репутации, а не ради денег. Виктория уставилась на меня так, словно была маленькой девочкой, только что спасшей из бурного ручья тонущего котенка. Вообще-то, все не настолько драматично. — Чтобы спасать людей? — Ну, можно сказать и так. — О боже... Значит, вы не можете ходить домой, вам не платят за научные статьи, но вы все равно живете в больнице и пишете их, просто чтобы спасать людей? У меня уже не оставалось сил развенчивать ее заблуждения. — Э-э... Да, именно так. — Это так печально! Но в то же время невероятно романтично! Ради своих убеждений... Виктория заговорила о чем-то своем, увлеченно фантазируя на ходу. Я лишь кивал, делая вид, что полностью с ней согласен. Я сделал глоток мохито, который она мне пододвинула. А коктейль, надо признать, отличный. Впрочем, если хорошенько подумать, возможно, она не так уж далека от истины? Я мысленно согласился с этой мыслью. — Я читала о подобном в одной книге! Виктория придвинулась ближе, заглядывая мне в лицо. Интересно, что за книга? Неужели «Капитал» Маркса? — И что же это за книга? — «Приключения Оливера Твиста»! «Я тебе что, малолетний рабочий с фабрики в викторианской Англии девятнадцатого века?» Возможно, это прозвучит грубо, но каждый раз, когда я разговариваю с Викторией, у меня начинает раскалываться голова. Я тихонько, чтобы она не заметила, вздохнул. Ладно, думай как хочешь. *** Мы вышли из гостиничного бара. Виктория неспешно шла рядом со мной. Она предложила прогуляться по саду отеля. Похоже, ее что-то искренне тревожило. Виктория подняла на меня взгляд: — Я слишком наивна и совсем не знаю жизни? — Что? Как она догадалась? Не думал, что Виктория способна на такую саморефлексию. — Мне показалось, что я могу показаться вам глупой и недалекой. — Все в порядке. Такое бывает. Услышав мой ответ, Виктория просияла. Честно говоря, она меня не раздражала. Просто порой от ее расспросов слегка кружилась голова. — Спасибо, что провели со мной время! Благодаря вам, мистер Паркс, сегодняшний день был просто чудесным. — Мне тоже было приятно. Виктория внезапно остановилась прямо предо мной и порывисто обняла. Точно так же, как тогда, в пентхаусе. От неожиданности я замер. Изгибы ее тела мягко прижались к моей груди. Удерживая меня в объятиях, она что-то счастливо прошептала, а затем отстранилась. От нее исходил едва уловимый, свежий аромат лайма — должно быть, из-за выпитого мохито. — Хе-хе. Напевая под нос, Виктория легкой, летящей походкой направилась к своему автомобилю. Подол ее черной юбки плавно колыхался на ветру. *** Виктория высадила меня у больницы. — До скорой встречи! Я обязательно подумаю, как могу помочь вам, доктор. — Да, конечно. Добрая-то она добрая, но... Кем она меня считает — с каждым разом становится все большей загадкой. Похоже, в ее воображении я предстаю изнуренным фабричным рабочим девятнадцатого века. Интересно, пришлет ли она мне рождественскую индейку? Я помахал рукой вслед уезжающей машине Виктории, подхватил свои вещи и направился к больничному общежитию. Пора возвращаться к суровой реальности. *** И снова... Приемный покой гудел от привычной суеты. Каждый день сюда поступает бесчисленное множество больных. Однако пациентов в настолько тяжелом состоянии, чтобы вокруг них собирался целый консилиум врачей, привозят не так часто... Впрочем, сказать, что их не бывает вовсе, тоже нельзя. Они поступают пугающе регулярно. Будет ложью утверждать, будто в практике не случалось смертей пациентов, чей точный диагноз так и не успели установить. Увы, это происходит сплошь и рядом. Раздались крики парамедиков, больше похожие на панические вопли. Дежурный интерн приемного покоя бросил быстрый взгляд на вкатываемую каталку. Пациенту уже поставили капельницу с жаропонижающим, но температура... О боже. Дело принимало скверный оборот. История болезни, которую передали парамедики, была практически пустой. Кроме отметки о сильнейшей лихорадке, никакой информации не было. Врач приемного покоя крикнул в сторону сестринского поста: — Срочно зовите терапевтов! — Кого именно? — Всех, кто сейчас на дежурстве! Быстро! Не прошло и нескольких минут. Дежурившие в ту ночь профессора терапевтического отделения Стэнфорда поспешили в приемный покой. Интерн взволнованно доложил ситуацию: — Мужчина, двадцать лет. Лечение в другой клинике не дало результатов. Температура критическая, введены максимальные дозы двух видов жаропонижающих. В анамнезе патологий нет. Профессора, недовольные тем, что их подняли среди ночи, при виде больного сразу поняли: случай действительно экстренный. Откуда только берутся такие сложные случаи? Как вообще возможно, чтобы при максимальной дозировке двух сильнейших жаропонижающих температура продолжала зашкаливать? Даже опытные врачи никогда не сталкивались с подобной клинической картиной. Лэнгли, спустившийся в приемный покой вместе с терапевтами, во все глаза смотрел на пациента. Версия первая. Профессор неотложной медицины тяжело вздохнул. Первое, что пришло ему на ум, — это синдром токсического шока, который когда-то диагностировал тот молодой азиатский врач. Но ведь перед ними мужчина, он никак не мог использовать гигиенический тампон. Что же тогда послужило причиной столь внезапной лихорадки? — Может, абсцесс печени? Самый очевидный вариант. Но вполне вероятный. В таком юном возрасте абсцесс печени чаще всего развивается после перенесенной травмы. Лэнгли согласно кивнул. Версия вторая. Профессор гематоонкологии высказал свое предположение: — Лейкемия. Коротко и ясно. При отсутствии других симптомов и чистого анамнеза этот диагноз нельзя было сбрасывать со счетов. Версия третья. Профессор инфекционных болезней покачал головой: — Малярия? Но то, что температура не падает даже от максимальной дозы жаропонижающих, слишком странно. Нужно сделать анализ мочи, но я склоняюсь к трансмиссивной инфекции, передающейся через укусы клещей. Поиски истины становились все более запутанными. Четвертая версия принадлежала профессору Эрду из отделения неврологии. — Есть лишь одна патология, при которой жаропонижающие абсолютно бессильны... Лихорадка гипоталамического происхождения. «Что это еще за болезнь?» — Лэнгли, затерявшись среди медицинского персонала, озадаченно почесал затылок. Версия пятая. Профессор ревматологии не согласился: — Думаю, это болезнь Стилла у взрослых. У молодых мужчин с сильным иммунитетом аутоиммунные заболевания порой протекают в крайне агрессивной форме. «И чем только занимается эта ревматология? Вечно они выкапывают какие-то невероятные редкие болезни». Пациент, все еще находясь в сознании, со страхом взирал на окруживших его врачей. Надо же, он до сих пор не отключился. Профессор гематоонкологии, озвучивший версию о лейкемии, неловко посмотрел на парня. Стоило говорить потише, а то напугал беднягу раньше времени. — Не волнуйтесь, мы быстро во всем разберемся. — Правда?.. — прошептал пациент. На самом деле врачи не имели ни малейшего представления о том, что с ним. И тут раздались торопливые шаги. С противоположного конца приемного покоя, заметив спешащих терапевтов, прибежал один из ординаторов. Лэнгли облегченно выдохнул. Если этот гениальный сонбэ здесь, он наверняка найдет решение. Как и всегда. Тот самый ординатор-азиат, шурша полами белого халата, быстро подошел к койке. — Ну что, есть идеи? — спросил его один из профессоров. Сонбэ нахмурился, осматривая больного. — Для начала нам понадобится ледяная вода. *** На самом деле я и сам пока не знал точного диагноза. Болезней, вызывающих жар, пруд пруди. Проблема заключалась в том, что лихорадка стремительно приближалась к смертельно опасной отметке, а жаропонижающие препараты не оказывали никакого действия. Характер лихорадки отдаленно напоминал болезнь Кавасаки, но ею болеют в основном дети. В таком возрасте подхватить болезнь Кавасаки практически невозможно. Сейчас главное — сбить температуру. Нужно спасить мозг от перегрева, иначе ставить диагноз будет уже некому. Это даст нам хотя бы несколько часов форы. ---------- 66. Каннибализм (1) Благодаря ледяным компрессам удалось выиграть немного времени. В итоге пациента госпитализировали в отделение ревматологии под начало профессора Пассмана. И дело было вовсе не в каких-то особых показаниях — просто профессор Пассман лучше всех умел проводить лечение, даже не зная точного диагноза. В ревматологии всегда хватало всяких странных болезней, так что подобные случаи были не в новинку. Нашего пациента перевели в отделение интенсивной терапии, обложив пакетами со льдом и окружив работающими вентиляторами. Сейчас его температура держалась в районе тридцати семи с половиной градусов. Тем не менее, по мере того как спадал жар, его сознание, похоже, прояснялось. По крайней мере, сейчас он выглядел куда более вменяемым, чем когда лежал в приемном покое. — Здравствуйте, — поздоровался я. Пациент, сощурившись, посмотрел на меня. — Мне так холодно... Может, уберем это уже? — Нельзя. Вы действительно можете умереть, если мы прекратим. Я покачал головой. Ситуация не позволяла прекратить охлаждение. Перед самым началом лечения температура пациента подскочила так высоко, что он уже начал терять сознание. — Мне и без этого льда жутко холодно... — Это из-за сильного жара. Честно говоря, из-за обдувающих его вентиляторов и кучи льда даже мне, стоявшему рядом, стало зябко. Но поскольку даже при таких мерах температура все еще не пришла в норму, выбора не оставалось. Пациент слабо кивнул. — Там, в приемном покое, врачи говорили про лейкемию... У меня правда лейкемия? — Мы пока не знаем. Анализы крови еще исследуются. — Мне кажется, еще с приемного покоя у меня взяли уже сотню анализов. Неужели действительно нужно так много? — Да. — Какая бы там ни была болезнь, я скорее умру от того, что из меня всю кровь выкачают. Пациент казался крайне недовольным. Ну еще бы, лежать несколько часов под ледяными компрессами, к которым жизнь его явно не готовила — то еще испытание. К тому же в таком состоянии он вряд ли сможет сомкнуть глаз, так что нужно поскорее во всем разобраться... Я сочувственно кивнул. — Если закружится голова, сразу дайте знать. — Пожалуйста, разберитесь побыстрее. Я умру не от болезни, а от обморожения из-за этого проклятого льда. Скорее всего, раздражительность пациента тоже была одним из симптомов. Мой опыт подсказывал именно это. *** Наконец-то пришли результаты анализов! Отделение скорой помощи подозревало абсцесс, гематоонкология — лейкемию, инфекционисты — трансмиссивную инфекцию, неврологи — гипоталамическую лихорадку, а ревматологи — болезнь Стилла. Каждое отделение выдвинуло свой диагноз. И каждое назначило кучу анализов, чтобы подтвердить именно свою версию. Их были десятки. Мне даже стало искренне жаль бедного пациента. Первое. Способ обнаружить абсцесс печени был прост: УЗИ печени и КТ брюшной полости. Никакого абсцесса не нашли, лишь селезенка оказалась слегка увеличена. Похоже, гнойных очагов в организме не скрывалось. Второе. Лейкемия. Хотя у него наблюдались анемия и тромбоцитопения, анализ периферической крови ничего особенного не выявил. Даже уровень лейкоцитов оставался в норме. Лейкемию тоже пока исключаем. Третье. Трансмиссивная инфекция. Профессор инфекционного отделения настаивал на малярии или клещевых инфекциях. Однако уровень лейкоцитов был в норме, а в анализах крови не обнаружилось ни единого следа трансмиссивного заболевания. Очевидно, мимо. К тому же, будь это трансмиссивная инфекция, разве не упало бы давление при приеме жаропонижающих? Четвертое. Гипоталамическая лихорадка. Что это такое? Проще говоря, сбой в механизме терморегуляции мозга. Учитывая, что КТ головы не показала патологий, а маркеры воспаления в крови были повышены, гипоталамическая лихорадка точно отпадала. И последнее. Болезнь Стилла из отделения ревматологии. Больше всего головной боли всегда доставляла ревматология. Что вообще за болезнь Стилла? Честно говоря, даже в наше время для болезни Стилла нет четких генетических маркеров или тестов на антитела. Этот диагноз ставится исключительно по клинической картине. Наверняка кому-то это покажется странным. Да уж. На мой взгляд, диагноз «болезнь Стилла» — это расписание в собственном бессилии. Его ставят тогда, когда понятия не имеют, в чем причина лихорадки. В любом случае, если смотреть на критерии, должны присутствовать боли в суставах, высокая температура дольше недели, лейкоцитоз, сыпь... Кажется, нужно хотя бы два признака из этого списка. Похоже, это тоже мимо. *** С момента госпитализации пациента прошло восемь часов. Я тяжело вздохнул. В итоге ни один из пяти диагнозов не подтвердился. И на самом деле не было никаких доказательств, что лихорадка — единственный симптом у пациента. Даже если сейчас он выглядел относительно стабильно. От одного только такого сильного жара его органы вскоре начнут отказывать один за другим. На доске в ординаторской терапевтического отделения красовалось имя пациента вместе с теми пятью диагнозами. Теперь все они были ошибочными. Профессора и другие ординаторы, видимо, были заняты и разошлись, так что в ординаторской остались только мы с Элис, потягивая горячий шоколад. Элис, глядя на доску, озадаченно склонила голову набок. — Что же это может быть?.. — Сейчас важнее всего понять, связано ли это с инфекцией. — Почему? — Если это не инфекция, мы могли бы назначить стероиды, чтобы купировать воспаление. — А-а. На самом деле, стероиды можно применять и при инфекционном воспалении, но ситуация пока не настолько критическая. — Элис, а ты сама как думаешь? — Похоже на лимфому. Я кивнул. Вот видите, Элис тоже думает о лимфоме. Раз лейкемию исключили, это был логичный следующий шаг. Но... четких доказательств того, что это не инфекция, у нас тоже не было. В мире полно странных болезней. В эту эпоху еще не существовало ПЦР-диагностики, так что это вполне мог быть герпетический энцефалит, гепатит B или любая другая скрытая инфекция. Однако, на мой взгляд, наиболее вероятным кандидатом была инфекция, вызванная вирусом Эпштейна — Барр. Что это такое? Вирус, способный вызывать лимфому. Если точнее, вирус Эпштейна — Барр настолько распространен, что им заражается большинство людей, но в редких случаях он проникает в лимфатические узлы и провоцирует развитие лимфомы. Если спросите почему... Без понятия. Откуда мне знать? В мире полно всяких причудливых болезней. В наше время это общеизвестный факт, но, судя по реакции здешних врачей, в 1970-х годах об этом мало кто догадывался. Ни в одном учебнике 1970-х годов не упоминалось, что вирус Эпштейна — Барр может вызывать злокачественные лимфопролиферативные заболевания. Удивительно... В любом случае, я посмотрел на Элис. — Если это действительно лимфома, то лечение заключается в стероидах. Нам нужно ввести высокую дозу стероидов и посмотреть, улучшится ли состояние. — Верно. — Пойдем сделаем это прямо сейчас. Я поднялся со стула. Пять диагнозов были отброшены. Гипотезы, выдвинутые профессорами в приемном покое, оказались ошибочными, но это не значит, что мы ничего не добились. По крайней мере, мы исключили все заболевания, о которых могли подумать в 1970-х годах. Значит, ответ кроется в болезни, которая в 1970-х еще не была известна... Кажется, я понял, что это. *** С момента госпитализации пациента прошло десять часов. Но перед тем как применять стероиды, нужно было преодолеть одно препятствие. Нам требовалось хоть какое-то доказательство наличия лимфомы или чего-то подобного. Нужен микроскоп! Для этого требовалось провести биопсию костного мозга и лимфоузлов. Сообщив об этом профессору, я покатил ультразвуковой аппарат в отделение интенсивной терапии. Профессор Пассман посмотрел на меня. — Так это то, о чем ты говорил? Раз предыдущие варианты отпали, биопсию действительно стоит сделать. — Да. Сейчас я проведу биопсию костного мозга и лимфоузлов и отправлю образцы в отделение патологии. Поскольку все пять вчерашних диагнозов исключены, мы переходим к следующему шагу. Профессор ревматологии быстрым шагом пошел за мной, пока я толкал тележку с аппаратом УЗИ. — И что же, по-твоему, идет следующим? Я ненадолго взглянул на профессора. — Думаю, это гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз... точнее, ретикулез. — Ого. Профессор ревматологии посмотрел на меня с интересом. В 1970-х годах этого диагноза еще не существовало, концепция была лишь смутно очерчена. Этот термин еще даже не использовался в клинической практике. Гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз. Сложное название, так что давайте разберем его по частям. Кровяные клетки, пожирание, лимфоциты, гистиоциты. Это болезнь, при которой гистиоциты (разновидность лейкоцитов) при поддержке лимфоцитов начинают пожирать клетки крови. Что происходит, когда лейкоциты поглощают другие клетки крови? Эти клетки погибают. Естественно. В общем. — Из-за чрезмерного иммунного ответа организма возникает сильный жар, и в то же время макрофаги начинают пожирать другие клетки крови, что приводит к анемии. — Что за... Разве бывает такая болезнь? Если бы это было так, мы бы заметили какую-то аномальную активность лейкоцитов. — В том-то и дело. Макрофаги так заняты пожиранием других клеток, что уровень лейкоцитов либо не меняется, либо даже снижается. — Прямо детектив Агаты Кристи. Я знаю, что ты любишь исследования, но пациент сейчас угасает буквально по часам. Если приводить аналогию с рестораном, то это выглядит так. Из-за какого-то происшествия повара сошли с ума: вместо того чтобы готовить, они поджигают ресторан и начинают пожирать посетителей. Естественно, в таком ресторане вскоре не останется ни поваров, ни посетителей. Конец аналогии. Мрачноватая получилась метафора. — Но кто знает? Если мы изучим образец костного мозга пациента под микроскопом, возможно, нам удастся поймать убийцу с поличным. — Как? — Все просто. Если под микроскопом мы увидим, как посетитель в поваре... точнее, как клетка крови находится внутри макрофага, значит, моя теория верна. Профессор ревматологии нахмурился. Его лицо выражало крайний скептицизм, словно я нес полнейшую чушь. Однако, учитывая мою репутацию и прошлые заслуги, он не стал спорить дальше. — Хорошо. Давай посмотрим в микроскоп. ---------- 67. Пожирание себе подобных (2) От вентилятора веет холодом. Я готовил иглы для биопсии костного мозга и лимфатических узлов у койки пациента. Лэнгли помогал мне, стоя рядом. Пациент стонал от боли, но, услышав грохот подкатываемой тележки, поднял взгляд и встретился со мной глазами. Кажется, он слегка вздрогнул. — Доктор, почему у вас в руках шило? — Вообще-то это игла. Я закончил раскладывать инструменты. Лэнгли тем временем пытался включить аппарат УЗИ. Предполагаемый диагноз — гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз. А значит, нужно взять образец из костного мозга и лимфатических узлов пациента, чтобы проверить, нет ли там макрофагов, пожирающих клетки крови. — Что? И куда вы собираетесь её втыкать? Я неловко посмотрел на пациента. Особо деликатных способов взять образец не существовало. Другого пути, кроме как ввести иглу, не было. — В шею. — А наркоз будет? — Ну... При биопсии лимфоузла шеи анестезия довольно опасна, а вот перед проколом кости мы сделаем обезболивание. — Что-о? В шее очень плотно расположены сосуды, нервы и органы. Если при введении анестетика случайно задеть что-то не то, случится беда. Да и в любом случае, даже с анестезией иглу всё равно придется вводить. Разве не лучше уколоться один раз вместо двух? Реакция пациента оказалась бурной. Мой пациент поспешно приподнялся и тут же нажал на кнопку вызова медсестры. Один из пакетов со льдом с глухим шлепком упал на пол. Ох, господи. В палату вбежала медсестра из отделения интенсивной терапии. — Что случилось? — Этот человек собирается без всякого наркоза воткнуть мне иглы в шею и в кость! Прибежавшая медсестра на секунду перевела взгляд на меня. Её взор задержался на двух иглах размером с шило, которые я держал в руках. На её лице отразилось легкое недоумение. Я мысленно вздохнул. С другой стороны, хорошо, что к пациенту вернулась ясность ума. Когда он только поступил в приемный покой, то был уже полумертв. Медсестра пожала плечами. — Ну... Раз надо, значит надо. — Да нет же, сестра! Пожалуйста, дайте мне телефон. Я хочу позвонить семье. — Телефон? Мой пациент с обреченным видом уставился в потолок, а медсестра отделения интенсивной терапии беспомощно посмотрела на меня. «Испугался». Я кивнул. Впрочем, его можно понять. Каково это — лежать одному в отделении интенсивной терапии, обложенным пакетами со льдом? А тут еще заявляется какой-то иностранец с двумя здоровенными шилами и говорит, что сейчас вонзит их в шею... Любой бы до смерти перепугался. Я заговорил: — Давайте поступим так. Я вернусь во время посещения. Когда придет ваша семья, тогда и проведем процедуру. Мой пациент согласно кивнул. *** С момента госпитализации пациента прошло пятнадцать часов. Все эти пятнадцать часов его обкладывали льдом. Вид у него был, мягко говоря, не самый жизнерадостный. Впрочем, неудивительно. Если бы меня самого колотило от озноба, а меня при этом пятнадцать часов подряд обкладывали льдом, я бы тоже с ума сходил. Да еще и тело собираются дырявить иглами размером с шило. Тут уж ничего не поделаешь. Посещения в отделении интенсивной терапии разрешены дважды в день. У койки пациента сидели один родственник и медсестра. Лэнгли снова стоял рядом со мной, готовясь к процедуре. — Чтобы исключить злокачественное лимфопролиферативное заболевание, мы проведем аспирационную биопсию лимфоузла и биопсию костного мозга. Образец лимфоузла мы возьмем из области шеи, а образец костного мозга — из задней части таза. — Это ведь... не опасно? По крайней мере, сейчас он выглядел спокойнее, чем прежде. — Я сделаю всё максимально безопасно. — Хорошо. — Тогда начнем. К слову, для 1970-х годов аппарат УЗИ был относительно новой технологией. Революционный метод, позволяющий в реальном времени отслеживать траекторию иглы на экране и вводить её с ювелирной точностью. А как справлялись без него? Да как... Вслепую кололи, как же еще. Из-за этого, небось, порой калечили здоровых людей. Луна посмотрела на меня. Пока одна из медсестер отделения интенсивной терапии фиксировала голову пациента, я продезинфицировал место прокола на шее и приложил датчик УЗИ. Так, положение... Вот оно. Введение иглы в лимфоузел не заняло много времени. Процедура не то чтобы сложная. Опасность кроется лишь в том, что рядом проходит слишком много важных структур. Я отложил в сторону шприц с клеточной жидкостью, извлеченной из лимфоузла. Теперь следующий анализ. Биопсия костного мозга — задача посложнее. — Пожалуйста, повернитесь на бок. Пациент повернулся на бок. Я жестом подозвал Луну, чтобы она внимательно посмотрела, как проводится это исследование. Отодвинув тележку с аппаратом УЗИ, Луна подошла ближе. Продезинфицировав место введения иглы для биопсии костного мозга, я ввел местный анестетик и сделал скальпелем крошечный надрез на коже. — Иглу для костного мозга. Ту самую, которую недавно обозвали шилом. — Будет... больно. На самом деле возможности анестезии здесь ограничены. Игла входит в кость со скрипом, да и саму костную ткань обезболить никак не удастся. Я вонзил иглу в тазовую кость. Раздался короткий, пронзительный крик. — Сейчас всё закончится. На самом деле до конца было еще далеко. Словно бурильщик, я медленно вкручивал иглу вглубь кости, и пациент кричал при каждом её миллиметровом продвижении. — А-а-а! Ой! — Еще чуть-чуть... Было искренне жаль его. Но впереди оставался самый трудоемкий этап. Так или иначе, я перенес добытый столбик костного мозга в пробирку для образцов, после чего шприцем начал аспирировать жидкую часть костного мозга. — Почти всё. Я несколько минут спустя завершил процедуру. Наконец-то готово. Образец лимфоузла, образец костного мозга и алая костномозговая жидкость. К слову, если кому интересно, невооруженным глазом эту жидкость практически невозможно отличить от обычной крови — разницу покажет только микроскоп. Уф. Луна наложила пластырь на место прокола шеи, а к ране на бедре прижала плотный давящий валик для остановки кровотечения. — Теперь точно всё? Я кивнул: — Да, мы закончили. Постарайтесь сегодня не вставать и лежать спокойно. Если место прокола опухнет или поднимется температура, сразу же сообщите нам. Мать пациента пристально посмотрела на меня. Разумеется, её лицо было полно тревоги. — Доктор, вы его лечащий врач? — Да. Я подтвердил кивком. Родственник пациента всё еще с подозрением оглядывал меня с ног до головы. — Что это вообще за болезнь? В первой больнице, куда мы обращались, сказали, что видят такое впервые... — Я и сам сталкивался с подобным лишь однажды. Обычно так проявляются злокачественные лимфопролиферативные заболевания. — Значит, это рак? Я покачал головой: — Мы сейчас же это проверим. Это не обязательно рак, но ситуация действительно серьезная. Болезнь определенно угрожала жизни. Родственник с мрачным видом опустил голову. — Хорошо. — Но не теряйте надежды, высока вероятность полного выздоровления. Мы провем анализ в экстренном порядке и сообщим вам результаты как можно скорее. Луна уложила свежие образцы костного мозга в переносной холодильник. Нужно поскорее отнести их в отделение патологии и изучить под микроскопом, чтобы поставить точный диагноз. *** С момента госпитализации пациента прошло двадцать часов. Честно говоря, мне безумно хотелось уйти домой или хотя бы немного поспать, но при мысли о несчастном пациенте, который мучился под ледяными компрессами... Да и дело было не только в компрессах. Злокачественные лимфопролиферативные заболевания чрезвычайно опасны. При таком типе патологии пациент, который еще утром казался относительно здоровым, может скоропостижно скончаться. Требовалось как можно скорее выявить причину и определиться с тактикой лечения. Настал момент истины. Пора садиться за микроскоп. Я прильнул к окуляру микроскопа. Стоило настроить фокус, как перед глазами проступили окрашенные клетки костного мозга. Ого. Теперь сомнений нет! Это действительно гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз, спровоцированный вирусом Эпштейна — Барр. Вы только посмотрите на это. Под микроскопом отчетливо видно, как макрофаг пожирает эритроцит. Вместо того чтобы уничтожать бактерии, он нападает на собственные клетки-союзники. Поразительно странный недуг. Не успел я толком налюбоваться этой картиной, как в лабораторию вбежал сотрудник отделения патологии. — Кто-то пострадал? Я обернулся: — Нет. — Доктор, вы опять здесь? Зачем так кричать в лаборатории в восемь вечера? — Прошу прощения. — Да ладно вам. Только свет не забудьте выключить, когда будете уходить. Сотрудник отделения патологии, судя по всему, уже собрался домой и держал в руках сумку. Проводив его взглядом, я вновь повернулся к микроскому. Теперь, когда диагноз подтвержден на сто процентов, оставалось лишь определиться со схемой лечения. К счастью, эта болезнь поддается медикаментозной терапии. *** Я прямиком направился в ординаторскую. В профессорской ординаторской спал профессор ревматологии Пассман, накрыв лицо газетой. Должно быть, из-за того тяжелого пациента он так и не смог уйти домой и остался на дежурство. — Профессор! — А? Что такое? Который час? Он ведь еще жив? Профессор Пассман потер глаза. — Да. — Фух, а я уж испугался, что с ним что-то случилось. Зачем пришел? — Я установил диагноз! Судя по всему, это гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз, вызванный вирусом Эпштейна — Барр. Профессор, еще не до конца стряхнув остатки сна, хмуро уставился на меня. На его лице читалось явное утомление. — И что это значит?.. Всё предельно просто. Это то, что ревматологи любят больше всего на свете. Чтобы вылечить пациента, нам придется назначить ему ударную дозу стероидов. ---------- 68. Пожирание себе подобных (3) Наконец-то прояснилось, что это за диагноз. Профессор Пассман посмотрел на меня. — Предлагаешь назначить стероиды? — Да. — Каковы основания? Из-за сильного воспаления? — У этого пациента наблюдается экстремально высокая температура. К тому же при злокачественных лимфопролиферативных заболеваниях стероиды могут облегчить симптомы, верно? Вообще, классическое лечение лимфомы включает стероиды. Разумеется, все зависит от конкретного типа лимфоидного заболевания, но применение стероидов блокирует воспалительную реакцию, благодаря чему состояние больного зачастую быстро улучшается. Проблема заключалась в том... что в 1970-х годах такое заболевание, как гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз, еще не имело четкого определения. — А как же вероятность инфекции? — Вы же сами видели гемофагоцитоз. Сейчас симптомы пациента обусловлены аномальным иммунным ответом, а не инфекционным процессом. — Вот как... Но если это злокачественное лимфоидное заболевание, разве не требуется химиотерапия? Хотя в противоопухолевых препаратах я и сам не силен. В химиотерапевтических средствах я тоже не был экспертом. Тем более я не мог помнить наизусть все препараты, которые использовались в 1970-х годах. С момента госпитализации пациента прошел двадцать один час. В конце концов из ординаторской другого отделения вызвали дежурного профессора гематоонкологии. Профессор Каплан. Человек, который фактически разработал метод лечения лимфомы. Один из самых выдающихся гематоонкологов двадцатого века. Мы уже сталкивались с ним раньше, когда вели пациента с анти-NMDA-receptor энцефалитом, ассоциированным с мелкоклеточным раком легкого. Но даже светило мировой науки остается обычным человеком. Выдернутый посреди ночи профессор Каплан вошел в конференц-зал, зевая на ходу и едва волоча ноги. Выглядел он смертельно уставшим. — Зачем среди ночи... А, это ты. Профессор Каплан узнал меня. — Здравствуйте. — Да. Так ты говоришь, у этого пациента лимфома? — Не могу утверждать наверняка, лимфома ли это. Это неидентифицированное злокачественное лимфоидное заболевание, сопровождающееся гемофагоцитозом. — Хм. — Я посчитал, что правильнее будет лечить его по протоколу неходжкинской лимфомы. Ведь это тоже злокачественное лимфоидное заболевание, не относящееся к лимфоме Ходжкина. — Почему каждый раз, стоит тебе появиться, я сталкиваюсь с какими-то редкими патологиями? Ладно, я понял. Профессор Каплан погрузился в размышления. Мы с профессором Пассманом изложили ему все, о чем говорили ранее: экстремально высокую температуру, выраженную воспалительную реакцию, анемию и цитопению, вызванные тем, что макрофаги пожирают клетки крови, а также наличие атипичных лимфоцитов. — Посмотрите сюда. Макрофаги буквально пожирают другие клетки крови. — Действительно, поразительно. Даже для такого ученого, стоявшего у истоков терапии лимфом, истинное значение этой картины оставалось загадкой. — Нужно принимать решение быстрее, профессор. С момента поступления пациента прошло почти двадцать четыре часа. Лежать круглые сутки под обкладыванием льдом — это ведь сущая пытка. Сам я такого не испытывал, но представить могу. К тому же лихорадка — лишь самый яркий симптом, и нет никакой гарантии, что болезнь ограничится только ею. Нужно срочно начинать лечение. Профессор Каплан тяжело вздохнул. — Разновидность злокачественного лимфоидного заболевания с сопутствующим гемофагоцитозом макрофагов... Что ж, давай для начала введем высокие дозы стероидов. — Спасибо. *** Мы ввели пациенту пульс-терапию стероидами, и жар, который, казалось, ничто не способно сбить, наконец-то спал. Температуру удалось взять под контроль. Обкладывание льдом прекратили. Пациента перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату. Самую острую угрозу мы ликвидировали, теперь предстояло выбрать схему химиотерапии. — Здравствуйте. — О, это же вы!.. Пациент и его родственник при виде меня тут же просветлели. По сравнению с тем, как парень мучился и корчился под грудой льда, сейчас он выглядел несравнимо лучше. Какое счастье, что стероиды подействовали. Казалось, они разом приглушили все самые опасные и явные симптомы. — За ночь все как рукой сняло! Это просто чудо! — Мы применили новый препарат. «Какое еще чудо». — У меня больше ничего не болит, и температура спала. Скажите, меня уже могут выписать? Они смотрели на меня с надеждой в глазах, но на этот вопрос мне пришлось ответить качанием головы. Да, наступило резкое улучшение, однако причину, вызвавшую эти симптомы, мы так и не устранили. К тому же высокие дозы стероидов нельзя принимать долго. На самом деле у стероидов есть лимит общей дозы, которую человек может получить за всю жизнь. Риск побочных эффектов накапливается с каждым приемом, и последствия могут быть крайне тяжелыми — от остеопороза до синдрома Кушинга. И это далеко не весь список. Пусть на первый взгляд стероиды и кажутся панацеей от всех недугов, врачи не назначают их направо и налево без веских причин. Нельзя просто глушить воспаление, нужно лечить саму болезнь. — Тем не менее вам все еще требуется химиотерапия. — Вот как... У меня рак? Я покачал головой. На самом деле это даже страшнее рака. От большинства онкологических заболеваний не умирают за считаные дни. А этот пациент, не введи мы ему стероиды, уже был бы мертв. — Это не то заболевание, при котором невозможно полное выздоровление. Но поскольку оно встречается крайне редко, мне трудно давать какие-то обещания или описывать типичное течение болезни. На этом я закончил объяснения. Мать пациента серьезно кивнула. — Я поняла. Пожалуйста, сделайте все возможное... — Мы сделаем все, что в наших силах. Больше ничего не оставалось. Я попрощался с родственником, собираясь выйти, как вдруг мой пациент приподнялся на койке. — Ах, да. Мне сказали, что я смог выбраться из отделения интенсивной терапии благодаря вам, доктор. — Ну, в общем-то, да. — Простите, что сорвался на вас в прошлый раз. Я кивнул им на прощание и покинул палату. В любом случае, то, что нам удалось вытащить его из отделения интенсивной терапии, уже было огромной победой. *** Профессор Каплан из отделения гематоонкологии сидел в ординаторской терапевтического отделения. На доске, где еще недавно красовалось множество предполагаемых диагнозов, все было стерто. Остался лишь один. Профессор Каплан почесал затылок. Это был термин, который использовал тот азиатский ординатор. Гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз. Терминологически не совсем точный. Профессор Каплан знал эту патологию под названием «семейный гемофагоцитарный ретикулез». Но, возможно, парень сформулировал это так, чтобы подчеркнуть связь с поражением лимфатической системы? Оставалось только диву даваться. — Он действительно сумасшедший. Вы знали, что этот диагноз на доске — термин, который он придумал сам? — Тот азиатский ординатор? — Да. — Я и так знал, что он не в своем уме. Профессор Пассман покачал головой. Достаточно было просто взглянуть ему в глаза. Этот азиатский врач... «О, сегодня к нам поступил пациент с редким и интересным заболеванием! Как здорово!» — с таким выражением лица, с горящими глазами, он втиснулся между пятью профессорами и безапелляционно заявил, что больного нужно обложить льдом. Чокнутый. Абсолютно безумный фанатик. Целые сутки не уходил домой, метался между лабораторией и библиотекой Стэнфорда, пытаясь выяснить, что это за болезнь. И ведь в итоге умудрился раскопать этот чертов гемофагоцитоз. Профессор Каплан продолжил: — Как вы понимаете, несколько лет назад было описано заболевание под названием гемофагоцитарный ретикулез. Это патология, при которой гистиоциты пожирают клетки крови. Похоже, он написал «лимфогистиоцитоз», выдвинув гипотезу, что этот процесс тесно связан с лимфопролиферативным заболеванием. Профессор Пассман, специалист по ревматологии, растерянно моргнул. При обсуждении лейкемии или лимфоидных патологий такое случалось сплошь и рядом. Врачи из разных областей порой сами с трудом понимали друг друга. Да и откуда ему было знать такие тонкости? — И что это значит? — Это значит, что доктор Паркс фактически сформулировал новый диагноз специально для этого пациента. — Что? Профессор Каплан подошел к своему рабочему столу. Как он и ожидал, на столе азиатского ординатора лежала научная статья. Тот самый материал, который он разыскал, чтобы спасти больного. [Семейный гемофагоцитарный ретикулез. Патологические исследования и практика, 1978 год. Бергольц и др.] От этого становилось уже не по себе. Профессор Пассман тяжело вздохнул. — Просто ума не приложу... Этот молодой врач... Менее чем за сутки он успел провести пункцию костного мозга, обнаружить под микроскопом лейкоциты, пожирающие клетки крови, отыскать научную статью с упоминанием гемофагоцитоза и фактически устроить бунт перед профессорами, требуя назначить стероиды. Как? И главное — зачем? Это казалось немыслимым, но в то же время имело железную логику. В конце концов, речь шла о жизни и смерти. Когда на кону стоит человеческая жизнь... Приходится действовать, ведь другого выбора просто нет. Профессор Каплан бегло просмотрел оставшуюся часть текста. Описанные в научной статье пациенты... Стероиды временно облегчали их состояние, но не могли предотвратить летальный исход. В разделе выводов виднелись хаотичные пометки шариковой ручкой. Молодой доктор подчеркивал строки с такой силой, что бумага едва не порвалась. Последний абзац статьи гласил: «Все шестеро пациентов, описанных в данной работе, скончались в течение восьми месяцев». «Однако подобно тому, как в прошлом лимфома считалась неизлечимой, применение химиотерапии в будущем может сделать лечение этой патологии возможным». Профессор Каплан закрыл научную статью. *** Введение противоопухолевых препаратов — процесс сложный и деликатный. Медсестра вошла в палату, неся приготовленный раствор химиотерапии с такой осторожностью, словно это было радиоактивное вещество, доставленное прямиком из Чернобыля. Говорят, для медицинского персонала, который контактирует с химиопрепаратами ежедневно, даже просто вдыхать их испарения крайне вредно. Я надел маску и отошел на безопасное расстояние, наблюдая за процессом введения лекарства. Рядом со мной молча стояла мать пациента. — Это ведь безопасно, правда? — Для нас это тоже новое заболевание, поэтому лечение, увы, носит экспериментальный характер... Не знаю, послужит ли это утешением, но все расходы на госпитализацию мы покроем за счет нашего исследовательского фонда. Радость от того, что больничные счета будут оплачены, быстро улетучилась. Женщина в потрясении уставилась на меня. — Новое заболевание? — Похоже, именно мы дадим ему официальное название. Лицо родственника стало еще более тревожным. Медсестра в защитном халате аккуратно ввела препарат в вену на руке пациента. ---------- 69. Человек на миллион долларов (1) Секретарь декана почесал затылок. — Этот парень опять за свое. В Больнице Стэнфорда, как и в большинстве университетских клиник, существовал отдельный бюджет для компенсации расходов пациентам, участвующим в клинических исследованиях. Где мед, там и медведь. И на этот бюджет нашелся свой ненасытный зверь. Был один врач, который только за этот год умудрился списать на лечение пациентов сумму, равную стоимости нескольких роскошных автомобилей. Пожалуй, сейчас эта цифра уже приближалась к стоимости целого дома. — Что там еще? — Ваш подопечный, господин декан. Снова подал заявление на покрытие больничных расходов пациента... — А, Паркс. И сколько на этот раз? Декан мысленно вздохнул. Из-за вечной занятости он сам уже давно не вел пациентов, целыми днями пропадая в бумагах. Впрочем, в мире хватало терапевтов куда талантливее профессора Рича, так что, возможно, это было лишь разумным распределением ресурсов. Секретарь ответил: — Заявлено около десяти тысяч долларов. Если удастся договориться со страховой, выйдет тысячи три? Декан тихонько вздохнул. Но... вытрясти деньги из страховой компании для больницы — задача куда более сложная, чем кажется. Обычным людям страховщики порой шли навстречу, понимая, что неподъемные счета могут разрушить семью и пустить человека по миру. Но если требования выдвигала клиника, страховые сразу вставали в позу: «Разговаривайте с нашими юристами». Впрочем, сейчас дело было не в этом. Ситуация складывалась непростая. Декан пожал плечами. — Просто одобри. Не такая уж великая сумма. — Вообще-то, это цена новенького автомобиля. — Центр контроля заболеваний выделил нашей больнице миллион долларов на исследования после того, как мы разобрались с легионеллезом и синдромом токсического шока... Гранты, которые за последние два года принесли научные статьи доктора Паркса, были колоссальными по сравнению с расходами на лечение нескольких пациентов. Два года? Да нет же, он начал писать их еще в студенчестве. Все это были научные статьи, написанные доктором Парксом лично или в соавторстве. В такой ситуации отказывать ему в оплате счетов пациентов было бы просто глупо. Секретарь смущенно почесал затылок. — Да, финансирование действительно огромное. И хотя не всякое исследование приносило прямую финансовую выгоду, этот азиатский ординатор определенно стоил каждого цента. К тому же Фонд Вайсмана за последние годы тоже значительно увеличил поддержку больницы. Считать копейки на этом фоне казалось просто смешным. — Вот именно. Оплатить счета — меньшее, что мы можем сделать. Привезти в университет Премию Ласкера — задача не из легких. Научные изыскания могут казаться чем-то абстрактным, но когда федеральное правительство щедрой рукой выделяет лишний миллион долларов благодаря трудам одного-единственного исследователя, все сразу встает на свои места. Декан Рич на секунду нахмурился. «Ах да, я ведь не спросил о самом главном». — Кстати, а над какой болезнью он сейчас работает? — Ну... я о такой никогда не слышал. По словам этого ординатора, диагноз звучит как... гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз. Декан кивнул. Он и сам впервые сталкивался с этим термином. Впрочем, спроси он сейчас об этом, ординатор наверняка вытащит какую-нибудь научную статью на польском языке и с горящими глазами пустится в долгие объяснения. — Этого парня нужно продвигать в профессора. Харизмы и таланта ему было не занимать. *** Пациент выглядел крайне встревоженным. Честно говоря, со стороны это и правда смотрелось дико. Медсестры отказывались даже приближаться к этому химиопрепарату без защитных костюмов, а пациенту предстояло принять его прямо в свои сосуды. Неудивительно, что он сомневался. Но другого выхода у нас не было. Оставалось только просить его довериться нам. Взгляд пациента так и говорил: «Вы уверены, что все будет хорошо?» Я кивнул, и медсестра в защитном костюме тоже ободряюще кивнула. — Понимаю, просить вас о доверии в такой ситуации звучит почти издевательски... Но поверьте, если бы на вашем месте был член моей семьи, я бы выбрал точно такое же лечение. Молодой человек на мгновение замер, услышав это, но затем с заметно полегчавшим видом откинулся на спинку кровати. *** Эффект превзошел все ожидания! Конечно, в долгосрочной перспективе судить пока рано, но показатели крови улучшались с поразительной скоростью. А сами симптомы пошли на спад еще раньше, сразу после введения стероидов. Впрочем, при такой убойной терапии было бы обидно не получить результата. Как я уже говорил, болезнь опасная, но поддающаяся лечению. Мой пациент уже вовсю готовился к выписке. Он переоделся в повседневную одежду. Теперь вместо бледного, как труп, парня, обложенного пузырями со льдом, передо мной стоял самый обычный старшеклассник или студент. Едва завидев меня, он широко улыбнулся: — Я полностью здоров! Я молча кивнул, заметив, что его шевелюра поредела едва ли не наполовину. Должно быть, побочный эффект химиотерапии. Интересно, восстановятся ли волосы? Впрочем, сейчас парню явно было не до таких мелочей. Да и облысение сейчас волновало меня меньше всего. Куда больше меня беспокоил риск рецидива и вероятность того, что за этим скрывается какое-то системное ревматическое заболевание. Подобный недуг не поражает здоровых людей без веской причины. Наверняка у пациента имелась врожденная генетическая или физиологическая предрасположенность. Но... ...это были лишь мои профессиональные тревоги, принесенные из эпохи высокоточной медицины будущего. Для людей 1970-х годов подобные размышления оставались пустой тратой времени, ведь никаких методов борьбы с этим все равно еще не существовало. На данном этапе сложные вопросы лучше оставить при себе. Я лишь тепло улыбнулся. — Вы тоже отлично справились, — обратился я к его матери. — Нам сказали, что это вы нашли способ спасти моего мальчика. Говорят, болезнь совершенно новая, и вам пришлось проделать невероятную работу, чтобы поставить диагноз и подобрать лечение... Пришлось буквально на ходу изобретать терминологию. К счастью, в одной из научных статей этого года промелькнуло понятие «гемофагоцитарный ретикулез». Именно благодаря этому мне удалось убедить профессора Каплана в том, что пациенту жизненно необходима химиотерапия. Я кивнул: — Все верно. — Ох... Спасибо вам огромное. В любой другой больнице врачи бы давно опустили руки или просто развели руками. Знаете ли вы, что в клинике, куда мы обращались до Больницы Стэнфорда, нам просто отказали в лечении, потому что понятия не имели, что происходит? Что ж, винить их трудно. Без должной литературы и четко сформулированных критериев диагностики распознать эту патологию было практически невозможно. Но мне, конечно, льстила такая благодарность. — Объективно говоря, в других медицинских центрах действительно вряд ли смогли бы поставить верный диагноз и провести нужное лечение. — И не говорите! — Вы буквально спасли ему жизнь. — Пожалуйста. Спокойно собирайтесь домой, а в следующем месяце обязательно приходите на прием в отделение гематоонкологии. — А вы тоже будете там? Я покачал головой: — Нет. На амбулаторном приеме вас будет вести профессор Каплан. Его по праву называют отцом современной терапии лимфом. — У этого профессора тоже сын заболел лимфомой? Я на секунду завис, моргая от удивления. — Э-э... Нет, это образное выражение. Профессор Каплан разработал сам метод лечения лимфомы. — А-а. Потрясающе. Родственница пациента еще несколько раз горячо поблагодарила меня, настойчиво расспрашивая, может ли она сделать мне подарок и на что теперь следует обратить особое внимание в уходе за сыном. Вежливо отказавшись от подношений, я поспешил откланяться. Работы по-прежнему оставалось невпроворот. Успешное лечение одного больного — это лишь первый шаг. Чтобы по-настоящему изменить мир, нужно было представить этот клинический случай научному сообществу и дать врачам инструмент для спасения будущих пациентов. *** Профессор Рич и сегодня вызвал меня к себе в кабинет. Интересно, в чем дело? Неужели из-за моей последней заявки на покрытие расходов? Да уж, бюджет я в этот раз потрепал изрядно. — Здравствуйте, господин декан, — поздоровался я, войдя. На рабочем столе профессора Рича в пепельнице лежала догоревшая сигара. В последнее время он, кажется, окончательно погряз в административной рутине, забросив врачебную практику. Он посмотрел на меня с предельно серьезным видом. — Для исследователя крайне важна харизма. Декан Рич перешел прямо к делу, даже не дав мне толком закончить приветствие. К чему это он? Харизма? Звездный статус? Не совсем понимаю. «Неужели дела у университета так плохи, что мне предлагают заделаться поп-идолом и собирать стадионы ради финансирования?» Я мысленно усмехнулся собственной нелепой фантазии и почесал затылок. Лицо декана не выражало и тени иронии. — Вот как? Что ж, послушаем, что он скажет дальше. — Именно. Известному, авторитетному ученому гораздо проще привлекать внешнее финансирование. Люди со стороны ничего не смыслят в тонкостях науки, они дают деньги под конкретное имя. А-а, вот оно что. К счастью, меня вызвали не для того, чтобы отчитать за растрату бюджета. — Да, я понимаю. — Твои научные статьи начинают привлекать все больше внимания. В этом месяце Центр контроля заболеваний совместно с Национальными институтами здравоохранения приняли решение выделить Больнице Стэнфорда миллион долларов на исследования. «Ничего себе сумма». Цифра казалась просто фантастической. Впрочем, когда за дело берется федеральное правительство, такие масштабы — обычная практика. — Это колоссальные деньги. Моя недавняя премия, казавшаяся мне весьма щедрой, на этом фоне выглядела сущими грошами. Я не ожидал столь щедрого финансирования, но... ...с другой стороны... ...мои работы действительно способны переписать историю медицины, так что вполне естественно, что правительство оценило их по достоинству. Декан пристально посмотрел на меня. — Когда ты окончишь ординатуру, я бы хотел видеть тебя на кафедре нашей больницы. Я лично поспособствую тому, чтобы ты получил звание профессора в кратчайшие сроки. — Я подумаю над вашим предложением. — Даже сейчас, пусть ты еще и не вошел в число признанных светил, твое имя уже обладает весом в научных кругах. В правительственных документах на выделение гранта особо отмечены именно твои заслуги. Я вежливо поклонился в знак благодарности. В конце концов, такое внимание и финансовые вливания были лучшим доказательством того, что мои исследования действительно спасают человеческие жизни. Именно эта мысль согревала мне душу. — Спасибо за предоставленную возможность. — Если все пойдет по плану, ты станешь едва ли не самым молодым профессором в истории нашего медицинского факультета, — добродушно усмехнулся декан. Он потянулся к ящику стола, достал новую сигару и попытался ее раскурить. Пока колесико его зажигалки со щелчком прокручивалось вхолостую, я поспешил попрощаться и выскользнул из кабинета, прежде чем комната заполнилась сизым дымом. ---------- 70. Человек на миллион долларов (2) Теперь пришло время писать научную статью с описанием клинического случая. Эта работа была для меня привычной, но кое-что всё же изменилось. Вес моего имени в научном сообществе стал совсем иным, нежели в студенческие годы. Изменился масштаб финансирования исследований, и мне даже предложили профессорскую должность! Разве это мыслимо — получить предложение стать профессором, будучи всего лишь ординатором? Конечно, в современных корейских больницах из-за нехватки медицинского персонала такое порой случается. Но в 1970-х годах? В те времена звание профессора медицины имело куда больший вес и значимость, чем в наши дни. Ну, впрочем... Если взглянуть на контекст, предложение декана не выглядело таким уж из ряда вон выходящим. Даже если не брать в расчет другие исследования. Каким бы престижным ни был Стэнфорд, среди его профессоров едва ли нашлось бы много лауреатов Премии Ласкера. А вот я её получил. Как бы то ни было... Нужно продолжать начатое. Сейчас не время предаваться грезам лишь потому, что мне сделали заманчивое предложение. Я обязан отработать выделенные на исследования средства. Мне нужно опубликовать научную статью. Цель этой научной статьи — утвердить гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз как самостоятельный диагноз. Кроме того, я намерен систематизировать подход к лечению схожих патологий, разработав терапию, направленную на блокирование каскада воспалительных реакций и устранение первопричины с помощью химиопрепаратов. Это позволит уйти от устаревшей парадигмы, когда различные ревматологические и онкогематологические заболевания сваливали в одну кучу, беспомощно разводя руками: «Ох, дело плохо». Ведь изначально эта болезнь считалась смертельной. Как я уже упоминал, в этом году медицинский персонал, столкнувшийся со схожим недугом, потерял шестерых пациентов. Дольше всех прожил тот, кто протянул всего семь месяцев. Но благодаря оставленным ими записям... К счастью, в нашем случае пациент не был ребенком, а Больница Стэнфорда обладала достаточными ресурсами, чтобы найти решение этой проблемы. Только благодаря этому нам и удалось его спасти. «Вот это... и вот это». Сколько же времени ушло на одни лишь поиски. Никаких поисковых систем, никакой нормальной компьютеризации. Единственный выход — вручную перелистывать оглавления журналов и книг одно за другим. Это заняло немало времени. Набрав в библиотеке как можно больше научных статей и книг, где упоминался гемофагоцитоз, я вернулся в ординаторскую. *** На диване в ординаторской лежала Луна. Её лицо прикрывал растерзанный ради удобства переноски учебник по внутренним болезням. Видимо, она не ожидала, что кто-то войдет, и развалилась совершенно беззаботно. Выглядело это зрелище довольно забавно и нелепо. Похоже, вчера ей пришлось несладко. — Эй, Луна. Вставай. — Боже, сонбэ, вы вообще домой когда-нибудь уходите? — Луна... Ординаторы вообще-то живут в больнице. На то они и ординаторы. — Мы же не в шестидесятых годах живем, в самом деле. Я положил стопку книг на стол. Что семидесятые, что шестидесятые — честно говоря, разница невелика. — Ладно, вижу, ты намучилась. Ждешь начала дежурства? — Да мне нужно кое-что разобрать. Представляете, какой-то сумасшедший вписал совершенно новый диагноз в историю болезни пациента из ревматологического отделения! Чтобы разобраться с этим, мне пришлось перерыть гору книг!.. Луна сокрушенно покачала головой с самым серьезным видом. «Это же она о моей записи». Я почесал затылок, но Луна, кажется, ничего не заподозрила. Такое порой случается. — Вот оно что. Луна села на диване. — А вы-то зачем пришли, сонбэ? — Да вот, нужно подготовить теоретическое обоснование для того самого нового диагноза, который я вписал... Я указал на стопку книг по ревматологии, лежащую рядом, и Луна тут же зажала рот ладонями. — Ой... Простите, пожалуйста. — Да ладно, бывает. Как бы то ни было, суть заключалась в следующем. Эта болезнь отныне должна рассматриваться не как необъяснимая лейкемия, причудливая лимфома или просто воспалительная реакция, а как самостоятельное, патологически диагностируемое и поддающееся лечению заболевание. Печатная машинка застрекотала в бешеном ритме. — И всё же, сонбэ, сколько ни думай, вы очень странный человек. Придумывать и использовать термины просто потому, что их не существует — это как-то чересчур. Луна, сидя на диване, уставилась на меня, словно ища подтверждения своей правоты. Я покачал головой. Дело вовсе не во мне. Это вина врачей предыдущих поколений, которые не удосужились дать диагнозу четкое определение. — Если термина нет, его нужно создать. — Эх... Сонбэ, с вас сегодня ужин. Как раз закончите работу к вечеру. Я кивнул. Луна принялась ворчать под ухом. Она жаловалась, что в этом месяце проходит практику в ревматологии, но туда поступают исключительно пациенты с какими-то неведомыми недугами. В итоге им просто прописывают ударные дозы стероидов и иммуномодуляторов, из-за чего она чувствует себя не врачом, а торговцем сомнительными восточными снадобьями. Осознав, как двусмысленно прозвучали её слова, Луна снова быстро прикрыла рот ладонью. — Ой, я не имела в виду ничего предосудительного! — Понимаю. — Раз уж зашел разговор... Сонбэ, купите мне суши! Я ошеломленно воззрился на неё, а Луна лишь смущенно улыбнулась. Ну да ладно, в конце концов, она тоже не раз угощала меня кофе. *** Тем временем на другом конце Калифорнии... «Город надежды» (City of Hope). Это было специализированное медицинское учреждение и исследовательский центр в Калифорнии, занимавшийся лечением редких и неизлечимых заболеваний. Дословный перевод названия действительно звучал как «Город надежды». Но если бы кто-то спросил, действительно ли эта больница полна надежды, ответ зависел бы исключительно от точки зрения. Здесь собирались пациенты с редчайшими патологиями, а также врачи и ученые, которые пытались их спасти. Одно можно сказать наверняка: этому месту надежда была жизненно необходима. А вот суждено ли ей там окрепнуть, зависело уже от мастерства местных врачей. Такова была реальность. Однако, если взглянуть на вещи объективно... Несмотря на безупречную чистоту и яркие пастельные тона интерьера, которые казались слишком жизнерадостными для больничных стен. Было бы лицемерием утверждать, будто место, переполненное смертельно больными детьми, излучает оптимизм. Если бы потребовалось назвать самое тяжелое и неизлечимое заболевание 1970-х годов, то им, без сомнения, стал бы... Настоящее проклятие — сахарный диабет 1-го типа. Для педиатров эта болезнь была сущим кошмаром наяву. Изнурительная борьба с ней преследовала их даже во сне, заставляя просыпаться среди ночи в холодном поту. В 1970-е годы инъекционный инсулин получали исключительно путем экстракции из поджелудочных желез свиней и крупного рогатого скота. Иного пути просто не существовало. Разумеется, это влекло за собой множество проблем. Огромная стоимость производства, вопросы эффективности и, что хуже всего, случаи тяжелой аллергии или иммунного ответа на животный инсулин. В последнем случае ситуация становилась тупиковой. Пациент оказывался перед страшным выбором: умереть от диабета или от анафилактического шока. И всё это лишь потому... ...что человеческий инсулин было невозможно получить. Именно над этой загадкой бился доктор Артур Риггс. Как синтезировать человеческий инсулин в пробирке? Долгое время это казалось неосуществимым. Но всё изменилось несколько лет назад. Недавно из Стэнфорда вышло несколько новых научных статей. Их суть сводилась к следующему: «Бактерии — это своего рода биологические машины». Звучало довольно скучно. Очередные банальные рассуждения о том, что живой организм подобен механизму. «Простота строения бактерий и их внутренних структур позволяет использовать их как инструменты для получения желаемых результатов прямо в пробирке». А вот это уже было далеко не банально. Глубокое понимание уровней биологической сложности. Поговаривали, что автором этой научной статьи был обычный студент. Доктор Риггс поначалу тоже скептически хмыкнул: «Какая-то студенческая писанина, не заслуживающая внимания». Однако реальность заставила его изменить мнение. Кажется, автора звали исследователем Парксом... В качестве примера в той научной статье приводились бактериальные рестриктазы. Это означало, что, выделив из бактерий ферменты, способные расщеплять ДНК, можно производить манипуляции с генами прямо в пробирке. И на практике всё подтвердилось. Теперь перед доктором Риггсом стоял ключевой вопрос. Что, если заставить бактерии синтезировать инсулин, абсолютно идентичный человеческому? Еще недавно подобные идеи казались несбыточными фантазиями, но теперь всё изменилось. Технологии шагнули далеко вперед. Он обратился к своим коллегам-исследователям. — Теперь мы можем обнаружить и синтезировать ген инсулина. — Но каким образом? — Вот как это можно сделать. Доктор Риггс принялся объяснять. Процесс был весьма замысловатым. Сначала берется защищенная нуклеотидная цепь. Если следующим звеном должен быть тимин, в пробирку добавляют защищенный тимин. Затем фрагмент ДНК, к которому должен присоединиться тимин, также подвергается защитной обработке, после чего с помощью слабого основания удаляется защитная группа. Таким образом, тимин связывается с исходной цепью. Эту смесь помещают в раствор с иодом и слабым основанием для окисления связи — и к гену добавляется еще один нуклеотид. После этого цепь снова защищают. Вот и всё. Выслушав столь путаные объяснения доктора Риггса, исследователи лишь недоуменно нахмурились. Мало того что суть ускользала от понимания, так еще и технических ограничений оставалось слишком много. Его предложение отклонили. — Да как это вообще... — Если провести целый год, не отрываясь от пробирок, это вполне осуществимо. — Хм... Доктор Риггс, мы ведь даже не знаем точную нуклеотидную последовательность гена инсулина. Мы не можем тратить исследовательский бюджет на подобные авантюры. Все в один голос твердили, что это невозможно. Теория выглядела красиво, но как воплотить её на практике, оставалось загадкой. И всё же... В тот день доктор Риггс снова думал об этом, глядя на трехлетнего ребенка, у которого развилась тяжелая аллергия на бычий инсулин. Малыша мучили приступы тошноты. К счастью, реакция оказалась не смертельной, что само по себе было огромным везением. «Если бы мы только знали последовательность гена инсулина... И если бы могли каким-то образом внедрить эту линейную ДНК в бактерию...» Неужели это лишь несбыточная надежда? ---------- 71. Человек на миллион долларов (3) Стоит кому-то меня увидеть, как они тут же предлагают поесть суши. Похоже, они искренне считают суши моим традиционным национальным блюдом. И, судя по всему, им даже в голову не приходит, насколько нелепа сама эта мысль. Ну да ладно. Луна сидела рядом и как раз собиралась съесть суши с лососем. Разумеется, пользоваться палочками она не умела, поэтому просто брала их руками. Забавное было зрелище. Суши с лососем оказались вкуснее, чем я думал. Оторвавшись на секунду от еды, Луна посмотрела на меня с любопытством. — Если подумать, для вас, сонбэ, пользоваться палочками — пустяковое дело. Вы же из этих краев. Я просто кивнул. — А, и правда. — Уф, на этой неделе пришлось изрядно попотеть. Домой почти не заглядывала. Но я так рада, что мы смогли выбраться хотя бы ненадолго, чтобы поесть суши... Ординаторам первого года приходится особенно несладко. И все же, пока она уплетала суши, вид у нее был вполне счастливый. Нужно ловить момент и наслаждаться, ведь со следующей недели ей снова придется буквально жить в больнице. *** В конце 1970-х годов вовсю велись исследования, направленные на производство инсулина. Однако ни одна научная группа пока не добилась успеха. Раз до сих пор никто не смог, значит, придется сделать это мне. Недавно я узнал, что исследовательская группа доктора Риггса из одного калифорнийского научного центра приступила к разработке метода получения человеческого инсулина. Я прочитал об этом в одном из журналов по молекулярной биологии. Но они все еще топтались на месте. Они даже не смогли определить нуклеотидную последовательность гена человеческого инсулина. «Да почему вы даже начать нормально не можете!» Это несказанно раздражало. Я чувствовал себя так, словно наблюдал за новичком, который умудрился заблудиться во время прохождения игрового обучения. В конце концов, не выдержав, я отправил письмо тем самым исследователям. Доктору Артуру Риггсу из медицинского центра «Город надежды». Именно он руководил экспериментами по синтезу человеческого инсулина. Содержание моего письма было следующим: «Уважаемый доктор Риггс, я ознакомился с вашей публикацией. Ваша цель — рано или поздно получить человеческий инсулин в лабораторных условиях — чрезвычайно амбициозна и интересна. Как вы и упоминали, производство человеческого инсулина в лаборатории сопряжено со следующими трудностями. Во-первых, это способ определения нуклеотидной последовательности гена человеческого инсулина. Во-вторых, способность бактерий, обладающих кольцевым геномом, транслировать линейный ген эукариот в белок. Исследователи из Стэнфорда выдвинули гипотезу, которая может послужить решением обеих этих проблем». Разумеется, под «исследователями из Стэнфорда» подразумевался я один. Но то, что я действительно мог решить обе эти проблемы, оставалось фактом. Строго говоря, я никого не обманывал. Договориться о встрече не составило труда. Предложение преподнести священный грааль молекулярной биологии на блюдечке было слишком заманчивым для доктора Риггса, даже если изначально оно и вызывало у него вполне закономерные подозрения. Поскольку их учреждение было специализированной клиникой и одновременно исследовательским центром, работы там, похоже, было меньше, чем в университетском госпитале. Спустя несколько дней я отправился в Дуарте, чтобы встретиться с доктором Риггсом. Я на месте. Атмосфера в больнице, несмотря на яркие и жизнерадостные цвета интерьера, была гнетущей. Впрочем, в клиниках, где лежит много детей, по-другому не бывает. Ведь это специализированная больница для пациентов с редкими заболеваниями. Взрослые изо всех сил старались улыбаться. Но со стороны это выглядело еще трагичнее. К тому же дети, будучи достаточно смышлеными, мгновенно улавливали общее настроение. Как бы то ни было... По этой причине я быстрым шагом шел по больничному коридору. Я пришел сюда не для того, чтобы предаваться унынию. Моя цель всегда неизменна — помогать пациентам. Сидя перед доской в конференц-зале, я раскладывал на столе стопку только что распечатанных научных статей. В этот момент вошел доктор Риггс. — Здравствуйте, доктор Риггс. — Рад встрече, доктор Паркс. Должен признать, вы выглядите совсем не так, как я себе представлял. Из-за того, что я азиат? Или потому что слишком молод? Скорее всего, и то, и другое. Доктор Риггс окинул меня озадаченным взглядом, а я лишь вежливо кивнул в ответ. — Понимаю. — Что ж, давайте начнем. Мы оба были заняты, так что тратить время на пустую болтовню не имело смысла. Итак, первая проблема: как, черт возьми, обнаружить ген инсулина? Я повернулся к доске и написал: «Ген человеческого инсулина». Где именно в человеческом геноме расположен ген инсулина? Чтобы его найти, нужно сначала знать его последовательность, но чтобы узнать последовательность, его необходимо сначала найти. Замкнутый круг — иными словами, надежного способа поиска не существовало. В реальной истории определение нуклеотидной последовательности гена инсулина заняло колоссальное количество времени. Доктор Риггс нахмурился. — Доктор Паркс, вы ведь тот самый исследователь, который в лаборатории профессора Берга открыл возможность разрезания генома с помощью рестриктаз? — Да, это так. Это открытие сыграло ключевую роль в искусственном производстве человеческого инсулина. Ведь именно рестриктазы используются для встраивания отредактированного гена инсулина. Доктор Риггс серьезно кивнул. — Впечатляюще. Но даже больше, чем сами рестриктазы, меня поразила идея использовать низкую сложность бактерий в качестве инструмента для биотехнологий. — Благодарю. — Итак, вы утверждаете, что на этот раз ваша гипотеза позволит расшифровать последовательность гена человеческого инсулина? Не могли бы вы объяснить подробнее? Я выдержал короткую паузу. — А нам действительно необходимо это знать? Вопрос казался безумным, но, с другой стороны, он затрагивал самую суть. Зачем нам вообще знать точную последовательность гена человеческого инсулина? Естественно, чтобы синтезировать белок инсулина. Ведь только зная последовательность гена, мы сможем клонировать его и заставить бактерии вырабатывать нужный белок. Доктор Риггс недоуменно нахмурился. — Что? — Наша конечная цель — получить человеческий инсулин, верно? Так ли уж необходима исходная нуклеотидная последовательность человеческого гена, чтобы заставить бактерии синтезировать его в лаборатории? Правильный ответ... на самом деле нет. Синтезировать человеческий инсулин можно и без нее. Это и был первый теоретический барьер. *** Для начала позвольте объяснить базовые принципы. Любой белок представляет собой длинную цепь, состоящую из двадцати видов аминокислот. В гене три нуклеотида объединяются в одно «слово», кодирующее определенную аминокислоту. Информация, заложенная в нуклеотидной последовательности гена, в ходе определенных процессов транслируется в аминокислотную цепь. Сложно для понимания? Что ж, пришло время аналогии с рестораном. Представьте небольшую закусочную. Клетка — это сама закусочная, ген — бланк заказа, а белок — готовое блюдо. Как только заказ попадает на кухню, повара готовят и выносят блюдо. Глядя на готовую еду, невозможно в точности определить, каков был почерк в бланке заказа. Ведь каждый пишет заказ по-своему. Главное, чтобы повара на кухне смогли его разобрать. Но можно ли, глядя на готовую еду, составить новый бланк заказа, по которому приготовят точно такое же? Вот это вполне реально. Если мы знаем все ингредиенты и точный порядок их добавления. А то, как именно первый шеф-повар записал этот рецепт в своем блокноте, нас совершенно не волнует. Конец аналогии. Я посмотрел на доктора Риггса. — Белок — это всего лишь цепочка соединенных друг с другом аминокислот. И мы вполне способны определить аминокислотную последовательность человеческого инсулина. Выяснить аминокислотную последовательность белка гораздо проще. Технологии для этого существовали еще в 1950-х годах. Доктор Риггс покачал головой. — Похоже, вы не совсем понимаете, мистер Паркс. Знание аминокислотной последовательности белка не дает нам точного представления о нуклеотидной последовательности исходного гена. — В том-то и дело, что нам это знание без надобности. Мы можем сами создать ген, который закодирует точно такую же аминокислотную цепочку. — А-а?.. Это была эпоха, предшествовавшая эре программирования. В те времена сама концепция того, что ученые могут не просто искать готовые гены в природе, а буквально писать их с нуля, казалась чем-то из области фантастики. Именно поэтому исследовательская группа доктора Риггса до сих пор не додумалась до этого и продолжала блуждать в поисках естественной последовательности гена инсулина. — Раз нам известна аминокислотная последовательность инсулина, мы можем сами синтезировать ген, воссоздающий эту цепь. Нам совершенно не нужно выуживать его из человеческой ДНК. Доктор Риггс медленно кивнул. Он был выдающимся ученым, посвятившим этой теме всю свою жизнь. Каким бы сложным ни казался этот вопрос, ему не составило труда уловить мою мысль. — Невероятно... Из его груди вырвался тихий вздох изумления. Это был настоящий переворот в сознании. Стоит лишь раз услышать подобное, как тут же задаешься вопросом: «Почему мы не додумались до такой простой вещи раньше?» Ведь если глубоко вникнуть в суть процессов, этот вывод напрашивался сам собой. — Как вы знаете, белок инсулина состоит из пятидесяти одной аминокислоты. Соответственно, ген, кодирующий инсулин, должен содержать по три нуклеотида на каждую аминокислоту — всего стоfifty три пары оснований. — Верно. — И ваша исследовательская группа может просто синтезировать эту последовательность. Так, чтобы она кодировала ту же самую аминокислотную цепь. — Вот оно что. Язык жизни — это не просто красивая метафора. Если это язык, значит, его можно выучить и использовать для письма. Идея была предельно простой, но в 1970-х годах никто еще не осмелился воплотить ее в жизнь. *** Доктор Риггс потрясенно смотрел в пустоту. Однако удивляться было еще рано. Впереди их ждал второй теоретический барьер. Как заставить бактерию принять чужеродный ген и транслировать его в белок? Это куда более сложная задача. Но даже ее вполне можно было решить с помощью технологий 1970-х. И здесь тоже требовался лишь нестандартный подход. Я нарисовал на доске бактерию. — Вторая проблема тоже решается без особого труда. Если мы посмотрим на то, в какой форме на самом деле существует бактериальный геном... — Ах! ---------- 72. Человек на миллион долларов (4) Доктор Артур Риггс. Он повидал на своем веку немало выдающихся исследователей и встречался со многими учеными, стоявшими у истоков прорывных открытий в медицине 1960-х годов. В конце концов, они были коллегами и наставниками Риггса. Да что там, Риггс и сам был одним из них. Его исследования оперона внесли значительный вклад в понимание экспрессии генов. Однако. Доктор Риггс никогда прежде не встречал исследователя такого типа. Паркс, кажется? Он смотрел на молодого врача-азиата, стоящего перед ним. В голове крутилось лишь одно слово: «феноменально»... Разве такое возможно? С неудержимым напором тот один за другим разбивал экспериментальные барьеры, которые до сих пор делали синтез инсулина в пробирке невозможным. Теперь их оставалось совсем немного. На самом деле, дело было не только в этом. Речь шла не просто о смене парадигмы. Этот врач за последние несколько лет написал бесчисленное множество научных статей. От использования бактерий в качестве инструментов до рестриктаз и методов синтеза генов. В значительной части передовых исследований чувствовался почерк этого врача. Как это вообще возможно? Словно он пытал инопланетян, выведывая у них тайны. Имя «Паркс» казалось смутно знакомым, и я вспомнил, где его видел: это тот самый человек, чье имя стоит в научной статье о рестриктазах вместе с профессором Бергом. И этого мало. Сама идея о том, что бактерии и их ферменты следует использовать как инструменты молекулярной биологии, зародилась именно в лаборатории профессора Берга. В научной статье, написанной именно этим человеком. Если так пойдет и дальше. Когда сегодняшний разговор закончится, теоретическая база для синтеза инсулина может быть завершена! Если все правильно исполнить, синтез может начаться уже скоро. Дискуссия продолжалась. Ответы доктора Паркса лились как чистая вода. Словно он заранее знал, какой вопрос прозвучит. Доктор Риггс тяжело вздохнул. — Доктор Паркс. — Да. — Почему вы рассказываете это мне? Если бы вы написали научную статью в одиночку или обратились в компанию, вы могли бы забрать всё себе. Эта мысль не покидала его с момента получения письма. Странно, не правда ли? Этот молодой врач, который даже при беглом взгляде казался амбициозным, зачем он взял на себя труд объяснять эти концепции доктору Риггсу? Ведь для исследовательской группы Стэнфорда не было бы невозможным синтезировать инсулин первыми. Если бы они это сделали, он мог бы запатентовать решение, получать гонорары за консультации или прославиться как первооткрыватель. Разве публикация научной статьи — это не пространство, где выживает сильнейший? Врач-азиат лишь медленно покачал головой с легким выражением разочарования на лице. *** Этот вопрос мне задают постоянно. Зачем я вообще это рассказываю? Доктор Риггс смотрел на меня с недоумением. Когда я встречался с доктором Муллисом по поводу ПЦР, я слышал нечто подобное. Тогда я тоже привел в пример случай доктора Франклин и долго объяснял... Деньги и слава, сопутствующие открытию, — не главное. Исследователи, не являющиеся врачами, этого не понимают. Конечно, нет причин отказываться от денег и славы. Но суть не в них, а в том, как это развитие может принести пользу человечеству. Мы ведь не офисные работники в корпорации. На что доктор Муллис тогда ответил: «А я как раз офисный работник в корпорации». Впрочем, неважно. Не в этом суть. Если подытожить. Дело не в этом, и раз не я первый это придумал, зачем мне жадничать до заслуг? Моя цель — спасти пациента. Я посмотрел на доктора Риггса. — Разве вы не тот человек, который быстрее всех сможет воплотить эту мечту в реальность? Ведь наверняка есть пациенты, которые прямо сейчас умирают из-за проблем с инсулином. — А... Понимаю. Я кивнул. Хотя, конечно, я не то чтобы помнил наизусть весь процесс синтеза инсулина. Лишь отрывочные сведения о рекомбинации и тому подобном. — Давайте вернемся к проблеме, которую нужно решить. Вторая стена. Как заставить бактерии синтезировать гены, введенные извне? Если говорить сразу о выводе. Сколько ни вводи человеческие гены, бактерии не будут их использовать. Между генами эукариот, таких как человек, и генами прокариот есть одно фундаментальное различие. А именно... — Как вы знаете, гены прокариот замкнуты в кольцо. Напротив, гены эукариот представляют собой линейные структуры с двумя концами. — Верно. Доктор Риггс кивнул. Кстати, гены, которые мы собирались создать в лаборатории, тоже были линейными. Ведь чтобы записать ген, все равно нужно начало и конец. Нельзя с самого начала использовать кольцевую форму. — Но линейные гены по своей сути хрупки. К тому же, они не могут реплицироваться без сложного оборудования, верно? Это связано с теми самыми теломерами. Объяснение сложное, но у линейных генов оба конца открыты, верно? Каждый раз, когда ген реплицируется, часть концов теряется. Нуклеотидная последовательность инсулина составляет всего 153 единицы. Если учесть, что она еще и разделена на две части... В любом случае, этот метод не подходит. Теперь мы сталкиваемся с двумя проблемами. Как заставить ген инсулина реплицироваться самостоятельно и как убедить бактерии использовать его для синтеза белка? Я посмотрел на доктора Риггса. Это как раз простая задача. На первый взгляд вторая стена кажется сложнее, но здесь не нужно менять парадигму, достаточно использовать уже существующие технологии. Если хорошо продумать, как именно их применить. Он снова посмотрел на меня. — И что же вы собираетесь делать? — Мы будем использовать плазмиды. Что это такое? Плазмиды — это небольшие кольцевые цепочки генов. Цепочки генов, отделенные от основного генетического материала бактерии. Можно считать их маленькими генетическими кольцами. Доктор Риггс кивнул. — Мы тоже рассматривали этот метод. Но как именно вставить их в плазмиду... Значит, они действительно перепробовали всё, что могли. Сама мысль об использовании плазмид, конечно, приходила доктору Риггсу в голову. Важно было то, как эти плазмиды применить. Как именно их редактировать. — Рестриктазы находят специфические нуклеотидные последовательности и избирательно разрезают гены. При этом разрезанный участок, естественно, комплементарен этой специфической последовательности. Если в лаборатории прикрепить эту специфическую последовательность к цепочке гена инсулина... Это то самое, что мы исследовали с профессором Бергом. Если использовать рестриктазы как ножницы, фрагменты генов соберутся сами собой. Некоторые из этих фрагментов могут занять место внутри плазмиды. Так мы сможем вставить нужный нам ген инсулина в плазмиду. Готовая плазмида будет реплицироваться сама по себе и выполнять работу по синтезу белка. Нужно лишь ввести эту плазмиду в клетку. Подходящей метафоры не приходит на ум. Хм, ножницы зигзаг! Если кто-то разрежет ленту ножницами зигзаг, то ленты, разрезанные такими же ножницами, можно будет соединить без зазоров. Это лучшее сравнение. Но доктор Риггс понял. — Они сами прикрепятся к плазмиде, разрезанной рестриктазами. А плазмида сможет сама реплицироваться внутри бактерии. Я посмотрел на доктора Риггса. — Доктор, разве теперь у нас нет всей базы для синтеза инсулина? Или это всё, что нужно преодолеть в теоретическом плане? Доктор Риггс с серьезным видом что-то записал в блокнот, затем поднял голову и посмотрел на меня. — Трудно поверить... но, похоже, это все теоретические барьеры. Теперь это выглядит как вопрос чисто экспериментальной методики. — Удачи вам, доктор Риггс. Доктор Риггс протянул мне руку для рукопожатия. — Спасибо, мистер Паркс. Если бы не вы... нам потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы завершить эксперимент по синтезу инсулина. Я кивнул. Разговор окончен. Я оставил конференц-зал, где находился доктор Риггс, и вышел из больницы Стэнфорда. *** Я вернулся в больницу Стэнфорда. К счастью, на этой неделе было не так много пациентов в отделении внутренних болезней, поэтому график был относительно свободным. Поскольку я передал теорию синтеза инсулина исследовательской группе доктора Риггса, я планировал вскоре написать научную статью на тему синтеза инсулина. Пока я шел по коридору больницы, погруженный в эти мысли, мимо меня прошел профессор Рич. — Доктор Паркс. Вас не было видно на выходных. Разве не естественно не появляться на работе в выходные? Однако. К сожалению, в больнице это было не так. Я поприветствовал декана. — Здравствуйте. — Ты ездил куда-то в путешествие? Я покачал головой. — Я занимался исследованием синтеза человеческого инсулина в пробирке. Думаю, скоро будут результаты. Профессор Рич рассмеялся, услышав мои слова. Видимо, он принял это за шутку. Это давняя мечта медицины XX века. Если сравнивать, это все равно что аспирант-историк сказал бы: «Я на выходных искал Святой Грааль». — Не шути так. — Я серьезно, декан. Что ж, в любом случае, когда выйдет та научная статья, все узнают. Что мы преуспели в осуществлении одной из давних мечтаний медицинского сообщества. Выражение лица декана Рича немного застыло. — Судя по твоему лицу, это правда. Профессор Рич покачал головой, словно не зная, что со мной делать. — Думаю, вы скоро сами все увидите. — Ведь это ты, будучи студентом, написал научную статью с профессором Макдевитом и получил Премию Ласкера. Если это ты, то, возможно, такое невероятное событие и правда возможно. — Спасибо, профессор. Декан ушел, пробормотав что-то вроде пожелания усердно работать. Он и представить себе не мог, что теория уже находится на стадии завершения. ---------- 73. Человек на миллион долларов (5) Утро в особняке Вайсман. Лизелотта сидела вместе с Викторией. Лизелотта наливала черный чай, сидя за столом в залитом солнцем внутреннем дворике. Чай лился тонкой струйкой, издавая едва слышный звук, и по воздуху разлился аромат. Впрочем, это не было чопорным чаепитием благородных девиц… Просто они обе любили сконы и чай. Будни сестер Вайсман были донельзя скучными. По сути, они ничем не занимались. Хотя формально они числились сотрудницами Фонда Вайсмана, это было скорее баловством или игрой в дочки-матери, чем работой, за которую стоило платить деньги. Скорее, это был один из способов ухода от налогов. Лизелотта была не настолько глупа, чтобы этого не понимать. А вот Виктория… что ж. — Ты ведь встречалась с тем врачом, Виктория? — Угу. — Интересно, о чем вы говорили. Виктория улыбнулась. Лизелотта обычно просила его рассказывать ей что-нибудь из медицины. Разве не приятно слушать мужчину, у которого горят глаза от своего дела? Но она сомневалась, что Виктория вела подобные беседы. О чем же они могли разговаривать? — Говорила, что работа в больнице очень тяжелая? Ответ оказался неожиданным. Лизелотта склонила голову набок. Учитывая характер того человека, это было совсем на него не похоже. Может, Виктория что-то напутала? — Правда? — Он сказал, что работает больше 80 часов в неделю, живет в больнице, и даже если пишет научные статьи, ему за это не платят ни цента. Виктория добавила, что выразила ему сочувствие в духе: «Должно быть, тяжело, может, чем-то помочь?» Лизелотта усмехнулась. — Виктория… они ведь совсем не так думают. В основе культуры белых халатов лежит гордость за служение человечеству. Конечно, им может быть тяжело, но вряд ли они будут благодарны за поверхностное сочувствие Виктории. Может, это у Лизелотты слишком старомодные взгляды? Конечно, все люди разные, и не каждый врач живет идеалами, но культурный фундамент был именно таким. Виктория принялась крутить прядь волос. — Разве? Я думала, это как в «Оливере Твисте». Заставляют работать, а денег не платят. — Ох. Ты так и сказала? Виктория кивнула. — Да. Вот же. Удивительно, что он не разозлился. Интересно, что он подумал? С его характером, скорее всего, счел это за шутку. Или, возможно, неприятно удивился. В худшем случае, он мог просто мягко пропустить это мимо ушей, решив, что его собеседница немного недалекая. — И что он ответил? — Просто улыбнулся. Поблагодарил за беспокойство. Виктория ответила с обезоруживающей наивностью, а Лизелотта лишь вздохнула. Значит, он решил, что Виктория — просто глуповатая, но добрая девушка, и мягко перевел тему. С его характером это было вполне ожидаемо. Хотя то, что он не вышел из себя, — уже достижение. — Ну надо же… Если встретишься с ним снова, извинись. Это могло прозвучать оскорбительно. — Ой, правда? Виктория широко распахнула глаза. Видимо, она даже не задумывалась об этом. Сравнение с «Оливером Твистом» было явным перебором. — Немного. Виктория с виноватым видом кивнула. На ее лице читалось искреннее раскаяние. — Поняла… В следующий раз извинюсь. Я об этом не подумала. Похоже, она действительно сожалела. Лизелотта посмотрела в пустоту. Казалось, Виктория и вправду не осознавала, что сказала. Впрочем, неудивительно. Лизелотта не знала, что Виктория, решив, что этот врач тоже азиат, отвела его в полинезийский ресторан, украшенный пальмовыми листьями и лампами из чучел рыб-собачек… Если бы она знала, то сама пришла бы в ужас. Закончив разговор, Лизелотта погрузилась в свои мысли. Кстати, прошло уже довольно много времени с их последней встречи. Надо бы поскорее его навестить. *** Массовое производство человеческого инсулина было лишь вопросом времени. Учитывая важность дела, это могло произойти гораздо быстрее, чем ожидалось. Оставалось только закончить научную статью. Я сидел в библиотеке Стэнфорда и гипнотизировал пишущую машинку, пытаясь дописать текст. Рядом со мной высились стопки книг и научных публикаций. То, что я собирался отправить в Nature, было не полноценной монументальной работой, а коротким письмом, объясняющим теоретические основы технологии. Всего несколько страниц. Как это часто бывает. Много времени это не займет. Нужно просто перенести на бумагу то, что я недавно объяснял доктору Риггсу. Как в рамках технологий 1970-х годов синтезировать инсулин в пробирке. И дело не только в инсулине. Этот метод применим практически к любому белку, который можно использовать в качестве лекарства. Конечно, при условии, что он достаточно мал, чтобы его могли синтезировать Бактерии. Я уселся перед машинкой и начал печатать то, что рассказывал доктору Риггсу. Я уже однажды систематизировал эти мысли, когда представлял их другому человеку. Писалось гораздо легче, чем я ожидал перед началом. Метод пошаговой сборки генов, рестриктазы, плазмиды. Все, что я исследовал последние несколько лет, наконец сложилось в единую картину. Сколько времени уйдет на коммерциализацию инсулина, созданного таким способом? Эксперименты займут несколько недель, и через пару лет инсулин, полученный по этой технологии, поступит в продажу. Конечно, на получение разрешений уйдет время. Но было очевидно, что максимум через год-два клиническая практика начнет использовать его в лечении. *** Тем временем. Редакция журнала Nature в Лондоне. Доктор Фэрчайлд и его коллеги-исследователи сегодня снова смотрели на растущую стену из научных статей. Ежедневно приходили десятки работ. Однако… даже в лучшем журнале мира, где проводился строжайший отбор, не так часто встречались статьи, способные изменить историю целой области науки. И вот… — Доктор, пришла статья из Стэнфорда. Опять Стэнфорд? Доктор Фэрчайлд покачал головой. — Какой это уже раз? Nature — не доска для объявлений стэнфордских ребят. В этот раз откажем. Нет нужды принимать все рукописи подряд. По здравому смыслу, журнал должен сохранять нейтралитет. Нехорошо, если будет казаться, что мы отдаем предпочтение конкретному учреждению или исследователю. К этому моменту проблема заключалась в том, что даже если статья была действительно стоящей, мы принимали все подряд, не заботясь о балансе. Я так думал, но… На другой стороне редакции вокруг посылки из Стэнфорда уже собралась толпа ученых из штата Nature. Доктор Фэрчайлд вздохнул. Предчувствие было недобрым. Что за цирк? Что там за статья пришла из Стэнфорда, раз все сбежались на нее посмотреть? Доктор Фэрчайлд в конце концов поднялся. Когда он подошел ближе, исследователь, державший в руках бумагу из Америки, посмотрел на него с шоком в глазах. Вид такой, будто привидение увидел. — Доктор… — Что случилось? — Понимаете… В Стэнфорде разработали теорию искусственного синтеза инсулина. Вот почему такой шум. Синтез человеческого инсулина? Нашли способ синтезировать человеческий белковый гормон в пробирке, без участия человека? Молекулярная масса инсулина составляла ровно 5808 дальтон. Для сравнения, молекулярная масса кислорода — 32. Как, черт возьми, они это синтезировали? Очевидно, они использовали живые организмы или продукты их жизнедеятельности, но какой именно метод? Я чуть было не сказал, что это бред. Но чтобы понять, возможно это или нет, нужно прочитать. А чтобы Гипотеза прошла проверку в Научном сообществе, статья должна быть опубликована в журнале. — Кто автор этой статьи… А. Можно было не спрашивать. Доктор Фэрчайлд уже догадывался, кто именно прислал эту статью из Стэнфорда. Исследователь кивнул, а доктор Фэрчайлд лишь ошарашенно вздохнул. — Да. Это тот самый человек. Теперь даже имен называть не требовалось. Внутри здания Nature этого азиатского врача называли просто: «этот парень», «тот врач», «этот ублюдок». — Нет, ну как это вообще возможно? Неужели слухи о том, что американцы держат у себя инопланетян и пытают их, правдивы? Хотя, может, он сам инопланетянин? Исследователь почесал затылок. — Это… думаю, вы поймете, если прочитаете его статью, доктор Фэрчайлд. В итоге редакция доктора Фэрчайлда забрала статью и начала читать. Она была написана так просто, будто инструкция по сборке мебели. Письмо на две страницы. На бумаге объемом в две газетные полосы содержалась информация, способная изменить историю медицины. Метод массового производства самого важного гормона в медицине. — Черт. — Вы понимаете, о чем здесь речь? Понимал. Идеально. Все объяснено так, что даже человек без специального образования разберется. Проблему невозможности найти ген инсулина он решил через обратное проектирование гена на основе аминокислотной последовательности самого белка. Если так… то это имеет смысл. Редакция Nature просматривает все научные статьи в мире, но доктор Фэрчайлд не мог не восхищаться этим врачом каждый раз. Так было с каждой его работой. Он пишет начало так, что невозможно не открыть статью с мыслью: «Да разве это возможно?». А по мере чтения читателю преподносится элегантное объяснение, которое бьет по голове, как молот. Он каждый раз выдвигает скептические доводы, но в случае с этим исследователем скептицизм каждый раз оказывался ошибочным. ---------- 74. Банкет в честь Дня поминовения (1) Доктор Риггс был в восторге. Наконец-то, благодаря совету того молодого врача, у них на руках оказался чертеж гена человеческого инсулина. Конечно, нельзя было с полной уверенностью утверждать, что ген человеческого инсулина в реальности выглядит именно так. Но, во всяком случае, это была нуклеотидная последовательность, способная синтезировать белок инсулина. Тот врач-азиат позже прислал по факсу дополнительные пояснения. Доктору Риггсу потребовалось немало времени, чтобы вникнуть в суть пришедшего сообщения. — Даже если несколько кодонов кодируют одну и ту же аминокислоту, у каждого биологического вида все равно есть свои предпочтения в использовании кодонов. — Для оптимизации синтеза нужно перевести аминокислотную последовательность инсулина в гены, основываясь на тех кодонах, которые чаще всего используют Бактерии. Даже доктору Риггсу потребовалось немало времени, чтобы понять, о чем вообще идет речь. На случай, если кто-то не знает: кодон — это понятие, соответствующее слову в генетическом коде. Один кодон состоит из трех нуклеотидов и определяет одну аминокислоту. Бывает, что разные кодоны указывают на одну и ту же аминокислоту. Именно по этой причине до сих пор не удавалось установить точную последовательность гена человеческого инсулина. То есть… Это означало, что трансляция белка в ген может варьироваться в зависимости от вида организма! Из-за различий в предпочтениях кодонов у разных существ! Это было совершенно безумно. Разумеется, в лаборатории доктора Риггса никто, кроме него самого, не понимал, что это вообще значит. Коллега доктора Риггса тогда сказал: — Врачи из Азии, они что, с Бактериями разговаривают? Зачем переводить кодоны под нужды Бактерий? Если знаешь — значит знаешь, а если нет — так нет. Хотя все согласились, что это гениальная догадка. В любом случае. Последствия этого открытия будут колоссальными. Во всем мире десятки миллионов пациентов страдают от диабета, нуждаясь в инсулине. А самих больных диабетом — в разы больше. Но была и более важная проблема. По мере того как теория этого метода обретала конкретные очертания, доказывался факт: любой белок можно массово производить с помощью Бактерий. Это невозможно было переоценить. Как только принципы искусственного синтеза инсулина станут достоянием общественности, внимание переключится на то, какие еще белки можно будет производить в промышленных масштабах. *** Это был банкет в честь Дня поминовения, организованный Фондом Вайсмана. День поминовения — это государственный праздник в Америка, день памяти павших в войнах. Я огляделся по сторонам. Лизелотта просила меня по телефону, смогу ли я прийти. Я, конечно, ответил, что приду. Позже от фонда пришло приглашение. Среди стипендиатов этого фонда я был, пожалуй, самым известным и успешным. Смешно говорить об этом самому. Но разве не такой результат больше всего хочет показать благотворительная организация? Они наверняка хотели похвастаться тем, что вырастили из сироты-иммигранта врача из Стэнфорда. В любом случае. В банкетном зале было шумнее, чем я ожидал. Я обвел зал взглядом. Поверх гула толпы, откуда-то издалека доносились звуки скрипки. Людей оказалось больше, чем я думал. Лизелотта посмотрела на меня. — Спасибо, что пришли сегодня. Я очень хотела, чтобы вы составили мне компанию на банкете, ведь мы давно не виделись. Я кивнул. — Да. Лизелотта, возможно, из-за дня памяти, была в черном платье. Длинные волосы аккуратно собраны, лицо почти без макияжа. Ее кожа была такой чистой, словно она была куклой из стекла или белого фарфора. — Вы не слишком заняты? — Все в порядке. Я выкроил время. — Какое счастье… Сегодня я бы хотела, чтобы господин Паркс сопровождал меня. Она тихонько усмехнулась. В ее взгляде читалось: «Разве не пришло время для таких вещей?». — О, конечно. Лизелотта пристально смотрела на меня, и я протянул руку, чтобы она могла взяться за нее. Старая традиция. На вечеринках назначали партнеров, чтобы дама не оставалась одна. Не знаю, существует ли такое до сих пор. Хотя в 1970-х годах это уже почти вышло из обихода. Но Лизелотта, конечно, ожидала этого. В душе она была человеком старой закалки. Она взяла меня под руку. — Прекрасно…! Лизелотта тихо рассмеялась. — Я всегда хотела, чтобы меня сопровождали на банкете. Спасибо, что подыграли. Мы прошли сквозь толпу гостей и направились к нашему месту. Где бы нам сесть? Нашим местом был столик на двоих. Неужели это тоже спланировала Лизелотта? Она с грацией, присущей дочери аристократического рода, чинно опустилась на стул. Сегодня она выглядела даже более радостной, чем обычно. Как только мы сели, сотрудник отеля поставил перед нами шампанское и канапе. На маленьких хлебцах размером с монету лежала икра. Лизелотта вдохнула аромат шампанского и поставила бокал. Затем посмотрела на меня. — Над каким исследованием вы сейчас работаете? — Исследование, которым я сейчас занимаюсь? Есть кое-что масштабное… Вы знаете, что такое инсулин? Лизелотта кивнула. — Э-э, да. Я сделал небольшую паузу. — Это средство для Лечение диабета, вот его я и изучал. Можно заставить Бактерии производить гормоны в лабораторных условиях. Хотя, кажется, еще никому не удавалось добиться успеха. — Удивительно. Она кивнула с таким видом, будто полностью меня поняла. Я почесал затылок. Не слишком ли я углубился в детали? Впрочем, Лизелотта просто улыбнулась, глядя на меня. *** Мероприятие начиналось. На трибуне перед залом стоял человек с микрофоном, и его лицо показалось мне подозрительно знакомым. Кто это и где я его видел? Лизелотта склонила голову набок. — Вы знакомы? Я на мгновение задумался. Может, потому что в Больница Стэнфорда я вижу слишком много людей? Лицо определенно было знакомым. И это было не просто случайное знакомство в коридоре. — Кто знает… А! Это же конгрессмен Хаксли. — Где вы его видели? Некоторое время назад он был Пациент, который попал в больницу с диагнозом Феохромоцитома. Другие врачи пытались выписать его, утверждая, что это психическое расстройство, но я настоял на обратном. Конечно, я не стал этого объяснять. Само собой, о Пациентах лучше не распространяться. — Просто. Кажется, видел в новостях. Сегодняшний банкет в честь Дня поминовения был благотворительным мероприятием по сбору средств для ветеранов войны. Не знаю точно, как именно это происходит. Конгрессмен Хаксли начал свою речь. — История Америка построена не на особых правах, а на особых обязанностях. — Благодаря мужеству и самоотверженности многих людей, которые были готовы встать в строй, когда страна призывала, мы смогли преодолеть бесчисленные трудности. — Именно благодаря их жертвам мы можем собраться здесь сегодня и говорить о надеждах на будущее. Открытие банкета прошло быстро. Я и забыл, что он член Палаты представителей. Как только вступительная речь закончилась, снова зазвучала классическая музыка. Пока я беседовал с Лизелоттой, послышались шаги. Я поднял голову. — О, не господин ли это Паркс? Конгрессмен Хаксли, закончив выступление, направлялся к нам. Рядом с ним шла его жена, которую я помнил как Родственник, сопровождавший его в больнице. Я встал из-за стола и протянул руку для рукопожатия, и он поприветствовал меня так тепло, словно встретил старого друга. — Здравствуйте. — Благодаря вам я до сих пор жив. Ого, не ожидал встретить здесь врача. Лизелотта вопросительно посмотрела на меня, и я на секунду повернулся к ней. — А. Это конгрессмен Хаксли. Я видел его в больнице некоторое время назад. Конгрессмен Хаксли покачал головой. — Скромничаете… Дело было так. В Больница Стэнфорда доктор Паркс схватил профессора психиатрии за грудки и заявил: «С чего вы взяли, что этот человек психически болен? Его нужно немедленно госпитализировать и обследовать!», и в итоге нашел у меня рак. — О, правда? — Позже другие врачи сказали мне: если бы господин Паркс не обнаружил этот рак, я бы вскоре умер, так и не узнав причины. Лизелотта кивнула. Слушая рассказ конгрессмена Хаксли о том, что произошло, она мягко улыбнулась, словно это ее саму только что похвалили. Я почесал затылок в ответ на его слова. — Да, ну… Он говорит прямо как политик. В его рассказ вкралось немного… приукрашивания. Я никогда не хватал профессора за грудки. — В любом случае. Вы — мой спаситель. А это, должно быть, дочь Вайсмана…? У мадемуазель Лизелотты, похоже, наметанный глаз на людей. Конгрессмен Хаксли громко рассмеялся. Лизелотта тоже неловко встала и поклонилась. — Ах, спасибо. — Если вам двоим когда-нибудь понадобится помощь, обращайтесь в любое время. Конгрессмен Хаксли прошел дальше. Хотя он подошел ко мне первым, судя по тому, как он здоровался со всеми по пути, он знал почти всех присутствующих. Неужели, чтобы стать политиком, нужно быть таким? У меня даже от короткого разговора с ним голова пошла кругом. Лизелотта потягивала шампанское, а я попробовал канапе, которое подавали ранее. Не сказать, что я понял вкус — это действительно был вкус рыбьей икры. — Неужели у вас была такая интересная история? Не знала, что вы знакомы лично. Называть это личным знакомством — небольшое преувеличение, не так ли? Я видел его впервые с момента выписки. Это нельзя назвать знакомством. — Хм, я видел его только в больнице. Она посмотрела на меня. Темно-синие глаза Лизелотты казались глубокими, как озеро. — И все же, это замечательно. Ах, сегодня на мероприятии было кое-что, что мне нужно было увидеть. Она встала и протянула мне руку. [[image:/storage/reader-images/9b638de9a9f34d913091458621697675fb318419.png]] ---------- 75. Банкет в честь Дня поминовения (2) Главное событие сегодняшнего банкета. Говорили, что это аукцион в благотворительных целях. Трибуну убрали, и в центре зала установили некое подобие небольшого алтаря, на который будут выставлять лоты. Интересно, что именно они собираются продавать? Атмосфера высшего общества чувствуется во всем. Лизелотта, сидевшая рядом, посмотрела на меня. — Вы когда-нибудь бывали на подобных мероприятиях? Что ж. Я видел такое в вебтунах. Обычно, когда такие люди собираются на аукционах высшего света, в качестве лотов выставляют что-то вроде захваченных в плен эльфов... Разумеется, я не стал говорить ей об этом. Это были просто пустые фантазии. — Нет. Вижу впервые. Пока я витал в своих глупых мыслях, глядя на аукционный зал, Лизелотта склонила голову набок. — Почему вы так смотрите? — Ничего. Просто забавляет. Она придвинулась ближе, положив руку мне на плечо. Когда мы дождались, на помост вынесли мольберт, накрытый тканью. — Это обычный аукцион произведений искусства. — Теперь, когда вы сказали, это кажется логичным. — Если что-то приглянется, скажите мне...! Я могу позволить себе купить одну-две картины. Работа была представлена довольно быстро. Картина, написанная масляной пастелью с густыми мазками в классической манере. Ведущий добавил краткое пояснение. Картина, написанная в этом году. На ней был изображен сокол, пожирающий свою добычу, в композиции, схожей с классическим шедевром Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына». Почему-то эта картина показалась мне дерзкой. Словно она обличала истинную сущность возвышенных и элегантных объектов. — Итак, начинаем аукцион с 2 000 долларов. Вырученные средства пойдут на оплату проживания и медицинских счетов ветеранов войны во Вьетнаме, поэтому, пожалуйста, участвуйте, не скупясь. 2 000 долларов — это почти двадцать миллионов вон в пересчете на валюту 2020-х годов. Конечно, написать картину было непросто, но разве это произведение искусства стоит двадцати миллионов вон? Что ж, видимо, у меня нет художественного вкуса. Казалось, довольно многие поднимали аукционные таблички просто ради приличия. Наверное, это правила здешнего мира. Лизелотта легонько ткнула меня в бок. Когда я повернулся к ней, она, глядя на меня, продолжила непринужденную беседу. У нее было куда более расслабленное выражение лица. Итак... Она обсуждала, что шампанское сегодня было неплохим, правду ли говорил депутат Хаксли? И действительно ли он схватил профессора психиатрии за грудки из-за диагноза. Казалось, депутат Хаксли очень высокого мнения о нем. Ну, конечно, ведь он — его спаситель. Ранее он упоминал, что исследует новый способ создания инсулина. Разве это не крайне важное исследование? Я слышал, что диабетиков очень много. Лизелотта сегодня была особенно разговорчива. И вот, пока шел аукцион... В конце концов, появился лот, который привлек внимание Лизелотты. — 3 800 долларов! Огромная сумма, редкая для благотворительного аукциона. Есть ли желающие купить за 4 000 долларов? Если нет, то лот продан. Раз, два, три. Лот достался ей. Ведущий аукциона трижды ударил молотком, и Лизелотта улыбнулась. Стоило мне увидеть это, как стало ясно: Лизелотта обязательно захочет это купить. Окаменелость чего-то, похожего на археоптерикса. Неужели это настоящий скелет археоптерикса? — Лот продан, поздравляю. Можете забрать его сейчас, а если это неудобно, оставьте адрес, и мы организуем доставку. Ей вручили сертификат. — Окаменелость анхиорниса. — Anchiornis huxleyi. — 1977 год, обнаружено на северо-востоке Китая. — Сравнительно хорошо сохранившаяся окаменелость пернатого динозавра. Это скорее динозавр, чем птица, и его часто считают связующим звеном между птицами и динозаврами. Организаторы мероприятия пообещали доставить окаменелость в особняк Вайсман. На этом аукцион завершился. Лизелотта вздохнула и слегка покачала головой. В ее взгляде читалось нечто забавное. — Окаменелость археоптерикса, да еще и научное название — Хаксли. — И правда, странно, не так ли? Действительно необычно. — Кто-то специально подготовил этот лот, чтобы я или депутат Хаксли его купили. Если уж они так постарались, купить его — вопрос вежливости. — А-а. — На самом деле, уйти, ничего не купив, было бы некрасиво по отношению к репутации нашей семьи. К тому же, они сказали, что деньги пойдут на благое дело... Неужели 3 800 долларов — это сумма, которую можно потратить ради приличия? С моей обывательской точки зрения, это было трудно понять. Поскольку мероприятие организовано Вайсман, было бы странно, если бы Вайсман не потратила денег. *** Лизелотта посмотрела на следующий лот. Очередная картина маслом, которая, как и ожидалось, не выглядела чем-то особенным. Когда я сидел с недоумевающим видом, она тихо рассмеялась и начала объяснять. — Вот как это работает. В американском высшем обществе есть своего рода игра, связанная с торговлей предметами искусства. Вот почему на таких мероприятиях проводятся аукционы. Сначала кто-то покупает произведение искусства. Сумма, потраченная на покупку, разумеется, как и было обещано, жертвуется на благотворительность. С этого момента начинается игра. Насколько можно завысить стоимость произведения искусства? Насколько можно убедить налоговую службу признать эту стоимость? Поскольку цена была установлена на официальном мероприятии, ее можно задекларировать. А вот дальнейшее повышение цены — это уже вопрос мастерства и удачи. На самом деле продавать картину не нужно, достаточно лишь заставить налоговую признать ее стоимость. Можно заказать оценку, дождаться, пока автор станет знаменитым, или добиться узнаваемости через участие в различных выставках... Как только это сделано, дело в шляпе. Затем произведение передается в дар музею. Если в момент дарения налоговая признает стоимость произведения в 20 000 долларов, то эта сумма вычитается из дохода, и в этом году можно заплатить на 10 000 долларов меньше налогов. Удивительно, правда? — Странно как-то. Значит, каждое произведение искусства — это лотерейный билет? Не знаю, какова вероятность успеха. — Понимаю, что это выглядит смешно. Но, в конце концов, говорят же, что деньги идут на доброе дело. А признает налоговая стоимость картины или нет — это уже их решение. И то верно. На Западе есть старая пословица. В жизни есть только две неизбежные вещи. Смерть и налоги. *** Я увел Лизелотту с банкета на некоторое время. Ночной воздух был прохладным. Лизелотта прогуливалась со мной по территории отеля. Сейчас она шла, прижавшись ко мне и взяв под руку, словно опираясь на меня. Лизелотта подняла на меня взгляд. — Кстати. Для вас, мистер Паркс, это мероприятие показалось работой? Или, может, было скучно? Как она узнала? Было бы ложью сказать, что такие мысли не посещали меня. Что поделать, таков мир взрослых. Нельзя же каждый раз искать удава, проглотившего слона. Я неловко почесал затылок. — Нет, что вы. — Мне было весело, потому что я была с вами, мистер Паркс! Но я подумала, что для вас это место могло показаться скучноватым. Она выглядела немного приунывшей. Я покачал головой. — Нет. Мне тоже было приятно. — Поскольку сегодняшнее мероприятие было своего рода официальным, вы, должно быть, устали, не имея возможности расслабиться... Может, перейдем в более комфортное место? — О, это отличная идея. — Покинем отель. Тем более, мы уже купили лот. Мы направились к автомобилю Лизелотты. Машина, на которой она приехала сегодня, выглядела как потрепанный серый Volvo. «Почему именно такая машина?» — мелькнула мысль, но ответ был очевиден. Наверняка специально. У Лизелотты нет причин экономить на машине. Я только что видел, как она с легкостью пожертвовала сумму, равную стоимости автомобиля. Вероятно, это не та машина, которую нужно показывать другим. Скорее наоборот. Это автомобиль, призванный максимально избежать внимания посторонних. Стекла были настолько темными, что напоминали зеркала. Снаружи внутри ничего не было видно. Я открыл дверь для Лизелотты, и она села в машину. В отличие от скромного внешнего вида, который можно встретить на дорогах десятки раз в день, салон автомобиля был безупречен, с отделкой из дорогой кожи. *** Вскоре автомобиль прибыл в пункт назначения. Это было место, где я уже однажды бывал. Пентхаус в высотном здании в Пало-Альто, принадлежащий Вайсман. Лизелотта, сияя от радости, схватила меня за запястье и потянула в дом. Она распустила волосы, которые были собраны в прическу. Длинные бежевые золотистые волосы Лизелотты водопадом рассыпались по ее плечам. — Ах, чувствуйте себя как дома. Принести вам чаю или хотите еще шампанского? У меня есть шампанское получше, чем на банкете... — Я бы предпочел чай. — Хорошо. Я пойду переоденусь, ладно? — Да. Она лучезарно улыбнулась, а я повесил свой пиджак и галстук на вешалку. Спустя некоторое время. Лизелотта вышла из своей комнаты в коротких шортах и белой футболке. Видимо, она чувствует себя со мной гораздо свободнее, чем я думал. Я на мгновение задержал на ней взгляд. Ее лицо, лишенное той серьезной маски, которую она носила на банкете, выглядело по-детски невинным. Футболка не скрывала очертаний фигуры, а из-за коротких шорт были видны ее белые ноги. В любом случае. Она усадила меня на диван. На журнальном столике стояли две чашки чая. — Фух, наконец-то стало спокойно. — И правда. Я кивнул. Она прислонилась головой к моему плечу, но, словно вспомнив что-то, подняла голову и коснулась губами моей щеки. И снова улыбнулась. — Это награда за то, что провели со мной время! Если бы не вы, мистер Паркс, я бы со скуки умерла. Даже на банкет бы не пошла. Лизелотта положила голову мне на плечо. ---------- 76. Прием в честь Дня поминовения (3) Я мельком взглянул на прильнувшую ко мне Лизелотту. Она была теплой и мягкой, но понять, о чем она думает, было трудно. Лизелотта пристально посмотрела на меня. Ох, неожиданно. Я слегка отстранился и пропустил пряди ее волос сквозь пальцы. Судя по всему, ее семья придерживается строгих пуританских нравов. О чем же думает Лизелотта? Или ее взгляды отличаются от семейных устоев? Она мягко улыбнулась. Впрочем, неважно. На самом деле все это пустые мысли. В конце концов, даже если у Лизелотты и есть свои странности — ладно, пусть даже их очень много, — она все равно обычный человек. Лизелотта потянулась, вытянув белые стройные ноги. Стоило мне провести пальцами по ее волосам, как она тихонько, словно кошка, замурлыкала. Ее голубые глаза устремились на меня. — Мне бы хотелось видеться чаще. Я знаю, что вы заняты, но ведь сегодня вы все-таки пришли на прием? Как хорошо, что после его окончания я забрала вас сюда. Лизелотта снова отхлебнула чай, улыбаясь так, словно ее собственные слова казались ей забавными. — Я занят не всегда, так что можете не беспокоиться... И мы обязательно будем видеться чаще. — Я ведь не стесняю вас? На этот раз в ее голосе прозвучала легкая тревога, будто она очень боялась вызвать у меня неприязнь. — Да, конечно же нет. — Возможно, дело в том, что я никогда раньше не встречалась с мужчинами... но я совершенно не понимаю, о чем думает мистер Паркс. Лизелотта слегка наклонила голову набок. — Без вас моя повседневная жизнь кажется гораздо скучнее, чем можно представить. Почему-то нет ничего интереснее ваших историй о спасении людей. Лизелотта снова пристально посмотрела на меня. — Спасибо. — Сегодня вам уже пора возвращаться, верно? Я подвезу вас до дома. — О, спасибо. Еще несколько минут Лизелотта сидела, прислонившись ко мне, и вела непринужденную беседу ни о чем — из тех, что обычно ведут близкие друзья. И лишь спустя приличное время мы вместе поднялись с дивана. На ее лице читалось легкое сожаление. — До скорой встречи. Лизелотта крепко обняла меня и, помедлив мгновение, отпустила. В воздухе все еще витал тонкий, едва уловимый аромат лаванды. *** Пентхаус Вайсманов. Лизелотта лежала одна, уставившись широко открытыми глазами в потолок. Белое одеяло уже давно было отброшено на другой край кровати. Из-за пережитого недавно сильного волнения сон никак не шел. «Не слишком ли сильно я к нему прижималась?» Наверняка так и было. Лизелотта решила свалить все на шампанское. Это определенно из-за него. Поцеловать в щеку постороннего мужчину, за которого она даже не вышла замуж... В представлении Лизелотты это было немыслимым, невероятно дерзким поступком. «Хорошо хоть, он не стал заострять на этом внимание». Он, должно быть, изрядно растерялся. На лице доктора явно читалось удивление от поцелуя. Но, возможно, из деликатности к ней он лишь промолчал и улыбнулся. Вспомнив о случившемся, она вспыхнула от смущения. «Прикрываясь шампанским, я так сильно к нему прильнула и наговорила кучу неловких вещей». Словно они уже были помолвлены. Стоило Лизелотте додумать до этого момента, как она снова натянула на себя одеяло, а затем опять яростно его пнула. Что сделано, то сделано. Ничего уже не исправишь. Лизелотта просто лежала, глядя в потолок, и пыталась уснуть, размышляя: «Когда мы увидимся снова? Что мне сказать при встрече? Нужно ли как-то объясниться?» Пытаясь заснуть с подобными мыслями, она ворочалась с боку на бок. Но какой уж тут сон. *** Будни в больнице. После праздников в больнице неизбежно случается наплыв пациентов. Кто-то не мог попасть к врачу во время выходных и теперь нуждается в госпитализации, а кто-то просто получил травму. Самый наглядный и пугающий пример — это диализ. Гемодиализ обычно проводят по понедельникам, средам и пятницам. Поэтому днем, когда умирает больше всего пациентов на диализе, предсказуемо оказывается воскресенье... Как бы то ни было. Взяв историю болезни, я сразу отправился на обход. Пациентов было предостаточно. Один лежачий пациент подхватил пневмонию. Для лечения пневмонии необходимо назначить антибиотики. В соседнем отделении лежал пациент с переломом ноги, у которого из-за длительного постельного режима развилась тромбоэмболия легочной артерии. В этом случае требуется ввести гепарин. В любом случае, нельзя назначать препараты, не осмотрев пациента лично. Так что я продолжал обходить палаты. Новых пациентов было... ...несколько человек. Пока я обходил палаты, выписывал рецепты и назначал анализы, к посту медсестер подошел мой старший коллега Джеймс Холлис и окликнул меня. — А, вот и ты. Как раз тебя искал... Подойди, взгляни на историю болезни этого пациента. — Да, сейчас. — Тебе не кажется это странным? Я почесал затылок. Давайте посмотрим повнимательнее. Пациент — мужчина, 40 лет. В анамнезе — жировой гепатоз и алкогольный гепатит. Уже несколько лет он проходит лечение от сахарного диабета и артрита, а сегодня обратился к нам с главной жалобой — желтухой, развившейся после употребления оленины. И зачем только его понесло есть эту оленину? Однако. Ситуация усложнялась. Стоит ли предполагать, что он заразился чем-то через мясо оленя? — Довольно любопытный случай. — Так и знал, что тебе понравится. Ты ведь обожаешь запутанные и странные клинические случаи. Джеймс Холлис покачал головой, словно признавая свое бессилие перед моей увлеченностью. Что ж, он прав. Я как раз думал о том, что сегодня мне предстоит разгадать очередную загадку. — Проблема в том, что желтуха и диабет у этого пациента не поддаются лечению уже почти неделю, да и показатели крови оставляют желать лучшего. — Понимаю. История болезни пациента в целом соответствовала тому, что описал Джеймс Холлис. Разумеется, в этих записях все же крылось нечто подозрительное. — Как думаешь, что это может быть? — Трудно сказать. Первая мысль — это как-то связано с оленем, но вряд ли он ел сырое мясо, так что эта вероятность мала. — Верно. Я ненадолго задумался. На самом деле важнее самого оленя было то, откуда он взялся. Поймал ли пациент его сам в диком лесу или просто купил? — Если он сам охотился на оленя, его мог укусить клещ, вызвав схожее заболевание. Разве это не объяснило бы желтуху? Джеймс Холлис почесал затылок. — Ну, не знаю. Взгляни на следующую страницу. Ох... Стоило мне перевернуть страницу истории болезни, как начался настоящий хаос. Должно быть, именно из-за этого Джеймс Холлис и пришел ко мне. [У пациента начали проявляться психиатрические симптомы.] Дальше шел сплошной сумбур. Типичные следы бурных дискуссий между профессорами, которые мне доводилось видеть регулярно. Посмотрим, что они там понаписали. Профессор психиатрии предположил ПТСР либо синдром отмены алкоголя и расстройство его употребления. Не хотелось признавать, но в данном случае такая вероятность существовала. Профессор гастроэнтерологии склонялся к острому гепатиту А. Безопасный и очевидный вариант для столь распространенной болезни, однако гепатит сам по себе не вызывает психических расстройств. Профессор инфекционного отделения, как и я минуту назад, настаивал на трансмиссивной инфекции, передающейся через клещей. Но поскольку клещевые инфекции обычно не вызывают психиатрических симптомов, сейчас эта версия казалась маловероятной. Отделение ревматологии указывало на артрит. Похоже, они посчитали, что характер болей в суставах кистей рук указывает на аутоиммунную природу заболевания. И, наконец, неврология. Болезнь Паркинсона? Как ни крути, на болезнь Паркинсона это не походило. Однако профессор неврологии, лично осмотрев больного, утверждал, что это определенно она. При этом добавив, что причина ему неизвестна. — Сложный случай. — Давай сходим и осмотрим пациента. У тебя ведь это отлично получается — ставить диагноз по одному лишь внешнему виду. «Да когда это я так делал?» Держа в руках историю болезни, которую только что изучал, я направился к палате пациента. *** Состояние пациента оставляло желать лучшего. С тревожным и взволнованным видом он мерил шагами палату. Казалось, он даже не заметил, как мы вошли. — Здравствуйте! Только тогда он повернул голову. — Здравствуйте, доктор. Мой пациент выглядел крайне встревоженным. Действительно ли это психическое расстройство? Но для простого совпадения здесь было слишком много деталей. И история с оленем, и проблемы с гепатитом. — Вас что-то беспокоит? — спросил я. Пациент избегал моего взгляда, нервно озираясь по сторонам. Мне показалось, что у него зеленые глаза, но разглядеть толком не удавалось. Спустя мгновение он заговорил: — Желтуха не проходит. Вы все равно понятия не имеете, что это за болезнь, и я не вижу никакого толку от вашего лечения. Могу я просто поехать домой? Это определенно были проявления психического расстройства. — Понимаю... Скажите, а ту оленину, о которой вы упоминали, вы добыли сами? Пациент принялся что-то объяснять, но его речь была настолько бессвязной и путаной, что разобрать слова было почти невозможно. Да уж. Я осмотрел пациента, но точный диагноз по-прежнему оставался загадкой. Простого решения не предвиделось, слишком много факторов переплелось воедино. Пытаясь распутать этот клубок по одной ниточке казалось бесполезным — узлов было слишком много. *** Вот так... Я вернулся на пост медсестер, где меня уже ждал Джеймс Холлис. — Ну что, есть идеи? Я покачал головой. — Кое-что мне удалось разузнать, но сейчас нужно разложить все мысли по полочкам. Для начала стоит отсеять лишнюю информацию. — Излагай. — Во-первых, у пациента наблюдаются симптомы психического расстройства наряду с желтухой. Что послужило толчком, пока неясно, но мы предполагаем гепатит. — Верно. — Думаю, мы поймем, почему его состояние ухудшилось, только когда установим точный диагноз. Болезней, способных вызвать подобные психиатрические симптомы... ...было, конечно же, не одна и не две. Внезапно проявившееся психическое расстройство, желтуха, предположительно вызванная гепатитом, и целый ряд других неспецифических симптомов. Что же это, черт возьми, за болезнь? ---------- 77. Невидимая шахматная доска (1) В чем причина психиатрических симптомов? Психиатры вовсе не были дураками, утверждая, что симптомы этого пациента — психиатрическая проблема. На самом деле, психиатры тоже прекрасно видели сопутствующее соматическое заболевание у этого пациента. Просто это выглядело именно как психиатрическое расстройство, поэтому они и настаивали на своем диагнозе. Джеймс, мой старший коллега, нахмурился, выслушав меня. — Это не печеночная энцефалопатия? — Стоит обдумать этот вариант. Но мне кажется, проблема не настолько проста. Во-первых, самым веским аргументом было мнение психиатров. Это выглядело как психиатрическая проблема, да и печень пациента не была в том состоянии, чтобы вызвать энцефалопатию. Но была и другая, более серьезная проблема. Вторая проблема — анемия. Я показал старшему коллеге результаты анализа крови пациента. Анемия была очевидной. А гепатит обычно не вызывает анемию напрямую. — Это просто… Я думал, показатели крови странные из-за того, что общее состояние пациента плохое. Коллега тяжело вздохнул. «Просто» не бывает. Просто врачи многого не знают. Пациент был не в том возрасте, чтобы анемия развилась просто из-за плохого самочувствия. Списывать все на инфекцию было странно. — Мне кажется, это слишком серьезно, чтобы называть «просто». Нужно проверить, нет ли гемолиза. В буквальном смысле — распада крови. — Похоже, ты прав. — Я доделаю анализы крови и доложу профессору гастроэнтерологии. — Хорошо. Спасибо за работу. Я оставил Джеймса и вышел из ординаторской. Нужно поскорее разобраться, состояние пациента выглядело действительно тяжелым… Вне зависимости от того, что это за болезнь. Было очевидно: если раздражители, вызывающие повреждение нервной системы мозга, будут продолжаться, это не приведет ни к чему хорошему. Могут остаться необратимые повреждения. Медлить было нельзя. *** Состояние пациента ухудшалось. Терапевты занимались лечением его гепатита. Неизвестно, был ли гепатит главной проблемой, да и в 1970-х годах еще не существовало четкого лечения гепатита… Лечение гепатита означало лишь поддерживающую терапию, вроде капельниц. Хотя для борьбы с энцефалопатией и использовали анксиолитики и лактулозу, ситуация в целом была паршивой. Нужно поскорее доказать свою гипотезу. Результаты анализов пришли быстро. Детальное изучение крови пациента показало высокий процент незрелых эритроцитов. Повышенный уровень непрямого билирубина также указывал на гемолиз. Теперь я, кажется, знал, что это за болезнь. Гемолиз, желтуха и психиатрические симптомы. Существует не так много диагнозов, которые объединяют все это. Я отправился к профессору гастроэнтерологии. Профессор Алан Хофман. Мировой светила, специализирующийся на метаболизме печени и желчи. Когда я открыл дверь и вошел, то увидел, что профессор сидит в кабинете и курит. Хотя в те времена это было обычным делом, я все равно не мог не удивляться, видя такое. — Здравствуйте. — О, привет. В чем дело? — Насчет того пациента, который ел оленину. Я внимательно изучил анализы крови, у него гемолиз. Профессор Хофман взглянул на принесенные мной результаты и слегка нахмурился. — А. Гемолиз? Добавился еще один странный симптом, а я ведь думал, что это просто гепатит. — Похоже, эритроциты разрушаются в режиме реального времени. Нужно пересмотреть дифференциальный диагноз, сосредоточившись на гемолитических заболеваниях. Профессор нахмурился. — Раз ты пришел сюда, значит, нашел ответ? Я кивнул. Теперь существовал лишь один диагноз, объясняющий все симптомы. — Мне кажется, это болезнь Вильсона. — Вот как. Причина? Болезнь Вильсона — это наследственное заболевание, при котором нарушается обмен меди, и она накапливается в организме. Накопленная медь откладывается во многих органах, но важнее всего та, что скапливается в печени. Она служит своего рода хранилищем. — Когда пациент с болезнью Вильсона заболевает гепатитом, медь, накопившаяся в печени, начинает вымываться. Тогда состояние резко ухудшается. — Значит, по-твоему, причина психиатрических симптомов у этого пациента… Я кивнул. — Думаю, это нейротоксичность меди. Когда медь высвобождается в кровь, она может вызывать приступообразные симптомы в различных органах. Профессор снова с серьезным видом посмотрел в историю болезни. Словно искал, к чему бы придраться в моих словах. Конечно, ничего не нашел. — Пожалуй, так. Нужно взглянуть еще раз. Твой ход мыслей каждый раз удивляет… Это был комплимент? В любом случае, профессор Хофман погрузился в раздумья. Даже в 1970-х годах было известно, что такое болезнь Вильсона. Однако конкретные причины, методы диагностики и лечения еще не были изучены так глубоко, как в современной медицине. Было непросто сразу заподозрить болезнь Вильсона у этого пациента. Я и сам не сразу догадался. — Да. — И еще. Что ты думаешь насчет оленины? Может, это паразитарная инфекция? Оленина… Гепатит, который может вызвать мясо диких животных — это гепатит E. Правда, я не знал, был ли гепатит E известен в ту эпоху и существовали ли тесты для его проверки. Судя по тому, что врачи Стэнфорда записали в историю болезни «другой гепатит», концепции гепатита E, похоже, еще не существовало. Я покачал головой. — Можно попробовать противопаразитарные средства, но особого смысла в этом не вижу. Я считаю, что это вирусный гепатит неуточненной этиологии. — Я тоже так думаю. Профессор Хофман затушил сигарету. В пепельнице была налита вода. — Тогда, начнем лечение болезни Вильсона? — Да. Назначения сделаю я. Решение было найдено. Я еще раз поклонился профессору Хофману и вышел из кабинета, пропитанного запахом табака. *** Лечение болезни Вильсона было ясным. Пеницилламин! Это лекарство, которое выводит медь из организма. Оно прочно связывается с медью, вытягивает ее из органов и выводит с мочой. Для лечения неврологических симптомов, вызванных печеночной недостаточностью, будем использовать лактулозу. Наконец, введем капельницы и диуретики, чтобы увеличить скорость выработки мочи. Специфического лечения гепатита пока не было. К счастью, гепатит E сам по себе не был смертельным. Просто на него наложилась болезнь Вильсона. — Здравствуйте, пациент. — А. Здравствуйте. Состояние пациента заметно улучшилось. В этот раз он посмотрел на меня. — Как вы себя чувствуете сегодня? — Кажется, неплохо. — Давайте я посмотрю ваши зрачки. Я взял медицинский фонарик и снова проверил глаза пациента. Как я мог это упустить… Просто абсурд. Только теперь я увидел. У пациентов с болезнью Вильсона обычно видна медь, накопившаяся в зрачках. Проблема в том, что это не всегда заметно. Зрачки пациента были зеленоватыми, а накопившаяся в них медь почему-то заржавела, став зеленой! Поэтому никто из врачей, глядя в глаза, не подумал о болезни Вильсона. В учебниках было написано, что у пациентов с болезнью Вильсона в зрачках видны золотистые кольца. Те самые знаменитые кольца Кайзера-Флейшера. Конечно, у этого пациента они были плохо видны. Там не было написано, что золотистый цвет может заржаветь и стать бронзовым, или что цвет глаз пациента может это скрывать. Было лишь сказано, что «конкретные клинические проявления могут варьироваться у разных людей». Ох. Как всегда, болезнь не всегда проявляется в предсказуемом виде. Кто мог представить такую ситуацию? Мало того, что болезнь была еще малоизученной, так еще и ключевой симптом прятался за цветом глаз пациента. Слишком несправедливая игра. Разве правила игры не слишком выгодны для болезни? Если использовать метафору, это как играть в шахматы, когда ты даже не можешь толком разглядеть фигуры противника. Я выключил медицинский фонарик. — Есть какие-то проблемы? В любом случае, в этот раз мы победили. Я покачал головой. — Как я уже объяснил, у вас наследственное заболевание — болезнь Вильсона. Медь накапливается в организме и вызывает повреждение таких органов, как печень и мозг. — А… вот оно что. Неудивительно, мой отец странно рано скончался, тогда врачи даже не смогли найти причину. Пациент смотрел в пустоту. Я торжественно кивнул. Одна хорошая новость заключалась в том, что я мог кое-что сделать для этого пациента. Хотя в медицине 1970-х это еще не было широко известно, пациенты с болезнью Вильсона могут снизить всасывание меди, принимая добавки с цинком. Детали не так важны, но это связано с разницей в способности к ионной связи у цинка и меди. Это метод лечения хронической болезни Вильсона, который радикально меняет долгосрочный прогноз для пациентов. Через некоторое время я заговорил. — Хм… Тем не менее, это заболевание, с которым можно жить, если его контролировать. Думаю, если вы будете принимать назначенные витамины и лекарства, сможете вести нормальный образ жизни. К счастью, в случае этого пациента, похоже, серьезных последствий не осталось. — Теперь я хотя бы знаю, что это за болезнь. — Да. — И раз есть способ лечения… Дети ведь смогут жить нормально, верно? Симптомы печеночной энцефалопатии тоже исчезли. После того как неврологические симптомы прошли, этот человек стал пугающе отличаться от того, кем был раньше. — Болезнь Вильсона не всегда передается по наследству, а если и передается, то ее можно контролировать. Думаю, пока вам не о чем беспокоиться. *** Тем временем. Штат Мэриленд, Силвер-Спринг. Штаб-квартира FDA. После производства, проверки и клинических исследований документы по ЭпиПен, отправленные из Калифорнии, легли на стол FDA для утверждения. ---------- 78. Невидимая шахматная доска (2) Исследователи и сотрудники FDA изучали результаты клинической практики по применению шприца с эпинефрином, представленные фармацевтической компанией «Синтекс». Коричневые конверты громоздились горами, и отовсюду в офисе доносился стук печатных машинок. На самом деле эпинефрин был лекарством, изобретенным уже очень давно. Его часто использовали для лечения острой анафилаксии, то есть аллергии. В этот раз новым изобретением был не сам препарат, а шприц, позволяющий обычному человеку ввести его самостоятельно. Если задуматься, это был очень простой вопрос. Почему никто не додумался до этого раньше? Просто превратили шприц в форму ручки, чтобы его можно было воткнуть самому. Конечно, и лекарство вводилось не в сосуды, а в мышцу. Тот факт, что закупорку дыхательных путей из-за анафилаксии можно вылечить без машины скорой помощи, для пациента был вопросом жизни и смерти. Как и утверждала фармацевтическая компания «Синтекс». Откладывать одобрение было нельзя. Кто знает, кто может умереть, пока решение затягивается? Так. На документах была поставлена печать. *** Профессор Хофман выругался про себя. В истории болезни того пациента, который ел оленину — той, что снова переписал этот азиатский ординатор, — было записано одно поистине шокирующее обстоятельство. Кольца Кайзера-Флейшера. В этот раз не золотистые, а бронзовые. Ведь ржавая медь обычно зеленого цвета, верно? Как я мог это упустить? Узнал только после того, как этот ординатор сказал. Если бы тот врач не заподозрил болезнь Вильсона… Умер бы? Или могло наступить необратимое повреждение мозга. В любом случае, ничего хорошего. Если бы тот молодой врач не подсказал. Что толку быть ученым мужем? Болезнь Вильсона — не какая-то неизвестная доселе хворь. Я чуть не погубил человека, которого, конечно же, должен был спасти. Хорошо, что вовремя заметил. Он определенно был не обычным врачом. Никто в этой больнице не смог вспомнить этот диагноз. Пока не услышали объяснение, почему это именно он. А после того как услышали, это казалось очевиднее некуда. Просто повезло. Что тот пациент в тот день попался на глаза азиатскому ординатору. Профессор Хофман с серьезным выражением лица снова посмотрел на историю болезни. «Надо будет поговорить с ним еще раз». Азиатский ординатор терапевтического отделения, которого все называют доктор Паркс. Я был наслышан о его репутации и не раз видел его мастерство в деле. Но каждый раз, когда я видел, как он творит магию, я не мог не удивляться. Декан Рич утверждал, что этот азиатский врач — талант, который он нашел с большим трудом. Он хвастался, что привез потомка азиатских шаманов, даже выплачивая ему стипендию. Вроде бы говорил, что это фамилия корейских королей. Трудно было понять, шутка это или нет. Декан не из тех, кто шутит о подобном. Но и правдой это быть не могло. Это был разговор, состоявшийся некоторое время назад. В тот день я пил пиво с деканом Ричем. У декана была черта, свойственная любящим родителям. Сегодня он снова хвастался своим учеником, тем самым азиатским врачом, которого он привез. — Это случилось, когда доктор Паркс был ординатором первого года обучения. Один ребенок был госпитализирован в детское отделение с температурой выше 40 градусов, которая никак не реагировала на жаропонижающие. Температура, причина которой неизвестна и которая не сбивается лекарствами. Болезнь, которую врачи ненавидят больше всего. Ведь нужно учитывать абсолютно всё. — И тогда педиатры… Ну, раз пациент — азиатский ребенок, надо привести «восточных мудрецов», чтобы они поставили диагноз… Вот так они сказали. Что за нелепая шутка. Профессор Хофман рассмеялся, спросив, кто вообще принимает решения о лечении таким образом. — Доктор Паркс посмотрел ребенку в глаза всего на секунду и сразу заявил, что это болезнь Кавасаки и нужно использовать стероиды. Самое смешное, что в то время болезнь Кавасаки даже не была известна в американском научном сообществе. Англоязычная научная статья вышла всего несколько недель назад. Профессор Хофман спросил, как это возможно. Как ни крути, это не укладывается в голове. Как ординатор-терапевт, а не педиатр, мог ходить и помнить научную статью, вышедшую в Японии несколько недель назад? Это было за пределами здравого смысла. Декан рассмеялся. — Ха-ха, профессор Хофман. В этом-то и заключается самое смешное. Никто не знает, откуда он это узнал. В любом случае… вот такой он человек. Надо будет спросить, как так вышло. Благодаря ему тот пациент с болезнью Вильсона сейчас идет на восстановление. *** Утренний обход. Все же хорошо, что всё благополучно завершилось. Психиатрические симптомы почти исчезли, и в палату к пациенту с болезнью Вильсона, которому разрешили посещение, набилась вся его семья. Они продолжали плакать. Наверное, это слезы радости. Ведь вылечили не только болезнь, но и разрешили страх, передававшийся из поколения в поколение. Профессор Хофман убедился, что пациент с болезнью Вильсона, которого мы наблюдали, почти восстановился, и вышел из палаты. Скоро назначат дату выписки. Профессор вышел из палаты и посмотрел на меня. — У тебя очень впечатляющий послужной список. Говорят, ты можешь определить болезнь, просто взглянув на лицо пациента? — О, благодарю. — Хорошо, что ты доказал болезнь Вильсона у этого пациента… Я присмотрелся, а у него в зрачках действительно были зеленые кольца Кайзера-Флейшера. Я был просто в шоке. Я кивнул. Если бы не это, я бы сразу понял, что это болезнь Вильсона. — Именно так. — Откуда вы знали, доктор Паркс? Я немного подумал над ответом. — Мне показалось интересным, что психиатры решили, будто это не печеночная энцефалопатия. Поэтому я подумал, нет ли диагноза, который мог бы объяснить все симптомы пациента. — Понимаю. Это была болезнь Вильсона. Несмотря на то что болезнь была успешно вылечена, профессор Хофман вздохнул. Казалось, он винит себя за то, что не смог сам диагностировать болезнь. *** Из фармацевтической компании «Синтекс» пришло сообщение. Это была та самая компания, в которую я когда-то пришел с патентом на ЭпиПен. Прошел примерно год? Я медленно читал письмо. — Доктору Парксу. — Здравствуйте. Благодарим вас за проведение исследований вместе с нашей компанией. ЭпиПен прошел процедуру проверки FDA после клинической практики, и началось массовое производство. — Благодарим вас за то, что достигли результатов исследований и плана лечения вместе с нами. В ближайшее время мы вышлем вам роялти. — Спасибо. Я облегченно вздохнул. Оказывается, на то, чтобы патент стал реальностью, ушел целый год. Массовое производство — дело непростое, да и прохождение медицинской аппаратурой всех проверок — задача не из легких. Но все же получилось. ЭпиПен был вещью, которая полностью изменила парадигму медицины. Та же концепция позже применялась в самостоятельном введении инсулина, антидотах от нервно-паралитических ядов для военных и препаратах для лечения ожирения. Даже в реальной истории это было изобретение, которое закрепило концепцию того, что лекарства, необходимые в экстренных случаях, пациент должен носить с собой и вводить самостоятельно. Даже если на первый взгляд это кажется очевидным. Это было «яйцо Колумба». Пока не услышишь, сам не додумаешься. С такой хорошей вестью я впервые за долгое время вернулся в родительский дом. Дом был, как всегда, полон мира. Стоило мне сесть на диван и открыть книгу, как на плечо запрыгнул домашний кот. В доме было две кошки. Крем и Куки. Я снял кошку с плеча. — Мяу. Две кошки, будто считая это веселой игрой, по очереди карабкались на мои плечи, словно это были американские горки. Ох. Я перестал пытаться убрать кошек. Куки и Крем, словно я был капитаном пиратского корабля, забрались на плечи и смотрели в книгу, которую я читал. — Как у тебя дела на работе в последнее время? Пока я сидел, в гостиную вошли родители. Белая кошка и черная кошка на плечах завертели головами, когда семья начала двигаться. — А, всё идет неплохо. Похоже, шприц с эпинефрином, на который я когда-то оформил патент, почти прошел порог FDA. По их лицам было видно, что они не понимают, о чем речь. В доме по-прежнему царил покой. — Это что-то хорошее? — Если лекарство получит широкое распространение, оно сможет спасти множество аллергиков. — О, это здорово. Отец выразил согласие. Куки и Крем, сидевшие на плечах, тоже мяукали. — Вижу, у тебя всё получается… Если всё хорошо, заезжай домой почаще. Ты так редко бываешь, что наши кошки с ума сходят, когда видят тебя. Кошки, устроив переполох на моих плечах, вдруг спрыгнули вниз. Словно поняли, что сказал отец. Так… Мы собрались вместе к ужину. Две кошки и собака ели что-то из мисок, стоявших под обеденным столом. Сегодня на ужин было картофельное пюре с насыщенным ароматом сливочного масла и ростбиф. Если сравнивать с корейской кухней, то это блюдо вроде супа с рисом. Мать посмотрела на меня. — Кстати, как у тебя дела с той подругой, которая приходила на Рождество? Похоже, она добрая девушка. — А, да. — Привезешь ее на следующий праздник? И правда. Приедет ли она на следующий праздник? После того Рождества она в этот дом не заходила, но если я попрошу ее приехать, думаю, она согласится. — Я спрошу. В любом случае. Интересы родителей были далеки от лекарств, меняющих мир, или медицины. Их интересовало, как часто сын бывает дома и когда снова придет девушка, которая испекла на Рождество хлеб. Видимо, такие вещи им важнее. Родители кивнули. ---------- 79. Невидимая шахматная доска (3) Родители посмотрели на меня. — Если в этот раз придут деньги за разработанное лекарство, может, тебе не придется работать по 80 часов в неделю? — Нет. Это никак не связано. Моя ординатура по внутренним болезням продлится еще полтора года. Я почесал затылок. Поступление денег не означало окончание ординатуры. Да и деньги эти придут не все сразу. Родители выглядели обеспокоенными. Как ни крути, а убийственный график работы, который не встретишь в американском обществе за пределами больниц, — это сущая правда. — Видимо, тебе еще предстоит хлебнуть лиха. — Все в порядке. Я сам этого хотел. Я снова почесал затылок. Когда я сел на диван, чтобы почитать книгу, Куки и Крем снова подошли ко мне. Белую кошку звали Куки, а черную — Крем. Не знаю, почему я дал им такие имена. По идее, должно было быть наоборот, верно? Каждый раз, когда я на них смотрю, это вызывает у меня легкую улыбку. Впрочем, неважно. Я одной рукой погладил обеих кошек, устроившихся рядом. Кошки, даже играя, попытались укусить меня за руку. *** На следующий день. Я пришел на работу в Больницу Стэнфорда. Дел сегодня было немного. Пациентов с какими-то странными заболеваниями не поступало, все было в рамках повседневной рутины. Разве что пришлось один раз экстренно останавливать кровотечение при гастроскопии. У пациента лопнули варикозно расширенные вены пищевода. Поскольку других профессоров не было, я занимался им сам, изрядно намучившись, пока решал проблему с помощью эндоскопа. — О, теперь мне не кружится голова. Я остановил пациента, который попытался встать. — Продолжайте лежать. Мы будем делать переливание. — Хорошо. Если бы он приехал чуть позже, все могло закончиться плачевно. Хотя случай был экстренным, сегодня не было ни одного пациента, чей диагноз оставался бы загадкой. И все же. Может, сегодня удастся уйти домой без всяких происшествий? Нельзя же постоянно жить на пределе дофамина, иногда должны быть и спокойные дни. *** Когда я готовился к уходу, у двери ординаторской, скрестив руки на груди, стояла женщина в черном костюме. Лицо было незнакомым. Торговый представитель фармацевтической компании? Пришла впаривать лекарства? Эпоха романтики. В 1970-х иногда возникали сомнения, существует ли вообще закон. Особенно такие мысли посещали, когда сталкиваешься с торговыми представителями фармкомпаний. Бывало всякое: представители приглашали врачей на дорогие обеды или оплачивали игру в гольф. Регулирование было слабым, а количество разрабатываемых препаратов росло взрывными темпами, поэтому нередко за одним профессором было закреплено сразу несколько торговых представителей. Иногда это выглядело просто абсурдно. В любом случае. — Вы из фармацевтической компании? В любом случае, это закрытая зона, вам сюда нельзя. Я посмотрел на нее. — Вы ведь мистер Паркс? Присмотревшись, я понял, что она не похожа на сотрудника фармкомпании. У человека, который пришел что-то продавать, улыбка совсем другая. — Хм, кто вы? Она дежурно улыбнулась. — Агент Кейтлин Кросс, Федеральное центральное разведывательное управление. Приятно познакомиться. — Да… Приятно. Похоже, разговор затянется. Интересно, с какой стати? Я снова сел за стол в ординаторской и посмотрел на агента. Кейтлин смотрела на меня сверху вниз с торжествующим видом. — Вы знаете, что это? Я взглянул на бумагу, которую достала Кейтлин. — Чертеж ЭпиПена? Выглядело так, будто его не дорисовали. — Нет… Это армейский автоинъектор, который разрабатывало DARPA. Увидев, что недавно FDA одобрило похожий продукт, они спросили, неужели DARPA уже запустило массовое производство. DARPA — это, вероятно, один из исследовательских институтов Пентагона. Хотя в подробности я не вдавался. Я почесал затылок, глядя на чертеж в руках Кейтлин. Автоинъектор для военных? А, это тот самый? Если ты военный, то наверняка видел его в комплектах химической защиты. — Это инъектор оксима. Кейтлин посмотрела на меня. — Откуда вы узнали? — Ну… Какие еще лекарства в армии могут требоваться для экстренных инъекций? Пралидоксим — антидот против нервно-паралитических ядов, таких как зарин. Эти яды обычно разрушают фермент ацетилхолинэстеразу. Из-за этого ацетилхолин не расщепляется, нервы остаются в возбужденном состоянии, и мышцы сокращаются. В итоге дыхательные мышцы парализуются, и человек умирает. Пралидоксим восстанавливает этот фермент, становясь антидотом для таких ядов. Таков был базовый принцип работы инъектора оксима. Она прищурилась. — Вы так сразу… Похоже, слова о том, что вы Эйнштейн от медицины, не были преувеличением. — Вы мне льстите. — В любом случае. В Пентагоне сказали: «Мы не поручали массовое производство автоинъекторов, и разработка еще не закончена, о чем вы вообще говорите?». Поэтому я пришла разобраться. Почему она, будучи агентом, так много болтает? На самом деле, может, все не так уж серьезно. Я просто кивнул. — Понятно. — И еще. Я слышала, что именно вы обнаружили легионеллез и Синдром токсического шока и сообщили об этом в Службу эпидемиологического надзора? — Я работал вместе с исследователями из Стэнфорда. Она покачала головой. В ее взгляде читалось явное подозрение. — У вас ведь нет куратора, мистер Паркс? А если есть… не хотите ли поработать на благо Америки? Я покачал головой. — Я уже работаю на благо Америки. Никаких кураторов у меня нет. По здравому рассуждению, кто из врагов Америки стал бы платить мне деньги за то, чтобы я разрабатывал лекарства и искал болезни в США? Кейтлин слабо улыбнулась. — И то верно, правда? — Да. — Не нервничайте, доктор. В конце концов, все ученые мирового уровня хоть раз встречались с людьми в черных костюмах. Мы приходим, чтобы помочь таким людям, как вы. Как Эйнштейну. Значит, через это проходят все? Вот он, иномировой мир… Я потер виски. Иногда это просто не укладывается в голове. Империя иного мира. В какую эпоху романтики и варварства превратилась Америка 1970-х. — Эйнштейну? Я слышал, что Эйнштейн тоже был объектом интереса американских спецслужб. Но я не думал, что стану одним из них. Вспомнился Хемингуэй. Говорили, что Хемингуэй в последние годы жизни страдал от паранойи, что «ФБР следит за ним с помощью прослушивающих устройств», из-за чего его отправили в психиатрическую больницу. Позже выяснилось, что ФБР действительно следило за Хемингуэем. Впрочем, у меня остался один вопрос. — Разве слежка за гражданскими лицами не незаконна? Граждане должны быть в ведении полиции. Она покачала головой. — О, я пришла не следить за вами. Я выполняю работу, связанную с промышленностью, которая законна и необходима для национальной безопасности. — А-а. — Если судья спросит, так ему и ответьте. И в этот раз — шутит она или нет… Кейтлин, как ни в чем не бывало, кивнула и продолжила разговор. — В любом случае, Пентагон остался с носом. Мало того, что необходимость в разработке того инъектора отпала, так еще из-за проблем с патентами и одобрением стало сложно где-либо наладить массовое производство. — А-а. — Похоже, придется спросить у фармацевтической компании, которая получила патент на ту сторону. Возможно ли производство армейских инъекторов? Как вы считаете, доктор? — Ну… Почему бы и нет. В конечном счете, вывод был прост. Возможно, придется поручить производство инъекторов оксима той же фармкомпании, которая занимается ЭпиПеном. Если разобраться, это даже к лучшему. Кейтлин тихо вздохнула. На столе осталась черная визитка, на которой были написаны только номер телефона и ее имя. — Да… Если вдруг понадобится помощь, звоните. Федеральное правительство поможет всем, чем сможет. Прямая линия с Лэнгли! Разве можно найти более редкий предмет? Я все же взял визитку, которую она дала. — С этим не будет никаких проблем? — Скорее наоборот. Мы очень заинтересованы в воспитании и защите талантов. Главное — не ездите на Кубу или в Россию… Я кивнул. Разве туда сунешься, страшно же. *** И… Когда разговор с Кейтлин подходил к концу. В ординаторскую больницы вошла полиция! Видимо, кто-то донес на Кейтлин. Увидев ее, полицейские сразу достали наручники. — Мы арестовываем вас по подозрению в незаконном проникновении на территорию объекта специального назначения и запугивании медицинского персонала. Вы имеете право хранить молчание и… — Погодите. Вы хоть знаете, кто я!? Полицейские покачали головами. Впрочем, откуда им знать. — Не знаем. — Эй, я агент ЦРУ. У меня в кармане удостоверение, достаньте и проверьте. — Да… Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. — Офицер, подождите. Я серьезно! Полицейские почесали затылки и с видом, что ничего не поделаешь, продолжили: — Вы имеете право на адвоката, а если не можете его нанять, вам будет предоставлен государственный защитник. Кроме того, за текущее высказывание вам может быть предъявлено обвинение в выдаче себя за федерального чиновника. Кейтлин снова вздохнула. — Нет… — Поедем в участок, там и поговорим. Как только свяжемся с Лэнгли и подтвердим вашу личность, мы вас отпустим. — Вы еще пожалеете об этом. Полицейские тоже выглядели озадаченно. — Это касается медицинского учреждения, поэтому у нас нет другого выбора, кроме ареста на месте. Зачем вы вообще пришли в больницу… В конце концов, Кейтлин покорно увели. Эта сцена странным образом вернула меня в реальность. ---------- 80. Мусорная корзина медицины (1) В конце концов, меня снова вызвали в кабинет декана. Будто я в старшей школе. Но учитывая структуру Стэнфорда, где декан медицинского факультета по совместительству является директором больницы, нельзя было просто проигнорировать этот вызов. Честно говоря, мне и самому было любопытно, в чем дело. Декан Клейтон Рич посмотрел на меня. — Доктор Паркс… Я многое могу понять, но что вы такого вытворяете, что агенты ЦРУ шныряют по больнице? Вы что-то натворили? Разве это можно назвать «натворили»? В конце концов, они пришли, потому что им нужна была помощь. Я решил отговориться общими фразами. Объяснять всё в деталях — слишком долгая история. Если уж на то пошло, проблема была в том, что DARPA затягивало разработку того самого автоинъектора с антидотом от нейротоксина, и в итоге производство начали в другом месте. — В Пентагоне захотели узнать, кто запатентовал ЭпиПен, и прислали людей. Говорят, они разрабатывали нечто похожее. — Да уж… Поразительно. Я уже устал каждый раз восхищаться вашими странностями, доктор Паркс. Я просто улыбнулся. Если разобраться, конструкция того шприца не была чем-то сверхъестественным. Простая задача. До того момента. «Существуют болезни, при которых можно спасти человека, если ввести лекарство за считанные секунды или минуты, и, наоборот, человек умрет, если не сделать этого вовремя» — эта концепция не была должным образом укоренена в научном сообществе. А ЭпиПен… само устройство не так уж сложно изготовить. Когда я вкратце объяснил суть препарата, декан с серьезным видом кивнул. Поскольку он только что сказал, что устал восхищаться, он не стал озвучивать свои мысли, но по его лицу было видно, что он задается вопросом: «Как тебе вообще пришло в голову такое?» — Кажется, вы упоминали об этом раньше: для лечения сверхострого анафилаксии пациент должен носить с собой шприц с эпинефрином. *** Так я снова вышел на работу в больницу. Я просматривал историю болезни. Не поступил ли кто-то за ночь или не ухудшилось ли состояние у кого-то из пациентов. Нужно было проверить… Срочные шаги прервали мои размышления. — Доктор Паркс! В приемный покой срочно просят прийти ординатора! Не было ни минуты покоя. — Да, иду! Услышав медсестру, я тут же побежал в сторону приемного покоя. Что на этот раз? — Очень срочно. Там… пациент с болезнью, которую другие не смогли вылечить. — Что за болезнь? — Не знаю. Но вы поймете, когда увидите. Болезнь, которую трудно описать? Я неловко почесал затылок и вошел в приемный покой. Там, как обычно, царил хаос. Перед одной из коек, закрытой шторкой, столпилось несколько каталок, а рядом стоял ординатор отделения неотложной помощи с мертвенно-бледным лицом. Вероятно, первый год обучения. Что происходит? Ситуация сумбурная, но я не понимал, что они тут делают. — Что вы все здесь делаете? — Мы… мы не знаем, что это за болезнь… Что же это такое, раз у них такая реакция? Я постучал по планшету, имитируя стук в дверь, и отодвинул шторку, закрывавшую койку. Ох. Честно говоря, пока я не зашел за шторку, я был готов злиться, но ординатора первого года можно было понять — он просто оцепенел. Одна нога пациента почернела от некроза, и в омертвевших тканях копошились опарыши. Для того, кто никогда такого не видел, это шок. Я жестом велел медицинскому персоналу, столпившемуся вокруг, разойтись и, с деловой улыбкой, снова посмотрел на пациента. — Все серьезнее, чем я думал. — Ну… сделайте же что-нибудь поскорее. — Да, сейчас приступлю к лечению. Пациент — мужчина средних лет, европеец. Судя по тому, что кожа на шее была неоднократно обожжена солнцем до слезания, он фермер. Поражение на ноге, где были опарыши, могло быть диабетической стопой или следствием раны. Сейчас важна сама рана, а диагноз — вопрос второстепенный. Хотя, скорее всего, это было периферическое сосудистое заболевание, вызванное осложнениями диабета. Если не считать ноги, пациент выглядел на удивление здоровым. Похоже, нервы в зоне некроза отмерли, так как он не казался сильно страдающим от боли. Удивительно, что он в таком состоянии, но человеческое тело порой бывает странно выносливым. Что делать в этой ситуации? Хотя это могло сбить с толку, решение было очевидным. Медсестры принесли ведро и физраствор, а я еще раз осмотрел рану. Нужно очистить рану. Нельзя тереть слишком сильно. Если токсин, вырабатываемый бактериями, или продукты распада тканей попадут в сосуды, может начаться шок. В этом мире нет ничего простого, правда? Я подложил под ногу пациента клеенку и осторожно полил рану физраствором. Опарыши и кровянистая жидкость смылись в ведро. Теперь решение проблемы началось. — Могли бы приехать пораньше. — В больницу идут, когда уже на пороге смерти, разве нет? Я восемь часов за рулем ехал, доктор. Где же он живет, раз так далеко? Но даже в сельской местности нередко можно встретить пациентов с довольно запущенной диабетической стопой. А в Америке 70-х годов в сельской глубинке… наверняка всё было гораздо хуже. В Америке очень многие считают, что больница — это место, куда приходят умирать или воскресать. Честно говоря, отчасти виноваты в этом американские счета за лечение, из-за которых было бы обидно не воскреснуть. — Но вы приехали сюда за рулем с такой ногой? — я нахмурился, услышав слова пациента. — Тормоз нажимал метлой. Разве это возможно? Однако, как сказал пациент, дело не в том, возможно ли это. Дело в необходимости. Пока я хмурился, он продолжал: — Нет, я был в трех больницах, и везде говорили, что не могут это вылечить. Тот доктор, что был до вас, тоже оцепенел, как только увидел. Я просто кивнул. Даже при беглом осмотре было ясно, что требуется операция, поэтому больницы, где ее нельзя было провести немедленно, его не приняли. — Такое случается. Врачи тоже люди. Я вспомнил того ординатора первого года. Впрочем… любой растеряется, если впервые увидит, как в ране копошатся опарыши. Если говорить о врачах, то ординатор первого года в приемном покое работает всего несколько месяцев. Вряд ли у него много опыта клинической практики. — Это можно вылечить? — Не знаю, но думаю, вы не умрете. Вместо прямого ответа я полил физраствором ткани внутри раны. — Доктор. Кажется, в ране есть черви. У меня плохое зрение, я особо не разглядывал. — Есть немного. Услышав это, пациент посмотрел на меня и нахмурился. На его лице читалось беспокойство. — Состояние очень плохое? — Ну… не так плохо, как выглядит. У опарышей есть не только недостатки. Они поедают омертвевшие ткани, что затрудняет образование колоний плесени или других бактерий. В любом случае, то, что опарыши выедают рану, лучше, чем если бы она просто гнила. Кажется, этот факт был обнаружен еще во времена Гражданской войны в Америке. Но это не значит, что в больнице стоит оставлять диких опарышей в ране. Ни в коем случае. Я продолжил работу. Опарышей почти не осталось, а большая часть гнилостных тканей и скопившейся жидкости уже вышла. — Простите, что заставил вас смотреть на такой ужас, другие врачи сбежали… М-м. Вы из Гонконга? Похожи на Брюса Ли. К слову, я не похож. Но иногда люди любят приписывать сходство с кем попало. Похоже, все иностранцы кажутся им одинаковыми. — О, спасибо. Я вылил остатки физраствора и пинцетом удалил последних оставшихся опарышей. — Нога стала лучше. Спасибо вам. Нет. Он что, не вернется в больницу, пока нога снова не сгниет? Я убрал клеенку и ведро и снова повернулся к пациенту. — Нет, пациент. Вы не выздоровели. Нужно делать операцию, если она снова начнет гнить, может быть беда, поэтому омертвевшие участки нужно удалить. *** Когда живешь в бешеном ритме больничной работы, иногда забываешь о простых вещах. Многое забывается, но чаще всего — поесть. Когда весь день вдыхаешь запах ран, иногда становится дурно. Я привык, но этого было достаточно, чтобы испортить аппетит. На этот раз я сидел в ординаторской, жуя сэндвич, который захватил наспех. Меня вызвали в приемный покой из-за того пациента с диабетической стопой. Нет. Неужели такие консультации нельзя проводить вне обеденного времени… хотя, конечно, нельзя. В общем. Пока я ел, в ординаторскую плавно вошла Луна с чашкой кофе. Сегодня она выглядела довольной. — О, старший коллега. Здравствуйте. — Привет. — Сегодня работы было немного. Раз вы едите здесь, значит, были заняты? Я молча кивнул. Может, не стоит рассказывать про опарышей? Пусть это останется при мне. Она и так выглядит такой счастливой. — Приходил один странный пациент… — Я знала, что так будет, поэтому принесла кофе. *** Тем временем. Кабинет ревматологии. Ревматология — это мусорная корзина медицины. Профессор Эшфорд, ревматолог, вынужден был это признать. Потому что. Все отделения отправляют пациентов в ревматологию, если сами не знают, что с ними. В итоге. Работа профессора Эшфорда заключалась в том, чтобы весь день мучиться с пациентами, приходящими с загадочными болезнями. Ведь гораздо больше болезней, для которых нет четкого диагноза или лечения… В общем. Профессор Эшфорд посмотрел на пациента, вошедшего в кабинет. — На что жалуетесь? Пациент — мужчина средних лет, европеец. Никаких особенностей, кроме того, что он выглядел немного уставшим. — Болят суставы. В прошлый раз болело колено, а с этого месяца болит рука. Профессор Эшфорд кивнул. Мигрирующая боль в суставах… что ж, скорее всего, это психическое расстройство. Может быть, проявление стресса или нежелания работать. — Понятно. Тогда… Пациент на мгновение встретился взглядом с профессором Эшфордом, и тот вздрогнул. Нистагм! Глаза дрожали. Это локальный неврологический симптом. Причина пока неизвестна. Но это не симуляция, а весьма серьезная проблема. — Вам нужно госпитализироваться, пациент. ---------- 81. Мусорная корзина медицины (2) Вчерашний пациент с раной, пораженной личинками, в итоге получил диагноз «диабетическая стопа». Что это такое? Все просто. При диабете уровень сахара в крови повышается, кровь становится густой и вязкой, из-за чего она плохо циркулирует в сосудах конечностей. Ткани, лишенные кровоснабжения, начинают гнить. Обычно всё начинается с небольшой раны, которая не заживает из-за отсутствия нормального притока крови. Адекватного лечения не существует. Единственное решение — максимально отсечь омертвевшие участки и ушить здоровые ткани. Тот пациент, скорее всего, отправится в ортопедию или пластическую хирургию, где ему ампутируют часть ноги и зашьют рану. Как ни лечи, мертвые ткани уже не оживить. Если повезет, некротизированный участок высохнет и мумифицируется, а если нет — начнется гниение, которое будет разъедать окружающие ткани. К слову, уровень сахара в крови того пациента, который я проверил вчера в приемном покое, переваливал за 300. Поэтому его сначала и положили в терапевтическое отделение. Нужно стабилизировать состояние, прежде чем оперировать. В общем. Я вошел в палату пациента, которого видел вчера в приемном покое, держа в руках планшет с историей болезни. — Здравствуйте, пациент. — О, это тот самый врач. Пациент поприветствовал меня так, будто мы старые друзья. Я ответил ему: — Покажите, пожалуйста, ногу. Нога выглядела лучше, чем я ожидал. Операция еще не проводилась, видимо, хирурги просто максимально очистили рану от некротических тканей. Однако само хирургическое вмешательство еще не было выполнено. Вероятно, они решили сначала подготовить рану. Или просто отложили процедуру. — Врачи только что всё там вычистили, больно. Я кивнул. К сожалению, у нас не было какого-то чудодейственного метода лечения подобных ран. Дезинфекция, очистка, выскабливание — вот и всё. Я встретился взглядом с пациентом. — Вам уже объяснили ситуацию? — Какую ситуацию? — Э-э… Прошу прощения, но вам придется удалить омертвевшие части ноги. — Серьезно? Пациент посмотрел на меня с выражением шока. Не знал, что он надеялся обойтись без ампутации. Я выждал паузу. Ему определенно нужно время, чтобы это переварить. Даже если других вариантов, по сути, и нет. — К сожалению, это так. — Вот беда… А это больно? Я покачал головой. — Особо больно не будет. В любом случае, ампутацию будут проводить под анестезией. Это не самая сложная операция. Если судить по уровню мастерства, то она даже считается довольно простой. — Другого способа нет? — Нет. — Эх. Ну, ничего не поделаешь. Если не удалить некротизированные ткани, это может стоить человеку жизни. Попрощавшись с пациентом, я вышел из палаты. *** Наступило время утреннего обхода. В ревматологическое отделение поступил новый пациент. Говорят, опять никто не понимает, что за болезнь. Я тихо сидел и просматривал историю болезни. Какие же у него симптомы? Причина госпитализации — нистагм. Неврологическое дрожание глаз. Хотя подергивание глаз может показаться пустяком, врачи относятся к этому серьезно, так как это может быть признаком проблем с мозгом. В общем, давайте разбираться. Профессор Эшфорд из ревматологического отделения и молодой ординатор сидели на посту. К слову, ординатор — это специалист, который ждет возможности стать профессором. Старший коллега Тед начал разговор: — Похоже на волчанку. Волчанка вызывает боли в суставах, ухудшает общее состояние организма и провоцирует неврологические симптомы. А, началось. «Тот самый диагноз». Диагноз, который врачи, особенно ревматологи, больше всего любят и больше всего ненавидят. Профессор Эшфорд, едва услышав слова Теда, сидевшего рядом, тяжело вздохнул. — Ты что, кроме волчанки других болезней не знаешь? — Я считаю, что это вполне вероятно. Боли в суставах, неврологические симптомы — всё это признаки волчанки. — Конкретное название болезни — «системная красная волчанка». Но у этого пациента нет эритемы, нет специфических антител к волчанке. Что остается? Я просто кивнул. И вот удивительный факт. Волчанка может быть и без эритемы, и без специфических антител, и даже не обязательно системной! Системная (нет) красная (нет) волчанка (нет). Это «Священная Римская империя» в мире медицины. Болезнь, существующая исключительно для того, чтобы издеваться над врачами. Теперь понятно, насколько тяжело работать в ревматологии, где специализируются на такой дряни. И нельзя сказать, что волчанка — редкое заболевание. Напротив. Она раздражает еще сильнее, потому что является одним из самых значимых аутоиммунных заболеваний. — Даже без эритемы и специфических антител это может быть волчанка. Я считаю, что в первую очередь нужно попробовать стероиды. Опять за свое… Чтобы спасти этого парня, нужно влить в него кучу стероидов. Я молча наблюдал за диалогом профессора и Теда. На самом деле, если не знаешь, что за болезнь, в половине случаев этот ответ оказывается верным. Профессор Эшфорд покачал головой. — Слушай, если рассуждать только логически, то у любого пациента в мире нужно в первую очередь подозревать волчанку… Тед посмотрел на профессора. Знаю. Поэтому вы и подозреваете волчанку у каждого встречного. В принципе, правильно начинать с подозрения на волчанку у любого ревматологического пациента. Тед тоже не промах. Эшфорд снова вздохнул. — Если бы мне нужен был человек, который при виде любого необычного пациента кричит «волчанка», я бы завел попугая, а не брал ученика. — Прошу прощения. Тед почесал затылок. Впрочем. Профессор, хоть и критиковал его, на самом деле всерьез обдумывал ситуацию. Он спорил с ним до конца, потому что хотел услышать логику старшего коллеги. Утомительный спор, похожий на дуэль, закончился, и профессор, покачав головой, посмотрел на меня. — Самурай, а ты как думаешь, что это за болезнь? *** Нельзя же сказать, что это волчанка, верно? Я усмехнулся про себя. Честно говоря, я и сам первым делом подумал о волчанке. Мигрирующие боли в суставах — один из характерных признаков этого заболевания. Однако, вопреки книжным описаниям, это не было похоже на обычную волчанку. Осложнения не всегда равнозначны. Даже среди симптомов одной и той же болезни частота и приоритетность могут сильно различаться. Что я имею в виду? Даже при волчанке сначала обычно проявляются кожные поражения или проблемы с почками, а не сразу поражение центральной нервной системы. Я еще немного подумал. Раз уж старший коллега упомянул стероиды, мне пришло в голову кое-что еще. Есть ли случаи, когда стероиды при таких симптомах противопоказаны? Вот что важно. — Если исключить волчанку, то я бы заподозрил нейросаркоидоз или болезнь Уиппла. — Нейросаркоидоз… Допустим. А болезнь Уиппла? Почему? — Поскольку аутоантитела не выявлены, я посчитал нужным рассмотреть причины, отличные от аутоиммунных заболеваний. Симптомы тоже подходят. — Какой-то извращенный диагноз. Я посмотрел на профессора Эшфорда. Этот профессор оказался куда более придирчивым, чем я думал. *** Болезнь Уиппла — крайне редкий недуг. Большинство врачей за всю жизнь ни разу не встретят пациента с болезнью Уиппла. Конечно, это связано и с редкостью самой болезни, и с тем, что диагностировать ее невероятно сложно. Скорее всего, большинство пациентов с болезнью Уиппла так и живут, не зная своего диагноза. Хотя это лишь мое предположение. Болезнь Уиппла — это разновидность инфекционного заболевания. Бактерии, вызывающие болезнь Уиппла, прячутся внутри макрофагов и вызывают симптомы по всему телу, имитируя аутоиммунное заболевание. В 1970-х годах единственным способом диагностики болезни Уиппла была биопсия тонкой кишки. Это сложнее, чем кажется. Нужно зайти гораздо дальше, чем при обычной гастроскопии. Большинство, вероятно, не доводят обследование до конца. И всё списывают на волчанку, аутоиммунный артрит или клещевые инфекции, получая неверное объяснение. Вернемся к делу. Профессор Эшфорд посмотрел в историю болезни. — Какой метод диагностики болезни Уиппла? — Биопсия при эндоскопии тонкой кишки. — Сложно. Случаев болезни Уиппла мало, четкий механизм не изучен, разве это полезный диагноз…? — В любом случае, это стоит проверить. *** Утренний обход был полон неразберихи. В любом случае. Вывод один: пока неизвестно, что это за болезнь. Я думал о болезни Уиппла, но нужно было осмотреть пациента. Я взял планшет, и Элис, с любопытством поглядывая на меня, пошла следом. — Давно не виделись. — Мы же вчера виделись? Элис просто пожала плечами, глядя на список пациентов, который она принесла из отделения. — В общем, опять ревматологический пациент. Всё еще не знаете, что это? — Пока нет. Она кивнула. — Я знала, что тебе будет интересно. Ты же любишь загадки. А я думала, это системная красная волчанка… Все первым делом думают о волчанке. Если бы профессор Эшфорд услышал это, он бы снова начал ворчать. Что ж, в 1970-х годах понимание аутоиммунных заболеваний было еще ограниченным. Нет ничего странного в том, что молодые врачи постоянно твердят о волчанке. Даже если взять ту же болезнь Уиппла. В эту эпоху даже не были открыты бактерии, вызывающие болезнь Уиппла. Поэтому, когда я упомянул ее, профессор Эшфорд отреагировал так, будто впервые слышал о подобном. Мы подошли к палате пациента. ---------- 82. Мусорная корзина медицины (3) Элис склонила голову набок. — О чем ты собираешься спросить? — О болезни Уиппла. Обычно она сопровождается симптомами со стороны пищеварительной системы, верно? Если я прав, то у этого пациента они тоже есть. Просто все зациклены на мозге, поэтому никто еще не удосужился спросить. Она, казалось, задалась вопросом, что это за болезнь такая. В 1970-х годах причины этого заболевания еще не были толком изучены. Неудивительно, что она не знала. С другой стороны, если врачи Стэнфорда решили, что у пациента проблемы с мозгом или аутоиммунное заболевание, поразившее центральную нервную систему, они вполне могли забыть расспросить о менее значимых симптомах. Может быть, пациент настолько привык к хроническому состоянию, что не упоминал об этом, пока его не спросили напрямую. Я встал перед пациентом. Элис с любопытством тихо встала рядом. — Здравствуйте, пациент. Тот посмотрел на меня. — Здравствуйте. При личном осмотре я заметил вертикальный нистагм, а лицо его было бледным. Добавилась еще одна улика. Бледность — из-за анемии? Анемия вследствие нарушения всасывания? Что ж, запомним это. Самым важным симптомом болезни Уиппла, как ни странно, являются именно желудочно-кишечные проявления. Диарея и несварение. И, конечно, она может вызывать нарушение всасывания. — Как вы себя сейчас чувствуете? Здесь у любого здравомыслящего человека возникнет закономерный вопрос: как можно диагностировать столь редкое заболевание, основываясь только на этом? Интересно, как отличить его от диареи или несварения, вызванных другими причинами? Если отвечать коротко — никак. Ну... как еще это выяснить? Если судить по симптомам, то единственный способ — это анализ их комбинации. Наверное, большинство пациентов с болезнью Уиппла так и живут, не получив правильного диагноза. Пациент немного задумался. — Даже не знаю. На самом деле, я сомневаюсь, что мне вообще нужно лежать в больнице... Раз уж профессор Эшфорд сказал, что надо, приходится подчиниться. Я покачал головой на эти слова. — Вертикальный нистагм может быть признаком повреждения мозга. Вам необходимо оставаться в стационаре. Пациент в конце концов кивнул. Хорошо, что других неврологических симптомов пока нет. — Понял. — Нужно начать лечение как можно скорее, пока состояние не ухудшилось. Среди ваших симптомов не было ли несварения или диареи? Пациент почесал затылок. — О, кажется, пару месяцев назад иногда случалась диарея. Но я не придавал этому значения. — Я так и думал. Теперь у меня есть обоснование для проведения эндоскопии. 1970-е годы. До появления современных методов диагностики, таких как ПЦР, окончательный диагноз болезни Уиппла ставился с помощью биопсии тонкой кишки. Может возникнуть вопрос: как можно знать, как выглядит результат биопсии при болезни Уиппла, если даже причина неизвестна? Ответ оказался на удивление прост. Когда пациент болен болезнью Уиппла, при рассмотрении тканей тонкой кишки под микроскопом видно, что пенистые макрофаги скопились в собственной пластинке слизистой оболочки. — Диарея — это важно? — Да. Пациент, давайте завтра сделаем эндоскопию. Если я прав, это может оказаться болезнью, которую можно полностью вылечить... Пациент выглядел удивленным. — Нет, правда? В других больницах годами говорили, что и боли в суставах, и несварение — это просто болезнь неизвестного происхождения. — Посмотрим на результаты обследования. — Говорили, что это от стресса. Многие подозревали волчанку... А некоторые врачи даже думали, что я симулянт. Эта болезнь действительно излечима? Я на всякий случай кивнул. Все это — диагнозы ленивых врачей. Конечно, волчанка тоже может вызывать несварение и диарею. Если очень захотеть, можно приписать ее к любой ситуации. Мнение о том, что симптомы вызваны стрессом или психическим расстройством — из той же оперы. В любом случае, это значит, что врач того времени просто не знал ответа. Лечение болезни Уиппла на самом деле удивительно простое. Сначала сделаем эндоскопию, а там видно будет, болезнь Уиппла это или нет. Если это болезнь Уиппла, будет немного жаль. Сама по себе болезнь Уиппла излечима при правильном применении антибиотиков. Если только диагноз поставлен верно. Конечно, это была непростая задача, ведь в 1970-х методы применения антибиотиков для лечения болезни Уиппла еще не были должным образом изучены. В любом случае... *** А потом наступило обеденное время. Мы сидели в больничном кафе и потягивали кофе. Элис сидела, глядя в пустоту, а потом, словно что-то вспомнив, посмотрела на меня. — Каждый раз удивляюсь, глядя на тебя. — В чем именно? Элис склонила голову. — Ну... в том, что человек может найти болезнь, просто посмотрев на пациента? Я видела это уже много раз, но каждый раз это поразительно. — Правда? Я немного уклончиво ответил, и она усмехнулась. Смешно признавать, но в случае с этим пациентом диагноз действительно был написан у него на лице. Бледное лицо пациента указывало на легкую анемию. Нарушение всасывания может быть причиной анемии, а болезнь Уиппла — причиной нарушения всасывания. С другой стороны. Тот факт, что я заметил вертикальный нистагм в глазах пациента, означал, что болезнь поразила центральную нервную систему. Комбинация этих двух фактов дает ответ. Все симптомы указывают на один диагноз. Болезнь Уиппла. Диагноз есть, теперь осталось только подтвердить его с помощью эндоскопии и начать лечение. — Хорошо хоть сегодня нужно смотреть только пациентов в отделении... Если разберемся с этим, будет отлично. Элис вытянула ноги и допила свой кофе. Она продолжала рассказывать истории: о том, как видела необычного пациента, как один из ее сокурсников поссорился со старшим коллегой и в итоге сбежал, о том, что пациент с диабетической стопой успешно перенес операцию. *** А через несколько часов. Пациент лежал в кабинете эндоскопии. Сейчас это лишь нистагм, но неизвестно, когда он перейдет в более серьезные неврологические симптомы. В этом случае тоже нужно действовать быстро. Из-за графика записи попасть на эндоскопию к профессору сложно. Но если я, как ординатор, проявлю настойчивость — это возможно! Пациент смотрел на меня с беспокойством, сидя на койке в кабинете эндоскопии. — Скажите, доктор. — Да? — Эндоскоп вводят через рот или через другое место? Слышал, это больно... Я посмотрел на пациента. — Через рот. Не волнуйтесь. Кстати, гастроскопия переносится гораздо легче. Колоноскопия в полтора раза длиннее гастроскопии. — Спасибо. Значит, он переживал именно об этом. Я закончил подготовку к гастроскопии вместе с медсестрой, уложил пациента и ввел ему успокоительное. Пациент смотрел в потолок. — Доктор, вы, кажется, очень заботитесь о пациентах. Проводите в отделении больше времени, чем кто-либо другой. Особенно когда дело касается болей в животе... — Что? — Я про симптомы со стороны пищеварительной системы. Другие врачи тоже, да и я сам не придавал этому значения. Ведь у меня и раньше иногда была диарея. Я кивнул. — Это не нормальная ситуация. Вы просто привыкли к болезни. — Значит, это можно вылечить. А я мучился столько лет, даже не зная, что это за болезнь. Мужчина смотрел в пустоту. Что ж, мне жаль. Хотелось бы дать пациенту выговориться, но в любом случае нужно быстрее закончить гастроскопию, чтобы начать лечение. В любом случае... Процесс гастроскопии начался быстро. Раз уж я делаю гастроскопию, я решил заодно провести и общий осмотр. Сначала рот — отклонений нет. В пищеводе тоже нет патологий. Желудок... на осмотр ушло время, но язвы или специфических поражений не обнаружил. Цель — тонкая кишка. Нужно продвинуться почти на метр, чтобы хорошо рассмотреть тонкую кишку. Как и можно представить, это крайне тяжелый процесс. Тем более, что седация была неглубокой. — Нужно продвинуться еще немного. Пациент что-то пробормотал, нахмурившись. Я продолжал продвигать эндоскоп. — Угх. У-у-у. — Прошу прощения. Сейчас закончим. Быстро закончить не получилось. Ну что поделать. Я осматривал внутреннюю поверхность двенадцатиперстной кишки через окуляр эндоскопа, выискивая поражения или места, где можно взять образец. Может, здесь? Я переместил кончик эндоскопа. — Будет немного больно. Я выбрал подходящее место и отщипнул несколько кусочков ткани тонкой кишки. Через тонкую трубку внутри эндоскопа эти кусочки вышли наружу. На вид ничего необычного, но если это болезнь Уиппла, под микроскопом будут видны характерные признаки. Я поместил кусочки в баночку для образцов. — А-а-а. — Вот и все, закончили. Вы отлично справились. Я медленно извлек эндоскоп. Пациент долгое время отплевывался жидкостью, не то слюной, не то желудочным соком, а я протянул ему несколько салфеток. — Думал, помру. — Да... Результаты анализа будут готовы дня через два. Потерпите немного. *** Это была лаборатория отделения патологии. Ждать расшифровки сложа руки было невозможно — неизвестно, когда она будет готова. Оставалось только посмотреть самому. Хотя окрашивание заняло время, до конца дня все было готово к тому, чтобы изучить образец ткани тонкой кишки под микроскопом. Я прильнул к окуляру микроскопа. Наконец-то момент истины. Болезнь Уиппла или нет? Потребовалось несколько минут, чтобы настроить фокус микроскопа и найти собственную пластинку тонкой кишки. Теперь...! Нет, что это? Я поднял голову, услышав звук выключаемых ламп дневного света в лаборатории отделения патологии. Нет, почему свет выключили, если кто-то еще не ушел домой? ---------- 83. Немецкие технологии — лучшие в мире (1) — Нет, ну почему свет-то выключают? Я с досадой снова включил свет в лаборатории отделения патологии и сел перед микроскопом. В конце концов, пришло время выяснить, болезнь Уиппла это или нет. Может, здесь собственная пластинка слизистой? Рядом была раскрыта книга с гистологическими описаниями тканей тонкой кишки. Я прищурился и начал понемногу двигать предметное стекло, выискивая те самые пенистые клетки. Если не найду — всё придется начинать сначала. Пожалуйста. Ну же, покажитесь. Я надеялся, что это болезнь Уиппла, вовсе не из-за желания оказаться правым в своем диагнозе. Важнее того, чтобы угадать название болезни, было то, что болезнь Уиппла — это недуг, который можно полностью вылечить, если правильно подобрать антибиотики. Я снова передвинул слайд, навел резкость, и взору предстали скопления пенистых клеток, обосновавшихся в слизистой оболочке тонкой кишки. Я выдохнул с облегчением. Действительно, болезнь Уиппла. Гора с плеч. Если вкратце, то вот в чем суть. Болезнь Уиппла вызывает некая загадочная бактерия. Назовем её бактерией Уиппла. Сами по себе эти бактерии присутствуют в организме примерно у 10% населения, но лишь у немногих людей они крайне редко вызывают болезнь Уиппла. Почему у обычных людей эти бактерии не создают проблем, а у определенных лиц провоцируют болезнь — до сих пор толком не известно даже в наше время. Разумеется, я тоже не знаю. Должны же быть какие-то условия для развития болезни? Что касается гистологической картины, то она такова. Пенистые макрофаги — это лейкоциты человеческого организма, которые приобрели такую форму, поглотив бактерии Уиппла. Бактерии внутри лейкоцитов погибают, размножаются, плохо перевариваются и так далее — этот процесс повторяется, и внутри макрофага накапливаются остатки. И это можно увидеть под микроскопом. Я прибрал рабочее место и встал. В любом случае, факт болезни Уиппла доказан! Теперь пора домой. Идти домой уже слишком поздно, так что переночую в общежитии для ординаторов. В любом случае, до утреннего обхода осталось всего несколько часов. Я должен был чувствовать усталость, но шаги были легкими. *** На следующее утро. Профессор Эшфорд с серьезным выражением лица просматривал историю болезни, а я сел рядом с ним. Хорошо, что у меня были добрые вести. — Доброе утро, профессор. — Не такое уж оно и доброе. Он покачал головой. — Профессор, я вчера немного поработал с микроскопом. — С микроскопом? Ты уже провел эндоскопию тонкой кишки? — Да. Вчера вечером я сам окрасил образец и провел гистологическое исследование… Кажется, я разобрался, что это за болезнь. — Ночью? Ты один? Профессор Эшфорд посмотрел на меня. В его взгляде читалось недоумение. Но ничего не поделаешь. Это был пациент, лечение которого нельзя было откладывать. — Да. — И что же в итоге? Что за болезнь? Наконец-то пришло время сообщить хорошие новости. — Похоже, это болезнь Уиппла. Под микроскопом видно, что внутри тканей тонкой кишки скопились пенистые макрофаги. Профессор Эшфорд кивнул с выражением облегчения. — Да, к счастью… Профессор выдохнул с облегчением. Это не неизлечимая болезнь, и была большая вероятность, что даже неврологические симптомы можно будет полностью устранить. Конечно, если правильно использовать лекарства. — Может, теперь назначим антибиотики? Профессор Эшфорд с легкой грустью покачал головой. — Знаешь, мне бы хотелось, чтобы среди моих учеников был кто-то столь же смышленый. Даже если кажется, что врачи похожи, разница между пациентом, которого ведет врач вроде тебя — который сам идет на эндоскопию, проводит биопсию и всю ночь расшифровывает результаты, — и пациентом, которого ведет врач, не способный на такое… В этом случае с пациентом мне пришлось особенно нелегко. Профессор не договорил. — О, благодарю вас. — …разница в прогнозе заболевания неизбежна. Доктору Теду следовало бы прийти и увидеть это своими глазами. Я торжественно кивнул. Это неудобная правда. Даже в одной больнице — какой именно врач участвует в лечении? Мы надеемся, что результат не зависит от мастерства, но на самом деле, как он может не зависеть? *** Профессор Эшфорд сказал нам изучить методы лечения болезни Уиппла антибиотиками. Чтобы мы могли как можно скорее назначить терапию. Я перечитал медицинские учебники 1970-х годов. Информация о болезни Уиппла там действительно была. Однако есть один момент, который легко упустить. Лечение болезни Уиппла — это просто антибиотики, но не все они одинаковы. Между лечением болезни Уиппла в современности и в эту эпоху была одна большая разница. Лечение инфекций центральной нервной системы. В наше время при лечении пациентов с болезнью Уиппла обязательно добавляют антибиотики, способные преодолевать гематоэнцефалический барьер, чтобы предотвратить симптомы со стороны центральной нервной системы. Причина проста. Наличие симптомов болезни Уиппла, поразившей центральную нервную систему, означает, что бактерии Уиппла уже проникли по ту сторону гематоэнцефалического барьера. Если здесь использовать антибиотики, которые не проходят через этот барьер, то симптомы со стороны ЦНС, вызванные инфекцией Уиппла, устранить не удастся. Проще говоря: При лечении пациентов с болезнью Уиппла нужно использовать антибиотики, способные проникнуть в мозг. Название препарата — триметоприм/сульфаметоксазол. Его еще называют «Бактрим». Поскольку это лекарство начали использовать только в 1970-х годах, кажется, многие врачи даже не знают о его существовании. Тем более что в эту эпоху даже причина болезни Уиппла была лишь предположением — что это бактерии. Я добавил этот антибиотик к базовому курсу лечения болезни Уиппла. Теперь осталось только начать введение препарата. Посмотрим, улучшатся ли показатели анализов крови пациента, пройдет ли анемия и неврологические симптомы. *** Это Германия, Берлин. Штаб-квартира фонда Роберта Коха. Роберт Кох — человек, который открыл возбудитель туберкулеза и создал постулаты Коха, инструмент для подтверждения того, что патоген вызывает болезнь. Он был одним из величайших ученых в истории человечества. И премия Роберта Коха, носящая его имя, была почестью, присуждаемой исследователям с самыми выдающимися достижениями в медицине. В 1962 году доктор Солк также был удостоен этой премии. За создание вакцины против полиомиелита. Легко понять, что значит получение этой премии для исследователя или врача. В любом случае. Чиновники фонда Роберта Коха собрались за круглым столом и обсуждали, кто же должен получить премию Коха в этом году. Медицинские советники фонда уже подготовили и прислали список имен и исследований, достойных награды. Доктор Энгель первым взял слово. — Что ж… кажется, я вижу человека, который обязательно должен получить её в этом году. Врача, ради которого Роберт Кох, если бы увидел его, выскочил бы из могилы и пустился в пляс. Группа исследователей фонда Коха посмотрела на доктора Энгеля. С таким видом, будто речь идет о чем-то крайне любопытном. — И кто же это? — В Стэнфорде есть один исследователь. Молодой врач, которого американские медики постоянно называют «Эйнштейном» или «Планком» от медицины. Несколько немецких ученых, собравшихся в зале, рассмеялись. Американцы, восхваляя своего врача, перечислили двух немецких ученых. — Американское научное сообщество, видимо, из-за своей короткой истории, любит немного приукрашивать. У многих ведущих университетов Германии история насчитывала века, начиная с XIV столетия. С точки зрения консервативного немецкого научного сообщества, американской науке не хватало того веса, которым обладала немецкая. Таково было отношение немецкой науки к миру. Мол, у науки Нового Света до сих пор нет той легитимности, которую дает история. Тот факт, что американские врачи использовали имена немецких физиков как синонимы «гения века», лишь доказывал это. Именно поэтому это вызвало насмешки немцев. Что ж… как бы то ни было. Доктор Энгель покачал головой с видом разочарования. — Вам стоит взглянуть на содержание исследований. Прочитайте, и поймете, что это значит. — Давайте посмотрим вместе. Кох был врачом, открывшим возбудитель туберкулеза. Что еще важнее, он был ученым, который обнаружил, что именно эта бактерия вызывает туберкулез, и доказал это экспериментально. Он не только определил самую опасную болезнь в истории человечества, но и создал сам метод, с помощью которого современная медицина определяет инфекционные заболевания. Это и есть постулаты Коха. Если врач продолжает его дело… — О. Это… Когда доктор Энгель раздал в конференц-зале два тезиса научных статей, даже те, кто только что насмехался над неопытностью американской науки, были вынуждены признать очевидное. Первая статья была посвящена открытию легионеллезной пневмонии. Вторая — открытию бактерий, вызывающих язву желудка. Он обнаружил две бактерии и показал, что именно они вызывают болезни. Он даже объяснил, как именно они это делают. Разве может быть описание более изящным? Легионелла использовала инструменты, предназначенные для паразитирования в амебах, чтобы проникнуть внутрь макрофагов, а хеликобактер использовал свою спиралевидную структуру, чтобы ввинчиваться в слизистую желудка, словно сверло… В обеих статьях значилось имя того самого врача из Стэнфорда. Если бы Роберт Кох мог это увидеть, он, вероятно, прослезился бы от радости. Ученые фонда Коха с недоверием читали два тезиса статей. — Обе статьи написал один и тот же врач? Доктор Энгель кивнул. Его взгляд говорил: «Ну что, разве я был не прав?». — В этих исследованиях участвовало много людей, но если присмотреться, то единственный человек, который фигурирует везде — это доктор Паркс. И письмо, опубликованное в Nature, тоже написал он. — Хорошо… Был ли со времен доктора Солка талант, который так же заслуживал бы этой премии? ---------- 84. Немецкие технологии — лучшие в мире (2) Время проверить, было ли лечение эффективным. Я взглянул на историю болезни пациента, который прошел курс антибиотиков. Действительно ли они помогли? Конечно, я на это надеялся. Посмотрим поскорее. Я вытащил из истории болезни результаты анализа крови моего пациента. Если лечение сработало, результаты должны это показать. — Это что еще за…! Почему лейкоциты в пять раз превышают норму? Разве это возможно? Что, черт возьми, произошло? Пока я пребывал в изумлении, одна из медсестер, стоявшая рядом и наблюдавшая за мной, похлопала меня по плечу. — Да? Медсестра, похлопавшая меня по плечу, покачала головой с выражением, будто это было забавно. — Это пациент с лейкемией. Однофамилец. А. Я неловко почесал затылок. То-то я думаю, что-то не так. Это один из недостатков бумажных историй болезни, которыми пользовались в ту эпоху. Иногда их открываешь не на той странице. Я снова взял коричневый конверт с историей болезни моего пациента. Повторно проверив результаты анализа крови, я убедился, что ничего особенного там нет. Анемия лишь немного уменьшилась. Фух, ну и слава богу. Ведь если человек заболевает болезнью Уиппла, возникают проблемы со слизистой оболочкой тонкой кишки, что приводит к нарушению всасывания. Нарушение всасывания у каждого проявляется по-разному, но самое важное у этого пациента — анемия из-за дефицита витамина B12. Анемия у моего пациента пошла на убыль. Не сигнал ли это того, что благодаря антибиотикам нарушение всасывания, вызванное болезнью Уиппла, было устранено? И показатели воспаления у пациента тоже немного снизились. Хотя они и изначально не были высокими. *** Результаты анализов улучшились, но в любом случае важно то, изменились ли субъективные симптомы. Я снова стоял перед койкой пациента. Цвет лица, во всяком случае, стал лучше. Мне даже показалось, что выражение лица изменилось больше, чем что-либо другое? Я посмотрел пациенту в глаза. Казалось, дрожь в глазах исчезла. — Как вы себя чувствуете сегодня, пациент? Мы назначили антибиотики после биопсии и ожидаем полного выздоровления. Есть ли улучшения? Пациент почесал затылок. — Кажется, стало немного лучше. А, медсестра сказала, что вертикальная дрожь глаз исчезла? Я кивнул. — Она исчезла. Ответ последовал не сразу. Некоторое время длилось молчание, словно он приводил мысли в порядок. Я ждал, что он скажет дальше. — Это просто абсурд. — В каком смысле? — Я столько лет мучился с этим… За последние десять лет все врачи, которых я видел, твердили одно и то же: «вы просто устали», «это артрит», «это волчанка» — всякую чушь несли. — Да… Я замялся. Я слышал это не в первый раз. Этот пациент тоже уже говорил об этом. Особенно когда речь идет о хронических заболеваниях, врачи часто либо не могут определить, что это за болезнь, либо принимают её за симуляцию, особенности организма или психическое расстройство. — Если бы это лечилось парой уколов антибиотиков или чего-то там еще, разве это не абсурд, что только вы, доктор, смогли это понять? Ответить было нечего. Болезнь Уиппла — это заболевание, которое большинство врачей не диагностируют за всю свою карьеру, даже проработав в больнице всю жизнь. Конечно, её нельзя было пропускать, но я понимал, почему её не замечали. — Оставьте прошлое в покое, подумаете об этом через несколько месяцев. Сейчас сосредоточьтесь на восстановлении, пациент. — Я так долго с этим жил, что даже не знал, что это болезнь. Но усталость, которая давила на меня годами, исчезла. Это тоже один из симптомов болезни Уиппла. Настолько давний, что пациент даже забыл, что это симптом. Я почесал затылок. Не исчезла ли усталость, которую чувствовал пациент, вместе с улучшением неврологических симптомов после лечения антибиотиками? Сейчас я предполагал именно это. — Хорошо, что симптомы исчезли. Болезнь Уиппла — крайне редкое заболевание, поэтому другим врачам, возможно, было трудно её диагностировать. — Да, наверное… Спасибо вам, доктор. Если бы не мистер Паркс, я бы, наверное, всю жизнь не знал, что это излечимая болезнь. Посмотрим на результат. Эффективность антибиотиков была очевидна. Пациент, казалось, был недоволен тем, что годами жил с болезнью, которую можно было вылечить одними антибиотиками… Ну, тут уж ничего не поделаешь. Помимо того, что это прискорбно, мы ведь не можем вернуться в прошлое и вылечить болезнь раньше, верно? Я немного подождал. — Отдыхайте. В любом случае, я убедился, что состояние пациента драматически улучшилось. Очень хорошо, что это излечимая болезнь, хотя еще предстоит проследить, не будет ли рецидива. — Вам тоже спасибо за труды, доктор. — Я зайду позже. Пациент кивнул в ответ на мои слова. Я попрощался с ним и вышел из палаты. *** На следующий день. Я в лаборатории профессора Томаса Меригана. Профессор Томас Мериган был одним из самых выдающихся профессоров внутренних болезней в Стэнфорде. Специалист по инфекционным заболеваниям и вирусолог. Сегодня… предстоит очень важное дело. Я вошел в лабораторию и поздоровался с профессором. Мериган стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с любопытством. — Здравствуйте, профессор. — Так ты и есть тот самый знаменитый ординатор. Декан предлагал мне в будущем место профессора в Стэнфорде. А чтобы стать профессором, разумеется, нужно получить докторскую степень. Врачи часто совмещают обучение в аспирантуре с ординатурой. Поэтому я раздумывал, в чьей лаборатории мне проходить аспирантуру… и в итоге выбрал лабораторию профессора Меригана. — Именно так… Я пришел по поводу обучения в аспирантуре, как вы и предлагали. Хотя я был занят и пока откладывал это. Но если откладывать дальше, то план закончить аспирантуру к концу ординатуры станет трудновыполнимым. Пришло время начинать. Хотя, кажется, я уже немного опоздал. — Хорошо, что пришел. Мы как раз обсуждали это среди профессоров нашего отделения. В чьей лаборатории ты будешь писать докторскую… — А-а. — Профессора даже поспорили. Кстати, я поставил 200 долларов на то, что ты придешь в аспирантуру именно ко мне. Странный разговор. Неужели это стоило того, чтобы ставить деньги? — Как вы узнали? — Больница на первом месте, но профессор Рич — администратор, а не ученый. Поэтому я действительно не пошел к главврачу. Профессор Клейтон Рич. Он уважаемый врач и главврач, но не тот исследователь, который совершил бы прорыв в науке. К тому же, из-за огромной загруженности административной работой у него, похоже, не было времени на серьезные исследования. — Да. — Хотя в Стэнфорде есть известные врачи-терапевты, я не думаю, что такой академичный врач, как ты, пойдет в аспирантуру по кардиологии. Это тоже было точное замечание. С научной точки зрения, кардиология — одна из самых простых областей внутренних болезней. Там всё сводится к одному из двух: бьется сердце пациента или нет. Жив человек или мертв. Конечно, это не значит, что работа кардиолога проста, просто если оценивать по научной сложности среди отделений терапии, то это так. Не было причин идти в аспирантуру именно по кардиологии. Нужно идти туда, где много исследований. Я выразил свое согласие. — Это так. Профессор Мериган — врач-инфекционист, изучающий вирусы. В будущем он внесет огромный вклад в изучение гепатита и СПИДа. Хотя профессор Мериган не получил Нобелевскую премию в реальной истории, это была ситуация, которая вполне могла привести к исследованиям нобелевского уровня. Профессор продолжил: — Знаешь, что мы исследуем? — Вирусы. — Хорошо, ты в курсе. Если говорить конкретно, то вот что: Открытие вирусов, вызывающих гепатит С и СПИД в 1980-х годах, в реальной истории было темой, за которую дали Нобелевские премии. Разве мы не могли бы проводить исследования вместе, если профессор Мериган специализируется на лечении вирусов? Профессор Мериган кивнул. — Да. В общем, подготовь примерную тему для диссертации. В конце концов, доктор Паркс, ты ведь постоянно пишешь научные статьи…? — Да, я понял. Профессор Мериган немного поговорил о том, что нынешние исследователи не усердствуют, и о том, что сейчас лучшее время для науки, а затем протянул мне руку для рукопожатия. — Рассчитываю на тебя. — Я сделаю всё возможное. Я пожал руку профессора Меригана. *** Профессор Мериган смотрел вслед уходящему доктору Парксу и качал головой. Монстр стэнфордской медицины. Тот самый ординатор-азиат, о котором ходили слухи. Вокруг него было много странных сплетен, но всё это можно было отбросить одним фактом: он получил премию Ласкера. Это был талант невообразимого уровня. Профессор Мериган улыбнулся, глядя в пустоту. В любом случае, я победил. То, что я говорил о споре, было правдой. Профессора стэнфордской медицины действительно ставили деньги на то, куда пойдет Паркс. Были те, кто ставил на главврача профессора Рича, были и те, кто ставил на профессора Каплана, установившего методы лечения лимфомы. Был даже профессор кардиологии, изучающий интервенционную кардиологию — совершенно новую технологию. Но профессор Мериган поставил на то, что врач-азиат придет именно к нему. Причина была проста. Профессор Мериган однажды объяснял доктору Парксу свои исследования гепатита B. Тот проявил живой интерес к упоминанию лекарств от гепатита. В любом случае, это было забавное дело. Деньги, поставленные профессорами, заберет профессор Мериган. Он усмехнулся. ---------- 85. Немецкие технологии — лучшие в мире (3) Декан Стэнфорда, профессор Рич. С горькой улыбкой он протянул профессору Меригану две стодолларовые купюры. — Профессор Мериган, вы победили. — Хо-хо, благодарю. Теперь осталось только дождаться, когда профессор Каплан принесет деньги, поставленные на кон. — И что он сказал? Профессор Мериган на мгновение задумался. — Сказал, что собирается изучать вирусы в лаборатории. Мол, 1980-е станут эпохой вирусов. Видимо, есть у него свои цели. — Должно быть, вы рады. Еще бы, ведь это ординатор, который привез Премию Ласкера. Доктор Мериган, должно быть, самый завидуемый профессор в Стэнфорде на данный момент. — Повезло, что тут скажешь. Хотя обычно Нобелевскую премию дают лишь спустя десять лет после публикации научной статьи. В стенах Стэнфорда уже ходили слухи, что этот ординатор-азиат однажды сможет получить Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Безусловно… Даже с точки зрения профессора Меригана, это было так. Некоторые из научных статей доктора Паркса были более чем достойны того, чтобы войти в историю. Неужели Нобелевская премия — это не предел мечтаний? Кто знает. Если учесть, что Паркс написал далеко не одну-две статьи, мысль о том, что он может получить Нобелевскую премию, вовсе не была пустыми словами. Профессор Рич продолжил: — Разве он не тот талант, на который заглядывался любой профессор медицины, заинтересованный в воспитании учеников?.. Честно говоря, можно ли назвать это воспитанием учеников? Было немало профессоров, которые сами приходили к этому ординатору, чтобы спросить его мнение. Да и результаты исследований доктора Паркса, если разобраться, были такого уровня, что их стоило сравнивать с работами других профессоров. Профессор Мериган на мгновение задумался. — Но, даже поговорив с ним, я не до конца понимаю, что у него на уме. Он такой студент, чьи мысли крайне трудно предугадать. Профессор Рич кивнул. Так было с самого начала. Еще с тех пор, как профессор Рич проводил собеседование перед поступлением, предлагая стипендию. — И все же, разве не стоит использовать его способности по максимуму? Вам не любопытно, на что он способен, если оказать ему полную поддержку? *** Если студент совершает грех, он становится аспирантом! Это общеизвестный факт. Особенно среди аспирантов, чьи грехи можно считать особенно тяжкими, если они учатся в докторантуре. Похоже, профессор Мериган тоже считал меня кем-то вроде новоприобретенного раба или заключенного. Стоило мне сесть, как профессор Мериган уставился на меня. — Доктор Паркс. Аспирантура — это возможность. — Правда? Профессор кивнул. — Иногда будешь ходить на занятия вместо меня. Вместе проведем кое-какие исследования. Впишем твое имя в работы, которые ведутся в нашей лаборатории… Зачем мне ходить на занятия, профессор? Не знаю, стоит ли благодарить его за доверие или же он действительно считает меня своим двойником. Я просто почесал затылок. — Я подумаю об этом, профессор. Кажется, это слишком суровое обращение. Обычно, когда люди говорят «аспиранты — это рабы», они имеют в виду график работы в лаборатории, а не включают туда еще и занятия или клиническую практику, не так ли? С другой стороны. Может, тогда он сократит мою работу в больнице? Почему-то мне кажется, что этого не произойдет. — Это ради тебя, доктор Паркс. Пока ты ведешь занятия, ты не работаешь в больнице, верно? И потом, если хочешь стать профессором, нужно начинать преподавать как можно раньше. Я снова почесал затылок. И правда. Пытается ли он переложить на меня скучную работу или же доверяет мне как будущему коллеге, давая шанс? Возможно, и то, и другое. — Это верно. Профессор Мериган продолжил: — А что еще важнее… Разве не пойдет на пользу миру, если ты передашь свой… своеобразный образ мышления следующему поколению врачей? С этим я не мог не согласиться. Я торжественно кивнул. Все было так, как сказал профессор Мериган. В конце концов, обучение следующего поколения — одна из важнейших задач для врача… Я про себя вздохнул. — Вы абсолютно правы. — Подумай над этим. Я хочу, чтобы ты вел некоторые занятия по инфекционным болезням для студентов бакалавриата. Профессор Мериган смотрел на меня так, будто это было само собой разумеющимся. Что было бы хорошо, если бы мне дали возможность учить младших? Я почесал затылок. *** Я впервые за долгое время вернулся домой. Почти неделю меня не было! Я был смертельно уставшим. Может, потому что я не был дома неделю, в почтовом ящике скопилась куча писем. Большинство из них казались неважными. И все же. Как и в наше время, если не просматривать почту должным образом, иногда можно попасть в неприятности. Перебирая стопку конвертов, я заметил один коричневый. Дорогой на вид конверт с немецкими марками. Я осмотрел коричневый конверт. Он был весь в марках. Его прислали из-за границы? Я проверил отправителя. Письмо было от Фонда Роберта Коха. — А? Я вошел в дом, держа письмо в руках. Премия Роберта Коха также была одной из самых престижных наград в медицинском сообществе. Я осторожно вытащил письмо из коричневого конверта. Послание от фонда Коха было кратким. — Фонд Роберта Коха выражает Вам глубокое почтение. Мы внимательно следили за Вашими научными достижениями в течение последних нескольких лет. — Открытие бактерии Helicobacter, являющейся причиной язвы желудка, стало открытием, способным изменить жизнь миллионов пациентов с язвенной болезнью. — В связи с этим мы хотим вручить Вам премию Роберта Коха 1978 года. — Благодарим Вас. — С уважением, доктор Роберт Энгель. Я лег на кровать и уставился в потолок. Перед кем бы похвастаться? Ситуация казалась странно нереальной. Еще несколько лет назад, или до того, как я попал в Америку, я даже представить себе такого не мог. Все произошло гораздо быстрее, чем я планировал. С самого начала я хотел спасать множество пациентов и участвовать в исследованиях, которые перепишут историю медицины. Но я не думал, что возможность участвовать в таком количестве исследований представится мне еще до окончания ординатуры. И я не думал, что смогу так быстро собрать столько мировых наград. Пока я был глубоко погружен в свои мысли, внезапно раздался телефонный звонок. Что могло случиться? В такое время мало кто стал бы звонить. Я, волоча тапочки, встал с кровати, чтобы подойти к телефону. — Алло? — Это Виктория! *** И на следующий день. Темно-серый «Вольво» ждал меня. Это та самая машина, на которой ездят люди Вайсмана, когда хотят сойти за обычных граждан. На первый взгляд — обычный автомобиль. Не машина, на которой стал бы ездить олигарх, верно? Но в Америке много мест с плохой криминогенной обстановкой, да и привлекать лишнее внимание не всегда полезно. Поэтому машина максимально неприметная. Конечно, у них есть и дорогие авто, это само собой разумеется. Когда я сел в машину, Виктория посмотрела на меня и улыбнулась. Сегодня она выглядела как куколка. — Здравствуйте. Короткие светлые волосы, мягкий взгляд фиолетовых глаз. Круглое лицо, белоснежная кожа. Она была похожа на Лизелотту. Одета она была в белую блузку и темно-синее платье-сарафан. На воротнике рубашки красовался бант. Выглядела она очень опрятно. Она улыбалась, глядя на меня так, будто знала какой-то забавный секрет. — Снова рада вас видеть! — Спасибо за приглашение. — Я скучала. О, кстати. Доктор Паркс, чем вы занимаетесь в последнее время? Вас все еще не отпускают из больницы? Хотя выглядите вы неплохо. Виктория, как всегда, была разговорчива. Спустя некоторое время. Виктория привезла меня к дорогому итальянскому ресторану. Сегодня она не кормит меня азиатской едой…? Я шел рядом с Викторией. Виктория села за столик у окна и жестом пригласила меня сесть рядом. У нее был очень оживленный вид. Поскольку она явно хотела что-то сказать, я немного подождал. Виктория немного поколебалась, посмотрела на меня, сидя рядом, а затем внезапно обняла. Я моргнул. Я почувствовал тепло тела Виктории. — Я хотела извиниться за то, что сказала при нашей прошлой встрече. Мне показалось, что это могло прозвучать довольно грубо по отношению к вам. — А, все в порядке… Но о чем именно? Я про себя усмехнулся. В Виктории все же была какая-то наивная доброта. Интересно, за что именно она решила извиниться? За то, что назвала меня мужчиной из рабочего класса? За то, что отвела меня в полинезийский ресторан с джунглями, потому что я «цветной»? За то, что спрашивала, не шахта ли это, раз я работаю по 80 часов в неделю? Или за то, что назвала меня Оливером Твистом, потому что я не получаю авторских отчислений за статьи? Вариантов было слишком много, чтобы угадать. Я запомнил это, но не то чтобы я невзлюбил Викторию или что-то в этом роде. Очевидно же, что злого умысла не было. Просто человек немного недалекий. Да и, по правде говоря, разве хоть что-то из четырех сказанных ею вещей было неправдой…? — Мне сказали, что нельзя называть людей Оливером Твистом. Семья меня отругала. Лизелотта велела обязательно извиниться, если увижу вас снова. Вот оно что. Виктория, все еще обнимая меня, вздохнула. Казалось, она даже немного всхлипнула. — О, не стоит беспокоиться. — Какое облегчение… Я была потрясена, когда узнала, что вы могли обидеться на те слова, я ни в коем случае не хотела вас задеть! Через несколько секунд она отстранилась. Вокруг разлился легкий аромат лаванды. Виктория посмотрела на меня и лучезарно улыбнулась. ---------- 86. Немецкие технологии — лучшие в мире (4) Виктория была в прекрасном настроении. Повседневная жизнь в семье Вайсман, как всем известно, была невероятно скучной. В конце концов, ей даже не разрешали поступить в университет. Скучной — это еще мягко сказано... Как бы это получше выразить? Жизнь, в которой старомодность Старого Света соседствовала с бессмысленностью Нового. Вот в чем заключалась суть той золотой клетки, которой была для Виктории ее семья. Если бы Виктория умела складывать такие фразы, она бы наверняка именно так и подумала, но это было не про нее. Поэтому она просто считала, что ей скучно, потому что нечем заняться. Конечно, нельзя называть человека глупым только за то, что он не умеет строить красивые предложения. Все было именно так. Ее старомодная семья постоянно ставила палки в колеса, не давая в полной мере насладиться благами современности. А играть в аристократию, полностью игнорируя реалии современного общества, было практически невозможно. Кстати говоря... Виктория снова посмотрела на мужчину, который согласился пойти с ней пообедать. Они виделись нечасто, но она всегда ждала этих встреч. Лизелотта хвалила его так, что у нее пересыхало в горле. А еще она наказала Виктории извиниться, если представится случай. В отличие от ее спутника, порция пасты перед Викторией почти не уменьшилась. Ведь Виктория была слишком занята разговорами. Она закончила рассказывать какую-то не особо важную историю о домашних животных, живущих в поместье, и, на мгновение взглянув на мужчину, склонила голову набок. Если подумать, это может быть странно. Виктория немного забеспокоилась. — Кстати говоря. Паркс, вы всегда так немногословны на свиданиях? Или мужчины все такие? А если нет... Может, Виктория делает что-то не так? Сравнивать было не с чем. Он на мгновение задумался. — У меня не так много свиданий с мужчинами, так что не знаю. Можете не брать в голову. Ответ был лукавым. Виктория прыснула от неожиданности, услышав такую нелепицу. — Ах. У меня тоже... Она ведь никогда не встречалась с мужчинами вне семьи в частном порядке. Тот факт, что они смогли пойти вместе пообедать, уже был для нее новым опытом. В любом случае. Он был интересным человеком. Ей было забавно наблюдать, как он удивляется вещам, которые для нее были естественны, и ей доставляло огромное удовольствие слушать его, а также узнавать от него о мире, который был ей неведом. Он на мгновение посмотрел на Викторию. — Нет какой-то особой причины. Просто сегодня Виктория, кажется, была настроена на долгий разговор? Она облегченно вздохнула. — Фух, ну и славно. Глаза Виктории изогнулись дугой. «Надо будет обнять его еще разок позже», — подумала она и снова поудобнее устроилась на стуле. — Здесь неплохо. Виктория довольно улыбнулась. Ее сегодняшний спутник, глядя в окно ресторана, заметил, что выбор места был удачным, и поблагодарил ее за приглашение. *** Я обмакнул хлеб в оливковое масло. Все-таки дорогое — это другое дело. А ведь это всего лишь хлеб перед едой и масло. Итальянский ресторан, который выбрала Виктория, оказался лучше, чем я ожидал. Хотя порции были довольно маленькими, так как подавали блюда курсами. Впрочем, так бывает всегда. Виктория, как обычно, была очень разговорчива. — О, я слышала, вы были на банкете в День поминовения! Говорят, конгрессмен был так рад вас видеть, ведь вы когда-то его спасли... Это про конгрессмена Хаксли? — А, да, верно. Я кивнул. Услышав ответ, Виктория посмотрела на меня с блеском в глазах, словно увидела кинозвезду. — Говорят, вы даже спорили с другими врачами в Больнице Стэнфорда, чтобы поставить диагноз конгрессмену Хаксли...! История о диагностике конгрессмена Хаксли, похоже, прошла через трех человек и сильно исказилась. Я усмехнулся, но не стал ничего объяснять. — М-м, похоже на правду. — Это так здорово! Виктория еще немного пощебетала. Она сама не раз бывала в больницах, но, кажется, ни разу не видела врача, который был бы готов так бороться за пациента. Может, мнения других врачей расходились? Удалось ли мне победить в споре? — Спасибо, что пришли сегодня. Я объяснил все максимально кратко. Виктория прислонилась головой к моему плечу. — Ах, точно. Я хотела купить вам подарок, Паркс. Как вы сейчас? Чем занимаетесь в больнице? Я посмотрел на Викторию. А, стоит рассказать ей об этом. — В последнее время... А. Я получил довольно престижную награду на международной конференции. Наверное, в конце года поеду в Европу за премией. — Ох, я так вам завидую. Она посмотрела на меня и лучезарно улыбнулась. *** Сколько прошло времени? Виктория повела меня на выход из ресторана. Видимо, она была в хорошем настроении, так как, будучи типичной американкой, не забыла оставить на чай около 20 процентов от счета. — Было приятно провести время. Виктория оставила крупную сумму и покинула ресторан. Как и в те несколько раз, что мы виделись. Для нее это, наверное, просто цифры, не имеющие особого значения? На самом деле, на данном этапе я бы тоже мог себе это позволить, но сумма все еще казалась мне абсурдной. Мы направились к машине. — В больнице все еще не платят? — А. Думаю, скоро начнут поступать роялти за изобретение ЭпиПен. Точно не знаю, но сумма должна быть немаленькой. Не то чтобы мне хотелось хвастаться деньгами, но... что у Виктории на уме, было очевидно. — Теперь вам не придется чистить дымоходы! Нет, ты же только что извинялась? Виктория рассмеялась и обняла меня сбоку, а я снова усмехнулся. Похоже, теперь она понимает, почему это смешно. Она отпустила меня и снова посмотрела в лицо. — Мы пойдем в кино. Вы не против? — Да. Что за фильм? Не знаю, влияние ли это прошлой жизни или профессиональная деформация, но, честно говоря, фильмы 1970-х годов не казались мне такими уж захватывающими. Даже если в них есть своя романтика? Виктория продолжила: — Лизелотта очень много хвастает вами, Паркс. И на банкете, и вообще, каждый раз, когда мы видимся, она долго о вас рассказывает. — О, правда? — Но теперь я понимаю почему. Она взяла меня под руку и многозначительно улыбнулась. Виктория была похожа на Лизелотту по характеру, но... как бы сказать, была гораздо менее сдержанной и более фамильярной. *** Машина Виктории, «Вольво», вскоре прибыла к месту назначения. Выйдя из авто, я подал руку Виктории. Мы вышли и огляделись. Знакомая парковка, где мы уже бывали. Меня обманули...? — Это не кинотеатр, Виктория. Виктория привезла меня обратно в пентхаус Вайсман. Она с невинным видом улыбнулась и взяла меня под руку. — Вы смотрели «Бэтмена»? Внезапно? В каком году вышел этот комикс? Я попытался вспомнить «Бэтмена» и понять, какая связь, но ничего не пришло в голову. — М-м, видел. Она кивнула. — Семья Уэйнов, кажется. Там родители Бэтмена погибли, когда шли в кино, их застрелили. Так что, теперь ты не ходишь в кино? С другой стороны, в голове Виктории богатая семья Бэтмена — это не просто сюжет, а повод для сопереживания... Нелепый, но забавный факт. У нее совсем другие акценты при просмотре комиксов. Нет, но... мы же не в Готэме. В Пало-Альто 1970-х трущоб вообще не было. Я посмотрел на нее. — Так вы боитесь кинотеатров...? — Конечно. Виктория посмотрела на меня широко открытыми глазами, словно это было очевидно. В ее выражении лица не было ни капли иронии. Я кивнул. Бывает и такое. — Понял. Мы поднялись в пентхаус, и Виктория отвела меня в свою комнату. Она принялась возиться с набором видеокассет. — Это ведь удивительно, правда? Честно говоря, ничего удивительного. — Удивительно. Хотя, если судить по меркам той эпохи, это действительно было нечто. В 1970-х видеомагнитофоны были новейшей технологией. В домах обычных людей их вряд ли можно было встретить. Виктория снова вышла, чтобы приготовить попкорн в микроволновке. Через несколько минут она вернулась с красной бумажной коробкой. — Садитесь. Я сел рядом с Викторией. Фильм, который она выбрала... «Римские каникулы». Романтическая комедия о принцессе, которая сбегает во время визита в Рим, встречает американского журналиста и отправляется на экскурсию по городу. На самом деле, это был черно-белый фильм, довольно старый даже для того времени. Фильм начался, и Виктория принялась жевать попкорн. Аромат сливочного масла наполнил комнату. Виктория снова прислонилась ко мне. — Это мой любимый фильм. Их можно понять. Было несложно догадаться, почему Виктории нравится эта картина. Если немного подумать, все становится очевидным, не так ли? *** Когда фильм подходил к концу. Коробка из-под попкорна давно опустела. Виктория снова повернулась ко мне. — Давайте дружить. Видеться чаще! В следующий раз, может, позовем Лизелотту и посмотрим втроем? Я кивнул. — О, это отличная идея. *** Тем временем. Приемный покой Больницы Стэнфорда. Профессор Холлис, дежуривший в педиатрическом отделении, крепко спал, накрыв лицо журналом, который читал. Первый. — Что такое, боли в суставах у ребенка? — Именно так. Пятилетний мальчик, поступивший в Приемный покой с температурой и болями в суставах. Профессор Холлис не придал этому значения. Идиопатическая тромбоцитопеническая пурпура? Второй. Четырехлетняя девочка. Лихорадка и боли в суставах. — Ревматическое заболевание? — Странно. Не похоже на инфекционное заболевание... Ординатор педиатрии тоже нахмурился. Третий. Шестилетний мальчик. Высокая температура 39 градусов, причина неясна, на лекарства не реагирует. Профессор Холлис потер виски. ---------- 87. Три ребенка (1) Лизелотта вошла в комнату Виктории и прислонилась к двери. В комнате Виктории еще витал слабый запах масла и попкорна. — Слышала, вчера тот врач заходил. — Надо было найти время и прийти посмотреть. Если бы она знала, что Виктория приведет его прямо в комнату, она бы обязательно пришла. Лизелотта оглядела комнату Виктории и нахмурилась. — «Римские каникулы»? Виктория кивнула. Значит, именно этот фильм они смотрели в комнате. — Да. Лизелотта усмехнулась про себя. Этот фильм. История о том, как наивная европейская принцесса, говоря словами одного человека, идет на свидание с американцем из рабочего класса… Должно быть, при просмотре ей было неловко. Конечно. Лизелотта тоже не то чтобы была очень искушенной в делах мира или отличалась особой проницательностью. Они с Викторией жили практически одинаковой жизнью, как две капли воды, так с чего бы ей быть другой? Но представить реакцию того мужчины на этот черно-белый фильм было не так уж сложно. Наверное, он тихо почесал затылок, мол, это что, про тебя? Хотя он вряд ли стал бы поднимать эту тему и ставить Викторию в неловкое положение. — Прогулка была приятной? — Да. Он даже принял извинения. Ну еще бы. Тот человек не из тех, кто будет обижаться из-за таких мелочей. Скорее, он был невероятно бесчувственным. Лизелотта кивнула. *** Это ординаторская терапевтического отделения больницы. Я сидел и читал старую научную статью профессора Меригана, как вдруг вошел знакомый человек. Это был профессор Холлис из педиатрии. — Знал, что найду тебя здесь. — А, здравствуйте? Профессор естественно посмотрел на меня. — Доктор Паркс. Педиатрические ординаторы говорят, что вчера в приемный покой поступили трое пациентов с подозрением на детский волчаночный артрит. Что ты об этом думаешь? — Не думаю, что это волчанка. Словно попугай, честное слово. — Как бы то ни было, поступило трое детей. У них боли в суставах, жар. Артралгия — самая большая проблема. Неясно, что это такое. Если не знаешь, что это — первым делом подозревай ревматизм. Боли в суставах у детей — это обычно ревматические, аутоиммунные проблемы. Вряд ли у ребенка уже износились суставы. Суставы уязвимы для аутоиммунных заболеваний. Поэтому и существует болезнь под названием ревматоидный артрит. Как всегда, если не знаешь, в чем дело, обычно подозревают ревматическое заболевание. Но ведь это не инфекция… Если сильно натянуть, можно предположить аллергическую реакцию на какой-то общий раздражитель. Но эта вероятность казалась низкой. — Понял. — Если не занят, пройдем в педиатрическое отделение. Я встал со своего места. Раз уж профессор педиатрии пришел в терапевтическую ординаторскую, чтобы лично забрать меня, значит, пациент действительно тяжелый. Я последовал за профессором Холлисом. Профессор Холлис был тем самым человеком, с которым я когда-то писал научную статью о лечении болезни Кавасаки. Мы вместе создавали внутривенный иммуноглобулин в лаборатории для лечения болезни Кавасаки. В то время это было экспериментальное лечение. Это лекарство делают из донорской крови путем центрифугирования. Не знаю, начали ли его где-то продавать, в этом я не уверен. В любом случае, вернемся к нынешней болезни. В мире много неизвестных болезней. Какую болезнь нужно подозревать в первую очередь, когда у нескольких детей возникают боли в суставах неясного происхождения? Возможностей много. Когда терапевт не знает диагноза, первый вопрос, который он должен задать: является ли причиной этой болезни или симптомов опухоль, аутоиммунный процесс или инфекция? С ответа на это все и начинается. В данной ситуации ответа пока не было. Детская онкология — явление нечастое. Странно, что трое детей с онкологией внезапно оказались в приемном покое в один день. — Они как-то связаны между собой? — Нет. Говорят, они даже не знакомы. — А район? — Не один и тот же… но рядом. Значит, они не заразили друг друга и не контактировали с одним и тем же веществом? Я вздохнул. Дела плохи, ситуация выглядела неоднозначной. Надо посмотреть самому. Я сел на посту в педиатрическом отделении, а профессор Холлис достал историю болезни. В отделении стоял врач в белом халате, которого я видел впервые. Профессор Холлис, листая историю болезни, небрежно махнул рукой. — Это ординатор первого года педиатрии, доктор Генри. Доктор Генри, а это… — Тот самый старший коллега. Много о вас слышал. Генри протянул мне руку для рукопожатия. Ординатор первого года? Значит, пришел в этом году. Неудивительно, что я его не узнал. Мы снова открыли истории болезни троих пациентов. — Мы тоже сначала думали об инфекции. Но раз пациенты не контактировали друг с другом, ситуация стала довольно запутанной. — Не было ли у них активности на свежем воздухе? Клещевые заболевания кажутся наиболее вероятными… Как раз сезон пикников. Однако, несмотря на мои слова, профессор Холлис почесал затылок, словно не понимая. — Разве клещевые заболевания вызывают боли в суставах? Не думаю. Я что-то осознал и широко открыл глаза. Это же оно. Болезнь Лайма! Инфекционное бактериальное заболевание, передающееся через клещей. Одно из многих заболеваний, которыми можно заразиться при укусе клеща. И да, оно вызывает боли в суставах. — А! Это же… Я хотел сказать об этом профессору Холлису, но вовремя прикусил язык. Если бы они знали, что такое болезнь Лайма, они бы уже поставили диагноз этим детям. Болезнь Лайма еще не была открыта. Как же мне сейчас обнаружить болезнь Лайма? Ответа не находилось. Сначала разберемся с неотложным. Вернемся к пациентам. Профессор Холлис посмотрел на меня с немым вопросом: «Что такое?» — Что? — Сейчас лето, погода хорошая, не так ли? Похоже на клещевое заболевание. Может, их укусили в выходные, и на следующий день проявились симптомы… — При клещевых заболеваниях не бывает болей в суставах. Видите ли, профессор… Похоже, это клещевое заболевание, которое еще не открыли. Я задумался, не сочтут ли меня странным, если я скажу такое. — Э-э… мир велик, и болезней много. Давайте еще раз тщательно опросим детей и осмотрим их на предмет следов укусов клещей. — Хорошо. А какое лечение? — Я бы хотел использовать доксициклин. Доксициклин — это антибиотик, эффективный при болезни Лайма. Лечебный эффект несомненен, но станет ли профессор назначать этот препарат? Неизвестно. Поверит ли профессор на слово, если я скажу: «Это клещевое заболевание, вызванное пока неизвестными бактериями», и выпишет лекарство? Это был вопрос, над которым стоило подумать. *** Профессор Холлис на мгновение задумался и снова направился в палату к детям. Доксициклин? Как ни крути, это было не то лекарство, которое стоило использовать в данной ситуации. Ревматологи считали, что симптомы пациентов, в центре которых стояла боль в суставах, почти наверняка указывают на аутоиммунное заболевание. И даже если предположить, что это клещевое заболевание, это не было причиной для назначения доксициклина. Большую часть клещевых заболеваний вызывают вирусы. А вирусы не лечатся антибиотиками. В конце концов, принять на веру предложение использовать доксициклин было трудно. Тем более, что это не тот препарат, у которого нет побочных эффектов. Профессор Холлис размышлял. Стоит ли доверять словам этого ординатора-азиата или нет? Логически рассуждая, нет причин верить таким заявлениям. Внезапно появившаяся новая бактерия? Тип артралгии, не встречавшийся при клещевых заболеваниях? Какова вероятность этого? Кто знает. Были сомнения, стоит ли слепо верить словам доктора Паркса. Для начала осмотрим пациента. Доктор Паркс открыл дверь палаты, и профессор Холлис склонился, чтобы посмотреть на ребенка. Четырехлетний ребенок выглядел здоровым, но, сильно нахмурившись, подозрительно смотрел на незнакомцев. — Как ребенок? — Профессор, скажите скорее, что это за болезнь. Жар, кажется, спал, но малыш все время капризничает, говорит, что болят руки. Все было так, как сказал родственник. Ребенок постоянно плакал, не понимая, что у него болит. — Не было ли в последнее время активности на свежем воздухе? — А? В пятницу мы ходили на пикник. Погода была хорошая, кажется, все жители района выбрались на природу. Профессор Холлис закрыл глаза. Когда-то, обсуждая случай с болезнью Кавасаки, он чувствовал то же самое. Это звучит абсурдно, но этот человек умеет сделать так, чтобы все обрело смысл. Ирония судьбы. *** Как и ожидалось, все признаки указывали на клещевое заболевание. Я снова медленно осмотрел ноги ребенка. Когда кусает клещ, он обычно ползет снизу вверх. Чаще всего они цепляются за подколенную ямку или ноги. И… ну конечно. Через некоторое время я обнаружил след от укуса клеща, оставшийся под коленом у ребенка. И тут же показал его профессору. — Профессор Холлис. Я нашел. — Что? Профессор с удивленным видом подошел ко мне и посмотрел на след. Это было пятно в форме мишени с концентрическими кругами. По-корейски это называют мигрирующей эритемой. В любом случае, доказательство найдено. Профессор Холлис посмотрел на меня с потрясением в глазах. — Доктор Паркс. Как ты вообще до этого додумался? Даже если существует много бактерий, еще не известных научному сообществу, я никогда не видел болезней, где артралгия была бы основным симптомом. ---------- 88. Три ребенка (2) Профессор Холлис нахмурился. Следы от укуса клеща... Что было бы, если бы он послушал ревматологов или других профессоров внутренних болезней и назначил стероиды для купирования суставной боли? Вот почему нельзя бездумно назначать стероиды, если не знаешь диагноза. Летальность пятнистой лихорадки Скалистых гор, схожего заболевания, передающегося через клещей, превышает 70%. Бактериальные инфекции, переносимые клещами, — это невероятно опасные недуги. Пациенты бы умерли. Иначе и не скажешь. Препараты настолько сильны, что при неправильном применении вызывают тяжелые побочные эффекты. Поскольку с этими симптомами поступило трое детей, если бы он действительно применил стероиды и подавил их иммунитет, все они могли бы погибнуть. И он ведь всерьез обдумывал такое лечение. Это было поистине ужасно. Теперь его интересовало другое. Каким образом этот ординатор-азиат вообще догадался, что это болезнь, вызванная клещами? Профессор Холлис даже не слышал о клещевых заболеваниях, основным симптомом которых была бы боль в суставах. Новая болезнь? Но если это совершенно новая болезнь, то с чего он вообще взял, что дело в клещах? Нужно будет спросить его, как только закончится осмотр пациентов. Профессор Холлис крепко зажмурился от чувства досады. Почему ординаторы, да что там — профессора нашего отделения, не смогли додуматься до такого? «Хотя бы подумать о клещах?» Возможно, для обычного человека это и нормально — не догадаться, но педиатры не смогли прийти к этой мысли и едва не погубили троих детей. Хорошо еще, что он вовремя пошел и спросил доктора Паркса. В конце концов, именно этот ординатор спас ребенка с болезнью Кавасаки. Вау, но все же. Я постоянно задаюсь вопросом: почему другие ординаторы не могут работать так, как доктор Паркс? Другие врачи остановились на том, что у этих детей нет прямой связи друг с другом, но тот ординатор-азиат нашел общую черту — пребывание на свежем воздухе — и предположил инфекцию. И это действительно оказалось инфекционное заболевание. Если верить словам Паркса, это бактериальное заболевание, передающееся через клещей, которое имитирует ювенильный ревматоидный артрит. Каких только странных болезней не бывает. *** Я шел по коридору педиатрического отделения вместе с профессором Холлисом и одним из ординаторов-педиатров. Действительно ли у всех троих клещи? Я считал, что так оно и есть. Я на мгновение вспомнил свою больничную жизнь в Корее. Информацию о клещевых заболеваниях. Причину, по которой в первую очередь нужно применять доксициклин. Это было во времена моей ординатуры в отделении инфекционных заболеваний. — Профессор, я посмотрел историю болезни, почему этот пациент получает доксициклин? — Клещи. Ответ профессора был краток. Я колебался, стоит ли продолжать расспросы, но все же открыл рот: — Анализ крови на клещевые инфекции дал отрицательный результат. — Ты думаешь, что клещевых заболеваний не существует, если в нашей больнице нет соответствующих тестов? — Говорят, у пациента не было контактов с природой. В любом случае, моим принципом было задавать любые вопросы, даже если за это отругают. Если профессор что-то упустил, пациент может пострадать, да и ординатору не стоит оставлять пробелы в знаниях. Профессор инфекционного отделения покачал головой, словно я сказал что-то смешное. — Ты веришь словам пациента на слово? У них в квартире наверняка есть хотя бы клумба. Хотя разговор и превратился в выволочку, в конечном итоге мне пришлось согласиться. В отделениях, где невозможно точно определить болезнь, всегда появляются один-два любимых диагноза. Логика была проста. Неизвестно, что это. Инфекция не исключена, поэтому нельзя бездумно использовать стероиды, и вместо них применяют антибиотики против клещей. Это расчет прибылей и убытков. Если это клещевое заболевание и ты применил доксициклин — пациент выздоравливает. Если это клещевое заболевание, а ты не применил антибиотики вовремя, у пациента отказывают печень и почки, и начинается хаос. Их называют «клещами-убийцами» не потому, что ничего не происходит, если лечение затянуто. А что будет, если это не клещевое заболевание, но пациент пропил антибиотики? Просто человек пропил курс антибиотиков, ничего страшного не случится. Такова базовая логика. Мы начали применять доксициклин, и температура, а также показатели жизнедеятельности пациента немного улучшились. — О, посмотри-ка. Температура спала. — Это было клещевое заболевание? — Нет. Подумай сам, доксициклин лечит много разных болезней, верно? — Правда? К слову, диагнозом того пациента был туберкулез. Доксициклин обладает слабым эффектом и против туберкулезной палочки, поэтому при его введении состояние пациента на время улучшилось. Будь проклята эта болезнь. Нет, откуда взялся туберкулез? Будучи тогда ординатором внутренних болезней, я был в недоумении и спросил профессора инфекционного отделения: — Но, профессор, может ли это быть туберкулез, если у пациента нет респираторных симптомов, как в этом случае? — Мир несправедлив. Урок из этой истории: Клещевые заболевания нужно подозревать в первую очередь. А болезни с неясным диагнозом всегда превосходят ожидания. Я думал, что это клещевое заболевание, не выявляемое тестами, а оказалось — туберкулез без симптомов туберкулеза? Что за чертовщина. *** Вернемся в Америку 1970-х годов. Я обходил палаты вместе с профессором Холлисом. Трое детей были госпитализированы с основным симптомом в виде боли в суставах неясной этиологии. Одного мы уже осмотрели. Второй пациент. Тоже маленький ребенок. Когда ординатор-педиатр внимательно осмотрел его, у этого пациента тоже обнаружили след от укуса клеща. Выражение лица профессора Холлиса стало серьезным. — Хм... Казалось, он глубоко задумался. Осмотр тела пациента в поисках следов укуса клеща — один из принципов, который необходимо соблюдать при воспалительных заболеваниях неясного происхождения. Как я уже говорил, причина та же, что и при назначении антибиотиков от клещевых инфекций «на всякий случай». Однако это часто пропускают. Потому что лень. И клещевые заболевания не настолько распространены, чтобы каждый раз проходить через этот процесс. Третий пациент. И в этот раз на животе был обнаружен след от укуса клеща. Профессор Холлис тихо выругался, чтобы ребенок не услышал. Покачав головой. Мать ребенка ухватилась за рукав халата профессора, и профессор Холлис повернулся к ней. — Эта болезнь излечима? — Похоже, дело в клещах. Профессор посмотрел на родственника пациента, стараясь улыбнуться как можно мягче. — Ребенок так сильно страдал... — Существуют антибиотики для лечения клещевых инфекций, поэтому мы начнем с них. — Тогда он поправится? — Мы на это надеемся. Эти родственники даже не подозревают, насколько опасной была ситуация. Если бы они получили лечение стероидами, которое назначили бы обычные врачи, дети могли бы просто умереть. Мы последовали за профессором Холлисом, вышли из палаты и вернулись на пост педиатрического отделения. Профессор снова посмотрел на меня. И снова глубоко вздохнул. — Доктор Паркс. Большое спасибо, что пришли даже в другое отделение. Вы спасли троих детей. — Спасибо за предоставленную возможность, профессор. Профессор Холлис отвел взгляд. Ординатор-педиатр рядом почесал затылок. На этот раз профессор выглядел рассерженным. — Почему вы, ребята, каждый раз бесполезны? Если бы вы осматривали пациентов в приемном покое, неужели нельзя было провести физикальный осмотр и обнаружить следы укуса клеща? — Прошу прощения. — Нет, ординатор внутренних болезней еще до осмотра ребенка сказал, что там будут следы укуса, а почему ординаторы-педиатры, даже видя ребенка, не знают, есть там следы или нет? Разве вы не педиатры? Ординатор-педиатр, на которого обрушился этот гнев, как гром среди ясного неба, серьезно кивнул. — Мы будем стараться. — Если не знаете, что это, нужно строить гипотезы и хотя бы спрашивать других. Мне стало неловко это слушать. Из-за меня их зря отчитывают. Разве не слишком сурово ругать за то, что они не угадали болезнь, которую даже не обнаружили? Конечно, профессор Холлис был разгневан скорее тем, что «ординаторы-педиатры пропустили следы клеща при физикальном осмотре». — Да. Я запомню. — Идите. Идите изучать антибиотики против клещей. Доктор Генри попрощался с профессором и поспешил скрыться, словно убегая. Профессор Холлис, массируя виски, тяжело опустился на стул. Вид у него был такой, будто у него ужасно болит голова. *** Профессор Холлис посмотрел на меня. — Увидев третий след от укуса клеща, я был просто поражен. Доктор Паркс. Похоже, вы были во всем правы... — Вы мне льстите. — Как вы вообще догадались, на этот раз? — Несколько детей поступили с похожей болезнью. Я задумался, не может ли причиной быть инфекционное заболевание, и пришел к такому выводу. Логично, не так ли? — Хотя я до сих пор не понимаю, как именно клещи вызывают воспалительный артрит. Это не то, что можно просто проигнорировать. С академической точки зрения можно было бы поразмышлять, действительно ли клещи являются причиной, но с клинической точки зрения причин для начала лечения было более чем достаточно. — Может, если провести исследование, мы узнаем? Так было и в истории. Основным симптомом болезни Лайма является боль в суставах, поэтому потребовалось много времени, чтобы понять, является ли это клещевой инфекцией и действительно ли это инфекционное заболевание. Поэтому открытие и задержалось. Важно то, что теперь, когда мы нашли пациентов с болезнью Лайма в дикой природе, мы можем написать научную статью об этом исследовании. — У вас совершенно другой образ мышления. ---------- 89. Три ребенка (3) Особняк Вайсман. Лизелотта смахивала пыль с окаменелости археоптерикса, купленной на днях. На самом деле это был не совсем археоптерикс, а нечто среднее между динозавром и птицей. Впрочем, подготовка экспоната была завершена. Она тихо усмехнулась. «Интересно, на чем же он снова зациклился, раз не выходит на связь уже несколько дней? Вероятно, инициатива снова исходит от меня». *** Почему болезнь Лайма получила такое название? Я и сам толком не знал. Должна же быть причина, по которой ей дали такое имя… Я провел в библиотеке несколько дней. Лишь после того, как я перерыл гору литературы, связанной с клещами, мне удалось докопаться до истины. Болезнь Лайма назвали так потому, что впервые она была обнаружена в Лайме. Это городок в штате Коннектикут. Откуда я узнал? Просматривая библиотечные архивы, я наткнулся на одну любопытную научную статью, датированную 1977 годом. Статья была опубликована в журнале «Ревматология и артрит». Исследовательская группа присвоила диагнозу название «Лайм-артрит», взяв за основу географическое название. Конечно, авторы этой работы еще не могли с уверенностью сказать, что именно является причиной заболевания. Только догадки. Интересным фактом было то, что они тоже обнаружили след от укуса клеща. Они называли это мигрирующей эритемой. Похоже, они так и не смогли четко связать этот симптом с укусом клеща. В науке всегда так. Это сложная штука. Нужно просто уметь искать… Определенно, должна быть зацепка. Научная статья, которую нужно найти следующей. Я не мог отправиться в леса Коннектикута, где кишат смертоносные клещи, чтобы собрать образцы, но в мире полно странных людей. Безусловно. Должен же быть в Америке хоть один профессор фундаментальной медицины или энтомологии, который отправил своего аспиранта в лес к убийственным клещам, чтобы тот «фармил» их в автоматическом режиме! Ведь аспиранты способны на всё. Наверное, поймать смертоносного клеща — задача не из области невозможного. Проблема лишь в том, сколько таких научных статей о клещах-убийцах хранится в библиотеке Стэнфорда… Где же они могут быть? Даже если это Стэнфорд, вряд ли у них есть раздел вроде «Журнал болезней, переносимых клещами». Интернета толком нет, и у меня уже начала болеть голова. Я искал около часа. Если я буду искать здесь весь день… Я уже собирался сдаться, как вдруг… Мой взгляд зацепился за журнал под названием «Журнал патологии беспозвоночных». Неужели? Вау, это сработало. Я раскрыл этот «Журнал патологии беспозвоночных» — его, вероятно, с момента печати открывали от силы три человека. Эврика. — Патобиология бактерий Borrelia у тропических клещей. Журнал патологии беспозвоночных, доктор Милан Ристич и др., 1978. Снова статья, написанная ветеринаром? В любом случае… это тоже «плечи гигантов». Автор статьи, доктор Милан Ристич, даже представить себе не мог, что его исследование будет использовано для идентификации болезни Лайма и спасет множество жизней. Если вкратце: бактерии, вызывающие болезнь Лайма, — это разновидность Borrelia. Посмотрим, написал ли доктор Ристич статью по существу. Я забрал нужный журнал, опустился на свое место в библиотеке и начал медленно вчитываться в содержание. Охренеть. Доктор Ристич, видимо, посчитал, что просто найти и вскрыть клеща-убийцу недостаточно, поэтому он препарировал их на каждой стадии развития. Более того… Вау, этот человек не в своем уме? Он даже отдельно выращивал и вскрывал клещей, не зараженных Borrelia, на каждой стадии роста, чтобы сравнить патоморфологические данные двух групп. У него что, несколько жизней в запасе? Еще смешнее то, что он не только препарировал клещей на всех этапах, чтобы найти бактерию и сравнить ее с контрольной группой, но и, кажется, выяснил, в каких именно органах клеща локализуются бактерии Borrelia. Оказывается, они заражают яичники клеща, вызывая вертикальную передачу инфекции. В итоге бактерии Borrelia попадают в слюнные железы. И когда клещ впрыскивает слюну, хозяин заражается. Я этого не знал. Я лишь знал, что болезнь Лайма вызывают бактерии Borrelia. Кстати, я-то думал, что они просто пошли собирать клещей, а они разделили их на две группы, выращивали в лаборатории, размножали, препарировали на каждой стадии жизни, искали бактерии — устроили настоящий хаос. Черт возьми. Человечество не забудет вашей жертвы, коллега Ристич. Может, отправить коробку печенья в лабораторию Иллинойского университета? Всё-таки великие дела вершат ветеринары. У них, если нужно, нет проблем с тем, чтобы просто взять и вскрыть пациента или объект исследования. *** Так я подготовил подарочную коробку, которую отправлю в одну из лабораторий ветеринарного колледжа Иллинойса. — Спасибо. Ваше исследование клещей-убийц послужило на благо человечества. — Профессору Милану Ристичу. На моем месте я бы точно не додумался сначала собрать клещей в дикой природе, а потом начать их разводить. Чем больше думаю об этом, тем абсурднее ситуация. Выражаю глубочайшее сочувствие аспиранту профессора Ристича, который, должно быть, до сих пор выращивает этих клещей. Впрочем, не это главное. Все нужные научные статьи собраны! Я приступил к работе над написанием статьи. Сначала я оформлю её как отчет о клинических случаях детей, которых наблюдал Профессор Холлис… Конечно, этим я не ограничусь. Наверняка есть люди, которые занимаются изучением болезни Лайма прямо сейчас? Разумеется, название «болезнь Лайма» еще официально не закреплено. Лучший способ — найти их и связаться. Профессор Аллан Стир из Йельского университета. Это он. Вероятно, из всех исследователей на данный момент он ближе всего подобрался к открытию болезни Лайма. В своей статье 1977 года он еще считал болезнь Лайма разновидностью артрита, но уже упоминал, что это может быть инфекция, передающаяся членистоногими. Можно сказать, почти угадал. Теперь осталось только применить это в Клинической практике. *** Штат Коннектикут, Йельская медицинская школа. Профессор Аллан Стир нахмурился, глядя на коричневый конверт, пришедший по почте. В чем дело? Это письмо с пометкой о приоритетной доставке. Отправителем значилась больница Стэнфорда в Калифорнии, было указано имя врача. Письмо по поводу исследования? У меня сейчас нет совместных проектов со стэнфордскими специалистами. В любом случае, профессор Стир сел за стол и вскрыл конверт. Внутри были несколько научных статей и письмо. Профессор Стир начал с письма. — Здравствуйте, профессор Аллан Стир. — Я слышал, что вы изучаете новый тип артрита, обнаруженный в Лайме. В связи с тем, что в больнице Стэнфорда были выявлены похожие Пациенты, я решил написать вам. Первой из приложенных статей была работа о патофизиологии бактерий Borrelia, выявленных у клещей, паразитирующих на коровах. Содержание показалось мне знакомым. Профессор Стир был поражен. Откуда он узнал? Тот факт, что Лайм-артрит может быть заболеванием, передающимся членистоногими, был лишь одной из многих гипотез, рассматриваемых исследовательской группой Йеля. — Я прочитал вашу статью о группе педиатрических Пациентов с артритом, обнаруженных в Лайме. Особенно интересной показалась гипотеза о том, что это инфекция, передающаяся членистоногими. — На случай, если это поможет вашим исследованиям, я нашел и прилагаю соответствующие научные статьи. Профессор продолжил читать письмо. Если верить мнению этого врача, то причиной возникновения кластера детского артрита в Лайме являются бактерии Borrelia, переносимые клещами. Неужели это правда?.. Неужели это правильный ответ? Профессор Стир долго размышлял, просматривая письмо стэнфордского врача и приложенные статьи в поисках контраргументов. То, что доктор Стир обнаружил недавно, было «заболеванием, имитирующим детский аутоиммунный артрит, выявленным в Лайме». Стэнфордская Гипотеза гласила, что причина болезни — клещи и бактерии Borrelia. И всё это из-за симптомов и патофизиологии бактерий Borrelia, детально описанных ветеринарами? У него разболелась голова. «Хм…» Он так и не нашел, что возразить. Логика была предельно простой. Вполне вероятно, что это и есть ответ. Загадочный коричневый конверт из Стэнфорда и стопка статей внутри. Теперь все части пазла сложились воедино. Странный детский артрит, найденный доктором Стиром в Лайме. Исследования европейских клещей, вызывающих мигрирующую эритему. Патофизиология бактерий Borrelia, установленная ветеринарами из Иллинойса. Истина была довольно ясна. Болезнь Лайма — это бактериальная инфекция, передающаяся клещами. Симптомы необычные, но суть именно в этом. Её вызывает разновидность бактерий Borrelia, а на месте укуса клеща остается характерный след. Это и есть мигрирующая эритема. Когда знаешь ответ, всё выглядит удивительно просто и в то же время элегантно. Это была истина, за которой профессор Стир охотился последние несколько лет. На самом деле, способ лечения инфекции Borrelia у коров был довольно очевиден. Достаточно было использовать антибиотики, применяемые при атипичных бактериальных инфекциях. Слишком простой ответ. Но нельзя же так думать. Ведь в будущем будет еще немало Пациентов, страдающих от этой болезни, не так ли? Если подумать… Нет. Ведь у профессора Стира уже сейчас лежат двое детей с этим артритом? Врач, осознав, что чуть было не забыл о самом важном, неловко облизнулся и помчался в педиатрическое отделение. ---------- 90. Шерлок Холмс (1) Это Америка 1970-х годов. ЦРУ никогда не следит за ведущими университетами Америки. И уж точно в каждом крупном американском университете не приставлены сотрудники из Лэнгли. Однако, если они и приставлены, то это явно не слежка за гражданами США. Потому что это незаконно. Точно так же Кейтлин была назначена в Стэнфорд вовсе не для того, чтобы следить за коммунистическими организациями внутри кампуса. И уж тем более не для того, чтобы курировать конкретную «проблемную» персону в Больнице Стэнфорда. Она просто на законных основаниях выполняла работу по обеспечению безопасности, связанную с иностранными студентами в Стэнфорде. Детали — секрет. — Так адвокат, присланный из Лэнгли, заявил в полицейском участке Пало-Альто. Полиции в итоге пришлось отступить. Между тем. Её объект наблюдения... Нет, постойте, как там сказал адвокат из штаб-квартиры? Сотрудник по вопросам безопасности, связанный с оборонной промышленностью? В любом случае, в поведении этого азиатского врача не было ничего подозрительного. Скорее, подозрительно было то, что он почти не выходит из больницы... «Иди домой, псих». Кейтлин не могла войти в больницу, так как её один раз уже поймали, а этот врач из неё почти не выходил. Разве можно было что-то сделать? На самом деле, с тех пор они даже не встречались. А ведь нужно было наладить контакт. По правде говоря, называть его объектом наблюдения было не совсем верно. Юридически и фактически этот азиатский врач был самым настоящим сотрудником Кейтлин. Из-за этой работы федеральное правительство выделило Больнице Стэнфорда немало средств на исследования. Особенно в связи с разработкой автоинъекторов и тому подобного. Однако. Странным было то, что он постоянно отправлял и получал посылки из-за границы. Совсем недавно несколько штук пришли ему из Германии. Вроде бы от фонда Коха. Из Англии тоже приходили неоднократно. Наверное, просто научные статьи. Но «свободный орел» никогда не спит. Германия сейчас разделена надвое, так что, в крайнем случае, он мог оказаться опасным элементом. Сегодня нужно встретиться и поговорить. Как ни крути, не может же он жить в больнице? Или живет...? Так. В любом случае. Кейтлин, закончив сбор информации, направилась к своему автомобилю, припаркованному перед кампусом, недалеко от больницы. Что за черт. Где машина? Кейтлин огляделась и обнаружила на стене знак «Парковка запрещена». Это была не просто запрещенная зона, а зона эвакуации. Причем за счет владельца. Пало-Альто был проклятым городом. Поскольку это рядом с университетом, а студентам нельзя садиться за руль в нетрезвом виде, они часто бросали машины на всю ночь, поэтому ввели правило эвакуировать всё подряд. Кейтлин тяжело вздохнула. «Черт возьми...» Она размышляла, можно ли оплатить эвакуацию корпоративной картой ЦРУ. *** Так прошла эта похожая на войну неделя. Я выдохнул с облегчением. В конце концов, все дети с болезнью Лайма выздоровели и отправились домой! Это болезнь, которую, как правило, можно вылечить, если начать терапию на ранней стадии. Теперь оставалось только разобраться с Научной статьей. Работа, которую я делал постоянно. Раз уж я отправил тот конверт доктору Стиру, теперь нужно закончить и подать Научную статью, описывающую механизм возникновения и методы лечения болезни Лайма. К счастью, самая сложная часть была позади. И поиск существующих исследований и Научных статей, которые могли бы подтвердить Гипотезу, и приведение в порядок Истории болезни пациентов, и выяснение того, какое Лечение они получали. В общем... Когда тяжелая Работа была завершена, я смог написать Научную статью о болезни Лайма почти так же легко, как тренировался в печати. А на следующий день. Рукопись была наконец готова. Никто меня не подгонял, но чем быстрее станет известна информация о болезни, тем меньше пациентов умрет. Если подумать, разве это не подгон? В любом случае. Болезнь Лайма была болезнью, возникшей и обнаруженной в Америке. Эту Научную статью я собирался отправить не в Nature, а в американский журнал. Это же «свой» клещ, обнаруженный в Америке, и болезнь, которую исследовали Стэнфорд и Йель. Этот журнал в Лондон не отправишь. Если уж отправлять ценную рукопись в американский журнал, то первой целью, конечно, был NEJM. Самый авторитетный медицинский журнал в Америке. Я без колебаний отправил Научную статью. *** Через некоторое время пришел ответ. Вообще, с медицинскими Научными статьями дело обстоит так: Научную статью, описывающую и рассматривающую новую болезнь, даже самый именитый журнал не может легко отклонить. Такова структура Научного сообщества. В 1970-х годах в медицине это было тем более верно. Ведь количество выходящих Научных статей было не таким уж большим. Но была и другая, более важная причина. В медицинских Научных статьях важна не только завершенность. Главный вопрос был в том, поможет ли публикация этой Научной статьи спасти больше пациентов или нет. Даже если Научная статья написана из рук вон плохо, если она может спасти больше людей, чем другая... Для журнала отказать в публикации или отложить её — уже довольно большая ответственность. В ответном письме NEJM не обещали публикацию, но не скупились на похвалу в адрес меня и других исследователей, изучавших болезнь Лайма. — Мы прочитали Научную статью мистера Паркса. Мне особенно понравилось, как вы вывели характеристики пациентов и болезни Лайма. Похвала продолжалась в том же духе. В общем, это означало, что они собираются её опубликовать. *** Это лаборатория профессора Меригана. Профессор Мериган просматривал Научную статью о болезни Лайма, которую я собирался отправить в Science. Он удивленно покачал головой. — Ты нормально питаешься? — Э-э, да. На самом деле, в последнее время я толком не ел. Я потратил немало времени на написание Научной статьи о болезни Лайма. Один только поиск Научных статей, связанных с этим клещом, чего стоил! Я днями и ночами пропадал в библиотеке. Но раз есть результат, значит, всё не зря. — Столько Научных статей пишешь, откуда взяться времени на еду? Не изнуряй себя так, отдыхай иногда. — Спасибо за беспокойство. Отчет о клинических случаях трех детей с болезнью Лайма. — Ты ведь отправил Научную статью, в которой описал открытие болезни Лайма, в NEJM? — Да. Профессор Мериган, будучи профессором инфекционных заболеваний, смотрел на меня с интересом. Ведь я нашел совершенно новую болезнь. — Ты, конечно, молодец. Редко встретишь молодого человека с такими твердыми научными интересами. — Спасибо. Он снова пролистал ту самую Научную статью. — Обычно врачи не заглядывают в ветеринарные или другие специализированные журналы. Но истина не всегда лежит на поверхности. Я кивнул. Как это часто бывает, неожиданно ключевые звенья оказываются там, где их совсем не ждешь. Как в той Научной статье ветеринаров про клещей. Профессор Мериган посмотрел на меня. — Помнишь? У меня есть курс терапии для студентов медицинского факультета. В следующем семестре его будешь вести ты. Всё равно все профессора терапии в больнице делят нагрузку, так что тебе нужно будет провести всего несколько занятий. — Спасибо. Это было то самое дело, о котором профессор Мериган говорил мне раньше. Тогда я думал, что это может быть шуткой, но, видимо, нет. Профессор продолжал смотреть на меня. — Мистер Паркс. Я порекомендую тебя на должность профессора сразу после окончания ординатуры. Хотя сомневаюсь, что рекомендация вообще понадобится. Оставалось около полутора лет. Время долгое, если смотреть с одной стороны, и короткое — с другой. Но с какой стороны ни посмотри, это было рано. Стать профессором сразу после выпуска — дело, мягко говоря, непростое. Слова о том, что рекомендация может и не понадобиться, тоже были многозначительными. Возможностей было предостаточно. Столько исследований? — и сразу сделать профессором. Декан говорил, что так и будет. Может, поэтому он и хотел, чтобы я начал преподавать как можно раньше. Я на мгновение задумался. Не слишком ли я размечтался? В любом случае. Пришло время готовиться по-настоящему. — Какую тему выбрать? — Это инфекции, так что выбирай любую тему, какую хочешь. Я кивнул в ответ на слова профессора. Даже если посмотреть только на мои исследования, выбор был огромен. Было о чем рассказать. Открытие Синдрома токсического шока, открытие бактерии — причины язвы желудка, открытие легионеллы... Всё это были новейшие исследования, которые обязательно должны знать врачи следующего поколения. Ведь от того, слышали ли врачи хотя бы краем уха об этих болезнях, иногда зависела жизнь пациента, когда он поступал с таким новым диагнозом. Начну с того, что нашел сам. Было немало новых фактов, которые должны знать студенты. Для начала, им придется выучить содержание Научных статей, которые я написал. Я решил, о чем будет урок. Болезнь, которая является самой важной в терапии, но которую легко упустить и сложно диагностировать. И это... *** День долгожданного урока. Я посмотрел на аудиторию медицинского факультета, заполненную студентами. Не ожидал, что их будет так много... Зрелище довольно волнительное. Я усердно готовился к уроку, но это не значит, что я не нервничал. Тысячи, десятки тысяч студентов вышли в Коридор. Я тяжело вздохнул. В лекционном зале десятки пар глаз смотрели на меня. Я посмотрел на студентов-медиков. — Сегодня мы изучим лечение лихорадки неясного генеза на примере случаев, с которыми вы можете столкнуться на практике. ---------- 91. Шерлок Холмс (2) Это стоит увидеть. Декан Рич ожидал преподавателя в одной из аудиторий медицинского факультета Стэнфордского университета. Наконец-то. Профессору Меригану удалось переложить занятие на того азиатского ординатора! Как тут не прийти и не послушать, что он скажет? Преподавать будет доктор Паркс. Человек, который каждый месяц пишет новую научную статью. И не какие-нибудь заурядные работы. Значительная часть из них публикуется в престижных журналах, совершая прорыв в медицине — или, по крайней мере, претендуя на это. И такому человеку поручили вести урок? «Невозможно пропустить». Кто знает. Тот ординатор не из тех, кто беспокоится об утечке результатов исследований. Если его спросить, он обычно просто отвечает. Определенно стоит послушать. Рядом с деканом Ричем сидел профессор Каплан из отделения гематологии и онкологии. На лице профессора Каплана всё ещё читалось легкое недовольство. — Необычно щедрое отношение, не находите? Даже при всех его достижениях, поручать ведение занятий ординатору... — Это не так уж и необычно. Важно то, что в истории Стэнфорда было всего несколько исследователей с такими результатами... — Это да. — Кстати, профессор Каплан. Разве вы не исследовали вместе с доктором Парксом анти-NMDA-рецепторный энцефалит? — В этом-то и проблема. И вообще, с какой стати доктор Паркс ушел в лабораторию профессора Меригана? Он ведь работал и со мной. Профессор Каплан немного поворчал. Похоже, профессора Каплана до сих пор задевало, что этот молодой врач ушел не в его лабораторию, а к профессору Меригану. Больше, чем что-либо другое. Декан пожал плечами. — Давайте просто послушаем. Разве вам не интересно, чему самый молодой лауреат премии Ласкера хочет научить следующее поколение врачей? Несомненно, это будет любопытно. Если повезет, можно даже разжиться идеями для собственной научной статьи. *** Лихорадка неясного генеза! Цветок внутренней медицины. И тип пациентов, которых больше всего ненавидят все врачи-терапевты. Современные врачи привыкли знать точный диагноз. Я снова обвел взглядом аудиторию. Поскольку это было обычное занятие, я ожидал увидеть студентов только одного курса... но, на первый взгляд, здесь собрались явно не только они. Даже декан сидел на заднем ряду. Вместе с профессором Капланом, которого я уже не раз видел. Профессора не должны быть настолько свободны. Странное дело. Трудно было даже навскидку определить, сколько именно людей пришло. — Здравствуйте. Я ординатор, который сегодня проведет занятие вместо профессора Меригана. Что ж, не будем откладывать и сразу приступим... Как вы думаете, какая болезнь в терапии самая важная? Лихорадка неясного генеза. Послышались невнятные ответы. — Да... Настоящее доказательство мастерства врача-терапевта — это умение найти ответ тогда, когда все остальные врачи говорят, что не знают, в чем причина. Хотя это касается не только лихорадки неясного генеза. — Давайте представим, что мы стали детективами. Вы ведь знаете, что сэр Конан Дойл был врачом? Это процесс дедукции, поиск преступника на основе улик. Здесь всё немного иначе, разве что начинаем мы в закрытой комнате. Итак, первый пациент. — Что ж, перейдем сразу к клиническому случаю. — Перед нами 40-летний мужчина, поступивший с отеком ног. У него высокая температура, и лечение антибиотиками в другой больнице не помогло. Для удобства назовем его мистер Смит. На мгновение послышался шорох ручек по бумаге. Я дал студентам около 30 секунд на размышление, прежде чем продолжить. — Давайте посмотрим, сколько раз мистер Смит умрет до конца сегодняшнего урока. Мистер Смит, нарисованный белым мелом на доске, вовсе не выглядел испуганным. — С чего начнем? Я обвел аудиторию взглядом. К моему удивлению, рук поднялось довольно много. На Западе культура дискуссий развита хорошо, да и, откровенно говоря, в медицинских вузах, где много евреев, похоже, сохранилась эта культура хавруты. — Да. Друг в очках. — Нужно дать жаропонижающее. — Какое именно? — Аспирин. Я почесал затылок. Вплоть до 1970-х годов побочные эффекты аспирина еще не были достаточно изучены, так что такой ответ не был удивительным. Но по стандартам современной медицины аспирин не используют просто как жаропонижающее или обезболивающее. Если бы мы дали этому пациенту аспирин... Я взял мел и записал первую смерть мистера Смита. Путь предстоит долгий. — Первая смерть. Повреждение почек. — Он умер. Гиповолемическое повреждение почек, лекарственная нагрузка в сочетании с системным воспалением привели к полиорганной недостаточности. Кто следующий? Послышался недоуменный гул. На этот раз руку поднял студент в клетчатой рубашке. Я посмотрел на него. — Раз антибиотики не помогают, похоже на аутоиммунное заболевание. У этого пациента были боли в суставах? — Были. — Нужно использовать стероиды. — Он умер. Причина смерти — сердечная недостаточность, полиорганная недостаточность вследствие ишемии периферических тканей после снижения сердечного выброса. Я кивнул и снова взял мел. — Вторая смерть. Сердечная недостаточность. Снижение сердечного выброса после введения стероидов. Студент в очках снова поднял руку. Выглядел он немного обиженным. — По-моему, это слишком сложная задача. — Хм... Вам стоит перечитать первый принцип клятвы Гиппократа. Не навреди. Самый первый принцип. — Нет, постойте. Какое отношение клятва Гиппократа имеет к этому? Какое отношение? Абсурд. Я нахмурился. «Не навреди» — это не просто этический вопрос. Это важно и в реальной клинической практике. — Первый принцип клятвы — «не навреди». Нельзя назначать препараты с сильными побочными эффектами, если не знаешь, что за болезнь перед тобой. — А-а. — И это не сложная задача, а реальный случай. То, что вы действительно должны знать. *** Некоторые студенты смотрели на записи на доске с упрямым блеском в глазах. Перейдем к следующему студенту. — Да. Вы, молодой человек. Студент, поднявший руку на этот раз, выглядел неважно, а его сутулая осанка подсказывала, что он, возможно, догадается. Он немного подумал и заговорил: — Нужно провести посев бактерий. — Хорошая мысль, но... в предыдущей больнице уже использовали антибиотики в крови. Посев бактерий ничего не дал. — Нет, как же так... Реальные случаи именно такие. Но раз они всё еще не понимают, вернемся к метафоре с рестораном. — Кажется, вы слишком усложняете. Вернемся к детективной аналогии. Кто подозреваемый? Из-за какого органа у пациента отек? Ресторан затопило. Кто из персонала получил ножевое ранение? Органы, при поражении которых остро возникает отек, — это печень, почки и сердце. Печень тут явно ни при чем. Если бы дело было в печени, была бы желтуха. Тот самый бледный студент снова открыл рот: — Либо почки, либо сердце. Но раз вы сказали, что давление низкое, значит, сердце. — Какие анализы? — А, аускультация сердца! Ну, хотя бы до аускультации сердца додумались. Я вернулся к рисунку нашего виртуального пациента, мистера Смита, и написал: «Сердечный шум». — Отлично. Мы слышим сердечный шум. Как будем лечить сердечный шум? Студент задумался. — Самая частая причина сердечного шума — ревматическая болезнь сердца, а она может вызывать и лихорадку, поэтому... Опять он за свое. Лечение ревматической болезни сердца — это стероиды и высокие дозы аспирина. Те самые препараты, которые только что дважды убили нашего мистера Смита. Я тихо вздохнул. Почему все так любят стероиды? — Третья смерть. Декан Рич, сидевший сзади, видимо, устав от ответов студентов, поднял руку. — Да, господин декан. — Инфекционный эндокардит? Я кивнул. Это был ответ, которого я ждал. Не знаю, почему ответил профессор. Видимо, ему было интересно слушать. — Да. Инфекционный эндокардит может вызывать отек ног, сердечный шум, сердечную недостаточность и другие симптомы. Это объясняет всё вышеперечисленное. Итак, как будем лечить? Студент в клетчатой рубашке снова уставился на меня. Может, в этот раз скажет что-то дельное? — Нужно использовать эмпирические антибиотики. Раз предыдущее лечение провалилось, может, стоит использовать более сильный ванкомицин, учитывая резистентные штаммы...? Я подошел к доске. У этого пациента с самого начала из-за нехватки объема крови были повреждены почки. — Четвертая смерть. Острый тубулярный некроз вследствие применения нефротоксичных препаратов на фоне системного воспаления. Если бы мы использовали ванкомицин, сильный нефротоксичный антибиотик, повреждение почек только усугубилось бы, и он бы снова умер... Но ход мыслей был верным. В 1970-х годах антибиотикорезистентные штаммы встречались редко, так что он опередил свое время. — В общем так. Если в другой больнице подозревали инфекцию, особенно эндокардит, и использовали антибиотики, они фокусировались на грамположительных бактериях. — А-а. — Но раз лечение не помогло, нужно учитывать грамотрицательные бактерии или другие причины, верно? Об этом тоже есть свежая научная статья. Я написал на доске: HACEK. Это перечень грамотрицательных бактерий, которые живут в полости рта, могут вызывать инфекционный эндокардит и плохо поддаются выращиванию культуры бактерий. Это основные возбудители инфекционного эндокардита, которые доставляют немало хлопот, если лечение антибиотиками не помогает или посев не удается. — Бактерии, обитающие в полости рта, которые трудно вырастить, тоже могут вызвать эндокардит. На этом всё. — Кстати, окончательный диагноз у этого пациента был пситтакоз. Оказалось, он держал во дворе кур... Лечение — доксициклин. *** Профессор Каплан вздохнул. Вот как он на это смотрел. На мгновение медицина глазами этого азиатского ординатора... в ней было что-то захватывающее дух. Загадка, от которой зависела чья-то жизнь. Возможно, это даже полезнее, чем занятия обычных профессоров. В том смысле, что это передает отчаяние реальной практики и необходимость исследований. Наверное, студенты, слушавшие урок, чувствовали то же самое. ---------- 92. Шерлок Холмс (3) В любом случае, мистер Смит выжил. Я снова обвел взглядом аудиторию. В ней по-прежнему было не протолкнуться. Похоже, многие зашли уже во время лекции. Дело дошло до того, что мест не хватало, и некоторые слушатели стояли. Среди них я заметил несколько знакомых лиц. Я продолжил: — Лечение лихорадки неясного генеза, да и терапевтическая практика в более широком смысле, ощущаются именно так. Как сделать так, чтобы при минимальных побочных эффектах максимально сохранить жизнь пациенту и получить максимум информации? Я постучал мелом по истории болезни мистера Смита. Человек умирал четыре раза. Теперь, когда диагноз найден, пришло время ответить на вопросы студентов. — Есть вопросы? — Простите, но если начало лечения затягивается, разве пациент не умирает в любом случае? Хорошее замечание. Я кивнул. — Если действовать опрометчиво, выйдет как с мистером Смитом. Но и медлить — тоже вредно. На моем месте я бы поступил так. Вот что нужно сделать в первые десять минут после прибытия пациента. Это был тот самый алгоритм, который следовало применить. Правда в том, что лечение может затянуться. — Если основная жалоба — отек ног, в первую очередь нужно проверить именно его. Является ли отек ямчатым? В чем его причина? Декан позади меня с серьезным видом кивнул. Его лицо выражало полное согласие. — А-а. — И нужно подумать, можно ли решить проблему отека ног медикаментозно. Если лекарства не помогают… Я на мгновение замолчал, ожидая ответа, но, похоже, никто из присутствующих не знал, что делать. Отвечу сам. — Нужно начинать диализ. Если отек, не поддающийся медикаментозному лечению, сохраняется. Гемодиализ. Технология, заменяющая почки. Ранее мистер Смит дважды умирал именно из-за отказа почек. Если поступает такой пациент, нужно сразу думать о гемодиализе. И еще один вывод, к которому мы пришли лишь спустя долгое время: аускультацию нужно было провести как можно скорее. На самом деле, с этого и следовало начать. — И еще. Прежде всего, нужно провести аускультацию. Поскольку причина неизвестна, нужно прослушать все места, куда можно приложить стетоскоп. Студенты выглядели так, будто думали: «Почему все так сложно?». Мне нечего было им возразить. Потому что это действительно сложно. Когда я перечислил все, что нужно учитывать, оказалось, что пунктов не один и не два… Если упростить: Мы не знаем, чего мы не знаем. Поэтому нужно сделать все, что в наших силах, прямо на месте. Особенно если пациент поступил с такой странной болезнью, как лихорадка неясного генеза. Тут ничего не поделаешь. На кону чья-то жизнь, и иного пути нет. Студент в клетчатой рубашке снова поднял руку. — А что такое орнитоз? Ответ был прост. — Орнитоз — это разновидность атипичной бактериальной инфекции, которой в основном заражаются при контакте с домашней птицей. Его вызывает хламидия. — Это настолько опасная болезнь? — Очень опасная. Известно, что при отсутствии надлежащего лечения антибиотиками смертность от орнитоза составляет около 20%. Собственно, инфекционный эндокардит сам по себе без должного лечения имеет смертность выше 20%. На этот раз руку поднял другой студент — тот самый, в очках, который «убил» мистера Смита. — Доксициклин можно назначать без разбора? — Ну… скажем так, формулировка «без разбора» звучит странно. Но при большинстве случаев лихорадки неясного генеза его можно использовать в качестве эмпирической антибиотикотерапии. Может показаться, что доксициклин — это какое-то чудо-лекарство. Но такая тактика при лихорадке неясного генеза возникла не на пустом месте. Он решает множество проблем. Спектр антибактериального действия доксициклина довольно широк. Он особенно эффективен при атипичной пневмонии и клещевых инфекциях. Проще говоря, это антибиотик, который хорошо справляется с необычными бактериями. Если не знаешь, с чем имеешь дело, вполне логично его использовать. В 1970-х годах было много неизвестного. Методы молекулярно-биологической диагностики были развиты слабо. Как вы видели, научное сообщество той эпохи даже не знало о существовании болезни Лайма. — В любом случае, я надеюсь, что сегодня вы поняли, каково это — работать с терапевтическим пациентом. Как не навредить, почему важно собирать информацию и вести записи. На этих словах я отложил мел. По аудитории прокатились жидкие аплодисменты. Все прошло лучше, чем я ожидал. — Всем спасибо за работу. Я посмотрел на часы. Закончили довольно быстро. На самом деле, самое важное в лекции — это закончить ее вовремя, не так ли? Когда я сам был студентом, я считал именно так. *** На этом лекция закончилась. Я готовился выйти из аудитории, как несколько студентов-медиков подошли к кафедре, явно желая задать вопросы. — Много о вас слышали, сонбэ-ним. Тот самый студент в очках и еще четверо. Они продолжили расспрашивать о том, что обсуждали ранее. Что это за болезнь — орнитоз? Был ли случай, разобранный на лекции, реальным? Неужели все действительно так сложно? И как вообще с этим жить? Мне оставалось лишь сказать, что это непросто. Прошло еще какое-то время. Декан Клейтон Рич, с выражением лица человека, который случайно забрел на школьную спортивную эстафету, подошел к кафедре, глядя на меня после завершения лекции. Я поприветствовал профессора: — Здравствуйте, господин декан. — Доктор Паркс. Блестящая лекция. Хотелось бы, чтобы местные профессора могли преподавать так же хорошо, как вы… — Вы мне льстите. Декан серьезно покачал головой. — Нет. У вас есть страсть, и вы хотите многому научить, поэтому и лекция получилась такой живой. Вы отлично справились. — Я просто следовал реальному случаю. Ничего особенного. Это не я выдумал эту историю, так все было на самом деле. — Как насчет того, доктор Паркс, чтобы преподавать на постоянной основе? Если хотите, мы можем открыть курс сразу после вашего выпуска. — Для меня это было бы честью. Я дал прямой ответ. Мне было любопытно. Интересно, кто-нибудь из студентов после этой лекции захотел стать терапевтом? Или большинство подумало: «Боже, какая же это дерьмовая и сложная работа»? Честно говоря, вторых, скорее всего, больше. Декан посмотрел на меня с пониманием. С гордостью. — Вы отлично потрудились. — Но почему здесь так много людей? Вопрос, который мучил меня с самого начала. Почему тут столько зевак? Разве на лекции пускают кого попало? Или их было так много, что стало невозможно контролировать? — Не знаю. В школьной администрации что-то напутали… Похоже, поползли слухи, что будет открытая лекция лауреата Премии Ласкера. — А-а, вот оно что. — Посторонние платили по 4 доллара за вход. Я ошарашенно уставился на декана. Нет, ну что за университет такой, который берет деньги за то, чтобы пускать посторонних на лекции? Это тот самый американский капитализм, о котором все говорят? Странные люди. Кстати, если так, то мне тоже должны были отстегнуть процент. *** Тем временем. Лизелотта, накинув капюшон, наблюдала за лекцией Паркса. Особой причины не было. Просто услышала, что будет выступление. Откуда она узнала? Фонд Вайсмана был одним из главных спонсоров как Больницы Стэнфорда, так и самого университета. Школа уведомила их о предстоящем мероприятии. Они даже брали плату за вход. Это оказалось интереснее, чем она думала! Даже не просто интересно — если учесть, что основной целью была передача информации, лекция получилась весьма увлекательной. Почти как детективная история. С другой стороны. То, что университет относился к этому врачу как к приглашенному лектору, было крайне любопытно. Хотя они и ездили вместе получать Премию Ласкера. Он оказался куда более значимой фигурой, чем она предполагала. Лизелотта снова оглядела зал. От профессоров до посторонних — все собрались послушать его, словно он был великим ученым. Среди тех, кто пришел на лекцию Паркса, было много врачей, чей опыт исчислялся десятилетиями… Нет, их было большинство. Можно сказать, это ощущалось физически. *** Я оставил шумную аудиторию позади и вышел в коридор. По пути я обернулся, услышав знакомые шаги. О, Лизелотта. Что она здесь делает? Фонд Вайсмана — один из спонсоров Стэнфорда. Как и сказал декан, должно быть, услышала где-то, заплатила 4 доллара и пришла поглазеть. Я усмехнулся. Лизелотта, увидев меня, улыбнулась и поздоровалась: — Здравствуйте! Она выглядела скромнее, чем обычно. Коричневые брюки, тонкая серая худи. Если судить только по одежде, ее можно было принять за обычную студентку. Хотя Лизелотта и не обладала заурядной внешностью. Она моргнула. Лизелотта взяла меня под руку, и мы прогулялись по кампусу. Солнце светило ярко, но было не влажно, так что жара не чувствовалась. Лизелотта достала откуда-то зонтик от солнца и, словно аристократка из вебтуна, легко положила его на плечо. Забираю слова о том, что она выглядела обычно. Было очевидно, что она старалась выглядеть как простая студентка. Но что толку от обычной одежды? Лицо, фигура, походка, манеры — все выдавало в ней девушку из высшего общества. Это выглядело немного забавно. — Пришли послушать лекцию? — Это же гордость Стэнфорда. Некоторым спонсорам пришли письма. Мол, мы вырастили такой талант, приходите посмотреть…! Лизелотта прикрыла рот рукой и рассмеялась. ---------- 93. Шерлок Холмс (4) Занятие того врача подошло к концу. Профессор Каплан смотрел в пустоту остекленевшим взглядом. «Где же я такое видел?» Страсть к исследованиям — то, что лучше всего можно назвать чистотой. И то, как он решительно пресек вопрос, упомянув клятву Гиппократа. Особенно последнее… — Первый принцип врачебной клятвы — не навреди. Нельзя назначать лекарство с тяжелыми побочными эффектами, если не знаешь, что за болезнь перед тобой. По спине пробежали мурашки. Он прав. Это было напоминание об очевидной истине: клятва — не формальный ритуал, а то, чем действительно нужно руководствоваться в ежедневной клинической практике. Может, я стал сентиментален с возрастом? Профессор решил, что вряд ли. Профессор Каплан вспомнил себя в те времена, когда он впервые ломал голову над тем, как разработать метод лечения лимфомы. Ведь профессор Каплан был ученым с мировым именем, которого называли отцом современной терапии лимфом. Неужели и он был таким? Наверное, был. Это образ, о котором он успел забыть. В молодости профессор Каплан занимался тем же самым. Чтобы спасти человека, он, словно детектив, до самого конца шел по следу улик. Когда-то и профессор Каплан горел такой же страстью и блестящим образом мышления. Конечно, достижения профессора Каплана в том возрасте не шли ни в какое сравнение с успехами этого врача на кафедре. Профессор знал это лучше всех. Неизвестно, насколько профессор Каплан приложил руку к становлению этого врача. Да и помог ли профессор Каплан этому врачу-азиату? Хотя, надо признать, они вместе проводили исследование мелкоклеточного рака легких. В любом случае, эстафета была передана. Профессор Каплан передал факел, и врачи с исследователями следующего поколения уже готовились к новым этапам научной работы. *** Это кампус Стэнфорда. Летняя погода в Калифорнии была тем самым инструментом, который напоминал, насколько несправедлив этот мир. Я огляделся. Летнее солнце, от которого в разгар сезона достаточно прикрыться разве что зонтиком, было лишь приятно теплым. Лизелотта смотрела на меня и мягко улыбалась. Ее светло-каштановые, бежевые волосы просвечивали на солнце, отливая полупрозрачным блеском. — На лекцию пришло гораздо больше людей, чем я думала. Я полагала, что на это мероприятие приглашено не так много народу. — И не говорите. Ведь это даже не было мероприятием. Я, честно говоря, даже не знал, что кого-то приглашали. Если бы знал, может, подготовился бы усерднее. Хотя, если начистоту, вряд ли. Это был просто обычный учебный курс. Университет продавал билеты, даже не посоветовавшись со мной. Это я какой-то странный? Или в 1970-х мир всегда управлялся так бестолково? Трудно сказать наверняка. Судя по реакции Лизелотты, дело было в первом. Мы неспешно прогуливались по кампусу. — Пожалуй, не стоит заводить попугая. Она вдруг ляпнула какую-то бессмыслицу. — И то верно. — Кампус Стэнфорда выглядит куда спокойнее, чем я думала. А ведь говорили, что это опасное место… Опять история с Пэтти Херст. Ну, та самая история, где дочь семьи Херст была похищена радикальной вооруженной организацией и подверглась промывке мозгов, став коммунисткой. Впрочем… И в этот раз было неясно, шутит она или нет. Возможно, для людей из фонда Вайсмана даже это было поводом для шутки. Хотя, если честно, мысль о том, опасно ли здесь на самом деле, все же промелькнула. Впрочем, им самим виднее, верно? Опасно здесь или нет. Лизелотта склонила голову набок. — О, здесь безопасно, правда. Ответить утвердительно было сложно. Лизелотта смотрела на меня с выражением, будто моя реакция ее забавляет. — Я шучу. Вам не нужно так напрягаться. Она слегка улыбнулась. — А-а. — Может, порекомендуете какое-нибудь место? — Не знаю. Не уверен, что в кампусе найдется место, соответствующее вкусам госпожи Лизелотты. — Да что угодно подойдет! Я всегда хотела сходить в университетское кафе, никогда этого не делала. Раз «что угодно» подойдет, то кафе здесь на каждом шагу. Я повел Лизелотту вперед. *** Найдется ли что-то достойное? Кафе в кампусе было предостаточно. Мы выбрали первое попавшееся подходящее кафе в Стэнфорде и вошли внутрь. Если подумать, это был первый раз, когда я находился с Лизелоттой вне строго контролируемой среды. Или даже единственный? Похоже, что почти единственный. Обычно мы встречались в элитных кафе или ресторанах, где половина зала была забронирована заранее, а телохранители Вайсмана ждали где-то поблизости. В «дикой природе» я ее еще не видел. Кафе в Стэнфорде было самым естественным местом из всех, где я встречался с Лизелоттой. Странное, непривычное чувство. Не то чтобы в плохом смысле… Если проводить аналогию, это как если бы дикая кошка из зоопарка гуляла вместе с посетителями. Странное сравнение, ну да ладно. На самом деле, повседневная обстановка ей не очень-то шла. Она была настоящей аристократкой. Ей гораздо больше подошли бы светский раут или аукцион, чем столик в университетском кафе. Я снова посмотрел на Лизелотту. Сегодня она выглядела особенно довольной. — Благодаря вам, мистер Паркс, я наконец-то смогла сходить на свидание в кампусе. Я всегда об этом мечтала…! Лизелотта положила руку мне на плечо. — Рад, что вам нравится. Она тихонько засмеялась, продолжая разговор о том, как ей нравится ландшафт кампуса и правда ли, что в моем возрасте мне разрешили читать лекции. Разговор был ни о чем. Она придвинулась ближе. От волос Лизелотты исходил легкий аромат лаванды. — Знаете, это как романтическая мечта. Я ведь почти не бывала в университетских кампусах. Через некоторое время принесли кофе. Лизелотта заказала аффогато. Кафе в кампусе не славится высокими технологиями приготовления. Понравится ли это аристократке? Она с ожиданием попробовала мороженое, утопающее в кофе. У нее было странное выражение лица. — Аффогато сложнее сделать хорошо, чем кажется. И кофе должен быть достойным, и мороженое, и сочетаться они должны идеально. — Вкусно? — Кто знает. Скажем так, важнее не вкус, а то, с кем ты пришел… Но в целом неплохо. Лизелотта ответила так, будто это не имело значения. Будто такие мелочи ее не волнуют. Я просто коротко согласился. — Пожалуй, вы правы. Не стоило ожидать чего-то выдающегося от кафе в кампусе. Скорее всего, они без лишних раздумий залили первое попавшееся мороженое первым попавшимся эспрессо. Я отхлебнул американо. Лизелотта смотрела на кампус Стэнфорда за окном. Снаружи все так же сияло теплое калифорнийское солнце. Она открыла рот. — Лекция была интересной. Даже не понимая сути, слушать было любопытно. — О, правда? Хорошо, что так. Я переживал, не слишком ли сложным окажется материал. Если даже Лизелотте было интересно, значит, все в порядке. — Особенно история про детектива! Глаза Лизелотты заблестели. Она продолжила рассказывать, как с удовольствием читала детективные романы Агаты Кристи и Артура Конан Дойла. Ей нравился сам процесс сбора улик и прихода к выводу, какими бы ни были исходные данные. Она снова склонила голову. — Должно быть, вы и правда выдающийся человек, мистер Паркс. Хотя я в этом профан и судить не могу. — Ну, насчет «выдающегося» — это вы преувеличили… — Мне любопытно. Врачебное сообщество — место крайне консервативное. Они что, позволили вам читать лекцию просто так? Я покачал головой. Я ведь даже не просил разрешения. — Им всем, как оказалось, нет до этого дела. Я и сам не знал, что это будет открытая лекция. Думал, придут только студенты медицинского факультета. Я ведь не знал, что они продают билеты. Лизелотта в недоумении склонила голову. — Правда? — Такое здесь случается. Академия — место непостижимое. Несмотря на то, что я довольно долго вращался в научном сообществе, как в прошлой жизни, так и в этой, каждый день здесь происходит что-то новое. На самом деле, это еще по-божески. Впрочем. Лизелотта сидела рядом, обхватив мою руку своей. Она прильнула ко мне всем телом. — Спасибо вам, мистер Паркс, было очень приятно. Это мое первое свидание в кампусе…! Надеюсь, мы будем проводить время вместе и дальше. Она говорит это каждый раз. Лизелотта смотрела на меня снизу вверх, словно требуя обещания, что мы увидимся снова. Ее ярко-синие глаза были прикованы ко мне. Я кивнул. — Конечно. Мы ведь всегда так делаем, верно? — Точно. И еще, говорят, в конце года вам нужно ехать в Берлин за премией Коха? Как насчет того, чтобы поехать со мной, если вас это не слишком затруднит? Лизелотта снова смотрела на меня с блеском в глазах, ожидая скорейшего согласия. — О, с удовольствием. Лизелотта обняла меня, словно я был куклой в человеческий рост. *** Тем временем. Независимо от того, закончил ли ученик занятие или бездельничает… профессор Мериган в своей лаборатории пристально изучал историю болезни. Он нахмурился. Недавно в приемный покой Стэнфорда поступил пациент, поевший оленины. Дело не в оленине. У пациента был вирусный гепатит. Что это за вид гепатита? Судя по симптомам, это не тип А и не тип B. Есть над чем подумать… Нет, это задача, которую стоило бы поручить какому-нибудь аспиранту, чтобы тот нашел ответ. ---------- 94. Благодаря тому, что я подрался с обезьяной (1) Сегодняшняя тема — гепатит. Если это можно назвать докторским семинаром, то пусть будет так. Вопрос, который профессор Мериган предложил мне обдумать, звучал следующим образом: — У части пациентов, перенесших переливание крови, наблюдается гепатит, предположительно инфекционной природы. Это был вопрос о гепатите С. — Является ли гепатит, не относящийся к типам А и В, отдельным инфекционным заболеванием? Если да, то что это за болезнь? Как её можно обнаружить? Если вдуматься в контекст, вопрос был довольно забавным. Идентификация гепатита С — это тема исследования, удостоенная Нобелевской премии, а он просит разобраться в этом своего аспиранта. Прямо какая-то комедия. Однако чутье профессора Меригана и в этот раз оказалось точным. Это действительно была тема, стоящая изучения, и я, подобно ласточке из сказки о братьях Хынбу и Нольбу, действительно мог принести ответ в клюве. Ведь открытие гепатита С — это довольно важная история. Я и сам знал общую картину. *** Это кабинет профессора Меригана. Профессор с серьезным выражением лица изучал Историю болезни того пациента, который ел оленину. Профессор Мериган был ученым с мировым именем, изучавшим вирусы. Интерес к вирусам гепатита был для него естественным шагом. Ведь гепатит вызывают именно вирусы. И в ту эпоху антивирусного лечения гепатита ещё не существовало. Жертв было немало. — Что вы думаете по этому поводу, доктор Паркс? Профессор Мериган протянул мне блокнот, в котором делал пометки. Считать, что почерк врачей невозможно разобрать — это норма. Черт возьми, что он там написал? В любом случае, содержание касалось гепатита. В больнице всегда было немало пациентов с гепатитом, и среди них встречалось немало тех, у кого был гепатит не типа А и не типа В. В 1970-х годах это называли «не-А, не-В гепатит». Иногда его также именовали «посттрансфузионным гепатитом». Названия, надо признать, интуитивно понятные. Современная медицина разделила эту болезнь и дала ей названия: гепатит С и гепатит Е. К слову, исследователи, открывшие гепатит С, получили за это Нобелевскую премию. Теория выглядела именно так. Я просмотрел Историю болезни, лежащую на столе профессора Меригана. Знакомое содержание. Нет, это была История болезни, которую заполнил я сам. — Это История болезни того пациента? — Да. Это был пациент, которого я осматривал совсем недавно. Тот самый пациент с болезнью Вильсона, который ел оленину. Специфический случай, правда? Из-за повреждения печени, вызванного гепатитом, медь, накопленная в печени, хлынула в кровь. Так что же это был за гепатит? Точно сказать было нельзя. Сейчас, в 1970-х, с помощью анализов крови можно было выявить только гепатит А и гепатит В. С дикими животными был связан гепатит Е. Но в ту эпоху таких терминов ещё не существовало. Разумеется, не было и анализов, позволяющих поставить такой диагноз. Однако в те времена некоторые врачи уже догадывались, что это отдельное инфекционное заболевание. Я немного подумал. — Хм, это гепатит, который не является ни типом А, ни типом В. По обстоятельствам дела, похоже, что это вирусный гепатит схожего типа. Профессор вздохнул. — Я тоже так думаю. Но другие профессора с кафедры внутренних болезней говорят: «Раз всё равно нет методов лечения, зачем вообще пытаться их различать?» Я невольно коротко вздохнул. Что значит «всё равно нет методов лечения»? Мы можем найти возбудитель и разработать лечение. Это был наш долг. — Нет, как можно такое говорить?! Профессор Мериган усмехнулся. — Я так и знал, что вы так отреагируете. Я растерянно почесал затылок. — А, да. — Они не совсем неправы. Сейчас действительно нет ни методов лечения, ни способов разграничения. Ведь нет никакого способа изучать вирусный гепатит, который не является ни типом А, ни типом В, верно? Я немного поразмыслил. Даже в реальности на то, чтобы обнаружить гепатит С, потребовались колоссальные усилия. Каков был процесс? Примерно такой: Заразить обезьяну, извлечь всю РНК из её крови, а затем внедрить этот генетический материал в Бактерии. После того как этот генетический материал синтезируется в белок, проверить, реагирует ли он на антитела в сыворотке крови пациента. Если реагирует, значит, данный белок и соответствующая последовательность нуклеотидов происходят из вируса гепатита. Если сравнить с рестораном… Не знаю. Слишком сложно. В любом случае, это исследование было не в моем вкусе. Где, черт возьми, выращивать обезьян? И когда успеть наработать столько Бактерий? Это безумие. Я покачал головой. — Профессор, вы когда-нибудь слышали о Гордиевом узле? — Нет. Профессор тоже оказался человеком, который знает только медицину. Если вкратце… Колесница была привязана в каком-то храме, и существовало пророчество: тот, кто развяжет узел, станет царем Азии. Царем Азии! Александр Македонский, пытаясь развязать узел, видимо, утомился и просто выхватил меч, разрубив Гордиев узел. При чем тут это? Если возбудитель болезни нельзя увидеть… нужно просто щуриться до тех пор, пока он не станет виден! Проблема очень простая. Я с гордостью посмотрел на профессора Меригана. — Если возбудитель не виден даже под Микроскопом, нужно просто увеличивать изображение, пока он не появится. — Не понимаю, о чем ты. Разве вирус можно увидеть под Микроскопом? Он слишком мал, да и окрашивается не должным образом. Вирусы обычно плохо видны в оптический Микроскоп. Однако здесь есть один момент, который врачи часто упускают. — Это потому, что Микроскоп недостаточно мощный. — Объясни. Более мощный Микроскоп! До тех пор, пока не станет виден вирус гепатита. Конечно, такие люди не очень любят «невежественные» методы… Как всегда. Если вы столкнулись с проблемой, которую нельзя решить грубой силой, сначала нужно подумать, не в недостатке ли этой силы дело. Выхватить меч и разрубить узел. — Нужно использовать электронный Микроскоп. — А? — Нам достаточно определить клинические симптомы, структуру и тип вируса, вызывающего гепатит, с помощью электронного Микроскопа. — Разве это так просто? Он всё ещё смотрел с недоверием. Но я видел в учебнике фотографию вируса гепатита С, сделанную электронным Микроскопом. Наверное, это возможно. *** Профессор Мериган на мгновение задумался. Он что, сумасшедший? Такая мысль посещала его время от времени. Сегодня профессору снова пришлось ломать голову. Не в своем уме. Но разве этот азиатский Ординатор не прав? Кто знает. Попытаться стоило. Безусловно… Если смотреть через просвечивающий электронный Микроскоп, вирус гепатита или что-то ещё не может остаться невидимым. Разрешающая способность электронных микроскопов 1970-х годов была вполне достаточной, чтобы увидеть вирусные частицы. Теоретически, при должном старании можно было бы понять, как выглядит вирус гепатита С и как он размножается. Пока не попробуешь — не узнаешь. Разрубить Гордиев узел. Отбросить молекулярно-биологические сложности и просто посмотреть через электронный Микроскоп. В некотором смысле, это очевидное решение. Почему никто до этого не додумался? Ну, для начала нужно хотя бы знать, что болезнь существует, чтобы пытаться её увидеть. На самом деле, само осознание того, что существует отдельное инфекционное заболевание — «гепатит, который не является ни типом А, ни типом В» — было относительно новым сдвигом. — Доктор Паркс. Как вы считаете, этот новый гепатит, NANBH, действительно является отдельным инфекционным заболеванием или нет? Какой ответ последует? Профессор ждал слов азиатского Ординатора. Это определенно будет интересная история. *** Даже если вопрос казался сложным, ответ был очевиден. Я посмотрел на профессора Меригана. — NANBH — это отдельное инфекционное заболевание. К слову, болезнь, о которой говорит профессор Мериган, NANBH, на современном медицинском языке называется гепатитом С. Разумеется, это отдельное инфекционное заболевание. Вирус, который обычно передается через переливание крови. Хотя, возможно, здесь ещё есть место для споров. — Есть ли у вас доказательства? Говорят, до сих пор никто из исследователей не смог заразить этим NANBH лабораторных животных… Я покачал головой. — В этом году вышла Научная статья. Говорят, удалось успешно заразить шимпанзе. — Почему именно шимпанзе? Профессор выглядел изможденным. И правда. Почему этот проклятый вирус не растет на дешевых лабораторных животных или в чашках Петри, а растет только в шимпанзе? Как же сложно его изучать. — Это на усмотрение вируса. — Ох. В любом случае. Правильно идентифицировать гепатит С было совсем не простой задачей. Как я уже говорил. Исследователи в реальной истории проделали невероятную работу, пытаясь найти вирус гепатита С. Выращивали обезьян, ну, вы понимаете. Исследование заняло почти 10 лет, и за это достижение в 2020 году они получили Нобелевскую премию. Мой план был прост. Просто найти его с помощью электронного Микроскопа. И через несколько часов… Я отправил Образец биопсии печени пациента с NANBH, который лежал в холодильнике, в Отделение патологии. Использование электронного Микроскопа — довольно сложная Работа. У техников, работающих с электронным Микроскопом, ушел целый день на то, чтобы сделать снимки Образца. — Образец уже готов? — Да. Я вместе с профессором Мериганом направился в комнату расшифровки изображений Отделения патологии. Как и было подготовлено, на доске для просмотра в комнате расшифровки было развешано несколько десятков пленок с электронного Микроскопа. Профессор нахмурился. В его взгляде читалось непонимание. На самом деле, даже будучи врачом, редко приходится видеть образцы с электронного Микроскопа. Особенно в 1970-х, когда история применения электронных микроскопов была ещё короткой. Неудивительно, что профессор этого не знал. — Вы потрудились на славу. Удалось что-нибудь увидеть? Я кивнул. Хотя найти вирус гепатита С с помощью электронного Микроскопа было совсем не просто и не быстро, результат уже был! ---------- 95. Благодаря тому, что я сражался с обезьянами (2) Разумеется, само по себе наличие одного снимка с электронного микроскопа не означает, что исследование гепатита С завершено. На самом деле… Я могу заниматься этим только потому, что знаю, что это за болезнь — гепатит С, и как она выглядит под электронным микроскопом. Даже зная ответ, это сложно. Если отбросить все домыслы, то фотография на пленке, сделанная с помощью электронного микроскопа, выглядела просто как черно-белый снимок лазаньи. Итак. Что именно нужно искать? Что ж. Давайте посмотрим. Какие изменения вызывает гепатит С внутри клетки? Я долго размышлял, вглядываясь в пленочный снимок. Не то чтобы я помнил абсолютно всё до мельчайших деталей. Но ведь что-то должно быть? Что-то, что можно объяснить с помощью этого снимка. А, нашел! Снимок, на который нужно посмотреть здесь. Профессор Мериган, стоявший рядом со мной, открыл рот. — Благодарю за труды. Удалось что-то разглядеть? — Вот здесь. Первый снимок. Я указал на эндоплазматический ретикулум — один из органоидов клетки, запечатленный на пленке. Ведь при заражении гепатитом С эндоплазматический ретикулум разрушается. Если говорить конкретно, вирус проникает внутрь и перестраивает его, используя для синтеза вирусных белков. Поэтому эндоплазматический ретикулум, где в нормальной клетке синтезировались белки, превращается в нечто, похожее на соты. И… На мембране этого ретикулума образуются новые структуры, называемые «двумембранными везикулами». Это внутриклеточная структура, специфичная для гепатита С. Профессор Мериган посмотрел на меня. — Нет, что это такое… — Это эндоплазматический ретикулум, видоизмененный в результате активности вируса. Как вы знаете, это место, где синтезируются белки. — Это так. Даже профессор Мериган лишь хлопал глазами, явно не понимая, к чему я клоню. — Естественно, вирусные белки будут синтезироваться в этом дырявом ретикулуме, который вирус превратил в свою фабрику. А вот где белки, созданные здесь, собираются в вирусные частицы — У него было такое выражение лица, будто он спрашивал, что за чушь я несу. — Ты правда это видишь? Я указал на следующий снимок. Второй снимок. — Вот здесь. Белки скапливаются на поверхности липидных капель. Похоже, именно здесь происходит сборка. — Я ничего не вижу. Третий снимок. Готовые вирусные частицы. — Собранный вирус снова проникает в эндоплазматический ретикулум. О, здесь даже видно несколько готовых вирусных частиц, не так ли? — Допустим. Я выразил согласие. На самом деле, вирус гепатита С имеет округлую форму, поэтому его не так-то просто четко отличить от других клеточных структур. — Отсюда вирус должен выйти за пределы клетки… Гепатит С не убивает клетки печени. Поэтому будет правильнее считать, что он секретируется. — А! Гепатит С — это же хроническое заболевание. Очевидно, что если бы клетки разрушались, хроническая инфекция не могла бы длиться годами. Значит, должен быть способ, которым вирус покидает клетку. Если вспомнить, что липидные капли снова проникали в эндоплазматический ретикулум? Логический вывод напрашивался сам собой. — Разве этот вирус гепатита не использовал липидные капли для перемещения внутри клетки? Значит, когда вирус выходит наружу, он тоже использует липидные капли… Я запнулся на полуслове. Вирус выходит вместе с липидными каплями? Подождите. Минуточку…! Даже если вирус плохо виден, если это правда, что он покидает клетку через липидные капли. Куда тогда попадают липидные капли? Они же попадают в кровь пациента. Вау, это безумие. Если центрифугировать кровь пациента и выделить липидные капли, разве нельзя будет извлечь вирус? Я прикрыл рот рукой от внезапного озарения. Вот оно как получается. Профессор Мериган вздохнул. — Доктор Паркс… приди в себя. Не стоит восхищаться собственными открытиями в одиночку, лучше расскажи, о чем ты думаешь. А, точно. Я неловко почесал затылок. *** Почему гепатит С — такая важная болезнь? Гепатит С — это хроническое заболевание, передающееся через переливание крови. Болезнь, природа которой в то время была неизвестна. С точки зрения врача, который должен рекомендовать переливание пациенту, это была крайне неприятная болезнь. Можно ли доверять процессу переливания крови, или это азартная игра, сопряженная с риском заражения инфекционным заболеванием? Это поиск ответа на фундаментальный вопрос. Вопрос доверия. Вопрос, от которого зависит гордость медицины. Конечно, именно поэтому на кону стоит Нобелевская премия. Спустя некоторое время. В кабинет расшифровки снимков вошел профессор Скотт из Отделения патологии. Вместе с профессором Мериганом он принялся изучать ту самую пленку. — Итак. Что и как произошло? Существовало весьма элегантное объяснение. Такое грандиозное объяснение, о котором я и сам не догадывался, пока не увидел снимки. Ответ содержался в тех трех кадрах. — Как видите, в эндоплазматическом ретикулуме появились отверстия. Поскольку это место, где в норме синтезируются белки, вирус, вероятно, синтезирует здесь свои белки. — Так. — Далее — липидные капли! На них видны вирусные белки. Похоже, здесь происходит сборка вируса. — Это… сомнительно. Это была часть, требующая веры. Сейчас трудно понять, вирусные ли это белки в липидных каплях или что-то другое. — Далее снова эндоплазматический ретикулум. Видите здесь готовую вирусную частицу гепатита? Я указал на снимок внутренностей ретикулума. Хорошо видна одна круглая частица вируса гепатита С. — Не знаю. Разве это не просто круглая частица? — Видимо, вирус имеет круглую форму. Что мне поделать, если вирус гепатита С круглый? Проблема в том, что внутри клетки очень много круглых объектов. — Несколько поспешный вывод. — Вот так. Вирус выходит из эндоплазматического ретикулума вместе с липидной каплей и секретируется из клетки вместе с липидами. Профессор Скотт покачал головой. — Твоя логика в общих чертах верна, но то, что эта частица — вирус, еще требует доказательств… И есть ли основания полагать, что вирус секретируется отдельно? — Посттрансфузионный гепатит — это хроническое заболевание. Нужен способ выхода из клетки, не убивая клетку-хозяина. Похоже, он не особо поверил моим словам. — Нет доказательств связи с липидами. — Это фальсифицируемая Гипотеза. Если мы выделим липопротеины из крови пациента с гепатитом, мы сможем проверить, есть ли там вирус, не так ли? После этих слов оба профессора притихли. Был предложен фальсифицируемый тезис. Причем такой, который нетрудно проверить… — Пожалуй, это так. Я кивнул, глядя на профессоров, которые пребывали в замешательстве. На этом можно было подвести итог. Следующий шаг был ясен. Взять кровь у пациента с гепатитом С и выделить липидные частицы! Это позволит сконцентрировать вирус гепатита С. Пришло время начать полноценную Работа. *** Тем временем. Национальные институты здравоохранения, Мэриленд. Доктор Алтер сегодня снова хранил образцы крови шимпанзе в холодильнике. В огромном низкотемпературном хранилище при каждом выдохе изо рта шел пар. Следы жизни были заморожены в этом холоде в бесчисленном количестве. Позади доктора Алтера мужчина в белом халате вместе с ним сортировал образцы крови для исследования посттрансфузионного гепатита. Его лицо было мрачным. То ли из-за холода, то ли по другой причине. — Я скоро собираюсь уволиться. — Что? Почему? — Просто… Мужчина рядом с доктором Алтером был одним из постдокторантов в его подчинении. Доктор Картер. Он вздохнул, глядя на пакеты с кровью шимпанзе. — В чем дело? — Кажется, я слишком долго гнался за призраком. За последние несколько лет мы выяснили о посттрансфузионном гепатите лишь то, что им можно заразить шимпанзе. — Но ведь мы заражаем шимпанзе. Мы выяснили, что это инфекционная болезнь. — Такое чувство, что я гоняюсь за призраком. Эту болезнь невозможно отличить ни по симптомам, ни по каким-либо тестам, ни по окрашиванию. Я даже не уверен, существует ли она на самом деле. Доктор Алтер не прекращал свою Работа. — Хм. — Я больше не хочу видеть обезьян. Я четыре года только и делал, что ставил уколы шимпанзе и брал у них кровь. Я чертовски устал… Казалось, даже если закрыть глаза, слышишь крики обезьян! Обезьяны тоже не любили иглы, совсем как люди. В любом случае. Доктор Алтер посмотрел вдаль. — Мы продолжаем их дело. — Что? — У нас нет технологий и знаний, чтобы обнаружить эту болезнь. Возможно, они еще не разработаны. Но в будущем, возможно, кто-то сможет это сделать. — Разве это не неизвестность? Доктор Алтер покачал головой. — Нужно верить… В то, что наша Работа имеет смысл, и что исследователи следующего поколения смогут найти ответ. — Сколько лет на это уйдет? — Не знаю, может, еще лет десять? Технологии, которые могли бы нас поддержать, еще в процессе разработки. Доктор Картер вздохнул. Они закончили свою Работа и убрали образцы крови шимпанзе в морозильную камеру. — Еще очень долго. — Мысли позитивно, доктор Картер. Если научное сообщество сможет найти патоген, вызывающий этого призрака — посттрансфузионный гепатит… — Да. — Не будет такой болезни, которую мы не смогли бы найти. Два исследователя вышли из морозильной камеры и закрыли тяжелую стальную дверь. — Понял. — И даже не думай увольняться. Кто знает? Благодаря тому, что ты сражался с обезьянами, кто-то в недалеком будущем сможет полностью вылечить эту болезнь. ---------- 96. Благодаря тому, что я сразился с обезьяной (3) 1989 год. Это события из оригинальной истории. Ученые, изучавшие гепатит С, после долгих лет исследований наконец преуспели в определении последовательности нуклеотидов вируса гепатита С. Они извлекли около миллиона фрагментов РНК из крови шимпанзе, ввели этот генетический материал в рекомбинантные Бактерии, синтезировали белки, а затем подвергли их реакции с антителами из сыворотки крови пациентов с гепатитом С. Поскольку было неизвестно, какой именно из плавающих в крови фрагментов РНК принадлежит вирусу, они синтезировали все миллион фрагментов. Это невероятно сложная история. Что это значит? Это значит, что потребовался миллион штаммов рекомбинантных Бактерий, каждая из которых была запрограммирована на синтез своего белка. Это означает, что исследователи повторили эксперимент по созданию Бактерий, синтезирующих специфический белок, и проверке этого белка на реакцию с антителами целых миллион раз... На одно только это ушло семь лет. Ведь они не знали, где именно в крови прячется вирус гепатита С. Однако. Мы только что, благодаря тому, что увидели под электронным микроскопом, выяснили, что вирус гепатита С секретируется в виде липопротеинов. Нет нужды просеивать миллионы фрагментов РНК, находящихся в крови пациента. Достаточно работать только с теми фрагментами РНК, что содержатся в липопротеинах пациента. Вероятно, их всего около сотни. Если знать только это, можно сократить время на поиски генетического материала вируса гепатита С в тысячи раз! *** Доктор Алтер тяжело вздохнул. Казалось, он достигал предела того, что был способен сделать. Все-таки охота за призраками — дело не из легких. Пока он предавался раздумьям, его мысли прервал писк факса в углу лаборатории. Доктор Алтер посмотрел на распечатанный лист. Факс из Стэнфорда? Разве оттуда могли прийти какие-то новости? — Здравствуйте, доктор Алтер. — Есть способ обнаружить вирус, являющийся причиной посттрансфузионного гепатита, еще до конца этого года. Сразу к делу. Доктор Алтер долго смотрел на этот факс. Почему-то это кажется знакомым... А! Это тот самый человек. Среди светил медицинского сообщества ходили слухи, что в Стэнфорде есть одна странная исследовательская группа. *** Я тут же собрал охапку литературы и сел в самолет, направляющийся в Мэриленд. Вопрос не терпел отлагательств. В этот раз я поехал один. Декан, профессор Рич, конечно, отпустил пару колкостей в духе: «Опять на семинар собрался?», но я лишь пожал плечами. — Профессор, вы же помните, что открытие Синдрома токсического шока и Легионеллеза принесло Стэнфорду миллионы долларов исследовательских грантов? Профессору Ричу пришлось признать это. — В этот раз может быть даже больше. Процесс убеждения был очень коротким. И вот так... Я ступил на порог здания Национальных институтов здравоохранения в Мэриленде. Поскольку это федеральный объект, охранники преградили мне путь. — По какому вы вопросу? Я порылся в сумке и достал пригласительное письмо. — Я пришел встретиться с доктором Алтером. — А! Вы мистер Паркс. Пройдемте со мной. Я провожу вас в лабораторию. Словно знали, что я приду. Через несколько минут я вошел в один из семинарских залов в глубине здания Национальных институтов здравоохранения и вскоре встретился с доктором Алтером. Увидев меня, он почти подбежал и протянул руку для рукопожатия. — Здравствуйте, мистер Паркс. — Рад встрече. Харви, доктор Алтер. Исследователь, который в будущем получит Нобелевскую премию за открытие вируса гепатита. Он кивнул с радостным выражением лица. — Для меня честь познакомиться с вами. — О, благодарю. Мы сели в семинарском зале, где стояла доска. Доктор Алтер не производил впечатления человека, который много говорит, но он говорил много. — Я прочитал немало ваших Научных статей, и они заставили меня усомниться, под силу ли такое человеческому разуму. Я неловко почесал затылок. Это ведь был комплимент, да? — Да, ну... — Вы утверждаете, что можно выделить штамм, являющийся причиной посттрансфузионного гепатита? Мой ум отказывается понимать, как это возможно при нынешних технологиях. Я посмотрел на доктора Алтера. — Центрифуга. У него было непонимающее выражение лица. Взгляд говорил: «Не может же загадочный вирус, который мы четыре года не могли выделить, отделиться с помощью центрифуги?» — Что это значит...? — Если это болезнь, передающаяся через кровь, значит, вирус находится в крови. Вы задумывались, где именно в крови он может быть? — Хм. Где в крови находится вирус NANBH? Разве он не плавает отдельно? Разве он не дрейфует в плазме? Я покачал головой. — Если бы это был обычный вирус, то да. Но чертов NANBH не такой. Он смотрел с недоверием. Я достал из портфеля пленку. Три снимка с электронного микроскопа, сделанные ранее, на которых были запечатлены клетки печени пациента с гепатитом С. Те самые фотографии, из которых можно было сделать вывод, что вирус гепатита С синтезируется в эндоплазматическом ретикулуме, собирается в липидных каплях, а затем секретируется. Я показал эту пленку доктору Алтеру. На структуры, предположительно являющиеся вирусом гепатита B, я наклеил красные стикеры-стрелочки. Доктор Алтер — светило, которое получит Нобелевскую премию. К тому же он потратил несколько лет на изучение этого вируса. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что к чему. Стоило ему увидеть пленку, а точнее — стикеры на ней, как его глаза расширились. — А! — Как видите, готовые вирусные частицы готовы к выходу из клетки через гладкий эндоплазматический ретикулум. Вещество, опосредующее секрецию вируса здесь — это... — Неужели липопротеины? Доктор Алтер издал короткий вскрик. Он был почти на грани слез. — Верно. — А, вот почему центрифуга... Почему он так взволнован из-за липопротеинов? Все просто. В оригинальной истории, чтобы найти вирус гепатита С, семь лет заражали шимпанзе, брали у них кровь и заставляли Бактерии синтезировать миллион фрагментов генов. Даже сам доктор Алтер последние четыре года боролся с шимпанзе, пытаясь найти этот вирус. Но... Если вирус находится внутри липопротеинов, все меняется. Липопротеины — это крошечные капли жира, плавающие в крови. Если подумать о выделении этого вируса из крови? В оригинальной истории NANBH был определен как болезнь в 1974 году. А вирус гепатита С был полноценно выделен лишь 15 лет спустя. Это была задача, граничащая с невозможностью. Но... если выделить из крови пациента только липопротеины? На это уйдет столько же времени, сколько на приготовление лапши. Нужно просто прокрутить кровь в центрифуге. *** Даже по моим меркам это довольно круто. Потому что... В современных учебниках медицины даже не написано, как можно было бы обнаружить гепатит С с помощью технологий 1978 года. Это придумал я. Доктор Алтер достал носовой платок и вытирал слезы умиления. — Большое спасибо, доктор Паркс. С этим методом мы сможем найти этот чертов вирус-призрак в течение нескольких лет. Я почесал затылок. — Нескольких лет? — Нескольких лет будет достаточно, мистер Паркс. — Хм. Он продолжил с радостным выражением лица: — Нужно просто выделить липопротеины из крови пациента, извлечь из этого Образца мРНК и синтезировать белки. Затем сопоставить их с анти-NANBH антителами, полученными из сыворотки пациента... Ого, вот так? Я, честно говоря, был поражен. За такое короткое время он сразу догадался о методе, который использовали в оригинальной истории. Или, может, он уже давно об этом мечтал? Хотя он, безусловно, проницателен, есть один факт, который доктор Алтер пока упускает из виду. Я снова покачал головой. — Доктор Алтер. В этом нет необходимости. — Почему...? — Свободная мРНК внутри плазмы — вещество с очень высокой летучестью. К слову, мРНК — это молекула, содержащая генетическую информацию для синтеза белка. Давайте представим, что это заказ в ресторане. — Верно. Поэтому нужно брать плазму зараженного шимпанзе и использовать ее немедленно. Иначе ничего не выйдет. Я снова почесал затылок. — Доктор Алтер. Свободная мРНК в плазме распадается и исчезает естественным образом через несколько дней, но сам вирус гепатита держится долго. Подумайте хорошенько. — А? От моих слов доктор Алтер снова погрузился в глубокие раздумья. Это была задача на арифметику. Первый метод. Извлечь весь генетический материал из всей плазмы пациента и проверять каждый фрагмент, чтобы понять, какой из них принадлежит вирусу гепатита. Обычно в крови человека плавают миллионы видов мРНК. Если это пациент с гепатитом, то несколько из этих фрагментов мРНК будут генетическим материалом вируса гепатита. Фрагментов для проверки: 1 000 000. Ожидаемое время: около 10 лет. Это метод, который использовали в оригинальной истории. Второй метод. Из плазмы пациента выделить только частицы липопротеинов, в которых, как предполагается, находится вирус. Извлечь из них весь генетический материал и проверить. Фрагментов для проверки: 100 000. Ожидаемое время: около 1 года. Третий метод. Свободно плавающий генетический материал распадается и исчезает за несколько дней! С другой стороны, генетический материал внутри вируса держится месяцами. Так что если просто использовать Образец, который постоял несколько дней? Вирус находится внутри липопротеинов. Центрифугируем кровь, выделяем только липопротеины и ждем, пока свободно плавающий генетический материал распадется сам по себе. Тогда в готовом Образце останется почти только генетический материал вируса гепатита С. Фрагментов для проверки: 100. Ожидаемое время... ну, где-то послезавтра? ---------- 97. Благодаря тому, что я сразился с обезьяной (4) Три часа ночи. Доктор Алтер вытер слезы. Он посвятил всю свою жизнь служению человечеству и исследованию болезней. Ровно так, как гласила клятва. Он боролся с врагом человечества — гепатитом. 1965 год. Вместе с другими исследователями он обнаружил антиген гепатита B. В то время это был антиген, найденный в крови пациента с лейкемией. Потребовалось время, чтобы осознать: проблема была не только в лейкемии, но и в том, что пациенты заражались гепатитом из-за частых переливаний крови. Доктор Алтер настаивал на том, что для профилактики гепатита B необходимо проверять всю донорскую кровь на наличие антигена гепатита B. Это предложение было принято. Число пациентов с гепатитом B, вызванным переливанием крови, значительно сократилось. 1975 год. Проблема посттрансфузионного гепатита все еще не была полностью решена. Доктор Алтер выделил NANBH в отдельное инфекционное заболевание. Проблема заключалась в том, что выследить NANBH было практически невозможно. «Это конец», — подумал доктор Алтер. Но он не терял надежды. Кто-нибудь продолжит его исследования. Или медицинские технологии разовьются настолько, что смогут обнаружить такую болезнь. Это были лишь смутные ожидания. И вот сегодня. 1978 год. Из Стэнфорда пришел гость. Один человек, способный решить все проблемы, над которыми бился доктор Алтер. Наконец-то. Появилась зацепка, чтобы найти эту чертову инфекцию! Я думал, что исследователь следующего поколения когда-нибудь найдет ответ. Но я и представить не мог, что это случится завтра. Безумное заявление о том, что вирус будет найден за два дня… Но доктор Алтер не смог найти веских причин для возражений. Как ни крути. На самом деле, если довериться логике того восточного врача, то и спорить не о чем. Это научная методология. Он же сказал — инвестируйте всего два дня. В любом случае, то, что утверждал этот молодой врач, было «фальсифицируемой гипотезой». Если за два дня ничего не выйдет, значит, так тому и быть. Это болезнь, за которой доктор Алтер охотился целых 13 лет, с тех самых пор, как впервые надел белый халат. 48 часов, 2880 минут, 172 000 секунд, или время, за которое выпиваешь шесть чашек кофе — и наконец-то получишь ответ? Как ни посмотри, это казалось абсурдным. Как он вообще додумался до такого? В любом случае, доктор Алтер разморозил замороженную плазму шимпанзе, полученную несколько дней назад, и поместил её в центрифугу. До конца выходных можно будет идентифицировать вирус, вызывающий посттрансфузионный гепатит… В этот момент. Получив срочное сообщение, доктор Картер пришел в лабораторию. Его лицо было мрачным. Вряд ли кто-то будет в хорошем настроении, если его вызовут на работу в три часа ночи в субботу. — Нет, доктор, что вообще происходит в субботу на рассвете? Шимпанзе сбежала из вольера? Доктор Алтер, выглядевший довольно жалко — с растрепанными волосами и лицом человека, который не спал несколько ночей подряд, — расхаживал по лаборатории. — Доктор Картер. Я нашел его. — Что именно? — А что еще? То самое, что вы исследовали последние четыре года. Метод выделения вируса посттрансфузионного гепатита из плазмы шимпанзе! Доктор Алтер снова вытер слезы. Доктор Картер выронил сумку, которую держал в руках, и бросился к нему. — Нет, о чем вы говорите? — Увидите, и сразу все поймете. Врачи из Стэнфорда нашли способ сконцентрировать тот самый вирус NANBH из крови. — Правда? — Что я говорил? Я был уверен, что обязательно появится исследователь, который найдет ответ. — Да? Кто бы мог подумать, что это случится сегодня. Это же… Доктор Картер снова посмотрел на него. При этом он слегка почесал затылок. — Что это за метод? Мне нужно написать план исследования для нового эксперимента? Сколько на это потребуется бюджета и времени? Доктор Алтер усмехнулся, видимо, самому показалось странным то, что он сейчас скажет. — Материалы здесь. До понедельника. — Что? Разве это возможно? Доктор Картер задумался, что же произошло на самом деле. Неужели действительно можно найти возбудитель NANBH до понедельника? *** Гепатит C был одним из самых ненавистных заболеваний среди врачей 1970-х годов. На самом деле, так оно и остается до недавнего времени. Причина была проста. Гепатит C — это инфекция, которая плохо передается даже половым путем. Большинство пациентов с гепатитом C в ту эпоху заразились из-за неправильного переливания крови. Тот факт, что крайне опасная инфекция, которую невозможно обнаружить никакими тестами, распространяется через донорскую кровь, был огромной проблемой для врачей и органов здравоохранения. Если учесть, что болезнь может не пройти всю жизнь, а мать может напрямую заразить ребенка при вертикальной передаче… Более того, поскольку переливание крови было основным способом распространения, вся ответственность лежала на медицинском сообществе. Как можно уверенно говорить пациенту о необходимости переливания крови, если мы даже не знаем, насколько распространен гепатит C, насколько он опасен, да и вообще, что это такое? Они бросили все доступные ресурсы на борьбу с этой болезнью. Поэтому был предложен метод — просто взять и проверить миллион мРНК. Если я проверю сто тысяч, следующие исследователи проверят еще сто тысяч. Я вздохнул с облегчением. Хорошо. Если мы обнаружим вирус гепатита C в эти выходные, возможно, до конца года удастся выявлять этот чертов вирус в крови. Как только будет разработан метод проверки крови на наличие вируса C, можно будет предотвратить распространение болезни через переливание. Раз уж все равно все закончится через два дня, я хочу дождаться окончания эксперимента. Нужно дождаться. Это исторический момент. Я взял свою сумку и вернулся в лабораторию доктора Алтера. — Начнем эксперимент, мистер Паркс. Если объяснять ход лабораторных исследований, то вот как это выглядит. Начало объяснения. Центрифугируем кровь шимпанзе, чтобы извлечь липопротеины. Если использовать образец, взятый несколько дней назад, вся мРНК уже будет разложена. Здесь мы используем так называемую обратную транскриптазу. Что такое обратная транскриптаза? Это фермент, синтезирующий ДНК, которая будет соединяться с РНК. Синтезированную таким образом ДНК мы вводим в Бактерии с помощью плазмид. Бактерии, в которые попали эти плазмиды, разбавляем. Раствор с Бактериями наносим на питательную среду. Если правильно подобрать концентрацию разведения кишечной палочки и применить немного ловкости рук, можно засеять Бактерии поштучно. Если все сделано правильно, на одну чашку Петри попадает несколько десятков кишечных палочек. При культивировании отдельные кишечные палочки размножаются, образуя колонии размером с песчинку. Теперь это масштаб, с которым можно работать вручную. С помощью фильтровальной бумаги делаем отпечаток с питательной среды, чтобы перенести синтезированные белки на бумагу. Затем наносим на фильтровальную бумагу флуоресцентно меченные антитела сыворотки крови пациента. Бактерии, которые здесь реагируют, и содержат вирус. Если есть положительный результат, возвращаемся к бактериальному штамму и анализируем, какой именно ген был в него встроен. Конец объяснения. Сложно, говорите? Ну, следовать гайду к игре тоже сложно, если делаешь это впервые. Но для исследовательской группы, которая последние несколько лет занималась только этой Работа… Одного дня вполне достаточно. Теперь время смотреть результаты. — О Боже. Доктор Алтер вскрикнул, и я вместе с исследовательской группой тут же бросился к нему. В его руках был тот самый лист фильтровальной бумаги, обработанный иммунофлуоресценцией. Шокирующее зрелище. Доктор Алтер закрыл глаза. Половина штаммов была положительной! Если подумать, что делали в оригинальной истории, чтобы получить этот положительный результат, это был поистине шокирующий момент. Но если задуматься, это закономерно. В эксперименте оригинальной истории мРНК извлекали из всей плазмы, но мы начали с извлечения липопротеинов из крови. К тому же, мы использовали образец крови, взятый несколько дней назад, позволив мРНК вне вирусных частиц, не защищенной оболочкой, разложиться. Поэтому. В образце, который я подготовил, не было причин находиться другому генетическому материалу, кроме вирусного. Положительный результат, который в оригинальном эксперименте составлял один шанс из десятков тысяч, подскочил до половины. Результатом стал тот самый фильтр, который держал в руках и над которым плакал доктор Алтер. Положительными оказались около половины созданных штаммов. Фрагменты вируса гепатита C, которые не удавалось найти, несмотря на годы адского труда, внезапно посыпались десятками. Вероятно, большинство из них — вирусные гены. — Наверное, это самый счастливый момент в моей жизни. Наконец-то мы нашли это… Я посмотрел на доктора Алтера. — Хм. Доктор, вы не женаты? Доктор Алтер, который был в состоянии глубокого волнения, замер. Он неловко нахмурился. Если подумать, это был довольно забавный вопрос. — А… я женат, у меня двое детей. Наверное, правильнее будет сказать, что это четвертый по значимости счастливый момент. В любом случае. Я перевел взгляд на рабочий стол. *** Следующая Работа. Мы снова засеяли каждый штамм на питательную среду. В них содержалась генетическая информация гепатита C. — Большое спасибо за ваш труд. Исследователю уровня мистера Паркса не обязательно было привозить сюда результаты этого исследования, не так ли? Я покачал головой. — Нет, доктор Алтер. Разве открытие гепатита B и выделение NANBH — это не все ваши исследования? — В общем-то, да. — Все это стало возможным только благодаря вам, старший коллега. Это я должен вас благодарить. Я протянул руку доктору Алтеру для рукопожатия. Он пожал мою руку с выражением, в котором все еще читалось глубокое волнение. Теперь появление метода мгновенной проверки на гепатит C в крови — лишь вопрос времени! Благодаря этому можно предотвратить несчастные случаи, когда кровь, зараженная вирусом гепатита, используется для переливания. Уже одно это спасет бесчисленное количество людей. ---------- 98. Единственная победа (1) Наконец-то! Среди десятков штаммов кишечной палочки, выращенных нами в Лаборатории, несколько начали производить фрагменты вируса гепатита С. Стоило лишь проанализировать нуклеотидную последовательность плазмид, содержащихся в этих штаммах, как мы наконец смогли бы расшифровать геном вируса гепатита С! Тогда мы смогли бы синтезировать белки вируса гепатита С в Лаборатории и в течение нескольких месяцев разработать эффективный метод диагностики. В Лаборатории царила атмосфера праздника. Доктор Алтер, казалось, уже вытер слезы. Он сидел в кабинете. — Мистер Паркс. — Да. — Я начал исследования посттрансфузионного гепатита еще в 1960-х годах. В то время мы даже не знали, существует ли такая болезнь. Первым, что вызвало подозрения, была… смерть пациентов с лейкемией. Вот оно что. Пациенты с лейкемией часто нуждаются в переливании крови. Трансплантация гемопоэтических стволовых клеток, периодические переливания тромбоцитов при их дефиците — причин может быть много. Заражение гепатитом через перелитую кровь у таких пациентов было обычным делом. — Понимаю. — Поэтому после долгих исследований мы с коллегами обнаружили гепатиты А и В. Но этого было недостаточно. Это был гепатит С. В отличие от других вирусов гепатита, он совершенно не культивировался и не был виден даже под большинством электронных микроскопов. Я тоже лишь шел по следам в клетках печени. Даже под электронным микроскопом вирус гепатита С был едва различим. Впрочем, неважно. Я торжественно кивнул. — Из-за NANBH, верно? — Именно. Но, к счастью, сегодня мы нашли решение… теперь осталось только определить нуклеотидную последовательность. — А, точно. Доктор Алтер посмотрел на меня. — Напоследок хочу спросить вас об одном, мистер Паркс. Вы случайно не думали, как именно определить последовательность вируса? Если идти прежним путем, это будет долгая Работа. — Да. Есть идеи. — Какие? *** Метод анализа генетической последовательности. Геном вируса гепатита С состоит примерно из 10 000 нуклеотидов, записанных в виде одноцепочечной РНК. Как проанализировать эту последовательность максимально быстро? Я немного подумал. На самом деле решение было простым. Америка — страна свободы, не так ли? Нужно применить подход с открытым исходным кодом. Для исследователей этой эпохи концепция может быть немного непривычной, но это самый эффективный способ решения данной проблемы. Сначала мы сообщаем нескольким исследовательским группам метод получения фрагментов вируса гепатита. Группы считывают фрагменты генома гепатита С и собирают их в одном месте. Будут участки, где фрагменты перекрываются. Объясню на примере. Представьте, что мы пропустили через шредер несколько экземпляров одного и того же романа. Наша задача — восстановить оригинал из обрывков бумаги, вышедших из измельчителя. — ...гения, ставшего чучелом, — ...ставшего чучелом, знаешь ли ты? Допустим, мы нашли два таких фрагмента. — ...гения, ставшего чучелом, знаешь ли ты? Таким образом, можно предположить, что это было одно предложение, соединив перекрывающиеся части. Используя этот метод, можно очень быстро выявить последовательность из 10 000 нуклеотидов вируса гепатита С. Вернемся к математике. Если анализировать случайно выбранные фрагменты длиной 150 пар оснований… Одной исследовательской группе потребуется неделя, чтобы найти и прочитать один такой фрагмент. Примерно 200 прочтений позволят составить общее представление о последовательности вируса. Конечно, для уверенности понадобится 300. Даже на это уйдет всего несколько недель. Если посчитать, то при участии 40 исследовательских групп это займет около 8 недель. Мой план был именно таким. Закончив объяснение, я посмотрел на доктора Алтера. — План таков… — Это действительно будет быстро. — Возможно, придется срочно опубликовать результаты исследований. Но я хотел бы начать прямо сейчас. Это шанс искоренить NANBH. Очевидный минус исследований с открытым исходным кодом: Приходится делиться заслугами, а в худшем случае имя исследователя может остаться в тени. Но разве быстрое решение не важнее? Покажем пример. Как человечество справляется с надоедливыми вирусами. Гепатит С еще не успел прочно обосноваться в Америке. Если поторопиться и выпустить антивирусные препараты, мы сможем полностью его уничтожить! «Кажется, это возможно». Почему гепатит С существует до сих пор в наше время? Потому что десятилетиями он распространялся без всякого контроля. Пока что подавляющее большинство случаев заражения вирусом С происходило через переливание крови. Если начать действовать в этом году, гепатит С можно практически искоренить. Сделать его редкой инфекцией, о которой читают только в учебниках. Искоренить эту болезнь — вот мой последний план, связанный с гепатитом С. Я закрыл глаза. Теперь пора возвращаться в Стэнфорд. Здесь я сделал всё, что мог. Сейчас нужно было как можно скорее вернуться в Больницу Стэнфорда и начать Работу, чтобы вырвать гепатит С с корнем. Сначала возобновить исследования на базе Стэнфорда, а потом найти помощников. Тех, кто уже имел опыт полного уничтожения вируса. У меня уже были кандидаты на примете. *** Тем временем. Штат Джорджия, Атланта. Штаб-квартира CDC. Кабинет директора, доктора Уильяма Пеги. Если кто-то не знает, кто такой доктор Уильям Пеги… это человек, разработавший метод кольцевой вакцинации против оспы. Врач, искоренивший оспу на Земле. После того как оспа была побеждена, он вернулся в Америку и стал директором CDC. В общем. Директор, доктор Уильям Пеги, сидел сегодня в своем кабинете и получал шокирующую весть. Он нахмурился. — Кто что нашел? Секретарь доктора Пеги повторил: — Исследователи из Стэнфорда разработали метод определения нуклеотидной последовательности вируса NANBH. Это случилось вчера. Чем дальше, тем больше похоже на страшилку. — Вчера? Что за бред. Я не слышал, чтобы в Стэнфорде занимались гепатитом. — Говорят, начали на прошлой неделе. — В Национальных институтах здравоохранения говорили, что на это уйдет 10 лет. Что значит «начали на прошлой неделе»? Секретарь директора почесал затылок. — Не знаю. Но из Стэнфорда нам прислали письмо. Конечно, откуда ему знать. Секретарь не был врачом, и в Америке, вероятно, был только один человек, способный дать ответ на вопросы директора. Тот, кто это нашел. — Дай факс. Факс, присланный из Стэнфорда в CDC, был предельно прост. В нем было лишь одно предложение, пронзающее суть проблемы. — Вирус NANBH секретируется в кровь из клеток печени через липопротеины. Остальные слова не имели значения. Доктор Пеги снова нахмурился. — Разве это возможно? Он понял всё мгновенно. Если вирус отделяется через липопротеины, значит, его можно сконцентрировать с помощью центрифуги? Не знаю, сокращает ли это 10 лет до одного дня, но, в любом случае, это возможно. Если действительно можно сконцентрировать вирус, имея лишь центрифугу, то слова о том, что они нашли его за выходные, могут быть не преувеличением. Буквально золотые слова, стоящие миллион долларов. Какой бюджет был выделен на поиск NANBH на ближайшие 10 лет? Хотя, говорили ведь, что уйдет 10 лет. Болтуны эти врачи. Доктор Пеги невольно усмехнулся. Исследования всегда сворачивали в непредсказуемом направлении. Если подумать, это смешно. Никто за последние несколько лет даже не задумывался, где именно в крови находится этот вирус…? Значит, он был внутри липопротеинов. Доктор Пеги на мгновение задумался. Это исследование могло стать важнейшим медицинским открытием года. Какое волшебство сотворили врачи из Стэнфорда? Как ни крути, ответа не находилось. Нужно встретиться лично. Кто знает. Может, этот исследователь из Стэнфорда станет врачом, который, как и он сам, уничтожит одного из врагов человечества — вирус. Доктор Пеги поднял голову. — Отмени все завтрашние встречи… Я немедленно вылетаю в Стэнфорд. — Есть ли в этом такая срочность? — Дорога каждая минута. Распространение болезни — это экспонента. Если цель действительно уничтожить вирус, то чем раньше начнешь действовать, тем легче будет работа. Нужно вылетать прямо сейчас. *** И… Директор Больницы Стэнфорда, доктор Рич, смотрел в окно. Неужели где-то бушует чума? Что, черт возьми, происходит? Два черных лимузина в сопровождении полицейских машин въехали на кампус больницы. Причина визита была неизвестна. Скорее похоже на вторжение инопланетян, чем на чуму. Видимо, дело было крайне срочным. Хотя директор больницы должен был быть в курсе. Что происходит? Может, приехал какой-нибудь министр? Но такие люди вряд ли приехали бы без единого звонка. Зачем они здесь, я пока даже не догадываюсь. Единственное, что приходит на ум… Сразу видно, что из-за того врача. Если видишь что-то непонятное, нужно вызывать мистера Паркса. — Секретарь! — Да? — Где сейчас Паркс?! Очевидно, что и это дело рук того азиатского Ординатора. Что он там творит, раз высокопоставленные федеральные чиновники приезжают без предупреждения? ---------- 99. Единственная победа (2) Пришло время идти работать. Декан, на ходу поправляя галстук, снова направился на первый этаж больницы. Неужели в больницу пожаловал какой-нибудь министр здравоохранения? И даже не предупредив? Невежливо. Что вообще происходит? Декан, теребя галстук своего костюма, поспешно спустился вниз, чтобы встретить людей, присланных из федерального центра. Несколько полицейских преградили ему путь. — Здравствуйте. Узнать его было несложно. Профессор Рич в одно мгновение понял, кто перед ним. Слишком уж знаменитый человек. Доктор Уильям Феги. Тот самый врач, который искоренил оспу. А ныне — директор CDC. Профессор Рич тут же бросился к нему и протянул руку для рукопожатия. — Вы, должно быть, директор больницы. Здравствуйте. — Что привело вас сюда? Доктор Феги посмотрел на декана с недоумением, словно спрашивая: «Ты что, сам не знаешь?». Взгляд у него был искренне озадаченный. — Простите? Ну как же… Я приехал, потому что услышал, что в Больнице Стэнфорда обнаружили вирус NANBH. У профессора Рича отвисла челюсть. — Что!? — Оу, разве вы не слышали, директор? Паркс, ну и мерзавец. Даже получив Нобелевскую премию, он не удосужился сказать об этом своему наставнику. Профессор Рич мысленно усмехнулся, глядя на доктора Феги. — Похоже, он провернул что-то грандиозное. — Этот ординатор сказал, что сегодня нашел способ уничтожить самую опасную болезнь в медицине. Мне нужно встретиться с ним немедленно. Профессор Рич часто заморгал. — А, вот как? Больше нечего было и сказать. Куда же ты пропадал на выходных, доктор Паркс? Я думал, ты взял отгул, чтобы съездить на конференцию, но вот ведь как вышло. Доктор Феги посмотрел на декана с выражением нарастающей тревоги. Что, черт возьми, творилось в этой больнице? — Я думал, это исследование, в которое Стэнфорд вложил огромные средства. Разве нет? — Хм, не знаю… Это была чистая правда. Декан никогда не поручал никому подобных исследований, не знал об их существовании и не выделял на них финансирование. Доктор Феги почесал затылок. — Нет, директор… У вас есть исследовательская группа, решившая проблему, над которой бились три федеральных ведомства, а вы даже не знали, что это за группа? Я не знал. Я же говорю, понятия не имею, о чем речь. Декан был профессором эндокринологии и погряз в административной работе. Он действительно был не в курсе. — Хм, я знаю, кто это. Точнее, догадываюсь. — Тогда пойдемте к нему. Доктор Феги покачал головой, явно ничего не понимая. Декан, чувствуя себя неловко, повел чиновников вглубь больницы. Где же доктор Паркс? *** Я закончил утренний обход и сидел в ординаторской, клюя носом. Хорошо хоть, что в последнее время пациентов в отделении немного. В какой-то момент. Откуда-то издалека донесся топот множества ног. Я открыл глаза, и в ординаторскую вошли несколько полицейских и мужчина в деловом костюме. Опять ЦРУ?.. — Здравствуйте, доктор Паркс. Мужчина протянул мне руку. — Здравствуйте? — Доктор Уильям Феги. Директор CDC. Я пришел, чтобы услышать о вашем исследовании. Не думал, что он приедет так быстро. Я встал и пожал руку доктору Феги. Он выбрал подходящее место в ординаторской и сел. — Ох, доктор, рад вас видеть. Доктор Феги тревожно оглядывался по сторонам. Словно его кто-то преследовал. — Давайте сразу к делу. Вы нашли способ победить посттрансфузионный гепатит? — Да. — Каким образом? Я объяснил исследование, которое проводил в лаборатории доктора Алтера. Концентрирование липопротеинов путем центрифугирования, время распада мРНК… Директор CDC был потрясен. — Что за… Значит, вы уже смогли извлечь фрагмент нуклеотидной последовательности вируса NANBH? — Да. — Скоро вы сможете получить полную последовательность. Через несколько лет. Ну вот опять эти «несколько лет». Я покачал головой. — Нужно просто передать наш метод как можно большему количеству организаций. Если предположить, что будут обнаружены случайные фрагменты генома вируса и расшифрованы их основания… — А! Останется только собрать их воедино. Это было второстепенной проблемой. Если пойти по этому пути, то, задействовав университетские больницы по всей стране, можно управиться всего за месяц. Неделя на получение фрагментов вирусного генома. Неделя на то, чтобы каждая лаборатория прочитала по одному-два фрагмента. И неделя на то, чтобы собрать их обратно. — Допустим, исследованием займутся 50 организаций. Если геном вируса состоит из 10 000 оснований, то 50 организаций соберут в одном месте фрагменты по 100 оснований, найденные случайно. — Да? — Если каждая организация найдет хотя бы по два фрагмента, контуры вирусного генома станут видны. Доктор Феги не мог закрыть рот от изумления. — Это-то так, но… — А если каждая организация найдет по 10 фрагментов, мы сможем собрать весь геном, как пазл. Ровно за месяц. — Разве это возможно… Это Америка! Американская мечта — это когда все объединяются, чтобы сокрушить угнетателя. *** В 1950-х годах около 20% пациентов, перенесших переливание крови, заболевали гепатитом. Это означало, что ежегодно сотни тысяч людей заражались гепатитом из-за переливания. Когда врачи начали проверять всю донорскую кровь на гепатит B, этот показатель снизился до 10%. Но все равно ежегодно появлялись сотни тысяч новых больных гепатитом… Ужасно. Большинство из них переходили в хроническую стадию. По сути, само переливание крови было равносильно игре с собственной жизнью. А если учесть, что возможна вертикальная передача — от матери к плоду, — то это сродни проклятой эпидемии. В оригинальной истории, примерно с 1980-х годов, основным способом распространения стали зараженные иглы для инъекций наркотиков. А дальше… Проблема вышла из-под контроля врачей. Если мы хотим искоренить гепатит C, сейчас — последний шанс. Доктор Феги убрал в сумку блокнот, в который записывал мои слова. Он также прихватил научную статью и рукопись, которые я ему подготовил. Он посмотрел на меня. На первый взгляд он казался обычным врачом, но этот человек — тот самый, кто искоренил оспу на Земле… Это была единственная победа человечества над вирусом. — Вы сказали, доктор Паркс? — Да. — Вы работаете не исследователем, а врачом-клиницистом. Хотя талант у вас явно к науке. Есть ли на то причина? — А, это… — Доктор Паркс, разве вы не могли бы помочь большему количеству людей, находясь в лаборатории? Я посмотрел на доктора Феги. Это была известная история. Метод, которым доктор Феги справился с оспой, был прост: отправиться туда, где распространяется болезнь, и вакцинировать людей до того, как они заразятся. Вряд ли доктор Феги спрашивал об этом, действительно так считая. После долгих раздумий я открыл рот. — Директор, вы ведь разработали метод вакцинации против оспы в Нигерии, когда там шла гражданская война, верно? — Было дело. Значит, он заходил в деревни, где свирепствовала оспа, прямо посреди охваченной гражданской войной страны, и делал эти уколы?.. Именно так. Борьба с болезнью — это война. Ты идешь туда, где находится враг, изучаешь его тактику и противостоишь ей, чтобы она не сработала. Разработанный доктором Феги метод кольцевой вакцинации, вероятно, самый яркий тому пример. Победа над оспой — единственная весть о победе, которую человечество одержало над вирусом. И она, конечно, не далась легко. Я посмотрел на доктора Феги и произнес: — Приемный покой в Пало-Альто, наверное, получше, чем Нигерия во время гражданской войны. Хотя бы немного. Доктор Феги усмехнулся, словно я только что сдал какой-то экзамен. — Если бы вы, мистер Паркс, отложили публикацию этих данных, вы могли бы присвоить все заслуги себе. А если бы оформили соответствующие патенты, то заработали бы огромные деньги. Я покачал головой. Была и другая причина, по которой поиск этой болезни и полное изучение генома должны были произойти как можно быстрее. Хотя я и сам не думал, что получится так быстро. Хорошенько подумав, я понял, что технических возможностей 1970-х годов было вполне достаточно, чтобы искоренить гепатит C! В этом-то и была проблема. — Это последний шанс искоренить эту болезнь. Если начать сейчас, возможно, удастся предотвратить распространение через переливание крови. Мы можем превратить его в редкое инфекционное заболевание. В 1970-х годах гепатит C был болезнью, которой страдали 10% пациентов после переливания крови — сотни тысяч человек в год. А в оригинальной истории он стал болезнью, которой был заражен 1% населения Америки. Может показаться, что 1% — это мало, но если учесть, что он концентрируется в определенных регионах или слоях общества… Это действительно ужасная болезнь. Тем более если вспомнить, что изначально она распространилась именно из-за переливания крови. Одно из самых болезненных поражений современной медицины. Потому что это была наша вина. *** — Вот метод, который я придумал. Так я закончил свое объяснение. Кто такой доктор Феги? Нынешний директор CDC — единственный человек, одержавший победу над вирусом. Если кто-то и может стереть гепатит C с лица земли, то это он. Когда он услышал слова «искоренить болезнь», его взгляд изменился. Словно он с самого начала понимал все, что я говорил. Нужно прочитать геном вируса за месяц и как можно скорее начать тестирование, чтобы выследить болезнь. С целью полного искоренения. Как видите. Обнаружить гепатит C и разработать метод тестирования, чтобы перекрыть пути передачи через переливание крови, было возможно даже с технологиями 1970-х годов. Доктор Феги поднялся со своего места. — Если то, что вы говорите, мистер Паркс, правда… у нас нет ни минуты на промедление. ---------- 100. Единственная победа (3) Пало-Альто, Калифорния. Штаб-квартира Синтекс. Доктор Бауэрс, президент Синтекс, пришел в офис, как обычно. Не обремененный особыми мыслями, или, быть может, погруженный в повседневные раздумья об исследованиях и инвестициях компании, доктор Бауэрс направлялся к себе… Но едва переступив порог кабинета, он нахмурился, почувствовав неладное. Почему здесь атмосфера праздника? В офисе почему-то стоял шум и гам. Словно произошло нечто замечательное. Не успел он толком осмотреться, как из этой суматохи к нему подбежали несколько сотрудников. — Господин президент! Вы видели новости? — Что случилось? — Акции компании подскочили вдвое! Доктор Бауэрс замер. Акции компании выросли вдвое? Слишком хорошие новости вызывали скорее тревогу, чем радость. — Почему…? — Не знаем. А вы разве не в курсе, господин президент? Инсайдерская торговля? Нет, если даже президент не знает, то какая тут могла быть инсайдерская торговля? Чушь какая-то. Доктор Бауэрс почесал затылок. Он немного подумал, но причин для такого скачка в голову не приходило. Что же могло произойти, чтобы стоимость акций взлетела в два раза? — Давайте-ка лучше работать. — Да… В любом случае, инвесторы будут довольны. Доктор Бауэрс, словно разгоняя голубей, отодвинул сотрудников и направился в свой кабинет. Почему же акции подскочили вдвое? И он начал обзванивать всех, кто мог знать ответ на этот вопрос. Крупных акционеров, внезапно скупивших еще больше акций, знакомых в правительстве, знакомых в Стэнфорде и так далее. Суть дела была такова… В Стэнфорде разработали какую-то невероятную новую технологию. Что-то, что в течение нескольких недель может изменить мир. Что именно это было, он даже не догадывался. Этот факт дошел до CDC, и когда инсайдеры, связанные с федеральным правительством, начали скупать акции фармацевтических компаний в окрестностях Стэнфорда, банкиры просто последовали их примеру. Проблема заключалась в том, что даже доктор Бауэрс, президент Синтекс, не знал, что это за новая технология. Что вообще может быть такого уровня? Хочется верить, что это правда. Если эти новости верны, то вскоре из Стэнфорда или CDC придет сообщение. Доктор Бауэрс ломал голову над тем, что же это такое. Неужели намечается что-то, что принесет огромные деньги? А тем же днем, после обеда. В Атланте на имя доктора Бауэрса пришел коричневый конверт. Отправителем был никто иной, как директор CDC. Содержание конверта было простым. — Недавно, после долгих исследований, мы получили часть генома вируса гепатита С. — В связи с этим федеральное правительство совместно с ведущими фармацевтическими компаниями ставит целью полностью изучить эту болезнь и в течение трех месяцев разработать метод тестирования. Три месяца? Они там с ума сошли? Против вируса, который за последние пять лет не удалось даже культивировать… Но насмехаться было нельзя. Человек, приславший это письмо, искоренил оспу на планете. Доктор Бауэрс принялся читать приложенные материалы. Что же происходит? Оказалось, что они нашли не просто часть генома вируса, а методологию, позволяющую в течение нескольких недель получить практически весь геном целиком. От этого веяло жутью. Они что, поймали инопланетянина? Однако доктор Бауэрс быстро успокоился, увидев имя, указанное в приложенной краткой научной статье. Это был именно тот человек. Инопланетянин… нет, скорее, пришелец. Тот самый врач, который принес в Синтекс ЭпиПен и метод диагностики Хеликобактер. Он и раньше считал его удивительным. Но он не думал, что у него хватит способностей на такое, хотя, видимо, они у него есть. Доктор Бауэрс вздохнул. «Это правда». Метод тестирования не предполагает введения чего-либо в тело человека, так что длительная клиническая практика не требуется. Более того! Участки вируса с высокой антигенностью уже были известны по последовательностям оснований и аминокислот. Цель в три месяца была не хвастовством, а расчетом реальных временных рамок. Иными словами, это была достижимая цель. *** Была объявлена война. На самом деле, причина, по которой Америка до сих пор не начала полномасштабное наступление на гепатит С, как это было с оспой или полиомиелитом, была довольно простой. Они не знали, что такая болезнь существует. Не знали, что это болезнь, с которой можно бороться. Теперь, когда они узнали, CDC наконец объявил войну. Следуя моему плану по быстрому выявлению и отслеживанию вируса. Конечно… Лечение от этой заразы еще не придумали. Но я знал, что рано или поздно оно будет изобретено. На самом деле, даже если бы я не знал, ничего бы не изменилось. Все так, как сказал доктор Алтер. Возможно, в будущем появится метод лечения этой болезни. Наша задача — максимально предотвратить появление новых пациентов уже сегодня. Когда-нибудь мы сможем полностью искоренить ее или превратить в редкую инфекционную болезнь, о которой читают только в учебниках. Вскоре появится и метод полного выздоровления. Снова лаборатория профессора Меригана. — Я прочитал. То короткое письмо, которое ты недавно отправил в CDC. Я знал, что ты гений, но это просто не укладывается в голове. — Благодарю вас. — Что ты ел, чтобы додуматься до такого? Концентрирование липопротеинов, РНК-вирусы — все это просто за гранью понимания! Мы продолжили беседу. Я показал ему то, что готовил некоторое время назад. Это было удивительно. Профессор Мериган доказывал существование той самой несгибаемой человеческой воли 1970-х годов весьма радикальными методами. — Мистер Паркс. Я мог бы восхищаться твоим открытием три дня и три ночи, но нам нужно спасать людей, которым завтра в нашей больнице будут делать переливание крови… Я торжественно кивнул. — Да. Сразу к делу. Профессор Мериган нахмурился. — Ты хочешь сказать, что, раз мы узнали часть последовательности оснований вируса, мы можем создать антиген этого вируса и выявлять его в банке крови? — Именно так. Профессор Мериган улыбнулся. У него был вид человека, который наконец-то одержал победу. — Наконец-то у меня появился шанс чему-то тебя научить. Есть способ быстрее. — О, правда? Профессор Мериган указал на пакеты с кровью в медицинском холодильнике за своей спиной. — Если цель — просто выявление вируса в крови, мистер Паркс? Профессор победоносно улыбнулся. — В этот раз — да. — Можно сразу увидеть его, если использовать специфические для данного вируса фрагменты cDNA с флуоресцентной меткой. Не знаю, насколько это будет эффективно. — А? Теперь настала моя очередь удивляться. И правда ведь? Точно так же, как центрифугирование липопротеинов для концентрирования вируса гепатита С было методом, который не использовали в современной медицине. Предложенный профессором Мериганом метод выявления вируса, использующий комплементарное связывание генетического материала вместо антител, тоже был методом, который не применяли… В принципе, это не невозможно. Хотя, кто знает, насколько это реалистично? *** Больница Стэнфорда несколько дней просматривала кровь, хранящуюся в банке крови, и билась над тем самым проклятым методом выявления cDNA. На самом деле, на проверку одного пакета крови уходило несколько часов. Один пакет крови, зараженный вирусом гепатита С, — это одна жизнь, один человек. А зараженных пакетов много. В банке крови хранились тысячи пакетов. Среди них сотни могли содержать вирус гепатита С. Что ж, делать нечего. Давайте проверим метод профессора Меригана. И через несколько дней. Профессор Мериган оторвался от микроскопа и вытер платком увлажнившиеся глаза. Под линзой микроскопа находился образец крови донора. Было видно, как флуоресцентная cDNA прореагировала с генетическим материалом внутри образца. Зараженная кровь… С помощью метода, созданного профессором Мериганом, мы нашли трех пациентов с гепатитом С. Это был знаменательный момент. Пожалуй, это был чуть ли не первый случай в истории медицины, когда гепатит С был клинически обнаружен в крови и приняты меры безопасности. Конечно, это был ужасающе неэффективный метод, но важно было не это. Важно то, что мы доказали: человечество способно на такое. Три донора крови с гепатитом С. Если бы мы их не диагностировали, неизвестно, сколько еще людей они могли бы заразить. Как минимум десятки. — Наконец-то… Профессор Мериган покачал головой. К слову. Это одна из многочисленных бед американской системы здравоохранения. Поскольку в Америке кровь фактически можно продавать за деньги, часто случается, что одни и те же люди, особенно из уязвимых слоев населения, сдают кровь повторно. К сожалению… это приводило к тому, что банки крови были переполнены кровью, содержащей инфекционные заболевания. Если подумать, так оно и есть. Как видите. Даже в Стэнфорде около десяти процентов донорской крови, скорее всего, содержат вирус гепатита С. Именно таков процент заражения гепатитом после переливания крови. Это своего рода страшилка. В обычное время все старались об этом не думать. Но когда узнаешь правду, вернуться к прежней жизни уже невозможно. В любом случае. Наконец-то. — Вы были правы, профессор. — Хм? Я и сам не знал, получится ли. Просто подумал, что теоретически это возможно. Как временная мера — неплохо. Через несколько месяцев появится оборудование для выявления гепатита С. Тогда можно будет относительно просто проверять все пакеты крови, предотвращая появление новых зараженных пациентов. Сегодня человек победил. ---------- 101. Я — гражданин Берлина (1) Так прошло несколько дней. Я вернулся к повседневным обязанностям в больнице, но в то же время не прекращал вместе с профессором Мериганом искать решение. На самом деле, работа с пациентами — это оковы, от которых врач не может освободиться. Даже если этот врач — всемирно известный ученый или главврач больницы. Это просто то, что делаешь по умолчанию. Каким бы великим ни было исследование, для клинической практики оно остается второстепенным вопросом. В любом случае. Война с вирусом гепатита С. Это был очень медленный и дорогостоящий процесс, но даже с помощью метода комплементарной кДНК, найденного профессором Мериганом, можно было обнаружить кровь, зараженную этим вирусом. Мы находили как минимум одного такого пациента в день. Поистине, это был серьезный шаг вперед. Честно говоря, я был удивлен. Медицинское сообщество 1970-х годов, которое я считал застойным, оказалось гораздо сильнее, чем я думал. Это было поразительно. Идея профессора Меригана использовать комплементарную кДНК непосредственно в качестве инструмента для обнаружения вируса в донорских образцах крови. В реальной истории такой идеи не было. Даже я видел такой метод впервые. В современной медицине кДНК почти не использовали в качестве инструмента для клинической диагностики, верно? Десятки учреждений, получивших исследовательские запросы от CDC, наверняка тоже искали свои способы решения этой проблемы. Некоторые из них, вероятно, нашли пути, которых не существовало в реальной истории. Начиная с меня. И новый метод, который я создал для поиска вируса с помощью технологий 1970-х годов, и решение профессора Меригана — всё это было «яйцом Колумба». Просто никто до этого не делал первый шаг. Как только дверь приоткрылась, словно прорвало плотину, хлынуло множество людей, каждый из которых предлагал свое решение. Сколько же проб и ошибок было в реальной истории? Этого не узнать. Неконтролируемое распространение было остановлено. И это событие открыло новую парадигму в микробиологических исследованиях. Теперь у человечества не было причин беззащитно страдать от загадочных вирусов или болезней, как раньше. Это демонстрирует силу индустриализированной медицины. Конечно, у нее много побочных эффектов, но... оставим разговоры о будущем. Огневую мощь нельзя игнорировать. Используя статистически и математически распределенные методы, десятки учреждений могут одновременно анализировать полные нуклеотидные последовательности вируса и находить пути решения. Это была крайне современная идея. Однако, если подумать, с технологиями 1970-х годов это не было невозможным. Как я сам доказываю на практике. *** Шарите. Одна из старейших медицинских школ в Германии. Это также учреждение, через которое прошли самые известные врачи в истории современной медицины. Почему я вдруг заговорил об этом? Пришло письмо от Фонда Коха. В этот раз там были указаны конкретная дата и место проведения. Сказали, что мероприятие пройдет в большом актовом зале медицинского факультета Шарите. Вот я и задумался об этом. Что такое Шарите? Список врачей-предшественников, прошедших через этот медицинский факультет, был настолько внушительным, что к нему подходило слово «пугающий». Отец клеточной патологии Рудольф Вирхов. Роберт Кох, открывший бациллу туберкулеза. Отец иммунологии Пауль Эрлих. Беринг, изобретший антитоксин против дифтерии. Бильрот, разработавший методы операций на желудке. Это было просто немыслимо. Говорят, что любой ученый видит дальше, потому что стоит на плечах гигантов. Афоризм, который я часто вспоминаю. А Шарите, если разобраться, — это своего рода фабрика гигантов... Дочитав письмо до конца, я обнаружил, что меня просят выступить с короткой лекцией в медицинском факультете Шарите. В любом случае. К сожалению, я был не единственным, кто узнал, что в этом году церемония награждения пройдет в Западном Берлине и что я отправляюсь туда. Когда я собирался уходить с работы, Кейтлин снова нашла меня. Черт возьми, что это за человек? И что это за организация, понять невозможно. — Слежка за гражданскими лицами незаконна. Вы на это тратите налоги? Источник денег, которые получает Кейтлин, может быть не налогами, а деньгами, которые ЦРУ заработало самостоятельно. Не будем спрашивать, как ЦРУ добывало средства в 1970-х годах. Я посмотрел на агента. Кейтлин с серьезным выражением лица покачала головой. — Вовсе нет! Конечно, слежка за гражданскими незаконна, но... нет закона, запрещающего агентству защищать важных персон. — Ох. Она продолжила: — Мы слышали в Центре по контролю заболеваний. Говорят, мистер Паркс предложил способ искоренить одну инфекционную болезнь. Я просто кивнул. — Да, это так. — Удивительно... В любом случае. Вашу безопасность в Берлине будем обеспечивать мы. Это опасное место. И то верно. Вряд ли они позволили бы мне просто так съездить в Берлин. В Берлине ведь стоит переступить через ту самую стену — и уже СССР, верно? — Понял. — Спасибо. Наша группа охраны будет ждать вас в Берлине. Я почесал затылок. *** Лизелотта смотрела на себя в зеркало в полный рост в своей комнате. Окаменевший ихтиозавр отражался в зеркале позади нее. Причина ее радости была проста. Вскоре в Берлине состоится церемония вручения премии Коха от Фонда Роберта Коха! Если спросить, какое отношение это имеет к повседневной жизни девушки из высшего общества, то ответ прост: Фонд Вайсмана решил доставить одного из своих стипендиатов, лауреата премии, в Западный Берлин. Лизелотта решила поехать лично. Она пыталась сохранять невозмутимый вид, подобающий дочери знатного рода, выбирая наряды перед зеркалом, но... Особого успеха это не принесло. Она была похожа на ребенка, собирающегося на пикник. Контекст был немного сложным, но Лизелотта никогда не гуляла даже с друзьями, не говоря уже о мужчинах. Конечно, с ней будет охрана, но такие мелочи ее не волновали. Лизелотта снова посмотрела в зеркало. «Может, лучше одеться попроще? Хм, или выбрать британский академический стиль...?» Она немного задумалась. Вскоре Лизелотта не смогла сдержать глупую улыбку. Она представляла, как проведет время в Берлине. Какая одежда подойдет для осенней погоды в Западном Берлине? Лизелотта тихо хихикнула. Тот врач обещал Лизелотте, что они поедут в Берлин вместе. Не знаю, сколько продлится церемония награждения, но разве они не смогут погулять вместе по Берлину хотя бы несколько дней? В Берлине он, по крайней мере, не сбежит, ссылаясь на занятость. При этой мысли на лице Лизелотты снова расплылась улыбка. Нужно было многое подготовить. Надо проверить, можно ли поднять частный самолет Фонда Вайсмана, и подумать, чем заняться в Западном Берлине! Лизелотта тихо вздохнула. Приятные хлопоты, что уж там. Тот факт, что акции нескольких фармацевтических компаний, связанных со Стэнфордом, в которые инвестировал Фонд Вайсмана, взлетели вверх согласно мнению Лизелотты, тоже немного поднял ей настроение. В любом случае, она слишком долго ждала. *** Повседневная жизнь в больнице пролетела быстро. Вскоре пришло время садиться в самолет, направляющийся в Западный Берлин для участия в мероприятии. Кстати, больница не препятствует врачам посещать научные конференции. То же самое касается и получения наград... И вот, день отлета в Берлин. Утром машина Лизелотты уже ждала у моего дома. Я потянул чемодан и медленно пошел к машине. — Рада тебя видеть! Лизелотта ждала у машины. Увидев меня, она радостно поприветствовала. Выглядела она невероятно счастливой. Через несколько минут. Машина Фонда Вайсмана въехала в аэропорт Пало-Альто. Но разве в аэропорту Пало-Альто продают билеты на самолет? Насколько я помню, нет. Внутри аэропорта было тихо, как в могиле. Она шла рядом со мной, улыбаясь, а я на мгновение посмотрел на Лизелотту. Одета она была скромно. Аккуратно собранные волосы, белая рубашка, черная лента, берет и клетчатая юбка. Где-то я это уже видел? Оказалось, это стиль Гарри Поттера. Наряд в британском академическом стиле. Из-за собранных волос подчеркивалась белая линия шеи. Ее выражение лица, как всегда, было светлым, а голубые глаза сияли. Она схватила меня за рукав. — Ах, спасибо. Тебе не нужно было покупать билет на самолет в этот раз... Она посмотрела на меня. — Я не покупал билет. Поскольку нам нужно вылететь за границу, я вызвала частный самолет Фонда Вайсмана. У нее был торжествующий вид. — А, вот как? Взгляд был полон радости, словно она хотела сказать: «В конце концов, ты ведь тоже видишь такое впервые, правда?» — Идем за мной! Я кивнул и последовал за улыбающейся Лизелоттой. Так... Мы прошли все процедуры и, следуя за сотрудником, вошли вглубь объекта. Я посмотрел на Лизелотту, и она со счастливым видом взяла меня под руку. Словно мы отправлялись на пикник. Аэропорт Пало-Альто почему-то был пуст. В аэропорту почти не было людей. Казалось, там были одни сотрудники. — Людей почти нет? — А... Аэропорт Пало-Альто изначально не принимает гражданские пассажирские самолеты. Это аэропорт только для частных и небольших самолетов... Вот оно что. Мы сели в самолет, подготовленный Фондом Вайсмана. Внутри самолет был устроен гораздо аккуратнее, чем я думал. Она плюхнулась на диван в салоне самолета и поманила меня сесть рядом. Я сел рядом с Лизелоттой. — Спасибо, что поехал со мной. Как только я сел рядом, Лизелотта крепко обняла меня. Раздался тихий смех, похожий на мурлыканье кошки. — О, нет, что вы. Это я вам благодарен... — Мы будем много гулять! ---------- 102. Я — берлинец (2) Джорджия, штаб-квартира CDC. Это случилось несколько дней назад. Из Стэнфорда пришел срочный факс! Весть, граничащая с чудом: через фрагменты флуоресцентно меченной кДНК удалось обнаружить гены гепатита С в крови. В какой-то момент в Стэнфорде перестали использовать термин NANBH и начали называть это гепатитом С. В общем… Неужели? Доктор Феги, глядя на этот злополучный факс собственными глазами, не мог поверить. Неужели они действительно этого добились? Теперь можно обнаружить эту невидимую болезнь. Это можно сравнить лишь с тем моментом, когда доктор Феги разработал метод кольцевой вакцинации против оспы. Теперь победа была в зоне досягаемости. Наконец-то! Появился способ обнаружить гепатит С в образце крови. Хотя для этого требовалось сложное оборудование и около двух дней времени. Немыслимо. Доктор Феги смахнул слезы. Когда я в последний раз видел подобное? Сначала оспа, теперь гепатит С. Наконец-то найден способ выявить посттрансфузионный гепатит, за которым охотились десятилетиями. Пока это лишь начало, и процесс занимает много времени, но скоро появятся методы получше. Настолько эффективные, что можно будет проверять всю донорскую кровь. В любом случае… Перейдем к следующему этапу. CDC столкнулся с неожиданной трудностью. Данные о последовательности нуклеотидов вируса поступали со всей страны, но возникла проблема с полной расшифровкой генома. Проблема заключалась в следующем. Компьютерные технологии 1970-х годов были ограничены. Реконструировать геном из 10 000 нуклеотидов, имея лишь случайно отобранные фрагменты по 100 нуклеотидов, было невозможно. Что делать? Доктор Феги был человеком старой закалки, поэтому в современной молекулярной биологии, генной инженерии или компьютерных технологиях разбирался не особо. Даже если он был человеком, победившим оспу. Поэтому. Как можно определить весь геном вируса по этим фрагментам? Лучшие компьютерщики и специалисты по алгоритмам из CDC не могли дать простой ответ. А ведь это было необходимо для реализации амбициозной цели — прочитать весь геном гепатита С и создать тест-систему в течение трех месяцев. Но отказаться от цели найти геном за три месяца было нельзя. Когда они снова позвонили в Стэнфорд, чтобы решить эту проблему, тот врач-азиат ответил так, будто это было совершенно очевидно: — Это? Нужна очень большая доска. 30 000 четырехцветных магнитов. 20 аспирантов математического факультета. Ответ прозвучал так, будто его спросили о какой-то ерунде. Доктор Феги нахмурился. Если подумать… ведь правда? Они слишком усложняли. Надо просто набрать кучу людей и собрать всё, как пазл. Если представить это как пазл из 10 000 кусочков, то ничего сложного, верно? Это традиция западной академии, которой уже 500 лет. Если что-то под силу человеку, достаточно просто поручить это аспирантам. На самом деле, даже если это не под силу человеку, нет никакого вреда в том, чтобы попробовать. Доктор Феги вздохнул. И вот, на объектах CDC начали собирать этот гигантский пазл. Если правильно провести случайную выборку, вероятность того, что один фрагмент перекроется с другим, составляет чуть более 2%. Если повторять это бесконечно, можно будет полностью расшифровать геном. *** Внутри частного самолета было тихо. Лизелотта взяла мою руку, положила к себе на колени и принялась перебирать пальцами. За окном самолета проплывали облака. — Говорят, в это время года в Берлине отличная погода? Поэтому я думала, может, устроим пикник? Я кивнул. — Отличная идея. — Хотя… ты ведь об этом даже не задумывался, да? Откуда она знает? Я смущенно посмотрел на Лизелотту. Нет, ну правда. В 1970-х нет нормального интернета, откуда мне знать, чем заняться в Берлине…? На самом деле, я действительно не думал. Я только и делал, что ломал голову над тем, о чем рассказывать на приглашенной лекции в Шарите. К слову, я собирался рассказать немцам о гепатите. Если подумать, забавная ситуация. — М-м, да. Я ответил честно, и Лизелотта с интересом покачала головой. — Я так и знала. Ничего страшного, я составила план! — О, спасибо. — Я знала, что тебе понравится. Лизелотта, закинув ногу на ногу, пригубила мартини, поданный стюардессой. Она пила совсем немного, скорее просто пробовала на вкус. *** Мы приземлились в аэропорту Берлина. Лизелотта вышла налегке, как будто так и должно быть. Я обернулся, задаваясь вполне логичным вопросом: «А что с багажом?», но Лизелотта не придала этому никакого значения. Похоже, для нее это в порядке вещей. Я встретился взглядом с одним из сопровождающих Вайсман, и тот лишь пожал плечами, мол, просто иди за Лизелоттой. Когда есть деньги, многие вещи становятся проще, чем можно представить… Хотя я чувствую это каждый раз, когда смотрю на Лизелотту. Это было просто абсурдно. Аэропорт для нее как междугородний автобус. Как только мы вышли за зону досмотра, нас ждала команда охраны Кейтлин в черных костюмах. При виде черных костюмов глаза Лизелотты слегка сузились. — А. Это те самые люди? — Я не знал, как их прогнать. — Зато сэкономили на расходах на охрану. Кейтлин, увидев меня, сразу поздоровалась. На вид она была самой обычной, но на поясе у нее висел пистолет. Что там с законом? Раз мы за границей, ЦРУ может проводить операции? Что подумает немецкая полиция? Или они просто считают их американской охраной? Я посмотрел на Кейтлин. — Здравствуйте, мистер Паркс и мисс Лизелотта, верно? Я обеспечу вашу безопасность. — Приятно познакомиться. Лизелотта слегка спряталась за мою спину. Кейтлин протянула мне две штуки, похожие на маленькие рации. Похоже, вещь для гражданских — на них была всего одна красная кнопка. — Знаете, как пользоваться? С одной-то кнопкой, конечно, знаю. Я кивнул. — Да. — С местной полицией всё согласовано, так что если что-то понадобится, вызывайте в любой момент. Ну, например, если заметите шпиона. — Да… Понял. Кейтлин усмехнулась, будто пошутила что-то забавное. Лизелотта с подозрением посмотрела на них, а затем снова взяла меня под руку. Мы с Лизелоттой направились в центр Западного Берлина. Как она и говорила, в осеннем Берлине погода была куда лучше. — Может, прогуляемся? — Да, давай. Лизелотта оглядела старый город. Весь центр Берлина был как на ладони. — Мистер Паркс. Я красивая? — Конечно. Ее голубые глаза блеснули. — Сфотографируй меня! [[image:/storage/reader-images/ca075700ce2b6d88da59a12d358aee47d9555505.jpg]] Лизелотта достала из сумки полароид, и я сделал ее фото на площади, где она смотрела на город. Никого красивее Лизелотты я не видел. Если уж совсем придираться, то только Виктория, с которой у них общая кровь, была немного похожа. В любом случае, она подошла ко мне. — Ну как? Хорошо получилось? — Откуда мне знать. Фотография проявилась не сразу. Лизелотта просто сунула еще не проявленный снимок в карман. Она улыбнулась, глядя на меня, и мы пошли по улицам, украшенным старинными европейскими зданиями. Одна из особенностей Западного Берлина заключалась в том, что если подняться повыше, можно было увидеть Восточный Берлин за стеной. Мы были в кафе на верхнем этаже одного из зданий. Нет, ну правда. В Германии люди курят в помещениях еще больше! Ох. Всюду был запах табака. Хорошо, что Лизелотта арендовала всё кафе и выгнала всех немцев. Если бы мечта одного молодого художника сбылась, в Германии запрет на курение в помещениях ввели бы давным-давно. Лизелотта положила два кусочка сахара в черный кофе по-немецки и молча смотрела из окна на разделенный город. Больше всего в глаза бросалась стена. — Удивительно. Я смотрел на Берлинскую стену. Западная сторона. Западная часть Берлинской стены была полностью покрыта граффити, а горожане гуляли или проходили мимо по своим делам, едва ли не касаясь стены руками. А на той стороне…? Это была та самая знаменитая «полоса смерти». Бетонная пустыня, охраняемая солдатами с предельной бдительностью, отделяла центр Восточного Берлина от Берлинской стены. Восточногерманские солдаты в форме патрулировали стену с собаками. По словам Кеннеди, это самое яркое доказательство краха коммунизма. — Я — берлинец. Знаменитая речь. Говорят, на той стороне стену тоже считали уродством и не особо любили. Просто люди так часто сбегали, что другого выхода не было. Зрелище казалось нереальным. Лизелотта тихо кивнула. Она открыла рот: — Я знала, что стена существует. Но она пугающе близко, не находишь? — И не говори. Это заставляет прочувствовать эпоху… Как пепельница на столике в кафе. — Кофе оказался лучше, чем я ожидала. Старый австрийский рецепт. Лизелотта снова заговорила. Сказала, что очень хотела отправиться в путешествие вместе. Погода отличная, поездка идет по плану, и она так счастлива. — Это мне стоит тебя благодарить. — Я впервые в таком путешествии… немного боялась. Но я рада, что приехала с тобой. Ты ведь не будешь возражать? Это тоже немецкая шутка? Густые ресницы на мгновение прикрыли ее глаза, а затем взметнулись вверх. Голубые глаза Лизелотты снова впились в меня. ---------- 103. Я — гражданин Берлина (3) Лизелотта схватила меня за руку и тут же переплела свои пальцы с моими. В кафе царил покой. Она пристально посмотрела на меня. — Если подумать, мистер Паркс, вы, кажется, очень хороший человек. Мне кажется, вы проявляете заботу даже в мелочах… разве нет? — Вы так считаете? — С вами легко! Вы почти не показываете вида, если что-то не так, но я знаю, что вы очень внимательны ко мне. Лизелотта немного путалась в словах, а я лишь слегка выразил свое согласие. Она снова прочистила горло и села, закинув ногу на ногу. — Какое счастье. — Ой! Лизелотта прильнула ко мне, и я провел пальцами по её волосам. Кстати говоря. Был один вопрос, который меня давно интересовал, но я всё не решался его задать… — А скажите, дома не возражали против вашей поездки в Берлин? Мне казалось, ваша семья придерживается довольно консервативных взглядов. Лизелотта покачала головой. — Нет, особо не возражали. Правда ли? *** Лизелотта и в этот раз смотрела на мужчину, приехавшего вместе с ней, с сияющим лицом. Трудно было понять, что у неё на уме, но выглядела она довольной. Уж больно она была необычной. Интересно, о чем она вообще думает? В любом случае, они были практически влюбленными. Лизелотта уже довольно долгое время считала именно так и ни на секунду не сомневалась, что Паркс думает так же. Счастливица. Сегодняшнее свидание было таким же сладким, как горьким был кофе, который она только что прихлебывала. Хотя кофе был настолько отвратительным, что хоть умирай… Впрочем, таков уж немецкий кофе. На самом деле. Хотя то же самое было, когда она собиралась в Нью-Йорк, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы получить дома разрешение на эту поездку. Это было около двух недель назад. Поехать за границу вдвоем с мужчиной — не то, на что легко согласилась бы её семья. Конечно, Лизелотте было что сказать по этому поводу. Если вкратце, разговор был таким. Лизелотта попросила отца разрешить ей поездку в Берлин, и её отец, казалось, долго раздумывал. — Значит, ты едешь в Берлин из-за той премии? — Разве нельзя? — Ну… мне бы хотелось тебя отговорить. Реакция была не самой радостной. Но это было в пределах ожидаемого. Лизелотта подавила раздражение и слегка нахмурилась. Хотя, по правде говоря, кто бы был в восторге? — Это потому, что он иностранец? — И это тоже проблема. Но, Лизелотта, по сравнению с остальным — это второстепенный вопрос. Её отец выдержал паузу. Конечно, Лизелотта не собиралась уступать. — Вы до сих пор не довольны мистером Парксом? Между прочим, акции фармацевтической компании «Синтекс» выросли в три раза именно благодаря ему. — Я в курсе. — Я собрала научные статьи мистера Паркса и показала их экспертам фонда. Они сказали, что никто не удивится, если он получит Нобелевскую премию в любой момент! Отец Лизелотты покачал головой. — Лизелотта… дело не в том, что я считаю его недостаточно хорошим. — А, разве нет? Она почесала затылок. — Всё иначе. Ты не знаешь, что это за люди. Я однажды встречался с мужчиной, который получил Нобелевскую премию по физике. Тут Лизелотта невольно проявила интерес. Она склонила голову набок. Что же он знает? — И какой он был? Отец Лизелотты почесал голову. На его лице читалось недоумение. — Шрёдингер. Я встретил его в Лондоне в пятидесятых, и он весь разговор только и делал, что рассказывал про свою кошку. — Физик? Тот самый, из квантовой механики? Отец квантовой механики. Человек, который в 1933 году получил Нобелевскую премию по физике за создание уравнения Шрёдингера, определившего волновую природу микрочастиц. — Да, именно он. — Он объяснял физическую теорию? — Свою кошку, которую он держал. Я даже не знал, что он физик, когда мы встретились. Лизелотта на мгновение забыла о раздражении и почесала затылок, пытаясь понять, какое отношение эта история имеет к её ситуации. — Он всё время говорил про кошку, и я тогда даже не догадывался, что передо мной лауреат Нобелевской премии. Думал, какой-то странный человек. Лизелотта не могла не склонить голову набок. Что за ерунда? — А что сделал Шрёдингер? — Поищи как-нибудь. Мужчины такого склада — не лучшая партия. В общем. Отец Лизелотты, тяжело вздохнув и наказав ей поискать, чем же прославился Шрёдингер, всё-таки разрешил ей поездку в Берлин. — Значит, можно ехать? — Да. Лизелотта подпрыгнула от радости. На самом деле, семья даже не пускала Лизелотту в университет… если бы они запретили ещё и поездку в Берлин, она бы их возненавидела. — Спасибо, папа! Он лишь вздохнул. На самом деле, Лизелотта до сих пор не понимала, о чем говорил отец и почему он вспомнил про Шрёдингера. Так или иначе. Лизелотта вместе с Парксом рано утром села на самолет до Берлина. Пусть это звучит банально, но время пролетело как во сне…! Он даже сказал, что она красивая. В обычной жизни он бы вряд ли такое сказал. Может, благодаря атмосфере путешествия свидание стало куда более романтичным. *** Солнце зашло довольно рано. Мы были в берлинском отеле «Кемпински Бристоль». Лизелотта, видимо, устала и предложила поужинать в ресторане при отеле. Это был фешенебельный ресторан французской кухни. Она облегченно вздохнула. Кажется, это один из самых дорогих отелей в Берлине. Лизелотта хотела найти что-то в старинном стиле… Устала, потому что весь день ходила? Или у неё на уме что-то другое? Так или иначе. Когда мы вошли в ресторан, к нам подошел официант в черном костюме. — Добрый вечер. Благодарим, что выбрали нас. Вы ведь спутники мистера Паркса? Я кивнул. — Да. — Приятно познакомиться. Мы прошли внутрь. В ресторанном зале, как это часто бывает, почти никого не было. Внутри было полутемно, а латунные лампы излучали теплый оранжевый свет. Лизелотта села рядом со мной. — Сообщите, когда будете готовы сделать заказ. — А… порекомендуйте что-нибудь от шеф-повара. Она, небрежно вернула меню официанту. Тот на мгновение моргнул, забрал меню и удалился. Лизелотта перевела взгляд на меня. — Итак, мистер Паркс. — Да. — Если подумать, я ведь так глубоко и не задумывалась, почему мы приехали в Германию. Вы сказали, что на церемонию вручения премии Коха? Она посмотрела на меня, склонив голову, и я кивнул. — Именно так. Сказали, что наградят за открытие бактерии, вызывающей язву желудка. На закуску принесли пару маленьких пирожных. Размером чуть больше ногтя. Интересно, как они это приготовили? Лизелотта взяла вилку и нож, секунду помедлила, собираясь разрезать пирожное, но в итоге просто отправила его в рот целиком. Проглотив, она посмотрела на меня. — Вы же вроде исследованиями гепатита занимаетесь? — Это было уже после того, как решение о премии было принято, так что к награде это отношения не имеет. — Значит, вы нашли две болезни? Наверное, даже больше, чем две. Я в любом случае кивнул, и Лизелотта уставилась на меня с изумлением. — Ну, примерно так. — Это ведь только у вас так получается, мистер Паркс? Не может же быть так легко находить болезни. — Ну, да. Лизелотта на мгновение задумалась, теребя прядь волос. И то верно. — Мы так близки, что я иногда забываю… что вы человек куда более выдающийся, чем кажется на первый взгляд? Первый курс. Не знаю, что это было за блюдо, но официант отеля «Бристоль» с легкой улыбкой поставил перед нами тарелки. — Советская икра с блинами и сметаной, подается с советской водкой. — Спасибо. Кстати, а что такое блины? — Это русские блины. Если понадобится что-то ещё, пожалуйста, обращайтесь. Официант оставил еду и удалился. Я на мгновение уставился на блюдо. Принести американцам три вида русских продуктов… что ж, это, наверное, немецкий юмор. Я усмехнулся. — Мистер Паркс, вы вроде не любитель выпить… но всё же, выпейте немного. — Вовсе нет. Просто в Пало-Альто я был слишком занят, вот и всё. Нужно было идти в больницу, а если на следующий день заболит голова — это беда. Работая ординатором, я только сейчас осознал, как мало у меня было возможностей для нормального отдыха. Я принял рюмку водки, которую протянула Лизелотта. На тарелке рядом с рюмкой лежали маленький ломтик лайма и соль. Мы выпили. Лизелотта поставила рюмку, притянула меня к себе и крепко обняла. Волосы закрыли мне обзор, а мягкая щека потерлась о моё лицо. Из-за близости грудь Лизелотты прижалась к моему телу. *** И… Ужин быстро закончился. Лизелотта, словно боясь, что я сбегу, взяла меня под руку, положила голову мне на плечо и мы направились к лифту. — Было правда очень здорово. — Мне тоже. Лизелотта подвела меня к дверям номера. Э, погоди… Она подняла на меня взгляд, улыбаясь. — У нас один номер? — А что, должно быть два? Лизелотта посмотрела на меня с таким видом, будто я сказал какую-то глупость, и мягко улыбнулась. Затем она открыла дверь номера. — О… — Давай, заходи быстрее. ---------- 104. Первый раз Лизелотты В номере отеля стояла всего одна кровать. Впрочем. Раз номер бронировала Лизелотта, разве не всё шло по плану? Если подумать, возможно, у неё был тщательно продуманный сценарий. На белоснежном покрывале лежала одна красная роза. Я поднял её и протянул Лизелотте, а она осторожно взяла цветок и поставила в вазу, стоявшую рядом. Вот так… Лизелотта запрыгнула на белоснежную гостиничную кровать и посмотрела на меня. Её взгляд говорил: «Почему ты до сих пор не идешь за мной?» Она приподняла одеяло и поманила меня рукой. — Скорее иди сюда. — А. Я лег рядом с Лизелоттой. Она, одарив меня глуповатой улыбкой, прижалась всем телом под одеялом. Синие глаза Лизелотты впились в меня. Я на мгновение затаил дыхание. Её густые ресницы щекотали моё лицо. — Я люблю тебя. Лизелотта произнесла это коротко. Её взгляд был влажным — возможно, от слёз радости. Светлые, почти бежевые волосы. Сверкающие синие зрачки казались бесконечно глубокими, словно озеро. Сегодня она выглядела особенно юной. Девичье выражение лица, мягкая, как рисовый пирожок, молочно-белая кожа. Порой мне приходила в голову мысль, что её красота и правда была ошеломляющей. Я открыл рот, чтобы ответить. — Спасибо, что набрались смелости, Лизелотта… Я тоже тебя люблю. Я погладил её по волосам. — Мне так хорошо…! Настолько, что я сомневаюсь, не сон ли это. Я так долго этого ждала… Такой день — Она запнулась, видимо, из-за того, что язык заплетался от переполнявших её чувств. Чтобы она не смущалась, я поспешил ответить: — Я знаю, Лизелотта. — Спасибо, что стал моим возлюбленным. Лизелотта улыбнулась, крепко обняла меня и принялась осыпать моё лицо поцелуями. Затем она на мгновение замерла. — Что такое? Синие глаза вновь устремились на меня. — Это очевидно, но я ведь никогда раньше не целовалась. Подготовка к худшему — Закончив на этом, Лизелотта несколько секунд, показавшихся вечностью, смотрела мне в глаза, а затем потянулась и поцеловала меня. Лизелотта обхватила моё лицо руками. Лишь спустя долгое время она отстранилась… Лизелотта смотрела на меня затуманенным взглядом. Казалось, ей было любопытно. Она лежала на белом одеяле. Выражение её лица было предельно счастливым. Лизелотта, казалось, хотела о многом сказать; она что-то пробормотала в течение нескольких секунд, которые ощущались как целая вечность, а затем посмотрела на меня. Она склонила голову набок. Она долго медлила, словно ей было трудно что-то сказать или же она очень хотела это произнести. — Паркс, это был мой первый раз, который я бережно хранила все свои двадцать три года… Но с тобой я чувствую себя такой счастливой. У меня даже голова разболелась. С одной стороны, это был очевидный факт. Лизелотта говорила, что до меня у неё не было отношений, так что всё для неё было впервые. Мои мысли спутались, я часто заморгал, а Лизелотта протянула ко мне обе руки. — А, конечно — — Теперь обними меня. Нежно? Я промолчал. Вряд ли стоило добавлять что-то лишнее. Я обнял её. Лизелотта была нереально тёплой и мягкой. *** Лизелотта, забравшись под белое одеяло, от которого исходил густой аромат кондиционера для белья, снова крепко прижалась к своему возлюбленному. Первый опыт! Когда она впервые обняла его. Когда впервые взяла его за руку. Лизелотта на мгновение вспомнила моменты, проведенные с ним. В голове у Лизелотты стало пусто. Словно внутри взорвалось бесчисленное множество фейерверков… или, может быть, бомб. Она часто заморгала. Она пыталась сохранять невозмутимость, но для девушки, у которой за плечами было всего несколько нормальных свиданий, поддерживать хотя бы подобие спокойствия в такой ситуации было выше её сил. Странно. Лизелотта прижималась к нему, как делала это бесчисленное количество раз за последние недели. Она была счастлива до предела. Настолько, что даже задавалась вопросом, можно ли чувствовать себя так хорошо. Я победила! Не знаю, что именно она победила, но Лизелотта была уверена, что одержала верх. Она была аристократкой, которая редко выходила из дома без охраны. Цветок в оранжерее или птица в клетке… Было бы ложью сказать, что жизнь в знатной семье была великой трагедией, но было бы такой же ложью утверждать, что она не была до удушья скучной. Как же она ждала человека, который спасёт её от этой скуки, и такого дня, как сегодня. Лизелотта вытерла слёзы о белое одеяло. Ей и раньше смутно казалось, что если не он, то никто. Он… Что ж. Мир, которому учили в семье Вайсман, был миром, унаследованным от рыцарей и землевладельцев эпохи Пруссии. Конечно. Такое мировоззрение сильно расходилось с реалиями Нового Света 1970-х годов. В конечном счёте, она так и не смогла выбраться во внешний мир. Дилемма клетки. Эта клетка была инструментом, удерживающим Лизелотту, но в то же время — окном, через которое она смотрела на мир. И, честно говоря, клетка могла быть более правильным и безопасным местом, чем внешний мир. Относительно, конечно. Но этот человек отличался от всех, кого Лизелотта встречала раньше. Он на собственном примере показал, что мир Вайсмана, движимый ответственностью, долгом и клятвами, не был ложью. Он был человеком принципов. В то же время он показал, что ей вовсе не обязательно оставаться запертой в этой клетке. Он рассказывал ей истории о внешнем мире. Словно рыцарь из сказки. Живущий по законам рыцарства, рассказывающий принцессе в башне вести извне и спасающий её…? Глупости, наверное. Лизелотта на мгновение задумалась. Подумает ли кто-то другой, что это странно? Но это не было важным вопросом. Она действительно любила его. — Мне так хорошо. Лизелотта прижала его к себе как можно ближе. Их тела слились воедино. Она снова потёрлась щекой о его лицо. *** На следующее утро. Лизелотта, держа меня за руку, широко открытыми глазами смотрела в потолок. Словно пытаясь вспомнить, что произошло. Она повернулась ко мне. — Это ведь не сон…? — Нет. Не волнуйся. — Хе-хе… Проследив за взглядом Лизелотты, которая загадочно улыбалась, я увидел на белом одеяле доказательство её невинности. Я почесал затылок. Прошлой ночью, в пылу событий, я этого не заметил. Она подалась ко мне. — Мне было так хорошо. Из-за того, что это был первый раз, я немного волновалась, пока мы не вошли в номер. Спасибо, что был так добр ко мне…! Лизелотта смотрела на меня, улыбаясь так, будто произошло что-то забавное. Я открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Что нужно говорить в такой ситуации? — Мне тоже было приятно. Я просто улыбнулся. — А, точно. Я хотела поговорить об этом, Паркс. Ну, ты знаешь. — Да. — Как насчёт того, чтобы переехать в наше здание? — Что? Что это значит? Неожиданный поворот. Я на мгновение посмотрел на лицо Лизелотты, и она с торжествующим видом начала объяснения. — Хочешь переехать в здание, которое находится под управлением Фонда Вайсмана? Там есть квартира этажом ниже пентхауса, помнишь? И от больницы недалеко. — Э-э… нет, спасибо. Как бы то ни было, принимать такие подарки от семьи Вайсман — это перебор. — Но ведь было бы здорово жить поблизости. Я покачал головой. Лизелотта на мгновение задумалась. — Прости, я откажусь. — Тогда как насчёт покупки? Если тебе неловко принимать дом в подарок, ты можешь просто обменять его на тот, где живёшь сейчас. Я лишь почесал затылок. По логике Лизелотты, дом — это просто вещь, которую можно запросто обменять. Принимать такие подарки бездумно было неловко. — Хм… — Это моё желание! Если мы так сделаем, мне кажется, мы сможем видеться чаще. Глаза Лизелотты сияли, и мне не оставалось ничего другого, кроме как неохотно кивнуть. Говорят, нужно исполнять даже желания умерших, а тут… — Хорошо. — Фу-фу, спасибо. Лизелотта слегка улыбнулась. Она снова, глядя на меня со счастливым выражением лица, о чём-то щебетала. О том, что хотела бы видеться чаще, чем раньше, когда мы вернёмся в Америку. Разве нельзя добираться до больницы из того здания с пентхаусом? Было бы так здорово, если бы мы могли видеться чаще. Вот о чём-то таком. Я кивнул. В любом случае, хорошо, что она выглядит счастливой. Глаза Лизелотты изогнулись дугой. — Здорово…! Когда вернёмся в Америку, я хочу, чтобы мы виделись как можно чаще. А, разве мы не сможем видеться почти каждый день? — Надеюсь, что так. Лизелотта поцеловала меня в щеку и, запахнув халат, снова поднялась с кровати. *** А затем время завтрака. Лизелотта снова приняла душ, надела лёгкое платье, и мы направились в лаунж на крыше отеля, чтобы выпить утренний кофе. Лизелотта, видимо, из-за того, что было утро, потягивала апельсиновый сок. Я провёл пальцами по её волосам. В меню были бекон и яичница-болтунья. На завтрак ничего особенного. В лаунже отеля было мирно. — Ты сегодня днём уезжаешь в Шарите? — Да. У меня там лекция. На случай, если кто-то забыл: Шарите — знаменитая немецкая медицинская клиника. Лизелотта склонила голову набок. — А, точно, было дело. Она снова села рядом и взяла меня за руку. И сегодня у неё был вид человека, который наслаждается моментом. Слова Лизелотты немного вернули меня в реальность. Если подумать, у меня ведь была одна важная лекция, которую нужно было провести сегодня. ---------- 105. Вирхов, Кох, Беринг (1) Осеннее утро в Берлине выдалось холоднее, чем я ожидал. Хотя солнце светило довольно тепло. Лизелотта, похоже, совсем не горела желанием покидать отель. Она потягивала кофе, заказанный в номер, и жестом пригласила меня присесть рядом. На журнальном столике лежало несколько печений. Лизелотта прислонилась головой к моему плечу, и я на мгновение задержал на ней взгляд. — Разве ты не говорила, что нам нужно куда-то идти? У неё ведь были планы. Намеченный график дел в Берлине на сегодня. Однако Лизелотта лишь беспечно отмахнулась. Видимо, передумала. — Давай просто останемся в номере? Ты же сказал, что у тебя дела во второй половине дня, вот тогда и пойдём. — А, понял. Хорошо. Я обнял её за талию. Лизелотта пристально посмотрела на меня. — Сегодня я просто хочу побыть в тишине с господином Парксом…! И после лекции мне бы хотелось провести время в каком-нибудь спокойном месте. — Договорились. Лизелотта, видимо, пришла в отличное расположение духа: она прижалась ко мне поближе и заболтала ногами. *** В тот же день, после обеда. Мы ехали в автомобиле в сторону Шарите… Лизелотта смотрела на меня с воодушевлением. Один вопрос мучил меня постоянно. Действительно ли Лизелотта понимает то, что я объясняю? Или ей просто нравится, что наш диалог длится долго? Раньше я об этом не задумывался, но чем больше размышлял, тем сильнее склонялся ко второму варианту. Я осторожно спросил её: — Тебе не скучно на лекциях? Там ведь наверняка всё очень сложно. — Нет. Мне очень интересно. — Вот как… Лизелотта покачала головой, словно удивляясь, зачем я вообще об этом спрашиваю. Мы прибыли в университетскую клинику Шарите. Говорят, в 1710 году прусский король Фридрих I основал эту больницу, чтобы изолировать больных чумой. И с тех пор, на протяжении двух столетий, это место оставалось центром медицины. Если подумать о следах, которые оставили люди, ходившие по этим коридорам… От одной этой мысли кружилась голова. Назвать это учреждение самым авторитетным медицинским исследовательским институтом на Западе — не было бы ни малейшим преувеличением. Здесь выступали великие ученые, мои предшественники. Самые знаменитые имена в истории медицины стояли на этой кафедре. Рудольф Вирхов. Врач, изучавший эпидемиологию и открывший клеточную патологию. Он доказал, что каждая клетка происходит от другой клетки… Но что ещё важнее, Вирхов заложил основы современной медицины, заявив, что политика — это лишь медицина в широком масштабе, и что медицина должна служить на благо всего общества. Роберт Кох. Врач, систематизировавший исследования бактерий. Он открыл возбудителей туберкулёза, сибирской язвы и холеры. И разработал методологию идентификации патогенов, вызывающих болезни. Пауль Эрлих. Он открыл первый антибиотик. Сальварсан, способный лечить сифилис. Эмиль Адольф фон Беринг. В те времена, когда бесчисленное множество детей умирало от дифтерии, открытый и созданный им дифтерийный антитоксин спас тысячи жизней и положил начало науке иммунологии… Исследователь, который вынудил Нобелевский комитет присуждать премии в том числе и врачам. Он стал первым лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине. Вернер Форсман. Врач, известный тем, что, желая проверить весьма логичную гипотезу о том, что введение чего-либо в сердце смертельно, провёл катетер через артерию прямо к собственному сердцу. Поскольку тогда ещё не существовало сердечных катетеров, он, говорят, использовал обычный мочевой катетер. И таких имён было бесчисленное множество. Я мог стоять у той же доски, что и эти легенды прошлого. Пусть даже всего на несколько часов. Это был тот самый лекционный зал, построенный в 1710 году. Это был шанс по-настоящему осознать, чем мы занимаемся. Мы не просто люди, открывающие новые факты. Мы… продолжаем волю и клятву тех, кто посвятил себя человечеству. Конечно, не всегда всё так возвышенно. Но сегодня, здесь, в этом месте, в этих словах не было ни капли преувеличения. Я посмотрел на толпу, собравшуюся в зале. Большинство — студенты медицинского факультета Шарите. Но были и немецкие исследователи и врачи из окрестностей. Я повертел в руках мел. Десятки взглядов устремились на меня. С чего бы начать лекцию? — Хотите, открою вам один секрет? Кажется, эта весть ещё не достигла Старого Света. Немецкие врачи уставились на меня. Словно спрашивая: «И что же это?» Вероятно, известие о премии фонда Коха уже дошло до Шарите… но причина, по которой фонд Коха вручает мне награду, кроется в открытии легионеллеза и Хеликобактер. Они не знают о самом важном открытии. — Поскольку новости, похоже, ещё не дошли до Европы, я сообщу вам. Позавчера Центр по контролю заболеваний США полностью расшифровал генетическую последовательность NANBH. В зале воцарилась мёртвая тишина. Ровно через три секунды. Толпа начала гудеть. В старом лекционном зале Шарите, которому уже 268 лет, поднялся такой шум от вопросов слушателей, что я не мог произнести ни слова. Я дождался, пока толпа стихнет. *** Лизелотта тихонько усмехнулась. Она снова пришла на лекцию вместе со мной. Честно говоря, понять, о чём именно говорит Паркс, было непросто. К счастью, Лизелотта привыкла к «людям, говорящим непонятные вещи». Для дочери из знатной семьи это было обычным делом. С того момента, как она начала понимать взрослых, вокруг постоянно твердили о акциях, налоговом законодательстве, доходности и прочем… В общем. Она привыкла к людям, несущим нечто невразумительное, но такого человека, как господин Паркс, она ещё не встречала. Хотя раньше она этого не осознавала. То, что объяснял господин Паркс, было сложнейшими задачами, над которыми билось всё медицинское сообщество 1970-х годов, не находя ответов. Лизелотта даже не закончила университет. Конечно, она считала себя умной и образованной женщиной. Но… То, что она читала классику и гуманитарную литературу — это совсем не то же самое, что понимать вековые загадки современной медицины. Впрочем, забавно было то, что другие врачи тоже не понимали, о чём речь. Если это можно назвать утешением, то пусть так. Сказать, что мне было интересно — не было ложью. Даже если содержание было сложным. Ведь это был самый важный рассказ от самого любимого человека на свете. *** Организаторы лекции долго пытались успокоить людей, словно пастухи, сгоняющие стадо овец. В конце концов. Когда ситуация немного прояснилась, один пожилой профессор в первом ряду поднял руку и задал вопрос. Я не просил задавать вопросы. — Что вы имеете в виду? Как вы могли… вирус, который никто никогда не выделял… Я кивнул. — Поскольку у меня не так много шансов выступить на кафедре Шарите, я долго думал, о чём вам рассказать. Тема сегодняшней лекции — Всё просто. Я обвёл взглядом зал. — Как узнать имя невидимого врага, как найти его и как дать ему отпор. В зале снова стало тихо. Видеть, как сотни людей замирают в гробовой тишине — зрелище, к которому трудно привыкнуть. Я продолжил: — Суть проблемы вам всем прекрасно известна. Более десяти процентов пациентов, получивших переливание крови, заболевают гепатитом! Каково решение? Шум голосов. Правильный ответ… Студент, сидевший ближе к передним рядам, поднял руку. — Решения ведь нет, верно…? — С чего вы взяли, что его нет? Если бы Вирхов мог сейчас нас слышать, он бы в гробу перевернулся. Первый гигант Шарите. Вирхов, который говорил, что медицина — это продолжение политики, наверняка смог бы найти решение этой проблемы, несмотря на свою эпоху. Это самый простой способ. — Нужно по возможности избегать переливаний крови. Поэтому ранние исследования гепатита при переливании проводились в основном на больных лейкемией, которым требовались массивные трансфузии. Так нашли гепатит B. Но… Даже тогда более десяти процентов заражались гепатитом. — Имя невидимого врага. Как доказать, что этот NANBH — реально существующая инфекция? Ответ был очевиден. Второй гигант Шарите. Кох… он бы выделил патоген согласно своим постулатам, культивировал бы его и проверил, можно ли воспроизвести инфекцию в другом организме. Кто-то из толпы поднял руку. — Нужно выделить возбудитель и ввести его здоровому субъекту, чтобы посмотреть, возникнет ли болезнь. Но ведь все попытки выделить и воспроизвести NANBH провалились? Я нахмурился. — Почему вы так быстро сдаётесь? Ваш предшественник Кох тоже много раз терпел неудачу с Окрашиванием по Граму при поиске возбудителя туберкулёза, помните? В итоге ему пришлось создать новые методы окрашивания и культивирования. В зале стало очень тихо. Теперь начинается самое главное. — Единственный случай! В Америке удалось заразить шимпанзе. К тому же, у многих пациентов после переливания возникала одна и та же болезнь. Тогда следующий шаг. Я взял мел и встал у доски, и один из студентов в аудитории задал вопрос мне в спину: — Постойте. Разве господин Паркс не тот человек, который открыл Хеликобактер…? — Я также являюсь соавтором открытия Хеликобактер. — И NANBH тоже нашли вы? — Да. В зале Шарите снова поднялся шум. Я несколько раз кашлянул. — Это… вообще возможно? Казалось, они спрашивали это не из-за чего-то другого, а просто потому, что были в полном недоумении. На самом деле, признать это невозможным было бы логичнее. Я почесал затылок. — В большинстве случаев у меня есть соавторы. Мне повезло с коллегами… Итак, вернёмся к теме гепатита. ---------- 106. Вирхов, Кох, Беринг (2) Это была не самая короткая лекция, но содержание её непременно следовало донести до европейского научного сообщества. Причина, по которой я вообще всё это объясняю. Нужно было как можно скорее донести эти сведения до Европы. Нужно было поскорее искоренить гепатит С. Конечной целью этого исследования было превратить гепатит С в редкое инфекционное заболевание. Это достижимая цель. Для этого участие европейского медицинского сообщества было критически важным. Кто знает, может, если весь мир объединится, лекарство появится быстрее? То, что они, казалось, почти ничего не знали о вестях из Америки, было несколько ниже моих ожиданий. Я обвел взглядом аудиторию. — На этом всё. Мы подготовили примитивные методы реагирования на NANBH и подтвердили, что это реально существующая болезнь. Что нам предстоит выяснить дальше? Казалось, никому нечего было сказать. На доске были записаны имена врачей-предшественников, упомянутых сегодня. Вирхов, Кох. Следующий в очереди — Беринг! Третий гигант «Шарите». Антитоксин против дифтерии, созданный Берингом, — это лекарство, снизившее смертность от детской дифтерии, достигавшую тогда почти 50%, до уровня 10%. Он знаменит историей о собачьей упряжке на Аляске. Так вот. Какое отношение сегодняшний объект обсуждения, вирус гепатита С, имеет к Берингу? Скоро узнаете. Я указал мелом на любого студента, сидевшего в первых рядах. — Какой метод использовал Беринг, когда создавал антитоксин против дифтерии? Всё очень просто. — Э-э… он ввел дифтерийный токсин животному, а затем извлек дифтерийный антитоксин из крови этого животного. — Как? — Ну… центрифугирование? Я кивнул. Это был несложный вопрос, такое нужно знать. — Верно. Здесь нужно запомнить две вещи. Первое: в крови пациента существуют антитела к болезни. Второе: если прокрутить сыворотку в центрифуге, можно выделить желаемый объект. — Да?.. На этот раз руку поднял один из профессоров-стариков. С выражением лица, означающим, что он ничего не понимает. — Да, профессор. — Профессор Мюллер из отделения инфекционных заболеваний «Шарите». Нет, я впервые слышу, что вирус можно выделить с помощью центрифуги. Вы уверены, что это проверенные данные? Я нарисовал на доске печень. — Где находится вирус гепатита? — Ну… в клетках печени? — Верно. Тогда как вирус NANBH выходит из клеток печени и попадает в кровь? Вы задумывались об этом? Профессор Мюллер нахмурился. — Не знаю. — У этого вируса есть только два способа покинуть клетку печени: либо клетка лопается, либо вирус секретируется. Но поскольку NANBH не разрушает клетки печени… — Секретируется? — Да. Тогда какие вещества клетки печени секретируют особенно активно? — Вероятно, липопротеины. — Верно. Мы приближаемся к правильному ответу. Я кивнул. — Значит, вы хотите сказать, что можно сконцентрировать вирус NANBH до такой степени, что его можно будет извлечь из крови пациента вместе с липопротеинами? — Если говорить об объеме, то только с помощью центрифугирования можно сконцентрировать вирус гепатита в крови примерно в 1000 раз. *** На самом деле… роль исследователей прошлых поколений на этом заканчивалась. При технологическом уровне 1970-х годов обнаружение вируса гепатита С в ходе истории вообще не происходило. С этого момента мне пришлось самому проектировать эксперимент. Хорошо, что в итоге всё получилось. Снова послышался гул голосов. В то время европейское медицинское сообщество сильно отставало по уровню технологий по сравнению с Америкой. Особенно в молекулярной биологии. Для европейских ученых услышанное могло звучать довольно абсурдно. — Что за… На этот раз другой врач, посмотрев на меня, поднял руку. Похоже, молодой профессор. — Но даже если использовать этот метод, совершенно не укладывается в голове, как американские исследователи смогли определить полную последовательность нуклеотидов этого вируса всего за несколько недель. Почему они всё время твердят, что это невозможно? На самом деле я знаю причину. Даже если они понимают, что это правда. Оспаривание — лучший способ проверить гипотезу. — Почему? Он продолжил свой вопрос. — Разве на поиск вируса гепатита не должны уйти годы, а на прочтение тысяч нуклеотидов — еще год? Я покачал головой. — Нет. Во-первых, мы извлекли липопротеины с помощью центрифугирования. — Да. — Американские исследователи извлекли мРНК из крови пациента, ввели её в бактерии, чтобы те синтезировали белок, а затем заставили его прореагировать с антителами пациента, обработанными флуоресцентным красителем. Доктор Мюллер посмотрел на меня так, будто я несу бред. Там ведь проблема в цифрах. — Что? В крови циркулируют как минимум миллионы фрагментов РНК. Я знаю. — Изначально план был именно таким. Кто-нибудь знает, какова средняя продолжительность жизни мРНК в крови? — Несколько часов? — Если подождать вот так несколько дней, человеческая мРНК в крови исчезнет, а останется только генетический материал, находящийся внутри вируса, верно? Врачи в зале снова зашумели. Доктор Мюллер смотрел на меня с довольно серьезным выражением лица, словно шестеренки в его голове медленно вращались. — Это выглядит так. В крови миллионы фрагментов мРНК. Но если сконцентрировать их центрифугой, их количество сократится до тысяч. — Допустим. — Если подождать, пока из этих тысяч мРНК самопроизвольно деградируют, можно сократить количество целей до нескольких десятков. — А… Доктор Мюллер был поражен. — Таким образом, работу, которая заняла бы 10 лет, мы превратили в ту, что можно сделать за выходные. На самом деле, раз гипотеза сформирована таким образом, это уже не вопрос веры. Это стало областью гипотез, которые можно легко опровергнуть. Достаточно подождать несколько дней, чтобы проверить. — Если доктор Мюллер всё еще не верит моим словам… метод я вам сообщил, так что инвестируйте день-другой и проверьте сами. — А. Пожалуй, так и сделаю. Доктор Мюллер тут же собрал вещи и вышел из аудитории. Словно не мог ждать ни минуты. Прямо как в ситкоме… Решительности этому старшему коллеге не занимать. Ну, если он выйдет сейчас, то к завтрашнему вечеру получит результат, разве нет? Если подумать, выйти прямо сейчас — вполне разумная реакция. Я кивнул. — Хм, пусть кто-нибудь подытожит вторую часть лекции и передаст доктору Мюллеру. Воцарилось молчание. *** В аудитории стало тихо, как в могиле. Словно я раскрыл нечто шокирующее. На самом деле, даже в 1970-х годах Европа в области молекулярной биологии сильно проигрывала Америке — новому лидеру. Возможно, сегодняшняя лекция для европейского научного сообщества была чем-то невообразимым. В любом случае. Этот процесс — метод, которым мы нашли вирус NANBH. Тогда здесь должен возникнуть закономерный вопрос… Я снова обвел взглядом аудиторию. Как и ожидалось, один врач с суровым лицом смотрел на меня. Похоже, у него были претензии к теории, изложенной до сих пор. Неужели нашел какую-то лазейку? — Но… обратная транскриптаза копирует РНК. Если ждать, пока мРНК деградирует, разве мРНК вирусного белка не деградирует вместе с ней? Я покачал головой. Если бы мы копировали «мРНК, синтезирующую вирусный белок», то так бы и было. Но ситуация была иной. — Хороший вопрос, но почему вы считаете, что внутри вируса нет РНК? — Внутри вируса должна быть ДНК. Я покачал головой. Это было ошибкой. Ученые 1970-х годов думали, что раз гепатит B — ДНК-вирус, то и гепатит C — ДНК-вирус. Это было ошибочное мнение. — Хм, вирус NANBH — это РНК-вирус. Поэтому деградация со временем убирает человеческую мРНК, но вирусная информация остается нетронутой. *** Почти закончили. Теперь осталось только прочитать нуклеотиды. — Тогда… теперь вам, должно быть, интересно, как мы смогли прочитать весь геном вируса за несколько дней. Это довольно просто. Аудитория снова уставилась на меня. — Но ведь прочитать 10 000 нуклеотидов за несколько дней просто невозможно, не так ли? По крайней мере, это не те слова, которые стоит произносить в этой аудитории. Что это за место? Здесь мы создали науку патологию, открыли возбудителя туберкулеза, создали антитоксин против дифтерии. Перечислять всё — смешно. Ответ можно найти. — Нет. Допустим, мы извлекли вирусную РНК описанным ранее методом, превратили её в кДНК, вставили в плазмиду и прочитали. Длиной примерно в 100 нуклеотидов. — Да… — Если следовать этому процессу, высока вероятность, что в результате мы получим случайные фрагменты, верно? — Но если это случайные фрагменты, то нет способа прочитать генетическую информацию целиком. Указание на то, что порядок неизвестен. Конечно, это замечание наполовину верно, а наполовину нет. — Мы используем случайность как оружие. — Что? — Допустим, геном вируса имеет длину 10 000 нуклеотидов. Если 40 исследовательских институтов, использующих описанный мной метод, прочитают фрагменты размером в 100 нуклеотидов каждый… даже если каждый прочитает всего по 10 штук, статистически можно покрыть всю последовательность нуклеотидов 4 раза. — Почему это так? — Потому что это случайность! Остается только собрать пазл. Это метод, с помощью которого я нашел вирус гепатита С и прочитал последовательность нуклеотидов всего за несколько недель. Я же говорил, что согласно моей идее CDC привлекли десятки аспирантов-математиков и заставили их собирать пазл по кусочкам. Это было поразительно быстро. — Статистически вирусный геном обязан находиться внутри собранных нами фрагментов. Вот так… от обнаружения до анализа всей последовательности прошло всего несколько дней. Вот почему Германия проиграла войну. Гибкость мышления, промышленный масштаб, технологический предел — они проигрывают по всем трем пунктам. — …Хотя, наверное, не стоит так говорить? ----------