Я помнил день, когда со мной впервые заговорила картина.

Мне было два года. Тётя усадила меня на колени и читала книжку с картинками. Красивая тётя, приехавшая из Сеула на праздники. Я был её первым племянником, говорила она, и души во мне не чаяла. И я, конечно, тоже её любил.

Наш дом - небольшой рыбный ресторанчик в Пусане. Первый этаж - зал для гостей, второй - жилые комнаты. Пока мама с папой внизу занимались делами, я сидел наверху один. В праздники ресторан не закрывался. Наоборот, работы становилось только больше.

-Куда же ты пропала, тень?

Голос тёти звучал так приятно. Каждый раз, когда она переворачивала страницу, раздавался ласковый шелест.

В книжке мальчик искал свою тень. Он обшарил весь дом, но тени нигде не было. Ни под кроватью, ни в шкафу. Тень стояла перед стеной.

-Я тоже хотела рисовать, - ответила тень.

Тень в книжке: чёрный силуэт с двумя белыми глазами.

Глаза моргнули.

-[Ты… ты меня видишь?]

Вот что сказала мне Тень.

Тётя продолжала читать, но я уже не слушал. Я, не отрываясь смотрел на Тень в книжке.

-[Ты ведь видишь меня, правда? Да?]

Тень помахала рукой и заговорила опять. Страница перевернулась. Но Тень была и на следующей.

У Тени не было выражения лица. И всё же, глядя на неё, я почему-то чувствовал - она сияет от радости.

-Спасибо, тень. Не покидай меня больше. Вот что сказал мальчик тени. Конец! Правда, весело было, Джун?

-Да-а-а.

-Вот как? Нашему маленькому Джуну тоже понравилось? Ой, какой хороший!

Тётя крепко обняла меня, будто не могла нарадоваться, какой я милый.

А я в это время тихо смотрел в угол комнаты. Там была моя тень. Моя тень, вытянувшаяся по полу от люминесцентной лампы. То, что должно было быть всего лишь чёрным пятном, смотрело на меня двумя белыми глазами - точно как та, из книжки.

Тень осталась рядом, даже когда тётя ушла.

-[Смотри. Туда.] - сказала Тень.

И я поворачивал глаза куда она указала. И видел то, чего раньше не замечал.

В щель между занавесками просачивался свет. Утром - жёлтый, к полудню - белый, к вечеру - оранжевый. Я и не знал, что у света есть цвет.

-[И на это посмотри.]

Внизу, в ресторанчике, чешуя рыб в аквариуме отливала и синим, и зелёным, и серебряным разом. Цвета менялись с поворотом головы. Стоило рыбе шевельнуться - отсвет тоже менялся.

Когда папа надрезал рыбу, срез сверкал на свету. Он не был розовым. В нём проступал красный и оранжевый.

-[Красиво, правда?] - спросила Тень.

Я кивнул. Всё, что попадалось на глаза, казалось прекрасным.

Однажды я нашёл в мамином туалетном столике красный стержень. То, чем мама красила губы. Помада.

-[Давай рисовать! Нарисуй меня, меня!] - сказала Тень, и я нарисовал её помадой на обоях. Тень, что всегда следовала за мной.

-А-а-а?!

А потом мне влетело от мамы. Оказалось, рисовать на стенах нельзя.

Я плакал. Если бы я нарисовал лучше, меня бы не наказали. С тех пор, стоило Тени сказать «давай порисуем», я мотал головой. Я решил не рисовать, пока не смогу сделать это как следует.

Год спустя тётя приехала снова. На этот раз она поднялась, держа две квадратные коробки. Восковые мелки и альбом.

-Джун, иди сюда. Тётя привезла тебе подарок!

Когда коробка открылась, мелки лежали прекрасными рядочками. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, фиолетовый. А между ними - ещё много цветов, названий которых я не знал. Сердце забилось быстрее. Мне хотелось их потрогать. Но я не протянул руку: вспомнил тот случай с обоями.

-Не рисуешь? Похоже, Джуну не очень-то и нравится рисовать, - сказала мама.

-Да ну, ерунда. Как-никак, он мой племянник.

Тётя сама взяла мелок. Она нарисовала кошку. Буквально несколько штрихов и на бумаге уже сидела кошка.

-[О-о.]

-Та-дам! Что тебе ещё нарисовать? Тётя нарисует всё, что захочешь.

Я принёс книжку с картинками и показал на тень.

-Ладно, смотри.

Тётя взяла чёрный мелок. Тень появилась в мгновение ока. Очень похожая на тень из книжки.

-[……]

-Неправильно.

После моих слов рука тёти замерла. Я положил книжку и тётин рисунок рядом. И стал показывать: тут контур головы другой, тут глаза сверху срезаны, тут ступни повёрнуты не в ту сторону.

-Здесь, и здесь, и здесь. Отличается.

-[Вот именно, я гораздо красивее!]

-Ха, ха-ха. А у нашего Джуна глаз-алмаз. Тётя перерисует.

Тётя нарисовала снова. Я опять указал на отличия. Стоило мне показать на очередную деталь, тётя рисовала заново. Она перерисовывала одну и ту же картинку семь раз.

-Ну! А сейчас?

-…Ближе. Чуть-чуть.

-Ах ты маленький негодник!

Тётя отложила мелок и обхватила моё лицо ладонями. Она улыбалась. Но руки дрожали.

-Господи, в кого же этот ребёнок такой?

-Просто у Джуна глаз намётан, и всё.

-[Конечно. Смотри, кто его учил.]

-…Пожалуй, даже чересчур хорошо.

На следующий день тётя уехала. Мелки и альбом остались лежать в углу моей комнаты.

Внизу, в рыбном ресторанчике, лежал потрёпанный журнал. То ли его забыл посетитель, то ли мама где-то взяла - никто не знал. С виду - журнал о путешествиях. На обложке - фотография европейской улочки, на смятом уголке - кофейное пятно.

Ли Джун прикоснулся к журналу из чистого любопытства. Трёхлетний ребёнок, весь день которого сводился к тому, что он сидел в углу ресторана. Всё новое привлекало его просто потому, что было новым.

Глянцевая обложка поблёскивала под лампой. Своими маленькими ручками Ли Джун притянул журнал к себе и положил на колени. Он листал страницы. Читать он не умел. Там были фотографии: здания, еда, улыбающиеся лица. Ребёнок перелистывал их без интереса.

На одной странице его рука остановилась. Посреди статьи была вставлена маленькая картинка - чуть больше двух больших пальцев, прижатых друг к другу. Внизу что-то было написано мелкими буквами, но Ли Джун прочесть не мог. Только эта картинка приковала его взгляд.

Она была синяя. Густо-синяя. Внутри что-то кружилось.

Это было небо. Небо двигалось. Оно вращалось, кружилось. А в нём то тут, то там сияли жёлтые точки. Звёзды. Звёзды сияли.

-[Э-это…]

Сегодня Тень почему-то была немногословна. Впрочем, то, что Ли Джун молчал, было делом обычным.

Он взял журнал обеими руками и всмотрелся в крошечную картинку. Так близко, что кончик носа коснулся бумаги. Дешёвая журнальная печать. Цвета мутные, бумага настолько плохая, что видны точки. В ней наверняка не было и четверти красок оригинала. Но для Ли Джуна этого оказалось достаточно.

Он видел водоворот. Огромный водоворот, что обвивал всё небо. Внутри него переплетались синий, чёрный и фиолетовый. И в глазах Ли Джуна эти цвета тоже кружились.

Звёзды не были просто жёлтыми. В жёлтом прятался оранжевый, в оранжевом - белый. Вокруг звёзд расплывался свет. Растекался, как чернила, капнувшие в воду.

А внизу… Что-то чёрное и остроконечное пронзало небо. Похожее на дерево. Или на башню. За ним лежала маленькая деревня. Крыши. В окнах горел свет - жёлтое свечение.

-[Ах…] - Тень начала что-то говорить, но замолкла. Будто боялась нарушить сосредоточенность ребёнка.

Ли Джун не шевелился. Он смотрел на крошечную картинку так неподвижно, что нельзя было понять, дышит ли он.

Ребёнок не выпускал журнал из рук.

-Джун, давай кушать.

Даже когда мама отнесла его на второй этаж и накрыла на стол, Ли Джун не отпускал журнал. В одной руке он сжимал ложку, а другой придерживал страницу на коленях, чтобы не закрылась. Открывал рот, подносил ложку и замирал, не сводя глаз с картинки.

-Глянь-ка на него. Неужели там настолько интересно?

Мама не придала этому значения. Если маленький ребёнок к чему-то прилипает, это обычно на пару дней. В прошлый раз он целыми днями сидел перед аквариумом, теперь переключился на журнал. Вот и всё, что мама об этом подумала.

На следующий день Ли Джун тоже держал журнал. И через день тоже. Сидя или лёжа на полу в комнате на втором этаже, он не закрывал эту страницу и смотрел. Иногда подносил журнал близко к глазам - так близко, что нос касался бумаги. Потом отводил руку далеко и смотрел. Близко, далеко, опять близко, опять далеко.

-[Посмотри на этот водоворот.] - прошептала Тень. - [Он не просто в одну сторону крутится. Здесь - сюда, там - туда. Они сталкиваются.]

Ли Джун кивнул. Он это видел. Печать была мутной, детали терялись, но он понимал: водоворот не сплошной. Несколько течений скручивались и раскручивались.

-[А эта звезда… Звезда - не просто жёлтая точка. Смотри, свет вокруг неё расходится. Это круги, наслоённые друг на друга. В центре белый, к краям желтеет, а потом сливается с цветом неба.]

Глаза Ли Джуна уставились на одну звезду - меньше половины ногтя. Внутри неё он смутно, едва различимо, различал то, о чём говорила Тень.

-[Это рисовали инструментом под названием «кисть»,] - сказала Тень. - [Но это не обычные мазки. Короткие и густые. Наложенные в одном направлении. Не один длинный мазок, а множество мелких-мелких. Краска лежит толстым слоем. На этой картинке не видно, но на настоящей картине она наверняка прямо выпирает с холста. Потрогаешь - бугристая, шершавая.]

Ли Джун потрогал картинку пальцем. Почувствовал только гладкую бумагу. Конечно, это же печать. Но бугристые мазки, о которых говорила Тень, всё равно словно ощущались под рукой.

-[Тот, кто это нарисовал…] - Тень на миг замолкла. - [Он был зол. Нет, не зол. Как бы сказать? Он чувствовал, что вот-вот лопнет. Внутри было столько всего, что он готов был разорваться. Поэтому он так и рисовал. Потому что не рисуй он - лопнул бы.]

Ли Джун снова посмотрел на картинку. Понял ли трёхлетний ребёнок эти слова - неизвестно. Но то, что он что-то ощутил в этой крошечной картинке, было несомненно.

Она не была спокойной. Небо, казалось, кричало. Звёзды - взрывались. А деревня внизу была тиха. Окна светились, крыши, дороги - она мирно спала. Небо бесновалось, а деревня грезила во сне. Ли Джун долго смотрел на этот контраст.

На третий день Ли Джун отказывался есть.

-Джун, поешь.

Когда мама поднялась, он лежал на животе на полу, разглядывая журнал, и не поднимал головы.

-Джун?

-...

Мама потрогала его лоб - горячий.

-Ой, да у него жар?

Глаза Ли Джуна были красные.

-Ну ещё бы, день-деньской на одно и то же пялиться.

Он и спал плохо. Даже когда мама выключала свет и накрывала его одеялом, он лежал в темноте с открытыми глазами. Смотрел в потолок. Потому что в кромешной тьме, где ничего не видно, водоворот всё равно кружился.

-Джуни весь горит! Может, к врачу?

Папа поднялся с первого этажа. К фартуку прилипла рыбья чешуя. Он прижал тыльную сторону ладони ко лбу Ли Джуна и нахмурился.

-Сбегай в аптеку за жаропонижающим. Я побуду с ребёнком.

Мама ушла, папа сел рядом. Ли Джун лежал под одеялом, прижимая журнал к груди. Папа попытался его забрать, но Ли Джун не отпускал.

-…Так сильно нравится, да?

Папа не стал отнимать журнал силой. Он только гладил Ли Джуна по голове - грубой, большой рукой, рукой, что привыкла держать нож.

Ли Джун закрыл глаза. Жар поднимался. Тело горело, одеяло было тяжёлым. Глаза закрыты, но это не тьма. Это синева.

Сон или нет - не разобрать. Перед ним простиралось небо. Не крошечная картинка из журнала. Огромное небо, заполнившее всё поле зрения. Водоворот кружился - медленно, но без остановки. Синий теснил чёрный, чёрный втягивал фиолетовый, фиолетовый снова вливался в синий. Звёзды сияли, жёлтый свет вырывался наружу. Ярко. Слишком ярко. Так ярко, что резало глаза.

-[Видишь?]

Тень летела рядом с ним. Не привычным чёрным силуэтом - теперь она тоже была внутри водоворота. Смешанная из синего и чёрного. Только два белых глаза остались прежними.

-[Это настоящее. То, что в журнале - фотография фотографии. А настоящее - вот такое.] - сказала Тень с гордостью.

Ли Джун ничего не ответил. Он только смотрел вверх.

Внутри водоворота он что-то чувствовал. След, оставленный кистью. Короткие, густые линии, наслоённые друг на друга. В них было направление. Было течение. Он чувствовал: чья-то рука создала это небо. Его рисовали не одним мазком. Десятки, сотни раз. По одному и тому же месту проходились снова и снова. Краска ложилась на краску - так рождалась эта густота.

-[Этот человек должен был рисовать.] - сказала Тень. - [Как и ты.]

Ли Джун не ответил. Звёзды кружились. Над головой - нет, в самой голове. Было жарко. То ли от поднимающегося жара, то ли от сияния звёзд.

Внизу, далеко, лежала деревня. Небо бесновалось, а деревня спала. Никто не смотрел вверх. Никто не видел этого неба, этого водоворота, этих звёзд. Их видел только тот человек. Только тот, кто написал эту картину.

А теперь…

Только Ли Джун видел их.

-[……Ты хочешь это нарисовать, да?] - впервые в голосе Тени не было напора.

Ли Джун дышал внутри водоворота. Воздух - одновременно горячий и холодный - наполнил лёгкие. Он хочет это нарисовать. Это небо. Эти звёзды. Этот водоворот. Всё. Запечатлеть всё.

-Да.

На следующий день жар спал.

Когда Ли Джун открыл глаза, он увидел потолок. Знакомый потолок с одной-единственной трещиной. С первого этажа доносился стук - папа высыпал лёд. Было утро.

Журнал лежал рядом с одеялом. Всё ещё открытый на той странице. Маленькая картинка размером с два пальца была на месте. Огромное небо, виденное ночью, исчезло. Сжалось обратно в мутную печать. Но в глазах Ли Джуна водоворот остался.

Ли Джун приподнялся. Голова всё ещё кружилась.

В углу комнаты стояла коробка мелков, что купила тётя. Ни разу не открытая. Ли Джун подполз и открыл коробку. Мелки лежали рядочком. Он вытащил синий.

-[Ах…!] - у Тени перехватило дыхание.

Ли Джун открыл альбом. Белая бумага. Он приложил синий мелок к листу. Рука дрожала - то ли от не совсем спавшего жара, то ли по другой причине.

Он провёл первую линию. Изогнутую. Водоворот. Синий мелок скользнул по бумаге, оставляя воск. Густой след. Тонкой линии не вышло. Но это было не важно. То, что он чувствовал в журнальной картинке, тоже не было тонкими линиями. Это было толстое, короткое, наслоённое.

Ли Джун клал синий поверх синего - цвет становился глубже. Сверху добавил немного чёрного. Рядом положил фиолетовый. На бумаге начал проступать водоворот.

Он взял жёлтый. Звезда. Маленький кружок. Вокруг - ещё один слой жёлтого. Ощущение расходящегося света.

-[……Потрясающе.] - сказала Тень. На этот раз не восторженно. Это был голос настоящего изумления.

Ли Джун не останавливался. Чёрным нарисовал внизу что-то остроконечное. Дерево. Ряд маленьких квадратиков - деревню. В квадратах поставил жёлтые точки. Свет в окнах. Небо кружилось, а деревня спала.

Ли Джун отложил мелок и посмотрел на бумагу. Рисунок, созданный мягкими ручками трёхлетнего ребёнка. Ему не понравилось.

Рисунок был кривой. Направление водоворота не то. Звёзды разного размера. Деревня слишком большая.

Но.

В водовороте чувствовался ритм. Звёздный свет расплывался. Был контраст между небом и деревней.

-[Потрясающе. Воистину потрясающе…]

Это был первый рисунок Ли Джуна, срисованный с картинки размером с ноготь из журнала.

[[image:/storage/reader-images/47c6a203142aa1d2b19ac53ee2ab364ab314df7b.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Не знаю отчего, но первая глава меня сильно тронула. Вроде бы ничего особенного, но ощущается нечто такое, что касается души. Я пишу это тогда же, когда и перевожу. Надеюсь дальше будет только лучше.

С того дня Ли Джун рисовал. Каждый божий день.

Просыпался - и первым делом открывал коробку с мелками. Раскладывал альбом. И вот на листе возникли вихрь, звёзды, деревня. Одна и та же картина, раз за разом.

Вот только всё не было одним и тем же.

На первом рисунке кружился один вихрь. На втором - два. На третьем они уже сплетались, прорастая друг в друга. Звёзды смещались. Деревня ужималась до горстки огоньков. А небо ширилось, захватывая всё больше пространства листа.

-[Лучше, чем вчера.]

Тень говорила - Ли Джун кивал. А потом складывал рисунок пополам и задвигал под комод, в темноту. Он прятал всё, что выходило из-под его рук. Всё до последнего листка - с тех самых пор, как впервые взялся за мелки.

Потому что этого было недостаточно. Вот почему он их прятал.

-[Опять…]

Тень вздыхала - каждый раз. Ли Джун каждый раз пропускал этот вздох мимо ушей. А завтра рисовал снова.

Альбом кончился меньше чем за полмесяца. Тот самый - подарок тёти. От первой страницы до последней в нём не было ничего, кроме вихрей.

Бумага исчезала. Ли Джун спустился на первый этаж. Взгляд сам собой упёрся в бумажные залежи за стойкой ресторанчика. Листовки с рыбного рынка. Пачка бланков для доставки. Прошлогодний календарь. Он схватил горсть листовок, перевернул - оборотная сторона оказалась белой, чистой.

На ней можно было рисовать.

С этого дня Ли Джун перестал разбирать, на чём рисует. Обороты листовок, изнанка календаря, обёрточная бумага из-под рыбы, бланки. Белое пространство - рисуем на нём. Нет белого - рисуем поверх старого.

Размеры скакали: листовки - большие, бланки - с ладонь. Ли Джуну было всё равно. Лишь бы рисовать. Больше ничего.

С первого этажа пропадали бумажки - никто не замечал. Исчез наполовину исписанный календарь - ни одна душа не спохватилась.

Пришло лето.

Гул кислородного компрессора от рыбного аквариума в зале на первом этаже поднимался наверх и стоял в комнатах ровной вибрацией. Откроешь окно - и первым делом в лицо бьёт не море, а тяжёлый дух рыбы.

Синий мелок кончился. Он держался до последнего: проводил по бумаге легонько, экономя воск, - но даже у такой бережливости есть предел. Тёмно-синего и фиолетового тоже почти не осталось. Нехватка цветов заставила Ли Джуна пустить в ход ближайшие оттенки.

Зато красные, оранжевые и зелёные лежали почти нетронутые - сытые, яркие. И Ли Джун решился: поменять цвета.

Синий на оранжевый. Тёмно-синий на красный. Вихри - вчерашние, знакомые. Но едва краски сменились, картина стала другой.

По небу побежали красные вихри. Небо полыхало. Будто сами звёзды взорвались и теперь догорали в выси.

-[Вот это да!] - Тень то и дело вскрикивала от восторга, пока он рисовал. Ли Джун молчал. Только мелок скрипел.

Рисунок вышел быстрее и точнее, чем в самый первый раз. Просто от того, что он заменил один цвет другим, картина стала совершенно иной.

-[Вот оно - настоящее! Не копия. Ты сам это нарисовал!]

Слова Тени настигли его, как пощёчина.

В этот раз и правда получилась другая картина. Он испортил её. Испортил великое полотно.

На него обрушился стыд - такой невыносимый, что захотелось исчезнуть.

Ли Джун сложил рисунок плотнее обычного. И спрятал. Так спрятал, чтобы никто - никогда - не смог его найти.

-[……Не надо было мне этого говорить.]

Голос Тени звучал уныло и потерянно.

Ли Джун сидел у окна, глядя наружу. Мелков осталось до обидного мало. Менять цвета - запрещено. Он и сам не понимал, почему, - просто чувствовал стыд, словно украл что-то.

Он мучительно думал, как быть дальше.

Солнечный свет падал на стену через переулок. Стена - серая. Но там, куда ложился свет, серого не было. Проступал жёлтый. Нет - оранжевый. Свет скользил по шероховатой фактуре.

-[Это.] - сказала Тень. - [Когда свет встречается со стеной, цвет меняется. Стена не просто серая. Где свет - там тепло, где тень - холодно. Одна стена - два разных цвета.]

Ли Джун потянулся за мелком. Серого не было. Тогда он положил слой чёрного, потом слой белого - и так по очереди, пока не добился нужного оттенка. Поверху чуть тронул жёлтым. С той стороны, откуда падал свет.

Проявилась стена. Проявился переулок.

Это был не вихрь. Впервые он нарисовал то, что находилось прямо перед глазами.

-[О-о… О-о-о!] - Тень была вне себя от восторга. - [Вот! Вот! Ты рисуешь то, что видишь, как видишь! Та картина в журнале - тот человек тоже писал то, что видел своими глазами! Не из головы!]

Ли Джун опустил глаза на то, что получилось. Переулок кривоват. Соотношения стены неверные. Но граница между светом и тенью - есть.

Он сложил рисунок и отправил под комод.

-[……Ладно. Всё понятно.] - Тень проворчала с обречённостью.

Осень пришла не сама - её принесла посылка от тёти. В коробке лежал набор цветных карандашей. Тридцать шесть цветов.

-[К-карандаши, и внутри у них - цвет…] - Тень была потрясена.

На каждом карандаше стояло название. Киноварно-красный. Вермильон. Небесно-голубой. Берлинская лазурь. Ли Джун не умел читать буквы, но цвета различал безошибочно.

К посылке прилагалось письмо - неровный, старательный тётин почерк. «Джун, тётя прислала тебе что-то хорошее. Эти дают более тонкую линию, чем мелки, ты попробуй. Твоя тётя в своё время тоже такими рисовала».

Мама зачитала письмо вслух, но Ли Джун к тому времени уже разрывал коробку.

Цветные карандаши оказались другими. Мелки давали жирную, грубую линию. Карандаши - тонкую, острую. Можно было управлять нажимом. Едва коснёшься - остаётся бледный, почти прозрачный след. Надавишь как следует - тёмный, глубокий.

Свой первый рисунок цветными карандашами он сделал быстро. Вихри. Снова «Звёздная ночь».

И почувствовал: это совсем не то, что было с мелками. Внутри вихрей проступила фактура - словно проявилась душа мазка. Тонкие линии, ложась друг на друга, показывали направление. Свет вокруг звёзд стал мягким, дышащим. То, что мелками расплывалось в мутное пятно, здесь растеклось ровным сиянием.

-[……Потрясающе. Абсолютно по-другому.] - Тень тоже была поражена. - [Мелки толстые - ими получаются пятна. А этими… строишь рисунок линиями. Погоди-ка. Так ведь это то же самое, что на той картинке в журнале! Короткие мазки, один к одному. Тот человек делал так же!]

Рука Ли Джуна задвигалась быстрее. Короткие штрихи, в одном направлении, слой за слоем. И в законченном рисунке вихри двигались. То, что было невозможно мелками, стало возможным цветными карандашами.

Ли Джун долго смотрел на то, что получилось. А потом сложил лист и задвинул его в самую глубину бельевого шкафа. Место под комодом было забито до отказа.

-[Ну да. Разумеется. Ожидаемо, что так и будет.]

Зима.

Ли Джуну исполнилось четыре. На торт денег не нашлось, и мама сварила ему суп из риса с морской капустой - в нём было особенно много моллюсков, целое богатство. Даже опуская ложку в горячий бульон, Ли Джун держал на коленях лист бумаги.

-Хватит рисовать, пока ешь, - строго сказала мама.

Ли Джун отодвинул лист в сторону. Но левая рука всё равно продолжала вырисовывать что-то в воздухе - пальцы помнили движение.

Мама не заметила. Папа не заметил. Они знали, что сын тихо сидит у себя в комнате и чем-то занят. Видели, что он таскает с первого этажа листовки и что-то там чиркает на обороте. Но тревожиться было не о чем. Просто возится с бумагой, которую всё равно бы выбросили. Мальчик играл сам с собой, тихий, не плакал, не капризничал. Для занятых супругов, которые день и ночь тянули на себе ресторан, это было благословлением.

Никто не заглянул под комод. Никто не проверил, что лежит в его глубине. А внутри тихо, слой за слоем, копились рисунки.

Весна прошла цветущей поступью, лето пробежало тёплыми шажками следом.

От тёти пришла ещё одна посылка. На этот раз - акварель. Коробка была куда больше предыдущих. Двенадцать красок. Три кисти. Стакан для воды. Палитра. И новый альбом.

«Джун, теперь ты будешь рисовать при помощи воды. Намочишь - и цвет разойдётся. Тётя научит, когда приедет в следующий раз».

Мама прочитала письмо вслух, но Ли Джун к тому времени уже открывал крышечки с красок, втягивая ноздрями их странный, неземной запах.

-[Хм, боюсь, это пока трудновато…] - Тень звучала встревоженно.

Краски и вправду были не похожи ни на что. Больше воды - цвет выходил бледным, почти призрачным. Меньше воды - густым и тёмным. На бумаге цвет жил своей жизнью: расплывался, дышал, растекался сам, без спроса. Контролировать это было тяжело. Ли Джун растерялся. С мелками и карандашами всё было просто: куда рука - туда и цвет. А здесь он тёк куда вздумается.

-[Ой-ой-ой… Бежит, всё бежит…] - Тень растерялась не меньше. - [Стоп. Тут другая работа. Мелками наращивают цвет. Карандашами - линию. А этим… цвет заставляют течь. Вот так. Вот.]

Ли Джун набрал на кисть воды, обмакнул в синюю краску. Едва кисть коснулась бумаги - синева рванулась в стороны, разлилась кругами, словно кто-то бросил камень в тихую воду.

Он попытался вывести вихрь. Но вместо резкой, упрямой спирали, как мелками, получилось нечто иное - вихрь, погружённый в воду, текучий, зыбкий. Ли Джун остановился и уставился на рисунок. Ничего общего с картинкой из журнала. Не густая шершавая фактура, а небо, тающее в воде, размытое, словно увиденное сквозь слёзы.

И всё равно - небо кричало.

-[Инструмент меняется - и та же картина становится другой. Но… это неплохо.] - Тень говорила негромко, словно осознала что-то важное.

Ли Джун кивнул. А потом задвинул этот рисунок в щель под напольным покрытием. Бельевой шкаф тоже был набит до предела.

Тайники Ли Джуна множились. Под комодом. В глубине бельевого шкафа. В щели под покрытием. В нижнем ящике гардероба. За обувной полкой. В шкафчике под раковиной на втором этаже.

Он придумывал всё более хитрые способы прятать. Сложить лист пополам, потом ещё пополам - в крошечный квадратик, утрамбовать, втиснуть в щель, придавить сверху чем-нибудь тяжёлым. Чтобы ни намёка.

Поначалу Тень каждый раз протестовала:

-[Этот ведь отлично вышел!]

-[Да кто угодно скажет - потрясающе!]

-[Ну пожалуйста, хоть один. Покажем, хоть один.]

Ли Джун каждый раз мотал головой.

Через несколько месяцев Тень смирилась. Когда Ли Джун заканчивал рисунок, она больше не просила показать. Только тихо вздыхала - каждый раз, когда он складывал лист. Каждый раз. От этих вздохов можно было бы сойти с ума, но Ли Джуну было всё равно. Он просто нарисует лучше в следующий раз. Когда станет лучше. Вот тогда.

Так он думал каждый раз. Но это «тогда» никогда не приходило. Даже если рисунок был лучше вчерашнего, в глазах Ли Джуна ему всегда чего-то не хватало.

Вихри всё ещё двигались неуклюже. Свет от звёзд расходился не так, как в журнале. Огни деревни были слишком большими.

-[То, на что ты смотришь, - напечатанная картинка размером с ноготь. Настоящая картина - почти метр в поперечнике. Такое не скопируешь в точности на клочке бумаги мелками.] - Тень однажды сказала это.

Ли Джун знал. Знал, что инструменты ограничены. Но разве это оправдание?

Нет. Ещё нет. Всё ещё недостаточно. Он складывал рисунок и заталкивал в щель под напольным покрытием. Так минуло ещё несколько месяцев.

Тётя приехала в Пусан на Чхусок(1).

Хан Соён добралась из Сеула на скоростном поезде. Один чемодан и один большой бумажный пакет. В пакете лежали художественные принадлежности для Ли Джуна - на этот раз сухая пастель, сорок восемь цветов.

От вокзала она взяла такси. За окном мелькнуло море - серое, блестящее под осенним солнцем. В лицо пахнуло тем, чего в Сеуле не бывает: солью, ветром, чуть старыми водорослями.

Такси остановилось у рыбного ресторанчика. Буквы на вывеске выцвели ещё сильнее, чем в прошлый раз.

Соён толкнула дверь зала. Знакомый гул аквариума. Муж сестры поднял голову от стойки.

-Добралась?

-Да, приехала. С праздником.

-С праздником. Сестра наверху.

Соён поднялась по узкой лестнице. На втором этаже всё было по-прежнему тесно: гостиная, слившаяся с кухней, комната для сестры и её мужа, комната Джуна, ванная - всё вплотную, стена к стене.

Сестра жарила на кухне чон - оладьи с начинкой. Масляный запах стоял густой, обволакивающий.

-Сестрёнка, я здесь.

-Ой, Соён, приехала! Устала, наверное, с дороги?

Соён опустила пакет на пол, огляделась.

-А где Джун?

-Да у себя, скорее всего. Опять рисует, наверное.

Соён открыла дверь в его комнату.

Ли Джун сидел на полу, скрестив ноги. На коленях - крошечный обрывок бумаги. Огрызком цветного карандаша он что-то выводил, чуть склонив голову. Ему уже пять. Он вытянулся, стал чуть выше. Но глаза остались теми же. Тот самый взгляд - когда он уходил в себя, и мир вокруг переставал существовать.

-Джун.

Ли Джун поднял голову. Увидев её, он едва заметно изменился в лице. Не улыбка - скорее, тень узнавания. Чуть разжались плечи.

-Тётя приехала, а ты даже не поздороваешься?

Ли Джун коротко кивнул. Соён вздохнула - Джун всегда был таким.

-Хех, но, думаю, вот это заставит тебя передумать?

Она вытащила из пакета своё тайное оружие - коробку с пастелью. Взгляд Ли Джуна прилип к ней мгновенно. Он взял коробку, открыл. Сорок восемь мелков лежали ровными рядами, цвет к цвету - бесконечная радуга.

-[Пастель! Это настоящая пастель! Да ещё и сорок восемь цветов!] - Тень разразилась лихорадочным восторгом, громче прежнего.

Пальцы Ли Джуна поползли по мелкам. Медленно, один за другим. Будто он ощупывал каждый, знакомясь.

-Нравятся?

Ли Джун медленно кивнул. Рядом с ним Тень кивала как заведённая.

Соён опустилась на пол рядом с племянником и обвела комнату взглядом. Что-то зацепило её внимание. Коробка с восковыми мелками в углу - та самая, купленная два года назад.

-Так, посмотрим…

Она открыла коробку и замерла. Все мелки были сточены почти до основания. Ни один не сохранил и половины первоначальной длины. Некоторые - короче фаланги пальца. Синему, тёмно-синему и жёлтому досталось больше всех - от них остались жалкие огрызки.

Она потянулась к коробке с цветными карандашами. Та же картина. Все короткие, сточенные. Некоторые заточены так много раз, что их невозможно нормально держать. Синие, разумеется, самые короткие.

Открыла акварельные краски. Кюветы почти пусты. На дне синей - только сухой след.

Соён увидела всё это и кивнула. Значит, пользуется. Рисует от души. Замечательно, просто замечательно. Весь в неё, племянник Хан Соён!

Но потом.

Соён ещё раз оглядела комнату - медленнее, внимательнее. Рисунков не было. Ни на стенах. Ни на полу. Вообще нигде. Только тот единственный клочок, на котором мальчик сейчас водил карандашом. И всё.

Мелки сточены в ноль. Карандаши изведены до того, что не удержать в пальцах. Краски вычерпаны до донышка. И ни одного рисунка.

-Джун, - тихо спросила Соён. - А те, что ты нарисовал? Где они?

Ли Джун взглянул на неё. Потом опустил глаза к бумаге. Молчание.

-Джун?

-……Их нет.

-Как это - нет? Ты использовал всё, что я тебе привозила, - и нет ни одного рисунка? Только не говори, что ты их выбросил?

Ли Джун не ответил. Он продолжал водить карандашом, но движения стали быстрее, более нервными - выдавали его с головой.

Соён вгляделась в его лицо. Пятилетний ребёнок что-то скрывает, и скрывает отчаянно.

Она поднялась. Ещё раз оглядела комнату - тесную, почти пустую. Комод. Платяной шкаф. Бельевой шкаф. Вот и вся мебель.

Открыла комод. Одежда, аккуратно сложенная женскими руками. Рисунков нет. Она наклонилась. Под комод.

Соён опустилась на колени и заглянула в щель. Узкий зазор между полом и дном комода - пара пальцев едва пролезет. Там что-то было.

Она протиснула руку, ухватила край. Потянула.

Сложенный лист бумаги. Развернула. Листовка. Реклама рыбного рынка. Перевернула на оборот.

И забыла, как дышать.

Синий вихрь. Он кружился, затягивал в себя, пульсировал на дешёвой бумаге.

-Ого… - выдохнула она. - Это…

Джун? Это нарисовал Джун?

Она хотела спросить - и вдруг заметила, что из-под комода выглядывает ещё один уголок. Его вытащило следом за первым листом. Она потянула его. Но он был не один. За ним вышел ещё один. Она запустила руку снова - ещё. Снова - ещё. Ещё. И ещё. И ещё.

Сложенные листы вытекали из-под комода бесконечным потоком.

Листовки. Календарные листы. Вырванные альбомные страницы. Бланки доставки. Рыбная обёртка. Все разного размера, все разной фактуры. Десять. Двадцать. Тридцать.

На каждом - вихрь. На каждом билось, кружилось, жило небо.

-Ч-что это… - прошептала она.

Холодок пробежал по позвоночнику, поднялся к затылку. Волосы зашевелились, и кожа покрылась мурашками.

-[А-а-а… Ну вот… нас и раскрыли…] - Тень произнесла это почти блаженно, словно наконец-то выпустила долго сдерживаемый воздух. - [Допрятались…]

1. Чхусок - важный традиционный корейский праздник, схож с нашей Пасхой и американским днём Благодарения.

Разговоры с переводчиком:

Цепляет это произведение. Какая-то меланхолия накатывает.

-Да что же здесь творится?

Соён принялась обшаривать каждый угол. Под одеялами, в комоде, в бельевом шкафу, в глубине гардероба.

-И тут есть?

Бумага. Слой за слоем.

Нижний ящик гардероба. Край напольного покрытия. В другой комнате - заглянула под раковину в ванной.

-И здесь?!

Везде, куда она заглядывала, лежала сложенная бумага.

В тесной комнатке Соён начала разворачивать листы. Все они были разного размера. Обороты листовок - широкие, бланки доставки - с ладонь. Календарные листы - плотные, обёрточная бумага - мятая. На некоторых, если перевернуть, значились расценки на рыбу.

Она развернула первый. Вихрь. Закрученное небо, нарисованное мелком. Срисованное со «Звёздной ночи» Ван Гога. Неумелое. Деревня слишком большая. Звёзды - все разного размера. Но небо двигалось. Взгляд Соён закружился вместе с ним.

Второй лист. Та же картина. Но теперь вихрей было два. Деревня сжалась.

Третий. Внутри вихря прорезалось направление.

Четвёртый, пятый, шестой. То же небо. Те же звёзды. Но каждый рисунок - другой. У рисунков был порядок. И каждый следующий был лучше предыдущего.

Сердце Соён колотилось. Она разворачивала листы всё медленнее и медленнее. Потому что всё дольше задерживалась взглядом на каждом.

После рисунков мелком пошли те, что сделаны цветными карандашами. У вихрей появилась фактура. Линии становились тоньше, ложились друг на друга, и вот уже проступило направление. Вокруг звёзд расходился свет.

-Ах…

Руки у неё начали дрожать.

Следующий рисунок. Следующий. Следующий. Один и тот же сюжет, повторённый десятки раз, и с каждым листом - лучше. От первых грубых мелковых пятен - к тонкой фактуре цветных карандашей, а потом и к расплывчатому, дышащему свету акварели.

И не только вихри. Переулки. Переулки, где свет ложится на стены. Где солнечная сторона тёплая, а заслонённая тенью - холодна.

Аквариумы. Аквариумы, где свет дрожит, проходя сквозь воду. Где он разбивается о рыбью чешую на сотню осколков.

Лестницы. Узкая лестница, ползущая с первого этажа на второй. Свет, льющийся сверху, и тьма внизу.

Всё то, что этот ребёнок видел изо дня в день. Всё, что открывалось взгляду со второго этажа рыбного ресторанчика.

Рука Соён замерла. Акварель, тщательно расплывшаяся в альбоме, приковала её взгляд.

Аквариум. Рыба в синей воде. Очертания рыбы неточные - что взять с пятилетнего ребёнка. Хотя нет - быть может, он нарисовал её такой, какой она видится сквозь толщу воды: зыбкой, колеблющейся. Но главное - вода не была одного цвета. Сверху она светилась, ловя люминесцентный свет, а книзу темнела, тяжелела. Точки, где свет отражался от чешуи, были проставлены белым - короткими, уверенными касаниями.

Он использовал то, как растекается акварель. Разницей между сильно разбавленными и почти сухими участками он передавал глубину воды. Пятилетний ребёнок не просто понимал природу инструмента - он её применял.

-…Что же это такое.

Голос Соён дрожал.

Соён была художницей вебтунов. В художественном колледже она училась на комиксах. Работала в цифре, но основы рисунка знала. Светотень, чувство цвета, композиция, перспектива - всё то, что проходят те, кто готовился к экзаменам в художественный вуз. Эти основы были в рисунках перед ней. Не идеально. Не системно. Но он рисовал, зная. Этот ребёнок чувствовал свет. И никто его этому не учил.

Соён принялась раскладывать рисунки на полу. В хронологическом порядке. Сперва мелковые вихри. Потом - вихри цветными карандашами. Дальше - акварельные вихри. Серия переулков. Серия аквариумов. Серия лестниц. Рисунки заполонили пол тесной комнаты. И всё равно все не поместились.

Соён долго сидела посреди рисунков - в полном окружении, ошеломлённая.

В углу комнаты Ли Джун изучал новую пастель. Пока тётя переворачивала комнату вверх дном, он ни разу не попытался её остановить.

-[…Наконец-то.] - прошептала Тень. - [Наконец-то. Она их увидела.]

Соён посмотрела на Ли Джуна, что всё так же разглядывал пастельные мелки.

-Джун.

Ли Джун не поднял головы.

-Ты ведь сам всё это нарисовал?

-…

-Почему ты их прятал?

Это не был сердитый голос.

Ли Джун взял один из мелков. Кобальтовый синий. Синяя пудра испачкала маленькую ладонь.

-Потому что плохо получилось.

Соён опустила взгляд на сотни рисунков, разложенных по полу. Снова посмотрела на Ли Джуна. Пятилетний ребёнок сжимал синюю пастель и с совершенно серьёзным лицом говорил ей, что эти рисунки - плохие.

Соён открыла рот, собираясь что-то сказать, - и не смогла. Вместо этого она подняла один из рисунков. Тот самую аквариум из акварели.

-Вот здесь… Ты разделил глубину воды цветом, да?

Впервые Ли Джун посмотрел на неё.

-То, что сверху светлее, а книзу темнее, - ты ведь специально так сделал?

Ли Джун едва заметно кивнул.

-А белые точки на чешуе? Это свет на ней играет?

Снова кивок.

Соён опустила рисунок. Руки у неё дрожали.

-Ты справился. Ты нарисовал это хорошо.

Выражение лица Ли Джуна изменилось. Совсем чуть-чуть. Это было лицо растерянности. Не лицо ребёнка, которого застукали за прятками, - лицо того, кто услышал что-то неожиданное.

-Правда, ты нарисовал это хорошо.

Ли Джун посмотрел на Соён, потом опустил глаза. Он вертел в пальцах синюю пастель.

-[Вот видишь! Она сказала, что хорошо! А я что говорил!]

Тень приплясывала рядом с ним. Это был миг, когда сбылось самое заветное желание Тени.

-…Всё равно плохо. Пока что.

Но упрямство Ли Джуна устояло.

Соён ничего больше не сказала. Вместо этого она вышла из комнаты и направилась на кухню. Её старшая сестра раскладывала чон по тарелкам.

-Сестрёнка.

-Что?

Голос у Соён звучал непривычно.

-Зайди в комнату Джуна. На минуту.

Когда мама вошла, рисунки лежали по всему полу. И было их - больше сотни.

-Ч-что? Что это всё такое?

-Джун нарисовал.

Мама обвела взглядом рисунки на полу. Разноцветная бумага устилала пол.

-Откуда это? Так много?

-Под комодом, в бельевом шкафу, в гардеробе, под раковиной… он всё это прятал.

Мама посмотрела на сына. В углу комнаты Ли Джун что-то выводил пастелью - будто разговор матери и тёти совсем его не касался.

-Прятал? Почему?

-Говорит, плохо получилось.

Мама подняла с пола один рисунок. Вихрь, нарисованный мелками.

-Это… Джун нарисовал?

-Да.

Мама положила его и подняла другой. Переулок цветными карандашами.

-И это?

-Да.

-…

Мама ничего не понимала в искусстве. Она не могла определить, хороши рисунки или плохи. Но одно она поняла сразу: это необычно. Что четырёх-пятилетний ребёнок нарисовал столько всего. Что он всё это спрятал. И что прямо сейчас, в углу комнаты, он продолжает рисовать. Джун - необычный ребёнок.

-Сестрёнка, я должна тебе кое-что сказать.

Лицо у Соён было серьёзным.

Глядя на сестру в фартуке, пропитанном маслом после жарки чон, Соён сказала прямо:

-Этого ребёнка нельзя так оставлять.

-…О чём ты?

-Джуну нужно настоящее образование. Художественное. Не обычная подготовительная школа, а кто-то, кто научит его по-настоящему. Ему нужно учиться настоящему искусству.

-Искусству…?

Лицо матери окаменело.

Искусство. Она, может, и немного знает, но это предмет, который стоит бешеных денег. С Соён было то же самое. Как младшая сестра, помешанная на рисовании, воевала с их матерью. В конце концов упрямство оказалось сильнее - и отец залез в долги, чтобы оплатить младшей дочери художественный колледж. Денег на художественное образование Соён ушло в несколько раз больше, чем на обычного абитуриента. Это пошатнуло семью до основания. Задело и её. Когда она выходила замуж, из дома не смогли дать ни гроша. Пришлось начинать семейную жизнь впроголодь, с нуля. Она не держала зла - но чувство, что родители её подвели, осталось. И предубеждение, что искусство - трудная, разорительная вещь, тоже врезалось глубоко.

Соён, глядя на лицо сестры, поняла, о чём та думает. Она показала на рисунки на полу.

-Это не просто каракули. Это…

Соён подбирала слова.

Она зарабатывала на жизнь как художница вебтунов. Вокруг неё было полно талантливых людей: выпускники художественных вузов, иллюстраторы, аниматоры. Она повидала многих, кто хорошо рисует. Но здесь случай был иного порядка. Не «хорошо рисует». Этот ребёнок - видел. То, чего другие не видят. Как меняется цвет, когда свет падает на стену. Как преломляется свет под водой, на глубине. Что внутри небесных вихрей - несколько течений, и они сталкиваются. То, что никто не понимает, пока профессиональный наставник не разберёт с ним каждый шаг по отдельности, - Джун осваивал сам. Знал, хотя никто не учил. И рисовал. Два года. Один. Каждый день. Втайне ото всех.

Сейчас Соён чувствовала себя так, будто открыла потайной ящик да Винчи.

-Это… это талант, сестрёнка. Не тот, что даётся каждому. Талант, о котором иные мечтают всю жизнь и никогда не получают.

Мать не ответила. Из кухни донёсся треск масла. Чон подгорал. Мать бросилась к плите.

Соён осталась в комнате.

Ли Джун что-то рисовал пастелью. Кобальтово-синий мелок оставлял на бумаге мягкую пудру. Вихрь. Ещё один вихрь. Ли Джун рисовал - и неважно, смотрела на него тётя или нет.

Соён достала телефон и начала фотографировать рисунки, разложенные на полу. Один за другим. В хронологическом порядке. Этим рисункам нужен был зритель. Не она - кто-то, кто сможет их по-настоящему увидеть. Кто-то, кто понимает искусство. Преподаватели подготовительных школ, однокурсники из колледжа, старшие коллеги, состоявшиеся вебтун-художники, профессор художественного вуза… Целая вереница людей промелькнула у неё в голове.

Соён остановилась на одном. Профессор, чью спецлекцию она однажды слушала ещё в студенческие годы. Среди студентов он слыл чудаком. Резкий, язвительный, не стеснялся в выражениях. Но его картины были подлинными. Один его этюд, который он показал тогда на лекции лишь на минуту, врезался Соён в память. В молодости, говорили, он был гениальным художником, бросавшим вызов всему миру. О том, что теперь его удел - изредка читать спецкурсы в художественном колледже, он рассказывал с горькой самоиронией. Кто-то, кто знал настоящую живопись.

Фотографируя, Соён думала. Этому ребёнку нужен такой человек. Не подделка вроде неё - художница по мелкой одарённости. Нужен кто-то, кто покажет ему настоящую живопись.

Из угла комнаты доносился звук: пастель Ли Джуна скользила по бумаге, хурх, шурх.

Ощущение было удивительным. Мелок крошился в руке, и цвет проникал в альбомный лист. Чувство, что он рисует сам, своей рукой, было ещё сильнее, чем с мелками.

-[Твоя тётя фотографирует.] - прошептала Тень. - [Она собирается кому-то их показать.]

Ли Джун не ответил. Рука с пастелью не останавливалась. Взбудораженная Тень тараторила без умолку:

-[Наконец-то! Наконец-то найдётся кто-то, кто тебя признает! И может, меня заодно признают! Ах! Что же делать? Вдруг меня живьём разберут? А-а-а!]

Рука Ли Джуна остановилась - всего на миг. А потом задвигалась снова. Вихрь закручивался на бумаге. Пастельная пудра крошилась между пальцев. Кобальтовый синий. Это был самый близкий к небу с той журнальной картины синий.

Всё ещё недостаточно.

Но фотографирует тётя или нет, покажет кому-то или нет - не это занимало Ли Джуна.

«В этот раз я смогу нарисовать лучше».

Ощущение, что тебе подвластно всё, - то, что дарит новый инструмент.

Радость разгоралась в маленькой руке, сжимавшей пастель.

Разговоры с переводчиком:

История развивается. Интересно что же будет дальше?

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В тот вечер тётя не уехала домой.

Семья праздновала Чхусок. В тесной комнате поставили низкий столик, и они сели вокруг него вчетвером. И поскольку ресторан был рыбный - тарелка с нарезанным сырым тунцом.

Папа разлил соджу. Налил и тёте.

-Спасибо, зять.

Ли Джун ел. Вернее, держал ложку, но глаза его были прикованы к альбому на коленях. Руки чесались что-нибудь нарисовать новой пастелью.

Мама забрала альбом.

-Я же говорила: за едой не рисуем.

Ли Джун не сопротивлялся. Но левая рука, та, что без ложки, едва заметно двигалась по бедру - выводила невидимые линии.

Разговор взрослых плыл над столом. О делах ресторана. О Сеуле. О тётином вебтуне.

Соён отпила глоток соджу и заговорила. Она заранее собиралась с духом.

-Сестрёнка, зять. Насчёт рисунков Джуна.

Мамины палочки замерли. Папа, подцеплявший кусочек рыбы, поднял голову.

-Что за рисунки?

Соён показала им на телефоне снимки, сделанные в комнате. Рисунки, разложенные на полу. Она фотографировала их в хронологическом порядке.

-Это всё достали из-под комода и из бельевого шкафа. Каждый нарисовал Джун.

Папа взял телефон и стал листать. Мама заглядывала через плечо.

-Мелками он начал в три года, потом перешёл на цветные карандаши, потом на акварель. Он повторяет одну и ту же картину и с каждым разом становится чуточку лучше.

Папа листал и вдруг остановился. Аквариум, нарисованный акварелью.

-Это наш аквариум из зала?

-Да.

Папа долго разглядывал снимок. Потом отложил телефон и выпил соджу.

-Хорошо нарисовано. И что?

Соён набрала воздух.

-Джуну нужно настоящее художественное образование.

За столом повисла тишина.

-…И что такое «настоящее художественное образование»? - спросила мама. Голос её стал ниже.

-Не просто кружок где-нибудь по соседству. Кто-то, кто сможет учить его по-настоящему. Уровня профессора художественного вуза.

-Профессора? Ребёнку-то сколько?

-Пять. Поэтому и важно. В этом возрасте…

-Соён, - оборвала её сестра. - Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но откуда у нас деньги на профессора? Ты же знаешь, мы и на обычные кружки едва наскребаем.

-Я всё узнаю. Расходы…

-Дело не только в деньгах, - сказал папа, поставив рюмку. Голос у него был тихий. - Что вы хотите в пять лет из ребёнка делать? Почему не дать ему просто заниматься тем, что нравится?

-Зять, это не просто «нравится».

-Я знаю: Джун любит рисовать. Это хорошо. Но если ему нравится - пусть рисует себе спокойно. Зачем вечно навязывать ребёнку то одно, то другое? Правильно ли это для пятилетнего? А вдруг вы впихнёте его в это дело, а оно ему потом опротивеет?

Соён потерялась. Зять был по-своему прав. Ребёнку пять. В этом возрасте и впрямь нельзя заставлять.

Но этот пятилетний ребёнок два года сам, один, заполнил сотни листов - и каждый спрятал. Никому не показывая, никому не говоря. Даже родителям не рассказал. Это неправильно. Он самостоятельно разбирается в свойствах инструментов и применяет их. У него талант. Ли Джун любит рисовать настолько, что в одиночку извёл сотни страниц. И если он так и будет рисовать совсем один, ни с кем не соприкасаясь, - разве это не слишком жестоко?

-Зять, просто посмотри внимательно на один рисунок.

Соён вывела на экран акварель с аквариумом.

-Видите, вода сверху светлая, а к низу тёмная? Он нарисовал это, наблюдая за светом. Люминесцентная лампа светит сверху, поэтому наверху светлее. А белые точки на рыбьей чешуе - это он поймал отблески. Пятилетний ребёнок сам до такого не доходит.

-И? - снова произнёс папа. - Что ты предлагаешь?

Голос его не был злым. Это был голос человека, который не знает, как быть. Он держал рыбный ресторан. Весь его мир - нож и разделка рыбы. Он знал, что существует такое понятие, как искусство. Но что с ним делать - не ведал.

Соён сменила тактику.

-Я всё устрою сама. Вам ничего делать не придётся. Просто разрешите мне забрать Джуна.

Мама посмотрела на Соён.

-Забрать? О чём ты?

-В Сеул. Я смогу заботиться о Джуне и дать ему художественное образование.

За столом стало тихо. Ли Джун тоже перестал орудовать ложкой и смотрел на взрослых.

-В Сеул? - голос мамы поднялся. - Ты хочешь увезти пятилетнего ребёнка в Сеул?

-Не прямо сейчас. Может, к началу школы.

-Соён, ты когда-нибудь растила ребёнка?

В мамином голосе зазвучала резкость.

-Как ты будешь следить за ним, когда рисуешь вебтуны? Думаешь, я не знаю, что ты ночами не спишь? Сможешь кормить его вовремя? А школа? Стирка? А когда заболеет?

Соён не нашлась, что ответить. Всё так и было. В сжатые сроки она часто не спала по трое суток подряд. Сама питалась кое-как. Сможет ли она ухаживать за ребёнком - она и сама не была уверена.

-И ещё наши чувства пойми, - вставил папа, вертя в пальцах рюмку. - Отдать собственное дитя в чужие руки? Так родители не поступают.

-Зять, я не это имела в виду…

-Что люди скажут? Что сплавили мальчишку тётке. Что родители сами не справились и передали с рук на руки.

Соён закрыла рот. Она задела гордость пусанского мужчины. Теперь его уже не переубедишь.

Над столом разлилась тяжёлая тишина. Чон остывал. Соджу теплело.

Ли Джун сидел тихо. Слушал разговор взрослых.

-[……] - Тень тоже молчала.

Мама вздохнула.

-Соён, я тебя понимаю. Но нам нужно время подумать.

Соён кивнула. Она знала: сейчас нельзя давить сильнее.

-Хорошо. Я поняла, сестрёнка.

Той ночью Соён постелила себе рядом с Ли Джуном и легла. Ли Джун уже спал. В руке он всё ещё сжимал новую пастель - кобальтовый синий, зажатый между маленькими пальцами.

Соён смотрела в потолок и думала.

Что же делать? Что я могу сделать для этого ребёнка?

Племянник, родившийся с тем самым талантом, о котором она в детстве мечтала, - даже во сне желала. И оттого, что у неё самой не было сил направить такого ребёнка, как Джун, по верному пути, его тётя не могла не испытывать горечи.

Наутро с первого этажа донёсся шум. День после праздника - одно из самых горячих времён для рыбного ресторана. В последний день выходных на Чхусок туристы, приехавшие в Пусан, идут есть рыбу.

Папа спустился в зал ещё затемно, мама вскоре последовала за ним. На втором этаже остались только Ли Джун и Соён.

-Джун, пойдём с тётей кое-куда?

Ли Джун рисовал пастелью. Поднял голову и посмотрел на Соён. Взгляд был равнодушный.

-Пойдём посмотрим на картины. На большие.

-…

Ли Джуну было неинтересно. Ему нравилась пастель. Сейчас он изучал ощущение от нового инструмента. То, что происходило на этом листе прямо сейчас, было важнее, чем идти куда-то.

-[Картины?! Мы идём смотреть картины?!] - Тень, напротив, пришла в восторг. Она скакала и кричала громче прежнего. - [Пошли-пошли-пошли! Скорее! Она сказала «картины»! Настоящие картины!]

-Нет, - сказал Ли Джун.

-[Ну почему?! Почему нет?! Картины же! Картины!]

Соён опустилась перед Ли Джуном на корточки.

-Джун. Тётя тебя когда-нибудь обманывала?

Ли Джун посмотрел на неё.

-Тётя когда-нибудь приносила тебе что-то ненужное?

Никогда. Его тётя каждый раз привозила художественные принадлежности. Она не делала бессмысленных вещей.

-Там есть картина размером с целую стену. Потрясающая картина. Давай просто съездим и посмотрим. Если не понравится - сразу вернёмся.

Ли Джун мгновение смотрел на пастель. Потом нехотя поднялся. Мелок он не выпустил - сунул в карман.

-[Да! Мы едем!] - Тень подпрыгнула.

Соён взяла Ли Джуна за руку, и они спустились по лестнице. Когда проходили через зал, папа разделывал рыбу. Увидев Соён, он только кивнул: мол, идите.

Сели в такси. Пункт назначения: BEXCO.

За окном плыли пусанские улицы. Ли Джун смотрел в окно. Лицо его было безучастным.

-[Интересно, какая картина? Масло? Акварель? Какая большая? Правда со стену?] - Тень тараторила без умолку. Ли Джун не отвечал. Он вертел в кармане пастель. Хотелось скорее домой - рисовать.

Перед конференц-центром BEXCO висел баннер: «Моне. Путешествие света. Иммерсивная выставка импрессионистов».

-…Моне?

-[Хм. Так, значит, «картины» - это всего лишь мазня какого-то богатого старика?] - Тень, пришедшая в восторг от одного слова «картины», теперь, когда они оказались на месте, похоже, была полна недовольства. - [Ну да ладно. Делать нечего. Раз Джун хочет посмотреть - мне ничего не остаётся, как тоже поглядеть.]

Народу было много. В праздники семьи выстроились в очередь на вход. Бегали дети.

Соён показала заранее купленные билеты, и они вошли. Она держала Ли Джуна за руку.

Сразу за входом начинался тёмный коридор. По стенам и полу струился свет. Со всех сторон текли кадры света, отражённого в воде. Ли Джун огляделся.

Это было видео. Движущиеся картинки.

-[……Что это?] - Тень пробормотала разочарованно. - [Это не картина.]

Они миновали коридор и попали в просторный зал. На все четыре стены проецировались огромные полотна Моне. «Кувшинки». «Впечатление. Восход солнца». «Руанский собор». «Стога». Цвета медленно менялись. От утра к вечеру. Свет на воде колебался. Снизу звучала музыка - фортепиано. Посетители сидели на полу и смотрели вверх. Дети ходили прямо по свету.

-[Это видео. А не картина. Картину сфотографировали и пустили на стену через проектор.] - Тень ворчала разочарованно.

Ли Джун тоже не был тронут. Кадры были красивые, но это была не живопись. Это был движущийся свет. Не то, что можно нарисовать. Размытый свет проектора не трогал Ли Джуна.

Соён вгляделась в его лицо.

-Не понравилось?

Ли Джун уже собирался кивнуть, как вдруг заметил кое-что на одной из стен зала. Участок, куда не попадала проекция. Отдельно освещённое пространство. На стене висели рамы. Это был уголок с крупными репродукциями.

Ноги Ли Джуна сами повернули туда. Он отпустил руку Соён и пошёл.

Первой была репродукция «Впечатление. Восход солнца». Около метра в ширину. Картина, написанная Моне в 1872 году. Встав перед ней, Ли Джун видел гавань в тумане, оранжевое солнце, свет, отражённый в воде. Рот, до того спокойно сомкнутый, чуть приоткрылся в ошеломлении.

[[image:/storage/reader-images/ffcc02097b1d0ec52f497d5e0bd134bcd4ffb3f7.png]]

-[……Это напечатано на холсте. Это чернила, а не краска. Потрогаешь - будет гладкое.] - Тень опять нудила над ухом.

Ли Джун не слушал.

Оранжевое солнце пробивалось сквозь туман. Оранжевый свет разбегался по воде тремя полосами. Туман не был серым. В нём смешались синий, фиолетовый и серый. Очертания лодок были размыты, будто они таяли в тумане.

Это была не маленькая картинка. Не изображение размером с ноготь из журнала. Перед ним стояла картина - такая большая, что и раскинутыми руками не охватить.

Ли Джун шагнул ближе.

-[Говорю же, это подделка. Настоящая картина во Франции. Это печать.] - Тень, как всегда, не умолкала. И, как всегда, до ушей Ли Джуна ничего не долетало.

Свет, дрожащий на воде. Ли Джун смотрел. По воде плыли оранжевые полосы. Они были разорваны. Не сплошные линии, а короткие обрывки, брошенные поверх ряби. Потому что вода движется. Потому что свет колеблется.

Разорванный свет. Дрожащая вода. Ли Джун затаил дыхание.

Ему вспомнился аквариум в ресторанчике на первом этаже. Как люминесцентный свет падал на поверхность и дрожал на воде. Как свет рассыпался, когда проплывала рыба. Как он сам пытался нарисовать это акварелью.

Этот человек тоже это видел. Этот человек тоже видел свет на воде. И он это нарисовал.

Ли Джун перешёл к следующей картине.

-Ах.

Это были «Кувшинки». На поверхности пруда плавали листья кувшинок. В воде отражалось небо. Вода была синяя, но не синяя. В неё вмешались зелёный, фиолетовый, розовый. На листьях лежал свет.

[[image:/storage/reader-images/39ba2dea2614af57e276c381b9647d3f1288f753.png]]

[[image:/storage/reader-images/0e68f146258910304b96667273a8fe14c184b82a.png]]

-[Эта тоже печать. Видишь, никаких мазков. Плоско. В настоящих «Кувшинках» краска сама излучает свет.] - Тень продолжала брюзжать. Но в её ворчание была вплетена важная информация.

Глаза Ли Джуна скользили по поверхности картины, постепенно приходило понимание. Что у настоящей картины есть толщина красочного слоя. Что у неё есть мазки. Что свет будто исходит из самой краски.

У этой репродукции такого нет. Но у этой репродукции есть другое.

Цвет. Композиция. Как разбит и уложен свет на воде. Как меняются цвета, когда в воде отражается небо.

Ли Джун застыл перед «Кувшинками».

-[Эй, эй. Ты чего? Я же сказал - подделка. Чего так серьёзно-то?] - Тень замахала руками перед лицом Ли Джуна. Её белые глаза тревожно задвигались.

Ли Джун не ответил.

Следующая картина. «Руанский собор». Рядом висела серия с одним и тем же зданием, написанным в разное время суток. Утренний собор был розовым. Полуденный - жёлтым. Закатный - оранжевым. Одно здание. Разные цвета.

[[image:/storage/reader-images/8c3c89780cb0ebd2d74c50d868d2211bf6ad203e.png]]

Ли Джун переводил взгляд с одной картины на другую.

Стена в переулке. Та стена, за которой Ли Джун наблюдал из окна. Тёплые цвета там, где касался свет. Холодные - в тени. То, чему учила его Тень.

Этот человек видел то же самое. Он смотрел на одну и ту же стену утром, в полдень и вечером. Он понял: когда меняется свет - меняется стена. И он это нарисовал. Одну стену. В разное время. Снова и снова.

То же самое делал и Ли Джун. Рисовал один и тот же вихрь десятки раз. Смотрел на один и тот же аквариум в разное время суток.

Глаза Ли Джуна заблестели.

-[А? Эй, ты чего?] - Тень растерялась.

Ли Джун не плакал. Но внутри у него что-то поднималось.

Этот человек рисовал, как я. Нет, я рисовал, как этот человек. То, чему учила меня Тень, было и в этой картине.

Я тоже видел свет, рассеянный по воде. Я тоже видел свет, упавший на стену. Я тоже рисовал одно и то же снова и снова.

Такой человек существует. На свете есть кто-то похожий на меня.

Ли Джун стоял перед последней картиной. Большая репродукция «Кувшинок». Больше двух метров в ширину. Между водой и небом не было границы. Сверху вода и снизу вода. Только листья кувшинок указывали, где верх. Всё решал цвет. Форма почти исчезла.

[[image:/storage/reader-images/94d4c560c8b1df7cc1d92a414deabb680da68a04.png]]

-[Это уже… ближе к абстракции. Он писал не предмет, он писал свет. Хотя… всё равно подделка, коне-е-ечно…] - на этот раз даже Тень не смогла договорить. Подделка или нет - сила, исходившая от этой картины, была неоспорима.

Ли Джун опустился перед ней на пол. Сел и стал смотреть вверх. «Кувшинки» шириной больше двух метров струились перед его глазами.

Это была репродукция. Без краски. Без мазков. Без фактуры.

И всё же. Внутри было что-то. Что-то, оставленное этим человеком, пробивалось даже сквозь репродукцию. То, как он преломлял свет. Как клал цвет. Как он видел воду.

-…

Из кармана Ли Джуна выскользнула пастель. Кобальтовый синий. Он сжал её в руке. Не задумываясь.

Ему хотелось рисовать. Прямо сейчас. Эту воду. Этот свет.

Соён смотрела на Ли Джуна с нескольких шагов позади. Вот он, этот ребёнок, - опустился на пол перед репродукцией. Пятилетний мальчик сидит на полу и смотрит вверх на «Кувшинки». В руке зажата пастель.

И это всего лишь репродукция. А Джун отзывается так. В голове Соён засела одна мысль:

«Что будет, если показать ему подлинник?»

В Сеуле есть Национальный музей современного искусства. Есть музей «Лиум». Там проводится ярмарка Frieze. Привозят оригиналы зарубежных художников. А в Пусане - только это. Репродукции. Видео. Иммерсивные выставки.

Этому ребёнку нужен подлинник. Соён приняла решение. Надо везти его в Сеул. Так или иначе.

Ли Джун всё сидел перед «Кувшинками». Посетители оглядывались на него. Ребёнок на полу. Ребёнок, сжимающий что-то в руке.

-[Джун.] - тихо произнесла Тень. - [Я признаю. Пусть и подделка… но это великая работа.]

Ли Джун не ответил. Он просто продолжал смотреть на «Кувшинки».

Где же та картина, которую этот человек написал по-настоящему?

Не отпечаток, не репродукция - полотно, на которое легла живая краска. Картина, которая будет бугристой на ощупь. Картина, в которой краска сама излучает свет.

Вот что хотел увидеть Ли Джун.

[[image:/storage/reader-images/f829adcf144a132c97056ea187d865e709b0ab12.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Автор всё глубже погружает нас в видение художника. Весьма интересный опыт.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

-Где вы были?

-Возила Джуна на выставку в BEXCO.

-На выставку?

Мама посмотрела на Ли Джуна. Даже разуваясь у порога, он выглядел так, будто всё ещё был где-то не здесь. Взгляд блуждал далеко-далеко - дальше обычного.

-…Что он там такое увидел?

Вместо ответа Соён сказала:

-Сестрёнка, перед тем как завтра уехать в Сеул, я хочу тебе кое-что сказать.

-Опять про то же?

-Да. Про то же.

Ли Джун поднялся на второй этаж и сразу схватился за пастель. Открыл альбом.

Это был не вихрь. Вода. На воде что-то плавало - круглые листья. По воде рассыпался свет.

-[«Кувшинки». Увидел подделку - и всё равно хочешь это нарисовать?] - Тень произнесла это так, будто ей было больно.

Ли Джун не ответил. Пастель летала быстро. Он положил воду кобальтовым синим. Сверху - зелёный. Листья кувшинок. Чуть белого - там, где на воду лёг свет.

Мягкая пастельная пудра смешивалась, и границы исчезали. Как акварель, но иначе: здесь расплывалась не вода, а пыльца.

-[……Пастель. Правильный инструмент для «Кувшинок».] - Тень заговорила, словно признавая его правоту. - [Если акварель - это дать воде свободу, то пастель - это вложить в работу свет. Свет на воде нужно писать именно так.]

Рука Ли Джуна растирала цвет по бумаге. Пастельная пыль смешивалась, становясь водой, становясь светом, становясь «Кувшинками». Он рисовал то, что увидел сегодня. Увиденное сквозь репродукцию. Но увиденное заново - его собственными глазами.

-[Только не прячь его на этот раз. Пожалуйста.] - Голос Тени звучал умоляюще.

На следующее утро.

Соён собирала вещи. После полудня ей надо было успеть на скоростной поезд до Сеула.

Она села напротив мамы за кухонный стол на втором этаже. Папа был внизу, в зале.

-Сестрёнка.

-Да.

-Я хочу забрать Джуна с собой в Сеул.

Мама вздохнула.

-Мы вчера уже об этом говорили.

-Вчера это была просто смутная мысль. Сегодня - другое.

Соён достала телефон. Показала снимок, сделанный на выставке: Ли Джун сидит на полу перед репродукцией.

-Это репродукция. Копия для выставки. Не настоящая картина.

Мама смотрела на снимок.

-Перед копией он просидел вот так целый час. Не шевелясь.

-…

-Этот ребёнок никогда в жизни не видел настоящей картины, сестрёнка. За пять лет он увидел одну картинку размером с ноготь в журнале - и рисовал с неё два года. Вчера он впервые увидел большую картину, и пусть это была копия - вот что с ним случилось.

Мама опустила глаза к снимку.

-В Пусане больше ничего и нет. Интерактивные выставки, видео на стенах, репродукции. А в Сеуле - подлинники. Настоящие картины висят в музеях. Вот что нужно этому ребёнку.

-Соён.

-И дело не только в картинах. - Соён понизила голос. - Он сейчас даже в садик не ходит. Сидит один на втором этаже. Рисует целыми днями. Друзей у него нет. На улице почти не бывает. Вчерашняя выставка, наверное, была его первым настоящим выходом из дома.

Лицо мамы замерло. Слова Соён задели её.

Они были заняты. Рыбный ресторан забирал всё время. Отдать мальчика в садик попросту не было средств. Но это было лишь оправдание. Джун никуда не хотел выходить - и они, словно этого было достаточно, оставляли его дома одного. Она убеждала себя, что то, что он тихо играет сам с собой, - благословение.

-Я смогу его растить. Я работаю над вебтунами из дома, смогу за ним смотреть. В школу устрою. С уроками рисования тоже разберусь. Расходы беру на себя. Денег у вас с мужем не прошу.

Мама не отвечала.

Дверь открылась. На пороге стоял Ли Джун. На руках - пастельная пудра. В ладонях - альбом. На маленьком лице проступило чувство - то, какого там обычно не появлялось.

-Тётя.

Соён подняла глаза на Ли Джуна.

-Я хочу поехать посмотреть картины.

У Соён перехватило дыхание.

Мама тоже смотрела на Ли Джуна.

-Хочу увидеть их снова. Те, что вчера. Ещё больше. Настоящие.

Ли Джун был сложным ребёнком. Немногословным. Он никогда не говорил, чего хочет. И теперь этот ребёнок так искренне выражает свои чувства.

-[Ах…!] - Тень вздрогнула. Впервые. Впервые этот ребёнок сам сказал, что хочет что-то сделать.

Мама смотрела на сына. Маленькие руки в пастельной пыли. Глаза, желающие увидеть «подлинник».

-Мама.

Ли Джун протянул альбом маме. На нём был рисунок пастелью.

-Ох…

Это были кувшинки. То же настроение, что и на картине с фотографии, которую минуту назад показывала Соён. Первый рисунок, который её сын, тайком рисовавший каждый день, показал матери.

Тёплые пастельные кувшинки.

В этом рисунке был отзвук, который почувствовала даже мама, ничего не понимающая в искусстве.

-…А если я поеду в Сеул, я смогу увидеть настоящие картины? - спросил Ли Джун.

Соён кивнула.

-Да. Они в Сеуле.

Ли Джун посмотрел на маму.

-Мам. Я хочу в Сеул.

Голос пятилетнего был тихим. Но в нём не было дрожи.

Глаза мамы покраснели. Её сын впервые чего-то захотел. Впервые сказал: «я хочу поехать».

Мама долго смотрела на Ли Джуна, потом отвернулась.

-…Иди скажи папе. Он внизу.

Соён замерла.

-Сестрёнка?

-Ты же должен и папе сказать. Иди, скажи ему.

Это было разрешение. Неполное, но дверь приоткрылась.

Соён взяла Ли Джуна за руку, и они спустились по лестнице. В зале ресторана отец мыл нож - он только что закончил утреннюю подготовку.

Соён встала перед зятем и уже собиралась заговорить. Но Ли Джун опередил её.

-Пап.

Папа, к чьему фартуку прилипла рыбья чешуя, опустил взгляд.

-Я хочу рисовать в Сеуле.

Впервые сын просил отца о чём-то. Папа смотрел на своё чадо. Маленькие руки в пастельной пыли. Руки, так непохожие на его собственные, пропитанные запахом рыбы.

-Джун… ты это серьёзно?

-Да.

У них за спиной тётя тоже стиснула руки.

Папа отложил нож и вытер руки.

-…Твой папа ещё с тех пор знал. Когда ты помадой на обоях рисовал.

Большой, грубой рукой он взъерошил сыну волосы. Блестящие, смышлёные глаза сияли. Это не было капризом малыша. В них читалось упрямство пусанского мужчины.

-Ладно… хорошо придумал. Я поговорю с мамой.

Сеул.

Сойдя со скоростного поезда, он сразу почувствовал: воздух здесь другой. Не как в Пусане. Холодный, сухой, полный людей.

Ли Джун держал тётю за руку, пробираясь к выходу с Сеульского вокзала. Люди спешили во все стороны. Совершенно другой мир - не то что переулок перед рыбным ресторанчиком в Пусане.

Квартира Соён была маленьким офис-квартирой(1) в Мапхогу. Две комнаты: студия с одним столом, спальня с одной кроватью и кухня, совмещённая с гостиной. На стене висело несколько набросков персонажей из её вебтуна и тот самый рисунок кошки, который она когда-то нарисовала для него.

-Вот тётина квартира. Тесновато, да?

Студия принадлежала ей; спальня отныне - Джуну.

Ли Джун оглядел комнату. Она была меньше, чем второй этаж над рестораном. Но это было неважно. Для рисования места хватало.

На столе в студии лежали планшет и перо - рабочие инструменты Соён. Рядом стоял стакан, полный карандашей, и стопка альбомов. Глаза Ли Джуна прилипли к ним.

-Давай сначала разберём вещи, а потом пойдём поедим чего-нибудь вкусного, а? В Сеуле столько всего нужно попробовать. Токпокки, жареная курица, свиная котлета…

-…

Ли Джун просто стоял и смотрел на стакан с карандашами.

-Джун?

-Можно мне порисовать?

Соён рассмеялась.

-Давай сначала поедим. Мы только приехали.

Ли Джуну было не очень-то интересно. Ни токпокки, ни жареная курица, ни город под названием Сеул. Он был голоден, конечно, но гораздо сильнее ему хотелось держать пастель в руках.

-[Еда едой, а рисование рисованием. Можно рисовать и одновременно есть.] - Тень, как ни в чём не бывало, приняла сторону Ли Джуна.

Соён взглянула на лицо Ли Джуна и вздохнула. Похоже, мысли об осмотре Сеула этому ребёнку были чужды.

-Ладно. Тогда с едой не будем спешить. Но… - ей вдруг пришла в голову мысль. - Хочешь пойти купить художественные принадлежности?

Глаза Ли Джуна переменились. Не равнодушные, как минуту назад.

-Тут рядом огромный художественный магазин. Я часто туда ходила, там всего полно. Давай выберем тебе кое-что.

-[Художественный магазин?! Принадлежности?!] - Тень подпрыгнула. - [Идём! Прямо сейчас!]

Ли Джун кивнул - быстрее обычного. В кои-то веки он и Тень были едины во мнении.

Художественный магазин был в двух автобусных остановках от тётиного дома. Он занимал весь третий этаж здания.

Когда дверь открылась и они вошли, Ли Джун замер. Огромное пространство - больше, чем оба этажа рыбного ресторана вместе взятые. Вдоль всех стен - полки. Цветные карандаши, мелки, пастель, акварель, акриловые краски. Десятки кистей всех размеров. Альбомы с любой бумагой. Холсты всех форматов. Мольберты. Палитры. Мастихины.

Слишком много, чтобы охватить одним взглядом. Ли Джун медленно пошёл внутрь. Его глаза метались повсюду.

Соён, шагая следом, сказала:

-У тебя сотня тысяч вон - выбирай, что хочешь.

Сначала Ли Джун посмотрел на знакомые вещи. Секция пастели. Секция цветных карандашей. Секция акварели. Всё, чем он пользовался в Пусане. Больше брендов, больше цветов. Но инструменты знакомые.

Когда он обогнул стеллаж, открылась новая секция. Масляные краски. Тюбики с краской стояли на полках, рассортированные по цветам.

-[О.]

Они были другого размера - больше, чем акварельные тюбики. Крышечки были окрашены в свои цвета. Жёлтый кадмий, ультрамарин, жжёная сиена, титановые белила. Рядом выстроились бутылочки: льняное масло, скипидар, медиум и прочее.

В воздухе стоял запах. Тяжёлый, маслянистый. Запах, какого у акварели никогда не было.

Ли Джун взял тюбик масляной краски. Синий - цвет, который он использовал чаще всего.

-[Ах…] - Тень потеряла дар речи. Это была не обычная Тень. Не «купим!» и не «пошли!». Казалось, она затаила дыхание.

Ли Джун отвинтил крышечку тюбика. Внутри показался густой синий - глубокий. Он не тёк, как акварель; он держал форму, как крем.

-Это масляная краска, - пояснила Соён рядом. - Водой не смывается. Её смешивают с маслом и так рисуют. Я сама такой не пользовалась, но это то, чем пишут настоящие художники.

Ли Джун держал тюбик в руке. В нём чувствовался вес. Совсем не как у акварели.

-[Это.] - сказала Тень. Голос дрожал. - [Это. Мы должны купить это, во что бы то ни стало.]

Не игривый тон. Не тот восторженный голос, каким она говорила «давай покажем!». Серьёзный. Отчаянный.

Ли Джун сжал тюбик пальцами и спросил:

-А что будет, если рисовать этим?

-[Получится густо. Цвет поднимется над бумагой. Пастель - это пыль, которая оседает, акварель - вода, которая впитывается, а это - цвет, который наслаивается. Наносишь слой за слоем, и… краска поднимается.]

Краска поднимается. Потрогаешь - бугристая. То, о чём когда-то говорила Тень. Истинная форма той журнальной картины. Фактура вихря, которую он видел во сне.

Ли Джун не выпускал тюбик из рук.

-Тётя, вот это.

-Масляная краска? Это, наверное, пока сложновато для тебя…

-Я хочу эту.

Соён всмотрелась в лицо Ли Джуна. Не равнодушие, как когда говорили о токпокки. Тот самый взгляд, которым он смотрел на репродукцию Моне.

-…Ладно. Поищем стартовый набор.

Соён принялась искать набор для начинающих: краски, кисти, палитра, мастихин, льняное масло, скипидар.

Ли Джун тем временем медленно брёл по магазину. Тень изучала всё вместе с ним. Всегда говорливая и живая, сегодня она превосходила саму себя.

В секции рисунка ноги Ли Джуна остановились. Потому что там остановилась Тень.

На витрине лежали карандаши всех сортов. Графитовые, угольные, конте.

Ли Джун взял графитовый карандаш. Бренд Staedtler. Мягкий - таких у него в Пусане не было.

-У меня дома есть карандаши. Я тебе отдам, - сказала Соён.

-[Нет.] - произнесла Тень. - [Тот. Чёрный.]

Это была секция конте. Чёрные палочки лежали в деревянном футляре. Надпись гласила: «Conté à Paris - Pierre Noire».

-[Вот чем нужно рисовать людей.] - Голос был твёрд.

Ли Джун взял один конте. Тяжелее графитового. Кончики пальцев ощутили лёгкую маслянистость.

-Это конте. Сделано во Франции. Мягче и темнее обычного карандаша, - пояснила Соён.

Ли Джун, почти перебивая, сказал:

-Да. Когда рисуешь людей - нужно рисовать этим.

Он повторял точь-в-точь то, что сказала Тень.

-Людей? Ты хочешь рисовать людей, Джун?

-…Да. Так что - это.

Ли Джун не положил конте обратно.

Соён склонила голову. До сих пор Ли Джун рисовал пейзажи, вихри, «Аквариум», «Переулок» - но никогда людей. С чего бы ему вдруг говорить «когда рисуешь людей»? Странно, но она оставила это. Он всегда был необычным ребёнком.

-И это хочешь?

Ли Джун кивнул.

Вдоль одной стены магазина стояли холсты. Всех размеров. Маленькие - примерно с альбом, большие - выше самого Ли Джуна.

Ли Джун остановился перед холстами. Снова - потому что Тень остановилась здесь. Он коснулся поверхности рукой. Это была ткань. Не бумага - ткань. Сверху что-то белое. Грунт.

-Это холст. Масляными красками обычно пишут на нём.

Ли Джун не мог отнять руку от холста. Фактура ткани. Что произойдёт, если масляная краска ляжет сверху?

-[Краска проникнет в переплетение холста. Совсем не так, как бумага. Бумага выпивает краску, а на холсте она остаётся на поверхности. Поэтому её можно класть густо.]

При этих словах Тени глаза Ли Джуна засветились.

-Тётя, и это тоже.

-Холст? Серьёзно? Масляные краски и ещё холст?

Соён открыла кошелёк и проверила.

-…Это выйдет больше ста тысяч.

Ли Джун поднял глаза на Соён. Соён заглянула в его глаза. Они сияли ярче прежнего.

-Ох.

Глядя в эти глаза, она не смогла заставить себя сказать «нет». Просил ли этот ребёнок когда-нибудь что-нибудь себе купить? Художественные принадлежности всегда присылала тётя - сама, без просьб. Впервые Ли Джун выбрал что-то сам и сказал: «вот это».

-…Ладно. Придётся в этом месяце затянуть пояс. Но тогда без жареной курицы.

Соён достала карту.

Базовый набор масляных красок: двенадцать цветов. Три кисти. Палитра. Мастихин. Маленькая бутылочка льняного масла. Маленькая бутылочка скипидара. Три палочки Conté Pierre Noire. Три холста четвёртого размера.

Касса пробила итог. Цифры кружили голову. В глазах Соён что-то дрогнуло, но она протянула карту.

Ли Джун обеими руками прижимал к груди пакет из магазина. Глаза сияли.

В автобусе по пути к тётиному дому Ли Джун сидел с пакетом на коленях и смотрел в окно. Мимо плыли улицы Сеула. Незнакомый город. Незнакомые здания. Незнакомые люди.

Но в голове у Ли Джуна не было города. Из пакета поднимался запах масляной краски. Тяжёлый, но чарующий запах льняного масла. Каждый раз, когда он доходил до носа, внутри что-то шевелилось.

-[……Хороший запах, правда?] - тихо сказала Тень. Другим голосом, не как всегда. Будто голос того, кто встретился с чем-то, по чему давно скучал.

Ли Джун кивнул. Он не совсем понимал, хороший ли это запах. Это был масляный запах. Масляный запах, непохожий на рыбный дух ресторанчика. Но в этом запахе что-то было. Что-то вроде духа - картины, ещё не написанной.

Ли Джун прижал пакет крепче. Вернувшись к тёте, он поставит холст. Выдавит краску. Возьмёт кисть. Будет рисовать.

-[……Наконец-то.] - прошептала Тень.

В руках Ли Джуна пакет тихо шуршал.

1. Тип жилья в Корее совмещающий рабочее и жилое пространство.

Разговоры с переводчиком:

Ух, думаю автор неплохо шарит в этой тематике. Нет, конечно эти знания легко получить сейчас откуда угодно. Но обычно же никто не пишет о том, что не интересно :)

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Чхусок закончился. А значит, закончились одни из немногих в году праздничных дней.

Соён с головой ушла в свою войну со сроками сдачи - студийная дверь была закрыта наглухо. Только временами из-за неё доносился дробный стук пера о планшет.

Ли Джун сидел на полу в комнате, которую ему отвели. Перед ним лежал холст четвёртого размера. Тридцать три на двадцать четыре сантиметра. Меньше альбомного листа, но тяжесть у него была совсем другая.

Рядом стоял открытый набор масляных красок. Двенадцать цветов. Тюбики лежали рядком. Льняное масло. Скипидар. Палитра. Три кисти. И мастихин.

Ли Джун сидел, ни к чему не прикасаясь.

-[Почему не начинаешь?] - спросила Тень, устав ждать.

Ли Джун не ответил. Он просто смотрел на холст. Белая поверхность. Ткань, покрытая грунтом. Она была непохожа на бумагу, на которой он рисовал до сих пор. Бумага - лёгкая и тонкая. А это - прочное, натянутое на подрамник. С весом.

Ему было страшно.

С бумагой всё просто: не вышло - сложил и спрятал. Этот холст не сложишь, не спрячешь.

-[……Ты боишься рисовать?] - тихо спросила Тень.

Ли Джун едва заметно кивнул.

-[Ничего страшного.] - сказала Тень.

Тон её был необычным. Ни следа всегдашнего озорства.

-[Все так поначалу. Мне тоже было боязно в первый раз браться за холст. Но когда привыкаешь - всё просто.]

Ли Джуна это не удивило. Он решил, что у Тени и вправду был когда-то первый холст.

-[Я проведу тебя шаг за шагом, попробуй. Всё просто.]

Ли Джун кивнул.

-[Сначала выдави краску на палитру. Много не надо. Понемногу.]

Он взял палитру. Деревянная. Овальная. С отверстием для большого пальца. Для пятилетней руки она была слишком большой. И тяжёлой.

Он опустил палитру на пол. Взял тюбик ультрамарина. Открутил колпачок и выдавил на палитру. Краска вышла наружу - густая синева собралась на палитре бугорком. Не то что акварель: не растекалась, держалась там, куда он её выдавил. Как крем. Нет - гуще крема.

Ли Джун тронул краску пальцем. Холодная, гладкая. Маслянистая. С весом. Синева размазалась по пальцу. Даже когда он вытер, след остался.

-[Она на масле, водой не возьмёшь. Отмывать надо скипидаром.]

Ли Джун кивнул и выдавил остальные цвета. Жёлтый кадмий. Жжёная сиена. Краплак красный. Титановые белила. Сажа газовая.

Краски легли на палитру маленькими холмиками. Это было совсем не похоже на акварельную палитру. Акварель - это размачивать высохшую краску. А эта была жидкой с самого начала. Казалась живой.

-[Хорошо. Теперь немного льняного масла. Совсем чуть-чуть.]

Ли Джун открыл бутылочку с льняным маслом. Поднялся запах. Тот самый, что он вчера почувствовал в художественном магазине. Тяжёлый и почему-то сладковатый.

-[Набери на кисть немного масла и смешай с краской. Одной краской рисовать - слишком густо, не размажешь. А с маслом она становится послушной.]

Ли Джун взял кисть. Среднего размера. Плоская, из свиной щетины. Набрал на кончик льняного масла и коснулся ультрамарина на палитре. Краска и масло смешались. Синий стал чуть прозрачнее и легче.

Ли Джун приставил кисть к холсту. Первое касание.

-[О-о.]

Кисть упёрлась в холст. Совсем другое чувство, чем с бумагой. Бумага принимала кисть, впитывала. Холст - отталкивал. Сопротивлялся. Между кистью и холстом краска тянулась, упругая и живая.

На холсте осталась синяя линия. Густая. Гуще, чем от мелка. На ней лежал развод от кисти - оставила след щетина.

Ли Джун остановился и вгляделся в этот след. Мазок. То, о чём говорила Тень. Чего не было на журнальной картинке. Чего не было и на репродукции. Что он видел только во сне.

-[Ну?] - спросила Тень.

Не отвечая, Ли Джун сделал второе касание. Рядом с первой - вторую линию. Краска подалась вбок и встретилась с первой. Цвета легли друг на друга. Третье касание. Четвёртое. Рука Ли Джуна ускорилась.

Но скоро возникла трудность. Краски было слишком много. Она скользила по холсту. Он пытался положить цвет туда, куда хотел, - а она съезжала в сторону. Линии смазывались. Формы рушились. С акварелью вода растекалась, но, высохнув, останавливалась. Масло же не высыхало. Краска оставалась мокрой. Тронешь - смещается. Положишь сверху - смешивается с нижним цветом.

Рука Ли Джуна замерла. По холсту растеклась синяя мешанина. Он пытался вывести вихрь, но вихря не было. Только синее пятно.

-[Всё нормально.] - сказала Тень. - [Масло - не то, что другие инструменты. Всё, чем ты рисовал до сих пор, сохло быстро. Мелки твердеют сразу, цветной карандаш вообще не сохнет, акварель - ушла вода, и всё. А масло сохнет медленно, очень-очень медленно.]

Ли Джун смотрел на холст. На синее пятно.

-[Поэтому спешить нельзя. Не высохло - можно вернуться завтра. Так что не торопись.]

Это было понятие, которого Ли Джун раньше не знал. Заканчивать масляную картину - значит уметь ждать.

-[Ладно, попробуем ещё раз. Теперь - меньше краски. Совсем мало. И больше масла. Начинают всегда жидко. Это называется подмалёвок. Кладёшь тонко, а когда высохнет - наращиваешь цвет сверху.]

Ли Джун взял на кисть с палитры самую малость краски. Добавил масла. Синий стал прозрачным. Он коснулся холста. На этот раз краска не скользила. Легла тонко. Прозрачно, как акварель, но, в отличие от акварели, держалась на холсте, не стекала.

-[Да, вот так. Тонко. Сначала всё небо.]

Ли Джун покрыл прозрачной синевой весь холст. Небо. Густая синева.

-[Теперь жди.]

-Ждать?

-[Пока высохнет.]

Надо было ждать. Даже если хочется рисовать прямо сейчас.

-[Масляная живопись - это слои. Нижний слой высох, сверху кладёшь следующий. Тогда нижний цвет не двигается. Двигается только тот, что сверху. Так и наращиваешь - слой за слоем.]

Ли Джун смотрел на синий холст. Он ещё блестел. Влажный. Надо ждать. Впервые в жизни картина требовала от него ожидания.

-[Пока ждёшь, можно заняться другим. Набросай композицию в альбоме. Где будет вихрь, куда лягут звёзды, как сделать деревню.]

Ли Джун достал альбом. Начал выстраивать композицию карандашом. Он сотни раз вглядывался в ту журнальную картинку. Десятки раз рисовал её - мелками, цветными карандашами, акварелью, пастелью. Он знал, где должен быть вихрь. Знал, как расставлены звёзды. Знал размер и место деревни. Знал, где положено быть тому чёрному остроконечному дереву.

Карандашом Ли Джун перенёс композицию будущего холста на альбомный лист. Быстро. Это было привычно - он делал это сотни раз.

Прошло четыре часа.

Соён открыла дверь студии и вышла. Она шла на кухню за кофе и заглянула в комнату Джуна. На полу лежал синий холст. Рядом сидел Ли Джун и что-то рисовал в альбоме. Холст был просто синим. Ничего больше.

-Джун, кушать будешь?

-Он ещё не высох.

-Кто не высох?

-Холст.

Соён склонила голову.

-Уже начал? Тётя хотела тебя потихоньку научить.

Она засмеялась.

-Масляная краска должна сохнуть долго. Если добавил много льняного масла, может сохнуть больше суток.

Лицо Ли Джуна окаменело.

-Сутки?

-[Хм. Мы что, переборщили с маслом?]

Тень, кажется, тоже растерялась. Ли Джун бросил на неё короткий, чуть обиженный взгляд.

-Давай сначала поедим. Высохнет - завтра продолжишь.

Ли Джун нехотя поднялся. Но даже когда ел, его глаза то и дело возвращались к холсту.

На следующее утро, едва открыв глаза, Ли Джун потрогал холст. Не высох. Ещё липкий.

Только после полудня поверхность немного отвердела. Не до конца, но достаточно, чтобы писать сверху.

Ли Джун снова взял кисть.

-[Теперь масла меньше. Почти чистой краской. Подмалёвок был жидкий - значит, следующий слой клади гуще.]

Ли Джун набрал на кисть почти чистую краску. Густой ультрамарин. Коснулся холста - ощущение было другим. Писать по подмалёвку было совсем не то, что по голому холсту. Кисть не скользила. Нижний слой держал краску на месте.

Ли Джун начал выписывать вихрь. Короткие мазки. В одном направлении. Он вспомнил, что когда-то говорила Тень: короткие и густые, клади в одном направлении.

Мелками линии расплывались. Цветные карандаши давали фактуру, но тонкую. Акварель таяла и уходила в бумагу. Пастель смешивалась в мягкую дымку. Масло было другим.

Каждый короткий мазок кисти оставался именно там, где лёг. Краска стояла. Синева поднималась над поверхностью холста.

Ли Джун остановил руку и посмотрел сбоку. Свет отражался от поверхности краски. Толщина мазка меняла свет.

Вот оно. То, чего нельзя было увидеть в журнале. Нельзя было увидеть и на репродукции. То, что он чувствовал только во сне.

Краска стоит. Потрогаешь - бугристая, шершавая.

Ли Джун тронул краску на холсте пальцем. Бугристая. Сердце забилось быстрее.

-[……Да. Это оно.] - Голос Тени тоже дрожал. В нём было волнение - созвучное, но и немного иное, чем у Ли Джуна.

Он снова взял кисть. Теперь без колебаний.

Наращивал вихрь. Короткими мазками. Слой за слоем. Поверх синего - темнее. Рядом - немного чёрного. Впустил между ними фиолетовый. Вихрь начал вращаться на холсте.

Это было совершенно другого порядка, чем когда он рисовал мелками. Двигалась сама краска. Направление мазков создавало течение вихря. Перепады толщины рождали свет и тень.

-[Хорошо. Теперь звёзды.]

Ли Джун взял на кисть жёлтый кадмий. Прикоснулся к холсту. Жёлтая точка. Вокруг - ещё один слой жёлтого. Чуть белил - и ещё слой. Звёзды сияли. Поверх синего вихря жёлтые звёзды вставали толстым слоем краски. Свет отражался от их поверхности, и они действительно светились.

Дыхание Ли Джуна остановилось. Два года назад он увидел в журнале отпечаток размером с ноготь. Внутри кружился вихрь. Сияли звёзды. Он рисовал это мелками - вышло криво, он спрятал. Рисовал цветными карандашами - была фактура, но мало, он спрятал. Писал акварелью - таяло, он спрятал. Рисовал пастелью - было мягко, но не то, он спрятал.

А теперь. Масляная краска кружилась на холсте. Звёзды вставали всей толщей краски и сияли.

Глаза Ли Джуна заблестели.

-[Эй, эй. Ты чего плачешь?] - Тень растерялась.

Ли Джун не плакал. Просто слёзы навернулись сами. Не от грусти.

Наконец-то. Вот он - истинный инструмент.

-[Да…… это оно.]

Тень тоже больше ничего не сказала. Она понимала это чувство лучше всех.

Ли Джун снова взял кисть. Нижняя часть. Надо было написать деревню. Чёрным он нарисовал остроконечное дерево. И впервые взялся за мастихин - плоскую металлическую пластину.

-[Мастихин держат так.] - объяснила Тень. - [Им делают то, чего не сделать кистью. Размазывают краску широко или снимают лишнее. Попробуй сделать крыши деревни мастихином. Положи краску широко и плоско, а потом проскреби ребром - появятся линии.]

Ли Джун набрал краску на мастихин и попробовал на холсте. Краска легла широко. Совсем другое ощущение, чем от кисти. Гладко, размашисто. Одним движением он покрыл большое пространство. Провёл ребром - краска снялась, и проступила линия. Цвет подмалёвка показался наружу. Проступила линия крыш.

Жёлтыми точками он поставил свет в окнах. Огни.

Небо кружилось, а деревня спала.

-[……] - Тень долго молчала.

Потом тихо сказала:

-[Недостаточно. Центр вихря слабоват, свет вокруг звёзд не разошёлся как надо. Деревня великовата, дерево наклонено не туда. Да, этого по-прежнему недостаточно.]

Ли Джун и сам знал. Недостаточно.

-[Но.] - сказала Тень. - [Из всего, что ты сделал до сих пор, это ближе всего.]

Юный художник едва заметно кивнул.

Ли Джун опустил глаза на холст. Первая масляная картина, написанная рукой пятилетнего. Кривая, неуклюжая, краска где-то не слушается, направление вихря сбивается к середине. Но краска стоит. Звёзды сияют. Небо кружится.

Ли Джун долго смотрел на картину. А потом по привычке попытался её сложить. Не смог. Холст не складывался.

-[……] - Тень ничего не сказала. Но её белые глаза чуть улыбались.

Ли Джун поставил холст к стене. Спрятать не получалось. Не сложить, не задвинуть под комод.

Маленький холст стоял у стены комнаты. Кружащееся небо и спящая деревня. Картина, в которой краска стояла.

Ли Джун сел перед ней и долго смотрел.

Вот что такое масляная живопись. То, чего он ждал два года.

Пока ещё не хватает мастерства. Но теперь можно идти дальше.

-Джун, ужин…

Соён, открыв дверь, замерла.

У стены стоял холст. Синий вихрь. Жёлтые звёзды. Чёрное дерево. Спящая деревня.

Это была масляная живопись. Масляная картина, написанная пятилетним ребёнком, который взял в руки масло только вчера.

Неумелая. Краска не слушалась, где густо, где пусто, всё вперемешку. Но вихрь кружился. Звёзды сияли. Краска жила на холсте.

Соён стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова.

Ли Джун сидел перед холстом спиной к ней. Его маленькие руки были перепачканы пастельной пылью и масляной краской вперемешку. На этот раз он не прятал. Сложить не смог - то и спрятать не мог.

Но теперь Ли Джун и не пытался. Он хотел, чтобы эта картина стояла у стены. Завтра он будет писать по ней снова. Потому что масло сохнет долго. Потому что можно не спешить. Потому что завтра можно продолжить с того же места.

Ли Джун обернулся и посмотрел на Соён.

-Тётя.

-М-м?

-Я завтра снова буду это рисовать.

Соён кивнула. Голос не шёл.

Ли Джун опять посмотрел на холст. Звёзды сияли.

-[……Завтра переделаем центр вихря. Добавим ещё немного краски.] - тихо сказала Тень.

Ли Джун кивнул.

Завтра. Послезавтра. И после послезавтра. Пока этот холст не высохнет. Пока он не положит по высохшему новые слои.

В масляной живописи было время. То, чего у Ли Джуна раньше не было. Он мог ждать. Мог продолжать с того места, где остановился.

Ли Джун посмотрел на свои перепачканные краской руки. Ультрамарин. С кончиков пальцев поднимался запах льняного масла.

-[Хороший запах, правда?] - снова спросила Тень. То же самое, что и вчера в автобусе.

И снова это был голос того, кто вдыхает что-то, по чему давно скучал.

Ли Джун кивнул. Теперь - искренне.

Это был хороший запах.

Разговоры с переводчиком:

Вот и первая масляная работа нашего главного героя. На первый взгляд ничего примечательного, но вместе с тем как хорошо раскрывается глубина желания Ли Джин и тоска Тени.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

-Сроки сда-а-аны!!!

Соён вышла из студии, распахнув дверь. Вид у неё был такой, будто она не спала суток трое подряд. Тёмные тени под глазами делали её похожей на панду, волосы - воронье гнездо.

Ли Джун сидел в спальне перед холстом. Это был второй холст. Первый - «Звёздная ночь» - стоял у стены. Краска ещё сохла. Вихри застывали.

На втором холсте Ли Джун взялся за «Кувшинки». Он пытался передать свет на воде маслом. Это было совсем не похоже на пастель. Работа не ладилась: краски смешивались и становились грязными.

-[Это потому, что ты кладёшь новый слой, пока подмалёвок не высох. Сколько раз говорить - надо ждать.] - ворчала Тень.

Ему хотелось писать быстрее. Нетерпение брало верх, и кисть касалась холста раньше времени. Терпение пятилетнего - не самая выдающаяся добродетель.

-Джун! Я сдала работу, так что сегодня мы с тётей идём веселиться!

Соён вошла в комнату. Её глаза расширились при виде двух холстов.

-Ты написал это за два дня?

Ли Джун кивнул, не опуская кисти.

-Джун. Сегодня тётя ведёт тебя в одно хорошее место.

-…

-В музей. В настоящий музей.

Кисть Ли Джуна замерла.

-…Там есть настоящие картины?

-Есть. Настоящие картины, которые настоящие художники написали настоящей краской.

-[Настоящие?! Не подделки, как в BEXCO?!] - Тень подпрыгнула.

Ли Джун посмотрел на Соён.

-Не копии?

-Нет. Оригиналы. Тётя узнала - там, говорят, много подлинников масляной живописи.

Место, которое имела в виду Соён, называлось Художественный музей «Сэхан». Частный музей средних размеров в Ханнамдоне. Там хранилась корейская современная живопись и несколько западных работ. Соён однажды бывала там - собирала материал для вебтуна.

Ли Джун отложил кисть. «Кувшинки» на холсте ещё блестели влажным. Ничего страшного. Масло сохнет долго. Можно вернуться и продолжить.

-[Когда выходишь из дома, всегда бери с собой конте и альбом.]

Ли Джун положил альбом и конте в сумку. Он бы и без напоминания сделал это - ворчание Тени давно превратилось в привычку.

-Тогда идём!

Художественный музей «Сэхан» стоял в конце холмистой улочки в Ханнамдоне(1). Небольшое трёхэтажное здание из бетона и стекла.

Когда они шагнули внутрь, воздух стал тихим и прохладным. Белые стены. Высокий потолок. Свет падал на стены точно - будто его рассчитывали только для картин и ни для чего больше.

Это было совсем не похоже на иммерсивную выставку в BEXCO. Ни музыки, ни видео, ни света на полу. Только картины на стенах. И всё.

Лишь картины, однако же.

Ли Джун остановился перед первой картиной. Работа корейского художника. Пейзаж. Чуть больше метра в ширину. Горы и поля. Осенний вид. Красные листья на деревьях.

Ли Джун подошёл к картине вплотную. Так близко, что кончик носа едва не касался поверхности.

-[Эй, подойдёшь слишком близко - охрана заругает.] - сказала Тень, но Ли Джун не слушал. Тень покачала головой: мол, ничего не поделаешь.

Он пытливо рассматривал картину. Краска стояла на холсте. Поднималась над поверхностью. Не чернила на бумаге - краска, собранная в объём на холсте.

Он видел мазки. След, по которому прошла кисть, повторяя направление ветвей. На каждом отдельном листке - отпечаток, где кисть прижалась и отвелась. Там, где краска легла густо, она ловила свет и отбрасывала крошечные тени.

Ли Джун затаил дыхание. То, что он сам делал на холсте несколько дней назад. Клал краску, оставлял мазки, наращивал толщину. Здесь перед ним была работа человека, который делал это десятилетиями.

Работа иного порядка.

В «Звёздной ночи» Ли Джуна краска тоже стояла бугристо - но неуклюже. Здесь сама толщина краски несла смысл. Густые места - это куда падал свет. Тонкие - тень. Свет и тень создавались толщиной краски.

-[……Великолепно.] - тихо сказала Тень.

На этот раз она не ворчала «подделка». Потому что это был подлинник.

Ли Джун перешёл к следующей картине. И к следующей. И к следующей.

У каждого художника масляные мазки были разными. Один писал в один проход широкой, грубой кистью. Другой накладывал десятки слоёв тонкой кистью. Третий скоблил краску мастихином, создавая фактуру. Одно и то же масло - и ни одного похожего мазка.

-[Этот держал кисть вертикально и наносил точками. Тот клал плашмя и тянул. Этот брал так мало краски, что видно переплетение холста. А тот наращивал так густо, что холст совсем исчез.]

Тень объясняла каждую. Голос её был уверен. В масляной живописи она чувствовала себя как дома. Тень, которая в других материалах иногда запиналась, перед масляными картинами не потерялась ни разу.

Ли Джун поднялся на второй этаж. Там висели западные работы. Художников, чьих имён он не знал, но масло есть масло.

Перед одной из картин Ли Джун остановился.

Абстракция. Никаких форм. Масса цвета. Красный и оранжевый заполняли холст. Границы были размыты. Цвета просачивались друг в друга.

-[Это…] - Тень, ни разу не запнувшаяся на масле, впервые запнулась. - [Написано одним цветом. Предмета нет. Цвет сам и есть картина.]

Ли Джун не понимал. До сих пор картина означала изобразить что-то. Вихри, звёзды, деревню, кувшинки, переулок, аквариум. Здесь не было изображено ничего.

Но. Стоя перед ней, он что-то почувствовал. Тепло. Цвет был тёплым. Будто красный светился изнутри.

Ли Джун долго стоял. Он не понимал - но ему не было неприятно.

-…Это тоже картина? - спросил Ли Джун у Соён.

-Да. Это абстрактная живопись. Здесь не изображают предмет - здесь сам цвет и форма и есть картина.

Ли Джун снова посмотрел на холст. Сам цвет - картина. Он всё ещё не понимал. Но где-то в голове это пустило корень.

На третьем этаже шла специальная выставка корейского современного искусства. Ли Джун переходил из зала в зал, разглядывая картины. Рядом Тень анализировала без остановки:

-[Это акрил. Не масло. Видно по тому, как быстро сохнет. А это масло, но с большим количеством медиума. Поверхность гладкая. А это… что это? Сверху на краску что-то налеплено. Это называется коллаж.]

Ли Джун ходил с приоткрытым ртом. Каждая картина была отдельным миром.

Когда он зашёл в один из залов, там уже кто-то был. Девочка. На целую голову выше Ли Джуна. Аккуратно завязанный хвост. Опрятная одежда. За спиной - сумка, из которой выглядывал маленький альбом.

Девочка стояла перед картиной корейского художника. Пейзаж тушью. Горы и река, написанные тушью и лёгкой цветной размывкой.

Ли Джун подошёл к той же картине - сам собой, естественно.

Он разглядел градацию туши. Тёмная тушь и бледная тушь. Всё решается количеством воды. Похоже на акварель, но иначе. То, как тушь впитывалась в бумагу, отличалось от акварельной краски.

-[Это корейская живопись. Рисуют на рисовой бумаге материалом под названием «тушь». Совсем не то, что западная живопись. Тушь - не краска, так что цвета, кроме чёрного, почти нет. Вместо этого - градация туши… хм, здесь я не очень разбираюсь.] - Тень затихла. Корейская живопись явно была не её сильной стороной.

-Хм.

Рядом раздался звук. Девочка усмехалась.

Ли Джун повернул голову. Девочка смотрела на Ли Джуна. Точнее - на картину за его спиной.

-Корейская живопись - второго сорта.

Голос у неё был чистый. Полный уверенности.

-Мой папа говорит, что корейское искусство на сто лет отстаёт от западного. Техника простая, цвета мало и выразительность бедная.

Ли Джун посмотрел на девочку. Девочка была больше чем на голову выше. Глаза - большие и ясные. Такие, что уверенные в каждом своём слове.

-Правда ведь, бедненько? Разве сравнится с тем, что в европейских музеях.

Ли Джун не ответил. Он снова посмотрел на корейскую картину.

Градация туши. Место, где очертания гор мягко таяли. Пустое пространство - как туман, растёкшийся над рекой.

Ли Джуну нравилось это пустое пространство. Место, где ничего не нарисовано. И всё же оно не пустое. В нём что-то есть.

Совсем другой подход, чем в абстрактной картине со второго этажа, но в одном они совпадали: ненарисованное имело смысл.

-Ты ведь тоже так думаешь, правда? - девочка искала согласия. Как будто это было очевидно.

-Нет.

Сказал коротко Ли Джун.

Девочка сбилась.

-Нет?

-Эта картина потрясающая.

Ли Джун произнёс это, глядя на корейскую картину. На девочку он не смотрел.

-Один раз кистью провели. А тут пусто. Мне тоже нравится.

-[Верно! Это пустота. В восточной живописи пустота не пустая. Это может быть туман, может быть небо, может быть вода. Зритель сам заполняет. Хм, откуда я это знаю?] - Тень сама удивилась собственным словам.

Девочка пристально посмотрела на Ли Джуна.

-Сколько тебе лет?

-Пять.

-Пять лет, и ты даже знаешь, что такое пустота?

-Не знаю. Мне просто нравится.

Девочка долго смотрела на него. Странный маленький ребёнок. Для пятилетнего у него были странные глаза. То, как его взгляд двигался по картине, было непохоже на других детей. Но и на взрослых не походило тоже. Как будто встретила существо, какого раньше никогда не встречала. Вроде пришельца, просто похожего на человека.

-…Я Ю Хана. Четвёртый класс. Это музей моей мамы. Мама здесь директор.

Ли Джун кивнул. Ему было не очень интересно. Картины важнее.

-А ты?

-Ли Джун.

-Ли Джун. Пятилетний Ли Джун?

Хана оглядела его сверху донизу. Краска с рук сошла не до конца. От одежды слабо пахло маслом.

-Ты рисуешь?

Ли Джун кивнул.

-Чем?

-Сейчас - маслом.

Брови Ханы сошлись.

-Пятилетний - и маслом?

-Да. Недолго ещё.

Хана на мгновение задумалась, потом вытащила из сумки альбом. Быстро набросала что-то карандашом. Натюрморт. Она нарисовала выставочный буклет и шариковую ручку, лежавшие рядом. Линии точные. Пропорции верные. Светотень естественная. Уровень, в который трудно поверить для десятилетнего ребёнка.

Она закончила меньше чем за три минуты. Протянула альбом Ли Джуну.

-Я умею вот так. А ты?

-[О, неплохо.] - Тень кивнула, признавая.

Ли Джун посмотрел на рисунок Ханы. Хорошо нарисовано. Точно. Основы твёрдые.

Ли Джун вытащил из сумки свой альбом. И достал конте. Pierre Noire. Чёрный, мягкий стержень.

Он посмотрел на Хану.

-[……!] - Тень затаила дыхание, а потом что-то изменилось.

Это не была обычная игривая Тень. И не то отчаяние, с которым они впервые взялись за масло. Спокойная. Тихая. И полная уверенности.

-[Смотри на её лицо.]

Ли Джун посмотрел на лицо Ханы.

-[Линия от подбородка к плечу. Рисуй одним движением.]

Рука Ли Джуна двинулась. Конте заскользил по бумаге. Мягкая, тёмная линия - с весом, не то что карандаш.

-[Глаза потом. Сначала овал лица. Вытянутый. Нос - одной линией. От брови до кончика носа, не отрываясь.]

Рука ускорилась. Кто ведёт - Ли Джун или Тень, - было не разобрать. Конте танцевал по бумаге. Линия подбородка. Шея. Плечи. Льющийся поток волос, заплетённых в хвост. Глаза. Большие, ясные глаза. Глаза, полные уверенности.

-[Свет слева. Левую щёку оставь светлой. Правую положи конте плашмя и разотри - будет тень.]

Ли Джун положил конте плашмя и растёр. Мягкая чёрная пудра впиталась в бумагу. По правой щеке Ханы легла мягкая тень.

Тридцать секунд. Может, минута.

Ли Джун опустил конте. В альбоме была Хана.

Не фотографически точное лицо. Шея чуть длиннее. Очертания упрощены.

Но Ю Хана была там. Большие, ясные глаза. Гордая осанка. Уверенность. Несколькими линиями - вся суть этой девочки. Мягкие, тёмные линии конте выражали Ю Хану. В каждой линии - ритм. Плавные, неразорванные изгибы.

Был свет, что ложился слева на лицо девочки. Наполняя контраст между светлой стороной, которая осталась нетронутой, и затенённой стороной, растёртой в пудру.

Хана потеряла дар речи. Её собственный набросок был точным. Пропорции верны. Светотень естественная. Как в учебнике.

Набросок этого маленького ребёнка был кривой. Пропорции неточны. Шея слишком длинная. Нос - одной линией. Анатомически неверно. И всё же. Фигура жила.

В натюрморте Ханы были предметы. В портрете Ли Джуна был человек. Человек по имени Ю Хана.

-…Это.

Горло Ханы сжалось.

Ли Джун не ответил. Он тихо смотрел на нарисованный им портрет.

-[……] - Тень не могла произнести ни слова. Её трясло.

Вот оно. Рисовать человека конте. Смотреть на человека перед собой и ловить его суть в линии. Первый портрет, который нарисовал этот маленький художник. Тень не могла перестать дрожать.

Хана не могла оторвать глаз от рисунка. Её собственное лицо было там. Она была там. Всего несколькими линиями.

-Это… это я?

Ли Джун кивнул.

-Свет слева. Потому справа темно.

Плоское, спокойное объяснение. Как будто ничего особенного.

Глаза Ханы покраснели. Натюрморт, который она нарисовала за три минуты. Точный и чистый. Её собственное лицо, которое этот маленький ребёнок нарисовал за тридцать секунд. Кривое - но живое.

Она видела разницу. Техники, которым учил папа. Мастерство, сметавшее призы на конкурсах. Уверенность, что она лучшая.

В этом наброске было что-то другое.

-Я тоже так могу! Я тоже могу так нарисовать, ясно?!

Хана выкрикнула. Голос сорвался.

-Это просто небрежная мазня! Пропорции неправильные!

Ли Джун посмотрел на Хану. В её глазах стояли слёзы.

-Почему шея такая длинная?! Это неправильно! Анатомически неправильно!

Хана развернулась и выбежала, толкнув дверь выставочного зала. Шаги простучали по коридору и затихли.

Ли Джун посмотрел на дверь, за которой исчезла Хана, потом снова на набросок.

Шея длинная. Правда. Ли Джун и сам не знал, почему нарисовал так. Просто рука повела.

-[……] - Тень всё ещё дрожала. Она не могла произнести ни слова. Два белых глаза смотрели на рисунок. Мягкие линии конте. Длинная шея. Упрощённые очертания. Нос в один штрих. Неразорванные изгибы. Как будто рисовала она сама, взяв руку Ли Джуна.

Дрожь Тени не проходила.

-Джун, вот ты где. Тётя тебя искала.

Соён появилась запоздало.

-Я смотрел картины.

Соён присела рядом с Ли Джуном и заглянула в альбом.

-Что это? Кого ты нарисовал?

-Девочку. Мы встретились только что.

Соён вгляделась в набросок. Портрет конте. Несколько линий. Мягкие изгибы. Свет и тень. Глаза Соён расширились.

-Это… ты нарисовал, Джун?

Ли Джун кивнул. Соён потеряла дар речи. Это был первый портрет ребёнка. Она видела пейзажи, вихри, аквариум, переулок - но человек был впервые. И в этом наброске было что-то такое… Как человек, зарабатывающий рисованием на жизнь, Соён понимала: нарисовать человека похожим и нарисовать его живым - разные вещи. Этот набросок был живым.

-Простите.

Голос раздался сзади. Она обернулась. Там стояла женщина. Аккуратный костюм. Бейдж с именем: «Директор Художественного музея "Сэхан" Ю Соджин».

Директор смотрела на альбом Ли Джуна. Она увидела, как её дочь выбежала в слезах, и пошла следом. Вместо дочери её взгляд привлёк альбом этого маленького ребёнка.

-Это ребёнок нарисовал?

Соён кивнула. Директор посмотрела на рисунок. Взгляд профессионала. Линии конте. Упрощённые формы. Работа со светом. Основы неортодоксальные. Этому не учили в подготовительной школе. Но в линиях была жизнь. А этому в школе не научишь.

-Сколько ему лет?

-Пять.

Лицо директора изменилось. Она долго разглядывала рисунок, потом спросила у Соён:

-Он получает художественное образование?

-Нет, пока нет. Мы только приехали в Сеул…

Директор достала из кармана визитку.

-Оставьте мне свои контакты, когда будете уходить. Если думаете учить его профессионально - возможно, я смогу помочь.

Соён взяла визитку.

Ли Джун уже ушёл к следующей картине. Он стоял вплотную к масляному подлиннику, почти уткнувшись носом в холст. Читал толщину краски, направление мазков, порядок, в котором ложились цвета.

-[Здесь сделали три подмалёвка. Сначала охрой, потом оливковым, а третьим слоем положили этот зелёный.]

Тень объясняла. Дрожь улеглась, но что-то от неё осталось в голосе. Ли Джун кивал, впитывая новое знание.

Соён смотрела на Ли Джуна издали. Визитка всё ещё была в руке.

Этому мальчику нужно такое место. Место, где есть настоящие картины. Даже для профессионала вроде директора музея талант Джуна был чем-то особенным. Ему нужен кто-то, кто сможет учить его по-настоящему.

Глядя на визитку директора, Соён думала о другом. О том профессоре, которого она видела на спецлекции в студенческие годы. Кажется, пришло время с ним связаться.

1. Ханнамдон - престижный район Сеула, где расположены многие галереи и частные музеи.

Разговоры с переводчиком:

Любят же корейско-китайские новеллы делать поведение ребёнка более зрелым чем есть. Я старался как-то сгладить углы в диалогах, убрав громоздкие рассуждения, но это тяжело, когда разговор идёт о искусстве.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Прошло две недели с тех пор, как он переехал к тёте.

Дни Ли Джуна были просты. Просыпался утром - садился перед холстом. Писал. Тётя звала обедать - ел. Снова писал. Тётя звала ужинать - ел. Снова писал. Ночью тётя говорила «спать» - спал. Просыпался утром - снова садился перед холстом.

Холсты с картинами накапливались. «Звёздная ночь». «Кувшинки». «Переулок» - переулок перед рыбным ресторанчиком в Пусане, написанный по памяти. «Аквариум» - тоже по памяти. Четыре холста стояли у стены.

Все четыре - неуклюжие. Краска не слушалась, кое-где цвет уходил в грязь, мазки ложились неровно. В глазах Ли Джуна они не дотягивали. Даже Тень, которая прежде только и делала что хвалила, к маслу была строга.

Но один за другим они становились лучше. В четвёртом, «Аквариуме», смена цвета с глубиной воды была передана той самой густотой, что свойственна только маслу.

Каждый раз, глядя на эти холсты, Соён испытывала смешанные чувства.

Масляная краска исчезала быстро. Ультрамарин был изведён больше чем наполовину. Этот ребёнок расходовал синий в невероятных количествах. Льняное масло тоже почти кончилось. Все четыре холста были использованы. Надо было покупать ещё. Того, что она купила в художественном магазине в первый раз, едва хватило на две недели.

-Масляная живопись и правда влетает в копеечку…

Соён уставилась в телефон. Гонорар за вебтун пришёл, но после аренды и бытовых расходов оставалось негусто.

Как раз в этот момент зазвонил телефон. Старшая сестра.

-Соён.

-Да, сестрёнка.

-Как там Джун?

-Хорошо. Всё в порядке. Каждый день рисует. Уже четыре написал. Закончит - сфотографирую и пришлю.

Короткая пауза.

-Твой зять перевёл деньги. Три миллиона вон.

Соён замерла.

-Говорит, теперь каждый месяц будет присылать.

-Сестрёнка, я справлюсь. Я же говорила, что расходы беру на себя.

-Ты-то, может, и справляешься. А его отец - нет.

Голос мамы Джуна был твёрдым.

-Что же это за родители, которые отдают собственного ребёнка в чужие руки и даже денег не присылают?

Соён не нашлась что ответить.

-Трать, куда надо. Покупай Джуну всё, что нужно.

-Сестрёнка…

-И Джуну не говори. Мальчишка ещё будет из-за этого переживать.

Звонок оборвался. Соён долго смотрела на телефон.

Три миллиона вон. Их семья была не из тех, кто может швыряться такими деньгами. Вынь такую сумму из дохода рыбного ресторанчика - и жизнь у сестры с мужем станет совсем тугой. Когда она приезжала на праздники, буквы на вывеске уже облупились. И мотор аквариума издавал странный звук. Эти деньги должны были пойти на починку зала.

Не для того она забирала его к себе. Не для того, чтобы взваливать это на родителей.

Но такова была реальность. Масляная краска стоила дорого. Холсты тоже. Льняное масло, скипидар. Такими темпами, какими рисовал Ли Джун, одни художественные принадлежности могли съедать несколько миллионов вон в месяц. Гонорара никому не известной художницы вебтунов не хватало.

Соён проверила, что три миллиона вон поступили на счёт. Долго смотрела на экран. Потом накинула пальто и вышла из дома - в художественный магазин.

Некоторое время спустя Ли Джун разглядывал то, что купила тётя.

Масляная краска. На этот раз не базовый набор из двенадцати цветов. Большой тюбик ультрамарина. Большой - жёлтого кадмия. Большой - титановых белил. Три цвета, которые он использовал чаще всего, она купила в больших тюбиках. Три холста шестого размера - на один размер больше прежнего. Средняя бутылка льняного масла. Средняя - скипидара. Ещё две кисти.

-Много.

-Потому что тебе много рисовать.

Соён улыбнулась. Улыбка вышла чуть более натянутой, чем обычно. Ли Джун не заметил.

-[Ого! Большие тюбики! Теперь не придётся экономить синий!] - Тень приплясывала.

Ли Джун взял большой тюбик ультрамарина. Тяжёлый. Как минимум в три раза больше того, которым он пользовался до сих пор.

Холсты тоже были большие. Шестой размер. Сорок один на тридцать два сантиметра. Шире, чем четвёртый. Больше пространства для живописи.

Ли Джун тут же поставил новый холст и выдавил краску. Что нарисовать на этот раз? Ему вспомнилось пустое пространство с корейской картины, которую он видел в музее. Можно ли сделать пустоту маслом? Ли Джун задумался. И взялся за кисть.

-[Масляная живопись - как корейская? Вот так идея.] - Тень усмехнулась. - [Масло создано, чтобы класть краску. Заполнять холст без зазоров. А ты хочешь оставить место, где ничего нет?]

Ли Джун кивнул.

-[Корейская живопись - это тушь на рисовой бумаге, так? Бумага белая, тушь чёрная. Нетронутые места остаются белой бумагой. Эта белизна и становится пустотой. Но холст для масла покрыт грунтом. Если не трогать его - останется белизна грунта… сможет ли она стать пустотой?]

Тень размышляла всерьёз. Потом её тон вдруг изменился.

-[Похоже, это будет новый вызов и для меня тоже.]

В голосе слышалось предвкушение. Не возбуждение - скорее любопытство.

-[Пустота как приём - для меня это ново. Холст всегда заполнялся целиком. Фон - и тот записывался, ни клочка не оставалось. Что «не рисовать» может нести смысл… такое мне и в голову не приходило.]

Ли Джун взял карандаш и начал выстраивать композицию в альбоме.

Гора. Он вспомнил пейзаж тушью, который видел в музее. Гора, переданная градацией туши. И пустота за ней. Написать гору маслом, а то, что за горой, - оставить нетронутым. Белый грунт холста останется как есть. Сможет ли он стать туманом? Сможет ли стать небом?

-[Покажи-ка композицию.] - Тень заглянула в альбом. - [Хм. Значит, гору помещаешь слева, а справа оставляешь пустоту. Но есть загвоздка. Масло - не тушь. Тушь мешается с водой, можно управлять градацией. Темнее, светлее. Масло так не умеет. Краска сама по себе непрозрачная. Как ты решишь границу между горой и пустотой?]

Ли Джун задумался. Тушь впитывается в бумагу и размывается естественно. Масло не впитывается. Граница между нарисованным и ненарисованным будет резкой. Надо было сделать переход естественным.

-А если сделать краску жидкой?

-[Если добавить много масла, она и правда станет текучей и прозрачной. Но это будет не то что растекание туши. И как акварель тоже не потечёт.]

-Я всё равно попробую.

-[Хорошо. Давай попробуем. Для меня это тоже впервые. Экспериментируем вместе.]

Тень усмехнулась. Это не было обычным возбуждением. Это была радость от прикосновения к чему-то неизвестному.

Ли Джун выдавил краску на палитру. Жжёная сиена. Оливковый. Сажа газовая. Ультрамарин. Титановые белила.

Надо было создать цвет горы. Гора в корейской живописи передавалась одной тушью - от тёмной к светлой. Гора в масляной живописи должна была иметь цвет.

Ли Джун подмешал к жжёной сиене немного оливкового. Получился тёмный зеленовато-коричневый - цвет горной тени. В него - самую малость ультрамарина. Цвет стал холоднее. Приблизился к оттенку далёкой горы.

-[О, хороший цвет. В нём есть слабый отзвук градации туши.]

Ли Джун набрал краску на кисть. И добавил много масла. Жидко. Почти как вода. Приставил кисть к левой части холста и провёл очертания горы. Жидкая краска растеклась по холсту полупрозрачно.

-[О-о-о. Прозрачная! Снизу просвечивает белизна грунта. Это же как тушь в рисовой бумаге!] - Тень не могла сдержать восторга.

Ли Джун писал основание горы густо, а к вершине утоньшал слой. У самой вершины он оторвал кисть. Место, где кончается краска. За ним - белый грунт.

Граница была. Но краска лежала так жидко, что не обрывалась совсем. Полупрозрачный цвет истончался постепенно, пока не растворялся в белизне.

-[……Получилось! Вот оно! Это и есть пустота!] - выкрикнула Тень. - [Не так, как растекается тушь, - но пустота родилась! Маслом! Краска истончается и исчезает! Это не корейская живопись и не западная. Что же это тогда?!]

Ли Джун тоже вглядывался в холст. Слева была гора. Тёмная, весомая. Её очертания всё истончались и истончались кверху. А правая половина была пустой. Белой. Она была пустой - и не пустой. Как туман. Как небо. То же, что пустота на корейской картине из музея, - и другое. Пустота, рождённая самим веществом масляной краски.

-[Это что-то новое.] - серьёзно сказала Тень. - [Корейская живопись делает это тушью. Западная заполняет холст целиком. Даже когда заполняли не всё - пустые места не наделяли особым смыслом. А ты создал пустоту маслом. Такого… такого здесь ещё не было.]

Тень отступила на шаг и посмотрела на холст. Два белых глаза мерцали.

-[Сделаем больше. Давай поместим под горой воду. Но воду тоже сделаем пустотой. Не рисуя краской - оставляя нетронутым, чтобы это стало водой.]

Ли Джун кивнул. Ниже горы он не стал писать ничего. Белый грунт остался как есть. Пустота наверху была туманом и небом. Пустота внизу - водой. Один и тот же белый цвет, но смысл - разный. Верх был лёгким, низ - спокойным.

-[……Как же так: пустота одна и та же, а ощущение разное?] - Тень склонила голову. - [Может быть, это гора создаёт границу. Белое над горой - небо, белое под горой - вода. Один и тот же цвет, но из-за разного контекста смотрится иначе.]

Тень рассмеялась.

-[А ведь правда интересно!]

Это был смех чистого удовольствия - первый за долгое время. Не одержимость, не отчаяние. Просто радость от того, что открылось что-то новое.

-[Всю жизнь писал только людей. Фон - плеснуть немного цвета, и ладно. О такой вещи, как пустота, и не думалось никогда. А это… значит, не рисовать - тоже искусство.]

Ли Джун достал конте и нарисовал одну-единственную птицу над горой. Маленькая точка. Чёрная точка, парящая над белой пустотой.

-[……Потрясающе. Одна эта птица завершила пустоту.] - тихо сказала Тень. - [Без птицы - просто пустое место. С птицей - стало небом. Вся эта широкая белизна стала небом. Одна точка наделила пространство смыслом.]

[[image:/storage/reader-images/957a52b8f6ff274953aad95e4ba8fec94697b5bc.png]]

Ли Джун смотрел на холст. Неуклюже. Форма горы неловкая, краска легла неровно, граница между пустотой и краской не плавная. Но в этом что-то было. Картина - ни масляная, ни корейская, а где-то между ними.

-[Это ты уже не спрячешь.] - сказала Тень.

Он слышал это столько раз, что навязло в ушах. Но теперь это не было привычным упрашиванием. Голос звучал от сердца. Не слова, чтобы утешить надувшегося ребёнка, а совет от одного художника - другому.

Ли Джун поставил картину к стене. Холсты всё равно не складывались.

Пятый холст. «Звёздная ночь», «Кувшинки», «Переулок», «Аквариум» - и гора с пустотой. Стена Ли Джуна заполнялась картинами.

Той ночью Ли Джун лежал в постели под одеялом. Он смотрел в потолок. На тётином потолке не было трещины. Не так, как на втором этаже над рыбным ресторанчиком в Пусане.

У стены стояли картины, написанные на новых холстах. Среди них - масло с пустотой. Эксперимент. Часть холста он намеренно оставил нетронутой. Он до сих пор не знал, получилось или нет.

-[Джун.] - сказала Тень.

Ли Джун ответил, глядя в потолок:

-Да.

-[Можно дать тебе один совет?]

Это было странно. Тень впервые спросила разрешения. Обычно она просто говорила всё, что хотела сказать.

-Да.

-[Краска, которую сегодня купила тётя.]

-Да.

-[Она дорогая. Ты ведь это знаешь?]

Ли Джун не ответил. Даже без чёткого понимания о деньгах он знал, что это дорого. Он видел ценники в художественном магазине. Это было несравнимо дороже восковых мелков и цветных карандашей.

-[Большой тюбик ультрамарина. Один такой стоит десятки тысяч вон. Три холста. Льняное масло. Скипидар. Вместе - порядочная сумма. На одну зарплату твоей тёти - туго.]

-…

-[Ты видел сегодня лицо тёти?]

Ли Джун не ответил. Честно говоря, не видел. Его глаза были прикованы к краске.

-[Я ведь всегда говорил тебе наблюдать за людьми. Тётя улыбалась, но что-то было не так. Не её обычная улыбка.]

Ли Джун лежал тихо.

-[Джун. То, что я на самом деле хочу сказать…] - Тень замолчала. Надолго. - [……Не иметь возможности рисовать, потому что нет денег. Ты ещё не знаешь, какой это ужас.]

Ли Джун повернул голову и посмотрел на Тень. Чёрный силуэт. Два белых глаза. Эти глаза были не такими, как обычно. Никакого озорства. Серьёзные - и печальные.

-[Нет холста. Нет краски. Нет кисти. В голове - картина. Руки дрожат от желания написать её. Но инструментов нет. Ты хочешь рисовать - и не можешь. Это… это самое страшное, что может быть.]

Когда мелки стачивались. Когда цветные карандаши заканчивались. Когда краска тоже подходила к донышку - в самый нужный момент тётя присылала новые материалы. Так было и сейчас: когда масляная краска подходила к концу, тётя снова купила. Он и раньше тревожился, что материалы заканчиваются, но чтобы из-за их отсутствия совсем не иметь возможности рисовать - такого Ли Джун ещё не испытывал.

Ли Джун не сводил с Тени глаз. Голос Тени дрожал.

-[Ребёнок плачет - есть хочет. Не нарисуешь - не будет еды. А инструментов нет. Это… это… какой же это ужас…]

Это не было шуткой. Не было преувеличением. Это было настоящим. Голос того, кто прошёл через это.

-Откуда Тень это знает?

Тень замерла. Белые глаза посмотрели на Ли Джуна, потом опустились.

-[……Просто знаю.]

Ли Джун не стал спрашивать дальше. Этот ребёнок по натуре не копал глубоко. И он чувствовал: Тень не хочет продолжать.

-[Так вот, о чём я.] - Тень снова заговорила. Голос стал ровнее. - [Я не говорю тебе экономить краску. Будешь экономить - и картина станет скупой. Это плохо. Когда пользуешься - пользуйся смело. Но не выбрасывай. Краску, что осталась на палитре, соскребай и используй на следующий день. Кисти мой сразу после работы - скипидаром. Не вымоешь - затвердеют и станут непригодны. Каждая кисть - деньги. На холсте можно писать с обеих сторон. Не вышло на лицевой - переверни.]

Ли Джун кивнул.

-[И думай о том, откуда пришли эти деньги.]

-Тётя купила?

-[А это деньги, которые тётя заработала одна?]

Ли Джун не ответил.

-[Они пришли из Пусана. Это деньги папы и мамы. Заработанные за разделкой рыбы. Папа с ножом в руках - с утра до ночи на ногах. Мама - целый день с улыбкой разносит еду. Вот откуда эти деньги.]

Глаза Ли Джуна едва заметно дрогнули.

Папа. Папа, к фартуку которого прилипала рыбья чешуя. Папа, который сказал только одно: «Хорошо придумал» - и взъерошил ему волосы. Грубые, большие руки. Руки, что держали нож, а не кисть.

Мама. Мама, с виду равнодушная - но тревожившаяся за него. Мама, которая после работы каждый день валилась с ног от усталости.

Деньги, заработанные таким трудом - день за днём, пока совсем не выбьешься из сил.

-[На эти деньги куплена краска. На эти деньги куплен холст. Поэтому.] - сказала Тень. - [Даже когда пишешь один холст - пиши его как следует. Не пиши небрежно. Когда берёшь в руки кисть - бери её со всей серьёзностью. Это - уважение, которого заслуживают эти деньги.]

Ли Джун долго смотрел в потолок. В потолке в Пусане была трещина. В этом потолке трещины нет. В доме в Пусане не могли позволить себе заделать одну-единственную трещину. А краска, купленная на деньги из Пусана, - здесь, в этой комнате. Деньги, что вышли из папиных рук, стали краской в руках Ли Джуна.

-……Да, - сказал Ли Джун. Тихо. - Я буду писать как следует.

Тень ничего больше не сказала. Этот ребёнок серьёзен, когда дело касается живописи. Даже без лишних слов - поймёт.

В темноте два белых глаза медленно закрылись. Ли Джун тоже закрыл глаза.

Завтра утром он сядет перед новым холстом. Напишет новую картину. С новым сердцем.

Со следующего дня то, как Ли Джун рисовал, немного изменилось.

Раньше, взяв кисть, он сразу приставлял её к холсту. Теперь он на мгновение останавливался. Смотрел на холст. Думал, что написать. Выстраивал композицию в альбоме. И только потом брался за кисть.

-[Хорошо. Начни с подмалёвка.]

То, как он выдавливал краску на палитру, тоже изменилось. Раньше он выдавливал щедро - что оставалось, так и лежало. Теперь он выдавливал ровно столько, сколько собирался использовать. Остатки заворачивал в плёнку и клал в холодильник, чтобы можно было писать ими на следующий день.

Поработав кистью, он ополаскивал её в скипидаре и сразу мыл. Раньше, когда тётя говорила «вымой кисти», он отвечал «потом», - теперь мыл сам.

Соён не замечала перемены. Но Тень знала.

-[Ты молодец.]

Ли Джун молча мыл кисть. Краска растворялась в скипидаре, и вода становилась синей.

Совсем как говорила Тень. Пользуйся - смело. Но не выбрасывай.

-[Ну что, начнём следующую картину?]

Он поставил новый холст. Выдавил краску.

Ультрамарин. Синий, который прислали папа с мамой.

Смело. И со всей серьёзностью.

Кисть Ли Джуна двинулась вперёд.

Разговоры с переводчиком:

Ух как же я увлёкся тем, чтобы сделать что-то похожее на описание картины Ли Джуна. Ничего подходящего не было, пришлось брать самое нормальное. обрезать, подбирать палитру, добавлять пустоты, добавлять птицу. Чтобы всё соответствовало. Думаю получилось хорошо :)

Душевная глава. Обычно мало кто задумывается откуда всё это взялось и какой ценой .

И извините, что с главами задержался, дела-дела. Едва успеваю "Маг в пончо" переводить. Но обещаю исправиться. Наверное...

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Тётя снова не спала ночь.

Из щели под дверью студии сочился свет. Дробный стук пера о планшет доносился ровной чередой. Время от времени он затихал, слышался вздох - и стук возобновлялся.

Ли Джун открыл глаза в спальне. Часов он не видал, но знал, что сейчас ночь: за окном было черно. Тётя не спала уже третьи сутки подряд. Она и днём почти не выходила из студии. Каждый раз еду привозили.

-Прости, у тёти сейчас небольшой завал со сроками.

Соён произнесла это с измученным лицом.

Ли Джуна это не тяготило. Если тётя занята - он просто рисовал сам. Он всегда рисовал сам. Так было и в Пусане: мама с папой работали на первом этаже, а он сидел один на втором. Здесь - тётя работала в студии, а он был один в спальне. Ничего не изменилось.

-[Кое-что изменилось. Инструменты теперь другие.]

Верно. Инструменты были другими. Холст и масляная краска, конте, всё, что куплено в художественном магазине. А в музее можно смотреть настоящие картины. Для Ли Джуна этого было довольно. Тёте незачем было чувствовать себя виноватой.

Но тётя всё равно чувствовала. Каждый раз, когда сроки сдачи заканчивались, она говорила: «Джун, прости, в следующий раз поиграем вместе». Но с наступлением следующего срока дверь снова закрывалась.

Ли Джун поднялся с одеяла и подошёл к двери студии. Дверь была чуть приоткрыта. Он проскользнул внутрь.

Соён сидела за столом. Большой монитор. Планшет. Перо. На экране была рукопись вебтуна.

Впервые Ли Джун как следует разглядел, как тётя рисует. Картинка была внутри монитора - не на холсте, а внутри экрана. Там был нарисован человек: один из персонажей тётиного вебтуна. Очертания схвачены линией, внутри залит цвет. Рука Соён двигалась по планшету. Касалась пером экрана - и ложился цвет. Никакой краски. Никакой кисти. А цвет ложился.

-[……Что это.] - Голос Тени прозвучал растерянно. - [Краски нет, а цвет лёг? Как?]

Ли Джуну тоже было странно. Но удивлялся он меньше, чем Тень. С тех пор как он переехал к тёте, он уже видел и планшет, и монитор. Знал, что на экране появляются картинки.

Соён коснулась пером одного места на экране - и вдруг цвет разлился по целой области. Весь участок заполнился разом.

-[Что?! Что это было - она тронула один раз, и всё залилось целиком?] - Тень была потрясена. - [Разве такое возможно? Залить такую площадь маслом - это полчаса работы! А она - одним движением?!]

Соён не знала, что Ли Джун стоит у неё за спиной. Она была полностью поглощена работой, в ушах у неё были наушники. Ли Джун тихо стоял позади и смотрел, как она трудится.

В левой части экрана было что-то - квадратные окошки, сложенные друг на друга. Когда Соён нажимала одно из окошек, экран менялся. Нажмёшь одно - виден только персонаж, нажмёшь другое - только фон.

-[Это что? Слои? Она что, разделила картину на слои?] - Тень прищурилась и вгляделась. - [Масляная живопись ведь тоже строится слоями. Кладёшь цвет поверх подмалёвка, потом ещё сверху. Но масло - когда уже построил, обратно не разделишь. А это… она может смотреть слои по отдельности?]

Ли Джун кивнул. Он не до конца понимал, но видел: тётя рисует персонажа и фон по отдельности.

Соён что-то чертила пером, потом остановилась. Нажала кнопку в верхней части экрана. То, что она только что нарисовала, исчезло.

-[Исчезло! Она стёрла то, что только что нарисовала!] - Тень пришла в ужас. - [Попробуй такое на холсте - краска размажется, и всё погибло! А это просто исчезает? Без следа?!]

Соён нажала кнопку снова. Исчезнувшее вернулось.

-[Вернулось?! Она вернула то, что стёрла?!] - Тень впала в панику. - [Это… это разве не обман? С маслом - положил, и всё! Если соскрести, пока не высохло, ещё повезёт; а высохло - только сверху закрашивать! Но стереть и вернуть обратно?! Это что, позволено?!]

Ли Джун не обращал внимания на шумную панику Тени и продолжал смотреть.

Соён выбирала цвет. Сбоку на экране цвета лежали кольцом. Тронула один - и цвет пера изменился.

-[Цвет меняется без смешивания красок?! Не надо мучительно мешать на палитре?!] - Голос Тени был уже почти возмущён. - [Ты знаешь, сколько сил ушло на смешивание красок за всю жизнь! По капле - три, четыре краски, чтобы получить один-единственный нужный цвет! А она - одним касанием?!]

Ли Джун продолжал смотреть, как работает Соён.

Когда прошло около получаса, Ли Джун уже кое-что для себя выяснил. Тётя сначала рисует линии. Ловит очертания фигуры чёрной линией. Под ней создаёт новый слой. Заливает туда цвет. Создаёт ещё один новый слой. Кладёт туда тени. Ещё новый слой - фон. На каждом слое она рисует что-то своё.

-[……Это чудовищный объём работы.] - Тень, которая только что бушевала, глядя на удобства этого инструмента, теперь замолчала. Без него такой объём был бы немыслим. Нет - немыслим даже с ним.

-Ха-а.

Что-то снова пошло не так, и Соён издала вздох. Ошиблась - стирает. Рисует заново. Но и это ей не нравится - стирает снова и рисует снова.

То, с чем сейчас мучилась тётя, был фон. Персонажи были почти закончены. Но здания, небо, деревья за ними - всё это было пустым.

-[Этот фон… вот ради чего она не спит.] - Тень догадалась. - [Одни фигуры уже тяжёлый труд, а ей сверх того приходится делать ещё и фон в одиночку.]

Ли Джун кивнул. И тихо вернулся в спальню.

Он закрыл глаза, но сон не шёл. Тётина рука дрожала. Рука, державшая перо, дрожала от усталости. Под глазами темнели тени. На столе громоздились три пустых кофейных стаканчика.

Человек, рисовавший картины, страдал из-за картин.

-[……Это горько.] - тихо сказала Тень. - [Тот, кто любит рисовать, не должен из-за этого страдать.]

На следующий день. И через день.

Продолжая рисовать свои картины, Ли Джун при каждой возможности заглядывал в тётину студию. Соён всё ещё не замечала - её подгоняли сроки. Ли Джун учился, просто глядя. Движение пера по планшету. То, что происходит на экране. Какая кнопка что делает. Как выбрать цвет. Как создать слой. Стереть. Отменить. Приблизить. Отдалить.

-[Это инструмент.] - пробормотала Тень. Она вышла из первоначальной паники и перешла в режим анализа. - [Экран вместо холста. Перо вместо кисти. Вместо краски… как бы это назвать? Свет? Но принцип тот же. Рисуешь линии, заполняешь цветом, наращиваешь слои. Изменился только инструмент.]

Ли Джун чувствовал то же самое. Как когда мелок сменился цветным карандашом. Как когда цветной карандаш сменился акварелью. Инструмент другой - и способ другой. Но то, что ты рисуешь, - одно и то же.

На третью ночь Соён закричала в студии:

-А-а-а! Нет!

Ли Джун прибежал и открыл дверь студии. Соён рвала на себе волосы.

-Времени нет… завтра утром сдавать, а у меня ещё шесть панелей фона…

На экране была рукопись вебтуна. Персонажи все прорисованы. Но шесть панелей оставались без фона.

-Тётя.

Соён обернулась. В дверях стоял Ли Джун.

-Ой, Джун. Прости. Я шумела? Тётя немного занята…

-Помочь?

Соён замерла.

-Что?

-Фон. Заливку. Можно мне?

Соён посмотрела на него. Пятилетний - и в цифре? Он же планшета в руках не держал ни разу.

-Джун, это трудновато. Это всё на компьютере…

-Я смотрел, как ты делаешь. Несколько дней.

Глаза Соён расширились.

-Смотрел?

-Дверь была открыта. Я стоял сзади и смотрел.

Соён потеряла дар речи. Он несколько дней стоял за её спиной и смотрел? Даже если и так, смочь - это совсем другое…

-Нажимаешь этот квадратик - и меняется слой, да? А цвет берёшь из этого круга, да?

Ли Джун говорил, показывая на экран. Панель слоёв. Цветовой круг. Соён приоткрыла рот.

-…Ты смотрел?

-Ага. Создаю слой для фона и закрашиваю, да?

Соён на мгновение задумалась. Времени не было. Сдача завтра утром. Заливка фона - работа простая. Подмалёвок уже есть. Выбрать цвет и залить внутри контура - почти механический труд. А она сейчас дошла до такого отчаяния, что была готова принять любую помощь.

-Хочешь... хочешь попробовать?

Ли Джун кивнул.

Соён пододвинула второй стул. Усадила его и вложила перо в руку.

-Вот этот слой - для заливки фона. Трогай только его. Другие слои - никогда, ни в коем случае. Понял?

Ли Джун кивнул.

-Цвета я тебе подберу сама. В этой панели - небо, значит, вот этот синий. Закрашиваешь внутри, за края не вылезаешь.

Ли Джун взял перо. Провёл пером по планшету. Впервые в жизни он держал в руке цифровой инструмент.

На экране проступила линия. Не как на бумаге - совсем без сопротивления. Ни шершавой фактуры холста, ни волокнистости бумаги. Гладко и скользко.

-[Странное чувство.] - пробормотала Тень. - [Рука ничего не чувствует. Ни веса краски, ни сопротивления холста. Просто… скользит.]

Ли Джун чувствовал то же самое. Но привык он быстро. Когда инструмент меняется, меняется и способ - эту истину он уже усвоил сам. Так было, когда мелок сменился цветным карандашом. Так было, когда цветной карандаш сменился акварелью.

Одна минута. Ли Джун залил небо в первой панели. Синий заполнил область фона, за края не вылез.

Соён смотрела рядом, округлив глаза.

-…Ты закрашиваешь очень аккуратно?

Ли Джун не ответил и перешёл к следующей области. Стена здания. Серый - цвет, который показала Соён. Ли Джун залил: внутри контура, серым. Заполнилось аккуратно, за края не вылезло.

Но рука Ли Джуна замерла. Было плоско. Стена - просто серый ком. Света нет.

Ли Джун повернул голову и посмотрел на Соён.

-Тётя, эта стена. Откуда свет?

-М-м?

-Если солнце слева, то слева стена должна быть светлой, а справа - тёмной.

Соён посмотрела на него.

-…Ты прав, но в вебтуне для фона так глубоко не прорабатывают.

-Но тогда она плоская.

Соён на мгновение задумалась. Времени не было. Но то, что говорил ребёнок, было правдой.

-…Ладно. Покажу.

Соён взяла его планшет. С левой стороны экрана выбрала кисть.

-Это аэрограф. Он отличается от обычной кисти - цвет ложится мягко, как дымка.

Соён показала на пустом месте. Одно движение аэрографом - и цвет растёкся мягко, без краёв. Закрашенное и незакрашенное соединялись естественно.

-А вот здесь, видишь полоску? Опускаешь - и цвет становится прозрачнее.

Непрозрачность. Когда она опустила полоску, тот же самый цвет стал полупрозрачным.

-Для светлой стороны опускаешь пониже, чтобы стало светло. Для тёмной - повышаешь, и цвет густеет. Вот так.

Соён быстро залила одну стену. Слева легко положила светло-серый, справа - тёмно-серый. Десять секунд работы.

-Для вебтуна этого достаточно. Можно не возиться.

Ли Джун кивнул. Аэрограф. Полоска непрозрачности. Он сохранил и то и другое у себя в голове.

Соён вернулась на своё место. Ли Джун снова взялся за стену.

-[Опустить эту полоску - это как смешать масло с краской, чтобы сделать её прозрачнее.] - пробормотала Тень. Кажется, она поняла по-своему.

Ли Джун сделал так, как показала Соён. Аэрографом положил светлый цвет слева стены, справа - тёмный. Пока что так же, как тётя. Но Ли Джун на этом не остановился. Он опустил непрозрачность ещё ниже - гораздо ниже, чем показывала тётя. В углу, где стена сходилась со стеной, он проложил очень тонкую тьму. Там, где плоскость ломается. Куда свет не достаёт. Вспоминая, как масляные картины в музее «Сэхан» обращались со светом. Те картины, которые создавали свет и тень самой толщиной краски.

В стене появился свет. Это был вебтунный фон, но в нём был свет.

То, что показала тётя, было «разделением на светлую и тёмную стороны». То, что сделал Ли Джун, было «светом, идущим вдоль стены».

-…Что это. - Соён оторвала взгляд от своего экрана. - Это точно фон? Почему он выглядит так…

Это отличалось от обычной заливки фона в вебтуне. Фон, который должен был быть плоским, приобрёл неуловимую глубину. Это не бросалось в глаза, но настроение изменилось.

Соён сама научила его пользоваться аэрографом. Но даже она никогда не пользовалась им так.

-Остальное тоже так можно?

Соён кивнула. Причин отказывать не было.

Ли Джун перешёл к следующей панели. Улица. Деревья. Небо.

Закрашивая деревья, Ли Джун не брал один цвет. Он покрыл основу тем зелёным, что дала Соён, а потом аэрографом, снижая непрозрачность, проложил более яркий цвет там, куда падал свет. С теневой стороны он поднял непрозрачность и положил темнее. Он не рисовал каждый отдельный лист - только разделил на светлые и тёмные области и залил их. Но одного этого хватило, чтобы деревья обрели объём.

-[Интересно.] - сказала Тень. Теперь это была не паника, а режим наблюдения. - [В этом инструменте нет фактуры краски, но взамен - скорость. То, что маслом заняло бы полчаса, здесь делается за три минуты. И ошибки можно стирать - значит, пробуешь смело. Неплохо. Совсем неплохой инструмент.]

Ли Джун заполнял панели одну за другой. Соён какое-то время смотрела на него со стороны, потом вернулась к своей работе: поправить выражение лица персонажа, подвинуть реплики, добавить линии эффектов.

Они сидели бок о бок и работали. Тётя и племянник. Не на одном экране - но над одной рукописью.

-[……Хорошая картина.] - тихо сказала Тень.

Ли Джун не ответил и продолжал заливку.

Час. Два часа. Глаза Ли Джуна начали слипаться. Ему было пять лет, и ночь стояла глубокая. Но он не остановился. Потому что рядом всё ещё работала тётя.

-[Не перетруждайся. Пятилетнему нужен сон.]

-Ты тоже не спишь.

-[Мне можно. Я не устаю.]

-Я тоже могу.

Ли Джун взял перо и залил последнюю панель. Небо на закате. Цвет, который дала Соён, был одним-единственным оранжевым. Ли Джун взял оранжевый как основу и сверху подмешал фиолетовый. Снизу высветлил жёлтым. Получился закат. Это был вебтунный фон, но солнце в нём садилось.

[[image:/storage/reader-images/8ad09727bc5b88ba7592523628610f2a6e3e943f.png]]

-…Готово. - сказал Ли Джун.

Соён посмотрела на его экран. Фон во всех шести панелях был заполнен. Простая заливка - только цвет поверх подмалёвка. Но в каждом фоне было направление света. У каждой стены - светлая сторона и тёмная. У каждого неба - градация цвета.

Соён долго смотрела на экран.

-Джун.

-М-м.

-Ты… ты правда это сделал, Джун? Как такое возможно?

-Ты подбирала мне цвета.

-Я только цвета подбирала. Я не говорила тебе закрашивать так. И компьютеру я тебя тоже не учила.

Ли Джун потёр глаза. Ему хотелось спать.

Соён перенесла его работу в свою рукопись. Фон, залитый Ли Джуном, улёгся под персонажами. Это было куда лучше её обычных фонов. Стыдно признавать - но правда.

-Спасибо, Джун. Благодаря тебе я успею к сроку.

Ли Джун кивнул. Глаза у него были полузакрыты.

-Тётя.

-М-м?

-У тебя тоже хорошие рисунки.

Соён замерла.

-Твои персонажи. У них хорошие линии. Тёплые.

Глаза Соён покраснели. Этот ребёнок был тем, кто видит свет. И тем, кто видит линии в людях.

-……Спасибо. Джун.

Ли Джун не ответил. Он уснул прямо в кресле. Всё ещё сжимая перо.

Соён подхватила его на руки и отнесла в спальню. Укрыла одеялом и вернулась в студию. На экране был фон, залитый Ли Джуном. Фон, который пятилетний ребёнок залил, впервые в жизни взяв в руки планшет.

Там был свет. В вебтунном фоне был свет.

Соён смотрела на экран и улыбалась. На этот раз улыбка не была вымученной.

Она закончила сроки и отправила файлы. Было четыре утра. Выйдя из студии, она заглянула в спальню. Ли Джун спал под одеялом.

-Ты молодец. Спи спокойно.

Соён тихо закрыла дверь.

В кромешной тьме Тень не спала - её белые глаза были открыты. Они смотрели на руку Ли Джуна.

-[……Холст и масляная краска и конте. Это был весь мой мир. В нём началось, в нём рисовалось, в нём и кончилось.]

На маленькой руке, рядом со следами масляной краски, теперь были и следы от пера планшета. Аналог и цифра - на одной детской руке.

-[Но у этого ребёнка нет границ. Стена между одним инструментом и другим - для этого ребёнка её не существует.]

Он смешивает масляную живопись и корейскую, он впускает свет в цифровой фон. Он прокладывает собственный путь - там, где никто его не учил.

-[Картины Джуна, может быть, достигнут того, куда так и не удалось добраться мне. Мне… мне только и остаётся смотреть на это рядом с ним.]

Тень погладила Ли Джуна по голове. Рука лишь слабо прошла сквозь детские волосы.

Разговоры с переводчиком:

Так и знал, что главный герой доберётся до помощи тёте. Но даже зная, всё равно по тёплому получилось.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

На следующий день Соён проспала двенадцать часов - наградной сон, всегда приходивший после сдачи дедлайна. Когда она вышла в гостиную, Джун сидел перед холстом. Шестой холст. На этот раз он писал сеульские дома, которые видел из окна тётиной квартиры.

-Джун, ты поел?

-Да. Я достал кое-что из холодильника.

-Сам?!

-Я видел, как ты это делаешь.

Соён посмотрела на кухню. Миска для риса вымыта. И несколько тарелок из-под гарнира тоже. Она вздохнула. Оставлять пятилетнего ребёнка добывать себе еду - как опекун она провалилась.

Соён села перед Джуном.

-Джун.

Джун остановил кисть и посмотрел на неё.

-Спасибо тебе за вчерашнее. Серьёзно. Если бы не ты, я бы завалила дедлайн.

Джун кивнул.

-И прости, что заставила тебя таким заниматься. Но больше не придётся. Я собираюсь нанять ассистента - кого-то, кто поможет с заливкой фона.

-Ассистента?

-Да. Того, кто будет раскрашивать фон вместо меня. Я плачу им за это.

Джун на мгновение задумался, потом заговорил:

-Если так сделать, за это получаешь деньги?

-М-м? Да.

-Тогда я буду это делать.

-М-м? Что?

-Заливку фона. Я буду делать. Так я смогу заработать?

Ой.

Растерявшись, Соён попыталась его остановить:

-Джун, не надо. Тебе не нужно думать о деньгах. Просто рисуй что хочешь.

-Заливать фон интересно.

-Дело не в этом.

То, что ребёнок думал слишком глубоко, само по себе было проблемой. Заставлять пятилетнего волноваться о деньгах. Соён вздохнула и попыталась отговорить племянника:

-Твои мама с папой отправили тебя в Сеул, потому что хотят, чтобы ты серьёзно учился искусству. Если я заставлю тебя делать такую работу, твоя тётя станет обманщицей. Это ведь нехорошо, правда?

Лицо Джуна помрачнело.

-[Я бы сказал, что это тоже своего рода учёба.] - бормотание Тени не достигло ничьих ушей.

-Тётя. А как зарабатывают деньги живописью?

Соён криво улыбнулась. Но Джун не улыбнулся.

-Я хочу зарабатывать деньги. И много.

-Джун.

-Я не хочу, чтобы наша семья страдала из-за денег.

-[Ты…] - Тень замерла.

Соён посмотрела на Джуна. Он не шутил. Этот ребёнок вообще не шутил. Но и он был не из таких говорить подобное.

-Почему вдруг деньги?

Джун не ответил. Пауза. Потом он сказал:

-Мама с папой прислали деньги, да?

Дыхание Соён остановилось.

-Я вижу по твоему лицу, тётя. То, как ты улыбалась, когда покупала краску, было странным. Если бы это были твои собственные деньги, ты бы так не улыбалась. Их кто-то прислал, и тебе было не по себе, и поэтому ты так улыбалась.

Соён не могла ответить. Этот ребёнок понимал всё.

-[Вообще-то это я сказал.] - Джун, конечно, стащил слова Тени, но на сей простительно.

-Если я тоже смогу зарабатывать, тогда маме с папой станет немного легче.

Соён долго смотрела на Джуна. Пять лет. Иногда она не могла поверить, что этому ребёнку всего пять.

Соён выпрямилась и решила отнестись к словам племянника всерьёз.

-Джун. Давай я скажу тебе честно.

Джун серьёзно кивнул.

-Есть, по сути, три способа заработать деньги искусством.

Соён стала загибать пальцы.

-Первый: конкурсы. Если выиграешь приз на художественном конкурсе, будут призовые. Детские конкурсы платят немного. Но твоё имя становится известным. А когда имя известно - приходит следующий шанс.

Она загнула второй палец.

-Второй: выставляться и продавать. Вешаешь свои картины в галерее и продаёшь людям, которые хотят их купить. Но это работает, только когда ты уже знаменит. Никому не известного художника никто не покупает.

Она загнула третий палец.

-Третий: заказы. Кто-то просит: «Нарисуй мне то-то», - и платит за это. Вебтун, который я рисую, это тоже своего рода заказ. Издатель говорит: «Нарисуй этот комикс», - и платит гонорар за рукопись.

Джун смотрел на три пальца.

-Но, Джун, честно говоря. - Выражение лица Соён стало серьёзным. - Зарабатывать деньги искусством невероятно трудно. Правда, очень трудно. Даже твоя тётя едва сводит концы с концами, рисуя вебтуны. А изобразительное искусство - ещё труднее. Художников, которые действительно живут на продажу своих картин, - ничтожно мало. Один на тысячу… нет, может, один на десять тысяч?

Джун слушал серьёзно. Только число «десять тысяч» ему не очень давалось - он умел считать до тысячи, и дальше числа как-то заканчивались.

-Призовые на конкурсах тоже крошечные. Выставляться и продавать - значит сначала стать знаменитым. А заказы - это рисовать то, что хотят другие, а не то, что хочешь ты сам. Может быть, придётся через силу рисовать даже то, что тебе совсем не нравится.

-…

-Ты всё равно хочешь?

Джун кивнул.

-Тогда с чего хочешь начать?

-С конкурсов.

Коротко и быстро.

Соён моргнула.

-С конкурсов?

-Ты сказала, если выиграю приз, моё имя станет известно. А когда станет известно - придёт следующий шанс. Значит, сначала конкурсы.

Логика пятилетнего. Простая. Но не ошибочная.

-[Да! Верно мыслишь!] - Тень, которая какое-то время молчала, вдруг закричала. - [Деньги - это всё в этом мире! Чёрт возьми! К чёрту всё остальное!]

Это была совершенно другая температура по сравнению с тихим разговором Джуна и Соён. Тень взорвалась сама по себе.

-[Что плохого в том, чтобы зарабатывать деньги живописью! Живопись становится едой, становится краской, становится холстом! Если просто сидеть в углу и рисовать одному - кто тебя накормит? Мне всё равно, что кто скажет!]

Белые глаза Тени пылали.

-[Кто против - пусть скажет в лицо! Всех поколочу!]

Джун слушал, как Тень вопит и мечется, - лицо его не менялось. Он привык. Тень всегда была такой. Хотя на этот раз было немного иначе. К её голосу примешивалась другая злость - не та, что обычно. Старая злость. На что именно - Джун не знал. Поэтому он решил от неё отгородиться.

-[Конкурсы. Хорошо. Давай побеждать на конкурсах. Давай побеждать сокрушительно! Чтобы никто не мог отрицать. Чтобы твоё имя стало известно. Чтобы ты зарабатывал деньги. Чтобы никогда больше не дрожать над деньгами! Ты, Джун, ты один! Я этого с тобой не допущу!]

Тень дрожала. Дрожь, которая могла быть злостью, или возбуждением, или горем - невозможно было понять, чем именно.

Соён тихо смотрела на лицо Джуна. Это было выражение, по которому она поняла: этот ребёнок говорит каждое слово всерьёз.

-…Хорошо. Тётя поищет конкурсы, в которых ты сможешь участвовать.

Джун кивнул.

-Но, Джун.

-Да?

-Чтобы участвовать в конкурсе, надо как следует подготовиться. Твоя тётя может научить тебя лишь до определённой черты. - Соён на мгновение замолчала. - Тебе нужен настоящий учитель, Джун.

-[Учитель? Кто?] - Тень навострила уши.

В почтовом ящике профессора Ким Ёхана с кафедры живописи Университета Хонгик скопилось двести семнадцать непрочитанных писем. Почти всё - мусор. Уведомления о конференциях, административная переписка кафедры, приглашения на выставки, студенты с просьбами о рекомендательных письмах. И время от времени попадалось и такое: «Профессор, мой ребёнок очень хорошо рисует, пожалуйста, посмотрите». Одно-два в неделю. В большинстве случаев отправлено родителями: ребёнка хвалили на школьных уроках рисования, или учитель из подготовительной школы сказал, что у ребёнка талант. В девяти случаях из десяти прикреплённые картинки были одинаковыми - чуть лучше, чем у других детей. Профессор таких писем не читал. Точнее - удалял, прочитав только тему.

Сегодня пришло похожее письмо. «Мой племянник исключительно хорошо рисует». Племянник. Даже не сын, а племянник. Значит, отправила тётя? Или дядя? Профессор Ким фыркнул. Письма от семьи имели самую низкую достоверность. Кровь застилает глаза. Люди, которые внушают себе, что их ребёнок, их племянник, их внук рисует хорошо. Кровные узы - те отношения, в которых объективный взгляд отказывает быстрее всего.

И всё же он открыл письмо - как раз было свободное время. Нет, честно говоря, ему просто не хотелось читать материалы к заседанию кафедры.

«Этот ребёнок рисует сам с трёх лет». Три года. Профессор Ким приподнял уголок рта. В этой стране десятки тысяч детей, взявших в руки мелок в три года. Из них тысячи получают похвалу: «как хорошо рисует». Из них десятки действительно обладают талантом. Из них один, из которого что-то вырастет? Может, двое?

Он читал дальше. «Он прошёл через мелки, цветные карандаши, акварель и пастель, а недавно начал масляную живопись». Масло. Пятилетний - и масло? Профессор Ким снова фыркнул. Семья с немалыми амбициями. Всучили пятилетнему масло? Масло капризно в обращении: как смешивать краску, время высыхания, построение слоёв. Медиум, с которым даже взрослые поначалу мучаются, - пятилетнему? В голове профессора сам собой возник образ: родитель ждёт над душой у ребёнка, суетится над его картиной.

К письму было прикрепление. Профессор щёлкнул по нему без особых ожиданий.

Фотографии открылись. Они были выстроены в хронологическом порядке.

Первая. Рисунок мелками. Водоворот в небе. Звёзды. Деревня. Профессор узнал с первого взгляда. Рисунок, копирующий «Звёздную ночь» Ван Гога. Копия. Сносно. Направление вихрей более-менее выстроено, расстановка звёзд показывает осознание оригинала. Но копия есть копия. Родственники считают такое признаком того, что ребёнок «хорошо рисует», - впечатляет, потому что похоже. Но в искусстве копия - это тренировка, а не доказательство таланта. Старшеклассник, копирующий на таком уровне, не был бы чем-то особенным. Абитуриент художественного вуза нарисовал бы лучше.

Профессор перешёл к следующей фотографии. Те же вихри. Вторая версия. Вихрей стало два. Третья. Четвёртая. Пятая. Палец профессора на мгновение замер. Это была серия. Один и тот же сюжет повторялся и эволюционировал. Смазанные мелковые вихри обретали фактуру в цветных карандашах. Обычное дело: рисуешь одно и то же снова и снова - становишься лучше. Многие дети так делают.

Профессор листал дальше. Стадия акварели. Появился рисунок аквариума. Рыбы под водой. Цвет меняется с глубиной: сверху светлее, книзу темнее. Глаза профессора чуть сузились. Это не было простым копированием. Здесь было наблюдение. Ребёнок следил за направлением света.

Но. Профессор осадил себя. Не думай о возрасте. Информация вроде «он нарисовал это в таком-то возрасте» искажает суждение. Убери возраст - смотри только на картину. Убрать возраст - и это была картина новичка с хорошей наблюдательностью. Уровень, с которым можно работать при хорошем обучении. Особенный, но недостаточный, чтобы назвать гением.

Следующая фотография. Стадия пастели. Кувшинки. Палец профессора снова замер. Это был рисунок, осознающий «Кувшинки» Моне. Но это не было рисунком, копирующим Моне. Ребёнок растирал пастельную пудру, чтобы создать эффект растекающегося света. Он понимал свойства материала: что пастель - это пыльца, что если её растереть, она размывается, что это размытие можно использовать для рассеивания света.

Профессор увеличил фотографию. По краям листьев кувшинок пастельная пыльца просачивалась в цвет воды. Границы были мягкими. Намеренно мягкими. Профессор выпрямился и чуть подался к монитору.

Следующая фотография. Масляная живопись. «Звёздная ночь». Версия маслом. Профессор смотрел на фото несколько секунд. Неуклюже. Контроля над краской нет. Густые и тонкие места - всё вперемешку. Масло новичка.

Но. Мазки имели направление. Кисть двигалась вдоль вихрей. Короткие, густые мазки наслаивались друг на друга. Этого не было на стадии мелков - и начало проявляться в цветных карандашах, а теперь стало ясным в масле. Выражать движение объекта через направление мазков. Кто мог этому научить? В письме говорилось: «рисовал сам». От родственников - веры наполовину.

Следующая фотография. Масло. Кувшинки. Следующая. Масло. Переулок. Свет и тень. Следующая. Масло. Аквариум. Профессор остановил прокрутку и увеличил фото. Аквариум. В синей воде рыбы. Тот же сюжет, что и в акварельной версии. Но в масле он был другого порядка. Глубина воды выражалась толщиной краски. Верх написан тонко - мелкая вода, свет проходит насквозь. Низ написан густо - глубокая вода, куда свет не достигает. Толщина краски становится глубиной воды. Это выражение не могло возникнуть без понимания медиума масляной живописи.

Профессор прокрутил назад. «Мальчику пять лет». Пять лет. Минуту назад он думал: возраст надо убрать. Но этот аквариум надо было смотреть, вернув возраст на место. Тот, кто занимался маслом ничтожно малое время, совместил толщину краски с глубиной воды. Это не техника. Это способ мышления. Технике можно научиться. Способу мышления - не учатся.

-Мышление, которое накладывает материальность инструмента на материальность предмета, - пробормотал профессор.

Следующая фотография. Спина профессора выпрямилась. Масло. Гора. Слева была гора. Полупрозрачная краска истончалась кверху и исчезала. Справа - белое. Грунт холста остался как есть. Это было негативное пространство. Негативное пространство в масляной живописи. Профессор подался ближе к монитору, сам того не замечая.

Не то чтобы в масле никогда не было художников, оставлявших холст пустым. Поль Сезанн делал так: оставлял грунт местами на холсте. Но пустоты у Сезанна - это места, где форма осталась недостроенной. Это остаток конструкции, а не смысл. Вспомнился и Дзао Вуки - художник, растворивший негативное пространство Востока в масле. Но Дзао Вуки был абстрактен: гора не выглядела горой, это были отношения цвета и пространства, а не пейзаж.

Здесь было другое. Гора была горой. Конкретный пейзаж. И всё же за горой было пусто. Намеренно. Это пустое место было и туманом, и небом. Это была концепция пустоты из корейской традиционной живописи, применённая к маслу. Истончить краску до полупрозрачности, постепенно свести на нет, естественно перекинуть мост к пустому пространству. Это не было копией. Ни с кого не срисовано. Метод - не Сезанна и не Дзао Вуки. Ни корейская традиционная живопись, ни западная. Пустота, созданная материальностью масляной краски.

А над этой пустотой - одна-единственная птица. Маленькая чёрная точка, тронутая конте. Она превращала пустоту в небо.

Профессор поднялся со стула.

Последняя фотография. Рисунок конте. Портрет. Лицо девочки. Хвост. Большие глаза. Развёрнутые, уверенные плечи. Нарисовано несколькими линиями. Линия от подбородка к плечу - проведена одним движением. Нос - одной линией от брови до кончика. Ни одной разорванной кривой.

Это было потрясением. Сразу было видно: рисунок сделан на одном дыхании. Тридцать секунд? Или минута? Две? Пятилетний?

Свет слева. Конте положено плашмя на правую щёку и растёрто в тень. Шея длинная. Контуры упрощены. Профессор долго смотрел на этот набросок. В линиях был ритм. Такое нельзя выдать, научив. Сами линии жили.

Кто мог этому научить? Как, чёрт возьми, этому можно научить? Правда ли, что он «рисовал сам»? Нет. Это не имело смысла. Линии этого рисунка конте - это линии того, кто писал десятилетиями. Пятилетний нарисовал такое? Бессмыслица. Такого не может быть. Это нарушает законы мира.

Профессор снова сел. Он прошёлся по экрану от начала. От мелковых вихрей. Теперь он смотрел иначе - не убирая возраст, а читая в хронологическом порядке.

Мелки - неуклюже, но пытается выстроить направление вихрей. Цветные карандаши - появилась фактура, понял, как класть линии в одном направлении. Акварель - пытается выразить свет через растекание воды. Пастель - создаёт рассеивание света через размытие пыльцы. Масло - создаёт глубину толщиной краски. Пустота - создаёт пространство, не рисуя. Конте, портрет - ловит суть человека одними линиями.

Профессор скрестил руки и откинулся в кресле. Он смотрел в потолок.

Каждый раз, когда менялся инструмент, этот ребёнок схватывал его свойства. Мелок - это масса. Цветной карандаш - линия. Акварель - вода. Пастель - пыльца. Масло - толщина. Он понимал материальность каждого инструмента и находил способ выражения, соответствующий ей. Знал - хотя никто не учил. Нет, точнее: учился сам, без преподавания. В естественном состоянии.

Профессор взял телефон. Номер, написанный в письме. Хан Соён. Тётя ребёнка. Он позвонил. Два гудка - она подняла трубку.

-Алло?

-Это Хан Соён?

-Да, слушаю.

-Я видел письмо. - Профессор помолчал. Сказать надо было многое, но в голове не было порядка - позвонил второпях, что ему было несвойственно. - Вы сказали, ему пять лет?

-Да.

Профессор снова взглянул на портрет конте. Девочка с длинной шеей.

-Приводите его. Завтра же. Мне нужно увидеть ребёнка лично.

Он повесил трубку.

А потом профессор Ким Ёхан долго смотрел на монитор. Последняя фотография. Набросок конте. Упрощённые контуры. Кривая в один штрих. Длинная шея. Эту линию он где-то уже видел. Где именно - не мог вспомнить. Но эта линия не была линией пятилетнего.

Профессор выключил монитор и посмотрел в окно. Пять лет. Он велел привести ребёнка. Увидеть можно только своими глазами. Фотографий мало. Нужно заставить его рисовать прямо перед собой. Только тогда станет ясно - правда это или нет.

«И что… если правда?»

Профессор отогнал эту мысль. Не надейся. Надежда - мать разочарования.

Но руки дрожали. Давно уже чья-то картина не заставляла его руки дрожать.

Разговоры с переводчиком:

Очень интересно как учения Тени и профессора будут уживаться.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Корпус факультета живописи Университета Хонгик. Соён шла по коридору, держа Джуна за руку.

Она не ожидала, что ответ придёт так быстро. Профессор слыл человеком непростым - Соён думала, что он может вовсе не прочесть письмо. Но ответ пришёл сразу, и не просто ответ: он велел прийти лично на следующий же день. Значит, прочитал. И рисунки смотрел. Если так - всё казалось обнадёживающим. Такой профессор не мог не разглядеть гениальность, которую она видела в Джуне.

Здание было очень старым. Вдоль коридора висели студенческие работы: масло, акрил, смешанная техника. Джун на ходу разглядывал картины на стенах.

-[Это студенческие работы. Студенты университета. Люди чуть помладше твоей тёти.] - пояснила Тень. - [Мастерство - где во что. Эта ничего, эта так себе, а здесь… я даже не пойму, чего они хотели. Эй, эй, не смотри туда - глаза испортишь.]

Джун чувствовал примерно то же. В одних картинах краска была живой, в других - мёртвой. Он не смог бы объяснить разницу словами, но он её видел.

Четвёртый этаж. «Факультет живописи, кабинет Ким Ёхана».

Соён постучала в дверь.

-Войдите.

Низкий, сухой голос. Тот же голос, что и по телефону. Она открыла дверь.

Кабинет был тесным: стол, два стула, книжный шкаф. На трёх стенах висели картины - масло. Все - маслом. Едва Джун переступил порог - остановился. Соён тоже: Джун не двигался.

Джун смотрел на стену. Точнее - на картину.

Профессор Ким Ёхан сидел за столом. На вид - чуть за сорок. Худощав. Острые глаза. Чёрная футболка, кое-где испачканная краской. Профессор посмотрел на Джуна.

Он был маленький. Разумеется, маленький - ему пять лет. Но дело не только в этом: он и вправду был пятилетним. На руках у него всё ещё держалась неотмытая масляная краска. С одного взгляда было ясно: этот ребёнок рисует каждый день.

-Садитесь, - сказал профессор.

Но Джун не сел. Вместо этого он подошёл к стене.

-Джун?

Соён окликнула его, растерявшись, но Джун не слышал. Он остановился перед первой картиной на стене.

Это был портрет. Женщина. Сидящая, по пояс. Тёмный фон, свет собран на фигуре. Джун подался так близко, будто собирался прижаться носом к холсту.

Ким Ёхан приоткрыл было рот, но закрыл. Он решил посмотреть, что делает этот ребёнок.

-[……] - Тень молчала. Она смотрела на картину вместе с Джуном. Молчание длилось долго.

Глаза Джуна задвигались. Он охватил целое. Охватил детали. Снова - целое. Он смотрел на толщину краски, на направление мазков, на порядок, в котором ложились цвета.

-[Что ты видишь?] - спросила Тень.

-Этот человек сделал четыре слоя подмалёвка, - ответил Джун.

Он не обращался к Соён. Он говорил с Тенью. Но произнёс это вслух.

Глаза Ким Ёхана едва заметно дрогнули.

-Первый был серый. Второй - коричневый. На третий он положил телесный тон, а на четвёртый - вот этот цвет сверху.

Джун показал на щёку фигуры. Краска была построена в четыре слоя. Цвет нижних слоёв просвечивал сквозь зазоры верхних.

-Четвёртый цвет полупрозрачный, поэтому третий просвечивает. Вот почему кожа выглядит так. Если бы нанесли только один слой, такого цвета не получилось бы.

-[Превосходно.]

Ким Ёхан не шелохнулся.

Всё было верно. Эта картина была закончена в технике лессировки поверх четырёх слоёв подмалёвка: полупрозрачные слои краски накладывались друг на друга, создавая ощущение глубины кожи. И он прочёл это - не по фотографии, а глядя вживую, за считанные секунды.

Джун перевёл взгляд на другую часть. Он показал на руку фигуры.

-Здесь не кисть. Процарапано лопаткой(1).

Палец Джуна указал на поверхность краски. Он не коснулся её.

-Он соскрёб краску кончиком лопатки, чтобы вывести наружу нижний цвет. Поэтому на костяшках - светлая линия.

Губы Ким Ёхана чуть приоткрылись.

Сграффито. Техника соскребания краски, чтобы показать цвет нижележащего слоя. Разумеется, этот ребёнок не знает этого слова. Но он в точности прочёл, что было исполнено в картине прямо перед ним.

Джун перевёл глаза на фон.

-Фон сделан специально грубым. Фигура мягкая, а фон грубый. Поэтому кажется, что фигура как бы впереди.

Ким Ёхан откинулся на спинку кресла. Руки скрещены. Лицо бесстрастно. Но кончики пальцев вдавливались в предплечье - с силой.

Джун подошёл ко второй картине. Пейзаж. Город. Между зданиями падал свет. Джун и на этот смотрел долго.

-Это тот же человек, что написал ту, первую?

Он спросил у Соён. Соён посмотрела на Ким Ёхана. Ким Ёхан не ответил.

-…Всё, что здесь висит, - это картины профессора, - осторожно сказала Соён.

Джун снова посмотрел на пейзаж.

-Один и тот же человек написал, но мазки не такие, как там, - сказал Джун. - Та написана медленно. Осторожно. Слой за слоем. А эта - быстро. Сразу. Краска везде густая. И много процарапанных мест.

Глаза Ким Ёхана сузились.

-Ту написали, потому что хотели закончить.

Джун показал на портрет.

-А эту написали, потому что злились. Нет, не злились… будто вот-вот лопнет? Злость?

Джун склонил голову перед городским пейзажем.

Соён затаила дыхание. Ким Ёхан не двигался. Джун продолжил:

-Мазки злые. Здесь, вот здесь - крыша этого здания. Кисть прижали сильно, и краска раздавилась. Это не писали под контролем. Не получалось так, как хотелось, - и ударили сильно.

Джун обернулся и посмотрел на Ким Ёхана. Впервые - прямо в лицо профессору.

-Вы злились, когда это писали?

Ким Ёхан молча смотрел на Джуна. Всего пять лет. Ребёнок едва выше стола. И этот ребёнок прочёл в его картине злость.

Этот пейзаж был написан в Нью-Йорке. В тот вечер, когда галерея без объяснения причин отвергла его выставку. Он вернулся в мастерскую, поставил холст и писал. Три часа - размахивая кистью так, будто хотел разорвать холст в клочья. Эта злость осталась в краске. Картина висела на стене больше десяти лет, и никто никогда её не читал. Студенты называли её «динамичной». Коллеги-профессора - «экспрессионистичной». Этот ребёнок первым прочёл её как злость.

Ким Ёхан долго смотрел на Джуна. Потом произнёс:

-Верно.

Коротко.

Джун кивнул. И подошёл к третьей картине.

-[……Джун.] - тихо сказала Тень. - [У этого человека картины - это нечто.]

Джун и сам знал. Они отличались от тех, что он видел в музее. В музее картины были завершённые. Выстроенные. А в картинах этого человека он чувствовал другое. В краске жила неуспокоенная эмоция.

Третья картина. Пейзаж, почти абстрактный. Формы размыты, цвета текут. Джун долго смотрел.

-Эта… грустная, - сказал Джун.

Тихим голосом.

-Тот, кто это написал, хочет вернуться куда-то.

Впервые выражение лица Ким Ёхана изменилось. Едва заметно. Но изменилось.

Эта картина была написана сразу после возвращения в Корею. Он вспоминал последнюю мастерскую в Париже. Место, куда больше не вернуться. Утраченная слава. Будущее, растоптанное под ногами.

Ким Ёхан поднялся. Открыл ящик стола. Достал конте - Pierre Noire(2). И лист бумаги. Положил перед Джуном.

-Рисуй.

Джун посмотрел на конте. Такой же был у него и в собственной сумке. Но он взял тот, что протянул профессор.

-Что рисовать?

-Меня.

Ким Ёхан сел в кресло. Скрестил руки и посмотрел на Джуна.

-Рисуй меня.

-[……!] - Тень втянула воздух. А потом подошла вплотную к Джуну.

Всё так же, как тогда, когда он рисовал Хану в музее. Спокойный, тихий, уверенный голос.

-[Смотри на лицо.]

Джун посмотрел на лицо Ким Ёхана. Острые глаза. Впалые щёки. Рот с чуть опущенными уголками. Злость, затаённая в чертах.

-[Линия челюсти. В один штрих.]

Рука Джуна двинулась. Конте заскользил по бумаге. Линия челюсти - острая. Не то что мягкий овал Ханы. Джун последовал за этой резкостью. Конте прошёлся по бумаге, будто царапая её.

-[От лба к носу. Одна линия. Не разрывай.]

Лоб. Нос. Одна линия. Нос Ким Ёхана был длинным и прямым. Конте прошёл сверху вниз.

-[Глаза. У этого человека глаза глубокие. Затемни глазницы.]

Джун положил конте плашмя и растёр вокруг глаз. Тень углубилась. Глаза стали запавшими.

-[Рот. Закрыт. Закрытый рот - одна линия.]

Губы. Одна черта поперёк. Плотно сжатый рот.

Джун опустил конте.

Двадцать семь секунд - столько это заняло, когда Ким Ёхан посмотрел на часы.

Ким Ёхан был на бумаге. Метод тот же, что и с Ханой: шея чуть длиннее, контуры упрощены, в линиях - ритм. Но сходства с портретом Ханы - никакого. Набросок Ханы был светлым. Девочка, переполненная уверенностью. Этот набросок был тёмным. Человек, в тени которого жили злость и печаль. Одно и то же конте. Но вес линий менялся в зависимости от того, кого рисуешь.

Ким Ёхан взял лист. Он смотрел на него тихо. Долго-долго.

Упрощённые контуры. Длинная шея. Нос, проведённый одним штрихом. Растёртая конте тьма вокруг глаз. В линиях был ритм. Ни одной разорванной кривой.

Он уже видел эти линии. Он чувствовал это, когда смотрел на фотографию: эти линии он где-то видел. Ким Ёхан не специализировался на истории искусства. Он был живописцем. Но ему не нужен был диплом искусствоведа, чтобы понять, откуда эти линии.

Не приходило - как слово, вертящееся на кончике языка. Упрощённые формы. Длинная шея. Мягкая линия конте.

Ким Ёхан опустил лист на стол.

-Кто научил тебя этим линиям?

Джун покачал головой.

-Никто не учил.

-Ты сам пришёл к тому, чтобы рисовать так?

Джун кивнул.

Ким Ёхан смотрел на Джуна. Это не были глаза лгущего человека. Но это не были линии, которые можно создать самому. Это были линии того, кто писал десятилетиями. Они вышли из-под руки пятилетнего - но это не были линии пятилетнего.

Ким Ёхан посмотрел на Соён.

-Этот ребёнок действительно никогда не учился живописи?

-Никогда. Правда. Я тоже его не учила. Он просто рисовал сам и переходил от одного инструмента к другому.

Ким Ёхан снова взглянул на набросок. А потом - на свою картину на стене.

Этот ребёнок прочёл, сколько слоёв подмалёвка в его работе. Прочёл технику. Прочёл злость. Прочёл печаль. Прочёл, что он хочет вернуться куда-то. А когда берёт в руки конте - выходят такие линии.

Ким Ёхан посмотрел в окно. Долго.

Потом сказал, обращаясь к Соён:

-Я буду его учить.

Глаза Соён расширились.

-Не в университетской группе. Частным образом. Раз в неделю - пусть приходит сюда.

-Профессор, оплата… мы должны…

-Не говорите глупостей.

Ким Ёхан посмотрел на Джуна.

-Если я возьму деньги с этого ребёнка - опозорю имя своего учителя.

Джун смотрел на Ким Ёхана. Ему нравились картины этого человека. Картины, в которых ещё оставалось что-то живое.

-[Он.] - тихо сказала Тень. - [Подойдёт.]

Джун кивнул. Обращаясь к Ким Ёхану:

-Позаботьтесь обо мне.

Приветствие, какое мог бы сказать пятилетний. Краешек рта Ким Ёхана едва заметно приподнялся. Улыбкой это назвать было трудно, но на большее этот человек был не способен.

-Каждую субботу. В десять утра.

Ким Ёхан снова взял в руки набросок. Своё лицо, нарисованное Джуном.

Даже когда дверь закрылась и шаги Джуна и Соён затихли, Ким Ёхан всё смотрел на рисунок. Упрощённые контуры. Длинная шея. Нос в один штрих.

«Где я это видел?»

Эти линии. Он точно видел их раньше.

Ким Ёхан начал снимать с книжного шкафа альбомы по искусству. Один. Второй. Третий.

В ту ночь он не нашёл.

Но найдёт. Источник этих линий.

Ким Ёхан перелистывал страницы альбомов всю ночь.

1.Подразумевался мастихин - это специальные инструменты в виде художественных шпателей или ножей. Но так-как Джун ребёнок, решил, что это не вписывается.

[[image:/storage/reader-images/0817647a07a2d04bf93c8e23fc0cd00981cf7d0c.jpg]]

2. Pierre Noire - мягкий, угольный карандаш. Упоминался как-то в пятой главе.

[[image:/storage/reader-images/29931422588df5c0c357eda76db4585e82cb0bd0.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Весьма интересная сцена, где Джун читал настроение и суть картин. Действительно, иногда такое бывает, когда смотришь на чей-то рисунок и необъяснимо ощущаешь то, что чувствовал автор.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Они вышли из корпуса Университета Хонгик. Завывал холодный ветер.

Царствовал Ноябрь в Сеуле. Гинкго по всему кампусу пожелтели. Ли Джун поднял на них глаза. Сквозь жёлтую листву расходился солнечный свет.

[[image:/storage/reader-images/2e3613a41f5bdab67ac874c6f85065df57a0416c.jpg]]

Жёлтый кадмий. Если положить этот цвет на холст, какой толщины должен быть слой?

Пока он размышлял, Тень трещала без умолку:

-[Та картина профессора - подмалёвок на портрете. Телесный тон на третьем слое: охра телесная с белилами. Семь к трём, и самая малость кадмия красного…]

Тень была в восторге. Она смаковала картину - будто сто лет не видела хорошей живописи. Ли Джун пропускал слова Тени мимо ушей, но в голове у него крутилось то же самое. Охра телесная и белила, семь к трём. М-м. Вот как получился этот цвет. И чуть-чуть кадмия красного…

-Джун!

Его окликнула тётя. Он обернулся: она стояла у выхода из корпуса. Глаза у неё были красные.

-Почему ты плачешь?

-Не плачу!

Она плакала. Плакала уже тогда, когда вышла из здания.

-Честное слово, я переволновалась ещё сильнее тебя.

Соён присела рядом с Ли Джуном на корточки. Она шмыгала носом.

-Ты не испугался профессора, Джун? Когда он сказал, что будет тебя учить, - ты был в порядке? У меня сердце, кажется, готово было разорваться.

Ли Джун кивнул. Он был в порядке. Ни капли не испугался. Этот человек писал прекрасные картины. Ему понравились работы профессора - и такой человек предложил его учить. Вот и всё.

-[Твоей тёте всё видится иначе.] - тихо сказала Тень. - [А что, если он не разглядит? Что, если твой талант не пробьётся? Твоя тётя несёт этот груз. Если у тебя и правда есть талант, а тот человек его не увидел, - она бы решила, что сама виновата: не сумела как следует всё объяснить.]

Ли Джун посмотрел на тётю. Нос красный, глаза припухшие, волосы растрепались на ветру.

-Поздравляю, Джун. - Тётя улыбалась и плакала. - Сегодня я куплю тебе всё, что захочешь. Что бы ты хотел поесть? Самгёпсаль? Суши? Всё что угодно!

Ли Джун задумался. Ничего особенного ему не хотелось. Дома ждал холст - на «Кувшинках» оставался незаконченный участок. В голове всё ещё живо стояла структура подмалёвка портрета, который он видел в кабинете профессора. Хотелось поскорее вернуться и попробовать.

-Всё равно.

-Что значит «всё равно»? Сегодня особенный день.

-Тогда что-нибудь быстрое, чтобы пойти домой. Хочу рисовать.

Тётя вздохнула.

-Ладно, хорошо. Это же мой Джун.

Тётя взяла его за руку и они отправились прочь из кампуса, на главную улицу.

-[Поскорее. Нужно нанести ещё один слой лессировки на «Кувшинки» - так, как мы видели на портрете профессора.] - У Тени тоже, кажется, чесались руки.

Впереди показался фастфуд. Тётя показала на него.

-Давай поедим там. Быстро перекусим - и пойдём.

Ли Джун кивнул. Ему было всё равно, что есть.

Внутри было тепло. Яркий люминесцентный свет - такой же, как на первом этаже рыбного ресторанчика.

Тётя заказала у стойки. Два комбо-набора. Ли Джуну - чизбургер. Она принесла поднос, и они сели.

Ли Джун взял бургер, развернул обёртку и откусил. Только сейчас он понял, насколько был голоден.

-Вкусно?

-Ага.

Тётя с тёплой улыбкой смотрела, как племянник уплетает бургер. Они сидели бок о бок и ели.

-Профессор сказал «каждую субботу» - значит, в эту субботу первый урок.

-Ага.

-Что с собой брать? Твои масляные принадлежности?

-Он сказал: только альбом и карандаш.

Соён улыбнулась. Этот ребёнок вообще ни о чём не тревожился - или просто не знал, как это делается?

Ли Джун быстро доел бургер. Проглотил последний кусок и опустил взгляд на обёртку, оставшуюся в руке.

Он замер.

На вощёной бумаге был соус. Бумага, в которую заворачивали бургер, лежала на подносе полуразвёрнутой. Местами жир пропитал её насквозь, и бумага стала полупрозрачной. След, где майонез размазался под пальцем, - неровное белое пятно. Там, где упала капля кетчупа, - красная точка. Там, где жир от котлеты напитал бумагу, - коричневое пятно, расходящееся к краям.

Глаза Ли Джуна скользили по ним. Белое. Красное. Коричневое. Прозрачность жира.

-[На что ты смотришь?] - спросила Тень.

Ли Джун не ответил.

Белое пятно майонеза было похоже на лоб. Лоб, ловящий свет. Светлая область. Упавшая красная точка кетчупа - как губы. Тёмное пятно от жира - как тень, тень под подбородком.

-……А?

Ли Джун склонил голову, потом поднял бумагу. Посмотрел с изнанки.

-[……А? Не может быть.] - Тень тоже заглянула ему через плечо.

-Джун, что ты там разглядываешь? - спросила тётя. Ли Джун не слушал.

Кетчуп, что лежал рядом с картошкой. Ли Джун взял его. Разорвал пакетик. Выдавил немного кетчупа на край вощёной бумаги. Рядом выдавил майонез. Поднос превратился в крошечную палитру.

Ли Джун взял соломинку. Кисти не было - вместо неё соломинка. Окунул кончик в кетчуп и приставил к вощёной бумаге.

-[……Ты, прямо сейчас.]

Глаза Ли Джуна поднялись на тётю, сидящую напротив. Соён ела картошку и смотрела в телефон. Нос красный, глаза припухшие, и - потому что люминесцентный свет падал слева - на правую щёку ложилась тень.

Рука Ли Джуна двинулась.

На этот раз Тень не вела. Тень только молча смотрела. Рука Ли Джуна шла сама.

Он окунал кончик соломинки в кетчуп и ставил точки. Тётины волосы: красные точки ложились тесно, и он тянул их в линии. Там, куда доставал люминесцентный свет, он ставил их редко - оставляя светлым. С тёмной стороны точка ложилась на точку, глубже.

Окунул соломинку в майонез. Лоб. Нос. Там, где падал свет, - белые точки. Уже бывшее на бумаге майонезное пятно встретилось с новыми белыми точками и стало светлой плоскостью лба.

Смешал кетчуп и майонез. Розовый. Щёки. Пятна, уже бывшие на вощёной бумаге, становились частью картины. Случайность встречалась с намерением и превращалась во что-то иное.

-[……] - Тень молчала.

Ли Джун делал это один. Без помощи Тени. Без подсказок.

Он нарисовал глаза. Точка кетчупа - чуть вытянутая в линию. Под глазами - кетчуп лёг гуще. Тёмное под глазами. Синяки от дней без сна.

Рот. Одна-единственная капля кетчупа, что была здесь с самого начала, сидела точно там, где должны были быть губы. Ли Джун ничего не добавил сверху. Потому что эта одна капля уже была губами.

Чтобы этот рот выглядел улыбающимся - нужно было только тронуть по точке в каждом уголке. Ли Джун коснулся - губы улыбнулись. Это был рот, улыбающийся сквозь слёзы.

Ли Джун опустил соломинку.

На вощёной бумаге была его тётя.

Не такая, как Ю Хана, нарисованная конте. Не такая, как профессор Ким Ёхан, тоже нарисованный конте. Красные точки и белые точки и розовые точки, и жирные пятна, и следы соуса, которые были здесь с самого начала. Лицо, в котором смешались случайность и намерение.

Тётя была там. Его тётя: красный нос, припухшие глаза, тёмные круги от дней без сна - и всё же она улыбалась.

-Что ты делаешь?

Соён подняла глаза от телефона. Ли Джун смотрел на вощёную бумагу.

-А? Что это? Похоже на рису…

Слова Соён оборвались.

На вощёной бумаге было что-то. Это не было пятном. Это была картина. Поверх следов соуса было что-то добавлено кетчупом и майонезом.

-……Что это?

Вместо ответа Ли Джун поднял вощёную бумагу. Обеими руками. К люминесцентной лампе.

Пропитанная жиром бумага поймала свет. Белый люминесцентный, он просочился сквозь полупрозрачные участки. Когда люминесцентный свет прошёл сквозь вощёную бумагу, кетчуп засветился красным, майонез - белым, а те места, что пропитались только жиром, переливались тёплым золотом.

Красное, белое, розовое и золотое сияли на вощёной бумаге. Если смотреть сверху, прямо, это было лишь смутное подобие человека. Но если поднять к люминесцентному свету и смотреть снизу - проступало человеческое лицо. Лицо тёти.

Соён потеряла дар речи. Это была сама Хан Соён. Красный нос, припухшие глаза, тёмные круги. Она сама - улыбающаяся.

Это не была совершенная картина. В конце концов, её рисовали соломинкой и кетчупом. И пропорции были нарушены: он рисовал, подстраиваясь под случайные пятна на вощёной бумаге. Но она была там - бесспорно.

-……Это. Это я?

Ли Джун кивнул.

-Если на свет - красивее.

Сказал Ли Джун.

Глаза Соён снова наполнились слезами. Уже третий раз за сегодня.

Этот ребёнок впервые нарисовал свою тётю. Когда он рисовал Ю Хану в музее, когда рисовал Ким Ёхана в кабинете профессора, Соён только смотрела со стороны. Теперь это была его тётя.

-Глупый. Я и так красивая. Со светом или без.

-?

Соён шмыгнула носом и рассмеялась. А потом сфотографировала на телефон. Один снимок сверху - самого рисунка, и другой снизу - на просвет. И ещё один - как Джун держит бумагу.

-[……] - Тень всё ещё молчала.

Она смотрела на картину, которую Ли Джун нарисовал сам. Два белых глаза глядели на тётю, запечатлённую на вощёной бумаге.

Ли Джун рос с ослепительной скоростью. Он не просто рисовал на бумаге - он рисовал, предвидя, какое изображение проявится, когда бумагу осветят сзади. Создать такое - даже без её помощи. Тень чувствовала невыразимую гордость и одиночество разом.

-Тётя, пойдём.

Ли Джун встал. Снова закинул сумку на плечо. Вощёная бумага осталась лежать на подносе.

-Ты не заберёшь это? - спросила Соён.

Ли Джун опустил взгляд на вощёную бумагу. Кетчуп начинал подсыхать. Края темнели. Жир продолжал расползаться, размывая границы пятен. Через несколько минут это будет просто грязная бумажка.

-Нормально, - сказал Ли Джун. - Было весело.

Это значило: достаточно.

Соён посмотрела на Ли Джуна. Тот самый ребёнок, который в Пусане прятал сотни своих рисунков. Ребёнок, который складывал их, называя плохими, и задвигал под комод. И теперь этот же ребёнок собирается просто оставить рисунок - как будто это пустяк.

Соён ещё раз посмотрела на вощёную бумагу на подносе. Тётя, нарисованная кетчупом, улыбалась.

-Хорошо. Пойдём.

Соён взяла Ли Джуна за руку и вышла из закусочной. Стеклянная дверь закрылась за их спинами.

Минджи была студенткой колледжа и уже три месяца подрабатывала в бургерной возле Хондэ. Второкурсница художественного факультета, но нужно же было зарабатывать на учёбу.

Поджаривая котлеты на кухне, она бросила взгляд в зал. Там уже некоторое время сидела немного странная пара: молодая женщина и маленький ребёнок. Ребёнок что-то делал - на столе. Он склонился так низко, что ей не было видно.

Женщина вдруг замерла. Ребёнок что-то поднял - что-то вроде бумаги. К люминесцентным лампам. Они просидели так ещё немного, а потом ушли.

Минджи вышла из-за стойки и подошла к столу. Надо было прибраться за клиентами. Но её взгляд упал на поднос. На нём лежала вощёная бумага, на которой что-то было. Там был кетчуп. И майонез тоже. И следы соуса. Но пятна складывались во что-то. Что-то похожее на рисунок - только кетчуп растёкся, и было не разобрать.

Не думая, её рука поднялась - точно так же, как у той женщины и ребёнка. К люминесцентным лампам.

Когда она подняла вощёную бумагу к свету -

-Ох…

Пропитанная жиром бумага стала полупрозрачной и пропустила люминесцентный свет. Кетчуп засветился красным. Майонез - белым. Жирные пятна - золотым.

Там был человек. Женское лицо. Женщина с красным носом, тёмными кругами под глазами - улыбающаяся. Та самая женщина, что была здесь. С ребёнком. Даже растёкшееся и размытое, лицо было узнаваемо.

Нарисованное кетчупом. На вощёной бумаге. Соломинкой.

-Это? Тот маленький ребёнок…?

Минджи была студенткой художественного факультета. Она специализировалась на живописи. И она могла понять: это не просто шалость. Форма была построена из точек. У света было направление: слева - ярко, справа - темно. Следы соуса, которые были с самого начала, стали частью картины. Прозрачность вощёной бумаги была использована так, чтобы изображение раскрывалось, когда подносишь к свету.

Кто мог его этому научить? Это не было случайностью.

Одной рукой Минджи держала вощёную бумагу перед люминесцентной лампой, другой - достала из кармана телефон. Сфотографировала. Момент, когда люминесцентный свет прошёл сквозь вощёную бумагу. Момент, когда кетчуп засветился красным. Момент, когда женское лицо улыбнулось внутри света.

Минджи проверила снимок. Вышел нормально. Не так хорошо, как вживую, но достаточно, чтобы понять, чем был этот рисунок кетчупом на просвет.

Она на мгновение заколебалась. Потом открыла популярное изображение по выкладываю фотографий и коротких видео. Выложила фото и написала подпись:

«Посетитель оставил это у нас на подработке. Ннарисовал человека на обёртке от бургера кетчупом. Подносишь к свету - и получается вот это. Сделал это маленький ребёнок, что был с ней??? До мурашек! Наверное, мне стоит бросить искусство».

И опубликовала.

Минджи посмотрела на вощёную бумагу. Кетчуп подсыхал дальше, красное становилось коричневым. Жир расползался, и очертания лица вместе с ним. Через несколько минут это будет просто мусор.

Минджи ещё раз взглянула на вощёную бумагу. Потом смяла её и бросила в корзину.

Так принял свой конец третий портрет Ли Джуна. Вощёная бумага легла среди прочего мусора в корзине. Кетчупная тётя улыбнулась в темноте - и исчезла.

Но фотография осталась. В интернете.

Той ночью фото Минджи получила двадцать три лайка. Пришло и несколько комментариев - особенно заинтересовались её однокурсники с художественного факультета.

[Это серьёзно?]

[Ребёнок нарисовал? Сколько лет?]

[Не фотошоп?]

[Ого, на просвет - и правда мурашки]

[Может, и мне бросить художественный и пойти в армию]

Минджи уснула, читая комментарии. Через двадцать четыре часа сториз должна была исчезнуть. Но до того, как это случилось, кто-то сделал скриншот. А скриншот не исчез.

Это был день, когда искусство Ли Джуна впервые вышло в мир. Без ведома Ли Джуна, без ведома его тёти, без ведома Тени.

Разговоры с переводчиком:

Интересное развитие событий. Весьма преинтересное.

Суббота, 9:50 утра.

Соён, держа Джуна за руку, вошла в корпус факультета живописи Университета Хонгик. Коридор четвёртого этажа. Дверь кабинета-мастерской. Соён постучала.

-Войдите.

Когда она открыла дверь, Ким Ёхан сидел за столом. То же место, что и в прошлый раз. Та же чёрная футболка - только пятна краски переместились.

-Опекун может подождать снаружи.

Соён замялась.

-Уроки - только для нас двоих.

Соён посмотрела на Джуна. Джун кивнул. Это значило: он в порядке.

-Хорошо, я буду рядом. Позови, когда закончите.

Соён вышла, дверь закрылась. В кабинете они остались вдвоём.

Ким Ёхан посмотрел на Джуна. Джун разглядывал картины на стене - те же, что и в прошлый раз. Портрет. Пейзаж. Третья, почти абстрактная.

-Садись.

Джун сел на стул. Стул был высоким, и ноги не доставали до пола.

Ким Ёхан вынул из ящика лист бумаги. Это был контурный набросок, сделанный Джуном в прошлый раз, - лицо Ким Ёхана. Рядом он положил другой лист - ксерокопию из альбома по искусству. Женское лицо, нарисованное конте. Вытянутая шея. Упрощённые контуры. Миндалевидные глаза.

Внизу была мелкая подпись: «Амедео Модильяни, Портрет женщины, 1917».

Ким Ёхан положил оба листа рядом и долго их разглядывал. Потом убрал копию Модильяни обратно в ящик. Это было не для Джуна - для его собственного подтверждения.

-Сегодня рисовать не будем. Просто поговорим.

Джун кивнул. Ему хотелось рисовать, но он сдержался. Даже маленький Джун понимал: так надо.

-Почему ты рисуешь? - прозвучал первый вопрос.

Джун задумался на мгновение.

-Потому что хочется. Потому что не могу не рисовать.

Выражение лица Ким Ёхана не изменилось.

-А если не рисовать?

-…Не знаю. Я всегда рисовал. Наверное, как будто лопну.

Ким Ёхан взвесил ответ и перешёл к следующему вопросу.

-Что ты нарисовал первым?

-Вихрь.

-Вихрь?

-Картинку, где небо кружилось. Я увидел её в журнале. Вот такого размера.

Джун прижал два больших пальца друг к другу - показывая, какой крошечной была картинка.

-Где ты увидел журнал?

-У нас в рыбном ресторанчике. Журнал о путешествиях.

-Ты знаешь, что это за картина?

Джун покачал головой.

-Даже названия не знаешь?

-Нет.

-А имя того, кто её написал?

-Нет.

Ким Ёхан на мгновение замолчал. Ему говорили, что ребёнка никогда не учили живописи, - но он не ожидал, что даже это осталось за бортом. Большинство родителей, едва заметив у ребёнка талант, бросаются вбивать в него любые знания. А этот мальчик даже не знал названия картины, которую перерисовывал сотни раз. Равнодушие семьи граничило с абсурдом.

Ким Ёхан снял с полки альбом - альбом Винсента Ван Гога. Раскрыл на нужной странице и положил перед Джуном. «Звёздная ночь». Полностраничная репродукция. Зрачки Джуна расширились.

Это был не отпечаток размером с ноготь из журнала. Репродукция в альбоме была величиной с две раскрытые ладони. И краски были яркими. Вихри кружились. Звёзды сияли. Деревня спала. Дыхание Джуна участилось.

-Эта.

-Это та картина, что ты видел?

-…Да. Это она.

Палец Джуна прошёл над репродукцией, не касаясь её. Проследил поток вихрей. Пересчитал звёзды одну за другой. Картина, которую он рисовал сотни раз на протяжении двух лет, была прямо перед ним. Больше, чем в журнале. Чётче, чем в журнале.

-Человека, который это написал, звали Винсент Ван Гог. Голландец. Он написал это сто пятьдесят лет назад.

Джун поднял голову и посмотрел на Ким Ёхана.

-Винсент?

-Ван Гог.

Джун снова посмотрел на репродукцию. У того, кто это написал, было имя. Два года он был просто «тот, кто нарисовал картинку в журнале».

-Этот человек… каким он был?

Первый интерес, который Джун проявил к другому человеку.

Ким Ёхан перевернул альбом к обложке. Там был автопортрет Ван Гога. Рыжая борода. Напряжённые глаза. Фон, на котором мазки закручивались вихрями.

[[image:/storage/reader-images/8614f0769b45369f3b584d92368307e168a30805.jpg]]

-Художник. Человек, который всю жизнь делал то же, что ты сейчас. Только и делал, что писал. Как одержимый.

Джун посмотрел на автопортрет. В глазах этого человека было что-то странное. Будто его что-то преследовало. Будто внутри у него что-то горело.

-Но его картин никто не покупал.

Голова Джуна чуть склонилась.

-Он писал всю жизнь, но при жизни не продал почти ничего. Денег никогда не было. Вечно не хватало еды. Краски и хлеб он покупал на деньги, которые присылал младший брат.

Рука Джуна остановилась. Палец, которым он водил над репродукцией, опустился.

-Младший брат?

-Да. Брат по имени Тео. Этот брат посылал ему деньги всю жизнь. И Винсент всегда терзался виной перед братом, который из-за него оставался в бедности.

Джун молчал. Младший брат посылал деньги старшему. Совсем как его мама с папой посылали деньги тёте. Чтобы купить краски Джуну.

-И… что с ним случилось?

-Винсент Ван Гог… умер несчастным. В тридцать семь.

Тридцать семь. Примерно столько же, сколько его папе.

Джун посмотрел на Ким Ёхана. Глаза у него дрожали.

-Несчастный человек. Никто его не признавал. Картины только накапливались, и никто их не покупал. И только после смерти люди поняли, какие великие картины создал этот человек.

Джун снова посмотрел на «Звёздную ночь» в альбоме. Человек, написавший эти вихри, умер - и никто его не признал. Никто не посмотрел на эти звёзды, на это небо. Он вспомнил ту ночь, когда свалился с горячкой. Огромное небо из сна. Вихри. Деревня спала. Никто этого не видел. Никто не знал этого человека.

Глаза Джуна покраснели.

-…Почему? - Голос дрожал. - Почему его никто не признал?

Ким Ёхан посмотрел на Джуна. Пятилетний ребёнок плакал о смерти Ван Гога. Ребёнок, который два года копировал эту картину.

-Время ему не подходило. В истории искусства так бывает часто. Люди той эпохи просто не могли понять, как он писал.

Джун сидел, опустив взгляд.

Ким Ёхан помедлил. Потом, после короткого колебания, достал ещё один альбом.

-В ту же эпоху жил ещё один художник.

Он перелистнул страницы. Появился портрет женщины. Вытянутая шея. Миндалевидные глаза. Упрощённые контуры. Это был тот самый художник, которого Ким Ёхан выслеживал всю ночь, - тот, чья линия напоминала линию Джуна.

[[image:/storage/reader-images/42757b724ec707ca848576982c5c336999f0769a.jpg]]

-Амедео Модильяни. Итальянец. Писал в Париже.

Ким Ёхан следил за лицом Джуна. Никакой реакции. Ребёнок, у которого перехватило дыхание при имени Ван Гога, чьи глаза покраснели от его истории, - перед Модильяни остался совершенно спокоен. Лицо человека, впервые слышащего это имя.

«Он не знает. Этот ребёнок не знает Модильяни». Ким Ёхан утвердился в этом. «Тогда откуда, чёрт возьми, взялась эта линия конте?»

Он подавил этот вопрос и продолжил:

-Этот человек тоже был беден. Пожалуй, ещё беднее Ван Гога. Он писал в Париже, но никто не покупал его работ. Он был беден и к тому же болен. Есть было нечего, так что пришлось расстаться с семьёй.

Джун слушал тихо. Не так, как с Ван Гогом: сочувствие было, но не личное. Лицо ребёнка, слушающего грустную историю.

-Этот человек тоже умер несчастливым. В тридцать пять. Его тоже признали только после смерти. А его семья…

Ким Ёхан осёкся и закрыл альбом. Слишком тяжёлая история, чтобы рассказывать маленькому ребёнку.

-Ван Гог и Модильяни теперь оба - великие художники в истории искусства. Их имена знают все. Одна-единственная картина уходит за десятки миллиардов вон.

Джун кивнул. Он не знал, сколько это - десятки миллиардов. Но всё равно стало легче: теперь это художники, которых знают все. Пусть поздно, но их признали.

-Однако при жизни они были бедны. Не могли заработать. Потому что быть великим художником и зарабатывать деньги - не одно и то же.

Джун посмотрел на Ким Ёхана. Глаза у него всё ещё были красными.

-Я хочу зарабатывать деньги.

Это вырвалось словно ниоткуда.

Глаза Ким Ёхана дрогнули. Это говорил ребёнок, который только что плакал о смерти Ван Гога.

-…Я к тому, что стать великим художником не всегда означает деньги…

-Я хочу зарабатывать деньги.

Тот же ответ. Без колебаний.

Ким Ёхан откинулся в кресле. Он снова посмотрел на мальчика. Пятилетний, ноги не достают до пола.

-Почему?

Он понимал желание писать хорошо. Понимал скорбь о несчастной судьбе художника. Но деньги? От пятилетнего?

Джун закрыл рот. Казалось, он собирает мысли в порядок. Через мгновение, словно разложив всё по местам, он заговорил:

-Мой папа ещё затемно идёт на рынок за рыбой. Весь день стоит и режет рыбу. Мама с утра до ночи готовит и разносит еду. Когда вечером поднимается наверх - падает и засыпает. Тётя не спит ночами напролёт. Вечно вымотанная. Кожа под глазами тёмная.

Голос Джуна был будничным.

-Это всё из-за меня. Потому что краски и холсты дорогие. Папа присылает деньги, тётя тоже на меня тратится. А я просто рисую.

Ким Ёхан молчал.

-Я не хочу, чтобы моя семья страдала из-за денег. Чтобы этого не было - надо зарабатывать.

Джун посмотрел Ким Ёхану прямо в глаза.

-Потому что единственное, что я умею, - это рисовать. Если можно заработать живописью - я хочу заработать живописью.

Ким Ёхан долго смотрел на Джуна. Этому ребёнку пять лет. Пятилетний говорит о деньгах. И причина - не тщеславие.

Он хотел оставить мальчика свободным, а не учить. В этом возрасте так правильно: пусть рисует вволю, время само растит ребёнка. Но. Ребёнок, который чувствует, что его семья страдает из-за него. Ребёнок, который пишет под этим грузом. Оставленный в одиночестве, этот ребёнок будет им раздавлен.

Семья, работавшая целыми днями. Судя по всему, занятость служила оправданием - и мальчику, скорее всего, не уделяли настоящего внимания. Доказательство: он писал так, а Ван Гога не знал. Решимость Джуна зарабатывать была, вероятно, реакцией на это. «Дома не хватает денег, поэтому семья вечно занята». «Если я принесу деньги - может быть, у семьи найдётся время для меня?» Так мог подумать ребёнок, выросший в одиночестве. К такому выводу пришёл Ким Ёхан.

-Мы говорили о Ван Гоге, - заговорил Ким Ёхан, устраиваясь в кресле по-другому. - И о Модильяни.

Джун по-прежнему не реагировал. Помнил, но это, казалось, ничего в нём не всколыхнуло.

-Оба стали знамениты после смерти. А при жизни были бедны. Но в ту же эпоху жил ещё один художник.

Ким Ёхан поискал в телефоне и показал ему фотографию.

Пабло Пикассо. Лысая голова. Острые глаза. Старик в шортах на пляже. Фотография богатого, абсолютно уверенного в себе человека.

-Пабло Пикассо. Этот человек - тоже великий художник. Он изменил ход истории искусства.

Джун рассматривал снимок. Не такое чувство, как от автопортрета Ван Гога. В глазах Ван Гога был огонь. В глазах этого человека - лезвие.

-Этот человек преуспел при жизни. В отличие от Ван Гога и Модильяни.

Глаза Джуна вернулись к Ким Ёхану.

-Он зарабатывал деньги. Громадные. Больше, чем можно представить. Он знал, как поднять цену своим картинам и как их продать. Знал, как собрать вокруг себя людей. Так он и прожил - богатым, за девяносто, а потом ушёл. Рисуя всю жизнь.

-Почему?

-Почему он преуспел? - Ким Ёхан сделал паузу. - Потому что писал хорошо. Но это не всё. Ван Гог писал хорошо, и Модильяни писал хорошо. Отличие Пикассо было в том, что он умел вывести свои работы в мир. Знал, с кем встречаться, в каких залах стоять, как продать собственное имя.

Джун слушал тихо.

-У Ван Гога и Модильяни ничего этого не было. Они умели только писать. Работы были гениальные, но они их не показывали. Не могли заставить мир увидеть. А Пикассо - мог.

Ким Ёхан убрал телефон. Потом снова открыл альбом Ван Гога. «Звёздная ночь».

-Когда Ван Гог писал это, никто на это не смотрел. Теперь это знает весь мир. Но случилось это только после смерти Ван Гога.

Ким Ёхан посмотрел на Джуна.

-Признание при жизни или признание после смерти. Картина - одна и та же. Но жизнь художника - совершенно разная.

Джун сидел неподвижно. На стуле, с которого не доставали до пола ноги.

-Фракции. Политика. Связи. Национальность. Вещи, не имеющие к живописи никакого отношения, решают судьбу художника. Так было и есть до сих пор.

Краешек рта Ким Ёхана цинично изогнулся.

-Превосходный пример - я сам. Конченый неудачник, застрявший читать лекции студентам.

Джун не ответил. Но слушал.

-Ты сказал, что хочешь зарабатывать деньги.

-Да.

-Живописью.

-Да.

-Тогда ты не можешь стать Ван Гогом.

Глаза Джуна дрогнули.

-Ты должен жить как Пикассо. Но… пока это трудно. Особенно в такое время, как сейчас.

Ким Ёхан посмотрел в глаза Джуну. Глаза, в которых кружился загадочный талант. Ребёнок с линией Модильяни - самого несчастного художника в мире. Хрупкий. Всего пять лет. Слишком уязвимый, чтобы предъявить его миру.

Сможет ли он защитить этого ребёнка?

Ким Ёхан сжал зубы.

-Ты будешь писать лучшие картины. Такие, чтобы никто не мог отрицать. А остальное возьму на себя я.

Джун посмотрел на Ким Ёхана. Он не знал в точности, что этот человек собирается делать. Но он почувствовал. Волю встать перед миром вместо него.

-Ни о чём, кроме живописи, не тревожься. Твоё единственное дело - писать хорошие картины.

Джун кивнул.

-Взамен. - Ким Ёхан поднял палец. - Каждую субботу. Не пропускать ни одной. Делать всё, что я говорю. Иногда придётся рисовать то, что не хочется. Но бессмысленного я не заставляю. Доверься мне.

Джун снова кивнул.

-И ещё одно.

Ким Ёхан посмотрел Джуну в глаза.

-Хорошо ешь. Хорошо спи. Выходи на улицу и играй. Не запирайся в комнате. Выходи и смотри на мир. В твоём возрасте это важнее живописи.

Джун склонил голову. Лицо человека, не понимающего, почему это важно.

-Знаешь, как Ван Гог мог так писать? Потому что выходил на улицу и смотрел. Потому что видел небо, пшеничные поля, людей. Он мог это написать, потому что видел. Сиди взаперти - и писать будет нечего.

Джун задумался. Так было и в Пусане. Он видел рыб в аквариумах, свет в переулках, работу отца с ножом. Того, чего не увидел бы, - не смог бы и написать.

-Хорошо.

Ким Ёхан кивнул.

-На сегодня всё. Приходи на следующей неделе. В сумку положи только карандаш и альбом.

Джун спустился со стула и направился к двери, но обернулся.

-Дяденька.

-Зови меня Учитель.

-Учитель.

-Что?

-Сколько картин написал Ван Гог?

Ким Ёхан на мгновение задумался.

-Одних масляных работ - около девятисот. Рисунков - больше тысячи.

Глаза Джуна расширились. Тысяча. Самое большое число, до которого Джун умел считать.

-Он писал десять лет. Начал поздно: в двадцать семь, умер в тридцать семь.

Девятьсот за десять лет. Джун не мог подсчитать. Числа были слишком большие - он даже толком не учил арифметику. Но он почувствовал: этот человек писал как одержимый.

-Я тоже буду много рисовать.

Краешек рта Ким Ёхана чуть приподнялся.

-Но пока будешь - ешь, спи и играй.

Джун кивнул и открыл дверь.

Дверь закрылась. Ким Ёхан остался один. Он долго сидел в кресле без движения.

Открыл ящик. Там лежала ксерокопия репродукции Модильяни, которую он убрал раньше. Он вынул её. Рядом положил набросок Джуна конте. Вытянутая шея. Упрощённые контуры. Кривая, проведённая одним штрихом. Та же линия. Линия Модильяни была в том наброске, что нарисовал Джун.

Амедео Модильяни. Париж. Нищета. Алкоголь. Болезнь. Проклятие. И смерть в тридцать пять. За ней - самоубийство жены. Вот слова, которыми его описывают.

Перед смертью Модильяни был вынужден отослать возлюбленную и дочь обратно к её родителям. Потому что был беден. Потому что было нечего есть. Он умер в одиночестве. В тридцать пять. На следующий день его возлюбленная, Жанна Эбютерн, выбросилась из окна пятого этажа. Восемь месяцев беременности. Дочери, которую они оставили, был один год. О том, как она прожила жизнь без родителей, - нет нужды говорить.

Это могло быть совпадением. Ребёнок из бедной семьи, который тревожится о деньгах, - не такая уж редкость. Но эта линия не могла быть нарисована случайно. Линия набросков Модильяни. Чтобы пятилетний сам пришёл к этой линии - невозможно.

Кто-то есть рядом. Рядом с этим ребёнком.

Ким Ёхан был в этом уверен. Кто это - он не мог сказать. Даже не пытался. Он живописец, а не учёный. Но одно было несомненно: откуда бы ни взялась эта линия, то, что этот ребёнок рисовал, - настоящее. Он видел своими глазами. Мальчик взял конте и нарисовал его лицо. За двадцать семь секунд. В рисунке мальчика он прочитал злость и печаль. Это целиком была способность самого ребёнка.

Ким Ёхан размышлял, разглядывая два наброска, лежащие рядом.

Модильяни жил в бедности и умер от болезни. Ван Гог жил в бедности и умер безумным. Пикассо жил в богатстве и умер от старости.

Нельзя допустить, чтобы этот ребёнок стал Ван Гогом или Модильяни. Он сказал, что сделает этого ребёнка Пикассо. Для этого одной живописи недостаточно. Мир не так прост. Никто не знал этого лучше самого Ким Ёхана.

Ким Ёхан взял телефон. Полистал список контактов. Пак Санхун. Директор Корейской художественной ассоциации. Человек в центре корейского художественного мира. Человек, сидящий в сердцевине паутины связей. Тот, кто начинал с похожих позиций, но пошёл по другой дороге. Они перестали общаться после жестокой ссоры на заседании кафедры три года назад. Если станет известно, что Джун - его ученик, это непременно обернётся помехой. Такого допустить нельзя.

Пак Санхун был именно тем типом человека, которого Ким Ёхан больше всего презирал. Человек, который сам не мог писать картин, но покупал и продавал чужие. Человек, выстраивавший людей в рейтинги по собственному вкусу. Человек, кланявшийся авторитетам и изгонявший всех, кто был вне его фракции.

Ким Ёхан держал телефон и долго смотрел на экран. Имя «Пак Санхун» светилось на дисплее. Гордость не давала нажать кнопку.

Ким Ёхан снова взглянул на набросок Джуна. Там было его лицо. Человек со злостью и печалью, залёгшими глубоко в чертах. Его собственное лицо - прочитанное мальчиком.

Слова о том, что надо зарабатывать деньги. Слёзы перед смертью Ван Гога. Линия Модильяни.

Ким Ёхан нажал кнопку вызова.

Гудок. Второй. Третий.

Трубку подняли.

-…Алло?

Настороженность. Естественно - после трёх лет молчания.

-Это я. Ким Ёхан.

Тишина.

-У меня просьба.

Ким Ёхан посмотрел в окно. Гинкго на кампусе пожелтели.

-Давай встретимся и поговорим. Я угощу тебя обедом.

Разве когда-нибудь из уст этого человека исходило предложение угостить обедом? Собеседник, должно быть, тоже это почувствовал и какое-то время молчал.

-Ты… это точно ты, Ким Ёхан? Что на тебя нашло?

-Да. Нашло.

-…У тебя что, диагностировали что-то смертельное?

Это была не простая шутка. Ким не был из тех, кто первый идёт на контакт, если не случилось чего-то настолько серьёзного.

Ким Ёхан посмотрел на свою картину на стене. Нью-йоркский пейзаж, написанный в ярости. Та картина, которую Джун прочитал как «написанную в злости».

-Это было бы тоже неплохо. Но у меня новость получше. Расскажу при встрече. Тебе будет интересно.

Он повесил трубку.

Ким Ёхан убрал набросок Джуна в ящик. Репродукция Модильяни осталась снаружи.

Длинношеяя женщина смотрела на Ким Ёхана снизу вверх.

О чём думал Модильяни, когда писал эту женщину? Представлял ли свою голодную дочь? Тревожился ли, что кончается краска? Думал ли о завтрашнем хлебе?

Ким Ёхан прикрыл репродукцию.

Этот ребёнок - не Модильяни.

Возможно, у него линия Модильяни.

Но жизнь этого ребёнка не станет жизнью Модильяни.

Потому что я этого не позволю.

Разговоры с переводчиком:

Глава очень... пронзительная. Ведь речь не просто о искусстве, не просто о том, что автор вложил в свои произведения, но о судьбах. Жестокости жизни тех кто не смог продвинуть свой талант при жизни.

Традиционный корейский ресторан в Чонно. Ким Ёхан выбрал его сам: если уж «угощать обедом», то следовало соблюсти приличия. Но выбери он что-то слишком шикарное - только дал бы собеседнику повод для насмешки.

Отдельный кабинет на втором этаже. Собеседник уже ждал.

Пак Санхун. Круглые очки. Аккуратное кашемировое пальто перекинуто через спинку стула. Он цедил воду. Увидев Ким Ёхана, поставил стакан.

-Пришёл.

-Да.

Сухое приветствие. Прошло три года. За это время Пак Санхун стал директором Корейской художественной ассоциации, а Ким Ёхан всё так же читал лекции студентам в университете.

Ким Ёхан сел напротив. Подали закуски - маленькие тарелки заполнили стол. Оба взялись за палочки.

Было неловко. То, что случилось три года назад на заседании кафедры, всё ещё висело в воздухе. Резкость Ким Ёхана: «Художественное образование ставят на службу рыночной логике». Возражение Пак Санхуна: «Не следуй рыночной логике - и студенты будут голодать». «Ты просто набиваешь собственные карманы, прикрываясь студентами!» - «Ты никогда и не был в профессии, что ты вообще понимаешь?» Оба повысили голос, и в итоге заседание развалилось. Два человека, смотревшие в прямо противоположные стороны. Именно поэтому каждый из них прекрасно знал, что думает другой.

-Как поживал?

Пак Санхун спросил первым, поддевая палочками приправленную зелень.

-Не жалуюсь.

-А лекции?

-Всё как всегда.

-Картины?

-Всё ещё пишу.

Ответы Ким Ёхана были короткими. Пак Санхун чуть поднял глаза.

-Ты всегда был немногословен, но разве так ведёт себя человек, который сам предложил угостить обедом?

-…

-Звонишь мне после трёх лет молчания и говоришь, что угостишь обедом. Не выпивкой - обедом? Ты ведь по-прежнему не пьёшь?

-Нет.

-Ну да. Ты всегда был таким.

Пак Санхун издал густой смешок - не лёгкий.

-Когда я спросил, что на тебя нашло, ты сказал: «новость получше смертельной болезни», да? Что-то я не припомню, что можно счесть лучшей новостью, чем смертельная болезнь Ким Ёхана. Так что же это?

Ким Ёхан отложил палочки. Он съел всего две ложки риса. Пикировка кончилась. Затяни он ещё - и собственный нрав не выдержит.

-Я хочу тебе кое-что показать.

Ким Ёхан вынул из сумки планшет. Включил экран и открыл галерею. Фотографии были разложены по порядку. Хронологически. Сначала - мелки, вихрь. Затем - цветные карандаши, вихрь. Акварель, «Аквариум». Пастель, «Кувшинки». Масло: «Переулок», «Аквариум», гора с пустотой.

Он пододвинул планшет Пак Санхуну.

-Смотри по одной.

Пак Санхун взял планшет. Поправил очки и посмотрел на первое фото. Мелковый вихрь.

-Копия Ван Гога.

Плоская реакция. Следующая. Следующая. Следующая. Цветные карандаши. Акварель. Пастель. Палец Пак Санхуна листал фотографии ровно - ни быстро, ни медленно. Профессиональный темп. На масляных работах темп чуть замедлился. На «Аквариуме» палец на мгновение замер. Но скоро двинулся дальше. На горе с пустотой - снова остановился. Две секунды. И пролистнул дальше.

Последнее фото. Рисунок конте. Лицо Ким Ёхана.

Палец Пак Санхуна замер. Пять секунд. Десять.

А потом раздался звук.

-Пф-ф.

Смех. Смех, который он попытался - и не смог - сдержать.

-Ха! Ха-ха-ха!

Смех вырвался прежде, чем Пак Санхун успел что-то сделать. Он хохотал, схватившись за живот, - так громко, что маленький кабинет звенел.

-Что смешного? - Ким Ёхан сузил глаза.

-Ай, погоди. Погоди секунду.

Пак Санхун вытер уголки глаз и снова надел очки. Потом опять посмотрел на планшет. Набросок конте. Лицо Ким Ёхана. Упрощённый контур. Острая линия челюсти. Глубоко посаженные глаза. Плотно сжатый рот. Злость, залёгшая в складках.

-Ты - вылитый.

Пак Санхун сказал это, хлопнув по планшету.

-Глянь на эти глаза! Ну чисто упёртый баран. А рот? Сжат так, будто говорит: «Всё, что я сказал, - истина, заткнитесь все».

-…

-Никогда не видел, чтобы тебя так точно поймали. Кто это нарисовал? Твой студент из университета? Ты хочешь меня с ним познакомить?

Ким Ёхан не ответил.

-Хотя нет, погоди: если бы это был твой студент, ему бы не понадобилась моя помощь, верно? Ты бы и сам мог его поддержать - так зачем тогда я?

Пак Санхун унял смех и отложил планшет.

-Но, давай начистоту.

Пак Санхун выпрямился. Вернулись глаза профессионала.

-Предыдущие фото: от мелков до масла. Глаз есть, наблюдательность есть. Материальность инструментов схватывает. И масло с пустотой - экспериментальное, интересно. Но.

Пак Санхун постучал пальцем по экрану планшета.

-Этого недостаточно, чтобы вызывать меня сюда, Ким Ёхан. Абитуриенты художественных вузов с таким глазом тоже встречаются. Просто немного хорош - и всё.

-Пять лет.

Палец Пак Санхуна замер.

-Что?

-Мелки - в три года. Цветные карандаши - в четыре. Масло он впервые взял в руки в пять. Этот набросок конте он нарисовал за двадцать семь секунд. Пятилетний, меньше месяца знакомый с маслом. Прямо передо мной.

Пак Санхун не двигался. За стёклами очков его глаза были прикованы к экрану.

-…Пять лет?

-Пятилетний, который никогда не проходил формального художественного обучения. Полностью самоучка.

Взгляд Пак Санхуна вернулся к мелковому вихрю. Глаза у него были уже не те, что в первый раз. «Трёхлетний сделал это?» Акварель. «Четырёхлетний - и уже направление света?» Масляные «Кувшинки». «Пятилетний - глубина от толщины краски?» Набросок конте. Двадцать семь секунд. Пять лет.

Рот Пак Санхуна закрылся. Он снял очки, протёр их. Надел снова.

-Ты лжёшь.

-Это правда.

-Не неси чушь! Пять лет? Чёрта с два!

Пак Санхун ткнул пальцем в нос на наброске.

-Это - пятилетний? Никакого художественного обучения? Ты думаешь, я слепой? Думаешь, Пак Санхун - дурак?

Он кричал, брызжа слюной. Но выражение лица Ким Ёхана не менялось. С тем же непроницаемым лицом он открыл рот:

-Я знаю, что ты не можешь поверить. Я тоже не мог, пока он не нарисовал это прямо передо мной.

-…

-До встречи со мной этот ребёнок даже не знал, кто такой Ван Гог. И нет никаких сомнений: живописи он учился сам.

Пак Санхун молча смотрел на Ким Ёхана. Он был человеком, которого Пак терпеть не мог, - при каждой встрече действовал на нервы. Но при всём при том глаз на живопись у него был исключительный. И он был не из тех, кто, поев за дорогим столом, стал бы нести чепуху. Что означало: это правда…

Пак Санхун сухо сглотнул.

-…Почему ты показываешь мне это только сейчас?

-Потому что он стал моим учеником всего неделю назад.

-Твоим учеником?

-Я учу его раз в неделю. Частные уроки.

Пак Санхун снова взял планшет. Прошёлся по фотографиям от начала. На этот раз - медленно. Одно фото, другое. Когда второй проход был закончен, он осторожно отложил планшет, словно внутри него сидел ребёнок.

-Так. Ты позвал меня сюда, чтобы похвастаться, что заполучил блестящего ученика?

Пак Санхун тоже был не в настроении ходить кругами. Ким Ёхан сказал:

-Детский художественный конкурс. Общенациональный, ты знаешь.

-Национальный детский художественный конкурс под эгидой Корейской художественной ассоциации.

-Он самый. У вас ведь есть система рекомендаций? Когда действующий художник ставит своё имя на заявке как рекомендатель.

-Есть. Судьи это учитывают.

-Поставь своё имя как со-рекомендателя.

Глаза Пак Санхуна слегка сузились.

-Со-?

-Если там будет только моё имя, некоторые судьи неизбежно будут предвзяты, разве нет? В художественном мире полно тех, кто меня на дух не переносит.

Пак Санхун фыркнул.

-Ну, это верно. Я, например.

-Но если добавить ещё и имя Пак Санхуна - совсем другое дело. Кто станет небрежно трепать заявку, рекомендованную директором Корейской художественной ассоциации?

-…То есть ты просишь меня быть твоим со-гарантом?

-Всё, что нужно, - поставить имя. Я не прошу тебя подтасовывать судейство. Ребёнок пишет сам, судьи оценивают честно. Я просто хочу, чтобы этого ребёнка не наказывали из-за моего имени. Вот и всё.

Пак Санхун откинулся назад и посмотрел в потолок.

-Если я поставлю своё имя, на кону будет и моя репутация. Ты это понимаешь?

-Понимаю.

-Если ребёнок провалится на конкурсе, я услышу: «И это всё, на что способен протеже Пак Санхуна?»

-Поэтому я тебе и показал.

Ким Ёхан указал на планшет.

-Ты смотришь на эти картины и всё ещё думаешь, что он может провалиться? Это не национальный уровень.

Пак Санхун не ответил. Вместо этого он снова взял планшет и посмотрел на набросок конте. Двадцать семь секунд. Пять лет. Набросок, ухвативший самую суть упёртого, вспыльчивого Ким Ёхана.

-Честно говоря, - заговорил Пак Санхун, - это лакомый кусок.

Его глаза изменились. Из глаз, которые видят искусство, - в глаза, которые видят рынок.

-Пятилетний гений. Самоучка. Масло. Конте. Такой нарратив - это не шутка. Вырастить правильно, и…

Он осёкся. Потом посмотрел на Ким Ёхана.

-Но нельзя же ожидать, что я сделаю это даром.

Вот оно. Ким Ёхан знал: этот человек не шевельнётся бесплатно.

-Если я поставлю своё имя как рекомендатель, это даст мне доступ к ребёнку, верно? В будущем - организация выставок, освещение в медиа, всё такое - я мог бы…

Ким Ёхан поднялся.

-Ч-что, уже уходишь?

Пак Санхун поднял глаза, растерявшись.

-Тогда, пожалуй, пойду навещу сонбэ Кан Дживона.

Лицо Пак Санхуна окаменело.

Кан Дживон. Вице-президент Корейской художественной ассоциации. На поколение старше Пак Санхуна. И человек, стоявший по другую сторону.

В художественном мире существовало два больших пути. Сторона Пак Санхуна была ориентирована на рынок: арт-ярмарки, галереи, коллекционеры. Картины размещаются там, где они продаются. Сторона Кан Дживона была ориентирована на институты: государственные и публичные художественные музеи, биеннале, паблик-арт. Здесь движутся правительственные бюджеты и академический авторитет. Две силы сталкивались внутри Ассоциации больше десяти лет: за кресло директора, за состав судейских комиссий, за направление выставок. Пока что Пак Санхун поднялся до директора, но Кан Дживон был вице-президентом. Власть лежала на другой стороне.

А ещё Кан Дживон был сонбэ, делившим одного учителя с Ким Ёханом. Одним из немногих людей, с кем Ким Ёхан не разорвал связей, даже ненавидя художественно-политический мир.

-Эй, эй, погоди.

Пак Санхун вскочил на ноги.

-К Кан Дживону? Ты говоришь - пойдёшь к сонбэ Кан Дживону?

Голос Пак Санхуна поднялся.

-Если это сонбэним Кан, он поставит своё имя как рекомендатель. Он вице-президент Ассоциации, так что это будет весить больше, чем твоё имя.

Ким Ёхан сказал ровно:

-А ещё сонбэним Кан обожает по-настоящему талантливых детей. «Гений живописи, рождённый Кореей», - никто не обрадуется этому больше него.

Это был укол. Выставлять талантливых детей вперёд ради правительственных грантов - такова была тактика Кан Дживона. Но «талантливых детей» он и правда любил. Если бы Кан Дживон пронюхал о таком материале - он бы ни за что не оставил его в покое.

-Эй, эй.

Пак Санхун схватил Ким Ёхана за руку.

-Сядь. Мы же ещё не договорили, куда ты собрался?

Ким Ёхан посмотрел на Пак Санхуна.

Первым словом Пак Санхуна было «лакомый кусок». Он взглянул на пятилетнего таланта с точки зрения рынка. Если правильно разыграть - этот ребёнок может принести огромные деньги. Но если Кан Дживон доберётся до него первым - всё кончено. Люди Кан Дживона вырастят ребёнка, поддержат, обеспечат дебют. С поддержкой Республики Корея за спиной. Тогда для Пак Санхуна не останется ни щели, чтобы протиснуться. Всё отберут. Такой «лакомый кусок». Прежде чем он даже начнёт.

-Да садись же ты. Ну что ты в самом деле. Между нами, из всех людей.

Тон Пак Санхуна стал чуть теплее. Ким Ёхан медленно сел.

-Никаких условий, ничего такого. Я поставлю своё имя как рекомендатель. Условия - между нами? Помилуй.

-Ц-ц, - Ким Ёхан цокнул языком. Надо было с самого начала так и играть.

-Но, - Пак Санхун поднял указательный палец, - дай мне увидеть его хоть раз. Настоящий он или нет. Я ведь должен увидеть своими глазами, правда?

Ким Ёхан посмотрел на Пак Санхуна. Это было условие - если его можно так назвать. Но оно отличалось от прежнего.

Что случится, если этот человек встретится с мальчиком? Пак Санхун думал только о деньгах - но именно поэтому он, возможно, и был нужен. Для цели Ли Джуна.

-Хорошо, - Ким Ёхан кивнул.

Пак Санхун сел обратно и выпил воды. Потом снова взял планшет. Набросок конте. Его глазами эта картина выглядела как «лакомый кусок». А что видели глаза Ким Ёхана? Ким Ёхан, который предложил угостить обедом. Ким Ёхан, который три года не выходил на связь. Ким Ёхан, который разыграл карту сонбэ Кан Дживона. Ради чего этот упёртый, вспыльчивый человек зашёл так далеко?

-Эй.

-Что?

-Этот ребёнок. Он настоящий?

Ким Ёхан подцепил ложкой рис. Взял немного и ответил:

-Сидел бы я здесь и ел с тобой, если бы нет?

Пак Санхун не засмеялся. Он смотрел на набросок конте на экране. Лицо упёртого, вспыльчивого Ким Ёхана. Лицо со злостью и печалью, залёгшими в складках.

Но странно: раньше это было смешно. А теперь - нет. Чем больше он смотрел, тем больше что-то чувствовал в этих линиях. Мягкие, плотные линии конте. Кривые, проведённые одним штрихом. Линии, которые он будто где-то уже видел. Пятилетний нарисовал эти линии. За двадцать семь секунд.

Пак Санхун тоже писал картины полжизни. Он слишком хорошо знал, насколько это трудно.

Пак Санхун отложил планшет и начал есть. Больше слов не требовалось. Они ели в молчании. В маленьком кабинете традиционного корейского ресторана.

Когда трапеза закончилась, Ким Ёхан заплатил. Этот человек и правда угостил обедом. Казалось, он мог бы не есть три дня и не проголодаться.

-Эй.

Пак Санхун окликнул его на выходе. Ким Ёхан обернулся.

-Этот сонбэ Кан Дживон. Ты ведь с самого начала собирался его упомянуть, да?

Ким Ёхан не ответил. Он надел пальто и спустился по лестнице.

Пак Санхун смотрел ему в спину и цокал языком.

-Всё такой же. Упёртый, вспыльчивый.

И, делая это, он достал из кармана телефон. Национальный детский художественный конкурс под эгидой Корейской художественной ассоциации. Он снова проверил расписание. До окончания регистрации рекомендателей ещё оставалось время.

-Эй! Погоди! Как, ты сказал, зовут этого ребёнка?

Голос Пак Санхуна звучал дружелюбнее, чем когда-либо прежде. Ещё вчера они были врагами. Но с этого дня им предстояло вести одну лодку. Утлую лодку с маленьким пассажиром по имени Ли Джун.

Разговоры с переводчиком:

Весьма забавная глава, ни дать, ни взять.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Тётя куда-то собралась.

-У тёти сегодня редакционная встреча. Обед в холодильнике, разогрей, хорошо? Вернусь - принесу что-нибудь вкусное!

Соён торопливо натягивала пальто, говоря это. Ли Джун, как обычно, сидел перед холстом и просто кивнул.

Дверь закрылась. Квартира замолчала. Только гудение холодильника. За окном - далёкий шум машин.

Ли Джун смотрел на холст. Новый, шестого размера. Белая поверхность - ещё нетронутая.

-[Что будешь рисовать сегодня?] - спросила Тень.

Та самая Тень, что как-то странно притихла после последнего визита к профессору. Но сегодня она, похоже, была в порядке. Впервые за долгое время они остались вдвоём. Не кабинет профессора, не музей, не фастфуд. Эта маленькая комната. Холст. Краски. Кисти. И Тень.

Ли Джун не ответил. Вместо этого открыл альбом по искусству - альбом Ван Гога, который одолжил ему Ким Ёхан. На развороте была «Звёздная ночь». Та самая картина, которую он два года видел только как отпечаток размером с ноготь в журнале. Теперь репродукция занимала разворот - две его ладони, не меньше. Краски ярче. Можно было различить фактуру вихрей.

Но и это была всего лишь репродукция. Настоящая картина - в Нью-Йорке. В Музее современного искусства. Может быть, когда-нибудь он увидит её. Но сегодня хватало и этого.

Ли Джун поставил альбом рядом с холстом. Выдавил краски на палитру. Ультрамарин. Берлинская лазурь. Сажа газовая. Жёлтый кадмий. Титановые белила. Жжёная сиена.

-[Снова «Звёздная ночь»?]

-Да.

-[Сколько раз уже?]

Ли Джун не считал. Да и не умел считать так далеко. Несколько раз мелками. Несколько раз цветными карандашами. Акварелью. Пастелью. Маслом.

-Не знаю. Много.

-[Ван Гог написал её один раз.] - сказала Тень. - [Один раз. Всего один. Вид из окна лечебницы в Сен-Реми. Даже этюда не было. Только несколько набросков.]

Ли Джун посмотрел на репродукцию. Один раз. Эти вихри. Эти звёзды. Эта деревня. За один раз.

-[Ты рисовала её десятки раз. Меняла инструменты. Каждый раз получалось по-другому. Ван Гог сделал свою за один раз, а ты становишься ближе через повторение. Не знаю, какой путь правильный. Но.] - Тень на мгновение замолчала. - [Сегодня не рисуй копию.]

Рука Ли Джуна замерла.

-……?

-[Нарисуй вихри. Нарисуй звёзды. Нарисуй деревню. Но не вихри Ван Гога - свои.]

Ли Джун посмотрел на Тень. Чёрный силуэт. Два белых глаза. На вид - как всегда. Но тон был другим. Никакого озорства. Никакого отчаяния. Спокойный - и серьёзный.

-[Нарисуй небо, которое ты видел. Не то, что в журнале. Не то, что привиделось в горячке. То небо, что ты видел своими глазами.]

Ли Джун посмотрел в окно. Ноябрьское сеульское небо. Высокое, ясное. Несколько облаков. Не такое, как в Пусане - там, из окна второго этажа рыбного ресторанчика, небо виднелось в щель между зданиями. Здесь оно казалось шире. Но горизонта всё равно не было - слишком много домов.

Ли Джун подтащил стул к окну и встал на него. Смотрел вверх. Небо было синим. Светлее ультрамарина. Ярче берлинской лазури. Похоже на церулеум, смешанный с белилами.

Облака. Они не были белыми. По краям - бледно-серые. Снизу - темнее. Солнечный свет шёл из-за облаков, и края их светились.

-[Видишь?] - сказала Тень. - [Облако - не сплошной кусок. Края и нутро - разные. Свет сзади, поэтому края яркие, а внутри - темно. Совсем не такие как вихри Ван Гога, правда?]

Не такие. Облака Ван Гога были вихрями - энергия, свитая в кольца. Эти облака никуда не рвались. Плыли медленно, куда гнал ветер. Тихо.

Ли Джун вернулся к холсту. Краски лежали на палитре маленькими холмиками. Он взял среднюю плоскую кисть, чуть смочил льняным маслом и смешал ультрамарин с белилами. Церулеума у него не было - он подбирал похожий оттенок из того, что есть. Немного не то, но близко к тому небу, что он видел сегодня.

Он приставил кисть к холсту. Широкий мазок, сверху вниз. Подмалёвок - всё небо сразу.

-[Жидко. Сегодня делаем два слоя подмалёвка.]

Ли Джун добавил масла и нанёс жидко. Цвет растёкся по холсту, прозрачный - сквозь него просвечивал белый грунт. А потом остановился. Надо было ждать, пока схватится.

Когда-то это ожидание его злило. Теперь - нет.

Пока подмалёвок сох, Ли Джун достал альбом и стал набрасывать композицию карандашом. Небо. Облака. И что поместить внизу.

Ван Гог поместил деревню. Спящую.

-[А какая деревня у тебя?] - спросила Тень.

Ли Джун задумался. Пусан. Рыбный ресторанчик. Узкие переулки. Рыбы в аквариуме. Сеул. Тётина квартира. Художественный магазин. Музей. Университет Хонгик.

-Не знаю.

-[Ничего. Не знаешь - оставь пустым.]

-Пустым?

-[Пустота.]

Ли Джун помолчал. Пустота. Он вспомнил гору, где впервые сделал пустоту маслом.

-[Что, если оставить место под небом пустым? Ван Гог поместил туда деревню, а ты не помещай ничего. Картина, где только небо. Пустоту дорисует воображение.]

Ли Джун попробовал набросать. Внутри прямоугольника - только небо. Облака. Внизу тоже небо. Картина без земли.

Странно. Но не странно. Он где-то уже видел такое. Вспомнились огромные «Кувшинки» из музея. Картина, где нет границы между водой и небом. Как у Моне. Стереть границу.

-[Мне нравится. Попробуем.] - сказала Тень.

Пока подмалёвок сох, Ли Джун поел. В холодильнике был жареный рис, приготовленный тётей. Он разогрел его в микроволновке и ел, поглядывая в окно. Облака сдвинулись с тех пор, как он смотрел на них в прошлый раз. Форма изменилась. Края разрыхлились.

-[Небо всё время меняется.] - сказала Тень. - [Не бывает двух одинаковых. Небо Ван Гога - это небо той ночи, которую он видел. Твоё небо - небо этого мига, сегодня.]

Ли Джун кивнул и продолжал есть.

-[Ешь медленно. Что тебе учитель сказал? Сказал: хорошо ешь.]

Ли Джун замер с ложкой и посмотрел на Тень.

-Тень тоже ест?

Неожиданный вопрос. Тень замешкалась.

-[Что?]

-Еда. Ты тоже бываешь голоден?

-[Я не ем. Не могу.]

-Почему?

-[Потому что я ни к чему не могу прикоснуться.]

Ли Джун смотрел на неё, не выпуская ложки. Чёрный силуэт. Два белых глаза. Это существо не может есть, не может спать, не может касаться. И всё же - всегда здесь. С тех пор как ему было два. С того дня, как оно впервые моргнуло в книжке с картинками.

-Тебе не скучно?

-[Скучно - что?]

-Со мной. Вокруг ничего, кроме рисования. Не скучно?

Тень долго не отвечала. Белые глаза посмотрели в потолок. Потом на Ли Джуна. Потом опять в потолок.

-[Не скучно.] - Голос тихий. - [Потому что есть живопись.]

Ли Джун помолчал. Кивнул.

-Как и мне, значит.

Доел. Вымыл посуду.

Подмалёвок немного схватился - не до конца, но достаточно, чтобы класть сверху. Ли Джун взялся за кисть. Второй слой. Краска чуть гуще. В ультрамарин - немного берлинской лазури. Верх неба глубже. Книзу светлее - он шёл вниз, подмешивая всё больше белил. Тёмное наверху, бледное у горизонта.

-[Хорошо. Градация выглядит естественно.] - Тень кивнула.

Ли Джун сменил кисть на маленькую круглую. Облака. Он смешал крошечную долю сажи газовой с белилами - не чисто-белый, а чуть глуховатый.

-[Облака не белые.] - сказала Тень. Она уже говорила это раньше. - [Сторона, ловящая свет, - яркая, а внутри темно. Ты видел это в окне?]

Ли Джун кивнул. Видел. Края яркие, внутри темно - потому что свет шёл позади.

Сначала - яркие края. Капелька жёлтого кадмия в белила. Освещённые солнцем края были не просто белыми - они переливались тёплым светом. Ли Джун писал почти точками, наслаивал короткие мазки. Постепенно проступали облака.

Внутренность облака. Чуть больше сажи, капля ультрамарина. Холодный серый. Тень облака.

-[Вот эту теневую часть - положи гуще.]

Ли Джун набрал побольше краски. Нанёс густо. Краска поднялась над холстом. Яркие края - тонкие, тёмная внутренность - толстая. Толщина создавала глубину. Тот же принцип, что и в «Аквариуме»: там он делал глубину воды через толщину, теперь - глубину облаков.

-[Да. Вот так.]

Одно облако. Рядом - ещё одно, чуть меньше. Потому что дальше.

-[Перспектива.] - сказала Тень. - [Далёкое - маленькое. И цвет выцветает: между ними воздух. Далёкие облака должны быть ближе к цвету неба.]

Ли Джун приблизил цвет второго облака к синеве неба: больше белил, чуть ультрамарина - граница между небом и облаком стала размытой. Оно выглядело отчётливо дальше первого.

Третье. Ещё дальше. Меньше. Размытее.

Ли Джун писал. Час. Два.

-[Сделай перерыв.]

-Мне нормально.

-[Когда глаза устают - перестаёшь видеть цвет. Отложи кисть.]

Ли Джун нехотя подчинился. Посмотрел в окно. Небо изменилось. Послеполуденный свет - не утренний. Та же синева, но тон сдвинулся.

-[Смотри.] - сказала Тень. - [Небо два часа назад и сейчас - разные.]

Разные. Утром - прохладная синева, к полудню в неё прокралось тепло. Солнце начало клониться.

-Значит, надо писать и утреннее небо, и дневное?

-[Руанский собор.]

Ли Джун склонил голову.

-[Ты видел его в BEXCO. Одно и то же здание - утром, в полдень и вечером. То, что делал Моне.]

Он вспомнил. Собор розовый утром, жёлтый в полдень, оранжевый на закате. Одно здание - разные картины.

-[Попробуй когда-нибудь. Не сейчас - потом.]

Ли Джун кивнул и вернулся к холсту. Он писал утреннее небо - прохладную синеву. Само небо за окном уже изменилось, но на холсте утро осталось. Масляная краска держала память. Утреннее небо, которого больше не было, жило внутри краски.

-[В этом и есть живопись.] - сказала Тень. - [Оставлять то, чего больше нет. Запечатлевать то, что было видно тогда. Даже то, что стало невидимым.]

Ли Джун снова взялся за кисть. Попробовал мастихин снизу облака - размазал краску широко, формируя основание. Плоский тёмный низ. Округлый яркий верх. Облако обрело объём.

-[Ты стал гораздо лучше работать мастихином.]

-Я видел это на картине учителя. Скоблить, чтобы нижний цвет вышел наружу.

-[Сграффито.]

-Ага. Это.

Кончиком мастихина он легонько проскоблил краску на краю облака. Нижний слой - цвет неба - проступил наружу. Край облака таял в синеве.

-[Хорошо.]

Ли Джун тоже кивнул.

Солнце опустилось ниже. Угол света изменился. На толстых участках краски легли тени.

-[Когда меняется свет - меняется и картина.] - сказала Тень. - [Ещё одно отличие масла от других материалов. На бумаге картинка почти одинакова при любом свете. А масло на холсте меняется вместе с ним. Масло объёмное. Краска сама ловит свет.]

Ли Джун поднял холст и поднёс к окну. Послеполуденный свет лёг на поверхность иначе. Не как под люминесцентной лампой. Там, где краска была толстой, залегли настоящие тени. Яркие части облаков стали ярче. Облака казались живыми.

[[image:/storage/reader-images/eb58b4efe306c144ad22f63f9491eb584ed383ba.png]]

-[Это и есть масляная живопись. Свет становится частью картины. Краска ловит его - и сама начинает светиться.]

Ли Джун долго стоял, глядя на холст. Небо, которое он написал, дышало в послеполуденном свете.

-……Винсент тоже, наверное, это видел.

-[Да.] - Голос Тени стал тихим. - [Наверное, он смотрел, как солнечный свет касается написанного им холста. Как краска сияет. В такие минуты он, должно быть, был счастлив. Пусть даже настоящая жизнь была кошмаром.]

Это стало маленьким утешением.

Ли Джун поставил холст обратно на мольберт - чуть поодаль от стены, туда, где падал свет из окна.

И снова взялся за кисть. Низ неба. Раньше Тень сказала оставить пустоту. Но чего-то не хватало. В картине с горой пустота была и туманом, и водой - она что-то значила. Если сейчас низ пуст - чем он станет? Белое под небом. Земля? Море? Туман?

Ли Джун снова посмотрел на набросок. Одно только небо. Низ пуст.

-[Что тебя тревожит?]

-Если внизу пусто… небо кажется подвешенным. Ни к чему не прикасается.

-[Это плохо?]

Ли Джун задумался. Нет, не плохо. Но почему-то одиноко. Небо, которое ничего не касается. На которое никто не смотрит. Так и в «Звёздной ночи»: небо бесновалось, а деревня спала. Никто не смотрел вверх.

-Я хочу поместить туда человека.

-[Человека?]

-Под небом. Который смотрит вверх.

Тень долго молчала.

-[В «Звёздной ночи» нет людей. Только деревня.]

-Да. Никто не смотрит вверх. Вот почему это грустно.

-[…]

-Я хочу поместить туда того, кто смотрит.

Ли Джун взял конте. Pierre Noire. Приставил к нижней части холста.

До сих пор он рисовал человека только трижды. Ю Хана. Ким Ёхан. Тётя. И всегда лица. Теперь он хотел нарисовать фигуру со спины. Спину человека, смотрящего вверх.

-[Помочь?] - осторожно спросила Тень. Как тогда, с Ю Ханой и Ким Ёханом.

Ли Джун покачал головой.

-Сам хочу попробовать.

Тень отступила.

Ли Джун приставил конте к холсту. Краска была ещё немного влажной - конте скользнул по ней. Не как на бумаге. Чёрная пыль смешивалась с краской.

-[Ой… конте не ляжет поверх масляной краски. Она же маслянистая.] - пробормотала Тень - не вмешиваясь, но и не молча.

Ли Джун убрал конте. Взял тонкую кисть и набрал сажи газовой. Написал маленький силуэт. Человек. Стоит. Голова поднята. Смотрит вверх.

Форма простая. Никаких деталей. Только чёрный силуэт.

Чёрный… силуэт?

Кисть замерла.

Он посмотрел на Тень.

-[……]

Чёрный силуэт. Два белых глаза.

-…

Потом посмотрел на холст.

Он не собирался. Он просто хотел нарисовать человека, который смотрит вверх. Но как только написал чёрный силуэт - это стала Тень.

Ли Джун набрал на тонкую кисть белила. Поставил две маленькие точки на лице силуэта.

Два белых глаза смотрели в небо.

-[Джун…]

Ли Джун не ответил. Смотрел на холст. Внизу стояла маленькая чёрная тень. Двумя белыми глазами - в небо. Наверху сияли облака. Ноябрьское небо раскинулось тихо. Без вихрей. Без звёзд.

Небо Ван Гога несло энергию. Небо Ли Джуна несло тишину. У Ван Гога деревня спала. У Ли Джуна вместо деревни стояла Тень.

-[Это……] - Тень не могла продолжить. - [Такой картины я ещё не видел.]

Ли Джун опустил взгляд. Это не была «Звёздная ночь». Это было небо Ли Джуна.

Неуклюжее. Облака угловаты, градация неровная. Силуэт такой маленький, что и не разберёшь - человек ли. Но в нём было небо. Тихое. А под ним - существо, которое смотрит вверх.

Ли Джун поставил холст к стене. Рядом с остальными: «Звёздная ночь», «Кувшинки», «Переулок», «Аквариум», гора с пустотой. И новое небо.

Шестая картина - и первая. Не копия. Его собственная, от начала до конца.

Ли Джун сел на пол и смотрел на холсты.

-[Джун.]

-Да.

-[Этот силуэт. Почему ты написал его как Тень?]

Ли Джун помолчал.

-Мне нужен был кто-то, кто посмотрит в небо.

-[…]

-У Ван Гога никто не смотрел вверх. Я сказал, что это грустно, помнишь?

-[Да.]

-Значит, кто-то должен смотреть.

-[Но почему Тень?]

Ли Джун посмотрел на неё. Чёрный силуэт. Два белых глаза.

-Потому что ты всегда смотришь, Тень.

Тень замерла.

-Когда я рисую - ты всегда рядом. Смотришь. Учишь, ворчишь, сердишься. Но всегда смотришь.

-[…]

-Ты смотрел на меня ещё до того, как я начал рисовать. С тех пор, как я впервые увидел тебя в книжке с картинками.

Белые глаза медленно моргнули.

-Вот я и подумал: пусть первым, кто посмотрит на моё небо, будешь ты, Тень.

Тень не отвечала. Долго. В комнате было тихо. Послеполуденный свет ложился всё ниже. Тени от облаков на холсте становились длиннее. Краска медленно твердела.

-[Спасибо.] - Тихий голос. Из всех голосов Тени, которые Ли Джун слышал за три года, - самый тихий.

-Да.

Ли Джун ответил и снова посмотрел на холст. Завтра, когда краска высохнет, он добавит ещё один слой облаков. Там, где коснулся свет, - ярче. А небо, на которое смотрит Тень, - шире.

Входная дверь открылась.

-Джун, тётя вернулась! Встреча закончилась! Принесла кое-что вкусное… ой?

Соён остановилась в дверях комнаты. У стены стоял новый холст. Небо. Тихое. Облака сияли. А внизу - один маленький чёрный силуэт.

-Господи. Что это?

Соён присела на корточки перед холстом. Он отличался от всего, что было раньше. Никаких вихрей. Никаких звёзд. Никакой копии. Небо, которое принадлежало только этому ребёнку.

-Я написал это сегодня, - сказал Ли Джун.

-Весь день?

-Ага.

Соён смотрела на холст. На маленький силуэт. Два белых глаза смотрели в небо.

-А это кто внизу?

Ли Джун чуть помедлил.

-Мой друг.

Ли Джун слабо улыбнулся.

Разговоры с переводчиком:

Очень трогательная глава. Вроде бы, ничего такого, но раскрывает всю глубину одиночества Тени и их отношений с Джуном.

На счёт того, что Джун обращается к Тени в мужском роде. Я думаю потихоньку переходить именно на мужской род, так-как мы примерно понимаем кто такой Тень. Если раньше это было что-то неизвестное, лишь с именем в женском роде, то с раскрытием персонажа, можно уверенно, но постепенно переходить на более подходящее обращение.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Полуденное время.

Пока варился рис, Соён позвонила старшей сестре в Пусан. Из рисоварки поднимался пар. На гарнир - вчерашний омлет-рулет и кимчи. На плите тихо булькал твенчжан-чиге(1).

Три гудка - сестра взяла трубку.

-Алло?

-Это я, сестрёнка.

-Да, что случилось?

В трубке звенела посуда. Похоже, обеденный наплыв только что схлынул.

-Да так, хотела рассказать новости о Джуне.

-О Джуне? Что-то случилось?

-Хорошие новости.

Соён говорила, убавляя огонь под супом.

-Профессор с художественного факультета Университета Хонгик увидел Джуна и сказал, что будет учить его лично.

Короткая пауза.

-…Профессор с художественного факультета?

-Да. Штатный профессор кафедры живописи. Его зовут Ким Ёхан. Раньше работал за границей. Сам известный художник.

-Известный профессор - и взялся за Джуна? Почему?

-Я показала ему рисунки, и он велел привезти Джуна немедленно. Сказал, что должен увидеть его лично. Я отвезла - и представь, он говорит, что будет учить его сам.

-Что? А деньги?

-Бесплатно!

Снова молчание.

-Бесплатно?

-Да. Я только заикнулась об оплате - он говорит: «Не говорите глупостей». Сказал, что взять деньги за обучение настолько одарённого ребёнка - значит оскорбить имя его собственного учителя.

Сестра долго молчала. Звон посуды тоже стих.

-…Он так сказал?

Голос дрогнул.

-Да. У Джуна всё хорошо, сестрёнка. Его талант - настоящий. Мне не показалось. Приехать в Сеул было правильным решением.

-Да. Спасибо тебе, Соён.

У самой Соён перехватило горло. Ещё немного - и она бы заплакала.

-Дать трубку Джуну? Ему, наверное, хочется услышать мамин голос.

Соён заглянула в спальню. Ли Джун сидел перед холстом. Наносил третий слой на небо, которое написал вчера.

-Джун, это мама по телефону. Возьмёшь трубку?

Ли Джун не ответил. Кисть не остановилась.

-Джун?

Снова молчание. Он был целиком в облаках.

-Ха. Сестрёнка, не слышит - рисует. Когда этот ребёнок сосредоточен, до него ничего не доходит.

В трубке послышалось, как сестра шмыгнула носом. Потом засмеялась.

-Ничего. Пусть рисует.

-Но хотя бы словечко…

-Пусанские мужчины все такие. Ты же знаешь своего зятя.

В голосе сестры Соён услышала смех сквозь слёзы.

-Джун ведь тоже пусанский мужчина. Отсутствие новостей - хорошая новость.

-Да, сестрёнка....

-И всё же, Соён.

-Да.

-Если бы не ты, талант Джуна так бы никто и не заметил. Спасибо тебе. Правда.

Звонок оборвался. Соён ещё долго стояла с телефоном в руке. На плите тихо булькал суп.

Ли Джун ничего не слышал.

Ни голоса тёти, ни звонка.

В комнате были только холст, краски и Тень.

Второй слой, который он положил вчера, за ночь схватился. Нажмёшь пальцем - чуть продавливается. Но достаточно, чтобы класть сверху новый.

Ли Джун долго разглядывал холст. Вчерашнее небо. Два слоя. Первый - жидко, ультрамарин, основа. Второй - с градацией: тёмное вверху, бледное книзу. Облака тоже вчерашние: одно близко, другое чуть дальше, третье ещё дальше. Нутро облаков - серое, из белил с сажей, края - тёплые, белила с капелькой жёлтого кадмия.

Неплохо. Но недостаточно.

-[Как думаешь, чего не хватает?] - спросила Тень.

Ли Джун показал на светлую часть облака.

-Здесь. Свет слабый.

-[Свет слабый?]

-Вчера, когда я смотрел в окно, край облака сиял. Так, что глазам было больно. А здесь - просто светлое. Сиять и быть светлым - это разное.

Тень на мгновение замолчала. Потом заговорила:

-[Знать эту разницу - важно. Светлое - это просто много белого. Кто угодно так может. Сияние - другое. Что-то выглядит сияющим, только когда вокруг темно. Дело не в том, чтобы сделать светлое ещё светлее, а в том, чтобы сделать тёмное темнее.]

Ли Джун посмотрел на палитру.

-[Нутро облака. Тот серый, что ты положил вчера. Сделай его на оттенок темнее. Подмешай жжёной сиены в ультрамарин - получится глубокий серый. Естественнее, чем брать сажу.]

Он набрал на кисть ультрамарин. Подмешал немного жжёной сиены. Вышел тёмный цвет - не чёрный, а синевато-коричневый, цвет глубокой тени. Он положил его внутрь ближнего облака - ещё один слой поверх вчерашнего серого. Нутро углубилось.

Ли Джун отступил на шаг. Края остались вчерашними - светлыми. Но когда внутри стало темнее, они засияли сами собой. Он не трогал светлые участки - а они стали ярче.

-[Это светотень.] - сказала Тень. - [Сделать светлое - легко: просто берёшь белила. По-настоящему трудно - поставить тьму именно туда, куда нужно. Когда тьма находит своё место - свет приходит сам.]

Управлять светом - значит управлять тьмой.

Управлять тьмой - значит управлять светом.

Ли Джун кивнул.

Он перешёл ко второму облаку - тому, что чуть дальше. Оно было меньше первого, и цвет бледнее. Затемнять нутро нужно осторожнее: у дальних облаков слои воздуха смягчают контраст, разрыв между светом и тенью меньше.

-[Верно. У дальних облаков ослабляешь контраст. Ближние - большая разница, дальние - маленькая. Это и создаёт пространство.]

Ли Джун положил тот же цвет, но развёл с маслом, сделал полупрозрачным. Вчерашний серый просвечивал - лишь на оттенок темнее. Разница едва уловимая. Но рядом с первым облаком она давала ощущение расстояния: у ближнего - резкая светотень, у дальнего - размытая.

-[Хорошо.]

Третье облако - самое дальнее. Он почти не тронул его: лишь прошёлся небесно-голубым поверх вчерашнего, ещё сильнее размыв. Облако таяло в небе.

Три облака уходили в глубину: от резкого к размытому, от близкого к дальнему. Ли Джун смотрел долго.

Теперь небо. Вчерашняя синева была равномерной - только градация сверху вниз. Но сейчас, глядя в окно, он видел: небо не равномерно. Рядом с облаками оно чуть светлее, вдали от них - темнее, глубже.

-[Значит, замечаешь.] - В голосе Тени слышалось удовлетворение.

Ли Джун положил синий с самой малостью белил в небо вокруг облаков. Граница между облаком и небом смягчилась. Облака теперь не плыли по небу - они были частью его.

-[Вот оно. Облако и небо - не отдельные вещи. Облако - часть неба. Сотри границу - и почувствуешь воздух.]

Время шло. Ли Джун взялся за мастихин.

Самая яркая часть облака - верхушка края. Туда он положил густые белила. Размазал широко и плоско. Краска встала над поверхностью холста. Только это место было по-настоящему толстым. Густые белила ловили свет и мерцали. Сияли - по-настоящему.

Разница между «светлым» и «сияющим». Толщина краски создавала свет.

-[Вот...] - выдохнул Тень.

-Фу-ух. - Ли Джун тоже выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание.

Он опустил взгляд на холст. Определённо лучше, чем вчера. Облака сияли. Небо стало глубже. Внизу маленький чёрный силуэт тихо смотрел в это небо. Два белых глаза.

Всё ещё недостаточно. Нижняя сторона облаков должна быть более плавной. Самый верх неба - темнее. Может быть, что-то нужно вокруг силуэта: трава, земля. Пока неясно.

Но на сегодня хватит. Краска ещё влажная - положишь сверху, смешается. Завтра добавит ещё слой. И послезавтра тоже.

-[Ты хорошо поработал.] - сказала Тень. - [Создавать свет из тьмы. Ты нашёл это сам. Я показал как, но первым заметил, чего не хватает, - ты.]

Ли Джун не ответил. Смотрел на холст. Ему нравились облака. Нравилось, что они сияли.

-Джун, кушать пора.

На этот раз голос тёти до него долетел. Кисть он уже отложил. Вообще-то она звала в третий раз.

Ли Джун обернул оставшуюся краску на палитре плёнкой и поставил кисть отмокать в скипидар. Это уже вошло в привычку.

Он сел за стол. Взял ложку, хлебнул твенчжан-чиге. Тепло. Ел, глядя на холст. Левая рука - та, что без ложки - едва заметно двигалась по бедру, выводя крошечные линии.

-Джун.

-Да.

-Погода сегодня хорошая. Может, сходим куда-нибудь? В парк, например.

Ли Джун покачал головой.

-Почему? Ты же каждый день сидишь взаперти.

-Облака не высохли.

-Ну мы ненадолго - пока высыхают.

-Мне надо смотреть. Как высохнут - буду класть ещё.

Соён опустила ложку.

-Твой учитель разве не говорил тебе выходить на улицу?

Ли Джун покачал головой.

-Это и есть - выходить.

Соён потеряла дар речи. Он говорил совершенно серьёзно.

Доев, Ли Джун поставил миску в раковину и вернулся к холсту. Соён убрала со стола и открыла ноутбук. Снова гора работы.

Из спальни доносилось мягкое шуршание кисти. Соён подняла взгляд от экрана - ей была видна спина племянника. Такая маленькая спина.

-Ха-а. Что же делать.

Один дедлайн кончился - тут же следующий. Времени вывести мальчика на улицу не было. А слов в Пусане перед отъездом было сказано немало… Так дело не пойдёт. Надо что-то придумать. Но прямо сейчас - не получалось.

Соён подавила вздох и взялась за перо.

В тот же день. Аспирантская мастерская кафедры живописи Университета Хонгик.

Юн Джису застыла перед пустым холстом. Выпускная работа давно просрочена, холст бел - и в голове та же белизна.

Когда-то она обратила на себя внимание профессора Ким Ёхана - того самого, что слыл невозможным в общении, - поступила в аспирантуру и была уверена: путь открыт. Но работа упёрлась в стену. А профессор советами не сыпал.

-Ха-а…

Юн Джису вздохнула и уткнулась в телефон.

В ленте мелькнуло перепощенное фото. Снимок вощёной бумаги, поднесённой к люминесцентной лампе. На бумаге - кетчупом и майонезом - женское лицо. Подпись: «Говорят, какой-то ребёнок нарисовал это в бургерной возле Хондэ». Горячая тема: лайки и комментарии зашкаливали.

Джису увеличила фото. Форма выстроена точками. У света есть направление.

-Это что, правда?

Она сама магистр кафедры живописи. Сразу видела: это не шалость. Работа, в которой тщательно просчитано, как свет проходит сквозь вощёную бумагу.

-Дошкольники теперь лучше аспирантов, честное слово. Что мне вообще делать после этого.

Бормоча, Джису сделала скриншот. Сама не думая зачем.

Через несколько дней об этом забудут. В интернете полно таких вещей - мелькнуло и исчезло.

Но фотография осталась в галерее её телефона.

Ли Джун снова сидел перед холстом. Ждал, пока высохнет краска.

-[Завтра снова поработаем над нижней стороной облаков. Немного плоскóвато.]

Ли Джун кивнул.

За окном ноябрьское солнце клонилось к закату. Послеполуденный свет ложился на холст. Густые белила облаков ловили его и сияли.

Мало-помалу свет поселялся в картине Ли Джуна.

1. Твенджан-чиге - это популярное традиционное корейское блюдо, густой суп или рагу на основе соевой пасты твенджан. Его подают с отварным рисом, а по роли в повседневном меню корейцев оно сопоставимо с борщом.

Разговоры с переводчиком:

Что-то намечается, ух.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Суббота, десять утра. В час, о котором они уславливались каждую неделю, Ли Джун сидел на стуле в кабинете Ким Ёхана. Ноги не доставали до пола - как и в прошлый раз.

Ким Ёхан сидел за столом и смотрел на него.

-Что принёс?

-Карандаш и альбом.

В прошлый раз ему велели принести только карандаш и альбом. Ли Джун вынул их из сумки и положил на колени.

-Хорошо. Что я сказал тебе в прошлый раз?

-Хорошо есть, хорошо спать и хорошо играть.

-Верно. Выполнил?

-Да.

-На улицу выходил?

Ли Джун сжал губы. Глаза Ким Ёхана сузились. Его и без того грозное лицо стало ещё грознее.

-Ни разу?

-…

-За целую неделю?

Ли Джун чуть втянул голову в плечи. Взгляда Ёхана он не выдерживал.

-Тогда что ты делал.

-Рисовал.

-Весь день?

-Да.

-Каждый день, всю неделю?

-Да.

Ким Ёхан не вздохнул. Вместо вздоха прижал пальцы ко лбу. Словно смотрел на собственное детство.

-Надо было дать тебе домашнее задание.

Ли Джун склонил голову.

-Я собирался велеть тебе выйти на улицу и нарисовать то, что увидишь. Но ты не выходил - рисовать было бы нечего.

Ли Джун не ответил. Крыть было нечем. На небо за окном он смотрел. Но на улицу - ни разу.

Ким Ёхан поднялся. Взял пальто.

-Идём.

-Куда?

-Наружу. По кампусу пройдёмся. Если слова не доходят - придётся показать самому.

Ли Джун спустился со стула. Убрал альбом и карандаш в сумку.

-[О, кажется, мы выходим.] - В голосе Тени слышалось лёгкое оживление.

Они вышли в коридор. Четвёртый этаж. Вдоль стен висели студенческие работы - те же, что в прошлый раз. Спустились по лестнице. Едва вышли из здания - ударил холодный ветер. Конец ноября.

На кампусе стояло дерево гинкго. Почти все листья облетели. Голые ветви. Ли Джун остановился и задрал голову. Ким Ёхан тоже остановился.

-На что смотришь?

-На дерево. У него нет листьев.

-Да. Опали.

-Раньше их не было видно. А теперь - ветки.

Ким Ёхан посмотрел на него. Мальчик начал видеть в тот самый миг, как вышел наружу.

-Что с ветками?

-Они делятся. От толстых - к тонким. Не в одну сторону, а во много.

-[Это структура дерева. От ствола - ветви, от ветвей - прутики. В том, как они делятся, есть закономерность.] - Тень объяснял. Ли Джун слушал, не отвечая - при Ким Ёхане нельзя.

Ким Ёхан пошёл. Ли Джун зашагал следом. Они двинулись по дорожкам кампуса.

Мимо проходили студенты. С сумками, с кофейными стаканчиками, смеющиеся. Некоторые пристально разглядывали маленького ребёнка - ему здесь явно было не место.

Ли Джун смотрел на людей. На втором этаже рыбного ресторанчика людей почти не увидишь. У тёти дома - тоже. А здесь их было много. Каждый шёл по-своему: быстрые, медленные, с опущенной головой, глядящие в небо.

-Ты мало видел людей, да?

-Да.

-Смотри на них. Как идут, какие у них лица. Если хочешь рисовать людей - надо на них смотреть.

Ли Джун кивнул на ходу. Слушал ли он на самом деле - было не разобрать.

Они прошли мимо корпуса скульптуры. Сквозь стекло была видна мастерская. Студент вытёсывал что-то из большой глыбы.

-Что это?

-Скульптура. Вырезаешь форму из камня или дерева.

Ли Джун прижался носом к стеклу. Студент бил по камню долотом и молотком. Взлетала белая пыль.

-[О-о-о… потрясающе.] - Тень тоже смотрел с интересом.

-Это не как рисовать.

-Инструменты другие, пространство другое. Но создавать форму - одно и то же.

Ли Джун смотрел долго. Ким Ёхан не торопил.

-[Скульптура - прекрасная вещь. Рисунок двухмерный, скульптура трёхмерная. Попробуй как-нибудь, Джун. В ней своя прелесть.] - Тень говорил, загораясь, как всегда загорался от нового. - [Краска ложится на холст - ты наращиваешь из ничего. А скульптура наоборот. Форма уже есть внутри камня. Скульптор только извлекает её. Снимаешь лишнее - и то, что было скрыто, выходит наружу.]

До Ли Джуна мало что доходило. Он любил рисование. Скульптура интереса не вызывала.

-[Э-э, уже уходим?] - Тень нехотя двинулся следом.

Рядом с корпусом художественного колледжа была лужайка. На скамейке сидели два студента и рисовали - кажется, зарисовывали здание напротив.

Ли Джун заглянул им через плечо. Они набрасывали очертания здания карандашом. Линии быстрые и грубые.

-[Этот студент слишком часто пользуется ластиком. Неуверенный: рисует - стирает, рисует - стирает.] - прошептал Тень.

Ли Джун не ответил. Но согласился.

Ким Ёхан смотрел, как мальчик из-за спины наблюдает за чужим наброском. Хотел что-то сказать - удержался.

Они обошли кампус по кругу. Заняло это около получаса - вышло дольше обычного, потому что Ли Джун шёл очень медленно. Каждый раз, когда мальчик останавливался что-то рассмотреть, Ким Ёхан ждал. Ветви дерева. Тень от скамейки. Солнечный свет на стене здания. Вода в фонтане. Глаза Ли Джуна не отдыхали ни на миг.

-Ну? Что теперь, когда вышел?

-Тут много интересного.

Краешек рта Ким Ёхана едва заметно дёрнулся.

-Верно. Выйдешь - есть что рисовать. Сидишь взаперти - нет.

Ли Джун кивнул. Пришлось признать. Они гуляли всего полчаса, а в голове уже теснилось всё, что хотелось нарисовать: как делятся ветки, тень под скамейкой, свет на стене. Всё это просилось на холст.

-Возвращаемся. Дам тебе домашнее задание.

Они двинулись обратно. Когда проходили через вестибюль первого этажа, Ким Ёхан остановился.

В углу на скамейке кто-то сидел. Ноутбук на коленях, стилус в руке, наушники в ушах. Глубоко погружён в работу. Это была Хан Соён. Рядом стоял стакан с остывшим кофе. Пальто она сбросила и сидела прямо на нём.

На экране - рукопись вебтуна. Высадив Джуна на урок, она ждала прямо здесь, в вестибюле. Полтора часа. Работая без остановки.

Ли Джун заметил тётю.

-Тётя.

Соён подняла голову, вынула наушники.

-Ой, уже закончили? Сегодня рано…

Она увидела Ким Ёхана и закрыла рот.

-Хан Соён-сси.

-А, здравствуйте.

-Что вы здесь делаете?

Ким Ёхан пугал её. Едва он произнёс два слова - она уже трепетала, будто совершила преступление.

-Ах, ну, я просто немного поработала, пока ждала Джуна…

Соён начала прикрывать ноутбук. Ким Ёхан вдруг просунул руку в закрывающуюся щель и открыл его обратно. Рукопись вебтуна. Панели с готовыми линиями и незаконченной заливкой. В трёх панелях фон не закрашен.

-Вы, кажется, заняты.

-Нет, я хотела подождать в кафе, но у ноутбука садилась батарея… а здесь, в вестибюле, была розетка…

Соён выдавила неловкую улыбку. Ким Ёхан не улыбнулся.

-Этот ребёнок за всю неделю ни разу не вышел на улицу.

Выражение лица Соён застыло.

-Я велел ему выходить и играть - он не вышел. Сидел дома и только рисовал.

-Да... Я тоже пыталась его вывести. Но Джун всё время отказывался…

-Просьбами тут не поможешь. Опекун должен выводить его сам - хоть силой.

Соён не нашла что ответить. Он был прав. Она только говорила «давай выйдем» - но ни разу не взяла его за руку и не вывела. Были дедлайны. Были раскадровки. Работа не пускала. Но это было лишь оправдание.

Ким Ёхан снова посмотрел на экран. Панели с пустым фоном. Он видел, сколько у неё работы. Эта женщина тоже не могла вздохнуть - настолько, что работала прямо в вестибюле, пока ждала мальчика.

-Вы говорили, что художница вебтунов.

-Да...

-Работаете одна?

-Да. Сама…

-Без ассистента?

Соён замялась.

-Я искала, но не могу предложить хорошую оплату… поэтому безрезультатно.

Голос упал. Говорить об этом перед Ким Ёханом было стыдно.

Профессор на мгновение перевёл взгляд на Ли Джуна. Мальчик разглядывал студенческие работы на стене. Разговор взрослых его не интересовал.

Ким Ёхан снова повернулся к Соён.

-Хан Соён-сси.

-Да.

-Сейчас этому ребёнку нужнее всего не художественное обучение.

Соён подняла голову.

-Ему нужно выходить наружу. Видеть людей, видеть деревья, чувствовать ветер. Так и должно быть у пятилетнего.

Соён это знала. Давно знала.

-Но толку нет, если у опекуна нет времени его выводить.

Слова кольнули. Но это не было обвинением. Соён - не родитель. Тётя. И то, что она привезла мальчика сюда, не бросив работу, - уже всё, что от неё можно было ждать. Но оставлять как есть нельзя. А пятилетнего одного на улицу не отпустишь.

-Я предоставлю две вещи.

-Первое. Каждую субботу я буду приставлять к Джуну одного из моих аспирантов: привозить и увозить до и после урока. А по будням она будет выводить его на улицу - примерно два дня в неделю.

Глаза Соён расширились.

-Это слишком…

-Второе.

-Ассистент для вебтуна. Я знаю профессора с факультета анимации и комиксов. Он подберёт студента, которому нужна практика. Заливка фона уж точно будет ему по силам.

Соён открыла рот и закрыла.

-Профессор, с такими вещами я могу справиться и сама…

-Если вы свалитесь, Хан Соён-сси, - кто будет присматривать за этим ребёнком?

Соён вздрогнула.

-Его родители в Пусане. Здесь у него никого, кроме вас. Если вы не будете спать ночь за ночью и рухнете - для этого ребёнка всё кончится. Вы понимаете?

Соён не могла ответить. Голос Ким Ёхана стал тише.

-Я помогаю вам ради этого ребёнка. Не ради вас, Хан Соён-сси.

Помолчал и добавил:

-Это вложение, которое я делаю в Джуна.

Что-то в этих словах задело. Но отказаться она не могла - не должна была. Ради Джуна.

-Спасибо...

-Взамен, Хан Соён-сси, освободите воскресенья. Субботы - уроки, воскресенья - опыт. Выводите его сами, проводите с ним день. Хотя бы это опекун должен обеспечить.

-Да. Я так и сделаю.

Соён низко поклонилась.

Ким Ёхан кивнул и повернулся к Ли Джуну.

-Джун.

Мальчик оторвал взгляд от картины на стене и обернулся.

-Домашнее задание.

-Да.

-К следующей неделе выйди на улицу и нарисуй три вещи, которые увидишь. В альбоме. Карандашом.

-Что рисовать?

-Что угодно. Что бросится в глаза. Что тебе захотелось нарисовать из того, что ты увидел сегодня.

Ли Джун кивнул. Ветви дерева. Тень от скамейки. Свет на стене здания. Всё это уже было у него в голове.

-И ещё.

-Продолжай работать на холстах. Домашнее задание - само по себе, твои картины - сами по себе.

Ли Джун снова кивнул.

Ким Ёхан сказал Соён:

-Со следующей недели с вами свяжется аспирантка. Я ей сообщу.

-Огромное спасибо, профессор.

-Благодарности оставьте на потом. Когда этот ребёнок будет как следует выращен.

Ким Ёхан развернулся и поднялся по лестнице. Полы пальто взметнулись. Была видна его спина - худая, прямая.

Соён взяла Ли Джуна за руку. Держась за неё, мальчик смотрел в окно на дерево. Дерево с опавшими листьями. Узор делящихся ветвей. Ему хотелось его нарисовать.

-Тётя, я хочу посмотреть на то дерево. Перед тем как идти домой.

Соён посмотрела на него. Впервые с тех пор, как они приехали в Сеул, мальчик сам сказал, что хочет выйти на улицу.

-Хорошо. Давай посмотрим.

Они вышли из здания и встали перед деревом. Ли Джун достал из сумки альбом, взял карандаш и начал рисовать ветви. От толстых - к тонким. Линии, которые делились и тянулись наружу.

-[Рисуй снизу вверх. Сила поднимается от корней в ветви.] - сказал Тень.

Ли Джун повёл карандаш снизу вверх. От ствола - ветви. От ветвей - прутики.

Дул ветер. Холодный. Альбом трепыхался, Ли Джун придерживал его одной рукой. Соён стояла рядом и смотрела. И думала: надо было вывести мальчика сюда давным-давно.

Кабинет. Ким Ёхан взял телефон и нашёл в контактах «Юн Джису». Позвонил. Три гудка.

-Да, профессор?

-Джису. У тебя ведь есть младшие братья?

-Да, двое. А почему вы спрашиваете?

Опыт есть, значит справится.

-У меня для тебя работа.

-Простите?

-Со следующего вторника, дважды в неделю. Вторник и четверг. Приезжаешь в Мапхогу к десяти утра, забираешь ребёнка. Водишь его - в музей, в парк, куда угодно. Кормишь обедом и отвозишь после полудня.

В трубке повисла тишина.

-Ребёнка? Какого ребёнка?

-Пятилетнего. Это мой ученик.

Снова тишина.

-Профессор, моя выпускная работа…

-Знаю, что не клеится.

Джису замолчала. Удар был точным.

-Если зашла в тупик - выйди наружу. Найдёшь на что посмотреть.

-Профессор, даже если так, как я справлюсь с пятилетним…

-Ходи с ним и смотри. Смотри, на что смотрит он. Тебе будет полезно.

-Ему же пять?

-В следующий вторник, десять утра. Пришлю адрес.

Звонок оборвался.

Джису опустила взгляд на телефон. Перед ней стоял пустой холст. Всё ещё белый.

-Хочет, чтобы я возила пятилетнего.

У неё вырвался короткий смешок. Выпускная не шла, а профессор вместо совета отправлял её в няньки. Что это за аспирантская жизнь?

Джису вздохнула. Ей хотелось бросить всё - и аспирантуру, и всё остальное.

Разговоры с переводчиком:

А вот и новый персонаж сыграл. Быстро то как. Я думал будет позже.

Так же мне очень нравится как из строк сочится осенняя атмосфера.

Вторник, десять утра. Аспирантка Юн Джису стояла перед офис-квартирой в Мапхогу.

«Квартира 508. Хан Соён. Тётя Ли Джуна». Она сверилась с адресом - всё верно. Именно его скинул ей профессор Ким Ёхан.

-И чем мне, скажите на милость, развлекать пятилетнего?

Уже в растерянности. Нажала кнопку звонка. Никто не ответил. Нажала ещё раз. После долгой паузы из домофона донёсся голос:

-Да-а-а?

Голос только что проснувшегося человека.

-Здравствуйте. Я Юн Джису, с кафедры живописи Университета Хонгик. Профессор Ким Ёхан…

-Ах!

Шорох. Звук чего-то упавшего. Входная дверь открылась. На пороге стояла Хан Соён. Волосы примяты с одного бока, на щеке - след от подушки, глаза припухшие. Наспех накинутый кардиган поверх пижамы.

-П-простите, я только проснулась. Вчера был дедлайн…

-Ничего страшного.

Джису улыбнулась и махнула рукой. Значит, это и есть тётя, о которой говорил профессор. Художница вебтунов. Работала всю ночь и рухнула спать.

-Проходите. Я сейчас соберусь. Джун, наверное, уже рисует.

Соён провела её в спальню.

Спальня была тесной. Одна кровать. Вдоль стены - холсты.

Не один. Джису замерла.

«Звёздная ночь». «Кувшинки». Переулок. Аквариум. Гора с пустотой. И небо - тихое небо с сияющими облаками и маленьким чёрным силуэтом внизу. Все - маслом. Вся стена в этой тесной комнате была заставлена масляными картинами пятилетнего ребёнка.

А перед холстами, прямо на полу, сидел Ли Джун. Альбом на коленях, что-то рисует карандашом. На вошедших он даже не поднял головы.

-Джун.

Позвала Соён.

-Старшая девочка из университета пришла. Помнишь, я вчера говорила? Ты обещал учителю выйти погулять.

Ли Джун покачал головой, не отрываясь от альбома.

-Я делаю домашнее задание.

-Но это задание делают на улице. Пойди с ней и сделай там.

-Сейчас...

Соён знала: это «сейчас» легко превратится в час.

Джису встала за спиной у Ли Джуна. Через плечо ей был виден альбом. Ветка дерева. Ветви тянулись вверх от ствола - узор из делящихся и делящихся линий. Ни колебаний. Ни следа ластика.

Джису снова посмотрела на холсты. Аквариум. Рыбы в синей воде - сверху светлой, книзу тёмной. Толщина краски создавала глубину. Гора с пустотой: слева гора, справа и снизу - пусто. Масло - но с негативным пространством. Небо: светлые части облаков поднимались густой краской, ловили свет и мерцали.

-Этот маленький мальчик… всё это написал?

-Да. Уже после приезда в Сеул.

Джису снова посмотрела на холсты. Пять лет. Ребёнок, которого профессор назвал «мой ученик». Кажется, она начинала понимать, почему тот настоял на том, чтобы учить мальчика самостоятельно Нет - всё равно не понимала. Это не укладывалось в голове. Пятилетний нарисовал такое? Что-то невозможное разворачивалось прямо перед ней.

-Джун.

Джису присела перед ним на корточки.

-Привет. Я Юн Джису. Можешь звать меня просто Джису.

Ли Джун поднял голову. На мгновение посмотрел на неё - и снова опустил глаза в альбом. Никакого интереса. Совершенно очевидно.

-[Она симпатичная. Ты не хочешь поздороваться?] - сказал Тень. Ли Джун проигнорировал.

-Твой учитель велел тебе выходить на улицу. Пойдём со мной.

-Нет.

-Но домашнее задание ты должен делать снаружи, разве нет?

-Я могу и здесь.

-А задание ты получил, потому что не вышел в прошлый раз. Значит, теперь обязательно надо выйти и посмотреть.

Карандаш Ли Джуна замер. Логически - справедливо.

-[Она права. Пойдём. Посмотрим на мир.] - поддакнул Тень.

Ли Джун нехотя поднялся. Положил альбом в сумку, следом - карандаш. Помедлил, взял конте и сунул его следом.

-[Хорошо. Всегда держи конте при себе.]

-Куда хочешь пойти, Джун?

Ли Джун не ответил. Надел ботинки и вышел за дверь.

Они вышли из здания. Уличный воздух конца ноября был зябким. Ли Джун сделал три шага. И остановился.

Край клумбы перед домом. Что-то двигалось по бетонному бордюру. Муравьи. Шли цепочкой, один за другим. Один тащил обрывок листа.

Ли Джун тут же опустился на корточки. Достал альбом, взял конте.

-Уже?

Они вышли на улицу едва ли десять секунд назад.

Ли Джун смотрел на муравьёв так близко, что нос почти касался земли.

-[Тело муравья состоит из трёх частей. Голова, грудь, брюшко. Шесть сочленений. Шесть ног. Но в таком размере всё это не нарисовать. Схватывай форму простыми фигурами.]

Конте двинулся. Маленькая точка. Точка рядом. Шесть тонких линий - ноги. Один. Потом ещё один. Цепочка марширующих муравьёв.

Но они не были одинаковыми. Передних он рисовал крупнее, задних - мельче.

-Почему они разного размера?

-Потому что ближние большие, а дальние маленькие.

Перспектива - в цепочке муравьёв. Он положил конте плашмя и грубо растёр по бумаге. Бугристая, неровная поверхность бетона проступила наружу. Муравьи шли по камню. Внутри альбома.

-Вот этот тащит лист.

-Он несёт что-то больше себя. Значит, тело должно наклоняться.

Конте нарисовал обрывок листа. Тело муравья, тащившего его, чуть подалось вперёд. Рисунок получил вес.

Джису стояла рядом и смотрела. Как двигаются ноги муравья. Как наклоняется тело, когда несёшь тяжёлое. Пятилетний изучал это прямо у клумбы.

Прошло пять минут. Набросок был закончен. Цепочка муравьёв. Фактура бетона. Муравей с листом. Чёрные мягкие линии конте держали крошечный мир.

Ли Джун тихо смотрел на альбом.

-Ноги плохо видно. Они слишком быстро двигаются.

-[Тогда вообрази движение и нарисуй его. Не застывший кадр - один миг движения.]

-Вообразить движение. Один миг того, как оно движется.

Ли Джун кивнул, впитывая слова Тени. Рядом с ним Джису моргнула. Этот маленький ребёнок рисовал сам - и сам же анализировал свой рисунок.

-А ты разве не рисуешь?

Ли Джун поднял глаза на Джису. Впервые его взгляд по-настоящему остановился на ней.

-Я?

-Ты ведь тоже рисуешь.

Джису запнулась. Она не говорила ему, что рисует.

-Откуда ты знаешь?

Ли Джун показал на её правую руку.

-Твой средний палец. Вот здесь.

Джису посмотрела на свою руку. На правом среднем пальце, у первого сустава, вздулась мозоль - круглая, выпуклая. Такая бывает, когда слишком долго держишь карандаш. У каждого студента художественного вуза она есть.

-У моей тёти тоже есть. И у учителя есть. У всех, кто рисует.

Джису коснулась своей мозоли. Пятилетний заметил её - и сделал вывод. И когда он успел посмотреть.

-Хорошо. Может, и мне попробовать?

Джису присела рядом. Достала блокнот, взяла карандаш. Посмотрела на муравьёв. Начала рисовать. Обозначила форму: голова, грудь, брюшко, шесть ног. Постаралась выдержать пропорции. Муравей у Джису был точным. Анатомически.

Ли Джун заглянул в её блокнот.

-Ты хорошо рисуешь.

-Правда?

-Но.

Он положил свой набросок рядом с блокнотом Джису.

-Твой муравей просто стоит.

Джису посмотрела. Её муравей застыл. Как образец. Муравей Ли Джуна шёл. Ноги упирались в землю. Тело накренилось под тяжестью листа. Они смотрели на одного и того же муравья - но Джису нарисовала форму, а Ли Джун нарисовал движение.

-Джун, как ты нарисовал движение?

Она правда хотела знать.

-Надо долго смотреть. Тогда видна закономерность. В каком порядке двигаются ноги.

Ли Джун показал на муравья.

-Передняя, средняя, задняя - на одной стороне движутся вместе. Когда три левые идут - потом идут три правые.

Джису присмотрелась. Так и было. Она наверняка видела это раньше. Но никогда не осознавала. Пятилетний увидел и понял.

-Дай попробую ещё раз.

Джису открыла новую страницу. Теперь она ловила не форму - движение. Сдвинула положение ног. Миг, когда три левые шагнули вперёд.

Ли Джун заглянул в рисунок.

-О. Хорошо. Но живот надо чуть опустить. Потому что несёт тяжёлое.

-[Верно. Когда центр тяжести смещается вперёд - живот провисает.] - сказал Тень. Ли Джун передал почти слово в слово.

-Когда центр тяжести идёт вперёд - живот опускается.

Джису запнулась. Центр тяжести. Пятилетний говорит о центре тяжести. Но он был прав. Она чуть опустила живот. Муравей приобрёл вид существа, несущего ношу.

-О, и правда.

Ли Джун кивнул.

-У тебя линии чистые. Точные. Но такие чистые, что это выглядит просто как рисунок.

Рука Джису остановилась. Выглядит просто как рисунок. Для рисунка это не комплимент. Страшно слышать такое - и возразить нечего. Он говорил без злобы. Честно. Как есть.

Критику от пятилетнего. Конкретнее, чем то, что за год говорил ей профессор Ким Ёхан. Линии Джису были точными - отточенными на вступительных экзаменах. Верные пропорции, правильная форма, чистовая отделка. То, что умеет каждый студент. Но они не были живыми. Того, что было в кривых грубых линиях конте Ли Джуна, в них не было.

Чего именно? Что делало их разными?

-Попробуй провести линию одним штрихом.

Это говорил Тень устами Ли Джуна.

-Не разрывай. Не стирай. Всё - одним разом.

-[Линия, проведённая одним штрихом, имеет силу. Колеблешься - сила уходит.]

Джису открыла новую страницу. Взяла карандаш, посмотрела на муравья. Одним штрихом. Без разрыва. Линия вышла - грубее обычного, кривая. Но в ней была сила. Ощущение того, как карандаш вдавливается в бумагу.

-О. Вот так хорошо.

Получать похвалу от пятилетнего было странно. Но на душе потеплело.

Они сидели бок о бок перед клумбой. Прошло двадцать минут с тех пор, как вышли из дома - а так и не отошли от подъезда. Прохожие косились: студентка и маленький ребёнок сидят на корточках и вглядываются в землю.

-Кхм. Может, пойдём куда-нибудь? Хочешь в парк?

Ли Джун показал на клумбу с другой стороны.

-Там кошка.

На бетонной стене сидела уличная кошка. Полосатая. Глаза закрыты - дремала на солнце.

Ли Джун перевернул страницу и взял конте.

-[Кошка - это изгибы. Почти никаких прямых. Спина круглая, хвост круглый, голова тоже.]

Конте двинулся. Круглая линия - одним штрихом, без разрыва. Единая кривая от спины к хвосту. Круглый контур головы. Закрытые глаза - одна тонкая линия.

Тридцать секунд. В альбоме сидела кошка. Свернувшаяся. Дремлющая.

Джису посмотрела на рисунок. Линий - меньше десяти. А кошка была там. Кошка, дремлющая в тёплом месте.

-[Добавь тень. Под животом. Кошка сидит на стене, свет идёт сверху. Нижняя сторона должна быть тёмной.]

Ли Джун положил конте плашмя и растёр под животом. Легла мягкая тень. Появилось ощущение - кошка отдыхает на стене.

Джису казалось, будто она заглядывает в глубокий колодец. Дна не видно.

Она тоже взялась за блокнот. Та же кошка - одним штрихом, не разрывая. Лучше, чем прежде. В линиях появился поток. Но рядом с кошкой Ли Джуна разница была видна. Кошка Джису была формой кошки. Кошка Ли Джуна - дремлющей кошкой. Разница между формой и состоянием. Между натюрмортом и живым существом.

Глядя на два рисунка рядом, Джису прикусила губу. Двадцать лет она рисовала, чтобы поступить в магистратуру. А этому ребёнку пять.

-[Хвост у неё на рисунке хорош. Изгиб естественный.] - сказал Тень.

Ли Джун передал:

-Хвост у тебя хорошо получился. Изгиб естественный.

-Правда?

-Да. Хвост лучше, чем тело. Когда рисовала хвост, ты расслабилась.

Так и было. На теле она напряглась, стараясь передать форму, - а хвост просто отпустила.

-Становишься лучше, когда понимаешь, где расслабиться, а где нажать.

Совет от пятилетнего - двадцатипятилетней. Джису кивнула. Знать, где ослабить, а где надавить. Может быть, именно поэтому её выпускная работа не шла? Она слишком сильно давила?

Они поднялись и пошли по улице. Ли Джун впереди. Медленно. Всё время смотрел по сторонам. Листья, катящиеся по ветру. Тень от автобусной остановки. Провода на столбе, рассекающие небо.

-Посмотри на эти провода.

Ли Джун показал вверх.

-Они прямые. Кошка была изогнутая, а эти - прямые. Натянуты оттуда досюда.

Он тут же достал альбом и нарисовал провода. Одна прямая линия конте. Три воробья поверх неё - три маленькие точки.

-[Птицы над пустотой. Мы говорили: одна точка наделяет пространство смыслом, да?]

Ли Джун кивнул. Воробьи на проводе создавали небо.

Джису тоже нарисовала. Провод. Воробьи. На этот раз и её рисунок был неплох.

Они шли. Дошли до небольшого парка по соседству, сели на скамейку, раскрыли альбомы бок о бок. Деревья. Голуби. Качели на площадке.

Ли Джун рисовал цепи качелей.

-Свет отражается от цепей. Только одна сторона яркая.

Джису нарисовала качели целиком. Ли Джун - только свет на цепях. Джису видела целое. Ли Джун видел свет.

Наступило время обеда.

-Давай поедим. Что ты хочешь?

-Всё равно.

-Что значит «всё равно»?

-Что-нибудь, что можно быстро съесть и вернуться рисовать.

Джису беспомощно рассмеялась.

-Кимбап?

-Ага.

Они зашли в закусочную, взяли по роллу. Ли Джун жевал и смотрел в блокнот Джису.

-У тебя стало гораздо лучше, чем в начале.

-Спасибо.

Аспирантка, получающая комплименты от пятилетнего. Абсурд. И всё же на душе плясало.

Жуя кимбап, Джису вспомнила слова профессора: «Смотри, на что смотрит этот мальчик. Тебе будет полезно». Он был прав. Этот ребёнок видел мир иначе. Тот же муравей, та же кошка, тот же провод - а рисовал он другое. Не форму - движение. Не целое - свет.

-Джун.

-Да.

-Когда рисуешь - на что ты смотришь первым?

Ли Джун проглотил кимбап.

-На свет.

Одно слово.

-Если увидел, откуда идёт свет, - видно остальное. Видно, где светлое, а где тёмное. А потом видна форма.

-[Идеально.] - сказал Тень с довольным видом.

Джису перекатывала эти слова в голове. Смотри сперва на свет. Она всегда смотрела сперва на форму. Видела форму и подгоняла под неё линии. Порядок был обратным.

Они вышли. Три часа дня. Солнце начало клониться.

-Может, домой?

-Ещё немного.

Сперва не хотел выходить - теперь не хотел возвращаться.

Ли Джун сидел в парке и делал последний набросок. Фонарь у входа - ещё не зажжённый. Но солнце опустилось, и от столба протянулась длинная тень. Ли Джун рисовал не фонарь.

-Ты рисуешь не фонарь - тень?

-Тень интереснее.

-[…]

Тень замолчал.

Конте вытянул тень от фонаря длинной полосой. Она легла поперёк земли.

Ли Джун окинул взглядом всё нарисованное за день. Муравей. Кошка. Провод и воробьи. Тень от фонаря. Больше, чем три страницы домашнего задания.

Джису проводила его до офис-квартиры. Соён открыла дверь - лицо свежее. Видно, что ещё поспала.

-Ну как всё прошло? Джун хорошо себя вёл?

-Да.

Джису смотрела на Ли Джуна. Он уже сбросил ботинки и шёл в спальню - прямо к холстам.

-Я приду ещё, Джун.

Ли Джун обернулся.

-Ага. Давай ещё вместе порисуем.

Джису улыбнулась. За один день она, кажется, узнала то, чему её не учили за всю магистратуру.

В метро, по дороге домой, Джису достала блокнот.

Муравей. Первый - точный, но мёртвый. Второй - одним штрихом, грубый, но движущийся. Кошка. Лучше всего вышел хвост - там, где она отпустила. Провод и воробьи.

То, чему она научилась у пятилетнего. Рисуй одним штрихом. Знай, где нажать, а где ослабить. Лови движение, а не форму. Смотри сперва на свет.

То, чего за год не говорил ей профессор, она услышала за один день.

Джису закрыла блокнот и посмотрела в окно. Солнце садилось. Смотри сперва на свет.

Оранжевый свет касался лиц людей в вагоне - только левой половины. Свет шёл слева.

Ох. Так вот оно что.

Джису снова открыла блокнот. Взяла карандаш. Начала рисовать лицо мужчины, сидящего напротив. Сперва - ту сторону, которой коснулся свет.

Казалось, пустой холст начал заполняться. Совсем чуть-чуть.

Разговоры с переводчиком:

А вот и новый персонаж сыграл. Быстро то как. Я думал будет позже. Так же мне очень нравится как из строк сочится осенняя атмосфера.

Хочу поделиться прекрасными новостями! Наступили выходные, и уделю всё свободное время переводу. Сегодня и завтра будет по четыре главы!

Я очень благодарен всем тем, кто это читает. Спасибо. Только из-за вас мне не хочется всё бросить.

Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В дверь позвонили.

Была среда, вторая половина дня. Никаких особых планов не было.

Хан Соён открыла дверь. На пороге стоял Ким Ёхан. Чёрное пальто. В руке - пакет из круглосуточного магазина.

-П-профессор? Но сегодня же нет урока…

-Я проходил мимо.

Проходил мимо. От Хондэ до Мапхогу - не то расстояние, которое проходят мимо. Соён так подумала, но вслух не сказала.

-Проходите.

Ким Ёхан шагнул внутрь. Тесная прихожая. На обувной полке - кроссовки Ли Джуна. В краске, как и всё остальное.

Он протянул Соён пакет.

-Положите в холодильник.

Соён заглянула внутрь. Энергетические батончики. Орехи в маленьких упаковках. Банановое молоко. Сырки. То, что долго хранится и что можно съесть без лишних хлопот - даже если руки в краске.

-Когда рисуешь - забываешь поесть. Я сам был таким. В такие моменты хорошо иметь под рукой что-нибудь, что можно съесть, не выпуская кисть.

Соён стояла с пакетом в руках. Этот человек выбирал всё это в магазине - один за другим. Думал о том, чем накормить пятилетнего ребёнка, когда тот проголодается посреди живописи. Это было непохоже на него - и в то же время странно ему подходило.

-Спасибо...

-Где Джун?

-У себя. Рисует…

-Разумеется, рисует.

Ким Ёхан направился в спальню. Соён пошла следом.

Дверь была открыта. Ли Джун сидел на полу перед холстом. «Небо». Четвёртый слой.

Ким Ёхан встал в дверях. Он был здесь впервые. То, что он видел раньше только на снимках, теперь было перед ним вживую. Холсты вдоль стены. «Звёздная ночь». «Кувшинки». «Переулок». «Аквариум». «Гора» с пустотой. И «Небо».

Запах льняного масла заполнял тесную комнату. Между единственной кроватью и холстами едва хватало места, чтобы шагнуть. Палитра на полу. Краска обёрнута плёнкой, кисти отмокают в скипидаре. За инструментами следили как следует.

Ким Ёхан вошёл. Ли Джун обернулся.

-Учитель?

-Продолжай. Не останавливайся.

Ли Джун снова взялся за кисть. Присутствие Ким Ёхана смущало - но учитель велел продолжать.

Ким Ёхан встал перед стеной и начал осматривать холсты. Фотографии и настоящие картины - разные вещи.

«Звёздная ночь». Самое первое, что было написано маслом. Неуклюжее. Краска не слушалась. Но это была картина, написанная в одиночку, без всякого учителя. Даже если забыть, что автору пять лет, - это было необычно. Вихри кружились. Направление мазков - живое.

Он видел то, что терялось на снимках. Толщину краски. Центр каждого вихря был самым густым - туда сходилась энергия. Хотел мальчик того или нет, но толщина краски создавала плотность этой энергии.

Ким Ёхан провёл пальцем по поверхности. Затвердела. Бугристая, неровная. Он кивнул и перешёл к следующей.

«Кувшинки». Глубина воды, выраженная через толщину краски. Он видел её на снимках - вживую она была другой. Там, где краска легла тонко, сквозь неё просвечивал белый грунт. Это просвечивание создавало прозрачность водной глади. То, что фотография передать не в состоянии.

«Переулок». Переулок перед рыбным ресторанчиком в Пусане - по памяти. Граница между светом и тенью. Левая сторона светлая, правая тёмная.

«Аквариум». Глубина воды через толщину краски. Белая точка на рыбьей чешуе - отражение света. Вживую было отчётливо сильнее.

«Гора» с пустотой. Перед этой Ким Ёхан на мгновение замер. Гора слева. Край, истончившийся до полупрозрачности и исчезнувший в ничто. Белое справа. Одна-единственная птица, тронутая конте.

Эта картина поразила его ещё на фотографиях. Вживую белизна пустоты была другой. Грунт холста ловил свет из комнаты и тихо мерцал. Белое над горой было светлым - белое под горой спокойным. Один и тот же белый, но в зависимости от угла света - разный.

-Откуда в комнате свет?

-Вон оттуда. После полудня - из того окна.

Ким Ёхан кивнул. Этот ребёнок писал здесь, под этим светом. Теперь всё было понятно.

«Небо». Та, что пишется сейчас.

Ким Ёхан присел на корточки рядом с Ли Джуном. Тихое небо. Облака. Светлые части поднимались густой краской - послеполуденный свет касался их прямо сейчас. Они светились.

Маленький чёрный силуэт внизу. Два белых глаза смотрели в небо.

-Что это?

-Мой друг.

Ким Ёхан снова посмотрел на силуэт. Чёрная фигура. Две белые точки. Похоже на персонажа - и одновременно на тень.

-Это не копия.

-Нет. Это небо, которое я видел.

-А облака?

-Я видел их из этого окна.

-А то, что внизу?

-Тот, кто смотрит на небо за меня.

Ким Ёхан долго смотрел на картину. В ней было что-то, что не так как в остальных холстах. Первая вещь, написанная полностью самостоятельно, без оглядки на оригинал. Он чувствовал это безошибочно. Копия всегда хранит в себе напряжение перед образцом - усилие воспроизвести его как можно точнее. В этой картине такого напряжения не было. Она была свободна. Свобода ребёнка, который написал своё собственное небо в своей собственной комнате.

Ким Ёхан поднялся.

-Не будет ли у вас чая?

-Ой, да. Кофе подойдёт?

-Всё равно.

Всё равно. Подумалось Соён - совсем как у Джуна.

Соён ушла на кухню. Ким Ёхан сел рядом с Ли Джуном. На пол.

-Давай поговорим о конкурсе.

Ли Джун отложил кисть.

-Есть Национальный детский художественный конкурс под эгидой Корейской художественной ассоциации. Приём заявок - через два месяца.

-Что значит «приём заявок»?

-Отправляешь картину. Законченную. Судьи смотрят и определяют места.

Ли Джун кивнул.

-Мы отправим одну из твоих картин. Если займёшь первое место, будут призовые.

-[,,,!] - Тень затаил дыхание.

-Какую картину?

-За этим я и пришёл.

Ким Ёхан посмотрел на холсты.

-Выбери одну из них.

Ли Джун тоже посмотрел. Свои картины. Те, что написал с тех пор, как приехал в Сеул.

-[Значит, время пришло.] - сказал Тень. Голос дрожал.

-Как я вижу, три кандидата.

Ким Ёхан показал пальцем.

-«Аквариум». «Гора» с пустотой. «Небо».

«Звёздная ночь», «Кувшинки» и «Переулок» остались в стороне.

-Эти три не годятся?

-«Звёздная ночь» - копия Ван Гога. Как бы хорошо она ни была написана - копия есть копия. Не твоя картина.

Ли Джун кивнул.

-«Кувшинки» слишком оглядываются на Моне. «Переулок» ближе к этюду.

-А «Аквариум»?

-«Аквариум» - твой. Ты написал то, что сам наблюдал. Выразить глубину воды через толщину краски - твоё собственное изобретение. Эта работа могла бы хорошо показать себя.

Ким Ёхан показал на следующую.

-«Гора» с пустотой. Использовать пустоту в масляной живописи - оригинально. Попытка соединить корейскую и западную живопись. Найдутся судьи, которые оценят это высоко.

И последняя.

-«Небо».

Ким Ёхан снова встал перед картиной.

-Это не копия. Первое, что ты написал своими глазами и своими руками. Это видно.

Ли Джун смотрел на холсты. «Аквариум». «Гора» с пустотой. «Небо».

-А какая нравится вам, Учитель?

-Моё мнение неважно. На конкурс идёшь ты.

Ли Джун переводил взгляд с одной картины на другую.

-[Джун.] - тихо сказал Тень. - [«Аквариум» - это техника. Хорошо написано. Доказательство того, что ты понимаешь материальность инструментов. «Гора» с пустотой - эксперимент. Показывает, что ты пробуешь новое. А «Небо»…] - Тень на мгновение замолчал. - [«Небо» показывает, кто ты есть сейчас.]

Ли Джун посмотрел на «Небо». Облака сияли. Маленькая тень стояла внизу.

-«Небо».

Ким Ёхан посмотрел на него.

-Почему?

-Потому что это по-настоящему моя картина.

Краешек рта Ким Ёхана едва заметно дёрнулся вверх.

-Хороший ответ.

Соён принесла кофе. Ким Ёхан взял чашку, отпил.

-Однако, - сказал он, опуская чашку, - как есть - не годится.

Ли Джун чуть шевельнулся.

-Ещё не закончена. Нижняя сторона облаков слабая, верхнему небу не хватает глубины. Пространство вокруг силуэта тоже не проработано.

Всё это Ли Джун и сам знал. Всё, что он каждый день видел и чувствовал, что не дотягивает.

-И она маленькая.

-Размер?

-Шестой размер. Для конкурса маловато. Обычно подают десятый-двадцатый. Судьи смотрят сотни работ - маленькая картина не бросается в глаза.

Ли Джун снова посмотрел на холст. Шестой размер - сорок один на тридцать два сантиметра. Когда он думал о большой картине, перед ним вставали «Кувшинки» Моне. Стена, заполненная живописью. Рядом с такой работой шестой размер, и правда, не заметишь.

-Перепиши на большем холсте.

Ким Ёхан развёл руки, показывая примерный размер.

-Пятнадцатый. На основе этой картины. То же небо - но больше, глубже, завершённее.

Ли Джун кивнул.

-[Пятнадцатый размер - почти вдвое больше. Облака можно сделать крупнее. И градация неба станет естественнее.] - Тень уже считал.

-Есть два месяца. Успеешь?

Ли Джун посмотрел на «Небо» на стене. Два месяца. Та же картина - больше и глубже.

-Успею.

Ким Ёхан допил кофе и поднялся.

-Я приготовлю холст. Пятнадцатый размер. Принесу на следующий урок, заберёшь домой.

-Спасибо.

Соён проводила его до двери. Надевая обувь, Ким Ёхан заговорил:

-Хан Соён-сси.

-Да.

-В заявке будут указаны рекомендатели. Моё имя и имя директора Корейской художественной ассоциации.

Глаза Соён расширились.

-Директора Ассоциации?

-Пак Санхун. Я сам его добавил - чтобы работа не пострадала на судействе.

Соён не нашла слов. Профессор делал всё это ради них.

-Но взамен, - сказал Ким Ёхан, открывая дверь, - пусть этот ребёнок выложится до конца. Хорошо кормите, хорошо укладывайте спать, выводите из дома. Чтобы о своём первом конкурсе он не жалел.

-Да. Я так и сделаю.

Дверь закрылась.

Соён вернулась в спальню. Ли Джун уже раскрыл альбом и рисовал карандашом. Выстраивал композицию для пятнадцатого размера. Небо. Облака. Тень внизу. То же - но небо шире. Больше облаков. Глубже синева.

-[Придётся перестроить композицию. С шестого на пятнадцатый - пропорции меняются. Дай небу больше веса. Подними облака выше, чтобы оно выглядело просторнее.] - Тень был возбуждённее обычного. - [И силуэт. На шестом размере он был таким маленьким, что едва разберёшь. На пятнадцатом можно сделать его чуть крупнее. Совсем чуть-чуть. Он всё равно должен оставаться маленьким. Потому что это маленькое существо, которое смотрит в большое небо.]

Ли Джун кивнул и принялся выкладывать композицию. Карандаш двигался быстро. Три наброска лягли один за другим. Третий понравился больше всего. Небо занимало три четверти холста. Внизу - полоска земли. На краю - маленький силуэт.

-[Хорошо. Соотношение неба и земли верное. Но, что ты решишь с землёй? На шестом размере ты оставил её пустой.]

Ли Джун задумался. На шестом - голый белый грунт. А на пятнадцатом?

Трава. Трава, колышущаяся на ветру.

Ему вспомнилась лужайка в парке - та, что он видел с нуной Джису. Трава пригибалась под ветром.

-Я хочу добавить траву.

-[Траву?]

-Внизу. Трава, которую гнёт ветер. И тень, стоящая посреди неё.

-[…Хорошо.] - сказал Тень. - [Небо неподвижно, трава движется - и существо, стоящее между ними. В этом больше истории, чем было раньше.]

Ли Джун нарисовал траву карандашом. Несколько коротких наклонённых линий внизу. Все в одну сторону - направление ветра. Маленький чёрный силуэт среди них. Два белых глаза.

Он долго смотрел на композицию.

-[Двух месяцев хватит?]

-Хватит.

В глазах Ли Джуна зажёгся огонёк.

Разговоры с переводчиком:

Ух, вот и конкурс приближается! Ждал этого момента.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Утро субботы. День частного урока у профессора Ким Ёхана.

Сегодня Ли Джуна привезла не тётя, а нуна Юн Джису. Ли Джун вылез с заднего сиденья маленькой машины, поправил на плече сумку. Внутри - карандаш, альбом и конте.

-Заходим.

Джису взяла его за руку и повела в здание. Её снова поразило, какой маленькой может быть рука мальчика, который пишет такие удивительные картины.

-Джун, ты не боишься профессора?

-Нет.

-М-м, а я всё равно волнуюсь.

Профессор Ким Ёхан слыл человеком с острейшим языком. Со студентами, с аспирантами, с коллегами - манера никогда не менялась. Если в картине был хоть малейший изъян, он указывал на него как ножом. Вряд ли этот нрав смягчится и для пятилетнего. Она только надеялась, что профессор не доведёт Джуна до слёз.

Джису тревожилась за него. Поначалу думала: «Я что, нянька для чужого ребёнка?» А теперь переживала, будто и вправду стала его опекуном.

Коридор четвёртого этажа. Она постучала в дверь кабинета.

-Войдите.

Джису открыла дверь. Ким Ёхан сидел за столом. Как всегда. Но сегодня в кабинете стоял лишний стул - и на нём кто-то сидел. Круглые очки. Аккуратный вязаный свитер. Человек средних лет с ногой, заброшенной на ногу. Рядом с ним стоял большой бумажный пакет.

Ли Джун уставился на незнакомца.

-Профессор, я привезла Ли Джуна.

-Хорошо. Заберёшь в полдень.

-Да.

Джису прощально кивнула Ли Джуну, он коротко кивнул в ответ. Дверь закрылась. В кабинете остались трое.

-[Это ещё кто?] - Тень изучал незнакомца настороженно.

-Джун, поздоровайся. Это господин Пак Санхун. Он много знает о живописи. Сегодня пришёл посмотреть на твои работы.

-Здравствуйте.

Ли Джун склонил голову. Пак Санхун оглядел его с головы до ног. Мальчик, о котором он столько слышал, теперь стоял перед ним. Маленький. Конечно, маленький - пять лет. Руки в следах краски. От одежды - слабый запах льняного масла.

-Ха, и правда мелюзга.

Лёгкий, дружелюбный голос.

-[Этот человек нам не доверяет.] - пробормотал Тень.

Ли Джун не ответил. Но чувствовал то же самое. Ким Ёхан - резкий снаружи, но тёплый внутри. Как отец. А этот - мягкий снаружи и жёсткий изнутри. Полная противоположность. Среди взрослых, которых знал Ли Джун, таких не было.

-Садись.

Ким Ёхан показал на стул. Ли Джун сел. Ноги не доставали до пола.

-Он принёс для тебя холст. Пятнадцатый размер.

Ким Ёхан кивнул на бумажный пакет. Пак Санхун вынул холст. Шестьдесят пять на пятьдесят сантиметров. Самый большой холст, какой Ли Джун когда-либо видел.

-[О-о-о!] - Тень издал восторженный возглас. - [Тот, кто дарит холсты, плохим человеком быть не может. Точно, точно.]

Тень закивал.

Ли Джун протянул руку и коснулся поверхности. Под пальцами чувствовалась фактура ткани.

Пак Санхун тихо наблюдал. Пятилетний ребёнок проводил пальцами по холсту. Не руки ребёнка, трогающего игрушку. Руки человека, проверяющего инструмент.

-Нравится?

-Да. Спасибо.

Ли Джун ответил, не убирая руки с холста.

Пак Санхун посмотрел на Ким Ёхана. Лицо профессора было бесстрастным. Пак Санхун переменил позу.

-Ким Ёхан, я ведь тоже могу попросить, верно?

Бровь Ким Ёхана дёрнулась.

-Хочешь, чтобы он нарисовал тебя? Ты уже всё видел на снимках.

-Фотография - это фотография. Пока не увижу своими глазами - не узнаю.

-[Хм.] - фыркнул Тень. - [Этот из тех, кто не успокоится, пока не проверит всё сам. Людям не доверяет.]

Ким Ёхан помолчал, потом кивнул.

-Ладно. Но быстро.

Пак Санхун посмотрел на Ли Джуна.

-Джун.

Впервые по имени. Тепло. Но в глазах по-прежнему держалось недоверие.

-Хочешь попробовать нарисовать меня, м-м?

Ли Джун посмотрел на него. Круглые очки. Глаза за стёклами - небольшие. Они быстро двигались: туда, сюда, снова туда. Глаза, которые что-то измеряли. Как весы.

Уголки рта приподняты. Улыбка. Но она задержалась только у рта - дальше не пошла. Натянутая.

И руки. Лежали на коленях. Пальцы чуть постукивали по бедру. Бессознательно. Нетерпеливые руки. Руки ума, который не мог усидеть на месте.

-[…] - Тень молчал. Ни обычной весёлости, ни возбуждения, ни игривости.

Ли Джун достал конте. Pierre Noire. Чёрный, мягкий стержень. Открыл альбом.

-[Смотри на лицо.] - сказал Тень. Голос спокойный.

Когда он рисовал Хану и когда рисовал Ким Ёхана, всё начиналось с тех же слов. Но сейчас звучало иначе. Тепла не было.

-[Линия челюсти. Округлая. Не резкая. Рисуй одним штрихом.]

Рука Ли Джуна двинулась. Конте заскользил по бумаге.

Линия челюсти Ким Ёхана была острой - как лезвие. Линия челюсти Ханы - мягкой, плавный изгиб. Линия челюсти Пак Санхуна была круглой. Но не мягкой. Полный, набитый круг. Щёки тугие. Жадные.

-[Глаза маленькие. Спрятаны за очками. Сначала нарисуй оправы. Круглые. Глаза помести внутрь.]

Конте нарисовал два круглых ободка. Внутрь - глаза. Маленькие. Ли Джун рисовал их ровно такими, какими видел. Глаза Ханы были большими и ясными - он нарисовал их широкими. Глаза Ким Ёхана - глубокими и острыми - он нарисовал запавшими. Глаза Пак Санхуна были маленькими и тесными. Казалось, зрачки до краёв заполнены чем-то: расчётом, подсчётом, цифрами, жадностью. Ли Джун заполнил их короткими штрихами внутри узкого пространства. Два маленьких сжатых глаза. Нигде ни зазора.

-[Рот. Он улыбается. Но - только рот.]

Конте нарисовал рот. У Ким Ёхана - одна плотно сжатая линия. У Пак Санхуна - иначе. Открытый. Улыбающийся. Но уголки его рта поднимались в другую сторону от глаз. Как будто лицо смотрело в одну сторону, а рот - в другую.

Ли Джун положил конте плашмя на линию нижней челюсти и растёр. Тень легла под ней. Обильная тень под круглой, полной челюстью. Челюсть человека, который хорошо ел.

-[Нарисуй и руки.] - сказал Тень.

Впервые. В прежних набросках он ни разу не говорил рисовать руки.

-[Руки на коленях. Видишь, пальцы постукивают. Он ждёт. Руки, которые ждут чего-то. Точнее - ждут, чтобы что-то схватить.]

Ли Джун нарисовал руки быстро, короткими штрихами. Кончики пальцев вдавливались в колено. Напряжены.

Он опустил конте.

Пак Санхун был на бумаге. Круглые очки. Маленькие тесные глаза. Лицо, на котором улыбается только рот. Обильная челюсть. Руки, ждущие, чтобы что-то схватить. Несколько линий - и расчётливый человек был там, весь как есть.

Ким Ёхан первым увидел рисунок.

-…

Пять секунд. Потом плечи начали трястись.

-Пф.

Он пытался сдержаться.

-Пф-кх.

Но не смог.

-Кх, ха.

Ким Ёхан отвернулся. Смотрел в окно. Плечи ходили ходуном.

-Хе, хе-хе.

Смех просачивался наружу. Он пытался загнать его обратно - бесполезно.

-Хе. Хе-хе-хе.

Пак Санхун ещё не видел наброска - Ли Джун рисовал через стол.

-Что? Что смешного?

-Ничего, ничего.

Ким Ёхан произнёс это, прикрывая рот рукой, всё ещё глядя в окно. Плечи не останавливались.

-Эй, дай-ка взглянуть.

Пак Санхун протянул руку. Ли Джун без раздумий передал альбом. Пак Санхун взял и посмотрел.

-…

Уголки его рта опустились. Лицо начало краснеть. Маленькие глаза за стёклами очков забегали по наброску.

Его собственное лицо. Круглые очки. Верно. Маленькие глаза. …Верно. Улыбается только рот. «У меня что, улыбается только рот?» Тень под челюстью. Полная. Сытая. «У меня и правда такая толстая челюсть?» И руки - ждущие, чтобы что-то схватить. «Что это вообще такое…»

Рядом Ким Ёхан трясся беззвучно. Зажал рот рукой, но плечи вибрировали.

-Хк, хкх.

Чем сильнее сдерживался - тем сильнее прорывалось.

-Хк-хк-хк, ха-ха!

В конце концов сорвался. Откинулся в кресле и смеялся в потолок.

-Эй! Что смешного-то?!

-Нет, нет. Просто. Хе-хе-хе.

Это было на него непохоже. Ким Ёхан вытер уголки глаз и попытался взять себя в руки. Но каждый раз, когда он снова смотрел на набросок, его пробирало снова.

-Хе. Ай, всё. Всё.

Ким Ёхан заставил себя глубоко вздохнуть.

Этот набросок напомнил ему один образ - «Happy Merchant», карикатура, гуляющая в интернете. Рисунок, пропитанный самым злобным предрассудком. Причина, по которой набросок вызвал ту же ассоциацию, была простой: характер, который оба изображения стремились запечатлеть, совпал в точности. Рисунок пятилетнего ребёнка, свободного от всяких предрассудков, - и всё же он напоминал самую пропитанную ими картинку в мире. Вот почему Ким Ёхан не мог сдержаться.

Ли Джун сидел между двумя мужчинами и тихо смотрел. Его лицо говорило одно: он понятия не имеет, что тут смешного.

-[Ты нарисовал человека, который фальшиво улыбается, и это его задело - улыбаться он перестал. Вот что смешно.] - сухо сказал Тень.

Ли Джун всё равно не понял.

Пак Санхун, всё ещё сжимая альбом в руке, смотрел на него покрасневшим лицом. Пять лет. Всего пять лет. Сидит с лицом, которое ничего не знает. Никакой злобы. Никакого умысла. Просто нарисовал то, что увидел. И всё же этот набросок перевернул ему всё нутро. Глаза говорили о его мелочности. Толстая челюсть - о жадности. Губы - о фальши. Прижимистый, жадный, фальшивый. Весь его характер - как на ладони.

Он был в ярости. Но напротив - пятилетний ребёнок. Сорваться сейчас значило доказать правоту наброска. Мелкий взрослый, срывающийся на ребёнка.

Пак Санхун стиснул зубы.

-…Ты… правда… хорошо нарисовал.

Он едва выдавил эти слова.

-Хк-хк.

Плечи Ким Ёхана снова затряслись. Пак Санхун метнул в него яростный взгляд.

-Простите, господин. Я нарисовал не очень хорошо.

Ли Джун сказал это с совершенно серьёзным лицом.

-Надо было сделать глаза ещё меньше. Очки большие, поэтому глаза кажутся крупнее - они вышли чуть больше, чем на самом деле.

Лицо Пак Санхуна налилось красным ещё раз. Это означало, что глаза должны быть ещё меньше.

Ким Ёхан развернулся совсем и смотрел в окно. Плечи не останавливались.

Ли Джун и вправду понятия не имел. Он просто констатировал факт. Он не понимал, почему взрослые так реагируют.

-[…Ты и правда гений.] - даже у Тени был вид человека, потерявшего дар речи.

Разговоры с переводчиком:

Хех, нет ничего более обезоруживающего чем детская непосредственность.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Понадобилось немало времени, чтобы воздух в кабинете успокоился.

Ким Ёхан выпрямился и сел за стол. Пак Санхун молча вернул набросок Ли Джуну. С рук Ли Джуна, принимавшего альбом, осыпалась пыль конте. Холст пятнадцатого размера так и стоял у стены. Сегодня был не его день.

-Хорошо. Начнём урок.

Голос изменился. Игривость исчезла. Это был уже не тот человек, что смеялся минуту назад.

-Открой альбом. Возьми карандаш.

Ли Джун положил альбом на колени, взял карандаш.

-Нарисуй линию. Горизонтальную. От края до края.

Ли Джун приставил карандаш к бумаге и провёл линию слева направо. Она изогнулась, чуть провисла посередине.

-Ещё раз.

Он провёл вторую. Меньше изгиба - но конец задрался вверх.

-Ещё.

Третью. Чуть лучше. Но прямой она не была.

Ли Джун опустил взгляд на карандаш. Он писал вихрь на холсте, писал «Кувшинки», гору с пустотой. И не мог провести одну-единственную прямую линию.

-[…] - Тень тоже молчал.

-Ничего страшного. Так бывает всегда.

-Провести прямую линию - не талант. Это тренировка. До сих пор ты рисовал по наитию. Рука шла за тем, что видели глаза. Это поразительно. Но основ у тебя нет.

Ли Джун кивнул. Отрицать не приходилось.

-Знаешь, что делают в первую очередь, когда возводят здание?

-…Фундамент?

-Верно. Роют землю и заливают бетон. Ты возвёл здание без фундамента. Оно стоит - да. Но шатается. Ненадёжно.

Ким Ёхан вынул из ящика линейку - тридцатисантиметровую, пластиковую - и положил перед Ли Джуном.

-Её мы использовать не будем. Рисуешь под линейку - это линейка провела линию, а не ты. Вместо этого я покажу тебе приём.

Он взял карандаш Ли Джуна и провёл в альбоме одну линию. Прямая. Один штрих. Быстро.

-Секрет в том, чтобы смотреть на конец.

-На конец?

-Не смотри туда, где карандаш сейчас. Смотри туда, куда он должен прийти. Рука сама идёт к конечной точке.

Ли Джун снова взял карандаш. Посмотрел на правый край бумаги - не на карандаш, а на конец. Провёл. Лучше, чем раньше. Не прямая - но направление держалось.

-Ещё.

Провёл ещё. Чуть лучше.

-Хорошо. Теперь вертикальная.

Вертикальная. Сверху вниз. Глаза - на конце.

-[Рисовать, глядя на конец. Вот в чём секрет?] - пробормотал Тень заинтересованно. - [Всю жизнь проводил линии, и мне ни разу не приходило в голову облечь это в слова. Тело знало само. А этот человек превращает это в слова, которым можно научить.]

Десять минут. Ли Джун рисовал только прямые линии. Горизонтальные. Вертикальные. Диагональные. Целая страница заполнилась линиями.

Ким Ёхан перевернул страницу.

-Теперь круг.

-Круг?

-Круглый. Одним штрихом. Не останавливайся на полпути.

Ли Джун нарисовал круг. Вышел кривобокий.

-Используй локоть. Одним запястьем - только маленькие круги. Вращай от локтя, веди всей рукой.

Ли Джун поднял локоть, повёл всей рукой. Круг вышел больше - и чуть круглее.

-[Ого, от локтя? Вот так?] - Тень восхищённо повторил движение.

-Хорошо. Теперь овал.

Яйцевидный.

-Человеческое лицо - это овал. Не идеальный круг, а вытянутый сверху вниз. Когда сможешь рисовать овалы свободно - освоишь основу лица.

Ли Джун нарисовал овал. Ещё один. Ещё.

-Теперь впиши в него крест. Вертикальная линия и горизонтальная.

Крест внутри овала.

-Вертикальная - это нос. Горизонтальная - уровень глаз. Если сначала наметить это - пропорции лица не развалятся.

Ли Джун остановился. До сих пор он рисовал людей трижды. Хана. Ким Ёхан. Пак Санхун. Все три раза он не намечал овал - начинал с линии челюсти, как направлял Тень. И всё получалось естественно. Но только потому, что Тень вёл его. Без Тени ему понадобился бы этот метод - крест внутри овала.

-[Верно...] - тихо сказал Тень. - [Рисовать вместе со мной - недостаточно. Ты должен уметь рисовать сам. Даже без меня.]

Странно было слышать такое. Разве бывает время, когда Тени нет? Он всегда был рядом. Ли Джун пропустил эти слова мимо ушей и вписал крест в овал.

-Нос - в нижней половине вертикальной линии. Рот - ниже носа, на трети расстояния до подбородка. Глаза - на горизонтальной линии. Расстояние между ними равно ширине одного глаза.

Ким Ёхан показал прямо в альбоме. Овал. Крест. Глаза. Нос. Рот. Простое лицо, всё расставлено по пропорциям.

-Это базовая форма. С неё начинается каждое лицо.

Ли Джун смотрел, как рисует Ким Ёхан. Простые линии. Ничего особенного. Но пропорции были точны. Расстояние между глазами, длина носа, положение рта - ничто не съезжало. Устойчиво.

В набросках конте, которые делал Ли Джун, этого не было. Они были живыми - но пропорции нарушались. Шея слишком длинная. Нос - одной линией. Он рисовал по наитию, следуя за Тенью. Было чувство - но не было каркаса. То, чему учил Ким Ёхан, и был этим каркасом.

-Я не говорю, что это единственно правильный способ. Но ты должен уметь рисовать и так. Выбирать метод из знания, а не из незнания.

Рисовать по инстинкту - как показывал Тень. Рисовать по методу - как учил Ким Ёхан. Освоить и то и другое, а потом выбирать самому.

-Повтори.

Ли Джун нарисовал овал. Вписал крест. Расставил глаза, нос, рот. Криво. Но расположение верное.

-Ещё раз.

Чуть лучше.

-Теперь нарисуй, не глядя.

По памяти, без примера. Ли Джун нарисовал. Овал вышел кособоким. Но когда лёг крест - глаза, нос и рот встали примерно на свои места.

-Хорошо.

Ким Ёхан кивнул. В этом была вся его похвала.

-Теперь светотень.

Ким Ёхан перевернул страницу.

-Нарисуй здесь пять квадратов, бок о бок.

Ли Джун нарисовал карандашом пять квадратов в ряд.

-Первый квадрат - самый светлый. Не закрашивай его вовсе. Оставь как есть.

Первый квадрат остался пустым.

-Последний - самый тёмный. Надави изо всех сил, чтобы было черно.

Ли Джун заштриховал пятый со всей силы - грифель вдавился в бумагу.

-Хорошо. Теперь три квадрата посередине.

-Как?

-Второй заштрихуй очень легко - едва касаясь. Третий - ровно посередине. Четвёртый - лишь чуть светлее пятого. Ты делишь яркость на равные ступени.

Ли Джун взялся за карандаш. Второй квадрат - легко, бледно-серый. Третий - середина. Здесь рука остановилась. Ровно посередине между вторым и четвёртым - это трудно. Он заштриховал. Вышло слишком близко ко второму. Заштриховал ещё - сдвинулся к четвёртому.

-Равномерно. Штрихуй в одном направлении. Одинаковый нажим. Одинаковый шаг. Не по наитию - держи усилие в руке постоянным.

Ли Джун штриховал снова. Одинаковый нажим. Одно направление. Трудно. Когда он писал вихрь, нажим был свободным - сильно там, где чувствовал, мягко там, где чувствовал. Здесь нужно было держать заданную яркость неизменной. Управлять ею наверняка, а не по ощущению.

-[Вот это трудно.] - признал Тень. - [Разделить свет и тьму - легко. Их всего два. Но поделить промежуток на пять ступеней? Одного чувства мало. Рукой нужно управлять с точностью.]

Ли Джун стёр третий квадрат и заштриховал снова. Стёр. Снова заштриховал. Ким Ёхан ждал, не раскрывая рта. Мерка у Ли Джуна была строгой: без единого слова от учителя он сам выискивал самую безупречную равномерность. С четвёртой попытки третий квадрат встал на своё место между вторым и четвёртым. Белый. Бледно-серый. Средне-серый. Тёмно-серый. Чёрный. Безошибочно.

-Хорошо. - Ким Ёхан кивнул. - Это шкала яркости. Ступени светотени. Ты уже хорошо разделяешь светлые и тёмные области - значит, глаз у тебя хороший. Но между ними ты никогда не делил промежуток системно.

Ли Джун кивнул. Когда он писал «Аквариум» - сделал верх светлым, низ тёмным. Это сработало. Но сколько ступеней лежит между - он никогда не считал.

-Когда сможешь по желанию набирать все пять ступеней - глубина твоих картин изменится. До сих пор ты делил надвое: светлое и тёмное. Теперь сможешь делить на пять. Тогда даже одно облако обретёт глубину.

Глаза Ли Джуна зажглись. Облака. Облака в «Небе», в той картине, над которой он работал сейчас. Если между светлыми и тёмными плоскостями вставить больше ступеней…

-[Вот почему у того портрета была такая глубокая кожа. Четыре слоя подмалёвка - это и были ступени светотени, выстроенные слоями краски.] - сказал Тень, вспоминая картину Ким Ёхана на стене.

-Практикуйся каждый день. Шкала яркости из пяти квадратов. Один ряд в день. Карандашом. Равномерно.

Ли Джун кивнул. Ким Ёхан ожидал, что мальчик начнёт скучать от повторений, - но на лице Ли Джуна не было и тени скуки. У него был вид маленького ребёнка, который только что открыл новый способ играть.

-На сегодня всё.

Ли Джун опустил взгляд на альбом. Прямые линии. Круги. Овалы. Лица с крестами. Шкала яркости. Ничего эффектного. Ни вихрей, ни звёзд, ни «Кувшинок». Только линии, формы и серые квадраты. Но знание, которого никогда раньше не было, осело в нём. Когда ведёшь прямую - смотри на конец. Большие круги - от локтя. Лицо - это овал с крестом. Дели яркость на пять ступеней. Равномерно.

В каком-то смысле это были вещи, которые он уже знал. Но теперь, узнав их суть, он увидел их чёткими. У того, что было размытым, появились края.

-Мы будем делать это каждую неделю. Дома пиши что хочешь - клади краску на холст и пиши как тебе угодно. Здесь, в альбоме, - строим фундамент. Выглядит как две разные дороги, но в будущем они сойдутся.

Ли Джун кивнул. Тень кивнул вместе с ним.

-[Хороший учитель.] - тихо сказал Тень. - [Если у тебя есть крылья - ты можешь лететь. Но если научиться использовать ветер - улетишь дальше. Этот человек учит тебя ветру.]

Ли Джун едва заметно кивнул.

Пак Санхун не проронил ни слова за всё это время. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки, и смотрел, как они вдвоём ведут урок.

Сначала он недоумевал. Прямые линии? Круги? Овалы? Ким Ёхан заставляет пятилетнего гения делать это? Упражнения на штриховку - для ребёнка, который пишет маслом?

Но чем дольше он смотрел, тем больше это обретало смысл.

У этого ребёнка не было фундамента. Он не мог провести приличную прямую линию. Круги выходили кривыми. Ступени светотени он не мог разделить равномерно. И однако же - дай ему в руки конте, и он схватывал суть человека; поставь перед холстом - и он понимал физическую природу краски. Ребёнок, который взобрался на крышу без лестницы. То, что делал сейчас Ким Ёхан, - расставлял ступени для того, кто уже стоит наверху. Прослеживал путь, которым мальчик взобрался, - и заполнял пропуски.

«Вот же придирчивый ублюдок».

Пак Санхун внутренне цокнул языком. Он видел, как Ким Ёхан обращался со студентами. В лекционной аудитории тот был циничен - профессор, которого боялся каждый студент. Сейчас он был другим. Никакого цинизма. Никакого сарказма. С этим ребёнком он говорил ровно то, что нужно, и ни слова больше. Каждый раз, когда Ли Джун проводил прямую, рисовал круг, заполнял квадрат шкалы - одно слово Ким Ёхана поправляло ребёнку руку. Короткие, точные слова. Слова, которые ребёнок мог понять.

«Он это всерьёз».

Только теперь Пак Санхун признал это. Причина, по которой Ким Ёхан предложил ему обед. Причина, по которой вышел на связь после трёх лет молчания. Причина, по которой проглотил свою гордость. Всё - из-за этого ребёнка. Ким Ёхан, этот упрямый осёл, учил мальчика, начиная с прямых линий. Не подбрасывал пару техник масляной живописи и не отправлял на конкурсы. Он строил с нуля. Намеревался вырастить этого ребёнка как следует.

Набросок конте не шёл у него из головы. Тот, что за тридцать секунд вывернул его наизнанку. Раньше, глядя на фотографии, он верил лишь наполовину. Думал о мальчике не более чем о лакомом куске. Смотрел сперва на рыночную стоимость.

«Но этот ребёнок…»

Увидеть своими глазами - совсем другое. Это был не просто «материал».

Каждый, кто хоть раз жил искусством, носит что-то в своём сердце. Пак Санхун - не исключение. Набросок изобразил его прижимистым крохобором, не знающим ничего, кроме денег. Но и он когда-то был студентом-художником с мечтой. Мечтой, которую ему пришлось свернуть - неосуществлённой - из-за денег, и таланта, и обстоятельств, и всего остального. Этот ребёнок вернул ему её - мечту, которую он считал забытой.

«Может быть - только может быть - этот ребёнок осуществит то, чего не смогли мы?»

Деньги и престиж отошли на второй план. Пак Санхун хотел смотреть, как этот ребёнок растёт. Хотел увидеть картину, которую он завершит, когда вырастет. Хотел увидеть, как весь мир превозносит этого мальчика - и как он достигает того, чего сам Пак Санхун так и не смог.

«Что же Ким Ёхан видит в этом ребёнке?»

Ким Ёхан, который вышел на мировую сцену - ту самую, к которой Пак Санхун никогда не осмеливался приближаться, - и бесславно вернулся. Многие над ним за это насмехались. Но никто из них не обладал бо́льшим талантом, чем он. Большинство никогда и близко не подходили к мировой сцене. Включая самого Пак Санхуна.

-Я отвезу ребёнка домой.

Пак Санхун сказал это Ли Джуну, который уже собрал вещи. Ким Ёхан подозрительно посмотрел на него.

-…Что ты задумал?

-Картины у него дома. Стоит посмотреть на них как следует.

Ким Ёхан помолчал, потом кивнул. Взрослый человек вряд ли станет вытворять что-то странное.

-Только не вздумай придираться к нему за набросок.

-А я что, ты?!

В итоге Ли Джуну пришлось ехать домой в машине странного человека.

-[С красивой нуной было лучше. Правда?]

На слова Тени Ли Джун тихо кивнул.

Разговоры с переводчиком:

Выстраивание фундамента, базовые принципы. Весьма интересно.

Перед офис-квартирой в Мапхогу машина Пак Санхуна остановилась. Чёрный седан. Самая красивая машина, в какой Ли Джуну доводилось ездить. Поначалу Ли Джун думал, что это странный человек, - но плохим он не казался.

-Здесь?

-Да.

Ли Джун вышел. Пак Санхун - тоже. Оглядел здание. Старая офис-квартира. Пятый этаж, квартира пятьсот восемь.

Ли Джун набрал код на двери.

-Тётя, я дома.

-Ой, уже? А что же Джису-сси…

Соён, выходя из кухни, замерла. За спиной Ли Джуна стоял незнакомый мужчина. Круглые очки. Аккуратный вязаный свитер. Кашемировое пальто перекинуто через руку. Наряд, которому было не место в этой офис-квартире.

-Здравствуйте. Меня зовут Пак Санхун.

Мягкий голос.

-Я директор Корейской художественной ассоциации и старый коллега профессора Ким Ёхана. Сегодня присутствовал на уроке Джуна. Вёз его домой - и решил заодно взглянуть на картины.

Растерявшись, Соён склонила голову.

-Ах, да… Я Хан Соён, тётя Ли Джуна. Проходите, пожалуйста.

Тесная прихожая. На обувной полке - кроссовки Ли Джуна в краске. Рядом - тапочки Соён. И всё. Вешать пальто было некуда - Пак Санхун так и прошёл внутрь, держа его на руке.

Гостиная, совмещённая с кухней. Тесно. Дверь в студию открыта - планшет, монитор, рабочее место Соён.

-А комната Джуна?

-Там.

Ли Джун уже вошёл и опускал холст пятнадцатого размера на пол.

Пак Санхун подошёл к двери спальни и остановился.

Маленькая комната. Одна кровать. Вдоль стены - холсты. Палитра на полу, краска обёрнута плёнкой. Кисти отмокают в банке со скипидаром. Запах льняного масла. Едва хватало места, чтобы поставить ногу. Ли Джун писал, сидя на узкой полоске пола между холстами и кроватью.

Пак Санхун посмотрел на холсты. «Звёздная ночь». «Кувшинки». «Переулок». «Аквариум». «Гора» с пустотой. «Небо». Всё это он видел на фотографиях. Вживую было иначе.

Он встал перед «Звёздной ночью». На снимке - неуклюжая копия, этюд с плохим контролем краски. Здесь краска поднималась над поверхностью. Центр вихря был самым густым. Свет отражался от неё - то, чего фотография никогда не передаст. Материальность краски.

«Кувшинки». Там, где краска легла тонко, сквозь неё просвечивал белый грунт. Это просвечивание стало прозрачностью водной глади.

«Гора» с пустотой. Место, где полупрозрачный край горы растворялся в пустоте. Белое, похожее на туман. Грунт холста ловил свет из комнаты и тихо светился. На фотографии - «интересная попытка». Вживую - что-то совершенно иное. Эффекты масляной живописи можно увидеть только воочию.

Пак Санхун стоял долго. Потом обвёл комнату взглядом.

Одно окно. Выходило на запад. После полудня сюда льётся прямой солнечный свет. Когда он падает на масляную краску - цвета меняются. Жёлтый кадмий выцветает, ультрамарин трескается.

Холсты стояли, прислонённые к стене, и касались друг друга. Часть краски ещё не высохла. «Небо». Влажность.

В этой комнате каждый день использовали льняное масло и скипидар. Для вентиляции - одно маленькое окно.

Выражение лица Пак Санхуна отвердело.

-Хан Соён-сси.

-Да?

-Он писал маслом в этой комнате?

-Да… с тех пор как мы приехали в Сеул.

-А вентиляция?

-Я каждый день открываю окно.

Пак Санхун посмотрел на банку со скипидаром. Израсходовано было немало.

-Скипидар - органический растворитель. Постоянно дышать им в закрытом помещении вредно. Для взрослого - и тем более для пятилетнего.

Лицо Соён побелело.

-И эти холсты.

Пак Санхун показал на стену.

-Они касаются друг друга. Масляные картины сохнут от недель до месяцев. Если полувысохшая краска прилипнет к соседнему холсту - испорчены оба.

Соён не могла ответить. Она думала об этом, но не нашла решения. Джун писал слишком быстро - быстрее, чем она успевала найти ответ.

-Прямой солнечный свет - тоже проблема. После полудня он идёт через это окно. Когда прямой свет падает на масляную картину, краска трескается. Не сразу, но процесс необратим.

Пак Санхун снова оглядел комнату. Ли Джун уже сидел на полу и вписывал кресты в овалы - то, чему научился сегодня. Разговор взрослых его не интересовал.

-[Этот человек много ворчит.] - пробормотал Тень.

Ни единого слова не было сказано зря. Но и Тень, как правило, не утруждал себя пустяками. Как и Ли Джун, как и Ким Ёхан. Все они были из той породы людей, что верили: пока можно писать - всё остальное неважно.

-Нельзя хранить картины вот так.

По сравнению с ними Пак Санхун был относительно функциональным взрослым.

-Вы представляете, сколько могут стоить эти картины?

Соён покачала головой. Конечно нет. Она никогда их не продавала и не думала о продаже. В конце концов, это картины пятилетнего.

-Сейчас у них нет цены. Он неизвестен. Но когда этот ребёнок попадёт на художественный конкурс и его имя станет известным - всё изменится. Ранние работы вырастут в цене первыми.

Соён смотрела на него. Она понимала, что он говорит реалистичные вещи. Но ей было не по себе от того, как он переводит картины Джуна в деньги.

-Дело не в деньгах.

Пак Санхун, возможно, прочтя её выражение, сменил тактику.

-Дело во времени, которое этот ребёнок вложил в эти картины. С трёх лет и до сих пор он рисовал каждый день. Это время - в этих холстах. Если вы позволите солнцу и влажности уничтожить их - вы выбросите это время.

Соён закрыла рот. Он был прав. Спорить было не с чем.

-Есть художественное хранилище, которое я знаю. В Ханнамдоне. Ассоциация часто им пользуется. Температура и влажность контролируются, холсты хранятся вертикально, каждый отдельно.

-Расходы…

-Я покрою.

Соён чуть помолчала.

-Почему?

Естественный вопрос. Человек, которого она только что встретила. Когда такой человек предлагает оплатить хранение - подозрение нормальная реакция. Тем более что атмосфера вокруг него с самого начала была подозрительной.

-Профессор Ким Ёхан попросил меня об одолжении - поставить моё имя как со-рекомендателя на детском художественном конкурсе. Я решил помочь этому ребёнку и по-другому.

Случалось ли ему прежде действовать из такого чистого расположения? Пак Санхун ощутил странный прилив удовлетворения. Рано признать и поддержать мальчика, который может стать будущим мастером. Кто знает - может, и его имя удостоится строчки в истории.

Но подозрение Соён не рассеялось. Профессору Ким Ёхану она доверяла - она сама его нашла и попросила о помощи. Но не этому человеку. Всё в нём - от выражения лица до манер - выдавало подозрительного типа. Может, и не так хорошо, как Ли Джун, но Соён тоже умела читать людей.

-Минуту. Мне нужно позвонить.

Пак Санхун кивнул. Будто ждал этого.

Соён вышла на кухню и набрала номер Ким Ёхана.

-Алло.

-Профессор, это Хан Соён, тётя Джуна.

-Да. Что случилось?

-Пак Санхун-сонсэнним у нас. Он предлагает хранить картины Джуна в художественном хранилище и говорит, что оплатит это сам.

-…Вот как.

-Ему можно доверять?

Голос Соён упал - чтобы Пак Санхун не услышал. Но дом был маленьким. Он слышал всё.

Ким Ёхан помолчал и заговорил:

-Этот человек не заботится ни о чём, кроме денег.

Лицо Соён напряглось.

-Но в том, что касается денег, ему можно доверять. Если он говорит, что сохранит картины, которые будут стоить денег, - он именно это и имеет в виду.

-Тогда…

-То, что вопрос хранения вообще возник, - моя вина. Простите.

Соён замялась.

-Подождите.

Пак Санхун подошёл и протянул руку.

-Дайте мне поговорить с ним.

Соён поколебалась и передала телефон.

-Это я.

-…Что.

Голос Ким Ёхана опустился на регистр.

-Эй, Ким Ёхан. Ты ведь должен учить этого ребёнка живописи?

-И?

-То есть учишь живописи - и умываешь руки от всего остального? Ты знаешь, что скипидар вреден для здоровья? Пятилетний дышит им каждый день в закупоренной комнате. Одно окно для вентиляции - и всё. Ты оставил это так, потому что не знал?

-…

-Холсты касаются друг друга, часть краски ещё не высохла. Плюс прямой солнечный свет. Это комната ребёнка, которого ты учишь? Для тебя что, важна только живопись?

Ким Ёхан долго не отвечал.

-…Я знал.

-Если знал - почему ничего не сделал?

-…

-Нечего сказать, да? Мне всё равно, насколько хорошо ты учишь живописи, - это основы. Основы! Здоровье ребёнка - на первом месте, живопись - потом. Как можно держать в голове одну только живопись?

Голос Ким Ёхана стал тихим.

-Ты прав. Это моя вина.

Пак Санхун сделал паузу. Ким Ёхан редко признавал вину так легко.

-Я человек, которого интересует только живопись. За её пределами - ничто. Вот почему я это упустил.

-Это что, исповедь?

-Делай по-своему. Насчёт хранения - твоё суждение верно.

Уголки рта Пак Санхуна приподнялись. Ким Ёхан только что сказал, что последует его совету.

-Но, Санхун.

-Что.

Голос Ким Ёхана изменился - едва заметно.

-Ранние работы Джуна. Мелки, цветные карандаши, акварель, пастель. Всё, что он рисовал с трёх лет, - всё ещё там.

Перед глазами Пак Санхуна промелькнули снимки, которые он видел на планшете. Ранние работы Ли Джуна. Вся история человека по имени Ли Джун. Во что же это может вылиться?

-…Сколько всего?

-Сотни.

Пак Санхун замер.

-Сотни?

-Обороты листовок, календарные листы, бланки доставки, обёрточная бумага из-под рыбы. Вот на чём он рисовал. Прятал под комодом, в бельевом шкафу, в щелях под напольным покрытием.

-Погоди, погоди. Обёрточная бумага из-под рыбы?

-Рыбный ресторанчик в Пусане. Родительский дом Джуна.

-Пусан?!

Пак Санхун снял очки, протёр их и надел снова. Привычка. Выходила наружу всякий раз, когда в голове всё запутывалось.

-Их тоже нужно хранить, но, честно говоря, я не мог заставить себя взяться за это. Бумага вся разного размера, часть сложена, а часть наверняка в плохом состоянии.

-…

-Знать, что ты позаботишься об этом, - большое облегчение.

Пак Санхун застыл с телефоном в руке. Слова, которые он сам произнёс минутами раньше, вернулись к нему. «Ты не знаешь, что должно быть на первом месте? Как можно хранить это вот так?» Говорил громко. Смело. А теперь Ким Ёхан говорит: «В Пусане есть ещё сотни, вот ты ими и займись».

Упёртый, колючий брюзга. Он вовсе не смиренно признал свою вину. Он сделал вид, что признаёт, - и свалил всё на него.

-…Эй.

-Что?

-Ты это нарочно, да?

-Что именно?

-Нарочно дал мне разглагольствовать, чтобы свалить на меня сотни работ?

Ким Ёхан не ответил. Молчание и было ответом.

-Ах ты…

Пак Санхун стиснул зубы. Но отступать было нельзя. Он дал гарантии. Накричал на него за незнание основ. Скажи сейчас «сотни штук - это перебор» - и потеряешь лицо. Выйдешь из игры, которую сам же и затеял.

И всё же… В голове закрутился другой расчёт. Все работы - от трёх лет до сегодняшнего дня - целы. От первых мелков до масляной живописи. Весь путь роста одного ребёнка, сохранившийся в рисунках. Это был документ. Художественно-исторический документ. Когда этот ребёнок станет знаменитым, все эти работы сложатся в единый нарратив. Материала хватит на целую выставку. Арифметика Пак Санхуна работала быстро.

-Ладно. Займусь и теми, что в Пусане.

-Хорошо. Спасибо.

В голосе Ким Ёхана мелькнул след улыбки. Пак Санхун не пропустил его.

-Эй, ты сейчас смеялся?

-Не смеялся.

-Смеялся! Гнилой ублюдок!

-Нет. Верни трубку тёте Джуна.

Пак Санхун передал телефон Соён. На лбу вздулась вена.

-Профессор?

-Хан Соён-сси. Делайте, как он говорит. В том, что касается хранения, Пак Санхун знает больше меня. Он позаботится и о тех, что в Пусане.

-И о тех, что в Пусане?

-Да. Свяжитесь с родителями Джуна, пусть соберут рисунки. Пак Санхун-сси сам съездит в Пусан, заберёт их и сохранит как следует.

-И насчёт скипидара и вентиляции - простите. На следующем уроке расскажу о нетоксичном заменителе. Перейдите на него.

-…Хорошо. Спасибо.

Звонок оборвался. Соён опустила телефон и посмотрела на Пак Санхуна. Он снял очки и снова их протирал. Человек, который только что кричал на Ким Ёхана, заговорил с усталым лицом.

-Скажу вам честно.

-Я тоже хочу вложиться в будущее этого ребёнка. Профессор Ким учит его живописи; я позабочусь обо всём остальном. Хранение - часть этого.

-Вложиться?

-Да. Ким Ёхан учит чистой живописи, ничего больше. Но одной живописи недостаточно. Работы нужно выводить в мир. Выставки, конкурсы - всё, что последует. Вот в чём я могу помочь Джуну.

Соён смотрела на него. Его глаза не останавливались ни на миг. Маленькие, бусинки-глаза. Они что-то подсчитывали. Но расчётливость не делала человека плохим. Видел ли этот человек в картинах Джуна деньги или что-то большее - если он сохранит их в целости и позаботится о них, за это нужно быть благодарным.

Соён на мгновение взглянула на Джуна. Он, как всегда, был поглощён холстом. Такому ребёнку, наверное, нужен и кто-то такой, как Пак Санхун.

Соён тихо опустила голову.

-…Спасибо. Тогда мы рассчитываем на вас.

Пак Санхун кивнул.

-Я позвоню специалистам на этой неделе. Они заберут холсты, перевезут в хранилище, я составлю опись.

Соён снова поклонилась. На душе было неспокойно. Картины Джуна покидают этот дом. Переходят в чужие руки. Она понимала, что так и должно быть. Ей вспомнился тот день, когда она впервые вытащила рисунки из-под комода. Вихрь на смятой листовке. Сотни рисунков. То, что этот ребёнок прятал в одиночку, совсем один. И вот всё это переходит в чужие руки. Было немного грустно - и тревожно.

-Пожалуйста, позаботьтесь о них. О картинах нашего Джуна.

-Не беспокойтесь. В тот день, когда эти картины будут продаваться за миллиарды вон, вы порадуетесь, что сохранили их как следует.

Здешние масляные картины перевезти несложно. Проблемой были ранние рисунки в Пусане.

У Пак Санхуна раскалывалась голова.

Разговоры с переводчиком:

Я тоже вспоминал, что же там с ранними работами Джуна. Веди они тоже часть его истории.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Воскресное утро.

Ли Джун сидел перед холстом пятнадцатого размера. Белый грунт. Широкая поверхность, на которой ещё ничего не было. Руки чесались. Хотелось выдавить краску на палитру, взять кисть и положить первый подмалёвок.

Но была проблема.

Комната - тесная. Шесть холстов, прислонённых к стене, съедали пространство. «Звёздная ночь», «Кувшинки», «Переулок», «Аквариум», «Гора с пустотой» и «Небо» шестого размера. Положи на пол ещё и пятнадцатый - негде будет стоять. Он попробовал прислонить его к стене вертикально. Без мольберта холст шатался. Если холст наклонён - краска течёт. Масло кладут густо. Одно неверное движение - и всё кончено.

-[…Тесно.] - Тень тоже выглядел озадаченным. - [Пятнадцатый размер в этой комнате - безнадёжен. Если бы картины шестого размера убрать…]

Пак Санхун сказал, что приедет за ними на этой неделе. Пока приходилось ждать. Ли Джун прислонил холст обратно к стене и вздохнул. Если бы мог - вытащил бы кровать прямо из комнаты.

-Джун, иди есть.

Донёсся голос тёти. Стол был накрыт в гостиной. Твенджан-чиге. Омлет-рулет. Кимчи. На один гарнир больше обычного - сосиски.

Соён смотрела на него, раскладывая рис.

-У тёти сегодня выходной.

-М-м.

-Давно не было, да? Куда пойдём?

Давно не было. Воскресенье, когда тётю не подгонял дедлайн. С тех пор как нуна Джису стала выводить Ли Джуна по вторникам и четвергам, нагрузка на тётю стала легче. Она же возила его и на субботние уроки. А профессор Ким Ёхан, кажется, даже подыскал ей ассистента.

-Давай сегодня выйдем и повеселимся, ты и тётя.

Но лицо Ли Джуна не просветлело.

-Я хочу рисовать.

-Ты же сейчас не можешь рисовать в комнате, да? Я слышала, как ты там пыхтел.

Ли Джун не ответил. Попала в точку.

-Через несколько дней заберут картины, верно? Когда освободится место - начнёшь как следует. А сегодня давай выйдем и повеселимся.

-[Она права. Твой учитель говорил то же самое. Выходи и смотри на мир.] - Тень поддакнул.

Ли Джун размышлял, поднося ложку риса. Писать на пятнадцатом размере сейчас не получится. Но пока ждёшь - можно делать кое-что другое.

-Куда мы пойдём?

-В музей «Лиум».

Соён улыбнулась.

-Тётя давно хотела тебя туда сводить. Там много по-настоящему хороших картин.

-[«Лиум»?] - Тень навострил уши.

-Настоящие картины?

-Конечно. Масло, скульптуры, и ещё много всего.

Ли Джун вспомнил репродукции в BEXCO. Те были подделками. И всё равно - невероятными. Музей «Сэхан» был настоящим. Подлинники масляной живописи - это было ещё невероятнее. Говорили, что «Лиум» больше, чем «Сэхан». Какие же там будут картины?

-[Идём.] - В голосе Тени пробежало предвкушение.

Ли Джун тоже кивнул.

Район роскошных жилых комплексов и ресторанов Ханнамдон. Музей «Лиум» стоял на холме. Масштаб здания был другим. Бетон, стекло и металл. Даже форма здания была как картина. Прямые линии и изгибы, сплетённые вместе.

У входа Соён купила билеты. Выставка - "Коллекция современного искусства". Для детей - бесплатно.

Огромное пространство. Совсем другой масштаб, чем в «Сэхане». Высокие потолки, белые стены, хороший свет. Воздух прохладный - температура контролировалась. Ли Джун вспомнил слова Пак Санхуна: контроль температуры и влажности. Музей управлял даже воздухом - и всё ради картин.

Первый зал. Огюст Роден, «Граждане Кале». Бронзовая скульптура в человеческий рост. Шесть фигур. Верёвки на шеях.

[[image:/storage/reader-images/2687c28c41f9301016f82c0212b6a712fe432fc6.jpg]]

Ли Джун остановился перед ней. Это была не картина. Трёхмерное. Обойдёшь - и есть спина. Спереди - лица в муке. Сбоку - дрожащие руки. Сзади - согбенные спины. С приоткрытым ртом, в оцепенении, он обошёл скульптуру по кругу. Медленно. Фигуры были одни и те же, но формы менялись с каждым углом. Когда свет падал на другую плоскость, менялись выражения.

В картине свет идёт только с одного направления. В скульптуре - со всех сторон.

-Что это?

-Скульптура. Искусство в трёх измерениях. Сделал французский скульптор - Огюст Роден.

Ли Джун ещё раз изучил скульптуру. Свет скользил по бронзовой поверхности. Ему вспомнились ступени яркости, которым учил Ким Ёхан. Градации между светлыми плоскостями и тёмными. На скульптуре эти ступени образовывались сами. Свет прямо лепил светотень. В картине это нужно строить краской.

-Потрясающе.

-[……] - Реакцию Тени было трудно прочесть. Он долго молчал. - […Да. Это великая работа.] - Только это он и смог выговорить. Голос был неспокоен. Никакого обычного возбуждения. - [Но это бронза. Отлитая в форму.]

Ли Джун не понял.

-Что значит «отлитая»?

-[То, что сделал этот человек своими руками - была глина. Он вылепил это из глины, снял с неё гипсовую форму, и уже потом в форму залили расплавленную бронзу. Руки скульптора касались глины, а не этой бронзы.]

Ли Джун снова посмотрел на поверхность. Твёрдая, гладкая. Бронза. Но то, что художник сделал руками, - было глиной.

Ли Джун склонил голову.

-[И раз форма существует - можно сделать то же самое снова. В мире больше десяти таких, все совершенно одинаковые.]

-Десять?

-[Отлиты из одной формы. Каждая - точная копия.]

Ли Джун не мог понять. Есть десять одинаковых вещей - разве это не лучше?

-[Это не скульптура.] - Голос Тени упал. - [Скульптура - это когда режешь камень своими руками. Долотом. Молотком. Один удар - и назад не вернёшь. Одна ошибка - и конец. Нельзя повернуть вспять. Это извлечение из камня единственной в своём роде вещи. Вот что такое настоящая скульптура.]

В его голосе был жар. Обычно о картинах он говорил спокойнее. Сейчас же звучал более отчаянно.

-[Залить в форму и штамповать - это… обман.]

Ли Джун посмотрел на Тень. Два белых глаза сверлили бронзу. Это не был гнев. Что-то сложнее. Выражение того, кто вынужден признать то, чего признавать не хочет.

-[……Всё равно впечатляет. Даже литая.] - добавил Тень тихо. Будто ему было обидно уступать.

Ли Джун кивнул и пошёл дальше. Впервые Тень так реагировал на скульптуру. За этим стояла какая-то история - но Ли Джун не спросил.

Следующий зал. Джакометти. «Высокая женщина III». Тонкая бронзовая фигура. Гораздо выше Ли Джуна. Но тело - как спичка. Руки длинные. Ноги длинные. Туловище узкое. Пропорции нарушены. Ничего похожего на настоящего человека. И всё же она стояла. Это тонкое, вытянутое тело стояло, вынося что-то.

[[image:/storage/reader-images/f019283f854345009830bbbc2a13a2d2d8b63be3.jpg]]

-[Это…] - Тень осёкся. - [Пропорции неверны. Анатомически совершенно неверны. Но правильны. Для этого человека это правильные пропорции.]

Вернулось прежнее взбудораженность Тени. Почему-то Ли Джуну стало легче.

-[Помнишь, что вчера сказал твой учитель? Знай каркас, но выбирай свой путь. Этот человек знал - и всё равно сделал по-своему.]

Ли Джун смотрел вверх, на тонкую женщину. Пропорции лица, которым учил Ким Ёхан. Овал с крестом. Нос в нижней половине. Расстояние между глазами равно ширине глаза. Эта скульптура игнорировала всё это. Но она была живой. Больше того - неправильные пропорции ощущались реальнее. В набросках конте, которые рисовал Ли Джун, пропорции тоже нарушались. Шея длинная, нос - одной линией. Но человек в них был живой. То же самое. Знать основы - и работать по-своему поверх них.

Ли Джун долго стоял перед Джакометти.

Они поели в ресторане рядом с музеем. Тётя заказала свиную котлету. Даже разрезая её, Ли Джун был полон скульптур. Свет Родена. Пропорции Джакометти. Скульптура отличалась от живописи, но что-то проходило сквозь обе. Мир Ли Джуна стал шире.

-Вкусно?

-Ага.

-Добавить соуса?

-Нет.

Он почти подумал - не порисовать ли соусом и вилкой, но сейчас было не время. Ли Джун покончил с едой мгновенно. Оставались ещё залы, которые он не видел. Соён смотрела на него и улыбалась. Этот ребёнок ел быстро в двух случаях: когда хотел рисовать - и когда хотел смотреть на картины.

После обеда они вернулись в музей. Каждый зал открывал новый мир.

Белая модульная скульптура Сола Левитта. Решётчатые формы, подвешенные к потолку. Одна и та же форма в разных комбинациях - и каждый раз выглядит по-другому.

[[image:/storage/reader-images/7cce98dd2f61adfe56701036e1d2f64ce9ae4903.jpg]]

-[Повторять одно и то же, чтобы создать разное. Как ты рисовал вихрь десятки раз.] - сказал Тень. Ли Джун кивнул. Не то чтобы он совсем понял - но это было интересно.

В следующем зале - видео на экране. Что-то двигалось. Это не было картиной. Напоминало экран планшета тёти, но и им не было.

-Это тоже искусство?

-Ага. Медиа-арт. Искусство, сделанное из видео.

Было любопытно, но он смотрел недолго. Ощущалось иначе, чем картины.

-[Это вне моей области.] - Тень тоже быстро потерял интерес.

Ли Джун переходил из зала в зал, ища масляные картины. С настоящей краской.

И в следующем зале - остановился.

Там была картина, занимавшая целую стену. Сперва поразил размер. Она была гораздо выше Ли Джуна. Шире, чем его раскинутые руки. Внутри - ничего. Никаких предметов. Никаких форм. Ни людей, ни деревьев, ни зданий, ни неба. Только цвет.

Тёмно-красный покрывал нижнюю часть холста. Над ним - более тёмный, коричневый, почти чёрный. Граница между ними не была резкой. Цвета встречались, просачиваясь друг в друга.

Вот и всё.

Ли Джун встал перед ней. И не мог двинуться.

-[…] - Тень тоже застыл.

Когда он видел абстрактные картины в музее «Сэхан», Ли Джун не понимал их. Чувствовал тепло - но не понимал. Сейчас было иначе. Он не смотрел на неё - его затягивало внутрь.

Тёмно-красный. Но это не был один красный. Он шагнул ближе - так близко, что нос почти касался холста. Краска лежала на поверхности. Не следы кисти - краска впиталась. Тонкие слои, один поверх другого. Под красным - оранжевый. Под оранжевым - жёлтый. Под жёлтым - снова красный. Цвета лежали слоями. Так что красный на поверхности не был просто красным. Он светился изнутри. Цвета нижних слоёв поднимались к поверхности.

Дыхание Ли Джуна остановилось.

Шкала яркости, которой вчера учил его Ким Ёхан. Пять квадратов. Делить равномерно от светлого к тёмному. Эта картина делала то же самое. Только это была не яркость карандаша - это была яркость цвета. Внутри красного было пять ступеней. Нет, не пять - десятки. Бессчётные ступени, уложенные тонкими слоями.

-[Это…] - Тень начал и осёкся, начал снова - и снова осёкся. - [Это глубина, созданная из цвета.] - Едва эта строка. - [Твой «Аквариум» создавал глубину толщиной краски. «Гора с пустотой» создавала глубину тем, что не рисовала. Этот человек создаёт глубину слоями цвета. Он клал красное поверх красного и строил пространство внутри красного.]

Ли Джун отступил на шаг. Вблизи были видны слои краски. Когда он отошёл - слои исчезли, и появился цвет. Цвет дышал. Что-то поднималось изнутри.

Свет. Эта картина сияла не потому, что на неё падал свет. Она излучала свет изнутри. Яркие цвета нижних слоёв проталкивались сквозь тёмные цвета верхних. Вот почему этот тёмно-красный не был тёмным.

Веки Ли Джуна дрогнули. Ему вспомнилась ночь с горячкой. Огромное небо во сне. Вихри. Звёзды. То небо сияло изнутри. Эта картина была такой же. Только метод был другим. Ван Гог строил свет густыми мазками. Этот человек клал тонкие слои цвета один за другим и хоронил свет. Похороненный свет поднимался.

Ли Джун опустился на пол. Так же, как когда-то перед репродукцией Моне в BEXCO. Но теперь было иначе. Тогда это было чистое изумление ребёнка, который ничего не знал. Теперь - узнавание, пришедшее поверх понимания.

-Тётя.

Голос дрожал.

-Эта картина.

Соён прочитала табличку на стене.

[[image:/storage/reader-images/6484f2822e45120614316095348bef92927067c7.jpg]]

-Марк Ротко. «Без названия», 1962.

-Чем она написана?

-Погоди, тётя посмотрит. Хм… масляная живопись. Масло на холсте. Ого! Пишут, что его картины уходят за десятки миллиардов вон за штуку. Безумно дорого, да?

Масляная краска. Та же, что у него. Тот же холст. Ли Джун снова посмотрел на картину. Этот человек сделал это маслом. Теми же инструментами. Одни инструменты - и такое разное.

-[Этот человек не просто писал это.] - Голос Тени стал низким. - [Он хоронил краску. Клал цвет, сверху - другой, ещё один. Чтобы нижние просачивались к поверхности. Ему приходилось ждать, пока высохнет каждый слой. Положил - ждёт. Положил ещё - ждёт. Он использовал то, как сохнет масло.]

Глаза Ли Джуна расширились. Масло сохнет медленно. Ким Ёхан говорил это. Тень говорил это. Сам Ли Джун это знал. Поначалу он думал, что это слабость - мешало писать быстро. Но этот человек использовал медленное высыхание. Слой - ждёт. Ещё слой - ждёт. Десятки раз. Число ожиданий стало глубиной цвета.

Ли Джун посмотрел на свои маленькие руки. Сможет ли он сделать нечто подобное? На холсте пятнадцатого размера. Небо. То небо, которое он собирался писать. Он планировал класть краску густо на светлые стороны облаков - как учил Ким Ёхан. Импасто. То, что делал Ван Гог. Но эта картина была полной противоположностью. Не класть густо - класть тонко, слой за слоем, создавая глубину. Толстый свет и тонкий свет. И то и другое - свет.

-Построить облака густо, чтобы они сияли. А небо положить тонко, слой за слоем, чтобы оно светилось изнутри…

Ли Джун смотрел в пустоту, рисуя картину у себя в голове.

-[Небо - как у этого человека?!] - Тень затаил дыхание. - [А облака - густыми мазками, как Ван Гог? Ты хочешь соединить оба метода в одной картине?]

Сердце Ли Джуна забилось быстрее. Холст пятнадцатого размера. Небо - три четверти холста. Облака плывут внутри. Небо должно быть глубоким. Бесконечно глубоким. Создать эту глубину из слоёв цвета. Положить ультрамарин, а когда высохнет - положить чуть другой ультрамарин поверх. И ещё один. Чтобы нижние цвета просачивались к поверхности. Небо засветится изнутри. Как эта картина. А облака - светлые стороны густой краской. Поднимаются над поверхностью. Ловят свет напрямую и по-настоящему сияют. Небо светится изнутри, облака сияют снаружи. Два вида света в одной картине.

Ли Джун вскочил на ноги.

-Тётя, пойдём домой.

-Что? Там ещё столько всего, что мы не посмотрели.

-Мне надо домой рисовать.

-Я думала, ты не можешь рисовать, потому что в комнате тесно?

-В альбоме. Мне надо переделать композицию. Порядок цветов. Порядок слоёв.

Глаза Ли Джуна сияли. Так же, как когда он выходил после BEXCO. Глаза, настолько полные, что казалось - взорвётся, если не выплеснет это немедленно.

Соён посмотрела на него и рассмеялась.

-Кто же тебя остановит. Идём.

Ли Джун направился к выходу и остановился. Обернулся и посмотрел на Ротко ещё раз. Тёмно-красный. Светился изнутри - было видно даже издалека. Надо запомнить это имя. Ван Гог, Моне - и Ротко. Картина без формы. И всё же картина, внутри которой есть всё.

Ли Джун чуть склонил голову. Потом повернулся и взял тётю за руку.

-[…Хороший глаз.] - пробормотал Тень, бросая последний взгляд на Ротко. - [Этот человек ничего не делал, кроме этого, всю свою жизнь. Только наслаивал цвет. Поэтому здесь такая глубина. Стремился к одному всю жизнь - и это стало вот этим.] - Белые глаза вернулись к Ли Джуну. - [Смогут ли эти твои маленькие руки выразить всё это? Если получится… это будет невероятная картина.]

Разговоры с переводчиком:

Сколько картин за одну главу. Прекрасно.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

По дороге домой Ли Джун шёл, держа тётю за руку и плотно сжав губы. Перед его мысленным взором стоял холст пятнадцатого размера. Белый грунт. Он видел, что должно лечь поверх него.

Ротко сильно разбавлял краску - почти до воды. И писал быстро, легко. Один слой - и как только высыхал, следующий. Цветам нельзя было смешиваться, так что каждый слой должен был сохнуть быстро. Тонкая краска сохнет быстро. Густая - медленно. Значит: тонко, быстро, слой за слоем.

В голове он писал свой собственный холст. Первый слой - разбавленный ультрамарин, почти вода. На весь холст, чтобы сквозь него просвечивал белый грунт. Тонкий - значит, сохнет быстро. Высох - второй слой. Чуть другой ультрамарин. Снова разбавленный. Третий - ультрамарин с каплей берлинской лазури. Темнее вверху, светлее внизу. Четвёртый - только в нижней части. Кобальтовый синий с белилами, яркий. Потому что низ неба должен быть светлее верха. Пятый - только наверху. Берлинская лазурь с крошечной долей сажи. Глубина на самом верху неба. Шестой, седьмой, восьмой…

Тонкими слоями можно класть по одному в день, а если пойдёт - два. Один утром, и если к вечеру высохнет - ещё один. За два месяца можно успеть даже сотню слоёв.

-[…Верно. Не один толстый слой и потом дни ожидания. Тонкие слои, быстро, один за другим. Нижний цвет должен просвечивать.] - пробормотал Тень, мысленно перебирая картины Ротко.

-Джун?

Соён взглянула на него.

-О чём ты сейчас думаешь?

-О небе.

Соён улыбнулась.

-Будешь писать его? Без облаков?

-Нет. С облаками. Но сначала - небо. Надо сделать его глубоким, а потом уже класть облака.

-Что значит «глубоким»?

-Кладёшь цвет слоями. Тонко, быстро, много слоёв. Тогда небо светится изнутри.

Соён не поняла. Но это было ничего. Глаза Джуна сияли - а значит, где-то у него в голове уже жила картина, которую его тёте всё равно не разглядеть.

Они пришли домой. Едва сбросив ботинки, Ли Джун прошёл в комнату. Открыл альбом, взял карандаш. Заново нарисовал план композиции для пятнадцатого размера. Секцию неба он увеличил. Внутри - тесные горизонтальные линии, отмечающие слои. В прежнем плане их было пять. Теперь - больше двадцати.

Каждый слой нужно было подписать, но Джун всё ещё плохо умел писать. Вместо подписей он помечал каждый слой маленьким квадратиком цветного карандаша. Нижний - самый яркий синий, почти белый. Над ним - чуть глубже. Ещё выше - ещё глубже. Синева, углубляющаяся шаг за шагом к верху холста. Тот же принцип, что и шкала яркости. Пять квадратов, которым учил Ким Ёхан, - только растянутые на десятки слоёв. Вот что показал ему Ротко. Не карандашом, а маслом. Не в квадратах, а на всём холсте. Не в один приём, а тонкими слоями, быстро, один за другим.

-[Значит, то, чему ты научился вчера, было для этого. Упражнение с делением яркости стало основой для наслоения цвета краской. Интересно, знал ли учитель? Что это так соединится?] - Тень рассмеялся довольным голосом.

Ли Джун не ответил. Он просто продолжал двигать карандаш - быстро. Закрепил положение облака. На трети высоты неба. На светлой стороне нарисовал стрелку - «густо». На тёмной - другую метку: «тонко». Небо, построенное слой за слоем, чтобы светиться изнутри. Облака, положенные густо, чтобы сиять снаружи. Два вида света в одной картине.

Завершить небо - это требует времени. Каждый день по тонкому слою. Десятки слоёв. Два месяца до конкурса - и, возможно, большая часть этого времени уйдёт на небо. Облака, трава, силуэт - в самом конце. Когда небо будет готово - быстро завершить остальное.

Ли Джун опустил взгляд на законченный план. Медленная картина. Картина, которой каждый день нужен тонкий слой синевы. Картина, требующая терпения. Которая может выглядеть так, будто в ней ничего не меняется. Но по мере того как слои нарастают - она меняется. Десятый слой и двадцатый будут разными. Тридцатый и пятидесятый - ещё более разными. Картина, где ожидание становится глубиной.

Ли Джун отложил карандаш и посмотрел на холст пятнадцатого размера у стены. Белый грунт. Завтра, когда Пак Санхун заберёт картины и комната освободится, первая синева ляжет на эту белизну.

-[Кажется, снова начинается что-то интересное.] - Тень усмехнулся, глядя на пустой холст.

Утро понедельника. В дверь позвонили.

На пороге стоял Пак Санхун. За ним - двое мужчин в рабочей одежде. Один нёс большую коробку, у другого в руках была сложенная ткань и прокладочные подушки.

-Доброе утро. Мы немного раньше.

Пак Санхун вошёл первым. Рабочие следом. Тесная прихожая наполнилась людьми.

Ли Джун стоял в дверях спальни. Он знал, что сегодня его картины увезут.

-Джун, выйди на минутку. Пусть люди поработают.

Он вышел и встал рядом с Соён.

Рабочие вошли в спальню. Проверили шесть холстов у стены. «Звёздная ночь». «Кувшинки». «Переулок». «Аквариум». «Гора с пустотой». «Небо» шестого размера. Поднимали по одному. Оборачивали углы прокладками. Вставляли распорки - чтобы окрашенные поверхности не касались друг друга.

Пак Санхун надзирал.

-Окрашенные поверхности не должны соприкасаться. Увеличьте зазор.

Рабочий кивнул и добавил ещё одну распорку.

Из гостиной Ли Джун тихо смотрел, как упаковывают его картины. Ему вспомнилось, как он прятал рисунки в Пусане. Ему было стыдно показывать их кому-либо. «Звёздная ночь». «Кувшинки». «Переулок». Он видел неуклюжие мазки, неопытное обращение с цветом. Написал их всего несколько недель назад - а теперь они выглядели ужасно недостаточными. Но он больше не прятал их. Эта неуклюжесть - тоже он. Для того мальчика, которым он был несколько недель назад, это были лучшие картины, какие он мог создать. Ли Джун решил принять это. Это тоже были его картины.

Картины в коробках уходили за дверь. В художественное хранилище. Место, где контролируются температура и влажность.

-[Прощайте. Там лучше, чем под комодом.] - пробормотал Тень вслед уходящим холстам.

Ли Джун думал так же. Первая коробка вышла. «Звёздная ночь» и «Кувшинки». Вторая. «Переулок» и «Аквариум». Третья. «Гора с пустотой» и «Небо» шестого размера. Остался холст пятнадцатого размера. Всё ещё белый. Картина, которую предстояло писать теперь.

Всего за десять минут спальня опустела. Ли Джун вошёл в освобождённую комнату. Стены белые. Там, где стояли холсты, - слабые следы на полу. Комната стала больше. Нет - не больше: она всегда была такого размера. Просто холсты занимали пространство. Теперь - кровать, пол, окно. И один холст пятнадцатого размера. Вот и всё.

-[…Просторно.] - Тень, казалось, чувствовал то же самое.

Ли Джун встал посреди комнаты и вытянул руки. Ничто их не коснулось. Раньше, раскинув руки, он задевал холсты. Запах масла тоже ушёл - вместе с его источником.

-Ли Джун.

Пак Санхун стоял в дверях.

-Я принёс тебе ещё кое-что.

Один из рабочих внёс большую коробку. Пак Санхун открыл её. Деревянный мольберт. Настольная модель, сложенная плоско. Когда он разложил её, встала треугольная рама с регулируемой высотой. В самом низком положении - примерно тридцать сантиметров от пола.

-С пятнадцатого размера на полу уже не пишут. Холст ставят на мольберт.

До сих пор Ли Джун писал, положив холст на пол. Ложился на живот или садился - и писал.

Пак Санхун поставил холст пятнадцатого размера на мольберт. Холст зафиксировался под лёгким наклоном. Устойчиво. Центр оказался на уровне глаз Ли Джуна. Стоя - в самый раз.

-Сидишь - пишешь низ, стоишь - пишешь верх. Высоту регулируешь вот здесь.

Пак Санхун повернул винт, показывая. Ли Джун кивнул.

В коробке было ещё кое-что. Маленький складной столик на колёсиках. Низкий - по пояс Ли Джуну.

-Для палитры и красок. Когда пишешь стоя - держи рядом.

Он поставил столик рядом с мольбертом, водрузил палитру. Высота - в самый раз. Даже с тюбиками красок, бутылками масла и держателем для кистей сверху ещё оставалось место.

-Кто пишет маслом на полу без мольберта? Честное слово. Этот тип. Даже основ не знает.

Пак Санхун пробормотал. Упрёк в адрес Ким Ёхана - пусть того здесь и не было. Писать лёжа, писать плашмя - неважно. Важно, чтобы картина была написана. В этом смысле Ким Ёхан и Ли Джун были одной породы. И Тень тоже. Но Пак Санхун - другой. Человек, ценящий основы. Он не мог на это спокойно смотреть. Поэтому и купил мольберт.

Ли Джун посмотрел на холст пятнадцатого размера на мольберте. До сих пор холст всегда был ниже него - он писал, глядя сверху вниз. Теперь холст стоял прямо перед глазами. Смотреть сверху вниз и стоять лицом к лицу - разные вещи.

-[Так и должно быть. С холстом надо встречаться лицом к лицу. Смотришь сверху вниз - пропорции искажаются. Только глядя прямо, можно понять, как картина читается.]

Ли Джун кивнул. Всё то время, когда он писал на полу и потом ставил картину к стене, она выглядела как-то иначе. Теперь он знал почему.

-И ещё кое-что.

Пак Санхун разорвал другую коробку. Воздухоочиститель.

-Держи включённым, когда пишешь. Просто нажми сюда.

Он всё настроил сам. Воздухоочиститель заработал с тихим гудением.

Пак Санхун окинул комнату взглядом. Один мольберт. Один столик. Один холст. Кровать. Воздухоочиститель. Маленькая комната - но для живописи достаточно.

-Сойдёт.

Он кивнул и направился к выходу.

-Холсты будут в хранилище к концу дня. Пришлю опись.

-Спасибо вам. Правда.

Хан Соён, которая поначалу не доверяла Пак Санхуну, больше не сомневалась. Замечание Ким Ёхана о том, что этот человек «не заботится ни о чём, кроме денег», всё ещё тревожило её - но, видя, как он обеспечивает Джуна всем необходимым, она понимала: перед ней взрослый, достойный уважения.

-Работы в Пусане - заберу сам, когда найдётся время.

Выражение лица Пак Санхуна слегка перекосилось. Поездка в Пусан, кажется, всё ещё давила на него.

Дверь закрылась.

Соён заглянула в комнату. Ли Джун стоял перед мольбертом. Лицом к лицу с белым холстом пятнадцатого размера. Его глаза сияли ярче, чем когда-либо.

Ли Джун разложил план композиции, нарисованный прошлым вечером. Небо, расчерченное тесными горизонтальными линиями. Больше двадцати слоёв.

Он поставил палитру на столик. Всё ещё слишком тяжёлую, чтобы держать её во время письма. Он был благодарен, что Пак Санхун подумал даже об этом.

Выдавил краску. Ультрамарин. Совсем немного. Добавил скипидара. Много. Пока краска не стала почти как вода. Скипидар, не льняное масло - он сохнет быстрее.

-[Первый слой. Самый тонкий из всех. Пусть грунт просвечивает. Быстро и легко.] - голос Тени был спокоен.

Ли Джун взял кисть. Он впервые писал стоя. Рука двигалась иначе. Когда писал на полу - работало в основном запястье. Стоя - двигалась вся рука, от плеча. Ему вспомнилось: большие круги - от локтя. Большой холст - то же самое. Нужно писать всей рукой.

Он коснулся кистью холста. Разбавленный ультрамарин растёкся по грунту. Тонко. Почти прозрачно. Белый грунт просвечивал сквозь синеву. Слева направо. Сверху вниз. Весь холст покрылся тонкой синевой.

-[Держи равномерно.]

Одинаковый нажим. Одно направление. Совсем как с карандашом на шкале яркости.

Пять минут. Весь холст - бледная синева. Белый грунт тихо светился под ней. Первый слой.

Ли Джун отступил и посмотрел. Раз он писал стоя - одного шага назад было достаточно, чтобы увидеть целое. Не нужно было подниматься с пола. Шаг назад - посмотреть. Шаг вперёд - писать. Мольберт делал это возможным.

-[Теперь жди, пока высохнет. Слой тонкий - долго не придётся.] - сказал Тень. - [Как только высохнет - следующий. Синий, самую малость глубже. Снова разбавленный. Нижний бледный синий должен просвечивать. Быстро и легко. Цвета не должны смешиваться.]

Ли Джун кивнул. Написано тонко - значит, сохнет быстро. Скипидара он добавил много. К вечеру высохнет. Тогда ещё один слой. Завтра утром - третий. Завтра вечером - четвёртый. Один слой в день, а если пойдёт - два.

Он промыл кисть в скипидаре. Сразу, как закончил - привычка, которой научил Тень. Остатки краски на палитре обернул плёнкой и убрал в холодильник, чтобы можно было использовать завтра.

Холст на мольберте. Бледный синий. Первый слой.

Комната пустая. Ничего на стенах. Только один холст.

Ли Джун открыл альбом и сел на пол. Нарисовал овал, добавил крест, расставил глаза, нос, рот. Нарисовал шкалу яркости. Пять квадратов. Равномерно. Прямые линии - горизонтальные, вертикальные, диагональные. Ежедневное задание, которое назначил Ким Ёхан. Время, потраченное на строительство фундамента.

-[Твои линии стали лучше. Лучше, чем вчера.] - Ли Джун и сам это чувствовал. Он менялся, мало-помалу.

Ли Джун поднял голову от альбома и посмотрел на мольберт. Бледно-синий холст. К вечеру высохнет. Тогда - второй слой. Завтра утром - третий. Завтра вечером - четвёртый. Когда накопятся десятки слоёв синевы, небо засветится изнутри. На это небо лягут облака - густые, вздымающиеся. Трава внизу, проскобленная мастихином в направлении ветра. И последним - силуэт. Тень. Маленькая чёрная фигура. Два белых глаза. Существо, смотрящее в небо.

Он не мог дождаться. Впервые в жизни он так ждал картину, которую закончит сам.

-[Не спеши. Время - это то, что создаёт эту картину.]

Ли Джун кивнул и вернулся к альбому. Пока он заполнял его строку за строкой, холст медленно сох.

Разговоры с переводчиком:

Одновременно какая-то меланхолия и воодушевление от прочитанного.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Вторник.

Маленькая машина Юн Джису заехала на парковку парка. Ли Джун выбрался с пассажирского сиденья, перекинув сумку через плечо. Внутри - альбом и карандаши.

Ещё неделю назад он не хотел выходить на улицу. Говорил, что лучше проведёт это время за живописью. Сегодня всё было иначе. Картина требовала ожидания. Если утром он клал подмалёвок, то до вечера нужно было ждать. Значит, нужно было чем-то заняться. Так что даже прогулка с нуной Джису сегодня была тем, чего он ждал.

-Что будем рисовать сегодня?

-Не знаю.

-Тогда давай просто гулять и искать.

Джису взяла его за руку. Прошла неделя с их первой встречи, и за это время Джису тоже сильно изменилась. Поначалу она думала, что это просто работа нянькой - скучное поручение профессора. Но когда она встретила Ли Джуна, мысли переменились. То, что видел этот ребёнок, то, о чём он думал - в этом было чему поучиться, даже просто заглядывая ему через плечо. Движение предметов, центр тяжести, направление света. Вещи, которые она когда-то учила как основы - в самом начале. Вещи, которые с тех пор стали размытыми. Рядом с Ли Джуном она заново открывала смысл в этих забытых вещах. Для Джису Ли Джун был самым маленьким учителем на свете.

Ноябрьское утро. Деревья сбросили весь накопившейся груз. Листья устилали землю. Холодный ветер злобно подвывал в выси. Кончик носа Ли Джуна быстро покраснел.

Они шли бок о бок. Джису подстраивалась под его медленный шаг - а шёл он ещё медленнее обычного, потому что смотрел по сторонам.

Ли Джун остановился перед голым деревом. Сел на скамейку и достал альбом. Джису достала свой. Слова были не нужны. Они сели бок о бок и начали рисовать.

Ли Джун рисовал ветки карандашом. Лишённые листьев, их кончики тянулись к небу. Практика прямых линий приносила плоды. Он следовал по направлению каждой ветки, глядя на кончик, - и вёл линию. Ветки выходили живее, чем раньше.

-[Кончики веток царапают небо. Неплохо.] - пробормотал Тень рядом.

Джису рисовала вид напротив скамейки. Деревья, дорожка, трава - сцену в целом. Ли Джун мельком глянул на её набросок. Дисциплинированный, отточенный. Как раз такой, какой нарисовала бы нуна Джису. Без единого слова он вернулся к своему альбому.

Ветер выл. Опавшие листья катились по земле, тихо шепча. Карандаш Ли Джуна ускорился. Он рисовал изгибы по траектории листьев. Быстро. Одним штрихом. Направление, в котором они катились. Сила ветра. Миг, когда они остановились. В альбоме листья падали.

Джису смотрела на него сбоку. Там, где прошёл карандаш, в наброске появлялся ветер. То, чего не было в её собственном рисунке. Она ничего не сказала и вернулась к своему альбому. Снова посмотрела на ветки, на ветки, что качал ветер. Дерево не стояло неподвижно. Надо было рисовать качание. Не ветки, стоящие прямо, - а качающиеся.

Так прошёл час. Они рисовали на месте, не двигаясь.

-Джун, тебе не холодно?

-Не-а.

Рука Ли Джуна всё ещё не останавливалась. Его правая рука, рисующая, была красной. Джису взяла её в свои. Холодная.

-Ху-у.

Она обхватила её обеими ладонями и подышала тёплым воздухом.

-У тебя рука ледяная.

-М-м.

-Не "мыкай" мне.

-Нормально. Я ещё могу рисовать.

-Ох, ну честное слово.

Неужели этому ребёнку и правда было нужно только одно - чтобы он мог рисовать? Она держала его руку, согревая.

-Ху-у.

Тогда Ли Джун взял правую руку Джису и подул на неё.

-Нуна, у тебя тоже рука холодная.

Глаза Джису округлились - а потом она улыбнулась.

-Спасибо.

-[Этот ребёнок, он и в этом берёт с меня пример. Истинно мой преемник.] - Тень нёс какую-то чепуху.

Когда солнце поднялось выше, парк потеплел. Наброски у обоих вышли хорошие.

-Я голоден, нуна.

Сказал Ли Джун. Простое чувство пятилетнего.

-Что хочешь поесть?

-М-м. Гамбургер.

Еда, которую можно быстро съесть без лишних хлопот. И вкусно к тому же.

-Ладно, пойдём. Тут рядом.

Это была известная бургерная сеть. В обеденное время - довольно людно. Джису заказала два комбо. Джуниор-комбо для Ли Джуна, куриный бургер для себя. Они взяли поднос и сели.

Ли Джун откусил от гамбургера. После рисования в парке он был исключительно вкусным. Джуниор-размер исчез мгновенно. Он вытер руки салфеткой.

И тогда - опустил взгляд на вощёную бумагу.

-[…!] - Тень вздрогнул.

Такое уже случалось. Тот день с тётей. Пятна соуса на вощёной бумаге. Ли Джун нарисовал на ней портрет тёти. Когда Ли Джун делал что-то сам, Тень отступал назад и смотрел. Смотрел на шаг позади, будто такова была его роль.

Рука Ли Джуна двинулась. Он разорвал пакетик кетчупа и выдавил на уголок вощёной бумаги. Майонез тоже. Поднос стал его палитрой. Он взял соломинку и посмотрел на Джису. Волосы, собранные в хвост. Чёлка, падающая на лоб. Люминесцентный свет шёл справа. Тень ложилась на левую щёку.

Он окунул кончик соломинки в кетчуп. Коснулся бумаги. Точка, точка, точка. Волосы. Красные точки тесно - редко справа, где падал свет, густо слева. Окунул в майонез. Лоб. Нос. Белые точки там, где коснулся свет. Смешал кетчуп с майонезом. Розовый. Осторожно тронул щёки. Мягкие, опущенные книзу глаза - короткие линии кетчупа, растянутые в длину. Чёлка, спадающая на лоб, - тонкие струйки кетчупа. Рот. Рот, который счастливо улыбается, когда кушает что-то вкусное. Не как тогда с тётей. Теперь - настоящая улыбка. Раз он уже делал это однажды - получилось гораздо легче.

Рисунок был закончен в считанные минуты. Он отложил соломинку. Поднял вощёную бумагу к люминесцентной лампе. Пропитанная жиром бумага поймала свет. Белое люминесцентное свечение просочилось сквозь полупрозрачные участки. Кетчуп светился красным. Майонез сиял белым. Жирные пятна блестели золотом.

И там была Джису. Хвост. Чёлка. Улыбающийся рот. Мягкие, опущенные книзу глаза. На просвеченной бумаге - Юн Джису.

Ли Джун протянул её Джису.

-Нуна. Посмотри на это. Подними к свету.

Джису взяла бумагу и подняла к лампе.

-А…?

Свет прошёл насквозь. Кетчуп и майонез зажглись, и появилось лицо. Её собственное.

-Это… я?

Ли Джун кивнул. Джису держала бумагу и долго смотрела. Она была там. Улыбалась. Сама, нарисованная кетчупом. Рот у неё открылся и закрылся.

-Ты нарисовал это… только что? Здесь?

-Да.

-Соломинкой?

-Да.

Джису опустила бумагу. Посмотрела на формы кетчупа на её поверхности. Смазанное лицо. Подняла снова - на просвет лицо возникало целиком.

У Джису отвисла челюсть.

-Погоди. Погоди, погоди.

Она судорожно схватилась за телефон. Проверила фотографию, сохранённую в галерее.

-Не может быть…

Показала экран Ли Джуну. Вощёная бумага, рисунок, поднесённый к люминесцентной лампе. Очень похожий на тот, что был сейчас. Лицо, нарисованное кетчупом, светящееся. Женщина с красным носом, припухшими глазами и улыбкой.

-Э-это тоже? Джун, ты это нарисовал?

Ли Джун посмотрел на экран. Кивнул.

-Да. Это моя тётя.

Рот Джису широко открылся.

-Эта картинка! Она сейчас взрывает весь интернет!

-А?

-Люди спрашивают, правда ли это нарисовал ребёнок, не подделка ли. Даже награду объявили за того, кто найдёт автора!

Ли Джун не очень знал, что такое интернет. Поэтому не очень понимал, о чём Джису так возбуждённо говорила.

-Джун, это расходится уже несколько месяцев. Теперь об этом знают даже обычные люди. Её называют «Кетчупный Пикассо».

Ли Джун слушал безучастно. Но был кое-кто, кому эти слова не давали покоя.

-[Кетчупный Пикассо?!] - Тень, который тихо кивал рядом, подскочил. - [Почему к имени Джуна пристёгивают этого человека! Из всех художников мира - почему именно Пикассо!]

Ли Джун решил это проигнорировать. Тень бывает странным - не новость.

-Джун, тот рисунок - ты оставил его в ресторане?

-Да.

-И кто-то из персонала подобрал его и сфотографировал. Наверное, так он и попал в интернет.

Джису рыскала по телефону. Скриншот разошёлся уже повсюду. Форумы художественных вузов, арт-форумы, твиттер, новостные статьи. «Рисунок кетчупом, в котором на просвет проступает человек». «Художник-дошкольник? Произведение, законченное за тридцать секунд соломинкой». «Рассчитал ли художник прозрачность вощёной бумаги? Анализ эксперта». «Существует ли Кетчупный Пикассо на самом деле? Спор об ИИ».

Она открыла ещё один экран.

-И вот это.

Официальный аккаунт бургерной сети.

«Мы ищем мальчика, который нарисовал эту картину в нашем ресторане. Когда его личность подтвердится - бесплатные гамбургеры на десять лет! Если вы знаете этого юного художника, пожалуйста, напишите нам!»

Пост набрал тысячи комментариев.

-Какая же я дура. Как только сказали «маленький ребёнок, рисующий кетчупом» - я должна была подумать о Джуне. Представить не могла, что он настолько близко!

Джису схватилась за голову обеими руками.

-Здесь гамбургеры вкусные.

-[Бесплатно на десять лет? Похоже, голод теперь не страшен.]

Ли Джун и Тень были беззаботны.

В машине по дороге домой Джису позвонила Соён.

-Хан Соён-сси, это Юн Джису. Везу Джуна домой, но мне нужно срочно вам кое-что сказать.

-Да? Что-то случилось? Джун попал в какую-то неприятность?

-Неприятность, но не в плохом смысле. Вы знаете про «Кетчупного Пикассо»? Это большая тема в интернете.

-Кетчупный Пикачу? Это такие котлеты с Пикачу?

-…Пикассо. Картина, которую Джун нарисовал кетчупом, стала знаменитой в интернете.

Короткая пауза.

-Что?

Джису вкратце пересказала. Картина, которую Джун нарисовал в бургерной. Как кто-то из персонала её сфотографировал. Как она разошлась по интернету.

-Это стало безумно вирусным, и теперь главный офис сети ищет мальчика, который её нарисовал.

-Это правда?

-Да. Говорят, если он объявится - дадут бесплатные гамбургеры на десять лет.

-Десять лет?!

В голосе Соён появилась дрожь. Десять лет - значит, до пятнадцати. До средней школы. Об одной заботе с едой можно будет не думать.

Но вскоре её голос стал серьёзным.

-Погоди, это же значит, что лицо Джуна станет известным?

-Вероятно. Похоже, они хотят использовать его для маркетинга.

-Профессор знает?

-Я ему ещё не говорила. Подумала, что сначала нужно вам.

-…Спасибо, Джису-сси. Поговорим, когда приедете.

После полудня все, кто имел отношение к Ли Джуну, собрались в гостиной. Ли Джун, Соён, Джису и Ким Ёхан с Пак Санхуном - Ким Ёхан приехал, услышав от Джису, а Пак Санхун как раз был рядом с ним и увязался следом. В тесной гостиной не было где яблоку упасть.

Ким Ёхан сидел, прислонившись к стене, скрестив руки. Выражение лица - не слишком довольное. Рядом Пак Санхун уставился в телефон, и лицо его расплылось в широкой улыбке.

-Как далеко это разошлось?

-Профессор, уже по всей тусовке художественных вузов. Началось как инстаграм-сториз работницы, которая учится на художника, скриншот разлетелся, потом перекинулось в обычные соцсети и взорвалось.

-А акция сети?

-Выложили только вчера. Уже больше двух тысяч комментариев.

Ким Ёхан зажмурился. Он знал, что Ли Джун когда-нибудь наделает шуму - но не такого.

-Эй, почему ты так серьёзно к этому относишься?

Пак Санхун не отрывался от телефона.

-Это же возможность. Если он пойдёт на конкурс с уже известным именем - синергия будет огромной.

-Вот именно в этом и проблема.

Ким Ёхан открыл глаза.

-Художественный конкурс должны судить по мастерству. Но если этого ребёнка сначала узнают как «Кетчупного Пикассо», судьи будут смотреть на него предвзято. Хорошо это или плохо.

-Что плохого в предвзятости в его пользу?

-Потому что люди скажут, что он выиграл на хайпе, а не на мастерстве.

Пак Санхун отложил телефон и посмотрел на него.

-Ты вечно такой. «Только по чистому мастерству». Где в мире что-то работает так идеально? Хайп - это тоже мастерство.

-Это твоё мнение. Джуну это принесёт больше вреда, чем пользы. Просто даст людям повод его разобрать.

-Разобрать как? Боишься, скажут - выиграл на шумихе, а мастерства не хватило?

-Разве не так всё и происходит в этом мире?

Между ними повисло напряжение. Соён нервно вставила:

-Э-э, так… что же нам делать?

И только Ким Ёхан открыл рот -

-Я хочу это сделать.

Сказал Ли Джун.

В гостиной стало тихо. Пять пар глаз уставились на него. Ли Джун сидел, прижавшись к тёте. Даже без альбома. Ему всегда было, кажется, всё равно на разговоры взрослых. Сегодня - немного иначе.

-Что сделать?

-Бургерную. Я хочу им сказать, что это я нарисовал.

-Почему?

Ли Джун склонил голову. Если спрашивают почему - ответ был только один.

-Потому что они сказали, что дадут мне гамбургеры.

Ким Ёхан прижал пальцы ко лбу.

-Джун. Это… не такой простой вопрос.

Большие корпорации никогда не ведут дела себе в убыток. Десять лет бесплатных гамбургеров. Неизвестно, как они планируют использовать этого ребёнка взамен.

Ли Джун сказал с совершенной невинностью:

-Я всё равно хочу это сделать. Если у нас будут гамбургеры, мы не будем голодать.

Взгляды взрослых мгновенно сошлись на Хан Соён. Взгляды, которые требовали: «Насколько же сильно ты морила этого ребёнка голодом?»

Соён спросила, вся дрожа:

-Д-Джун? Тётя когда-нибудь давала тебе голодать?

Мотает, мотает. Не замечая, что творится с тётей, Ли Джун мягко покачал головой.

-Тётя, говорят, что художнику грустнее всего, когда он не может рисовать.

-…Что?

-Когда тебе надо зарабатывать картинами, а ты не можешь рисовать. Когда твоя семья из-за этого голодает. Вот когда грустнее всего, так кто-то сказал. Но если у нас будут гамбургеры, мы не будем голодать, да?

В комнате повисла тишина.

-Кто, чёрт возьми, ему это сказал…

Соён посмотрела на Джису, Ким Ёхан посмотрел на Соён. Даже Пак Санхун уставился на Ким Ёхана с гримасой.

-Что вы, чёрт возьми, вдалбливаете этому ребёнку?

-…Это не я.

Тень тихо скрылся из виду.

Решение пришло быстро. Ким Ёхан, который сначала был против, дал разрешение, когда сам Ли Джун сказал, что хочет этого. Но были условия.

Первое. Личность «Кетчупного Пикассо» не должна повлиять на предстоящий конкурс. Личность Ли Джуна не должна быть раскрыта, пока конкурс не завершится.

Второе. Участие в акции не должно съедать время на живопись. Съёмки и интервью - минимум.

-Пока эти две вещи соблюдены - мне всё равно. С остальным разбирайтесь сами.

Ким Ёхан сказал это и ушёл. У него были лекции.

-Не волнуйтесь. Я заключу такой контракт, в котором мы не потеряем ни единой мелочи.

Громогласно объявил Пак Санхун.

Соён подозрительно посмотрела на него.

-Директор Пак, а вы разве не заняты?

На его визитке было написано: «Пак Санхун, директор Корейской художественной ассоциации, художественный консультант». Соён формально тоже работает в искусстве - но о такой должности, «художественный консультант», она никогда не слышала. Вот почему Пак Санхун, который всё время появлялся без приглашения, выглядел в её глазах всё подозрительнее.

-Конечно, занят! Само собой!

По правде говоря, он делал это не от нечего делать. Художественный консультант - иначе говоря, арт-брокер. Посредник, который связывает художников с коллекционерами и берёт комиссионные с обеих сторон. Для него время было деньгами.

-Я делаю это несмотря на занятость! Потому что просто не могу оставить это как есть!

Ли Джун пахнет деньгами - в этом нет сомнений. Как будто копаешь во дворе, и из-под земли бьёт нефть. Невозможно представить, сколько её там и сколько она стоит. Но оставь этих людей наедине - катастрофа неизбежна. Они могут продать нефтяной участок за бесценок или поджечь всё целиком. Вот почему Пак Санхун вмешался. Чтобы присматривать за всем лично.

-Джун. Кто купил тебе холст пятнадцатого размера?

-...? Учитель.

Ли Джун показал на Пак Санхуна. Учитель. Какое прекрасное слово.

Пак Санхун затрепетал.

-Правильно. А кто купил воздухоочиститель?

-Тоже учитель.

-Именно! Никогда этого не забывай! Даже когда вырастешь! Когда будешь давать интервью - так и говори: учитель Пак Санхун покупал тебе холсты и заботился о твоём здоровье. Что без него ты бы никогда не достиг таких высот!

Первоочередная задача Пак Санхуна - закрепить свою долю в нефтяном месторождении по имени Ли Джун. Если Ли Джун просто вырастет как следует, он точно станет денежным деревом. Потратить сейчас время и деньги на его поддержку - не такая уж плохая инвестиция.

-В связи с этим, мадам - предоставьте переговоры мне, Пак Санхуну!

-Ах, да, конечно…

Соён была ошарашена.

Его глаза светились уверенностью. Глаза торговца. А это означало одно: убыточного контракта он не подпишет никогда. Пока он на их стороне - человек, на которого можно положиться.

-Т-тогда мы рассчитываем на вас…

-Да. Просто доверьтесь мне.

Пак Санхун немедленно связался с главным офисом сети. С визиткой директора Корейской художественной ассоциации в руках. Встреча была назначена на ближайшую пятницу.

Разговоры с переводчиком:

У меня такое ощущение, что Соён иногда выставляют какой-то не сведущей в искусстве девушкой. Хотя она тоже училась в ВУЗ-е по этому направлению, и, например, Пикассо знала бы сто процентов. Хотя может просто неправильно услышала.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Пятница, два часа дня. Ёксамдон, округ Каннам. Зал для переговоров в штаб-квартире «МакКинг Бургер Корея».

Пак Санхун, Хан Соён, Ли Джун. Все трое сидели рядом. На двери висела эмблема - красный с жёлтым персонаж-гамбургер в короне. Ли Джун рассеянно разглядывал его.

Вошли двое и сели напротив. Руководитель отдела маркетинга О Джонхун - мужчина чуть за сорок, в отглаженной рубашке и галстуке, с отработанной уверенностью на лице. Рядом - ответственная заместительница Ю Минсо, женщина лет тридцати: открыла ноутбук, готовясь к обсуждению.

На столе стояли вода и кофе. А перед Ли Джуном - один-единственный яблочный сок из детского набора «МакКинг Бургер». Он цедил его через соломинку и поглядывал по сторонам.

-Спасибо, что пришли, - первым заговорил руководитель О. - Прежде всего уточним: этот ребёнок - действительно автор той картины?

-Да. Он.

-Простите, но есть ли способ это доказать? Как компания, мы не можем двигаться дальше без подтверждения.

Соён достала телефон. На снимках, которые она сделала в тот день в бургерной, были законченная картина, она же на просвет и Ли Джун, держащий её в руках. Ни одно из этих фото не было выложено в интернет.

-Я была там в тот день и сделала эти снимки сама.

Руководитель О проверил фотографии. Ю заглянула в ноутбук. Ребёнок на снимках и тот, что сейчас цедил сок, были явно одним и тем же. Но одних фото мало.

Прочитав это выражение, Пак Санхун заговорил:

-Он может нарисовать прямо здесь и сейчас. Хотите увидеть сами?

Бровь руководителя О приподнялась.

-Прямо сейчас?

-Только принесите кетчуп и вощёную бумагу.

Руководитель О посмотрел на Ю. Та поднялась.

Пять минут спустя она вернулась с принадлежностями из ресторана на первом этаже. Вощёная бумага, кетчуп, майонез, горчица и соломинка легли на стол. Руководитель О и Ю смотрели внимательно - на лицах любопытство пополам со скепсисом.

Ли Джун поставил сок и взял вощёную бумагу.

-[Покажи им. Этим сомневающимся взрослым.] - объявил Тень, полный бахвальства.

Ли Джун посмотрел на руководителя О, сидящего напротив. Широкий лоб. Острые глаза. Синий галстук. Уголки рта приподняты - взгляд одновременно выжидающий и скептический, будто говорящий: «Это что, правда сработает?»

Он выдавил кетчуп - круглый сгусток в уголок вощёной бумаги. Рядом - майонез и горчицу. Взял соломинку.

Сначала - лоб. Широкий. Кетчупом - широко и легко. Глаза. Острые. Кончиком соломинки - две тонкие линии. Нос. Одна точка майонезом. Галстук. Одна вертикальная линия горчицей внизу бумаги. Жёлтый, не синий - но форма галстука. Рот. Губы, изогнутые ожиданием и сомнением. Слабая смесь кетчупа и майонеза.

Руководитель О и Ю молча смотрели на руки Ли Джуна. Он окунает соломинку в кетчуп и ставит точки на бумаге. Что это должно быть - непонятно. Сверху - только кетчупные разводы. Красные точки. Белые точки. Розовый мазок. Жёлтая линия.

Ю склонила голову. Руководитель О нахмурился. «И это должно быть картиной?» Пятна соуса на вощёной бумаге - как будто что-то разлили. Нарочно или нет - не понять.

Прошло около минуты. Ли Джун отложил соломинку.

-Готово.

Руководитель О посмотрел на бумагу. Ничего не мог разобрать.

-Если поднять вот так.

Ли Джун поднял бумагу к яркому потолочному свету. Свет прошёл сквозь неё. Вощёная бумага стала полупрозрачной. Кетчуп засветился красным. Майонез - белым. Горчица - золотым.

И появилось лицо. Широкий лоб. Острые глаза. Жёлтый галстук вместо синего - но форма совпала в точности. И губы, изогнутые ожиданием и сомнением.

Лицо руководителя О Джонхуна.

-Что?!

Руководитель О привстал со стула.

-Э-это… что это?!

Рот Ю тоже открылся. Она подалась через ноутбук.

-Погодите, это же ваше лицо!

-Правда?!

Он взял бумагу обеими руками. Поднял к потолку, к более яркому месту. Лицо стало резче.

-О Господи…

Его собственное лицо светилось в кетчупе. Нарисованное пятилетним ребёнком с соломинкой за одну минуту. «Кетчупный Пикассо» оказался настоящим.

Руководитель О не мог закрыть рот. А маленький ребёнок, который это нарисовал, преспокойно цедил яблочный сок - как будто ничего не случилось.

-Снимки! Делайте снимки!

Ю уже вытаскивала телефон.

-Меняйте угол! Другое направление света!

Он сам держал бумагу и менял угол. Левее. Правее. Прямо под лампой. При каждом угле настроение рисунка слегка менялось. Ю делала одно фото за другим, без остановки.

-И верхнюю сторону! Чтобы видно было - до и после просвета!

Бумага легла на стол, Ю сфотографировала сверху - кетчупные разводы. Потом он снова поднял её - и Ю сняла против света: лицо появляется.

-Этот контраст - безумие. Просто смотришь - а вот подняв к свету совершенно другая картина!

Он не скрывал волнения. Как истинный маркетолог, он уже прокручивал контент в голове. «До и после. Сверху - кетчупные пятна. На просвет - портрет. Пятилетний это спланировал и нарисовал? Одна эта история чего стоит!»

Ю переключилась в режим видео. Руководитель О разыграл весь процесс: положил бумагу на стол, потом медленно поднял её к свету. Кетчупные пятна, постепенно ловящие свет и становящиеся лицом.

-Одна эта штука легко наберёт десять миллионов просмотров… - пробормотала Ю.

Ли Джун снова огляделся. Взрослые, поднимающие шум, его не интересовали.

-[Хм. Даже сомневающиеся взрослые теперь не могут не признать мастерство Джуна.] - Тень сложил руки и произнёс это с раздутым самодовольством.

Пак Санхун наблюдал, скрестив руки.

«Этого более чем достаточно».

Он прочистил горло.

-Что ж, личность подтверждена. Перейдём к делу?

Руководитель О отложил бумагу. Одёрнул рубашку, выпрямился.

-Кхм, да. Ю?

-Вот наше предложение.

Ю повернула экран ноутбука к ним.

-«Раскрытие личности Кетчупного Пикассо». Подтверждающее видео и новая кетчупная картина публикуются на официальных аккаунтах «МакКинг Бургер». Имя и лицо раскрываются. Десять лет бесплатного питания - любая позиция из полного меню. И обсуждение возможного будущего сотрудничества в промо-акциях.

Пак Санхун слушал, кивая. Лицо его не изменилось.

-Позвольте поднять несколько пунктов с нашей стороны.

Он выпрямился.

-Первое. Пожалуйста, отложите пока раскрытие имени и лица.

Лицо руководителя О слегка напряглось.

-Отложить? Но тогда вся акция теряет смысл.

-Об этом не стоит беспокоиться.

Пак Санхун сделал паузу. Намеренно.

-Этот ребёнок готовится к всекорейскому художественному конкурсу.

-Художественному конкурсу?

-Национальный детский художественный конкурс, организованный Корейской художественной ассоциацией. Самый престижный детский конкурс, какой проводит Ассоциация.

Руководитель О нахмурился.

-Простите. Я полный профан в этой сфере… У него есть шанс выиграть?

Уголки рта Пак Санхуна приподнялись.

-Разумеется. По одному только таланту - приз обеспечен. Возможно, он даже возьмёт гран-при.

Руководитель О в ответ на это лишь промолчал. Пак Санхун же прочёл реакцию. В голове этого человека тоже работал калькулятор, они были одной породы.

Руководитель О заговорил первым:

-Итак. Пятилетний ребёнок выигрывает гран-при на всекорейском художественном конкурсе.

-Да.

-И выясняется, что его тайная личность - Кетчупный Пикассо. Ребёнок, который нарисовал кетчупом ту поразительную картину, только что взял гран-при.

-Да.

-И «МакКинг Бургер» раскрывает это эксклюзивно?

-Именно.

Их глаза встретились. Маленькие бусинки-глаза - и острые, широко раскрытые. Внешне они не были похожи, но в их взглядах горел один и тот же свет. Взгляд людей, которые считают прибыль.

-Однако здесь есть проблема.

Пак Санхун снял очки и стал протирать стёкла.

-Возможно, вы уже знаете, но корейский художественный мир чудовищно строг к таких вещам. Если он прославится через интернет или медиа - это может сработать против него на судействе. Поэтому я прошу вас отложить объявление.

-Понимаю.

-Даже если он выиграет, приз могут списать на его известность. С другой стороны, Ассоциация может и вовсе отказаться давать приз пятилетнему.

-Хм.

Руководитель О откинулся в кресле и посмотрел в потолок. Потом подался вперёд.

-Пятилетний, выигравший всекорейский конкурс, оказывается Кетчупным Пикассо. Это выигрышная карта, без вопросов. Подвинуть объявление ради такого - сущие пустяки.

Он посмотрел на Ю. Та кивнула.

-Хорошо. Раскрытие личности - после конкурса. Что же мы можем раскрыть сейчас?

Пак Санхун поднял палец.

-Первое: что Кетчупный Пикассо - реальный человек и ему пять лет. Второе: что он нарисовал это сам. Никакого ИИ, никакого монтажа. Третье: публикуем кетчупную картину, которую он сделал сегодня, здесь.

Он показал на вощёную бумагу на столе. Лицо руководителя О просветлело.

-Имя, лицо и другие личные данные остаются закрытыми до конца конкурса. Только соблюдайте это - и всё в порядке.

-Этого более чем достаточно.

Руководитель О кивнул.

-Бесплатное питание начнётся немедленно. Один раз в день, любая позиция из полного меню. В любом «МакКинг Бургере» по всей стране. Вот специальная карта - просто предъявляйте в ресторане.

«МакКинг Бургер» уже подготовил карту. Симпатичная, с логотипом, на обороте - инструкции.

Пока Соён принимала карту, Ю повернула ноутбук.

-И ещё один пункт, который мы хотели бы обсудить.

Открылся новый экран.

-Касательно будущих промо-акций. Мы хотели бы добавить пункт об эксклюзивности, запрещающий Ли Джуну участвовать в качестве рекламной модели или в промо-акциях других брендов быстрого питания…

-Это невозможно.

На этот раз заговорила Хан Соён. Пак Санхун посмотрел на неё. Его лицо говорило: он не ожидал прямого отказа.

Соён выпрямилась.

-Я благодарна за бесплатные гамбургеры. Но мы сделали это только потому, что Джун так захотел. Сверх этого я не могу подписать ни один контракт, который привязывает этого ребёнка к чему бы то ни было.

Голос Соён был твёрдым.

-Джун ещё маленький. Он нарисовал ту картину, потому что любит гамбургеры, - а не для рекламы «МакКинг Бургер». Раскрытие его личности неизбежно, но он слишком мал, чтобы связывать его контрактом или какими-либо обязательствами.

Ю замолчала. Руководитель О пристально смотрел на Соён. Опекун, который до сих пор сидел тихо. Художница вебтунов в потёртом пуховике - человек, у которого явно нет лишних денег. И этот человек только что отмёл контракт об эксклюзивности в конференц-зале штаб-квартиры крупной корпорации.

Уголки рта Пак Санхуна приподнялись. Как будто заинтригованный.

-…Понял.

Руководитель О кивнул. Сейчас было не время и не место для спора.

-Отзовём пункт об эксклюзивности. Пока - на условиях бесплатного питания и закрытой личности, а после конкурса вернёмся к этому.

-Минуту.

Пак Санхун поднял руку. Все взгляды обратились к нему. Он поправил очки.

-Вместо контракта об эксклюзивности у меня есть идея получше.

Руководитель О кивнул.

-«МакКинг Бургер» - глобальная компания. Наверняка у вас есть программы социального вклада?

-Разумеется. Ведём несколько образовательных инициатив для детей, в том числе «МакКинг Кидс Програм».

-Добавим ещё одну. Инициативу поддержки детского искусства.

Пак Санхун достал из кармана визитку.

-Программа спонсорства детского искусства, совместно проводимая Корейской художественной ассоциацией и «МакКинг Бургер Корея».

Бровь руководителя О приподнялась.

-Каждый год мы отбираем одного талантливого ребёнка-художника и обеспечиваем его художественными материалами. Для будущего живописца - краски, для скульптора - материалы для лепки, и так далее. На год. Ассоциация и «МакКинг Бургер» совместно выбирают получателя, «МакКинг Бургер» финансирует расходы.

Пак Санхун сделал паузу.

-Название - пока рабочее: «Стипендиальная программа детского искусства МакКинг Бургер × Корейская художественная ассоциация».

Руководитель О посмотрел на Ю. Та быстро печатала.

-Во что обойдутся ежегодные расходы?

-Стоимость детских художественных материалов. Двух-пяти миллионов вон на человека в год - более чем достаточно. Начнём с одного, а когда программа укоренится - будем добавлять по два-три человека ежегодно.

Два-пять миллионов вон. Сумма, которая даже не отразится на маркетинговом бюджете «МакКинг Бургер Корея». Руководитель О это знал. Его глаза задвигались.

-Взамен «МакКинг Бургер» становится официальным спонсором программы. На неё вешается логотип, выпускаются пресс-релизы, имя «МакКинг Бургер» появляется на мероприятиях Ассоциации.

-То есть это КСО-деятельность(1), - пробормотала Ю.

-Именно. «МакКинг Бургер поддерживает детское искусство». Не реклама, а социальный вклад. Для имиджа бренда - куда эффективнее любой рекламы.

Руководитель О откинулся назад. Спонсорство, а не контракт об эксклюзивности. Силой не удержишь, но зато привязанность создать можно.

Пак Санхун посмотрел на него.

-«Мальчик, которого спонсировал МакКинг Бургер». Это сильнее любого контракта об эксклюзивности. Каждый раз, когда этот ребёнок будет давать интервью, он скажет: «Я смог писать картины благодаря поддержке МакКинг Бургер». Даже когда вырастет. Даже когда станет одним из великих художников мира.

Уголки рта руководителя О приподнялись. Он видел структуру, к которой вёл этот человек. Спонсорство дешевле эксклюзивности, спонсорство длится дольше эксклюзивности, спонсорство выглядит лучше эксклюзивности. А если первым получателем программы станет «Кетчупный Пикассо»…

Он посмотрел на Ю. Та кивнула.

-А что со стороны Ассоциации?

-Я директор. Я сам займусь внутренними процедурами.

Пак Санхун произнёс это с полной уверенностью. Разумеется, он ещё даже не поднимал этот вопрос в Ассоциации. Но это было делом будущего. Он получил спонсорство от крупной корпорации - блестящее достижение, которое укрепит и его положение как директора.

Руководитель О выпрямился.

-Позвольте подвести итог.

Ю повернула ноутбук.

-Первое: личность Кетчупного Пикассо остаётся закрытой; мы подтверждаем, что ему пять лет, и публикуем новую работу; десять лет бесплатного питания по полному меню; а после конкурса - раскрытие личности является эксклюзивом «МакКинг Бургер». Второе: новая стипендиальная программа детского искусства. Совместно проводится «МакКинг Бургер Корея» и Корейской художественной ассоциацией. Ежегодно отбирается получатель, которому предоставляются художественные материалы.

Руководитель О обернулся к Соён.

-Эти условия приемлемы?

Соён посмотрела на Пак Санхуна. То, что этот человек только что сделал, потихоньку складывалось у неё в голове в единую картину. Отрезав контракт об эксклюзивности, он вставил вместо него программу спонсорства. Ли Джун будет получать поддержку художественными материалами - без контрактных обязательств. Ассоциация получила корпоративного спонсора. «МакКинг Бургер» получил КСО вместо эксклюзивности - меньше затрат, выше эффективность. Никто не остался в проигрыше. Для Джуна тоже: формальный контракт был бы бременем. Структура, в которой выигрывал каждый.

Да, Пак Санхун - мелочный, расчётливый человек. Но в такие моменты его расчётливость работала на пользу всем.

-…Спасибо. Это хорошие условия.

Соён опустила голову.

-Тогда подготовим контракты как два отдельных документа. Для акции «Кетчупный Пикассо» - с опекуном Ли Джуна. Для стипендиальной программы - отдельно, с Ассоциацией, позже.

-Да. Контракт с Ассоциацией я проверю сам.

-Спасибо.

Черновики контракта ходили туда-сюда. Пак Санхун проходил по пунктам один за другим. Соён проверяла рядом. Ли Джун тем временем допил сок и рисовал логотип «МакКинг Бургер» на листе бумаги. Мир взрослых был долгим и скучным.

-Всё?

Спросил он у Соён.

-Да. Всё.

-Тогда пойдём домой. Мне надо рисовать.

Руководитель О посмотрел на Ли Джуна. Пятилетний, который за минуту нарисовал его лицо кетчупом. Пятилетний, который торопится домой - ему надо писать.

«По одному только таланту - приз обеспечен. Возможно, он даже возьмёт гран-при».

Насколько значим всекорейский художественный конкурс - он не знал. Но пятилетний, который берёт гран-при на всекорейском конкурсе, - это, без сомнений, нечто из ряда вон выходящее. Сколько внимания это привлечёт - всё зависит от упаковки. А упаковка - их область. «Кетчупный Пикассо» создал искусство из кетчупа в «МакКинг Бургер». «МакКинг Бургер» его спонсировал. Он выиграл гран-при на всекорейском конкурсе. Маркетинговый эффект, который не купишь за миллиарды вон.

И пока он смотрел, как спина маленького мальчика исчезает за дверью конференц-зала, руководитель О тихо сглотнул.

1. КСО-деятельность (корпоративная социальная ответственность) - это добровольный вклад бизнеса в развитие общества, защиту природы и улучшение условий труда людей, выходящий за рамки простых законов. Такая работа помогает компаниям делать мир лучше, заботиться о сотрудниках и сохранять хорошую репутацию. Ага, какую наивную чушь мне выдал гугл.

Разговоры с переводчиком:

Извините, задержался с главами. Только под ночь освободился.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В своей студии Юн Джису оторвала взгляд от холста и потянулась за телефоном. Когда работа не шла, она по привычке открывала соцсети. Дурная привычка.

В самом верху ленты висел пост с официального аккаунта «МакКинг Бургер»: «[Официально] Мы нашли Кетчупного Пикассо!»

Палец Джису замер. Кетчупный Пикассо. Она сыграла во всём этом не последнюю роль - в конце концов, именно она первой поняла, что Ли Джун и есть Кетчупный Пикассо. Ребёнок, которого она видела почти через день. И этот ребёнок поднял волну по всему интернету.

С бьющимся сердцем Джису нажала на пост.

«Здравствуйте, это МакКинг Бургер! "Кетчупный Пикассо", который поджёг интернет за последний месяц, - его личность наконец подтверждена! Это не ИИ. И не подделка. Юный художник, который рисует портреты одной соломинкой, кетчупом, майонезом и светом! Приготовьтесь. Кетчупный Пикассо оказался пятилетним ребёнком, который мечтает стать художником! По просьбе опекуна имя и лицо не раскрываются. Фотография в этом посте проверена лично в штаб-квартире МакКинг Бургер, а картина на фото была закончена прямо там примерно за одну минуту. Как и обещали, Кетчупный Пикассо получит десять лет бесплатного доступа ко всему меню МакКинг Бургер. Мы от всей души надеемся, что Кетчупный Пикассо вырастет замечательным художником, - и МакКинг Бургер планирует запустить новую стипендиальную программу по поддержке искусства для детей. Оставьте слова поддержки маленькому Кетчупному Пикассо!»

Комментарии взрывались.

«Пять?! Серьёзно - пять лет?!»

«Посмотрите на руки. Это настоящие детские руки.»

«Ну, вопрос закрыт - не ИИ. Говорят, проверили живьём.»

«Но почему не показывают лицо?»

«Просьба опекуна, очевидно. Ребёнок несовершеннолетний, чего вы хотели?»

«Нарисовал за минуту? С ума сойти.»

«Пожалуй, брошу искусство и пойду на завод.»

«Картина, которая появляется только когда подносишь к свету… да, это гений.»

«Десять лет бесплатно… до пятнадцати лет на гамбургерах… так завидую!»

«Что за жалкие десять лет? Мама Тач(1) даст тридцать лет бесплатно - приходите к нам!»

«Маркетинг у МакКинга на другом уровне.»

Счётчик лайков рос на десятки тысяч. Подтягивались новостные заголовки. «"Кетчупный Пикассо", который поджёг интернет, - подтверждено: пять лет. Проверено в штаб-квартире МакКинг Бургер» «Художник на вощёной бумаге оказался пятилетним мальчиком. Конец спорам об ИИ» «Десять лет бесплатных гамбургеров для Кетчупного Пикассо. Акция МакКинг Бургер вызывает ажиотаж»

Джису пролистала заголовки и отложила телефон.

-И всё это делает пятилетний…

Это было хуже некуда. Она, взрослый человек, только и делала что бегала от холста. Джису хлопнула себя по щекам. Голова прояснилась мгновенно.

-Давай, давай! Юн Джису! Ты сможешь! Просто рисуй что угодно!

Наконец карандаш начал двигаться. Она рисовала то, что приходило в голову прямо сейчас. Пятилетний мальчик. Ли Джун.

Субботнее утро. Кабинет Ким Ёхана.

Ли Джун открыл альбом.

-Сначала посмотрим домашнее задание, - сказал профессор.

Ли Джун перелистнул страницы. Домашнее задание за прошлую неделю. Прямые линии. Эллипсы. Лица с крестами. Шкала яркости. По одной странице в день, за неделю - семь страниц.

Ким Ёхан посмотрел на первую страницу.

-Следующую.

Следующую. Следующую. Следующую.

На протяжении всех семи страниц он не проронил ни слова. Каменное лицо, будто человек, изучающий ориентировку на розыск.

Профессор остановился на последней странице. Прямые линии. Горизонтальные. Вертикальные. Диагональные. Это были уже не те линии, что на первом уроке. Не идеальные, как под линейку, - но направление верное. Концы не дрожали. В каждой чувствовалась уверенность. Каждая проведена одним штрихом.

Эллипсы тоже изменились. Уже не кривобокие. Добавь крест - и глаза, нос, рот вставали на свои места как будто сами собой.

И шкала яркости. Пять квадратов выровнялись так, что первая неделя рядом не стояла. Зазор между цветом первой ступени и второй, между второй и третьей - почти одинаковый.

Ким Ёхан поднял альбом и посмотрел ближе.

-Ты делал это каждый день?

-Да.

-Сколько?

Ли Джун на мгновение задумался.

-Много.

-Сколько - это много?

-Не знаю. Не засекал.

Ким Ёхан отложил альбом и посмотрел на Ли Джуна. Такая перемена за одну неделю не была нормальной. Неделя прямых линий так не работает. Этот ребёнок рисовал не по странице в день. Страницы. Часы.

-Только не говори, что ты весь день только этим и занимался?

Ли Джун помолчал секунду.

-Нет. Я ещё писал.

-Картину для конкурса?

-Да.

Ким Ёхан посмотрел ему в глаза. Не похоже на ложь.

-Я кладу подмалёвок. Понемногу каждый день.

-Как далеко зашёл?

-Двенадцатый.

Рука Ким Ёхана замерла.

-…Двенадцатый? Ты положил двенадцать слоёв подмалёвка?

-Да.

Когда случилась вся история с гамбургерами, Ким Ёхан сам приезжал и видел холст - синий подмалёвок. Он решил, что мальчик просто переносит «Небо» на больший холст, и не стал копать глубже. Но теперь, подумав, он понял: слои нарастали на этом холсте один за другим.

-…Зачем?

-Я разбавляю краску почти до воды и каждый день кладу новый слой. Тогда свет снизу выходит наружу.

Ким Ёхан осторожно перевернул эти слова в уме. Разбавлять до воды, наслаивать каждый день - и свет снизу будет просачиваться к поверхности. Эта техника. Что-то всплыло в памяти.

-…Только не говори. Лессировка?

-Лессировка?

-Техника, при которой кладут тонкие слои краски, чтобы создать глубину цвета. Ещё со времён Ренессанса. Вермеер так работал. И Рембрандт.

Ли Джун этих имён не знал. Он просто моргнул.

-Где ты этому научился?

-В музее.

-…В музее?

-«Лиум». Ходил с тётей.

Бровь Ким Ёхана слегка приподнялась. Лессировка - «Лиум». Он довольно хорошо представлял, где именно.

-Что ты там увидел?

-Картину Ротко.

-…Ты хочешь сказать, что посмотрел на Ротко и по нему разобрал технику лессировки?

Ли Джун кивнул. Ким Ёхан откинулся в кресле.

-Цвета лежали слоями. Тонкими. Под красным был оранжевый, а под оранжевым - жёлтый. Поэтому красный светился изнутри.

Ким Ёхан замолчал, на долго.

Этот ребёнок посмотрел на Ротко - и прочитал технику. Прозрачность и свечение, которые создают слои краски. Пятилетний увидел всё это своими глазами. Не по табличке на стене - он посмотрел на картину и сам разобрал структуру слоёв. А теперь применял это к собственной работе как самую естественную вещь на свете. Этот ребёнок перешагивал через несколько шагов вперёд всего, что Ким Ёхан мог предвидеть.

-…Так вот почему ты кладёшь небо так? Тонко, многими слоями?

-Да. Потому что небо должно быть глубоким. Чтобы оно светилось изнутри - нужно нарастить много слоёв.

-А остальное? Облака?

-Облака потом. Когда небо будет полностью набрано. Облака положу густо.

-Импасто(2)?

-Импасто? Не знаю, но делаю так чтобы облака сияли, когда на них падает свет. Небо светится изнутри, облака - снаружи. Два вида света вместе.

Ким Ёхан открыл рот - и закрыл. Лессировка Ротко и импасто Ван Гога. Мальчик говорил о том, чтобы соединить два метода в одном холсте.

-…И до этого ты додумался сам?

-Да.

Ким Ёхан на мгновение уставился в потолок. Нужно было собраться с мыслями. Он снова посмотрел на Ли Джуна.

-Хорошо. Направление верное.

Короткая похвала. В духе Ким Ёхана.

-Но нужно считать время.

Голос стал серьёзным.

-До дедлайна меньше двух месяцев. Картина должна быть закончена к моменту подачи, а с масляной живописью - краска не должна смазаться при перевозке. Она не обязана просохнуть насквозь, но поверхность должна быть сухой.

Ли Джун кивнул.

-Сейчас ты кладёшь подмалёвок для неба. Тонкие слои сохнут быстро - с этим всё в порядке. Но проблема в том, что будет потом. Когда начнёшь наращивать облака, краска будет густой. Густая краска сохнет две-три недели. Отсюда нужно считать назад.

-Считать назад?

-От дедлайна. Представь, что всё готово - и облака, и всё остальное - за три недели до подачи. Только тогда поверхность успеет высохнуть. А значит, времени на небо у тебя меньше, чем кажется.

Ли Джун задумался. Два месяца минус три недели - это…Он пересчитал на пальцах. Арифметика пока не давалась.

-Один месяц. Заканчиваешь небо за месяц - и за неделю поднимаешь всё остальное. Облака, траву, силуэт. Времени немного.

Ким Ёхан посмотрел на него.

-Ты не можешь возиться с небом вечно. В какой-то момент нужно остановиться и перейти к следующему. Справишься?

Ли Джун кивнул.

-[Месяц - короче, чем я рассчитывал. Но шестьдесят слоёв ещё можно успеть нанести. Этого должно хватить, как думаешь?] - пробормотал Тень.

Ли Джун думал так же.

-Хорошо. Значит, с конкурсной картиной работаем так.

Ким Ёхан кивнул.

-А в остальное время продолжаешь практиковать линии?

-Да.

Глаза Ли Джуна смотрели прямо. Это не было ложью, технически.

Подмалёвок - пять минут. Окунуть кисть в разбавленный ультрамарин, один раз провести по всему холсту - и готово. Быстро. Пяти минут более чем достаточно. А дальше - ждёшь. Утром положил слой, ждёшь, пока высохнет. Вечером положил ещё, снова ждёшь. Ожидание занимало бо́льшую часть дня. И каждую минуту этого времени Ли Джун тратил на линии и наброски.

Подмалёвок утром, всего пять минут. Пока сохнет - прямые линии. Круги. Эллипсы. Шкала яркости. Наброски после обеда. Ветви деревьев. Здания. Вид из окна. Второй слой подмалёвка перед вечером. Опять лишь пять минут. Пока сохнет - снова прямые линии.

Десять минут в день уходило на живопись. Часы - на практику.

Ли Джун и правда писал конкурсную картину. Это не было ложью. Он практиковал линии в остальное время. Это тоже не было ложью. Он просто умолчал, что это «остальное время» занимало бо́льшую часть дня.

-[Выкрутился.] - пробормотал Тень с облегчением. - [Скажи учителю, что целыми днями только и делаешь что рисуешь линии, - влетело бы по первое число. Взрослые все такие. Но ты ведь правда получаешь от этого удовольствие.]

Ли Джун внутренне кивнул. Это было весело. Он видел, как линии выходят чище, чем вчера. Чувствовал, как эллипсы становятся круглее. Почти ощущал, как ступени яркости выравниваются под его рукой.

Класть подмалёвок тоже было важно - но это было сплошное ожидание: положил слой, жди, пока высохнет. Никакого особого мастерства. Разбавил, нанёс равномерно - и всё. Пяти минут хватало.

Но линии были другим. Они менялись каждый раз. Вчерашняя линия и сегодняшняя - разные. Контроль нажима в то мгновение, когда карандаш касается бумаги. Ощущение, когда рисуешь, глядя на конечную точку. Угол локтя. Чем больше он рисовал, тем точнее становилась рука. Вот что значит - закладывать фундамент, тот самый фундамент, о котором говорил Учитель. Основание здания.

Прямо сейчас Ли Джун закладывал свой фундамент. Каждый день и весь день напролёт. Чтобы возвести самое лучшее здание.

-Хорошо.

Ким Ёхан щёлкнул пальцами.

-Сегодня попробуем кое-что новое.

Ли Джун поднял глаза.

-До сих пор ты делал прямые линии, круги, эллипсы, шкалу яркости. Сегодня соберём всё вместе.

Ким Ёхан взял со стола яблоко. Красное. Положил перед Ли Джуном.

-Нарисуй. Карандашом.

Яблоко. Круглая форма. Свет справа. Тень слева. Сверху торчит плодоножка.

-Начни с общей формы - эллипсом. Светотень строит объём.

Ли Джун взял карандаш. Нарисовал эллипс - контур яблока. Правую сторону, куда падал свет, оставил светлой. Левую заштриховал. Третья ступень яркости, примерно. Самое тёмное место - под яблоком, там, где оно касалось поверхности. Четвёртая ступень. Плодоножка - две короткие прямые.

Ким Ёхан смотрел молча. Неделю назад этот ребёнок не смог бы сначала наметить эллипс. Не смог бы провести линии точно. Не смог бы разбить светотень на упорядоченные ступени. Теперь всё было иначе. Эллипс - естественно. Линии - точны. Светотень - по чистым ступеням. За одну неделю - будто другой человек.

-…

Ким Ёхан скрестил руки и уставился на рисунок.

Ребёнок, который раньше писал на одном чувстве, туда, куда вела рука, на чистом инстинкте. Дети, которых называли гениями за такое, встречались, но такие гении, как правило, отвергали систему. Теория и упражнения казались им лишним трудом, навяжи систему - и ритм разваливался. Он видел немало детей, которые не могли вписаться в требования и теряли даже тот дар, с которым родились.

Но этот ребёнок был другим. Он строил систему поверх врождённого таланта. Не отказывался учиться и практиковаться - впитывал как губка. Научишь одному - выдаст десять, схватывая новые техники прямо с чужих картин. А теперь - идеальное яблоко. Поверх гениального инстинкта нарастала техника.

-…Неплохо.

Дальше этого похвала Ким Ёхана никогда не заходила. Ли Джун понятия не имел, что для него это был потолок.

Говорят, трудяга не победит талантливого, а талантливый - того, кто наслаждается работой. Но что тогда сказать об этом ребёнке? Гений, который наслаждается даже самим усилием. По спине Ким Ёхана пробежали мурашки. Куда он зайдёт, как далеко - даже Ким Ёхан не мог себе представить.

1. Mom’s Touch - это популярная южнокорейская сеть ресторанов быстрого питания, которая специализируется на блюдах из курицы и бургерах.

2. Импасто - это особая техника в живописи, когда художник наносит краску на холст очень толстым, плотным слоем.

Разговоры с переводчиком:

Ух, наконец-то спать пойду. Всем приятного чтения!:)

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Утро.

Ли Джун встал перед мольбертом. Он принялся за рутину, которую повторял каждый день. Поставил палитру на столик, выдавил ультрамарин - совсем немного. Добавил скипидар - много, почти до воды. День ото дня всё казалось одним и тем же, но не совсем: с каждым новым слоем цвет становился глубже.

Он взял кисть, приставил к холсту. Слева направо, сверху вниз. Быстро, легко, ровно. За несколько минут сегодняшний слой лёг.

Ли Джун отступил и посмотрел на холст. Поначалу он не видел никаких изменений. Каждый день клал бледно-синий - и всё выглядело так же, как вчера. Но в какой-то момент что-то начало меняться. Цвет стал глубже. Поверхность по-прежнему оставалась бледно-синей, но изнутри что-то поднималось. Теперь он видел это ясно. Эта синева не была единой: слои, уложенные снизу, просвечивали, и внутри синего жил синий. Глубокий. Как красный Ротко в «Лиуме». Синева светилась изнутри.

-[…Становится лучше.] - Тень тоже смотрел на холст. - [Честно говоря, поначалу я нервничал. Ничего не выглядело так, будто меняется. Но теперь, когда слои нарастают, глубина действительно начинает проступать.]

Ли Джун кивнул.

-[Ожидание того стоило.]

Он окунул кисть в скипидар, вытер, обернул остатки краски на палитре плёнкой. Утренняя работа была закончена. Теперь - ждать. До вечера.

Ли Джун открыл альбом и сел на пол. На столике стояли три предмета: стакан воды, яблоко, тюбик краски. Новое домашнее задание от Ким Ёхана: «Выбери три любых предмета из дома. Поставь их так, чтобы они перекрывали друг друга, и нарисуй. Должно быть ясно, что впереди, а что сзади».

Он расставил предметы. Стакан воды - впереди. Яблоко за ним, наполовину скрыто. Тюбик краски - сзади, торчит рядом с яблоком.

-[Стакан прозрачный. Надо нарисовать так, чтобы яблоко за ним просвечивало сквозь стекло.] - сказал Тень.

Он посмотрел на стакан. Воды - наполовину, через стекло было видно яблоко, но размытое и искажённое.

-Яблоко сплющилось.

-[Потому что вода преломляет свет. Рефракция. Когда смотришь через воду, то, что за ней, кажется искажённым.]

Рефракция. Явление, при котором предмет выглядит изогнутым, проходя через воду. То же самое было, когда он рисовал рыб в аквариуме. Названия Джун не знал, но рисовал именно так, как видел.

-[Ты должен нарисовать это как следует. То, как яблоко за стаканом выходит искажённым. В этом вся прелесть этого натюрморта.]

Ли Джун взял карандаш. Сначала стакан: эллипс для верха, две прямые для стенок, низ слегка закруглён - порядок, которому учил Ким Ёхан: сперва общая форма. Потом яблоко - наполовину срезанное стаканом. Правая половина - обычное яблоко, левая - яблоко, видимое сквозь стекло.

-[Яблоко в стакане надо рисовать отдельно. Его форма другая - не такая, как снаружи. Из-за воды.]

Ли Джун кивнул. Сначала он нарисовал яблоко, видимое внутри стакана: чуть крупнее, чем снаружи, чуть выше.

-[Хорошо. Это настоящее наблюдение. Не рисуешь то, что знаешь, - рисуешь то, что видишь.]

Последним - тюбик краски: длинная форма, колпачок вверх, нижняя половина скрыта за яблоком.

-[Посмотри на тень.] - Дал указания Тень.

Тень от стакана лежала на столе наклонно. Но внутри неё был свет - яркое пятно от лучиков утреннего солнца, пронзивших воду.

-Внутри тени есть свет.

-[Вода сработала как линза. Сфокусировала свет, и внутри тёмной густоты образовалось яркое пятно.]

Ли Джун склонил голову. Принципа он не понимал, но видел и нарисовал так, как видел: заштриховал тень от стакана тремя уровнями светотени, а внутри оставил круглую яркую область. Свет внутри тени. Яркость внутри тьмы.

-[…Хорошо подмечено.] - Голос Тени был мягким.

Ли Джун продолжал двигать карандаш. Светотень яблока: свет справа, слева темнота - от второй ступени к четвёртой. Отражённый свет на тюбике: металлическая часть ловила свет, одно яркое пятно. Он рисовал как можно тщательнее. Времени было много.

Прошло полчаса. Ли Джун опустил взгляд на альбом. Стакан воды, яблоко, тюбик краски. Три предмета перекрывались - передний и задний планы ясны. Стекло прозрачное, яблоко плотное, тюбик тонкий. Неплохо. Рисовать несколько предметов сразу - не то же самое, что рисовать одно яблоко. Мир усложнялся: перекрытие, загораживание, просвечивание, искривление. Но эта сложность была весёлой.

-[Всё?]

-Ещё нет. Тени надо доработать.

Ли Джун доработал тьму на столе. Там, где тень от яблока и тень от стакана накладывались друг на друга, было самое чёрное место. Пятая ступень. Он поставил карандаш вертикально и надавил - снова и снова. Самая глубокая точка. Только когда тёмное по-настоящему тёмное, свет оживает.

-[Хорошо. Идеально.] - Тень кивнул, тихо отступив.

Это был набросок, который Ли Джун закончил сам. Композиция, наблюдение, светотень - даже рефракция воды. Тень только давал подсказки. Всё остальное сделали глаза и руки этого ребёнка.

-[…] - Тень молча смотрел на эту маленькую спину.

После обеда Джун взглянул на холст. Утренний слой ещё не высох. Он снова открыл альбом. Решил нарисовать ещё один натюрморт - с другим расположением. На этот раз яблоко впереди, стакан позади, тюбик краски лежит на боку рядом.

-[Другая композиция.]

-Те же предметы - а если расставить иначе, картина меняется.

-[Верно. Одни и те же объекты рассказывают разную историю в зависимости от того, как ты их разместил.]

Ли Джун взял карандаш. На этот раз Тень ничего не говорил, лишь смотрел.

Мальчик сначала принялся за яблоко - большой эллипс, потому, что оно впереди. Стакан позади, маленький, наполовину скрыт. Тюбик сбоку, лежит плашмя - длинный и тонкий. Он вложил светотень, проверив направление света. Свет шёл от окна, слева. Правая сторона оказалась тёмной - по иному, чем было в первый раз. Ли Джун естественно сместил светотень. Свет изменился - и тени изменились тоже.

-[Когда меняется направление света - меняется вся картина. Хорошо подмечено.] - Похвалил Тень и тут же умолк.

За двадцать минут он закончил второй натюрморт. Перевернул страницу. Начал третий. На этот раз выдвинул тюбик краски вперёд.

-[…Ха-ха.] - Тень расплылся в улыбке. - [Тебе не скучно?]

-Не скучно.

-[Ну да. Если не скучно, продолжай. Это тоже дар.]

Ли Джун двигал карандаш. Те же предметы, другая композиция, другой свет. Другая картина. Каждый раз - по-новому.

Ближе к вечеру холст наконец высох. Ли Джун снова встал перед мольбертом. Второй слой на сегодня. Он подмешал каплю берлинской лазури в ультрамарин - совсем немного, почти незаметно.

В какой-то момент он начал менять цвет. Сначала клал только чистый ультрамарин, но теперь нужно было сделать верхнюю часть глубже. Верх неба - тёмный. Низ - светлый. Это изменение надо наращивать слоями. Нижняя половина - только ультрамарин. Верхняя - ультрамарин с берлинской лазурью. Границы быть не должно, переход должен течь естественно.

Ли Джун писал снизу вверх. Чистый ультрамарин. Где-то посередине снова окунул кисть в палитру - туда, где была капля берлинской лазури. Повёл кисть вверх. На границе мягко смешал мазки: нежно ослабляя нажим, пока не осталось даже следа кисти.

-[Чтобы граница не читалась. В небе не может быть линии.]

Ли Джун кивнул и двинул кисть. Спустя несколько минут отступил и посмотрел. Верх стал чуть-чуть, совсем немного глубже. С одного слоя разница едва заметна. Но если повторять это каждый день - изменится. Глубина, которую создаёт время.

Он промыл кисть, убрал палитру. Сегодняшняя работа была сделана.

Ли Джун сел на пол и посмотрел на холст снизу вверх. Синий холст. Ни облаков, ни травы, ни силуэта, только синева, ничего больше. Он тихо смотрел, потом заговорил:

-Ещё… раз тридцать? Столько… хватит?

Первый проблеск тревоги. Он видел картину Ротко и пытался её повторить, но уверенности не было. Он следовал за ней только из желания написать так же. Путь, пройденный впервые, без практики. Совпадёт ли результат с тем, что он себе представлял, - было неизвестно.

Всплыло давнее воспоминание. Как он рисовал на стене помадой. Как мама закричала, а он заплакал. Сейчас всё иначе: настоящая картина, настоящие инструменты. Но мысль «нельзя нарисовать плохо» сидела занозой в груди. Даже маленький Ли Джун знал, что такое страх неудачи.

-[Ты хорошо справляешься.] - сказал Тень. - [Не переживай. Всё, что нужно, - закончить картину, которая у тебя в голове. Выйдет она хорошей или плохой - неважно. Просто напиши свою картину. Взрослые позаботятся об остальном.]

-Да.

Тревога немного отпустила.

-[И…] - Тень сделал паузу. - [Запомни вот что. Твоя картина - не только твоя.]

Ли Джун склонил голову.

-[Оглянись вокруг.] - Белые глаза Тени обвели комнату. - [Этот мольберт - его купил тебе Пак Санхун. И столик тоже. И холст.]

-Да.

-[Воздухоочиститель, тоже он.]

-М-м-м-м.

-[Краска. Ультрамарин, которым ты сейчас пишешь, куплен на деньги, которые прислали твои родители.]

Ли Джун посмотрел на тюбик краски на столике.

-[Есть твой учитель, Ким Ёхан. Как провести прямую линию, как начертить эллипс, как разложить светотень - он научил тебя всему. Теперь ты можешь правильно нарисовать яблоко. Это отчасти твой талант, но стало возможно только потому, что кто-то тебя учил.]

Ли Джун слушал тихо.

-[Есть твоя тётя. Та, что привезла тебя из Пусана. Та, что каждый день готовит и, даже когда у неё дедлайн, следит, чтобы ты мог рисовать.]

-…

-[Нуна Джису. Занятая - а всё равно дважды в неделю приезжает и выводит тебя на улицу. Гуляя с ней, ты видел мир и рисовал ветер.]

Ли Джун вспомнил, как они сидели бок о бок в парке и рисовали.

-[Даже бургерная компания сказала, что поможет. Теперь можно не волноваться о красках.]

Тень на мгновение умолк Два белых глаза смотрели на холст - на синеву, накопленную слой за слоем, пока медленно не опустились.

-[У меня…] - голос стал тихим, - [никогда этого не было.]

Ли Джун посмотрел на Тень.

-[Тебя любят столько людей. Есть те, кто помогает, те, кому ты по-настоящему дорог. Ты, может, ещё не понимаешь, насколько это драгоценно.]

Тень был мрачнее обычно, без столь привычной жизнерадостности. Тот самый серьёзный голос - как тогда, перед Ротко в «Лиуме».

-[Береги всё это. Будь за это благодарен. Не принимай как должное то, что тебе дано.]

Ли Джун слушал тихо. Ему вспомнились собственные слова, сказанные тогда перед взрослыми: «Когда тебе надо зарабатывать картинами, а ты не можешь рисовать. Когда твоя семья из-за этого голодает. Говорят, вот когда художнику грустнее всего». Это было то, что он услышал от Тени.

Ли Джун открыл рот:

-Есть ещё кое-что.

-[М-м?]

-У меня есть Тень.

-[Что?]

-То, что у меня есть, у меня есть и Тень.

Белые глаза обратились к Ли Джуну.

-Тень научил меня большему, чем все остальные. Как писать вихрь. Как пользоваться краской. Как видеть свет. Всему этому научил меня Тень.

-[…]

-Спасибо.

Тень ничего не сказал. Белые глаза дрогнули и закрылись.

-[…Да.] - Едва одно слово. - [Да. Верно. У тебя был и я.]

Потом он снова посмотрел на холст.

-[Ты справишься. Твоя картина возможна, потому что эти люди есть. Потому что я здесь, твоя тётя здесь, твои родители здесь, твой учитель здесь. Всегда помни: твоя картина - не только твоя.]

Ли Джун кивнул.

-[И когда-нибудь, когда у тебя всё получится, - отплати им. Так и должен поступать художник.]

-Отплатить?

-[Да. Заработай много денег и купи тёте хороший дом. Родителям тоже. Учителю сделай хороший подарок. А что до господина Пак Санхуна…] - Тень помолчал секунду. - [Этот и сам о себе позаботится, так что забудь о нём.]

Ли Джун кивнул - как будто всё понял.

Разговоры с переводчиком:

Весьма... душещипательная глава. Тень раскрылся лучше как персонаж, но и Джун тоже. Это радует и трогает.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Ю Хана, «гениальная девочка-художница» - так она сама считала и так считали все вокруг, - обожала папину мастерскую.

Просторная студия. Целая стена - окно. Оно выходило на север, поэтому свет лился ровный и мягкий - идеально для живописи. У противоположной стены стояли законченные картины отца: сотый размер, сто пятидесятый. Полотна выше самой Ханы. На полке у двери красовалась табличка: "Государственный музей современного искусства, Премия "Художник года"". Дата присуждения - два года назад. Величайшая награда, какую может получить художник в корейском современном искусстве.

Банку с кистями папа держал на той же полке, рядом с табличкой, - и, наверное, поэтому одна кисть была засунута прямо в неё. Увидь это мама - снова пилила бы его, но ему было всё равно. Дома правила мама, но в мастерской королём был папа.

В углу студии стоял ещё один маленький мольберт - место Ханы. В последнее время писать рядом с папой стало её ежедневным занятием. Сегодня она сидела там, как обычно. Холст пятнадцатого размера. Масло. На палитру выдавлены краски: жёлтый кадмий, виридиан, жжёная сиена, ультрамарин, белила. Хана сжимала кисть и сверлила холст взглядом, будто собиралась его загрызть.

На этот раз Хана выбрала сюжетом детскую площадку у дома. Горка, качели и дерево уже были набросаны. Она рисовала это место несколько раз - акварелью, мелками, цветными карандашами - и даже получала призы на конкурсах. Но масло было другим. Взял краску, положил на холст - а она почему-то не слушается! Акварель текла туда, куда вела вода, и растекалась естественно и красиво. Масло не текло. Где коснулась кисть - там и осталось. Густо. Хана всё ещё не вполне освоила эту густоту.

Она писала горку - красную горку. Положила кадмий красный. Он лёг густо, расползся в стороны, форма смазалась. Совсем не то, что Хана представляла.

-А-а-а! Так бесит!

Клац. Хана отложиla кисть.

Её отец, Пён Джинхёк, услышал и обернулся. Хана сидела, скрестив руки, и сверкала глазами на холст, с надутыми от обиды губами. Тёплая улыбка пробежала по его лицу. Он отложил кисть и подступился поближе к холсту дочери. Небо написано ультрамарином - неплохо. Дерево - виридианом и жжёной сиеной - форма держится. Проблема в горке: красная краска собралась толстым комом, форма развалилась. Ну конечно: она обращалась с маслом, как с акварелью. Пён Джинхёк усмехнулся про себя.

-Нет. Всё не так, - первой заговорила Хана, сверля взглядом свою картину.

-Что, по-твоему, не работает?

-Краска не слушается. Акварели вода помогает, а масло - вообще мне не помогает. Просто лежит. Ничего похожего на то, что я представляла.

-Ты права. Масло не помогает художнику.

Он придвинул стул и сел рядом.

-Акварель - наполовину вода. Вода течёт и сохнет, и получаются счастливые случайности, да? И эти случайности - самое красивое.

-М-м.

-Масло случайностей не даёт. Краска ложится ровно туда, куда ты её кладёшь. И всё. Вышло не так, как представляла? Значит, просто не совладала с ней как следует.

Хана смотрела на горку - размазанное красное пятно.

-В масле ты решаешь всё сама. Сколько краски взять, в какую сторону вести кисть, насколько густо класть. Всё.

-Вот это и трудно, и бесит!

-Конечно, трудно. Со мной было так же, когда я начинал.

Хана посмотрела на отца недоверчиво. Для неё папа был величайшим художником на свете.

-С тобой?

-Конечно. Я взялся за масло позже тебя - в средней школе. И тогда тоже устраивал сцены, прямо как ты сейчас.

Хана не могла этого представить. Папа - устраивал сцены. Когда он писал, он всегда был спокоен и масло у него всегда ложилось как надо.

Пён Джинхёк посмотрел на палитру дочери.

-Ты берёшь слишком много краски. Маслом не начинают писать густо.

-Значит, тонко?

-Начинаешь тонко, заканчиваешь густо. Это называется «жирное поверх тощего». Сперва мало масла, потом больше. Сперва тонкие слои, потом густые.

Хана кивнула. Лицо у неё всё ещё было недовольным - точь-в-точь такое же, когда она решала трудную задачку по математике.

-Но почему вдруг масло? Ты всегда любила акварель.

Скоро должен был состояться Национальный детский художественный конкурс. В прошлом году Хана взяла гран-при в младшей возрастной группе. В этом году, уже в четвёртом классе, она впервые переходила в старшую группу - и её волнение было понятно. Но внезапно переключиться на масло, с которым она никогда не работала, - это скорее могло обернуться против неё, чем принести результат.

На папин вопрос Хана выпятила губу.

-Я сперва и хотела пойти с акварелью…

Хана на мгновение замолчала, потом, переборов себя, сказала:

-…Это из-за того мальчика.

Пён Джинхёк моргнул.

-Мальчика? Того, с которым ты встретилась в музее?

-Да. Ему пять, и он сказал, что пишет маслом.

Пён Джинхёк это помнил. В тот день Хана вернулась из музея в слезах. Она рисовала с каким-то мальчиком, а он нарисовал её лицо совсем неправильно, и это её расстроило - вот почему она плакала, сказала она. А на следующее утро вдруг: «Пап, я тоже хочу писать маслом». Тогда он решил, что ей просто захотелось попробовать новый материал. Но вышло иначе.

-Этот малявка сказал, что пишет маслом. Он точно тоже пойдёт на конкурс.

Догадка. Она не слышала от него этого на самом деле. Но Хана была уверена: он пойдёт на конкурс с маслом. Пятилетний. И она намеревалась встретиться с этим пятилетним лицом к лицу, честно и прямо - маслом. В её глазах пылал соревновательный огонь.

Пён Джинхёк кривовато улыбнулся.

-Разве ты не говорила, что тот мальчик не умеет рисовать?

-Не умеет! Там полная мешанина! Моё лицо даже не похоже на моё лицо! А шея - ты бы видел, какой он её длинной вытянул!

-Тогда что на тебя нашло? - мягко спросил отец.

Хана, рождённая у знаменитого художника и директора музея. Хана, которую начали учить живописи как одарённую ещё до того, как она научилась ходить. Никогда раньше она не проявляла ничего подобного. Потому что у Ханы никогда не было настоящего соперника.

Пён Джинхёк смотрел на свою прелестную дочь. Впервые он заметил в ней гордость. Решимость встретиться с кем-то в том же материале, лицом к лицу. Гордость десятилетней - не играть в безопасную игру и брать приз акварелью, а выйти на масло. Что же такого было в том пятилетнем, что это с ней сделало?

-Он правда нарисовал настолько плохо?

Хана долго держала рот крепко сжатым.

-…Нет.

Она заставила себя заговорить. Лицо всё ещё хмурое.

-То, что нарисовал тот мальчик. Он сделал мой портрет конте.

Пён Джинхёк тихо слушал дочь.

-Пропорции были неправильные. Шея слишком длинная, нос - одной линией. Анатомически - совсем мимо.

-И?

-Но… я там была.

Голос Ханы стал тише.

-Он едва провёл несколько линий - и это была я. Прямо там. Рисунок моего лица у этого мальчика был живее, чем натюрморт, который написала я.

Пён Джинхёк смотрел на лицо дочери. Лицо, разрывающееся между обидой и признанием. Взгляд человека, который ненавидит проигрывать - но знает, что проиграл.

-Тогда я не могла этого признать. Поэтому разозлилась и накричала. Но… я всё время об этом думаю.

-О том рисунке?

-Да. Он был совершенно ужасен… но всё время возвращается. Эта картина. И его лицо - такое самодовольное, будто всё это вообще пустяк!

Хана сжала кулачки. Казалось, она готова была стукнуть этого пятилетнего по голове, окажись он прямо сейчас перед ней.

Пён Джинхёк тепло улыбнулся.

-Значит, у тебя судьбоносная встреча, Хана.

-Судьбоносная встреча? Что это?

Хана сморщила лицо - будто ей дали очередное трудное слово.

-Это связь, когда два человека встречаются и зажигают друг друга. У художников такие встречи время от времени случаются, - сказал он, откидываясь на спинку стула. - Ты ведь знаешь Пикассо и Матисса?

-Конечно! Пикассо - кубист, а Матисс - фовист!(1)

Как и подобало её художественному образованию, Хана знала всех старых мастеров назубок.

-Когда эти двое впервые встретились, Пикассо было двадцать пять, Матиссу - тридцать семь. Разный возраст, противоположные темпераменты. Матисс носил костюм и писал в тишине; Пикассо одевался броско и писал громко.

Хана слушала тихо. Папины рассказы по истории искусства всегда были интересными.

-С самой первой встречи они не спускали друг с друга глаз. Пикассо видел, что написал Матисс, загорался - и писал ещё смелее; Матисс смотрел, как Пикассо ломает форму, - и давил на свой цвет ещё сильнее. Терпеть друг друга не могли - и при этом ни один не мог обойтись без другого.

-Они ненавидели друг друга?

-Говорят, Пикассо смотрел на картины Матисса и спрашивал: «Что такого впечатляющего в том, чтобы просто поменять цвета?» А Матисс называл коллажи Пикассо «мусором».

Глаза Ханы расширились. Такие великие художники - и говорили друг о друге такие жестокие вещи. В детских книгах по искусству такого не рассказывали.

-Но вот что смешно. - Пён Джинхёк ухмыльнулся. - Кто-то спросил Матисса: «Если бы вы могли писать в другой манере - в какой?» И он ответил: «Я хотел бы писать как Пикассо». Потом спросили Пикассо - он сказал: «Я хотел бы писать как Матисс».

-Но ты же сказал, они ненавидели друг друга?

-Это была не ненависть. Они просто не хотели это признавать. Каждый знал, что у другого есть то, чего нет у него самого. Вот что делало их отношения неловкими.

Неловкость. Это слово засело у Ханы прямо в груди. Тот мальчик из музея. Анатомически неправильный рисунок - с длинной шеей и носом в одну линию. Но живой. Вот что её раздражало. Потому что у того мальчика было то, чего не было у Ханы.

-В конце концов эти двое изменили историю искусства. Матисс освободил цвет, а Пикассо освободил форму. Ни один не смог бы сделать это в одиночку. Они достигли этого, потому что у каждого был другой.

Пён Джинхёк опустился на уровень глаз дочери.

-И я рад, знаешь, потому что, кажется, ты нашла такую связь сама.

-Рад?! Как будто!

Хана вскрикнула.

-Я проиграла ему! Пятилетнему! Ты понятия не имеешь, как это унизительно!

Она проиграла. Хана признала это - что проиграла пятилетнему. В тот момент она раскричалась, что рисунок - мешанина, но внутри знала, что проиграла. Поэтому пришла в ярость и убежала в слезах.

-То, что ты проиграла, - это хорошо.

Пён Джинхёк сказал это с тёплой улыбкой.

-Что?!

-Если всё время выигрываешь - ничего не меняется. Ты всё это время побеждала на конкурсах. И что из-за этого изменилось?

Хана замолчала. Это была правда. Каждый раз, получая приз, она была счастлива, но её живопись не менялась. Она просто продолжала хорошо делать то, что уже умела. А сейчас - другое. После встречи с тем мальчиком Хана изменилась. Стала делать наброски в подражание тому странному рисунку, внезапно взялась за масло. Всё это случилось после встречи с ним.

-Ты взялась за масло, потому что проиграла. Захотела научиться новому, потому что проиграла. Вот что такое судьбоносная встреча.

Хана не ответила. Она смотрела на свою палитру. По ней был размазан кадмий красный.

-Даже из того, что ты рассказала, я уже могу судить. Пятилетний нарисовал портрет конте, и ты сказала, что фигура была живой. Чтобы ребёнок в таком возрасте смог такое - он необычный ребёнок. Даже если бы ты сказала, что ему пятнадцать, а не пять…

Он осёкся. Обдумал что-то секунду и спросил:

-…Ты сказала, шея длинная и нос в одну линию? Пропорции нарушены?

Голос Пён Джинхёка изменился. Это был уже не мягкий отцовский голос.

Хана коротко кивнула.

Он пробормотал - будто что-то вдруг сложилось:

-…Модильяни.

-Модильяни?

-Амедео Модильяни. Длинная шея, простой контур, линия, проведённая одним штрихом. Это портретный стиль, которым известен Модильяни.

Хана это имя знала - учила на занятиях по искусству. Те длинношеие женщины. Портреты с совсем неправильными пропорциями - но прекрасные. Хотя на самом деле она никогда не находила их прекрасными. Просто помнила их такими, потому что в книжке они были названы «прекрасными портретами». На её взгляд, работы Модильяни были скорее странными - и не особенно-то красивыми.

-Чтобы пятилетний использовал линию Модильяни…

Пён Джинхёк осёкся. Где мальчик этому научился? Или увидел где-то и схватил сам? В любом случае - необыкновенно. В раннем возрасте дети не могут не стараться рисовать как можно ближе к реальности - как Хана. Потому что думают: рисовать правдиво - значит рисовать хорошо, а тут пятилетний с линией Модильяни. Это было необычно. Тем более если он рисовал на уровне, который мог потрясти даже Хану, выросшую при прекрасном обучении.

-Как же выглядит этот рисунок?

Ему стало любопытно. Пён Джинхёк - лауреат Премии «Художник года», фигура на самой вершине корейского современного искусства. И вот он сидит, а сердце колотится из-за рассказа о пятилетнем.

-…Как, ты сказала, зовут этого мальчика?

-Ли Джун. Пятилетний Ли Джун.

-Пятилетний Ли Джун.

Пён Джинхёк повторил имя про себя.

-Я бы тоже хотел с ним встретиться.

-Нет!

Хана выкрикнула.

-Ты не можешь с ним встретиться! Не ты первый! Сначала я его побежу, а потом ты можешь встречаться!

Глаза пылали. Гордость десятилетней горела ярко, хоть и произношение немного хромало.

Пён Джинхёк улыбнулся про себя. Значит, и эта - художник. Упорство - принять поражение и всё равно вернуться, чтобы вновь бросить вызов. Гордость, которая не уступит даже собственному отцу. У Матисса и Пикассо было так же: ненавидеть друг друга - и не мочь друг без друга. Связь, в которой само существование одного толкает другого к большему. Его маленькая девочка обрела такую связь. С пятилетним мальчишкой. В груди отца потеплело.

-Ладно. Тогда как-нибудь потом сама представишь меня ему, хорошо?

Что ж, маленького пятилетнего художника стоит пока отложить.

Пён Джинхёк повернулся к своему холсту - сотый размер. Взял большую кисть.

-Хм!

Хана тоже повернулась к своему - пятнадцатый размер. Взяла тонкую кисть. Снова начала писать горку. Тонко. Осторожно. Не так, как раньше.

Пён Джинхёк писал свою картину, повернувшись спиной. Но одно имя крутилось у него в голове. Ли Джун. Пять лет. Ребёнок, который рисовал линией Модильяни. Лауреат Премии «Художник года» - а сердце колотилось из-за картин пятилетнего, которого он никогда не видел. «Если он и правда пойдёт на конкурс, как говорит Хана, - я ведь смогу их увидеть? Картины, которые пишет этот мальчик».

Улыбка тронула уголок рта Пён Джинхёка, пока он работал кистью.

1. Фовизм и кубизм - это два главных направления в искусстве начала XX века, которые изменили живопись. Фовизм делает акцент на диких, ярких цветах и сильных эмоциях. Кубизм разбивает предметы на простые геометрические формы и показывает их с разных сторон сразу.

[[image:/storage/reader-images/abd6392e27b741ec513cd85e3c1c8c0d2716028f.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/592421499cf16dae7e523837cec25933c028cd0c.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Всё нагнетают и нагнетают перед конкурсом. Мне нравится!

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Пак Санхун сожалел.

За окном экспресса KTX(1) пролетал пейзаж. Два с половиной часа от Сеула до Пусана - с этим всё было в порядке. Проблемы начались после того, как он добрался до вокзала. Взял машину напрокат, ввёл в навигатор адрес, который ему дали, - и на экране высветилось расчётное время: один час сорок минут.

-Что?!

Сеул - Пусан: два с половиной часа. Час сорок от Пусанского вокзала означал, что это уже совсем не Пусан. Он просто ехал - куда вёл навигатор. Выехал из центра. Скоростная трасса, национальное шоссе, прибрежная дорога. Здания поредели, многоквартирные дома исчезли, появились рисовые поля. Потом исчезли и поля, появились горы - и узкая дорога, вьющаяся между ними.

Пак Санхун барабанил по рулю, кипя от злости.

-Ким Ёхан, чёрт бы его побрал! Сказал - Пусан, сказал - Пусан! Какой же это Пусан?!

Навигатор вывел его на узкую прибрежную дорогу. Слева - горы, справа - море. За ограждением были видны волны. Дорога едва вмещала одну машину: появись встречка - и кому-то пришлось бы уступать. Посёлок - слишком маленький, чтобы назвать его деревней: меньше десяти домов, маленькая гавань, несколько потрёпанных рыбацких лодок на приколе.

-Здесь и правда живут люди?

Будто в ответ навигатор объявил: «Вы приближаетесь к месту назначения».

У дороги рядом с гаванью стояло одно-единственное обшарпанное здание. Двухэтажное: первый этаж - торговый, второй - жилой. Над входом висела вывеска с выцветшими буквами: «Рыбный ресторанчик Хэмаджи». Через стекло он разглядел внутри раму - на стене висела картина. Пак Санхун прижался лицом к окну машины и всмотрелся. Кружащееся ночное небо. Версия «Звёздной ночи» мелками - что-то нарисованное в альбоме, вставленное в рамку и повешенное на стену. Рядом - ещё одна: рыба в синем аквариуме. Акварель. Тоже альбомный лист в рамке.

«Звёздная ночь» и «Аквариум». Те самые снимки, которые он видел на планшете. Те, что Ли Джун нарисовал в три и четыре года. Теперь сомнений не оставалось: это был дом Ли Джуна.

Он припарковался на пустыре, который и стоянкой-то нельзя было назвать. Выйдя из машины, ощутил удар морского ветра. Декабрь - морозец уже кусался. Пак Санхун поднял воротник пальто и посмотрел на ресторан. Вот где Ли Джун родился и вырос. Место, где он рисовал с трёх лет. До нелепого далёкая глушь.

От Сеула сюда - больше четырёх часов. И во всём этом был виноват Ким Ёхан.

-Ха-а-а-а, сам виноват, что связался.

Бормоча под нос, он открыл дверь ресторана. Дзинь - весело звякнул колокольчик.

Внутри было тепло. Маленькое заведение - и при этом битком набитое. Ранний вечер, а сюда каким-то образом добрались посетители: туристы семьями заказывали рыбу, разливали соджу, смеялись и болтали. Значит, люди и правда приезжают в такую глушь ради сашими. Пак Санхун был тихо удивлён.

В глубине зала без передышки двигалась молодая женщина - чуть за тридцать, хозяйка в фартуке. Разносила тарелки.

-Добро пожаловать! Минуточку!

Заметив Пак Санхуна, она поздоровалась по привычке.

-Вы поесть?

-Ах, нет. Я звонил сегодня днём. Приехал из Сеула забрать кое-какие рисунки.

-Ах!

Лицо женщины просветлело.

-Вы тот учитель, который присматривает за нашим Джуном! Ой, а я-то, а вы проделали такой путь! Дорогой! У нас гость из Сеула! Тот учитель, что присматривает за Джуном!

Из кухни высунул голову мужчина - чуть за тридцать, крепко сложённый. Отец Ли Джуна, Ли Джонсу.

-Добро пожаловать, - низкий, спокойный голос. - Спасибо, что проделали такой путь.

Мать Ли Джуна, Хан Суджин, оглядела зал в поисках свободного места и нашла одно в углу у окна.

-Посидите здесь минутку! Простите, у нас сейчас полный завал. Вы с дороги, покушайте, пожалуйста!

-Ах, я правда в порядке. Я только заберу рисунки и сразу обратно…

-Нельзя! Вы приехали из самого Сеула - как мы можем отпустить вас не накормив!?

Суджин крикнула в сторону кухни:

-Дорогой! Нарежь ему сашими из самого лучшего, что сегодня привезли!

-Я правда в порядке…

-Садитесь!

Весёлый, но непреклонный голос. Столкнувшись с пусанским упрямством, Пак Санхун был вынужден подчиниться напору. За окном темнело зимнее море. Суджин ушла обслуживать другой столик, и он остался один. В ресторане не было ни одного помощника: хозяйке приходилось всё время быть на ногах - принимать заказы, разносить тарелки, убирать столики. Она двигалась как веретено, без минуты покоя.

Минут через десять Ли Джонсу вышел сам с подносом в руках. Гора сашими: камбала, морской окунь, палтус. Мясо светилось - полупрозрачное, свежее.

-Э-это слишком много…

Не говоря ни слова, Джонсу поставил поднос, коротко кивнул и ушёл обратно на кухню. Пак Санхун посмотрел на стол. То, что было перед ним, было вне конкуренции даже с тем, что он пробовал в Каннаме(2): нарезка до безупречности равномерная, мясо полупрозрачное - даже в сашими чувствовалось что-то от искусства.

Он взял кусочек и съел. Рыба таяла на языке.

-…Вкусно.

Это было искренне. Пять часов ворчания растаяли от одного кусочка. Он посмотрел на цены, написанные на стене: по сравнению с тематическим рестораном в Сеуле - копейки. Вот почему клиенты приезжают в такую глушь.

Пока он ел, прибыло следующее блюдо - хотя он его не заказывал: острый рыбный суп, от коего вился душистый пар, жареная рыба, морской огурец, асцидия, урехис. Он ел сашими, черпал суп, вмешал в него рис. Проходя между столиками, Суджин мельком взглядывала на него - и каждый раз, кажется, с облегчением видела, что дорогой гость кушает.

Мало-помалу ресторан пустел. Посетители расплачивались и уходили один за другим. Около восьми ушёл последний. В Сеуле в этот час ночная торговля только начиналась, но здесь, в глуши, люди расходились рано.

Хан Суджин сняла фартук и села напротив. Вид человека, который наконец смог выдохнуть.

-Вам понравилось?

-Да. Очень вкусно. То, что я ел в Сеуле, и рядом не валялось.

Суджин улыбнулась - с гордостью.

-Тогда, пожалуйста, расскажите о Джуне. С нашим Джуном всё хорошо?

Она улыбалась, но глаза были неспокойны. В Сеуле, зачастую женщины её возраста всё ещё незамужние, строящие карьеру. Но руки у Хан Суджин были - огрубевшие от ресторанной работы, ногти коротко острижены, никакого лака. Молодая пара в глуши, своё дело, ни одного помощника. Даже без объяснений было ясно, что за этим стоит долгая история.

-Джун в полном порядке, - сказал Пак Санхун. Слова вышли неожиданно мягкими, что удивило его самого. - Он рисует каждый день. Профессор Ким Ёхан занимается с ним еженедельно. Кстати, профессор - человек замечательный, доверить сына ему - лучшее решение. И мастерство мальчика улучшается день ото дня. Порой я сам удивляюсь, когда вижу.

Лицо Суджин смягчилось. Какой родитель не рад слышать, что у его ребёнка всё хорошо. Пак Санхун посмотрел в окно: чёрное море, узкая деревушка, зажатая между горами, меньше десяти домов. Детей его возраста здесь быть не могло. Неужели Ли Джун рос здесь совсем один?

-…И ещё, - Пак Санхун поправил очки. - Честно говоря, Джун - не обычный ребёнок.

Суджин склонила голову.

-Как родители вы, возможно, думаете: «Наверное, у нашего мальчика есть талант к рисованию». - Он помолчал, подбирая слова. - Я работаю в художественном мире больше двадцати лет. Видел бессчётное множество так называемых талантливых художников, талантливых детей. Но такого ребёнка, как Джун, не встречал никогда.

Глаза Суджин расширились.

-П-правда?

В кухне Ли Джонсу, убиравшийся после смены, остановился у входа и тоже слушал.

-Пятилетний пишет маслом - и никто его этому не учил. Инструмент, который студенты художественных факультетов берут в руки только в университете, этот ребёнок использует как самую естественную вещь на свете. И на уровне, который поражает экспертов.

-Э-э, а что такое масляная живопись? - спросила Суджин, что было вполне естественно.

-Ну, это живопись особой краской. Картины, которые висят в музеях, - Ван Гог, Моне - это масляная живопись.

-Ах…

-Сейчас Джун работает над картиной для Национального детского художественного конкурса. Я поставил своё имя как рекомендатель, и профессор Ким Ёхан тоже. Если повезёт - возможно, будут хорошие новости.

Суджин посмотрела на мужа. Джонсу кивнул с таким видом, будто говорил: не вполне понимаю, что всё это значит, - но, кажется, что-то важное.

-Так что не волнуйтесь. С Джуном всё хорошо. Я гарантирую.

Почему я так осторожно подбираю слова? - думал Пак Санхун, говоря это. Когда он выезжал из Сеула, он беспрестанно ворчал. Утомительная командировка, которую свалил на него Ким Ёхан. Чёрная работа, прикрывшаяся именем «собрать рисунки». И однако же, посидев немного в этом ресторане, он начал стыдиться своего ворчания.

-Спасибо вам, господин.

Суджин низко поклонилась.

-За то, что проделали такой путь, и за добрые слова.

-Что вы. Это моя работа, - неловко махнул рукой Пак Санхун.

-Кстати, где рисунки? Те, что Джун рисовал в детстве.

Он наконец подобрался к главному.

-Наверху. Я покажу.

Второй этаж был жилым: старый виниловый пол, обои местами отклеились. Суджин открыла маленькую дверь.

-Это комната Джуна.

Детская кровать, низкий комод - вот и всё. На стенах остались следы мелков: кто-то пытался их оттереть, но не смог.

-Он рисовал здесь. И на стенах тоже. Поначалу это была сущая катастрофа, - Суджин кривовато улыбнулась. - И вот здесь.

Она открыла комод. Он был полон бумаги. Обороты листовок - продуктовых, риэлторских, реклам жареной курицы. Листы отрывных календарей. Бланки накладных на морепродукты. Рыбная обёрточная бумага, которой выстилали холодильники, - от неё ещё слабо пахло морем. И на всём сверху рисунки: мелки, цветные карандаши, шариковые ручки - что попадалось под руку.

Пак Санхун взял один лист. Оборот листовки, мелки. Вихрь - жёлтый и синий, яркие. Тот самый, что он видел на планшете Ким Ёхана. Вживую ощущалось иначе: воск мелка был вдавлен в бумагу, и он чувствовал силу этого нажима. Линии, которые трёхлетняя рука вдавливала изо всех сил. У них было направление: из центра - наружу. Что-то поднялось у него внутри.

Он взял следующий лист. Оборот рыбной обёрточной бумаги, цветные карандаши. Рыба в аквариуме: сверху яркая, снизу тёмная. Бумага ещё несла этот аромат.

-Здесь тоже есть.

Суджин открыла коробку из-под рамёна, стоявшую в углу. Сложенных туда рисунков было, кажется, больше сотни.

-Это всё?

-Всё, что нашли. Может, он ещё где-то прячет по углам.

Пак Санхун смотрел на груду бумаги. Листовки, обёрточная бумага, бланки, календари - почти ни одного нормального альбома. У этого ребёнка не было бумаги. Ему было не на чем рисовать - и он рисовал на всём, что попадалось.

Такой талантливый ребёнок. Здесь, в глуши. Рисовал - и никто не знал. Талант, который точно так же мог исчезнуть - никем не узнанный.

Пак Санхун снял очки и протёр стёкла - привычка. Пока протирал, почувствовал, что глазам стало горячо. Надел очки обратно.

-Я заберу всё.

Всё это должно быть сохранено как следует. Драгоценное свидетельство, которое иначе могло бы пропасть навсегда. В этот миг Пак Санхун решил с полной серьёзностью: сохранить всё это - миссия, которая выпала именно ему.

Тот же час. Сеул.

Ли Джун стоял перед мольбертом. Он закончил последний мазок и отступил.

Холст светился. Синева - теперь уже такая знакомая. Синева без облаков, без травы, без силуэта. Но она была другой - не той, что в начале. Наращённая десятками слоёв, она излучала свет изнутри: поверхность была чиста, и всё же из-под неё что-то поднималось. Свет, запертый между слоями, мягко просачивался вверх.

Верх был глубоким. Слои с берлинской лазурью осели как ночное небо. Низ был ярким - чистый ультрамарин светился как небо у горизонта. Видимой границы не было: цвет, менявшийся понемногу каждый день, тёк естественно.

На холсте всё ещё не было ни облаков, ни травы, ни силуэта. Но небо уже было здесь. Глубокое, ясное, светящееся небо.

-[…Хорошо вышло.] - тихо сказал Тень. - [Этого достаточно. Небо закончено.]

Ли Джун и сам это знал. Нанести больше слоёв - может быть, оно стало бы ещё глубже. Но сейчас - в самый раз. Ровно то небо, которое он хотел выразить. Теперь осталось только положить на него всё остальное. Силу Ван Гога - поверх глубины Ротко. На небо, что светится изнутри, - облака, что сияют снаружи.

-[Облака - следующие,] - сказал Тень. - [Густо. Смело. Не жалей краски.]

Ли Джун кивнул. Наконец - следующий этап.

-[Как высохнет - начнём сразу.]

Ли Джун сел на пол перед холстом. Смотрел на синеву снизу вверх. В окно вливался вечерний свет - касался поверхности холста, и десятки слоёв синевы дышали, поймав его. Долгое время Ли Джун не мог отвести глаз.

1.КТХ (KTX, Korea Train eXpress) - это государственная система высокоскоростных железных дорог Южной Кореи.

2.Каннам - роскошный район Сеула, известный небоскрёбами и бутиками.

Разговоры с переводчиком:

Ранние работы Джуна - как след его интересной истории. Хочется уже узнать, как автор распорядится им в дальнейшем.

Сегодня, в честь выходных, и как извинение за долгое отсутствие глав, будет ещё три главы, помимо этой!

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Утро.

Ли Джун снова стоял перед мольбертом. Та же рутина, каждый день. Но сегодня - не подмалёвок.

На палитру выдавлены краски. Ультрамарин и берлинская лазурь - старые, что купила тётя. Титановые белила, жёлтый кадмий, жжёная сиена, сажа газовая - новые, что купили взрослые.

Холст сиял. Месяц неба, слой за слоем. Глубокое вверху, яркое внизу, без видимой границы. Теперь он будет писать поверх.

Ли Джун взял кисть.

-[Волнуешься?] - спросил Тень, поддразнивая.

-Немного.

-[Теперь нельзя ошибаться.]

Ли Джун знал. Как только густая краска ляжет поверх, обратного пути не будет. Одно неверное движение - и месяц работы испорчен.

-[Но бояться незачем. Ты уже не тот, что месяц назад.]

Правда. Его прямые линии стали точными. Овалы больше не дрожали. Он мог чисто разделить светотень, выстроить передний план и задний, написать преломление воды, увидеть свет внутри тени. Каждый день он смотрел на мир: на узор зимних ветвей, на ритм их покачивания, на плечи идущего человека, на тени в облачный и в ясный день. Его глаз изменился. Его рука изменилась. Теперь пришло время это доказать.

-[Начни с облаков,] - сказал Тень. - [Вверху. Самая высокая часть неба.]

Широкая кисть. Титановые белила с малостью ультрамарина - не чистый белый, а белый с оттенком неба. Кисть приставлена к холсту.

Краска легла густо. Подмалёвок - тонкий, почти как вода. Краска сверху - плотная с одного прохода. Небо отступило вглубь, облака вышли вперёд.

-[Вот это чувство. Не отрывай кисть. Веди одним движением. Облака круглые - вращай кисть.]

Он повернул. Краска прочертила изгиб - густой, мягко закруглённый.

-[Мягко по краям. Где небо встречает облако.]

Лёгкий нажим кончиком кисти. Белое растеклось по синему. Граница смягчилась - словно облако плыло.

-[Теперь тень. Под облаком.]

Жжёная сиена в ультрамарин. Тёмный фиолетовый. Кисть плашмя - нижняя сторона облака. Облако обрело вес: яркое сверху, тёмное снизу.

-[Второе. Чуть ниже. Меньше первого.]

-[Третье. Ещё меньше. Ещё ниже. К горизонту.]

Третье - совсем маленькое, у самого горизонта, краска легла тоньше. Ближнее густо, дальнее тонко. Ли Джун знал это без теории: облака над морем в Пусане были именно такими - дальние цеплялись за горизонт маленькими и тонкими.

-[…Хорошо.] - В голосе Тени послышалась дрожь - [Теперь трава.]

Тонкая кисть. Виридиан, жёлтый кадмий, жжёная сиена - смешаны на палитре. Низ холста. Кисть повела вверх - трава ведь растёт из земли. Штрих за штрихом, тесно. Возникло поле.

Если дует ветер, трава колышется. Ли Джун наклонил штрихи чуть вправо. Ветер дует справа налево.

-[В траве есть ветер,] - пробормотал Тень, довольный.

Он видел это во вторник в парке: траву, пригнутую ветром, травинки, полегшие набок. Зарисовал тогда, перенёс теперь. Трава впереди - яркая, трава позади - тёмная, в тени облаков. Посередине - несколько штрихов жёлтого: осень, ещё не ушедшая.

-[Положи свет на кончики.]

Капля жёлтого кадмия на кончик кисти. Несколько касаний. Травинки засияли - как утренняя роса.

Ли Джун отступил и оглядел холст.

Небо. Глубокая синева, светящаяся изнутри. Облака - густые, яркие сверху, тёмные снизу. Трава, пригнутая ветром, с сияющими кончиками.

На холсте сосуществовали два вида света. Небо - изнутри: лессировка, свет между слоями. Облака - снаружи: импасто, толстый слой краски, ловящий свет и мерцающий. Два источника на одном холсте.

-[…] - Тень потерял дар речи.

Глубина - от Ротко в «Лиуме». Основы - от Ким Ёхана. Ветер - из парка. Облака - из Пусана. Всё это было здесь.

-[Ещё не закончено,] - едва выговорил Тень. - [Силуэт.]

Тонкая кисть, сажа газовая. Над травой - маленькая фигура. Стоящий человек с запрокинутой головой. Никаких деталей - чёрный силуэт, смотрящий в небо. Потом - титановые белила, две точки там, где должно быть лицо. Маленькие белые глаза. Они смотрели вверх.

-[…]

Два белых глаза на холсте. Два белых глаза рядом с Ли Джуном. Это были одни и те же глаза.

В этой картине был Тень. Стоящий под небом Ли Джуна, смотрящий в небо Ли Джуна. Никто никогда не узнает. Ни судьи, ни зрители, ни Ким Ёхан. Кто этот чёрный силуэт - знали только двое, и эта история была внутри картины.

Ли Джун тихо смотрел на холст. Только начало. Формы облаков намечены - деталей нет. Трава редкая, силуэт грубый. Но очертания картины проступали.

-[На сегодня хватит. Нужно подождать, пока высохнут облака.]

Ли Джун кивнул и отложил кисть. Рука ныла - рука пятилетнего, без всяких мышц. Подмалёвок занимал минуты, но сегодня он работал больше двух часов, ни разу не отдыхая. Вымотанный, он сел на пол и посмотрел на холст снизу вверх. Вторая стадия картины. Её первый день только что закончился.

Он ждал два дня. Краска схватилась - он нажал пальцем, не прилипло. Достаточно.

-[Теперь можно. Давай дальше.]

Третий день. Блики на светлые части облаков: белила с каплей кадмия - тёплый белый, верхушки, ловящие солнце. Кончиком кисти, точка за точкой. Краска поднималась - самое яркое место было самым толстым. Когда на него попадёт свет, оно засияет первым.

Тени облаков доработаны: поверх фиолетового - ещё слой ультрамарина. Темнота углубилась. Облака тёплые сверху, прохладные снизу.

Третье облако, у горизонта, было слишком резким. Дальнее должно быть размытым - он видел это над морем. Сухой кистью потёр края. Граница исчезла.

Трава с первого дня была пригнута ветром, но редкая - сквозила синева подмалёвка. Он заполнял штрих за штрихом: впереди - виридиан с жёлтым, ярко; позади - виридиан с жжёной сиеной, темно. Поле обрело глубину.

-[Может, посадить цветы среди травы?] - спросил Тень.

-Нет.

-[Почему?]

-Здесь главное - небо. Трава не должна быть слишком красивой.

Тень усмехнулся.

-[Хороший ответ.]

В этой картине небо - всё. Трава - земля, которая позволяет ему быть. Силуэт - взгляд, который его созерцает. Облака - его выражение. Нарядная трава убьёт небо. Ли Джун понимал сдержанность.

Он снова посмотрел на силуэт. Крошечная фигура, голова запрокинута. Слишком большое - станет главным. Слишком маленький - исчезнет. Сейчас - в самый раз. Он уточнил контур: линия плеч, угол головы, поза. Никаких деталей. Только два белых глаза - резкие, ясные.

-[Знать, когда остановиться - твоя сила,] - сказал Тень. - [Сдерживаться, когда хочется писать больше. Убирать то, что нужно убрать. Это самое трудное - а мне даже не пришлось тебе об этом говорить.]

День четвёртый. День пятый. Картина становилась чуть лучше с каждым разом.

На шестой день он отошёл к дальней стене и охватил холст целиком.

-[Ну?]

-Облака тяжеловаты. Слева. Левое больше правого - картина кренится.

Он чуть усилил блик на правом облаке. Взгляд идёт к яркому - равновесие вернулось. Отступил, посмотрел.

-…Вот так.

-[Трава?]

-Нормально.

-[Силуэт?]

Крошечная тень, глядящая в небо.

-…Нормально.

-[Тогда,] - сказал Тень. - [Готово.]

Ли Джун подошёл к холсту и посмотрел вблизи. Синева светилась изнутри - свет Ротко. Облака мерцали снаружи - свет Ван Гога. Два вида света на одном холсте. Трава клонилась на ветру. Силуэт стоял - маленький, смотрящий в небо. Два белых глаза сияли.

Это была картина, которую он хотел создать. Его небо. Глубокое, сияющее, безмятежное. Облака плывут, трава колышется. Тень смотрит вверх.

Ли Джун опустился на пол.

-…Готово, - сказал он усталым голосом.

-[Да. Готово,] - ответил Тень. Будто гордясь им.

Тихо гудел воздухоочиститель. За окном шумел ветер. Полтора месяца. Каждый день - по слою. Каждый день - линии. Каждый день - мир за окном. Всё это было здесь, в этом холсте.

Пятнадцатый размер. «Небо». Не копия - его картина, от начала до конца. Первая, которую он отправит в мир под своим именем.

-[Джун.]

-М-м.

-[На этот раз ты и правда написал её хорошо.]

Ли Джун улыбнулся. Впервые это было лицо мальчика, который написал что-то, чем он был счастлив.

-[Покажем тёте?] - спросил Тень.

-Да, - ответил Ли Джун, улыбаясь.

Разговоры с переводчиком:

Очень трогательная глава. Я не стал вставлять иллюстрации, чтобы не сбивать читателя. Пусть эту прекрасную картину каждый оживит в воображении по своему.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Субботний полдень.

Машина Ким Ёхана остановилась перед офис-квартирой Хан Соён. Сегодня после урока профессор привёз Ли Джуна сам: он слышал, что конкурсная картина закончена, и хотел увидеть её своими глазами.

-Профессор, проходите.

Соён отворила дверь гостю. Ким Ёхан, сняв обувь, вошёл - даже не сняв пальто, его глаза уже были устремлены к цели приезда. Ли Джун же шёл впереди.

-Картина в моей комнате.

Крохотное помещение со слабым запахом льняного масла: кровать, мольберт, столик, воздухоочиститель. И холст, на мольберте стоял холст пятнадцатого размера.

Ким Ёхан остановился, прямо там, где вошёл.

Небо, синее - но не просто синее, оно светилось изнутри: глубина, наращённая десятками слоёв, поверхность чиста, и всё же из-под неё поднимался свет. Верх тёмный, почти ночной. Низ яркий - распахнутый у горизонта. Никакой границы: одно перетекало в другое, тёмное, яркое, глубокое, далёкое, близкое - от одного-единственного неба исходили сразу все оттенки чувств.

В небе плыли облака, положенные густой краской - яркие сверху, тёмные снизу. В самой яркой точке будто проступало золотистое мерцание солнца. Большие, маленькие и размытые у горизонта облака - перспектива жила: казалось, дотронься и ощутишь лёгкий ветер на коже.

Внизу - поле травы с сияющими кончиками, где свободно гулял ветер. Яркая впереди, тёмная позади, почти слышно было, как нежно шелестит, покачиваясь.

И силуэт... маленькая чёрная фигура в траве - человек, глядящий в небо. Две белые точки - глаза, взирающие ввысь. Картина была завершена.

Ким Ёхан не двигался около минуты - даже не сняв пальто, не отводя взор.

-…

Он резко подался вперёд, приблизив лицо к холсту. Поверхность неба - никаких следов кисти: десятки слоёв, каждый тонкий, как вода, краска впиталась в холст. Облака - обратное: мазки живые, краска стоит над поверхностью, самые густые места самые яркие. Граница между небом и облаком - мягко смешана. Облака плыли по небесам.

Ким Ёхан отступил. Лессировка и импасто, два метода в одном холсте. Небо светится изнутри, облака сияют снаружи, два вида света - не сталкиваясь, сосуществовали в гармонии.

По шее побежали мурашки - пятилетний сделал это.

Профессор вспомнил, как задумывалась эта работа. Первое небо, которое мальчик сам почувствовал и написал. Перенести его на холст пятнадцатого размера - вот что Ким Ёхан себе представлял, то маленькое небо просто станет больше. Но картина перед ним взмыла далеко за пределы этого, и он без стеснения поверил бы, что это шедевр, в который большой мастер вложил всего себя.

Открыть лессировку самому, соединить с импасто, выставить перспективу, написать ветер и завершить композицию. Всего полтора месяца.

Ким Ёхан повернулся и посмотрел на Ли Джуна. Маленькое детское личико, что ждало невозмутимо, без беспокойства. Крохотные руки в следах краски, без единой мозоли. Руки, которые наверняка ещё не научились как следует держать палочки, и они завершили такую картину.

Душа Ким Ёхана дрожала.

-Профессор, что вы думаете?

Соён ждала - нервничая даже больше племянника. Ким Ёхан открыл рот... закрыл и снова открыл.

-…Великолепно.

Он сам поразился собственным словам. Чтобы он так хвалил ученика - и пятилетнего притом. Быть может, первые такие слова в его жизни.

Ничего этого не зная, Соён облегчённо выдохнула.

-[Конечно. Мы вложили в неё всю душу.]

Ли Джун довольно кивнул - учитель оценил хорошо, значит, всё было хорошо.

Соён принесла кофе гостю, Ким Ёхан взял чашку и сел у стены - его обычное место, Соён напротив, Ли Джун рядом с тётей.

Повисло молчание, и всё же первой заговорила Соён.

-Э-э-эм, профессор.

-Да.

-Я не очень разбираюсь во всём этом, но… картина Джуна ведь и правда великолепна?

Она тоже видела холст, и с первого взгляда поняла: это что-то выдающееся. Небо светилось, как настоящее, что чувствовал даже человек, ничего не понимающий в искусстве.

-Да. Хороша.

-Вы подадите её на конкурс? И тогда, может быть, она получит приз?

Надежда и тревога смешались в одном голосе. Ким Ёхан отпил кофе, поставил чашку и вздохнул.

-Хан Соён-сси.

-Да?

-Лучше не возлагать слишком больших надежд.

Лицо Соён напряглось.

-Почему? Картина же так хороша.

-В этом и проблема - она слишком великолепна.

Ким Ёхан бросил взгляд в сторону комнаты - дверь была открыта и холст виден. Даже издалека - она светилась.

-Если бы картина была просто приличной - всё было бы нормально. Картина явно выделяющаяся в дошкольной группе, тогда судьи смотрят, изумляются и дают приз. Вот что я себе представлял. Но Джун написал её слишком... хорошо.

-Почему слишком хорошо - это проблема?

-Пятилетний подаёт картину с лессировкой, импасто, точной перспективой, завершённой композицией, и что скажут судьи?

Соён не могла ответить.

-Они не поверят, что это нарисовал ребёнок. Тут же всплывут обвинения в подставном авторстве, что за него писал взрослый, что учитель вложил в него техники и заставил работать именно так, что это картина не ребёнка. Вот что они скажут.

-Н-но Джун писал сам! Я была с ним! Каждый день подмалёвок, каждый день практика…

-Я знаю, но судьям на это наплевать.

Ким Ёхан повертел чашку в руках.

-На таких конкурсах победители нередко известны заранее. Там наверняка есть ребёнок, которого продвигает кто-то влиятельный внутри Ассоциации. Если такой ребёнок в игре - как бы хорошо ты ни выступил, тебя отодвинут.

-Вы хотите сказать - без связей шансов нет?

-Дело не только в связях, но когда уровни близки - это склоняет чашу весов. А мастерство Джуна не просто близко к другим, оно подавляюще, и это ещё опаснее.

-Почему?

-Когда что-то настолько подавляюще - это уже не сдвигают вниз, а пытаются выкинуть, даже придумав к чему придраться, если понадобится. Попытаетесь сказать, что Джун писал сам, - они не станут слушать. «Картина, не подобающая ребёнку, противоречащая духу конкурса», вот что они скажут, и дисквалифицируют.

Соён опустила голову.

-Значит… он может вообще ничего не получить?

-В худшем случае - да. Конечно, раз Пак Санхун стоит как рекомендатель, её могут не отмести с порога. Но гран-при…

Ким Ёхан осёкся, и комната погрузилась в тишину. Лицо Соён почернело... Полтора месяца труда, подмалёвок утром, практика днём, подмалёвок вечером. И всё это может не привести к честному результату.

-Профессор.

Соён подняла голову.

-Но мы ведь всё равно подадим?

-Конечно. Если не подадим - вообще ничего не случится. То, что я описал, - худший вариант. Не все судьи такие, если хоть один посмотрит честно - всё может повернуться иначе.

И тут послышался тоненький, но спокойный голос.

-Ничего страшного.

Ли Джун сидел рядом с тётей, слушая взрослых.

-Ничего страшного, даже если проиграю. В этот раз не получу приз - в следующий раз просто напишу что-то другое. Я всё равно буду писать каждый день, и снова пойду на конкурс, когда он будет. Да?

-[Вот именно! Что с того, если проиграем раз или два! Если нас не признают - будем писать, пока не признают!]

Тень бушевал, как всегда.

Ким Ёхан тихо смотрел на Ли Джуна. Картина, за которую мальчик цеплялся полтора месяца, слой за слоем, каждый день, и, услышав, что её могут дисквалифицировать, - он сказал: просто напишу другую.

Ким Ёхан поднял чашку, пряча дрожь злости в руках.

Столкновение с несправедливой судейской практикой, мало у кого было столько погребённой обиды, как у Ким Ёхана. И не только здесь - за границей то же самое, дискриминация из-за разреза глаз, из-за места рождения. Париж, Нью-Йорк - всё одно, и именно поэтому он ушёл. Но слова пятилетнего мальчика вонзились как игла. Даже если несправедливо выбьют - просто подам снова, всё равно буду писать. Столь простые слова, но такие сияющие, которых достаточно, чтобы пристыдить человека, который когда-то решил бежать.

Если бы он тоже не сдавался - всё обернулось бы иначе?

Ким Ёхан спрятал взгляд за чашкой, выдохнул и, отпив, поставил на стол.

-…Да, ты прав, Джун.

Голос смягчился - хоть и совсем чуть-чуть.

-Если не выйдет в этот раз - подашь работу в следующий. Картина не кончается одним холстом.

Ли Джун кивнул, Соён обняла мальчика, погладив по волосам. Краешки глаз девушки предательски покраснели.

Ким Ёхан смотрел на ребёнка и думал: даже если придёт несправедливый результат - Ли Джун примет его без протеста, но он сам - нет. Он привык принимать несправедливость как должное, ибо полагал: ничего не поделаешь, но слова мальчика что-то перевернули в нём. Нельзя просто принять, хотя бы ради этого ребёнка, который будет расти без конца.

-Я сам займусь подачей, - утвердился в своём решении Ким Ёхан и поднялся. - Имя, возраст, материалы, рекомендатель - на обороте холста. Я заеду забрать его позже, а пока храните так, чтобы хорошо сох.

-Да, спасибо вам, профессор.

Надевая обувь, он ещё раз посмотрел в сторону комнаты. Через дверной проём - холст, синее небо светилось, картина, от которой громыхало сердце.

-Джун.

-Да.

-Твоя картина - великолепная картина, что бы ни решил конкурс.

Ли Джун кивнул - хотя уловил ли он, что стояло за этими словами, неизвестно.

-До свидания.

Спускаясь по лестнице, Ким Ёхан достал телефон и поспешно набрал Пак Санхуна.

-Это я.

-Что такое?

-Готова... конкурсная картина Джуна.

-Как она?

Ким Ёхан выдержал мучительную паузу.

-У нас проблема.

-…С чем?

-Она слишком хороша. Это перевернёт корейский художественный мир вверх дном.

Пак Санхун запнулся.

-Погоди, серьёзно? Не разыгрываешь?

-Да, но никто не поверит, что пятилетний написал это, и её выкинут из судейства.

-Ах.

Если картину убирают из судейства, то речь, по сути, о дисквалификации. Пак Санхун понимал, почему Ким Ёхан ожидал подобного исхода.

-И что тогда? Какой план?

Ким Ёхан вдохнул.

-Сначала - подаём, а потом - боремся изо всех сил.

-Что? Боремся? Ты?

-Да.

-Брось, Ким Ёхан, это не в твоём стиле.

Действительно, такого рода грязные дела были не в его стиле. Но...

-В этот раз - по-другому. Я позабочусь о том, чтобы эта картина получила честную оценку.

Ким Ёхан повесил трубку. Декабрьский ветер врезался в него - полы пальто взметнулись. Мужчина поднял тяжёлый взгляд на многоэтажное здание, на свет сочившийся в окне пятого этажа. Там сияло небо, что создал мальчик, и он позаботится о том, чтобы этот талант судили честно. Вот что Ким Ёхан намеревался делать с этого момента.

Разговоры с переводчиком:

Действительно. Я лишь думал, что ох как хорошо же получится, и забросил на задворки разума мысли о том, что людские сердца не так просты.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Через несколько дней после того, как профессор Ким Ёхан увёз конкурсную работу, Пак Санхун навестил квартиру Хан Соён, сгибаясь под тяжестью коробок.

-Доставка!

Он поставил три тяжёлые коробки в прихожей, и Соён уставилась на них с изумлением.

-Что всё это?

-Материалы по стипендиальной программе «МакКинг Бургер». Первая партия.

Пак Санхун распечатал самую большую коробку, и внутри открылись холсты: два пятнадцатого размера, два двадцатого и один тридцатый - который был примерно в рост Ли Джуна. В других коробках тоже были художественные принадлежности: масляные краски Winsor & Newton(1) художественной серии - базовый набор из двенадцати цветов и ещё шесть дополнительных, льняное масло, скипидар, мастихин, палитра, несколько кистей.

-Ничего себе! Это всё?

-Нет, это только первый заход - то, что я сам отобрал и заказал. Когда закончится, просто запрашивайте ещё в рамках годового лимита в три миллиона вон.

-Боже мой, три миллиона вон - мы и за год столько не израсходуем.

-Ха-ха, этот лимит чисто номинальный. Пока вы не перепродаёте то, что вам выдали, они, скорее всего, будут поставлять без всякого потолка.

Соён заглянула в коробку - новые краски сверкали и переливались, как маленькие драгоценности в тюбиках.

-Это же всё дорогое?

-Когда большая компания оплачивает счёт, берёшь самое дорогое, - ответил Пак Санхун с довольным видом, поправив очки. - Если из лучших красок появятся лучшие картины - спонсор тоже в выигрыше.

Ли Джун, рисовавший у себя в комнате, услышал шум и вышел.

-Здравствуйте, учитель Пак.

-Ха-ха, учитель принёс тебе подарок.

Ли Джун заглянул в коробку, и его глаза расширились. Он попытался вытащить холст, но тот никак не поддавался, ибо был больше его самого.

-Эй, эй, осторожнее.

Пак Санхун быстро придержал его. Ли Джун коснулся большого холста и замер - гладил его, легонько постукивал кончиком пальца, ощупывал пружинистость натянутой ткани.

-Хороший…

Тётя и Пак Санхун смотрели на него с тёплыми улыбками.

-И краски тоже есть?

-Есть. Вот.

Ли Джун открыл коробку с красками и одну за другой оглядел тюбики: кадмий красный, жёлтый кадмий, ультрамарин, виридиан, жжёная сиена, сажа газовая, титановые белила - все цвета из конкурсной работы, и ещё новые вдобавок: жёлтая охра, краплак красный, церулеум, неаполитанская жёлтая, сиена натуральная, зелёная постоянная. Цвета, которых он никогда раньше не использовал - конкурсная работа строилась вокруг синего и белого(2).

Он взял тюбик краплака красного и долго смотрел на него: такой глубокий красный, завораживающий, как закатное небо над морем.

-[Новый цвет. Это открывает более богатое выражение.]

Ли Джун кивнул, чуть отвинтил колпачок и посмотрел на цвет - глубокий красный оттенок, свежий запах краски.

-Нравятся?

-Да, - кивнул он и бережно положил тюбик обратно в коробку.

Пак Санхун передал Соён бумаги.

-Это подтверждение получения по стипендиальной программе. Подпишите здесь - и всё.

Пока Соён подписывала, Пак Санхун наблюдал за Ли Джуном: тот уже сидел на полу, медленно проводя ладонью по поверхности холста, будто здоровался со старым другом. Несколько дней, с тех пор как конкурсная картина уехала, у него не было холста для работы - мольберт стоял пустым, и он только и делал что практиковал линии в альбоме. Как раз в тот день они с тётей собирались сходить купить новый холст, и тут, в самый нужный момент, появились новые. Ли Джун, которому обычно всё было безразлично, на этот раз просто сиял от радости, и Пак Санхун улыбнулся про себя. Хлопотное поручение - но всё это было вложением в будущее.

-Ну, тогда я пойду.

-Спасибо, директор Пак.

-О, не стоит. «МакКинг Бургер» оплачивает счета.

Спонсорская программа много значила и для самого Пак Санхуна: пока что речь шла только о Ли Джуне, но если мальчик с поддержкой «МакКинг Бургер» покажет сильные результаты - программа будет только расширяться, а Пак Санхун, человек, привлёкший спонсорство крупной корпорации, укрепит своё положение в Ассоциации.

-Ах ты милый маленький проказник.

Пак Санхун потрепал Ли Джуна по голове и вышел из квартиры.

С тётиной помощью холст пятнадцатого размера встал на мольберт, остальные коробки отправились под кровать.

И вот, пред ним новый белый холст.

Полтора месяца Джун не видел ничего, кроме синего - каждый день по одному слою, синий поверх синего, снова и снова, но ожидание не было мучительным: ему нравилось, как цвет нарастает слой за слоем. Но, честно говоря, ему хотелось писать быстро. Лессировка была медленной - положил слой, дай высохнуть, техника, построенная на терпении. Полтора месяца он был терпелив. Ротко - достаточно. Теперь ему хотелось написать что-то другое, картину, которая возникает в тот самый миг, когда кисть касается холста.

-[Что будешь писать на этот раз?] - спросил Тень.

Ли Джун смотрел на белый холст. Он писал небо, облака, траву, ветер - всё это были пейзажи, и на этот раз ему хотелось написать что-то новое.

-Человека.

-[Человека?]

-Да. Хочу попробовать написать человека маслом.

-[Ого. Кого?]

Ли Джун выглянул из комнаты - тётя что-то прибирала.

-Тётю.

-[Тётю?]

-Да. Хочу написать тётю.

-[Вот это хорошая мысль.] - Тень усмехнулся. - [Чтобы написать человека, нужно сначала его наблюдать. Ты когда-нибудь по-настоящему разглядывал лицо своей тёти?]

Ли Джун склонил голову. Это было лицо, которое он видел каждый день - они жили вместе, за одним столом кушали, в одной прихожей разувались, - но он никогда не смотрел на тётю более пристально. Длина её носа, расстояние между глазами, изгиб линии челюсти, ширина лба - ничего этого он не замечал. Если бы он попробовал написать её сейчас - смог бы. Но работать только по памяти было недостаточно.

И Ли Джун начал наблюдать за тётей.

Вечером за едой он пристально уставился на Соён, не выпуская ложки из рук, и она подняла глаза.

-Что?

Ли Джун не ответил - просто смотрел на тётин нос: кончик его был чуть вздёрнут, как у персонажей из её вебтунов.

-Джун, что случилось? У меня что-то на лице?

Она спросила, трогая щёку, и он покачал головой.

-Нет.

И вернулся к еде. Минуту спустя он снова уставился на Соён - теперь на глаза: кожа под ними была тёмной и тусклой.

-…Джун, ты что-то хочешь мне сказать?

-У тебя под глазами тень, тётя.

-Это тёмные круги! Они исчезнут, как только кончится дедлайн! Перестань пялиться!

На следующее утро Соён вышла из ванной, обернув голову полотенцем, и уже шла в свою комнату, когда обнаружила Ли Джуна, стоящего в дверях и разглядывающего её с видом скульптора, изучающего будущую модель.

-Джун?

Он смотрел на очертания тётиного лица: с обёрнутой головой линия лба выступала чётко - бледный гладкий лоб, который обычно был скрыт чёлкой.

-Почему ты всё время так смотришь на меня в последние дни?

-Я не смотрю. Я наблюдаю.

-Это одно и то же!

Ли Джун ушёл в комнату, открыл альбом и что-то зарисовал, а Соён всё ещё не догадывалась, что она - модель для новой картины племянника.

Ли Джун не спешил, следуя тому же процессу, что и с подражанием Ротко: наращивать слой за слоем, день за днём. Он видел тётю каждый день, но чем больше наблюдал, тем больше проступало нового - линия, которая залегала между бровей, когда она работала, изгиб ресниц, когда смеялась, узкие плечи под фартуком. День за днём он собирал эти детали, как собирают пигменты для нового цвета.

Когда Соён работала над вебтуном, Ли Джун тихо стоял у неё за спиной, разглядывая профиль в свечении монитора. Когда тётя говорила по телефону, он сидел рядом и смотрел, как при смехе её глаза изгибаются полумесяцами. Когда она мыла посуду, он стоял в дверях и смотрел на спину в фартуке - на крохотные плечи.

Соён это всё больше беспокоило.

-Джун, правда, почему ты всё время смотришь? Уже несколько дней.

-Потому что я хочу на тебя смотреть, тётя.

-Да что с тобой такое? Честное слово.

Но Ли Джун уже вернулся в комнату.

-[В портрете лицо пишут вниз - через шею к плечам. Ты видел автопортрет Ван Гога? Примерно так.]

Следуя совету Тени, он набросал тётино лицо карандашом в альбоме: овал лица с узким подбородком, глаза - чуть опущены книзу, ресницы длинные, глаза при смехе выгибаются полумесяцем, нос - кончик чуть вздёрнут, изящный, рот - когда она ворчала, поднимался только один уголок.

-[Нарисуй шею чуть длиннее,] - сказал Тень.

Ли Джун остановил карандаш.

-Почему?

-[Длинная шея выглядит изящно. В портрете шея - это всё.]

Он на мгновение задумался, потом вышел в гостиную, где Соён сидела в кресле с телефоном, и встал рядом, пристально разглядывая тётину шею.

-Что на этот раз?

-Твоя шея, тётя.

-Что с моей шеей?

-Она не длинная.

-Что?! Ты хочешь сказать, что у меня короткая шея?! Моя шея не короткая!

Ли Джун вернулся в комнату и сел перед альбомом.

-У тёти шея не такая уж длинная.

-[Всё равно длиннее нарисовать - красивее.]

-Нет. Тётя красивее такая, как есть.

-[…]

Тень потерял дар речи. Он всегда рисовал шеи длинными - нарочно, это был его способ писать портреты, - но навязывать свой метод Ли Джуну он не мог.

-[…Ладно. Пиши так, как видишь.]

Карандаш двигался быстро - тётино лицо, которое он изучал всё это время, он нарисовал ровно таким, каким видел, и набросок был готов мгновенно.

Теперь - перенести на холст. Углём он наметил подмалёвок на холсте пятнадцатого размера: не в фас, а в три четверти - лицо чуть повёрнуто в сторону, голова слегка наклонена, взгляд направлен на монитор, точно так, как Соён выглядела за работой над вебтуном, и почему-то Ли Джуну казалось, что именно так она была больше всего похожа на себя.

-[Этот ракурс работает. Когда свет идёт с одной стороны, светотень по-настоящему живёт.]

Подмалёвок готов - он сразу начал класть масло, смешав на палитре телесный тон: титановые белила, жёлтая охра, краплак красный, капелька виридиана - вышел тёплый, живой оттенок, как утренний свет на коже. Он положил его на лоб.

-[В теневых частях держи цвет холоднее. Совсем немного ультрамарина.]

Ли Джун встал с кистью в руке и заглянул в тётину комнату: свечение монитора падало на неё слева, правая сторона лица была тёмной и отливала слабой синевой, как тень в снегу. Он поспешил обратно к холсту, добавил каплю ультрамарина в телесный тон - и на холсте светлая и тёмная стороны встретились, лицо обрело глубину.

-[Пиши глаза.]

Тонкой кистью, медленно - тётины опущенные книзу глаза.

-[Добавь тень под глазами.]

-Тёмные круги?

-[…Да. Тёмные круги.]

-Тётя сказала, они исчезнут, когда кончится дедлайн.

-[То, что ты пишешь сейчас, - это твоя тётя сейчас. А у твоей тёти сейчас - тёмные круги.]

Ли Джун на мгновение задумался, потом кивнул и положил очень тонкий слой жжёной сиены под глазами - едва-едва, кончиком кисти. Тёмные круги проступили.

Теперь рот. Тётин рот - тот, что задирается одним уголком, когда она ворчит. Но Ли Джун написал улыбающийся рот, с поднятыми уголками.

-[Почему ты делаешь ей улыбку?]

-Потому что тётя красивее всего, когда улыбается.

-[…]

Тень снова потерял дар речи.

Волосы заняли больше всего времени. Волосы Соён были чёрными и длинными - ниже плеч, - но чёрные волосы нельзя писать чёрным: он подмешал ультрамарин в сажу газовую, получился холодный чёрный, потом добавил немного жжёной сиены - капля тепла, и там, где падал свет, проступал коричневый - жжёная сиена с жёлтой охрой, как отблеск свечи. Он писал волосы не прядка за прядкой, а массами: массы, которых достигал свет, и массы в тени.

-[Ты делаешь правильно. Волосы - не линии, а плоскости.]

Послеполуденный час третьего дня. Картина была почти закончена, и Ли Джун отступил от мольберта. Тётя была там: в три четверти, голова слегка наклонена, глаза устремлены в монитор, свет слева, мягкая тень справа, слабый тёмный круг под глазами - но рот улыбается, и чёрные волосы рассыпались по плечам, там, где их ловил свет, отливая коричневым.

Это было совсем не похоже на пейзаж. В картинах неба он писал природу - облака, траву, ветер, глубокое небо. Здесь он изобразил человека, одного конкретного человека, и картина была переполнена информацией о нём: сосредоточенные глаза, добрый рот, линия взгляда, настроение комнаты - и даже тёмные круги. Чем она занимается, какой она человек - всё это было внутри картины, как слои краски внутри подмалёвка.

-[Неплохо,] - сказал Тень. - [Хотя шея коротковата.]

-У тёти шея как раз такой длины.

-[Ладно, ладно.]

Тень всё ещё не мог до конца это принять.

-Тётя.

Ли Джун привёл тётю из гостиной, чтобы она взглянула на холст.

-Ой.

Она замерла, и взгляд её смягчился.

-Это… я?

-Да.

-Боже мой.

Соён встала перед холстом и долго смотрела. Из-за дедлайна она даже толком не видела, что рисует Джун, - он всё время смотрел на её лицо, а она думала: «Что это на него нашло» - и считала это обычной детской странностью. А он всё это время писал это: её собственное лицо, её саму за работой, глаза устремлены в монитор, отчего левая сторона в свете. Нежно улыбающийся рот и тёмные круги. Всё было там, вплоть до каждой ресницы - и всё это красивее, чем в жизни.

Вот почему Джун так на неё смотрел. Соён чувствовала, что может заплакать.

-Ты даже мои тёмные круги написал…

-У тебя в последнее время тёмные круги, тётя.

-Да. Так...

Соён шмыгнула носом.

-Почему ты плачешь, тётя?

-Я не плачу! Просто глаза щиплет из-за дедлайна!

Ли Джун склонил голову, а Соён снова посмотрела на холст.

-Это так красиво…

Её собственное лицо, написанное для неё пятилетним племянником. Большинство детей остановилось бы на каракулях, но в руках этого племянника оно стало художественным портретом: тётя за работой над вебтуном, свет монитора и тень на её лице, улыбающийся рот, тёмные круги. Вот оно - её лицо, каким его увидел пятилетний.

Соён притянула Ли Джуна к себе и крепко обняла.

-Мой Джун, ты так хорошо это написал.

-Тётя, ты слишком крепко обнимаешь. Я не могу дышать.

Соён рассмеялась и обняла его ещё крепче.

1.Winsor & Newton (Винзор и Ньютон) - это знаменитая английская компания, которая с 1832 года производит товары для живописи, графики и творчества.

2.Нашёл неплохое изображение цветов, чтобы вы понимали, о чём речь. Хоть там цвета не полностью все, о коих идёт речь в главе.

[[image:/storage/reader-images/a60f09a22b1a54736e5e80391e125b1ecdca0c21.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Хах, душевная глава. Хотя если бы меня так сталкерил пятилетний, мне было бы жутко.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В день, когда картину подали на конкурс, Ким Ёхан позвонил Пак Санхуну.

-Всё, сдал.

-Хорошо.

Ким Ёхан сам отвёз картину Ли Джуна в выставочный зал Корейской художественной ассоциации, лично проследив за упаковкой, перевозкой и регистрацией - чтобы ничто не пошло не так.

-Список судей проверил?

-Само собой.

Должность директора Пак Санхуна хотя бы чего-то да стоила: он сам раздобыл список судей и передал его Ким Ёхану.

-Главный судья - Кан Дживон.

Ким Ёхан не ответил, ибо этого имени он и ожидал. Кан Дживон, вице-президент Корейской художественной ассоциации, человек с особенно тесными связями в правительственных кругах - не будет преувеличением сказать, что он полностью контролировал детские конкурсы.

-Остальные четверо: двое - университетские профессора, один - действующий художник, один - критик. Все люди Кан Дживона. Он держит всё под замком.

-А от тебя никого?

-Брось, какой мне смысл лезть в детский конкурс?

-Верно, денег там не заработать, так что и соваться незачем.

-Прошу прощения!? А ты-то сам?

Они подкалывали друг друга будто в шутку, но ситуация была скверной. Судейская коллегия, которую Кан Дживон держал в кулаке, - ни единого шанса, что они отдадут гран-при нашей стороне. Найдут повод - любой - и сбросят работу вниз.

-…А что насчёт специального судьи?

Специальный судья. Это была единственная оставшаяся надежда.

Пак Санхун ответил без энтузиазма:

-Учитель Со Джонхван. Его имя в списке как почётного судьи, как и каждый год. Но он не появлялся ни в прошлом году, ни в позапрошлом, и в этом не придёт.

Со Джонхван, мастер живописи, человек, который сделал себе имя как художник и отдал всю жизнь художественному образованию. Ни одно серьёзное обсуждение художественного образования в Корее не обходилось без его имени, и именно поэтому оно навсегда закреплено в кресле специального судьи детского художественного конкурса Ассоциации. Он был настолько знаковой фигурой, что среди работающих сегодня молодых художников не было ни одного, кто в какой-то момент не прошёл через его руки. То же самое относилось и к Ким Ёхану: Со Джонхван был мастером, который растил его с юных лет.

-…Я поеду к нему.

-Куда?

-К учителю.

-…И что будешь делать, когда приедешь?

-Попрошу об одолжении - чтобы он приехал и сел в судейскую коллегию.

Пак Санхун на мгновение замолчал. Со Джонхван, мастер живописи, патриарх корейского художественного мира - одно его слово, несомненно, повлияло бы на судейство, и в художественном мире не было ни души, которая не чувствовала бы себя перед ним в долгу. Но.

-Ты… когда ты вообще в последний раз навещал учителя?

-Ни разу.

-Ха-а-а-а... и всё равно собираешься ехать? Ты же тогда, с учителем…

-Я знаю.

Ким Ёхан оборвал его прежде, чем Пак успел вытащить на свет старую историю.

-Я всё равно поеду, я решил сделать всё, что в моих силах.

Повесив трубку, Ким Ёхан ещё долго сидел, погружённый в мысли, и старые дни возвращались к нему один за другим: разочарование, высокомерие, доброта - и неблагодарность. Он был молод, зрение его было узким, и он говорил своему мастеру вещи, которых не следовало говорить никогда. Теперь, оглядываясь назад, по прошествии стольких лет, он не чувствовал ничего, кроме сожаления, и чувство глубокого долга, который когда-нибудь надо уладить. Может быть, сейчас - тот самый случай.

Ким Ёхан сел в машину.

Он выехал из Сеула и пересёк границу провинции Кёнгидо: чем дальше к окраинам, тем меньше становилось зданий и тем больше - деревьев. Янпхён - деревушка в виду реки Намхан.

И вот навигатор умолк. В конце узкого переулка стояли старые ворота: низкая стена, крытая черепицей, и ветка хурмы, торчащая из-за неё, как рука, протянутая к зимнему небу.

Ким Ёхан вышел из машины и встал перед воротами. Звонка не было - как и не было никогда.

Он гулко постучал, но в ответ - ни звука. Постучал снова.

-…Кто там?

Низкий, скрипучий голос - голос, которого он не слышал много лет.

-Это Ким Ёхан, учитель.

Тягостное молчание затянулось, и Ким Ёхан ждал, не говоря ни слова.

Ворота отворились. Со Джонхван предстал лично: седые волосы, исхудалое тело, трость в правой руке, газета в левой, очки для чтения на кончике носа.

Ким Ёхан поклонился в пояс.

-Слишком долго я не был у вас, учитель.

Старик оглядел его с головы до ног - с таким видом, будто смотрел, как солнце всходит на западе. Ким Ёхан выдержал этот взгляд и стоял молча.

-Ел?

Тот же вопрос, что и семь лет назад. Желанного гостя он кормил, нежеланного - прогонял - так Со Джонхван принимал гостей уже десятки лет. Что-то поднялось у Ким Ёхана внутри от одного того, что его не выставили вон.

-…Ещё нет.

Со Джонхван повернулся и сказал:

-Заходи.

Дом был перестроен из старого фермерского жилища: пол широкий, потолок высокий, и пространство хранило ту особую тишину, что бывает только в домах, где живут долго и в одиночестве. На одной стене гостиной висела картина - одна из работ самого Со Джонхвана, сорокалетней давности, попавшая в учебники по искусству. На противоположной стене - масло, вид Парижа: дождь над старым мостом. Ким Ёхан на мгновение остановился перед ней, ведь это была его собственная работа - то, что он написал в Париже, когда ему было двадцать с небольшим, и он не имел ни малейшего понятия, что она висит здесь.

-Сиди пока.

Со Джонхван ушёл на кухню, и послышался звук открываемого холодильника. Ким Ёхан опустился на пол, сев на колени с прямой спиной, - как ни садись, удобно не становилось.

Минуту спустя Со Джонхван вышел с подносом. Ким Ёхан неловко поднялся и принял его: два картофельных оладушка, кимчи, миска риса, суп из соевой пасты - настолько простая и бесхитростная еда, насколько можно себе представить.

-Остатки, ничего особенного.

-Спасибо.

Со Джонхван сел напротив, но сам явно кушать не собирался, лишь приложился к стакану с водой. Ким Ёхан взял ложку, зачерпнул суп, и лицо само сморщилось: солёный - да такой, что глаза защипало.

-Стареешь - и вкус к приправам теряешь.

Со Джонхван сохранил невозмутимое лицо, пряча усмешку. Ученик, настолько дерзкий, заслужил по меньшей мере такое наказание. Ким Ёхан молча работал ложкой.

Со Джонхван отпил воды и заговорил:

-Сколько лет прошло?

-…Семь лет.

-Семь лет, - повторил он, ставя стакан. - Ты заезжал один раз, когда вернулся в страну. Это было семь лет назад?

-Да.

Ким Ёхан мысленно вернулся в то время - раздавленный в Париже, раздавленный в Нью-Йорке, только что вернувшийся домой.

-Помнишь, что ты тогда сказал?

Ким Ёхан не ответил.

-Ты сказал, что бросишь всё. Живопись, художественный мир - всё.

-…

-А помнишь, что я сказал?

-Вы сказали мне учить детей.

-Вот именно. Учить.

Со Джонхван посмотрел в окно: дерево хурмы во дворе было обнажено - холодное, зимнее древо, без единого листа.

-А что ты ответил?

Ким Ёхан отложил ложку.

-Я спросил, не отказались ли вы от меня. Не отказались ли вы от меня как от художника - что должно было означать то, что вы велели мне идти в учителя, а не быть художником.

Со Джонхван молча пил воду.

-Да. Так ты это воспринял тогда, наверное.

-Простите меня. Я был молод и глуп.

-За что? Ты ни в чём не ошибался.

Ким Ёхан поднял голову. Со Джонхван поставил стакан и сказал:

-Я не мог помочь тебе, когда было по-настоящему трудно, когда отвергли твою выставку в Париже, когда выставили тебя из Нью-Йорка - я сидел здесь и читал газету.

-Это было не в ваших силах.

-Да, не в моих. Моя рука не дотягивается за океан, но когда ты вернулся домой - я мог помочь... и не помог. Всё, что я сумел, - сказать тебе: учи. Я не устроил тебе ни одной выставки, не нашёл тебе никакого места.

-А разве место в Хонгике - не вы его устроили, учитель?

-Ты сам проходил собеседование. Всё, что я сделал, - позвонил и сказал тебе подать заявление.

Со Джонхван фыркнул.

-Если бы ты считал даже это добротой, ты бы не пропадал на семь лет, верно?

Ким Ёхану нечего было ответить. Да, он считал это добротой - но одного этого было недостаточно. Ибо «Учи» прозвучало тогда как приговор: ты кончился как художник, иди и займись чем-то иным. И он поверил, что мастер отказался от него, - и поэтому пропадал семь лет.

-Учитель.

-Что.

-Вы правда отказались от меня?

Со Джонхван с резким стуком опустил стакан.

-Неблагодарный негодяй!

Ким Ёхан вздрогнул.

-Если бы я отказался от тебя, стал бы я вешать твою картину у себя в гостиной?

Со Джонхван показал на парижский вид на стене.

-Эту картину ты прислал мне из Парижа, написал в двадцать пять лет, и она висела здесь всё это время.

Ким Ёхан посмотрел на картину: дождь над старым мостом, краски немного выцвели. Там, перед ним, были мазки, которые его собственная рука положила больше десяти лет назад.

-Ёхан.

-…Да.

-Живопись, искусство - это не то, что делается за одно поколение. Оно строится понемногу: одно поколение передаёт следующему. Я учился у поколения до меня и учу тебя; ты, в свой черёд, растишь следующее поколение. Так оно и строится.

Это были слова мастера, который отдал всю жизнь художественному образованию.

-Когда я сказал тебе учить детей, я имел в виду: передай следующему поколению всё, что ты видел и пережил за границей, потому что это вещи, которых нет даже у меня. Даже если ты потерпел неудачу за океаном - дети, которые будут учиться у тебя, может быть, выйдут другими, правда?

При этих словах Ким Ёхан подумал о Ли Джуне - о ребёнке, которого он поклялся направить по иной дороге, чем его собственная.

-Тогда опыт, который ты списал как неудачу, становится пищей для твоего ученика. И вот так оказывается, что это вовсе и не было неудачей.

Это была правда, были вещи, которым он мог научить именно потому, что потерпел неудачу: оставленная как есть, неудача делает человека всего лишь проигравшим, но переданная следующему поколению, даже несостоявшийся опыт становится пищей. Ким Ёхан не мог вымолвить ни слова. Семь лет он носил это в груди - верил, что мастер отказался от него, выбросил в нём художника. И всё же «учи» не означало ничего подобного.

-Учитель.

-Хватит. Извинений не приму, я и сам не без вины.

Со Джонхван отмахнулся от него.

-Просто скажи, зачем приехал. Не для того же ты явился после семи лет, чтобы тебя покормили.

Ким Ёхан перевёл дыхание.

-У меня есть ученик, которого я учу.

Бровь Со Джонхвана приподнялась.

-Пять лет. Он пишет маслом.

-Пять?

-Да. Ребёнок, который ни дня не учился искусству - рисует сам с трёх лет, от мелков до масла прошёл через все инструменты полностью самостоятельно. Единственное, чему я его научил, - основы, все масляные техники он открыл сам.

Со Джонхван слушал молча.

-Этот ребёнок подал работу на детский художественный конкурс в этом году, поэтому я приехал просить вас об одолжении.

Со Джонхван повертел стакан в руке.

-Художественный конкурс? Ты просишь меня приехать и судить?

Ким Ёхан ещё и рта не успел открыть, а Со Джонхван уже всё увидел насквозь.

-Пятилетний подаёт картину - конечно, это вызовет переполох на судействе, ему просто не поверят. Кан Дживон - главный судья, а он тебе не друг. Так что ты хочешь, чтобы я приехал как специальный судья и увидел сам. Верно?

-…Да.

-Неблагодарный негодяй, - пробормотал Со Джонхван без особого жара. - Семь лет носу не казал, а как появилось дело - тут как тут?

Ким Ёхан молча опустил голову. Со Джонхван шмыгнул носом и посмотрел в окно.

-Я не собирался ехать на судейство в этом году, тело уже не то, и тащиться в Инсадон - одна морока. Я думал, молодые теперь и сами справятся.

Со Джонхван не отрывал глаз от вида за окном.

-Ёхан, ты знаешь, что значит растить ученика?

-…

-Это передать то, чего ты сам не смог. Картина, которую ты не смог написать, область, которой ты не смог достичь, - ты передаёшь это своему ученику. Вот что такое учитель.

Голос его стал ниже.

-Я сделал то же самое с тобой. Я так и не вышел в большой мир - хотел, но время не позволяло. Мечту писать за границей я не смог осуществить сам и передал тебе, и ты смог... и тебя раздавили. Но за то, что ты вообще пошёл, твой мастер гордился тобой.

Глаза Ким Ёхана стало жечь.

-Когда ты вернулся домой и сказал, что бросаешь всё, я разозлился. Тот, кто и вправду прошёл по земле, о которой я только мечтал, говорит: «всё это не имеет значения» - после того как сделал то, чего мне даже не дано было попробовать.

Со Джонхван остановился перевести дух.

-Поэтому я и сказал тебе: учи. Передай мир, который ты видел, следующему, чтобы и ты мог оставить картину, которую не смог написать, в руках собственного ученика.

Ким Ёхан держал голову опущенной и не мог произнести ни слова. Семь лет он обижался на мастера, уверенный, что от него отказались. Это было не так.

-Но ты, негодник.

Со Джонхван хлопнул себя по колену.

-Явился после семи лет и сидит хвастается своим учеником! Ц-ц-ц, в кого только такой уродился?

Ким Ёхан потёр глаза и сказал:

-Должно быть, в вас, учитель.

-«В меня», как же. Я своими учениками не хвастаюсь.

Глаза Со Джонхвана смеялись, только рот ещё ворчал. Зимний солнечный свет косо лёг между двумя людьми на полу.

-Учитель.

-Что ещё?

-Вы должны приехать. Пожалуйста.

Ким Ёхан опустил голову так низко, что лоб почти коснулся половиц.

-Пожалуйста, проследите, чтобы его картина получила честную оценку, какой заслуживает.

Со Джонхван мгновение смотрел на своего ученика, потом отвёл глаза.

-Холодно, уходи. Я тоже пойду к себе.

И с этими словами он встал и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь. Только тогда Ким Ёхан поднял голову и посмотрел на парижский вид на стене - на всё, что он оставил там.

"Картина, которую ты не смог написать, место, которого не смог достичь, - ты передаёшь это ученику. Вот что такое учитель."

Мечта его мастера, его собственная мечта - и ребёнок по имени Ли Джун. Так вот как мечта продолжается.

Ким Ёхан сидел там ещё долго, думая о Париже, который так и не отпустил его.

Разговоры с переводчиком:Хм, весьма интересная мысль. У меня тоже бывало такое, но в ином направлении, а именно - сколько в нас от наших предков? Я ловил себя на том, что кашляю как мой отец, словечки похожие выдаю и подобное. И тогда приходит мысль, сколько мой отец перенял от своего, а тот от своего, и так далее. Сколько же во мне от моего прадеда, прапрадеда, прапрапрадеда?

Суетливые новогодние праздники пришли и ушли, и вот наступило одиннадцатое января - шестой день рождения Ли Джуна.

Тётя Хан Соён приготовила маленький праздник. Она украсила тесную гостиную несколькими воздушными шарами - красным, синим, жёлтым - пыталась приклеить их к потолку: прилепила один, отвалился другой, прилепила обратно, упал снова, и в итоге плюнула на потолок и прилепила их к стене. На стол легли три праздничных колпака, маленькая хлопушка с конфетти и клубничный торт из местной пекарни с шестью маленькими свечами.

Она накрыла и праздничный стол: суп из морской капусты, полный моллюсков, - мать Ли Джуна прислала его из Пусана специально ко дню рождения, - а вместе с ним тушёную рыбу-саблю(1), жареные стебли морских водорослей, сушёную лавер(2), солёный кальмар. Всё это можно купить и в Сеуле, но это были гарниры, приготовленные с материнской заботой. Соён сварила свежий рис и разогрела суп.

Услышав возню, Ли Джун вышел из своей комнаты. Шары, праздничные колпаки, торт - вещи, которых он обычно не видел.

-У меня день рождения?

-Конечно! У тебя день рождения!

Соён надела на него праздничный колпак, резинка зацепилась за подбородок, и Ли Джун просто стоял ошарашенный. Прошлый день рождения он провёл в Пусане - ничего особенного, просто суп из морской капусты, никакого праздника. В этом году всё было немного иначе.

-Твоя мама прислала суп, Джун. Сказала, положила много моллюсков, потому что ты так любишь.

Ли Джун встал на цыпочки и заглянул в кастрюлю, в коей было полно морепродуктов.

-Это мамин суп.

-М-м. Приготовила и прислала.

От кастрюли поднимался пар, и знакомый запах вернул воспоминания о Пусане: вид на море, крики чаек, рыбный дух, низкий гул моторов. Прошло всего несколько месяцев, а казалось - несколько лет.

В дверь позвонили. Соён пошла открывать - на пороге стояла Юн Джису в пуховике, с раскрасневшимися щеками и пакетами в руках.

-Здравствуйте! С днём рождения, Джун!

-Заходи, заходи. Холодно там, да?

-Ветер ледяной!

Джису сняла обувь, вошла и улыбнулась скромно украшенной гостиной.

-Ого, шары и всё такое! Так красиво!

Упавший шар катался по полу, и Соён тихо отодвинула его ногой.

-Джун! С днём рождения!

Джису присела перед Ли Джуном на корточки, и он коротко кивнул.

-Спасибо.

-Джуну уже шесть! Совсем взрослый!

Ли Джун склонил голову - взрослым он себя не чувствовал. Джису надела праздничный колпак, Соён тоже, и втроём они устроились в тесной гостиной, в колпаках.

-Ну, давайте сначала поедим. Это суп, который прислала мама Джуна.

Соён разложила рис и суп, заботливо выставила гарниры.

-Спасибо за еду.

Ли Джун зачерпнул ложкой суп - на ложке поднялась целая горка моллюсков.

-Вкусно?

-М-м-м... мамин.

Соён погладила его по волосам, Джису тоже попробовала суп.

-Ого, какой вкусный, прямо как в настоящем ресторане.

-Так и есть - в нашем рыбном ресторанчике его за хорошие деньги продают.

-Правда?

Обычно за ужином были только он и тётя. С нуной Джису за столом стало гораздо теплее и живее - Ли Джун ведь от природы мальчик немногословный.

После ужина пришло время торта. Соён воткнула шесть свечей в клубничный торт, зажгла их и выключиla в гостиной свет. В темноте огоньки свечей мерцали и отражались от шаров, разбрасывая по стенам живые пятна света. Ли Джун заворожённо смотрел на них.

Соён и Джису запели:

-С днём рождения тебя. С днём рождения тебя. С днём рождения, дорогой Джун, с днём рождения тебя.

Свечи освещали лицо Ли Джуна тёплым красным.

-Джун, загадай желание!

Ли Джун закрыл глаза - на мгновение задумался, потом открыл их.

-Ф-у-у-уф. - Все шесть свечей погасли разом.

-Ура-а-а!

Соён и Джису захлопали, и в тот же миг Соён дёрнула хлопушку, конфетти разлетелось по воздуху и осыпалось на голову Ли Джуна, несколько кусочков прилипло к торту. Свет в гостиной снова зажёгся.

-Что ты загадал, Джун?

-Секрет.

-Ах ты маленький проказник.

Соён потрепала его за обе щеки и разрезала торт - кусок с клубникой сверху поставила перед Ли Джуном. Он был сыт, но взял вилку. Разумеется, сначала - клубника.

Джису и Соён говорили без умолку: аспирантура Джису, дедлайны Соён по вебтуну. Ли Джун сидел, зажатый между ними, ел торт и слушал - кивал то тут, то там, ковырял торт то тут, то там.

-Ладно, теперь время подарков!

Соён объявила, когда торт был съеден наполовину, убрала его со стола и выставила коробки: одна от Соён, одна от Джису и две, доставленные курьером.

-Какую хочешь открыть первой?

Ли Джун показал на самую большую.

-Эту.

Коробка от доставки - та, что прислал Ким Ёхан, - оказалась неожиданно тяжёлой, и Джису помогла её открыть. Внутри были книги - ни много ни мало двенадцать томов: «Серия „Мастера западного искусства"» в твёрдом переплёте. Каждый том вмещал жизнь художника, его биографию и главные работы. Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рембрандт, Караваджо, Ван Гог, Моне, Сезанн, Ренуар, Пикассо, Матисс, Модильяни, Дали. На обложке каждого тома красовалась знаковая работа художника.

Ли Джун сел на пол и вытаскивал книги одну за другой - но больше всего его взгляд приковала та, которую он хорошо знал: «Звёздная ночь» на обложке. Он первым открыл том Ван Гога.

-Ого.

Ярко напечатанные картины, заметки и подписи на каждой странице - и таких томов целых двенадцать. Глаза Ли Джуна невольно разбегались от желания всё посмотреть.

-Ты сможешь это прочитать, Джун?

-Да.

-Не может быть. Тётя будет читать тебе понемногу каждый вечер перед сном.

Кивнув, мальчик продолжал вытаскивать книги и разглядывать их - в его глазах каждый том, каждая страница внутри были сокровищем. Тётя смотрела на племянника с довольной улыбкой, Джису тоже тепло улыбалась.

И тут, пока он вынимал книги одну за другой, случилось вот что: когда Ли Джун вытащил том «Модильяни»...

-Ах.

-[Ах.]

Выражение лица тёти Соён переменилось, Джису, смотревшая так тепло, тоже застыла, Тень застыл вместе с ними. Модильяни - злосчастный художник, умерший молодым после жизни в бедности и болезни, знаменитый портретами длинношеих женщин. А на обложке этой книги красовалась его самая знаковая работа: «Красная обнажённая» - чувственная, лежащая женщина на подушке. Ли Джун держал книгу и пристально разглядывал обложку.

[[image:/storage/reader-images/7b917175d34e75cdaa0da02835440661e97d2664.jpg]]

Джису быстро прикрыла ему глаза ладонью, а Соён выхватила книгу из рук.

-Только не эту!

-[Ч-что?!] - запротестовал Тень. - [Картина - это просто картина! Искусство - это просто искусство!]

Тень бушевал против власти точь-в-точь как сам Модильяни, когда его выставку закрыли, - но голос Тени не достигал Соён.

-Ты получишь эту книгу, когда пойдёшь в среднюю школу, Джун. Хорошо?

Соён спрятала книгу Модильяни за спиной, и Ли Джун, сбитый с толку, только моргал.

-Джун, посмотри лучше на эту. Это Леонардо да Винчи, он был поистине удивительным человеком.

Джису быстро вытащила другую книгу и сунула ему под нос - как и сказала нуна Джису, книга была полна невероятных картин, и внимание Ли Джуна тут же переключилось на неё. Конфискованный том Модильяни был забыт в один миг.

-[А-а-а… опять… вот так…] - Тень поник и осел, обмякнув от поражения.

-Ладно, давай посмотрим следующий подарок!

Соён поставила перед Ли Джуном вторую доставку - от Пак Санхуна: маленькая коробка с симпатичной ленточкой. Внутри был берет - синий, детского размера.

-Примерь скорее, Джун!

Ли Джун снял праздничный колпак и надел берет, тот сразу упал до самого низа и закрыл глаза.

-Ничего не вижу.

Соён и Джису расхохотались.

-Даже детский размер ему велик.

Ли Джун сдвинул берет наверх ровно настолько, чтобы выглядывали глаза, - вид у него был совершенно нелепый. К подарку прилагалась открытка, написанная торопливым, но изящным почерком: «Художник должен иметь берет - это основа! Отныне носи его, когда пишешь, это пойдёт на пользу твоему образу. P.S. С днём рождения».

Соён прочла открытку и рассмеялась.

-«Образу», говорит - пятилетнему!

-Мне уже шесть, - поправил её Ли Джун, всё ещё утопая в берете.

Джису приподняла его, чтобы проверить.

-Голове надо ещё немного подрасти, чтобы он подошёл. Сейчас в нём точно не поработаешь.

Когда Ли Джун опустил голову, берет упал на пол, и Соён подняла его и повесила на гвоздь в стене гостиной.

-Будем носить, когда подойдёт по размеру.

Синий берет повис на стене - выше, чем Ли Джун ростом.

-Теперь очередь тёти!

Соён протянула свой подарок - большой пакет. Ли Джун открыл его, и оттуда выпала одежда: детский костюм - чёрный пиджак, белая рубашка, чёрные брюки, галстук-бабочка. Ли Джун ошарашенно уставился.

-Одежда?

-Это детский костюм. Твой, Джун.

Соён развернула пиджак и приложила к нему.

-Если ты выиграешь приз на конкурсе, тебе придётся подняться на церемонию - вот для того случая. Я немного потратилась на это, так что приз не приз - а носить будешь!

-Хочешь примерить сейчас?

Ли Джун кивнул, ушёл в комнату, переоделся и вышел обратно. Чёрный пиджак, белая рубашка, Соён завязала ему галстук-бабочку, заодно перезастегнула пуговицы. Посреди гостиной стоял маленький джентльмен.

Соён прижала ладонь ко рту.

-Ой, ой, ой.

Глаза Джису расширились.

-Джун, ты слишком милый!

Ли Джун просто стоял с пустым лицом - костюм ощущался странно, галстук-бабочка щекотал шею.

-Тётя, здесь чешется.

-Потерпи! Секундочку!

Соён вытащила телефон и начала фотографировать, Джису в тот же миг - занялась тем же.

-Джун, улыбнись! Сы-ыр!

Ли Джун неловко улыбнулся.

-Чуть естественнее!

Ли Джун улыбнулся ещё более неловко, Джису рассмеялась.

-Погоди, а что если надеть на него и это?

Она сняла со стены синий берет и водрузила его Ли Джуну на голову: костюм плюс берет, тот осел так, что видны были одни глаза, - маленький мальчик в костюме, проглоченный огромным беретом. Соён и Джису расхохотались в голос.

-Надо это сфотографировать!

Соён сделала ещё несколько снимков, лицо Ли Джуна оставалось совершенно безучастным, а Тень всё ещё не оправился от своего поражения.

-Последний!

Джису протянула свой подарок - бумажный пакет.

-Нуна сделала это для тебя, но ничего особенного.

Ли Джун вытащил из пакета картину в рамке - довольно большую. Его глаза расширились. «Звёздная ночь» - копия картины Ван Гога, акрил: меньше оригинала, и в ней не было той же силы, но это была тонко сделанная репродукция. Ли Джун взял раму в руки: кружащееся ночное небо, жёлтые звёзды, синяя ночь - та самая картина, которую он рисовал сотни раз мелками с трёх лет, та, что висит в рамке на стене рыбного ресторанчика в Пусане.

-Джун, надо сказать спасибо.

-Спасибо.

Он повторил это рассеянно, не отрывая глаз от рамы, - бездушное маленькое «спасибо», но Джису оно почему-то тронуло ещё больше.

-Тебе нравится?

-М-м. Красиво, нуна.

-Правда? Я так рада.

Глаза Ли Джуна ещё долго оставались прикованы к раме.

Владычица ночь вошла в полную силу.

Джису ушла домой, Соён помыла посуду, а Ли Джун почистил зубы и лёг в постель. Альбомы по искусству были сложены у кровати, на стене висела «Звёздная ночь» в рамке, синий берет - на стене в гостиной, новый костюм - в шкафу спальни. Ли Джун лежал и смотрел в потолок. Почему-то сердце колотилось.

-[Джун.]

-М-м.

-[С днём рождения.]

Ли Джун повернул голову - в темноте светились два белых глаза.

-Спасибо.

-[М-м.]

Что вообще такое день рождения и почему с ним поздравляют? Этот вопрос на мгновение задержался в голове, но когда подступила дремота, быстро забылся. За окном подвывал январский ветер, мальчик закрыл глаза.

-[Что-то мне подсказывает, что этот год будет шумным.]

Шесть лет. Это был год, когда тихая жизнь ребёнка, у которого не было ничего, кроме его картин, начала двигаться - внезапно и быстро.

1. Рыба-сабля (обыкновенный волосохвост) - это морская хищная рыба с длинным серебристым телом лентовидной формы, похожим на клинок сабли.

[[image:/storage/reader-images/9de2f7ec50c45ae9c4b453b2fdd882e238ba8943.jpg]]

2. Лавер - это съедобная красная морская водоросль. В азиатской кухне близкие виды этих водорослей известны под названием нори, из которых делают суши и роллы.

3. Картину Модильяни я, без цензуры, вставить не могу. Правила есть правила. Но, что забавно, на этой картине шея не длинная, а вполне себе обычная.

Разговоры с переводчиком:

Очень тёплая, очень душевная глава.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Сорок седьмой Национальный детский художественный конкурс под эгидой Корейской художественной ассоциации - грянул день судейства.

Инсадон(1), Сеул.

Судейская комната на первом подвальном этаже выставочного зала Ассоциации. Перед началом несколько сотрудников выстраивали поданные работы по группам: дошкольная, младшая школьная, старшая школьная - несколько сотен заявок в сумме. Самый престижный из всех детских художественных конкурсов собрал и самое большое число участников.

В углу дошкольной группы лежали мелковые подсолнухи, акварельные щенки, «моя семья» цветными карандашами - рисунки, какие и мог бы нарисовать маленький ребёнок, те, что вызывают тёплую улыбку. Сотрудники один за другим распаковывали работы и выставляли их рядами, и тут один из них, разворачивая очередную упаковку, замер.

Холст пятнадцатого размера, масло. Уже по одному размеру он отличался от других дошкольных рисунков.

-Э-э, это сюда? В дошкольную группу?

-Здесь написано - дошкольная. Пока поставь туда, - проверил документы стоявший рядом сотрудник.

-Серьёзно? Что-то не похоже…

Холст пятнадцатого размера скользнул среди мелковых альбомных листов и засветился сам по себе - физически он был совершенно другого порядка.

-…Это точно дошкольная группа? Может, чья-то взрослая работа попала сюда по ошибке?

-Говорю же, в бланке написано «дошкольная», автору пять лет.

-Пять?!

Сотрудник посмотрел на холст, потом на бланк и обратно.

-…Кто-то пошутил, да?

-Не знаю. Судьи разберутся.

Покачивая головой, он вытащил следующий рисунок - но каждый раз, проходя мимо угла дошкольной группы, косился на этот холст. Картина, светящаяся в одиночестве среди альбомных листов, она выделялась слишком сильно - не тот рисунок, которому здесь было место.

Первый тур судейства начался в то утро. Четверо судей двигались по комнате, разглядывая работы: у каждого в руках были стикеры - для наклеивания на понравившееся, если работа наберёт нужное количество, пройдёт во второй тур.

Первый тур шёл быстро, большинство заявок решались за секунды: детский рисунок отдавал своё качество с первого взгляда. Мелки, акварель, цветные карандаши - подсолнухи, моя семья, спортивный день, море. Одни были хороши, другие неловки, третьи просто очаровательны.

Один из судей шёл вдоль стены, приклеивая стикеры: мелковый подсолнух - стикер, акварельный щенок - проход, дом цветными карандашами - проход, семейная поездка мелками - стикер.

И тут он остановился.

-…Что это?

В конце угла дошкольной группы. Мелковые рисунки - на стандартных альбомных листах, а среди них холст пятнадцатого размера: вдвое больше альбомного листа, не бумага, а холст, не мелки, а масляная краска. Среди подсолнухов, нарисованных дошкольниками, стоял холст, написанный маслом.

Судья шагнул ближе.

-…Лессировка?

Синева, которая светилась изнутри, - глубина, наращённая десятками слоёв, облака - густое импасто, краска поднималась над поверхностью и мерцала, ловя люминесцентный свет судейской. Поле травы, пригнутой ветром, с сияющими кончиками. Силуэт - чёрное присутствие, глядящее в небо, два белых глаза.

-…

-Идите сюда, взгляните на это.

Подошёл другой судья, увидел холст и замер.

-Что это такое?

-Говорят, заявка из дошкольной группы.

-Дошкольной? Это?

Они встали перед холстом и пригляделись: поверхность неба - никаких следов кисти, лишь слои поверх слоёв, тонкие и десятки раз.

-Это лессировка.

-Именно. Лессировка - в дошкольной группе?

Они посмотрели на облака: краска густая, импасто, и владение им отнюдь незаурядное.

-Небо - лессировка, облака - импасто. Две техники на одном холсте.

-Почему такое оказалось в дошкольной группе?

-Что за шум?

Подошёл ещё один судья, и один из них перевернул холст, проверив оборотную сторону с обязательной информацией о заявке.

Имя: Ли Джун. Возраст: пять лет. Техника: масляная живопись (холст). Рекомендатели: Ким Ёхан (профессор кафедры живописи Университета Хонгик), Пак Санхун (директор Корейской художественной ассоциации).

-Пять лет?

-Здесь написано «пять»?

Судьи переглянулись.

-Нет, это просто…

-Позовите и господина Пака.

Все четверо собрались перед холстом Ли Джуна, и обсуждение затянулось.

-Может, какой-нибудь известный художник подал это в шутку?

-Посмотрите на рекомендателей, профессор Хонгика и директор Ассоциации. Стали бы такие люди ставить свои имена под розыгрышем?

-Значит, пятилетний и правда написал это? Вот это?

Один из судей снова пристально осмотрел холст.

-Лессировка здесь глубиной как минимум в десятки слоёв. Если клали по слою в день - это больше месяца. Пятилетний делал подмалёвок каждый день в течение месяца?

-Посмотрите на импасто-мазки. Это не случайность - толщина контролируется намеренно, так не пишут день или два.

-Просто не сходится. Большие облака, маленькие, контраст размытых облаков у горизонта. Мы должны поверить, что это написал пятилетний?

Молчание.

-А что это за силуэт? Чёрный человек, две белые точки.

-Какой-то персонаж, чтобы показать, что рисовал ребёнок?

-Понятия не имею. Но композиционно он должен быть здесь: без него это просто картина неба, а силуэт работает как якорь для взгляда.

Судьи переглянулись. В самой картине не было места для сомнений - она была превосходна не только в дошкольной группе, но и среди всех заявок, одна из лучших. Проблема была в возрасте.

-Просто невозможно принять, что пятилетний написал это.

-Но на обороте написано «пять», и рекомендатели за это ручаются.

-То, что рекомендатель ручается, ещё не делает это достоверным.

-Значит, вы говорите - подставное авторство?

Спор не кончался, и в итоге судьи первого тура не смогли прийти к заключению.

-Это не нам решать. Давайте пока просто отправим дальше.

-А стикеры?

-Я свой клею. Нет причин не клеить стикер на саму картину.

Все четверо приклеили - единственная работа в дошкольной группе, получившая единогласное решение.

-Пусть второй тур решает вопрос о подставном авторстве.

К отчёту о результатах первого тура была приложена записка: «Среди заявок дошкольной группы - одна картина маслом на холсте 15-го размера, участнику 5 лет. Технический уровень заметно высок; подозрение на подставное авторство. Рекомендатели: Ким Ёхан (профессор кафедры живописи Университета Хонгик), Пак Санхун (директор Корейской художественной ассоциации). Запрошен пересмотр во втором туре».

В тот же день, после полудня.

Конференц-зал на втором этаже выставочного зала. Второй тур судейства проводился среди работ, прошедших первый, - здесь определялись обладатели Гран-при, Высшей награды и Награды за мастерство в каждой возрастной группе, а из победителей трёх групп выбирался Гран-при всего конкурса.

Пак Санхун и Ким Ёхан шли бок о бок по коридору к конференц-залу. У дверей уже стояло несколько человек, и среди них выделялся один - Кан Дживон, вице-президент Корейской художественной ассоциации и главный судья конкурса: за пятьдесят, аккуратно зачёсанные волосы с проседью, очки, дорогой костюм. Центр арт-политики и реальная власть внутри Ассоциации. Он беседовал с другими судьями, когда заметил их.

-О, вы здесь, директор Пак.

-Вице-президент, как поживаете?

Пак Санхун принял протянутую руку - оба улыбались, но едва ли это было тепло.

Внутри Ассоциации они занимали неловкое положение друг относительно друга: Пак Санхун сосредоточен на картинах, которые приносят прибыль, Кан Дживон - на правительственных бюджетах и академическом авторитете. Для Пак Санхуна связи означали деньги, для Кан Дживона связи означали власть - в одной и той же Ассоциации эти двое сталкивались с противоположных позиций.

-И что же заставило вас подать на статус наблюдателя именно на детский конкурс? Видно, нашли ребёнка, который будет стоить денег.

-Ха-ха…

Ответа на укол не нашлось. В конце концов, это же Пак Санхун, который обычно и второго взгляда не бросил бы на детский конкурс, где не пахнет деньгами, - именно поэтому судейская коллегия и состояла из круга связей Кан Дживона.

Взгляд Кан Дживона переместился за Пак Санхуна - там стоял Ким Ёхан, прямой как стержень. Улыбка не исчезла, но взгляд стал другим.

-Ну-ну, ещё один почётный гость, профессор Ким Ёхан.

-Сонбэним.

Ким Ёхан лишь слегка кивнул. Кан Дживон не протянул руки, Ким Ёхан ответил тем же.

-Что это на вас нашло - явиться на такое мероприятие? Вы никогда не интересовались делами Ассоциации.

-Мой ученик подал работу.

Глаза Кан Дживона сузились.

-А, тот пятилетний? Ходит слух, что пятилетний пишет маслом?

Он спросил с улыбкой, но за ней не было искренности. Ким Ёхан не ответил.

-Что ж, это должно быть интересно. Давайте посмотрим.

Кан Дживон вошёл в конференц-зал уверенной поступью, за ним потянулись остальные судьи, Ким Ёхан молча смотрел ему в спину с застывшим лицом.

Кан Дживон, старший, учившийся у того же мастера - но направления, которые избрали эти двое, были полярно противоположны. Когда Ким Ёхан вышел в большой мир, Кан Дживон укреплял позиции дома; когда Ким Ёхан вернулся сломленным, Кан Дживон уже стал директором Ассоциации. Возвращения младшего он не приветствовал: для человека доморощенного сам факт отъезда за границу означал разрыв с отечественным художественным миром. Связь - учиться у одного мастера - не исчезала просто так, и на каждом мало-мальском мероприятии этим двоим приходилось встречаться лицом к лицу, не имея возможности ни уйти, ни стать открыто враждебными. Таковы были отношения между Кан Дживоном и Ким Ёханом.

Пак Санхун негромко сказал:

-Этот тип знает о Джуне, похоже, пришёл подготовленным.

Ким Ёхан коротко кивнул и вошёл в зал.

В центре судейского стола - Кан Дживон, слева от него два профессора художественных колледжей, справа действующий художник и арт-критик. В стороне было приготовлено место для специального судьи, но оно пустовало - только табличка: «Специальный судья: Со Джонхван». В зале не было никого, кто не знал бы этого имени: почётный профессор Сеульского национального университета, титан национального художественного мира, живой свидетель корейской западной живописи, общий мастер и Кан Дживона, и Ким Ёхана. Его пригласили, но придёт ли - никто не мог сказать: уже несколько лет как маэстро отошёл от дел, здоровье было слабым, и все полагали, что он, скорее всего, не явится.

Ким Ёхан на мгновение задержал взгляд на пустом кресле и занял место в секции наблюдателей, Пак Санхун сел рядом.

Кан Дживон выровнял бумаги и обвёл судей взглядом.

-Тогда начнём. Сначала дошкольная группа.

Ровный голос - тон человека, привыкшего вести заседания.

Работы дошкольников, прошедшие первый тур, были выложены на стол: двенадцать штук, десять - мелки, одна - акварель, одна - масло на холсте. Единственный холст выделялся заметнее всего - пятнадцатый размер среди мелковых альбомных листов был физически на другом уровне, и глаза судей естественно обратились к нему.

-Ого.

-Это… поразительно.

-Это та самая из отчёта первого тура?

-Да, к ней приложена записка.

Отчёт пошёл по рукам: «Возраст - пять лет. Подозрение на подставное авторство».

Кан Дживон тоже посмотрел на холст - лицо не изменилось, но за стёклами очков глаза двигались: от неба к облакам, от облаков к траве, от травы к силуэту. Он всю жизнь провёл в искусстве и не заметить, насколько аномальна эта картина, не мог.

-Посмотрим оборот.

Он перевернул холст.

Имя: Ли Джун. Возраст: пять лет. Техника: масляная живопись (холст). Рекомендатели: Ким Ёхан (профессор кафедры живописи Университета Хонгик), Пак Санхун (директор Корейской художественной ассоциации).

Глаза Кан Дживона задержались на словах «Ким Ёхан». Он посмотрел в секцию наблюдателей - там сидел тот самый Ким Ёхан, руки скрещены, лицо не изменилось. Кан Дживон тоже стал выдавать чувства - лишь чуть поправил очки.

-Послушаем сначала остальных.

Один из профессоров заговорил:

-Сама картина не оставляет места для сомнений. Глубина лессировки, контроль толщины импасто, работа с перспективой, композиция плоскости - всё первоклассное. Я бы поставил её не только на первое место в дошкольной группе, но и среди лучших работ всех заявок.

-Согласен, - подхватил критик. - Особенно поражает лессировка неба. Достичь свечения, которое вызывает в памяти Ротко, маслом невозможно без глубокого понимания техники. Даже если бы это не был детский конкурс, эту работу несомненно оценили бы как выдающуюся.

-Я посмотрел на манеру письма, - добавил художник. - В небе и в облаках мазки намеренно разные: в небе следы кисти сознательно убраны, в облаках - наоборот, выведены резко и отчётливо. Противопоставить две техники на одной поверхности - для этого нужен немалый замысел.

Все трое были полны восхищения самой картиной.

-Однако, - продолжил профессор, - чтобы пятилетний написал такое…

-Трудно принять.

Кан Дживон вмешался плавно, совершенно естественно:

-Пятилетний знает технику лессировки и применяет её, соединяет с импасто, перспектива точна, композиция ещё и замкнута - ха-а. И мы должны это проглотить.

Он с улыбкой показал на холст.

-Это Детский художественный конкурс - место, где оценивают рисунки, нарисованные детьми. Какой бы выдающейся ни была эта картина, мы не можем дать награду произведению, которое нарисовал не ребёнок.

Его голос ясно прозвенел в конференц-зале. Судьи, с напряжёнными лицами, обменялись взглядами, читая друг друга.

-Постойте!

Кто-то из секции наблюдателей поднял руку.

-Можно мне слово?

Это был Пак Санхун. Он слушал, слушал - и наконец не выдержал.

1. Инсадон - это знаменитый исторический и культурный квартал в центре Сеула. Главная пешеходная улица района известна своими художественными галереями, антикварными лавками, традиционными чайными домами и магазинами сувениров.

Разговоры с переводчиком:

Ух, напряжённенько.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

-Директор Пак, наблюдатели не могут вмешиваться в судейство.

-Я не вмешиваюсь в судейство, я лишь пытаюсь изложить факты.

Кан Дживон на мгновение переглянулся с остальными судьями. Все они кивнули - мол, не возражают.

-Будьте кратки.

Пак Санхун поднялся с места.

-Я скажу как рекомендатель этой картины, Ли Джун - реальный, живой пятилетний ребёнок, и эта картина написана мальчиком Ли Джуном собственноручно. Как директор Корейской художественной ассоциации, я подтверждаю этот факт.

-И на каком основании вы его подтверждаете?

Спросил Кан Дживон.

-У меня есть материалы, документирующие рост ребёнка. Альбомы с его еженедельными базовыми уроками и…

-Директор Пак.

Кан Дживон перебил его - мягко, но твёрдо.

-Разумеется, рекомендатель ручается за участника. Проблема в том, что одно слово рекомендателя не может развеять подозрения в подставном авторстве. Рекомендатель - заинтересованное лицо.

Лицо Пак Санхуна застыло.

Ким Ёхан поднялся с места.

-Позвольте мне сказать.

Взгляд Кан Дживона обратился на Ким Ёхана. Воздух в конференц-зале переменился - судьи ощутили напряжение между ними.

-Профессор Ким Ёхан, вы тоже наблюдатель, и также рекомендатель этого участника.

-Да, и учитель мальчика.

-Учитель и рекомендатель в одном лице - тоже заинтересованная сторона.

-Больше чем заинтересованная сторона - я тот, кто знает способности этого ребёнка лучше всех.

Ким Ёхан сделал шаг вперёд.

-Я сам учил этого ребёнка три месяца. Встречался с ним каждую неделю, проверял его домашнее задание каждую неделю и видел каждый шаг того, как росли его базовые навыки.

-И?

-Технике лессировки в этой картине я его не учил.

Недоумённые взгляды судей собрались на Ким Ёхане.

-Он открыл её сам, глядя на Марка Ротко в музее «Лиум». Что если накладывать тонкую краску снова и снова - цвет начинает светиться изнутри, пятилетний самостоятельно это вывел, глядя на Ротко.

-Пятилетний сам выучил лессировку, глядя на Ротко?

Кан Дживон рассмеялся.

-Профессор Ким Ёхан, я и сам в искусстве давно. Поставьте аспиранта перед Ротко - многие ли из них сами прочтут лессировку? А вы говорите мне, что пятилетний это сделал?

-Да, именно это и делает этого ребёнка исключительным.

-Действительно ли исключительным - или это кто-то вбил в него со стороны.

-Хорошо, профессор Ким, давайте начистоту, - сказал Кан Дживон, подавшись вперёд.

-Продолжайте.

-Вы не учили этого ребёнка лессировке? Вы действительно не вдалбливали ему импасто? Вы не выстраивали для него композицию?

Взгляд Ким Ёхана заострился.

-Не учил.

-Вот как? Можете это доказать?

-Я не могу показать вам то, чего не делал. Но я могу показать то, что делал.

Ким Ёхан достал из сумки альбомы - несколько штук.

-Это альбомы, которые ребёнок заполнял на протяжении двух месяцев. Работа, задававшаяся каждую неделю как домашнее задание: практика прямых линий, эллипсы, градации светотени, рисование натюрморта. Каждый шаг его неуклонного подъёма от основ записан здесь.

Ким Ёхан разложил альбомы на столе.

-За всё это время я учил только основам, я даже не учил его масляной живописи. Масляные техники он освоил и разработал полностью сам.

-Освоил и разработал техники сам? Это абсурд!

Кан Дживон помрачнел.

Не изменившись в лице, Ким Ёхан достал планшет.

-А это видео, где ребёнок пишет маслом.

Он положил планшет на стол - на экране шла запись: пятилетний Ли Джун работает кистью по холсту выше его самого. Это была картина, которую мальчик начал уже после конкурсной работы.

-Посмотрите видео, и вы увидите, что этот ребёнок написал эту картину. Он обращается с кистью и масляными красками так же естественно, как дышит, даже на этом видео он использует импасто с полной свободой. А лессировка, рядом с импасто, - это то, что можно делать, когда усвоил принцип и просто имеешь время.

Глаза судей приковались к планшету, лишь Кан Дживон, главный судья, сверлил взглядом не планшет, а Ким Ёхана.

Судьи зашептались между собой:

-Пятилетний и правда это написал?

-Взрослый мог направлять его.

-Если бы это было так, он не стоял бы на своём так смело.

Ким Ёхан открыл первую страницу альбома.

-Посмотрите сюда, прямые линии первой недели. Они дрожат, эллипсы кривобокие. Это альбом ребёнка, который только-только начал учить основы.

Голос Ким Ёхана набрал силу. Потом он открыл следующий альбом.

-Два месяца спустя. Посмотрите на работу этой последней недели, какие чистые прямые линии и эллипсы. Он даже безупречно справился с натюрмортом. Вы видите эту скорость роста? Я спрашиваю: талант этого ребёнка действительно невидим для ваших глаз?

Он протянул альбом судьям. Один из них снял очки и принялся рассматривать, остальные не смели оторвать глаз от планшета.

-Эта масляная картина написана пятилетним Ли Джуном, без чьих-либо инструкций и без чьей-либо помощи. Если вы дисквалифицируете её на том основании, что «она слишком хорошо сделана, чтобы её мог написать пятилетний», - разве это не будет самым настоящим попранием детского таланта?

Альбом прошёл по столу и добрался до Кан Дживона. Кан Дживон просмотрел его, перелистывая страницы. Медленно, очень медленно.

-…

Альбом был подлинным, прогресс был виден, дата за датой. Подделать его - значило бы сфабриковать работу за несколько месяцев, запись за записью, что было нереалистично.

Но Кан Дживон не отступил.

-Я просмотрел альбомы и видео и допускаю, что этот ребёнок учил основы, что он быстро рос и что у него дар к живописи, - сказал Кан Дживон, постукивая альбомом по столу.

-Что вы имеете в виду?

-Но это и данная картина - два разных вопроса.

-Альбом, вполне возможно, принадлежит этому ребёнку. Рисовать прямые линии, рисовать эллипсы - пятилетний может справиться с этим, но соединить лессировку и импасто и выстроить такую композицию - это совершенно другой уровень, нежели базовый скетчинг.

Кан Дживон показал на холст.

-За этой картиной стоит план. Наложить десятки слоёв подмалёвка, поверх них положить густую краску, закрепить центр картины, направить взгляд силуэтом. Это не то, что пятилетний делает на инстинкте, это суждение досконально обученного взрослого.

-И на каком основании вы утверждаете, что это не инстинкт пятилетнего?

-На основании опыта. Я сам провёл в художественном образовании больше тридцати лет. Чтобы пятилетний принимал такие решения, по любой разумной мерке, - невозможно.

-Разве то, что этого нет в вашем опыте, доказывает, что этого не существует?

-Эй, Ким Ёхан.

Вся манера Кан Дживона переменилась, он сверлил Ким Ёхана взглядом.

-Я-то думал, как тебя занесло в дела Ассоциации, ты пришёл сюда только ради того, чтобы нести такую чушь?

-Я излагаю факты.

-Факты? Пятилетний сам выучил лессировку у Ротко - это факт? Кто поверит в такую чушь?

Глаза Ким Ёхана не дрогнули.

-Факт есть факт. Просто талант ребёнка настолько велик, что вы не можете заставить себя в это поверить, вице-президент.

-Эй, Ким Ёхан.

Кан Дживон поднялся с места.

-Ты! С тех пор как вернулся из-за границы, всё, что ты делал, - преподавал в университете. Ты создал хоть одну настоящую работу? Ты провёл хоть одну выставку под своим именем? Вот что я спрашиваю.

И без того застывшее лицо Ким Ёхана стало ещё неподвижнее.

-Ты кончился как художник и теперь пытаешься вытолкнуть ученика, да? Фабрикуешь пятилетнего гения, чтобы снова поднять собственное имя, да!?

В конференц-зале стало тихо, судьи невольно затаили дыхание. Даже в таких обстоятельствах - это было замечание, которое переходило черту. Лицо Ким Ёхана побелело. Возвращение домой сломленным из-за границы, ни одной работы, выпущенной в мир, ни одной выставки - это было то, что ранило Ким Ёхана больше всего. Кан Дживон знал это и ударил туда нарочно.

-…Кан-сонбэ.

Голос Ким Ёхана, на удивление, лишь стал спокойнее.

-Мои обстоятельства - это мои обстоятельства, а картина этого ребёнка - это картина этого ребёнка. Пожалуйста, судите о них отдельно.

-Отдельно? Когда твоё имя стоит на картине ребёнка, которого ты учил, и указано как рекомендателя?

-Минуту.

Вмешался Пак Санхун.

-Вице-президент Кан Дживон.

-…В чём дело?

-Я тоже видел, как этот ребёнок пишет, ещё и его ранние работы с трёх лет. Этот мальчик - настоящий. Поскольку я это видел, я и поставил своё имя как рекомендатель, как директор Корейской художественной ассоциации. Я ручаюсь за это своим собственным именем.

Пак Санхун шагнул вперёд, но Кан Дживон даже не шелохнулся.

-И?

Пак Санхун растерялся.

-Ч-что значит «и»… Вы только что сами видели на видео, как ребёнок держит кисть и пишет своей собственной рукой, не так ли, вице-президент?

-Это не видео того, как он пишет именно эту работу. И даже если бы такое видео существовало - если это картина, сделанная под руководством взрослого, то она идёт вразрез со всем смыслом детского художественного конкурса.

-Н-но если вы посмотрите видео, его, конечно же, достаточно, чтобы доказать, что это не подставное авторство…

-И из ваших слов можно сделать вывод, что видео, где он пишет именно эту работу, не существует!

Тон Кан Дживона снова стал жёстким, но через мгновение, словно взяв себя в руки, он вздохнул и заговорил:

-Директор Пак, как рекомендатель участника, я понимаю ваше желание провести работу, которую вы предложили, так или иначе. Но как главный судья я обязан следовать принципу: работа, находящаяся под подозрением, не может быть удостоена награды.

Ким Ёхан снова подхватил:

-И этот ваш принцип - дисквалифицировать работу по одному лишь подозрению, без доказательств?

-Хватит болтать чепуху! Какие доказательства!? Само утверждение, что пятилетний написал это, - обман!

В тот миг, когда Ким Ёхан открыл рот, чтобы ответить…

Дверь конференц-зала отворилась, все взгляды устремились к ней.

-Я немного опоздал?

Старик лет семидесяти - совсем седой, худощавый, с тростью в руке, но глаза его были ясными - одни только эти глаза не знали возраста.

Со Джонхван, обладатель места специального судьи, которое извечно пустовало.

Конференц-зал замер, человек пред ними был той самой фигурой, которую, как все полагали, уже не увидят. Почётный профессор Сеульского национального университета, титан корейского художественного мира, живой свидетель истории корейской западной живописи. И - для Кан Дживона и Ким Ёхана - общий мастер.

Кан Дживон первым переменился в лице.

-М-мастер?! Вы приехали?

Он поспешил к нему и выдвинул стул на месте специального судьи.

-Уже начали?

Коротко спросил Со Джонхван, медленно обводя комнату взглядом: Кан Дживон и Ким Ёхан на ногах, Пак Санхун, напряжённые лица остальных судей, альбомы и планшет, разбросанные по столу, и посреди всего - холст 15-го размера. Он читал обстановку одним взглядом - и покачал головой.

-Что, снова ссоритесь? Ц-ц, и это взрослые мужчины, и все - в том возрасте, когда пора бы успокоиться.

Никто не мог ответить, перед Со Джонхваном и Кан Дживон, и Ким Ёхан были не более чем птенцами.

Опираясь на трость, Со Джонхван медленно подошёл и сел в кресло специального судьи, даже не сняв пальто, прислонив трость рядом. Он посмотрел на Ким Ёхана - тот стоял в стороне, среди наблюдателей. Их взгляды встретились, мужчина слегка склонил голову. Со Джонхван отвёл взгляд - на холст, лежащий на столе.

-Это та самая картина?

Кан Дживон ответил:

-Да, мастер. Это заявка из дошкольной группы, указано, что написана пятилетним, поэтому и возникли подозрения в подставном авторстве…

-Неважно.

Слова Кан Дживона были оборваны. Перед Со Джонхваном даже вице-президент Ассоциации был не более чем простым учеником.

-Ёхан, это та картина твоего ученика, о которой ты мне говорил?

В его голосе было что-то недовольное, но взгляд, устремлённый на Ким Ёхана, - только этот взгляд был тёплым.

-…Да, учитель.

Ким Ёхан низко опустил голову.

-Поднесите-ка сюда.

Один из судей с большой осторожностью перенёс холст и поставил перед Со Джонхваном.

-Хм.

Старческие, в морщинах, глаза пробежали по холсту, отчего весь конференц-зал затаил дыхание. Небо, облака, трава, силуэт - от поверхности внутрь, изнутри обратно к поверхности. Никто не произносил ни слова: ни Кан Дживон, ни Ким Ёхан, ни Пак Санхун, ни остальные судьи. Глаза, прожившие рядом с живописью семьдесят лет, читали картину Ли Джуна. Морщинистая рука прошлась по холсту - будто чтобы убедиться, что это действительно живопись.

Не поднимая глаз от холста, Со Джонхван заговорил:

-Как специальный судья, я тоже могу сказать слово, полагаю?

Кан Дживон ответил:

-К-конечно, мастер.

Со Джонхван ещё раз пробежал глазами по холсту - медленно, вдумчиво, и лишь после поднял голову.

-Ах ты проказник, Ёхан.

Он посмотрел на Ким Ёхана.

-Я-то думал, чего ты хочешь, явившись к полумёртвому старику, - так это показать мне такое? Хочешь довести старика до сердечного приступа?

Ким Ёхан не мог ответить, только держал голову опущенной. Со Джонхван снова посмотрел на холст.

-Пять лет, - пробормотал он, будто самому себе. - Что я делал, когда мне было пять?

Его морщинистые глаза обвели комнату и остановились на Кан Дживоне.

-Дживон.

-Да, мастер.

-Помнишь, что ты делал, когда тебе было пять?

Рот Кан Дживона открылся и закрылся, прежде чем он наконец ответил:

-…Не помню.

-Я тоже, наверное, играл в грязи, - усмехнулся Со Джонхван. - Подумать только, что есть ребёнок, который пишет вот так в таком возрасте. Мир и правда широк. Живи долго - и правда увидишь всё.

Со Джонхван откинулся в кресле и произнёс:

-Великолепно.

Одно-единственное слово.

-Великолепная картина, ничего больше и желать нельзя.

Конференц-зал затих, все ловили каждое его слово.

-Это небо, терпение в нём поразительно. Для пятилетнего одно это уже делает его создание исключительным.

После неба он показал на облака.

-Посмотрите сюда, работа кистью - настоящая акробатика. Контролировать толщину, делать яркие места ярче, играть с краской. Технически безупречно.

Его палец переместился к силуэту.

-А здесь. Эта чёрная фигура, две белые точки.

Голос Со Джонхвана смягчился - с таким видом, будто он смотрел на рисунок собственного внука.

-Поверх этой акробатики - вплавлена невинность пятилетнего. Одна техника не даст такой картины.

Со Джонхван посмотрел на Кан Дживона.

-Дживон.

-Да, мастер.

-Что ты говорил раньше? Что были подозрения в подставном авторстве?

Кан Дживон открыл рот.

-Мастер, чтобы пятилетний ребёнок написал такое…

-Подставное авторство, как же, - Со Джонхван махнул рукой в воздухе. - Даже я не смог бы так это написать.

По залу пробежал шёпот. Со Джонхван - живой свидетель корейской западной живописи - говорит, что даже он не смог бы этого написать.

-Это то, что может написать только ребёнок. Взрослый, как бы ни бился, не сможет. Напиши вот так, напиши вот эдак, выучи это так - и такой картины у тебя уже никогда не выйдет.

Со Джонхван сказал, приподнимаясь с места.

-Этот год будет годом, когда над нашим художественным миром взойдёт великая звезда.

И напоследок - Со Джонхван обратил взгляд на Ким Ёхана.

-Ёхан, ты нашёл себе прекрасного ученика.

Опустив голову, Ким Ёхан не мог ответить, его губы дрожали.

Со Джонхван обвёл судей взглядом.

-Ну, а что думают остальные?

Один из профессоров ответил сразу же:

-Я полностью согласен с тем, что сказал мастер Со Джонхван. Рекомендую её на Гран-при дошкольной группы.

За ним последовал критик:

-Согласен. Для этой картины нет награды, кроме Гран-при.

Художник тоже кивнул:

-Я тоже согласен.

И оставшийся профессор:

-Согласен.

Все четверо судей, кроме Кан Дживона, согласились на Гран-при.

-Дживон, а ты?

Со Джонхван повернулся к Кан Дживону.

-Эта картина всё ещё выглядит для тебя как подставное авторство?

Кан Дживон на мгновение замолчал, он посмотрел в глаза Со Джонхвана - перед взглядом мастера он не мог лгать.

-…Я тоже согласен. - Промолвил он тихо.

Со Джонхван кивнул. Единогласно. Гран-при дошкольной группы - Ли Джун. Это был миг, когда первая награда Ли Джуна была решена.

Разговоры с переводчиком:

Люблю "клише" (если можно так выразиться) азиатских произведений, с крутым дедом, что всё порешает :)))

С судейством в дошкольной группе было покончено, и следом пошла младшая школьная. Пятнадцать работ, прошедших первый тур, выложили на стол: мелки, акварель, акрил. Уровень был заметно выше, чем в дошкольной группе.

Судьи по очереди осматривали одну за другой.

-Младшая группа в этом году сильна по всем направлениям.

-Есть несколько хороших акварелей.

Кан Дживон взял одну из них, работа акварелью под названием «Детская площадка под дождём», Ким Минджун, третий класс. Дождевые капли разлетались от горки, и небо отражалось в лужах. Картина тонко использовала характерное растекание акварели - для работы третьеклассника она была превосходна.

-Эта весьма недурна, не правда ли?

Кан Дживон показал её остальным судьям.

-Растекание акварели использовано осознанно, ощущение дождя живое, а отражение в лужах хорошо схвачено. Для третьеклассника это весьма впечатляет.

Один из судей, профессор, кивнул:

-Согласен, технически это, вероятно, самая отточенная работа в младшей группе.

Критик тоже согласился:

-Выбор темы хорош, и композиция устойчива.

Кан Дживон улыбнулся:

-Я рекомендую её на Гран-при младшей группы.

Особых возражений не было, Со Джонхван тоже кивнул - картина была недурна.

-Гран-при младшей группы, Ким Минджун, третий класс.

С наблюдательских мест Пак Санхун шепнул Ким Ёхану:

-Этот Ким Минджун…

-Знаю.

Ким Ёхан ответил коротко. Ким Минджун - ребёнок, которого Кан Дживон продвигал за кулисами, конечно, официальный рекомендатель указан под другим именем, но художественная школа, где учился ребёнок, принадлежала окружению Кан Дживона. Без сомнения, Кан Дживон изначально планировал довести этого ребёнка до самого приза Гран-при. Но с появлением Ли Джуна всё это трещало по швам.

Старшая школьная группа - двадцать работ прошли первый тур. Уровень заметно вырос - среди них попадалось и несколько масляных картин.

Судьи проверяли их одну за другой.

-Старшая группа каждый год - жесточайшая конкуренция.

-В этом году довольно много масла.

Одна из работ приковала взгляд, на ней была детская площадка, написанная маслом. Горка, качели, дерево - закат. очень тёплый колорит, и небо, смешанное из жёлтого кадмия и кадмия оранжевого. Картина показывала густоту, свойственную маслу, но нигде не переусердствовала. Жирное поверх тощего - следы читались: сначала тонкие слои, под конец - густые. Были и неловкие места - форма горки выглядела слегка неверной, но колорит заката был прекрасен. Свет жил.

Проверили оборот.

Имя: Ю Хана.

Возраст: десять лет. Четвёртый класс.

Техника: масляная живопись (холст).

Рекомендатель: отсутствует.

-Ю Хана?

Один из профессоров поднял глаза.

-Я помню это имя. Разве не она взяла Гран-при младшей группы в прошлом году?

Секретарь пролистал бумаги.

-Верно, сорок шестой конкурс,Гран-при младшей группы - Ю Хана, третий класс на тот момент, акварель.

-Ах, тот ребёнок. Та, что взяла Гран-при акварелью в прошлом году, в этом году заявилась с маслом?

-Смело, могла бы перестраховаться и взять вторую победу подряд акварелью.

Критик снова посмотрел на оборот.

-Но рекомендателя нет, независимая заявка? С такой работой вполне можно было найти кого-нибудь.

Художник задумался, потом заговорил:

-Ю Хана. Если это Ю Хана… не дочь ли это художника Пён Джинхёка, случайно?

Глаза судей переменились. Пён Джинхёк - лауреат Премии «Художник года» Государственного музея современного искусства, и в этой комнате не было никого, кто не знал бы его.

-Она дочь художника Пён Джинхёка, но фамилия не Пён?

-Дочь взяла фамилию матери, как я слышал. Её мать - директор Ю из музея «Сэхан».

-А, та самая…

Этого было довольно: те, кто что-то знал - сразу ухватили суть.

-Семья его жены - весьма непростые люди. Кажется, я слышал, что они выбрали «Ю» отчасти с прицелом на выезд за границу.

-Ха, вот это действительно кое-что.

-Тогда понятно, почему нет рекомендателя. Добавить его - только разговоры о фаворитизме поднимутся.

-Значит, она добралась сюда сама. Похвально.

Со Джонхван посмотрел на холст.

-Эта тоже хороша.

Профессор, оценивавший её, быстро подхватил:

-Похоже, она пишет маслом недолго. Есть места, где форма нетвёрда, но колорит превосходен, а работа со светом поразительна. Это совершенно иной вызов, чем прошлогодняя акварель.

Критик продолжил:

-Она могла бы нацелиться на безопасную, повторную победу акварелью, а вместо этого получила такой результат маслом - медиумом, к которому не привыкла. Это само по себе примечательно. Переключиться на масло при переходе в старшую группу - смелая авантюра.

Художник кивнул:

-Колорит этого заката совсем не похож на стиль её отца. Этому её не Пён Джинхёк учил - ребёнок находит собственные цвета.

Пролистав бумаги, Кан Дживон поднял другой холст. Акрил, 20-й размер. Городской пейзаж: здания, улицы, люди, Ли Союн, шестой класс.

-Эту картину тоже стоит посмотреть.

Кан Дживон показал её судьям.

-Композиция уверенная, описательная сила превосходна, отделка, достойная старшего класса, и фигуры прорисованы надёжно.

Один из профессоров кивнул:

-Технически эта, безусловно, устойчивее из двух. У Ю Ханы всё-таки есть шероховатости.

Кан Дживон поставил два холста рядом: закатную площадку Ю Ханы и городской пейзаж Ли Союн.

-Разве Гран-при старшей группы не должен решаться по отточенности? Я уважаю дух дерзания Ю Ханы, но неопытность в масле всё ещё видна - давать ей Гран-при…

-В этом году много хороших детских масляных картин.

Со Джонхван уронил эти слова мимоходом - пробегая глазами по картинам, ни к кому не обращаясь, - словно бормотал себе под нос.

-Масло в дошкольной группе, масло в старшей, нынче много одарённых детей. Это прекрасно.

И он снова посмотрел на холст Ю Ханы.

-Здесь есть будущее, которого стоит ждать.

Это было всё. Он не сказал больше ни слова, но глаза судей переменились: Со Джонхван похвалил картину Ю Ханы - и притом в конкретных выражениях.

Критик заговорил первым:

-Я рекомендую Ю Хану на старшую группу. Учитывая, насколько трудна была её тема, я не думаю, что она уступает и в отточенности.

Художник последовал за ним:

-Согласен. Шероховатости и всё такое - но этот детский дух дерзания сияет ярко. Ребёнок, выигравший Гран-при акварелью, теперь берётся за масло, такая смелость заслуживает награды.

Один из профессоров тоже кивнул:

-Мой голос - за Ю Хану.

Другой профессор покосился на Кан Дживона, прежде чем сказать:

-Я выбираю Ли Союн.

Кан Дживон произнёс последним:

-…Ли Союн.

Три против двух.

Лицо Кан Дживона ещё больше ожесточилось. Даже старшая группа пошла не так, как он хотел.

-Гран-при старшей группы - Ю Хана, четвёртый класс.

Гран-при всех трёх групп были определены. Гран-при дошкольной группы - Ли Джун, пять лет, масло. Гран-при младшей группы - Ким Минджун, третий класс, акварель. Гран-при старшей группы - Ю Хана, четвёртый класс, масло.

Три работы легли на стол рядом. Теперь настало время выбрать из трёх единый Гран-при - общий главный приз, высшую награду конкурса.

Кан Дживон заговорил:

-Теперь Гран-при, давайте голосовать.

Масло Ли Джуна - «Небо», небо, которое светится изнутри, холст, где два вида света существуют вместе. Акварель Ким Минджуна, детская площадка под дождём, растекание прекрасно, композиция устойчива. Масло Ю Ханы, детская площадка на закате, колорит тёплый, свет живой. Все три были высокого качества для детских работ, и всё же одна стояла на совершенно ином уровне.

Работа Ким Минджуна была картиной ребёнка, который хорошо рисует, работа Ю Ханы - картиной одарённого ребёнка. Но работа Ли Джуна… была картиной совсем иного порядка - такой, что повесь её в музее хоть сейчас, и она не выглядела бы там чужой.

По традиции Гран-при детского художественного конкурса почти всегда уходил к победителю старшей группы. Раз в кои-то веки его забирал победитель младшей, но лишь когда младший был исключителен или старший сильно отставал, но даже в таких случаях Гран-при никогда не доставался дошкольной группе.

Кан Дживон обвёл судей взглядом. Если эти люди помнят, кому обязаны своими местами, - они прекрасно знают, как голосовать, и уж наверняка ни у кого из них не настолько нет чутья, чтобы присудить Гран-при дошкольной группе - такого прецедента ещё не было. Так полагал Кан Дживон.

-Голосуем. Пожалуйста, выберите одну работу.

Судьи взяли бюллетени, Кан Дживон взял ручку. На мгновение он посмотрел на холст Ли Джуна, потом на акварель Ким Минджуна и двинул ручкой.

Затем сотрудник, ведущий запись, собрал бюллетени и подсчитал. Он вскрыл первый бюллетень и прочитал имя:

-Ли Джун.

Судьи переглянулись, Пак Санхун тихо сжал кулак. Вскрыли второй, затем:

-Ли Джун.

Третий.

-Ли Джун.

И снова.

-Ли Джун.

-…

Четыре подряд и это был Ли Джун. Пак Санхун крепко стиснул плечо Ким Ёхана - «Мы сделали это!» было написано у него на лице. Ким Ёхан до последнего держал губы плотно сжатыми, не сводя глаз с подсчёта.

И затем - единственный оставшийся бюллетень.

-Ким Минджун.

Подсчёт был окончен, четыре против одного. Любой мог сказать, чей это был последний голос, все остальные судьи отдали бюллетени за Ли Джуна - и все они избегали взгляда Кан Дживона, главы коллегии.

Со Джонхван посмотрел на Кан Дживона, не говоря ни слова, отчего он опустил голову не в силах встретить этот взгляд.

-Гран-при присуждается Ли Джуну, мальчик пяти лет, масляная живопись.

Секретарь зачитал окончательный результат, отчего конференц-зал погрузился в тишину.

Со Джонхван опёрся на трость и поднялся.

-Все хорошо поработали. - И вышел из зала - неторопливо, стук его трости эхом разнёсся по коридору.

Мгновение спустя Ким Ёхан вышел следом и догнал его в коридоре.

-Учитель...

Со Джонхван бросил на него взгляд и сказал, не замедляя шага:

-Чего надо?

-Спасибо вам... за то, что проделали такой путь…

-Не за что меня благодарить.

Со Джонхван остановился и обернулся.

-Я увидел сегодня нечто очень прекрасное. Оно должно быть прибавило мне год жизни, я лишь сказал то, что видел, - и всё.

Ким Ёхан молча опустил голову, Со Джонхван тихо кивнул и, снова зашагав, заговорил:

-Ёхан, ты и сам сильно изменился.

-…

-Теперь ты понимаешь сердце своего старого учителя?

-…Да.

Со Джонхван тихо усмехнулся и пошёл прочь.

-Расти его хорошо, Ёхан. Этот ребёнок будет сокровищем для нашего художественного мира.

Ким Ёхан стоял один в пустом коридоре, но его глаза пылали. То, что он сдерживал, поднималось наружу.

За спиной послышались шаги, то был Пак Санхун.

-Эй.

-…

-Мы взяли Гран-при. Мы это сделали!

Ким Ёхан не ответил, лишь крепко прижал кулак к глазам. Пак Санхун встал рядом и ничего не сказал, тоже на мгновение уставившись в потолок.

Спустя минуту дверь конференц-зала открылась, и оттуда хлынули люди - судейская коллегия, и вице-президент Кан Дживон.

-…

На мгновение его взгляд встретился со взглядом Ким Ёхана, Кан Дживон отвёл глаза первым и зашагал в другой конец коридора.

-Кан-сонбэ.

Ким Ёхан окликнул его, отчего тот вздрогнул, но обернулся. Окликнув его, Ким Ёхан стоял, не открывая рта, - он не знал, что сказать. Не будет преувеличением назвать сегодняшний день полной победой Ким Ёхана, но наживать врага в лице Кан Дживона сейчас - скверный ход. Ради ученика, у которого всё будущее впереди, взрослым следовало оставаться в добрых отношениях.

Но Кан Дживон видел это иначе.

-Не думай, что это значит, будто ты выиграл.

Он выплюнул эти слова и продолжил свой путь. Ким Ёхан только молча смотрел ему в спину.

-Ц-ц-ц, как мелочно, для взрослого-то человека. - Пробормотал Пак Санхун. Из уст главного авторитета по мелочности - оценка была неоспоримой.

Ким Ёхан взял мгновение, чтобы собраться с духом, и достал из кармана телефон, чтобы позвонить тёте Ли Джуна, Хан Соён.

Она ответила сразу же.

-Да, профессор! Результаты уже есть?

Голос, сплетённый из волнения и тревоги.

Голос Ким Ёхана сорвался.

-Да. Он выиграл Гран-при. Общий Гран-при.

На том конце Соён затаила дыхание.

-Гра… Гран-при?

-Да, гран-при. Дошкольная, младшая, старшая - все вместе. Джун занял первое место в целом.

Какое-то время на том конце провода не было ни звука, а следом просочился плач. Соён плакала.

-…Пожалуйста, пока не говорите Джуну, нельзя, чтобы это вышло наружу до официального объявления.

Это всё, что он сказал, и повесил трубку.

Рядом с ним Пак Санхун деловито протирал очки.

-Эй.

-Что.

-Пойдём поедим, я голоден.

Ким Ёхан шмыгнул носом и ответил:

-В этот раз угощаешь ты.

Пак Санхун переспросил, ошарашенный:

-Почему я?

-Потому что в прошлый раз платил я.

Пак Санхун издал сухой смешок, Ким Ёхан тоже усмехнулся.

-Тут неподалёку есть местечко - суп из соевых проростков.

-Корейская говядина.

-Что?!

Они вдвоём вышли из выставочного зала. Декабрь, выл холодный ветер. Зимнее солнце тепло светило им в спины.

Разговоры с переводчиком:

Фу-у-уф, арка с конкурсом почти закончилась! Осталось только объявление. И это было хорошо, очень хорошо.

На сегодня это последняя, пятая глава. Не мог оставить тех немногих кто читает без финальной точки.

Искреннее благодарен за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Даже после того, как Гран-при Ли Джуна был решён, ничего сразу не изменилось. Результаты ещё не были объявлены, ведь официальное оглашение должно было состояться через две недели, а церемония - ещё через две после этого.

Тётя Ли Джуна, Хан Соён, знала о результатах заранее, но Ли Джуну не говорила: её предупредили, что награда может быть отозвана, если результаты просочатся раньше времени. Поэтому Соён хранила тайну даже от мальчика - если он случайно проговорится, это будет катастрофа. И, разумеется, она держала это в секрете и от родителей Джуна в Пусане.

Сдерживать то, что ей хотелось сказать, было для Соён пыткой. Она хотела рассказать Джуну и его родителям в Пусане как можно скорее, держать эту счастливую новость при себе было просто слишком тяжело.

Но независимо от результатов конкурса, в днях Ли Джуна произошла перемена. Просыпаясь утром, он писал - это осталось как прежде. А после обеда он открывал альбом по искусству - двенадцатитомное собрание, подарок от Ким Ёхан-сонсэннима на день рождения. Чтение этих книг стало новой частью его ежедневного распорядка.

Сейчас он был глубоко погружён в первый том, посвящённый Леонардо да Винчи. Ли Джун не очень хорошо умел читать текст, но он мог смотреть на картины. На каждой странице - одна репродукция, а рядом с ней плотный блок пояснений. Ли Джун разглядывал картины, а когда попадалось трудное место, просил тётю прочитать ему.

-Леонардо да Винчи был итальянцем. Фамилия «да Винчи» - это не совсем фамилия, она означает «из Винчи». В те времена в Италии не делали отдельных фамилий, а использовали родной город человека или какую-то его черту как своего рода фамилию. Так что итальянцы не называют его «да Винчи», они зовут его «Леонардо».

Пока она переворачивала страницы, одна за другой появлялись картины, от которых отвисала челюсть: «Тайная вечеря», «Благовещение», «Мадонна в скалах», «Иоанн Креститель».

[[image:/storage/reader-images/ed46a69d82aa39898142d1decbd01f694d74000a.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/eb23b26edc9e03d409eaff297e485fee522491eb.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/5c45cabfe49b7abfe6bea934420f817f3a81a17a.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/348386d7d2bb1339e63f040e0a21f8181736c611.webp]]

-Один человек всё это написал?

-М-м-м. Поразительно, правда?

Ли Джун не ответил, но и страницу не перевернул. Он подолгу, минутами вглядывался в одну-единственную картину.

-[Этот человек пугает,] - тихо сказал Тень. - [Он не только писал, он строил машины, делал вскрытия, занимался архитектурой. Он не художник, он монстр. Попробуй узнать его слишком глубоко - и он поглотит тебя целиком.]

Ли Джун слышал половину того, что говорил Тень - другая его половина осталась в картине.

-[Тебе правда не стоит слишком в это погружаться…] - пробормотал Тень, странно обеспокоенный.

Вторник.

Пришла нуна Юн Джису, аспирантка.

-Джун, хочешь куда-нибудь сходить? Погода так и шепчет.

-Нуна, почитай мне это.

Ли Джун принёс альбом - том Леонардо да Винчи.

-Опять? Тётя же тебе это читала?

-Мы не дочитали. Почитай мне, нуна.

По будням тётя могла уделить ему на чтение всего около часа. Этого было мало - Ли Джуну ещё столько всего хотелось узнать о да Винчи. Делать нечего, Джису села рядом с ребёнком. Страница, которую открыл Ли Джун - самое ценное произведение искусства в мире, Мона Лиза.

-Даже я её знаю - это Мона Лиза.

Ли Джун тоже знал её хорошо - в конце концов, это была картина, на которую он смотрел уже несколько дней.

-[Нет, это «Джоконда». Наследие Леонардо, великого художника, которого Италия подарила миру.]

Он пропустил это замечание Тени мимо ушей. Пока Ли Джун был поглощён картиной, Джису прочитала вслух пояснение, напечатанное рядом.

Когда Джису закончила, Ли Джун заговорил:

-Нуна, у этого человека нет никаких линий на лице.

-Линий?

-Нет линии между носом и щекой, и в уголках губ тоже нет. Ни следа.

Джису посмотрела ещё раз, в альбоме был крупный план лица Моны Лизы.

-Ах, это. Это техника под названием «сфумато».

-Сфумато?

-Да, по-итальянски это значит «исчезать как дым», кажется. Так прямо здесь и написано. Краску кладут очень тонко, снова и снова, пока очертания не исчезнут.

-Тонко, снова и снова? Значит, это как у Ротко?

Это был невероятно трудный вопрос - не из тех, что задаёт пятилетний, и Джису довольно долго билась над ним, прежде чем ответить:

-Похоже, но цель другая. Это, э-э… честно говоря, я не думаю, что смогу хорошо объяснить, спроси об этом у профессора Ким Ёхана потом.

Она могла бы дать объяснение по учебнику. Техника Ротко, называемая лессировкой, - это метод наращивания цвета. Лессировка - это наслоение, чтобы придать цвету глубину, и она не имеет отношения к границам. Сфумато, с другой стороны, - это техника растворения границ формы: писать по одному и тому же месту снова и снова, чтобы размыть края. Но знать это в теории - не то же самое, что знать настолько хорошо, чтобы учить. Джису боялась, что половинчатое объяснение уведёт Ли Джуна куда-то не туда.

Ли Джун разглядывал уголок рта Моны Лизы, тихий и неподвижный. Выражение, которое могло быть улыбкой, а могло и не быть. Границы растворялись, это и правда была улыбка, которая, казалось, вот-вот исчезнет как дым.

-Нуна, почитай мне ещё одну.

-Ещё одну?

Ли Джун перевернул страницу - «Мадонна в скалах».

-Эта картина называется «Мадонна в скалах».

-А что такое «скалы»?

-Скалы… это значит каменные образования.

-А что такое «Мадонна»?

-Мадонна - это… э-э-э…

Лицо Джису снова стало сложным. Ничего этого не замечая, Ли Джун снова показал на картину.

-Здесь тоже нет линий, и здесь, и здесь.

Палец Ли Джуна бродил по картине: между скалами и фигурами, между складками одежды и фоном, между кожей и волосами. Все границы растворились.

-Этот человек пользовался сфумато, чтобы убрать все линии.

-Понятно.

-[Не все,] - вмешался Тень. - [Присмотрись - и увидишь: светлая сторона чуть сохраняет свои края, а тёмная сторона растворена сильнее. Он не растворял всё одинаково - делал по-разному в зависимости от того, с какой стороны падает свет.]

Ли Джун посмотрел ещё раз. Так и было: сторона, которой касался свет, и сторона, погружённая в тень, были растворены в разной степени.

Он перевернул страницу. Ещё одна картина да Винчи - «Спаситель мира». На ней был изображён Иисус, поднявший правую руку в благословении и держащий в левой прозрачную хрустальную сферу.

[[image:/storage/reader-images/860f2ea15016038092ab5fc8dd1ba668e10dc04b.webp]]

-Это «Salvator Mundi» - «Спаситель мира». Картина да Винчи с изображением Иисуса, как говорят.

В этой картине тоже использовалось сфумато. Граница между носом и щекой растворилась, губы тоже - тот же метод, что и в Моне Лизе. Взгляд скользнул ниже - к хрустальной сфере в левой руке, и та была прозрачной, написанной так, что сквозь неё просвечивали складки одеяния.

Ли Джун склонил голову.

-Нуна.

-М-м?

-Это странно.

-Что странно?

Ли Джун показал на хрустальную сферу.

-Вот это. Она круглая, да? Как стеклянный шарик, но одежда за ним просвечивает точно так же.

-Точно так же?

Ли Джун объяснил, двигая обеими руками:

-Когда смотришь через круглое стекло, вот так, - то, что позади, переворачивается и выглядит совсем иначе. И становится меньше.

Джису снова посмотрела на картину. Хрустальная сфера - прозрачный шар, складки одеяния за ним просвечивали почти в точности как есть - никакой рефракции, ничего не перевёрнуто, ничего не увеличено.

-Хм… ты прав?

-Это шар, но ничего не искажается. Выглядит как просто плоское стекло.

-Э-это… может быть, он убрал это нарочно? Может, написал прозрачным ради какого-то символического смысла?

-Символического смысла?

Ли Джун склонил голову.

-[…] - Тень тоже молчал, но по другой причине, нежели Ли Джун. - [Я никогда раньше не видел этой картины.]

Тень вглядывался в альбом с посерьёзневшим видом.

-[Картина Леонардо да Винчи? Эта? Правда?]

-Нуна, это точно настоящее?

Спросил Ли Джун от имени Тени.

-[Я думал, что неплохо знаю картины Леонардо, но эту я никогда не видал.]

Джису прочитала подпись в альбоме:

-Погоди, здесь сказано… «Её местонахождение долгое время было неизвестно; она была заново открыта около 2005 года и прошла реставрацию. В 2017 году она была продана на аукционе за 450 миллионов долларов - самая высокая цена за всю историю, хотя учёные до сих пор спорят, подлинный ли это да Винчи».

-[Неудивительно,] - сказал Тень, складывая руки. - [Не может быть, чтобы Леонардо не подумал о преломлении света. Этот человек изучал линзы и даже оставил записные книжки по оптике. И такой человек проигнорировал рефракцию, когда писал хрустальную сферу? Это не сходится.]

Ли Джун тоже кивнул. Кто-то, кто писал настолько великолепные вещи, мог забыть такое, - это не имело смысла.

-[Но… сколько, говоришь, она стоит?]

-Нуна, сколько стоит эта картина?

-Четыреста пятьдесят миллионов долларов. Самая дорогая картина из когда-либо проданных. Так что, э-э… этого хватило бы, чтобы ты мог есть по тысяче гамбургеров в день до конца жизни и всё равно остались бы деньги?

Рот Ли Джуна приоткрылся, Джису тихонько улыбнулась:

-С Моной Лизой то же самое, и все работы да Винчи оцениваются примерно так же высоко. Потому что он величайший художник в истории человечества.

-[Правда. Это факт, который никто не может отрицать.] - Тень тоже кивнул.

-…Я тоже хочу писать как этот человек.

-[Ой-ёй!] - Тень хлопнул себя по голове, будто стряслась беда.

Джису рассмеялась.

-Джун, говорят, даже да Винчи требовались годы, чтобы закончить одну картину. Писать как он - тебе тоже будет нелегко, знаешь?

-[Эй, эй, Джису права. Этот человек - не из тех, кого может копировать кто попало. Когда станешь чуть постарше… да он даже не слушает.]

Ничто больше до мальчика не доходило. Ли Джун уже шагнул в мир Леонардо да Винчи - он не мог слышать даже того, что говорил Тень.

С того дня Ли Джун днями не смотрел ни на что, кроме да Винчи, он держал альбом рядом с собой, даже когда ел.

-Джун, мы не читаем книги за столом.

Соён бросила на него взгляд. Ребёнок закрыл книгу, но в ту же секунду, как доел, открыл её снова. Это немного напомнило о днях в Пусане - как мама ругала его за то, что он разглядывал журнальные картинки за едой.

-[Такое чувство, будто мы снова в Пусане.]

Тень думал о том же, а в словах кольнула ностальгия.

Два дня спустя, в четверг, Джису пришла снова.

-Джун, хочешь сегодня выйти?

-Нуна, посмотри на это.

Ли Джун снова открыл альбом - «Иоанн Креститель».

-Здесь фон совсем чёрный. Но кожа этого человека будто всплывает из него.

-Ты прав. Это немного напоминает Караваджо.

-А что такое Караваджо?

-Художник, который использует сильный свет на тёмном фоне. Но да Винчи был первым, а позже Караваджо довёл до более крайней степени.

[[image:/storage/reader-images/104804946ed47b192d8f4e9222d6c36ab693ac38.jpg]]

Глаза Ли Джуна расширились.

-О нём тоже есть книга?

Джису порылась в альбомах на полу и вытащиla том Караваджо.

-Вот этот.

Ли Джун посмотрел на обложку тома Караваджо: тёмный фон, ослепительный свет. На мгновение поразительная обложка похитила его внимание. Но сейчас да Винчи был на первом месте.

-Это потом. Сначала - это.

Ли Джун снова открыл том да Винчи. Джису села рядом с улыбкой и читала вслух всё, на что показывал Ли Джун. Шестилетний ребёнок, который днями вглядывался в одну и ту же книгу, - когда дело касалось живописи, он никогда не уставал.

В тот же день, после полудня, когда Джису ушла, Ли Джун наконец сел перед холстом. Днями он наблюдал да Винчи - восхищался, был тронут, анализировал, теперь настал его черёд попробовать самому.

Он взял карандаш, сначала - набросок на холсте, рисовал, глядя на Мону Лизу на обложке книги. Ли Джун уже пробовал Мону Лизу в альбоме для практики. Очертания, нос, глаза, рот, линия челюсти - он наметил формы карандашом, получилось неплохо. Композиция Моны Лизы легла на холст карандашными линиями.

Он растёр пальцем пространство между носом и щекой. Когда карандашная пыль растеклась, граница размылась - смягчилась, растворилась, совсем как у настоящей Моны Лизы.

-[О,] - Тень подался ближе, чтобы посмотреть. - [Это совсем неплохо.]

Он растёр и края губ - граница исчезла. Тень под глазами - тоже. Линию челюсти - тоже. По мере того как карандаш размазывался, проступало что-то вроде дымки - именно так, как он практиковался в альбоме.

Ли Джун кивнул и приготовил масляные краски - выдавил краску на палитру. Тот же холст - поверх карандашного наброска он кладёт краску. Граница между носом и щекой - надо растворить эту часть. Он написал её тонко, как лессировку, положив один слой.

-Опять ждать?

-[Да. Пока не высохнет.]

Ли Джун отложил кисть, ведь так же было и с лессировкой, когда он писал небо, - ждал долго. И ждать было нетрудно: чем дольше он ждал, тем глубже становился цвет. Это того стоило.

На следующий день краска высохла. Мальчик добавил второй слой - тоньше, почти прозрачный, и снова дал высохнуть. В тот же вечер - третий слой. Граница немного размылась, но не растворилась, это было не так, как вчера, когда он растирал карандаш: карандаш растворился за один проход, а с маслом, сколько бы слоёв он ни накладывал, граница оставалась. Она не превращалась в дымку, как у Моны Лизы, - просто размытая граница, и всё.

-[Может, попробовать ещё тоньше?]

Следующее утро - четвёртый слой, и ещё тоньше - такой тонкий, что невозможно было сказать, есть ли там вообще краска, но ничего не изменилось.

Ли Джун переводил взгляд с холста на альбом и обратно. Нос и щека Моны Лизы, нос и щека на его собственном холсте. Принцип должен быть одним и тем же - тонкое наслоение одно и то же, и всё же мальчик не мог понять, что именно отличается.

-Как это делается?

Спросил Ли Джун, повернувшись к Тени. Он редко спрашивал Тень так прямо.

-[Это… я и сам толком не знаю.] - Но и Тень не мог дать ясного ответа. - [Я из тех, кто выводит линии, понимаешь. Резко ставить границы и строить форму внутри них - это мой путь. Я изучал да Винчи, конечно, но избавляться от границ…]

-Значит, даже ты не знаешь.

Ли Джун кивнул. Были вещи, которых не знал даже Тень, - ничего не поделаешь.

-[У-у, и зачем только тот, кто делал эту книгу, поставил Леонардо прямо в начало…] - Тень ворчал про себя. Из всех, кого можно было бы имитировать первым, - Леонардо да Винчи. Это переходило все границы, и с большим запасом. Конечно, создатель наверняка не имел в виду ничего подобного - шестилетний читает книгу и пытается копировать шедевр. Кто делает книгу, думаЯ о таком? Для создателя, который просто расставил тома в хронологическом порядке художников, это был не слишком-то справедливый упрёк.

-Так что же мне делать?

-[Джун, подражать Леонардо да Винчи ещё слишком рано. Практикуйся больше, и, когда вырастешь, ты придёшь к этому естественно. Сейчас это чересчур.]

-Но я хочу сделать это сейчас.

Ли Джун обычно говорил мало, но когда дело касалось живописи, он упирался с какой-то странной настойчивостью. И эту настойчивость Тень не мог сломать - так было с тех самых пор, как он рисовал мелками.

-[Тогда… почему бы не спросить учителя Кима? У тебя ведь сегодня урок, да? Может быть, он покажет тебе как.]

-Ладно.

Ли Джун послушно кивнул. Тень благополучно переложил эту трудную задачу на учителя мальчика. У Тени не хватало самоуверенности, чтобы взять на себя смелость учить картинам Леонардо да Винчи. Он был из другого мира, ни Ли Джун, ни кто-либо в мире не может ему подражать.

Но… Тень хотел увидеть это - «Джоконду», написанную Ли Джуном. Картину Ли Джуна, которая воспроизвела бы работу кисти бога.

-[…Может ли такое когда-нибудь случиться?]

Невозможно, абсолютно. Даже думая так, Тень - […] - чувствовал, как внутри тянется тонкая нить надежды.

1. Вообще ученые проводили 3D моделирование, и пришли к выводу, что если сфера на картине "Спаситель мира" полая, и её стенки очень малой толщины, то искажение бы не было. Но, на мой взгляд, это больше походит на постдикцию.

Разговоры с переводчиком:Ух наконец-то глава куда можно вставить больше картин!

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Так вышло, что тот день был субботой, а значит, во второй половине дня - урок.

Кабинет профессора Ким Ёхана.

Как всегда, Джун протянул ему свой альбом, профессор перелистывал страницу за страницей, проверяя каждую.

-Учитель.

-М-м.

-Как делают сфумато?

Ким Ёхан оторвал глаза от альбома.

-Где ты о нём услышал?

-Мне рассказала нуна Джису. Она сказала, это значит «исчезать как дым».

-Верно. Так зачем спрашиваешь?

Джун перевернул несколько страниц назад, и появилась Мона Лиза, нарисованная карандашом. Контур был намечен, и виднелись следы того, как он растёр пальцем пространство между носом и щекой, чтобы растворить границу, и края губ тоже, и линию челюсти. Мягкие переходы образовались там, где растеклась карандашная пыль. Это было не идеально, но замысел читался ясно.

Ким Ёхан поднял альбом и поднёс к глазам.

-…Ты это нарисовал?

-Да.

-Это не было заданием.

-Я скопировал из книги.

-Книги?

-Тех, что вы прислали мне на день рождения, учитель. Леонардо да Винчи.

Ким Ёхан не опускал альбом, он всматривался ещё пристальнее. Было видно, что мальчик изучал да Винчи из книги и воспроизвёл это по-своему.

-Карандашом получается, когда я растираю, граница исчезает.

-Да… я так и думал, что получится.

-Но маслом не выходит. Я пишу тонко, даю высохнуть, пишу снова, даю высохнуть. Сделал три раза - ничего не тает, просто становится мутно.

Ким Ёхан глубоко откинулся в кресле. Этот крошечный ученик уже пытался подражать да Винчи, какова дерзость.

-Ну, конечно, не тает.

-Почему?

-Карандаш физически смешивает частицы. Трёшь пальцем - и графитовые крупинки растекаются по бумаге и смешиваются прямо на месте, поэтому всё происходит за один раз.

Джун склонил голову.

-Масляная краска - другое дело. Сфумато - это не растирание краски, ты должен наращивать слои, и трёх слоёв, как ты сделал, совсем недостаточно.

-А сколько тогда?

-Десятки. Каждый такой тонкий, что почти невидим, слой за слоем, пока свет не начнёт проходить между ними и границы не станут выглядеть так, будто они тают.

-Свет?

Свет проходит между слоями, и границы выглядят растворёнными? Он не совсем понял, но это ощущалось немного иначе, чем лессировка.

-Масляная краска полупрозрачна, нанеси её тонко - и свет проходит насквозь. Этот свет отражается от нижнего слоя, поднимается обратно и выглядит так, будто смешивается с цветом верхнего слоя. Это твой глаз смешивает, а не краска.

Джун слушал с полуоткрытым ртом, слушал, но до конца не понимал.

-Смешивание карандашом - это смешивание материалов. Масляное сфумато - это смешивание света. Принцип совершенно разный.

-Значит, если я наращу больше слоёв, получится?

-В теории - да.

Ким Ёхан скрестиl руки.

-Ты знаешь, сколько лет да Винчи потратил на одну только Мону Лизу?

-Нет.

-Минимум четыре. Некоторые учёные говорят - шестнадцать.

Джун не мог в точности представить, как долго это, но он понимал: это ужасно много.

-День, чтобы положить один слой и дать ему высохнуть. Десятки слоёв - десятки дней. И это не делается за один приём: пишешь, проверяешь, и если не так - пишешь снова. Он повторял это сотни раз.

Джун слушал тихо. Ким Ёхан понизил голос.

-Джун, это не то, чем тебе стоит заниматься сейчас.

Лицо Джуна помрачнело.

-Ты всё ещё строишь основы. Ты только начал пользоваться лессировкой, и импасто у тебя ещё требует работы. Сфумато - после всего этого, и ещё долгий путь спустя.

-…Но я хочу.

-Я знаю, что ты хочешь.

Ким Ёхан снова посмотрел на карандашную Мону Лизу в альбоме. Это была не просто копия Моны Лизы - это была попытка подражать самой технике да Винчи.

-Я не говорю тебе не рисовать это никогда. Я говорю: нарисуй это позже, когда наберёшь основы, которых требует сфумато.

-А когда я смогу? Какие основы нужны для сфумато?

Ким Ёхан тихо усмехнулся. Тот самый ребёнок, который проявлял бесконечное терпение во время работы над лессировкой, теперь горел желанием писать сфумато прямо сейчас.

-Джун, те три слоя, что ты нарастил, - что было под ними?

-Под ними?

-Ты просто сделал набросок на холсте и сразу начал писать, да?

-…Да.

-А подмалёвок?

Джун ничего не ответил, у него был вид человека, который впервые слышит слово «подмалёвок».

-Хочешь, я скажу тебе, почему сфумато не вышло?

Джун кивнул.

-То, что ты только что делал, - это накладывал цвет на ничто. Никакой светотени, никакого решения, где форма светлая, а где тёмная, - ты сразу пошёл к цвету.

-…

-В таком состоянии, сколько бы ты ни наращивал тонко, ты не можешь растворить границы. Потому что снизу нет светотени, которая бы это держала. Ты пытался растворять границы, когда растворять было нечего.

Ким Ёхан взял карандаш, вытащил лист бумаги и мгновенно нарисовал круг. Тёмный слева, светлый справа - он заштриховал его одним цветом, ухватив только светотень. Это выглядело как сфера.

-Вот это - подмалёвок.

-Подмалёвок?

-Прежде чем класть цвет, ты сначала пишешь одним цветом и задаёшь только светотень. На холсте ты не просто делаешь набросок - ты кладёшь краску в один цвет. Ты заранее решаешь, прямо на холсте, где всё светлое, а где тёмное.

Джун напряжённо следил за рукой Ким Ёхана.

-Когда это сделано, ты кладёшь цвет поверх - бесконечно тонко. Светотень снизу держит всё, так что наверху тебе остаётся думать только о цвете и границах.

-И тогда сфумато получится?

-Не сразу, но без этого - никогда.

Ким Ёхан положил лист перед Джуном.

-Когда ты писал «Небо», ты мог сразу погрузиться в лессировку без всякого подмалёвка. У неба нет формы - ты просто наращиваешь цвет.

-Да.

-Лицо - другое дело, ибо есть нос, есть щёки, есть рот. Где есть форма - должна быть светотень. Без светотени ты не можешь растворить никаких границ. Ты пытался растворять границы, когда растворять было нечего.

Джун тихо смотрел на одноцветную сферу, которую нарисовал Ким Ёхан.

-Учитель, мне нужно выучить это сначала?

-Да.

-Если я это выучу, я смогу делать сфумато?

-Долгое время спустя.

-Долгое время спустя - это сколько?

Ким Ёхан усмехнулся, насколько же сильно ребёнок этого хотел?

-Зависит от того, как быстро у тебя получится. Может быть, год, может быть, десять.

Глаза Джуна изменились - это были те же глаза, что и когда он впервые открыл лессировку, глаза человека, готовящегося принять вызов.

-Я хочу начать прямо сейчас.

-Вечно ты спешишь.

Ким Ёхан ещё раз посмотрел на карандашную Мону Лизу в альбоме. То чувство, когда видишь работу мастера и хочешь её скопировать, люди называют вдохновением. В этом ребёнке вдохновение всегда било через край, но направить это вдохновение в нужное русло - его работа как учителя.

Ким Ёхан достал с полки белый гипсовый цилиндр.

-Это твоё домашнее задание на эту неделю. Нарисуй его со светотенью, столько раз, сколько сможешь, именно с этого начинается подмалёвок.

Джун кивнул.

-Если я это сделаю, я смогу писать как да Винчи?

-Если бы это было так просто, все бы уже побежали это делать!

Дома Джун вынул гипсовый цилиндр из сумки. Он был белым и гладким - размером примерно в две ладони, в нём чувствовалась тяжесть, и Джуну пришлось держать его обеими руками.

Он поставил его на стол.

-Тётя, можно мне это одолжить?

-Лампу? Зачем?

-Свет должен падать только с одной стороны.

Соён принесла свою рабочую лампу и установила её для него. Джун поставил лампу слева от цилиндра, и когда свет засиял, поверхность цилиндра изменилась. Левая сторона стала яркой, середина - полутоном, правая - тёмной. А у края тёмной стороны появилась слабая полоска яркости - это отражённый свет. На столе же внизу вытянулась длинная тень.

Джун открыл альбом и взял карандаш, нарисовал длинный вытянутый овал - контур цилиндра. Потом начал штриховать: слабо слева, всё темнее к правому краю.

-[Это, может, и выглядит просто, но не будет таким уж лёгким,] - Тень заглядывал ему через плечо. - [Полутон, где свет переходит в темноту, - вот что трудно. Нельзя, чтобы темнело слишком быстро, и нельзя, чтобы темнело слишком медленно.]

Джун рисовал без единого слова, он положил карандаш плашмя и штриховал широкими движениями, меняя нажим.

Первая попытка. Полутон получился слишком резким - прыжок от света прямо в темноту. Вырвал лист.

Вторая попытка. На этот раз слишком бледно - тёмная сторона не проступила. Вырвал лист.

Третья.

-[Не забудь про отражённый свет. Прямо рядом с самым тёмным местом есть немного яркого.]

Джун снова посмотрел на цилиндр. Так и было: рядом с самой тёмной гранью свет отражался от стола и потаённо светился.

Он вырвал и третий лист и начал четвёртый.

Соён зашла на кухню и заглянула в комнату. Гипсовый цилиндр, лампа, альбом, три вырванных листа бумаги, и Джун с карандашом в руке, сверлящий цилиндр взглядом.

-Джун, что это?

-Цилиндр.

-Зачем ты его рисуешь?

-Домашнее задание.

-Домашнее задание? Учитель задал?

-Да.

Соён снова посмотрела на сцену на столе. Джун выиграл Гран-при Национального детского художественного конкурса - общее первое место среди дошкольной, младшей и старшей групп, и вот теперь он рисует гипсовый цилиндр. Соён и сама когда-то в студенческие годы нарисовала немало цилиндров - это была самая базовая основа. И вот Джун рисовал его, при том не меньше трёх листов бумаги валялись поодаль, - мальчик порвал их, потому что они были недостаточно хороши для него.

Смех чуть не вырвался из уст тёти, но вместе с тем к горлу подступил ком.

«Профессор Ким Ёхан и правда нечто». Такой учитель, который говорит ребёнку, выигравшему общий гран-при, идти рисовать цилиндры. Ребёнок, который перепрыгивает через несколько ступеней разом, и Ким Ёхан заполнял у такого ребёнка недостающие куски - основательно, не оставляя пробелов. При всём стремительном росте Ли Джун мог бы вырасти шатким в определённых нюансах. Ким Ёхан убирал эту хрупкость в зародыше. Это был учитель, без которого Джуну было не обойтись.

Соён тихо закрыла дверь и вышла.

-[Подмалёвок, значит. Положи светотень снизу, а с границами разбирайся сверху. Мне никогда не приходилось так работать - линия всё решала за меня.]

Тень говорил, будто оправдываясь. Потому что до сих пор он никогда не рассказывал Джуну о таких вещах, но Джун не ответил продолжая рисовать.

-[Но если ты хочешь делать сфумато - это правильный путь. Мой метод здесь просто не сгодится. Я признаю, метод учителя Кима - верный. Это и называется - подход по учебнику.]

Тень бормотал, ворча без особой причины. Джун остановил карандаш и посмотрел на него. Два больших ярких глаза.

-[Ч-что? Почему ты на меня так смотришь?]

-Ты тоже хочешь этому научиться, Тень?

Джун поднял альбом - цилиндр с проработанной светотенью, основы подмалёвка.

-[…Пожалуй, откажусь,] - Тень отвернул голову. - [У меня свой способ делать вещи.]

В его голосе не было энергии.

Джун склонил голову.

-Тень, тебе не нравится да Винчи?

-[Что?!] - Тень, только что такой поникший, подскочил. - [Леонардо - величайший художник в истории! Не нравится? Что за нелепые слова!]

-Тогда почему ты не писал как да Винчи?

Это был искренний вопрос. Величайший человек, человек, написавший самую дорогую картину - Леонардо да Винчи. «Так почему ты не писал так, как он?» - это не было ни выпадом, ни оскорблением - просто вопрос, заданный из чистого любопытства.

Тень сжался, будто сворачиваясь в себя, и заговорил:

-[…Если бы я писал как Леонардо, я бы стал всего лишь художником, который копировал, а не художником, у коего было настоящее «я».]

Джун моргнул.

-[Леонардо да Винчи - велик. Величайший в мире. Но если бы я писал как он, в конце концов я бы просто жил как тень Леонардо. Я не хотел этого, я не хотел быть ничьей тенью.]

Голос, пропитанный глубоким сожалением. Он поднял палец, будто собираясь что-то нарисовать в пустом воздухе.

-[Я хотел написать картину, которая была бы только моей. Линию, которую никто никогда не рисовал, линию, которую мог исполнить только я…]

Голос Тени был тих - ни следа обычной бравады, ни грамма ворчания.

-[Не знаю, была ли это правильная дорога… но я хотя бы пытался её найти.]

Тень уронил поднятую руку.

Джун долго смотрел на Тень, потом сказал:

-Мне тоже нужно её найти?

-[…Найти что?]

-Линию, которую могу нарисовать только я.

Тень беззвучно усмехнулся.

-[Ты уже ищешь её.]

Белые глаза Тени изогнулись в круглые полумесяцы.

-[Путь, по которому ты идёшь сейчас, - по нему никто никогда не шёл, я ручаюсь за это. Линия, которую ты нарисуешь в самом конце, будет линией, которую никто не сможет скопировать. Линия, которую может нарисовать только Джун, - картина, которую может написать только Джун!]

Джун мгновение смотрел на Тень, потом кивнул. Он снова взял карандаш. Четвёртый цилиндр - слабо слева, медленно, медленно, всё темнее.

Солнце садилось.

Теперь только свет лампы освещал цилиндр. Сфумато было ещё далеко, но теперь он знал направление, учитель показал ему, и Тень поручился за это. Этого было достаточно.

Если дорога, по которой он шёл сейчас, была верной, - когда-нибудь он придёт. Придёт к линии Леонардо да Винчи.

Разговоры с переводчиком:

И добавить-то нечего. Прекрасная глава.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Хан Соён с самого утра не отлипала от ноутбука. Обновить, подождать, снова обновить. Но страница, которую она ждала, упорно не хотела обновляться. Доска объявлений «47-й Национальный детский художественный конкурс»: последней записью было расписание конкурса, вывешенное довольно давно. День объявления победителей значился сегодня, но когда именно оно появится - неизвестно: то ли утром, то ли днём.

Соён работала над раскадровкой следующего эпизода вебтуна, нажимая «обновить» в каждую свободную минуту.

Так наступил полдень.

-…Появилось!

Наконец-то вывесили новую запись: «Объявление победителей 47-го Национального детского художественного конкурса». Соён щёлкнула по ней не медля ни секунды.

[Объявление победителей 47-го Национального детского художественного конкурса]

Дошкольная группа - Гран-при: Ли Джун (5 лет)

Младшая школьная группа - Гран-при: Ким Минджун (3 класс)

Старшая школьная группа - Гран-при: Ю Хана (4 класс)

…

Общий Гран-при (Гран-при всего конкурса): Ли Джун, дошкольная группа

Соён долго вглядывалась в экран. Это был результат, который она уже знала - знала уже две недели, и всё же видеть слова, закреплённые на экране, было совсем иначе.

«Ли Джун».

Это было по-настоящему. Имя её племянника стояло под общим Гран-при, под самой важной наградой всего конкурса.

-Джун! Джун!

Она побежала в соседнюю комнату. Ли Джун, как раз наносивший подмалёвок на холст, вздрогнул и обернулся.

-Что?

-Джун! Ты выиграл Гран-при!

-Гран-при?

На пустое эхо племянника тётя ответила голосом, густым от слёз:

-Художественный конкурс, куда ты отправил «Небо»! Ты занял первое место - общее первое место! Это Гран-при.

-…Первое?

-Да, первое. Наш Джун - первый.

-Понятно…

Вот и всё. Глаза Ли Джуна тут же вернулись к холсту. Соён сжала его щёки ладонями и повернула его лицо к себе.

-«Понятно»? Что за реакция такая! Ты должен быть на седьмом небе от счастья!

-Да, я счастлив.

Ли Джун произнёс это, сложив губы в рыбку.

-Знаешь, ты совсем не выглядишь радостным.

Ли Джун склонил голову. Что его картина была настоящей, что его «Небо» признали люди - это было приятно, но это не взбудоражило его так, как тётю.

-Тётя, ты рада?

-Конечно, рада! Мой племянник занял первое место! Я самый счастливый человек на свете!

Только тогда Ли Джун слегка улыбнулся. Соён сгребла его в объятия.

-В кого же ты такой? Ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь!

-Разве ты не рада, тётя?

-Говорю же, рада!

-Тогда почему ты умрёшь?

-Вот! Именно поэтому ты и сводишь меня в могилу!

Соён крепко держала его, и прошло немало времени, прежде чем она наконец отпустила. Когда Ли Джун поднял глаза, глаза тёти были полны слёз.

-Джун, что ты хочешь поесть? Сегодня тётя угощает - всё, что захочешь.

-Всё?

-Ага. Всё!

-Тогда тонкацу.

-Договорились. Сегодня на обед - тонкацу!

Соён пошла делать заказ.

И тут Тень, который до того сжался в комочек, подскочил.

-[А-а-а-а!]

Ли Джун подпрыгнул и снова обернулся.

-[Ого-го! Первое! Общее первое! Джун, она сказала, мы первые! Ого, как будто звёзды с неба падают!]

Тень кружился вокруг него.

-[Они все признали! Все увидели! Я же говорил тебе, правда? Твоя картина - лучшая!]

Ли Джун смотрел на Тень и улыбался. Он был счастливее его самого - как это похоже на Тень, подумал мальчик.

-[Ждали сто лет - и оно того стоило!]

-Тебе сто лет, Тень?

-[Это просто фигура речи!]

Прекратив кружиться, Тень устроился на месте.

-[Ладно, так или иначе, всё получилось. Первый шаг - успех. Мне никогда не нравилась идея ставить оценки детским картинам, но если мы на первом месте - это другое дело.]

Тень успокоился и тихо заговорил:

-[Раньше я думал, что среди людей, которые ставят оценки искусству, нет ни одной порядочной души. Но, может быть, в нынешнем веке совесть художника всё ещё живёт. И это тоже благодаря тем порядочным взрослым, что окружают тебя.]

-М-м.

Видеть Тень таким довольным было приятно и Ли Джуну. Тётя, Тень - оба радовались больше, чем он сам, получивший награду, и это делало его счастливее, чем сама награда.

-[Давай вернёмся к тому, чем занимались. Помнишь, чему учил учитель Ким? Подмалёвок маслом - это когда пишешь одним серым тоном, задавая только светотень. Карандашом ты управляешь ею силой нажима, а маслом - количеством краски и соотношением медиума. Нужно добиться этого, прежде чем даже пробовать сфумато.]

На холсте был набросок цилиндра, который он рисовал снова и снова уже несколько дней. Теперь настало время проложить светотень маслом.

-М-м.

Он коротко кивнул и взялся за кисть. Приз - призом, живопись - живописью. Выиграть награду не значило сидеть и почивать на лаврах. Ли Джуну предстоял ещё долгий путь.

Вернувшись в свою комнату, Соён позвонила в Пусан - поделиться счастливой новостью с родителями Ли Джуна. Долгие гудки, и трубку никто не взял. Час был горячий - обеденное время. Соён повесила трубку и набрала телефон зятя. На этот раз тоже долговато, но всё же трубку взяли.

-Да, Соён, что случилось?

Голос зятя, густой от пусанского акцента. Резкость в нём была безошибочной - завал, нет времени на болтовню по телефону. На заднем плане слышался стук посуды и гул посетителей.

-Объявление вышло.

-Объявление? Какое объявление?

-Художественный конкурс Джуна, тот, о котором я вам рассказывала.

-А.

Пауза. Потом донёсся вопрос:

-…Ну и как?

Немного напряжённый голос. Даже её зять, крепкий пусанский мужчина, на этот раз, кажется, был слегка взволнован.

Соён сообщила новость, переполненная радостью:

-Он выиграл общий Гран-при, Гран-при всего конкурса! Джун - номер один среди всех детей страны!

Снова пауза, когда ответ наконец прозвучал, в нём была дрожь.

-…Правда? Гран-при?

-Я же говорю! Общее первое место, среди дошкольной, младшей и старшей групп - среди всех.

-Ну… это хорошо. Передай Джуну, что он молодец.

Сухо, грубо, но всё же радость, спрятанная внутри, плыла хоть и скрытыми, но густыми красками.

-Дорогая! Дорогая, иди сюда!

И на том конце провода загремел голос её зятя.

-Что? Я занята, ну что ещё?!

-Джун! Джун выиграл Гран-при! Общий детский Гран-при!

-Правда?!

-Да! Общее первое! Первое во всей стране!

-Ой-ой-ой! Что же это такое!

Со стороны кухни донёсся звук чего-то упавшего.

-Ой, суп, суп убегает!

-Забудь про суп! Возьми трубку, это Соён.

На другом конце провода воцарился хаос. Соён держала телефон у уха, улыбаясь, а в носу так и щипало.

Через мгновение в трубке раздался запыхавшийся голос матери Джуна.

-Соён!

-Да, сестрёнка.

-Джун выиграл Гран-при? Это правда?

При взволнованном голосе сестры сердце Соён тоже наполнилось.

-Правда, говорю же. Только что появилось на сайте. Гран-при дошкольной группы - Ли Джун! Общий Гран-при, Гран-при всего конкурса - Ли Джун!

-Боже мой, наш маленький Джун!

Голос матери сорвался в рыдания.

-Соён, тебе было так тяжело. Если бы не ты, как бы Джун вообще попал в Сеул, чтобы рисовать?

-Да ничего, это Джун молодец.

-Ой, а где он сейчас? Он рядом? Дай ему трубку на секундочку.

-Да, секунду. Джун!

Соён зашла в соседнюю комнату и протянула телефон Ли Джуну, занятому холстом.

-Джун, это мама, поговори.

Ли Джун на мгновение моргнул, потом отложил кисть и взял телефон.

-Мама?

-Джун!

Голос матери срывался.

-Джун, мальчик мой...

-Мама...

-Ты выиграл Гран-при? Так говорит тётя?

-Да.

-Молодец, мальчик мой, ты так хорошо справился.

Ли Джун крепко сжал телефон обеими руками.

-Мама.

-Да, Джун, говори, расскажи маме всё.

-…Мама.

Ли Джун и сам не знал, что хочет сказать, ему просто хотелось позвать её. На другом конце провода его мать смеялась и плакала одновременно.

-Ой, милый мой, мама так скучает по тебе.

-…Я тоже.

Голос дрогнул, он не понимал почему. Они ведь и раньше много раз говорили по телефону, но сейчас, слыша голос матери, его собственный почему-то дрожал.

-Джун, тебе трудно там, в Сеуле? Тётя хорошо о тебе заботится?

-М-м.

-Слушайся тётю, и не забывай чистить зубы. А если она будет к тебе придираться - ты маме на неё нажалуйся, хорошо?

-Сестрёнка! Ничего я такого не делаю!

Тётя Соён, которая шмыгала носом и подслушивала рядом, возмутилась. Даже вытирая глаза, она улыбалась.

-Наш Джун, мама так скучает по тебе. Люблю тебя, мальчик мой.

-М-м.

Так странно... ему хотелось, чтобы мама была прямо здесь, рядом.

-Ладно, хватит, дай-ка я поговорю с ним.

С другого конца донёсся голос отца. Низкий, спокойный, и что-то сжалось в груди - иначе, чем при голосе мамы.

-Ну что, дай ещё секундочку.

-Еда стынет. Иди разноси тарелки.

-Тьфу, ладно! Джун, передаю трубку папе.

Голос матери отдалился, потом раздался звук передаваемого телефона.

-Это ты, Джун?

Грубый голос, но в груди стало тепло.

-Пап.

-Молодец.

Коротко, но в этом слове было очень много чувств, и Ли Джун это знал.

-Я знаю, что не много для тебя сделал, но ты же знаешь, что я всегда о тебе думаю, да?

-М-м.

-Хорошо. Учись живописи усердно. Если что-то понадобится - скажи тёте, а папа позаботится.

-Да.

-Ладно, скоро ещё поговорим.

Звонок оборвался.

Ли Джун стоял неподвижно, всё ещё сжимая телефон. Его ясные глаза медленно наливались слезами.

-Ой?

Соён, всё ещё шмыгая носом, заглянула ему в лицо.

-Ты плачешь, Джун?

Это было лицо мальчика, готового вот-вот расплакаться, но Ли Джун сдержался.

-…Я не плакал.

-Нет, плачешь. У тебя глаза совсем красные.

-Не красные.

-Ой-ой-ой, Джун плачет!

Соён подняла шум.

-Ты всё время спрашиваешь меня: «Тётя, почему ты плачешь?» - а теперь посмотри на себя: сам плачешь!

-…Я не плакал. Тётя, выйди.

Ли Джун оттолкнул тётю - вон из комнаты.

-Джун! Погоди, эй!

-Мне надо писать.

-Джун, прости, тётя больше не будет тебя дразнить.

Соён, которая притворялась, будто слабые толчки племянника оттесняют её, извинилась - слишком поздно - и сгребла его в объятия.

-Прости, что дразнила. Просто ты такой милый, что я не удержалась.

-Ладно.

-Тихо, тихо, мой хороший мальчик.

Соён прижала его к себе и гладила по спине, нежно, снова и снова. Сопротивление Ли Джуна ослабло. Было тепло, так, будто его обнимает мама.

-Мама…

Слово вырвалось само собой, и именно у Соён перехватило дыхание. Слёзы падали из её глаз, капля за каплей.

-Да, Джун, если хочешь плакать - плачь. Если скучаешь по маме - плакать можно.

Она просто обнимала ребёнка, тихо поглаживая маленькую спину.

-М-м…

Так, в объятиях тёти, Ли Джун ещё какое-то время думал о матери. Соён держала племянника долго-долго.

-Тётя спросит, смогут ли твои мама и папа приехать на церемонию награждения. Хорошо?

Ребёнок, написавший нечто настолько поразительное, и всё же - просто маленький мальчик.

-[…После слёз линии выходят дрожащими.]

-Я не плакал.

Он снова стоял перед холстом. Ли Джун метнул на Тень сердитый взгляд.

-[Ладно, ладно.]

Ли Джун упрямо сжал рот и снова начал писать цилиндр. Кисть на миг дрогнула, потом выровнялась.

-[Джун.]

-М-м.

-[Взрослые рады от всего сердца - тому, что ты сделал. Каждый из них радуется больше, чем своим собственным делам.]

-…М-м.

-[Когда у тебя что-то получается, люди вокруг тоже радуются, и от этого радуешься ты сам, правда? Не забывай это чувство, прямо сейчас.]

-…М-м.

Тень хотел научить его - радости быть признанным людьми, счастью, которое приходит от живописи. И поэтому хотел помочь этому ребёнку писать счастливее.

-[Потому что это было моим желанием.]

Чтобы дорога впереди у этого ребёнка была наполнена только счастьем. Чтобы он построил будущее, не похожее на его собственное. Тень молился об этом от всего сердца.

1. Тонкацу - это популярное блюдо японской кухни, представляющее собой сочную свиную отбивную в хрустящей панировке из сухарей панко, обжаренную во фритюре.

[[image:/storage/reader-images/99f993ada4fd8fec7fc14c38e019a424731d8d31.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Отчего-то я очень даже могу понять, какие эмоции испытали персонажи, когда Ли Джун получил гран-при. Я что-то похожее чувствую, когда кто-то пишет комментарий на тайтл, ставит лайк и оценку :)

Да... тоска по родителям, знакомое чувство.

Благодарю за то, что читаете.

На следующий день после объявления победителей начали выходить статьи.

[Национальный детский художественный конкурс: самый юный обладатель Гран-при в истории… ребёнок всего пяти лет]

[«Гран-при дошкольной группы забирает общий Гран-при?» - художественный мир гудит]

[Пятилетний выигрывает Гран-при с масляной картиной: беспрецедентный результат вызывает споры]

Поначалу это были маленькие статьи - в основном короткие заметки в отраслевых изданиях и новостях об образовании. Днём позже эта история поднялась на главную страницу портала, ещё через день о ней говорили в телевизионных новостях.

«Пятилетний ребёнок выиграл Гран-при Национального художественного конкурса. Ребёнку пять лет, его зовут Ли Джун. Впервые в истории конкурса Гран-при достался дошкольной группе».

В новостном сценарии, который читал ведущий, были названы только имя и возраст Ли Джуна. Фотографии его лица не было, саму картину ещё не показывали. От этого людям становилось только любопытнее. Посыпались комментарии.

-Пятилетний - маслом? На холсте?

-Да наверняка родители за него нарисовали.

-Один только Гран-при дошкольной группы уже много, а ещё и общий?

-Я слышал, его выдвинули профессор из Хонгика и сам директор Корейской художественной ассоциации. Хорошие связи.

-Почему бы просто не показать картину?

-Может, им есть что скрывать?

Эту историю подхватили и художественные YouTube-каналы. Первым выложил видео ютубер под ником «Дядюшка из арт-студии» - сто двадцать тысяч подписчиков. Среди корейских художественных ютуберов это был довольно заметный канал. На превью видео красовались крупные буквы: «Пятилетний получает Гран-при? Такое вообще возможно?».

В видео ютубер качал головой.

-Пятилетний писал маслом? На холсте? И не просто Гран-при дошкольной группы, а общий Гран-при? Тут что-то не так.

На экране сменялись фотографии прошлых победителей детского конкурса: мелки, акварель, цветные карандаши - всё нарисовано на альбомных листах.

-За всю историю дошкольной группы там не было ни одной масляной картины. Даже в старшей группе масло редко берёт Гран-при, а пятилетний это сделал? Посмотрите на рекомендателей - профессор Хонгика и директор Корейской художественной ассоциации. Честно говоря, с такой поддержкой награду дали бы за что угодно.

Комментарии спешили согласиться.

-Взрослые наживаются, прикрываясь ребёнком.

-Да Корейская художественная ассоциация просто фабрикует звезду?

-Неудивительно. В Корее нет ни одной ассоциации, которая бы работала как надо.

Конечно, были и более осторожные голоса.

-Разве не нужно сначала увидеть картину, прежде чем судить?

-Не разносите с ходу. Посмотрите на картину, потом решайте.

-Я в этом споре нейтрален.

Несколько дней спустя другой канал выложил видео. На этот раз - канал художественной критики: тридцать тысяч подписчиков. Небольшой, но влиятельный.

-Я слышал это напрямую от человека, участвовавшего в судействе. Он попросил об анонимности.

На экране появились субтитры.

[Анонимный источник, участвовавший в судействе]

[Технический уровень представленной работы намного превосходит возможности пятилетнего ребёнка.]

[Были использованы техники профессионального уровня - лессировка и импасто.]

[Во время судейства высказывались подозрения в подставном авторстве, но, судя по всему, работа была пропущена под давлением некой фигуры.]

Просмотры видео росли. Как грибы после дождя плодились всё новые статьи.

[Детский художественный конкурс: «пятилетний обладатель Гран-при» - подозрения в подставном авторстве распространяются]

[Анонимный источник утверждает: «Работа прошла под давлением некой фигуры»]

[Корейская художественная ассоциация: «Законный результат судейства» - официальная позиция]

Корейская художественная ассоциация опубликовала короткое заявление: «Судейство 47-го Национального детского художественного конкурса проводилось честно, и любые возражения против результатов должны подаваться через формальную процедуру».

Разумеется, никто не подал формального возражения, но подозрения в интернете только росли.

Через неделю после объявления победителей в галерее Корейской художественной ассоциации в Инсадоне открылась выставка призовых работ. Церемония награждения должна была состояться ещё через неделю после этого. По традиции выставка всегда открывалась перед церемонией: сначала работы показывали публике, а через неделю проводили награждение.

В первый же день у входа толпились посетители. Обычно на детский конкурс приходили только семьи победителей или люди, связанные с соревнованием. Ещё никогда выставка детского художественного конкурса не собирала такой толпы. Причиной был пятилетний обладатель Гран-при - все до единого пришли из любопытства к этой картине.

Первый этаж галереи. Призовые работы дошкольной, младшей и старшей групп висели по категориям - в порядке «Награда за мастерство», «Высшая награда», «Гран-при». А на стене в самом конце галереи, под направленным светом, одиноко висел обладатель Гран-при: холст 15-го размера. «Небо». Ли Джун, пять лет, масляная живопись.

Перед картиной собрались люди.

-Это она?

-Пятилетний такое сделал?

-…Ребёнок правда это написал?

Шёпот не смолкал. Люди подходили вплотную, склоняли головы, фотографировали. Выражения лиц были разными, но всех объединяло одно: никто не мог оторвать глаз от картины. Даже те, кто скептически высказывался в сети, замолкали, увидев её вживую. В настоящей картине была сила, которую не передавали фотографии.

Небо сияло: слои лессировки, ловившие свет галереи, отдавали его обратно изнутри. Импасто облаков отражало свет и, казалось, по-настоящему светилось.

-…Красиво.

Кто-то пробормотал это - слова вырвались сами собой.

Но не все просто восхищались.

-Ну не может пятилетний такое, как ни крути.

-Разве пятилетний способен на это?

-Наверняка кто-то водил его руку, правда? Взрослый сделал подмалёвок, а ребёнка заставили только закрашивать.

Шёпот продолжался: с одной стороны - восхищение, с другой - подозрение. Сотрудники галереи устали от вопросов посетителей.

-Пятилетний правда это написал?

-Здесь только написано, что это призовая работа, мы и сами не уверены…

-Судьи проверяли это лично?

-Это, боюсь, вне нашей компетенции.

В соцсетях начали появляться фотографии - снимки картины, сделанные в галерее. Снимки в высоком разрешении разительно отличались от описаний в статьях: даже через экран чувствовалась тонкость картины.

-Видел вживую - серьёзно, невероятно. Обязательно придите и посмотрите сами. Фото не передаёт.

-Сама картина, отдаю должное, но я всё равно не верю, что это пятилетний.

-У меня художественное образование - и пятилетний написал это? Да даже собака - рассмеётся.

-Сравните с другими дошкольными работами рядом… просто жалко детей становится Т_Т

Общественное мнение раскололось: большинство признавало картину, но не могло поверить в возраст.

Известный художественный ютубер сам пришёл в галерею и снимал прямой эфир. Он простоял перед картиной десять минут, пока камера работала.

-Всем, кто смотрит: я пришёл увидеть её лично. Скажу прямо, без утайки.

Ютубер выдержал долгую паузу и заговорил:

-Картина невероятна. Честно. Этого попросту не получится отрицать. Она, наверное, привлекла бы внимание даже на взрослом конкурсе.

Короткая тишина.

-Но то, что это картина пятилетнего, я просто не могу принять.

Чат снова взорвался.

В тот же момент в галерею вошли двое. Высокий худощавый мужчина в длинном пальто, руки в карманах. Рядом, прижимаясь к нему, шла маленькая девочка: аккуратно завязанный хвост, опрятное пальто, маленькая сумка за спиной.

Художник Пён Джинхёк и его дочь, Ю Хана.

-Пап, здесь так много людей.

Хана сказала это, оглядываясь. Она приходила и в прошлом году, но такой толпы никогда не было.

-Ты права.

Пён Джинхёк коротко ответил и прошёл внутрь. У отца и дочери была одна цель - не картина Ханы, а чья-то другая: картина обладателя Гран-при дошкольной группы, а ныне - общего Гран-при, шестилетнего Ли Джуна.

В тот день, когда они увидели объявление результатов…

-Ли Джун!

Хана закричала, глядя на имя в телефоне, благо это был перерыв, обеденное время в её художественной школе.

Пён Джинхёк и сам заинтересовался, услышав результат. Пятилетний, который взял Гран-при, обойдя его дочь, ученицу старшей группы. Скандальная картина, которую пятилетний якобы написал импасто и лессировкой. Услышав результат судейства, Пён Джинхёк спросил жену, директора Ю Соджин:

-Кто был главным судьёй в этом году?

-Кан Дживон, но, судя по всему, специальным судьёй приехал мастер Со Джонхван.

-Со Джонхван?

Со Джонхван - даже Пён Джинхёк не смел поднять голову перед этим именем. Эта картина выиграла Гран-при на конкурсе, который судил Со Джонхван. Ожидания Пён Джинхёка взлетели ещё выше.

Отец и дочь вошли в галерею, миновав угол дошкольной группы с рядами рисунков - мелки, карандаши. Хана скользнула по ним взглядом и прошла дальше - смотреть было не на что. Младшая группа: на месте Гран-при висела акварель Ким Минджуна «Дождливая площадка». Неплохо, но не так хорошо, как у неё в прошлом году, оттого Хана лишь взглянула и прошла мимо.

Старшая группа, именно там висела её собственная картина - площадка на закате, масло.

-Хорошо повесили.

Пён Джинхёк произнёс это, глядя на картину дочери, улыбаясь, довольный, но ноги Ханы уже снова двинулись - к дальней стене галереи, туда, где собралась толпа. Стена Гран-при, в отличие от других углов, была забита посетителями.

Хана стала проталкиваться вперёд, но ещё до этого она увидела её издалека - холст на стене, холст 15-го размера, видимый поверх голов.

Ослепительная синева.

-…

Ноги Ханы остановились. Было ещё далеко - метров десять и между людьми виднелась лишь часть картины, и всё же девочка почувствовала: эта синева - не обычная. Под светом галереи холст будто светился изнутри. Краска сияла.

Хана взяла отца за руку - не думая. Пён Джинхёк и сам смотрел на холст. Даже издалека было ясно: это не обычная картина.

Они пошли вперёд, протиснулись между посетителями и остановились перед картиной.

Там было небо глубокой синевы. Под поверхностью наросли десятки слоёв подмалёвка, изнутри же сочился свет - казалось, небо дышит. По той синеве мерно плыли облака, тёмные снизу, сияющие сверху. Импасто мерцающе ловило свет.

Внизу было бескрайнее травяное поле, колышущееся ветром. И... маленький силуэт - чёрная фигура, две белые точки вместо глаз. Существо, глядящее в небо, стояло там.

Хана не могла оторвать глаз от холста.

-Что это...

Слова вырвались сами собой, а по коже прошла дрожь. Хана тоже писала маслом, месяцами, без отдыха: клала краску, контролировала мазки, училась смешивать цвет у отца. Но это было чем-то иным. То же масло - и всё же совершенно другая картина, чем всё, что делала она.

-Пап.

Хана позвала тихим голосом.

-…

Пён Джинхёк не ответил. Стиснув рот, он стоял, сверля холст взглядом. Его глаза начали с поверхности и ушли вглубь.

Лессировка - слой за слоем прозрачной плёнки, структура со светом, поднимающимся снизу. То, что Ротко делал с цветовыми полями в масле, эта картина делала в пейзаже.

Взгляд Пён Джинхёка переместился на облака. Импасто - толщина краски становилась количеством света, самые же яркие места были самыми густыми. Две техники сосуществовали в одном холсте, не сталкиваясь: небо создавало глубину лессировкой, облака создавали свет импасто. Свет изнутри и свет снаружи - на одной поверхности.

Пён Джинхёк шагнул ближе и посмотрел на поверхность. Небо не хранило следов кисти - слои были наложены десятки раз. В облаках мазки жили - намеренно сохранённые. Граница же - место встречи лессировки и импасто - была мягкой. Облака не были вклеены в небо: они плыли.

Рот Пён Джинхёка сжался, мысль невольно мелькнула - «Пятилетний сделал это?» Пён Джинхёк, человек, писавший всю жизнь, лауреат Премии «Художник года». Лессировку он использовал сам, импасто - разумеется, тоже, но соединить их на одной поверхности так, как здесь, - непросто. Каждую по отдельности он может. Трудность в том, что вместе они ломают поверхность: когда гладкое и шероховатое уживаются на одном холсте, единство легко рушится, но эта картина не рухнула.

И он видел, почему не рухнула. Чёрный силуэт - маленькая чёрная фигура внизу держала всю поверхность. Какими бы разными ни были небо и облака, взгляд стягивался к одной точке - туда, куда смотрел силуэт. Контраст огромного неба и крошечного существа объединял поверхность.

Это инстинкт гения? Или выверенный расчёт мастера, отточенный годами?

Одновременно Пён Джинхёк увидел и другое: неровности в мазках травы. Передняя часть была точной, но к заднему плану мазки становились свободнее. У одного облака чуть просела нижняя сторона. Контроль толщины на тёмной грани не был так точен, как на верхней. Трава вокруг силуэта была слегка смазана. Всё это следы маленькой руки, которой не хватило сил на мелкие детали. Холст 15-го размера мог быть велик для пятилетнего - то ли рука не дотягивалась, то ли внимание ослабевало, то ли тяжело было удерживать руку. Если бы вместо него писал взрослый, таких мест не осталось бы. Подобная неуклюжесть могла выйти только из-под руки пятилетнего. Подавляющая техника и несомненная неопытность сосуществовали на одном холсте.

«Гений, ещё не вполне огранённый» - таков был вывод, к которому пришёл Пён Джинхёк.

-Пап? Ну?

Хана подняла глаза: ей хотелось услышать вердикт отца. Только спустя долгое время Пён Джинхёк открыл рот:

-Поразительно.

Короткий ответ, но дочь знала, сколько весят эти несколько слов. Чтобы её отец назвал чужую картину «поразительной» - это было почти неслыханно. Даже глядя на работы коллег-художников, он редко хвалил.

-Это правда пятилетний?

Хана спросила снова.

Пён Джинхёк ещё раз посмотрел на холст.

-Скорее всего, да.

-Как ты можешь сказать?

-Если бы писал взрослый, он бы не написал так.

Хана посмотрела туда, куда показывал отец: чуть просевшая нижняя сторона облака, свободные мазки за травой.

-Вот это? Это доказывает, что рисовал ребёнок?

-Взрослый не делает таких ошибок. Если бы за него писал взрослый, он бы и эти части закончил чисто. Эти следы - от того, что рука теряла силу, холст же большой, так что долго удерживать руку было бы тяжело.

Хана посмотрела на эти места, потом на всё остальное. Теперь, когда отец сказал, она смутно видела несовершенные участки, но ведь всё прочее было близко к совершенству. Этот контраст, пожалуй, пугал ещё больше. Совершенные части были по-настоящему совершенны, слабые части были по-настоящему пятилетнего ребёнка. И это вышло из одной и той же руки.

-…Пап, это так обидно.

Хана сказала, кусая губу. Пён Джинхёк посмотрел на дочь, голос Ханы дрожал:

-Пятилетний пишет лучше меня.

Пён Джинхёк ничего не сказал, потому что дочь не ошибалась. По одной только технике эта картина стояла выше работы Ханы - и намного. Конечно, Хане всего десять, и она начала масло лишь несколько месяцев назад; судить её по этому результату нельзя. Но… этому ребёнку пять, и теперь отговорка о недостатке опыта не действует. Они на разном уровне - иначе не скажешь, и слов утешения для дочери он тоже не находил.

-Пап.

Вместо отцовской руки Хана ухватилась за полу его пальто. Кулачок был крепко сжат.

-Я тоже смогу писать ещё лучше?

Пён Джинхёк погладил дочь по голове.

-Конечно, сможешь.

Хана кивнула, с горечью потирая глаза кулачком.

-Простите, вы художник Пён Джинхёк?

Голос раздался сзади, и Пён Джинхёк обернулся. Перед ним стоял молодой человек с камерой в руке, рядом - помощник со штативом. Это был тот, кто минуту назад снимал видео в стороне, с художественного YouTube-канала. Пён Джинхёк не интересовался этим направлением, но лицо видел.

-Да, это я, - коротко ответил он.

-Здравствуйте. Меня зовут Чон Хэджин, я веду канал «Дядюшка из арт-студии». Можно задать вам пару коротких вопросов?

Пён Джинхёк покосился на Хану, та всё ещё смотрела на картину.

-…Только покороче.

-Спасибо. Итак, эта картина, обладатель Гран-при, как вы её прочли? Вы верите, что её написал пятилетний?

Пён Джинхёк помолчал, потом открыл рот:

-Да, её написал пятилетний.

Похоже, ответ оказался не тем, чего ждал ютубер: его глаза расширились.

-На чём основана ваша уверенность?

-Мазки за травой - свободные. Контроль толщины на нижней стороне облаков не так точен, как сверху, и трава вокруг силуэта смазана.

Ютубер наклонил голову.

-Но разве это не те места, которые сделаны плохо?

-В этом всё и дело. Холст 15-го размера слишком велик для пятилетнего, ребёнку не хватило сил провести каждую часть ровно. Если бы за него писал взрослый, он бы закончил эти части без швов. Такая неуклюжесть бывает только у маленькой руки.

Сознавая, что его снимают, ютубер кивнул и сказал:

-Но не мог бы кто-то оставить такую неуклюжесть нарочно? Что, если специально сделали эти пробелы, чтобы выглядело так, будто писал пятилетний?

Глаза Пён Джинхёка переменились, отчего температура будто упала.

-…Что вы сказали?

-А, я имею в виду, они ведь могли подделать и это нарочно, правда? Если взрослый закончил картину небрежно, специально, чтобы выдать её за работу ребёнка…

-Подделал?

Пён Джинхёк оборвал его, голос неестественно был тихим.

-Они подделали это, чтобы создать эту неуклюжесть - это вы сейчас говорите? Прямо перед камерой и без каких-либо оснований?

Ютубер вздрогнул. Взгляд Пён Джинхёка скользнул по камере, потом вернулся к его глазам.

-Небо в этой картине - десятки слоёв лессировки. Это значит, каждый день клали по слою и ждали, пока высохнет, на это ушли бы месяцы. Импасто облаков намеренно контролирует толщину, а работа с границей между небом и облаками избегает столкновения двух техник.

Пён Джинхёк говорил, не вынимая рук из карманов.

-Подделал, оставив неуклюжесть нарочно? Этот «фальсификатор» умеет и лессировку, и импасто, может по желанию соединять две техники - и вы говорите, что такой человек стал бы возиться с подделкой, чтобы взять имя пятилетнего? Вместо того чтобы подать работу под своим?

Ютубер открыл рот и закрыл. Пён Джинхёк же не стал ждать.

-Если у вас есть глаза - судите по картине, а не по догадкам. Если глаз нет - придержите язык.

Он развернулся. Хана пошла следом, держась за полу его пальто. Ютубер остался стоять с камерой в руке.

-…Стрим выключить?

Послышался шёпот помощника.

Разговоры с переводчиком:

Так их.

Надеюсь вам нравится мой перевод и это произведение. Спасибо за прочтение.

Корпус кафедры живописи Университета Хонгик, кабинет Ким Ёхана.

Послышался стук, но дверь тут же распахнулась - так, что и стучать смысла не было. Это был Пак Санхун.

-Йо.

Ким Ёхан перевернул альбом, в котором рисовал, лицевой стороной вниз. Пак Санхун с интересом наблюдал, как он откладывает конте.

-Что рисуешь?

-Тише. Если стучишь - жди ответа, и у тебя разве нет работы?

-Какая работа? Джун выиграл Гран-при!

Пак Санхун без особой причины вытянул шею, заглядывая в перевёрнутый альбом.

-Что ты рисовал?

-Ничего.

Пак Санхун плюхнулся на диван в кабинете и включил планшет, на экране коего была статья.

[Детский художественный конкурс: «пятилетний обладатель Гран-при» - подозрения в подставном авторстве распространяются]

[Анонимный источник утверждает: «Работа прошла под давлением некой фигуры»]

-Ты это тоже видел?

Ким Ёхан понял его без пояснений и кивнул. Разумеется, видел - с самого начала.

-Анонимный источник - ха. Очевидно, кто это: либо сам Кан Дживон, либо кто-то из его людей.

Пак Санхун закинул ногу на ногу и откинулся на диване. Маленькие глазки за очками ещё больше сощурились.

-Сливает анонимно, трус. Но такие подробности не мог знать никто, кроме тех, кто был в судейской комнате.

Ким Ёхан не ответил, он и сам это прекрасно понимал.

Пак Санхун переменил позу. Глаза у него блестели - когда они так загорались, это значило, что он учуял запах денег.

-Эй, Ким Ёхан, разве это не возможность?

-…В каком смысле?

-Скандал с подставным авторством сейчас полыхает. Каждый день на главной странице портала, на видеохостингах по нему с ума сходят - сотни тысяч просмотров.

Пак Санхун постучал пальцем по планшету.

-Мы это используем.

-Используем?

-Прямой эфир на YouTube! Покажем, как Джун сам рисует, в прямом эфире!

Глаза Ким Ёхана сузились.

-Это надо запустить, пока подозрения горячие, иначе не сработает. Показываем, как пятилетний ребёнок кладёт кисть на холст перед камерой - в прямом эфире и без монтажа! Разве это не положит конец всем спорам одним ударом?

Пак Санхун щёлкнул пальцами.

-Мы наберём десятки тысяч зрителей одновременно. А если привязать к этому ещё и раскрытие личности Кетчупного Пикассо? Это будет величайшее событие в истории корейского искусства!

Ким Ёхан снова взял конте, перевернул альбом обратно.

И произнёс одно слово:

-Нет.

-Почему?

Пак Санхун раздражённо уставился на него. Ким Ёхан ответил, что-то рисуя в альбоме.

-Когда-нибудь он выйдет в эфир. Настанет день, когда его имя узнают и он встанет перед камерой, но не взрослым решать, когда это случится.

Конте медленно прошёлся по альбому.

-Этот скандал с подставным авторством - драка взрослых. Кан Дживон сливает, Ассоциация отвечает, ютуберы собирают просмотры. И ты хочешь втянуть шестилетнего ребёнка в эту грязную потасовку?

-Я не говорю втянуть, я же просто говорю показать всё как есть.

-И зачем показывать? Ради Джуна?

Пак Санхун закрыл рот.

-Это просто использование ребёнка в целях взрослых. Как бы красиво ты это ни упаковал.

-Но сейчас этот скандал…

-Разве этот скандал вообще влияет на Джуна? Джун - ребёнок, который счастлив, когда может просто рисовать и не думать обо всём этом.

Ким Ёхан провёл в альбоме одну линию.

-И прямой эфир всё равно ничего бы не доказал. Картина «Небо» заняла два месяца. Сможет он воспроизвести её за один эфир? Никаких шансов, а зрители сразу захотят увидеть готовый результат. Тогда он быстро напишет что-то ещё? Тут же начнут придираться, что качество не совпадает с конкурсной работой. Этому не будет конца, и скандал станет только громче.

Пак Санхун откинулся на спинку дивана.

-И что ты тогда предлагаешь? Просто сидеть и принимать удары?

-Да. Пока это не затрагивает самого Ли Джуна.

-Эй.

-Когда люди увидят саму картину, они передумают. Найдутся эксперты, которые признают её такой, какая она есть, - как это сделал учитель Со Джонхван. Когда такие люди выскажутся, скандал быстро утихнет.

-Утихнет, конечно, но сейчас слишком много придурков, которые разносят его, даже не взглянув.

-Таких всё равно не исправить. У них и влияния нет, незачем обращать внимание на каждого по отдельности.

Пак Санхун выглядел недовольным, но настаивать дальше не стал: переубедить этого упрямого осла было труднее, чем забить гвоздь в стальную стену.

-Эфир будет, когда Ли Джун станет достаточно взрослым, чтобы решать сам. Он должен встать перед камерой потому, что сам этого захочет, по своей воле. Не сейчас.

Ким Ёхан говорил, не поднимая глаз от альбома.

-А до тех пор взрослые должны его заслонять. Такие взрослые, как ты и я.

Пак Санхун посмотрел в потолок и вздохнул.

-Вопрос в том, получится ли.

Ему и самому постоянно названивали: ибо его имя стояло на той самой картине, жирно указанное как рекомендатель. Каждый раз Пак Санхуну приходилось объяснять: да, ребёнок Ли Джун написал её сам. Да, я своими глазами видел его мастерство, поэтому и поставил своё имя как рекомендатель.

Но это всем было мало. Тот, кто доходил до звонка Пак Санхуну, уже был человеком с глубокими сомнениями. Что бы он ни говорил, всё воспринимали лишь как попытку выгородить себя.

-Просто потерпи ещё немного, это лишь преходящий момент. То, что вскипело так быстро, так же быстро и остынет.

В этот момент зазвонил телефон Ким Ёхана, на экране высветилось имя «Хан Соён».

-Слушаю.

-Профессор, это тётя Джуна.

Голос был ниже обычного, с ноткой тревоги.

-Вы же видели статьи? Интернет сейчас бурлит.

-Видел.

-Подозрения в подставном авторстве… говорят, даже кто-то из Ассоциации что-то сказал, а на YouTube пишут «пятилетний нарисовал?»… Я совершила ошибку - стала читать комментарии и не могла уснуть всю ночь.

Голос Соён дрожал.

-Профессор, что мне делать? Может, опубликовать какое-то объяснение? Или хотя бы выложить видео, как Джун рисует?

-Как там Джун?

Соён на мгновение замолчала.

-Джун… он ничего об этом не знает. Просто сидит и пишет свои картины.

Уголок рта Ким Ёхана едва заметно шевельнулся.

-Тогда всё хорошо.

-Простите?

-Просто сделайте так, чтобы ничего из этого не доходило до Джуна. Не показывайте ему новости, не читайте комментарии. Пусть рисует, как всегда.

-Но скандал всё разрастается…

-Это потому, что кто-то его раздувает. Если станет хуже, я что-нибудь придумаю.

Коротко, но твёрдо. Соён на мгновение замолчала, потом выдохнула.

-…Да. Спасибо, профессор.

Тревога не ушла до конца, но Ким Ёхан сказал, что что-нибудь придумает, - значит, казалось, всё как-нибудь образуется.

Звонок оборвался.

С дивана спросил Пак Санхун:

-Хан Соён-сси?

-Да.

-Что говорит Джун?

-Рисует.

-…Понятно. Очень на него похоже.

Пак Санхун пробормотал это, снимая очки, дабы протереть их.

Ким Ёхан продолжил что-то рисовать конте, пока Пак Санхун возился с планшетом.

-Прямой эфир был бы идеален.

-…Если будешь нести чушь - выйди.

-Ладно, не буду.

Прошло около тридцати минут.

-…А?

Пак Санхун выпрямился с планшетом в руках.

-Эй, Ким Ёхан.

-Что?

-Посмотри на это.

Он протянул планшет - на экране висело уведомление о срочной новости.

[Лауреат Премии «Художник года» художник Пён Джинхёк вызвал переполох, защищая «пятилетнего обладателя Гран-при»]

[Пён Джинхёк заявил: «Это пятилетний написал»… Резкая отповедь в прямом эфире YouTube]

[«Судите картину, а не свои домыслы»… Отповедь ютуберу в лицо]

Ким Ёхан нахмурился.

-Пён Джинхёк?

-Да, и прямо в выставочном зале врезал какому-то ютуберу, посреди прямой трансляции!

Пак Санхун нажал на ссылку с видео, и запись эфира начала проигрываться. На экране Пён Джинхёк смотрел на ютубера сверху вниз и говорил:

«Если у вас есть глаза - судите по картине, а не по догадкам. Если глаз нет - придержите язык».

Ким Ёхан пристально смотрел на видео.

-Ха, вышло ровно так, как ты сказал. Комментарий эксперта, который признал картину, и лауреат Премии «Художник года», не меньше! Ты это подстроил?

Ким Ёхан ничего не ответил и вернул планшет Пак Санхуну.

-Удачный момент, - всё, что сказал он.

Ким Ёхан снова опустил взгляд на альбом, конте задвигался.

Пак Санхун сжимал планшет, следя за ростом просмотров. Цифры прыгали в реальном времени. Случись иначе, это были бы его просмотры.

"Если бы мы только сделали прямой эфир", - Пак Санхун с сожалением цокнул языком.

-Такой тяжеловес встал на его защиту? Если это разлетится, течение изменится.

Ким Ёхан не ответил.

-Ха, всё равно, если бы мы сделали это сами, был бы джекпот.

Пак Санхун всё не мог успокоиться.

-Если бы мы показали, как Джун сам рисует в эфире, это разлетелось бы в несколько раз сильнее. Показать вживую - гораздо эффектнее, чем защита лауреата Премии «Художник года».

-Именно поэтому я сказал «нет».

-Знаю, знаю. Нельзя заставлять ребёнка, это дело опекуна. Ты прав во всём, но всё равно расточительство.

Даже ворча, Пак Санхун не отрывал глаз от планшета. Под статьёй росли комментарии.

-Пён Джинхёк встал на сторону пятилетнего? Лауреат Премии «Художник года»?

-Если профессиональный художник сам посмотрел на картину и сделал вывод, разве это не имеет веса?

-А Пён сам не в доле? Художественный мир просто покрывает своих.

-Я слышал, дочь Пёна взяла Гран-при в старшей группе? Она тоже победительница того же конкурса. Разве это не конфликт интересов?

-Всё наоборот. У его дочери утащили Гран-при, какой ему резон вставать на сторону этого ребёнка?

-Ничего не знает и сразу лезет с подозрениями. Думаешь, Премия «Художник года» - такая дешёвая награда?

-Я решу, когда сам увижу картину, а пока нейтрален.

Общественное мнение раскололось. Но течение явно поворачивалось: среди комментариев, прежде полных одних подозрений, рос отклик «надо увидеть самому». Вес имени Пён Джинхёка, лауреата Премии «Художник года», давал о себе знать.

Пак Санхун поднялся с планшетом в руке.

-Я пошёл.

-Куда?

-В выставочный зал. Надо самому посмотреть, как там разместили картину нашего Джуна.

-Давай.

Пак Санхун открыл дверь и, уже выходя, остановился.

-Эй.

-Что?

-Я всё равно считаю, что прямой эфир - это…

Внезапно конте полетел прямо в него, отчего Пак Санхун стремительно захлопнул дверь.

Тот же момент. Комната Ли Джуна.

Шестилетний, не подозревающий о шуме, который поднял мир, сидел перед холстом.

Он перерос цилиндр. В прошлую субботу Ким Ёхан-сонсэнним посмотрел его альбом и холст и кивнул:

-Хорошо. Переходим к следующему этапу.

Следующий этап - лицо, а не цилиндр, в гризайль(1). Он писал лицо тёти одним тоном жжёной сиены.

Подмалёвок он уже наметил карандашом: тётя с чуть наклонённой головой. Это было лицо, которое Ли Джун изучил лучше всего, - и лицо, которое он писал чаще всего.

Он набрал на кисть жжёную сиену, разбавил скипидаром и взялся сначала за лоб. Потом левую сторону, куда падал свет, - тонко, а правую - темно. Принцип был тот же, что с цилиндром: от светлого плана к тёмному.

Но лицо - не цилиндр. Нос поднимался вверх, рядом с ним ложилась тень. Глазницы уходили вглубь - там тоже тень. Под подбородком, где он встречался с шеей, - ещё тень. У цилиндра была только одна тень, а у лица - бессчётное множество, большие и маленькие, каждая со своей светотенью.

-[Тень рядом с носом - чуть темнее. Это самое тёмное место.] - Тень подсказывал сбоку.

Ли Джун поставил кисть вертикально и тронул то место рядом с носом - чуть темнее.

Был только один коричневый цвет, и всё же тётино лицо начинало появляться: яркий лоб, тёмная щека, тень у носа, тень под подбородком. Даже одним тоном оно выглядело по-настоящему объёмным.

-Фух.

Ли Джун оглядел холст и облегчённо выдохнул. Подготовительный этап перед сфумато, гризайль. Основа, подмалёвок, был только что закончен.

-[Все эти десятки цилиндров окупились.]

Тень тоже кивнул.

Зрачков ещё не было, а цвет по-прежнему оставался просто коричневым. Важнейшие тёмные круги тоже ещё не легли, но это был подмалёвок - этого пока хватало. Ведь поверх он будет класть настоящие цвета лессировкой.

Когда гризайль удержит светотень снизу, сверху можно будет класть цвет. До сфумато было ещё далеко, но он поднялся ещё на одну ступень. Сначала ступень, потом ещё одна и ещё. Ли Джун каждый день поднимался по лестнице - по лестнице, ведущей к Леонардо да Винчи. Был учитель, указывающий направление, и Тень за спиной, подталкивающий вперёд.

Какой бы высокой ни была эта лестница, Ли Джун чувствовал: когда-нибудь он сможет добраться до вершины.

Последний штрих - Ли Джун снова взял кисть и уточнил линию тётиной челюсти.

Что бы ни происходило снаружи у взрослых, в этой комнате не было ничего, кроме живописи.

1. Гризайль- это вид живописи или декоративной росписи, в котором изображение выполняется с помощью оттенков только одного цвета (чаще всего серого, коричневого или черного).

[[image:/storage/reader-images/4bfeafc4bd6d7539cb2549b3f25a8ee005f6e3b2.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Ставлю на то, что эфир таки будет. Предчувствие.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

День церемонии награждения. Половина пятого утра. Пусан.

Отец Ли Джуна, Ли Джонсу, проснулся раньше будильника. Его жена Хан Суджин уже встала и была на кухне - она что-то укладывала с рассвета.

-Ты чего это?

-Гарниры для Джуна.

-Сколько ты собралась тащить туда?

-Там же и Соён. Думаешь, эти двое нормально едят?

На столе рядком стояли контейнеры с гарнирами: солёные морепродукты, жареные стебли морской водоросли, соево-тушёная говядина, суп из морской капусты.

-Опять суп из морской капусты? Зачем?

-Потому что Джун его любит.

Ли Джонсу ничего не сказал. Он открыл шкаф - внутри висел старый костюм, он вынул его и примерил. Пуговица на брюках оказалась тугой.

-Дорогая, кажется, костюм мне уже мал.

-Втяни живот.

Ли Джонсу задержал дыхание и застегнул пуговицу, что едва-едва сошлась.

Галстук - он забыл, как его завязывать. Хан Суджин вытерла руки, подошла и завязала за него.

-Стой смирно, подбородок вверх.

-Эй, эй, не задуши меня. Я и на месте поправить могу.

Наконец с галстуком было покончено. Ли Джонсу посмотрел в зеркало: старый костюм, тесные брюки, галстук, который не подходит. Всё это ощущалось как-то не так.

Хан Суджин тоже переоделась - в платье, которое надевала на свадьбу подруги. Несколько лет пролежало в шкафу, но всё ещё годилось.

-Ты готов?

-Погоди, ещё вот это.

Хан Суджин вытащила ещё два пластиковых пакета: сушёная рыба-пила(1) из рыбного ресторанчика.

-И зачем ты это тащишь?

-Джун любит сушёную рыбу-пилу, ты же знаешь.

-В Сеуле тоже есть такое.

-Наша вкуснее!

Ли Джонсу сдался перед напором жены.

Снаружи просигналил клаксон.

-Старый Пак приехал. Пошли.

Ли Джонсу поднял сумку с гарнирами, что была весьма тяжёлой, Хан Суджин же несла пакеты с сушёной рыбой. Они вышли на улицу - в холодном рассветном воздухе их дыхание обращалось облачками пара.

Перед домом стоял потрёпанный грузовик старого господина Пака, это старик из соседей вызвался подвезти их до города.

-Ну наконец-то. Залезайте скорее.

-Спасибо.

Ли Джонсу приклеил на дверь магазина лист бумаги.

[Сегодня закрыто по семейному случаю. (Церемония награждения нашего сына Ли Джуна, общий Гран-при Национального детского художественного конкурса)]

-Слышал, Джун выиграл приз? Первое место с картиной?

-Да.

-Хм, я всегда считал, что этот парень особенный, но вот это действительно что-то. Езжайте, и снимите побольше фотографий.

Грузовик тронулся.

Попетляв по узким улочкам, он высадил пару в городе, дальше же нужно было ловить такси до Пусанского вокзала.

-…Папа(2), - позвала Хан Суджин мужа привычным, тёплым семейным прозвищем.

-Что?

-Как же мы справимся?

-О чём ты?

-Я так нервничаю, что умереть можно. Джун получает приз, а я нервничаю больше, чем он.

Ли Джонсу посмотрел вокруг: на холодной, зимней улице царила тьма, которую разгоняли мерцающие уличные фонари.

-…Нервничаешь? Не из-за чего нервничать.

Муж и жена взялись за руки. Волнение тихонько улеглось.

Они ехали на KTX до самого Сеула. Это был день, когда они наконец-то увидят сына - после такой долгой разлуки.

Семь утра.

Ли Джун проснулся, как всегда. За окном было ещё слишком хмуро. Мальчик слез с кровати и включил свет, потом встал перед картиной - портретом тёти. Он как раз наносил цвет поверх коричневого гризайля - так же, как когда-то писал «Небо» лессировкой. Нет, даже тоньше.

Ли Джун снова начал готовить краски.

-[Что ты делаешь?] - спросил Тень.

-Рисую.

-[Только не сегодня. Ты знаешь, какой сегодня день.]

…

Ли Джун замер. Вчера тётя твердила снова и снова: церемония награждения, церемония награждения, церемония награждения. Голова это знала, но тело уже тянулось к кисти, как обычно.

-Джун, просыпайся.

Тётя пришла будить его, а Ли Джун уже был у холста.

-Ты уже встал?

-Да.

-Никакой живописи, сегодня же церемония награждения. Давай умоемся.

Нехотя Ли Джун отошёл от холста.

Тётя умыла мальчика, причесала, накормила завтраком: тост с клубничным джемом и стакан молока.

-Лёгкий завтрак, а в обед съедим что-нибудь вкусное с мамой и папой.

-Когда приедут мама и папа?

-Они приедут прямо на церемонию, там их и увидишь.

Ли Джун спросил, попивая молоко:

-Это долго?

-Что долго?

-Церемония.

-Хм, не знаю. Часа два-три, наверное?

-Значит, я не смогу рисовать, пока мы там?

-Конечно, не сможешь! Сегодня день, когда ты идёшь получать приз, помнишь?

Ли Джун склонил голову. Рисовать ему хотелось больше, чем получать приз, но тётя была так взволнована, что он решил этого не говорить.

После завтрака Соён вынула одежду - детский костюм, купленный на день рождения Джуна: чёрный пиджак, белая рубашка, чёрные брюки.

-Ладно, давай одеваться.

Сначала она надела на него рубашку и застегнула пуговицы. Ли Джун стоял тихо и позволял тёте одевать себя. Следом были натянуты брюки, потом и пиджак, что очень даже хорошо смотрелся на ребёнке.

-Мне обязательно надевать и бабочку?

-Конечно.

Соён вынула маленький галстук-бабочку и закрепила её у воротника рубашки.

-Душит.

-Потерпи только сегодня. Хорошо?

Она поставила его перед зеркалом: костюм, рубашка, тёмно-синяя бабочка. Как для шестилетнего - так вполне убедительный маленький джентльмен.

-Ой, какой же красивый мой Джун.

Ли Джун посмотрел на себя в зеркало. Было странно и так непохоже на обычного себя.

-Тётя, это неудобно.

-Совсем немного, только сегодня. Вот, последнее.

Соён сняла со стены гостиной берет - синий, подаренный Пак Санхуном на день рождения. Она водрузила его Ли Джуну на голову. Разумеется, он был великоват - опустился на лоб. Соён сдвинула берет чуть назад, чтобы был виден лоб, - под углом. Он чуть болтался, и от этого в тётиных глазах становился только милее.

-Вот так его носят. Все художники так носят.

-[Не все художники так носят… но Джуну сейчас идёт.]

Ли Джун снова посмотрел в зеркало. Костюм. Бабочка. Берет.

-[…Совсем неплохо. Ещё бы трость - и было бы идеально.]

Соён тоже переоделась: яркое платье с кардиганом и даже полный макияж, чего за ней обычно не водилось.

-Тётя, ты сегодня красивая.

-Правда? Ты сегодня тоже красивый, Джун.

-У тебя даже тёмных кругов не видно.

Соён немедленно растёрла ему щёки ладонями.

-Ах ты маленький! Ладно, пошли.

Соён собрала сумку. Вместо кроссовок она вынула туфли Джуна - детские лоферы(3), чёрные под тон костюму.

-Мне и это обязательно надевать?

-Да.

-В кроссовках удобнее.

-Только сегодня, хорошо?

Надев их, Ли Джун понял, что ему как-то непривычно.

-[Ну же, пойдём! Покажем миру, кто ты!]

Тень выскользнул за дверь впереди Ли Джуна.

Инсадон. Выставочный зал Корейской художественной ассоциации.

Соён и Ли Джун вышли из такси.

-…Откуда столько людей?

Перед выставочным залом было не протолкнуться. Вход тоже был запружен. Обычно церемония детского художественного конкурса проходила тихо: семьи победителей, сотрудники Ассоциации, несколько судей - и всё. Но сегодня было иначе. У входа дежурили журналисты с камерами в руках. Виднелись и камеры с логотипами телевещательных станций. Несколько человек установили штативы и снимали - стримеры.

Пятилетний обладатель Гран-при, тот, кто оказался в центре скандала, две недели поджигавшего интернет, сегодня появится здесь. Ради этого и пришли люди.

Соён крепко сжала руку Ли Джуна.

-Тётя, как много людей.

Соён взглянула на племянника - глаза ребёнка расширились. Даже в музее «Лиум» не было столько народу - столько людей сразу он не видел никогда.

-Всё хорошо, тётя рядом.

-[Не нервничай. Ничего особенного.]

Тень тоже сказал это, но сам он в толпе чуть-чуть да сник.

Соён взяла Ли Джуна за руку и направилась ко входу. Один из репортёров повернул голову: маленький ребёнок, чёрный костюм, синий берет - тот, кто резко выделялся.

-Погодите, это тот самый ребёнок?

Камера развернулась. Оглянулось ещё несколько человек. Соён избегала их взглядов и ускорила шаг, торопливо уводя Джуна внутрь.

Вестибюль выставочного зала. Внутри тоже было полно народу: дети в костюмах и их родители, сотрудники Ассоциации, работники с бейджами.

Сквозь гул раздался знакомый голос:

-Сюда, сюда!

Пак Санхун махал с одной стороны вестибюля. На нём были тёмно-синий костюм и очки. Рядом стоял Ким Ёхан, одетый как обычно, - чёрный пиджак и чёрная водолазка, хотя сегодня он, кажется, побрился тщательнее.

Соён подвела Ли Джуна.

-Профессор, Директор Пак.

-Добро пожаловать, госпожа Хан, и конечно наш маленький Джун.

Ким Ёхан посмотрел на Ли Джуна: костюм, бабочка, синий берет. В таком виде он выглядел совсем иначе, чем обычно.

-Какой ты нарядный.

-Мне шею душит.

Уголок рта Ким Ёхана изогнулся. Пак Санхун присел перед Ли Джуном на корточки.

-О, Джун и берет надел! Ну, и кто тебе его подарил?

-Шляпа слишком большая.

-М-м, сейчас велика, а потом станет впору. Ну? Чувствуешь себя настоящим художником?

Вместо ответа Ли Джун огляделся. Так много людей, так много камер, так шумно.

-Учитель.

-Да?

-Почему здесь так много людей?

Ким Ёхан и Пак Санхун переглянулись.

-Наверное, все пришли посмотреть на тебя, Джун.

-На меня?

-Точно. Может, пришли тебя поздравить? - с улыбкой сказал Пак Санхун.

Ли Джун склонил голову.

-[На нас? Все эти люди?]

Тень тоже изумлённо оглядывался по сторонам.

Соён спросила:

-Обычно приходит столько народу?

-Нет. Обычно так не бывает.

Ким Ёхан ответил честно:

-Полагаю, все хотят увидеть ребёнка, который в пять лет взял Гран-при.

-Э-э… с Джуном всё будет в порядке?

Соён волновалась - она знала, какие разговоры ходят в сети.

-Не беспокойтесь. Какие бы слухи ни плавали в интернете, в реальном мире никто не тронет пятилетнего.

Ли Джун снова огляделся. Камеры, журналисты, люди. Странное чувство: столько людей сразу он ещё не видел. Для Ли Джуна это была новая сцена - и её хотелось запечатлеть в картине, аж руки чесались.

-Учитель, скоро закончится?

-Почему интересуешься?

-Хочу домой, рисовать.

Ким Ёхан издал сухой смешок. Пак Санхун натянул берет ему обратно на голову.

-Ну что за ребёнок.

Берет снова съехал на глаза, и Ли Джун молча поправил его.

-Простите, вы…

Кто-то, похожий на журналиста, подошёл с микрофоном.

-Ах, простите, но от интервью придётся отказаться.

Пак Санхун встал впереди, заслоняя Ли Джуна от репортёра. Тем временем Ким Ёхан повёл их вглубь.

-Госпожа Хан поднимемся наверх.

-Ой, да. Пойдём, Джун.

Соён взяла маленького джентльмена за руку, и они поднялись по лестнице.

Второй этаж выставочного зала - зал церемонии. Впереди трибуна, микрофон, за ней баннер: «Церемония награждения 47-го Национального детского художественного конкурса». Стулья стояли ровными рядами - первые три ряда - места победителей, позади - места для семей и сотрудников. В самом первом ряду сидели дети: в костюмах, в ханбоках(4), в платьях. Некоторые сидели рядом с родителями, другие поодиночке, оглядываясь.

-Давай пока не будем садиться. Слишком привлекает внимание.

Центр первого ряда - место обладателя Гран-при. К стулу была прикреплена табличка с именем.

«Общий Гран-при (Гран-при всего конкурса) Ли Джун»

В гудящем зале все взгляды были прикованы к этому пустому стулу. Сядь туда сейчас - и станешь центром внимания всей комнаты.

Ким Ёхан, Хан Соён и Ли Джун стояли в углу позади.

-[Какая огромная…] - Тень смотрел на сцену. - [Это здесь мы будем получать приз?]

Ли Джун кивнул и снова окинул взглядом вокруг. Люди всё прибывали, репортёры с камерами занимали места вдоль обеих стен.

-[Невероятно… Подумать только, Джун получает награду в таком месте, да ещё и Гран-при!]

Тень был переполнен чувствами, а в голове у Ли Джуна тем временем была лишь одна мысль:

-Я хочу нарисовать.

-[Нарисовать что?]

-Здесь так много людей. Я хочу это нарисовать.

В зале церемонии тоже было полно народу. Это немного отличалось и от пейзажа, и от портрета: сам вид такого множества собравшихся вместе людей был для Ли Джуна отдельной сценой. Ему хотелось попробовать её написать, до дрожи в сердце.

-[Это было бы тоже интересно. Но погоди немного. Нарисуем, когда вернёмся домой.]

-Да.

Кончики пальцев покалывало.

1.Рыба-пила (갈치, кальчи) - морская промысловая рыба с длинным серебристым телом, широко распространённая в корейской кухне. Особенно популярна в Пусане - в жареном и сушёном виде.

[[image:/storage/reader-images/b88de93dbd48182462c2103553a4d6894f27bb6c.jpg]]

2.Папа - давние супруги часто обращаются друг к другу по таким вот ласковым "именам", ибо больше привыкли, что их дети называют "папа/мама". Изначально там было "Папа Джуна", но это смотрелось слишком неестественно.

3.Лоферы - это туфли без шнуровок и застежек, внешне похожие на мокасины, но отличающиеся от них наличием невысокого каблука и более плотной подошвой. На передней части они имеют характерный полукруглый шов. Название происходит от английского слова loafer - бездельник.

[[image:/storage/reader-images/7ed6863c285cb348a995b2ee05d9568c6d78874d.webp]]

4.Ханбок - это традиционный корейский костюм. Слово буквально означает «корейская одежда». Сегодня этот наряд надевают на праздники, свадьбы, юбилеи и важные культурные церемонии.

[[image:/storage/reader-images/bb0557d4c50f51eeb36bc59868005fe99b5458fd.jpg]]

Разговоры с переводчиком: Ух, интересно! Поднажму и выпущу ещё одну главу, чтобы не оставлять вас без развязки!

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Вестибюль выставочного зала.

Ю Хана вошла с родителями. Слева - отец, Пён Джинхёк, справа - мать, Ю Соджин. Хана сидела между ними, будто это было единственное естественное для неё место.

Ю Соджин хлопотала над нарядом дочери: перезастегнула пуговицы кардигана, поправила заколку, смахнула рукой пыль с туфель Ханы.

-Мам, хватит.

-Не хватит. Смотри, кардиган опять завернулся, поправь.

-Ты уже поправляла в машине.

-Он снова завернулся, поэтому я снова поправляю.

Пён Джинхёк стоял рядом, глядя в телефон, и теперь ястребиный взор Ю Соджин обратился на мужа.

-Дорогой, у тебя галстук тоже перекосился.

-М?

Пён Джинхёк тронул галстук.

-Ты же только что поправляла его.

-Он снова перекосился.

Ю Соджин поправила галстук Пён Джинхёка.

-Такое чувство, что ращу двоих детей, - проворчала она себе под нос.

-Хана, стой вот здесь и никуда не уходи.

-Ладно.

-А ты будь рядом с Ханой.

-Ладно.

Ю Соджин оглядела вестибюль.

-Каждый раз, когда вижу этот выставочный зал Ассоциации, их дешёвое освещение просто убивает меня. Куда вообще уходят все средства? Даже если они что-то и делают, могли бы хоть вложиться в то, что имеет отношение к работам.

-…Дорогая, сегодня ты здесь как родитель, а не директор музея.

-У родителей тоже есть глаза.

-И всё же кто-нибудь из Ассоциации может услышать.

-Пусть слышат.

Пён Джинхёк ничего не ответил.

Хана подняла взгляд на отца и прошептала:

-Пап, мама опять завелась.

-Так и есть.

-Сделай что-нибудь, останови её. Мне ужасно неловко.

Пён Джинхёк кривовато улыбнулся.

-Когда это твоя мать меня слушала?

Хана бросила на отца взгляд.

-Вот именно поэтому ты каждый раз проигрываешь маме.

Пён Джинхёку нечего было ответить.

-Простите, можно вас побеспокоить?

Подошёл журналист с пресс-бейджем на шее, рядом с ним стоял оператор.

-Вы ведь Ю Хана? Гран-при старшей школьной группы?

Хана кивнула.

-Да. Здравствуйте.

-Здравствуйте. Можно короткое интервью? Это займёт совсем немного времени.

Ю Соджин шагнула вперёд:

-Из какого вы издания?

-Ах, мы из отдела культуры «Мунхва Ильбо». Будем краткими, в основном спросим о ваших впечатлениях от награды.

Это было не жёлтое издание. Ю Соджин посмотрела на Хану, и та кивнула.

-Хорошо. Пожалуйста, покороче.

Камера включилась.

-Хана, поздравляем с Гран-при старшей группы. Это ваш второй Гран-при подряд, что вы чувствуете?

-Спасибо. Я старалась писать лучше, чем в прошлом году.

-Мы слышали, в этот раз вы работали маслом. Это была ваша первая масляная работа, верно?

-Да, я начала недавно.

-Масло не давалось тяжело?

-Было тяжело. Краска не ложилась так, как надо, и это раздражало.

Это был ровный, образцовый ответ, какого и ждёшь от ребёнка. Журналист улыбнулся, кивнул и слегка переменил тон:

-Но, Хана, в этом году Гран-при достался дошкольной группе. Пятилетнему ребёнку.

-Да.

-Честно говоря, вам не было немного обидно? Вы взяли Гран-при старшей группы, но общий главный приз утащил пятилетний.

Хана на мгновение задумалась.

-Немного обидно было.

-Правда? Похвальная честность. Вы случайно не видели работу-победительницу?

-Видела, на выставке.

-Какое она произвела впечатление? Можете говорить откровенно.

Глаза журналиста блеснули, это были глаза, чего-то ожидающие.

-Она была сделана хорошо.

Выражение лица журналиста слегка застыло.

-Сделана хорошо, говорите?

-Да, лучше, чем моя. Будь моя воля, я бы тоже отдала той картине Гран-при.

Журналист издал смущённый смешок. Это был не тот ответ, на который он надеялся.

-Хана, вы правда считаете, что пятилетний написал её сам? В последнее время много говорят о подставном авторстве.

-Да, он написал её сам, точно.

-…И откуда вы знаете?

-Потому что я видела, как он пишет.

Глаза журналиста расширились.

-Видели? Где?

Как только Хана открыла рот…

-Достаточно.

Низкий голос оборвал её. Журналист поднял взгляд: Пён Джинхёк шагнул вперёд и встал перед Ханой.

-А, господин Пён Джинхёк, здравствуйте. Если можно, ещё совсем немного…

-Вы сказали, что хотите услышать её впечатления о награде.

-Ах, да.

-Вы услышали все её впечатления. Последний вопрос не был о её впечатлениях, не так ли? Разве допрашивать ребёнка о подозрениях в подставном авторстве - это работа журналиста?

Лицо журналиста отвердело.

-Ах, я не это имел в виду. Мы лишь хотели услышать честный ответ ребёнка…

-Её честный ответ? С таким-то вопросом?

Пён Джинхёк смотрел на журналиста холодными глазами.

-Интервью окончено. Пожалуйста, выключите камеру.

Журналист взглянул на оператора, тот тут же опустил камеру.

-…Спасибо за интервью. Простите за беспокойство, - проговорил он, отступая.

Пён Джинхёк обернулся на Ю Соджин, что стояла сложив руки на груди, и смотрела на мужа.

-Молодец. Это мой муж.

Пён Джинхёк лишь слегка кивнул и снова достал телефон. Хана подошла к отцу.

-Пап.

-М-м.

-Я бы и сама нормально ответила.

-Уверен, что так. Ты же дочь своей матери.

-Тогда почему оборвал?

Пён Джинхёк ответил, не поднимая глаз от телефона:

-Потому что я не позволю никому использовать мою дочь во взрослой драке.

Хана на мгновение замерла, потом продела руку под локоть отца. Ю Соджин улыбнулась, глядя на них, и снова подняла взгляд на освещение зала.

-Освещение и правда ужасное.

-Дорогая.

-Всё, всё.

Коридор второго этажа у зала церемонии.

Там стоял ребёнок в отглаженном костюме и маленьком галстуке, с чётким пробором два-на-восемь. Он уложил волосы сам, ибо уже ходил в третий класс. Это был Ким Минджун, обладатель Гран-при младшей школьной группы.

Минджун уже какое-то время был не в настроении. Едва они приехали на церемонию, его мать и преподаватель художественной школы обменялись приветствиями с каким-то человеком - мужчиной в костюме, на бейдже которого значилось: «Вице-президент Корейской художественной ассоциации». Это был один из тех «сильных мира искусства», которых Минджун презирал.

-Ах, мама Минджуна, давно не виделись.

-Вице-президент, здравствуйте. Мой Минджун взял Гран-при младшей группы.

-Я знаю. Мастерство Минджуна, разумеется, исключительно. Давайте как-нибудь встретимся отдельно после церемонии, думаю нам есть что обсудить.

Взрослые собрались вместе, смеялись и обменивались визитками. Преподаватель художественной школы тоже присоединился, что-то увлечённо объясняя.

Минджун понаблюдал за этой сценой, а потом ушёл. Даже когда он, звезда дня, ускользнул, никто из взрослых этого не заметил.

«Опять то же самое».

Минджун скрестил руки и зашагал по коридору.

«Взрослые вечно такие. Собираются вокруг моего таланта и обсуждают его между собой, оставляя меня в стороне. Они даже не понимают мой художественный мир - они хотят лишь использовать его».

Минджун смахнул волосы набок.

На самом деле его мать просто столкнулась со знакомым и поздоровалась, а преподаватель лишь хвастался своим учеником, но в голове Минджуна разворачивалась грандиозная эпопея: родители льстят сильным мира сего, чтобы продать талант сына; учитель использует дар ученика, чтобы получить место в Ассоциации; а большая шишка из Ассоциации уже положила глаз на этот дар.

«Судьба художника - быть одиноким. Ван Гога тоже не признавали при жизни, я ничем не отличаюсь».

Девять лет, но не по годам развитой ребёнок, подхвативший тяжёлый случай «болезни художника» в столь нежном возрасте.

«Нет никого, кто мог бы понять моё одиночество…»

Он увидел людей, поднимавшихся с первого этажа. Среди них была девочка примерно его роста. Это была Ю Хана.

-…!

Сердце Минджуна забилось.

Ю Хана взявшая, гран-при старшей группы, и та, что в прошлом году получила Гран-при младшей группы. Когда Минджун в прошлом году получил Высшую награду младшей группы, Гран-при взяла именно Хана. С тех пор Минджун не сводил с неё глаз, нет, задолго до этого. В детских конкурсах их имена всегда стояли рядом.

Судьбоносная соперница. Как Матисс и Пикассо. Как Мане и Дега. В истории искусства всегда есть свои соперники, и соперницей Ким Минджуна была Ю Хана.

-Ю Хана.

Позвал Минджун, намеренно понизив голос. Хана повернула голову.

-О, Ким Минджун.

-…Хе, давно не виделись.

-Ага, поздравляю с гран-при.

Она сказала это просто. Слишком просто. Минджун ожидал большего: искру соперничества или напряжение - такое противостояние, какое подобает судьбоносным соперникам, но у Ханы не было ничего этого.

-Тебя тоже поздравляю. Гран-при старшей группы, да?

-Спасибо.

-Я правда думал, что в этом году побью тебя, но ты сбежала в старшую группу. Впрочем, нам обоим повезло: сразись я с тобой лицом к лицу, я бы тоже не вышел сухим из воды.

Минджун говорил, смахивая волосы набок. Хана не ответила и огляделась - будто искала кого-то.

-Моя работа в этот раз - «Дождливая площадка». Ты её видела?

-Видела.

Её ответ снова был вполсилы.

-Ну? И что ты думаешь?

-Ага. Сделано хорошо.

«Сделано хорошо». Это был комплимент, конечно, но какой-то невесомый.

-«Сделано хорошо»? И всё?

-Хм, ты хорошо использовал природу акварели. С водой тоже обращался хорошо.

Это была техническая оценка, чувства в ней не было. Гордость Минджуна дрогнула.

-Я писал её не просто как технику, я выражал одиночество дождливого дня! Детская площадка обычно шумная, но когда идёт дождь, там никого нет. Это пустое пространство, отчуждение современного человека…

-Минджун.

Хана посмотрела на него.

-Тебе ведь девять?

-…И что?

-Ничего. Просто спросила.

Хана повернулась, чтобы уйти, но Минджун окликнул её:

-Ю Хана!

-Что?

-Я признаю тебя своей соперницей.

Хана остановилась, обернулась, на мгновение задумалась и вздохнула.

-Ага, спасибо.

И ушла.

«Спасибо». Вот и всё, что было ответом.

Минджун стоял в коридоре и смотрел вслед удаляющейся Хане.

«То, что она ведёт себя так холодно, означает, что она меня замечает. Истинные соперники признают друг друга, сохраняя дистанцию. Так же, как Матисс и Пикассо».

Минджун смахнул волосы назад и устремил взгляд вдаль.

На самом деле всё было совсем не так. Ю Хане просто не было интересно.

Минджун скрестил руки и посмотрел в окно, окутанный атмосферой одинокого художника.

-Искусство - это одиночество, - сказал он самому себе.

Проходивший мимо сотрудник выставочного зала услышал его и оглянулся.

-Ой, как мило.

Лицо Минджуна дрогнуло. Он опустил голову и ушёл с этого места, и вполне естественно, что в итоге он пошёл следом за Ю Ханой.

Тем временем Ю Хана искала кое-кого, того, кто наверняка был здесь сегодня.

Ли Джуна. Пятилетнего Ли Джуна.

Маленького мальчика, с которым она встретилась в мамином музее. Того, кто нарисовал её конте - странно и всё же живо, и того, кто сказал, что пишет маслом. Того, кто только что выиграл Гран-при.

Хана искала Ли Джуна, она не знала почему, но ей отчаянно хотелось встретить его первой.

И тут она заметила в углу зала церемонии на втором этаже маленького ребёнка. Чёрный костюм и бабочка, синий берет. Он держался за руку стоявшей рядом взрослой женщины.

Глаза Ханы расширились.

-Ли Джун!

Хана побежала к нему. Минджун, бывший неподалёку, тоже посмотрел в ту сторону.

-Ли Джун? Кто это?

Хана уже бежала. Минджун пошёл за ней - ему было любопытно, кто мог вызвать такую реакцию у его соперницы.

Услышав своё имя, Ли Джун поднял глаза. К нему бежала девочка, а её лицо показалось смутно знакомым.

-Ли Джун! Пятилетний Ли Джун!

Хана подбежала и, раскрасневшаяся от волнения, указала на Ли Джуна.

-Эй, ты ведь помнишь меня? Я Ю Хана!

Ли Джун моргнул.

-Мне не пять, мне уже шесть.

-Тогда шестилетний Ли Джун!

-О.

Этот резкий голос. Он вспомнил, та старшая девочка из музея, ну та, что так хорошо рисовала натюрморты.

-Давно не виделись.

Хана встала перед Ли Джуном. Она смотрела вниз, он - вверх. Мальчик и правда был маленьким - едва доставал Хане до груди, и такой крошечный ребёнок выиграл Гран-при, написал такую картину. Даже снова увидев его, в это было трудно поверить.

-Поздравляю с Гран-при.

-Спасибо.

Когда Хана заговорила, Ли Джун склонил голову, будучи ребёнком, который знал манеры.

Но Хане чего-то не хватало.

-…И всё?

-М?

-А как же я?

-?

Выражение лица, которое искренне ничего не понимало. Ли Джун понятия не имел, что Хана тоже была обладательницей Гран-при, и девочка поняла это с запозданием.

-Ты и правда! Тебя не волнует ничего, кроме твоей собственной награды, да?!

Хана вытащила телефон, потыкала в него и поднесла экран.

-Вот! Что здесь написано?!

Ли Джун по слогам прочитал то, на что она указывала:

-Гран… при… стар… группы? Ю… Хана?

-Вот именно! Гран-при старшей группы! Ю Хана!

Хана выпятила грудь и объявила это. Потом заметила кое-что ещё и рассмеялась:

-Но, погоди, ты всё ещё не умеешь читать? Ты и правда ещё совсем маленький.

Ли Джун ошарашенно уставился на неё, он, казалось, не был уверен, дразнит она его или нет.

-Что, этот мелкий - обладатель Гран-при этого года? Он даже меньше, чем я представлял.

Ким Минджун подошёл сзади.

-А ты почему опять здесь?

Хана сморщила лицо.

Девятилетний Ким Минджун улыбнулся с усталой пустотой человека, повидавшего всё, и сказал:

-Почему я здесь? Одинокие художники притягиваются друг к другу, как гравитацией. Меня тоже притянула сюда его гравитация. Так же, как Ван Гог и Гоген когда-то работали под одной крышей.

Минджун произнёс это, смахивая волосы набок. Хана скривилась ещё сильнее - с видом человека, которого вот-вот стошнит.

Но тут Ли Джун резко обернулся к Минджуну.

-Ты тоже любишь Ван Гога?

Глаза Ли Джуна сияли.

Разговоры с переводчиком:

Уф, видимо надо делать ещё одну главу, а то развязка всё не наступает.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

-Ли Джун!

Когда Ю Хана ещё издалека выкрикнула это, тётя Ли Джуна, Хан Соён, было шагнула вперёд. К её племяннику бежал незнакомый ребёнок, а за ним - ещё один мальчик.

-Всё в порядке.

Соён уже собиралась на всякий случай встать перед Ли Джуном, но Ким Ёхан легонько её удержал.

-Это Ю Хана, обладательница Гран-при старшей группы.

-Ах…

Теперь, когда он сказал, лицо девочки и правда показалось знакомым.

-Если она взяла Гран-при старшей группы, может, она таит обиду на Джуна?

Ким Ёхан покачал головой.

-Даже если и так, детям лучше общаться между собой. Опекуну стоит вмешиваться только тогда, когда ребёнок не справляется сам.

-Думаете?

Соён колебалась мгновение, но потом кивнула. Если подумать, она почти никогда не видела, чтобы племянник разговаривал с детьми своего возраста. Он не ходил в детский сад, и друзей по соседству у него не было. Возможно, именно такие моменты и были лучшим временем, чтобы позволить детям перемешаться самостоятельно.

-И всё же я понаблюдаю поблизости.

Соён встала в нескольких шагах и стала смотреть.

Разговор, что развернулся между детьми, вышел далеко-далеко за пределы всего, что могли вообразить взрослые.

-Ты тоже любишь Ван Гога?

Глаза Ли Джуна сияли. Минджун же растерялся: такой реакции в его данных не было.

До сих пор, когда Минджун заводил речь о Ван Гоге, он получал одну из двух реакций: раздражение или недоверие. Взрослые фыркали, а среди сверстников не находилось никого, с кем можно было бы вести разговор.

Но глаза этого маленького мальчика загорелись так, будто он только что услышал о самой горячей новой игре.

-А, н-ну да. Какой художник не любит Ван Гога?

Минджун ответил, откидывая волосы назад, мальчик старался держаться невозмутимо, но голос слегка дрогнул.

-Правда? Я люблю «Звёздную ночь».

На это Минджун лёгким движением покачал головой.

-Ну конечно, это произведение любят только новички. Я выше ставлю «Ночную террасу кафе». Именно в ней лучше всего передано одиночество городской ночи - одиночество даже в толпе.

При словах Ким Минджуна глаза Ли Джуна округлились, ибо о таком произведении он никогда не слышал.

-В том кафе - самые разные люди, но ни один из них по-настоящему не видит «меня». Ван Гог и само одиночество художника, перенесённое на холст, можно сказать.

-Вау, понятно. Когда вернусь домой, обязательно посмотрю.

-…Д-да, посмотри, ладно?

Минджун пришёл в замешательство, ведь обычно именно здесь ему говорили «что за чушь ты несёшь», но этот мальчишка слушал со всей серьёзностью.

-Так ты хочешь писать, как Ван Гог?

Минджун провёл рукой по волосам и сказал:

-Хе, хочу ли я писать, как Ван Гог? Важнее самой картины - душа. Я хочу унаследовать душу Ван Гога. Одиночество художника, которого не понимает мир, эту пламенную страсть и романтику…

-Так круто! Я тоже хочу писать, как Ван Гог.

Тск, тск. Минджун покачал указательным пальцем из стороны в сторону и произнёс:

-Хочешь писать, как Ван Гог? Ван Гог всю жизнь оставался непризнанным, он горел в муках и погас, как умирающее пламя. Ты смог бы выдержать такую жизнь?

Брови Ли Джуна опустились.

-Я хочу писать, как Ван Гог… но не хочу жить, как Ван Гог.

Несчастливая жизнь Ван Гога, о которой он слышал от учителя Ким Ёхана. Писать, как Ван Гог, но жить, как Пикассо, - таков был урок его учителя.

-Хе, так думает обычный человек.

Минджун фыркнул, а затем поднял взгляд, будто глядел на высокую звезду в небе. На самом деле он смотрел на старое освещение на потолке выставочного зала.

-Я другой. Я хочу сделать саму жизнь Ван Гога своей, жизнь, которую никто не признаёт, и всё же ты никогда не откладываешь кисть - без конца несёшь собственное искусство. Даже если в конце его ждёт крах…

Минджун говорил, прижимая кулак к груди, он вкладывал в это всю душу.

-Ты потрясающий!

Глядя на него, Ли Джун восхищённо сиял глазами.

-[…И откуда только такой ребёнок взялся? И чему его родители учили?] - пробормотал Тень, ошарашенный.

-Минджун! Вот ты где!

В этот момент издалека прибежала мать Минджуна.

-Ах, женщина, что хочет использовать меня, чтобы подольститься к сильным мира сего, пришла снова меня схватить.

-Эй! Что за слова ты говоришь матери!

Мать Минджуна покраснела и, кланяясь окружающим, извинялась:

-Простите, пожалуйста, мой мальчик немного со странностями.

-Ли Джун, мой сотоварищ по одиночеству! Мы ещё поспорим о Ван Гоге в другой раз. Адьос!

Когда мать подхватила его и унесла, Минджун отдал Ли Джуну салют двумя пальцами.

Ли Джун помахал ему вслед с сожалением.

-Мальчишки такие идиоты. Что в Ван Гоге крутого?

Ю Хана смотрела на них с досадой. Ли Джун перевёл взгляд на Хану.

-Ты тоже любишь Ван Гога?

Неожиданный вопрос застал Хану врасплох.

-Что? Ван Гог? Ну, я имею в виду… не то чтобы я его не люблю, но и не то чтобы обожаю? Мне больше нравится Моне, чем Ван Гог.

Хана ответила, вздёрнув подбородок.

-Моне? Мне тоже нравится Моне!

Глаза Ли Джуна снова заискрились. Хана спросила озадаченно:

-Ты знаешь Моне?

-Да! Я видел! «Кувшинки»!

Глаза Ханы расширились.

-«Кувшинки»? Правда? Где?

-В музее, это было на большом экране. Вот такого размера.

Ли Джун развёл руки как можно шире - размаха рук шестилетнего не хватило бы, чтобы показать всё.

Хана склонила голову.

-Большой экран? Это что?

-То, что проецируют на стену. И ещё я видел очень большую картину, вот такую большую.

Выражение лица Ханы едва заметно переменилось.

-Проецируют на стену? Это же просто цифровое видео?

-Да, но и картину я всё-таки увидел. Она была красивая, во-о-о-от такая большая.

-«Кувшинки» в последнее время точно не привозили в Корею. Значит, это всё было ненастоящее, да?

Хана сказала, скрестив руки.

-А я видела настоящую.

-Правда?

Ли Джун смотрел на неё с благоговением.

-Да, в Париже. В музее Оранжери.

Ли Джун понятия не имел, что такое Оранжери, ведь он даже не знал, что Париж - столица Франции. Но ему было до боли любопытно послушать про настоящие «Кувшинки».

-А какие настоящие?

Хана подняла подбородок и, будто хвастаясь, произнесла:

-Это круглая комната, белая комната в форме овала.

-Круглая комната?

-Да, когда входишь туда - вся стена в «Кувшинках».

-Вся?

-Ага. Мерцающие «Кувшинки» оборачиваются вокруг, вот так, полным кругом. Сверху льётся естественный свет, и вся стена - картина Моне. «Кувшинки» спереди, «Кувшинки» сзади, «Кувшинки» сбоку.

Рот Ли Джуна приоткрылся в ошеломлении.

-Когда стоишь в центре комнаты, будто шагнул внутрь «Кувшинок». Будто оказался в пруду, понимаешь? Потому что картина окружает тебя.

Ли Джун представил эту картину. Круглая комната, комната, изогнутая вокруг него, и вся стена - «Кувшинки». С потолка падает свет, со всех сторон - картина Моне, царит ощущение, что шагнул в пруд.

-Если подойти близко, видно мазки, потому что краска-то густая. Издалека - кувшинка, а вблизи - просто ком краски.

-Тогда это импасто?

-Не совсем, но похоже. Моне немного отличается от Ван Гога, но краску он тоже кладёт густо.

Ли Джун стоял недвижимо. Ему очень хотелось это увидеть. Не видео и не репродукцию - настоящее.

Он представил: «Кувшинки», оборачивающие всю стену, чувство, будто шагнул в пруд, мазки, проступающие вблизи. То, чего не передаст ни один альбом, ни одно цифровое видео. Настоящая толщина краски. Настоящий свет. Настоящий цвет.

Ли Джун хотел увидеть настоящее.

-…Я тоже хочу это увидеть.

Голос Ли Джуна стал тихим, голова чуть опустилась, а уголки губ поползли вниз.

-[…] - Тень тоже молчал.

Оранжери, Париж. Налетела ностальгия, которую невозможно стереть. Тень сжался.

Хана заглянула в лицо Ли Джуна, увидев, что он помрачнел. Тот самый мальчишка, у которого только что искрились глаза.

Хана растерялась.

-Э-эй, что с тобой? Ты же не плачешь?

Ли Джун слабо покачал головой.

Хана на мгновение сжала губы, потом заговорила:

-Эй, пятилетний Ли Джун.

-Мне уже шесть.

-Ладно, шестилетний Ли Джун. Тебе просто нужно продолжать хорошо писать, и всё.

Ли Джун поднял взгляд.

-Если станешь знаменитым, то сможешь проводить выставки за границей. Тогда и поедешь. В Париж.

Ли Джун заморгал.

-Если стану знаменитым?

-Да. Будешь участвовать в конкурсах, проводить выставки, а потом какой-нибудь музей за границей пришлёт тебе приглашение, тогда сможешь и в Оранжери попасть.

Хана сказала, глядя куда-то в сторону.

-Вживую это бьёт ещё сильнее, знаешь? Я в первый раз чуть не расплакалась.

-Ты плакала?

-Нет! Я сказала, чуть не расплакалась!

Ли Джун кивнул.

-Спасибо, я буду усердно писать.

-За что спасибо? Я просто рассказала правду.

Хана отвернула голову.

-Становись знаменитым, чтобы мы могли поехать вместе.

-Что?

Она резко уставилась на Ли Джуна, невинное лицо, будто он совсем ни о чём не думал.

-…О себе позаботься, я и без того могу поехать. Пф!

Хана развернулась и ушла без прощания, будто рассердившись.

Ли Джун смотрел ей вслед, а потом представил: Париж. Оранжери. Круглая комната. «Кувшинки».

Что это за место? Как выглядит комната, обёрнутая со всех сторон «Кувшинками»?

Когда-нибудь, сказала она, он это увидит, если станет знаменитым и если будет продолжать хорошо писать.

-[Да… когда-нибудь поедем в Париж.] - тихо сказал Тень. - [Это чудесное место. Я буду твоим проводником.]

Ли Джун кивнул.

Позади Соён беззвучно вытирала глаза. Ничего особенного - просто её племянник разговаривал с другими детьми, самое обычное дело. И всё же необъяснимый прилив чувств поднялся в ней, слёзы невозможно было сдержать.

-Кхм.

Профессор Ким Ёхан стоял рядом с неловким видом.

-О, Джун!

Тут появился Пак Санхун, за ним шли ещё несколько человек. Лицо знакомое - Ли Джун его узнал.

-О, тот самый дядя с гамбургерами.

Это был О Джонхун, руководитель отдела маркетинга «МакКинг Бургер Корея». Отглаженный костюм, галстук, закалённый вид. Тот самый человек, что сидел напротив на встрече в штаб-квартире «МакКинг Бургер». Рядом - заместитель Ю Минсо с небольшим подарочным пакетом.

-Давно не виделись, юный Ли Джун. Ты сильно вырос с тех пор.

Ли Джун склонил голову.

-Я не вырос.

-Ха-ха, я имел в виду, выросло твоё мастерство. Поздравляю с Гран-при.

Соён поспешно вытерла глаза и поздоровалась:

-Здравствуйте, руководитель О.

-Здравствуйте, тётя Джуна. И вас поздравляю с Гран-при.

-Спасибо, мы очень благодарны за художественные материалы, которые вы предоставляете.

-Рад, что они идут в дело.

Пак Санхун перешёл к сути:

-Госпожа Хан, вы помните, о чём я говорил раньше? О раскрытии личности Кетчупного Пикассо.

-Ах, да.

-Сегодня - самое время.

Соён посмотрела на О Джонхуна. Тот кивнул и объяснил:

-Как только о церемонии награждения напишут в новостях, имя и лицо юного Ли Джуна станут публичными. Мы хотим приурочить к этому пост с официального аккаунта «МакКинг Бургер». Что-то вроде: «Национальный детский художественный конкурс, пятилетний обладатель Гран-при Ли Джун - тот самый ребёнок, который был Кетчупным Пикассо!»

-Одновременно с церемонией?

-Да. Поскольку лицо юного Ли Джуна будет показано в репортажах о церемонии, мы подумали, что «МакКинг Бургер» тоже может раскрыть это тогда, сопроводив памятной фотографией.

Пак Санхун добавил:

-После церемонии сделаем один памятный снимок и используем его в посте. Без отдельной видеосъёмки.

Соён взглянула на Ким Ёхана, тот кивнул:

-Если только фотография - то никаких проблем.

Соён тоже кивнула:

-Да, это приемлемо.

О Джонхун поклонился:

-Спасибо. Тогда, когда будут делать памятные фотографии после церемонии, мы просто сделаем один снимок вместе с вами. В пост мы включим эту фотографию и прежнюю, где он рисовал кетчупом в штаб-квартире.

Заместитель Ю Минсо протянула пакет, который держала:

-А это мы подготовили для юного Ли Джуна.

Соён взяла и заглянула внутрь: скетчбук с логотипом «МакКинг Бургер», набор цветных карандашей и подарочная карта «МакКинг Бургер».

-Это детский стипендиальный набор, сделанный нашими силами.

Ли Джун посмотрел на скетчбук. На обложке красовался персонаж-гамбургер в короне - тот самый, что был наклеен на дверь конференц-зала в штаб-квартире в тот день.

-Спасибо.

Ли Джун поклонился.

-Какие хорошие манеры.

О Джонхун рассмеялся. Ли Джун разглядывал скетчбук.

-[Скетчбук с нарисованным гамбургером. Как недостойно.]

Тень был недоволен всем, но Ли Джун его благополучно проигнорировал.

В кармане Соён завибрировало. Звонок, абонент - «Сестрёнка». Мать Ли Джуна.

-Сестрёнка? Вы приехали?

-Да, Соён. Мы прямо перед зданием, но что здесь за толпа?

-Ах, сегодня довольно людно. Где вы сейчас?

-Мы у самого входа. Нам можно заходить?

-Стойте на месте, я спущусь.

Соён повесила трубку и посмотрела на Ли Джуна.

-Джун, мама и папа приехали.

Глаза Ли Джуна расширились.

-Правда?

-Да. Пойдём вниз, встретим их.

Соён протянула руку. Ли Джун невольно схватился за неё крепче обычного.

-Профессор, я ненадолго уведу Джуна вниз. Кажется, приехали его родители. Я приведу их наверх.

-Да, идите.

Ким Ёхан кивнул. Соён взяла Ли Джуна за руку и направилась к лестнице. Шаги мальчика ускорились, лоферы застучали по полу.

-Джун, не беги. Упадёшь.

-Ладно.

Быстрее обычного. Он лавировал в толпе. Когда они спустились по лестнице, впереди показался парадный вход.

Ли Джун показал вперёд.

-Вон папа. И мама рядом.

Знакомый силуэт вдалеке,

Ли Джун отпустил руку тёти и пустился в бег... к маме и папе.

Разговоры с переводчиком:

Не ребят, развязка так и не наступает. Пятую главу за день я уже не осилю :(

Ли Джун выбежал через главные ворота.

-Джун!

Мама заметила первой, как к ним бежал маленький ребёнок в костюме и синем берете. Подросший, но до боли родной.

-Мама!

Ли Джун прильнул к маминым объятиям. Хан Суджин крепко его обняла.

-Ой, мальчик мой. Сколько же мы не виделись.

Ли Джун замер в маминых руках. Было так тепло, и знакомый запах. Запах Пусана.

-Ох, Джун, надо же, приз выиграл. Тётя тебя нормально кормила?

-Да.

-Зубы чистил?

-М-м.

-Тише, тише, мальчик мой. Ты так хорошо справился, правда.

Хан Суджин смеялась и щипала его за щёку. Позади стоял Ли Джонсу: старый костюм, тесные брюки, неловкий галстук, в одной руке - сумка с гарнирами.

Ли Джун выбрался из маминых объятий и посмотрел на папу.

-Пап.

-…Да, ты молодец, сынок.

-М-м.

Ли Джонсу поправил берет у него на голове.

-Глянь-ка, в костюме-то едва узнал тебя.

-Ты тоже, пап.

-Что?

-Ты в костюме как будто другой человек.

-Вон оно что.

Ли Джонсу издал сухой смешок. В то же время Соён подошла сзади.

-Сестрёнка, зять, проходите.

-Ой, Соён!

Хан Суджин взяла её за руки.

-Спасибо тебе, правда, спасибо. Что бы мы без тебя делали?

-Да ничего я такого. Джун сам справился.

-Ой, всё равно. Если бы не ты, Соён, как бы Джун попал в Сеул рисовать?

Глаза Хан Суджин снова покраснели, как и у Соён.

-Тяжело тебе пришлось, Соён. - Проговорил Ли Джонсу

-Ничего, зять.

-Спасибо, серьёзно. Я перед тобой в неоплатном долгу, Соён.

Столь коротко, но для Ли Джонсу это считалось длинной речью.

Соён посмотрела на сумку с гарнирами.

-А это что?

-Ой, гарниры. Собрала для Джуна - суп из морской капусты, соево-тушёная говядина…

-Сестрёнка, зачем ты всё это везла? Такой путь.

-Привезла, потому что хочу накормить Джуна, вот зачем.

Хан Суджин открыла сумку, чтобы показать. Она была набита доверху.

-И сушёная рыба-пила есть.

Ли Джун повернул голову.

-Рыба-пила?

-Да. Наша собственная, помнишь её, Джун?

Глаза Ли Джуна слегка расширились. Когда он жил в Пусане, это было его лакомством.

-Я оставлю это на ресепшене, а заберём после церемонии.

-Только лучше бы поскорее убрать в холодильник.

-На улице холодно, достоит. Давайте пока зайдём, нам на второй этаж.

Ли Джонсу подхватил Ли Джуна на руки.

-Пошли, Джун.

Ли Джун обхватил папину шею. Его обзор сразу поднялся выше - до высоты взрослого человека. Это ощущение высоты он не чувствовал уже давно.

Наконец они прошли в здание. Соён оставила сумку с гарнирами на ресепшене, и вся семья направилась ко второму этажу.

Просторный зал церемоний, полный посетителей, и, всё ещё на папиных руках, Ли Джун смог хорошенько оглядеться. Людей было много, а сверху их казалось ещё больше. Дети в костюмах, родители в разноцветной одежде, репортёры, камеры. Стулья рядами, микрофон на сцене, висящий баннер.

Ли Джун с папиных рук охватил взглядом всё это зрелище. Всё было увлекательным: разные лица, разные цвета, разные черты, а ведь руки чесались. Ему хотелось написать эту сцену. Люди, увиденные сверху, свет, сцена. Ослепительное зрелище, какого он ещё не видел, и ребёнку так хотелось попробовать его написать.

-[Пока подожди], - сказал Тень.

Ли Джун крепко сжал кулаки, потом разжал.

-Учитель.

Соён повела их туда, где стояли Ким Ёхан и Пак Санхун.

-Ах, папа Джуна?

Ли Джонсу, всё ещё держа Ли Джуна, поклонился.

-Да, я Ли Джонсу. Спасибо, что тогда приехали в Пусан, учитель Пак.

-О, что вы, не за что благодарить. Я в тот день так вкусно поел, рыба была просто бесподобна. Будь вы чуть ближе - ходил бы каждый день.

Хан Суджин тоже поклонилась.

-Большое спасибо за все хлопоты о Джуне.

-Нет-нет, что вы. Всё это только потому, что Джун одарён, я лишь помогал со стороны.

Подошёл Ким Ёхан и поклонился в пояс.

-Здравствуйте. Я Ким Ёхан, учитель Джуна по рисованию.

-Сестрёнка, зять, это профессор Ким Ёхан, тот самый, что учит Джуна.

Спина Ли Джонсу согнулась низко.

-Я отец Ли Джуна, Ли Джонсу. Благодаря вам, профессор, наш Джун…

-Что вы, Джун справился сам. Я лишь указывал направление.

-Ой, профессор, как же тяжело вам было учить такого странного ребёнка, как Джун. Я не могу выразить, как мы благодарны.

Хан Суджин взяла Ким Ёхана за руку.

-Профессор, спасибо вам, правда. Мы сами ничего не могли для него сделать…

Голос Суджин срывался, в ответ же Ким Ёхан спокойно произнёс:

-Вы воспитали его хорошо - здоровым и добрым.

Ли Джонсу держал голову опущенной и долго молчал. Он был благодарен, но не знал, как облечь это в слова.

На папиных руках Ли Джун слушал разговоры взрослых. Папино тепло, ощущаемое после стольких дней, крепкая рука, чувство безопасности. Ли Джун положил подбородок на папино плечо и разглядывал зал церемонии сверху вниз. Даже скучные разговоры взрослых не казались скучными.

И вот церемония началась. Ведущий поднялся на сцену и поприветствовал всех, представившись генеральным секретарём Корейской художественной ассоциации.

-Мы начинаем церемонию награждения сорок седьмого Национального детского художественного конкурса.

Сначала - поздравительная речь. На сцену поднялся заместитель министра образования и принялся читать по бумажке о детских мечтах, ценности искусства, талантах будущего. Слова тянулись и тянулись.

Ли Джун не слушал, он сидел на стуле, болтая ногами, которые не доставали до пола.

-[Почему он так долго говорит?] - ворчал и Тень.

Длинная речь закончилась, последовали аплодисменты. На сцену поднялся президент Корейской художественной ассоциации - мужчина средних лет с мягким лицом.

-В этом году многие дети снова прислали нам чудесные работы. Каждый из судей был тронут.

После краткого приветствия наконец-то началось само награждение. Сначала - Награды за мастерство. Имена зачитывали по очереди: старшая группа, потом младшая, потом дошкольная, и дети один за другим поднимались на сцену, получали сертификаты и кубки, жали руку президенту и выстраивались вдоль заднего края сцены.

Затем - Высшие награды. На сцену выходили другие дети, а линия у заднего края сцены росла.

Ли Джун продолжал болтать ногами. Хан Суджин легонько прижала его колено.

-Джун, хватит.

-Когда это кончится?

-Ещё чуть-чуть потерпи, хорошо? Когда закончится, пойдём поедим что-нибудь вкусное.

Дальше - Гран-при.

-Гран-при старшей группы. Ю Хана.

Ю Хана поднялась, сдержанно и чинно. Получила сертификат, легко поклонилась и отошла назад. Чисто и аккуратно. Гран-при второй год подряд - она к этому привыкла.

Пён Джинхёк снимал с телефона из зала. Ю Соджин шепнула рядом:

-Освещение просто ужасное. Лицо Ханы такое тёмное.

-…Дорогая.

-Гран-при младшей группы. Ким Минджун.

Ким Минджун поднялся с места, смахнул волосы назад, заново застегнул пуговицу на пиджаке и пошёл на сцену. Походка уверенная - слишком уверенная для девятилетнего. Он взял сертификат и кубок и слегка вздёрнул подбородок к камерам - надменная поза человека, который всего лишь получил награду, что принадлежала ему по праву. В зале мать Минджуна закрыла лицо ладонями.

-Гран-при дошкольной группы. Ли Джун.

Услышав своё имя, Ли Джун поднял голову. Ли Джонсу посмотрел на него, а мама нежно подтолкнула в спину мальчика.

-Иди, Джун.

Ли Джун поднялся с места. От первого ряда до сцены - недалеко.

-Соён, снимаешь?

-Тсс, снимаю.

Он шёл медленно. Сотрудник показал ему дорогу наверх. И вот передняя часть сцены и главное препятствие - три ступеньки. Ли Джун посмотрел вверх. Они были высокими - каждая доставала ему до колена.

Первая ступенька была преодолена с великим воодушевлением. Вторая ступенька была коварна - нога зацепилась, и мальчика качнуло, отчего зал затаил дыхание, но благо не упал. Третья ступенька была самой сложной, но Джун преодолел её.

И вот он на сцене. Ли Джун стоял там, осматриваясь, отчего сотрудник легонько подтолкнул его в спину, направляя вперёд.

Ли Джун встал перед президентом Корейской художественной ассоциации. Тот низко согнулся в пояснице, чтобы встретиться с Ли Джуном взглядом на уровне глаз.

-Ли Джун, поздравляю.

Он протянул сертификат. Ли Джун взял его обеими руками, да и кубок тоже - для двух рук он был великоват, и он обхватил его, как целую охапку.

-Спасибо.

Такой тихий голос, что микрофон едва его поймал. Ребёнок попытался поклониться, но кубок был слишком большой.

Зал взорвался аплодисментами. Ли Джун отошёл к заднему краю сцены, встал среди других победителей. Он был самым маленьким. Между школьниками по обе стороны виднелся только синий берет.

Хана взглянула вниз, Ли Джун посмотрел вверх.

-Хана, здесь высоко.

-Очевидно, мы же на сцене.

-Людей много.

-Тсс.

Ведущий взял микрофон.

-И наконец, общий Гран-при. Гран-при всего конкурса.

На сцене стало тихо. Дети повернули головы.

-Общий Гран-при этого года достаётся Ли Джуну из дошкольной группы. Поздравляю! Ли Джун, пожалуйста, выйдите вперёд.

-Иди, быстрее.

Хана подтолкнула замершего Ли Джуна в спину. Мальчик выбрался из ряда победителей и пошёл вперёд. Когда он проходил перед Минджуном, тот показал ему короткий большой палец.

И снова он встал в самом центре сцены. Президент протянул ему отдельный кубок - кубок Гран-при, большой, сверкающий платиной, но у Ли Джуна в обеих руках уже были сертификат и кубок - ничего свободного не осталось.

Президент рассмеялся:

-Можешь поставить их на пол.

По залу прокатился звонкий смех. Сотрудник поспешил подойти и забрать у мальчика сертификат с кубком. И вот пустыми руками Ли Джун взял новый приз.

Хан Суджин смеялась сквозь слёзы как и Ли Джонсу. Соён снимала на телефон - она же тихо плакала, отчего телефон дрожал.

Затворы камер защёлкали ливнем. Вспышки сверкали, ослепляя. Синий берет. Чёрный костюм. Бабочка. Крошечный шестилетний стоял посреди сцены, держа кубок Гран-при.

-Победители, сейчас сделаем групповой снимок. Обладатель Гран-при в центре, все остальные по обе стороны, пожалуйста.

По указанию ведущего дети перестроились. Ли Джун в центре, по бокам - Хана и Минджун, остальные победители выстроились по краям.

Ли Джун был самым маленьким, притом намного. Дети вокруг то и дело косились на него.

-Хорошо, поехали. Раз, два, три - улыбнулись!

Вспышка, отчего Ли Джун невольно зажмурился. Хана же смотрела прямо, а Минджун выпятил подбородок.

Ещё раз, и на этот раз Ли Джун удержал глаза открытыми.

Когда групповой снимок был сделан, зал снова разразился аплодисментами. Со сцены Ли Джун смотрел в зал - люди хлопали, вспышки всё ещё мигали. Мама, папа, тётя, учитель, директор Пак. А также незнакомые люди, родителей призёров и репортёры. Все смотрели на него.

Грудь наполнилась до краёв. Ему хотелось оставить эту сцену как картину - это чувство переполняло его.

Аплодисменты стихли. Ведущий взял микрофон.

-На этом награждение завершено. Поздравляем всех победителей. Через несколько минут состоится сессия вопросов от прессы.

Победители один за другим спускались со сцены. Дети возвращались в родительские объятия. Ли Джун тоже спустился по ступенькам - на этот раз не покачнувшись. Хан Суджин поймала его в объятия.

-Мой Джун, ты так хорошо справился. Так-так хорошо.

-М-м.

Мама и папа взяли по кубку, тётя держала сертификат.

На сцене ведущий продолжал:

-Теперь мы примем вопросы от прессы. Отвечать будут президент и вице-президент Корейской художественной ассоциации.

На сцене поставили стол, два микрофона, таблички с именами. Президент и вице-президент Кан Дживон заняли свои места.

Один репортёр поднял руку:

-Обладателю Гран-при этого года пять лет - самый юный за всю историю. Во время судейства не было ли разногласий?

Первым взял микрофон президент:

-Судейство проводилось честно, на основе самих работ. Возраст не является критерием.

Заговорил другой репортёр:

-В интернете не утихают подозрения в подставном авторстве. Утверждают, что это противоречит здравому смыслу: пятилетний не может создать такую выдающуюся масляную картину. Какова позиция Ассоциации по этому вопросу?

Все камеры и микрофоны были направлены на сцену. Президент на мгновение замялся.

-Детали судейства объяснит наш вице-президент, который был главным судьёй на месте.

Микрофон перешёл к Кан Дживону. Вице-президент Корейской художественной ассоциации, главный судья этого конкурса. Дорогой костюм, мягкая улыбка, но глаза - глаза - не улыбались.

-Судейство прошло без каких-либо проблем. Работа была принята в соответствии с правилами и подана вместе с рекомендательным письмом рекомендателя. Награда была присуждена единогласным решением всех судей.

Репортёр настаивал:

-Вы говорите, единогласное решение, но во время судейства не обсуждалась ли возможность подставного авторства?

-Не могу сказать, что такого не было.

Зал загудел.

-Это правда, что некоторые судьи поднимали вопросы об уровне техники. Однако окончательное решение было принято из уважения к заверениям рекомендателя и суждению специального судьи.

-Гладко стелет, бесит.

Пак Санхун, слушавший сзади, проворчал:

-Говорит, что «прошло без проблем», потом проговаривается, что «вопросы поднимались», и перекладывает ответственность на рекомендателя и специального судью. Будто он ни при чём.

-Формально он не ошибается. Только…

Ким Ёхан не мог скрыть горечи. Даже если это и правда, такие слова как будто возлагали вину на учителя Со Джонхвана. Для ученика, который и сам столь многим был обязан своему учителю, это были слова, которые не следовало произносить.

Репортёры подняли руки разом:

-Кто специальный судья?

-Список судей не раскрывается.

-Как вы можете доказать, что это не подставное авторство?

-Мы вынесли решение на основе материалов, представленных рекомендателем.

-Неужели одних материалов достаточно? Значит, напрямую вы это не проверяли?

Вопросы становились всё жёстче. Кан Дживон намеренно выпустил приманку, репортёры это учуяли - и принялись лаять.

Кан Дживон сделал обеспокоенное лицо, но лишь притворился обеспокоенным, притворился растерянным, ибо всё шло по плану.

Он выдержал паузу, а потом заговорил:

-Если вы настолько подозреваете…

Кан Дживон обвёл зал взглядом.

-Почему бы не проверить это прямо здесь, своими глазами?

Зал затих.

-Как раз победитель сегодня здесь, с нами. Это выставочный зал Корейской художественной ассоциации, так что мы можем приготовить и холст, и краски. Если мы все вместе увидим, как он пишет, разве это не развеет подозрения?

Пробежал шёпот.

-Это, прямо сейчас…

Пак Санхун, стоявший в самом конце зала, растерялся. Ким Ёхан рядом с ним бросился вперёд, к сцене.

Это была ловушка Кан Дживона.

Даже тот, кто обычно пишет хорошо, в таких условиях не сможет писать нормально. Перед сотнями зрителей, в незнакомой обстановке, с незнакомыми инструментами. Даже взрослому трудно показать свои истинные способности, а уж шестилетнему ребёнку…

Если нервы возьмут верх и он не сможет писать - победа Кан Дживона. Даже если он напишет, но это будет слабее конкурсной работы - появятся новые основания для подозрений. Если откажется, сказав, что не может, - то же самое.

Кан Дживон с самого начала собирался сделать именно это.

Ю Хана нахмурилась:

-Что он вообще делает? Почему просто не закончат всё это?

Сзади Ким Минджун плоско пробормотал:

-Взрослые, ведомые своими желаниями. Как же это отвратительно.

-Впервые с тобой согласна.

А сам виновник торжества, Ли Джун, спросил из зала тихим голосом:

-Я правда могу рисовать?

Все взгляды обратились к нему. Даже Ким Ёхан остановился на бегу.

Ребёнок в синем берете, чьи глаза сияли как вихри в ночном небе, над спящей деревней.

Ли Джун смотрел на Кан Дживона на сцене. У него уже давно чесались руки, всё чесались и чесались.

Столько людей, сколько он не видел за всю жизнь, все они его поздравляли. Яркие улыбки, вспышки камер. Даже взгляды взрослых, подозревавших подставное авторство, в глазах Ли Джуна выглядели иначе.

Эти люди. Эту сцену. Он хотел написать их. Он сдерживал это желание всё время.

А теперь, прямо здесь, ему сказали, что можно рисовать.

-Правда можно рисовать, прямо здесь?

Ли Джун спросил снова, с лицом, полным ожидания.

Разговоры с переводчиком:

Я, конечно, ожидал, что трансляция состоится, но в таком масштабе... Недооценил.

Сегодня будет только одна глава, так как сцена с рисованием на награждении растянется на несколько глав, и не хочу оставлять читателей без концовки. На выходных переводу по больше.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Вице-президент Корейской художественной ассоциации Кан Дживон - улыбнулся. Он-то думал, что мальчик испугается, но если тот хочет рисовать - тем лучше.

-Разумеется, я всё подготовлю.

-[Джун, подожди.]

Тень заговорил странным, необычайно тихим тоном.

-[Посмотри в глаза этому человеку.]

Ли Джун посмотрел на Кан Дживона. Тот широко улыбался.

-[Его лицо улыбается, но глаза - нет. Он что-то замышляет.]

-Но этот человек говорит, что я могу рисовать.

Чистый восторг окрасил голос Ли Джуна - то была радость от того, что наконец можно взяться за кисть и встать пред холстом.

-[…] - Тень смотрел на Кан Дживона не отрываясь.

Два белых глаза сузились. Минули века - ничего не изменилось, этот мир остался прежним. Внутри Тени поднималась ярость - тихая, безмерно тёмная...

-Что вы творите!?

Ким Ёхан ошарашенно воскликнул, обращаясь к Кан Дживону.

Зал награждения погрузился в тишину. Камеры репортёров разом повернулись к Ким Ёхану.

Кан Дживон заговорил, не снимая улыбки:

-«Что я творю», спрашиваете? Я всего лишь даю шанс развеять сомнения.

-Разве есть смысл ставить шестилетнего мальчика перед сотнями людей и требовать, чтобы он что-то доказал?! Это просто издевательство над ребёнком!

-Профессор Ким Ёхан.

Голос Кан Дживона был мягким, как шёлк.

-Вы же понимаете, насколько распространились подозрения в подставном авторстве? Главные страницы порталов, YouTube, телевизионные новости. Ваше собственное имя как человека, который его рекомендовал, всплывает каждый день, а вместе с тем подрывается и доверие к Художественной ассоциации.

Ким Ёхан стиснул зубы, не сводя пылающего взгляда с этого человека.

-Если оставить всё как есть, подозрения не исчезнут. Со временем они, конечно, утихнут, но ярлык «победитель под подозрением» будет тянуться за мальчиком всю жизнь. Вы этого желаете для своего ученика, профессор?

-И ваш способ решить проблему - выставить шестилетнего на сцену и сделать из него посмешище?

-Это самый верный способ, разве нет? Он покажет всем - и всё закончится.

Ким Ёхан сжал челюсти.

-Вице-президент Кан, судейство проводила Художественная ассоциация. Победителя выбирала Художественная ассоциация. Если есть подозрения - отвечать должна Ассоциация, а не сваливать это на ребёнка!

-Именно поэтому я предложил единственный надёжный выход, и юный Ли Джун его принял.

-Говорить шестилетнему, чтобы он сам снял с себя подозрения, - это не что иное, как вы, главный судья, перекладываете свою ответственность на ребёнка!

Улыбка Кан Дживона на мгновение дрогнула, но тут же вернулась.

-Профессор Ким, не стоит выражаться так резко. Я лишь предложил возможность честной проверки, - его лицо оставалось невозмутимым до самого конца.

Кулак Ким Ёхана дрожал.

-Разумеется, никто никого не принуждает. Если сам мальчик не хочет, то ничего и не будет, я всего лишь сделал предложение. Если не может - пусть не делает.

Кан Дживон намеренно раздувал подозрения, которые сами по себе давно бы улеглись. Откажись мальчик - и это станет ещё одним доводом против него.

Ким Ёхан был в ярости, но он не мог дать спуску здесь. Сотни репортёров, детей и родителей смотрели на них, устроить сцену, как он обычно делал, когда ему что-то не нравилось, - это ничем не помогло бы Ли Джуну.

Маленькая рука легла поверх дрожащего кулака Ким Ёхана.

-Учитель.

Профессор вздрогнул и опустил взгляд на юного ученика.

-А разве мне нельзя рисовать?

Чистые, прозрачные глаза смотрели на него снизу вверх. Что-то невольно подступило к горлу Ким Ёхана. Он взирал на мир ребёнка, накрепко отрезанный от глупого мира взрослых. Мальчик просто хочет рисовать. Вот и всё. Что бы ни имел в виду этот взрослый, говоря ему.

-Но я хочу рисовать…

Ли Джун пробормотал понуро.

Разум Ким Ёхана быстро остыл. Он присел на корточки, чтобы встретиться с Ли Джуном взглядом, и спросил тихо:

-Джун, ты правда хочешь?

-Да, уже давно.

Кончики его пальцев чесались; если бы позволили - он бы рисовал и прямо сейчас.

Ким Ёхан заглянул в глаза Ли Джуна. В них не было ни напряжения, ни страха, они были всё те же, что всегда. Просто глаза ребёнка, которому хочется рисовать.

Тогда - так тому и быть. Ким Ёхан бросил взгляд на Кан Дживона.

-…Готовьте холст и краски.

Теперь этого не избежать, а раз так, остаётся только довериться мальчику и встретить удар прямо.

Кан Дживон мгновение смотрел на Ким Ёхана, потом кивнул. Он подал знак персоналу одними глазами, как будто всё было подготовлено заранее; команда быстро задвигалась.

На сцену подняли мольберт. На него поставили холст пятнадцатого размера - точно такой же, как на конкурсе. Набор красок, кисти, палитру, скипидар и всё остальное.

Установили и камеру, чтобы снимать холст. На экране за сценой появилось изображение - бледный холст крупно красовался на нём.

Всё было подготовлено слишком гладко, отчего, глядя на это, Пак Санхун скрипел зубами.

-Материалы, угол камеры, даже подключение экрана, это не то, что делается на месте. Грёбаный мерзавец с самого начала собирался вытащить Джуна на сцену.

Ким Ёхан не ответил, лишь смотрел на сцену.

-Профессор, с Джуном всё будет в порядке?

-Мы как раз собирались пойти поесть с Джуном. Что вообще происходит?

Тётя Соён и родители спрашивали с тревогой.

-…Не нужно так беспокоиться. С Джуном всё будет хорошо, - заговорил Ким Ёхан, стараясь смягчить выражение лица. Говоря так, будто пытался убедить самого себя.

-Разве этот малыш справится совсем один? Не должен ли кто-нибудь быть рядом и помогать? - Спросил отец Ли Джуна, Ли Джонсу.

-Нет, Джун справится сам. До сих пор он всё делал сам и сейчас он это докажет.

Ни один взрослый не может ему помочь, ведь помоги - и снова начнут придираться. От начала и до конца мальчик должен сделать всё сам.

-Люди не верят в Джуна, не верят, что такой маленький ребёнок обладает подобным. Поэтому они хотят увидеть своими глазами, прямо сейчас.

Ким Ёхан перевёл взгляд на родителей Ли Джуна.

-Но вы, его семья, пожалуйста, верьте в Джуна. Джун сможет.

После этих слов мама и папа тоже не смогли ничего ответить. Не понимая, что к чему, они могли лишь молиться, чтобы всё закончилось благополучно.

-Джун…

Тётя Хан Соён сложила руки и тоже молилась - пожалуйста, пусть у Джуна получится. Пусть ему ничто не причинит вреда.

Ли Джун поднялся по ступенькам сцены. По этим ступенькам он поднимался уже однажды, но на этот раз он не споткнулся.

Он встал перед установленным мольбертом, где его ждал белоснежный, как зима, холст. А также стул, столик, палитра, свежие краски, кисти всех размеров и скипидар с льняным маслом.

Всё, как ни странно, было в порядке.

-[Этот человек надеется, что ты не сможешь написать], - Тень через слова дал выход своей тихой ярости.

Ли Джун склонил голову.

-Почему?

-[Потому что он выиграет, только если у тебя не получится.]

Ли Джун задумался на мгновение.

-Но я всё равно хочу рисовать.

-[…Я знаю.]

Тень ещё некоторое время смотрел на Кан Дживона, не отрываясь, пока, в конце концов, не был вынужден отвести взор, ибо сейчас не время беспокоиться о ком-то ещё. Лишь о Джуне.

Глаза мальчика сияли - это было лицо ребёнка, который не мог сдержаться, ведь у него руки чесались уже давно.

-[…l'anima semplicetta che sa nulla(1).]

Тень пробормотал строку, что была высечена в итальянской душе, строку из Божественной комедии Данте. Ведь именно эта строка сейчас стояла перед ним, ставшая реальностью.

-[Наивная душа, которая ничего не знает. Ведомая лишь Создателем в радости, она тянется ко всему, что её восхищает(2)]

Ярость Тени медленно улеглась и обратилась в иное чувство.

-[…Ладно, давай рисовать.]

Тень сжал кулаки, дрожа.

-[Неважно, что замышляет этот человек. Если ты хочешь рисовать - ты рисуешь. Твоя картина принадлежит тебе, это не чья-то проверка - это твоя картина.]

Ли Джун слабо улыбнулся.

-[Просто напиши её как следует. Достаточно, чтобы сбить с этого человека спесь. Понял?]

-Ага.

Зал утопал в тишине. Сотни людей сидели, впившись в сцену взором.

Сзади и сбоку от Ли Джуна работала камера. Мальчик и холст, снятые этой камерой, показывались на большом экране.

Любопытство, подозрение, ожидание слились в едином порыве толпы.

Ли Джун взглянул в эти глаза. Все они смотрели на него, и сейчас, и когда получал награду. Это люди, что пришли поздравить его, только ради того, чтобы посмотреть на него. И ему было хорошо, в груди так тепло.

-[Джун, слушай внимательно], - голос Тени был не таким, как обычно, редко серьёзный тон, острый, быстрый.

-[Сегодня мы сделаем по-моему.]

-Как?

-[Забудь о лессировке. Сушка, ожидание, наращивание слоёв - ничего этого сегодня не будет. Пишем и заканчиваем в один приём.]

Ли Джун кивнул, ведь ждёт много людей. Он же не может писать то, что заставит их ждать слишком долго.

-Я так никогда не делал.

-[Ничего страшного. Просто заканчиваешь в один проход, без высыхания, а в остальном - как обычно.]

Картина, законченная в один приём, без сушки. Отчего-то это звучало так весело.

-[Итак, что ты будешь писать?]

-Людей.

-[Людей?]

-Да, тех, кто пришёл поздравить.

Тень посмотрел в зал.

-[Люди, которые пришли поздравить…]

Половина из них сомневалась в Ли Джуне. Репортёры жаждали момента, когда Ли Джун провалится. Некоторые родители гадали, не подставное ли это авторство на самом деле, надеясь, что приз перейдёт их собственному ребёнку.

Кан Дживон стоял у сцены, скрестив руки, смотря в упор, словно бросая вызов: сделай это, если сможешь. Такой взгляд никогда не должен был упасть на шестилетнего.

Но глаза Ли Джуна не видели ничего из этого. Ведь для него все улыбались, все аплодировали, а вспышки камер были огнями праздника. Таков был мир ребёнка, не знавший взрослой злобы.

Тень вновь проглотил набежавшую ярость.

-[Верно... Пиши так, как видишь], - тихо произнёс он, но тут же сменил тон. - [Сначала наметь большие массы, а детали потом. Потолок, ряды сидений, люди - три массы. Широкая кисть, крупные мазки, без дрожи, всё в один заход.]

Ли Джун кивнул.

Сначала он поставил палитру на столик и выдавил краску, потом взял самую большую кисть и набрал краску - неаполитанскую жёлтую.

-[Плоской стороной кисти клади широко, так же, как намечал небо.]

Широкая кисть легла на холст. Сначала был положен потолок - тёплый, жёлтый свет растёкся по верху холста. Первый мазок явился на большом экране, отчего зал затаил дыхание.

-[Хорошо, но не останавливайся. Сразу к следующему.]

Жжёной сиеной он наметил течение рядов сидений - взгляд сверху вниз, то был зрительный зал, увиденный со сцены.

-[Не проводи линию дважды. Рисуй в один мазок. Ошибиться не страшно. Попробуешь исправить - испортишь картину.]

Кисть снова двинулась, кладя грубые линии, но у них было направление. Была перспектива. Передние ряды большие, а задние маленькие, сторона у сцены яркая, а дальняя тёмная.

-[Вот так. Иди за тем, что видишь, за тем, что чувствуешь. Начнёшь думать - замедлишься.]

Минуло всего пять минут, и композиция была задана. Пока это были только цветовые массы, но безошибочно угадывался зал награждения.

Один репортёр, наблюдавший за этим, шепнул соседу:

-Это и правда на что-то похоже.

-Он что, серьёзно пишет?

-Ему же всего шесть, так что выйдет ли настоящая картина? Наверное, просто детские каракули.

-А это не может быть постановкой?

-Ну нет.

Перешёптывания репортёров не смолкали.

Пак Санхун, подслушивавший их, схватил Ким Ёхана за руку и потянул.

-Эй, иди сюда.

-…Что?

-Мы должны объяснить репортёрам.

Ким Ёхан нахмурился.

-С какой стати?

-Что ты говорил раньше? Разве не говорил, что защищать Джуна - это работа взрослых, таких как ты и я?

-…

Пак Санхун был серьёзен - редкое для него выражение, отчего Ким Ёхан тут же закрыл рот.

-Прямо сейчас этот маленький ребёнок один на сцене рисует перед сотнями людей. Камеры снимают, идёт прямая трансляция, этим же репортёрам придётся писать статьи, даже не понимая, на что они смотрят. Наша работа - рассказать им, как хорошо Джун справляется, разве не так?

Ким Ёхан посмотрел на сцену. Ли Джун стоял там пред холстом, двигая кистью. Он казался слишком маленьким, чтобы быть одному на этой широкой сцене.

-Завтра эта история разлетится по всей стране. Если поторопятся - уже сегодня. «Шестилетний нарисовал картину на церемонии награждения». Что напишут дальше - зависит от того, что мы скажем прямо сейчас.

Ким Ёхан долго смотрел на Ли Джуна, на маленького ребёнка, в одиночку сражающегося с толпой взрослых.

Гордость художника, гордость профессора удерживала его на месте, но Ким Ёхан резко стряхнул её.

-Идём.

Это строка из «Божественной комедии» Данте Алигьери (Песнь 16-я «Чистилища», строки 88–90). В ней говорится о наивной человеческой душе, которая выходит из рук Творца еще невинной и ничего не знающей.

Это не прямая цитата из переводов Божественной комедии, а моя адаптация. Да, очень много на себя беру пытаясь адаптировать столь великую классику, но для контекста этого произведений громоздкие переводы - слишком не подходят. Я попытался передать смысл строки, и то что бы, Тень, что скорее всего как раз был итальянцем при жизни, заложил в неё.

Разговоры с переводчиком:

Ух, какой напряжённый момент! А Кан Дживону так и хочется вмазать.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Зал награждения всё ещё поглощён тишиной. Сотни людей сосредоточились на экране, на маленьком ребёнке на сцене.

Ли Джун взялся за людей, смешав для того на палитре телесный тон.

-[Не смешивай слишком много цветов. Только три - белый, жёлтый, красный. Если понадобится - немного тёмного сверху. Этого достаточно.]

Ли Джун выдавил три цвета.

-[Идеально смешивать не нужно. Даже грубо смешанный цвет оживает на холсте.]

Как и сказал Тень, он не стал смешивать до конца, отчего телесный тон вышел с лёгкими разводами, и всё же мальчик положил его на холст.

-[Когда пишешь много людей, работай крупными массами. Голова, плечи, туловище. Не линиями, а цветом.]

Цветовые пятна ложились на стулья, это были отнюдь не детализированные фигуры, а толпа, собранная по точкам из телесных тонов, цветов одежды, цветов волос.

Отдельных лиц не было, лишь поток цвета. И всё же в нём безошибочно угадывалась толпа.

-[Переднее крупно, заднее мелко. Переднее ярко, заднее бледно. Сохраняй только это - и формы проступят.]

На экране начали появляться настоящие человеческие образы, отчего по залу тихий ропот.

Как раз в этот момент Пак Санхун подошёл туда, где собрались репортёры, Ким Ёхан следовал за ним, конечно, неохотно, но не стараясь сбежать от ответственности.

Несколько журналистов смотрели на экран, что-то строча в блокнотах. Операторы по очереди снимали сцену и экран.

Пак Санхун вручил каждому визитку.

-Пак Санхун, директор Корейской художественной ассоциации. Я же один из тех, кто рекомендовал юного Ли Джуна. Рядом со мной - профессор Ким Ёхан с кафедры живописи Университета Хонгик, он занимается с юным Ли Джуном живописью.

Взгляды всех репортёров обратились к ним. Люди, рекомендовавшие Ли Джуна, как раз те, кого они больше всего хотели услышать.

-Я могу дать краткое объяснение того, что юный Ли Джун сейчас пишет. Если будет что-то любопытно - спрашивайте свободно.

Один репортёр тут же поднял руку.

-Что именно этот ребёнок делает прямо сейчас? Это масляная живопись?

-Да, это масляная живопись.

-А что такое масляная живопись? Чем она отличается от обычной?

С самых основ, значит. Пак Санхун кривовато улыбнулся, но объяснил шаг за шагом. Репортёр, выслушав его, тут же задал следующий вопрос.

-В таком случае масло кажется довольно трудным материалом для ребёнка. Почему он пишет им?

-Вы правы. С маслом непросто обращаться, но юный Ли Джун начал писать очень рано, глядя на работы Ван Гога и копируя их. Естественно, он пришёл к маслу, которым пользовался Ван Гог.

-А, понятно.

Репортёры быстро записывали. Вокруг ребёнка, который до этого был лишь «спорным обладателем Гран-при дошкольной группы», рождалась новая история.

Другие репортёры один за другим подтягивались, и ведь не только репортёры - обычные зрители, хотевшие услышать объяснение картины, подходили ближе.

-Как сейчас идёт работа? Он делает её правильно?

Пак Санхун ткнул Ким Ёхана локтем в бок, ибо объяснять должен был он.

-…Да, он делает её хорошо.

-Ну же, подробнее... - настойчиво прошептал Пак Санхун.

Ким Ёхан продолжил, будто у него не было выбора.

-Это техника «алла прима», с итальянского - примерно «с первого раза». В отличие от обычного масляного метода, когда кладут подмалёвок, дают ему высохнуть и наращивают слои, это значит написать картину за один сеанс, не давая краске сохнуть.

-Представленная на конкурс работа была написана так же?

-Нет. Конкурсная работа «Небо» была построена на технике лессировки, это значит, что краску кладут тонкими слоями, один за другим, давая каждому высохнуть. На завершение ушло больше двух месяцев.

-Значит, то, что он пишет сейчас, - это другой метод, не тот, что в конкурсной работе?

-Да, совершенно другой, техники противоположны. Если лессировка - техника ожидания, то алла прима - техника мгновения. На конкурсе у него было время, а здесь же - нет. Мальчик, похоже, решил закончить быстро и показать всё здесь и сейчас.

Репортёр спросил, записывая в блокнот:

-Когда вы говорите «решил», вы имеете в виду, что ребёнок сам это решил?

-Да.

Ким Ёхан посмотрел на экран. Даже сейчас кисть Ли Джуна двигалась без колебаний.

-Как видите, юный Ли Джун кладёт краску сразу, без предварительного рисунка. Композицию он задал на месте, и цвета смешивает тут же. Всё это не то, что можно сделать по чьему-то приказу, он делает сам, от начала до конца.

Даже говоря, Ким Ёхан не мог оторвать глаз от экрана, видя поразительную скорость и столь же невероятное владение кистью. Юный ученик давал волю переполнявшему его таланту.

Что-то горячее сдавило грудь Ким Ёхана, и он снова открыл рот:

-Для обычного ребёнка… нет, даже для опытного художника это непростая вещь.

Алла прима - техника, которой юного Ли Джуна тоже никогда не учили, оттого, скорее всего, он пишет так впервые в жизни. Техника, которую Джун никогда не изучал и не пробовал, - и этот ребёнок сейчас пишет ею на одном лишь инстинкте гения.

-Гений... - это слово сорвалось с уст Ким Ёхана.

Больше всех удивился Пак Санхун, он вытаращился на него как будто впервые увидел.

-Профессор, вы только что сказали «гений»? Насколько велик талант юного Ли Джуна? Действительно ли он заслуживает называться гением?

Гений, а ведь для репортёров это было чрезвычайно привлекательное слово. Но в то же время, настолько затасканное, что ему уже никто по-настоящему не верил. Сколько самопровозглашённых гениев в итоге растворились без следа?

Ким Ёхан задумался на мгновение, долго смотря на экран, прежде чем наконец заговорить:

-Талант этого ребёнка… я не видел ничего подобного. Если ярлык гения к кому-то и можно прикрепить, то, я считаю, юный Ли Джун ближе всего к этому.

По рядам репортёров пробежала волна восхищения.

Минула тридцатая минута.

Рука Ли Джуна не останавливалась.

С течением времени напряжение на трибунах начало спадать. Люди, сперва смотревшие затаив дыхание, теперь ёрзали в креслах, закидывали ногу на ногу, проверяли телефоны, но внимание их вновь и вновь возвращалось к экрану.

-[Пора добавить свет.]

Ли Джун кивнул.

-[Густо, но только туда, куда падает свет. Не клади густо везде, ведь подниматься должны только освещённые места. Остальное оставляй тонким.]

Импасто - к настоящему моменту это уже стала техника, в которой Ли Джун был особенно силён.

Мальчик принялся густо класть жёлтый - свет, падающий на плечи людей. Поверхность холста поднялась - краска ловила каждый отблеск света, торжественно мерцая.

-[Смелее! Не сдерживайся.]

Весь процесс в реальном времени отображался на экране. Тонкие и густые следы кисти пересекались, отчего даже люди, ничего не понимавшие в живописи, смотрели как зачарованные.

То же сочетание, что они видели в конкурсной работе, лессировка неба и импасто облаков. Тот же принцип. Тонкий фон и густой свет соединились.

Сидящие заволновались, но на этот раз - в ином смысле, ведь среди присутствующих были художники, входящие в Ассоциацию. Они попросту не верили своим глазам.

-Шестилетний правда это делает?

-Посмотрите, как он контролирует толщину краски. Ребёнок делает это намеренно.

-Он так искусно играет кистью…

-Из какой он художественной школы? Если бы мы его заполучили, можно было бы развить ещё дальше…

Поначалу они скептически относились к тому, что пятилетний взял Гран-при, но теперь даже они не могли скрыть изумления. Ведь подобное с самого начала попросту не было уровнем детского конкурса.

-[Пиши только то, что видят твои глаза прямо сейчас. Не пытайся писать, что знаешь, что есть, но ты этого не видишь]. - нашёптывал Тень. - [Не считай, сколько стульев, не восстанавливай в голове, как выглядит лицо человека. Просто клади цвета, которые видят твои глаза прямо сейчас.]

Каждый нерв тела Ли Джуна был сосредоточен только на холсте.

Хана сидела рядом с отцом и смотрела на экран. Прошло уже сорок пять минут, а этот маленький мальчик не останавливался.

-Пап.

-М?

-Каким методом он сейчас пишет?

Пён Джинхёк ответил, не отрывая глаз от экрана.

-Алла прима.

-Алла прима?

-Это значит «всё сразу, за один раз». Помнишь, я говорил, что основа масляной живописи - наращивать слои по мере высыхания? А это такой метод, когда краску кладут сразу и заканчивают за один сеанс.

-Это отличается от картины «Небо», что выиграла Гран-при?

-Совсем другое. «Небо» с лессировкой заняло бы месяцы, а это наоборот. Без ожидания, всё в один присест.

Хана смотрела на экран, где даже сейчас кисть Ли Джуна двигалась без отдыха.

-А он хорошо пишет? Или плохо?

Пён Джинхёк подумал мгновение, потом кивнул.

-Хорошо.

-Правда? Как ты можешь сказать?

-В кисти нет колебаний, это значит, что образ в его голове переносится на холст ровно так, как есть. - хмыкнул её отец. - Если бы выходило не так, как хочется, - замешкался бы, поправил, а он не колеблется, видишь? Значит, каждый мазок - именно то, что задумал.

Хана снова посмотрела на экран - всё так и было. Кисть Ли Джуна ни разу не замерла в воздухе.

-Обычно, если попросить кого-то писать в такой обстановке, любой напрягается и замирает, человек просто не понимает, куда положить кисть, и зависает в воздухе. Даже у взрослых такое.

-А он, похоже, нет.

-Именно это и поразительно.

Пён Джинхёк показал на палитру на экране.

-Посмотри, как он смешивает цвета. Он не смешивает их на палитре до конца, оставляет разводы, видишь? Благодаря этому, когда краска ложится на холст, в одном мазке получается несколько цветов. Даже когда пишешь целую толпу, каждый человек выходит разным, и никогда не плоско.

-Он делает это нарочно?

-Должно быть. Не знаю, учили ли его этому или оно само - но это поразительно. Слышала как говорили, что он играет с краской, - и это вовсе не преувеличение.

Хана посмотрела на свои руки. Когда она писала маслом, то чисто смешивала цвета на палитре, очень равномерно и думала, что так правильно. А этот маленький мальчик клал полуперемешанный цвет как есть, и почему-то это выглядело живее.

-Пап.

-М?

-Это тот же самый мальчик, что написал «Небо», да?

-Да.

-Как ты можешь сказать? Ощущения от этой картины совершенно другие.

-Его работа со светом - та же.

Пён Джинхёк показал на фрагмент с импасто на экране.

-Видишь, как он кладёт краску густо только там, где падает свет? Это ровно тот же принцип, что и в облаках на картине «Небо». Яркие участки поднимаются, тёмные опускаются. Сам метод сменился, но глаза, видящие свет, и способ его выражения - те же. - говорил на одном дыхании её отец. - А ещё следы, которые оставляют его мазки. Они уникальны, это всё равно что отпечаток пальца, не то, что можно имитировать.

Взгляд Ханы заострился, и она уставилась прямо перед собой.

-Хм! Ну теперь-то вся эта болтовня о подставном авторстве заткнётся? Ли Джун! Размажь их так, чтобы они больше никогда не смели нести чушь! - Хана выбрасывала кулаки в пустой воздух.

Пён Джинхёк лишь кривовато улыбнулся на энтузиазм дочери.

Минуло пятьдесят пять минут.

Ли Джун остановил кисть.

-Тётя.

Тихий голос разнёсся в притихшем зале.

Соён, смотревшая вся напряжённая, вскочила в испуге и подошла к сцене.

-Ч-что случилось, Джун?

-Я хочу пить.

Конечно, хотел, ибо ребёнок писал уже почти час без перерыва, а если считать церемонию награждения, прошло уже несколько часов.

Соён поспешно вернулась и порылась в сумке. Там была бутылка чуть тёплой воды.

-Э-э, у меня есть напиток.

Когда Соён направилась к нему с водой, одна девочка протянула ей коробочку сока. Это оказалась Ю Хана.

-Когда силы заканчиваются во время рисования, помогает что-нибудь сладкое.

-О, спасибо.

Хана отдала сок, который принесла для себя, а Соён, на мгновение заколебавшись, всё-таки взяла. Но тут другой родитель достал ещё один напиток.

-Вот ячменный чай.

И сразу хлынул поток.

-Это сикхе(1).

-Мальчик пьёт колу?

-У меня есть банановое молоко.

-Ой, э-э…

Напитков набралось больше десяти, и родители Ли Джуна и профессор Ким Ёхан собрали их все и выстроили на сцене.

-Джун, пей что хочешь.

Почти двадцать разных напитков выстроилось на сцене.

-Хм…

Он лишь немного хотел пить, а теперь чтобы попить, надо было выбирать. Ли Джун потратил мгновение на раздумья и взял банановое молоко.

С усилием оторвал соломинку, воткнул её и сделал долгожданный глоток. Сладкий вкус хлынул, возвращая силы.

Только Ли Джун, пьющий банановое молоко, и сотни людей смотрели на эту сцену. Крошечный мальчик в милом костюмчике, с бабочкой и синим беретом. Только что он работал кистью с невероятной точностью - и вот теперь беззаботно тянул банановое молоко через соломинку.

Родителей, наблюдавших за ним, захлестнула волна чувств, которые они сами не могли объяснить. Факт, о котором они на мгновение забыли - этому ребёнку всего шесть лет, младше даже тех детей, которых они привели с собой. Вот почему они сомневались в нём.

«Не может быть, чтобы такой малыш писал лучше моего».

«Значит, это подставное авторство».

«Я увижу это сам, прямо здесь».

Даже родители, наблюдавшие с такими мыслями, пришли в себя. Этот ребёнок, рисующий перед столькими людьми, на самом деле был тем, кто больше всех нуждался в защите. Истина, о которой они, возможно, знали всё это время, но отводили взгляд. И, смотря на то, как Ли Джун пьёт банановое молоко, они поняли это - запоздало, но поняли.

Кто-то сфотографировал. Ли Джуна, пьющего банановое молоко, и тут же раздались вспышки из разных концов зала. Прям как когда он получал кубок.

-[Что? Никогда не видели, как пьют молоко?! А?]

Ли Джун склонил голову.

А потом, так ничего и не поняв, просто допил банановое молоко.

1. Сикхе - это традиционный корейский сладкий безалкогольный напиток из ферментированного ячменного солода и риса. Его подают охлажденным в качестве десерта, часто украшая плавающими на поверхности зернами вареного риса.

[[image:/storage/reader-images/5aeddce899dab1025b6c05ead2a8c5f261a88fac.jpg]]

Разговоры с переводчиком:

Хах, миленькая глава.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В зале нашлись ютуберы, которые вели прямую трансляцию церемонии награждения. Их целью, разумеется, был «пятилетний обладатель Гран-при» - шанс снять скандального ребёнка во плоти. Обычно съёмка на церемонии требовала разрешения из-за прав на изображение ребёнка, но Ассоциация выдала его без лишних разговоров.

В тот момент, как трансляция началась, реакция, как и ожидалась, была горячее обычного.

-Так это тот самый ребёнок, что выиграл Гран-при.

-Он такой крошечный!

-Как такой малыш мог написать такое? Не может быть.

-Он вполовину ниже старшего ребёнка рядом с ним. Такой милаха!

-Ага, всё подстроено.

Ли Джун, которому только что исполнилось шесть, был заметно меньше остальных детей. «Не может такой кроха написать такое» - именно в этом сходились зрители.

Церемония награждения подошла к концу - и всё приняло неожиданный оборот. Ребёнок, выигравший Гран-при, объявил, что прямо на месте, на сцене, что-нибудь нарисует. Для ютуберов это была возможность, которой не было равных: показать, как скандальный ребёнок пишет по-настоящему.

-Эм, а нам это можно снимать?

-Разумеется, мы заранее получили согласие опекуна.

-О, правда?

Когда они спросили одного из руководителей Ассоциации, разрешение снова было получено без проблем.

«Я согласен на фото и видеосъёмку церемонии награждения в связи с победой». «Это может быть использовано в промо- и пресс-целях Художественной ассоциации». Чтобы участвовать в художественном конкурсе, заявители обязаны соглашаться с такими пунктами.

Вице-президент Ассоциации Кан Дживон истолковал это согласие так, как ему было удобно, и выдал ютуберам разрешение на съёмку - чтобы всё это привлекло больше внимания, чтобы больше людей увидело, как это закончится.

Но это была опасная линия, ведь если ребёнок не сможет как следует писать, честь и авторитет Ассоциации, присудившей Гран-при, могли серьёзно пострадать. Но вина легла бы не на Кан Дживона - она упала бы на тех, кто поддерживал ребёнка: на Пак Санхуна и Ким Ёхана, и на мастера живописи Со Джонхвана, глубоко вовлечённого в судейство. Сам же он, напротив, стал бы новой точкой притяжения - тем, кто кричит о «реформе».

На том расчёт в голове Кан Дживона был завершён.

«Мастер Со… не пора ли вам на пенсию?»

Тень слишком большого дерева закрывает солнце. Чтобы ему самому достался свет, это великое дерево наконец нужно было срубить. Как ученик, он испытывал горечь, но ничего не поделаешь.

Кан Дживон попросил нескольких знакомых репортёров заранее подбросить вопросы, направляя разговор так, чтобы живой рисунок дискуссии возник как будто сам собой. Материалы для рисования и съёмочное оборудование тоже были подготовлены заранее - чтобы не было отговорки «он не может рисовать без инструментов», чтобы все собравшиеся могли увидеть, как мальчишка пишет.

Очевидно, что шестилетний не сможет справиться с работой под наблюдением более чем трёхсот человек. Наверняка всё запорет или вообще ничего не напишет, и тогда подозрения в подставном авторстве лишь разрастутся. В тот же миг, как это случится, он, тот, кто не отдал голос за Ли Джуна, просто крикнет «реформа» и поднимется наверх.

Но всё пошло не по плану...

«…Он правда это умеет?» - кровь отхлынула от лица Кан Дживона. Единственная его ошибка была в том, что он судил о Ли Джуне по мерке обычного шестилетнего ребёнка.

Тем временем число одновременных зрителей на YouTube-трансляции уже перевалило за двадцать тысяч. Это был маленький канал, обычно собиравший около сотни зрителей одновременно, но сегодня рекордная вирусность и сарафанное радио заставляли цифры расти без остановки. А учитывая, что это был разгар буднего дня, такие числа вообще не имели смысла.

Войдя, зрители не уходили. Все, сами не понимая почему, были заворожены картиной, которую писал Ли Джун, и не могли оторваться. Даже люди, ничего не понимавшие в искусстве, втягивались: в бесстрашном рисовании Ли Джуна была тяга, которая засасывала людей.

Поначалу чат почти не реагировал.

-Он правда крошечный.

-Пятилетние такие маленькие?

-Кисть выглядит слишком большой и тяжёлой для него.

-Он вообще нормально рисует? Похоже, просто размазывает цвет.

-Выглядит уставшим. Хочется написать за него ㅠ_ㅠ. Не то чтобы я умею.

-Давай, малой, ты справишься!

Минут через двадцать начали проступать очертания картины. Настроение в чате тоже сменилось.

-Это начинает выглядеть как настоящая картина?

-Она и была настоящей с самого начала.

-Смотрите, кажется, будто он мажет как попало, но формы всё собираются!

-У него аура мастера, что ли….

-В боевых искусствах бойся детей и стариков. Чё никогда не слышал?

-Выходит, этот ребёнок всё это время был мастером боевых искусств.

А через час Ли Джун выпил бананового молока.

-Внезапное банановое молоко лоооол.

-Я умираю, он слишком милый…

-Этот берет просто легендарен.

-Посмотрите, как он тянет через соломинку (^‿^).

-Теперь я тоже хочу бананового молока…

-Глядя на это, понимаешь, что он и правда просто маленький ребёнок.

-Тяжело ему, наверное. Такой малыш пишет такую большую картину.

-Почему у меня слёзы?

Ли Джун шумно потягивал банановое молоко, глядя на холст. В его глазах читалось раздумье.

-Хочешь, я принесу тебе что-нибудь ещё?

Ли Джун легонько покачал головой. Он вернул пустую коробочку из-под бананового молока Соён и снова взялся за кисть.

В тот день акции компании, производившей это банановое молоко, внезапно подскочили на семнадцать процентов - этого не предвидел никто.

Половина холста была готова. Очертания всего зала: толпа, собранная цветовыми массами, светильники на потолке, но оставались ещё детали отдельных людей и финальные штрихи света.

Среди репортёров настроение тоже переменилось. Поначалу они были нацелены разоблачить подозрения в подставном авторстве, но теперь были поглощены картиной, которую писал шестилетний, и следили за процессом, будто наслаждались шоу. Комментарии Ким Ёхана и Пак Санхуна сыграли свою роль.

Прошло уже полтора часа. Ли Джун снова остановился.

-Я голоден.

Соён поспешила к нему.

-Что ты хочешь съесть, Джун? Хочешь, тётя сходит и купит? Или пойдём поедим?

-Хм…

Ли Джун на мгновение задумался, потом сказал:

-«МакКинг Бургер».

Нашлись те, кто на это отреагировал.

-…«МакКинг Бургер»!!!

О Джонхун, руководитель отдела маркетинга «МакКинг Бургер», вскочил с места, а Ю Минсо, его заместитель, широко распахнула глаза. Эти двое остались после церемонии ради памятной фотографии, но когда всё внезапно превратилось в импровизированный сеанс рисования, они, естественно, задержались. Они не жаловались - всё равно были в командировке, а если события разрастутся так, что Ли Джун привлечёт внимание, это сработает только на руку маркетингу.

И вот Ли Джун только что сказал, что хочет «МакКинг Бургер». О Джонхун немедленно вытащил телефон и набрал номер. Соединение прошло сразу.

-Это я. Сейчас в выставочном зале Художественной ассоциации в Инсадоне, - голос у него был тихий, но слова строчил как пулемёт. - Свяжись с ближайшим филиалом и срочно привезите один сет «МакКинг Бургер». Бургер, наггетсы, картошка, яблочный сок - всё полный набор. Максимально быстро.

Он уже хотел повесить трубку, но остановился. Он оглядел зал - сотни людей сидели уже несколько часов. Никто не уходил, а все, должно быть, проголодались.

-…Погоди. Добавь триста обычных сетов. Нет, на всякий случай четыреста. Один привезите как можно скорее, остальные - по мере готовности.

С того конца донеслось растерянное возражение.

-Нет, прямо сейчас! Обзвони все ближайшие рестораны. Соберите все запасы, какие есть, и везите сюда как можно быстрее. Не хватает курьеров - берите корпоративные машины из головного офиса.

Но в ответ всё равно говорили, что это невозможно.

-Я возьму ответственность на себя. Всё это идёт в прямом эфире. Сейчас смотрят десятки тысяч, и будут десятки статей. Триста человек, поедающих «МакКинг Бургер», транслируются на всю страну! Можешь подсчитать, сколько это стоит в рекламном бюджете?

На том конце на мгновение замолчали, а потом:

-…Хорошо. Как можно быстрее.

Он повесил трубку. Ю Минсо стояла с открытым ртом.

-Господин О…

-Что?

-Это гениально.

О Джонхун усмехнулся.

-Хе-хе, упустить такой шанс - значит не быть маркетологом.

А потом он кинулся объяснять Хан Соён, которая уже собиралась идти покупать бургер, что его уже везут.

Меньше чем через десять минут прибыл первый бургер и сразу оказался у Ли Джуна. Мальчик положил его на стол - логотип «МакКинг Бургер» чётко отобразился на экране. Он разворачивал бургер с самым счастливым видом на свете, взял его крошечными руками и откусил большой кусок, отчего в уголке рта размазался соус. Сладко-солёный вкус бургера сам собой превратил глаза в улыбку, щёки стали мягкими.

Почти триста человек смотрели на эту сцену прямо в зале, а обеденное время уже миновало.

-Хаа… я есть хочу…

-Может, нам тоже сначала пойти перекусить?

-Мам, я тоже хочу бургер…

-Мам, я голоден.

-Минуту внимания!

Ю Минсо выступила вперёд.

-Мы из «МакКинг Бургер». Прямо сейчас для всех вас срочно везут четыреста бургеров. Они будут в течение двадцати минут, так что, если не возражаете, подождите совсем немного, а потом поешьте.

Шёпот стал громче.

-…Ну, давайте так?

-Отлично. Подождём немного и тоже съедим бургеры.

-Зачем идти куда-то есть? Просто возьмём бургеры.

Посмотрев неожиданное рекламное представление, они и так уже хотели бургер. Вместо того чтобы прямо сейчас идти есть, все решили подождать ещё немного и получить своё.

А через пятнадцать минут пять мотоциклов доставки «МакКинг Бургер» один за другим остановились у входа в выставочный зал. Красные коробки потоком заносили внутрь, О Джонхун и Ю Минсо выбежали их встречать. Сотрудники прошли по рядам зрителей, раздавая пакеты.

-Это бесплатно?

-Да! Угощение от «МакКинг Бургер»! Берите по одному.

-«МакКинг Бургер» поддерживает детское искусство. Этот бургер - часть этой поддержки!

Зал загудел, как пчелиный улей. Больше трёхсот бургеров перешли из рук в руки - в руки репортёров, родителей, детей и сотрудников Ассоциации. Родители Ли Джуна, его тётя, Ким Ёхан, Пак Санхун - бургер вложили даже в руку Кан Дживона.

Кан Дживон уже разворачивал свой бургер, когда его взгляд встретился со взглядом Ким Ёхана, отчего он тихо завернул его обратно.

Зал наполнился запахом «МакКинг Бургер».

Ли Джун смотрел на зал сверху вниз. Получив бургер первым, он уже доел, а люди внизу были в разгаре бургерной вечеринки. Ребёнок снова взялся за кисть - на этот раз тонкую. Пришло время деталей.

-[Пиши ровно так, как видишь сейчас. Этот самый миг.]

Ли Джун кивнул.

Человек, смеющийся с бургером в руке, человек, ковыряющий картошку, болтая с соседом, мать, кормящая ребёнка наггетсом, отец, растерявшийся, выдавив кетчуп на собственную одежду.

Все улыбались. А кисть Ли Джуна двинулась.

Первый ряд, слева, тёмная масса костюма - это был папа. Тесные брюки, неловкий галстук, но на костюм лёг яркий свет: Ли Джун поставил одну точку неаполитанской жёлтой на плечо.

Рядом с папой - яркое платье. Мама... Края глаз покраснели, она улыбалась и была на грани слёз. Ли Джун добавил в массу платья немного краплака красного. Цвет стал тёплым.

-[Свет телефона рядом с мамой. Это твоя тётя, верно?]

-Ага.

Тётя держала телефон. Крошечный свет - Ли Джун окунул кончик кисти в титановые белила и тронул его - свет экрана, что маленький, но резкий.

Чуть поодаль - чёрная водолазка, а вот это был учитель. Он что-то говорил перед толпой - даже здесь оставался учителем. Цвет темнее, чем у остальных; поверх него Ли Джун тоже положил свет ламп. Жёлтый свет поверх чёрного, и стало тепло.

-[А кто рядом с твоим учителем?]

-Господин Пак.

Пак Санхун, очки, тёмно-синий костюм. Ли Джун поставил одну белую точку на очках - свет, отражённый от линз. Какое-то прохладное, острое впечатление.

И тут и там среди людей виднелись красное и жёлтое - это были пакеты и логотип «МакКинг Бургер». Люди держали красные обёртки, некоторые лежали на коленях. Бургерный персонаж в короне - этот характерный красный то и дело вспыхивал. Ли Джун написал и его: ставил маленькие точки кадмия красного тут и там - на руках людей, на коленях, рядом со стульями. Рядом с красным ложился кадмий жёлтый, крошечные логотипы «МакКинг Бургер». Красный и жёлтый. Цвета праздника.

-[…Ты что, серьёзно сейчас рисуешь логотип бургерной?]

Тень опешил.

-[Какой художник суёт логотип фастфуда в произведение искусства!]

-Но он там есть. Это красное, вон там.

-[Красное красным, но это логотип бургерной!]

-Он красивый.

-[Красивый, как же…]

Тень потерял дар речи. Не то чтобы он не мог понять чувствительность Ли Джуна - правда в том, что это действительно было красиво. Красные и жёлтые точки рассыпались среди толпы тёплых цветов - совсем как цветы. Красные и жёлтые цветы, расцветавшие среди людей. Для того, кто не знал, что это бургерные обёртки, они были просто красивыми точками.

-[Пеняй на себя, если потом огребёшь.]

Не обращая внимания, Ли Джун поставил ещё одну красную точку.

Наблюдавший из зала О Джонхун замер.

-…Ю?

-Да?

-Это… это наш логотип?

Ю Минсо посмотрела на экран - красные точки, жёлтые точки, разбросанные по толпе, безошибочно цвета пакетов «МакКинг Бургер».

-…Кажется, вы правы?

Рот О Джонхуна приоткрылся, а потом по его лицу медленно расползлась улыбка.

-Ю.

-Да.

-Это сцена, которую мы не купили бы, сколько ни вложи денег.

О Джонхун поднял телефон и позвонил в головной офис.

-Это я. Тот пост в соцсетях, ну, тот, что раскрывает Кетчупного Пикассо. Приложите к нему фотографию картины, которую Джун сделал сегодня. Наш логотип - в картине, работа шестилетнего гения-художника, и прямо в ней - логотип «МакКинг Бургер»! Это историческое событие!

О Джонхун не мог скрыть волнения.

-Макет сделайте прямо сейчас. Я пришлю отснятый материал.

Повесив трубку, он посмотрел на Ю Минсо.

-Когда будешь подавать расходы на сегодняшние четыреста один бургер, приложи это. Если увидят и всё равно не подпишут - я сам пойду в головной офис в США.

Ю Минсо кивнула. Она уже всё сфотографировала.

С начала рисования прошло уже около трёх часов. Ноги болели - всё это время он писал стоя, последние тридцать минут сидя на стуле. Рука тоже ныла, плечи мало-помалу опускались, маленькая кисть казалась тяжёлой. И всё же уже почти всё было готово: он даже расставил белые точки вспышек камер - свет застыл среди людей, как звёзды. Логотип «МакКинг Бургер» тоже был на месте, цвета разбросаны, как цветы. Оставались только тёмный участок в правом углу и несколько незаконченных людей в первом ряду.

Но тут кисть Ли Джуна замедлилась. Она и так уже некоторое время замедлялась, а теперь это стало заметно - промежуток между одной точкой и другой всё растягивался.

-[Джун, остановись и отдохни. Пока хватит.]

Ли Джун кивнул.

-Ладно, только это…

Он поднял кисть. Пора было заканчивать правый угол. Он смешал сажу газовую с ультрамарином - тёмный цвет. Прижал кисть к холсту.

Раз.

Два.

Три.

На третьем кисть остановилась, голова Ли Джуна качнулась вперёд.

-…?

Кисть выскользнула из руки, и... ударилась о пол сцены. Голова снова повисла, а глаза закрылись, потом открылись. Снова закрылись, снова открылись.

-[Джун? Эй, Джун!]

Тень позвал, но Ли Джун не ответил. Маленькое тело, сидевшее на стуле, медленно накренилось вперёд - и замерло в этом положении.

Экран показал всё.

-А-а-а!

Кто-то вскрикнул. Люди бросились на сцену.

-Джун!

Его отец, Ли Джонсу, оказался быстрее всех. Он одним прыжком взлетел на сцену и побежал к сыну. Когда приблизился, Ли Джун уже сползал со стула - крепкие руки поймали его и удержали. Глаза мальчика были закрыты, дыхание тихим, а лицо спокойным. На руках была краска, на пальцах - красный след от кисти, которую он так долго сжимал.

Он заснул прямо посреди рисования.

Ли Джонсу поднял Ли Джуна на руки. Маленькая голова привалилась к папиному плечу, отчего берет съехал набекрень.

-С Джуном всё в порядке?

-Он в порядке?

Официальные лица высыпали на сцену. Репортёры и родители смотрели с встревоженными лицами.

-…Похоже, он заснул, - сказал Ли Джонсу, дрожащим голосом.

Хан Суджин заглянула в лицо своего сына - он крепко спал, дыша тихими маленькими выдохами. На щеке была краска.

-Ха-а-а…

Хан Суджин опустилась там, где стояла. Соён плакала, прижав ладонь ко рту.

-На всякий случай отвезём его в больницу, - сказал Пак Санхун, сохранивший голову лучше остальных.

Ли Джонсу спустил Ли Джуна вниз со сцены.

А потом.

Ким Ёхан остался один перед мольбертом.

Картина была на самой грани завершения. Лишь правый угол остался слегка пустым - ещё несколько последних мазков, и работа была бы закончена.

Но это было «завершение незавершённого». Сцена, построенная на жадности взрослых. Маленькой рукой, которой всего шесть лет, он писал до самого предела - в незнакомой обстановке, незнакомыми инструментами, три часа на глазах у трёхсот человек. В конце концов не выдержал и потерял сознание. Это сделали взрослые, кто-то ради своих интересов, кто-то ради сенсации, кто-то из простого любопытства - они потребили старание и талант ребёнка, как цирковой номер.

Эта незаконченная картина была тому доказательством.

Ким Ёхан закусил губу.

А потом посмотрел на то, что было в самой картине. Это был зал награждения, увиденный сверху. Тёплый свет, толпа, собранная из цветовых масс, красные точки, рассыпанные среди людей, и белые точки-вспышки, как звёзды. Вся картина была полна яркого цвета, общее настроение тёплым - все эти многие люди, казалось, улыбались. Будто все пришли, чтобы поздравить.

Ким Ёхан долго стоял, потом склонил голову.

Это картина, которую шестилетний писал, пока у него не осталось сил. В ней не было ничего от взрослых, полных подозрений, ревности и жадности. Все улыбаются, все празднуют. Эта ирония вонзилась в грудь Ким Ёхана, как большой гвоздь.

Кан Дживон уже сбежал с места событий, отчего Ким Ёхан мог только тихо проглотить свой гнев.

Зал погрузился в гробовую тишину. На экране сменяли друг друга две картины: почти законченная работа - и ребёнок, спящий на руках у отца. Маленькая испачканная краской рука крепко сжимала плечо отцовского костюма, отчего неаполитанская жёлтая размазалась по ткани. И всё это транслировалось в прямом эфире. Число зрителей приближалось к пятидесяти тысячам.

-Джун только что упал?

-Похоже, заснул.

-Всё ведь в порядке? Здесь есть врач?

-Я прямо сейчас плачу.

-Он писал три часа подряд. Шестилетний... ㅠ_ㅠ Даже сказать не мог, что тяжело…

-Я тоже плачу.

-Посмотрите на краску на костюме того отца.

-Эй, вы, кто разгонял обвинения в подставном авторстве, выходите!

-Как же тяжело ему пришлось?

-С ним всё будет хорошо? Ведь правда?

-Ох… я говорил себе, что не заплачу…

-Ребёнка так вымотали… все слишком серьёзно.

-Арестуйте всю Ассоциацию за насилие над ребёнком.

-А разве зрители этого самого канала не сомневались в нём больше всех?

-Я так и знал. Посмотрите, какие нецивилизованные зрители прямых трансляций.

-Я верила с самого начала! Джун! ㅠ_ㅠ ㅠ_ㅠ ㅠ_ㅠ

-Простите, я, честно, сомневался. Чтобы искупить вину, буду болеть за него всю жизнь.

-Половина плачущих сейчас - те самые, кто в нём сомневался. Смешно.

Ли Джуна вынесли из здания на руках у отца. Вдоль этого пути люди поднимались на ноги и тихо аплодировали - чтобы не разбудить спящего ребёнка. Осторожные аплодисменты, приглушённые и мягкие.

Разговоры с переводчиком:

Вот и грянула развязка!

На сегодня это последняя глава, а то не успею перевести другую работу. Надеюсь завтра смогу выложить пять глав, если мне ничего не помешает.

Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

В тот день статьи посыпались одна за другой.

[«Обвинения в подставном авторстве»: шестилетний обладатель Гран-при три часа писал на сцене церемонии награждения... Обвинения сняты]

[Шестилетний ребёнок заснул, рисуя «Людей, которые поздравляют меня»... Страна тронута до слёз]

[Вопрос, который шестилетний ребёнок задал миру искусства. Что мы увидели?]

[«Живой рисунок» на церемонии детского художественного конкурса: скандал вокруг Корейской художественной ассоциации разгорается]

[Взрослые сомневались, а ребёнок доказал, что они ошибались.]

Рядом с ними были опубликованы несколько фотографий Ли Джуна.

Ли Джун сосредоточенно наносит мазки на холст - этот снимок показывал: подход ребёнка к живописи вовсе не детская игра.

Ли Джун пьёт банановое молоко - отнимите необычайный талант к живописи, и он всего лишь невинный малыш.

Ли Джун начинает засыпать, всё ещё сжимая кисть в руке. Ребёнок, доведённый до предела требованиями взрослых.

Ли Джун спит на руках у отца. Руки в краске, берет же съехал набок - это заставляло плакать всех, кто это видел.

Почти законченный холст с названием «Люди, которые поздравляют меня» попал на главные страницы порталов и взлетел на первое место в списке актуальных тем реального времени.

Комментарии наводнили каждую новостную статью.

-Он рисовал один три часа. Шестилетний! Причём на глазах у сотен людей!

-Смотрел в прямом эфире и реально плакал.

-Эй, все те, кто кричал про подставное авторство, что вы теперь делаете? Как ощущения?

-Настоящий герой дня - банановое молоко.

-Ком в горле, когда увидел краску на костюме его отца.

-Арестуйте взрослых, которые заставили этого ребёнка что-то доказывать.

-Это правда, что Корейская художественная ассоциация велела шестилетнему рисовать там? Разве это не жестокое обращение с ребёнком?

-Репортёры сами раздули пламя, а теперь запели по-другому?