Богам знакомы слёзы

Глава 1 - «Бездарный сын Верховного Правителя»

Бесчисленное множество веков назад в семье Верховного Правителя родился двенадцатый ребёнок — сын. Имя ему дали простое и лаконичное: Кёка Рэйко.

Главой семьи и держателем титула Верховного Правителя был Мирри Хикка. Едва взглянув на младенца, он безошибочно распознал в нём отсутствие магического потенциала — а в их роду это считалось едва ли не проклятием. Для высокопоставленной семьи иметь ребёнка, чьё будущее с самого начала очерчено этой пустотой, было недопустимо.

— К сожалению, — промолвил Мирри, голос его звучал ровно, будто он объявлял не судьбу сына, а очередной указ, — как только он достигнет пятнадцати лет, я собственноручно вышвырну его из дома.

Хикари Хикки, его жена, стиснула пальцы, но не стала спорить. Она знала: когда Мирри принимает решение, даже сама ткань мироздания не в силах его изменить.

— Я дам ему все необходимые знания, — продолжил Верховный Правитель, словно оправдываясь перед собственной совестью, — пусть и мизерные, но всё же шансы на выживание.

— И куда ты собираешься его отправить, Мирри? — спросила Хикари, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Создам отдельную вселенную. В ней не будет ни одной живой, разумной души, кроме него. Пусть охотится на кроликов, собирает фрукты… Быть может, сумеет выжить.

— Ясно… — тихо ответила Хикари. Как мать, она хотела сделать хоть что-то. И знала, что единственное, что ей доступно, — это наполнить эти пятнадцать лет теплом, которого хватило бы на всю его оставшуюся жизнь. Увы, это всё, что она могла себе позволить.

Мирри лишь коротко кивнул. Для того, кто носит титул Верховного Правителя, сотворение мира — задача пустяковая. Он воспользовался своей властью без раздумий.

Остальные одиннадцать детей семьи — пять сыновей и шесть дочерей — с искренней теплотой относились к младшему брату. Они баловали его, смеялись над его неуклюжими попытками повторить их магические трюки и даже не подозревали, какая участь уготована Кёке по достижении пятнадцатилетия.

Ранним утром Кёку разбудили лучи солнца, пробившиеся сквозь оконные ставни и упавшие прямо на его лицо. Он зажмурился, потом медленно приоткрыл глаза и улыбнулся.

— Ах… Какое замечательное утро! Да ещё и день рождения сегодня — мне наконец-то исполняется пятнадцать лет. Юбилей!

Он не торопился вставать. В груди трепетало предвкушение: семья наверняка готовит сюрприз, и он хотел дать им ещё немного времени, чтобы всё успеть. Пусть они думают, что он ещё спит, пусть суетятся в тишине, украшая зал, пряча подарки, перешёптываясь в коридоре. Кёка лежал, вслушиваясь в едва уловимые звуки дома, и улыбался, не подозревая, что этот день станет не праздником, а рубежом, за которым его ждёт иная судьба.

Не прошло и получаса, как в дверь комнаты осторожно постучали — три коротких, сдержанных удара, будто даже в этом жесте Мирри старался не нарушить хрупкое утреннее спокойствие.

— Я захожу! — пробормотал он, приоткрывая дверь с той особой осторожностью, с какой взрослые заглядывают в комнату ребёнка, надеясь застать его ещё в полусне, в этом мимолётном состоянии, когда мир кажется добрым и простым.

— Доброе утро, папа! — без промедления выкрикнул Кёка, садясь на кровати и широко улыбаясь. Его волосы, ещё взъерошенные после сна, падали на лоб непослушными прядями, а в глазах плескалось предвкушение праздника.

— А, так ты и не спал вовсе, ха‑ха! — Мирри на мгновение замер в проёме, и в его строгом лице мелькнуло что‑то почти мальчишеское, будто он сам на секунду вспомнил, каково это — ждать дня рождения. — Пора вставать, твоё день рождения же уже на носу!

Кёка вскочил, накинул поверх ночной рубахи лёгкий халат и, едва не споткнувшись о край ковра, выбежал вслед за отцом. Они вместе прошли по длинному коридору, где вдоль стен тянулись резные панели из тёмного дерева, а в высоких узких окнах утренний свет дробился на тысячи золотистых искр.

Зал, куда они вошли, был не просто просторным — он казался несоразмерно огромным для одного семейного праздника, словно даже стены здесь были призваны напоминать о величии дома Хикки. Тяжёлые колонны уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком, а на полированном полу отражались блики от хрустальных подвесок люстр. Но сегодня эта монументальность не давила — она словно служила фоном для чего‑то по‑настоящему важного: для радости, для смеха, для семьи.

По всему залу уже сновали старшие братья и сёстры Кёки. Кто‑то расставлял блюда с угощениями, кто‑то развешивал шёлковые ленты, а кто‑то, не выдержав, уже выкрикивал поздравления, и их голоса сливались в весёлый, немного хаотичный хор. В воздухе витал запах свежей выпечки, пряностей и чего‑то ещё — того самого, что бывает только в дни больших семейных праздников: запах счастья, смешанного с лёгким волнением.

А в центре зала стояла Хикари. Она держала в руках большой праздничный торт, и на его пышной кремовой вершине ярко светились свечи, выложенные в форме букв, складывавшихся в имя «Кёка». Пламя подрагивало, отбрасывая тёплые отсветы на лицо Хикари, и в этот момент она казалась не женой Верховного Правителя и не матерью одиннадцати старших детей, а просто женщиной, которая изо всех сил старается удержать мгновение, сделать его вечным.

Праздник закружил Кёку: объятия братьев, шутливые подзатыльники от старших сестёр, смех, который звенел, как разбитое стекло, рассыпаясь на тысячи весёлых осколков. На какое‑то время все тяготы и тревоги будто растворились в этом тёплом, густом воздухе, наполненном запахом ванили и корицы, звоном посуды и радостными возгласами. И правда — живя под одной крышей с таким человеком, как Мирри Хикка, можно было не знать ни нужды, ни страха. Единственной постоянной заботой оставались бесконечные тренировки, где оттачивались навыки, проверялась воля и закалялся дух. Но даже они сегодня казались не бременем, а чем‑то привычным, почти уютным — как часть большого, надёжного порядка, в котором Кёка знал своё место.

— Слушай, пап, чуть не забыл, — промолвил Кёка, когда суета немного улеглась и он смог наконец подойти к отцу.

— А, да? Что такое? — Мирри тут же повернулся к нему, и в его взгляде, обычно таком строгом и сосредоточенном, мелькнуло искреннее внимание — то самое, которое Кёка ценил больше любых похвал.

— Мне всегда было кое‑что интересно… — начал Кёка, слегка теребя край рукава, будто сам стеснялся своего вопроса. Он обвёл взглядом зал, словно ища в лицах родных поддержку, и продолжил: — Мы же из дома Хикки, и ты сам — Мирри Хикка. Но почему я — Рэйко?

На мгновение в зале стало тише. Даже смех и звон посуды будто приглушились, словно само пространство прислушалось к этому вопросу, который столько лет висел в воздухе, не решаясь сорваться с языка.

— Сынок, — тихо вставила Хикари, делая шаг вперёд, но её голос дрогнул, не успев закончить фразу.

— Стой, дорогая, — мягко, но твёрдо перебил её Мирри. Он посмотрел на Кёку долгим взглядом, в котором смешались усталость, решимость и что‑то ещё, очень похожее на сожаление. — Всё‑таки ему уже стукнуло пятнадцать, и я думаю, уже можно рассказать.

Хикари замерла, её пальцы невольно сжали край фартука. Она медленно кивнула, будто давая себе разрешение не прятать правду, и тихо произнесла:

— …Н‑ну… Если ты так считаешь, хорошо…

— Кёка, — начал Мирри, и его голос, обычно звучный и властный, вдруг стал непривычно тихим, будто он боялся спугнуть мгновение, которое уже нельзя было остановить. Он стоял посреди зала, где ещё минуту назад звенел смех, а теперь повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже пламя свечей на торте будто притихло, и их свет дрожал, отбрасывая неровные тени на лица застывших в недоумении братьев и сестёр.

— Дело всё в том, что… — Мирри старался не рвать фразы, но слова застревали в горле, словно каждое из них было осколком льда, который приходилось проглатывать. Он сжал и разжал пальцы, будто пытался вернуть себе привычную твёрдость, но не смог. — С этого дня, отныне и впредь, ты не являешься частью дома Хикки. Ты не являешься ни моим сыном, ни сыном Хикари. Все твои братья и сёстры отныне никем тебе не приходятся.

В зале всё будто замерло. Воздух стал густым, почти вязким, и каждый вдох давался с трудом. Братья и сёстры Кёки вмиг обомлели: кто‑то застыл с протянутой тарелкой, кто‑то замер на полушаге, не донеся бокал до губ. Их взгляды метались между отцом и младшим братом, и в этих взглядах читался немой вопрос: «О чём он говорит? Это какая‑то жестокая шутка?»

Кёка попятился, будто хотел спрятаться за чью‑то спину, но позади была только пустота. Его пальцы судорожно вцепились в край рукава, ткань натянулась, грозя порваться. Не сумев сдержать нахлынувших эмоций, он выкрикнул, и в его голосе смешались ужас, обида и отчаянная надежда на то, что всё это — лишь дурной сон:

— Ч‑что… Отец! О‑о чём ты?! Скажи, что ты шутишь, пожалуйста!.. — Он перебирал слова, хватался за них, как за соломинки, пытаясь найти те, что дали бы ему ответы, вернули бы привычный мир на место. — Это же мой день рождения… Мы только что… Торт… Все здесь… Это просто… просто какая‑то ошибка!

Мирри прикрыл глаза на мгновение — будто хотел отгородиться от боли, которую сам же и причинял. Когда он снова посмотрел на Кёку, в его взгляде не было ни гнева, ни презрения — только холодная, безжалостная решимость, приправленная такой глубокой печалью, что она казалась почти физической.

— Я… Я объясню тебе всё, от начала и до конца, — проговорил он, сдерживая всю грусть и печаль, понимая, что совсем скоро его сын покинет дом. И не просто покинет — будет вычеркнут из самой ткани их жизни, как будто его никогда и не существовало.

— Ты знаешь, что я — один из членов Верховных Правителей, но не знаешь, кто это такие, верно? — начал своё повествование Мирри, словно пытался выстроить между ними хрупкий мост из слов, чтобы смягчить удар.

— Д‑да… И впрямь не знаю… Н‑но… Как это относится к тому, что ты меня выгоняешь?! — голос Кёки дрожал, и он сам ненавидел эту дрожь, но не мог её унять.

— Верховные Правители — существа со всех миров, чьей задачей является сохранение своих групп миров в целости и сохранности. В подчинении каждого из верховных правителей лежат Терра‑вселенные. Ты знаешь, что это? — притупив тон, задал он вопрос Кёке, будто цеплялся за формальности, чтобы не смотреть сыну прямо в глаза.

— Д‑да! — Кёка ухватился за этот вопрос, как за спасительную соломинку, надеясь, что сейчас речь пойдёт о чём‑то далёком, абстрактном, никак не связанном с ним самим. — Я читал об этом в книжках из нашей библиотеки… В бескрайней космической пустоте есть некие структуры, и у каждой из них есть своё название… Если я не ошибаюсь, Терра‑вселенная — это структура, которая содержит в себе бесконечное количество миров… Вроде так… — закончил он, и в этом торопливом перечислении знаний сквозила отчаянная попытка доказать: «Я что‑то знаю! Я не совсем бесполезен!»

— Почти, — вставил Мирри, и в этой короткой поправке прозвучала вся тяжесть его положения — он был не просто отцом, он был Верховным Правителем, и долг стоял выше любви. — Если перечислять структуры вплоть до Терра‑вселенной, то всё строится так: в мульти‑вселенной кроется бесконечное, или стремящееся к таковому, количество вселенных. Далее, после мульти‑вселенной, идёт Мета‑вселенная — эта структура, в свою очередь, содержит в себе бесконечное, или стремящееся к таковому, количество мульти‑вселенных. Продолжая такую иерархию и повторив её шестьдесят три раза, мы получим Терра‑вселенную. Именно такие структуры стоят под защитой Верховных Правителей. Разумеется, мы не всесильны: есть структуры больше, точно так же, как есть и более высокопоставленные сущности, но… Сейчас не об этом.

— Да! Не об этом! — вновь выкрикнул Кёка, и его крик эхом прокатился по залу, разбивая остатки праздничного настроения вдребезги. — Так почему меня выгоняют?! Что я сделал не так?!

Мирри сделал глубокий вдох, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и произнёс слова, которые давно уже жгли ему язык, но он не смел их произнести вслух:

— Теперь ты знаешь, кто я такой. Так вот… Когда ты только родился, я понял, что в тебе нет абсолютно никакого магического потенциала. Вообще. Ты не годишься не то что в наследники — ты самая что ни на есть магическая бездарность. Ты не сможешь стать ни сильным мечником, ни магом, ни кем бы то ни было. Даже занять какой‑либо пост, что требует не силы, а интеллекта, ты, увы, так же не сможешь. Твоя память, как и интеллект в целом, едва ли превосходит обычных людей. Без хороших способностей в магии или не обладая совершенным телом, вроде моего или тел твоих братьев, сестёр, матери, ты не сможешь достичь нужного уровня интеллекта для высоких должностей, как и запомнить всё, что тебе может пригодиться. Ты совершенно… никчёмен.

Каждое слово падало, как камень, и Кёка вздрагивал, будто от удара. Его лицо побелело, а пальцы, всё ещё сжимавшие рукав, побелели от напряжения.

— Ч‑что… О чём ты говоришь, отец?.. — прошептал он, и этот шёпот прозвучал громче любого крика, потому что в нём не осталось ни надежды, ни злости — только пустота.

Мирри снова помолчал, словно давая себе последний шанс передумать, но знал, что не сделает этого.

— Прости, Кёка. Я понимаю, что в этом совершенно нет ни твоей, ни чьей‑либо ещё вины. Тебе просто не повезло родиться таким, какой ты есть. Ты… Красивый, добрый, заботливый… Но… На этом всё. Этих качеств недостаточно для жизни в нашей семье. — Он проговаривал эти слова, всё ещё сомневаясь в них, но голос его не дрогнул. — Конечно, родись ты в семье простых людей, в каком‑нибудь простом мире, ты бы, конечно, мог получить право на жизнь, но только не в семье Верховного Правителя, прости. Это не только убьёт всю репутацию нашей семьи, но ещё и может обернуться куда более страшными последствиями — например, уничтожением другими Верховными Правителями. Увы, такие откровенные бездарности не должны существовать в этой семье.

Хикари стояла чуть поодаль, прижав ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце, которое рвалось к сыну, но она не смела сделать ни шага. Её глаза были полны слёз, но она не позволяла им пролиться — не здесь, не сейчас, когда каждое движение могло нарушить и без того хрупкое равновесие.

А Кёка смотрел на отца, и в его глазах отражался весь мир, который только что рухнул, оставив после себя лишь холодную пустоту и один‑единственный вопрос, который он так и не решился задать вслух: «А если бы я мог стать другим… Если бы я мог доказать, что стою чего‑то… Ты бы оставил меня?»

Не успел Кёка вставить и слово, как Мирри властно продолжил, и в его голосе теперь не осталось ни капли прежней нерешительности — только холодная, выверенная твёрдость правителя, привыкшего, что каждое его слово становится законом.

— Я бы мог отправить тебя в семью простых крестьян, но ты же понимаешь, какое отношение к тебе будет в семьях, полностью зависимых и подчинённых нам? — вновь проговорил Мирри, чуть склонив голову, будто пытался заставить сына взглянуть на ситуацию его, отцовскими, глазами. — Естественно, ужасное. В какую бы семью я ни попытался тебя запихнуть, отношение к тебе не изменится. Ты будешь для них не спасением, а позором, напоминанием о том, что даже у Верховного Правителя родился тот, кто ничего не стоит. Таким, увы, ты не нужен вообще никому.

Слова эти падали в тишину, как тяжёлые камни в бездонный колодец, и каждый из них отдавался в груди Кёки тупой, нарастающей болью. Он больше не мог слушать. Не мог стоять и покорно принимать приговор, словно был не живым человеком, а вещью, которую просто решили списать со счетов.

Не захотев дослушивать речь отца, не сумев сдержать рвущиеся наружу эмоции и чувства, Кёка бросился с кулаками на Мирри, будто хотел вдолбить ему в сознание простую истину: «Я не никчёмен! Я здесь! Я живой!» Его движения были резкими, неуклюжими, полными отчаяния, а не мастерства — но в них была вся его боль, вся обида, вся надежда, что хоть сейчас отец увидит в нём не пустоту, а сына.

[[image:/storage/reader-images/9c64ba1c9eff95e9e291506af07e60a4bbdc93d0.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/f594a85fbfa9f6ce81356033d7da90f60e64dd5e.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/b5c7feeccb25665fa2ec979ce137888e7c4afbc8.jpg]]

Но в то же самое мгновение, как кулак Кёки приблизился к лицу Мирри, пространство вокруг него будто сжалось, исказилось, и самого Кёку с безжалостной силой впечатало в мраморный пол. Удар был настолько мощным, что он почувствовал, как хрустнул собственный нос, а перед глазами вспыхнули ослепительно яркие искры. Кровь хлынула тёплой струёй, заливая губы, подбородок, пачкая пол алыми каплями.

В зале повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кёки и тихим, едва слышным всхлипом где‑то в стороне. Это была Хикари. Она стояла, прижав ладонь к губам, и её глаза были огромными, полными невыразимой муки, но она не смела сделать ни шага. Рядом с ней застыли братья и сёстры Кёки: кто‑то из них побледнел так, что на коже проступили тонкие вены, кто‑то судорожно сжимал кулаки, будто сдерживая желание броситься на защиту младшего брата, но все они знали — никто из них не смеет вмешиваться, когда Верховный Правитель вершит суд.

Мирри даже не шевельнулся. Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, и смотрел на сына сверху вниз с тем странным выражением лица, в котором смешивались усталость, боль и холодная решимость.

— Обычный, самый обычный рукопашный бой, — произнёс он спокойно, почти буднично, и от этой будничности слова звучали ещё безжалостнее. — Даже в пламени эмоций ты не способен использовать магию. Ты не можешь даже заметить мои движения, не то что противостоять им.

Кёка быстро вскочил, превозмогая головокружение и тошноту, и, не обращая внимания на кровь, стекающую по лицу, вновь попытался ударить Мирри. Но всё было тщетно. Каждый его рывок заканчивался тем, что его снова и снова впечатывали лицом в пол, словно он был не грозным противником, а ребёнком, играющим в войну. Он даже не мог заметить движений отца — те были слишком быстры, слишком совершенны, слишком далеки от его возможностей.

— Хватит, Кёка, — наконец произнёс Мирри, и в его голосе впервые за всё время проскользнула нотка усталости, будто ему самому было невыносимо видеть, как сын раз за разом разбивается о его силу. — Я понимаю твою боль, но я могу случайно не сдержать свою силу, и такой удар станет для тебя последним.

Но Кёка не хотел отступать. Он не хотел сдаваться, не хотел признавать, что отец прав. Он вновь бросился в бой, уже изрядно израненный, с разбитыми костяшками и залитым кровью лицом, и в этом последнем отчаянном рывке было столько упрямства, столько желания доказать, что он чего‑то стоит, что на мгновение даже Мирри будто заколебался.

Однако в этот раз Верховный Правитель решил наконец угомонить сына. Одним мощным, выверенным ударом кулака в живот он буквально отправил Кёку в полёт, выбивая из него дыхание и сотрясая в порошок все внутренние органы. Кёка пролетел через зал, круша на своём пути изящные столики и вазы, и рухнул у самых дверей, где ещё недавно висели праздничные ленты, а теперь они безжизненно свисали оборванными лоскутами.

— П… па… — захлёбываясь в собственной крови, пытался промолвить Кёка. Его голос был едва слышен, хриплый, надломленный, и в нём не осталось ни гнева, ни обиды — только бесконечная, выжигающая изнутри боль.

В это же самое мгновение Мирри вытянул руку в сторону сына, и по залу прокатилась едва заметная волна энергии — тихая, но невероятно мощная. Раны Кёки начали затягиваться прямо на глазах: сломанные кости с тихим хрустом вставали на место, разорванные ткани срастались, кровь исчезала, словно её никогда и не было. Даже его дыхание стало ровным, а тело — целым, будто ничего и не произошло.

Но даже избавившись от ран, обретя возможность двигаться, Кёка продолжал кататься по земле из стороны в сторону, словно вновь и вновь переживая не только физическую боль от удара, но и ту невыносимую, разъедающую душу боль от слов отца. Он сжимал пальцами холодный мрамор, будто пытался удержаться за реальность, которая ускользала у него из рук.

Немного успокоившись, Кёка заговорил, и его голос звучал теперь не как крик, а как тихий, полный ужаса шёпот:

— Если для меня нет места ни в одной семье, то… Куда я пойду?.. — С ужасной жалобностью произнёс он, поднимая на отца глаза, в которых больше не было ни гнева, ни вызова — только пустота и отчаянная надежда на хоть какой‑то ответ.

— Я это продумал, — спокойно ответил Мирри, и его голос снова стал голосом правителя, а не отца. — Прямо сейчас я создам совершенно новый мир. Бескрайнюю, бесконечную вселенную, и она будет принадлежать лишь тебе одному. В этом мире не будет никого столь же разумного, как ты сам. Я перемещу туда всех зверей, что обитают и в нашем мире, как и всю растительность. Ты уже знаком с живностью и растительностью этого мира, поэтому, думаю, прокормить себя сможешь. Не просто же так мать учила тебя готовке.

Он сделал короткую паузу, будто давая сыну последний шанс что‑то сказать, что‑то возразить, но Кёка лишь молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Прости, Кёка, но в этом мире тебе придётся выживать совершенно одному. Возможно, в таких условиях ты всё‑таки сможешь чего‑то добиться. Может быть… — Мирри запнулся, словно сам не верил в эти слова, но тут же взял себя в руки. — Может быть, именно там ты найдёшь свою силу.

— Стой, оте… — не успел Кёка договорить, как его фигура начала расплываться, растворяясь в воздухе, словно он был не плотью и кровью, а всего лишь тенью, которую легко стереть.

И вот он исчез.

В зале стало невыносимо тихо. Казалось, даже воздух замер, не решаясь нарушить эту звенящую, оглушающую тишину. Хикари медленно опустила руку, которой всё это время прикрывала рот, и по её щеке скатилась одна‑единственная слеза, которую она не успела смахнуть. Она хотела броситься к тому месту, где только что стоял её сын, обнять пустоту, закричать, но вместо этого лишь беззвучно шевелила губами, будто пыталась произнести его имя, но не могла выдавить из себя ни звука.

Старшие братья и сёстры стояли, не шевелясь, и на их лицах отражался целый вихрь эмоций: шок, неверие, стыд за то, что они ничего не сделали, и горькое осознание того, что теперь младший брат навсегда вычеркнут из их жизни. Кто‑то из сестёр тихо всхлипнул, прикрыв лицо рукавом, кто‑то из братьев стиснул зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки, но никто не посмел бросить даже косого взгляда на отца.

Мирри опустил руку, и его лицо на мгновение исказилось от внутренней боли, которую он так старательно прятал за маской холодной решимости. Он смотрел на то место, где только что стоял Кёка, и в его глазах мелькнуло что‑то такое, что заставило бы любого, кто знал его хорошо, понять: ему вовсе не безразличен сын. Просто долг, репутация, безопасность всей семьи и миров, которые он был обязан защищать, оказались сильнее отцовской любви.

— Я… Переместил его в новый мир, — тихо произнёс Мирри, словно пытался оправдать себя этими словами, но они прозвучали пусто и безжизненно. — Надеюсь, там он сможет обрести истинную силу.

«Первые шаги»

Прошёл уже целый год моего существования в этом новом мире. И сегодня передо мной встала всё та же старая проблема: припасы кончились.

Не то чтобы мне совсем нечего было есть. Вокруг полным-полно овощей, фруктов, ягод — всё такое яркое, сочное… и совершенно бесполезное. Прямо как я сам. Простой растительности недостаточно, чтобы прокормить растущий организм. Каждый раз, когда я жую очередной плод, внутри будто что-то тихо ворчит: «Это не то».

Как же больно вспоминать те славные деньки, когда я жил с семьёй и не знал, что такое пустой желудок. Тогда еда была просто едой, а не ежедневной борьбой за выживание. Но увы — всё это осталось в прошлом.

Уже месяц я не видел ни одного живого существа рядом с моей укромной базой. Ни зверя, ни птицы, ни даже мелкой ящерицы. Тишина здесь такая густая, что почти давит на уши. Без мяса я не могу по-настоящему насытиться, и эта пустота внутри с каждым днём становится всё тяжелее.

Я уходил на поиски добычи — сначала недалеко, потом всё дальше: за сотни метров, а может, и за километры. Но каждый раз возвращался ни с чем. Лес будто вымер.

В животе уже совсем пусто, и даже мысли стали какими-то лёгкими, будто их уносит ночным ветром. Похоже, просто бродя вокруг базы, сыт не будешь.

И тут в голове щёлкнуло: водоём! Я видел его, когда только искал место для лагеря. Рыба — это ведь тоже мясо. Возможно, мой единственный шанс.

Я сорвался с места. Шаги сливались в один бесконечный ритм, а солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая лес в тускло‑оранжевые тона. Время тянулось странно — то ли минуты летели, то ли застывали. Не прошло и трёх часов, как впереди наконец блеснула вода.

Да! Я дошёл.

В конце концов, за этот год я стал заметно сильнее и выносливее. Поимка рыбы не должна быть чем-то невозможным — даже голыми руками. Я верил в это… или отчаянно хотел верить.

Сбросив обувь и закатав штаны, я шагнул в русло. Холод резанул по лодыжкам, но я почти не заметил. Пробарахтавшись в реке около получаса, я так и не смог выловить ни единой рыбешки. Вода была обманчиво прозрачной, будто смеялась надо мной: «Неужели ты думал, что твоих сил достаточно?»

Я замер, уперевшись ладонями в колени, и тяжело выдохнул. Внутри поднималось знакомое чувство — не просто голод, а какая-то глухая обида на этот мир, который не хотел сдаваться.

Смирившись с неудачей, я устремился обратно на базу.

К тому моменту, как я вернулся, окончательно стемнело. Холод пробирался под одежду, лип к коже, будто хотел врасти в самые кости. Пора разводить костёр, иначе я просто примерзну к этому полу.

Магией огня, как и ожидалось, я совсем не владел. Впрочем, это касалось абсолютно любой магии. Ирония судьбы: отец, вышвырнувший меня в этот мир, зачем-то прихватил с собой и целую библиотеку. Я заметил эти книги сразу, как очнулся. Ровно пять тысяч три штуки.

Я рассортировал их по степени важности — не то чтобы всерьёз собирался учиться, скорее чтобы было спокойнее думать, будто во всём этом есть система. А потом начал использовать обложки и страницы для розжига. Старался поддерживать огонь как можно дольше дровами, чтобы лишний раз не тратить книги. Каждая обложка уходила в пламя с тихим, почти виноватым шорохом — будто я сжигал чьи-то чужие надежды.

Пока я ходил к водоёму, костёр полностью прогорел. Остались только серые угли, едва тлеющие в темноте.

Выбирая очередную книгу на растопку, я уже машинально скользнул взглядом по корешкам. И вдруг один из них зацепил внимание.

«Как слышать своё ядро: руководство для начинающего».

Я замер. Пальцы сами вцепились в потрёпанный переплёт, хотя секунду назад я собирался бросить его в угли. Название кольнуло где-то внутри — не просто как знание, а как вспышка узнавания, будто кто-то тихо позвал меня по имени.

«Стоп! Сначала костёр. А потом, может быть, почитаю…»

Я оборвал собственные мысли, боясь, что если не заставлю себя остановиться, руки сами потянутся к этой книге и сбросят её в огонь. Нельзя. Сначала тепло.

Для розжига пришлось выбрать другой том. Я взял его почти наугад, не глядя на название: обложка пошла на растопку, страницы — на первые языки пламени. Бумага вспыхнула жадно, осветив мою скромную обитель.

Забыв о голоде, я сел поближе к огню и замер, уставившись на луну. Она висела над лесом, яркая, как солнце в зените, — и от этого контраста становилось только холоднее. Тёплый свет костра не мог вытравить внутреннюю пустоту.

Я всё ещё не мог смириться с тем, что стал бесполезным для своей семьи. Кто бы мог подумать, что пятнадцать лет счастливой жизни обойдутся мне такой ценой…

Но ведь отец дал мне главное — эти пятнадцать лет. Ни в чём не ограничивал, позволял быть обычным мальчишкой. Мать и отец сделали всё, чтобы я запомнил то время как лучшее в жизни.

Даже здесь он оставил мне книги. Не просто барахло, а, возможно, единственный шанс. Обучающие, магические, непонятные — но они были здесь. И в этом тоже чувствовалась его рука.

«Они столько рисковали, чтобы вырастить меня… раскочегарить во мне хоть что-то…»

Эта мысль ударила не как воспоминание, а как жгучий стыд.

«Я буду последним ничтожеством, если позволю себе просто сдаться и сгинуть!»

Ночная прохлада отступила перед острой, неудобной решимостью, проснувшейся в груди. Мне нельзя их подводить. Нельзя стать тем, кто просто выживает, сжигая чужие знания. Я стану сильнее. Докажу, что эти годы не были напрасными. Я вернусь и защищу их.

С этими мыслями я наконец протянул руку к отложенной книге. Пальцы сомкнулись на корешке.

Теперь можно читать.

Я открыл первые страницы — и замер. В груди что-то оборвалось.

Они были пусты. Абсолютно чистая бумага, ни единой строчки.

«Нет… не может быть…»

Стоило мне об этом подумать, как книга вдруг ожила: в мгновение ока страницы заполнились сотнями строк. Они бежали, переплетались, складываясь в абзацы.

Я листал страницу за страницей, хватая текст взглядом, но он ускользал. Язык был похож на родной, но слова путались перед глазами, словно кто-то нарочно смазывал их края. Смысл ускользал.

Я резко вскинул взгляд на обложку, а затем замер, когда в голове щёлкнуло воспоминание.

Рей Хикки. Мой старший брат. Он как-то рассказывал о подобных вещах.

«Это не обычные фолианты, — говорил он тогда, чуть наклонив голову. — В них заточена особая сила. Они не просто хранят знания — они формируют их. Ты задаёшь вопрос или формулируешь желание, и книга наполняется всей известной информацией на эту тему. Их почти невозможно найти, а создают их лишь величайшие мастера. И самое главное — они сами выбирают, кому открыться».

Точно!

По всей видимости, эта книга уловила моё самое глубокое, отчаянное желание — разобраться в магии. Она изменила обложку, чтобы привлечь моё внимание, и теперь ждала прямого запроса.

Надо проверить. Прямо сейчас.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле от волнения.

В теле каждого живого существа есть энергетическое ядро. Именно через него проявляется магия. Если я пойму, как оно устроено, возможно, смогу наконец пробудить то, что дремлет внутри.

Глубоко вдохнув, я произнёс, глядя на чистый лист:

— Книга… Пожалуйста, расскажи мне всё о типах ядер, которые существуют у живых существ.

Не успел я закончить фразу, как страницы снова пришли в движение. Строки перестроились, выровнялись и стали чёткими. Буквы легли ровно, язык стал простым и понятным — будто книга наконец «узнала» меня и подстроилась под мой разум.

Сработала!

— Отец… спасибо, — тихо прошептал я, и голос мой дрогнул. Достать и оставить мне такой артефакт… Значит, он думал обо мне.

Немного успокоившись, я заварил себе чай из сушёных местных ягод. Тёплый, терпкий, с лёгкой кислинкой.

Т‑а‑ак… Приступим.

Пальцы чуть дрожали.

«Существует несколько типов ядер, и каждое из них отвечает за разные аспекты магии. Ниже перечислены основные разновидности — от самых слабых и распространенных до редких и обладающих невероятной мощью».

Я скользнул взглядом по строкам, и в груди неприятно кольнуло. Будто книга заранее расставила всех по рангам.

«Стандартное ядро — самый частый тип, встречающийся у большинства. Его обладателям подвластны все базовые стихии, но потенциал крайне ограничен. Существует жёсткий предел как по объёму, так и по числу заклинаний — мана иссякает буквально после двух-трёх простых чар.

Кроме того, контроль энергии с таким ядром крайне сложен: мана имеет рыхлую структуру, не держит форму заклинания и легко рассеивается. Выжать из такого ядра что-то серьёзное невозможно: даже при идеальной технике потолок силы остаётся низким, и никакие тренировки не способны его поднять».

Я прикрыл глаза. В памяти всплыло, как в детстве я пытался удержать крошечный сгусток света — и тот рассыпался песком.

Я снова взглянул в книгу:

«Она сама распознала, что я ничего не смыслю в магии, и составила пояснение так, чтобы даже до такого бездаря, как я, дошла суть».

В душе проскользнуло облегчение. Книга не сыпала заумными терминами, а раскладывала всё по полочкам.

«Следом идут ядра стихийной направленности. Например, Ядро Пламени. В базовых аспектных чарах оно схоже со стандартным, но даёт колоссальный бонус к магии огня. Мана таких магов плотнее, горячее, быстрее откликается на намерение и тратится куда экономнее именно на родную стихию. Существуют ядра всех основных элементов: пламени, льда, ветра, земли, молнии, воды, тени и света».

Я невольно представил мага огня, у которого между пальцев легко вспыхивает послушный огонёк, и вздохнул.

«Далее следует категория ядер Концептуального Направления. Они фокусируются не на элементах, а на форме применения силы. Пример — Ядро Усиления. Его владелец способен многократно укреплять своё тело, оружие или артефакты.

Если маг с таким ядром просто выпустит лезвие ветра, оно будет слабым. Но если он запечатает магию ветра в клинке, произойдёт „резонанс направления“, и сила атаки возрастёт приблизительно в пятьдесят раз. К этой категории относятся три основных типа: Ядро Усиления, Ядро Защиты и Ядро Атаки».

Пятьдесят раз… Значит, дело не только в объёме маны, но и в грамотном перенаправлении.

«Следующее ядро относится к разряду Секретных — это Убийственное ядро. Оно настолько редко и опасно, что его обладателей нередко уничтожают ещё в детстве из страха или желания извлечь артефакт. Любое заклинание носителя такого ядра по умолчанию в сотни раз превосходит чары обычных магов, а запасы маны огромны.

Но главное его свойство: если чары направлены на уничтожение живой цели, их смертоносность возрастает экспоненциально. Разница между намерением „разжечь костёр“ и „испепелить врага“ огромна.

Зеркальной противоположностью является Исцеляющее (или Воскрешающее) ядро. Его магия достигает пика в регенерации и возвращении жизни — для такого мага даже смерть близкого становится лишь временной паузой».

Я сжал обложку. Убийство и воскрешение… Невероятные грани силы.

«Выше стоят Легендарные ядра, чья сила не требует тайны — они попросту непобедимы для рядовых магов: Ядро Абсолютного Уничтожения, Ядро Абсолютного Созидания, Божественное, Пустотное и Демоническое. О них сохранились лишь названия, ибо даже годовалый ребёнок с таким ядром превосходит сильнейших мастеров прошлых категорий.

Однако вершиной мироздания является единственный в своём роде тип — Ядро Психокинеза.

Главное отличие этого ядра — полное отсутствие видимого потенциала при рождении. Причина проста: у него нет пределов. Измерить потенциал того, что бесконечно, невозможно.

Единственным известным обладателем такого ядра в истории является сам Божественный Повелитель Мироздания. Обучение управлению таким ядром может занять вечность, но его владелец способен противостоять всему миру в одиночку».

Я медленно выдохнул. У меня перехватило дыхание.

«Абсолютное уничтожение… Созидание… Психокинез… А я — просто парень, у которого не получается даже зажечь искру».

Но в глубине души что-то упрямо воспротивилось этой мысли.

«Книга открылась мне. Она ответила. Значит, я не безнадёжен. Нужно лишь дойти до страницы, где написано, как узнать своё ядро…»

Я поспешно перелистнул раздел и углубился в чтение инструкции к ритуалу самопознания.

Страницы книги остановились, застыв на разделе под заголовком: «Определение притворной пустоты и истинной природы ядра».

Я вчитывался в каждую строчку, стараясь не упустить ни единого слова.

Инструкция казалась одновременно простой и невероятно запутаной. Чтобы заставить ядро откликнуться и проявить свою природу, магу требовалось войти в состояние полной медитации, полностью перекрыть внешние чувства и направить весь имеющийся запас маны — каким бы мизерным он ни казался — в одну-единственную точку в районе солнечного сплетения. Если ядро есть, мана должна была вспыхнуть в ответ особым цветом и формой, раскрывая свою суть.

— Вспыхнуть, значит… — пробормотал я, закрывая книгу и откладывая её в сторону.

Поправив дрова в костре, чтобы тёплый свет не угасал, я сел прямо на холодный пол базы, скрестив ноги. Сделал глубокий вдох, затем выдох. Попытался выбросить из головы мысли об отце, о семье, о гудящем от голода желудке.

«Есть только я и моё ядро».

Я прикрыл глаза. Поначалу перед взором стояла лишь непроглядная тьма. Внутри было тихо — слишком тихо. Никакого гула энергии, никакого ощущения тепла или движения. Лишь глухая, безжизненная пустота, о которой мне столько раз твердил отец.

«Ищи. Оно должно быть там».

Я начал по капле собирать ману. У человека со «стандартным» или отсутствующим потенциалом это чувствовалось так, будто ты пытаешься сгрести ладонями сухой песок в сильный ветер. Тонкие, еле уловимые нити энергии рвались едва образовавшись. Я концентрировался сильнее, сжимая зубы. В висках застучала кровь.

Прошёл час.

Моё дыхание стало тяжёлым и рваным. По лбу стекали крупные капли пота, заливая глаза и заставляя их щипать, но я не открывал взор. В груди нарастало жгучее, неприятное давление, словно я пытался сдвинуть с места каменную глыбу голыми руками.

«Давай же! Ну хоть что-нибудь! Подай знак!»

Ещё час.

Руки и ноги начали затекать и немощно дрожать. Тело вопило от усталости, изнурённый голодом организм отказывался сотрудничать. Мозг буквально плавился от напряжения — собрать ману в кучу не получалось. Направляемый поток просто рассеивался в теле, не встречая никакого отклика.

— Чёрт… — вырвалось у меня сквозь сжатые зубы.

Появилось искушение сдаться. Открыть глаза, лечь на пол и признать: отец был прав. Никакого ядра нет. Я бездарность. Пустое место.

«Ты — ничтожный выродок, если позволишь себе сдаться».

Вспыхнувшая в памяти собственная клятва резанула по сердцу не хуже клинка.

— Нет! Я не закончу вот так!

Зарычав от досады и злости на собственную слабость, я вложил в этот порыв всё остававшееся упрямство. Забыл про технику из книги, забыл про правильное дыхание. Я просто взял всю ту крошечную, немощную ману, что смог наскрести в своём истощённом теле, и со всей дури «ударил» ею по той пустоте внутри, где должно было находиться ядро.

И в этот момент мир вокруг меня исчез.

Вместо привычной тьмы сознание провалилось в нечто колоссальное. Это не было вспышкой огня, не было потоком воды или сгустком света.

Это была бездна.

Бездна не имела цвета, границ, верха или низа. Моя крошечная капля маны, которой я попытался ударить, не просто канула в ней — она растворилась, как песчинка, брошенная в бесконечный океан. И в тот же миг эта бездна зашевелилась. Она не давила, не пыталась меня уничтожить. Она просто… существовала. Бездонная, безграничная и абсолютно неконтролируемая.

Меня выбросило из медитации с таким треском, будто в грудь ударил таран.

Я открыл глаза и судорожно глотнул воздух, повалившись набок. Сердце колотилось как сумасшедшее, перед глазами всё плыло, а тело билось в мелкой дрожи от дичайшего переутомления. Из носа медленно капала кровь.

— Ха-а… ха-а… — я хрипел, уткнувшись лицом в холодные доски пола, не в силах даже поднять руку.

Но наряду с адской усталостью внутри меня бушевал дикий, ни с чем не сравнимый восторг.

Книга! Где книга?!

Превозмогая тошноту и слабость, я подполз к отложенному тому и дрожащими, окровавленными пальцами схватился за страницы.

— Книга… — прохрипел я. — Я видел… я видел бездну. У неё нет границ. Она сожрала мою ману и даже не заметила… Какое это ядро?! Скажи мне!

Страницы фолианта моментально закружились, подстраиваясь под мой судорожный вопрос. Буквы перестроились в единственный, короткий абзац:

«Отсутствие отклика на базовые стихии, поглощение любой входящей энергии без остатка и ощущение абсолютной, не имеющей дна глубины… Поздравляем. Ваше ядро не имеет предела и формы. Это Ядро Психокинеза».

Я застыл, глядя на эти строчки.

Психокинез.

Тот самый тип ядра, о котором книга писала с почтитивным трепетом. Единственным известным носителем которого был Божественный Повелитель Мироздания. Ядро, у которого нет потенциала — просто потому, что у него нет границ.

— Ха… Ха-ха… — тихий смех вырвался из моего горла, постепенно перерастая в нервный, сумасшедший хохот.

Я лежал на полу своего одинокого убежища в чужом мире, израненный, голодный, выжатый досуха, и смеялся. Отец выгнал меня, считая бездарностью с нулевым потенциалом, потому что моё ядро было настолько огромным, что его принимали за пустоту!

Однако радость угасла так же быстро, как и вспыхнула.

Я перелистнул страницу в надежде найти инструкции. Описание практических упражнений, заклинаний, техник развития…

И обомлел.

Следующие страницы были испещрены лишь общими фразами: «Обучение психокинезу не поддаётся стандартным методам…», «Информация отсутствует…», «Каждый шаг должен быть нащупан носителем самостоятельно…».

Книга, способная дать ответ на любой вопрос о магии, оказалась бессильна. О Психокинезе попросту не существовало ни записей, ни методик. Никто в истории, кроме одного-единственного существа, не владел этой силой, и он не оставил учебников.

Я остался один на один с титанической, необузданной силой, не имея ни малейшего понятия, как сделать хотя бы первый правильный шаг.

— Ладно… — прошептал я, вытирая кровь из-под носа рукавом и сжав кулаки. — Сама по себе эта сила ничего не даст, если я не пойму, как её применить. Придётся учиться с самого нуля.

Немного переводя дух и смыв кровь с лица остатками холодной воды, я вновь сел перед книгой. В голове гудело, но мысль работала чётко.

— Хорошо… — прошептал я, глядя на пустые страницы. — Книга не знает, как тренировать Психокинез. Но она точно знает, как вообще работает магия в своей основе.

Я коснулся бумаги:

— Пожалуйста, покажи мне фундаментальные методы воплощения заклинаний. Самые базовые принципы, по которым мана превращается в магию.

Страницы ту же послушно зашуршали, покрываясь аккуратными, выверенными строчками.

«Вне зависимости от типа ядра и количества маны, существует всего три фундаментальных метода создания заклинаний в мироздании:

Глифический (рунический) Сигилизм — наивысшая форма магии. Пользователь вычерчивает в воздухе или на поверхности особые магические знаки (сигилы и символы) из собственной маны. Символы образуют замкнутый контур — формулу, которая удерживает и невероятно усиливает заклинание. Этот метод требует высочайшего контроля и времени, но даёт колоссальную мощь».*

Концептуальное Проектирование — метод среднего уровня сложности. Для создания заклинания маг обязан в мельчайших деталях вообразить структуру процесса. Чтобы зажечь пламя, нужно представить не просто огонь, а процесс трения, вспышку, химическую реакцию и распределение тепла. Чем лучше ты понимаешь суть явления, тем сильнее выходит чара.

Импульсивный Поток — самый примитивный и простой метод. Пользователь просто выпускает ману наружу и попыткой волевого усилия придает ей форму (например, сгустка огня или толчка воздуха). Этот метод быстрый, но крайне неэффективный: мана быстро рассеивается, а сила заклинания выходит минимальной».

— Импульсивный Поток… Проектирование… Сигилизм… — вслух перечислил я.

Третий метод — рунический Сигилизм — пока казался мне чем-то из разряда высшей математики. А вот первые два… Первые два выглядели вполне доступными для опытов!

Я поднялся на ноги, обошёл костёр и выбрал небольшую сухую ветку, лежащую на полу. Положил её на камень.

«Сначала — Проектирование. Попробуем зажечь её».

Я закрыл глаза и попытался представить огонь. Настоящий огонь. Как движутся частицы, как от трения выделяется колоссальное тепло, как кислород вступает в реакцию, создавая пламя… Я вложил в этот образ всю свою память о том, как горит сухое дерево.

Затем я потянулся к ядру.

Но стоило мне вспомнить то ужасное чувство бездны внутри, как в душу закрался страх: «А вдруг опять ничего не выйдет? Вдруг я снова залью всё кровью? Вдруг я бездарен?!»

От волнения сердце заколотилось, лоб покрылся холодным потом. Вспышка досады, обиды на отца и страха перед неудачей смешались в единый эмоциональный ком. Я попытался направить ману на ветку…

БАК-К-К!

Вместо аккуратного огонька из меня вырвался хаотичный, невидимый ударной волной всплеск! Камень разлетелся в пыль, ветку разнесло на щепки, а меня самого сшибло с ног и швырнуло спиной в деревянную стену базы.

— Кх-ха!.. — я выплюнул набившийся в рот сор, хватаясь за ушибленные рёбра.

Вокруг стояла пыль столбняком. Костёр едва не раскидало по всему помещению.

Я сидел на полу, тяжело дыша, и смотрел на свои дрожащие руки.

— Что… что это было?! Какой к чёрту огонь?! Это был просто неконтролируемый бабах!

Я снова взглянул на уничтоженный камень. Ни следа гари. Никакого пламени. Только чистая, разрушительная физическая сила, вырвавшаяся наружу.

И тут в голове, будто вспышка молнии, пронеслась простая до гениальности мысль.

Ядро Психокинеза.

Психо… Кинез. Психика и Движение.

«Господи… Ну конечно!» — меня будто обухом по голове ударили.

Название этого ядра не было абстрактным! Оно буквально говорило само за себя. Это не ядро огня, льда или усиления. Это сила, напрямую завязанная на психику своего владельца! На мои эмоции, на моё душевное состояние, на мысли и самоконтроль!

Когда я пытался медитировать в тишине и давил эмоции — бездна молчала. Когда я взбесился и испугался — бездна сорвалась с цепи и выплеснула разрушительный импульс! Моя мана реагировала не на физические формулы, она мгновенно откликалась на эмоциональные колебания моей психики!

— Сумасшествие… — прошептал я, медленно поднимаясь. — Название — это и есть главный ключ к обучению!

Если я хочу управлять этой бескрайней силой, я должен научиться идеальному, абсолютном контролю над собственным разумом. Никакого страха, никакой паники, никакого гнева. Моя психика должна стать холодным гладким стеклом.

Я встал посреди комнаты. Взял ещё одну ветку, положил её на сохранившийся край камня.

Закрыл глаза.

«Успокойся, Кёка. Забудь про обиды. Забудь про голод. Очисти разум».

Я начал медленно дышать: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на четыре счёта. Постепенно стук сердца выровнялся. Тревога отступила, уступая место звенящему, кристально чистому покою.

Внутри меня снова открылась бездна. Но теперь я не пытался ударить по ней или сгрести её в кулак. Я просто «встал» рядом с ней, будучи абсолютно спокойным.

И бездна… послушно замерла. Никаких бурь. Никаких всплесков. Она превратилась в зеркальную гладь.

«Отлично… Теперь — импульс».

Я решил не усложнять. Отложив в сторону попытки сотворить огонь, я решил применить самый простой метод — Импульсивный Поток. Просто направить микроскопическую каплю этой спокойной силы и заставить её поднять ветку.

Я открыл глаза. Мой взгляд был абсолютно холоден и сконцентрирован.

Я сфокусировался на прутике. Медленно вытянул указательный палец и плавно выдохнул, отдавая мягкую, ровную команду своей мане.

Прутик на камне вздрогнул.

Затем… тихо, без единого звука и вспышки света, он оторвался от поверхности камня и повис в воздухе на высоте пары сантиметров.

Я не радовался. Не кричал от восторга — ведь любой всплеск эмоций разрушил бы фокус. Я просто удержал этот чистый, идеальный покой внутри себя.

Прутик плавно качнулся влево. Затем вправо. И мягко опустился обратно на камень.

Я опустил руку и глубоко выдохнул. И только после этого позволил легкой, усталой улыбке появиться на губах.

— Первый шаг сделан…

Принято! Вычитал весь финальный фрагмент, исправил грамматические сбои (включая случайно заскочившее «Я посмотрит» и согласование времён) и выровнял стиль.

Вот полностью отредактированный и готовый финал второй главы:

Я смотрел на неподвижно лежащий прутик и медленно анализировал произошедшее.

Когда внутри был абсолютный покой, мана подчинялась с идеальной точностью. Она была послушной, как ручной зверь. Но сила этого телекинетического импульса оставалась смехотворной — я едва смог приподнять лёгкую сухую ветку.

«Значит, идеальный контроль даёт ювелирную точность, но лишает силу масштаба...»

В этот момент снаружи раздался резкий, трескучий хруст.

В ночной тишине этот звук прозвучал как выстрел. Я вздрогнул. Сердце моментально ушло в пятки. За целый месяц в этом лесу не было ни единой живой души, а тут — явный шаг чьего-то тяжёлого тела прямо за тонкой деревянной стеной.

Я замер на месте. Хладнокровие, которое я так тщательно выстраивал секунду назад, мгновенно разлетелось вдребезги.

Из тьмы за окном пробилось низкое, вибрирующее рычание. В дверном проёме показались два фосфоресцирующих красных глаза. Огромная тварь, похожая на помесь волка и медведя, с оскаленной пастью, из которой капала слюна, медленно шагнула через порог.

Она искала добычу. И наткнулась на меня.

Внутри вспыхнул первобытный, животный ужас. Страх мгновенно перерос в отчаянную, дикую ярость: «Нет! Точно не сейчас! Я только что понял, как выжить! Я не умру в первый же год от зубов какого-то монстра!»

Вся обида на отца, годовое одиночество, голод, упрямство и страх смерти сцепились в один безумный, раскалённый ком. Моя психика «поплыла», пошла трещинами, потеряв всякий контроль.

И бездна внутри не просто ответила — она взревела.

Я даже не успел подумать о форме заклинания. Я просто вскинул руку в направлении зверя и отчаянно закричал:

— ПОШЁЛ ВОН!

Б-Б-БО-О-О-ОМ!!!

Пространство между мной и монстром не просто исказилось — оно схлопнулось. Вырвавшийся поток психокинеза не был лёгким импульсом. Это был непреодолимый, титанический пресс, обладавший мощью падающего метеорита.

Тварь даже не успела визжать. Её мгновенно впечатало в противоположную стену с такой силой, что мощный бревенчатый каркас базы просто разнесло в щепы. Ударом смету всю заднюю часть моего убежища, а самого монстра буквально превратило в кровавое месиво вместе с деревьями, росшими в сотне метров за домом. Ударная волна ушла дальше в лес, прорубив в густой чаще просеку длиной с километр, валя стволы и вырывая пни с корнем.

В воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском падающих вдалеке деревьев да оседавшей пылью.

Я стоял со вскинутой рукой, задыхаясь. Стены базы позади монстра больше не существовало. Ночного леса за ней — тоже. Там простиралась лишь дымящаяся, идеально ровная просека.

От абсолютной выжатости и шока ноги подкосились, и я рухнул на колени, едва удерживая сознание.

«Господи…» — пронеслось в расколотой голове.

Вот она — истинная метафизика моей силы. Две крайности одной медали.

В абсолютном спокойствии и контроле я получаю ювелирную точность, но сила чар остаётся ничтожной. Но стоит эмоциональному фону сорваться, стоит панике, гневу или страху захлестнуть разум — и Психокинез превращается в стихийное бедствие, способное стирать в порошок всё на своём пути. Сила становится колоссальной, но контролировать её направление или уберечь себя становится почти невозможно.

Я посмотрел на свои окровавленные, трясущиеся ладони и с тихим изумлением произнёс в темноту:

— Мне придётся научиться балансировать на этой грани… Иначе эта сила однажды уничтожит меня самого.

Глаза слипались. Бескрайняя усталость взяла своё, и я отключился прямо на разрушенном полу, под холодным светом луны.

[[image:/storage/reader-images/c2b5cb8119e0e07470c38079955bf3c5cd2d099f.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/87f26a589dc98d68674d70da3050bc9486094e35.jpg]]

«Чужеземец»

Я открыл глаза, и перед мной развернулись бескрайние, нетронутые пейзажи чужого мира.

[[image:/storage/reader-images/32f3795f77b9313302742835ba3b1b9596242f58.jpg]]

— Сокрытие, — тихо произнес я, едва слышно шевельнув губами.

Это заклинание, одно из сотен, что я создал в прошлом, сработало мгновенно. Мое присутствие, аура и даже само давление сущности полностью растворились в пространстве. В этом мире никто, не обладающий специальным видением или духовным зрением высшего порядка, не смог бы меня заметить.

Я неторопливо шагал по земле, на которую прежде никогда не ступала моя нога. Воздух здесь был иным, но я ясно ощущал: разумная жизнь где-то рядом. Ее нужно лишь найти.

Вскоре, выйдя из густой тени леса, я заметил небольшую деревушку, защищенную скромным палисадом, и решил зайти внутрь. Сбросив действие «Сокрытия», я спокойным шагом направился к деревянным воротам.

Едва я приблизился, как навстречу мне вышли двое стражей.

— Добрый день. Кто вы? Раньше я вас здесь не видел, — промолвил первый страж, внимательно оглядывая меня.

— Простите, но прежде чем вы ответите, я обязан осмотреть вас на наличие оружия. Это вынужденная мера, — добавил второй, уже подступая ко мне вплотную.

Оба были вооружены мечами. На первый взгляд — обычная сталь, но я ощутил, как от клинков исходит тонкий, едва заметный флер магической силы. Непростое оружие для рядовой охраны. Впрочем, едва ли во всем этом мире найдется клинок, способный хотя бы царапнуть меня, так что причин для беспокойства не было.

— Да, конечно, если таковы правила, — спокойным, ровным тоном ответил я стражнику, остановившемуся передо мной.

Оружия я не носил — в нем просто не было нужды, поэтому досмотр ничего не дал.

— Все чисто, ничего запрещенного, — оборачиваясь к напарнику, сказал проводивший проверку воин и отступил на шаг.

— И всё же, кто вы такой, путник? — повторил вопрос стражник у ворот.

Что им ответить? Я совершенно ничего не знал о здешней геополитике, и неосторожное слово могло запросто выдать во мне иномирянина.

В моей родной вселенной путешествия между мирами были обыденностью — каждый достаточно сильный маг мог разрывать грань реальности. Но правила меняются от мира к миру. Вполне вероятно, что здешние обитатели лишены подобных сил, и правдивый ответ лишь испугает их или привлечет ненужное внимание.

— Я... прибыл из далеких земель, — сделав небольшую паузу и слегка замешкавшись, произнес я. — Моя семья бедна, поэтому я отправился странствовать по свету в надежде заработать хоть немного монет.

— У вас есть документы, подтверждающие ваше подданство? Из какого вы государства? — снова допытывался стражник.

Как много вопросов для обычных ворот мелкой деревни. Впрочем, это лишь обычные меры безопасности для защиты местных жителей.

— Я из небольшого островного государства под названием Вархейм, — ответил я и тут же замолчал.

Только сейчас, присмотревшись ближе, я заметил их длинные, заостренные уши. Эльфы.

Если в этом мире существует несколько рас, они вполне могут враждовать между собой. Уши у меня самые обычные, человеческие, соврать о своем происхождении не выйдет. Было бы разумно сразу прояснить этот момент.

— Это государство принадлежит расе людей. Соответственно, я и сам человек, — добавил я, надеясь, что в этих краях эльфы не питают к людям глухой вражды.

— Понятно. Так что насчет документов? Покажете? — вновь переспросил воин.

Документов у меня никогда не было. Отец, не желавший признавать меня частью семьи, просто не стал оформлять ничего подобного.

— Нет, ничего нет, — ответил я, окончательно закрывая тему. — В долгом пути мне не раз приходилось как-то согреваться по ночам. Я сжег их, разводя костер.

Стражники переглянулись. Похоже, история звучала сомнительно, но открытой угрозы во мне они не увидели.

— Что ж... Это, конечно, плохо, но... Ладно. Проходите, — сомневаясь, пробормотал стражник и отошел в сторону.

— Благодарю, — едва заметно кивнул я и шагнул за ворота.

Пройдя немного вперед сквозь толпы эльфов, я заметил небольшой бар.

Было бы неплохо зайти туда и раздобыть немного информации о здешнем мире. Но возникла весьма весомая проблема: у меня совершенно не было местных денег. Разумеется, я мог воссоздать здешнюю валюту магией буквально из ничего, но тут крылась еще одна загвоздка — я понятия не имел, как именно выглядят монеты в этом мире.

— Сокрытие, — вновь тихо произнес я заклинание, растворяясь на глазах у прохожих.

Наверное, не стоило пропадать прямо посреди оживленной улицы... Впрочем, дело сделано. Полагаю, ничего страшного не случится, если я проберусь в заведение под заклинанием и тихо подсмотрю у стойки, как выглядит местное серебро или медь.

Я бесшумно прошмыгнул внутрь, подошел к барной стойке и замер.

— Уважаемый! Налейте мне, пожалуйста, еще бокальчик пива, — громко заказал мужчина лет тридцати на вид, сидевший по правую руку от меня.

Не успел бармен исполнить просьбу, как в заведение ураганом ворвалась женщина примерно того же возраста.

— Вот же подонок, а! Я же тебе говорила: еще раз набухаешься — можешь дома больше не появляться! — пронзительно прокричала она на весь зал.

Какая голосистая особа. Ладно, это не мое дело.

— А-а-а?! Не смей мне указывать, тварь! — так же остервенело выкрикнул мужчина в ответ.

Вот оно что. Судя по всему, муж и жена. Супруга запретила ему пить, но тот оказался не из послушных. Впрочем, мне нет никакого дела до чужих семейных сцен, пока они не касаются меня напрямую.

Хотел бы я так сказать, но в этот же миг женщина оказалась за спиной мужа и со всей силы влепила ему звонкий затыльник. Должно быть, неприятно. Хороший, поставленный удар.

— Ты че, мразь, страх потеряла, а?! — проревел мужчина, вскипая.

Хотя называть его мужчиной — пожалуй, оскорбление для всего мужского пола. Сразу после этих слов он подскочил с места и со всего размаха съездил женщине кулаком прямо в лицо.

Конечно, она ударила его первой, но подзатыльник от хрупкой женщины и прямой удар тяжелым кулаком от подтянутого мужика — обмен явно неравноценный.

Пока я размышлял над этой бытовой трагикомедией, в конфликт вмешался хозяин заведения.

— Эй! В моем баре драки запрещены! — гаркнул бармен из-за стойки.

— Слышь, ты че сказал?! — Мужчина мгновенно переключил агрессию на него.

Не успел трактирщик даже рот открыть, как дебошир перемахнул через стойку, сбил его с ног и принялся методично выбивать из него дух. Женщина тут же бросилась их разнимать, пытаясь оттащить безумного мужа, но все было втуне. Он лишь отмахнулся от бармена, сгреб жену за волосы и начал избивать уже её.

Посетители бара молча наблюдали за происходящим, но никто не спешил вмешиваться.

Что ж... Я еще не настолько очерствел душой, чтобы спокойно смотреть на убийство, происходящее прямо у меня на глазах.

Сделав пару бесшумных шагов, я быстро запрыгнул за ближайший стол, на который в данный момент никто не смотрел, и сбросил «Сокрытие». Затем спокойно поднялся во весь рост и окликнул безумца.

— Избивать женщин... Низко же ты пал, — ровным, почти равнодушным тоном произнес я.

— А-а-а?! Тоже получить захотел?! — Раздраженный дебошир мгновенно развернулся в мою сторону.

Я молча подошел к нему вплотную. Это недоразвитое создание тут же решило обрушить поток своих ударов на нового противника. Замахнувшись, он попытался достать меня кулаком в челюсть.

В самый последний момент, когда его кулак был уже в нескольких сантиметрах от моего лица, я перехватил его запястье, шагнул в сторону и жестоким, красивым броском швырнул его через себя.

Я контролировал силу, но деревянный пол под его тушей все равно жалобно треснул.

— А ты крепче, чем кажешься. Обычный эльф от такого удара о доски уже потерял бы сознание, — все так же спокойно заметил я.

— А я че, сука, похож на обычного?! — взревел он, поджимая губу.

— И с каких же пор ты стал особенным? — спросил я.

— Чтоб ты знал, я — «Орлиный Глаз»! Я — авантюрист платинового ранга! — выплюнул он с гордостью.

Что это должно означать? Кто такие «авантюристы», и какую ценность имеет этот ранг?

— Прости, я не знал, — слегка улыбнулся я. — Но, честно говоря, это мало что меняет. Я не позволю тебе измываться над той, кто не может себя защитить.

— Дофига смелый?! Ты просто один раз меня перекинул!

Я отступил на полшага назад, позволяя ему подняться. Он вскочил на ноги и снова ринулся в атаку, засыпая меня градом сумбурных ударов. Я лишь элегантно уклонялся, не сходя с места больше чем на шаг.

— Прости, но тебе пора спать, — тихо прошептал я.

— Че ты несе...

Не дав ему договорить, я нанес короткий, точечный тычок в область солнечного сплетения. Мужчина замер, глаза его закатились, и он тяжелым кулем рухнул на пол без сознания.

Черт... Кажется, я немного не рассчитал силу для этого тела.

Весь бар погрузился в мертвую тишину. Посетители уставились на меня с таким ужасом, словно я только что прикончил человека на их глазах.

— Он ч-что... Только что с одного удара вырубил авантюриста платинового ранга?!

— Невозможно... Да кто он вообще такой?!

— «Орлиный Глаз» лег от одного тычка... Жесть...

— М-может... стоит позвать стражу?! Он же монстр!

Шепотки и сдавленные возгласы мгновенно волной прокатились по залу. Посетители в страхе вжимались в деревянные скамьи, кто-то бледнел, кто-то медленно отодвигал свои стулья подальше от меня. Похоже, этот «Орлиный Глаз» действительно считался здесь кем-то вроде местной легенды, раз его мгновенное поражение вызвало такой трепет.

Впрочем, я всё так же понятия не имел, ни кто такие авантюристы, ни какую ценность имеет этот их «платиновый ранг». Единственное, что меня сейчас слегка беспокоило, — это нежелательное внимание, которое я к себе привлек.

И что мне делать со всеми этими уставшимися на меня глазами?

Ах, точно... Я кое-что забыл.

Я неторопливо подошел к лежащему за стойкой бармену, легко подхватил его одной рукой, забрал на плечо и аккуратно опустил на пол рядом с приходящей в себя девушкой.

— Ч-что он делает?.. Он собирается их добить?! — прошелестел сквозь тишину чей-то дрожащий голос.

— Смотрите, он заносит руку!

— Боги, он сейчас применит атаку магии!

Я никак не реагировал на их панику. Лишь выпрямился в полный рост и спокойным, но уверенным движением протянул правую ладонь к пострадавшим.

— Исцеление, — чуть громче обычного произнес я название одного из сотен созданных мною заклинаний.

Прямо перед моей ладонью развернулся сложный, филигранно вычерченный магический круг. Он стремительно разросся в воздухе, зависая над лежащими на полу эльфами и излучая мягкое, глубокое свечение. В следующий миг от круга вниз опустился нежный изумрудный поток.

Ссадины, гематомы и кровоподтеки на лицах бармена и женщины начали затягиваться прямо на глазах. Сломанный нос трактирщика встал на место с тихим хрустом, а следы тяжелых ударов растворились за считанные секунды, не оставив даже шрамов.

В баре завладела такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в светильнике. Посетители замерли с открытыми ртами.

— Магия высшего круга... Без заклинательных фокусов и катализаторов?!

— Без формовочного камня?! Мгновенное бесшовное исцеление?!

— Да он же... он не просто воин, он Высший Маг?!

Бармен и женщина, охваченные мягким зеленым светом, открыли глаза, с изумлением трогая свои совершенно здоровые лица. Они невнятно оглядывались по сторонам, не в силах понять, что только что произошло.

— Не переживайте, я вас исцелил, — ровным тоном проговорил я, опустив руку. — А имбецил, напавший на вас, лежит чуть отдаль в глубокой отключке.

— Но... К-как вы одолели его?! — запнувшись, выкрикнул бармен, всё ещё не в силах поверить, что чудовищная боль в теле испарилась без следа.

— Мой муж... он же один из лучших бойцов в этом регионе... — добавила девушка, со страхом глядя то на бессознательное тело на полу, то на меня. — Авантюрист платинового ранга!

Похоже, мой поступок шокировал их не меньше, чем затаившихся по углам посетителей.

— Я давно хотел спросить, — ровным, безучастным тоном произнес я, отряхивая рукав. — Кто вообще такие эти ваши авантюристы? И что означает этот «платиновый ранг»?

В баре на мгновение вновь зависла звенящая тишина. Бармен, девушка и даже пара отважившихся подслушать эльфов у соседнего столика просто опешили, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— В-вы... вы серьезно этого не знаете?.. — едва слышно пробормотал бармен, нервно сглотнув.

Судя по их реакции, это слово обозначало что-то настолько базовое, о чем здесь знают даже младенцы. Пришлось на ходу выстраивать логичную легенду.

— Извините, совсем забыл представиться, — слегка кивнул я. — Меня зовут Кёка. Кёка Рэйко. Я прибыл из очень далекого островного государства Вархейм. В наших землях нет ничего подобного, поэтому ваши порядки мне незнакомы.

— Ах... Вот оно что... Из затерянных островов... — сочувственно пробормотала девушка, немного расслабив плечи.

— Теперь понятно, — бармен поднялся с пола, вытер вспотевший лоб и принялся объяснять: — Ну, авантюристы... Это наемники, скажем так. Люди, эльфы, дварфы — не имеет значения, какой ты расы. Все они состоят в гильдиях и берутся за работу, которую им поручают.

— Гильдии? — переспросил я, сделав вид, будто нащупываю смысл. — Что это за организация?

— Вы даже про Гильдию не слышали?.. — тихо ахнула девушка, прижав ладони к груди.

— Гильдия — это крупнейшая организация в Союзе, — терпеливо продолжил бармен, опершись о стойку. — Туда поступают поручения со всего света: от простого народа, торговцев, магических академий и даже от высшего правительства. В основном заказывают зачистку монстров, поимку беглых преступников или сбор редких ингредиентов в смертельно опасных зонах. Авантюристы берут эти заказы, выполняют их и получают звонкую монету.

— И у каждого поручения есть своя сложность? — уточнил я.

— Именно! — оживился бармен, видя мой интерес. — Задания делятся по уровням сложности, а у авантюристов есть свои ранги. Они показывают реальную силу и опыт бойца. Начинают с бронзового, а дальше... серебро, золото, платина... Чем выше ранг, тем сложнее заказы ты имеешь право брать и тем больше тебе платят. «Орлиный Глаз», хоть и скотина редкая, но в бою был хорош. Платиновый ранг — это почти вершина мастерства! Простым смертным до него не дотянуться.

Вот оно в чем дело. Теперь понятно, почему вся эта толпа сидела тихо и смотрела, как муж истязает жену и крушит заведение. В этом мире «платиновый ранг» считался силой, против которой обычный человек беспомощен.

— И всё-таки, господин Кёка... — бармен снова нервно оглядел распластанного на досках дебошира. — Как вы смогли вырубить его буквально одним движением?

— Ничего особенного, — спокойным тоном ответил я. — Я просто нанес короткий тычок в область солнечного сплетения. Сбил ему дыхание и отключил нервный центр. Только и всего.

Бармен и его собеседница переглянулись с немым шоком.

— «Только и всего»?.. — переспросил трактирщик, судорожно сглотнув. — Он пробил закаленное тело мастера платинового ранга «простым тычком»...

— Господин Кёка, — тихим, дрожащим от благодарности и страха голосом произнесла девушка, низко поклонившись. — Я... я не знаю, как вас благодарить. Если бы не вы, он бы забил меня и хозяина до смерти... Но вам нужно уходить! Когда он очнется, он поднимет на ноги весь местный филиал Гильдии!

— Поднимет филиал? — с легким любопытством переспросил я. — И что они сделают?

— За нападение на платинового авантюриста вас могут объявить в розыск! — вмешался бармен. — Кёка... вы исцелили меня и спас мою жизнь, я ваш должник. Возьмите это.

Трактирщик поспешно перемахнул обратно за стойку, достал из-под пола небольшое деревянное поприще и высыпал на стол десяток блестящих серебряных монет с резным изображением эльфийского древа.

— Это серебряные эйры — на них вы сможете жить пару недель в любом городе. Забирайте и бегите, пока стража или товарищи «Орлиного Глаза» не перекрыли выходы из деревни!

Я молча посмотрел на блестящие диски. Вот, значит, как выглядят местные деньги. Проблема с валютой решилась сама собой, да еще и весьма удачно.

Я взвесил на ладони тяжелые серебряные монеты. На чеканке отчетливо проступал силуэт раскидистого древа. Серебряные эйры... Сохранить в памяти форму, вес, гравировку и состав металла — дело секунды. Теперь я смогу воссоздавать эту валюту в любых количествах.

— Спасибо, — тихо ответил я, сжав монеты в кулаке.

— Пожалуйста, господин Кёка, просто уходите! — девушка тревожно оглянулась на дубовую дверь бара. — «Орлиный Глаз» — тщеславный и мстительный эльф. Когда он придет в себя, он не станет разбираться, кто прав. Он заявит в стражу и поднимет своих соратников!

Я посмотрел на их бледные, дрожащие от страха лица.

Лишнее внимание — это последнее, к чему я стремился в этом новом для себя мире. Скакать из одного пространства в другое, оставляя за собой кровавые следы или статус разыскиваемого преступника, было довольно утомительно.

С другой стороны... заставлять этих двоих исходить паникой и виной из-за моего присутствия тоже не хотелось. Они и так натерпелись от этого дебошира.

— Всё в порядке, — произнес я мягким, спокойным тоном, в котором звучала неумолимая уверенность. — Не нужно так волноваться. Поверьте, мне ничего не угрожает.

Бармен с девушкой переглянулись. Похоже, мой тон немного их утихомирил, но в глазах всё равно читалось непонимание.

А ведь в этой ситуации кроется прекрасная возможность.

«Платиновый ранг...»

Если этот неудачник, упавший от легкого тычка в сплетение, считался здесь элитой, то каков настоящий предел силы в этом мире? Насколько могущественны местные правители, сильные маги или та самая «стража», о которой они говорят? Нужно откалибровать понимание местной иерархии сил, чтобы случайно не разнести этот материк в пыль при первом же серьезном столкновении.

— Выпьем? — спросил я, бросив одну из монет на стойку. — Налейте мне того же пива, что заказывал этот эльф. И, пожалуй, я присяду вон за тот столик у окна. Подожду гостей.

— В-вы собираетесь остаться?! — вытаращил глаза бармен, судорожно сжимая в руках тряпку. — Кёка-сама, это же безумие! За вами придут не обычные констебли, а городской патруль во главе с капитаном!

— Вот и отлично, — улыбнулся я лишь кончиками губ. — Заодно познакомлюсь с местной властью.

Не обращая внимания на опешившую толпу, я затушил взглядом промелькнувшие шепотки, взял принесенную барменом кружку с пенистым напитком и неторопливо прошел к дальнему столику у окна.

Сев на деревянную скамью, я сделал небольшой глоток. Горьковато, с легким хвойным послевкусием — эльфийские пивовары знали толк в своем деле.

Лежащий на полу «Орлиный Глаз» тихо застонал, начиная приходить в сознание. В то же время с улицы донесся размеренный, тяжелый чеканный шаг десятка подкованных сапог.

Стража уже близко. Что ж... посмотрим, на что вы способны.

«Орлиный Глаз» сдавленно хрипнул. Его пальцы судорожно сжались, царапая деревянные половицы, а глаза, всё ещё мутные от шока, разлепились. Он тяжело глотнул воздух, будто вынырнул с самого дна реки, и резко сел, дезориентированно оглядываясь.

Боль в солнечном сплетении отрезвила его лишь частично. Чувство глубочайшего унижения мгновенно перекрыло разум токсичным, сжигающим гневом.

— Ты... ты... — заикаясь, выплюнул эльф, тыча дрожащим пальцем в мою сторону. — Ты что за херню со мной сделал, бродяга паршивый?!

Я даже не повернул головы, продолжая спокойно наблюдать через мутное оконное стекло за суетой на эльфийской улице. Лишь слегка пригубил прохладное пиво.

— Очнулся? — невзначай отозвался я. — На твоем месте я бы тихо допил воду и отправился спать. Врач из меня отличный, но повторный приём тебе не понравится.

— Да я тебя... Да я из тебя кишки вычураю! Ты хоть понимаешь, на кого руку поднял?! — взревел платиновый авантюрист, с трудом поднимаясь на ноги. Его ноги всё ещё подкашивались, а лицо исказила гримаса дикой ярости. — Я — «Орлиный Глаз»! Моё имя намертво вписано в реестры Гранд-Гильдии! Ты до заката не доживешь, шваль!

Он подскочил к дверному проему, с грохотом выбил ногами дубовую створку и выскочил на улицу, оря на всю округу:

— Стража! Стража Южного Сектора! Сюда! В баре шпион! Демонический прислужник! Нападение на авантюриста высшего ранга! Убейте его!

При упоминании «демонического прислужника» по бару прокатилась волна не просто испуга, а настоящего, животного ужаса. Посетители за столиками окончательно пали духом, бледнея на глазах. Некоторые эльфы начали судорожно креститься или шептать молитвы, а кто-то и вовсе попытался вжаться в стены, словно само присутствие «прислужника» могло отравить воздух вокруг.

Я слегка прищурился, фиксируя эту мгновенную смену атмосферы.

«Демонический прислужник»?..

Судя по этой панической реакции, для местных это обвинение было равносильно смертному приговору без суда и следствия. Отличный повод уточнить еще одну деталь о мироустройстве.

— Эй, — я повернул голову к замершему за стойкой бармену. — Что это он выкрикнул? Почему все так перепугались фразы о демонах?

— В-вы... вы не знаете?! — заикаясь, едва слышно прошептал бармен, глядя на меня с дикой смесью благодарности и нарастающего подозрения. — Демоны... Демоны — это враги всего живого! Священный Союз ведет с ними войну на уничтожение уже три столетия! Любое подозрение в связи с Демоническим Континентом — это немедленная казнь на костре или пожизненное заточение в Бездне! Если стража поверит его словам... вас уничтожат на месте!

— Вот как... — тихо хмыкнул я. — Абсолютная ненависть и фанатизм. Понятно.

Снаружи между тем поднялся шум. Тяжелый марш подкованных сапог, доносившийся издалека, мгновенно перерос в стремительный бег. К заведению стягивался не просто патруль — дебошир поднял на ноги весь элитный караул Южной Границы.

— Окружить здание! Поражающие чары наготове! Никого не выпускать! — прогремел зычный, стальной голос капитана.

Спустя секунду деревянная дверь бара окончательно слетела с петель от мощнейшего удара. В помещение, сверкая посеребренными доспехами и длинными митриловыми копьями, ворвался отряд из двадцати элитных гвардейцев. За их спинами возвышался рослый эльф в тяжелой кирасе с алой накидкой — капитан стражи. Его глаза горели суровым, фанатичным огнем, а в правой руке он сжимал каплевидный щит с гравировкой гильдейского древа.

За его спиной выглядывал «Орлиный Глаз», задыхающийся от злобы: — Вот он! Вон тот выродок у окна! Он применил ко мне нечистую магию! В нем нет ни капли эльфийской крови, он точно лазутчик или проклятый демон!

Капитан вышагнул вперед, окинув меня тяжелым, оценивающим взглядом. Его рука легла на эфес длинного гравированного меча.

— Неизвестный, — его голос чеканил каждое слово, наполняя помещение тяжелым давлением ауры. — Ты обвиняешься в нападении на авантюриста платинового ранга, нарушении общественного порядка и подозрении в контакте с силами Демонического Континента. Сложи оружие и встань на колени для наложения подавляющих цепей. Сопротивление означает немедленную ликвидацию.

Я медленно поставил кружку на деревянный стол. Встал со скамьи, расправил плечи и посмотрел на капитанскую свиту.

— Подавляющие цепи? Демоны? Какая экспрессия, — спокойно сказал я, сделав первый шаг навстречу. — Я не собираюсь становиться на колени. И уж тем более перед теми, кто слепо верит словам трусливого дебошира.

— Наглый чужак! — рябь гнева исказила лицо капитана. — Стрелки, ОГОНЬ! Взять его живым или мертвым!

Первая фаза атаки началась мгновенно.

Четверо авангардистов за спиной капитана вскинули короткие эльфийские арбалеты. Помехи воздуха отозвались свистом — с тетив сорвался десяток болтов, объятых ярко-голубым пламенем арканной магии. Эти снаряды были созданы для пробития тяжелой шкуры монстров. Они должны были приковать меня к стене за доли секунды.

Для них время текло в обычном ритме. Для меня — остановилось.

Я сделал ленивый шаг влево. Первые три стрелы со свистом вонзились в деревянную панель за моей спиной, разрывая её в щепки. Четвертую и пятую я просто перехватил пальцами в воздухе прямо перед своим лицом, почувствовав, как магический огонь бесполезно лижет мою кожу, не оставляя даже следа сажи.

— Ч-что?.. — выдохнул один из арбалетчиков.

Сложив перехваченные болты пополам, словно сухие веточки, я бросил обломки на пол.

— Слишком медленно.

— Маги, стройтесь! Сдерживающий круг! — взревел капитан, осознав, что перед ним далеко не рядовой бродяга.

Трое боевых магов в синих мантиях выскочили из-за спин копьеносцев. Они вскинули резные посохи, и воздух в баре мгновенно раскалился. Зависли сложные рунические сигилы.

— Плеть Ледяного Дракона! — выкрикнули они в один голос.

Из их посохов вырвались три гигантские ледяные змеи, покрытые шипами из плотного заклятого льда. Внутреннее пространство бара в мгновение ока покрылось инеем. Мощный поток закружился ураганом, сметая столы, стулья и посуду, устремляясь мне прямо в грудь.

Я даже не стал уклоняться. Лишь поднял левую руку и щелкнул пальцами.

«Нейтрализация понятия: Стихия»

Никаких заклинаний. Никаких магических кругов. Простая концептуальная отмена.

В ту же секунду чудовищные ледяные змеи, способные выморозить целую улицу, просто... испарились. Исчезли без следа, словно их никогда и не было, оставив после себя лишь легкий, едва заметный влажный бриз. Магические посохи в руках чародеев треснули по всей длине и рассыпались в мелкую пыль.

— Моя магия... Моя мана... Она просто исчезла?! — один из магов в ужасе упал на колени, хватаясь за голову.

— В ближний бой! Убейте его! — взвизгнул «Орлиный Глаз», прячась за щитами стражников.

Шесть тяжеловооруженных мечников разом рванули ко мне, синхронно нанося выверенные, смертоносные выпады с разных сторон. Их клинки светлели от сгустившейся Ауры — техники, доступной лишь элитным воинам. Они рубили на поражение, не оставляя пространства для маневра.

Я двигался сквозь их атаку, словно тень.

Первый взмах меча прошел в миллиметре от моего подбородка — я лишь слегка наклонил голову. Встречным движением ладони я ударил стражника в гарду меча: клинок вылетел из его рук и вонзился глубоко в потолок.

Второй воин пытался снести мне голову горизонтальным ударом. Я шагнул под его руку, сжав кулак, и нанес легкий тычок в центр его кирасы. Сталь сокрушительно вогнулась внутрь, выбив из стражника весь воздух, и он, пролетев добрых пять метров, вышиб собой остатки дверного косяка и вылетел на улицу.

Остальные четверо попытались зажать меня в кольцо.

Я просто сделал разворот на триста шестьдесят градусов, высвобождая микроскопический импульс обычной физической силы. Ударная волна воздуха, образовавшаяся от движения моей ноги, сметнула их, как сухие листья. С оглушительным звоном доспехов стражники врезались в стены помещения, теряя сознание на лету.

За всю атаку я не сделал ни одного лишнего движения. Прошло от силы секунд десять.

В баре установилась гнетущая, кошмарная тишина. На ногах оставались только трое: объятый ужасом «Орлиный Глаз», дрожащие маги и сам капитан стражи.

Капитан стоял, не в силах сдвинуться с места. Из его руки выпал меч, со звоном ударившись о доски. По его лбу катился крупный пот. Он был ветераном сотен битв, но сейчас перед ним стояло существо, чьи силы абсолютно не поддавались законам логики этого мира. Без видимого напряжения, без грамма усталости, без единой царапины... Я стоял посреди разгромленного бара так, словно просто прогуливался в парке.

Я неторопливо подошел к замершему капитану, переступая через бессознательные тела элитных воинов.

— Итак, — спокойно произнес я, посмотрев ему прямо в глаза. — Это и есть ваша «элита»? Ваша лучшая стража?

Капитан судорожно сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд был полнейшим воплощением первобытного страха перед невидимой, подавляющей мощью.

Я повернул голову к «Орлиному Глазу». Тот отползал по полу назад, бледный как полотно, мочась от ужаса под себя.

— Ты говорил что-то про «демонического прислужника», авантюрист? — тихо спросил я, сделав один шаг в его сторону. — Пожалуй, теперь мы можем поговорить серьезно.

— Н-не подходи... Слышишь, не подходи! — хрипел «Орлиный Глаз», хаотично суча ногами по залитому элем и усыпанному щепками полу. — Я... я сообщу Гильдмастеру! Тебя уничтожат! Вся мощь Священного Союза...

Я остановился в шаге от него и медленно опустил взгляд. Его паника была закономерной, но совершенно бесполезной.

— Вы бросаетесь громкими словами вроде «демонов» и «союзов», а сами не в состоянии выдержать обычного толчка в грудь, — произнес я с легкой, почти печальной усмешкой. — Если ваш враг действительно настолько силен, насколько вы его боитесь, то этот мир обречен. Не из-за него... А из-за вашей слепой спеси.

Я слегка качнул пальцем.

«Оцепенение»

Движения авантюриста мгновенно замерли. Его рот остался открытым в немом крике, а глаза расширились от ужаса — тело переставило слушаться его полностью.

Повернувшись к капитану стражи, который все так же стоял неподвижно, не смея даже сжать кулаки, я посмотрел ему прямо в глаза. Воин отчаянно пытался держать осанку, но мелкая дрожь в коленях выдавала его с головой.

— Капитан, — обратился я к нему. — Я не искал вражды ни с вами, ни с вашей стражей. Я лишь помешал этому слизняку забить насмерть беззащитных людей. Вы же, не спросив ни слова, явились сюда с обнаженным железом и смертоносными чарами.

— Я... я выполнял долг... — собрав остатки воли, выдохнул капитан. Его голос сорвался на шепот. — Сигнал о демонической угрозе... мы обязаны реагировать немедленно.

— Ваша слепая вера делает вас марионетками, — спокойно заметил я. — Оглянитесь вокруг. Хозяин заведения живой и невредим, его жена тоже. Если бы я был тем, кем меня назвал этот дебошир, от этой деревни уже не осталось бы и пепла.

Капитан перевел дикий, растерянный взгляд на трактирщика и девушку. Те, сжавшись в углу за барной стойкой, кивнули — дрожа, но уверенно.

— Он... он спас нас, капитан, — заставил себя проговорить бармен. — «Орлиный Глаз» напился и едва не убил нас обоих. А этот господин... он лишь остановил его и исцелил наши раны. Без всякой магии крови или проклятий.

В глазах капитана вспыхнуло осознание. Тяжело вздохнув, он медленно опустился на одно колено, опустив голову. Все его представление о собственном превосходстве и силе разрушилось за пару минут.

— Я... признаю свою ошибку, чужеземец, — чеканя слова через силу, произнес капитан. — Стража Южного Сектора не имеет к вам претензий. Посягательство на жизнь гражданских и ложный вызов стражи... будут предъявлены авантюристу «Орлиному Глазу».

— Мудрое решение, — кивнул я.

Я сбросил оцепенение с платинового авантюриста. Тот мгновенно обмяк на полу, судорожно хватая ртом воздух и больше не предпринимая ни единой попытки выкрикнуть хоть слово.

Капитан поднялся, отдал тихий приказ пришедшим в себя магам, и те быстро подхватили стонущих стражников и обездвиженного «Орлиного Глаза», вытаскивая их прочь из разгромленного заведения. Вскоре шум подкованных сапог затих на улице, растворившись в вечернем гуле деревни.

В баре вновь установилась тишина.

Я повернулся к бармену и девушке, поправил манжеты своего одеяния и подошел к стойке, положив на нее еще одну серебряную монету из тех, что мне дали ранее.

— За выбитую дверь и испорченную мебель, — произнес я. — И за пиво. Оно было весьма недурственным.

— Г-господин Кёка... — девушка поклонилась так низко, что её золотистые волосы практически коснулись пола. — Мы в вечном долгу перед вами...

— Не стоит, — перебил я её мягким жестом. — Я получил то, за чем пришел. Понимание.

Развернувшись, я неторопливо шагнул к выходу через сломанный дверной проем. Конфликт был исчерпан, но он оставил после себя четкую картину: этот мир был полон фанатизма, страха перед загадочными демонами и слепого поклонения рангам.

Выйдя на свежий вечерний воздух эльфийской улицы, я вдохнул прохду и тихо прошептал заклинание:

— Сокрытие.

Мой силуэт вновь растворился в сумерках. Теперь, когда у меня были образцы местной валюты и базовые знания о Гильдии, пришло время отправиться в более крупный город.

[[image:/storage/reader-images/0c94079e505faf73898274b284c4b6679bd123a9.jpg]]

«Поступление, день экзамена»

[[image:/storage/reader-images/682129664081a303ddfd78466a4d974d3b839e2c.jpg]]

С момента нашего разговора с Гареком и Мирой прошло ровно три недели.

Мои новые родители не солгали: уже к концу первой недели все бумаги лежали на полке у двери, а я был вписан в списки поступающих.

Ну а сегодня… сегодня был первый день вступительных экзаменов.

Практическая часть — бои один на один — не вызывала у меня ни малейших сомнений. А вот теория… Дело было не в том, что я плохо знал магию. Скорее наоборот. Здешние знания о магии могли сильно разниться с моими, и на теории мне предстояло отвечать не так, как есть на самом деле, а так, как написано в их учебниках. Для существа, которое само препарировало ткань этого ремесла, это было испытанием посложнее любого боя.

Впрочем, делать нечего. Я уже стоял напротив академии, и над входом вовсю гудел созывающий колокол.

До начала экзамена оставалось тридцать минут. Стоило поторопиться.

За последнюю неделю я слегка подправил сосуд: вытянул рост, смягчил детские черты — теперь мне на вид было все пятнадцать. Ровно столько, сколько утверждали документы. И ровно столько, сколько мне было, когда родная семья вышвырнула меня из дома. Я примерно помнил себя пятнадцатилетним, так что отыгрывать этот возраст будет несложно.

Я неторопливо подошёл к главному входу. Очередь абитуриентов двигалась медленно: стража проверяла сумки и карманы на наличие запрещённого — шпаргалок, оружия, кристаллов с ответами, — а за их спинами возвышалась арка из тёмного камня, испещрённая рунами, под присмотром дежурного мага. Поскольку это была академия магии, ответы могли быть спрятаны и чарами — арка замечала любое постороннее заклинание на теле поступающего.

Весьма хорошая защита. Полагаю, даже если бы я захотел пронести шпаргалку в аудиторию, у меня бы не вышло. Хотя, справедливости ради, я и не собирался.

Когда подошла моя очередь, стражник с усталым лицом, не поднимая глаз, протянул руку:

— Документы.

Я передал папку. Стражник пролистал страницы, сверился со списком на подставке.

— Кёка? Опекунство семьи Гарек?

— Да.

— Третий список, аудитория сто десять. Теория — сейчас, практика — после обеда. Проходи через арку. И правило простое: никаких шпаргалок, кристаллов и мнемонических амулетов. Арка видит магию лучше, чем родная мать.

— У меня ничего и нет, — сказал я.

Что было почти правдой.

Дежурная у арки — подтянутая женщина со строгим пучком и знаком преподавателя академии — глянула на меня поверх очков:

— Руки опусти вдоль тела. Не дёргайся.

Я шагнул под арку. Руны вспыхнули бледно-голубым, пробежались по мне с макушки до пят — и погасли, оставив на постаменте чистое зелёное свечение: посторонней магии нет.

Женщина нахмурилась. Посмотрела на постамент. Потом на меня.

— Ни одного бытового амулета? Ты первый такой за сегодня. Каждый поступающий тащит на себе хоть бабушкин оберег «на удачу».

— Мы живём скромно, — ответил я, состроив самое невинное лицо, какое только помнил из своего пятнадцатилетнего прошлого.

Она пару секунд подержала мой взгляд, потом фыркнула и махнула рукой:

— Ладно. Удачи на теории, абитуриент. Мастер Ильен не прощает ошибок в базовых определениях.

— Спасибо, — сказал я, выходя из-под арки. — Учту.

По моей задумке, возраст у меня был самый удобный. Совершеннолетними в этой стране считались те, кому исполнился двадцать один. Обучение в академии длилось до совершеннолетия — от одного года до восьми, в зависимости от возраста поступления: минимальный порог — тринадцать, максимальный — двадцать. Выпускались отсюда по достижении совершеннолетия, а остаться на второй год было нельзя: либо проходишь, либо тебя исключают.

Поскольку мне было пятнадцать, вариантов было два. Либо меня зачислят сразу на третий курс, к ровесникам, либо, если наберётся достаточно поступивших, образуют новый класс из пятнадцатилетних новичков. Я не думал, что буду отставать, даже если меня бросят к старшим. А потому мне, по большому счёту, было плевать, куда я попаду.

Ладно. Этап осмотра я прошёл. Осталось дойти до сто десятой аудитории, показать документ, удостоверяющий личность, и подтвердить, что я значусь в списке поступающих.

Я двинулся по широкой аллее к корпусу, слушая, как вокруг нервно переговариваются абитуриенты.

Аудитория сто десять оказалась длинным залом с высоким потолком, где свет из узких окон падал ровными полосами на ряды парт. На каждой парте лежал лист плотного пергамента с руной в углу и прикреплённое на шнурке перо.

Я нашёл своё место в среднем ряду. Слева сидела девочка с пепельной косой, которая уже успела исчеркать край парты ногтями. Справа — пустая парта: её владелец, судя по брошенному плащу, выбыл ещё до начала.

Впереди, за высокой кафедрой, возник мастер Ильен. Он не вошёл — он именно возник, будто всегда здесь стоял. Сухой, высокий, в тёмной мантии с единственной серебряной застёжкой.

— Слушайте один раз, — начал он без приветствия. — Лист перед вами живой. Вопросы появляются по порядку, ответ вписывается пером. Лист оценивает себя сам. Выпуск — сто вопросов, по баллу за каждый. Порог поступления — тридцать баллов. Кто не набирает тридцати, сдаёт лист и до вечера покидает академию.

По залу прошёл сдавленный шум.

— Вопросы с первого по тридцатый — базовые. С тридцать первого по восьмидесятый — средние. Последние двадцать — для тех, кто считает себя магами. После сотого вопроса лист предложит дополнительные блоки: двадцать вопросов по Образу и двадцать по Кругам. Они необязательны. Но именно на них смотрит совет, когда распределяет стипендии и места на третьем курсе.

Он обвёл зал взглядом, и на миг мне показалось, что взгляд задержался на мне.

— Время — три часа. Списывать бессмысленно: лист знает чужую мысль. Начали.

Руна в углу моего листа вспыхнула, и по пергаменту поползли строки.

Выпуск. Образ. Круги. Так этот мир называл три великих метода магии — то, что высшие маги всех миров зовут Импульсивным Потоком, Концептуальным Проектированием и Глифическим Сигилизмом. Здесь об этих именах не слышали. Выпуск — выпустил ману и придал ей форму силой воли. Образ — сперва представил процесс во всех деталях, потом наполнил его маной. Круги — начертил магический круг, вписал в него символы, и круг сам собрал заклинание. Просто. По-детски. И в этой простоте было своё умиление.

«Вопрос 1. Дайте определение Выпуску».

Я обмакнул перо.

«Высвобождение маны наружу с намерением придать ей простую форму».

Строго по их букварю. Я едва не улыбнулся: первый год изгнания, костёр, щепки и я, не способный зажечь ветку. Тогда это называлось трагедией. Теперь — вопросом номер один.

Вопросы шли ровной лентой. Я отвечал не задумываясь, изредка поглядывая по сторонам: пепельная коса слева уже дважды перечитывала пятый вопрос, а в задних рядах кто-то отчаянно вздыхал.

«Вопрос 12. Почему Выпуск считается наименее эффективным методом?»

«Большая часть маны рассеивается, не успев принять форму».

Истинная правда. Забавно, что до истины они дошли раньше, чем до всего остального.

«Вопрос 30. Перечислите пределы устойчивости формы, созданной Выпуском, без подпитки».

Я вписал три пункта их учебника — и руна в углу сменила оттенок. База закончилась. Начались средние.

По аудитории прокатился первый дружный стон. Девочка слева принялась грызть перо с таким остервенением, что я мысленно пожелал перу держаться.

«Вопрос 47. Как плотность маны влияет на устойчивость формы Выпуска?»

«Чем плотнее мана, тем устойчивее форма и медленнее она распадается».

Перо замерло на миг. Хотелось добавить, что плотность без контроля лишь ускоряет взрыв. Лист не принял бы этого — пометил бы как избыточное. Я дописал ровно то, что ждали. Дисциплина, выкованная миллионами лет, пригодилась мне на детском экзамене.

«Вопрос 81» открыл последние двадцать.

В аудитории стало тихо, как в храме. Кто-то на задней парте отчётливо прошептал молитву. Я сдержал улыбку. Сложные. По меркам этого мира.

«Вопрос 88. Опишите обратный поток и его последствия для ядра».

«При разрушении формы часть маны возвращается в ядро хаотичным импульсом, перегревая каналы, а при большом объёме — растрескивая их».

Здесь их учебник был честен. Я писал быстро, почти с удовольствием.

А затем лист показал вопрос девяносто седьмой — и перо моё остановилось.

«Вопрос 97. Если форма Выпуска вытягивает ману из ядра быстрее, чем та восстанавливается, маг обязан…»

Я знал, чего ждёт лист. «Немедленно разорвать поток и рассеять форму». Так было написано в их базовом курсе.

Неверно.

Резкий разрыв посылает в ядро обратный импульс — тот самый, что ломает каналы. Я знал это не из книг. Первый год, разорванная в щепки база, кровь из носа и мир, плывущий перед глазами. Их учебник учил детей выпрыгивать из телеги на полном скаку.

Я посмотрел на чистое поле ответа. Минус балл. Пусть.

«Плавно снижать плотность формы, позволяя мане вернуться в ядро. Резкий разрыв порождает обратный импульс, бьющий по каналам».

Перо скрипнуло по пергаменту, как приговор. Я откинулся на спинку и впервые за экзамен почувствовал себя собой.

После сотого вопроса лист развернул дополнительные блоки.

«Образ, вопрос 4. В чём принципиальное отличие Образа от Выпуска?»

«При Образе маг сперва представляет процесс во всех деталях и лишь затем наполняет его маной. При Выпуске форма рождается из самого импульса».

Тот самый метод, которым я пытался зажечь ветку и взорвал вместо неё валун. Я писал их словами — и впервые эти слова казались мне слишком короткими для того, что они описывали.

«Круги, вопрос 11. Почему замкнутый магический круг прочнее разомкнутого?»

«Замкнутый круг удерживает ману внутри и усиливает её. Разомкнутый теряет ману на концах».

Тот самый метод, которым я вырезал себе сто пятьдесят первое тело и останавливал время. Здесь он уместился в детский вопрос про верёвку с узелками. Я дописал ответ и поставил перо.

Вокруг экзамен ещё шёл. Пепельная коса слева дотянулась до восьмидесятого вопроса и выглядела так, будто совершила подвиг. Я встал и понёс свой лист к кафедре.

Ильен принял пергамент. Руна вспыхнула, и по листу поползли цифры.

Выпуск: 99 из 100.

Образ: 20 из 20.

Круги: 20 из 20.

Мастер Ильен замер.

Он преподавал сорок лет и точно знал, чего стоят дополнительные блоки. По Кругам спотыкались даже седые мастера: в академии их учили только на старших курсах и с оглядкой. Полный балл по Образу он видел от силы раз в десятилетие. Оба блока сразу, идеально — такого он не видел ни разу в жизни.

И всё же дольше всего его взгляд держался не на цифрах. А на единственном ответе, помеченном как ошибочный. Он перечитал его дважды. Лист настаивал: ответ противоречит базовому курсу. Но что-то в формулировке не давало ему отвести глаз. Будто ошибся не ученик. Будто ошибся сам лист.

— Ваше имя? — спросил он, не поднимая глаз.

— Кёка.

Ильен поднял голову. Посмотрел на меня так, будто видел впервые — и в то же время пытался вспомнить, где уже видел.

— Результаты объявят перед практикой, — произнёс он наконец, и голос его звучал тише обычного. — Вы — останьтесь у кафедры после колокола.

Я кивнул и шагнул к выходу, под шёпот поднимающихся парт.

Минус один балл. И, судя по лицу мастера, — ровно на один вопрос больше, чем следовало.

Колокол прозвенел над академией гулко, будто ударили не в металл, а в само небо. Аудитория выдохнула: перья застучали о парты, заскрипели стулья, абитуриенты повалили к выходу, наперебой обсуждая ответы.

Я остался у кафедры.

Мастер Ильен дождался, пока в коридоре стихнут последние шаги, и лишь тогда повернулся ко мне.

— Сядьте, — сказал он, указывая на студенческий стул перед кафедрой.

Я сел. Он остался стоять.

— Сорок лет я читаю чужие листы, — начал он без предисловий. — Лжеца вижу по почерку, зубрилу — по спешке, дурака — по уверенности. Твой лист я перечитал трижды.

Он положил пергамент передо мной. Руны ещё слабо светились баллами.

— Круги. Образ. На этих вопросах спотыкаются даже мастера совета. Ты ответил на все сорок. Без единой ошибки. Поэтому спрашиваю один раз и советую подумать перед ответом: кто тебя учил?

— Никто, — ответил я честно.

Ильен прищурился.

— Я читал, — добавил я. — Смотрел. Запоминал.

Тишина затянулась. Он разглядывал меня, как разглядывают артефакт неизвестного происхождения.

— Подопечный оружейника и травницы, — произнёс он медленно. — С затерянных островов, которых нет ни на одной карте. Кто у вас там читает круги, мальчик?

Я промолчал. Не потому что не нашёлся с ответом — а потому что любой ответ был бы ложью, и он это увидел бы.

Ильен вздохнул. Удивительно, но во вздохе не было злости.

— Ладно. Секреты — дело ваше. Академия видала детей из павших домов, детей войны и детей, о которых лучше не спрашивать. Будешь из таких. — Он постучал пальцем по листу. — Но вопрос девяносто седьмой я так не оставлю.

Он развернул пергамент к помеченному ответу.

— Учебник требует разрыва. Ты написал плавный спад. Лист пометил ошибку. По этому учебнику я преподаю тридцать лет. Объясни мне, абитуриент, почему я, мастер академии, должен поверить пятнадцатилетнему мальчику, а не учебнику, утверждённому советом?

Я посмотрел на строку. Вспомнил первый год. Базу, разорванную в щепки. Кровь на досках. Мир, плывущий перед глазами.

— Потому что резкий разрыв болит, — сказал я просто. — Я пробовал. Было очень больно. Повторять не хочу.

Ильен молчал. Долго.

— Пробовал, — повторил он наконец. — На первом году практики. И выжил.

Он не спросил, как. Это было самым удивительным.

— Слушай меня, Кёка, — произнёс он, и впервые моё имя прозвучал у него без титула. — Этот лист наделает шума. Совет увидит полные дополнительные блоки и захочет сделать из тебя чудо. Соперники увидят девяносто девять и захотят найти трещину. Ни то ни другое я не остановлю. Но совет держать: пока ты здесь — учись. Не блистай, а учись. И не отвечай против учебника письменно. Против учебника отвечай вслух, на моих занятиях. Я проверю.

Едва заметная улыбка тронула уголки его сухих губ.

— А теперь иди. Результаты объявят в большом зале.

Я был уже у двери, когда он добавил тихо, почти себе:

— В следующий раз против учебника отвечай вслух. Письменно — как требует лист. Пусть я один знаю, что ты прав.

Я кивнул и вышел.

Большой зал встретил меня гулом тысячи голосов. Сюда стянулись все, кто сдал теорию: ряды абитуриентов, знамёна факультетов, свет из высоких окон.

Когда мастер Ильен поднялся на помост, зал затих одним дыханием.

Он не тянул. Читал быстро, сухо, построчно: имя, баллы, «поступил» или «выбыл». Кому-то хлопали, у кого-то опускались плечи.

— Тесса из Речной долины. Тридцать один. Поступила.

Девочка с пепельной косой — значит, Тесса — зажала рот ладонями, чтобы не взвизгнуть на весь зал. На миг наши взгляды встретились; я кивнул. Она расцвела и спряталась за чью-то спину.

— Ваэлин дома Аэрис. Восемьдесят семь. Поступил. Третий курс.

Первые ряды аплодировали сдержанно и почтительно. Мальчик с белым пером на плаще склонил голову, принимая должное.

А потом Ильен сделал паузу. Зал почувствовал её кожей.

— Кёка, подопечный семьи Гарек, — произнёс он наконец, и голос его не дрогнул — дрогнул зал. — Девяносто девять из ста по Выпуску. Двадцать из двадцати по Образу. Двадцать из двадцати по Кругам.

Секунду стояла тишина. А потом зал взорвался.

— Полные блоки?! Да вы что!

— Кто это? Откуда?

— Подопечный кого, говоришь?..

Я стоял посреди шума, спрятав руки в рукава, и думал о том, что хотел войти тихо. Очень тихо. Не вышло.

— Решением совета, — Ильен поднял голос, и зал снова стих, — назначаются королевская стипендия и зачисление на третий курс. Практический экзамен — после обеда. Поступившим — во внутренний двор.

Он сошёл с помоста и, проходя мимо, не остановился и не повернул головы. Лишь сухой тихий голос коснулся уха:

— Не опоздайте, третьекурсник.

После обеда двор пах пылью, жареными орехами и чужим страхом.

Страх был везде. Он сидел в побелевших пальцах абитуриентов, в том, как они то и дело облизывали губы, в смехе, который срывался слишком громко и не к месту. Четыреста человек. Двести уйдут сегодня навсегда. Я поймал себя на том, что мне интересно — по-настоящему, почти по-детски. Миллион лет никто не смотрел на меня как на соперника. Миллион лет я был тем, кого не с кем сравнивать. А сегодня меня, выходит, с кем-то сравнивали. И это было… ново.

Каменная чаша двора гудела. Посередине — светлый круг, по краям — целители в серых плащах, над трибунами — балкон преподавателей и ложа совета с тяжёлыми шторами. Где-то за спиной торговка орехами торопливо вытирала руки о фартук, чтобы ничего не пропустить. Старый привратник встал на скамью и вытянул шею. Живой двор. Мне нравилось.

На край круга вышел мастер Рохен — широкий, как дверной проём, со шрамом через щёку и бородой, заплетённой в косу. Гул сел наполовину.

— Правила. Один раз, — сказал он, и я услышал в голосе человека, который всю жизнь орал на новобранцев и давно научился не орать. — Бой до сдачи, до беспамятства или до выхода за линию. Калечить и убивать нельзя — целители вытащат раньше. Магия — любая, оружие — своё. Сегодня двести боёв. Выиграл — поступил. Проиграл — за ворота сегодня же. Завтра бои продолжатся, но уже между поступившими, и там вы будете драться не за дверь, а за место в доме.

Он обвёл двор тяжёлым взглядом и усмехнулся в бороду:

— А открывать первый этап совет велел красиво. Лучшие по теории. Первый бой — Кёка, подопечный семьи Гарек, против Ваэлина дома Аэрис.

Трибуны ахнули одним ртом. Я почувствовал, как сзади меня кто-то торопливо переспрашивает: «Подопечный кого? Оружейника? Это который с островов?» — и тут же шиканье: «Тихо, выходит!»

Ваэлин уже шёл к кругу. Белый плюм, серебряная застёжка, ветер, который сам собой завивался вокруг его плеч, будто преданный пёс. Он был красив той породистой красотой, которую дома вроде Аэрис выводят поколениями, — и сейчас в этой красоте ходили желваки.

У самой линии он остановился рядом со мной и сказал тихо, так, чтобы слышал только я:

— Чернь. Ты понимаешь, что сейчас с тобой будет? Мой дом триста лет поставляет академии учеников. Твой лист — ошибка писаря. Я её исправлю.

И вот тут случилось то, чего я от себя не ждал.

Не злость. Злость я перерос тысяч эдак девятьсот назад. Просто в груди, под рёбрами, шевельнулось старое, заросшее шрамом место. Мраморный пол. Кровь на губах. Ровный отцовский голос: «ты совершенно никчёмен». И этот мальчик с плюмом, и те трибуны в первых рядах, которые уже улыбались моему поражению, — всё это было оттуда, из того зала. Я вдруг очень ясно понял: если я сейчас уступлю ему красиво, как уступал тогда, — я предам не себя. Я предам того мальчишку, которым был в пятнадцать.

— Возможно, — сказал я Ваэлину. И шагнул в круг первым.

Здесь магию говорили. Слова держали форму, как каркас держит шатёр: пока звучит формула, мана слушается. Так учили всех, с первого курса до последнего, и потому даже простой Выпуск выходил у местных со скороговоркой. Я знал это с первых дней в столице. И знал, что моё молчание будет выглядеть странно.

Но не настолько же.

Рохен рубанул ладонью:

— Начали.

Ваэлин поклонился по дуэльному этикету — плавно, красиво, — и, не разгибаясь, пропел:

— Ветер северный, ветер сокол, слушай кровь — режь!

Три серпа ветра сорвались с его ладони. Я шагнул влево, и серпы расцвели по камню белыми царапинами там, где я только что стоял. Красиво. У него была школа: ветер послушный, формы отточенные, и мана густая, породистая. Жаль только, треть её он тратил на блеск — на то, чтобы трибуны ахнули.

— Стой смирно, выскочка! — крикнул он и выпустил вторую волну, уже с подшагом, подгоняя себя ветром под подошвы.

Я наклонил голову. Серп срезал прядь у самого уха. Шаг внутрь, под руку, и короткий Выпуск ему в локоть — без слов, без жеста, просто мысль. Его новая форма рассыпалась, не родившись.

По трибунам прошёл первый шорох. Не аплодисменты. Недоумение.

— Он что… не читал? — донеслось с задних рядов.

— Тихо ты. Может, шёпотом…

— Какой шёпот, я с третьей трибуны видел: рот не открывал!

Ваэлин услышал. Я увидел, как дрогнуло его лицо, — не от страха, от обиды: его, наследника Аэрис, перебивали молчанием. Он отскочил, вскинул обе руки и запел длиннее, нараспев, и над кругом закружилась его гордость — «буря лепестков», фирменная форма дома: карусель из ветра и каменной крошки, свет дробился в пыли, и всё это стеной пошло на меня.

Первые ряды привстали. Кто-то уже улыбался.

А я смотрел на карусель и видел ось. У любой карусели есть тишина в середине. Я шагнул в эту тишину, пропуская вихрь по правому плечу, и оказался внутри его формы, лицом к лицу.

Его глаза стали очень большими.

— Ты… — только и успел он.

И тут я понял, что устал от красоты. От его красоты, от красоты трибун, от красоты слов, которыми меня мерили всю мою жизнь. Пусть посмотрят на другую.

Я не стал выпускать ману. Я просто двинулся.

Ладонь в предплечье — его недопетая формула сдохла на полуслове. Колено в бедро — красиво, сухо, как щелчок по струне. Он согнулся, и мой локоть лёг ему под рёбра ровно настолько, чтобы вышибить воздух и не сломать. Он захрипел и попытался отскочить — я не дал: подсечка, и он рухнул на колено, а я уже был сбоку, и мой носок втолкнул его в грудь, как в подушку, — раз, и ещё раз, и ещё, быстро и почти нежно, и с каждым ударом из него выходила спесь, и ветер, и триста лет породы.

Он падал, вставал, падал снова. Я не оставлял на нём живого места — и ни одной настоящей раны. Это была не драка. Это был разбор. Я показывал трибунам не силу — силу они видели вчера в листе. Я показывал разницу. Он учился говорить с маной. Я с ней разговаривал с рождения — без слов.

Последним была вертушка в корпус — чисто, с хрустом воздуха, а не костей. Ваэлин сложился и сел на камень за линией круга, серый, дырявый, живой.

Двор молчал. Совсем. Даже торговка орехами забыла про фартук.

А потом я сделал то, чего от меня не ждал никто, включая Рохена: опустился перед Ваэлином на колено и положил ладонь ему на грудь.

Исцеление. Без слов, как всё у меня.

Тёплый свет пошёл от ладони, и трибуны увидели, как сходят с его тела синяки, как выравнивается дыхание, как срастаются трещины в рёбрах, которые я всё-таки оставил, — быстро, бесшовно, как будто кто-то перелистывал его тело назад, к странице, где оно было цело. Целители у края круга повскакали со своих мест. Один уронил сумку.

— Он… он же его только что… — сипло сказал кто-то на трибуне. — А теперь…

— Словесное исцеление такого круга читают минуту, — очень тихо, но на весь притихший двор произнёс седой целитель. — Мальчик сделал это молча. За один вдох.

Я поднялся и наклонился к Ваэлину. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах уже не было ярости — было нечто похуже для человека его крови: понимание.

— Запомни не боль, — сказал я тихо, только для него. — Запомни, что я мог не останавливаться.

Рохен опомнился первым. Он вышел на край круга и объявил так, что услышала, наверное, вся столица:

— За линией! Победил Кёка!

И двор взорвался.

Задние ряды ревели: «Видали?! Наш-то! Бедняк!» — торговка орехами совала кому-то кулёк даром, старый привратник хлопал в ладоши и смеялся. Первые ряды не хлопали: там сидели с лицами людей, проглотивших что-то очень горькое, и шипели: «позор дому Аэрис», «случайность», «совет обязан проверить его лист». Но теперь под этим шипением было новое, и оно им не нравилось: страх. Бессловесная магия. Они знали, что это значит. Это значило, что против меня их детям не помогут ни школа, ни родословная.

В ложе совета штора дрогнула и замерла. Тот тяжёлый взгляд из-за неё больше не считал. Он примеривался.

Ваэлин поднялся сам — я не предложил руку, и он бы не взял. Он шёл прочь медленно, и спина его была спиной человека, который только что понял, что мир устроен не так, как ему рассказывали. У самой двери он обернулся. Не сказал ничего. Просто запомнил моё лицо. Что ж. Пусть запоминает.

Остальные сто девяносто девять боёв я смотрел все, и с каждым часом двор становился живее, а я — спокойнее. Девочка-дварф вообще не колдовала: она просто бежала, пока маг дочитывал свой круг, и молот вышел раньше формулы — Рохен хохотал на весь двор. Тихий мальчик с тростью заикался на каждом слове заклинания, но наморозил лёд под сапогами верзилы ровно в тот миг, когда тот разбежался, и верзила сам выехал за линию с лицом человека, которого предала собственная разбежка.

Тесса дралась в сто семнадцатой паре. Я видел, как у неё тряслись руки, когда она выходила в круг, — и как перестали трястись, когда противник, выше её на две головы, сделал первый замах. Она нырнула, ещё раз, измотала его ложными шагами, а в последний миг просто ушла в сторону, и он, вложившийся в удар всем телом, вылетел за линию, как телега с обрыва. Потом она стояла посреди круга красная и счастливая и сжимала кулаки так, будто держала в них всю свою жизнь. Я кивнул ей через двор. Она сделала вид, что не заметила. Уши её сказали обратное.

К закату Рохен прочитал двести имён. Моё. Тессино. Ещё сто девяносто восемь.

— Поступившим — быть завтра к рассвету, — сказал он. — Сегодня вы выиграли дверь. Завтра будете выигрывать дом.

Дома пахло укропом и свежим хлебом, и я не вошёл — я влетел. Колокольчик над дверью звякнул, как перепуганный.

— Мам! Пап! Вы не представляете!

И лавка затихла.

Мира застыла с полотенцем в присыпанных мукой руках. Гарек медленно вышел из задней комнаты, с ремнём в пальцах. Они смотрели не на вошедшего. Они смотрели на слово.

Это слово… Я не произносил его с того зала, с мраморного пола и крови на губах. Миллион лет назад. Казалось бы, пора привыкнуть. Но оно всё ещё щекотало — как первый весенний лёд на луже.

Я не дал тишине затянуться. Затянется — начну думать, а пятнадцатилетний, влетевший с радостью, не думает. Он лопается от радости.

— Поступил! — выкрикнул я и закрутился на пятке, едва не снеся сушёную ромашку с подставки. — Третий курс! Стипендия! Ой, если б вы только видели! Благородный, из дома Аэрис, весь в белом, с пером, он мне пять минут читал, что я чернь и что он меня сейчас поставит на место, а потом — фьють! — я шаг в сторону, и он сам вылетает за линию! Весь зал орал! Даже торговка орехами орала, она мне потом целый кулёк даром отдала!

Я тараторил, размахивал руками, показывал, как Ваэлин кланялся — поклонился сам, чуть не стукнувшись лбом о прилавок, — как свистели серпы у уха, как я шагнул в «тишину» его карусели. На слове «тишина» мой локоть задел табурет, и табурет с грохотом уехал в сторону.

— Осторожнее, герой! — Мира рассмеялась, подхватывая табурет. — За тобой настойка валерианы, всю улицу спать уложишь!

— Уложу — потом разбужу! — отмахнулся я. — Я теперь и это умею!

Гарек выдвинул мне стул и буркнул:

— Сядь, трещотка. Сначала ешь. Потом — байки.

— Не хочу есть, хочу рассказывать! — возмутился я. Но сел. И придвинул миску. Суп-то был с укропом.

Мира села напротив и, пока я ел, исподтишка осматривала меня — подбородок, брови, руки, — как осматривают после драки. Я поймал этот взгляд и выпятил нижнюю губу:

— Ни царапины, мам. Честно! Целители остались без работы…

Гарек сел с краю стола и спросил как бы между делом:

— Благородный. Он тебя чем задел?

— Словом, — сказал я с набитым ртом. — Чернь, говорит. Таким, как я, не место рядом с такими, как он.

Я отложил ложку. Злость, которую я показывал, была мальчишеской, громкой. Но под ней, на самом дне, шевелилось тихое и настоящее.

— Я разозлился, пап. По-настоящему.

Гарек помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— Злиться на такие слова — можно. Беда начинается потом. Когда начинаешь в них верить.

Я не ответил. Снова взял ложку и долго водил ею по супу, разгоняя круги. Этот человек одной фразой попал туда, куда не попадало ничего за миллион лет моих медитаций. Я хотел сказать ему: я однажды поверил. Чуть не погиб от этого. Вместо этого сказал — по-мальчишески, с ухмылкой:

— Не поверю. Я ему перо сбил при всём честном народе.

Гарек хмыкнул в бороду. Мира рассмеялась и хлопнула меня полотенцем по плечу:

— Ешь, герой. Завтра к рассвету вставать.

Позже, когда лавка стихла и я поднимался к себе на лесенку, я поймал себя на том, что весь вечер смеялся. Не «играл пятнадцатилетнего» — смеялся. Возмущался. Размахивал руками. Где-то между порогом и супом я перестал играть. А когда сказал «мама» во второй раз, это уже не щекотало.

Это было похоже на дом.

«Тяжелое решение и новые реалии»

На рассвете двор был другим.

Никаких орехов, никакого смеха в голос. Вчера здесь пахло страхом выбывания — сегодня пахло ответственностью. Двести человек в новых студенческих робах стояли по краям и дышали паром: утро выдалось холодным, и Тесса рядом со мной то и дело одёргивала рукав, который был ей явно велик. Академия шила на вырост. Или на всех сразу.

Рохен вышел без церемоний.

— Слушайте один раз, — сказал он. — Сегодня мы дерёмся до финала. Четыре круга открыты одновременно, бои идут потоком: сто пар утром, дальше — кто прошёл, тот дерётся снова, и так до заката, пока не останутся двое. Успеем к темноте, если не будете тянуть формулы по минуте.

Он обвёл двор тяжёлым взглядом.

— Напоминаю, за что дерётесь. Наставник, общежитие, допуск в библиотеку, стипендии. Первое место — первый ранг и закрытое собрание. Со второго по десятое — старшие наставники и полная стипендия. Остальные — как получится. Проигравший в финале берёт второе место и не дует губу.

Закрытое собрание. Я услышал это раньше, чем «стипендия». Библиотека этого мира, где лежат его знания о магии, — вот зачем мне был нужен ранг. Не ради славы. Ради полок.

Перед самым первым раундом, пока целители ещё раскладывали сумки, Тесса топталась рядом, одёргивая великоватый рукав и явно собираясь с духом.

— Чего дёргаешься? — спросил я.

— Не дёргаюсь, — огрызнулась она. И тут же сдалась: — Ладно. Дёргаюсь.

— Вчера ты дважды нырнула «почти вовремя», — сказал я. — «Почти» — это на десятую поздно. Сегодня уходи в сторону на десятую раньше. И всё получится.

Она вскинула голову:

— Это ещё откуда такие советы?

— Оттуда же, откуда кулёк орехов, — сказал я. — Со стороны видно лучше.

Она фыркнула. Но десятую — запомнила. Я видел, как запомнила.

— Пошли, — сказал Рохен. — Первый раунд.

Четыре круга работали как четыре мельницы. Двор гудел, целители носились между краями, и бои сыпались один за другим — короткие, злые, цепкие: никто не хотел уходить вниз, все хотели наверх.

Свой первый бой я закончил раньше, чем противник дочитал круг: шаг внутрь, ладонь на запястье, и его формула сдохла, не родившись. Он моргнул, посмотрел на свою руку, потом на меня — и сдался сам, без Рохена. Во втором раунде парень со щитом просто бросил щит на камень, едва я вышел в круг, и сказал: «Я не дурак», — и это было, пожалуй, самое честное признание за день.

Тесса в первом раунде дралась с верзилой и выждала его замах, а потом ушла в сторону — не «почти», а чисто, на ту самую десятую раньше. Верзила промахнулся и вылетел за линию, а она даже не покраснела: только кулак сжала. Когда мы разошлись, она бросила через плечо, не глядя на меня:

— На десятую раньше. Как велено.

— Я видел, — сказал я.

Во втором раунде её всё же выбила круговичка с косой до пояса — чисто, по делу, и Тесса ушла с круга с прямой спиной и злыми глазами. Десятое-двадцатое место ей светило точно, а злость её была хорошей злостью: из такой куют старост.

Девочка-дварф дошла до четвёртого раунда и сложилась там против старого круговика, который выстелил весь круг светом и держал её, как муху в янтаре. Она вышла с обожжёнными бровями и хохотала сквозь зубы: «Ну и зануда!» — про круговика. Про себя — «ну и я!»

Тихий мальчик с тростью проиграл в первом же раунде и поклонился противнику по всем правилам. Я запомнил этот поклон лучше иных побед. Проиграть с прямой спиной — тоже умение.

А Кассиан шёл через раунды, как нож через масло. Девять секунд. Четырнадцать. Двадцать одна — и это был его долгий бой, против круговика, который успел-таки дочитать и повесить на себя три щита: Кассиан просто обошёл их по дуге, одним рыком-формулой снял верхний и ударил в открывшееся. Трибуны уже не молчали страхом — они следили за ним, как следят за бурей: с уважением людей, которые понимают, что видят не драку, а работу.

К закату круги опустели один за другим, и остался главный.

— Финал, — объявил Рохен, и двор стих, как пруд перед грозой. — Кёка. Кассиан.

Мы сошлись у линии. Вблизи он был старше своего лица: шрам через бровь, руки в старых белёсых шрамах, глаза цвета остывшего пепла.

— Ты тихий, — сказал он без вражды. — Я видел твои раунды. Ты не тратишь движений.

— Ты тоже, — ответил я. — Ты дерёшься, как передовая.

— Я и есть передовая, — он усмехнулся краем рта. — Три года. Мне нужен ранг: стипендия и отвод. Сестра в госпитале, а госпиталь стоит денег, которых у меня нет. Поэтому не стой между мной и рангом, мальчик.

— Я не встану между тобой и рангом, — сказал я. — Но я не проиграю. Мне нужны полки.

Он моргнул — и вдруг коротко, по-настоящему рассмеялся:

— Полки. Надо же. Ладно, тихий. Покажи мне свои полки.

Рохен рубанул ладонью:

— Начали.

И он исчез с места — не ветром, как Ваэлин, а работой: рывок, меч снизу, и вдоль клинка, опережая его, — короткая дуга молнии, спетая в два слова. Я ушёл в сторону, и дуга оплавила камень там, где я стоял. Копья маны, которые я выпустил ему навстречу, он не стал обходить: он их рассёк. Заряженный клинок резал мои формы, как верёвки.

Вот оно что. Меч — проводник. Он вплетал молнию в сталь и рубил ей чужую магию. На передовой, видимо, не было времени на красивые круги: там выживали те, кто умел сплести заклинание в один удар меча.

Я перестал выпускать копья. Я поднял руку — и между нами встала стена янтарного света, шестиугольная, как соты. Красиво. Толпа ахнула: в раундах я тыкал маной, а в финале я строил. Но Кассиан не стал бить в стену. Он скользнул вдоль неё, как вдоль укрытия, — и вышел мне во фланг, с клинком, по которому уже бежала белая дорожка.

Пришлось двигаться по-настоящему. Его меч прошёл в ладони от моего рукава и опалил его; я ответил хлёстким жгутом сжатого воздуха, и он ушёл в перекат, оставив на камне прядь срезанных волос. Впервые за два дня кто-то меня коснулся. Трибуны взвыли: «Он его задел! Он его реально задел!»

Я почувствовал, как внутри что-то азартно улыбнулось. Давно меня не задевали.

Он давил волнами: меч — молния — шаг, меч — молния — шаг, и каждый его рык-формула был короче предыдущего, и каждый удар был честнее любого дуэльного этикета. Я отвечал заклинаниями, которых этот двор ещё не видел: сад светящихся лепестков, что пытались мягко спеленать его руки, — он выжег их кольцом молнии и заплатил за это первой каплей крови из носа. Зеркало из неподвижного воздуха, отразившее его дугу ему же под ноги, — он выпрыгнул из неё в воздухе и приземлился на одно колено, и вторая капля упала на камень.

И тут я увидел это. Тонкие трещины по его мановым каналам — те самые, что я помнил по своему первому году. Он жёг себя. Он тянул из ядра больше, чем оно давало, потому что ему было двадцать, потому что сестра в госпитале, потому что он привык, что цена победы — ты сам.

— Хватит, — сказал я тихо, когда мы на миг разошлись. — Ты ломаешь каналы. Ещё один такой круг — и целители будут собирать тебя по частям.

— Это моя война, тихий, — прохрипел он, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я сам решаю, чем платить.

И он решил заплатить всем.

Он вскинул меч обеими руками и запел — не рыком, а в голос, и клинок побелел, и воздух вокруг него пошёл трещинами, и я понял, что он собирается вложить в один удар всё, что у него было и чего не было. Двор понял то же самое: тишина легла на все четыре круга, даже целители замерли.

Я мог стереть его щелчком. Мог вышвырнуть за линию волной. Мог сделать десяток вещей, после которых он не встал бы никогда, — и ни одна из них не была нужна. В этом и была моя работа сегодня: не победить его. Не убить его.

Я шагнул навстречу.

Белое копьё его меча шло мне в грудь. Я поймал клинок двумя пальцами — у самого острия, и ладонь мою обожгло холодом молнии, — а второй ладонью, мягко, как накрывают стаканом свечу, лёг ему на грудь и влил не удар, а покой: ровный, тёплый поток маны, гасящий трещины, охлаждающий каналы, снимающий с ядра эту безумную перегрузку. Его молния, лишившаяся топлива, захлебнулась и растаяла по клинку серыми искрами.

Мы стояли так посреди круга: я — с его мечом между пальцами, он — с моей ладонью на груди, и оба дышали. А потом его ноги подкосились — не от удара, от пустоты, — и я не дал ему упасть: подхватил под локоть и тихо, почти незаметно для трибун, вынес его за линию круга и поставил на камень снаружи.

— За линией! — сказал Рохен, и голос у него был тише обычного. — Финал за Кёкой!

Двор не взорвался. Двор выдохнул — сначала тихо, потом всё громче, и в этом шуме было не «наш-то!», как вчера, а что-то другое, чему я не знал названия. Кто-то на задней трибуне просто встал. Потом ещё один. Седой целитель, что вчера уронил сумку, смотрел на меня через весь двор и медленно качал головой — не в осуждение. В недоумении человека, который всю жизнь читал про такое в старых книгах.

Рохен поднял руку, и двор стих для последнего объявления дня:

— Первый ранг — Кёка! Второй — Кассиан! Со третьего по десятое — слушать список у доски!

Кассиан сидел на камне за линией, серый, пустой, живой. Он поднял на меня глаза и долго молчал.

— Зачем? — спросил он наконец хрипло. — Я же шёл до конца.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому я и остановил тебя, а не сломал. Война кончилась, солдат. Здесь можно проигрывать.

Он отвёл взгляд. Я увидел, как дёрнулась его челюсть, — то, что у мужчин его склада прячется за стиснутыми зубами.

— Второй ранг — тоже стипендия, — сказал я, поднимаясь. — И госпиталь твоей сестры я запомнил. В академии, говорят, есть списки на королевское лечение для семей отличившихся. Я спрошу у мастера Ильена, как в них попадают.

Кассиан поднял голову. В его пепельных глазах было столько всего, что словами это сказали бы только в плохой книге. Поэтому он сказал просто:

— Спасибо, тихий.

Я кивнул и пошёл прочь, а двор всё стоял и стоял на ногах, и солнце клонилось к шпилям, и где-то в груди у меня было тепло и странно: я пришёл в этот мир изучать расы. А получилось так, что я впервые за миллионы лет стоял с кем-то плечом к плечу на одном камне.

Первый ранг и закрытое собрание были теперь моими. Но почему-то сейчас, на закате, полки казались мне лишь приятным довеском к тому, что я только что сделал.

Я вышел на улицу и направился домой.

Уже стемнело. Столица зажигала фонари, и я шёл, слушая, как город остывает после дня, — когда взгляд зацепился за тёмный закоулок. Точнее, за то, что из него торчало: чужая боль. Она не звучала — она висела в воздухе густым, липким страхом.

Я активировал сокрытие и шагнул в темноту.

— Мразь, как ты смеешь так меня позорить?! — орал мужчина, прижав кого-то к стене. — Я потратил на тебя полтора миллиона, чтобы ты так себя вела?!

— П-простите, пожалуйста… я правда не специально… — едва слышно отвечала девушка. Она была прижата к кирпичу лопатками, руки выставлены перед собой, как будто это могло помочь. Голос у неё был такой, каким говорят дети, когда стараются не плакать в голос: тихо, с прикусом, на самом дне дыхания. Если соотносить голос и силуэт — лет пятнадцать. Одногодка, выходит.

И точно не дочь ему. Судя по озвученной цене — товар.

— Ну, сейчас я тебя проучу, тварина ты такая… — уже тише, со вкусом, пробормотал он.

— Н-не надо… пожалуйста… — прошептала она. И добавила совсем тихо, почти не для него: — Только не по лицу, господин, пожалуйста, меня же завтра не купят обратно…

Вот это «меня же завтра не купят обратно» я запомнил. В нём было столько привычного ужаса, что у меня внутри что-то очень старое и очень холодное медленно открыло глаза.

Мужчина — хотя называть его так было оскорблением для всего мужского рода — со всей силы ударил её по лицу. Голова девушки мотнулась, колени подогнулись, и она сползла бы, не держи он её за ворот.

— Стой, блядь! — взвыл он. — Думаешь, я позволю тебе отрубиться в самом начале?!

И он потянулся к поясу.

Я не стал смотреть дальше. Очей Изначального Источника хватило на миг: ядру девушки было пятнадцать лет, и телу — тоже. Возраст согласия в этой стране — восемнадцать. То, что он собирался сделать, не называлось никак, кроме как мерзостью, — просто мерзость здесь была прописана в законах.

Мне жаль эту девочку. И это была главная причина. Закон — второй.

Я снял сокрытие ровно в тот миг, когда его рука потянулась к её вороту.

— Не знаю, как тебя зовут, — громко сказал я, — но то, что ты сейчас делаешь, нарушает законы этой страны. По-хорошему, я мог бы позвать стражу, и тебя бы посадили.

Он даже дал мне договорить. Посмотрел на меня, потом на свои штаны, потом снова на меня — и на его лице проступило то самое смущение, которое бывает у подлецов, когда их ловят за руку: не стыд, а досада.

Я пригляделся к его… агрегату. И на губах моих родился смешок. А потом не только смешок.

— Пф… АХАХАХА! — я рассмеялся в голос, от души. — Дружище, да тут от силы тринадцать сантиметров… И то в мечтах!

Он покраснел так, что в темноте стало светлее, и судорожно принялся натягивать штаны.

— Д-да ты знаешь, кто я, малец?! — пытаясь перекричать собственный стыд, заорал он. — Да я, если захочу, тебя тут же…

— Ладно-ладно, не серчай, — я вытер угол глаза. — Лучше объясни: что тебя сподвигло на преступление?

— Да чтоб ты знал, мелочь высокомерная, — она моя рабыня! — выплюнул он с гордостью, как медаль показал.

Рабы. На моей родине это были работники: поля, стройки, мастерские — люди, которые не могли уволиться по своей воле, но имели жильё, плату и выходные по согласию господина. За насилие над рабом господина лишали всего, и владения переходили жертве. Здесь, как я уже успел вычитать, всё было иначе, и от этого знания во рту стоял привкус железа.

— Допустим, — спокойно сказал я. — И как статус господина позволяет тебе надругаться над несовершеннолетней? Без её согласия?

— А-ха-ха! — засмеялся он. — И это ты мне рассказывал про законодательство?! Рабы принадлежат нам на все сто процентов, щенок. Делать с ними можно всё, что душе угодно. Запрет один — убийство. А мои действия её не убьют. Значит, я не делаю ничего противозаконного!

Он улыбался. Гордился. Как человек, который выучил правило и считает, что купил вместе с ним совесть.

— Вот оно как, — промолвил я. — Не знал.

До чего же мерзко. Убил бы тех, кто придумал этот закон. Но пока — не могу. Зато могу другое.

— Знаешь, — сказал я с усмешкой, — а ведь если я сейчас тебя убью, мне ничего не будет. Свидетелей нет. А кто подумает на маленького милого мальчика?

— Чё ты несёшь, дитя, совсем мозги отшибло?! — взвился он. — Да ты знаешь, кто я?! Я — глава дома Бельтер! Если я запоздаю домой, на мои поиски выйдут десятки лучших воинов! Бельтер — одна из самых влиятельных семей столицы!

Как вообще глава влиятельного дома может так порочить свою честь, насильно совокупляясь с несовершеннолетней? Ну и порядки. Животные.

— Да плевать мне, конченное ты создание, — сказал я спокойно. — Ты животное в мире людей. И я знатно поиграюсь с твоим тельцем, прежде чем ты умрёшь.

— Да чё ты несе… — не договорил он, потому что впечатался лицом в стену.

Из рта и носа потекла кровь. Но я не собирался останавливаться на приветствии.

Сначала я подарил ему страшный подарок: заклинание, которое на время позволяет жить и оставаться в сознании даже с ранами, несовместимыми с жизнью. Чтобы чувствовал всё. До дна.

Потом я сломал ему пальцы. Все. На руках и на ногах. Он упал, не сумев опереться, и заорал — уже не словами, а тем, что у людей вырывается, когда боль перестаёт помещаться в теле. Я ломал кости одну за другой, не торопясь, и каждый хруст был слышен в переулке отчётливо, как треск ветки под сапогом. За стеной тихо, сдавленно всхлипнула девушка: она сползла по кирпичу и сидела, зажав рот ладонями, но глаза её — я видел — не могли оторваться. Я не винил её. Я бы тоже не смог отвести глаз.

Я подбросил его в воздух и на падении одним чётким ударом сломал рёбра. Осколки вошли в лёгкие; он начал умирать — я не позволил: исцелил лёгкие, вынул осколки, оставил боль. Он мычал, захлёбываясь облегчением, и это облегчение было частью наказания.

Потом я сломал всё остальное. Каждую кость, что есть в человеческом теле. Исцелил. Снова посмотрел на него: целый, здоровый — и пустой. В его глазах больше не было ни спеси, ни дома Бельтер. Там было только животное, которое наконец поняло, что такое мясо.

Я ловил себя на том, что дышу ровно. Что делаю это слишком привычно. Где-то внутри, в очень старом месте, это узнавалось — и мне не нравилось, как легко это узнаётся. Но я смотрел на девушку, прижатую к стене, и понимал: сегодня я буду чудовищем для чудовища. Пусть она запомнит разницу.

— Теперь ты понял, кто я? — спросил я.

Он кивал. Не переставая, мелко, как маятник. Я без жалости схватил его за лицо и впечатал в стену ещё раз — счёт пошёл на секунды, и я еле успел его исцелить. Его взгляд пустел с каждой новой травмой, и в конце в нём не осталось совсем ничего человеческого.

— Я позволю тебе жить, — сказал я, поднимая его в воздух. — С одним «но». Чтобы такого больше не происходило, я лишу тебя твоего и без того едва заметного агрегата.

Он задёргался, пытаясь отменить приговор телом, — словами он уже не мог. Одним махом руки, на глазах его рабыни, я отрезал то, чем он так гордился и так позорил. Он истошно заорал; я исцелил рану, чтобы не умер от кровопотери. Боль оставил.

— Запомни, подонок, — сказал я. — Я буду изредка навещать тебя, ибо теперь знаю, кто ты. Если ещё раз увижу тебя с рабыней — считай, ты уже труп. Ясно?

Он орал. Но понял он всё.

Я отпустил его в грязь и только тогда повернулся к девушке.

Она сидела у стены, обняв колени, и смотрела на меня так, как смотрят на вторую грозу, идущую следом за первой. Я это увидел — и остановился. Сбросил с плеч холод, с которым только что ломал человека, присел на корточки в паре шагов, чтобы быть ниже её глаз, и сказал тихо:

— Всё. Он больше не подойдёт. Никогда.

Она не поверила. Рабыне в этом мире нельзя верить, что боль закончилась, — это я понял по тому, как её плечи продолжали дрожать даже после моих слов.

— Как тебя зовут?

— Л… Лира, — выдохнула она, не разжимая ладоней у рта.

— Лира, — повторил я, пробуя имя на слух. Оно подходило ей: тонкое, но не ломкое. — Спасибо тебе сказать должна бы ты, но сначала скажу я: спасибо, что не закричала, когда я вошёл. Могла бы выдать меня страхом.

Она моргнула. Кажется, никто и никогда не благодарил её за то, что она просто была.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал я. — Он не посмеет тронуть тебя снова, но злоба ищет выход. Пойдёшь со мной.

— Я… я рабыня, — прошептала она, и в голосе её звякнула привычка: рабыня не ходит, рабыню ведут. — Меня нельзя… просто взять. Я вещь. По закону.

— По закону ты вещь, — согласился я. — А по совести — человек. Законы я сегодня видел вблизи, они мерзкие. Если спросят — скажу, что выкупил тебя. А дом Бельтер пусть спрашивает у меня. Я им всё расскажу. Про тринадцать сантиметров — в первую очередь.

Она хихикнула. Сквозь слёзы, поперёк ужаса, — маленький, рваный смешок, за который ей тут же стало стыдно. А я улыбнулся: значит, живая. Значит, не сломали.

— У меня дома лавка трав, — сказал я. — Пахнет укропом и хлебом. Хозяйка хлопает полотенцем, хозяин ворчит и точит ремни. Там не кланяются. Там, если ты устала, тебе скажут сесть, а если голодна — есть. Понимаешь?

Она не понимала. Я видел это по её лицу: таких мест в её жизни не было, и слово «дом» было для неё иностранным. Но она кивнула — сначала потому, что рабыне велели, а потом, через секунду, ещё раз — потому, что захотела.

— Спасибо, — сказала она, и слёзы наконец пошли по-настоящему, тёплыми дорожками по пыльным щекам. — Спасибо… господин.

— Зови меня Кёка, — сказал я и протянул ей руку. — Господин — это тот, что в переулке. А я просто Кёка.

Она посмотрела на мою ладонь, как на чудо, которое может исчезнуть. И вложила в неё свою — маленькую, в синяках, ледяную.

Мы вышли из переулка вдвоём. Я вёл за руку девочку, которую этот мир оценил в полтора миллиона, и думал о том, что в моём будущем мире — том, что я построю через миллионы лет, — рабов не будет. Вообще. Ни одного. Это я решил так же твёрдо, как когда-то решил вернуться к отцу.

А пока — домой. Где пахнет укропом и хлебом.

Мы направлялись домой, и Лира только-только начала оттаивать — даже подняла голову и смотрела на фонари, а не на землю, — когда воздух сгустился.

Я остановился.

К нам двигались десятки человек, и мана каждого была, по меркам этого мира, и впрямь велика. Не студенты. Не стража. Рабочие псы богатого дома.

Очи Изначального Источника прошили улицу, как игла ткань: на нагрудниках их был знак. Точно такой же, как на одежде того ублюдка в переулке.

Значит, он всё-таки успел подать сигнал. Какой-нибудь родовой кристалл, привязанный к охране, — и вот уже лучшие воины дома Бельтер бегут за девочкой, которую считают вещью, и за ребёнком, который посмел эту вещь сломать.

— Что случилось? — тихо спросила Лира. Она не чувствовала маны, но она чувствовала меня: я замер, и этого хватило, чтобы её плечи снова начали дрожать. А потом она увидела, куда я смотрю, и узнала знак раньше меня. — Это… дом Бельтер, — выдохнула она голосом, в котором не осталось ничего, кроме привычки умирать заранее. — Всё. Они меня не отпустят.

— Сегодня — отпустят, — сказал я.

Мне нельзя показываться им в этом образе. Ни в коем случае. Ребёнка из переулка они запомнили навсегда, и ребёнка они будут искать вечно. Значит, им предстоит запомнить кого-то другого.

Я увидел, как они выбегают из-за поворота. Счёт шёл на секунды.

Делать нечего. Я сменю образ на тот, что выбрал для себя постоянным. Это лицо я берёг для миллионов лет, а не для столичных переулков, — но я посмотрел на Лиру, на её синяки и ледяные пальцы, и понял: пусть этот мир запоминает моё лицо хоть сегодня. Есть вещи дороже скрытности.

Я нырнул в ближайший переулок, отсрочив пересечение взглядов, и позволил биомагии перетечь. Рост, черты, белые волосы, разноглазая бездна глаз, белое с золотом одеяние. Когда я выходил из тени, воины дома Бельтер увидели не мальчика. Они увидели того, кого не забудут до конца жизни.

Когда они подбежали вплотную к Лире, я выскочил из-за угла и одним чётким ударом впечатал ближайшего к ней воина в стену.

Остальные замерли. Кто-то открыл рот — явно представиться, пригрозить, назвать дом. Я не позволил.

— «Огненный Дракон», — тихо сказал я.

Это было одно из сильнейших заклинаний Выпуска, что я создал, и света в нём хватило бы осветить всю столицу. Зато разрушительной силы в нём не было вовсе: я выстроил его не жечь, а убаюкивать.

Огонь в форме дракона рванулся к воинам — белый с золотом, как моё одеяние, — и ночь на миг стала днём. Где-то далеко, я знал, люди выскакивали из домов, глядя на второе заре над крышами; где-то собаки выли, а птицы срывались с насестов. А в узком кольце улицы дракон просто раскрыл пасть и проглотил отряд.

Когда он растаял, на камне лежали лишь спящие. Ни ожога. Ни раны. Просто очень, очень глубокий сон.

— Ч-что это сейчас было?! — взвизгнул тот, которого я впечатал в стену: он оказался крепче прочих и ещё держался за сознание.

— А, ну да, — кивнул я. — Едва ли такой воин отрубится от простого удара.

— Чт… — не договорил он: я дистанционно сжал его шею маной, перекрыв сонную артерию, и он мягко сполз по стене к своим.

— Прости, но ты не должен сейчас находиться в сознании.

Я повернулся к Лире. Она сидела на земле, прикрыв лицо ладонями, — свет дракона всё ещё стоял у неё под веками, и по щекам катились слёзы от этого блеска.

— Прости за всю эту передрягу, — сказал я.

— Н-нет, что вы! — она замотала головой, торопливо вытирая лицо. — Я вам очень благодарна за то, что спасли меня! Но… — она запнулась, подняла глаза — и замерла. — …Кто вы?

Стоп. Вот же. Я забыл, что сменил внешность.

Надо бы поскорее объясниться. Я вернул детский образ — чёрные волосы, фиалковые глаза, роба ученика — и заговорил, стараясь не выдать собственного ошеломления от своей забывчивости:

— Не обращай внимания на мой образ. Я — лучший ученик магической академии. Я сменил внешность, чтобы они не запомнили меня настоящего. Больше я его не применю, и они никогда не найдут нас с тобой.

— А-а-а… вот оно что… ясно, — протянула она с таким лицом, с каким взрослые подыгрывают детям. — Представим, что я этого не видела.

А она весьма смышлёная. Молодец. Увидеть ребёнка, который только что уложил отряд дома Бельтер драконом размером с зарю, и вежливо сделать вид, что не видела, — это не глупость, это талант выживать.

— Да, спасибо, — кивнул я. — Ладно. Отправляемся в твой — точнее, теперь наш общий — дом?

— Извините… — она замялась, и страх вернулся в её голос тонкой звенящей нитью. — Но вы правда уверены, что хотите приютить рабыню?

— Да, вполне. Ты меня никоим образом не отягощаешь.

— Может… я хотя бы отплачу вам своим телом? — сказала она тихо, буднично, как называют цену на рынке.

Вот оно. Мышление рабыни.

Она и впрямь думает, что всем от неё нужно лишь её тело. Что это единственная валюта, которой она располагает, и что благодарность, не подкреплённая телом, — это долг. Пятнадцать лет ей говорили, что она вещь, — и она поверила настолько, что сама предложила себя в оплату, как предлагают кошель монет.

Мне стало страшно. Не за воинов в переулке мне страшно не было, а за эту тихую, ровную привычку отдавать себя — стало.

— Слушай, — сказал я сурово, и она вздрогнула. — Даже не вздумай предлагать своё тело мне или кому-либо ещё. Ты, как минимум, несовершеннолетняя. И это — как минимум. А как максимум — ты человек, Лира. Люди не платят собой. В моём доме не платят собой. Запомни это.

— А… д-да! Хорошо! — она закивала, испуганно и старательно. — Простите, пожалуйста! Больше такого не повторится!

— Я рад, что ты поняла, — сказал я мягче. — А теперь идём домой, ясно?

— Д-да! Идёмте!

Она встала и пошла рядом, и я видел, как она украдкой косится на меня — на ребёнка, который говорит словами, каких ей не говорил никто. Завтра об этом огне будет гудеть вся столица, и дому Бельтер очень не понравится, что их лучших воинов уложило спать второй зарёй. Пусть. Пусть гадает.

Ну а пока — домой. Надеюсь, приём окажется тёплым.

«Трон из мертвецов»

Ах-х-х! Какое прекрасное утро! Сегодня мой первый учебный день, и, надеюсь, он пройдёт нормально.

Я вскочил с кровати, даже не играя, — радостно, по-настоящему. Форма села на тело сама, послушная лёгкой воле. Я крутнулся перед зеркалом, поправил воротник и принялся планировать день.

«А-ха-ха! А если я там в кого-нибудь влюблюсь?! Во дела будут…»

«Главное — никого случайно не прибить. Худо дело выйдет…»

«Надеюсь, в буфете вкусно кормят!..»

Мысли лились потоком, лёгкие и глупые. Я соскучился по глупым, лёгким мыслям.

До занятий оставалось сорок минут. И вот тут я впервые нахмурился.

По своему обыкновению — даже в самые обычные дни — Мама будила меня минимум за час. А тут уроки начнутся через сорок минут, а она всё ещё не позвала меня завтракать.

Это… настораживало.

Я прислушался. Ни стука горшков. Ни шипения сковороды. Ни Гарекова бруска о ремни. Ни её напевания вполголоса, которое всегда начиналось вместе с рассветом. Дом стоял тихий, как пустая шкатулка.

И в этой тишине мне почему-то вспомнился вчерашний вечер, и я уцепился за него, как за тёплое:

«— Сынок, ну-ка отойдём… — позвал меня тогда отец подальше от Миры и заговорщицки зашипел: — Тебе всего пятнадцать, а ты уже привёл в дом рабыню! Ну даёшь! Чую, ночка у вас выдастся жаркая, ах-ах-ах!

— О-о… о чём ты, отец? Я тебя совсем не узнаю.

— Да всё ты понимаешь, ахахах! Ну, не переживай, сынок, маму я отвлеку! Ты только про предохранение не забудь, рано вам ещё своих детей заводить, ахахах!

— Да не собирался я никого заводить! Она просто моя новая подруга. Ни больше и ни меньше.

— Ах-ах-ах! Ну да! Обычных подруг же приводят жить к себе, да ещё и рабыней-ровесницей! Я прекрасно тебя понимаю, сын. Сам бы никогда не отказался от такой возможности!»

Ну, если забыть про это недоразумение, приём был весьма тёплым. Особенно от матери: она приняла Лиру как родную дочь, не задумываясь ни о затратах, ни о законах. Всё-таки они очень добрые.

Они очень добрые. С этой мыслью я и спустился в зал.

И устремив взгляд в центр комнаты, обомлел.

Раньше всех осознаний и мыслей пришёл крик. Животный, грязный, но живой. До боли живой.

Я упал на колени. Образ ребёнка сполз с меня сам, как маска, сгоревшая от перегрузки ядра, — и на полу зала стоял уже взрослый, белый с золотом. Я кричал. Кричал изо всех сил, не понимая, что происходит, не желая понимать.

Мои родители висели в центре зала. Под ними валялись упавшие стулья. Шеи их были привязаны к одному концу верёвки, и верёвка уходила вверх, к балке потолка.

— ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ОНИ МЕРТВЫ?! ЧТО ПРОИЗООШЛО?! — орал я, забыв обо всём на свете.

Почему они. Почему именно они. Чего им не хватало. Что я не смог им дать. Я, существо, которое гнуло континенты и переписывало законы физики, — что я не смог дать двум людям, которые будили меня за час до уроков.

А потом крик оборвался сам. И я заговорил с ними. Спокойно. Это было страшнее крика.

— Мам. Пап. Это смешно, — сказал я. — Вы же знаете, сегодня первый день. Мама, ты же будишь меня за час. За час, мама. Сейчас сорок минут. Ты проспала. Ты никогда не просыпаешь. Мама. Ты никогда не просыпаешь.

Они молчали. Я кивнул: понятно. Сначала — завтраком. Всё по порядку. Я поднялся и снял их с верёвки — осторожно, как снимают бельё, чтобы не помять, — и опустил на пол, и влил в них всё, что умел. Исцеление. Высшее. То, что собирало тела из одной клетки. Ткани срослись. Синяки сошли. Я заставил сердца биться. Лёгкие — дышать.

Мира открыла глаза.

И в этих глазах никого не было. Тело дышало. Тело жило. А человека не было. Ядро, концепт, то самое «Я», которое я сам переносил из тела в тело и знал лучше, чем кто-либо в мироздании, — ушло. Дом стоит, а жильцы вышли навсегда. Я смотрел в дышащие глаза матери и ждал, когда она моргнёт. Она не моргала. Она не умела больше моргать мной.

Тело просто остановилось. Само. Как часы, из которых вынули пружину. Гарек — следом. Я сидел между ними и держал их за руки, чтобы они не уходили одни, и опоздал на всё.

А потом я начал искать убийцу.

Я включил Очи Изначального Источника и препарирую зал до атома. Пыль. Доски. Ману. Верёвку. Стулья. Я искал чужое. Любое. Нить, след, запах, искру — что угодно, на что можно положить вину, потому что вина, лежащая на ком-то, не лежит на тебе.

Никого.

Ни одной чужой нити. Дверь заперта изнутри. Окна целы. Никакой борьбы: ни царапины на руках, ни синяка на запястьях, ни сбитой костяшки. Они не сопротивлялись. Они сами встали на стулья. Сама. Сам. Моя добрая мама, которая боялась грозы, — сама.

У верёвки было три узла. Три. Мама вязала два. Я видел. Я помню. Два. Три узла. Но чужих следов нет. Значит, третий узел завязал я. Значит, это я. Я не помню, чтобы я завязывал, но я много чего не помню, я сплю, я, кажется, всегда сплю, и рядом со мной умирают все, кого я люблю, — меня выкинули из одной семьи, чтобы я её не убил, и я пришёл и убил следующую, нет, не убил, но я рядом, я всегда рядом, рядом со мной—

— Ах-ах-ах, — сказал я вслух.

Это был Гареков смех. Я узнал его по звуку. Я сидел посреди зала, держал мёртвых родителей и смеялся их смехом, потому что свой уже кончился.

— Ну ты даёшь, сынок, — сказал я Гарековым голосом. — Ночка и вправду выдалась жаркая.

Я не помню, сколько это длилось. Прошло около девяти часов. Я пропустил уроки. Я орал, и плакал, и рвал на себе кожу, потому что внешняя боль была единственным, что звучало тише внутренней, — и всё моё тело покрылось засохшей кровью: я расцарапал себя до мяса, сам того не замечая, и удивился крови, как чужой. Надо же, думал я. У меня ещё столько осталось. Внутри. Снаружи.

У меня закончились слёзы. У меня закончились силы кричать. У меня закончился смех.

И тогда я встал и сделал последнее. Я поднял упавшие стулья и поставил их ровно, ножками к столу. Мама не любит, когда стулья валяются.

Я молча вышел на улицу. Пустой. Безжизненный. Город, живой и шумный, обтекал меня, как вода обтекает камень, в котором больше ничего не живёт.

Я шёл, а вокруг меня вилась жизнь.

Город обтекал меня тёплым шумом, как вода обтекает камень. Торговка орехами сунула мне кулёк и сказала «на здоровье», и я сказал «спасибо», и кулёк был тёплый. Ребёнок у фонтана смеялся. Кузнец бил по железу, и искры летели, как рыжие птицы. Женщина в окне кивнула мне: «доброго утра, студент». Доброго утра. Доброго. Утра.

Только солнце не двигалось.

Я не сразу это заметил. Час я шёл — а оно стояло. В той же точке неба, под тем же углом, как прибитое. Я посмотрел на него и подумал: странно. А потом мысль соскользнула, как с масла, потому что вокруг вилась жизнь, и мёртвым не нужны движущиеся солнца, но этого я ещё не знал, ещё не знал, ещё—

Ребёнок у фонтана смеялся. Тем же смехом. Той же самой нотой. Я слышал этот смех десять минут назад. И двадцать. Он не продолжался — он повторялся, как заезженная пластинка, и я прошёл мимо фонтана трижды, хотя шёл прямо.

Кулёк в моей руке был тёплый. Но пустой. Я заглянул: орехи лежали. Я взял один и сжал. Он не давил на ладонь. Он ничего не весил. Я купил орехи у мёртвой. Я сказал ей спасибо. Она сказала «на здоровье». Мёртвые не говорят «на здоровье». Или говорят. Может, только они и говорят.

Я шёл. Я шёл и разговаривал с собой, потому что так было легче, чем молчать:

«…я поставил стулья ровно. Ножками к столу. Мама не любит, когда стулья валяются. Я хороший сын. Я очень хороший сын. Я миллион лет был плохим богом и один день был хорошим сыном, и этого хватило, чтобы— чтобы— чтобы верёвка и балка и три узла, мама, ты же вяжешь два, я помню, я всё помню, у меня память идеальная, мне некуда её деть…»

Женщина в окне кивнула мне: «доброго утра, студент». Второй раз. Тем же лицом. Той же наклоном головы. Я кивнул в ответ. Я сказал «доброго». Я не мог сказать ей, что она мёртвая. Она старалась. Все они старались. Мой мозг старался изо всех сил, и я должен был ценить это, я должен был—

И вот тогда, посреди шага, пришла она.

Мысль. Тихая. Вежливая. Как гостья, которая вытерла ноги.

А что, если мне умереть.

Прямо сейчас. Это же просто. Верёвка. Стул. Я знаю, где взять верёвку. Я знаю, как вязать узлы. Я знаю, сколько их надо. Три.

На слове «верёвка» улица дёрнулась.

На слове «три» — порвалась.

Звук выключился на полуноте: кузнец замер с молотом, и молот не ударил, и искры повисли рыжими точками, и смех у фонтана оборвался на вдохе. Цвета вытекли, как вода из треснувшей чашки. Торговка орехами не ушла — её не было. Фонтана не было. Кузнеца. Женщины. Кулька в моей руке не было — я сжимал пальцы в пустоту, и пальцы мои были в засохшей крови.

Улица была пуста.

Час прогулки. Я не встретил ни одного человека. Я не встретил ни одного человека, потому что их не было. Их не было с самого начала. Я шёл через мёртвый город и выдумывал его живым, потому что мой мозг, мой бедный, старый, миллионнолетний мозг не умел идти через мёртвый город. Он нарисовал мне кузнеца. Он нарисовал мне смех. Он нарисовал мне «доброго утра, студент», потому что последнее «доброго утра» в моей жизни было сегодня, и я не мог его потерять, и я носил его с собой, как ребёнок носит соску.

Я стоял посреди пустоты и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Получается. Значит, жив. Жаль.

И тогда мой взгляд зацепился за деталь в окне дома справа.

Стул. Лежит на боку. А над стулом — ботинки. Два. Висят. Носки чуть сведены, как будто человек стесняется.

Я без раздумий подбежал к двери.

Один удар. Тишина.

Два. Тишина.

Три. Тишина.

Простите, подумал я. Простите, что без предупреждения.

Четвёртым ударом я выбил дверь и вбежал в дом.

Трупы.

На потолке, точно так же, как у меня дома, висели трупы. Пять человек. Полагаю — отец, мать и трое сыновей. Отец повыше, у окна. Мать напротив двери, лицом ко входу, как будто встречала. Сыновья между ними, по росту, по росту, по росту, как лесенка, как хоровод, как—

Три узла.

У каждого. Три. Три. Три. Мама вязала два. Эта семья не моя. Эта мама не моя. Но узлы те же. Те же. ТЕ ЖЕ.

Мои зрачки расширились, и по сердцу пробежался гул — животный, доисторический, тот, что жил в людях раньше, чем люди стали людьми. Я, задыхаясь, выбежал на улицу и рванул в ближайший дом напротив. Дверь не запиралась. Зачем запирать.

Три трупа.

Пять домов. Десять. Сто двадцать шесть. В какой бы дом я ни заходил — везде были трупы. Только трупы. И ничего более. Пекарь с лопатой в руках, так и не донёсший хлеб. Супруги, державшиеся за руки на одной балке, как на свадебной арке. Старик с раскрытой книгой на коленях под стулом — он дочитал. Он просто дочитал и встал. Солдатская кираса на крючке, нетронутая: они не сопротивлялись. Никто. Нигде. Весь город встал на стулья, как на парад.

В седьмом доме под телами я нашёл собаку. Живую. Она лежала, прижав уши, и когда я опустился на колени, она ткнулась носом в мою ладонь — в корку моей крови — и завиляла хвостом. Единственная. Во всём городе. Одна.

— Хорошая, — сказал я собаке. Голос мой звучал ровно. Слишком ровно. — Хорошая. Ты почему одна. Ты почему не с ними. Тебе не дали стула, да? Тебе не дали верёвки, хорошая. Тебе не дали.

Собака лизнула меня. Я засмеялся. Я сидел на полу среди пяти висящих и смеялся, и собака виляла хвостом, и это было самое тёплое, что случилось со мной за день, и от этого смеха мне стало ещё хуже, потому что я понял: я рад собаке. Я рад СОБАКЕ. Потому что людей мне больше не дали.

К ночи я перестал заходить в дома. Я знал, что там. Я знал наизусть. Стул на боку. Ботинки. Три узла.

Улица стемнела, и меня охватила паранойя. Мне было темно. Мне было страшно. Темнота скрипела. Я понял, что это скрипит, и мне стало ещё страшнее: это скрипели верёвки. Тысячи верёвок на ветру. Город пел. Город пел мне колыбельную на верёвках, и я сел посреди тёмной улицы, и смотрел в пол, и сотни мыслей ютились в голове, как люди в доме, где слишком много трупов.

Почему я жив.

Вот главный вопрос. Не «кто». «Кто» я спрашивал сто двадцать шесть домов подряд, и сто двадцать шесть домов молчали. Дверь изнутри. Окна целы. Ни одной чужой нити. У всего города — ни одной чужой нити. Так не бывает. Так не бывает, если только— если только это не я. Если только я не сделал этого во сне. Я сплю, я всегда сплю, я не помню, как вязал узлы у мамы, я не помню, как ходил по городу, я не помню ЧАС, я не помню час, я не помню—

Мама. Мама, почему ты не разбудила меня за час. Ты всех будила за час. Ты весь город будила за час, мама. Ты всех уложила спать и всех разбудила, кроме меня. Кроме меня, мама. Я проспал. Это я проспал. Это мой сон, мама. Это я вас всех досмотрел.

Пап. Пап, ты смеялся. Ты говорил «ах-ах-ах». Я слышу тебя сейчас. Ты где-то здесь висишь и смеёшься надо мной, да? Ну скажи. Ну скажи, что это шутка. Ты любил шутить про жаркую ночку. Ну вот она. Жаркая. Весь город горит тихо, пап, без огня.

Отец. Мирри. Это ты? Это твоё наказание? Я выбрал семью — и ты стёр её, как стёр меня? Ты показал мне, каково это — быть вычеркнутым? Но я выжил, Мирри. Я всегда выживаю. Я переживу и это. Я переживу и тебя. Я переживу всех, в этом моя проклятая порода, в этом всё, я бессмертный мальчик на горе из стульев—

Боги. Прародитель. Вы, которые суть правила. Где было ваше правило, когда город вставал на стулья? Вы спали? Вы просыпаетесь, только когда вашему явлению грозит гибель. Вам не грозило. Вам — нет. А им — да. Значит, вы не боги. Значит, вы — мебель. Как эти стулья.

Я сидел в темноте и смотрел в пол. В пол, потому что наверх смотреть было нельзя. Вверху были ботинки.

И знаешь, что самое смешное, мама? Я хотел умереть. Я думал об этом на улице, и улица порвалась от этого, потому что это была единственная правда. Но я не могу. Я пробовал примерить мысль, как примеряют верёвку. Не моё. Я не умею вешаться, мама. Я умею только снимать. Я всю жизнь только и делаю, что снимаю их с верёвок. Я снимал их в переулке. Я снимал их в зале. Я сниму их сейчас. Все сто двадцать шесть домов. Я пойду и сниму весь город, и положу их ровно, и поставлю стулья ножками к столу, потому что ты не любишь, когда стулья валяются.

Я встал. Собака встала рядом.

— Пойдём, хорошая, — сказал я пустому городу. — Работы много.

Город скрипел в ответ. Тысячи верёвок. Тысячи. И я пошёл — белый с золотом, в засохшей крови, с собакой у ноги, снимать свой город с верёвок, потому что больше было некому, и никогда не было, и никогда не будет.

Я снял их всех.

Сто двадцать шесть домов. Я снял каждого, опустил каждого на пол, сложил каждому руки, и во всех ста двадцати шести домах поставил стулья ножками к столу. Мама не любит, когда стулья валяются. Мама не любит. Мама.

Собака ходила за мной из дома в дом и молчала. Собаки умеют молчать правильно. Люди — нет. Люди оставляют после себя верёвки.

Когда работа кончилась, город стал ещё тише. И в этой тишине, среди ровных рядов лежащих, я вдруг понял, что дело сделано и мне больше незачем оставаться. Я всё отдал. Я всё поставил ровно. Теперь можно.

Теперь — я.

Первым был нож Гарека.

Тот самый, ремешковый, с костяной ручкой, который он точил по вечерам и прятал под верстак, думая, что я не вижу. Я видел. Я всё видел. Я миллион лет только и делал, что видел.

Я сел на пол в лавке, положил левую руку на прилавок и провёл ножом по запястью. Ровно. Глубоко. Честно.

Кровь пошла — и остановилась.

Я смотрел, как края раны шевелятся, тянутся друг к другу, как пальцы навстречу пальцам, — и срастаются. Раньше, чем нож вышел из кожи. Я зарычал и полоснул ещё раз, глубже, до кости, — и кость срослась вокруг лезвия, и нож застрял во мне, как заноза, и моя собственная плоть держала его крепче, чем я держал когда-либо кого-либо.

Я выдирал нож из своего зажившего запястья и орал на руку:

— Предательница! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! Ты чья вообще рука?! Ты моя?! Тогда слушайся! Я приказываю тебе умереть! Это приказ! Я твой хозяин! Я твой владыка! Я—

Рука молчала. Рука заживала. Рука была сильнее меня. Рука всегда была сильнее меня.

Потом были мамины травы.

Я знал её полки наизусть. Валериана — от сна. Белладонна — от боли. Цикута — от всего. Я брал бутыли по одной и пил, и называл вслух, как сомелье, как ученик, как сын:

— Валериана. Мам, я беру без спроса. Белладонна. Мам, прости. Цикута. Мам, это последняя, я проверил по твоей тетради, это самая сильная, мам, я всё сделал правильно, мам, я всё всегда делаю правильно, и посмотри, чем это кончается.

Я выпил всю полку. Двенадцать бутылей. Я сидел на полу среди пустого стекла и ждал темноты, а темнота не приходила, и только в животе было тепло, как после супа с укропом. Моё тело, тело, которое выжигало себе глаза и отращивало их заново, тело, которое пережило сто пятьдесят перерождений, — это тело переварило цикуту, как компот.

Я отрыгнул. В тишине лавки это прозвучало оскорбительно живо.

И я смеялся. Я лежал среди осколков и смеялся, и смех мой был Гареков, «ах-ах-ах», и я не мог остановиться, потому что это был единственный яд, который на меня действовал, — смех. Он-то и убивал. Но медленно. Слишком медленно.

Потом была река.

Я вошёл в неё на закате и шёл, пока вода не закрыла макушку. Сел на дно, на холодный ил, обнял колени и стал ждать. Вода текла. Вода умеет течь. Это её единственное правило, и её Бог, наверное, гордился ею.

Через час я понял, что не дышу. Не потому что задержал дыхание, а потому что телу было всё равно. Оно давно не нуждалось в кислороде. Оно transcended, как я любил говорить себе в гордые века. Оно transcended смерть во всех её дверях, кроме одной, и ту дверь я не имел права открыть.

Я попытался вдохнуть воду. Вдохнуть. Наполнить лёгкие рекой. Тело выгнулось и вытолкнуло воду наружу, и я закашлялся под водой, как смертный, как мальчик, как дурак, и пузыри пошли изо рта мои, глупые, живые пузыри, и рыба, серебристая, наглая, ткнулась в один из них и уплыла.

— Научи, — сказал я ей. Вода вошла в рот вместо слов. — Научи меня умирать. Ты хоть раз в жизни сдохла — и то умеешь это лучше меня.

Рыба не вернулась. Рыбы не возвращаются. Рыбы свободны.

Я просидел на дне до рассвета. Вода была тёплая от моего тела. Моё тело грело реку. Моё тело заботилось обо мне. Моё тело было моей мамой, и я ненавидел его, как никогда не ненавидел никого, даже Мирри.

Потом были стулья.

Я собрал их со всех ста двадцати шести домов. Все до одного. Сложил костром посреди главной площади — гору стульев до неба, ножками наружу, как частокол. Мама не любит, когда стулья валяются. Пусть горят. Пусть все горят.

Я влез на вершину и сел. И поджёг.

Огонь взял меня сразу, жадно, как берёт сухое. Кожа обуглилась и срослась, и снова обуглилась, и снова срослась — цикл, который я сам себе выковал, когда переписывал свои глаза. Я сидел в огне, как на троне, и горел, и заживал, и горел, и заживал, и это было похоже на то, как если бы тебя жарили на сковороде, которая тебя любит.

Собака выла внизу, у края площади. Она не подходила. Она была умнее меня. Она знала, что огонь — это огонь.

— Иди сюда! — кричал я в огне. Голос мой сгорал и отрастал вместе с гортанью. — Иди сюда, хорошая! Он не тронет тебя! Он только меня трогает! Он меня любит! Он меня очень любит!

Я был прав. Огонь меня люб. Всё меня любило. Всё в этом мироздании любило меня настолько, что не давало умереть. Я был самый любимый узник в истории всех тюрем.

Когда костёр догорел, я сидел посреди пепла голый, целый, и дым шёл от меня, как от погасшей звезды. Я посмотрел на свои руки. Руки были новые. Руки всегда новые. Руки никогда не мои.

Потом была башня.

Шпиль академии. Тот самый, с которого я когда-то шагнул в небо, уходя из замка. Я поднялся на него пешком, по ступеням, как человек. Люди ходят по ступеням. Я хотел быть человеком. Я хотел быть человеком хотя бы в смерти.

Я шагнул.

Ветер рвал одежду. Земня неслась навстречу. Я улыбался. Я уже видел, как она меня примет, — и тут моя собственная сила, моя родная, моя выкованная миллионами лет кинетическая аура, проснулась, как сторожевой пёс, и МЯГКО, как подушка, как перина, как мамина ладонь, приняла меня у самой земли.

Я встал в crater от собственной мягкости. Целый.

— НЕТ, — сказал я.

Я поднялся и прыгнул снова. Аура поймала. Я прыгнул с крыши ратуши. Поймала. С моста. Поймала. С колокольни. ПОЙМАЛА.

— ОТКЛЮЧИСЬ! — орал я, колотя кулаками в землю, и земля проваливалась под ударами, и город покрывался кратерами, как лицом в оспу. — Я ТЕБЕ ПРИКАЗЫВАЮ! Я ТЕБЯ СОЗДАЛ! Я ТЕБЯ ВЫРАСТИЛ! ТЫ МОЯ! А ну сдохни! Сдох-ни! СДОХНИ!

Аура держала. Аура заботилась. Аура была как мама. Всё было как мама. Всё в этом мире было как мама, кроме самой мамы, и мама висела— мама лежала— мама была ровная, ножки к столу, я сам поставил, я сам—

Я бил землю, пока не стёр кулаки до костей, и кости срастались быстрее, чем стирались, и я понял, что не могу даже избить себя до смерти. Мой палач — я. Мой тюремщик — я. Моя мама — я.

Потом было последнее.

Я сел посреди кратеров, скрестил ноги, как в первую медитацию у костра, и пошёл внутрь. К ядру. К тому самому «Я», которое я переносил из тела в тело и знал лучше всех в мироздании.

Я обнял его изнутри. И сжал.

Сердце остановилось. Раз. Я сжал сильнее. Ядро завело его заново: два. Я сжал до предела, до треска концепта, до той черты, за которой «Я» рассыпается песком, — и ядро, моё ядро, моё родное, моё проклятое, завело сердце в третий раз.

Три.

Три узла, мама. Три узла. Это ты. Это ты внутри меня завязала. Ты везде завязала по три узла, и третий — это я. Третий узел — это я, мама. Я и есть тот узел, который никто не развяжет.

Я открыл глаза. Было утро. Собака лежала у моего бока и грела меня, потому что моё тело, видите ли, остыло после ночи и нуждалось в тепле. Моё тело приводило ко мне собаку. Моё тело заботилось. Моё тело будило меня.

И тут я понял самое страшное.

Моё тело будило меня на рассвете. Каждое утро. Само. Без меня. Я проверил по солнцу: оно вставало, и тело открывало глаза за час до того, как мне было нужно. За час.

За час, мама.

Ты переписала себя в мою плоть. Или моя плоть всегда была тобой. Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Я сижу посреди мёртвого города, в кратерах от собственной любви, с собакой под боком, и моё тело будит меня за час до рассвета, потому что ты так велела. Потому что ты всегда так велела. Потому что ты никогда не просыпаешь, мама, и теперь я тоже не просплю. Никогда.

— Ладно, — сказал я телу. Голос мой был ровный. Наконец-то ровный. — Ты победила. Живём.

Собака ткнулась носом в мою ладонь. Я погладил её. Я встал. Я посмотрел на сто двадцать шесть домов, на пепелище стульев, на кратеры, на реку, на башню, на лавку с пустыми полками.

Кто-то сделал так, что весь город встал на стулья, а я — нет. Кто-то завязал третьи узлы. Кто-то оставил меня в живых, как оставляют свидетеля. Или как оставляют наказание.

Я не знаю, кто. Но я умею только снимать. И я сниму. Я сниму с этого мира его верёвку, кто бы её ни завязал. Я сниму её зубами, если рук не хватит.

Я пошёл. Собака пошла рядом. Утро будило город, которого нет, а моё тело, как мама, вело меня за час впереди моей собственной воли.

Я шёл по городу, и город шёл со мной — скрипел верёвками, как старик суставами, и я уже научился не отвечать на его скрипы. Собака трусила у левой ноги. Моя правая рука всё ещё была в чужой засохшей крови, и я не стирал её: пусть висит. Пусть помнит.

Первый вздох я услышал у перекрёстка и не придал значения.

Ветер. Верёвка. Дом оседает. Мёртвые дома оседают тяжело, как люди во сне. Я шёл дальше.

Второй вздох — три дома спустя. Тоньше. Ближе. Я остановился. Посмотрел на окна. Окна были пустые, как глазницы. Я сказал себе: «Ты уже рисовал мне смех. Ты рисовал мне кузнеца и „доброго утра“. Вздохи ты тоже умеешь. Молодец. Ты прогрессируешь». И пошёл дальше.

Третий вздох я услышал из дома с зелёной дверью. И это был не ветер. Ветер не зажимает себе рот ладонью. Ветер не давит вздох в горло, чтобы его не услышали. Так дышат те, кто прячется.

Я стоял посреди мёртвой улицы и очень спокойно, очень ровно разговаривал с собой, потому что ровно — это единственное, что у меня ещё получалось:

— Ты не настоящий. Ты — мой мозг. Ты уже один раз нарисовал мне целый живой город, и я час ходил и благодарил мёртвых за орехи. Теперь ты рисуешь мне вздохи. Ты хочешь, чтобы я поверил, что здесь есть живые. Ты хочешь, чтобы я обрадовался. Ты знаешь, что радость — это единственное, что ещё может меня убить, потому что всё остальное не справилось.

Дверь с зелёной краской была заперта изнутри.

Я выбил её одним ударом. Мне стало смешно: раньше я стучал четыре раза и извинялся. Раньше был вежливый. Раньше была мама, и я был вежливый.

В доме пахло пылью и остывшей печкой. Я шёл на дыхание — я слышал его теперь отчётливо, прерывистое, зажатое, — и в дальней комнате, за опрошенным шкафом, в щели между стеной и дубовой спинкой кровати, я нашёл её.

Девочка. Лет пятнадцати. Серая от пыли и страха, с обкусанными до крови губами. Живая.

Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме усталой, ровной работы мысли: иллюзия. Мозг дорисовал. Он знает, что я люблю маленьких и беззащитных, он подложил мне именно такую. Он изучил меня. Он меня преизучил.

Но у иллюзий есть один недостаток. Я знал его наизусть. Иллюзии не весят. Иллюзии не bleed. Орехи были пустые. Кузнец был пустой. Весь город был пустой, как кулёк.

Я шагнул к ней и ударил.

Не сильно. По-настоящему сильно я бил один раз в жизни, и того раза хватило на целую просеку. Это был удар-вопрос. Удар-проверка. Голова её мотнулась, из рассечённой губы пошла кровь — тёмная, густая, настоящая, — и она вскрикнула, и вскрик был новый. Не заезженный. Не повтор.

Я замер.

Кровь. У орехов не было веса. У тебя есть вес. У тебя есть кровь. Ты не повторяешься. Мой мозг стал лучше работать. Он научился делать новые фразы и настоящую на вид кровь. Я должен гордиться им. Я должен—

Она заплакала и заговорила, захлёбываясь, и каждое слово было новое, новое, новое:

— Пожалуйста, не убивай, пожалуйста, я тихо, я буду тихо, я уже три дня тихо, я не вылазу, только не убивай, у меня мама там, у меня мама наверху висит, я слышала, как она дышала до утра, я слышала—

— Хватит, — сказал я. — Пойдём.

— Куда? — она вжалась в стену.

— На площадь. Я положу тебя с остальными. Если остальные будут.

Я вытащил её из щели и повёл через мёртвый дом, и она шла, спотыкаясь, и кровь с её губ капала на доски, и я смотрел на эти капли, как бухгалтер смотрит на приход. Свежая. Это свежая кровь. Старая кровь на мне — моя. Свежая — её. Значит, она отдельное от меня. Значит, возможно. Возможно.

Но возможно — это не да. Возможно — это слово, которым мой мозг покупает мне ещё один день жизни. Я знаю этот трюк. Я сам его придумал.

Я ходил по городу и слушал.

Теперь я слышал их везде, потому что перестал затыкать уши: вздохи под полом, дыхание в печной трубе, сдавленный плач в погребе, сердцебиение за фальшивой стеной — я слышал сердцебиения. Я слышал, как бьются чужие сердца, и каждое было новое, не заезженное, и от этого множества новых звуков у меня в голове стоял звон, как в колокольне.

Я вынимал их по одной.

Из погреба с картошкой — шестнадцать, нетронутая, живая. Из-за фальшивой стены — восемнадцать, нетронутая, живая. Из печной трубы, чёрная от сажи, — четырнадцать, нетронутая, живая. Из собачьей конуры, в обнимку со щенками, которых съели, — девятнадцать, нетронутая, живая.

Я проверял каждую. Очами. Я включал Очи Изначального Источника и читал их, как мясник читает клеймо: возраст ядра, состояние тела, нетронутость. И каждая — до двадцати одного. Каждая — нетронутая. Каждая — живая.

Шестнадцать. Восемнадцать. Четырнадцать. Девятнадцать. Все — нетронутые. Все — до двадцати одного. Все — живые.

Я шёл и считал вслух, и счёт мой был ровный, как счёт узлов:

— Верёвок не хватило. Стульев не хватило. Или ты коллекционируешь нетронутых. Или ты их приберёг. Для чего ты их приберёг, а? Ты весь город повесил, а этих — приберёг. Ты гурман. Ты эстет. Ты—

Я остановился посреди улицы, потому что понял, что разговариваю с небом, и небо молчало, как мама.

Каждую я проверял и на правду. Одним ударом. Вопросом кулака. И каждая bleed, и каждая кричала новыми словами, и каждая молилась по-своему, и я записывал всё это в свою бухгалтерию прихода, и бухгалтерия росла, и я уже не знал, смеяться мне или плакать, потому что мой мозг, если это был мой мозг, делал теперь иллюзии, которые bleed, и это значило, что я сошёл с ума окончательно, а если это был не мой мозг — значит, в мёртвом городе живут нетронутые девочки, и это значило, что кто-то их сюда положил, как кладут наживку.

Наживку. На кого. На меня.

Я засмеялся. Я шёл по мёртвому городу, волоча за руку очередную нетронутую, и смеялся, потому что наживка на меня — это было так лестно. Меня. Меня, которого не берут верёвки, реки, огонь и башни, — меня решили ловить на девочек. Кто-то очень плохо меня знает. Кто-то очень плохо знает, что я делаю с наживкой.

Я собираю её в кучу.

Я привёл их на площадь, к пепелищу стульев, и велел сесть.

Они сели. Четырнадцать. Куча. Как орехи в кульке. Я смотрел на них сверху и думал: вот он, мой кулёк. Вот они, мои орехи. Только у этих есть вес. У этих есть кровь. У этих есть новые фразы. Мой мозг превзошёл себя. Мой мозг сделал иллюзию, которая боится меня по-настоящему. Или—

Или.

Я сел напротив, скрестил ноги, как на проповеди, и начал допрос. Я задавал один и тот же вопрос дважды, потому что иллюзии повторяются, я знаю, я помню фонтан и смех:

— Как тебя зовут.

— И-ирра…

— Как тебя зовут.

— Ирра! Ирра, пожалуйста, Ирра, я же сказала, Ирра—

— Молодец, — сказал я. — Не повторяешься по схеме. Повторяешься от страха. Страх — новый каждый раз. Мой мозг научился делать страх новым. Это высший пилотаж. Это почти бог.

Они смотрели на меня четырнадцатью парами глаз, и в этих глазах было то, чего не было ни в одних глазах за миллион лет: они смотрели на меня, как на стихийное бедствие. Как на верёвку. Как на город смотрел на стулья.

И вот тогда собака предала меня.

Она встала, отряхнулась и пошла — не ко мне. К ним. К куче. Она легла у ног самой маленькой, той, из конуры, и стала лизать ей сажу со щеки, и девочка обняла её, и зарыдала в неё, и собака терпела, и виляла, и грела.

А потом собака подняла голову и посмотрела на меня. И зарычала.

На меня. Впервые. Единственное живое существо, которое было со мной с самого начала, которое выло у моего костра и шло за мной сто двадцать шесть домов, — зарычало на меня, защищая от меня кучу окровавленных иллюзий.

— Ты тоже, — сказал я ей ровно. — Ты тоже им веришь. Ты тоже думаешь, что они настоящие.

Собака зарычала громче.

— Все мои близкие — против меня, — кивнул я. — Как всегда. Как семья. Как Мирри. Как всё. Я делаю живых против себя. Это мой талант. Это мой единственный талант, и он безотказен.

Я откинулся на локти и посмотрел на небо. Темнело. Мёртвый город темнеет быстрее живого: в нём не зажигают огней.

— Ладно, — сказал я куче. — Ночуйте. Утром я вас пересчитаю. Иллюзии не умеют держать счёт. Если утром вас будет четырнадцать — значит, я почти бог, и вы мои. Если меньше — значит, я сплю, и вы сон. Если больше—

Я запнулся. Если больше, значит, город всё ещё рожает мне девочек из погребов, и тогда я не сплю, и тогда всё, что я сделал сегодня с их губами и рёбрами, — я сделал с живыми.

Я посмотрел на свои руки. Свежая кровь поверх старой. Чужая поверх моей. Четырнадцать рассечённых губ. Четырнадцать синяков, которые я поставил, как ставят печати.

— Если утром вас будет больше, — сказал я очень тихо, — я попрошу у вас прощения. Каждой. По очереди. Я умею просить прощения. Я миллион лет репетировал, хотя ни разу не произнёс.

Куча молчала. Только самая маленькая, та, что обнимала собаку, прошептала в собачью шерсть, и я услышал, потому что слышу теперь всё:

— Мы настоящие. Пожалуйста. Мы настоящие.

— Я знаю, — ответил я ей ровно, и это была самая честная моя ложь за весь день. — Конечно, настоящие. Мой мозг теперь делает вас настолько настоящими, что вы даже собаке рады. Я горжусь им.

Я лёг на пепел стульев, подложил под голову руку в двух кровях и стал ждать утра, чтобы пересчитать кучу. Собака легла между мной и ими, как граница между двумя странами, которые больше никогда не договорятся.

Город скрипел верёвками. Четырнадцать сердец бились новыми ритмами. Моё тело, как мама, приготовилось разбудить меня за час до рассвета.

За час, мама. Я проснусь за час и пересчитаю. И если вас будет четырнадцать — я почти бог. А если пятнадцать — я человек. И я не знаю, какого из этих двух чисел я боюсь больше.

Утром их было четырнадцать.

Я пересчитал три раза. Я пересчитал по головам, по сердцам, по вздохам. Четырнадцать. Столько же. Ни больше, ни меньше. Я сидел на пепле стульев и смотрел на кучу, и во мне не было ни радости, ни горя — была голая, звенящая арифметика.

Четырнадцать вчера. Четырнадцать сегодня. Значит, они держат счёт. Значит, они не сон. Сны не умеют держать счёт. Сны текут. А эти — стояли.

— Я человек, — сказал я вслух. Голос мой был ровный. — Значит, я человек. Значит, всё, что я сделал вчера их губам, — я сделал живым. Значит, я—

Я не дал себе договорить. Я уже знал, что будет, если я дам себе договорить: я начну просить прощения, я миллион лет репетировал, и если я начну — я не остановлюсь, а останавливаться нельзя, потому что пока я не знаю, почему они живы, я не имею права быть человеком. Человек — это роскошь. Сначала — причина.

И я стал думать о причине.

Город повесил всех. Кроме них. Почему? Я перебирал переменные, как перебирал когда-то структуры мироздания, от мульти-вселенных до Терры: возраст — до двадцати одного. Пол — женский. И главное, главное клеймо, которое я читал Очами на каждой, как мясник читает печать: нетронутые. Девственницы. Все четырнадцать. Город, который не пощадил ни стариков, ни младенцев-мальчиков, ни собак, — пощадил нетронутых девочек.

Значит, нетронутость — это якорь. Это то, что держит их в живых. Это правило, по которому их оставили.

И тогда мой мозг, мой бедный, гениальный, проклятый мозг, сделал следующий шаг, и я засмеялся, потому что шаг был прекрасный:

— Я проверю якорь. Я выдерну якорь и посмотрю, уплывёт ли лодка. Если их держит нетронутость — я сделаю их тронутыми, и они рассыпятся, и я пойму, что они были города. Если они не рассыпятся — значит, якорь не в этом, и я зря, и я опять виноват, и я привык.

Я встал и посмотрел на кучу. Четырнадцать пар глаз посмотрели на меня.

И вот тут я должен сказать себе одну вещь, и я сказал её вслух, потому что вслух — честнее:

— Я не трону их там. Я не животное. Животное в этом городе — город. Я не возьму у них то, что взял бы у них он. Я возьму другое. Я сделаю их тронутыми там, где трогает клеймо: на лбу. Я поставлю им мою звезду. Я сделаю их своими, тронутыми, помеченными — и посмотрю, держит ли их нетронутость после этого. Если город оставил их, потому что они ничьи, — теперь они чьи-то. Мои. И город должен отреагировать. Или рассыпаться должны они. Или—

Или ничего. И тогда я снова виноват. Я кивнул. Я был готов. Я всегда готов быть виноватым. Это единственная должность, на которую меня брали без экзамена.

Я достал нож Гарека и полоснул по ладони.

Кровь пошла — и остановилась: плоть уже тянулась навстречу себе, моя проклятая плоть, мой надзиратель, моя мама-в-мясе. Я зарычал и полоснул глубже, и стал выдавливать из раны кровь быстрее, чем она заживала, и это было похоже на то, как если бы я доил собственное тело, и тело презирало меня за это.

— Ты не даёшь мне даже истечь, — сказал я руке. — Ты всё за меня. Ты даже кровь за меня экономишь. Ничего. На четырнадцать клейм меня хватит. Меня на всех хватает. Я на всех хватаю. В этом моя беда.

Первой была Ирра. Та, первая, с рассечённой губой. Я подошёл к ней, и она не отшатнулась — она замерла, как замирают под ножом, и я макнул два пальца в свою кровь и вывел у неё на лбу клинописную звезду. Восемь лучей. Моя звезда. Та, что я вплёл себе в грудь миллион лет назад, когда был кем-то. Теперь она была на лбу у девочки с обкусанными губами, и кровь моя на её коже была тёплая, и это было самое нежное, что я сделал за два дня, и от этого меня тошнило.

— Тронутая, — сказал я ей ровно. — Теперь ты тронутая. Теперь ты моя. Теперь город должен тебя заметить. Теперь мы посмотрим.

Она смотрела на меня и молчала, и только лоб её дрогнул под высыхающей звездой, как дрожит кожа под клеймом.

Второй была та, из погреба, шестнадцать. Она плюнула мне в лицо. Я вытер плевок и поставил звезду. «Хорошо, — сказал я. — Плюётся. Настоящие плюются». Третья упала в обморок раньше, чем я коснулся, — я поставил звезду бесчувственной и отметил: «иллюзии не падают в обморок от страха. или падают. мозг мой, ты дошёл до обмороков. ты почти человек». Четвёртая молилась. Пятая считала про себя — я слышал, как она считает, и сел рядом, и досчитал с ней до конца, и поставил звезду на счёте «семьдесят три», и она всхлипнула, потому что сбили. Шестая, седьмая, восьмая—

Я шёл по куче, как по списку, и ладонь моя раз за разом полоскалась в моей крови, и рана на руке открывалась и закрывалась, открывалась и закрывалась, как дверь, в которую ходит надзиратель, и к десятой звезде я уже не чувствовал ни руки, ни ножа, ни себя.

Десятая спросила: «а больно будет?» — «Уже нет, — сказал я. — Самое больное ты уже пережила. Это просто краска». Одиннадцатая держала за руку двенадцатую, и я поставил им звезды подряд, как ставят печати на одном документе, и они держались за руки до и после, и это было против меня, и я отметил: «держатся. настоящие держатся».

Тринадцатая была чёрная от сажи, та, из трубы. Под звездой сажа смешалась с кровью, и звезда вышла чёрно-красная, и я сказал: «красивая. у тебя самая красивая». Она не ответила. Она была четырнадцатой по счёту, но первой по краске, и я запомнил её.

А четырнадцатой была самая маленькая. Та, из конуры. Четырнадцать лет. Она не боялась. Она смотрела на меня снизу вверх серьёзными глазами щенка, который уже понял, что хозяин — это хозяин, какой есть, и когда я макнул пальцы в кровь, она сама наклонила ко мне лоб.

Я поставил звезду. Очень аккуратно. Аккуратнее, чем все предыдущие.

— Это теперь я твоя? — спросила она.

Я замер. Пальцы мои, в моей крови, застыли у её лба.

— Нет, — сказал я ровно. — Это теперь ты — моя ответственность. Это хуже. Это навсегда. Это ты зря спросила, хорошая. «Твоя» — это слово, за которое я убивал. «Ответственность» — слово, за которое я умираю. Но ты маленькая. Тебе можно.

Собака лежала между мной и кучей всё это время и рычала. Ровно. На одной ноте. Как гудит провод. Она была единственным существом, которое понимало, что происходит, и единственным, которое не могло ничего сказать. Я посмотрел на неё.

— Рычи, — сказал я. — Рычи за них. Ты одна из нас троих настоящая. Ты, они и кровь. Я — спорный.

Я ждал реакции до заката.

Я сидел напротив четырнадцати помеченных лбов и ждал, что город отреагирует на сломанное правило. Что нетронутые, став тронутыми, рассыпятся — или город придёт за ними — или придёт за мной, и это было бы лучше всего, потому что тогда у моего горя появилось бы лицо, и я снял бы с этого лица верёвку его собственными руками.

Ничего не произошло.

Солнце село. Мёртвый город погас, как печь. Четырнадцать сердец бились. Четырнадцать звёзд на лбах высыхали и темнели. Никто не рассыпался. Никто не пришёл. Город молчал своим верёвочным молчанием, и я понял, что эксперимент мой провалился красиво, как всё в моей жизни: нетронутость не была якорем. Их держало что-то другое. Что-то, чего я не видел Очами, не взвесил, не пересчитал.

— Значит, я зря их тронул, — сказал я в темноту. — Значит, я опять виноват. Значит, я поставил четырнадцати живым девочкам клеймо своей крови за гипотезу. Гипотеза не подтвердилась. Научный метод. Миллион лет науки, и вот до чего я донаучился: я клеймую детей, чтобы проверить диссертацию.

Я засмеялся. Смех мой был Гареков, и я уже не пытался его выгнать: пусть живёт. Пусть во мне живёт хоть кто-то из них.

Но потом я посмотрел на них в темноте — и смех мой сел.

Четырнадцать лбов со звёздами из моей крови слабо светились в сумерках не светом — памятью: я видел их Очами, и моя кровь на их коже лежала тонкими кинетическими нитями, как мои сигилы, как мои круги, как моя магия. Я пометил их собой. Я, сам того не желая, вплёл в них нить своей силы — ту самую, которой останавливал время и держал континенты. Я сделал их тронутыми не городом. Мной.

И теперь любой, кто умеет читать нити, — любой, кто завязал третьи узлы, — видел в мёртвом городе четырнадцать огоньков моей крови. Четырнадцать маяков. Четырнадцать наживок, которые я сам, своими руками, повесил на живых детях.

Я хотел проверить, не наживка ли они. А сделал наживкой их.

— Ну, — сказал я в темноту, и голос мой был ровный, как верёвка, натянутая между двух столбов. — Теперь мы посмотрим, кто придёт на свет. Теперь я буду сидеть здесь и ждать. Теперь я — сторож при наживке. Теперь я—

Тихо. Очень тихо. Тоньше верёвки.

Я услышал его с закрытыми глазами и открыл их медленно, как открывают дверь в дом, где всё мертвы:

вздох.

Пятнадцатый.

Не из кучи. Куча дышала четырнадцатью ритмами, я знал их наизусть, как знают партитуру. Этот вздох был снаружи. С улицы. Новый. Живой.

Я встал. Собака встала. Четырнадцать девочек с моими звёздами на лбах подняли головы и смотрели, как я иду к краю площади, в темноту, откуда вздохнули, — и я шёл, и сердце моё, которое не смогла остановить даже моя собственная ладонь, вдруг заколотилось, как у человека.

Потому что я боялся. Я, который не боялся Верховных Правителей и Богов, боялся подойти к пятнадцатому вздоху и обнаружить, что он — я.

Что это я вздохнул. Что это я всё это время дышу за город. Что города нет, и девочек нет, и собаки нет, а есть я, и верёвка, и стул, и я просто стою посреди собственной петли и считаю вслух до четырнадцати, чтобы не считать до одного.

Я сделал шаг в темноту. И темнота вздохнула мне навстречу. Ещё раз.

Я шёл на вздох, и темнота шла со мной, и каждый шаг мой звучал, как счёт: четырнадцать — живые, пятнадцатый — я или не я.

Вздохнули из пекарни на углу площади. Той самой, где пахло так, как пахло у нас дома, — укропом нет, но хлебом. Хлебом, да. Я вошёл без удара. Дверь была открыта. В мёртвом городе двери открыты. В мёртвом городе заперта только одна дверь, и она заперта изнутри, и это моя.

За прилавком, в щели между тестомеской и стеной, в муке, по колено в муке, как в снеге, сидела она.

Лира.

Я не закричал. Я не заплакал. Я включил Очи — потому что это было последнее, что я ещё умел делать ровно, — и прочитал её, как читал четырнадцать: возраст ядра — пятнадцать. Нетронутая. Живая.

Подходит. Под критерии. Пятнадцатая.

И арифметика моя, моя бедная, моя единственная, сложилась наконец до конца: если их четырнадцать — я почти бог. Если пятнадцать — я человек.

Пятнадцать.

— Я человек, — сказал я. Голос мой не дрогнул. Дрогнуло всё остальное.

Она смотрела на меня из муки, и глаза её были сухие — у неё тоже кончились слёзы, у всех в этом городе кончились слёзы, это город с сухими глазами, — и она сказала первое, и это было новое, не заезженное, настоящее:

— Меня не было дома. Мира послала меня за хлебом. К твоему первому дню. Я хотела успеть к рассвету, я опоздала на квартал, я пришла, а дверь заперта изнутри, и я стучала, и я слышала, как ты— как кто-то— я слышала крик. Я спряталась. Я три дня сижу в муке. Хлеб, который я несла, он—

Она подняла руки. В руках её, завёрнутый в полотенце, лежал хлеб.

— Он зачерствел, — сказала она. — Настоящий черствеет, Кёка. Я три дня смотрела, как он черствеет, и думала: значит, я настоящая. Значит, это всё настоящее. Настоящее черствеет.

И вот тут моя крыша не треснула. Она сложилась. Аккуратно, как стулья ножками к столу.

Потому что я понял цену выбора. Город повесил всех, кроме нетронутых девочек до двадцати одного. Лира подошла. Лира выжила. А Мира — нет. Мире было за сорок. Мира не подходила под критерии. Мира, которая принимала чужую девочку как дочь, которая будила меня за час, которая хлопала полотенцем, — не подходила. А хлеб — подходил. Хлеб дожил. Мира — нет.

— Значит, тебя город оставил, — сказал я ровно. — А её — нет. Значит, у города есть правила, и по этим правилам твоя нетронутость весит больше, чем вся её доброта. Значит, мироздание умеет считать только это. Только это. Только—

Я засмеялся и заплакал одновременно, и это было не «ах-ах-ах», это было хуже, это было два голоса сразу, и один из них был мой детский, потому что облик мой пошёл трещинами: я мигал между ребёнком и взрослым, как свеча на ветру, чёрные волосы — белые, роба ученика — белое с золотом, и Лира смотрела, как я мигаю, и не отводила глаз, потому что она уже видела меня разным и ей было всё равно, каким меня видеть.

Я поднял руку. В крови. С ножом Гарека за поясом и звездой на кончиках пальцев.

— Я должен проверить, — сказал я. Голос мой был детский. Потом взрослый. Потом оба. — Я должен поставить клеймо. Ты пятнадцатая. Ты ломаешь мне счёт. Ты делаешь меня человеком, а я не могу быть человеком, Лира, человек — это тот, у кого родители висят, а хлеб живёт, человек — это—

Я шагнул к ней. Она не отшатнулась.

Она взяла мою руку — мою, в моей крови, мою клеймящую — и сама положила её себе на голову, как кладут лапу, как кладут благословение, как кладут корону.

— Ставь, — сказала она. — Я и так твоя. Ты меня с улицы забрал. Ты меня Кёкой назвал. Ставь, если тебе станет легче. Я видела, что ты с ними сделал. Я не боюсь. Я боюсь, но не тебя.

И потом она сказала мои слова. Мои. Те, что я сказал ей в переулке, между дракой и домом, когда она предложила себя в оплату:

— Люди не платят собой. Ты сам сказал. Значит, и ты не плати, Кёка. Ты — человек. Ты сам сказал.

Рука моя, в моей крови, лежала на её голове и не рисовала звезды. Она просто лежала. Как ладонь надзирателя, который сдался. Как ладонь сына.

— Настоящий черствеет, — повторил я её слова, потому что своих у меня не осталось. — Настоящий черствеет. А я не черствею. Я не черствею, Лира. Я три дня горю, тону, режу себя и падаю с башен, и я не черствею. Значит, по твоей примете, я не настоящий. Значит, мы с тобой разной правды. Ты — черствеешь. Я — нет.

— Тогда я буду черстветь за нас обоих, — сказала она. — Я умею. Я три дня тренировалась.

И я, который пережил миллион лет, который гнул континенты и снимал города с верёвок, сделал то, что делают люди, когда реальность становится невыносимой и единственной одновременно: я опустился в муку, в этот тёплый, хлебный, мамин снег, и позволил себе упасть. Облик мой мигнул в последний раз — и остался ребёнком. Потому что ребёнку можно. Ребёнку, у которого родители висят, а хлеб живёт, — можно.

Собака легла слева. Лира — справа. Четырнадцать звёзд на площади ждали утра, чтобы я пересчитал их в пятнадцатый раз.

Я закрыл глаза. Тело, как мама, пообещало разбудить меня за час до рассвета.

За час, мама. За час.

[[image:/storage/reader-images/e14229f19e15875ea28a23900df14a344f88649e.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/41ffff9cc42cd92cb5c4295554c0307e0528ba27.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/b0e79dc3609ecfcf03ec8af21c0a1dd0e446f9f8.jpg]]

«Встреча с Кхаддраном»

— Хозяин!!! Хозяин!!! Ну хозяин!!!

Крик был ошеломительно громкий и надоедливый, и сверлил мне прямо под ухом. Мозг освоил новые высоты. Раньше он рисовал мне орехи и смех. Теперь — надоедливое. Прогресс. Не остановить.

Я открыл глаза. Мне плохо спалось. Впрочем, «спалось» — слишком мягко: я отключался и включался, как светильник с плохим контактом, а тело моё, как мама, будило меня за час до рассвета. Я не вставал. Оно будило снова. За час, за час, за час…

— Хозяин! Вы слышите?! Это я, Лира! Вы спите два дня!

Лира. Иллюзия номер пятнадцать. Ассортимент расширяется: теперь иллюзии знают, сколько я сплю. Теперь они зовут меня «хозяином». Раньше звали Кёкой — потому что я сам себя так зову. «Хозяин» — новое слово. Мой мозг выучил новое слово. Я должен гордиться им. Горжусь. Ах-ах-ах.

— Я поговорила с одной из ваших пленниц! — воодушевлённо крикнула она. — У неё есть теория, что произошло! Вам нужно это услышать!

Пленниц. Наивно. Они не пленницы. Они мой кулёк. Кулёк не бывает пленным — он бывает съеденным. Едва ли маленькая девочка придёт к ответу раньше меня. Я миллион лет искал ответы. Нашёл только верёвки.

— Ну, и что там у неё? — спросил я холодно. Холодно — это у меня теперь ровно. Ровно — это у меня теперь всегда.

— И-извините, — еле выдавила девочка, стоявшая чуть дальше Лиры. Она куталась в одеяло, и звезда из моей крови на её лбу потемнела, но не сошла. — Это я читала. Это… про меня. Про нас.

Не думаю, что она способна хоть на что-то. Но ладно. Посмотрим, что выдаст ассортимент.

— Ну, что такое? — повторил я всё так же холодно.

— Я однажды читала в одной книге. О короле демонов, — начала она, и голос её дрожал, но держался, как тонкая доска под тяжёлым человеком. — В древней легенде говорилось, что владыка демонов использовал точно такой же трюк в первой войне демонов и людей. Он накладывал проклятие, из-за которого все, кто его увидел, хотели умереть. Не просто хотели — пытались. Сами. Своими руками. Не знаю, как это вышло здесь, но механика похожая. Может, с годами он научился накладывать заклинание даже без явки. Даже не приходя…

Она запнулась, и я услышал, как в голове что-то очень тихо, очень аккуратно начало складываться.

Сами. Своими руками.

Вот почему не было борьбы. Вот почему дверь была заперта изнутри. Вот почему ни одного синяка на запястьях, ни одной сбитой костяшки: они не сопротивлялись, потому что проклятие не ломает руки. Оно ломает «хочу». Они сами встали на стулья. Мама сама встала на стул. Мама, которая боялась грозы, сама…

— А если говорить про то, почему выжили мы… — она запнулась и обняла себя одеялом крепче. — В книгах по анатомии разных рас пишут, что поглощение души несовершеннолетней девочки, к тому же нетронутой, очень сильно усиливает демонов. Одна душа — отряд. Четырнадцать…

Она не договорила. Посмотрела на кучу, на четырнадцать лбов с моими звёздами — и поняла свою арифметику до конца. От этого ей стало ещё страшнее: арифметика была не её, а его, владыки, а она в ней — слагаемым.

— А что, если владыка демонов затеял очередную войну с людьми, — прошептала она, — и решил истребить одну из столиц, чтобы за ним не пришли сразу, а девиц, что способны усилить его армию, оставил как скот. Как зерно. Как…

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Не треснуло. Не рухнуло. Именно щёлкнуло — замок, в который наконец вставили ключ, выточенный из всех моих улик сразу. Третий узел. Мама вязала два. Третий вязала не она. Третий вязало проклятие — её собственными руками, чужой волей в её пальцах. Я носил этот узел в себе как вину. А это была не вина. Это была подпись. Подпись на моём городе.

Безумие требует, чтобы виновного не было. Оно питается пустотой под вопросом «кто». Теперь под этим вопросом лежало лицо.

И безумию, которому больше нечего было делать, оставалось только сложить себя, как стулья ножками к столу, и уйти.

Я сел. Облик мигнул в последний раз — и перестал мигать: белый, золото, разноглазая бездна, в которой астральные спирали встали на свои места, как воины по ранжиру. Тело больше не было мамой. Тело снова было телом. За час до рассвета меня теперь будила не она и не проклятие — привычка. Пусть будит. Мне рано вставать. У меня война.

— Как тебя зовут, — сказал я. Голос был ровный, но это была уже не ровность больного. Ровность правителя.

— С-сера, — выдохнула девочка.

— Сера, — повторил я. — Ты только что спасла пятнадцать жизней и один рассудок. Цена — одна война. Я оплачу.

Я встал. Четырнадцать девочек смотрели на меня снизу вверх, и в их глазах впервые за эти дни было не только животное — в них было «он вернулся». Они не знали, кто вернулся. Я знал.

Владыка демонов. Священный Союз воюет с его континентом триста лет — значит, у меня есть армия, которая сама рвётся к моему виновному. Но я поведу не их армию. Я поведу свою.

Ты повесил мой город. Ты оставил моих девочек на корм. Ты сделал меня сумасшедшим, чтобы я сам себя вычеркнул, как вычёркивают брак.

Три узла ты завязал в моём доме.

Я завяжу тебе четвёртый.

Стоп.

Мысль пришла не сразу — сначала пришла тошнота, тупая, где-то под рёбрами, и только через неё, будто сквозь мутную воду, проступило что-то похожее на ясность. Мысли больного ползали. Эта пыталась идти, но ноги у неё заплетались.

Если ему нужны девочки, такие, какими теперь владею я, — почему я в итоге жив?

Я попробовал встать и сесть ровно, и у меня не вышло с первого раза: рука соскользнула с колена, я качнулся вбок, и Лира дёрнулась вперёд, будто хотела подхватить, — но не подхватила, замерла на полпути, не зная, можно ли меня трогать. Я сам не знал. Я оперся о стену и всё-таки сел прямо.

Я прокрутил ту ночь ещё раз — и в этот раз память не сорвалась в крик, хотя рука на колене снова начала мелко дрожать, и я долго на неё смотрел, прежде чем понял, что это моя рука, и что дрожь — это просто дрожь, а не проклятие, ползущее по коже.

Я спал. Я был расслаблен. Я был сломан — сильнее, чем за миллион лет до этого. Проклятие, которое берёт целый город без явки, должно было взять и меня, спящего, беззащитного, как берут мешок муки. Оно не взяло. Оно могло только шептать. Только показывать верёвки. Только рисовать мне живой город из мёртвых людей. Оно подталкивало меня к петле — но я не помню, чтобы хоть раз по-настоящему хотел в неё влезть. Даже на самом дне. Даже когда искал третий узел в себе.

Почему?

Может, проклятие берёт только тех, кто из этого мира, а я — не из него.

Мысль была красивая. Слишком красивая для того, в каком я был состоянии — я это заметил и сам себе не поверил сразу, придержал, покрутил, поискал трещину. Трещины не нашёл, но и уверенности не было, только усталое, шаткое «может быть», за которое хотелось ухватиться, потому что оно было хоть чем-то, кроме верёвки.

— Хозяин? — тихо позвала Лира. Я, кажется, слишком долго молчал, глядя в одну точку на полу.

— Думаю, — сказал я, и голос вышел суше, чем хотел. Прочистил горло. — Продолжай.

Она не продолжала — она уже всё сказала. Я просто забыл, что говорю не сам с собой.

Если моя гипотеза верна — в прямом бою у него будет меньше шансов, чем я привык давать противникам. Если нет — я не знаю. Я давно не был в ситуации, где не знаю.

Это было незнакомое чувство, и я не сразу понял, что оно — не страх и не слабость, а именно это: я забыл, каково это, когда не знаешь наверняка.

Будет ли бой вообще прямым? Подозреваю, владыка и вовсе не знает, что я существую. Город повесили тихо, буднично, как топят лишний помёт — а он даже не заметил, что по городу ходит белое с золотом и снимает с весов его зерно.

Впрочем... плевать. Если это и впрямь он — он умрёт.

Я сказал это вслух, и звук собственного голоса меня удивил: он прозвучал ровно, почти спокойно, а внутри всё ещё было незакрытым, рваным по краям, как разодранная кожа под коростой. Ровность оказалась плёнкой сверху. Тонкой. Я слышал, как она потрескивает под собственными словами.

— Что же мне делать с вами? — спросил я, и пятнадцать пар глаз подались ко мне.

Я хотел сказать это твёрдо. Получилось тише, чем планировал — и я заметил это только когда Сера подалась вперёд, будто пытаясь расслышать.

Я говорил до боли честно, потому что не придумал, как соврать красиво, а придумывать не было сил.

— Если я возьму вас с собой — есть большой риск, что вы умрёте на поле боя. Я не смогу уследить за всеми вами, если начнётся серьёзный бой. Я буду драться. А вы будете стоять там, где даже воздух убивает.

Тишина. Я хотел выдержать её, как держат паузу перед важным решением, — властно, с достоинством. Вместо этого просто не нашёл, что сказать дальше, и тишина получилась не властной, а честной до неловкости.

— И если я оставлю вас здесь... — я запнулся, потому что вспомнил дом, запертую изнутри дверь, три узла, и на секунду слова просто кончились. Пришлось начать заново. — Не исключено, что армия владыки придёт за вами. Вы дети. Все взрослые, кроме меня, мертвы. Город мёртв. Даже собаки мертвы, кроме одной.

Я не сказал «это и впрямь дилемма». Не пришлось. Она была написана на четырнадцати лбах под моими звёздами и на пятнадцатом — Лирином, которому я не ставил звезды, но который всё равно был мой.

Взять — подставить под меч. Оставить — подставить под серп. Я смотрел на них и понимал, что впервые за очень долгое время у меня нет хорошего ответа — только два плохих, — и не знал, куда деть руки, и в итоге просто сжал кулаки на коленях, как делают дети, когда не хотят, чтобы видели, что руки трясутся.

И тогда самая маленькая, та, из конуры, та, что однажды спросила «это теперь я твоя?», встала, подошла и дёрнула меня за рукав. Рукав был в засохшей крови. Ей было всё равно.

— Мы уже мёртвые были, — сказала она. — Ты нас снял. Куда ты — туда мы. Так уж бывает с теми, кто снимает.

Я посмотрел на неё — и не сразу нашёлся, что ответить. Просто смотрел, и, кажется, слишком долго, потому что она чуть отступила, будто испугавшись, что сказала что-то не то.

— Не бывает, — сказал я наконец, тихо, не ей одной, а как будто себе. — Так не должно бывать. Никто не должен идти за тем, кто его снял с верёвки, только потому, что больше некуда.

— А куда ещё? — спросила она, просто, без вызова, — и у меня не нашлось ответа и на это.

Я посмотрел на Лиру, на Серу, которая всё ещё держала одеяло книжными, цепкими руками, будто оно могло её защитить. Они не просили безопасности. Они просили не оставлять. Потому что «оставить» в этом мире называлось верёвкой — и я, кажется, впервые за миллион лет не знал, что с этим знанием делать, кроме как молча кивнуть.

Но потом мысль пришла — не такая уж и красивая, зато рабочая. Я совсем забыл, что где-то там, далеко за пределами всего, что я успел натворить в этом городе, существует мой мир.

Демоны, эльфы, дварфы, люди — там их пока нет. Там нет никого, кроме богов. А боги, по нашему давнему уговору, вмешиваться не станут. Я могу запастись здесь провизией и отправить девочек туда — в свой мир, в свой замок. На нём стоит барьер. Боги не тронут — не по доброте, а по договору. Дикие звери и монстры внутрь не попадут — я сам вырезал этот барьер из камня и воли, ещё когда там не было никого, кроме меня.

Там они будут в безопасности. Настоящей, а не той, что я обещаю голосом.

— Я придумал, как нам быть, — сказал я.

Пятнадцать голов повернулись ко мне разом, и в этом единодушном движении было что-то жалкое: за три дня они научились поворачиваться на мой голос быстрее, чем на собственное имя.

— Я отправлю вас в безопасное место, — начал я и тут же остановился, потому что понял: это будет ложью того же сорта, каким я кормил их до сих пор, — вежливой, удобной, ничего не объясняющей. А я обещал себе не кормить их этим больше.

Я выдохнул.

— Хорошо. Скажу иначе. Скажу, как есть.

Сера подобралась, будто уже почувствовала, что сейчас будет что-то, что не влезет в её книги про королей демонов.

— Я не студент академии, — сказал я. — Никогда им не был. Это лицо, — я тронул пальцем свою щёку, детскую, чужую, — маска, которую я ношу, чтобы ходить среди вас и не пугать лавочников. Настоящее моё лицо вы уже видели. Ночью, в переулке. Когда я сжёг отряд дома Бельтер драконом, который никого не убил.

Кто-то ахнул — тихо, почти неслышно. Лира не ахнула. Она уже знала, просто впервые слышала это подтверждённым вслух, и от этого её лицо не побледнело, а как будто отвердело.

Я позволил облику стечь. Не рывком — медленно, чтобы они успели увидеть переход, а не испугаться внезапности. Чёрные волосы посветлели до белого, фиалковые глаза разошлись в цвете — один налился холодным серебром, второй стал глубоким, как штормовое море. Рост потянулся вверх, детская роба сменилась белым с золотом, и на груди, там, где раньше была просто кожа мальчишки, проступила чёрная клинописная звезда.

Кто-то из девочек отшатнулась к стене. Одна тихо, отчаянно всхлипнула, и звук этот прошёл по мне, как игла — не потому что я боялся её страха, а потому что помнил похожий звук из зала со стульями.

— Я не буду вас трогать, — сказал я, и голос мой в этом теле звучал ниже, тяжелее, но я постарался, чтобы он не звучал холоднее. — Этот облик — не для того, чтобы пугать. Просто это я. По-настоящему.

— Кто вы... такой? — прошептала девочка у стены. Не «хозяин». Просто — кто.

Хороший вопрос. За миллион лет мне никто его толком не задавал.

— Меня зовут Кёка, — сказал я. — Это правда, я не соврал вам в этом. Но я не из этого мира. Я сын Верховного Правителя другой вселенной — вселенной, где магия и время устроены иначе, где то, что вы зовёте богами, — просто должности, а не хозяева. Отец счёл меня бесполезным и отправил в собственный мир умирать в одиночестве. Пятнадцать лет мне было тогда. Столько же, сколько вам сейчас.

Я сделал паузу — не для эффекта, а потому что дальше слова давались тяжелее.

— Я не умер. Я прожил там миллионы лет. Я менял тела, когда старые изнашивались. Я учил магию, которой в этом мире даже названия нет. Я стал тем, кого местные боги называют равным себе, а некоторые — опасней себя. Затем я пришёл сюда — посмотреть, как живут смертные, потому что мой собственный мир до недавнего времени был пуст. Я хотел понять, каким его строить, когда там наконец родится первая жизнь. Я нашёл здесь Гарека. Мира. Вас.

Я не сказал «а потом кто-то повесил моих родителей и почти свёл меня с ума». Это они и так знали лучше меня.

— Мой мир, — продолжил я тише, — пуст, кроме меня и богов, с которыми у меня договор: они не вмешиваются в то, что происходит с живыми. Там стоит барьер — я сам его вырезал, ещё когда мне было хуже, чем вам сейчас, — и внутрь него не пройдёт ни зверь, ни бог, ни война, которую я собираюсь начать здесь. Я хочу отправить вас туда. Не потому что вы мне мешаете. А потому что здесь я не могу вас защитить и драться одновременно, а там вас не тронет вообще ничего.

Сера сглотнула, и я увидел, как в ней библиотечная девочка на секунду победила испуганную.

— Другой... мир, — повторила она, будто пробуя слово на вес. — Совсем другой? Со своим небом?

— Со своим небом, — подтвердил я. — Я сам красил закаты, когда мне было скучно.

Кто-то из младших неуверенно, почти виновато, хихикнул. Смех сорвался быстро, будто испугавшись самого себя, но он был первым настоящим смехом за три дня, и я не стал его останавливать.

— А если мы не хотим? — тихо, но твёрдо спросила девочка у стены — та, что первой спросила «кто вы».

— Тогда останетесь здесь, — сказал я. — Я не тюремщик. Просто предупреждаю: здесь опаснее.

Она долго молчала, глядя на меня — на белое с золотом, на звезду на груди, на глаза, которые не мигали синхронно, — и, кажется, впервые за три дня решала что-то не потому что боялась, а потому что выбирала.

— Я пойду, — сказала она наконец. — Куда угодно. Лишь бы небо было настоящим.

— Настоящим, — подтвердил я. — Обещаю.

Лира подошла первой и встала рядом со мной — не за спиной, а рядом, — и это тоже был выбор, который я заметил и не стал комментировать вслух.

— Ну что, — сказал я, обращаясь уже ко всем сразу, и позволил себе, впервые за эти дни, что-то похожее на улыбку — неловкую, кривоватую, ту самую, детскую, которую я не выбирал, а которая просто осталась во мне откуда-то из пятнадцати лет назад. — Идёмте смотреть закаты.

Я поднял руку. Пространство передо мной не разорвалось грубо, как рвут его контрабандисты и работорговцы, — оно расступилось мягко, послушно, как отходит в сторону хорошо смазанная дверь, потому что этот разлом я прорезал не силой, а миллионом лет практики.

За разломом не было темноты. Был вечер — тёплый, спокойный, окрашенный в те самые закатные тона, которые я когда-то выбрал сам, потому что мне было одиноко и хотелось, чтобы небо хоть иногда было красивым. Вдалеке, на вершине горы, черным на золотом стоял мой замок — цельный, вырезанный из камня много веков назад, с рунами по кромке стен, всё ещё гудящими тем самым барьером, который я поставил, когда единственным живым в этом мире был я сам.

— Это... правда небо? — прошептала Сера, глядя в проём.

— Правда, — сказал я. — Только тише, чем ваше. Там пока некому шуметь.

Я шагнул первым, чтобы они видели: там, за разломом, ничего не кусается.

Одна за другой, держась друг за друга, они пошли следом — пятнадцать теней в проёме между мёртвым городом и живым закатом, и я стоял по ту сторону и считал их, как считал всё эти три дня, только на этот раз счёт получался не страшным, а просто нужным: один, два, три... пятнадцать.

Все.

Портал закрылся за последней из них с тихим, почти нежным звуком — будто кто-то бережно задёрнул штору.

Теперь у меня было место, куда я мог кого-то привести, и оно, кажется, впервые за миллион лет было полно не эхом, а голосами.

Мы ещё не дошли до стен. Барьер держал сам замок и ближние подступы к нему, а мы стояли на голой скальной площадке между разломом и первой линией рун — на земле, которая формально ещё считалась просто моим миром, а не защищённым домом. Я как-то забыл сказать им об этом. Забыл, потому что миллион лет здесь некому было бояться.

И в этот самый момент произошло то, чего я ожидал меньше всего.

Из леса, покрывающего склон горы внизу, с треском ломающегося подлеска вымахнуло что-то огромное. Я узнал его раньше, чем оно вышло на открытое пространство, — узнал по низкому, вибрирующему рычанию, которое я не слышал уже миллион лет и всё равно вспомнил сразу, всем телом, как вспоминают не факт, а страх.

Тот самый вид. Тот, кто когда-то проломил стену моей первой хижины и получил за это удар, снёсший половину леса.

Только этот был не тем. Тот умер в тот же день, как я его встретил, — раздавленный собственной неосторожностью и моим неконтролируемым первым всплеском силы. Это был его потомок, а судя по размерам — не самый близкий: раза в три крупнее, в холке достающий до карниза третьего этажа моего замка, с шерстью, свалявшейся в подобие чёрной чешуи, и с шипами вдоль хребта, которых я не помнил у оригинала. Миллионы лет одиночества и густой маны сделали своё дело: вид не просто выжил без меня — он вырос в то, что я, пожалуй, мог бы официально занести в гримуары под именем Кромсатель Пустошей, вожак или вовсе патриарх целой линии.

Он даже не взглянул на меня.

Это было по-своему оскорбительно, но, если вдуматься, разумно: даже зверь чувствует, где добыча, а где то, что добычей быть не может. Он выцепил взглядом пятнадцать маленьких, дрожащих, испуганных силуэтов — и бросился на них.

— За мной! — крикнул я, но крик был лишним: они и так метнулись вбок все разом, кроме одной, младшей, той, что споткнулась о собственный подол и упала, и тварь была уже в пяти прыжках от неё, и вот тут я перестал думать словами.

— Кинетический Прибой!

Ладонь моя рванулась вперёд раньше, чем я закончил произносить название вслух, — заклинание, которое я придумал ещё во второй сотне перерождений специально для того, чтобы отбрасывать, не калечить: широкая, мягкая по краям волна давления, способная сбить с ног и великана, не сломав ему ни единой кости.

Тварь поймала удар всем корпусом и улетела метров на пятнадцать в сторону, взрывая когтями каменную крошку, — и не получила ни царапины. Она тряхнула башкой, зарычала громче и снова пошла в разгон, будто удар лишь раззадорил её.

— Она злится! — взвизгнула Сера, вцепившись в рукав соседней девочки.

— Она голодная, — поправил я, вставая между тварью и упавшей девочкой. — Злость тут ни при чём.

Малышка на земле всхлипывала, пытаясь отползти, и я краем сознания отметил, что это была та самая — из конуры, та, что сказала мне «так уж бывает с теми, кто снимает». Иронично. Похоже, снимать придётся снова.

Стоит ли убивать это на глазах у пятнадцати детей, которые за три дня и так насмотрелись на смерть больше, чем за всю свою жизнь до этого?

Ответ пришёл быстро: нет. Не сегодня. Не для них.

Тварь прыгнула. Я шагнул навстречу — не отбросить снова, а войти в удар, как входят в чужой ритм, — поймал переднюю лапу двумя пальцами у самого запястья и остановил её так же легко, как когда-то в баре останавливал арбалетные болты. Когти прошли в паре сантиметров от моей щеки. Тварь взревела мне в лицо жарким, гнилостным дыханием, и я почувствовал, как капля её слюны, шипя, прожгла крохотную дыру в рукаве.

— Хватка Безмолвия, — сказал я тихо, почти по-доброму, и сжал пальцы.

Заклинание не рвало плоть и не ломало кости с треском, который слышали бы дети позади меня. Оно просто мягко, изнутри, схватило все двигательные каналы твари одновременно и остановило их — как останавливают закипевшую воду, убрав огонь. Тварь замерла посреди прыжка, зависнув в воздухе на долю секунды в нелепой, почти смешной позе, а потом медленно, беззвучно осела на камень, парализованная, всё ещё дышащая, всё ещё живая — просто больше не способная пошевелиться.

Тишина. Даже ветер как будто примолк.

— Она... умерла? — прошептала одна из девочек.

— Нет, — сказал я, оборачиваясь к ним, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без того рваного края, который всё ещё жил во мне после города. — Просто уснула. По-настоящему уснула, никаких фокусов.

Я не хотел, чтобы это увидели. Не хотел, чтобы последним, что они запомнят из первого дня в моём мире, было чьё-то распластанное тело.

Я протянул руку в сторону твари, и пространство под ней тонко, аккуратно, будто ножом по ткани, надрезалось — Клин Разлома, техника, которую я оттачивал ещё когда учился не убивать, а просто убирать проблему с глаз. Прореха расползлась в узкий вертикальный шов, тварь провалилась в него целиком, и шов сомкнулся следом, унеся её на другой край моего мира — туда, где горы, реки и добыча были достаточно щедры, чтобы конкретно этот патриарх больше никогда не вспомнил про людей на этом склоне.

— Она жива, — повторил я, подходя к малышке на земле и осторожно поднимая её на руки. Она вцепилась в мой воротник обеими руками и не отпускала. — Просто теперь очень, очень далеко.

— Ты мог её убить, — тихо сказала Лира. Не вопрос. Утверждение.

— Мог, — согласился я. — Не при вас.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я не смог понять, что в нём было больше — облегчения или чего-то похожего на узнавание: она, кажется, впервые за эти дни увидела не бога и не безумца, а кого-то, кто всё ещё выбирает, каким быть, даже когда мог бы не выбирать вовсе.

Дальше до ворот замка мы дошли без происшествий. Руны на стенах вспыхнули, узнавая мою кровь, и тяжёлые каменные створки разошлись сами, впуская внутрь тепло, которого этот двор не видел миллион лет.

Я развёл их по комнатам — благо замок, выстроенный когда-то для одного одинокого мальчишки и его избалованного сына, оказался нелепо, почти издевательски просторным для пятнадцати девочек. Показал, где вода, где еда появится сама стоит только пожелать вслух, объяснил барьер уже как следует, на этот раз не забыв ни слова.

Когда последняя дверь закрылась, а самая маленькая наконец заснула, всё ещё сжимая в кулаке край моего рукава, который пришлось осторожно высвобождать, я вышел на балкон — тот самый, с которого когда-то Эльдрас кричал мне в спину, что я слабак.

Здесь снова было тихо. Но эта тишина была другой. Обжитой.

Я не мог остаться в ней надолго.

Где-то там, в другом мире, город всё ещё лежал мёртвым под верёвочным небом, а владыка демонов, кем бы он ни был, всё ещё не знал, что снял с весов его зерна кое-кто, кого не стоило будить.

Я поднял руку. Разлом раскрылся передо мной тихо, привычно, без грубости — путь назад, в мир, где меня всё ещё ждали неоплаченные счета.

— Я вернусь, — сказал я в пустоту балкона, зная, что никто не слышит, но всё равно нуждаясь сказать это вслух. — Всем вам. Обещаю.

И шагнул обратно в мир, который я поклялся выжечь дотла ради пятнадцати детей и двух повешенных, которые звали меня сыном.

Я вышел из разлома в тот же переулок, откуда уходил, и мир встретил меня той же тишиной, что и три дня назад — только теперь в ней не было ни одной живой души, которую можно было бы спутать с мёртвой. Иллюзия держалась ещё крепко: где-то за углом кашлял кузнец, которого я лично закапывал в общей могиле накануне, торговка орехами снова разворачивала свой прилавок, которого физически больше не существовало. Я прошёл сквозь неё, не оборачиваясь. Мне не нужно было больше её жалеть. Мне нужно было её читать.

Я поднялся над городом — не высоко, ровно настолько, чтобы видеть его целиком, — и раскрыл Очи Изначального Источника на всю глубину, которую позволял себе редко: не как оружие, а как скальпель.

Город вспыхнул подо мной сетью нитей. Тысячи, десятки тысяч — обрывки быта, следы обычной маны, которую любой город копит годами: печные обереги, детские амулеты на удачу, рыночные заклятья свежести на прилавках. Всё это лежало под слоем чего-то другого — тонкого, ровного, почти незаметного, как плёнка масла на воде. Проклятие.

Я опустился ниже, к центру площади, туда, где ещё три дня назад лежали в муке хлеб и девочка. Здесь плёнка была плотнее всего — исток.

Я протянул руку и позволил себе то, чего избегал в первую бешеную ночь: не рвать нить, а идти по ней. Медленно. Аккуратно. Так, как когда-то держал прутик над камнем в первую свою ночь в этом мироздании — идеальный покой, ноль эмоций, чистый расчёт, потому что любая дрожь здесь могла оборвать след так же легко, как рвётся паутина от неосторожного вздоха.

Нить шла вглубь — не в землю, не в небо, а в саму структуру заклинания, как шов, спрятанный под подкладкой дорогого плаща. Я всё глубже погружал сознание в архитектуру проклятия, слой за слоем: воля, форма, канал, источник.

И на самом дне, там, где полагалось быть просто подписью автора — грубым, узнаваемым росчерком демонической силы, — я нашёл два слоя.

Первый был ожидаемым: чужая, незнакомая мана, тяжёлая, с горьковатым, сернистым привкусом, какой бывает у всего, что рождено по ту сторону планов. Кто-то действительно наложил это заклятие своей рукой, своей волей, своим ядром. Некто настоящий, живой, стоящий сейчас где-то на этом же континенте.

Но под этим слоем, глубже, туже, как стальной трос под шёлковой лентой, лежал второй.

Я застыл.

Я знаю этот узор так, как знают собственный почерк. Плотность, геометрия, сама архитектура воли — я вырезал такие узоры на ядрах десятки тысяч лет назад, когда учил щепку своей силы становиться отдельным существом. Этот узор не был идентичен моему — время и расстояние сточили края, — но он был безошибочно, до тошноты узнаваем. Как узнают лицо родственника даже спустя века, даже изменённое, даже искажённое ненавистью.

Мой концепт. Мой отпечаток. Чей-то, сделанный из меня.

Я отдёрнул сознание от нити так резко, что у меня на миг заложило слух собственной кровью.

«Нет. Не может быть. Не он».

Я держал этот вопрос в себе три дня назад: что если третий узел завязал я сам. Ответ тогда был — нет, не я. Я вздохнул с облегчением, слишком поспешным, слишком детским для существа, которое должно было помнить арифметику до конца.

Потому что если не я — то кто ещё в бесконечной, необъятной вселенной несёт мой узор в собственном ядре?

Только один.

Эльдрас.

Имя пришло не как воспоминание — оно пришло как удар под рёбра, который я не почувствовал физически, но моё тело всё равно среагировало: колени на секунду ослабли, а в горле встал ком той самой, забытой ярости, что взорвалась в зале много миллионов лет назад, когда я услышал «ты просто выкинул обноски своего паршивого ядра».

Я думал, что закрыл эту дверь тогда же, на мраморном полу, под собственной кровью и его воплями. Я думал, что оставил его в темноте нижних планов зализывать то, что от него осталось, — сломленного, но живого, потому что я, при всей своей ярости, не убил его. Не смог. Или не захотел. Я так и не признался себе, какое из двух было правдой.

Я недооценил его. Или переоценил свою собственную жестокость в тот день.

Пока я миллионы лет вырезал звёзды и перерождал плоть, пока строил замки и договаривался с богами, он, оказывается, не сидел в темноте, зализывая раны. Он строил своё. И, судя по глубине и уверенности этого узора — построил немало.

Я закрыл глаза и заставил дыхание выровняться — не потому что хотел спокойствия, а потому что знал: если сейчас распахнуть Врата настежь прямо здесь, над мёртвым городом, от континента может не остаться и пепла на память.

«Хорошо, — сказал я себе, вслух, тихо, одними губами. — По порядку. Сначала — тот, кто держал верёвку своей рукой».

Второй слой, чужая демоническая подпись, вёл дальше — на юго-восток, за горную гряду, туда, где, если верить рыночным объявлениям о наградах за головы культистов, тянулась граница трёхсотлетней войны.

Я знал, что должен пойти сначала туда. Не к Эльдрасу — ещё нет. Эльдрас был не здесь, его подпись лежала внутри проклятия слишком старой, слишком удалённой, как эхо приказа, отданного за тысячи миль. А вот тот, кто исполнил приказ собственными руками, — тот был близко. Достижимо близко.

Я развернул след, как разворачивают свиток, и пошёл вдоль него, не касаясь земли.

Граница войны выглядела не так, как я себе представлял по слухам в тавернах и объявлениям на досках. Не сплошная стена огня и клинков — скорее долгая, изнурённая рана на теле континента: выжженные поля, брошенные деревни с заколоченными окнами, редкие сторожевые башни Священного Союза, чьи гарнизоны смотрели на восток с усталостью людей, которые давно перестали верить, что доживут до перемирия.

Я опустился у одной из таких башен — намеренно, не скрываясь. Впервые за долгое время я не произнёс «Сокрытие». Мне надоело быть тенью в чужих переулках. Пусть видят.

Стража на стене увидела меня раньше, чем я коснулся земли, — белое с золотом, спускающееся с неба без крыльев и без всплеска маны, — и тревожный рог взвыл почти мгновенно.

— Стой! Назовись, или мы открываем огонь! — крикнул сверху голос, пытавшийся звучать твёрдо и не до конца в этом преуспевший.

— Я не с той стороны фронта, — ответил я, не повышая голоса, зная, что он всё равно донесётся идеально ясно. — Мне нужно пройти. Не вам мешать, не с вами воевать.

— Никто не проходит без досмотра и печати! — та же тревога, но теперь ещё и упрямство, отчаянное, солдатское. — Даже святые из столицы!

Я поднял взгляд на башню. На самом верху, у бойницы, стоял немолодой капитан с сединой на висках и лицом человека, который слишком много лет считал, сколько его людей вернётся с патруля, и слишком часто получал неверный ответ.

— Капитан, — сказал я мягче. — Я ищу того, кто отдал приказ уничтожить один город на этой стороне границы три дня назад. Целиком. До последнего дыхания. Ваша война меня не касается. Меня касается только он.

Тишина на стене стала другой — не подозрительной, а звенящей, как та, что бывает после названного вслух самого страшного слова этого фронта.

— Какой город? — тихо спросил капитан, перегнувшись через край.

Я назвал.

Кто-то из солдат на стене издал сдавленный звук — не крик, скорее выдох, будто из него разом вышел весь воздух. Я понял: весть уже дошла сюда, обросла слухами и цифрами, стала статистикой в сводках, но капитан явно не думал, что причина этой статистики когда-нибудь спустится к его башне с неба и попросит пропуск.

— Вы… из тех, кто выжил? — спросил он осторожно.

— Я из тех, кто хоронил, — ответил я. — И из тех, кто теперь идёт спрашивать за это лично.

Капитан долго молчал, глядя на меня сверху — не так, как смотрят на подозрительного путника, а так, как смотрят на то, о чём потом будут рассказывать внукам, если внуки будут у кого выжить.

— Мы триста лет пытаемся пробить эту границу армиями, — сказал он наконец. — Пропускной чертёж покажу лично. Но должен предупредить: за этим хребтом — не разведанная земля. Там правит Забрект Костогрыз, третий по силе среди демонических владык этого фронта. Мы теряли целые полки, просто пытаясь узнать очертания его крепости.

— Я не полк, — сказал я.

Капитан снова помолчал, потом коротко, устало усмехнулся — той усмешкой, которая появляется у людей, слишком долго живущих на войне, когда они видят что-то, что наконец не укладывается в привычную арифметику потерь.

— Нет, — согласился он. — Не похоже, что вы полк.

Он махнул рукой страже, и решётка на воротах со скрипом поползла вверх — древняя, ржавая, поднятая, кажется, впервые за многие месяцы для кого-то, идущего не прочь от фронта, а прямо в его сердце.

— Именем Священного Союза я не могу вас остановить и не могу вам помочь, — сказал капитан, когда я проходил под аркой. — Но если вы правда идёте туда, куда я думаю, — сделайте нам одолжение. Заберите с собой хоть немного этой войны, когда вернётесь.

— Я заберу больше, чем немного, — ответил я, не оборачиваясь. — Я заберу того, кто её начал.

Земля за хребтом дышала иначе. Плотнее, темнее, будто сама почва впитала слишком много крови за три столетия и теперь выдыхала её обратно тонким сернистым маревом. Деревья здесь росли скрюченными, к земле — не от ветра, а от многолетней привычки прятаться. Небо было тем же небом, но свет проходил через него неохотно, будто фильтруясь через что-то невидимое, вязкое.

Я шёл не скрываясь, и мир вокруг реагировал на это так, как реагирует лес на приближение существа, стоящего значительно выше в цепочке хищников: не паникой, а тишиной. Птицы, если их можно было так назвать — крупные, кожистокрылые, с человеческими на первый взгляд лицами, — умолкали при виде меня и уходили в сторону широкими, нервными кругами. Мелкое зверьё зарывалось глубже в нору.

Я не спешил. Спешка сейчас была бы ошибкой — не потому что мне не хватило бы сил на скорость, а потому что каждый лишний час пути был часом, в течение которого я мог держать себя на грани, а не за ней.

Я использовал этот путь, чтобы думать, а не только идти.

«Эльдрас узнал обо мне», — эта мысль возвращалась снова и снова, как заноза, которую я не мог не трогать языком. Как? Я скрывал своё присутствие тщательно — «Сокрытие» держало ауру, давление сущности, даже само моё магическое эхо в узде. Обычный маг, обычный бог этого мира не заметил бы меня, даже стоя рядом.

Но Эльдрас не был обычным. Он был сделан из меня. И, возможно, — эта мысль была самой неприятной из всех, — возможно, никакая маскировка не способна была скрыть меня именно от него, потому что он не искал бы меня органами чувств. Он почувствовал бы отсутствие себя в правильном месте пространства. Ту самую пустоту, которую оставляет присутствие второй половины расколотого зеркала.

Отец чувствует сына даже сквозь стены. Даже когда сын давно перестал считать его отцом.

Я усмехнулся — коротко, горько, без единой капли веселья.

«Значит, вот кого он послал за мной. Не воина. Не убийцу. Приказ, исполненный чужими руками, чужой болью, чужим страхом смерти. Трусливо. Как тогда, в спину, тайным ударом на балконе».

Только на этот раз удар получился куда точнее.

К закату второго дня пути — время в этих землях текло странно, тяжело, будто сама местность старалась удержать путника подольше, — впереди, за грядой обугленных холмов, я увидел это.

Крепость Забректа Костогрыза не была замком в привычном смысле. Это было нечто, выросшее из земли, а не построенное на ней: чёрные, изогнутые, будто оплавленные шпили, срастающиеся друг с другом на разных высотах, соединённые мостами из чего-то похожего на застывшую смолу, испещрённую пульсирующими алыми венами маны. Над крепостью висел собственный, локальный сумрак — не ночь, а просто отсутствие желания у света задерживаться здесь надолго.

Я остановился на вершине холма и позволил себе одну последнюю секунду тишины перед тем, как мир снова станет громким.

«Хорошо, — подумал я, и голос внутри был почти спокоен, почти таким, каким я помнил себя до города, до верёвок, до трёх узлов. — Ты первый в очереди. Он — следующий. Но ты — первый».

Я шагнул вперёд, вниз по склону, к воротам, которые не были заперты — то ли по самонадеянности хозяина, то ли потому, что в этих краях никто и никогда не подходил к ним настолько близко, чтобы запирать имело смысл.

Стражи на стенах — высокие, костлявые фигуры с крыльями, похожими на изодранные паруса, — заметили меня одновременно, все разом, как чувствуют опасность стая. Кто-то протрубил тревогу, низкую, вибрирующую, совсем не похожую на человеческий рог с башни Священного Союза.

Я не остановился.

— Скажите своему владыке, — произнёс я, не повышая голоса, зная, что мана донесёт каждое слово до самого дальнего шпиля крепости, — что к нему пришёл гость. Скажите, что гостя зовут Кёка. И скажите, что он уже знает, за что пришёл.

Тревожный вой на стенах на мгновение стих — а потом взорвался с новой, панической силой.

Кажется, имя здесь уже было известно.

Ворота крепости — не те, наружные, а вторые, чёрные, с решёткой из переплетённых костей, слишком крупных, чтобы принадлежать хоть одному известному мне виду, — разошлись сами, без скрипа, без команды стражи. Будто крепость сама решила меня впустить, устав ждать, пока это сделают её жители.

Внутри было тише, чем я ожидал. Не безлюдно — я чувствовал десятки, сотни присутствий за стенами, в башнях, под землёй, — а именно тихо, той особой тишиной, которая бывает, когда все разом затаили дыхание. Коридоры были высечены не резцом, а будто выращены: стены изгибались органически, как рёбра исполина, а факелы, чадящие тёмно-фиолетовым пламенем, освещали фрески, на которых демоны в боевом облачении несли что-то похожее на знамёна поверженных королевств.

Я шёл по центральному проходу, и стражи, встречавшиеся мне на пути, не нападали. Они расступались — торопливо, с плохо скрываемым ужасом, вжимаясь в стены, будто я нёс с собой что-то заразное. Кто-то из них шептал за моей спиной слова, которых я не разбирал, но интонацию узнал сразу: молитву. Не мне. Против меня.

Тронный зал открылся передо мной без предупреждения — просто коридор закончился, и стены разошлись в стороны, обнажая пространство такой высоты, что потолок терялся в собственной, рукотворной темноте.

На троне из сросшихся, оплавленных костей сидел он.

Кхаддрон Отрекшийся не был чудовищем в том смысле, в каком я готовился его увидеть. Не гора мышц и клыков, не карикатура на демоническую мощь. Высокий, худой, с кожей цвета остывшего пепла, покрытой сетью тонких, светящихся алым трещин, будто изнутри его когда-то раскололи и небрежно склеили заново. Рога, спускающиеся вдоль черепа назад, были не грозными, а обломанными — старая рана, давно заросшая, но не скрытая. Глаза — два колодца чёрного стекла без зрачка — смотрели на меня с выражением, которое я меньше всего ожидал увидеть на лице существа, только что уничтожившего целый город.

Усталость. Глубокая, застарелая, почти человеческая усталость.

— Ты пришёл, — сказал он. Голос его был низким, скрежещущим, но лишённым той театральной злобы, которую я привык слышать от демонов в дешёвых легендах, что мне доводилось читать в чужих гримуарах. — Быстрее, чем я думал. Я ждал тебя через неделю. Может, через две.

— Ты ждал меня, — повторил я, останавливаясь в десяти шагах от трона. Голос мой был ровным. Слишком ровным. Я слышал, как эта ровность потрескивает внутри, как тонкий лёд под тяжёлым шагом. — Значит, знал, что я приду.

— Знал, — Кхаддрон не отвёл взгляда. — С той секунды, как отдал приказ, я знал, что рано или поздно на пороге этого зала будет стоять кто-то, чьё лицо я никогда не видел, и что этот кто-то будет вправе убить меня на месте. Я приготовился к этому дню сразу же, как исполнил его волю.

— Его, — сказал я тихо.

Кхаддрон медленно поднялся с трона. Движение было тяжёлым, неохотным, будто каждый сустав в его теле возражал против того, чтобы вставать навстречу собственной смерти.

— Ты уже знаешь имя, — сказал он. — Иначе твоё лицо не выглядело бы так, как выглядит сейчас.

Я не спрашивал, как выглядит моё лицо. Я не хотел знать.

— Эльдрас, — сказал я, и произнесение имени вслух в этом зале прозвучало почти как заклинание — тяжёлым, весомым, будто сам воздух содрогнулся, услышав его.

Кхаддрон закрыл глаза. Не от страха — от чего-то более похожего на облегчение, как закрывает глаза человек, которому наконец не нужно нести груз в одиночку.

— Значит, ты действительно его отец, — сказал он. — Он никогда не говорил этого прямо, но упоминал. Существо, из чьей крови он был сотворён. Существо, которое, по его словам, однажды «разберётся с ним, если узнает, где он прячется». Я думал, это была бравада. Легенда, которую он рассказывал себе, чтобы объяснить собственный страх.

— Не легенда, — сказал я.

— Вижу, — Кхаддрон открыл глаза. — Что ж. Тогда позволь мне сказать то, что я хотел сказать с той самой минуты, как отдал приказ, — прежде, чем ты решишь, стоит ли мне вообще позволять договорить.

Я молчал. Молчание было единственным, что я мог дать ему прямо сейчас, — потому что если бы я открыл рот, то не был уверен, что оттуда вышли бы слова, а не что-то куда более разрушительное.

— Три недели назад, — начал Кхаддрон, — в этот зал вошёл он. Не через ворота. Не через портал, о котором предупреждают стражи. Он просто оказался здесь, будто пространство между его троном и моим не имело значения. Ты, наверное, знаешь, каково это.

Я знал. Я вспомнил свой первый выход в открытое пространство собственного мира, когда расстояние переставало быть преградой.

— Он назвал себя Владыкой Демонических Государств, — продолжал Кхаддрон. — Не одного государства. Нескольких. В нескольких мирах сразу. Я слышал легенды о таком масштабе власти, но никогда не видел его лично — до той ночи. Он сказал, что почувствовал в этом мире всплеск маны, который не должен был существовать. Он сказал одно слово: «отец». И приказал мне убить один город — целиком, без единого выжившего среди взрослых, — оставив только тех, кто мог бы «пригодиться» демонической армии. Пятнадцать несовершеннолетних, нетронутых. Именно такую формулировку он использовал. Как будто оформлял заказ на скот.

Я почувствовал, как что-то внутри меня начало натягиваться, туго, до предела, и заставил себя дышать медленнее.

— Я отказался, — сказал Кхаддрон. — Один раз. Только один. Он не стал спорить, не стал угрожать словами. Он просто взял мою руку — вот эту, — Кхаддрон поднял левую ладонь, и я увидел, что она была не такой, как правая: пепельно-серая кожа на ней была мертвенно застывшей, лишённой даже тех светящихся трещин, что покрывали остальное тело, будто из этой руки выкачали саму суть демонической природы. — И стёр с неё всё, чем я являюсь. Не боль. Не рану. Он стёр саму мою сущность из этой конечности, как стирают неудачный набросок мелом с доски. Он сказал, что то же самое сделает с моим ядром, с моей столицей, с каждым демоном, что мне присягнул, если я откажусь снова. И я поверил ему. Потому что видел, как легко он это сделал. Без усилия. Между делом.

Я стоял неподвижно, и в груди у меня боролись два огня одновременно — один требовал сострадания, второй требовал крови, — и я не знал, какой из них старше, какой из них честнее.

— Это не оправдание, — тихо сказал Кхаддрон, будто прочитав мои мысли. — Я не пытаюсь тебя разубедить. Я убил город. Своей волей, своими руками, в конце концов — своим страхом. Я мог отказаться дважды. Я мог позволить ему стереть меня целиком и надеяться, что кто-то другой не найдёт в себе моей трусости. Вместо этого я выбрал жить и заставил жить тысячи умереть вместо меня. Я знаю цену этому выбору. Я ждал тебя, чтобы её заплатить.

— Ты знал, что я приду, — повторил я, и голос мой впервые за весь разговор дрогнул, — и всё равно сделал это.

— Да, — Кхаддрон не отвёл взгляда. — Потому что между «я умру точно сегодня от руки существа, которое я видел своими глазами» и «возможно, однажды придёт кто-то другой и я умру тогда» — большинство выбирает второе. Я не большинство горжусь этим. Я просто не был готов умирать в ту ночь. Это правда. Мерзкая, трусливая, но правда.

Что-то в этой честности — в том, как он не пытался ни разжалобить меня, ни оправдаться до конца, а просто выкладывал факты, как выкладывают на стол улики против самого себя, — должно было остудить пламя во мне. Отчасти остудило.

Но не погасило.

— Ты убил мою мать, — сказал я, и голос мой прозвучал так тихо, что эхо зала едва его подхватило. — Моего отца. Не Эльдрасова кровью, не Эльдрасовой рукой. Твоей. Ты стоял в том доме. Ты вязал тот узел.

— Да, — Кхаддрон не отступил ни на шаг. — Стоял. Вязал.

— Тогда мне жаль, — сказал я, — что причина оказалась достаточно понятной, чтобы я мог тебя понять. Мне было бы легче, если бы ты был просто чудовищем.

— Мне тоже, — тихо ответил Кхаддрон. — Мне тоже было бы легче.

Тишина между нами стала абсолютной, невыносимой, натянутой, как тетива за секунду до выстрела.

— Я не прошу пощады, — сказал он наконец. — Я прошу об одном. Если ты решишь, что моя смерть — справедливая цена, — дерись со мной как с равным, а не сотри с доски, как он стёр мою руку. Я хочу, чтобы это был бой, а не казнь. Хотя бы это.

Я смотрел на него долго. Слишком долго для существа, у которого не осталось ни капли терпения.

«Он не единственный виновный, — сказал голос внутри меня, тот самый холодный, расчётливый голос, что когда-то держал Зону Точности над камнем и веткой. — Настоящий виновный далеко. Настоящий виновный ждёт, зная, что ты придёшь именно сюда, а не к нему».

Но второй голос, тот, что помнил три узла и запах хлеба, что зачерствел в руках Лиры, был громче.

«Он мог отказаться дважды и не отказался. Он выбрал тысячи чужих жизней вместо одной своей. Пусть у него была причина. У всех есть причина. Причина — не индульгенция».

Я не мог решить, какой голос прав. Возможно, оба были правы одновременно, и именно это делало решение невозможным без боли в любом случае.

— Хорошо, — сказал я наконец, и мой голос, когда я снова заговорил, был уже другим — не тем ровным, потрескивающим льдом, а голосом, за которым стояло настоящее, открытое пламя. — Бой. Не казнь.

Кхаддрон коротко склонил голову — не в поклоне, а в благодарности.

— Тогда я должен предупредить тебя ещё об одном, — сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то похожее на страх — не передо мной, а перед тем, что он собирался сказать. — Прежде чем уйти, он вложил в меня часть своей силы. Не подарок. Клеймо. Он сказал, что хочет посмотреть, сколько я продержусь против тебя, прежде чем сломаюсь во второй раз. Ему любопытно, отец. Ему было любопытно куда больше, чем жестоко.

Земля под ногами Кхаддрона задрожала — не от моей силы, а от его собственной, вспыхнувшей внезапно, тяжело, чужеродно: алые трещины по всему его телу налились ярче, а над его плечами начали разворачиваться контуры чего-то огромного, костяного, похожего на скелет исполинского зверя, надетый поверх его собственного тела, как броня.

— Не сдерживайся полностью, — сказал Кхаддрон, и его голос теперь гудел с двойным, наложенным эхом чужой мощи. — Иначе я умру, так и не узнав, стоила ли моя трусость хоть чего-то.

Я почувствовал, как последние остатки холодного расчёта во мне уступают место чему-то куда более древнему — ярости, которая помнила запах верёвки и вкус собственной крови на мраморном полу много миллионов лет назад.

Но я помнил и другое.

Я помнил гигантский, дымящийся кратер на месте трёх работорговцев. Я помнил, как одним неосторожным всплеском стёр половину леса ещё подростком. Я помнил, что теперь, спустя миллионы лет, спустя тысячи циклов перерождения, спустя Врата Бездны, моя ярость была не силой одного мальчишки — она была силой, способной стереть с карты целый континент одним необдуманным вздохом.

Один город уже умер из-за чужой злости.

Я не позволю умереть ещё одному — из-за своей.

— Тогда покажи мне, — сказал я, поднимая руку, — на что тебя хватит с чужой силой в груди.

Кхаддрон взревел — не от боли, а будто выпуская что-то, что копилось в нём три недели, — и первым бросился в атаку.

Костяной скелет-надстройка над его телом дёрнулся вперёд, и десяток исполинских рёбер, оторвавшись от общей структуры, метнулись в мою сторону, как копья, пущенные невидимой катапультой.

Я не стал уклоняться от всех. Три пропустил намеренно, позволив им пройти в опасной близости от плеча, — не потому что не мог их остановить, а потому что хотел почувствовать вес его силы вблизи, прежде чем решать, сколько своей выпускать в ответ. Остальные семь я отвёл коротким, точным жестом ладони — «Точечное Пресечение», техника, рождённая ещё в первые века моего изгнания, когда я учился бить не с размаху, а именно туда, где нужно.

Рёбра, отклонённые в сторону, врезались в дальнюю стену зала с грохотом, обрушившим часть фрески с демонами и знамёнами.

Кхаддрон не остановился. Он рванулся вперёд — быстрее, чем позволяло его пепельное, худое тело, быстрее, чем должна была позволять любая известная мне демоническая анатомия, — и я понял, что чужая сила, вложенная в него Эльдрасом, не просто добавила мощи. Она переписала саму скорость его существования, будто одолжила ему на время частицу той же плотности бытия, которой обладал я сам.

Его когти, удлинившиеся, костяные, полыхающие алым, прошли в считаных сантиметрах от моего горла.

Впервые за очень долгое время я почувствовал, что должен был среагировать чуть раньше, чем среагировал.

— Хорошо, — сказал я вслух, отступая на полшага и чувствуя, как по коже пробегает что-то похожее на азарт, давно забытый, погребённый под миллионами лет уверенности в собственной неуязвимости. — Значит, всё-таки бой. Не просто формальность.

Кхаддрон, тяжело дыша, оскалился — не яростно, а почти горько.

— Он хотел, чтобы это было интересно, — прохрипел демон. — Кажется, ему это удалось.

Я выдохнул — медленно, ровно, отпуская первую волну ярости в тот самый узкий, выверенный канал контроля, который я оттачивал не одну сотню тысяч лет.

«Зона Точности, — напомнил я себе. — Не Бездна. Ещё не Бездна. Здесь не должно быть Бездны».

И бой начался по-настоящему.

Первый настоящий обмен ударами длился меньше секунды и разнёс половину тронного зала.

Кхаддрон ударил снизу вверх — костяное лезвие, выросшее прямо из предплечья, целило мне под рёбра с той скоростью, что не оставляла обычному существу времени даже на мысль об уклонении. Я отвёл удар вскользь, не блоком, а направлением — коснулся лезвия двумя пальцами и просто изменил угол его движения на три градуса, ровно настолько, чтобы оно прошло мимо и вонзилось в трон за моей спиной, расколов его надвое.

Три градуса. Я мог сместить его на все сто восемьдесят. Я мог остановить руку целиком, вывернуть кость наружу, разбить её на осколки одной мыслью. Я выбрал три градуса, потому что три градуса не убивали.

Кхаддрон почувствовал это — не мысль, а сам факт сдержанности, — и в его чёрных, беззрачковых глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование.

— Ты сдерживаешься, — прорычал он, вырывая лезвие из обломков трона резким рывком.

— Да, — подтвердил я.

— Не надо, — он снова бросился вперёд, и на этот раз атака шла не одной рукой, а сразу тремя направлениями: лезвие, костяной хлыст, вырвавшийся из позвоночника, и волна алой, обжигающей энергии, выплеснутая прямо изо рта, как рёв, обретший форму.

Я ушёл в сторону от волны — она прошла мимо, ударила в дальнюю стену зала и прогрызла в камне дымящуюся яму глубиной в человеческий рост, — перехватил хлыст свободной рукой, обмотав его вокруг запястья одним движением, и той же рукой, не разрывая контакта, послал короткий, направленный импульс через кость хлыста прямо в плечевой сустав Кхаддрона.

Игла Безмолвия. Техника, которую я придумал ещё во времена, когда учился обездвиживать без крови: тонкий, как игольное ушко, поток силы, проходящий сквозь кость и сухожилие, замыкающий на миг нервный узел без единой открытой раны.

Кхаддрон охнул, его правая рука на секунду онемела и обвисла, но он тут же, зарычав от боли, впечатал в пол левую ладонь — ту самую, мёртвую, стёртую Эльдрасом, — и из неё, вопреки логике, вопреки самой природе увечья, выплеснулась новая волна чужой, наложенной силы.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он, вновь надвигаясь, теперь уже с обеих сторон окружённый плывущими в воздухе костяными обломками, каждый из которых начинал мелко вибрировать, будто готовясь сорваться в мою сторону одновременно. — Я не прошу тебя щадить меня. Я прошу тебя драться настоящим. Иначе всё это, — он обвёл рукой разрушенный зал, — просто ещё одна вежливая казнь. Просто дольше первой.

— Ты хочешь умереть, — сказал я, не как вопрос — как диагноз.

Кхаддрон замер на долю секунды, и обломки вокруг него дрогнули, потеряв синхронность.

— Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы это было честно. Чтобы если я умру, то не потому, что был слишком слаб для милосердия отца, а потому, что был слишком слаб перед сыном, которого этот отец предал первым. Есть разница.

Разница была. Я это чувствовал, но не мог облечь в слова прямо посреди боя, поэтому просто не ответил — вместо ответа шагнул вперёд сам, впервые за весь поединок беря на себя инициативу атаки.

Зона Точности раскрылась вокруг меня — тот самый идеальный, ледяной покой, который я держал ещё над веткой и камнем в первую ночь своего изгнания, только теперь растянутый на пространство в добрых тридцать метров: каждый обломок кости, каждое движение воздуха, каждый удар сердца Кхаддрона я видел одновременно, как будто время вокруг него замедлилось, а вокруг меня — нет.

Я не убивал. Я именно дрался — впервые за миллионы лет по-настоящему, не casually подавляя противника, а действительно считывая, парируя, атакуя в ответ с расчётом, а не с превосходством. Каждый костяной обломок, летевший в меня, я отбивал точным касанием, каждый удар когтей встречал коротким, выверенным блоком предплечья, каждую алую волну энергии рассекал ребром ладони, как рассекают воду.

Зал вокруг нас продолжал рушиться. Колонны падали. Фрески с демоническими армиями обваливались вместе со штукатуркой. Где-то за стенами я слышал панические крики стражи, эвакуирующей внутренние помещения крепости.

«Хорошо, — подумал я, отбивая очередной удар и делая шаг назад, к разрушенному проёму, ведущему на внешнюю галерею. — Не здесь. Не там, где под нами живые».

— За мной, — крикнул я Кхаддрону, разворачиваясь и прыгая в проём, наружу, в открытое пространство над крепостью. — Здесь под нами твои же люди.

Кхаддрон на секунду замер — я увидел, как что-то дрогнуло в его лице, что-то похожее на удивление, — а затем последовал за мной без единого слова.

Небо над крепостью Кхаддрона было тяжёлым, багровым, будто вечно застывшим на грани заката. Мы оба зависли в воздухе — я без всякого видимого усилия, он на костяных крыльях, вырвавшихся из спины в дополнение к прежней броне, — и продолжили там, где остановились, но теперь без риска обрушить что-то на головы тех, кто был ни при чём.

— Ты заботишься даже о моих подданных, — сказал Кхаддрон, тяжело дыша между ударами. — После того, что я сделал с твоими.

— Твои подданные не вязали узел, — ответил я, отбивая его лезвие и посылая ответный удар — прямой, короткий тычок открытой ладонью, вложенный ровно настолько, чтобы отбросить его на десяток метров, не причиняя увечья. — Я не мщу за твои преступления тем, кто их не совершал. Я не Эльдрас.

Имя, произнесённое вслух посреди боя, будто впрыснуло в мою кровь что-то раскалённое. Я почувствовал, как контроль, который я держал так тщательно, качнулся — на долю секунды, не больше, — и в этот момент Кхаддрон, оказывается, ждавший именно такой трещины, рванулся вперёд с удвоенной, почти отчаянной скоростью.

Его когти прошли по моему предплечью — впервые за бой оставив настоящий, кровоточащий след.

Я посмотрел на рану. Не на боль — боли почти не было, — а на кровь, стекающую по руке, тёмно-золотую, светящуюся изнутри собственной маной. Я не помнил, когда в последний раз видел собственную кровь снаружи тела.

— Вот, — выдохнул Кхаддрон, отступая, тяжело дыша, но с чем-то похожим на мрачное удовлетворение на лице. — Вот это было настоящим.

Что-то в этом моменте — не боль, а сам факт того, что кто-то смог, что я позволил себе быть достаточно человеком, чтобы быть уязвимым, — заставило меня рассмеяться. Коротко, сухо, почти без веселья, но искренне.

— Неплохо, — сказал я. — Для того, кто держится на одолженной силе.

— Одолженная сила — тоже сила, — парировал Кхаддрон, и в следующую секунду его хвост, костяной, длинный, увенчанный шипастым навершием, метнулся снизу, целясь мне в колено.

Я не стал уклоняться. Вместо этого сделал шаг навстречу, поймал древко хвоста ладонью в паре сантиметров от навершия и, используя его собственную инерцию, дёрнул на себя — не резко, не с целью сломать, а с точным расчётом на равновесие.

Кхаддрон, потеряв опору в воздухе, дёрнулся вперёд, и я, воспользовавшись открывшейся долей секунды, положил ладонь ему на грудь.

Не удар. Прикосновение.

Ощущение шло сквозь кожу, сквозь кость, прямо к тому месту, где билось его демоническое ядро — и там, в самой сердцевине, я почувствовал его. Клеймо Эльдраса. Не просто дар силы, а нечто вроде крючка, вживлённого в саму суть демона, тонкая, почти невидимая нить, тянущаяся куда-то далеко, за пределы этого мира, за пределы даже моего понимания расстояний.

Эльдрас не просто одолжил ему силу. Он оставил в нём канал наблюдения.

Он смотрит. Прямо сейчас. Его глазами.

Я замер — не от страха, а от внезапной, острой, почти животной ярости при мысли о том, что за этим моментом, за этой раной на моей руке, за этим боем, где я честно пытался быть справедливым, кто-то наблюдает издалека, забавляясь, как забавляются, наблюдая за дракой двух собак, которых сам стравил.

— Он смотрит, — сказал я вслух, и голос мой впервые за бой прозвучал не ровно, а с настоящей, неприкрытой злостью.

Кхаддрон, всё ещё в моей хватке, вздрогнул.

— Смотрит, — подтвердил он тихо. — С самого начала. Через меня. Он всегда так делал — не приходил лично туда, где мог наблюдать чужими глазами. Трусость — это, кажется, семейное.

Последнее слово он произнёс с явным расчётом — я это понял слишком поздно, чтобы удержаться от реакции. «Семейное». Как будто он и Эльдрас были одной семьёй, а я — сторонним наблюдателем чужого родства, ещё одним предателем в длинной цепи предательств.

Что-то внутри меня оборвалось.

Не Бездна — ещё не Бездна, — но что-то, что стояло прямо перед её порогом: ярость настолько чистая, настолько лишённая примесей расчёта, что на мгновение я перестал видеть перед собой Кхаддрона и увидел вместо него ту самую тень в переулке, тень, которую я так и не догнал в ночь пожара, тень, которая, возможно, никогда и не существовала — потому что настоящий виновник всё это время сидел где-то в безопасности и смотрел чужими глазами, как я хороню тех, кого он убил.

Я сжал руку, всё ещё лежащую на груди Кхаддрона, и почувствовал, как мана вокруг меня начала закручиваться в спираль — не контролируемую, не рассчитанную, а ту самую, стихийную, разрушительную форму, которая когда-то стёрла с лица земли половину леса одним неосторожным вздохом подростка.

Пространство вокруг нас начало дрожать. Я услышал, как где-то в глубине сознания открывается дверь, которую я не открывал уже очень, очень давно — дверь к Первым Вратам Бездны, к силе, которая не признавала ни цели, ни меры, ни милосердия, только чистое, абсолютное уничтожение всего, что попадало в радиус её дыхания.

Один город уже умер из-за чужой злости.

Мысль пришла не как расчёт — как крик, вырвавшийся из той самой части меня, что три дня назад считала девочек в темноте, за час до рассвета, снова и снова, за час, за час, за час.

Я не позволю умереть ещё одному — из-за своей.

Я разжал руку.

Спираль вокруг меня дрогнула, замедлилась, начала сворачиваться обратно — медленно, неохотно, как зверь, которого силой оттаскивают от уже почти пойманной добычи, — и я почувствовал, как по вискам, впервые за миллионы лет, стекает что-то похожее на пот.

Кхаддрон, всё ещё в паре метров от меня, смотрел на меня широко раскрытыми, беззрачковыми глазами — и в этом взгляде впервые за весь разговор было не разочарование, не провокация, а что-то похожее на настоящий, неподдельный ужас.

— Что это было? — прошептал он.

— То, чем я стал бы, если бы позволил себе забыть, зачем сюда пришёл, — ответил я, и голос мой дрожал — не от слабости, а от усилия, которое стоило это сдержать.

Мы оба зависли в воздухе, тяжело дыша — я от усилия воли, он от усилия тела, — и на несколько долгих секунд ни один из нас не двигался.

— Ты только что мог стереть половину этого мира, — сказал Кхаддрон наконец, и в его голосе была не благодарность, а что-то более сложное — узнавание. — И не сделал этого. Ради кого?

— Не ради тебя, — честно ответил я. — Ради тех, кто не виноват. Ради тех, кто ни разу не держал верёвку.

Кхаддрон медленно, будто через силу, опустил костяные крылья, позволяя себе снизиться на несколько метров, ближе к разрушенным стенам крепости.

— Тогда добей меня сейчас, — сказал он тихо. — Пока ты ещё можешь сделать это осознанно. Пока это не превратилось в то, чем чуть не стало секунду назад.

Я посмотрел на него — на его усталое, исхлёстанное виной лицо, на мёртвую, стёртую руку, на трещины света, всё ещё пульсирующие чужой, наложенной силой, — и впервые с начала этого разговора не знал, что ответить.

Потому что часть меня — та самая, холодная, справедливая, — действительно хотела закончить это здесь, одним точным, милосердным ударом.

А другая часть, та, что помнила его собственные слова — «есть разница между тем, чтобы умереть от слабости перед отцом, и тем, чтобы умереть от силы сына» — не была уверена, что скорая смерть будет для него милосердием, а не очередным лёгким выходом, каким он уже однажды воспользовался, выбрав чужие жизни вместо своей.

— Нет, — сказал я наконец, и это слово удивило меня самого не меньше, чем его. — Не сейчас. Не так.

Кхаддрон вскинул голову, явно не ожидав такого ответа.

— Ты хочешь, чтобы это было честно, — продолжил я, медленно опускаясь на разрушенную стену крепости, впервые за бой позволяя себе остановиться. — Хорошо. Тогда вот тебе честность, которую ты не просил: убить тебя сейчас, в пылу боя, было бы для меня проще всего. Это закрыло бы вопрос. Ты бы получил свою «честную смерть», а я — ложное чувство, что справедливость восстановлена.

Я покачал головой.

— Но настоящий виновный сидит сейчас где-то далеко, смотрит твоими глазами и наслаждается тем, как двое его жертв убивают друг друга вместо того, чтобы объединиться против него. Я не собираюсь дарить ему это удовольствие.

Кхаддрон медленно опустился рядом со мной на остатки стены — не как враг, а как существо, у которого внезапно кончились силы держать позицию, которую оно себе назначило.

— Что тогда? — спросил он тихо.

— Тогда, — сказал я, глядя на далёкий, обугленный горизонт его земель, — ты будешь жить. Не потому, что прощён. А потому, что твоя смерть сейчас ничего не изменит — кроме того, что развяжет ему руки делать это снова с кем-то другим, кто окажется не таким удачливым, как ты, и не найдёт никого, кто спросит за это лично.

Я повернулся к нему.

— Ты живёшь дальше, Кхаддрон. Но ты живёшь дальше, зная, что я знаю. И зная, что в следующий раз, когда он придёт к тебе с новым приказом, у тебя будет выбор, которого не было в этот раз: ты будешь знать, что есть кто-то, к кому можно бежать, вместо того чтобы вязать верёвку в одиночестве.

Кхаддрон долго молчал, глядя на свою мёртвую, стёртую руку.

— Это не милосердие, — сказал он наконец, тихо. — Это приговор длиной в жизнь.

— Да, — согласился я. — Это тяжелее смерти. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Я живу с таким приговором уже миллион лет.

Ветер над разрушенной крепостью на мгновение стих, будто сам мир взял паузу, чтобы осмыслить то, что только что произошло между нами.

А где-то далеко, я знал это так же ясно, как чувствовал биение собственного сердца, Эльдрас смотрел на это через угасающий, но ещё живой канал в груди Кхаддрона — и, вероятно, впервые за долгое время его забавляла не жестокость, а её отсутствие.

Пусть смотрит.

Следующая встреча будет не через чужие глаза.

Прежде чем уйти, я хотел закончить ещё одно дело.

— Дай мне посмотреть на твоё ядро ещё раз, — сказал я, подходя ближе к Кхаддрону, всё ещё сидевшему на обломках стены. — Я хочу увидеть, что именно он в тебя вложил. Возможно, я смогу вырезать канал, через который он смотрит. Тебе не обязательно жить дальше под его взглядом.

Кхаддрон посмотрел на меня с недоверием — но кивнул, слишком уставший, чтобы спорить с тем, что хотя бы отдалённо походило на заботу.

Я раскрыл Очи Изначального Источника во второй раз за этот день — глубже, чем в первый, потому что теперь мне нужно было не просто прочитать проклятие извне, а войти внутрь чужой сущности, туда, где билось само демоническое ядро.

Ядро Кхаддрона выглядело так, как я и предполагал: раненое, перекошенное, с широкой, уродливой трещиной, тянущейся от центра к той самой мёртвой, стёртой руке, — а рядом с трещиной, вплетённый в саму структуру, пульсировал тонкий, чужеродный канал. Не паразит, не яд. Именно канал — аккуратно, почти хирургически вживлённый, как игла, оставленная в вене на потом.

Я потянулся к нему сознанием, осторожно, намереваясь захватить его край и начать вытягивать, распутывать нить за нитью.

И в тот момент, когда мои Очи коснулись самого чувствительного, самого глубокого слоя канала, — я почувствовал, как с другого его конца, за тысячи, может быть, за миллионы миль отсюда, что-то посмотрело на меня в ответ.

Не образ. Не голос. Присутствие. Ледяное, узнающее, до отвращения знакомое — как прикосновение руки, которую ты вырастил сам, из собственной плоти, а она вдруг сжимается на твоём горле.

«Здравствуй, отец», — не было слов, но смысл прошёл сквозь меня быстрее, чем я успел отдёрнуться.

А затем канал, который я держал открытым лишь на долю мгновения, вывернулся наизнанку.

Я не понял, что произошло, в первую секунду — было слишком быстро, слишком чуждо любой боли, которую я знал прежде. Не удар. Не рана. Что-то прошло сквозь мою собственную защиту так, будто её не существовало вовсе, и коснулось не тела, не сознания, а самого источника — того первозданного ядра, из которого выросли все мои перерождения, вся моя сила, все мои Врата.

Только один в целой вселенной знал архитектуру этого ядра настолько хорошо, чтобы найти в ней трещину.

Только один был вырезан из него самого.

Импульс, который Эльдрас послал через открытый на миг канал, не был силой в привычном смысле — он не разрушал, не жёг, не ломал. Он просто, с хирургической, издевательской точностью, ударил в тот самый узел контроля, который я держал миллионы лет, узел, отделявший Зону Точности от Бездны, — и разжал его.

Как разжимают кулак, державший птицу.

Я почувствовал это раньше, чем осознал: тишину внутри себя, ту самую, привычную, натянутую тишину дисциплины, разорвало пополам, и в разрыв хлынуло всё, что я так долго, так тщательно держал взаперти.

— Нет, — услышал я собственный голос, чужой, сдавленный, будто доносящийся издалека. — Нет, нет, нет—

Пространство вокруг меня начало рваться в буквальном, физическом смысле — не метафорически, не как образ моей ярости, а как настоящий, необратимый разлом бытия, расползающийся во все стороны концентрическими волнами, в центре которых стоял я, всё ещё пытающийся сжать кулак, который больше не слушался.

Первые Врата Бездны открылись не по моей воле. Впервые за миллионы лет — не по моей воле.

Я услышал, как Кхаддрон закричал что-то — я не разобрал слов, — и краем зрения увидел, как он бросился не прочь, а ко мне, будто хотел удержать, будто это могло помочь.

«Планету, — успел подумать я, и эта мысль стала единственным, за что я мог ухватиться посреди рушащегося внутри себя контроля. — Спаси хотя бы планету».

Я не мог остановить выброс — узел был разжат слишком резко, слишком глубоко, чтобы просто сжать его обратно усилием воли, — но я мог направить его. Форму нельзя было удержать. Но у формы можно было отобрать намерение.

Я развернул сознание внутрь, в самый эпицентр рвущейся из меня силы, и вместо того чтобы бороться с ней напрямую — что было равносильно попытке остановить океан голыми руками, — я начал лепить её, как лепят вышедшую из берегов реку в русло: не против течения, а вдоль него, отсекая от разрушительной волны саму способность касаться материи, оставляя ей только одно — способность касаться жизни.

Это был чудовищный, невозможный компромисс, который я принял за долю секунды, зная его цену полностью, зная её ещё до того, как первая волна коснулась горизонта.

Планета выживет.

Но всё живое на ней — нет.

— Кёка! — Кхаддрон кричал уже совсем близко, его руки схватили меня за плечи, будто хотел встряхнуть меня обратно в сознание, будто это могло что-то изменить. — Кёка, что ты делаешь?!

— Спасаю то, что ещё можно спасти, — прохрипел я, и голос мой звучал так, будто исходил не от меня, а от чего-то, что временно надело моё лицо. — Прости. Прости. Прости—

Волна прошла сквозь горизонт.

Я не видел этого глазами — я видел это Очами, всем существом сразу, каждой умирающей искрой сознания на этом континенте одновременно, тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч огней, гаснущих не с криком, а с удивлённым, слишком быстрым молчанием: солдаты на пограничных башнях, капитан с седыми висками, так и не дождавшийся моего возвращения; демоны в крепости за моей спиной, чьи жизни я сохранил всего час назад ценой собственной ярости; звери в лесах, птицы с человеческими лицами, каждый корень, каждое семя, каждая маленькая, незначительная жизнь, что копошилась в этой земле, не подозревая, что где-то далеко отец решил проверить, насколько глубока рана, которую он оставил в сыне.

Всё погасло разом.

Волна ушла дальше, за пределы континента, за пределы, которые я уже не мог отследить сознанием, но чувствовал — планета целиком, вся, от полюса до полюса, замолчала одновременно, как замолкает музыкальный инструмент, с которого разом сорвали все струны.

Я упал на колени. Разлом вокруг меня, наконец, начал закрываться — медленно, неохотно, будто сама реальность нуждалась в передышке после того, что через неё прошло, — но урон уже случился, и никакое закрытие Врат не могло его отменить.

Тишина, накрывшая мир, была абсолютной. Не той тишиной мёртвого города, где хотя бы иллюзия хранила голоса. Настоящей. Окончательной.

Кхаддрон всё ещё держал меня за плечи. Я поднял на него взгляд — и увидел, что он не исчез, не погас вместе со всеми, — и на секунду в груди у меня вспыхнуло что-то похожее на облегчение, дикое, нелепое, неуместное среди этой катастрофы.

А потом я увидел его глаза.

Они гасли. Медленно, не так, как гасли остальные — рывком, разом, — а постепенно, будто что-то в нём боролось до последнего.

— Ты… — прошептал он, и голос его дрожал уже не от ярости и не от боли, а от чего-то куда более тихого. — Ты держал меня рядом с собой. Слишком близко к тому, что ты пытался удержать. Волна прошла сквозь тебя, чтобы дотянуться до остальных. Меня она задела первым.

— Нет, — выдохнул я, хватая его за плечи в ответ, будто это могло удержать его здесь силой одних рук. — Нет, я же старался, я направил её мимо тебя, я—

— Я знаю, — сказал Кхаддрон, и на его пепельных губах появилось что-то похожее на улыбку — слабую, кривую, но настоящую. — Знаю, что старался. Поэтому я всё ещё здесь. У меня есть ещё немного времени, которого не было у остальных.

Он опустился рядом со мной на колени — ноги, кажется, уже не держали его сами, — и я подхватил его, не давая упасть, усадил так, чтобы он мог смотреть на меня, а не на разорванное, багровое небо над мёртвой землёй.

— Я говорил тебе, — прошептал он, — что хочу честного боя. Не казни.

— Это была не казнь, — тихо сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня рушится с той же необратимостью, с какой рухнул мой контроль минуту назад. — Это была катастрофа. Моя. Не твоя вина.

— Знаю, — повторил Кхаддрон. — Поэтому мне не за что тебя ненавидеть. Забавно, правда? Три недели назад я боялся тебя больше смерти. А теперь умираю у тебя на руках и не чувствую ничего, кроме…

Он не договорил. Дыхание его стало прерывистым, тонким, будто удерживалось на честном слове.

— Кроме чего? — спросил я, хотя горло сжималось так, что слова еле проходили.

— Кроме того, что впервые за очень долгое время рядом со мной был кто-то, кто хотя бы попытался, — прошептал Кхаддрон. — Даже если не получилось. Ты попытался.

Свет в его глазах угас окончательно спустя два вздоха.

Я остался стоять на коленях посреди мёртвой, беззвучной земли, держа на руках существо, которое сам же пощадил час назад — существо, которое я спас от одной смерти, чтобы своей же рукой, пусть и не желая того, подарить ему другую.

Ветра не было. Птиц не было. Не было даже того сернистого марева, что дышало этой землёй раньше, — оно осело, будто и само издохло вместе со всем, что его порождало.

Я поднял взгляд к небу — багровому, неподвижному, безучастному, — и попытался заговорить, попытался закричать, попытался хоть что-то сделать с той пустотой, что раскрывалась внутри меня шире, чем когда-либо раскрывалась после смерти родителей, шире, чем в ту ночь с верёвками.

Из горла не вышло ни звука.

Где-то там, в неизмеримой дали, за пределами этого мира, этот момент — моё лицо, мои руки, тело Кхаддрона, остывающее у меня на коленях, — кто-то смотрел. Может быть, уже не через угасший канал, а просто зная, чувствуя издалека, каким отголоском отзовётся эта тишина в его собственном, некогда моём, ядре.

Он не просто хотел меня ранить.

Он хотел показать мне, чем я являюсь на самом деле, если снять с меня всю выдержку разом.

И, к своему бесконечному, невыносимому ужасу, я понял, что он был прав.

Я убил целый мир одним разжатым кулаком.

И я не знал, кем мне теперь становиться, чтобы это никогда не повторилось снова.

[[image:/storage/reader-images/fa1cc45f084db6369c4c28388bde83b4cb88f2c5.jpg]]

«Новое начало»

Тишина не была тишиной.

В обычном мире тишина состоит из мелочей: шороха пылинок в солнечных лучах, треска остывающей древесины, далекого шелеста листвы, дыхания насекомых под половицами.

Моя тишина была абсолютным вакуумом. Мертвечиной, обернутой в спрессованный, выжженный пепел.

Я сидел прямо на спекшемся стекле — там, где еще недавно располагался центр моего родного города. Под моими ногами не было ничего, кроме нескольких миллиардов тонн радиоактивной, исчерченной знаками Бездны пыли, в которую я своими же руками превратил целый мир.

Все триллионы жизней. Вся экосистема. Море, леса, города, птицы, скалы — всё превратилось в абсолютно плоскую, однородную серую корку, простиравшуюся до самого горизонта под черным, лишенным звезд небом.

Я обнимал себя за плечи. Мои ногти глубоко, до самого мяса и хруста хрящей, впивались в собственное предплечье. Кровь густыми, темными каплями капала на стекло, но не впитывалась, а сворачивалась в маленькие, шипящие шарики.

— Тридцать шесть... тридцать пять... тридцать четыре... — шептал я. Мой голос звучал как треск сухих костей. Лицевые мышцы свело судорогой, левое веко непрерывно дергалось, а в зрачках, вместо привычной глубины, полыхал нестабильный, рваный огонь Первых Врат.

«Если я сорвусь... если узел в моей голове окончательно лопнет... защитный барьер замка сожрет сам себя. Сигнал Бездны обратится внутрь. Девочки... Сера... Лира... Их просто распылит на атомы. Их плоть станет такой же серой пылью, как и все остальные...»

Эта мысль была единственным якорем, державшим меня над пропастью полного, необратимого безумия. Но якорь был раскален докрасна и выжигал меня изнутри.

Я зажмурился. Во тьме за закрытыми веками мгновенно вспыхнули образы:

Вот отец, Гарек, висит в воздухе, его глаза налиты кровью, а на шее затянут веревочный узел из трех петлей...Вот мать, Мира, с остекленевшим взглядом, раскачивается из стороны в сторону...Вот Кхаддрон разрывается на куски под давящей тяжестью проклятого канала...И над всем этим — зловещий, аккуратный, идеальный концептуальный узор Эльдраса, вплетенный в саму ткань моего собственного заклинания.

— Ха... Ха-ха... — из моего горла вырвался хриплый, удушливый смешок.

Я открыл глаза и посмотрел на свои ладони. Мне казалось, что из-под моей кожи ползут миллионы мелких, черных сороконожек. Они кишели под эпидермисом, выедая вены, вплетаясь в нервные окончания. Я зарычал, поднял правую руку и с силой вонзил пальцы себе в левое предплечье, разрывая кожу и пытаясь выскоблить этих червей.

Свежая кровь хлынула на пепел. Боль была резкой, чистой, она ненадолго проясняла разум, возвращая меня из галлюцинаций.

— Их там нет... Их там нет! Это остаточный эффект канала наблюдения! — дико закричал я в звенящую пустоту мертвой планеты. Мой голос отразился от гладкой поверхности стекла и вернулся ко мне с сотней искаженных эхом оттенков.

Но как только боль слегка притуплялась, галлюцинации возвращались с новой, всепоглощающей силой.

Сенсорные фантомы начали атаковать мое восприятие. Я отчетливо услышал запах — сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти и паленой шерсти. Затем пришел слух. Мертвая планета вдруг заговорила со мной. Из-под слоя стекла донеслись миллионы шепотов:

«Кёка... Зачем ты сделал это?..»«Мне было больно, Кёка...»«Ты спаситель? Ты монстр... Ты уничтожил нас всех...»«Смотри на нас, Кёка... Смотри!»

— Замолчите! ЗАМОЛЧИТЕ! — я обхватил голову руками и рухнул лицом на стекло, вбивая свой лоб в твердую поверхность. Раз, другой, третий. Череп отозвался тупым гулом, по лицу струйкой потекла кровь, заливая глазницы.

Прямо перед моим носом, сквозь монолитное стекло, начали проступать лица. Тысячи, сотни тысяч лиц выжженных жителей планеты. Они смотрели на меня пупырчатыми, сгоревшими глазницами, их рты открывались в немом крике, а руки с обгоревшими костями тянулись сквозь прозрачную преграду, пытаясь схватить меня за лодыжки.

Я вскочил. Дыхание было рваным, грудная клетка ходила ходуном.

«Контроль! Мне нужен абсолютный контроль! Если я упущу Врата хоть на долю секунды, частота моих эмоций резонирует с замком!»

Я попытался войти в состояние глубокой медитации, закрыв каналы восприятия, но метафизическое проклятие, оставленное Эльдрасом, работало безупречно. Оно искажало не просто мысли — оно искажало само мое чувство реальности.

Я начал ходить по кругу, начертав вокруг себя пальцем, испачканным в собственной крови, узкую окружность. Это была моя «зона безопасности».

Один шаг вправо — и мне казалось, что мое тело мгновенно увеличивается до размеров планеты, а кости ломаются под собственной тяжестью. Один шаг влево — и пространство вокруг сжималось до точки размером с игольное ушко, сдавливая мои внутренние органы в однородную массу.

— Первые Врата... заблокировать на четыреста процентов... — задыхаясь, пробормотал я.

Из моей спины вырвались черные рунические цепи — мое собственное заклинание запечатывания. Но вместо того чтобы запечатать внешнюю энергию, я направил эти цепи на самого себя.

Раскаленные метафизические звенья с чавкающим звуком вонзились в мои плечи, лопатки, пробили грудную клетку и обвили сердце. Я выгнулся дугой, мой рот раскрылся в беззвучном вопле, когда реальная, физическая и духовная боль от самоистязания попыталась перебить ментальный кошмар.

Я приковал себя цепями к мертвой земле.

Теперь я не мог двигаться. Кровь стекала по моему телу, застывая на черном стекле узорами, напоминающими проклятый рисунок трех узлов.

Но даже это не помогло.

С неба — из абсолютной черной пустоты, где раньше светило солнце — начал падать «снег». Но это был не снег. Это были сорванные человеческие ногти, сгоревшие чешуйки кожи и мелкие фрагменты костей. Они тихо шуршали, покрывая мое прикованное тело тонким слоем.

Я поднял глаза. Над облаками, в небесах, сформировался гигантский, размером в полгоризонта, человеческий глаз. Зрачок этого глаза состоял из переплетенных нитей проклятия Эльдраса, а вместо склеры было застывшее лицо моей матери.

Глаз смотрел на меня безжизненно, холодно, и из него, словно слеза, медленно капала огромная капля кипящей черной желчи.

— Эльдрас... — прошипел я, и из моего рта вместе со словами выплеснулся сгусток запекшейся крови. — Ты думал... ты думал, что сломаешь меня этим?.. Ты думал, что я сдамся своей Бездне?..

Я сжал зубы так сильно, что два эмалевых резца треснули и рассыпались во рту.

Чтобы не дать разуму окончательно раствориться в этом визионерском аду, я начал насильно перегружать свой мозг сложнейшими математическими и концептуальными вычислениями. Я стал в уме пересчитывать каждую руну барьера карманного измерения, где спали 15 девочек.

«Руна Сефир-14... угол преломления — тридцать два градуса... вектор гашения — ноль целых, четыре десятитысячных... Вектор Лиры... пульс восемьдесят два... стабильна... Вектор Серы... пульс девяносто... испугана, но спит...»

Я цеплялся за эти цифры, как утопающий цепляется за раскаленные гвозди.

Каждая цифра вызывала в моей голове вспышку адской боли, словно раскаленный рашпиль скреб по обнаженным мозговым извилинам. Мое сознание расслаивалось: одна половина видела, как из серого пепла встают тысячи изуродованных трупов и начинают медленно пожирать мои ноги, а вторая половина судорожно удерживала баланс магического поля в изолированном замке.

— Сорок восемь тысяч девятьсот шестьдесят два... сорок восемь тысяч девятьсот шестьдесят один... — выплевывая кровь, шептал я, пока фантомные трупы рвали мою плоть.

В какой-то момент грань между реализмом и иллюзией полностью исчезла.

Я больше не знал, существую ли я физически, или я — лишь проклятый дух, застрявший в чистилище собственного создания. Я висел на собственных цепях над бездной безумия, удерживая в раненых, окровавленных руках нить, на которой висели жизни пятнадцати детей.

И если я упаду — сгорят и они.

Я закрыл глаза, вжавшись затылком в спекшийся камень, и продолжал сходить с ума, каждую секунду совершая нечеловеческий подвиг — не позволяя своему безумию выплеснуться наружу.

Боль перестала работать.

Когда самоистязание цепями Бездны и разорванная в мясо плоть превратились в обыденный фон, галлюцинации начали пробивать даже эту защиту. Фантомы погибших горожан сжимали кольцо вокруг меня, а гигантский глаз в небесах начал медленно опускаться, заслоняя собой горизонт.

Мой разум рушился. Ещё пара минут — и резонансная волна моего безумия прошлась бы по метафизическому каналу прямо в карманное измерение к спасённым девочкам.

«Я не могу прекратить сходить с ума... Значит, я должен вырезать ту часть себя, которая сходит с ума».

Эта мысль была дикой, абсурдной и смертельно опасной. Но выбора не оставалось.

Я приподнял дрожащую правую руку. Пальцы, испачканные в подсохшей крови и серой пыли, сложились в узор «Скальпеля Концептов». В моем распоряжении не было анестезии или безопасных методов — лишь точечный, концентрированный импульс энергии Тридцати Шести Врат.

Я нацелил прозрачную иглу силы прямо себе в висок.

— Переформатирование нейронных связей... Операция: «Стипация Памяти»... — прохрипел я через сжатые зубы.

И вонзил концептуальную иглу себе в мозг.

Звук, раздавшийся в моей голове, не был похож ни на что в этом мире. Это был невыносимый, ультразвуковой визг, от которого моё тело билось в судорогах на раскалённом стекле. Я чувствовал, как энергия Врат тончайшей нитью проникает в структуры моего сознания, буквально выжигая и переписывая повреждённые участки эмоционального восприятия.

Я выжигал скорбь по родителям. Я запечатывал чувство вины за уничтожение планеты. Я срезал, словно опухоль, метафизический нагар проклятия Эльдраса, который въелся в моё эго.

Моё тело выгибалось под неестественными углами. Из ушей и носа мелкими струйками потекла тёмная, почти чёрная кровь. Глазные яблоки едва не лопались от внутреннего давления. Я с мясом вырывал из собственного разума связки «стимул-реакция», заменив их искусственной, холодной, абсолютно мёртвой логикой.

«Смерть родителей — факт. Уничтожение планеты — сопутствующий ущерб. Эмоциональный отклик — заблокирован. Фокус внимания — сохранность пятнадцати субъектов в замке».

Визг в голове резко оборвался.

Я замер. Судороги прекратились.

Я медленно поднялся со стекла, сбрасывая с себя ослабшие рунические цепи. Моё дыхание стало ровным, глубоким и совершенно бесстрастным. Галлюцинации пропали. Огромный глаз в небе растворился в чернеющей пустоте, а фантомные трупы снова превратились в обычную серую пыль.

Я вытер кровь под носом тыльной стороной ладони. Внутри меня образовалась огромная, выжженная пустыня. Я ничего не чувствовал. Ни боли, ни скорби, ни страха. Только звенящую, стерильную ясность.

— Разум стабилизирован на сорок семь процентов. Этого достаточно, — произнёс я чужим, совершенно плоским голосом.

Сложив пальцы в пространственный узел, я раз Used разрыв реальности перед собой. Свежая ткань карманного измерения отозвалась привычным импульсом. Я сделал шаг вперед, покидая мёртвую планету, и закрыл за собой разлом.

Я ступил на мягкую, аккуратно подстриженную траву внутреннего двора своего изолированного замка.

Здесь всё должно было быть в порядке. Здесь действовали мои правила, мой микроклимат, мой защитный барьер, закрытый от внешнего мира семью слоями концептуальной защиты.

Но едва подошва моих сапог касалась каменистой тропинки, ведущей к главным дверям, моё новое, хирургически вычищенное сознание пронзил жуткий, леденящий импульс.

Воздух.

Воздух в карманном измерении пах не росой и свежестью. Он пах озоном, горелым салом и... им.

Я застыл на месте. Выжженная пустота в моей груди вдруг отозвалась острой, микроскопической иголкой ужаса, которую я не успел вырезать.

Этот отвратительный, патологически чистый и идеальный магический след. Концептуальный узор, который я отслеживал в проклятых нитях тридцати шести узлов.

Эльдрас.

Его аура всё ещё висела в воздухе. Она была свежей. Он ушёл отсюда буквально несколько секунд назад — словно специально выждал момент, пока я переписывал свой мозг на пепле мёртвого мира, чтобы я не мог помешать.

— Нет... — прошептал я. Плоская холодность моего разума начала давать трещины. — Нет, нет, нет! Защитный барьер не был взломан! Я же держал его! Я пересчитывал руны!

Я сорвался с места. Мои ноги несли меня к массивным дубовым дверям замка. Я выбит их с петлями простым заклинанием кинетического удара. Двери со скрежетом рухнули на мраморный пол главного холла.

Я влетел внутрь — и время для меня остановилось.

Обеденный зал. Длинный дубовый стол, который я сотворил для них, чтобы они могли вместе завтракать и чувствовать себя в безопасности.

Сера. Лира. И ещё тринадцать маленьких, ни в чём не повинных девочек, которых я вытащил из ада проклятого города.

Они все были здесь.

Они не бежали. Они даже не успели испугаться. Они сидели и лежали на полу, за столом, на стульях. Их тела были абсолютно целы — ни одной царапины, ни капли крови на их чистых платьях.

Но они были пустыми.

Их глаза — остекленевшие, выпученные, с расширенными до предела зрачками — смотрели в потолок. В этих глазах не оставалось даже искры жизни. Эльдрас не просто убил их. Он применил то, ради чего явился сюда лично: он полностью, до последнего фрагмента, выжрал и сожрал их души.

Он выпил их чистую, невинную жизненную эссенцию досуха, превратив их тела в выпотрошенные, обесцвеченные куклы. Не для того, чтобы стать сильнее на какую-то значимую величину — для сущности его уровня эти пятнадцать душ были лишь каплей в океане.

Он сделал это ради одной-единственной цели.

Чтобы окончательно, безапелляционно и навсегда сломать меня.

— А-а... — из моего горла вырвался странный, удушливый звук.

Я сделал шаг вперёд. Мои ноги подкосились, и я рухнул на колени прямо перед телом маленькой Серы. Её рука беспомощно свисала со стула. Я схватил её за пальцы. Они были холодными. Не просто остывающими, а мёртвыми метафизически — там не за что было зацепиться даже магии воскрешения высшего порядка. Души не существовало. Восстанавливать было нечего.

Моя «хирургическая операция» на мозге рухнула в ту же секунду. Выжженные стены эмоциональной защиты разлетелись в пыль под давящей тяжестью этого кошмара.

«Все... Мои усилия... Вся боль... Сам себе резал мозг... Приковал себя цепями... Ради чего?.. РАДИ ЧЕГО?!»

Защитный контур замка, лишившись контроля хозяина, начал взрываться изнутри. Окна главного зала разлетелись на миллионы острых осколков. Каменные стены покрылись глубокими трещинами.

Из моего тела выплеснулась волна неконтролируемой, траурно-чёрной энергии Первых Врат.

— ЭЛЬДРА-А-А-А-А-А-А-А-А-С! — завыл я. Это был не человеческий крик. Это был рёв раненого, окончательно сошедшего с ума зверя.

Мой разум не просто раскололся — он превратился в труху.

Я схватил себя за волосы и начал вырывать их клочьями вместе с кожей головы. Я хохотал и плакал одновременно, катаясь по мраморному полу среди мёртвых тел детей. Галлюцинации вернулись, но теперь они слились с реальностью в единый, неразрывный ад.

Мне казалось, что трупы девочек начали медленно поворачивать головы в мою сторону. Лира «открыла» ржавый, гниющий рот и заговорила голосом Эльдраса:

«Спасибо за десерт, Кёка. Они были такими сладкими... Ты так старался их защитить. Ты выжег свой мозг ради ничего».

— Ха-ха-ха-ха! ДА! ДА! СЛАДКИЕ! ОНИ БЫЛИ СЛАДКИМИ! — визжал я, забившись в угол зала и вжимаясь спиной в рушащуюся стену.

Моё зрение заплыло кровавой пеленой. Пространство замка вокруг меня накренилось. Потолок рушился, падая тяжелыми валунами, но энергия Врат вокруг меня просто аннигилировала камень, превращая его в чёрный дым.

Я кусал свои собственные губы, прокусывая их насквозь, слизывая собственную кровь и смешивая её со слезами. В моей голове больше не было математических расчётов. Там не было рун. Не было разума.

Там остался лишь один-единственный, всепоглощающий, сияющий абсолютным безумием концепт.

Уничтожить.

Не отомстить. Не победить. А выжечь всю реальность, все измерения, весь мир и самого Эльдраса вместе с собой, чтобы эта вселенная перестала существовать раз и навсегда.

Я сидел среди развалин замка, обнимая мёртвые, обессоуленные останки Серы, и хохотал в оглушительную пустоту, пока Первые Врата в моей груди расходились на максимум, готовясь поглотить само это изолированное измерение.

Я больше не был человеком. Я даже не был магом. Я превратился в сплошной, пульсирующий, рыдающий и хохочущий эпицентр абсолютной аннигиляции.

Трупик Серы в моих руках развалился серым пеплом — не от магии Эльдраса, а от моей собственной ауры. Моя мана, удерживаемая до этого в узких рамках самоконтроля, вырвалась наружу. Это был не аккуратный поток и не управляемый шквал. Это был концептуальный взрыв, разрывающий саму ткань пространства.

Замок — мой рукотворный оплот, который я возводил с такой любовью, каменистые тропинки, аккуратный сад, защитные барьеры — всё это аннигилировало за доли секунды.

Но мана не остановилась на карманном измерении. Всплеск был настолько чудовищным, что изнутри пробил пространственный карман и выплеснулся на саму планету, на которой я пытался скрыть свой замок. На ту самую одну из немногих сохранившихся, цветущих, полностью пригодных для жизни планет этого сектора.

— А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! СГОРИТЕ! СГОРИТЕ ВСЕ! — визжал я, глядя, как чёрно-багровый столб энергии Первых Врат уходит прямо в небеса.

Планета под моими ногами задрожала, словно в смертельной судороге. Зелёные леса на миллионы километров вокруг вспыхнули и испарились без остатка. Океаны закипели за долю секунды, обратившись в ядовитый, раскалённый пар, который тут же расщеплялся на атомы. Литосферные плиты вставали дыбом, сталкивались, крошились и проваливались в разверзшийся океан жидкой магмы.

Я стоял в центре этого ада, разрывая ногтями собственное лицо, прокусывая язык до кости и захлёбываясь своей и чужой кровью. Моя мана сжигала атмосферу, разрывала гравитационное поле, выплёвывала ядра материи в открытый космос. Планетная кора трескалась, как скорлупа пережаренного яйца. Миллиарды видов флоры и фауны, уникальные экосистемы — всё превращалось в ничто, в голый радиоактивный шлак, в чёрную труху.

Я уничтожил ещё один мир. Окончательно. Бесповоротно.

И мне было ВСЁ РАВНО.

«Ещё! Мало! Эльдрас где-то здесь! Он дышит этим воздухом! Он видит этот мир! Я выжгу всё, до чего достанет моя магия!»

И в тот момент, когда планета уже готова была разлететься на миллиарды мелких астероидов, когда само ядро планеты начало коллапсировать в чёрную дыру под давлением моей маны...

Вселенная замерла.

Это не было простым замедлением.

Звук рвущейся материи, рев пламени, треск рушащихся континентов — всё исчезло мгновенно, сменившись звенящей, стерильной, искусственной тишиной.

Обломки скал, летящие в космос, застыли в воздухе. Языки багрового пламени замерли, превратившись в монолитные, неподвижные скульптуры из застывшего огня. Пульсирующая волна моей собственной маны, вырвавшаяся из груди, застыла прозрачной, тёмно-красной сферой вокруг меня, словно запечатанная в смоле.

Время остановилось.

Не просто на планете — концептуальная Остановка Времени накрыла весь этот пространственный сектор, запечатывая физический статус-кво.

Из разлома в верхней атмосфере, прямо сквозь застывшие облака радиоактивной пыли, плавно опустилась величественная фигура.

Бог-Хранитель Времени.

Его исполинский силуэт соткался из золотых шестерней, прозрачных песочных часов и созвездий, вращающихся в абсолютном хроматическом порядке. От него веяло древней, фундаментальной, незыблемой властью. Он был одним из тех, кто поддерживал баланс Вселенной, одним из тех редких сущностей, чьё присутствие гарантировало существование законов физики и времени.

Он взглянул на умирающую планету — на один из последних пригодных для жизни оазисов в этой части космоса — и его астральное лицо исказилось отпечатком скорби и гнева.

— Безумный смертный... — его голос звучал не в воздухе, а резонировал прямо в ткани мироздания, минуя застывшее время. — Ты осквернил и уничтожил один из ценнейших миров этого сектора. Твой разум сгорел, а твоя сила стала угрозой для всей Архитектуры Бытия. Я, Хранитель Хроноса, замораживаю твоё существование во веки веков. Ты больше никогда не сделаешь вдох. Твой грех запечатан в вечности.

Бог-Хранитель поднял свою сияющую золотом десницу. Хроно-руны закружились вокруг застывшего взрыва моей маны, уплотняя замок времени, превращая меня в вечный, неподвижный памятник собственному безумию.

Он думал, что победил. Он думал, что Законы Времени абсолютны.

Он не понимал, с чем столкнулся.

Внутри моего застывшего, неподвижного тела, где не билось сердце и не циркулировала кровь, мой расколотый, окровавленный разум бился о стенки хроматической клетки.

«Время?.. Хранитель?.. Запечатать?..»

— ХА... ХА-ХА... А-ХА-ХА-ХА-ХА!

Мой смех раздался не в физическом мире. Он прозвучал в самом метафизическом корне мироздания.

«Ты останавливаешь ВРЕМЯ?! ТЫ СМЕЕШЬ СТАВИТЬ СВОИ ЖЕЛЕЗЯКИ И ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ МЕЖДУ МНОЙ И МОЕЙ НЕНАВИСТЬЮ?!»

Первые Врата в моей груди, застывшие под действием хроно-заклятия, не просто вспыхнули. Они начали жрать само Время.

Моё безумие перешагнуло грань физических законов. Оно стало концептуальной концепцией абсолютного отрицания. Если Вселенная говорила «Стоп», моя Бездна говорила «ИСЧЕЗНИ».

ДЗИНЬ!

В абсолютной тишине остановленного мира раздался тонкий, оглушительный треск.

Бог-Хранитель Времени замер. Его золотые глаза-шестерни широко раскрылись в нечеловеческом, фундаментальном шоке.

Стеклянная, прозрачная сфера застывшей маны вокруг меня покрылась паутиной чёрных, рваных трещин. Мои пальцы — застывшие, неподвижные — вдруг пошевелились.

— Ты... ты не можешь двигаться! — астральный голос Хранителя впервые за миллионы лет дрогнул, потеряв свою божественную величественность. — Время остановлено! Сама концепция движения уничтожена в этом радиусе!

— Мне... ПЛЕВАТЬ! — прорычал я.

Мой голос разорвал застывший эфир.

Я сделал шаг. Моя нога впечаталась в застывший воздух. Вектор Времени под моей подошвой просто ЛОПНУЛ, рассыпавшись золотой пылью.

Я поднимал руку, превозмогая сопротивление целой фундаментальной константы Вселенной. Мои мышцы рвались, кости трещали, из пор на коже брызнула закипающая кровь, но я ломал Остановку Времени своей голой, неуправляемой, безумной волей!

— Твое Время... Твои Законы... Твой Хранительский статус... — я поднимал голову, и мои глаза, объятые черным огнем Бездны, уставились прямо в сияющее лицо Бога. — ВСЁ ЭТО — МУСОР!

Я согнул пальцы в узел Третьего Отрицания.

— ОТМЕНА! — взревел я на пределе сорванных связок.

БА-А-А-А-А-А-А-А-А-М!

Остановка Времени не просто спала — она была уничтожена и стирана из истории этого момента.

Хроно-поле разлетелось на миллиарды острых, сияющих осколков. Время с оглушительным, катастрофическим рывком снова хлынуло вперёд. Застывший взрыв моей маны расширился с новой, десятикратной силой. Ударная волна от снятия заклинания смяла остатки планетной коры, превратив всю планету в однородный, пылающий диск из жидкого плазменного огня!

Бога-Хранителя отбросило назад. Его золотые шестерни скрежетали, издавая сухое, паническое тление.

— Это невозможно... Смертный не может отменить концепцию Хроноса! Кто ты такой?! — закричал Бог Времени, судорожно вскидывая руки и собирая всю силу своего измерения для нового, смертельного заклинания.

Но у него больше не было времени.

Я исчез.

Для сущности, которая только что вырвалась из запечатанного Времени, обычная скорость света была медленной, как ползновение улитки. Я не двигался сквозь пространство — я просто разрывал пространство перед собой и сшивал его за своей спиной.

В следующее мгновение я уже стоял прямо на плече этого исполинского Бога Времени.

Моё лицо было полностью залито собственной кровью, губы расплылись в безумной, оскаленной ухмылке, а в руке пульсировал не меч, не заклинание, а сырой, неформованный сгусток Первых Врат — концентрированная анти-материя Бездны.

— Ты опоздал, Хранитель, — прошептал я ему прямо в его сияющее золотое ухо. — Ты опоздал на мою казнь.

— Назад! — зарычал Бог, попытавшись отмотать локальное время своего тела на секунду назад, чтобы исправить свое положение.

— НЕ ОТМАТЫВАЙ! — гаркнул я и вонзил голые пальцы левой руки прямо в его золотой хроно-стержень, вырывая метафизические шестерни из его астральной груди.

Бог-Хранитель огласил умирающую планету оглушительным, небесным воплем. Из его раны хлынула не кровь, а само сгущённое, жидкое Золотое Время.

Я не дал ему закончить крик.

Правой рукой, в которой пульсировал сгусток Бездны, я вонзил пальцы прямо в его золотой лик. Мои ногти пробили застывший хроматический барьер, впиваясь в его духовное ядро.

— Умри ради Эльдраса... Или вместе с ним... МНЕ ВСЁ РАВНО! — визжал я.

Я сжал кулак.

Энергия Первых Врат детонировала прямо внутри головы Бога-Хранителя Времени.

ТРЕСК. ВЗРЫВ. АННИГИЛЯЦИЯ.

Его исполинское, золотое тело на секунду застыло, а затем по нему пробежали триллионы чёрных, разрывающих реальность трещин. Внутренний хроно-двигатель Бога разрушился. Концепция Времени, заключённая в нём, вступила в реакцию с моей Бездной и схлопнулась сама в себя.

Бог-Хранитель Времени — древнее, бессмертное существо, стоявшее у истоков этого сектора Вселенной — был убит в мгновение ока. Без шанса на восстановление, без права на реинкарнацию. Его душа и концепт были выжжены, сожраны и распылены моей маной.

Останки его божественного тела взорвались колоссальной вспышкой золотого и чёрного света.

Ударная волна от гибели Бога окончательно добила планету. Сверхплотное ядро не выдержало детонации хроматической энергии и рассыпалось. Планета, на которой я пытался построить дом для пятнадцати девочек, просто перестала существовать. Она превратилась в гигантское, расширяющееся кольцо из космической пыли, астероидов и плазмы.

Я летел сквозь эту черную, безвоздушную пустоту космоса среди обломков уничтоженного мира и золотой пыли убитого Бога.

Вокруг меня не было ничего. Ни воздуха, ни гравитации, ни жизни. Только сплошной, мёртвый вакуум и далёкие, холодные звёзды.

Я завис в невесомости. Моя одежда была разорвана в клочья, тело покрыто глубокими, кровоточащими ранами от перегрузки Врат, а в горле стоял сладковатый вкус собственной крови.

Я посмотрел на свои окровавленные руки. На них больше не было ни Серы, ни Лиры, ни замка, ни планеты, ни Бога Времени.

Только я. И моё абсолютно, окончательно, безвозвратно уничтоженное сознание.

Я закинул голову назад, смотря в бездонную чернь космоса, и из моего горла — прямо в безвоздушное пространство, где не слышен ни один звук — вырвался молчаливый, безумный, торжествующий хохот.

Я был готов идти дальше. Я был готов выжечь саму Вселенную.

«Тот, кто стирает войны»

ДЗИННННЬ!

Звук, раздавшийся над самым ухом юноши, был похож на звон расколовшегося хрустального небосвода. Это был не просто треск сталкивающейся стали — сама ткань реальности во дворе откликнулась тихим, глубоким резонансом.

Парень судорожно зажмурился, готовый к тому, что его череп сейчас рассечёт надвое. Но боли не последовало. Лишь легкий, прохладный ветерок обжег его лицо.

Медленно, с замирающим сердцем, он открыл глаза.

Смертоносный клинок, опускавшийся для окончательного удара, замер в миллиметре от лба юноши. Он был намертво остановлен.

Над лежащим парнем стояла фигура. Простой меч упирался в лезвие другого клинка — легкого, изящного, удерживаемого абсолютно расслабленной рукой.

Это был Кёка.

Семьсот секстиллионов лет. За этот безумный отрезок времени рушились и рождались вселенные, а сам мир пересобирался с нуля. Изменились даже высшие силы: эпоха древних Хранителей ушла в небытие, и теперь настоящие Боги ходили по земле в человеческих обличьях. Но Время выжгло из Кёки остатки смертной суеты, гнев и былое безумие. Сейчас он был Мудрецом, стоящим над божественным пантеоном — естественной, непреложной константой мироздания.

Бог Фехтования замер. Впервые за вечность его равнодушное, бесстрастное лицо исказилось. На нём проступил не просто шок, а глубокий, священный трепет. Его клинок, являвшийся сутью самого искусства меча, дрожал, упёршись в сталь Кёки.

Кёка даже не взглянул на высшее оружие. С едва заметным, ленивым движением кисти он сделал короткий, почти невесомый пасс.

ЩЕЛЧОК.

Удар гарды Кёки по лезвию Бога Фехтования отбросил того назад. Владыка меча отлетел на десять шагов, едва удержавшись на ногах. Земля под его сапогами вздыбилась от выплеска божественной энергии, но Кёка даже не пошевелился с места.

Он медленно опустил клинок. Он не смотрел на спасённого юношу, растерянно хватающего воздух у его ног. Его спокойный, бездонный взгляд был прикован к Богу.

— Совсем страх потеряли? — спокойно, без единой ноты гнева, но с тяжестью, накопленной за секстиллионы лет, произнёс Кёка.

Его голос не гремел. Он звучал тихо, почти буднично, но от этого тона у Бога Фехтования перехватило дыхание, а окружающее пространство стало холодным и плотным, как вакуум.

— Вы правда решили, — Кёка сделал неторопливый шаг вперёд, и трава под его сапогами даже не согнулась, — что если я стал появляться в этом мире так редко... то вам, Богам, теперь позволено творить всё, что вздумается?

— Кёка... — выдохнул Бог Фехтования, судорожно перехватывая оружие обеими руками и пытаясь встать в защитную стойку. В его глазах больше не было спеси — лишь понимание, что перед ним стоит тот, кто фундаментально выше любого божества. — Этот мальчишка... он осквернил суть искусства! Я лишь хотел преподать ему урок...

— Заткнись, — коротко и ровно оборонил Кёка.

Это слово не содержало злобы, но оно прозвучало как абсолютный приказ, не подлежащий обсуждению.

— Ты называешь себя Богом Меча, но пришёл судить смертного ребёнка за то, что он не соответствует твоим представлениям? — Кёка чуть приподнял подбородок, глядя на него свысока. — Ты забыл своё место. Напомнить? Или сам вспомнишь, кто позволил вашему пантеону вообще существовать и править на обломках того мира, который я перекроил?

Бог Фехтования сделал шаг назад, сжимая меч дрожащими пальцами. Он, воплощение идеального клинка, стоял перед Мудрецом из легенд — и понимал, что один лишь жест Кёки может стереть сам статус Бога Фехтования из структуры Вселенной.

Бог Фехтования стоял, тяжело дыша. Его человеческий облик — простая дорожная одежда, обычный с виду стальной клинок — был лишь оболочкой. Внутри этой формы пылало божественное эго, выкованное за эпохи поклонений, побед и абсолютного доминирования над смертными.

За секстиллионы лет Боги привыкли к тому, что их слово — закон, а их гнев — стихийное бедствие. И даже перед лицом Древнейшего, чьё имя давно превратилось в пыльную сказку для детей, божественная гордость оказалась сильнее разума.

— Не смей указывать мне, Кёка! — выкрикнул Бог.

В его голосе больше не было паники — её выжгла ослепляющая, высокомерная ярость. Воздух вокруг него вспыхнул золотисто-рубиновым сиянием. Земля под ногами Владыки Меча начала плавиться, превращаясь в стекло.

— Эпохи Мудрецов прошли! — продолжал он, оскалившись и поднимая клинок, который теперь светился струящейся, концептуальной энергией. — Ты остался в прошлом! Ты превратился в призрак, в забытую легенду! А я — текущая Воля Меча этого мира! Каждая сталь, каждый выпад, каждый взмахивающий клинком смертный питает моё величие! Ты думаешь, что всё ещё держишь Вселенную на цепи?!

17-летний мечник, всё ещё лежащий на траве, судорожно закрыл лицо руками. Божественная аура, вырвавшаяся наружу, давила на него с силой падающей горы. Он чувствовал, как хрустят его рёбра, а из носа течёт горячая кровь просто от того, что он находится рядом.

Кёка даже не моргнул. Он стоял, словно высеченный из вечного камня. На его лице не отразилось ни единой эмоции — ни гнева, ни раздражения. Лишь бесконечная, светлая, почти жалостливая печаль.

— Гордость... — тихо пробормотал Кёка, и его голос легко прорезал рев божественной бури. — Какая знакомая, глупая болезненность. Вы получаете каплю власти и тут же начинаете верить, что стали источником мироздания.

— Я покажу тебе, кто здесь источник! — взревел Бог Фехтования.

Он сделал выпад.

Это был не просто удар мечом. Это было абсолютное воплощение самого понятия «разрез». В этот единственный взмах Бог вложил всю суть техники, накапливаемой секстиллионами лет: идеальный угол, совершенный вектор, абсолютная скорость, рассекающая само пространство, время и причинно-следственные связи. Этот удар должен был оттереть само существование Кёки из ткани реальности.

Свет вокруг поблек. Пространство двора расслоилось на тысячи зеркальных осколков.

Кёка не стал уворачиваться. Он не стал выстраивать барьеры. On просто сделал шаг навстречу падающему божественному клинку и протянул левую руку — с голой, незащищенной ладонью.

ХРАП!

Абсолютный, концептуальный удар Бога Фехтования... просто врезался в пальцы Кёки.

Без взрыва. Без вспышки. Голая ладонь Кёки сжала лезвие божественного меча, словно это была сухая веточка. Концептуальная энергия, способная стирать галактики, мгновенно погасла, растворившись в его коже без остатка, как капля воды в раскалённой пустыне.

Бог Фехтования замер. Его глаза расширились до предела, зрачки сузились в точки.

— Что... — прошептал он, пытаюсь выдернуть клинок. Но меч сидел в пальцах Кёки намертво, словно вплавленный в монолит. — Как?.. Я же... Я же Бог Меча!

— Ты — просто концепция, которой я когда-то позволил прорасти в моём саду, — спокойно ответил Кёка.

Кёка слегка сжал пальцы.

ТРЕСК.

Божественный клинок — воплощение самого искусства фехтования — покрылся сетью глубоких трещин и с оглушительным звоном рассыпался на мелкую, бесполезную стальную пыль.

Бог Фехтования ахнул, отшатнувшись и хватаясь за окровавленную обрубленную рукоять. Но Кёка не дал ему времени осознать происходящее.

Он сделал ещё один плавный шаг и просто прикоснулся указательным пальцем к лбу Бога.

В то же мгновение божественная аура вокруг Владыки Меча схлопнулась с тихим, жалким хлопком. Золотисто-рубиновый свет погас. Всё его величие, вся сила, накапливаемая эпохами, вытекла из него в одну секунду, словно вода из пробитого кувшина.

Бог Фехтования рухнул на колени прямо в грязь перед Кёкой. На его лице, впервые за существование его сущности, проступили морщины смертного возраста. Он тяжело, отчаянно задышал, с ужасом рассматривая свои дрожащие, обычные человеческие руки.

— Я... я ничего не чувствую... — с заиканием пробормотал он, глядя на Кёку снизу вверх. — Моя мана... Мой статус... Что ты со мной сделал?!

— Я забрал у тебя то, что ты не заслужил, — ровным, ледяным тоном произнёс Кёка, опустив руку. — Ты разучился быть мечником, потому что стал слишком полагаться на свой божественный статус. Ты пришёл глумиться над 17-летним парнем, забыв, что сам когда-то начинал с таких же неловких выпадов и ошибок.

Кёка развернулся к нему спиной, больше не уделяя падшему божеству ни секунды внимания.

— Убирайся, — бросил Мудрец через плечо. — Живи смертным. Учись фехтованию заново — с мозолей, крови и пота. И если я ещё раз увижу, что ты используешь силу для удовлетворения своего убожеского эго... я стёр с лица земли концепцию Хранителей. Поверь, стереть концепцию Меча мне не составит никакого труда.

Бывший Бог, дрожа от рыданий и унижения, заскреб ногтями по земле, поднялся на судорожных ногах и, спотыкаясь, побежал прочь с заднего двора, превратившись в обычного, жалкого бродягу.

На дворе установилась звенящая, абсолютная тишина.

Кёка медленно повернул голову и впервые посмотрел на 17-летнего парня, всё ещё сидящего на траве в полном оцепенении и шоке.

Кёка стоял посреди тихого двора. Ветер, только что бившийся в божественных судорогах, снова стал ласковым и прохладным, донося запах сушёной травы и спелых яблок.

Мудрец медленно опустил взгляд на 17-летнего парня. Тот сжался на траве, не в силах переварить увиденное: человек, которого он пару минут назад считал обычным странником, за секунду сломал Настоящего Бога, лишил его сути и выставил прочь, как нашкодившего щенка.

Кёка сделал шаг ближе. Никакой давки, никакой тяжести — от него веяло только бездонным, непостижимым спокойствием.

Он протянул парню руку.

Ладонь Кёки выглядела совершенно обычной — не закована в броню, без магических знаков или боевых шрамов. Простая hand обычного человека, только что одной левой уничтожившая концепцию Божества.

Юноша замер. Его пальцы дрожали, когда он неуверенно, с явным трепетом протянул руку в ответ. Кёка сжал его ладонь и одним легким, плавным движением подтянул парня вверх, помогая ему встать на ноги.

— Ноги укрепляй, — тихо, почти отцовским тоном проговорил Кёка, отпуская его руку. — И локоть больше не заваливай.

С этими словами Мудрец развернулся и не спеша пошёл к калитке, явно намереваясь продолжить свой бессмысленный и бесконечный путь сквозь эпохи.

Но ступор парня длился недолго. Мозг 17-летнего мечника, только что ставшего свидетелем полного краха мироздания, просто взлетел на воздух от количества противоречий. Он перевёл взгляд с обломков божественного меча на спину уходящего Мудреца, потом на сломанный дубовый манекен, потом снова на Кёку.

— Эй! Подожди! Стой! — закричал юноша, спотыкаясь и делая пару шагов вслед.

Кёка даже не оглянулся, продолжая идти с той же размеренной скоростью.

— Ты... ты кто вообще такой?! — выпалил парень, размахивая руками. — Что это сейчас было?! Ты с голой ладонью... против Бога?! Ты его статуса лишил?! Как ты вообще это сделал?! Какая магия?! Какая техника?! В учебниках Академии написано, что Боги неприкосновенны!

Он забежал немного сбоку, пытаясь разглядеть лицо странника.

— Постой, а книга?! — юношу осеняло всё больше и больше, глаза расширились до размера блюдец. — В книге! «Хроники Первичного Излома»! Там был Мудрец... Кёка! Он назвал тебя Кёкой! Ты... ты тот самый?! Из хроник?! Но той эпохе семьсот секстиллионов лет! Это же бред! Это же просто сказка для детей! Как ты можешь быть живым?! Сколько тебе вообще лет?! И если ты жив, то всё, что там написано... про уничтожение планет, про Вектор Хроноса, про Хранителелей... ВСЁ ЭТО ПРАВДА?!

Парень задыхался, сыпля вопросами как из пулемёта, не давая Кёке вставить и слова:

— А почему ты тогда выглядишь как обычный бродяга?! Где твоя армия?! Где твои доспехи?! Почему ты ходишь по деревушкам и смотришь, как дети рушат манекены?! Ты за мной следил?! Что ты вообще делаешь в нашем дворе?!

Кёка остановился у самой калитки, слегка наклонив голову, и мельком взглянул на юношу через плечо.

Кёка замер у самой калитки. Он медленно обернулся, и на его лице — впервые за весь этот день — проскользнула едва заметная, но невероятно тёплая и светлая ухмылка. В его глазах, обычно глубоких и непостижимых, как тёмный космос, вдруг мелькнул искорка человеческого живого интереса.

— Неужели тебе интересны рассказы и истории древнего старикана, про которого давным-давно забыли? — произнёс Кёка.

Его голос звучал с мягкой, легкой иронией, но без тени свысока.

Парень аж поперхнулся на полуслове. Он судорожно сглотнул, замахал руками и едва не потерял равновесие от собственной пылкости:

— Ты шутишь?! Забыли?! Да я пять минут назад думал, что весь этот фолиант — просто бредовая сказка, которую написал пьяный бард! А ты... ты только что одной левой растер о траву Бога Фехтования! Лишил его сути! Разломал божественную сталь пальцами! Конечно, мне интересно!

Юноша подскочил ближе, полностью забыв про боль в рёбах и ушибленное колено. Его глаза буквально горели фанатичным, девственно-чистым мальчишеским любопытством.

— Скажи! Все эти битвы... с Хранителями Времени? С Эльдрасом? Это всё реально было?! — выпалил парень, активно жестикулируя. — В книге написано, что ты отменил какой-то Вектор Хроноса и выжег целый сектор! Как вообще можно отменить Время?! Это же базовый закон Вселенной!

Кёка чуть качнул головой и оперся локтём о верхний брус калитки, словно обычный деревенский сосед, решивший перемыть косточки прохожим. За 700 секстиллионов лет он привык к молчанию, к страху, к божественному трепету или абсолютному неведению. Но этот 17-летний мечник с его искренней, дотошной дерзостью неожиданно зацепил его. В этом мальчишке не было лицемерия.

— Отменить Время? — Кёка тихо усмехнулся. — В книгах всегда любят красивую драму. На самом деле я не отменял само Время, парень. Я просто остановил поток причин и следствий в одной конкретной точке. Представь, что река течёт с горы, а ты забиваешь в её дно клин такой плотности, что вода начинает обтекать его со всех сторон, оставляя сухой островок. Вот этим «клином» тогда стала моя собственная мана и воля. Никакой магии в твоём понимании. Просто глупая, упрямая концентрация.

— Ничего себе «просто»... — прошептал парень, широко раскрыв рот. — А Хранители? Они правда были такими монстрами, как пишут? В хрониках написано, что они могли двигать планеты!

— Они были не столько монстрами, сколько чиновниками, — ровно ответил Кёка. — Слепыми исполнителями правил, которые сами же и придумали. Когда у тебя в руках абсолютная власть над физикой мира, ты постепенно перестаёшь видеть людей. Ты видишь только схемы, векторы и баланс. Они двигали планеты не потому, что были злыми, а потому что планеты мешали их «идеальному порядку». Мне пришлось этот порядок разрушить, чтобы дать миру шанс дышать самостоятельно.

— И ты... ты сражался с ними один?! — глаза юноши готовы были вылезти из орбит. — Без армии? Без гильдий? В книге упоминалось, что ты потерял всех... что всё твое путешествие было сплошным адом. Это правда?

Взгляд Кёки на секунду метнулся куда-то вглубь себя, сквозь века и триллионы сменившихся эпох, но тут же вернулся к юноше. Боль давным-давно превратилась в тихую, глубокую мудрость.

— Правда, — тихо сказал Кёка. — Никакой романтики в этом не было. Это была не величественная баллада, а кровавая, грязно скомканная судорога. Я потерял тех, кого любил, потому что был слишком слаб и слишком глуп. Вся сила, которую ты сейчас видел — это лишь шрамы от ошибок, которые я совершил тогда. Не стремись к такой силе, парень. За неё всегда платят слишком высокую цену.

— Но ты же выжил! Ты стал Мудрецом! — парень подался вперёд, сжимая кулаки. — А почему ты тогда выглядишь вот так? По прошествии 700 секстиллионов лет! Почему ты ходишь в рваной мантии? Почему у тебя нет замка? Почему ты не правишь этим миром, если ты сильнее всех этих новых Богов вместе взятых?!

Кёка тихо засмеялся. Этот смех был похож на шуршание сухих осенних листьев — легкий и абсолютно свободный.

— А зачем мне замок, дитя? — Кёка обвёл рукой задний двор, цветущий сад, старый дуб и прохладное летнее небо. — Чтобы сидеть в четырёх стенах и слушать, как лизоблюды поют мне хвалу? Я правил, я ломал, я строил заново. Всё это — лишь пыль. Когда ты проживаешь столько времени, сколько жил я, ты понимаешь: единственное, что имеет ценность — это возможность просто идти по земле. Смотреть, как рождаются новые расы, как расцветают сады, как 17-летние дуралеи издеваются над дубовыми манекенами.

Парень густо покраснел, вспомнить свой недавний бой:

— Эй! Я не издевался, я отрабатывал вертикальный контроль!

— Ты заваливал правый локоть и махал железякой, как мотыгой, — с доброй иронией поправил его Кёка. — Тот Божок, хоть и оказался высокомерным идиотом, в одном был прав: ты пытался выглядеть мечником, а не быть им. Ты думал о том, как красиво смотрится твой выпад со стороны.

— А как... как быть настоящим? — тихо, с неожиданной серьезностью спросил юноша, сделав шаг к Кёке. — Если всё, чему нас учат в Академии — это пустышка... То как нужно сражаться? Как ты смог остановить его меч голой рукой?

Кёка посмотрел на юношу с глубоким одобрением. Этот вопрос уже не был вопросом гордеца — это был вопрос ученика.

— Меч — это не оружие разрушения, — ответил Кёка, опершись спиной о калитку и глядя на парня. — Это инструмент равновесия. Когда ты берешь в руку сталь, ты не должен хотеть победить. Ты не должен думать о славе, о медалях Академии или о том, что скажут девчонки в деревне. Ты должен чувствовать вес каждого атома в своём клинке и понимать, зачем ты его поднимаешь. Я оставил его удар не потому, что моя ладонь крепче стали. А потому, что в его ударе была только гордость, а в моей ладони — тишина. А гордость всегда ломается о тишину.

Парень замер, переваривая каждое слово. В его голове словно рушились старые, пыльные стены королевских уставов, уступая место чему-то абсолютно новому, бескрайнему и чистому.

— А Кёка... — парень немного помялся, почесав затылок. — А ты... ты еще вернешься? Или ты снова исчезнешь на следующие семьсот секстиллионов лет?

Кёка улыбнулся, толкал деревянную калитку и вышел на узкую пыльную дорогу, ведущую к синеющим на горизонте горам.

— Кто знает, — проговорил Мудрец, не оборачиваясь, но подняв руку в прощальном жесте. — Мир большой. Но если ты научишься держать локоть ровно и перестанешь рубить отцовские яблони... возможно, мы ещё пересечёмся. Тренируйся, мечник. Легенды пишутся не в книгах. Они пишутся здесь и сейчас.

Кёка шёл по пыльной просёлочной дороге, не спеша меряя шагами бесконечную гладь нового мира.

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая раскинувшиеся вокруг холмы в тёплые, янтарно-багровые тона. Ветер приятно освежал лицо, шуршал в высокой траве и доносил далёкие запахи вечерней деревни. Для любого смертного это был бы идеальный, умиротворённый вечер. Но для человека, прожившего семьсот секстиллионов лет, этот мир — со всеми его новыми расами, богами, академиями и цветущими садами — всё ещё оставался лишь чужим приютом.

В голове Кёки не было мыслей о сражениях, о поверженном Боге Меча или о юном мечнике, который прямо сейчас, вероятно, пытался осмыслить их разговор. Все эти события прошмыгнули мимо него, как мелкие песчинки на дне вечного океана.

Его мысли занимало только одно. Единственное, что удерживало его разум от полного растворения в бесконечности эпох.

Семья.

Воспоминания о них не поблекли. Время могло стереть в порошок континенты, изменить законы физики и переписать сам фабульный код Вселенной, но лица тех, кого он любил, оставались в его памяти кристально чистыми, будто он видел их только вчера. Их смех, их голоса, тепло их рук.

Кёка преодолел всё. Он пробился сквозь ад, стал Мудрецом, вырос до сущности, стоящей над бытием. Он добился того, к чему стремился, достиг вершины силы... и всё равно остался заперт снаружи.

Дорога упёрлась в бескрайнее, совершенно одинокое поле. Здесь не было ни построек, ни людей, ни даже высоких деревьев — лишь море дикой пшеницы, уходящее за самый горизонт под купол наливающегося тёмной синевой неба. Место идеальной, абсолютной изоляции.

Кёка остановился в самом центре этого пустыря.

За прошедшие эпохи он научился многому. Его магия давно перешагнула границы формул, заклинаний и жестких конструкций. Ему больше не нужно было чертить круги или выкрикивать заклятия.

Он просто закрыл глаза и сосредоточился.

Из его груди вырвалась тончайшая, едва заметная нить чистейшей силы. Не той разрушительной энергии, что крошила планеты в его безумной молодости, а невероятно точной, сфокусированной маны, способной аккуратно рассечь саму ткань пространства-времени. Кёка нацелил этот импульс в одну конкретную точку — туда, где глубоко под пластами секстиллионов лет покоился координатный вектор его родного мира. Мира, где осталась его семья.

Он сделал лёгкое движение кистью, словно раздвигая невидимые шторы.

ШШШШШ...

Пространство перед ним на мгновение поддалось. Воздух пошёл крупной дрожью, реальность истончилась, и сквозь прорыв на долю секунды блеснул знакомый, до боли родной свет его настоящего дома. Сердце Кёки пропустило удар.

Но в следующее мгновение свет погас.

ДЗИ-И-И-ИНЬ.

Прямо перед ним, в самой глубине межпространственного шва, вспыхнула глухая, непроницаемая монолитная стена. Она не была построена из мании или физической материи — это была концептуальная, абсолютная преграда. Защитный контур высшего порядка.

Барьер Мирри.

Кёка невольно сжал зубы. Мирри — его давний, прошлый противник и союзник, сущность, знавшая Кёку слишком хорошо — предусмотрел всё. Запечатывая родной мир, Мирри возвёл барьер такой мощности и сложности, что он питался самой структурой мироздания. Он был создан с одной-единственной целью: никогда, ни при каких обстоятельствах не впустить Кёку обратно. Мирри знал, на что способен Мудрец, и сделал так, чтобы даже сила Кёки упиралась в глухую стену.

— Опять... — тихим, сухим шепотом произнес Кёка.

Но он не собирался сдаваться. Он пробовал это тысячу раз за прошедшие века, и попробует снова.

Кёка сделал шаг вперёд. В его глазах вспыхнул давний, едва уловимый азарт, смешанный с отчаянием. Он поднял обе руки. На этот раз он не стал действовать аккуратно.

Вокруг его ладоней закружились пространственные разрезы. Он направил всю свою колоссальную волю в точку контакта с барьером, пытаясь расшатать его, найти микроскопическую брешь, взломать код, переписать структуру замка.

БХАМ!

Тихий, но ощущаемый всем телом импульс прошёлся по полю. Высокая трава прилегла к земле, словно от сильного порыва ветра. Барьер Мирри отозвался тупым, вибрирующим гулом, вспыхнул миллионами защитных рун и... выдержал.

Кёка усилил давление. Он вложил в атаку силу, способную погасить звезду. Пространство вокруг него на километры в округе исказилось, превратившись в гравитационную воронку. Звёзды на ночном небе, казалось, сместились со своих орбит.

БХАМ! БХАМ!

Барьер гудел, дрожал, но стоял насмерть. Каждая попытка Кёки пробить его встречала такое же абсолютное противодействие. Печать Мирри перенаправляла всю колоссальную силу Мудреца обратно в пустоту, не давая клину продвинуться ни на миллиметр.

— Давай же... — с нажимом процедил Кёка, впервые за многие века вкладывая в магический импульс истинную, сжигающую изнутри страсть. — Откройся!

Он нанёс ещё один концентрированный удар. Затем ещё один. И ещё.

Поле сотрясалось от глухих ударов о невидимую преграду. Кёка менял векторы, перестраивал магические формулы прямо на лету, пробовал обходные пути через временные петли и астральные подслои — всё, чему он научился за 700 секстиллионов лет. Он использовал знания древних Мудрецов, разрушительные техники Хранителей, фундаментальные законы вселенных.

Всё впустую.

Каждая его попытка разбивалась о холодный, идеальный барьер Мирри. Защита стояла монолитом, словно сам мир велел Кёке оставаться снаружи.

Прошёл час. На ночном небе высыпали тысячи чужих, незнакомых звёзд.

Кёка медленно опустил руки. Энергетическая буря, бушевавшая вокруг него, затихла в считанные секунды, уступив место привычному ночному покою. Трава выпрямилась. Ночной сверчок осторожно подал голос где-то в гуще стеблей.

Мудрец стоял посреди поля, тяжело дыша. Его ладони слегка дрожали от колоссального выплеска маны, но на лице не было гнева. Лишь глубокая, тёмная, безысходная печаль.

Он мог поставить на колени Богов нового мира. On мог менять законы природы и повелевать стихиями. Но он всё ещё не мог сделать самого простого — вернуться домой и обнять свою семью.

Кёка подставил лицо ночному прохладному ветру, смотрел на чужие звёзды и тихо вздохнул. Барьер Мирри держался крепко. Но Мудрец знал: он попробует снова. Завтра, через год, или через следующие триллионы лет.

Кёка опустился прямо на прохладную, влажную от ночной росы траву. Он обнял колени и уставился в бесконечную россыпь чужих, незнакомых звёзд.

Ночная тишина опустилась на одинокое поле, но в голове Мудреца бушевал шторм из вопросов, на которые у него за 700 секстиллионов лет так и не появилось точных ответов. Лишь догадки, гипотезы и тихая, щемящая тоска.

Зачем?

Зачем Мирри — его собственный отец — возвёл этот чудовищный, непоколебимый барьер? Зачем запечатал родной мир от того, кто провёл вечность в попытках просто вернуться домой?

Кёка закрыл глаза, и перед его взором снова возник образ отца. Мирри никогда не совершал поступков из слепой ненависти или глупой злобы. В каждом его действии всегда кролся холодный, абсолютный, доведенный до математической идеальности расчёт. И чем больше Кёка размышлял об этом, тем отчетливее понимал горчащую правду.

Мирри защищал их мир не от Кёки-врага. Он защищал его от Кёки-катастрофы.

Кёка взглянул на свои ладони. Прямо сейчас он был способен одной лишь мыслью стирать концепции, ставить на колени новых Богов и переписывать законы природы. Он стал настолько монументальной, тяжеловесной константой, что само его физическое присутствие в родном, относительно стабильном и хрупком мире могло бы вызвать резонанс. Его сумасшедшая сила, его аура, искажённая эпохами битв и одиночества, — всё это для родного измерения было подобно раскалённому метеориту, падающему в хрустальную вазу.

Мирри знал это. Как отец и как архитектор, он понимал: если Кёка ступит на родную землю, фундамент того мира может просто не выдержать его массы. Мирри построил этот барьер, чтобы уберечь свой дом, их семью и сам покой от Кёки, чья судьба стала слишком тяжелой для смертной реальности.

Но от этого осознания легче не становилось.

«Как они там?..» — эта мысль бритвой резала сознание Мудреца.

Семьсот секстиллионов лет... Время — странная штука, когда речь идет о фундаментальных мирах. Кёка знал, что Мирри, обладая божественной природой и властью над временными потоками, наверняка затормозил или вовсе заморозил ход времени внутри запечатанного контура.

Как поживает мама?

Кёка помнил её тепло, её мягкий голос, который когда-то успокаивал его в самые тёмные дни. Ждёт ли она его до сих пор? Знает ли она, через какой ад прошел её сын, чтобы стать Мудрецом? Или Мирри скрыл от неё правду, сказав, что Кёка просто отправился в далёкое путешествие?

Мысль о том, что мама может сидеть у окна в том самом доме, смотря на запечатанное небо и надеясь увидеть его силуэт, сжимала сердце Кёки сильнее, чем любые магические тиски Хранителей. Возможно, для нее прошли лишь считанные годы или века благодаря чарам Мирри, пока для Кёки утекали секстиллионы лет бессмысленной вечности. Она всё так же готовит чай, всё так же хранит его вещи в детской комнате... и всё так же не понимает, почему сын не возвращается.

А сам Мирри?

Как поживает отец, взявший на себя крест вечного стражника? Мирри остался там, внутри, удерживая барьер со своей стороны. On обрек себя на такое же бесконечное одиночество, на роль жестокого, но вынужденного тюремщика для собственного сына. Каково это — каждый день ощущать, как твой ребёнок бьётся в созданную тобой стену с той стороны? Слышать эти глухие, отчаянные удары силуэтов маны и раз за разом укреплять замок, глотая собственную боль?

Мирри, должнен быть, осунулся. Его взгляд стал еще более холодным и тяжелым. Он сидит в центре своего идеального мира, держит на плечах весь барьер и знает, что если ослабит хватку хотя бы на секунду — Кёка ворвется внутрь. И этот прорыв изменит всё навсегда.

— Ты ведь тоже не спишь, да, отец?.. — тихо прошептал Кёка в ночную темноту.

Он лежал на траве, глядя в чужие небеса. Две абсолютно равные, колоссальные силы — отец и сын. Один держит замок изнутри, чтобы защитить семью и дом. Другой ломает стену снаружи, чтобы просто сказать им, что он выжил.

Кёка закрыл глаза. Напряжение в теле постепенно уступило место привычной, глубокой мудрости. Он не злился на Мирри. Впервые за эти эпохи он по-настоящему понял отца.

Но понимание не означало отказ.

Кёка перевернулся на бок, подложил руку под голову и тихо вдохнул ночной воздух. Он подождёт. On будет искать лазейку, будет оттачивать свою силу до тех пор, пока не научится делать её сжатой, как песчинка, чтобы проникнуть сквозь барьер, не повредив родной мир.

Семьсот секстиллионов лет не смогли его сломать. Значит, он подождёт ещё столько, сколько потребуется. Ведь там, за неодолимой стеной Мирри, всё ещё ждала его семья.

Первые лучи чужого солнца едва коснулись стеблей высокой травы, смывая ночную росу, а Кёки на поле уже не было.

Он не стал дожидаться, пока мир окончательно проснётся. Какая-то глубокая, фундаментальная тревога, зародившаяся ещё во время вчерашней стычки на заднем дворе, заставила его действовать. Сделай короткий шаг — и пространство вокруг Мудреца просто расступилось.

За какую-то долю секунды зелёные холмы, прохладный деревенский воздух и шум ветра сменились абсолютной, звенящей тишиной. Кёка стоял в бесконечных массивах глубокого космоса. Внизу под ним медленно вращался пёстрый шар планеты, а вокруг простиралась бездонная тьма, прошитая миллиардами далёких галактик, туманностей и умирающих звёзд.

Здесь, в холодном вакууме, его сознание раскрылось на полные обороты.

Кёка закрыл глаза и позволил своему восприятию растянуться на парсеки вокруг. В его разуме проявилась гигантская, пульсирующая карта нового мира. Он видел дыхание миллиардов смертных, рождение новых расовых союзов и тихую, размеренную жизнь.

И прямо среди этой гармонии он ощущал гнилые, пульсирующие очаги.

Вчерашний Бог Фехтования был не исключением. Он был лишь симптомом. За те эпохи, что Кёка провёл в тени и размышлениях, новые Боги — сущности, которым он сам когда-то позволил занять пустующие ниши бытия — успели сгнить изнутри. Они забыли, каково это — быть смертными. Забыли, для чего существует их сила. Они снова превращали подвластные им концепции в инструменты для удовлетворения собственного эго, стравливали народы, ломали судьбы ради забавы и судили детей за «неправильные выпады».

«Я не могу стоять за спиной у каждого семнадцатилетнего мальчишки, — с тяжёлой, холодной ясностью подумал Кёка. — Я не могу успеть везде лично. Но и вырезать их всех нельзя — если убить всех Богов, мир просто рухнет, ведь вместе с ними рухнут все его физические и магические концепции».

Кёка понимал: инструмент должен быть не карательным, а переподчиняющим. Он не мог допустить гибели мира, но и позволять Богам творить дичь больше не собирался.

Мудрец медленно завис в невесомости. Его простая, потёртая мантия развивалась в потоках солнечного ветра, словно натянутый парус. Он начал готовить заклинание.

Это была магия не на уровне формул, стихий или обычных печатей — Кёка создавал Фундаментальный Закон. Он закладывал в саму матрицу реальности новый, концептуальный алгоритм.

Суть заклинания была гениальной и беспощадной в своей простоте: отныне, в какой бы мир, сектор или измерение ни ступил Кёка, его простое присутствие автоматически перестраивало разум всех местных Божеств. Они будут чувствовать, что он — не один из них. Он не бог, у него нет божественного престола или искры. Но их сознание на фундаментальном уровне начнёт воспринимать Кёку как своего Абсолютного Хозяина.

Они физически и ментально не смогут ослушаться его приказа, пойти против его решений или проявить гордыню в его присутствии. Концепции мира останутся целы, Вселенная не рухнет — но управляющие этой Вселенной высшие сущности мгновенно превращаются в его кротких, послушных исполнителей, стоит Кёке только переступить порог их измерения.

Кёка вытянул обе руки. Из его груди вырвался поток чистейшей, глубокой маны, окрашенной в цвет ночной бездны. Энергия начала скручиваться в гигантскую геометрическую сеть, распростиравшуюся на световые годы вокруг него. Мудрец вкладывал в эту структуру каждую крупицу знаний, накопленных за семьсот секстиллионов лет — свои шрамы, память о падении Хранителей, свою мудрость и свой абсолютный покой.

— Больше никаких бессмысленных войн с парящими в небесах гордецами, — тихо проговорил Кёка в пустоту космоса. — Никаких персональных уроков для каждого отдельного идиота.

Мудрец широко развёл руки. Сплетённая им невидимая сеть со сдавленным, вибрирующим гулом схлопнулась, впечатываясь в ткань мироздания. Пространство на мгновение вспыхнуло мягким серебристым светом и тут же вернулось в норму.

Заклинание вступило в силу. Кёка медленно опустил руки. Теперь, куда бы он ни направился в этом бесконечном космосе, Боги будут знать своё место. Не из-за страха немедленной смерти, а потому что сама их суть больше не позволит им перечить Мудрецу.

Кёка наконец выполнил свой долг.

На этой тихой, торжественной ноте Мудрец не спеша спустился из космической бездны обратно на землю. Пространство повиновалось ему без единого звука: шёпот вакуума мгновенно сменился ласковым шумом ветра.

Он вернулся на то самое одинокое поле, где ещё ночью тщетно пытался пробить барьер Мирри.

Кёка опустился на сухую, пахнущую травами землю, подложил руки под голову и стал молча рассматривать бескрайние дневные просторы небес. Лазурная синева, редкие белые облака, мягкое тепло солнца... В этом мире всё казалось спокойным и умиротворённым, но Кёка знал, что его новый Заклятый Закон уже начал невидимой нитью проникать в саму суть божественных сущностей.

Не успел он насладиться тишиной, как воздух в нескольких шагах от него тяжело задрожал.

Пространство исказилось, пошедши золотистыми кругами, и из вспыхнувшей ярчайшей искры соткался силуэт. На траву ступил мужчина в ослепительной, величественной мантии, искусно расшитой концептуальными рунами. Его наряд и сама аура излучали истинное, первозданное величие — прямо по-божественному, без единого изъяна.

Но едва взглянув на лежащего в траве Кёку, этот величественный владыка без колебаний опустился на одно колено, склонив голову в глубоком, священном поклоне.

Кёка даже не поднялся. Он продолжал свободно лежать на земле, глядя на пришельца уголком глаза, и решил пока не вмешиваться, наблюдая за действием своего заклинания.

— Здравствуйте, господин, — донёсся дрожащий от благоговения голос мужчины. — Я — Бог-прародитель, отец и исток всех божеств этого мира. Моё имя — Эларион Морвейн. Я безудержно рад вашему визиту в наши земли, Владыка.

«Вот оно как... Заклинание сработало идеально. Боги уже на фундаментальном уровне воспринимают меня своим хозяином», — спокойно подумал Кёка, даже не поведя бровью.

— Приветствую тебя, Эларион, — произнёс Кёка. Его голос звучал ровно, с оттенком строгой, сухой прохлады. — Я не против знакомства, но в чём истинный смысл твоего визита? Неужели ты лично явился сюда только ради приветствия?

— Н-нет, что вы, Владыка! — судорожно оправдался Прародитель, опустив голову ещё ниже и не смея поднять глаз на Мудреца. — Я никогда бы не дерзнул так бездарно тратить ваше драгоценное время. Я пришёл... чтобы уведомить вас о катастрофе, грозящей этому сектору.

«Хм... Интересно. Значит, не все проблемы решаются простым переподчинением богов», — пронеслась мысль в голове Кёки. Он чуть повернул голову в его сторону:

— Так в чём же дело? Говори.

— Ах, да... Видите ли, господин, на одной из отдалённых планет наших необъятных земель зародилось и набрало силу могущественное государство демонов, — начал Эларион, подбирая каждое слово с предельной осторожностью. — Мы, как высшие сущности, относимся одинаково ко всем расам. В конце концов, демоны — точно такие же смертные. Разве что живут в десятки раз дольше остальных, а их магия по природе своей куда сильнее, плотнее и объёмнее. Но проблема вовсе не в их природе...

Прародитель тяжело вздохнул, и в его голосе проступил настоящий, искренний страх:

— Их правитель — Аэридан Морвельт — переступил все возможные грани. Он решил намертво закрепить своё абсолютное господство над миром: подмял под себя соседние государства смертных и дочиста уничтожил все наши церкви на своих землях. Но самое страшное даже не это... Мы не способны ему противостоять. Совсем.

Эларион сжал дрожащие пальцы в кулаки, открывая Мудрецу свою самую постыдную тайну:

— Сколько бы младших и верховных богов я ни отправлял на его ликвидацию — всё тщетно. Аэридан оказался сильнее божественного пантеона. Его магия принципиально не подчиняется нашим приказам и концепциям. Он не просто сражается с нами — он в мгновение ока стирает посылаемых богов с лица земли, будто они обычные мухи...

Кёка выслушал Прародителя, не перебивая. Когда Эларион умолк, в воздухе повисла вязкая, почти осязаемая тишина. Ветер, ещё недавно игравший с высокой травой, затих, будто сама земля замерла в ожидании решения.

— Аэридан Морвельт, — медленно, словно пробуя имя на вкус, произнёс Кёка, всё так же лёжа на земле и глядя в небо. — Хорошо. Я поговорю с ним.

Прародитель вздрогнул, вскинул голову и посмотрел на Мудреца с таким выражением, словно ему только что отменили смертный приговор.

— Б-благодарю, Владыка! — выдохнул он, прижимая ладонь к груди. — Я и не надеялся...

— Ты правильно сделал, что пришёл, — спокойно перебил его Кёка. — Если твой пантеон оказался не в состоянии решить вопрос, это больше не ваш вопрос. Я сам посмотрю, насколько далеко он зашёл.

Эларион поднялся с колена, но глаз так и не поднял. Его пальцы, унизанные древними перстнями, подрагивали, и он неловко спрятал их в широких рукавах мантии.

— Прислать вам координаты? — тихо спросил он.

— Не нужно, — ответил Кёка. — Я уже чувствую его. Тёмная точка на краю сектора. Сильная. Но не настолько, насколько вы себе напридумывали.

Он плавно, одним текучим движением поднялся на ноги, отряхнул мантию и впервые посмотрел на Прародителя.

— Иди. И пусть твои боги больше не посылают к нему никого. Я не потерплю самодеятельности.

Эларион поклонился так низко, что его длинные серебристые волосы коснулись травы.

Пространство вокруг Кёки дрогнуло, пошло рябью — и тут же сомкнулось, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и медленно оседающую пыльцу маны.

Планета демонов встретила его душным, тяжёлым воздухом.

Кёка вышел из разлома на каменистый утёс, нависающий над исполинской чёрной равниной, усеянной алыми, как свежие раны, вулканами. Багровое небо над головой дышало, словно живое, а у горизонта клубилась завеса из пепла и раскалённых искр.

Внизу раскинулась столица.

Это был не город в привычном смысле — а сросшаяся в единый монолит крепость, высеченная из обсидиановых скал и укреплённая стенами, из которых торчали рёбра каких-то древних, невероятных тварей. Над шпилями поднимались потоки пламени, питавшие гигантские магические печати, накрывавшие город полупрозрачным куполом.

«Внушительно», — безоценочно отметил Кёка.

Он не стал скрываться. Даже наоборот — пошёл прямо, открыто, как идут не на поклон и не на бой, а как входят в собственные покои.

У главных ворот его, разумеется, ждали.

Десятки воинов в чёрных латных доспехах, вооружённых изогнутыми клинками и жезлами с пульсирующими ядрами, замерли идеальным строем. У каждого было лицо, полное решимости и плохо скрытого страха: их предупредили.

— Никому не двигаться, — негромко сказал Кёка.

Никто и не двинулся. Словно сама земля придавила их ноги.

Кёка прошёл сквозь строй, как проходят через пустой коридор. Створки врат, весящие, наверное, сотни тонн, стали расходиться сами — плавно, без скрипа, будто приветствуя хозяина.

Тронный зал Аэридана Морвельта был под стать хозяину: огромный, тёмный, вычурный.

Потолок терялся в чернильной высоте, где медленно вращались раскалённые кольца. По обеим сторонам от длинного прохода стояли демоны высших родов — лорды, советники, военачальники. Их ауры давили, как давление океанского дна, а взгляды, полные ненависти и надменности, скрещивались на медленно идущем Кёке.

На троне, высеченном из цельной глыбы кровавого обсидиана, сидел Аэридан Морвельт.

Он оказался моложе, чем представлял себе Кёка по описаниям Прародителя. Демон с длинными аспидно-чёрными волосами, собранными в высокий хвост. Рога, расходящиеся от висков, были покрыты тонкой вязью светящихся красным рун. Одежды — чёрный шёлк, золото и костяные пластины. Он смотрел на Кёку сверху вниз с выражением скучающего превосходства.

— Значит, вот как выглядит существо, перед которым боги ползают на коленях, — произнёс Аэридан, и его голос разнёсся по залу, подхваченный гулким эхом. — А я ожидал большего. Ты выглядишь как бродяга, который по ошибке забрёл не в ту часть мира.

Лорды вокруг тихо засмеялись — сдержанно, но достаточно громко, чтобы показать хозяину поддержку.

Кёка остановился посреди зала и заложил руки за спину.

— А ты выглядишь как демон, который ещё не понял, насколько близко подошёл к концу, — спокойно ответил он.

Смех оборвался.

Аэридан прищурился. В его глазах, похожих на два раскалённых угля, на миг вспыхнуло что-то острое, как лезвие бритвы.

— Осторожнее со словами, Мудрец. Здесь не твой космос. Здесь — мои земли. И мои законы.

— Твои законы заканчиваются там, где начинаюсь я, — сказал Кёка. — Но я пришёл не за этим.

Он прошёлся взглядом по рядам замерших лордов и снова посмотрел на трон.

— Я пришёл предупредить.

— О? — Аэридан откинулся на спинку трона, закинув ногу на ногу. — И о чём же? О том, что боги нажаловались и теперь их великий господин будет меня наказывать?

— Нет. Я не наказываю за войну, — произнёс Кёка. — Я её исключаю.

В зале повисла тишина. Демоны переглянулись. Аэридан нахмурился.

— Исключаешь? — переспросил он.

— Этот мир пережил уже не один цикл, Морвельт, — ровно, без тени угрозы произнёс Кёка. — Ты не первый правитель, решивший, что его государство должно стоять над остальными. Задолго до твоего рождения здесь существовали империи, по сравнению с которыми твоя крепость — хижина. У них были армии, боги, свои легенды о бессмертии и своё священное право подчинять всё живое.

Кёка сделал шаг вперёд.

— Я их стёр. Не наказал. Не поработил. А стёр — целиком. Все города, все армии, всех жителей, всю память о них. Просто потому, что они начали войну. И знаешь, что произошло потом?

Он смотрел прямо в глаза Аэридану.

— Ничего. Тишина. Пустота. А спустя миллионы лет из грязи снова поднялись новые расы, построили новые государства, и всё повторилось. С тех пор я повторяю это снова и снова. Каждый раз, когда две силы решают, что их конфликт стоит крови, я прихожу. И от их цивилизации не остаётся даже пепла.

В зале стало так тихо, что было слышно, как за стенами трещит остывающий камень.

Аэридан медленно, не сводя с Кёки взгляда, поднялся с трона.

— Ты угрожаешь мне, — тихо сказал он. — Явился в мой дом, встал посреди моих земель и говоришь, что сожжёшь всё, что я строил, если я осмелюсь воевать?

— Я не угрожаю, — ответил Кёка. — Я информирую.

Аэридан спустился на одну ступень.

— Ты хоть понимаешь, кто я, Мудрец? Я — тот, кто убивал ваших богов. Той самой рукой, которой ты сейчас грозил. Я не какой-то смертный царёк, которого можно запугать сказкой о старых циклах. Я — Аэридан Морвельт, и ни одна тварь в этой вселенной не смеет разговаривать со мной так, как только что разговаривал ты.

Кёка стоял неподвижно.

— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Поэтому и предупреждаю.

На несколько секунд они замерли друг напротив друга.

А затем Аэридан сорвался.

Его аура взорвалась, как тысяча вулканов разом. Чёрный шёлк взлетел, обнажив покрытое рунами тело, и в его ладони сгустился клинок из чистой, раскалённой добела магии. Он обрушился на Кёку с такой скоростью, что воздух вокруг свернулся в ураган.

Кёка не сдвинулся с места.

Клинок замер в сантиметре от его лица, встретив пустоту, которая просто отказывалась пропускать удар дальше. Аэридан рванул в сторону, ушёл в нижнюю дугу, ударил сбоку, снизу, сверху — три смертоносных росчерка, каждый из которых должен был рассечь реальность, — но пространство вокруг Кёки оставалось недвижимым.

— Ты хочешь, чтобы этот мир снова стал пустым? — тихо спросил Кёка, глядя на демона сквозь веер его беснующихся ударов. — Прямо здесь? Сейчас?

Аэридан прорычал и вскинул руку. Над его ладонью вспыхнула сфера из багрового пламени, разросшаяся до размеров солнца. Он вложил в неё всё, что накопилось в нём за века войн, — и метнул её в Кёку, не думая о том, что станет с собственным залом.

Кёка поднял ладонь.

Сфера остановилась. Затем съёжилась, сжалась до размеров капли и растаяла, оставив после себя лишь тонкий дымок.

Аэридан замер.

По его лицу впервые пробежала тень настоящего, животного замешательства.

— Этого не может быть, — прошептал он.

— Может, — сказал Кёка. — И будет, если ты не услышишь меня.

Он наконец сделал шаг — один-единственный — и весь тронный зал содрогнулся. С потолка посыпались куски камня, а лорды, ещё недавно стоявшие стеной, разом рухнули на колени, не в силах выдержать даже отголосок давления.

Аэридан устоял. Но видно было, каких усилий ему это стоило.

Кёка посмотрел ему в глаза.

— Войны не будет. Ни с тобой, ни без тебя. Ты либо живёшь в мире, либо не живёшь вообще. Выбор за тобой, Морвельт. Но он невелик.

Он развернулся и медленно пошёл к выходу.

За спиной его зала повисла гробовая тишина, в которой слышно было только рваное дыхание Аэридана.

Аэридан остался лежать среди обломков собственного трона.

Он не поднялся сразу. Сначала просто лежал, глядя в растрескавшийся потолок, на багровые отблески, которые всё ещё метались по камню, будто призраки его собственной силы. Грудная клетка ходила ходуном. Во рту стоял вкус железа и пепла. Руки дрожали — не от слабости, а от чего-то, чему он не сразу подобрал название.

Страх. Настоящий. Густой, липкий, животный.

Он убивал богов. Он ломал их волю. Но ни разу за всю свою жизнь он не чувствовал ничего подобного. Тот, кто только что ушёл, не был богом. Боги злятся. Боги угрожают. Боги бьют наотмашь, оставляя после себя воронки.

Этот — не злился. Не угрожал. Даже не дрался по-настоящему.

И от этого было хуже.

— Владыка!.. — к нему, спотыкаясь, бежали военачальники. Лица перекошены. Доспехи в пыли. Кто-то держался за раненую руку. — Владыка, вы целы?!

Аэридан медленно сел. Опираясь на обломок трона, подтянул колено и сжал кулак, чтобы не было видно, как трясутся пальцы.

— Цел, — голос прозвучал глухо, чужо.

Один из военачальников, старый, седой, пахнущий кровью и гарью, опустился рядом и заглянул ему в лицо.

— Он мог убить нас всех, — сказал старик тихо, так, чтобы слышал только Аэридан. — Мог снести этот зал вместе с нами. Почему не стал?

Аэридан не ответил сразу.

Он смотрел на ворота, за которыми исчез Кёка, и видел не камень, а то, что стояло за словами Мудреца. Не угрозу. Не милосердие. А спокойное, выверенное обещание, от которого не было ни щитов, ни заклятий.

— Потому что мы для него не враги, — произнёс Аэридан наконец. — Мы — условие.

Старик нахмурился.

— Владыка, что это значит?

Аэридан медленно поднялся.

Ноги слушались плохо, но он всё же встал, отряхнул одежду от пыли и каменной крошки. Вокруг зала, в стенах, всё ещё тянулись трещины. Обломки трона хрустели под ногами.

— Это значит, что все наши победы, всё, что мы отвоевали, всё, чем мы стали, — для него просто детали, — сказал он ровно. — Он пришёл не судить. Не наказывать. Он пришёл напомнить, что весь этот мир существует только потому, что он ещё не решил, стоит ли продолжать.

Военачальники молчали. Никто не смотрел ему в глаза.

Аэридан провёл ладонью по лицу, стирая кровь, и выпрямился.

— С этого дня, — произнёс он, и голос его набирал прежнюю сталь, но теперь в нём звенело что-то новое, холодное и горькое, — мы не воюем. Ни с кем. Даже если нас будут выжигать с этих земель. Даже если боги снова придут. Мы поднимаем меч только в ответ. И только тогда, когда другого выхода не останется.

Старик-военачальник сглотнул.

— А если они снова начнут жечь наши города? Если пойдут на нас, как шли века до этого?

Аэридан повернулся к нему.

— Тогда мы будем защищаться. Но мы не нападём первыми. Никогда.

Он обвёл зал медленным, тяжёлым взглядом.

— Пусть все слышат. Войны больше не будет. Потому что если она начнётся, сюда вернётся не бог. Сюда вернётся конец всего. И в этот раз он не станет говорить.

Тишина, повисшая в зале, была такой, какая бывает после слов, которые невозможно отменить. Где-то вдалеке, за проломленными стенами, выл ветер. Остывал камень. Стекали последние капли раскалённой багровой энергии.

Аэридан остался стоять посреди руин собственного зала, окружённый теми, кто верил в него больше, чем в богов, и смотрел на ворота, за которыми скрылся Мудрец.

— Он вернётся, — тихо произнёс Аэридан, и в его голосе не было ни страха, ни бравады. Только ясность. — Не за нами. Но он вернётся.

И никто в зале не посмел спросить — когда.

Три дня.

Аэридан не находил себе места. Он запретил военачальникам лишний раз выходить за стены, усилил дозоры у границ и лично проверил состояние каждого оборонительного контура. Приказ был один: не провоцировать. Даже если на горизонте появятся разведчики альянса — не отвечать.

— Мы не нападём первыми, — повторил он на совете так жёстко, что ни один из лордов не осмелился возразить.

Но на четвёртый день он почувствовал это сам.

Всплеск маны. Мощный. Плотный. Настолько густой, что воздух над столицей задрожал, а небо на востоке подёрнулось белесой дымкой, будто само пространство трещало под давлением чужой силы. Это была не разведка. Не отряд. Не провокация.

Это была армия.

Аэридан поднялся с трона, уже зная, что увидит. Он не стал отдавать приказов. Просто рванул вперёд, оставив за спиной распахнутые двери и перепуганных стражей.

Он летел над своими землями, и ветер выл в ушах, а в груди тяжело, размеренно билось сердце.

На границе, у последнего оборонительного рубежа, он опустился на землю.

И замер.

Там, насколько хватало глаз, стояла армия Альянса.

Люди. Эльфы. Дварфы. Сотни тысяч. Десятки тысяч боевых магов. Знамёна всех королевств, которые когда-то присылали к нему послов, а потом — карателей. В первых рядах, над самой землёй, парили боги — настоящие, не младшие каратели, а сущности, от которых исходило давление, способное раздавить обычного демона одним лишь присутствием.

Их были десятки.

Небеса над армией потемнели. Воздух загустел от маны. Даже трава у ног Аэридана перестала качаться, придавленная невидимой силой.

Аэридан стоял один.

За его спиной, у дальнего рубежа, уже выстраивались первые отряды его гвардии. Он слышал их дыхание, лязг доспехов, тихие, но отчётливые приказы. Они не бежали. Не дрожали. Они готовились умирать.

— Владыка! — рядом приземлился старый военачальник, запыхавшийся, бледный. — Прикажете поднять общий щит?

— Не нужно, — тихо ответил Аэридан.

— Но…

— Я сказал — не нужно.

Он пошёл вперёд. Медленно. Спокойно. Так, как ходят не на войну, а на переговоры, которые уже проиграны до начала.

Армия Альянса не атаковала. Они стояли и ждали. Впереди, над самыми знамёнами, соткался из света высокий бог в золотых доспехах. Он посмотрел на Аэридана сверху вниз и произнёс голосом, который разнёсся на мили:

— Аэридан Морвельт. Ты обвиняешься в попрании божественных законов, в убийстве посланников небес, в порабощении свободных народов. От имени Священного Альянса тебе вынесен приговор.

Аэридан остановился.

— Приговор, — повторил он, и голос его прозвучал неожиданно ясно. — Значит, вы всё-таки решились. Боги, люди, эльфы — все вместе. И всё ради того, чтобы уничтожить одно государство, которое вас не трогало.

Бог в золотых доспехах поднял руку.

— Твоя ложь больше никого не спасёт. Сдайся — и, возможно, твой народ пощадят.

Аэридан медленно выдохнул.

Он смотрел на эту бесконечную армию, на десятки богов, на знамёна, которые шли убивать его народ, и впервые за долгое время чувствовал не злость. Не страх. А тяжёлую, как океан, усталость.

— Вы всё-таки пришли, — сказал он почти шёпотом, но так, что услышали все. — Вы не могли просто оставить нас в покое.

Он сжал пальцы в кулак.

— Я обещал ему, что не начну войну. Я не начинаю. Вы начали. И если вы сделаете хоть один шаг вперёд — я буду защищаться. Так, как умею.

Бог в золотых доспехах холодно усмехнулся.

— Тогда умри.

Он рубанул ладонью воздух.

И небо обрушилось.

Тысячи заклинаний сорвались с мест одновременно. Свет, огонь, молнии, копья чистой маны — всё это единой волной понеслось на одинокую фигуру Аэридана, стоящего на границе своих земель.

Он вскинул руку.

Из-под ног его развернулся багровый круг, вспыхнувший с такой силой, что земля пошла трещинами. Волна альянса столкнулась с его защитой, и мир вокруг побелел.

Аэридан стоял в эпицентре взрыва, удерживая небо, землю и саму реальность от того, чтобы они не разорвали его народ на части.

И где-то на самом краю сознания, среди грохота и пламени, он почувствовал это.

Далеко. Очень далеко. Но уже не настолько, чтобы не узнать.

Присутствие.

Кёка.

Он не пришёл. Пока. Но он смотрел.

Аэридан зарычал, вкладывая в щит последние резервы.

— Ну же, — прохрипел он, обращаясь не к богам и не к своей армии. — Смотри. Я держу слово.

Первая линия Альянса пошла в атаку.

Аэридан держал щит.

Перед ним рушилось небо, смешанное с божественным светом и пламенем десятков тысяч заклинаний. Руки горели. Мана в ядре трещала, как перегретый камень. Ещё немного — и оборона бы пала.

Но в этот миг что-то изменилось.

Не в поле боя. В самом Эларионе.

Бог-прародитель, паривший над армией в золотом сиянии, вдруг вздрогнул. Его божественный свет потускнел, золотые доспехи перестали сиять. Он обернулся, посмотрел в пустоту, и по его лицу пробежала тень животного ужаса.

— Стойте… — прошептал он. Затем громче, срываясь на крик: — Стойте! Остановите атаку!

Но было поздно.

Первая волна альянса уже двинулась. Заклинания уже летели. Десятки тысяч солдат уже сделали первый шаг вперёд, и остановить их одним приказом было невозможно.

Эларион метнулся к краю армии, вскинув руку, пытаясь накрыть атакующие порядки божественной волей, но пальцы его дрожали. Он знал, что случится. Знал, кто на него смотрит.

И в этот момент небо разорвалось.

Между армией Альянса и защитным барьером Аэридана опустилась фигура в простой дорожной одежде. Без сияния. Без пламени. Без шума. Но воздух вокруг неё стал таким, что даже боги в первых рядах разом замерли, не в силах сделать ни шагу.

Кёка.

Он стоял спиной к армии, лицом к демонам. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина, в которой застыли даже летящие в воздухе заклинания. Затем они осыпались вниз и погасли, как свечи под дождём.

Кёка медленно обернулся.

Взгляд его скользнул по бесчисленным знамёнам, по боевым магам, по оцепеневшим богам — и остановился на Эларионе.

— Я же предупреждал, — произнёс Кёка.

Голос его был негромким, но услышал его каждый.

Эларион побледнел.

— Владыка, позвольте объяснить! — начал он, делая шаг вперёд. — Я не отдавал приказа о вторжении! Это… это решение коалиции! Боги и короли собрали армию без моего ведома! Я как раз собирался остановить…

Он не договорил.

Кёка исчез с места.

Мгновение — и он уже стоял перед Эларионом, в воздухе, на уровне его лица. Простая ладонь сомкнулась на горле прародителя.

Не как удар. Как констатация.

Эларион захрипел. Его золотые доспехи пошли трещинами. Божественный свет, окружавший его, замерцал и начал гаснуть, как пламя, лишённое воздуха.

Кёка держал бога так, словно это был не прародитель всего пантеона, а нашкодивший ребёнок.

— Ты соврал мне, Эларион, — сказал Кёка. — Выставил защищающегося демона завоевателем. Ты знал, что я пойду к нему. Знал, что он либо склонится, либо будет уничтожен. А пока я говорил с ним, ты собирал армию.

— Нет… я… — прохрипел Эларион, цепляясь пальцами за запястье Кёки. — Прошу… это не я… это…

— Это ты, — спокойно перебил Кёка. — Ты пришёл ко мне с ложью. Ты назвал защиту народа агрессией. Ты отправил своих богов, чтобы они спровоцировали войну. А теперь стоишь передо мной, весь в золоте, и снова лжёшь.

Он чуть сжал пальцы.

Эларион забился, как выброшенная на берег рыба.

По рядам армии прокатился ропот. Кто-то из младших богов попытался рвануться вперёд, но тут же рухнул на землю, придавленный невидимой силой. Остальные боги оцепенели. Люди и эльфы, ещё несколько секунд назад готовые убивать, стояли, опустив оружие, не в силах отвести взгляд от существа, которое держало их высшего бога за горло, как тряпку.

— Владыка! — голос Элариона сорвался на визг. — Пощадите! Я исправлюсь! Я распущу коалицию! Я…

— Ты уже ничего не распустишь, — сказал Кёка.

Он разжал пальцы.

Эларион рухнул на землю перед строем собственной армии, в пыль, под ноги тех, кто ещё минуту назад шёл за ним как за богом.

— Смотрите, — произнёс Кёка, обращаясь к армии. — Вот ваш прародитель. Ваш защитник. Ваш бог. Он лежит в пыли, потому что он не воин. Он — интриган, который послал вас умирать за свою ложь.

Кёка медленно опустился на землю рядом с Эларионом.

— Ты хотел войны. Ты её получил. Но не с Морвельтом.

Он положил ладонь на голову Элариона.

— Ты хотел, чтобы я играл роль судьи. Смотри, как я это делаю.

Эларион задрожал.

— Нет… нет-нет-нет, пожалуйста, Владыка, не надо… я всё…

— Ты — прародитель. Исток ваших богов. Без тебя концепции не исчезнут, но твоя воля больше никогда не отравит этот мир.

Кёка наклонился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я обещал Морвельту, что войны не будет. Я и тебе говорил: никакого самодовольствия. Ты не услышал.

Из ладони Кёки вырвался белый, стерильный свет.

Не взрыв. Не пламя. Просто свет, который прошёл сквозь Элариона сверху вниз, как рентген, и выжег из него что-то, что было глубже плоти, глубже ядра, глубже самой божественной сути.

Эларион закричал.

Это был крик не боли. Это был крик существа, которое в один момент потеряло себя.

Когда свет погас, на земле остался не бог.

Старик.

Обычный, седой, исхудавший старик в разломанных золотых доспехах, с пустыми, бессмысленными глазами.

— Ты больше не прародитель, — тихо сказал Кёка. — Ты — смертный. Проживёшь остаток лет среди тех, кого посылал на смерть. Может, поймёшь.

Он выпрямился и оглядел замершую армию.

— Оружие на землю. Все. Боги — на колени. Иначе следующие будете вы.

И многотысячная армия Священного Альянса, пришедшая сжигать земли демонов, начала опускаться на колени.

С грохотом падали мечи, копья, посохи. Боги, ещё недавно парившие над строем, спускались в пыль. Знамёна клонились. Наступала тишина — та самая, какой не бывает после победы, а бывает после отмены самой возможности войны.

Аэридан, стоя у своего разрушенного барьера, смотрел на это и не мог отвести глаз.

Кёка повернулся к нему.

— Ты держал слово, Морвельт, — сказал он. — Видишь? Иногда бывает достаточно не начинать первым.

Аэридан не ответил.

Он только сейчас понял, почему Кёка не стал его убивать.

Не ради демонов.

Ради того, чтобы, когда придёт день, за него кто-то поручился.

Но далеко не все опустились на колени.

Боги — да. Их воля была сломлена на фундаментальном уровне, и они стояли в пыли, не смея поднять глаза. Но смертные — солдаты, маги, рыцари, эльфийские стрелки, дварфы с секирами — не чувствовали того же. Они не были завязаны на Кёку так, как их боги. Для них он оставался просто существом во плоти. Пугающим. Чужим. Но не господином.

Первым выкрикнул кто-то из рядов, скрытый десятками спин:

— Это всего лишь трюк!

Голос его дрожал, но был полон дерзости. Ему тут же ответил второй, уже из другого конца:

— Вы видели? Он схватил Элариона за горло, как вор, без боя! Никакой магии! Просто ударил, когда тот не смотрел!

— Жалкий старик в рваных тряпках! — подхватил третий, и в голосе его звякнула та самая злоба, которая всегда рождается из бессилия. — А вы собрались перед ним ползать?!

Армия загудела.

Сначала тихо, неуверенно, как волна, набирающая силу вдали от берега. Потом громче. Смелее. Люди, эльфы, дварфы — они не атаковали, но больше и не стояли смирно. Строй заволновался. Кто-то сжал оружие. Кто-то выпрямился. Кто-то посмотрел на Кёку уже не со страхом, а с той тяжёлой, звериной злобой, которая заставляет даже слабого оскалиться перед смертью.

— Он один! — выкрикнули из гущи армии. — Он такой же смертный, как мы! Просто хитрый!

— Зачем нам слушать бродягу?!

— Пусть только подойдёт ближе — и его на куски!

Воздух над полем снова накалился. Люди начали переговариваться, смыкать ряды, искать друг у друга смелость. Некоторые уже поднимали упавшее оружие. Остальные боги, стоящие на коленях, испуганно переглядывались, но не вмешивались.

Кёка не шевельнулся.

Он стоял перед всей этой массой, один, в простой дорожной одежде, и на лице его не было ни злости, ни усталости, ни даже раздражения. Только пустота.

— Значит, вы считаете, что я жалкий старик, — произнёс он тихо.

И топнул.

Всего один раз.

Он не подпрыгнул. Не разбежался. Просто опустил ногу на землю — несильно, по-человечески.

Земля ответила.

По полю прокатилась волна. Не магическая, не видимая — тектоническая. Земля вздрогнула так, будто ей нанесли удар изнутри. Первые ряды подбросило. Вторые — сбило с ног. По всему фронту армии пошли трещины, разбегаясь, как молнии, и в эти трещины с рёвом хлынули клубы пыли и раскалённого пара.

Тысячи воинов разом рухнули.

Кони, завизжав, вставали на дыбы и падали. Знамёна ломались. Боевые построения рассыпались, как карточные дома. Даже те, кто удержался на ногах, оседали, цепляясь друг за друга, потому что земля под ними продолжала ходить ходуном.

Гул.

Тяжёлый, низкий, до костей. Не гром. Не взрыв. Стон самой планеты.

Кёка стоял в эпицентре, и под его ногами земля была целой. Только под ним. Остальное поле корёжилось, как перегретый металл.

Когда всё стихло, армия лежала.

Никто не орал. Никто не поднимал оружие. В воздухе висел только запах разорванной земли и тихий, жалобный звон осыпающихся камней.

Кёка обвёл поле спокойным взглядом.

— Ну, — сказал он всё так же негромко, — кто-то ещё хочет назвать меня жалким стариком?

Тишина стояла такая, что было слышно, как за милю от поля осыпается земля с разрушенного откоса.

Первым заговорил ближайший к Кёке рыцарь. Он лежал, опираясь на локоть, и смотрел на Мудреца круглыми от ужаса глазами.

— Как… — выдохнул он, не в силах закончить.

— Вставайте, — сказал Кёка. — И в следующий раз думайте, с кем спорите.

Люди начали медленно, неуверенно подниматься. Кто-то падал снова — ноги не держали. Кто-то трясся так, что не мог удержать шлем. Но никто больше не смел открыть рта.

Ряды армии, ещё минуту назад полные злости и спеси, теперь молчали.

Они поняли.

Не силу.

Разницу.

Люди начали подниматься.

Медленно, неуверенно, цепляясь друг за друга, отряхивая пыль и переглядываясь, будто не веря, что всё ещё живы. Земля под ногами дрожала, но уже не рвалась. Многие не могли выпрямиться до конца — колени подгибались. Другие шарили руками по земле в поисках оружия, которое выбило из рук.

Они ещё не понимали, что всё только начинается.

А потом Кёка засмеялся.

Смех был тихий, сухой, как треск ломающихся веток. Он начинался где-то в груди и поднимался выше, с каждым выдохом становясь громче, пока не разорвал тишину поля диким, надтреснутым хохотом.

Армия замерла.

Кёка запрокинул голову и смеялся. Не весело. Не злорадно. А так, как смеются те, кто слишком долго сдерживался. В этом смехе было что-то страшное — не ярость, а пугающая, кристальная ясность безумия.

— Вы и вправду думали, — выговорил он сквозь смех, — что я позволю вам просто так уйти?

Он опустил голову и обвёл поле взглядом. В глазах его больше не было пустоты. Там плескалось что-то древнее, тёмное, голодное.

— Вы пришли сюда с оружием. Вы хотели сжечь целый народ. Вы назвали меня стариком и бродягой. Вы смотрели на меня с ненавистью. А теперь, когда вас тряхнуло, решили, что всё обойдётся?

Он сделал шаг вперёд.

— Нет.

Кёка вскинул руку и указал пальцем на ближайшего воина — высокого рыцаря в мятом доспехе, который как раз поднимался на ноги.

— Ты. Иди сюда.

Рыцарь вздрогнул.

— Я… зачем? — прошептал он, не двигаясь.

— Сюда, — повторил Кёка.

И рыцарь пошёл. Ноги сами понесли его. Он не хотел. Лицо его побелело, губы задрожали, но тело больше не слушалось. Он шагал через пыль, спотыкаясь, как кукла на нитях, и остановился в двух шагах от Кёки.

Кёка смотрел на него.

— Ты шёл убивать, — сказал он. — Значит, ты готов умереть.

Взмах.

Никто не увидел движения. Просто голова рыцаря вдруг отделилась от тела, перевернулась в воздухе и глухо ударилась о землю. Тело ещё секунду стояло, а потом осело, заливая пыль кровью.

По армии прокатился судорожный вдох.

Кёка не остановился.

— Ты. Иди.

Второй. Молодой эльф с луком за спиной. Он в ужасе попятился, но невидимая сила уже тащила его вперёд. Он что-то кричал, умолял, пытался упасть — и снова поднимался, потому что ноги несли его к Мудрецу.

Взмах.

Голова слетела с плеч.

— Ты.

Третий.

— Ты.

Четвёртый.

Он вызывал их по одному. Методично. Показательно. Словно пересчитывал скот. Люди, эльфы, дварфы — без разницы. Они шли, потому что не могли не идти, и умирали, потому что Кёка не позволял им остановиться.

Одним ударом. Вторым. Третьим.

Поле наполнилось страшными, короткими звуками. Крики обрывались, не успев стать мольбой. Тела падали друг на друга. Кровь впитывалась в сухую землю. Воздух над полем стал тяжёлым, липким, сладковато-железным.

Армия стояла, не в силах ни бежать, ни сопротивляться. Только тихий, нарастающий вой разносился над рядами. Люди закрывали глаза. Кто-то шептал молитвы. Кто-то просто падал на колени и скулил.

А Кёка всё звал.

— Следующий.

И следующий шёл.

Когда перед ним снова никого не осталось, он остановился и оглядел залитое кровью поле. Тысячи глаз смотрели на него с таким ужасом, с каким смертные смотрят на то, чего не должно существовать.

Кёка улыбнулся.

Улыбка вышла лёгкой, почти доброй. И от этого стало ещё страшнее.

— Вот, — сказал он, и голос его разнёсся над полем, как звон похоронного колокола, — что бывает, когда вы идёте против моего закона.

Он сделал первый шаг вперёд.

Потом второй.

И армия поняла.

Он шёл убивать.

Всех.

Не в порыве ярости. Не из мести. Просто потому, что они пришли. Просто потому, что его закон был нарушен, а с законом не спорят.

Первые ряды дрогнули.

— Стоять, — тихо сказал Кёка.

И они стояли.

Он поднял руку, и с неё сорвалось нечто, похожее на прозрачную косу. Смерть пошла по полю ровно, без спешки, срезая ряды, как жатву.

Крики, хрипы, мольбы, ругань — всё смешалось в один непрерывный гул, который не смог заглушить даже ветер.

Аэридан, оцепеневший у границы, смотрел, как армия, пришедшая уничтожить его народ, превращается в бесконечное поле из тел.

Он видел богов, стоящих на коленях, и смертных, умирающих без малейшего шанса.

Он видел Кёку — не мудреца, не судью, а существо, которое уже не различало имён и лиц.

И понял: то, о чём Мудрец говорил, не было угрозой.

Это было правдой.

Поле перед границей превратилось в алтарь.

Аэридан стоял, не в силах отвести взгляд. Ветер доносил до него запах крови, пепла и разорванной земли. Где-то за спиной тяжело дышали воины его гвардии. Никто не говорил. Даже раненые, которых держали под руки, смотрели молча.

— Владыка... — прошептал старый военачальник, но голос его сорвался.

Он так и не договорил. Просто смотрел туда же, куда и все, — на человека, который убивал целую армию так, будто наступил на муравейник.

Аэридан знал, что должен что-то сказать. Отдать приказ. Опустить барьер. Отвести людей. Хоть что-то. Но слова не шли. В горле стоял ком, а в груди тяжёлой, удушливой волной поднималось осознание, которое невозможно было впустить до конца.

«Он не врал».

Всё, что Мудрец говорил в тронном зале — о циклах, о выжженных мирах, о войнах, после которых не остаётся никого, — всё это было не угрозой. Не давлением. Не блефом. Это была инструкция. И он, Аэридан, впервые видел её исполнение.

— Он стирает их... — выдохнул один из молодых лордов. — Он просто... он не воюет. Он даже не атакует. Он... собирает урожай.

— Молчи, — оборвал его старый военачальник. Голос его дрожал. — Не смей. Не сейчас.

Аэридан медленно перевёл взгляд на своих воинов.

Многие из них стояли на коленях. Кто-то — сам, не в силах удержаться на ногах. Кто-то — закрыв лицо руками. Даже закалённые в боях ветераны, которые не отводили глаз от смерти годами, сейчас выглядели как дети, впервые увидевшие, каким может быть настоящий ужас.

— Владыка... — снова позвал старик. — Они же... это армия, которая шла нас убивать. Но всё же... может, мы должны что-то сделать?

Аэридан покачал головой.

— Нет, — сказал он тихо. — Не должны.

Он смотрел, как падают знамёна, как гаснут огни магических кругов, как боги, стоящие на коленях, не смеют поднять глаза, и понимал: вмешаться — значит разделить участь.

Но не это было страшнее всего.

Страшнее всего было то, что внутри, под ужасом, под отторжением, под дрожащим дыханием собственных людей, пульсировало глухое, постыдное облегчение.

Они не успели напасть.

Его народ не начал войну.

И именно поэтому эта бойня шла там, снаружи, а не на его земле.

От этой мысли стало тошно.

— Всё, что он говорил о нашем праве защищаться, — произнёс Аэридан, не поворачиваясь, — было правдой. Потому что мы не пришли первыми. И они не уйдут отсюда.

Он наконец отвёл взгляд от поля и посмотрел на своих командиров.

— Слушайте все. Приказ прежний. Не нападать. Не провоцировать. Ни единого шага за границу. Даже когда всё закончится. Даже когда останется только тишина.

Он облизнул пересохшие губы.

— Мы смотрели и будем смотреть. Потому что он ясно сказал: война — это конец. Сегодня он показал, что это значит.

Голос его был спокоен, но глаза выдавали. В них не было страха. Было знание. Тяжёлое, выжигающее, как клеймо.

— Передайте всем. Морвельт не воюет. Морвельт выживает. Любой, кто захочет большего, станет следующим.

Он повернулся спиной к полю и медленно пошёл к разбитым укреплениям. Шаги его были ровными. Спина — прямой. Только пальцы правой руки, свисавшей вдоль тела, мелко дрожали, и никто из воинов не посмел на это смотреть.

За его спиной продолжала умирать армия Священного Альянса.

И никто из демонов не издал ни звука.

Армия больше не дышала.

Тишина накрыла поле, как мокрое одеяло. Даже ветер, прежде носивший между рядами пепел, стих, будто боялся шевельнуть мёртвыми знамёнами.

Аэридан шёл к воротам, чувствуя на спине взгляды своих людей. Он не оборачивался. Не мог. Каждый шаг давался тяжело, будто на ногах висели камни.

И вдруг:

— Морвельт.

Голос прозвучал негромко, но ударил по нервам, как разряд. Аэридан замер.

— Иди сюда.

Он медленно выдохнул. Стиснул челюсти. И обернулся.

Кёка стоял посреди поля, среди гор тел, как одинокое дерево на выжженной равнине. Ветер всё же поднялся, но не тронул его одежды. Лицо — спокойное. Даже чуть расслабленное. Будто он только что не пустил под корень армию, а закончил скучную работу.

— Ты слышал, — сказал Кёка. Не позвал. Не приказал. Просто констатировал.

Аэридан почувствовал, как рядом встал его старый военачальник.

— Владыка, не ходите, — тихо, быстро, почти умоляюще. — Мы прикроем. Мы задержим его. Уходите в столицу.

— Да, он прав, — поддержал второй. — Нельзя идти к нему. Это смерть.

— После всего, что вы видели, — произнёс третий, — он просто убьёт и вас. Он не различает.

Аэридан медленно повернулся к ним.

— Успокойтесь, — сказал он ровно. — Если бы он хотел убить меня, я был бы уже мёртв. Как они.

Он кивнул на поле.

— Он зовёт. Значит, у него есть ко мне разговор. Или что-то похуже. Но если я не пойду, мы все узнаем, что бывает, когда его зов оставляют без ответа.

Военачальники переглянулись. Лица у них были бледными, как у приговорённых. Кто-то открыл рот, но так и не издал ни звука.

Аэридан снял с пояса меч, передал его старому советнику.

— Держи. Будет нужно — отдай моему сыну.

— Владыка...

— Это не прощание, — сказал он. — Это предосторожность.

И пошёл.

Он шёл по земле, которая ещё недавно была передовой. Под ногами хрустели обломки оружия, обгоревшие клочья знамён, сухая земля. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Сердце стучало ровно, но внутри всё сжималось, как перед первым боем.

«Он не враг и не союзник. Он — условие. И сейчас я иду к нему, потому что условие позвало. Какой бы ни была причина — это мой путь».

Кёка стоял, заложив руки за спину, и смотрел на приближающегося демона. Когда Аэридан остановился в нескольких шагах, наступила пауза. Оба молчали. Ветер трепал волосы Аэридана, но не трогал Кёку.

— Ты не убежал, — сказал Кёка.

— Бежать было бы глупо, — ответил Аэридан. — Ты бы всё равно догнал.

— Да, — просто согласился Кёка. — Догнал бы.

Он подошёл ближе.

Аэридан напрягся, но не отступил.

Кёка смерил его долгим, изучающим взглядом. Потом легко, почти по-дружески хлопнул его по плечу.

Одним движением.

Аэридан не успел ничего понять. Тело его взмыло в воздух, завертелось, переворачиваясь, как тряпичная кукла. Он пролетел десятки метров, ломая остатки щитов, пропахал землю, врезался в обломки перевёрнутой катапульты и замер.

Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Потом — дикая, разлитая по всему телу. Каждая кость застонала. Перед глазами плыли круги.

Демоны у стен закричали.

Кто-то рванулся вперёд, кто-то упал на колени. Военачальники сорвались с места, но их ноги вдруг стали чужими — невидимая сила пригвоздила их к земле.

А Кёка... рассмеялся.

Смех был не злым. Не безумным. Он был почти радостным. Словно ребёнок, который впервые удачно подшутил над старшим, не рассчитав силу.

— Ахахаха! — смеялся он, запрокинув голову. — Прости, прости! Я не рассчитал!

Аэридан, сплёвывая кровь, приподнялся на локтях. Тело слушалось плохо. Голова гудела. В ушах стоял звон.

Кёка, продолжая тихо посмеиваться, подошёл ближе, присел рядом, опёрся ладонями о колени.

— Ну ты даёшь, конечно. Я думал, ты крепче. — Он наклонил голову, разглядывая Аэридана, как любопытный мальчишка. — Живой?

— Почти, — прохрипел Аэридан.

— Вот и славно.

Пауза.

Смех стих. Кёка выпрямился, оглядел горизонт, мёртвое поле, стоящих вдалеке демонов. Потом снова посмотрел на Аэридана. В его взгляде мелькнуло что-то странное, чему Аэридан не сразу нашёл название.

Тоска.

— Знаешь... — начал Кёка неожиданно тихо, — а у меня ведь совсем нет друзей.

Аэридан замер.

Кёка стоял, глядя куда-то поверх его плеча, и говорил — легко, будто сам с собой:

— Я сюда попал ещё мальчишкой. Лет пятнадцать мне было. С тех пор всё как-то... завертелось. Войны. Государства. Боги. Циклы. Всё, что я умею, — это стирать то, что не нравится. А с людьми... с теми, кто может просто сидеть рядом и говорить, — как-то не складывалось.

Он замолчал. Поскрёб носком ботинка землю.

— Ты, я погляжу, парень хороший, — сказал он наконец, снова взглянув на Аэридана. — За свой народ стоишь. Слово держишь. Не боишься, хотя видел, что бывает с теми, кто не боится.

Кёка чуть склонил голову к плечу.

— Может... попробуем стать друзьями?

Аэридан лежал, не в силах ни встать, ни ответить. Всё его тело ломило, а в груди всё перевернулось от этой внезапной, чудовищной, почти детской прямоты.

Существо, только что уничтожившее армию. Смеялось, как ребёнок. Извинялось за удар. И теперь, стоя посреди трупов, спрашивало, не хочет ли он... дружить.

— Ты... — выдавил Аэридан. — Ты же понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — кивнул Кёка. — Поэтому и спрашиваю. Я не умею по-другому.

Он вдруг опустился на корточки, оказавшись вровень с Аэриданом.

— Ты не обязан. Я не настаиваю. Просто...

Он задумался, подбирая слова, как подбирают на чужом языке фразу, от которой зависит слишком многое.

— Просто за столько времени я так и не научился не быть одному. А ты... Ты первый, с кем я говорю не о законе и не о наказании. Хотя, по идее, должен был бы.

Кёка снова легко, почти смущённо рассмеялся.

— Дурацкая ситуация, да?

Аэридан смотрел на него. На это невозможное, противоречивое, бесконечно уставшее существо, которое могло убить его одним хлопком, но вместо этого сидело рядом и неловко мялось, как мальчишка, приглашающий сверстника играть во дворе.

И, к собственному ужасу, Аэридан понял, что не чувствует ненависти.

Он чувствовал жалость.

Страшную, неуместную, обжигающую жалость к тому, кто только что стёр армию Альянса, — и от этого стало по-настоящему жутко.

— Ты... издеваешься? — прошептал он.

— Нет, — серьёзно ответил Кёка. — Я редко издеваюсь. Почти никогда. Просто...

Он встал и протянул Аэридану руку.

— Помоги подняться. А потом решишь. Ну... хочешь — друзья. Не хочешь — ну, хотя бы не враги. Идёт?

Аэридан смотрел на его ладонь. На бледные пальцы. На засохшую кровь под ногтями — не его кровь. Чужую. И всё же...

Он поднял руку и вложил свою ладонь в ладонь Кёки.

Кёка осторожно, очень осторожно, потянул его вверх.

— Ну вот, — тихо сказал он, — уже разговариваем.

Аэридан, пошатываясь, выпрямился. Тело ныло, но держало.

— Ты сумасшедший, — произнёс он, глядя на Кёку.

— Да, — легко согласился тот. — Но добрый. Иногда. Когда не стираю армии.

И вдруг снова засмеялся — на этот раз заразительно, по-настоящему, так, что Аэридан, сам не понимая как, вдруг поймал себя на том, что уголки его губ дёрнулись в ответ.

Демоны у стен смотрели на это, не в силах ни вмешаться, ни отвести взгляд.

Их владыка стоял рядом с существом, которое только что уничтожило целую армию, и они... смеялись.

Одним богам ведомо, что из этого выйдет.

«Месяц тишины»

Аэридан бросил последний взгляд на площадь, на людей, которые всё ещё провожали нас испуганными взглядами, и коротко кивнул.

— Веди.

Я поднял руку. Пространство перед нами разошлось, как вода перед лодкой. Мир за разломом был чужим: небо с двумя лунами, воздух, пахнущий железом и старым снегом. Я шагнул первым, Аэридан — следом.

Мы вышли на окраину города.

Он был выстроен из серого камня, с узкими улицами и высокими шпилями, на которых горели синие огни. Где-то далеко, над самым центром, пульсировал след той самой силы: божественной, плотной, свежей. А рядом — демонической. Знакомой до рези в зубах.

— Чувствуешь? — спросил я.

— Да, — голос Аэридана стал ниже. — Это не моя сила. Но она из того же корня. Очень старая.

— Вот и посмотрим, кто дожил до этого дня и решил напомнить о себе.

Мы двинулись вглубь. Улицы были полупустыми: прохожие жались к стенам, лавки закрывались. В воздухе стоял запах грозы, хотя небо было чистым. Мир будто замер в ожидании.

У главной площади нас уже ждали.

Первым был высокий демон с чёрными волосами до плеч, собранными в небрежный хвост, и тёмно-красными глазами. Одет просто, по-дорожному. За спиной — узкий чёрный клинок. Рядом с ним — второй, пепельноволосый, с изумрудными глазами, в которых горела тревога. Чуть позади, у входа в старое здание, стояла девушка. Светлые волосы, бледное лицо, худые плечи. В её груди пульсировала тьма, свёрнутая в тугой клубок.

Сверху, с крыши, за нами наблюдал человек в белом. В его глазах медленно вращались кольца времени. Он не шевелился. Только смотрел.

— Кёка, — тихо позвал Аэридан, — это она?

— Да.

— И что в ней?

— Спит.

— А если проснётся?

— Тогда поздно.

Я сделал шаг вперёд.

Черноволосый демон выступил навстречу и встал между мной и девушкой.

— Дальше не ходи, — произнёс он спокойно.

Я остановился.

— Ты знаешь, что у неё внутри?

— Знаю.

— И всё равно стоишь.

— Стою.

Пепельноволосый занял место слева от него, положил руку на рукоять меча. Не вытащил. Просто показал, что готов.

— Меня зовут Эрган Торвальд, — произнёс черноволосый. — Это Зейн. Девушку зовут Вейла. Она под нашей защитой.

— Меня зовут Кёка, — ответил я. — И то, что в ней, однажды уже разрушило целый мир.

Эрган не отвёл взгляда.

— Значит, тебе лучше поговорить с нами, прежде чем повторять историю.

Я смотрел на него. В его алых глазах не было ни вызова, ни страха. Только спокойная готовность. Рядом с ним Зейн, казалось, едва сдерживался, но держал себя в руках.

Аэридан подошёл ближе и встал рядом со мной.

— Не горячись, — сказал он негромко. — Мы не армия. И они не нападают.

— Пока, — поправил я.

— Пока.

Сверху, с крыши, белая фигура наконец пошевелилась. Человек в белом спустился вниз — плавно, как падает снег. Он встал поодаль, не вмешиваясь, и замер снова. Я чувствовал его взгляд: тяжёлый, как само время. Но в нём не было враждебности.

Закон уже подчинил его.

Он просто ждал, чем кончится разговор.

— Хорошо, — произнёс я, вновь глядя на Эргана. — Тогда говори. Что она такое. И почему я не должен её убить.

Эрган наконец позволил себе едва заметную усмешку.

— Это будет долгий разговор. Может, присядем?

Зейн кашлянул.

— Или хотя бы отойдём от площади. На нас уже люди смотрят.

Я оглянулся. И правда: из окон, из-за углов, с балконов — десятки лиц. Люди, демоны, кто-то с магическими амулетами. Все замерли и смотрели.

— Ладно, — сказал я. — Веди.

Мы зашли в старое здание у площади. Внутри пахло книгами и холодным камнем. Сели за длинный стол. Вейла устроилась в углу, обняв колени, и не поднимала глаз. Эрган сел напротив меня, Зейн — рядом, ближе к двери, как будто ждал, что в любой момент придётся вскочить.

Человек в белом остался снаружи. Он не вошёл. Стоял у двери, как страж, глядя на закат.

— Начну с простого, — произнёс Эрган. — Ты прав. В ней спит сила, которая может стереть всё живое в этом мире. Я знаю это с того дня, как впервые увидел её.

— И ты не убил её? — спросил я.

— Не смог.

— Это слабость.

— Нет, — он покачал головой. — Это выбор. Её сила пробуждается не от ненависти. Она просыпается, когда Вейле страшно. И если её убить — тьма вырвется сразу. Если её защищать — тьма спит. Поэтому я не убил. Поэтому и стою.

Я посмотрел на Вейлу. Она сидела, не шевелясь, и, кажется, дышала через раз. В её позе было столько привычки к страху, что на миг мне стало не по себе.

— Она знает? — спросил я.

— Догадывается.

— А если её страх станет сильнее?

— Поэтому мы здесь. Поэтому я рядом.

Зейн подал голос:

— Мы не знаем, кто ты. Но ты пришёл сюда, потому что почувствовал её. Или нас. И если ты хотел просто убить — ты бы не стал слушать.

Я промолчал.

Аэридан, сидевший рядом, наклонился вперёд.

— Он слушает, потому что не хочет повторять то, о чём вы не знаете. Но вам стоит знать: он может стереть этот город, не дослушав. Поэтому не играйте с ним.

— Мы не играем, — спокойно ответил Эрган. — Мы объясняем.

Я откинулся на спинку стула.

— Тогда продолжай. Кто вы. Откуда. И почему ваша сила похожа на его.

Я кивнул на Аэридана.

Эрган перевёл взгляд на него. Между ними на миг повисло что-то невысказанное — узнавание породы, как у двух зверей, выросших в разных лесах, но от одного предка.

— Мы из старого рода, — произнёс Эрган. — Нас было мало, и мы ушли из родного мира давно. Здесь осели, скрывались. Я прожил тут больше тысячи лет. Зейн — почти столько же. Вейла — не из нас. Но в ней — отголосок нашей крови. Или чего-то старше.

— Старше? — переспросил я.

— Да. Мы не знаем, откуда это. Но когда она напугана, тьма внутри неё начинает звучать. И этот звук слышно далеко.

Я переглянулся с Аэриданом.

— Это демоническая сила, — сказал я. — Очень плотная. Похожа на ту, что у него. Но с примесью чего-то… не из вашего мира.

— Я заметил, — тихо ответил Аэридан.

Наступила тишина.

— Значит, вы не знаете, что в ней, — подытожил я.

— Не знаем, — подтвердил Эрган. — Но охраняем.

— И поэтому вы пришли сюда?

Я кивнул.

— Потому что я не оставляю спящие угрозы за спиной. Особенно в мирах, рядом с моим домом.

Эрган посмотрел мне в глаза.

— Тогда помоги. Если ты так силён — помоги понять, что в ней. И, если возможно, — избавь её.

Вейла вздрогнула и подняла голову.

— Нет, — тихо сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Нет, — повторила она, и голос её дрожал, но не ломался. — Я не хочу избавляться. Я хочу жить.

Я смотрел на неё долго.

— Жить с этим — тяжело, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — Но это моё.

Я не нашёл, что сказать.

Аэридан тихо хмыкнул.

— Знакомая ситуация, — пробормотал он.

Я бросил на него короткий взгляд, но промолчал.

Снаружи, за окном, человек в белом по-прежнему стоял, глядя на закат, и кольца времени в его глазах вращались, как колёса огромной, бесшумной мельницы.

Готово. Глава 17 продолжается, сцена встречи завязана, конфликт намечен, персонажи представлены. Если хочешь — доведём главу до точки или продолжим сразу в следующей.

если что, их роли остаются - Зейн - человеческий герой с огромной силой. ну а Эрган - местный владыка. Доводим главу до точки. Кёка хочет проверить, на что способны все присуствующие, и якобы серьезно нападает

Понял. Зейн — человеческий герой, Эрган — местный владыка демонов. Кёка устраивает проверку — якобы серьёзно нападает, чтобы увидеть их силу. Довожу главу до точки.

— Хорошо, — произнёс я после долгой паузы. — Я помогу.

Эрган едва заметно выдохнул. Зейн расслабил плечи. Вейла всё ещё смотрела на меня настороженно, как смотрят на зверя, который перестал скалиться, но ещё не ушёл.

— Но сначала, — я встал из-за стола, — я хочу увидеть, на что вы способны.

Зейн прищурился.

— В каком смысле?

— В прямом.

Я сделал шаг в сторону двери. Аэридан не двинулся с места. По его лицу пробежала тень.

— Кёка, — сказал он негромко. — Мы договаривались не жечь тут всё.

— Я помню.

— Тогда зачем?

— Чтобы понять, кто передо мной.

Эрган поднялся. Зейн — следом. Вейла осталась сидеть, но по её лицу было видно: она поняла, что сейчас произойдёт.

— Ты хочешь драться? — спросил Эрган.

— Нет. Я хочу проверить.

— И в чём разница?

— Вас двоих, — я перевёл взгляд с него на Зейна, — я не убью. Даже если вы захотите.

— А если мы тебя?

— Попробуйте.

Секунду мы стояли в тишине. За окном, на крыльце, белая фигура повернула голову и впервые за вечер посмотрела прямо на нас.

Аэридан поднялся, скрестил руки.

— Если что, я в стороне. Сам заварил — сам расхлёбывай.

Я вышел на площадь.

Народ, увидев нас, вновь замер. Кто-то попятился. Кто-то прирос к земле. Но я не смотрел на них. Я смотрел на двух демонов, которые встали напротив.

— Итак, — произнёс Эрган, и его клинок сам лёг ему в ладонь. — Ты хотел увидеть, на что мы способны.

— Да.

— Тогда не сдерживайся.

— Немного не получится, — усмехнулся я. — Но постараюсь.

Я исчез.

Первый выпад — простой, прямой, направленный в грудь Эргану. Без магии, без всплеска. Только скорость. Эрган принял его клинком, скользнул в сторону и тут же контратаковал — чёрное лезвие рассекло воздух у моего плеча. Я пропустил удар в миллиметре, отметил: хорош. Двигается как тот, кто не боится близкой дистанции.

Слева зашёл Зейн.

Он не стал мешкать. В его руках вспыхнул меч — светлый, с белым пламенем по кромке. Он ударил не как демон: быстро, но с выверенной человеческой волей. В его движениях было что-то от гвардейца и что-то от фанатика. Я отбил, и меня обдало жаром святого света.

— Хм, — вырвалось у меня. — Ты не демон.

— Человек, — бросил Зейн, не сбавляя темпа.

— Редко встретишь человека, который стоит в паре с владыкой демонов.

— Я тоже так говорил. Пока не встретил его.

Они атаковали вместе. Слаженно. Зейн давил сверху и с флангов, Эрган — снизу и по центру. Удары шли волнами, но не хаотично, а как в хорошо сшитом бою: один отвлекал, второй резал. Я двигался между ними, не ускоряясь, позволяя их клинкам проходить в ладони от лица.

— Неплохо, — сказал я, отводя светлый меч и перехватывая чёрный за лезвие.

Сталь обожгла. Но руку не брала.

Эрган чуть расширил глаза.

— Ты держишь мой клинок голой рукой.

— Он хорош. Но против меня — нет.

Я оттолкнул его назад, а Зейна отбросил лёгким импульсом. Потом снова шагнул вперёд. На этот раз чуть быстрее.

Бой ускорился.

Я перестал просто парировать. Начал давить. Эрган и Зейн отступали, но не бежали. Эрган выпустил тьму — не ту, что спала в Вейле, а свою, боевую. Чёрные нити сорвались с его клинка, стремясь обвить меня. Зейн в тот же миг призвал свет — копьё из чистой маны, брошенное так, что воздух вокруг него плавился.

Я разорвал тьму ладонью. Копьё поймал и погасил.

— Уже лучше.

— Это ещё не всё, — процедил Эрган.

Он исчез. Не телепортом — скоростью. Появился сверху, с клинком, в котором клубилась вся его демоническая сила. Зейн ударил одновременно с земли — лучом света, бьющим в колени.

Я шагнул вбок, пропуская луч. Встретил клинок Эргана раскрытой ладонью.

Ударная волна разошлась по площади. Камни под нами треснули, стёкла в окнах задрожали. Люди бросились врассыпную.

Эрган нависал надо мной, вкладывая всю силу в клинок. Я держал.

— Всё? — спросил я.

Он сверкнул глазами.

— Нет.

Чёрный меч вспыхнул, и из него вырвался столб тьмы. Зейн, появившись сбоку, резанул светом по моей тени. Двойная атака. Я почувствовал, как пространство вокруг меня пошло трещинами.

И тогда я перестал поддаваться.

Мир мигнул. Тьма развеялась, свет погас. Оба — и Эрган, и Зейн — вдруг оказались прижаты к земле, не в силах пошевелиться. Только моя воля, спокойная, как ледяная плита, держала их.

— Достаточно, — произнёс я.

Сверху, с крыши, спустился человек в белом. Он встал у края площади и посмотрел на меня.

Я встретил его взгляд.

— Ты, — сказал я ему. — Видел достаточно?

Он молчал.

— Я чувствую, как ты смотришь. Ты мог вмешаться. Но не стал. Почему?

— Ты не дал бы, — ответил он. Голос его был тихим, как шорох песка.

— Верно.

Я опустил руку. Давление исчезло. Эрган поднялся первым, за ним Зейн. Оба тяжело дышали, но взгляды их не были сломлены.

— Теперь я понимаю, — произнёс Эрган, вытирая кровь с губы.

— Что именно?

— Что ты не враг. Просто тот, кто слишком давно воюет.

Я смотрел на него. Потом на Вейлу, которая вышла на крыльцо и замерла у двери, обхватив себя руками. Потом на Зейна, который, пошатываясь, вкладывал меч в ножны.

— Я не враг, — согласился я. — Пока вы не станете мне врагами.

— Мы не станем, — сказал Зейн.

Аэридан, всё это время стоявший у стены, подошёл ближе.

— Ну что, — хмыкнул он, — проверка прошла успешно?

— Почти, — ответил я.

И впервые за вечер улыбнулся — нехотя, краем рта.

Где-то вдалеке над городом вставала вторая луна. Мы стояли посреди разрушенной площади, окружённые тишиной и чужими взглядами, но впервые за долгое время тишина не казалась пустой.

Глава 17 закончена.

Если хочешь, обсудим 18 главу.

такс, собери всю 17 главу воедино.

Глава 17. Месяц тишины

Я никогда не думал, что у дружбы есть запах.

У одиночества — да. Он пахнет пылью, старым камнем и холодным ветром с тех самых полей, где никто не доживает до утра. А дружба, как оказалось, пахнет жареным мясом, пряностями и горячим хлебом из глиняной печи.

Мы сидели в ресторане на втором ярусе столицы Морвельта, у окна, выходящего на главную площадь. Солнце уже зашло, и улицу заливал тёплый свет магических фонарей. Люди текли внизу, смеялись, торговались, таскали корзины с рыбой и углём. Обычная жизнь. Шумная. Живая.

Я лениво ковырял палочками кусок мяса в остром соусе и смотрел, как масло стекает по краю тарелки. Аэридан сидел напротив, развалившись на стуле, как человек, который за месяц устал от меня настолько, что перестал бояться.

— Ты опять не ешь, — заметил он.

— Я ем.

— Ты уже десять минут смотришь на этот кусок так, будто он тебе что-то должен.

Я усмехнулся.

— Просто вспоминаю, когда в последний раз сидел вот так. За столом. С кем-то.

— И когда?

— Ещё когда у меня была мать.

Аэридан не стал переспрашивать. Он вообще умел молчать, когда слова были не нужны. За это я его, наверное, и терпел.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — у нас есть блюдо, которое подают на поминках. Называется «тха-ара»: мясо, которое сначала тушат, потом режут на лоскуты и заливают соусом из ягод, что растут на пепле. Говорят, оно пахнет так, как пахнут воспоминания.

— Поэтично.

— Захлебнись, — фыркнул Аэридан. — Я просто хотел сказать, что иногда еда — это не еда. А память. И если тебе кусок напоминает мать, его можно не есть. Никто не осудит.

Я всё-таки отправил мясо в рот.

— Вкусно.

— Врёшь.

— Уже нет.

Люди внизу замедлили шаги.

Сначала я не придал этому значения. Ну, толпа. Ну, оглядываются. В столице демонов к своему владыке привыкли, но всё же при виде его за окном начинали шептаться и вытягивать шеи.

Но сегодня смотрели не только на него.

Косились на меня.

Я заметил это по тому, как замирали продавцы у прилавков. Как какой-то мужчина, собиравшийся перейти улицу, вдруг останавливался, толкнув соседа локтем. Как мать на той стороне площади подхватила ребёнка и спешно ушла в переулок.

— У тебя всё лицо в соусе, — сказал я, не отводя взгляд от окна.

— Зато у тебя теперь есть два новых поклонника, — отозвался Аэридан, прожевав. — Вон те, у фонтана. Смотрят так, будто сейчас начнут молиться.

— Или бежать.

— Это у них совмещено.

Я посмотрел на свои ладони. Обычные. Чистые. Пахнут мясом и специями. Никакой крови. Но они всё равно видели её. Все они. Каждый демон в этом городе знал, что месяц назад на границе произошло. И, судя по взглядам, память у них была крепкой.

— Они называют тебя «Смертью всего сущего», — произнёс Аэридан, допивая вино. — Хочешь, скажу, что об этом думаю?

— Ну?

— Плохое прозвище.

— Согласен.

— Не потому, что не заслужил. А потому, что оно слишком длинное. Вон те, у фонтана, уже устали шептать. Им бы что-то короткое: «Мор», «Тень», «Конец». А «Смерть всего сущего» — это не прозвище, это молитва.

Я улыбнулся.

— Пусть будет «Кёка». Меня мать так называла.

Аэридан поднял бокал.

— За Кёку.

— За Аэридана.

Мы чокнулись. Толпа внизу окончательно остановилась: теперь уже откровенно пялились, забыв о приличиях. Какой-то старик прижал ладонь к сердцу и что-то забормотал. Двое подростков, прячась за колонной, выглядывали с лицами, полными того самого детского ужаса, за которым всегда следуют ночные кошмары.

— Они боятся, что ты спалишь город, — сказал Аэридан.

— Я не собираюсь.

— Я знаю. Но им этого не объяснишь. Они видят перед собой не тебя, а то, что ты сделал с армией.

— А что, по-твоему, я сделал?

Аэридан откинулся на спинку стула и посмотрел на меня тем долгим, тяжёлым взглядом, каким смотрят не на друга, а на загадку, которую уже боишься разгадывать до конца.

— Ты сжёг их, Кёка. Всех. До последнего знамени. И теперь в каждом городе, куда ты войдёшь, будут шептаться так же. Ты можешь есть с ними за одним столом, смеяться, смотреть на закат. Но для них ты всегда будешь тем, кто стирает войны.

— А для тебя?

Он не ответил сразу.

— Для меня ты тот, кто месяц назад сбил меня с ног и потом протянул руку. И это, пожалуй, единственное, что не даёт мне сойти с ума рядом с тобой.

Я расхохотался. Искренне, громко. Толпа под окном шарахнулась в стороны.

— Ну вот, — сказал я, вытирая выступившие от смеха слёзы, — теперь они точно решат, что мы затеваем конец света.

— Пусть. Зато не соскучатся.

Я снова взглянул на людей внизу. На их лица, полные страха и любопытства. На руки, прижатые к груди. На безмолвные молитвы.

«Надо же. Они боятся меня. А ведь я просто сижу в ресторане и говорю с другом».

И в этот момент я впервые за долгое время не почувствовал одиночества.

Даже если они никогда не поймут.

Даже если весь мир будет звать меня Смертью.

Аэридан знал моё имя. Знал, что я не люблю, когда боятся за его спиной. Знал, что я не спалил его город. И всё равно сидел напротив, пил вино и не отводил взгляд.

Может, для дружбы этого и достаточно.

Не знаю, что именно спровоцировало. Может, мой смех, разнёсшийся над площадью. А может, то, как толпа шарахнулась от окна, будто от выстрела. Но в какой-то момент Аэридан отставил бокал, поднялся и открыл окно.

— Эй! — крикнул он вниз, и голос его разнёсся по всей площади. — Чего замерли? Работайте, торгуйте, живите. Здесь вам не храм.

Люди внизу зашевелились. Кто-то робко поклонился. Кто-то торопливо вернулся к телеге. Но несколько десятков глаз так и остались прикованы ко мне.

— Они всё равно смотрят, — сказал я.

— Потому что ты сидишь, как на троне, — Аэридан обернулся ко мне. — Спина прямая, лицо каменное. Взгляд, как у палача. Ты хоть понимаешь, как выглядишь со стороны?

— Не задумывался.

— Вот и зря.

Он взял со стола чистую салфетку, кинул мне.

— Вымой лицо. Не соусом, а от той вечности, которую носишь с собой. И попробуй улыбнуться. По-нормальному. Как будто ты не решаешь, сжигать им город или подождать до ужина.

Я ухмыльнулся.

— Так лучше?

— Нет. Теперь ты выглядишь как маньяк.

— Зато честно.

Внизу какая-то девочка, прятавшаяся за спиной матери, вдруг вытянула шею и помахала мне рукой. Я поднял ладонь в ответ. Мать тут же побледнела и утащила ребёнка в толпу.

— О, — сказал Аэридан. — Прогресс. Скоро начнёшь раздавать автографы.

— Она просто не знала, что бояться нужно.

— Она знала. Просто дети иногда машут даже тьме. Это не смелость, а глупость.

— Или надежда.

Аэридан хмыкнул и снова сел напротив. Молча разлил вино, подвинул ко мне тарелку с лепёшками, поправил опрокинутый кувшин. Сделал всё это так буднично, что я на секунду забыл, кто он. Владыка демонов. Морвельт. Тот, кто убивал богов.

Просто человек. Ну, почти.

— Знаешь, что меня бесит? — спросил он, глядя в окно.

— Ты же всё равно скажешь.

— Бесит, что они боятся тебя больше, чем меня. Я тут триста лет наводил порядок, строил, защищал. А ты пришёл, разок сходил на границу — и теперь все молятся, чтобы ты не посмотрел в их сторону. Это несправедливо.

— Могу извиниться.

— Не надо. Мне льстит. Хоть кто-то отвлекает народ от моих налогов.

Я засмеялся. На этот раз тише.

— Так ты для этого со мной дружишь? Чтобы перевести хейт?

— Конечно. Дружба по расчёту. Ты — моя личная армия на случай мятежа, я — твой проводник по ресторанам. Идеальный союз.

— Логично.

— Рад, что ты понимаешь.

Мы посидели ещё немного. Внизу толпа окончательно успокоилась. Кто-то снова начал торговать. Кто-то всё ещё косился, но уже без прежнего трепета. Страх, если на него долго смотреть, становится частью пейзажа.

— И всё-таки, — произнёс Аэридан, когда фонари за окном стали ярче, — тебе нужно нормальное прозвище.

— Зачем?

— Чтобы пугать меньше. «Кёка» звучит безобидно. А если ещё и представиться «Кёка, друг Морвельта» — совсем другое дело.

— То есть теперь я твой друг?

Аэридан поднял бокал, не глядя на меня.

— Я не знаю, что мы такое. Но месяц назад ты спросил, не попробуем ли мы. Я попробовал. Пока выходит.

Я поднял свой.

— Тогда за «пока выходит».

Бокалы звякнули над столом, и этот звук вдруг показался мне самым тёплым из всего, что я слышал за последние несколько эпох.

И вдруг я перестал слышать город.

Это было похоже на то, как гаснет свет в комнате: сначала — тишина, потом — холод, потом — удар сердца, слишком громкий в наступившей пустоте.

Я замер. Бокал в моей руке дрогнул, и по вину пошли круги.

Где-то далеко, за пределами этого мира, за пределами сотен тысяч слоёв пространства, что-то вспыхнуло. Не просто сила. Божественная сила. Плотная, древняя, знакомая до тошноты. А рядом, буквально в том же импульсе, я почувствовал вторую.

Силу, похожую на Аэридана.

— Что? — Аэридан мгновенно подобрался. — Что случилось?

Я не сразу ответил. Перед глазами встала карта: изнанка мироздания, натянутая, как струна. Ветвь. Совсем близко к моей родной вселенной. Одна из тех, куда я ходил совсем недавно, пытаясь пробить барьер отца.

Тот мир. Тот самый. Я оставил там след, когда пытался вскрыть портал. Маяк. И вот теперь на него ответили.

— Я кое-что чувствую, — сказал я. — Далеко. В другой вселенной.

— Это ты сейчас так красиво говоришь «мне надо отойти»?

— Почти.

Аэридан прищурился.

— Ты побледнел.

Я посмотрел на него. В его глазах уже не было ни лени, ни насмешки. Только холодная, цепкая тревога.

— Там всплеск божественной силы, — произнёс я, медленно отставляя бокал. — Очень сильный. И рядом с ним — нечто похожее на твою ману. Плотную, демоническую. Из того мира, куда я ходил, когда пытался вернуться домой.

Аэридан откинулся на спинку стула.

— И что это значит?

— Пока не знаю. Но это не случайно. Слишком близко к моим следам. Слишком похоже на тебя.

— На меня?

Я кивнул.

— На демона. Или на того, кто использует силу демонов.

По лицу Аэридана пробежала тень.

— Там есть демоны? В той вселенной?

— Не знаю. Я не успел изучить. Хотел только пробить барьер и вернуться. Но что бы это ни было — оно только что заявило о себе. Громко.

Я поднялся.

— Ты уходишь, — сказал Аэридан. Это был не вопрос.

— Да.

— Один?

Я посмотрел на него. Он сидел, скрестив руки, и смотрел на меня снизу вверх с выражением, какое бывает у человека, который уже понял, что его сейчас потащат в очередное безумие, и не знает, стоит ли сопротивляться.

— Ты пойдёшь со мной? — спросил я.

Аэридан вздохнул, поднялся, бросил на стол пару монет и одним глотком допил вино.

— Я думал, ты позовёшь меня на ужин. А ты, как всегда, зовёшь на край света.

— Зато теперь официально друзья.

— Значит, официально влипаю.

Я ухмыльнулся.

— Идём. Нужно выяснить, кто посмел использовать твою силу в мире, где меня не должно было быть.

Мир встретил нас тишиной.

Мы вышли из разлома на широкий каменный балкон, зависший над городом, залитым бледным утренним светом. Воздух пах озоном и мокрым камнем. Где-то внизу гудел рынок, просыпались лавки, кричали птицы.

Обычный мир. На первый взгляд.

Аэридан встал рядом, поёжился.

— Холодно.

— Это магия, — сказал я, не сводя взгляд с востока. — Здесь очень плотный божественный фон. Они не ждут гостей.

— Но ждут кого-то.

Я кивнул.

Мы сорвались с балкона и двинулись на север, к источнику. Летели не быстро, я тянул. Не хотел, чтобы всплеск, который я почувствовал, успел исчезнуть раньше, чем я его прочитаю.

И всё же мы опоздали.

Событие уже началось.

На пустынной площади перед старой академией, больше похожей на крепость, замерли несколько фигур. Я узнал энергию ещё до того, как увидел их.

Демоны. Двое.

Первый — высокий, с чёрными волосами до плеч, собранными в небрежный хвост, и тёмно-красными глазами, которые смотрели на мир так, будто мир был старым знакомым, с которым давно не о чем говорить. Он стоял впереди, заслоняя собой вторую фигуру.

Вторая — девушка. Маленькая, светловолосая, бледная. В её груди пульсировала тьма, свёрнутая в клубок. Не её тьма. Чужая. Я видел эту тьму насквозь: она спала, но уже приоткрыла один глаз.

— Это он? — тихо спросил Аэридан.

— Нет.

Я смотрел на девушку.

— Это она.

Я не колебался.

Пространство сжалось, и я оказался в центре площади быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Моя ладонь уже была поднята. Клубок тьмы в груди девушки запульсировал, почувствовав моё присутствие.

— Кёка! — крикнул Аэридан откуда-то сзади.

Но было поздно. Я знал, что это за тьма. Знал, чем она может стать, если проснётся. Один раз я уже позволил такой силе вырасти рядом с собой. Второго раза не будет.

— Назад, — произнёс я.

Мир мигнул.

И в этот миг передо мной встали двое.

Черноволосый демон выхватил клинок быстрее, чем воздух успел понять, что его разрезали. Лезвие — чёрное, с тонкой белой кромкой — приняло мой импульс на себя. Разряд ушёл в землю, расколов камень.

— Полегче, — негромко сказал он.

Рядом встал второй — пепельноволосый, с изумрудными глазами, в которых сейчас не было ни тени веселья.

— Значит, вы и есть те, кого мы почувствовали, — произнёс он. — Явились.

— Уйди, — сказал я, не отводя взгляд от девушки.

— Не могу, — ответил черноволосый. — Она под моей защитой.

— Она — угроза.

— Для тебя — возможно. Для нас — нет.

Я наклонил голову.

— Ты не понимаешь, во что она превратится.

— Понимаю. Лучше, чем кто-либо.

Я вгляделся в него. В его ману, в его ядро, в то, как оно устроено. Он не лгал. Он действительно знал. И всё равно стоял.

Аэридан опустился рядом со мной, положил руку на эфес.

— Кёка, успокойся. Поговори с ними.

— Я спокоен, — сказал я.

— Поэтому чуть не снёс им головы?

— Поэтому их головы ещё на месте.

Демон с чёрным клинком не двигался. Он стоял между мной и девушкой, и в его алых глазах не было ни страха, ни злобы. Только холодное, собранное ожидание.

— Меня зовут Эрган Торвальд, — произнёс он. — Это Зейн. А ту, кого ты хочешь уничтожить, зовут Вейла. И она — не твоя добыча.

— Вейла, — повторил я, не глядя на него. — Ты хоть знаешь, что внутри неё?

— Знаю. Поэтому и защищаю.

Я выпрямился. Впервые за этот разговор отвёл взгляд от девушки и посмотрел на него.

— Тогда ты либо глупец, либо безумец.

— Первое — нет. Второе — возможно, — спокойно ответил Эрган.

Сверху, с крыши академии, за нами наблюдал ещё кто-то. Высокая фигура в белом, с глазами, в которых медленно вращались кольца времени. Он не вмешивался. Стоял, как изваяние, и смотрел.

Я не чувствовал от него угрозы. Даже наоборот — в его присутствии было что-то похожее на покорность. Мой Закон уже коснулся его. Он не нападёт. Но и не уйдёт. Просто будет смотреть.

— Это ещё кто? — тихо спросил Аэридан, не сводя глаз с Эргана.

— Местный бог, — ответил я. — Время. Порядок. Что-то в этом роде.

— Опасен?

— Для нас — нет.

Аэридан хмыкнул, но руку с эфеса не убрал.

Эрган по-прежнему стоял между мной и Вейлой. Зейн — чуть сбоку, готовый в любой момент сорваться с места. Девушка за их спинами не двигалась. Только смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых дрожал не страх даже, а предчувствие, что её жизнь только что поставили на весы.

— Кёка, — снова подал голос Аэридан. — Мы здесь не для того, чтобы резать всех подряд. Давай без этого.

Я не ответил.

— Послушай, — произнёс Эрган, и его голос был спокоен, как будто мы не стояли на грани бойни. — Ты видишь в ней тьму. Я вижу ребёнка, который однажды не сдался. Это разные вещи. Но если ты решил, что её нужно стереть, тебе придётся сначала пройти через меня.

— И через меня, — добавил Зейн. — Просто чтобы ты знал.

Я смотрел на них. На двух демонов, которые не знали, кто я. Или знали, но всё равно стояли. В их позах не было бравады. Только готовность.

Я мог бы убить обоих. Но не сделал этого. Потому что передо мной было не то, о чём говорил Эларион. Это не была армия, идущая жечь. Это была защита.

— Меня зовут Кёка, — сказал я наконец. — Это Аэридан. Мы пришли сюда, потому что почувствовали силу. И теперь я хочу знать, с чем имею дело.

Эрган медленно опустил клинок.

— Тогда говори. Слушаем.

Человек в белом остался снаружи. Он не вошёл. Стоял у двери, как страж, глядя на закат.

— И ты не убил её? — спросил я.

— Не смог.

— Это слабость.

— Она знает? — спросил я.

— Догадывается.

— А если её страх станет сильнее?

— Поэтому мы здесь. Поэтому я рядом.

Зейн подал голос:

Я промолчал.

Аэридан, сидевший рядом, наклонился вперёд.

— Мы не играем, — спокойно ответил Эрган. — Мы объясняем.

Я откинулся на спинку стула.

— Тогда продолжай. Кто вы. Откуда. И почему ваша сила похожа на его.

Я кивнул на Аэридана.

— Старше? — переспросил я.

Я переглянулся с Аэриданом.

— Я заметил, — тихо ответил Аэридан.

Наступила тишина.

— Значит, вы не знаете, что в ней, — подытожил я.

— Не знаем, — подтвердил Эрган. — Но охраняем.

— И поэтому вы пришли сюда?

Я кивнул.

— Потому что я не оставляю спящие угрозы за спиной. Особенно в мирах, рядом с моим домом.

Эрган посмотрел мне в глаза.

— Тогда помоги. Если ты так силён — помоги понять, что в ней. И, если возможно, — избавь её.

Вейла вздрогнула и подняла голову.

— Нет, — тихо сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Нет, — повторила она, и голос её дрожал, но не ломался. — Я не хочу избавляться. Я хочу жить.

Я смотрел на неё долго.

— Жить с этим — тяжело, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — Но это моё.

Я не нашёл, что сказать.

Аэридан тихо хмыкнул.

— Знакомая ситуация, — пробормотал он.

Я бросил на него короткий взгляд, но промолчал.

— Хорошо, — произнёс я после долгой паузы. — Я помогу.

— Но сначала, — я встал из-за стола, — я хочу увидеть, на что вы способны.

Зейн прищурился.

— В каком смысле?

— В прямом.

Я сделал шаг в сторону двери. Аэридан не двинулся с места. По его лицу пробежала тень.

— Кёка, — сказал он негромко. — Мы договаривались не жечь тут всё.

— Я помню.

— Тогда зачем?

— Чтобы понять, кто передо мной.

— Ты хочешь драться? — спросил Эрган.

— Нет. Я хочу проверить.

— И в чём разница?

— Вас двоих, — я перевёл взгляд с него на Зейна, — я не убью. Даже если вы захотите.

— А если мы тебя?

— Попробуйте.

Аэридан поднялся, скрестил руки.

— Если что, я в стороне. Сам заварил — сам расхлёбывай.

Я вышел на площадь.

— Итак, — произнёс Эрган, и его клинок сам лёг ему в ладонь. — Ты хотел увидеть, на что мы способны.

— Да.

— Тогда не сдерживайся.

— Немного не получится, — усмехнулся я. — Но постараюсь.

Я исчез.

Слева зашёл Зейн.

— Хм, — вырвалось у меня. — Ты не демон.

— Человек, — бросил Зейн, не сбавляя темпа.

— Редко встретишь человека, который стоит в паре с владыкой демонов.

— Я тоже так говорил. Пока не встретил его.

— Неплохо, — сказал я, отводя светлый меч и перехватывая чёрный за лезвие.

Сталь обожгла. Но руку не брала.

Эрган чуть расширил глаза.

— Ты держишь мой клинок голой рукой.

— Он хорош. Но против меня — нет.

Я оттолкнул его назад, а Зейна отбросил лёгким импульсом. Потом снова шагнул вперёд. На этот раз чуть быстрее.

Бой ускорился.

Я разорвал тьму ладонью. Копьё поймал и погасил.

— Уже лучше.

— Это ещё не всё, — процедил Эрган.

Я шагнул вбок, пропуская луч. Встретил клинок Эргана раскрытой ладонью.

Эрган нависал надо мной, вкладывая всю силу в клинок. Я держал.

— Всё? — спросил я.

Он сверкнул глазами.

— Нет.

И тогда я перестал поддаваться.

— Достаточно, — произнёс я.

Сверху, с крыши, спустился человек в белом. Он встал у края площади и посмотрел на меня.

Я встретил его взгляд.

— Ты, — сказал я ему. — Видел достаточно?

Он молчал.

— Я чувствую, как ты смотришь. Ты мог вмешаться. Но не стал. Почему?

— Ты не дал бы, — ответил он. Голос его был тихим, как шорох песка.

— Верно.

— Теперь я понимаю, — произнёс Эрган, вытирая кровь с губы.

— Что именно?

— Что ты не враг. Просто тот, кто слишком давно воюет.

— Я не враг, — согласился я. — Пока вы не станете мне врагами.

— Мы не станем, — сказал Зейн.

Аэридан, всё это время стоявший у стены, подошёл ближе.

— Ну что, — хмыкнул он, — проверка прошла успешно?

— Почти, — ответил я.

И впервые за вечер улыбнулся — нехотя, краем рта.

«Бог разрушения»

Я шагнул внутрь.

Мир свернулся в ослепительную белую точку и лопнул. Меня швырнуло в пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Тело осталось где-то позади, снаружи, а сознание полетело вглубь — туда, где билось что-то огромное, тёмное и древнее.

Когда перед глазами прояснилось, я стоял посреди бесконечной бурой равнины. Небо здесь было рваным, как незаживающая рана, и по нему ползли чёрные молнии. Горизонт пульсировал, а из-под земли доносился низкий, утробный гул.

Это был внутренний мир Вейлы.

И посреди него стоял Он.

Он не был похож на чудовище. Высокий, с пепельной кожей и чёрными, как смоль, рогами. Вместо глаз — провалы, внутри которых медленно вращались ядра умирающих звёзд. Одежды его истлели, остались лишь лохмотья, но от самой фигуры веяло такой силой, что воздух вокруг меня буквально плавился.

— Ты пришёл, — произнёс он. Голос его звучал сразу отовсюду. — Я ждал, когда явится кто-нибудь настолько сильный, чтобы я мог вырваться.

— Я не за этим пришёл, — сказал я.

— Все так говорят.

Он поднял руку, и пространство взорвалось.

Я едва успел выставить барьер. Удар был чудовищный — меня отбросило назад, протащило по камню, вбило в скалу, которой секунду назад не существовало. Из рассечённой брови потекла кровь.

Бог рассмеялся.

— Ощущаешь? Это — чистое разрушение. Я не исцеляю, не защищаю, не создаю. Я только ломаю. В этом моя природа. И в этом — моя сила. Здесь, внутри неё, я сильнее, чем был когда-либо в мире богов. Ты не сможешь меня победить грубой силой.

Я поднялся, вытирая кровь.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы напомнить тебе, что грубая сила — не единственное, что решает.

Он наклонил голову, заинтригованный.

— О? И что же ты противопоставишь разрушению?

— Структуру.

Я не стал атаковать. Вместо этого я вонзил ладонь в землю и развернул вокруг себя сеть из тончайших линий маны. Не заклинание — каркас. Я не пытался ударить его. Я пытался понять, как он устроен.

Бог разрушения снова взмахнул рукой. В меня понёсся поток такой силы, что сам внутренний мир Вейлы начал крошиться. Но теперь я не стоял на месте. Я двигался, используя структуру его атак, уходя в разрывы между волнами, скользя по касательным. Каждое его заклинание было идеальным в своей разрушительности, но предсказуемым. Он не умел иначе. В этом была его слабость.

— Стоять смирно! — прорычал он.

— Не хочу.

Я выстрелил не в него — в землю под ним. Из камня вырвались десятки каменных пик, но не как оружие, а как якоря для пространственных петель. Бог разрушил их мгновенно, но петли уже сомкнулись вокруг его фигуры, связывая его собственные выбросы в узел.

Он взревел и разорвал петли. Однако я уже был рядом.

Моя рука коснулась его плеча, и я влил в него не силу, а знание. Миллионы лет магической эволюции: как строить, как сохранять, как исцелять. Для существа, живущего одним разрушением, это было всё равно что влить кислоту в чистую воду.

Бог закричал. Его тело пошло трещинами, из которых хлынул чёрный свет. Он попытался схватить меня, но его рука рассыпалась в пепел, как только коснулась моей ауры, насыщенной противоположной концепцией.

— Ты... что ты делаешь?! — взревел он.

— Я не ломаю тебя, — спокойно ответил я. — Я тебя завершаю.

Я положил вторую ладонь ему на грудь и начал вытягивать из него не силу, а саму сущность. Разрушение — это тоже структура. Я понял это ещё в первую секунду боя. Оно не хаотично. Оно просто очень, очень прямое. И если найти его ось, его можно перенаправить.

Я нашёл эту ось.

Бог взвыл так, что мир Вейлы пошёл рябью. Но было поздно. Его сущность, оторванная от носителя, сворачивалась в моих руках, как пойманная змея. Сила разрушения отделялась от личности, от воли, от памяти.

— Отпусти! — орал он. — Я уничтожу тебя! Я сожгу всё, что ты строишь!

— Уже нет.

Я сжал его сущность в шар размером с кулак. Он бился, как живое сердце, но я держал крепко. Затем вокруг шара начал плестись кулон — из чистой маны, из моего собственного ядра, из нитей, что крепче любых цепей. Я вплёл в него частицу себя, привязав напрямую к своему ядру.

Теперь его сила будет подчиняться мне. А его личность — спать вечно.

Бог разрушения затих. Внутренний мир Вейлы начал стабилизироваться. Тьма отступила, небо посветлело.

Я сжал кулон в ладони и медленно выдохнул.

— Вот и всё, — сказал я в пустоту. — Ты больше не сможешь никого сломать.

И мир внутри неё впервые за долгое время стал тихим.

Я открыл глаза.

Барьер вокруг Вейлы медленно таял. Она лежала на каменном полу карманного измерения, всё ещё без сознания, но тьма вокруг неё исчезла. Чёрные крылья пропали. Лицо было спокойным, как у ребёнка.

Эрган, Зейн и Аэридан стояли рядом, готовые ко всему. Они смотрели то на Вейлу, то на меня, то на кулон в моей руке — маленький, чёрный, с серебряной окантовкой.

— Ты сделал это, — тихо сказал Эрган.

— Почти.

Я прижал кулон к груди, и он исчез, впитавшись в моё ядро. Теперь он был частью меня. Навсегда.

— А где... оно? — спросил Зейн.

— Спит. И будет спать, пока я жив.

Аэридан подошёл ближе.

— Это навсегда?

— Я не знаю, что такое навсегда, — честно ответил я. — Но теперь это — моя ноша.

Вейла пошевелилась. Её ресницы дрогнули. Эрган опустился рядом, коснулся её плеча.

— Вейла...

Она медленно открыла глаза.

— Что... — прошептала она. — Почему так тихо?

Я смотрел на неё сверху вниз.

— Потому что всё кончилось, — сказал я. — Надеюсь, что кончилось.

Где-то далеко, за пределами карманного измерения, вставало солнце. А в моей груди, привязанный к самому ядру, тихо пульсировал кулон, в котором спал бог разрушения.

Готово. Если это конец главы — можно закончить здесь. Если хочешь добавить эмоциональную сцену после битвы — скажи.

добавляем сцену эмоциональнукю

Продолжаю.

Вейла не встала.

Она лежала, глядя в пустое серое небо моего измерения, и по её щекам медленно катились слёзы. Не рыдания, не крик. Просто тихая, освобождённая влага, которая копилась годами и наконец получила право выйти.

— Я слышала его, — прошептала она. — Каждую ночь. Он звал меня. Говорил, что я не выживу без него. Что все, кто рядом со мной, умрут. И я... я верила.

Эрган сидел рядом на каменном полу, не касаясь её, но так близко, что она могла бы дотянуться.

— Почему ты не сказала? — тихо спросил он.

— Потому что боялась, что ты уйдёшь. Или, хуже, останешься и погибнешь из-за меня.

— Я бы не ушёл.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Поэтому и молчала.

Зейн отвернулся. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Он злился — не на неё, а на себя, на богов, на весь мир, который позволил этой девушке годами носить в себе кричащую тьму и ни разу не подал знак, что её можно спасти.

— Это не твоя вина, — сказал я.

Он не обернулся.

— Я знаю, чья. Но легче не становится.

Аэридан молча сел на камень, вытянул ноги, поднял лицо к небу и глубоко вздохнул.

— Ну и ночка, — пробормотал он. — Сначала ресторан, потом чужая вселенная, потом бог, потом ещё один бог, а теперь мы сидим в белой пустоте и делаем вид, что не разваливаемся от усталости.

Вейла издала короткий, мокрый смешок.

— Ты... очень странный, — сказала она, глядя на Аэридана.

— Я демон. Нам можно.

— И ты тоже, — она перевела взгляд на меня. — Ты спас меня. Хотя только что хотел убить.

— Я и сейчас не до конца уверен, что не стоило, — честно ответил я.

По лицу Вейлы пробежала тень, но она не отвела глаз.

— Почему тогда спас?

Я помолчал.

— Потому что кто-то однажды должен был спасти меня. И не спас. Так что я знаю, каково это — быть одному с тем, что внутри.

Она смотрела на меня, и слёзы снова подступили к её глазам. Эрган мягко взял её за руку.

— Ты не одна, — сказал он. — Теперь точно не одна.

Зейн наконец повернулся. Лицо его было мокрым от пота и пыли, но глаза — сухими и твёрдыми.

— Это дерьмовое место, — сказал он. — Пустое, холодное. Давайте уже выйдем отсюда. Я хочу увидеть небо, которое не создавал этот чокнутый владыка.

Я усмехнулся.

— Моё небо лучше, чем твоё. Но ладно.

Я поднял руку и начал медленно разворачивать пространство. Серый мир поплыл, пошёл трещинами, и сквозь него проступили контуры настоящего: камень, воздух, далёкие крики города, запах гари и утренней росы.

Мы возвращались.

Перед тем как выйти, Вейла оперлась на руку Эргана и встала. Ноги её дрожали, но она держалась. Потом подошла ко мне и тихо, почти невесомо коснулась моего запястья.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не оставил меня ему.

Я не ответил. Просто кивнул.

И впервые за очень долгое время в моей груди, рядом с кулоном, где спал бог разрушения, стало немного теплее.

Готово. Эмоциональная сцена на месте. Завершить главу здесь или добавить финальный штрих снаружи?

заканчиваем на этом 18 главу. Собери воедино все

Глава 18. Тот, кто прятался за временем

Я резко выбросил руку в сторону.

— Власть Правителя.

Заклинание сорвалось без подготовки, без пасов, без единого звука. В воздухе над площадью соткалась невидимая длань — не из маны, не из плоти, а из самой моей воли. Она схватила человека в белом за грудки и рванула на себя.

Он не успел удивиться. В следующую секунду я уже держал его за горло.

— Думал, не замечу? — произнёс я.

Бог не сопротивлялся. Кольца времени в его глазах замерли. По лицу пробежала дрожь — не от страха, а от неожиданности.

— Ты спокоен, — сказал я. — Слишком спокоен для того, кто должен был пасть на колени, как только я ступил на эту землю. Они, — я мотнул головой в сторону Эргана и Зейна, — не кланяются. Но они и не боги.

Я сжал пальцы.

— А ты — бог. Настоящий. Местный. Высший. Но ты не склонился. Значит, либо мой Закон до тебя не достал, либо ты нашёл способ его обойти. И в обоих случаях ты — не тот, кем прикидываешься.

Ардеон захрипел. Его белые одежды потемнели от пыли, лицо исказилось, но он всё ещё не отводил взгляд.

— Ты... всё понял, — прошептал он.

— Я понял, что ты не просто наблюдатель. Ты ждал. Ты провоцировал её. Давил. Создавал условия, чтобы тьма внутри неё шевельнулась. Я чувствовал это с первой секунды — твоя мана была слишком близко к её ядру. Ты не стоял в стороне. Ты кормил её страх.

Эрган резко повернулся к Ардеону.

— Что?!

— Ты же... — Зейн схватился за меч. — Ты говорил, что охраняешь её!

— Я охранял, — прохрипел бог. — Но не её. Порядок. Время. Если тьма внутри неё должна проснуться, лучше, чтобы это случилось под моим взглядом. Я хотел... понять.

— Ты хотел использовать, — процедил я.

Я притянул его ближе и вбил в землю.

Камень под его спиной треснул. По площади пошла дрожь. Люди, и без того напуганные, бросились прочь. Вейла вскрикнула, зажав рот ладонями. Эрган шагнул к ней, закрыв собой.

— Ты бог, — произнёс я, нависая над Ардеоном. — Но ты играл с чужой тьмой. Ты будил то, что должно было спать. Значит, ты враг.

Ардеон поднял руку, и в воздухе замерцали нити времени, но я раздавил их одной ладонью.

— Твоя магия для меня — шум, — сказал я. — Твои кольца — пыль. Твой порядок — ложь.

Я положил ладонь ему на грудь.

— Прощай, бог.

Свет вырвался из-под моих пальцев — не белый, не чёрный, а тот самый, что стирает из бытия не тело, а саму суть. Ардеон закричал. Пространство вокруг него пошло рябью, время взвыло, как порванная струна.

И в этот миг я услышал, как позади закричала Вейла.

Не от ужаса.

От боли.

Тьма в её груди раскрылась.

Я обернулся, но было уже поздно: чёрные крылья, сотканные из снов и пепла, развернулись за её спиной. Глаза девушки залило белым светом. Земля под нами пошла трещинами.

Сила вырвалась.

Мир вокруг нас дрогнул.

Я не раздумывал. Вскинул руку, разрывая ткань реальности, и в ту же секунду пространство под ногами у всех — у Эргана, Зейна, Аэридана и обезумевшей Вейлы — свернулось, как лист бумаги. Через долю мгновения мы уже стояли в пустом, бесцветном измерении, которое я соткал на ходу: бесконечный белый пол, серое небо без облаков, ни ветра, ни времени.

— Кёка! — рявкнул Аэридан, едва удержав равновесие.

— Молчи. Потом.

Я уже двигался к Вейле.

Она парила в нескольких метрах над полом, выгнувшись дугой. Из её спины рвались чёрные крылья, сотканные из чистой тьмы, а из глаз лился белый свет. Крики становились то выше, то ниже, будто сквозь неё говорило сразу несколько существ. Барьер, который я наложил, вспыхнул вокруг неё многослойной сферой — и тут же задрожал от давления.

— Что с ней?! — выкрикнул Зейн, бросаясь вперёд.

— Стоять! — я остановил его одним жестом. — Не приближайтесь.

— Но она...

— Она сейчас не та, кого вы знаете.

Я развернул вокруг Вейлы вторую сферу, затем третью. Пространство между ними я заполнил остановленным временем — тем самым, которое вырвалось из умирающего бога и теперь подчинялось только мне. Тьма внутри неё бесновалась, билась о барьеры, но застревала в застывших секундах, как муха в янтаре.

Я стоял перед ней, вытянув руку, и держал.

— Она сопротивляется, — сквозь зубы произнёс я.

— Ты можешь её вытащить? — тихо спросил Эрган. В его голосе впервые за всё время послышалось что-то, похожее на отчаяние.

— Не сейчас. Сначала нужно остановить силу. Потом — вытаскивать её из-под завала.

— Какой завал? — не понял Зейн.

— Её собственная магия, — я надавил на барьер, и тот стабилизировался. — Оно проснулось. Теперь оно рвётся наружу. Если дать ему ход — это место превратится в ничто.

— И что ты предлагаешь? — Аэридан подошёл ближе, глядя на замершую в пузыре Вейлу.

— Думать.

Я наконец выдохнул и огляделся. Мы стояли вчетвером — я, Аэридан, Эрган и Зейн, — вокруг запечатанной девушки, внутри карманного измерения, вырванного из чужого мира. Снаружи, в том городе, наверняка уже началась паника: исчезновение людей, вспышка тьмы, крики. Но пока — здесь, в моём пространстве, — мы хотя бы не разносили полгорода.

— Это не её тьма, — заговорил Эрган, глядя на Вейлу. — Она спит. Или, по крайней мере, спала. Я знал, что в ней что-то есть, но не такое. Это не её личность. Это что-то... другое.

— Ты прав, — я не сводил глаз с барьера. — Я видел такое. Внутри неё спит не сила. Спит существо. Или его часть. Старая, очень злая. Похожа на демоническую, но глубже.

— Демоническую? — Зейн вскинул голову. — Как у вас?

— Нет, — я покачал головой. — У Аэридана сила плотная, но она — продолжение его воли. А это — как паразит, который ждал своего часа. Оно спит, пока носитель спокоен. Но страх, боль, угроза — всё это для него как колокол.

— И этот бог, — вставил Аэридан, — звонил в этот колокол. Специально.

Эрган выругался сквозь зубы. Зейн сжал кулаки.

— Если бы я знал... — начал Эрган.

— Ты не знал, — оборвал я. — Никто из вас не знал. Это могло продолжаться годами. Местные боги, вероятно, давно присматривались к ней. Просто сегодня у них появился повод действовать.

— И что дальше? — спросил Аэридан. — Она у тебя в пузыре. Это надолго?

— Время внутри остановлено. Она не стареет, не дышит, не сходит с ума. Для неё секунда растянулась в вечность. Но это не решение. Это сдерживание.

— Тогда какое решение?

Я помолчал.

— Нужно понять, что внутри неё. И либо изгнать, либо запечатать так, чтобы оно никогда не проснулось.

Эрган поднял на меня глаза.

— Изгнать?

Я кивнул.

— Но для этого мне нужно будет войти внутрь. В её сознание. В её ядро. В самое сердце тьмы.

— Это опасно?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Я давно не встречал того, что было бы опаснее, чем я сам. Но в её мире я буду чужим. А чужаков там не любят.

Аэридан хмыкнул.

— Ты говоришь о сознании девушки так, будто это минное поле.

— Потому что это оно и есть. Одно неверное движение — и я утону вместе с ней.

Наступила тишина. Вейла за барьером не двигалась, но тьма за её спиной всё ещё жила, медленно пульсируя, как дыхание.

— Я пойду с тобой, — сказал Эрган.

— Нет.

— Я её знаю. Я лучше тебя пойму, где она настоящая, а где — нет.

— Поэтому ты останешься здесь.

Эрган нахмурился.

— Ты не можешь один...

— Я всё могу один, — я бросил на него короткий взгляд. — Но если я не вернусь, кто-то должен будет держать барьер. Это будешь ты.

Он хотел возразить, но промолчал.

Зейн стиснул зубы, но тоже не стал спорить.

Я повернулся к барьеру. Вейла смотрела сквозь него — невидящими, белыми глазами. Её губы шевелились, будто она повторяла одно и то же.

— Ладно, — произнёс я, — не скучайте.

И сделал шаг вперёд.

Пространство вокруг меня сжалось, вытянулось в нить, а затем втянуло меня внутрь барьера, в самую пустоту между временем и безумием.

Я шагнул внутрь.

Это был внутренний мир Вейлы.

И посреди него стоял Он.

— Я не за этим пришёл, — сказал я.

— Все так говорят.

Он поднял руку, и пространство взорвалось.

Бог рассмеялся.

Я поднялся, вытирая кровь.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы напомнить тебе, что грубая сила — не единственное, что решает.

Он наклонил голову, заинтригованный.

— О? И что же ты противопоставишь разрушению?

— Структуру.

— Стоять смирно! — прорычал он.

— Не хочу.

Он взревел и разорвал петли. Однако я уже был рядом.

— Ты... что ты делаешь?! — взревел он.

— Я не ломаю тебя, — спокойно ответил я. — Я тебя завершаю.

Я нашёл эту ось.

— Отпусти! — орал он. — Я уничтожу тебя! Я сожгу всё, что ты строишь!

— Уже нет.

Теперь его сила будет подчиняться мне. А его личность — спать вечно.

Бог разрушения затих. Внутренний мир Вейлы начал стабилизироваться. Тьма отступила, небо посветлело.

Я сжал кулон в ладони и медленно выдохнул.

— Вот и всё, — сказал я в пустоту. — Ты больше не сможешь никого сломать.

И мир внутри неё впервые за долгое время стал тихим.

Я открыл глаза.

— Ты сделал это, — тихо сказал Эрган.

— Почти.

Я прижал кулон к груди, и он исчез, впитавшись в моё ядро. Теперь он был частью меня. Навсегда.

— А где... оно? — спросил Зейн.

— Спит. И будет спать, пока я жив.

Аэридан подошёл ближе.

— Это навсегда?

— Я не знаю, что такое навсегда, — честно ответил я. — Но теперь это — моя ноша.

Вейла пошевелилась. Её ресницы дрогнули. Эрган опустился рядом, коснулся её плеча.

— Вейла...

Она медленно открыла глаза.

— Что... — прошептала она. — Почему так тихо?

Я смотрел на неё сверху вниз.

— Потому что всё кончилось, — сказал я. — Надеюсь, что кончилось.

Вейла не встала.

Эрган сидел рядом на каменном полу, не касаясь её, но так близко, что она могла бы дотянуться.

— Почему ты не сказала? — тихо спросил он.

— Потому что боялась, что ты уйдёшь. Или, хуже, останешься и погибнешь из-за меня.

— Я бы не ушёл.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Поэтому и молчала.

— Это не твоя вина, — сказал я.

Он не обернулся.

— Я знаю, чья. Но легче не становится.

Аэридан молча сел на камень, вытянул ноги, поднял лицо к небу и глубоко вздохнул.

Вейла издала короткий, мокрый смешок.

— Ты... очень странный, — сказала она, глядя на Аэридана.

— Я демон. Нам можно.

— И ты тоже, — она перевела взгляд на меня. — Ты спас меня. Хотя только что хотел убить.

— Я и сейчас не до конца уверен, что не стоило, — честно ответил я.

По лицу Вейлы пробежала тень, но она не отвела глаз.

— Почему тогда спас?

Я помолчал.

Она смотрела на меня, и слёзы снова подступили к её глазам. Эрган мягко взял её за руку.

— Ты не одна, — сказал он. — Теперь точно не одна.

Зейн наконец повернулся. Лицо его было мокрым от пота и пыли, но глаза — сухими и твёрдыми.

Я усмехнулся.

— Моё небо лучше, чем твоё. Но ладно.

Мы возвращались.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что не оставил меня ему.

Я не ответил. Просто кивнул.

И впервые за очень долгое время в моей груди, рядом с кулоном, где спал бог разрушения, стало немного теплее.

«Грибы и Пепел»

Прошёл год.

Целый год с тех пор, как в моей груди поселился кулон с богом разрушения. Целый год, как мы вернулись из чужого мира, разбудившего во мне слишком много старых воспоминаний.

И всё это время я впервые за миллионы лет не был один.

Мы шли по полю.

Тёплый ветер качал высокую траву, пахло мёдом, нагретой землёй и чем-то далёким, как будто сам мир вздыхал после долгого сна. Впереди, с корзиной наперевес, шагала Вейла. Она то и дело наклонялась, раздвигала траву и радостно вскрикивала, находя грибы. Эрган плёлся следом, делая вид, что ему скучно, но при этом нёс её плащ и не сводил с неё глаз. Зейн спорил с Аэриданом о том, какие грибы можно есть, а какие — только если хочешь умереть красиво.

Я шёл позади всех.

Просто шёл и слушал их голоса.

— Смотрите! — Вейла выпрямилась и подняла над головой что-то синеватое, похожее на сморщенный колокольчик. — Это же «синий шёпот»! Очень редкий!

— Он ядовитый, — мрачно заметил Эрган.

— Но красивый!

— Красивый — это да. Если отравишься, хоронить будем с ним в руках.

— Какие вы скучные, — вздохнула Вейла и бережно опустила гриб в корзину.

— Я не скучный, — отозвался Зейн. — Я реалист. А реалисты не едят синие грибы.

— Реалисты скучные.

— Авантюристы — мёртвые.

— Вас послушать — весь мир мёртв, — вставил Аэридан, пиная камешек. — Но мы-то живы. Значит, либо вы оба неправы, либо мы — счастливое исключение.

Я улыбнулся.

За этот год они стали чем-то вроде второго дыхания. Не знаю, как это назвать точнее. Эрган оказался тем, кто понимает молчание. Зейн — тем, кто умеет спорить так, что после спора хочется жить. Вейла — просто тёплой, как свет лампы в пустой комнате. Аэридан... ну, Аэридан оставался Аэриданом.

И были ещё Иллия и Лиара.

Они не пошли с нами. Остались в замке, потому что Лиара простудилась, а Иллия отказалась оставить сестру. Я не настаивал. Всему своё время.

— Кёка, — Вейла обернулась, — а почему ты так улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. У тебя лицо, как у кота, который придумал, куда спрятать рыбу.

— Может, придумал.

— Ну-ка, говори!

Я оглядел поле, залитое мягким светом, облака, бегущие на восток, тонкую ленту реки вдалеке.

— Идёмте в замок, — сказал я.

Эрган вскинул бровь.

— Прямо сейчас?

— Да. Хочу показать кое-что.

Зейн переглянулся с Аэриданом.

— Это то самое «кое-что», после которого мы обычно неделю приходим в себя? — спросил Аэридан.

— Нет. Сегодня — просто замок. Без подвохов.

— Что-то не верится.

— Ну, значит, не идёшь.

— Я иду. Просто предупреждаю: если снова откроешь портал в мир, где нас пытаются убить, я устрою забастовку.

— Принято.

Вейла засмеялась и первой двинулась в сторону замка. Остальные потянулись следом. Я ещё немного постоял на месте, глядя, как они идут по полю — вчетвером, о чём-то переговариваясь, перебивая друг друга, смеясь.

Странное чувство.

Не счастье. Не покой. Что-то глубже. Как будто мир наконец перестал быть только моей тюрьмой.

Я медленно выдохнул и пошёл за ними.

Мы шли по полю.

Ветер качал высокую траву, солнце висело над холмами, тёплое, как дыхание. Вейла убежала чуть вперёд, Зейн о чём-то спорил с Аэриданом, Эрган молча шагал рядом со мной.

Я остановился.

— Мы пришли.

Все замерли.

Вейла обернулась, огляделась по сторонам.

— Куда пришли? — спросила она. — Тут же... поле.

— Да, — Зейн нахмурился. — Ничего нет.

— Кроме травы и неба, — добавил Аэридан.

Эрган ничего не сказал, но я чувствовал его взгляд. Он искал.

Я усмехнулся и поднял руку.

— Смотрите.

Мир перед нами дрогнул. Не резко, не с грохотом — а как дрожит воздух над костром. Сначала исчезли облака. Потом поле перед нами поплыло, и прямо из пустоты начал проступать он.

Замок.

Огромный. Настолько, что его шпили, казалось, цепляли край неба. Чёрный камень, белые прожилки, стены, уходящие вдаль, как хребет спящего титана. Никакого мрачного холода. Никакого запустения. Только величие и странная, почти невесомая красота.

Вейла ахнула и прижала ладони к лицу.

— Это... это что?!

Зейн отступил на шаг, его рука сама легла на рукоять меча.

— Откуда?

Аэридан присвистнул.

— Ну ни хрена себе домик.

Эрган смотрел молча. Но даже он не смог скрыть, как расширились его глаза.

— Это мой замок, — сказал я. — Он всегда был здесь. С самого начала. Я скрывал его.

— Скрывал? — переспросила Вейла.

— Да. Для обычных людей он невидим и неосязаем. Они могут пройти сквозь него — и не заметят. Будут идти сквозь стены, как сквозь туман. Видят его только те, кому я позволю.

— И ты... позволил нам? — тихо спросил Зейн.

Я посмотрел на него.

— Да.

Секунду они молчали, глядя на замок, на эти тёмные стены, которые только что не существовали.

— Это самое красивое, что я видела, — тихо сказала Вейла.

Эрган перевёл взгляд на меня.

— Почему ты показываешь его сейчас?

— Потому что теперь мне есть кого сюда позвать.

Я шагнул вперёд. Огромные ворота начали открываться сами, медленно, без единого звука, будто ждали нас много лет.

— Идёмте, — сказал я. — Покажу тронный зал.

Они пошли за мной — сначала осторожно, потом всё увереннее. Их шаги гулко отдавались на каменных плитах. Внутри было светло, несмотря на чёрный камень: тёплый свет лился отовсюду, словно сам воздух был пропитан им.

Мы миновали длинные галереи, залы с фресками, узкие лестницы, по которым когда-то поднимался только я. Теперь здесь звучали чужие голоса, и тишина замка, веками знавшая лишь моё дыхание, впитывала их, как сухая земля впитывает дождь.

Наконец перед нами распахнулись двери тронного зала.

Он был точно таким, каким я его оставил. Трон — из цельного чёрного камня, без подлокотников и украшений. За ним — высокие окна, выходящие на бескрайнюю равнину. Внутри — всё тот же холод, которому я когда-то был благодарен.

— Вот, — сказал я, останавливаясь посреди зала. — Это мой дом.

Вейла вошла следом, оглядываясь с широко раскрытыми глазами. Зейн и Эрган остановились у входа. Аэридан, не церемонясь, подошёл к окну и присвистнул.

— Ну и вид, — пробормотал он.

Я ничего не ответил.

Просто стоял посреди зала и смотрел, как мой мир, который я прятал столько лет, впервые наполняется чужим присутствием.

Я взмахнул рукой.

В центре тронного зала воздух пошёл рябью, и из пустоты соткался длинный стол из тёмного дерева. Вокруг него появились стулья с высокими спинками, а на столе — блюда: мясо, хлеб, фрукты, графины с вином и водой, всё ещё тёплое, как будто только из печи.

— Ничего себе, — выдохнула Вейла, подходя ближе. — Ты всегда так угощаешь?

— Стараюсь, — я сел во главе стола.

Остальные расселись. Зейн сразу потянулся к мясу. Аэридан разлил вино. Эрган молча взял хлеб, разломил, протянул половину Вейле. Она улыбнулась, приняла.

Несколько минут мы ели молча. Только стук приборов, треск огня в дальних жаровнях, чей-то тихий смех. Обычно. Тихо. По-человечески.

А потом я отложил вилку и заговорил:

— Знаете... а я ведь ничего вам не рассказывал о своём прошлом.

За столом стало тише.

— Ты не обязан, — сразу сказала Вейла.

— Знаю, — ответил я. — Но вы — первые, с кем я не хочу молчать.

Зейн перестал жевать. Аэридан откинулся на спинку стула, внимательно глядя на меня. Эрган молча кивнул, давая понять: мы слушаем.

Я посмотрел на пламя в жаровне и начал.

— Я родился не здесь. Даже не в этом мире. Мой отец — Верховный Правитель. Существо, которое создаёт и держит целые вселенные. Мать — та, кто дала мне тепло, которого хватило лишь на первые пятнадцать лет.

Я говорил медленно, вспоминая.

— Мой род — высшие существа. Не боги. Не демоны. Те, кто стоит за всеми структурами мироздания. У них не бывает слабых детей. Им не нужны наследники без силы. А я... я родился без неё. Совсем.

— Как это? — тихо спросила Вейла.

— У меня не было магического потенциала. Вообще. Я не мог зажечь даже искры. Поэтому отец ждал моего пятнадцатилетия. Ровно столько, сколько нужно, чтобы подготовить ребёнка к изгнанию.

Я усмехнулся, но невесело.

— В день рождения он объявил, что я больше не его сын. Что я — позор рода. И отправил меня в отдельную вселенную. Пустую. Без людей. Без богов. Без жизни, кроме зверей и леса.

— Один? — голос Зейна прозвучал глухо.

— Совсем один.

За столом повисла тишина.

— Первые годы я выживал. Учился охотиться, готовить, разводить огонь. Думал, что умру. Но я не умер. Я нашёл книги, которые отец оставил в моём мире. Не знаю, зачем. Может, из чувства вины. А может, просто хотел, чтобы я умер не сразу, а чуть позже.

Я сделал глоток.

— В одной из книг я узнал о ядрах — о том, что у каждого существа есть источник магии. И попытался найти свой. Это было больно. Долго. Почти невозможно. Но я нашёл.

— И что оказалось? — спросил Аэридан.

— Оказалось, что у меня не отсутствие ядра. А Ядро Психокинеза. Безграничное. Без формы. Без предела. Такое, какое за всю историю было лишь у одного существа.

— Божественный Владыка... — прошептал Эрган.

Я кивнул.

— Я учился сам. С нуля. Сначала — телекинез. Потом — всё остальное. Прошло двести лет, и я впервые сменил тело. Потом ещё. И ещё. Каждое перерождение делало меня сильнее. Я не старел. Не умирал. Только менялся.

— Сколько тебе лет? — спросила Вейла.

Я задумался.

— Не знаю. Время перестало иметь значение. Когда я последний раз пытался посчитать, вышло что-то вроде семисот секстиллионов. Но это приблизительно.

Зейн поперхнулся.

— Семьсот... чего?

— Очень много, — сказал я.

— Ничего себе.

Я продолжил.

— В моём мире появились первые боги. Потом — первые расы. Я строил, наблюдал, учился. Но боги решили, что смертные должны им поклоняться. Начались войны. И я... я понял, что не могу просто смотреть.

— И что ты сделал? — тихо спросила Вейла.

— Я стал законом. Если какая-то цивилизация начинала войну, я стирал её. Полностью. Все города. Все армии. Всех жителей. И ждал, пока на пепле вырастут новые расы.

Тишина за столом стала осязаемой.

— Это... — начал Зейн и осёкся.

— Я знаю, как это звучит, — сказал я. — Но так было.

Я перевёл взгляд на Аэридана.

— Ты знаешь. Ты видел.

Аэридан медленно кивнул.

— Видел.

Я отпил ещё вина.

— Потом я попытался вернуться домой. Не вышло. Зато вышел в другие миры. Нашёл этот. Пытался жить среди людей. Получилось... не очень.

— Мы слышали, — сухо заметил Аэридан.

Я не стал уточнять.

— Я терял всех, кого любил, — сказал я уже тише. — Брата. Сына, которого сам создал. Семью, которая приютила меня, когда я снова стал ребёнком. Девочек, которых поклялся защитить.

Вейла прижала ладонь к губам.

— Их всех убили. Кого-то — мои враги. Кого-то... я сам.

Я замолчал.

— Зачем ты нам это рассказываешь? — спросил Эрган.

— Потому что вы должны знать, с кем сидите за одним столом.

— Мы знаем, — спокойно ответил Аэридан. — Уже год знаем.

— Не всё.

— Теперь больше.

Я посмотрел на них по очереди.

— Я не святой. Я не добрый. Я — тот, кто стирал миры, чтобы остановить войны. Тот, кто убивал богов. Тот, кто сжигал армии. И я, наверное, снова сделаю это, если придётся.

— Мы знаем, — повторил Аэридан.

— И всё равно сидите здесь.

— А ты как думал? — он хмыкнул. — Мы тоже не подарки.

Вейла слабо улыбнулась, и от этой улыбки в зале стало чуть светлее.

— Ты нашёл нас, — сказала она. — А мы нашли тебя. Остальное не важно.

Я смотрел на неё, на Зейна, на Эргана, на Аэридана — и чувствовал, как что-то тяжёлое, сжимавшее грудь все эти годы, медленно отпускает.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? — не понял Зейн.

— За то, что остались.

Он усмехнулся.

— Куда мы денемся. Тут кормят.

Все засмеялись. И замок, веками слышавший лишь мои шаги, впервые наполнился настоящим, живым смехом.

Смех ещё звенел под сводами зала, когда двери взорвались.

В прямом смысле. Огромные каменные створки сорвало с петель и понесло прямо на стол. Вейла вскрикнула, Зейн схватился за меч, Аэридан уже был на ногах.

Я вскочил первым.

Одним движением вскинул руку — и двери разлетелись в стороны, как сухие листья. Камень брызнул в стены, поднялась пыль. Я стоял между столом и проёмом, заслоняя своих.

В проёме, там, где только что были двери, стоял он.

Эльдрас.

Всё такой же. Красивый, бледный, с золотистыми глазами, в которых плясало что-то давно, давно знакомое. Длинный плащ, тёмные одежды, улыбка — мягкая, как у человека, который долго ждал и наконец позволил себе появиться.

— Здравствуй, отец, — произнёс он.

Голос его разнёсся по залу, как ледяной ветер.

За спиной я услышал, как поднялись Эрган и Зейн. Вейла замерла, вцепившись в край стола. Аэридан шагнул ближе, но остановился, не дойдя до меня.

— Ты, — сказал я.

— Я, — он склонил голову, не переставая улыбаться. — Давно не виделись. Ты не изменился. Всё такой же... собранный.

— Что тебе нужно?

— Разве отец не рад видеть сына?

— Я не твой отец.

— О, это спорно. Ты создал меня. Дал тело, силу, волю. А потом сломал. Бросил. Забыл. Разве этого мало, чтобы я называл тебя отцом?

Я сжал кулаки.

— Ты убил мою семью, Эльдрас.

— Я много кого убил. Ты тоже. Мы в этом похожи.

— Ты разрушил мой мир.

— Ты первый начал. Или забыл, как ломал меня на полу собственного тронного зала? Как уничтожил всё, что я строил?

— Ты заслужил.

— Возможно, — он легко пожал плечами. — Но теперь я здесь. И не для того, чтобы спорить.

Я не сводил с него глаз.

— Тогда зачем?

Эльдрас обвёл взглядом зал, разрушенный вход, стол, моих друзей, замерших за моей спиной.

— Я пришёл посмотреть, чем ты занят. И, возможно... напомнить о старом.

Он сделал шаг вперёд.

Я сделал шаг навстречу.

— Дальше — нельзя.

— А то что?

— А то я забуду, что ты когда-то был из меня.

Эльдрас замер. Улыбка его стала шире.

— Ну наконец-то, — прошептал он. — А то я боялся, что ты стал слишком мягким.

Пространство вокруг него задрожало. Каменный пол пошёл трещинами. В его руке начал сгущаться клинок — чёрный, с белыми прожилками, будто сотканный из самой пустоты.

— Может, потанцуем, отец? Как в старые времена.

Я не ответил.

Я просто встал между ним и своими друзьями — и позволил своей силе начать просыпаться.

— Кёка, кто это?! — выкрикнул Зейн, уже выхватив меч.

— Это... — начал я, не отводя взгляда от Эльдраса.

— Я его сын, — спокойно перебил меня Эльдрас, и его голос прозвучал так, будто он представлялся на светском приёме.

Повисла тишина.

— Что? — выдохнула Вейла, не веря.

— Сын? — Аэридан прищурился. — Ты же говорил, что...

— Это сложно, — я не дал ему договорить.

— Да, сложно, — Эльдрас сделал ещё один шаг вперёд, и его тень неестественно растянулась по полу. — Но всё же я был первым. Первым существом, которого он создал. Первым, кого он назвал сыном.

— А потом? — жёстко спросил Эрган.

Эльдрас перевёл на него взгляд и улыбнулся.

— А потом он сломал меня. Медленно. Красиво. И вышвырнул, как сломанную игрушку.

— Ты напал на меня, — сказал я.

— Ты уничтожил меня, — ответил он.

— Ты хотел убить.

— А ты оставил меня жить. Скажи, отец, что из этого хуже?

Я не ответил.

— Ты винишь его, — тихо произнесла Вейла, выступая вперёд. — Но если ты пришёл мстить, зачем разрушать двери и пугать всех? Можно было просто поговорить.

Эльдрас усмехнулся.

— Милая. Ты думаешь, я похож на того, кто ходит «просто поговорить»?

— Мы не знаем, на кого ты похож, — вмешался Зейн, сжимая рукоять. — Но если ты сделаешь ещё шаг — узнаешь, на кого похож я.

— О, герой, — Эльдрас чуть склонил голову. — Люблю героев. Они так забавно умирают.

— Хватит, — я шагнул вперёд, закрывая их собой.

Эльдрас посмотрел на меня и впервые за разговор перестал улыбаться.

— Я не трону твоих новых друзей, отец. Пока. Я пришёл не за ними.

— Тогда за чем?

— За тобой. Точнее, за разговором. Но раз уж вы все здесь... — он развёл руками, — можно и при всех.

Он не спеша обвёл зал взглядом и снова остановился на мне.

— Ты ведь так и не сказал им, зачем на самом деле держал этот замок скрытым? Зачем наблюдал за мирами? Зачем стирал цивилизации?

— Я сказал достаточно.

— Ты сказал им половину. И половина этой половины — ложь.

Я почувствовал, как по коже пробежал холод.

— Эльдрас, — произнёс я, — не играй с ними.

— А я не играю. Я устал играть. Я хочу, чтобы они знали, с кем сидят за одним столом. С тем, кто создал меня из себя. С тем, кто столетиями выжигал целые вселенные. С тем, кто прятал этот замок не от богов, а от себя.

В зале повисла тяжёлая тишина.

— Это правда? — тихо спросила Вейла.

Я не ответил.

— Конечно, правда, — Эльдрас усмехнулся. — Он не любит врать. Он просто умеет молчать так, что тишина сама становится ложью.

— Замолчи, — сказал я.

— Или что? Убьёшь меня? — он сделал шаг вперёд. — Давай. Убей. Прямо здесь. При них. Покажи им, каково это — когда великий Мудрец теряет терпение.

Я стиснул кулаки.

— Это ловушка, — тихо сказал Аэридан, вставая рядом. — Не ведись.

— Я знаю.

— И всё же ты злишься.

— Он для этого и пришёл.

Эльдрас улыбнулся.

— Ты всегда был умным. Это твоя лучшая черта. И худшая — тоже.

Он отступил на шаг, и клинок в его руке растворился.

— Пока что я просто поговорю, — сказал он. — А вы послушаете. Потому что то, что я расскажу, изменит всё.

Он посмотрел на меня.

— Даже для тебя, отец.

Я молчал.

Эльдрас сел прямо на обломок сломанной двери, закинул ногу на ногу и улыбнулся.

— Ну что? Начнём?

Эльдрас обвёл нас взглядом, как актёр перед началом долгого монолога.

— Вы все слышали про циклы, — начал он. — Про войны, которые он стирал. Про государства, которые исчезали с лица земли. Он рассказывал вам, что делает это ради мира. Ради того, чтобы цивилизации не убивали друг друга.

Он покачал головой.

— Но это не вся правда.

— Говори прямо, — сухо произнёс Аэридан.

— Прямо? Хорошо. Он стирал не только воюющие стороны. Он стирал всех, кто мог догадаться.

Я почувствовал, как кровь закипает.

— Ложь.

— Разве? — Эльдрас поднял бровь. — Вспомни, отец. Как часто после твоих «чисток» на месте великих государств оставались пустые материки. Как часто ты говорил, что это «неизбежные потери». Ты ведь не просто убивал воинов. Ты убивал учёных, философов, детей, стариков. Всех, кто мог передать знание.

— Замолчи.

— А знаешь, почему? Потому что они начинали понимать. Они находили следы. Руины прошлых эпох. Записи о существе, которое приходило до них. И тогда ты снова выжигал всё, чтобы никто не узнал.

— Я не скрывал себя.

— Ой ли? — Эльдрас усмехнулся. — А замок зачем прятал? Зачем ходил среди смертных под чужим лицом? Ты не просто санитар, отец. Ты — тайна, которую боится узнать даже сам мир.

Я шагнул вперёд, но Аэридан схватил меня за руку.

— Не надо.

Я остановился.

Эльдрас видел это. И продолжал.

— Я не пришёл судить. Я пришёл напомнить. Потому что скоро всё повторится. Твоя игра в затворника закончится. И когда это случится, тебе придётся выбирать: либо снова выжечь всё, либо впервые позволить миру узнать, кто ты.

— И ты пришёл ради этого? — я усмехнулся. — Из заботы?

— Нет, — он поднялся с обломка. — Я пришёл, потому что в этот раз всё будет иначе.

Он сделал несколько шагов к столу, спокойно взял яблоко из вазы, повертел в пальцах.

— В мирах, которые ты когда-то стёр, выжили не только звери. Кое-кто из разумных спрятался. В подземельях, в других измерениях, в складках пространства. Они помнили. Они ждали. И теперь их потомки ищут тебя.

— Кто? — резко спросил Зейн.

Эльдрас откусил яблоко.

— Все. Люди, эльфы, демоны, боги, которым ты не дал умереть, но и не дал жить. Они называют себя Наследием Пепла. И у них есть одна цель.

Он посмотрел на меня.

— Убить тебя. И всех, кого ты привёл в этот замок.

Вейла прижала ладонь ко рту. Эрган положил руку на плечо ей. Зейн выругался. Аэридан молча смотрел на Эльдраса.

— И ты... — начал я.

— Я? — Эльдрас улыбнулся. — Я всё ещё решаю. Помочь им. Или посмотреть, как ты будешь сжигать их, как сжигал всех до них.

— Откуда ты знаешь об этом? — спросил я.

— Я искал тебя долго. Очень долго. И по пути встретил их. Они молятся на меня, веришь? Считают, что я — твоя самая большая ошибка. Сын, которого не сломали. Символ того, что тебе можно противостоять.

Он склонил голову.

— Забавно, правда? Меня, которого ты выбросил, теперь называют знаменем.

Я смотрел на него, и внутри меня поднималась та самая тьма, которая однажды уничтожила целый мир.

— Ты пришёл предупредить меня.

— Нет. Я пришёл посмотреть в твои глаза, прежде чем всё начнётся.

Эльдрас отложил недоеденное яблоко и направился к выходу.

У самого проёма он обернулся.

— Не прощаюсь, отец. Мы ещё увидимся. Скоро.

И исчез.

Ветер ворвался в разрушенный дверной проём. Запах его силы — холодный, с примесью пепла — ещё висел в воздухе.

Мы стояли в тишине.

— Кёка, — тихо позвала Вейла. — Это всё правда?

Я долго не отвечал.

Потом медленно повернулся к своим.

— Наследие Пепла, — повторил я. — Если он говорит правду... у нас большие проблемы.

Я уже выдохнул. Уже решил, что он ушёл. Уже повернулся к своим, чтобы сказать, что нам нужно готовиться.

И тут воздух снова дрогнул.

— А-ха-ха!

Знакомый, звонкий, отвратительно весёлый голос разорвал тишину зала.

Эльдрас стоял в том же проёме. Он хлопал в ладоши, запрокинув голову, и смеялся так, будто услышал лучшую шутку за столетия.

— Вы думали, это всё? — выкрикнул он, вытирая угол глаза. — Вы правда решили, что я пришёл только ради пафосного рассказа? О, это было бы слишком скучно!

Я сжал кулаки.

— Эльдрас, — голос мой прозвучал ровно, но внутри уже бушевал огонь. — Ты испытываешь моё терпение.

— Да ладно? А я уж думал, у тебя его нет.

Он снова рассмеялся.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Хватит. Хватит этих игр. Хватит его улыбок, его смеха, его бесконечного «отец». Я подался вперёд, и тьма в моей груди отозвалась, разворачиваясь, как зверь, почуявший кровь. Вокруг меня начал дрожать воздух. Каменный пол под ногами пошёл трещинами. Мой рассудок, всё это время державший Врата запертыми, начал сдавать.

— Кёка! — крикнула Вейла.

— Не надо! — подал голос Зейн.

Но я уже готов был стереть Эльдраса.

И в этот момент передо мной встал Аэридан.

Он шагнул вперёд — быстро, но без суеты. Заслонил собой путь, поднял руку, не давая мне пройти. В его глазах не было страха. Только ледяное, злое спокойствие.

— Отойди, — произнёс я.

— Нет, — ответил он.

— Это не твой бой.

— Теперь мой.

Он повернулся к Эльдрасу и окинул его тяжёлым взглядом.

— Ты пришёл в мой мир. В мой дом. Оскорбляешь моего друга. Играешь с нами, как с куклами, — голос Аэридана набирал силу, как надвигающаяся буря. — Ты трус. Ты прятался от него веками, а теперь явился, чтобы довести его до срыва.

Эльдрас перестал смеяться. Улыбка его сузилась.

— И кто же у нас тут? Владыка демонов. Герой местного разлива.

— Я вызываю тебя на бой, — спокойно произнёс Аэридан.

Повисла тишина.

— Аэридан, — я шагнул вперёд. — Не смей.

— Поздно, — бросил он через плечо. — Я уже вызвал.

Эльдрас хмыкнул.

— И ты думаешь, что у тебя есть шанс?

— Мне не нужен шанс. Мне нужно, чтобы ты убрался отсюда. Или лёг здесь навсегда.

— Смело. Глупо. Но смело.

Эльдрас спрыгнул с обломка, отряхнул плащ.

— Хорошо, — сказал он, — я приму вызов. Но не здесь.

Он поднял руку, и вокруг него начал раскрываться проём портала.

— Есть одно место. Старое. Красивое. Там, где всё начиналось.

Эльдрас шагнул в портал и обернулся.

— Догоняй, владыка. Если не боишься.

Аэридан не колебался.

— Аэридан! — окликнул я.

— Оставайся здесь, — ответил он, не оборачиваясь. — Присмотри за ними. Я разберусь.

— Ты не обязан...

— Ты бы сделал то же самое.

И он шагнул в портал.

Секунда — и проём схлопнулся, оставив меня в разрушенном зале с остальными.

— Нет... — прошептала Вейла.

Я смотрел на пустое место, где только что стоял мой друг, и чувствовал, как в груди, рядом с кулоном бога разрушения, просыпается что-то тёмное, древнее и неумолимое.

Я не пошёл следом.

Но и оставаться в темноте не собирался.

Вскинул руку, и перед нами развернулся огромный магический прямоугольник — во весь зал, от пола до сводов. Он мерцал, как окно в другое место, но в нём не было ни единой трещины, ни шва. Только ровная, прозрачная гладь.

— Что это? — прошептала Вейла.

— Наблюдение, — ответил я. — Я не позволю ему утащить моего друга в неизвестность и не видеть, что там происходит.

Я чуть повёл ладонью, и экран пошёл рябью.

Перед нами раскрылся старый, мёртвый город. Выжженная земля, разрушенные здания, небо цвета запекшейся крови. Где-то далеко, посреди пустоты, стояли двое.

Аэридан и Эльдрас.

— Это... тот мир? — тихо спросил Зейн.

— Один из тех, что я стёр, — ответил я.

На экране Эльдрас развёл руками, что-то говоря. Звука не было, но я усилил магию, и его голос наполнил зал.

— ...мне нравится это место. Символично, правда? Здесь ты умрёшь, владыка.

Аэридан не ответил. Он скинул плащ и медленно вытащил клинок. Его лицо было спокойным, но я видел, как тяжело вздымалась его грудь.

— Ты говоришь слишком много, — произнёс он.

— А ты — слишком мало. Но это не важно.

Эльдрас поднял руку, и вокруг него начал сгущаться воздух. Пространство задрожало.

— Смотрите, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от экрана. — Сейчас вы увидите, насколько он силён.

Аэридан рванул первым.

Его удар был молниеносным. Багровый клинок рассёк воздух, целясь Эльдрасу в горло. Но тот не двинулся. Просто поднял ладонь — и меч замер, будто ударился в невидимую стену.

— Неплохо, — улыбнулся Эльдрас. — Но мало.

Он повёл пальцем, и Аэридана отбросило назад. Демон пролетел несколько метров, врезался в остов здания и рухнул среди камней. Поднялся не сразу.

Вейла ахнула. Зейн шагнул к экрану, но я остановил его.

— Стой.

— Но он же...

— Смотри.

Аэридан поднялся. Кровь текла из разбитой губы, но он уже снова шёл на противника. Его аура вспыхнула багровым, как рассвет над мёртвым миром.

— Это всё? — спросил он.

Эльдрас удивлённо приподнял бровь.

— О, а ты крепкий.

— Ты ещё не видел, какой я.

Аэридан исчез. Через мгновение он появился за спиной Эльдраса, и его клинок рассёк плащ. Эльдрас отскочил, но не успел полностью: по его щеке прошла тонкая красная линия.

— Хм, — он коснулся раны, посмотрел на кровь. — А ты не так прост.

— Я владыка, — процедил Аэридан. — Я не бываю простым.

Они бросились друг на друга.

Бой ускорялся. Удары сыпались так, что глаз не успевал следить. Пыль, огонь, вспышки багровой и чёрной силы. Обрушивались остатки зданий, земля трескалась. Аэридан бился отчаянно, умно, как воин, привыкший сражаться против превосходящего врага.

Но Эльдрас был быстрее.

Он не нападал в полную силу. Играл. Пропускал удары в сантиметрах от тела, уклонялся с ленивой грацией, иногда отвечал — и каждый его ответ выбивал из Аэридана воздух, ломал стойку, рвал одежду и плоть.

— Он не просто сильнее, — прошептал Эрган, не сводя глаз с экрана. — Он на другом уровне.

— Да, — подтвердил я. — Он сделан из меня.

Вейла побледнела.

— Он... такой же, как ты?

— Нет. Он — мой обрубок. Но даже обрубка того, чем я был, хватит, чтобы убить Аэридана.

— Так почему ты не вмешаешься?! — выкрикнул Зейн.

— Потому что он сам вызвал его. И потому что я хочу увидеть, насколько вырос мой сын.

— А если Аэридан умрёт?

Я не ответил.

На экране Эльдрас отбросил Аэридана к дальней стене. Тот врезался в камень, упал на колени, но снова поднялся.

— Ещё? — спросил Эльдрас.

Аэридан сплюнул кровь.

— Пока дышу.

Эльдрас улыбнулся.

— Люблю упрямых. С ними интереснее.

И вновь бой.

Аэридан уже не поднимался.

Он стоял на одном колене, привалившись к обломку каменной стены, и тяжело дышал. Кровь заливала лицо. Одна рука висела плетью, вторая сжимала обломок клинка. Но он не отводил взгляда.

Эльдрас возвышался над ним. Чёрный клинок в его руке горел ровным, холодным светом. Он был спокоен. Даже скучал.

— Ты достойно держался, — произнёс Эльдрас. — Жаль, что твой друг не придёт.

— Он придёт, — прохрипел Аэридан.

— Может быть. Но слишком поздно.

Эльдрас занёс клинок.

В следующую секунду я уже летел.

Мир вокруг меня смазался. Замок, экран, лица друзей — всё осталось позади. Пространство подо мной схлопнулось, разворачиваясь в длинную серебристую нить, и я вырвался в небо мёртвого города быстрее, чем успел моргнуть.

Эльдрас не успел.

Я обрушился на него сверху, как гром. Мой кулак впечатался ему в лицо с такой силой, что сам воздух взорвался. Эльдраса оторвало от земли, перевернуло в полёте и швырнуло через полгорода. Он пробил три здания подряд, прежде чем рухнул где-то вдалеке, подняв столб пыли.

Я приземлился рядом с Аэриданом.

— Ты опоздал, — прохрипел он, усмехаясь разбитыми губами.

— Я не торопился.

Я встал между ним и тем местом, куда улетел Эльдрас. На экране, оставшемся в замке, всё это видели.

Эрган выругался. Зейн не дышал. Вейла зажала рот. Но я их не слышал.

Я вытянул руку.

Пространство передо мной треснуло, и из разлома я вытащил меч.

Он не был похож на обычное оружие. Чёрный, как застывшая бездна, с клинком, по которому бежали тонкие белые линии, как разломы по льду. Он не отражал свет. Он пожирал его. Воздух вокруг меча начал вибрировать, а камень под ногами пошёл мелкой дрожью.

Клинок Абсолютного Разрушения.

Мой дар самому себе. Оружие, в котором не было ничего, кроме одного — силы, способной ломать всё.

Я поднял его.

И улыбнулся.

Той самой улыбкой, которую сам ненавидел. Безумной. Лёгкой. Пустой, как небо над мёртвым миром.

— Ох, отец, — раздался голос Эльдраса.

Он поднимался из-под обломков, стряхивая пыль. Его лицо, ещё секунду назад целое, теперь было разбито: сломанный нос, треснувшая скула, кровь из глаз. Но он уже улыбался. Всегда улыбался.

— Ты всё-таки пришёл.

— Ты хотел внимания, — сказал я, делая шаг вперёд. — Получай.

— Ты злишься. По-настоящему. Я уж думал, что ты разучился.

— Я берег это для тебя.

Я исчез.

Мой меч рассёк воздух, и Эльдрас едва успел выставить клинок. Мир вокруг нас взорвался. Ударная волна разнесла остатки зданий, подняла в воздух тонны камня и пепла. Я бил и бил, не давая ему опомниться. Каждый удар — как приговор. Каждый взмах — как обещание конца.

Эльдрас отбивался, но впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто, похожее на страх.

— Ты же... ты же всегда сдерживался! — выкрикнул он, отскакивая.

— Ты видел, что бывает, когда я перестаю.

Я снова бросился вперёд.

Теперь я не сражался. Я не думал о последствиях. Не думал о мире, о войнах, о друзьях. В голове была только одна мысль — стереть его. Уничтожить. Размазать по этому мёртвому миру, который когда-то был чьим-то домом.

Я смеялся.

Смех вырывался из груди сам, безумный, счастливый, как в тот день, когда я снимал с верёвок целый город. Мир вокруг меня плыл. Краски стали ярче. Боль ушла. Остался только азарт. Только танец. Только я, мой меч и мой сын, который наконец-то решил поиграть.

— Кёка! — кричал кто-то далеко, но я не слышал.

Я видел только Эльдраса. Он больше не улыбался. Он защищался, отступал, пытался контратаковать, но каждый раз натыкался на мой клинок, который разрушал саму его защиту.

— Что ты такое?! — заорал он, когда мой меч рассёк его плечо до кости.

— Я — твой отец, — сказал я, широко улыбаясь. — Просто ты забыл, что это значит.

Я замахнулся.

Но в этот миг Эльдрас выкрикнул заклинание, и пространство под ним лопнуло. Он провалился в черноту, исчезая.

Я стоял с занесённым мечом, дыша, как загнанный зверь. Вокруг — разрушенный город, тишина и оседающая пыль.

— Трус! — крикнул я в пустоту. — Ты всегда был трусом!

Ответа не было.

Только ветер.

Я медленно опустил меч. Безумие отступало, как отлив, оставляя после себя пустоту и холод.

Из портала позади меня показались друзья. Они бежали ко мне — Вейла, Зейн, Эрган, а за ними, хромая, шёл Аэридан.

Я обернулся.

— Он ушёл.

— Мы видели, — тихо сказала Вейла.

Я воткнул меч в землю и сел рядом с Аэриданом.

— Ты цел?

— Почти, — он откинулся на камень. — А ты?

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Не знаю.

Мы сидели в разрушенном городе, посреди пыли и ещё не остывшего камня. Аэридан с трудом выпрямился, опираясь на обломок стены. Вейла опустилась рядом со мной. Зейн и Эрган стояли, всё ещё держась за оружие, будто ожидали, что Эльдрас вернётся.

Но его уже не было.

— Ты... — начал Зейн и осёкся, не зная, как продолжить.

Я поднял на него взгляд.

— Я знаю, как это выглядело.

— Ты смеялся, — тихо сказала Вейла. — Во время боя. Ты был... другим.

— Я всегда другой, когда дело доходит до него.

— Нет, — Эрган покачал головой. — Ты был не просто другим. Ты был страшным. Даже для нас.

Я промолчал.

— Я видел много боёв, — продолжил он, — и много силы. Но то, что ты устроил... Это был не бой. Это была казнь, которую не успели довести до конца.

— Эльдрас заслужил.

— Дело не в нём, — вклинился Аэридан, морщась от боли. — Дело в тебе. Ты вытащил клинок, о котором мы никогда не слышали. И бил так, будто не собирался останавливаться.

Я посмотрел на меч, всё ещё воткнутый в землю. Чёрный, с белыми прожилками. Он тихо гудел, как будто не хотел возвращаться в ножны.

— Это Клинок Абсолютного Разрушения, — сказал я. — Я создал его давно. Он настроен на одно. Никакой защиты, никакой магии, никакого плана. Только разрушение.

— Похоже на тебя, — хмыкнул Аэридан.

— В нём — вся моя сила, сжатая в одну линию. Если бы я довёл удар... — я запнулся. — От этого мира не осталось бы ничего.

Тишина.

— Но ты не довёл, — мягко сказала Вейла.

— Он сбежал.

— Ты позволил ему сбежать?

Я покачал головой.

— Не в этот раз. Он ушёл сам. Но я... я мог догнать. И не стал.

— Почему? — спросил Зейн.

— Потому что рядом были вы.

Они переглянулись.

— Если бы я продолжил, вы попали бы под удар. Не от него. От меня. А я не хочу больше терять тех, кто рядом.

Аэридан медленно выдохнул.

— Значит, ты всё-таки умеешь останавливаться.

— Учусь.

Эрган опустился на камень напротив.

— Мы видели, на что ты способен. И мы всё ещё здесь.

— Это ничего не меняет?

— Меняет, — честно ответил он. — Но не так, как ты думаешь. Мы не боимся тебя. Мы боимся того, что ты сам себя боишься.

Я не нашёл, что ответить.

Вейла положила руку мне на плечо.

— Ты не один, Кёка. Даже когда внутри тебя просыпается... это.

— Особенно тогда, — добавил Аэридан, криво усмехаясь. — Потому что, честно говоря, ты в этом состоянии самый жуткий ублюдок, которого я видел. И я хочу быть рядом, когда ты научишься с этим жить.

Я посмотрел на них. На четверых. На тех, кто только что видел меня на грани и не отступил.

— Вы сумасшедшие, — сказал я.

— Взаимно, — ответил Зейн.

Я впервые за последние часы почувствовал, как уголок моего рта дрогнул в настоящей улыбке.

— Ладно, — я поднялся и вытащил меч из земли. — Возвращаемся. Нужно залечить этого героя и подумать, что делать с Наследием Пепла.

— Звучит как план, — кивнул Эрган.

Мы пошли прочь из разрушенного города, и впервые за долгое время я не оборачивался.

Мы вернулись в замок через портал.

Напряжение после боя ещё висело в воздухе, как запах озона. Аэридан хромал, Вейла держалась рядом с ним, Зейн и Эрган шли позади. Я шагал первым, всё ещё чувствуя, как в руке тихо пульсирует эхо Клинка.

Двери тронного зала были выбиты. Мы оставили их так. Но, войдя, я остановился.

В моём кресле, закинув ногу на ногу, сидел Эльдрас.

— Здравствуй, отец, — сказал он. — Я знал, что ты успокоишься.

Я не бросился на него. Не потому, что не хотел. А потому, что он был прав.

— Ты вернулся, — произнёс я.

— А разве я куда-то уходил? — он улыбнулся. — Ты сам отпустил меня. Решил, что я сбежал. Но я просто дал тебе время остыть. Ты же знаешь: когда ты злишься, с тобой невозможно говорить.

— Как ты смеешь?! — выкрикнул Зейн, шагнув вперёд.

Эльдрас лениво перевёл на него взгляд.

— Мальчик с мечом. Я не к тебе пришёл. Я к нему.

— Я здесь, — сказал я, не сводя с него глаз. — Говори.

— Вот и славно.

Эльдрас поднялся, потянулся, как после долгого сна.

— Ты ведь никогда никому не рассказывал, что именно случилось в тот день, верно? Ну, когда ты висел над своим мёртвым городом и снимал всех с верёвок.

Вейла вздрогнула. Аэридан напрягся.

— Я не хочу, чтобы ты это говорил.

— А я не спрашиваю.

Он прошёлся по залу, остановился у окна.

— Это было красиво, знаешь? Город встал на стулья. Целый город. Ты шёл по улицам, и верёвки скрипели, как колыбельная. Ты заходил в каждый дом. Снимал каждого. Складывал руки. Ставил стулья ровно. Ты был такой заботливый.

— Замолчи, — сказал я.

— Мама не любила, когда стулья валяются, — продолжал Эльдрас. — Ты помнил. Ты всегда помнил. А потом ты начал искать третий узел. И знаешь, что ты сделал, когда не нашёл его?

Я стиснул кулаки.

— Ты обнял мёртвую мать. Сел на пол. И завыл, как пёс.

Вейла прижала ладони ко рту.

— А потом ты пошёл резать себя. Ножом. Голыми руками. Ты не мог умереть, но как старался. Река, огонь, башня. Ты ведь не рассказывал им про башню? Про то, как бросался с крыши снова и снова, а воздух тебя ловил?

— Эльдрас, — мой голос был низким, предупреждающим.

— А про девочек? — он улыбнулся. — Про то, как ты клеймил их своей кровью? Как они смотрели на тебя? Как самая маленькая спросила, теперь ли она твоя? Ты заплакал тогда, отец. Впервые за миллионы лет.

— Я убью тебя.

— Да, конечно. Но сначала дослушай.

Эльдрас повернулся ко мне, и его глаза вспыхнули.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты сделал с Кхаддроном? Ты держал его, пока он умирал. Ты же спас его до этого. А потом твоя же сила стёрла целую планету. Всех, кого ты хотел защитить. Я видел это. Я был там. В каждом отблеске. В каждом крике.

— Ты был причиной, — прорычал я.

— Возможно, — он кивнул. — Но ты был оружием.

Он сделал шаг ко мне.

— Скажи им, отец. Скажи, как ты хотел умереть. Как выжег себе эмоции. Как потом всё сломал и убил Бога Времени голыми руками. Как рассмеялся, когда планета под тобой разваливалась.

Я молчал.

— Он не обязан, — сказал Аэридан, вставая рядом. — Мы уже видели, на что он способен.

— Видели? — Эльдрас усмехнулся. — Вы видели лишь тень. Отражение. А я видел его настоящего. Без масок. Без жалости.

Он подошёл почти вплотную.

— Хочешь, расскажу, что было после? Как он сидел в пепле и разговаривал с мёртвыми? Как выдирал себе волосы? Как называл маму «надзирателем»? Или как его тело, даже когда он сошёл с ума, всё равно будило его за час до рассвета?

Я ударил.

Мой кулак врезался в его лицо, но Эльдрас даже не покачнулся. Он поймал мою руку, сжал.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Уже ближе.

Я вырвал руку и отступил.

— Ты пришёл, чтобы сломать меня, — процедил я.

— Нет. Я пришёл, чтобы ты наконец перестал притворяться перед теми, кто называет себя твоими друзьями.

Он обвёл их взглядом.

— Посмотрите на него. Он не герой. Не мудрец. Он — ходячая катастрофа, которая однажды сожжёт и вас, как сжигал всех до этого. Вопрос не в том, сломается ли он. Вопрос — когда.

— Неправда, — тихо сказала Вейла.

— Что?

— Неправда, — повторила она, поднимая голову. — Ты рассказываешь про его боль так, будто она делает его слабым. А она делает его тем, кто он есть. Мы знаем, что он не святой. И мы всё равно с ним.

Эльдрас посмотрел на неё с интересом.

— Смело.

— Нет. Просто я не боюсь его.

— А зря.

Он развернулся и пошёл к выходу.

На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Я оставлю тебя, отец. Наслаждайся их верой. Но знай: когда придёт Наследие Пепла, тебе придётся снова выбрать. И тогда мы увидим, кто останется рядом.

Он исчез.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

Я стоял посреди зала, сжимая и разжимая кулаки.

— Кёка... — начала Вейла.

— Не надо, — сказал я.

Но она подошла и молча обняла меня.

Секунду я стоял неподвижно. Потом, сам не зная почему, медленно положил руку ей на спину.

Никто не произнёс ни слова.

Я стоял, обнимая Вейлу, и слушал, как где-то за дверями тает эхо шагов Эльдраса.

А потом внутри что-то сломалось.

Не рассудок. Не сердце. А тот самый барьер, который я годами выстраивал между собой и той тьмой, что однажды уже стёрла целый мир.

— Думаешь, я вновь позволю тебе уйти, Эльдрас? — произнёс я.

Голос был не мой. Тихий. Ровный. И в нём не было ничего человеческого.

Вейла вздрогнула и отстранилась. Зейн открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Я выбросил руку вперёд. Пространство передо мной лопнуло, как стекло. В разломе не было ни темноты, ни света — только рваная, звенящая пустота, из которой я вытащил его.

Голой рукой.

Эльдрас даже не успел удивиться. Он просто вдруг оказался в моей хватке — я держал его за шиворот, вытянув из небытия, как вытаскивают щенка из проруби.

— Что... — начал он.

Я сжал его горло и вбил в пол.

Камень треснул. Не просто треснул — разошёлся воронкой. По залу прокатилась ударная волна. Эльдрас захрипел, вцепившись в моё запястье, но я уже не был тем, кто позволял ему играть.

— Ты врываешься в мой дом, — произнёс я, нависая над ним. — Разбрасываешь мои двери. Забираешь моего друга. Рассказываешь моим близким, как я сходил с ума. А потом просто уходишь?

Я ударил его.

Не магией. Не клинком. Просто кулаком — сверху вниз. Его голова вбилась в камень. Он попытался приподняться, но я снова ударил. Ещё. И ещё.

— Кёка! — крикнул кто-то сзади. Кажется, Зейн.

Я не обернулся.

— Ты думал, я снова буду сдерживаться? — я поднял Эльдраса и швырнул через зал, как тряпку. Он врезался в стену, пробил её и рухнул среди обломков. — Думал, что твои слова сильнее моего гнева?

Эльдрас попытался встать. Я был уже рядом.

Пинок в живот. Он согнулся. Пинок в колено — хруст. Пинок в грудь — и он отлетел к трону, впечатавшись в камень так, что тот пошёл трещинами.

— Ты НЕ имеешь права говорить о моей матери! — заорал я.

Удар.

— Ты НЕ имеешь права трогать моих друзей!

Удар.

— Ты НЕ имеешь права ВОЗВРАЩАТЬСЯ!

Эльдрас уже не защищался. Он хрипел, захлёбываясь кровью, а я всё бил. Без магии, без клинка, без стиля. Просто кулаки. Просто ноги. Просто ненависть, копившаяся тысячелетия.

— Кёка, хватит! — это уже Аэридан.

Но я не мог остановиться.

— Ты сломал меня, — рычал я, поднимая Эльдраса за волосы. — Ты сделал из меня это. И знаешь, что самое смешное?

Я заглянул в его глаза. В них больше не было улыбки. В них плескался настоящий, животный ужас.

— Мне нравится.

Я отшвырнул его, и он покатился по полу, оставляя кровавый след.

— Кёка! — Вейла упала на колени, зажимая рот руками.

Эрган и Аэридан стояли, не вмешиваясь, но в их взглядах был тот самый ледяной ужас, какой появляется у людей, когда они видят не силу — а бесконтрольность.

Я снова подошёл к Эльдрасу.

Он лежал, пытаясь дышать, хватаясь за сломанные рёбра.

— Встань, — сказал я.

— Ты... — прохрипел он.

— Встань, или я подниму тебя.

Он не встал.

Тогда я поднял его за шкирку, как котёнка, и поволок к центру зала.

— Ты пришёл напомнить мне, кто я, — говорил я, не глядя на него. — Спасибо. Я вспомнил.

Я остановился посреди зала и швырнул его на пол перед своими друзьями.

— Смотрите, — сказал я им. — Вот он. Мой сын. Моя ошибка. Тот, кто однажды повесил город, где у меня была семья. Тот, кто сломал меня так, что я стёр целую планету. Тот, кто смеялся, когда я хоронил детей.

Я поставил ногу ему на грудь.

— И теперь он лежит здесь, потому что забыл простую вещь.

Я наклонился, глядя ему прямо в глаза.

— Я сдерживался не потому, что слаб. А потому, что боялся, что если начну — уже не остановлюсь.

Эльдрас смотрел на меня. Из разбитого рта текла кровь. В глазах — страх. Настоящий, вязкий, первобытный.

— Отец... — прошептал он.

— Я не твой отец, — ответил я. — Я твой конец.

Я поднял ногу.

Но в этот момент на мой плеч легла рука.

— Кёка.

Голос Аэридана был тих, но твёрд.

Я замер.

— Остановись.

— Он заслужил.

— Возможно. Но не здесь. Не при них.

Я медленно обернулся.

Аэридан смотрел на меня. Позади него стояли Вейла, Зейн, Эрган. Они не отвернулись. Не ушли. Но в их глазах был не страх перед Эльдрасом — страх за меня.

— Ты не такой, — сказал Аэридан. — Я знаю. Ты можешь быть чудовищем. Но не для нас.

Я посмотрел на Эльдраса, распластанного у моих ног. Потом на своих.

Что-то во мне дрогнуло.

— Забери его, — тихо сказал я. — И уходи.

Эльдрас не стал спорить.

Он исчез, не сказав больше ни слова, оставив после себя только кровь на камне.

Тишина.

Я стоял посреди разрушенного зала, тяжело дыша, глядя на свои окровавленные руки.

— Простите, — произнёс я.

Вейла первой подошла и молча взяла меня за руку.

— Ты сдержался, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Просто остановился.

И в этой тишине мы остались стоять впятером — посреди обломков, посреди мира, который я едва не сломал снова.

«Сила без магии»

— Кёка.

Голос Аэридана прозвучал так, будто он собирался сообщить что-то важное.

Я обернулся. Мы сидели в одном из уцелевших залов замка. Прошло несколько дней после той ночи, когда я едва не размазал Эльдраса по полу. Замок постепенно восстанавливался: камень срастался, двери вставали на место. Но раны внутри заживали медленнее.

— Чего тебе? — спросил я.

Аэридан сидел за столом, подперев кулак, и смотрел на меня с тем самым лицом, с каким обычно смотрит человек, придумавший какую-то глупость.

— Слушай, — начал он, — я тут подумал...

— Это всегда плохо заканчивается.

— Заткнись. Короче. Всю эту хрень с магией, порталами, богами и всем прочим мы уже видели. Но есть одна вещь, которую я хочу проверить.

— Какую?

Он вытянул руку и поставил локоть на стол.

— Армрестлинг. Без магии. Чистая физика.

Я уставился на него.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Сзади прыснула Вейла.

— Вы серьёзно будете мериться силой рук? — спросила она.

— А что такого? — Аэридан даже не смутился. — Я владыка демонов. Ты — существо, которое стирало миры. Но вот без магии, без ядер, без всей этой хероты — кто из нас сильнее? Мне интересно.

Зейн хмыкнул.

— Я бы посмотрел.

— Я тоже, — добавил Эрган, откладывая книгу.

Я смотрел на них, как на детей, которые нашли новую игрушку. Но в глубине души мне и самому стало... интересно. Впервые за долгое время — просто интересно. Не из-за войны, не из-за угрозы. А по-человечески. По-дурацки.

— Хорошо, — сказал я, садясь напротив Аэридана. — Давай.

— Без магии, — повторил он. — Честно.

— Честно.

Я поставил локоть на стол и сжал его ладонь.

— Если сломаешь мне руку, я не прощу, — предупредил Аэридан.

— Постараюсь не сильно.

— Ну всё, начали!

Вейла махнула рукой, и мы напряглись.

Я сжал его ладонь.

И мир будто сузился до этой точки. До двух рук, сцепленных над столом. До тишины, которая звенела в воздухе, как натянутая тетива.

— Давай! — крикнула Вейла, подпрыгнув.

— Дави! Дави его! — заорал Зейн, стуча кулаком по столу.

— Аэридан, не позорь демонов! — добавил Эрган.

Аэридан усмехнулся, но в его глазах уже загорелся азарт.

Мы начали.

Его рука была крепкой. Очень. Я чувствовал, как его мышцы напрягаются, как сухожилия гудят, как он давит всем телом, не только рукой. Настоящая, звериная сила владыки демонов. Даже без магии он был достоин своего титула.

Я держал.

Моя рука не поддавалась. Пальцы, как клещи, сомкнулись на его ладони. Я не давил в полную силу — пока лишь изучал. Ощущал его напор, его ритм, его дыхание, сбивающееся от напряжения.

— Ну же! — орал Зейн. — Дави, Кёка! Покажи ему!

— Аэридан! Соберись! — кричала Вейла.

Аэридан взревел и вложил в руку весь свой вес. Его мышцы вздулись. Стол затрещал под нашими локтями. Я почувствовал, как его ладонь начала медленно, на считаный миллиметр, склонять мою.

— О-о-о! — закричал Эрган. — Он его двигает!

— Давай! Ещё! — Зейн уже почти лежал на столе.

Я тоже увлёкся.

Забыл, где нахожусь. Забыл, что напротив сидит друг, а не враг. Забыл, что я не в бою.

И просто напряг руку.

По-настоящему.

В ту же секунду стол взорвался.

Не треснул. Не покачнулся. Именно взорвался — разлетелся на сотни щепок, как от удара тараном. В воздух брызнули деревянные осколки, кубки, бумаги. Аэридана отбросило назад вместе со стулом. Он грохнулся на пол, а я так и остался сидеть с вытянутой рукой, сжимая обломок доски.

Тишина.

Все замерли.

— Ой, — сказал я.

— Ой?! — Аэридан лежал на полу, раскинув руки, и смотрел в потолок. — Ты, чудовище, только что разнёс стол!

— Я не хотел.

— «Не хотел»?! — он приподнялся на локтях. — Ты мою руку чуть не оторвал!

— Она на месте.

— Спасибо, блин!

Вейла засмеялась. Сначала тихо, потом в голос. Зейн согнулся пополам от хохота, держась за живот. Даже Эрган, вечно серьёзный, отвернулся к стене и трясся от смеха.

— Это было великолепно, — выдавил Зейн сквозь смех. — Я думал, вы стол сломаете, но чтобы так...

— Надо переиграть, — заявил Аэридан, поднимаясь и отряхиваясь.

— Ты серьёзно?

— Да. Но уже на камне. И с ограничением силы.

— Камня тоже не хватит, — заметил Эрган.

— Тогда на полу. Голой спиной. Без свидетелей.

— А это уже что-то другое, — усмехнулся я.

— Я не про то! Армрестлинг на полу! Ты что подумал?!

Я рассмеялся. Настоящим, лёгким смехом. Без тьмы, без боли, без воспоминаний. Просто потому, что это было смешно.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Переигрываем. Но на этот раз я буду сдерживаться.

— Да уж постарайся.

Мы расчистили место на каменном полу. Друзья расселись вокруг. Аэридан снова вытянул руку.

— Без магии, — повторил он.

— Без магии.

— Без разлома стола.

— Постараюсь.

Мы сцепили ладони.

И снова началось.

Мы сцепили ладони.

На этот раз оба были настороже. Аэридан смотрел на меня с прищуром, как боец перед решающим раундом. Я чувствовал его пульс через ладонь — ровный, злой, полный азарта.

— Давай, — сказал он.

— Давай.

И снова тишина, наполненная треском воздуха.

Руки напряглись. Жилы вздулись. Камень под локтями начал гудеть. Аэридан рычал, как зверь, вкладываясь в каждый миллиметр. Я отвечал ровно, сдерживая себя, но он давил по-настоящему.

— Дави! Дави! — орал Зейн.

— Аэридан, ты должен! — кричала Вейла.

— Давай, покажи, чего стоишь! — добавил Эрган.

Аэридан не сдавался.

Он вдруг сменил тактику. Дёрнул руку не в сторону, а чуть на себя, выбивая меня из равновесия. Я машинально напрягся, чтобы выровняться.

И снова забыл о силе.

Мир смазался.

Я даже не понял, как это вышло. Просто в какой-то момент моя рука рванула вперёд — и Аэридан исчез.

Прямо из зала.

Сквозь стену.

Сквозь пролёт.

Сквозь воздух.

Где-то за окнами раздался его протяжный, удаляющийся крик:

— А-А-А-А-А-А-А!!!

Потом тишина.

Вейла замерла с открытым ртом. Зейн застыл, не донеся кулак до пола. Эрган медленно повернулся к дыре в стене, через которую исчез Аэридан, и почему-то очень спокойно произнёс:

— Ты его выкинул.

— Случайно, — сказал я.

— На метров семьсот.

— Может, больше.

— Пойдём искать.

Мы вышли из замка.

Аэридан нашёлся за дальними холмами. Он лежал в высокой траве, раскинув руки, и смотрел в небо. Вокруг него дымилась земля.

— Ну что? — спросил я, подходя.

— Видел лучше, — ответил он, не поднимаясь. — Я пролетел мимо двух птиц. Они были очень удивлены.

— Извини.

— Да ладно. Зато теперь я знаю, какой у замка вид снаружи.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Ещё раз?

— Ты сумасшедший.

— Сам ты сумасшедший. Я просто хочу выиграть.

— Ты понимаешь, что я снова тебя куда-нибудь запущу?

— Понимаю. Поэтому давай уже без рук. На чём-нибудь другом.

— На чём?

— На чём угодно, где я могу использовать не только руку. Например, борьба. Полноценная.

Я усмехнулся.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ну, тогда вставай. Только не жалуйся потом.

Аэридан поднялся, отряхнул траву и потянул шею.

— Жаловаться не буду. Орать — возможно.

Мы вернулись в замок, где нас уже ждали остальные. Вейла, увидев нас целыми, выдохнула. Зейн покачал головой. Эрган молча похлопал Аэридана по плечу.

— Борьба, — объявил Аэридан. — Без магии. До сдачи.

Я встал напротив.

— Начинаем.

Мы встали друг напротив друга.

Никакой магии. Никаких клинков. Только тела, дыхание и воля.

— Ну, — сказал Аэридан, сбрасывая плащ, — покажи, на что способен, когда не можешь разнести меня в пыль.

— Постараюсь быть нежным.

— Не дождёшься.

Он сорвался с места. Быстро, как для существа его роста, и очень зло. Но я был готов. Его рука метнулась к моему плечу — я перехватил. Он попытался зайти сбоку — я ушёл. Тогда он бросился в ноги, пытаясь сбить меня с земли, — я прыгнул назад, и он промахнулся.

— Стоишь, как каменный, — прорычал Аэридан.

— Я и есть каменный.

— Это мы сейчас проверим.

Он снова рванул вперёд. Мы сцепились по-настоящему: руки, плечи, локти, колени. Борьба была жёсткой, быстрой, без жалости. Аэридан не уступал. Он был силён — по-настоящему, по-звериному. Его хватка могла ломать кости. Его напор — вбивать в землю.

— Давай! — кричал Зейн. — Ломай его!

— Аэридан! Не сдавайся! — вторила Вейла.

— Кёка, покажи ему! — неожиданно подал голос Эрган.

Я улыбнулся краем рта.

Аэридан зарычал и вложился всем телом, пытаясь поднять меня и бросить. Он почти справился. Но в последний момент я развернулся, поймал его за руку, провалился под корпус и завершил бросок.

Через плечо.

Мощно. Быстро. Неотвратимо.

Аэридан взлетел.

И полетел не просто в сторону. А прямо туда, где стоял Эрган.

— Какого... — начал Эрган.

Но было поздно.

Аэридан врезался в него, снёс с ног, и они оба, сцепившись, пробили стену.

— Ой, — сказал я.

— Кёка! — взвизгнула Вейла.

— Я не хотел!

Зейн смотрел на дыру в стене, из которой ещё сыпался камень.

— Они живые?

— Должны быть, — я подошёл к пролому.

Снаружи, вдалеке, что-то грохнуло. Потом ещё раз. Потом раздался чей-то очень возмущённый крик, явно не Аэридана и не Эргана.

— Кажется, они куда-то прилетели, — заметил Зейн.

— В какое-то государство, — добавила Вейла.

— И, судя по крику, приземлились прямо на короля, — закончил я.

Мы переглянулись.

— Надо их вытаскивать, — вздохнул я.

— А можно сначала посмотреть? — спросил Зейн.

— Зейн!

— Шучу. Хотя...

Я уже открывал портал.

— Пошли. Пока их не казнили за покушение на монарха.

Мы вышли из портала посреди огромного тронного зала.

Точнее, посреди того, что от него осталось.

Похоже, Аэридан и Эрган влетели сюда, как два каменных ядра, пробив сразу несколько стен и одну очень дорогую фреску. В центре зала, под горой обломков, лежал кто-то в мантии и короне. Рядом, потирая затылки, сидели мои друзья.

— Живы? — спросил я.

— Почти, — простонал Эрган.

— Где мы? — Аэридан огляделся.

— В моём тронном зале! — раздался разъярённый голос.

Из-под обломков поднялся король. Высокий, крепкий, с пышной бородой, в мятой мантии и с короной, съехавшей набок. Он смотрел на нас с тем самым лицом, с каким смотрят на стихийное бедствие, свалившееся с неба.

— Вы кто такие?! — заорал он. — Вы влетели в мой дворец! Разнесли тронный зал! И упали на меня!

— Это был несчастный случай, — сказал я.

— Несчастный случай?! — король побагровел. — Меня чуть не раздавили два демона!

— Один демон, — поправил Эрган. — Я — человек.

— Да мне плевать!

Король отряхнулся, поправил корону и вдруг замер, разглядывая нас. Особенно Аэридана. Тот сидел на полу, мрачный, взъерошенный, и явно не испытывал ни капли раскаяния.

— Хм, — король прищурился. — А ты крепкий. Влетел с неба и даже не помялся.

— Привычка, — буркнул Аэридан.

— Это был ты? — король подошёл ближе. — Ты пробил мою стену?

— Я был не один.

— А мне плевать! — король снова вспылил, но тут же взял себя в руки и неожиданно улыбнулся. — Знаешь, что? Я тебя прощу. Если выиграешь у меня в одном честном состязании.

— В каком? — подозрительно спросил Аэридан.

Король подошёл к уцелевшему столу, поставил локоть на поверхность.

— Армрестлинг!

Мы все переглянулись.

— Ты серьёзно? — не поверил Аэридан.

— Абсолютно! — король гордо вскинул подбородок. — Я тридцать лет непобедим в этом деле. Ни один рыцарь, маг или даже огр не смог меня перебороть!

— Огр? — шепнул Зейн. — У них огры есть?

— Неважно, — отмахнулся я.

Аэридан медленно поднялся, отряхнул одежду и сел напротив короля.

— Только не сломай ему руку, — тихо сказал я.

— Постараюсь, — так же тихо ответил он.

Они сцепили ладони.

— Начали! — гаркнул король.

И началась борьба.

Король оказался на удивление силён. Его рука была как дубовая ветка, а лицо, когда он напрягался, становилось пунцовым, как закат. Аэридан тоже не поддавался. Стол скрипел, ножки дрожали, придворные в ужасе пятились.

— Давай! Дави! — заорал Зейн.

— Король! Держитесь, ваше величество! — вторили слуги.

— Аэридан, не смей проигрывать! — крикнула Вейла.

Аэридан зарычал, вложился всем телом и вдруг резко дёрнул руку.

Короля подбросило.

Он перелетел через стол, пролетел над всем залом и врезался прямо в меня.

Я успел выставить руки. Мы оба рухнули на пол: король сверху, я — снизу.

Тишина.

— Ой, — сказал Аэридан.

— Ты... — прохрипел я, глядя в потолок. — Ты бросил его в меня.

— Случайно.

— Ты выкинул короля.

— Случайно!

Король застонал и приподнялся.

— Это... — он перевёл взгляд с меня на Аэридана, — было великолепно!

— Что?

— Ты — первый, кто победил меня за тридцать лет! — король поднялся, потирая шею, и улыбнулся. — Я тебя уважаю!

Аэридан моргнул.

— Серьёзно?

— Да! И в честь этого я вас помилую. Можете идти!

— Прямо вот так?

— Конечно! Но с одним условием, — король поднял палец. — Однажды мы с тобой сразимся ещё раз. На этом же поле! Армрестлинг!

Аэридан усмехнулся.

— Идёт.

Мы вышли из дворца под хмурыми взглядами стражи и тихие смешки придворных.

— Вот почему всё, к чему ты прикасаешься, заканчивается либо взрывом, либо новыми знакомствами? — спросил Зейн.

— Это его дар, — отозвался Эрган.

— Дар? — переспросила Вейла.

— Да. Дар превращать катастрофы в цирк.

Я рассмеялся.

— Ладно. Возвращаемся. Только в этот раз — без порталов в чужие тронные залы.

— А как же приключения? — притворно расстроился Аэридан.

— Приключения подождут.

Мы пошли прочь, и где-то позади, в разрушенном дворце, король всё ещё махал нам рукой и что-то кричал про реванш.

Мы отошли от дворца на приличное расстояние. Поле, залитое закатным светом, стелилось вокруг, как старое золото. Настроение было странное: слишком лёгкое после всего, что мы пережили.

И тут Аэридан остановился.

— Кёка.

— Ну что опять?

Он повернулся ко мне. В его глазах горел тот самый огонёк, который я уже научился распознавать. Огонёк, не сулящий ничего хорошего.

— Драка.

— Чего?

— Драка, — повторил он, сбрасывая плащ. — Один на один. Без правил. Без магии. Кулаки, ноги, подсечки, броски. Всё, что угодно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Вейла закатила глаза.

— Опять? Вы только что разнесли тронный зал!

— То было случайно, — отмахнулся Аэридан. — А тут — по-настоящему.

Я смотрел на него. Владыка демонов. Гордый, упрямый, невыносимый. И, похоже, правда хочет драться. Не из злости. Не из мести. А просто потому, что хочет понять, каково это — встретиться со мной без магического превосходства.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы узнать, кто из нас лучше дерётся. По-честному. По-мужски.

— А если я снова тебя куда-нибудь запущу?

— Значит, поймаю.

— Ты сам напросился.

Я сбросил верхнюю одежду. Зейн присвистнул.

— О-о-о! Будет бой!

— Только не убивайте друг друга! — крикнула Вейла.

— Постараемся, — хором ответили мы.

Встали друг напротив друга. Ветер прошёлся по полю, пригибая траву. Солнце коснулось горизонта.

Аэридан размял шею, хрустнул пальцами.

— Без магии, — сказал он.

— Без магии.

— Без клинков.

— Без жалости.

— Это вряд ли.

Он ухмыльнулся.

— Ну, тогда начали.

И рванул на меня.

Первый удар — прямой, в челюсть. Я ушёл с линии. Второй — сбоку, коленом. Я поймал. Третий — разворот, нога в голову. Я пригнулся.

— Неплохо, — сказал я.

— Это только разминка.

Аэридан закружился, как буря. Его удары сыпались со всех сторон — быстрые, тяжёлые, выверенные. Я не атаковал. Только защищался, уходил, подныривал, иногда отвечал лёгкими тычками в корпус. Он устоял. Даже не покачнулся.

— Ты сдерживаешься, — прорычал он.

— Естественно.

— Перестань.

— Ты уверен?

— Да.

Я выдохнул.

— Ладно.

И ударил.

По-настоящему.

Мой кулак вошёл ему в защиту, как таран. Аэридана отбросило на несколько метров. Он приземлился на ноги, проехался по земле, но устоял.

— Вот так! — заорал Зейн.

— Давай, Кёка! — добавил Эрган.

Аэридан вытер губу, усмехнулся.

— Вот теперь — бой.

Он снова рванул вперёд.

Мы сошлись в центре поля, и началась настоящая драка.

Без магии. Без силы ядер. Только кулаки, ноги, дыхание и хруст травы под ногами. Аэридан бил жёстко, как воин, прошедший сотни войн. Я отвечал — сдержанно, но чувствительно. Обмен ударами, захваты, броски, подсечки. Мы катались по земле, поднимались, снова сходились.

В какой-то момент Аэридан сумел зайти мне за спину и обхватить за шею.

— Попался, — прохрипел он.

— Не совсем.

Я резко наклонился и бросил его через себя. Аэридан перевернулся в воздухе и всё же удержался на ногах.

— Учился, — заметил я.

— Ты не единственный, кто умеет падать.

Мы снова сошлись.

Бой продолжался. Честный. Жёсткий. И, чёрт возьми, живой.

Мы сошлись снова.

Я уже не сдерживался так сильно, как в начале. Аэридан держался, но всё же уставал. Его удары становились чуть медленнее, дыхание — тяжелее. Я видел прореху в его защите, замахнулся и...

— СТОЙ! — раздался крик.

Зейн.

Он бросился между нами.

Слишком быстро. Слишком неожиданно.

Мой кулак, уже летевший в лицо Аэридану, встретил вместо его скулы чужую челюсть.

Хруст.

Зейна подбросило. Он отлетел назад, как тряпичная кукла, и врезался прямо в Аэридана. Они сцепились, покатились по земле и, пробив пригорок, исчезли из виду.

— Ой, — выдохнул я, опуская руку.

— Кёка! — Вейла подскочила ко мне. — Ты его ударил!

— Я не хотел!

— Ты его ударил наотмашь!

— Он сам влез!

Эрган уже смотрел вдаль, приложив ладонь ко лбу.

— Они катятся.

— Далеко? — спросил я.

— Довольно далеко. И, кажется, кричат.

Мы прислушались.

Издалека, из-за холмов, доносились отчаянные крики Аэридана и Зейна. Они перекрывались, смешивались и звучали так, будто эти двое летели в обнимку в какую-то очень глубокую неприятность.

— Кажется, там река, — заметил Эрган.

— А может, овраг, — добавила Вейла.

— А может, и то и другое.

Я вздохнул.

— Надо их догонять.

— А может, пусть долетят? — предложил Эрган.

— Они же там вдвоём, — задумалась Вейла. — Им, может, полезно.

— Полезно? — я вскинул бровь.

— Ну... время вместе. Разговоры. Романтика.

Я уставился на неё.

— Ты сейчас серьёзно?

— А что? — она пожала плечами. — Летят, обнявшись, в закат. По-своему красиво.

Эрган фыркнул.

— Романтическое путешествие в овраг. Звучит как название дешёвого романа.

Я рассмеялся.

— Ладно. Догоняем. Но если они уже помирились и лежат в обнимку — я сделаю вид, что ничего не видел.

И мы пошли к холмам, за которыми всё ещё слышались крики наших друзей.

Мы нашли их у подножия скалы.

Они лежали в живописной позе: Аэридан — на спине, Зейн — сверху, и их лица были подозрительно близко. Даже слишком.

Я замер.

Эрган замер.

Вейла ахнула и прижала ладони к щекам.

— Э-э-э... — протянул Зейн.

— Только не шевелись, — прохрипел Аэридан.

— Почему?

— Потому что наши губы...

— Я знаю.

— И если ты сейчас дёрнешься, будет ещё хуже.

Наступила неловкая пауза. Ветер трагически завыл в скалах.

— Я... я не хотел, — наконец выдавил Зейн, не двигаясь.

— Я тоже, — ответил Аэридан.

— Это из-за Кёки.

— Не напоминай.

Я подошёл ближе, скрестив руки.

— Ну и как оно? — спросил я.

— Ты... — начал Зейн.

— Не спрашивай, — перебил Аэридан.

— Да ладно вам, — Вейла наклонилась к ним, — это же почти как в романах.

— В каких романах?! — возмутился Зейн.

— В тех, где два героя после жестокого боя случайно...

— Не продолжай, — прорычал Аэридан.

Эрган спокойно сел на камень.

— Я просто оставлю это здесь, — сказал он, глядя в небо.

— Что оставишь? — не понял Зейн.

— Факт того, что вы целовались.

— Мы не целовались!

— Ваши губы соприкоснулись. Назови это как хочешь.

— Это была случайность!

— Конечно, — кивнул Эрган. — Самая долгая случайность в истории.

Зейн застонал и наконец откатился в сторону. Лёг рядом с Аэриданом, закрыл лицо руками.

— Я хочу умереть, — прошептал он.

— Встань в очередь, — буркнул Аэридан.

Я смотрел на них и пытался не рассмеяться. Вейла уже тихо хихикала.

— Ладно, — сказал я, — поднимайтесь. А то будете лежать тут до темноты.

— Не хочу, — ответил Зейн.

— Почему?

— Потому что, если я встану, мне придётся смотреть на вас.

— А если не встанешь, — встрял Эрган, — нам придётся смотреть на тебя. Лежащего. С воспоминаниями.

Зейн резко сел.

— Ты невыносим.

— Я реалист.

— Реалист, который обсуждает поцелуи!

— Я не обсуждаю. Я фиксирую.

Аэридан поднялся, отряхнулся, глядя в сторону.

— Всё было не так, — сказал он.

— А как? — спросил я.

— Мы упали. Наши лица были рядом. И всё.

— Так и запишем, — кивнул Эрган.

— Что?

— «Упали. Лица были рядом. И всё».

— Сожги эти записи.

— У меня их нет.

— Тогда не начинай.

Вейла всё-таки не выдержала и расхохоталась. Её смех разнёсся по долине, и вскоре мы уже все смеялись — даже Зейн, который пытался злиться, но не смог. Аэридан сдался последним.

— Ненавижу вас всех, — пробормотал он.

— Взаимно, — хором ответили мы.

И мы пошли обратно, всё ещё перекидываясь шутками, а за спиной у нас оставалась скала, которая теперь навсегда была свидетелем самой нелепой случайности в нашей общей истории.

«Наследие пепла»

Мы вернулись в замок, когда солнце уже село.

Смех всё ещё витал между нами, но постепенно уступал место усталости. Аэридан шёл последним, потирая челюсть. Зейн делал вид, что ничего не произошло. Вейла улыбалась, но уже сонно. Эрган молчал, как всегда, и только иногда бросал короткие взгляды на горизонт.

Мы собрались в одном из уцелевших залов. Без роскоши, без пафоса. Просто несколько стульев, стол и очаг. Я разжёг огонь. Тени заплясали по стенам.

— Нужно поговорить, — сказал я.

Аэридан сел, откинулся на спинку стула.

— О чём? О том, что ты умеешь бросать меня на семьсот метров, а Зейн лезет под кулак?

— О Наследии Пепла.

Смех разом стих.

Вейла подтянула колени к груди. Зейн перестал тереть челюсть. Эрган поднял взгляд.

— Эльдрас говорил о них так, будто это не просто кучка выживших, — произнёс я. — И он редко говорит правду. Но когда говорит — это стоит слушать.

— Что именно он сказал? — спросил Эрган.

— Что они — потомки тех, кого я стёр. Те, кто выжил. Кто спрятался в подземельях, в других измерениях, в складках реальности. И что они помнят.

— Помнят, что ты сделал, — тихо добавила Вейла.

— Да.

Аэридан нахмурился.

— И что? Они собрались мстить? Убить тебя?

— Не только меня. Всех, кто со мной.

— Ну, отлично, — Зейн криво усмехнулся. — Нас заодно запишут.

— Уже записали, — спокойно сказал Эрган. — Мы с ним. Этого достаточно.

Я покачал головой.

— Это не шутка. Если Эльдрас сказал правду, Наследие Пепла — это не толпа беженцев с вилами. Это организованные остатки цивилизаций, которые я уничтожал. А это значит, у них есть знания, ресурсы и ненависть, которую копили поколениями.

— И они идут сюда? — спросила Вейла.

— Эльдрас намекнул, что они уже ищут меня. Возможно, уже здесь. В этом мире. Или рядом.

— Почему ты не почувствовал их? — спросил Аэридан.

Я нахмурился.

— Потому что они умеют прятаться. Если они действительно выживали после моих чисток, значит, научились скрываться лучше, чем кто-либо.

Наступила тишина.

— Что будем делать? — наконец спросил Зейн.

Я посмотрел на огонь.

— Готовиться. Укреплять замок. Разобраться, кто они, сколько их, чего хотят. И найти их раньше, чем они найдут нас.

— А если они уже здесь? — тихо спросила Вейла.

— Тогда пусть покажутся, — я поднялся. — Или я сам их найду.

Эрган встал следом.

— Я помогу. У меня есть связи. Даже в мирах, где я никогда не был.

— Я тоже, — сказал Аэридан. — Демоны умеют искать. Особенно если знают, что кого-то нужно найти раньше, чем он ударит.

Зейн вздохнул.

— А я, как всегда, просто буду бить, если понадобится.

— Ты ещё и целоваться умеешь, — не сдержался Эрган.

Зейн подавился воздухом.

— Да сколько можно?!

Аэридан закашлялся.

— Всё. Закрыли тему. Идиоты.

Вейла тихо рассмеялась. Даже я позволил себе лёгкую улыбку.

— Значит, так, — произнёс я. — С завтрашнего дня начинаем. Но сегодня — отдыхаем. Война подождёт.

— Война всегда ждёт, — заметил Эрган.

— Пусть. Я не убегу.

Мы ещё немного посидели у огня. Вейла первой отправилась спать, за ней — Зейн, который на прощание буркнул что-то про «тупых демонов и их тупые поцелуи». Эрган тоже ушёл, оставив нас с Аэриданом вдвоём.

Тишина.

— Ты не выглядишь готовым к войне, — заметил Аэридан, глядя в огонь.

— Я не выгляжу готовым к тому, что она придёт сюда, — ответил я.

Он повернул голову.

— Ты боишься?

Я помолчал.

— За себя — нет.

— А за нас?

Я не ответил сразу. Взял палку, поворошил угли. Искры взметнулись к потолку.

— Они не смогут меня убить, — произнёс я. — Я в этом уверен. Я пережил столько, сколько не снилось даже богам. Я выходил из таких передряг, после которых не остаётся даже пепла.

Аэридан слушал молча.

— Но вы, — продолжил я, — вы — другие. Вы сильные. Очень сильные. Но вы — не я.

— Это оскорбление или комплимент?

— Правда.

Я повернулся к нему.

— Я волнуюсь не из-за Наследия Пепла. Я волнуюсь из-за того, что они могут ударить не по мне. А по тем, кто рядом. По тебе. По Вейле. По Зейну и Эргану.

— Мы не дети, Кёка.

— Знаю. Но вы — мои друзья. А у меня, как оказалось, нет опыта защищать друзей. Только терять.

Аэридан откинулся на спинку.

— Ты уже защищаешь, — сказал он. — Просто не замечаешь.

Я усмехнулся.

— Пока что я только и делаю, что запускаю вас в стены и чужие тронные залы.

— Зато не скучно.

— Аэридан.

Он поднял руку.

— Я понимаю. Но если они придут за нами, мы будем драться. И не потому, что ты нас заставишь. А потому, что мы выбрали быть с тобой.

Я долго смотрел на него.

— Ты правда так думаешь?

— Я владыка демонов, — Аэридан ухмыльнулся. — Мы не бросаем своих. Даже если свои — ходячие катастрофы.

Я тихо рассмеялся.

— Спасибо.

— Не за что. Но если Наследие Пепла окажется толпой бешеных мстителей, я снова вызову тебя на армрестлинг. Хочу посмотреть, кто из нас быстрее сломает им настрой.

— Только не запускай меня в короля.

— Не обещаю.

Мы посидели ещё немного. Огонь догорал. Где-то в замке было тихо, но в этой тишине больше не было пустоты.

Мы уже поднимались, чтобы разойтись по комнатам, когда тишину разорвал крик.

— А-А-А!

Крик был женский. Пронзительный. Из восточного крыла.

— Вейла! — я уже летел.

Аэридан — следом.

Мы ворвались в её комнату. Дверь была распахнута настежь. Окно выбито. Шторы трепал холодный ночной ветер. Постель смята, но пуста.

— Вейла! — я огляделся.

Никого.

— Кёка, смотри, — Аэридан кивнул на стол.

На нём лежал кусок тёмной бумаги, придавленный осколком камня. Я схватил его.

Почерк был ровным, чужим, незнакомым.

«Мы взяли её. Не ищи. Не преследуй. Ты знаешь, кто мы. Знаешь, зачем пришли. Ты сам создал нас. Теперь плати. Если хочешь увидеть её живой, приходи один. Координаты внизу. У тебя есть сутки. И помни: за каждую попытку привести других — она заплатит».

Внизу был выжжен магический знак — не тот, что используют обычные маги. Он был старым. Из тех, что применяли в мирах, которые я стёр.

— Они здесь, — сказал я.

— И они у нас в замке, — добавил Аэридан, сжимая кулаки.

В коридоре загрохотали шаги. Влетели Зейн и Эрган.

— Что за крик? — Зейн был с мечом.

— Вейла пропала, — коротко ответил Аэридан.

— Что?!

Эрган побледнел.

— Это Наследие Пепла, — я скомкал записку. — Они знали, куда бить. Не в меня. А туда, где я не прикрыт.

— Что им нужно? — спросил Зейн.

— Чтобы я пришёл один.

— И ты пойдёшь? — Эрган смотрел на меня.

Я поднял взгляд.

— Да. Но не так, как они хотят.

Я подошёл к разбитому окну. Ночной ветер рвал волосы.

— Они думают, что держат козырь. Но они не знают, с кем связались.

Аэридан встал рядом.

— Идём вместе?

— Нет. Они ждут одного. Значит, пойдёт один.

— Но Вейла...

— Я верну её. Чего бы это ни стоило.

Я обернулся к друзьям.

— Но вы не останетесь в стороне. Будете рядом. Просто не рядом со мной.

— Что ты задумал? — спросил Эрган.

Я слабо улыбнулся.

— Я задумал напомнить им, почему меня боятся даже пеплы.

Я не стал ждать утра.

— Где они? — спросил Зейн, но я уже читал выжженный знак. Древний, искажённый, но знакомый. Такие координаты плели в третьем цикле, когда прятались в складках пространства. Наследие Пепла не просто выжило — оно сохранило старые техники.

— Далеко, — ответил я. — В мёртвом мире. Там, где я когда-то оставил только пепел.

— Мы можем успеть порталом? — спросил Эрган.

— Я — да.

Аэридан схватил меня за плечо.

— Погоди. Ты телепортируешься прямо в их логово? Один? Без плана?

Я посмотрел на него.

— План простой: вернуть Вейлу. Всё остальное — неважно.

— А если это ловушка?

— Это и есть ловушка. Но они ждут, что я буду думать. Поэтому я не буду.

Я мягко убрал его руку.

— Вы останетесь здесь. Ждите.

— Кёка!

Я уже шагнул в разлом.

Мир свернулся в светящуюся точку. На секунду вокруг меня была только тишина, холод и след той силы, что я знал слишком хорошо. Потом перед глазами вспыхнул другой мир.

Мёртвый.

Выжженный.

Серый.

Я стоял на равнине, покрытой пеплом. Ветер нёс хлопья сажи, как чёрный снег. Вдалеке, среди развалин, горел одинокий огонь.

Они ждали.

Я пошёл вперёд.

Я шёл.

Пепел хрустел под ногами, как битое стекло. Ветер выл, но не трогал меня. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая земля — серая, рваная, с костями старых городов, что торчали из-под слоя золы, словно рёбра погибших великанов.

Огонь впереди становился ближе.

У костра сидели трое.

Люди. Или те, кто когда-то были людьми. Лица закрыты тряпками, на головах — капюшоны, на плечах — старые доспехи, собранные из обломков разных эпох. Они ждали меня спокойно, как ждут того, кто обязательно придёт.

— Ты быстро, — произнёс один из них.

Голос был сухим, как этот мир.

— Где Вейла? — спросил я.

— Ты знаешь, что мы не ответим сразу, — второй поднялся. — Ты столько раз стирал нас, что не удивишься, если разговор пойдёт по-нашему.

— Я пришёл один, — сказал я. — Она здесь?

— Здесь, — ответил третий. — Внизу.

Я перевёл взгляд к руинам за костром. Под землёй, в глубоком подвале разрушенного собора, я почувствовал её. Слабую, испуганную, но живую.

— Хорошо, — я сделал ещё шаг. — Теперь вы. Кто вы? Чего хотите?

Первый медленно снял капюшон.

Лицо было исчерчено шрамами, но не боевыми. Ритуальными. По лбу, щекам, шее — знаки, похожие на мои. На те, что я выжигал на своих ранних сигилах.

— Мы — последние из миров, которые ты убил. Люди, эльфы, демоны. Те, кто выжил, когда ты выжигал всё, что дышит. Мы собрали осколки. Мы помним.

— И что?

— Мы хотим справедливости.

Я усмехнулся.

— Справедливости? Вы украли девушку, которая не сделала вам ничего. Вы угрожаете, прячетесь в пепле и называете это справедливостью?

— Ты уничтожил наши дома.

— Я останавливал войны.

— Ты уничтожал всех, кто мог догадаться! — голос его сорвался. — Даже тех, кто не воевал! Даже тех, кто просто жил рядом! Ты решал, кто достоин жить, а кто — гореть!

— Я не спорю, — ответил я.

Он замер.

— Что?

— Я не спорю, — повторил я. — Всё, что ты говоришь, — правда. Я стирал миры. Я убивал. Я решал. Я был судьёй, палачом и богом в одном лице. И я не собираюсь оправдываться.

Я сделал шаг к костру.

— Но Вейлу вы не тронете. Иначе от вашего пепельного братства не останется даже воспоминания.

Трое переглянулись.

— Ты угрожаешь нам? — спросил второй.

— Нет. Я предупреждаю. И я, в отличие от вас, не блефую.

Наступила тишина. Ветер поднялся, раздувая угли.

— Хорошо, — наконец произнёс первый. — Тогда поговорим внизу. Там, где она. Там, где всё решится.

Он повернулся и пошёл к руинам. Остальные — следом.

Я — за ними.

Мы спустились.

Лестница уходила в темноту, высеченная прямо в спекшемся камне. Ступени крошились под ногами, пахло сыростью, гарью и чем-то сладковатым, как гниющие цветы. Впереди шёл первый из Наследия, за ним — я, позади — остальные. Они молчали. Я тоже.

Чем глубже мы спускались, тем отчётливее я чувствовал Вейлу. Её сердце билось часто, как у загнанного зверька. Она была в сознании. И ей было страшно.

Наконец лестница кончилась.

Мы вышли в огромный подземный зал. Когда-то это был склеп или храм — теперь от него остались только стены, покрытые тысячелетней копотью, да ряды колонн, уходящих в темноту. В центре, под единственным источником света — тусклым магическим кристаллом, плавающим под потолком, — на каменном полу сидела Вейла.

Её руки были связаны за спиной, на шее — тонкий ошейник с вплетёнными в него рунами. Не чтобы держать. Чтобы глушить. Я видел: магия в ней сейчас спала так глубоко, что она не могла бы позвать на помощь.

— Кёка! — её голос дрогнул.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Я здесь.

— Как трогательно, — раздался голос из тени.

Я не дёрнулся. Знал, что они там. Вокруг, за колоннами, в нишах, под потолком. Не меньше двух десятков. Может, больше. Их мана была спрятана, но дыхание выдавало. Учащённое. Злое. Голодное.

Из тёмного проёма вышел высокий силуэт.

Это был не человек. И не демон. Нечто среднее — с серой, как зола, кожей, длинными руками и глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков. Только две тлеющие ямы, как угли под слоем пепла.

— Мы долго ждали этого дня, — произнёс он.

Голос его был низким, как гул подземных плит.

— Я не знаю тебя, — сказал я.

— Конечно. Ты не запоминал тех, кого уничтожал. Ты приходил, сжигал и уходил. А мы оставались. В трещинах. В ямах. В утробах мёртвых миров. И запоминали.

Он подошёл ближе.

— Меня зовут Ордвейн. Я — голос Наследия Пепла.

— И что же говорит твой голос?

— Что справедливость наконец нашла тебя.

Я медленно обвёл зал взглядом. Их было больше, чем я думал. Многие стояли открыто, другие прятались, но все смотрели на меня с одним и тем же — с ненавистью, за которой прятался страх.

— Справедливость, — повторил я. — Это то, ради чего вы связали девушку?

— Она — лишь приманка. Рычаг. Ты пришёл. Это главное.

— И что дальше?

Ордвейн склонил голову.

— Ты ответишь за каждый мир, который сжёг. За каждую жизнь, которую отнял. За то, что возомнил себя законом.

— Я и есть закон, — сказал я. — Просто вам это не нравится.

Он усмехнулся. Медленно, жутко.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда твоя собственная сила обернётся против тебя.

Он поднял руку. На стенах вспыхнули древние сигилы. Я узнал их. Я сам создавал такие. В первые века. Когда ещё пытался не разрушать, а сдерживать.

— Мы нашли твои старые печати, — произнёс Ордвейн. — И научились их использовать. Здесь, под этой землёй, твоя магия будет работать не так, как ты привык.

Я прислушался.

Он не лгал. Вокруг меня сгущалась особая пелена — не блокирующая, но искажающая. Она давила не на ядро, а на саму волю. Словно чья-то чужая рука пыталась ухватить меня за нити силы.

— Вы всерьёз верите, что это поможет? — спросил я.

— Мы верим, что ты впервые за долгое время окажешься там, где не сможешь просто щёлкнуть пальцами.

Я сжал кулак. Воздух вокруг меня загустел.

— Тогда давайте. Покажите, чему вы научились за эти годы.

Ордвейн отступил в тень.

И тогда они пошли.

Они нападали волнами.

Сначала трое. Потом пятеро. Потом сразу десять, будто стены выплёвывали их из темноты. У каждого в руках было оружие, покрытое теми же древними рунами, что и печати. Они били не просто по телу — они целились в каналы маны, пытаясь разорвать мою связь с ядром.

Но я был быстрее.

Удар. Блок. Разворот. Я поймал клинок одного, сломал руку второму, отшвырнул третьего в колонну. Печати на стенах скрипели, вытягивая из меня силу, но её было слишком много. Слишком. Я не сопротивлялся — наоборот, позволял им тянуть, чувствуя, как с каждым их усилением нарастает давление в груди.

— Он слабеет! — крикнул кто-то.

— Дави!

Они бросились снова. Один ударил снизу, целясь в ноги. Другой сверху, с клинком, обёрнутым в мою же старую магию. Третий метнул в меня копьё, покрытое сигилами разрыва.

Я шагнул вперёд.

Копьё поймал у самого лица, развернул и вонзил в грудь тому, кто его бросил. Верхнего встретил кулаком в солнечное сплетение, отправив в потолок. Нижнему просто наступил на клинок, сломал, и ударом ноги в челюсть отправил в темноту.

Печати вспыхнули ярче.

— Не может быть! — прорычал Ордвейн. — Он должен был ослабеть!

Я усмехнулся.

— Я сам учил эту магию. Вы правда думали, что я не оставлю в ней лазейку?

Я развернулся к ближайшей стене, покрытой сигилами, и ударил.

Не магией. Просто кулаком.

Камень треснул. Печати вспыхнули и погасли одна за другой, как свечи под ветром. Стены загудели, с потолка посыпалась пыль. Я прошёлся вдоль колонн, выбивая каждую печать, и зал погружался в темноту.

— Стой! — Ордвейн бросился вперёд.

Я поймал его за горло.

— Ты хотел справедливости? — произнёс я, глядя ему в глаза. — Вот она. Смотри, как я её вершу.

— Ты... — прохрипел он, суча ногами.

Я поднял его выше.

— Вы взяли мою подругу. Вы связали её. Вы угрожали мне её жизнью. И вы правда думали, что старые печати, которые я создал ещё до вашего рождения, остановят меня?

— Мы... лишь хотели...

— Вы хотели, чтобы я ответил за ваши миры. Что ж, отвечу. Но не так, как вы задумали.

Я сжал руку.

Ордвейн задёргался, из его рта пошла пена. Но я не стал убивать. Вместо этого я прочитал его ядро. Грязь. Ненависть. Но и боль. Настоящая, старая, как эти руины.

— Я видел вас, — сказал я, опуская его на пол. — Вы не воины. Вы — напуганные дети, которые выросли на пепле. И вы пришли сюда не за справедливостью. Вы пришли, чтобы умереть.

Он не ответил. Только смотрел на меня, тяжело дыша, и в его глазах, кроме страха, я увидел то, чего не ожидал.

Надежду.

— Ты... не убьёшь нас? — прошептал он.

Я отпустил его.

— Нет. Если ты отпустишь Вейлу.

Он замер.

— Она... не пострадала. Мы не причиняли ей вреда.

— Тогда развяжи.

Ордвейн поднялся, шатаясь, и махнул рукой. Те, кто остался в живых, отступили к стенам. Он подошёл к Вейле, дрожащими руками снял ошейник, развязал руки.

— Прости, — прошептала она, когда я поднял её.

— Ты не виновата.

Я подхватил её на руки и повернулся к Ордвейну.

— Мы ещё поговорим. Но не сегодня.

И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

Мы вернулись в замок под утро.

Я шагнул из разлома с Вейлой на руках. Она спала — или была так измотана, что её сознание просто отключилось, едва мы вышли из того мёртвого мира. Я не стал её будить.

В зале нас уже ждали.

Аэридан стоял у окна, скрестив руки. Зейн сидел на ступенях, подперев кулаком подбородок. Эрган, как всегда, молчал, но его взгляд был тяжёлым. Все вскочили, едва я появился.

— Живы, — выдохнул Аэридан.

— Да.

— Она цела?

— Да. Испугана, вымотана, но цела.

Зейн подошёл ближе, всмотрелся в лицо Вейлы, потом выдохнул и провёл ладонью по волосам.

— Ну и ночка.

— Где они? — спросил Эрган.

— Там, где я их оставил, — ответил я. — В мёртвом мире. В подземном зале.

— Ты не убил их?

— Нет.

Аэридан удивлённо поднял бровь.

— Ты? Не убил?

Я прошёл к столу, осторожно уложил Вейлу на скамью, накинул плащ.

— Они пришли не за мной. Они пришли умирать. Это разное.

— В смысле? — не понял Зейн.

— Они хотели, чтобы я их наказал. Чтобы подтвердил их правоту. Что я — чудовище. Что они — жертвы. Что их ненависть оправдана.

Я посмотрел на огонь.

— Если бы я убил их, они бы победили.

— А так что? — спросил Эрган.

— А так они остались с вопросом. И с надеждой. С этим им будет сложнее.

Аэридан качнул головой.

— Ты странный, знаешь?

— Говорил.

Зейн сел рядом с Вейлой, поправил плащ.

— Значит, войны не будет?

— Будет. Но не сегодня. И, возможно, не с ними.

— А с кем?

Я не ответил.

Перед глазами всё ещё стояло лицо Ордвейна. В нём было слишком много знакомого. Слишком много от меня самого — того, прежнего, верившего, что справедливость можно заслужить страданием.

— Завтра поговорим, — сказал я. — Сейчас всем спать. Вейле нужен покой.

— Тебе тоже, — тихо произнёс Аэридан.

Я кивнул.

Но, когда все разошлись, я остался у окна. Глядел, как за горизонтом разгорается тусклый рассвет, и впервые за долгое время не чувствовал ни злости, ни усталости.

Только странный, холодный покой.

И где-то внутри, рядом с кулоном бога разрушения, тихо бился чужой, но уже знакомый ритм.

Наследие Пепла не исчезло. Оно лишь отступило. Но теперь, кажется, начинало что-то понимать.

Как и я сам.

Утром Вейла проснулась.

Я сидел у окна, когда услышал её слабый вздох. Она пошевелилась, медленно села, прижимая плащ к груди. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные тени. Я подошёл не сразу, давая ей прийти в себя.

— Как ты? — спросил я.

Она подняла взгляд. В нём не было облегчения. Только липкая, затаившаяся тревога.

— Они... — голос её сорвался.

Я нахмурился.

— Что они сделали?

Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

— Я не спала, — прошептала она. — Они говорили, что это просто приманка. Что меня не тронут. Но...

Я замер.

— Но?

Вейла сжала зубы. По щеке покатилась слеза.

— Тот, главный... Ордвейн. Он приходил ко мне. Садился рядом. Дышал в шею. Говорил, что я «чистая». Что я им понравилась. Что, может, если всё получится, он оставит меня себе.

Я слушал. Внутри, под рёбрами, начало медленно, неотвратимо подниматься что-то тёмное.

— Он трогал тебя?

— Он... гладил меня. По лицу. По рукам. Говорил, что у меня тёплая кожа. Что я пахну весной. Что он никогда не был с той, кто не сгорел.

Я закрыл глаза.

— Что-то ещё?

— Нет. Он не... не сделал этого. Но он обещал. Сказал, что когда всё закончится, он «не отпустит меня просто так».

Я выдохнул.

Медленно. Очень медленно.

И в этой тишине, кажется, даже огонь в очаге перестал трещать.

— Кёка? — тихо позвала Вейла.

— Понятно, — сказал я.

— Куда ты?

Я уже шёл к двери.

— Никуда. Поспи ещё.

— Кёка!

Я не обернулся.

В коридоре меня перехватил Аэридан. Увидел моё лицо — и всё понял без слов.

— Что случилось?

— Я вернусь.

— Куда?

— В тот мир.

Он шагнул наперерез.

— Ты же сказал, что отпустил их.

— Это было до того, как я узнал, что один из них трогал Вейлу.

Аэридан сжал челюсти.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Он помолчал.

— Тогда я с тобой.

— Нет.

— Кёка...

— Я сказал — нет.

Я положил руку ему на плечо.

— Вернусь быстро.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Мир свернулся. Я шагнул в разлом.

И уже через секунду снова стоял на пепельной равнине, где всё ещё тлел костёр и пахло старой золой.

Я снова стоял на пепельной равнине.

Костёр ещё дымил. Ветер по-прежнему таскал по земле хлопья золы. Вдалеке, среди руин, прятались те, кто вчера смотрел на меня с ненавистью и страхом.

Я не стал прятаться.

Они почувствовали меня раньше, чем увидели. Из-под земли, из трещин, из тени разрушенных стен начали подниматься силуэты. Кто-то хватал оружие, кто-то — молился, кто-то — просто смотрел, оцепенев.

— Он вернулся... — прошелестело вокруг.

— Быстрее! Активируйте печати!

— Поздно, — сказал я.

Я поднял руку.

— Гаркхней.

Заклинание сорвалось с ладони, как струя ледяного света. Невидимая волна прошла сквозь землю, стены, воздух — и коснулась каждого. Я не целился. Мне не нужно было видеть их. Достаточно было чувствовать.

Первым упал тот, кто стоял ближе. За ним — второй, третий. Они хватались за горло, за голову, оседая на пепел, как сломанные куклы. Я слышал их крики. Слышал, как они шепчут имена тех, кого потеряли. Как рыдают, глядя в пустоту.

Ошейники смыкались на их душах, как ледяные пальцы.

Я шёл вперёд.

— Это не месть, — произнёс я, и мой голос разносился над мёртвой равниной, как звон погребального колокола. — Это урок.

Перед входом в подземелье стоял Ордвейн.

Он сжимал клинок, но рука дрожала. По лицу стекал пот. В глазах — животный ужас.

— Что... что ты делаешь с ними?! — выкрикнул он.

— То, что должен был сделать вчера.

— Ты сказал, что не убьёшь!

— Я не убиваю.

Я подошёл ближе.

— Ты никогда не захочешь снова прикоснуться к Вейле. Ты вообще больше ничего не захочешь. Только смотреть. Внутрь себя. Туда, где теперь живут твои кошмары.

— Нет... — Ордвейн попятился. — Нет! Я не хотел! Я просто говорил! Я не тронул её!

— Ты трогал. Лицо. Руки. Дышал в шею. И обещал, что не отпустишь.

Он замер.

— Ты... откуда...

— Мне не нужно быть там, чтобы знать. И мне не нужно спрашивать, чтобы казнить.

Я вскинул руку.

— Гаркхней.

Ордвейн вскрикнул. Ошейник сомкнулся на его шее мгновенно. Глаза его распахнулись, тело выгнулось дугой, и он рухнул на колени, зажимая уши, будто внутри его головы зазвучали голоса, которых не было слышно никому, кроме него.

Я присел перед ним.

— Ты не умрёшь. Ни ты, ни твои люди. Но до конца своих дней вы будете видеть то, что боитесь больше всего. Каждую ночь. Каждый час. Каждую секунду. Это не я вас наказал. Это вы сами.

Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и в них уже не было ничего, кроме бесконечного, поглощающего ужаса.

Я выпрямился.

— Если Наследие Пепла снова посмеет приблизиться к моим друзьям, — сказал я, обращаясь ко всем, кто ещё мог слышать, — я не буду так милосерден.

Пепел под ногами дрожал.

Я развернулся и пошёл прочь.

За моей спиной остался выжженный мир, наполненный беззвучными криками.

Я вышел из разлома в главный зал.

За окнами уже поднялось солнце. Свет падал на каменный пол длинными бледными полосами. В зале было тихо, но не пусто. Все ждали.

Аэридан сидел на ступенях, глядя на меня исподлобья. Зейн стоял у стены, скрестив руки. Эрган — у окна, как всегда, молча. Вейла проснулась и сидела у очага, закутавшись в плащ. Увидев меня, она поднялась.

— Кёка... — она шагнула навстречу, но остановилась, будто не зная, можно ли.

Я не знал, что сказать. Просто стоял, глядя на них, и чувствовал, как под кожей всё ещё гудит эхо заклинания.

— Ты сделал это? — спросил Аэридан.

— Да.

— Всех?

— Всех, кто там был.

Он медленно кивнул.

— Это навсегда?

— Да.

Зейн выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Это жёстко.

— Они трогали Вейлу.

— Я не осуждаю, — быстро сказал он. — Просто... это жёстко.

Вейла подошла ближе. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Они... — тихо начала она. — Они будут страдать?

— Да.

— Долго?

— Пока живы.

Она отвела взгляд, обхватила себя руками.

— Я не хотела, чтобы всё так закончилось.

— Знаю, — сказал я. — Но так нужно.

Эрган наконец заговорил:

— Ты оставил их в живых. Но лишил покоя. Это страшнее смерти.

— Я не судья, — я покачал головой. — Просто тот, кто защищает своих.

Аэридан поднялся.

— Тогда пусть Наследие Пепла думает, стоит ли соваться снова. После такого — вряд ли.

— А если всё-таки сунутся? — спросил Зейн.

Я посмотрел на него.

— Тогда я не буду останавливаться.

В зале снова стало тихо.

Вейла подошла и молча обняла меня. Я замер, но потом осторожно положил руку ей на спину.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

— Есть за что. Ты снова меня спас.

— Я должен был.

— Ты не должен. Ты выбрал.

Я не ответил. Просто стоял, обнимая её, и чувствовал, как по каменному залу разливается тепло, которого в этом месте не было уже очень, очень давно.

«Империя под тенью»

Прошёл месяц.

Месяц без войн, без пепла, без Эльдраса и без Наследия. За это время замок окончательно восстановился. Но всё же, когда Эрган однажды утром подошёл ко мне с той самой своей спокойной улыбкой, я сразу понял: снова что-то будет.

— Я хочу показать вам своё государство, — сказал он.

Мы сидели в зале. Вейла как раз заканчивала завтракать, Зейн точил меч, Аэридан лениво развалился на стуле.

— Империю? — уточнил Аэридан, приподнимая бровь.

— Да. Демоническую империю. Вы видели мою столицу мельком, но не жили в ней. Пора.

— Ты серьёзно? — Зейн поднял голову. — Приглашаешь нас в гости?

— Приглашаю. Всех.

Вейла ахнула и всплеснула руками.

— Я всегда хотела увидеть, как живут владыки демонов! Ну, в смысле, не так, как у нас, а по-настоящему!

Эрган мягко рассмеялся.

— Тогда собирайтесь. Возьмёте вещи. Или не берите — у нас всё есть.

Я смотрел на него.

— Ты долго к этому шёл?

— Месяц, — признался он. — Всё проверял, чтобы не ударить в грязь лицом.

— Перед нами? — усмехнулся Аэридан.

— Перед ней, — Эрган кивнул в сторону Вейлы.

Та покраснела.

— Я... я не...

— Ты. Поэтому постараюсь, чтобы тебе понравилось.

Зейн фыркнул.

— Ну всё, нас уже не существует.

— Привыкай.

Мы собрались быстро. Я не стал ничего брать. Аэридан — тоже. Зейн прихватил плащ, а Вейла долго выбирала, какой из подаренных мной амулетов надеть. В итоге надела тот, что я дал ей после случая с богом разрушения.

Эрган открыл портал.

— Прошу, — сказал он.

И мы шагнули.

Нас встретило тёплое, золотистое утро.

Империя Эргана не была мрачной. Никакой выжженной земли, никакого багрового неба. Вокруг простирались аккуратные поля, уходящие к горизонту, дорога, вымощенная светлым камнем, и город вдалеке — белый, с башнями, которые блестели на солнце.

— Это... твоя столица? — спросила Вейла.

— Да. Вельдар.

— Красиво...

— Старался.

Мы пошли по главной улице. Люди — демоны, люди, полукровки — кланялись Эргану, но без страха. Кто-то улыбался, кто-то махал. Я заметил, что Вейла смотрит по сторонам огромными глазами, а Зейн крутит головой, пытаясь всё разглядеть.

— Здесь нет стен, — заметил я.

— Не нужны. Империя сильна не стенами.

— А чем?

— Людьми. И уважением.

Аэридан хмыкнул.

— Красиво сказал.

— Я репетировал.

Мы шли дальше. Эрган показывал всё: рынок, где торговали специями и магическими артефактами; площадь с фонтаном, в котором плавали светящиеся рыбы; библиотеку, занимающую целый квартал; академию, где обучали магии и ремёслам; сады, в которых пели невидимые птицы.

— Это всё твоё? — не выдержал Зейн.

— Моё. И не только моё. Я построил это не для себя.

— А для кого?

— Для тех, кто живёт здесь. Для тех, кто приходит сюда впервые. Для вас.

Вейла схватила Эргана за руку.

— Ты потрясающий.

Он улыбнулся, не глядя на неё.

— Пока только показываю.

Мы провели в городе целый день. Заходили в лавки, пробовали местную еду, слушали уличных музыкантов. В одном из кварталов нас накрыло дождём — тёплым, летним, и Вейла, вместо того чтобы прятаться, закружилась на месте, раскинув руки.

К вечеру мы добрались до замка.

Он стоял на холме, окружённый парком. Тёмный, но не мрачный. Высокие башни, резные окна, ворота с гербом — не устрашающим, а скорее гордым.

— Это мой дом, — сказал Эрган.

— Впечатляет, — признал Аэридан.

— Внутри ещё лучше.

Он провёл нас через ворота, через длинный светлый коридор, через залы с витражами, и, наконец, остановился у лестницы.

— Комнаты готовы. Каждому — своя.

— Ты и это продумал? — спросил Зейн.

— Разумеется.

Эрган открыл первую дверь.

— Это Вейле. Здесь окна на восток, видно рассвет. Рядом — библиотека, если захочет читать. Есть гардероб, ванная, балкон.

Вейла тихо ахнула.

— Это... слишком.

— Для тебя — нет.

Он прошёл дальше.

— Зейну — с тренировочным залом и видом на плац.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Ну ты... — Зейн не нашёл слов.

— Аэридану — башню, как он любит, с кабинетом и винным погребом.

— Ты решил меня купить?

— Всего лишь угодить.

И, наконец, повернулся ко мне.

— А тебе — покои напротив моих. С видом на весь город. И с магической защитой, чтобы ты не чувствовал себя... лишним.

Я посмотрел на него.

— Ты слишком много сделал для одного визита.

— Вы не гости. Вы семья.

Вейла всхлипнула. Зейн кашлянул, отворачиваясь. Аэридан усмехнулся.

— Ладно, — сказал я. — Показывай.

И Эрган пошёл вперёд, открывая перед нами двери.

Мы собрались на ужин в малой столовой.

Эрган не стал устраивать пир. Вместо этого — тёплый зал с камином, длинный стол, свечи. Нас ждали слуги: молчаливые, вышколенные, но не безликие. Они двигались бесшумно, раскладывали блюда, разливали вино. Вейла с любопытством разглядывала каждого.

— Они так тихо ходят, — прошептала она.

— Это чтобы не мешать, — отозвался Эрган. — Но если захочешь — они поговорят. Некоторые служат здесь так давно, что помнят ещё моё первое появление в этом замке.

— А можно с ними поговорить? — оживился Зейн.

— Конечно.

Он подозвал одного из слуг — высокого седого демона в тёмно-синей ливрее. Тот подошёл, поклонился с достоинством.

— Это Ольгер, — представил его Эрган. — Дворецкий. Он здесь дольше, чем некоторые башни.

— Почти четыреста лет, господин, — уточнил Ольгер.

— Четыреста?! — Вейла прижала ладони к щекам. — И вы всё это время служите?

— Служу дому, — поправил он сдержанно. — Это большая честь.

— А помните, каким был Эрган в начале? — спросил я.

Ольгер позволил себе лёгкую улыбку.

— Совсем юным. И очень дерзким.

Эрган вздохнул.

— Ольгер, ты же обещал не позорить меня.

— Я не обещал, господин.

Аэридан рассмеялся.

— Ну всё. Мы остаёмся.

Эрган устало махнул рукой.

— Ладно. Всё равно от вас не отделаться.

Слуги приносили блюда одно за другим: супы, мясо, овощи, местные сладости. Еда была отменной. Вейла пробовала всё подряд и тихо восторгалась. Зейн расспрашивал Ольгера о тренировочных залах. Аэридан обсуждал с Эрганом, где лучше всего охотиться.

Я сидел чуть в стороне, слушая их голоса, и впервые за долгое время чувствовал, как обычный день может быть полным безо всякой магии.

— Господин, — ко мне подошла молодая служанка с кувшином. — Ещё вина?

— Нет. Спасибо.

Она поклонилась и отошла. Но я заметил, как Вейла ей улыбнулась, а служанка улыбнулась в ответ — легко, без страха.

Позже, когда ужин подходил к концу, Эрган поднял бокал.

— Я рад, что вы здесь, — просто сказал он. — Этот замок слишком долго был только моим.

— Теперь наш, — откликнулся Аэридан.

— Теперь ваш.

Мы выпили.

Свечи догорали. За окнами шумел тёплый ветер. Где-то вдалеке играла музыка — наверное, уличные музыканты с той площади, что мы видели днём.

— Хороший день, — тихо сказала Вейла.

— Хороший, — согласился я.

И в этот вечер мне не хотелось, чтобы он заканчивался.

Я вышел из замка, когда город уже зажёг фонари.

Ночь была тёплой, с запахом цветущих деревьев и свежего хлеба. Улицы ещё не опустели: где-то смеялись, где-то пели, где-то стучали ставни. Я шёл без цели, просто слушая город. Он дышал ровно, спокойно, как большое, сытое животное.

И вдруг — тишина.

Не вся. Лишь один переулок, уходящий влево, будто выпал из общего ритма. Оттуда не доносилось ни смеха, ни музыки. Только сдавленный всхлип и три негромких голоса.

Я остановился.

Чуть развернулся, заглянул в тень между домами.

Трое. В форме академии. Той самой, что показывал Эрган. Они стояли полукругом, прижав к стене девушку. Она была в той же форме — только женской, с белыми манжетами и узким плащом, который сейчас был испачкан, разорван у плеча.

Она не кричала. То ли не могла, то ли знала, что бесполезно.

— Ну что, — протянул один, высокий, с короткими рогами, — опять мимо нас прошла, будто не видишь?

— Я... я спешила, — тихо ответила она.

— Спешила, — передразнил второй, приземистый, с обручем на роге. — А нам теперь стоять и ждать, пока ты соизволишь говорить?

— Мы к тебе по-хорошему, — добавил третий, подходя ближе. — А ты нос воротишь. Непорядок.

Девушка вжалась спиной в камень.

— Пожалуйста... я ничего не сделала...

— Вот именно. Ничего. А должна.

Я стоял в тени, не вмешиваясь. Ждал, как ждут, когда кипит вода.

Девушка заплакала.

Тихо, беззвучно, как плачут те, кто привык, что слёзы ничего не меняют.

Я сделал шаг вперёд.

— Отойдите от неё, — сказал я.

Голос прозвучал негромко, но переулок вдруг стал каменным мешком, из которого не выйти.

Все трое обернулись.

— Чего? — высокий нахмурился. — Ты кто такой?

— Тот, кто не повторит дважды.

Они переглянулись и засмеялись. Наигранно, но с дрожью.

— Слышь, иди куда шёл, — бросил второй. — Это наши дела.

— Теперь мои.

Я подошёл.

Девушка подняла глаза. В них было столько разного, что я на секунду замер. Боль, стыд, страх, надежда — всё сразу, как в разбитом зеркале.

Один из парней замахнулся.

Я не дал ему закончить.

Перехватил руку, вывернул, отшвырнул к стене. Второй бросился сбоку — я шагнул в сторону, поймал за ворот и отправил следом. Третий попятился, что-то зашептал, начал плести слабую магию.

Я не дал.

Одного взгляда хватило. Его заклинание рассыпалось, не родившись. Сам он сел на землю, глядя на меня так, будто увидел не человека, а конец всего.

Я повернулся к девушке.

— Ты цела?

Она не ответила. Просто смотрела, и по её щекам всё ещё текли слёзы.

— Как тебя зовут?

— Хината, — прошептала она. — Хината Нагасава.

Я протянул ей руку.

— Идём, Хината. Тебя проводят.

Она недоверчиво вложила ладонь в мою.

И в этот момент я понял, что эта ночь изменит всё.

Я почувствовал, как её ладонь дрожит.

Она была холодной, маленькой, и я ощущал каждый её палец. Хината не поднимала глаз, но не вырывалась. Позволила вести себя прочь из переулка, мимо тел её обидчиков, ещё не пришедших в себя.

Я не стал спрашивать, куда она живёт. Не стал говорить. Просто шёл, и она шла рядом.

И в тот момент, когда её ладонь чуть сжала мою, я сделал это.

Без слов. Без жеста. Даже без вспышки маны.

Метка.

Тонкая, невидимая, вплетённая в само её ядро. Не контролирующая. Не подчиняющая. Только две вещи: эмоции и местоположение.

Я почувствовал её страх — волнами, как озноб. И усталость, старую, как камень. И под всем этим — осторожную, недоверчивую искру надежды, готовую погаснуть от любого ветра.

— Ты дрожишь, — сказал я.

— Это... не от холода.

— Знаю.

Мы миновали несколько улиц. Город всё ещё жил, но теперь его шум казался далёким, как за стеной воды. Хината не отпускала мою руку.

— Почему вы помогли? — спросила она.

— Потому что ты плакала.

— Все плачут. Это не повод.

— Для меня — повод.

Она посмотрела на меня — быстро, исподлобья.

— Вы странный.

— Знаю.

Я знал, куда веду её. В замок. В безопасное место. И метка уже начинала петь внутри меня: ровно, тихо, как биение сердца. Я чувствовал, как её страх медленно отступает, уступая место растерянности.

— Мне нужно домой, — вдруг сказала Хината.

— Где ты живёшь?

Она запнулась.

— В общежитии академии. Но... они тоже там.

— Кто?

— Те трое. И не только они.

Я остановился.

— Тогда тебе точно не стоит туда идти.

— А куда?

Я немного помолчал.

— Сегодня — в замок. Завтра решим.

— Нет, — вдруг тихо, но твёрдо произнесла Хината.

Я обернулся.

— Что «нет»?

— Замок. Это... слишком. Для меня.

— Слишком шикарно?

— Слишком всё. Я обычная студентка. Я не могу просто прийти во дворец владыки и остаться там.

— Можешь. Я тебе говорю.

Она покачала головой.

— Нет, правда. Я лучше... я как-нибудь сама.

— Те трое знают, где ты живёшь, — напомнил я. — Они будут ждать. И не просто ждать.

Она вздрогнула, обхватила себя руками.

— Я знаю. Но всё равно. Идти в замок — это как... не знаю. Будто я сдалась.

Я смотрел на неё.

Упрямая. Тихая, но с внутренним стержнем. Такие ломаются не от ударов, а от того, что слишком долго держатся.

— Тогда сниму тебе номер в хостеле, — предложил я.

Хината подняла глаза.

— Чего?

— Хостел. Комната. На время. Пока твои недоброжелатели не отстанут.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

Она замялась.

— Это... будет стоить дорого.

— Я оплачу.

— Нет. Я не могу принять.

— Можешь. Или хостел, или замок. Выбирай.

Она долго молчала. Кусала губы, теребила край порванного плаща. Потом выдохнула:

— Хорошо. Только не самый дорогой.

— Посмотрим.

Я нашёл место быстро — небольшой, чистый постоялый двор на углу тихой улицы. Хозяин, пожилой демон с добрым лицом, без лишних вопросов выделил комнату. Я оставил плату, проводил Хинату до двери.

— Вот, — сказал я.

Она постояла на пороге, держась за ручку.

— Спасибо, — тихо сказала.

— Замок не запирай. Я запечатал окно. Тебя не найдут.

— А метка? — вдруг спросила она.

Я замер.

— Что?

— Я почувствовала, — Хината не повернулась. — Когда мы шли. Вы что-то сделали.

— Это для твоей безопасности, — честно ответил я.

Она кивнула.

— Я так и подумала. Просто... не хочу, чтобы за мной следили.

— Не слежу. Ощущаю. Разницу понимаешь?

— Понимаю.

Она наконец открыла дверь и вошла.

— Спокойной ночи, — произнесла она.

— Спокойной, Хината.

Дверь закрылась.

Я постоял ещё немного, прислушиваясь. Её страх всё ещё был там, но стал тише. И среди него, едва заметно, пробивалось что-то новое.

Не надежда.

Скорее, её первое дыхание.

Я вернулся в замок глубокой ночью.

Внутри было тихо. Слуги уже спали. Только у входа дежурили двое стражей, которые молча поклонились, пропуская меня. Я прошёл в свои покои, но спать не стал. Сел у окна, глядя на город.

Где-то там, в маленькой комнате постоялого двора, спала Хината Нагасава. Я чувствовал её даже отсюда — слабым, ровным теплом. Ей было страшно, но не настолько, чтобы не заснуть.

Этого пока достаточно.

Утро наступило слишком быстро.

Я спустился в столовую, где уже собрались все. Аэридан жевал хлеб, Зейн что-то доказывал Эргану, Вейла тихо пила чай. При моём появлении все повернулись.

— О, — сказал Аэридан. — А вот и наш ночной странник.

— Ты где был? — спросила Вейла.

— В городе.

— Ночью? Один?

— Да.

— И долго?

Я сел за стол.

— Достаточно, чтобы наткнуться на кое-что.

Все насторожились.

— На что? — Эрган поставил чашку.

— На троих студентов твоей академии. Они избивали девушку.

Вейла ахнула.

— Что?

— Это были демоны? — нахмурился Эрган.

— Да. Все трое. И она тоже. Студентка. Хината Нагасава.

— Что они ей сделали? — Зейн уже подался вперёд.

— Прижали в переулке. Угрожали. Рвали одежду. Она плакала.

Повисла тяжёлая тишина.

— Ты вмешался? — спросил Аэридан.

— Да. Отшвырнул их. Дал им уйти. Не до смерти.

— Правильно, — кивнул он. — И что дальше?

— Она отказалась идти в замок. Я снял ей комнату в хостеле. На время.

Эрган нахмурился.

— Почему ты не привёл её сюда?

— Она сама отказалась. Сказала, что слишком шикарно.

— А ты бы настоял.

— Я предложил выбор. Она выбрала хостел.

Эрган помолчал.

— Я прикажу разобраться в академии. Если это были студенты, их найдут.

— Не спеши, — сказал я. — Сначала посмотрим, насколько они смелые.

— Ты хочешь подождать? — удивилась Вейла.

— Я хочу понять, почему они вообще на неё набросились. Такое не бывает на пустом месте.

— И как ты это узнаешь? — спросил Зейн.

Я поднял взгляд.

— Через неё. Когда она будет готова говорить.

За столом снова стало тихо.

— Ты поставил на неё метку? — спросил Аэридан, глядя на меня.

— Да. Эмоции и местоположение.

— Логично.

— И как она отреагировала? — поинтересовался Эрган.

— Заметила. Но не испугалась.

— Уже неплохо.

Вейла вздохнула.

— Надеюсь, с ней всё будет хорошо.

— Будет, — сказал я. — Если нужно будет — я вмешаюсь снова.

— Мы вмешаемся, — поправил Эрган. — Она в моём городе. Это моя ответственность.

Я кивнул.

— Тогда после завтрака отправимся в академию. Посмотрим, что там творится.

— А как же Хината? — спросила Вейла.

— Побудет пока в хостеле. Я навещу её позже.

— Я с тобой.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо.

И мы продолжили завтрак, но уже без прежней лёгкости.

Город, ещё вчера казавшийся тёплым и безопасным, снова напомнил, что тени есть везде.

Мы вышли из замка втроём: я, Эрган и Аэридан.

Вейла хотела идти, но Эрган мягко настоял, чтобы она осталась. Зейн тоже остался — присмотреть за ней. Хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы пойти с нами.

Академия встретила нас прохладным утром и лёгким туманом.

Она выглядела так же, как вчера днём: белые корпуса, высокие арки, студенты с сумками и фолиантами. Но теперь я смотрел на неё иначе. Вчера это было место, где учат. Сегодня — место, где могли сломать девочку, и никто не заметил.

— Кто у вас отвечает за дисциплину? — спросил я.

— Магистр Вельтен, — ответил Эрган. — Суровый, но справедливый. Если здесь творится что-то грязное, он либо знает, либо должен узнать.

— Тогда начнём с него.

Мы прошли через центральный двор. Студенты расступались перед Эрганом, кланялись, шептались. На меня смотрели с любопытством: чужак в плаще, рядом с владыкой демонов. Аэридан мрачно оглядывался по сторонам.

— Как-то здесь всё... слишком чисто, — заметил он.

— А ты ожидал кровь на стенах? — хмыкнул Эрган.

— После вчерашнего — да.

Кабинет Вельтена находился в восточном крыле. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло старыми книгами и сушёной мятой. За столом сидел высокий демон с седыми висками и тяжёлым взглядом. При нашем появлении он поднялся.

— Мой господин, — поклонился он Эргану. — Не ожидал.

— Я тоже, — ответил тот. — Нужно поговорить.

— Разумеется.

Магистр жестом предложил сесть. Мы заняли стулья. Эрган не стал тянуть.

— Вчера ночью трое студентов академии напали на девушку в городе. Тоже студентку. Хината Нагасава.

Вельтен нахмурился.

— Хината... — повторил он. — Знаю её. Тихая, прилежная. Учится на факультете исцеления.

— И почему её бьют?

— Простите?

— Ты не ослышался, — я подался вперёд. — Трое. В переулке. Угрожали, рвали одежду. Она плакала. Это нормально для вашей академии?

Вельтен сжал челюсти.

— Нет. Это не нормально.

— Тогда почему это происходит?

Он помолчал, подбирая слова.

— Есть студенты... из влиятельных семей. Они считают, что им позволено больше, чем остальным. Хината — сирота. Поступила по гранту. Таких здесь не любят.

— И вы это знали? — спросил Эрган.

— Знал, что её иногда задирают. Но не в такой степени.

— Теперь знаешь, — я откинулся на спинку. — И что будешь делать?

Вельтен выдержал мой взгляд.

— Найду этих троих. Если подтвердится — отчислю.

— Отчисление — слишком мягко, — произнёс Аэридан.

— Это всё, что я могу в рамках устава.

— Тогда устав нужно менять.

Вельтен перевёл взгляд на Эргана.

— Мой господин, если вы прикажете...

— Я разберусь, — оборвал его Эрган. — Пока просто найди их. И предупреди: если они ещё раз приблизятся к Хинате, им будет не до академии.

Вельтен кивнул.

— Будет сделано.

Мы вышли из кабинета.

— Он знал больше, чем сказал, — заметил я.

— Возможно, — согласился Эрган.

— И что теперь? — спросил Аэридан.

— Теперь найдём Хинату и спросим её саму. По-настоящему.

Я уже чувствовал её через метку. Она была где-то в городе, недалеко. И её эмоции снова стали тревожными.

— Она вышла из хостела, — сказал я.

— Куда?

— В академию.

Эрган нахмурился.

— Зачем?

— Вот и узнаем.

Мы двинулись через двор, ища её среди студентов. И вскоре увидели: Хината стояла у входа в библиотеку, прижимая к груди книги, и разговаривала с тем самым высоким демоном, что вчера был в переулке.

Он улыбался.

Она бледнела.

Я ускорил шаг.

Мы подошли.

Хината стояла у входа в библиотеку, прижимая книги к груди. Её собеседник — тот самый высокий демон с короткими рогами — возвышался над ней, заслоняя полуденный свет. Он не распускал руки. Просто стоял слишком близко.

— Я же говорил, не игнорируй меня, — донеслось до нас. — Это невежливо.

— Я не игнорирую, — тихо ответила Хината.

— Тогда почему не пришла вчера? Я ждал.

— Я... была занята.

— Чем? Пряталась?

Он усмехнулся, но в голосе не было злобы. Скорее ленивое превосходство.

— Слушай, я ведь по-хорошему. Хочешь, провожу до аудитории? Или после занятий сходим в город?

— Спасибо. Не нужно.

— А мне кажется, нужно. Ты же не хочешь, чтобы о тебе болтали лишнего?

Хината сжала книги сильнее.

— О чём?

— Ну, всякое. О том, как ты поступила. Как живёшь. С кем ходишь.

Он снова улыбнулся.

Я подошёл вплотную.

— Она уже ответила, — произнёс я.

Высокий демон обернулся. Увидел меня — и улыбка дрогнула.

— А, это ты, — протянул он. — Вчерашний герой.

— Память у тебя хорошая. Значит, поймёшь с первого раза.

— Что?

— Отойди.

Он не двинулся.

— А если нет?

— Тогда мы поговорим иначе.

Эрган встал рядом, и парень наконец заметил, кто именно стоит перед ним. Его лицо вытянулось.

— Мой... господин?..

— Ты знаешь, кто я, — сказал Эрган ровно. — Значит, знаешь, что с моими гостями так не разговаривают.

— Я... не знал, что она с вами.

— Теперь знаешь.

Высокий демон сглотнул, отступил на шаг.

— Я не хотел ничего плохого.

— Я тоже. Но если ещё раз увижу тебя рядом с ней — тебе покажется, что вчера было плохо.

Он кивнул слишком быстро.

— Понял. Я ухожу.

И ушёл.

Хината выдохнула. Плечи её опустились.

— Спасибо, — сказала она.

— Он тебе угрожал? — спросил я.

— Не прямо. Он всегда так. Давит.

— Почему ты вышла из хостела?

— Мне нужно было в академию. Я не могу пропускать.

— Сегодня можешь.

Она подняла глаза.

— Я не хочу показывать им, что боюсь.

— Иногда это не слабость, а ум.

Она молчала.

— Мы можем проводить тебя, — предложил Эрган.

Хината покачала головой.

— Не нужно. Я просто пойду на занятия. А потом снова в хостел.

— Хорошо, — сказал я. — Но метка останется.

— Я знаю.

Она улыбнулась — слабо, но впервые за всё время.

— Спасибо. За всё.

И скрылась за дверями библиотеки.

Мы остались стоять во дворе.

— Странная девушка, — заметил Аэридан.

— Сильная, — поправил я.

— Упрямая.

— Тоже верно.

Эрган смотрел ей вслед.

— Если этот урод ещё раз к ней подойдёт...

— Подойдёт, — перебил я. — Они всегда подходят.

— Тогда мы снова будем рядом.

Я кивнул.

— Обязательно.

До вечера ничего не происходило.

Мы вернулись в замок, разошлись по делам. Эрган ушёл к себе, разбирать бумаги. Аэридан и Зейн устроили очередную тренировку во дворе. Вейла читала, свернувшись у окна. Я тоже пытался занять себя: ходил по коридорам, читал, смотрел на город.

Но мысли всё время возвращались к Хинате.

Я чувствовал её через метку. Ровно, спокойно. Она была в академии, потом в библиотеке, потом снова в хостеле. Судя по эмоциям, устала, но держалась. Никакой угрозы.

Ночью я уже собирался ложиться, когда почувствовал это.

Всплеск.

Резкий. Огромный. Как крик в тишине.

Я вскочил. Метка запульсировала, как рана. Страх. Боль. Отчаяние. Не просто испуг — животный, липкий ужас.

Хината.

Я рванул.

Не через двери. Даже не через портал. Просто сломал пространство, шагнул сквозь город, как нож сквозь бумагу. Мир смазался. Ветер ударил в лицо. Я возник на узкой улочке у постоялого двора и сразу увидел.

Трое.

Те же трое.

Они вытащили её наружу. Хината лежала на земле, прижатая к стене. Её ночная рубашка порвана, по лицу текла кровь. Один держал её за волосы, второй за ноги. Третий, тот самый высокий, сидел на корточках рядом и что-то шептал.

Она не кричала.

Просто смотрела в одну точку, и слёзы текли по щекам.

Я услышал обрывки.

— ...думала, сдала нас — и всё?

— Мы же говорили тебе, дура. Не лезь.

— А теперь придётся учить.

Один из них замахнулся.

Я шагнул из тени.

— Отойдите, — сказал я.

Голос был ровный. Слишком ровный.

Высокий обернулся. Увидел меня. И на этот раз не испугался.

— О, — протянул он, поднимаясь. — Сам пришёл. Ночной герой.

— Я сказал — отойдите.

— А то что? Снова нажалуешься владыке?

Он усмехнулся.

— Мы знаем, кто ты. Знаем, что ты с ними. Но сейчас ночь. И вокруг никого.

Он кивнул остальным. Те отпустили Хинату. Она рухнула на бок, тяжело дыша.

— Мы, кстати, не виноваты, — продолжал высокий, разминая кулаки. — Она сама виновата. Надо было молчать.

— Ты прав, — сказал я.

Он нахмурился.

— Что?

— Надо было молчать. Но вы не услышали.

Я поднял руку.

— И раз вы не понимаете слов, я перейду к тому, что понимают все.

Трое бросились на меня разом.

Я не дал им шанса.

Первый отлетел в стену, сломав плечо. Второй рухнул, когда я ударил его по колену. Третий — тот самый высокий — успел замахнуться, но я поймал его кулак и сжал.

Кость хрустнула, как сухая ветка.

Он заорал.

Я наклонился.

— Вы хотели учить? Сейчас будете учиться. Все трое.

Я развернулся к Хинате. Она лежала, свернувшись, и не поднимала головы.

— Я здесь, — сказал я. — Всё.

Она всхлипнула.

И тогда я окончательно понял: просто наказать их мало.

Но для неё сейчас главное — не месть.

Я опустился рядом, накинул ей плащ на плечи и взял на руки.

— Я забираю её, — произнёс я, не глядя на стонущих демонов. — А вы молитесь, чтобы я не вернулся.

Я не понёс её в замок.

Она просила остаться в хостеле. Даже после всего, даже в таком состоянии — просила. Тихо, одними губами:

— Пожалуйста... не туда.

Я отнёс её в комнату.

Уложил на кровать, укрыл одеялом. Прошёлся, проверил окно, наложил ещё один барьер. Хината лежала, отвернувшись к стене, и молчала.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я.

Она не ответила.

— Завтра я заберу тебя в замок. Без возражений.

Пауза.

— Хорошо, — едва слышно произнесла она.

Я постоял ещё немного. Её эмоции были приглушены, как после грозы. Боль, страх, стыд — всё смешалось и осело на дно.

— Спи, — сказал я.

И вышел.

В замок я вернулся под утро.

У входа, несмотря на час, ждал Аэридан. Он стоял, скрестив руки, и смотрел, как я поднимаюсь по ступеням.

— Ну? — спросил он.

— Позже.

— Она жива?

— Да.

— Они?

— Тоже.

Аэридан сжал челюсти, но ничего не сказал.

Я прошёл в зал, бросил плащ на спинку стула, повернулся к нему.

— Мне нужно отлучиться. В мой мир. По делам.

Он нахмурился.

— Сейчас?

— Да.

— Это из-за неё?

— И из-за неё тоже.

Аэридан помолчал.

— Ты вернёшься?

— Разумеется.

— Один?

— Один.

Он кивнул.

— Будь осторожен.

— Я всегда осторожен.

— Врёшь.

Я не ответил. Подошёл к окну, посмотрел на просыпающийся город.

— Присмотри за Хинатой, — сказал я.

— Что?

— Она в хостеле. Комната на втором этаже. Я поставлю барьер. Но вы всё равно наведайтесь утром.

— Ты уходишь прямо сейчас?

— Да.

Аэридан выругался тихо, но без злобы.

— Ладно. Сделаем.

— Спасибо.

Я открыл разлом. Из него пахнуло холодом и пустотой.

— Если что — я на связи через метку.

— Береги себя, — уже мягче сказал Аэридан.

Я шагнул в черноту.

И мир за мной сомкнулся.

«Тень за спиной»

Я не ушёл.

Не по-настоящему.

Шагнул в черноту, дал миру сомкнуться за спиной, но сам остался. Растворился в пространстве, набросил на себя Сокрытие — самое глубокое, какое только умел, — и вернулся в город.

Теперь меня не было видно.

Не было слышно.

Не было.

День за днём я держался рядом с Хинатой. Ближе, чем позволяли приличия. Дальше, чем требовало сердце.

Она просыпалась рано. В шесть, иногда в пять. Лежала, глядя в потолок. Потом садилась, обнимала колени. В её эмоциях — я чувствовал это через метку, даже сквозь Сокрытие, — медленно, как холод по полу, расползался страх. Не острый. Хронический. Тот, что не кричит, а тихо грызёт изнутри.

Она вставала, умывалась, одевалась. Спускалась вниз, завтракала, если оставались деньги. Возвращалась, собирала книги, шла в академию.

Я шёл следом.

Иногда — по крышам, неслышной тенью. Иногда — по улице, в трёх шагах за её спиной. Она не оборачивалась. Лишь изредка замирала, будто чувствовала чей-то взгляд. Тогда я переставал дышать. Хотя давно не нуждался в этом.

В академии я не входил внутрь. Стоял у входа, у окна, на карнизе. Слушал её, как слушают погоду. Когда она успокаивалась — отступал. Когда в ней поднималась тревога — возвращался.

И вмешивался.

Первый раз — через три дня.

Она выходила из библиотеки, и к ней прицепились двое. Не те, что тогда. Другие. Молодые, наглые, с ленивыми ухмылками.

— Ты чья-то теперь? Говорят, с тобой видели чужака. Скажешь, сколько берёшь?

Один схватил её за локоть. Второй загородил дорогу.

Хината попыталась вырваться. Но их было двое, а она — одна.

Я не вышел из тени.

Я сделал иначе.

Лёгкий импульс. Ветер. Обычный порыв, но точно направленный. Первого качнуло, и он сам упал, ударившись о фонарный столб. Второй вдруг поскользнулся на сухом камне и растянулся, выбив локоть.

Она оглянулась — не поняла. Но ушла.

Я проводил её до самого хостела.

Второй раз — ночью.

Кто-то ломился в её дверь. Пьяный, злой. Из тех, кто знал, где она живёт, и решил, что теперь можно.

Я был внутри. Стоял у окна и слушал, как за дверью рычат.

Она спала. И я не хотел, чтобы её разбудили.

Вышел сквозь стену, оказался в коридоре. Пьяный уставился на пустоту, потом на меня — будто я соткался из темноты.

— Пошёл спать, — сказал я.

Он открыл рот. Я не дал.

Сон. Глубокий, тяжёлый. Он рухнул у своей двери, как подкошенный.

Я вернулся в комнату. Хината даже не пошевелилась.

Третий раз — на лестнице академии.

Тот самый высокий, с короткими рогами. Он снова подошёл. Теперь осторожнее, но злее. Говорил тихо, цедил слова:

— Ты думаешь, что под защитой? Это ненадолго. Мы всё равно достанем. Не здесь, так ночью. Не мы, так другие. Тебе не скрыться.

Она побледнела. Прижала книги к груди, как щит.

Я стоял за колонной, в трёх шагах. И молчал.

Дождался, пока он уйдёт. Потом провёл рукой по воздуху, и на его спине расцвела едва заметная печать. Не смертельная. Не страшная. Но теперь я знал о нём всё: где живёт, с кем говорит, когда снова соберётся к Хинате.

Три дня.

Три вмешательства.

И она, кажется, начала что-то замечать.

Однажды вечером, сидя в комнате, она вдруг подняла голову и тихо сказала в пустоту:

— Вы здесь?

Я не ответил.

Она посидела так минуту, глядя в тёмный угол, где я стоял.

Потом легла.

А я остался.

До утра.

Я не должен был спать.

Вообще.

Сон для меня — не необходимость, а роскошь. И всё же в ту ночь, после трёх суток непрерывной слежки, я впервые позволил себе прикрыть глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дыхание.

Я сидел в углу, скрытый Сокрытием, и слушал, как за окном шумит ветер. В комнате было тихо, тепло и слишком спокойно. Где-то на краю сознания пульсировала метка: ровно, мягко, как биение сердца Хинаты.

«Надо не спать. Надо не спать. Надо...»

Мысли начали путаться, как нити в чужих руках.

«Она дышит так тихо... Как она вообще выживает в этом городе... Я бы не смог так... Хотя я и не выживал... я уничтожал...»

Я моргнул.

Темнота стала глубже.

«...если я засну, ничего не случится... Я всё равно почувствую... Я всегда чувствую...»

В какой-то момент я перестал ощущать стену за спиной. Перестал слышать ветер. Мир свернулся в тёплый, вязкий кокон.

И я уснул.

Проснулся от звука воды.

Точнее, от того, что вода стихла.

Я открыл глаза — и не сразу понял, где я. Потом всё навалилось разом: комната, утро, тишина. И Хината.

Она стояла посреди комнаты.

Без одежды.

Совершенно.

Только что из ванны. Капли стекали по плечам, по ключицам, по спине. Она не вытиралась. Просто стояла у окна, повернувшись вполоборота, и смотрела на улицу.

Мой мозг, способный за долю секунды просчитать разрушение вселенной, просто... остановился.

«Не шевелись. Не дыши. Не существуй».

Но я уже существовал. И, кажется, слишком громко.

«Она не видит меня. Она не может меня видеть. Я — тень. Я — ничто. Я — идиот, который спит в углу у восемнадцатилетней девушки...»

Я попытался закрыть глаза. Не вышло.

«Почему я не закрываю глаза? Закрой. Закрой глаза, Кёка. Отвернись. Растворись. Исчезни. Что ты делаешь? Что ты...»

А в голове — только одно:

«Она красивая. ОНА КРАСИВАЯ. Почему она настолько красивая? Это вообще законно? Откуда в ней столько света?»

Хината вдруг замерла.

Я перестал дышать.

Она медленно повернула голову в мою сторону. Её глаза сузились.

«Она смотрит. Она смотрит прямо на меня. Она не может видеть. Это просто совпадение. Совпадение. Сейчас отвернётся. Сейчас...»

— Кто здесь? — тихо спросила она.

«Всё. Конец. Я умер. Я — существо, пережившее гибель миров, и я умер в углу комнаты, глядя на голую студентку».

Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один.

«Она идёт. Она идёт сюда. Она не видит меня, но чувствует. Я не должен отвечать. Не должен...»

— Я знаю, что вы здесь, — уже громче. — Я чувствую. Это из-за метки, да? Вы... вы следите?

Сердце забилось где-то в горле.

«Отвечай. Скажи что-нибудь. Или молчи. Молчи. Лучше молчи. Но если промолчишь, она решит, что ты призрак-извращенец. А если ответишь — она узнает, что ты в комнате. В любом случае ты труп».

— Нет, — выдавил я.

Она вздрогнула. Отпрянула к кровати, схватила одеяло, прижала к груди.

«Всё. Я труп».

— Вы... вы здесь!

— Частично.

«Частично?! Что ты несёшь?!»

— Что значит «частично»?!

— Технически я не в этой комнате.

«Ты в комнате. Ты В КОМНАТЕ. Заткнись. Просто исчезни».

— Но голос!

— Это... проекция.

«Какая, к чёрту, проекция?! Ты стоишь в углу! Она сейчас кинет в тебя стулом!»

Хината тяжело задышала. По её лицу разлилась краска — от шеи до ушей.

— Вы... видели?

«Не смей врать. Скажи правду. Ты видел. Ты всё видел. Ты видел её плечи, спину, капли на коже...»

— Нет.

«Врёшь».

— Врёте!

«Она знает. Она всегда знает».

— Почти.

«Почти?! Ты сказал «почти»?! Ты сам себя закапываешь!»

Она ахнула. Глаза округлились.

— Что значит «почти»?!

— Я видел плечо. Возможно, левое. И спину. Не специально!

«Не специально! Конечно! Ты просто проснулся в углу и случайно увидел её спину! Идеально!»

— Спину?! Вы видели мою спину?!

— Это была очень красивая спина, — вырвалось у меня.

«Зачем. Зачем ты это сказал. Теперь она точно кинет в тебя стул».

Тишина.

Я мысленно попрощался с жизнью.

— Так, — произнесла Хината ледяным тоном. — Выйдите. Сейчас же.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что если я выйду, вы поймёте, что я был в комнате.

«Ты был в комнате. Ты прямо сейчас в комнате. И она это знает. Она всё знает».

— Так вы были в комнате?!

— Технически... да.

Она запустила в мой угол подушкой.

— ИЗВРАЩЕНЕЦ!

«Подушка. Это мог быть стул. Это прогресс».

— Я защищал тебя!

— Защищал?! От кого?! От воды?!

— От врагов! Их было трое! Я не спал три дня!

— И поэтому ты решил поспать В МОЕЙ КОМНАТЕ?!

— Это вышло случайно!

— Как можно случайно уснуть в комнате девушки, за которой следишь?!

«Она права. Она абсолютно права. Я идиот. Полный идиот».

Я не нашёл ответа. Просто стоял, смотрел, как она прижимает одеяло, как грудь её поднимается и опускается, как в глазах мешаются испуг, злость и что-то, чему я не знал названия.

— Прости, — только и сказал.

Хината тяжело дышала. Потом вдруг рассмеялась. Нервно, но искренне.

— Ты... — она прижала одеяло крепче, — ты невыносим.

— Согласен.

— Ты видел меня голой.

— Я видел силуэт.

— Это то же самое!

— Нет! Силуэт — это искусство!

«ЗАТКНИСЬ. Просто заткнись».

— Что?!

— Всё. Молчу.

Она села на кровать, всё ещё смеясь, уткнулась лбом в сжатые кулаки.

— Если бы ты не был... тобой, я бы закричала.

— Я рад, что ты не закричала.

— Я подумаю над этим.

«Она смеётся. Она запустила подушкой. И смеётся. Может, я ещё не всё испортил. Может...»

— Ты можешь... отвернуться? — тихо попросила она.

— Уже.

— Но твоё лицо...

— Я смотрю в стену. Там очень интересная трещина.

— Там нет трещины.

— Значит, будет.

«Почему я такой идиот? Почему?»

Она рассмеялась снова. На этот раз мягче.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

А потом я не выдержал.

Все эти дни. Всё, что копилось внутри, — вдруг прорвалось. Я заговорил, и слова понеслись сами, как вода, которую больше не удержать:

— Я о тебе уже три дня думаю! — рявкнул я. — Ты хоть понимаешь, каково это — сидеть в углу, как проклятый призрак, и следить за тобой?! Ты ходишь, дышишь, улыбаешься, а я должен молчать и не вмешиваться! Это пытка!

Она замерла. Даже дышать перестала.

— Так не следи! — выкрикнула она в ответ, и в голосе её было не возмущение, а что-то надтреснутое.

— А если с тобой что-то случится?!

— Тогда вмешаешься!

— А если не успею?!

— Так будь рядом!

— Я и так рядом! В углу!

— Вот и не спи!

— Я не специально!

Мы оба замолчали. Стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Она — с одеялом, прижатым к груди. Я — в углу, как идиот, с бешено бьющимся сердцем.

Хината первой не выдержала. Её губы дрогнули. Потом она снова рассмеялась, тихо, с каким-то отчаянным облегчением.

— Мы идиоты, — сказала она.

— Согласен.

— Ты сказал, что я красивая.

— Технически я сказал другое.

— Но смысл тот же.

— Смысл... да.

Она помолчала. Медленно подняла глаза.

— Это было... неожиданно. Но приятно.

Я не нашёл, что ответить. Просто смотрел, как она смущённо отводит взгляд, как теребит край одеяла.

— Я оделась, кстати, — добавила она.

— Можно поворачиваться?

— Уже повернулся бы, если бы не боялся.

Я повернулся.

Она стояла в длинной ночной рубашке, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Ну что? — спросила она.

— Что?

— Я всё ещё красивая?

Я сглотнул.

— Ещё красивее, чем в темноте.

Она снова покраснела, но улыбка стала шире.

— Ты опасный человек, Кёка.

— Я не человек.

— Значит, опасный демон.

— Хуже.

— Значит, опасный бог.

— Ещё хуже.

Она покачала головой.

— Тогда просто Кёка.

— Просто Кёка, — повторил я.

И в этот момент мне стало невероятно легко.

А потом всё смешалось. Я выпалил, что скоро мы встретимся, сдёрнул Сокрытие, выпрыгнул в окно и побежал. Просто побежал, как обычный испуганный дурак.

— ТЫ СОВСЕМ ИДИОТ?! — донеслось в спину.

Я не обернулся. Знал, что если обернусь — увижу её в окне, с одеялом, с мокрыми волосами, и тогда точно врежусь в фонарь.

Я влетел в замок, не чувствуя ног. Ворвался в главный зал, едва не сбив Ольгера, и, не сбавляя скорости, прыгнул на ближайший стул.

Стул не выдержал.

Я рухнул, опрокинул его, проехался спиной по полу и замер, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в ушах.

В зале были все: Аэридан, Зейн, Эрган, Вейла. Они застыли, кто с кружкой, кто с книгой, кто с мечом.

— Кёка?.. — Вейла привстала.

— Я... — я попытался встать, поскользнулся, вцепился в стол, но вместо этого своротил графин. — Всё... нормально... я...

— Ты мокрый, — заметил Аэридан.

— Это от бега.

— Ты бежал?

— Да! От... от неё!

— От кого?!

Я не ответил. Кое-как поднялся, сел на другой стул.

Он треснул.

Я вскочил, починил его магией, снова сел. Пол подо мной просел. Я и его починил. Стул снова треснул. Я снова его починил. Всё это — за долю секунды, с безумным взглядом и трясущимися руками.

— Ты можешь просто лечь? — предложил Зейн.

— Не могу! — я вцепился в подлокотники. — У меня кризис!

— У тебя всегда кризис.

— Не такой!

Аэридан поставил кружку, скрестил руки.

— Тогда рассказывай.

Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Провёл ладонью по лицу.

— Я видел её голой.

Тишина.

— Кого? — уточнила Вейла.

— Хинату!

Зейн поперхнулся. Эрган медленно опустился на стул. Аэридан не моргнул.

— Так, — произнёс он. — И как?

— Не смей!

— Я просто уточняю...

— Она стояла! У окна! После ванны! А я был в углу! Я спал! Я проснулся! И она... она...

— Стояла у окна? — подсказал Зейн.

— Да! И капли! По плечам! По спине! А я не мог дышать! Я не мог думать! Я смотрел в стену и видел её! Это невозможно! Это... как?..

Я вскочил. Стул рухнул. Я не стал чинить. Просто забегал по залу.

— Она спросила, кто здесь! Я ответил! Идиот! Зачем я ответил?! Потом про «частично»! Что за «частично»?! Она говорила, что я в комнате, а я про проекцию! Проекцию! Вы можете представить?!

— Можем, — кивнул Эрган.

— Ты спал в её комнате, — медленно произнёс Аэридан. — Скрытно. И увидел её голой.

— Я охранял!

— Ты смотрел.

— Я не смотрел! Я... я видел! Случайно!

— Это то же самое.

— НЕТ! — я топнул ногой. Пол подо мной пошёл трещиной. Я замер, выдохнул, починил. — Это... другое. Я не хотел. Я не мог отвести взгляд. Это не было похотью. Это было... — я запнулся. — Она такая... тёплая. Понимаете? Не в смысле тела. В смысле... Она... она просто есть. И я рядом. И я не знаю, что с этим делать.

Вейла подошла ко мне, тихо взяла за локоть.

— Ты влюбился, Кёка.

— Я знаю! — я вырвался, зашагал к окну. — Я влюбился! Я, существо, стиравшее миры! Я, который убивал богов! Я стою в углу, как призрак, и смотрю на восемнадцатилетнюю студентку, и у меня внутри всё рушится! Это... это смешно!

— Смешно, — согласился Зейн.

— Тебе смешно?!

— Абсолютно.

Я повернулся, чтобы возразить, но осёкся. Зейн смотрел на меня без насмешки. Тепло.

— Ты впервые за долгое время живой, Кёка, — сказал он. — По-настоящему. Мы все это видим. И мы за тебя рады.

— Рады? Я убежал от неё через окно!

— Это тоже прогресс, — хмыкнул Аэридан. — Раньше ты бы окно выбил.

— Ну, начнём с того, что ты уже видел её холмики. Так что знакомство можно считать состоявшимся.

Я подавился воздухом.

— Что?!

— Холмики, — повторил он с каменным лицом. — У девушек они обычно парные. Ты же у нас разглядел что-то, кроме спины?

— Я НЕ разглядывал!

— Ага. Поэтому у тебя до сих пор румянец.

— Это от бега!

— От бега по пересечённой местности, — вставил Зейн, давя смех.

Эрган, не отрываясь от чашки, спокойно добавил:

— Ты выпрыгнул в окно. Наверное, чтобы ключ не заржавел.

Я замер.

— Какой ещё ключ?

— Ну, — он сделал глоток, — у замка. Который ты должен будешь открыть, когда перестанешь спать по углам.

Аэридан заржал. Зейн закашлялся. Вейла покраснела, но тоже спрятала улыбку за ладонью.

— Эрган, — я медленно повернулся к нему, — ты только что пошутил?

— Констатировал факт.

— Ты грязный демон.

— Я владыка, — поправил он. — Но иногда могу быть и грязным владыкой.

— Прекрати.

— Не могу. У меня уже вошло во вкус.

Аэридан хлопнул меня по плечу.

— Брось, Кёка. Засунь гордость туда, куда не заглядывал с прошлого цикла, и признай: ты попал.

— Куда попал?

— Влюбился. А это пострашнее любой Бездны.

— Не смешно.

— А я и не шучу.

Вейла всё-таки не выдержала и тихо рассмеялась.

— Прости, Кёка. Просто... ты так смешно рассказываешь про её спину. Будто впервые увидел произведение искусства.

— Так и есть, — буркнул я.

— О, — Зейн поднял палец, — а «силуэт — это искусство»? Откуда ты это взял?

— Я не знаю! Вырвалось!

— У тебя талант, — хмыкнул Эрган. — Комплименты уровня «ты красивая, как моя прошлогодняя резня».

— Это не комплимент!

— А «красивее, чем в темноте»? — напомнил Аэридан. — Ты вообще понимаешь, как это звучит?

— Я волновался!

— Это заметно.

Я в отчаянии закрыл лицо руками.

— Вы не помогаете.

— Мы и не должны, — Аэридан пожал плечами. — Мы семья. Наша работа — подкалывать, пока ты не научишься сам над собой смеяться.

Я поднял глаза.

— И когда это случится?

— Лет через пять. Может, десять. Или когда она запустит в тебя не подушкой, а своим бельём.

Я поперхнулся.

— Зачем ей...

— Не за чем, — перебил Зейн. — Просто если запустит — знай: ты ей точно нравишься.

— Или она хочет, чтобы ты перестал пялиться, — добавил Эрган.

— Я НЕ пялился!

— Ты спал в её комнате.

— Я охранял!

— От кого? От её одежды?

Аэридан откинулся на спинку, довольный.

— Ладно, Кёка. Иди проспись. А завтра пойдёшь и скажешь ей, что её «холмики» достойны отдельного стихотворения.

— Я убью тебя.

— Не убьёшь. Ты слишком влюблён.

Я встал, шумно выдохнул и пошёл к лестнице.

— Я вас всех ненавижу, — бросил через плечо.

— Взаимно! — хором ответили они.

Я не пошёл спать.

Знал, что не усну.

Поднялся в свою комнату, сел на подоконник, прислонился лбом к холодному стеклу и уставился на город. Там, за крышами, горели редкие окна. В одном из них, возможно, сейчас сидела она. И, возможно, думала обо мне. Или кидала дротики в мою воображаемую голову.

«Что значит — любить?»

Я спрашивал это в сотый раз. И в сотый раз не находил ответа.

«Она смотрела на меня. Она запустила подушкой. Она смеялась».

Это что-то значит? Или она просто была в шоке? Я же видел её голой. Совершенно. Капли на плечах, на спине. И она стояла у окна, не зная, что я рядом. А потом...

«Если бы она боялась, она бы закричала. Она не закричала. Она злилась, но не боялась».

Может, это уже что-то.

«А если она просто не из тех, кто кричит? Она столько пережила. Может, привыкла».

Я вспомнил её глаза. В них был страх, да. Но не передо мной. Скорее перед тем, что всё это значит. Что кто-то снова вторгся в её жизнь. Что снова надо ждать удара.

«Я — ещё один, кто влез. Просто не с кулаками, а с... взглядами».

Мне стало тошно.

«А вдруг я её пугаю? Вдруг она видит во мне не защитника, а чудовище, которое следит из угла?»

Я провёл ладонью по лицу.

«Но она спросила: "Вы здесь?" Не закричала. Не убежала. Спросила. Значит, догадывалась. И всё равно позвала».

Это цепляло.

«Что ей сказать завтра? Как подойти? Просто прийти и извиниться? А потом? Друзья? Какие из нас друзья? Я — существо, которое старше мира. Она — студентка академии. У неё впереди жизнь. У меня — вечность, из которой я не знаю, куда деть себя».

Я смотрел на своё отражение в стекле.

«Ты выглядишь как влюблённый идиот. Потому что ты и есть влюблённый идиот».

Мысль была простой, как пощёчина. И от неё стало почему-то легче.

«Я влюбился. Впервые за миллионы лет. Не в силу. Не в идею. В живого человека. В её смех. В её упрямство. В то, как она поправляет волосы, когда нервничает. В то, как она смотрит на город, будто он ещё может быть добрым».

Я закрыл глаза.

«Любит ли она меня?»

Нет. Рано. Она меня почти не знает. А то, что знает, — половина правда, половина безумие.

«Но она не убежала. Не выгнала. Не прокляла. Уже это — чудо».

Я прижался затылком к раме.

«Завтра. Я просто приду. Без метки. Без Сокрытия. Без углов. Подойду и скажу. Что я дурак. Что я не умею. Что она — первая, ради кого я хочу попробовать».

Сердце забилось быстрее.

«А если засмеётся? Если скажет "уходи"? Если я всё испортил?»

Тогда я уйду. Но хотя бы честно.

«Нет. Не уйду. Буду рядом. Но не тенью. А тем, кто ждёт у входа. Кто провожает до двери. Кто слушает, когда она готова говорить».

Я открыл глаза.

Город дышал. Где-то далеко, в её окне, кажется, погас свет.

«Спи, Хината. Завтра я приду. И, наверное, снова скажу какую-нибудь чушь. Но я приду».

Я остался у окна до самого утра.

Я вышел из замка с рассветом.

Не стал телепортироваться. Не стал лететь. Просто пошёл пешком, как обычный смертный, у которого есть важное дело. Ветер был прохладным, город ещё просыпался, и в этом было что-то щемящее, правильное.

Я шёл и думал: что ей подарить?

Цветы?

Я остановился у первой лавки. Старушка раскладывала букеты: белые, розовые, голубые. Я взял все. Она не успела даже открыть рот, как я высыпал монеты и пошёл дальше с охапкой до подбородка.

Конфеты?

В следующей лавке пахло карамелью. Я взял коробку. Потом ещё три. Потом мешочек засахаренных ягод, просто потому, что они были красивыми.

Фрукты?

Купил. Яблоки, груши, что-то оранжевое, чему не знал названия. Продавец предложил корзину. Я взял и корзину.

Украшения?

В ювелирной лавке я завис. Никогда не выбирал. Просто показал на витрину и сказал: «Всё». Меня не поняли. Я уточнил: «Всё, что блестит». И ушёл с бархатными футлярами в карманах.

Одежда?

На витрине висело платье. Светлое, лёгкое, как утро. Я вошёл, спросил, есть ли размер. Меня спросили, какой у неё размер. Я не знал. Поэтому взял три. Разных. И шаль. И перчатки. И ленты для волос.

Меч?

Я увидел его у оружейника. Тонкий, с серебряной гардой. Красивый, как произведение искусства. Взял, не думая. Каждая уважающая себя девушка должна иметь меч. Наверное.

Броня?

Остановился у лавки бронников. Лёгкая, с вышивкой, демоническая сталь. Продавец начал рассказывать про вес, про закалку, про то, что её можно носить под одеждой. Я не слушал. Просто ткнул пальцем в лучший нагрудник и сказал: «Заверните». Потом добавил наручи. Потом поножи. Потом кольчужный ворот, который выглядел как украшение, но мог остановить клинок. Продавец косился, но молчал: такие, как я, обычно не торгуются.

Амулеты?

Их было четыре. Один на удачу, один на сон, один на защиту от сглаза, один — от нежити. Взял все. И ещё маленький каменный цветок, который начинал светиться в темноте.

Книги?

Я купил ей три. Сборник стихов, потому что девушкам нравятся стихи. Атлас звёзд, потому что у неё красивые глаза, и, возможно, она любит небо. И третий — просто красивый, с золотым обрезом, не глядя.

Сладости?

Снова. Марципаны, пастила, засахаренные лепестки. Продавщица увязала всё в шёлковый платок.

Обувь?

Сапожник смотрел на меня, как на безумца. Я купил две пары: одни — мягкие, для прогулок, вторые — лёгкие, для бега. И ещё тапочки, тёплые, с мехом. Вдруг у неё мёрзнут ноги.

Инструменты?

Я зашёл в лавку магов. Взял универсальный жезл для бытовых заклинаний, котелок, который сам кипятит воду, и маленький артефакт, который чистит одежду. Последнее — потому что после моих приключений ей может понадобиться.

Дверь.

Настоящую. Я заметил лавку плотника и вспомнил: в хостеле дверь была тонкая, скрипучая. Та, которую она заслуживает, должна быть крепкой. Я купил ей дверь. Массивную, дубовую, с магическим замком. Плотник помог упаковать. Я потащил её на плече, сжимая цветы зубами.

Кровать.

Лавка мастера мебели. Я выбрал самую мягкую. С балдахином. С тёплым одеялом и подушками, в которых можно утонуть. Мастер спросил, когда доставить. Я сказал — немедленно. Он попытался возразить. Я показал монеты. Он замолчал и начал грузить.

Нижнее бельё.

Я дошёл до лавки у восточной площади. Самой изящной, с кружевами за стеклом. Внутри работала пожилая демоница с таким лицом, будто она знает обо мне всё.

— Для кого выбираем? — спросила она.

— Для... девушки.

— Какой размер?

Я моргнул.

— Я не знаю.

— Примерно.

— Она... изящная. Не высокая. Но... — я почувствовал, как загораются уши, — у неё красивая спина.

Демоница улыбнулась.

— О, так вы всё-таки знаете, что нужно.

— Я не...

— Возьмите вот это, — она протянула несколько комплектов: светлые, с тонким кружевом. — Если не подойдёт — обменяете.

— Спасибо.

Я заплатил, схватил свёртки и выбежал, не поднимая глаз.

Теперь я стоял у хостела, обвешанный дарами, как новогоднее дерево после нападения. На голове — дверь. Под мышкой — корзины. В зубах — цветы. На поясе — меч. В пакете — кружево.

«Я выгляжу как идиот. Я и есть идиот. Но я пришёл».

Я выдохнул. Постучал.

— Хината! — позвал я. — Это я.

Тишина.

— Открой, пожалуйста.

Ещё тишина.

А потом из-за двери раздался её голос — тихий, но отчётливый:

— Кёка... Почему у тебя дверь на голове?

Я замер.

— Это подарок.

— Какой?

— Не смотри. Просто открой.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Она тихо рассмеялась.

И всё-таки открыла.

Дверь приоткрылась.

Сначала я увидел её глаза — сонные, удивлённые, с искрой того самого смеха, который уже успел прозвучать из-за двери. Потом она окинула меня взглядом, и улыбка медленно сползла с лица, уступая место выражению, какого я не видел даже у богов, глядящих в Бездну.

— Кёка... — прошептала она, — что... это?

— Подарки, — сказал я. — Я шёл пешком. И по дороге увидел магазины.

— И купил... магазины?

— Почти.

Она распахнула дверь шире. Скрестила руки на груди. Смотрела на меня так, будто решала, смеяться ей или звать стражу.

— Начни с двери, — попросила она.

— Это дверь, — я снял её с плеча, прислонил к стене. — Крепкая. Дубовая. С замком.

— Я вижу. Зачем?

— Твоя старая скрипит.

— И что?

— Я подумал, вдруг тебе нужна новая.

Хината медленно моргнула.

— Это очень мило. И очень безумно.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю.

Она вздохнула, перевела взгляд на свёртки и пакеты.

— А это?

— Цветы.

Я протянул ей букет. Она взяла, поднесла к лицу, вдохнула.

— Красивые.

— Я взял все, что были.

— Все?

— Ну... там ещё корзины. С фруктами. И сладостями.

— Кёка.

— Ещё конфеты. Много. И украшения. И амулеты. И книги. И броня.

Она замерла.

— Броня?

— Лёгкая. Под одежду. Чтобы ты была защищена.

Хината смотрела на меня, не мигая.

— И меч.

— Меч?!

Я вытащил его из ножен. Серебряная гарда блеснула на солнце.

— Тонкий. Острый. Красивый.

— Кёка, это оружие.

— Меч — это не просто оружие. Это... символ.

— Чего?

Я запнулся.

— Того, что ты можешь себя защитить. Или что я рядом. Или... — я осёкся, потому что она уже открывала следующий свёрток.

— Это платье, — тихо сказала она.

— Три. Разных размеров. Я не знал, какой у тебя.

— И шаль. И перчатки. И ленты.

— Ленты для волос. Они блестят.

— Кёка.

— Ещё обувь. Две пары. И тапочки.

— Тапочки?

— Вдруг у тебя мёрзнут ноги.

Она прижала ладонь ко рту. Её плечи дрожали.

— Это не всё, — признался я.

— Что ещё?

— Книги. Стихи. Звёздный атлас. Амулеты. Котелок.

— Котелок?

— Он сам кипит.

— Кёка!

— И... — я полез в пакет, но замер. — Нет. Это потом.

— Что «потом»?

— Ничего. Не смотри.

— Покажи.

— Не надо.

— Кёка.

— Там... нижнее бельё.

Тишина.

Я думал, она засмеётся. Или запустит в меня тапочкой. Или уронит букет.

Она просто стояла. Смотрела. И вдруг из её глаз потекли слёзы.

— Эй, — я шагнул вперёд, чуть не опрокинув корзины. — Что? Я что-то не то сделал? Прости. Я уберу. Я всё уберу. Забудь. Это слишком. Я знаю. Я не должен был. Просто... я не знал, что дарить, и...

— Дурак, — прошептала она.

— Согласен. Но ты плачешь.

— Дурак, — повторила она, уже сквозь смех. — Ты не должен был покупать всё это.

— Я не знал, что нужно.

— Нужно было просто прийти.

Я замер.

— Что?

Хината вытерла глаза, посмотрела на меня с такой мягкостью, что у меня внутри всё перевернулось.

— Ты мог бы прийти без цветов, без меча, без двери. Просто прийти. Этого было бы достаточно.

— Но... а подарки?

— Подарки — это... чересчур. Но очень в твоём духе.

— В моём духе — это как?

— Безумно. И искренне.

Она протянула руку и осторожно коснулась моего запястья.

— Спасибо, Кёка.

Я сглотнул.

— Ты не будешь запускать в меня тапочкой?

— Пока нет.

— А стулом?

— Если только попробуешь снова уснуть в моём углу.

Я слабо улыбнулся.

— Обещаю, больше никаких углов.

— Посмотрим.

Она отступила, оглядела мою гору подарков.

— И что мне со всем этим делать?

— Не знаю. Я не планировал дальше.

— Это заметно.

Она рассмеялась, покачала головой.

— Ладно. Поможешь занести. Только дверь оставим тут.

— А кровать?

— Какая кровать?!

— Я... купил кровать.

— КЁКА!

Сначала мы занесли цветы.

Она поставила их в кувшин, который я тоже, кажется, купил по дороге. Я уже не помнил. Там было столько всего, что я сам путался в собственных покупках.

Потом пошли корзины.

— Фрукты — на подоконник, — командовала Хината. — Сладости — в шкаф. Книги — на стол. Амулеты — над кроватью.

— А разве их не носят?

— Носят. Но раз ты принёс четыре, дай мне выбрать, какой повесить.

— Логично.

Платья она разложила на кровати и долго смотрела на них.

— Одно, может, подойдёт, — задумчиво произнесла она. — Второе — велико. Третье — как раз на Вейлу.

— Подаришь?

— Обязательно.

Броню она вертела в руках с таким лицом, будто впервые видела нечто среднее между защитой и украшением.

— Красиво. И не тяжёлое. Ты правда думал обо мне, когда покупал?

— Я думал о том, что ты слишком часто попадаешь в неприятности.

— А меч? — она взяла клинок, вытянула из ножен.

— А меч — чтобы ты была уверена. Даже если я не рядом.

Она провела пальцем по лезвию, посмотрела на меня.

— Ты странный.

— Знаю.

— Но приятно.

— Это уже прогресс.

Обувь оказалась впору. Тапочки — тоже. Она сразу надела их, прошлась по комнате, рассмеялась.

— Мягкие. В них даже умирать не страшно.

— Не умирай.

— Не буду.

Котёл занял место у очага. Книги легли на полку. Звёздный атлас Хината пролистала тут же, с тихим «вау», и отложила на тумбу.

Остался последний пакет.

Тот самый.

— Так, — она повернулась ко мне, — с этим я разберусь без тебя.

— Хорошо.

— И без комментариев.

— Принято.

Она спрятала пакет в ящик, не глядя. Но по её ушам я видел, что ей неловко. И всё же она улыбалась.

— А теперь... дверь, — сказала она.

— Да.

— И кровать.

— Я не подумал, как её заносить.

— Вот именно.

Мы стояли посреди комнаты, окружённые горами подарков, и смотрели друг на друга.

— Знаешь, — вдруг сказала она, — впервые в жизни у меня такое чувство, будто я переехала в новую жизнь, не выходя из старой.

— Это плохо?

— Нет. Просто... много всего.

— Я виноват.

— Не винись. Ты просто не умеешь по-другому.

— Я учусь.

Она улыбнулась.

— Я знаю. Поэтому и не злюсь.

Она оглядела комнату, покачала головой.

— Кровать, — напомнила она.

— Да. Надо.

— И что ты предлагаешь?

— Я принесу. Но, возможно, придётся разобрать стену.

— Что?!

— Шутка. Почти.

— Кёка!

— Ладно. Без стены. Я уберу старую кровать, поставлю новую. Только скажи, где.

— Здесь, — она указала на угол, где стояла старая.

— Хорошо.

— А старая?

— Уберу.

— Куда?

— Вниз. Хозяину. Пусть радуется.

Хината рассмеялась.

— Ты решил облагодетельствовать весь город?

— Только тебя. Просто город попал под раздачу.

Она села на край старой кровати, посмотрела на меня.

— Знаешь, Кёка, если бы ты не был тем, кто ты есть, я бы решила, что ты просто сумасшедший богач.

— Я и есть сумасшедший. А богатство — мелочи.

— Угу. Мелочи, среди которых — дверь и кровать.

— Дверь была нужна.

— Конечно.

Она легла на спину, раскинула руки, посмотрела в потолок.

— Я устала.

— Отдохни.

— А ты?

— Посижу рядом. Если можно.

— Можно. Только не в углу.

— Не в углу. На стуле.

— Который я вчера хотела в тебя запустить?

— В меня кинули подушку, но я запомнил.

Она тихо рассмеялась.

— Тогда сиди. И не шуми.

— Не буду.

Я сел на стул у окна и стал смотреть, как она закрывает глаза.

И вдруг поймал себя на мысли:

«Мы так всё обустроили. Цветы, книги, тапочки. А если выселят? Это же хостел. Чужая комната. Чужие стены».

Мысль зацепилась.

Я перевёл взгляд на дверь, которую принёс. На кровать, что стояла в углу. На её вещи, разложенные по полкам. Всё это было здесь. Но не наше.

«А вдруг хозяин передумает? Вдруг повысит плату? Вдруг решит, что ей пора съезжать?»

Я нахмурился.

«Нет. Так не пойдёт. Она должна быть в безопасности. В своём месте».

Я поднялся. Хината уже спала, ровно дыша. Я поправил одеяло, которое она сбила, и тихо вышел.

Спустился вниз, нашёл хозяина. Тот сидел за конторкой, что-то записывал в толстую книгу. Увидел меня, кивнул.

— Добрый день, господин. Что-то нужно?

— Я хочу купить ваш хостел.

Он замер.

— Что?

— Целиком. Здание. Комнаты. Всё.

— Вы... серьёзно?

— Вполне.

Он снял очки, потёр переносицу.

— Это необычно.

— Я необычный.

— Вижу.

Он долго смотрел на меня, потом вздохнул.

— Сколько предложите?

— Назовите цену. Я заплачу.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Хозяин удивлённо приподнял бровь, но спорить не стал. Назвал сумму. Я даже не торговался. Просто высыпал на стол золото — столько, что он побледнел.

— Этого хватит?

— Более чем.

— Значит, хостел мой.

— Ваш.

— Отлично. Тогда распоряжение первое: комната на втором этаже, восточная, — теперь принадлежит Хинате Нагасаве. Навсегда. Без платы.

— А остальные комнаты?

— Пусть работают, как работали. Но ей — особые условия.

Хозяин кивнул.

— Будет сделано.

— И ещё, — я оглянулся, — проследите, чтобы её не беспокоили.

— Разумеется.

Я вернулся наверх, сел на тот же стул у окна и стал смотреть, как она спит.

Теперь это был не просто хостел.

Это был её дом.

И она об этом пока не знала.

«Тот, кто пришёл извне»

Смех ещё висел в воздухе, когда я почувствовал это.

Не сразу. Сначала — лёгкая дрожь в кончиках пальцев. Потом — глухой, давящий гул, будто сам воздух начал сжиматься. Я успел заметить, как замер Аэридан, как побледнела Вейла, как Зейн инстинктивно потянулся к мечу, а Эрган поднялся, не сводя глаз с двери.

А потом нас прижало.

Всех.

Даже меня.

Невидимая, чудовищная, неотвратимая сила навалилась на плечи, на грудь, на сам источник магии. Будто небо рухнуло и теперь медленно, с наслаждением вдавливало нас в пол.

— Что... — выдохнул Зейн, сгибаясь.

— Это... невозможно, — прошептал Эрган.

Хината осела на стул, вцепившись в подлокотники. Её губы побелели.

Я повернул голову.

Медленно.

Словно сквозь толщу воды.

Вход в тронный зал.

Там, в проёме, стоял он.

Мирри.

Мой отец.

Я не видел его семьсот секстиллионов лет.

Я считал. Каждую эпоху. Каждую войну. Каждое перерождение. Я помнил его лицо, голос, то, как он вышвырнул меня, как объявил никчёмным. И всё это время — всё это бесконечное, чудовищное время — я мечтал снова его увидеть.

Не чтобы отомстить.

Просто увидеть.

И теперь он стоял в дверях.

Всё тот же. Высокий, прямой, как клинок. Всё та же властная осанка. Всё тот же холодный, оценивающий взгляд, каким смотрят не на сына, а на вещь, которую когда-то выбросили.

Я не мог дышать.

— Кто это?.. — прохрипел Аэридан.

Я не ответил. Просто смотрел.

На отца.

Мирри вошёл.

Его аура давила так, что пол под ногами трещал. Но сам он двигался легко, как будто не замечал собственной силы. Его взгляд скользнул по залу, по моим друзьям, по Хинате.

Потом остановился на мне.

— Здравствуй, Кёка, — произнёс он.

Голос — тот самый. Ровный. Глубокий. Без тепла.

У меня внутри всё сжалось.

— Отец... — выдохнул я.

Слово вырвалось раньше, чем я успел его остановить.

Мирри чуть приподнял бровь.

— Ты всё ещё зовёшь меня так.

— А как я должен тебя звать?

Он не ответил. Снова обвёл зал взглядом, и на этот раз задержался на Хинате.

— Это она? — спросил он.

Я встал, заслоняя её собой.

— Зачем ты пришёл?

— Оценить.

— Что?

— Тебя. И ту, кого ты выбрал.

Я сжал кулаки.

— Ты не имеешь права...

— Я твой отец, — перебил он. — Имею.

В зале стало очень тихо.

Хината тронула меня за руку. Её пальцы дрожали, но она не отводила взгляда от Мирри.

— Кёка, — тихо позвала она. — Это правда? Это твой отец?

— Да, — ответил я, не оборачиваясь. — Тот самый.

Мирри едва заметно усмехнулся.

— Вижу, ты не очень лестно обо мне рассказывал.

— Я рассказывал правду.

— Правда — вещь относительная.

Он сделал ещё шаг. Я почувствовал, как давление усилилось. Аэридан выругался сквозь зубы, но не смог подняться. Зейн побледнел. Эрган держался, но с трудом.

— Ты можешь убрать давление, — сказал я.

— Могу.

— Тогда убери.

— А если не хочу?

— Тогда я сам.

Я выдохнул и выпустил свою силу.

Наши ауры столкнулись. По залу прошла незримая волна. Задрожали стены. Где-то за окнами закричали птицы.

Мирри смотрел на меня, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ты стал силён, — произнёс он.

— Я стал не только силён.

— Знаю. Я наблюдал.

Я замер.

— Что?

— Я наблюдал, — повторил он. — Долгое время. Не всегда. Но достаточно, чтобы понять, кем ты стал.

— Ты... наблюдал?

— Разумеется. Неужели ты думал, что я просто выброшу тебя и забуду?

У меня сжалось горло.

— Ты выбросил меня.

— Я отправил тебя в мир, где ты мог погибнуть или вырасти. Ты вырос.

— Ты не имел права решать за меня!

— Я Верховный Правитель, — спокойно произнёс Мирри. — Я имею право на всё.

Он снова посмотрел на Хинату.

— Поэтому я здесь. Чтобы решить, достойна ли она стоять рядом с тобой.

Я шагнул вперёд.

— Только попробуй её тронуть.

— Я не собираюсь её трогать. Пока.

Он склонил голову, разглядывая её, как разглядывают драгоценность.

— Как тебя зовут, дитя?

Хината подняла подбородок.

— Хината Нагасава.

— Ты знаешь, кто он?

— Знаю.

— И кто же?

— Тот, кто спас меня.

Мирри прищурился.

— И всё?

— Мне хватает.

Он усмехнулся.

— Смело.

— Она не обязана перед тобой отчитываться, — сказал я.

— Ты прав. Но я хочу понять, чего она стоит.

— Это не твой выбор.

— Верно. Но я могу его... скорректировать.

Я почувствовал, как внутри поднимается та самая тьма. Не гнев. Не ярость. А ледяное, спокойное осознание: если он сделает хоть шаг к ней, я разнесу этот замок.

— Ты пришёл оценивать, — произнёс я. — Оценивай. Но знай: её одобрение не требуется.

Мирри посмотрел на меня долго. Потом улыбнулся.

— Вот таким ты мне нравишься больше.

Он отступил. Давление медленно спало.

— Мы поговорим позже, — сказал он. — Без свидетелей.

И вышел в ночь.

Дверь закрылась.

Давление исчезло. Разом. Как будто кто-то выдернул из-под нас невидимую плиту.

Первым закашлялся Зейн. Вейла судорожно вдохнула. Эрган упал на одно колено, опираясь ладонью о пол. Аэридан выпрямился, растирая плечо, и выругался — тихо, но очень искренне.

Я стоял, глядя на дверь. Внутри было пусто. И одновременно — слишком много всего.

— Кёка, — позвал Аэридан.

Я не ответил.

Он подошёл, встал рядом.

— Это твой отец?

— Да.

— Тот самый?

— Да.

— Ну... — он выдохнул, — поздравляю. Ты не соврал, когда говорил, что он страшный.

— Я не врал.

Хината поднялась со стула. Её ноги дрожали, но она подошла и взяла меня за руку.

— Ты как? — тихо спросила она.

— Не знаю.

— Он... правда пришёл оценить меня?

Я повернулся к ней.

— Похоже на то.

— И что теперь?

Я не знал. Не знал, что отвечать. Семьсот секстиллионов лет я представлял эту встречу. Думал, что скажу. Что сделаю. Что почувствую. А сейчас, когда это случилось, внутри было только одно: он жив. Он пришёл. Он смотрел на неё.

— Он не тронет тебя, — сказал я.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Конечно, вру.

Она слабо улыбнулась.

— Но я не убегу.

— Знаю.

Эрган поднялся.

— Он знает, где мы. Он вошёл сквозь барьер, как будто его не было. И ушёл, когда захотел. Это... не просто сила. Это уровень, до которого мы не дотягиваем.

— Я дотягиваю, — сказал я.

— Ты — да. Но мы — нет.

— Поэтому я поговорю с ним один.

— Ты уверен? — нахмурился Аэридан.

— Нет. Но так надо.

Вейла подошла, обняла Хинату за плечи.

— Ты правда в порядке? — спросила она.

— Дрожу, — честно ответила Хината.

— Это нормально. Я бы, наверное, уже потеряла сознание.

— Я думала, ты храбрая.

— Я храбрая до первой божественной ауры.

Они тихо рассмеялись. Но смех был нервным.

Зейн сел на ступени, потёр лицо.

— И часто у тебя в семье такие... визиты?

— Впервые.

— И как впечатления?

— Хуже, чем я думал.

— А что ты думал?

Я помолчал.

— Что будет больно. Но не знал, что так.

Аэридан положил руку мне на плечо.

— Мы рядом.

— Знаю.

— И Хината тоже.

— Знаю.

— Тогда держи себя в руках. И не дай ему сломать то, что ты построил.

Я поднял глаза.

— Не дам.

Хината сжала мою ладонь.

— Иди. Поговори с ним. А мы подождём.

— Вы уверены?

— Уверены, — сказала она. — Но если что — мы рядом.

Я кивнул.

И пошёл к двери.

Я дошёл до двери.

Протянул руку, чтобы открыть.

И в этот момент дверь взорвалась.

Меня отшвырнуло назад, как тряпку. Я пролетел через весь зал, врезался в стол, опрокинул его, покатился по полу и рухнул у ног друзей. В глазах вспыхнуло. В голове зазвенело.

— Кёка! — закричала Хината.

Я попытался подняться. И только тогда понял, что правой руки нет.

Вместо неё — рваный, дымящийся обрубок. Боль пришла мгновенно, дикая, злая, но я не закричал. Я сжал зубы и посмотрел на дверь.

Там стоял Мирри.

В руке он держал мою оторванную руку. Смотрел на неё спокойно, как на диковинку.

— Покажи мне хотя бы свои навыки регенерации, — произнёс он.

Аэридан рванулся вперёд, но замер, прижатый чудовищной аурой. Зейн упал на колени. Вейла вскрикнула. Эрган не мог пошевелиться.

Хината поползла ко мне.

Я смотрел на отца.

— Ты... — прохрипел я.

— Ах да, — Мирри перевёл взгляд на меня, — ты и вправду думал, что я решу поговорить с тобой наедине?

Он улыбнулся.

— Наивный ребёнок.

Он сделал шаг вперёд.

— Но мой ребёнок.

Моя рука упала на пол.

И в этот момент внутри меня проснулась Бездна.

Я встал.

Не сразу. Сначала оперся на уцелевшую руку, потом выпрямился, чувствуя, как внутри срастаются кости и вены, как новая плоть натягивается на обрубок. Регенерация шла быстро, почти без моего участия. Тело знало, что делать.

Через несколько секунд моя правая рука снова была на месте.

Я сжал пальцы в кулак. Разжал.

— Отец, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я всегда хотел просто поговорить с тобой.

Мирри слегка наклонил голову.

— Но сейчас, видимо, времени нет.

Я сорвался с места.

Бездна рванула следом. Вся. Первые Врата, Вторые, Тридцать Шестые — всё разом. Я не сдерживался. Пространство вокруг меня лопнуло, как стекло. Стены зала прогнулись. С пола сорвало камень. Я летел на отца со всей силой, что копил миллионы лет.

Мирри не шевельнулся.

Он поднял руку.

Одно движение.

Лёгкое. Почти небрежное.

Его ладонь вошла мне в грудь.

Не ударила.

Просто вошла.

Я замер.

Мир замолчал.

Я посмотрел вниз и увидел, как его пальцы смыкаются вокруг моего ядра. Того самого. Психокинеза. Бездны. Всего, чем я был.

— Вот как, — тихо произнёс Мирри. — Ты и правда вырос.

Он вырвал ядро.

Больно не было.

Сначала.

А потом пришло.

Не боль — а нечто, чему нет названия. Будто разом сломали каждую кость, каждую мысль, каждое воспоминание. Будто из меня вынули не магию, а саму суть. Я рухнул.

Упал на пол, как мёртвый.

И закричал.

Нет, не закричал.

Завыл.

Тело выгибалось дугой, пальцы скребли камень, ноги бились, рот открывался в беззвучном, страшном вопле. Я не мог дышать. Не мог думать. Не мог быть.

Боль от прикосновения к ядру была в десять миллионов раз сильнее, чем если бы разом сломали все кости.

— Кёка! — голос Хинаты доносился откуда-то издалека.

— Отпусти его! — кричал Аэридан.

Но я почти не слышал.

Я умирал.

Не физически. Хуже.

Мирри держал моё ядро в руке и смотрел на меня.

Сверху вниз.

Как тогда.

— Боль — лучший учитель, — произнёс он. — Запомни этот урок, сын.

Мирри разжал пальцы.

Моё ядро упало.

Я видел это — краем гаснущего сознания, сквозь пелену боли, что разрывала меня изнутри. Оно ударилось о каменный пол. И разбилось.

Как стекло.

Звук был тонкий. Почти нежный. Словно разбилась не часть меня, а что-то маленькое, хрупкое, необязательное.

А потом боль исчезла.

Вместе со мной.

Я не понял, что умер. Просто вдруг перестал чувствовать. Перестал быть. Тело на полу выгнулось в последний раз и начало таять, растворяться в воздухе, как утренний туман.

Хината закричала.

Она рванулась ко мне, но наткнулась на невидимую стену. Упала, заколотила по ней кулаками, по лицу её текли слёзы.

— Кёка! КЁКА!

Аэридан бросился следом. Бил в барьер плечом, кулаками, магией. Без толку.

— ТВАРЬ! — орал он, повернувшись к Мирри. — Ты убил его! Ты, блядь, убил его!

Зейн стоял белый, как мел. Рука сама сжимала меч, но он не мог сдвинуться с места. Ноги не слушались. Эрган что-то шептал, не отрывая взгляда от того места, где только что был я. Вейла беззвучно плакала, прижав ладони ко рту.

Мирри смотрел на пустое место, где растворилось моё тело.

— Слабее, чем я думал, — произнёс он.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — закричал Аэридан.

Мирри перевёл на него взгляд.

— Нет.

— Ты...

— Ты не сможешь. Никто из вас не сможет.

Он отступил на шаг.

— Я дал ему шанс. Он не справился.

— Какой шанс?! — выкрикнула Хината. — Ты вырвал его ядро! Ты разбил его!

— Я проверял.

— ЧТО?!

— Прочность. Регенерацию. Готовность.

Мирри обвёл их взглядом.

— Он всегда был слишком привязан к боли. К обиде. К вам. Это делает слабым.

— Он был сильнее всех, кого мы знали! — выкрикнул Зейн.

— Возможно, — согласился Мирри. — Но этого мало.

Он повернулся к выходу.

— Если он вернётся, значит, я ошибся.

— А если нет? — голос Эргана дрожал от едва сдерживаемой ярости.

Мирри на миг остановился.

— Тогда он был недостоин называться моим сыном.

И вышел.

Барьер исчез.

Хината рухнула на колени там, где только что лежал я. Она шарила руками по полу, будто могла найти хоть что-то. Хоть след.

Но не было ничего.

Только тишина.

И пустота.

Он ушёл.

И в зале, где ещё недавно звучал смех, воцарилась такая тишина, какой не знало даже дно Бездны.

Хината стояла на коленях.

Она не поднималась. Просто смотрела на то место, где растворился Кёка, и пальцы её медленно, бессознательно скребли камень. Ей казалось, что если давить сильнее — пол поддастся, и она вытащит его обратно. Из ничего. Из пустоты. Из смерти.

— Нет... — прошептала она. — Нет. Нет. Нет. Он не мог. Ты слышишь? Он не мог.

Её голос срывался. Она уже не кричала. Крик кончился. Осталось только это монотонное, страшное «нет», как молитва, которую никто не слышал.

Аэридан стоял у стены.

Он не плакал.

Демоны его народа не плачут.

Но кулаки его были разбиты в кровь — он бил в барьер, пока тот не исчез, и теперь кровь капала на пол, как чужое напоминание о бессилии.

— Я убью его, — произнёс он.

Голос был ровным. Слишком ровным.

— Аэридан... — тихо позвала Вейла.

— Я достану его. Пусть это займёт вечность. Пусть я сдохну. Но я достану.

Он не смотрел ни на кого. Только в пустоту, где только что был его друг.

Зейн сел на пол.

Просто сел, как подкошенный. Меч выпал из рук и зазвенел, но он этого не заметил. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их. Эти руки не успели ничего сделать. Эти руки не смогли остановить даже движение.

— Он был быстрее, — прошептал Зейн. — Всегда был быстрее. А я... я даже не успел.

Он сжал пальцы.

— Зачем тогда всё? Зачем он учил меня, если сам...

Он не договорил.

Эрган стоял ближе всех к тому месту, где умер Кёка.

Он молчал.

Никто не видел его лица. Он смотрел вниз, на каменные плиты, по которым ещё недавно ступал тот, кого он называл семьёй. В груди что-то горело. Не гнев. Не слёзы. А ледяное, безысходное осознание, какое приходит только тогда, когда теряешь то, что нельзя заменить.

— Он не был слабым, — наконец произнёс Эрган.

Все подняли головы.

— Он был сильнее любого из нас. Сильнее богов. Сильнее самой смерти. Но он... — Эрган перевёл дыхание, — он всегда боялся. Не за себя. За нас. И этот ублюдок ударил его не по силе. А по страху.

Вейла всхлипнула.

— Он знал, — сказала она. — Знал, что Кёка не поднимет руку на отца. Даже после всего. Он всё рассчитал.

— Потому что он — трус, — процедил Аэридан. — Явился, когда мы были вместе. Когда Кёка был счастлив. Когда впервые за миллионы лет у него появилось, что терять.

Хината перестала шептать.

Она медленно подняла голову.

— Я отомщу, — сказала она.

Голос её был тих. Но в нём звенела такая сталь, какой не было даже в клинках Аэридана.

— Хината... — Эрган шагнул к ней.

— Он вернулся ко мне. По-настоящему. Не тенью. Не богом. Просто Кёкой. А этот... — она сглотнула, — этот человек забрал его.

Она встала.

Ноги дрожали, но она встала.

— Я не знаю, как. Не знаю, сколько это займёт. Но я сделаю всё, чтобы тот, кто это сделал, заплатил.

Аэридан посмотрел на неё.

Впервые за эти страшные минуты он позволил себе вздохнуть.

— Тогда мы сделаем это вместе.

— Да, — кивнул Зейн, поднимаясь. — Вместе.

Эрган медленно выдохнул.

— Он бы не хотел, чтобы мы ломались. Он бы хотел, чтобы мы встали.

— Мы встанем, — сказала Вейла, и слёзы всё ещё текли по её лицу, но взгляд был твёрд. — Ради него.

Хината подошла к тому месту, где растворился Кёка.

Опустилась на корточки.

— Ты обещал, что не исчезнешь, — прошептала она. — Ты обещал.

Её пальцы коснулись холодного камня.

— Я подожду. Сколько нужно. Я подожду.

Ветер за окнами взвыл.

А в зале, где ещё недавно звучал смех, остались только пятеро. Пятеро, которые не сломались.

Но каждый из них в ту ночь умер вместе с ним.

И родился заново.

Уже без него.

«Путь в небытие»

Рассвет пришёл тихо.

Мы не спали. Никто. Просто сидели в зале, каждый в своей голове, и ждали. Свечи догорели ещё ночью, но никто не пошевелился, чтобы зажечь новые. Темнота казалась честнее.

Хината сидела на полу, прижав колени к груди, и смотрела на то место, где год назад растворился Кёка. Она не плакала. Уже нет. Просто смотрела, будто могла увидеть там то, чего не видели остальные.

Аэридан стоял у окна. Не шевелился. Только сжимал и разжимал пальцы. Я знал этот жест — он так делал перед боем. Чтобы не выдать, как сильно дрожит внутри.

Зейн точил меч. Бессмысленно. Лезвие и так было острым. Но ему нужно было чем-то занять руки.

Эрган сидел с книгой, но не переворачивал страниц. Просто держал её, глядя в обложку.

Вейла перебирала ленту, что когда-то подарил ей Кёка. Ту самую, с блестящими нитями. Она намотала её на пальцы, потом сняла, снова намотала.

Мы ждали.

И он пришёл.

Без звука. Без ауры. Просто дверь распахнулась, и в зал шагнул Мирри.

Никто не бросился.

Никто не закричал.

Только Аэридан оторвался от окна и посмотрел на него так, как смотрят на человека, с которым уже всё сказано.

— Вы готовы, — произнёс Мирри.

Это был не вопрос.

— Готовы, — ответила Хината. Голос её был тихим, но твёрдым.

— Хорошо.

Мирри прошёл в центр зала, поднял руку. Пространство перед ним задрожало, пошло трещинами, и в воздухе раскрылся портал. Не такой, какими пользовались мы. Другой. Тёмный, как сама пустота. От него не пахло ничем. Ни холодом, ни ветром. Только тишиной.

— Слушайте внимательно, — сказал Мирри, глядя в чёрный проём. — Это путь в небытие. Туда, где сейчас Кёка.

Он обернулся.

— Либо вы возвращаете его, либо не возвращается никто. Таковы правила.

В зале стало очень тихо.

— Что это значит? — спросил Зейн. Голос дрогнул, хотя он явно старался держаться.

— Это значит, что пути назад не будет, пока он не вернётся. Вы войдёте туда. И выйдете только вместе с ним. Или не выйдете вообще.

— А если он не захочет? — тихо спросила Вейла.

— Тогда вы останетесь там. Все.

— Мы это уже поняли! — Аэридан шагнул вперёд. — Ты можешь не повторять. Мы идём не для того, чтобы вернуться без него.

— Я и не сомневался.

Мирри снова посмотрел на портал.

— Там, внутри, нет времени. Нет пространства. Нет привычных вам законов. Там есть только то, что вы несёте в себе.

— И что нам делать? — спросил Эрган.

— Идти. Пока не найдёте его.

— А как мы поймём, что нашли?

— Узнаете. Он не такой, как вы его помните. Но вы почувствуете.

Хината подошла к порталу. Заглянула в темноту. Оттуда не доносилось ни звука. Ни движения. Только зовущая, бездонная глубина.

— Он там? — прошептала она.

— Он везде, — ответил Мирри. — Но дверь — здесь.

Она выдохнула. Поправила ленту в волосах.

— Я пойду первой.

— Нет, — Аэридан взял её за руку. — Вместе.

— Вместе, — кивнул Зейн.

— Все, — добавила Вейла.

Эрган молча встал рядом.

Мирри отступил от портала, давая им дорогу.

— Один совет, — произнёс он. — Не зовите его по имени. Он больше не отзывается на него.

— А на что отзывается? — спросила Хината.

— На то, что было до имени. На то, что он чувствовал. На то, что держало его здесь.

— Я знаю, что это.

— Тогда иди.

Хината сделала шаг. Потом ещё один. И, не оборачиваясь, вошла в темноту.

За ней — Аэридан.

Потом Зейн. Вейла. Эрган.

Портал сомкнулся.

Мирри остался в пустом зале.

— Возвращайтесь, — тихо сказал он в пустоту. — Или не возвращайтесь. Но тогда я буду знать, что вы хотя бы попытались.

И он ушёл.

А зал остался пуст.

Надолго.

Темнота.

Густая, как дёготь. Она не давила, но обволакивала. Мы шли — или нам казалось, что шли. Время исчезло. Осталось только ощущение, что кто-то рядом. Кто-то огромный. Бесконечный. Смотрящий со всех сторон.

А потом впереди проступил силуэт.

Высокий. Неподвижный. Знакомый до боли.

— Кёка... — выдохнула Хината.

И в этот момент мир лопнул.

Нас выбросило.

Не вытолкнуло — именно вышвырнуло, как из пасти зверя. Мы рухнули на каменный пол тронного зала, хватая ртами воздух, кашляя, цепляясь друг за друга.

— Что за... — прохрипел Зейн, оглядываясь.

Мы были обратно.

Тот же зал. Те же стены. Тот же тусклый свет.

И посреди зала, за небольшим столиком, сидел Мирри.

Перед ним стоял чайник. Две чашки. Он спокойно наливал себе чай, будто только что не отправлял нас в бездну.

— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! — он запрокинул голову и рассмеялся. Громко. Искренне. По-настоящему.

Мы замерли.

— Вы взаправду думали, что всё так просто? — отсмеявшись, спросил он, вытирая угол глаза.

Аэридан поднялся. Лицо его было белым от злости.

— Ты... — он задохнулся. — Ты отправил нас туда просто так?!

— Нет, — Мирри сделал глоток. — Я проверил.

— Что?!

— Готовы ли вы. Хотя бы на первый шаг.

— Ты смеёшься над нами?! — закричал Зейн, вскакивая.

— Немного, — признался Мирри. — Но в целом я серьёзен.

— Ты отправил нас в небытие, чтобы проверить?!

— А ты предпочёл бы, чтобы я отправил вас туда без проверки? — он приподнял бровь. — Вы бы там умерли. Все. Мгновенно.

— И что теперь? — процедил Эрган. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Мы прошли проверку?

— Прошли.

— И что дальше?

— Дальше — всё по-настоящему.

Хината подошла ближе. Её колотило.

— Ты видел его? — спросила она. — Мы видели силуэт. Это был он?

— Это было эхо, — ответил Мирри. — Отпечаток. Но да, он всё ещё там.

— Почему нас выбросило?

— Потому что вы не были готовы. Не для него. А для пути.

— И как подготовиться?

— Для начала выпейте чаю.

— ЧТО?! — взорвался Аэридан.

— Чай, — повторил Мирри. — Горячий. Настоящий. Он помогает думать.

— Ты издеваешься!

— Я помогаю.

Он подвинул чашки.

— Сядьте. Все. И слушайте.

Мы переглянулись. Злость кипела, но любопытство — тоже.

Медленно, не сводя с него глаз, мы сели.

— Вот так, — кивнул Мирри. — Теперь поговорим о том, что вас ждёт на самом деле.

— В общем... — начал Мирри, и все замерли.

Тишина повисла такая, что было слышно, как в чайнике закипает вода.

— Вас не ждёт ничего, — выдохнул он. — ХА-ХА-ХА-ХА!

Аэридан вскочил.

— ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?!

— Немного, — Мирри поднял ладонь. — Но не я первый начал. Вы сами напридумывали себе героический поход.

— Ты сам сказал, что мы должны вернуть его! — закричал Зейн.

— Да! Сказал! А вы и поверили! Как дети!

— Да пошёл ты! — взорвался Аэридан, швыряя чашку в стену. — Мы год жили с этим! Год! Ты хоть понимаешь, что мы пережили?!

— Понимаю. И это было отчасти забавно.

— ЗАБАВНО?!

— Очень.

Вейла поднялась, дрожа.

— Ты... ты вообще не сочувствуешь нам, да? Ты просто играешь.

— Я не играю. Я учу.

— Чему?! — выкрикнула она. — Чему можно научить, заставив нас горевать?!

— Терпению. Вере. Любви. — Мирри сделал глоток. — Но вы всё равно остались такими же тупыми.

— Да как ты смеешь!.. — начал Зейн.

— На самом деле, — перебил его Мирри, — Кёка мог вернуться ещё в тот же день.

Все замерли.

— Что? — прошептала Хината.

— Он давно уже придумал заклинание, возвращающее его в обычную форму. И дарующее силы истинной формы.

— Так он... может вернуться?

— Мог. И может. Когда я позволю.

— ЧТО?! — хором заорали все.

— Ты держишь его там?! — Аэридан рванулся вперёд. — Ты держишь его в небытии?!

— Держу. И буду держать, пока не пойму, что он готов.

— Ты сумасшедший! — крикнул Зейн.

— Возможно. Но не глупый.

— ЗАТКНИСЬ! — Хината вскочила. — Ты отнял его у нас! Ты заставил нас страдать! И всё это время он просто... ждал?

— Не ждал. Набирался сил.

— Каких сил?!

— Истинных.

Мирри обвёл их взглядом и усмехнулся.

— Вы так глупы, боже мой... Я же говорил: он уже входил в эту форму. Задолго до того, как познакомился с вами.

— И что?! — Аэридан сжал кулаки.

— И вы всё ещё думаете, что нужны для его возвращения?

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда почему он не возвращается?! — завопили все разом.

— Всё просто, — произнёс Мирри. — Я поставил барьер.

Тишина.

— Время там течёт по-другому. Для вас — один год. Для него — миллион лет.

— Миллион... — прошептала Вейла.

— Я дал ему время, чтобы он набрался сил, а не вернулся лишь с маленькой прибавкой в силе.

— Ты... — голос Аэридана дрожал от ярости, — ты запер его на миллион лет?!

— Да.

— Ты чудовище!

— Нет. Я отец.

— Ты не отец! — выкрикнула Хината. — Ты тюремщик!

— Я тот, кто сделал его сильнее.

— Он не просил!

— Поэтому и силён.

Мирри поднялся.

— Стоит мне убрать барьер, и он сможет вернуться. Как и в тот день. Просто, да?

Он усмехнулся.

— Вы до ужаса тупые, раз сами этого не поняли.

Аэридан бросился на него.

Но Мирри уже не было.

Только пустая чашка на столе.

И наша злость, которой некуда было выйти.

Не успели мы вдохнуть, как зал накрыло.

Не аурой. Нет.

Чем-то большим. Первобытным. Таким, от чего замерло само пространство. Стены не затрещали — они замолчали. Воздух не стал тяжёлым — он просто исчез, будто его вытеснили.

Все замерли.

Тьма начала собираться.

Она не вползала из углов — она была везде. Густая, живая, дышащая. Она окутала зал, проглотила свет, сожрала тени. А потом, в одно мгновение, схлопнулась в центр. В одну точку.

И вспыхнула.

Свет был не тёплым. Не белым. Он был первозданным, как начало всего. Мы инстинктивно закрыли глаза.

А когда открыли — в центре зала стоял он.

Кёка.

Живой.

Он был тем же и не тем. Лицо — то же. Глаза — те же. Но что-то в нём стало глубже. Шире. Будто он теперь не просто стоял — а был одновременно везде.

— Вы чего такие хмурые? — спросил он.

Тишина.

А потом Хината сорвалась с места.

Она не шла — летела. Врезалась в него, обняла, вцепилась изо всех сил, будто боялась, что он снова растворится.

— Ты... — она задыхалась, — ты...

— Я, — тихо ответил он, обнимая её.

Аэридан стоял, не веря глазам.

— Это... правда ты?

— Правда.

— Но ты же... мы видели...

— Я знаю. Простите.

Зейн провёл ладонью по лицу.

— Год. Целый год, Кёка.

— Я знаю.

— Ты знаешь?! — Аэридан сделал шаг вперёд. — Мы думали, что ты мёртв! Мы жили с этим! Мы не спали ночами! Мы готовились идти в небытие!

— И я вам за это благодарен.

— БЛАГОДАРЕН?!

— Да. Вы не сдались.

— Мы сходили с ума!

— И всё равно остались вместе.

Аэридан замер. Потом выдохнул, закрыл глаза.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Вейла подошла, коснулась его лица, будто проверяя, что он настоящий.

— Ты вернулся...

— Вернулся.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она всхлипнула и уткнулась ему в плечо. Зейн обнял сбоку. Эрган молча положил руку на спину.

Аэридан держался до последнего. А потом тоже шагнул ближе.

— Если ещё раз так исчезнешь, — прошептал он, — я сам тебя убью.

— Договорились.

И зал, ещё секунду назад полный тьмы, наполнился светом.

Нашим.

Общим.

Мы ещё не успели отойти друг от друга, как дверь снова взорвалась.

На этот раз — сильнее. Мощнее. В зал ворвался вихрь, и в нём — Мирри. Он был быстр. Слишком быстр. Даже для меня.

Его ладонь уже тянулась к моей груди.

К ядру.

Я перехватил его запястье.

Мирри дёрнулся. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то, кроме скуки.

— Что... — начал он.

Я не дал договорить.

Сжал его руку. Дёрнул вниз. Развернул корпус. И швырнул его обратно — в стену, сквозь камень, в темноту.

Он не долетел.

Я не позволил.

Моя магия, та самая, что спала миллион лет, рванула вперёд. Она сорвала его конечности — не грубо, не с мясом, а чисто, будто стёрла их из бытия. Руки. Ноги. Всё, что могло дотянуться до меня, — исчезло.

Мирри рухнул.

Не закричал. Только выдохнул, удивлённо, будто впервые за вечность почувствовал боль.

Тишина.

Друзья смотрели на меня, не дыша.

— Кёка... — прошептала Хината.

— Я в порядке, — сказал я, не оборачиваясь.

Мирри лежал у стены. Из обрубков сочилась не кровь, а нечто тёмное, плотное, как застывающее время.

— Значит, — прохрипел он, — ты всё-таки вернулся.

— Вернулся.

— И стал сильнее.

— Намного.

Он усмехнулся. Разбитыми губами.

— Тогда... я не ошибся.

— Ошибся, — сказал я. — Ты думал, что я сломаюсь. А я стал целым.

Я подошёл ближе.

— Ты отнял у меня год. У них — год. Но ты дал мне силу.

— Это того стоило?

— Нет. Но я больше не позволю тебе трогать моих людей.

Мирри закрыл глаза.

— Ты так и не понял.

— Чего?

— Я не враг тебе, Кёка.

— Ты убил меня.

— Чтобы ты воскрес.

— Ты не имел права.

— Права не спрашивают. Их берут.

Я присел рядом.

— Тогда и я возьму своё.

Я поднял руку. Магия сгустилась.

— Нет, — голос Мирри был тихим. — Не убивай.

— Почему?

— Потому что ты не убийца.

— Я убивал.

— Врагов. А я — твой отец.

Я замер.

Где-то позади Аэридан скрипнул зубами. Хината сжала ладони. Но никто не вмешался.

— Если я оставлю тебя в живых, — медленно произнёс я, — ты снова придёшь.

— Возможно.

— И снова захочешь проверить.

— Возможно.

— Тогда почему я должен тебя щадить?

— Потому что ты хочешь быть лучше меня.

Я смотрел на него долго.

А потом встал.

— Уходи, — сказал я. — Но если увижу тебя рядом с моими людьми — забуду, что ты мой отец.

Мирри улыбнулся.

— Ты уже лучше меня.

И исчез.

Тьма рассеялась. Ветер ворвался в разбитые окна.

Я обернулся к друзьям.

— Простите, — сказал я. — За всё.

Аэридан выдохнул.

— Ты вернулся. Этого достаточно.

Хината подошла и взяла меня за руку.

— Мы снова вместе.

— Да.

— Навсегда?

— Навсегда.

И в этот раз я знал: это правда.

Я уже повернулся к друзьям, когда воздух снова дрогнул.

Не взрыв. Не портал. Просто знакомое, тяжёлое присутствие.

— Ладно, Кёка, — раздался голос.

Мирри.

Он стоял в том же проёме, целый, невредимый. Будто я не отрывал ему конечности. Будто ничего не было.

Я напрягся.

— Ты...

— Спокойно, — он поднял ладонь. — Я не за тем.

Друзья замерли. Аэридан сжал кулаки. Хината прижалась к моей руке.

— До меня тебе ещё очень и очень далеко, — произнёс Мирри. — Я многократно сильнее. Неужели ты и впрямь решил, что я пришёл убить тебя?

Он сделал шаг вперёд. Медленно. Открыто.

— Ты думаешь, что я просто так отправил тебя в тот мир?

Я молчал.

— Истинная сила приобретается через пот и кровь. Эльдрас — яркий тому пример. Ты знаешь, кем он стал. Но он пошёл не той дорогой.

— Ты сравниваешь меня с ним?

— Нет. Ты лучше. Ты не сломался.

Он остановился в нескольких шагах.

— Скажу так. Ты сильнее всех своих братьев и сестёр. Хоть и далёк от меня. Но это вопрос времени.

Я смотрел на него. В груди всё ещё кипела злость.

— Зачем ты вернулся?

— Чтобы сказать правду.

— И какова правда?

— Я не враг тебе, Кёка. Я хочу возобновить общение. Как сын и отец.

Я стиснул зубы.

— Ты вырвал моё ядро.

— Я дал тебе форму.

— Ты заставил их страдать.

— Они стали сильнее. Взгляни на них. Они не сломались. Они готовы были идти за тобой в небытие. Разве это не доказательство?

— Доказательство чего?

— Что они — твоя семья. Не по крови. По духу.

Я не нашёл, что ответить.

Мирри улыбнулся.

— Я рад, Кёка. Ты стал тем, перед кем другие Верховные Правители будут диву даваться. Потенциал огромен. И никто больше не скажет, что ты бездарность.

Он сделал паузу.

— Чуть позже я позволю тебе вновь встретиться с семьёй. С братьями. С сёстрами. С матерью.

У меня перехватило дыхание.

— Матерью...

— Да. Она ждёт. Все ждут.

Я не знал, что сказать. Внутри всё смешалось: злость, надежда, боль, тоска.

— Я дам тебе время освоить новые силы. И вернусь позже. Уже с возможностью встретиться с семьёй.

Он развернулся к выходу.

— Развлекайся.

Уже у двери остановился, обернулся через плечо и ухмыльнулся.

— Ах да. Девушка твоя — настоящая красавица.

Хината вспыхнула.

— Что?..

— Ожидаю внучков, сын!

И исчез.

Тишина.

Долгая. Звенящая.

Потом Аэридан медленно повернулся ко мне.

— Он только что... одобрил Хинату?

— Похоже на то, — ответил я.

— И попросил внуков?

— Да.

— Это самое странное, что я слышал за год.

— Согласен, — выдохнул Зейн.

Хината спрятала лицо в ладонях.

— Я хочу умереть...

— Не надо, — я осторожно убрал её руки. — Ты ему понравилась.

— Он сказал, что я красавица!

— Ты и есть красавица.

— Кёка!

— Что? Правду же сказал.

Эрган тихо рассмеялся. Впервые за год.

— Ну, — произнёс он, — если твой отец ждёт внуков, может, начнёте работать над этим?

— ЭРГАН! — хором заорали мы с Хинатой.

И зал наполнился смехом.

Впервые за очень, очень долгое время.

Мы устроили пир.

Не скромные посиделки у камина, не ужин, не «ну ладно, отметим». Нет. Настоящий пир. Такой, чтобы весь замок дрожал от смеха, света и запаха еды.

Эрган лично распорядился открыть западный зал. Слуги сбились с ног, но даже они улыбались. Ольгер с сухим достоинством руководил расстановкой, но и в его глазах мелькало что-то тёплое.

Стол ломился. Жареное мясо, фрукты, вино, хлеб, сладости — всё, что только нашлось в замке и за его стенами.

Мы сидели впятером, но было шумно, будто нас — десять.

— И всё-таки, — Аэридан поднял бокал, — ты вернулся. Это надо запить.

— Мы уже пьём, — заметил Зейн.

— Значит, продолжим.

Кёка сидел рядом с Хинатой. Она не отходила от него ни на шаг. Иногда просто касалась его руки, будто проверяла, что он настоящий. Он каждый раз мягко сжимал её пальцы в ответ.

— Ты так и не рассказал, — начал Эрган, — каково это. Быть небытием.

Все затихли.

Кёка отложил бокал.

— Странно, — признался он. — Сначала — пустота. Даже не тьма. Просто... отсутствие. Я не помню, сколько это длилось. Потом — отголоски.

— Какие?

— Ваши. Голоса. Смех. Её, — он посмотрел на Хинату. — Я не мог понять, но чувствовал, что держусь за что-то.

— А потом? — тихо спросила Вейла.

— Потом всё вернулось. Как вспышка. Как будто я спал и наконец проснулся.

— И теперь ты сильнее? — Аэридан прищурился.

— Сильнее.

— Насколько?

Кёка улыбнулся.

— Хочешь проверить?

— О, я только и ждал.

Все оживились.

— Только не в зале! — всплеснула Вейла.

— Есть тренировочный двор, — предложил Эрган.

— И он переживёт? — усмехнулся Зейн.

— Теперь — да. Я его усилил.

— Тогда идём.

Мы вышли во двор.

Ночь была тёплой, небо — чистым. Фонари горели по периметру, отбрасывая длинные тени. Кёка встал в центре. Аэридан напротив.

— Без смертельных ударов, — предупредил Эрган.

— Постараюсь, — хмыкнул Кёка.

— Я тоже, — оскалился Аэридан.

Они начали.

Сначала — просто скорость. Мелькание, удары, блоки. Кёка двигался плавно, как вода. Аэридан — резко, как пламя. Они то сходились, то расходились, и воздух вокруг них гудел.

— Быстрее, — подначивал Кёка.

— Сам быстрее!

Аэридан выбросил вперёд сгусток демонической силы. Кёка поймал его ладонью и погасил.

— Слабо.

— Это ещё не всё!

Аэридан вложился в серию ударов. Кёка уходил, не отрывая ног от земли. В какой-то момент он просто исчез и появился за спиной.

— Ты проиграл.

Аэридан обернулся, но было поздно. Кёка уже держал его за плечо.

— Ладно-ладно, — выдохнул он. — Ты быстрее.

— Я знаю.

— Но я всё ещё красивее.

— Кто бы спорил.

Все рассмеялись.

— Теперь магия, — предложил Зейн.

— Давай.

Зейн вышел в круг.

— Бей.

— Уверен?

— Абсолютно.

Кёка щёлкнул пальцами. Зейна подбросило и мягко опустило в десятке метров.

— Это всё? — удивился он.

— А ты хотел, чтобы тебя размазало?

— Ну... да?

— В другой раз.

Эрган и Вейла вышли вместе.

— Попробуем вдвоём, — сказал Эрган.

— Даже втроём не поможет.

— Это мы ещё посмотрим.

Они начали. Вейла — с дистанции, Эрган — в ближнем бою. Слаженно. Красиво. Но Кёка был другим. Он больше не сражался — он будто знал, что произойдёт за секунду до того, как это случалось.

— Достаточно, — выдохнул Эрган.

— Вы хорошо держались.

— Но ты лучше.

— Я на миллион лет старше.

— Это заметно.

Хината подошла.

— А со мной?

Кёка улыбнулся.

— С тобой — никогда.

— Это нечестно.

— Это любовь.

Она покраснела.

— Ты всё ещё невозможен.

— Знаю.

Мы вернулись в зал, разгорячённые, довольные, живые. Снова вино, снова смех. Кто-то притащил сладости, кто-то — ещё бутылки.

— За Кёку! — поднял бокал Аэридан.

— За нас! — добавил Зейн.

— За возвращение, — тихо сказала Хината.

— За семью, — подытожил Эрган.

Мы выпили.

И ночь была полна света.

«Признание»

Я не спал.

Ворочался, как дурак, с бока на бок, смотрел в потолок, потом в стену, потом снова в потолок. В комнате было тихо, только где-то за окном шумел ветер, и мне от этого шума становилось ещё хуже. Казалось, даже он знал: я трус.

«Признаться. Всего-то. Подойти и сказать. Два слова. Или три. Или сколько там надо...»

Я сел. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. Город внизу спал, и только редкие огни дрожали в темноте, как мои шансы.

«Она смотрит на меня иначе. Или мне кажется? Нет, не кажется. Иногда она задерживает взгляд. Иногда улыбается, когда думает, что я не вижу. Но это может быть просто... симпатия? Дружба?»

Я упёрся лбом в холодное стекло.

«Господи, я миллионы лет прожил, а боюсь признаться девушке. Если боги это видят, они сейчас ржут».

Отошёл. Сел на пол. Прижал ладони к лицу.

«Надо поговорить с кем-то. Только не с ней. Сначала с теми, кто понимает. Или хотя бы делает вид».

Я не заметил, как наступило утро. Просто небо за окном сначала стало серым, потом розовым, потом залилось светом. Я всё сидел и думал. Наконец поднялся, умылся ледяной водой, долго смотрел на своё отражение.

— Ну что, герой, — тихо сказал я. — Пора.

И вышел.

Первым, кого я встретил, был Аэридан.

Он сидел внизу, в зале, и лениво ковырял вилкой остатки вчерашнего ужина. Увидев меня, приподнял бровь.

— Ты выглядишь так, будто всю ночь спорил с призраком.

— Почти.

— И как?

— Проиграл.

Он хмыкнул, отодвинул тарелку, кивнул на стул рядом.

— Садись. Рассказывай.

Я сел. Несколько секунд просто молчал, собираясь с мыслями. Потом выпалил:

— Я хочу признаться Хинате.

Аэридан не подавился. Не засмеялся. Даже не улыбнулся. Он только чуть склонил голову, глядя на меня, как на пациента.

— И что ты хочешь ей сказать?

— Ну... что она мне нравится. Что я... что я её... — я осёкся. — Блин. Уже на этом спотыкаюсь.

— Тогда начни с простого.

— С чего?

— С правды. Подойди и скажи: «Хината, я к тебе неровно дышу». И всё.

— «Неровно дышу»? — я уставился на него. — Звучит как болезнь.

— А что, любовь — это разве не болезнь?

— Ты невозможен.

— Я реалист.

Я вздохнул, потёр лицо.

— Ты правда думаешь, что это сработает?

— Нет, — честно ответил Аэридан. — Но хотя бы будет смешно.

— Спасибо. Помог.

Он хлопнул меня по плечу.

— Ладно. Если серьёзно — не тяни. Чем дольше думаешь, тем хуже. Она не дура. Она уже всё видит.

— Думаешь?

— Уверен. Просто ждёт, когда ты сам решишься.

— А если не ждёт?

— Тогда тем более не тяни.

Я уставился в стол. Аэридан снова взял вилку.

— Иди к Зейну. Он тоже скажет что-то дельное. Ну, или попытается.

Я кивнул и пошёл.

Зейна я нашёл на тренировочной площадке.

Он бил по столбу с такой силой, что щепки летели. Я остановился в стороне, дождался, пока он закончит, и только потом подошёл.

— Зейн. Есть разговор.

— О Хинате? — спросил он, не оборачиваясь.

— Откуда знаешь?

— У тебя на лице всё написано. Ты как влюблённый щенок. Даже хуже.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он воткнул меч в землю, сел на бревно, жестом пригласил меня сесть рядом.

— Ну? — спросил он. — Сказал ей?

— Ещё нет.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Что она откажет.

Зейн задумался. Потом сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— Знаешь, что я понял, пока мотался по миру?

— Что?

— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

— Это банально.

— Зато правда.

Он посмотрел на меня.

— Ты сильный, Кёка. Ты умеешь ломать миры. Но с ней ты робеешь, как мальчишка. И это нормально. Но если ты не скажешь, то однажды это сделает кто-то другой. И тогда ты будешь жалеть.

— Она не такая.

— Она красивая. Добрая. За ней будут ходить. Уже ходят.

Я сжал кулаки.

— Кто?

— Да шучу я. Расслабься.

Он хлопнул меня по спине.

— Просто иди и скажи. Не думай о том, как. Скажи как есть. Лучше неловко, но честно, чем красиво, но лживо.

— Ты сейчас говоришь, как мудрец.

— Я и есть мудрец. Просто скрываю.

Мы посидели немного молча. Потом Зейн встал, потянулся.

— Ладно. Мне ещё столб добивать. А ты иди. И не тяни.

Я пошёл дальше.

Эргана я нашёл в библиотеке.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и листал какую-то старую книгу. Увидев меня, не удивился. Только кивнул.

— Я всё ждал, когда ты придёшь.

— И что думаешь? — спросил я, опускаясь на соседнее кресло.

— Думаю, что ты боишься не её. Ты боишься себя.

Я не нашёлся, что ответить. Потому что он попал.

— Любовь — это не битва, — продолжил Эрган, не отрываясь от книги. — Ты не можешь её просчитать. Не можешь предугадать, что она ответит. И это сводит тебя с ума.

— Есть немного.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что ты живой. Настоящий. Не идеальный. И если она увидит тебя таким, настоящего, и всё равно выберет тебя — это будет честно.

— А если не выберет?

— Тогда ты хотя бы будешь знать. И это тоже честно.

Я откинулся на спинку, глядя в потолок.

— Ты всегда так спокоен?

— Нет. Просто сейчас говорю о твоей жизни, а не о своей. Чужое всегда проще.

Я невольно усмехнулся.

— Спасибо, Эрган.

— Не за что. Иди. И не мучай себя.

Он снова уткнулся в книгу.

А я пошёл дальше.

Вейлу я нашёл в саду.

Она сидела на скамейке, вокруг неё кружились светлячки, хотя ещё было светло. Заметив меня, она улыбнулась.

— Ты идёшь по замку, как по минному полю.

— Потому что так и есть.

— Признание?

— Откуда вы все знаете?!

— Кёка, у тебя всё на лице.

Я сел рядом, обхватив голову руками.

— Я не знаю, что делать.

— А я знаю.

— Что?

— Просто быть собой.

— Это не помогает.

— Помогает. Просто ты ещё не пробовал.

Она коснулась моей руки.

— Ты ведь не просто так её выбрал. Ты увидел в ней что-то настоящее. И она в тебе. Не нужно слов. Нужно, чтобы она почувствовала.

— А если не почувствует?

— Тогда ты будешь знать. И это тоже путь.

Я поднял голову, посмотрел на неё.

— Ты говоришь, как старшая сестра.

— Я и есть старшая сестра. Во всех смыслах, кроме крови.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Иди. И не затягивай. Иначе я сама всё расскажу.

— Только попробуй.

Она рассмеялась, легко толкнув меня в плечо.

Я встал.

Впереди было ещё много людей, у которых я хотел спросить совета.

И где-то в конце этого пути — Хината.

Из сада я вышел не сразу.

Стоял, смотрел, как Вейла кормит светлячков какими-то крошками, как она улыбается, и думал, что у неё это получается — быть рядом, не давя. У неё вообще многое получалось легко. Она умела слушать так, будто твоя боль — самая важная вещь на свете.

— Не стой, — бросила она, не оборачиваясь. — Иди уже. А то увижу, что вернулся, — сама расскажу.

— Всё-всё, ухожу.

Я поднял руки, будто сдаюсь, и пошёл прочь.

Внутри было странно. Не легче, но и не так страшно, как утром. Будто я выпустил наружу часть того, что давило. Как закипевший чайник, с которого приподняли крышку. Пар вырвался, но вода ещё не остыла.

Я не хотел возвращаться в замок. Там было слишком много её присутствия. А мне нужно было подумать. И, если честно, я хотел спросить ещё кого-нибудь. Не из друзей. Из тех, кто не знает меня как бога, как разрушителя, как «Смерть всего сущего». Из тех, кто видел во мне просто парня, который ходит по двору и иногда мешается под ногами.

Я пошёл к рабочим.

У замка их всегда было много: каменщики, плотники, конюхи, поварята. Они видели меня каждый день, но не лезли с вопросами. Сначала я думал, что из страха. Потом понял: им просто всё равно. У них своя жизнь, свои заботы, свои маленькие трагедии. И это меня успокаивало.

Первым мне попался старый каменщик.

Он сидел на перевёрнутом ведре у стены, чинил кладку, ругался на раствор и на молодых, что опять всё сделали не так. Я подошёл, встал рядом, засунул руки в карманы.

— Занят? — спросил я.

— А что, не видно? — буркнул он, не отрываясь.

— Видно. Поэтому и спрашиваю.

Он поднял голову, прищурился.

— Ты чего такой смурной? Случилось чего?

— Да так. Думаю.

— О бабе?

Я аж поперхнулся.

— С чего ты взял?

— А с чего ещё так ходят? — он усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Когда всё в порядке, не думают. А когда что-то не так — ходят, как в воду опущенные.

Я помолчал.

— Не то чтобы не так. Просто... не знаю, как сказать.

— Кому?

— Ей.

Каменщик кивнул, будто услышал что-то очень знакомое.

— Ну, это всегда так. Слова в горле. Потом скажешь — и легче.

— А если не скажу?

— Тогда будет жрать изнутри.

— Это точно.

Он отложил мастерок, вытер руки о фартук.

— Знаешь, что я понял за свою жизнь?

— Что?

— Женщина не любит, когда мужик слишком долго думает. Она, может, и сама уже всё решила. А ты всё ходишь, как кот вокруг миски.

— Сравнение.

— Зато верное.

Он хлопнул меня по плечу, оставив на рубашке белёсый след от раствора.

— Иди и скажи. Хуже, чем есть, уже не будет. А если скажешь — может, и лучше станет.

Я постоял, глядя, как он возвращается к работе, и пошёл дальше.

У конюшни было тихо.

Пахло сеном, лошадьми и нагретым деревом. На скамейке сидел молодой конюх и что-то вырезал из щепки. Увидев меня, он не вскочил, не поклонился, только кивнул.

— Господин, — произнёс он.

— Брось. Просто Кёка.

— Ну, Кёка.

Я сел рядом. Мальчишка был моложе меня на вид, но глаза у него были такие, будто он уже всякого навидался.

— Слушай, — начал я, — можно спросить?

— Спрашивай.

— Как думаешь, если парень боится признаться девушке — это нормально?

Он перестал строгать, задумался.

— Нормально. Но если будет долго бояться — она уйдёт.

— Думаешь?

— Уверен. Девушки любят, когда их не мучают.

Я усмехнулся.

— Откуда знаешь?

— У меня сестра. Она мне все уши прожужжала про одного парня: и то он не так сказал, и это не так сделал. А на деле — просто не решался. Так и не сложилось.

— И что она?

— До сих пор одна. Жалеет.

— О чём?

— Что он молчал. И что она сама не поняла.

Я задумался.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что. Только вот это...

Он кивнул на мою рубашку.

— У тебя грязь на плече.

— Это от каменщика.

— А, тогда понятно.

Он снова уткнулся в свою щепку, а я пошёл дальше.

Поварята были шумные.

Они высыпали из кухни, как горох из стручка, и тут же затихли, увидев меня. Но не со страху, а из уважения. Я махнул рукой.

— Не обращайте внимания. Просто прохожу.

Один из них, вихрастый, с обожжённым пальцем, переглянулся с другим и вдруг спросил:

— Господин Кёка, а вы правда с богиней ходите?

Я замер.

— С какой богиней?

— Ну, с той, что светится. Хината. Про неё говорят.

— Что говорят?

— Что она вас спасла. И что вы за ней ходите, как тень.

Я не знал, смеяться или злиться.

— Я не хожу.

— Ну, не ходите. Но смотрите.

— И что?

— Ничего. Просто красиво.

Я выдохнул. Внутри что-то дрогнуло.

— Слушай, а ты бы на моём месте что сделал?

— Сказал бы.

— Вот так просто?

— А чего тянуть? Если красивая — иди и скажи. А то кто-нибудь другой скажет.

Я постоял, глядя, как они переглядываются и хихикают, и пошёл прочь.

Везде одно и то же.

И, чёрт возьми, все были правы.

Уже у самых дверей кухни я остановился.

Не потому что хотел есть. Просто оттуда так пахло, что ноги сами сбавили шаг. Тёплый хлеб, тушёное мясо, специи. Настоящий, живой запах. Он был таким уютным, что на секунду захотелось просто сесть на пол, привалиться к стене и не думать ни о чём. Не о признании, не о Хинате, не о том, что все вокруг, кажется, уже знают о моих чувствах. Просто дышать.

— Господин?

Я обернулся.

В дверях стояла девчонка лет четырнадцати, в фартуке, с мукой на щеке. Она смотрела на меня с любопытством, но без страха. Рядом с ней, чуть позади, жался паренёк с деревянной ложкой, будто его застукали за воровством.

— Ты чего? — спросил я.

— Вы стоите тут... уже долго. Может, вам чего?

— Нет. Просто запах.

— А, — она улыбнулась, и на щеках появились ямочки. — Это пироги. С капустой и грибами. У нас с утра тесто ставили.

— Пахнет вкусно.

— Так заходите. Дадим горячий.

Я хотел отказаться. Но не смог. Внутри что-то дрогнуло, и я пошёл за ней.

На кухне было шумно и жарко. Молодая кухарка ругалась на мальчишку, что пересолил похлёбку. Кто-то гремел сковородками. Кто-то резал мясо. Пахло дымом, жиром, зеленью. Всё двигалось, кипело, жило.

Меня усадили за маленький стол у окна. Поставили тарелку с пирогом. Пирог был горячий, с поджаристой корочкой. Я отломил кусок, подул, попробовал.

— Вкусно.

— Правда? — девчонка просияла. — Я сама лепила!

— Правда. Очень.

Она убежала к печи, а я остался сидеть, жевал и смотрел, как за окном качается яблоня. Ветки гнулись под тяжестью плодов. Некоторые яблоки уже упали на землю, и вокруг них кружились пчёлы.

«Почему я не могу так просто? — подумал я. — Взять и сказать. Как этот пирог. Взял, попробовал, поделился».

Я доел. Поднялся. Сказал спасибо. Девчонка снова улыбнулась, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ.

Настроение было странное. Светлое, но с трещиной.

Я шёл по двору, не разбирая дороги, и вдруг увидел у колодца старую женщину. Она сидела на лавке, вытянув ноги, и грела лицо на солнце. Рядом стояло ведро с водой. Я подошёл, зачерпнул ковш, напился.

— Хорошая вода, — произнёс я.

— Сладкая, — согласилась она, не открывая глаз.

Я сел рядом.

— Можно вопрос?

— Можно.

— Вы когда-нибудь боялись признаться?

Она приоткрыла один глаз, посмотрела на меня, потом снова закрыла.

— Все боялись, сынок. И те, что вон, с мечами, и те, что на кухне. И ты.

— И что делали?

— Кто-то говорил. Кто-то молчал. А потом жалел.

— А вы?

— Я сказала. Давно. Ещё девчонкой.

— И как?

— Он убежал.

Я замер.

— Убежал?

— Ага. Испугался. Тогда так было принято.

— И что вы?

— Поплакала. Потом вышла замуж за другого. И всю жизнь думала: а что, если бы?

— Жалели?

— Не знаю. Но помню. Это и есть жалость.

Она открыла глаза, посмотрела на меня.

— Ты не убегай, слышишь? Даже если страшно. Стой и говори. Пусть она решает. Но пусть знает.

— А если откажет?

— Тогда хотя бы не будет «а что, если бы».

Я долго сидел, глядя, как она щурится на солнце. Потом поднялся.

— Спасибо.

— Иди уже. А то весь день, как неприкаянный.

Я пошёл.

Слова этой женщины засели во мне крепче, чем все советы друзей. Потому что от неё веяло прожитым. Настоящим.

Я вышел за ворота замка и направился в город.

Улицы встретили меня шумом: торговцы, дети, собаки, грохот телег. Я шёл медленно, просто глядя по сторонам, и сам не заметил, как оказался у лавки, где продавали ленты.

— Молодой человек! — окликнула меня торговка. — Подойдите! Есть новые ленты, из самого Асвера!

Я остановился. Ленты были красивые: синие, сиреневые, серебристые. Она, помню, говорила, что любит сиреневый.

— Вот эту, — показал я.

— Хороший выбор. Для сестры?

— Нет.

— Для невесты?

Я сглотнул.

— Для... одной девушки.

Торговка улыбнулась, так, по-доброму, как умеют только женщины, которые всё понимают.

— Тогда берите ещё вот эту. Серебристую. Она к сиреневому подходит, как луна к сумеркам.

— Беру.

Она упаковала ленты в тряпицу, перевязала бечёвкой.

— И запомните: девушки любят, когда дарят не просто вещь, а знак. Что вы думали о ней, когда выбирали.

— Я думал.

— Вот и скажите. Что думали.

Я отдал монету, взял свёрток, пошёл дальше.

Внутри было тесно. И тепло. И страшно.

Я повторял про себя слова, которые скажу. Они путались, ломались, рассыпались. Но я всё равно их повторял.

Как молитву.

Как шаг.

Как первый шаг к ней.

От лавки я ушёл не сразу.

Сделал пару шагов, остановился, снова посмотрел на свёрток. Он был тёплым от моих пальцев, хотя внутри лежали просто ленты. Две полоски ткани. Но они вдруг стали тяжелее, будто вместе с ними мне в руки вложили что-то большее. Надежду. Или её подделку.

— Молодой человек! — снова донеслось сзади.

Я обернулся. Торговка махала мне рукой, высунувшись из-за прилавка.

— Забыли! — крикнула она. — Сдачу!

Я покачал головой.

— Оставьте себе.

— Так не годится! — она выскочила из-за лавки, догнала меня, дыша так, будто бежала через весь рынок. — Вот. Возьмите. Я честно торгую.

Она сунула мне в ладонь несколько медяков. Я сжал их, не зная, куда деть.

— Спасибо, — только и сказал.

— И не мни так этот свёрток! — добавила она, поправляя бечёвку. — Ленты же помнутся. Девушка оценит, если будет красиво.

— Вы прямо всё знаете.

— Я тридцать лет на рынке. Тут кого хочешь выучишь.

Она улыбнулась, махнула рукой и пошла обратно. А я остался стоять, как дурак, с лентами в одной руке и медяками в другой.

«Ладно. Идём дальше».

Я пошёл вниз по улице, к реке. Там было тише. Пахло водой, илом и свежестью. На берегу сидели рыбаки, ставили сети, перекликались. Дети бегали по мосткам, бросали в воду камешки. Я остановился у перил, посмотрел, как течёт вода.

«Она отказала бы? Или нет? Если бы я просто подошёл и сказал...»

Мысли не складывались. Они были как эти камешки: падали в глубину и исчезали, оставляя круги.

Рядом встал какой-то мужик с удочкой. Закинул, замер, глядя на поплавок.

— Хороший день, — произнёс он.

— Да.

— А вы чего такой? Будто с похорон.

— Да нет. Просто... думаю.

— О девушке?

Я повернулся.

— И вы туда же?

Он усмехнулся, не отрывая взгляда от поплавка.

— Так у вас на лице написано. У всех, кто на этом мосту стоит с таким видом, одно и то же.

— И что вы им говорите?

— Ничего. Они всё равно не слушают.

— А если бы слушали?

Он на секунду задумался.

— Сказал бы: не смотри на воду. Смотри на неё. Вода течёт, и она не ждёт.

Я перевёл взгляд на реку. Поплавок дёрнулся, мужик дёрнул удочку. Пусто.

— Вот видите, — сказал он, снова насаживая наживку. — Пока думал, рыба ушла.

— У вас не клюёт.

— И у вас не клюнет, если будете ждать.

Я невольно усмехнулся.

— Спасибо.

— Да не за что. Лучше купите вон у той старухи яблоко. Сладкое, как мёд.

Я посмотрел, куда он кивнул. Под деревом, у самой воды, сидела старуха с корзиной яблок. Я подошёл.

— Почем?

— Медяк за два.

— Давайте.

Она выбрала мне самые красные, положила в подол, как в ладони. Я взял, откусил. И правда — сладкое, аж липко.

— Хорошие, — сказал я.

— А то. Сама собирала.

— А вы... — я замялся. — Вы замужем?

Она рассмеялась, запрокинув голову.

— Уже пятьдесят лет как.

— И как это?

— Что?

— Быть с кем-то так долго.

Она перестала смеяться, посмотрела на меня внимательно.

— Это как яблоня, — сказала она. — Сажаешь, поливаешь, ждёшь. Иногда ветер ломает. Иногда черви. Но если не уйдёшь — однажды наешься яблок.

— Красиво.

— Правда.

Я доел яблоко, огрызок бросил в воду. Он поплыл, покачиваясь, вниз по течению.

— И ещё, — добавила старуха, когда я уже собрался уходить. — Не дари ей слишком много. А то испугаешь.

— Почему?

— Потому что если мужчина слишком старается, это значит, он сомневается. А девушка это чувствует.

— Тогда что дарить?

— Время. И слова. Остальное — потом.

Я кивнул, хотя не до конца понял. Но что-то в её словах было правильное.

Я шёл обратно к замку, а солнце уже начало клониться к закату. Улицы стали мягче, тени длиннее. Всё вокруг будто замедлилось. И я вместе с ним.

У ворот я встретил стражника. Того самого, что дежурил у входа каждое утро. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Что, опять гуляли?

— Да.

— И как?

— Нормально.

— А вид у вас, простите, как у человека, который репетирует речь.

— Может, и так.

Он переступил с ноги на ногу, поправил ремень.

— Я вот своей жене три раза пытался сказать. И знаете, что понял?

— Что?

— Не бывает идеального момента. Есть просто момент. И если ты его упустил, потом хоть на голове стой.

— И как в итоге?

— Сказал на кухне, когда она резала лук. Она даже не обернулась. Только спросила: «Точно?» А я: «Точно». И всё.

— И всё?

— И всё. Уже десять лет живём.

Я засмеялся. Он тоже.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо.

— Идите спать, господин. Завтра будет день.

Я прошёл в замок. Внутри было тихо. Только где-то далеко играла музыка — наверное, слуги что-то праздновали.

Я поднялся к себе. Сел на кровать. Достал свёрток с лентами. Развернул. Сиреневая и серебристая — они лежали на тряпице, как два обещания.

«Завтра. Я скажу завтра».

Но внутри я знал, что это «завтра» уже было трижды. И если так пойдёт дальше, оно превратится в «никогда».

Я лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Перед тем как уснуть, я снова увидел её лицо. И, наверное, впервые за весь день не испугался.

Утро встретило меня не светом, а тишиной.

Той самой, которая бывает только перед решением. Когда ещё ничего не сказано, но уже всё ясно. Я открыл глаза, полежал, глядя в потолок, и вдруг понял, что больше не хочу откладывать.

Сегодня.

Всё будет сегодня.

Я встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. Небо было светлым, но не ярким. Мягким. Как будто мир подыгрывал: не жал, не торопил. Просто давал время собраться.

«Сначала умыться. Потом одеться. Потом выйти. Потом...»

Я оборвал мысль. Потому что «потом» упиралось в неё. В Хинату. И от этого в груди всё сжималось, как перед прыжком в холодную воду.

Умылся. Вода была ледяная. Я держал ладони под струёй, пока они не заныли. Потом долго смотрел в зеркало, стараясь увидеть не того, кем стал, а того, кем она меня видела.

— Неплохо, — тихо сказал я себе. — Почти человек.

Оделся тщательнее обычного. Не парадно, но аккуратно. Сменил рубашку, поправил пояс, провёл ладонью по волосам. Свёрток с лентами лежал на столе. Я взял его, повертел, сунул за пазуху.

Уже у двери остановился. Сделал глубокий вдох. Выдох. И шагнул в коридор.

Замок просыпался. Где-то внизу громыхали вёдра, пахло свежим хлебом. Я шёл по ковровой дорожке, стараясь не думать о том, что будет через час. Ноги несли меня вперёд, а внутри всё звенело, как натянутая струна.

И тут меня окликнули.

— Кёка.

Голос был спокойный. Низкий. Такой, что я остановился раньше, чем узнал его.

Мирри.

Он стоял внизу, у лестницы, в простом тёмном плаще. Без стражи. Без свиты. Без той давящей ауры, от которой раньше гнулись колени. Просто отец, пришедший в дом сына.

— Надо поговорить, — сказал он.

— Я как раз собирался...

— К ней? — он кивнул на свёрток, что я прижимал к груди.

Я сглотнул.

— Да.

— Поговори. Но сначала выслушай меня.

Он не приказал. Не потребовал. Просто стоял и ждал, и в этом ожидании было что-то такое, отчего я не смог отказать.

— Хорошо, — произнёс я. — Только недолго.

Он кивнул, и мы пошли в малый зал.

Там было пусто. Только у окна стоял стол с двумя стульями. Мирри сел первым, я — напротив. Свёрток положил перед собой, как доказательство серьёзности намерений.

Мирри долго молчал, разглядывая меня. Потом усмехнулся — едва заметно, уголком губ.

— Я помню, как сам когда-то стоял перед твоей матерью и не знал, куда деть руки.

Я поднял глаза.

— Ты?

— Я. Думаешь, мне всё давалось легко?

— Ты всегда казался... уверенным.

— Это маска. Я носил её так долго, что она приросла.

Он помолчал.

— Когда я впервые увидел твою мать, я не мог связать двух слов. А когда всё-таки заговорил — сказал такую чушь, что она три дня надо мной смеялась.

— И что ты ей сказал?

— Что она похожа на закат, но без дождя.

Я невольно улыбнулся.

— И что она ответила?

— Что это бред. Но улыбнулась. И в этой улыбке я понял: у меня есть шанс.

Он посмотрел на меня.

— Ты, конечно, не я. Ты умнее. Но и тебе мешает то, что мешало мне.

— Что?

— Гордость. Ты боишься, что тебя отвергнут. И от этого готов молчать вечность.

— Это не гордость. Это...

— Страх. Не важно, как назвать. Но если не сделаешь шаг, потеряешь её.

Я опустил взгляд.

— Она может отказать.

— Может. И что?

— И я останусь один.

— А сейчас ты с ней?

Я не ответил.

— Вот видишь, — продолжил Мирри. — Сейчас ты тоже один. Просто притворяешься, что не один. И это хуже.

Я сжал пальцы на свёртке.

— Почему ты решил помочь? — спросил я. — Разве тебе не всё равно?

Мирри откинулся на спинку.

— Ты мой сын. Пусть и очень странный. Пусть и выросший в другом мире. Пусть и ненавидящий меня.

— Я не...

— Ненавидишь. Я знаю. Но это не мешает мне быть твоим отцом.

Он наклонился чуть вперёд.

— Я не умею быть добрым. Не умею быть тёплым. Но я умею быть рядом. Когда это нужно.

— И сейчас нужно?

— Да. Потому что если ты сейчас всё испортишь, я буду винить себя.

— Причём тут ты?

— При том, что я не научил тебя этому. Любви. Словам. Тому, как не бояться.

Я смотрел на него и впервые за долгое время видел не Верховного Правителя, не чудовище, не того, кто вырвал моё ядро. А просто уставшего человека, который тоже когда-то боялся.

— И что мне ей сказать? — тихо спросил я.

— Правду.

— Какую?

— Ту, которую ты сам себе боишься признать.

— А если она не готова?

— Тогда дай ей время. Но не молчи. Иначе всю жизнь будешь стоять у лестницы с этим дурацким свёртком.

Я не выдержал и рассмеялся. Тихо, с облегчением. Мирри снова усмехнулся.

— Вот так лучше.

— И всё же, — я покачал головой, — не верится, что ты даёшь советы о любви.

— Я многое умею, сын. Просто редко это показываю.

Он поднялся.

— Ну, не смею больше задерживать. Иди. Пока не передумал.

Я тоже встал, взял свёрток. Постоял, глядя на отца.

— Спасибо.

— Не за что.

— Нет, правда. Это... неожиданно.

— Жизнь вообще неожиданная. Иди.

Я уже дошёл до двери, когда он окликнул:

— И, Кёка.

Я обернулся.

— Если она скажет «нет» — не натвори глупостей.

— Каких?

— Уничтожать миры. Сжигать города. Впадать в Бездну.

— Постараюсь.

— Постарайся.

И он вышел в другую дверь, оставив меня одного.

Я стоял, прижимая свёрток к груди, и чувствовал, как внутри всё дрожит. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё.

Решимость.

Я вдохнул. Выдохнул. И пошёл к Хинате.

Я дошёл до середины коридора и остановился.

Ноги вдруг перестали слушаться. Будто в пол вросли. Я стоял, как истукан, и смотрел вперёд, туда, где за поворотом была её дверь. Свёрток с лентами жёг грудь, будто под рубашкой лежал не шёлк, а раскалённый уголь.

«Если я сейчас войду... и скажу... а она...»

Мысли рассыпались.

И тогда я подумал о том, о чём не думал уже очень давно.

«Кто умеет понимать чувства лучше всех? Кто не боится слов? Кто говорит так, что даже боль становится понятной?»

Ответ пришёл сам.

Эльдрас.

Я даже не удивился. Просто замер, глядя в стену, и понял: да. Он. Пусть он враг. Пусть он ломал меня. Пусть он — часть всего, что со мной случилось. Но никто из ныне живущих не разбирался в чувствах так, как он.

«Он играл с ними, как с огнём. Он знал, как они устроены. Как бьют. Как ломают. Как исцеляют. Даже если не умел любить — он точно умел понимать».

Я развернулся.

Пошёл не к ней. К выходу.

Замок ещё не проснулся окончательно. Слуги сновали по двору, но я не замечал их. Я шёл, прижимая свёрток, и повторял про себя:

«Только спросить. Не драться. Не напоминать. Просто спросить».

Я не знал, где он. Но я знал, как его найти.

Он всегда оставлял след. Не магический. Другой. Запах? Нет. Ощущение. Будто воздух в тех местах, где он побывал, становился чуть холоднее. Чуть тоньше. Чуть опаснее.

Я вышел за ворота. В лицо ударил ветер. Я прикрыл глаза, прислушался к себе.

«Где ты?»

И словно в ответ где-то на краю сознания шевельнулось.

Я пошёл.

Не в город. В лес. Туда, где деревья выше, а тени гуще. Туда, где он любил появляться, когда хотел поговорить без свидетелей.

Лес встретил меня тишиной.

Птицы молчали. Даже ветер будто ждал, что будет дальше. Я шёл, раздвигая ветки, и в голове крутились вопросы. Не те, что я боялся задать. А те, что боялся додумать.

«Почему именно он? Почему не Аэридан, не Зейн, не Вейла? Они дали советы. Живые, тёплые. Но они говорили со мной, как с тем, кого любят. А мне нужен был тот, кто не любит. Тот, кто видит насквозь. Тот, кто скажет правду, даже если она как нож».

Спустя час я его почувствовал.

Он стоял у ручья, спиной ко мне. Плащ не шевелился, хотя ветер был. Он всегда так стоял: будто мир вокруг него замирал.

— Я знал, что ты придёшь, — произнёс он, не оборачиваясь.

Я остановился.

— Откуда?

— У тебя на лице написано. Ещё вчера.

— И что ты видишь?

— Человека, который хочет признаться. И боится до одури.

Я не стал спорить. Просто подошёл и встал рядом. Ручей был мелкий, быстрый, вода перекатывалась через камни, как стеклянные шарики.

— Мне нужен совет, — сказал я.

— От меня?

— Да.

— Это неожиданно. Даже для меня.

— Ты разбираешься в чувствах.

Он усмехнулся, не поворачиваясь.

— Я разбираюсь в слабостях. Чувства — лишь их часть.

— И всё же.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах плясало что-то тёмное, живое, как отблеск костра.

— И кого ты хочешь осчастливить своим признанием?

— Хинату.

— О. Эта девочка.

— Она не девочка.

— Для тебя — конечно.

Он отошёл от ручья, сел на поваленное дерево, жестом пригласил меня сесть рядом.

— Ну, говори. Чего ты хочешь? Чтобы я сказал, что всё получится? Или чтобы сказал правду?

— Правду.

— Правда в том, что всё зависит не от слов. А от неё.

— Это я уже слышал.

— Тогда зачем пришёл?

Я помолчал, глядя на воду.

— Потому что все мне говорят одно и то же. А я не чувствую, что они понимают.

— А я, по-твоему, пойму?

— Ты не будешь жалеть.

Он засмеялся. Тихо, с хрипотцой.

— Вот это точно. Я не умею жалеть.

Он сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— Тогда слушай. Если ты хочешь, чтобы она была твоей, перестань быть тем, кто боится. Ей не нужен бог. Ей не нужен разрушитель. Ей нужен тот, кто смотрит на неё и не отводит глаз.

— Я смотрю.

— Нет. Ты боишься смотреть. Ты смотришь и тут же отворачиваешься. Она это видит. И думает, что ты не уверен.

— Я уверен.

— В чём? В ней? Или в себе?

Я не ответил.

— Вот, — он кивнул. — В этом и проблема. Ты не знаешь, в чём уверен.

Я сжал кулаки.

— Я знаю, что хочу быть с ней.

— Но не знаешь, что с этим делать.

— Да.

Он откинулся, глядя в небо.

— Тогда скажи ей это. Не придумывай. Не репетируй. Просто подойди и скажи, как есть. Ты, конечно, начнёшь мямлить. Но это даже к лучшему. Она увидит, что ты настоящий.

— А если откажет?

— Тогда будешь знать.

— И что потом?

— А вот это уже интересно, — он снова посмотрел на меня. — Что потом, Кёка? Уничтожишь мир? Запрёшь её в замке? Или будешь ходить и страдать, как раненый зверь?

— Я не хочу её запирать.

— Уже хорошо.

— Но и страдать не хочу.

— Все хотят любви без боли. Так не бывает.

Я долго молчал. Он не торопил.

— Ты когда-нибудь любил? — спросил я.

Он замер. Потом тихо ответил:

— Да.

— И что?

— Мне не повезло.

— Почему?

— Потому что я слишком поздно понял, что любовь — это не власть. И не игра. И не доказательство.

— А что?

— Это желание, чтобы другому было хорошо. Даже если этот другой не с тобой.

Я посмотрел на него.

— Ты сейчас говоришь, как человек.

— Я и есть человек. Просто сломанный.

Мы посидели молча. Ветер шелестел листвой. Ручей журчал. Где-то далеко запела птица.

— Спасибо, — наконец произнёс я.

— Не за что. Если что, можешь не возвращать.

Я встал.

— Удачи, сын, — бросил он, не оборачиваясь.

Я не стал поправлять. Просто пошёл обратно, и слова его всё ещё звучали во мне, как ручей — ровно, холодно, но почему-то отрезвляюще.

Я сделал шаг. Ещё один. И остановился.

Эльдрас всё так же сидел на поваленном дереве и смотрел на ручей, будто я уже ушёл. Будто меня и не было. Ветер трогал его плащ, но не мог сдвинуть. Я смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри что-то натягивается, звенит, не даёт уйти.

— Эльдрас, — позвал я.

Он не обернулся.

— Ну?

— Расскажи.

— Что?

— Про свою любовь.

Он замер. Не дрогнул, не вздохнул, но я понял: попал. Туда, куда он не пускал никого.

— Зачем тебе? — спросил он наконец. Голос был ровный, но в нём что-то изменилось. Будто трещина пошла по льду.

— Хочу понять.

— Что?

— Тебя. И себя.

Он долго молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни злобы. Только усталость. Старая, как сам мир.

— Ты правда хочешь это услышать?

— Да.

— Тогда сядь. Это не быстрый разговор.

Я сел рядом. Не на то же бревно, а на землю, у его ног, как когда-то давно, когда он был не врагом, а почти сыном. Он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Ну, если так...

И замолчал.

Я не торопил. Знал, что если надавить, он снова спрячется за колкости. Поэтому просто сидел и смотрел на воду. Ручей бежал, не останавливаясь, и в этом было что-то успокаивающее.

— Её звали Айрис, — произнёс он наконец.

Я поднял глаза.

— Айрис, — повторил он, будто пробуя имя. Оно звучало у него в губах так, будто он не произносил его сотни лет. — Она была из тех, кого боги создают по ошибке. Слишком живая. Слишком настоящая.

— Где ты её встретил?

— В одном из миров. Не помню, как он назывался. Я тогда искал силу. Мне было плевать на всё остальное. И вдруг — она.

Он сорвал травинку, провёл ею по ладони.

— Она была не красавица. Не в том смысле, к которому привыкли боги. Но когда она смеялась, у меня внутри что-то ломалось. Я ненавидел это чувство. И не мог без него.

— Ты её полюбил?

— Не сразу. Сначала я просто хотел её сломать. Думал, что это очередная игра.

— А она?

— А она не играла. Она была прямая, как клинок. Говорила, что думает. Делала, что чувствует. Я впервые встретил человека, которого не мог просчитать.

Он помолчал.

— Это было страшно.

— Ты боялся?

— До дрожи. Но не показывал. Ты же знаешь, я не умею.

— Знаю.

— Я начал приходить к ней. Сначала под предлогами. Потом без. Она не прогоняла. Но и не звала. Просто... была.

Эльдрас снова замолчал, глядя на ручей, и я увидел, как его лицо на секунду стало мягче. Не добрым. Но настоящим.

— Я помню, как однажды она взяла меня за руку. Просто так. Мы шли по тропе, и она взяла. Я чуть не отдёрнул. А потом понял, что не хочу.

— И что ты сделал?

— Сжал её пальцы. Так и шли.

— А потом?

— Потом была ночь. Звёзды. Она спросила, кто я. По-настоящему.

— И ты сказал?

— Да.

— И что она?

— Сказала, что уже догадалась. И что ей всё равно.

— А ты?

— А я не поверил. Впервые в жизни не поверил. Потому что это было слишком. Слишком просто. Слишком по-человечески.

Я смотрел на него, и что-то во мне щемило. Не от жалости. От узнавания.

— Ты признался ей?

— Да. Не так, как хотел. Я вообще не умею признаваться. Ты, кстати, в меня.

— И что она ответила?

— Сказала, что знает. И что любит.

— И что случилось?

Эльдрас долго молчал. Ветер поднялся, но не тронул его. Только трава у воды качнулась.

— Я её потерял.

— Как?

— Не важно.

— Это была война?

— Хуже.

— Ты не хочешь говорить.

— Не хочу. Но ты сам спросил.

Он посидел ещё немного, глядя перед собой, потом продолжил:

— Она ушла не потому, что я был чудовищем. И не потому, что разлюбила. Она ушла, потому что я не смог защитить её. Не смог вовремя поверить, что счастье — это не слабость.

— Ты винишь себя.

— Я виню всё, что привело меня к тому дню. Свою гордость. Свою злость. Свою уверенность, что смогу всё контролировать.

Он повернулся ко мне.

— Поэтому я и говорю: иди и скажи. Пока можешь. Пока она есть. Пока ты есть.

— А если я ошибусь?

— Ошибайся. Но не молчи.

Я опустил голову.

— Ты правда веришь, что у меня получится?

— Верю, что если не попробуешь — не получится. А это уже много.

Он вдруг протянул руку и неожиданно, почти по-отцовски, положил мне на плечо.

— Я не желаю тебе своей судьбы, Кёка. Хоть и ненавижу тебя. Хоть и хочу однажды сломать. Но не в этом. Не сейчас.

Я поднял на него взгляд.

— Почему?

— Потому что даже у таких, как мы, должно быть что-то настоящее. Хотя бы раз.

Мы долго сидели молча. Ручей всё так же бежал. Ветер всё так же шелестел. А внутри меня что-то переворачивалось, как лодка на волне.

— Спасибо, — снова сказал я.

— Иди уже, — он убрал руку. — А то передумаю и начну злиться.

Я встал. Постоял, глядя на него. Он снова смотрел на воду, будто меня уже не было.

— Если я скажу ей, — начал я.

— Скажешь.

— И если она ответит...

— Узнаешь.

Я кивнул и пошёл.

За спиной остался он. Один. Со своей Айрис, которую я никогда не узнаю, и с ручьём, который всё так же нёс свои воды.

Я шёл к замку и впервые за весь день не боялся.

Потому что теперь я знал: страх — это не повод молчать.

Я остался один.

Дверь закрылась. Я слышал, как затихают её шаги — лёгкие, осторожные, будто она боялась разбудить во мне что-то. Но оно уже проснулось. Оно уже выло где-то внутри, глубоко, под рёбрами, как раненый зверь, которого нельзя добить.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. В голове было пусто. И одновременно слишком много. Слова, которые она сказала, звучали снова и снова, как эхо в пустом зале.

«Ты мне как брат».

Брат... Всего лишь одно короткое слово, а как оно впилось в меня, как заноза, которую невозможно вытащить. Не в сердце даже — куда глубже. Туда, где я всё это время прятал надежду. Туда, где я впервые за миллионы лет позволил себе поверить, что у меня может быть что-то своё. Настоящее. Тёплое. Моё.

«Как семья».

Я же сам этого хотел. Сам искал семью. Сам мечтал о ней. И вот она. Вот она говорит, что я ей как семья. А я... я разбит. Потому что мне мало. Потому что я жадный. Потому что хочу не просто быть рядом — хочу быть для неё всем.

«Но я не люблю тебя так».

А как? Как она меня любит? Как брата, которого обнимают на прощание? Как друга, которому улыбаются, но не держат за руку? Как того, кто всегда рядом, но не тот, кого ждут ночью? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что это слово — «брат» — сломало меня сильнее, чем все войны, все миры, которые я сжигал.

Я закрыл глаза.

И увидел её.

Не такую, какой она была сегодня, а ту, из леса. Перепуганную, бледную, с глазами, в которых стояли слёзы. Ту, что дрожала, когда я взял её за руку. Ту, что уснула на моём плече, когда мы сидели у огня. Ту, что смеялась, когда я нёс её через порог. Всё это было. Всё это было настоящее. И всё это теперь, кажется, значило не то, что я думал.

«Ты спас меня».

Да. Я спас. Я всегда спасаю. Я прихожу, вытаскиваю, закрываю собой. И все потом говорят: «Ты важен, ты спас, ты рядом». А потом уходят. Или остаются, но не так. Не так, как я хочу. Не так, как мне нужно.

Я вцепился пальцами в волосы, сжал до боли. Мне хотелось закричать. Или разбить что-нибудь. Или исчезнуть. Но я просто сидел и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

«Почему? Почему я не могу просто радоваться, что я ей нужен? Почему мне всегда мало?»

Ответ был простой. И от этого ещё больнее. Потому что я не умею иначе. Потому что я всегда вкладываюсь до конца. Без остатка. Без страховки. Потому что если люблю — то навсегда. А если теряю — то умираю.

«Я не умираю. Я уже мёртв».

Я усмехнулся. Тихо, хрипло. Смех вышел, как треск льда под ногами.

«Столько веков. Столько миров. Столько смертей. И вот я здесь. Сижу на полу и не могу понять, как жить дальше».

Я прижал ладони к лицу. Кожа горела. Глаза щипало. Но слёз не было. Они будто высохли ещё в тот день, когда я хоронил всех, кого любил. Или, может, их вообще не было с самого начала. Может, я разучился плакать ещё в той жизни, когда отец вышвырнул меня в пустой мир.

«Хината...»

Имя... Казалось бы, всего два слога, а сколько в них всего... Тепло, словно солнце приблизилось как никогда близко, и свет, окутывавший с головы до ног... Надежда, что теплилась внутри, как воспылавший костёр. Но теперь... теперь всё было бессмысленно. Теперь не осталось ничего, кроме щиплющей пустоты внутри.

Я вспомнил, как она смотрела на меня сегодня. В её глазах было столько всего. И в этом «всём» не было того, что я искал. Той искры, того огня, который я готов был раздувать вечно. Она смотрела на меня, как на человека, которого не хотят ранить. И именно это ранило сильнее всего.

«Она знала. Всё знала. И всё равно пришла. Чтобы сказать правду. Потому что она честная. Потому что она не хотела давать мне ложную надежду».

Я понимал это. Умом. Но сердце отказывалось принимать.

«Она не обязана меня любить».

Да. Не обязана. Никто не обязан. И всё же...

«Почему так больно? Почему так больно, если всё правильно?»

Я не знал. Я не знал, как объяснить эту боль. Как уместить её в слова. Как сделать так, чтобы она ушла. Но она не уходила. Она сидела во мне, как ледяной осколок, и с каждой секундой врастала всё глубже.

«Я хочу исчезнуть».

Мысль пришла тихо. Без истерики. Без отчаяния. Просто как факт. Как решение. Я хочу исчезнуть. Не умереть. Не сбежать. А перестать быть. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не надеяться.

«Но я не могу. У меня есть друзья. Есть долг. Есть миры, которые держатся на мне».

И от этого становилось ещё хуже. Потому что даже в боли я не мог быть свободен. Даже в отчаянии я должен был оставаться собой.

Я поднял голову. Посмотрел в окно. Небо было светлым. Мир жил. Люди ходили, смеялись, что-то делали. А я сидел на полу и не мог заставить себя встать.

«Она сказала, что я как брат. Значит, я должен быть как брат. Защищать. Поддерживать. Радоваться её счастью».

Я сжал зубы.

«Даже если это счастье не со мной».

Внутри что-то хрустнуло. Не кость. Не мысль. Что-то другое. То, что я так долго берёг. То, что держало меня на плаву. Оно треснуло. И в эту трещину хлынула тьма.

«Ладно. Пусть будет так. Я справлюсь. Я всегда справлялся».

Я встал. Медленно, как старик. Постоял, держась за стену. Потом подошёл к столу, где лежал свёрток с лентами. Взял его. Сиреневая и серебристая. Они были такие красивые. Такие ненужные теперь.

Я сжал их в кулаке и закрыл глаза.

«Я не буду её ненавидеть. Я не буду мстить. Я просто... буду рядом. Как она хочет. Как брат».

Эта мысль была как гвоздь. Я забивал её в себя, и с каждым ударом становилось всё тише. Не легче. Просто тише.

«А если не смогу?»

Я не знал. Не знал, смогу ли. Не знал, хватит ли меня. Но выбора не было. Потому что потерять её совсем было бы ещё больнее.

«Тогда я буду притворяться. Я умею. Я всю жизнь притворялся».

Я сел на кровать. Всё так же сжимая ленты. И долго сидел, глядя перед собой, пока за окном не начало темнеть.

Вечер пришёл, как приходил всегда. Безразличный. Спокойный. Он не знал, что во мне всё рухнуло. И не узнает.

Я лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.

И впервые за долгое время не стал молиться, чтобы наступило утро.

Я не знаю, сколько я так сидел.

Время будто перестало существовать. Оно не текло — оно давило, как густая смола, в которой вязли мысли. Я смотрел на стену и не видел её. Смотрел на свои руки и не чувствовал их. Всё стало далёким, чужим, ненастоящим. Даже боль, которая ещё недавно разрывала грудь, отступила. Сменилась чем-то худшим. Пустотой, в которой не было ни звука, ни движения.

И в эту пустоту ворвался стук.

Не громкий. Не резкий. Но для меня он прозвучал, как удар колокола. Я вздрогнул, поднял голову. Дверь. Кто-то стоял за ней. Я не хотел открывать. Не хотел никого видеть. Но тело среагировало раньше разума, и я пошёл к двери, как во сне.

— Кёка, — раздался голос.

Аэридан.

Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня так, будто уже всё понял. По его лицу нельзя было сказать ничего определённого — он умел прятать чувства. Но в глазах, в глубине, что-то дрогнуло. Что-то похожее на беспокойство, которое он пытался скрыть за привычной усмешкой.

— Ты не выходил весь день, — произнёс он. — Народ волнуется.

— Не стоило.

— Стоило. Ты не из тех, кто запирается просто так.

Я не ответил. Просто стоял, держась за дверь, будто она была единственной опорой. Аэридан выдержал паузу, потом кивнул в сторону комнаты.

— Впустишь?

Я не хотел. Но отступил. Он вошёл, огляделся, сел на стул у стены, закинул ногу на ногу. Я остался стоять у двери, не зная, куда деть руки.

— Говори, — сказал он. — Или молчи. Но я не уйду.

Я закрыл глаза. Прислонился спиной к двери. Мне хотелось, чтобы он ушёл. Чтобы оставил меня с этой тишиной. Но в то же время... в то же время его присутствие было якорем. Единственным, что не давало окончательно утонуть.

— Я признался, — тихо сказал я.

Аэридан не удивился. Даже не шевельнулся.

— И что она?

— Отказала.

Я произнёс это, и внутри снова всё оборвалось. Словно рана, которую я кое-как замотал, разошлась. Кровь не хлынула — но заныло. Глухо, тянуще, невыносимо.

Аэридан долго молчал. Потом встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. Тяжело, но без нажима.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

— Что она сказала?

— Что я ей как брат.

— Это не пустые слова.

— Знаю. Но от этого не легче.

Он сжал моё плечо, будто хотел передать что-то через это прикосновение. Я не знал, что именно. Но стало чуть теплее. Совсем чуть.

— Пойдём вниз, — предложил он. — Там все свои. Посидим, выпьешь.

— Не хочу.

— А я и не спрашиваю.

Я поднял на него взгляд. Он смотрел серьёзно, но без давления. Так, как смотрят на того, кого не хотят оставлять одного.

— Не тащи меня, — попросил я.

— Не тащу. Просто будь с нами. Даже если молча.

Я хотел отказаться. Но сил на спор не было. И я пошёл.

Внизу было тихо. Слишком тихо для часа, когда все ещё бодрствуют. Наверное, они знали. Или чувствовали. Вейла сидела на подоконнике, поджав ноги. Зейн стоял у камина, глядя на огонь. Эрган был у стола, с кружкой, как всегда спокойный. Увидев меня, никто не бросился с вопросами. Только Вейла мягко улыбнулась, и в этой улыбке было столько сочувствия, что у меня внутри опять всё сжалось.

— Садись, — сказала она.

Я сел. Аэридан поставил передо мной кружку. Я не притронулся.

— Не хочешь? — спросил он.

— Пока нет.

Тишина повисла, как тяжёлое одеяло. Все молчали, и это было хуже любых разговоров. Потому что в этой тишине я оставался один на один с собой.

— Она хорошая, — вдруг произнёс Зейн, не оборачиваясь. — И ты хороший. Просто так бывает.

— Что бывает? — не понял я.

— Люди не совпадают. Даже если всё кажется правильным.

— Ты сейчас как мудрец.

— Я просто говорю, как есть.

Я опустил глаза. Взял кружку. Отпил. Вино было терпким. Оно обожгло горло, но не согрело.

— Я не знаю, что делать дальше, — признался я. — Внутри всё сломано.

— Не сломано, — тихо сказала Вейла. — Ранено. А раны заживают.

— Не все.

— Заживают. Медленно. Но заживают.

Я покачал головой.

— Я не хочу заживать. Я хочу, чтобы она была рядом.

— Она рядом.

— Не так.

— Это жестоко, — вставил Эрган. — Но если она не любит тебя так, ты не сможешь это изменить.

— Знаю.

— И не должен.

— Знаю.

— Тогда остаётся только одно — пережить.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня спокойно, без жалости, без снисхождения. Просто говорил то, что думал.

— Ты ведь переживал потери, — продолжил он. — Страшные. Большие. И всё равно вставал.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что тогда у меня не было надежды.

В комнате стало совсем тихо. Даже огонь в камине, кажется, перестал трещать. Все смотрели на меня, и в их взглядах было столько всего, что мне стало нечем дышать.

— Надежда — это яд, — прошептал я. — Она жрёт изнутри. Лучше бы её не было.

— Ты так не думаешь, — сказал Аэридан.

— Думаю.

— Нет. Ты просто злишься. И это нормально.

Я сжал кружку. Пальцы побелели.

— Я не злюсь.

— А что ты чувствуешь?

Я не ответил. Потому что если бы начал говорить, то уже не остановился бы. А так... так я хотя бы сохранял остатки достоинства.

— Пусто, — наконец выдавил я. — Будто из меня вынули всё, что было. Осталась только оболочка.

— Это пройдёт.

— А если нет?

— Значит, мы будем рядом, пока не пройдёт.

Я закрыл глаза. Слёзы подступили, но не выплеснулись. Я слишком долго учился их сдерживать. И теперь это умение было моим проклятием.

— Спасибо, — прошептал я.

Никто не ответил. Да и не нужно было.

Они просто сидели рядом. И это было единственное, что сейчас имело значение.

Я сидел за столом, но взгляд то и дело уходил в сторону. Туда, где за широкой аркой, у дальней стены, был маленький закуток. Там держали вино. Пара бочек, полки с кувшинами. Я знал это место. Оно было тихим, тёмным, и сейчас именно туда хотелось уйти. Не навсегда. Просто на несколько минут. Чтобы не видеть, как они смотрят на меня. Как будто я вот-вот сломаюсь.

Я поднялся.

— Пойду принесу ещё, — сказал я, хотя никто не спрашивал.

Аэридан кивнул, не глядя. Вейла хотела что-то сказать, но промолчала. Я пошёл.

Закуток был прохладным. Пахло деревом, пылью и кисловатым вином. Я встал у бочки, упёрся ладонями в её край и опустил голову. В груди было тесно. Казалось, что воздух здесь гуще, и каждый вдох даётся с усилием. Я закрыл глаза.

И услышал шаги.

Лёгкие. Знакомые.

А потом — голос.

— Ребята, — произнесла Хината.

Я замер. Не вышел. Не окликнул. Просто остался в тени, прижавшись к бочке, как вор, который случайно подслушивает чужую жизнь. Сердце забилось быстрее, но я заставил себя не дышать.

Она была не одна.

Рядом с ней кто-то шёл. И этот «кто-то» был мне знаком. Тот самый. Тот, кто когда-то прижимал её к стене в переулке. Тот, кто смеялся, когда она плакала. Тот, кого я размазал бы, если бы не сдержался.

— Смотрите, — снова сказала она, и в её голосе было столько волнения, что я на секунду подумал: сейчас она скажет что-то важное. То, о чём давно молчала. — Это Кайден.

Тишина.

Я слышал, как потрескивают свечи. Как где-то далеко, на кухне, гремит посуда. Как ветер за окном шевелит штору.

— И кто он? — спросил Аэридан. Голос его был ровный, но я слышал в нём натянутую струну.

— Мой парень, — ответила Хината.

Тишина стала ещё тяжелее. Она давила, как мокрое одеяло.

— Что? — переспросил Зейн. И в этом «что» было столько всего, что я невольно сжал зубы.

— Мы вместе, — продолжила Хината, и теперь в её голосе было больше уверенности. — Я хотела, чтобы вы знали.

— И давно? — спросил Эрган. Спокойно. Слишком спокойно.

— Некоторое время.

— И как вы... — Вейла замялась, подбирая слова. — Как вы сошлись?

— Он изменился.

Я закрыл глаза. Изменился. Она сказала это так, будто верила. Будто этот человек, который топтал её, который смеялся над ней, который делал из её жизни ад, вдруг стал другим.

— Изменился? — переспросил Аэридан. — Тот самый, что тогда...

— Да, — перебила Хината. — Я знаю, что вы думаете. Но он правда изменился.

— Хината, — тихо начал Зейн, — ты понимаешь, что...

— Я понимаю, — снова перебила она. — Но вы его не знаете.

— А ты знаешь? — вдруг спросил Аэридан. — Ты знаешь, через что он тебя провёл?

— Это было давно.

— Давно?! — Зейн повысил голос. — Он же тебя...

— Зейн! — одёрнула Вейла.

— А что Зейн? — он не унимался. — Мы все видели, в каком ты была состоянии! Мы все помним, что он делал!

— Он извинился.

— Извинился?! — Зейн почти кричал. — Этого мало!

— Зейн, пожалуйста, — голос Хинаты дрогнул. — Я не прошу вас любить его. Просто примите.

— Принять? — теперь заговорил Аэридан. Он говорил тихо, но в этом тихом голосе было столько стали, что я почувствовал, как напряглись все. — Ты просишь нас принять человека, который тебя ломал?

— Он не ломал.

— А как это называется?

— Он был молодой. Глупый.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываю. Я объясняю.

— Объясняешь, — повторил Эрган. — И что ты объяснишь Кёке?

Тишина.

Я не дышал. Я врос в эту стену, в эту тень, в это вино, которое всё ещё сжимал в руке.

— А что Кёка? — тихо спросила Хината.

— Ты знаешь, что, — ответил Эрган.

— Кёка мне как брат.

Эти слова. Опять. Они ударили в меня, как нож, который не убивает сразу, а оставляет в ране.

— Как брат, — повторил Аэридан. — Тогда почему ты не сказала ему первой?

— Я не обязана.

— Не обязана.

— Нет.

— А мы? — спросила Вейла. — Мы кто тебе?

— Семья.

— А семье не врут.

— Я не врала.

— Ты скрывала.

— Я боялась.

— Чего?

— Что вы не поймёте.

— И правильно боялась, — процедил Зейн.

— Хватит, — вдруг подал голос Кайден. — Она уже всё сказала. Если вам не нравится, это ваши проблемы.

— Что ты сказал? — Зейн вскочил. Я слышал, как скрипнул стул.

— Я сказал: это ваши проблемы, — повторил Кайден. — Она выбрала меня. Смиритесь.

— Ах ты...

— Зейн, не надо! — Вейла бросилась к нему. — Пожалуйста!

Я стоял в темноте и чувствовал, как внутри всё кипит. Как ярость, которую я так долго давил, поднимается к горлу. Как хочется выйти и размазать этого Кайдена по стене. Но я не вышел.

Потому что она выбрала.

И это было самое страшное.

— Ладно, — тихо произнёс Аэридан. — Поздравляю.

Голос его был пуст.

— Аэридан... — начала Хината.

— Я сказал: поздравляю. Ты слышала.

— Спасибо, — прошептала она.

И снова тишина.

Я медленно сполз по стене. Сел на пол. Поставил кувшин. Обхватил колени руками.

И впервые за долгое, бесконечно долгое время мне не хотелось ни мстить, ни спасать, ни быть.

Только исчезнуть.

Чтобы не слышать этот смех.

Чтобы не видеть её улыбку.

Чтобы не знать, что она выбрала его.

Того, кто делал ей больно.

А я... я был просто братом. Просто семьёй. Просто тем, кто всегда рядом, но никогда — не тот.

Где-то в соседней комнате снова зазвенели бокалы. Кто-то засмеялся. Наверное, Вейла, чтобы сгладить неловкость. Или Зейн, чтобы не молчать. А я сидел в темноте и слушал, как чужая жизнь продолжается без меня.

И это было невыносимо.

Я вышел из тени.

Не знаю, как это выглядело. Наверное, страшно. Потому что, когда я шагнул в свет, все разом замолчали. Даже Кайден, который ещё секунду назад ухмылялся, замер. Аэридан поднял голову и посмотрел на меня так, будто уже знал, что я скажу. Вейла прижала ладонь ко рту. Зейн застыл, не донеся кружку до стола. Эрган остался спокоен, но его пальцы сжали край столешницы.

— Кёка... — тихо произнесла Хината.

Я не смотрел на неё. Не потому что не мог. А потому что если бы посмотрел, то, наверное, не смог бы сказать то, что должен.

— Я ухожу, — сказал я.

Голос был ровный. Чужой. Как будто не мой.

— Куда? — спросил Аэридан.

— Далеко.

— Надолго?

— Навсегда.

Тишина, которая наступила, была хуже крика. Она впилась в стены, в пол, в каждого, кто стоял в этой комнате. Я видел, как побледнела Вейла. Как Зейн открыл рот, но не издал ни звука. Как Эрган прикрыл глаза, будто получил удар.

— Кёка, — снова позвала Хината. — Пожалуйста...

— Я ухожу в поисках силы, — продолжил я, не давая ей договорить. — Мне нужно стать сильнее. Чтобы забыть. Чтобы не чувствовать. Чтобы выжить.

— Ты не должен...

— Должен.

Я наконец посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы. Настоящие. Крупные. Они текли по щекам, и она не вытирала их. И от этого мне стало ещё больнее.

— Ты мне как брат, — сказала она, и голос её сорвался.

— Знаю.

— Тогда не уходи.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что этого мало.

Она всхлипнула. Я видел, как дрожат её губы, как она сжимает край платья, как хочет что-то сказать, но не может.

— Ты слышал, — прошептала она.

— Да.

— Прости.

— Не за что.

— Есть за что.

— Нет.

Я перевёл взгляд на друзей. Они стояли, как после боя. Уставшие. Разбитые. И в их глазах было столько всего, что я не мог выдержать.

— Береги её, — сказал я Аэридану.

— Кёка...

— Просто береги.

Он сжал челюсти. Кивнул.

Я пошёл к выходу. Кайден стоял у двери, и, когда я проходил мимо, он вдруг ухмыльнулся. Той самой ухмылкой, от которой у меня внутри всё перевернулось.

Я остановился.

Повернулся к нему.

Медленно.

И посмотрел.

Не магией. Не силой. Просто взглядом. Но в этом взгляде было столько, что он отшатнулся, как от удара. Его ухмылка сползла. Лицо стало белым, как мел. Он отступил на шаг, потом ещё. Его губы задрожали. В глазах появился страх. Тот самый, о котором он раньше только слышал. Животный. Липкий. Невыносимый.

Он увидел.

Не меня.

А то, что жило во мне.

И это сломало его.

— Ты... — он не смог договорить.

Я ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, пока он не отвёл взгляд. Потом развернулся и вышел.

За спиной было тихо. Только тихие всхлипы Хинаты и чьё-то сдавленное ругательство Зейна.

Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди, как удар.

«Всё кончено».

«Всё правильно».

«Всё будет...»

Я не смог додумать.

Потому что не знал, что будет.

Знал только, что больше не могу оставаться.

И что впереди — пустота.

А может, сила.

Если я до неё доберусь.

Как только дверь закрылась, мир изменился.

Это не было магией. Не было аурой. Не было силой в привычном смысле. Это было что-то иное — глубокое, первобытное, нечеловеческое. Оно пришло не снаружи, а изнутри, из самой ткани реальности, которая вдруг стала тяжелее. Воздух сгустился. Свечи задрожали. Пол будто прогнулся под невидимой плитой.

И всех прижало.

Не грубо. Не резко. Но неотвратимо. Словно сама печаль, что текла из Кёки, обрела вес и накрыла комнату. Стул, на котором сидела Вейла, жалобно скрипнул. Зейн, стоявший у стола, опустился на одно колено. Аэридан вцепился в подлокотники, но и его вдавило в кресло. Эрган наклонил голову, будто принимая эту тяжесть, как принимают неизбежное.

Хината осела на пол. Ноги не держали. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Кёка, и по лицу её текли слёзы. Не от давления. От понимания.

Кайден лежал у стены. Его трясло. Тот страх, что Кёка оставил в нём, всё ещё держал его, как ледяная рука. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть полной грудью. Ему казалось, что если он закроет глаза, то больше не откроет.

А сила всё давила.

Она не была злой. В ней не было угрозы. Только бесконечная, неизбывная тоска. Та, что копилась веками. Та, что не находила выхода. Та, что теперь, получив волю, вытекала из уходящего Кёки и затопляла всё вокруг.

— Что это... — прошептал Зейн, упираясь руками в пол.

— Это он, — тихо ответил Эрган. — Его боль.

— Но как...

— Он сильнее, чем мы думали. Сильнее, чем он сам думал.

— И что теперь?

— Теперь мы ждём.

— Чего?

— Пока станет легче.

Но легче не становилось.

Давление держалось ещё долго. Минуты. Или часы. Время потеряло смысл. Все сидели, придавленные невидимым грузом, и каждый в этот момент переживал своё.

Вейла плакала. Тихо, беззвучно, как умела. Она прижимала ладони к груди и шептала его имя, как молитву, которую некому услышать.

Зейн злился. Кулаки его дрожали. Ему хотелось вскочить, побежать, остановить, но тело не слушалось. И от этого он злился ещё сильнее.

Аэридан молчал. Он смотрел в одну точку, и в его глазах была пустота, которую он слишком хорошо знал. Он уже терял. И знал, каково это — когда уходит тот, кого не успел удержать.

Эрган был спокоен. Внешне. Но внутри у него всё горело. Он понимал, что происходит. Понимал, почему Кёка ушёл. И от этого было не легче.

Хината сидела на полу, обняв себя руками. Она уже не плакала. Слёзы кончились. Осталось только ледяное, выжигающее чувство вины.

— Я его сломала, — прошептала она.

— Нет, — отозвался Аэридан.

— Сломала. Он ушёл из-за меня.

— Он ушёл, потому что не мог иначе.

— Это одно и то же.

— Нет.

— А я так думаю.

Она подняла голову и посмотрела на дверь. Туда, где ещё недавно стоял он. И впервые за всё время поняла, что значит потерять того, кто всегда был рядом.

Кайден наконец смог вдохнуть. Он зашевелился, приподнялся, но не встал. Сил не было. Только страх, который всё ещё держал его.

— Он... — прохрипел он. — Он мог меня убить.

— Мог, — согласился Эрган. — Но не стал.

— Почему?

— Потому что он не такой, как ты.

Кайден опустил глаза.

А давление тем временем начало спадать. Медленно, как отступает вода после наводнения. Воздух стал легче. Свечи перестали дрожать. И только в груди у каждого остался след — тяжёлый, как печать.

Они ещё долго сидели в тишине.

Никто не говорил. Не двигался. Не пытался что-то изменить.

Потому что всё уже изменилось.

Кёка ушёл.

И вместе с ним ушла та невидимая нить, что связывала их всех.

В этот момент в зале появился Мирри.

Он стоял в центре, будто был здесь всегда. Его плащ не колыхался. Лицо было спокойным, как у человека, который пришёл не мирить, а расставлять точки.

— Ну и сцена, — произнёс он, оглядывая всех по очереди. — Слёзы, сопли, разбитые сердца. Прямо театр.

— Как ты посмел... — начал Зейн, приподнимаясь.

— Сидеть, — бросил Мирри, и Зейна снова прижало к полу.

— Что тебе нужно? — процедил Аэридан.

— Пока — ничего. Просто мимо проходил. Решил посмотреть, чем закончится этот фарс.

Он перевёл взгляд на Кайдена, который всё ещё сидел у стены, бледный, как полотно.

— И кто это у нас? — Мирри склонил голову. — Новый «парень»? Хм. Выглядит так, будто его только что вывернуло наизнанку.

— Заткнись, — тихо сказала Хината.

— О, заговорила. Хорошо. Я люблю, когда жертвы подают голос.

— Я не жертва.

— Ну конечно. Поэтому ты выбрала того, кто тебя ломал. Или это мода такая?

— Ты ничего не знаешь.

— Я знаю всё. Я видел, что он с тобой делал. И знаю, что ты всё равно вернулась. Потому что боишься быть одна. Потому что тебе проще терпеть боль, чем просыпаться в тишине.

Хината побледнела. Слёзы снова подступили, но она сдержалась.

— Ты не имеешь права...

— Я имею право на всё, — спокойно перебил Мирри. — Особенно когда мой сын уходит в никуда из-за таких, как ты.

— Это не твоё дело.

— Ошибаешься.

Он щёлкнул пальцами.

Воздух перед ним задрожал, и в зале развернулся огромный экран. Тот самый, что когда-то использовал Кёка. На нём замелькали образы. Сначала смазанные, потом чёткие.

— Смотрите, — произнёс Мирри. — Смотрите, что было бы, если бы кто-то из вас сказал слово против.

И они увидели.

Себя. Зал. Кёку, который не ушёл, а встал между ними и Кайденом. И дальше — кровь. Крики. Стены, залитые огнём. Кёка, который больше не сдерживался. Который стирал. Всё.

— Довольно! — выкрикнула Вейла.

Экран погас.

— Это лишь вероятности, — произнёс Мирри. — Но они ближе, чем вы думаете.

Он оглядел их, задержался на Хинате.

— Ты даже не понимаешь, что натворила. Но поймёшь. Позже.

И исчез.

А Хината осталась стоять, глядя в пустоту, где только что был экран, и впервые за всё время ей стало по-настоящему страшно.

Мирри нашёл его в пустыне.

Бескрайней. Мёртвой. Выжженной до белизны. Здесь не было ни ветра, ни облаков, ни жизни. Только песок, что тянулся до горизонта, и небо, выцветшее от жары.

Кёка стоял на бархане. Один. И, казалось, сам был частью этой пустоты — такой же выжженный, такой же безмолвный.

Мирри появился рядом. Без звука. Без перехода. Просто встал чуть позади.

— Красивое место, — произнёс он. — Чтобы умереть или чтобы стать сильнее. По-разному.

Кёка не обернулся.

— Уходи.

— Не могу. Ты мой сын.

— Я никто.

— Ты тот, кто сейчас готов разорвать себя на части.

— Пусть.

— Глупо.

— Оставь меня.

Мирри покачал головой.

— Нет. Я уже однажды оставил. И жалел.

Кёка сжал кулаки. Песок под ногами начал вибрировать. Воздух накалился.

— Не подходи, — предупредил он.

— Или что?

— Или я ударю.

— Ты слабее меня, — спокойно произнёс Мирри. — Ты это знаешь.

— Плевать.

— Вот именно. Плевать. Поэтому ты и сорвался.

Кёка резко развернулся.

И бросился.

Не думая. Не просчитывая. Не сдерживаясь. Он летел на отца, и в этом полёте не было ничего от того, кем он был. Только ярость. Только боль. Только отчаяние, что рвалось наружу, как пламя из трещин.

Мирри не отступил.

Он встретил удар ладонью. Просто поднял руку — и Кёку отбросило, как от стальной стены. Но он не упал. Он снова рванулся вперёд. Снова ударил. Снова был отброшен.

И снова.

Песок взрывался. Небо трещало. Пустыня стонала, как раненый зверь. А Кёка всё бил. Без слов. Без слёз. Без остановки.

— Ну же, — произнёс Мирри, отводя очередной удар. — Выпусти это. Всё. До дна.

Кёка закричал.

Это был не крик. Это был вой. Рёв существа, которое потеряло всё, что держало его в этом мире. Он вложил в него всю свою боль, всю свою пустоту, всю свою бесконечную усталость.

И рухнул на песок.

Мирри стоял над ним, тяжело дыша. Его одежда была разорвана, на лице — ссадины. Впервые за долгое время он выглядел не как бог, а как отец.

— Вот так, — тихо сказал он. — Вот так.

Он опустился на колено, положил руку сыну на голову.

— Я здесь, Кёка. Я здесь.

Кёка не ответил.

Он лежал, уткнувшись лицом в горячий песок, и дрожал.

И в этой дрожи было больше жизни, чем во всех его ударах.

Экран продолжал показывать всё.

Друзья стояли в зале и смотрели, как отец и сын разрывают пустыню. Каждый удар отдавался в их груди, как собственный.

— Он же убьёт себя, — прошептала Вейла.

— Он уже убит, — тихо ответил Аэридан.

Хината не отрываясь смотрела на экран. Слёзы текли по её щекам, но она не моргала. Ей казалось, что если она отвернётся, то пропустит что-то важное. То, что уже не вернуть.

Кайден вжался в стену. Он видел всё. И впервые понимал, какого зверя разбудил.

Кёка вдруг остановился.

Руки опустились. Дыхание всё ещё было рваным, но тело больше не дрожало. Он стоял посреди разрушенной пустыни, и что-то в нём изменилось. Не взгляд. Не поза. А само присутствие. Оно стало глубже. Тяжелее. Как небо перед бурей.

— Ладно, отец, — произнёс он.

Голос был тихий. Но его услышали все. Даже через экран. Даже через миры.

— Пора браться за бой всерьёз.

Кайден вздрогнул. Его лицо исказилось.

— Это... это не было его пределом, — прошептал он, и голос его сорвался.

— Что? — Зейн повернулся к нему.

— Я видел его в бою. Он... он не использовал магию. Вообще.

— Что ты несёшь?

— Это был бой без магии, — тихо произнёс Эрган.

— Невозможно, — выдохнула Вейла.

— Возможно. Кёка сдерживался. Даже сейчас.

— Но почему?

— Потому что не хотел убивать отца.

Экран снова содрогнулся.

Кёка поднял руку.

И мир вспыхнул.

Не светом. Не огнём. А чем-то иным — первозданным, всепоглощающим. Песок взвился в воздух, как миллиарды осколков. Небо треснуло. Горизонт разорвался. И вся планета — вся бескрайняя, мёртвая пустыня — просто исчезла. Распалась. Схлопнулась.

Ударная волна разошлась в пустоту.

Они оказались в открытом космосе.

Звёзды. Чёрная бесконечность. И две фигуры, парящие среди обломков того, что ещё секунду назад было миром.

— Он уничтожил планету, — прошептал Зейн.

— Одним выпуском, — добавил Эрган.

— Но как...

— Это Кёка. Он всегда мог.

Кайден не мог дышать. Он смотрел на экран, и в его глазах отражался не космос, а собственный ужас. Тот самый, что он увидел, когда Кёка проходил мимо. Только теперь он был в тысячу раз сильнее.

— Он... он не человек, — прошептал Кайден.

— Нет, — ответил Аэридан. — Он больше.

А в космосе начинался бой.

Мирри усмехнулся, глядя на сына.

— Ну наконец-то, — произнёс он.

И рванулся вперёд.

Они столкнулись, как две звезды. Без звука. Без ударной волны — потому что в вакууме нет воздуха. Но от их столкновения пространство пошло рябью. Обломки планет разлетелись, как пыль. Звёзды задрожали.

Кёка бил.

Теперь уже не кулаками. Его тело было оружием. Каждое движение рождало вспышки, разрезающие тьму. Мирри отвечал. Их скорости были таковы, что экран не успевал показывать — только вспышки, рывки, смазанные тени.

— Они уничтожат друг друга, — прошептала Вейла.

— Нет, — сказал Эрган. — Это не бой. Это разговор.

— Разговор?!

— На языке силы. Они говорят о боли. О любви. О том, что не смогли сказать словами.

— Эрган, ты...

— Смотри.

И они смотрели.

Как отец и сын, запертые в бесконечной тьме, выплёскивают всё, что копилось веками.

И где-то среди звёзд, среди взрывов и разломов, звучал голос Кёки. Тихий, но отчётливый.

— Я всё ещё злюсь, отец.

— Я знаю.

— Но я больше не один.

— Я знаю.

— И я не прощу тебя.

— А я и не прошу.

И снова — вспышка.

Кёка отлетел.

Не от удара — сам. Разорвал дистанцию, развернулся в пустоте, раскинув руки. Звёзды за его спиной дрогнули, будто почувствовали: сейчас произойдёт то, чего не должно быть.

— Отец, — произнёс он.

Голос прозвучал ровно. Холодно. Так, что даже Мирри на мгновение замер.

— Ты всегда говорил, что я слаб. Что я не смогу. Что мне не хватит воли.

— И ты доказал обратное, — ответил Мирри.

— Нет. Ещё нет.

Кёка поднял руку. Вокруг него начал разворачиваться круг. Огромный. Невозможный. Он состоял не из маны, не из символов — из самой тьмы, из пустоты, из того, что осталось от его боли. Круг рос, раскидываясь на тысячи миль, впитывая в себя осколки планет, свет умирающих звёзд, саму ткань реальности.

— Что он делает? — прошептала Вейла.

— Не знаю, — ответил Аэридан. — Но мне страшно.

— Это не просто магия, — тихо произнёс Эрган. — Это приговор.

Кайден вжался в стену. Его трясло. Он уже не смотрел на экран — но не мог отвести глаз.

Кёка выдохнул.

И произнёс.

— Кхаддрон.

Круг вспыхнул.

Свет был не ярким. Он был чёрным. Тьма, которая пожирала всё, что касалось. Она вырвалась из круга, как волна, как цунами, как конец всего. Звёзды гасли. Галактики исчезали. Пространство сворачивалось, как сгоревшая бумага.

Мгновение.

И вселенная, в которой шёл бой, перестала существовать.

Не осталось ничего.

Только две фигуры в абсолютной пустоте.

И тишина.

В зале никто не дышал.

Экран стал чёрным. Но не потому что погас. А потому что показывать было нечего.

— Он... — Зейн не мог подобрать слов. — Он уничтожил вселенную.

— Да, — произнёс Эрган.

— Зачем?!

— Чтобы показать отцу.

— Что?

— Что он больше не тот, кого можно сломать.

Вейла закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали.

Хината смотрела в пустоту, где только что был экран. Слёзы текли по её лицу, но она не замечала. Она видела не тьму. Она видела его. Кёку. Того, кого потеряла.

— Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что ему настолько больно.

— Теперь знаешь, — жёстко ответил Аэридан.

Кайден сполз по стене. Его губы шевелились, но слов не было. Только ужас. Чистый, животный, бесконечный.

А в пустоте, за гранью исчезнувшей вселенной, Кёка опустил руку.

— Вот и всё, — произнёс он.

Мирри смотрел на него. В его глазах впервые не было ни насмешки, ни гордости. Только странная, тихая печаль.

— Да, — ответил он. — Вот и всё.

— Ты доволен?

— Нет.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Чтобы ты не был один.

Кёка закрыл глаза.

И впервые за долгое время позволил себе просто дышать.

— Я уничтожил целый мир, — произнёс Кёка. — И ничего не почувствовал.

— Это потому, что ты устал, — ответил Мирри.

— Нет. Потому что мне всё равно.

— Врёшь.

— Проверь.

Мирри приблизился. Не как враг. Просто подплыл ближе, остановился в паре шагов. Их разделяла только пустота.

— Когда ты был ребёнком, — начал он, — ты плакал, если видел раздавленного жука.

— Я не помню.

— А я помню. Ты прятался за домом и хоронил его в листьях.

— Это было давно.

— Это было вчера, по моим меркам.

Кёка открыл глаза. Посмотрел на отца. В его взгляде не было злобы. Только усталость, от которой, казалось, можно умереть.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что?

— Пытаешься быть отцом. Сейчас. После всего.

— Потому что ты мой сын.

— Этого мало.

— Для меня — достаточно.

Кёка покачал головой.

— Ты не понимаешь. Ты никогда не понимал.

— Так объясни.

— Я не могу. Слова не работают.

— Тогда покажи.

— Я уже показал. Уничтожил вселенную.

— Это не ответ. Это крик.

Кёка горько усмехнулся.

— А есть разница?

— Огромная. Крик можно услышать. И можно ответить.

— И что ты ответишь?

— Что я здесь. Что я не уйду. Что, как бы ты ни злился, как бы ни ненавидел, — я всё равно буду рядом.

— Зачем? Чтобы снова сломать?

— Чтобы не дать тебе сломаться.

Кёка отвернулся. Пустота вокруг них была такой же, как внутри него. Холодной. Бескрайней. Мёртвой.

— Она выбрала другого, — тихо сказал он.

— Я знаю.

— Того, кто её ломал.

— Знаю.

— И я ничего не могу с этим сделать.

— Можешь. Уйти. Забыть. Стать сильнее.

— Я и ушёл.

— Нет. Ты сбежал. Это разные вещи.

Кёка резко повернулся.

— А ты не сбегал?!

— Сбегал, — спокойно признал Мирри. — И потерял всё.

— Тогда не учи меня.

— Я не учу. Я предупреждаю.

— О чём?

— О том, что бывает, когда убегаешь от боли. Она не исчезает. Она становится тобой.

Кёка замолчал.

Потому что понял: отец прав.

И от этого было ещё больнее.

— Я не хочу, чтобы она становилась мной, — прошептал он.

— Тогда не позволяй.

— Как?

— Живи. Дыши. Возвращайся.

— К кому? Она не любит меня.

— Но ты нужен другим. Тем, кто остался.

— Им было бы лучше без меня.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

— Тогда почему они смотрят на тебя через экран и плачут?

Кёка вздрогнул.

— Что?

— Экран. Я оставил его. Они всё видят.

— Ты... — Кёка сжал кулаки. — Ты специально.

— Конечно. Они должны знать, кого теряют.

— Это жестоко.

— Это правда.

Кёка опустил голову.

— Я не хочу, чтобы они видели меня таким.

— А каким они должны тебя видеть? Сильным? Несломленным? Ты не такой, Кёка. И не должен.

— Но я не хочу быть слабым.

— Показывать боль — не слабость.

— А что?

— Смелость.

Кёка долго молчал. Потом медленно, очень медленно, выдохнул.

— Я устал, отец.

— Знаю.

— Я хочу домой.

— У тебя есть дом.

— Нет. Я его разрушил.

— Ты разрушил вселенную. Не дом. Дом — это не место. Дом — это те, кто ждёт.

— Они не ждут.

— Ждут. Смотрят. Плачут.

Кёка закрыл глаза.

— Я не знаю, смогу ли.

— Сможешь. Просто сделай шаг.

— Куда?

— Назад.

Тишина.

Долгая. Вязкая.

А потом Кёка медленно, едва заметно, кивнул.

— Хорошо, — прошептал он. — Вернёмся.

И пустота вокруг них начала сжиматься, уступая место свету.

Мы шагнули в зал, но не стали показываться.

Я и Мирри, не сговариваясь, одновременно ушли в тень, скрыли присутствие, растворились в воздухе, как двое призраков. Зал остался таким же, каким мы его оставили: экран погас, друзья стояли, оглушённые, Хината сидела на полу, закрыв лицо руками, Кайден жался у стены. Тишина была густой, как смола.

И в этой тишине раздался смех.

Знакомый. Холодный. Льющийся, как яд.

В зале, прямо посреди комнаты, соткался Эльдрас.

Он был один. Без свиты, без портала, без вспышки. Просто появился, будто всегда здесь был, и смотрел на нас — нет, на них — с той самой ухмылкой, от которой у меня всегда сводило челюсти.

— АХАХАХА! — расхохотался он, запрокинув голову. — Вы и впрямь поверили, что Хината могла выбрать кого-то вроде Кайдена? Какие же вы смешные!

Я замер.

Внутри всё оборвалось.

Эльдрас сделал шаг вперёд, разводя руками, как актёр на сцене.

— Я просто подменил её ощущения. Чтобы она любила не Кёку, а Кайдена. И призналась ему. А Кайдена подчинил, чтобы он извинился и согласился встречаться. И вы во всё это поверили!

Смех снова вырвался из него, раскатистый, довольный.

— А Кёка — вообще смех. Какие же вы придурки!

Он повернулся к Хинате. Она подняла голову, и в её глазах было столько непонимания, что у меня внутри всё сжалось. Эльдрас наклонился, взял её за подбородок, заставил смотреть на себя.

— Ты думала, что влюбилась в него, да? — прошептал он. — А на самом деле это я. Всё это время. Каждое твоё чувство. Каждое прикосновение. Каждый взгляд.

Он резко выпрямился.

— А знаешь, что самое забавное? Ты ведь так и не поняла, что Кёка — тот, кто тебе нужен. Ты выбрала мусор. Из-за меня. Из-за моей воли.

И он ударил.

Не рукой. Ногой.

Пнул её в грудь, как тряпичную куклу.

Хината вскрикнула, отлетела к стене, врезалась в неё с глухим стуком и осела, как подбитая птица. На лице её было выражение не боли, а ужаса. Тот самый, когда правда обрушивается слишком поздно.

— Я любила... — прошептала она, давясь слезами. — Я любила его...

— Нет, — усмехнулся Эльдрас. — Ты думала, что любишь Кайдена. А Кёку ты сама оттолкнула. Своими руками. Своими словами. Под моей властью, но всё же.

Друзья оцепенели.

Аэридан стоял, как громом поражённый. Вейла зажала рот ладонью. Зейн начал подниматься, но ноги не слушались. Эрган был бледен, как смерть.

— Ты... — прохрипел Аэридан. — Это ты всё подстроил?

— Я, — охотно подтвердил Эльдрас. — И что ты мне сделаешь? Ничего. Вы все слишком слабы, чтобы даже дышать в мою сторону.

Он снова рассмеялся.

— А Кёка... о, Кёка... где же он? Ушёл. Сломался. Разрушил вселенную. Всё как я и хотел.

Он обвёл зал взглядом, полным превосходства.

— Вы все — лишь марионетки. А я — кукловод.

И в этот момент я перестал сдерживаться.

Мирри рядом со мной не двигался, но я чувствовал его руку, которая легла на моё плечо. Не останавливая. Просто давая знать: он здесь.

Но я не мог больше стоять.

Потому что всё, что только что произошло, всё, что я слышал, всё, что сделал этот ублюдок с Хинатой, с Кайденом, со мной, — всё это разом сжалось в одну точку, в один ослепительный, яростный сгусток, который разрывал меня изнутри.

Я шагнул из тени.

— Эльдрас.

Голос мой был тихим. Но зал замер.

Эльдрас обернулся.

И его улыбка медленно сползла.

— Кёка... — прошептал он, отступая на шаг. — Ты же...

— Я вернулся.

Я не сводил с него глаз.

И в этом взгляде было всё: ярость, боль, облегчение, ненависть. Но больше всего — решимость.

— Ты подменил её чувства, — произнёс я, делая шаг. — Ты управлял ею, как куклой. Ты заставил её страдать.

Эльдрас попятился.

— Это была игра, — начал он, но голос его дрогнул.

— Нет, — перебил я. — Это была твоя последняя игра.

Я сжал кулаки.

— И я сейчас её закончу.

Где-то позади, у стены, Хината подняла голову. Её глаза были полны слёз и надежды.

— Кёка... — прошептала она.

Я не обернулся. Но слышал.

И от этого было ещё больнее.

Потому что я знал: всё, что она сделала, — было ложью. Не её.

И теперь, когда правда вскрылась, у нас появился шанс.

Но сначала — Эльдрас.

Я сделал ещё шаг.

— Ты ответишь за всё.

Эльдрас вдруг рассмеялся, но смех был уже не тот. В нём звенел страх.

— Ты не посмеешь, — сказал он. — Ты не сможешь.

— Смогу, — ответил я.

И бросился вперёд.

Он ударил снова. И снова. Я принимал всё, не отступая ни на шаг. Каждый его выпад был слабее предыдущего. Он тратил себя, выгорал на глазах. А я всё так же стоял и смотрел.

— Ну же, — произнёс я. — Ещё.

Он закричал.

Не от ярости. От бессилия. От понимания, что это конец.

— Убей меня! — выкрикнул он. — Чего ты ждёшь?!

— Я не жду.

Я поднял руку.

— Я прощаюсь.

И тогда в зале вспыхнул свет.

Не магический. Не разрушительный. Просто свет. Тёплый. Тихий. Он окутал Эльдраса, как саван, и тот замер, не в силах шевельнуться. Его лицо исказилось, потом расслабилось. Глаза закрылись.

— Ты всегда был частью меня, — сказал я. — И я всегда буду носить тебя в себе. Но не как врага.

Свет стал ярче.

— А как урок.

Я разжал кулак.

И Эльдрас исчез.

Не умер. Не рассыпался. Просто перестал быть. Как будто его и не было. Как будто все эти годы он был лишь тенью, которую я наконец отпустил.

Тишина накрыла зал.

Я опустил руку.

И только тогда позволил себе обернуться.

Хината уже стояла. Ноги её дрожали, но она стояла. И смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не как бога. Не как спасителя. А как того, кто вернулся ради неё.

— Кёка, — прошептала она.

Я сделал шаг. Потом ещё.

И когда между нами осталось всего ничего, она вдруг бросилась ко мне, вцепилась, как в последнюю опору, и разрыдалась.

— Прости меня, — шептала она, давясь слезами. — Прости, прости, прости...

— Ты ни в чём не виновата.

— Виновата! Я должна была понять...

— Ты не могла. Никто не мог.

Она подняла голову, заглянула мне в глаза.

— Но ты вернулся.

— Да.

— Ради меня?

Я сглотнул.

— Ради всех.

— Но ведь и ради меня?

Я не ответил. Просто прижал её к себе и закрыл глаза.

Где-то позади Аэридан тихо выдохнул. Зейн отвернулся, пряча глаза. Вейла улыбалась сквозь слёзы. Эрган молчал, но в этом молчании было больше тепла, чем в любых словах.

Мирри стоял у двери.

Он смотрел на нас, и в его глазах, впервые за всё время, не было ни стали, ни льда.

Только покой.

— Вот и всё, — произнёс он.

И вышел.

А я остался.

С ней.

С ними.

С теми, кто ждал.

И впервые за долгое время почувствовал, что у меня снова есть дом.