В лесу жил один черный паук размером с кулак.

Будучи всего лишь ничтожным созданием, этот паук еще не обладал самосознанием и лишь инстинктивно бродил в поисках места, которое могло бы стать его убежищем.

Миновав слой перепревшей листвы и перебравшись через широкий, поросший мхом валун, он случайно наткнулся на достаточно большое дерево.

Сплетя на этом дереве подходящую паутину, он стал жить там, питаясь мелкой мошкарой, которая в неё попадалась.

Большая часть добычи была пресной на вкус, но изредка попадались и такие жертвы, чей вкус был особенно насыщенным.

Вкус семицветных бабочек, летавших стайкой из семи особей, был невероятно ароматным.

Красный богомол с отрубленной головой оказался острым.

А уставшая, золотистая медоносная пчела была густой и сладкой на вкус.

Поедая такую особенную добычу, паук всякий раз чувствовал, как его тело до краев наполняется силой.

Так он и проводил время в мире и спокойствии, поедая свою добычу, пока однажды...

Паук не был съеден пролетавшей мимо трёхглазой горной птицей.

К тому времени паук успел изрядно подрасти и стал размером почти с человеческую ладонь, но горная птица с расправленными крыльями превосходила его по размеру более чем в три раза.

В конце концов, паук отчаянно сопротивлялся, но так и не смог преодолеть разницу в весовых категориях.

А теперь в лесу открыл глаза паук размером с человеческую ладонь.

У этого паука по-прежнему не было самосознания.

Паук инстинктивно искал убежище и, миновав перепревшую листву и плоский, поросший мхом валун, нашел достаточно большое дерево, где и сплел паутину.

И стал жить, поедая насекомых, попадавшихся в сеть.

Так он поймал и съел семь семицветных бабочек.

Съел и красного богомола с отрубленной головой.

Поймал и съел золотистую медоносную пчелу.

Почему-то казалось, что вкус стал менее насыщенным, чем раньше.

Съев всё без остатка, он ощутил некую нехватку по сравнению с прошлым разом, но и только. Паук, всё ещё лишенный самосознания и разума, не мог почувствовать или понять нечто большее.

Однако в один из дней его снова заметила пролетавшая мимо трёхглазая горная птица.

После кровавой схватки с этой птицей, пауку в конце концов сильно проклевали голову.

Из раны ручьем хлынула гемолимфа, и жизненная сила паука начала медленно иссякать.

Но на этот раз и птица не осталась невредимой.

Паук, незаметно вымахавший до размеров небольшого щенка, стал теперь для горной птицы противником, с которым не так-то легко справиться.

В пылу борьбы липкая и прочная паутина опутала всё тело птицы, лишив её возможности пошевелиться, а добавленный к этому паучий яд привел к тому, что она фактически умирала с открытыми глазами.

Так паук и горная птица погибли вместе, забрав друг друга на тот свет.

После этого.

В лесу снова открыл глаза огромный паук. Его размеры теперь были сравнимы с размерами щенка.

Повинуясь инстинкту, этот паук сплел сеть на ближайшем дереве и поедал попадавшуюся мошкару, а также семь семицветных бабочек, красного богомола с отрубленной головой и золотистую пчелу.

А однажды он обнаружил в своей паутине барахтающуюся трёхглазую горную птицу.

Сеть, сплетенная гигантским пауком, была теперь прочна, как канат, и у горной птицы, которая была всего лишь низкоранговым магическим зверем, не было иного выхода, кроме как смириться.

Паук крадучись приблизился к птице и плотно окутал её тело паутиной.

Затем, когда она была полностью обездвижена и больше не могла сопротивляться, он вонзил в неё клыки и выпил её соки.

Вкус горной птицы оказался превосходнее любой добычи, что он пробовал до сих пор. И семицветные бабочки, и красный богомол без головы, и даже золотистая пчела — их вкус померк перед этой птицей.

Закончив трапезу, паук вдруг почувствовал, как что-то внутри него начало шевелиться и пульсировать.

Паук не понимал, что это такое, но инстинктивно знал, что нужно делать.

Чтобы избежать нападения других зверей, паук забрался на самую верхушку дерева. Там он окутал своё тело паутиной, создав кокон, и спустя некоторое время сбросил хитин, переродившись в более крупном и сильном теле.

После линьки в пауке произошла небольшая перемена.

Раньше он лишь механически реагировал на всё, следуя врождённым инстинктам, и не обладал ничем, что можно было бы назвать «я».

Однако теперь у него сформировались, пусть и слабые, но зачатки восприятия.

Это восприятие ещё не достигало уровня полноценного сознания, но всё же минимальные условия для формирования «я» были соблюдены.

Жаль только, что прежде чем паук успел ощутить эту перемену...

Его заметил пролетавший мимо огромный нефритовый ястреб, увидевший паука, висящего на верхушке дерева.

С пронзительным клёкотом нефритовый ястреб мгновенно спикировал и схватил паука, убив его на месте.

Всё произошло настолько быстро, что паук умер, не успев толком осознать ситуацию. Единственное, что он успел воспринять напоследок — это клёкот ястреба и леденящий ужас приближающейся смерти.

И в следующее мгновение паук «осознал», что снова открыл глаза в лесу.

Это было впервые, когда паук осознал свою регрессию.

Конечно, концепция регрессии — это слишком сложная материя, и паук с его едва зародившимся восприятием никак не мог её постичь.

Он лишь осознал, что нынешняя ситуация кажется ему до странности знакомой.

Так он привычно миновал гнилую листву, привычно перебрался через замшелый валун и отыскал огромное дерево, которое теперь казалось не просто знакомым, а почти родным.

Привычно взобравшись на дерево и начав плести паутину, он ощутил, что места стало как будто меньше, чем «раньше», но не придал этому значения.

Причина была проста: инстинкт твердил ему, что если построить здесь дом и подождать, то можно будет полакомиться вкусной добычей. Конечно, присутствовало и необъяснимое чувство тревоги, но, так или иначе, паук решил охотиться именно здесь.

Сплетя паутину, он поймал и съел семицветных бабочек, красного богомола, золотистую пчелу и, наконец, трёхглазую горную птицу.

Однако по какой-то причине он почувствовал, что вкус этой добычи уже не так восхитителен, как прежде. Более того, даже съев всё это, он почему-то никак не мог утолить голод.

На самом деле причина была предельно проста.

Сам паук стал намного крупнее, чем раньше.

В первой жизни он был размером с кулак. Во второй — с ладонь. В третьей жизни он вырос до размеров маленького щенка, впервые съел горную птицу и даже прошёл через линьку.

После той линьки он стал размером с крупную дикую собаку, и теперь пары насекомых да одной маленькой горной птицы было недостаточно, чтобы насытиться.

Короче говоря, паук больше не мог добыть достаточно еды, просто сидя на одном месте и расставив сети.

Чтобы наесться досыта, ему нужно было бродить по окрестностям и искать новую добычу.

И вот, когда он спустился с родного дерева и собрался начать поиски нового убежища...

Вдруг где-то вдалеке раздался пронзительный, высокий клёкот: «Пи-и-и!».

Услышав этот звук, паук инстинктивно напрягся, и всё его тело окаменело.

Он не знал причины. Паук и сам не понимал, почему ему так страшно.

Впрочем, причина была не так уж важна. Паук лишь постарался как можно скорее прийти в себя и убраться как можно дальше от того места, откуда доносился крик ястреба.

Блуждая по лесу в поисках пищи, паук ловил и поедал различных зверей и насекомых.

Хоть безопасная и спокойная жизнь в паутине закончилась, именно в этих трудностях и неудобствах восприятие паука начало понемногу, но неуклонно проясняться.

Иногда он встречал мелких зверей и съедал их.

А иногда чувствовал присутствие чудовищ, к которым нельзя было даже приближаться, и прятался.

Так он и жил, а когда с неба вдруг раздавался клёкот ястреба, он дрожал от страха и забивался в тёмные углы. Так шло время.

И вот, незаметно для себя, паук снова почувствовал, как внутри него что-то пульсирует.

На этот раз, в отличие от прошлой линьки, он спрятался не на верхушке дерева, а в яме под огромным валуном, где и окутал себя паутиной.

Спустя несколько дней паук сбросил хитин и переродился. Однако, в отличие от прошлого раза, он не стал намного крупнее. Напротив, казалось, что он даже немного уменьшился в размерах.

Зато его чёрное тело стало ещё темнее, приобретя оттенок туши, что позволяло лучше прятаться во тьме, а выпускаемая им серебряная нить стала тоньше, но при этом ещё более прочной и крепкой.

Но даже так, едва услышав крик ястреба, он по-прежнему в панике искал укрытие. Возможно, эти изменения в теле паука произошли как раз для того, чтобы ему было сподручнее скрываться от взора ястреба.

Так или иначе, пройдя через две линьки, когнитивные способности паука стали еще сильнее.

Может быть, поэтому?

В отличие от прошлого, паук теперь, казалось, мог смутно отличать вкусную добычу от невкусной.

Просто быть большим, обладать сильной жизненной силой и мощью еще не значило быть «вкусным».

Пусть это будет даже крошечное насекомое, но если оно несет в своем теле «нечто», то обладает глубоким и насыщенным вкусом.

Например, такими были семицветные бабочки из прошлого, красный богомол с отрубленной головой, вконец уставшая золотистая пчела и трехглазая горная птица.

И паук интуитивно чувствовал, что он сам, вероятно, относится к той же категории.

Наконец-то паук самостоятельно пришел к пониманию концепции «Магического зверя» — зверя, который содержит в своем теле особую энергию, «Демоническую Ци».

Конечно, можно было набить брюхо и обычными зверями, не содержащими Демонической Ци, и даже немного расти за счет их изначальной жизненной силы.

Однако, даже если потратить на это всю жизнь, полноценное развитие таким путем было невозможно. Это стало бы лишь бессмысленным продлением жизни за счет избегания голодной смерти.

И паук осознал этот факт. Поэтому он решил больше не пожирать без разбора всех зверей, что попадались на глаза, а охотиться более эффективным способом.

По своей природе Магические звери встречаются гораздо реже обычных животных.

В отличие от глупого зверья, не обладающего даже зачатками разума, Магические звери имеют свое восприятие и умеют беречь свою шкуру.

Почувствовав противника, чья Демоническая Ци сильнее, они скрывают свое присутствие и убегают.

И наоборот, если они находят Магического зверя слабее себя, то нападают — такова их модель поведения.

Если бы тот красный богомол с отрубленной головой или уставшая золотистая пчела, которых паук съел в те времена, когда был размером с кулак, были в полном здравии, то не паук бы их съел, а они бы закусили пауком. Просто так совпало, что удача раз за разом была на его стороне.

В любом случае, суть была проста.

Магические звери инстинктивно чувствуют Демоническую Ци. Именно по этой причине сам паук и ощущал глубокий вкус, поедая мясо магических зверей.

В таком случае.

Если намеренно и слабо распустить вокруг себя свою Демоническую Ци, не получится ли приманить других Магических зверей?

В голове паука вспыхнула интуитивная догадка. Никто его этому не учил, но паук начал медленно выпускать нить из задней части брюшка.

Это была серебряная, мерцающая нить, наполненная слабой Демонической Ци.

Он хаотично и свободно разбросал эту нить по округе.

Сам же паук, максимально скрыв свое присутствие, затих. Он затаился во тьме, ожидая появления добычи. Его тело цвета туши буквально растворилось в тени.

Спустя некоторое время показалась красная мышь размером с небольшого щенка, раздувающая ноздри. Она пищала и мелко трясла усами, пока не обнаружила висящую на траве паутину паука и не начала её грызть.

И в этот момент.

Паук, сжавшийся в комок в густой тени, мгновенно подпрыгнул и набросился прямо на красную мышь.

Застигнутая врасплох мышь испуганно запищала и тут же вызвала на кончике хвоста маленький огонек, но прежде чем пламя успело разгореться в полную силу, ядовитые клыки паука уже впились ей в загривок.

Пи-и-ик! Пик! Пик!...

Сопротивление мыши постепенно слабело и вскоре прекратилось вовсе. Как только жертва полностью затихла, паук выпустил паутину и плотно спеленал её тело.

От тушки мыши исходил густой, насыщенный аромат. Пусть она была невелика, но по количеству Демонической Ци ничуть не уступала самому пауку.

По сути, это был Магический зверь того же ранга, что и он сам. Если бы внезапная атака не удалась, ему пришлось бы вступить в отчаянную смертельную схватку.

Но каков итог? Мышь, парализованная ядом и замотанная в кокон, теперь лишь ждала участи быть выпитой досуха.

Интуиция паука оказалась верна.

Разбросав повсюду паутину, напитанную Демонической Ци, он затаился и ждал, когда на неё клюнут слабые магические звери.

В то же время он максимально подавлял собственную исходящую Ци, скрывая своё присутствие.

Никто его этому не учил, но паук сам принимал решения, учился и постепенно совершенствовал свои охотничьи навыки.

Повторяя охоту таким образом, паук подошёл к очередной линьке.

Инстинктивно он почувствовал, что на этот раз процесс займёт гораздо больше времени и будет намного важнее всех предыдущих.

Поэтому на время линьки ему нужно было найти убежище, где он мог бы полностью спрятать своё тело.

Деревья — не лучший выбор.

Хоть наверху и безопасно от ползающих тварей, в лесу полно и летающих хищников.

Конечно, большинство из них слабы, как та трёхглазая птица.

Но изредка встречаются и такие могучие летающие магические звери, как Нефритовый ястреб, так что попытка полинять на дереве может закончиться тем, что он попадётся им на глаза и станет чьей-то закуской.

Значит, нужна пещера в земле — углубление с узким входом и твёрдыми стенами, способное преградить путь врагам извне.

Но найти такое место было непросто.

После прошлой линьки паук изрядно подрос и стал намного крупнее любой дикой собаки.

Только его тело достигало 2 чак (около 60 см), а если расправить все восемь лап, то их размах доходил до 6 чак (около 180 см).

Укрытия, способные надёжно спрятать такую огромную тушу, на дороге не валяются. Пауку пришлось довольно долго бродить в поисках.

И вот однажды он случайно наткнулся на пещеру, которая идеально ему подходила.

Это была расщелина в скалах у подножия небольшого холма. Если протиснуться внутрь, открывалось довольно просторное пространство.

В углу валялся клок синей шерсти и мелкие кости — видимо, когда-то здесь было логово другого зверя, но больше ничего особенного.

Паук затиснул своё тело в нору, а вход, через который он вошёл, наглухо заплел паутиной.

Затем он окутал себя коконом из нитей и замер без движения на несколько недель.

За это время снаружи иногда бродили другие звери, случались ливни, но толстая завеса паутины на входе осталась нетронутой.

Лишь немного дождевой воды просочилось за это время сквозь крошечные щели.

Пока шло время, внутри кокона происходили странные изменения.

Поначалу Демоническая Ци изредка понемногу просачивалась сквозь щели кокона, но со временем эта утечка становилась всё меньше, пока в какой-то момент не прекратилась вовсе.

Однако это не означало, что Демоническая Ци паука иссякла.

Напротив, всё было ровно наоборот.

Сейчас внутри тела паука Демоническая Ци бурлила как никогда прежде.

Ву-у-у-ун!..

Глубоко внутри тела паука вибрировало нечто, сгустившееся в круглый ком. Этим круглым «нечто» было не что иное, как сгусток Демонической Ци.

Изначально Ци была слабо рассеяна по всему телу, но теперь она собралась в одном месте в форме шара с высокой плотностью. Именно поэтому казалось, что Ци, вытекающая наружу вокруг кокона, исчезла.

В какой-то момент этот сгусток сконцентрированной Демонической Ци начал медленно, но мощно пульсировать, словно сердце.

Ту-дум! Ту-дум!

С каждым таким грубым ударом Ци вырывалась наружу, и при этом расходовалось немного магической силы, но важно было не это.

Ту-дум! Ту-дум!

Каждый раз, когда Демоническая Ци сжималась и расширялась, в её центре возникал мощный повторяющийся ударный импульс.

При каждом таком ударе внутренности паука превращались в месиво, но сгусток Ци не прекращал пульсацию и продолжал биться, как сердце.

Начиная от точки пульсации, температура постепенно росла, пока не стало казаться, что всё внутри кипит, и плоть паука действительно начала плавиться от этого жара, превращаясь в жидкость.

Так, пока всё тело плавилось, и повторялось лишь сжатие и расширение Демонической Ци, вдруг в самой глубине этой пульсирующей Ци, в самом её центре, начало формироваться нечто крошечное, размером с ноготь.

Это «нечто» имело вид сгустка маленьких чёрных крупиц; хотя крупицы и держались вместе, они ещё не были полностью соединены, так что это скорее напоминало комок пены.

И с каждым сжатием Демонической Ци этот комок пены спрессовывался всё сильнее, пока, наконец, в какой-то момент не начал медленно принимать форму единой маленькой сферы.

Шарик, сформированный из переплетённых и собранных вместе мелких осколков.

Его размер был не больше ногтя на мизинце.

Но в тот момент, когда этот крошечный шарик принял форму идеальной сферы, от него разошлась странная волна, всколыхнувшая расплавленное от жара нутро кокона.

Одновременно с этим поток Демонической Ци, который до этого лишь циклично пульсировал сгустком, увлечённый этой волной, начал вращаться широким кругом, расходясь в стороны, и вскоре стабилизировался, вращаясь вокруг сферы как центра.

Вместе с этим расплавленная от высокой температуры плоть паука внутри кокона начала вновь обретать структуру и перестраиваться. И вот, спустя несколько часов, когда жар, исходивший от кокона, полностью остыл...

Трес... Хруст...

Высохший кокон раскололся пополам, и из него медленно поднялся паук, завершивший линьку.

Если судить только по внешности, паук не так уж сильно изменился.

Напротив, если смотреть на размер, он стал чуть ли не вдвое меньше, чем до линьки, а его тело цвета туши лишь стало ещё более густо-тёмным и плотным. В остальном — никаких особых примет не наблюдалось.

Однако в его восьми глазах, сверкающих подобно чёрному обсидиану, теперь таился странный, мистический блеск, которого не было раньше.

«...»

Паук огляделся по сторонам, изучая обстановку.

Сомнение, поиск, узнавание, понимание.

Как раз в этот момент в поле зрения паука попала небольшая лужица.

Это была дождевая вода, просочившаяся сквозь щели в паутине на входе во время ливня, прошедшего снаружи несколько дней назад, и скопившаяся в углу пещеры.

Встав перед ней, паук посмотрел вниз на лужу. Он воспринял отражение на поверхности воды.

Восемь вращающихся чёрных глаз.

Тёмное, как сама тьма, чёрное туловище.

Он попробовал слегка пошевелить жвалами, поднял передние лапы и поводил ими из стороны в сторону.

Проделав это несколько раз и наблюдая за движениями своего тела в отражении, в конце концов...

Он понял, что чёрный паук, отражающийся в воде — это и есть он сам.

Это был момент, когда паук, преодолев грань простого восприятия (инстинктивного узнавания) и достигнув сферы сознания, наконец пробудил своё «Я» и осознал собственное существование.

И именно эта перемена стала величайшим достижением, полученным пауком в ходе этой линьки. А если точнее, именно благодаря Демоническому ядру, сформированному во время этой линьки, он смог пробудить сознание и обрести «Я».

Демоническое ядро.

Изначально, когда Магический зверь накапливает в теле определённое количество Демонической Ци, он инстинктивно сжимает её в форму шара.

Это делается для того, чтобы предотвратить утечку Ци из тела наружу и иметь возможность при необходимости мгновенно высвободить мощный поток силы.

Однако, когда концентрация этой сжатой Ци достигает определенного уровня, внутри сгустка иногда формируется кристалл, который называют «Демоническое ядро».

И именно это Демоническое ядро является той чертой, что разделяет Магического и Демонического зверя.

Магический зверь без Демонического ядра — это, в сущности, просто зверь; даже если он обладает интеллектом, сложно сказать, что у него сформировалось «Я».

Напротив, Магический зверь, сформировавший Демоническое ядро, переходит от простого восприятия к полноценному сознанию и с этого момента становится Демоническим зверем, обладающим личностью.

Однако именно поэтому сформировать Демоническое ядро отнюдь не просто.

Большинство Магических зверей лишь инстинктивно накапливают и сжимают Ци, а затем тратят её на использование магических способностей, бесконечно повторяя этот цикл.

И лишь когда случайно накопленный объем сжатой Ци превышает критическую точку, под воздействием внутреннего давления естественным образом формируется Демоническое ядро.

Но паук инстинктивно-принудительно сжал Ци и сформировал Демоническое ядро самостоятельно.

Подобное было крайне редким явлением даже среди бесчисленного множества Демонических зверей, но паук, разумеется, не мог знать об этом факте.

Он лишь размышлял и принимал решения, исходя из своей текущей ситуации.

Паук повращал глазами. Его взгляд скользнул по пещере.

Изначально эта нора была лишь временным укрытием для линьки.

Но теперь, после завершения линьки, физически паук стал даже слабее, чем был раньше.

Накопленная Демоническая Ци также была изрядно истощена в процессе создания Демонического ядра, так что если сейчас неосмотрительно высунуться наружу, можно стать лёгкой добычей других Магических зверей.

Поэтому он решил пока отдохнуть внутри пещеры. К счастью, поскольку его размеры уменьшились более чем вдвое, внутри ему было вполне просторно и удобно.

Он заново сплел паутину, закрывающую вход.

Если раньше он наглухо замуровывал проход, то теперь сделал плетение более свободным, оставив лазейку, через которую мог пролезать сам.

Поскольку он решил на какое-то время сделать это место своей базой, он укрепил саму пещеру паутиной, подлатав и усилив её тут и там.

Так было создано гнездо паука.

Прошло несколько дней с тех пор, как паук обустроил гнездо и поселился в нём.

Всё это время паук раскидывал паутину тут и там в окрестностях пещеры.

Поскольку он ещё не восстановился достаточно для охоты на Магических зверей, расставленные сети были по большей части обычной паутиной, не содержащей Демонической Ци.

Используя эти обычные сети, он ловил простых насекомых, восстанавливая физические силы.

Но тут произошло нечто странное.

Демоническая Ци, которая, казалось, была исчерпана почти до дна, с какого-то момента начала медленно восполняться.

Вообще-то, поедая обычных насекомых или зверей, восполнить Ци было трудно. Чтобы получить нормальное количество Ци, нужно было точно так же пожирать Магических зверей, содержащих её в себе.

И тем не менее, в теле паука Ци восстанавливалась естественным образом, и источником этого процесса был крошечный чёрный шарик, то есть Демоническое ядро.

Казалось, сам шарик не производит Ци. Он не создавал и не исторгал что-либо, а скорее просто тихо создавал вращение внутри себя.

Однако каждый раз, когда паук делал вдох, некая слабая Ци втягивалась внутрь вместе с дыханием и, увлекаемая силой вращения шарика, скапливалась в его центре.

И эта собранная неизвестная Ци смешивалась с внутренней Ци тела паука, постепенно преобразуясь в Демоническую Ци.

Однако это восстановление Ци не продолжалось бесконечно. Спустя несколько дней, в один дождливый день, паук заметил, что Ци в теле больше не восстанавливается сама по себе. Словно сосуд для Ци внутри тела — Демоническое ядро — заполнился до краёв.

Тогда в качестве эксперимента он выпустил немного паутины, содержащей слабую Демоническую Ци, слегка потратив запас, и вновь начала медленно восполняться ровно та часть, что была потрачена.

После нескольких повторных экспериментов паук понял механику этого процесса: у естественного восстановления есть предел, и по достижении этого предела Ци больше не накапливается.

Интуитивно рассчитав максимальный объём естественно восстанавливаемой Ци и скорость её востановления, паук смог вычислить то количество магической силы, которое он может тратить ежедневно без ущерба для себя.

И он задумался.

Если сейчас просто бездействовать, то это будет пустой тратой той Ци, что восстанавливается сама собой.

Тогда как же лучше поступить?.

Наполнять Демонической Ци паутину вокруг гнезда было отнюдь не лучшим решением.

Ведь это могло привлечь внимание других сильных Магических зверей.

Но и оставлять восстанавливающуюся Ци просто так, без дела, было жалко.

Пока он размышлял, взгляд паука упал на кое-что.

Небольшая лужица, скопившаяся в углу пещеры из-за ливня, прошедшего во время последней линьки.

За прошедшие несколько дней она постепенно пересохла, и теперь от неё осталось лишь влажное пятно...

«!..»

При виде этого в голове паука вдруг промелькнула мысль. Картина стоячей воды принесла ему некое вдохновение.

Вскоре паук слегка обнажил ядовитые клыки, и с их кончиков начал капать яд.

Этот стекающий яд был напитан Демонической Ци, а потому был несравнимо мощнее обычного яда.

Однако стоило ему коснуться голой земли, как он тут же впитывался, и его Ци рассеивалась. Количества было слишком мало, чтобы скопиться подобно луже.

Но.

Паук выпустил нить, сплёл крошечный сосуд и наполнил его ядом; теперь ядовитая жидкость не исчезала, а плескалась внутри ёмкости.

Наполнив сосуд ядом до нужного уровня, он накрыл его сверху паутиной и запечатал, завершив тем самым создание «ядовитой капсулы».

Если держать эту готовую капсулу в пасти, возле клыков, и в нужный момент раскусить, то можно будет использовать этот концентрированный выброс против сильных Магических зверей, мгновенно нанеся им огромный урон.

Прошел уже примерно месяц с тех пор, как паук свил гнездо в каменной расщелине и обосновался там.

Всё это время он плел паутину вокруг убежища, ловил разнообразных жуков и мелких зверьков, и, поедая их, довольно неплохо восстановил свои силы.

Кроме того, используя естественным образом восстанавливающуюся Демоническую Ци, он до отказа наполнил свои ядовитые железы. Теперь паук понемногу готовился снова начать охоту на магических зверей.

Сразу после завершения линьки его экзоскелет был мягким, так как тело полностью растворялось и перестраивалось заново. Но теперь панцирь затвердел и стал куда прочнее, чем раньше. Благодаря этому его движения стали еще более стремительными и мощными.

Однако, несмотря на это, всякий раз, когда с края небосвода доносился крик ястреба, у паука стыла кровь в жилах.

Пиииии―!

Он понимал это инстинктивно.

Обладатель этого пронзительного крика, разносившегося в небесной выси, несомненно, был могущественным монстром, с которым он, паук, не шел ни в какое сравнение.

Честно говоря, будь воля паука, он бы с радостью покинул территорию этого жуткого чудовища и свил гнездо в более безопасном месте.

Проблема заключалась в том, что паук и так уже преодолел значительное расстояние, чтобы найти это убежище, но крик ястреба по-прежнему был слышен регулярно.

Это означало, что территория того ястреба была невообразимо огромной — настолько, что паук не мог себе этого даже представить. А также это говорило о том, что скорость хищника позволяла ему постоянно патрулировать эти обширные владения.

Поэтому паук по-прежнему ползал по земле. Скрывал своё тело во тьме и нападал лишь на добычу слабее себя. Это был лучший выбор, который он мог сделать в данной ситуации.

К счастью, в той местности, где паук устроил гнездо, не водилось особо сильных монстров; все встречающиеся магические звери были примерно одного, среднего уровня.

Так он и жил: ловил фиолетовых мотыльков, пожирал белок, испускающих электрические разряды, охотился на ящериц, способных становиться прозрачными, и постепенно, шаг за шагом, накапливал Демоническую Ци.

— Кьяо-о!

Возвращаясь в свое гнездо после очередной охоты, паук столкнулся с синей лаской, которая свирепо скалила на него зубы.

Ласка стояла прямо перед входом в его убежище, словно поджидала возвращения хозяина. Её тело было покрыто множеством еще не заживших ран и шрамов.

Один глаз был выбит — на его месте зияла глубокая рана, из которой все еще сочилась кровь.

Но, несмотря на жалкий вид, исходящая от ласки аура была какой угодно, но только не обычной.

Интуиция паука, едва завидев её, мгновенно выдала ответ.

Если вступить в бой — это верное поражение. Меня непременно сожрут.

Пусть эта ласка сейчас и тяжело ранена, и выглядит жалко, но наши «весовые категории» просто несопоставимы.

Это настоящий, подавляющий хищник. В обычное время я бы спрятался и сбежал, стоило мне лишь почуять её присутствие.

Проблема была лишь в том, что мы столкнулись именно на этом знакомом пути, ведущем к моему безопасному гнезду.

Эта привычность сыграла злую шутку, заставив паука потерять бдительность.

Как бы то ни было, едва заметив паука, ласка начала вытягивать Демоническую Ци из своего ядра.

Тут же окружающий ветер смешался с её силой, превратившись в вихрь, который окутал тело зверя словно защитный барьер.

Паук никогда прежде не видел столь искусного владения магией. Всё, что ему доводилось видеть раньше — это, в лучшем случае, искры с хвоста или слабые электрические разряды с передних лап.

Более того, казалось, что источаемая лаской Ци перехлестывает через край, превосходя пределы её собственных возможностей, хотя паук и не мог понять причину этого феномена.

Так или иначе, стало ясно: ласка настроена враждебно.

Причина этой вражды пауку была неведома, да и в текущей ситуации это не имело особого значения.

Пши-ит!

Паук выстрелил паутиной первым, нанеся упреждающий удар. Впрочем, хоть это и называлось атакой, на деле это была лишь жалкая попытка выиграть мгновение для побега.

С самого начала их силы были неравны. Против такого врага нет иного выбора, кроме как бежать. Связать хоть на миг, а затем, воспользовавшись заминкой, дать дёру — вот и всё, на что он мог рассчитывать.

Но даже это оказалось бессмысленным.

Выпущенная паутина была мгновенно разорвана в клочья ветряными лезвиями, созданными лаской.

В тот же миг ласка оттолкнулась от земли и рванула вперед. Паук не успел даже толком среагировать.

Ка-гак! Ка-га-гак!

Острый ветер, окружавший тело ласки, безжалостно искромсал хитин паука. Он не успел ничего предпринять, он даже не понял, что происходит, как зубы ласки уже крепко впились в его тушу.

Мгновенно поверженный паук обмяк, а ласка, держа его в пасти, потащила внутрь паучьего гнезда.

Паутина, закрывавшая вход, уже была кем-то разорвана в клочья, и гадать, чьих это лап дело, не приходилось.

Войдя в логово, ласка с силой швырнула обездвиженного паука в угол.

Затем она собрала валявшиеся в глубине пещеры клочки синей шерсти и обломки костей.

Глядя на них, она пролила кровавые слёзы и несколько раз бережно, с любовью лизнула их языком.

Увидев эту сцену, паук вдруг начал догадываться, что здесь произошло на самом деле.

Те клочки синей шерсти и осколки костей, которые валялись в пещере, когда он только занял её... Цвет той шерсти точь-в-точь совпадал с окрасом этой синей ласки. А те крошечные косточки... вероятно, это были останки её детенышей.

Иными словами.

Эта Демоническая ласка, похоже, решила, что пока её не было, паук вторгся в её жилище и сожрал её детей.

Короче говоря, произошло чудовищное недоразумение. Но у паука не было никакой возможности оправдаться. Да и будь у него такой способ — в мире монстров, где сильные пожирают слабых, это было в порядке вещей, так что молить о пощаде было бессмысленно.

Паук почувствовал, что его жизнь подошла к концу. Все восемь глаз моргнули, признавая неизбежность смерти.

Накатил ужас.

Это был инстинктивный, животный страх перед гибелью.

Но, несмотря на эмоции, сознание паука продолжало механически фиксировать и анализировать ситуацию.

Однако, вопреки ожиданиям, смерть не наступила мгновенно.

Хрусть!

«!..»

Ласка откусила ему только одну лапу. Она принялась с чавканьем пережевывать её, а затем проглотила.

Следом она вгрызлась в то же самое место, откуда только что вырвала кусок плоти, и снова начала методично жевать. Не было похоже, что она собирается убить его одним ударом. Напротив, казалось, она хотела, чтобы паук оставался живым как можно дольше.

Месть.

С запозданием паук понял мотив ласки.

Она ела его сейчас не просто потому, что была голодна. Она возвращала ему ту боль, которую, должно быть, чувствовали её дети, когда их пожирали — возвращала в той же мере, нет, даже сторицей.

Ситуация была донельзя несправедливой, но сам паук оставался на удивление хладнокровным. Нет, конечно, его тело инстинктивно билось в агонии от боли, пока его заживо медленно пережевывали, но разум был поглощен довольно странной для такого момента мыслью.

Паук анализировал само понятие «месть», которое только что инстинктивно всплыло в его голове.

Честно говоря, поведение ласки было в высшей степени иррациональным. Получив такие тяжелые раны, ей следовало бы быстро прикончить добычу, насытиться и отдохнуть, чтобы как можно скорее восстановить силы, а не тратить время на подобные пытки.

И всё же ласка предпочла мучить паука, вместо того чтобы восстанавливать собственные силы.

В чем причина? Паук хотел понять это яснее.

Но этим мыслям не суждено было продолжиться.

Хрусть!

Сожрав все восемь лап паука, ласка принялась грызть его теперь уже беззащитное брюшко.

Сорвав внешний хитин, она прожевала мягкую плоть и внутренности, а затем с хрустом раздавила коренными зубами черную сферу, спрятанную глубоко внутри тела паука.

Трес!

В тот миг, когда сфера раскололась, свет в восьми глазах паука угас. И все же в плоти еще теплилась жизнь, заставляя тело инстинктивно дергаться.

Оно билось в конвульсиях еще какое-то время, уже лишенное разума.

А потом паук умер.

И снова в лесу открыл глаза черный паук. В его брюхе маленькая черная сфера, которая только что была разбита, была целой и невредимой.

Паук «думает». Он «размышляет» о том, что означает нынешняя ситуация.

И, наконец, приходит к выводу.

Хоть это понимание еще не оформилось в полноценный язык и, следовательно, не обрело четкой смысловой формы, паук смутно начал осознавать концепцию «Регрессии».

Судя по всему, он сам... Возвращается назад, если умирает. Именно в этот момент времени.

И только теперь паук постиг природу тех странных воспоминаний из прошлых жизней — источник всех тех знаний, которые казались пережитыми, хотя он их никогда не испытывал. Всё это было памятью прошлых перерождений. И сейчас он тоже сохранил эти воспоминания.

Прошлая жизнь.

Паук сплел паутину на достаточно большом дереве неподалеку и поймал семицветную бабочку, красного богомола, золотистую пчелу и трехглазую горную птицу.

После этого, отправившись на поиски более крупной добычи, он покинул дерево, бродил и охотился, пока не наткнулся на пещеру, служившую гнездом синей ласке. Там он прошел линьку и сформировал Демоническое ядро.

А затем он сделал эту пещеру своим гнездом, жил там, пока не столкнулся с вернувшейся матерью-лаской и не был съеден.

Впервые он осознал причинно-следственную связь настолько отчетливо. Восемь глаз паука вращались, пока он продолжал размышлять.

Взгляд паука устремился вдаль. Туда, где за слоем гнилой листвы и замшелыми валунами виднелось огромное дерево.

В своих прошлых жизнях паук всегда первым делом направлялся к этому дереву, чтобы сплести паутину. В первые пару раз — повинуясь чистому инстинкту. Затем — со смутной надеждой, что если обосноваться там, можно будет полакомиться вкусной добычей.

Но теперь он этого не сделает. Потому что теперь он знает: занимать то место не имеет большого смысла.

В лучшем случае: семь бабочек, один обезглавленный богомол, одна пчела да крохотная горная пичуга — для него нынешнего это всего лишь легкий перекус на один раз. Когда он был маленьким паучком, это был бы редкий, поистине царский пир... но теперь ситуация изменилась.

Вместо этого паук думает о пещере, оставшейся в его памяти. Вспоминает клочки синей шерсти и мелкие косточки, что валялись там.

И строит догадки.

Что, если прямо сейчас детеныши ласки в той пещере еще живы и здоровы? Что, если мать-ласка, как и в прошлой жизни, надолго покинула логово? И что, если неизвестный монстр еще не появился и не сожрал ласят?

В таком случае.

Он сам может воспользоваться моментом, перехватить инициативу и пожрать детенышей. Более того, если хватит сил, он, возможно, сможет заодно поохотиться и на того таинственного монстра, что в прошлой жизни тайком съел детенышей.

Даже если все пойдет не так гладко, он уже знает время возвращения матери-ласки, так что, отступив в нужный момент, он сможет выжить.

Решение было принято, и паук начал действовать. Восстанавливая в памяти путь, он направился в ту сторону, где находилась пещера, в которой он когда-то свил гнездо, и, наконец, спустя несколько дней обнаружил знакомое место.

Расчет паука оказался верен. В пещере были живы-здоровы пять детенышей ласки. Один из них, первенец, был довольно крупным, трое — средних размеров, а самый маленький, похоже, был младшим в выводке.

А еще там были две взрослые ласки.

Одна из них была той самой матерью-лаской, которую он видел в прошлой жизни, а вторая — самцом, по всей видимости, её парой.

Впрочем, это не имело особого значения. Паук знал причинно-следственную связь: рано или поздно эта пара оставит детенышей и покинет гнездо. Поэтому ему оставалось лишь охотиться на разнообразную мелкую дичь в округе и ждать подходящего момента.

И, как и ожидал паук, через несколько дней пара ласок действительно покинула пещеру.

Пи-и!

Маленький ястреб бледно-нефритового цвета стремительно схватил младшего детеныша, игравшего перед входом в пещеру, и унес его.

В тот момент, когда родители-ласки в панике выскочили из пещеры, чтобы броситься в погоню...

Пи-и-и-и!

Вместе с криком, который был так хорошо знаком пауку, огромный ястреб темно-нефритового цвета, отбрасывая подавляюще огромную тень, подхватил когтями самца-ласку.

Мать-ласка, в одно мгновение потерявшая и дитя, и супруга, растерялась. Выбежавшие следом детеныши тоже в панике смотрели в небо.

В этот момент мать-ласка посмотрела на своего первенца — самого крупного из выводка.

Хотя старший еще не достиг полной зрелости, он был уже довольно большим.

И его теле уже имелось Демоническое ядро.

Первенец встретил взгляд матери и уверенно вскинул голову.

Ласки обменялись взглядами, и сразу после этого мать, оставив остальных детенышей, сломя голову бросилась в ту сторону, куда улетели ястребы. Старший же, успокаивая доверенных ему младших, снова скрылся в глубине пещеры.

Так у входа в пещеру остались лишь четверо детенышей ласки и паук, который, скрываясь неподалеку, наблюдал за всем происходящим.

Паук попытался привести мысли в порядок. Он шаг за шагом восстановил в памяти картину того, что только что произошло у него на глазах.

Мать-ласка покинула нору, чтобы спасти мужа и младшего детеныша, которых утащили ястребы.

Благодаря этому в пещере остались лишь четверо детенышей. Ситуация сложилась именно так, как и желал паук.

Конечно, без небольших трудностей не обошлось.

Среди детенышей был первенец — довольно крупный и уже вполне взрослый.

Если бы пришлось схлестнуться с ним в открытом бою, паук не мог гарантировать себе победу. Вероятно, именно доверие к силе старшего сына позволило матери оставить выводок без присмотра.

Но.

Паук пришел сюда не для того, чтобы рисковать жизнью в битве. Он пришел всего лишь на охоту.

Искусный охотник не лезет на рожон. Он лишь выжидает удобного случая.

Спрятавшись неподалеку от пещеры, паук замер, перестал двигаться и даже затаил дыхание, наблюдая за происходящим. Такое терпеливое, неподвижное ожидание было в самой его природе.

Прошло несколько дней.

За все это время щенки ласки ни разу не показались из пещеры. Казалось, они решили прятаться внутри до самого возвращения матери.

Однако, сколько бы они ни ждали, мать так и не вернулась. Наконец, на седьмую ночь, когда в небе взошла полная луна, старший осторожно выбрался наружу.

Вероятно, из-за многодневной голодовки в лунном свете он выглядел еще более истощенным, чем раньше. Должно быть, и спать ему толком не удавалось.

Окинув окрестности настороженным взглядом, он юркнул прочь от пещеры. Наконец-то вожак отделился от стаи.

И все же паук не бросился за ним в погоню. Он оставался в своем укрытии, не выдавая себя ни звуком, ни движением. По его расчетам, время еще не пришло.

Прошло совсем немного времени.

Старший брат вернулся к пещере, держа в зубах двух упитанных кроликов. Похоже, это были не Магические звери, насыщенные Ци, а обычные животные, пойманные лишь для того, чтобы хоть как-то утолить голод.

Наблюдая, как ласка с добычей исчезает в темноте норы, паук наконец убедился: момент настал.

Но даже теперь он не сдвинулся с места. Паук терпеливо ждал, пока луна закатится и приблизится рассвет — время, когда мир погружается в самую густую тьму.

И вдруг, когда непроглядный мрак накрыл землю, а тишина стала такой глубокой, что даже очертания пейзажа растворились в черноте...

Беззвучно, не потревожив даже травинки, черное тело поднялось с земли.

«…»

Бесшумной поступью он приблизился к пещере.

Под темным ночным небом, лишенным даже лунного света.

Внутри пещеры царила абсолютная тьма — туда не проникал ни единый луч.

Уже у самого входа ощущалось дыхание.

Это было дыхание детенышей ласки.

Восемь паучьих лап стремительно и совершенно беззвучно скользнули вглубь пещеры.

Паук уже досконально изучил внутреннее устройство логова. Он словно видел насквозь, куда можно ступить, а куда нельзя, и в каких позах свернулись спящие детеныши.

Он ощущал тепло.

Ци спящих детенышей, расслабившихся после долгожданной трапезы, их живое тепло, стук сердец — все это словно алыми волнами расходилось по тихой пещере. Пауку казалось, что он мог бы чувствовать все это даже с закрытыми глазами.

Щенки спали крепким сном, не ведая беды. Даже старший брат, который обычно бодрствовал, охраняя сон младших, на этот раз ничем от них не отличался.

Впрочем, это было неудивительно. Продержавшись несколько дней в постоянном напряжении и голоде, они только сегодня смогли набить животы.

Спокойствие последних дней и чувство сытости неизбежно притупили бдительность, заставив их расслабиться.

Именно этого мгновения и ждал паук.

Его чувства безошибочно выделили старшего — того, от кого исходила самая мощная Демоническая Ци.

Бесшумно подобравшись к самому изголовью, он вонзил ядовитые клыки прямо в шею жертвы.

Хрусть!

Битвы не было. Было лишь вероломное нападение.

Бульк-бульк.

Ядовитые капсулы, скрытые в пасти паука, разом лопнули, и содержащийся в них яд через клыки хлынул в тело ласки. И на этом все закончилось.

Дальнейшее даже не требовало особых описаний.

Оставшиеся детеныши были еще слишком малы и даже не успели сформировать Демоническое ядро.

Измученные усталостью, они спали так крепко, что даже не осознали происходящего, когда паучий яд сковал их тела, превращая в неподвижные чучела.

Мгновенно расправившись со всеми четырьмя, паук плотно спеленал их паутиной, превратив в коконы.

Одного лишь запаха было достаточно, чтобы понять.

Эта добыча была самой ценной за всю его жизнь.

Одна Демоническая ласка с уже сформированным ядром и трое детёнышей, которые пусть и были слабее, но обладали довольно густой Ци.

Подобный пир он устраивал лишь однажды, когда еще паучонком ему посчастливилось поймать в сети семицветную бабочку, обезглавленного красного богомола и истощенную золотистую пчелу.

Аппетит разыгрался не на шутку. Однако паук не спешил набрасываться на еду.

Прежде чем приступить к трапезе, он затянул вход в пещеру паутиной. Но не наглухо, как раньше, а лишь набросил несколько нитей, словно небрежную вуаль.

Однако, прикрепив к этой завесе тончайшую сигнальную нить и протянув ее вглубь пещеры, к своим чувствительным волоскам, он теперь мог ощущать даже дуновение ветра снаружи.

Любое колебание паутины на входе превращалось в вибрацию, служащую пауку сигналом.

Этого было достаточно, чтобы мгновенно засечь любое вторжение.

Лишь после этого паук осторожно надкусил самый маленький из четырех коконов.

Внутри парализованный ядом и потерявший сознание детеныш уже начал растворяться: его внутренности превращались в питательную жидкость, удобную для поглощения.

Погрузив хоботок в мякоть, паук начал жадно всасывать содержимое, тут же ощутив восхитительный вкус.

Густая Ци потекла по горлу, наполняя нутро. С каждым глотком брюшко паука довольно пульсировало и раздувалось.

Черное ядро в его теле начала вращаться, втягивая в себя поступающую Ци и разгоняясь все быстрее. Вокруг ядра начала скапливаться плотная аура силы.

При обычном восстановлении через дыхание запас Ци ограничивался внутренним объемом ядра. Как только оно заполнялось, процесс останавливался.

Но при прямом поглощении плоти, насыщенной силой, Ци продолжала накапливаться даже после заполнения ядра, обволакивая его снаружи плотной сферой.

Со временем эта внешняя Ци усваивалась организмом, сливалась с ядром, и само ядро постепенно увеличивалось в размерах.

Минуло несколько дней.

Все это время паук не покидал пещеры, поочередно пожирая и переваривая детенышей ласки.

Однако, несмотря на столь обильную трапезу, линька так и не наступила.

В отличие от прошлого, теперь такого количества пищи было недостаточно для перехода на новый уровень развития.

И все же он стал заметно сильнее.

Покончив с детенышами, паук не ушел, а устроил в пещере гнездо — точно так же, как делал это в своей прошлой жизни.

Ш-ш-ш...

Из брюшка потянулась нить, из которой он сплел небольшой сосуд. Такие «кувшины» использовались им для хранения яда.

В этот сосуд он влил яд, насыщенный куда большим количеством Ци, чем обычно.

Но сосуд не выдержал: он начал плавиться изнутри. Концентрация силы в яде оказалась слишком высока для обычной паутины.

Тогда паук сплел новый контейнер, на этот раз щедро напитав саму нить своей Ци. Теперь сосуд выдержал разъедающую мощь яда.

Создав всего одну такую капсулу со смертельным ядом, паук вынужден был прерваться на отдых. Процесс поглотил три десятых всего запаса его Ци.

Но он не считал это расточительством. Напротив, он сожалел лишь о том, что не может создать больше.

Конечно, при желании можно было бы выжать из себя и три штуки за день, но тогда его ядро опустело бы, сделав его уязвимым перед любой угрозой.

Ради безопасности эффективнее всего было ограничиваться одной капсулой в сутки.

Причиной, по которой паук вкладывал столько сил в создание этих капсул, стал опыт схватки со старшим братом-лаской. Он на практике убедился в сокрушительной эффективности своего яда.

Ласка, Демонический зверь одного с ним уровня, погибла мгновенно, не успев даже дернуться, хотя паук использовал лишь обычные запасы яда.

Разумеется, сыграла роль и внезапность нападения во тьме, но факт оставался фактом: ядовитые капсулы многократно увеличивали его мгновенную убойную силу.

Если такова мощь обычного яда, то концентрированный должен подействовать даже на врага, превосходящего паука по силе.

А встреча с более сильным противником была весьма вероятна в ближайшее время.

Память прошлой жизни подсказывала...

Тогда, в прошлом, кто-то опередил его. Неизвестное чудовище явилось в пещеру первым, сожрало детенышей и оставило после себя лишь клочья шерсти да обглоданные кости.

Вполне возможно, этот хищник снова наведается сюда в ближайшем будущем.

Судя по тому, насколько высохшими были останки, найденные пауком в прошлой жизни, убийство произошло вскоре после ухода матери-ласки.

Самое большее — в течение месяца после ее исчезновения.

Сейчас прошло около двух недель. Так что подготовиться к визиту незваного гостя было решением не просто разумным, а жизненно необходимым.

Так паук и проводил время: создавал капсулы с ядом, а внутренности и кровь пойманной добычи разбрасывал по всей пещере. Смысл этих действий пока оставался загадкой.

И вот наступила безлунная ночь.

В темном углу леса, извиваясь по земле, показалось нечто длинное и желтоватое.

Присмотревшись, можно было разглядеть блестящую медную чешую, плотно покрывающую тело, и округлую змеиную голову с мелькающим красным языком.

Это был Желтый полоз. Огромная змея длиной более трех чжанов и Демонический зверь с крепким желтым ядром внутри.

Исчерпав запасы дичи в своих владениях, он решил вторгнуться на чужую территорию.

Змей бесшумно скользил сквозь мрачную чащу.

Добравшись до небольшого холма, он вдруг уловил своим чувствительным нюхом густой запах крови, смешанный со слабым следом Демонической Ци.

Это было странно. Ощущение не походило ни на присутствие мелкого зверька, ни на ауру крупного чудовища. Слабая Ци словно была размазана тонким слоем по всей округе, смешиваясь с тяжелым запахом крови.

Заинтригованный, полоз высунул язык, усиливая восприятие. Следы вели к нагромождению камней у подножия холма.

Змей медленно пополз к скалам. По пути к его телу то и дело липла какая-то паутина, но нити были настолько тонкими и слабыми, что он не обращал на них внимания.

Достигнув цели, он увидел вход в пещеру, затянутый небрежной, хаотичной паутиной.

От паутины, перекрывающей проход, исходила слабая Ци, а из глубины тянуло сырым запахом крови.

Кроме того, острый нюх змея уловил застарелый запах пушного зверя, который долго жил в этом месте.

Вероятно, когда-то здесь обитало довольно сильное животное.

Но теперь, судя по паутине на входе, хозяин покинул жилище, а его место занял паук.

Судя по качеству сетей, этот паук не представлял собой ничего особенного.

Такие хлипкие нити годятся разве что для ловли мелких грызунов да пташек.

Язык змея снова и снова пробовал воздух. Убедившись, что опасности нет, он начал медленно втискивать свое массивное тело в пещеру.

Внутри было тихо и темно. Языка коснулся странный, почти неуловимый дух — без вкуса и запаха.

Должно быть, так пахнет сам паук. Видимо, он принадлежал к тому типу тварей, что от природы почти не имеют запаха.

Но это не имело значения. Полоз уже наполовину заполнил собой проход. Судя по движению воздуха, выход здесь был только один — тот самый, через который он вползал.

А значит, пауку бежать некуда.

С этой мыслью он продвигался все глубже во тьму.

И вдруг змей почувствовал неладное. Смутная тревога, словно он угодил в ловушку, кольнула сознание.

Причина была проста.

Нигде в глубине пещеры не было видно хозяина.

Все, что он видел — это комки паутины, источающие Ци, да растерзанные туши зверей, чьи внутренности были специально выставлены наружу для усиления запаха.

Словно кто-то намеренно разбросал приманку, чтобы заманить его сюда...

Едва эта мысль мелькнула в его голове...

ХРЯСЬ!

Внезапная боль пронзила хвост, оставшийся снаружи пещеры. Змей почувствовал, как чьи-то клыки глубоко вонзились в плоть, и внутрь хлынула какая-то вязкая жидкость.

В этот миг в организм змеи проник не только яд, впрыснутый пауком со всей силы, но и дополнительная доза смертельной отравы, равная содержимому аж трех ядовитых капсул.

Едва паук вонзил ядовитые клыки в хвост змеи и одновременно раздавил три усиленных ядовитых мешочка — он тотчас стремительно покинул это место и скрыл своё присутствие.

Слишком поздно змея выскользнула из пещеры и нервно забила раздвоенным языком, пробуя воздух, но уже не могла отыскать ни единого следа паука, устроившего засаду.

Тёмная ночь, на небе взошёл последний убывающий серп луны.

Собрав всю свою проклятую энергию к проклятому ядру, чтобы ни капли не просочилось наружу, паук затаился во мраке, задержал дыхание и сосредоточил всё своё восприятие на осязании.

Вскоре он почувствовал, как тонкие, изящные нити подхватывались движением огромного тела, рвались и отлетали. Движения становились всё яростнее, пока он не услышал ХРУСТ ломающегося деревца.

И все эти вибрации достигали осязания паука, связанного с жертвой несколькими тонкими нитями, и обретали объёмную форму в его внутреннем взоре.

Он словно наяву видел перед собой змею, которая не в силах терпеть боль билась и каталась в неистовстве.

Раз она металась так, вместо того чтобы издохнуть мгновенно, несмотря на три раздавленных усиленных ядовитых мешочка, — было ясно, что в прямом столкновении паук был бы съеден без единого писка.

Так или иначе, судороги змеи постепенно слабели. Именно потому, что она билась так яростно, яд разносился по её телу всё быстрее.

И вот змея ещё немного подрагивала, а затем замерла окончательно.

Даже тогда паук лишь спокойно ждал, затаив дыхание. Он не действовал опрометчиво.

Прошло ещё чуть больше четверти часа, прежде чем неподвижное тело змеи содрогнулось в последний раз, и лишь тогда стало видно, что дыхание её и впрямь остановилось.

Только после этого паук медленно показался. Но он всё ещё осторожничал.

Осторожно, не издавая ни малейшего звука, он приблизился к поверженной змее и с силой вонзил ядовитые клыки, раздавив ещё один усиленный ядовитый мешочек, но реакции не последовало никакой.

Было ясно, что змея и впрямь мертва.

Лишь теперь бдительность паука немного ослабла. Но расслабляться было ещё рано.

Он пошевелил хелицерами и проверил, сколько усиленных ядовитых мешочков осталось. Теперь их было всего два. Из шести усиленных ядовитых мешочков, что он создал за последние шесть дней, четыре были израсходованы разом в этой охоте на змею.

Но даже это было достаточно удачно.

Ведь приди змея хотя бы на несколько дней раньше, ему могло не хватить усиленных ядовитых мешочков, чтобы одолеть её.

В любом случае, раз охота удалась, настало время собрать добычу.

Паук осторожно двигался в темноте то туда, то сюда, обвивая огромное тело змеи паутиной. Поскольку тело было столь огромным, обернуть его в кокон было тоже нелегко.

Чтобы удержать это исполинское тело как следует, пришлось создать прочный кокон из шёлка, обильно пропитанного проклятой энергией, — как при создании усиленных ядовитых мешочков.

Он втащил кокон, на который ушло столько времени и сил, в своё гнездо.

Внутри гнезда были разбросаны гниющие, зловонные туши зверей, лужи крови и клубок паутины, пропитанный проклятой энергией.

Всё это была ловушка, расставленная пауком.

За последние шесть дней паук намеренно не оставался в гнезде и жил снаружи. Тем временем он нарочно навалил внутрь гнезда зловонные туши и тому подобное.

Сам же он затаился в том самом укрытии, которое использовал, когда охотился на детёнышей ласки в прошлый раз, скрывая даже своё присутствие и запах настолько, насколько мог.

Причина была проста.

Уже зная, что могущественный проклятый демон явится к пещере в скором времени, он не видел смысла глупо сидеть внутри тесной норы.

Встреть он могущественного проклятого демона — вроде матери-ласки или змеи — в узкой норе с единственным проходом, и речи бы не шло об охоте: он не смог бы даже бежать и был бы съеден.

Но, спрятавшись снаружи и устроив засаду, он мог одолеть врага, как только что и сделал, а если бы охота не удалась — по крайней мере получил бы шанс спастись.

Как бы там ни было, эта охота оказалась невероятно успешной. Едва прошла неделя с тех пор, как он наелся детёнышами ласки, а он уже одолел проклятого демона, куда более сильного, чем он сам, — отчасти благодаря удаче.

Втащив кокон со змеёй, паук выволок наружу полусгнившие туши и грязь, наводя в норе порядок.

Затем он вернулся в гнездо и на этот раз закупорил вход паутиной, не содержащей проклятой энергии, запечатав его наглухо.

Ещё какое-то время ему с избытком хватило бы и одного проклятого демона-змеи. Раз не было нужды выходить на охоту, не было и смысла оставлять вход приоткрытым.

Напротив, лучше было как можно плотнее закупорить вход и принять все меры, чтобы проклятая энергия, исходящая от змеи, не просочилась наружу.

Живой проклятый демон способен по своей воле скрыть энергию, сосредоточив проклятую энергию в проклятом ядре, но мёртвый — нет.

Из-за этого змея-демон, хоть и мёртвая, на деле излучала куда больше проклятой энергии, чем при жизни. Лишь благодаря тугому кокону из шёлка наружу почти ничего не просачивалось.

Так или иначе, завершив все приготовления, паук съел клубок паутины, приманивающей проклятых демонов, в которой ещё оставалась проклятая энергия.

Поскольку паутина пролежала в пещере много дней подряд, проклятая энергия в ней была уже изрядно исчерпана.

Но для паука, только что потратившего столько проклятой энергии и сил на охоту, даже это было благом.

Перекусив клубком паутины, паук впервые за долгое время крепко заснул. За последние шесть дней он непрерывно следил за окрестностями и не мог толком отдохнуть, так что усталость накопилась.

Есть змею было ещё рановато.

Поскольку это был проклятый демон совсем иного порядка, он станет съедобным лишь после того, как как следует промаринуется в пищеварительном соке внутри кокона около двух дней.

Паук крепко проспал два дня подряд.

За это время тело змеи, должно быть, изрядно переварилось, ибо теперь проклятая энергия, сочащаяся из кокона, была гуще, чем прежде.

Но поскольку кокон был туго перевязан, этого было недостаточно, чтобы просочиться за пределы гнезда, а значит, не стоило опасаться привлечь внимание других проклятых демонов.

В любом случае, настало время вкусить добычу.

Паук осторожно развязал лишь край кокона и заглянул внутрь.

Из открывшегося отверстия клубилась густая проклятая энергия и будила голод паука.

Пауку и раньше доводилось набивать брюхо до отвала, но на этот раз и впрямь ощущалась совсем иная ступень.

Он прижал жвала к отверстию и начал втягивать жидкость из кокона.

Жидкость с настолько насыщенным вкусом, что он почти бил по чувствам, лилась вниз по глотке.

Энергия — одновременно горячая и сладкая — входила в тело паука и, подхваченная вращением проклятого ядра, кружилась вокруг него.

Даже когда он втянул столько жидкости, что брюшко натянулось до предела, внутри кокона ещё оставалось немало.

Пожалуй, только на то, чтобы съесть всё, ушло бы не меньше недели.

Впрочем, паук и не собирался поглощать всё разом.

Паук снова запечатал кокон.

Затем он отдохнул и медленно начал усваивать жизненную силу и проклятую энергию змеи, которую поглотил.

Поскольку проклятая энергия змеи была столь могучей, приходилось сосредоточивать всё внимание на проклятом ядре и наращивать его вращательную силу. Иначе проклятая энергия, добытая с таким трудом, попросту рассеялась бы в воздухе.

Паук инстинктивно наращивал вращательную силу проклятого ядра и уплотнял поглощённую проклятую энергию змеи в сферическую форму вокруг проклятого ядра. Затем, когда проклятая энергия более-менее стабилизировалась вокруг ядра, он снова разрывал кокон и повторял: втягивал и глотал содержимое.

Так прошло десять дней. К этому времени кокон, в котором была змея, совсем осунулся — паук почти до капли выпил его содержимое.

Осталась лишь голова змеи.

Голова змеи излучала особенно густую проклятую энергию по сравнению с остальными частями, и даже теперь, когда она густо растворилась в пищеварительном соке и стала наполовину похожа на студень.

Паук сунул голову в кокон наполовину и начал заглатывать жидкость.

При этом он почувствовал, как что-то твёрдое и круглое зацепилось за его жвала.

Пищеварительный сок паука не имел равных по силе и мог превратить в кашицу даже изрядный обломок кости, так что нечто столь твёрдое никак не могло уцелеть.

Тогда паук ухватил жвалами эту странно твёрдую примесь и вытащил её, и этой примесью оказалась круглая жёлтая бусина — проклятое ядро змеи-демона.

Паук внимательно осмотрел новый трофей.

Проклятое ядро, казалось, само по себе не излучало никакой особой проклятой энергии. Возможно, утратив внутреннюю вращательную силу, оно больше не притягивало и окружающую проклятую энергию.

Но приглядевшись, паук увидел, что внутри полупрозрачного проклятого ядра до краёв наполнено плотной проклятой энергией.

Сущностью этой плотной проклятой энергии была не что иное, как изначальная истинная энергия змеи-демона. Это было средоточие самой её сути, накапливаемое на протяжении всей жизни змеи-демона.

Глядя на это, паук инстинктивно понял.

Что изначальная истинная энергия, заключённая в этой крохотной бусине, куда ценнее всей проклятой энергии, содержавшейся в плоти змеи, которую он поглотил до сих пор.

Но как её поглотить?

Глаза паука вращались, разглядывая проклятое ядро.

Хотя ядро пролежало в крепком пищеварительном соке больше недели, на нём не было ни единой царапины.

Он попробовал укусить бусину жвалами, но та была твёрда, как только можно, и поглощать её таким способом явно не стоило.

Тогда паук пока что проглотил проклятое ядро и оставил его в брюшке. Даже внутри паука проклятое ядро змеи оставалось таким, как есть, — не переваривалось и не менялось.

Так или иначе, благодаря поеданию могущественного проклятого демона паук осознал, что настало время очередной линьки.

К тому же гнездо он уже подготовил, а из опыта прежней жизни знал, что в этих краях не водится других могучих проклятых зверей.

Мать-ласка появится через девяносто смен дня и ночи. Иначе говоря, три месяца передышки ему были обеспечены.

Проблема, если она и была, заключалась в том, что эта линька займёт куда больше времени, чем прошлая.

С каждой линькой количество требуемой энергии и время на её проведение значительно возрастали. Одна только прошлая линька заняла почти три недели, так что эта продлится не меньше месяца. А может, и куда дольше. Паук поглотил так много, что даже сам не мог понять, когда эта линька закончится.

Если паук не завершит линьку до прихода матери-ласки, она вполне может застать его врасплох и съесть.

Но и остаться как есть — тоже не выход: не исключено, что он не справится с потоком проклятой энергии, сочащейся из тела, и другой могучий проклятый демон, учуявший эту энергию, найдёт и сожрёт его.

В конце концов, после долгих раздумий паук решился на линьку.

В последний раз укрепив паутину, закрывающую вход, он устроился в самом центре, в глубине пещеры, и медленно начал извергать шёлк, обвивая тело коконом.

К тому времени, когда он проснётся, решающая битва с матерью-лаской будет уже не за горами, а значит, его тело должно стать достаточно сильным, чтобы встретить её.

И паук начал линьку внутри кокона. Сколько раз за это время солнце и луна сменяли друг друга?

Внезапно кокон лопнул надвое, и из него паук, завершивший превращение, медленно поднял тело.

Его иссиня-чёрное тело извивалось и поблёскивало в тёмной пещере.

Восемь чёрных глаз вращались, вглядываясь во мрак.

Каждое чувство обострилось куда сильнее прежнего — теперь он способен был различать предметы даже в полной темноте.

Когда он расправил восемь ног, прежде подогнутых в коконе, — теперь его ноги по обе стороны почти упирались в противоположные стены.

И паук подумал, что эта пещера теперь слишком тесна для него. И что теперь он, похоже, способен встретиться с матерью-лаской на равных.

Хотя проклятая сила матери-ласки и давала ей некоторое преимущество даже в сравнении с его нынешним весом.

Насколько он помнил, мать-ласка, явившаяся к пещере, была покрыта ранами с головы до ног, и у него было чувство, что, если прицелиться как следует, у него есть неплохой шанс на победу.

Подняв тело, он некоторое время оставался неподвижен и давал обсохнуть влаге на панцире. Столько питательных веществ он поглотил перед линькой, что, в отличие от прежних раз, когда после линьки он всегда был совершенно обессилен, тело наполняла сила, словно он пробудился от глубокого сна.

Обсушив тело, он полностью разорвал плотную паутину, запечатывавшую вход долгие месяцы. Снаружи был вечер, солнце только-только садилось.

Глаза слегка защипало от льющегося вечернего сияния, и он пару раз протёр их передней ногой.

Паук посмотрел вдаль. На ветру, шелестящем в подлеске, струилась густая проклятая энергия.

Голубая ласка, всё тело в ранах, один глаз утрачен.

Мать, потерявшая мужа и младшего детёныша в когтях огромного нефритового ястреба, а теперь лишившаяся и остальных детёнышей — съеденных пауком-проклятым демоном, — смотрела в его сторону с леденящей пустотой во взгляде.

Паук «считал» это выражение и подумал, что, к счастью, ещё не слишком поздно.

Массивное тело паука-проклятого демона, на фоне закатного солнца, отбрасывало огромную тень туда, где стояла мать-ласка.

Даже если размер тела не так важен в битвах между проклятыми демонами, это не значит, что он вовсе ничего не значит.

И на этот раз первый удар нанёс паук. Липкая паутина, внезапно извергнутая из брюшка, рассекла воздух и полетела в мать-ласку.

В ответ мать-ласка тоже подняла проклятую энергию и вызвала режущий ветер. После нескольких свистящих порывов паутина, выпущенная пауком, потеряла убойную силу и тяжело шлёпнулась на землю.

Оттуда, где упала паутина, раздалось шипение — яд разъедал землю. Паук теперь научился вкладывать в паутину и извергать усиленный яд.

Взгляды паука и матери-ласки скрестились.

Они стояли друг против друга, каждый вытянул из своего проклятого ядра столько проклятой энергии, сколько мог. Режущий ветер кружился и выл вокруг тела матери-ласки, а паук лишь замер, обострив осязание до предела.

После того первого мгновения, когда паук выпустил ядовитую паутину, чтобы сдержать её, ни одна из сторон не двигалась опрометчиво.

Это было совершенно иное развитие событий по сравнению с прошлой жизнью, и причина, разумеется, заключалась в том, что уровень силы паука изменился.

Паук в своём нынешнем состоянии уже стал проклятым демоном уровня жёлтой змеи.

Хотя он ещё не переварил проклятое ядро змеи, сам объём поглощённой проклятой энергии был уже огромен. Вложив всю её целиком в рост без малейших потерь, паук достиг уровня, который без преувеличения можно было назвать властелином целого округа.

Поэтому и мать-ласка не могла действовать беспечно.

Будь её тело в хорошем состоянии — дело могло бы обернуться иначе. Но мать-ласка только что вернулась после того, как воспользовалась отсутствием нефритового ястреба, проникла в её гнездо и перерезала птенцов. Из-за этого, преследуемая ястребицей, пылающей жаждой мести, она уже не раз спасалась от смерти лишь чудом.

Она едва добралась до дома в таком жалком, израненном состоянии, и первым противником, которого она встретила, оказался этот огромный паук-демон.

Взгляд матери-ласки был теперь совершенно пуст.

Она потеряла мужа. Потеряла младшего детёныша. А теперь и тех детёнышей, которых она оставила дома, сожрал какой-то паук-демон.

Что пошло не так? Зря она покинула дом? Зря выследила гнездо ястреба ради мести? Зря её в конце концов обнаружила ястребица, даже когда месть уже свершилась? Зря она не поторопилась вернуться?

Она не знала. Единственное, что понимала мать, — это то, что у неё не осталось ровным счётом ничего.

Ни единой причины жить дальше.

И если она сможет напоследок отдать даже свою никчёмную жизнь, чтобы отомстить за детёнышей, — этого будет достаточно.

И мать-ласка приняла решение умереть.

Изначальная истинная энергия, которую она снова и снова сжимала в своём проклятом ядре, образуя сердцевину в его центре, медленно начала закипать.

Это была та самая изначальная истинная энергия, которую она не стала использовать даже против ястребицы. Потому что до тех пор остальные детёныши, оставшиеся в пещере, ещё тяготили её. Потому что этим детёнышам ещё нужна была мать.

Но теперь не осталось даже их. Значит, она сожжёт всё до последней капли.

Разумеется, паук не знал об этих обстоятельствах. По правде говоря, ему и не нужно было их знать. Паук лишь сосредоточился на том, что происходило перед ним.

Плотность проклятой энергии, которую излучала мать-ласка, резко изменилась. Она стала гуще. Это было явление, которое паук видел впервые. Его глаза вращались, наблюдая за этим.

А затем, с резким свистом рассекаемого воздуха, тело паука отпрянуло и отшатнулось в мгновение ока. Но чуть-чуть поздно. Один из его глаз уже был рассечён надвое и лопнул, и из него хлынула сукровица.

Даже это было хорошим уклонением. Задержись он ещё на долю мгновения — лишился бы не одного глаза, а части головы.

Оставшиеся семь глаз, не считая рассечённого, осознали обстановку. Когти. Мать-ласка рванулась вперёд прежде, чем паук успел что-либо понять, и махнула передней лапой, которая задела его левый глаз и рассекла его начисто.

Этот страшный натиск продолжался удар за ударом. Движения матери-ласки, начавшей сжигать свою изначальную истинную энергию, уже далеко вышли за пределы уровня проклятых демонов того же ранга.

В короткой схватке она смогла бы на равных сражаться даже с нефритовым ястребом.

Естественно, это был взрыв боевой мощи, который паук не мог предвидеть. Не имея другого выбора, он просто извергал всю ядовитую паутину, какую мог, и неистово размахивал ногами.

Разумеется, мать-ласка тоже не находилась в выгодном положении.

Для начала, она была тяжело изранена после погони ястребицы.

И в таком состоянии она теперь отказалась от жизни и подожгла свою изначальную истинную энергию.

При таком раскладе было ясно, что не пройдёт и четверти часа, как она сожжёт всю свою энергию и умрёт. Значит, единственное, что имело значение, — убить этого паука-демона за отведённое время.

Проблема заключалась в том, что это было не так-то просто.

Чтобы сбивать режущим ветром ядовитую паутину, летящую со всех сторон, уворачиваться от ног, которыми паук неистово размахивал, и наносить ему серьёзные раны, ей приходилось теснить его без передышки и выискивать бреши для атаки.

Паук время от времени выплёвывал изо рта какие-то странные паутинные капсулы, и мать-ласка инстинктивно ощущала от них угрозу, стараясь не касаться их.

Но в один момент паук намеренно подставил свой бок, словно обнажая слабое место, и когда мать-ласка рванулась туда, он метнул две паутинные капсулы бок о бок в её сторону.

Не имея возможности увернуться из-за скорости и угла, мать-ласка была вынуждена вызвать режущий ветер и разорвать летящие капсулы в клочья, пробившись сквозь них, — а затем нанесла пауку глубокую рану.

Это была ошибка.

В результате она действительно сильно распорола пауку бок, но сама оказалась залита ядом, хлынувшим из разорванных паутинных капсул.

Её тело и без того было покрыто ранами. Трудно было представить более благоприятные условия для проникновения яда.

Усиленный яд, густо пропитанный проклятой энергией паука, проник в кровеносные сосуды и нервы матери-ласки. Вместе с нестерпимой болью её тело тут же начало сдавать.

Это не имело значения. Она уже сожгла свою изначальную истинную энергию и приняла решение умереть. Если она разом высвободит оставшуюся истинную энергию и выжжет яд из тела, то, хотя жить ей останется ещё меньше, она хотя бы сможет двигаться дальше.

Мать-ласка так и поступила. Проклятая энергия вскипела внутри неё, словно выходя из-под контроля. Усиленный яд, наконец проникший в тело, был выжжен и утратил часть своей токсичности.

Сразу после этого мать-ласка уставилась на паука. Тот тоже был теперь не в лучшем состоянии — бок широко распорот.

Приём, который паук использовал мгновение назад, определённо был рассчитан на то, что он сам получит тяжёлое ранение. Он намеренно подставил бок, чтобы накормить её смертельным, концентрированным ядом.

Просто он не мог знать, что она снова сожжёт свою изначальную истинную энергию, чтобы выжечь токсин.

В конечном счёте результат определила разница в решимости. Паук пытался выжить, а мать пыталась умереть. Вот и всё.

Теперь мать-ласка собрала последние крохи оставшихся сил. Пришло время окончательно оборвать дыхание паука.

Угасающий режущий ветер поднялся снова, и в тот миг семь глаз паука в очередной раз ощутили смерть.

И вдруг откуда-то из синей выси раздался крик нефритового ястреба, полный ярости.

Источник крика стремительно приближался к тому месту, где находились паук и мать-ласка.

Услышав его, мать-ласка вздрогнула. Несколько глаз паука тоже обратились к небу.

Там, в лучах заходящего солнца, парила огромная ястребица с раскинутыми нефритовыми крыльями.

Ястребица, потерявшая своих птенцов из-за матери-ласки, почувствовала изначальную истинную энергию, которую та высвободила, даже издалека — и летела сюда.

С высоты вниз, как проливной дождь, посыпались нефритовые перья и обрушились на мать-ласку. Паук, стоявший рядом, тоже получил несколько попаданий в брюшко и ноги.

Его бок и без того был распорот, сукровица сочилась наружу, а после этих пронзающих ран его органы начали вываливаться. Вдобавок две ноги были отсечены начисто.

И то было удачей. Мать-ласку перья прошили насквозь и пригвоздили к земле, словно булавкой. К этому моменту она уже была мертва, и невозможно было сказать, умерла ли она от того, что её изначальная истинная энергия иссякла, или от того, что всё её тело было пронзено перьями.

Огромная ястребица опустилась на неё. Острый клюв вонзился прямо в тело матери-ласки, чья жизнь уже угасла.

Кровь брызнула во все стороны, и тело маленькой ласки превратилось в лохмотья. Ястребица отрывала конечности, вспарывала брюшко, потрошила органы и наконец вытащила голубую бусину, которая была внутри.

Голубое проклятое ядро матери-ласки было уже почти пустым, в нём оставалось лишь немного тепла, и оно остывало — она сожгла всю свою изначальную истинную энергию.

Ястребица клюнула бусину. Та слабо треснула и раскололась. И даже после этого, словно ненависть не могла утихнуть, ястребица снова и снова терзала и рвала уже мёртвое тело, пронзительно крича.

И даже посреди всего этого паук бился, нащупывая путь к спасению.

С двумя отсечёнными ногами и распоротым брюшком, из которого вываливались органы, он дёргался и инстинктивно пытался уползти прочь.

Возможно, это раздражало ястребицу. Её взгляд, всё это время обращённый только на труп матери-ласки, внезапно обратился к пауку.

Ястребица взметнулась в воздух и обрушилась на паука, придавив его. Острым клювом она разбила даже те ноги, что ещё были целы, в кашу, затем вспорола пауку брюхо и принялась рыться в его органах.

Когда что-то круглое и твёрдое зацепилось за её клюв, она выдернула это и сжала клюв, чтобы раздавить.

Проклятое ядро треснуло, и заключённая в нём истинная энергия хлынула наружу. Лишь увидев это, ястребица, казалось, немного успокоилась. Она раскинула крылья, взмыла в небо и вскоре скрылась из виду.

Так, с прилётом нефритового ястреба, всё было кончено. На месте схватки, среди жуткого разорения, остались лишь ошмётки плоти и лужи сукровицы.

И вдруг тело паука дёрнулось.

Хотя все восемь ног были оторваны, а бок и брюшко были распороты так, что сукровица и органы вытекали наружу, паук был ещё жив.

И не только.

Хотя его проклятое ядро было определённо раздавлено, свет разума всё ещё горел в семи уцелевших глазах паука, и он всё ещё смотрел в том направлении, куда улетела ястребица.

Причина, по которой так вышло, была проста.

Проклятое ядро, которое ястребица только что раскусила и раздавила, на самом деле было не проклятым ядром паука, а проклятым ядром жёлтой змеи, которое паук проглотил некоторое время назад.

Ястребица не могла этого знать, да и сам паук даже не предполагал, что всё обернётся именно так.

Но как бы там ни было, совпадение на совпадении дало такой результат, и паук, как всегда, лишь осознавал своё нынешнее положение и пытался принять оптимальное решение.

Его тело — каждая его часть, кроме проклятого ядра, — было фактически раздроблено. В таком состоянии он не мог пошевелиться, и было очевидно, что жизненная сила будет покидать его, пока не иссякнет окончательно.

По правде говоря, то, что он вообще был ещё жив, само по себе было странно.

Паук выжил лишь благодаря изначальной истинной энергии, которая хлынула из раздавленного проклятого ядра змеи.

Жёлтая змея была проклятым демоном, наделённым от рождения упорной силой регенерации, и изначальная истинная энергия, которую она накапливала всю жизнь, содержала в себе огромную восстановительную силу.

Разумеется, будь только это, паук не смог бы так легко воспользоваться ею. В основе своей изначальная истинная энергия другого проклятого зверя плохо усваивалась, а получить от неё такой быстрый и мощный эффект было крайне трудно.

Но паук прежде поглотил проклятую энергию жёлтой змеи и даже завершил линьку на её силе. Его плоть уже была в некоторой степени смешана с чужой проклятой энергией, и благодаря этому изначальная истинная энергия змеи просочилась в плоть паука без особого отторжения.

Едва поддерживая свою жизнь таким образом, паук собрал собственную жизненную силу и проклятую энергию вокруг своего проклятого ядра. Туда же стекала изначальная истинная энергия змеи, продолжавшая сочиться из раздавленного ядра. Всё это он сплёл в кокон из проклятой энергии внутри собственного тела.

Хотя никто его этому не учил, он объединил свою способность к линьке с регенеративной силой змеи и создал импровизированный восстановительный кокон.

И так огромное тело, которое когда-то было плотью паука, медленно теряло жизненную силу и остывало, но внутри него всё ещё бурлила горячая проклятая энергия, формируя новое тело.

А затем, несколько дней спустя, что-то зашевелилось внутри высохшего трупа огромного паука и осторожно выползло через брюшко.

Паук размером с щенка, с иссиня-чёрным телом и светом разума в чёрных, как смоль, глазах.

Это было новое тело паука, которое едва выжило благодаря импровизированному восстановительному кокону.

Поскольку ему пришлось перестраивать тело в спешке посреди такой катастрофы, его размеры были малы. Зато способность концентрировать и скрывать проклятую энергию стала куда сильнее прежнего — он прятал свою энергию так хорошо, что с первого взгляда даже не походил на проклятого зверя.

Нужно скрываться.

Ужас перед нефритовым ястребом, который он смутно ощущал всё это время. На этом опыте паук осознал истинный масштаб этого ужаса.

Разрыв между ястребицей и им был не из тех, что можно заполнить, съев пару змей или пару ласок. Напротив, половинчатый, бессмысленный рост лишь привлечёт её внимание и приведёт к жалкой гибели.

Значит, нужно прятаться. Бежать далеко. Это больше нельзя откладывать.

Паук ещё некоторое время смотрел на тот участок неба, который пересекла ястребица, а затем двинулся в противоположном направлении, не зная, куда идёт. Куда бы ни вела дорога, в любом случае он решил пока что убраться с территории нефритового ястреба.

Паук не осознавал этого, но направление, в котором исчез нефритовый ястреб, было западом. Соответственно, всё это время паук двигался на восток. И потому солнце и луна восходят там, куда обращён паук, и заходят у него за спиной — снова и снова, без конца. Благодаря этому паук пока не пришёл к пониманию существования небесных тел, но по крайней мере уяснил, откуда и куда движутся яркие огни по небосводу.

Блуждая так, он время от времени встречал других проклятых зверей, но паук не стремился охотиться на них и по большей части не обращал на них внимания. Ведь от того, что он съест нескольких таких существ, большого прироста не будет, а он рассудил, что как можно скорее покинуть территорию ястреба важнее. Проклятые звери тоже не проявляли к пауку особого интереса, и всё потому, что с их точки зрения не было никакой причины есть паука, который даже не был проклятым зверем и к тому же не обладал сколько-нибудь примечательным вкусом.

Разумеется, это было заблуждением со стороны проклятых зверей. В действительности паук был могучим проклятым демоном, способным в мгновение ока поглотить ничтожных проклятых зверей вроде них, если бы только пожелал, но недоразумение возникло из-за того, что его способность скрывать энергию внутри себя была выдающейся.

Как бы то ни было, спустя несколько недель бесцельного пути на восток паук однажды наткнулся на громадную горную гряду, заполнившую всё поле зрения от края до края, а перед этой грядой — на одинокий чёрный пик, вздымавшийся головокружительно высоко. Чёрный пик перед грядой был весьма гротескной формы: иссиня-чёрный по всей поверхности, с несколькими сочленениями, так что напоминал ногу насекомого, изогнутую внутрь. И при этом он был так высок, что, казалось, вздымался над всей горной грядой, уходя прямо в небо, далеко за пределы видимости.

Само по себе это мало заботило паука. То, что вызвало у него удивление, произошло после того, как он миновал тот пик и только-только перевалил через хребет. По сути, паук также мог поглощать энергию из воздуха через дыхание — то есть духовную энергию — и накапливать её в проклятом ядре внутри тела, восстанавливая проклятую энергию; и вдруг он ощутил, что плотность этой духовной энергии стала заметно ниже, чем прежде. Словно сама природа атмосферы переменилась, и эта горная гряда служила границей раздела. И это было не единственной странностью.

Впоследствии, спускаясь по склону на другой стороне гряды, паук заметил, что число проклятых зверей пугающе сократилось. Затем, когда гряда закончилась и земля стала совершенно плоской, проклятых зверей не удавалось отыскать, как бы усердно он ни искал, и все животные, которые ему встречались, были лишь обычными наземными зверями. Только тогда паук понял, в чём дело.

Эта земля, по ту сторону горной гряды, была местом, где проклятые звери не обитали, потому что духовная энергия здесь была скудна. Ведь в месте, где энергия настолько скудна, проклятым зверям нечем было бы питаться. То есть здесь он, пожалуй, мог бы жить, не опасаясь нефритового ястреба.

Но не всё ещё было подтверждено. Его предположения были лишь собственными умозаключениями, и следовало проверить их тщательнее. И паук продолжил двигаться на восток, проверяя свои умозаключения. Забегая вперёд — рассуждения паука оказались верны. Чем дальше он удалялся от горной гряды, тем скуднее становилась духовная энергия в атмосфере и тем ниже росли травы и деревья. Затем, начиная с определённой точки, плотность духовной энергии перестала падать и держалась на постоянном уровне, и эта точка, вероятно, была границей, отделявшей сферу влияния гряды от внешнего мира.

Так или иначе, в процессе проверки своих рассуждений паук инстинктивно постиг некое понятие. Тот факт, что у духовной энергии тоже есть возвышенности и низины, как у рельефа, и что эти возвышенности и низины различаются по плотности. То есть, пусть и не полностью, паук самостоятельно пришёл к пониманию духовных жил.

Как бы то ни было, паук наконец мог ощутить облегчение. Нефритовый ястреб не забредёт в столь бесплодные земли, а значит, он наконец нашёл безопасное место. Проблема, если таковая и была, заключалась в том, что самому пауку по-прежнему нужно было чем-то питаться.

Что до простого голода, то благодаря тому, насколько уменьшилось его тело, ему хватало одного мелкого наземного зверька вроде мыши, но проблема была в получении проклятой энергии. На этой бесплодной земле, где духовная энергия была скудна и где трудно было отыскать хотя бы одного проклятого зверя, выживание было возможно, но рост казался невозможным. Поэтому паук вернулся к предгорьям горной гряды, нашёл подходящую пещеру, устроил в ней гнездо, и всякий раз, когда отправлялся на охоту, перебирался на другую сторону гряды и ловил ничтожных проклятых зверей.

Проклятые звери, которых он ловил, были до того ничтожны, что досадно, но даже так, одного лишь того, что с неба не доносилось ни единого крика ястреба, было вполне достаточно.

Несколько недель пролетели с тех пор, как паук обосновался на краю горной гряды. За это время паук не добыл ничего по-настоящему ценного и довольствовался тем, что время от времени ловил и ел нескольких ничтожных проклятых зверей. Хоть он и не мог досыта наедаться вкусной добычей, при гарантированной безопасности его разум не мог быть более спокойным.

Эта обстановка подарила пауку досуг для размышлений. По правде говоря, в последнее время паук проводил большую часть дня, думая. Паук, конечно, всегда жил, думая, но в последнее время эта склонность стала куда сильнее. Может, оттого, что огромное сознание было втиснуто в относительно маленькое тело? Казалось, будто плотность его сознания возросла по сравнению с прежним.

Как бы то ни было, мысли, в которые паук был погружён, касались не кого иного, как ласки-матери и нефритового ястреба. Тот последний раз. События, когда он повстречал ласку-мать и нефритового ястреба, были по-прежнему отчётливо запечатлены в памяти паука. В особенности те дивные проклятые техники, которые явили те двое проклятых демонов, не выходили у него из головы.

Ласка-мать подняла проклятой энергией режущий ветер, возводя защитный вихрь и одновременно усиливая собственную скорость и мощь атаки, а нефритовый ястреб на расстоянии метала свои перья, демонстрируя устрашающую разрушительную силу. Паук же, напротив, не располагал ни единым средством против их проклятых техник. По правде говоря, даже та тактика — рассечь плоть, чтобы добраться до кости, — которую он применил против ласки-матери, была стратегией, которую он мог избрать лишь потому, что всё тело ласки-матери уже было покрыто ранами.

Этого было недостаточно. Оставив в стороне разницу в весовой категории, паук осознал, что ему далеко до ласки-матери или нефритового ястреба. На деле это было лишь естественно. Для молодого паука, не прожившего и года с рождения, сравняться разом в мастерстве с могучими проклятыми демонами, что долгие эпохи царили как владыки леса, было непосильной задачей. Просто паук, повторяя смерть и жизнь, мог переносить рост, обретённый в прежней жизни, в следующую, и потому был силён для своих лет.

Такую весовую категорию можно было увеличить, просто поедая других проклятых зверей. Но область техники, похоже, была совсем другим делом. Наконец паук осознал необходимость тренировки. Но что тренировать и как?

Мысли паука перебирали одну идею за другой. То, чего ему сейчас не хватало больше всего, — это живучесть. Против проклятых зверей слабее себя он мог легко охотиться, полагаясь на весовую категорию, скорость, скрытность и ядовитые клыки, но, напротив, когда он сталкивался лицом к лицу с противником более тяжёлой весовой категории, его способность к бегству была крайне мала. Если бы только он мог обеспечить себе способность к отступлению, ему не пришлось бы жить впроголодь в месте, столь скудном духовной энергией, как сейчас.

Но как бы он ни думал, на ум не приходило никакого способа оторваться от ласки-матери или нефритового ястреба, если те его заметят. Максимум, что он мог, — выпустить пучки шёлка, и он уже дважды убедился, что даже этого уровня не хватает, чтобы оторваться от ласки-матери, находящейся на пороге смерти.

Тогда он попробовал сменить угол зрения. Если нет способа вырваться, когда могучий враг уже заметил его, то что, если заметить могучего врага первым и заранее покинуть это место? На деле эта стратегия была действенна. Когда паук жил в лесу, он всегда раскладывал тонкий шёлк во всех направлениях и связывал его с собственным осязанием. И правда, когда он устраивал засаду на змею, он чувствовал, как расстеленный им шёлк рвётся от метаний змеи, и в его сознании возникал объёмный образ бьющейся змеи. Но в конечном счёте этот метод работал, только если шёлк был расстелен заранее. И даже тогда, стоило шёлку порваться, он полностью терял способность чувствовать, пока не расстелит его снова.

То есть пауку нужна была способность восприятия, которая была бы и мгновенной, и в то же время устойчивой. Нужно было уметь воспринимать широкое пространство, оставаясь на месте. В конечном счёте, главное — это распознавание. Возможно, его можно было бы назвать и сознанием. В конечном счёте суть — в восприятии. Лишь знание может служить единственным основанием для действия. Мысль — само доказательство существования.

И такое восприятие уже существовало внутри паука. Сознание, утверждённое через собственное «я», выстроенное на проклятом ядре. Это сознание, сжимаемое и сжимаемое вновь внутри его тесного тела, — именно оно заставляло паука продираться сквозь эту вереницу мыслей. Это явление было не столь простым лишь потому, что тело паука стало меньше, чем прежде.

С самого начала паук обладал необычайно обширным восприятием для своей весовой категории. Когда жизнь паука обрывается и мир в мгновение ока переворачивается и возвращается к самому началу, откуда берётся ёмкость того сосуда передачи, который хранит стёртые сведения прошлого и отправляет их в будущее? Паук не знал. Возможно, никто не мог бы знать. Лишь то, что исток этого, быть может, связан с восприятием паука.

Это восприятие паука металось внутри его тела. Бесплотное восприятие, которое по природе своей не должно было иметь субстанции, сминалось давлением его мыслей и сгущалось всё сильнее и сильнее, пока наконец не выдержало этого давления и не выплеснулось во все стороны. И тогда нити сознания, подобные паучьему шёлку, разом протянулись от мозгового ствола паука во все стороны. Бесплотные нити сознания воспринимали каждый предмет, которого касались.

Это явление не было результатом того, что паук вдруг что-то постиг. Просто, как и тогда, когда паук впервые инстинктивно выпустил шёлк и сплёл паутину давным-давно, врождённая способность осуществлялась в соответствии с врождённой природой. Если бы какой-нибудь культиватор увидел это явление, он сказал бы, что паук пробудил своё божественное восприятие. Только паук не знал такого выражения и лишь чувствовал, что его собственная мысль стала воспринимать и ощущать мир отчётливее, чем прежде.

Мир ощущался ярче, чем раньше. Его восемь глаз беспрестанно вращались, наблюдая за этим явлением. Совершенно иной способ восприятия, отличный от восприятия, основанного на зрении. С этой способностью он, пожалуй, мог бы заранее почувствовать могучего врага на расстоянии и заблаговременно бежать.

Даже после пробуждения божественного восприятия повседневная жизнь паука не слишком изменилась. Он по-прежнему жил тем, что время от времени ел мелких животных или проклятых зверей. Единственное, что немного отличалось от прежнего, — паук больше не связывал шёлк снаружи пещеры с собственным осязанием. Потому что в этом не было особой нужды.

Даже не связывая осязание с шёлком, если он протягивал божественное восприятие так, чтобы оно касалось расстеленного шёлка, он мог воспринимать широкое пространство куда точнее и тоньше, чем прежде. Теперь паук мог наблюдать в радиусе нескольких сотен метров, не сделав ни единого шага из пещеры, а если он вкладывал проклятую энергию в расстеленный шёлк, чтобы укрепить его, он мог расширить это расстояние ещё больше.

Но даже этого было всё ещё недостаточно, чтобы чувствовать сильного врага. Он мог обнаруживать столь широкое пространство, лишь сидя неподвижно и сосредоточивая сознание, а если он не использовал божественное восприятие намеренно таким образом, то в обычном состоянии он едва ощущал лишь ближайшую округу. И всё же, чем больше он пользовался божественным восприятием, тем сильнее чувствовал, как само божественное восприятие крепнет, пусть и медленно, так что паук просто сосредоточился на тренировке.

И вот однажды это произошло. Нечто странное попало в восприятие паука, который, как обычно, расстилал божественное восприятие от гнезда, ощущая всю округу. Нет — даже назвать это «попало» было странно. Скорее, расстеленное им божественное восприятие было в одно мгновение раздавлено в пыль и исчезло без следа. Если уподобить: ощущение, будто валун размером с дом рухнул на паутину размером с ладонь, и паутина исчезла без следа.

Это было настолько странно, что реакция паука оказалась запоздалой. Прежде чем он успел ощутить страх или ужас, какое-то густое давление уже обвивало паука. Это было не физическое давление. Паук по-прежнему находился в своей безопасной пещере, и никакого вторжения извне не было. И всё же паук чувствовал, будто оказался в пасти исполинского чудовища. Словно нечто незримое обвилось вокруг всего его тела. Такого давления он не испытывал ни разу. Даже тот устрашающий нефритовый ястреб был бы лишь жалким маленьким существом перед этим давлением.

В тот миг снаружи пещеры послышалось негромкое бормотание какого-то существа. Это был звук, которого паук не слышал ни разу в жизни. Низкое, мерное бормотание звучало довольно размеренно и спокойно. И вдруг поле зрения паука озарилось светом. Причина была проста: потолок пещеры, в которой находился паук, был внезапно срезан целиком и отлетел далеко прочь. Срезан так чисто, что даже пыль не взметнулась. Из-за этого паук оказался полностью обнажён под ярким полуденным светом.

А над пауком два мохнатых зверя неведомого облика стояли бок о бок на широком древесном листе, выпрямившись во весь рост на двух ногах, паря в воздухе. Эти двое были в целом белоснежные, а их морды, лапы и кончики ног были слегка желтоваты. Длинные чёрные гривы росли у них на головах; у одного она спадала до поясницы, а у другого была собрана. И из двоих тот, чья грива спадала вниз, сжимал в руке что-то длинное и сверкающее, направленное в его сторону.

На деле такие подробности внешности едва ли имели значение. То, что по-настоящему потрясло паука, было в ином. Божественное восприятие. От бровей этих диковинных зверей исходило божественное восприятие устрашающей мощи. Хотя само по себе божественное восприятие не было столь обширным, его плотность была совершенно иного порядка, чем у паука. И это подавляющее божественное восприятие разнесло вдребезги всё божественное восприятие, которое паук расстелил заранее, и, в свою очередь, воспринимало самого паука.

Когда паук был перед ними, столь потрясённый и подавленный, двое мохнатых зверей продолжали свою беседу.

— …Я гадал, что за бедолага тут прячется и расстилает божественное восприятие во все стороны, а это оказался проклятый демон. Удивительно.

— Может, проклятый демон, забредший из Леса Восьми Пиков? Ну, в любом случае, хён-ним. Раз мы его всё равно нашли, давай поймаем и заберём хотя бы проклятое ядро. Судя по виду, хоть он и мал, он уже пробудил божественное восприятие, так что как минимум второго ранга.

— Хм. Не уверен. Нарочно ловить и убивать паука-проклятого демона у самого порога Леса Восьми Пиков… Как-то не по себе, дурной знак.

— Тц. Ну, раз ты так говоришь.

Пробормотав это, двое мохнатых зверей вскоре забыли о пауке, взлетели в небо и скрылись из виду.

Это был миг, когда паук впервые повстречал мохнатых зверей, ходящих на двух ногах, — человеческих культиваторов.

Дрожь всё ещё не отпустила его.

Глядя вверх, в бездонную синеву неба сквозь зияющую дыру в потолке пещеры, паук был в растерянности. Кем были те двое устрашающих мохнатых зверей мгновение назад? Откуда они пришли, куда ушли и сколько их ещё может быть? Паук пока не мог знать. В конце концов, он даже не подозревал, что подобные создания вообще бывают на свете. Однако, лёжа и глядя в эту бескрайнюю высь, он вдруг постиг одну истину. Этот мир был огромен. Беспределен и бесконечен до головокружения. В этот день границы мира, доступного пауку, расширились вновь. Покинув тесные пределы горной гряды, он наконец ощутил, насколько этот мир необозрим.

К счастью для паука, те двое диковинных мохнатых зверей на двух ногах лишь снесли потолок пещеры, в которой он жил, и не причинили ему никакого иного вреда. Оглядываясь на произошедшее, паук понимал, что существа не проявили ни малейшего намерения навредить ему. Они лишь равнодушно уставились на паука, прятавшегося в пещере, а затем улетели.

Подобный опыт был для паука в новинку. Те существа явно были высшими хищниками, куда сильнее его самого, но они его отпустили. Возможно, для тех мохнатых зверей паук был настолько ничтожен, что они сочли его добычей, недостойной даже их внимания. В самом деле, покидая горную гряду, паук и сам вёл себя подобным образом по отношению к мелким проклятым зверям.

И всё же пауку следовало вновь всё обдумать. С появлением мохнатых зверей на двух ногах больше не было оснований считать, что за горной грядой безопаснее, чем в лесу. Скорее наоборот: если за пределами гряды обитало больше тех устрашающих существ, то внутри гряды, где водился нефритовый ястреб, вполне могло быть спокойнее. В таком случае больше не было смысла влачить здесь жалкое существование, в месте, где даже духовная энергия была скудна, неся при этом бремя риска.

В конечном счёте оставалось два пути. Вернуться на запад. Или двигаться дальше на восток. Оба выбора таили в себе опасность. Только если рассудить здраво: нефритовый ястреб на западе был уже подтверждённой угрозой, тогда как мохнатые звери на востоке — фактором неопределённым.

Глаза паука беспрестанно вращались и в конце концов обратились на восток. Незнание порождает жажду узнать. Это свойство, присущее от рождения всякому мыслящему живому существу. Это было и проявлением инстинкта, стремившегося повысить шансы на выживание через избавление от неизвестности.

Паук покинул полуразрушенную пещеру и вновь направился на восток.

Спустя некоторое время паук достиг границы духовной энергии, которую обнаружил несколько недель назад. До этой точки простиралось влияние густой духовной энергии гряды, а дальше начинался мир, о котором паук ничего не знал. Как в столь бесплодных землях могли родиться такие устрашающие чудовища и как они там жили? И сможет ли паук, подражая их образу жизни, подняться до той же ступени? Он пока ничего не знал. Поэтому продвигался вперёд.

Лапы паука пересекли невидимую черту. Но вокруг ничего не изменилось. Этого и следовало ожидать, ведь эта граница была лишь условным разделением, которое паук определил по плотности духовной энергии, а в действительности впереди простирался всё тот же обычный лес с густым подлеском.

Лес, хоть и скудный духовной энергией, кипел жизнью. Всевозможные мелкие букашки, небольшие наземные зверьки и птицы — бесчисленные формы жизни — копошились и дышали вокруг. Каждую из этих жизней паук отчётливо улавливал божественным восприятием. Сами же существа даже не подозревали, что попали под надзор невидимого охотника.

Чик-чирик, чик!

Паук метнул шёлк в маленькую горную птицу, щебетавшую на соседней ветке. Птица не успела даже вспорхнуть: шёлк мгновенно спеленал её, и она рухнула оземь.

Хруп!

Ядовитые клыки вонзились в загривок добычи. Каким бы маленьким паук ни стал, он всё равно не уступал размерами крупной собаке. Разом осушив птицу, он небрежно отбросил пустую оболочку прочь.

Так он утолял голод, охотясь на добычу по своему усмотрению. Проблема заключалась в проклятой энергии. Пока что он взял курс на максимально бережное её расходование. Единственным утешением было то, что использование божественного восприятия почти не требовало затрат проклятой энергии. Впрочем, стоило расстелить его на широкое пространство и удерживать слишком долго, как концентрация истончалась, а мысленные силы начинали таять.

И вот, продолжая путь и поддерживая божественное восприятие лишь в той мере, в какой это не изнуряло разум, паук внезапно замер перед высоким обрывом. За густым подлеском отвесная скала обрывалась вниз метров на сто, а взору открывалась необозримая даль до самого горизонта.

Паук впервые смотрел на землю с такой высоты. Его прежний опыт ограничивался разве что подъёмом на высокие деревья, чтобы сплести паутину. Ощущение, когда смотришь на землю с поднебесной вышины, было новым. Информация хлынула в сознание мощным потоком, и это было приятно. Земной мир внизу выглядел совсем иначе. Наряду с пьянящим чувством свободы паук ощутил странный, волнующий укол собственного всемогущества.

И вдруг в поле его зрения попало нечто невообразимое. Внизу, под обрывом, теснились строения невиданной прежде формы. А среди них сновали крошечные живые точки.

Наблюдая за ними в тишине, паук похолодел. Причина была проста: эти бесчисленные существа, снующие меж построек, были теми самыми мохнатыми зверями на двух ногах! То, что он принял их за мелких букашек, было лишь оптическим обманом, порождённым головокружительной высотой.

Паук и помыслить не мог, что столь опасные существа обитают столь многочисленными стаями так близко от его убежища. Расстояние от горной гряды до этого обрыва казалось пустяковым даже по его меркам, а для двуногих тварей, способных свободно рассекать небеса, этот путь и вовсе ничего не стоил. Значит, то, что паук прожил несколько спокойных недель у подножия гряды, было не иначе как чудом.

…И всё же, наблюдая дальше, паук почувствовал странное несоответствие. Поведение этих созданий разительно отличалось от повадок двух белоснежных чудовищ, с которыми он столкнулся ранее.

Хотя они наверняка умели летать, подавляющее большинство мохнатых зверей тащились по земле пешком. Некоторые ехали верхом на других четвероногих зверях, но даже их скорость мало превосходила неспешный шаг. Кроме того, при столь гигантском скоплении устрашающих тварей от них не исходило ни капли мощного присутствия. От тех двоих в небесах веяло сокрушительной силой самого их естества, здесь же паук словно глядел на ничтожных полевых мышей.

Это не укладывалось в голове. Мысли паука лихорадочно заработали. Пытаясь найти разгадку, он выдвинул гипотезу: каким бы могучим ни вырастал проклятый демон, в младенчестве он слаб. Это было очевидно на примере ласки-матери и её помёта. В таком случае существа внизу — не более чем детёныши тех двоих? Глаза паука беспрестанно вращались, разглядывая копошащуюся внизу колонию. Если он незаметно утащит и сожрёт одного из них, заметит ли мать пропажу сразу?

В конце концов паук благоразумно отказался от охоты на детёнышей. Риск многократно перевешивал возможную добычу. Если двуногие внизу — действительно слабый молодняк, то трапеза не принесёт ему никакой ощутимой энергии. Если же за эту мелкую шалость их чудовищная мать явится по его душу, этот день станет последним в его жизни.

Разумеется, это не означало, что паук утратил к ним интерес. Справа скала полого спускалась в низину, и он осторожно сполз по склону. Подобравшись к границам поселения, паук затаился в густом кустарнике у разъезженной дороги и замер.

Вблизи подозрения подтвердились: у этих мохнатых существ не было ни проклятой энергии, ни божественного восприятия. С энергетической точки зрения они ничем не отличались от обычной лесной дичи. Но стоило приглядеться к их повадкам, как странности посыпались одна за другой.

Бу-бу-бу.Бу-бу-бу.

Двуногие звери непрестанно издавали монотонные бормочущие звуки. Чаще всего они сбивались в стайки и бормотали наперебой, но даже одинокая особь, бредущая по пыльной тропе, то и дело что-то негромко бубнила себе под нос. Но куда больше паука поразило то, как свободно они управлялись с неодушевлёнными предметами.

Особенно его потрясло зрелище, когда двуногие запрягли крупное животное в конструкцию из круглых и квадратных деревянных деталей, чтобы везти груз, который не под силу поднять ни одному из них. Подобный замысел относился к категории высшего мышления, до которого паук никогда бы не додумался сам. Наблюдение за ними словно шлифовало и подстёгивало его собственный разум. Он и представить не мог, что в мире существуют создания настолько сообразительные.

Вскоре открылась ещё одна тайна: у этих мохнатых существ вовсе не было разноцветного меха — они просто натягивали на тело чужие шкуры разных цветов. Стало быть, и те двое летающих созданий не были белоснежными от рождения — их просто покрывали белые шкуры.

Это казалось непостижимым. Мысли о еде окончательно выветрились из головы: теперь пауком владела чистая жажда познания. Он наблюдал, затаив дыхание. Это была не засада хищника, а исследование учёного. Сам образ мышления паука неумолимо менялся.

Прошло немало дней. Паук даже стал раскидывать божественное восприятие на полную мощь, досконально изучая чужой быт. Шаг за шагом он начал понимать, как устроена эта колония.

Прежде всего: здешние обитатели не были детёнышами тех двух мохнатых зверей, которых он встретил ранее. Внешне они походили друг на друга, но принадлежали к разным ветвям бытия. Подобно тому как лесные звери делятся на простых тварей и проклятых демонов, несущих в себе энергию, так и этот двуногий вид разделялся на существ духовных и обыденных.

И всё же эти слабые создания обладали силой, превосходящей любого матерого проклятого зверя. Этой силой был разум. Они строили сложнейшее сообщество благодаря высокому интеллекту. Их бормотание оказалось структурированной системой сигналов: каждой вещи, каждой особи и каждому действию соответствовал свой особый звук. К примеру, звук «Кэттон!» был зовом, призывавшим конкретную особь, а возглас «Давайте есть!» возвещал о начале общей трапезы.

Улавливая колебания расстеленного вокруг шёлка посредством божественного восприятия, паук сопоставлял вибрации с поведением двуногих и мало-помалу начал разбирать их речь.

Но на этом польза исчерпала себя. У этих созданий не было того, в чём паук отчаянно нуждался. Ему требовалась сила, чтобы защититься от нефритового ястреба, а поедание существ, лишённых проклятой энергии, было бесполезной тратой времени. Проклятые звери в лесу встречались редко, но среди двуногих — людей — духовные особи, по-видимому, были ещё большим сокровищем.

Поняв, что в этой низине нет никого, кто мог бы угрожать его жизни или послужить трамплином для роста, паук под покровом безлунной ночи бесшумно покинул людские окраины и вернулся к своим горам.

Жизнь вернулась в привычное медитативное русло. Но однажды, когда паук неспешно бродил по лесу неподалёку от своей норы, чаща расступилась, и он наткнулся на человека.

— …А?

Перед ним замерла молодая невысокая самка человека со светлой кожей и плетёной корзинкой в руках. Но паука привлекли вовсе не детали её облика. Его взгляд приковала тонкая, мерцающая рябь энергии, пульсировавшая прямо у неё меж бровей.

Это был миг, когда паук вновь встретил человека, пробудившего божественное восприятие.

Как и всегда, паук затаился в подлеске, раскинув духовное восприятие по округе.

И вдруг в этом восприятии с необычайной отчётливостью проступил один маленький человек.

Впрочем, подобное было далеко не впервой.

Люди из-под обрыва иногда поднимались так высоко по горному склону — рубили дерево, охотились на горную живность, — и в ходе этих вылазок изредка попадали в область, которую паук охватывал своим духовным восприятием.

Так что паук не придал этому значения.

На основании прежних наблюдений он знал, что способность людей чувствовать окружающий мир уступает даже самой захудалой сухопутной твари.

А значит, пока он надёжно прячется в тени, обнаружить его невозможно.

И паук оставил человека в покое, сосредоточившись целиком на тренировке духовного восприятия.

Однако маленький человек продолжал приближаться — всё ближе и ближе, — пока наконец не высунул голову прямо над тем подлеском, где прятался паук.

«…А? Это паук».

Взгляды паука и девочки встретились, и паук убедился: из-за бровей девочки струилось духовное восприятие — такое же, как его собственное.

Но восприятие этой девочки было несравнимо слабым. Рядом с двумя культиваторами в белых одеждах, которых паук встречал прежде, это было всё равно что сравнить солнце со светлячком; да и на фоне самого паука оно оставалось на ничтожном уровне.

И всё же девочка пробудила духовное восприятие — и сумела с его помощью отыскать спрятавшегося паука.

Как следовало поступить в подобной ситуации?

Паук с шелестом поднялся с места. Расправил поджатые ноги и приподнял тело.

Затем, собрав духовное восприятие, рассеянное во все стороны, в одну точку, он попытался протянуть его к девочке.

Духовное восприятие паука, вытянувшееся таким образом, коснулось бровей девочки. И тотчас в сознании паука вспыхнул поразительно яркий образ.

Духовное восприятие паука ощутило духовное восприятие девочки.

Лишь теперь паук понял, что произошло в тот день, когда он столкнулся с культиваторами в белых одеждах.

Духовное восприятие способно воспринимать другое духовное восприятие. Подобно тому как проклятый зверь, несущий в себе проклятую энергию, распознаёт другого проклятого зверя, существа, пробудившие духовное восприятие, способны воспринимать друг друга.

Значит, культиваторы в белых одеждах сумели увидеть раскинутое повсюду духовное восприятие паука и тем самым отыскать даже пещеру, в которой он прятался.

И то, что девочка так отчётливо проступила в его восприятии раньше, тоже объяснялось наличием у неё духовного восприятия.

Так или иначе, один из занимавших его вопросов разрешился. И этого пауку было достаточно. Он втянул протянутое восприятие обратно в мозг и уставился на девочку.

Что делать?

Съесть её — тоже неплохой вариант. Паук теперь понимал, что духовное восприятие и проклятая энергия — вещи разные. Проклятая энергия — это то, что делает проклятого зверя сильным. Духовное восприятие же — способность, связанная исключительно с ощущением окружающего мира.

А от человека перед ним не исходило ни капли проклятой энергии — лишь слабое духовное восприятие.

К тому же человек — хрупкое создание, лишённое оружия вроде острых клыков или когтей, какие есть у обычных зверей. Если паук решит напасть, девочка будет съедена в мгновение ока, даже не успев сопротивляться.

Тогда паук утолит голод и заодно проверит, можно ли, подобно проклятой энергии, получить духовное восприятие, пожрав противника.

Решение созрело мгновенно. Паук сосредоточил проклятую энергию в брюшке. Если выстрелить шёлком, пропитанным ядом, охота будет окончена здесь и сейчас.

Но в тот самый миг…

Девочка первая протянула к пауку руку. И мягко погладила его по головогруди.

Движение было не таким уж быстрым — если бы паук захотел, он успел бы выстрелить ядовитым шёлком прежде, чем рука девочки коснулась бы его.

Причина, по которой паук всё-таки позволил девочке гладить себя, была проста.

Ему было любопытно.

Дело в том, что, наблюдая за людьми под обрывом, паук не раз становился свидетелем крайне странных сцен.

Разумеется, случаев, когда человеческая изобретательность поражала паука, было не один и не два — но в основе своей это были ситуации, где паук изумлялся, осознавая через людей нечто, до чего сам прежде не додумался.

То есть это было изумление, основанное на понимании.

Но бывали и исключения.

Люди легко совершали поступки, причину которых паук никак не мог разгадать. И одним из таких поступков было «поглаживание».

Судя по наблюдениям паука, люди держали среди себе подобных и других зверей.

Собаки, коровы, лошади — вот самые яркие примеры таких зверей, и паук не мог взять в толк, как столь разные виды уживаются так тесно.

В особенности его ставило в тупик то, что, когда человек протягивал руку и гладил зверя, тот подставлял брюшко и даже закрывал глаза, наслаждаясь прикосновением.

И вот паук позволил девочке погладить себя. И результат оказался поразительным.

«…?»

Подобного ощущения он не испытывал ни разу за все свои возвращения. Мягкое. Тёплое. Ласковое. Лишь почувствовав это прикосновение, паук осознал истину.

Дело было не в том, что людям не хватает оружия вроде острых клыков или когтей обычных зверей.

Напротив — именно это прикосновение и есть самое могущественное оружие, каким владеют люди.

Они дарят другому удовольствие и тем самым подчиняют его. Только теперь паук понял, почему собаки, коровы и лошади повинуются людям беспрекословно.

Так или иначе.

В тот день на этом всё и закончилось.

Девочка погладила паука три-четыре раза и просто ушла, а паук не стал следовать за ней.

Однако с тех пор паук держался неподалёку от подлеска, где встретил девочку, и ждал, когда она появится снова. А когда через несколько дней девочка вернулась, паук — в отличие от прежнего — первым почувствовал её духовным восприятием и поспешил навстречу.

Девочка вздрогнула от неожиданности, но тут же узнала в нём того самого паука — проклятого демона, которого встретила в прошлый раз. Паук нерешительно приблизился, и девочка снова погладила его по головогруди.

Паук присел и тихо подставил под её руку спину и головогрудь.

Так повторялось ещё несколько раз. Теперь девочка приходила к пауку почти каждый день и играла с ним, а паук тоже ждал того часа, когда она появится.

А потом однажды…

Духовное восприятие паука уловило девочку. Но на этот раз не только её.

Рядом было ещё три человека. Трое крались следом за девочкой, стараясь не шуметь.

Судя по тому, что их образы в восприятии были куда более размытыми, чем у девочки, духовное восприятие они не пробуждали.

Поскольку обстановка отличалась от обычной, паук не вышел навстречу, как прежде, а взобрался на ближайшее дерево и затаился.

Вскоре девочка добралась до того места, где всегда встречалась с пауком. Огляделась — паука нигде не было — и на её лице мелькнуло лёгкое разочарование.

Она плюхнулась на ближайший камень и заглянула в принесённую корзинку.

Обычно в корзинке всегда лежали свежевыкопанные лекарственные травы, но в последнее время их стало меньше. Всё потому, что время, которое следовало тратить на сбор трав, девочка проводила, играя с пауком.

Разумеется, даже когда девочка вот так бездельничала, старик никогда её не бранил, но в глубине души она чувствовала вину.

Посидев немного на камне, девочка собрала волю в кулак и поднялась. Она решила, что сегодня не будет играть с пауком, а пойдёт и закончит собирать травы.

И тут из-за подлеска донёсся шорох. Решив, что это паук, девочка просияла и обернулась.

С гнусавым смешком к ней приближались трое бродяг в грязных лохмотьях. Лица были незнакомые — не из ближней деревни. Явно чужаки.

Бродяги один за другим достали из-за пазухи короткие клинки и двинулись на девочку, угрожая. Та вскрикнула от ужаса, и этот крик послужил им сигналом — все трое бросились на неё разом.

Со свистом три сгустка ядовитого шёлка впились бродягам в спины, обдав их влажными ударами. Яд с шипением расплавил кожу и обжёг плоть.

Бродяги завопили от боли. Пока они корчились, катаясь по земле, паук ринулся на них. Выбросив вперёд ядовитые клыки, он вонзил их им в затылки. Когда густой яд хлынул прямо в кровеносные сосуды, тела мужчин мгновенно одеревенели, и они испустили дух прямо на месте.

Девочка всё ещё дрожала от страха. Казалось, она не в силах прийти в себя после столь внезапного поворота. Паук медленно приблизился. Трясущаяся всем телом, девочка тем не менее поняла: паук её спас.

Она поставила корзинку на землю и протянула обе руки, чтобы взять паука. Дрожащими пальцами она прижала его к груди и поднялась. Паук послушно устроился у неё на руках, и в таком виде девочка торопливо, в смятении, поспешила домой.

Дом девочки стоял не в самой деревне, а на отшибе, у опушки леса.

Там её ждал сгорбленный старик в ветхой одежде.

Старик молча выслушал девочку, которая, всхлипывая, что-то лепетала, а затем равнодушно взглянул на паука, которого та всё ещё прижимала к груди.

— Проклятый зверь, значит? Сдержал слово — значит, зверь, знающий приличия.

После этого старик поднялся. Несмотря на уродливо согнутую спину, двигался он на удивление легко и собранно.

Старик повёл их обратно, к месту происшествия. Тела бродяг всё ещё валялись там, где упали.

С лёгким цыканьем старик извлёк из-за пазухи деревянный стержень причудливой формы.

Затем он рассыпал в воздухе что-то прозрачно-мерцающее. Раздался сухой треск суставов — и произошло нечто невероятное.

Тела — безусловно мёртвые — вдруг приподнялись наполовину и задвигались сами по себе, ловко, словно живые.

Не в силах постигнуть это странное зрелище, паук сосредоточил духовное восприятие и пригляделся.

И обнаружил: от конечностей мертвецов тянутся прозрачные нити.

Нити то натягивались, то ослабевали, дёргались и отпускались, приводя в движение руки и ноги трупов, — а их концы сходились к стержню в руке старика.

Стоило старику чуть шевельнуть рукой, как это движение передавалось по нитям мёртвым телам и заставляло их двигаться. Умение приводить в движение три трупа одними лишь лёгкими жестами кисти — без единого лишнего усилия — было поистине невероятным.

Сам старик, впрочем, оставался невозмутим: для него применение кукольных техник в таком объёме было сущим пустяком.

Мастер марионеток Гок Чжун.

Некогда он гремел по всему цзянху как первоклассный убийца, но однажды исчез без следа — и вот кем оказался этот старик.

Паук, разумеется, не мог знать ничего подобного, да это и не имело значения.

Он лишь наблюдал и пристально вглядывался в неведомую энергию, струящуюся по нитям при каждом жесте старика, и в явления, которые эта энергия порождала.

Нити натягиваются, отпускаются, снова натягиваются — передают силу. Это повторяющееся движение завораживает паука.

Он понимает это нутром. Эта вещь, эта техника — не тот ли самый путь, по которому ему самому суждено идти?

Паук тихо выпустил нить из брюшка. Тончайшая нить — такая, что порвалась бы от дуновения ветра, — но в ней жила проклятая энергия, делая её прочной и крепкой.

Нить качнулась и коснулась сломанной ветки поблизости. Ветка повисла, болтаясь из стороны в сторону на шёлке.

После того как ветка долго и бесцельно раскачивалась, она вдруг плавно повернулась — полный оборот вокруг своей оси.

Глаза паука тоже закружились, следя за этим вращением.

То вращение было задумано пауком — и выполнено безупречно.

Тогда паук отрезал нить, тянувшуюся из брюшка, и закрепил её на передней ноге. Затем выпустил ещё несколько таких же нитей и соединил ими собственные ноги с веткой.

И попытался управлять веткой восемью нитями.

Ветка, висевшая в воздухе, повертелась туда-сюда и наконец замерла совершенно неподвижно. И это притом, что тело самого паука, от которого тянулись эти нити, всё ещё покачивалось на руках у девочки.

Покой и движение.

Движение и покой.

Осуществить движение чего-либо — значит управлять не только его движением, но и его остановкой.

Хотя никто его этому не учил, именно в тот миг паук постиг основополагающий принцип кукольных техник.

Три трупа шли бок о бок по лесной тропе. Двигались они так естественно, что издали никто бы и не подумал, что это уже мёртвые тела.

Рядом с ними шли старик и девочка. На руках у девочки сидел паук.

Лишь когда эта странная процессия ступила во внутренний двор некоего дома на опушке леса, идущие трупы разом рухнули наземь, словно куклы, у которых обрезали нити.

Над входом в этот дом висела вывеска с лаконичной надписью: «Лечебница семьи Гок».

— Есть среди них хоть одно знакомое вам лицо, староста?

— …Все они — люди, которых я вижу впервые. Должно быть, бродяги, что мыкались где попало. Прошу, не утруждайте себя. Этот недостойный всё уладит, чтобы уважаемый лекарь Гок не тревожил себя подобными пустяками.

Староста деревни, мужчина средних лет, то и дело кланялся горбатому старику, всячески ему угождая.

Рядом с ними лежали три трупа — кожа их приобрела лиловый оттенок, словно их сразил яд. Зрелище было неприглядное.

Вскоре крепкие мужчины, пришедшие со старостой, приготовились уносить тела. Вплоть до самого ухода староста не переставал следить за настроением горбатого старика и льстить ему. При этом он то и дело повышал голос на своих людей.

— Растяпы! Ну-ка, шевелитесь! Так и солнце сядет, а мы всё будем возиться!

Тут в поле зрения старосты внезапно попало странное существо. Это был иссиня-чёрный паук, который всё это время смотрел в их сторону из угла двора лечебницы. Размером он был с хорошую собаку, и если бы бросился на человека, даже крепкому парню вряд ли удалось бы устоять.

Одним словом — страшно. Староста указал на паука с заметной опаской и обратился к старику Гоку:

— Э-это, конечно, не моё дело, уважаемый… Но что это за чёрный паук там, в углу?

На вопрос старосты старик слегка повернул голову в сторону паука. Глядя на него с каким-то отрешённым выражением, старик Гок беззаботно обронил:

— А. Это паук, которого держит Жань.

— А, ручной паук… Понятно.

Обычно он и слыхом не слыхивал, чтобы кто-то держал паука в качестве домашнего животного, а тем более паука таких размеров — это было нелепицей, как ни крути, — но староста не посмел возражать и лишь продолжал заискивать.

Лишь когда староста и его люди взвалили трупы на плечи и покинули лечебницу, старик Гок, оставшись один, опустился на край деревянной веранды и погрузился в раздумья. Взгляд старика скользнул за веранду, к двери комнаты.

За этой дверью спала девочка — Юй Жань. Недавнее происшествие так её потрясло, что она уснула, едва добравшись до дома. Тем временем старик Гок послал весть в деревню, и староста, получив её, явился лично, чтобы забрать тела.

Впрочем, для старика Гока это означало, что одной заботой стало меньше.

Раньше, когда Жань прибежала к нему в слезах и рассказала, что на неё напали, у старика Гока ёкнуло сердце. Он боялся, что это могут быть убийцы, подосланные кланом Ён.

Но нападавшие оказались обычными бродягами, и, что совсем нелепо, их всех уже прикончил проклятый демон.

Когда мысли старика дошли до этого, его взгляд снова обратился к пауку.

Паук всё это время тихо сидел в углу двора, поглядывая по сторонам, и выглядел весьма жутковато.

Это существо оставалось на руках у Жань, пока она не уснула, словно умный пёс, который чувствует настроение хозяина, и лишь когда Жань заснула, оно бесшумно выскользнуло и устроилось вон там, в углу.

Вскоре старик Гок поднялся и направился к кладовой. Нужно было закончить работу, которую он начал ещё днём.

Когда старик ушёл в кладовую, во дворе остался лишь паук. Паук некоторое время сидел неподвижно, лениво переводя взгляд своих восьми глаз, а затем вдруг юркнул под веранду и тихо уснул.

Так паук стал жить в лечебнице семьи Гок.

В те дни Юй Жань дала пауку имя «Чёрный Паук» — что означало ровно то, что звучало: паук, который чёрный.

Тем не менее, Чёрный Паук всюду следовал за Юй Жань. Шла ли она копать травы или выполняла поручения старика Гока в деревне — она всегда несла его на спине. Из-за этого деревенские женщины порой вздрагивали от неожиданности и роняли яйца, и случались прочие переполохи.

Но даже к такому странному зрелищу все привыкли со временем, и подобные случаи прекратились. Более того, соседские дети находили удивительным, что огромный паук ведёт себя смирно, как собака, подходили к нему с любопытством и даже играли с ним.

Благодаря этому способность Чёрного Паука к пониманию языка резко возросла.

До этого Чёрный Паук уже однажды тайком пробирался в эту деревню и наблюдал, как живут люди. Но тогда он не мог приблизиться к ним настолько близко.

Больше всего, на что он был способен, — прятаться за кустами или камнями, в тёмном углу кладовой и разбирать далёкие голоса, полагаясь на своё восприятие.

Теперь же люди сами подходили к нему и болтали рядом, так что Чёрный Паук мог получать языковые сведения, просто сидя на месте.

Деревенские дети особенно приходили в восторг, когда Чёрный Паук, казалось, понимал их слова, и изо всех сил старались добиться от него хоть какого-то ответа.

По своей природе язык быстрее всего усваивается через разговор.

Чёрный Паук мгновенно приспособился к простому и прямому словарному запасу детей, обращённому к нему, и вскоре стал понимать большую часть слов, которые они произносили.

А то, что через это он уяснил построение человеческих предложений, было приятным дополнением.

Когда канал понимания языка таким образом открылся, языковые способности Чёрного Паука словно взорвались, и впоследствии он мог отвечать на простые вопросы, шевеля лапой или покачивая головой.

Впрочем, такой образ жизни был совсем неплох и для самого Чёрного Паука. Пусть он не мог охотиться на проклятых зверей и добывать проклятую энергию, зато это была возможность подробнее изучить человеческое общество.

Чёрный Паук также проявлял немалый интерес к работе старика Гока. Чёрный Паук, уже способный разбирать большую часть обычной речи, понимал и то, что старик Гок — единственный лекарь на всю округу.

Стоило в деревне появиться раненому или больному, как все шли в лечебницу семьи Гок. Тогда старик Гок составлял лекарственные сборы и назначал их больному, а иногда ставил иглы.

Но лечение, за которым Чёрный Паук наблюдал с наибольшим интересом, было лечение внешних повреждений.

В тех редких случаях, когда приносили больного со сломанной, вывихнутой или смещённой костью, старик Гок голыми руками или с помощью инструментов вправлял перелом и ставил кость на место, и мастерство его было немалое.

По наблюдениям Чёрного Паука, познания старика Гока о человеческом теле были поистине огромны.

Казалось, он угадывал форму костей и мышц внутри, даже не разрезая кожу, а иногда воздействовал иглами на меридианы.

Вероятно, его кукольное искусство, столь естественное и безупречное, выросло именно из такого всеобъемлющего понимания тела.

Однако старик Гок с того самого раза, когда переносил трупы, ни разу не применял своё кукольное искусство при других. Казалось, будто он скрывает это умение от посторонних.

Странно, но Чёрному Пауку было не пристало задавать вопросы, а значит, оставалось лишь принять это как есть.

Лишь время от времени старик Гок доставал из кладовой хранившихся там кукол, тщательно их осматривал и немного двигал. И эти куклы, хоть и грубые по форме, имели множество суставов и были гибкими, устроенными так, чтобы в точности повторять человеческие движения.

Куклы были разного сложения: взрослый мужчина, взрослая женщина, мальчик, девочка и одна горбатая кукла, похожая на самого старика Гока, — всего пять.

Из них той, с которой старик Гок обращался наиболее бережно, была кукла, похожая на него самого, и всякий раз, когда старик Гок занимался этой куклой, Чёрный Паук неизменно сидел рядом, не сводя с неё своих восьми глаз.

Так или иначе, мирные будни лечебницы просто текли своим чередом.

Всякий раз, когда старик Гок занимался врачеванием, Юй Жань всегда помогала ему.

Собственно, именно благодаря этому Чёрный Паук всё это время мог наблюдать за медицинским искусством старика Гока.

Насколько Чёрный Паук мог судить, старик Гок готовил Юй Жань себе в преемницы.

Иногда, посреди лечения, старик Гок задавал Юй Жань вопрос о каком-нибудь простом симптоме, и когда она отвечала верно, на его лице проступало сдержанное довольство.

Разумеется, Юй Жань была ещё юна и неопытна. Чтобы стать настоящим лекарем, ей нужно было ещё не меньше нескольких лет, и оба — и старик Гок, и сама Юй Жань — это хорошо понимали.

Тот же, кто проявлял способности к работе в лечебнице, был, как ни нелепо, Чёрный Паук.

Однажды Юй Жань по указанию старика Гока растирала и смешивала лекарство и по ошибке пропустила один из ингредиентов.

Но Чёрный Паук, сидевший рядом, заметил это и тихо принёс нужный ингредиент, положив его прямо туда, где она не могла его не увидеть.

И количество было, что поразительно, в точности нужное.

Когда Юй Жань рассказала об этом старику Гоку, даже тот, казалось, был немного удивлён.

На деле старик Гок уже понимал, что Чёрный Паук — не обычный проклятый зверь. В том мире, к которому старик некогда принадлежал, было немало странных людей, владевших всевозможными причудливыми техниками, и среди них было немало тех, кто воспитывал проклятых зверей и повелевал ими.

Они управляли проклятыми зверями с помощью особых составов и многократных повторений, и тем не менее этот иссиня-чёрный паук никогда не получал подобного обучения, а между тем прекрасно понимал человеческую речь и слушался.

Тем более невероятно, чтобы простой зверь разбирался в составлении лекарств и знал точную дозировку.

Услышь он об этом лишь из чужих уст, счёл бы досужей байкой, но раз это произошло у него на глазах, в его собственной комнате, — не верить было невозможно.

Поэтому на следующий день старик Гок отвёл Чёрного Паука в сторону и устроил ему лёгкую проверку. Словно экзаменуя Юй Жань, он перечислил симптомы больного и велел составить лекарство в точной дозе на три дня.

Тогда Чёрный Паук засуетился, собирая ингредиенты и складывая их в чашу. Затем он спокойно принялся растирать их передними лапами, и, что удивительно, силы его хватало, чтобы из даже хорошо высушенных ингредиентов выступал сок.

После он скрепил растёртую массу и, связав её клейкой жидкостью, скатал пилюли, и готовый результат был безупречен даже в глазах старика Гока.

…Батюшки.

Странно, и ещё раз странно. Но ничего дурного в этом не было. Старик Гок уже знал, что состарился. Он и родился горбуном, с телом более хрупким, чем у других.

Остаток жизни он сам будет оберегать Жань, но то, что будет после, всегда тяготило его.

Однако, глядя на Чёрного Паука, эта тревога словно немного отступала.

Если проклятый зверь такого уровня будет рядом с Жань, то в будущем больше не случится, чтобы какая-нибудь шваль причинила ей вред, как на днях.

Но надежды старика вскоре рассыпались в прах.

Это было неизбежно, ведь жизнь его от начала до конца была прожита с кровью на руках.

Насколько тяжела карма грехов, что он накопил, старик и сам не мог бы сказать.

Лишь когда приходит беда, он просто принимал её, думая, что это воздаяние, ему предназначенное.

Нападение случилось.

В тёмную ночь, когда на небе висел последний серп луны.

Более десяти убийц, трое из которых были первоклассными, напали на лечебницу семьи Гок.

Старик Гок достал из кладовой пять боевых кукол и сражался, используя кукольное искусство, но в конце концов объединённый натиск убийц загнал его, и ему пронзили грудь клинком.

Юй Жань, прятавшаяся в своей комнате, выбежала с плачем в тот самый миг, когда лезвие прошло сквозь грудь старика Гока, и бросилась на убийц.

Разумеется, это было бессмысленно.

Когда один из убийц легко ударил Юй Жань по затылку, она потеряла сознание и рухнула на месте. Перебросив бесчувственную Юй Жань через плечо, убийцы вскоре скрылись из виду.

И там, где после ухода людей воцарилась мёртвая тишина, паук, прятавшийся всё это время под верандой, внезапно выполз наружу.

Это был Чёрный Паук.

В темноте он окинул пространство взглядом своих многочисленных глаз и наконец обнаружил упавшего старика Гока.

Клинок уже пронзил сердце, и тот был мёртв.

В таком состоянии, какое бы духовное снадобье ни принесли, спасти его было невозможно. Чёрный Паук понимал, что для старика он ничего не может сделать.

Вместо этого Чёрный Паук мысленно воспроизводил битву между людьми, которую только что наблюдал.

Битва между людьми, в которой не ощущалось ни малейшей проклятой энергии.

И тем не менее, по ощущениям Чёрного Паука, это было словно схватка великих проклятых демонов — битва дракона с тигром.

Люди, казалось, владели силой, иной по природе, чем сила проклятых демонов, и мощь её, если мерить мерками нефритового ястреба, ничуть не уступала.

В особенности старик Гок, который сражался в одиночку, управляя пятью куклами, в последний миг словно высвободил всю энергию своего тела в последнем усилии — так же, как та ласка-мать в тот раз, — и зрелище того, как он сражался, свободно повелевая куклами, оставило в Чёрном Пауке глубокое впечатление.

Так или иначе, многочисленные глаза Чёрного Паука забегали в поисках чего-то. Затем его взгляд остановился на одном предмете.

Там, куда упал взгляд Чёрного Паука, лежала одна кукла. На поле боя, где всё было разбито в жуткие обломки, так что от остального остались лишь жалкие фрагменты, одна-единственная кукла сохранилась относительно целой.

Это была не кто иная, как горбатая кукла. Поскольку это было то самое изделие, которое старик Гок ценил больше всех, и качество его было превосходным, оно сохранило форму даже после той яростной битвы.

Всё встроенное в неё оружие было израсходовано, и осталось лишь тело, но даже это было немало.

Глаза Чёрного Паука вновь забегали. Из задней части брюшка вылетело несколько нитей и намертво прилипло к горбатой кукле.

Удерживая куклу на шёлке таким образом, Чёрный Паук бесшумно выскользнул из лечебницы семьи Гок. Определив направление, он скрылся из виду на западе, в сторону горной гряды.

И так, к тому времени, когда наутро занялся рассвет, в лечебнице семьи Гок осталось лишь тело одного жалкого старика, куклы, разбитые в совершенную труху, и борозда на земле, будто кто-то волочил за собой какое-то тело.