Переродившись, я вышла замуж за заклятого врага
Baiyu zhai diao gong

Цюньцин уходила из жизни, неся в груди одно-единственное, выстраданное годами чувство — лютую ненависть к всесильному канцлеру Лу Хуатину. За то, что он посадил на престол нового императора. За его хитрость и беспощадность. Она не спала ночей, перебирала планы, пробовала всё, что можно придумать, — но так и не смогла его обыграть. В итоге стала лишь пешкой у него в руках и погибла.

А потом, уже после смерти, она увидела ту, ради которой отдала жизнь, — принцессу павшего царства. Та рыдала, прижимаясь к груди нового императора:

— Цинцин умерла… Что мне теперь делать?

Император коснулся губами её лба:

— С тобой ничего не случится. Просто люби меня.

Принцесса залилась слезами, словно цветок после дождя:

— Цинцин больше нет. У меня остался только Ваше Величество.

Цюньцин распахнула глаза — и очнулась. На три года раньше.

Она встала. Не говоря ни слова, собрала нехитрые пожитки. Игнорируя мольбы принцессы, вытащила из волос нефритовую шпильку, отстегнула пояс с печатями, бросила на стол деревянный знак чиновницы — и ушла. А вместе с этим отбросила десять лет кропотливых интриг и десять лет хождения по тонкому льду.

Восстановить царство? Да пошло оно к чёрту.

Лу Хуатин — человек острого ума и жестоких методов, в водовороте власти он непобедим. За долгие годы он насмотрелся на людскую подлость до тошноты и давно потерял вкус к жизни.

Единственное, что за всю жизнь оставило в памяти хоть какой-то след, — чиновница-шпионка, казнённая ядом, когда ему было двадцать шесть.

Она, не жалея себя, служила принцессе, безрассудно влюблённой в императора, и не раз строила против него козни. А в конце — невозмутимо опустилась на колени перед летним павильоном. В её глазах читалась невысказанная досада, но она лишь усмехнулась: «Победителю — трон, проигравшему — плаха», — и осушила чашу до дна. Кровь хлынула из губ, алея тонкой плёнкой на бледной коже.

Лу Хуатин открыл глаза. Ему снова двадцать три.

Он посмотрел на груду документов — стало ещё тоскливее. Отбросил кисть, откинулся на спинку кресла:

— Та чиновница при наследной принцессе… где она?

— …Подала в отставку. Просила передать вам, господин: она больше не играет.

Лу Хуатин помолчал. Потом медленно, холодно изогнул губы:

— Сказала «не играю» — и всё? Так просто?

====================

Красавиц найти легко, а талантливого полководца — трудно

Четвёртый год эры Шэнлинь. Весна. Небо заволокло мелкой моросью.

Павильон Луаньи, где жила супруга наследного принца Ян Фу, некогда считался самым роскошным во всём дворце Дамин. Теперь половина свечей и напольных светильников была погашена, служанок давно распустили. Курильницы, в которых больше не жгли благовоний, и позолоченная утварь подёрнулись тусклой тенью упадка и заброшенности.

Десять дней назад наследного принца и его сторонников бросили в императорскую темницу. Император Чэньмин внезапно слёг от болезни, а третий принц, князь Янь, даже не сняв боевых доспехов, с лязгом опустился на трон. Наследный принц и князь Янь враждовали давно; поговаривали, что князь Янь жесток и кровожаден. Весь дворец трепетал в его тени, боясь, что новый государь примется чистить людей свергнутого брата и утопит дворец в крови.

Но — к счастью или, напротив, к несчастью — несколько дней спустя пришла весть: Южное Чу напало на Юньчжоу. Надвигающаяся война прервала расправу князя Янь над бывшим наследником. Теперь он спешно решал военные вопросы и лишь то и дело вызывал заключённую супругу наследного принца в зал Лянъи — переписывать сутры и молиться за выздоровление отца-императора Чэньмина, которого после болезни нарекли тайшан-хуаном.

Ян Фу была принцессой прежней династии Чу, с титулом Баоань; женщина образованная, знавшая санскрит.

Однако повозка, увозившая Ян Фу с искажённым от страха лицом, всякий раз возвращалась далеко за полдень — и с каждым днём всё позже. Перешёптывания челяди разрастались, как сорная трава.

Одни говорили, что супруга наследного принца возвращается совсем без сил, не может ступить и шагу — её под руки выводят служанки.

Другие твердили, что молитвы князя Янь — лишь предлог, а на деле он сводит старые счёты: когда царство Чу пало, он сватался к красавице Баоань, но Ян Фу отказала ему и вышла за наследного принца. Князь Янь отродясь не верил ни в богов, ни в Будду, а теперь, обретя полноту власти, заточил брата, присвоил его жену. Да и прежде он проворачивал дела не менее безумные…

Сплетни становились всё непристойнее. Цюньцин не выдержала и с силой ударила оконную раму.

"Дан!" — громкий стук вспугнул суетившихся у стены служанок, словно камень, брошенный в стаю воробьёв. Пересуды под стеной мгновенно смолкли, и лишь эхо удара ещё долго дрожало в сыром воздухе.

В зале мерно, капля за каплей, сочилась вода в клепсидре — как обратный отсчёт, сливаясь с неровным стуком сердца Цюньцин. Она не сводила глаз с дворцового прохода, не замечая, как боль от ушибленных пальцев пронзает до самой кости.

Наконец вдали мелькнула фигурка с высоким пучком, в длинной юбке. Служанка торопливо семенила, крича на ходу:

— Сыцзи Цюнь! Сыцзи Цюнь! Я вернулась!

Это была Сянцао, личная служанка Ян Фу.

Не дожидаясь, пока Сянцао подойдёт, Цюньцин распахнула окно. Первым делом увидела ларчик из красного сандала — нетронутый, зажатый в руках девушки. Сердце оборвалось.

— Ты не видела госпожу?

— Нет. У зала Лянъи полно людей в доспехах — стража князя Янь. Они не пускают дворцовых служанок. Я сказала, что несу госпоже лекарство, — всё равно не впустили, — всхлипывая, проговорила Сянцао. — Только передали: три свитка сутр ещё не закончены, князь Янь оставляет госпожу отобедать, а после продолжат. Уже далеко за полдень… не знаю, выдержит ли госпожа…

Лицо Цюньцин на мгновение застыло.

— Сегодня зал окружён стражей?

Сянцао не решалась даже вытереть пот со лба.

— Да. Говорят, князь Янь, пока правил вместо императора, объявил, что не боится войны, сам поведёт войско на Южное Чу и объединит все земли. Шпионы Южного Чу при дворе, услыхав это, заметались, как загнанные звери. Только за последние дни было три или четыре покушения. Поэтому теперь, куда бы князь ни пошёл, его всюду сопровождает охрана. Так-то оно так, но…

Сянцао тревожно оглянулась и вдруг замолчала, готовая расплакаться.

— Я так боюсь, что в зале что-то случилось. Вдруг госпожа чем-то прогневала князя Янь — оттого и стражи столько. Иначе почему меня вдруг перестали к ней пускать?

Цюньцин смотрела на неё тёмными, непроницаемыми глазами.

— Я велела тебе напомнить госпоже, чтобы вернулась вовремя принять лекарство. Она что-нибудь передала?

— Да. — Сянцао немного успокоилась. — Госпожа велела сказать… «Поняла. Как закончу переписывать — вернусь».

Цюньцин помолчала. Потом отослала служанку:

— Раз госпожа так сказала — не тревожься.

— Просто я слишком пуглива, — Сянцао подобрала юбку и направилась к двери, но вдруг обернулась с улыбкой. — Вы, сыцзи, всего несколько раз приходили в павильон Луаньи с уроками, а уже запомнили, в какой час госпожа принимает лекарство. С тех пор как половину челяди распустили, я одна кручусь как белка в колесе. Не напомни вы — я бы и сама забыла.

Цюньцин, казалось, удивилась, но удивление тотчас скрылось за длинными тёмными ресницами. Она едва заметно изогнула уголок губ — и это сошло за ответ.

Женщины-чиновницы Шести управлений держались степенно, редко улыбались. Их острый ум, образованность и честолюбие — не уступавшее мужскому — делали их чужими среди простых служанок. Среди них Цюньцин была самой молчаливой: тихо приходила со своим сундучком, тихо уходила. Но Сянцао не чувствовала в ней той ледяной надменности, что в других.

Однажды Сянцао обменивалась любовными безделушками с одним юношей из дворцовой стражи в переднем дворе — и только камень, брошенный Цюньцин, предупредил её о приближении Чжу Шанъи. С тех пор Сянцао считала, что за холодной внешностью чиновницы скрывается доброе сердце.

Только по-настоящему преданный человек мог по-прежнему приходить с уроками к супруге наследного принца, когда его заточили, а придворные бежали от него, как от чумы.

Вот только в последние месяцы сыцзи Цюнь заметно похудела и осунулась, словно несла на плечах неподъёмную ношу.

Сянцао посмотрела на пустой зал и предложила:

— Вы будете ждать госпожу? Не опоздаете на службу? Может, мне ещё раз сбегать в зал Лянъи, спросить…

— Не суйся не в своё дело, — резко оборвала Цюньцин. — Занимайся тем, что тебе поручено.

Сянцао прикусила губу и вышла.

Цюньцин затворила окно. Лицо её в одно мгновение стало белым и напряжённым. Она лихорадочно расстелила бумагу и схватила кисть. Небо за окном стало ещё темнее, света едва хватало, чтобы разобрать написанное на бумаге, — похоже, надвигался ливень.

Одна лишь стража у ворот — и Сянцао уже почуяла неладное. А ведь если бы эта девочка узнала, что Ян Фу сегодня отправилась в зал Лянъи не молиться, а убивать князя Янь, — упала бы в обморок прямо на месте.

Теперь Ян Фу, словно рыба на разделочной доске: заперта в зале Лянъи, окружённом кольцами вооружённой стражи. Ничего доброго это не сулило.

Цюньцин заставила себя спокойно смотреть на бумагу и вдруг подумала: возможно, это последнее письмо, которое она напишет принцессе. Она прокусила палец до крови, выдавила алую каплю и принялась писать кровью.

В пронзительной боли к горлу подкатила тошнота, тело мгновенно покрылось холодным потом, пропитавшим воротник.

После неудачного покушения в день зимнего солнцестояния раны так и не зажили. Тело было на пределе — то и дело накатывало ощущение близкой смерти. Цюньцин превозмогала головокружение; строки чуть дрогнули.

С тех пор как род Ли поднял мятеж и отнял престол, превратив Великое Чу в Великое Чэнь, уцелевшие потомки царского дома основали Южное Чу и одержимо готовили восстановление: с одной стороны — обучали войско, с другой — засылали в дворец лазутчиков, чтобы убивать сыновей Ли. Теперь почти всех лазутчиков вычистили. Вот-вот начнётся война, и дело дошло до отчаянного последнего шага — в игру втянули даже принцессу Баоань.

Люди из Южного Чу давно хотели использовать принцессу. Князь Янь при всём его полководческом даровании имел одну слабость: он был одержим Баоань — невзирая на то, что она дочь свергнутой династии, невзирая на то, что замужем за наследным принцем. Ослеплённый страстью, он становился уязвим. Казалось бы, что проще: пусть принцесса притворно отдастся князю, а потом, улучив миг, украдёт его державу. Разве есть способ легче?

Но Цюньцин не хотела, чтобы принцесса жертвовала собой.

Она слишком хорошо знала, как Ян Фу ненавидит и боится князя Янь. Ян Фу потеряла всё — родину, семью — и должна покоряться мужчине, которого презирает? Что может быть мучительнее? Цюньцин выбрала самый трудный путь: она ни разу не передала принцессе этот замысел. Всё, что пахло кровью, она брала на себя.

А принцесса Баоань вышла за того, кого любила с детства, — за Ли Сюаня, стала супругой наследного принца и зажила в покое.

Наследный принц правил мягко и милосердно. Стань он императором — быть может, ради принцессы пошёл бы на мир с Южным Чу, дал бы ему уцелеть в своём углу, позволил бы обоим народам отдохнуть от войн. Но не прошло и нескольких лет, как князь Янь одолел его и заточил в темницу. Князь Янь жил войной и для войны; первым же делом, захватив власть, решил сам повести войско на Южное Чу и завершить объединение.

Наследный принц Южного Чу, Чжао, в отчаянии, в обход Цюньцин, через семейное письмо поручил задание об убийстве прямо принцессе Баоань.

«Я получила письмо от брата Чжао», — в ту ночь Ян Фу плакала, обхватив Цюньцин за плечи. Тело принцессы было ледяным и тяжёлым, словно нефритовая статуя, навалившаяся на неё, не давала вздохнуть. — «Я всё-таки принцесса целого царства, я его невестка. А Ли Хуань… он так со мной, так со мной… Если стерпеть подобное — как взгляну в глаза отцу, старшей сестре, как отвечу перед храмом предков и державой?»

«И ты, Цинцин… В тот раз ты вернулась вся в крови, я чуть не умерла от страха», — всхлипывала Ян Фу ей на ухо. — «Цинцин, у меня осталась только ты. Без тебя, среди этих волков, что со мной будет? Брат Чжао прав: у Ли Хуаня восемь телохранителей-смертников, его охраняют как крепость. Тебе, чтобы подобраться к нему, пришлось бы пожертвовать жизнью. А мне — легко. Он сам зовёт меня переписывать сутры, сам тянется ко мне. Я хочу это сделать. Прошу, больше не пугай меня разговорами о том, что тебе недолго осталось…»

Не в силах переубедить принцессу, Цюньцин смирилась и стала готовить покушение как последний, решающий удар. Она собственноручно достала ядовитую жемчужину, оставленную матерью, и прикрепила её внутрь длинного напальчника на мизинце принцессы, научив, как незаметно подсыпать яд Ли Хуаню и уйти невредимой.

Но замысел, простой на бумаге, оказался куда труднее в деле.

Ли Хуань был воином, прошедшим сотни сражений, а принцесса Баоань — нежным садовым цветком, ни разу в жизни не поднимавшим руку на убийство. Стоило ей не вернуться — и Цюньцин поняла: что-то пошло не так. Вероятно, принцесса выдала себя, и Ли Хуань разгадал замысел.

Лекарство было лишь предлогом. На деле Сянцао несла условный знак, заранее оговорённый Цюньцин и Ян Фу.

Если всё прошло благополучно — ответ: «Лекарство приняла ещё утром». Если возникла опасность — ответ: «Приму вечером, когда вернусь».

Но Ян Фу не сказала ни того, ни другого.

Значит, принцесса уже в руках Ли Хуаня. И эти слова, возможно, продиктовал сам князь Янь.

Сянцао сказала, что лазутчики Южного Чу, покушавшиеся на Ли Хуаня, уже доставлены в Ведомство наказаний. Значит, кто-то взят живым. Сколько из них знают, что Цюньцин скрывается среди чиновниц Шести дворцовых управлений? Стоило хотя бы одному заговорить — её нашли бы, а дальше смерть была лишь вопросом времени.

Надо было не соглашаться. Не учить принцессу, не подвергать её опасности.

Нужно спасти принцессу, пока её саму не разоблачили.

Цюньцин сложила письмо и спрятала его в нефритовую подушку принцессы Баоань. Вдруг за спиной раздались торопливые шаги, дверь распахнулась, и Сянцао, задыхаясь, выпалила:

— С-сыцзи Цюнь! Пришёл евнух Лян, служитель князя Янь!

За её спиной в зал уверенно вошёл евнух в тёмно-красном одеянии. Лян-гунгун смерил её колким, язвительным взглядом:

— Указ князя Янь!

Сянцао пала ниц. Цюньцин опустила руки и приготовилась слушать. Лян гунгун достал из рукава лоскут белой шёлковой ткани, исписанный иероглифами, взглянул на Цюньцин и высоким, тягучим голосом прочёл:

— Сыцзи основного шестого ранга Управления церемоний, Цюньцин, подозревается в измене и покушении на жизнь князя. Вызывается в павильон Цзинлянь для допроса.

Незнакомые слова обрушились, как камни. Сянцао лихорадочно затряслась и вытаращила глаза на Цюньцин, словно видела её впервые.

Цюньцин побледнела, не отрывая взгляда от лоскута. Ей казалось, что она стоит на утлой лодчонке, со всех сторон дающей течь.

— Я, Цюньцин, не понимаю, на чём основано такое обвинение. Я нахожусь во внутренней части дворца, не имею доступа к двору, самого князя Янь почти никогда не вижу. Какая измена? Прошу, объяснитесь.

Она тянула время, а в голове снова и снова прокручивала слова указа, пытаясь найти хоть одну трещину. Измена. Покушение на князя. Павильон Цзинлянь. Павильон Цзинлянь…

Нет. Князь Янь сейчас должен быть в зале Лянъи. Зачем вызывать её в павильон Цзинлянь — это ведь два противоположных конца дворца. Зачем так далеко?

Лян гунгун:

— Это я у тебя хочу спросить. Ты — чиновница, составляющая дворцовые уложения. В служебный час тебя нет в Управлении церемоний — что ты делаешь в покоях супруги наследного принца? Разве не знаешь, что ей запрещено принимать гостей?

Сянцао хотела что-то сказать, но Цюньцин опередила:

— Управление церемоний по повелению императрицы каждое второе и третье число месяца обучает супругу наследного принца дворцовому церемониалу. Чжу Шанъи поручила это дело мне. Она не отменяла занятий — значит, я выполняю свои обязанности. Можете спросить у Чжу Шанъи.

Лян гунгун усмехнулся:

— Не нужно мне никого спрашивать. Твои слова шиты белыми нитками! Занятия с её высочеством начинаются рано утром и длятся два часа — никак не до полудня. К тому же госпожа давно ушла в зал Лянъи. А ты не ушла и сидишь здесь одна — преподаёшь воздуху? — Он прищурился. — Или прячешься тут, изображая советницу за спиной госпожи?

Слова ударили, но лицо Цюньцин не дрогнуло:

— Евнух Лян, я действительно закончила урок утром. Но госпоже было тоскливо в заключении, и она настояла, чтобы я осталась сыграть партию в вэйци. На середине игры князь Янь внезапно вызвал её в зал Лянъи переписывать сутры.

Она медленно отступила в сторону, открывая вид на доску для вэйци на столе.

— Госпожа не хотела бросать партию и велела мне стеречь доску до её возвращения. Евнух Лян, пока наследному принцу не вынесен приговор, его супруга — будущая государыня. Я — ничтожная чиновница основного шестого ранга. Как я смею ослушаться? Будь вы на моём месте — разве посмели бы отказать?

Лян гунгун вытянул шею. На доске теснились чёрные и белые камни — партия была в самом разгаре, ожесточённая и нерешённая. Рядом стояла остывшая чашка чая, лежало надкушенное пирожное. Сразу и не разберёшь — правда или ложь.

В самом деле, две женщины, которые обычно почти не общались, запертые в четырёх стенах и плетущие заговор против государства — звучало нелепо.

Лян гунгун, раздосадованный, буркнул:

— Я лишь передаю приказ. Не трать слова попусту, сыцзи Цюнь. Пора идти.

Сянцао, ледяная от страха, лежала на полу, не смея шевельнуться. Она помнила: когда принцесса уходила, на столе не было ни доски для вэйци, ни чая, ни пирожных…

И ещё страшнее было то, что Цюньцин осмелилась перечить указу князя Янь. Неужели не боится, что забьют палками до смерти? Собрав всю свою смелость, Сянцао дрожащей рукой потянула Цюньцин за подол — но та вдруг шагнула вперёд, и Сянцао ткнулась лицом в пол.

— Евнух Лян, стоит вам навести справки — и вы узнаете: Цюньцин в Шести управлениях служит ревностно, каждый шаг по уставу, ибо дорожит репутацией. Князь Янь не изволил указать причины — так не бросайтесь беспочвенными подозрениями, не пятнайте ни моего имени, ни имени госпожи.

Цюньцин уже вплотную подошла к Лян гунгуну. Миндалевидные глаза, тонкие губы, спокойное, чуть отстранённое лицо — но в изгибе длинной шеи под высокой причёской читалась непокорная гордость. Когда она говорила этим ровным, размеренным тоном, в ней проступало что-то от настоящего чиновника.

Её взгляд упал прямо на лоскут шёлка в руке Лян гунгуна. Он был грубо вырезан — будто наспех отрезан от рукава. По краям мохрились нитки. Цюньцин смотрела, смотрела — и вдруг выхватила лоскут прямо у него из рук.

Лян гунгун отшатнулся:

— Ты что… Да как ты смеешь!

— Со второго года эры Шэнлинь существует указ, доведённый до Управления одеяний: одежды, головные уборы, платки и полотно из тутового шёлка не подавать князю Янь, ибо от шёлковой ткани у него крапивница и зуд. У князя в покоях не найдёшь ни единой вещи из шёлка. Как же он мог написать указ на шёлке?

Цюньцин произнесла это негромко:

— Евнух Лян. Не вам говорить о дерзости. По чьему приказу вы подделали указ князя? Тот, кого вы прикрываете, примет за вас наказание? Отдаст за вас голову?

Голос был тихий, но в зале повисла мёртвая тишина. Сянцао застыла, как изваяние. Лян гунгун не нашёл что ответить; в его глазах мелькнула растерянность.

Ещё есть шанс… Цюньцин, словно утопающая, глотнула воздуха. Она развернула лоскут и вгляделась. Когда ткань просвечивала, с изнанки и впрямь виднелись иероглифы. Теперь, перевернув, она убедилась: почерк не принадлежал Ли Хуаню. И написанное не имело ничего общего с тем «указом», что прочёл Лян гунгун.

Цюньцин вчиталась — и по спине, от лопаток до самого копчика, пробежал холодок. Строки были изящны, но в каждой линии таились хищные, цепкие когти:

«Сыцзи Цюнь усердна в службе — мне, право, совестно. Судьба принцессы Баоань — в ваших руках. Надеюсь, сыцзи Цюнь в добром здравии. Жажду встречи».

Тот, кто написал эти строки, словно улыбался. Обращался прямо к ней.

В свете всего, что произошло, становилось ясно: он предвидел, что она раскусит подделку, выхватит ткань и прочтёт сама. Он устроил весь этот фарс — шумный, нелепый — как игру, расставленную только для неё.

Если бы она потеряла самообладание — выдала бы себя без единого допроса. Её бы взяли прямо здесь.

Голос Лян гунгуна раздался неподалёку:

— Скажу вам честно, сыцзи: я действовал по приказу начальника канцелярии князя Янь, господина Лу. Я виноват и понесу наказание. Прошу, не гневайтесь.

Лу Хуатин. Это имя было страшнее имени самого князя Янь. И каждый раз, когда он давал о себе знать, по спине пробегал тот же ледяной холод.

Этот человек был главным советником князя Янь — умом глубоким и безжалостным. С его помощью князь Янь взлетел так высоко. Цюньцин не раз сталкивалась с Лу Хуатином незримо: каждая её попытка отомстить Ли Хуаню разбивалась о начальника канцелярии Лу.

Лу Хуатин был змеёй — прятался в темноте, выжидал, а потом по едва заметному следу преследовал неотступно. Не раз он чуть не вцепился ей в горло. Само его имя давило на сердце, как гора, и стало её ночным кошмаром.

Теперь Цюньцин стояла, сжимая шёлковый лоскут. Она покрылась холодной испариной, сердце колотилось где-то в горле — тело реагировало раньше разума.

Раньше князь Янь был на виду, а она — в тени, незаметная среди сотен чиновников. Теперь Лу Хуатин называл её по имени. И это было абсурдно и страшно — словно с неё сорвали покрывало и выставили напоказ.

В это мгновение Цюньцин с кристальной ясностью поняла: он раскрыл её. Партия сыграна, исход решён. Она проиграла.

«Судьба принцессы Баоань — в ваших руках…»

Змеиные строки вились по ткани. Жизнь принцессы зависела уже не столько от Ли Хуаня, сколько от Лу Хуатина.

Ли Хуаня сдерживала страсть — он не мог причинить принцессе серьёзный вред. А Лу Хуатин? Он действовал безжалостно и давно хотел убить принцессу Баоань — мешал лишь Ли Хуань.

С каждым днём князь Янь набирал силу, а Лу Хуатин — власть. Он делал что хотел, не раз шёл против воли князя, убивая тех, кого тот хотел сохранить, — и Ли Хуань всё равно его защищал.

Ведь для императора красавиц найти легко, а талантливого полководца — трудно.

Цюньцин уняла дрожь в руках и коснулась рукавов и воротника:

— Подождите, евнух. Позвольте переодеться.

Примечания переводчика

Сыцзи (司籍) — должность чиновницы-регистратора в Управлении церемоний (尚仪局), шестой ранг. Оставлено как титул без перевода.

Шесть управлений (六尚) — система женских ведомств при дворе, где женщины-чиновницы ведают церемониалом, одеяниями, пищей, утварью, библиотекой и рукоделием.

Вэйци (围棋) — настольная игра, известная на Западе как «го».

Напальчник (尾甲) — длинный защитный ноготь-накладка на мизинец, элемент придворного убора.

Финальная фраза главы («美色易得，良将难求») — устойчивое выражение, ставшее названием главы и её смысловой точкой: государь скорее простит своему советнику дерзость, чем лишится единственного, кто способен выиграть войну.

«Шиты белыми нитками» — русская идиома, означающая грубую, неумелую подделку, которую легко распознать. В оригинале Лян говорит 漏洞百出 («сплошные прорехи / сто дыр»). Я заменила китайский образ на русский эквивалент, чтобы сохранить презрительный, разговорный тон реплики: Лян отмахивается от ошибок, как от очевидной нелепости.

тайшан-хуан (太上皇) — титул отрёкшегося императора; здесь имеется в виду Чэньмин-ди, отец Ли Хуаня.

----------

Мы встречаемся не впервые

Под тусклым янтарным небом косо летели нити дождя.

Лян гунгун обернулся. Цюньцин отстала — то и дело прикрывала рот рукавом, кашляла, зябко поводила плечами, будто мёрзла. Странно.

Только что, в зале, юная госпожа была так грозно величественна, что он едва сам не покорился! А стоило взглянуть на шёлковый свиток — и вся сила ушла. Не будь он свидетелем, ни за что бы не поверил, что Лу Хуатин настолько могуществен: всего три строки — и оборона человека обращена в прах.

— Этот Су Жунь, учёный из Придворной академии, — ваш друг, сыцзи? — Лян гунгун положил фучэнь¹ поперёк рукава и подождал, пока она подойдёт.

Ресницы Цюньцин дрогнули.

— Я не знаю его.

— И всё отрицаете, — фыркнул Лян гунгун. — Не по вашей ли подсказке кто-то осмелился преградить дорогу чанши Лу у ворот Чанлэ сразу после аудиенции? Прилюдно обхватил его, повис на нём, стал требовать каких-то объяснений! Два мужа средь бела дня обнимаются, а вокруг — гражданские и военные чины, у всех глаза на лоб полезли.

У Цюньцин перехватило дыхание. Она не могла произнести ни слова.

Ведь по её просьбе Су Жунь уверял, что сумеет задержать Лу Хуатина после аудиенции и не пустить его в зал Лянъи, где тот мог бы столкнуться с князем Янь, — чтобы дать Ян Фу время для покушения.

Она думала — какая-то хитрая уловка. Не ожидала, что такая.

Она считала, что с Су Жунем их связывает лишь бескорыстная дружба благородных мужей. Учёный, человек высоких помыслов — и он добровольно растоптал собственную репутацию ради неё. Не меняясь в лице, Цюньцин незаметно протянула Лян гунгуну из рукава золотую бусину и спросила:

— Ну и что дальше? Что стало с учёным Су?

— А что с ним станет? Чанши Лу его пнул, и уволокли. — Лян гунгун понял жест и ловко спрятал бусину в рукав. — Не вините чанши Лу за резкость. Не ответь он резко — считай, подтвердил бы слова учёного Су. Вы, сыцзи, бьёте в самое сердце. У чанши Лу ни жены, ни наложниц, и давно ходят слухи, будто он, подобно Лэ Цзюню — тому жестокому чиновнику прежней династии, — любит мужчин. Само по себе увлечение мужчинами ещё не гибель для имени², но вот что скверно: князь Янь благоволит чанши Лу уже много лет. Чьё имя вы хотели очернить? Раньше ему подсылали музыканток и танцовщиц, так у чанши Лу давно были способы от них отделаться. Но чтобы девятиранговый чиновник вцепился в него — такое впервые. Не случись этого, он не потерял бы всё утро и не пропустил сегодняшнее чтение сутр в зале Лянъи…

Лян гунгун бубнил и бубнил, но Цюньцин уловила лишь одно: Лу Хуатин так и не явился в зал Лянъи. Она чуть не рассмеялась.

Ядовитую жемчужину, которую она передала Ян Фу, Цюньцин получила в наследство от матери — это был секретный яд народа мяо. Она запечатала жемчужину клеем из змеиной чешуи и прикрепила к накладному ногтю. Змеиный клей плавится, стоит ему коснуться золота. Ян Фу в зале Лянъи достаточно было обмакнуть ноготь в тушечницу Ли Хуаня, наполненную золотой тушью, — и оболочка мгновенно растворилась бы, а содержимое попало в чернила.

Они сидели бы на отдельных циновках, разделённые ширмой, каждый переписывал бы сутру. Яд испарился бы за четверть часа и проник в кожу и лёгкие Ли Хуаня, стоило ему обмакнуть кисть.

Ли Хуань самонадеян и куда менее осторожен, чем Лу Хуатин. Он убеждён, что принцесса Баоань — ягнёнок, и потому даже в эти решающие дни регентства не прекращает тайных встреч с ней. В еде и питье он подозрителен до крайности — но ему и в голову не придёт, что яд может таиться в золотой туши. А тех часов, что принцесса проводит наедине с князем Янь, более чем достаточно.

Цюньцин подумала, что к этому мгновению яд, скорее всего, уже попал в тело Ли Хуаня, — и по жилам разлилось злое, торжествующее тепло.

Только вот этот яд не убивает сразу. Он проникает глубоко внутрь тела и медленно, неумолимо пожирает его изнутри. Так говорила её мать, но сама Цюньцин никогда не проверяла.

Она предположила, что князь Янь, вдохнув ядовитое вещество, почувствовал недомогание, заподозрил неладное, но, не найдя доказательств, приказал страже окружить зал Лянъи, задержав принцессу Баоань и всех, кто находился внутри.

В то время Лу Хуатина вообще не было в зале, и за столь короткое время он не успел бы ничего выяснить. Стало быть, хотя он и угрожал ей жизнью принцессы, на самом деле у него не было никаких доказательств, и он лишь хотел выудить признание из её уст, чтобы осудить Ян Фу.

Паника в груди Цюньцин медленно оседала на дно, как камень в тёмную воду.

Она подобрала подол, шагнула во двор — и лицо её уже было спокойным.

Страна в руинах, войны не стихают, и её собственная молодая жизнь растратила все краски в бесчисленных кровавых покушениях. Пусть пытают — она давно перестала надеяться, что останется жива.

Лян гунгун распахнул двери павильона Цзинлянь.

Встречный ветер вздымал цветные полотнища с драгоценными подвесками, хлестал ими прямо в лицо, словно духи и боги пели во весь голос. Цюньцин зажмурилась и отвела полотнища. Лян гунгун пояснил:

— Павильон Цзинлянь — место, где государь царства Чу прежней династии предавался уединённой молитве и созерцанию. Теперь это жилище чанши Лу. Вы прежде видели чанши Лу, сыцзи?

Цюньцин покачала головой.

Лу Хуатин был советником при дворе князя Янь и не мог являться на аудиенцию, если только сам князь не вводил его во дворец. Цюньцин когда-то мечтала понаблюдать за ним из укрытия, но случай не представлялся. Лишь однажды она видела его спину: он выходил из ворот Чэньтянь рядом с князем Янь, оживлённо беседуя и смеясь.

Лу Хуатин и князь Янь были одинаковы ростом и почти ровесниками. Лу Хуатин носил одежду из грубой синей пеньки, на поясе — кинжал с золотой насечкой. На ходу он вдруг привставал на цыпочки и рукоятью веера сбивал зелёные плоды с ветки; натянутая ткань обтягивала тонкую, крепкую талию — и в этом жесте было что-то мальчишеское, озорное.

На прошлогоднем пиру в ночь зимнего солнцеворота ей удалось мельком увидеть его лицо. Но тогда все мысли были заняты предстоящим покушением, и на Лу Хуатина она почти не смотрела. После, сколько ни силилась вспомнить его черты, — не смогла. Так что рассказывать Лян гунгуну было нечего.

Лян гунгун вдруг оттянул её в сторону.

— Хочу вас предупредить, сыцзи. Этот чанши Лу — сущий Яма-владыка³, славится самосудом. Знаете его правила?

— Знаю.

— Нет, не знаете! — подчеркнул Лян гунгун. — Кого бы к нему ни привели, виновен или нет, — сперва пытка, потом допрос! Шпионы, убийцы, разбойники с большой дороги — у него все заговорят. И не надейтесь, что он пожалеет вас за то, что вы женщина.

Цюньцин молчала. Всё это давно было записано в её секретном дневнике. Она просто позволяла себе крохотную надежду, но теперь и её раздавили слова Лян гунгуна.

Перед ними возвышалась бронзовая дверь — от пола до кровли. На пороге сидел бронзовый зверь с зелёной мордой и оскаленными клыками, словно страж врат в загробный мир. Из-за двери пронёсся глухой стон и мольбы о пощаде — звуки были такими нечеловеческими, скорее похожими на вопли призраков, что волосы на голове встали дыбом, и разговор с Ляном прервался.

Если она не ошибалась, именно здесь — там, где прежний государь искал просветления, — Лу Хуатин пытал людей до смерти. В собственном доме.

Этот человек был жесток, непокорен и не знал границ. Обутый боится босого⁴. С таким, как он, даже Цюньцин становилось страшно.

Она смотрела смерти в лицо, она знала раны и болезни, — но пыток не испытывала. Тело её не было выковано из железа, и поручиться за себя она не могла.

— Сыцзи, если есть что передать напоследок — я передам. — Тон Лян гунгуна стал почтительным, но в этой почтительности слышалась жалость к обречённой, и звучала она погребальным колоколом.

Цюньцин спросила:

— А Чанши Лу по-прежнему обряжает покойников?

— Вы и об этом знаете? — удивился Лян гунгун. — Да, так и есть. Тех, кого он убил собственной рукой, чанши Лу обычно сам готовит в последний путь. Правда, в последние годы казнённых стало столько, что он берётся лишь за тех, кого убил сам…

Цюньцин кивнула. О странном обычае Лу Хуатина — убивать и потом обряжать мёртвых — она тоже записала в дневнике. Слухи не лгали.

А ещё она знала, что он родом из глуши и, став советником, по-прежнему носит грубую ткань; что служит лишь полдня: днём спит, а выходит по ночам. Столько причуд — и ни одна не складывалась в образ живого человека. Цюньцин стиснула зубы. Страх, обратившись в холодный пот, сочился из кожи нескончаемо.

Из-за двери по-прежнему доносились звуки, от которых сводило скулы.

Лян гунгун вынес из полумрака деревянный поднос и вполголоса сказал:

— Сыцзи, вы одарили меня золотой бусиной, и я хочу быть добрым человеком — потому и рассказал так много. А теперь позвольте оказать вам последнюю услугу. За этой дверью пытки невыносимы. Вы захотите «уйти» — а он не даст вам «уйти». Лучше подготовьтесь заранее.

Поднос поднялся. На нём, как она и ожидала, стояли чаша с вином чжэнь⁵, кинжал и ядовитая пилюля.

Лян гунгун и вправду был добр. По сравнению с тем, чтобы умереть под пытками Лу Хуатина, эти три дара казались милосердием. Цюньцин взглянула на поднос:

— Что из этого быстрее?

— Вино. Примерно четверть часа — и кишки прожжены, смерть.

Цюньцин схватила чашу и выпила залпом.

Она была так решительна, что Лян гунгун опешил. Он опустил голову, отводя взгляд.

Цюньцин утёрла губы и тут же ухватила бронзовое кольцо — три удара, гулко, гулко, гулко — и толкнула дверь. Так поспешно, будто боялась, что передумает. Голос Лян гунгуна прозвучал за спиной:

— Сыцзи Цюньцин доставлена!

Бронзовая дверь тяжело затворилась.

Цюньцин шла вперёд, шаг за шагом. Зал был огромен и пуст: ни курительниц, ни напольных светильников, ни сидений — ничего из того, чем обставляют обычные дворцовые покои. В воздухе ещё висел тёплый запах крови, но ни орудий пытки, ни истязуемых не было. Того, кто кричал, только что утащили.

Первым, что увидела Цюньцин, было окно на противоположной стене — хотя «окном» это можно было назвать с натяжкой: просто квадратная дыра в камне. Она также заметила, что за деревянными столбами у стен прячутся две потайные двери.

По полу лежала бледная полоса солнечного света, и тянул ветер. Цюньцин скосила глаза вправо — и впрямь: резное окно наполовину приоткрыто, а за ним колышется молодая зелень.

Значит, снаружи всё ещё была ласковая весна.

Она повернула голову влево — и вздрогнула. На высоком каменном возвышении висели белые полотнища. Ветер надувал старую ткань, расшитую восемью триграммами⁶. За ней угадывались стол и силуэт человека, сидевшего со скрещёнными ногами. С тех пор как она вошла, он не издал ни звука — как бесплотный дух.

Цюньцин подобрала подол и опустилась на колени, не теряя ни мгновения:

— Сыцзи шестого ранга Управления этикета, Цюньцин. Имею неотложное донесение к чанши Лу.

В павильоне стояла тишина — хоть иголку роняй. Цюньцин слышала только собственное дыхание. То, что она сказала, не вызвало у него ни любопытства, ни отклика. В переговорах она сразу проиграла.

Цюньцин затаила дыхание, подождала несколько ударов сердца и заговорила снова:

— Речь идёт о жизни и смерти князя Янь.

По-прежнему тишина.

Это долгое молчание душило. В голове Цюньцин вихрем пронеслись мысли: неужели он уже знает об отравлении? Нашёл доказательства? Иначе почему его не волнует даже гибель князя? Или он намеренно ломает её волю?

И вдруг в тишине раздался тихий звук — будто что-то медленно лопалось, расходилось. Цюньцин напрягла слух. Следом воздух взорвался резким, кислым ароматом.

Силуэт за полотнищем опустил глаза. В своих пальцах он что-то сжимал.

Мандарин. Он чистил мандарин.

Цюньцин не поверила своим глазам.

Лу Хуатин делал это небрежно, то чистил, то замирал. Скоро весь павильон наполнился свежим цитрусовым запахом.

Внезапно откуда-то донёсся сдавленный стон. Цюньцин посмотрела на чёрный проём — звук шёл из окна, за которым, очевидно, скрывалась потайная комната. Снова стон, искажённый мукой, потом торопливый топот, возня — кто-то подхватывал падающего. Голос Цюньцин узнала. Су Жунь.

— Отравление князя Янь — моих рук дело, и только моих. Тайцзы-фэй и прочие ни при чём. — Не дожидаясь третьего крика, Цюньцин произнесла: — У учёного Су приступ удушья! Если не хотите его смерти — немедленно позовите лекаря!

За полотнищем движение Лу Хуатина замерло. Он положил мандарин на стол — казалось, сожалея, что она так быстро сорвалась и выпалила подобную глупость.

Но, вглядываясь сквозь мерцающие тени, Цюньцин видела: её поза не дрогнула. Редко кто во дворце умел стоять на коленях так — тихо, с достоинством. Спина прямая, как струна, рукава опущены, и на фоне яркого света из окна она казалась журавлём со сломанным крылом.

Казалось, тот, за полотнищем, повернул голову и разглядывает её.

Ветер из резного окна раз за разом гладил влажный затылок Цюньцин, скользил по щеке и летел к каменному возвышению, вздымая полотнища.

Она воспользовалась мгновением и тоже взглянула вверх. Ни чиновничьего халата, ни грубой пеньки — чёрно-белый шёлк ниспадал складками. На колене — сложенный веер. На поясе — церемониальная лента. Так одевались молодые господа Чанъаня на пирах и философских беседах: изысканно, безупречно.

Полотнище снова надулось. Бледная, холодная рука перехватила его, рванула — и ткань упала на пол, открывая сверху донизу лицо поразительной красоты. Взгляд чуть раскосых глаз — остёр, как лезвие.

— Вы убрали меня с дороги, чтобы тайцзы-фэй отравила князя Янь?

Он чуть повёл пальцем — и одна из потайных дверей отворилась. Но, увидев, что на лице Цюньцин нет ни тени паники, и заподозрив, что её глупое признание было намеренной ловушкой — правдой ли, ложью ли, — Лу Хуатин снова согнул палец.

Дверь закрылась.

— Это правда? Или сыцзи снова хитрит? — медленно спросил Лу Хуатин.

Цюньцин застыла. В ту секунду, когда она увидела его лицо, в голове вспыхнула пустота.

Но она тотчас опустила глаза:

— Если чанши Лу верит — значит, правда. Не верите — я ничем не могу помочь.

Лу Хуатин словно не слушал. Он привык проверять сам. Повернул голову — и из потайной двери выскользнул телохранитель в мягкой броне, склонился к его уху:

— Придворный лекарь… осмотрел… с его высочеством всё в порядке…

— Сейчас — да. Но этот яд медленный. Через десять дней начнётся ломота в коленях, в дождь — нестерпимая. Через год — упадок сил, бесконечные головные боли. А если гнев захлестнёт, упадёт в судорогах, и тогда — жизнь на волоске. — Голос Цюньцин, чистый и звонкий, перекрыл шёпот телохранителя.

— Князь Янь прославлен конной стрельбой, его военные заслуги велики. Если впредь он сможет лишь волочить искалеченное тело — как нести бремя правителя? Тогда придётся вернуть Восточный дворец⁷ и передать престол свергнутому наследнику, — и все ваши годы замыслов, чанши, пойдут прахом!

Улыбка на лице Лу Хуатина погасла мгновенно. Телохранитель, уловив перемену, уже растворился.

Цюньцин смотрела на своё смутное отражение в каменных плитах — вокруг сгущалась буря — и продолжала:

— Раз я посмела сказать это, значит, у меня есть противоядие. И я знаю, что придворные лекари будут бессильны. Всё зависит от того, захотите ли вы, чанши, спасти князя Янь.

— Вы торгуетесь со мной? — Лу Хуатин смотрел на неё с полуулыбкой. — Сыцзи так старательно плела заговор, чтобы князь Янь умер. Зачем же теперь спасать его и перечёркивать годы трудов?

— У меня нет вражды с чанши Лу. Мы просто служим разным господам. Почему бы не договориться? — сказала Цюньцин. — Вы угрожали мне жизнью принцессы Баоань — значит, знаете: она моя госпожа. Жизнь князя Янь важна, но не стоит жизни принцессы. Я прошу немногого: лишь сохраните принцессу и не замышляйте её гибели. Князь Янь любит принцессу, а она мягкосердечна и ни на что не способна. Зачем вам, чанши, рисковать великим ради малого и гневить князя Янь?

Лу Хуатин не ответил. Казалось, он вглядывается в её лицо.

Цюньцин выровняла дыхание, подняла глаза и встретила его взгляд в упор. Зрачки её горели.

— Чанши Лу — провидец и стратег, я всегда преклонялась перед вами. Служить государю и достичь ваших высот — об этом мечтает каждый. Если однажды вы станете канцлером, вам нечего будет желать. Проиграть вам сегодня — не обидно. Но обострять отношения с князем Янь из-за былого — неразумно. Я готова принести вам заслугу спасения государя. Прошу лишь об одном: пусть в летописях обо мне напишут — верный подданный…

Лу Хуатин вдруг сунул руку в рукав и бросил что-то к ногам Цюньцин.

Предмет, подпрыгивая, прокатился по полу и лёг лицом вверх. Это была куколка из персикового дерева, в грубой одёжке, без лица. В грудь ей воткнули серебряную иглу — такую, какой прокалывают уши.

Игла пробила ткань насквозь, прямо через вышитые знаки «Юньмин»⁸, вдавив их в материю. Столько было в этом ненависти.

Юньмин — второе имя Лу Хуатина.

Едва увидев куколку, Цюньцин всё поняла. Пока Лян гунгун вёл её сюда, люди Лу Хуатина уже перевернули её покои вверх дном. Вытащили даже это — из тайника в шкатулке для украшений.

— Сыцзи. Это ваше? — Лу Хуатин наблюдал за ней. Голос — лёд.

Цюньцин сжала куколку в ладони и замолчала. Улики лежали перед ней. Каждое лишнее слово — жалкая игра, ещё один повод для унижения.

Она лишь подумала: слава небу, что сожгла дневник заранее — и пепла не осталось. Иначе неизвестно, как бы его истолковали.

Лу Хуатин спустился, сел на каменную ступень и, наклонившись, посмотрел на неё. Его взгляд, словно мягкий меч, скользнул по её лицу, с лёгким удивлением:

— У сыцзи лицо, неспособное лгать. Вы говорите так спокойно, так доверительно — не будь этой куколки, никто бы не догадался, как глубоко вы меня ненавидите. И при этом с тем же ясным лицом твердите о преклонении и почтении.

Цюньцин не ответила. Внутри — только презрение. Ну и что? Дойди их борьба до конца, она пошла бы на всё. Не только на проклятие через куклу — согласилась бы укоротить себе век, совершить кровавый обряд, жечь благовония перед каждым алтарём, если бы это и вправду убило Лу Хуатина.

Чья-то рука резко вздёрнула её подбородок. Цюньцин поневоле запрокинула шею. Запах мандарина с его пальцев стал гуще, почти невыносимым.

Она была вынуждена смотреть прямо в эти глаза — чуть раскосые, с тёмными зрачками, будто полными чувств.

Лу Хуатин не отводил взгляда.

— Мы встречаемся не впервые. На прошлогоднем пиру в ночь зимнего солнцестояния — мы уже виделись. И покушение на князя Чжао — тоже ваших рук дело.

Примечания переводчика

¹ Фучэнь (拂尘) — традиционный даосский и буддийский атрибут, метёлка из конского волоса или пеньки на рукояти; в Китае также атрибут евнухов и сановников.

² Увлечение мужчинами — в оригинале 断袖 (duàn xiù), буквально «обрезанный рукав». Аллюзия на ханьского императора Ай-ди, который, не желая будить спящего на его рукаве возлюбленного, отрезал рукав. В классическом китайском — устойчивый эвфемизм мужской любви.

³ Яма-владыка (阎罗, Яньло) — владыка загробного мира в китайской буддийской мифологии, судья мёртвых. Эпитет жестокости и неотвратимости.

⁴ Обутый боится босого (穿鞋的怕光脚的) — пословица: тому, кому есть что терять, нечего противопоставить отчаянному, у которого ничего нет.

⁵ Вино чжэнь (鸩酒) — легендарный яд из перьев птицы чжэнь; в литературе — синоним мгновенной отравы.

⁶ Восемь триграмм (八卦, багуа) — символы «Книги Перемен»; здесь — орнамент на покрове, отсылающий к даосской/прорицательной символике.

⁷ Восточный дворец (东宫) — иносказание для наследного принца; здесь имеется в виду свергнутый наследник.

⁸ Юньмин (蕴明) — второе (взрослое) имя Лу Хуатина. Кукла для проклятия (巫蛊) с вколотой иглой — тяжелейшее преступление в императорском Китае, приравнивавшееся к государственной измене.

----------

Победителю — трон, проигравшему — плаха

В одно мгновение мысли унесло прочь — туда, к шумному ночному пиру.

Лишь в ночи Середины Осени, зимнего солнцестояния и Праздника фонарей чиновники всех рангов — от военачальников до сановников, принцы и принцессы — собирались вместе, невзирая на чины. В тот вечер повсюду горели фонари, алели праздничные ленты; гомон, хохот, звон чарок, стук стрел в кувшинах для тоуху не стихали ни на миг. Кто-то опрокинул блюдо с жареным ягнёнком — горячий соус плеснул прямо на подол, и Цюньцин, воспользовавшись суматохой, незаметно покинула пир.

По обе стороны сновали гости с чарками, толпились у помоста, где танцевали. Цюньцин скользнула боком, уступая дорогу, — и тут же древко стрелы для тоуху, пущенной чьей-то неловкой рукой, просвистело у самого её носа. Она отшатнулась, поскользнулась и рухнула спиной на стол, сдвинув его на целый чи, так что по столешнице расплескалась похлёбка.

По всем расчётам, она должна была удариться об острый угол — но в ту же секунду чья-то ладонь легла на этот угол, обхватив его, и Цюньцин всем весом придавила чужую руку. Она обернулась: молодой человек в белом одеянии невозмутимо убрал ладонь и, согнув пальцы, разглядывал алеющий след на тыльной стороне.

Пальцы незнакомца — тонкие, с чётко очерченными суставами — были поразительно красивы. Но, подняв взгляд, Цюньцин поняла, что ещё прекраснее — его брови и глаза: пляшущие отблески светильников отражались в зрачках, и в них вспыхивал почти дерзкий, стеклянно-яркий блеск, как блики на глазури.

В Великой Чэнь действовала система чиновничьих цветов: по оттенку одежды различали ранги. Лишь безродные простолюдины и молодые кандидаты на экзаменах носили белое и тёмное. Этого человека Цюньцин прежде не видела, но его платье, хоть и простое на вид, таило в себе дорогую ткань — верно, один из тех, кто в этом году держал экзамены.

Пока она разглядывала его, незнакомец, будто почувствовав, вскинул ресницы и встретился с ней взглядами. Глаза его были иссиня-чёрными, лицо — из тех, что называют «божественно прекрасным», — и от этой красоты становилось не по себе, словно перед хрупкой фарфоровой вазой: так и тянет разбить. Но в следующее мгновение в его взгляде разлилась улыбка — как весенний ручей, взламывающий лёд.

Цюньцин поблагодарила его. С самого детства всё ослепительно-прекрасное вызывало в ней одно желание — отвернуться. Она машинально выпрямила стол, но тут ещё одна шальная стрела чиркнула у виска и полетела прямо в незнакомца. Цюньцин перехватила её у самого его рукава и, развернувшись, метнула обратно — точно в горлышко кувшина.

Бросал тот самый стрелок — управляющий домом принцессы Даньян, человек развязный и легкомысленный. Увидев, с какой злостью она швырнула стрелу назад, он захлопал в ладоши и захохотал, расхваливая её меткость.

Среди общего гама и хмельного веселья на кончиках пальцев Цюньцин ещё чувствовалось мягкое прикосновение шёлка.

Она хотела поскорее уйти, но дорогу ей преградил мужчина в холщовой одежде — с суровым, непреклонным лицом.

— Что тут происходит? Ты только что сидела за моим столом? — резко спросил он.

Белый молодой человек, всё ещё сидевший за столом, отозвался спокойно:

— Просто случайность. Зачем так грубо?

Тот в холщовом глянул на залитую похлёбкой столешницу и вскипел:

— Чиновница шестого ранга внутренних ведомств, а несётся как угорелая, никаких приличий! Ладно, хоть людей не замечает — но мой рыбный отвар я так и не отведал, а она мне его на скамью выплеснула! Хоть бы вытерла!

Белый юноша уже небрежно поднял скамью — похлёбка стекала по ножкам, — и усмехнулся:

— Чего ты лаешь? Я как раз и вытираю.

— Да не тебе говорю! — Мужчина холодно уставился на Цюньцин.

Она не знала, кто перед ней, но раз на пиру он в простой одежде — значит, чанши Лу. Сердце сжалось: только бы не выдать себя. Цюньцин тут же достала шёлковый платок, вытерла скамью, усадила его, налила чашу вина и почтительно поднесла чанши Лу.

Вокруг стоял такой шум, что Цюньцин не поняла, расслышал ли чанши её тост, — он лишь нахмурился, будто вот-вот ударит по столу и разразиться гневом. Но юноша в белом рядом молниеносно перехватил его запястье, удержав на месте.

Юноша сдержал улыбку, мазнул взглядом по пятну на юбке Цюньцин и указал куда-то за плечо:

— Тебе нужно переодеться? Иди скорее. Восточные ворота уже заперты, но западные открыты — выходи там.

Цюньцин, благодарная, поклонилась и поспешила прочь. Краем глаза она заметила, что он ответил поклоном.

Она уже ушла, а он вдруг окликнул её — негромко, легко, как бросают лепесток на воду:

— Госпожа…

Цюньцин обернулась. Он расставил пальцы, словно мяч, подхватил с угла стола фонарь и одним движением бросил ей в руки:

— На дворе снег и темень. Возьми этот фонарь — осветит дорогу.

В ту ночь снег валил хлопьями, и дворцовые аллеи укрылись толстым, как одеяло, покровом.

Цюньцин брела по сугробам, проваливаясь то по щиколотку, то по колено, — и вдруг поняла, что фонарь, который дал ей белый юноша, устроен необычно.

Свеча внутри висела на подвижном кольце в самом центре: как ни наклоняй фонарь, пламя оставалось ровным и прямым. Огонь горел ярко и спокойно, не боясь ни ветра, ни снега, и путь впереди, и падающие снежинки озарялись тёплым, ясным светом.

Она донесла фонарь до своих покоев, поставила на полку — и на ширме отчётливо отразилась её тень, медленно переодевающаяся.

За стеной жила чжанцзань — женщина-чиновница восьмого ранга. Видя, как Цюньцин шатается от вина, она предложила ей отдохнуть.

— Я полежу немного и вернусь, — сказала Цюньцин. — Разбуди меня через половину шичэня.

Чжанцзань устроила её поудобнее и прикрыла за собой дверь.

Едва та ушла, Цюньцин поднялась. Ни звука: собрала волосы, переоделась в платье служанки, выскользнула в окно и кратчайшей тайной тропой через дворцовые стены поспешила к боковому павильону подле зала Ханьюань.

В павильоне пир ещё бушевал. В восточном крыле были приготовлены простые одежды и служанки — на случай, если захмелевшим гостям понадобится переодеться или протрезветь.

Ещё за столом Цюньцин заметила, как князь Чжао, Ли Пань, совсем пьяный, едва держась на ногах, повис на руках двух служанок, которые повели его в боковой павильон. Вышивка на его одеждах поблёскивала в свете фонарей. Едва он скрылся за дверью, она под благовидным предлогом покинула пир и, как тень, последовала за ним.

Князь Чжао Ли Пань — второй сын императора Чэньмина от первой жены, родной брат свергнутого наследного принца. За несколько лет до того, как род Ли захватил власть, старшая принцесса оставила его при дворе царства Чу — заложником, чтобы удержать Ли от мятежа. На людях он учился в дворцовой школе вместе с прочими принцами и принцессами, вёл себя тише воды, ниже травы, заискивал перед каждым — и так, в личине покорности, прожил долгие годы. А когда род Ли поднял восстание, сорвал маску: изнутри распахнул ворота навстречу Ли Хуаню и его воинам.

За это Ли Пань получил титул князя и богатства. Сначала держался наследного принца, но когда князь Янь набрал силу, а чанши Лу перетянул его на свою сторону, переметнулся — и сохранил жизнь. Теперь он должен был отдать все накопленные за годы торговли деньги на войско князя Яня. Наследный принц Чжао из Южного Чу скрипел зубами от ярости. Задание — убить Ли Паня — легло на стол Цюньцин. Она взглянула — и приняла его без колебаний.

Ли Пань лежал на плетёном кресле, свернувшись калачиком, и хрипло просил воды. Цюньцин потянулась за чашкой — и в тот же миг заметила в углу двух ложных служанок. Они появились одновременно. Дурной знак.

Именно тогда она попала в ловушку.

«Князь Чжао», дремавший в кресле, оказался переодетым приближённым князя Яня — мастером менять обличье. Тот вскочил, одним ударом кинжала уложил обеих ложных служанок, а снаружи в павильон хлынули десятки воинов-смертников с оружием, обступив его, как железное кольцо.

Зазубренные лезвия, рвущие плоть, — боль, раскалывающая тело надвое. Цюньцин отшвырнуло к стене, потом она рухнула среди трупов. Руки и ноги заледенели от холодного пота, кровь била ключом, а вместе с ней уходило и тепло.

К счастью, входя, она накинула на столб светильника кольцо с благовонной смесью. Воины-смертники, чтобы не выпустить убийцу, заперли двери; напольные лампы догорели до того места, огонь мигнул, и комнату заволокло дымом. Некоторые закашлялись, теряя сознание. Цюньцин прижалась к полу, разжевала припасённый ломтик женьшеня — сил хватило ровно на то, чтобы обмотать рану несколькими слоями ткани, прижать что есть мочи — и, пятясь среди тел, заползти в потайной ход под полом павильона.

Ещё в детстве, играя, матушка учила её перевязывать раны, останавливать кровь, а муку раскладывала по маленьким мешочкам — будто это целебный порошок. Никто в семье не соглашался быть её «больным», и она бинтовала собственный живот. Эта игра повторялась сотни раз — и теперь, на краю гибели, руки сами вспомнили всё, одно за другим. Так матушка, даже из-за грани жизни, спасла её ещё раз.

Вернувшись к себе, Цюньцин распустила волосы, стёрла кровь с прядей и пальцев — и вдруг увидела фонарь, подаренный белым юношей: он лежал на столе, забытый, не погашенный, тёплый и светлый.

Она осторожно поставила его ровно, придвинула ближе — пусть этот мягкий свет согревает, — и, стиснув зубы, снова перевязала рану.

Половина шичэня истекла. Чжанцзань постучала в дверь, чтобы разбудить её. Цюньцин уже стояла за ширмой, прихорашиваясь. Чжанцзань принюхалась и удивилась:

— Откуда на новом платье сыцзи такой сильный запах вина?

— Забылась, положила новое поверх старого, — ответила Цюньцин.

— Ты так пьяна, лучше не ходи обратно! На дворе снег, холодища! А у зала Ханьюань, похоже, что-то случилось — говорят, на принца напали, пир сворачивают.

Цюньцин провела помадой по побелевшим от потери крови губам и повернулась. Обычно она не пользовалась столь ярким цветом, но сейчас, на белоснежной коже, алые губы в полумраке казались почти колдовскими. Чжанцзань на миг замерла. Цюньцин улыбнулась ей — не так, как всегда:

— Ничего. Верну фонарь — и сразу назад.

Когда она вернулась к тому столу, за ним уже никого не было. Свечи погасли, на столе остались лишь объедки.

Цюньцин отдала фонарь дворцовой служанке, ведающей светильниками, — предварительно стерев все следы крови до мельчайшей капли:

— Верните, пожалуйста, этот фонарь чанши Лу. И тому господину, что сидел с ним рядом.

— Тот господин рядом… — служанка задумалась. — А, это Сяо-эрлан.

Цюньцин молча запомнила имя и спросила, вернутся ли они.

— Господин Сяо ушёл на дежурство, — ответила служанка. — А чанши Лу — не знаю. Он сегодня в хорошем настроении, сказал, что расставил ловушку на убийцу.

Рана на животе Цюньцин всё сочилась; каждый шаг отзывался пронзительной болью. Она стояла здесь только на силе воли. Приподняв уголок глаза, спросила:

— Поймали?

— Говорят, один ушёл. Князь Янь уже послал людей обыскивать все покои. Вряд ли чанши вернётся, пока не поймают. На улице небезопасно, сыцзи лучше идти не одной.

Цюньцин кивнула и вышла.

В ту ночь князя Чжао уберегли, но князь Янь потерял шестерых приближённых стражей. Благодаря показаниям чжанцзань и служанки с фонарями, люди князя Яня перерыли все шесть ведомств, перевернули каждый камень — и подозрения не коснулись Цюньцин.

Этот ускользнувший лазутчик Южного Чу стал занозой в сердце князя Яня.

— Я искал тебя больше ста дней. А до того ты четыреста ночей не давала мне сомкнуть глаз. — Лу Хуатин наконец снял покров с загадки и посмотрел Цюньцин прямо в глаза. — И покушение на князя Чжао — тоже твоих рук дело.

В эту минуту Цюньцин поняла всё. Она обозналась. Фонарь ей дал Лу Хуатин. А тот, рядом, — Сяо-эрлан. В ту ночь они встретились лицом к лицу, говорили друг с другом — и не знали, кто перед ними.

На пиру Лу Хуатин улыбался ласково, заступался за проходивших мимо женщин-чиновниц — потому что в тот вечер он расставил сеть и думал, что убил её. Потому был в хорошем настроении. Потому, вопреки обыкновению, надел парадные одежды — как и сегодня.

Цюньцин вспомнила снежную ночь, фонарь — и что-то невыразимое потянуло вниз. Сердце обратилось в свинцовый груз и медленно пошло ко дну, в живот, скручивая всё тупой, вязкой болью. Сквозь эту боль голос Лу Хуатина вился, как неприкаянный дух:

— И князя Чжао тоже хотела убить ты. Верно?

В тёмном квадратном оконце вдруг мелькнуло изуродованное лицо — и звон цепей. Человек закричал:

— Цинцин! Ты забыла, как мы выросли вместе на берегу Вэйшуй?! Ты обручена! Ты не можешь… как ты можешь покоряться этому негодяю…

Видно, кто-то протащил того человека мимо окна и заставил заглянуть в проём. Лу Хуатин сидел. Цюньцин стояла на коленях. Её длинная шея изгибалась хрупкой дугой, подбородок покоился в его ладони — зрелище непристойное.

— Цинцин…

Лу Хуатин с наслаждением повторил это имя. Только что учёный Су готов был пожертвовать собственной репутацией ради неё, теперь ещё один. Оказывается, у неё немало поклонников.

Сквозь пелену холодного пота Цюньцин с трудом узнала в этом растрёпанном, кричащем безумце Линь Юйцзя.

В детстве дед, не спросив её согласия, обменялся на берегу Вэйшуй залоговыми безделушками с семьёй Линь и устроил помолвку. Вторым сыном в семье Линь был Линь Юйцзя. Он любил её. Она же терпеть не могла затхлость их дома и, завидев Линь Юйцзя издали, сворачивала прочь.

Позже Линь Юйцзя служил в Ведомстве обрядов, делая вид, что покорился Великой Чэнь, а на деле — как и она — работал на возрождение Южного Чу. Несколько заданий передал он. Узнав, что Линь Юйцзя тоже лазутчик, Цюньцин стала относиться к нему с бо́льшим уважением.

Но сейчас, видя его таким жалким, слыша, как он, забыв всякий стыд, кричит её детское имя, Цюньцин разом поняла: Лу Хуатин схватил Линь Юйцзя первым. Её личность, её связь с принцессой — всё выдал Линь Юйцзя. Если бы не его предательство, Лу Хуатин не нашёл бы её так быстро.

Ярость обожгла жилы — и разум, напротив, прояснился. Она подняла глаза на Лу Хуатина:

— Это не я.

— Ты или не ты — достаточно снять платье и взглянуть, есть ли раны от кинжала, — небрежно бросил Лу Хуатин. В его словах не было ни тени похоти — лишь ледяная, зловещая суровость.

Он убрал руку, посмотрел на свои пальцы. Не ожидал, что Цюньцин так напряжена: холодный пот на висках пропитал даже его кожу.

Он не любил эту муть, эту размытость границ. Достал шёлковый платок — накрыл хаос чистотой. За стеной Линь Юйцзя затих — то ли увели, то ли вид пыточных орудий заставил замолчать.

Обернувшись, он увидел, что Цюньцин и вправду потянулась к вороту — пальцы нащупали потайные пуговицы на тёмно-зелёном мундире. Но движения её были скованны и неловки: она возилась, никак не могла расстегнуть.

Вероятно, она и впрямь не походила на ту, кто заигрывает, — и во взгляде Лу Хуатина мелькнуло удивление. В комнате не было жарко, а у неё на лбу выступила испарина; из-под воротника потянулся едва уловимый аромат — тонкий, почти неощутимый, и от него почему-то становилось не по себе.

Рукоять веера вдруг легла на её руку, остановив пальцы. Цюньцин почувствовала в этом жесте презрение.

Он словно говорил: к чему эти уловки?

Её руки замерли. Но его веер — нет. Кончик скользнул по вышитому круглому цветку на плече, вниз по линии талии, зацепил пряжку пояса — и вдруг с силой надавил на то самое место, где под одеждой прятался старый шрам от кинжала. На шее Цюньцин вздулись жилы; она не сдержала глухого стона.

— Вот же, рана налицо. Откуда у тебя тогда было лекарство? — спросил Лу Хуатин бесстрастно. Одна рука лежала у неё на пояснице, другая прижимала веер к ране. Улыбка сошла с его лица, и проступило нечто инфернальное — лик Ямы-владыки.

Глаза его смотрели только на её руку — ту, что от боли сжимала куколку из персикового дерева. Красивая рука: длинные, белые пальцы, как очищенные стебли лука.

— Какой яд ты подложила князю Янь? Как называется? Как снять? Говори подробно.

— Я расскажу чанши Лу одну вещь, — прошептала Цюньцин. Ресницы её увлажнились, но, когда она открыла глаза, в них мелькнула улыбка. — «Сянсыинь» — не яд. Это гу. А если гу — его не снять. Разве что найти ту, кто его вырастила. Я и сама давно ищу — и не нашла.

Лу Хуатин схватил её за ворот и рывком притянул к себе. Их лица оказались так близко, что она увидела: его выражение переменилось целиком. Он был потрясён — и изо всех сил сдерживался. Смотрел на неё так, словно перед ним — самый ненавистный человек на свете. Почему?

Она почувствовала, что в нём зреет желание пытать её — но чужими руками он не хочет. Поэтому лишь сверлил её взглядом и цедил сквозь зубы:

— Сделка сыцзи со мной — ещё в силе?

— Чанши Лу с самого начала не верил и не собирался принимать условия, — ответила Цюньцин. Она смотрела на него и улыбалась — медленно, устало. Белки глаз краснели всё сильнее. Опустив взгляд, она увидела, что его белый веер уже в крови, но от нарастающей боли в животе перестала что-либо чувствовать отчётливо.

Как жарко.

— Верно, — сказал Лу Хуатин. — Умри ты — я могу хоть тут же убить принцессу Баоань. Что ты мне сделаешь?

Видимо, от невыносимой боли Цюньцин вцепилась в его рукав, смяв мягкую ткань в кулаке:

— Что такое разлука? Не быть вдвоём — вот разлука. Это гу — любовное. Один гу — на двоих. Я велела супруге наследного принца подложить князю Янь «Сянсыинь», но она не знала, что я уже заранее вложила гу и в неё. Теперь они — одно: процветают вместе, гибнут вместе. Можешь убить принцессу. Можешь мучить принцессу. Разве что хочешь смотреть, как князь Янь умирает с ней заодно.

На висках и бровях выступил пот, но в её прекрасных глазах всё ещё горела насмешка — дерзкая, вызывающая:

— Или, может, чанши Лу — и есть мятежник, который хочет, чтобы князь Янь умер, а сам занял трон?

Лу Хуатин переменился в лице. Но в тот же миг Цюньцин выплеснула изо рта густую, тёмную кровь. Он замер. Её тело обмякло, осело на пол — и в одно мгновение из него ушла жизнь. Она опрокинулась навзничь, в растёкшуюся лужу крови.

Алая кровь текла, как ручей, и медленно темнела — из алой становясь багрово-чёрной. Лу Хуатин посмотрел на свой халат: густая, тёмная влага впитывалась в подол, ползла вверх по шёлковым нитям.

Красный гребень журавля.

В этом зале он отравил немало людей. Кишечная боль от этого яда заставляет восьмичи здоровяков кататься по полу и молить о пощаде. Вытерпеть до конца, вытерпеть так тихо — мог только один человек.

И он даже не заметил, что она заранее приняла яд.

Лицо Лу Хуатина стало непроницаемым — и страшным. Виски взмокли. Он опустил руку с халатом и посмотрел в окно: за стеклом качались ветви, и ветер обрывал лепестки, унося их в ночь.

— Ты сама говорила: Ян Фу слаба и ни на что не годна. Наследник Южного Чу, будь он хоть чем-то полезен, не бросил бы вас тогда. Ради чего всё это? Зачем?

Глаза Цюньцин остекленели. На губах — тонкий слой алой помады. Голос — едва слышное дуновение:

— Ты думаешь, князь Янь… лучше?.. Победителю... — трон… проигравшему — плаха…

Последнее дыхание растаяло в воздухе. Только ветер шевелил оконную раму, и предгрозовая прохлада просочилась в комнату, разгоняя горький запах крови.

Тяжёлая бронзовая дверь вдруг распахнулась. Двое скрытых стражей ввели Лян-гунгуна. Тот, увидев лицо Лу Хуатина, перестал вырываться.

— Ты дал сыцзи Цюнь вино чжэнь? — спросил Лу Хуатин.

Лян-гунгун, бледный, рухнул на колени и застучал лбом об пол:

— Виноват! Виноват, господин! Я исполнял тайный приказ князя Яня: непременно отравить сыцзи Цюнь прежде, чем вы начнёте пытку. Вся вина — на ней одной, и дело кончается на ней. Не расследовать, не тянуть дальше!

«Не тянуть дальше» — всего лишь не хочет, чтобы ниточка потянулась к Ян Фу.

Лу Хуатин безразлично вертел веер в пальцах, о чём-то думая. Наконец усмехнулся — легко, почти ласково:

— Зачем ты просишь прощения у меня? Иди попроси у сыцзи Цюнь.

Лян-гунгун открыл рот. Потом, ради жизни, развернулся к телу Цюньцин и принялся биться лбом об пол:

— Сыцзи Цюнь, прости! Прости меня! Прости…

— Уведите. Забейте палками, — сказал Лу Хуатин.

Лицо Лян-гунгуна исказилось. Он закричал, моля о пощаде. Лу Хуатин усмехнулся:

— Пощадить? Хорошо. Если сыцзи Цюнь скажет, что прощает, — пощажу.

Лян-гунгун посмотрел на тело в луже крови — то, что уже не ответит, — и сразу всё понял. Он заорал, сыпля проклятиями:

— Лу Хуатин! Ты что, решил меня убить?! Я — дворцовый евнух! Ты всего лишь пятого ранга! Это самоуправство, измена! Тьфу! Разбойник! Я столько лет одевал и раздевал князя Яня! Князь Янь тебя не пощадит! Князь Янь тебя покарает! Лу Хуатин, тебе не сдобровать…

Все четыре потайные двери были настежь распахнуты. Скрытые стражи стояли кругом и переглядывались, не решаясь вмешаться.

И правда: евнуха нельзя казнить палками простому советнику — тем более любимого евнуха князя Яня. Это было уже не по чину, за такое потом спросили бы.

А Лу Хуатин тем временем подобрал полы и сел прямо на пол. Поправил одежду, ухватил Цюньцин за ворот, приподнял её и устроил у себя на груди. Левой рукой взял платок и стал вытирать кровь с её лица.

Но кровь на губах въелась слишком глубоко — не оттиралась. В волосах поблёскивала шпилька, которая всё время колола его в ключицу.

Лу Хуатин выдернул шпильку и бросил на пол. Вторая впилась ему в предплечье. Он сменил позу, потом ещё раз — будто всё мешало, всё кололо, — и вдруг сказал:

— Принесите мой гроб.

Двое стражей оцепенели. Лу Хуатин с детства был слаб здоровьем; говорили, что в храме ему выпал жребий короткой жизни и с тех пор он держал наготове гроб — в соседней комнате, на всякий случай.

Гроб был сделан на славу: крышку украшала резьба с лотосами. Говорили, Говорили, это дар знаменитого монаха из царства Люли, наставник Цзэнцзя, — редкая драгоценность. И вот теперь он отдаёт её мертвецу.

Лу Хуатин привычными, точными движениями расправил мундир Цюньцин, разгладил складки. Пальцы коснулись раны на животе — он обошёл её. И вдруг замер: выше, на груди, под одеждой обнаружился ещё один шрам — длинный, извилистый, как след сороконожки.

Он тронул ещё раз. Ран было слишком много. Будто фарфоровую чашку разбили вдребезги и потом кое-как, наспех склеили.

Смутно догадываясь о чём-то, Лу Хуатин отвёл прядь волос, заглянул ей за ухо — и лицо его изменилось. Раньше, обряжая тела, он имел привычку: кончиком травинки, смоченной в киновари, ставить метку за ухом, в незаметном месте.

Сейчас он ещё не поставил свою. А за ухом Цюньцин уже был старый, потускневший след киновари.

Память ударила волной — и вместе с ней что-то дремавшее в самой глубине груди рвануло наружу. Не успел он понять, что происходит, — изо рта хлынула тёмная кровь, а за ней — ещё и ещё.

Лу Хуатин поднял руку. Два пальца, которыми он касался её воротника, почернели. Четверо стражей заметались, потеряв всякое самообладание. Он усмехнулся — горько, криво — и вдруг вспомнил: её неловкие пальцы, возившиеся с пуговицами. И тот тонкий, едва уловимый запах, исходивший от её платья.

В пуговицах был спрятан яд. Тогда, расстёгивая ворот, она растирала ядовитую жемчужину — и травила его…

В руке Цюньцин всё ещё была стиснута куколка из персикового дерева.

Примечания переводчика

Тоуху (投壶) — старинная застольная игра: метание стрел в кувшин на расстоянии.

Чи (尺) — традиционная китайская мера длины, около 33 см. «Восьмичи мужчина» — гиперболическое обозначение очень высокого и крепкого человека.

Шичэнь (时辰) — традиционная единица счёта времени, равная двум современным часам. «Половина шичэня» — около часа.

Чжанцзань (掌赞) — придворная чиновница, отвечающая за церемониал и приветствия.

Сяо-эрлан (萧二郎) — «второй господин Сяо»; «эрлан» — уважительное обращение ко второму сыну в семье.

Гунгун (公公) — уважительное обращение к дворцовому евнуху.

Вино чжэнь (鸩酒) — отрава из перьев легендарной птицы чжэнь; в литературе — синоним мгновенной и мучительной смерти.

Красный гребень журавля (鹤顶红) — поэтическое название мышьяка; один из самых известных ядов в китайской истории.

Гу (蛊) — магический яд-паразит, выращиваемый особым способом из насекомых; считается неотвратимым без знания противоядия.

Сянсыинь (相思引) — «взывающий к тоске разлуки»; название любовного гу, использованного Цюньцин.

Царство Люли (琉璃国) — «страна цветного стекла/глазури»; вымышленное государство, известное искусными мастерами.

Яма-владыка — в буддийско-даосской традиции владыка подземного мира, судья мёртвых; образ воплощает безжалостную кару.

----------

Умереть можно, но не напрасно

Когда Цюнцин увидела, как карнизы один за другим взлетают к небу, а кроны деревьев темнеют густой зеленью, и когда боль вдруг отступила, оставив после себя странную невесомость, она поняла: похоже, она умерла. Стала одной из тех неприкаянных душ, о которых потом рассказывают легенды.

Никакого любовного приворота, никакого «погибнем вместе» — всё это она сочинила, чтобы обвести Лу Хуатина вокруг пальца. Хорошо ещё, что в нефритовой подушке, в предсмертном письме, она оставила Ян Фу указания: что делать и что говорить.

Пока принцесса помнит её слова, она протянет хотя бы столько же, сколько князь Янь.

Цюнцин сделала всё, что могла: оставила план спасения Ян Фу, но так и не убедилась, что та в безопасности. Видимо, именно незавершённое дело и не отпускало — душа вихрем пронеслась над запретными стенами дворца и влетела прямо в Зал Лянъи, где держали Ян Фу.

На подоконнике лежала железная маска: оскаленная морда злого духа смотрела вверх. Цюнцин на миг застыла и, поддавшись суеверному страху, облетела её стороной.

В зале не было ни стражи, ни телохранителей. Ян Фу сидела, привалившись к стене. Любой, кто видел её впервые, невольно замирал от красоты — даже сейчас, с растрёпанными волосами и опухшими от слёз глазами, она напоминала единственную весеннюю ветку среди лотосов.

— Что ты с ней сделал?

Ли Хуань стоял с каменным лицом. Он молчал долго, а потом всё же сказал:

— Она была лазутчицей Южного Чу. Убила не меньше пяти человек. Оставить ей целое тело — уже милость с моей стороны.

Он шагнул было ближе, но принцесса Баоань, дрожа всем телом, выдернула из волос золотую шпильку. Ли Хуань перехватил её запястье и, направляя её руку, сам вонзил шпильку себе в живот:

— Ну так убей меня. Отомсти за неё.

Говорили, что в ночь рождения князя Яня его мать, увидев лицо сына, разрыдалась от ужаса, и с тех пор он был вынужден носить железную маску. Но сегодня, без маски, его лицо оказалось вовсе не уродливым — напротив, в нём была суровая, резкая красота.

Когда он надвигался на человека, от него веяло разбойничьей удалью, накопленной годами на полях сражений. Одной рукой он полностью сковал оба запястья принцессы — она билась, но вырваться не могла. Острый конец шпильки глубоко вошёл в плоть, а он даже не моргнул.

Ян Фу вскрикнула и отдёрнула руку. Золотая шпилька со звоном упала на пол.

Ли Хуань загнал её в угол. Он хотел коснуться её руки, но, почувствовав, как она вздрогнула, неловко убрал ладонь.

— Неужели в твоём сердце для меня совсем нет места? Даже взглянуть на меня не хочешь?

И тут же добавил:

— Я убил твою служанку не для того, чтобы причинить тебе боль. Я хотел, чтобы Южное Чу больше не держало тебя на поводке. Пока она жива, тебя будут рвать на части между долгом перед страной и ненавистью к врагу!

Слёзы хлынули из глаз Ян Фу, как дождь:

— Ты не понимаешь…

— Это ты не понимаешь! — отрезал Ли Хуань. — Наследный принц Чжао — жалкий фигляр. Неужели ты правда веришь, что он восстановит страну? Семьдесят тысяч? Я пошлю сто тысяч и выйду против него сам. Рано или поздно Срединные земли окажутся в моих руках. Даже если будет война — такова воля Неба, и ни ты, ни горстка таких же девиц ничего не измените!

Ян Фу жива — Цюнцин могла бы выдохнуть. Но то, как эти двое общались друг с другом, совершенно не укладывалось в её голове.

Ян Фу рассказывала ей, что каждый раз, когда князь Янь вызывал её в Зал Лянъи переписывать сутры, он унижал её, издевался, и принцесса возвращалась с глазами, распухшими, как персики. И Цюнцин возненавидела князя Янь до глубины души.

Но это… разве похоже на взаимную ненависть?

Свечи метались, пламя дрожало — как смятённое, растерянное сердце Цюнцин. Всхлипы Ян Фу становились всё тише, всё безнадёжнее.

Ли Хуань заговорил:

— С этого дня, если ты поверишь мне и выйдешь за меня, ты станешь моей женой. Я дам тебе имя, титул, буду оберегать тебя всю жизнь. Но если ты по-прежнему хочешь быть невестой наследного принца Ли Сюаня… — он тяжело вздохнул, отвернулся, и в глазах мелькнул холодный, жестокий блеск. — Тогда, как сказал Лу Хуатин, отправишься в темницу вместе с наследным принцем.

Ян Фу пошатнулась. Ли Хуань не выдержал — сразу подхватил её.

Может, виноваты были мечущиеся свечи и равнодушный, ледяной взгляд статуи бодхисаттвы Кшитигарбхи; может, Ян Фу, измученная страхом, стала похожа на уставшую птицу, которой некуда сесть. Даже самый слабый понимает, когда приходится склониться перед обстоятельствами. Принцесса медленно подняла руку в широком рукаве — и вдруг бросилась в его объятия, тёплые и несокрушимые, и разрыдалась:

— Цинцин мертва. Что мне делать, что мне делать… Прошу, Ваше Величество, не обманите меня…

Ли Хуань замер. Его лицо озарилось тем, что можно было назвать только безумной, ликующей радостью. Он крепко сжал её талию и одним движением усадил на стол.

А Цюнцин смотрела на две тесно переплетённые тени, будто застряла в нелепом, чудовищном кошмаре, в котором нельзя ни крикнуть, ни проснуться.

Она уже не могла вспомнить, когда началась ложь.

Разве принцесса Баоань всегда не ненавидела Ли Хуаня?

В детстве, когда семья Ли приезжала с севера на поклон во дворец, Ян Фу всякий раз, завидев Ли Хуаня на коленях у подножия Нефритовой террасы, пряталась за спину Цюнцин, сжимала её руку влажными от пота пальцами и торопливо проходила мимо, словно терпела невыносимую муку: «Посмотри, какая у него жуткая маска! И он всё время смотрит на меня. Какая наглость!»

И каждый раз именно Цюнцин выпрямлялась и заслоняла принцессу от дерзкого взгляда юного князя Янь.

В ту ночь, когда князь Янь ворвался в Чанъань и обесчестил принцессу Баоань в монастыре Цинцзин, её отвращение и страх дошли до предела. Как бы Ли Хуань ни пытался расположить её к себе, принцесса при каждой встрече смотрела на него, как на исчадие ада…

В тот день, когда решили подсыпать Ли Хуаню яд, принцесса сказала сквозь слёзы:

— Я всё-таки принцесса. Если стерплю подобное унижение — как посмотрю в глаза отцу, старшей сестре, как предстану перед храмами предков и алтарём земли?

До того дня Цюнцин была уверена: принцесса ненавидит князя Янь, и он — их общий враг.

Когда же всё переменилось? Когда в сердце принцессы князь Янь перестал быть чудовищем? Когда он спрашивал, тепло ли ей? Когда дарил подарки? Когда преследовал, не давая покоя?

Почему принцесса Баоань ни разу не сказала ей об этом предательстве — ни словом, ни намёком?

Цюнцин вдруг уставилась на руки Ян Фу.

Принцесса Баоань обнимала шею Ли Хуаня. На кончике её длинного накладного ногтя поблёскивала крохотная золотая фольга, а под ней — ядовитая жемчужина, которую Цюнцин приклеила собственноручно. Жемчужина была цела. Оболочка не повреждена.

В ушах зазвенело.

Вот почему Лу Хуатин смотрел на неё так. Вот почему придворный лекарь, осмотрев князя, доложил: «Никакого серьёзного недуга».

Не было отравления — откуда взяться недугу? Здесь, в Зале Лянъи, принцесса Баоань не довела дело до конца. Коснулась — и тут же отдёрнула руку.

У неё не хватило духу отравить Ли Хуаня.

Какие же чувства питала Ян Фу к князю Янь, если в последний миг дрогнула и отступила? Зная, что от этого покушения может зависеть исход войны. Зная, что за её спиной Цюнцин рискует жизнью, выстраивая план…

Кто для неё важнее — стало ясно без слов.

Выходит, сегодня в ловушке была не принцесса Баоань. Это она, Цюнцин, заглотила наживку и сама прыгнула в сеть.

Медленно, словно издалека, донеслось хоровое пение сутр. Голоса наполняли небо и землю, между ними позвякивала бронза — скорбный, неземной звук, похожий на тёплую ладонь, гладящую по голове, гасящую гнев, шепчущую: усни, успокойся, усни…

Бесполезно.

Сердце болело.

Перед мысленным взором Цюнцин проносились лица. После той ночи, когда Чанъань пал, родные разбежались кто куда. Матушка — жива ли, мертва, никто не знает, тела не нашли. Лекарь Ли, который её спас. Его юный ученик Фансе… Столько людей были добры к ней, стольким она задолжала. Но всё это осталось позади. Она упрямо шла во дворец, заслоняла собой Ян Фу — ради долга подданной и ради любви.

Ради восстановления страны она знала: рано или поздно погибнет. После ранения болезнь терзала её так, что смерть казалась избавлением. Она представляла себе сотни способов умереть, но никак не могла предположить, что умрёт вот так — напрасно, бессмысленно.

Умереть можно. Но не так — не этой жалкой, унизительной смертью!

Цюнцин с усилием распахнула глаза. Зрение прояснилось. Она увидела источник пения: по дворцовой аллее двигалась похоронная процессия. Семеро или восьмеро даосов несли белые стяги и тянули молитвы. Двое евнухов в траурных одеждах несли гроб — чёрный, с изящно нарисованным лотосом. Раздавался крик:

— Выносят тело канцлера Лу! Дорогу, дорогу!

Цюнцин услышала слова евнуха и нахмурилась.

Нынешний канцлер — Мэн Гуаншэнь, и он уже сидит в темнице вместе с наследным принцем. Кто такой «канцлер Лу»?

Она уловила, как один из носильщиков, юный евнух, шепнул другому:

— Батюшка, гроб-то какой тяжёлый, будто там не один покойник. Руки отваливаются…

И тут же получил от «батюшки» нагоняй.

Процессия прошла сквозь неё — сквозь её бесплотную душу. Мощное пение сотрясало воздух, бумажные ленты кружились и пролетали через её тело, не встречая преграды.

Она убедилась: да, она и правда призрак. И в тот же миг рассыпалась в прах, растворилась в небе и земле — а потом какая-то огромная сила собрала её снова и швырнула куда-то бесконечно далеко…

Она открыла глаза. Ощущение было такое, будто её запихнули в сундук, прокатили раз семьдесят-восемьдесят и вытряхнули. Небо и земля кружились.

Цюнцин, превозмогая тошноту, почувствовала, как на голову безжалостно выплеснули ковш ледяной воды. А в ушах — тихий, протяжный плач «призраков», от которого по спине бежали мурашки.

Она очень медленно повернула голову, посмотрела на этих «призраков» — и увидела нескольких дворцовых служанок: они кусали губы и всхлипывали, лица покраснели и распухли. Причёски у здешних служанок были собраны в простые узлы, а в остальном они ничем не отличались от тех, наверху.

— Жара, легко потерять сознание. Я вас освежаю. И не думайте, что если рухнете в обморок — вас помилуют, — раздался голос.

Ещё один ковш воды с силой выплеснули на кого-то рядом — брызги долетели до лица Цюнцин.

Она стояла, позволяя каплям стекать с волос и бровей. Мокрая ткань холодила шею за воротником.

Вода…

Цюнцин сжала пальцы, комкая подол юбки из разноцветных полос. Сильнее, ещё сильнее — и ладонь пронзила ясная, острая боль.

Она почувствовала, как ладони горят от раскалённой земли, как колени саднит от камней. Издалека донеслось глухое стрекотание цикад, а сверху палило безжалостное солнце.

Это был мир живых.

Тот, кто держал ковш, оказался евнухом в тёмно-красном халате и чёрной шапке-путоу. Цюнцин вгляделась в его лицо — и вздрогнула. Это же… тот самый евнух Лян, который подносил ей чашу с ядом! Он служил Ли Хуаню главным евнухом — почему же теперь на нём грубое платье дворцового ведомства Етин?

Похоже, её взгляд был слишком пристальным: стоявшая рядом с евнухом Ляном полная женщина лет сорока, в придворном платье, сердито зыркнула на неё, безмолвно приказывая не глазеть.

Цюнцин смотрела на неё долго, тупо, пока из тумана не всплыла ниточка воспоминания. Наставница, которая встречала её, когда она впервые вошла в Етин под именем Цюнцин. Госпожа Чжан.

Но ведь это было в первый год эры Шэнлинь?

Она медленно потянулась рукой к тому месту на животе, где когда-то был след от кинжала. Трогала и трогала. Раны не было…

Евнух Лян велел служанкам стоять на коленях под палящим солнцем. Госпожа Чжан попыталась вмешаться:

— Надзиратель, если среди них есть неразумные, наказывайте потом, сколько угодно. Но сегодня я по приказу наследного принца должна отвести их к двум госпожам на отбор. Нельзя заставлять знатных особ ждать!

Отбор для двух знатных особ…

Цюнцин вспомнила. В тот год она вернулась во дворец под личиной служанки, пробыла в Етине больше месяца, а потом, воспользовавшись отбором, попала к принцессе Баоань, затем проникла в Шесть ведомств и стала пешкой Южного Чу во дворце.

Значит, сегодня тот самый день, когда она покидает Етин. Но за что их поставили на колени?

Евнух Лян усмехнулся:

— Именно потому что отбор для знатных особ, нужно быть вдвойне внимательными. Нельзя допустить, чтобы в число избранных затесалась та, чья добродетель запятнана.

Госпожа Чжан удивилась:

— Запятнана? Я лично отбирала каждую из них. Какая может быть порча?

Евнух Лян сказал:

— Кто-то донёс мне, что позавчера ночью одна из вас тайно встречалась с посторонним мужчиной. По законам Великой Чэнь дворцовым женщинам запрещено сноситься с чужими. Нарушительнице — тридцать ударов палками. А если выяснится, что она лазутчица Южного Чу — смерть без погребения! Можете доносить друг на друга. Знатные особы ждут в павильоне Луани. Если через одну чашку чая виновная не будет найдена — все тридцать ударов получите вместе.

Девушки-служанки, которым было по пятнадцать-шестнадцать лет, качнулись, как тростник на ветру.

Палки для наказаний делали из терновника с шипами. Когда такая палка обрушивается, шипы, впиваясь сквозь ткань, входят в мясо; когда её поднимают — вырывают плоть. После десяти ударов человек уже не в состоянии кричать. После тридцати — ноги превращаются в раздавленную мякоть арбуза.

Даже если выживет — останется калекой до конца дней.

Цюнцин смотрела на свой подол. Мысли путались. Она никогда не верила в воскрешение из мёртвых и не понимала: это и правда возвращение в первый год эры Шэнлинь — или она бредит в предсмертном бреду? Если второе, то это просто «фонарь, который проносят перед глазами умирающего», как говорят старики…

Не успела она додумать, как по голове хлопнули фучэнь — евнух Лян ударил её рукоятью.

— Ну и хладнокровие. Ни одной слезинки. Ты первая. Говори.

Сердце Цюнцин ёкнуло. В её воспоминаниях этого не было.

Она не успела открыть рот, как рядом раздался торопливый голос:

— Господин евнух, я доношу! Та, кто передавала послания, — это Цюнцин! Я встала в час Цзы и слышала, как она разговаривала с незнакомым мужчиной.

Цюнцин резко повернула голову вправо. Служанка не смела поднять на неё глаз — уткнулась лицом в землю, плечи тряслись.

И в одно мгновение знакомое, ледяное чувство опасности разлилось по всему телу Цюнцин — мучительно и безошибочно напоминая: она жива. И напоминая, что, возможно, сейчас ей предстоит умереть во второй раз.

----------