「Придёт эпоха смуты, и истинное зло возродится из гниения мира. То будет небесная кара, и человечество не переживёт её.」— Пророчество ясновидящей Каримы, записанное за триста лет до смуты.

1585 год, 14 марта. Область Тамисора. Поместье даймё Машири Чоудзи.

На землях Солнца соловьи пели почти круглый год, но весной, когда цвела сама земля, они словно сходили с ума. Сад даймё звенел от их трелей. Пахло жасминовым чаем, мокрой хвоей и первыми вишнями.

— Чоу, скажи на милость, зачем ты тогда отошёл от дел? — Синеволосый мужчина развалился на резном стуле в беседке так, будто это был его собственный дом. — Подкинул же ты мне проблем.

Куукьё Аоки даже сидя казался горой. Чёрный плащ, катана в ножнах на поясе, плечи, едва помещавшиеся между перилами беседки. Часть волос цвета морской лазури собрана на макушке, остальное спадало до плеч, и такие же лазурные глаза смеялись поверх чашки.

Хозяин дома ответил не сразу. Машири Чоудзи был ему под стать: широкий, тяжёлый, с короткими волосами красными, как свежая кровь, и грубым, будто вырубленным топором лицом. Левый глаз закрывала повязка. Даже в статной одежде даймё он больше походил на солдата, который по ошибке забрёл на чужой праздник.

— Тебе ли не знать, Ао, — сказал он наконец немного прокуренным голосом. — Корпус был для меня не способом заработать. Он был мне домом. Я до сих пор предан идеям Орахайме-сама. — Он отпил чаю. — Но свой долг я выполнил сполна. И нашёл кое-что поважнее драки.

Чоудзи улыбнулся, глядя куда-то мимо друга, и на миг его тяжёлое лицо стало почти мальчишеским.

— Прости, что доставил тебе хлопот. Только о своей жизни тоже надо думать. Десять лет мы с тобой только и делали, что убивали. — Улыбка погасла, но тут же вернулась кривой ухмылкой. — Да и не так уж ты расстроен. Жалование-то подняли?

— Ха-ха! Подметил. — Смех у Аоки вышел фальшивым. Он поставил чашку, положил ладонь на стол и медленно сжал кулак. — И всё-таки спокойнее было бы, если бы мою спину прикрывал уголёк. Ты чёртов эгоист, Чоу. Нашёл себе любовь и ушёл в своё счастье, а о других и думать забыл. Тот Чоу, которого я знал, — он что, умер в тот день, когда сдал полномочия? Знал бы ты, чего натерпелся «Берсерк», пока ты тут детей делал.

Красные волосы Чоудзи, казалось, встали дыбом.

Аоки, конечно, не брал в расчёт, что на землях Тамисоры спокойно только потому, что здесь живёт Машири. Не брал в расчёт и того, что даже у легенды, сразившей бесчисленное множество акума, есть право на собственную жизнь. Для Аоки, пока каждую секунду где-то гибли люди, полный сил токусю, курирующий дипломатию и оберегающий семью, был дезертиром.

— Чего ты добиваешься? — глухо спросил Чоудзи. — Скажи прямо.

— Ничего. Мне тебя жаль. — Аоки пожал плечами. — Кто отказывает другим в помощи, тому и самому могут отказать. Судьба этот закон показывала много раз. Грядёт буря, Машири. Смотри не потеряй всё разом.

— Тебе меня жаль?

Чоудзи встал так резко, что хлопнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. Аоки торопливо убрал руку.

— Я, по-твоему, мало отдал этой проклятой войне?! Думаешь, мне заплатили пару ри, и теперь я всем должен? Всё, что ты видишь в этом доме, — деньги моего отца! Каждый грош, что дал мне Орахайме, я давно спустил в фонд корпуса! Я десять лет убивался не ради денег!

Он не кричал. Голос стал тише и от этого злее, каждое слово падало, как капля кислоты.

— Я тратил свой талант. Своё здоровье. Свою жизнь. Полжизни никто обо мне не думал. Никто. Даже ты, мой самый близкий друг, шатался по барам, пока я сидел в тесной комнате на передовой и грыз себя за то, что не защитил людей, которых убили эти твари. Будто это я на них проклятие навёл.

Он замолчал, тяжело дыша. Потом сел обратно — медленно, будто из него выпустили воздух.

— И только один человек тогда мне помог. Когда я хотел всё бросить и камнем уйти в океан. Акихико. Это она меня отговорила. — Имя жены будто остудило его. — И я никогда не пожалею, что послушал её. Да, бросил всё. Да, ушёл в своё счастье.

Он взял полотенце и вытер пот со лба. Аоки смотрел на него остекленевшими глазами, как смотрят на выжженное поле.

— Вы, может быть, правы...

— Не фамильярничай!

— Чоу. — Аоки вздохнул. — Может, ты и прав. Но не стоило так орать. Твои служанки дрожат.

Он кивнул на девушек у дорожки, которые и правда тряслись, вцепившись в подносы. Чоудзи на них даже не взглянул.

— Ещё бы не дрожать. Ты меня врагом народа назвал. А сам, между прочим, должен мне две жизни.

— Ой-ой. Выходит, это не ты должен миру, а мир тебе? — Аоки улыбнулся, поднялся и начал спускаться по ступеням беседки. Уже внизу махнул рукой, не оборачиваясь. — Прости за то, что наговорил. Проведи остаток жизни с семьёй. — Он опустил взгляд, и улыбка стала тише. — Это и правда твой выбор.

Чоу молча смотрел ему вслед.

Больше они не виделись. До той ночи.

Акихико сидела у колыбели, покачивая её и напевая вполголоса. Голос у неё был как бархат, коснувшийся голой кожи. Бенимару уснул на третьем куплете, сжав в кулачке край одеяла.

Она посидела ещё немного, просто глядя на него, потом тихо поднялась и вышла.

Когда-то она тоже была токусю, как и муж. Брошюру корпуса Акихико помнила до сих пор: «Токусю — избранные сверхлюди. Каждый со своей особенностью, у всех одна цель — остановить конец света. Токусю сражаются ради родины». Фарс. Большинство в корпусе шло вперёд из мести, ради свободы или признания. Там можно было встретить карлика и амбала под четыре метра, мастера меча и шиноби, благородного самурая и бродягу с помойки. Но стоило получить клеймо — и все становились равны.

В последнее время прошлое не давало ей покоя. Ночи стали тревожными. Даже сейчас, уложив сына, она не могла уйти в спальню одна.

Чоу сидел в беседке и что-то писал при свете фонаря. Заметив её краем глаза, он улыбнулся, встал и пошёл навстречу — всё равно уже дописал. Акихико бросилась ему в руки, и он поймал её и закружил так, что у неё закружилась голова.

— Милый, пойдём спать? Или ты занят?

— Тебе опять неспокойно, Аки? — Он поставил её на ноги, но не отпустил. — Тогда все дела мира подождут. Только письмо заберу.

— Хорошо... — Она помолчала. — Я хотела сказать. Ты ведь думаешь, правильно ли поступил. Нет, не сейчас — с тех самых пор, как мы сюда переехали. Я не знаю, что было бы правильно для всех. Но я знаю, что счастлива. Что пустота во мне... пропала.

Голос у неё дрогнул, и по щекам вдруг потекли слёзы.

— Это ты. Ты и маленький Бени её заполнили. Если тебе будет неспокойно, как мне... ищи утешение в семье. Чоудзи, пожалуйста. Не уходи обратно.

Невысокая, с тёмными очень длинными локонами, в белом кимоно, расшитом паучьими лилиями, и с глазами тёмными, как непроглядный космос, — такой была Кайо Акихико. Она уткнулась лицом ему в грудь.

— Моё солнце. Если ты меня оставишь, я погасну, как луна, что тонет на рассвете в холодном небытии.

Чоу поднял её лицо за подбородок и поцеловал.

— Смысл моей жизни — только ты, — сказал он, вытирая ей слёзы большим пальцем. — У нас одна душа на двоих.

Он вернулся к столу за письмом.

«Уважаемый Орахайме-доно, благодарю, что беспокоитесь обо мне и пишете. Спешу обрадовать: живу счастливо и в достатке. Акихико здорова, Бенимару скоро исполнится год. Визит старого товарища заставил меня усомниться. Правильно ли я всё делаю? Прошу, если двери Токусю Бутай для меня открыты, ответьте. С уважением, ваш покорный ученик Машири Чоудзи».

Чоу свернул пергамент. На ладони у него вспыхнул огонь, и письмо за мгновение стало пеплом. Он сжал кулак, гася пламя.

— В последнее время мне всё чаще снится Авалон, — говорила за его спиной Акихико. — И крики людей там...

И вдруг замолчала.

А потом раздался визг. Самый страшный звук, который Чоудзи слышал в жизни.

Он обернулся. Копьё прошло сквозь его жену чуть ниже груди, и наконечник торчал из белого кимоно, среди вышитых лилий.

Инстинкты, проспавшие весь этот год, проснулись разом. Чоудзи рванул с места так, что пол беседки разлетелся в щепки, и поймал Акихико в падении. Древко, торчавшее с обеих сторон, он сжёг дотла, а то, что осталось в ране, не тронул, чтобы она не истекла кровью. До поместья он добежал за несколько ударов сердца.

Командир стражи на воротах заорал, требуя лекаря. Ответом ему были клыки и когти. Его разорвали прямо на стене и сбросили вниз.

Смута началась.

Чоудзи уложил Акихико на ступени, и в его руке из воздуха собрался клинок пламени. Вокруг кричали люди, грохотали взрывы, кто-то из стражи вопил, что очаги смуты открылись со всех сторон имения. Он шагнул было к воротам, но Акихико вцепилась ему в ногу.

— Наш сын... — прошептала она. — Спаси его...

Из дома выбежала служанка, увидела рану и застыла.

— Бери госпожу и уходи, — бросил ей Чоудзи.

— Но господин, кругом акума!

— Тогда к иве, где растут чёрные цветы. К ней они не подойдут.

Он поставил рядом с ними охрану. Стражник в самурайском доспехе поднял Акихико на руки и понёс, служанка побежала следом. Сам Чоудзи бросился в дом.

До детской он добрался за мгновения. Над колыбелью уже нависала тварь.

Взрыв вынес окно второго этажа вместе с Чоудзи, прижимающим к груди сына. Акума в комнате превратился в пепел. Но едва ноги коснулись земли, как его окружили — больше десятка тварей, скалящихся со всех сторон. Пламя здесь было опасно: в пожаре можно задеть сына. Ребёнок заплакал, и Чоудзи оскалился в ответ.

— Голыми руками вас перебью.

И в самый неподходящий момент вспомнил слова Ао. Кто отказывает другим в помощи, тому и самому могут отказать. Неужели это кара?

— Эй-эй.

Тонкие лезвия воды прошли сквозь толпу, и акума развалились на куски. Аоки спрыгнул с крыши горящего дома.

— Кажется, как раз вовремя. Кому же ты так насолил, что вокруг твоего имения открылось аж двенадцать врат смуты?

— Болтаешь много, Ао! — Чоудзи сунул ему сына. — Забирай Бени и уходи. Прорвёшься ведь?

— Прорвусь, куда я денусь. А Акихико где?

— Я же сказал. Сам каждую тварь тут уничтожу.

Аоки посмотрел ему в лицо и не стал спорить.

— В такие моменты с тобой лучше не шутить.

Он бережно прижал ребёнка к груди и рванул прочь. В друге он не сомневался: когда Чоудзи уходил из корпуса, его считали сильнейшим из эйко нового поколения.

Чоудзи шёл к саду чёрных лилий и сжигал на пути каждую тварь, не останавливаясь.

В саду все стражники были мертвы. Под ивой, у самых чёрных цветов, лежала служанка — та самая, что дрожала у дорожки, когда он кричал на Ао. Она и сейчас дрожала всем телом, но не отпускала: накрыла собой госпожу, а над ней сидел акума и рвал когтями её спину.

Поток пламени смёл тварь в сторону. Служанка завалилась на спину, и Чоудзи увидел под ней Акихико — живую, испуганную, всю в чужой крови.

— Аки, Аки! — Он опустился рядом и начал осторожно поднимать её. — Я тебя спасу. Только не закрывай глаза.

— Бени...

— Аоки за ним присмотрит.

— Чоудзи... Мне страшно. Обними меня. Пожалуйста.

Он обнял. Её сердце колотилось с чудовищной скоростью. В голове билось одно за другим: почему акума подошли к иве, почему двенадцать врат разом, почему именно здесь, почему сейчас. Он уже собирался поднять её и уходить, когда она подняла руку и показала ему за спину.

— Кто это?

Чоудзи обернулся.

По саду медленно шла женщина. Красное хаори висело на ней лохмотьями, зелёные штаны были изношены до дыр. Она подняла голову, и Чоудзи увидел её глаза — алые, почти такие же, как у него самого.

Он уложил Акихико на траву, не слушая её возражений, и рванулся вперёд. Кулак, охваченный пламенем, врезался туда, где была голова незнакомки, — и встретил блок. Ответ пришёл в печень. Волну удара почувствовали даже ветви ивы над ними, а Чоудзи показалось, что сейчас его вывернет наизнанку собственными внутренностями.

Но он устоял. Удар ногой, рукой, снова ногой — женщина вспыхнула и отпрыгнула. Она горела и, кажется, не чувствовала боли. Пока её демоническая регенерация воевала с ожогами, Чоудзи встал в стойку: ноги на ширине плеч, обе ладони выставлены вперёд, рядом друг с другом.

Незнакомка почувствовала это. Выставила вперёд левую ногу и левую руку, всё ещё объятая огнём.

— Нет! — закричала Акихико. — Беги!

Они заговорили одновременно.

— Легенда о пламени: Агония.

— Янь: Разрушение.

Сгусток пламени в форме меча сорвался с ладоней Чоудзи быстрее звука — и встретил точечную волну, ударившую ему навстречу. Меч разлетелся. Грохнул взрыв, а волна прошла дальше и пробила Чоудзи насквозь.

В глазах потемнело. Пламя вокруг рассеялось. В левом боку зияла дыра, и из неё толчками уходила кровь.

Машири Чоудзи сделал, как ему показалось, последний вдох. Вот и всё.

Но ведь он — пламя души Акихико. Неужели он позволит этому пламени вот так погаснуть?

Перед глазами всё мерцало. Он нашёл взглядом жену. Она плакала, а в глазах у неё стояла молчаливая просьба.

— Моё солнце...

— Ао... позаботится о ребёнке...

— Не позволь тьме нас забрать!

— Акихико...

— Я люблю тебя, Чоудзи...

Они говорили сквозь слёзы, перебивая друг друга, и незнакомка не выдержала.

— Долго ещё нюни распускать будете? — Она поморщилась. — Багряный дракон и предательница. Я пощажу тебя, если...

Чоудзи уже не волновало, что акума вдруг заговорили и откуда эта тварь знает его прозвище. Кто здесь предательница и почему — тоже. Он смотрел только на жену.

— Я тебя тоже очень люблю, Акихико...

И заговорил, перебив незнакомку, — как орёл, собравшийся пикировать на смерть. В его голосе было всё сразу: и то, что раздирает душу, и ярость, и что-то, не похожее ни на одно, ни на другое. Пламя окутало его и начало пульсировать.

— Я сын безымянного даймё, что погиб в набеге. Я капитан «Берсерка». Я солнце моей возлюбленной, и моя спина — пламенная стена для моего сына. Я герой Империи. — Он выплюнул последний сгусток крови. — Но прежде всего я — Машири Чоудзи!

— Плевать, кто ты! — крикнула незнакомка. — Дай мне...

Взрыв.

Аоки услышал рёв. Так звучала сильнейшая техника Чоудзи — он помнил этот звук по десяти годам войны.

Он обернулся на бегу. Над имением Машири поднимался столб пламени высотой в сотню метров, и языки его извивались и ревели, как живой дракон.

Куукьё Аоки понял всё. Чоудзи сжёг сад, поместье, себя и свою любимую.

По щеке скатилась одна скупая слеза, но шаг он не замедлил ни на мгновение. Родители этого ребёнка не простили бы ему, если бы он остановился.

Плач Бенимару у него на руках оборвался. Будто ребёнок узнал, что родителей больше нет, и посвятил им своё молчание.

Близ города Кенсан, поместье Аоки.

Юноша в чёрном кимоно шёл через лес, и весенняя живность разбегалась у него из-под ног. Оби на нём было красивым: красные языки пламени на чёрном, как бескрайняя мгла. Чёрные волосы доставали до плеч, а багровые глаза то и дело цеплялись за каждую птицу и каждую тень.

День для него был особенный.

Тропа вывела на поляну, посреди которой поднимался пологий холм. Трава на нём ходила волнами под ветром, и волосы юноши не отставали. На вершине росла огромная старая ива. Она цвела жёлтым, будто показывая, что сейчас её золотое время. Под ней, у прямоугольного камня, сидел мужчина с короткими синими волосами. Седина уже пробивалась в них, и от былой яркой лазури мало что осталось.

— Присаживайся, Бенимару, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был усталым.

Бенимару сел рядом — чуть позади, сохраняя расстояние.

— Тебе сегодня пятнадцать. И ровно столько же прошло с тех пор, как погибли твои родители.

На камне было высечено: «Господин Машири Чоудзи и госпожа Кайо Акихико».

Бенимару сглотнул.

— Как прошло путешествие, учитель? Вас что-то беспокоит?

— Нет. Разве что за тебя беспокоился. Ты ведь их ни разу не видел.

— Вы так часто мне о них рассказывали, что я научился представлять их во сне.

Аоки помолчал. Потом протянул ему через плечо обгоревший по краям лист плотной бумаги и маленькое серебряное кольцо со странной гравировкой.

— Я задолжал тебе подарок на день рождения. Держи.

На листе был портрет тушью, тонкий, тщательный, — краска потемнела, края обуглились, но лица сохранились прекрасно. Бенимару взял кольцо и лист, посмотрел — и у него задрожали руки.

— Учитель... это же...

— Да. Я на днях заглянул к тебе домой.

— Но там же полно тварей!

— Не перебивай учителя. — Аоки смотрел на камень. — В ту ночь Чоудзи сжёг почти всё. Почти. Я бродил по руинам и нашёл это. Будто он нарочно их уберёг. — Уверенный голос впервые дрогнул. — А я, полоумный старый дурак, только сейчас туда наведался. Прости меня, Бенимару.

На бумаге проступили мокрые пятна: Бенимару не удержал слёз. Мама и папа здесь были такими счастливыми. Длинные густые чёрные волосы, глаза как тёмный рубин — пламенный взгляд и прохладная темнота, идеально дополняющие друг друга.

Он вытер лицо рукой, бережно свернул портрет и спрятал за пазуху вместе с кольцом. Потом встал и положил руку на широкое плечо наставника. Даже сейчас Аоки казался горным хребтом.

— Вы ведь вините себя не за то, что поздно нашли портрет. Вы вините себя за то, что не спасли друга. Но это не ваша вина. Вы сделали всё, что могли. Дали мне кров и еду, ваши сёстры дали мне любовь. Вы меня столькому научили. Не смейте себя принижать.

— Ты и вправду похож на мать, — сказал Аоки. — И лицом, и духом. — Он перевёл взгляд на камень. — Но мне кажется, когда он вырастет, станет таким, как ты, Чоу.

На краях его губ мелькнула улыбка. Бенимару видел её редко.

Аоки медленно поднялся.

— Пойдём, Машири Бенимару.

Под ногами хрустели ветки, пока они спускались с холма.

По улочкам крайнего села легко было решить, что это обычная деревня. Но каждый дом здесь и каждый клочок земли принадлежали старику-токусю. После гибели друга Аоки ни разу не прошёл мимо чужого горя — подбирал погорельцев, вдов, сирот и приводил к себе. Так вокруг него и выросла деревня. Завидев синеволосого великана, люди бросали работу и улыбались по-настоящему. Бенимару восхищался этим человеком. Наставник был ему вместо отца.

— Погода сегодня прекрасна, не так ли? — сказал Аоки.

— Соглашусь с вами.

— Пятнадцать лет назад была точно такая же. Будто в мире есть что-то постоянное.

— По-моему, это совпадение, учитель.

— Возможно. — Аоки шёл прямо, не сгибая спины, хотя ему было под метр девяносто и за плечами — годы на передовой. Он и сейчас ещё воевал. — Меня пригласили на совет эйко.

— Эйко?

— Генералы сёгуна. Сильнейшие в Токусю Бутай. — Голос стал тише. — Твой отец был сильнейшим в своём поколении. Меня не будет две недели: до столицы путь неблизкий.

— А зачем вас зовут?

— Помнишь, четыре года назад я тоже уезжал? Перед каждым великим отбором собирают всех живых эйко — неважно, в отставке они или нет. Решают, каким будет следующее поколение. Времена сейчас спокойнее, но корпусу отсрочек не дают. — Он посмотрел на Бенимару сверху вниз. — Поэтому я на тебя полагаюсь.

— Полагаетесь?

— Присмотри за деревней. Это место я могу доверить только тебе.

— Я не подведу, учитель.

Аоки кивнул.

Во дворе их дома одна из племянниц Аоки раскладывала на циновках сушиться фрукты. Белая юката, розовое оби — нежные, пастельные, как утро. Завидев их издалека, голубоглазая девушка вскинула руку и замахала, и ветер тут же растрепал её светлые волосы и сорвал ленту. Лента улетела за ограду, в сторону гор.

— Дядя! Бени! — Хикари бросилась было за лентой, потом махнула на неё рукой и побежала к ним. — Ты опять в своём чёрном, будто на похороны собрался. Ой. — Она осеклась, вспомнив, какой сегодня день, и покраснела. — Прости.

Аоки усмехнулся, полез в рукав и бросил ей что-то маленькое и блестящее. Хикари поймала на лету.

— Из Кенсана. На удачу. Не потеряй, как ленту.

Это было простенькое серебряное колечко. Хикари тут же надела его на палец, полюбовалась на солнце и показала Бенимару язык.

— А тебе дядя небось что-нибудь побогаче подарил.

Неделю спустя.

Работы на полях закончились, и Бенимару лёг прямо в траву. Над ним одна за другой проступали звёзды. Когда он был маленьким и спрашивал про родителей, Аоки молча показывал на них пальцем. С тех пор звёзды казались Бенимару ужасно далёкими.

Шаги в траве были неуверенными. Над ним склонилось лицо в обрамлении светлых волос.

— Я тебя обыскалась! Ужин ждёт!

— Опять следишь, чтобы я вовремя поел. Хикари, я уже взрослый.

Она хихикнула в кулак и улеглась рядом, разглядывая небо.

— И чего ты всё время на звёздочки глазеешь?

— А разве они не чаруют? Такие недосягаемые. И свет от них всё равно до нас доходит, через всю эту темноту.

— Угу. — Она помолчала. — Но ты так часто туда смотришь. Ищешь там что-то?

— Наверное, своё будущее.

Хикари рассмеялась — будто лёгкий ветер прошёл по равнине.

— Ну и дурачок ты. Разве не глупо?

Бенимару надулся и отвернулся.

— Раз глупо, можешь идти.

Она ткнула его пальцем в спину, и он повернулся обратно. Их взгляды встретились, и щёки Хикари порозовели. Но объяснить она всё-таки решила.

— Ой, ну прости-прости. Просто, по-моему, бессмысленно искать будущее так далеко. Я люблю жить сейчас, Бени. Чувствовать каждую секунду — красота же в этом! А когда всё время думаешь о далёком, перестаёшь замечать то, что совсем рядом.

— Хикари... я просто хочу дотянуться до звёзд.

— Странный у нас разговор выходит.

Она снова хихикнула, а потом неуверенно положила ладонь ему на грудь.

— Если это твоя мечта, я пойду за тобой. Как бы далеко она ни была.

В её глазах что-то блеснуло. Звёзды? Бенимару вдруг показалось, что те самые далёкие звёзды, по которым он так тосковал, нашлись в глазах Хикари. Он понял, как это всё выглядит, резко сел и покраснел, как помидор. Хикари тоже села.

— Ты скучаешь по родителям?

— Скучать по тем, кого даже не помнишь, — разве это не глупо, как ты говоришь?

— Нет!

Он даже рот приоткрыл — так строго это прозвучало.

— Даже если ты их не помнишь, всё сохранилось! Где-то глубоко! Мамины руки, папин взгляд, когда он хотел тебя защитить. Голова забыла — душа помнит! Это тепло не может быть ненастоящим!

— Хикари...

Сколько Бенимару себя помнил, он жил в поместье Аоки. Когда наставника не было, становилось одиноко. Сверстники боялись его багровых глаз и силы не по возрасту и убегали с криком «демон». Взрослым было не до него. Только Хикари всегда приходила. Даже когда ей самой было плохо. Даже в тот вечер, когда на закате поисковый отряд принёс её мать под окровавленной тканью и из-под ткани выскользнула уже холодная рука. Маленькая Хикари тогда прижалась не к дяде и не к кому-то из взрослых — к нему. Он чувствовал её сердце, неровное, сбивающееся, и впервые захотел защитить кого-то, кроме себя. Тогда он, не думая, крепко её обнял.

Сейчас по её щекам снова потекли слёзы — видимо, она вспомнила маму. Бенимару не хотел видеть её плачущей. Никогда. Будто вместе с её теплом гас и он сам.

Он взял её за плечи и крепко прижал к себе.

— Мы обязательно дотянемся до звёзд. И каждую секунду будем замечать, — сказал он, и голос предательски сел. — А если тебе снова станет грустно, я поделюсь с тобой теплом. Как всегда делала ты.

Хикари улыбнулась сквозь слёзы.

— Просто будь рядом.

Тем временем в столице Империи, Хиноде.

Сырой овальный зал давил духотой. Людей в нём было не больше двадцати — все живые эйко, собранные, как и раз в четыре года, перед главным событием для корпуса.

Аоки сидел почти у самого края и говорить не собирался. Хороших воспоминаний об этом зале у него не было. Он думал о Бенимару. Может, ещё не поздно уберечь мальчика от пути токусю? В ученике было достаточно света, но Аоки боялся, что мир его проглотит — так же, как когда-то проглотил его самого. После смерти Чоудзи он не переставал сражаться, и ему давно казалось, что вода, которой он управляет, стала красной. Теперь он понимал друга. Годы войны не оставили в нём ничего, ради чего можно было бы пожертвовать всем, как пожертвовал Чоу. Время забирает всё. Лазурный дракон похоронил почти всех товарищей, и в сердце осталась пустота.

Почти всех.

Напротив, через весь зал, развалился на подушке огромный человек в выцветшем пепельно-сером хаори и лениво крутил в пальцах маленькую чашку. Заметив взгляд Аоки, Хаттори Ханзо поднял чашку, будто чокаясь. Аоки едва заметно кивнул.

В центре зала, не двигаясь, сидел сёгун. Аоки поймал себя на том, что разглядывает его. Каково это — прожить три сотни лет? Откуда у этого человека силы продолжать, какая цель может быть настолько огромной, чтобы ради неё не брезговать ничем? Человеческая жизнь для Орахайме, кажется, стоила грош. И всё же Аоки понимал: будь сёгун хоть немного мягче, человечество давно легло бы под тварей, крадущих души.

На собраниях Орахайме почти не говорил, словно берёг силы. За него говорил стоявший рядом первый эйко — Исами Бендзиро, Клинок Спокойствия, сильнейший токусю со дня основания корпуса. Он был намного старше Аоки, но всё ещё сражался. Его белые волосы — не седина, такими они были с рождения — будто светились в полумраке. Ростом ниже Аоки, но под кимоно угадывалось тело, натренированное до жути, а голос остался таким же лёгким и приятным, как в день их знакомства.

С противоположной стороны зала заговорил кто-то молодой. Голос строгий, ровный, а самого человека Аоки разглядеть не смог — тёмные одежды, маска до глаз. «Шиноби?» По слухам, этот получил титул эйко всего за год службы.

— За четыре года стало больше акума, способных говорить. И говорят теперь не только представители первого рода. В их речи есть смысл — правда, краденый. Мне даже показалось, что они пытаются быть похожими на людей. — Он помолчал, будто его самого насторожило то, что он собирался сказать. — Неопытные токусю вполне могут пойти на поводу у эмоций. Чем дольше длится война, тем тяжелее будет сражаться.

Бендзиро кивнул.

— Спасибо за точные доводы, Мурамаса-сан. Вы правы, и о психологической подготовке новобранцев нам стоит позаботиться. Мы решили ввести наставничество — не только до поступления, но и после. Старший товарищ будет брать на попечение младшего. Возможно, так мы сократим и потери. Кроме того, испытание Доран но Дзитай больше проводиться не будет.

По залу прокатился ропот.

— Вы ведь понимаете, — перебил Зетсубо Мурамаса, — что ваша система приведёт к лишней привязанности между солдатами.

— Не секрет, что корпус держится вовсе не на благородстве, — мягко улыбнулся Бендзиро. — Если токусю дорожит товарищем, у него на одну причину больше сражаться до конца.

— Вздор. Ещё бы семьи внутри асигару создавать заставили. Старшие — родители, младшие — дети. Вам ведь так легко распоряжаться чужими чувствами.

— Пока это эксперимент. Если с напарником-новичком токусю будет работать хуже, мы его прекратим.

— Всё равно...

Орахайме открыл глаза.

Зетсубо ощутил на себе тяжесть взгляда и понял, чей это взгляд, раньше, чем повернул голову. Ему показалось, что скажи он ещё одно слово — и голова скатится с плеч.

— Решение неоспоримо, — сказал сёгун. Голос походил на демонический.

Взгляд отпустил его.

— Меня в эту бессмыслицу не впутывайте, — бросил Мурамаса.

— Сайкьё и выше освобождены, — ответил Бендзиро. — Если сами не пожелают.

Зетсубо цокнул и замолчал.

— Собрание окончено, — объявил Бендзиро. — Куукьё Аоки, задержитесь, пожалуйста, на пару слов.

Эйко расходились. Когда в зале остались только они двое — даже сёгун куда-то исчез, как он умел, — Бендзиро достал из рукава письмо и протянул Аоки.

Писала Кэйшо Рин, одна из лучших учёных корпуса. На собрание она не пришла — болезнь снова уложила её в постель. В письме Рин сердито, через строчку, признавалась, что так и не смогла разгадать шифр на кольце. На том самом кольце, которое Аоки недавно нашёл на руинах поместья Машири и на пару дней оставил ей.

Аоки дочитал и сунул письмо за пазуху.

— События пятнадцатилетней давности давят на тебя, старый друг, — сказал Бендзиро.

— Неважно. — Аоки посмотрел на него пустыми глазами. — Это кольцо — наследство Чоудзи. Если поймём, что это такое, может, поймём, что случилось той ночью.

Бендзиро задумчиво посмотрел в сторону.

— Может, отдать его Кэйшо-сан ещё раз? Если торопишься, я передам сам.

— Я отдал его близкому человеку. — Аоки поднялся. — Если судьба позволит, этот человек сам придёт сюда за ответами.

Бендзиро улыбнулся и пожал ему руку.

— Судьба — капризная госпожа.

Ханзо ждал его у ворот, привалившись плечом к сосне.

— Наконец-то! Я уж думал, Бендзиро тебя усыновил. — Он отлепился от дерева, и Аоки в очередной раз удивился, что на свете бывают люди выше него. — Пошли. Я знаю место, где вино не разбавляют, а хозяйка не спрашивает, почему у гостя меч длиннее её ноги.

Место оказалось тесной забегаловкой на краю северного квартала: шесть столов, жаровня, пар от лапши, гул голосов. Хозяйка и правда ничего не спросила, только молча поставила перед Ханзо кувшин, будто он здесь жил.

— Ну. — Ханзо разлил по чашкам. — За то, что мы ещё не сдохли.

— Сомнительный повод.

— Лучшего у нас не бывает. Пей.

Выпили. Ханзо откинулся к стене и прищурился.

— Поседел ты, Ао. Совсем как старый пень.

— Зато ты, смотрю, бриться бросил.

— Это не щетина, это мудрость. Отрастает с годами. — Ханзо хохотнул, а потом вдруг посерьёзнел. — Был у неё?

— У кого?

— У могилы. Чоу с Аки. Сегодня же пятнадцать лет.

Аоки помолчал.

— Был. С мальчишкой.

— Как он?

— Похож на мать. — Аоки покрутил чашку. — А злится — точь-в-точь Чоу. Я его как-то забыл заперев за проделки, так у меня рукав задымился.

Ханзо расхохотался так, что за соседним столом обернулись.

— Ха! Уголёк! Помнишь, как Чоу повару в Тюгоку брови спалил? За то, что тот рис пересолил?

— Он потом три недели ходил к нему извиняться. С рисом.

— С пересоленным! — Ханзо вытер глаза. — А Аки его за это неделю к себе не пускала. Ох, как он ныл... Великий Багряный дракон под дверью скулит, как щенок.

Смеялись оба. Потом замолчали, как молчат люди, у которых на двоих слишком много мёртвых.

— Странная она была, — сказал вдруг Ханзо. — Аки. Помнишь перевал Императоров? Мы все там чуть не околели, а она в одном хаори шла и даже не дрожала. Я её, честно, побаивался. Смотрела так, будто видит тебя насквозь. До самой подкладки.

— Чоу на неё смотрел, как на солнце смотрят.

— Ага. Щурился. — Ханзо налил ещё. — Пятеро нас было. Чоу, Аки, ты, я и...

Он осёкся. Рука сама легла на грудь, туда, где под хаори висели обереги.

— Не надо о ней, — сказал он совсем другим голосом.

Аоки и не стал.

Ханзо выпил залпом, шумно выдохнул, и злость с его лица ушла так же быстро, как пришла.

— Видел этого, в маске? Мурамасу? Сопляк. За год в эйко. За год! Мы в его годы за лошадьми дерьмо убирали.

— Ты убирал. Я в разведке был.

— Вот и я говорю — сопляк. — Ханзо подпёр щёку кулаком. — Хотя дело своё знает, надо признать. Про говорящих акума — это он верно. А наставничество... — Он хмыкнул. — Бендзиро прав. Человеку нужен кто-то, ради кого он вернётся. Мне вот Амаи каждое письмо пишет: «Вернись к празднику». А я опять не успею. Нана, говорят, уже сама читает. Сай мои обереги по всему дому таскает, Амаи жалуется.

Аоки долго смотрел в свою чашку.

— Передавай им привет, — сказал он наконец.

— Передам. — Ханзо улыбнулся широко, по-мальчишески. — Они тебя любят. Говорят, ты единственный из моих друзей, кто не свихнулся.

За окном стемнело. Хозяйка повесила у входа фонарь, и он закачался на ветру.

— Иногда я думаю, — медленно сказал Аоки, — что эта война никогда не кончится. Что кому-то не нужно, чтобы она кончилась.

Ханзо перестал улыбаться.

— Осторожнее со словами, Ао, — сказал он негромко. — Я ведь в Каре. Мне за такие слова положено задавать вопросы.

— Так задай.

Ханзо смотрел на него долго. Потом фыркнул и разлил остатки вина.

— Не сегодня. Сегодня мы пьём за Чоу.

Выпили за Чоу. Аоки отставил чашку и сложил руки на столе.

— Хаттори. Я тебя кое о чём попрошу.

— Ох. Когда ты зовёшь меня по фамилии, мне всегда не нравится, что дальше.

— Если со мной что-то случится, присмотри за мальчишкой. За сыном Чоу. — Аоки помолчал. — Я уже попросил Томадороси. Но она одна. А времена сейчас такие, что одного может не хватить.

При имени Томадороси что-то едва заметно дрогнуло в лице Ханзо.

Он долго молчал. Потом поставил чашку ровно в мокрый круг, который она оставила на столе, и ответил.

К воротам Аоки шёл пешком, хотя мог бы нанять носилки. Город за последние годы изменился до неузнаваемости. Среди привычных изгибов зодчества Земель Солнца — тёплого дерева, сёдзи, лёгких крыш — теперь поднимались серые каменные дома с крутыми шпилями и узкими острыми окнами, будто вырубленными из скал северного побережья. Их строили переселенцы из Каэльварума — северного края, формально имперского, но живущего своей судьбой. На их языке это значило «Поднебесье». Или, как переводили красивее, «Там, где начинается небо».

Аоки, сын юга, так и не понял, зачем северянам такие высокие стены, глухие окна и камины, которые топят даже весной. Но одно он знал наверняка: стойкости этим людям было не занимать.

Город не спал. В окнах горел свет, шторы задёргивались одна за другой, а в переулках открывались ночные заведения — одни манили музыкой и беседой, другие хмельным туманом. Всё кипело и жило.

Аоки подумал, что хотел бы видеть такой мир не только в Хиноде, а везде.

Близ города Кенсан, поместье Аоки.

Солнце выползало из-за гор, окрашивая тёмную половину неба в цвет опавшей листвы. Свет просачивался в комнату через окно и заполнял её медленно, как вода заполняет стакан.

Бенимару открыл глаза. Первая мысль была: «Только бы с ней всё было в порядке». Вчера ночью Хикари наплакалась вдоволь. Но где-то внутри он чувствовал гордость: он смог её утешить. Получилось. Как всегда.

Комната была устроена по старинке: мягкий рассеянный свет из-за сёдзи, деревянная рама, затянутая бамбуковой бумагой. На стене у широкого окна висел свиток с каллиграфией: «Да родится спаситель в пепле красном». Бенимару сладко зевнул, потянулся, надел любимое чёрное кимоно, такие же чёрные хакама, затянул красное оби и убрал футон. Он уже подходил к выходу, когда за сёдзи застучали торопливые шаги.

Хикари уверенно отодвинула створку — и охнула от неожиданности. Отступила на шаг, опустила голову и проворчала:

— Доброе утро, Бени. А ведь раньше без меня проснуться не мог.

— Решил тебя удивить. Я же не ребёнок, чтобы до полудня дрыхнуть! — гордо заявил Бенимару.

— Что-то ты резко повзрослел, Бени.

— Да хватит меня так называть!

Хикари наконец подняла голову и посмотрела ему в багровые глаза. Он был уже заметно выше неё, хотя ещё два года назад она дразнила его коротышкой, будучи сама выше от силы на пару пальцев. Теперь так не подколоть. Она шагнула вперёд и легонько стукнула его кулачком по лбу.

— А ты заставь.

И со смехом бросилась прочь, крикнув на бегу:

— Бени! Завтрак готов!

Вот оно — второй раз за утро Машири поймал себя на мысли, какие же красивые у неё глаза. Будто само небо меркло своим цветом пред ними. Особенно когда она чему-то рада. Неужели это он причина её радости? Думать об этом было приятно. На секунду ему даже понравилось это «Бени». Её ласковый голос, казалось, просто не умел произносить ничего некрасивого.

Почему я другой?

В детстве Бенимару редко брали играть. Для своих лет он был слишком ловким и слишком сильным — сказывались ранние тренировки и кровь. В салки его никто не мог догнать, палку он кидал дальше всех, и очень скоро играть с ним стало неинтересно. Так его детство свелось к тренировкам и помощи по хозяйству сёстрам учителя.

Тёток у него было много, но по-настоящему заботилась о нём только младшая, Чика. Она была старше его на десяток с небольшим лет и до сих пор не вышла замуж, что в Империи Хякки считалось едва ли не позором. Женщине полагалось стирать, готовить, рожать и растить детей, и в любой другой деревне старейшины давно бы выдали Чику за первого встречного. Но эта деревня принадлежала её брату. А здесь каждый был должником Аоки.

Однажды на праздник Святой Чизуру, одной из Семи Основателей, у дома Аоки собрали всех детей и подростков деревни, чтобы не путались под ногами, пока взрослые убирают. Бенимару тоже был там, и Хикари, и Чика, и ещё пара взрослых. Роль няньки досталась Аоки. Дети уговорили его рассказать что-нибудь со времён службы.

Историй у Аоки было много, но для детей годилась далеко не каждая. Бенимару потом не раз слышал эту историю целиком, со всеми подробностями, и всё равно больше любил детский вариант. Каждый раз, глядя на огромный мрачный силуэт учителя, он понимал, откуда эта мрачность: в своём молчании Аоки хранил столько нерассказанных смертей, сколько хватило бы на целое кладбище.

Даже сидя он казался горой. Самой высокой горой, с которой стекают реки, а все остальные были лесом у её подножия и брали от неё воду, свет и тень. Дети сидели полукругом и молчали, как деревья.

— Я тогда был чуть старше вас, — начал Аоки. — Детство у меня было такое, что и детством не назовёшь. Когда появилась возможность стать токусю, я долго не думал. Ошибка за ошибкой вела меня на север, через перевал Императоров. Это место ломает любого — высотой и холодом. Мы с товарищами кутались в толстые меховые плащи, и всё равно зуб на зуб не попадал. Даже огонь Чоу толком не грел. — Он помолчал. — И вот в самой гиблой точке Акихико, которая шла первой, споткнулась и упала прямо в снег. Пока мы суетились вокруг неё, никто не заметил, что метель усилилась. А потом я поднял голову и увидел, как на нас падает целая стена льда.

Кто-то из малышей ахнул.

— Чоудзи пришлось спалить весь снег и лёд разом. Мы едва не улетели в пропасть. Так что, выходит, неуклюжесть Акихико, которая нас задержала, дала пинка всему отряду — по ту сторону перевала мы добрались уже бегом!

Дети засмеялись. Аоки — нет. Он смотрел куда-то поверх их голов, на горы.

Солнце давно поднялось. Бенимару стоял посреди поля перед старым широким деревом и бил кулаком в одну и ту же точку на коре. Каждый удар разносился эхом по округе.

Может ли человек вот так просто перешагнуть свой предел? Аоки учил, что одних изнурительных тренировок для этого мало: ключ к силе, запертой в душе, лежит где-то совсем в другом месте и ничего общего с мышцами не имеет. Но пока Бенимару не нашёл свой ключ, он обязан был выковать для него сосуд. Тело. О синдзюцу учитель говорил загадками, которые Бенимару так и не разгадал. Зато один урок о токусю он выучил навсегда.

Год назад Аоки велел ему поймать птицу. Это оказалось трудно, но урок был не в этом. Когда Бенимару наконец стоял с крохотным дрожащим комком в ладонях, учитель, скрестив руки, сказал одно слово:

— Убей.

Бенимару тяжело дышал. Он с ужасом поднял глаза на учителя и сам задрожал вместе с птицей.

— Но я еле её поймал. Зачем убивать беззащитное создание? Она же вся трясётся...

Аоки не ответил. Его взгляд давил, как камень. А потом нога учителя врезалась Бенимару в живот. Он отлетел и рухнул в грязную лужу. Было больно. Открывать глаза не хотелось: он и так понимал, что, падая, раздавил птицу.

Сквозь темноту донёсся голос учителя.

— Мир несправедлив. Таких добряков, как ты, первыми пускают на мясо. Ты ведь хочешь продолжить дело отца? Чтобы его старания не стали пеплом? Тогда слушай. Тебе будут отдавать приказы. Неважно, какими они тебе покажутся и куда будет показывать твой моральный компас. Солдат выполняет приказ без оговорок. Токусю отличается от солдата только силой. Скажут убить — ты обязан убить.

— Наставник, — не открывая глаз, выдавил Бенимару, — токусю же сражаются с акума. Причём тут птицы? Причём тут невинные?

— Токусю сражаются с человеческим страхом. Иногда тебе будет жалко. Я говорю тебе правду только потому, что должен твоему отцу. Он её так и не понял.

— Да причём тут мой отец?!

— Сейчас ты вряд ли поймёшь. Поймёшь, когда станешь частью корпуса. Испытаешь на своей шкуре.

Бенимару стиснул зубы.

— Токусю воюют только с адскими тварями, чтобы спасти людей. Если они воюют ради чего-то ещё — я не вижу смысла им становиться.

Аоки едва заметно улыбнулся. Правду о корпусе он рассказал не для того, чтобы закалить ученика, а ровно для этого — чтобы отвадить. Он проклинал день, когда его не было в деревне, а Бенимару от дикого кабана спасли проезжие токусю. Это они зажгли в мальчишке мечту — сражаться так же благородно, во имя спасения, которое на поверку оказывалось иллюзией.

Дерево держалось. Ствол был слишком широким, а Бенимару — всего лишь человек. Сегодня утром он окончательно решил своё будущее — во всяком случае, ему так казалось, — и теперь хотел доказать эту решимость хотя бы самому себе.

Хикари бродила по лесу с корзинкой и собирала травы. Её бабушка была знахаркой и, прежде чем уйти вслед за дочерью, успела передать внучке кое-что из своих знаний.

Настроение у Хикари было чудесное. Утром Бени сказал, что окончательно отпускает мечту стать токусю, — и ей казалось, что это из-за неё. Значит, он не испустит дух, воюя за людей, которых в глаза не видел. Хикари судила по дяде: тот так и не нашёл покоя. Даже если Бени выживет и вовремя уйдёт на покой, он, как дядя, оставит душу где-то на поле боя и забудет, что умеет чувствовать. Дядя сам как-то сказал, что у солдата нет права на собственную волю. Бени оставил бы за спиной тела товарищей, доброту и любовь — разменял бы всё на пару-тройку приказов. Ей этого не хотелось. Те слова под звёздами были отчаянным шагом, и шаг сработал. Осталось дождаться дядю, и...

Земля ушла из-под ног.

Хикари с грохотом рухнула в яму — ловчую, вырытую на дикого зверя и прикрытую ветками. Она совсем про неё забыла. Птицы, только что вернувшиеся из дальнего перелёта, снова сорвались с веток и полетели прочь — прямо над полем, где стоял Бенимару.

Детская мечта — вот что вело его все эти годы. Но он вырос, и ему казалось, что нашёл повод повзрослее. Хикари. С чего ему сражаться неизвестно за кого, если можно остаться здесь и прожить счастливую жизнь? Не класть голову под гильотину под названием «путь токусю». Чем этот путь кончается, он видел своими глазами: мёртвый отец и сломленный учитель.

Стая сорвалась с деревьев разом. С поля Бенимару хорошо видел, откуда, и сразу побежал туда. На бегу он краем уха поймал чьи-то крики о помощи, свернул на голос и выскочил к яме.

На дне сидела та, кого он меньше всего хотел бы там увидеть. Ступня Хикари была вывернута под неправильным углом. Увидев его, она зажала себе рот ладонью, проглотив очередной крик, и слёзы боли сменились слезами облегчения.

Бенимару склонился над трёхметровым краем, потянулся было рукой — и только тогда понял, что с такой ногой она не встанет. Значит, надо бежать в деревню за помощью. Он выпрямился, открыл рот, чтобы сказать ей это, — и не сказал ничего.

По ту сторону ямы стоял медведь. Огромный.

«Откуда здесь медведь? Они же далеко на севере. Тут даже дичи нет. Забрёл? Не может быть...»

Он застыл. За поясом был нож, но что нож против такой туши?

— Э-эй! Бени, ты ведь в деревню за помощью пойдёшь?

Медведь зарычал и поднялся на задние лапы. Край ямы под ним поплыл.

— Чёрт!

Думать он не успел. Инстинкты кричали стоять и не шевелиться, но годы тренировок с раннего детства не прошли даром. Бенимару вдруг почувствовал себя в сотни раз сильнее — будто оказался за какой-то гранью. Ребячество, паника и страх ушли, оставив холодную ясность. Поток? Или тот самый резонанс?

Нож сам оказался в руке, и Бенимару прыгнул прямо на медведя, вогнав клинок ему в глаз. Снизу донёсся истошный крик Хикари. Зверь потерял равновесие и рухнул на спину — в сторону от ямы, а не в неё. Нож остался торчать в глазнице. Уцелевшим глазом медведь нашёл обидчика в трёх шагах и бросился на него, разинув пасть.

Но всё вокруг будто поменяло цвета. Решения приходили мгновенно, ясно и чётко. Неужели он нашёл ключ? Бенимару подпрыгнул, оседлал зверя и выдернул нож из глаза.

Через пять минут всё стихло.

Хикари, окаменевшая от боли и страха, давно перестала кричать. Наконец она решилась спросить — дрожащим, заплаканным голосом:

— Бени... ты в порядке?

Он стоял неподвижно. А потом заговорил ровным, пустым голосом, будто понял вдруг всё на свете:

— Его гнало что-то большее, чем желание меня убить. Страх. Ледяное чувство, которое шептало ему, что то, на что он идёт, лучше того, что ждёт его иначе. — Пауза. — Чёрт.

И тут у него затряслись руки — так, что нож, в который он только что вцепился мёртвой хваткой, выпал в траву. Бенимару добрёл до дерева, и его вырвало завтраком.

Держась одной рукой за живот, а другой за лоб, Бенимару доковылял до края ямы.

— Хикари, не пугайся. Это не моя кровь.

Отчасти он соврал. Медведь всё-таки успел оставить на нём пару глубоких порезов.

— В деревню я не пойду. Наставник говорил: хищник уходит со своих охотничьих земель, только когда его жизни что-то угрожает. Этот медведь от чего-то бежал. — Он сглотнул. — И я не хочу знать, от чего.

Он спрыгнул в яму, съехав по стенке, и порезы обожгло, будто в них насыпали соли. Внизу он присел у её ноги и снова сглотнул, разглядев вывих.

— Я уже вправлял ногу одному мальчишке. Будет больно.

Голос у него был спокойным. Он не мог позволить ей почувствовать, что рядом с ним опасно, поэтому надел маску уверенности. На самом деле сердце колотилось так, что отдавало в зубах. Он боялся сделать ей ещё хуже. Но выбора не было: неизвестная угроза могла объявиться в любую минуту, а с такой ногой не убежишь. Лучше вправить здесь, чем потом неизвестно где.

Бенимару собрал в кулак всё мужество, какое у него было, и дёрнул. Хикари болезненно взвыла, но сустав встал на место. Он выдохнул. Наверное, впервые в жизни он от всего сердца благодарил учителя за строгость.

Мальчишке пришлось стать мужчиной за долю секунды. Теперь он отвечал не только за себя. Бенимару посмотрел на отвесную стену, потом с жалостью на Хикари и повернулся к ней спиной.

— Я тебя обязательно отсюда вытащу. Доверься мне и залезай.

— Угу, — закатила глаза Хикари.

Но в глубине души она была рада, как он вдруг повзрослел. Любой другой мальчишка на его месте, скорее всего, бросил бы её здесь. Она обхватила его за шею и вцепилась покрепче.

«Если не выберусь, неизвестно, чем всё кончится. Бенимару, права на ошибку у тебя нет».

Он согнул колени, выдохнул и прыгнул. Прыгнул нечеловечески высоко и зацепился за край. Ещё одно усилие — и он наверху.

Оцепенение отпустило его раньше, но тело сдалось только сейчас. Бенимару рухнул лицом в грязь. Навалились усталость и боль во всех мышцах сразу.

— Ходить сможешь? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

— Я-я бы с радостью...

— Ясно.

Хикари хотела слезть, но он не дал. Тяжело, медленно поднялся и пошёл. Это была уже не игра и не тренировка. Мысль об акума не отпускала, и каждое сердцебиение отдавалось тяжелее предыдущего. Он ещё не был токусю, но обучение почти закончил, и сила у него была от рождения. Надо было вспоминать уроки учителя.

Каждый шаг давался с трудом. Оба молчали. Кровь на лице и одежде успела засохнуть. Чем ближе к дому, тем страннее пахло воздухом.

А потом они вышли к деревне.

Всё горело, всё селение.

Неужели я не смог?

Эмоции обрушились разом: гнев, горе, а следом — ненависть. Из-за угла горящей хижины, где ещё утром жили его друзья, вывалился горящий труп. И почему-то яснее всего Бенимару почувствовал именно запах. Запах горелой плоти.

Хватка Хикари ослабла, и она соскользнула с его спины, тяжело сев на землю. Она даже не заметила боли — не могла оторвать глаз от этой огненной вакханалии. Бенимару обернулся к ней, чтобы помочь подняться, и душу его обдало мерзким ледяным холодом.

За спиной Хикари стояла женщина. Ухоженная, красивая, в дорогой одежде, с тёмными локонами почти до пят. И с красными глазами, в которых было что-то такое, от чего Бенимару застыл на месте. Она смотрела на него так, будто резала взглядом на мелкие куски.

Женщина подняла руку и медленно сжала кулак.

Горло Бенимару стиснуло. Ноги оторвались от земли. Руки сами потянулись к шее, но там ничего не было — ни пальцев, ни верёвки, ничего, а воздух всё равно не проходил. Неужели перед ним акума с мистической силой? Если так, хуже некуда.

Женщина небрежно отмахнулась, будто отгоняла муху, и Бенимару полетел. Воздух свистел в ушах, пока он не ударился о землю. Сознание начало гаснуть.

Женщина наклонилась к Хикари и ухоженной рукой поправила прядь у неё на лбу. Потом присела и обняла её. Объятия были мягкими и тёплыми, как у покойной матери. Но через пару мгновений они стали вязкими и начали душить. Демоница улыбалась и гладила Хикари по голове, а та от безысходности расплакалась.

Сначала пришла боль — будто её режут на тысячу кусочков, и на месте каждого пореза остаётся пустота. Пустота понемногу заполняла её изнутри.

— Ну что ты, дитя, почему плачешь? — ласково спросила тварь. — Скоро боль уйдёт, и останется только покой.

Красноглазая начала ощупывать её, будто что-то искала.

— Как тебя зовут, дорогая?

— М-мой дядя вернётся... Когда он вернётся...

Плач перешёл во всхлипы, а потом и они стихли. Сердце Хикари едва билось, блеск из глаз ушёл. Мысли путались, и ей казалось, что её душа становится частью чужой — нет, кормом для чужой. Но одно желание она ещё держала крепко и смогла выдохнуть его шёпотом:

— Бе-ни... спа... си...

Боль вскипела у шеи и испарилась. Силы кончились. Перед помутневшими глазами поплыли лица тех, кого она любила. А в отголосках сознания звучал ласковый женский голос:

— Лазурный дракон вернётся, конечно. Только успеет ли? Его дом разрушен, а близкие... ну, почти все близкие...

Бенимару не был токусю. Не был закалённым солдатом. Держать голову холодной, когда опасность грозит тебе и тем, кого любишь, он не умел. Медведь рядом с этой тварью в человеческом облике был плюшевой игрушкой.

Разум отключился, остались инстинкты, и новый хозяин тела велел лежать и притворяться мёртвым. Будто закрыв глаза, можно залечить переломы. Будто закрыв глаза, можно вернуть мёртвых.

Но инстинкты не учли одного — того, на что человек способен ради других. Слова Хикари, которые не могло расслышать обычное ухо, прокатились эхом по сознанию, пытавшемуся спрятаться. Разум их не услышал. А душа — услышала.

Всё, что было в Бенимару от отца, вспыхнуло разом. Под надзором наставника его чувства годами держали в узде, а сейчас крик души Хикари пробил его до самого дна. Это был резонанс.

Когда он поднялся, он сам был похож на ту тварь, что отшвырнула его. Одежда изорвана, из порезов от веток течёт кровь, лицо почти целиком в крови. Но стоял он твёрдо. И медленно пошёл к незнакомке.

Сумирэ — так звали акуйру — почувствовала резонанс сразу. Часть её ауры будто загорелась мрачными тёмно-кровавыми языками. А душа Хикари всё равно продолжала светиться — непостижимо, вопреки всему. Обычный глаз этого не увидел бы, но такие, как Сумирэ, такие души чувствовали прекрасно. Резонанс такого рода короткий, зато сильный. Пришлось прервать трапезу. Сумирэ цокнула, отпустила полуживую Хикари и пошла навстречу.

В истинный облик она не переходила и не собиралась. Где-то рядом мог оказаться Лазурный дракон, а его чутьё в Энма Кай знали слишком хорошо. Под маской красивой женщины её аура почти не видна. Зато и силы у маски вдвое меньше.

Скрежет его зубов она услышала издалека. Кто бы мог подумать, что такая слабая девчонка разбудит в парне такую силу? Бенимару разогнался и в прыжке ударил туда, где мгновение назад стояла Сумирэ. Хлопок воздуха, второй, третий — она уходила от каждого удара. Опыта у мальчишки не было, и его движения она читала как открытую книгу.

Два десятка ударов в пустоту. Сумирэ только ухмылялась. Бенимару тяжело задышал, но снова замахнулся. Она шагнула навстречу и двумя пальцами ткнула ему в летящую руку. Правую сторону тела свело судорогой. Он согнулся, голова повисла, длинные волосы закрыли перекошенное злостью лицо.

— Даже так стоишь? — Сумирэ зажала нос, чтобы не дышать его смрадом. — Неужели ты думал, что, впустив в себя демона, победишь?

Акума не должны разговаривать. Сенсей ничего такого не рассказывал. Значит, совесть уже мучает? Голова вдруг стала холодной. Тело сковывала невидимая сила, но, пока тварь болтала, Бенимару нашёл способ: пламя, бушующее внутри. Его надо разогнать по всему телу и сжечь невидимые оковы.

Он отчаянно вспоминал всё, что успел заложить наставник. Первым пришло название. Имя техники — это не красота: чем чаще произносишь его, применяя синдзюцу, тем лучше тело и разум запоминают нужные движения. Опытные токусю, выкрикнув имя, делают всё машинально.

Сумирэ обходила его кругом. Её занимал один вопрос: почему он до сих пор не обратился? Взгляд упал на кровь, капавшую с его тела. По спине пробежали мурашки, и её мгновенно захлестнула ярость.

— Эта кровь... — Она схватила его за волосы, вздёрнула голову и ткнула пальцем в лежащую Хикари. — Слушай-ка. Что будет, если я у тебя на глазах разорву её на кусочки, а потом...

Договорить она не успела. Пламя вспыхнуло с новой силой — ненависть снова накрыла Бенимару, и это стало щелчком. Огонь залил всё тело, окутав его тёмно-кровавой аурой. Сумирэ не сразу поняла, почему ладонь, державшая его волосы, вдруг стала невыносимо горячей. Отдёрнула руку — но оковы уже сгорели.

Бенимару схватил её за челюсть и вырвал её.

Округу наконец залило кровью падали, которая кормится бывшими братьями и сёстрами. От огня у его ног плавилась земля, поднимался дым, и сквозь гарь была видна кровожадная улыбка Машири Бенимару.

Акуйру рухнула на колени. Едва она взяла себя в руки и начала восстанавливать горящую голову, как удар кулаком сверху раскрошил ей череп. Сумирэ не умерла, но мысли замёрзли. Регенерация в зоне ожогов отказала, и запах горелой плоти, только было утихший, усилился снова.

В голове у Бенимару не осталось ничего, кроме ненависти. Холодный разум сошёл где-то на остановке под названием «Снеси этой дряни голову!».

И кто-то в глубине шептал ему: поддайся. Шёпот был таким тихим и таким близким, что Бенимару принял его за собственные мысли.

Тело начало меняться. Кожу затянула чёрная чешуя, зубы вытянулись в клыки, рост прибавил в полтора раза — больше двух метров. Это была вторая стадия превращения в акума: сначала ломается тело, потом разум. У токусю и тех, кто близок к ним по силе тела и духа, есть ещё и самая первая — пробуждение синдзюцу.

Бенимару вдыхал воздух, а выдыхал пепел. Зрачки расплылись в кровавую кашу. Нечто, бывшее Бенимару, опустило взгляд на Сумирэ, тонущую в собственной крови, и направило на неё раскрытую ладонь. Вокруг ладони собрались языки пламени — ещё мгновение, и поток стёр бы её с лица земли.

Пошёл дождь.

Необычный. Капли жгли чешую, как кипяток, и демон заревел так, что задрожала земля. Пламя, охватившее неподвижную женщину, погасло. Оторванная челюсть мгновенно отросла, обгоревшие куски плоти отвалились, уступая место новым. Сумирэ отращивала тело на бегу — подальше от этого бешеного мальчишки. Её не отпускало чувство, что внутри него сидит кто-то другой, во много раз страшнее неё самой. А дождь, жгущий огненного демона, она узнала сразу: это синдзюцу, и очень сильное.

Она растворилась в тени, так и не подобрав Хикари. Но то, за чем приходила, она уже забрала.

На краю разорённой деревни, в вечернем мраке, возникли два силуэта. Мужчина, высокий, как гора. И женщина с волосами, собранными в аккуратный хвост. Сквозь дождь сверкнули её изумрудные глаза.

Этот дождь Аоки поднял ещё на реке, и до деревни он дошёл раньше хозяина. Дождь был не просто дождём. Каждая капля, падая, касалась чьей-то ауры — и Аоки чувствовал её, как пальцами в темноте. Так он ещё издалека почуял тварь, а теперь — как она убегает в тень: сладкую, холодную, как погреб. Сумирэ. Энма Кай. И так же, капля за каплей, нащупал ауру того, кто стоял посреди пепелища.

Демон. Чешуя, огонь, ненависть.

А под ними, на самом дне, — знакомое тепло. Тепло мальчишки, которого он пятнадцать лет назад вынес из горящего дома.

Грохнула молния. Аоки взмахнул рукой, и вода поднялась с земли, окутала лежащую Хикари и понесла её прочь от огня — к краю леса, подальше от того, что сейчас начнётся.

Из грязи метнулась его напарница: одно колено согнуто, тело в стремительном броске. Катана блеснула в её руке.

— Путь очищения, — прошептала она.

Лезвие окутало изумрудное свечение, и в одно мгновение оно рассекло демона. Тот рухнул, но отростки уже тянулись обратно, срастаясь. Хикаёми замерла в стойке, не сводя с него глаз.

Демон взвыл.

— Молчать, — спокойно и жёстко сказал Аоки.

И стало тихо. Только дождь и тяжёлое дыхание.

Демон и сам не понял, почему послушался. Это был отголосок детства: этот приказной тон въелся куда-то глубже разума. Он разозлился ещё сильнее, но не издал ни звука.

Аоки положил руку Хикаёми на плечо.

— Томадороси-сан, у края леса лежит девушка. Блондинка. Заберите её и уходите.

Голос был ровным, но отчаяние в нём она всё равно услышала. Хикаёми открыла рот, чтобы возразить.

— Поверьте в легенду Лазурного дракона.

Она посмотрела на него ещё мгновение. Потом вложила катану в ножны и исчезла — то ли выполнять приказ, то ли исполнять просьбу.

Аура эйко давила страшнее любого демона. Аоки встал напротив ученика, чьё сознание горело в демонической агонии, и впервые за долгие годы принял стойку.

— Длань морская, ответь на зов Андреаса. Путь разума!

Дождь прекратился. Каждая капля, повисшая в воздухе, ждала приказа морского дракона — и каждая превратилась в острый шип. Аоки выбросил вперёд руку и сжал кулак. Все шипы разом ударили в ученика.

Демон застыл. Он не понимал, почему наставник его атакует. Голоса Ао почти хватило, чтобы прояснить разум, но первый же шип вошёл в тело, и боль затопила всё. Пламя, рвавшееся из трещин в чешуе, гасло под ударами одно за другим. Аоки не стал ждать. Шаг — и хаори буквально сорвалось с его широких плеч. Через мгновение катана, одетая слоем воды, пробила противнику грудь, и Аоки отпрыгнул.

Пламя ревело. Земля дымилась.

Аоки отступил, вглядываясь сквозь дым и жар, и увидел то, что когда-то любил. Сломанную скамейку под старым деревом. Царапины на камне, где играли в сёги. Там, где теперь лежали трупы, он ел с близкими манджу. Там, где валялись обугленные маски, Хикари когда-то пугала прохожих, играя в призрака.

Горло сдавило. Он сглотнул, но слёзы всё равно подступили.

«Я это уже видел. Война забирает всё. Сначала людей. Потом память о них».

И тут сквозь гул стихии донёсся крик:

— Сенсе-е-ей!

Не рёв зверя. Голос до жути человеческий и родной.

Аоки обернулся. Перед ним стоял он — изуродованный, с вытянутым, похожим на череп лицом и бордовыми горящими глазами. И всё-таки похожий. Осанка, манера стоять.

Рывок был молниеносным. Воздух зашипел, жар взлетел так, что даже дождевая влага испарилась, не долетев до земли. Аоки едва успел накрыть себя водой. Пар заслонил всё, и из пара вылетела фигура.

Первый удар — боковой, кулаком. Аоки закрылся и почувствовал, как треснуло предплечье; катана едва не выпала из пальцев. Второй — апперкот снизу. Уклон, перекат, клинок в землю — и из земли ударили ледяные пики. Бенимару крошил их с яростью. Его кулаки не били, а рубили, как мечи, и каждое движение было отточенной копией стиля Чоудзи.

Аоки всё равно пошёл в атаку: серия прямых, подкрученный выпад, контроль локтя. Бесполезно. Бенимару отвечал рефлексами бойца, рождённого в пламени: колено в солнечное сплетение, кулак в висок, разворот в воздухе и пятка в челюсть. Старик пошатнулся. Ледяные шипы снова вырвались из земли, и Бенимару опалил их одним выдохом.

Из-за пазухи демона что-то выпало. Портрет и кольцо — и оба целые. Аоки опустил взгляд, и у него перехватило дыхание: со старого портрета смотрели Акихико и Чоудзи.

В голове у Бенимару, сквозь ненависть и боль, вдруг прозвучали слова — тихие, ясные, будто он сам их вспомнил. Он не знал, откуда они. Но выкрикнул их, как свои:

— Палящее солнце, ответь на зов Амуре. Путь разума!

И бросился вперёд — уже не по-звериному, а грациозно, как Машири. Захват запястья, разворот, захват шеи, попытка броска. Аоки выставил ледяной щит, провернулся, вывернулся из захвата и ударил кулаком под рёбра.

Вспышка, рёв.

Они сошлись. Столб пламени взвился вверх, меч встретил кулак, лёд вынырнул из земли, как лапы мертвецов. Клинок Аоки пробил Бенимару плечо, а раскрытая ладонь Бенимару вошла сенсею в живот. Треск, пар, кровь.

Аоки отшатнулся. Кровь пошла из горла. Но вместо того чтобы отступить, он шагнул вперёд и положил ладонь ученику на грудь, у самого раненого плеча.

Он чувствовал всё. Ауру мальчишки, разорванную превращением в клочья, — потоки, которые больше не знали, куда течь, и рвали тело изнутри. И он сделал то, что умел лучше всего: повёл их. Как воду, по руслу. Связал оборванные концы своей аурой, стянул, сшил, закрепил — и оставил поверх печать, чтобы держалось, когда его самого не станет.

Под его ладонью на плече Бенимару проступили белые знаки — похожие на щит Каэльварума.

Чешуя начала осыпаться пеплом. Клыки уменьшились. Демон съёживался обратно в мальчишку.

— Вот, значит, как, — прохрипел Аоки. Кровь капала с губ, но голос был спокойным. — Ты пытался защитить...

Он собрал последние силы для последнего урока.

— Даже если сожжёшь этот мир... согрей тех, кто рядом.

Он медленно, почти бережно опустился на колени. Пальцы сжались в пепле.

— Прости, Чоудзи. Прости меня.

И Куукьё Аоки упал лицом в обугленную землю — ту самую, на которой когда-то учил мальчишку держать клинок.

Бенимару стоял на коленях и бил кулаками в землю, будто хотел пробить саму реальность — ту, в которой всё рухнуло. На плече белели незнакомые знаки.

— Сенсей! Почему вы извиняетесь?! Это я не справился... Это я никого не защитил... Это я вас...

Голос дрожал, боли в нём было больше, чем ярости. Огонь вокруг незаметно утихал, хотя воздух над пеплом всё ещё плавился. Хотелось свернуться клубком и исчезнуть.

«Я был слаб. Я всё уничтожил. Я... остался один?»

Сквозь треск углей и тишину смерти прозвучал голос:

— Кое-кого ещё можно спасти.

Он поднял голову. Женщина с изумрудными глазами, полными грусти, держала на руках Хикари. Она бережно опустила её на землю рядом с ним, потом подошла к Аоки, наклонилась и кончиками пальцев закрыла ему глаза.

— Пусть сам Андреас проводит тебя до садов Хаято. Прощай, Лазурный дракон.

Потом она посмотрела на Бенимару. Он дрожал всем телом. Лицо снова стало человеческим, но слёзы текли не переставая.

— Эта девочка была дорога вам обоим, — сказала она. — Её ещё можно спасти. Может быть, твоё пламя всё ещё умеет согревать. Согреть её тлеющую душу.

Он поднялся медленно, будто сам вытаскивал себя из ямы. В груди — дыра, в теле — боль, в душе — уголь. На тело наставника он взглянул лишь мельком и тут же отвёл глаза: принять это он не мог.

Он опустился рядом с Хикари. Огонь, который сжёг деревню, не пощадил и её: страшные ожоги на руках, на плече, на щеке, кожа местами почернела. Женщина с изумрудными глазами уже склонилась над ней с другой стороны, и над самыми страшными ожогами задрожал бледно-зелёный свет. Но тепла не было. Кожа Хикари была холодной, дыхание — едва заметным.

Бенимару взял её руку. Тихо, осторожно, будто боялся окончательно сломать что-то хрупкое. Внутри всё было не просто выжжено — высушено до трещин. Он чувствовал себя пеплом в теле человека. Ни сил, ни веры, только слабое болезненное дрожание, как у огня в последние секунды перед тем, как погаснуть. Он не знал, что делать. Ни приём, ни синдзюцу, ни крик не вернут того, кто уже на краю. Его сила рождалась из гнева, а сейчас в нём осталась только тишина — холодная, как её пальцы.

Он прижался лбом к её лбу. Её сердце билось медленно. Слишком медленно. Будто его собственное подстраивалось под её дыхание — и умирало вместе с ним.

— Мой светлячок... Пожалуйста... — прошептал он. — Я никого не смог защитить. Ты же обещала... дотянуться до звёзд вместе...

Он прижал её к себе — так, как в детстве прижимал деревянную куклу, которую подарила ему сама Хикари. Тогда он тоже боялся уронить и сломать. Только теперь страх был не детским. Теперь он не знал, спасает ли её — или просто держит на руках мёртвую.

Ему было пятнадцать. Раны не затянулись, голос ещё ломался, а на плечи уже рухнула боль, под которой не выдерживают и взрослые. Он вспоминал, как она улыбалась, как вытирала ему лицо, когда он ревел после тренировок, как обзывала дурачком, когда он пытался быть серьёзным. Всё это отодвинулось далеко-далеко, будто кто-то вырезал эти сцены из прошлого и сжёг, оставив только пепел.

Все звёзды разом погасли.

Сумирэ бежала долго. Когда всё стихло, она остановилась перевести дух и достала кольцо, которое вытащила из кармана Хикари.

Красивое колечко с символами вдруг стало водой и утекло у неё сквозь пальцы.

В бешенстве она одним ударом переломила толстый ствол дерева.

「Когда солнце встанет в ряд со звёздами — родится легенда, что погрузит мир во мрак.」— Четверокнижие мастера Элмы.

P.S: Телеграм канал автора можно найти перейдя в описание его профиля или в комментариях под главой. Закрыв начало истории желаю всем добра и позитива!

Тысячи лет назад ткань бытия не была такой упорядоченной, как сегодня. Империи вырастали на руинах своих предшественниц, а императоры носили имена, от которых стыла кровь. И подобно случайности, что когда-то породила наш мир, явилась новая. Далеко от нынешней Империи Хякки вспыхнул свет, возвестивший Его пришествие.

Первым первого Принца бездны нашёл светлейший ум той эпохи — Тот, кто считает звёзды. Случайно ли? Принц явился в эпоху сумрака. В эпоху, единственным светом которой был тот, кто этот сумрак и призвал.

Принц не помнил ни имени, ни рода, и Звездочёт стал ему отцом, братом и другом. Но душу Принца грызла тоска — по тому, что он забыл, и по тому, чего никогда не было. Пустота внутри него была почти осязаемой, и Звездочёт решил его отпустить. Пусть странствует. Раз в сто лет они будут встречаться.

Под пером рассказчика век проходит за мгновение. Сотню лет Странник скитался по миру, сотню лет светоч считал звёзды. Встретились они в безвестную эпоху, в бесславной империи, в безымянной чайной. Звездочёт не бросился обнимать друга: он не знал, во что того превратила дорога. А когда увидел тяжёлый взгляд Странника, понял, через что тому пришлось пройти.

— Вы, люди... — заговорил Странник тихо и устало. — Вы настолько же слепы и жестоки, насколько добры и умны. Эти сто лет... Сначала было любопытно. Я просто смотрел. Видел несправедливость, видел агонию, но боялся что-то менять. А потом...

Звездочёт удивился. Он никогда не учил его, что такое справедливость. Но то, что он услышал дальше, потрясло его до глубины души.

Странствовал он всего вторую неделю, когда узнал слово «авантюрист». Ремесло это позволяло ходить где угодно, браться за что угодно и смотреть на людей вблизи. Мир он изучал меньше, чем самих людей. И пристрастился к их еде, хотя голода не чувствовал никогда.

День был солнечный. Странник с утра собирал травы на продажу, подстрелил к обеду пару куропаток и теперь сидел в тени высокого широкого дерева, неторопливо ел и был почти счастлив.

Крик пронзил ему уши. Еда выпала из рук, и он зажал уши ладонями. Рядом с чужой болью ему до сих пор было не по себе.

А потом пришла злость. Кто посмел испортить ему обед? Деньги даются тяжело, и этот кто-то только что пустил по ветру несколько дней его труда. Наказать. Обязательно наказать.

Он поднялся и пошёл на звук. И где-то на дне сознания снова услышал женский голос. Тот звучал тихо и раньше, пару раз, но теперь Странник отчётливо различал слова, хотя смысла пока не понимал.

На поляне хозяйничали трое. Скорее всего, из банды Слепца — о ней болтали в таверне неподалёку от Эрна, которому принадлежали здешние земли.

Лысый, жилистый, с медной серьгой в ухе, сидел на корточках над телом девушки постарше и срезал с её ушей серёжки. Под ногами валялась перевёрнутая корзинка, и лепёшки из неё разлетелись по траве. Молодой, с жидкими усиками, ходил по ним, вдавливая в землю каблуками. Третий, толстый, держал за связанные руки вторую девушку — помоложе — и скучающе ковырял в зубах.

— Глянь, Хряк, серебро! — Лысый подбросил серёжки на ладони. — Небось мамкино. Ничего, мамке ещё родит.

— Чего с мелкой делаем? — Молодой пнул лепёшку, и она отлетела под дерево. — Слепец говорил — свидетелей не оставлять.

— Дурак ты, Шило. За такую у Северных ворот на рудники три серебряка дадут. Ещё и спасибо скажут.

— Она вам ничего не сделала! — Голос у связанной сорвался на крик. — Она нож только для хлеба взяла, она...

— Вот-вот. — Лысый поднял с травы короткий тупой нож и повертел его, ухмыляясь. — Хлеб резать — это пожалуйста. А людей таким не зарежешь, хоть обстарайся.

Он швырнул нож в кусты и вытер сапог о платье мёртвой.

— Тихо сиди, а то тебя и на рудник не возьмут. Кому там кривые нужны?

Толстый Хряк загоготал.

Странник подошёл к лысому и вежливо тронул его за плечо.

— Простите, господин. Вы, кажется, здесь главный. Вы испортили мне обед. Две куропатки, и ещё лепёшка с сыром, я её с утра берёг. По-моему, будет честно, если вы...

Лысый медленно поднял голову и оглядел его с ног до головы.

— Хряк. — Он даже не обернулся. — Слышь. Нам тут за обед счёт выставили.

— Глупый что ли? — хохотнул толстый.

— Нет, — растерянно ответил Странник. — Я просто голодный странник.

Висок прошила боль. Он даже не заметил, когда лысый успел отмахнуться. Странник сел на землю, ветка зацепила плащ и разорвала рукав. Двое других загоготали. Лысый ударом ноги опрокинул его на спину и уселся на грудь.

— Голодный, говоришь? — Он сгрёб с земли горсть грязи вперемешку с раздавленной лепёшкой и запихнул Страннику в рот. — На. Жри. Возмещаю.

И принялся бить — методично, не торопясь, со смаком. Странник, который до сих пор только собирал травы и стрелял куропаток, и представить не мог, что человека можно вот так бить — смеясь.

Щелчок — и реальность сменилась.

Странник стоял в каменном зале, высоко над обрывом. Где-то далеко внизу ревело пламя. У балкона, спиной к нему, стояла высокая женщина в красном платье. Волосы у неё тоже были красными — будто сам огонь, сам вулкан принял женское обличье. Она заговорила, не оборачиваясь, теми самыми словами, которые он слышал раньше. Только теперь он понимал каждое.

«Как долго ты прятал клыки и когти, Странничек. Притворялся исследователем, как тот, кто тебя нашёл. А мы-то с ним знаем, кто ты такой на самом деле. Ты... нет. Мы. — Она тихо засмеялась. — Слышишь, как они гогочут? Ответить на это можно только одним — рыком дракона. Взойти, как солнце, опалить землю и превратить её в пепел. Пустота у тебя внутри хочет крови, милый, и эти трое станут первым шагом. Сегодня мы выкрасим мир в багровый. Пусть горит в твоём гневе. Во мне».

Щелчок вернул его на поляну.

Что-то изменилось. Он чувствовал себя лучше. Сильнее. И эта сила была его собственной.

Лысый перемены не заметил. Он снова замахнулся — и этот удар стал для него последним. Странник просто выпрямил руку, и голова лысого слетела с плеч. Случайно. Он даже не целился.

Гогот оборвался.

Странник спихнул с себя тело, которое ещё не успело понять, что умерло, и поднялся во весь рост. Вокруг его силуэта задрожал воздух. Он медленно, неестественно, как сова, повернул голову и заговорил — и голос его смешался с голосом женщины в красном:

— Ах, оцепенели. Охотник вмиг стал добычей. Жаль, что лысый сдох так быстро. Хотелось подарить ему смерть подольше и побольнее. Ну ничего. Отыграюсь на вас.

Один разбойник бросился бежать. Земля под ним вспыхнула раньше, чем он сделал третий шаг. Пламя появилось сразу, будто всегда там лежало и ждало своего часа. Он закричал — совсем не так, как кричала девушка минуту назад: без капли достоинства, одним животным ужасом. Огонь не спешил. Обвивал ноги, полз выше, нарочно тянул с развязкой.

Второй, помоложе, выставил перед собой клинок. Металл потёк, как воск на солнце, и стёк с его руки прежде, чем он понял, что клинка больше нет. Он уставился на пустую невредимую ладонь с таким недоумением, будто вопрос, почему он ещё жив, волновал его больше, чем то, что будет дальше.

Странник не торопился. Он шёл к нему медленно, чувствуя, как под кожей бурлит что-то чужое и при этом странно своё, и смаковал этот страх так же, как недавно смаковал еду. Голос в голове довольно мурлыкал, как кошка, дорвавшаяся до сливок:

«Вот так. Дай ему прочувствовать. Пусть каждая секунда покажется часом».

— Это не я! — Шило пятился, пока не упёрся спиной в дерево. Усики у него тряслись. — Это Лысый, он главный, он резал! Я только держал! Возьми мою долю — всё возьми, слышишь? Серёжки, вот, на, серебро!

Он протянул на дрожащей ладони окровавленные серёжки Мэй.

— Ты уже всё отдал, — сказал Странник чужим голосом, склонив голову набок. — Тогда, когда встал на этот путь.

Лес заполнил огонь. Сухие ветки трещали, кора чернела и осыпалась хлопьями пепла, и пепел ложился Страннику на плечи, как первый снег. Дым поднялся столбом и закрыл солнце, и поляна на миг утонула в багровых сумерках. Для Странника сейчас существовали только двое. Потом — один. Потом — никого.

Тишина пришла густая, как дым. Пламя нехотя опадало, будто сделало своё дело. Гнев откатывался, как волна от берега, унося с собой обломки и пену, а вместе с ним уходил и второй голос — тот, что секунду назад говорил его губами. Он оседал куда-то на дно, будто ждал следующего зова.

Он обернулся — и увидел её.

Девушка сидела там же, где он её оставил, прижав колени к груди. Широко распахнутые глаза смотрели не на трупы и не на огонь. На него. И благодарности в этом взгляде не было. Только тот же ужас, что минуту назад был в глазах разбойников.

Странник замер. Будто чья-то рука сжала ему сердце. Огонь под кожей погас и стёк обратно внутрь, как вода в трещину. Воздух вокруг него перестал дрожать, шея встала на место.

— Прости, — тихо сказал он уже своим голосом и растерянно посмотрел на свои руки, будто видел их впервые. — Я не хотел, чтобы ты это видела. Я не...

Она не ответила. Только сильнее сжала колени, а потом выдохнула сквозь зубы, едва слышно:

— Не подходи.

Странник огляделся: тлеющий лес, две горстки пепла там, где только что стояли люди, и тело девушки постарше, к которой он опоздал. Стыд оказался тяжелее гнева. Он медленно, без резких движений, опустился на одно колено — не рядом, а чуть поодаль.

— Меня зовут... — Он запнулся. Имени, которое можно было бы назвать своим, у него не было. — Люди зовут меня просто странником. Я тебе ничего не сделаю. Тебе нужно в город?

Сая вытерла лицо рукавом, размазав сажу, и упрямо поднялась, хотя колени у неё тряслись.

— В Эрн. Сама дойду.

— Конечно. — Он поднялся и отряхнул плащ с порванным рукавом. — Тогда я просто пойду в ту же сторону. В двух шагах позади. И постараюсь больше никого не поджигать.

— Только попробуй подойти ближе, — бросила она через плечо.

В голосе не осталось и следа от прежнего — только неловкость существа, которое впервые узнало, каково это, когда тебя боятся.

Шли молча. Странник и правда держался позади и считал шаги, будто это могло хоть что-то искупить. Тропа петляла между обгоревшими стволами, дым понемногу оставался за спиной, и воздух снова пах смолой и прелой листвой. Девушка иногда оглядывалась — коротко, будто проверяла, не померещилось ли ей, что он всё ещё идёт следом.

— Ты не человек, — сказала она, когда лес начал редеть и впереди показались первые крыши Эрна.

Это был не вопрос.

— Не знаю, кто я, — честно ответил Странник. — Меня нашёл один человек. Звал сыном, хотя мы совсем не похожи. Я думал, я просто путник, который слишком любит еду и слишком мало спит.

— А теперь?

Он посмотрел на свои ладони — те самые, что только что плавили сталь и превращали людей в пепел.

— А теперь вопросов у меня опять больше, чем ответов. Вот и вся правда.

Сая смотрела на него во все глаза.

— Ты их убил из-за обеда?

Странник помолчал. Врать ей почему-то не хотелось.

— Я не хотел убивать их, — признался он. — Потом...

Она ничего не сказала. Но шаг больше не ускоряла, хотя первые полчаса почти бежала. Может, ужас понемногу уступал место чему-то другому. Не доверию — хотя бы любопытству.

У самых ворот она остановилась.

— Меня зовут Сая, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на стражников. — Мою сестру звали Мэй. Она...

Голос дрогнул, и Сая замолчала.

— Я... — тихо начал Странник. — Прости.

— Ты пришёл поздно. — Голос у неё сорвался. Потом она упрямо вскинула подбородок. — Но пришёл. Я твоя должница. А я не люблю быть должной.

Она развернулась и пошла к воротам, больше не оглядываясь. Странник стоял и смотрел ей вслед и впервые за долгое время думал не о том, что он видит в людях, а о том, что люди могут увидеть в нём.

Где-то в глубине женский голос молчал — то ли устал, то ли выжидал. Но Странник отчётливо чувствовал: это не конец. Это пауза перед следующим щелчком.

Он шагнул к воротам. Надо было убедиться, что с Саей всё будет в порядке.

Дождь закончился перед рассветом.

Он не оборвался, а словно угасал: капли падали всё реже, пока последняя не сорвалась с обугленной балки и не разбилась о камень у самых колен Бенимару. После неё осталась тишина. Пустая, выскобленная, как чаша, из которой выпили всё до дна.

Бенимару сидел там же. Спина затекла, колени перестали отзываться ещё до полуночи, но он не двигался. Двигаться значило признать, что время идёт. А пока он сидел и держал в ладонях холодную руку Хикари, можно было притворяться, что вчерашний вечер ещё не закончился. Что что-то ещё можно исправить.

Он считал её вдохи. Сначала по привычке, которой научил сенсей: «Когда страшно — считай». Потом — потому что перестать считать было страшнее. Сорок один. Сорок два. Между вдохами проходила целая жизнь. Грудь Хикари замирала так надолго, что сердце Бенимару успевало упасть куда-то в живот, — и каждый раз она всё-таки вдыхала. Неглубоко, будто воздух стал для неё слишком тяжёлым.

Сорок три.

Деревни больше не было. Серый, бесцветный утренний свет медленно вытаскивал из темноты то, что от неё осталось: чёрные рёбра домов, провалившиеся крыши, колодезный журавль, переломленный пополам. Над руинами ещё поднимался пар — земля остывала неохотно, как остывает тело. Вишня у дома старосты, под которой Хикари каждую весну раскладывала сушиться травы, стояла голая и обугленная. Бенимару не мог вспомнить, сгорела она от огня демоницы или от его собственного.

От его собственного.

Он опустил взгляд на свои руки. Обычные руки. Пальцы, костяшки, сбитые о кору того упрямого дерева, грязь под ногтями. Ни чешуи, ни когтей. Только кожа на правой ладони была странно гладкой, будто отполированной, и если присмотреться, на ней угадывался узор — тонкие, как волос, линии ожога, сходящиеся к центру.

Этой ладонью он вчера...

Бенимару сжал кулак, чтобы не видеть.

Внутри было тихо. И это пугало больше всего. Вчера в нём бушевало нечто — огромное, древнее, голодное. Оно смотрело его глазами и двигалось его телом, и он помнил это так же ясно, как помнил запах палёной плоти. А теперь — ничего. Только ровное тепло под рёбрами, как угли под слоем золы. Будто тот, кто вчера держал его тело, просто лёг спать по соседству.

Будто никуда не ушёл.

«Кто ты?» — спросил Бенимару в пустоту внутри себя.

Хрустнула ветка.

Бенимару вскинул голову. Тело сработало раньше разума: свободная рука сама нашла на земле обломок черепицы с острым краем.

Из серой дымки вышла она — та самая женщина с изумрудными глазами, что вчера принесла ему Хикари и закрыла глаза сенсею. Ушла она ещё затемно, бросив через плечо: «Не отпускай её руку. Говори с ней, если сможешь», — и растворилась среди дымящихся руин. Куда — Бенимару не спрашивал. Ему было всё равно.

Теперь она возвращалась. Волосы, собранные в хвост, промокли насквозь и потемнели, на щеке засохла чужая кровь, рукав хаори был разодран от плеча до локтя. На спине она несла лопату — обычную деревенскую лопату с треснувшим черенком. Это выглядело так нелепо и так по-человечески, что обломок черепицы выпал из пальцев Бенимару сам.

Она остановилась в нескольких шагах. Посмотрела на Хикари, на его руку, всё ещё державшую её ладонь, потом — ему в глаза. Взгляд был усталым, но цепким: так смотрит лекарь, решая, с какой раны начинать.

— Не отпустил, — сказала она. Это был не вопрос.

— Она дышит, — хрипло ответил Бенимару. Горло будто натёрли песком. — Сорок три раза с тех пор, как начало светать. Редко. Очень редко.

— Значит, держится. — Женщина опустила лопату на землю. — Вчера было не до имён. Томадороси Хикаёми. Я пришла сюда вместе с Аоки-саном.

Имя наставника упало между ними, как камень в колодец. Бенимару ждал всплеска, но его не было — только долгое, глухое падение куда-то вниз.

— Я помню вас, — сказал он. — Вы были там. Вы всё видели.

Хикаёми не ответила. Она присела рядом с Хикари, положила два пальца ей на шею, затем ладонь — на лоб, и прикрыла глаза. Воздух вокруг её руки едва заметно задрожал, как над летней дорогой в полдень.

— Её душа — как чаша с трещиной, — тихо произнесла она, не открывая глаз. — Сумирэ не успела выпить всё, но то, что осталось, вытекает. Медленно. Если ничего не делать, к следующему полнолунию она просто не проснётся.

— Что делать? — Бенимару подался вперёд. — Скажите. Я сделаю что угодно.

— Знаю, что сделаешь. — Хикаёми открыла глаза. — Поэтому слушай и не перебивай.

Она вытянула руку над грудью Хикари и сложила пальцы так, будто держала невидимую кисть.

— Путь очищения. Колыбель тишины.

Свет родился не из её ладони — из самого воздуха. Бледно-зелёный, как первая листва, он медленно опустился на Хикари и растёкся по ней тончайшей плёнкой. Там, где он касался кожи, мелкие ожоги переставали сочиться. А дыхание... Бенимару не сразу понял, что изменилось. Потом понял: Хикари перестала замирать между вдохами. Она дышала теперь ровно и очень медленно.

— Стазис, — пояснила Хикаёми, вытирая выступивший на лбу пот. — Я остановила для неё метаболизм. Не совсем, конечно, — сильно замедлила. Трещина никуда не делась, но вытекать теперь будет по капле в год, а не в час. Это даёт нам время.

— На что?

— На то, чтобы вернуть ей украденное. — Изумрудные глаза потемнели. — Сумирэ унесла часть её души в себе. Пока демоница жива, эта часть цела. Значит, её можно забрать обратно.

— Сумирэ, — повторил Бенимару. Имя царапнуло язык. — Откуда вы знаете, как её зовут?

— Не видела, — кивнула Хикаёми. — Аоки-сан почуял её ауру ещё на реке, задолго до деревни. Сказал два слова: «Сумирэ. Энма Кай». И больше не проронил ни звука до самого конца. Он слишком долго воевал, чтобы не узнать такую ауру даже во сне. — Она указала на шею Хикари, где под зелёной плёнкой темнели два крошечных следа. — А её метка до сих пор здесь. Закрой глаза — и почувствуешь: сладкая, как перезрелая слива, и холодная, как погреб. Такую не спутаешь.

Бенимару вспомнил ухоженную руку, поправлявшую прядь на лбу Хикари, — и стиснул зубы так, что заныла челюсть.

Бенимару молча смотрел на зелёное свечение, укрывшее Хикари, как шёлковое одеяло. Ему вдруг вспомнилось, как она сама когда-то укрыла его своим хаори, когда он заснул в поле и начался дождь. Ему было восемь. Ей тоже. Потом она три дня кашляла и смеялась: «Зато ты не промок, дурачок».

— Я убью её, — сказал он.

— Убьёшь, — неожиданно легко согласилась Хикаёми. — Но не сегодня. И не завтра. Сегодня мы похороним твоего учителя.

Куукьё Аоки похоронили под жёлтой ивой.

Бенимару нёс его сам. Хикаёми предложила помочь, он отказался, и она не стала спорить. Наставник оказался тяжелее, чем он думал. Не телом — что-то другое давило на плечи, на шею, на позвоночник, выгибало к земле. Каждый шаг по раскисшей тропе к холму отдавался в коленях. Наверное, так и выглядит то, что старики называют «нести груз», подумал Бенимару. Никакой метафоры. Мёртвый человек, которого ты любил, весит больше живого.

Перед тем как он поднял тело, Хикаёми туго укутала его в его же хаори — то самое, что сорвалось с плеч сенсея в последнем бою и всю ночь пролежало в грязи. Аккуратно, слой за слоем, особенно плотно — в районе живота.

— Зачем? — спросил тогда Бенимару.

— Затем, что никто не должен видеть его рану, — ответила она. И больше ничего не сказала.

Он понял. Он помнил, какая там рана.

Ива цвела. Пятнадцать лет назад, в ту ночь, когда погибли его родители, она, наверное, тоже цвела — сенсей как-то обмолвился, что весна в тот год выдалась ранней. Жёлтые соцветия свисали над камнем с именами Машири Чоудзи и Кайо Акихико, и ветер раскачивал их, как колыбель. Всего неделю назад Бенимару сидел на этом самом месте, а учитель протягивал ему через плечо обгоревший портрет. «Ты и вправду похож на свою мать».

Неделю назад.

Копали молча. Земля под ивой была мягкой и податливой, полной корней, которые приходилось перерубать. Хикаёми копала наравне с ним, не жалуясь, лишь иногда останавливалась отдышаться. Солнце поднялось над горами и окрасило небо в цвет опавшей листвы. Сенсей сейчас сказал бы: «Погода сегодня прекрасна, не так ли?» И он бы ответил: «Соглашусь с вами».

Когда яма была готова, Бенимару опустил в неё наставника и долго стоял на коленях у края, не в силах бросить первую горсть земли. Хикаёми не торопила.

— Отец проиграл меня в кости, — сказала она вдруг.

Бенимару поднял голову. Хикаёми смотрела на хаори, в которое был завёрнут Аоки, и лицо её ничего не выражало.

— Игорный дом в Тюгоку. Мне было двенадцать. Хозяин хотел сделать из меня служанку, а охрана — научить послушанию. Палками. На третий день у меня проснулось синдзюцу, и один из них ослеп. Хозяин велел утопить меня в канаве за домом. — Она помолчала. — Аоки-сан проходил мимо. До сих пор не знаю, что он делал в Тюгоку. Никогда не спрашивала. Он выкупил мою голову за столько, сколько стоила вся улица. А потом утопил хозяина в той самой канаве. И привёл меня в корпус. Сказал: «Свет нельзя продавать. Его можно только отдавать».

Бенимару не знал, что ответить. Он никогда не слышал от сенсея этих слов. Он вообще слышал от него очень мало о прошлом — только сказки для детей да короткие, как удар, уроки.

— Он и мне жизнь спас, — наконец сказал он. — Дважды. Когда мне был год. И потом...

— И вчера, — закончила за него Хикаёми. — Да. Я знаю.

Земля легла на хаори с тихим, мягким звуком. Потом ещё и ещё. Когда холм над могилой сравнялся с травой, Хикаёми достала нож и долго, старательно вырезала на камне рядом с именами Чоудзи и Акихико третье имя. Бенимару смотрел, как из-под лезвия выходят знаки: «Куукьё Аоки. Лазурный дракон».

Она закончила и спрятала нож. И только тогда сказала то, ради чего — как понял потом Бенимару — ждала всё утро:

— Слушай меня очень внимательно, Машири Бенимару. Прошлым вечером на вашу деревню напала Сумирэ из Энма Кай. Она сожгла дома, убила жителей и выпила часть души Хикари. Куукьё Аоки вступил с ней в бой и пал, защищая тебя. Тебя оглушило в самом начале схватки. Ты ничего не помнишь. Ничего. Ты очнулся, когда всё уже закончилось.

Бенимару медленно поднялся с колен.

— Это ложь.

— Да.

— Я убил его. — Слова вышли неожиданно ровными, будто их произнёс кто-то другой. — Я стал... я был тварью. Я пробил ему живот. Вы видели. Вы закрыли рану, чтобы никто...

— Да, — повторила Хикаёми. — Я видела. И если ты ещё раз скажешь это вслух при ком-то, кроме меня, тебя убьют.

Ветер качнул иву. Жёлтая пыльца осыпалась на камень, на свежую землю, на плечи Бенимару.

— Пусть, — сказал он.

Хикаёми шагнула к нему так быстро, что он не увидел движения. Только что она стояла у камня — и вот уже её лицо в ладони от его лица, а пальцы стальной хваткой держат ворот его кимоно.

— Пусть? — очень тихо переспросила она. — Ты знаешь, что корпус делает с теми, кто обратился в акуйру и вернулся? Я расскажу. Их называют «откатившимися». Их не судят. Их отдают Хаттори Ханзо, Эйко Кары. Он уводит их в подвал под штабом, и через три дня оттуда выносят то, что раньше было человеком. Потому что корпус должен знать, как именно у них это получилось. Каждую подробность. — Пальцы на вороте сжались сильнее. — А теперь посмотри туда.

Она развернула его голову к подножию холма, где в зелёном коконе лежала Хикари.

— Кто вернёт ей душу, пока ты будешь лежать в подвале у Ханзо? Я? Я не смогу, Бенимару. Я сильна, но Сумирэ сильнее. Её убьёт только тот, в ком вчера горело то, что я видела. Только ты. Хочешь умереть, чтобы облегчить совесть? Прекрасно. Только признай честно: ты выбираешь себя. Не её.

Бенимару молчал. Хикаёми отпустила ворот и отступила на шаг.

— Аоки-сан перед смертью сказал тебе: «Согрей тех, кто рядом». Я слышала. Подумай, что он имел в виду. Он не сказал «покайся». Не сказал «отдай себя под суд». Он сказал: согрей. — Голос её дрогнул впервые за всё утро, и она тут же его выровняла. — Он знал, что ты сделал. Он умирал, зная. И всё равно последние слова потратил не на упрёк.

Бенимару закрыл глаза. Под рёбрами стало теплее — совсем чуть-чуть, будто кто-то подбросил щепку в угли.

Ложь. Каждый день, каждое утро, каждый раз, когда кто-то спросит о сенсее. Ложь тем, кто выжил. Ложь тем, кто будет учить его в корпусе. Ложь, которую придётся носить на шее, как камень, — до самого дна.

«Если вновь будет грустно, я поделюсь с тобой теплом», — сказал он когда-то под звёздами.

Он открыл глаза.

— Хорошо, — сказал Машири Бенимару. — Я ничего не помню.

Хикаёми долго смотрела на него. Потом кивнула — коротко, принимая клятву.

— Тогда запомни ещё одно. Ты обещаешь это не мне. И не себе. Ей. — Она кивнула на Хикари. — Когда захочется всё рассказать — а захочется, поверь, — вспоминай, ради кого молчишь.

Выжившие нашлись к полудню.

Их было одиннадцать: восемь взрослых и трое детей. Они прятались в старой штольне за рисовыми полями — той самой, куда Аоки много лет назад велел прокопать запасной ход «на всякий случай» и над которой вся деревня беззлобно посмеивалась. Теперь к сожаление никто не смеялся.

Первой из темноты вышла Чика. Бенимару узнал её не сразу. Волосы, которые она всегда так аккуратно укладывала, висели спутанными прядями, лицо почернело от копоти, а на руках она несла сына гончара — мальчика лет пяти, который спал, уткнувшись ей в шею. Увидев Бенимару, она остановилась. Губы задрожали.

— Бенимару, — сказала она.

Просто имя. И всё, что в нём было, — облегчение, страх, вопрос, — Бенимару прочитал так же ясно, как в детстве читал её записки, оставленные на кухне: «Рис в котелке. Не забудь поесть».

Он подошёл и обнял её вместе с мальчиком. От неё пахло дымом и сырой землёй.

— Где брат? — спросила Чика ему в плечо.

Вот оно. Первое.

Бенимару явно почувствовал, как за спиной встала Хикаёми.

— Сенсей погиб, — сказал он. Голос был чужим, но не дрогнул. — Он сражался с ней. С демоницей. Меня... отбросило в самом начале. Я очнулся, когда всё закончилось.

Это оказалось одновременно легче и страшнее, чем он думал. Легче — потому что слова вышли сами, гладкие, как речная галька. Страшнее — потому что Чика поверила сразу, ни на миг не задумавшись. И от этой веры ему захотелось выть.

Она не заплакала. Только отстранилась, посмотрела на холм, где желтела ива, и очень тихо спросила:

— Он там?

— ...

Чика кивнула. Передала спящего мальчика подошедшей женщине и пошла к холму — медленно, прямо, не сгибая спины. Совсем как её брат.

Хикаёми проводила её взглядом и повернулась к остальным.

— Меня зовут Томадороси Хикаёми, я из Токусю Бутай, — сказала она ровным, уверенным голосом, каким, наверное, говорила с крестьянами уже сотни раз. — Напавший на вас демон — акуйру по имени Сумирэ, одна из Энма Кай. Куукьё Аоки ранил её и обратил в бегство ценой своей жизни. Сегодня я отправлю донесение в столицу. Корпус позаботится о вас.

По толпе прошёл шёпот. Кто-то заплакал. Старик Гэнта, кузнец, у которого Бенимару в детстве таскал гвозди для своих «мечей», стянул с головы тряпицу и низко поклонился в сторону холма.

А потом из-за спины матери выглянул Рё.

Рё было семь. Сын рыбака, самый любопытный ребёнок в деревне: однажды Хикари вытащила его из реки, куда он полез «посмотреть, где спят рыбы». Сейчас он смотрел на Бенимару. Не на Хикаёми, не на холм — прямо на него. И в его глазах было что-то, от чего у Бенимару похолодели пальцы.

— А я видел, — сказал Рё громко и звонко, как говорят дети, не знающие, что некоторые вещи говорить нельзя. — Из штольни видел. Там был чёрный демон. Большой. Весь в чешуе. Он горел.

Шёпот стих.

Бенимару не мог пошевелиться. Тепло под рёбрами вспыхнуло жаром, и на одно страшное мгновение ему показалось, что сейчас оно вырвется наружу. Прямо здесь, при всех.

— Верно, — спокойно сказала Хикаёми.

Все головы повернулись к ней.

— Ты очень смелый, раз смотрел, — продолжила она и присела перед Рё так, что их глаза оказались на одном уровне. — Сильные акуйру умеют менять облик. Сумирэ пришла красивой женщиной. А когда Аоки-сан ранил её, она сбросила маску и показала, кто она на самом деле. Чёрная чешуя, рога, огонь. Да?

Рё нахмурился, вспоминая.

— Рога не помню, — признался он. — Но он был очень большой.

— Демоны всегда большие, когда злятся. — Хикаёми улыбнулась и легонько коснулась пальцем его лба. — Молодец, что запомнил. Для корпуса это очень важно. Но ночью тебе, наверное, будут сниться страшные сны. Если приснится — вспоминай не демона, а то, как Аоки-сан его прогнал. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Рё и спрятался обратно за мать.

Бенимару отвернулся, чтобы никто не видел его лица. Он смотрел на поля, на чёрную полосу выжженной земли, на далёкие горы. Только что женщина, спасшая ему жизнь, за десять ударов сердца переписала память ребёнка. Не синдзюцу — простыми, ласковыми словами. И это, пожалуй, было страшнее любой техники.

Когда он обернулся, Чика стояла на вершине холма под ивой. Она не плакала. Она смотрела вниз — на него. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо.

Но Бенимару почему-то был уверен: она смотрит на его правую ладонь.

К вечеру развели костёр у входа в штольню. Выжившие спали внутри, вповалку, на соломе, которую натаскали из уцелевшего амбара. Хикари в зелёном коконе лежала у самого огня. Хикаёми сидела напротив, разложив на колене лист бумаги, и писала.

Бенимару смотрел на пламя. Раньше он любил смотреть на огонь — сенсей говорил, что удивляться тут нечему, раз в его жилах течёт кровь Чоудзи. Теперь огонь стал зеркалом. Он смотрел в него и видел вчерашнюю ночь.

— Откуда вы знали, что Сумирэ заберёт кольцо? — спросил он, чтобы не думать.

Перо Хикаёми замерло.

— С чего ты взял, что я знала?

Бенимару вытащил из-за пазухи то, что утром нашёл в пепле — там, где упал сенсей. Серебряное кольцо со странной гравировкой. Ни царапины. Ни следа копоти.

— Оно выпало у меня вчера. Вместе с портретом. А демоница, когда я... когда я ещё что-то слышал, — она точно его искала. И нашла. Не может же их быть два.

Хикаёми отложила перо.

— Может, — сказала она. — Второе сделал Аоки-сан. Из воды. Перед отъездом в столицу он подарил его твоей Хикари — сказал, на удачу. Безделушка, никто бы не отличил. Вода держала форму, пока в ней жила его аура. — Она помолчала. — Он рассказал мне об этом по дороге. Сказал: если твари придут за кольцом, пусть унесут воду.

Бенимару смотрел на кольцо в своей ладони.

— Значит, он знал. Что за ним придут.

— Подозревал. С тех пор, как нашёл его на руинах вашего поместья. — Хикаёми покачала головой. — Мы возвращались из Хиноде, когда он почувствовал Смуту у Кенсана. За пять дней пути. Я никогда не видела, чтобы человек так двигался. Он поднял реку, Бенимару. Целую реку. Мы шли по ней, как по дороге, день и ночь, против течения, не останавливаясь. Он отдал на это почти всю ауру. Если бы он пришёл к тебе полным сил...

Она не договорила. И не нужно было.

— А когда он умер, — тихо закончил Бенимару, — подделка растаяла.

— Да. Где-то сейчас Сумирэ держит в руках лужу и понимает, что её обвёл вокруг пальца мертвец. — Уголок губ Хикаёми дрогнул. — Ему бы понравилось.

Бенимару сжал кольцо в кулаке. Металл был тёплым. Наверное, от тела. Наверное.

— Что это за кольцо? Почему из-за него убивают?

— Не знаю. И Аоки-сан не знал. Кэйшо Рин, лучший учёный корпуса, не смогла прочесть надпись. — Хикаёми снова взяла перо. — Но за вещами, которые ничего не значат, Энма Кай не приходят. Поэтому мы поедем в Хиноде. Ты, я и Хикари. Корпусу нужны новобранцы, а тебе — учитель, который знает, что ты такое, и не сдаст тебя Ханзо.

— Вы.

— Я, — согласилась она. — Не самый плохой выбор, поверь.

Она вернулась к письму. Бенимару смотрел, как перо выводит аккуратные, ровные строки, и понимал: это и есть та самая ложь. Уже не сказанная — записанная. Её прочтут в штабе. Подошьют к делу. Перескажут на собрании эйко, и белый, как снег, Исами Бендзиро кивнёт, а сёгун, может быть, даже не откроет глаз.

Хикаёми перечитала, свернула лист и запечатала воском, приложив печать корпуса — круг с языком пламени внутри.

— «Донесение токусю ранга сайкьё Томадороси Хикаёми, — сказала она вслух, будто пробуя слова на вкус. — Деревня близ Кенсана уничтожена акуйру Сумирэ из Энма Кай. Эйко в отставке Куукьё Аоки пал в бою с ней. Выжило тринадцать человек. Среди них — воспитанник Куукьё Аоки, Машири Бенимару, пятнадцати лет, с признаками пробуждения синдзюцу. Прошу принять его в корпус под моё наставничество». — Она опустила письмо. — Ложь, спрятанная между правдой. Так лгать лучше всего.

— Вы так говорите, будто делали это раньше.

Хикаёми не ответила. Она смотрела в огонь, и в изумрудных глазах плясали отражения пламени.

— Простите, Аоки-сан, — еле слышно сказала она, ни к кому не обращаясь. — Я солгу ещё много раз.

Бенимару отвернулся к Хикари. В свете костра зелёный кокон казался почти прозрачным, и под ним угадывалось её лицо — спокойное, бледное, будто она просто уснула после долгого дня в поле. Он осторожно протянул руку и коснулся кокона кончиками пальцев. Свет был прохладным, как утренняя роса.

«Я поделюсь с тобой теплом, — подумал он. — Обещаю. Даже если для этого придётся лгать всю жизнь».

Под рёбрами шевельнулись угли.

И впервые с прошлой ночи из глубины его собственной груди донёсся голос. Низкий, хрипловатый, с ленивой насмешкой — как у человека, который слишком долго спал и проснулся в дурном настроении:

«Она правильно думает, малец. Учись. Её навыки тебе скоро пригодятся».

Пламя костра взметнулось вверх — без ветра, без причины — и снова опало.

Хикаёми подняла голову от огня. Бенимару не шевелился.

Далеко за горами, в серой предрассветной мгле, женщина с длинными тёмными волосами сидела на поваленном стволе и разглядывала свою ладонь. Ладонь была мокрой. Вчера в бешенстве она переломила этот ствол одним ударом. Сегодня злость прошла.

Подделку не делают для пустышки.

Сумирэ облизнула пальцы, пробуя на вкус чужую ауру, оставшуюся в воде, — холодную, морскую, уже мёртвую. И улыбнулась.

「Ложь, сказанная ради живых, есть долг перед мёртвыми. Мёртвые терпеливы, но рано или поздно взыщут его сполна.」— Четверокнижие мастера Элмы.

— Я пошёл за ней, — сказал Странник.

Звездочёт не перебивал. Чай в его чашке давно остыл, но он так и не сделал ни глотка.

— Обещал себе только убедиться, что её пропустят стражники. Потом — что она дойдёт до рынка. Потом — до своей улицы. Каждый раз говорил: вот здесь остановлюсь. И не останавливался. — Странник посмотрел на свои ладони. — Тогда я впервые понял, что можно лгать самому себе. Люди делают это постоянно. Оказалось, я тоже умею.

Эрн стоял на холме, как старый пёс на куче костей: серый камень внизу, почерневшие балки наверху, черепичные крыши, налезающие друг на друга. Пахло кожевенными ямами у западной стены и кислым пивом из распахнутых трактиров. Над всем этим тяжело бил храмовый колокол, отмеряя полдень.

Сая шла быстро, опустив голову. Платье в чужой крови, подол изорван о ветки, руки дрожат — Странник видел это и с двадцати шагов. Люди тоже видели. Торговка рыбой поджала губы, подмастерья переглянулись и ухмыльнулись, а стражник у колодца проводил её долгим взглядом и с тем же лицом отвернулся. В Эрне умели не замечать.

Но его самого не заметить не могли. Высокий чужак в рваном плаще, с пеплом на плечах и запахом гари, который не выветрился за полдня пути. Мальчишка-водонос встал как вкопанный и раскрыл рот, а женщина у лавки с тканями прижала к себе ребёнка.

Странник свернул в переулок.

Он не любил этого делать. Не потому что было подозрительно — скорее, неловко. Впервые это случилось пару дней назад в горах: снег валил трое суток, он сидел под скалой и мечтал стать чем-то маленьким и тёплым, кого метель не заметит. Проснулся сурком и долго не мог вспомнить, как снова стать собой.

Теперь он помнил.

Кости сложились, как письмо, по сгибам, которые, казалось, всегда там были. Переулок стал ущельем, бочка у стены — башней, а запахи навалились разом: крыса под мостовой, прокисшее молоко где-то наверху, мокрая собачья шерсть — и Сая. Соль слёз, железо крови, горькие травы, которые она утром собирала в лесу.

Из переулка выскользнул чёрный кот, тощий, с надорванным левым ухом. На него в Эрне никто не взглянул.

Он нагнал её на Канатной улице. Когда-то здесь жили зажиточные мастера, но резные ставни облупились, медные кольца на дверях позеленели, а над домом, у которого остановилась Сая, висела вывеска с полустёртым якорем.

Сая не вошла сразу. Вытерла щёки рукавом, пригладила волосы, расправила плечи, глубоко вдохнула — и на выдохе руки перестали дрожать. Только тогда она толкнула дверь.

Кот обошёл дом и нашёл приоткрытое окно кухни. Для человека — щель в ладонь шириной. Для кота — приглашение.

На кухне пахло остывшим очагом и луком. Кот спрыгнул с подоконника на лавку, с лавки на пол и забился под стол, в тень.

В соседней комнате у окна сидела женщина. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят — горе стирает возраст, как вода стирает камень. Седые волосы под простым платком, на коленях недовязанное полотно, спицы не двигаются. Лицо повёрнуто к свету, а светлые мутные глаза не смотрят никуда.

Слепая, понял Странник.

Шаги она услышала раньше, чем Сая вошла.

— Мэй? — Голос был тихий, надтреснутый, и в нём вспыхнула такая надежда, что у кота под столом встала дыбом шерсть. — Мэй, ты? Вы так долго...

— Это я, мама.

Сая остановилась на пороге — спина прямая, как древко копья.

— Саечка. — Мать улыбнулась на голос. — А сестра где? Опять с булочником заболталась? Скажи ей, пусть...

И осанка Саи сломалась.

Сначала дрогнули плечи, потом колени. Она сделала два шага, упала у ног матери и уткнулась ей лицом в колени, в недовязанное полотно. Спицы со звоном раскатились по доскам. Звук, который она издала, плачем не был — на плач нужен воздух, а воздуха у неё не было. Только тонкий сдавленный вой.

Руки матери замерли над её головой, не решаясь опуститься.

— Сая. — Голос стал совсем другим. — Где Мэй?

— Её больше нет, мама.

Кот под столом слышал, как бьётся сердце слепой женщины. Потом её руки всё-таки опустились — на волосы Саи, на плечи, на мокрое лицо — и стали гладить, раз за разом, как гладят ребёнка, которому снится плохой сон.

— Расскажи, — прошептала она. — Всё расскажи.

И Сая рассказала. Про три тюка тонкого сукна, которые отчим велел отвезти в Гарденфорд старому Бирку, задолжавшему с осени. Про то, что Королевским трактом вышло бы на день дольше, а пошлина у моста стоила два серебряка, и отчим сказал: «Лесом пойдёте, нечего деньги на ветер бросать». Про то, что Мэй спорила, что в трактире болтали о банде Слепца и купце без головы, найденном на прошлой неделе. Про то, как отчим ударил Мэй по лицу и сказал: «Или идёте, или к вечеру собирайте свои тряпки».

Про лес. Про то, как всё было хорошо до самого полудня и как Мэй пела.

Про троих.

Дальше Сая говорила обрывками. Как Мэй велела ей бежать и сама встала у них на пути со смешным тупым ножом, которым дома резали лук. Как Сая не убежала, не смогла. Как лысый смеялся. Про то, что было с Мэй потом, она не сказала ничего — только сильнее вцепилась в колени матери.

Под столом кот закрыл глаза. Он помнил ту поляну. Помнил, как пришёл слишком поздно.

— А потом... — Сая подняла голову. Глаза опухли, но в них мелькнуло что-то, чего Странник там не ждал. — Потом пришёл он, мама. Человек. То есть я не знаю, человек ли он. Он...

Дверь за её спиной распахнулась.

Вошедший был крупным и рыхлым, с тяжёлой челюстью и маленькими глазками на мясистом лице. Камзол из хорошего сукна жал ему в плечах — шили явно не на него. На безымянном пальце поблёскивал перстень с якорем, как на вывеске. Кот почуял вино, лук, чужой пот и что-то кислое и липкое.

Мужчина окинул взглядом комнату — спицы на полу, слепую, Саю — и задержался на её изорванном подоле.

— Ну? Где сукно?

Сая медленно поднялась.

— Мэй убили, Корвен.

Ни одна складка на его лице не дрогнула. Маленькие глаза только сузились, будто он что-то прикидывал.

— А сукно?

— Ты меня слышал?! — Голос Саи сорвался. — Мэй убили! Разбойники! В том самом лесу, куда ты нас...

— Слышал. — Корвен взял со стола кувшин и надолго приложился прямо к горлышку, потом вытер рот тыльной стороной ладони. — Значит, шлюшка всё-таки сдохла. Жаль. Она была полезнее тебя — по три медяка в день из трактира таскала. А ты что таскаешь? Сопли?

Даже колокол за окном будто замолчал.

Потом Сая бросилась на него. Замахнулась, целя в лицо, но Корвен даже кувшин не отставил — поймал её запястье на полпути и сжал. Сая вскрикнула. Он подтянул её к себе, почти уткнув носом в свою грудь, и наклонился к самому уху.

— Слушай сюда, девка, — сказал он тихо, почти ласково. — Дом мой. Мебель моя. Тряпки, что на тебе, куплены на мои деньги. Мать твоя — слепая курица, подписала бумаги не глядя, потому что глядеть ей нечем. — Он хмыкнул собственной шутке. — Вы мясо. Мясо, которое я кормлю из жалости. Захочу — сегодня же выкину на улицу, захочу — завтра. И ни один судья в Эрне головы не поднимет. Поняла?

Он разжал пальцы. Сая отшатнулась, прижимая руку к груди, — на запястье наливались красные полосы.

Под столом кот не дышал. Когти сами вышли и вонзились в доски так глубоко, что, уходя, он оставит на них царапины. Где-то на самом дне, куда Странник старался не заглядывать, что-то перевернулось на другой бок и открыло один глаз.

— Сая.

Голос матери прозвучал негромко, но обернулись оба.

Слепая поднималась со стула, держась за подлокотник. Платок сполз, седые волосы рассыпались по плечам. Видеть она не могла, но лицо её было повёрнуто точно туда, где стояла дочь.

— Сая, дай мне руку.

— Мама...

— Дай мне руку, девочка. И отведи меня к двери.

Корвен лающе рассмеялся.

— И куда ты пойдёшь, Ильзе? В канаву? Ты ж без меня до нужника не дойдёшь.

Она не ответила. Протянула руку в пустоту, туда, где должна была стоять дочь, и ждала. Рука дрожала, но не опускалась.

Сая взяла её.

— Когда Эдмунд утонул, — сказала Ильзе, и голос у неё был ровным, как натянутый канат, — я выплакала глаза. Думала, ничего у меня не осталось. А ты пришёл, сказал, что был его другом, и держал меня за руку, пока я плакала. Я была слишком слепа, чтобы понять, чью руку держу. — Она шагнула к двери, потом ещё раз. Сая вела её, и было видно, как трудно ей идти прямо. — Теперь вижу. Оставайся с домом, Корвен. С мебелью, с тряпками, со своими деньгами. Ты их заслужил.

Дверь за ними закрылась тихо, без хлопка.

Корвен постоял, глядя на неё, потом пожал плечами, сплюнул на пол и снова приложился к кувшину.

— Вернутся, — сказал он пустой комнате. — К ночи вернутся. Куда им деваться.

Щелчок.

Вместо пола с мышиными корками — каменный зал над бездной. Где-то внизу ревело пламя, и от рёва дрожали колонны, а воздух обжигал горло. У балкона, как и в прошлый раз, стояла она — высокая, в красном платье, с волосами цвета раскалённой меди, которые шевелились сами собой.

Но на этот раз она обернулась. Вполоборота, через плечо: острый подбородок, высокая скула, улыбка — шире, чем могут растянуться человеческие губы. И один жёлтый глаз с вертикальным зрачком, который сузился в нитку, найдя его.

«Ты слышал? — Голос мурлыкал, с хрипотцой, от которой бежали мурашки. — Ну конечно слышал. „Шлюшка всё-таки сдохла“. Ах, какие слова! Какие честные! Он даже не притворялся, Странничек. Ни капельки».

Она засмеялась — легко, переливчато, почти по-девичьи.

«Он послал их в лес, чтобы сберечь два серебряка. Два! Я посчитала: одна девочка — один серебряк. А вторую он только что назвал мясом. Знаешь, что делают с мясом, милый?» — Она облизнула губы. — «Его разделывают».

Странник хотел ответить и не смог: горло сжалось, по вискам тёк пот.

«Дай мне тело, — шёпот прозвучал у самого уха, хотя она не сдвинулась с места. — На час. Нет, на полчаса, мне хватит. Я не буду торопиться, обещаю. Начнём с пальцев — с той руки, которой он держал её запястье. По одному. Огонь умеет быть медленным, ты знал? Может греть кость, пока она не запоёт. Потом язык. Тот самый, которым он сказал „мясо“. Хочу, чтобы он учуял запах самого себя».

Жёлтый глаз сверкнул.

«Это же справедливость. Ты ведь любишь справедливость? Я видела, как ты на них смотрел. Тебе было больно. Отдай мне эту боль — я верну её ему. С процентами».

И часть его хотела согласиться. Не маленькая — большая. Та, что вонзала когти в доски под столом и видела красные полосы на запястье Саи. Она шептала: права ведь. Заслужил. Судьи Эрна головы не поднимут, Небеса молчат. Остаёшься только ты.

Странник закрыл глаза и вспомнил поляну. Тлеющие стволы, две горстки пепла — и взгляд Саи после. Не благодарность. Тот же ужас, что был в глазах разбойников.

Если он сделает это, кем станет для неё? Ещё одним Корвеном. Только сильнее.

— Нет, — сказал он вслух.

Пламя внизу на миг притихло. Улыбка госпожи в красном не исчезла — она стала шире.

«Нет? — переспросила она с детским любопытством. — Ну и ладно. Ну и хорошо. Я терпеливая, Странничек. Ты будешь говорить „нет“ снова и снова, а потом однажды скажешь „да“. И знаешь, что самое смешное?»

Она перегнулась через перила, глядя вниз, в огонь.

«Тебе понравится».

Щелчок.

Кот лежал под столом, тяжело дыша, шерсть на загривке дыбом.

Корвен сидел на стуле слепой жены перед раскрытым сундучком, окованным медью. Рядом росли столбики монет — медь, серебро, даже несколько золотых. Он пересчитывал их третий раз, шевеля губами и прикладываясь к кувшину, и перстень с якорем звякал о монеты. К закату кувшин опустел, Корвен уронил голову на руки поверх столбиков и захрапел.

Странник вернул себе человеческий облик и стукнулся затылком о столешницу. Корвен, к счастью, не проснулся.

Красть Странник никогда раньше не крал. Ни разу. Охотился, продавал травы, нанимался в караваны, ел заработанное и спал, где пускали. Что красть неправильно, он понимал без всяких учителей. Но он смотрел на монеты и думал о двух серебряках за мост. О трёх медяках в день из трактира.

Он сгрёб всё в кожаный кошель со дна сундука. Подумал — и двумя пальцами стянул с руки спящего перстень с якорем. Корвен всхрапнул, причмокнул и спал дальше.

«И что, оставишь его в живых? — лениво протянул голос откуда-то из глубины. — Обокрал, как мелкий воришка, и всё? Скучно. Трогательно. Ты меня разочаровываешь».

Странник не ответил. Вышел через кухню тем же окном — только теперь пришлось распахнуть его настежь. На подоконнике остались четыре глубокие царапины.

Он нашёл их у храма, когда уже стемнело.

Две фигуры на нижней ступени под каменным навесом, который почти не спасал от холодного мелкого дождя. Ильзе сидела прямо, сложив руки на коленях, лицом к площади. Сая прижималась к её плечу и смотрела в никуда. Слёзы у неё, похоже, просто закончились.

Странник остановился на краю площади с тяжёлым кошелём в руке и перстнем в кармане — и понял, что совершенно не знает, что сказать. С трактирщиками и караванщиками он говорить умел: про дорогу, ночлег, цену на сушёные коренья. Но как подойти к девушке, на глазах у которой ты превратил живых людей в пепел, и предложить ей денег, его никто не учил.

Он подошёл и остановился в двух шагах, как обещал.

Сая подняла голову, глаза у неё расширились, она дёрнулась, заслоняя мать плечом, — и узнала.

— Ты.

— Я, — согласился Странник и, не зная, что ещё сделать, протянул ей кошель.

Сая смотрела на кошель так, будто он мог укусить.

— Это что?

— Деньги. — Он подумал. — Не мои. Его. Того человека. Он уснул.

— Ты... — Она запнулась. — Ты был в доме? Ты слышал?

Врать ей он не мог — это он понял ещё на поляне.

— Слышал. Прости.

Дождь стучал по навесу. Ильзе пошевелилась.

— Сая, с кем ты говоришь?

— Это... — Сая сглотнула. — Это тот человек, мама. Про которого я не успела.

Слепая повернула лицо на голос Странника и долго молчала.

— От вас пахнет гарью, — сказала она наконец. — И лесом. И ещё чем-то...

Странник не нашёл, что ответить. Вместо этого достал перстень и, помедлив, вложил его в её протянутую ладонь.

Пальцы Ильзе сомкнулись на металле и ощупали его — быстро, жадно, как в темноте ощупывают лицо любимого человека. Ободок. Камень. Выпуклый якорь, стёртый годами до гладкости.

И женщина, которая не заплакала, услышав о смерти дочери, и не заплакала, уходя из собственного дома под насмешки чужого человека, согнулась над перстнем пополам и зарыдала — беззвучно, всем телом, прижимая кольцо к губам.

Сая обняла её и посмотрела на Странника поверх материнского плеча. Что было в её взгляде, он разобрать не смог. Но ужаса там больше не было.

— Почему? — спросила она одними губами. — Зачем ты это делаешь?

Он думал об этом весь вечер: под столом, в огненном зале, на мокрых улицах.

— Не знаю, — честно сказал он. — Кажется, по-другому не могу. — Помолчал. — У меня нет имени, которое я мог бы тебе назвать. Но у Северных ворот есть постоялый двор, где хозяйка не задаёт вопросов. Я провожу. На два шага позади.

Сая смотрела на него ещё мгновение. Потом взяла кошель.

— Я остался в Эрне на всю зиму, — сказал Странник. — Впервые не ушёл из города, пока не выпал снег.

Звездочёт наконец отставил чашку. Чай в ней покрылся тонкой плёнкой.

— А она? — тихо спросил он. — Та, что говорит в тебе.

Странник медленно поднял глаза. За сто лет он ни разу никому о ней не рассказывал. Ни в одной из версий этой истории, которые репетировал по дороге в эту безымянную чайную, её не было.

— Ты знал.

Звездочёт ответил не сразу. Он смотрел в окно, где над крышами проступали первые звёзды. Одна, низко над горизонтом, горела тусклым неровным красным светом.

— Я считаю звёзды, сын мой. Эта загорелась в ту ночь, когда я тебя нашёл. И с тех пор ни разу не погасла.

「Тот, кто сказал гневу „нет“ однажды, ещё не победил его. Он лишь выиграл первую ночь из тысячи.」— Записи Хикифуне Чимико.

P.S: Телеграм канал автора можно найти перейдя в описание его профиля или в комментариях под главой. Желаю всем добра и позитива!

У старого придорожного камня деревенские дети когда-то спорили, чья дорога длиннее. Левая вела в Кенсан, правая — на север, к реке, к перевалам и дальше, к столице.

Выжившие сворачивали налево. Гэнта толкал тачку с тем немногим, что удалось вытащить из пепла: два котла, моток верёвки, мешок риса, пропахший дымом. Женщины несли детей. Рё бежал впереди всех и то и дело оглядывался — не на дорогу, а на Бенимару.

Чика остановилась у камня. Весь путь от штольни она молчала и шла рядом с носилками, на которых лежала Хикари в зелёном коконе. Теперь она стояла и смотрела на Бенимару, а он не знал, куда деть глаза.

— Возьми, — сказала она и протянула ему свёрток.

Под грубой тканью, перевязанной бечёвкой, оказался свиток — тот самый, что сколько Бенимару себя помнил висел у окна в его комнате. Края обуглились, бумага пошла пятнами от воды, но иероглифы уцелели: широкие, уверенные мазки чёрной туши. «Да родится спаситель в пепле красном».

— Я думал, он сгорел.

— Я сняла его со стены, когда побежала. — Чика пожала плечами. — Не знаю зачем. Схватила первое, что увидела. А потом поняла, что больше ничего и не взяла. Ни гребня своего, ни маминых чашек. Только это.

Бенимару провёл пальцем по знакам. Вблизи он свиток никогда не разглядывал — тот просто висел, как висят вещи, к которым привыкаешь. Теперь он заметил то, чего не видел раньше: последняя черта последнего знака кончалась не точкой, а крошечным завитком, загнутым внутрь, как лепесток. Будто рука, выводившая его, на миг не захотела отпускать кисть.

— Сенсей сам его писал?

— Нет. — Чика покачала головой. — Брат повесил его в тот день, когда принёс тебя. Мокрого, орущего, в чужом одеяле. Сначала свиток, потом уже колыбель. Я спросила, откуда он. Брат сказал: «Не спрашивай». — Она помолчала. — Я и не спрашивала. Пятнадцать лет.

Бенимару свернул свиток и спрятал за пазуху, рядом с кольцом и портретом. Там становилось тесно.

Чика шагнула ближе, взяла его правую руку, развернула ладонью вверх и долго смотрела на гладкую, будто отполированную кожу и тонкие линии, сходящиеся к центру. Бенимару перестал дышать. Тогда она достала из рукава чистую полосу ткани — должно быть, оторвала от собственной нижней рубахи — и молча обмотала ему ладонь, туго, в несколько слоёв, как бинтуют порез. Узел завязала зубами.

— Чтоб не мёрзла. В горах холодно.

И больше ничего не сказала. Обняла его — коротко и крепко, пахнущая дымом и землёй, — и пошла налево догонять остальных. Не оглядываясь, совсем как её брат.

Бенимару стоял у камня, пока она не скрылась за поворотом. Ладонь под тканью горела — не от огня.

— Она знает? — спросил он, не оборачиваясь.

— Она знает, что не хочет знать, — ответила Хикаёми у него за спиной. — Ей этого хватает. Пошли.

К полудню они вышли к реке. Хикаёми наняла у перевозчика плоскодонку и заплатила вдвое больше обычного, чтобы тот не задавал вопросов о девушке в светящемся коконе. Перевозчик и не задавал — только осенил носилки знаком Спирали и до самого вечера старался не смотреть в их сторону.

Лодка медленно шла против течения вдоль тростника. Бенимару сидел на корме и смотрел на воду. Пять дней назад по этой реке шёл сенсей — поднимал её, как дорогу, и отдавал ей последние силы, чтобы успеть.

— Хватит, — сказала Хикаёми.

Она сидела напротив, скрестив ноги, и смотрела куда-то чуть выше его головы.

— Что — хватит?

— Думать о нём. Каждый раз, как ты о нём думаешь, от тебя так несёт, что я с закрытыми глазами чую. — Она наконец посмотрела ему в лицо. — Знаешь, что такое сенсорика?

— Сенсей говорил. Чуять чужую ауру.

— Вот. У каждого она своя, как запах. У Аоки-сана пахла морем. У меня, говорят, — мятой. А у тебя... — Она поморщилась. — Как поле после пала. Гарь, пепел, а под ними что-то сладкое. Гнилое. Это след. Он остаётся у всех, кто хоть раз переступил черту и вернулся.

Бенимару невольно поднёс к носу перевязанную ладонь. Пахло тканью и вчерашним костром.

— Не носом, — терпеливо сказала Хикаёми. — Ты пока не умеешь. А в Корпусе умеют все. Синва учует тебя шагов за двадцать. Бендзиро — через стену. А Ханзо... — Она не договорила. — У нас девять дней. За девять дней ты должен спрятать это так, чтобы даже я не чуяла.

— А если не смогу?

— Тогда у ворот столицы я сама отрублю тебе голову. Это милосерднее подвала.

Сказала она это тем же тоном, каким говорят о погоде. Шутит или нет, Бенимару не понял и решил не проверять.

Хикаёми достала из мешка огарок свечи, зажгла от кремня и поставила на дно лодки между ними.

— Твой огонь просыпается от злости. Значит, и след тоже. Пока ты спокоен, его почти не слышно, а разозлишься — вспыхивает, как сухая трава. Смотри на свечу. Дрогнет без ветра — проиграл.

Пламя было маленьким и ровным.

— Хикари лежит в коконе, потому что ты не успел, — сказала Хикаёми.

Пламя дёрнулось и вытянулось на ладонь вверх.

— Ещё раз.

Бенимару стиснул зубы, и свеча опала.

— Сумирэ ведь гладила её по волосам, пока пила её душу? А ты что делал?

Свеча вспыхнула так, что воск потёк ручьём. Перевозчик на носу обернулся, побледнел и быстро отвернулся.

— Ещё раз, — сказала Хикаёми, не меняясь в лице. — У нас девять дней. Свечей у меня двадцать.

К вечеру их осталось одиннадцать. Когда лодку привязали на ночь, Хикаёми долго возилась с верёвкой, хотя узел давно был готов, а потом сказала, не оборачиваясь:

— Я это не со зла. Просто по-другому быстро не выйдет.

На второй день они сошли на берег у переправы: дальше река уходила в ущелье, где лодки не ходили. Носилки с Хикари Хикаёми закрепила на спине мула, купленного у паромщика за ту же двойную цену.

Дорога полезла в горы. Сосны становились ниже и кривее, воздух — холоднее. У одного поворота стояло придорожное святилище, каменный домик размером с собачью конуру, с поросшей мхом крышей и стёртой до неузнаваемости фигуркой в нише. Таких по дорогам Империи были тысячи. Из трещины в камне рядом с ним росли три тонких стебля без листьев — алые паучьи лилии, хотя цвести им полагалось осенью, а стояла поздняя весна.

Бенимару бы их и не заметил: он смотрел под ноги и считал шаги, чтобы не думать о сенсее. Но тепло под рёбрами, не покидавшее его с той ночи, вдруг пропало. Не остыло — пропало, будто кто-то внутри задержал дыхание. Он остановился, огляделся и только тогда увидел цветы.

Тепло вернулось, когда святилище скрылось за поворотом.

Ночевали в заброшенной хижине углежогов: крыша наполовину обвалилась, но стены держали ветер. Перед сном Хикаёми обошла хижину по кругу и заглянула в каждый тёмный угол — Бенимару заметил, что прошлой ночью она делала то же самое, — и только потом уснула сидя, спиной к косяку двери, с катаной на коленях.

Он не спал. Сидел у догорающего очага и смотрел на угли.

«Ты так скоро дыру в них прожжёшь».

Бенимару вздрогнул. Голос шёл не снаружи — изнутри, из-под рёбер, оттуда, где жило тепло. Тот же, что в первую ночь у костра: низкий, хрипловатый, ленивый.

«Кто ты?» — подумал Бенимару так громко, как только мог.

«Не ори, не глухой. Кто я... Хороший вопрос. Скажем так: старый жилец. Ты меня не звал, я не спрашивал. Застряли мы оба».

«Это ты... тогда... это ты сделал меня...»

«Нет. — Голос стал жёстче. — Не перекладывай. Чешую и клыки ты отрастил сам. Твоя злость, твой страх. Я просто проснулся от шума, а ты уже стоял над той ведьмой и собирался её спалить. Неплохо, кстати. Для первого раза».

Бенимару сжал кулаки, и перевязанная ладонь отозвалась тупой болью.

«Сенсей...»

«Знаю. Видел. — Пауза вышла длиннее. — Хороший был мужик. Упрямый. Такие долго не живут».

Угли тихо потрескивали.

«Ладно, хватит соплей. У тебя проблема, малец. Зеленоглазая права, несёт от тебя, как от погорельца. Свечки — это для детей, за девять дней ты на них ничему не научишься. Совет хочешь?»

«С чего тебе мне помогать?»

«С того, что если тебе отрубят голову, мне придётся искать новое жильё. А переезжать я не люблю. В прошлый раз это заняло... долго. — Голос хмыкнул. — Слушай. Ты огонь давишь. Это глупо. Огонь нельзя задавить, он либо горит, либо умирает, а тебе умирать рано. Глянь на очаг».

Угли тлели под серой золой — сверху тусклые, почти мёртвые. Но стоило подуть, и под золой проступило бы красное.

«Видишь? Горят. Просто не видно. Зола огню не враг, зола — его одеяло. Не дави пламя, Бени. Укрой его».

Бенимару замер. Так его называла только Хикари.

«Как ты меня назвал?»

Но голос уже молчал. Тепло под рёбрами снова стало ровным, сонным, будто его хозяин провалился в сон.

Бенимару долго смотрел на золу. Потом закрыл глаза и попробовал: не давить, не тушить, а представить, как тонкий слой пепла медленно, слой за слоем, ложится поверх огня внутри — как снег на остывший пожар.

У двери Хикаёми, не открывая глаз, чуть повернула голову в его сторону и принюхалась. И нахмурилась.

Дни слились в одну долгую дорогу. Утром — подъём затемно, холодный рис и мул, упиравшийся на каждом крутом участке. Днём — сосны, камни, ручьи с ледяной водой. Вечером — свеча.

О Сумирэ Хикаёми больше не говорила. Она нашла вещи похуже.

— Чика смотрела на твою ладонь, — сказала она на третий вечер. — Как думаешь, что она скажет в Кенсане, когда её спросят, как погиб брат?

Свеча дрогнула, но не вспыхнула.

— Рё всю жизнь будет помнить чёрного демона. Вырастет — может, и поймёт, кого видел.

Свеча дрогнула сильнее. Бенимару закрыл глаза и представил золу — серую, мягкую, тёплую, — и пламя выпрямилось.

Хикаёми долго смотрела на него поверх огарка. Потом молча задула свечу.

— Лучше, — сказала она. Это была первая похвала, которую он от неё услышал.

К шестому дню свечей осталось четыре, к восьмому — две. Только «лучше» не значило «хорошо». Укрывать огонь у Бенимару получалось, пока он сидел неподвижно и дышал ровно. Стоило встать, пойти или заговорить — зола соскальзывала, как снег с крыши. А если Хикаёми била в самое больное, туда, где под рёбрами жила картина умирающего сенсея, огонь всё равно прорывался. Слабее, чем раньше, но прорывался.

— В Хиноде тебя никто не посадит дышать, — сказала она на восьмой вечер. — Тебя будут спрашивать. Смотреть в глаза. Давить. Особенно...

Она осеклась.

— Особенно Ханзо, — закончил Бенимару.

Хикаёми не ответила. Её правая рука машинально потёрла левое запястье, будто там под рукавом была старая ссадина. Бенимару уже видел этот жест — каждый раз, когда звучало это имя.

— Спи. Завтра последний перевал.

Он лёг, но долго не мог уснуть. Смотрел сквозь дыру в крыше очередного сарая на звёзды и вертел в пальцах кольцо. За эти дни он заметил странную вещь: днём серебро было холодным, как и положено металлу в горах, а каждый вечер, когда солнце садилось за хребет, теплело. Совсем немного — ровно настолько, чтобы списать на тепло тела.

Бенимару и списал.

В углу, под зелёным светом кокона, спала Хикари. Он считал её медленные, ровные вдохи, пока не уснул сам. Ему снилось море, которого он никогда не видел, и тонкая полоса суши на горизонте — далеко на западе, там, куда садится солнце.

Последний перевал встретил их ветром. Тропа шла по гребню, узкая, как лезвие, и с обеих сторон обрывалась в серую облачную пустоту. Мул ставил копыта так, будто проверял каждый камень. Хикаёми вела его под уздцы, Бенимару придерживал носилки сзади, чтобы их не мотало.

На вершине стоял каменный столб со знаком корпуса — кругом с языком пламени внутри. У столба, кутаясь в плащ от ветра, сидел человек: молодой, худой, обветренный, коротко стриженный, с чёрной повязкой на рукаве. Рядом паслась низкорослая горная лошадь.

Увидев их, он поднялся и коротко поклонился Хикаёми.

— Томадороси-сан. Вас ждут уже два дня.

— Кто ждёт? — Голос у Хикаёми был ровным. Слишком ровным.

Вместо ответа гонец протянул ей письмо. Печать на нём была не красная, как на её донесении, а чёрная, и знак другой: не пламя в круге, а круг, рассечённый одной прямой чертой.

Пока Хикаёми читала, гонец разглядывал Бенимару. Носилки. Снова Бенимару. Потом чуть подался вперёд и втянул носом воздух.

— Странно. От тебя пожаром пахнет.

Под рёбрами вспыхнуло — коротко и ярко, как сухая ветка, на которую упала искра. Ещё миг, и огонь вырвется наружу прямо здесь, на этом проклятом гребне, перед мальчишкой с чёрной повязкой, — и всё, ради чего они шли девять дней, ради чего лгала Хикаёми и молчала Чика...

Зола. Серая, мягкая, тёплая. Слой за слоем.

Он выдохнул.

— Наша деревня сгорела, — сказал он сухо и тихо. — Я неделю на пепелище спал.

Гонец помолчал и кивнул — без особого интереса, как кивают на правдоподобное объяснение.

— Сочувствую.

И отвернулся к лошади. Бенимару стоял неподвижно и не позволял себе выдохнуть второй раз, чувствуя, как медленно оседает пламя. Боялся пошевелиться, чтобы зола не соскользнула.

Хикаёми дочитала, свернула письмо. Лицо ничего не выражало, но правая рука снова легла на левое запястье.

— Что там? — спросил Бенимару, когда гонец отошёл.

Она ответила не сразу. Смотрела вниз, где облака за перевалом расходились и открывали долину. А в долине лежал Хиноде.

Столько крыш Бенимару не видел никогда. Тысячи, десятки тысяч — черепица, дерево, тростник — тянулись до горизонта, как чешуя огромного спящего зверя. На холме посреди них белел дворец, а у северных ворот поднимались совсем другие дома: серые, каменные, со шпилями, похожими на воткнутые в небо копья. Солнце сквозь лёгкую дымку превращало всё это в золото. Красивее он ничего в жизни не видел. И страшнее тоже.

— Корпус принял твоё зачисление, — сказала наконец Хикаёми. — И моё наставничество.

— Но?

Она протянула ему письмо. Последняя строка была написана другой рукой — мелким, аккуратным, почти каллиграфическим почерком человека, у которого каждая черта стоит на своём месте:

«Новобранец Машири Бенимару по прибытии подлежит личному осмотру Эйко Кары. Без возражений. — Х. Х.»

Ветер на гребне вдруг стих. Где-то внизу, в облаках, кричала птица.

«Ну что, малец, — лениво протянул голос под рёбрами. — Надеюсь, урок про золу ты выучил».

「Закон не знает жалости. Поэтому её обязан знать палач — чтобы ни разу ею не воспользоваться.」— Устав асигару Кары.

Хиноде оглушил его.

В деревне за день можно было услышать от силы сотню голосов, и каждый Бенимару знал по имени. Здесь они сливались в один гул, как река на порогах: торговцы кричали цены, колёса телег грохотали по камню, где-то били в барабан, где-то пели, где-то ругались. Пахло жареной рыбой, конским потом, храмовыми благовониями и свежей краской.

Они вошли через южные ворота. Стражник глянул на печать корпуса на письме Хикаёми, на мула, на зелёный кокон — и молча посторонился. Здесь, похоже, тоже умели не замечать.

Бенимару вертел головой, пока не заныла шея. Дома в три этажа, мосты над каналами, выгнутые, как кошачьи спины, женщины в шёлке, на который в деревне можно было купить дом. А у северной окраины, куда они свернули, поднимались серые каменные башни со шпилями — узкие, высокие, ни на что вокруг не похожие. У одной стоял человек в тёмном плаще, застёгнутом до подбородка, и что-то говорил на певучем, резком языке.

— Северяне, — сказала Хикаёми, перехватив его взгляд. — Из Каэльварума. Не пялься.

Он и не пялился. Просто под повязкой на правой ладони почему-то стало прохладно, как от снега.

Штаб корпуса был не в городе. Они вышли через северные ворота, перешли мост над широким каналом и углубились в лес, где сосны росли ровно, будто их сажали по шнуру. Дорогу между ними Бенимару ни за что бы не заметил, если бы Хикаёми не свернула на неё. Через полчаса лес расступился, и за частоколом из почерневших брёвен показалось поместье — большое, приземистое, в несколько крыльев, с дворами и галереями. Ни флагов, ни гербов, только над воротами знакомый круг с языком пламени.

Внутри было тихо. Тихо, как бывает в храме Кая. Во дворе двое юношей в серых кимоно отрабатывали удары деревянными мечами; один, увидев Хикаёми, сбился и тут же получил палкой по плечу. Кто-то пробежал по галерее с охапкой свитков. Под навесом однорукий старик точил клинок, и каждый раз, когда камень проходил по стали, звук отдавался у Бенимару в зубах.

Из левого крыла вышли трое в белом — двое мужчин и женщина, у всех на рукаве повязка с зелёным листом.

— Целители, — сказала Хикаёми. — Они о ней позаботятся.

Женщина коснулась кокона ладонью, прикрыла глаза, а потом посмотрела на Хикаёми с уважением.

— Хорошая работа, Томадороси-сан, чистая. Мы её примем.

Мужчины сняли носилки со спины мула. Бенимару не понял, когда успел вцепиться в край, — просто вдруг обнаружил, что держит носилки обеими руками, пальцы побелели, а целители остановились и смотрят на него.

— Бенимару, — тихо сказала Хикаёми.

Он не отпустил. Тогда она положила свою руку поверх его и терпеливо разжала ему пальцы, один за другим, как разжимают ребёнку, вцепившемуся в чужую игрушку.

— Здесь ей будет лучше, чем на спине мула. Сможешь навещать её хоть каждый день.

Носилки уплыли под навес, зелёный свет мелькнул в проёме и пропал. Бенимару смотрел на пустую дверь и думал, что теперь Хикари здесь — в доме, где он должен лгать каждому, в руках людей, которые, узнай они правду, захотят его смерти.

Теперь у них есть то, чего он не сможет бросить.

Его оставили в пустой комнате в восточном крыле: циновки, низкий столик, окно, затянутое бумагой. За Хикаёми пришёл человек с чёрной повязкой на рукаве, похожий на гонца с перевала. «Вас ждут», — сказал он, и она ушла, не оглянувшись.

Бенимару сел у стены, встал, подошёл к окну, сел снова. Во дворе стучали деревянные мечи. Солнечный квадрат медленно полз по циновке.

«Нервничаешь».

«А ты нет?» — огрызнулся Бенимару.

«С чего бы? Голову будут рубить тебе. Ну, нам. Но ощущения достанутся тебе».

Бенимару закрыл глаза и представил золу. Тепло под рёбрами послушно притихло.

«Неплохо. Уже лучше, чем на перевале. Только запомни: тот, кто будет тебя допрашивать, — не мальчишка с повязкой. Он будет бить туда, где болит. Долго. Пока зола не кончится».

«Я выдержу».

«Может быть. А может, и нет. Поэтому давай договоримся заранее. — Голос стал деловитым, почти скучающим, как у торговца, обсуждающего цену на рис. — Если всё пойдёт плохо и он поймёт, что ты врёшь, — скажи, что тебя заставили».

Бенимару открыл глаза.

«Что?»

«Зеленоглазая. Скажи, что это она придумала. Ты был не в себе, а она тебя запугала и заставила молчать. Тебе пятнадцать, ты деревенский мальчишка, ты только что потерял всё — тебе поверят. А она сайкьё, выкрутится. А не выкрутится... — Голос помолчал ровно на один вдох. — То это уже не твоя забота».

Под рёбрами было тихо и тепло, совсем как обычно. Будто голос не сказал ничего особенного — просто предложил сменить дорогу, потому что эту размыло дождём.

«Она спасла мне жизнь, — медленно сказал Бенимару. — Похоронила сенсея. Солгала ради меня».

«Да. И солгала бы ради кого угодно, кто полезен корпусу. Не обольщайся, малец. Люди спасают нас, пока это им выгодно. Кто первым это поймёт, живёт дольше».

«Я её не предам».

«Как скажешь. Я просто предложил. Тело твоё».

И тепло снова стало сонным, ровным.

Бенимару смотрел на солнечный квадрат и вдруг понял, что впервые с той ночи на пепелище ему по-настоящему страшно. Не оттого, что его могут убить. Оттого, кто сидит у него внутри.

Дверь отодвинулась.

— Машири Бенимару, — сказал человек с чёрной повязкой. — Эйко Кары примет вас.

Чище комнаты Эйко Кары Бенимару не видел никогда. Кисти на столе лежали по длине, от тонкой к толстой, свитки на полке стояли корешками в одну линию — ни пылинки, ни складки на циновке. Только в углу стола лежала стопка писем, перевязанная бечёвкой, и на верхнем конверте было аккуратно выведено: «Амаи». Сургуч цел, бечёвку покрывал серый налёт. А на подоконнике в глиняной чашке без воды стоял засохший цветок — чёрная паучья лилия.

Хикаёми уже была здесь и стояла у стены неестественно прямо, как новобранец на построении.

За столом, развалившись так, будто это не стол эйко, а скамья у трактира, сидел самый большой человек, которого Бенимару видел в жизни. Даже сидя он был выше Хикаёми, плечи — как ворота. Длинные волнистые волосы с проседью небрежно стянуты шнурком на затылке, щетину явно забыли сбрить не вчера и не позавчера. Поверх тёмного кимоно — выцветшее пепельно-серое хаори с обтрёпанным подолом, наброшенное как попало. Глаза полуприкрыты, лениво, как у кота на солнце. Перед ним стояла маленькая чашка, и пахло рисовым вином.

— Томадороси! — Хаттори Ханзо раскинул руки так широко, что едва не сбил кисти. — Сколько лет! Ты подросла. Нет, вру, не подросла. Злее стала. Тебе идёт.

Хикаёми молча поклонилась. Ханзо смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и улыбка осталась на лице, но из глаз ушла.

— Всё ещё проверяешь углы? — спросил он тише.

Её правая рука легла на левое запястье.

— Ну и правильно. Хорошая привычка. — Он отхлебнул из чашки. — Спасибо за донесение. Ровное, красивое. Иди.

— Эйко Хаттори, по уставу я как наставник...

— По уставу, — лениво перебил он, — новобранца с места гибели эйко Кара осматривает без посторонних. Девятнадцатая статья, третий пункт. Ты её помнишь — я тебе её сам зачитывал. Вот на этой циновке.

Хикаёми побледнела, поклонилась ещё раз и пошла к двери. На Бенимару она не посмотрела, только плечом коснулась его плеча.

Дверь закрылась. Ханзо поставил чашку ровно на то место, откуда взял, — Бенимару заметил на дереве чуть более светлый круг.

— Садись, малыш. Расскажи дяде, как умер Аоки.

Бенимару сел и рассказал ту версию, которую девять дней повторял про себя: медведь, Хикари в яме, деревня в огне, женщина с красными глазами, удар, полёт, темнота, а потом дождь, пепел и сенсей на земле.

Ханзо слушал, подперев щёку кулаком. На медведе присвистнул:

— Ножом? В пятнадцать? Ха! Аоки, наверное, лопнул от гордости.

На женщине с красными глазами он перестал улыбаться. На сенсее закрыл глаза и долго не открывал.

— Аоки... — сказал он наконец глухо. — Мы с ним однажды трое суток просидели в болоте под Кёфу. Он всё это время травил байки, а я хотел его утопить. — Глаза у него были мокрыми, и вытирать их он не стал. — Клинок под ключицу, да? Чистый удар, прямо в сердце. Хоть не мучился?

«Нет, в живот, — чуть не сказал Бенимару, — ладонью, огнём, я помню, как...»

«Ты не видел, — спокойно сказал голос под рёбрами, будто подсказывал дорогу. — Ты был без сознания. Ты не знаешь куда».

— Я на него не смотрел, — сказал Бенимару. — Не смог.

Ханзо медленно кивнул, повертел чашку и поставил её обратно в светлый круг.

— Понимаю. — Он вздохнул. — Знаешь, мои ребята вчера вскрыли могилу под жёлтой ивой. Хотели на рану сами посмотреть. Работа такая, малыш, не обижайся.

Внутри всё оборвалось. Они видели. Видели выжженную ладонью дыру в животе. Всё кончено, сейчас он возьмёт меч и...

«Считай, — сказал голос. — Гонец ждал вас на перевале два дня. Значит, донесение пришло сюда самое раннее три дня назад. До Кенсана — девять дней пути, туда и обратно — восемнадцать. Никто ничего не вскрывал. Про иву он, скорее всего, знает от самого Аоки — видно, они дружили. Он блефует. Но спокойным быть нельзя: ребёнок, у которого раскопали учителя, спокойным не бывает. Злись. На него. Злость — не огонь, почувствуй разницу».

И Бенимару разозлился. Это оказалось несложно: сенсей лежал под ивой рядом с мамой и папой, а этот огромный пьяный человек говорил, что его выкопали, как репу. Злость поднялась от живота к горлу, горячая, честная, своя. Огонь под рёбрами дрогнул — и Бенимару удержал над ним золу. Злость прошла насквозь, а пламя осталось внизу.

— Вы раскопали его?! — Голос сорвался на крик. — Он же только неделю как... там мои родители! Вы не имели права!

Ханзо расхохотался так, что хлопнул ладонью по столу и подпрыгнули кисти. Потом, всё ещё смеясь, поправил их — одну за другой, по длине.

— Нет, — сказал он, вытирая глаза. — Нет, малыш. Никто его не трогал. Не успели бы, даже если бы захотели. Но злишься ты хорошо. По-человечески. — Он снова подпёр щёку кулаком. — Забавно только одно.

— Что?

— Разозлился ты сразу. А испугался — позже. — Ханзо наклонил голову. — Обычно бывает наоборот.

Бенимару не нашёлся что ответить. Ханзо и не ждал: налил себе ещё вина, выпил одним глотком и спросил совсем другим тоном, будто между делом:

— А её ты чего хочешь? Сумирэ.

Вопрос был слишком простой, чтобы врать.

— Убить.

Слово вышло тяжёлым. Он вспомнил ухоженную руку на волосах Хикари, улыбку, «Ну что ты, дитя, почему плачешь?» — и под рёбрами шевельнулось так, что он едва успел укрыть.

— Хорошо, — сказал Ханзо. — Тогда...

И ударил.

Движения Бенимару не увидел. Только что Ханзо сидел, развалившись, с чашкой в руке, — и вот он уже стоит над столом, огромный, заслоняя окно, а у горла Бенимару холодная полоса стали. Длинный тяжёлый меч, который до того лежал где-то за спиной на подставке. Лезвие вошло в кожу на волос, и по шее потекло тёплое.

— Аоки был моим другом! — Голос Ханзо ударил, как гром в тесной комнате. Ленивой улыбки больше не было: лицо налилось кровью, на виске вздулась жила. — Тридцать лет! Тридцать лет мы хоронили всех, кого знали! А теперь он мёртв, а ты сидишь передо мной целый и рассказываешь сказки про медведя!

Бенимару не дышал. Он чувствовал, как с каждым ударом сердца кожа чуть сильнее давит на сталь. Сглотнёт — лезвие войдёт глубже. Вздрогнет...

Ему было пятнадцать, и так страшно ему не было никогда в жизни. Слёзы потекли сами, губы тряслись, колени стали ватными.

«Не двигайся, — сказал голос. Тихо, ровно, без насмешки. — Ни искры. Ни капли огня. — И через мгновение: — Я держу рану. Пусть течёт».

Что это значит, Бенимару не понял. Он просто сидел и плакал, а кровь медленно стекала ему за ворот.

Ханзо смотрел на порез. Не в лицо, не в глаза — на тонкую красную линию на шее. Смотрел долго, не мигая, и ярость в его глазах медленно гасла, уступая чему-то холодному и внимательному.

Порез кровоточил и не затягивался. Секунда. Пять. Десять.

Ханзо отвёл меч. Выпрямился, достал из рукава платок, аккуратно вытер лезвие и вернул меч на подставку. Сел. Поправил кисть, сдвинувшуюся, когда он вставал.

— Акуйру затягивают такие царапины быстрее, чем я моргаю, — сказал он устало, будто весь гнев вытек из него вместе с кровью Бенимару. — Прости, малыш. Надо было проверить.

Он подвинул через стол чистый платок.

— Прижми. Сильнее.

Бенимару прижал. Пальцы тряслись так, что ткань соскальзывала. Ханзо молча смотрел, потом достал откуда-то из-под стола вторую чашку, налил и пододвинул.

— Пей. Не для удовольствия. Чтобы руки перестали плясать.

Бенимару выпил, обжёг горло и закашлялся.

— Вот так. — Голос Ханзо снова стал ленивым, но глаза — нет. — А теперь скажи мне вот что. Пятнадцать лет назад вокруг дома твоего отца открылись двенадцать врат Смуты. Разом. Ни до, ни после такого нигде в Империи не было. А теперь Энма Кай в твоей деревне. — Он постучал пальцем по столу. — Энма Кай не приходят за рисом.

«Слушай внимательно, — сказал голос. — Сейчас он скажет, что это охота».

— Дважды за пятнадцать лет — туда, где ты, — сказал Ханзо. — Это охота, малыш. Вопрос только, на кого.

Кольцо под кимоно, у самой груди, вдруг показалось раскалённым. Бенимару не шевельнулся.

«А теперь главное, — медленно, отчётливо, как диктуют письмо, сказал голос. — Повторяй за мной».

— Они придут снова, — сказал Бенимару.

Ханзо приподнял бровь.

— Если это охота, они придут снова. — Голос у Бенимару больше не дрожал. — За мной или за тем, что им нужно. Я не знаю, что им нужно. Но вы хотите знать. — Он сглотнул. — Вы мне не верите. Тогда проверяйте. Каждую неделю. Я буду приходить сам. Сюда.

Ханзо смотрел на него так, будто Бенимару вытащил из рукава живую рыбу. А потом снова рассмеялся — тише, чем в прошлый раз, с чем-то похожим на уважение.

— Сам. Сам просит ошейник. Ха! — Он покачал головой. — Знаешь, сколько народу сидело на этой циновке? И все до единого мечтали уйти и больше никогда не возвращаться.

«Глупцы бегут от собаки, — лениво пояснил голос, пока Ханзо смеялся. — А ты сам протянул ему поводок. Теперь он будет искать то, что ты, как ему кажется, прячешь, и каждую неделю будет видеть только то, что мы ему покажем. А пока ищет — не убьёт. Добычу не режут, пока не наигрался зверь».

Ханзо отсмеялся, обмакнул кисть в тушь и начал писать.

— Машири Бенимару. Зачислен в звании сенси. Наставник — Томадороси Хикаёми. Надзор — асигару Кары. Раз в семь дней — сюда. — Кисть остановилась. — Раз уж сам предложил.

Он дописал и положил кисть ровно на подставку.

— Иди. И скажи Томадороси, чтобы зашила тебе шею. Она умеет.

Бенимару поднялся на дрожащих ногах, поклонился — слишком низко, неуклюже — и пошёл к двери.

— Машири.

Он замер.

— Я никогда не ошибаюсь дважды, — не поднимая головы, сказал Ханзо. — Один раз ошибся. Тридцать лет назад. До сих пор считаю, во что это обошлось.

Он помолчал, глядя на стопку писем в углу, и нахмурился, как хмурятся, вспомнив о давно отложенной мелочи.

— Надо бы отправить, — пробормотал он себе под нос. — Амаи опять будет сердиться, что я пропустил праздник. Девочки, наверное, совсем выросли...

Бенимару посмотрел на серую бечёвку, на целый сургуч — и вышел, не сказав ни слова.

Хикаёми ждала у третьей колонны галереи. Увидев его, она шагнула навстречу и остановилась: взгляд метнулся к платку у шеи, к пропитанному кровью вороту, и лицо у неё стало белым.

— Что он...

— Сенси, — сказал Бенимару. — Под вашим наставничеством. Под надзором Кары. Раз в семь дней к нему.

Хикаёми выдохнула — длинно, будто держала этот воздух в груди с самого перевала, — и плечи, всё это время стоявшие, как на построении, опустились. А потом она рассмеялась. Коротко, почти беззвучно, и тут же прикрыла рот ладонью, будто сама испугалась. Но глаза над ладонью смеялись тоже.

— Напуганный, мокрый, порезанный, но живой.

Она отвела его руку с платком и осмотрела порез прохладными, очень осторожными пальцами.

— Неглубоко. Зашью. — Прижала платок обратно и, будто не удержавшись, быстро взъерошила ему волосы. — Пошли. Сначала шея, потом еда. Похож на утопленного котёнка.

— Я не...

— Похож, похож. — Она уже шла по галерее. — И не спорь с наставником. Это первое правило.

Бенимару пошёл следом, и почему-то стало легче дышать.

У четвёртой колонны, в полосе тени, стоял человек в тёмных одеждах, с лицом, закрытым маской до глаз. Бенимару скользнул по нему взглядом, как по статуе. Солнце било в галерею наискосок, и тени колонн лежали на досках ровными полосами. Тени человека в маске на досках не было. Когда Бенимару обернулся у поворота, у колонны никого не стояло.

— Хикаёми-сан. Его жена, Амаи. И дочери. Где они?

Хикаёми остановилась и обернулась. Улыбки на её лице больше не было.

— Никогда не спрашивай его о семье, — тихо сказала она. — Никогда. Понял?

— Почему?

Она долго молчала.

— К добру тебя это не доведёт.

И пошла дальше.

Бенимару смотрел ей в спину и думал о Сумирэ. О её руке на волосах Хикари. О том, что где-то она сейчас дышит, ест, улыбается. Под рёбрами шевельнулось — и он укрыл.

«А он мне нравится, — задумчиво сказал голос. — Опасный. Умный. Честный. Держи его ближе, чем врага, и дальше, чем друга. Такие самые полезные».

「Ханзо — единственный известный мне человек, который ни разу не солгал. Поэтому он так и не понял, что живёт во лжи.」— Записи Хикифуне Чимико.

— Не дёргайся.

— Я не дёргаюсь.

— Дёргаешься. С тех самых пор, как я достала иглу.

Бенимару сидел на краю циновки в комнате Хикаёми, запрокинув голову. Утреннее солнце било в бумажное окно. Хикаёми устроилась напротив на коленях, с тонкой иглой и мотком шёлковой нити; на столике рядом стояли миска с тёплой водой и чашка с вином — для иглы, не для питья, о чём она предупредила сразу. Вчера вечером она только промыла порез и перевязала: «При свечах не шью. Криво выйдет, будешь ходить, как пьяный портной».

Игла вошла в кожу. Бенимару зашипел.

— Терпи. — Хикаёми потянула нить. — Аоки-сан, когда мне руку зашивал, пел. Громко и криво. Чтобы я злилась на пение, а не на иглу.

— И помогало?

— Нет. — Второй стежок. — Я его укусила.

Бенимару фыркнул и тут же скривился.

— Не смейся, шов поедет.

— Вы сами...

— Я наставник. Мне можно.

Третий стежок, четвёртый. Пальцы у неё двигались быстро и уверенно, и Бенимару, глядя в потолок, думал, что ещё ни разу не видел, чтобы она так долго не хмурилась.

— Готово. — Она откусила нить зубами, как Чика у развилки. — Шесть стежков. Через неделю сниму, не чеши.

Она убрала иглу, вымыла руки и вдруг совершенно буднично положила ладонь ему на лоб. Подержала и убрала, будто ничего не было.

— Жара нет. Одевайся. Сегодня тебя отведут в Журавль.

— Куда?

— Асигару Журавль. Там учатся все новобранцы младше восемнадцати. — Она помолчала. — Туда берут с чистой репутацией.

Бенимару тронул повязку на шее.

— А я...

— А ты с чистой, — отрезала она. — На бумаге. Вот и держи её чистой в жизни. Хотя бы неделю....

Журавль занимал северное крыло поместья: отдельный двор с песчаной площадкой, галерея и длинное низкое здание, где спали ученики. Над воротами вместо пламени в круге был вырезан журавль, вскинувший крылья. На площадке человек двадцать — самому младшему на вид лет тринадцать, самому старшему семнадцать — молотили деревянными мечами, тяжело дыша.

Наставником оказался тот самый однорукий старик, что вчера точил клинок под навесом. Гэнсай-сэнсэй оглядел Бенимару единственным прищуренным глазом, задержался на повязке и сплюнул в песок.

— От Кары, значит.

На площадке стало тише.

— От Томадороси, — ответил Бенимару.

— Одно другому не мешает. — Гэнсай кивнул на стойку с мечами. — Бери. Становись в конец. Поглядим, что ты за зверь.

Слух пополз по площадке быстрее, чем Бенимару дошёл до стойки. «От Кары». «Его Ханзо вчера резал». «Говорят, деревню сожгли, а он один выжил». «Один? А эйко?»

Он взял меч и встал в конец ряда. Рядом стояла невысокая тонкая девушка с короткими каштановыми волосами, заколотыми над ухом деревянной шпилькой. Она быстро глянула на него и тут же опустила глаза. С другой стороны её загораживал плечом парень — рыжеватый, вихрастый, весь в веснушках, чуть ниже Бенимару, но шире в плечах. Смотрел он так, как петух смотрит на нового петуха во дворе.

— О, так это ты, — громко сказал он. — Которого вчера Ханзо порезал и отпустил. Везунчик.

— Сота, — тихо сказала девушка.

— Чего — Сота? Я ж просто здороваюсь. — Парень шагнул вперёд. — Ватари Сота. Это сестра моя, Мио. А ты кто такой, везунчик? Говорят, у тебя синдзюцу проснулось. Какое?

Бенимару молчал.

— Огонь, да? Так и знал. От тебя гарью несёт. Ну, покажи.

Он поднял ладонь, и над ней с лёгким хлопком вспыхнуло пламя — рыжее, чистое, жаркое даже на расстоянии. Оно плясало и закручивалось, как живое, и младшие восхищённо ахнули.

Бенимару не мог отвести глаз. Такой огонь он видел один раз — на обгоревшем портрете, который носил у сердца. Отец на нём стоял с поднятой ладонью, и над ладонью было нарисовано пламя. Того же цвета.

— Ну? — Сота качнул ладонью, и пламя лизнуло воздух у самого лица Бенимару. — Давай. Или струсил?

Под рёбрами шевельнулось. Зола, слой за слоем.

— Не буду, — сказал Бенимару.

— Чего?

— Не буду показывать.

Сота на миг опешил — и расхохотался.

— Слыхали? Не будет! — Он обернулся к остальным. — Ханзо его, видать, так напугал, что он теперь и свечку зажечь боится!

Кто-то хихикнул. Мио покраснела до ушей и дёрнула брата за рукав.

— Сота, ну... не надо, пожалуйста...

— Твой огонь пахнет кислым, Ватари, — раздалось сбоку.

Голос был негромким и ровным. У стены галереи, в тени навеса, стоял парень, которого Бенимару сперва не заметил: высокий, худой, бледный, с чёрными волосами до плеч и тонкими, почти девичьими чертами. На груди его кимоно светлело пятно — там, где когда-то был вышит, а потом спорот родовой герб.

— Чего? — Сота развернулся.

— Кислым. Как прокисшее вино. — Парень даже не посмотрел на него. — Когда ты хвастаешься, огонь у тебя всегда так пахнет. Ты бы и сам знал, если бы хоть раз помолчал и принюхался.

Пламя над ладонью Соты полыхнуло ярче.

— Ты меня учить будешь, Иссэй? Ты? Тебя ж собственный клан...

— Ватари! — рявкнул Гэнсай с другого конца площадки. — Ещё одна искра — до вечера будешь таскать воду из колодца. Ртом.

Пламя погасло. Сота сплюнул, бросил на Бенимару взгляд — мол, мы не закончили — и встал в ряд. Мио пробормотала что-то вроде «простите» и спряталась за плечом брата.

Иссэй остался в тени. На Соту и Бенимару он не смотрел. Он смотрел на Мио — секунду, две, — а когда она случайно подняла глаза, тут же отвернулся к стене, будто там было что-то очень интересное.

— Кто он? — тихо спросил Бенимару, когда мечи снова застучали.

Мио вздрогнула, будто не ждала, что он с ней заговорит.

— Иссэй. Раньше был... Иссэй из Сиракава. Это клан из Бакуфу. Очень большой. — Она замялась. — Его изгнали. Никто не знает за что. Он почти ни с кем не разговаривает.

— А с тобой?

Мио покраснела ещё сильнее и сделала вид, что очень занята мечом.

До обеда Бенимару отрабатывал с ними удары. Руки ныли, ладонь под повязкой горела. Сота дважды «случайно» задел его по плечу. Иссэй ни разу не промахнулся и ни разу не улыбнулся. А рыжий отцовский огонь Соты стоял у Бенимару перед глазами до самого вечера.

В лазарете пахло травами и чистым полотном. Хикари лежала в дальней комнате у окна, выходившего в маленький сад с прудом. Зелёный свет кокона был ровным и тихим, а рядом кто-то поставил в вазу ветку цветущей вишни.

— Держится хорошо, — сказала целительница, та самая, что принимала носилки. — Томадороси-сан сделала очень чистую работу. Мы только подпитываем.

— Она... слышит?

Целительница помолчала.

— Не знаю. Возможно да. Говори с ней, если хочешь. Хуже не будет.

Она вышла и прикрыла за собой сёдзи. Бенимару сел на пол рядом с Хикари, долго молчал, потом осторожно коснулся пальцами края зелёного света.

— Меня порезали. Вот тут. Хикаёми-сан зашила и рассказала как Аоки-сан пел, когда её шил. А она его укусила.

Улыбнулся Бенимару. Хикари медленно, ровно дышала.

— Меня взяли в Журавль. Там есть один, Сота. У него огонь, как у папы на портрете. Он дурак. Думает, я трус. — Бенимару помолчал. — Может, и правда трус.

За окном в пруду плеснула рыба.

— И девочка есть, Мио. Его сестра. Всё время извиняется. Ты бы с ней подружилась. Научила бы её быть увереннее.

Он посмотрел на ветку вишни.

— Я найду её, Хикари, — сказал он совсем тихо. — Ту женщину. Найду и заберу то, что она у тебя взяла. А потом...

Договаривать он не стал. Под рёбрами шевельнулось, и он, сам не заметив как, укрыл огонь. Здесь — особенно.

Посидел ещё немного, поправил ветку в вазе, чтобы не касалась кокона, и вышел.

К Кэйшо Рин они пошли под вечер, задними дворами, мимо кухни и дровяного сарая.

— Ханзо не должен знать про кольцо, — не оборачиваясь, сказала Хикаёми. — Никто не должен. Рин единственная, кто его уже видел. И единственная, кому Аоки-сан доверял его показать.

Комната Рин была полной противоположностью комнате Ханзо. Свитки валялись на полу, на столе, на подоконнике и свисали с полок, как лианы. Чашки с недопитым чаем стояли везде, одна даже на голове каменной статуэтки в углу. Пахло тушью, пылью и засахаренными сливами. На верхней полке между двумя стопками книг стояла пустая птичья клетка с открытой дверцей.

Сама Рин сидела посреди этого хаоса на полу, поджав ноги, и что-то яростно писала. Маленькая — Бенимару она едва достала бы макушкой до подбородка, — круглолицая, с огромными тёмными глазами и растрёпанными волосами, подколотыми кистью вместо шпильки. Пальцы в чернилах до самых запястий. Кончик носа тоже.

— Если это опять Гэнсай насчёт сломанного водяного насоса, — сказала она, не поднимая головы, — то передайте, что я сломала его специально. Из научного интереса. И что он сам виноват, нечего было ставить насос туда, где я хожу.

— Это я, — сказала Хикаёми.

Рин подняла голову, посмотрела на Хикаёми, потом на Бенимару, и глаза у неё медленно сузились.

— О-о. Ты его привела.

Она вытерла пальцы о собственный рукав — рукав стал чернее, пальцы чище не стали — и поднялась. Обошла Бенимару по кругу, как обходят лошадь на ярмарке.

— Машири. Сын Багряного дракона, да? Да. Шов на шее — работа Томадороси, узнаю стежок, у неё третий всегда кривее остальных, всегда, она думает, я не замечаю. Правую руку бережёшь, хотя повязку уже снял. Ожог? Свежий. Странный. — Она остановилась прямо перед ним и посмотрела снизу вверх. — А кольцо ты носишь на шнурке, под кимоно, слева. Трогаешь это место каждый раз, когда нервничаешь. Вот, опять.

Бенимару отдёрнул руку от груди. Рин улыбнулась — очаровательно, с ямочками на щеках.

— Сливу хочешь? — самым ласковым голосом на свете спросила она и вытащила из рукава липкую засахаренную сливу. — Хорошие. Из Сюкайси. Мне Бендзиро возит.

— Рин, — предупреждающе сказала Хикаёми.

— Что? Я угощаю. Я гостеприимная. — Рин сунула сливу Бенимару в ладонь и, не убирая руки, похлопала его по запястью. — Слушай, Машири. Аоки-сан давал мне кольцо на пару дней. Мне не хватило. Совсем чуть-чуть не хватило, вот столечко. Дай его мне на месяц. Нет — на неделю. Я верну, честное слово учёного. — Она наклонила голову, и в огромных глазах заплясало что-то хитрое. — А взамен расскажу тебе, кем был твой отец. По-настоящему. Не те сказки, что болтают в Журавле.

Бенимару замер. Её пальцы всё ещё лежали на его запястье — и медленно, очень мягко поползли вверх по руке. К груди. К шнурку.

Хикаёми перехватила её кисть.

— Рин.

— Ай! Я просто...

— Ты просто лезла к нему под кимоно, как карманница на рынке. — Хикаёми не отпускала. — Ему пятнадцать. И это мой ученик.

Рин закатила глаза.

— Я не карманница, я исследователь. Это совершенно разные профессии. — Она вырвала руку и потёрла запястье. — И вообще, попробовать-то стоило.

Она плюхнулась на пол, подняв облачко пыли, и закашлялась — долго, надсадно, прикрывая рот платком. Когда кашель отпустил, быстро скомкала платок и сунула в рукав, но Бенимару успел заметить на ткани тёмные пятна.

— Ладно, — хрипло сказала Рин. — Ладно. Ты кольцо не дашь, а Томадороси мне руку отгрызёт. Тогда так: покажи его здесь. При ней. Пять минут. А я расскажу, что успела выяснить.

Бенимару посмотрел на Хикаёми. Та едва заметно кивнула. Он вытащил шнурок и снял кольцо.

Рин взяла его двумя пальцами, бережно, как бабочку, поднесла к глазам, повертела.

— Серебро. Не местное, у нас такого сплава не льют. Гравировка мелкая, ровная, ни одной ошибки резца. — Она нахмурилась. — И это не иероглифы. Не каэльварумские руны, не северное письмо, не тайнопись шиноби. Я проверила всё. Всё, что есть в архиве корпуса. Это не язык Империи.

— А чей?

— Не знаю. — Она сказала это так, будто признавалась в преступлении. — Я. Не. Знаю.

Бенимару помолчал.

— Оно тёплое только по вечерам, — сказал он просто так, потому что больше сказать было нечего.

Рин застыла. Медленно подняла глаза, и вся хитрость, всё очарование, вся насмешка из них исчезли. Осталось что-то острое, как лезвие, и очень внимательное.

— Повтори.

— Оно тёплое только по вечерам. Днём холодное, а когда солнце садится — теплеет. Я думал, от тела.

Рин вскочила так резко, что опрокинула две чашки.

— Сколько сейчас? — Она бросилась к окну, расшвыривая ногами свитки. — Солнце где? Где солнце?!

— Садится, — сказала Хикаёми.

Рин рванула бумажную створку так, что та затрещала, и в комнату хлынул закатный свет — густой, медовый, тёплый. Он лёг длинной полосой на свитки, на чашки, на пустую птичью клетку. Рин подставила под него кольцо.

Сначала ничего не произошло. Потом гравировка начала темнеть — не вся, а отдельные тонкие линии, почти невидимые раньше, будто они прятались между знаками. Они проступали медленно, как рисунок на мокрой бумаге, и складывались в совсем другие знаки.

Такого письма Бенимару никогда не видел. Знаки бежали в одну строку слева направо — одни округлые, мягкие, как петли верёвки, другие угловатые, с короткими чёрточками. Ни один не походил на иероглиф, и всё же в них было что-то спокойное и упорядоченное: так пишут люди, которые точно знают, что хотят сказать. А в самом конце строки, где у обычного письма ставят печать, был выгравирован крошечный рисунок — неровное кольцо с разрывом с одной стороны и штрихами внутри, похожими на воду.

— Остров, — прошептала Рин. — Это остров. Кольцевой. Атолл.

Закатный свет делал её лицо совсем юным и совсем белым.

— Я видела такие знаки. Один раз. Мне было восемнадцать, я пробралась в нижнее хранилище архива. Туда, куда сёгун запретил спускаться всем. Там лежали свитки, очень старые. Я успела развернуть только один, прежде чем меня поймали. — Она сглотнула. — На нём было это письмо. И этот остров.

— И что было потом? — тихо спросила Хикаёми.

Рин не ответила. Пальцы, державшие кольцо, дрожали.

Под рёбрами у Бенимару стало тихо — так тихо, как бывает в комнате, где кто-то перестал дышать.

«Я знаю этот почерк», — сказал голос.

Не насмешливо и не холодно. Никак — будто его произнёс человек, которого внезапно ударили под дых, и он ещё не успел почувствовать боль.

А потом голос замолчал совсем. Он не отозвался, ни когда солнце село и знаки снова растворились в серебре, ни когда Рин молча вернула кольцо, ни когда Хикаёми повела Бенимару тёмными задними дворами обратно.

Всю ночь Бенимару лежал без сна, сжимая кольцо в кулаке, и звал. Тепло под грудью было. Голоса — нет.

「Нанами сказала, что у каждой сказки должен быть остров, с которого она начинается. Мы с ней не спорили. С Нанами вообще мало кто спорил.」— Из уцелевших записей боцмана «Нового Изумруда».

«Эй. Ты же слышишь. Я знаю, что слышишь».

Бенимару лежал на футоне в общей спальне Журавля и смотрел в потолок. За бумажными окнами только начинало сереть. Вокруг сопели двадцать человек, кто-то бормотал во сне, кто-то скрипел зубами.

«Что там было написано? На кольце. Ты сказал, что знаешь почерк. Ответь!»

Тепло под рёбрами было — ровное, как всегда. Но за ним ничего. Бенимару стучал в дверь дома, где горел свет, а хозяин сидел у огня и не поворачивал головы.

«Ну и молчи. Молчи сколько хочешь, мне и без тебя...»

Договаривать он не стал даже мысленно. Перевернулся на бок, нащупал под кимоно шнурок с кольцом. Металл был холодным.

За стеной ударил гонг. Спальня заворочалась и застонала. Бенимару сел, затолкал кольцо глубже за ворот и пошёл умываться, как будто ничего не было.

После утренней разминки Гэнсай-сэнсэй отделил тех, у кого пробудилось синдзюцу. Набралось восемь. Остальные продолжали махать деревом под присмотром старшего ученика и косились в их сторону.

Старик уселся на камень у колодца, пристроил единственную руку на колено и долго разглядывал восьмерых, будто прикидывал, сколько из них доживёт до следующей весны.

— Ну. Кто скажет, что такое резонанс?

Сота вскинул руку раньше, чем дослушал.

— Когда душа и разум звучат вместе, сэнсэй, это ж каждый знает, это в первой книжке...

— Заучил, — оборвал Гэнсай. — Молодец, садись. А теперь своими словами. Ты. — Он ткнул подбородком в Бенимару. — Машири.

— Когда хочешь чего-то так сильно, что тело перестаёт мешать.

Кто-то хмыкнул. Гэнсай — нет. Он сплюнул в песок и почесал щетину.

— Близко. Слушайте сюда. Разум — рука. Душа — огонь в очаге. Рука дров подкинет, заслонку прикроет, угли поворошит. Только если огня нет — хоть отсохни рука, тепла не будет. Если огня много, а руки нет — сгорел дом, иди по соседям побирайся. — Он поднял свою единственную ладонь и пошевелил пальцами. — Вот когда рука огня не боится, а огонь руку не жрёт — это и есть резонанс. Всё. Остальное — книжки для умников.

— А аура? — пискнула девочка с краю, лет тринадцати, с косой до пояса.

— Аура — тепло от очага. Его и слепой почует. Чем лучше знаешь свой огонь, тем теплее и тем дольше живёшь. — Гэнсай пожевал губами. — Или тем быстрее сгоришь.

Он махнул рукой на четверых справа: Сота, Бенимару, коротко стриженный парень постарше и та самая девочка с косой.

— Огненные, встали. Остальные смотрят и учатся не завидовать. Ладонь вверх. Огонёк с ноготь — и держите, пока не скажу «хватит».

У девочки огонёк вспыхнул сразу, бледный и дрожащий, будто электричество. У парня постарше — чуть позже, синеватый у основания. У Соты — мгновенно, рыжий и ровный, будто нарисованный.

Бенимару вдохнул. Тепло под рёбрами он чувствовал так же ясно, как сердце, — оставалось только дать ему дорогу. Немного. Он убрал золу.

Над ладонью вспыхнуло, слишком ярко, и тут же рассыпалось искрами, как сухая ветка в раскалённой печи: треск, сноп — и ничего.

— Ещё, — сказал Гэнсай.

Второй раз, третий — то же. Огонь приходил весь и сразу и не держался ни мгновения, будто внутри было слишком много, а дорога через ладонь была слишком узкой. На седьмой раз Бенимару попробовал дать совсем чуть-чуть, и не вышло ничего — ладонь только нагрелась как от чашки с чаем. На десятый по виску потёк пот.

— Хватит.

Трое опустили руки. Гэнсай слез с камня, подошёл вплотную и взял Бенимару за запястье сухими, жёсткими пальцами. Держал долго, глядя куда-то мимо.

— Резонанс есть, — сказал он наконец, будто сам себе не верил. — Сильный. А формы нет. Такого, парень, не бывает.

Одна из искр ещё тлела на песке у ноги Бенимару. Гэнсай наступил на неё и пошёл к младшим. На песке осталась маленькая чёрная точка, будто прожжённая насквозь.

Огненным велели повторять самим. Сота повторял, но на свой огонёк, висевший над ладонью ровно, будто костёр в безветренную ночь, даже не смотрел. Смотрел он на Бенимару.

— Слушай, — сказал он наконец, и вышло почти растерянно. — Ну это же просто, ну. Ты его не толкай. Он сам идёт. Открыл — и всё, понимаешь? Вот, гляди.

Над его ладонью ещё раз поднялось рыжее отцовское пламя.

— Я открываю, — сквозь зубы сказал Бенимару.

— Значит, не так открываешь. — Сота пожал плечами. Растерянность ему, видно, не шла, и ухмылка вернулась на место. — А может, у тебя и нет никакого огня, а? Может, тебе его в донесение приписали, чтоб взяли? Везунчик же. От Кары, все дела.

Бенимару молчал.

— Говорят, папка твой был Багряный дракон. — Сота качнул ладонью, огонёк лизнул воздух. — Видать, на нём кровь и кончилась.

Как он оказался рядом, Бенимару потом вспомнить не мог. Помнил только, что огонь под рёбрами рванулся весь, как тогда на пепелище, и он успел накрыть его золой. Но это едва-ли помогло ему остановиться.

Первый удар пришёлся Соте в скулу. Тот не ожидал, сел в песок, и огонёк с его ладони погас. Второй — в живот, когда Сота попытался встать. Сота вскинул руку, над ней полыхнуло, но Бенимару был уже вплотную, сбил руку в сторону — огонь ушёл в небо — и ударил в челюсть.

Кто-то кричал, кто-то бежал. Бенимару видел только рыжие вихры, веснушки, кровь на губе. Бил не умело, не так, как учил сенсей. Бил будто бы хотел убить.

Сота лежал на спине и закрывался руками. Бенимару занёс кулак — и между ними оказалась Мио. Она закрывала брата собой: маленькая, тонкая, со сбившейся шпилькой, руки раскинуты, губы дрожат. В её глазах было то, чего Бенимару ещё ни у кого из людей не видел направленным на себя.

Страх.

Кулак уже летел — медленно, как во сне, к её лицу. И тень под его ногами шевельнулась.

Что-то холодное и плотное, как мокрая верёвка, обвило запястье и рвануло назад, вторая петля захлестнула щиколотку. Мир перевернулся, Бенимару впечатался лицом в песок, и на спину легла тяжесть.

— Не смей к ней прикасаться, — произнёс над ним ровный голос.

Иссэй даже не запыхался. Он придавил Бенимару коленом и держал вывернутое запястье, а тени от его ног расползлись по песку и держали за лодыжки, за локоть, за ворот — тонкие, как волос, и прочные, как цепь. Бенимару дёрнулся, тени сжались. Дёрнулся сильнее — Иссэй чуть надавил коленом, и воздух вышел из лёгких.

— Лежать, — сказал Иссэй. Как говорят собаке.

Бенимару лежал щекой в горячем песке. Видел ноги Мио — она так и стояла, не опуская рук. Видел Соту: тот сел, держась за челюсть, и смотрел на него так, будто увидел впервые. Огонь ворочался под золой, как зверь под одеялом, и Бенимару держал его из последних сил.

— Ну, хватит, хватит. — Гэнсай подошёл не торопясь, оглядел всех по очереди и сплюнул. — Петухи. Сиракава, отпусти щенка.

Тени втянулись под ноги Иссэя. Он встал и отошёл в сторону — так, чтобы стоять между Мио и Бенимару.

Бенимару поднялся на колени. Лицо в песке, костяшки в чужой крови.

— Машири. Первое замечание, — сказал Гэнсай. — В Журавле их три. После третьего уходят. Сам знаешь, куда тебе тогда дорога.

Мио уже опустила руки и вцепилась в рукав брата.

— Ты... ты зачем ему про отца, ты же... — прошептала она Соте и не договорила.

На Бенимару она так и не посмотрела.

Хикаёми уже знала. Она сидела у низкого стола и не подняла головы, когда он вошёл. Перед ней лежал лист с одним иероглифом в углу — начало чьего-то имени — и кисть с засохшей тушью.

— Садись.

Она зажгла между ними свечу.

— Укрой.

Пламя свечи даже не дрогнуло. Укрывать он умел — сотни раз на реке, в горах, в сарае на перевале.

— Теперь свой. Над ладонью.

Огонь вспыхнул и рассыпался. Искра зашипела у неё на рукаве, Хикаёми стряхнула её, не глядя.

— Ещё.

Ещё. Ещё. На пятый раз он опустил руку.

Хикаёми долго смотрела на свечу.

— У Аоки-сана в первый год вода на ладони замерзала. Поднимет — а она льдом падает. Год он думал, что бездарь.

Правда это или нет, Бенимару не понял: голос у неё был слишком ровный.

— Гэнсай сказал, что так не бывает.

— Гэнсай много чего говорит.

— Я чуть не ударил Мио.

Вот теперь она подняла голову. А из него полезло всё сразу, будто эти слова держали дверь.

— Чуть не ударил. Она стояла и смотрела на меня, как... как на ту женщину. Как на демона. Я не мог остановиться! Я держал огонь, держал, как вы учили, он не вырвался, а руки — руки всё равно... — Голос сломался. — Когда надо — не горит. А когда не надо, я сам горю. Ничего не могу. Ни огонь, ни... Я даже... — Он прикусил язык. — Сенсей бы во мне разочаровался.

Свеча перед ним поплыла.

Хикаёми обошла стол, опустилась рядом на колени и обняла его — одной рукой за плечи, другую положила на затылок. Неловко, будто давно этого не делала. Бенимару замер, а потом уткнулся ей в плечо и разревелся — громко, некрасиво, по-детски, как не плакал даже у могилы сенсея. Она медленно гладила его по голове и не отпускала, даже когда он затих.

— Аоки-сан мне одну вещь говорил, — сказала она над его макушкой. — Когда я только пришла в корпус. Я тоже ревела, каждую ночь. Думала, держат из жалости. А он тогда сказал: «Наставник и ученик — это не приказ и не служба. Это узы. Крепкие, как семейные, иногда даже крепче». Я не поверила. Мне двенадцать было. Думала, взрослые всегда такое говорят, чтобы успокоить.

Она чуть отстранилась. Глаза у неё тоже были мокрыми.

— А потом он за десять лет меня ни разу не бросил. Даже когда я заслуживала.

Она вытерла ему лицо рукавом — грубо, как младшему брату, который упал в лужу.

— Ты не бездарь. Горишь не так, как все, — значит, будем изучать, как горишь ты. С завтрашнего вечера ты со мной, после тренировок Журавля. Каждый день будет спарринг, огонь, всё. — Уголок её губ дрогнул. — Буду бить тебя, пока не загоришь правильно.

Бенимару шмыгнул носом.

— А если не загорю?

— Я устану тебя лечить каждый раз.

Он засмеялся сквозь остатки слёз. Она тоже.

Свеча на столе горела ровно. Он даже и не заметил, что всё это время держал над ней золу.

В спальне было темно и душно. Сота лежал через три футона, отвернувшись к стене, и даже во сне держался за челюсть. Месть соблазняла Соту, но он явно не хотел получать предупреждение.

Бенимару не спал. Думал о Мио — как она стояла, раскинув руки, — и о том, что завтра надо подойти и что-то сказать, а что, непонятно. Потом о Хикаёми, о неловкой руке на затылке и пустом листе с одним иероглифом. Дальше — ни о чём.

Глаза уже закрывались, когда под рёбрами стало теплее.

Постоялый двор у Северных ворот звался «Хромой гусь», хотя ни гусей, ни хромых там отродясь не водилось — если не считать хозяйку. Старая Берта ходила с палкой, ругалась, как погонщик, и никогда не задавала вопросов. Странник потом узнал почему: двадцать лет назад она сама пришла в Эрн ночью, без вещей и с синяком на половину лица, и с тех пор считала, что у человека есть право на забытое или сокровенное прошлое.

Саю она взяла мыть посуду за кров и еду. Ильзе усадила у печки вязать — носки, шарфы, рукавицы на продажу. Странника оглядела с головы до ног, хмыкнула, увидев порванный рукав, и ткнула палкой в сторону лестницы.

— Под лестницей каморка. Сухо, крыс нет, я их всех стравила. Платишь вперёд, за драку выгоню, за пьянку выгоню, за девками полезешь — выгоню розгой по спине. Понял?

— Понял, — сказал Странник. И, подумав, добавил: — А если я ни того, ни другого, ни третьего не умею?

Берта прищурилась.

— Тогда ты либо святой, либо дурак. Святых у меня не бывало. Плати.

Деньги из кошеля Корвена он отдал Сае ещё в первый вечер — все до монеты. Себе он зарабатывал сам: нанялся охранять караваны, которые ходили от Эрна к соседним городкам и обратно. Работа была простая — идти рядом с телегами и смотреть по сторонам. Разбойники на караваны с ним почему-то не нападали. Однажды, правда, из кустов вышли трое, посмотрели на Странника, переглянулись и молча ушли обратно в кусты. Почему, никто так и не понял. Странник тоже.

Но хуже всего ему давался ужин.

В «Хромом гусе» ели за одним длинным столом: постояльцы, возчики, сама Берта, Сая с Ильзе. Странник ел под деревьями, на камнях, на ходу. За общим столом он не знал, куда деть руки. Положить на стол — неприлично? Под стол — подозрительно? Он сидел, прижав локти к бокам, и ел так аккуратно, будто миска могла взорваться.

— Ты чего как на поминках? — спросил его однажды толстый возчик, сидевший напротив.

— Я... не знаю, как правильно.

— Что — правильно?

— Есть. Вместе.

Возчик долго смотрел на него, потом расхохотался так, что поперхнулся пивом, и хлопнул Странника по плечу так, что тот чуть не уткнулся носом в похлёбку.

— Ртом, парень! Ртом! Остальное — как пойдёт!

За столом засмеялись. Сая, разносившая хлеб, фыркнула и отвернулась, но Странник успел увидеть, что она улыбается. Впервые с того дня на поляне.

Ильзе вязала у печки с утра до вечера и почти не говорила. Спицы мелькали в её пальцах так быстро, что Странник однажды засмотрелся и спросил, как она это делает, не видя.

— Руки помнят, — сказала Ильзе. — Руки вообще помнят больше, чем глаза. Иди сюда.

Он подошёл. Она отложила вязанье и протянула ладони.

— Наклонись. Хочу посмотреть, кто ты такой.

Он наклонился. Её пальцы — сухие, тёплые, с мозолями от спиц — легли ему на лицо и медленно пошли по нему: лоб, брови, переносица, скулы, подбородок. Так она когда-то ощупывала перстень у храма. Внимательно. Будто читала.

На скулах пальцы остановились. Ильзе нахмурилась и провела ещё раз, туда и обратно.

— Странно, — сказала она тихо. — Ни шрама. Ни морщинки. Ни одной родинки. Как будто тебя... вылепили аккуратно-аккуратно. — Она отняла руки, и на мгновение в её слепом лице мелькнуло что-то похожее на испуг. Потом прошло. — Ну и ладно. Лицо как лицо. Главное, что глаза, говорят, добрые.

— Кто говорит?

— Сая. — Ильзе снова взялась за спицы и улыбнулась краешком губ. — Только ей не говори, что я рассказала.

Перед тем как он ушёл, она, думая, что он уже за дверью, вытащила из корзинки с шерстью недовязанное полотно и что-то поправила в его складках. Что-то маленькое и твёрдое, что звякнуло о спицу. Странник сделал вид, что не услышал.

Торговаться его учила Сая.

— Ты отдал за этот хлеб столько, сколько он стоит вместе с пекарем, — сказала она в первый же день на рынке, отобрала у него кошелёк и больше не отдавала. — Смотри и учись.

Она шла вдоль рядов, как маленький полководец. Щупала яблоки и кривилась. Нюхала рыбу и закатывала глаза. Называла цену вдвое ниже, разворачивалась, уходила — и торговцы, ругаясь, бежали следом. Странник смотрел на неё с восхищением, как смотрят на мастера меча.

— Теперь ты, — сказала Сая у лотка с луком. — Тётка Марта просит три медяка за связку. Это грабёж. Начни с одного.

Странник подошёл к лотку. Тётка Марта — краснолицая, необъятная, в трёх платках — смерила его взглядом.

— Ну?

— Здравствуйте, — вежливо сказал Странник. — Мне сказали, что вы просите три медяка, а это грабёж. Я должен предложить один. Но вы, наверное, очень рано встали, чтобы привезти этот лук, и у вас, может быть, дети. — Он подумал. — Можно я дам вам четыре?

Тётка Марта открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Саю, которая стояла за его спиной и медленно закрывала лицо руками.

— Ты где этого телёнка нашла, девка?

— В лесу, — глухо сказала Сая сквозь пальцы.

Тётка Марта взяла у него три медяка, вернула один обратно, сунула в руки две связки лука вместо одной, а сверху положила яблоко.

— На, — сказала она. — Съешь. Тебе нужнее. И больше один на рынок не ходи, тебя тут без штанов оставят.

Всю обратную дорогу Сая молчала. Странник шёл рядом и жевал яблоко, не понимая, в чём провинился. А у самых ворот «Хромого гуся» она вдруг остановилась, согнулась пополам и расхохоталась — так, что пришлось держаться за стену. Смеялась она долго, до слёз, а потом слёзы стали другими, и она вытерла их рукавом и сказала, не глядя на него:

— Мэй тоже так. Всегда переплачивала. Говорила, им нужнее.

И ушла в дом, не дожидаясь ответа.

Когда караван уходил дальше, чем на день, Странник не находил себе места. Он ловил себя на том, что посреди дороги думает не о разбойниках, а о том, вернулась ли Сая с рынка до темноты и не встретила ли кого не надо. Поэтому, если караван уходил недалеко, он возвращался ночью раньше всех — и утром на заборе «Хромого гуся» снова сидел чёрный кот с надорванным ухом.

Кот ходил за Саей на рынок. Кот сидел на бочке у колодца, пока она набирала воду. Кот провожал её до прачечной у реки и обратно и ни разу не подошёл ближе, чем на два шага.

На третий день Сая заметила.

— Опять ты, — сказала она, присев перед ним на корточки у ворот. — Бродяга. Ухо кто порвал? Собаки?

Кот смотрел на неё жёлтыми глазами и молчал, потому что сказать ему было нечего, а мяукать он стеснялся.

Сая достала из передника корку хлеба, подумала, отломила от неё кусочек сыра, который несла себе, и положила перед ним.

— Ешь. Только никому не говори. Берта котов не любит.

Кот съел. Медленно, с достоинством, хотя голода не чувствовал никогда. Сая смотрела на него, подперев щёку ладонью, и тихо, себе под нос, начала напевать. Какую-то простую песенку без слов, качающуюся, как колыбель. Допела до середины — и оборвала. Встала, отряхнула передник и ушла, не оглянувшись.

Кот долго сидел у ворот.

Потом он узнал от Ильзе: эту песню всегда пела Мэй, когда развешивала бельё.

Соседи тоже заметили.

— Глянь, опять этот чёрный за твоей юбкой хвостом, — сказала однажды прачка Грета, полоская бельё у реки рядом с Саей. — Третью неделю ходит. Ты его прикормила, что ли?

— Он сам ходит, — пожала плечами Сая.

— Сам, — хмыкнула Грета. — Моя бабка говорила: за кем чёрный кот сам ходит, за той и беда ходит. Ведьмин кот, не иначе.

Она засмеялась, и Сая засмеялась тоже. Прачки у реки всегда так шутили — про ведьм, про чертей, про мужей, которые хуже чертей.

Кот, сидевший на камне чуть выше по течению, не засмеялся.

Имя ему дали в середине зимы, за общим столом «Хромого гуся», и совершенно случайно.

Огден, старшина караванщиков, — лысеющий, обстоятельный, с вечной чернильницей на поясе — разложил перед собой толстую учётную книгу и тыкал в неё пальцем.

— Значит, так. Пойдём в Гарденфорд, на две недели. Мне нужно тебя вписать. Порядок есть порядок, в гильдии спросят, кто охранял. Имя?

Странник замер с ложкой у рта.

За три месяца его никто об этом не спрашивал. «Эй, ты», «парень», «охранник» — этого всем хватало. А тут книга. И перо. И Огден смотрит выжидательно.

— Имя, — повторил Огден. — Ну? Как мамка звала?

Мамки у Странника не было. Он беспомощно огляделся по сторонам, будто имя могло висеть где-нибудь на стене. За окном во дворе Огденов мул по кличке Джон — старый, упрямый, серый, единственное существо в караване, которое Странник по-настоящему уважал, — как раз в эту минуту лягнул ведро.

— Джон, — сказал Странник.

— Джон. — Огден обмакнул перо. — Хорошо. Джонов в Эрне как блох, мне надо дальше. Чей? Откуда? Отец кто?

Странник открыл рот и закрыл.

— Пиши: Джон Леопард, — сказала Сая, проходя мимо с подносом. Она даже не остановилась. — Он вечно подкрадывается. Стоишь, а он уже за спиной. Как леопард.

— Ты леопарда-то видела? — хмыкнула Берта.

— Нет. Но на ярмарке в позапрошлом году клетку возили. Там была табличка.

— Лампард? — переспросила Ильзе от печки, не отрываясь от спиц. Слышала она хорошо, но говор у Саи был быстрый, а в зале стоял гвалт. — Лампард — это хорошо. У моего Эдмунда так звали штурмана. Честный был человек. Ни одной монеты в жизни не украл.

На последних словах Сая едва не уронила поднос. Странник посмотрел в похлёбку.

Огден, не дожидаясь, пока они договорятся, аккуратно вывел в книге: «Джон Лампард. Охрана. Две недели. Гарденфорд».

— Готово, — сказал он и захлопнул книгу. — Добро пожаловать в гильдию, Джон Лампард.

Берта засмеялась первой, за ней Сая, потом весь стол. Даже Ильзе улыбнулась, хотя не поняла, над чем. Толстый возчик хлопнул Странника по спине и заорал, чтобы принесли пива за новое имя, а то оно не приживётся.

Пиво принесли. Имя прижилось.

Ночью, лёжа в своей каморке под лестницей, он повторял его шёпотом, пробуя на вкус, как пробовал когда-то людскую еду. Джон. Лампард. Джон Лампард. Имя было нелепым, сшитым из мула, леопарда и чужого штурмана. И оно было его.

Он улыбался в темноте.

«Как мило, — сказал где-то на самом дне ласковый женский голос. Скучающе, почти зевая. — Как хрупко».

За день до выхода каравана кот, как обычно, сидел на бочке у овощного ряда и смотрел, как Сая торгуется с тёткой Мартой за репу.

Сая ушла с репой и победой. А через четверть часа к лотку подошли двое.

Первого кот узнал по запаху раньше, чем увидел: вино, лук, чужой пот и что-то кислое и липкое. Корвен. Он похудел за зиму, щёки обвисли, камзол висел на нём мешком, а на безымянном пальце, где раньше был перстень, белела полоска незагорелой кожи. Второй был стражник — тот самый, что осенью у колодца проводил Саю долгим взглядом и с тем же лицом отвернулся.

— Слепую тут не видала? — спросил Корвен у тётки Марты. — Седая, лет сорока, с девкой молодой ходит. Девка тёмная, тощая.

Тётка Марта поправила платок.

— Тут слепых полгорода. Тебе какую?

— Не умничай. — Корвен положил на лоток монету. — Обокрали меня. Обе. Кошель и перстень родовой. Я их кормил, поил, а они ночью — всё подчистую. Найду — сгною.

Тётка Марта посмотрела на монету. Потом на Корвена. Взяла монету, попробовала на зуб и сунула за пазуху.

— Не видала, — сказала она.

Корвен постоял, сопя, и пошёл дальше вдоль ряда, к следующему лотку. Стражник задержался. Он смотрел не на Марту и не на репу — на бочку, где сидел чёрный кот с надорванным ухом.

Кот смотрел на него.

— Ведьмин кот, — пробормотал стражник, сплюнул через левое плечо и пошёл догонять Корвена.

Вечером Странник ничего не сказал ни Сае, ни Ильзе. Он сказал Берте.

Старуха долго молчала, жуя губами. Потом взяла палку и постучала ею по полу — раз, другой.

— Иди со своим караваном, — сказала она. — Две недели не год. У меня тут дверь крепкая, и соседи у меня такие, что стражу дальше порога не пустят. Да и Марта — не болтливая.

— А если...

— А если, — перебила Берта, — то ты им ничем не поможешь, если тебя за то, что ты сорвал договор, гильдия в долговую яму посадит. Иди. Огден ждать не будет.

Он пошёл.

Утром караван вышел через Северные ворота на Гарденфорд. Джон Лампард шёл рядом с мулом Джоном и всю дорогу, до самого поворота, оглядывался на крыши Эрна.

Сая стояла у ворот «Хромого гуся» и махала ему рукой. Рядом с ней, на заборе, никого не было.

— Дай им остыть, — сказала вечером Хикаёми, закрывая баночку с мазью. — День, два. Полезешь сейчас — Сота решит, что ты пришёл продолжить.

Бенимару кивнул. И утром, сразу после гонга, пошёл к колодцу, где Мио набирала воду.

Он не мог иначе. Всю ночь перед глазами стоял её взгляд, и каждый раз, он снова видел, как летит его кулак. Носить это в себе ещё день или два — всё равно что носить за пазухой горячий уголь. Сенсей говорил: если виноват, иди и извинись сразу, пока не придумал себе оправдание.

Мио увидела его издалека, и ведро у неё в руках дрогнуло, плеснув на ноги. Сота, стоявший рядом, шагнул вперёд и загородил сестру плечом. Скула у него была багрово-синей.

— Чего надо?

— Не тебе, — сказал Бенимару. — Ей.

— Ещё один шаг и я...

— Сота... — тихо сказала Мио у него за спиной.

Бенимару посмотрел на неё поверх плеча Соты. Все слова, которые он придумывал ночью, разом куда-то делись.

— Я тебя чуть не ударил, — сказал он. — Я не хотел. То есть хотел, но не тебя. То есть... — Он запутался и разозлился на себя. — Прости. Вот. Я не такой. Я не бью девочек. Я вообще не... Прости.

Вышло коряво и глупо. Мио смотрела на него так, будто не понимала, что с этим делать. Потом опустила глаза на ведро.

— Ты... — Она запнулась. — Ты его тоже прости. Он дурак. Но он... моя семья.

— Эй! — возмутился Сота.

— Дурак, — тихо, но твёрдо повторила Мио, и уши у неё стали красными.

Сота открыл рот и сразу закрыл, посмотрел на сестру, потом на Бенимару — и сплюнул в сторону.

— Ещё раз к ней сунешься — сожгу, — буркнул он без особой злости. Взял у Мио ведро и пошёл к спальне, не оглядываясь.

Мио поклонилась — быстро, неловко — и побежала за ним.

Из-под навеса галереи, где ещё лежала утренняя тень, всё это время смотрел Иссэй. Когда Бенимару обернулся, его там уже не было.

Вечером Хикаёми ждала его на заднем дворе за дровяным сараем, где никто не ходил. В руках у неё были два деревянных меча.

— Ты извинился, — сказала она вместо приветствия.

— Откуда вы...

— Весь Журавль знает. Сота ходит злой, как оса, а Мио выглядит довольной. — Она бросила ему меч. — Я велела подождать.

— Я не смог подождать.

Хикаёми посмотрела на него долгим взглядом, и он приготовился к выговору. Но она только хмыкнула.

— Аоки-сан тоже не умел. — Она встала в стойку. — Нападай.

Он напал. Через три секунды он лежал на спине, деревянный меч упирался ему в горло, а у Хикаёми даже не сбило дыхание.

— Ещё.

Он поднялся и напал снова. Она сбила его подсечкой. Он напал в третий раз — получил рукоятью под рёбра и сел в пыль, хватая ртом воздух.

— Ты бьёшь так, будто перед тобой демон, — сказала Хикаёми. — Злостью. Злость это хорошо, но ты в неё весь уходишь. Видишь только то, что хочешь ударить, а меня целиком — нет. Ещё.

К темноте он был в синяках с ног до головы. Хикаёми опустила меч и вытерла лоб.

— Теперь выпусти огонь над ладонью.

Он поднял руку. Пламя вспыхнуло и рассыпалось искрами, как вчера, как всегда.

— Ещё, только медленнее.

То же самое. И снова. На пятый раз Бенимару сжал зубы, и огонь, вместо того чтобы сорваться с ладони, будто прилип к ней — растёкся по коже тонким ровным слоем, от пальцев до запястья. Он не рассыпался. Он лежал на руке, как вторая перчатка, тихий и горячий.

Бенимару замер, боясь пошевелиться.

Хикаёми подошла ближе и долго смотрела, не говоря ни слова.

— Подними его. Отпусти с руки.

Он попробовал. Пламя оторвалось от кожи — и тут же брызнуло искрами.

— Верни.

Он вернул. Огонь снова лёг ровно.

— Сожми кулак.

Огонь сжался вместе с пальцами и обнял кулак плотно, как кожа обнимает кость.

Хикаёми нахмурилась.

— Странно, — сказала она наконец. — Ладно. Завтра повторим.

Она больше ничего не объяснила, хотя Бенимару видел, что Хикаёми думала об этом всю дорогу до дома.

Утром у его двери стояла баночка с мазью от синяков.

— После обеда, вместо того чтобы спать, будешь ходить в архив, — сказала Хикаёми на второй вечер, прикладывая холодную тряпку к его разбитой брови. — Западное крыло, вниз по лестнице. Спросишь Сэйдзи.

— Зачем?

— Затем, что ты не знаешь, куда пришёл. Сота знает, Иссэй знает, даже девочка с косой знает. А ты знаешь только то, что тебе рассказывал Аоки-сан. — Она отняла тряпку и посмотрела на бровь. — Он рассказывал тебе сказки, а здесь тебе будет не до сказок.

Архив оказался подвалом под западным крылом — длинным, низким, сухим, пахнущим пылью и клеем. Полки уходили в темноту рядами, и на каждой лежали свитки, связки бумаг, переплетённые книги. Сэйдзи был стариком, глухим на левое ухо, с бородой, заткнутой за пояс, чтобы не мести ею пол. Он выслушал Бенимару, повернувшись к нему правым ухом, долго молчал, потом прошаркал к одной из полок и вернулся с тонкой книгой.

— С начала, — сказал он. — Все хотят с середины. Начинай с начала.

Книга называлась «Новый Изумруд и Семеро». Бенимару читал её три дня.

Он узнал, что Земля Солнца когда-то была чужой и пустой, пока на неё не вышли с разбитого корабля семеро. Узнал их имена и титулы, которые слышал раньше только в праздничных песнях: Хаято Яе, Хранитель равновесия; Нанами Чизуру, Куратор мира; Хайсе Котока, Луноликая целительница, от которой, как писал летописец, и пошёл род императоров Хякки; Атталь Самуэльсон, Голос природы; Андреас Хотт, Ледяной рассудок...

На шестом имени он остановился.

«Кай Амурэ, Огненная душа. Учил, что, чтобы создать новое, иногда нужно уничтожить старое. Исчез во время одного из своих опытов, оставив после себя ночь, светлую, как день».

Имя зацепилось за что-то внутри, как репей за рукав. Бенимару перечитал строку дважды, пытаясь вспомнить, где слышал его раньше — не в песнях, а где-то ещё, совсем недавно. Но не вспомнил. Тепло под рёбрами лежало ровно и ничего не подсказывало.

Потом были летописи. Эпоха Истребления — тысяча лет войны с акума, после которой летописец Дзинси написал: тысячу лет мы падали, тысячу лет поднимались, и упрямство оказалось сильнее любой короны. Эпоха пьяных императоров, над которой Бенимару неожиданно для себя смеялся в голос, пока Сэйдзи не шикнул на него из темноты. Карта Земли Солнца, такая старая, что половины городов на ней уже не было. А на обороте — Варварские земли за океаном Фуруэ, почти пустые, с несколькими значками. Возле одного было приписано мелко, другой рукой: «Руины Эрна. Родной город Джона Ламп-».

Бенимару провёл пальцем по значку и перевернул карту обратно.

Так прошла неделя. Утром — Журавль, деревянные мечи, ругань Гэнсая и огонь, который рассыпался искрами у всех на глазах. Сота обгонял его на каждом занятии и больше даже не издевался — просто не замечал. Мио на третий день встала в ряд не за спиной брата, а рядом с ним. В обед — архив, пыль и тихое шарканье Сэйдзи. После обеда — лазарет, ветка вишни в вазе и долгие разговоры с Хикари которая не отвечала. Вечером — задний двор, синяки и огонь на коже, который держался чуть дольше с каждым днём.

Кай молчал всю неделю.

На шестой день Сэйдзи не было на месте — ушёл обедать, оставив архив открытым. Бенимару прошёл вдоль полок к своему углу и уже потянулся за книгой, когда услышал в дальнем конце подвала тихий скрежет. Будто кто-то ковырял замок.

В самом конце, за последним стеллажом, была низкая дверь, окованная железом. Бенимару раньше её не замечал. Перед дверью на коленях стояла маленькая фигура с растрёпанными волосами, подколотыми кистью, и сосредоточенно ковыряла замочную скважину чем-то тонким.

— Рин-сан?

Рин подпрыгнула так, что кисть вылетела у неё из волос.

— А! Машири! Ты! Я не... Это не то, что ты думаешь. То есть то, но я могу объяснить. — Она подобрала кисть, сунула обратно в волосы и встала, отряхивая колени. — Я проверяла замок. На прочность. Научный интерес. Его давно пора менять, видишь, ржавый? Видишь? Видишь.

— Это туда, где лежат свитки? — тихо спросил Бенимару. — С тем письмом?

Рин замолчала. Посмотрела на него снизу вверх, и хитрость с её лица ушла.

— Ты быстро соображаешь, когда не надо. — Она вздохнула. — Да. Туда. С той ночи я не сплю. Знаки, остров... Я помню их наполовину. Мне нужно увидеть свиток ещё раз, хоть на минуту, понимаешь? Если я сравню... если...

Она закашлялась.

Сначала как обычно — коротко, в кулак. Потом сильнее. Её согнуло пополам, и кашель стал другим: рваным, мокрым, страшным, будто из неё выдирали что-то изнутри. Она схватилась за стеллаж, пальцы соскользнули, и Рин осела на пол. Платок, который она прижимала ко рту, мгновенно стал тёмным. Тёмное капнуло на каменный пол. Раз. Другой.

— Рин-сан!

Бенимару упал рядом на колени. Она пыталась вдохнуть и не могла — воздух застревал, булькал, рвался обратно кашлем. Лицо у неё стало серым, губы — синими.

Он не знал, что делать. Ни один урок сенсея, ни одна книга из архива не говорили, что делать, когда человек тонет на сухом полу. Он просто подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой.

И в тот миг, когда её спина легла ему на руку, тепло под рёбрами шевельнулось. Не вспыхнуло — повернулось, медленно, как поворачивает голову зверь, учуявший что-то интересное.

— Не... в лазарет... — прохрипела Рин, вцепившись ему в ворот. — Не надо... в лазарет. Бендзиро узнает... опять запрёт меня... я не могу... не сейчас...

— Вы умираете!

— Не сегодня, — сказала Рин и криво улыбнулась окровавленными губами. — Сегодня я... слишком занята. В мою комнату. Там... в синей шкатулке... порошок. Быстро.

Он нёс её через задние дворы бегом, мимо кухни и дровяного сарая, той же дорогой, которой их водила Хикаёми. Рин не весила почти ничего. На пороге своей комнаты она махнула рукой в сторону полки, и Бенимару, сбивая чашки и свитки, нашёл синюю шкатулку. Внутри был серый порошок с горьким запахом.

Она высыпала щепоть прямо в рот, запила холодным чаем из ближайшей чашки и долго сидела на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Дыхание медленно выравнивалось. Синева уходила с губ.

— Спасибо, — сказала она наконец, не открывая глаз. — Ты сильный. И бегаешь быстро. Надо будет запомнить.

— Что это с вами?

— Это? — Рин открыла глаза и посмотрела на окровавленный платок в своей руке так, будто видела его впервые. — Это со мной уже давно. Лекари говорят — лёгкие. Говорят, к лету станет хуже. Говорят, до зимы. — Она скомкала платок и сунула в рукав. — Лекари много чего говорят. Я им не верю. Я учёный.

Она помолчала.

— Не говори никому, ладно? Ни Бендзиро, ни Томадороси. Особенно Томадороси, она меня к кровати привяжет. — Рин посмотрела на него, и в огромных глазах снова мелькнула хитрость, усталая, но живая. — А я никому не скажу, что ты читаешь про основателей. Ты так на эту страницу пялился, Сэйдзи потом жаловался, что ты её до дыр заглядел. Договорились?

Бенимару кивнул. Тепло под рёбрами было ровным и сонным.

На седьмой день его ждала циновка в комнате Эйко Кары.

Всё утро Бенимару звал. Шёпотом, мысленно, со злостью, с просьбой. «Ты же сам сказал — раз в неделю. Ты же сам велел протянуть ему поводок. Где ты?» Тепло под рёбрами было ровным, а голоса не было. Он шёл к Ханзо один.

В комнате всё было как неделю назад: кисти по длине, свитки по линейке, стопка писем «Амаи» с серой бечёвкой, чёрная лилия в глиняной чашке на подоконнике. Только рядом с ней стояла ещё одна чашка — пустая, чистая, будто для гостя, который так и не пришёл.

Ханзо был в хорошем настроении. Развалился за столом, налил себе вина и, увидев Бенимару, просиял.

— О! Сам пришёл! Минута в минуту. Садись, садись. Шея как? Томадороси зашила? Покажи. — Он прищурился на шов. — Кривой третий стежок. Всегда у неё третий кривой.

Бенимару сел и ждал удара. Удара не было. Ханзо говорил о погоде, о том, что Гэнсай опять сломал о кого-то палку, о том, что в Сюкайси подорожало вино, а потом, без всякого перехода, — о Чоудзи.

— Ты знаешь, что твой отец не умел готовить? — спросил он, подливая себе. — Вообще. Совсем. Рис у него горел, суп убегал, рыба оставалась сырой внутри и чёрной снаружи. Огненный дракон, гроза акума, а у плиты — беспомощный, как котёнок. — Ханзо ухмыльнулся. — И вот он влюбился в Аки. И решил, что настоящий мужчина должен суметь накормить свою женщину. Месяц, малыш. Месяц он каждую ночь, после боёв, после дозоров, тайком пробирался на полевую кухню и учился варить рис. Кашевар наш, старый Мунэ, чуть с ума не сошёл — каждое утро половина котлов была в саже.

— И научился? — спросил Бенимару. Он не заметил, как подался вперёд.

— Научился. — Ханзо поднял палец. — Один раз. Сварил ей рис — идеальный, белый, рассыпчатый. Принёс в миске, как подарок императору. А она попробовала, улыбнулась и говорит: «Чоу, это очень вкусно. Но я рис не ем». — Он хлопнул ладонью по столу. — Месяц! Месяц он учился!

Бенимару засмеялся. Громко, неожиданно для себя, впервые за всё время в этой комнате. Ханзо хохотал вместе с ним, утирая глаза.

— Мои дочки тоже огонь любят, — сказал он, отсмеявшись, и улыбка у него стала мягкой, домашней. — Сай всё к жаровне лезет, Амаи её за подол оттаскивает. Нана, та поумнее, та книжки. Вырастут — отдам их в Журавль, пусть Гэнсай с ними мучается.

Бенимару посмотрел на стопку писем с серой бечёвкой и ничего не сказал.

А потом, когда он уже собирался вставать, Ханзо, не меняя ленивого лица, повёл головой вправо. Влево. Хрустнули позвонки, и воздух в комнате стал тяжёлым.

Ненадолго — на три удара сердца. Плечи Бенимару придавило, будто кто-то положил на них ладони. Он выдохнул, укрыл огонь золой и сидел неподвижно, пока тяжесть не ушла.

Ханзо смотрел на него, подперев щёку кулаком. Смотрел долго. И хмурился.

— Хм, — сказал он. — Сегодня ты весь как на ладони, малыш. Даже скучно.

Он взял кисть, обмакнул и что-то коротко записал на листе — две строки, не больше. Бенимару видел только, что во второй строке стоит знак «прошлый раз».

— Иди. Через семь дней. И передай Томадороси, что пора бы научиться делать нормальные стежки.

Ночью в спальне Журавля было душно. Сота храпел через три футона, Мио что-то шептала во сне.

Бенимару лежал на спине и смотрел в темноту. Он думал о Рин и о тёмных каплях на каменном полу архива. О рисе, который отец месяц учился варить для женщины, не евшей риса. О второй чашке на подоконнике у Ханзо.

А потом впервые подумал то, о чём всю неделю старался не думать.

Что, если он не вернётся?

Не в смысле — не заговорит сегодня или завтра. Совсем. Что, если тот, кто шептал ему про золу и считал за него дни пути, ушёл туда, откуда пришёл, — и Бенимару теперь один? С огнём, который рассыпается в руках. С Ханзо, который каждую неделю будет давить сильнее. С ложью, которую придётся держать самому без подсказок.

Он положил руку на грудь, туда, где было тепло. Тепло было. Ровное, тихое — и чужое.

— Начнёшь сегодня с этого, — сказал Сэйдзи и положил перед Бенимару книгу толщиной в кулак. — Всё, что корпус знает о Синдзюцу.

Книга называлась «Древние учения» и пахла так, будто её последний раз открывали при пьяных императорах. На первой странице было выведено изречение Первого императора: «Каждый человек таит в себе невероятный потенциал. Синдзюцу не дарует силу извне, оно лишь позволяет придать форму вашей душе». Бенимару посмотрел на свою правую ладонь, на которой форма не держалась, и подумал, что Первый император, наверное, никогда не пробовал зажечь огонёк с ноготь.

Дальше было интереснее.

Мунодзюцу — искусство пустоты. Рвёт пространство, прячет вещи в карманы, которых нет, переносит человека из одной комнаты в другую. Бенимару представил, как такой мастер прячет от Гэнсая его любимую палку и развеселился.

Киёдзюцу — чистое искусство. Свет и исцеление. «Путь очищения», — вспомнил он изумрудное сияние на лезвии Хикаёми и зелёный кокон над Хикари. На этой странице он задержался дольше.

Ямадзюцу — горное искусство. Тяжесть, плотность, давление. «Подавляет врага силой притяжения». Бенимару перечитал строчку, потом потёр плечи, которые ещё помнили ладони, будто положенные на них в комнате Эйко Кары, и всё понял. Он этим давил?

Райдзюцу — гром, скорость, звук. Эйдзюцу — тени. «Сливается с тенью и создаёт из мрака осязаемые формы». Мокрые верёвки, обвившие запястье на площадке Журавля. Иссэй.

Кагекидзюцу — искусство души, страх и воля. Эндзюцу — искусство разрушения, «превращающее чувства владельца в разрушительный огонь». Бенимару вздохнул. В его случае огонь превращал чувства владельца разве что в искры на полу.

Рёдзюцу — вода, лёд, туман. Сенсей. И, если верить разговорам в Журавле, Мио.

Кугёдзюцу — воздух и полёт. Джидзюцу — земля и деревья. Итэндзюцу — перестройка собственного тела: броня, когти, звериный облик. Ракугёдзюцу — иллюзии.

Мэйдзюцу — искусство гниения. «Медленно разлагает всё живое и неживое». Бенимару покосился на кусок сыра, который Сэйдзи третий день держал на краю стола, и решил, что старик, кажется, практикует.

Джикодзюцу — магнетизм, металл. «Особенно опасен там, где много стали». Бенимару представил Журавль, где у всех деревянные мечи, и подумал, что мастеру Джикодзюцу у Гэнсая было бы очень скучно.

После «Учений» старик выдал ему тонкий сборник «Великие и проклятые», и Бенимару просидел над ним до конца обеда. Там был Первый император Хякки Изанаги, рождённый в ночь, когда луна налилась золотом. Был мастер Элма, который однажды ранил непобедимую древнюю акуйру по прозвищу Лев и написал потом «Четверокнижие». Лев была описана подробно: смуглая, с золотыми глазами, дерётся голыми руками, окружая себя чёрными молниями, и смеётся, когда её ранят. «Ищет сильных, — писал летописец. — Слабые ей скучны». Бенимару подумал, что с ним Лев, наверное, заскучала бы через минуту и битва перешла бы в игру в сёдзи.

Следующая страница была о Хикифуне Чимико, Багровой Принцессе. Бенимару успел прочесть только первые строки: самая молодая эйко в своём поколении, титул в двадцать три года, а в день инаугурации... Дальше страница была заклеена — аккуратно, плотной бумагой по краям, так, что торчал только уголок рисунка: босая нога и капли рядом с ней, похожие на лепестки. Бенимару поскрёб край ногтем.

— Не трогай, — сказал Сэйдзи, опять не глядя.

— Почему её заклеили?

— Потому что кто-то читал её слишком часто и сошел с ума. — Старик пожевал губами. — Иди. Опоздаешь к Гэнсаю — розгой не отделаешься потом.

— Слушать сюда, — сказал Гэнсай, когда все собрались на площадке. Он постучал палкой по камню у колодца. — Через десять дней, после праздника, — испытание на сенси.

По площадке прошёл шёпот. Кто-то присвистнул.

— Кто пройдёт — получит знак на форму и первое задание. — Гэнсай сплюнул. — Кто не пройдёт — будет ещё полгода махать деревом и слушать мою ругань. Выбирайте, что вам больше нравится.

— А кто решает, кто готов? — спросил Сота.

— Я, — сказал Гэнсай. — И мой правый глаз. Левый, к сожалению, не участвует.

Девочка с косой хихикнула и тут же получила подзатыльник от соседа.

До испытания у Бенимару было десять дней, огонь, который держался только на коже, и ни малейшего понятия, достаточно ли этого. Он думал об этом всё занятие и пропустил два удара, а на третьем получил от Иссэя деревянным мечом в лоб — аккуратно, почти вежливо.

— Думать надо до боя, Машири, — сказал Иссэй. — Во время — поздно.

К концу занятия у ворот Журавля появилась Хикаёми. Она стояла, прислонившись к столбу и сложив руки на груди, с катаной у пояса, и ждала. Ничего особенного не делала — просто стояла. Но площадка как-то сама собой затихла.

Мио уронила меч.

— Это... это же Томадороси Хикаёми, — прошептала она, глядя на ворота огромными глазами. — Сайкьё. Она в двадцать стала сайкьё, мне брат рассказывал... Говорят, она одна держала мост у Перевала Императоров, пока подходили остальные. Говорят, у неё «Путь очищения» режет акума, как бумагу...

— Я тебе такого не рассказывал, — буркнул Сота.

— Рассказывал. Ты тогда ещё сказал, что, когда вырастешь, женишься на такой.

Сота побагровел до кончиков ушей.

Иссэй тем временем убрал меч в стойку, поправил кимоно и подошёл к воротам. Поклонился — низко, правильно, так, как кланяются в больших домах.

— Томадороси-доно.

Хикаёми приподняла бровь.

— Сиракава. — Она чуть кивнула. — Слышала о тебе от Гэнсая. Говорит, ты лучший с тенью за последние пять лет.

— Гэнсай-сэнсэй преувеличивает.

— Гэнсай-сэнсэй никогда не преувеличивает. Он скорее язык откусит, чем похвалит.

Иссэй ничего не ответил. Но у него порозовели скулы, и это было заметно даже с другого конца площадки.

Мио всё-таки подошла. Медленно, бочком, прячась за плечо Иссэя, и Бенимару видел, что ей стоило огромных усилий открыть рот.

— Т-томадороси-сан... А можно... можно спросить... как вы держите катану, когда режете вниз? У меня всё время кисть уходит...

Хикаёми посмотрела на неё сверху вниз. Потом, к удивлению Бенимару, присела на корточки, взяла деревянный меч, который Мио всё ещё держала, и поправила ей пальцы на рукояти.

— Вот так. Мизинец сильнее, указательный слабее. Режешь не рукой, а бёдрами и торсом. Попробуй завтра.

Мио кивнула так энергично, что шпилька чуть не выпала из волос, и посмотрела на свои пальцы так, будто их только что благословили.

Сота наблюдал за всем этим, скрестив руки, и лицо у него было такое, будто он съел лимон целиком.

— Везунчик, — пробормотал он, когда Бенимару проходил мимо. — Тебе и сыном Эйко быть, и наставница-сайкьё, и рана от самого Ханзо. А у меня Гэнсай с палкой.

Бенимару остановился.

— Ты завидуешь? У меня недавно деревня сгорела.

Сота открыл рот. Закрыл. Понял, что сказал.

— Я не это... я про наставницу... — Он махнул рукой. — Иди уже. Тебя ждут.

Хикаёми у ворот всё слышала. Когда Бенимару подошёл, она посмотрела через его плечо на Соту, который делал вид, что внимательно изучает свой меч.

— Этот рыжий, — сказала она. — Он злой или просто чудной?

— Чудной, — подумав, сказал Бенимару.

— Хорошо. Чудные обычно становятся лучшими товарищами. — Она развернулась к выходу. — Пошли. Сегодня будешь падать до заката.

Рин поймала его через два дня, в архиве, когда Сэйдзи снова ушёл обедать. Вынырнула из-за стеллажа так внезапно, что Бенимару чуть не уронил «Великих и проклятых».

— Тебе нужна Чимико? — спросила она шёпотом, кивнув на заклеенную страницу. — Брось, там ничего такого, чего в Журавле не шепчут по ночам. Я её отклеивала. — Она плюхнулась на скамью напротив и подпёрла подбородок кулаками. — Слушай. Есть дело.

Выглядела она лучше. Бледная, синяки под глазами, но губы розовые и глаза блестят. Бенимару подумал, что так, наверное, блестят глаза у кошки, которая придумала, как добраться до рыбы на верхней полке.

— Какое дело?

— Через неделю праздник Первозданного Огня. Знаешь, что это?

Бенимару покачал головой. В деревне праздновали день Святой Чизуру, иногда — день урожая. Про огонь он не слышал.

Рин закатила глаза так, будто он признался, что не знает, как его зовут.

— Кай Амурэ. Огненная душа. Ты же его читал. «Исчез, оставив ночь, светлую, как день», помнишь? Вот в эту ночь и празднуют. Весь корпус сходит с ума. Фонари, жаровни, рисовые пирожки с красной фасолью, вино рекой. А в полночь — салют. Огненные токусю зажигают небо, и все стоят задрав головы, как гуси. Даже стража. — Она понизила голос. — Особенно стража у западного крыла. Им дают вина больше всех, потому что им скучнее всех.

Бенимару начал понимать.

— И Сэйдзи...

— Сэйдзи каждый год стоит в первом ряду и плачет. Он думает, никто не видит. — Рин наклонилась ближе. — Ключа у меня нет. Но есть вот это.

Она вытащила из рукава тонкий изогнутый кусок металла, похожий на шпильку, которую согнул очень злой человек.

— Отмычка. Сделала сама. Из пружины от водяного насоса.

— Того, который Гэнсай...

— Того самого. Не ломаться же ему зря. — Рин спрятала отмычку обратно. — Мне нужно минут десять у двери. Может, двадцать, замок старый и вредный как Сэйдзи. Мне нужен кто-то, кто постоит на лестнице и предупредит, если кто-то пойдёт. И кто-то, кто...

Она помолчала, и хитрость на миг сошла с её лица.

— Кто донесёт меня обратно, если меня опять сложит пополам. Ты в прошлый раз неплохо справился.

Бенимару молчал.

Он думал о Хикаёми, которая запретила бы это одним словом. О Гэнсае, который сказал: три замечания — и уходишь, а одно у него уже есть. О Ханзо, который каждую неделю смотрит на него так, будто ищет, за что зацепиться. Если их поймают в ночь праздника у двери в запретное хранилище сёгуна, никакой лжи Хикаёми не хватит.

И он думал о кольце, которое теплело на закате. О портрете отца и матери. О голосе, который замолчал ровно в тот вечер, когда на серебре проступили чужие знаки. Если где-то и есть ответ, почему голос молчит, то он за этой дверью.

— Хорошо, — сказал Бенимару.

Рин моргнула.

— Хорошо? Вот так? Ты даже не будешь спорить? Я приготовила три довода. И сливы.

— Сливы давайте.

Она засмеялась — тихо, хрипловато, прикрыв рот ладонью, — и выложила на скамью горсть липких засахаренных слив.

— Только Томадороси — ни слова, — сказала она, пододвигая их к нему. — Она меня к кровати привяжет. А тебя — к столбу во дворе Кары.

Бенимару взял сливу и долго на неё смотрел.

Он ещё ни разу ничего не скрывал от Хикаёми. Наоборот — это она скрывала ради него. Сейчас ему вдруг показалось, что он задолжал ей что-то, а вместо того, чтобы вернуть долг, берёт новый.

Слива была очень сладкой.

В день праздника Хикаёми отменила спарринг.

— Сегодня отдохнёшь, — сказала она, когда он пришёл на задний двор. — Сегодня даже Гэнсай никого не бьёт. Садись.

Они сели на поленницу у сарая. Хикаёми покопалась внутри и выйдя из сарая молча протянула ему что-то, завёрнутое в кусок ткани.

Внутри было хаори. Чёрное, плотное, тёплое, с алыми языками пламени, вышитыми по подолу и по краю рукавов. Вышивка была неровной: где-то стежки туже, где-то слабее, а на левом рукаве один язык пламени явно распарывали и вышивали заново.

— Твоё всё сгорело, — сказала Хикаёми, глядя куда-то в сторону. — А в том, что мы купили у старьёвщика на перевале, ты похож на пугало. В эту ночь принято дарить красное. Тут красного хватает.

Бенимару развернул хаори на коленях и долго смотрел на огненный подол. Дома, в сгоревшей комнате, у него было красное оби с такими же языками пламени. Он даже не вспомнил о нём ни разу с той ночи.

— Вы сами вышивали?

— Купила, — сказала Хикаёми.

Он посмотрел на заново вышитый язык пламени на левом рукаве. Она тоже посмотрела на него и отвернулась.

— Купила у очень криворукой вышивальщицы. Надевай, не задавай вопросов.

Он надел хаори поверх своего застиранного дорожного кимоно с заплатой на локте. Хаори было чуть велико в плечах — на вырост. Хикаёми окинула его взглядом, хмыкнула и поправила ворот двумя движениями, быстро.

А у Бенимару горели уши. Не от смущения — от стыда. У него не было ничего. Ни монеты, ни безделушки, ни красной нитки. Всё, что у него было, лежало за пазухой: портрет, кольцо и свиток, и ничего из этого отдать он не мог.

— Я вам ничего не приготовил, — сказал он. — Я не знал, что так принято. Я...

— Знаю, что не знал. — Хикаёми пожала плечами. — Я и не жду.

— Но так нечестно.

Она помолчала, глядя на дым, поднимавшийся над дальними дворами.

— Хочешь подарок? — спросила она наконец. — Тогда вот. Будь со мной честным. Всегда. Что бы ни случилось, что бы ты ни натворил — говори мне. Я солгала ради тебя Ханзо, корпусу, Чике, тому мальчишке Рё. Я буду лгать дальше, если придётся. Но мне нужно знать, ради чего. — Она посмотрела на него. — Это лучший подарок, какой ты можешь мне сделать.

Бенимару кивнул. Слова застряли в горле.

Хикаёми встала, отряхнула кимоно и ушла переодеваться к празднику, а он ещё долго сидел на поленнице и трогал неровный стежок на левом рукаве.

Она спасла ему жизнь, похоронила сенсея, успокаивала, тренировала , зашивала, мазала синяки. Сейчас она была самым близким ему человеком на свете — ближе неё оставалась только Хикари, которая не отвечала.

Так почему он ни разу не рассказал ей о голосе?

Он знал почему. Боялся, что она посмотрит на него так же, как смотрят на демона. Что подумает: тварь не ушла, тварь просто затаилась и шепчет. Что её долг перед корпусом окажется тяжелее её долга перед Аоки. Что она отведёт его к Ханзо — не из подлости, а потому что так надо.

А сегодня ночью он ещё и пойдёт с Рин к двери, о которой ей знать нельзя.

Первый подарок, о котором она попросила, — и он не мог его сделать.

Праздник Первозданного Огня начался ещё до заката.

Штаб корпуса, обычно тихий, как храм, к вечеру было не узнать. Во всех дворах горели жаровни, на галереях висели гирлянды красных бумажных фонарей, и от их света даже серые стены казались тёплыми. Кухня выставила столы прямо во двор: рисовые пирожки с красной фасолью, жареные каштаны, сладкий картофель в золе, рыба на палочках. Вино разливали из огромных бочек, и у бочек толпилось больше народу, чем у столов. Форму сменили почти все: в эту ночь носили огненные цвета, и двор пестрел красными, оранжевыми и золотыми хаори, расшитыми языками пламени. Даже стражники повязали на рукава красные ленты.

На главной площадке кто-то из огненных токусю жонглировал огоньками, подбрасывая их выше крыш, и младшие из Журавля визжали от восторга. Под навесом дуэтом пели двое здоровенных воинов из асигару Кары — громко, фальшиво и про любовь. Один из них был Хаттори Ханзо — в праздничном хаори цвета углей с золотыми искрами, наброшенном так же небрежно, как его старое серое. Он стоял на скамье с чашкой в руке, обнимал за плечи упирающегося Гэнсая — тот ради праздника надел чистое кимоно, похоже, впервые за год, — и пел так, будто от этого зависела судьба Империи.

— Гэнсай! Подпевай! Ты же раньше пел!

— Раньше у меня были обе руки и ни капли стыда, — огрызался Гэнсай. — Теперь осталась одна рука. Слезь со скамьи, дурень, сломаешь.

Скамья выдержала. Гэнсай — нет: на втором куплете он всё-таки подхватил. Слуха у него к сожалению не было.

Бенимару стоял у жаровни с горячим каштаном в руке и смотрел на всё это, не зная, смеяться или пугаться. Рядом стояли Мио в бледно-жёлтой юкате с узором из искр и Сота в красном хаори, которое было ему явно велико. Сам Бенимару был в новом чёрном хаори с огненным подолом поверх застиранного дорожного кимоно и всё время ловил себя на том, что трогает рукав. Иссэй, в строгом чёрном с серебряной нитью по рукавам, держался чуть поодаль — как всегда, на расстоянии вытянутой руки, будто проверял, можно ли подойти ближе.

— Все празднуют, — пробормотал Бенимару себе под нос, глядя на огоньки над крышами. — А ты всё молчишь.

Тепло под рёбрами не ответило. Но ему на миг показалось, что оно стало чуть теплее — как будто он фыркнул, не открывая глаз.

— Ты с кем разговариваешь? — подозрительно спросил Сота.

— С каштаном.

— А. — Сота подумал. — Ну, нашел собеседника равного по уму!

Мио хихикнула. Потом её взгляд упёрся куда-то за плечо Бенимару, и она вся засветилась, как бумажный фонарь.

Хикаёми шла через двор. Без катаны — праздник, — в тёмно-синем праздничном кимоно с алыми искрами, вышитыми по подолу, с распущенными волосами, которые Бенимару ни разу не видел не собранными в хвост. В руке у неё была палочка с жареной рыбой. Выглядела она неожиданно молодо и неожиданно спокойно.

— Томадороси-сан! — Мио поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом о жаровню. — Я сегодня резала вниз бёдрами, как вы сказали! Гэнсай-сэнсэй сказал «не так плохо»!

— Это у Гэнсая высшая похвала, — серьёзно сказала Хикаёми. — Береги её.

Мио, кажется, собиралась её не просто беречь, а вышить на рукаве.

Сота смотрел на Хикаёми и ничего не говорил. Потом посмотрел на Бенимару. Потом снова на Хикаёми. Потом тяжело вздохнул и откусил от рисового пирожка так, будто тот лично перед ним провинился.

— Ты чего такой мрачный, рыжий? — спросила Хикаёми.

— Я не мрачный, — сказал Сота с набитым ртом. — Я праздную.

— Видно.

Иссэй тем временем отошёл к галерее. Бенимару видел, как он что-то сложил из листа бумаги — быстро, ловко, явно не впервые, — и положил на перила, туда, где Мио обычно сидела после занятий. Бумажный журавлик. С какой-то лишней складкой на крыле, отчего крыло получилось острее, чем у обычных.

Мио его заметила только через полчаса. Покраснела до корней волос и спрятала в рукав. Сота заметил через полчаса и одну минуту. Посмотрел на Иссэя долгим тяжёлым взглядом. Иссэй с огромным интересом рассматривал фонарь.

Около полуночи, когда все потянулись к главной площадке, Бенимару тронул Хикаёми за рукав.

— Я пойду к Хикари. Салют ей не видно. Расскажу.

Хикаёми посмотрела на него. Бенимару приготовился, что сейчас она прищурится, принюхается и всё поймёт. Но она только кивнула.

— Иди. Потом обязательно поешь. Ты сегодня съел один каштан и половину пирожка.

Он ушёл, спиной чувствуя её взгляд, пока не завернул за угол.

У западного крыла не было ни одного фонаря. Двое стражников сидели на ступенях с кувшином между ними и спорили, чья очередь пить. Бенимару прошёл мимо, держась в тени галереи. Один стражник поднял голову, посмотрел прямо на него мутными глазами — и сказал второму:

— Видал Синдзи? Белка!

— Сам ты белка. Наливай.

На лестнице в подвал пахло пылью и клеем. Внизу горела одна свеча. Рин сидела на корточках у окованной железом двери, обложившись какими-то крючками, проволокой и двумя чашками холодного чая, и выглядела как человек, который пришёл сюда надолго.

— Опоздал, — шепнула она, не оборачиваясь.

— Хикаёми-сан считала, сколько я съел.

— Сколько?

— Каштан и половину пирожка.

— Мало. — Рин вставила отмычку в замок. — Сливу хочешь?

— Вы их что, всегда с собой носите?

— Это не сливы, это моторный запас. Стой на лестнице. Если кто-то пойдёт — кашляни. Нет, не кашляй, кашлять здесь буду я. Свистни.

Бенимару поднялся на три ступени и встал так, чтобы видеть верх лестницы и полоску неба в узком окне под самым потолком.

Рин возилась с замком. Что-то скрежетало, щёлкало и снова скрежетало. Иногда она шёпотом ругалась — длинно, витиевато, такими словами, каких Бенимару не слышал даже от Гэнсая. Иногда уговаривала замок ласково, как кота: «Ну давай, ну старенький, ну ты же хороший, ну кому ты нужен такой ржавый, ну откройся...»

В узком окне вспыхнуло красное, потом золотое, потом сразу три — белое, оранжевое и синее. Небо над штабом расцвело огнём, и грохот докатился до подвала с опозданием, будто кто-то бил в огромный барабан на другом конце мира. Пол под ногами мелко задрожал. С главной площадки донёсся рёв сотни глоток, а потом — далёкий, очень искренний голос Ханзо, который запел снова.

Цветные пятна побежали по лестнице, по полкам, по спине Рин, склонившейся над замком.

«Ночь, светлая, как день», — вспомнил Бенимару.

— Почти, — прошептала Рин. На висках у неё блестел пот. — Почти... тут ещё один штифт... вредный, как Сэйдзи...

Наверху распустился самый большой огненный цветок за всю ночь — алый, во всё окно, и подвал залило красным.

Рин налегла на отмычку.

Замок щёлкнул.

Звук был тихий, сухой, но Рин вздрогнула так, будто над ухом хлопнул салют. Секунду она сидела не двигаясь, с отмычкой в замке, а потом медленно обернулась к Бенимару. Глаза у неё в цветных отсветах салюта были огромными и совершенно счастливыми.

— Ха, — сказала она шёпотом. — Ха! Ты видел? Ты видел?! Сэйдзи говорил, этот замок не открыть без ключа. Сэйдзи говорил, его делал мастер из Тсукинойри, который делает замки для императорской казны. Сэйдзи...

— Рин-сан.

— Да-да. Тихо. Я тихо. — Она навалилась плечом на дверь. — Помоги, она тяжеленная!

Дверь подалась неохотно, с низким стоном петель, которые не смазывали, наверное, со времён пьяных императоров. За ней была узкая каменная лестница вниз, круче той, по которой они спустились в архив, и совсем тёмная.

Запах. В архиве пахло пылью и клеем. Здесь пахло иначе: холодным камнем, старым воском и чем-то ещё, сладковатым и сухим, — так пахнут цветы, которые давно засохли в закрытой комнате. Бенимару оглянулся, ища, откуда это, но цветов не было.

Рин взяла свечу и пошла первой. Бенимару — за ней на шаг позади, готовый поймать её, если кашель снова настигнет её. Ступени были стёрты посередине, будто по ним веками ходили одной и той же дорогой.

Внизу оказалась комната с низким сводом — меньше архива, но строже. Ни одного свитка на полу. Вдоль стен ниши, в каждой — лакированный тубус с печатью. Тубусы стояли так ровно, что Бенимару вспомнил кисти на столе у Ханзо. Пол был чисто выметен. Кто-то здесь бывал, и часто.

А в дальнем углу горела лампа.

Рин остановилась так резко, что Бенимару налетел на неё. Свеча в её руке дрогнула.

Под лампой, на низкой скамье, сидел человек и читал.

Высокий, хоть и ниже, в простом сером кимоно — не праздничном, даже без единой красной нитки. Под тканью угадывалось натренированное тело. Белые волосы, собранные на затылке, в свете лампы казались не седыми, а светлыми, как бумага. У его колена, прислонённый к скамье, стоял меч, плотно обмотанный тканью от гарды до кончика ножен. На коленях лежал развёрнутый свиток, и человек держал его край двумя пальцами, бережно, будто боялся помять.

Он поднял голову. Не вздрогнул, не потянулся к мечу. Просто посмотрел на них — спокойно, с лёгким интересом и улыбнулся.

— Рин, — сказал он. Голос был лёгкий, приятный и очень мягкий. — Я так и думал, что в этом году ты дойдёшь до двери. В прошлом году ты сломала три отмычки на верхнем замке, помнишь? Сэйдзи потом неделю ругался.

Рин побелела так, что веснушки на носу стали казаться чернильными брызгами.

— Б-Бендзиро-сан... Вы... вы же должны быть на празднике... вы же всегда стоите рядом с сёгуном, когда...

— В этом году сёгун покинул Корпус до праздника, — Человек аккуратно свернул край свитка. — А я решил, что могу позволить себе один вечер без толпы. Как видишь, не я один.

Бенимару стоял за спиной Рин и не дышал.

Бендзиро. Он слышал это имя. На лодке, в первый день пути, Хикаёми сказала: «Синва учует тебя шагов за двадцать. Бендзиро — через стену». Здесь не было даже стены. Только десять шагов каменного пола и огонёк лампы.

Зола. Слой за слоем. Он укрыл огонь так плотно, как никогда раньше, и стоял, вцепившись пальцами в рукав Рин

Взгляд Бендзиро перешёл с Рин на него и задержался.

Не дольше, чем на мгновение. Ровно на столько, сколько нужно, чтобы моргнуть. Но Бенимару почувствовал этот взгляд кожей — как тёплую ладонь, которая на миг легла на лоб, проверяя, нет ли жара, и убралась.

— А это кто? — спросил Бендзиро.

— Это... — Рин сглотнула и зачем-то спряталась за собственный рукав. — Это Машири. Бенимару. Он новенький, из Журавля. Ученик Томадороси. Он не виноват, это я его... то есть он просто нёс свечу... то есть меня нёс, в прошлый раз, когда я... В общем, он просто стоит. Он всегда просто стоит. Он очень хорошо стоит.

— Машири, — повторил Бендзиро, и что-то в его лице потеплело.

Он встал — Бенимару пришлось поднять на него глаза. Тогда Бендзиро и поклонился. Эйко кланяются новобранцу? Так, как кланяются равному. Даже чуть ниже, чем нужно.

— Исами Бендзиро. Рад наконец тебя увидеть. — Он выпрямился и посмотрел ему в лицо. Внимательно, тепло, без тени подозрения. — Глаза отцовские. Один в один. Только у Чоу левого не было, так что я, считай, впервые вижу их оба.

Бенимару не знал, что ответить. Он поклонился в ответ — неловко, слишком резко, так что шнурок портрета за пазухой дёрнулся.

— Я... простите, Бендзиро-сама. Мы не хотели... То есть хотели, но...

— Бендзиро-сан, — мягко поправил его Исами. — «Сама» меня зовёт только Мурамаса, и то когда хочет поругаться. — Он повёл рукой на скамью у стены напротив своей. — Садитесь оба. Раз уж дошли — не стойте в дверях, как кошки на пороге.

— Вы нас... не выгоните? — тихо спросила Рин.

— А надо?

Она не нашла, что ответить.

— Тогда садитесь. — Он вернулся на свою скамью. — Салют ещё долго будет идти. Тебе, Машири, кстати, шестнадцать в следующем году, весной? Чоу всегда говорил, что сын родится под жёлтой ивой, когда она зацветёт. Так и вышло.

Они сели. Бенимару не мог отвести от него глаз.

Он ждал чего угодно — гнева, давления, того тяжёлого взгляда, каким смотрел Ханзо. Но этот человек был спокоен, как вода в чаше. И рядом с ним, неожиданно для себя, Бенимару тоже стал успокаиваться. Будто с плеч сняли мешок, о котором он даже не знал, что носит. Тепло под рёбрами лежало ровно как и всегда.

Рин закашлялась. Не так, как в архиве, — тише, она успела зажать рот платком и отвернуться к стене. Но когда кашель отпустил и она быстро сунула платок в рукав, Бендзиро уже смотрел на её руку.

Улыбка с его лица медленно ушла.

— Покажи, — сказал он.

— Это ничего. Это...

— Рин.

Она помедлила и вытащила платок. На светлой ткани расплылось тёмное пятно размером с ладонь.

Бендзиро долго смотрел на него. Потом встал, снял с шеи длинный серый шарф — тёплый, из тонкой шерсти — и накинул ей на плечи. Подоткнул концы, как подтыкают одеяло ребёнку.

— Здесь холодно, — сказал он. — Тебе нельзя сидеть в холоде. Ты это знаешь.

— Знаю, — буркнула Рин в шарф.

— И порошок свой серый ешь горстями? — Он вернулся на скамью. — Завтра пришлю тебе другое лекарство. Будешь пить утром и вечером, и если я узнаю, что пропускаешь...

— Запрёте? — Рин подняла на него глаза, и голос у неё дрогнул. — Опять в лазарет, на месяц, без бумаги, без книг? Я не могу сейчас, Бендзиро-сан. Не сейчас. Я так близко...

Он смотрел на неё. Бенимару видел его лицо в профиль — и не мог понять, что на нём. Жалость, нежность, усталость. Всё сразу.

— Не запру, — сказал Бендзиро наконец. — Пока пьёшь лекарство — не запру.

Рин шмыгнула носом и уткнулась в шарф по самые глаза.

Наступила тишина. Сверху, сквозь толщу камня, донёсся глухой раскат салюта, и пламя лампы чуть качнулось.

Бенимару посмотрел на свиток, лежавший у Бендзиро на коленях. Свиток был развёрнут, и в свете лампы Бенимару увидел рисунок тушью: женская фигура в профиль, тонкая, с длинными распущенными волосами. Она стояла босиком, и от её следов на земле расходились капли, похожие на лепестки.

Тот же уголок, что торчал из-под заклеенной страницы в архиве.

Бендзиро заметил его взгляд.

— Хикифуне Чимико, — сказал он просто. И, помолчав, добавил: — Страницу наверху заклеил я.

— Зачем?

— Затем, что мальчишки из Журавля читали её по ночам и пугали друг друга. Багровая Принцесса, Кровавая Мико. Рисовали её на стенах с клыками. — Он провёл пальцем по краю свитка, не касаясь рисунка. — Я не хотел, чтобы её помнили чудовищем. Она была лучшей из нас. Самой сострадательной, самой чувственной. Она умела красиво петь. В день, когда ей дали титул, она пела так, что плакал даже Ханзо. Но дальше...

Он замолчал. Бенимару подумал, что, наверное, никогда не видел, чтобы кто-то так говорил о человеке.

— И что с ней случилось? — тихо спросил он.

Бендзиро свернул свиток.

— Это длинная история, — сказал он мягко. — И не для ночи праздника.

— Вы знали моего отца, — сказал Бенимару поняв, что Исами больно вспоминать о Чимико.

Бендзиро улыбнулся снова — тихо, чуть грустно.

— Знал. Всех их знал. Чоу, Ао, Ханзо, Аки, Чимико. Они пришли в корпус почти детьми, а я уже был... не стариком, но старше. Кто-то же должен был за ними присматривать. — Он пожал плечами. — Они звали меня Старшим. Твой отец чаще занудой.

— Почему?

— Потому что я заставлял его есть, когда он забывал. Спать, когда он не хотел. И мыть руки после боя, прежде чем трогать хлеб. — Бендзиро покачал головой. — Он однажды на меня так разозлился, что поджёг мне рукав. Потом полдня ходил следом и извинялся с рисом.

Бенимару фыркнул, не удержавшись. Ханзо рассказывал ту же историю — только про повара. Видимо, отец поджёг многих.

— А сенсей? — спросил он.

— Ао? — Бендзиро помолчал. — Ао был самым упрямым из них. И самым честным. Он никогда не умел врать — у него уши краснели. Чоу над ним за это смеялся. А я думал, что из всех них именно Ао доживёт до седых волос.

Он посмотрел на Бенимару.

— Он ведь дожил. Почти.

Бенимару опустил глаза.

— Расскажешь, как он ушёл? — мягко спросил Бендзиро. — Я читал донесение Томадороси. Но донесения пишут для архива, а не для тех, кто его любил.

Сердце у Бенимару стукнуло так, что отдалось в горле. Он ждал этого вопроса от Ханзо — каждую неделю, с мечом у горла. Но не здесь, не от этого спокойного голоса.

Он рассказал. Ту же версию: медведь, деревня, женщина с красными глазами, удар, темнота, дождь. Говорил медленно, глядя в каменный пол, и каждое слово ложилось на язык тяжелее предыдущего. Ханзо он лгал как врагу. Этому человеку врать было стыдно.

Бендзиро не перебивал. Не давил. Не задал ни одного вопроса, который Бенимару ждал, — ни про рану, ни про ожог на ладони. Только кивал иногда, медленно, и смотрел на огонёк лампы.

Когда Бенимару замолчал, он долго сидел, не говоря ни слова.

— Он умер, защищая тебя, — сказал он наконец. — Это очень на него похоже.

И больше ничего не спросил.

Бенимару сидел, вцепившись в колени. Ему вдруг захотелось рассказать этому человеку всё — про чешую, про ладонь в животе сенсея, про голос под рёбрами. Слова уже стояли у горла, тёплые и тяжёлые, как слёзы.

Он проглотил их. На кону жизнь Хикари.

Молчание нарушила Рин. Она, похоже, отогрелась в шарфе, поэтому первой вспомнила, зачем они пришли.

— Бендзиро-сан... — Она высунула нос из шарфа. — А вы ведь знаете, что здесь лежит? Все эти тубусы. Вы же здесь часто бываете, тут пол выметен...

— Рин.

— Я просто спрашиваю! Научный интерес! — Она заторопилась, глотая слова. — Там был свиток, давно, я видела, когда мне было восемнадцать, с таким письмом, не нашим, округлым, и остров, кольцевой, и я думала, что забыла, а потом кольцо Машири на закате...

Она осеклась и зажала себе рот ладонью. Слишком поздно.

Бендзиро перевёл взгляд на Бенимару.

— Кольцо, — сказал он без всякого нажима. — Аоки говорил мне о нём на собрании. Сказал, что отдал близкому человеку. — Он помолчал. — Значит, тебе.

Бенимару не ответил. Рука сама легла на грудь, туда, где на шнурке под кимоно висело серебро.

— Можно посмотреть? — спросил Бендзиро и протянул ладонь. Не требовательно — просто протянул и ждал, будто был готов, что ему откажут.

Бенимару колебался. Он вспомнил Хикаёми на поленнице: «Будь со мной честным». Вспомнил, что Аоки этому человеку доверял — он был для Аоки старшим братом. Вспомнил, как спокойно стало рядом с ним минуту назад.

Он снял шнурок и положил кольцо в протянутую ладонь.

Бендзиро поднёс его к лампе. Смотрел недолго — несколько секунд. Повернул раз, другой. Лицо его ничего не выражало, кроме спокойного внимания, с каким разглядывают диковинную вещь.

Потом вернул.

— Береги, — сказал он. — Это всё, что осталось от Чоу.

Бенимару сжал кольцо в кулаке и почувствовал, что металл тёплый.

Бендзиро поднялся, взял лампу и прошёл вдоль ниш. Не искал — шёл прямо, как ходят по собственному дому в темноте. Остановился у третьей ниши слева, вынул тубус с тёмной печатью и вернулся.

— Этот? — спросил он у Рин.

Рин смотрела на тубус так, будто ей протягивали её собственное сердце.

Бендзиро вынул свиток и развернул его на скамье — не до конца, на две ладони. Бенимару наклонился ближе. Знаки бежали в строку слева направо: округлые, как петли верёвки, и угловатые, с короткими чёрточками. Те самые, что проступили на кольце в закатном свете. А на краю развёрнутой части был нарисован остров — неровное кольцо с разрывом с одной стороны и штрихами воды внутри.

— Вот это место, — сказал Бендзиро и положил палец рядом с островом, не касаясь бумаги. — Остальное тебе не нужно, Рин. Поверь мне. Перепиши это. У тебя есть столько, сколько длится салют.

Он отошёл к своей скамье, сел спиной к ним, развернул свиток с Чимико и принялся читать.

— Я ничего не вижу, — сказал он, не оборачиваясь.

Рин уже писала. Она улыбалась во весь рот, то ли от доброты Бендзиро, то ли от полученной научной вкусняшки. Рин выхватила из рукава кисть, из другого — сложенный лист бумаги и крошечную тушечницу, которую, видимо, всегда носила с собой, и писала так быстро, что кисть шуршала, как мышь. Губы у неё беззвучно шевелились. Шарф Бендзиро сполз ей на локти, и она этого не замечала.

Бенимару сидел рядом, держал лампу и смотрел то на знаки, то на белую макушку человека, сидевшего к ним спиной.

Тепло под рёбрами было ровным. Как всегда.

Салют наверху затихал. Раскаты становились реже, глуше, и между ними стало слышно, как Рин дышит — часто, с присвистом, но ровно.

— Всё, — выдохнула она наконец и подула на лист. — Всё. Всё-всё-всё.

Бендзиро обернулся. Подошёл, свернул свиток, вложил в тубус и вернул в третью нишу слева, точно туда же, ровно, печатью наружу.

— Отмычку, — сказал он и протянул ладонь.

Рин прижала руку к рукаву.

— Она из пружины от насоса. Я её неделю гнула...

— Значит, гнула не зря. — Бендзиро ждал, не опуская руки. — Рин. В следующий раз внизу буду не я. Будет кто-нибудь из Кары. Или сам сёгун. И тогда я ничего не смогу сделать.

Рин помедлила и отдала. Бендзиро убрал отмычку в рукав.

— Подождите, — сказала она вдруг, сощурившись. — А вы-то как сюда вошли? Дверь была заперта. Снаружи. Я её полчаса...

Бендзиро достал из-за пояса маленький ключ на тесёмке и показал ей. Ничего не сказал. Рин посмотрела на ключ, потом на него, потом на свой испорченный ноготь и издала звук, похожий на скрип той самой двери. Интересно, где тут вторая дверь?

Бенимару фыркнул. Бендзиро тоже улыбнулся — уголком губ.

— Стража у западного крыла сменяется через четверть часа, — сказал он. — Новые будут трезвее. Выходите сейчас, через кухню, мимо дровяного сарая.

Они встали. Рин, всё ещё закутанная в его шарф, поклонилась и пошла к лестнице, прижимая к груди сложенный лист. Бенимару двинулся за ней.

— Машири.

Он обернулся.

Бендзиро сидел на своей скамье под лампой — прямой и спокойный, с белыми волосами, светлыми, как бумага.

— Я ничего не скажу Томадороси, — сказал он. — И Ханзо тоже. Но с тебя одна просьба. — Улыбка была мягкой, почти шутливой. — Когда-нибудь я попрошу тебя о чём-то. Не откажешь?

Бенимару кивнул сразу, не задумываясь. Он был так благодарен этому человеку, что согласился бы и на десять просьб.

— Не откажу.

— Вот и хорошо. — Бендзиро кивнул. — Иди. И поешь что-нибудь. Ты тощий, прямо как Чоу в твои годы.

Бенимару поднимался по лестнице, и на каждой ступени ему хотелось обернуться. На верхней он всё-таки обернулся.

Внизу, в маленьком круге света, Исами Бендзиро развернул другой свиток — не тот, что про Чимико, — и, не поднимая головы, подкрутил фитиль лампы.

— На испытании Гэнсай попросит показать синдзюцу, — сказала Хикаёми, бросая ему деревянный меч. — У кого огонь, у кого вода, у кого тень. И смотреть он будет на форму.

— Я знаю.

— А формы у тебя, по его мнению, нет.

— Я знаю, — повторил Бенимару тише.

До испытания оставалось четыре дня. Праздник прошёл, фонари с галерей сняли, жаровни остыли, и Журавль снова превратился в Журавль: песок, деревянные мечи, ругань Гэнсая. Только теперь все ходили взвинченные. Девочка с косой ночью плакала в подушку. Сота стал вдвое громче. Иссэй вдвое тише. Мио, кажется, вообще перестала спать — Бенимару дважды видел, как она до темноты отрабатывает у колодца удары.

Хикаёми села на поленницу и закинула ногу на ногу.

— Значит, огонёк над ладонью, как у рыжего, ты ему не покажешь. Покажешь на кулаке.

— Но он же сказал...

— Он сказал: «формы нет». — Она кивнула на его правую руку. — Огонь, который ложится на кожу и держится, — это форма. Просто не та, которую он ждёт. Гэнсай упрямый, но не слепой. Если ты покажешь ему что-то, чего он не видел, он хотя бы посмотрит. Нападай.

Он напал и она его уронила.

— С огнём.

Он поднялся, сжал кулак — пламя легло на костяшки , — и напал снова. Она ушла с линии, и кулак прошёл мимо её уха. Подсечка. Песок.

— Ещё.

К закату огонь держался на руке, даже когда он бежал. Даже когда падал. Один раз падая, сумел зацепить Хикаёми за рукав и свалить её вместе с собой.

Они лежали в песке рядом, тяжело дыша.

— Это нечестно, — сказала Хикаёми в небо.

— Вы сами говорили — в бою честности нет.

Она повернула голову и посмотрела на него долгим взглядом. Потом фыркнула.

— Правильно говорила. Вставай. Ещё раз.

На второй день он порвал хаори. Хикаёми поймала его за рукав, рванула на себя, и ткань на плече треснула с таким звуком, что оба замерли. Бенимару посмотрел на дыру. Потом на Хикаёми. Лицо у него, видимо, было не очень. Она отпустила рукав и отвела глаза.

— Снимай, — сказала она.

— Я сам зашью.

— Мой подарок для тебя не черновик по урокам рукоделия. Снимай.

Вечером она сидела у себя в комнате при свече с хаори на коленях, а он сидел у стены и делал вид, что читает «Великих и проклятых», которых выпросил у Сэйдзи на ночь. На самом деле он смотрел поверх страницы, как она шьёт.

Шила она быстро, ровно и молча. Иголка входила, выходила, нитка тянулась. Первый стежок, второй. На третьем она на мгновение замешкалась, игла пошла чуть наискось — и Хикаёми поджала губы, но перешивать не стала. Четвёртый лёг ровно.

Третий стежок у неё всегда кривой. Об этом знали Рин, Ханзо и, наверное, весь корпус. Бенимару смотрел на кривой стежок на своём плече и почему-то думал, что ни за что на свете не хотел бы, чтобы она научилась шить его ровно.

— Ты не читаешь, — сказала Хикаёми, не поднимая головы.

— Читаю.

— Ты третий раз на той же странице. Там про Изанаги, да?

Она откусила нитку, встряхнула хаори и бросила ему.

— Носи. И не давай мне больше за себя хвататься. Учись уходить.

На третью ночь Бенимару не смог уснуть и вылез на крышу спальни Журавля.

Черепица была ещё тёплой от дневного солнца. Он лёг на спину, подложив руки под голову, и смотрел на звёзды. В деревне он делал так почти каждую ночь. Здесь — впервые.

— Аоки-сан говорил, ты всё время на них смотришь.

Он дёрнулся так, что чуть не съехал вниз. Хикаёми сидела на коньке крыши, в двух шагах от него, подтянув колени к груди. Он не слышал, как она поднялась.

— Вы давно тут?

— Дольше тебя. — Она кивнула на небо. — Перед своими спала как убитая. А перед твоим не получается.

Она помолчала. Внизу во дворе прошёл кто-то из стражи с фонарём.

— Он много о тебе говорил, — сказала Хикаёми. — Аоки-сан. Когда возвращался из деревни, всегда рассказывал. Что ты опять сломал о дерево палку. Что подрался с соседским мальчишкой и потом сам же помог ему дойти домой. Что смотришь на звёзды. — Она чуть улыбнулась. — Я думала, у него сын. Года три так думала и потом спросила — он так смеялся.

Бенимару вспомнил, что она рассказывала у могилы сенсея: игорный дом в Тюгоку, отец, кости. Спрашивать о семье было незачем. Он просто подвинулся по тёплой черепице поближе — так, что их плечи почти соприкоснулись.

Хикаёми покосилась на него, но не отодвинулась.

— Про отца ты знаешь, — сказала она. — Так что семьи у меня, считай, не было. Был Аоки-сан. Он дал мне дом. Но дом — это одно. А семья...

Она замолчала и смотрела на звёзды.

— У меня никогда не было учеников, — сказала она уже другим голосом, тише. — Мне предлагали. Два раза. Я отказывалась. Думала — чему я научу? Как криво шить? Как лгать так, чтобы поверили? Кому такое нужно.

Бенимару молчал.

— А потом, перед тем как он уехал на собрание, — продолжила Хикаёми, — он сказал: «Если со мной что-нибудь случится, присмотри за мальчишкой». Просто так сказал, за чаем, между делом. Я кивнула. Думала — что с ним может случиться? С Лазурным драконом?

Она сжала колени сильнее.

— Я взяла тебя, потому что обещала. Из долга. Мне нужно, чтобы ты это знал. — Она повернула голову и посмотрела на него. Глаза в темноте казались совсем чёрными. — А теперь...

Она не договорила. Посмотрела на него ещё мгновение, потом резко отвернулась к небу.

— А теперь ты падаешь в песок по сорок раз за вечер, кушаешь мало и рвёшь хаори, которое я неделю... которое я купила. И я думаю: хорошо, что он попросил. Вот и всё...

Она сказала это так грубо, что Бенимару понял сразу. И почему-то защипало в глазах.

Он ничего не сказал. Нашёл в темноте её руку — холодную после ночного ветра — и накрыл своей ладонью. Ладонь у него всегда была тёплой, а теперь особенно, будто огонь под кожей сам понял, куда идти. Хикаёми застыла. Но руку не отняла.

Он открыл рот.

Всё было у самого горла — горячее, тяжёлое, рвалось наружу. Голос под рёбрами, который говорит с ним. Ночь праздника, Рин, замок, нижнее хранилище. Бендзиро со свитком под лампой и его просьба. Она просила его о честности — один подарок, всего один.

Скажи сейчас. Сейчас — самое время.

Он закрыл рот.

Потому что если сказать — она посмотрит на него, как на предателя. Потому что за ложь о голосе внутри её саму отдадут Ханзо — у Бенимару было ноль доказательств. Потому что сейчас, в эту минуту, на этой тёплой крыше ему было хорошо так, как не было с той ночи у пепелища, и он не мог, не мог сам это сломать.

— Спасибо, — сказал он вместо всего этого.

— За что?

— За хаори. Которое вы купили.

Хикаёми фыркнула и забрала руку, но не сразу. Он улыбался в темноте, глядя на звёзды. Она не видела его лица и ничего не заметила.

Накануне испытания Хикаёми закончила тренировку рано.

— Хватит, — сказала она, забирая у него деревянный меч. — Завтра тебе нужны силы, а не синяки. Сядь. Поешь. Я принесла.

Она правда принесла: рисовые шарики в листьях, завёрнутые в платок, и два варёных яйца. Они сидели на поленнице у сарая, и Бенимару ел, а Хикаёми смотрела на закат и, кажется, впервые за неделю не думала ни о чём.

Они услышали Рин раньше, чем увидели. Топот, сбитое дыхание, грохот — кажется, она уронила по дороге пустое ведро у кухни. Потом она вылетела из-за угла сарая — растрёпанная, в чернилах до локтей, в сером шарфе Бендзиро, сбившемся на одно плечо, — и остановилась перед ними, хватая ртом воздух.

— Машири! — Она размахивала листом бумаги, исписанным так плотно, что он казался серым. — Машири, я прочитала! Я его прочитала!

— Рин, — Хикаёми поднялась. — Тебе нельзя бегать. Сядь, пока...

— Некогда сидеть! — Рин схватила Бенимару за рукав и сунула лист ему прямо под нос. — Это не шифр! Понимаешь? Не шифр! Это язык. Настоящий, со своими правилами, просто не наш. Я три ночи не спала, я сравнивала — и они повторяются, вот этот и вот этот, видишь? Видишь?! А раз повторяются, значит, можно прочитать. И я прочитала. Не всё. Кусок. Машири, я знаю, что там написано!

Она задохнулась, закашлялась в шарф и всё равно не выпустила его рукав.

Бенимару смотрел на серый от знаков лист. Кольцо под кимоно, у самой груди, вдруг потеплело, хотя солнце ещё не село.

И под рёбрами, впервые за столько дней, что Бенимару давно перестал их считать, — шевельнулось тепло. Низкий, ленивый, хрипловатый голос сказал:

«Отлично».

— Сядь, — сказала Хикаёми.

Рин села. Прямо на землю, у поленницы, поджав ноги и прижимая к груди лист, будто его могли отобрать. Хикаёми сунула ей в руки недоеденный рисовый шарик. Рин машинально откусила, не глядя.

— Рассказывай. Медленно.

— Медленно не могу, — сказала Рин с набитым ртом. — Ладно. Могу. Слушайте. Я всё время думала, что это шифр. Что каждый знак — слово, как у нас, и надо понять, какое. А это не так. Каждый знак — это звук. Не слово — звук! Как будто кто-то записал речь по слогам, только слоги у них маленькие, по одному-два звука. Понимаете?

Бенимару не понимал. Хикаёми, судя по лицу, тоже.

— Ладно, не понимаете, неважно. — Рин отмахнулась. — Главное: если это звуки, значит, имена можно прочитать, даже не зная языка. Имя — оно и есть имя, как его ни запиши. И я стала искать имена. Знаете, какое нашла первым?

Она ткнула пальцем в лист, в короткую цепочку знаков.

— Ха-я-то. Хаято. Хаято Яе. Основатель. Он там есть, три раза! А вот тут — На-на-ми. Понимаете? Это писали люди, которые знали Семерых. Может, сами Семеро писали. А когда у меня были их имена, я узнала, как звучат знаки, и смогла прочитать остальные звуки.

— И что там? — тихо спросил Бенимару.

Рин помрачнела.

— Звуки. Только звуки. Я могу прочитать, но не знаю, что это значит, — язык чужой. — Она провела пальцем по строчке. — Кроме имён. Есть ещё одно. Тоже три раза. Рядом с Хаято, как будто они говорят друг о друге. — Она прищурилась и прочитала по слогам, медленно, пробуя на языке: — Джон. Лам-пард. Джон Лампард.

Она подняла глаза.

— Кто это?

Хикаёми покачала головой.

— Никогда не слышала.

— И я не слышала. А я слышала всех. — Рин снова уткнулась в лист. — В архиве его нет. Ни в летописях, ни в списках экспедиции, ни в песнях. Я проверила, пока шла сюда. Ну, не проверила — вспомнила. Нигде. Как будто его и не было.

— Я читал про историю варварских земель и там было упоминание Джона Ла...? Возможно это тот самый Лампард, — добавил Бенимару задумчиво.

Вдруг под рёбрами у Бенимару на миг стало пусто и холодно — так, будто голос, который только что сказал «отлично», задержал дыхание. Потом тепло вернулось.

«Ну здравствуй, — сказал он. Лениво, как ни в чём не бывало. — Соскучился?»

Бенимару дёрнулся. Хикаёми покосилась на него, но Рин в этот момент снова затараторила про звуки, и та отвернулась к ней.

«Ты, — подумал Бенимару так громко, как мог. — Ты где был?! Столько дней. Я звал. Я...»

«Знаю. Слышал. — Пауза. — И, кстати, давай договоримся о главном. Не „ты“, не „голос“, не „эй“. Зови меня Отречённым».

«Почему?»

«Потому что мне так нравится. — Голос хмыкнул. — Не дуйся. Я не просто так молчал. Мне нужно было кое-что проверить. Первое — насколько хороша твоя учёная. Вон, полюбуйся: язык, который никто не читал тысячу лет, она раскусила за три ночи. Хороша. Очень хороша. Запомним».

«А второе?»

«Второе — ты. Насколько ты умён без подсказок. — Голос лениво растянул слова. — И знаешь, ты меня порадовал. Ты ведь ей так и не сказал. На крыше, когда она сидела рядом и в первый раз в жизни говорила, что ты ей нужен. Про меня — ни слова. Даже сам не понял почему. Умница. Правильно».

Бенимару стиснул зубы так, что заныла челюсть.

«Я не сказал не потому, что так правильно. Я не сказал, потому что боялся. Я не такой, как ты. Я не бесчувственный».

«Бесчувственный, — задумчиво повторил голос. — Хорошее слово. Запомни его. Потом обсудим, кто из нас какой».

— Бенимару.

Он вздрогнул. Хикаёми смотрела на него в упор.

— Ты с кем разговариваешь?

— Что?

— У тебя губы шевелятся. Третий раз уже. — Она прищурилась. — Ты сам с собой разговариваешь?

— Он и с каштанами разговаривает, — тут же сказала Рин, не поднимая головы от листа. — Мне Ватари рассказывал на празднике. Говорит, стоял у жаровни и шептался с каштаном.

— Это было один раз!

— Один раз — это уже научный факт, — назидательно сказала Рин. — Не переживай, Машири. Я тоже сама с собой разговариваю. Постоянно. Это признак большого ума. Я вот и в хранилище, когда замок вскрывала, полчаса с ним разговаривала, он меня так и не послушал, пришлось...

Она осеклась на полуслове. Тишина упала такая, что стало слышно, как за сараем капает вода из опрокинутого ведра.

— В хранилище, — повторила Хикаёми ровно.

— В каком хранилище? — Рин моргнула. — Я сказала «хранилище»? Я сказала «хранилище свитков». У меня в комнате. Там замок на сундуке, он заедает, я его...

— Рин.

— Честно! Сундук! Деревянный! С замком!

— Ты врёшь, — сказала Хикаёми. Не громко. Очень тихо. — Ты всегда начинаешь частить, когда врёшь. — Она медленно поднялась. — Три года ты не могла прочитать ни одного знака в других текстах. И вдруг — за три ночи. С кольца, на котором две строчки? Нет. Тебе нужно было больше текста. Тебе нужен был тот свиток, о котором ты мне все уши прожужжала. Из нижнего хранилища. — Она перевела взгляд на Бенимару. — И кто-то же держал тебе свечу.

Бенимару открыл рот.

— Хикаёми-сан, я...

— В ночь праздника. — Она не повышала голоса, и от этого было хуже. — Ты сказал, что пойдёшь к Хикари. Рассказать ей про салют.

Он не смог ответить. Хикаёми смотрела на него ещё мгновение. Потом повернулась к Рин.

— Ты знаешь, что будет, если Ханзо узнает? Нижнее хранилище — это приказ сёгуна. Не устав Журавля, не правило корпуса. Приказ сёгуна. Ханзо вас прикончит. Обоих. И будет в своём праве.

Рин съёжилась в сером шарфе.

— Хикаёми-сан, послушайте, там был... — начал Бенимару.

Но она уже уходила. Быстро, прямо, не оборачиваясь, как уходила когда-то Чика у развилки. Она свернула за угол сарая и исчезла.

«Был Бендзиро, — закончил Бенимару в пустоту. — Там был Бендзиро».

Рин сидела на земле, обхватив колени, и смотрела на лист.

— Прости, — сказала она тихо. — Машири. Прости меня. Я дура.

Ночью Бенимару лежал на футоне в спальне Журавля и не спал. Сота храпел. Кто-то из младших бормотал во сне заученные названия школ синдзюцу. Девочка с косой опять тихо плакала в подушку.

Он думал о Хикаёми. О том, как она уходила за угол сарая — прямо, быстро, не оборачиваясь. О том, что у него за пазухой лежит хаори, зашитое её кривым третьим стежком.

«Хватит», — сказал голос.

«Отстань».

«Не отстану. Ты так переживаешь, что от тебя пахнет на весь Журавль. Зола соскальзывает, малец. Я чую. А если чую я — может учуять и кто-нибудь ещё. Тот же Ханзо. Ему до тебя через двор — пара шагов».

Бенимару закрыл глаза и укрыл огонь. Получилось с третьего раза.

«Вот. Уже лучше. — Голос помолчал. — Теперь слушай внимательно, потому что это важнее твоей зеленоглазой. Завтра испытание. Ты обязан его пройти».

«Я знаю».

«Нет, не знаешь. Думаешь, это про звание? Про знак на форме? — Голос хмыкнул. — Подумай головой. Ханзо сидит и складывает. Мальчишка пережил смерть эйко. Мальчишка пережил Энма Кай. У мальчишки странный ожог на ладони и странное второе дно в ауре. А теперь мальчишка ещё и не может зажечь огонёк, который зажигают тринадцатилетние девочки. Знаешь, что он подумает?»

Бенимару молчал.

«Он подумает: а точно ли этот мальчишка тогда лежал без сознания? Точно ли Сумирэ пришла одна? А может, она пришла к нему? — Голос стал тише, почти ласковым. — И вот тогда, малец, он спросит уже не про ожог. Тогда он спросит, что тебя с ней связывает. И меч будет не у горла. Он будет глубже».

Бенимару открыл глаза и уставился в потолок.

«Тогда помоги, — подумал он. — Ты же знаешь, как. Ты же знаешь про золу, про огонь, про всё. Научи меня. Огонёк над пальцем — и всё. Один огонёк».

Голос молчал так долго, что Бенимару решил — опять ушёл.

«Твоё синдзюцу, — сказал он наконец, — для твоего возраста и так прекрасно».

«Прекрасно? Оно рассыпается!»

«Над пальцем — рассыпается. На кулаке — держится. Не все огни для того, чтобы на них любовались, малец. Некоторые — чтобы бить. — Пауза. — Спи. Завтра понадобятся силы. И перестань вонять на весь Журавль».

И тепло стало ровным и сонным. Бенимару лежал ещё долго. Потом перевернулся на бок, подтянул колени и, сам того не замечая, положил ладонь на плечо — туда, где под рубахой белели странные знаки.

Утром, до гонга, он пошёл в лазарет. Целительница ещё спала, и в коридоре было пусто. В дальней комнате Хикари лежала всё так же, в зелёном свете, у окна с маленьким садом. Ветка вишни в вазе отцвела, и кто-то поставил вместо неё ирис. Бенимару сел на пол рядом с ней.

— У меня сегодня испытание, — сказал он. — Если не пройду — полгода с младшими. Сота уже пройдёт, он лучше всех. Мио тоже. Иссэй вообще... — Он замолчал. — Неважно.

Хикари дышала. Медленно, ровно.

— Хикаёми-сан мне хаори подарила. Чёрное, с огнём, как то оби, помнишь? Говорит, купила. Сама вышивала, у неё третий стежок всегда кривой. А вчера на крыше сказала, что рада нашей встрече. Она так сказала, будто ругается. А сама...

Голос дрогнул. Он сглотнул.

— А я ей соврал. Она попросила только одно — быть честным. Один подарок, Хикари. Я даже этого не смог. Пошёл ночью с Рин в... А ей сказал, что иду к тебе. К тебе! — Он засмеялся, и смех вышел мокрым. — Я тобой прикрылся. А она узнала... Она даже не кричала. Просто ушла. Лучше бы отчитала меня, лучше бы избила меня...

За окном в пруду плеснула рыба. Он не заметил, когда заплакал. Слёзы капали на циновку рядом с коконом, и он не вытирал их. Ему казалось, если вытрет — придётся встать и пойти на площадку, а он не мог. Не мог пока.

— Ты бы мне сказала, что я дурак, — прошептал он. — Ты всегда говорила. И сразу становилось легче. Скажи, а?

Хикари не ответила. Бенимару посидел ещё немного, прижав ладонь к краю зелёного света. Потом вытер лицо рукавом хаори — того самого, — встал и пошёл к Журавлю. Гонг ударил, когда он был на середине двора.

Утром на площадке Журавля было тихо, как на похоронах. Гэнсай сидел на своём камне у колодца, в чистом кимоно, без палки — палка лежала у его ног. Вдоль галереи стояли несколько токусю постарше: кто-то из наставников, кто-то просто пришёл посмотреть. Бенимару обвёл их взглядом. Хикаёми среди них не было.

— По одному, — сказал Гэнсай. — Выходите, показываете синдзюцу. Что умеете. Не что хотите уметь, а что умеете. Мне нужна форма. Форма — это когда ваше синдзюцу стоит само и не разваливается, пока вы на него не смотрите. Начали. Ватари.

Сота вышел первым, как будто только этого и ждал. Поднял ладонь — и над ней встал огонь: столб рыжего пламени в локоть высотой, ровный, как свеча в безветренной комнате. Сота подержал его, потом сжал кулак — и пламя сжалось в шар размером с яблоко, повисло над ладонью и закрутилось.

Кто-то на галерее одобрительно хмыкнул. Гэнсай кивнул.

— Годится. Следующая. Ватари-младшая.

Мио вышла, бледная до синевы. Протянула руки над ведром с водой — и вода поднялась. Тонкой лентой, как шёлк, закрутилась вокруг её запястий и легла в воздухе ровным кольцом. Руки у Мио дрожали. Кольцо — нет.

— Годится.

Иссэй вышел, не дожидаясь, пока его назовут. Посмотрел на свою тень — и тень отделилась от песка, поднялась тонким чёрным лезвием и застыла в воздухе, острая и неподвижная, как настоящий клинок. Иссэй даже не поднял руки. Гэнсай долго смотрел на лезвие. Потом сплюнул.

— Выпендрёжник. Годится.

Они выходили один за другим. Парень постарше с синеватым огнём. Двое с землёй. Один с ветром, от которого у Гэнсая задрался рукав. Годится. Годится. Годится.

Потом вышла девочка с косой — Йоко. Она встала посреди площадки, подняла ладонь, и Бенимару видел, как она старается: губы сжаты, глаза зажмурены, всё лицо трясётся от натуги. Над ладонью вспыхнул бледный огонёк — и погас. Вспыхнул — и погас. На третий раз не вспыхнул вовсе.

Йоко открыла глаза, посмотрела на пустую ладонь — и разревелась. Громко, некрасиво, прямо посреди площадки.

— Сядь, — сказал Гэнсай. Не зло, просто устало.

Она села у стены галереи, обхватила колени и уткнулась в них лицом.

— Машири.

Бенимару вышел. Песок под ногами был горячим. Все смотрели. Сота — с прищуром, Мио — с тревогой, Иссэй — без выражения. Бенимару ещё раз обвёл взглядом галерею. Хикаёми не было.

Он сжал кулак. Огонь лёг на костяшки — тонко, ровно, как учила наставница. Он поднял руку, показывая. Гэнсай даже не встал с камня.

— Это что?

— Синдзюцу. Огонь. Он держит форму, если...

— Это не форма, — перебил Гэнсай. — Это ты огнём руку обмотал, как тряпкой. Форма — это когда огонь стоит сам, отдельно от тебя, над ладонью. Над пальцем, на худой конец. Так ты одежду спалишь, — Он кивнул. — Давай.

Бенимару разжал кулак. Огонь соскользнул с руки. Он поднял указательный палец, выдохнул и убрал золу.

Над пальцем вспыхнуло — и рассыпалось искрами.

— Ещё.

Ещё. Ещё. Искры падали в песок и гасли с тихим шипением, и над площадкой потянуло горелым. Йоко у стены галереи перестала всхлипывать и застыла, уставившись на шипящие искры. На галерее кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся.

На шестой раз Бенимару опустил руку. Гэнсай поднялся с камня. Подобрал палку. Посмотрел на Бенимару единственным глазом долго, тяжело, и в этом взгляде не было ни жалости, ни насмешки. Только злость.

— Два месяца, — сказал он. — Два месяца ты у меня на площадке. Резонанс есть. Сила есть. Даже голова иногда есть. А формы нет. — Он повертел палку в единственной руке. — Ладно. Не буду говорить, что ты не прошёл. Скажу так: последний шанс. Спарринг со мной. Если я свалюсь — будешь сенси. Не свалюсь — полгода махать деревом с младшими.

По площадке прошёл шёпот. Кто-то на галерее перестал смеяться.

Гэнсай, прежде чем выйти на середину, на мгновение поднял глаза к верхней галерее западного крыла. Туда, где никого не было видно. Потом опустил взгляд и сплюнул в песок.

Гэнсай дрался без меча. Одной рукой и палкой. Этого хватило: первый удар Бенимару пропустил, даже не поняв откуда. Палка вошла под рёбра, и воздух вылетел из лёгких со свистом. Второй — по колену, и нога подогнулась. Третий — по скуле, и рот наполнился кровью.

Он встал. Палка сбила его снова.

— Медленно, — сказал Гэнсай. — Как баба на базаре.

Бенимару поднялся и сжал кулак. Огонь лёг на костяшки, и он ударил — прямо, в грудь. Гэнсай даже не отступил: повернулся боком, и кулак прошёл в пустоту, а палка опустилась Бенимару на затылок.

Песок. Кровь на песке. Чья-то тень на краю площадки.

— Вставай! Аоки бы тебя за такое выпорол.

Он встал. Гэнсай бил не торопясь. Не в полную силу — Бенимару это понимал, — но ровно настолько, чтобы каждый удар было слышно на всей площадке. По рёбрам. По рукам. По шее, рядом с только что снятым швом. Он бил и говорил — тихо, ровно, так, чтобы слышал только Бенимару.

— Деревню сожгли. Эйко погиб. А ты живой. Целенький. Лежал в траве, пока твой сенсей кровью захлёбывался. Удобно, а? Удобно быть тем, кого защищают?

Под рёбрами полыхнуло. Зола поехала. Бенимару почувствовал, как она соскальзывает — слой за слоем, как снег с крыши, — и под ней краснеет. Жар поднимался к горлу. Кулаки сжались сами. Ещё одно слово, ещё один удар — и огонь вырвется наружу прямо здесь, при всех, при Ханзо, при всём Журавле, и тогда...

«Держи, — очень тихо сказал Отречённый. — Держи, малец. Он этого и ждёт».

— Ну? — Гэнсай опустил палку и посмотрел на него в упор. — Что ты там прячешь? Покажи. Покажи, что у тебя внутри, раз форму показать не можешь.

Бенимару поднял голову. И увидел её:

Хикаёми стояла в тени галереи, у самого дальнего столба, там, где её не было ещё минуту назад. Руки скрещены на груди. Лицо — то самое, неподвижное, каким оно было вчера у сарая. Она не подошла, не крикнула, не сделала ни одного движения.

Но она пришла. Зола легла обратно. Сама, без усилия, ровным слоем. Жар ушёл вниз, под рёбра, и там затих. Бенимару вытер кровь с губ рукавом хаори — того самого, с кривым третьим стежком на плече, — и встал в стойку.

Гэнсай чуть сощурился. На этот раз Бенимару не бросился, а ждал. Когда палка пошла сверху, он не ушёл, а шагнул под неё — так, как Хикаёми уходила от его рук весь месяц, — и палка ударила его по плечу, а не по голове. Больно. Плечо онемело. Но он был уже вплотную, и кулак с огнём на костяшках врезался Гэнсаю в бок.

Старик крякнул. Отступил на шаг. Всего на шаг.

— О, — сказал он. — Это уже что-то.

И ударил так, что Бенимару отлетел на метра и проехался спиной по песку. Мир качнулся. В ушах звенело. Небо над площадкой было синим и очень далёким. Он попытался встать — руки не держали. Попытался ещё раз. Приподнялся на локте. Гэнсай стоял над ним, занося палку для последнего удара.

И упал.

Сбоку, из-за его спины, мягко и бесшумно, как кошка с крыши, мелькнула тонкая фигура с косой до пояса, и деревянный меч с глухим стуком врезался Гэнсаю под колено. Нога старика подломилась. Второй удар — по запястью — выбил палку. Третий пришёлся в грудь, и Гэнсай, потеряв равновесие, сел в песок.

Йоко стояла над ним с деревянным мечом в трясущихся руках. Лицо у неё было мокрым от слёз, нос красным, коса растрепалась.

— П-простите, — сказала она и всхлипнула. — П-простите, Гэнсай-сэнсэй, я... вы сказали... свалить...

На площадке стало так тихо, что было слышно, как капает вода с ведра у колодца.

Гэнсай сидел в песке. Посмотрел на Йоко. Посмотрел на Бенимару, который всё ещё лежал на локте. Потом запрокинул голову и захохотал — хрипло, громко, до кашля.

— Свалить, — выдавил он сквозь смех. — Я сказал — свалить! Я не сказал — кто! Ах ты, лиса. Ах ты, мелкая лиса. Сидела, ревела в коленки, а сама смотрела, куда я ногу ставлю. — Он вытер глаза. — Хитрость! Вот это я понимаю — хитрость.

Он с трудом поднялся, опираясь на руку подбежавшего парня с синеватым огнём, отряхнул кимоно и посмотрел на Бенимару.

— А ты, Машири, — сказал он, и голос стал серьёзным, — встал восемь раз, огонь держал. Хотя тебе очень хотелось его отпустить. — Он сплюнул в песок. — Формы у тебя нет. А стойкость есть. Со стойкостью я ещё никого не видел, чтобы умер раньше времени.

Он повернулся к галерее и рявкнул:

— Сенси асигару Журавль! Йоко! Машири! И не смейте подходить — оба мне шею свернёте раньше, чем я до пенсии доживу.

Кто-то на галерее засвистел. Сота орал что-то неразборчивое и колотил Иссэя по плечу. Мио плакала и смеялась одновременно.

Бенимару лежал на спине и смотрел в небо. Потом медленно повернул голову к дальнему столбу галереи.

Хикаёми там ещё стояла. До галереи он дошёл сам. Медленно, хромая на правую ногу, придерживая онемевшее плечо. Сота попытался подставить ему руку — Бенимару мотнул головой. Это надо было пройти самому.

Хикаёми смотрела, как он идёт, и не двигалась с места. Он остановился в шаге от неё. Кровь из рассечённой брови заливала глаз, и он вытер её тыльной стороной ладони. Хотел сказать много. Про хранилище. Про Рин. Про то, что пошёл к Хикари только после. Про человека с белыми волосами под лампой. Про то, что на крыше хотел сказать — и не смог.

Всё это застряло где-то в горле, и вышло только одно:

— Извините.

Хикаёми подняла руку.

Он зажмурился, ожидая пощёчины. Вместо этого получил щелчок по лбу — лёгкий, костяшкой согнутого пальца, тот самый, которым Хикари когда-то будила его по утрам.

— На первый раз прощу, — сказала Хикаёми. — На первый.

Бенимару открыл глаза. Она смотрела на него всё тем же неподвижным лицом, но уголок рта у неё дрогнул.

— Хикаёми-сан, там, в хранилище... я хотел сказать, там был...

— Потом. — Она взяла его за подбородок и повернула лицо к свету, разглядывая бровь. — Сначала я тебя зашью. Опять. Потом ты поешь. Опять. А потом расскажешь мне всё. С самого начала. И если я ещё раз узнаю что-то от Рин, а не от тебя...

Она не договорила. Ладонь у неё засветилась бледно-зелёным, как первая листва, и легла ему на рассечённую бровь. Боль уходила медленно, но верно.

— Сенси, — сказала она тише, не глядя ему в глаза. — Гэнсай восемь лет никому не давал свалить себя. Даже исподтишка.

— Это Йоко его свалила. Не я.

— Знаю. — Свет под её ладонью стал ярче. — Но встал восемь раз — ты. Молодчина.