С незапамятных времён на Земле бытуют существа, что олицетворяют абсолютный смысл человеческих пороков. Они словно воплощение демонов бинарного мышления, пожирающих неоднозначность ответов, оставляя лишь один “истинный” ответ. В этом мире полной глубины сознания жил он — ничем не примечательный, порой даже неинтересный и, возможно, неглубокий человек, у которого не было ни одной принадлежности, буквально выброшенный из всех систем, в которые его так усердно пристраивали родители, ожидая, что их сын станет великим человеком, а стал простой рабочей силой, что каждый день мучает себя в тяжёлой трудящейся среде.

После тяжёлого рабочего дня, на объекте застройщика которая находиться севернее от Санкт-Петербурга, там где он вымотал все свои юношеские силы, грязными обветренной кожи руками покрытыми шрамами чьи пальцы дрожали от изматывающей, гулкой и тяжелой, как веский метал, усталости, эти руки, эти пальцы, эта молодая сила могли быть чистыми и доказать многое, но укладывали белые, как твердый, но грязный снег, увесистые, как мешок камней, кирпичные блоки чья поверхность была шероховатой, с острыми, словно нарочно не сглаженными краями, которые цепляли кожу и оставляли на ладонях мелкие неглубокие раны и мозоли. Но теперь очередной, повторяющийся будто по бесконечно мерзкому и одинаковому циклу день подходил к своему предстоящему завершению. Ожидая конца издевательств - так называл свои дни Антон безмолвно и изолированно словно одинокий птенец, изгнанный из родительского гнезда, сидел на лавочке у Невского проспекта, куда он пришёл полюбоваться красотой города после работы. Откинувшись назад, будто у себя дома, он медленно, словно механически, к чему он так безнадежно и незаметно для себя привык, покуривал сигарету марки «Винстон» чей сухой, терпкий дым обволакивал его лёгкие и будто бы ненадолго затуплял ту тяжесть усталости, что грызла его сущность изнутри и снаружи. Докурив сигарету, он медленно почти с тем же механическим движением повернул голову к урне. Сделав замах, он промахнулся мимо мусорки, и бычок с тихим, почти бесшумным стуком упал на аккуратно выровненный газон. Он не стал поднимать окурок, предпочтя оставить его там, словно давая ему такую же судьбу что и у него. Его серо-голубые глаза приковались к уже застывшему бычку, и в нём казалось отражение самого себя, не зеркалом, а именно им самим — безымянного, забытого, оказавшегося вне любой системы, не сумевшего влиться в поток «нормальной» жизни, дрейфующего на мизерной зарплате и съемной квартире.

— Как же я заебался, — промямлил себе под нос Антон.

На мгновение он позволил себе остаться в неподвижной тишине, впитывая холодный вечерний ветер большого города. Затем резко встал, ощутив, что смысл продолжать сидеть здесь уже исчерпал себя. Он неторопливыми шагами направился к метрополитену.

Усталый, словно вышедший из адского трудового мрака, испачканный палец с неким тягостным, машинальным движением прошёлся по старому советскому выключателю, что был заляпан и имел липкую текстуру жёлтого цвета, чья уродливость давно пришла на замену белоснежной неуклюжести благодаря времени. Тусклые лучи лампы, что едва продолжали одаривать светом, озарили лучом тёплого, но такого мёртвого света тесную, как кладовка, одинокую однушку, чей ремонт был выполнен последний раз до развала Союза. Антон, словно утомлённый мертвец, наклонился и дрожащими пальцами снял тяжёлые ботинки, за день набившиеся строительным песком и россыпью мелкого щебня, больно врезавшегося в стопы при каждом шаге. Он с раздражённой небрежностью отшвырнул их в тёмный угол прихожей, после чего торопливыми и громкими шагами, что, кстати говоря, было довольно привычно ему, направился в ванную.

Обстановка там была ещё более печальной, и, кажется, это место в этой гниющей, захудалой квартирке было самым противным не только из-за скверного запаха ржавых труб и аммиака, который там стоял несколько лет. Но и кисло-зелёные тона настенных плит за длительный период жизни тут у Антона уже вызывали мерзкое чувство рвоты, а грязная старая раковина, что уже почти обросла гнилой плесенью, казалась Антону вырванной из давно мёртвой и ушедшей эпохи — эпохи, в которую он не должен жить, не должен был повидать, не должен был прочувствовать.

Недолго посидев в тёплой ванне, где вода медленно согревала его холодное тело и такую же холодную душу, Антон ощутил, как она смывает не только въевшуюся за день грязь, но и часть внутренних переживаний, накопившихся за долгий, цикличный — как ему казалось — день. Тепло обволакивало, растворяло напряжение, и вместе с мутной водой в слив уходила тупая тяжесть, скопившаяся где-то глубоко внутри.

После недолгой ванной процедуры, в которой возникли регулярно долгие вопросы не столько к величественно непостижимому богу и бесконечно пустой вселенной, а столько к себе — несостоявшейся личности, что не смогла никому ни доказать, ни показать, абсолютный пустозвон, кого пинком под зад выгнали, отчислив из университета, захлопнув перед ним все двери к адекватной, как ему казалось, жизни. С этими мыслями он достаточно крепко сжал своей тяжёлой рукой эмалированный чайник, чей рисунок нежных тюльпанов давно облез под тяжестью времени.

Антон словно на мгновение остановился. Будто сердце, которое так долго и яростно гнало кровь по телу, вдруг сделало лишний, последний удар — и заставило его замереть.

Странное состояние: разум захлестнул поток бесконечных мыслей, которые невозможно остановить. Они накатывали одна за другой, спутывались, давили, и в этом хаосе возникало нечто похожее на транс. Он не обрывался резко — напротив, медленно и плавно сходил на нет, словно поезд, медленно сбивавший ход.

И именно это особенно пугало — контраст. Потому что появлялось это состояние всегда одинаково, так зловеще внезапно: грубо, как пуля, врывающаяся прямо в сознание.

Вернувшись в реальность, Антон залил кипятком бич-пакет, но рука резко дрогнула, и лавовый поток кипятка безжалостно распластался по тыльной стороне ладони, мгновенно содрав иллюзию контроля над телом. Кожа вспухла почти сразу, налившись болезненным багрово-белым цветом, будто живое мясо пыталось вырваться наружу. Мелкие пузыри, прозрачные и отвратительно живые, начали медленно проступать, а жгучая боль была не острой — нет, она была тягучей, вязкой, словно расплавленный свинец, медленно проникающий под кожу. Казалось, время на секунду исказилось: боль не вспыхнула — она развернулась, заняла всё пространство сознания, выжигая мысли и оставляя лишь тупое, первобытное желание вырвать руку из собственного тела. Стиснув зубы, Антон чуть ли не выкрикнул все грешные слова, маты, о которых он знал. Но почему-то в сознание ворвался резкий поток холодного, как куб льда, безразличия.

Перевязав руку бинтом, что казался старше него самого, Антон без особых тягучих и липких мыслей, что навещали его в последнее время, плюхнулся на каштаново-зелёный, запачканный диван напротив квадратного, похожего на массивную чёрную пластмассовую коробку телевизора. Не задерживаясь ни на одном канале дольше нескольких секунд, он механически щёлкал пультом, тщетно пытаясь найти хоть что-то, способное хоть немного скрасить день. Не обнаружив ничего подходящего, он вновь вернулся на первый канал, где уже вовсю шёл выпуск свежих новостей.

«Едва мировое сообщество начало оправляться от инцидента в Вашингтоне, связанного с воздействием сущности смысла ожидания, в результате которого пострадавшие утратили индивидуальное сознание, появились сообщения о новом витке угроз. По данным источников, заключение контрактов ультраправых националистических групп с сущностями, воплощающими смысл абсолютного расизма, спровоцировало рост организованного насилия в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. Всемирная организация по защите разума сообщила, что российские и постсоветские подразделения уже направили специализированные оперативные группы для нейтрализации выявленных абсолютов».

Устав глотать очередную порцию новостей, похожих друг на друга, как выцветшие листовки на гнилых деревянных столбах, Антон дёрнул пульт. Каналы сменялись рывками, без смысла и интереса: обрывки фраз, лица дикторов, бегущие строки — «Беслан», «Что ждать от приближающегося 2005-го» — всё сливалось в мутную, давящую кашу. И вдруг — резкий контраст: почти нагло живая и яркая, как утренний летний день, презентация какой-то игры — Half-Life 2. Картинка казалась пугающе реальной, почти осязаемой, и в груди у Антона на мгновение шевельнулось давно забытое, почти детское желание — сесть, погрузиться, исчезнуть хотя бы там. Он машинально полез в кошелёк, будто рассчитывая на чудо, на случайную горсть купюр, возникших вопреки всем законам его существования. Но реальность резко обрушилась — быстро и тяжело, как удар наковальни по черепу. Антон отвернулся обратно к телевизору, где уже разливался очередной говорливый популист, с важным видом обещавший поднять Россию, вытащить её, возродить — и зал, как по команде, хлопал, улыбался, верил. Антон криво усмехнулся.

Петербург, обернувшийся в жесткий плед из холодного осеннего вечера, казался невероятно прекрасным, словно грубая но грациозная Российская Империя, как отшлифованный алмаз, чья неподатливая строгость осталась в сердцевине. Вечер словно возродил Империю из вечной смерти, являясь к своим подданным в последнем, призрачном великолепии. Но не для Антона, Задержавшись на объекте до скрежета в зубах и грязной смуглой черноты в обветренных руках в ожидании жалкой доплаты, он брёл домой через тёмный, как мрак в заброшенной шахте, переулок. Лужи и грязь здесь были до боли привычными, северными, въевшейся в холодный октябрьский асфальт, темная лужа выглядела как портал в иной мир, в грязный разум чья темнота покрывала все углы покинутого человека, лужа напоминала Антону об истинности больше чем лекции на парах философии в девяностых. Наступив заляпанными ботинками в жирную, полупрозрачную плёнку мазута и дождевой воды с смачными прохладными брызгами, добавляя новый противный грязевой слой. Антон ускоренным шагом шел к метро, не замечая вокруг никого, курить совсем не хотелось, а вот выспаться было как раз самое то, ведь ночь он потратил на раздумья о новом компьютере, о том, как сменить место жительства к центру, и о том, чтобы найти наконец то перспективную работу. Но как найти работу? Если все время он отдает тяжелой работе, а на выходных некая тяжесть что оседает в голове не дает выходить из дома. Внезапно, из словно из тени, будто бы преобразившись появились бритоголовые люди в берцах. Шнурки их были белыми, словно подтверждали “чистоту” их идей. Они двигались не спеша, но в их походке чувствовалась тяжёлая уверенность, словно асфальт под ними уже принадлежал им по праву рождения. В их глазах не было ярости — только холодная убеждённость, ещё страшнее любого крика. Краем глаза, вышедшие из тумана словно почувствовали Антона, и тяжелыми шагами, подошли к парню. Их берцы издавали характерный глухой стук при соприкосновении с холодным асфальтом. Антон остановился, собирался уйти, но голос спрятанный в глубине разума подсказал что лучше стоять. Когда они уже стояли в шаге от него, лицо его оставалось таким же каменным и тот заметил, как сердце стало биться быстрее, руки стали тихо дрожать. Внезапно из под их спин вылезло нечто, абстрактный человек, существо без лица но явными очертаниями жестких скулов, тот был высок и белокур, примерно под два метра ростом. волосы были идеально светлыми, сложенными назад. Он похлопал своими массивными руками по плечам скинхедов и те повернулись к нему. Произошел некий немой диалог, при котором скинхеды стояли неподвижно словно в трансе или даже под тяжелыми веществами.

— Великий вождь, может мы убьем этого дикаря — провозгласил внутри разума один из скинхедов

— Нет, посмотрите на него, он идеально подойдет в наши ряды, чистый русский, идеальный сверхчеловек.

Существо посмотрело на Антона, тот пустыми как ему казалось глазами ответил ему взглядом. Абсолют почувствовал некую пустоту, Эта пустота была не сопротивлением и не протестом — она была отсутствием. Внутри Антона не нашлось ни ненависти, ни гордости, ни веры, ни даже страха в чистом виде — только глухая, выжженная равнина без чего-то, где ничто не могло укорениться. И именно это на мгновение сбило существо с безупречной логики. Что-то что не сможет его заразить. Парень почувствовал неладное и хотел уйти, но колени слишком сильно дрожали и он продолжал стоять как статуя пронизанная страхом.

— Нет! он не Ариец! Я ошибся! убейте его! у него черные волосы он грязный недочеловек, унтерменш!

Парни в берцах без слов хватают Антона, тот хотел вырваться, но удар под дых, Воздух вышел из лёгких резко, как будто его вытолкнули изнутри чужой рукой. Холодный асфальт ударил в щёку, пахнул пылью, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилым. Удары сыпались без ритма — в рёбра, в спину, в плечо — и каждый из них не столько причинял боль, сколько стирал ощущение собственного веса, будто его постепенно выбивали из реальности. В какой-то момент шум стал глухим, как будто его голову опустили под воду. Мир сжался до узкой полосы света, и в этой полосе не было ни прошлого, ни будущего — только мысль, сухая и короткая: вот она смерть. Мысли нахлынули его, еще сильнее чем обычно, чем когда либо. Когда он почти потерял сознание, Антон почувствовал как удары закончились, а глаза перестали темнеть, вернулся и слух, в котором он услышал как кто-то дерется, открыв глаза он увидел лежащего скинхеда рядом с собой, и парня казахской внешности, в голубом галстуке в сером пальто что стоял перед ним. Он стоял спокойно, слишком спокойно для человека, только что вмешавшегося в драку. Его движения были точными, почти экономными — ни одного лишнего жеста, ни капли показной ярости. В его взгляде не было ненависти — только работа. Казах без слов достал пистолет и поднес к виску скинхеда, Звук выстрела был не громким — он был окончательным. Не как хлопок, а как точка в предложении, и жизни человека. И эта точка на секунду разделила жизнь Антона на “до” и “после”. Горячая кровь влетела в лицо Антона попав в рот и на глаза. Мерзкое ощущение покинуло его, он внезапно встал, и от ужаса посмотрела на парня, тот же хмыкнул, достав пачку Marlboro, он медленно поднес ее к губе и закурил.

— Все нормально? — спросил казах

— Да — дрожащим голосом ответил Антон

Парень ничего не ответил, внезапно Антон почувствовал некое тягостное желание, узнать о том кто это, но хотя он уже понимал, голубой галстук сам за себя все объяснял.

— Постой! может представишься, не?

Казах подняв брови предоставил удостоверение

Азамат Набиев, Казахское подразделение Всемирной Организации по Защите Разума - гласила надпись.

— Понял. Спасибо за помощь

—Ага

Азамат хотел развернуться и уйти, но почувствовал что-то странное в Антоне, подумав пару неловких секунд он спросил у парня

— Не хочешь я тебя угощу шаурмой?

Антон почувствовал что сейчас будет некий допрос, но жрать хотелось, поэтому он согласился

—Где?

—У метро, буквально

Пару минут прошло, и они уже стояли у метро Девяткино, зайдя в шаурмичную Антон почувствовал атмосферу капитализма и запаха из девяностых, студенческих годов когда Антон заходил в такие же забегаловки дабы прогулять пары. Азамат с невозмутимым лицом подошел к кассиру и протянул руку

— Здорова Асан.

У кассира на лице появилась улыбка, тот сразу же пожал его руку, крепкая мужское рукопожатие, каменная и такая гладкая сохранившиеся с древних времен

—О Азамат, здорова брат, что стряслось, опять в крови?

Их диалог длился пять минут, ровно пять минут Антон неуклюже стоял ждал своего нового знакомого, он чувствовал неловкость, толи потому что кто-то купит ему еды толи потому что кассир игнорировал его присутствие.

внезапно Азамат повернулся к нему, как бы вспомнив про его существование, а после вновь к кассиру.

—Нам с моим новым другом, две шаурмы. Один острый, второй классика.

Антон хотел возразить ведь тот тоже любит острый, но ему показалось что это слишком странно, поэтому он промолчал. Ему вдруг стало странно стыдно за это молчание, за эту мелкую уступку. Но он слишком давно привык не настаивать даже на собственном вкусе. Мир всегда выбирал за него — и он позволял, от части ему даже было все равно. Они уселись за столик, и Азамат начал его расспрашивать

—Как тебя зовут?

—Антон Авдеев

—Слушай, ты же знаешь что я тебя не просто так позвал с собой. Нет это не допрос, и здесь нет ничего личного и секретов "между нами" я заметил в тебе, кое что, а точнее совсем ничего, я хочу предложить тебе кое о чем

—ты что сектант? или ты вербовщик?

—нет, не совсем. В общем, работая в организации мы все сами по себе вербовщики. Просто хочу предложить тебе работу.

Слова о работе прозвучали буднично, почти случайно. Но в них чувствовалось что-то тяжёлое, как дверь, которую открывают только один раз. И Антон вдруг понял, что от его ответа может зависеть не просто место работы — а то, останется ли он тем самым человеком из переулка. Может это и будет той самой перспективной работой?