Рабовладелец из иномирья
offdlso

Лисса Греймар попала в этот мир из другого и, несмотря на слепоту с рождения, сумела стать сильнейшей мечницей за всю его историю. Ослепительно красивая, с острым умом и пугающей мощью.

Теперь она мертва.

И мне — её бывшему рабу, лишённому магии, — достаётся её наследие. По крупицам знаний из того странного, далёкого мира я исполню её последнюю волю: весь мир склонится перед ней.

Даже если его придётся спалить дотла.

====================

Побег

Каждому известно, что магия — это естественный процесс цикла жизни и смерти.

Преданные земле отдают; порожденные жизни — забирают.

Дождь падал не каплями, а сплошными потоками, будто небо решило слить с себя весь груз разом. Мостовая блестела и разбегалась под колёсами чёрными зеркалами, в которых на миг вспыхивали и гасли уличные фонари. Карета неслась через средневековый город так, что её заносило на каждом повороте, задевая телеги, сбивая с ног случайных прохожих, влетая в лужи, которые взрывались фонтанами грязной воды под копытами лошадей.

На козлах, вцепившись в вожжи так, что побелели костяшки, сидел старик. Он то и дело оборачивался — не столько чтобы оценить погоню, сколько чтобы убедиться, что тот, кто внутри, ещё жив.

— Чёрт-чёрт-чёрт! Господин, нас вот-вот догонят! — прокричал он, когда карету в очередной раз подбросило на выбоине.

Внутри, в тесноте раскачивающейся кабины, сидел мужчина. Он не держался за поручень, не пытался устоять — обеими руками он вжимал в грудь небольшую шкатулку, обёрнутую в зелёный бархат, будто она одна во всём городе имела значение.

— Держитесь, господин! — снова крикнул кучер, не оборачиваясь.

— Только не её... — одними губами произнёс пассажир, крепче стискивая шкатулку, словно ответ на выстрелы, которые вот-вот должны были начаться.

Позади, размывая дождь в косые серебристые полосы, шёл конный отряд. Магические гвардейцы — плащи облегают тела на скаку, у каждого в руке пистолет или ружьё с раструбом, из которого при выстреле бьёт не порох, а нечто ярче. Расстояние между отрядом и каретой сокращалось с каждой секундой.

— Остановите карету! — прорезал шум ливня женский голос — резкий, поставленный так, чтобы его услышали даже сквозь грохот копыт.

Карета не замедлилась ни на волос.

Командир вскинула руку. Один из всадников выровнял ружьё и выстрелил — не в карету, а под ноги лошадям. Земля впереди взорвалась снопом ледяных игл. Лошади дёрнулись в сторону, карету бросило юзом — но кучер, зашипев сквозь зубы, удержал вожжи в руках.

— Ещё раз предупреждаю! — крикнула командир. — Цельтесь ниже! Живыми — слышите меня? Живыми они нам нужны!

Один из гвардейцев замешкался: приказ щадить плохо укладывался в азарт погони. Но всё же довёл ружьё до цели и выстрелил в колесо. Лёд ударил в ось с сухим треском — карету вильнуло, но она устояла, будто держалась не столько деревом, сколько чем-то ещё.

— Барьер держит! — выкрикнул кто-то из отряда, не скрывая удивления.

— Он не вечен, — отрезала командир. — Продолжайте теснить! Колёса, лошади — пассажиров не трогать!

И тут воздух рядом с кучером расколола молния — не с небес, а откуда-то сзади, куда более яростная, чем всё, что было до неё. Она ударила в мостовую у самого колеса и взорвалась в считаных сантиметрах от уха старика. В ушах у него зазвенело так, что весь остальной мир на мгновение стал глухим гулом; лошади взвились на дыбы. Кучер, оглушённый, всё же хлестнул вожжами и справился с упряжкой почти вслепую.

Когда звон в ушах немного отпустил, он поднял голову — и похолодел. Впереди, вырастая из тумана, надвигалась каменная стена. Поворот. Резкий, почти под прямым углом, и времени на то, чтобы притормозить, не было вовсе.

Старик закричал что-то невнятное и всем весом швырнул тело в сторону, вместе с вожжами вырывая упряжку влево. Карету занесло, борт с грохотом чиркнул о камень стены, посыпалась щепа и искры — но колёса удержались на дороге, и карета вылетела из поворота, не потеряв хода.

Гвардейцы не сбавили ход даже у самой стены. Переглянулись — короткий обмен взглядами, без слов, но с полным пониманием, — и одновременно послали лошадей вперёд, выставив оружие по правую руку. Почти вплотную к камню командир выпустила заряд льда прямо в стену перед собой, и отдача от взрыва вместе с толчком лошади вынесла её обратно на дорогу, будто стена сама оттолкнула всадницу прочь. Остальные повторили манёвр один за другим, не сбавляя темпа погони, и как только оружие в их руках чуть остывало — снова били по колёсам, по упряжи, выискивая слабое место.

Кучер тем временем уже не мог сдерживать нервную дрожь в голосе. Он застучал кулаком по деревянной перегородке, отделявшей его от пассажира.

— Мы почти на площади! Держитесь крепче!

Он перехватил вожжи, вбил каблуки в упор и погнал лошадей из последних сил. Впереди, сквозь пелену дождя, уже проступали очертания фонтана и открытого пространства площади. Ещё немного...

Удар пришёл сбоку — плотный, концентрированный поток воздуха сломал барьер, врезался в переднее колесо и снёс его в одно мгновение. Карету бросило в сторону, потащило юзом по мокрому камню, и с оглушительным треском она завалилась набок. Лошади рухнули, не успев даже вскрикнуть. Кучера вышвырнуло с козел, и он остался лежать неподвижно, раскинув руки в разлившейся под ним луже.

Гвардейцы спешились. Их сапоги хрустели по щепе, оставшейся от кареты, пока они обходили обломки.

— Живой? — командир коротко кивнула на распростёртое тело кучера.

Один из отряда наклонился, приложил пальцы к его шее.

— Дышит.

— Хорошо, — она уже отворачивалась. — Берите пассажира.

Гвардеец подошёл к перекошенной кабине и дёрнул дверь — та не поддалась, заклинившая в раме от удара. Тогда он просто взялся за неё двумя руками и оторвал вместе с петлями, отшвырнув в сторону, будто она ничего не весила. Опустив руку внутрь, он схватил за шиворот молодого мужчину и вытащил наружу одним рывком.

Пассажир повис в его хватке — чёрные волосы облепили лицо, по лбу от рассечения стекала кровь, смешиваясь с дождём и сбегая по подбородку розовыми каплями. Красные глаза смотрели перед собой пусто, без страха, без мольбы — так, будто всё происходящее давно перестало его касаться. Шкатулка, которую он до последнего прижимал к груди, выскользнула из рук при рывке и осталась лежать где-то в темноте перевёрнутой кабины.

— Арди. Вы пройдёте с нами, — произнесла подошедшая командир, не повышая голоса — в этом не было нужды.

— Просто убейте меня... — тихо пробормотал он, не поднимая взгляда. — Я не хочу больше жить.

— На это у тебя ещё будет время, — ответила она почти без выражения. — А сейчас изволь уделить его нам.

Выстрел разорвал воздух. Слабый разряд молнии прошёлся в ладони над головой гвардейца, державшего Арди, — тот отпрянул, инстинктивно отпуская хватку и хватаясь за собственный пистолет.

Стрелял кучер. Он каким-то чудом поднялся на ноги, покачиваясь, одной рукой зажимая рану на боку, а другой сжимая старый револьвер.

— А ну убрались отсюда, ублюдки!!! — прохрипел он, срывая голос, и продолжал давить на курок раз за разом.

Разряды из потрёпанного оружия — без магкамня, самые обычные — почти не оставляли следов на манастойкой броне гвардейцев. Револьвер годился разве что напугать. Но испуга оказалось достаточно: пока отряд дёргался и перестраивался под беспорядочным огнём, хватка на плече Арди на долю секунды ослабла — и он этим воспользовался. Рванулся обратно к перевёрнутой кабине, упал на колени в грязь и разбитое дерево, шаря руками в темноте, пока пальцы не сомкнулись на зелёном бархате.

— Держите оружие выше! Цельтесь в руки, не убивать! — крикнула командир, но приказ ушёл в пустоту секундой позже, чем требовалось. Кто-то из отряда, ещё не остывший от погони, сорвался с той тонкой грани, что отделяет азарт от расчёта.

Выстрел. Старику снесло руку у самого плеча.

Второй выстрел — в грудь, навылет. Кучер осел на месте и больше не пошевелился.

— Я сказала — не убивать! — рявкнула командир, но её слова уже не имели смысла — только повисли в воздухе рядом с телом.

Что-то в голове Арди оборвалось при виде этого. Не мысль, не решение — просто древний, тупой инстинкт, тот самый, что заставляет живое существо бежать от смерти, не спрашивая разрешения у рассудка.

— Держи его! — выкрикнула командир.

Он рванул в первый попавшийся переулок, вжимая шкатулку в грудь так, будто она могла его защитить. Дыхание рвалось, лёгкие горели, но ноги несли сами — сквозь узкие проходы между домами, на широкие улицы, где он врезался в редких прохожих и снова нырял в темноту переулков, не разбирая дороги.

Гвардейцы не отставали. Он поднял голову на бегу — и увидел их не только позади, но и над собой: тёмные силуэты скользили по крышам с обеих сторон улицы, держась вровень с ним.

Кольцо. Он понял это за секунду до того, как оно замкнулось — гвардеец вырос прямо перед ним, отрезая путь вперёд, ещё двое перекрыли переулок сзади. Те, что спереди и сзади, одновременно вскинули оружие и выстрелили — разряды были нарочито слабыми, скорее чтобы ослепить, чем убить. Арди рухнул на мостовую в последний момент, и оба заряда молнии столкнулись прямо у него над спиной, взорвавшись вспышкой, от которой у самих стрелявших на миг потемнело в глазах.

Этой доли секунды хватило. Арди перекатился, вскочил, проскользнул за спину растерявшегося гвардейца и бросился к каменной лестнице, взбегая через две ступени. Оказавшись на крыше, он побежал дальше не останавливаясь — прыгал с одной кровли на другую, скользя по мокрой черепице, каждый раз в последний момент удерживая равновесие на самом краю, пока снизу и позади продолжали хлопать выстрелы.

На очередном скате нога поехала в сторону. Шкатулка вырвалась из рук.

— Нет-нет-нет!!! — он рванулся за ней, вытянув руку.

Пальцы схватили только воздух. Шкатулка полетела вниз, во тьму между крышами, — и он прыгнул следом, не успев ни о чём подумать.

Тьма. Проблеск — мостовая, мелькающая близко-близко, будто его несут на руках. Снова тьма. Ещё вспышка — каменный коридор, шаги, эхом отражающиеся от стен, чьи-то руки, тащащие его вперёд. И снова темнота, на этот раз — плотная, беззвучная, поглотившая всё.

Темнота не была пустой. В ней плавали обрывки — не связанные друг с другом, будто кто-то разбил единую картину и теперь по одному подбрасывал Арди осколки, ожидая, соберёт ли он их обратно.

Оливковые волосы. Первым пришёл именно этот цвет — тёплый, растительный, ни на что не похожий среди привычных оттенков этого мира. Он всплыл раньше лица, раньше имени, будто память хранила его отдельно от всего остального, как хранят вещь, слишком ценную, чтобы держать её рядом с прочими.

Потом — улыбка. Она никогда не улыбалась просто так, во всю силу, как это делают люди, которым нечего скрывать. В её улыбке, обращённой к маленькому напуганному мальчику, всегда было что-то смещённое — будто она смотрит не совсем на него, а сквозь него, туда, где стоит кто-то другой, кого давно нет и уже не будет. Мальчик тогда не понимал этого взгляда. Сейчас, спустя годы, память наконец подобрала слово: не грусть, а долг перед тем, кто уже не может его получить.

Повязка на глазах. Плотная ткань, скрывающая то, что она не хотела показывать никому, даже ему. Он никогда не спрашивал, что под ней. Не потому, что боялся ответа — потому что чувствовал: некоторые двери она закрывает не от страха, а из уважения к чему-то, что случилось прежде, чем появился он.

Сила — не та, что видна с первого взгляда. Она не размахивала ею напоказ. Её сила была в другом: в том, как спокойно она смотрела на вещи, от которых любой другой взрослый вокруг него терял голову. Она не боялась ничего — не только потому что была героем, но и потому что герои давно закончились в её истории, и она осталась единственной, кто пережил их всех и вынес урок, слишком тяжёлый, чтобы делиться им с кем-то.

Меч. Он появлялся в её руке редко, но каждый раз безизлишней театральности — как инструмент, а не оружие. Мальчик помнил тяжесть этого клинка больше по звуку, с которым он покидал ножны, чем по виду.

И голос. Тот приходил последним, но именно он держал вместе все остальные осколки, не давая им рассыпаться в пустоте. Не голос, что убаюкивает и защищает от мира, — голос, что учит смотреть на темноту и не отворачиваться, разговаривать с ней, если понадобится, на равных.

Он звал так каждый вечер, перед тем как в комнате гасили свет. И сейчас, в темноте, которая была куда гуще любой детской спальни, этот голос прозвучал снова — так же спокойно, так же ровно, будто ничего не изменилось, будто она всё ещё стоит где-то у порога, ожидая, пока он уснёт.

— Арди...

----------

Вызов

— Арди!

Голос ворвался раньше, чем вернулось зрение — чужой, самодовольный, с явным удовольствием от того, что его хозяин слышит собственное эхо в пустом зале. Во рту стоял привкус крови, густой и тёплый, будто он прикусил язык ещё во сне.

Арди полулежал в высоком кресле, не в силах разобрать, сколько времени прошло. Тело откликалось на каждую попытку пошевелиться тупой, тянущей болью — где-то в рёбрах, где-то в плече, будто кости срослись неправильно и теперь мстили за это. По лбу медленно стекала кровь, оставляя на коже холодную дорожку; голова гудела так, что первые звуки доходили до него с запозданием, как через толщу воды.

— Проснулся наконец?

Он с трудом сфокусировал взгляд. Напротив, закинув ногу на ногу, сидел мужчина со светлыми волосами — расслабленный, почти ленивый в своей позе, но с той настороженной хищностью в глазах, с которой смотрят не на гостя, а на добычу, ожидая, когда она достаточно оправится, чтобы понимать происходящее.

Одет он был с той нарочитой пышностью, что выдаёт не столько богатство, сколько желание его демонстрировать. Зал вокруг был выдержан в том же тоне — золото на рамах, мрамор под ногами, десятки полотен на стенах, и почти на всех — он сам, в разных позах, в разном возрасте, всегда в центре композиции. Взгляд Арди зацепился за одну из картин в дальнем углу — единственную, завешенную плотной тканью, будто её специально прятали от чужих глаз.

— Помнишь меня? — спросил мужчина, не давая Арди задержаться на этой мысли дольше секунды. — Мы виделись с тобой в детстве, на мероприятиях. И не раз. Признаться, тогда ты казался мне куда веселее.

Тон у него был издевательский, нарочито грубоватый — как у человека, который давно решил, что церемониться незачем.

— На всякий случай представлюсь. Ренар де Аквиль.

— Чего ты хочешь? — выдавил Арди, собирая в голос остатки сил. — Мне сейчас не до твоих игр, граф.

— Куда же ты спешишь? — Ренар откинулся в кресле ещё вольнее. — Времени у нас достаточно. Да и тем для разговора между нами накопилось порядочно.

Он выдержал паузу, будто наслаждаясь тем, как слова оседают в воздухе.

— Но ты, в целом, прав. Не хотелось бы откладывать такое удовольствие.

Он поднял руку, обращаясь уже не к Арди.

— Можете входить!

Тяжёлая дверь в дальнем конце зала отворилась без единого скрипа. За ней показался высокий мужчина, и у Арди на миг перехватило дыхание — не от страха, а от узнавания того, что этот силуэт означал.

Уверенная поступь. Стук тяжёлых ботинок по мрамору, слишком ровный, слишком безразличный к пышности вокруг. Синяя ливрея, не украшенная ничем лишним.

Наблюдатель.

Представитель закона и высшего суда Королевства, связанный пактом Конкордии — тот, кто подчинялся лишь суду, и только суду, но был уполномочен лишить жизни по одному его слову.

— Знакомься, господин Наблюдатель, — произнёс Ренар, кивнув на вошедшего с той же лёгкостью, с какой представляют случайного гостя на приёме. — Он навестил нас не просто так, а с вестями.

Наблюдатель никак не откликнулся на слова графа. Он молча извлёк из-под ливреи свёрнутый пергамент и протянул его вперёд — не глядя, будто передавал предмет, а не участвовал в разговоре. Ренар выхватил бумагу почти с нетерпением, сорвал печать и развернул лист, растягивая паузу перед первым словом.

— «Именем Его Величества Короля Азелиара и Высшего Королевского Суда, — начал он читать, и в голосе на миг проступила официальная сухость, прежде чем снова взять привычный, чуть насмешливый тон. — Сим объявляется, что по рассмотрении прошения благородного графа земель Аквилльских, Ренара де Аквилля, Суд постановил: лишить простолюдина, именующего себя Арди, всякого права на наследование благородного рода Греймар ввиду порочности его прошлого и низкого его происхождения. Вышеозначенному Арди предписывается немедленно сложить с себя все почести, титулы и без промедления сдать фамильный знак рода Греймар в руки королевских приставов. Указ подлежит исполнению незамедлительно по его оглашении».

Он опустил пергамент на колено, не убирая его далеко.

— Ты же понимаешь, что это значит, — сказал он тише, чем читал письмо. — То клеймо ведь всё ещё у тебя на спине?

Арди прикусил губу так, что во рту снова стало солоно. Пальцы сами собой сжались в кулаки — не для удара, просто чтобы за что-то удержаться. Он больше не пытался прятать раздражение под усталостью; оно проступало открыто, в каждой напряжённой мышце.

— Господин Наблюдатель, — Ренар повернулся к молчаливой фигуре у двери, — может, вы объясните, что это значит? Мне кажется, ему нужно услышать это не только от меня.

Наблюдатель скользнул по графу равнодушным взглядом, затем повернулся к Арди — и заговорил впервые за всё время, без всякого выражения в голосе, будто зачитывал ещё одну строку из того же указа.

— Бывший раб не имеет права наследовать благородный род. Таков закон Королевства.

— Как вы...

— Узнали, что ты бывший раб? — перебил Ренар, не дав договорить. — Слушай, мы не первый год друг друга знаем. Не думай, что я сидел сложа руки, пока ты наслаждался своей лучшей жизнью.

Он поднялся из-за стола — неспешно, будто вставание тоже было частью представления — и подошёл ближе, остановившись на расстоянии, достаточном, чтобы смотреть на Арди сверху вниз, не наклоняясь. В его взгляде было что-то тяжёлое, застарелое, будто печаль, которую носят слишком долго, чтобы называть её печалью.

— Тебя больше некому защищать, Арди, — произнёс он медленнее, чем всё, что говорил до этого. — У тебя нет ни благородной крови, ни магии, ни мастерства меча — ничего, чем бы ты мог заслужить рыцарский род. Оставь всё, что у тебя было, в прошлом, и начни уже новую жизнь.

Арди сглотнул — во рту снова стало сухо, будто тело само пыталось отгородиться от того, что должно было прозвучать следом.

— Лисса Греймар мертва, — закончил Ренар. — Смирись с этим и живи дальше.

— Заткнись!!!

Крик вырвался прежде, чем Арди успел его удержать. Перед глазами вспыхнуло что-то белое, горячее, и он рванулся вперёд, замахиваясь — вслепую, без всякого расчёта, без единой мысли о том, что перед ним маг, а у него самого нет ничего, кроме измученного тела и кулаков.

Удар не дошёл. Наблюдатель, до этого стоявший неподвижно, как часть интерьера, перехватил его руку на полпути — без усилия, без спешки, будто заранее знал, что это произойдёт.

— Прошу, откажитесь от бездумных действий, — произнёс он тем же ровным тоном, что и всё остальное. — Не стоит ухудшать своё положение.

Арди обмяк. Рука, которую держал Наблюдатель, безвольно опустилась, стоило хватке разжаться, и он тяжело осел обратно в кресло.

Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой, не различая толком, что перед ним — пол, ковёр или собственные колени. Дыхание понемногу выравнивалось, но тело ещё вздрагивало от прошедшего рывка, будто ярость выходила из него не сразу, а по капле. Голоса вокруг — граф что-то говорил Наблюдателю, тот отвечал коротко — доносились глухо, как через плотную ткань, и Арди не пытался разобрать слов. Свет в глазах сузился до тонкого тоннеля, на краю которого плыли размытые пятна золота и мрамора.

Этот мир забрал у него всё. Семью. Свободу. Статус. Даже ману обошёл стороной при рождении, оставив его единственным в своём роде уродством среди людей, для которых магия была так же естественна, как дыхание. Но всё это было терпимо, пока оставалось главное — единственная опора, единственный смысл держаться за что-то в этом мире.

Теперь не было и этого.

— Смысл жизни, значит... — пробормотал он себе под нос, не рассчитывая, что кто-то расслышит.

Зачем бороться, если защищать больше нечего? Зачем что-то кому-то доказывать, если всё ценное, что у него было, теперь умещается в паре разрозненных образов памяти? Зачем, зачем, зачем?

«Докажи им.»

Голос прозвучал не снаружи — где-то глубже, в самой сердцевине черепа. Звонкий и в то же время едва различимый, будто доносился одновременно из соседней комнаты и из прошлого, которому не место в настоящем.

«Покажи им, чего я стою.»

Это не звучало как утешение. Скорее как приказ, отданный без права на отказ — отчаянный вызов всему, что стояло вокруг Арди стенами, законами, кровью.

«Склони весь мир передо мной на колени.»

Голос угас так же внезапно, как возник, оставив после себя тишину плотнее прежней — будто весь зал, вся комната, весь мир на секунду замер, чтобы дать Арди остаться с этим наедине.

— Что ж, господин Наблюдатель, — Ренар махнул рукой, будто закрывая тему, — думается мне, стоит закругляться. Не хочется более вас утомлять.

— Предлагаю дуэль.

Слова прозвучали раньше, чем Арди успел их обдумать — ровно, почти легко, с той едва заметной улыбкой, что совершенно не вязалась с человеком, минуту назад бессильно осевшим в кресле.

Тишина, повисшая следом, тянулась дольше, чем можно было ожидать. Ренар замер с полуоткрытым ртом, будто слова, которые он готовил, вдруг оказались не нужны. Наблюдатель чуть склонил голову — едва заметное движение, но для человека, ни разу не сдвинувшегося с места за весь разговор, оно значило многое.

Для этих двоих вызов на дуэль не был красивым жестом отчаяния — это была крайняя мера, доступная лишь тому, кто уверен в собственных силах, потому что ставкой в ней выступал не титул и не свобода, а жизнь. И оба они прекрасно знали то, что, казалось, не приходило в голову самому Арди: колдовать он не умел. Не оттого, что не учился, — оттого, что не мог, физически, будто его тело само отказывалось принимать ману в себя.

Ренар пришёл в себя первым. Сперва он моргнул, до конца не поверив в услышанное, а затем черты его лица медленно двинулись — от растерянности к чему-то похожему на восторг. Через мгновение зал огласил его смех, громкий и почти искренний, тот самый, что вырывается у человека, увидевшего нечто настолько нелепое, что оно стало смешным само по себе.

— Как же ты без магии собрался меня одолеть? — выговорил он между приступами хохота. — Снова удирать будешь?

— Я имею право отстоять свою честь в дуэли, — Арди не повёл и бровью. — Таков закон Королевства, верно?

Наблюдатель перевёл взгляд с одного на другого. В его голосе, ровном, как и прежде, впервые прозвучало что-то похожее на любопытство — едва уловимое, но всё же выбивающееся из привычной безучастности.

— Вы согласны на дуэль, господин граф?

— Согласен, согласен! — граф с трудом унял смех, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Давно я так не веселился.

— Так тому и быть.

Наблюдатель извлёк из внутреннего кармана небольшие песочные часы — тёмное стекло, оправленное в потускневший металл — и поставил их на стол между графом и Арди. Тонкая струйка песка тут же тронулась вниз, будто ждала этого момента с самого начала разговора.

— Даю вам на подготовку ровно неделю. Место и условия вы вольны определить сами. — Он выпрямился, обводя взглядом обоих. — А теперь, чтобы связать вашу дуэль пактом, — пожмите руки.

Ренар стянул белую перчатку неторопливым, почти театральным движением и протянул руку с прежней ухмылкой на лице — будто всё происходящее по-прежнему казалось ему забавной формальностью, а не чем-то, способным закончиться чужой или собственной смертью.

Арди сжал протянутую ладонь крепко, без колебаний.

Пожатие длилось не дольше секунды, но воздух вокруг рук на мгновение будто загустел — невидимая нить, туго натянувшаяся между двумя людьми, скрепляя произнесённое словом с тем, что теперь нельзя было взять назад. Пакт Конкордии не прощал нарушений: тот, кто разорвёт данное здесь слово, заплатит за это сполна, и цену определит не суд, а сам пакт.

Гвардейцы вывели его из зала спустя несколько минут — молча, без лишней грубости, будто исполняли рутинную процедуру, а не провожали человека, только что поставившего собственную жизнь на кон. У самого выхода Арди на миг обернулся. Взгляд снова зацепился за ту картину в дальнем углу, завешенную плотной тканью — единственную во всём зале, которую граф не выставил напоказ. Он так и не узнал, что на ней, но что-то в этом умолчании засело глубже, чем весь разговор до этого.

Дверь закрылась за его спиной, и зал остался позади — вместе со смехом графа, песочными часами, отсчитывающими неделю, и голосом, который он вряд ли слышал в последний раз.

В коридоре его ждали — не гвардейцы, что вели его сюда, а женщина в магической броне, стоявшая у выхода так неподвижно, что с первого взгляда её можно было принять за часть обстановки. Она держалась чуть в стороне от прохода, будто заранее выбрала место, откуда удобнее всего перехватить его на пути.

Ростом она была вровень с Арди — редкость для женщины в этих краях — и под доспехом угадывалось тело, привыкшее не к парадам, а к настоящей работе: широкие плечи, крепкая посадка, руки, которые явно держали оружие чаще, чем перо. Седые волосы были собраны туго, по-уставному, ни одна прядь не выбивалась. Что-то в её лице зацепило Арди раньше, чем он успел понять, что именно — будто он видел эти черты раньше, но не мог вспомнить где.

— Разрешите представиться, — произнесла она, стоило ему поравняться. Голос был твёрдым, поставленным, привыкшим отдавать команды, а не просить. — Мелитта Мэйсон. Командир магической гвардии. Кажется, это ваше.

Она полезла в сумку на поясе и достала оттуда шкатулку — зелёный бархат, потемневший от воды и грязи, но целый. Арди выхватил её из рук командира прежде, чем та успела договорить, и прижал к груди с той же силой, с какой держал её в карете, будто между тем моментом и этим не прошло вовсе никакого времени.

— Прошу простить, — продолжила Мелитта, и голос её, только что твёрдый и уставной, вдруг стал глуше, тише, будто исходил уже не от командира, а от человека под доспехом. — Мои подчинённые ужасно обошлись с вашим кучером. Я безответственно подошла к своим обязанностям и допустила жертвы. Теперь готова принять полную ответственность вместо своих подчинённых.

Арди опустил взгляд на шкатулку у себя в руках, но видел не бархат, а лицо старика — то, каким оно было до того, как в него дважды выстрелили. Кучер служил роду Греймар ещё когда сам Арди едва доставал ему до пояса. Характер у старика был не из лёгких — ворчливый, упрямый, вечно недовольный погодой, дорогой, лошадьми, — но всю жизнь, какая у него была, он отдал именно этой семье, а закончилась она внезапно и настолько несправедливо, что даже сейчас, спустя часы, в это не до конца верилось. Они не были близки — не настолько, чтобы называть это дружбой, — но потеря всё равно осела внутри тяжёлым, неподатливым комком, который не собирался никуда деваться.

— Судить я вас не буду, — сказал он наконец. — Просчёты в вашей работе неизбежны. Но и прощать тоже не собираюсь...

Мёртвые отдают живым всё, что у них было, — этому его учили чуть ли не с рождения. А живые обязаны взять от этой жертвы всё, что можно, иначе смерть окажется напрасной, пустым росчерком в чьей-то судьбе.

— Сойдёмся на том, что вы передо мной, — он на секунду замялся, будто поправляя себя, — нет. Перед моей семьёй — в долгу.

Мелитта чуть приподняла брови — не ожидала, судя по всему, что вместо гнева или наказания получит нечто вроде сделки, — но в следующее мгновение на её лице проступило облегчение, плохо скрытое за уставной выдержкой.

— И раз уж на то пошло, — добавил Арди, глядя на неё в упор, — могу я вас кое о чём попросить?

----------