─ Что это дитя не плачет?

Цзя Шэ вытянул два пальца, пощупал сморщенное личико в пеленках, немного подождал, не дождался плача, счел это скучным, повернулся и вразвалочку ушел.

Младенец в пеленках распахнул угольно-черные глаза и безмолвно уставился на затянутый пылью полог.

Его звали Цзя Цзун, а родная мать испустила дух сразу после родов. За ним присматривала лишь старая служанка по фамилии Чжао, что давала три миски рисового отвара в день – ни капелькой больше.

Никто не ведал, что в тело этого младенца некогда заглянула чужая душа.

То была душа из иного мира; пробудившись в хаосе, она обнаружила, что ютится бок о бок с только что сформировавшейся изначальной душой.

Это был истинный Цзя Цзун – столь слабый огонек сознания, что он мог растаять в любую секунду.

Пришелец из другого мира поглядел на это крошечное создание и вздохнул.

─ Жаль, мне не по душе такое перерождение с захватом чужого гнезда.

С этими словами он рассмеялся.

─ Возвращаю я тебе твое тело.

Он не колебался и без малейшего сожаления выбрал саморастворение, передав крошечной изначальной душе и принесенное с ним пространство духовного источника, и весь свой багаж знаний, и всю силу собственной воли.

А та хилая изначальная душа инстинктивно впитала все дары чужака и окрепла.

В шесть месяцев он уже сидел, в восемь – ползал.

Цзя Цзун развивался куда быстрее сверстников.

Матушка Чжао всем твердила, какой у нее ладный да неприхотливый барчук: ни слез, ни капризов, ест мало, спит крепко.

Она ведать не ведала, что каждую ночь, стоило ей захрапеть, Цзя Цзун сглатывал по нескольку капель воды из духовного источника, а затем закрывал глаза, ощущая, как целительная прохлада медленно разливается по всем суставам и жилам.

Весной, когда ему исполнился год, матушка Чжао вынесла его во двор погреться на солнышке.

Как назло, Цзя Шэ возвратился из питейного заведения и шатающейся походкой пересекал проходную залу. Матушка Чжао торопливо прижалась с Цзя Цзуном к стене, опуская голову и не смея издати звука.

Вдруг Цзя Цзун протянул две крошечные ручки и вцепился мертвой хваткой в полу халата Цзя Шэ.

Матушка Чжао побелела от страха.

─ Сжальтесь, старший господин, маленький барчук еще неразумен.

Цзя Шэ качнуло от неожиданного рывка, и он опустил взгляд на мальчишку, который ни за что не отпускал его одежды.

Цзя Цзун не заплакал, а напротив – растянул губы в улыбке, обнажив четыре прорезавшихся молочных зуба.

Цзя Шэ опешил, а после громогласно расхохотался.

─ А силенок у мацака не занимать. Старуха Чжао, выдавай-ка ему отныне по две лямки серебра в месяц на ту комнату.

С той поры Цзя Цзун сделался единственным из побочных сыновей в особняке Жунго, на которого Цзя Шэ удосужился взглянуть с одобрением.

Летом, когда мальчику исполнилось три года, кухонная поварюха, старуха Сунь, урезала паек матушке Чжао, подменив ее мясные блюда соевым творогом – и так продолжалось полмесяца. Матушка Чжао не смела пикнуть и сносила всё молча.

Цзя Цзун заметил это однажды после полудня, когда застал матушку Чжао в уголке за вороватым жеванием сухой лепешки. Он постоял немного под навесом, ничего не сказав, и зашагал прочь.

И направился он вовсе не в свою комнату.

На кухне стоял шум и гам. Старуха Сунь, уперев руки в боки, отчитывала у очага служанку, разжигающую огонь; брызгала слюна, и во всем помещении никто не смел поднять глаз. В большом чугунном котле на плита клокотала свежесваренная каша, испуская густые клубы пара.

Когда Цзя Цзун переступил порог, перебиравшая у дверей зелень девка первая увидела его, замерла, но окликнуть не успела.

Он уже подошел к плите.

Старуха Сунь боковым зрением уловила чью-то тень, скосила глаза и увидела трехлетнего пацанёнка. Она уж было собралась обругать его, как вдруг заметила, что Цзя Цзун вцепился обеими ручонками в самый край огромного, в полроста человека, чугунного котла.

На кухне на мгновение воцарилась тишина.

Этот котел вместе с варевом весил никак не меньше тридцати-сорока цзиней, и даже двум взрослым служанкам управиться с ним было тяжело.

Цзя Цзун приподнял котел прямо вместе с кашей.

Челюсть старухи Сунь отвисла и не закрывалась.

Не спеша и не меняя шага, Цзя Цзун донес котел до старухи Сунь и крутанул руками, опрокидывая кипящее варево прямо ей под ноги на синий кирпичный пол.

С плеском брызги разлетелись во все стороны, обдав ее ноги и ступни. Старуха Сунь взвыла диким голосом, подпрыгнула и рухнула назад, усевшись прямо на пол, и заходилась в мелкой дрожи от ожогов.

По кухне пронеслась гробовая тишина. Потрескивание дров в печи звучало оглушительно отчетливо.

Цзя Цзун швырнул пустой котел обратно на плиту с громким стуком. Он повернул лицо к трясущейся на полу старухе Сунь и выговорил ровным, без единой эмоции голосом:

─ Каким отныне должно быть меню матушки Чжао?

Губы старухи Сунь долго дрожали, прежде чем из нее выдавилось: ─ Три блюда и суп, мясо к каждой трапезе.

─ Запомнила?

…

─ Запомнила… запомнила.

Цзя Цзун не проронил больше ни слова и зашагал прочь. Люди на кухне сами собой расступились, освобождая ему дорогу.

С того самого дня матушка Чжао питалась лучше некоторых наложниц в усадьбе. Стоило обитателям кухни заметить Цзя Цзуна, как они обходили его стороной, а старуха Сунь и вовсе не смела поднять на него глаз.

…

В тот вечер, изрядно выпив вина, Цзя Шэ вернулся в усадьбу и шатающейся походкой направился в свои покои.

Проходя мимо двери кабинета, он вдруг уловил изнутри какой-то шорох.

Звук был негромким, но в кабинет Цзя Шэ отроду никто не смел заглядывать без спросу – даже убираться горничные заходили лишь в его присутствии.

Сердце его екнуло, хмель вмиг выветрился наполовину. На цыпочках пробравшись к самому окну, он слюнявил палец, проткнул оконную бумагу и заглянул внутрь.

В дальнем углу кабинета имелась потайная дверца – там располагалась личная сокровищница Цзя Шэ.

Нынче дверца была распахнута настежь, и у порога примостилась маленькая фигуринка. Сидя спиной к входу, она возвышалась перед тем самым окованным латунью красного дерева сундуком.

На крышке сундука красовались ровно четыре массивных замка, заказанных у лучших южных мастеров – таких прочных, что их хватило бы на три поколения вперед.

И сейчас все четыре замка висели на петлях в целости и сохранности.

Но сам сундук был открыт.

Цзя Шэ протер глаза и подался ближе.

Замки никто не отпирал – их вырвали из крышки вместе с крепежными проушинами.

Проушины отлили из чистой латуни и вмонтировали в красное дерево на толщину большого пальца; теперь же все четыре железяки торчали с обломанными, ярко блестящими на изломах концами, словно их выдернули из древесины грубой, звериной силой.

На крышке сундука отпечатались неглубокие вмятины от пальцев.

Ярость всколыхнулась в груди Цзя Шэ горячей волной, и он заметался поблизости в поисках хоть какой-нибудь палки.

За дверью стояла толстая, с человеческую руку, тяжелая мармоваая дубинка.

Схватив ее, он с размаху распахнул ногой дверь и влетел внутрь.

─ Паршивый воришка, удумал грабить собственного отца!

Не разобрав впотьмах, кто там примостился на полу, он взмахнул дубиной и обрушил ее сверху со всей дури.

Удар пришелся в полную силу.

Рассекая воздух свистом, упругая древесина обрушилась прямо на спину незваного гостя.

Раздался сухой треск, и дубина переломилась пополам.

Верхний обломок со свистом отлетел в сторону, врезался в стену, оставив рваную дыру в пейзажном свитке, а затем отскочил и дважды прокатился по полу.

Сжав в кулаке оставшуюся половину палки, Цзя Шэ почувствовал, как онемело основание ладони, и застыл на месте.

Сидящий на полу даже не шелохнулся.

Цзя Шэ не желал верить глазам.

Он бросил обломок, нагнулся и подхватил у стены бамбуковый шест для занавесок.

То был толщиной в запястье старый, отслуживший не один десяток лет бамбук – крепчайший на зависть.

Ухватившись обеими руками, он отступил на шаг, замахнулся пошире и снова ударил.

Бамбуковый шест грохнул о чужую спину и со звонким хрустом раскололся надвое.

Края разломов торчали неровными зубьями, а по полу разлетелись щепки.

Тяжело дыша, Цзя Шэ швырнул обломки на пол.

Переведя взгляд с разбитых палок на фигуру, которая за все время не качнулась ни на дюйм, он наконец разглядел лицо Цзя Цзуна.

Тот сидел на корточках, запрокинув голову и глядя прямо на него.

Ни единой эмоции на лице – безмятежное, словно ничего и не произошло.

─ Тятя.

Голос звучал ровно и буднично, точь-в-точь как при случайной встрече во дворе.

Цзя Шэ окинул взглядом его руки, а затем скользнул глазами к сундуку.

Резко оттолкнув Цзя Цзуна, он присел на корточки и принялся шарить внутри.

Он помнил отчетливо: в ларе лежало триста лянов серебра, а теперь осталось едва ли двести.

─ Не хватает сотни лянов!

Вскочив на ноги, он встряхнул Цзя Цзуна за рукав.

Рукава висели свободно, в них не было ни малейшего намека на тяжесть.

Он ухватился за другой рукав и снова тряхнул – та же пустота.

─ Какая еще сотня?

─ Не прикидывайся дурачком. Я из-за окна все видел: серебро было у тебя в лапах, куда дел?

Цзя Цзун растопырил ладони, раскинув пять пальцев, и даже повернул их тыльной стороной к отцу.

Руки чисты, как у младенца, нет и намека на медный грош.

Цзя Шэ полез за воротник мальчишки, заглядывая внутрь.

Потом снова присел, заглядывая за сундук, заглянул под книжные полки и даже проверил пространство за дверью.

Пусто.

Десять слитков серебра – это тебе не ягода ююбы, в зубах не спрячешь, куда они делись?

Выпрямившись, Цзя Шэ долго сверлил сына взглядом.

─ Ты проглотил серебро?

─ Не глотал. ─ Цзя Цзун похлопал себя по животу. ─ Глянь, плоский.

─ Так серебро что, крылья отрастило и улетело?

─ Я же не серебро, откуда мне знать, летало оно или нет.

Цзя Шэ рухнул в кресло, грудь его тяжело вздымалась.

На столе сиротливо белели четыре сломанных замка со сверкающими сколами проушин.

На полу валялись щепки от дубин и бамбуковых шестов, а на стене продолжала осыпаться штукатурка вокруг зияющей бреши.

Внезапно до него дошло нечто странное.

Он резко вскинул голову.

─ Погоди-ка. Мальчишка, я тебя охаживал изо всех сил, а тебе хоть бы хны?

─ Не больно.

Цзя Шэ поднялся, ощупал голову Цзя Цзуна, помял ему руки, плечи, спину.

Только что он бил со всей дури, вкладывая всю злость, и по звуку ломающегося дерева прекрасно понимал мощь ударов.

Однако на макушке ребенка не было даже шишки, одежда порвалась в нескольких местах, а кожа под ней осталась целой и невредимой.

Он взял лежавшие на столе замки и поднес к свечному огню.

Проушины были вырваны прямо из дерева, края металла загнулись наружу.

Он попытался согнуть пальцами другую уцелевшую проушину на сундуке – кожа на пальцах побелела от напряжения, а железо даже не шелохнулось.

Врожденная божественная сила, тело из стали и меди.

Эти восемь иероглифов сами собой всплыли в голове Цзя Шэ.

Опустив взгляд на невозмутимое лицо Цзя Цзуна, он почувствовал, как в груди поднимается сложная, неопределенная буря чувств.

Тут было и изумление, и досада, и крошечная толика того, в чем он сам себе боялся признаться.

Глубоко вздохнув, он вернулся к сути дела:

─ Зачем тебе понадобилось мое серебро?

─ Капитал коплю.

─ Какой еще капитал?

Цзя Цзун принялся загибать пальцы, объясняя отцу: ─ По сотне лянов в год, к двадцати годам как раз наберется на собственный домик и молодую жену.

От услышанного у Цзя Шэ глаза чуть не вылезли из орбит: ─ Тебе всего четыре года, а ты о женитьбе рассуждаешь!

─ Рано или поздно все женятся.

Цзя Шэ разинул рот и долго не мог его закрыть.

Глядя на серьезную физиономию Цзя Цзуна, он подумал, что мальчишка явно не в себе.

─ И этот капитал ты решил таскать у отца?

─ Угу. ─ Цзя Цзун кивнул с самым естественным видом. ─ Раз ты свое серебро мне добровольно не отдаешь, приходится брать самому.

─ Ты еще и оправдываешься? Прежде чем взять, спросить разрешения у отца не пробовал?

─ А если бы спросил, отдал бы?

─ И не подумал бы!

─ Ну вот и всё. ─ Цзя Цзун поднялся и отряхнул пыль с колен.

Цзя Шэ так разъярился, что готов был схватить обломок палки, но, глянув под ноги на груду щепок, лишь ткнул в нос сыну указательным пальцем: ─ А ну встань смирно!

Цзя Цзун вытянулся по струнке.

─ Чтобы впредь больше ни единого ляна!

─ Угу.

─ Что значит «угу»?

─ Понял.

─ Что значит «понял»? Больше не возьмешь вообще или перестанешь лазить именно в этот сундук?

Цзя Цзун подумал: ─ Больше не полезу в этот сундук.

У Цзя Шэ чуть дыхание не перехватило: ─ В другие сундуки тоже нельзя! К моим вещам вообще нельзя прикасаться!

─ Угу.

Цзя Шэ сделал несколько глубоких вдохов, внушая себе, что злиться вредно.

Да и толку от злости: не ударишь – не больно, не отругаешь – не проймет.

Мальчишка стоит хоть бы хны, а он сам вспотел как мышь.

Выпрямившись, он указал на дверь:

─ Проваливай к себе в комнаты.

Цзя Цзун затопал ножками и вмиг скрылся из виду.

Цзя Шэ снова опустился в кресло, оглядывая учиненный разгром.

Обломки тяжелой дубинки, щепки бамбука, четыре изуродованных замка, дыра в картине и испарившаяся сотня лянов.

Главный виновник сбежал, не оставив ни единого объяснения.

Просидев так добрую половину часа, он выругался в сердцах: ─ Вот сусенок паршивый.

И тут же поймал себя на мысли, что это даже забавно.

Малец выдержал несколько ударов без единой царапины, голыми руками выломал четыре латунных замка да еще и растворил в воздухе сотню лянов.

А если вспомнить второго сына законной жены, того самого, что родился с нефритом во рту? О Цзя Баоюе знает вся столица, но способен ли Цзя Баоюй голыми руками гнуть латунь?

Нет.

А его, Цзя Шэ, сын – может.

…

В последующие годы Цзя Цзун примерно в одно и то же время наведывался в сокровищницу Цзя Шэ, неизменно унося ровно по сто лянов – ни больше ни меньше.

Цзя Шэ, разумеется, пытался защищаться.

В первый год он сменил латунные замки на железные. В итоге проушины железных замков оказались выломаны так легко, будто ломали сухую лучину.

На второй год он повесил утолщенные медные замки с дужками толщиной в детское запястье.

Но их постигла та же участь: на крышке сундуца прибавилось несколько отпечатков пальцев, куда более глубоких, чем в прошлом году.

На третий год озлобленный Цзя Шэ отыскал кузнеца и заказал пару кованых стальных замков с проушинами в палец толщиной; кузнец бил себя в грудь, уверяя, что этот замок не осилить даже молотом.

В итоге проушины оторвались вместе с куском крышки сундука.

Дело было не в прочности замков – доска сундука не выдержала.

На четвертый год Цзя Шэ обзавелся сундуком с обитыми железом углами и дополнительным железным обручем поверх.

Железный обруч сплющило в форме лошадиной подковы, а сундук все равно открыли.

На пятый год Цзя Шэ перенес сундук в самый дальний угол хранилища, а на дверь повесил массивный замок.

В итоге дверной замок остался цел и невредим, ключ по-прежнему висел у отца на поясе, но сундук в сокровищнице снова был взломан, а серебро испарилось.

Цзя Шэ до сих пор не мог постичь, каким образом этот мальчишка пробирался внутрь.

Позднее он бросил попытки уберечь добро.

С наступлением заветного дня он просто клал в ларец сотню лянов, поутру заглядывал туда: сундук открыт, серебра нет.

Поглазев на пустой ящик, он выругивался, захлопывал крышку и уходил.

Однажды Цзя Шэ не выдержал, подстерег Цзя Цзуна во внутреннем дворе и спросил: ─ Не мог бы ты грабить кого-нибудь другого?

На что Цзя Цзун ответил после короткой паузы: ─ Брать у отца – не грабеж, а вот обирать чужих людей – это уж точно воровство.

Цзя Шэ от такой наглости три дня не мог взять в рот ни крошки.

Не успел глазом моргнуть, как Цзя Цзуну исполнилось десять лет.

В этот день он некоторое время постоял у входа на улицу Нинжун, дожидаясь Сюэ Паня.

Сюэ Пань бегом припустил со стороны двора Грушевого Аромата: полы его ярко-красного парчового халата были заправлены за пояс, а веер торчал за воротником на затылке, весь он взмок от пота.

─ Третий господин, ну и шагаете же вы быстро.

─ Я думал, ты знаешь дорогу.

─ Дорогу-то знаю. ─ Сюэ Пань вытянул полу халата обратно, вытащил веер и принялся обмахиваться. ─ Куда это мы направляемся?

─ Зарабатывать серебро.

Веер Сюэ Паня замер: ─ Каким образом?

─ Пойдешь со мной – узнаешь.

Цзя Цзун шел впереди неторопливым шагом. Сюэ Пань плелся следом, покачиваясь на ходу.

Проходя мимо лавки тканей, лавочник как раз раскланивался с покупателем, но, завидев Цзя Цзуна, на миг замер с вымученной улыбкой, поспешно втолкнул клиента внутрь, а сам скрылся за прилавком.

Сюэ Пань обладал глазом наметанным, подскочил ближе и зашептал: ─ Третий господин, чего это лавочник испугался вас, словно призрака?

─ В прошлом месяце брал с них плату за защиту.

Шаг Сюэ Паня сбился: ─ Плату за защиту?

─ Угу.

─ Это что еще за плата?

Цзя Цзун остановился и повернулся к нему.

─ Это когда ты ведешь дела на этой улице и каждый месяц отстегиваешь мне серебро.

Веер выпал из рук Сюэ Паня и шлепнулся на землю. Нагнувшись за ним, он скривился так, будто ему засыпали полный рот красного перца.

─ Третий господин, да это же грабеж средь бела дня!

─ Вовсе нет. При грабеже ты отдаешь серебро, а взамен я палец о палец не ударяю. Плата за защиту означает, что ты платишь мне серебро, а я обеспечиваю твою безопасность. ─ Цзя Цзун говорил с абсолютно серьезным лицом. ─ Я человек слова: раз взял серебро – услугу окажу сполна.

Сюэ Пань приоткрыл рот, а затем переспросил: ─ А ежели не заплатить?

─ Не заплатишь – разнесу лавку.

─ А если пожалуются властям?

Цзя Цзун бросил на него взгляд и изрек с поразительным простодушием: ─ Тогда пусть особняк Жунго выплачивает компенсацию.

Сюэ Пань опешил: ─ Но ведь это казенные деньги особняка?

Цзя Цзун кивнул: ─ Верно. Не из моего же кармана.

Сюэ Пань оглядел невозмутимое детское лицо Цзя Цзуна.

─ Ну вы и мастер, третий господин. ─ Он заткнул веер за пояс и потер ладони. ─ А ежели я войду в долю, мои лавки тоже попадут под вашу защиту?

─ Разумеется.

─ И плату за защиту вносить не придется?

─ Своим платить не надо.

─ А если со мной что случится?

─ Платишь ты или нет – для своих закон один.

Сюэ Пань хлопнул себя по груди так, что разнесся звонкий звук: ─ Третий господин, приказывайте, кого громить?

Цзя Цзун вскинул руку и указал на ростовщическую лавку на противоположной стороне улицы. Над входом красовалась черная вывеска с золотыми иероглифами: «Ломбард „Хэнфэн“».

─ С этой лавки еще не брали. Ступай. Добьешься своего – отдам тебе две доли. Вернешься с пустыми руками – забудь о доле в деле.

Сюэ Пань перевел взгляд с ломбарда на свой новый парчовый халат, сунул веер за спину и расправил плечи.

─ Ладно. Сюэ-гэ сам разберется.

Широким шагом он подошел к дверям ломбарда и сдернул занавеску. Внутри было светло и чисто, прилавки из тяжелого красного дерева сверкали так, что в них можно было смотреться как в зеркало.

За стойкой восседал круглолицый, лоснящийся мужчина средних лет в дорогих шелках; попивая чай из пиалы, он неторопливо смаковал напиток.

Мужчина поднял веки и окинул Сюэ Паня ленивым взглядом: ─ Заложить что-то?

─ Никак нет. Сюэ-гэ пришел забрать плату за защиту.

Мужчина усмехнулся: ─ Плату за защиту? Знаешь ли ты, чей это лабаз?

─ И чей же?─ Господина Цяня из Отдела аттестаций Министерства чинов.

Сюэ Пань почесал в затылке: ─ А этот Отдел аттестаций чем занимается?

Улыбка на лице мужчины слегка померкла: ─ Ведает аттестацией чиновников.

─ Понятно. А в каком он чине, этот господин Цянь?

Мужчина посмотрел на него как на слабоумного: ─ Младший чиновник пятого ранга.

Сюэ Пань кивнул, развернулся и вышел за порог.

Цзя Цзун ждал его напротив: ─ Ну что?

─ Хозяин – господин Цянь из Отдела аттестаций Министерства чинов, младший пятый ранг.

Цзя Цзун задумался. Младший пятый ранг. Его отец – генерал первого ранга, по табели о рангах он стоял выше, так что бояться было нечего.

─ Круши.

Сюэ Пань решил, что ослышался: ─ Третий господин, это же казенный человек.

─ И что с того? Чиновникам плату за защиту не положено вносить?

Сюэ Пань открыл рот, но понял, что возразить ему нечем. Опустив глаза на собственные руки, а затем на вывеску ломбарда, он сглотнул слюну.

─ Третий господин, может… вы сами для начала приложитесь?

Цзя Цзун глянул на него, наклонился, подобрал у порога тяжелый кирпич, служивший упором для двери, и шагнул в ломбард.

Упомянутый пузатый чинуша как раз нагибался, чтобы подобрать упавшую пиалу, услышал шаги, поднял голову – и не успел раскрыть рта, как Цзя Цзун подошел к стойке и со всего маху врезал кирпичом по полированному дереву.

На красном дереве образовалась щель в пол-альна длиной, щепки полетели во все стороны.

Пиала в руках мужчины выпала на пол и разлетелась вдребезги.

Он отшатнулся назад, врезавшись спиной в стоявший позади резной шкаф с редкостями; стоявшая там фарфоровая утварь зашаталась и с грохотом обрушилась на пол.

─ Вы что творите! Это лавка самого господина Цяня!

Цзя Цзун не удостоил его ответом и снова опустил кирпич на прилавок.

Глухой удар расколол красную столешницу надвое, половина ее проломилась внутрь, и счеты, бухгалтерские книги вместе с залоговыми квитанциями со звоном провалились в образовавшийся проем.

Лицо мужчины затряслось от жировых складок, и он завопил во всю глотку: ─ Люди! На помощь!

Цзя Цзун обогнул шкаф с редкостями, пнул его ногой, опрокидывая вместе с уцелевшими фарфоровыми вазами. Осколки усыпали весь пол, хрустя под ногами.

Обернувшись к сжимавшемуся в углу мужчине, он швырнул обломок кирпича на пол и произнес негромко, но так отчетливо, что слышно было в каждом уголке:

─ Лавка господина Цяня ломается с тем же звоном, что и любая другая.

Сказав это, он отряхнул ладони от пыли, раздвинул занавеску и вышел на улицу.

Мужчина выскочил следом за ним, с брызгами чая на лице, весь трясясь от гнева.

Увидев стоявшего у входа Сюэ Паня, он вцепился в его рукав: ─ Вы еще ответите за это! Я сию же минуту доложу хозяину!

Сюэ Паня перекосило от такого напора, и он поспешно стряхнул чужую руку: ─ Я-то тут при чем, не я же крушил, чего цепляешься?

Мужчина злобно зыркнул на него и пустился бежать.

Цзя Цзун бросил обломок кирпича у порога и отряхнул руки. Сюэ Пань стоял неподвижно.

─ Третий господин, он ведь и вправду побежал жаловаться господину Цяню.

─ Угу.

─ А если господин Цянь притащит за собой людей разбираться с особняком Жунго?

─ Пусть особняк Жунго выплачивает компенсацию.

─ Опять особняк Жунго платить будет?

─ Угу.

Сюэ Паню показалось, что здесь что-то не так, но сообразить в чем дело он не мог.

─ Третий господин, признайся, ты часом не спишь и не видишь, как особняк Жунго идет ко дну?

Цзя Цзун бросил на него короткий взгляд и усмехнулся.

Проводив взглядом спину Цзя Цзуна, Сюэ Пань немного помедлил, а затем бросился догонять его.

Пройдя несколько шагов, он оглянулся на злополучный ломбард.

Черная вывеска с золотыми буквами висела на месте, дверная рама устояла, но внутри царил полный кавардак.

─ Третий господин, а вдруг этот господин Цянь заявится сюда с подмогой?

─ Придет – встретим.

─ И что тогда делать будем?

─ Ждать, пока явится.

Шаг Сюэ Паня снова замедлился: ─ Не побежим?

─ Сбежим – кто станет плату за защиту собирать?

Сюэ Пань открыл рот, но тут же захлопнул его.

Глядя на безмятежное лицо Цзя Цзуна, он вдруг отчетливо осознал, что ввязался в какое-то невероятно опасное предприятие.

Цзя Цзун и Сюэ Пань примостились на корточках у входа в ломбард, поджидая.

Сюэ Пань не выдержал и пяти минут: воткнул веер за воротник на затыке, спасаясь от палящего солнца, и заерзал так, будто сидел на раскаленных углях.

─ Третий молодой господин, я есть хочу, ─ подал голос он.

─ Потерпи, ─ бросил тот.

─ Да я с утра толком не ел. Матушка говорит, я в последнее время прибавил в весе, велела умерить аппетит.

─ Вот и выдалась отличная возможность поголодать.

Сюэ Пань похлопал себя по животу, который тотчас отозвался утробным урчанием.

Прошло еще время, равное сжиганию одной палочки благовоний, и в животе заурчало с новой силой – словно кто-то затянул барабанную дробь.

─ Третий молодой господин, у меня в животе прямо бунт.

─ Потерпи еще немного.

─ Не могу больше! Еще чуть-чуть, и я загрызу дверной косяк.

Цзя Цзун извлек из рукава две медные монеты и швырнул их ему: ─ Ступай купи пару лепешек с кунжутом. Живо назад.

Сюэ Пань ловко поймал монеты, вскочил как ошпаренный, сделал пару шагов и обернулся: ─ А ты разве не будешь?

─ Не хочу.

Сюэ Пань припустил быстрее зайца, а полы его ярко-красного шелкового халата живо развевались на ветру.

Цзя Цзун в одиночестве сидел на корточках у порога ломбарда, в упор глядя на дальний конец улицы.

Вскоре у крыльца остановились носилки.

Занавеска откинулась, и из паланкина вышел господин Цянь. Он бросил взгляд на собственную вывеску – черное дерево с золотыми иероглифами всё еще красовалось над притолокой, но внутри зияла мрачная темнота, сквозь которую смутно угадывались перевернутые столы со стульями и осколки фарфора на полу.

Он отвел взгляд и упер его в примостившегося у входа Цзя Цзуна.

Тот на вид лет десяти, облачен в поношенный синий хлопковый халат, во рту торчит травинка собачьего хвоста, которую он лениво жует.

Господин Цянь не спешил с расспросами, сначала с ног до головы окинул мальчишку взглядом и лишь затем осведомился: ─ Ты чьих будешь?

Цзя Цзун приподнял голову и перекинул травинку в другой угол рта: ─ Из особняка Жунго.

Брови господина Цяня едва заметно дрогнули: ─ Из какой ветви?

─ Из старшей. Цзя Цзун.

Цзя Цзун? Господин Цянь поворошил память, но имя ни о чем не говорило. В старшей ветви особняка Жунго на слуху был Цзя Лянь, а об этом Цзя Цзуне он отроду не слыхивал – небось, отпрыск от какой-нибудь наложницы.

─ Это ты разнес лавку?

─ Угу.

─ С какой стати тебе громить заведение чиновника?

─ Ты плату за защиту не внес, ─ продолжая жевать травинку, пояснил Цзя Цзун. ─ На улице Нинжун все платят, кроме тебя одного. Выделяешься больно сильно.

Господин Цянь помолчал немного, сообразив, что препираться дальше бессмысленно: ─ Раз уж разнес лавку, как возмещать ущерб собираешься?

─ С какой радости возмещать? Стоит-то копейки.

Уголки рта господина Цяня непроизвольно дернулись: ─ Копейки? Да одна стойка из грушевого дерева чего стоит!

─ Грушевая стойка разлетается с тем же звуком, что и любая другая.

Господин Цянь шумно втянул воздух: ─ Чего тебе в конце концов надо?

─ Плату за защиту. Пять лянов в месяц. Внесешь – случись у твоей лавки неприятности, я все улажу.

─ У моего заведения не бывает неприятностей.

─ Только что ведь были.

Господин Цянь едва не поперхнулся.

Поглаживая бороду и выждав паузу, он зашел с другой стороны: ─ Мне твои услуги ни к чему.

─ Тогда считай это благотворительным взносом для душевного спокойствия.

─ А если не заплачу?

─ Не заплатишь – буду громить каждый день. Сегодня стойку, завтра вывеску, послезавтра порог. И так до тех пор, пока не раскошелишься.

─ Не боишься, что заявлю на тебя в управу?

Цзя Цзун посмотрел на него и выплюнул травинку: ─ Заявляй. Придут стражники – скажу, что из особняка Жунго я, пусть с моим отцом разбираются.

Господин Цянь слегка опешил.

До него наконец дошло: мальчишка этот не боится ни его самого, ни столичной управы, поскольку изначально и не думал отдуваться в одиночку.

В толк он никак не мог взять, чему учат в этом особняке Жунго: сопляк от побочной жены прикрывается именем собственного рода с такой железобетонной наглостью.

Но поразмыслив, он вспомнил, что малец этот – человек из клана Жун. Ведет себя бестолково, правил не знает, на умалишенного смахивает, так что толку с ним рассусоливать нет.

Проще отделаться от него сейчас, а потом черкнуть письмецо в усадьбу герцога – пускай Цзя Шэ сам воспитывает своего недоросля.

Придя к такому решению, господин Цянь кашлянул и промолвил: ─ Два ляна в месяц.

─ Пять.

─ Три.

─ Пять.

─ Четыре. Больше ни гугу.

Цзя Цзун поразмыслил: ─ Идет. Четыре.

Господин Цянь извлек из рукава четырехляновый серебряный слиток и положил его на скамеечку у носилок, не передавая в руки: ─ Больше чтоб духу твоего здесь не было.

Цзя Цзун протянул руку, взял серебро, взвесил на ладони и спрятал в рукав: ─ Смотри не забывай вносить вовремя, чтобы напоминать не приходилось.

Господин Цянь помедлил на пороге, но оглядываться не стал.

Он забрался в паланкин, занавеска опустилась.

Носилки двинулись вниз по улице Нинжун.

Сюэ Пань вернулся, жуя на ходу лепешку – рот был набит до отказа, – и как раз застал момент отъезда паланкина. ─ Третий молодой господин, серебро получил? – поинтересовался он.

─ Угу.

─ Сколько?

─ Четыре ляна.

У Сюэ Паня загорелись глаза, лепешка застряла в зубах, и он протянул руку: ─ Делись, делись со мной.

Цзя Цзун вытащил из рукава серебряный осколок поменьше и швырнул ему. Сюэ Пань поймал, взглянул – и лицо его вытянулось: ─ Третий молодой господин, а как же уговор насчет двадцати процентов? Четыре ляна в месяц, двадцатая доля – это восемь цяней. Что это за подачка?

─ Ты же голоден был. Деньги на лепешки я тебе дал, а это сверх того.

─ Все равно маловато.

─ В самый раз. На целую корзину лепешек хватит.

Сюэ Пань разинул рот, собираясь возразить, но сообразил, что и впрямь умял уже две штуки и наелся досыта, так что спорить перестал и спрятал серебро за пазуху.

Они направились обратно в особняк Жунго. У самых ворот Цзя Цзун неожиданно остановился.

Каменная львица валялась на ступеньках плашмя – постаментом наружу, мордой внутрь.

Привратник лузгал семечки на соседней ступеньке. Увидев хозяина, он подскочил с виноватой миной: ─ Третий молодой господин, наконец-то вы вернулись. Как опрокинули вы этого льва перед уходом, так я тут с утра и дежурю, боясь, что кто спросить забредет. Не поставить ли его на место?─

Цзя Цзун приблизился к изваянию, присел на корточки и подсунул обе руки под углы постамента.

Привратник выкатил глаза, а у Сюэ Паня изо рта выпал кусок лепешки.

Одним движением Цзя Цзун оторвал тяжеленную каменную глыбу от земли – та повисла на полфута в воздухе.

Он пронес ее несколько шагов до прежнего пьедестала и бережно опустил.

Основание тяжело ухнуло о камень. Цзя Цзун отряхнул пыль с ладоней.

Привратник стоял с открытым ртом – туда легко поместился бы кулак. Сюэ Пань во все глаза пялился на льва.

─ Третий молодой господин, вы вообще человек? ─ выдавил он.

─ Человек.

─ Как же человек такую махину ворочать может?

─ Ем много.

Сюэ Пань перевел взгляд с валяющейся на земле лепешки на собственный живот и долго молчал.

─ Я столько лет жру в три горла, а с места ее не сдвину?

─ Не тем питаешься.

─ А чем надо?

─ Мяса больше ешь.

Сюэ Пань запихнул лепешку за пазуху и заявил с видом знатока: ─ Ну, с сегодняшнего дня старик Сюэ питается исключительно мясом.

Цзя Цзун бросил на него мимолетный взгляд, ничего не ответил и зашагал в ворота.

Привратник всё так же стоял столбом с разинутым ртом.

Сюэ Пань поплелся следом, но на ходу еще раз обернулся на каменного льва.

Тот сидел на крыльце как влитой, словно и не падал никогда.

Сглотнув слюну, он прибавил шагу.

Переступив порог особняка Жунго, Цзя Цзун и Сюэ Пань миновали проходной зал и зашагали в восточный флигель.

Миновав круглую лунную арку, они нос к носу столкнулись с молодой женщиной в жакете цвета нераспустившегося лотоса, за которой семенили две служанки.

Завидев Цзя Цзуна, та на миг замерла, а на лице ее отразилась сложнейшая гамма чувств.

Трудно было понять, страх то или досада – словно путник наступил на собачью лепешку: вроде и не миновать было, а высказать брезгливость кишка тонка.

─ Пожаловал третий господин Цзун, ─ цедит сквозь зубы она.

Цзя Цзун коротко хмыкнул и прошел мимо. Женщина чуть отступила в сторону, а когда он удалился, прошипела служанкам: ─ Опять таскается повсюду с этим толстосумом Сюэ, срамота да и только.

Служанки благоразумно промолчали.

Сюэ Пань обладал отменным слухом и оглянулся: ─ Третий молодой господин, это кто ж такая?─

─ Ключница второй госпожи.

─ А толстосум Сюэ – это часом не я?─

─ Похоже на то.

─ Чего это она тебя тощим цзяским не обзовет?

Цзя Цзун оставил вопрос без ответа.

У входа в восточный флигель Сюэ Пань внезапно затормозил и дернул Цзя Цзуна за рукав: ─ Слушай, Третий, а этот господин Цянь часом не побежит жаловаться?─

─ Побежит.

─ И что тогда старшему господину делать?─

─ Узнает – так узнает.

─ Тебе совсем не страшно?─

─ Чего бояться-то.─

Глядя на непроницаемое лицо Цзя Цзуна, Сюэ Пань вдруг понял, что зря переживал.

─ Ладно, пойду-ка я перекушу чего-нибудь.─

─ Угу.

Цзя Цзун вошел в свою комнату. Матушка Чжао как раз сидела на галерее, перебирая овощи; завидев его, она поднялась и отряхнула фартук.

─ Вернулся, третий господин? Обед на плите подогрет, пойду подам.─

Цзя Цзун зашел в горницу и спрятал серебро в тайник.

Матушка Чжао принесла еду, расставила миловидные плошки и велела кушать горячим.

Не успел Цзя Цзун отложить палочки после трапезы, как во дворе послышались шаги.

Это прибежал мальчишка-слуга из покоев Цзя Шэ: остановившись на пороге, он передал, что старший господин изволит требовать третьего господина к себе.

Добравшись до кабинета отца, Цзя Цзун обнаружил, что створки распахнуты.

Цзя Шэ восседал за письменным столом с перекошенным лицом, перед ним белело разорванное письмо, а в руке дрожала чашка с чаем.

Войдя, Цзя Цзун молча замер на месте.

Цзя Шэ с грохотом швырнул чашку на стол, так что фарфоровая крышечка звякнула.

Он схватил лист бумаги и яростно затряс им в воздухе: ─ Гляди! Только гляди! Сам господин Цянь жалобу на мое имя накатал! Пишет, будто ты разнес его лавку да еще и дань собираешь!─

С этими словами он хлопнул письмом по столешнице: ─ У твоего отца еще осталась капля лица или нет?!─

Цзя Цзун глядел на него с абсолютным безразличием.

Цзя Шэ ткнул пальцем в бумажку: ─ Разнес – так ладно, но зачем ты имя свое назвал? Небось, спал и видел, чтоб весь свет узнал, чей ты сын?─

─ Он спросил.─

─ Спросил – так соврал бы! Не мог выдумать что-нибудь?─

─ Кого выдумать?─

Цзя Шэ закатил глаза, действительно призадумавшись на секунду: ─ В другой раз сказывайся человеком братца Чжэня.─

─ У него нет внебрачных детей.─

─ Тогда бастардом от любовницы, у него их на стороне полно.─

─ Понятно.─

Цзя Шэ вновь скосил глаза на послание и уже с некоторым раздражением протянул: ─ Ладно б лавки всякой мелочи громил, но зачем поперся в Отдел аттестаций Министерства чинов? Иль не ведаешь, что там чиновников судят?─

─ Он чиновник пятого раунда.─

─ И что с того, что пятого?─

─ А ты – воевода первого ранга.─

─ Да кому сдался этот первый ранг! ─ взревел Цзя Шэ, ударив кулаком по столу. ─ Твой отец числится воеводой лишь на бумаге, пустой титул! А у него должность настоящая, реальная власть в руках!─

─ Главное – устрашает.─

Цзя Шэ на миг лишился дар речи.

─ Другим-то почем знать, что титул липовый?─

Цзя Шэ разинул рот, не находя контраргументов.

Он потянулся за пиалой, но, обнаружив, что чай остыл, с досадой отставил ее обратно.

─ Короче, запомни: с голодранцев бери сколько влезет, а к людям вроде господина Цяня, за которыми стоят важные ведомства, больше не суйся.─

─ Со всех лавок собрали, одна его осталась, ─ возразил Цзя Цзун. ─ Соберешь со всех – и улица приобретет законченный вид.─

─ Какое тебе дело до порядка на улице?─

─ Глаз радует.─

─ По мне так это ты отцу жизнь слишком радостной делаешь.─

Цзя Шэ потер переносицу и продолжил: ─ Ладно, не намерен я с тобой спорить. Где доля за этот месяц?─

Цзя Цзун достал из рукава мелкий серебряный слиток и положил перед ним.

Цзя Шэ опустил взгляд, а затем воззрился на сына: ─ И это все?─

─ Лавки обошли, теперь твоя помощь без надобности.─

Цзя Шэ взъярился и стукнул по столу: ─ Мелкий паршивец, решил перепрыгнуть через колодец и убрать мостки?─

─ Сам говорил, в делах должно вовремя прекращать убытки.─

─ Прекращать убытки за счет собственного отца?!─

─ Угу.─

─ Угукать мне тут! ─ Цзя Шэ сорвался с места. ─ Ах ты щенок! Коли б не я, разве собирал бы ты дань на этой улице? Коли б не вывеска особняка Жунго, тебя б давно в колотушки упрятали!─

─ Согласно Законам Великой Чжоу, с недорослей казни не взыскивают, вся вина падает на родичей.─

Цзя Шэ замер от неожиданности и автоматически переспросил: ─ Ты и Законы Великой Чжоу знаешь?─

─ Только эту статью.─

Цзя Шэ поразмыслил над услышанным, и злость вспыхнула с новой силой.

─ Выходит, ты куролесишь, а в тюрьму твой отец должен отправляться, да?─

─ Угу.─

─ Опять угукает!─

Цзя Шэ схватил со стола нефритовую подставку для кистей и взметнул над головой.

Цзя Цзун стоял ни живой ни мертвый.

Подержав подставку три секунды, Цзя Шэ аккуратно опустил ее обратно на стол.

Жалко было не сына лупить, а нефрит жалко.

Импортный хотанский камень, расколешь – сердце кровью обливаться станет.

Оно рухнул в кресло, осушил остывший чай до дна и швырнул чашку на стол.

─ Проваливай.─

Цзя Цзун развернулся к выходу.

─ Стоять!─

Цзя Цзун замер и обернулся.

Цзя Шэ рявкнул из последних сил: ─ Завтра же принесешь бате его законные двадцать процентов! Посмеешь кинуть – больше прикрывать не стану!─

─ Ладно.─

Цзя Цзун вышел за дверь.

Цзя Шэ остался сидеть в одиночестве.

Вокруг царила тишина, лишь попугай в клетке под навесом пару раз затрепетал крыльями.

Откашлявшись, он зычно крикшил наружу: ─ Бумагу и кисть!─

Слуга внес принадлежности, растер тушь и удалился.

Цзя Шэ разгладил бумажный лист и занес кисть.

Первый лист после пары строк полетел в корзину. На втором написал зачин – и тоже смял.

На третьем строчил на одном дыхании. Отложив кисть, он поднял листок, подул на чернила, перечитал от начала до конца и усмехнулся краешком рта.

Упаковав послание в конверт и выведя на обратной стороне приписку мелким почерком, он вручил его дежурившему у дверей слуге.

─ Завтра с утра Лай Да отвезет это в Министерство чинов господину Цяню.─

Слуга принял конверт, поклонился и вышел.

Откинувшись на спинку кресла, Цзя Шэ вытащил из рукава тот самый мелкий серебряный слиток, повертел между пальцами и бросил в фарфоровую чашу для промывки кистей.

Монета со стуком опустилась на дно.

Помедлив, он зачерпнул ее обратно, отер о рукав и водворил на прежнее место в недрах одежды.

Проведя все утро в Отделе аттестаций за разбором служебных отчетов, господин Цянь донельзя утомил глаза.

Вернувшись после полудня в усадьбу, он переоделся в домашнее и едва устроился в кабинете, как слуга доставил письмо.

Письмо прибыло из особняка Жунго.

Распечатав конверт, господин Цянь пробежал глазами от строчки до строчки.

«Досточтимому брату Цяню: во вчерашнем инциденте младший брат лично разобрался. Печально известный отпрыск Цзя Цзун целыми днями грызет гранит науки в родовом училище, не покидая усадьбы ни на шаг с утра до ночи, в чем готовы поручиться наставники и соученики. К тому же хворый от рождения мальчик не в силах поднять даже куриного яйца, не говоря о разорении лавок или подъеме тяжелых камней. Субъект же, с коим довелось столкнуться почтенному брату, есть бесстыдный самозванец. Ежели сей пройдоха попадется вновь, извольте без церемоний скрутить его и предать в управу, за что недостойный брат выражает глубокую признательность. Искренне кланяется Цзя Эньхоу».

Внизу приписывалось мелким почерком: «Сверх того, брату в столь высоком чине пятого раунда как-то непристачно позволять десятилетнему мальчишке обирать себя на четыре ляна серебра – молва худая пойдет. Брат сей курьез утаил, а брату Цяню впредь наука будет».

Прочитав послание, господин Цянь остолбенел.

Первая половина послания звучала еще терпимо, но приписка внизу разила желчью. Что значит «наука будет»? Что за намеки насчет «худой молвы»? Подавалось все так, будто это сам господин Цянь остался должен особняку Жунго.

Внезапно до него дошло, что отданные четыре ляна действительно уплыли в никуда. Но раз уж Цзя Эньхоу наотрез отказывался признавать мальчишку своим, да еще и подстелил соломку (хоть и гнилую), продолжать скандал значило бы выставить себя глупцом.

Пусть так.

Опустив письмо на стол, он отдал распоряжение управляющему: ─ Ступай к лавочнику: пусть починит лавку, заменит то, что разбито, а расходы запишет на счет конторы. И передай ему: встретит того мальчишку – пусть не тратит слов, вяжет по рукам и ногам да веет прямо в управу Шуньтянь.

─ Слушаюсь, господин, ─ отозвался управляющий и удалился.

Сделав глоток чая, господин Цянь больше не возвращался к этому вопросу.

……

Цзя Цзун и Сюэ Пань неспешно шагали по улице Нинжун.

Сюэ Пань заложил руки за рукава, во все глаза разглядывая окрестности.

Лавки по обе стороны уже открылись, приказчик шелковой лавки как раз снимал доски с фасада. Увидев их, он так дернулся, что едва не уронил доспех себе на ногу, после чего подобострастно кивнул Цзя Цзуну.

Тот прошел мимо, не удостоив его взглядом. Приказчик с облегчением подхватил доски и бегом скрылся внутри.

Сюэ Пань проводил его взглядом, затем нагнал шедшего впереди Цзя Цзуна.

─ Третий молодой господин, мы сегодня снова пойдем дань собирать?─

─ Нет, на улице Нинжун всё собрано.─

─ А чем займемся? ─ Сюэ Пань похлопал себя по животу. ─ Не торчать же опять весь день на мостовой. Вчера просидели до одури, у меня ноги отнялись.─

Цзя Цзун не ответил. Добравшись до самого оживленного перекрестка, он присмотрел свободный пятачок у дороги, опустился на корточки и извлек из рукава три грубые керамические пиалы вместе с красным фиником.

Сюэ Пань присел рядом, уставившись на этот реквизит круглыми глазами.

─ Третий молодой господин, твой рукав…─

─ Что с ним?─

─ Как ты умудрился спрятать туда эти три пиалы?─

─ А я должен был перед тобой отчитываться?─

Сюэ Пань подумал, что и вправду не стоит лезть в дела Третьего – все равно толку ноль. Вся его страсть переключилась на пиалы, и он указал на них пальцем: ─ А это зачем нужно?─

─ «Три бессмертных возвращаются в пещеру».─

─ Чего это за бессмертные?─

Цзя Цзун перевернул пиалы донышками вверх и выставил в ряд.

Положив финик под край левой пиалы, он принялся двигать посудину по земле. Пиалы заскользили под его пальцами и замерли.

─ Под какой пиалой финик?─

Сюэ Пань ткнул пальцем в среднюю.

Цзя Цзун приподнял ее – финик оказался под крайней правой.

Сюэ Пань выпучил глаза: ─ Ловкость рук! Я же в оба глядел!─

─ Неважно. Главное, кричи погромче, зови народ делать ставки. Сколько поставят – столько выплатим, а не угадали – деньги наши.─

Сюэ Пань прикинул выгоду, расплывшись в ухмылке: ─ Заманчивое дело! На вид просто, а каждому испытать удачу охота.─

Он поднялся, откашлялся и завопил во всю мочь: ─ Подходим, угадываем! Три бессмертных возвращаются в пещеру, ставка удваивается! Больше ставишь – больше выиграешь!─

Глотка у него была луженая, и вскоре вокруг них собралось человек семь-восемь зевак.

Крепкий мужик в простонародной куртке присел на корточки, скептически разглядывая пиалы, и усмехнулся: ─ Детская забава, эка невидаль.─

Выудив из-за пазухи горсть медных монет, он отсчитал десять вэней и шлепнул на землю: ─ Ладно, поставлю десятку, испытаю удачу.─

Цзя Цзун положил финик, накрыл пиалой и принялся шустро переставлять посуду, наконец замернув.

Мужик вперил взоры в пиалы и ткнул пальцем в левую.

Цзя Цзун приподнял ее, и мужик довольно заулыбался.

Сюэ Пань с кислым видом отсчитал десятку медных. Мужик расхохотался, сгреб выигрыш вместе со ставкой и швырнул на землю уже двадцать вэней: ─ Еще разок!─

Цзя Цзун повторил фокус.

Пиалы закружились и остановились.

Мужик снова ткнул – и опять угадал.

Две победы подряд вскружили ему голову. Загребнув сорок монет, он громогласно потряс ими над головой, обращаясь к толпе: ─ Глядите! Дело-то проще пареной репы, главное – уследить глазами!─

Зеваки сперва просто глазели, но видя удачливого игрока, возбудились. Сразу человек пять бросились вперед, звеня монетами.

─ И мне!─

─ Ставлю десять вэней!─

─ А я двадцать!─

Цзя Цзун неторопливо двигал пиалы.

Толпа азартно проигрывала и выигрывала; везунчики ликовали, неудачники, чертыхаясь, вытаскивали новые монеты.

Народ валил валом, образуя плотное кольцо зевак.

Сюэ Пань, присев на корточки, едва успевал принимать ставки и выдавать выплаты, вспотев с непривычки. Медяки переходили из рук в руки, а кучка на земле росла на глазах.

В разгар всеобщего веселья с конца улицы донесся конский топот и зычные окрики.

Толпа расступилась, образовав проход: вперед пробивались дюжие слуги в ливреях, расталкивая зевак локтями.

Из-за их спин вышел молодой господин.

На вид лет двенадцати-тринадцати, облачен в парчовый халат цвета лунного света, подпоясан нефритовым кушаком, а голову венчает фиолетово-золотой венец. Лицо бледное, утонченное, а в чертах проступала холеная спесь.

Позади него шагали двое: один рослый, плечистый, со шрамом на лице; второй, сухощавый, держал в поводе коня.

Подойдя ближе, юноша заглянул в круг, уставился на три глиняные пиалы с фиником, перевел взгляд на сидевшего за ними Цзя Цзуна, а затем на Сюэ Паня, зажавшего в подоле подол меди.

─ Что это за балаган?─

Завидев наряд паренька и охрану, Сюэ Пань слегка сник.

Проведя в столице немало времени, он повидал всяких мажоров, и этот с первого взгляда производил впечатление непростой птицы.

─ «Три бессмертных возвращаются в пещеру», ─ пояснил он. ─ Пиалы накрывают финик, елозят по земле, надо угадать нужную. Угадал – ставка удваивается.─

Выслушав его, юноша презрительно усмехнулся: ─ И ради этой глупости тут столпилось столько народу?─

Цзя Цзун поднял на него глаза и бросил: ─ А сам угадаешь?─

Улыбка на лице юноши застыла.

Он окинул Цзя Цзуна оценивающим взглядом, словно решая, кто перед ним в этом потрепанном халате.

Затем он сделал знак – долговязый слуга извлек из-за пазухи серебряный слиток весом примерно в пять лянов и швырнул его на землю.

Глядя на Цзя Цзуна сверху вниз, юноша процедил сквозь зубы: ─ Извольте, этот княжич сыграет.─

Услышав слово «княжич», Сюэ Пань чуть не выронил монеты из рук.

Уставившись на юношу, а затем на Цзя Цзуна, он сглотнул подступивший к горлу ком.

Княжич?

В столице титулом княжича обладали считанные единицы.

Сюэ Пань повернул голову, глядя на Цзя Цзуна; его рот то открывался, то закрывался, и лишь спустя долгое время из глубины горла донеслось: ─ Третий молодой господин, он говорит, что он наследник…

Цзя Цзун отнесся к этому так, словно ничего не расслышал.

Он протянул руку и заново расставил три пиалы, положил красную финиковую ягоду под самую левую, накрыл сверху и принялся их переставлять. Пиалы несколько раз заскользили туда-сюда по земле и замерли.

Взгляд наследника упал на эти три пиалы, он бросил на них праздный взгляд и указал пальцем на среднюю.

─ Эта.

Цзя Цзун приподнял пиалу – под ней было пусто.

Тогда он поднял правую – алая ягода тихо и мирно лежала на прежнем месте.

Брови наследника чуть дрогнули, впрочем, ни гнева, ни досады на его лице не отразилось, лишь легкий сорвался звук:

─ Ох.

Стоявший рядом рослый слуга шагнул вперед, в упор глядя на Цзя Цзуна, а затем перевел взгляд на три пиалы на земле. Наследник взмахом руки велел ему отступить.

─ Занятно. ─ Наследник обернулся и поманил другого слугу. Тот извлек из складки одежды слиток серебра и бросил на землю, на сей раз весивший целых десять лянов.

─ Еще раз.

Цзя Цзун вновь накрыл пиалы, спрятал финик под самую правую и задвигал ими.

Пиалы остановились.

Наследник протянул палец и ткнул в крайнюю левую.

Цзя Цзун приподнял черепок – пусто.

Две попытки кряду оказались неверными, и пятнадцать лянов серебра тихо и безмолвно лежали возле ног Сюэ Паня.

Кто-то из зевак в толпе испуганно ахнул, в уголке зашептались, переговариваясь вполголоса: ─ Чей же это ребенок, смелости-то сколько, раз решился выиграть серебро у самого княжеского дома Чжуньшунь.

Лицо высокого слуги помрачнело.

Наследник же сохранял все то же неторопливое выражение, только уголки его губ больше не взлетали вверх.

Он опустил взгляд на пиалы, поглядел на Цзя Цзуна и неожиданно усмехнулся.

─ В этих твоих пиалах есть какой-то подвох.

Цзя Цзун приподнял веки, взглянул на него безмолвно и, пододвинув все три пиалы ближе, сделал жест, приглашающий убедиться воочию.

Наследник не сдвинулся с места.

Он скосил глаза и отдал знак худощавому высокому слуге.

Тот подошел, присел на корточки и принялся переворачивать пиалы по одной, разглядывая их со всех сторон, изнутри и снаружи.

Посуда была самой обыкновенной, грубого фарфора, донца и стенки гладкие. И финик – самый заурядный, сухой, перекатилась пара раз по земле да угодила в пыль.

Тощий слуга водворил пиалы на место, поднялся и покачал головой, обращаясь к господину.

Наследник поглядел на посудину, поразмыслил с минуту. На этот раз он не стал велеть слуге доставать серебро, а извлек из собственного запазушного кармана банкноту и легко, невесомо уронил ее на землю.

Сто лянов.

Сюэ Пань уставился на эту бумагу, затем перевел взгляд на Цзя Цзуна, выражая всем видом безмолвный вопрос: «Третий, рискуем?»

Цзя Цзун даже не взглянул на него, лишь заново накрыл пиалы и бросил внутрь финик.

Наследник вдруг присел на корточки.

Стоило ему опуститься, как следовавшие за ним слуги перепугались и бросились было удерживать. Наследник же, не оборачиваясь, отмахнулся, а взгляд его ни на миг не отрывался от тех трех пиал.

Замрев на корточках, он следил за скользящими под пальцами Цзя Цзуна чашками, и вся прежняя расслабленность с его лица исчезла. Рослый слуга на мгновение опешил – столько времени состоя при наследнике, он редко видел того всерьез увлеченным хоть чем-то, не говоря уж о том, чтобы уличным зевакой сидеть перед игорным лотком.

Цзя Цзун не спеша перебирал пиалы. Те кружились по земле, шурша доньями о дорожную пыль.

Пиалы замерли.

Наследник не торопился с ответом. Долго и пристально вглядываясь в среднюю пиалу, он в конце концов поднял глаза на Цзя Цзуна.

Лицо Цзя Цзуна оставалось совершенно непроницаемым.

Наследник протянул руку и указал на среднюю.

Цзя Цзун приподнял черепок.

Пусто.

В толпе пронесся сдержанный гул изумления. Сто лянов! С одного раза выиграть сотню лянов!

Наследник опустил глаза на собственный палец, перевел взгляд на пиалы и молчал добрую минуту. Затем он поднялся, отряхнул пыль с колен, но лица его по-прежнему невозможно было прочесть.

Стоявший рядом рослый слуга шагнул вперед, загораживая наследника корпусом, и сверху вниз уставился на Цзя Цзуна.

─ Малец, а ты шулерничаешь.

Произнося это, он уже положил ладонь на рукоять меча. То оружие вовсе не служило для красоты: ножны были до блеска стерты от долгого ношения, сразу выдавая вещь бывалую.

Зеваки отхлынули еще на шаг, а самые сообразительные уже начали потихоньку ретироваться.

Краска сошла с лица Сюэ Паня начисто. Попеременно глядя то на меч у пояса слуги, то на Цзя Цзуна, он попытался заговорить, но горло перехватило, и из него не вырвалось ни звука.

Цзя Цзун, присев на корточках, задрал голову на возвышающегося над ним амбала и бросил равнодушно:

─ Не угадал и сразу сваливаешь на жульничество? Княжеский дом Чжуньшунь что, не умеет проигрывать?

Лицо рослого слуги изменилось.

Пальцы его сильнее сжались на рукояти, суставы хрустнули, однако дальше угроз дело не пошло.

Он бросил косой взгляд на наследника.

На лице того не было ни гнева, ни оскорбленного среди бела дня достоинства. Он разглядывал примостившегося у земли Цзя Цзуна так, словно перед ним предстала загадка, которую никак не удавалось разрешить.

─ И пиалы проверяли, и финик осмотрели – самые заурядные вещицы. Как же тебе это удается?

Цзя Цзун собрал все три пиалы стопкой и спрятал в рукав.

Финик тем временем прокатился по земле с полкруга; он подобрал его, сдул пыль и машинально сунул Сюэ Паню в рот.

Затем он поднялся, отряхнул колени от грязи и посмотрел на наследника.

─ Хочешь знать? ─

Наследник кивнул.

Цзя Цзун протянул ладонь: ─ Двести лянов.

Наследник опешил.

Взглянув на невозмутимое лицо мальчика, а затем на его протянутую руку, он невольно рассмеялся. Засунув руку за пазуху, он извлек оттуда банкноту и протянул ее.

Цзя Цзун взял бумагу, аккуратно сложил и убрал в рукав.

В тот момент, когда рука вынырнула обратно, из рукава показался крупный арбуз.

Округлый, чуть меньше человеческой головы, он был извлечен одной рукой и брошен прямо в руки наследнику.

Тот инстинктивно поймал увесистый плод, опустил на него взгляд, затем перевел глаза на рукав Цзя Цзуна; губы его шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, да не нашелся со словами.

Цзя Цзун указал пальцем на арбуз:

─ Вот и весь твой фокус. ─

Оба слуги, и высокий, и тощий, уставились на эту ягоду; четыре глаза сперва перебежали с арбуза на рукав Цзя Цзуна, а после вернулись к плоду.

В еще не до конца рассеявшейся толпе кто-то вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что же это за диковина.

Опомнившись, наследник сунул арбуз в руки рослому слуге.

Тот машинально принял его.

Глядя на Цзя Цзуна, наследник поинтересовался:

─ Как тебя звать?

─ Цзя Цзун.

─ Из особняка Жунго?

─ Угу. ─

Ответив, Цзя Цзун повернулся, подошел к Сюэ Паню и легонько пнул его.

Тот наконец пришел в себя и, подрагивая всем телом, поднялся на ноги. Финик во рту он еще не прожевал, а потому вымолвил невнятное «угу», после чего послушно поплелся за Цзя Цзуном, продираясь сквозь толпу.

Высокий слуга прижимал к груди арбуз, провожая взглядом удаляющиеся спины, и сделал шаг вперед:

─ Ваша светлость, не преследовать ли их? А то серебро… ─

Наследник покачал головой.

─ Не будем создавать впечатление, будто дом Чжуньшунь и вправду не умеет проигрывать. ─

Слуга приоткрыл было рот, но закрыл снова, разжал пальцы на рукояти и, обнимая арбуз, отступил в сторону.

Наследник вскочил в седло, приняв из рук тощего слуги поводья. Конь сделал пару шагов, и тут он внезапно оглянулся на арбуз в руках первого слуги.

─ С чего бы это в такую пору свежим арбузам уродиться? ─

Слуга опустил голову, оглядывая ношу, и посмотрел на тощего товарища.

Тот тоже покачал головой.

Хмыкнув, наследник тряхнул поводья и пустил коня рысью.

Оба слуги поспешили следом: рослый нес арбуз, тощий замыкал шествие, и вскоре все трое скрылись вдали на улице Нинжун.

Княжеский дом Чжуньшунь.

Вернувшись в резиденцию, Чжао Чэ соскочил с коня, бросил поводья привратнику и направился прямиком во внутренние покои.

Рослый слуга с арбузом в руке семенил сзади и лишь спустя какое-то время сообразил, что господин идет не в свои комнаты, а направляется к княгине.

Княгиня полулежала на кушетке, перелистывая гроссбух, а другую руку прижимала к груди, то и дело слегка ее массируя.

В пору смены времен года у нее неизменно стесняло дыхание; придворный лекарь, осмотрев ее, заключил, что это от некоторого застою ци и крови, и выписал несколько согревающих тонизирующих отваров.

Отвары она пила исправно, но толку не было: в груди словно застрял ком тонкой ваты – не сказать чтобы невыносимо больно, но изнуряюще тоскливо.

Завидев входящего сына, она отложила бухгалтерскую книгу и, собираясь заговорить, сперва заметила круглый предмет, прижимаемый к груди следовавшим за ним слугой.

─ В такую-то стужу – и вдруг арбуз?

Чжао Чэ устроился в кресле, принял чашку чаю у служанки, сделал глоток и усмехнулся: ─ На улице повстречал презабавного паренька, у него и раздобыл. ─

Княгиня окинула плод взглядом: ─ Выглядит свежо. ─

Не вдаваясь в подробности, Чжао Чэ бросил рослому слуге: ─ Отнеси на кухню, пусть нарежут. ─

Вскоре служанка внесла две тарелки с аккуратно нарезанными ломтями.

Мякоть алела, переливаясь влажным блеском, срезы были ровными, словно полированный рубин. Еще удивительнее было то, что мякоть оказалась абсолютно однородной, без единого зернышка.

Чжао Чэ взял ломоть и откусил.

Раздался хруст, звонкий и чистый, будто надломился тонкий ледок. Следом по рту разлилась волна чистейшей сладости, а прохладная свежесть пошла из глубины мякоти. И главное – никаких семечек, полный рот сочной мякоти, есть которую было вдвое приятнее, чем обыкновенно.

Расправившись с ломтем в пару мгновений, он протянул руку за следующим и проговорил с набитым ртом: ─ Матушка, отведайте. ─

Глядя на то, как сын уплетает угощение, княгиня хотела было попенять ему на торопливость, но все же взяла один кусок. Она привыкла соблюдать умеренность в еде, а потому откусила лишь самый кончик.

Хруст раскалывающейся мякоти на зубах отдавался свежестью горного родника. Прохлада просочилась сквозь плоть арбуза, стекла по горлу и превратилась в едва уловимую свежесть, что мягко заструилась в груди.

Это давящее стеснение словно бы огладила чья-то невидимая рука – сперва оно поблекло, а затем и вовсе рассеялось. Волны прохлады набегали одна за другой, начисто вымывая ощущение залежавшейся в груди прелой ваты.

Дышалось легко, как никогда прежде – словно после дождя распахнули створки окна, и в комнату хлынул напоенный сладостью воздух.

Княгиня замерла.

Опустив взгляд на корочку в руке, от которой откусила всего два раза, она не удержалась от похвалы: ─ Мне доводилось испробовать немало приносимых ко двору арбузов, и лучшие из них отличались лишь сахаристой сладостью, но чтобы такая хрустящая свежесть и ощущение полной легкости во всем теле – такое пробую впервые. ─

Подняв голову, она спросила сына: ─ Сколько серебра отдал? ─

─ Двести лянов. ─

Княгиня кивнула, повертела в пальцах еще один ломоть и заметила: ─ Не так уж дорого. Нынче впору диковинки сыскать. Если встретишь снова, прикупи еще парочку. ─

Чжао Чэ улыбнулся: ─ Раз матушке по нраву, это дело поправимое. Завтра же велю людям заглянуть в особняк Жунго, пусть пришлют еще. ─

Княгиня удивилась: ─ Особняк Жунго? А они-то тут при чем? ─

Тогда Чжао Чэ в подробностях поведал о встрече с Цзя Цзуном на улице Нинжун.

Выслушав его, княгиня призадумалась: ─ Про того мальчишку из особняка Жунго, что родился с яшмой во рту, я слыхивала – звать его Цзя Баоюй. А вот об этом Цзя Цзуне отроду не едала. ─

─ Должно быть, из побочных, и одежды небогатые. ─

Княгиня кивнула.

……

Тем временем в другом месте.

Цзя Цзун и Сюэ Пань выбрались из толпы и зашагали по улице Нинжун.

Медяки в запазухе Сюэ Паня отягощали одежду, позванивая при каждом шаге. Он то и дело оглядывался назад, опасаясь погони из княжеского дома.

Пройдя пол-улицы и не заметив за собой никого, кроме таких же разошедшихся зевак, он наконец перевел дух и толкнул Цзя Цзуна локтем в бок.

─ Третий молодой господин, как это у тебя получилось запихнуть туда тот арбуз? Рукава-то у тебя на вид узкие, я и с тремя пиалами толком не уразумел, как они поместились, а уж откуда взялся целый арбуз – ума не приложу! ─

Цзя Цзун бросил на него взгляд.

─ Объяснись ты хоть тысячу раз, все равно не поймешь. ─

Сюэ Пань почесал в затылке, но сердиться не стал.

Третий всегда изъяснялся подобным образом, и он давно привык.

Он уже собирался допытываться дальше, как вдруг заметил впереди знакомую девичью фигурку, выходящую из лавки благовонных мазей. Та несла в руке сверточек и, потупившись, направлялась в их сторону.

Сюэ Пань узнал ее с первого взгляда и окликнул: ─ Пин-эр! ─

Услышав свое имя, та подняла голову, признала Сюэ Паня, остановилась и с улыбкой присела в приветственном поклоне: ─ Господин Сюэ. ─

Сюэ Пань отличался обходительностью со знакомыми и тотчас завел разговор: ─ Что ж ты одна разгуливаешь? И служанку с собой не взяла. ─

Пин-эр приподняла сверток и улыбнулась: ─ У нашей барышни румяна кончились, а в лавку как раз завезли новинки с Юга, вот я и вышла выбрать подходящие. Дорога близкая, зачем людей лишний раз утруждать. ─

Она говорила тихим, мягким голосом, стоя на краю улицы, и ветер легонько трепал подол ее юбки.

Ее взгляд скользнул по стоявшему рядом с Сюэ Панем Цзя Цзуну. Тот был облачен в старенький синий халат, годами совсем малец – лет десяти на вид, лицо же совершенно незнакомое.

Заметив, что она разглядывает его спутника, Сюэ Пань подался на полшага в сторону и представил: ─ Это Цзун Третий из старшей ветви особняка Жунго. ─

Пин-эр вновь поприветствовала его поклоном: ─ Оказывается, третий молодой господин Цзя. ─

Цзя Цзун издал неопределенное «угу» и внезапно поинтересовался:

─ Вашу барышню часом не Ван Сифэн зовут? ─

Пин-эр на мгновение опешила, но тут же улыбнулась: ─ Так и есть. Разве третий молодой господин знаком с нашей барышней? ─

─ Нет. ─

Девушка слегка замялась: коль не знаком, откуда же с ходу назвал по имени?

Сюэ Пань уставился на Цзя Цзуна: ─ Третий, ты что же, знаешь Фэн-цзе? ─

Тот покачал головой.

Переводя взгляд с Сюэ Паня на Цзя Цзуна, Пин-эр чуть улыбнулась уголкам губ и допытываться не стала.

Она слегка приподняла свой сверток, обронила, что время позднее и ей пора спешить к барышне примерять румяна, после чего раскланялась и пошла своей дорогой.

Проводив ее взглядом, Сюэ Пань повернулся к Цзя Цзуну, заметив, что тот все еще смотрит вслед уходящей девушке.

─ Третий, на что это ты уставился? ─

─ Ни на что. ─

─ Да ты точно знаешь Фэн-цзе! Иначе с чего бы тебе ее имя знать? ─

─ Слыхал. ─

─ От кого же? ─

─ Забыл. ─

Сюэ Пань почесал затылок, чувствуя, что речи Третьего сегодня одна другой туманнее, и махнул рукой на расспросы. Хлопнув себя по отягощенной медяками пазухе, он расплылся в улыбке: ─ Ну так что, вернемся делить серебро? ─

─ Нечего делить. ─

Улыбка мгновенно застыла на лице Сюэ Паня.

─ Нечего? Это еще почему? ─

─ Это тебе не дань за покровительство. ─

Помня о тяжести медяков за пазухой, Сюэ Пань призадумался и решил, что в рассуждениях есть свой резон.

Однако, пройдя еще пару шагов, он усомнился и зачастил снова: ─ Третий, горло-то кто надрывал? Деньги собирал и ставки ставил тоже я! ─

─ Угу. ─

─ Так мне причитается доля? ─

─ Нет. ─

─ Жадина. ─

Всю дорогу до самого особняка Жунго Сюэ Пань бубнил под нос.

Бормотал от самого перекрестка до парадных ворот, от ворот до проходной, повторяя к месту и не к месту одни и те же слова.

Цзя Цзун не проронил в ответ ни звука.

Стоило им добраться до вторых ворот, как привратник бросился навстречу и доложил Цзя Цзуну:

─ Третий молодой господин, у боковой калитки уж с полчаса какая-то женщина дожидается, говорит, ей непременно нужно вас видеть. ─

Бормотание Сюэ Паня оборвалось на полуслове, и он уставился на Цзя Цзуна.

Привратник добавил: ─ На вид – сущая сводня из какого-нибудь борделя, лихо у нее щека распухла, словно побои получила. ─

Сюэ Пань перевел взгляд с привратника на Цзя Цзун, приоткрыл рот и не удержался: ─ Третий, неужто ты и с публичных домов дань собираешь? ─

Цзя Цзун проигнорировал его и, круто развернувшись, зашагал к боковой калитке.

Выйдя за боковую калитку, Цзя Цзун направился прочь, а Сюэ Пань следовал за ним по пятам, продолжая ворчать насчет неразделенного серебра.

У порога примостилась женщина лет сорока на вид, облаченная в шелковое платье цвета грозового неба, с двумя серебряными шпильками в волосах – при полном параде.

Только вот щека ее синела кровоподтеком, уголок рта был разбит, а прическа сбилась набок. Прислушавшись к шагам, она вскочила со своего места у стены.

Увидав Цзя Цзуна, она захлопала глазами, и без того красными, подалась вперед и едва не расплакалась.

Цзя Цзун отступил на полшага: ─ Говори стоя. ─

Сюэ Пань выглянул из-за его плеча, разглядывая женщину.

Сводница Чжоу проглотила подступившие к горлу рыдания, выпрямилась, промокнула разбитый рот платком и принялась излагать суть дела.

Минувшей ночью в павильон Ваньхуа нагрянула компания буянов из столичного войска. Выпив лишнего, они принялись дебоширить.

Сперва им не угодило вино, показалось слишком водянистым, потом – недостаточно услужливые девицы, и они принялись громить посуду. Испуганные танцовщицы бросились врассыпную, но двоих схватили за руки, завязав потасовку.

Она попыталась умиротворить гостей улыбкой, но не успела раскрыть рта, как рослый детина с окладистой бородой влепил ей такую пощечину, что у нее долго звенело в ушах.

Остальные солдафоны тоже пустили в ход кулаки – толкались и пинались, так что досталось трем или четырем девушкам.

Бесновались до глубокой ночи, а под утро та шайка сдобрила уход бранью. Уходя, пригрозили расправой, не забыв упомянуть, что служат в столичном гарнизоне.

Закончив рассказ, сводница Чжоу убрала платок, являя миру затянутую корочкой ранку на губе. Смотря на Цзя Цзуна покрасневшими глазами, она все же удержалась от слез.

─ Третий молодой господин, вы ведь сами сказывали в прошлый раз – случись беда, обращайтесь ко мне. Я же… ─ голос ее дрогнул, ─ совсем отчаялась, в управу идти толку нет. ─

Выслушав ее, Цзя Цзун задал единственный вопрос:

─ Как звали заводилу? ─

─ Знаю лишь, что фамилия его Ма, служит десятником, и борода у него во все лицо. ─

─ Где расквартировано столичное войско? ─

Сводница на мгновение растерялась, но тут же выпалила: ─ В квартале Цзиньчэн, за воротниками Сичжи. ─

Цзя Цзун бросил короткое «угу» и вернулся за калитку.

Сюэ Пань поспешил следом, оглядываясь на плачущую женщину и настигая Цзя Цзуна.

─ Третий, каков план? ─

─ Драться. ─

Споткнувшись на ходу, Сюэ Пань пустился вдогонку.

Цзя Цзун не стал возвращаться во флигель, а миновал проходную, обошел главные покои и двинулся в сторону родового храма.

Семейное усыпалище клана Цзя располагалось в самой глуши усадьбы, где редко ступала нога человека; фонари под карнизами не горели, а каменные ступени поросли тонким налетом пыли.

Цзя Цзун отворил дверь.

Внутри царил полумрак. В глубине зала красовались поминальные таблички предков, а на жертвенниках тускло белели курильницы да подсвечники. Пепел в курильницах слежался плотным слоем – прислуживающие в святилище слуги исправно являлись сюда раз в несколько дней благовония возжигать, в любую погоду.

На центральном алтаре возвышалась табличка с именем покойного князя Жунго – Цзя Дайшаня.

Перед ней установили отдельный маленький столик, на котором, покрытые потускневшим желтым атласом, покоились длинные тяжелые пики.

Это оружие превосходило размерами обычные копья. На строевых пиках древко достигало семи чи, наконечник – восьми цуней, в сумме составляя около восьми чи с небольшим.

У этого же копья одно древко насчитывало двенадцать чи в длину, а вместе с острием оно возвышалось над полом выше роста взрослого мужчины.

Древко отливало иссиня-черным матовым блеском, при ближайшем рассмотрении открывая тончайшие узоры, витые и многослойные, проступающие изнутри.

Ложилось оно в руку с прохладной тяжестью подземного камня – незыблемое и безмолвное.

Наконечник длиной в три чи и шесть фэней сиял мрачным матовым светом, точно покрытый инеем.

По обеим сторонам острия вились тончайшие кровопуски, края которых сохраняли зазубрины – следы былых сражений.

Место соприкосновения острия и древка охватывало кольцо из вороненой меди с выбитыми на нем восьмью печатными иероглифами: «Очистить степи от врагов, вечно хранить державу».

То была реликвия оружейной палаты времен основания династии, и во всем роде Цзя сыскался бы лишь один такой экземпляр.

Основание копья не имело «подтока», лишь скромное железное кольцо, ниже которого вился потрепанный трехчиновый алый кистями шнур.

Кисть сплели из шелковых нитей, но от долгих лет алый цвет вылинял до серо-коричневого, а отдельные пряди оказались некогда кем-то срезаны, свисая теперь неровными клочьями.

Цзя Цзун знал эту пику с пеленок, изучив каждую ее черточку.

Он снял оружие с жертвенника и, вскинув вертикально, опер о плечо.

Длинное копье возвышалось над ним, уходя острием в потолок, а конец древка отстоял от пола меньше чем на ширь ладони. Сам мальчик казался меньше половины этой длины, напоминая издали былинку, удерживающую тяжелый стебель.

С пикой на плече Цзя Цзун покинул святилище.

Сюэ Пань, поджидавший у входа, чуть не выронил глаза из орбит, завидев выходящего с оружием, превосходившим его ростом вдвое, ребенка. Наконечник поблескивал на солнце, а потрепанный алый шнур раскачивался на ветру.

─ Третий, откуда это? ─

─ От покойника. ─

Сюэ Пань приоткрыл рот, бросил испуганный взгляд на ряды поминальных табличек внутри, перевел его обратно на Цзя Цзуна и шумно сглотнул слюну.

─ Ты и реликвии предков решился взять? ─

─ Ему без надобности. ─

Сюэ Пань сообразил, что возразить ему нечего. Сглотнув вязкую слюну, он выдохнул: ─ А зачем она тебе? ─

─ Сам догадайся. ─

Сюэ Пань замолчал.

От одного вида пики исходила подлинная, тяжелая жажда крови, таящая в себе память о ратных победах и сраженных врагах; от ее близости у него стыла спина.

─ Третий, ты что же, собрался воевать с военными? ─

─ Угу. ─

─ Но это же солдаты! Не лавочники! ─

─ Угу. ─

─ И к тому же столичный гарнизон! Люди с казенным жалованьем! ─

─ Угу. ─

Цзя Цзун зашагал прочь, миновал галереи и покинул особняк Жунго через боковую калитку.

Длинное древко взмывало ввысь, а алый шнур мерно покачивался в такт его шагам.

Встречные прохожие, завидев ребенка со столь нелепым по длине древком на плече, заблаговременно шарахались к краям дороги.

Высокое копье делало его обладателя почти невидимым за собственной тенью, создавая иллюзию, будто оружие движется само по себе, а ребенок лишь волочится следом.

Овощник с ручной тележкой едва не зазевался и врезался колесом в привязной столб у дороги, рассыпая по мостовой гору репы.

Сюэ Пань семенил следом, продолжая на ходу причитать: ─ Третий, сбавь шаг, дай подумать! Нельзя ли сперва все обмозговать? Может, сперва доложим старшему господину? Он все-таки генерал первого ранга, пусть снарядит людей… Ты меня вообще слушаешь? ─

Цзя Цзун не слушал.

Квартал Цзиньчэн лежал к западу от усадьбы; стоило миновать пару кварталов, как они оказались на месте.

Задыхаясь и путаясь в полах алого шелкового халата, заправленного за кушак, с веером за воротником и потом на лбу, Сюэ Пань едва поспевал за ним.

─ Третий, у меня вопрос. ─

─ Говори. ─

─ Ну побуянили пьяные, экая невидаль, зачем же такие крайности? ─

─ Я взял плату за покровительство. ─

Помолчав немного, Сюэ Пань выдавил:

─ Третий, у меня есть еще вопрос. ─

─ Говори. ─

─ А можно мне не ходить? ─

─ Нельзя. ─

Сюэ Пань умолк.

Улица в квартале Цзиньчэн оказалась вдвое шире улицы Нинжун, по сторонам ее тянулись казенные ведомства и боковые ворота воинских казарм.

Главные ворота столичного гарнизона упирались в самый тупик улицы; по бокам их стояли каменные звери и ровный ряд надолбов, у которых дежурили четверо стражников с алебардами.

Не замедляя шага, Цзя Цзун со своей пикой направлялся прямо к гарнизонным воротам.

Ворота столичного войска.

Четверо стражников с алебардами в руке увидели, как прямо на них идет Цзя Цзун, на плече которого покоилось огромное копье длиной в двенадцать чи. Тот, что стоял ближе всех к левому краю, сначала остолнел, а потом толкнул товарища древком оружия.

─ Это еще что такое?

Сосед прищурился, вглядываясь в даль, но сразу ничего не понял.

Шел ребенок и тащил длинный шест, который был вдвое выше его самого; издали это напоминало палочку для еды, к которой привязали горошину.

Когда мальчишка подошел ближе, стражник наконец разглядел, что острие копья тускло блестит на солнце, а кисть из алых нитей на тупом конце колышется от ветра. Само же древко было угольно-черным и отливало глухим металлическим блеском.

─ Стоять! ─ он машинально преградил дорогу алебардой. ─ Здесь военный лагерь столичного войска, посторонним вход воспрещен!

Цзя Цзун остановился в трех шагах перед заграждением из рогаток, снял копье с плеча и упер его концом в землю.

Мостовая глухо ухнула, а железный оковал на конце копья высек из камня несколько искр.

─ Мне нужен сотник по фамилии Ма, у него лицо в густой щетине.

Стражники переглянулись.

Тот, что стоял впереди, окинул его оценивающим взглядом. Мальчишка лет десяти в поношенном синем халате, ростом едва доходил до груди, зато вещь при нем была знатная.

Но говорил этот ребенок совсем не по-детски, да и страха перед казенными людьми на его лице не было ни капли.

─ Ступай, ступай отсюда, ─ стражник сердито качнул алебардой и махнул рукой, словно прогоняя бродячую собаку. ─ Столичное войско – не место для детских забав, иди к матушке под юбку.

Цзя Цзун даже не шелохнулся.

Стражник цыкнул языком и покосился на товарища.

Тот понял его без слов, откашлялся и затянул поучающим тоном: ─ Мелюзга, не говори потом, что тебя не предупреждали. Это лагерь столичного войска. За самовольное проникновение положены палки, а потом упекут в лагерную тюрьму так, что отец с матерью не сыщут. Бери свою сушилку для белья и убирайся на все четыре стороны, пока мы на тебя глаза закрываем.

Цзя Цзун по-прежнему стоял неподвижно.

Третий стражник потерял терпение, грохнул алебардой оземь и взревел басом: ─ Чего с ним цацкаться! Сопливый щенок! Если сейчас же не уберешься, я тебя алебардой отсюда вышвырну!

Цзя Цзун подхватил копье с земли, слегка приподнял острие и ткнул им в поперечину деревянной рогатки.

Заграждение было сбито из толстых, в охват чашки, вязовых брусьев, стянутых полосовым железом, и весило никак не меньше трех-четырех сотен цзиней.

Цзя Цзун легко перехватил кисть руки, вздернул острие кверху – и целая рогатка взлетела в воздух, перевернулась и с грохотом рухнула на пустую площадку неподалеку, подняв тучу пыли.

Все четверо стражников остолнели.

Цзя Цзун развернул копье горизонтально, взял обеими руками за середину и шагнул вперед.

Древко со свистом полоснуло слева направо. Стражники еще не успели оправиться от изумления после взлетевшей рогатки, как удар пришелся им прямо в грудь. Все четверо, словно бумажные змеи с оборванными нитями, оторвались от земли и гулко бряксли о мостовую внутри ворот.

Четыре глухих удара слились в один. Оружие выпало из рук, а шлемы покатились далеко в сторону.

Двое попытались приподняться, уперлись руками в землю, сделали два усилия и снова рухнули ничком.

Шум поднялся нешуточный.

Несколько солдат, сидевших у самых ворот на корточках и бросавших кости, мгновенно вскочили на ноги, схватили первое попавшееся оружие и бросились к выходу.

Из караулок по обе стороны ворот тоже выглянули любопытные, а следом послышался топот ног и лязг металла.

В считанные мгновения на площадке у ворот толпилось уже человек двадцать-тридцать. Они выстроились в два плотных ряда, выставив перед собой копья и алебарды.

Сюэ Пань стоял за коновязью на противоположной стороне улицы, вжав голову в плечи и сжав кулаки на груди; когда рогатка взлетела в воздух, у него глаза на лоб полезли.

Он проводил взглядом спину Цзя Цзуна, скрывшуюся за воротами, и хотел было броситься следом, но ноги словно вросли в землю.

Поколебавшись пару мгновений, он топнул ногой, перебежал улицу и, согнувшись в три погибели, подкрался к воротам, выставив голову из-за косяка.

─ Откуда этот малец взялся? ─ повернувшись к товарищу, рявкнул пожилой бородатый солдат из первого ряда.

─ Пес его знает. Одним ударом снес заграждение да еще всех часовых внутрь закинул.

─ Брехня, та рогатка весит чертову уву тучу цзиней.

─ Я сам видел!

Старик замолчал и крепче сжал копье.

Кто-то сзади зычно крикнул: ─ Взять его!

Семь-восемь человек из первого ряда подались вперед: три копья устремились в грудь, две алебарды взметнулись внизу, целясь по ногам, а справа наступали двое со щитами и мечами.

Цзя Цзун шагнул вперед правой ногой, острие копья описало плавную дугу и хлестнуло слева направо.

Раздался звонкий треск.

Три копья вместе с теми, кто их держал, отбросило страшной силой; бойцы взлетели на пару чи вверх и, пролетев пять-шесть шагов, рухнули на товарищей сзади сплошным комом.

Две алебарды метили в ноги, но нижняя часть древка чуть просела, железный оковал на конце снизу вверх описал короткую дугу, и раздались два сухих удара.

Древки алебард разломились пополам, щепки полетели во все стороны, а у державших их воинов полопалась кожа на ладонях, и они с криками завалились назад.

А мечники со щитами были уже в пяти шагах.

Цзя Цзун отступил на полшага левой ногой, острие вернулось справа, он перехватил древко обеими руками и взмахнул им целиком, словно брусом.

Удар о щит прозвучал подобно басовому удару в гонг.

Воин вместе со щитом отлетел назад, оторвав ноги от земли, и снес еще троих во втором ряду.

Первая волна нападавших в мгновение ока оказалась на земле.

Кто-то из отлетевших попытался приподняться, оглядел обломки копья в руке, посмотрел на оружие Цзя Цзуна и тяжело сглотнул.

Казенное пехотное копье имело древко в семь чи, да прибавить длину руки – достать можно было шагов на восемь-девять.

В армии это считалось длинным оружием.

Однако копье в руках Цзя Цзуна достигало двенадцати чи, а с вытянутой рукой острие разить могло на четырнадцать.

Оно превосходило их оружие на четыре-пять чи.

На поле боя лишний дюйм решает, кому жить, а кому умереть.

А лишние четыре-пять чи – это целая дарованная жизнь.

Но еще сильнее у них холодело в груди от другого.

Этот мальчишка с самого прорыва ворот ни разу не пустил в ход острие.

Он бил плашмя, сокрушал ударами, молотил.

Длинное копье в его руках походило не на оружие, а на железный прут.

Дело было вовсе не в том, что он не умел колоть – он сдерживался.

Он вовсе не собирался никого убивать.

Площадка у ворот на мгновение затихла, словно подавленная небывалой силой противника.

Но то было столичное войско. Солдаты опомнились быстро: из глубины лагеря бежали новые люди, некоторые неслись прямо с плаца, сжимая в руках учебные тупые копья.

Народ у ворот все прибывал, и за короткое время горстка превратилась в толпу из пятидесяти-шестидесяти человек, плотной стеной заступивших путь. Копья и алебарды ощетинились вокруг.

Кто-то завопил: ─ У этого парцауха дурная силища! Берите длинное оружие, не подпускайте близко!

Пятьдесят-шестьдесят человек дружно опустили копья горизонтально, и острие слились в одну сплошную полосу холодной стали.

Цзя Цзун держал копье наперевес, крепко сжав древко посредине.

На сей раз он атаковал первым.

Крутанувшись на левой стопе и вложив силу в правую ногу, он описал вместе с оружием полный полукруг.

Острие рассекло воздух и врезалось в толпу. Стоявшие впереди воины отлетели от удара древком, словно сухие листья под осенним ветром, увлекая за собой еще два ряда товарищей.

За один взмах человек семь-восемь вылетели вон и с глухим стуком грохнулись на землю.

Не давая задним опомниться, Цзя Цзун шагнул вперед, используя инерцию поворота, и вздернул конец копья снизу вверх – железный оковал с треском ударил по правому щиту.

То был тяжелый деревянный щит, обитый железом. От удара раздался грохот гром среди ясного неба, щит раскололся тремя цунями в ширину, а у державшего его воина онемела вся рука. Щит вылетел из пальцев и угодил в лоб стоявшему рядом соратнику, свалив того наповал.

Цзя Цзун отдернул копье, отступил и снова нанес удар.

Еще четверо-пятеро взлетели в воздух.

Плац у ворот был усеян людьми, вокруг валялись обломки оружия, щиты и шлемы, стоны не смолкали ни на секунду.

Из пятидесяти-шестидесяти бойцов на ногах едва держалось с десяток.

Никто больше не бросался вперед, но никто и не бежал: оставшиеся сбились в рыхлое кольцо, по-прежнему выставив копья, только руки у всех ходили ходуном.

Сюэ Пань слегка дрожал. Он опустил глаза на собственные штаны, потом поднял их на Цзя Цзуна, крушившего стражников на плаце, и криво усмехнулся.

В этот момент со стороны палаток донесся частый конский топот.

Окружавшие плац воины зашевелились, торопливо расступаясь и освобождая проход.

От палаток прискакал сорокалетний офицер в черных железных латах, алых нояновых доспехах и с широким мечом на поясе.

Он доскакал до середины плаца, резко осадил коня, и вороной жеребец, прянув ушами, забил копытами на месте.

Конь задрал голову, шумно фыркнул, перебирая ногами, а подковы высекали из камня звонкие искры.

Военный обвел взглядом простор, усыпанный стонущими солдатами, и его брови сошлись на переносице.

Он поднял глаза на стоявшего в центре юношу с копьем и рявкнул: ─ Что за сорванец! Как посмел бесчинствовать в столичном войске!

Цзя Цзун упер конец копья в землю и снизу вверх посмотрел на конного начальника.

─ Мне нужен сотник Ма. Он буянил в павильоне Ваньхуа, крушил имущество. А то заведение платит пошлину, оно под моей защитой.

Офицер на мгновение опешил, решив, что ослышался.

Павильон Ваньхуа? Пошлина? О чем мелет этот мальчишка?

Он долго всматривался в Цзя Цзуна: тот ростом едва достигал стремени, а на лице – ни тени страха.

Копье в его руках и впрямь выглядело тяжелым, древко чернело, острие сверкало на солнце.

Но по-настоящему тревожило другое – лежащие вокруг люди.

Пятьдесят-шестьдесят человек повержены плашмя.

Пусть никто не умер, но обломки копий, треснувшие щиты и помятые мечи валялись повсюду.

Дело так просто не кончится.

Позволить какому-то молокососу избить их до такого состояния – значит опозорить столичное войско на всю оставшуюся жизнь.

Офицер отвел взгляд, лицо его помрачнело.

─ Мне плевать, кого ты ищешь. Самовольный прорыв в лагерь и избиение солдат – тягчайшее преступление. Чей бы ты ни был сын, сегодня отсюда тебе не уйти.

Он взмахнул правой рукой.

Из глубины палаточного лагеря донесся частый топот и звонкое бряцанье доспехов.

Новые отряды солдат хлынули из лагеря один за другим, выстраиваясь в ряды с алебардами и копьями наперевес.

В мгновение ока площадь вокруг окружила плотная стена людей – не меньше двух сотен душ взяли Цзя Цзуна в кольцо.

Цзя Цзун выдернул копье из земли и занес перед собой.

Сюэ Пань прильнул к створу ворот, вцепившись в дерево десятью пальцами до того, что ногти побелели.

Перед его глазами чернело море голов на плацу; около двух сотен солдат обступили Цзя Цзуна со всех сторон, а острые наконечники копий слились в сплошной движущийся железный лес.

Длинное двенадцатифутовое копье Третьего молодого господина лежало наперевес, и в лучах солнца острие поигрывало холодным блеском, торча одиноким флагштоком посреди стальной волны.

Сюэ Пань опустил взгляд на собственные дрожащие колени, а затем снова поднял глаза на Цзя Цзуна, зажатого в кольцо.

Глубоко вздохнув, он во всю мочь легких извергнул крик:

─ Третий господин, держитесь! Я за дядей!

Окончив вопить, он крутанулся на месте и дал драпа. Полы алого парчового халата взметнулись от ветра, веер вывалился из-за воротника на землю – поднимать было некогда, ноги занеслись так резво, что в мгновение ока он миновал коновязь у поворота квартала Цзиньчэн и сгинул за углом.

Кто-то на плацу расслышал этот вопль, но отвлекаться никому не дозволялось.

Внимание двух сотен вояк было приковано целиком к мальчишке в центре.

Военный чин восседал в седле; права рука его взметнулась вновь, указывая вперед.

─ Взять.

Перстни воинов из переднего ряда пришли в движение.

С десяток копий в лоб выметнулись одновременно, с правого и левого флангов поспешно выдвинулось еще по столько же ратников, зажимая с трех сторон; отражая солнце, острия смыкались серебристой дугой.

Цзя Цзун не стал дожидаться, пока они завершат кольцо.

Шагнув левой ногой вперед, он смахнул древком слева направо.

Дуга,черченная наконечником, раскинулась на полтора чжана, пришедшись аккурат по переднему ряду наконещников с переливчатым звоном: «дзынь-дзынь-дзынь». Добрай дюжину длинных копий выбило из рук страшным ударом, древки со свистом взмыли в воздух и, кувыркнувшись, воткнулись в землю.

У державших их воинов полопалась кожа на перепонках меж пальцев, руки ходили ходуном, а передние бойцы, сметенные напором, завалились назад, врезаясь в спины товарищей.

Меж тем колющие остриа с флангов уже достигли цели.

Цзя Цзун ухватил правой рукой оконечность древка и вогнал острие в землю.

Острие вонзилось в утрамбованный грунт, намертво зафиксировав шест. Опершись ногой на середину древка, он согнул двенадцатифутовую жердь в дугу, словно тугой лук.

Подавленный пружинистой силой распрямляющегося древка, он взмыл ввысь, крутанулся в воздухе волчком и, ухватившись обеими руками за комель, вырвал наконечник из почвы; острие, описывая окружность вслед за вращением тела, взметнулось с левого фланга на правый.

Свистнувший металл прошелся по десятку вражеских копий – вновь раздался ряд звонких ударов, древки отбросило в стороны, а ратники, с онемевшими пальцами, с воплями подались назад.

Приземлившись, он продолжил движение: не гася инерции падения, перенеся вес на левую стопу и оттолкнувшись правой, он пустил древко по низу, горизонтально.

Радиус круга составил все те же полтора чжана, сбивая с ног пехотинцев по самые щиколотки. Воинское кольцо ссыпалось в один миг, будто злаки под серпом жнеца.

Задние ряды на секунду остолбенели, но за спинами грянула брань командира, и они, скрипя зубами, снова поперли вперед.

Теперь толпа стала гуще: сорок с лишним человек из первого эшелона надвигались сомкнутым строем с нацеленными копьями, а бойцы второго ряда сменили короткие клинки на алебарды, норовя из-за чужих спин подцепить древко Цзя Цзуна и сковать его движения числом.

Цзя Цзун подался на полшага назад, уклоняясь от загребущих крючьев.

Вскинув наконечник, он отбил три нацеленных в грудь копья, после чего сокрушил комель по косой вниз – окованный железом задник ударил в щит по левую руку, отчего у державшего его воина повисла плетью вся рука.

Используя отдачу от удара о щит, он метнул древко вправо, и оно плашмя врезалось в грудины правофланговых воинов, заставив их сдавленно охнуть и повалиться назад.

Однако фронтальные бойцы, пользуясь моментом отхода древка, вновь рванули вперед, и дюжина копий впилась в воздух единым залпом.

Цзя Цзун перехватил древко посредине, вновь используя левую стопу как ось, и крутанулся вместе с оружием на пол-оборота.

Наконечник рассек воздух перед ним, снося передовой отряд копейщиков вместе с парочкой стоявших за ними шеренг.

По инерции разворота комель взмыл снизу вверх, обрушив окованное железо на правый щит.

То был прочный деревянный щит, обитый железом; от удара разнесся раскат грома, по обшивке пошли трещины, а у ратника отнялась рука, и щит вылетел из разжавшихся пальцев.

Цзя Цзун дернул шест на себя, отступил и пустил древко в новый размах. Еще семеро-восьмеро улетели кубарем.

На плацу росло число поверженных; передние ряды засомневались, задние продолжали давить, теснимые с боков, отчего середина сбилась в сплошной неразбериха-котел.

Офицер в седле помрачнел лицом еще сильнее.

Ни пятьдесят человек не сладили, ни две сотни не справились.

Дело тут было не в одной лишь дури: людская сила рано или поздно иссякает.

Но в движениях паренька не проглядывалось ни намека на усталость.

Взмахи следовали один за другим, скорость лишь нарастала, а дуги, черченные острием, делались все плавнее, словно двенадцатифутовая тяжелая палка превратилась в пушинку в его руках.

Особенно тот трюк со стойкой на копье – он видел всё отчетливо: древко согнулось так круто, что распрямляющая упругость швырнула подростка под небеса; упругость этого шеста поражала воображение, а стать самого сопляка пугала пуще того.

Нельзя было позволить этому продолжаться.

Командир повернул голову и отрывисто бросил пару слов стоявшему рядом личному нукеру. Тот взнуздал коня и помчался к дозорной вышке на краю плаца.

Мгновение спустя на вышке выросла дюжина лучников. Заняв выгодную высоту, они натянули тетивы, целясь в мечущуюся внизу фигуру.

Офицер взмахнул рукой.

Лучники спустили тетивы.

Десяток стрел со свистом сорвался с мест, несясь на Цзя Цзуна.

Наконечники вонзились в его спину.

И отскочили.

Будто натолкнувшись на невидимые латы, стрелы высекли сноп искр, а древки, закрутившись волчком, рухнули на землю неподалеку.

На плацу воцарилась тишина.

Лучники остолбенели.

Офицер замер.

Даже воины из первого ряда забыли о нападении, вытаращив глаза на дыру в синей тряпичной рубахе на спине Цзя Цзуна.

На открытой коже не осталось даже красного следа.

Командир дернул за поводья и заорал благим матом: ─ Пальнуть еще раз! Цельтесь в горло!

Опомнившись, лучники засуетились, накладывая стрелы. Новый залп сорвался с тетив, но на сей раз прицел был точнее – в незащищенное горло и лицо.

Удары. Рикошет. Удары. Рикошет.

Стрелы раскалывались о невидимую преграду, звеня и падая под ноги.

Одна стрела угодила прямо в лоб Цзя Цзуну; звук столкновения напомнил удары молота по каменной плите, искры брызнули в стороны, а древко переломилось надвое. На челе не осталось и белой полосы.

Весь плац погрузился в мертвую тишину.

Офицер сидел в седле, рука все еще лежала на эфесе меча, но вытаскивать он его не стал. Он вперил взгляд в паренька посреди круга, и в глазах его больше не гневился ни гнев, ни озабоченность – читалось лишь нечто среднее между суеверным страхом и глухим недоумением.

Цзя Цзун стоял в самом центре, правою рукою уперев комель в землю, а острие в дорожную пыль, задрав подбородок на конного военачальника.

─ Мне нужен сотник Ма. Выведите его, пусть возместит серебро, и я уйду.

Цзя Цзун стоял на прежнем месте, сжав комель в правой руке, а острие уперев в землю.

Задрав подбородок, он воззрился на конного командира и повторил те же слова.

Тот не ответил.

Стоявший позади нукер сглотнул слюну и тихонько окликнул: ─ Господин командир.

Командир шумно втянул воздух.

─ Тут уже дело не в сотнике.

Вскинув голову, он проговорил свинцово-серым лицом:

─ Передать приказ. Третьему отряду выступить, надеть доспехи, построить клинок.

Нукер замялся на секунду, затем развернул коня и гаркнул приказ на весь плац.

Новые толпы солдат хлынули из казарм, с плаца и конюшен; на сей раз без прежней суеты и сумбура – все до единого в доспехах, строились по уставу. Копейщики впереди, щитоносцы позади, по флангам алебардисты прикрывали фланги, выстраиваясь шеренгами перед конем командира.

Офицер глянул на Цзя Цзуна и процедил сквозь зубы:

─ Сегодня мы задавим его числом, если понадобится.

Увидев это, Цзя Цзун крутанул копье.

Строй сомкнулся.

С полудня и до заката побоище на плацу не утихало ни на миг.

Солдаты перли волна за волной, падали первые – их тут же заменяли другие. Копья, щиты, алебарды – в ход шло любое оружие. Лучники с вышки выпустили семь или восемь залпов, стрелы градом сыпались на мальчишку, отскакивая рикошетом и образуя целые кучи под ногами.

Перепробовали все возможные построения.

Бесполезно.

Один копейщик подкрался сзади, пока Цзя Цзун размахивал шестом, вложил всю силу в укол исподтишка нацеленный прямо в сердце.

Острие впечаталось в спину, древко изогнулось дугой, но Цзя Цзун и не шелохнулся, ответив обратным ударом с разворота – нападавшего швырнуло в гущу задних рядов вместе с обломками шеста.

Двенадцатифутовое копье в руках Цзя Цзуна творило чудеса: удары следовали наотмашь, рубящие, круговые. Острие и комель чертили непрерывные дуги без единой бреши. Вокруг него образовалась полуторасаженная мертвая зона, куда не мог ступить ни один смельчак – независимо от того, какое оружие он сжимал, его вышвыркивало прочь.

А в самой сердцевине этой бойни дыхание парнишки оставалось ровным, и скорость вращения шеста ни капли не падала.

Офицер в седле побледнел до синевы, а после и вовсе посерел.

Пятьдесят человек не осилили, две сотни не справились.

Он поднял руку, намереваясь отдать новый приказ.

Не успела она опуститься, как из ворот донесся отчаянный топот копыт.

Пара скакунов влетела на территорию плаца.

Слева восседал Сюэ Пань, алый халат задрался на спину, лицо лоснилось от пота.

Справа ехал мужчина лет сорока с небольшим в алых чиновничьих одеждах, с нефритовым поясом на талии и мрачным, как туча, выражением лица.

Узнав мундир, начальник гарнизона чуть сузил глаза.

Командующий Столичным войском, Ван Цзытэн.

Следом промчался еще один всадник.

То был пятидесятилетний господин в парчовом одеянии, с хотанской нефритовой подвеской на поясе и вытянутым лицом. Он бранил всех на чем свет стоит, не переставая гнать коня прямо к плацу.

─ Мелкий щенок! Твой отец еще валяется в постели! Лай Да прибежал с криками, что ты спер копье из родовой усыпальницы! Нашел место, куда его приволочь, – в столичное войско притащил!

Цзя Шэ спрыгнул с седла, не успев толком коснуться сапогами земли, и заверещал на середину плаца:

─ А ну прекращай немедленно, паршивец!

Цзя Цзун крутанул шест в последний раз, отбросив последних лезших вперед солдат, после чего упер комель в землю и замер.

На плацу воцарилась тишина.

Цзя Шэ в три прыжка подскочил к нему и вцепился в ухо.

─ Жить надоело, да? А? Сказал бы прямо, что жить надоел! Приволок дедовское копье крушить гвардию? Да твой папаша отроду не был столь дерзким!

Цзя Цзун, согнувшись под хваткой, покосился на него.

Цзя Шэ не унимался: ─ Думаешь, раз взял плату за крышу, так отрабатывай до конца? Кто тебя учил этому? Я тебя учил? Когда это я говорил, что деньги обязывают ко всему подряд?

─ Ты говорил, что в делах важна честность, – ответил Цзя Цзун.

Услышав это, Цзя Шэ прибавил еще три доли усилия: ─ То торговля, а это – петля на шее! Твоя гребаная честность дороже твоей шкуры?!

Поразмыслив, Цзя Цзун изрек: ─ Без честности торговля загнется.

Цзя Шэ от злости даже хмыкнул, но ухо отпустил, махнув рукой: ─ Загнется так загнется! Мало у твоего батюшки дел загнулось!

Сотни солдат молча наблюдали за этой сценой.

Только что этот мальчишка гонял их битый час, истратив уйму сил, но они даже полуполы его одежды не задели.

Теперь же этот демон стоял перед собственным папашей, который откручивал ему ухо. На лицах вояк читалась то ли обида, то ли абсурдность происходящего.

У офицера лицо сделалось еще сложнее.

Сюэ Пань слез с коня, глядя на сие зрелище, открыл рот, но слов не нашлось.

Ван Цзытэн спешился и бросил взгляд на гарнизонного чина.

─ Разойтись. Раненых в лазарет, оружие в арсенал.

Офицер качнул кулаком в ответ: ─ Есть.

Солдаты словно гору с плеч сбросили: бросились подбирать оружие и утаскивать пострадавших. На плацу закиела суета, но каждый норовил обойти стороной тот пятачок, где стоял Цзя Шэ.

Цзя Шэ покосился на Ван Цзытэна, руководившего расчисткой, а затем перевел взор на сына: ─ Спасибо толстяку Сюэ, додумался притащить своего дядю, иначе мне пришлось бы продать особняк Жунго, чтобы выкрутиться.

─ Я ведь не проиграл, – заметил Цзя Цзун.

─ Проиграл не проиграл! Думаешь, столичный гарнизон – твой задний двор? Это государевы люди! Ты оскорбил императорский мундир!

─ Они первые затеяли бучу в павильоне Ваньхуа.

─ Павильон Ваньхуа тебе не принадлежит!

─ Я взял с них за крышу.

Цзя Шэ глубоко вдохнул, сдерживая порыв вновь вцепиться в ухо: ─ Закрой рот.

Цзя Цзун умолк.

Распорядившись по части службы, Ван Цзытэн подошел ближе.

Цзя Шэ опередил его с виноватым, преисполненным скорби видом: ─ Братец Цзытэн, ты ведь не видел: этот гаденыш умыкнул дедову реликвию, пока меня дома не было! Я ни сном ни духом! Знай я заранее, ноги б ему переломал, чем позволить учинить такое!

Ван Цзытэн посмотрел на него безмолвно.

Цзя Шэ продолжал: ─ К тому же мы родня. Мелкому всего десяток лет исполняется, глупые шалости. Ты – командующий столичными войсками, негоже тебе сводить счеты с ребенком.

Ван Цзытэн окинул взглядом раненых, которых всё еще уносили с плаца, а после перевел взгляд на Цзя Шэ.

Тот добавил: ─ И слухи поползут скверные.

Помолчав немного, Ван Цзытэн повернулся к Цзя Цзуну и спросил: ─ То копье и впрямь твоего деда?

Цзя Цзун кивнул.

Ван Цзытэн еще раз оглядел длинный шест, после чего изрек: ─ Инцидент сегодняшнего дня я замять велю.

Лицо Цзя Шэ просияло, он уже собрался выразить признательность, но Ван Цзытэн продолжил:

─ А сынку твоему впредь лучше поумерить буйный нрав.

Цзя Шэ повернулся и пригрозил сыну пальцем: ─ Слышал? Впредь веди себя скромнее!

─ У меня железные принципы, – возразил Цзя Цзун.

Цзя Шэ занес было руку, но Ван Цзытэн остановил его.

Стиснув зубы, Цзя Шэ процедил вполголоса: ─ А ну живо, сейчас же, бери свою палку и вали в особняк! Дома я с тобой еще потолкую.

Цзя Цзун взвалил копье на плечо и зашагал к воротам. Пройдя пару шагов, он остановился и оглянулся на военного чина.

─ Сотник Ма всё еще должен серебро за ущерб.

Офицер поспешно отозвался: ─ Я уже послал за ним.

Цзя Цзун перевел взгляд на Ван Цзытэна: ─ Павильон Ваньхуа под моей защитой.

Ван Цзытэн кивнул: ─ Понял.

Только после этого Цзя Цзун зашагал к выходу с оружием наперевес.

Сюэ Пань окинул взглядом обломки копий и щитов, покосился на удаляющуюся фигуру с копьем, сглотнул слюну и посеменил следом.

Они шли гуськом – один высокий, другой пониже, волоча копье вдвое длиннее их самих, возвращаясь по улицам Цзиньчэна.

На плацу Цзя Шэ проводил взглядом исчезающую за воротами парочку, виновато улыбнулся Ван Цзытэну и бросил: ─ Ну, братец Цзытэн, дел у тебя по горло, я побежал, в другой раз с меня выпивка.

Ван Цзытэн промолчал.

Не дожидаясь ответа, Цзя Шэ запрыгнул в седло, пришпорил коня и скрылся в клубах пыли.

Цзя Цзун тащил на плече огромное двенадцатифутовое копье, шагая по улице Цзиньчэн обратно в сторону дома.

На острие все еще белела сухая желтая глина со строевого плаца столичного войска, а красный кислáк на тыльнике мерно покачивался в такт его шагам.

Сюэ Пань сел ему на хвост: подол его алого парчового халата был подоткнут за пояс, веер торчал сзади за воротником, и он то и дело озирался по сторонам, смертельно боясь погони.

─ Третий молодой господин, ─ наконец не выдержал Сюэ Пань, забрызгивая всё вокруг слюной. ─ Ты даже не представляешь! Сначала я помчался в особняк Жунго искать старшего генерала, да привратники сказали, что тот еще дремлет. Я им кричу: тут дом горит, а вы дремлете?! А они мне: когда старший господин изволит почивать, кто попытается разбудить – палок не оберется.

Цзя Цзун не обернулся.

─ Тогда я нашел Лай Да. Этот старый хрыч стал водить меня за нос, мол, старший господин вчера перебрал вина, теперь его и громом не разбудишь. Я говорю – дам серебра. Он отвечает, дескать, тут дело не в серебре. Я предлагаю десять лянов. Он тут же расплывается: мол, подождите, Сюэ-дажэнь, мигом доложу!

Сюэ Пань выставил перед спиной Цзя Цзуна десять растопыренных пальцев: ─ Десять лянов! Только за то, чтобы доложить, ободрал господина Сюэ как липку!

─ Потом старший господин проснулся. Я и рта раскрыть не успел, как он вскочил с постели и, даже обуться толком забыв, побежал прямо в родовой храм. Я за ним. Увидел он, что копье пропало, – лицо так и зеленело. Я ему выпалил, мол, Третий молодой господин прихватил копье и поперся в столичное войско, так он чуть навзничь не рухнул.

Сюэ Пань перевел дух и затараторил снова: ─ Из особняка Жунго я со всех ног бросился к дяде. Дядя заседал в приказах, а стража меня в лицо не знает – завернула на пороге. Я ору: я, мол, племянник вашего командующего! Стражник окинул меня взглядом и говорит: таких племянников на дню по десятку шастает. Я кричу: да я из торгового дома Сюэ! Только тогда они соизволили доложить. Добился я аудиенции, выложил всё как есть, а он мне в ответ: врешь, дескать, напропалую! Ну, господин Сюэ тут же кинулся к нему, вцепился в бедро и повис мертвой хваткой – ни в какую не отпускаю! Он шаг вперед – меня по земле волоком тащит, подошвы сапог по синему кирпичу аж со скрипом скрежещут. Я ему и заявляю: коль не пойдешь, я ту трехтысячеляновую нефритовую Гуаньинь, что мы тебе в прошлом году на праздник поднесли, уволоку к себе! Глядит он на меня – и во взгляде так и читается: то ли отлупить меня до смерти, то ли похвалить.

Тут Сюэ Пань утер со лба пот, и голос его резко упал.

─ Третий молодой господин, ты в следующий раз можешь не затевать столь рискованных штуковин? Не то чтобы господин Сюэ боялся смерти... Просто страшно, что ты доиграешься, и некому больше будет со мной возиться.

Шаги Цзя Цзуна слегка замедлились.

Сюэ Пань уж было подумал, что тот скажет что-то в ответ.

Цзя Цзун повернул голову: ─ А Ван Сифэн хороша собой?

Сюэ Пань споткнулся на ровном месте и едва не растянулся во весь рост.

Кое-как выровнявшись, он уставился на совершенно невозмутимое лицо Цзя Цзуна и добрых три раза прокрутил в голове услышанное, прежде чем нашелся с ответом: ─ Третий молодой господин, я тут распинался о таких вещах, а тебя интересует только это?

─ Угу.

Сюэ Пань долго тужился и наконец выдавил: ─ Хороша.

Цзя Цзун кивнул и зашагал дальше.

Сюэ Пань постоял в растерянности с мгновение, да так и поплелся следом.

Главные ворота особняка Жунго были распахнуты настежь.

Привратники издали увидели, как из-за угла покачивается то самое двенадцатифутовое копье, пружинисто сорвались с крыльца и бросились внутрь.

Цзя Цзун втащил копье во двор и миновал проходную.

Острие волочилось по земле, высекая из синих каменных плит целый фейерверк искр, и этот звон – динь-динь-дон – не смолкал до самых церемониальных ворот.

У врат Сюэ Пань остановился.

Родовой храм – не то место, куда ему следовало соваться, да и навлекать на себя гнев хозяев желания не было.

─ Третий молодой господин, я пойду к себе во двор Грушевого Аромата.

Цзя Цзун лениво бросил: ─ Мм.

Сюэ Пань свернул на западную крытую галерею и скрылся.

Стоило пересечь церемониальные ворота, как шум улицы разом затих.

Внутренние покои особняка Жунго тонули в тишине наступающих сумерек. Фонари под карнизами еще не зажгли, и брусчатая дорога отражала последние серо-голубые отсветы неба.

Цзя Цзун волочил копье за собой: цзнань, цзнань – этот звук одиноко эхом отдавался под пустыми сводами галереи.

Где-то вдалеке, со стороны храмового двора, смутно доносились голоса и мерцал свет – словно в другом мире.

…

Матушка Чжао с самого полудня не находила себе места.

О том, что Цзя Цзун ушел со двора с копьем наперевес, она узнала от привратника, и с той минуты на сердце у нее словно камень повис.

Однако шума поднимать не стала: продолжала мести, стирать, прибираться во дворе, только поминутно косилась на ворота и навостряла уши.

И вот, когда до ее слуха донесся скрежет острия о каменные плиты, она поднялась, вышла из комнаты и увидела, как Цзя Цзун бредет из конца галереи. На нем была синяя матерчатая курта, разодранная в клочья, и налетавший ветер трепал и раскачивал тряпичные лохмотья.

Она приоткрыла рот, собираясь окликнуть его, но голос застрял в горле; так и застыла у столба, провожая взглядом мальчика. Копье высекало искры из камня, и этот звон провожал его до самого родового храма.

Долго глядя вслед удаляющейся фигуре, она наконец тяжело вздохнула и вернулась в горницу.

У входа в родовой храм толпилась целая ватага народу.

Бабушка Цзя стояла в самом центре, опираясь на посох; по левую руку от нее застыли Цзя Чжэн с госпожой Ван, по правую – госпожа Син.

Цзя Баоюй вился возле бабушки, теребя ее рукав и о чем-то щебеча; та с материнской нежностью погладила внука по руке и слегка притянула за спину.

Цзя Шэ устроился с самого краю. Заметив приближающегося с копьем Цзя Цзуна, он на секунду скривил губы, но с невероятной, просто молниеносной быстротой напустил на себя скорбное и удрученное выражение лица.

Старшая госпожа увидела, как Цзя Цзун тащит реликвию предков словно какую-то палку для очага, а острие высекает из плит целые снопы искр.

Она так разъярилась, что едва не выронила посох; стоявшая рядом служанка подскочила поддержать ее и принялась гладить по груди.

Переведя дыхание, матриарх со стуком опустила на землю тяжелый посох.

─ Ах ты, исчадие ада! Как смеешь ты так позорить реликвии прародителей! А ну падай на колени перед родом!

Цзя Шэ тут же подогнул колени и с глухим стуком рухнул наземь.

Бабушка Цзя резко повернулась и прикрикнула: ─ Не тебе говорю!

Цзя Шэ поднялся обратно, смахнул пыль с колен и свирепо зыркнул на Цзя Цзуна: ─ Слышал?! К тебе обращаются!

Цзя Цзун бросил копье на землю, выпрямился во весь рост и даже не думал опускаться на колени.

Лицо Цзя Чжэна почернело от гнева. Сделав шаг вперед, он рявкнул со злобой: ─ Мерзавец! Посмел украсть реликвии предков, иль в глазах твоих вовсе нет ни чести, ни памяти о пращурах?! На колени!

─ Не встану.

Цзя Чжэн затрясся всем телом, тыча в Цзя Цзуна пальцем: ─ Ты... ты! Ишь ты, не встанет! Наш род Цзя издавна славился поэзией и чинами, в домах наших звенели колокола да уставлялись яствами сосуды – откуда же взялась этакая нехристь безумная?!

─ Тебе какое дело.

Цзя Чжэн от злости почернел лицом, перевел взгляд на Цзя Шэ и взвыл: ─ Старший брат! Погляди-ка, какого сынка ты вырастил! С таким нравом он в будущем натворит бед!

Цзя Шэ, с увлечением наблюдавший за представлением, вдруг услышал свое имя, поспешно согнал с лица злорадство и нацепил маску глубокой скорби: ─ Второе дитя право говорит. Этот блудный сын и впрямь перешел все границы.

Госпожа Ван, стоявшая за спиной Цзя Чжэна, все это время опускала глаза и молчала.

Лишь теперь она приподняла веки, окинула Цзя Цзуна холодным взором и безэмоционально произнесла: ─ Сдается мне, дитя без матушки некому научить приличиям. Старейшина отчитывает его, а он только наглеет пуще прежнего. По моему разумению, его следует хорошенько наказать.

Цзя Цзун бросил на нее короткий взгляд, извлек из рукава сушеный финик и сунул в рот, хрустнув мякотью.

Сухой, звонкий хруст отчетливо прозвучал в тишине храмового двора.

Он чуть приподнял носок сапога и легонько пнул древко копья.

Двенадцатифутовый снаряд взмыл с земли и со свистом полетел прямо на кучку людей у входа в храм.

Цзя Чжэн машинально протянул руки, госпожа Ван и госпожа Син инстинктивно последовали его примеру, а Цзя Баоюй выпорхнул из-за спины бабушки, пытаясь помочь – все они впопыхах принялись ловить древко и сбились в одну перепуганную кучу.

А Цзя Цзун развернулся и зашагал прочь.

Бабушка Цзя от гнева застучала посохом о каменные плиты, повернулась к Цзя Шэ и принялась распекать его: ─ Посмотри, какого негодника воспитал! Ни малейшего уважения к старшим, ни капли воспитания – сущий бес во плоти!

Лицо Цзя Шэ сделалось чернее сажи, он опустил руки и молчал как рыба.

Цзя Баоюй прижался к бабушке, ласково гладя ее по спине, чтобы та успокоилась.

Немного переведя дух, матриарх погладила Баоюя по руке, и голос ее смягчился: ─ Все-таки мой Баоюй – истинный утешитель.

Она бросила косой взгляд в сторону удаляющегося Цзя Цзуна, и тон ее вновь заледенел: ─ Чего еще ждать от побочного отпрыска – в чьем дворе растет, в того и корни пускает. Невоспитанный мальчишка.

Цзя Шэ слушал это молча, лишь кривил губы да опускал голову всё ниже.

Бабушка Цзя глянула на тех, кто до сих пор возился с копьем, и приказала Цзя Чжэну: ─ Чего вылупились, несите в храм да водружайте на место.

Цзя Чжэн поспешно ответил, кликнул пару слуг, и те совместными усилиями унесли копье внутрь, возвратив его на прежнее алтарное место.

Затем бабушка Цзя обратилась к госпоже Ван: ─ С сего дня выдачу его личных денег приостановить. Пусть этот сорванец познает тяготы жизни.

Госпожа Ван опустила глаза и почтительно отозвалась: ─ Слушаюсь.

Больше не говоря ни слова, бабушка Цзя опираясь на руку Баоюя удалилась.

Толпа во дворе постепенно рассосалась.

Цзя Чжэн руководил слугами, водворяя копье на место, а следом плелись госпожа Ван с госпожой Син.

Цзя Шэ постоял в одиночестве с минуту, о чем-то вспомнив, и стремительно зашагал в Восточный флигель.

Цзя Цзун сидел на канэ, катая в пальцах половинку финика. Завидев входящего Цзя Шэ, он даже не соизволил поднять век.

Цзя Шэ придвинул стул, уселся и без лишних предисловий выпалил: ─ Старуха перекрыла твои карманные деньги.

─ Ага.

─ Какое еще «ага»! Отец твой за тебя нагоняй получил, а у тебя всего одно «ага»? ─ разошедшись, повысил голос Цзя Шэ, но тут же сам себя осадил, махнув рукой. ─ Впрочем, пареньку твоего пошиба те гроши без надобности. Ладно, считай, проехали, но чтоб больше никаких бесчинств.

Цзя Цзун невозмутимо жевал финик, храня молчание.

Тон Цзя Шэ резко сменился, и он полюбопытствовал: ─ Сколько ты ежемесячно берешь с павильона Ваньхуа?

─ Двадцать лянов.

У Цзя Шэ глаза на лоб полезли.

Он переспросил: ─ Сколько?!

─ Двадцать лянов.

Цзя Шэ шумно втянул воздух, чувствуя, как заныло в груди.

─ Двадцать лянов! ─ он яростно хлопнул ладонью по столику на канэ. ─ Ты с них имеешь всего двадцать лянов?!

─ Угу.

─ Да это же грабеж средь бела дня! ─ с убитым видом запричитал Цзя Шэ, колотя по столу. ─ Ты ради каких-то двадцати лянов поперся громить столичное войско? Знаешь ты вообще, что это за место? У меня у самого до сих пор коленки дрожат! Из-за каких-то двадцати лянов ты едва небо не обрушил. Убыток почище барышей разорившегося лавочника!

─ Не убыток.

─ Убытища! ─ вновь ударил по столу Цзя Шэ. ─ Завтра же пойдешь к этой своднице и поднимешь дань за защиту.

─ На сколько?

Цзя Шэ лукаво прищурился: ─ Вдвое. Сорок лянов... А впрочем, давай округлим, пусть с сего дня платят по полсотни в месяц.

Цзя Цзун молчал.

─ Пятьдесят лянов – это вовсе не много, ─ принялся он загибать пальцы, подсчитывая на ходу. ─ Подумай сам: те вояки заявятся снова, ты им морды набьешь, порядок наведешь – разве это не стоит серебра? Не будь тебя, ее павильон Ваньхуа давно бы сравняли с землей. Пятьдесят лянов – по совести говоря, копейки.

─ Не подниму.

Цзя Шэ остолбенел: ─ С какой стати?

─ Уговор был на двадцать.

─ Уговор? Да мало ли что там было!

─ Нельзя. Мужчина должен держать слово.

Цзя Шэ уставился на это невозмутимое лицо, губы его беззвучно шевелились добрую минуту – в горле застряла тысяча ругательств.

Этот сорванец, когда громил сотни солдат на плацу – слова о правилах не вспоминал; когда разворачивался и уходил от старухи у входа в храм – тоже о правилах не думал; а как зашла речь о защитной дани – тут же вспомнил про кодекс чести!

─ С лавочниками ты правила соблюдаешь, а с родным отцом – нет?

─ С тобой не правила нужны.

─ А что же?

─ Совесть.

Цзя Шэ разинул рот, осознав, что возразить ему абсолютно нечего.

Он сверлил сына взглядом целую вечность, после чего тяжело фыркнул носом.

─ Раз ты так рассуждаешь, то в следующий раз, как натворишь бед, я палец о палец не ударю. Разве что доляху с дани мне отдавать будешь – по четыре части с каждого десятка, иначе и говорить не о чем.

Цзя Цзун равнодушно бросил: ─ Ну и не говорим.

Цзя Шэ взмахнул рукавом и удалился, ругаясь на ходу.

Цзя Цзун поднялся, намереваясь перекусить.

Матушка Чжао отдернула занавеску и вошла, неся в руках свежую одежду.

Сверху лежала новая синяя матерчатая курта, сшитая из материи, которую она заблаговременно выбирала с особым тщанием. Стежки были мелкими и ровными, а воротниковая тесьма на суконных пуговицах перешивалась раз пять, пока старуха не осталась полностью довольна.

─ Третий молодой господин, сменил бы ты эту. Глядеть больно – вся в лохмотьях, ветер дунет – тряпичные полосы так и трепещут, ни на что не похоже.

Цзя Цзун опустил взгляд на собственную одежду.

В столичных казармах по нему прошлись стрелами и клинками, от прежнего вида не осталось и следа.

Он потянул за болтавшийся на рукаве лоскут, и тот легко оторвался прямо в пальцах.

Сбросив старую курту, он натянул обновку. Рукава оказались чуть длинноваты: матушка Чжао всегда шила с запасом, приговаривая, что дети растут быстро, а впору сшитая вещь через пару дней станет короткой.

─ Вот так, ─ она отступила на шаг, оценивающе оглядела его, разгладила складки на плечах и заново аккуратно застегнула верхнюю пуговицу под горлом.

Наклонившись, она подобрала с пола обноски, повертела их туда-сюда и вздохнула: ─ Ну, эту уже не спасти, пущу на половые тряпки.

─ Мм.

Матушка Чжао вышла с рваной курткой в руках.

На улице еще не совсем стемнело.

Западные оконные переплеты окрасились в мягкий оранжевый отблеск.

Выйдя из комнаты во двор, Цзя Цзун остановился.

Матушка Чжао обернулась, заметив его в новой одежде: в лучах заходящего солнца он выглядел вполне опрятным, ладным мальчиком.

Она улыбнулась и скрылась в сенях, прижимая к груди старые лохмотья.

Наклонившись у стены, Цзя Цзун перевернул тяжелую, с мельничный жернов, синюю каменную плиту неосвещенной стороной вверх и уселся прямо на нее.

Небо на горизонте полыхало пожаром закатных туч, постепенно переходя из оранжево-красного в пепельно-лиловый.

Сидя на камне, он покачивал ногами и неизвестно о чем думал.

Лишь когда матушка Чжао вынесла вечернюю похлебку и окликнула его, он неторопливо поплелся в дом ужинать.

Дело в столичном войске Ван Цзытэн замял быстро и чисто.

Раненым выписали отвары за счет казны, разбитое оружие списали под видом ремонта учебного плаца, а сломанный у ворот заградительный рогатый барьер заменили новым еще до наступления темноты.

Кому полагалось – рты заткнули, кому требовалось – дали отгул.

Что же до заварившего всю эту кашу сотника Ма, то Ван Цзытэн бросил лишь одну фразу: ─ Пусть сам вытирает свой зад.

До ушей сотника эти слова дошли уже тем же вечером.

Весь день он просидел в казарме, боясь нос высунуть. Сослуживцы возвращались по одному, и каждый при входе одаривал его долгим взглядом – у каждого в глазах читалось свое.

Первым пришел тот, с кем они спали на одной циновке. С порога стянув штаны и швырнув их на ложе, он буркнул: ─ Ну ты и молодец, старик Ма. Мы за тебя весь день тумаки получали, а ты, сукин сын, дрых в казарме трупом.я

Вторым заявился старый вояка; молча проходя мимо, он отвесил Ма увесистую затрещину по затылку.

Третьим явился желторотый новобранец со свежим багровым следом от древкового удара на лице; едва завидев сотника, он чуть не расплакался: ─ Ваша милость, тот парень явился по вашу душу, двести с гаком человек удержать не смогли, стрелы от него отскакивали! На какого же демона ты нарвался?

Сотник Ма промолчал, лишь глубже забившись в угол и натянув ватное одеяло до подбородка.

Четвертым заявился бородатый ветеран, его земляк и закадычный приятель.

Стоило ему переступить порог, как Ма раскрыл было рот, но земляк оборвал его: ─ Рот закрой.

И тут же заехал ему кулаком прямо в глаз.

Ма откинулся назад, затылком впечатавшись в стену, но опомниться не успел, как боевой товарищ со второго яруса напрыгнул сверху и добавил пинка.

Старый вояка, проходя мимо, наградил его увесистым пинком под ребра.

Новобранец помедлил секунду, вспомнив отметину на собственной щеке, и тоже подскочил, пнув сотника в голень.

Толпа принялась мутузить его со всех сторон, а сотник катался по полу и жалобно выл.

Вдоволь натешившись, ветеран встряхнул его за воротник и поднял: ─ Ты, пьяная рожа, удумал громить публичный дом, а как запахло жареным – в кусты, пока человек с копьем не пришел требовать ответа! Мы за тебя отдувались весь день, а ты, скотина, дрых в казарме!я

У Ма из носа хлынула кровь, и он забормотал что-то жалостливое сквозь слезы.

Ветеран швырнул его обратно на пол, вытащил из пазухи сверток и швырнул прямо в лицо: ─ Начальство приказало самому вычищать за собой дерьмо. Завтра чуть свет – тащи серебро на откуп. Дашь мало – они не проглотят, командующий не проглотит, да и всем нам не сдобровать. Тогда уж малой кровью не отделаешься.

На следующее утро сотник Ма выбрался за ворота лагеря.

Переносица у него опухла и побагровела, левый глаз налился синевой, в уголках рта запеклась кровь, а хромал он не столько от вчерашних побоев, сколько оттого, что сослуживцы среди ночи сбросили его с нарт прямо на камни.

Добравшись до павильона Ваньхуа, он долго топтался на пороге, прежде чем осмелился постучать.

Дверь отперла служанка; завидев стоящего на пороге бородача с распухшей физиономией, она испуганно отпрыгнула назад и завосила во всю глотку: ─ Опять этот бородатый приперся! Его опять избили!

Сводница Чжоу спустилась сверху; на ее лице все еще чернели следы вчерашней пощечины сотника.

Дойдя до середины лестницы, она замерла, ухватившись за перила при виде разукрашенной физиономии Ма.

Прошло всего-то полдня: в день погрома он вел себя хуже самого ядовитого царька, а от его затрещины у нее в ушах звенело до вечера.

Теперь же – гляди-ка! Рожа распухла с поросячью голову, подбитый глаз синеет, нос свернут набок, кровяные корочки на губах, сам хромает, живого места нет.

И злая желчь, кипевшая в сердце матушки Чжоу, вдруг растаяла.

Она прикрыла уголок рта шелковым платком, пряча торжествующую улыбку.

Сотник Ма торопливо выложил на стол серебро: ─ За возмещение! Не скандалить пришел!я

На столе аккуратными рядами лежало шесть слитков – по десять лянов в каждом.

Чжоу окинула взглядом серебро, перевела глаза на разноцветную рожу сотника и криво усмехнулась.

Подойдя ближе, она по очереди взвесила слитки в руке и пересчитала заново.

─ Впредь, собравшись пить вино, ─ она помедлила, приложив платок к еще не зажившей щеке, и холодно ухмыльнулась, ─ выбирай места попрочнее.

Сотник Ма, словно получив прощение грехов, стремглав бросился вон.

Проводив его взглядом, растворившимся за углом улицы, сводница опустила глаза на серебряные слитки, а затем коснулась синяка на щеке.

Третий молодой господин уладил дело в один миг, а сотник притащился битым псом выплачивать компенсацию.

Заплаченная дань за защиту оказалась не платой за покой, а покупкой истинного божества-защитника.

Имя особняка Жунго, вне всяких сомнений, весило немало.

Она повернулась и зашагала наверх, и шаги ее стали легкими, как никогда.

С тех самых пор, принимая в павильоне Ваньхуа новых гостей и поднося им вино собственноручно, матушка Чжоу непременно, будто невзначай, заводила одну и ту же историю.

─ На днях затеяли смуту буяны из столичного войска, разнесли половину заведения да еще и руку на меня подняли. И что бы вы думали, господа? Назавтра зачинщик приполз сюда с разбитой мордой и выплатил шестьдесят лянов серебром.

На этих словах она непременно выдерживала паузу, ставила винный кувшин на стол, поправляла платок у губ и неспешно завершала рассказ:

─ Наш-то павильон... под покровительством особняка Жунго состоит.

При этих словах лица пирующих мгновенно менялись.

Слушатели шумно втягивали воздух, а кто пошустрее тут же допытывался: ─ Какого такого особняка Жунго? Того самого, с улицы Нинжун?я

Тут матушка Чжоу уже не распространялась: лишь загадочно улыбалась, подхватывала кувшин и продолжала разливать вино.

Посетители павильона Ваньхуа водились самые разные, и эта история матушки Чжоу за пару дней облетела всю улицу Нинжун.

Лавочник Лю из шелковой лавки услышал эти слухи первым.

В тот день он сводил дебет с кредитом в лавке, как вдруг занавеску откинул старик Сунь из соседней зерновой лавки и пересказал всю историю с павильоном.

Выслушав его, лавочник Лю замер с костяшками счетов в пальцах.

Он платил дань за защиту раньше всех – вовсе не из трусости, а потому, что Цзя Цзун явился к нему первым.

Тогда у него тоже скребли кошки на сердце: не пустил ли серебро на ветер, будет ли толк от этих поборов?

Теперь же – гляди-ка: стоило случиться беде в Ваньхуа, как Цзя Цзун лично заявился и всё уладил.

─ Серебро потрачено не зря, ─ лавочник Лю оттолкнул счеты в сторону и взглянул на старика Суня.

Тот стоял перед прилавком, заложив руки за спину, и молча кивал.

Его зерновая лавка в прошлом месяце внесла четыре ляна, и он как раз ломал голову, под каким предлогом оттянуть платеж в следующем месяце; теперь же все сомнения испарились.

─ Деньги уплачены по делу, ─ изрек он.

Слух этот ползком да перебежками расползался по улице Нинжун, став негласным, но крепким соглашением меж всеми лавочниками.

Когда Цзя Цзун разнес ломбард «Хэнфэн», кое-кто за глаза шептался, что мальчишка слишком жесток.

Теперь же шепотки утихли.

Жесток он или нет – дело десятое, но раз уж взял серебро – отрабатывает честно, а случись беда – заступится всерьез. Этого вполне достаточно.

С той поры...

Хотя дань за защиту осталась прежней, теперь при расчете с серебром больше никто не сквернословил про себя.

Из-за истории в столичном войске Цзя Цзуна посадили под домашний арест.

В тот день, вернувшись из родового храма, Цзя Шэ просидел в своем кабинете добрую половину часа и, чем больше размышлял, тем сильнее убеждался, что это дело так просто замять не удастся.

Ван Цзытэн замял инцидент в столичном войске, но ведь несколько сотен человек всё видели своими глазами, да и носы у столичных цензоров острее собачьих – того и гляди, унюхает кто-нибудь и настрочит донос.

Пусть его первый генеральский чин и оставался пустым званием, но имя-то за ним всё равно значилось. Если сейчас кто-то ухватится за эту зацепку, потерять лицо было бы еще полбеды, а вот лишиться должности – это уже означало конец всякой нормальной жизни.

Вот он и вызвал Цзя Цзуна к себе в кабинет, грохнул кулаком по столу и объявил: в течение месяца – ни шагу из особняка, никаких скандалов и чтобы духу твоего не было возле того ружья!

Выслушав старика, Цзя Цзун бросил короткое «ясно» и развернулся к выходу.

Вслед ему неслось отборное «мелкий ублюдок», но догонять внука Цзя Шэ не стал.

Для самого Цзя Цзуна домашний арест мало что менял.

Эти дни он проводил в своем дворике: ел когда положено, спал сколько хотел, а в часы досуга усаживался на холодную серую плиту и предавался бесхитростному созерцанию пустоты.

В тот полдень Сюэ Пань с вальяжным видом заявился из двора Грушевого Аромата.

Усидеть на месте он отродясь не умел и, если выдавался день, когда он не заглядывал в восточное крыло, начинал чувствовать себя так, словно лишился чего-то важного.

Переступив порог, церемониться Сюэ Пань не стал – уселся на перила галереи, закинул ногу на ногу и, лениво обмахиваясь веером, принялся перемывать кости последним сплетням с улицы Нинжун за последние пару дней.

─ Этот лавочник Лао Лю из шелковой лавки вчера на каждом углу хвастался своим звериным чутьем, уверяя, будто уплата дани первой же ласточкой стала самой выгодной сделкой за всю его жизнь! Ты только подумай, до чего же бесстыдная морда? А кто тогда прятался от страха за прилавком?

─ А старик Сунь из мучной лавки – тот вообще кадр, ─ Сюэ Пань принялся размахивать веером так, что воздух зашумел. ─ Повесил у входа дощечку с четырьмя иероглифами: «Лавка под защитой». Спрашиваю его, что это значит, а он отвечает: мол, теперь всякая шпана и разбойники и близко не подойдут. Я говорю: «Да ты, старик, того гляди филиал особняка Жунго здесь устроишь», а он мне в ответ: «Правильно, господин Сюэ, мудро изволите, именно этого я и добиваюсь!»

Не успел он закончить свой раж, как привратник стрелой пронесся через лунные ворота, споткнулся у входа во двор и, задыхаясь на ходу, выпалил: ─ Т-третий молодой господин… Из княжеского дома Чжунь… пришли люди! Наследник! Старший генеральский велел вам немедленно идти в парадный зал!

Веер Сюэ Паня замер в воздухе.

Матушка Чжао, приседавшая на корточках у галереи с корзиной зелени, от неожиданности вздрогнула, и сочный листок выскользнул прямо в плетенку.

Цзя Цзун поднялся и направился к выходу.

Сюэ Пань ошарашенно моргнул и вприпрыжку бросился следом.

Чжао Чэ прибыл в строгом соответствии с этикетом, принятым в среде столичной аристократии: еще за полдня до визита он прислал к воротам особняка княжеского дворецкого с визитной карточкой.

На красной бумаге значилось: «Чжао Чэ, наследник княжеского дома Чжуньшунь. Давно не виделся с почтенными родственниками, а ввиду выпавших свободных дней спешу выразить свое почтение и побеспокоить хозяев визитом».

Строчки были выведены легким, изящным почерком, но стоило имени княжеского дома Чжуньшунь лечь на бумагу, как в особняке Жунго тут же сочли за благо отнестись к визиту со всей серьезностью.

Получив карточку, Цзя Чжэн как раз беседовал в кабинете с приглашенными литераторами. Он дочитал послание, отложил в сторону недочитанный том «Ли цзи» и некоторое время молчал, прежде чем отдать распоряжение звать Цзя Шэ.

А Цзя Шэ в это время попивал в своем кабинете чаек. Выслушав слугу, он едва не выронил фарфоровую пиалу из рук.

Личный визит наследника самого князя Чжуньшунь! В прежние, цветущие времена рода Цзя такое случалось нечасто, а нынче, когда от прежнего величия остался лишь пустой генеральский титул, зачем понадобилось являться этому высокому гостю? Поразмыслив с минуту, он пришел к выводу, что дело, скорее всего, вертится вокруг того самого мелкого паршивца.

Когда Сюэ Пань в прошлый раз прибегал за подмогой, он вскользь обмолвился, будто Третий молодой господин устроил на улице игорный прилавок да и отыграл серебро у какого-то наследника. Тогда старому генералу было недосуг вдаваться в подробности – он был занят отборной бранью в адрес сына, но теперь все ниточки сошлись воедино.

Он опустил пиалу, поднялся, одернул одежды, но, дойдя до дверей, вдруг вернулся назад и перед зеркалом в бронзовой оправе любовно пригладил усы. Лишь после этого он решительно направился в передние покои.

К моменту прибытия Чжао Чэ Цзя Шэ и Цзя Чжэн уже ждали его в парадном зале.

На Цзя Шэ был парадный мундир из черной парчи, нефритовая подвеска на поясе висела ровно и строго, придавая ему вполне внушительный вид истинного генерала первого ранга.

Цзя Чжэн стоял рядом, заложив обе руки в широкие рукава халата, а губы его были плотно сжаты в суровую линию.

Сам Чжао Чэ облачился в сапфирово-синий парчовый халат с теневым узором, подпоясанный темным кушаком, к которому крепилась белая баранина-нефрит тонкой резьбы с мотивом «Трех друзей холодной поры».

Волосы были безупречно собраны под белую нефритовую шпильку. Дорогой материал, безукоризненный крой – на наследнике княжеского дома всё сидело неброско, но так весомо, что заставляло каждого чувствовать себя на своем месте.

Позади него неизменно застыла пара слуг: высокий парень прижимал к груди меч, а тот, что повыше и похудее, стоял с пустыми руками. У входа в зал они остановились и замерли по обе стороны галереи.

Цзя Шэ сделал пару шагов навстречу, сложил руки в приветственном жесте и с улыбкой произвел дежурный реверанс: ─ Какая честь для нашего дома, Ваше Высочество! Прошу прощения, что не встретил у ворот, карайте меня, карайте.─

Чжао Чэ ответил на приветствие сдержанно, без излишнего тепла, но и без сухости: ─ Генерал излишне вежлив. Это я нарушаю ваш покой столь внезапным визитом.─

Цзя Чжэн также выступил вперед, отдал положенные почести и проводил гостя к креслу.

Служанки тотчас подали чай. Чжао Чэ сделал крошечный глоток, опустил пиалу на столик, окинул зал проницательным взглядом и наконец посмотрел прямо на Цзя Шэ.

─ По правде говоря, я пожаловал без какого-либо серьезного повода, ─ с мягкой улыбкой произнес Чжао Чэ. ─ На днях мне посчастливилось приобрести у одного из молодых господ вашего почтенного семейства удивительные зимние дыни. Матушка осталась ими крайне довольна, и я осмелился бесцеремонно заглянуть к вам, чтобы осведомиться: не найдется ли в ваших закромах еще парочки?─

Рука Цзя Шэ, державшая пиалу, слегка дрогнула.

Под прикрытием чая он бросил быстрый косой взгляд на Цзя Чжэна. Тот сидел прямой как струна, и на его лице невозможно было прочесть ни единой эмоции.

─ Позвольте узнать, о ком из молодых господ изволит говорить Ваше Высочество? – подал голос Цзя Чжэн.

─ Его зовут Цзя Цзун.─

Цзя Шэ со стуком поставил пиалу на стол, повернулся к дверям и приказал стоящему на страже слуге: ─ А ну живо позови этого мелкого ублюд… кхе, братца Цзуна сюда!─ После чего вновь обратился к гостю с виноватой улыбкой: ─ Прошу Вас откушать чаю, Ваше Высочество, прошу Вас…─

Чжао Чэ послушно приподнял пиалу и сделал еще один глоток, выказывая полное гостеприимство.

Вскоре из-за угла показался Цзя Цзун. Позади него семенил Сюэ Пань, но у самого входа в зал он резко затормозил, не смея ступить на порог, и вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее из-за притолоки.

Цзя Чжэн бросил на него суровый взгляд, от которого Сюэ Пань втянул голову в плечи и вжался в косяк еще на полдюйма.

Заметив входящего Цзя Цзуна, Чжао Чэ поднялся со своего места и приветственно сложил руки.

─ Братец Цзун! Матушка была без ума от тех дынь. Я хотел бы приобрести еще несколько, а цену называй любую.─

Стоило прозвучать словам «называй любую», как глаза Цзя Шэ непроизвольно вспыхнули алчным блеском, но он тут же судорожно взял себя в руки, снова ухватился за пиалу с видом человека, занятого исключительно чаепитием, хотя оба уха у него обратились в один сплошной слуховой аппарат.

Цзя Цзун немного подумал и задал встречный вопрос: ─ А на улице Чжуньшунь много лавок?─

Чжао Чэ слегка опешил, не уловив логики столь резкой смены темы, но все же кивнул: ─ Вся улица целиком принадлежит княжескому дому. А к чему ты спрашиваешь?─

И Цзя Цзун выдал без запинки: ─ Тогда я пойду туда собирать дань за кры… угу-м!─

Не успел он договорить, как Цзя Шэ подскочил со своего стула словно на пружине, совершил невероятный по скорости прыжок и наотмашь залепил рот сына ладонью.

Быстрота движения и вложенная в него звериная сила совершенно не вязались с возрастом солидного мужчины.

Пиалу с чаем он при этом смахнул на пол. Чайная лужица мгновенно растеклась по плитам, а фарфоровая крышечка со стуком покатилась прямо к ногам Цзя Чжэна.

Чжао Чэ застыл с чашкой в руке.

Высокий слуга инстинктивно вскинул руку к рукояти меча, но тут же растерялся, не понимая, стоит ли обнажать клинок, и вопросительно глянул на господина. Чжао Чэ бросил на него короткий взгляд и едва заметно покачал головой.

Одной рукой зажав сыну рот, второй Цзя Шэ отчаянно замахал перед гостем, расплываясь в улыбке шириной с крепостную стену: ─ Не гневайтесь, Ваше Высочество, ребенок не выспался и несет полную чушь! Какая еще дань, помилуйте, ничего подобного и в помине нет!─

Он наклонился к самому уху Цзя Цзуна и зашипел сквозь зубы, выплевывая слова: ─ Закрой свой поганый рот! Ты сдурел? Собирать дань с лавок княжеского дома Чжуньшунь?! У твоего отца что, голов много?!─

Цзя Цзун с зажатым ртом не мог произнести ни звука и лишь таращился на отца честными, невинными глазами.

Цзя Шэ снова повернулся к Чжао Чэ с жалкой угодливой улыбкой: ─ Ваше Высочество, позвольте на секунду, я перекинусь с парнем парой слов и мигом вернусь, мигом вернусь!─ С этими словами он мертвой хваткой ухватил сына за шиворот и выволок во двор, прямиком за массивную колонну перед входом.

А Сюэ Пань, так и простоявший за порогом, проводил взглядом удаляющуюся парочку, дернул щекой, но последовать за ними у него духу не хватило.

Цзя Чжэн сидел в кресле, отрешенно глядя на крутящуюся крышечку пиалы у своих ног, шумно втянул воздух и завел с наследником светскую беседу.

А за резной колонной Цзя Шэ брызгал слюной в истерическом шепоте: ─ Совсем рассудок потерял?! Мало тебе было улицы Нинжун, теперь на улицу Чжуньшунь замахнулся? На улицу Чжуньшунь! Да она же принадлежит самому князю! Как я тебя воспитывал, паршивец? Всякую мелюзгу безродную ты можешь гонять сколько душе угодно, но что за птица князь Чжуньшунь? Это такой человек, перед которым твой отец за версту кланяется и обходит стороной!─

─ Он сам разрешил называть любую цену,─ возразил Цзя Цзун.

─ «Любую цену» за дыни! А не за крышу над головой! Дыни – отдельно, дань – отдельно, это же совершенно разные вещи!─

─ Торговля есть торговля.─

Цзя Шэ шумно втянул воздух, вцепился в ухо сына и заскжетал зубами: ─ Слушай меня сюда: вернемся в зал – ни слова о дани, ни слова о лавках и уж тем более об улице Чжуньшунь! Человек пришел купить дыни – продай ему дыни по совести. Цену загибай хоть до небес, я слова не скажу! Но чтоб о вымогательстве или защите – ни звука, чтоб я больше не слышал!─

Цзя Цзун подумал немного и кивнул.

Цзя Шэ с облегчением выдохнул, но тут же вспомнив что-то еще, добавил: ─ И запомни: никаких разговоров о том, чтобы княжеский дом платил нам за крышу. У них вся улица в собственности, это они кого хочешь защитят, не твоего ума дело.─

─ Это еще бабушка надвое сказала.─

Цзя Шэ уже замахнулся, чтобы снова открутить ему ухо, но Цзя Цзун развернулся и зашагал обратно в парадный зал.

Несколько мгновений старый генерал постоял на месте, вытирая пот со лба, после чего натянул на лицо самую любезную мину и поплелся следом.

Чжао Чэ уже отставил чашку на столик и с нескрываемым любопытством наблюдавшего за возвращением Цзя Цзуна.

Тот остановился прямо перед ним и объявил: ─ Завтра на улице Чжуньшунь будет сделка, тогда и передам тебе дыни.─

Чашка, которую Цзя Шэ только успел поднести к губам, снова угрожающе затряслась.

Чжао Чэ внимательно посмотрел на мальчика и медленно кивнул.

─ Идет. На улице Чжуньшунь есть отличная чайная «Цинминсюань», там подают прекрасные сладости. ─ Он поднялся со своего места и улыбнулся Цзя Цзуну. ─ Договорились.─

Цзя Цзун кивнул и двинулся к выходу.

Когда он проходил мимо Сюэ Паня, тот вынырнул из-за косяка и шепотом осведомился: ─ Третий, ты что, и впрямь намылился собирать дань на улице Чжуньшунь?─

Ответа он не дождался, да и шаги Цзя Цзуна не замедлили хода.

Сяэ Пань проводил его взглядом, сглотнул подступившую слюну и потрусил следом.

Проводив Цзя Цзуна взглядом, Чжао Чэ повернулся к хозяевам дома, отвесил поочередный поклон обоим и произвел прощальный реверанс: ─ Благодарю за гостеприимство, господа, позвольте откланяться.─

Цзя Шэ поспешно вскочил, раскланялся в ответ и лично проводил гостя за вторые ворота, дождавшись, пока тот тронется с места в карете, и лишь после этого вернулся в глубь усадьбы.

Рухнув в кресло, он единым махом осушил остывшую пиалу чая, после чего уставился в сторону выхода и процедил сквозь зубы: ─ Ну и пакостник этот малец, ни минуты покоя от него не дождешься.─

Цзя Чжэн сидел рядом, слегка шевельнул губами, но так ничего и не произнес, лишь тяжело, с надрывом вздохнул.

Ранним утром следующего дня Цзя Цзун вместе с Сюэ Панем покинул пределы особняка.

Сюэ Пань семенил следом и без устали бубнил: ─ Третий, старый генерал ведь четко приказал сидеть под замком, а ты вот так запросто вышагиваешь через парадный вход, да привратники даже не пикнули остановить тебя!─

─ Сейчас он боится, что я натворю дел в городе, но еще больше он боится, что люди князя не дождутся дынь и заявятся снова, ─ спокойно ответил Цзя Цзун.

Поразмыслив над этим, Сюэ Пань признал убийственную логику таких рассуждений.

Дядя боялся князя Чжуньшунь куда сильнее, чем выходок собственного племянника, а раз так, то поход Третьего за барышом выглядел самым разумным выходом из положения.

Свернув с улицы Нинжун на запад, они миновали квартал Цзиньчэн и вышли на улицу Чжуньшунь.

Улица Чжуньшунь оказалась вдвое шире Нинжун: мостовая была выложена безупречно ровными плитами синего камня, фасады лавок пестрели затейливой резьбой, черные лакированные вывески с золочеными иероглифами слепили глаза прохожих, а коновязи у входов украшали искусные барельефы.

Сюэ Пань тащился сзади, бережно прижимая к груди две круглые дыни, и во все глаза глазел по сторонам: ─ Гляди-ка, Третий, какая вывеска у этого чайного дома – сплошное сусальное золото. А двери в той лавке шелковых тканей, часом, не из розового дерева? Уж больно богат этот княжеский дом!─

Не удостоив его ответом, Цзя Цзун остановился прямо у входа в чайную «Цинминсюань».

Это заведение славилось как самое крупное на всей улице Чжуньшунь: широкий фасад в три пролета, над дверями красуется дощечка из черного дерева с вырезанными золотом иероглифами «Цинминсюань», а внизу стояла личная подпись некогда знаменитого академика.

Мальчишка-слуга у входа уже было собрался гостеприимно выскочить навстречу гостям, но стоило ему скользнуть взглядом по круглым бокам дынь в руках Сюэ Паня, а затем оценить видавший виды ситцевый халатишко Цзя Цзуна, как любезная улыбка на его лице завяла на корню.

─ Вы к кому-то заглянули? – процедил он.

─ А наследник на месте? – спросил Цзя Цзун.

Слуга опешил, но ответить не успел – сверху послышался глухой стук шагов.

Чжао Чэ выглянул со второго этажа и приветственно взмахнул рукой: ─ Поднимайтесь сюда.─

Парень тут же послушно расступился.

Цзя Цзун ступил на лестницу, Сюэ Пань потащился следом, прижимая к себе пузатые плоды, и ступени под каждым его шагом заунывно заскрипели на весь дом.

Чжао Чэ ожидал их за столиком у окна на втором этаже.

На этот раз он взял с собой лишь одного телохранителя – того самого рослого парня с мечом, который теперь прислонился к стене возле лестничной площадки. Сам же наследник сменил парадные одежды на просторный домашний халат цвета темного цицзина и неспешно потягивал чай.

Увидев поднимающегося Цзя Цзуна, он поставил пиалу и уже хотел было помахать рукой, как вдруг заметил, что гость пожаловал не один.

Сюэ Пань пыхтел позади, карабкаясь по ступеням: одна дыня лежала у него на животе, а вторую он подпирал снизу подбородком, отчего издали напоминал изрядно запыхавшегося фарфорового Будду.

Шлепнув ношу на столешницу, он рухнул в кресло, вытащил веер и принялся размахивать им с такой силой, что пот с его лба летел во все стороны.

Переводя взгляд с дынь на Сюэ Паня, Чжао Чэ улыбнулся: ─ И господин Сюэ пожаловал.─

Тот взмахнул веером: ─ Куда Третий – туда и я! Мало ли какая шпана на улице Чжуньшунь попадется, кому-то же надо отчитывать их за господина!─

Чжао Чэ кивнул, перевел взгляд на Цзя Цзуна и уже собирался заговорить о расчете за фрукты, как тот заговорил первым.

─ Сколько всего лавок на улице Чжуньшунь?─

Княжич на миг задумался: ─ Несколько десятков наберется.─

─ Какой оброк платит каждая лавка за месяц?─

Откинувшись на спинку кресла, Чжао Чэ в упор посмотрел на мальчика, чувствуя, как выражение его лица постепенно смещается к мысли «что это за диковинный тип перед ним».

─ Откуда ж мне знать. Лавки-то казенные, но сбором аренды ведаю не я.─

Цзя Цзун кивнул, а затем окинул собеседника оценивающим взглядом с ног до головы.

─ Изначально я планировал собирать здесь дань за крышу.─

Чжао Чэ растерянно моргнул: ─ За какую такую дань?─

─ За охрану,─ пояснил Цзя Цзун.

Лицо наследника отразило полную растерянность.

Он покосился на Сюэ Паня, и тот, поймав этот взгляд, тут же воодушевился: шлепнул веером по столу и прокашлялся.

─ Ваше Высочество, дело тут вот в чем,─ он принялся орудовать веером словно указкой, очерчивая в воздухе периметр улицы Чжуньшунь. ─ Лавки на этой улице ежемесячно отстегивают нашему Третьему скромную монету. За это в случае какого кипиша Третий лично разбирается с проблемами. Набедокурил кто – он его в два счета вышвырнет, задолжал кто – выбьет должок. Проще говоря, покупаешь спокойствие за умеренную плату, все честно, без обмана.─

Чжао Чэ переваривал услышанное добрых несколько секунд. Наконец до него дошло, и он перевел взгляд на Цзя Цзуна: ─ Иными словами, вы промышляете банальным рэкетом под крышей.─

─ Именно,─ подтвердил тот.

─ Но ведь этим обычно промышляет всякая уличная гопота?─

Веер Сюэ Паня замер на полуслове, лицо его вытянулось, и он поспешил включить заднюю: ─ Ошибаетесь, Ваше Высочество! Шпана деньги берет, а палец о палец не ударяет, а наш Третий отрабатывает каждую копейку! Вон на улице Нинжун лавочники поначалу тоже нос воротили, а как дошло до дела – Третий за них горой встал! Теперь вон в очередь выстраиваются платить, да еще и дощечки у входа вешают!─

Чжао Чэ медленно кивнул.

Вспомнив те три пиалы и красную финиковую косточку на игорном прилавке, а теперь еще и эту зимнюю дыню, материализовавшуюся посреди студеной зимы, он подумал, что в исполнении Цзя Цзуна рэкет выглядит на удивление органично.

─ Выходит, явившись сюда, ты рассчитывал обложить данью мою улицу?─

─ Хотел, да, ─ кивнул Цзя Цзун. ─ Но отец запретил. Сказал, с княжеским домом связываться нельзя.─

Чжао Чэ счел это объяснение вполне разумным.

Судя по вчерашней картине в парадном зале, где старик с ловкостью циркового акробата затыкал сыну рот, запрет выглядел вполне естественным.

И дело тут было вовсе не в лести – в конце концов, во всей столице едва ли набрался бы десяток смельчаков, способных бросить вызов дому Чжуньшунь.

─ И раз собирать дань я не могу…─

Чжао Чэ только потянулся к чашке, как Цзя Цзун продолжил:

─ …я беру тебя в свои младшие подручные. Отныне ты будешь собирать дань на улице Чжуньшунь вместо меня.─

Рука Чжао Чэ зависла в воздухе, словно его парализовало заклинанием.

Телохранитель у стены напрягся так, что ножны под его пальцами издали зловещий скрип, едва не выскользнув из ослабшей ладони.

А Сюэ Пань подавился чаем и закашлялся до багрового цвета лица, судорожно вцепляясь в рукав Цзя Цзуна: ─ Третий! Ты с ума сошел?! Неужто ради этого ты расспрашивал про те лавки?!─

Кое-как совладав с собой, Чжао Чэ снова повернулся к собеседнику и омерил его долгим взглядом.

─ Ты только что сам сказал, что с княжеским домом шутки плохи.─

─ Верно.─

─ И при этом предлагаешь мне стать твоим шестеркой, чтобы я за тебя собирал сборы?─

─ Угу.─

Чжао Чэ откинулся на спинку сиденья, не зная, смеяться ему или злиться.

─ Мой отец – князь Чжуньшунь.─

─ Знаю.─

─ И зная это, ты все равно предлагаешь подобное?─

─ Потому и предлагаю.─

Княжич покосился на Сюэ Паня.

Тот спрятал лицо за веером, оставив снаружи лишь пару испуганных глаз со смыслом: «Смотри не на меня, он всегда такой».

Тогда Чжао Чэ снова перевел взор на Цзя Цзуна.

─ Твой отец – генерал первого ранга, но перед моим родителем он обязан трепетать. А ты? Незаконнорожденный отпрыск особняка Жунго. Допустим, я даже соглашусь – ты сам-то вывезешь? Или твой клан вывезет?─

Произнося это, он не выказывал ни злости, ни высокомерия – скорее, рассуждал со здоровым интересом, а уголки его губ трогала едва заметная улыбка.

Цзя Цзун молча поднялся, подошел к пролому в стене и легонько постучал по кирпичной кладке пальцем.

Чжао Чэ следил за каждым его движением. Сюэ Пань замер. Телохранитель тоже не сводил с него глаз.

Все трое ждали продолжения цирка.

Отодвинув руку, Цзя Цзун сжал кулак и со всего маху врезал по стене.

Раздался грохот, сопоставимый с ударом стенобитного орудия.

Старый кирпич, деревянная рама, бумажная оконная перегородка и добрая половина несущей стены разлетелись в щепки, вырвавшись наружу мощным вихрем.

Обломки кирпичей градом обрушились на мостовую улицы Чжуньшунь, вдребезги расколотив стену соседней лавки напротив, где вновь гулко ухнуло от удара.

На втором этаже «Цинминсюань» образовалась впечатляющая дыра. Столичный пейзаж ворвался в помещение вместе с порывом холодного ветра, взметнув чайные брызги на полированной столешнице.

Прохожие на улице остолбенели.

Разносчик выронил коромысло, погонщик осланов испуганно закричал, а пара бездельников, лузгавших семечки у стены, задрали головы так, что шелуха посыпалась изо ртов.

Из соседней лавки выскочили двое испуганных приказчиков, уставились на зияющую дыру в собственной стене, а затем перевели взгляд на лишенную половины фасада чайную. У одного из них подкосились колени, и он рухнул прямо на порог.

Второй затянул зычным голосом: ─ Хозяин! У нас полстены вынесло! С кого теперь убытки требовать?!─

Чашка в руке Сюэ Паня так и висела в воздухе, а вода капля за каплей срывалась с ее дна.

Цзя Цзун разжал кулак, обернулся и посмотрел на Чжао Чэ.

─ Любому человеку больно, когда его бьют. А тебе будет больно?─

Ладони Чжао Чэ на коленях непроизвольно сжались в кулаки.

─ Наверное, будет. Но ты всерьез намерен поднять на меня руку?─

─ Да.─

Хмуро прищурившись, Чжао Чэ уточнил: ─ И ты не боишься последствий?─

─ Чего бояться.─

Цзя Цзун сделал шаг вперед.

Телохранитель молниеносно вырос перед ним, выхватив меч и преграждая дорогу лезвием.

Цзя Цзун невозмутимо поднял руку и отвесил по клинку звонкую пощечину.

Сталь переломилась у самой гарды, обломок со свистом взметнулся в воздух, с лязгом ударился о стену, отлетел на пол и затих лишь после нескольких сухих отскоков.

Парень уставился на оставшийся в руке мертвый кусок железа, перевел остекленевший взгляд на противника и застыл со вскинутыми губами.

зрачки Чжао Чэ сузились до точек.

почему

Он отлично знал, из какого сплава мастера княжеского двора ковали это оружие, и какова была прочность клинка.

И тем не менее Цзя Цзун сломал его одним расслабленным движением ладони.

Однако страха на лице наследника не отразилось – в его глазах читался лишь жгучий, неподдельный интерес.

─ Зная, что последствия неподъемны, ты все равно готов ударить меня?─

─ Ты никому не скажешь.─

Чжао Чэ склонил голову набок, и в его взгляде промелькнула тень искреннего недоумения.

─ С чего бы мне молчать?─

─ Разве ты видел, чтобы ребенок, проиграв драку, бежал к родителям с жалобным плачем?─

Тут наследник лишился дара речи.

Губы его беззвучно шевельнулись, он попытался что-то возразить, но лишь захлопнул рот.

Спустя пару ударов сердца он тихо рассмеялся, расплескав чай по столу, небрежно смахнул влагу рукавом и хохотал до тех пор, пока окончательно не успокоился.

Будучи наследником княжеского дома, с пеленок приученный скрывать любые эмоции под маской невозмутимости, сейчас он, вероятно, являл собой портрет тринадцатилетнего подростка, у которого наглым образом сорвали все покровы с тайных мыслей.

Насмеявшись вдоволь, он откинулся на спинку сиденья, скрестив пальцы на коленях и слегка задрав подбородок.

─ А если я стану твоим подручным, мне перепадет выгода?─

─ Получишь свою долю. Две части из десяти.─

─ Серебра у меня и так в избытке, ─ улыбнулся Чжао Чэ. ─ А вот зимние дыни матушке пришлись по душе. С тебя не меньше десятка в месяц.─

─ Три.─

─ Восемь.─

─ Три.─

─ Ты вообще умеешь торговаться?─

─ Умею.─

Чжао Чэ с досадой покачал головой: ─ Ладно, говори условия: с кого собирать и почем?─

─ По пять лямов с лавки. Кто отказывается платить – разнесем заведение к чертям.─

─ Коротко и доходчиво.─

Из недр своего рукава Цзя Цзун извлек пару спелых фиников, один отправил в собственный рот, а второй кинул Чжао Чэ.

Тот поймал угощение, покрутил в пальцах: кожица гладкая, плод тугой, источает матовый живой блеск.

Полюбовавшись им с минуту, он неожиданно поднял глаза на Сюэ Паня: ─ Ему ты тоже выдал по пайку?─

Сюэ Пань выглянул из-за веера: ─ Откуда знаешь?─

Отвечать княжич не стал, просто спрятал финик в складках халата.

А Цзя Цзун уже направлялся к выходу, бросив через плечо: ─ Чего стоишь, пошли.─

Ухмыльнувшись, Чжао Чэ поднялся, отряхнул пыль со штанин и кивнул телохранителю: ─ Подбирай дыни и за нами.─

Телохранитель молча бросил сломанный меч на стол, подошел и аккуратно подхватил оба круглых плода.

Следом за княжичем они покинули второй этаж, миновали пустующий зал и вышли на улицу.

У крыльца «Цинминсюань»

Чжао Чэ поравнялся с Цзя Цзуном, бросив взгляд вдоль просторной улицы Чжуньшунь.

─ С какой лавки начнем?─

─ С той, что у самого угла.─

Глубоко вздохнув, Чжао Чэ уверенным шагом направился в сторону перекрестка.

Хозяин чайной «Цинминсюань» стоял за конторкой, сжимая в руке гроссбух, но не мог разобрать ни единой строчки.

В стене на втором этаже зияла огромная дыра.

Обломки кирпичей у лестницы еще не успели убрать, зеваки на улице до сих пор не разошлись, а в проломе напротив всё еще вилась серая пыль.

Двое подручных суетились наверху, впопыхах пытаясь заколотить проход досками, отчего половицы гулко и надсадно скрипели под ногами.

В голове управляющего стоял непрерывный звон от недавнего грохота, и перед глазами то и дело вставало лицо наследника, спускавшегося по лестнице с выражением растерянности и смирения вперемешку.

А затем он воочию наблюдег, как сецзы последовал за тем самым мальчишкой, разворотившим стену, вышел на парадное крыльцо и свернул на улицу Чжуньшунь. Мальчишка указал на первую лавку у перекрестка и бросил пару слов. Наследник молча кивнул.

Управляющий поспешно втянул голову в плечи и зарокся сегодня нос казать на улицу, что бы ни случилось.

Первой лавкой у перекрестка была чайная лавка.

Ее хозяин, некий господин Чжоу, сидел за прилавком и щелкал костяшками счетов, как вдруг шаги у входа заставили его поднять голову – костяшки замерли. Перед его прилавком стоял наследник княжеского дома Чжуньшунь, а позади него маячили трое, причем один прижимал к груди два круглых пузатых арбуза.

Чжоу торопливо выскочил из-за прилавка, складывая руки в приветственном женатке: ─ Пожаловал сам сецзы, прошу, садитесь. Сию минуту велю заварить чай.

─ Не нужно, ─ бросил Чжао Чэ. Он стоял у прилавка, заложив руки за спину, и его взгляд метался между рядами банок с чаем и тяжелым бумажным пресс-папье, пока наконец не уперся в лицо хозяина. Наследник прочистил горло, но так ничего и не произнес.

Господин Чжоу простоял согнувшись добрую половину минуты, после чего нерешительно подал голос: ─ Сецзы, у вас какое-то поручение к вашему покорному слуге?

Чжао Чэ снова кашлянул. Он оглянулся на Цзя Цзуна. Тот стоял за его спиной с совершенно непроницаемым выражением лица.

─ На меня-то чего уставился? Ты сюда дань собирать пришел.

Чжао Чэ отвернулся, и кончики его ушей уже заметно покраснели. Помолчав еще с минуту, он все же выдавил из себя слова, и голос его звучал намного тише обычного.

─ Господин Чжоу, отныне с этого заведения полагается ежемесячный взнос – по пять лянов серебра.

─ Эти пять лянов, ─ осторожно уточнил Чжоу, ─ вносить прямо в контору на хранение или отдавать звонкой монетой?

─ Звонкой, ─ отрезал Чжао Чэ. ─ Каждого месяца по пять лянов, срок ко дню. Случись в лавке беда – мы прикроем.

Чжоу приоткрыл рот, собираясь сказать, что на памяти людской еще не находилось безумцев, способных разорять лавки княжеского дома Чжуньшунь, но, перехватив смущенное лицо наследника, благоразумно промолчал.

Он повернулся, заскочил за конторку, выдвинул ящик и, достав пятиляновый слиток, выложил его на полированное дерево.

Чжао Чэ тут же молниеносно сгреб серебро, сунул его прямо в руки Цзя Цзуну и стремительно вылетел из лавки. Шагал он так торопливо, что едва не налетел на вкопанный у крыльца коновядный столб.

Вторым шел шелковый ряд. Хозяин как раз отмерял отрез шелка, но при звуке шагов поднял голову, и улыбка на его лице застыла еще неестественнее, чем у Чжоу.

Чжао Чэ сперва уставился на образцы тканей под стеклом, потом на счетные костяшки, после на выставленные у входа стойки с материей – словом, куда угодно, только не в глаза лавочнику. Выдержав паузу, он наконец выдавил из себя заученную фразу:

─ Пять лянов в месяц, срок ко дню, случится что – заступимся.

Лавочник опешил, однако расспрашивать не стал и молча кинулся за деньгами. Когда Чжао Чэ забирал серебро, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и оба в ту же секунду отдернули руки.

Третьей была лавка зерна. «Каждый месяц по пять лянов» у Чжао Чэ сократилось до «пять, ежемесячно». Хозяин не расслышал и переспросил: ─ Что изволил сказать сецзы? ─ Чжао Чэ судорожно вздохнул, повторил все сначала, и после этих слов его уши вновь побагровели.

Четвертая лавка – благовония и свечи. Чжао Чэ коротко бросил: ─ Пять лянов, к сроку.

Пятая – ювелирная. И вовсе сжался до: ─ Пять лянов.

Шестая – мануфактура. Седьмая – шляпная лавка. Восьмая – писчебумажная. Девятая – кондитерская. Одна за другой лавки сменяли друг друга, фразы сецзы становились всё короче, лицо – багровее, а шаги – шире.

Он всучивал серебро Цзя Цзуну и тут же шел дальше, не глядя по сторонам.

Сюэ Пань сзади легонько толкнул Цзя Цзуна локтем в бок и зашептал: ─ Третий молодой господин, у сецзы уши горят.

─ Угу.

─ И он тоже умеет смущаться?

─ Угу.

Добравшись до ровно дюжины лавок, они зашли в ростовщическую контору. Ей заведовал поджарый мужчина средних лет по фамилии Чэнь. Похоже, он сообразил быстрее всех: не успел Чжао Чэ раскрыть рта, как на приловок уже легли пять лянов серебра, а следом последовал вопрос: ─ Сецзы, уж не притесняет ли кто вас? Только скажите слово, и мои люди мигом известят княжеский дом.

─ Никто, ─ Чжао Чэ поспешно забрал монеты. ─ Я в полном порядке.

У пятнадцатой лавки напротив уже толпились хозяева соседних магазинчиков, высунувшись из дверей.

Добрая весть бежала впереди них: пара лавочников, издали заметив приближение Чжао Чэ, заранее приготовили серебро, завернутое в красную бумагу, и поднесли его на вытянутых руках.

Чжао Чэ молча забирал дань и шагал дальше. Ему казалось, что собственная кожа на лице истончается на глазах. Ему исполнилось всего тринадцать, с пеленок его учили держать лицо и не выдавать чувств прилюдно, но если бы сейчас кто-нибудь поднес к нему зеркало, он бы увидел там обычное вареное яйцо.

Дойдя до восемнадцатой лавки, Чжао Чэ остановился у обочины и, окинув взглядом оставшуюся часть улицы Чжуньшунь, с тоской подумал, что эта улица сегодня сделалась вдвое длиннее обычной.

─ Сколько еще осталось? – осведомился он.

─ Около двух десятков, ─ отозвался Сюэ Пань.

Чжао Чэ на секунду прикрыл глаза. В памяти тотчас всплыли слова матушки, расхваливавшей те самые арбузы.

─ Следующая, ─ выдохнул он.

Возле двадцать третьей лавки Чжао Чэ, выйдя наружу и собираясь направиться к следующей дверям, внезапно услышал шум и гам, доносившийся с середины улицы.

Неизвестно откуда на улице Чжуньшунь набилась целая толпа.

То были не простые прохожие, а зеваки и уличные торговцы, окружившие плотным кольцом середину проезжей части в три слоя.

Из самого центра толпы доносился утробный, совершенно нечеловеческий рев – глухой и тяжелый, будто били в пробитый барабан. Тотчас за ним последовал скрежещущий лязг тяжелых цепей, волочившихся по каменным плитам.

Чжао Чэ замедлил шаг и бросил взгляд поверх голов. Ростом он не был обижен, но любопытные зеваки заслоняли обзор наглухо; сквозь щели удавалось разглядеть лишь какое-то черное мохнатое туловище, возвышавшееся горбом над толпой присевших зевак. Он повернулся к рослому слуге, но тот лишь вытянул шею вперед и тоже ничего толком не разглядел.

─ Что за чертовщина? – буркнул Чжао Чэ.

Цзя Цзун бросил взгляд в сторону толпы.

В самой середине площадки стояли двое куньлуньских рабов, сжимая в руках железные цепи, накрепко привязанные к огромной серебристо-спинной горилле. Обезьяна сидела на серых каменных плитах, выдаваясь ростом почти на полголовы выше самого рослого из присутствующих, а серебристая шерсть на ее спине отливала на солнце тусклым железом.

Ее передние лапы покоились на коленях, суставы пальцев напоминали ступки для риса, а когти оставляли на камне белые царапины при малейшем движении.

Цзя Цзун отвел взгляд и спокойно произнес: ─ Серебристо-спинная горилла.

─ Чего? – переспросили в унисон

Чжао Чэ и Сюэ Пань обернулись к нему разом. Цзя Цзун не стал повторяться и, шагнув вперед, направился прямо к толпе.

Чжао Чэ поглядел на тяжелое серебро в ладони, потом на удаляющуюся спину Цзя Цзуна, сунул монеты в полы халата Сюэ Паня и двинулся следом.

Двое куньлуньских рабов стояли в самом центре толпы, удерживая на железных цепях ту самую серебристо-спинную гориллу.

Кожа у обоих была черна как уголь, губы толстые, волосы мелко курчавились; ростом они выдались отменными, а одеты были в какие-то изношенные до белизны халаты с измочаленными краями манжет, добытые бог весть где.

Один из них вовсю распинался, зазывая зевак чистейшим столичным наречием империи Дачжоу:

─ Досточтимые земляки и отцы! Дивное диво из заморских стран, зовется чудо-зверем! Сила немереная, голыми руками тигров и леопардов рвет! По воле судеб оказались мы в ваших краях и готовы уступить сего зверя человеку благородному всего за триста лянов серебра!

Услышав цену, Сюэ Пань вытаращил глаза:

─ Триста лянов? Да вы в своем уме, грабители!

Завидев того, кто подал голос, раб оживился еще пуще и подступил к Сюэ Паню:

─ Уважаемый господин, так ведь и товар каков! За триста лянов – чистая выгода! Подумайте сами: пройдетесь с ним по улице, так весь город дорогу уступать станет! Всяко лучше и почетнее десятка бойцовых псов!

─ Да я на триста лянов целый двор псов куплю!

─ Разве ж псы сравнятся с чудо-зверем? – раб принялся бить себя в грудь. – Гляньте на эту статищу, на эту шкуру, на эти зубы! Говорю вам, мы с братом спешим в дорогу, иначе меньше чем за пятьсот ни за что бы не отдали!

Чжао Чэ стоял в первом ряду зевак, скрестив руки на груди. Он молча разглядывал обезьяну, а затем перевел взгляд на ножны за поясами рабов.

Цзя Цзун оставил зазывания без внимания и просто смотрел на гориллу. Зверь тоже смотрел на него, после чего попятился на полшага, втянул голову в плечи и принялся круглить глаза, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Сюэ Пань заметил это и усмехнулся:

─ Третий молодой господин, да этот зверь вас боится.

Цзя Цзун подошел вплотную к рабам.

─ Горилла мне нужна. Но платить серебро я не намерен. Как быть?

Те переглянулись, и тот, что говорил до этого, нахмурился:

─ Молодой господин, вы что же, грабить вздумали?

─ Именно.

Лицо куньлуньца помрачнело, он сделал шаг навстречу:

─ Мы хоть и на чужбине, да обижать себя не позволим. Зверя этого мы через моря везли, труда и серебра вложили немерено, одна дорога в сорок лянов обошлась. Коли хотите по чести – о цене сторгуемся, но так вот забрать…

Он не успел договорить, как Цзя Цзун отвесил ему звонкую оплеуху. Раб кубарем полетел в сторону, сделал пару оборотов по мостовой и замер без движения.

Второй раб даже сообразить ничего не успел, как Цзя Цзун с разворота врезал и ему – тот отлетел вбок, со всего маху врезавшись в деревянный столб торгового навеса, и теперь зажимал ладонью распухшую щеку, глухо стоня.

Чжао Чэ молча наблюдал со стороны. Прежде ему уже доводилось видеть нечеловеческую силу Цзя Цзуна, так что сейчас он ничуть не удивился.

Сюэ Пань тут же подскочил к поверженному рабу и принялся охаживать его ногами по плечам:

─ Тоже мне, триста лянов! Получай за триста лянов!

Надавав пинков, он радостно обернулся к Цзя Цзуну:

─ Третий молодой господин, а хлипкие оказались пташки.

Толпа зевак уже наполовину рассоселась, наблюдая издалека – приближаться никто не смел.

Избитые рабы лежали на земле, прикрывая лица руками, в их глазах застыл первобытный ужас.

─ Вы… по какому праву бьете людей? – простонал один.

Цзя Цзун глянул на него сверху вниз:

─ По праву отсутствия у вас регистрации. Забьем вас до смерти – никто и не спросит.

Раб открыл рот, и лицо его вмиг побелело. Второй тоже поднялся на ноги, оба испуганно переглянулись.

Они прекрасно понимали, что Цзя Цзун говорит правду. В Дачжоу у куньлуньских рабов нет ни документов, ни прав: подохнут – закопают как дворовую собаку, и никто не станет расследовать.

Цзя Цзун присел перед ними на корточки:

─ А вы, братишки, говорите по-нашему больно гладко. Давно в столице?

Те молчали от страха.

─ Столько лет прожили, а все с обезьянами по рынкам околачиваетесь. Плохо дела идут.

Рабы опустили головы, не смея пикнуть.

Цзя Цзун поднялся, отряхнул ладони от пыли и бросил: ─ Время нынче не то.

Чжао Чэ тут же поинтересовался: ─ Какое еще время?

─ Когда куньлуньские рабы с князьями да вельможами равнялись, а на людях блистали.

Чжао Чэ опешил: ─ Быть того не может! Во все времена рабы хуже скота…─

Цзя Цзун бросил на него короткий взгляд и, не удостоив ответом, направился к горилле.

Чжао Чэ остался стоять на месте, слегка нахмурившись. Слова Цзя Цзуна показались ему странными, за ними явно скрывалось нечто большее, но уловить суть он не мог.

Впрочем, спрашивать толку не было – объясняться тот явно не собирался.

Цзя Цзун подошел к обезьяне. Зверь снова втянул голову в плечи, отступив на шаг назад, а когти передних лап невольно скребли по камням.

Цзя Цзун протянул руку и хлопнул его по макушке. Голова зверя величиной с таз казалась легкой пушинкой под его ладонью, будто гладил старого дворового пса, греющегося на солнышке.

─ Пошли.

Обезьяна поглядела на него и осталась стоять.

Цзя Цзун повторил: ─ Не пойдешь – шкуру спущу.

Горилла поднялась.

На четвереньках она казалась меньше, но стоило ей выпрямиться, как окружающие снова попятились на пару шагов.

Тем не менее, опустив голову и горбясь, зверь послушно зашагал следом за Цзя Цзуном, словно огромная, вышколенная собака – разве что габаритами чуток подкачавшая.

Сюэ Пань радостно ухмыльнулся:

─ Третий молодой господин, а зверюга смышленая! Стоило прикрикнуть – и смирнее прежней шавки, что у нас во дворе жила.

Горилла скосила глаза на Сюэ Паня и выпустила из ноздрей струю горячего воздуха. Сюэ Пань поспешно отпрянул.

─ Третий молодой господин, она что, человеческую речь понимает?

─ Откуда мне знать.

─ Тогда чего пялится?

─ Болтовни много.

Сюэ Пань захлопнул рот и перевел взгляд на рабов.

─ С этими-то что делать?

─ Сдать на рынок рабов, пусть продадут, а выручку принесут мне.

Чжао Чэ покачал головой с улыбкой.

Эта меркантильная жилка Цзя Цзуна порой вызывала лишь улыбку. Впрочем, так даже лучше – в торговых домах таких силачей отрывали с руками.

Чжао Чэ отдал приказ слуге, и рослый малый, засунув арбузы под мышку Сюэ Паню, подошел к лавке благовоний и бросил пару фраз лавочнику.

Вскоре из лавки выскочили двое подручных и поволокли связанраненых куньлуньцев в сторону невольничьего рынка.

Цзя Цзун покосился на Чжао Чэ:

─ Идем, еще не все лавки обошли.

Лицо Чжао Чэ на миг застыло.

Засмотревшись на драку, он совсем забыл про эту повинность.

Сюэ Пань с арбузами наперевес ехидно выглянул из-за чужого плеча: ─ Сецзы, там еще два десятка осталось.

Чжао Чэ глубоко вздохнул и поплелся вслед за ними.

На улице Чжуньшунь Чжао Чэ вышел из последней лавки, сунул серебро прямо в руки Цзя Цзуну, привалился спиной к стене и испустил вздох, похожий на вздох человека, чудом избежавшего гибели.

─ Наконец-то закончили обход.

Цзя Цзун стал аккуратно, монетка за монеткой, запихивать серебро в рукав.

Сюэ Пань стоял рядом и загибал пальцы, пытаясь подсчитать выручку, но на середине пути запутался, досадливо махнул рукой и бросил: ─ Больше считать не буду! Всё равно у наследника от каждого заведения лицо багровеет пуще прежнего, а к концу он и вовсе стал похож на вареного краба.

Чжао Чэ прислонился к стене и был уже не в силах даже издать хоть какой-то звук.

Приказчик из лавки благовоний прибежал со всех ног, принеся пять лямов серебра за проданного куньлуньского раба; Цзя Цзун принял серебро, взвесил на руке и тоже спрятал в рукав.

Цзиньган сидел неподалеку на корточках, из глубины его горла вырвалось глухое урчание.

Сюэ Пань тронул веером его мохнатую руку: ─ Не бойся, Третий молодой господин тебя не продаст. Ты ведь всё равно ничего не стоишь.

Цзиньган опустил голову, глянул на него и оскалил зубы.

─ Куда теперь? ─ поинтересовался Сюэ Пань.

─ В особняк Вана, ─ ответил Цзя Цзун.

Веер Сюэ Паня замер на полуслове: ─ Это зачем еще к моему дядюшке?

─ Поглядеть, насколько хороша собой Ван Сифэн.

Веер Сюэ Паня со стуком брякнулся оземь. Он разинул рот, замер, закрыл его, снова открыл и наконец выдавил из себя: ─ Третий молодой господин, когда ты на улице Нинжун спрашивал меня об этом, я думал, ты так, к слову пришлось.

─ И вовсе не к слову.

─ Ты что же, всерьез собрался на нее посмотреть?

─ Угу.

Сюэ Пань хлопнул себя веером по лбу.

Он вспомнил, как Пин-эр выходила из лавки мазей и благовоний, а Цзя Цзун при первой же встрече осведомился, не зовут ли ее госпожу Ван Сифэн, – уже тогда ему показалось, что дело нечисто.

Теперь всё встало на свои места: Третий молодой господин никогда не задает вопросов просто так.

Чжао Чэ прислушивался к их разговору, а потом не выдержал: ─ Ты же посторонний мужчина, как ты собираешься проникнуть в чужие жилые покои?

─ Перелезем через стену, ─ сказал Цзя Цзун.

Чжао Чэ умолк.

Затем он повернулся и поманил пальцем высокого слугу: ─ Отнеси арбуз в поместье, а я вернусь позже.

Высокий слуга замялся, но Чжао Чэ поспешно добавил: ─ Я просто глянуть краем глаза, только княгине об этом ни слова.

В этот момент в его глазах промелькнуло такое неукротимое мальчишеское предвкушение, а уголки рта чуть приподнялись, но он тут же яростно стиснул губы, заставляя себя принять серьезный вид.

Слуга наконец прижал арбуз к груди и зашагал прочь, но, отойдя на несколько шагов, снова оглянулся – во взгляде его читалось всё врожденное беспокойство старого слуги, чья господская отрадь связалась дурной компанией.

Сюэ Пань ткнул Чжао Чэ веером в бок: ─ Наследник, ты же только что говорил, что посторонним мужчинам вход в женскую половину заказан?

─ А я и не собираюсь заходить внутрь, ─ поправляя манжеты, изрек Чжао Чэ. ─ Я подожду у основания стены.

─ Тогда какого черта ты увязываешься?

Чжао Чэ на секунду замялся, отвернулся и сделал вид, будто изучает уличный пейзаж: ─ Посмотрю, как вы будете через стены лазить.

…

Троица в сопровождении Цзиньгана направилась к резиденции Вана.

Прохожие, завидев шествовавшую по улице огромную серебристую гориллу, испуганно шарахались по сторонам.

Сюэ Пань шел рядом, разглядывая зверя, и между делом завел разговор:

─ Третий молодой господин, а как его зовут? Кличку-то дали?

─ Еще нет.

─ А как насчет «Уголек»? Глянь-ка на него: от макушки до пят черный, сядет у печки – и не поймешь, то ли комочек сажи, то ли обезьяна.

Цзиньган повернул голову и зыркнул на него исподлобья.

─ Он на меня зыркает! ─ Сюэ Пань испуганно шагнул за спину Цзя Цзуну.

─ Сам назвал его черным, чего ж тебе не зыркать, ─ вставил свое слово Чжао Чэ.

─ Тогда «Черный Медведь»?

─ Черный Медведь – это имя медведя.

─ Может, «Железная Башня»?

─ Слишком громоздко.

─ А сам что предлагаешь? ─ Цзя Цзун глянул на серебристую шерсть на спине гориллы, переливавшуюся на солнце стальным блеском. ─ Пусть будет Цзиньган.

─ И какой в этом глубокий смысл?

─ Всех крупных обезьян зовут Цзиньганами.

Сюэ Пань разинул рот и покосился на Чжао Чэ.

Чжао Чэ высказался со всей осмотрительностью: ─ Имя «Цзиньган» всяко лучше какого-то Уголька.

Сюэ Пань подумал про себя, что один из них вообще ни о чем не думал, а второму просто было плевать.

Вскоре они добрались до стен ваньского поместья и свернули в тихий узкий переулок.

У основания кирпичной кладки валялись старые курятники и треснутые глиняные кувшины. Сюэ Пань указал на серую кирпичную стену и понизил голос: ─ За этой стеной задний сад моего дядюшки. Если Фэн-ццэй в этот час не в покоях, значит, точно где-то в саду.

Цзя Цзун задрал голову, оценивая высоту стены.

Чжао Чэ тоже задрал голову.

Сюэ Пань тоже задрал голову.

Все трое выстроились в ряд, вылитый выводок зазевавшихся в небе гусей.

─ Эта стена куда выше, чем в чайной «Цинминсюань», ─ заметил Чжао Чэ.

─ Перемахнем, ─ Цзя Цзун подкатал рукава.

─ Сразу предупреждаю, ─ Сюэ Пань сделал шаг назад. ─ Мне туда не залезть. Сюэ-ер с малых лет привык только с печи кубарем катиться, а не по чужим стенам лазать.

Цзя Цзун чуть согнул колени, оттолкнулся ногами от земли и легко взмыл вверх; ухватившись одной рукой за гребень стены, он перекинул корпус и с легкостью уселся на самом верху.

Устроившись поудобнее, он повернулся назад и протянул руку стоявшему внизу Чжао Чэ.

Чжао Чэ глянул на протянутую ладонь, потом снова на высоту стены и остался стоять на месте.

─ Я наследник княжеского дома Чжуньшунь, а лезу через забор в чужой усадьбе – на что это похоже?

Цзя Цзун сидел на стене, глядя на него сверху вниз, но руку не убирал.

─ Передумал смотреть на Ван Сифэн?

─ Я изначально не собирался на нее смотреть.

─ Тогда зачем приперся?

Чжао Чэ открыл рот, но понял, что ответить ему нечего.

Говорил ведь, что будет просто смотреть, как другие лазают, но разве в этом есть какой-то особый толк?

Говорил, что подождет у стены, но раз уж они пришли сюда, в чем разница между ожиданием и штурмом?

─ Слишком высокая стена.

─ Я вытяну.

─ Одежду испачкаешь.

─ Она уже испачкана.

Чжао Чэ опустил взгляд на собственные полы халата и обнаружил, что грязь, собранная в переулке, еще не стряхнута, а на манжете откуда-то взялась свежая царапина.

Он помолчал, но сделал еще одну попытку отговориться: ─ Я отроду по стенам не лазал.

─ У всего бывает первый раз.

Сжав зубы, Чжао Чэ отступил на пару шагов назад.

Сделав два шага разбега, он подпрыгнул, оттолкнулся правой ногой от стены, взмыл вверх и вцепился обеими руками в руку Цзя Цзуна.

Цзя Цзун крепко ухватил его за запястье и дернул наверх; Чжао Чэ почувствовал, как тело потеряло вес, и в следующее мгновение его уже втащили наверх, где он кое-как умостился верхом на стене.

Он опустил глаза на свой сапфирово-синий шелковый халат с тканным узором.

Подол был густо испачкан пылью, на манжете от трения о кирпич образовалась неряшливая мохнатая проплешина, а белая нефритовая подвеска на поясе съехала назад, зацепившись шнурком за обломок черепицы.

Он потянул за подвеску, возвращая ее на место, затем попытался сбить грязь с подола, но понял, что та въелась намертво, и от досады даже скривил губы.

─ Эту материю матушка перед самым Новым годом лично выбирала в Цзяннаньском ткацком управлении, ─ тихонько пробормотал он, снова погладив растрепанную нить на манжете, и нахмурил брови пуще прежнего. ─ Что я дома скажу…

Цзя Цзун бросил на него взгляд: ─ Скажи, что упал.

─ Разве от падения бывает такое? ─ Чжао Чэ снова потрогал потертость, и досада в его душе только усилилась. ─ При падении можно испачкаться в грязи, а тут аж нитки полезли. Матушка с первого взгляда поймет, что обо что-то терлось.

─ Тогда скажи, что лазил по деревьям.

─ Я с детства по деревьям не лазал, матушка тем более не поверит.

─ Тем лучше, сегодня наверстаешь всё разом.

Чжао Чэ открыл было рот, но сообразил, что возразить ему нечего.

Он снова провел пальцем по оборванной нити, и прежняя досада в его сердце стала постепенно сменяться каким-то странным, смутным возбуждением.

─ Твоя очередь, ─ бросил Цзя Цзун, глядя на застрявшего внизу Сюэ Паня.

─ Как мне-то подниматься? ─ Сюэ Пань задрал голову на стену, потом опустил взгляд на собственный живот и снова уставился наверх. ─ Мне такой прытью, как наследник, не закинуться. Ты видел, как он – разбег, толчок, взлет! Если я попытаюсь повторить, то сперва рухнет не моя туша, а сама стена.

─ Пусть Цзиньган тебя подбросит, ─ предложил Цзя Цзун.

Сюэ Пань подошел к горилле и выдавил из себя самую приторную улыбку: ─ Цзиньган, дружище, присядь на корточки, дай мне залезть на спину. Я тебе потом фруктов куплю. Цзиньган присел у стены, искоса глянул на него и демонстративно отвернулся.

─ Он не хочет! ─ лицо Сюэ Паня побагровело; он принялся кружить вокруг гориллы, расточая уговоры и поклоны, но Цзиньган остался непоколебим и даже прикрыл глаза.

Сюэ Пань топнул ногой и взвыл наверх: ─ Третий молодой господин, он совершенно не уважает старших!

Цзя Цзун извлек из рукава персик.

Глаза Цзиньгана мгновенно распахнулись. Два круглых, с фонарь величиной зверя уставились на фрукт, ноздри заходили ходуном, а из горла вырвалось громкое, нетерпеливое урчание. Горилла вскочила на ноги и протянула лапу к Цзя Цзуну.

Цзя Цзун с персиком в руке указал на Сюэ Паня: ─ Подбрось его наверх.

Цзиньган повернул голову и воззрился на Сюэ Паня.

Сюэ Пань от этого взгляда покрылся холодным потом и нервно хихикнул: ─ Цзиньган, давай-ка договоримся, ты уж постарайся… аккуратнее…

Договорить он не успел: Сюэ Пань взмыл в воздух, алые шелковые одежды раздуло парусом, руки и ноги отчаянно загребали пустоту, делая его похожим на выброшенную в небо жирную утку.

Он пролетел над стеной, над цветочной клумбой, над самой нижней веткой раскидистого куста бегонии, исторгая вопль, который тянулся долгой, затухающей нотой, пока не оборвался разом.

Чжао Чэ сидел на стене, глядя вслед исчезнувшему Сюэ Паню, и с трудом сдерживал смех:

─ Он ведь не расшибется насмерть?

─ Не дождется, ─ ответил Цзя Цзун.

Из кустов донесся густой трескломающихся сучьев, за которым последовал глухой стон.

─ Моя поясница… ─ уныло донеслось из глубины зарослей.

Несколько листьев сделали пару кругов в воздухе и опустились рядом с одиноким сапогом у самого основания стены.

Цзя Цзун сидел на заборе ихохотал так, что всем телом пластом распластался по черепице.

Цзиньган совершенно не обращал внимания на то, как там дела у Сюэ Паня, и тянул передние лапы к Цзя Цзуну; в его огромных, размером с фонарь глазах читалось лишь неприкрытое заискивание, а уши даже прижались назад.

Цзя Цзун бросил ему персик, бросил короткое ─ Жди под стеной, ─ поманил Чжао Чэ рукой и первым спрыгнул с ограды на траву заднего сада.

Чжао Чэ смахнул выступившие от смеха слезы, шумно выдохнул, изо всех сил стараясь согнать с лица безумную ухмылку, и полез следом за Цзя Цзуном через забор.

Приземлившись, он пошатнулся, поспешно выровнял равновесие и машинально принялся отряхивать пыль с полаля.

И лишь закончив, вспомнил, что эта мантия все равно испорчена, так что махнул рукой и бросил это дело.

Цзиньган залёг в переулке, вонзил зубы в персик, положил подбородок на лапы и блаженно прижмурился.

С обратной стороны стены простирался задний сад особняка семьи Ван.

Там громоздились причудливые горки из камня, зеленели редкие кусты тощего бамбука, а у самого пруда красовалась раскидистая яблоня – цветы ее распустились в полную силу, сплошь усыпав ветви розовато-пышной пеной.

Под яблоней стояла плетеная кушетка, на которой полулежала молодая женщина.

На ней был узкий стеганый халат из водянисто-красного шелка, поверх которого накинута безрукавка цвета серо-лиловой сливы, а снизу белела юбка из затейливо расшитого нефритовыми узорами упругого китайского шелка.

Густые, как смоль, волосы были уложены в простой узел, а у самого виска крашевался лишь крошечный шелковый цветок. Лицо круглое, словно полная луна, а вскинутые вверх миндалевидные глаза таили легкий намек на извечную хмуринку у переносицы.

Рядом стояла служанка в зеленоватом распашном плаще и держала чайный поднос – это была Пин-эр.

На неожиданный шум за стеной – возню, испуганные вопли и хруст веток – Ван Сифэн отреагировала мгновенно: она тотчас выпрямилась на кушетке.

Замрев с веером в руке, она приподняла брови и уставилась на верхушку стены. В тот же миг оттуда спрыгнул парень в синем хлопчатобумажном халате, а вслед за ним – еще один, разодетый в парчовые одежды цвета темного сапфира.

В кустах же продолжал барахтаться распухший толстяк в алых одеждах, на голове которого красовалось с полдесятка листьев, а на ноге недоставало одного сапога.

Ван Сифэн не знала ни Цзя Цзуна, ни Чжао Чэ.

Но Сюэ Паня она знала отлично.

Ее взгляд скользнул по голой ступне Сюэ Паня, переметнулся на двух незнакомых юношей, после чего она хлопнула веером о ладонь и поднялась на ноги.

─ Сюэ Пань.

Голос ее звучал тихо, пожалуй, даже обманчиво спокойно.

Сюэ Пань, только-только выбравшийся из зарослей и не успевший даже толком встать на ноги, при звуке этого голоса почувствовал, как у него снова подкосились колени. Он поспешно слепил на лице подобострастную улыбку и сложил руки в поклоне: ─ Сестрица Фэн, это я, я самый. Мы тут просто мимо проходили…

─ Мимо проходили? ─ Ван Сифэн ткнула в его сторону веером. ─ Притащил каких-то незнакомцев перелезать через забор моего дома – и заявляешь, что мимо проходили?

Она шагнула вперед и легонько постучала веером по плечу Сюэ Паня; от каждого такого удара бедняга шарахался назад ровно на полшага.

─ Мало того что перелезли, так еще и вырядились черт знает во что. Где обувь? Что это у тебя на ноге нацеплено? Носок? Ты же молодой господин из рода Сюэ, бегаешь по улицам босиком на глазах у честного народа! Узнай твоя матушка – так ведь отходит тебя бамбуковым веником до полусмерти!

Сюэ Пань под ее напором пятился до тех пор, пока спиной не врезался в ствол яблони, с которого тут же дождем осыпались лепестки прямо ему на макушку.

─ Вовсе нет, право же, совсем нет… ─ Сюэ Пань судорожно замахал руками, не смея даже смахнуть прилипший к самому кончику носа цветок. ─ Сестрица Фэн, выслушай меня…

─ Встань прямо, когда говоришь, ─ Ван Сифэн резко опустила веер, и голос ее внезапно взмыл на полтона выше, обретя стальные нотки, против которых невозможно было возразить. ─ Посмотри на себя! Семья Сюэ – люди известные, уважаемые, а ты, братец Сюэ, в таком непотребном виде являешься людям. Чью честь ты позоришь на весь город?

Сюэ Пань вытянулся по струнке и не смел даже вздохнуть.

Пин-эр в стороне закусила губу, разрываясь между смехом и страхом.

Ван Сифэн больше не глядела на него, круто повернулась, и ее взгляд в первую очередь упал на Цзя Цзуна.

Тот во время всей отчитывающей тирады Сюэ Пань стоял на месте как вкопанный, не шевельнув ни единым мускулом, словно деревянный истукан.

Ван Сифэн окинула его с ног до головы оценивающим взглядом, а Пин-эр тем временем тихонько шепнула ей что-то на ухо.

Выслушав служанку, Ван Сифэн нахмурилась:

─ Ты из особняка Жунго?

─ Да.

─ Из какой ветви?

─ Из старшей.

─ Как звать?

─ Цзя Цзун.

Ван Сифэн слегка замерла с веером в руке.

Не так давно до нее доходило это имя: сказывали, будто растет там сущий бунтарь и гроза спокойствия.

Однако этот малец вел себя совершенно иначе: на любой вопрос отвечал коротко, слова лишнего из него не вытянешь, вылитый сыч угрюмый.

Впрочем, она не собиралась обманываться его напускным простодушием.

В конце концов, тихие омуты чужие заборы не штурмуют, а тем более не притаскивают с собой умалишенного громилу в компании знатного принца.

─ Впервые в гостях – и сразу через забор? ─ она шагнула вперед, в упор глядя ему в глаза. ─ Кто тебя научил?

─ Никто.

─ Никто не учил, сам полез?

─ Захотелось взглянуть.

─ На что взглянуть?

─ На тебя.

Брови Ван Сифэн едва заметно дрогнули.

Из уст кого-то другого подобные речи прозвучали бы вульгарной фальшью, но когда это произносилось с тем абсолютным отсутствием всяких эмоций на лице, казалось, будто он озвучивает самую заурядную, скучную истину.

Она покусила губы, закинула веер за спину и чуть вскинула подбородок:

─ Ну вот, посмотрел. И что разглядел?

Цзя Цзун подумал немного и изрек:

─ Красивее, чем я думал.

Ван Сифэн сверкнула глазами, но уголки ее губ помимо воли дрогнули в улыбке.

Впрочем, она тут же подавила этот слабый порыв веселья, вернула веер в руки, слегка помахала им и фыркнула:

─ Брось эти штучки. Думаешь, парой сладких слов откупишься от незаконного проникновения?

─ Ну так предай меня суду, ─ невозмутимо ответил Цзя Цзун.

Ван Сифэн аж поперхнулась от такой наглости. Попялившись на него пару мгновений, она резко ткнула в его сторону веером, но затем перевела его на Сюэ Паня: ─ Сюэ Пань, отвечано.

Сюэ Пань, который как раз уселся под яблоней выковыривать из волос цветы, от неожиданности подскочил пулей: ─ Ч-что сказать?

─ Этот пацан всегда так разговаривает?

Сюэ Пань хлопнул себя по бедру, радуясь, что ему наконец дали слово: ─ Да он всегда такой! Ему десять слов скажешь – он в ответ выдаст пять, да каждое – как пудовая гиря о землю! Я с ним столько дней таскаюсь, и за все время ни разу не слышал от него фразы длиннее десяти слов!

─ Ладно тебе, ─ оборвала его Ван Сифэн. ─ Человек немногословен, значит – серьезен. А ты трепешь языком без умолку, да толку-то чуть.

Сюэ Пань раскрыл было рот, но тут же захлопнул его, проглотив все возражения.

Оставив его в покое, Ван Сифэн перевела взгляд на Чжао Чэ.

Тот до сих пор прятался за спиной Цзя Цзуна, силясь казаться незаметнее.

Заметив ее взгляд, он сперва хотел отступить еще на полшага за чужую спину, но вовремя сообразил, что это будет выглядеть слишком трусливо, и врос ногами в землю.

Ван Сифэн проследила взглядом от его лица до мантии, от изысканной нефритовой подвески до растрепанной бахромы на рукаве, а затем вернулась к лицу.

Она не спешила с расспросами, лишь методично покачивала веером, а в глазах ее горел оготлок подлинного интереса.

Эта ткань – новейшая узорчатая парча из цзяннаньских мастерских.

А белая нефритовая подвеска на поясе по качеству камня и тонкости работы явно не из тех безделушек, что по карману простым смертным. В ее голове вихрем пронеслись несколько догадок, но внешне она сохранила абсолютную невозмутимость.

─ А этот молодой господин у нас кто?

Прежде чем Сюэ Пань успел раскрыть рот, Чжао Чэ опередил его.

─ Меня зовут Чжао Чэ. ─ Он сложил руки в приветствии, стараясь держать руки чинно, однако голос предательски сел на пол-октавы.

Веер Ван Сифэн замер.

Людей по фамилии Чжао в столице водилось не так уж много. А уж семейств по фамилии Чжао, способных носить подобные ткани ифритовую утварь, и вовсе насчитывались считанные единицы.

Она не стала допытываться дальше, лишь слегка качнула веером, запрятав мимолетное удивление за легкой улыбкой: ─ А молодой господин Чжао испачкал в пыли поистине роскошную ткань. Уж не на заборе ли порвал?

Уши Чжао Чэ мгновенно вспыхнули алым маком. Он уставился в траву перед своими ногами и не смог вымолвить ни слова.

─ И ты тоже привязался за ним следом? ─ Ван Сифэн качнула веером в сторону Цзя Цзуна.

Чжао Чэ молча кивнул.

─ Тоже пришел на меня посмотреть?

─ Нет! ─ Чжао Чэ резко вскинул голову, сорвавшись на фальцет, но, натолкнувшись на те самые лукавые миндалевидные глаза Ван Сифэн, тут же сдулся, вновь убавив спеси, и выдавил из себя: ─ Я просто… за компанию увязался.

─ За компанию увязался, ─ смакуя эти слова, Ван Сифэн обвела взглядом всех троих.

Сюэ Пань вжав голову в плечи сидел под деревом, Чжао Чэ с багровыми ушами потупил взор, и лишь Цзя Цзун по-прежнему стоял выпрямившись.

Мысленно расставив их по ранжиру, она уже обрисовала в голове всю картину.

Главарь бесстрашен, забияка-подельник идет следом, а этот простофиля в серединке увязался ради озорства.

─ Ладно, мне все равно, зачем вы тут околачиваетесь, ─ она сложила веер и шагнула вперед, оказавшись лицом к лицу с троицей.

Сама она была немногим старше их и ростом ненамного выше, но стоило ей занять это место, как аура ее превосходства придавила их к земле.

Голос ее звучал ровно, без спешки, но заставлял сердце каждого замирать от дурного предчувствия: ─ Это усадьба Ван, а не задний двор ваших поместий. Вы все – отпрыски благородных семей, разве пристало вам штурмовать чужие заборы? Каково будет людям услышать об этом?

Она выдержала паузу и ткнула веером в грудь Чжао Чэ: ─ Ты – из знатного рода, порвал наряд на заборе, и что скажешь дома по возвращении?

Губы Чжао Чэ беззвучно шевельнулись, но голос к нему так и не вернулся.

Веер переметнулся к Сюэ Паню: ─ А ты – единственный наследник торгового дома Сюэ, потерял впопыхах сапог, бегаешь босиком по улицам. Чью честь ты позоришь?

Сюэ Пань поспешно подобрал голую стопу поглубже под подол.

Наконец, веер указал на Цзя Цзуна. Наклонив голову, она добавила в голос изрядную долю загадочной иронии: ─ В городе про тебя сказывают всякие небылицы, будто ты обладаешь недюжинной силой, но я смотрю – не похоже. Смелости тебе не занимать, и заборы чужие ломаешь с видом хозяина. А подумал ли ты о том, что если я прикажу скрутить тебя и доставить твоему отцу, – станет ли он тебя защищать, или же отходит розгами, дабы принести извинения моему дяде?

Цзя Цзун глянул на нее всё с тем же выражением лица.

─ Моему отцу меня не одолеть в драке.

Ван Сифэн замерла на секунду, а затем рассмеялась.

Закинув веер за спину и склонив голову набок, она еще немного поизучала его взгляд, после чего покачала головой: ─ Ну и упрямый же ты малец, язык без костей.

Сделав шаг назад, она вновь окинула взором эту троицу. Угрюмый молчун, парень, покрасневший до цвета вареного рака, и перепуганный глупыш, присевший на корточки словно перепелка.

Внезапно ей стало весело, да и зрелище выдалось на редкость умилительным.

Наследник знатного клана, единственный сын богатейшего купца и гроза усадьбы Жунго выстроились перед ней в ряд, точь-в-точь как пойманные с поличным шкодливые мальчишки.

─ Ладно уж, не стану с вами возиться, ─ она лениво взмахнула веером, и тон ее смягчился. ─ Но если я еще хоть раз увижу вас на своем заборе – пеняйте на свои шкуры.

Сюэ Пань подскочил со скоростью света, радуясь спасению: ─ Сестрица Фэн, будьте спокойны! Ни в жизнь больше!

Чжао Чэ тоже закивал так часто, словно птица клевала зерна.

Цзя Цзун безмолвствовал. Вместо этого он полез в рукав и извлек оттуда увесистый арбуз, который протянул Пин-эр.

Арбуз оказался круглым, с иссиня-зеленой кожикой, покрытой морозным сизым налетом, и превосходил размерами любые плоды, что продавались на городских рынках.

Пин-эр поспешно приняла его обеими руками, и тяжесть плода заставила ее присесть под неожиданным весом. Удерживая его на весу, она удивленно переводила взгляд то на гигантскую ягоду, то на просторный рукав Цзя Цзуна.

Ван Сифэн посмотрела на арбуз в руках служанки, перевела взор на рукав Цзя Цзуна и в течение долгого времени тщетно силилась сообразить, как подобная громадина вообще поместилась в такой одежде.

─ Ты и на дело идешь с арбузом наперевес? – не удержалась она.

─ Гостинец, ─ бросил Цзя Цзун.

─ Кто же носит гостинцы через чужие заборы?

─ Я.

Ван Сифэн открыла рот, осознав, что крыть ей абсолютно нечем. Посмотрев на арбуз, а затем на его невозмутимую физиономию, она легонько постучала веером по зеленой полосатой корке и фыркнула: ─ Гостинец или нет, а сейчас проваливайте живо, не то кликну стражу.

Цзя Цзун коротко бросил: «Пошли», подошел к Сюэ Паню и в один приём ухватил его за воротник сзади.

─ Третий молодой господин! Ты что творишь?!

Не говоря ни слова, Цзя Цзун присел на корзину, поддал плечом снизу вверх и взвалил Сюэ Паня себе на спину.

Тот повис вверх тормашками, отчаянно дрыгая в воздухе ногами, а грязный сапог оставил отчетливый след на плече Цзя Цзуна.

Чжао Чэ не успел отскочить, как вторая рука Цзя Цзуна уже обхватила его за пояс и, подхватив словно рулон свернутой холстины, оторвала от земли.

─ Отпусти! Я сам могу идти! ─ завопил Чжао Чэ на фальцете, безуспешно пытаясь нашарить ногами опору. Обнаружив пустоту внизу, он снова залился краской стыда и закрыл лицо ладонью, украдкой через пальцы подглядывая за реакцией госпожи Фэн.

Волокший одного и прижимавший к себе другого Цзя Цзун стремительным маршем добежал до основания стены и гаркнул вверх: ─ Лови!

Лохматая морда Цзиньгана высунулась из-за кирпичной кладки, окинула окрестности взглядом и тут же спряталась обратно.

Цзя Цзун сделал взмах рукой и сперва перебросил через забор Чжао Чэ. Тот успел издать лишь короткий испуганный вопль, как уже перелетел на ту сторону.

Следом он сбросил со спины Сюэ Паня и послал его следом. Оборванный крик Сюэ Паня протяжным хвостом прорезал воздух, вычертил дугу и внезапно оборвался.

С той стороны стены раздалось два глухих удара, за которыми последовал стон боли Чжао Чэ и ругань Сюэ Паня.

─ Цзя Цзун! Скотина ты такая!

─ Мое плечо… Третий молодой господин, нельзя ли было поаккуратнее?! Цзиньган, уйди, не облизывай меня!

Цзя Цзун отступил на пару шагов, оттолкнулся ногами от земли, взмыл вверх и легко, словно пушинка, перемахнул через стену, приземлившись на траву без единого звука.

Чжао Чэ сидел на земле, массируя ушибленное плечо, сбитый набок головной убор съехал ему до самого уха, а халат покрылся слоем пыли. Завидев, как изящно приземлился Цзя Цзун, он с досадой выдохнул: ─ Нас ты покидал как два мешка с зерном, а сам перебираешься как заправский циркач.

Сюэ Пань валялся пластом, поднимаясь целую вечность, и принялся ворчать, растирая поясницу: ─ Третий молодой господин, в следующий раз не мог бы ты сначала перебросить себя, а потом уже нас? Я лучше на заборе шею сверну, чем еще хоть раз дам Цзиньгану ловить себя пастью.

Цзиньган сидел рядом, положив перед Сюэ Панем тот самый потерянный сапог, и издал утробное урчание, словно требуя награды за службу.

Сюэ Пань поочередно глядел то на сапог, то на обезьяну, беззвучно шевелил губами, после чего смиренно обулся.

Выбравшись через заднюю стену особняка Ванов, Чжао Чэ отряхнул ладонями пыль с подола. Бахрома на обшлагах от хлопков лишь сильнее растрепалась; он помедлил секунду-другую и бросил это занятие.

─ Мне нужно переодеться, ─ бросил он Цзя Цзуну и Сюэ Паню, сложил руки в приветствии и зашагал прочь.

Сюэ Пань, морщась и гримасничая, потёр поясницу, поднялся с земли и пристроился позади Цзя Цзуна.

Они вместе с Цзиньганом вернулись в особняк Жунго.

Привратник, старик Лю, сидел на пороге и лузгал арахис. Издалека заприметив, как из-за угла сворачивает Третий молодой господин, а за ним высится мохнатая черная громадина, он прищурился.

Приглядевшись и поняв, что эта тварь передвигается на четырёх лапах, но при этом возвышается над человеком почти на голову, он выронил из рук всю шелуху – она усыпала крыльцо.

Когда Цзиньган проходил мимо ворот, то бросил на старика косой взгляд и оскалил пасть.

Старик Лю брякнулся прямо на порог задом, а очищенные орехи раскатились далеко по дорожке.

Шагнув во второй внутренний двор, они застали матушку Чжао: та дремала в плетёном шезлонге под навесом, подставляя лицо ласковому солнцу.

Здесь стояла тишина. Они жили вдвоём с Цзя Цзуном, и пусть восточный флигель не отличался суетой прочих покоев большого дома, зато был полон умиротворения.

Услышав шаги, она приоткрыла один глаз. Сперва её взгляд упал на Цзя Цзуна, и она уже собиралась снова сомкнуть веки, как вдруг заметила за его спиной исполинский мрачный силуэт.

Матушка Чжао резко вскинулась в кресле.

─ Третий господин, это еще что за чудо-юдо? ─ изумленно выдохнула она.

─ Обезьяна, ─ последовал ответ.

Цзиньган в упор уставился на матушку Чжао и оскалился, обнажив два ряда жутких белоснежных клыков.

Старуха машинально откинулась назад.

Цзя Цзун занес руку и отвесил горилле увесистый подзатыльник. Зверь от удара клюнул носом прямо в каменные плиты, глухо стукнувшись подбородком.

Полежав так с ошарашенным видом пару мгновений, он медленно поднялся, переволнованно переводя взгляд то на Цзя Цзуна, то на матушку Чжао, и послушно захлопнул пасть.

Матушка Чжао поочерёдно оглядела зверя и юношу.

─ А нрав-то крутой, ─ процедила она.

─ Жить захочет – поумнеет, ─ отрезал Цзя Цзун.

Цзиньган уселся прямо посреди двора, хлопая глазами с блюдце величиной, затем положил массивную челюсть на плечо матушке Чжао и преданно затерся о неё.

Старуху качнуло от этого тычка, но она похлопала зверя по башке, которая запросто превосходила размером таз для умывания: ─ Ладно уж, получил по заслугам, а соображалка работает, просек, кому кланяться.

Она покосилась на Цзя Цзуна: ─ Самец или самка?

─ Самец.

─ Жрёт сколько?

─ Понятия не имею.

─ В еде перебирает?

─ Только зелень жует.

Матушка Чжао взяла со столика подле шезлонга персик и протянула Цзиньгану. Тот проворно загреб фрукт лапой, целиком засунул в пасть, пару раз хрустнул, а затем выплюнул косточку – та со звонким стуком покатилась по плиткам. После чего он вновь водрузил голову на плечо старухе, принявшись ластиться с удвоенным усердием.

Матушка Чжао расплылась в улыбке.

─ Ну и ладно, прокормим, не убыток. Всяко полезнее тех дармоедов у ворот, что только миски просиживают. Теперь с таким охранником во дворе и бродячая кошка носа не сунет. ─ Она хлопнула зверя по животу. ─ Всё, хорошь тереться, дуй вон к той стене, садись сторожить.

Цзиньган послушно поплелся к основанию ограды, выбрал местечко, куда падали лучи солнца, уселся на землю и прикрыл глаза.

Сюэ Пань сбоку наблюдал за этой сценой, комично кривя губы: ─ Матушка Чжао, неужто вам ни капельки не страшно?

─ С чего бы мне бояться? ─ фыркнула та.

Сюэ Пань открыл было рот, окинул взглядом гориллу, затем матушку Чжао, и, придерживая рукой поясницу, с трудом поднялся на ноги.

─ Ну ладно, пожалуй, пойду к себе во двор Грушевого Аромата. Третий господин, впредь к тебе в гости я буду захаживать с опаской. ─ И, сильно хромая, он покинул восточный флигель.

Цзя Цзун сжевал пару свежих марципановых лепешек, что испекла матушка Чжао, вытер руки и тоже вышел из двора, направляясь прямиком в кабинет Цзя Шэ.

Цзя Шэ полулежал в кресле, потягивая чай. Наконец-то выдался спокойный денек: никто не прибегал жаловаться, никто не докладывал, что этот негодяй снова разгромил чью-то лавку.

Он уже поднёс пиалу к губам, как вдруг в кабинет торопливо ввалился слуга.

─ Ваша светлость, Третий молодой господин пожаловал.

Цзя Шэ бросил взгляд на порог.

Цзя Цзун перешагнул порог, волоча за собой тяжелый полотняный мешок. Он с глухим стуком швырнул его на стол. Горловина мешка развязалась, обнажив тусклый блеск серебряных слитков.

Глаза Цзя Шэ прилипли к этому мешку. Он мгновенно отставил пиалу и рявкнул в сторону окна:

─ Лай Да! Живо разнеси весть, будто отец твой хворает и никого не принимает!

Голос Лай Да донесся из-за двери: ─ Хозяин, а что за хворь?

─ Острая лихорадка! Никого не пускать!

Цзя Цзун толкнул мешок по столешнице в сторону отца.

─ Я зашёл попрощаться.

─ Стоять, ─ Цзя Шэ вцепился пальцами в его плечо, не отрывая взгляд от лежащего на столе богатства, и сглотнул вязкую слюну.

Этот паршивец обычно отделывался жалкой горстью мелкой монеты, неужто сегодня солнце взошло на западе?

─ Сперва растолкуй, откуда здесь серебро.

─ Доля от прибылей.

─ Доля? ─ голос Цзя Шэ взлетел на пол-октавы, после чего он испуганно приглушил его. ─ С каких пор доли такие увесистые? Твой отец хоть и падок до денег, но умом не обделён. От одного взгляда на это серебро у меня ладони горят. Выкладывай, на этот раз ты управу Шуньтянь разгромил или опять снёс чью-то лавку?

─ Ни то ни сё.

─ Так откуда деньжищи?

─ Выручка улицы Нинжун за второе полугодие.

Цзя Шэ опешил.

─ С улицы Нинжун? ─ Он шумно выдохнул, откинулся на спинку кресла, но тут же сообразил, что сидит неподобающе, и выпрямился. ─ Постой-ка. Второе полугодие? Разве расчет не производился ежемесячно? С каких пор перешли на полугодовой?

─ С сегодняшнего дня.

─ Кто это удумал?

─ Я.

─ С какой стати?

─ Каждые тридцать дней – слишком хлопотно. Раз в полгода – проще.

Цзя Шэ судорожно вздохнул и принялся барабанить пальцами по столешнице: ─ А мне хлопоты не в тягость.

─ А мне в тягость.

Цзя Шэ раззявил рот, но весь запас возражений застрял у него в горле.

Протянув руку, он раздвинул края мешка, являя миру аккуратно уложенные рядами слитки казенного серебра – каждый весом ровно по пять лянов.

Он вывалил содержимое на стол, и серебро звонкой россыпью покрыло добрую половину крышки. Пересчитав слитки, он насчитал ровно тридцать шесть штук – в общей сложности сто восемьдесят лянов.

В уме его мгновенно зашевелились счёты.

Тридцать шесть лавок, с каждой по пять лянов ежемесячно – итого сто восемьдесят лянов в месяц. Двадцать процентов от этой суммы составляют тридцать шесть лянов за месяц. За полгода должно было накопиться двести шестнадцать лянов. Но на столе лежало лишь сто восемьдесят – не хватало тридцати шести лянов.

─ Здесь недостача, ─ он поднял глаза на Цзя Цзуна. ─ Тридцать шесть лавок, двадцатипроцентная доля за полгода – это двести шестнадцать лянов. А тут всего сто восемьдесят.

─ Павильон Ваньхуа поднял расценки.

─ Поднял расценки? ─ зрачки Цзя Шэ задвигались. ─ В прошлый раз ты утверждал обратное.

─ Хозяйка сама взвинтила цену с двадцати до пятидесяти лянов.

─ Сама взвинтила? ─ Цзя Шэ вновь привалился к спинке, обдумывая услышанное.

После того как страсти в столичном войске улеглись, мадам из павильона Ваньхуа была готова молиться на этого сорванца как на живое божество. То, что она добровольно подняла ставки, в общем-то, укладывалось в рамки разумного.

─ И всё равно не сходится. Раз она прибавила тридцать лянов, за полгода набежало лишних сто восемьдесят лянов. Моя доля с этой суммы должна возрасти на тридцать шесть лянов. Всего должно быть двести пятьдесят два ляна. С чего вдруг убыток?

─ Доходы павильона Ваньхуа идут по отдельной статье, их посчитаем в конце года.

Цзя Шэ снова открыл рот.

Если надбавка откладывается до конца года, то сейчас это равносильно её отсутствию – во всяком случае, за истекшее полугодие.

Он в упор уставился на серебряную горку, ощущая, как в груди снова заныло.

─ По-твоему, родной отец – круглый дурак, которого так легко провести?

─ Угу.

Цзя Шэ захлопнул рот. Подтянув к себе пиалу, он сделал глоток – чай оказался свежезаваренным кипятком, и он шумно отпрянул, обжегшись.

Вернув пиалу на место, он решил больше не пререкаться с сыном. Серебро-то в конце концов настоящее.

─ Сто восемьдесят лянов. Моя доля вся здесь?

─ Вся.

Цзя Шэ ещё с минуту поизучал взглядом серебро, после чего резко повернулся к окну и заорал:

─ Лай Да! Отменяй приказ, старик здоров!

Голос управляющего донесся откуда-то из глубины сада: ─ Хозяин, так что за хвороба-то у вас была?

─ Меньше болтай!

Напустив на себя более или менее невозмутимый вид, Цзя Шэ махнул рукой в сторону Цзя Цзуна.

─ Ещё дела есть? Если нет, то свободен, серебро я забрал.

─ Есть ещё одно дело, ─ бросил Цзя Цзун.

Рука Цзя Шэ зависла в воздухе. Он так и знал: сто восемьдесят лянов даром не даются.

─ Выкладывай.

─ Я взял под контроль сбор дани на улице Чжуньшунь.

Рука Цзя Шэ медленно вылезла из рукава, а на лице застыло выражение человека, у которого с груди только что сдвинули валун, но тут же приложили сверху ещё более тяжелой глыбой.

─ Улица Чжуньшунь, ─ он словно пробовал ядовитый фрукт на вкус. ─ Разве я тебе не наказывал обходить её десятой дорогой?

─ Наказывал.

─ И ты давал слово.

─ Не давал.

Цзя Шэ напряг память: вчера в парадном зале он зажал этому сорванцу рот рукой и волок за колонну, отчитывая добрую половину дня, а тот с начала и до конца лишь кивал, но заветного слова «обещаю» так и не произнёс.

─ Но ты же кивал!

─ Кивал, значит понял. А понял – не значит пообещал.

Уголки рта Цзя Шэ задергались в нервном тикe. Ругаться не имело смысла: дело уже сделано, а попусту тратить слюну он не собирался.

─ И кто собирает эту дань?

─ Не я.

─ А кто?

─ Чжао Чэ.

─ Какой еще Чжао Чэ?

─ Тот самый наследник князя, что приходил вчера.

Цзя Шэ рухнул обратно в кресло, нахмурив брови:

─ Наследник княжеского дома Чжуньшунь собирает для тебя дань?

─ Угу.

─ С какой стати ему на тебя горбатиться?

─ Он мой младший братушка.

─ Ты сам-то веришь в этот бред? ─ Цзя Шэ всплеснул руками от смеха и ткнул в Цзя Цзуна пальцем. ─ Ты кто такой, а он кто такой?!

─ Я разломал стену и спросил, страшно ли ему. Он сказал – страшно, и сразу согласился.

─ Ты что же, угрожал княжескому сыну?! ─ взвизгнул Цзя Шэ, в отчаянии топоча ногами.

─ Вовсе нет, мы просто потолковали.

─ Называешь угрозы после разрушения чужой стены «толкованием»?

─ Именно так.

Цзя Шэ сверлил его взглядом добрую минуту, после чего тяжело опустился на сиденье.

─ Я тебе бестолковке твердил сотню раз, что с княжеским домом Чжуньшунь связываться нельзя, но в одно ухо влетело, в другое вылетело!

─ Я всё запомнил.

─ И всё равно пошел напролом?

─ Я его не обижал.

─ Разнес им стену да еще заставил наследника прислуживать – по-твоему, это называется «не обидел»?

─ Не можешь одолеть в драке – примкни к нему. Теперь он наш человек.

Цзя Шэ занес было руку для удара по столу, но на половине жеста передумал. Лицо его побагровело от подступившего к горлу кома: ни выплюнуть, ни проглотить.

Трясущимся пальцем он ткнул в сына, а затем обессиленно откинулся назад, цеди́в сквозь зубы:

─ Извращенная у тебя логика.

─ Но логика же.

Цзя Шэ смолк. Откинувшись на спинку, он молча уставился на груду серебра.

─ А с доходов улицы Чжуньшунь мне какая доля?

─ Никакой.

─ Раз никакой, то к чему вообще заводить этот разговор?

─ Просто поставить в известность.

У Цзя Шэ задергалось веко. ─ Поставить в известность? Сто восемьдесят лянов – это доля с Нинжун, она имеет ко мне отношение. А про улицу Чжуньшунь ни слова, и она тоже моя?

─ Улица Чжуньшунь к вам не относится.

─ С какой это стати? ─ Цзя Шэ громыхнул кулаком по столу. ─ Не будь улицы Нинжун, откуда бы взялась улица Чжуньшунь? Не будь моего генеральского имени, разве признал бы тебя этот княжич? Не водись ты с ним, стал бы собирать дань?

─ На улице Чжуньшунь используют имя не ваше.

─ А чье же?

─ Чжао Чэ.

Цзя Шэ на секунду потерял дар речи.

─ Отец растил тебя столько лет, по твоему это легко?

─ Меня матушка Чжао растила.

─ А кто жалованье матушке Чжао платит?

─ Старой госпожи казна.

─ А в казну старой госпожи откуда деньги капают?

Цзя Цзун призадумался: ─ От дедушки.

Цзя Шэ захлопнул рот. Схватив пиалу, он сделал большой глоток, с грохотом поставил её обратно и поднял один палец.

─ Десятую часть.

─ Не дам.

─ Десятую часть, ─ Цзя Шэ застучал пальцем по столу. ─ Всего одну десятую, и с этой минуты, каких бы бед ты ни натворил, отец прикроет тебя собственной грудью.

─ Вы и так меня прикрываете.

─ Теперь всё иначе! Раньше это было по отцовской любви, а теперь – на договорных началах, суть совершенно разная.

Цзя Цзун с сомнением нахмурился, словно силясь отыскать изъян в этой филигранной мысли.

─ И в чем же разница?

─ Отеческая любовь штука ненадежная, а вот контракт – вещь нерушимая, ─ с абсолютно серьезным видом изрек Цзя Шэ. ─ Отцовская любовь порой подводит, а контракт никогда.

Цзя Цзун почесал затылок, находя рассуждение вполне здравым.

─ Уговор дороже денег.

Цзя Шэ протянул руку.

Цзя Цзун хлопнул его по ладони, развернулся и вышел.

В кабинете воцарилась тишина. Цзя Шэ остался сидеть в одиночестве, методично перекладывая серебряные слитки обратно в мешок: один за другим, ровными рядами. Все тридцать шесть штук. Сто восемьдесят лянов в кармане, да плюс десятая доля с улицы Чжуньшунь. Вроде бы в убытке не остался. Но на душе скребли кошки.

Он мысленно вернулся к только что состоявшемуся диалогу.

Наследник княжеского дома Чжуньшунь не сдюжил в драке, а потому примкнул к пареньку. Сам же Цзя Шэ тоже спасовал перед сыном, а теперь сидит и пересчитывает за него монеты. Чем тогда он отличается от этого Чжао Чэ?

Он вытащил руку из рукава и оглядел ладонь, по которой только что хлопнул сын.

─ Ишь ты, складно звонит, пройдоха.

Оставив пустую пиалу на столе, он вдруг вспомнил кое о чем.

─ Полугодовой расчет означает, что во втором полугодии он даже нос сюда не сунет?

Ответа из углов кабинета не последовало.

Цзя Шэ откинулся на спинку сиденья: чем больше он думал об этих ста восьмидесяти лянах, тем противнее становилось на душе.

Сын явился не затем, чтобы справить здоровье или вымолить прощение – он пришел всего лишь поставить перед фактом.

Поставил перед фактом, швырнул серебро на стол и испарился. Кто из них здесь отец, а кто – родитель?![

Тщательно завязав горловину мешка, он окинул его долгим взглядом.

Как ни крути, а серебро настоящее.

Вот только привкус у этой победы больно паршивый.

Тем временем события развивались на другом фронте.

Прихрамывая, Сюэ Пань вошел во двор Грушевого Аромата.

Подол его ярко-алого парчового халата в каком-то месте был безнадежно разорван и при каждом шаге трепетал на ветру, обнажая белые шелковые исподние панталоны.

К поясу прицепилась обломанная ветка, на макушке до сих пор красовалась половинка яблочного лепестка, один сапог отсутствовал вовсе, так что грязная белая тряпичная нога ступала прямо по земле.

Придерживая рукой поясницу, он только переступил порог, как увидел Тётушку Сюэ, стоявшую у порога главной комнаты с бамбуковым веником в руке.

Ноги Сюэ Паня приросли к земной тверди.

─ Матушка, ─ он выдавил из себя вымученную улыбку и машинально попытался спрятать босую ногу под подол халата, но та никак не желала прятаться.

Взгляд Тётушки Сюэ прошелся от цветочного лепестка на его голове до прорехи на халате, от сучка на поясе до голой ступни, и лицо ее стало темнее тучи.

─ Опять шлялся с этим Цзя Цзуном?

─ Никак нет, нет, ─ Сюэ Пань замахал перед собой обеими руками. ─ Я просто прогуляться ходил, сам по себе.

─ Сам по себе – и так вырядился? ─ Тётушка Сюэ шагнула вперед, ткнув веником ему в лицо. ─ Халат порван, сапог потерян, и это ты называешь прогулкой? Где же это тебя так потрепало? В горах, что ли, волкам отбивался?

─ На улице, на улице, ─ Сюэ Пань отпрыгнул назад, но тут же поморщился, наступив голой стопой на раскаленный на солнце камень. ─ Народу на улице гибельно много, затолкали…‑

Бамбуковый веник в руках Тётушки Сюэ настиг цели. Удар пришелся по плечу – через плотную ткань боли почти не ощущалось, но звук вышел на редкость звонким: бац!

Сюэ Пань взвыл раненой птицей и отпрыгнул в сторону.

─ От толпы сапоги теряются?

─ Право слово, матушка, не бейте! ─ уворачиваясь от ударов, он отступил в центр двора. ─ Я честно просто бродил, ничегошеньки не делал!‑

─ Ничего не делал, а возвращаешься в таком непотребном виде! ─ веник опустился на его спину вторично, заставив Сюэ Паня влететь животом прямо в каменный стол, отчего он скорчился в три погибели.

─ Вылитый отец в молодости! Тот тоже вечно возвращался домой оборванцем!

─ Я правда никуда не ввязывался! ─ петляя вокруг каменного стола, кричал он на ходу. ─ Я сегодня смирнее воды ниже травы был, только ногтями стоптал обувь от долгих походов!

Тётушка Сюэ сделала пару кругов вокруг стола, гоняя сына, и удары веника гулко отдавались о каменную столешницу.

Сянлин выглянула из дверного проема боковой комнаты, оценила масштаб баталии во дворе и поспешно скрылась обратно.

─ Мать моя, прекратите погоню! ─ не унимался Сюэ Пань. ─ У вас же ноги слабые, еще защемите сустав, придется мне потом массаж делать!‑

─ Перестань нести чушь! ─ веник хлестнул его по плечу, выбив новый вскрик боли, и Сюэ Пань присел на корточки, зажимая плечо руками.

─ А ну признавайся, с кем шлялся по кабакам? Снова этот паршивец Цзя Цзун?

Скуля и закрыв лицо руками, он сидел на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Тётушка Сюэ решила, что он расплакался, и занесла веник над головой, но опускать не стала. Сюэ Пань приоткрыл один глаз сквозь пальцы: ─ Матушка, сперва отложите веник, тогда все расскажу.

─ Смотри мне, держись подальше от этого Цзя Цзуна, ─ Тётушка Сюэ с грохотом швырнула веник на каменный стол. ─ Ты посмотри на себя: который день подряд возвращаешься чумазым чертенком! Что за человек этот Цзя Цзун? Старуха велела ему опуститься на колени в родовом храме – так он даже не преклонил колен, развернулся посреди забитой старшими залы и ушел! Разве может такой человек научить чему-то доброму?

─ Третий молодой господин совсем не такой, как вы думаете, ─ пробормотал Сюэ Пань.

─ А какой же? ─ Тётушка Сюэ снова схватила веник. ─ Ну-ка поведай, какому благому делу он тебя обучил? Вымогательству денег? Крушению лавок? Или устроил побоище в столичном гарнизоне? Мне твой дядя все уши прожужжал! Если продолжишь водиться с ним, дождешься – навлечешь на семью страшную беду!

Сюэ Пань хотел было возразить, но вовремя сообразил, что каждое из перечисленных безобразий – чистая правда, что он сам повсюду участвовал и оправдаться ему попросту нечем. Пришлось снова замолчать.

Видя его покорность, Тётушка Сюэ смягчила тон и тяжело вздохнула:

─ Раз уж дома тебе не сидится, ходил бы почаще к своему Второму молодому господину Бао. Вы ровесники, к тому же родня, вам положено держаться ближе друг к другу. Погляди на Баоюя: утонченный, воспитанный. Пообщаешься с ним – глядишь, и наберешься хоть капли благородства.

Сидя на корточках, Сюэ Пань при одном лишь упоминании про Второго молодого господина скривился так, будто проглотил кислую сливу.

─ Не пойду я к нему.

─ Это еще почему?

─ Он в подметки не годится Третьему.

Лицо Тётушки Сюэ помрачнело:

─ Повтори-ка.

Сюэ Пань вскинул голову и заупрямился:

─ Говорю же – до Третьего ему далеко! День деньской просиживает среди бабьих юбок, сюсюкает с девками, разве это жизнь? Приду к нему, а он мне: «От тебя разит вином, не смей дышать на моих сестриц!» А я всего-то пару рюмок пропустил, так нет, ему служанок моих вонь оскорбляет! И зачем мне с ним водиться? Чему мне у него учиться? Сидеть вместе румяна для щек разводить да коробочки подавать?

Чем дальше говорил Сюэ Пань, тем сильнее разжигался, позабыв даже о боли в плече, и принялся тыкать пальцем в землю:

─ Да тамошние девки в его покоях капризнее любых барынь! Я ступить боюсь лишний раз. А сам он целыми днями позволяет им себя ублажать: настроение есть – рисует им брови, нет настроения – перед каждой извиняется. И ты хочешь, чтобы я с ним дружил? Уж лучше с Третьим господином по миру скитаться, чем с этим слюнтяем киснуть!

Тётушка Сюэ смотрела на него почерневшим от гнева взглядом, веник в ее руках подрагивал, но удар так и не последовал.

А тем временем Сюэ Баочай сидела у окна и аккуратно вела бухгалтерские записи. Подперев щеку рукой, она не подняла даже век, услышав эту тираду.

Она спокойно отпила чаю из пиалы, поставила ее обратно на блюдце; фарфор звонко стукнул о керамику. Затем отложила кисть, закрыла учетную книгу, поднялась и направилась в западную комнату.

Проходя мимо Сюэ Паня, она не замедлила шаг ни на единое мгновение, а край ее юбки легко скользнул по пыли, не оставив ни единой складки на мягких атласных туфельках.

─ Сестренка, не уходи! Скажи матушке слово правды! – завопал ей вслед Сюэ Пань.

Баочай даже не оглянулась.

Проводив ее взглядом, Сюэ Пань повернулся обратно и столкнулся нос к носу с разъяренным лицом матери.

─ Матушка, ─ сглотнув слюну, улыбнулся он еще более жалко, чем прежде. ─ Я могу тоже пойти в комнату?

Тётушка Сюэ глубоко вздохнула и указала веником на дверь:

─ Проваливай.

Сюэ Пань сорвался с места и вбежал внутка, застучав босой ногой по полу. Захлопнув дверь, он прислонился спиной к створке и тяжело задышал. Снаружи донесся голос Тётушки Сюэ, обращенный, кажется, к самой себе: ─ Ни от одного толку, одни расстройства.

Сюэ Пань сполз по двери вниз и плюхнулся на стул.

Плечо по-прежнему ныло, поясница отдавалась тупой болью, а стопа горела огнем.

Он потрогал макушку, вытащил оттуда остаток яблочного лепестка, поглядел на него и, вспомнив недавние приключения на заборе, совершенно неожиданно для самого себя расхохотался прямо посреди пустой комнаты.

Тем временем.

Распрощавшись у входа на улицу Чжуньшунь с Цзя Цзуном и Сюэ Панем, Чжао Чэ в одиночестве зашагал к княжескому особняку. Триста раз проклятая бахрома на обшлагах мозолила глаза; пройдя с полквартала, он остановился и дважды подвернул рукава, кое-как спрятав неряшливый край.

Затем он поправил на поясе нефритовый кулон из бараньего жира и сорвал с шнурка прилипший кусок обвалившейся штукатурки, брезгливо швырнув его в сторону.

Приблизившись к воротам резиденции, он замедлил шаг, мысленно прокручивая сегодняшний день от начала до конца.

О прыжках через забор – ни слова.

Об испорченном халате – ни слова.

О том, что он сам напросился в подручные к этому чертенку – тем более ни слова.

Сложив все эти события в плотный сверток, он мысленно задвинул его в самый дальний уголок памяти, глубоко вздохнул и переступил порог резиденции.

Едва он переступил порог, как дежурный привратник семенящей походкой бросился навстречу, докладывая с низким поклоном: ─ Ваша светлость, князь ждет вас в кабинете, велел явиться сразу по возвращении.

Шаг Чжао Чэ споткнулся.

Он засучил рукава еще на один оборот, поправил на поясе нефритовый талисман, перевел дыхание и направился вглубь поместья к отцовскому кабинету.

Князь восседал за массивным столом, сжимая в руке пиалу. Перед ним лежало распечатанное письмо. Войдя, Чжао Чэ по всем правилам отвесил положенный поклон и застыл столбом у края стола, опустя руки.

Князь неторопливо поставил пиалу на столешницу. Голос его звучал негромко, но каждое слово сочилось тяжелым, давящим весом.

─ Что ты сегодня вытворял на улице Чжуньшунь?

Чжао Чэ потупил взор, храня молчание.

─ Обходил лавки, лично собирая дань с доброй тридцатки торговцев. По пять лянов с каждого двора, ─ князь говорил ровно, будто пересказывал скучный отчет о казенных делах. ─ Наследник княжеского дома Чжуньшунь лично выбивает защиту на улицах. Впервые слышу о подобном позоре.

Голова Чжао Чэ опустилась еще ниже.

─ Кто надоумил?

Помолчав добрую долю минуты, Чжао Чэ всё же выдавил правду: ─ Цзя Цзун.

Князь не спешил с ответом.

Откинувшись на спинку кресла, он изучающе оглядел сына. Ни криков, ни гневных тирад – эта зловещая тишина пугала Чжао Чэ куда сильнее разноса.

─ Ему понадобилось собрать дань на улице Чжуньшунь, так он не сам пошел, а тебя послал. Он – побочный отпрыск особняка Жунго, а ты – прямой наследник княжеского дома Чжуньшунь. Бегаешь у него на побегушках, стучишься в каждую дверь. И сколько же он отстегнул тебе за трупы?

─ Двадцать процентов, ─ глухо отозвался Чжао Чэ.

Князь сделал глоток чая и вернул пиалу на стол. Фарфор глухо и весомо стукнулся о сандаловое дерево.

─ Двадцать процентов. ─ Он повторил цифру с такой интонацией, что нельзя было разобрать, то ли это издёвка, то ли горькая усмешка. ─ Мой сын, оказывается, товар недорогой.

Краска прилила к лицу Чжао Чэ, окрасив его шею и уши в алый цвет.

Он уставился на плитку пола под ногами, отчаянно желая, чтобы та треснула и утянула его под землю.

─ Велел идти – и ты пошел? Где твоя гордость, ты же наследник!

Помедлив, Чжао Чэ наконец поднял голову и нерешительно произнес: ─ Отец, Цзя Цзун... он совсем не похож на остальных.

Князь приподнял веки, ожидая продолжения.

Подбирая слова, Чжао Чэ проронил: ─ Он особенный.

Отец промолчал, продолжая размеренно потягивать чай.

─ Я даже не знаю, как это описать.

Князь опустил пиалу, вновь откинулся на спинку и с минуту разглядывал сына, после чего неожиданно сменил тему.

─ Недавно в столичном гарнизоне произошло ЧП. Какой-то безумец в одиночку прорвался через ворота лагеря, покалечив несколько сотен воинов. Говорят, этот малый не только наделен нечеловеческой силой, но и телом обладает стальным, которому ни меч, ни стрела не страшны.

Чжао Чэ остолбенел.

─ Ван Цзытэн замял дело, но когда задействованы сотни свидетелей, шила в мешке не утаишь, ─ князь пронзил сына взглядом. ─ Тот самый храбрец – и есть твой «особенный» Цзя Цзун.

Чжао Чэ стоял с полуоткрытым ртом, лихорадочно сопоставляя сегодняшние события.

Сложив обрывки мозаики воедино, он внезапно понял всё.

─ Вот оно что, ─ сорвалось с его губ.

Князь издал неопределенный звук, в котором сквозило жгучее любопытство: ─ Что именно «вот оно что»?

Опомнившись, Чжао Чэ сообразил, что сболтнул лишнего.

Но слово – не воробей, назад не вернешь.

Пришлось в деталях выложить отцу историю про чайную «Цинминсюань».

Князь выслушал молча, долго не сводя глаз с пустой чашки.

─ Сначала я не верил слухам о столичных казармах. Какой с десятилетнего ребенка спрос? Сотня мужиков не смогла скрутить пацана – звучит как бабские россказни из лубочных романов, ─ он взял пиалу, но тут же поставил обратно. ─ Теперь же, услышав это от тебя, волей-неволей поверишь.

Бровь его слегка изогнулась в задумчивости, словно он рассуждал сам с собой, а заодно испытывал сына: ─ И что же затеял особняк Жунго? Сначала у них родился мальчишка с драгоценным камнем во рту, теперь объявился непобедимый сорванец. Появление сразу двух столь диковинных ростков в одном роду – к ударению ли это или к беде?

Чжао Чэ мялся у стола, не зная, как реагировать на столь масштабные размышления.

Помолчав ещё немного, князь махнул рукой: ─ Ладно, с серебром проехали. Хочешь водиться с ним – вольничай, запрещать не стану. Но помни: ты – наследник княжеского дома Чжуньшунь, знай меру во всем. Не роняй достоинство рода.

Бросив короткое «есть», Чжао Чэ развернулся и зашагал к выходу.

Выбравшись из кабинета, он шумно выдохнул. Сковывавшее его напряжение наконец отпустило.

Постояв немного под прохладными сводами галереи, он одернул полы халатов и зашагал к женской половине.

Княгиня прилегла отдохнуть на тахту у окна, рядом на столике красовалось блюдо с нарезанными ломтиками ледяной дыни.

Схватив один ломоть и надкусив его, она увидела вошедшего Чжао Чэ, оживилась и замахала рукой:

─ Иди сюда, скорей иди! До чего же хороша дыня, что ты притащил – и сладкая, и сочная!

Чжао Чэ приблизился, присел рядом, а княгиня подвинула к нему второе, нетронутое блюдо.

─ У отца был?

─ У него, ─ Чжао Чэ потянулся за ломтиком.

─ Влетело небось? ─ княгиня снова откусила кусочек, продолжая с набитым ртом: ─ Я гляжу, когда слугам заказывала дыню нарезанть, у него лицо тучей ходило, поди из-за этой истории на улице. Ты не бери в голову, твой отец покричит да забудет.

Чжао Чэ хрустнул сочным ломтиком.

Расправившись с порцией, княгиня вытерла пальцы шелковым платком, взяла новый кусок и затараторила снова: ─ А дыня-то и правда дивная. Всего пару раз отведала, а тяжкий дух с груди как рукой сняло, всяк целебнее любого отвара. В другой раз как увидишься с тем пареньком, купи ещё пару штук.

Слушая её болтовню, Чжао Чэ чувствовал, как уголки его рта медленно ползут вверх. Закинув остатки дыни в рот, он невнятно бросил: ─ Слушаюсь.

Заметив, как сын торопливо жует, княгиня протянула ему еще кусок: ─ Ешь потише, чай, не отнимает никто.

Чжао Чэ принял угощение, опустив глаза. В памяти снова всплыл сегодняшний день: вымогательство защиты, обход лавок, полыхавшие от стыда щеки всю дорогу. Тихо пробормотал он про себя: ─ Лишь бы матушке было по сердцу, а ради этого мне и срам не страшен.

Княгиня расслышала лишь бормотание и повернулась к нему: ─ Ты что там бормочешь?

─ Ничего, ─ Чжао Чэ запихнул за щеку новый кусок дыни, не в силах сдержать улыбку.

После ухода Цзя Цзуна Цзя Шэ просидел в кабинете добрых полчаса: выпил две чашки чаю, перелистал три страницы книги, но так и не усвоил ни единого иероглифа.

Он поднялся, дважды прошелся из угла в угол, снова опустился в кресло, извлек из рукава серебряный слиток, покрутил меж пальцев и водворил обратно.

В голове неотвязно крутилась одна и та же картина: Цзя Цзун швыряет на стол мешочек с серебром, бросает ледяное «я тебя предупредил» и разворачивается.

Этот сорванец ведет себя все более нагло.

Раньше он хотя бы делал вид, что покорно сносит его брань, а теперь даже притворяться не желает.

Бросил серебро на стол, выпалил слова и был таков. Он же отец, в конце концов, а перед собственным сыном выглядит точно стряпчий, пришедший за жалованьем.

Чем дольше думал Цзя Шэ, тем противнее становилось на душе. Он с досадой грохнул пиалу о стол и зашагал в заднюю кладовую.

В хранилище годами пылился всякий хлам; сундуки и баулы громоздились выше человеческого роста, а в воздухе висела густая взвесь старой пыли.

Перерыв с десяток сундуков, он наконец отыскал на самом дне тяжелый фолиант в закромах из камфорного дерева. Переплет пожелтел, уголки потрепались, а на обложке красовались четыре четких тушевых иероглифа: . Внизу стояло личное клеймо Цзя Дайшаня, но тушь уже выцвела до серости.

Цзя Шэ поднял книгу и полистал: страницы пестрели записями деда о ратных буднях и фронтовой науке. Пролистав пару листов, он почувствовал, как заныла голова, и с досадой захлопнул фолиант.

─ Все равно от этой макулатуры теперь никакого проку, ─ бормотал он себе под нос, выходя из кладовой с книгой в руках.

На следующий день.

Цзя Шэ отправился в восточный флигель, где Цзя Цзун возился во дворе с Цзиньганом.

В руке молодой господин держал персик, раскачивая его из стороны в сторону: гигантская горилла послушно кренила голову вслед за фруктом, издавая утробное урчание.

Цзя Цзун подкинул персик вверх, но Цзиньган промахнулся лапой, и плод, скользнув между пальцев, шмякнулся о нос зверя, отскочил и покатился по земле.

Примат потупил взгляд, глядя на персик, потом перевел его на Цзя Цзуна; во взгляде читалось семь частей растерянности и три части обиды.

─ Растяпа, ─ бросил Цзя Цзун, поднял фрукт, дважды отер о рукав и сунул обратно в лапу обезьяне.

Цзя Шэ застыл у ворот, наблюдая за этой махиной, усердно жующей персик прямо на земле, и почувствовал, как у него снова подкашиваются ноги.

─ Это… это что за страшилище?!

─ Обезьяна.

─ Ты называешь обезьяной *это*? ─ голос Цзя Шэ взлетел на пол-октавы. ─ Эта тварь ростом выше человека, одним задом человека насмерть задавит, а ты говоришь – обезьяна? Откуда ты ее выволок?

─ Вчера.

─ Почему я ничего не знал?

─ Ты и не спрашивал, ─ отозвался Цзя Цзун.

Цзя Шэ лишился дар речи.

Услышав шум, Цзиньган повернул голову; на морде остались липкие следы персикового сока. Зверь принюхался в сторону Цзя Шэ.

Тот отпрыгнул назад.

─ Она не кусается, ─ сказал Цзя Цзун.

В подтверждение слов хозяина Цзиньган широко зевнул, обнажив клыки, усеянные кусочками мякоти. Цзя Шэ показалось, что его сердце пропустило удар.

─ Откуда она? — осведомился он.

─ Отнял.

Рука Цзя Шэ дрогнула, а голос упал до шепота: ─ У кого?

─ У двух куньлуньских рабов.

Цзя Шэ на миг замер, после чего на глазах расслабился всем телом.

Обойдя Цзиньгана стороной и прижимаясь к самой стене, он пробормотал себе под нос: «Ладно, с этими чернокожими слугами всё равно никто не возится». Ускорив шаг, он скрылся в комнате, рухнул в кресло, бросил взгляд наружу и добавил: «А рожа у этой обезьяны на редкость уродливая».

Цзиньган оскалился на него.

Цзя Цзун вошел следом и присел на краешек канга. Цзиньган устроился прямо у порога, просунув голову внутрь и с любопытством разглядывая убранство комнаты.

Цзя Шэ откашлялся, положил заветный фолиант на столик и постарался принять внушительный вид.

─ Твой покойный дед набросал на войне. Как вести войска, как строить порядок, как лаяться с евнухами-надсмотрщиками – все по мелочам записано, целый том, ─ он запнулся и добавил: ─ У меня всё равно без дела пылится, так что забирай.

Цзя Цзун взял книгу, полистал ее и ничего не ответил.

Не дождавшись отклика, Цзя Шэ продолжил сам: ─ В мои молодые годы эту книгу читали от корки до корки. Иначе откуда, по-твоему, у твоего отца взялись все навыки? Все хитрости войн, которые вел дед, у меня в голове по полочкам разложены.

─ В молодости ты только пил, гулял и играл в кости, ─ заметил Цзя Цзун.

Лицо Цзя Шэ окаменело, но он тут же зашелся кашлем: ─ Чушь! Когда это твой отец предавался разгулу?

Цзя Цзун раскрыл книгу на нужной странице и развернул к нему.

─ Что здесь написано?

Цзя Шэ подался вперед. Почерк на той странице был на редкость неразборчивым, а в нескольких местах красовались размытые от воды чернильные пятна. Он прищурился, силится разобрать хоть слово, лихорадочно вспоминая обрывки фраз, мелькавших при беглом осмотре.

─ Это… про конвой с провиантом. Точно, про провизию. Как проводить обозы, как отбивать набеги – в этом твой дед толк знал.

Цзя Цзун развернул фолиант обратно и вглядился в строчки.

─ Тут про то, как евнух-надсмотрщик урезал армейское жалованье, и проучение, как правильно крыть евнухов матом.

Цзя Шэ выхватил книгу из рук сына и поднес ближе к глазам. Почерк и впрямь оказался чересчур корявым, но ругательство в адрес евнухов он все же разглядел – и как только не заметил раньше?

─ Годы берут свое, зрение уже не то, ─ бросил он, возвращая фолиант на столик и сохраняя мину при плохой игре. ─ К тому же в таких мелочах немудрено и запутаться.

─ Ты же только что уверял, что у тебя всё в голове разложено, ─ возразил Цзя Цзун.

─ Мало ли что в голове перепутается! Ты думаешь, голова – это книжная полка, где всё по ранжиру расставлено?

─ Значит, батюшка, у тебя в голове непорядок, ─ заключил Цзя Цзун.

Лицо Цзя Шэ побагровело. Он уставился на потрепанную книгу, потом на задремавшего у косяка Цзиньгана и внезапно хлопнул ладонью по столу.

─ Я тебе семейную реликвию преподношу, а ты мне изъяны ищешь! Погляжу я на тебя, так ты похлеще той обезьяны кровь сводишь! Та хоть персик съест – и то головой кивнет, а от тебя за все добро ни единого доброго слова не дождешься!

─ Какая же это семейная реликвия, если она годами пылилась в закромах, ─ неторопливо парировал Цзя Цзун.

У Цзя Шэ задергался глаз, рот открывался и закрывался, но слов не находилось.

─ Да подавись ты ею! ─ взмахнул он рукавом и резко поднялся на ноги.

У выхода Цзиньган примостился на пороге, заграждая проход так, что осталась лишь узкая щель.

Цзя Шэ перешагнул через зверя, на ходу потерял равновесие и едва не рухнул, вовремя ухватившись за косяк. Цзиньган скосил на него глаз и зевнул.

Обретя опору, Цзя Шэ отряхнул полу халата.

Из рукава Цзя Цзуна показалась золотистая груша и протянулась ему.

Цзя Шэ опешил. Он воззрился на фрукт, переводя взгляд на сына, но брать не спешил.

Цзя Цзун держал грушу на весу, не убирая руку.

Наконец Цзя Шэ взял ее, покрутив в ладони.

─ Я ради тебя весь дом вверх дном перевернул, реликвию вытащил, а в ответ – паршивая груша?

─ Не хочешь – как хочешь, ─ Цзя Цзун потянулся забрать фрукт обратно.

Цзя Шэ с досады впился зубами в мякоть.

Укус раздался сочным хрустом, сок брызнул из-под зубов, а вкус оказался настолько нежным и сладким, что он невольно замер.

Сделав еще один укус, он пробормотал с набитым ртом: ─ А груша-то неплоха.

─ Угу, ─ отозвался Цзя Цзун.

Жуя, Цзя Шэ прошел пару шагов, остановился и бросил через плечо: ─ Где взял?

─ Сам вырастил.

─ Брехня, ─ Цзя Шэ повертел в руке остатки фрукта, покосился на сына, но понял, что правды тот не скажет, и, доедая грушу, зашагал прочь.

Проходя под лунными воротами, он подумал, что прогулка выдалась не зря. Книга всё равно годами пылилась без дела, а паршивцу она как раз пригодится.

Если бы покойный отец узнал на том свете, что за копье кому-то уже по силам взяться и что записи его кто-то способен осилить, вряд ли стал бы бранить сына за беспутство.

Обглодав сердцевину добела, он небрежно швырнул ее под стену и неторопливо побрел дальше, заложив руки за спину. Непонятная тягость, давившая на сердце, развеялась сама собой.

А позади Цзиньган уже подбирал выброшенный огрызок, с хрустом пережевывая его зубами.

Цзя Цзун полулежал на тахте, перелистывая .

Фолиант оказался на редкость толстым: хотя пыль с переплета смахнули, от страниц по-прежнему везло запахом слежавшейся бумаги. Читать с самого начала он не стал – просто открывал наугад, прочитывал несколько строк и перелистывал дальше.

У записей Цзя Дайшаня была любопытная особенность: серьезный тактический разбор излагался сухо и размеренно, но стоило дойти до реальных примеров из боя, как тон менялся – словно старик уставал от казенщины и норовил поделиться наболевшим.

Первым на глаза попался отрывок о ночных налетах на вражеский стан. Начинался он вполне официально: . Далее шел рассказ о том, как он сам вел людей в тыл неприятеля и, сбившись с пути посреди ночи, случайно забрел в чужую конюшню. Враги еще спали, но кони испугались первыми: свыше полусотни скакунов разом заржали, оглашая мертвую тишину ночи, и сцена вышла в высшей степени конфузной.

Внизу Цзя Дайшань приписал: . Рядом шла мелкая приписка светлой тушью, очевидно сделанная позже: .

Перелистнув с десяток страниц, Цзя Цзун наткнулся на главу о продовольственном снабжении.

Цзя Дайшань детально расписал случай с перехваченным обозом, вывел несколько суровых уроков и выглядел весьма внушительно. Но в самом конце слог резко изменился, и старый военачальник принялся ругаться: . Чуть ниже следовало примечание: .

Сам иероглиф «поистине» был выведен с такой яростью, будто перо едва не проткнуло бумагу, очевидно, в тот момент, когда до него дошла эта новость.

Дальше шла глава об осаде городов.

Сначала автор обстоятельно разобрал ключевые правила осады, толково расписав соотношение сил атакующих и обороняющихся, но вскоре опять сорвался на жалобы: .

На полях продолжалось: .

Ниже красовалась еще одна строчка: .

Последние три слова были продавлены ногтем столь сильно, будто в том месте на бумагу давили добрых полчаса.

Следующий раздел был посвящен воинской дисциплине. Цзя Дайшань заявлял с порога: . И приводил пример: однажды поймав нескольких солдат на краже кур у местных жителей, он лично устроил публичную порку, всыпав каждому по двадцать палок. И лишь после экзекуции выяснилось, что бойцы украли не простых кур, а фазанов, которых держал для забавы у себя в саду местный уездный начальник. Тот страсть как любил изящество, развел птицу на задворках, а простофиль-солдат залез туда и зажарил ценную птицу под видом лесной дичи. Уездный судья так рассвирепел, что у него от злости перекосило бороду, и спозаранку он явился к воротам лагеря требовать справедливости.

В записях значилось: .

Ниже шла еле заметная приписка, выданная сомневающейся рукой: .

Пролистав еще с полсотни страниц, Цзя Цзун обнаружил, что к такому оружию, как «самострелы-лианку», дед относился скептически. Целая страница была исписана доводами о том, что они ненадежнее обычных луков, и приводились три причины: во-первых, в дождь тетива сыреет; во-вторых, перезарядка слишком долгая; в-третьих, легко посеять панику в собственном строю. Первые два пункта выглядели разумно, но с третьего автора понесло. В подтверждение он привел случай с учебными стрельбами, когда у молодого новобранца от дрожи в руках стрела ушла в сторону и просвистела прямо у него над ухом.

Цзя Дайшань вывел: .

Наткнувшись на фразу «лицом в грязь не ударил», Цзя Цзун заглянул на следующую строчку – там обнаружилось продолжение: . Сбоку мелькало примечание: .

Цзя Цзун помедлил, вглядываясь в строчки, затем вернулся на пару страниц назад и замер.

Между листами обнаружился сложенный вдвое листок. Бумага настолько состарилась, что истончилась по сгибам и грозила рассыпаться в прах.

Осторожно развернув ее, он увидел набросок от руки, сделанный самим Цзя Дайшанем: схема переправы через реку во время одной из кампаний. Линии петляли, крепостные стены изображались в виде неуклюжих прямоугольников, а извилистое русло реки напоминало дождевого червя, сопровождаемое неразборчивыми подписями названий местностей.

В правом нижнем углу красовалась приписка: .

Аккуратно сложив листок прежним сгибом, он вложил его обратно в книгу и продолжил чтение.

Добравшись до последней страницы, он обнаружил сделанную на полях приписку, набросанную куда свободнее остального текста, словно старик добавил ее уже после завершения работы: .

Ниже шла еще одна строчка, совсем мелким шрифтом, выведенная едва заметной тушью: .

Рядом теснилось еще несколько кривых строк, еще более небрежных, оставленных явно в разные годы под влиянием сиюминутных мыслей. Приблизившись, Цзя Цзун по складам разобрал обрывки фраз.

«Не спится ночами, перебираю старые грехи. Имя того снабженца Суня вспомнил лишь под утро. Поздно выругал».

«Сегодня в лагере испытывал копья – у нового наконечника зазубрина. Нынешняя сталь из Ведомства работ хуже прежней».

«На севере снова поднимается ветер».

Цзя Цзун захлопнул фолиант.

Толстый кирпич книги казался неподъемным; листая то тут, то там, он вряд ли осилил и десятую долю написанного.

Сунув книгу под изголовье, он повернулся на бок и закрыл глаза.

На следующий день пожаловал Чжао Чэ.

На сей раз он явился без предварительного извещения и без своей неразлучной парочки телохранителей.

Миновав боковую калитку особняка Жунго – стража узнала его и бросилась открывать ворота с такой спешкой, что едва не падали, – он взмахом руки остановил их усердие.

Проследовав через проходную прямиком в восточный флигель, он дорогой встретил пару служанок и пожилых кухарок. Те поспешно потуплялись и прижимались к стенам, выжидая, пока он пройдет, и лишь затем возобновляли шушуканье.

Цзя Цзун сидел во дворе с «Записками о военных сражениях» в руках, в то время как Цзиньган, присев у стены, усердно жевал капустный лист.

Матушка Чжао сушила белье в галерее. Увидев гостя, она поднялась, вытерла руки о фартук и с растерянным видом отвесила поклон.

Кивнув ей, Чжао Чэ подошел к Цзя Цзуну и протянул исписанный лист бумаги.

─ Реестр доходов улицы Чжуньшунь. Тридцать шесть лавок, с каждой по пять лянов ежемесячно, итого сто восемьдесят. Твоя доля – восемьдесят процентов, то есть сто сорок четыре ляна, моя – двадцать процентов, тридцать шесть лянов, ─ усевшись на каменный табурет напротив Цзя Цзуна, он ткнул пальцем в строки. ─ Названия лавок, имена управляющих, даты выплат – всё указано. Впредь расчеты ежемесячные, деньги и ведомости будут доставлять вместе. Тебе самому ездить не придется, я поручу это своим людям.

Цзя Цзун принял бумагу и пробежал ее глазами.

Каждая запись выполнена четким почерком, даты, названия лавок и суммы разбиты по трем колонкам – всё предельно прозрачно. Свернув листок, он сунул его в рукав без лишних слов.

В этот момент со стороны дворовых ворот появился Сюэ Пань. Увидев Чжао Чэ, он закинул веер за воротник, в два счета подлетел ближе и выпалил: ─ Ваша светлость! Какие вести на сегодня?

Чжао Чэ завел разговор о столичном войске.

Стоило Сюэ Паню услышать про столичное войско, как у него загорелись глаза. Он рухнул на соседний табурет, вытащил веер и грохнул им по каменному столу, словно судейским бруском, так что брызги слюны полетели во все стороны.

Он живописал, как рогатки отлетали от ударов, как на них наседало полсотни человек, как лучники пускали стрелы и как наконечники отскакивали от брони. Воодушевившись, он вскочил на ноги и принялся размахивать руками, перекроив сцену своего укрывательства за косяком в эпопею: «Я стоял у входа, прикрывая тыл Третьему молодому господину», и уверял всех, что лично свалил трех здоровенных солдадат.

Чжао Чэ слушал, изредка кивая и бросая взгляды на Цзя Цзуна; он не допытывался до деталей и не ставил под сомнение бахвальство Сюэ Паня.

Наговорившись до пересохшего горла, Сюэ Пань осушил пиалу чаю и с явным сожалением умолк.

Поставив пиалу на стол, Чжао Чэ помолчал немного и заговорил: ─ Ты упомянул неуязвимость для клинков, и мне вспомнилась одна старая история.

Сюэ Пань, только что приложившийся к чашке, тут же подался вперед: ─ Какая история?

─ Прошлой зимой я сопровождал отца на пир к чиновнику Чэню, ─ неторопливо начал Чжао Чэ. ─ За соседним столом сидел отставной ветеран пограничной стражи. Напросившись на чарку в галерее, он нажрался хмельного и стал хвастаться, будто хаживал в походы на северных ди в пору службы у Яньмэньгуаня. Окружающие потребовали баек посвежее, и он поведал вот что. Говорит, водился у северных ди особый отряд – горстка воинов, но каждый – точь-в-точь как Цзя Цзун: с кожей из железа, силой от рождения, стрелы не берут, мечи не секут.

Веер в руках Сюэ Паня замер.

─ Ветеран уверял, что видел это собственными глазами, ─ продолжал Чжао Чэ. ─ Северяне шли на штурм крепости, десятки штурмовых лестниц взмывали вверх разом, осажденные поливали их кипящим маслом. Обычных ди ошпаривало до мяса, и они с воплями валились вниз, а те семеро-восьмеро шли с обнаженными торсами, кожа серая, точно у мертвецов, и масло не оставляло на них даже волдырей. Они карабкались вверх, не сбавляя шага.

Тон Чжао Чэ оставался ровным, напоминая чтение запыленного архива, передуманного сотни раз.

─ На стене началась паника. Сотник бросился вперед, полоснув главного по макушке саблей – клинок зазубрился, а отлетевший осколок железа вонзился сотнику в собственную руку. Тот варвар поднял взгляд, глянул на него, ухватил за рукоять и дернул в сторону, сбросив со стены вместе с оружием.

─ На стене уже вовсю царил хаос. Лук за луком выпускали стрелы в тех ди – те лишь отскакивали, ни одна не вошла в плоть. Спасло гарнизон лишь то, что старый пушкарь догадался подкатить малую мортиру и пальнул прямой наводкой по этой группе. Одного разорвало в клочья, остальных взрывной волной швырнуло вниз. Поднявшись, они заковыляли прочь. Только так защитники и удержали стену.

─ Семеро-восьмеро, ─ пробормотал Сюэ Пань.

─ Да, семеро-восьмеро, ─ кивнул Чжао Чэ. ─ И этой горстки хватило, чтобы едва не взять Яньмэньгуань.

Сюэ Пань разинул рот и выдавил: ─ И одного выстрела хватило, чтобы разнести неуязвимого ди?

Чжао Чэ обмакнул палец в чай и провел на столе черту, а над ней поставил точку.

Ниже черты несколько невнятных водяных пятен медленно карабкались вверх.

─ Ветеран больше ничего не рассказывал: остальные решили, что он спьяну сочиняет страшные сказки, а чиновник Чэнь потом долго потешался над тем, как старые вояки мастаки заливать.

Чжао Чэ умолк на мгновение. ─ Но по его глазам было видно – он не врал. О других вещах он болтал с хохотом, а об этих северянах говорил все тише, будто боясь, что его услышат.

Сюэ Паня пробрала дрожь, и он забросил веер: ─ И что потом? Неужели двор не стал разбираться?

─ Кто бы стал разбираться? ─ усмехнулся Чжао Чэ. ─ Этим сказкам никто не поверил. Да и у северян такие воины появляются не каждый год. Отец скал мне, что поднимал архивы Ведомства двора: в прежние времена находились скупые упоминания. Говаривали, будто их шаманы делают воинов из трупов, другие – будто те жрут какую-то черную траву из глубин снежных равнин, отчего те рождаются не такими, как все.

─ А кто-то утверждал, что дело вовсе не в колдовстве, а в самой природе. Каждые несколько десятилетий у них рождается такая поросль. Малочисленная – от трех-пяти человек до дюжины. В строи не стоят, знамен не носят, при штурме идут первыми, при отходе – прикрывают тыл.

Он сделал паузу.

─ На севере их называют .

─ Это как? ─ голос Сюэ Паня дрогнул.

─ Черные псы, ─ пояснил Чжао Чэ. ─ Так северяне зовут лучших гончих. Бешеных и преданных лишь одной цели.

Сюэ Пань перевел взгляд с Чжао Чэ на Цзя Цзуна и хлопнул себя по колену: ─ Мать честная! А я думал, Третий господин у нас уникален. Оказывается, у северных варваров тоже такие водятся.

Цзя Цзун хранил молчание от начала до конца.

Сидя на табурете, с зажатыми в руке , он смотрел на страницы с абсолютно нечитаемым выражением лица, словно речь шла вовсе не о нем.

Выждав паузу, Чжао Чэ не удержался: ─ О чем ты думаешь?

Цзя Цзун прервал чтение. Подняв взгляд на гостя, он задал вопрос будничным тоном:

─ А выдержал бы я пушечный выстрел?

Сюэ Пань поднес пиалу к губам, от неожиданности дернул рукой, и чай залил ему весь рукав.

Грохнув чашку о стол, он вытаращился на Цзя Цзуна: ─ Третий господин! Речь шла о пушке! О той, что разносит в клочья неуязвимого воина! А ты спрашиваешь, выдержишь ли выстрел?

Чжао Чэ тоже опешил на секунду, а затем рассмеялся. Поглядев на невозмутимое лицо собеседника, он понял, что тот не шутит.

Уняв смех, он взял пиалу, призадумался и с легкой усмешкой произнес: ─ В следующий раз на испытаниях в Ведомстве я возьму тебя с собой?

Цзя Цзун кивнул.

Сюэ Пань переводя глаза с одного на другого, ткнул веером сначала в Чжао Чэ, потом в Цзя Цзуна и с трудом выдавил: ─ Ты и вправду хочешь попробовать?!

─ Да, ─ подтвердил Цзя Цзун и, взглянув на небо, повернулся к Чжао Чэ: ─ Оставайся на обед.

Чжао Чэ поставил пиалу на место и улыбнулся: ─ А стряпня у вас изысканная?

─ Сойдет, ─ ответил Цзя Цзун.

─ Что ж, отведаем, ─ Чжао Чэ откинулся на спинку стула с видом некоторого предвкушения.

Цзя Цзун обернулся к матушке Чжао: ─ Добавь пару блюд.

Та откликнулась, отерла руки и скрылась на кухне.

Вскоре она вернулась с подносом: тарелка зелени, плошка тофу и две пиалы риса – вот и всё угощение на каменном столе.

Овощи были отварными, плавали в воде без единой капли масла, тофу пожелтело по краям и явно выглядело вчерашним. Поставив снедь, матушка Чжао принялась тереть руки о фартук, потупив взор.

Окинув взглядом скудное угощение, Чжао Чэ выпрямился. Он посмотрел на зелень, на тофу и перевел глаза на Цзя Цзуна.

─ Ты этим питаешься каждый день?

Цзя Цзун промолчал.

Сюэ Пань почесал затылок, оглядел нехитрый набор блюд и уставился на матушку Чжао: ─ Матушка Чжао, с чего это нынче так скудно? А мясо где?

Та сжала руки в фартуке, и хотя голос звучал тихо, в тишине двора каждое слово отчетливо долетало до слуха: ─ Недавно Третий молодой господин набедокурил, старая госпожа изволила разгневаться и велела урезать жалованье. Вторая госпожа сказала, что лишать карманных денег мало, пусть с сегодняшнего дня и суточные порции урежут, дабы господин помнил урок.

Чжао Чэ помрачнел на миг, а затем произнес:

─ Выходит, в доме над тобой решили учинить расправу.

Тон его не был тяжелым, но вскрыл всю подноготную происходящего.

Цзя Цзун не проронил ни слова.

Сюэ Пань вскочил как ошпаренный, взмахнув веером: ─ Пошли, пошли! Поедем в «Тяньсянлоу», я угощаю!

В этот момент Цзя Цзун извлек из рукава персик и качнул им перед Цзиньганом.

Зверь задремывал у стены, но при звуке шуршащего фрукта мгновенно распахнул глаза.

Поднявшись, он подошел к хозяину и протянул лапы.

Цзя Цзун подкинул плод вверх, примат поймал его и только собрался отправить в пасть, как прозвучал приказ:

─ Ступай и выдерни опорный столб в комнате Цзя Баоюя.

Цзиньган моргнул, глядя на персик в лапе, перевел взгляд на Цзя Цзуна, в один присест сжевал фрукт вместе с косточкой и вприпрыжку умчался из двора.

Проводив взглядом удаляющуюся махину, Чжао Чэ повернулся к Цзя Цзуну и рассмеялся:

─ Не думал, что в тебе живет столько ребячества.

─ Я и сам не взрослый, ─ отозвался Цзя Цзун.

─ Скажи, ─ усмехнулся Чжао Чэ, ─ если мне тоже урежут паек, ты пойдешь рушить мои покои?

─ До такого позором ты не опустишься, ─ бросил Цзя Цзун.

Чжао Чэ расхохотался еще громче, так что пиалы на столе зазвенели от ударов его ладони.

Вскоре с западной стороны донесся глухой удар.

Затем раздался девичий визг, треск ломающейся черепицы, и следом – тяжелый грохот обрушения, будто рухнула крыша.

Эхо гулко пронеслось по всем переходам и затихло лишь спустя минуту.

Поправив воротник, Чжао Чэ с улыбкой в голосе поинтересовался: ─ Это, надо полагать, тот самый нефритоносный братец? Любопытно, на что он способен.

─ Плакать мастер, ─ ответил Цзя Цзун.

Цзиньган протиснулся в арку ворот, волоча подмышкой бревно подлинше самого себя, с которого свисали обломки черепицы.

Бросив бревно посреди двора, он приблизился к Цзя Цзуну, склонил голову и издал низкое урчание, словно отчитываясь о задании.

Цзя Цзун потрепал его по затылку.

Примат зажмурился и снова улегся под стеной.

Поглядев на бревно с черепками во дворе, а затем на задремавшего зверя, Чжао Чэ покачал головой: ─ Погляжу я на твой двор, так даже обезьяна живет привольнее здешних людей.

Долетели вести, что у Цзя Баоюя рухнула комната.

Первой прибежала госпожа Ван: волосы наскоро подобраны в узел, шпилька съехала набок и сидит сикось-накось. Застыв перед наполовину обвалившимся зданием, она в мертвой хватке сжимала в пальцах платок, немигающим взглядом впившись в дверной проем.

Цзя Чжэн объявился чуть позже: пояс на халате еще не завязан до конца, лицо чернее тучи, он шагал наугад, задевая ногами обломки кирпичей и черепицу, усеявшую всю землю.

Две бабки выволокли Цзя Баоюя на крыльцо: одежда мятая-перемятая, на щеках черные полосы сажи, лоб красуется синяком, пучок волос развалился на две стороны.

Госпожа Ван бросилась к нему, сгребла в охапку, ощупала с ног до головы и, убедившись, что кости целы и крови нет, дрожащими губами зашептала молитву Будде.

Сначала Цзя Баоюй стоял как ошеломленный, но стоило матери обнять его, как слезы градом хлынули из глаз, и он, всхлипывая, не мог вымолвить ни единого связного слова.

Цзя Чжэн, стоя неподалеку, глядел на учиненный разгром и жалкий вид сына – лицо его помрачнело пуще прежнего, но срывать гнев пока не стал, лишь тяжело и зло выдохнул носом.

Когда подоспела бабушка Цзя, Цзя Баоюй все еще утирал слезы, припав к груди госпожи Ван. Почтенная матрона дрожащей рукой притянула внука к себе, провела ладонью по лицу, по плечам, по рукам и, убедившись, что на нем лишь пара ссадин, испустила долгий, облегченный вздох.

─ Да что же здесь стряслось! ─ бабушка Цзя стукнула тростью оземь, и голос ее прозвучал пронзительно и резанул по ушам.

Вцепившись в рукав бабушки, Цзя Баоюй сквозь слезы зачастил: ─ Это черная тварь, которую держит Цзя Цзун! Здоровенная такая, вылитая черная башня! Вломилась сюда и вмиг выворотила опорный столп в моей комнате! Я сам видел!

Госпожа Ван резко обернулась, голос ее дрожал: ─ Снова этот выродок! ─ Она перевела взгляд на бабушку Цзя. ─ Матушка, вспомните прошлый раз: в родовом храме, перед лицом всех старших, он развернулся и ушел серед бела дня! Теперь же и вовсе от рук отбился, распустил зверя и творит бесчинства! Неужто в нашем доме не сыщется управы на него?

Лицо Цзя Чжэна почернело так, что чернее уже некуда; губы сжались в тонкую нить, мышцы на челюстях натянулись до предела. Окинув взглядом груду битого кирпича и переломанных балок, а затем глядя на заливающегося слезами сына, он наконец сквозь зубы выдал четыре слова: ─ Сущий мерзавец.

Бабушка Цзя вновь со злостью ударила тростью о камни и, круто повернувшись, приказала грозным голосом: ─ Лай Да! Бери людей, ступай и притащи мне этого выродка! А зверя прикончить прямо при всех!

Лай Да отозвался с поклоном, прихватил с собой семь-восемь дюжих слуг со скобяными дубинками и веревками наперевес и воинственным маршем двинулся к Восточному палисаду.

А в Восточном палисаде Цзя Цзун сидел на каменной плите и выуживал из рукава три груши.

Одну протянул Чжао Чэ, вторую бросил Сюэ Паню, а третью надкусил сам.

Цзиньган сидел под стеной, во все глаза глядя на угощение, издал из глубин гортани тихое утробное урчание и подался на полшага вперед. Цзя Цзун бросил на него взгляд: ─ Сначала поработай – потом заслужишь фрукт. ─ Цзиньган положил массивную челюсть на лапы и замер.

Чжао Чэ принял грушу, покрутил в пальцах. Кожица янтарная, с мягким матовым отливом, плод тугой, источает чистый, прохладный аромат. Откусив кусочек, он услышал сочный хруст, во рту разлился сладковатый сок такой свежести, что юноша на секунду замер и лишь спустя мгновение произнес: ─ Отчего у тебя все фрукты слаще, чем на рынке?

─ Сам вырастил, ─ бросил Цзя Цзун.

Чжао Чэ больше не расспрашивал, молча откусив еще кусок.

Сюэ Пань к тому времени умял уже добрую половину своей груши и заговорил с набитым ртом: ─ У Третьего молодого господина разве может быть иначе? Ваше Высочество, держитесь впредь с Третьим – голодным не останетесь, насчет фруктов можете не сомневаться.

Лай Да во главе ватаги слуг влетел в лунные ворота.

Семеро или восемь молодцов выстроились в ряд, наготове палки, на запястьях висят веревки. Шагая впереди всех, Лай Да уже собирался отдать приказ, как вдруг выхватил глазами сидящих в дворе особ – и заготовленный окрик застрял у него посреди горла.

На каменном стуле восседал наследник княжеского дома Чжуньшунь, не спеша пережевывая надкушенную грушу.

Лай Да опешил, рот раскрылся и закрылся, глаза забегали между Цзя Цзуном и Чжао Чэ, после чего управляющий торопливо согнулся пополам, выдавив из себя угодливую улыбку: ─ И наследник здесь… Нижайший поклон Вашему Высочеству.

Чжао Чэ оставил приветствие без ответа.

Выпрямившись, Лай Да повернулся к Цзя Цзуну, откашлялся, собираясь заговорить, но Цзиньган внезапно приподнял голову и оскалил на него клыки.

Слуги за спиной Лай Да дружно подались назад на полшага: у кого-то палка выскользнула из руки и гулко стукнула о плиты, кто-то уронил моток веревки, а кто-то наступил на ногу товарищу.

Сглотнув слюну, Лай Да напустил на себя храбрость и договорил: ─ Третий молодой господин, почтенная матрона велела вам пожаловать к ней.

Цзя Цзун поманил Лай Да пальцем.

Тот замер как вкопанный.

Покосился налево и направо: челядь отступила еще дальше него. Взглянул на Цзя Цзуна – на безмятежном лице этого парня не прочитывалось ни единого намека на шутку.

Снова сглотнув, Лай Да неуверенно шаркнул ногами и приблизился. Едва он успел подойти вплотную к Цзя Цзуну и собрался согнуться в поклоне, как Цзиньган молниеносно выбросил переднюю лапу и придавил ему плечо.

Управляющего плашмя вдарило оземь; носом в плиты, он в один миг наглотался пыли.

─ Третий господин! Третий господин, пощадите! ─ приглушенно раздалось из трещин в камне.

Цзя Цзун бросил Сюэ Паню: ─ Ступай верни свои десять лянов.

Сюэ Пань швырнул огрызок на каменный стол, закинул веер за воротник, с ухмылкой подступил ближе и, склонившись над лежащим, шаловливо пошарил у Лай Да за пазухой, выуживая серебряный слиток ровно в десять лянов.

Взвесив его на ладони, он сунул серебро в собственный рукав и легонько хлопнул Лай Да по затылку: ─ Когда я в прошлый раз отдал тебе десять лянов за весточку, господин Сюэ предупреждал: эти деньги тебе придется вернуть. Ну что, видишь, вот и вернул.

Цзя Цзун махнул рукой.

Цзиньган убрал лапу и вновь во все глаза уставился на оставшуюся на столе грушу.

Лай Да поднялся с земли: лицо в пыли, шапка съехала на самый ухо. Поправлять некоторую нелепость вида он не стал, а только попятился задом, спешно отступая.

Чжао Чэ положил огрызок на стол, отер пальцы платком и поднял взгляд на Лай Да.

─ Цзя Цзун звал меня отобедать, ─ выговорил он негромко и неторопливо, но каждое слово отчетливо отпечаталось в сознании Лай Да, ─ а подали тарелку вареной зелени да чашку вчерашнего тофу. Выходит, в этом доме так принято принимать гостей.

услышав это, Лай Да невольно скосил глаза на те самые не убранные со стола миски: зелень и впрямь слегка подгорела, а края тофу пожелтели.

Врываясь сюда сгоряча, он и не глянул по сторонам, а теперь, подсвеченный словами Чжао Чэ и уставившись на этот «пир», вмиг уразумел подоплеку.

И с чего бы это Цзя Цзуну средь бела дня громить комнату второго молодого господина? Корень-то вот он где.

Позвал гостя высокого ранга, а на стол выставил вареную ботву да прокисший тофу – опозорились перед посторонним человеком почище некуда.

С норовом Цзя Цзуна стерпеть такое было бы чудом.

Лай Да торопливо поправил шапку, согнулся в три погибели и выдавил из себя виноватую улыбку: ─ Ваше Высочество, не гневайтесь, сие есть недосмотр кухарки! Я сей же час доложу кому следует, и вам с Третьим господином дадут самый лучший ответ.

Чжао Чэ покачал головой, голос звучал равнодушно: ─ Не стоит. Передай почтенной матроне: гостеприимство особняка Жунго сей наследник изведал сполна, вернувшись во дворец, я непременно передам все княгине – пусть глянут, смеет ли еще кто-нибудь после такого переступать наш порог.

Лицо Лай Да переменилось в лице разом.

Поднявшись, Чжао Чэ отряхнул несуществующую пыль с подола и бросил Цзя Цзуну: ─ Пойдем. Раз трапеза не удалась, поищем другое место.

Цзя Цзун швырнул остаток груши Цзиньгану и встал, отряхивая ладони от пыли.

Сюэ Пань при этих словах аж засиял, выдернул веер и замахал им со свистом: ─ Идем-идем! В Тяньсянлоу!

Трое вышли из Восточного палисаду и зашагали по крытой галерее к воротам. Сюэ Пань шел впереди всех, лихо крутя веером, и на ходу уже вовсю перечислял блюда: ─ В прошлый раз я отведал у них горбину верблюда: берут жировые отложения с хребта, томят на древесных углях, пока кожица не станет хрустящей, а внутри все тает маслянистой негой. А еще их тушеные оленьи жилы – из желторога, доставленного из-за заставы! Их варят не меньше полудня, палочкой тронь – распадаются, во рту тают мягко и упруго. Но самое дивное – крабы, запеченные в апельсинах: мякоть и икру выскребают, набивают внутрь полых цитрусов и пропаривают на пару вдосталь, чтобы морская свежесть и цитрусовый дух слились воедино…

Чжао Чэ шагал позади, слегка улыбаясь и вставляя реплики. Цзя Цзун замыкал шествие, не торопясь, с бесстрастным лицом.

Цзиньган приподнялся от стены, зажав в зубах брошенную грушу, бросил взгляд на удаляющиеся спины, затем на застывшего в оцепенении Лай Да, с хрустом проглотил плод вместе с косточкой и снова повалился у стены досматривать дрему.

Постояв в одиночестве с мгновение, Лай Да отер рукавом пот со лба и бросился вдогонку, на ходу ускоряя шаг.

Бабушка Цзя все еще находилась во дворе Цзя Баоюя: слуги разбирали полуразрушенную комнату, Баоюя перенесли отлеживаться в боковую флигелю, госпожа Ван утирала слезы у изголовья, а Цзя Чжэн стоял под навесом с помрачневшим лицом.

Влетев во двор, растрепанный, в испачканной пылью шапке, Лай Да запыхавшись бросился к бабушке Цзя: ─ Старые предки, беда!

Стукнув тростью, та оборвала его: ─ Чего голосишь! Где Цзя Цзун?

Лай Да сглотнул ком в горле: ─ Наследник княжеского дома Чжуньшунь тоже был в Восточном палисаде. Третий господин пригласил его отобедать, а на кухне подали вареную зелень да вчерашний тофу! Наследник в гневе разорвал знакомство, заявил, что непременно поведает матушке-княгине о нашем «радушии», а Третий господин с ним со двора уехал!

Трость бабушки Цзя качнулась. Юаньян вихрем подлетела к ней, подхватив под локоть, и зашептала: ─ Матушка, поберегите себя, здоровье прежде всего.

Припав к Юаньян, бабушка Цзя на мгновение закрыла глаза, а затем распахнула их вновь, переведя холодный взгляд на окна флигеля: ─ Ван-ши, выйди к нам.

Бабушка Цзя откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза, и суковатый набалдашник трости мерно постукивал о камень.

Госпожа Ван стояла перед ней, опустив руки, а платок в ее пальцах скрутился в тугой жгут.

Лишь выйдя из флигеля и не успев сделать и шагу к старухе, она услышала повеление стоять на месте.

Прошло уж добрых полчашки чаю, а стареющая матрона не проронила ни слова, и во всем покое служанки с прислужницами боялись даже вздохнуть лишний раз.

─ Ишь ты, какая хозяйка из тебя вышла, ─ бабушка Цзя открыла глаза, и голос ее прозвучал тихо, но от холода в нем мороз проберал по коже. ─ В прошлый раз я велела урезать Цзун-гэру карманные расходы, так ты пошла дальше – вместе с жалованьем всю провиантскую норму урезала. Когда это я приказывала убавлять ему положенное содержание?

Госпожа Ван шевельнула губами и виновато проговорила: ─ Побойтесь гнева матушки. Невестка рассудила: раз уж мальчишку надо учить уму-разуму, то лишением карманных денег дело не решишь, а ежели и довольствие оставить прежним, ему и вовсе ни жарко ни холодно будет.

─ Не жарко ни холодно? ─ трость со стуком опустилась на пол, заставив госпожу Ван вздрогнуть плечами. ─ Тебе не жарко, так нам теперь позор расхлебывать! Наш особняк Жунго потчует родного внука вареной травой да вчерашним тофу! Соберись люди посудачить – решат, что дом наш до нитки разорился!

Лицо госпожи Ван залилось краской стыда, губы беззвучно шевелились, но пререкаться она не посмела.

─ А ты не желаешь послушать, что изволил сказать наследник княжеского дома уходя? ─ голос бабушки Цзя стал еще ниже. ─ Сказал, княгине доложит. Каково оно? Как твой господин завтра впотьмах перед князем Чжуньшунем в палатах предстанет – куда глаза глядеть станет? Куда девать позор особняка Жунго? Столетнюю репутацию нашего рода из-за миски водянистой зелени пустила по ветру – стоило оно того!

Тело госпожи Ван затряслось мелкой дрожью, губы заходили ходуном, а в уголках глаз заблестели слезы.

Все больше распаляясь, старуха продолжала колотить тростью: ─ И то верно, чего ж тому выродку Баоюя крушить – он не только свое лицо растертал, он всю честь клана в грязь втаптывает! Что о нас подумает наследник? Что мы притесняем бастарда и пренебрегаем знатными гостями? Слух по столице пойдет – пальцем тыкать станут!

Юаньян бросилась массировать ей спину, успокаивая шепотом: ─ Матушка, поберегите сердце.

Госпожа Ван потупилась и попыталась оправдаться: ─ Кто же ведал, что этот молодой князь окажется у Цзун-гэра…

Переведя дух, бабушка Цзя круто повернулась к Юаньян: ─ Посланные к старшему господину вернулись?

Не успело стихнуть слово, как из-за дверей раздался голос. Пожилая служанка, бегавшая с поручением к восточным покоям, вбежала семенящей походкой и доложила, согнувшись пополам: ─ Докладываю матушке: старший господин не изволил пожаловать, но велел передать слово.

Лицо матроны помрачнело: ─ Что сказал?

Женщина втянула голову в плечи и пересказала услышанное слово в слово: ─ Старший господин изволил высказаться: дескать, ведать ничего не ведаю, должно быть, у мальчишек вкусы сошлись, толкуют о своем, ничего особенного в том нет.

Бабушка Цзя закрыла глаза, шумно втянув ноздрями воздух. Уголки рта ее передернулись, но гневаться она не стала.

Своего старшего сына она знала как облупленного.

Ответ звучал как отговорка наотмашь. С чего бы это благородному наследнику разделять вкусы с каким-то бастардом? Но раз Цзя Шэ позволил себе такой ответ, значит, он ничуть не боялся ее расспросов.

То ли и впрямь в курсе всего, но молчит, то ли не ведает и в ус не дует. В любом случае, управы на него не было.

Устроить выволочку? Цзя Шэ упадет на колени, ударив себя в грудь: мол, сынок ни сном ни духом не ведал, – и что она ему сделает?

Бранить? У него толщина кожи превосходит городские стены: обругаешь, а он дальше в кабинете чай попивает да денежки пересчитывает, ни на йоту не расстроившись.

Махнув рукой, бабушка Цзя перенесла весь накопившийся гнев обратно на госпожу Ван.

─ С сего дня жалование Цзун-гэру восстановить в прежнем объеме. На кухне передай строго-настрого: выдавать все положенное в срок. Если до меня дойдет слух, что кто-то посмел урезать его паек – будь то стряпуха или из твоих приближенных, – вон из усадьбы полетят все до единого.

Госпожа Ван глухо ответила: ─ Слушаюсь.

─ И еще, ─ бабушка Цзя помолчала, и в голосе прорезался ледяной металл. ─ Впредь без моего ведома в делах Цзун-гэра самовольничать не смей. Уяснила?

Побледнев и порозовев разом, госпожа Ван опустила глаза: ─ Невестка запомнила.

Прислонившись к спинке кресла, бабушка Цзя вновь закрыла глаза, а Юаньян принялась разминать ей плечи.

Только теперь обитатели горницы перевели дух, украдкой переглядываясь и не смея изронить лишнего звука.

А Цзя Баоюй лежал на кушетке во внутренних покоях, пока служанки мазали синяк на его лбу целебной мазью; заслышав раскаты бабушкиного гнева из соседней комнаты, он в ужасе натянул одеяло на голову и не смел издать ни звука.

…

Ресторан «Тяньсянлоу» располагался к востоку от ворот Чжэнъянмэнь – трехэтажное здание с золочеными карнизами, у крыльца которого толпились зеленые суконные чиновничьи паланкины.

Посыльные с белыми полотенцами на плечах сновали по вестибюлю словно тени, выкрикивая названия блюд во всю мочь, и волны голосов накатывали одна на другую.

Сюэ Пань, очевидно, был здесь завсегдатаем: стоило ему переступить порог, как половой бросился навстречу и с сияющей улыбкой повел гостей наверх в отдельный покой.

Шедший впереди Сюэ Пань вальяжно взбежал по ступеням, но на середине лестницы вдруг опомнился, обернулся к Чжао Чэ: ─ Ваше Высочество, трапезу сегодня оплачиваю я, и никто со мной не спорьте.

Чжао Чэ улыбнулся и спорить не стал.

Уединенный кабинет находился на третьем этаже у окна, откуда открывался вид на крепостную башню Чжэнъянмэнь.

Взяв у полого меню, Сюэ Пань даже не заглянул в него, выпалив на одном дыхании длинный ряд наименований. Повторив заказ громким голосом, прислужник поклонился и мягко притворил дверь.

Вскоре кушанья начали появляться на столе одно за другим. Первым подали зажаристую горбину: тончайшие ломтики уложены на селадоновую тарелку, края тронуты золотистой корочкой, а внутри мясо сохраняет розоватый сочный оттенок, и жар струится вместе с ароматом растопленного жира прямо в ноздри.

Вторым номером шли тушеные жилы из заставных желторогов: томившиеся не один час, они распадались от малейшего прикосновения палочек, лаская нёбо мягкостью и упругостью. Следом выставили крабов в апельсинах – перед каждым стоял целый цитрус, под срезанной крышечкой которого скрывалась тончайшая смесь крабового мяса и икры, пропитанная кисло-сладким соком, от одного запаха которого таяли во рту.

Появились и другие яства, одно диковиннее другого, заставив стол ломиться от угощений.

Пережевывая оленью жилу, Сюэ Пань с чувством произнес: ─ Вино есть, мясо есть – такую жизнь ни на какого небожителя не променяю.

Цзя Цзун промолчал, отправляя в рот ломоть жареного мяса.

Проведя в кабинете добрых полчаса, они велели убрать кушанья и подать фрукты. Сюэ Пань, пригубив еще пару кувшинов чаю, сыто откинулся назад. Прислужник принес сменную бирку с расчетом, но Сюэ Пань, не глядя, вытащил из рукава слиток, швырнул его на стол и с царственным видом отмахнулся.

Половой с сияющей ухмылкой подхватил серебро и удалился.

Спустившись вниз, троица вышла за ворота «Тяньсянлоу». Башня Чжэнъянмэнь уже тонула в сумерках.

На противоположной стороне улицы господин Цянь расшаркивался на прощанье с сослуживцем. Проводив того взглядом до паланкина, он уже собирался повернуться, намереваясь пройти по направлению к ресторану, как вдруг замер.

У крыльца «Тяньсянлоу» из дверей выходили трое юношей.

Первого из них он не знал, но в шествующем позади Цзя Цзуне он не ошибся бы ни за что на свете.

Задержав взгляд на Цзя Цзуне, чиновник перевел его на другого паренька, ловко взбиравшегося в седло, и зрачки его едва заметно сузились.

Наследник княжеского дома Чжуньшунь.

Тот забрался на коня с поразительной непринужденностью. Цзя Цзун стоял подле коня, они не обменялись ни единым лишним церемонным словом, лишь коротко кивнули друг другу.

Эта слаженность выдавала не светский этикет, а близкое знакомство.

В памяти внезапно всплыло письмо за подписью Цзя Шэ: «Младший сын ежедневно прилежно грызет гранит науки в родовой школе, с утра до вечера из стен поместья не выходит, хрупкий и нежный отросток».

Господин Цянь мысленно прочел эту строчку про себя еще разок.

Выругав про себя Цзя Шэ, он тут же призадумался.

В прошлом месяце занесли четыре ляна. В этом месяце плата еще не подошла.

Завтра же велю приказчику выделить из кассы пять лянов. Пусть будет круглая сумма.

Сюэ Пань хлопнул себя по животу, собираясь что-то сказать, как вдруг Чжао Чэ резко осадил коня и обернулся к Цзя Цзуну.

─ Кстати, я кое о чем забыл тебе сказать.

Цзя Цзун остановился и повернулся к нему. Но прежде чем Чжао Чэ успел продолжить, из уличного ветра донесся чей-то голос.

Хриплый и беспризорный, он походил то ли на пение, то ли на заунывное заклинание, и эта кривобокая мелодия тянулась по ветру, но каждое слово отчетливо врезалось прямо в слух:

─ Все твердят, что святы благи, да о славе не забыть… Где герои и цари? Заросли бурьяном дни.

Цзя Цзун резко обернулся.

В переулке по ту сторону улицы мелькнула одинокая фигура, сворачивавшая за угол.

Стоптанный серый балахон волочился по земле, подпоясанный веревкой, а за плечами висела засаленная бутыль-тыква.

Шел странник медленно, но шаги его странным образом казались невесомыми – будто он ступал не по мостовой, а катился на ветру.

Больше всего бросалась в глаза левая нога: с каждым шагом туловище чуть кренилось набок – хромой.

Цзя Цзун качнулся и сорвался с места.

Чжао Чэ успел лишь заметить, как фигура товарища мелькнула перед глазами, а на прежнем месте уже никого не было.

Поколебавшись секунду, он тряхнул поводья и пустил коня в погоню.

А Сюэ Пань так и остался стоять посреди дороги; переводя растерянный взгляд с пустой улицы слева на такую же пустую улицу справа, он ошарашенно выдал: ─ Чего это они врассыпную?

Цзя Цзун мчался стрелой по тесному переулку.

Под подошвами крошились каменные плиты, плечи скользили по стенам домов, осыпая штукатурку градом крошек.

Убегающий силуэт приближался, на сером балахоне уже отчетливо проступали складки ткани.

Не оглядываясь назад, Хромой даос шагал все быстрее.

Опоясавшись правой ногой от кирпичную кладку стены переулка, Цзя Цзун оставил в стене глубокую выемку и с размаху взмыл по косой траектории, перелетев в воздухе через голову даоса и приземлившись аккурат посреди прохода преграждая тому путь.

Хромой даос остановился.

Окинув взглядом заступившего ему дорогу юношу, он издал смешок, и звук этот напомнил шуршание наждачной бумаги по сухой деревяшке.

─ Друг мой, чего ради ты преследуешь бедного монаха?

Ответом Цзя Цзуна стал прямой удар кулаком.

Левая нога даоса скользнула по земле, очерчивая на камне кривую, изогнутую дугу.

Дуга эта походила то ли на заклятие, то ли на иероглиф, от начала до конца рождаясь в мановение ока.

Стоило последней черте замкнуться, как стены по обе стороны переулка вмиг потемнели, и из швов между кирпичами полезли мириады багровых письмен, лепившихся так тесно, что они казались шевелящимся клубом сотен дождевых червей.

Кулак Цзя Цзуна завис в воздухе.

Темно-красные письмена поползли вниз по стенам, устремились к его щиколоткам, обвивая голени, поднимаясь к поясу и опутывая тело плотным, удушающим коконом.

Куда бы ни проникали письмена, воздух становился густым и тяжелым, как свинец.

Стоя на месте, даос созерцал спелёнутого заклинанием юношу, вытащив из рукава метелку-фучэнь и небрежно закинув ее на локоть. Знаки уже добрались до груди Цзя Цзуна, и багровое сияние окрасило его лицо, но на нем по-прежнему не дрогнул ни один мускул.

─ Для столь юных лет ты обладаешь завидной силой, ─ неспешно заговорил Хромой даос. ─ Жаль лишь, что умом не дорос. Мое заклинание путов не одолеет даже сила самого Геракла, можешь не тратить сил напрасно…

Докончить фразу он не успел.

Тело Цзя Цзуна внезапно озарилось вспышкой багрового света.

Опутавшие его темные письмена затрещали и разлетелись на куски, словно заживо охваченные пламенем погребальные бумажные деньги, рассыпавшись тучами багровой пыли.

Настенные заклинания по обе стороны угасли разом, точно свечи, задутые одним сильным выдохом.

Зрачки даоса сузились; он попытался вскинуть фучэнь, но Цзя Цзун уже стоял перед ним.

Сокрушительный удар кулака пришелся аккурат в грудь Хромого даоса.

Старика отбросило назад, и в полете тело его сделалось неправдоподобно легким – невесомым, как подхваченный ветром лист бумаги.

Серый балахон опал, тыква со звоном брякнулась о мостовую, ветхие обноски вместе с веревочными сандалиями бесформенно рухнули вниз. В воздухе осталась лишь легкая, трепещущая бумажная кукла с дырой величиной с кулак посреди груди, края которой сочились обугленными краями и тонкой струйкой дыма.

Кукла кувыркнулась пару раз в потоках воздуха и упала в пыль у обочины, замерши навсегда.

Подойдя ближе, Цзя Цзун наклонился, поднял продырявленного бумажного человечка и перевернул его обратной стороной.

На спине были выписаны корявые знаки киноварью, смысл которых ускользал.

Рассмотрев вещицу, он сложил куклу вдвое и спрятал в рукав.

Из-за угла донесся топот ног.

Запыхавшийся Чжао Чэ вылетел на перекресток и с порога уставился на Цзя Цзуна, который как раз прятал что-то в рукав.

─ За кем ты гнался? – выдохнул он.

─ За бродячим даосом, – невозмутимо ответил Цзя Цзун.

Чжао Чэ опешил, обведя взглядом пустой переулок: ─ И где он?

─ Убежал.

Присвистнув, Чжао Чэ оперся руками о колени, переводя дыхание, после чего выпрямился и посмотрел на спутника: ─ Силен бродяга?

─ Кое-что умеет.

Окинув взглядом закоулок, Чжао Чэ последовал за Цзя Цзуном обратно на улицу.

Выбравшись из прохода, они увидели коня наследника, привязанного к старому вязу: животное выпускало носом клубы пара и недовольно перебирало копытами.

Отвязав поводья, Чжао Чэ вскочил в седло, и оба двинулись прежним путем к дверям «Тяньсянлоу».

Сюэ Пань сидел на придорожной тумбе, смертельно скучая и вытягивая нитки из обшлага. Завидев их возвращение, он вскочил как ошпаренный.

─ Вы куда запропастились! Один умчался быстрее зайца, другой верхом догнать не смог! Я тут проторчал полдня на улице – ни уйти, ни остаться!

─ Преследовали одного человека, – бросил Цзя Цзун.

─ Кого это?

─ Не знаешь.

Сюэ Пань разинул рот, но тут же захлопнул его.

Спорить он не стал. Отряхнув пыль с подола, он повернулся к Чжао Чэ: ─ Ваше Высочество, вы же упоминали, будто забыли сказать что-то? Что за дело?

Сидя в седле и придерживая поводья одной рукой, молодой князь улыбнулся.

─ В будущем месяце у меня день рождения, матушка велела устроить небольшой пир во дворецких покоях. – Он помолчал, глядя на Цзя Цзуна. – Пожалуете?

─ Подарки дарить придется? – осведомился Цзя Цзун.

Чжао Чэ кашлянул в кулак и кивнул.

─ Не пойдем.

Тут всполошился Сюэ Пань, вцепившись в рукав Цзя Цзуна и понизив голос: ─ Третий господин! Наследник справляет день рождения, там соберется вся столичная знать, простым смертным туда и понюхать не дают, а тебя зовут – и ты еще нос воротишь!

─ Хочешь – ступай сам, – отрезал Цзя Цзун.

─ Да я бы с радостью! – Сюэ Пань хлопнул себя по бедру, но тут же скис. – Только меня-то не звали.

Посмотрев на мучения Сюэ Паня, который едва не рвал на себе волосы, Чжао Чэ хмыкнул: ─ Молодой господин Сюэ тоже может заглянуть вместе с вами.

Глаза Сюэ Паня засияли, и он уставился на Цзя Цзуна в ожидании ответа.

Переведя взгляд с разбитной физиономии Сюэ Паня на Чжао Чэ, Цзя Цзун вздохнул:

─ Ну, раз так, пойдем.

Повернувшись к князю, Сюэ Пань затряс руками в приветствии: ─ Будьте спокойны, Ваше Высочество, господин Сюэ приготовит знатный дар! Чтоб у всех глаза на лоб полезли!

Ухмыльнувшись на столь ревностное усердие, Чжао Чэ качнул головой:

─ Достаточно того, что сами явитесь.

Тряхнув поводья и развернув коня, он отсалючал обоим легким кивком и пустился вскачь.

Вернувшись из Тяньсянлоу, Цзя Цзун только переступил порог восточного двора, как люди бабушки Цзя уже поджидали его в галерее.

Пришла Юаньян, а позади неё семенили две пожилые служанки. Увидев Цзя Цзуна, она тут же направилась к нему и почтительно поклонилась: ─ Третий молодой господин, старая госпожа зовёт вас к себе потолковать.

Матушка Чжао сидела на крыльце и штопала одежду. Услышав это, она так задела пальцем острие иглы, что аж вздрогнула, поспешно засунула палец в рот и испуганно покосилась на Цзя Цзуна.

А Цзя Цзун бровью не повёл. Лишь запахнул полы хаоса, поднял ногу и молча зашагал следом за Юаньян.

Юаньян шла впереди, указывая дорогу. Миновав проходной зал и огибая извилистые коридоры, они шли всю дорогу в тишине.

Шаг её был размеренным – ни быстрым, ни медленным. Время от времени она бросала короткий взгляд назад, но Цзя Цзун неотступно следовал за ней в трёх шагах, и на его лице не отражалось ни малейшего волнения.

Бабушка Цзя восседала в алькове главной комнаты, и больше никого вокруг не было.

Едва Цзя Цзун переступил порог, Юаньян тут же вышла за дверь и аккуратно притворила её за собой.

─ Встань на колени, ─ велела бабушка Цзя.

Наконечник её трости легко стукнулся о золотой кирпич пола, издав глухой и тяжелый звук.

Цзя Цзун остался стоять как вкопанный. Пошарив в рукаве, он вытащил грушу и откусил кусок. Звучный хруст разнесся по тихой комнате с пронзительной резкостью.

Старая госпожа приподняла веки, глядя на этого внука, который преспокойно стоял и уписывал грушу. Голос её стал на градус холоднее: ─ А у тебя, я погляжу, отменный аппетит.

─ Есть захотелось, ─ пробормотал Цзя Цзун, жуя грушу и отвечая с набитым ртом.

─ Да за те дела, что ты творишь в последние дни, тебя бы и на минуту покоя не оставили, не то что за еду! ─ Бабушка Цзя даже не думала ходить вокруг да около и ткнула в его сторону тростью. ─ Спрашиваю тебя: откуда ты знаешь наследника княжеского дома Чжуньшунь?

─ На улице познакомились, ─ проглотив кусок, Цзя Цзун рукавом утёр уголок рта.

─ Это как же?

─ Разложил лоток, провернул одно дело, ─ бросил Цзя Цзун. ─ Он мне малость серебришка проиграл.

Бабушка Цзя слегка опешила. Она-то полагала, что этот сорванец сочинит какую-нибудь красивую байку о счастливом стечении обстоятельств или о знакомстве через драку, но никак не ожидала услышать столь прямое «провернул одно дело». Сдерживая гнев, она допытывалась дальше: ─ А потом?

─ Потом он ко мне в усадьбу заявился за дынями. Его матушка больно любит мои дыни.

Бабушка Цзя припомнила, что до неё и вправду доходили такие слухи от прислуги. Тогда всё это показалось ей странным: с какой стати благородному наследнику лично тащиться сюда из-за каких-то холодных дынь?

Теперь же, услышав слова Цзя Цзуна, всё встало на свои места. Лицо её немного смягчилось, и она фыркнула: ─ Ишь ты, золотые у тебя дыньки.

─ На целебной водице выращены, ─ ответил Цзя Цзун.

Бабушка Цзя пропустила мимо ушей загадочные слова про «целебную водицу», решив, что пацан просто несётбялеберду, и допытываться не стала. Она круто сменила тему: ─ Другого хочу спросить: с чего это вы с наследником так сошлись? С какой радости он за тебя вступается?

─ Драться он не умеет, ─ пояснил Цзя Цзун.

Брови бабушки Цзя сошлись на переносице: ─ Ты что же, побил его?

─ Не бил. Так, стену развалил да пару вопросов задал.

─ Стену развалил? Вопросы задавал? ─ Лицо старой госпожи переменилось. ─ Ты разнес стену в княжеском доме Чжуньшунь?! Да еще и допросы им устраивал?! И что же ты спросил?

─ Спросил, боится ли он.

У бабушки Цзя отвисла челюсть. Она долго молчала, а затем выдавила из глубины горла: ─ И… испугался?

─ Испугался.

─ А после того как испугался?

─ В младшие братья ко мне набился.

─ Ты заставил наследника княжеского дома Чжуньшунь ходить у тебя в шестёрках?!

─ Угу, ─ подтвердил Цзя Цзун.

Трость бабушки Цзя с размаху грохнула о пол, а голос взлетел до такой пронзительной ноты, что даже служанки за дверью вжали головы в плечи: ─ Да его отец – сам князь Чжуньшунь! Перед его батюшкой даже твой собственный отец навытяжку стоит! А ты что удумал? Помыкаешь чужим сыном, словно каким-то мальчишкой на побегушках!

─ Он сам захотел, ─ возразил Цзя Цзун.

─ С какой стати ему хотеть?!

─ Я ему две доли отписал.

Голос бабушки Цзя внезапно оборвался, глаза сузились: ─ Какие еще две доли? Чем это ты делишься?

─ Защитная дань.

Бабушка Цзя качнула головой, словно не расслышав, и переспросила: ─ Чего ты сказал?

─ Защитная дань, ─ неторопливо растолковал Цзя Цзун. ─ Лавки на улице Чжуньшунь платят по пять лянов серебра в месяц с каждой. Заплатили – и я отвечаю за порядок на их улице. Если кто буйствует – вышвыриваю вон. Если кто долги не возвращает – выбиваю обратно. Чжао Чэ – хозяин той улицы, через него собирать сподручнее.

Старую госпожу будто громом поразило – она застыла в кресле, не в силах шевельнуться.

Внезапно она вскочила на ноги, тыча в Цзя Цзуна дрожащим, точно сухая ветвь на ветру, пальцем.

─ Ты собираешь дань с владений княжеского дома Чжуньшунь?!

─ Со всей улицы Чжуньшунь, ─ поправил её Цзя Цзун. ─ А не с самого княжьего дома.

─ Какая разница! ─ Трость бабушки Цзя застучала по полу с удвоенной силой, от каждого удара золотые кирпичи издавали глухой гул. ─ Вся улица принадлежит княжеству! Каждая лавка платит оброк в казну князя! А ты заявился туда собирать дань – дань с их собственных земель! Мало того что заставил наследника собирать деньги для тебя на его же улице, ты еще и отстёгиваешь ему две доли! Да это не бизнес никакой, это ты содрал с лица княжеского дома шкуру и топчешь её ногами вместо башмаков!

─ Он не против, ─ ответил Цзя Цзун.

─ Да как ему быть против! Да смеет ли он пикнуть?! ─ От ярости бабушку Цзя всю трясло. Одной рукой она прижимала грудь, а другой указала на Юаньян: ─ Ступай! Живо позови мне старшего барчука! Сию же минуту! Немедленно!

Юаньян откликнулась и быстрым шагом вылетела из алькова.

Уходя, она бросила короткий взгляд назад: Цзя Цзун по-прежнему стоял на прежнем месте с абсолютно бесстрастным выражением лица.

Бабушка Цзя, опираясь на подлокотник кресла, стояла навытяжку, её грудь тяжело вздымалась – она походила на глиняное изваяние, раскалённое добела пламенем гнева.

Вскоре в альков ввалился Цзя Шэ, переступая с ноги на ногу.

Судя по всему, он примчался сюда бегом прямо из кабинета: пояс на халате перекосился, сапоги гулко шлёпали по золотым кирпичам, а на лице еще не сошла пелена сонного оцепенения.

─ Матушка, звали меня? ─ едва переступив порог, он расплылся в улыбке. Но стоило его взгляду обежать комнату и наткнуться на стоящего посреди неё Цзя Цзуна, как эта улыбка застыла намертво.

─ Погляди-ка, какого ублюдка ты вырастил! ─ Трость бабушки Цзя чуть ли не тыкалась Цзя Шэ в нос. ─ Он промышляет поборами! И где? Прямо под носом у княжеского дома Чжуньшунь!

Цзя Шэ разинул рот, переведя взгляд на сына.

Повернувшись так, чтобы бабушка не видела, он наградил Цзя Цзуна свирепым пинком глазами – смысл этого взгляда был яснее ясного: паршивец этакий, кто тебя просил выкладывать всё как на духу, неужто не мог соврать пару слов для прикрытия?

Цзя Цзун с каменным лицом слегка кивнул ему. Цзя Шэ повернулся обратно, и на его лице застыла ухмылка, которая выглядела хуже всяких слёз.

─ Говори! Знал ты об этом или нет?! ─ Трость бабушки Цзя качнулась обратно.

─ Сы… сын… ─ Цзя Шэ сглотнул слюну, переводя взгляд то на мать, то на сына, снова на мать, и наконец уставился на собственные сапоги. ─ Сынок не ведал.

─ Не ведал? ─ Голос бабушки Цзя взлетел еще выше. ─ Твой сын промышляет рэкетом прямо под боком у князя Чжуньшунь, а ты заявляешь мне, что не ведал?! Чем ты вообще целыми днями занимаешься в усадьбе? Кроме как гулять да развлекаться, на что ты еще способен?!

Цзя Шэ стоял с поникшей головой, не смея вымолвить ни слова.

─ Ах ты, дармоед! Какого сына взрастил! Разнес стену княжеского дома! Заставил наследника прислуживать ему! Заставил царского отпрыска ходить по дворам и собирать дань на собственной улице! Что за люди в княжеском доме Чжуньшунь? С ними даже твой покойный отец повязывался почтением и вел дела на равных! А ты? Позволил своему мальчишке обращаться с наследником как с последней дворняжкой!

Голова Цзя Шэ опустилась еще ниже, подбородок почти касался груди.

Глядя на эту непробиваемую физиономию человека, которому хоть кол на голове теши, бабушка Цзя почувствовала, как только что угасший гнев вспыхивает с новой силой: ─ И ты еще называешься отцом! Твой сын натворил таких дел, перевернул всё вверх дном, а ты – глазки зажмурил и ни сном ни духом! Скажи на милость, похож ты хоть в чём-нибудь на родителя?

Цзя Шэ безмолвно сносил брань, но на последней фразе уголки его губ дрогнули. Не сдержавшись, он тихонько пробурчал себе под нос: ─ Ни в чём не похож. То, что он натворит, мне расхлёбывать не по силам, да и в драке я ему не ровня. От отцовства у меня осталось разве что пустое звание.

Трость бабушки Цзя замерла в воздухе, и она вперила в него свирепый взгляд.

Цзя Шэ тут же поспешно втянул голову в плечи, мгновенно раскаявшись и мысленно желая проглотить только что сказанное.

Пару дней спустя средние ворота особняка Жунго были распахнуты настежь.

Пожилые служанки из свиты бабушки Цзя поднялись еще до рассвета, чтобы подмести внутренний двор: от парадного зала до самого проходного перехода – они выскребли даже зелёный мох между каменными плитами.

Юаньян лично следила за тем, как служанки расставляют новый чайный сервиз, распорядилась поставить в парадном зале еще две кадки с сезонными цветами, окинула всё критическим взором и едва заметно кивнула.

У калитки дежурило на два привратника больше обычного – все они щеголяли в чистых одеждах и стояли по струнке.

Когда Сижэнь вытащила Баоюя из постели, на небе еще не рассеялась ночная синева.

Пока она завязывала ему кушак, то без устали наставляла парня, повторяя, что старая госпожа еще вчера вечером присылала людей с суровым наказом: сегодня приказано одеться парадно и чинно.

Баоюй зевал во весь рот, позволяя ей крутиться вокруг себя, и бормотал под нос: ─ И чего ради этого наследника звать, в конце концов, очередной крючкотвор да бракодел… ─ Не успел он договорить, как Сижэнь легонько ущипнула его за руку.

Облачившись в свежесшитый парчовый халат цвета лунного света и опоясавшись яшмовым кушаком, он глянул в зеркало и сам невольно улыбнулся, признав, что в таком наряде и впрямь похож на благовонного столичного денди.

Сижэнь стояла за его спиной с затаенной улыбкой на губах и торопила отправляться к бабушке на утреннюю трапезу.

Бабушка Цзя облачилась сегодня в жакет из тёмно-коричневой парчи с набивным узором, а в седых прядях у висков поблёскивала массивная золотая шпилька в виде журавля, что придавало её облику еще больше грозной осанки.

Цзя Чжэн явился загодя. Усевшись по левую руку от матери, он безмолвно потягивал чай из пиалы.

Госпожа Ван стояла за креслом свекрови, потупив взор и сохраняя невозмутимое выражение лица; лишь когда бабушка Цзя обронила слово «извинения», уголки её губ едва заметно дрогнули.

Госпожа Син примостилась поодаль, теребя в пальцах платок и несколько раз пытаясь заговорить, но каждый раз умолкала.

Цзя Шэ пришел на полшага раньше Цзя Цзуна. Входил он с тем же сонным выражением на лице – сразу видно, только что слез с постели.

Обведя взглядом парадный зал и заметив мрачную тучу на челе матери, он поспешно стер с лица зевоту и чинно пристроился в сторонке.

Окинув взглядом комнату, бабушка Цзя нахмурилась: ─ А где Цзун-эр?

Цзя Шэ поспешно доложил: ─ Сынок уже послал за ним человека.

Бабушка Цзя лишь холодно фыркнула, не удостоив это ответом.

Прошло еще около того времени, что требуется на чашку чая, прежде чем Цзя Цзун неторопливо вошел с улицы.

Увидев его, старая госпожа помрачнела пуще прежнего, а заметив, что за его спиной никого нет, нахмурилась еще сильнее.

─ Где же наследник?

─ Еще не пришел, ─ ответил Цзя Цзун.

─ Ты вчера вообще передал моё приглашение или нет?

─ Послал Сюэ Паня крикнуть ему.

В парадном зале повисла зловещая тишина.

Цзя Чжэн замер с пиалой чая на весу.

Госпожа Ван приподняла веки, бросила на Цзя Цзуна быстрый взгляд и снова потупилась.

У госпожи Син платок выскользнул из рук на пол, и она тут же суетливо нагнулась за ним.

Наклонив голову, бабушка Цзя переспросила так, будто ослышалась: ─ Чего ты сказал?

─ Сказал, что послал Сюэ Паня покричать, ─ повторил Цзя Цзун.

─ Ты отправил человека из семьи Сюэ звать гостей?! ─ Голос бабушки Цзя задрожал. ─ Да ведь он – наследник княжеского дома Чжуньшунь! Ты что думаешь, это соседская сходка, чтобы звать людей к обеду криком через забор? Считаешь, что Сюэ Пань рявкнул пару слов, и этого с нас достаточно для приглашения?

─ Угу, ─ кивнул Цзя Цзун.

Старая госпожа от такой наглости надолго лишилась дара речи.

Грудь её несколько раз тяжело вздымалась, после чего она резко повернулась к Цзя Шэ.

Тот опустил голову, плечи его едва заметно подрагивали, а пальцы в рукавах яростно впивались в собственную плоть.

Его собственный сын даже не удосужился лично пригласить гостя, а просто отрядил Сюэ Паня рявкнуть пару фраз – и это называется не пренебрежением, а истинной близостью.

Такое отношение возможно лишь между теми, кто сошелся до мозга костей.

Думая об этом, он испытывал поистине садистское удовольствие, но старательно давил улыбку, изо всех сил опуская уголки рта вниз.

Не дождавшись ответа от притихшего сына, бабушка Цзя разъярилась еще сильнее: ─ Воспитал сынка! Велел ему пойти и позвать наследника по всем правилам, а он подослал сопляка из Сюэ! Всю честь герцогского рода растоптал, превратил фамилию в рваный бубен!

─ Сы… сын… ─ Цзя Шэ поднял голову, изображая на лице смертельную скорбь. ─ Сынок же не знал! Он вчера вернулся и ни слова мне не обмолвился.

Глядя на эту способность менять выражения быстрее, чем страницы в книге, бабушка Цзя почувствовала, как столб раскаленного пламени от самых подошв ударяет ей в макушку.

Сделав глубокий вдох, она изо всех сил подавила желание швырнуть в него тростью и процедила сквозь зубы: ─ Смотри же, если наследник сегодня не явится, я посмотрю, как ты будешь выкручиваться.

Не успело замереть эхо её слов, как Лай Да стремглав влетел в залу, покрытый капельками пота: ─ Старая госпожа! Карета наследника уже подъезжает к концу улицы!

На мгновение бабушка Цзя остолбенела, а затем бросила косой взгляд на Цзя Цзуна.

Тот как раз вытащил из рукава финик и отправил в рот.

Забыв про отчитывания, она немедленно поднялась с кресла, чтобы выйти навстречу гостю.

Цзя Чжэн поспешно поддержал её под руку, госпожа Ван и госпожа Син семенили по обе стороны позади, а Баоюя легонько подтолкнула в спину Сижэнь, велев не отставать.

Цзя Шэ плелся в самом хвосте процессии. Улучив момент, пока никто не видит, он цапнул Цзя Цзуна за локоть и зашептал прямо в ухо с еле сдерживаемым ликованием: ─ Это ты и вправду заставил Сюэ Паня бегать?

─ Угу.

─ И наследник вот так запросто приехал?

─ Угу.

─ Ничего тебе не возразил?

─ А что ему возражать?

Цзя Шэ подождал продолжения, но, не дождавшись, добавил от себя: ─ Ну, к примеру, почему сам Цзя Цзун не явился лично и всё в таком духе.

─ Ничего подобного.

Цзя Шэ разжал пальцы, расправил складки халата и невольно задрал подбородок повыше.

……

Чжао Чэ прибыл в облачении из тёмно-синей узорчатой парчи, подпоясанный широким поясом из тёмного шёлка, захватив с собой лишь одного долговязого слугу.

Бабушка Цзя лично вышла встречать его к вторым воротам, приветливо взяла за руку и окинула долгим взглядом, после чего рассыпалась в похвалах перед госпожой Ван: мол, до чего же ладный вырос молодчик, в каждом движении видна порода благородного дома.

Госпожа Ван сдержанно улыбнулась и кивнула.

Цзя Баоюй стоял за спиной бабушки.

Чжао Чэ тотчас заметил его. Взгляд молодого князя на мгновение задержался на лице Баоюя, и на дне его глаз промелькнуло изумление.

Ему доводилось видеть немало лиц – больших и малых, вытянутых и круглых, но чтобы упрыгать с такою круглой, блинной физиономией, как у этого юного обладателя нефрита, – такого он еще не встречал.

Впрочем, он тут же отвел глаза, мягко улыбнулся и кивнул в знак приветствия.

Слегка опешив, Баоюй неуклюже кивнул в ответ и поспешно вжался в тень.

Окружив высокого гостя, все прошли в парадный зал и расселись по ранжиру.

Бабушка Цзя заняла почетное место хозяйки, Чжао Чэ устроился на первом месте для гостей, а Цзя Чжэн почтительно присел сбоку.

Госпожа Ван и госпожа Син расположились в стороне, а Баоюй по требованию бабушки примостился рядом с ней.

Цзя Шэ занял место напротив Цзя Чжэна. Цзя Цзун стоял за его спиной, прислонившись к стене, и неторопливо что-то жевал.

Служанки внесли чай. Сделав пару глотков, Чжао Чэ опустил пиалу, обвел взглядом присутствующих и наконец остановил взор на Цзя Цзуне.

Цзя Цзун кивнул ему в ответ, вытащил из рукава персик и небрежно швырнул через стол.

Наследник протянул руку, поймал его на лету, бегло окинул взглядом плод, затем посмотрел на застывших в благоговейном трепете обитателей особняка и протянул персик стоявшему за спиной долговязому слуге.

Тот молча сунул фрукт за пазуху и замер с прежним отсутствующим выражением лица, продолжая сжимать рукоять меча.

Бабушка Цзя всё это видела, и сердце её слегка ёкнуло.

Впрочем, она тут же прогнала дурные мысли. Опустив пиалу с чаем, она с самой ласковой улыбкой на лице поманила к себе Юаньян.

Та поднесла парчовую шкатулку. Крышка откинулась, являя взору великолепную чернильницу из дуаньского камня с искусно вырезанным орнаментом из сосен и журавлей, символизирующих долголетие.

─ Маленький дар, прошу не судить строго, ─ с улыбкой промолвила бабушка Цзя. ─ Недавнее недоразумение я уже во всём разобралась. Этот мальчишка рос сиротой при живом отце, который сроду за ним не приглядывал – вот он и распустился на улице, потеряв всякие рамки приличия. Но раз уж молодой господин проявил такую щедрость и не стал с ним возиться, я премного обязана вашей милости. ─

Чжао Чэ отставил чашку в сторону и улыбнулся: ─ Старая госпожа преувеличивает. На первый взгляд кажется, будто Цзя Цзун творит что попало, но в каждом его поступке кроется железный смысл.

В зале воцарилась зловещая тишина.

Улыбка на лице бабушки Цзя застыла.

Рука Цзя Чжэна, державшая пиалу, едва заметно дрогнула.

Даже госпожа Ван подняла веки, бросив на Чжао Чэ тяжелый взгляд.

Рука Цзя Шэ, прикрывавшая чашкой лицо, затряслась, а уголки губ так и норовили уползти к ушам от злорадства.

Он прятал лицо за посудой и изо всех сил подавлял торжествующий смех.

Но бабушка Цзя на то и была главой рода, чтобы не показывать виду: на её лице не дрогнул ни один мускул. Слегка кивнув, она со вздохом промолвила: ─ Ваша светлость столь великодушны, что мне от этого лишь пуще стыдно перед вами. ─

Сделав паузу, она повернулась и ласково потрепала по руке Баоюя: ─ Вот мой внук Баоюй, нрава он самого кроткого. Я нарочно велела ему предстать перед светлыми очами вашей светлости. Вы люди одного круга, впредь сможете чаще навещать друг друга. ─

Баоюй поднялся с места и отвесил чинный поклон: руки сложены в рукавах, спина прямая, осанка безупречна.

Выражение его лица было выверено с аптекарской точностью: три доли почтительности, три доли благородной сдержанности, а улыбка едва касалась уголков губ, не обнажая зубов – вылитый образ книжного юноши из благородной семьи.

Отвесив ответный поклон, Чжао Чэ улыбнулся: ─ Наслышан, наслышан. Не раз доводилось слышать, что в вашем славном доме растет отпрыск, родившийся с чудесным нефритовым камнем во рту. И вот сегодня наконец посчастливилось увидеть его воочию. ─

Бабушка Цзя с улыбкой пояснила: ─ Этот камень – вещь поистине редкая, он расстается с ним сбуквально с пеленок. Баоюй, покажи наследнику свой драгоценный нефрит. ─

Баоюй откликнулся с готовностью, вытянул из-за ворота ту самую вещицу и бережно протянул на ладони перед гостем.

Камень величиной с птичье яйцо отливал нежно-розовым заавдевелым сиянием, переливаясь словно растертый перламутр. На лицевой стороне красовались выбитые золотом знаки «Нефрита магический нефрит», а на обороте мелким почерком было высечено двустишие: «Не забудь не утрать, вечной жизни благодать».

Чжао Чэ слегка подался вперед, заглядывая на ладонь юноши, и на его лице проступило легкое любопытство.

Ему довелось повидать немало драгоценностей – та же яшмовая подвеска на его собственном поясе стоила целое состояние, но чистота этого волшебного камня и впрямь поражала воображение.

Он уже протянул руку, чтобы взять его и рассмотреть поближе, как вдруг из угла донесся ленивый, ни к чему не обязывающий голос:

─ Да брось, дешёвка какая-то.

Рука бабушки Цзя, державшая чашку, каменела.

Уголки рта Цзя Чжэна пошли судорогой.

Лицо госпожи Ван сделалось чернее тучи.

Протянутая рука Чжао Чэ застыла на полпути.

Он перевел взгляд на Цзя Цзуна: тот по-прежнему размеренно жевал финик, не выражая на лице абсолютно ничего.

Затем наследник посмотрел на сверкающий самоцвет в руках Баоюя, на секунду задумался и тихонько опустил руку обратно.

─ Ну, коли так, то не стоит, ─ произнес он.

А Баоюй так и стоял с вытянутой ладонью, застыв в нелепой полупозе – улыбка еще не успела сойти с его лица, а слова застряли в горле.

Он растерянно переводил взгляд с Чжао Чэ на Цзя Цзуна, не зная, убрать ли ему руку или протянуть еще ближе.

Лицо бабушки Цзя почернело так, что на нём не осталось живого места.

Она ведь затеяла всю эту историю с показом нефрита лишь для того, чтобы внук блеснул перед знатным гостем чем-то по-настоящему утонченным.

А в итоге одно-единственное замечание Цзя Цзуна заставило Чжао Чэ даже не прикоснуться к реликвии.

Пальцы старой госпожи забились крупной дрожью на фарфоровой пиале. Сделав судорожный вдох, она повернулась к третьему внуку, и в её глазах мелькнули молнии убийственного гнева.

Спустя два дня парадные ворота особняка Жунго распахнулись настежь.

Несколько пожилых служанок из окружения бабушки Цзя поднялись еще до рассвета, чтобы вымыть и подмести дворы. Они прошлись от парадного зала до внутренних переходов, выскребая мох даже из щелей между каменными плитами.

Юаньян лично проследила, чтобы служанки сменили чайные сервизы на новые, а затем распорядилась расставить в парадном зале еще две кадки с сезонными цветами. Окинув всё критическим взглядом, она едва заметно кивнула.

У калитки дежурило вдвое больше стражников, чем обычно; все они облачились в чистые одежды и вытянулись по струнке.

Когда Сижэнь вытащила Цзя Баоюя из теплой постели, рассвет еще не успел толком забрезжить.

Пока она завязывала ему кушак, служанка то и дело приговаривала, что почтенная матрона еще вчера вечером трижды посылала людей с наказом: пусть внук явится во всем парадном убранстве.

Цзя Баоюй зевал во весь рот, позволяя возиться с собой, и бормотал себе под нос, что князя-наследника вовсе не обязательно принимать с такими сложностями, ведь тот – сущая заноза в заднице. Не успел он договорить, как Сижэнь легко ущипнула его за руку.

Облачившись в новый камзол из лунно-белой парчи, подпоясанный поясом из нефрита, он покрутился перед зеркалом и первым же рассмеялся, заметив, что в таком наряде стал похож на благовоспитанного молодого господина.

Сижэнь стояла у него за спиной, улыбаясь краешком рта, и торопила отправляться к бабушке на утреннюю трапезу.

Сама бабушка Цзя надела сегодня платье-бэйцзы цвета агарового дерева с темным узором, а в височную прядь воткнула золотую шпильку с плоскимверхом, отчего выглядела еще более внушительно, чем обычно.

Цзя Чжэн явился загодя. Он сидел по левую руку от матери, держа в руке чашку с чаем и храня молчание.

Госпожа Ван стояла позади свекрови, опустив глаза и с абсолютно спокойным лицом; лишь в тот момент, когда бабушка Цзя упомянула о «необходимости загладить вину», уголки ее рта едва заметно дрогнули.

Госпожа Син устроилась по другую сторону, теребя в пальцах платок и несколько раз пытаясь заговорить, но каждый раз унималась.

Цзя Шэ прибыл на полшага раньше Цзя Цзуна. Вид у него был сонным, словно он только что свалился с постели.

Окинув взглядом залу и заметив хмурое выражение на лице матушки, он мгновенно стер с лица остатки дремоты и чинно встал в сторонке.

Бабушка Цзя окинула взглядом присутствующих и нахмурилась: ─ Где братец Цзун?

Цзя Шэ поспешно доложил: ─ Я уже велел его позвать.

Бабушка Цзя издала холодный смешок и ничего не ответила.

Прошло еще около чашки чаю, прежде чем со двора появился Цзя Цзун.

Увидев его, матрона помрачнела еще сильнее, а заметив, что за ним никто не идет, нахмурилась пуще прежнего.

─ А наследник где?

─ Еще не пришел, – бросил Цзя Цзун.

─ Ты вчера вообще ходил звать его?

─ Послал Сюэ Паня.

В парадном зале повисла зловещая тишина.

Цзя Чжэн замер с чашкой на весу.

Госпожа Ван подняла веки, бросила на Цзя Цзуна быстрый взгляд и тут же опустила глаза.

Платок госпожи Син выскользнул из рук на пол; она торопливо согнулась, чтобы подобрать его.

Бабушка Цзя повернула голову, словно не расслышав: ─ Что ты сказал?

─ Я велел Сюэ Паню сходить за ним, – повторил Цзя Цзун.

─ Ты послал человека из семейства Сюэ?! – голос бабушки Цзя задрожал от гнева. – Да ведь он наследник княжеского дома Чжуньшунь! Ты думаешь, это соседского мальчишку на улицу зовут играть? Снарядить Сюэ Паня проорать под окнами – это, по-твоему, приглашение?!

─ Угу, – отозвался Цзя Цзун.

Бабушка Цзя от такого ответа лишилась дар речи.

Грудь ее тяжело задымалась, она в упор уставилась на Цзя Шэ.

Тот стоял, опустив голову, а его плечи мелко-мелко подрагивали, пока он ногтями щипал себя за запястье под широким рукавом.

Раз уж его беспутный сынок даже соизволил не явиться лично, а отправил Сюэ Паня орать благим матом, это значило не неуважение, а самую что ни на есть крепкую дружбу.

Только те, чья связь неразрывна, могут позволить себе подобную вольность.

Рассудив так, Цзя Шэ почувствовал, как на душе теплеет, но напустить на себя довольный вид не смел и изо всех сил тянул уголки рта вниз.

Не дождавшись ответа от молчащего сына, бабушка Цзя разозлилась еще сильнее: ─ Вот какого сынка ты воспитал! Велел ему лично позвать гостя, а он отправляет каких-то проходимцев! Честь и достоинство нашего княжеского рода он втоптал в грязь!

─ Матушка… – Цзя Шэ поднял голову, изобразив на лице скорбное выражение. – Я ведь ничего не знал. Он вчера вернулся и словом со мной не поделился.

Глядя на то, как у сына лицо меняется быстрее, чем страницы в книге, бабушка Цзя почувствовала, как волна жара от подошв ног поднимается прямиком к макушке.

Глубоко вздохнув и подавив желание швырнуть в него трость, она процедила сквозь зубы: ─ Если княжич сегодня не явится, я посмотрю, как ты будешь выпутываться.

Не успело затихнуть эхо ее слов, как Лай Да вбежал на крыльцо, утирая пот со лба: ─ Почтенная матрона, княжеская карета уже подъехала к улице!

Бабушка Цзя на мгновение замерла, покосилась на Цзя Цзуна.

Тот как раз вытащил из рукава сушеный финик и отправил в рот.

Забыв про отчитывание внука, старая госпожа поспешно поднялась навстречу гостю.

Цзя Чжэн тут же кинулся поддержать ее под локоть; госпожа Ван и госпожа Син семенили следом с двух сторон, а Сижэнь легонько подтолкнула в спину зазевавшегося Баоюя.

Цзя Шэ плелся позади всех. Улучив момент, пока никто не смотрит, он схватил Цзя Цзуна за рукав и, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы, прошипел с нескрываемым ликованием в голосе: ─ Это ты и впрямь послал Сюэ Паня?

─ Угу.

─ И наследник изволил явиться?

─ Угу.

─ И он ничего такого не сказал?

─ А что ему говорить?

Цзя Шэ выждал пару секунд, но, не дождавшись продолжения, добавил от себя: ─ Ну, например, почему это сам Цзя Цзун не явился, и всё в таком духе.

─ Ничего.

Цзя Шэ разжал пальцы, одернул одежды и невольно выпятил грудь.

…о…

Чжао Чэ прибыл в темно-синем парчовом камзоле с вытканным узором, подпоясанный темным кушаком. В сопровождении он взял лишь одного долговязого слугу.

Бабушка Цзя лично вышла до вторых ворот, перехватила руку Чжао Чэ, принялась разглядывать гостя с ног до головы, после чего обернулась к госпоже Ван с похвалой: какой ладный выдался юноша, по всему вину видно – благородная княжеская порода.

Госпожа Ван согласно закивала с учтивой улыбкой на устах.

Цзя Баоюй стоял позади бабушки.

Чжао Чэ заметил его; его взгляд задержался на лице юноши на долю секунды, и в глубине глаз промелькнуло удивление.

Ему доводилось видеть немало лиц – крупных, мелких, продолговатых, круглых, но чтобы у этого славного обладателя магического нефрита физиономия была круглая, словно масляный блин, – с таким он сталкивался впервые.

Впрочем, он тут же отвел взгляд, легко улыбнулся и кивнул.

Цзя Баоюй растерянно кивнул в ответ и снова втянул голову в плечи.

Окружив высокого гостя, толпа ввалилась в парадный зал рассаживаться по местам.

Бабушка Цзя заняла почетное место во главе стола, Чжао Чэ устроился на первом месте для гостей, а Цзя Чжэн сел ниже по правую руку.

Госпожа Ван и госпожа Син расположились по бокам, а Цзя Баоюй примостился рядом с бабушкой, ухватившись за ее рукав.

Цзя Шэ занял место напротив Цзя Чжэна, в то время как Цзя Цзун пристроился у него за спиной возле стены, неторопливо жуя что-то свое.

Служанки подали чай. Чжао Чэ сделал глоток, опустил пиалу на столик, окинул взглядом комнату и, наконец, остановил взор на Цзя Цзуне.

Тот кивнул ему, вытащил из рукава сочный персик и небрежно бросил через стол.

Чжао Чэ поймал его на лету, опустил глаза, оглядел сидевших с благопристойными минами обитателей особняка и передал фрукт стоявшему за спиной слуге.

Долговязый принял подарок, сух за пазуху и вновь застыл со средним каменным выражением лица, придерживая рукоять меча.

Бабушка Цзя, заметив эту сценку, внутренне встрепенулась.

Однако она тотчас подавила эмоции, и когда ставила чашку на стол, ее лицо уже озаряла самая ласковая улыбка. Поманив к себе Юаньян, она велела поднести лаковый ларец.

Внутри оказался отборный дуаньский тушечников камень с вырезанным узором из сосен и журавлей, символизирующих долголетие.

─ Маленький дар, не сочтите за дерзость, ─ с улыбкой проговорила бабушка Цзя. ─ Насчет недавнего инцидента старая женщина во всем разобралась. Мальчишка сызмальства рос без матери, а отец за ним не смотрит – вот и распустился на вольных хлебах, потеряв всякие рамки приличия. Благодарю вас за широту души, княжич, что не стали доводить до греха; моя старость не знает, как и благодарить вас.

Чжао Чэ поставил пиалу, усмехнулся: ─ Почтенная матрона излишне строга к нему. Поступки Цзя Цзуна могут казаться безрассудными, но за ними всегда кроется здравый смысл.

В комнате на мгновение воцарилась тишина.

Улыбка на лице хозяйки дома слегка померкла.

Рука Цзя Чжэна, державшая чашку, застыла на полпути.

Госпожа Ван даже подняла веки, чтобы еще раз взглянуть на гостя.

Руки Цзя Шэ мелко задрожали, а уголки рта поползли вверх помимо его воли.

Он прикрыл лицо чайной пиалой, отчаянно пытаясь скрыть торжествующее злорадство.

Будучи матроной клана, бабушка Цзя не позволила ни единой эмоции отразиться на лице. Лишь слегка кивнув, она вздохнула: ─ Ваша милость столь великодушна, что мне отныне и вовсе совестно глядеть вам в глаза.

Сделав паузу, она повернулась к внуку и ласково потрепала Баоюя по плечу: ─ Это мой никудышный внук Баоюй. Я нарочно велела ему явиться, дабы засвидетельствовать вам почтение. Вы ровесники, вам следует чаще бывать друг у друга в гостях.

Цзя Баоюй поднялся, отвесил безупречный поклон, сложив руки в рукавах на груди так, что спина выпрямилась по струнке.

Выражение его лица было выверено с аптекарской точностью: ровно три доли почтения, три доли благовоспитанности, а уголки губ чуть приподняты в сдержанной улыбке, не обнажающей зубов – вылитый образцовый молодой господин из знатного дома.

Чжао Чэ ответил на приветствие с улыбкой: ─ Наслышан. Не раз доводилось слышать, что в вашем славном доме растет юноша, родившийся с чудесным камнем во рту. Наконец-то выпал случай убедиться в этом лично.

Бабушка Цзя улыбнулась в ответ: ─ Этот камень – вещь и впрямь диковинная, с младенчества при нем неотлучно. Баоюй, покажи-ка княжичу свое сокровище.

Юноша откликнулся, ловко вытянул из-за ворота магический нефрит и протянул на ладони Чжао Чэ.

Камень размером с птичье яйцо сиял, словно утренняя заря, излучая мягкий матовый блеск. На лицевой стороне красовались выбитые иероглифы «Нефрита магический нефрит», а на обороте – две строчки мелкой резьбы: «Не забудь о забывчивом, да не отринь преданного».

Чжао Чэ слегка подался вперед, вглядываясь в реликвию, и в его глазах мелькнуло любопытство.

Ему доводилось видеть немало хороших камней, да хотя бы та же баранья кожа, что висела у него на поясе, но эта вещица поражала редкостной чистотой оттенка.

Он уже протянул руку, чтобы взять камень и рассмотреть поближе, как вдруг раздался скучающий голос:

─ Да ничего особенного в нем нет.

Рука бабушки Цзя, державшая чашку, окаменела.

Уголок рта Цзя Чжэна дернулся.

Лицо госпожа Ван потемнело.

Протянутая рука Чжао Чэ застыла в воздухе.

Он посмотрел на Цзя Цзуна – тот невозмутимо жевал очередной финик, сохраняя на лице абсолютную пустоту.

Княжич перевел взгляд на сиявшую в руке Баоюя вещицу, помедлил секунду и молча отдернул руку назад.

─ Ну раз так, то не стоит, – произнес он.

Цзя Баоюй так и стоял с вытянутыми руками и застывшей на лице улыбкой, не успевшей сойти.

Он открыл рот, переводя взгляд с Чжао Чэ на Цзя Цзуна, и теперь не знал, то ли прятать камень обратно, то ли продолжать держать на весу.

Лицо бабушки Цзя почернело чернее тучи.

Она ведь заставила Баоюя выставить сокровище напоказ в надежде, что мальчик хоть в чем-то покажет себя с выгодной стороны перед гостем.

А в итоге из-за одного слова Цзя Цзуна княжич даже смотреть на него расхотел.

Пальцы матроны затряслись на фарфоре, она глубоко вздохнула, и когда снова перевела взгляд на Цзя Цзуна, в ее глазах читалось желание прикончить мерзавца на месте.

В парадной гостиной повисла тяжелая, зловещая тишина.

Цзя Баоюй все еще стоял столбом, бережно поддерживая на весу свой Нефрита магический нефрит, а Чжао Чэ уже с беззаботной улыбкой поднес к губам фарфоровую чашку.

Бабушка Цзя сидела с мрачным лицом, храня молчание. Цзя Чжэн неотрывно смотрел на столешницу, госпожа Ван добела стиснула пальцы на шелковом платке. Цзя Шэ же прикрылся от всех пиалой, чтобы никто не заметил его злорадной ухмылки.

В комнате не смел пискнуть ни один человек.

В этот самый момент из-за дверей донесся тревожный топот ног. Лай Да стрелой влетел в залу: ─ М-матушка! Матушка! Барышня Линь пожаловала! Уже через западную калитку вошла!

Едва услышав это, Цзя Баоюй сунул волшебный камень за пазуху, единым махом вскочил на ноги – стул с грохотом опрокинулся назад, шмякнув на пол, – и с истошным криком: «Линь-мэньмэнь!» – бросился к выходу.

Полы его цвета лунного сияния парчового халата на ходу сшибли с низкого столика тарелку со сладостями, и те рассыпались по всему полу.

Сам он уже вылетел за порог парадной, а крики «Линь-мэньмэнь» – один громче другого – все неслись откуда-то издали.

В гостиной стало еще тише, чем прежде.

Рука бабушки Цзя с чашкой так и застыла на весу.

Цзя Чжэн поднес к губам пиалу, сделал большой глоток, обнаружил, что она пуста, и молча водрузил ее обратно.

Госпожа Ван с яростным усердием принялась оттирать с полированного дерева несуществующее пятно от чая.

Госпожа Син переводила растерянный взгляд с бабушки Цзя на госпожу Ван, комкая платок в тугой комок.

Цзя Шэ изо всех сил давил в себе смех.

Старуха с самого утра хлопотала, принимала гостя, а стоило Баоюю услышать имя какой-то Линь-мэньмэнь, как он бросил наследника прямо посреди разговора и умчался.

Он принялся рассеянно выводить круги пальцем по ободку чашки; уголки его рта дрогнули, но он тут же сурово сжал их, силясь сдержать улыбку.

Чжао Чэ опустил пиалу, бросил взгляд на валявшийся у порога перевернутый стул, качнулся ближе к Цзя Цзуну и вполголоса поинтересовался: ─ Это еще что за представление?

─ Линь Дайю приехала, – бросил Цзя Цзун.

─ Кто такая Линь Дайю?

─ Двоюродная сестрица Цзя Баоюя.

Чжао Чэ кивнул, снова покосился в ту сторону, куда умчался Баоюй, и озадаченно спросил: ─ Она что, писаная красавица? Иначе с чего бы Баоюю так терять рассудок?

Цзя Цзун покачал головой и пояснил: ─ Баоюй всегда так при виде любой девчонки. Стоит ей хоть немного приглянуться, он тут же липнуть начинает.

Чжао Чэ озазарно усмехнулся, откинувшись на спинку стула: ─ Вот оно что, а с виду такой благовоспитанный мальчик.

Цзя Цзун молча кивнул в ответ.

Хоть оба говорили вполголоса, в звенящей тишине гостиной каждое слово отчетливо долетело до ушей каждого присутствующего.

Рука бабушки Цзя задрожала, расплескав чай из чашки прямо ей на запястье, но она даже не попыталась вытереться.

Лицо Цзя Чжэна из свинцово-серого сделалось угольно-черным.

Госпожа Ван впилась ногтями в собственный платок, сверля Цзя Цзуна таким взглядом, будто собиралась разорвать его на куски.

В комнате по-прежнему царило молчание – никто не осмеливался вымолвить ни слова. Бабушка Цзя приоткрыла рот, надеясь сгладить неловкость, но слова застряли у нее в горле.

А Цзя Шэ продолжал сидеть с чашкой, надежно укрывшись за ней от посторонних глаз.

Чжао Чэ сделал глоток чая, обвел взглядом окаменевшие лица домочадцев и невольно усмехнулся про себя.

Его батюшка вечно твердил, что сыну не хватает дипломатии и умения вести себя в высшем свете. Но теперь, глядя на это семейство из особняка Жунго, Чжао Чэ с облегчением понял, что в искусстве дипломатии он преуспел куда больше.

Цзя Цзун меж тем преспокойно хрустел сушеным фиником, выплюнул косточку прямо на ладонь и небрежно бросил ее в вазочку для фруктов.

Вскоре из коридора снова послышался голос Баоюя. Он без умолку что-то тараторил, и в его интонациях сквозило дикое, неуемное ликование.

Следом зазвучали приближающиеся шаги, и наконец Баоюй бережно провел через порог хрупкую девичью фигурку.

Линь Дайю ступала за ним следом в простом распашном жакете из выцветшего белого шелка. Ткань от частых стирок стала совсем мягкой, и ее полы легко взлетали от малейшего дуновения ветерка.

Она была на полголовы ниже Баоюя, тоненькая, словно бумажный лист, а шелковый пояс на талии сидел чуть свободно, отчего казалось, что она может переломиться от любого порыва ветра.

Густые черные волосы были аккуратно уложены в скромную прическу, а у виска блестела единственная серебряная шпилька, увенчанная крошечным бутоном сливы.

Когда она подняла голову, перед глазами предстали туманные, полные влаги глаза и брови, похожие на дымку над весенней рекой – вечно чуть сдвинутые в задумчивом вопросе. Лицо ее казалось почти прозрачным от болезненной бледности, таящей глубокую усталость, но сквозь эту хворь проступала удивительная, идущая из самого сердца горделивая холодность.

Взгляд Чжао Чэ на миг замер на ее лице, и рука с чашкой сама собой опустилась на колено.

Ему доводилось видеть таких женщин, как Ван Сифэн, чей один лишь хищный взгляд раскосых глаз заставлял всех вокруг трепетать перед ее непререкаемой властью.

Здесь же перед ним предстала совершенно иная красота – создание, способное рухнуть от легкого дуновения, но при этом стоящее так прямо, что ни у кого не возникло бы сомнений в ее несгибаемости.

Лилии подобная хрупкость, преисполненная болезненного величия.

Он скосил глаза на Цзя Цзуна. Тот лишь на секунду задержал взгляд на гостье, а затем равнодушно отвернулся.

Баоюй подвел ее к самой бабушке, не переставая ворковать: ─ Линь-мэньмэнь, вы так утомились с дороги! Наверняка речная еда была вам совсем не по вкусу, я велю стряпчим приготовить что-нибудь полегче. У меня как раз есть несколько редких поэтических сборников, я покажу их вам чуть позже.

Глаза его сияли безумным блеском; он напрочь забыл, что только что благовоспитанно беседовал со столичным гостем, и уж тем более позабыл о том, что рядом восседает сам наследник князя Чжуньшуня.

Бабушка Цзя, глядя на этот упоенный экстаз внука, почувствовала, как последние силы осталяют ее.

Позориться так позориться – церемониться дальше уже не имело никакого смысла.

Она протянула руку, мягко погладив Линь Дайю по ладони, и в ее уставшем голосе зазвучала искренняя нежность: ─ Длинный путь выдался тяжелым. Садись, отдохни с дороги.

Дайю слегка опустила голову и тихо произвела: ─ Благодарю матушку за заботу. – Голос ее звучал легко, словно тополиный пух, упавший на водную гладь.

Бабушка посадила ее подле себя, и Дайю послушно опустилась на стул, распрямив спину и сложив руки на коленях. Каждое ее движение дышало строгим благородством ученого дома.

Баоюй замер рядом, не отрывая от нее восторженного взгляда, с глуповатой улыбкой на губах.

Старуха тяжело вздохнула и осведомилась: ─ Похороны твоего батюшки прошли благополучно?

Глаза Линь Дайю мгновенно покраснели.

Она опустила взор и лишь спустя долгие мгновения сумела совладать с голосом: ─ Благодаря заботам и хлопотам братца Ляня все обряды совершены как должно. – Она замолчала на миг, извлекла из рукава крошечный медный ключик и положила его на раскрытую ладонь. Ключик был чуть длиннее двух дюймов, потемневший от времени, но до блеска отполированный чужими пальцами.

─ Перед смертью батюшка подозвал меня к постели и наказал: все владения семьи Линь, торговые лавки, библиотеки, собрания картин и редких свитков, а также старая усадьба в Янчжоу и несколько загородных имений в окрестностях столицы – все закладные грамоты и амбарные книги запечатаны в большом камфорном сундуке. Сюэянь неотлучно сопровождает его, сундук доставлен со мной в Пекин.

На этих словах голос девушки слегка задрожал. ─ Помимо этого, в сундуке хранятся все сбережения отца, что собирались годами: три миллиона двести тысяч лянов серебряными слитками и векселями, хранящиеся в крупнейшем банке Янчжоу «Баофэн». Батюшка завещал передать все это добро на хранение бабушке, а о дальнейшей судьбе решать уже после того, как мне исполнится пятнадцать.

Три миллиона двести тысяч лянов.

Эта цифра упала на спокойную гладь беседы тяжелым валуном, заставив всех присутствующих в зале разом затаить дыхание.

Рука Цзя Чжэна с пиалой зависла в воздухе, кадык нервно дернулся, после чего он медленно опустил веки и водворил чашку на стол.

Движения его были настолько неспешными, что соприкосновение фарфора с полированным деревом не издало ни звука.

Госпожа Ван бросила долгий взгляд на медный ключик и поспешно отвела глаза.

Глаза госпожи Син впились в тусклый металл мертвой хваткой; дыхание ее стало тяжелым и частым. Она ернула на стуле, собираясь что-то сказать, но не осмелилась вымолвить ни слова, лишь прикрыла рот платком, издавив в горле сдавленный всхлип.

А Цзя Шэ и вовсе замер, широко раскрывши глаза.

Три миллиона двести тысяч лянов! Да прибавьте к этому угодья, поместья, антиквариат – состояние семьи Линь оказалось куда внушительнее любых слухов.

Сколько составляло жалованье титулярного генерала за весь год? Гроши по сравнению с сущими крохами чужого богатства.

Бабушка Цзя протянула руку, зажала ключик в кулаке, и глаза ее тоже покраснели.

Она легонько похлопала внучку по тыльной стороне ладони и уже собиралась заговорить, как Баоюй снова придвинулся к Дайю, с умилением глядя на нее снизу вверх: ─ Линь-мэньмэнь, не бойся ничего. Теперь наш дом – твой дом.

В этот самый момент в тишине прозвучал голос:

─ Отдайте это мне на хранение.

Все головы в комнате синхронно повернулись на звук.

Цзя Цзун, прислонившись спиной к стене, небрежно бросил фразу.

Бабушка Цзя нахмурилась: ─ Ты о чем это толкуешь?

─ Передайте имущество семьи Линь мне, – повторил Цзя Цзун. – Беру за услуги хранения пошлину: десять тысяч лянов в год, вычитать со счетов рода Линь. Как исполнится ей пятнадцать – верну все в целости и сохранности.

Чашка в руке бабушки Цзя со звонким стуком треснула о столешницу.

Она вскинула руку на внука, и палец ее затрясся, точно обломанная ветка на осеннем ветру. ─ Сопляк бесстыдный! Свои карманные деньги еще сосчитать не умеешь, а уже пасть разиваешь чужим добром ворочать – три с лишним миллиона лянов! Сирота безродная приехала в столицу к родне искать приюта, а ты не только доброго слова не скажешь, так сразу на чужое серебро заришься! Есть в тебе хоть что-то человеческое?!

Выслушав этот град проклятий, Цзя Цзун лишь лениво скривил губы: ─ Зато я слово держу, в отличие от здешних обитателей.

Температура в парадной зале рухнула до ледяной отметки.

Во всей комнате воцарилась гробовая тишина.

Кого это он сейчас отчитывал? Кто здесь не держит слово? Кто позарился на деньги Линь? Обратившись к собственным родственникам во множественном числе, он не пощадил никого.

Цзя Шэ продолжал сидеть с чашкой в руках, не смея шевельнуться – он даже не заметил, как дыхание взволновало чайную пену.

В голове его лихорадочно крутилась единственная мысль: «Он про вторую ветвь говорит, точно про вторую! Я же его родной отец, не станет же он меня приплетать!»

Чжао Чэ, устроившись в кресле, отвел чашку от губ.

Он переводил взгляд с Цзя Цзуна на членов клана Цзя, чьи лица выражали самые противоречивые чувства, после чего медленно вернул пиалу на столик.

Сегодняшний визит в особняк Жунго определенно стоил потраченного времени.

Ему доводилось бывать на пышных приемах в княжеском доме и смотреть дворцовые спектакли, но ни одно представление не шло ни в какое сравнение с этой житейской драмой.

Он скосил глаза на рослого слугу. Тот стоял соляным столбом, обнимая рукоять меча, и сверлил взглядом пустоту перед собой.

Возвратившись к созерцанию происходящего, Чжао Чэ продолжил наблюдение.

Бабушка Цзя перевела дух, ткнула пальцем в сторону Цзя Цзуна и гаркнула на старшего сына: ─ А ты чего молчишь?! Скажи ему хоть слово!

Цзя Шэ понял, что отнекиваться больше некуда.

Он нехотя опустил пиалу, поднялся с места и неторопливо приблизился к сыну.

Все присутствующие замерли в ожидании отцовской расправы.

Цзя Шэ шумно втянул воздух и заговорил:

─ Десять тысяч – это больно дорого, – завел он торг с видом заправского базарного купца. – Племянница круглая сирота, нельзя ли поменьше запросить? Давай-ка три тысячи, отец за нее решает.

Цзя Цзун призадумался: ─ Восемь тысяч.

─ Четыре тысячи, – не уступал Цзя Шэ.

─ Шесть тысяч, – гнул свое Цзя Цзун.

Цзя Шэ уже собирался ответить, как Цзя Чжэн с размаху хлопнул ладонью по столу так, что чашки зазвенели звонкой дробью. ─ Брат! – взревел он в гневе. – Время ли сейчас торговаться с этим негодником на глазах у благородного гостя! Разве в серебре дело?!

Цзя Шэ неторопливо развернулся к нему и окинул брата пренебрежительным взглядом: ─ Послушай, братец, коли дело не в серебре, то в чем же тогда?

Цзя Чжэн опешил. Он всю жизнь зубрил конфуцианские каноны, рассуждая о справедливости и выгоде; спроси его о высоких материях, он мог без остановки толковать о мудрецах древности целые сутки напролет.

Но на прямой вопрос брата «в чем же дело» ответить дефиницией не сумел.

Губы Цзя Чжэна беззвучно зашевелились, но из них не вылетело ни единого слова.

─ Вот видишь, – развел руками Цзя Шэ, в голосе которого сквозило чистое разочарование. – Сам толком объяснить не можешь, значит, все-таки дело в серебре. А раз так, почему бы мне не поторговаться с братцем Цзуном?

Оставив брата без ответа, он вновь повернулся к сыну, выставил вперед пять пальцев и отрезал железобетонным тоном: ─ Пять тысяч, и ни ляном больше.

Цзя Цзун подумал и кивнул: ─ По рукам.

Цзя Шэ важно огладил складки хадата, отвесил почтительный поклон бабушке и с победоносной миной доложил: ─ Матушка, плата за хранение условлена – пять тысяч лянов в год. Мы с сорванцом обо всем договорились.

Чжао Чэ с трудом сдерживал смех. Теперь ему стало окончательно ясно, в кого уродился этот неординарный парень: яблоко от яблоницы недалеко падает, только в семействе Жунго все шиворот-навыворот.

А бабушка Цзя, оправившись от минутного оцепенения, обрела голос, да такой силы, что даже попугай под навесом крыльца испуганно захлопал крыльями.

─ Пошли вон отсюда!

Цзя Шэ не заставил повторять дважды. Он ухватил сына за локоть и с максимально возможной скоростью уволок его на прежнее место, где тотчас снова укрылся за фарфоровой чашкой.

Цзя Цзуна слегка качнуло от рывка, но, выровняв равновесие, он тут же извлек из рукава новый финик и отправил в рот.

Линь Дайю молчала до самого конца.

Происходящее казалось ей столь диким и нелепым, что она на какое-то время потеряла дар речи и даже не услышала, как Баоюй сбоку дважды назвал ее по имени.

Когда раскаты гнева бабушки Цзя стихли окончательно, в парадной зале никто не осмеливался подать голос.

Цзя Шэ прятал лицо за пиалой, Цзя Чжэн сверлил взглядом столешницу, госпожа Ван сжимала в пальцах злосчастный платок, а госпожа Син забилась в самый угол кресла.

Цзя Баоюй продолжал что-то нашептывать на ухо Линь Дайю, а та лишь тихонько кивала в ответ, отвечая так невнятно, что разобрать слова было невозможно.

Цзя Цзун же прислонился к стене, погрузившись в собственные мысли.

Бабушка окинула взглядом замершее семейство, а затем перевела глаза на Чжао Чэ.

Она прекрасно понимала, что остатки былого величия и гордости герцогского дома окончательно растоптаны. С легким звоном опустив чашку на дерево, она заставила всех присутствующих вздрогнуть.

─ Прошу наследника не судить нас строго за этот балаган, – произнесла она, слегка кивнув гостю. Голос ее звучал хрипло, но ровно, а на губах даже теплилась слабая улыбка.

Чжао Чэ понял, что это вежливое приглашение на выход.

Он поднялся, поправил одежду и учтиво поклонился старухе, соблюдая все мыслимые приличия – так, словно только что не шушукался с подозрительным мальчишкой на соседнем стуле.

─ Младший брат провел здесь добрую половину дня, пора и честь знать. За сегодняшний день извольте не поминать лихом, я никому ни слова не скажу за пределами этих стен.

Бабушка не стала удерживать гостя и велела Юаньян вынести богато украшенную парчовую шкатулку – что находилось внутри, оставалось загадкой, но вес вещица имела внушительный.

Чжао Чэ принял подарок обеими руками, выразил признательность, окинул прощальным взглядом собравшихся и задержал глаза на Цзя Цзуне.

Тот коротко кивнул в ответ.

Чжао Чэ ответил тем же кивком и направился к выходу.

Старуха самолично проводила гостя до вторых ворот, следом семенили Цзя Чжэн с госпожой Ван, а Цзя Шэ оторвался от пиалы и прошел за ними несколько шагов.

Цзя Цзун с места не сдвинулся, поленившись провожать.

Отец метнул на него свирепый взгляд через плечо, и только тогда парень нехотя поплелся следом.

Чжао Чэ легко взметнулся в седло, поприветствовал провожающих кивком, тронул поводья и пустил коня рысью.

Долговязый слуга с каменным выражением лица последовал за ним.

Миновав улицу Нинжун и завернув за угол, они окончательно скрылись из виду.

Натянув поводья, Чжао Чэ шумно и облегченно выдохнул: ─ Ух, чуть не задохнулся!

Слуга поравнялся с ним, и его неподвижная маска наконец-то ожила.

Он глубоко вдохнул прохладный воздух и вымолвил уставшим, наконец-то отпустившим напряжение голосом: ─ Господин, еще ни в одном месте мне не казалось, что я могу рухнуть от смеха в любую секунду.

Сидя в седле, наследник бросил на него косой взгляд: ─ И ты еще говоришь о выдержке?

─ Когда старший господин Цзя начал торговаться с Третьим братцем, – усмехнулся слуга, – я едва сдержался, чтобы не заржать в голос.

Чжао Чэ вспомнил эту сцену и тоже не смог удержаться от улыбки.

Эта непутевая парочка отца и сына и впрямь поражала воображение: любое событие в их исполнении непременно сводилось к банальной купле-продаже.

Разница была лишь в масштабах.

Снова перебирая поводья, он направил коня по мостовой обратно к резиденции князя Чжуньшуня.

Вернувшись домой, Чжао Чэ переоделся в домашнее платье и отправился во внутренние покои к княгине.

Услышав шаги, матушка подняла голову, радостно улыбнулась сыну и поманила его к себе.

─ Ну как, сын мой, не нарушил ли ты приличий в особняке Жунго? – с мягкой усмешкой вопросила она.

Присев на край тахты, юноша не спешил с ответом.

Он знаком подозвал телохранителя, достал из его за пазухи крупный персик и протянул матери.

Плод был круглым, с нежной желтизной, тронутой розовым румянцем, источал чистый фруктовый аромат и превосходил размерами любые рыночные диковинки.

Княгиня приняла подарок, с любопытством разглядывая его: ─ Откуда это?─ Цзя Цзун презентовал, – ответил он.

По его знаку служанки живо нарезали персик ломтиками и подали на фарфоровом блюдечке. Мякоть сочилась сладким соком, а благоухание мгновенно заполнило всю комнату.

Княгиня надкусила дольку; мякоть оказалась хрустящей, взрываясь на языке освежающей сладостью.

Проглотив угощение, она удивленно опустила глаза на оставшийся фрукт и покачала головой: ─ Пожалуй, послаще любых дынь будет.

Не успел Чжао Чэ ответить, как у входа зашуршали занавеси, и в комнату вошел князь Чжуньшунь.

На нем был повседневный халат из черной ткани, подпоясанный темно-зеленым кушаком. Увидев персик в руках жены, он замедлил шаг.

─ Что за дивный аромат, с порога в нос бьет.

Отец устроился напротив княгини, взял дольку персика, надкусил ее, брови его удивленно взлетели вверх. Быстро проглотив мякоть, он тут же потянулся за следующей.

Княгиня отирала пальцы шелковым платком, наблюдая за ним с лукавой улыбкой: ─ Это сынок из особняка Жунго привез.

Князь продолжал жевать, хотя вкус фрукта показался ему теперь не столь однозначным.

Убедившись, что родители вдоволь полакомились, юноша во всех подробностях пересказал им утренние приключения в Жунго.

Выслушав рассказ, княгиня молча опустила недоеденный персик на тарелку.

Она очень медленно вытерла пальцы, словно давая себе время переварить услышанное.

─ Этот Цзя Цзун далеко не прост, – произнесла она, повернувшись к мужу. – Его пять тысяч лянов платы за хранение – совсем не про деньги.

Князь, потягивая чай из пиалы, подхватил мысль: ─ Он добивается того, чтобы все было выставлено напоказ. Раз сказано при свидетелях, любому, кто вздумает посягнуть на наследство сироты, придется считаться с общественным мнением.

Он поставил чашку на столик, откинулся на спинку кресла и добавил: ─ В том семействе все прожженные интриганы, но их заткнул за пояс десятилетний мальчишка. Он говорил правду, а правда всегда ранит больнее всего и не терпит возражений.

Княгиня тихо вздохнула: ─ Шалости его кажутся дурацкими, но в каждом поступке есть свой умысел.

Помолчав немного, она задала вопрос, который волновал ее больше всего: ─ Неужто особняк Жунго и впрямь решится присвоить чужое наследство?

Князь помрачнел, но отвечать не спешил. Лишь спустя время он произнес: ─ Кто знает. Девочка осталась круглой сиротой, за нее некому заступиться. Три миллиона двести тысяч лянов плюс земли – соблазн слишком велик.

Лицо княгини изменилось в лице: ─ Потерять остатки чести ради наживы? Неужели им плевать на репутацию?

Князь пренебрежительно махнул рукой: ─ Способы бывают разными. Разве наследник не сказал, что Баоюй крутится возле этой Линь Дайю? Если в будущем их поженят, богатство вернется в семью естественным путем, и никто слова не скажет. Родственный брак – дело обычное, сплошная благодать.

Княгиня замерла, губы ее дрогнули, собираясь что-то возразить, но она вовремя осеклась.

─ Жалко сироту, – мягко проговорила она. – Проехать такой путь в чужой дом, лишиться отца, и едва опомниться, как на твое серебро уже разинули рты.

Тут она перевела взгляд на сына и добавила с искренним сожалением: ─ Знала бы я, какое там веселье намечается, сама бы с тобой поехала.

Чжао Чэ улыбнулся про себя, хотя был уверен, что матушка заблуждается насчет истинных мотивов Цзя Цзуна.

Тот наверняка просто хотел срубить легких денег, не заглядывая столь далеко.

Тут княгиня сменила тему: ─ Мальчишка презабавный. Пришли ему приглашение на твой день рождения.

Опомнившись, Чжао Чэ опустил пиалу: ─ Уже пригласил.

Княгиня вопросительно взглянула на него.

─ На словах пригласил, – с легким румянцем на ушах признался юноша. – Позже оформлю как положено.

Мать лишь молча кивнула, не став донимать сына расспросами.

В особняке Жунго.

Проводив Чжао Чэ, все вернулись в парадный зал, и лицо бабушки Цзя помрачнело.

Она сначала махнула рукой Цзя Баоюю и Линь Дайю, и тон её звучал ещё относительно мирно: ─ Баоюй, отведи юйэр в покои отдохнуть, она устала с дороги, незачем ей здесь томиться.

Цзя Баоюй как раз ломал голову над тем, как ускользнуть, и, услышав это, словно получил высочайшее помилование.

Линь Дайю отвесила бабушке Цзя поклон и, опустив голову, послушно последовала за Цзя Баоюем.

Стоило их силуэтам скрыться за дверью, как бабушка Цзя с размаху ударила тростью о пол – глухой стук отозвался так громко, что крышка на чайной чашке на столике подпрыгнула.

─ На колени.

Цзя Цзун стоял у стены, не двигаясь.

Он как раз запихнул в рот спелую ягоду мармелада, щеки его надулись, и он бросил на бабушку Цзя взгляд.

Цзя Шэ резко вскочил, в два-три шага подлетел к Цзя Цзуну и ухватил его за руку, волоча к самому центру залы.

Сам он рухнул на колени первым – движение было отточенным и резким, явно приобретенным за годы тренировок.

Опустившись на колени, он заметил, что Цзя Цзун по-прежнему стоит, и снова протянул руку, пытаясь ухватить сына за штанину.

Цзя Цзун опустил взгляд на отца, подумал немного и присел на корточки.

─ На колени, ─ повторила бабушка Цзя.

─ Коленки болят.

─ На колени!

─ И правда болят.

Бабушка Цзя снова стукнула тростью и решила не спорить о позах.

Она повернулась к Цзя Чжэну: ─ Второй, говори ты.

Цзя Чжэн уже давно потерял терпение.

Он поднялся, отвесил поклон бабушке Цзя, затем развернулся к примостившемуся на корточках Цзя Цзуну и откашлялся.

─ Цзя Цзун, то, что ты сегодня сотворил – верх безумия. Дерзить старшим, распускать язык, покушаться на имущество сироты и средь бела дня позорить наш род перед лицом наследного принца. Непочтительно, бессовестно, бесчеловечно, беспринципно, ты…

─ Второй дядя, ─ перебил его Цзя Цзун.

Цзя Чжэн опешил.

─ Какое у тебя жалованье за месяц?

─ Какое тебе дело до этого?

─ Три миллиона двести тысяч лянов – если откладывать по твоему жалованью, сколько лет придется копить, ничего не едя и не пейя?

Цзя Чжэн служил помощником министра в Ведомстве работ, и какое у него жалованье, знал отлично, но вот сопоставлять эту цифру с баснословными состояниями в три-четыре миллиона ему еще никогда не доводилось.

Он мысленно быстро прикинул и понял, что число выходит слишком огромным для его ума; лицо его то краснело, то бледнело, а сам он так и замер на месте.

─ Вот видишь, ─ произнес Цзя Цзун. ─ Ты даже собственных денег сосчитать не можешь, с какой стати лезешь в чужие?

Простояв с полчаса в оцепенении, Цзя Чжэн медленно опустился обратно на стул.

Бабушка Цзя прикрыла глаза и перевела взгляд на госпожу Ван.

Госпожа Ван отложила платок.

Она знала, что с Цзя Цзуном совладать непросто, и решила сменить тактику.

─ Братец Цзун, старшие отчитывают тебя лишь потому, что желают тебе добра. Ладно бы ты куролесил у себя в поместье, но сегодня, на глазах у наследника, ты заявил, что твой второй братец Баоюй только и знает, что увивается за юбками. Если эти слова пойдут гулять по свету, позор ляжет на весь наш род. Ты ведь потомок особняка Жунго, перед лицом чужих людей подобает блюсти хоть какую-то пристойность.

Речь была сшита накрепко, комар носа не подточит.

Бабушка Цзя едва заметно кивнула.

Цзя Цзун посмотрел на госпожу Ван и произнес: ─ Вторая тетушка, когда мне выдадут задолженность по ежемесячному содержанию?

Лицо госпожи Ван окаменело.

─ Когда вы урезали мне выплаты, где была ваша пристойность?

Госпожа Ван умолкла.

Она до боли скомкала в руке шелковый платок, но так и не смогла подобрать слов в ответ.

Бабушка Цзя глубоко вздохнула и посмотрела на госпожу Син.

Госпожа Син вжалась в кресло, а когда бабушка перевела на нее взор, ее всю прошибла мелкая дрожь. Понимая, что увернуться не удастся, она поднялась, долго беззвучно шевелила губами и наконец выдавила: ─ Ты… твой второй дядя и вторая тетушка правы!

─ Они говорят о разном, ─ заметил Цзя Цзун.

Госпожа Син растерялась.

─ Второй дядя толковал о справедливости, вторая тетушка – о пристойности. По-твоему, кто из них прав?

Губы госпожи Син то открывались, то закрывались.

Она не хотела портить отношения ни с Цзя Чжэном, ни с госпожой Ван, а уж попадать в немилость к Цзя Цзуну и вовсе боялась до смерти.

Она так и застыла столбом, а выражение ее лица было таким, будто ей насильно затолкали в рот целый пучок ваты.

Спустя мгновение она молча опустилась обратно в кресло.

Глядя на эту сцену, бабушка Цзя почувствовала, как жилка на ее виске заходится в судорожном пульсе.

Она медленно повернула голову к последнему из присутствующих.

Цзя Шэ все еще стоял на коленях.

До сих пор он притворялся мертвым, но теперь суровый взгляд старой госпожи впился в него, как шило, и он понял, что больше не спрячется.

─ Хоть ты слово скажи, ─ голос бабушки Цзя уже осип. ─ Твой сын отчитал по очереди всех старших, а ты ему отец или кто? Наведи порядок!

Цзя Шэ поднялся, подошел к Цзя Цзуну, ткнул в него пальцем и долго переводил дыхание, набираясь храбрости.

─ Твой второй дядя прав!

Цзя Цзун смотрел на него.

─ И вторая тетушка права!

Цзя Цзун продолжал смотреть.

─ И твой отец… тоже считает, что все правы!

Он резко развернулся, отвесил изящный поклон бабушке Цзя, озарив лицо угодливой улыбкой: ─ Матушка, сын уже отчитал его. Посмотрите на него, он же еще совсем сопляк, оставьте гнев, поберегите здоровье.

Бабушка Цзя окинула его язвительным взглядом: ─ Когда ты только что торговался с ним, уверенности в твоем голосе было куда больше, чем сейчас, когда ты берешься его воспитывать.

Цзя Шэ мысленно прикинул и понял, что матушка права, после чего с виноватым видом послушно опустился обратно на колени.

Опускаясь на пол, он украдкой подмигнул Цзя Цзуну – смысл этого жеста был более чем прозрачен: отец за тебя заступился, так что смотри не забудь про мою долю от барышей.

Откинувшись на спинку кресла, бабушка Цзя вдруг отчетливо осознала, что все домочадцы вместе взятые не стоят и половины хлопот от этого сорванца, примостившегося на корточках.

Урезонить словами его нельзя, брань ему нипочем, а побить…

У самой бабушки Цзя уверенности на этот счет не было.

Но спустить этот гнев означало лишить себя сна на всю оставшуюся ночь.

─ Лай Да, ─ позвала она.

Лай Да просунул в дверь половину туловища.

─ Принеси палку.

Лай Да замер, перевел взгляд на лицо бабушки Цзя и, не смея задавать лишних вопросов, поспешно вышел.

Вскоре он вернулся, бережно держа в руках тяжелую палку толщиной в человеческое предплечье и ростом вровень с бровей. Лакированная поверхность ярко блестела на свету – сразу было видно, что это доморощенное орудие наказания хранилось в поместье на особый случай.

Бабушка Цзя указала на Цзя Цзуна: ─ Вбей ему ума.

Лай Да с палкой в руках перевел взгляд с бабушки Цзя на примостившегося на корточках Цзя Цзуна и тяжело сглотнул.

Каково это – иметь дело с третьим молодым господином, он знал лучше кого бы то ни было.

Однако раз старая госпожа отдала приказ, ослушаться он не смел. Шаг за шагом, волоча ноги, он приблизился к Цзя Цзуну со спины, поднял палку и тут же нерешительно опустил ее.

─ Старая госпожа, ─ жалобно затянул Лай Да, скривившись от страха. ─ Куда бить-то?

─ По спине, ─ отрезала бабушка Цзя.

Лай Да снова занес палку, но прежде чем она успела обрушиться, Цзя Цзун подал голос.

─ Погодите-ка.

Бабушка Цзя холодно усмехнулась: ─ Что, испугался?

─ Вовсе нет, ─ ответил Цзя Цзун. ─ Если этот халат разобьют, с кого спрашивать?

Бабушка Цзя от такого вопроса даже опешила.

─ Халат совершенно новый, порвешь – новый сошьешь?

Бабушка Цзя так растерялась, что ее губы задрожали от гнева: ─ Тебя собираются пороть, а ты о халатах печешься?!

─ Халат дороже палки.

Во всем зале воцарилась гробовая тишина.

Цзя Шэ, стоя на коленях, уткнулся лицом в широкий рукав.

Лай Да, занеся палку над головой, не знал, бить ли ему или бросить всё к чертям, и затравленно оглянулся на бабушку Цзя.

Глубоко вздохнув, старая госпожа процедила сквозь зубы: ─ Запиши на мой счет.

Цзя Цзун протяжно хмыкнул и принялся расстегивать пуговицы.

Он аккуратно снял верхнюю одежду, тщательно сложыл ее и положил на стоявший рядом стул.

Затем он вытащил из рукава какой-то предмет, и Лай Да, приглядевшись, с удивлением понял, что это персик.

Цзя Цзун поднес персик ко рту и смачно откусил.

─ Теперь можно, ─ вернувшись в прежнюю позу и продолжая с аппетитом пережевывать сочную мякоть, невнятно бросил он.

Лай Да за свою жизнь перепорол немало народу, но еще ни разу не видел, чтобы коек-кто принимал порку с таким невозмутимым видом.

Он снова посмотрел на бабушку Цзя. Лира на ее лице уже не выражала простого гнева – это было то страшное, предельное ожесточение, когда ярость сменяется пугающим спокойствием.

Она едва заметно кивнула Лай Да.

Тай Да размахнулся и обрушил палку.

Первый удар пришелся Цзя Цзуну по спине с глухим стуком. Цзя Цзун даже не шелохнулся и откусил еще кусочек персика.

Второй удар обрушился туда же – Цзя Цзун по-прежнему сидел неподвижно, продолжая жевать фрукты.

После третьего удара Лай Да почувствовал, как его ладони онемели от отдачи. Опустив взгляд, он с ужасом заметил, что на дереве палки уже пролегла трещина.

Четвертый удар – и палка разломилась пополам.

Обломок со свистом отлетел в сторону и со стуком покатился к ногам Цзя Чжэна.

Сжимая в руке оставшуюся половину палки, Лай Да уставился на обломок на полу, а затем переволнованно посмотрел на Цзя Цзуна, словно говоря: «Я же предупреждал, что так и будет».

Цзя Цзун проглотил последний кусок персика, небрежно швырнул косточку в сторону, поднялся, подошел к бабушке Цзя и протянул раскрытую ладонь.

─ Это еще зачем? ─ настороженно покосилась на него бабушка Цзя.

─ Серебро, ─ пояснил Цзя Цзун. ─ Вы сами сказали, что запишете на свой счет.

Бабушка Цзя разинула рот и долго не могла вымолвить ни слова.

Он что, и вправду посмел потребовать с нее денег за порку?

─ Лай Да! ─ ткнув в управляющего пальцем, бабушка Цзя сорвалась на визг. ─ Ты что, вполсилы бил?!

Лай Да шмякнулся на колени, и лицо его выражало такое отчаяние, какого не было даже во время самого удара: ─ Старая госпожа, помилуйте! Рабыне вашей и силы материнского молока не жалко было! Палка в щепки разлетелась! Это не я недорабатывал, это третий молодой господин…

Не успела бабушка Цзя снова разразиться бранью, как подал голос Цзя Шэ.

─ Матушка, бросьте, ─ в его голосе прозвучало горькое понимание человека, прошедшего огонь и воду. ─ Этот сорванец скован из меди да залит чугуном, хоть трое суток лупи – и то царапины не останется.

Бабушка Цзя остолбенела.

Она повернула голову к старшему сыну: ─ Что ты сказал?

Цзя Чжэн нахмурился, выражая явное недовольство: ─ Старший брат несет явную чушь. Какая медь, какой чугун? Просто непутевый слуга испугался пустить в ход силу.

Цзя Шэ, которому порядком надоело стоять на коленях, услышав слова брата, вспылил и холодно усмехнулся.

─ Слуга испугался? ─ он ткнул пальцем в сторону сына. ─ Этот щенок в одиночку заявился в столичное войско, сотни солдат обложили его со всех сторон и несколько часов колотили чем попало, да так и не смогли ободрать с него и кожицы. И ты смеешь говорить, что слуга побоялся ударить?

─ В столичное войско? ─ бабушка Цзя резко повернула голову. ─ Что ты сказал? Он еще и в столичное войско врывался?

Лицо Цзя Шэ мгновенно окаменело.

Сболтнув лишнего сгоряча, он только теперь осознал, какую страшную оговорку допустил.

Глядя на вылезшие из орбит глаза бабушки Цзя, на стремительно меняющееся лицо Цзя Чжэна и на оцепенение госпожи Ван и госпожи Син, он был готов откусить собственный язык.

Но слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.

Рассудив, что скрывать теперь все равно бессмысленно, а если он сейчас же во всем не признается, бабушка заставит его самого отвечать за сына, он махнул рукой на всё.

Плюнув на конспирацию, он с воодушевлением выложил всё как на духу: как Цзя Цзун, прихватив копье покойного Цзя Дайшаня, ворвался в расположение столичного войска, как в одиночку раскидал сотни вооруженных мужчин и как сам Ван Цзытэн явился на место происшествия, чтобы уладить этот беспорядок.

Когда он закончил, в парадной зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает иголка.

Бабушка Цзя сидела в кресле, а выражение ее лица из шокового постепенно переходило в абсолютную оцепенелость.

Опустив взгляд на лежащую у ног половину сломанной палки, а затем на Цзя Цзуна, который продолжал протягивать ей руку, она судорожно зашевелила губами, но не смогла произнести ни единого звука.

Половина сломанной палки по-прежнему валялась у ног Цзя Чжэна, и никто не собирался ее поднимать.

Опершись на спинку кресла, бабушка Цзя прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, в ее голосе уже не осталось сил для гнева.

─ Я наконец всё поняла. В этом доме никому с ним не справиться: ни тебе, ни мне. Чем оставлять его здесь на погибель всему роду, лучше поскорее отправить его восвояси. Пусть творит что хочет за пределами нашего порога, к особняку Жунго это больше не будет иметь никакого отношения.

Стоявший на коленях Цзя Шэ утирал со лба холодный пот, напустив на лицо подобострастную, заискивающую улыбку: ─ Матушка, гневаться изволите напрасно, напрасно. Братец Цзун и впрямь шаловлив, но ему всего лишь десять лет – что с ребенка взять? Рос сиротой, а мне ума не хватило как следует его пристроить, вот он на улице и отбился от рук, не зная меры. Не извольте сердиться на него.

─ Не зная меры? ─ холодно усмехнулась бабушка Цзя. ─ Справляться с сотней солдат столичного войска – это у него называется «не зная меры»? Это называется полным отсутствием законов и совести!

─ Да силушки в нем просто через край, а сила – не порок, ─ продолжая заискивающе улыбаться, Цзя Шэ качнулся на коленях вперед. ─ Подумайте сами, матушка: сколь ни велика его сила, он же никого насмерть не зашиб? Заступился за справедливость, вернулся домой – и ладно. Ван Цзытэн из клана Ван это дело уже замял, наружу ничего не выплывет.

─ Замял? ─ голос бабушки Цзя взлетел на пол-октавы. ─ Замял, так почему же ты молчал? Столько времени скрывал от меня, а теперь заявляешь, что всё улажено? Твой сынок творит бесчинства на улице, ты прикрываешь его тылы, а потом еще и покрываешь его перед всеми! Вы, батюшка с сыночком, на редкость слаженно играете в эти игры!

─ Виноват, виноват, сын во всем виноват, ─ опустив голову, Цзя Шэ принял предельно покорный вид. ─ Впредь я буду держать его в ежовых рукавицах и не позволю ему шагу ступить без спросу. Успокойтесь, матушка, извольте наказать его как следует: посадите под домашний арест, заставьте переписывать книги, высеките – что угодно, сын и слова поперек не скажет. Но о разделении рода и речи быть не может… Он ведь еще ребенок, какое разделение? Что люди скажут?

Не успела бабушка Цзя раскрыть рта, как вперед вышел Цзя Чжэн.

Говорил он размеренно и неторопливо: ─ Именно потому, что он мал, а уже натворил столько бед, оставлять его здесь нельзя. Старший брат, ты и сам только что признал: усмирить его не можешь ни ты, ни матушка, и во всем особняку нет человека, способного совладать с этим бунтарем. Раз так, какой смысл держать его под крышей? Надо делить имущество и выселять его немедля, пока его выходки не накликали беду на весь наш знатный род.

Цзя Шэ повернулся к нему, продолжая улыбаться, но улыбка эта уже каменела на губах: ─ Второй брат, твои речи звучат излишне жестоко. Пусть братец Цзун и набедокурил, но разве хоть одно его дело было сделано ради собственной выгоды? Торговцы платили дань вымогателям, а он вступился за слабых – это называется честностью. Что же до столичного войска, так солдаты сами разнесли чужие лавки, он лишь пошел требовать справедливости. Во всем должен быть свой резон.

Госпожа Ван опустила платок и холодно вставила: ─ Старший деверь говорит легко. Наш особняк Жунго – благородное княжеское гнездо, а не сборище уличной шпаны. Подобное поведение не просто позорит его самого – оно роняет достоинство всего рода. Тем более что сегодня он при наследном принце заявил, будто Баоюй только и знает, что увивается за женщинами. Если он смеет такое говорить о собственном брате в присутствии чужаков, завтра он начнет выносить сор из изба на улицу. Оставить под одной крышей человека с таким нравом – кто возьмет на себя этот риск?

Цзя Шэ перевел взгляд на госпожу Ван, и голос его заметно похолодел: ─ Невестка, твои слова несправедливы. То, что он сказал о Баоюй, звучало резко, но разве хоть слово было ложью? Баоюй при всех бросил наследника в парадной зале и сбежал – об этом вы почему-то помалкиваете! Все старшие сидели и улыбались, а он развернулся и ушел, и что-то никто из вас не назвал это позором.

─ Сколь бы неразумен ни был Баоюй, ─ неторопливо промокнув уголки рта госпожа Ван, ─ он по крайней мере не штурмует столичные гарнизоны. Одно с другим мешать не следует.

Уголки рта Цзя Шэ дернулись.

Он уже собирался возразить, но тут в разговор снова вмешался Цзя Чжэн: ─ Старший брат, теперь, как ни оправдывай его, толку не будет. Матушка печется о благе всего клана, так прояви же благоразумие.

Госпожа Син, сидевшая до этого тихо мыши под веником, видя, как Цзя Чжэна и госпожа Ван развели ее мужа в два счета, решила, что ей, как законной матери, молчать больше не пристало.

Она подалась вперед и робко произнесла: ─ Действительно, старший деверь прав, этот мальчишка поистине…

─ Замолчи, ─ не поворачивая головы, оборвал ее Цзя Шэ.

Госпожа Син мгновенно вжалась обратно в кресло.

Трость бабушки Цзя с грохотом опустилась на пол: ─ Твой брат говорит чистую правду. В этом доме его никто не укротит, останься он здесь – погубит всех нас. Раз уж все собрались, решим это дело прямо сейчас. Впредь о его выходках мне не докладывать.

Цзя Шэ тяжело задышал и долго молчал.

Он мысленно прокрутил слова всех троих и в конце концов пришел к единственному выводу: чтоб вас всех разорвало.

Он со злости грохнул ладонью по столу.

Чарка подскочила, крышка со звоном рухнула на пол и раскололась надвое, а чай расплескался по всей столешнице.

─ Хватит!

Вся угодливая улыбочка, застывшая мина и напускное смирение разом слетели с лица Цзя Шэ.

─ Один твердит, что он напасть, другой – что корень зла, третья – что он позорит фамилию. А чью руку приложили к его содержанию? Кто урезал ему паек? И в конце концов, стоит ему оступиться, как вы все превращаетесь в праведников и норовите выставить его за дверь? С какой стати?!

Он сделал шаг вперед, выбросив руку в сторону двери, указывая на весь этот величавый особняк.

─ Раз уж зашел разговор, давайте выложим всё до конца. Я старший сын, и наследником рода являюсь я! Если вы хотите выгнать моего сына, ладно – тогда сегодня же делим семейное имущество. Второй брат, собирай свое семейство и катись из моего дома на все четыре стороны!

Бабушка Цзя вскочила на ноги, со злостью впечатав трость в пол – глухой грохот эхом пронесся по зале.

Указывая на Цзя Шэ дрожащим, словно сухая ветвь на ветру, пальцем, она завизжала так громко, что за окном испуганно затрепетали попугаи в клетках.

─ Делить имущество? Ты решил делить дом?! Жива еще я! Сам твой отец при жизни не смел заикаться о подобном, а ты, неблагодарный ублюдок, задумал свести меня в могилу!

Цзя Шэ стоял прямо, не опуская головы.

Лицо его побагровело, на лбу вздулись вены, но он не отступил ни на шаг.

─ Не я затеваю раздел, это вы меня вынудили. Цзун-эр – моя плоть и кровь, выгоняете его – значит, выгоняете и меня. И запомните раз и навсегда: вздумаете делить – делите со мной.

Трость бабушки Цзя вновь и вновь со стуком падала на пол, и каждый удар отдавался в сердце каждого из присутствующих.

─ Ты решил давить на меня разделом? Когда твой отец передавал это богатство мне в руки, ты еще пешком под стол ходил в распашонках! А теперь смеешь шантажировать собственную мать разделом имущества! Неблагодарная скотина!

─ Сыну неведомо сыновнее преслушание, ─ голос Цзя Шэ звучал тихо, но каждое слово падало весомо. ─ Наследником этого поместья являюсь я. По законам Великой Чжоу старший сын наследует титул, а мне принадлежит девять десятых семейного достояния.

Цзя Чжэн сидел за столом с пепельно-серым лицом, его губы беззвучно шевелились, но вымолвить он ничего не мог.

Госпожа Ван с силой сжимала платок, храня гробовое молчание.

Слова о разделении имущества Цзя Шэ произнес вслух, но принять этот вызов они не могли.

Титул владельца особняка Жунго принадлежал Цзя Шэ, и само право хозяина было за ним.

Затевайся настоящий раздел – и съезжать из усадьбы придется вовсе не старшей ветви.

Пусть Цзя Шэ слыл нерадивым хозяином, бросившим все дела, но законное имя оставалось за ним, и сколько бы вторая ветвь ни жила здесь, они оставались лишь приживалами.

Цзя Чжэн служил скромным чиновником в Ведомстве работ, и за спиной у него всегда стояло общее состояние клана Жунго.

Без особняка Жунго он – нищий чиновник низшего пятого ранга – с трудом смог бы прокормить самого себя, не говоря уже о целой семье.

Сколь бы богатым ни было приданое госпожи Ван, выставлять его напоказ для повседневных нужд никто бы не позволил.

Госпожа Син охотно вставила бы слово, но, увидев, что Цзя Чжэн и госпожа Ван прикусили языки, поспешила втянуть голову в плечи еще глубже.

Бабушка Цзя дрожала от ярости всем телом.

Палец, которым она указывала на Цзя Шэ, трясся так сильно, что уже не попадал в цель: ─ Ты… ты!

─ Сын вовсе не желает проявлять непочтение, ─ голос Цзя Шэ немного смягчился, но отступать он не собирался. ─ Извольте наказать его – и я не скажу ни слова. Но выгнать его вон я не позволю. Цзун-эр – плоть от плоти моей, и изгнать его значит изгнать меня. Я старший сын, и пока я не уйду, он останется здесь.

Высказавшись, Цзя Шэ умолк и замер на месте.

Всё, что следовало сказать, было сказано, и теперь он жжал решения бабушки.

Трость бабушки Цзя застыла в воздухе. Она смотрела на этого выпрямившегося старшего сына, не уступившего ей ни на дюйм, и вдруг поняла, что больше не узнает его.

Он пресмыкался перед ней всю свою жизнь – а сегодня распрямился.

Он прятался по углам всю свою жизнь – а сегодня вышел вперед.

И заступился он вовсе не за себя – за этого проклятого отродья.

Комок подступил к ее горлу, не давая сделать ни вдох, ни выдох.

Отчитать его? Он стоит столбом. Ударить? Сама она уже стара для этого. Раздел имущества? Каждый довод Цзя Шэ бил в самую точку: случись настоящий раздел, второй ветви пришлось бы паковать чемоданы, а этого исхода она боялась куда больше, чем Цзя Чжэн.

Огонь в ее груди еще полыхал, но она знала: если он разгорится сильнее, первой сгорит она сама.

Медленно опустившись обратно в кресло, она тяжело задышала, прижав руку к груди, и долго хранила молчание.

Все в зале ждали ее слова.

Окинув взглядом побагровевшее лицо Цзя Шэ, а затем притихших Цзя Чжэна и госпожу Ван, сжавшихся в креслах, она внезапно почувствовала себя смертельно уставшей.

Она слабо махнула рукой.

В этом жестком движении сквозила и неутоленная обида, и тупиковая безысходность, и тяжелая, иссушающая усталость.

─ Будь по-вашему.

Стоило бабушке Цзя бросить это холодное «Будет с вас», как она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и устало взмахнула рукой, отпуская всех.

Первым поднялся Цзя Чжэн.

Он огладил полы одежды, отвесил земной поклон бабушке Цзя и, не обронив ни единого слова, круто развернулся и зашагал прочь.

Госпожа Ван следовала за ним по пятам; платок в ее руке был мертвой хваткой скомкан в ладони, а шаг стал много торопливее обычного.

Они шли один за другим, покидая парадный зал. Когда миновали проходную залу, Цзя Чжэн ни разу не обернулся, и госпожа Ван тоже хранила каменное молчание.

Госпожа Син, втянув голову в плечи и припав к самой стенке, шмыгнула за дверь.

В парадном зале остались лишь Цзя Шэ, Цзя Цзун да погруженная в безмолвие с закрытыми глазами бабушка Цзя.

Только что Цзя Шэ бил кулаком по столу и ревел о разделении семьи с поистине несгибаемым величием, но теперь этот пыл сдулся, и страх задним числом начал капля за каплей подступать к его горлу.

Он не смел больше глядеть на бабушку Цзя и тоже двинулся к выходу. Сделав несколько шагов и не услышав позади шагов сына, он оглянулся: Цзя Цзун по-прежнему стоял на прежнем месте.

─ Пошли, ─ понизив голос, бросил Цзя Шэ.

─ А как же серебро, о котором уговорено?

Цзя Шэ лишился дар речи: в такое-то время – и всё думает о деньгах за халат!

─ После отдам.

─ Ладно.

Цзя Цзун смахнул с коленей несуществующую пыль, подобрал халат и зашагал следом за Цзя Шэ.

Парадный зал погрузился в мертвую тишину.

Юаньян на цыпочках подошла к середине залы, подняла обломок палки, затем влажной тряпкой стерла пролитый чай с чайного столика, собрала расколовшуюся надвое крышку пиалы и отдала всё это на выходе служанкам, велев убрать.

Она заново заварила свежий горячий чай и бережно поставила пиалу подле руки бабушки Цзя.

Бабушка Цзя приоткрыла глаза, пригубила чай и вновь опустила пиалу.

Она обвела взглядом опустевший зал: на полу больше не валялись обломки, на столе не было следов влаги, и только что отгремевшая буря казалась призрачным мороком.

Но ее взгляд упал на то самое место, где не так давно стоял Цзя Шэ, яростно колотя по столу: кресло так и стояло сдвинутым набок, никто не удосужился вернуть его на место.

Она вдруг заговорила, и хриплый голос ее звучал так, будто она рассуждала сама с собой: ─ Он полжизни простоял на коленях, а нынче не встал на колени.

Юаньян, убиравшая с чайного столика фруктовую тарелку, на мгновение замерла, а затем тихо промолвила: ─ Старший господин ведь тоже пекся о братце Цзуне.

Бабушка Цзя промолчала.

Она знала, что Цзя Шэ заступился за Цзя Цзуна, но еще лучше она понимала: в тот миг, когда Цзя Шэ поднялся во весь рост, он делал это не ради спора с ней, не ради дележа имущества и не для того, чтобы покрасоваться своей властью.

Он поднялся потому, что во всем этом огромном доме не нашлось бы второго человека, способного вымолвить слово за его собственного сына.

Его удар кулаком по столу и крики о разделе семьи – на словах всё выглядело так, а в сердце билась лишь одна простая мысль: «Никому не позволено трогать моего сына».

Помолчав немного, она снова спросила: ─ Как по-твоему, то, что он наговорил сгоряча… есть в его словах правда?

Юаньян выровнила блюдо с фруктами, задумалась и негромко ответила: ─ Мне ли судить о правде. Но жалованье третьего молодого господина и впрямь урезали с позволения второй госпожи; а с продовольствием разве не то же самое – стоило объявиться наследнику, как всё наружу выпросталось. Речи, что старший господин выпалил в сердцах, не лишены основания.

Бабушка Цзя больше ни о чем не спрашивала, вновь взяла пиалу, но пить не стала.

Ей вдруг вспомнилось, как Цзя Цзун стянул халат, аккуратно сложил его на стуле, а после, едва оправившись от побоев палками, протянул к ней руку за деньгами.

Подобных манер в этом мальчишке она не встречала отродясь.

Так не поступали ни в роду Цзя, ни даже обычные дети.

Она опустила пиалу, и голос ее прозвучал тихо, словно вздох: ─ Похоже, порядки в нашем доме и впрямь пора менять.

Юаньян оставила ее слова без ответа. Она знала: раз старая госпожа заговорила об этом, значит, в душе у нее уже созрело решение, просто день выдался слишком тяжелым и сил на пустые разговоры не осталось.

─ Отдохнули бы вы, старая госпожа, – мягко промолвила она.

Бабушка Цзя кивнула, откинулась на спинку кресла и снова смежила веки.

Пару раз взмахнувший крыльями попугай под навесом тоже умолк.

…

Цзя Чжэн и госпожа Ван возвращались молча.

Лишь переступив порог собственного двора и затворив двери кабинета, Цзя Чжэн опустился в кресло за письменным столом.

Огни они зажигать не стали, так и сидком сидели в густеющих сумерках.

Госпожа Ван вошла следом, наотмашь захлопнула дверь и, понизив голос, прошипела: ─ Если сегодня ему сошло с рук запугивать нас разделом, то что же будет дальше?

Цзя Чжэн не отзывался.

Госпожа Ван опустилась напротив него и заговорила снова: ─ Сколько бед натворил этот его сынок? Собирает дань с лавок, громит чужие торговые ряды, ввергает в хаос столичные войска – разве всё это не преступления, за которые положено пустить весь род под нож? А он? Бросил с легким сердцем: мол, мухи отдельно, котлеты отдельно, – и вмиг обелил сынка, да так ловко, что виноватыми остались мы! Раздел? Кого он вздумал пугать этим разделом? Не будь в живых старой госпожи, с его-то нравом он бы давно пустил этот дом по ветру.

Наконец Цзя Чжэн заговорил; голос его звучал глухо, точно выдавленный из самой глубины груди: ─ Он говорил всерьез.

Речь госпожи Ван оборвалась на полуслове.

─ Не останови нас матушка вовремя, он бы и впрямь потащил брата Чжэня открывать родовой храм.

Цзя Чжэн медленно продолжал, уставившись на непотушенную лампу на столе: ─ Обычно он пятится от любого дела, но нынче не отступил ни на шаг.

Госпожа Ван умолкла, пальцы ее, сжимавшие платок, побелели до боли в суставах: ─ Он у нас наследник титула, при разделе нам придется съехать. Ну а съедем – и что дальше? Полгоды прожили за счет былой славы покойных князей, а теперь даже слова против вымолвить не смеем.

Цзя Чжэн не ответил; он лишь сидел неподвижно.

Сумерки сочились сквозь бумажные окошки, капля за каплей поглощая его фигуру целиком.

…

В другом конце усадьбы.

Цзя Шэ шествовал широким шагом. Миновав глухой тупик галереи и убедившись, что вокруг ни души, он резко замер, круто повернулся к Цзя Цзуну, расправил плечи еще сильнее и откашлялся.

─ Ну как, отец твой был молодцом?

─ Угу.

Цзя Шэ шумно выдохнул, привалился спиной к стене и рукавом утер пот со лба. Постояв в молчании, он решил, что короткого «угу» от Цзя Цзуна маловато для полного удовлетворения, и сменил тон на небрежно-снисходительный: ─ Долю-то в дани за покровительство не пора ли приподнять?

─ Нет.

─ Твой отец ради тебя весь белый свет против себя ополчил, неужто трудно хоть словом добрым помянуть?

─ Мухи отдельно, котлеты отдельно.

─ Мухи отдельно?! Да если б твой отец не взбунтовался, тебя бы к этому часу уже пинками выставили за ворота! И ты мне снова про какие-то отдельные котлеты?

─ Угу.

Цзя Шэ разинул рот, выругался: ─ Волчонок неблагодарный, ─ и, взмахнув рукавом, зашагал прочь.

Пройдя несколько шагов, он остановился и, не оборачиваясь, бросил: ─ Груши еще остались?…

Цзя Цзун извлек из рукава грушу и небрежно бросил ему.

Цзя Шэ поймал ее на лету, потер о рукав и вгрызся мертвой хваткой.

Жуя грушу на ходу, он не спеша побрел дальше.

Проводив взглядом отцовскую спину, растворившуюся в конце галереи, Цзя Цзун закинул халат на плечо и повернул к Восточному двору.

Во дворе царила тишина.

Цзиньган лежал у самого основания стены; услышав шаги, приподнял голову, взглянул на него и снова опустил массивную морду.

Цзя Цзун подошел к каменному столу, бросил халат на скамью и присел.

Завидев его возвращение, матушка Чжао тотчас вынесла нехитрую снедь.

Миска горячей каши, два паровых пампушки, тарелочка соленых овощей и блюдо нарезанной походной говядины.

Расставив пиалы на каменном столе, она внесла изнутри еще и чашку горячего супа и зачастила: ─ Хлебни-ка горячего супу, согрейся, каша с жару, только не обожгись.

Цзя Цзун зачерпнул ложку супа.

Стоявшая рядом матушка Чжао смотрела на него, потом перевела взгляд на оставленный на стуле халат, подняла его, встряхнула, аккуратно сложила и положила с краешку.

─ В другой раз не задирайся с ними, ─ тихонько проговорила она. ─ Себе же дороже, вечно в убытке остаешься.

Цзя Цзун закинул в рот кусок говядины и невнятно угукнул в ответ.

Матушка Чжао больше не стала докучать нравоучениями, присела напротив и придвинула к нему тарелку с соленьями.

Цзиньган приподнялся с земли, неспешно подковылял к столу, положил массивный подбородок на каменный край и преданно уставился на блюдо с мясом.

Смеясь, матушка Чжао шлепнула зверя ладонью по шкуре, выудила из тарелки лакомый кусочек и сунула ему в пасть, после чего поднялась, чтобы заняться стиркой испачканного халата.

Смута в доме Цзя подошла к концу.

Бабушка Цзя припрятала у самого сердца медный ключ, доставленный Линь Дайю, и заперла его вместе с камфорным сундуком в тайнике.

Поместья, земельные грамоты, антиквариат, свитки с письменами и три миллиона двести тысяч лянов серебра – всё это без единой пропажи перекочевало в ее личную сокровищницу под замок.

Поскольку Бишачу пострадал во время недавнего погрома, устраивать Дайю на прежнем месте бабка не стала, подобрав для внучки иные покои.

Во всем огромном особняке никто не осмеливался задавать лишних вопросов; лишь Цзя Баоюй зачастил к Линь Дайю с удвоенным усердием, то принося новые сборники стихов, то бапуя ее сластями, так что у бедной девушки почти не оставалось времени на то, чтобы тосковать по отцу.

Цзя Чжэн с того самого дня по возвращении из присутствия запирался в кабинете до самого вечера, не принимая даже своих литературных прихлебателей.

Госпожа Ван продолжала ведать домашним хозяйством, держалась сухо, а сталкиваясь со слугами из двора Цзя Цзуна, словно воды в рот набирала.

Госпожа Син забилась в свой угол, даже утренние и вечерние поклоны старшим справляла много реже обычного, а завидев издали Цзя Шэ, благоразумно давала круга.

Зато Цзя Шэ предавался праздности с прежним размахом.

Шторм с разделом семьи схлынул для него так же легко, как перевернутая страница книги.

На днях он прикупил новую наложницу по имени Цютун; будучи некогда певицей, она обладала голосом поистине соловьиным, а станом – на зависть любой танцовщице.

Цзя Шэ души в ней не чаял, целыми днями пропадал в ее покоях и даже махнул рукой на причитавшиеся с улицы Нинжун барыши.

Когда Лай Да являлся с докладом, барин отделывался невнятным мычанием из-за занавесок, отпуская управляющего ни с чем.

Служанки меж тем позванивали языками, посудачая, что при таких годах и этаком усердии старший господин того и гляди надорвет спину.

…

Спустя полмесяца такой тихой жизни в ворота дома Нинжун прибыли две красные карточки-приглашения из княжеского дома Чжуньшунь.

Одно предназначалось семейству Сюэ во дворе Грушевого Аромата, второе – в Восточный двор.

Тётушка Сюэ, получив приглашение, испытала одновременно трепет и радость; перевернув карточку раз эдак десять, она не переставала бормотать: ─ Сам наследник соизволил прислать приглашение нашему Пань-эр! – и тут же велела переодеться, чтобы бежать к госпоже Ван.

Госпожа Ван как раз разбирала гроссбухи у окна; услышав вопрос тётушки Сюэ о том, какие подарки подобает приготовить, она отложила кисть, призадумалась и промолвила: ─ Раз у наследника день рождения, принято дарить ученые редкости да нефритовые вещицы. Ваша семья промышляет имперской торговлей – пожалуй, лучше всего отправить отрез новой цзяннаньской узорчатой парчи да пару слитков отменной туши. Выйдет и с достоинством, и без раболепного усердия.

Тётушка Сюэ закивала, а затем с тревогой переспросила: ─ А Баоюй тоже получил приглашение?

Кисть в руке госпожи Ван замерла, и она холодно обронила: ─ В Особняке Жунго тоже получено приглашение.

Тётушка Сюэ расплылась в улыбке: ─ Вот и ладно! Баоюй с Пань-эром отправятся вместе, это же…

─ В приглашении значится имя братца Цзуна, ─ оборвала ее госпожа Ван ровным, безжизненным голосом.

Улыбка на лице тётушки Сюэ застыла; она опешила, но допытываться дальше не посмела.

Сам же Сюэ Пань ни малейшего понятия не имел об этих хитросплетениях в голове матушки.

Зажав подмышкой заветную карточку, он примчался в Восточный двор, с порога затянув зычным голосом: ─ Третий молодой господин! Получил приглашение из княжеского дома Чжуньшунь? Нам же подарки собирать надо!

Цзя Цзун в этот момент как раз привязывал к ветке дерева веревки для качелей; закончив работу, он уселся на дощечку и принялся раскачиваться.

─ Получил. И что дарить будем? ─

Сюэ Пань опустился на каменный табурет, вытащил веер, обмахнулся и принялся скрести затылок: ─ Наследник вечно в седле, стало быть, любит коней. В нашем Восточном дворе разве не конюшня? Я на днях проходил мимо и заглянул – там пара отменных скакунов! Один бельчик мастью с атлас схож, а второй бурый, ноги длинные да прямые! ─

Цзя Цзун счел идею дельной, поднялся и направился к выходу.

Конюшня Цзя Шэ располагалась в самом дальнем углу Восточного двора, впритык к стене заднего сада.

Цзя Цзун толкнул дверь: внутри царил полумрак и тихий покой, несколько лошадей лениво пережевывали сено у корыт.

Он пошел вдоль стойл.

Первой стояла белая кобыла: лоснящаяся шкура, грива подстрижена волосок к волоску, с виду писаная красавица, вот только ноги коротковаты – чистокровный иноходец для прогулок, а не боевой конь для ратных дел.

Стоявшая рядом пегая каурая выглядела куда боевитее, ростом повыше; стоило ему приблизиться, как она фыркнула и забил копытом – норов у скотины явно имелся.

Цзя Цзун постоял перед ней с мгновение и двинулся дальше.

Нрав у этой был слишком строптивый, новому хозяину с ней придется помаяться.

И тут он заприметил красного жеребца в самом дальнем углу.

Масть – чистая вишнево-бурая, без единого светлого волоска, грива черна, как тушь, пролитая на бумагу.

Широкая грудь, крепкие ноги, копыта с чашку чаю; стоял неподвижно, лишь ушами легонько прядал.

Цзя Цзун протянул руку и погладил коня по шее; жеребец опустил голову и потерся носом о его плечо.

─ Эту берем, ─ сказал Цзя Цзун.

Сюэ Пань окинул животное оценивающим взглядом и только цыкнул языком: ─ И впрямь знатный конь! Подаришь такого – у самого наследника в конюшне второй подобной сыщется едва ли! ─

Цзя Цзун отвязал повод и зашагал к выходу, ведя жеребца в поводу.

У самых дверей конюшни он нос к носу столкнулся с примчавшимся на крики Цзя Шэ.

Верхнее платье Цзя Шэ было распахнуто, воротник белого исподнего съехал набок, а на шее багровел свежий след от губной помады.

Он предавался утехам с Цютун под заунывные напевы, когда испуганный Лай Да заикаясь доложил, будто третий молодой господин вломился в конюшню. Цзя Шэ сорвался с места словно угорелый.

Этот малец за просто так с места не сдвинется, а коль уж забрел в отцовскую конюшню – жди беды.

Влетев внутрь и увидав, что Цзя Цзун уже выводит красного жеребца, а поводья отвязаны, Цзя Шэ почувствовал, как у него сузились зрачки, и мертвой хваткой вцепился сыну в плечо: ─ Ты что удумал? ─

─ Коня выбираю. ─

─ Зачем? ─

─ Подарить. ─

─ Кому? ─

─ Чжао Чэ. ─

У Цзя Шэ глаза полезли на лоб: ─ Ты моим, отцовским конем вздумал одаривать чужих людей?! ─

─ Угу. ─

─ Да это же «Багряное Пламя»! ─ взвизгнул Цзя Шэ на полтона выше. ─ Твой отец два года убил на конных ярмарках в Лянчжоу, пока отыскал его! Я сам на нем ездил-то от силы пару раз, а ты раздаривать надумал? ─

─ Я присмотрел, ─ отрезал Цзя Цзун. ─ Этот лучше всех. ─

─ Еще бы он не был лучшим! В моей конюшне дороже коня не сыскать! ─ Цзя Шэ яростно вырвал повод из его рук. ─ Хочешь делать подарки – ступай на рынок и купи! Я же давал тебе прошлый раз восемьсот лянов, на них целый табун купить можно. Пошел вон, вон! Не смей разорять отцовское добро! ─

Цзя Цзун презрительно скривил губы и двинулся к выходу.

Проходя мимо пегой каурой, он на мгновение остановился и легко хлопнул ее по шее.

Кобыла тихо фыркнула и покорно опустила голову.

Цзя Шэ, как раз привязывавший Пламя обратно к корыту, обернулся, и лицо его переменилось: эта пегая была второй по ценности лошадью в его конюшне.

─ А ну брось! ─ одной рукой удерживая повод Багряного Пламени, Цзя Шэ ткнул в сына пальцем, едва не срываясь на визг. ─

Цзя Цзун еще раз похлопал каурую по шее, не спеша отнял руку и невозмутимо зашагал со двора.

Цзя Шэ так и остался стоять столбом: переводя взгляд с привязанного слева Пламени на потрепанную им же только что пегую, он отчетливо чувствовал, что этими похлопываниями малец словно справлял по лошадям поминки.

Сюэ Пань выскочил за Цзя Цзуном из Восточного двора, не умолкая на ходу: ─ Третий молодой господин, мы на конный рынок? ─

─ Угу. ─

─ Конный рынок у Западных ворот, отсюда неблизко. Серебро-то при тебе, третий молодой господин? ─

Цзя Цзун нашарил в рукаве серебряный билет на те самые восемьсот лянов, выданные Цзя Шэ, к которым еще не прикасался.

Сюэ Пань закинул веер за воротник, потер руки и загорелся: ─ Идем! Выберем такого коня! Я на этом рынке как рыба в воде, батюшка всех своих лучших жеребцов там брал! ─